Дмитрий Каралис

В поисках утраченных предков

(сборник)

Семейные повести

Мы строим дом

Повесть

Однажды, когда мы сидели на покосившейся веранде крохотной дачки, оставшейся нам от родителей, и пили из позеленевшего самовара чай, мой старший брат Феликс сказал, что неплохо бы построить новый дом. Мы — это два брата и два зятя — мужья наших сестер.

Феликс сказал, что наша так называемая дача — фикция, пустой звук. Непонятно даже, за что мы платим налог. Фавела латиноамериканских бедняков, а не дача. Живое свидетельство тяжести послевоенных лет. Либо надо обратиться к государству, чтобы домик накрыли стеклянным колпаком и сделали из него музейный комплекс, либо скинуться и начать новое строительство. Сколько нас? Четверо мужиков! Неужели мы за пару лет не воздвигнем виллу в прибалтийском стиле? С широкими окнами, световыми люками на крыше, голубой ванной и маленьким бассейном во дворе…

— Можно отгрохать такой дворец, что закачаешься! — сказал Феликс и покосился на зятя Молодцова, который работал начальником стройуправления. — Тем более что дачное строительство сейчас изо всех сил приветствуется.

Молодцов внимательно взглянул на Феликса. Второй зять — Удилов мелко захихикал и осторожно, словно у него болела шея, покрутил головой: «Ну ты, Феликс, и фантазер…»

— А то куда это годится!.. — Феликс ткнул ладонью в дрогнувшую стенку веранды, и с потолка посыпалась сенная труха.

— Н-да, — цыкнул зубом Молодцов и вроде бы рассеянным взглядом обвел веранду. — Сидеть, Феликс, неохота…

— Болван же ты, Саня! — сказал Феликс.

Удилов опять мелко подхихикнул.

— Никогда не думал, что наш Саня такой болван, — беззлобно повторил Феликс. — Сидеть ему неохота! Учишь, учишь, а рабская философия так и прет из него. Зачем сидеть? Купим крепкий бревенчатый дом на снос, кирпич, цемент по госцене, достанем списанный уголок, фурнитуру, закажем у меня на опытном заводе котел, рамы без переплетов, жалюзи… Все по квитанциям! Соображаете?

— Жалюзи… — повторил Молодцов. — Дом построить — не в кино сходить.

Феликс согласился, что постройка дома отличается от посещения кинотеатра. И тут же набросал на листке бумаги эскиз будущей дачи. Получилось весьма симпатично. Не давая опомниться, Феликс принялся дразнить наше воображение приятными подробностями. Как будут сдвигаться двери, как будет топиться камин и что можно устроить в подвальчике.

С Феликсом было опасно общаться: после бесед с ним многое вставало с ног на голову. А может, и наоборот.

Феликс называл себя системотехником; он работал в крупном НИИ, где, как он говорил, удовлетворял свое любопытство физика за государственный счет. В активе Феликса числилось несколько изобретений, заявка на открытие, три толстые книги о том, как надо проектировать приборы для научных исследований, и пяток призов с международных выставок. Иногда ему приходили письма от коллег из-за рубежа, начинающиеся трепетными словами: «Уважаемый сэр!» или: «Глубокоуважаемый мистер…» Конверты с красивыми марками Феликс раздавал племянникам — у них с женой детей не было.

— Ведь батя почему не строился? — продолжал Феликс. — Боялся, что сносить будут. Вокзал, дескать, рядом, район перспективной застройки… Ну и что, снесли? И еще сто лет не снесут, потому что нет денег, чтобы застроить. Возле залива застроить не могут, а что говорить про наш медвежий угол.

— Н-да, — Молодцов побарабанил пальцами по столу. — Надо все выяснить, чтобы не пороть горячку. Сходить в исполком…

Я понял, что он готов.

— Естественно! — поддакнул Феликс. — Мы же не дети. Все через исполком.

— Постой, постой, Феликс, — подал голос Удилов, — а ты представляешь, сколько будет стоить такая дача?..

Феликс снисходительно покосился на старшего зятя и, придвинувшись к столу, стал объяснять нам с Молодцовым, почему фундамент под дом надо закладывать уже этой осенью. То есть через пару недель.

— Лучший способ завалить дело — это начать его со всеми обсуждать, — втолковывал Феликс. — Особенно с женами. Кто может знать, что придет им в голову? Надо ставить их перед фактом: строим дом! Какой? Увидите. Хуже, чем есть, не будет!

И он тут же назначил себя начальником будущей стройки. Молодцов в одно мгновение был награжден постом главного инженера. Мне, по причине расторопности и свежести сил, Феликс отвел роль бригадира. Только после этого он взглянул на Удилова, оставшегося без портфеля:

— Коля, знаешь такую поговорку: «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти»? — издалека начал он. — Как ты думаешь, про кого так сказал великий русский народ?..

— Вечно ты, Феликс…

— Нет, ты ответь: знаешь, про кого так сказал великий русский народ? — давил Феликс. — Или не знаешь?

— У меня есть «Справочник индивидуального застройщика»…

— Понятно, — сказал Феликс.

Он расчистил место на столе, сдул крошки, положил бумагу и протянул мне паркеровскую ручку:

— Ну-ка, Тимофей, составь нам смету. Надеюсь, тебя этому в институте учили?

Я сказал брату, что если он даст мне потребное количество материалов и их цену, то смету я составлю в лучшем виде. Коля принес свой справочник, и мы принялись за дело.

Когда мы прикинули сумму расходов и разделили на четверых, по количеству семей, Феликс торжественно хмыкнул: «А кое-кто боялся: деньги! деньги! Разве это деньги? А, Саня?..»

Мне вспомнилось, как давным-давно отец, копаясь в огороде, нашел в земле прямоугольную, толстого стекла бутылку с монетами.

Монеты оказались недрагоценными: позеленевшие финские пенни с вензелем Николая II и короной Российской империи — дореволюционные; те же пенни, но уже со львом, замахивающимся мечом, — довоенные; медные царские копейки с гербами и именами правителей; еще какая-то мелочь. И увесистая желто-коричневая монета с кенгуру — австралийская. Эту монету я выпросил у отца в личное пользование. Я начистил ее зубным порошком и несколько раз на дню доставал из кармана и разглядывал диковинное животное.

После этой находки отец еще долго искал клад на участке. Он втыкал в землю винтовочный шомпол и склонял голову набок, прислушиваясь к звуку. Рядом, с глиняной свистулькой в руке, припрыгивал я. «Не свисти, — косился на меня отец. — И клада не найдем, и денег в доме не будет».

Мы находили россыпи автоматных гильз, блестевших еще желтыми глазками капсюлей, ржавую хозяйственную утварь, спекшиеся в огне куски стекла, откапывали истлевшие листы железа, вытягивали слежавшиеся мотки проволоки и однажды откопали тонкую фарфоровую чашечку с черной розой на боку. Но клада не было.

— Пап, а давай поедем откопаем тот клад, что в замке, — предлагал я. — Чего ждать-то?..

Отец, бывало, говорил, что он наследник древнего княжеского рода и знает старый замок, где зарыт клад. Этим кладом отец пытался интриговать мать в периоды острого безденежья. Матушка не верила ни в какой клад и отмахивалась, а я жадно прислушивался к этим загадочным разговорам и, приласкавшись к отцу, расспрашивал о таинственном сундучке в надежде, что мне откроют тайну и дадут старинный план с черепом и костями на обороте.

— Пап, а ты правда знаешь, где зарыт клад? — канючил я. — Давай съездим. Я фонарик возьму, веревку…

— Да зачем нам сейчас этот клад… — вытаскивал шомпол отец. — Мы и сами чистое золото. Потом как-нибудь съездим.

— Да зачем же ты тогда ищешь?

— Так просто. Может, что интересное найдем. А тот клад от нас не уйдет. Иди, помоги маме посуду мыть…

Я вздыхал, шел под навес, где стоял умывальник, мечтая, как у нас будет много денег, мать перестанет хмуриться в дни отцовских получек, всем купят по новому пальто, а мне — самокат с резиновыми шинами. А то и велосипед.

Молодцов задумчиво шевелил бровями.

Удилов напряженно молчал. Получал он ненамного больше моего. Оптимизм брата был мне непонятен: затраты предстояли немалые.

— Не горюйте! — подбодрил нас Феликс. — Потуже затянем ремни, зато будет дом. Главное — начать!..

— В принципе это реально, — потянулся к самовару Молодцов. — Если что, займем… — Он помолчал. — Я согласен!

Теперь я сунул свой стакан под носик самовара. Зажурчала витая струйка, укорачиваясь.

— Я тоже, — коротко сказал я, скрипнув краником. Мне самому понравилось, как я сказал.

Феликс посмотрел на меня с уважением.

— Попробовать, конечно, можно, — пожал плечами Удилов. — С Верочкой надо только посоветоваться…

— Ты не крути, — прервал его Феликс. — С Веркой я сам поговорю. Отвечай за себя: согласен или нет?

Удилов сложил на груди руки, похмыкал и сказал, что согласен.

— Молодец! — похвалил его Феликс. — Будешь моим замом по инструменту. Только на тебя в таком тонком деле можно положиться.

Удилов сдерживал гордую улыбку.

— Но это не все. За тобой рытье котлована и другие особо точные работы. Обтесывание бревен, перетаскивание камней, подноска воды…

Потом мы снова заправляли самовар, называли Феликса командиром и говорили, что он голова: так быстро подписал нас на гигантскую стройку. И главное, все предусмотрено, все рассчитано. Купим за бесценок хороший бревенчатый дом, завезем всякий там цемент, песок и начнем заливать фундамент. А на следующее лето поставим сруб и займемся отделкой…

Феликс чиркал в блокноте эскизы и улыбался задумчиво.

Сразу после войны отец получил участок на Карельском перешейке и разрешение на вывоз стройматериалов с разрушенной линии Маннергейма. Отец собирался поставить избушку и разбить огород — шестеро детей просили есть. Слово «дача» тогда произносилось с иронией. Оно плохо вязалось с колючей проволокой в близком лесу, табличками «мины» и карточной системой.

Отец разобрал остатки какой-то казармы, прихватил несколько патронных ящиков-сундуков и привез материал на участок, который числился в визуальных ориентирах: от старого дуба до бетонного погреба и от дороги до заброшенного колодца. Сосновый брус, вагонка в буро-зеленых маскировочных пятнах и оконные рамы были сложены на зиму в штабеля и сбиты скобами.

— Теперь, Шурочка, заживем! — радовался отец, обсаживая участок кленами. — Четверо сыновей! Две дочки! Зятья будут, невестки! Внуки пойдут. Да и мы с тобой еще не старые. Картошки насадим, арбузы потом разведем, цветы! Черпни воды из воронки, полей. Карточки, наверное, скоро отменят…

Зимой отец фантазировал над проектами будущего дома и посылал подросших в эвакуации сыновей на закопченные развалины, где еще пахло жильем и гарью, собирать гвозди, петли и дверные ручки. Ящики дубового письменного стола — немногой мебели, уцелевшей в блокаду, к весне отяжелели от гвоздей и выдвигались с пронзительным писком. Гвозди по вечерам выпрямляли на куске рельса мои будущие старшие братья; точнее — старшие братья будущего меня, поскольку я тогда еще не планировался. Четвертый старший брат, находясь в трехлетнем возрасте, наверняка мешался под ногами и норовил сунуть палец между звонким рельсом и молотком.

…Когда отец с матерью наведались по мартовской ростепели на участок, они обнаружили на месте высоких штабелей лишь несколько досок и зеленый патронный ящик с оторванной крышкой. Отец расстегнул длиннополую железнодорожную шинель с погонами инженер-капитана, сел на ящик, усадил рядом мать и закурил: «Не горюй, Шура. Что-нибудь придумаем…»

Оставшихся под снегом досок хватило лишь на то, чтобы сколотить будку овчарке Джульбарсу и стол на улице. Патронный ящик не уцелел.

Два лета подряд, пока отец по крохам собирал дощатую времянку, семья жила в бетонном погребе. Отец снял с его крыши земляную засыпку, и камень, нагревшись за день, ночью отдавал тепло.

Рядом с погребом — там, где у нас сейчас клумба с маргаритками, торчала мачта. По утрам на мачту взлетал красный вымпел. Мать вышила на нем шесть маленьких разноцветных значков: якорь, футбольный мяч, ромашку, самолетик… Дети сами заказывали себе символ.

На подходе к погребу спал в своей будке Джульбарс, собака редкой отваги и дерзости. (Единственный его недостаток состоял в боязни воды — пес ни за какие лакомства не лез в воду. И лишь однажды, уже на склоне своих собачьих лет, он бросился в неглубокую, но стремительную речку, в которую я бухнулся в трехлетнем возрасте, и выволок меня за рубашку на берег — к испугу и радости сестер, собиравших неподалеку конский щавель. Когда шум и страсти вокруг меня стихли и сестры, развесив мою одежду на кустах, подошли к Джулю, чтобы погладить его и похвалить, он рыкнул на младшую и больно тяпнул за руку старшую, словно в науку за их ротозейство.)

По утрам отец выстраивал сонных детей для подъема флага и распределял наряды на текущий день. Мать тихо протестовала, но отец был непреклонен: вставать надо с восходом, ложиться с закатом. Задания давались простые: полить и прополоть огород, наловить рыбы и принести грибов. Старшим — приискивать бревна, доски, куски ржавого железа.

Родители садились в третий вагон паровика с клепаными боками и, проезжая по мосту, с которого просматривался наш участок — погреб, мачта с вымпелом, тронувшиеся в рост клены, каркас времянки, — махали из окон: отец фуражкой с белым верхом, мать — платочком. Паровоз, дымя трубой и застилая поляны желтым дымом, вез родителей к Ленинграду, где на месте рухнувших домов еще стояли фанерные фасады с нарисованными окнами, и власть в семье переходила к старшему брату Брониславу, который в то время готовился поступать в Высшее арктическое морское училище. Он великодушно отправлял мелюзгу досыпать и шел с Феликсом рыбачить на залив или озера.

Выспавшись, младшие братья брались за огород и поджидали прихода братьев с уловом и грибами.

По воскресеньям отец строился. Белели свежими срубами соседские дома, качались в гамаках вездесущие дачники, и в пятнистых сарайках хрюкали поросята. Попробуй отличи свой материал от чужого, если возили с одного места… Отец посвистывал и заигрывал с матерью, хлопотавшей у дымившего очага: «Шура, ягодка моя, балкон будем делать?» Он брал каску с гвоздями и шел приколачивать доску, которую Броня с Феликсом уже прилаживали к стене.

— Обязательно, — подыгрывала ему мать и громко добавляла: — Мне посоветовали в Москву написать, товарищу Сталину. Тогда быстро найдут, кто из нашего леса дом построил.

— Ну ладно, ладно, — понижал голос отец. — Не пойман — не вор. Успокойся. Смотри, какая погода чудная.

— Успокойся… — помешивала крапивные щи мать. — Если бы даром досталось, а то ведь ссуду брали. А кое-кто за наши деньги особняки отгрохал и дачников пустил. Нет, я напишу!..

…Отец погасил ссуду к пятьдесят шестому году. Десять лет семья возвращала деньги за материал, украденный зимой сорок шестого года. Но выплатили честь по чести — есть справка…

Когда при заполнении анкеты в военкомате я сказал, что мой отец родился в Санкт-Петербурге, пахнущий одеколоном лейтенант посоветовал мне не выпендриваться и не разводить здесь белогвардейщину.

Я сказал, что из прошлого, как и из песни, слов не выкинешь: отец появился на свет не в Ленинграде, не в Петрограде, а в Санкт-Петербурге. Именно так в 1904 году назывался наш город.

— В военном деле нужна точность, — добавил я.

Лейтенант окинул меня долгим надменным взглядом и записал: «Ленинград (Санкт-Петербург)».

— Живой еще? — макнул он перо в чернильницу.

— Кто?

— Родитель. Четвертого года рождения все же…

— Отец жив, — покраснел я. Сзади, у стендов гражданской обороны, хихикали раздетые до трусов одноклассники, и я стеснялся пенсионного возраста своего отца.

— Ну, вы даете! — смачно сказал лейтенант. — У меня батя двадцатого года рождения. Детей надо делать в молодости…

Я промолчал.

— Мать?

— Умерла, — негромко сказал я. — Два года назад, в шестьдесят четвертом.

Лейтенант неодобрительно покрутил головой. Потом он долго скрипел пером, внося в карточку годы рождения и места работы двух братьев и двух сестер, и нетерпеливо поглядывал на меня.

— Все? — поставив точку, с тревогой спросил он. — Больше никого нет?

— Никого.

— Ну, вы даете!..

Санкт-Петербург так и остался в моей воинской анкете. Из песни слов не выкинешь.

Отец помнил Октябрьскую революцию так же, как я помню полет Гагарина. Хорошо помнил. Ему только что исполнилось тринадцать лет.

Когда полетел Гагарин, мне было двенадцать. Я видел по телевизору, как он спускается по трапу самолета и идет по ковровой дорожке.

Отец родился за несколько недель до Кровавого воскресенья. Я — в середине века. Между нашими днями рождения легли две мировые войны и три революции.

Когда акушерка на Обводном канале хлопнула меня по синей попке и я, впервые хлебнув воздуха, закричал тоненьким голоском «у-а! у-а!», отцу было уже сорок пять. Я был его седьмым ребенком и восьмым у матери.

До меня так же пищали, глотнув ленинградского воздуха, пять моих братьев и две сестры. Они пищали в разные периоды нашего государства: «после революции», «до войны» и «во время войны». Я пискнул «после войны». По нам можно изучать историю; у нас длинная семья.

Мы строим дом.

Мы приезжаем в субботу утром, затапливаем печку и быстро натягиваем дачные обноски. Феликс, в рваном сомбреро и ватнике, выводит нас на улицу и для порядка пересчитывает. Краснеют клены вдоль покосившегося забора, вянет трава, прибитая ночными заморозками, и мелкий дождик моросит по крыше.

Предполагается, что новый дом встанет на месте старого. Но старый решено пока не трогать, а лишь охватить фундаментной траншеей по периметру, а когда вырастут стены нового, — разобрать. Так вернее.

Пока мы сломали только верандочку, в которую уперлась траншея. Веранда долго раскачивалась, скрипела и наконец рухнула, выдохнув в морозный воздух облако пыли. «Ну все, — сказал Феликс, — назад пути нет». И, присев в сторонке, долго курил, прищурив глаза.

Мы разбираем доски и отрываем от порушенных стен листы толстого картона. На обратной стороне листов — круто бегущие графики 1953 года; отрывая, я рассматриваю их.

Удилов с остервенением лупит обухом топора по доске. «Ах ты, зараза! — тяжело дышит он. — Такое старье, а сопротивляется. Гнилуха…»

Мне не нравится, как он неуважительно отзывается о веранде. Но я молчу.

— Расколешь! — предостерегает его Молодцов.

— И хрен с ней! — разгибается Удилов и смотрит на Саню. — Все равно на дрова.

— Никола! — выбрасывает папиросу Феликс и поднимается. — Хорошие надо складывать отдельно. Не халтурь!..

Я отрываю очередной лист картона, и из-под него что-то падает на землю.

Деньги! Две огромные, еще хрустящие бумажки по пятьдесят рублей. Ого!..

Мы расправляем их и рассматриваем. Да, были денежки. Удилов начинает вспоминать, что можно было купить на одну такую деньгу.

— Батина заначка, — усмехается Феликс. — С гонорара припрятал и забыл. У него такое бывало: гонорар получит, накупит нам подарков, матери деньги отдаст, заначку спрячет, а утром ходит по дому — во все углы заглядывает. Не помнит, куда сунул. «Феликс, я тебе вчера деньги не давал? А Верке? Поди выясни потихоньку. Только Надьку не спрашивай, та сразу продаст». А мать Надьку и подсылала за батей следить. Одно слово — милиционер. Ее и во дворе так звали.

— Майор Пронин ей в пометки не годится, — соглашается Молодцов.

Даже сейчас, когда мы без дураков строим дом, вкалываем, Надежда все равно шастает сюда с проверками. Четверо бесконтрольных мужчин на даче внушают ей подозрения. То какие-то тапочки ей забрать надо, то приготовить нам яичницу, то библиотечную книгу забыла… А потом обзванивает наших жен и докладывает.

— Да, Саня, жизнь у тебя не сладкая, — сочувствуем мы Молодцову.

— Что ты! — соглашается младший зять. — Двенадцать лет, как под колпаком у Мюллера!

Саня взваливает на плечо бревно и добродушно сокрушается, что его — орла и тамбовского волка — так быстро окрутила какая-то ленинградская пигалица. «Я тогда и глазом моргнуть не успел», — Саня разворачивается — мы с Феликсом едва успеваем пригнуться.

— Идиот! — ворчит Феликс, выпрямляясь. — Чуть родню не зашиб. Бугай тамбовский…

С Тамбовом у нас, можно сказать, кровная связь. И Молодцов не обижается на бугая. Тем более ни на бугая, ни на волка он ни с какой стороны не похож. Просто крепкий парень.

— Нечего стоять, разинув рты. — Молодцов только сейчас догадывается, в чем дело. — Никакого понятия о технике безопасности…

В Тамбове родилась наша мать. Отец приехал в Тамбов, женился на ней и увез в Ленинград. Через много лет история некоторым образом повторилась. Родилась Надька, она выросла, приехала в Тамбов, чтобы ухаживать за заболевшей тетей, и пошла в аптеку. Там ее увидел Молодцов — он покупал бодягу после первенства города по боксу. «Ничего себе, — подумал Молодцов, — какая симпатичная». И выследил, где она живет. Они поженились и приехали в Ленинград.

Отец попал в Тамбов в смутном восемнадцатом году, когда немцы в островерхих касках шли на Петроград, а Красная Армия только создавалась. Он попал туда вместе с парголовским детским домом, в котором его мать служила воспитательницей. Их эвакуировали.

Отец подрос, стал работать репортером «Тамбовской правды» и безрезультатно ухаживать за дочкой заведующего губернской химической лабораторией — Шурочкой Бузни.

Отец ходил в обмотках, галифе и трофейном френче, из кармана которого торчали остро заточенный карандаш и блокнотик.

Профессор Бузни считался в Тамбове почтенным гражданином. В конце века он окончил Киевский университет со степенью кандидата естественных наук, был замешан в революционных волнениях, но образумился и тихо осел в провинциальном Тамбове. В его саду росли диковинные растения, подаренные Иваном Мичуриным.

Профессор был широк в кости, лобаст, носил густую черную бороду и разъезжал по провинциальному Тамбову на велосипеде с огромным рулем и широкими шинами. Да! Еще он носил пенсне и шляпу.

В двадцать первом году буржуйский вид профессора насторожил молодого чекиста, прибывшего из Москвы для борьбы с остатками антоновских банд, и он сгреб владельца иностранного велосипеда в кутузку, надеясь немедленно выяснить, в пользу какого государства тот шпионствует. Это предполагалось сделать по марке велосипеда.

Мой будущий отец, который в тот день подбирал в Чека материал для газеты, был привлечен в качестве эксперта. Его попросили прочесть иностранную надпись на эмблеме велосипеда. И он, узнав и велосипед, и его владельца, прояснил обстановку. Профессор лишь угрюмо молчал и метал огненные взгляды из-под широких полей шляпы.

В тот же день молодой репортер был приглашен к профессору на чаепитие и представлен как спаситель. Все домочадцы воспели хвалу юному, но отважному газетчику, спасшему главу семейства от нелепого обвинения. Все, кроме младшей Шурочки, которая сдержанно пожала руку своему тайному воздыхателю и в продолжение всего вечера делала вид, что они не знакомы.

Угощая молодого газетчика чаем, профессор Бузни конечно же не подозревал, что сидит за столом со своим будущим зятем. Все три его красавицы дочери уже были посватаны за достойных людей, и только тревожная обстановка того лета мешала сыграть свадьбы. Шурочка была посватана за умницу-студента и со дня на день ожидала его приезда из Москвы на каникулы. Не мог профессор подозревать и того, что Шурочка, выйдя замуж за того студента, вскоре разведется и с годовалым сыном Львом на руках уедет с этим репортером в северную столицу, и у них родится еще семеро детей, младший из которых через полсотни лет подарит самовар, за которым они теперь пьют чай, своему венгерскому другу.

Знай все это бородатый химик, он немедленно бы турнул моего отца из дома. Шутка ли! Какой-то будущий разгильдяй-внук отправит семейную реликвию в Австро-Венгрию!

Он, конечно, задал бы перцу и мне. Но наши с дедом жизни не уложились на один отрезок времени. Он умер за семнадцать лет до моего рождения.

На нашем участке и поныне цветут редкостные тюльпаны из мичуринского уголка дедовского сада. Они пахнут, как это ни странно. Изрядно измельчавшие, они выдыхаются, как духи в открытом флаконе, но еще пахнут.

Мы строим дом. Заодно узнаем простые истины. Например:

1) копать траншею под фундамент значительно труднее, чем рисовать ее на бумаге;

2) замешивать бетон в деревянном коробе дольше, чем считать его объем на калькуляторе. И так далее.

Уже вырыта траншея под фундамент. Ее глубина и ширина напоминают ходы сообщения полного профиля; словно мы собираемся занять круговую оборону вокруг нашей развалюхи и отстреливаться.

Изматывает приготовление бетона, который должен заполнить траншею и подняться над ней цоколем полуметровой высоты. Нулевой цикл — работа трудная, но невидная. За два дня мы успеваем нарастить фундамент лишь сантиметров на десять, хотя пашем так, что от нас валит пар. Мы кидаем в траншею обломки гранита, битые кирпичи, проволоку, банки и даже засовываем в нее дребезжащую кроватную сетку и две спинки с блестящими шариками. Я хочу ссыпать в траншею пустые бутылки с отбитыми горлышками, но Феликс не разрешает — образуются пустоты, и неизвестно, чем такая новация обернется. Перекособочит, например, дом. Или лопнет ночью бутылка в фундаменте — мы спросонья решим, что нам бьют окна, и выскочим с кольями в руках. Строительная механика — дело тонкое.

— Правильно, Саня? — вопрошает Феликс.

— Ничего не лопнет, — успокаивает Молодцов. — Кидайте. Только равномерно.

Саня внешне раскрепощен, но внутренне сосредоточен. Если он и молчит, постреливая умными глазами и прикидывая что-то, то молчание его не тягостное и не позерское — он думает. Саня любит и умеет работать. Он никогда не читает нотаций и не бранится. Послать может, но как-то по-свойски и беззлобно. Любой, самый дальний его посыл воспринимается как «кончай дурака валять!». Но браниться и спорить он не станет. Он говорит только о том, что хорошо знает. В противном случае Молодцов машет рукой: «Не, мужики, я в этом деле баран…»

Говорят, хороший человек — это тот, рядом с кем легко дышится. Рядом с Сашей я никогда не испытывал затруднений с дыханием. Одно время я даже хотел быть похожим на него. Но потом понял, что пытаться походить на кого-то бессмысленно.

Мы с Молодцовым замешиваем в деревянном корыте бетон. Никола и Феликс таскают его носилками к траншее. Они же подносят нам цемент, песок и воду. Хрустит лед на лужах.

— Это не траншея, а черная дыра какая-то, — говорю я. — Как в прорву. А у вокзала, между прочим, пиво продают…

— Не ной, — подбадривает Феликс, — а лучше вспомни, как Магнитогорск строили. А пиво-то свежее, ты посмотрел, какое число?

— Живей, живей, мужики! — прорабским голосом торопит Саня. — Пиво — это наущение дьявола. Хотя подкрепиться бы и не мешало.

— Правильно, — пыхтит Феликс. — Пора. Тимоха, вытряхни там наши сетки и сваргань что-нибудь.

— Я огурчики привез, — начинает перечислять свои припасы Никола, — паштета две баночки, как в тот раз. Верочка колбасу положила…

— Тимофей разберется, — перебивает его Феликс.

Если Удилова не остановить, он назовет все, что привез, привозил и сделал для общего дела. Память на такие вещи у него феноменальная. Стоит взять лопату — он говорит, что лопата хорошая, он ее недавно точил. Запираешь калитку, он успокаивает: запор надежный, он его недавно подправил и ввинтил новые шурупы. Выходишь из туалета, он спрашивает, видел ли ты там бумагу, которую он нарвал два дня назад. Человек вроде и не попрекает тебя, но чувствуешь себя скверно: как будто ты живешь на всем готовом, а Удилов в поте лица трудится. Иногда он вспоминает свои славные деяния такой давней поры, что диву даешься — записывает он, что ли? Какой-нибудь гвоздь, вбитый в забор пять лет назад, букет цветов за трешку, когда вместе шли в гости, умывальник, который он перевесил. И все как бы между прочим.

По анкетным данным, Удилов — вполне достойный член нашего общества. Он закончил институт, работает инженером в НИИ, член партии, не курит, почти не пьет, не пускается в авантюры, не спорит до хрипоты с начальством, никого не посылает подальше, у него двое детей и наверняка нет любовницы.

Таких людей обычно легко посылают за границу.

Но Никола зануда. Я это сразу почувствовал, когда он пришел в нашу семью с электропроигрывателем, стопкой надписанных пластинок, фотоаппаратом, альбомами с марками, чучелом черного крота, отливающим зеленью, и коробочками с разной дребеденью. Все, наверное, почувствовали в нем эту черту, но не подали вида, чтобы не огорчать сестру, которая вышла замуж не очень чтобы молодой.

До Удилова к сестре сватался веселый морячок Гоша, который одаривал меня диковинной в те времена жвачкой. Но Гоша почему-то не нравился матери.

Поначалу Удилов вел себя тише воды ниже травы в нашей многолюдной квартире. Но вскоре стал проявлять признаки беспокойства.

Жили мы тогда тесно. Одну комнату занимали мы с отцом и средний брат Юра, который разошелся со своей женой на почве искусства. Он неожиданно бросил приличные заработки на заводе и подался в эстрадно-цирковое училище. В тридцать лет он захотел стать вторым Аркадием Райкиным. Жена сказала, что она выходила замуж за приличного человека, а не за конферансье, и выставила его чемодан на лестницу. Юрка взял чемодан, пересек двор и вернулся в родную квартиру — не без надежд пройтись по двору в обратном направлении, — когда его, в белоснежном костюме и с лучезарной улыбкой, покажут по Центральному телевидению.

Приходя с занятий, он разучивал сценки и монологи или тренировал дикцию перед старинным трюмо. Иногда к нему заглядывали будущие акробаты, фокусники и жонглеры. Они расхаживали по квартире без особых церемоний: доставали из уха у Николы сигареты, зажженные спички, яйца и предлагали понарошку оторвать ему голову.

Иногда артисты спали в нашей комнате на полу.

Однажды под нашими окнами несколько дней стояла клетка с медведем. Миша с нетерпением ожидал, когда его хозяин-дрессировщик выйдет из запоя. Медведя кормили всем домом. Дрессировщик ходил по квартирам, показывал шрамы и пропивал гастрольные деньги. По ночам он высовывался из какого-нибудь окна и пьяным голосом произносил монологи, обращенные к своему питомцу. Медведь ревел и метался в клетке. К нам несколько раз приходил участковый и просил брата помочь в отлове дрессировщика. Его баул с реквизитом стоял у нас в коридоре. Брат разыгрывал перед милиционером скетчи и пел куплеты.

Веселая была жизнь.

Во второй комнате, разделенной фанерной перегородкой, жили Молодцовы с двухлетним сынишкой Димкой и бездетные еще Удиловы.

Феликс снимал комнату и появлялся у нас редко: он писал свою первую книгу по приборостроению.

Первое время Удилов сладко улыбался новым родственникам и давал мне слушать пластинки. Но вскоре он уже тяжко вздыхал и качал головой, если кто-нибудь случайно ронял с вешалки его шапку или хватал утром его кисточку для бритья.

— Н-да, — громко говорил он, внимательно разглядывая бритву. — Все ясно…

— Что тебе ясно, Коля? — беспокойно спрашивала сестра.

— А вот — полюбуйся! — трагически заявлял Удилов. — Специально с вечера новое лезвие поставил… Еще думал, ставить или не ставить…

— Ничего страшного, — шепотом убеждала сестра. — Отец, наверное, по рассеянности побрился. Вот тебе его лезвие…

Удилов выходил из ванной, хлопая дверью. Из-за тонкой перегородки еще долго слышалось его «бу-бу-бу», прерываемое лишь возгласом «надоело!».

Мой двухлетний племянник Димка большую часть времени проводил в нашей комнате. Пока я учил уроки, он ползал под моим письменным столом и рвал старые журналы. Иногда он залезал к деду на колени и тянул его за усы: за левый — за правый, за левый — за правый. Дед мычал, крутил головой и неотрывно смотрел в новый телевизор.

Стоило Димке начать скрестись в закуток Удиловых, как Никола открывал легкую дверцу и долго выговаривал ему за шумное поведение. Димка хлопал глазами и улыбался. Никола разворачивал племянника за руку и, слегка подтолкнув в спину, щелкал задвижкой. «Иди к маме на кухню, — прикладывался он губами к щелке. — Сюда нельзя. Иди к маме!.. Не смотрят за своими детьми, понимаешь… Лезут куда хотят». Димка пищал и стучал загипсованной ногой в дверцу; он до пяти лет таскал на ноге гипс — врожденное косолапие. Молодцов хмурился и рявкал на сына.

Он в то время работал прорабом на стройке и возвращался домой поздно. Поколдовав с нарядами, Саня тут же ложился спать. Иногда он встречал Надежду с вечерних занятий в институте, и они шли в кино или мороженицу. Тогда племянник поручался мне: я тряс в полутьме его кроватку и дул ему на ресницы, чтобы он скорее заснул. За перегородкой шумно вздыхал Удилов. «Иди учи уроки, — не выдерживала Вера, живот которой уже напоминал глобус. — Я его покачаю».

— Сами, понимаешь, в кино уйдут, а другие за них отдувайся, — ворчал Удилов. — Родители называются…

Вскоре он уже не скрывал недовольства нами. Словно беременным был он, а не Вера. А однажды, когда Димка проник на их половину и прибрал в карман красивую десятирублевую бумажку, лежавшую на тумбочке, устроил истеричный скандал. Он хлопал дверьми и кричал, что Молодцовы растят из своего сына вора; он давно заметил, что у него пропадают деньги и вещи, куда он, вообще, попал и почему он должен платить за электричество поровну, если у него одна только настольная лампа, а Юрка ночи напролет учит на кухни свои дурацкие роли.

Отца в тот момент дома не было.

Молодцов стиснул зубы и, побагровев, стал молча озираться, подыскивая, чем бы хватить визжащего свояка по голове. Удилов заметил его бешеный взгляд и юркнул к себе за загородку. Там ревела на диване Вера. «Прекрати! — стонала она. — Умоляю, прекрати!..»

Удилов из укрытия назвал Молодцова бандитом и затих.

Через несколько дней Молодцовы сняли маленькую комнатку на Охте.

Отец, не зная об истинных причинах отъезда, недоумевал:

«Саня! Надежда! Чего это вдруг? Так хорошо вместе жили… А кто за Димкой присмотрит? Ведь Надька вечерами учится. И в преферанс сыграть не с кем будет. Разве я вас когда обижал?..»

— Все хорошо, деда, — обнимал отца Молодцов. Отец печально смотрел, как Надежда неумело пакует вещи в коробку. — Спасибо за все. А Надежда возьмет академку, отдохнет годик. В преферанс мы еще сыграем…

Я молча разбирал детскую кроватку. Теперь мне не придется вставать на час раньше, чтобы отнести племянника в ясли. Но было грустно.

Перегородку Удилов убрал не сразу. Однажды он посмотрел вместе с отцом футбол по телевизору и, выходя из комнаты стал перетаптываться в дверях:

— Деда, а как быть с перегородкой? Может, ее убрать, раз уж Саня с Надеждой обзавелись своими хоромами?.. Да и из ЖЭКа могут прийти — не по проекту все-таки, не положено… — он по своей манере неотрывно смотрел на отца.

— Убирай… — отвел глаза отец.

— Я все аккуратненько разберу и поставлю пока в ванной. А потом отвезу тебе на дачу. Фанера-то хорошая. Я ее два раза масляной краской покрывал. Знаешь, такая чешская эмаль по два семьдесят. У меня еще осталось немного, тебе нужно?..

Я оделся и сказал, что пойду к приятелю. Мне не хотелось помогать Удилову.

Отношения между Молодцовым и Удиловым еще несколько лет отдавали прохладой. Они потеплели, когда оба семейства обзавелись квартирами: Молодцовы получили от строительного треста, где Саня работал уже начальником управления, а Удиловы стали хозяевами родительской квартиры, после того как умер отец и все разъехались.

Никто сейчас не вспоминает те времена. Что было, то было.

Мы строим дом.

Уже привезены и сложены на участке могучие плахи.

Плахи длинные и сухие, пропитаны каким-то белым раствором, и не верится, что им пошел шестой десяток. Они звенят от удара молотка, и четырехгранные кованые гвозди с массивными округлыми шляпами вросли в них намертво. Плахи — заслуги Феликса.

Ему удалось договориться с лесотехнической академией, что мы бесплатно разбираем подлежащий сносу барак и получаем в награду все материалы, из которых он построен. С оформлением соответствующих документов. Барак с помощью друзей мы разобрали за две недели, а фундамент не растащили бы и за полгода, если бы Феликс не пригнал вечером бульдозер, который зло урчал несколько часов и к концу работы сломался. Но наворочать он успел прилично. Нож высекал из камней искры, бульдозерист судорожно дергал рычаги — было слышно, как он матерится, и Молодцов, покачав головой, признал, что раньше строили на славу. «Еще бы! — прокричал ему в ухо Феликс. — Премий-то за досрочность, наверное, не было!» Молодцов кивнул, с улыбкой покосившись на него.

Вдоль стен старого дома растет бетонный цоколь. Даже не верится, что пару месяцев назад мы сидели на веранде и Феликс агитировал нас заняться строительством.

Уже холодно, и мы часто ходим погреться к печке. Мы сушим куртки, обжигаемся чаем, рассуждаем, что осталось сделать сегодня, и заглядываем в план-график. Мы строим дом, черт побери! Не виллу, конечно, как задумывал Феликс, но вполне приличный дом на четыре семьи. Если верить чертежам и эскизам.

От многих идей Феликса пришлось отказаться. Опытный Молодцов, взявшись за дело, безжалостно забраковал их. Но кое-что осталось. Сводчатый трапециевидный потолок в гостиной. Раздвижные двери. Камин. Световые люки на крыше. В архитектурном управлении долго крутили головами, разглядывая наш проект. Согласовывать его ездили Феликс с Молодцовым. Они же утрясали остальные бумажные вопросы, связанные с тем, что отец, получив в свое время разрешение на застройку, так и не выстроил по известным причинам капитального дома. Пришлось мотаться по архивам и брать ходатайство с работы.

На фундамент уже лег первый венец сруба. Молодцов, сдвинув на затылок шапку, скрипит первым снегом и проверяет плотницким уровнем горизонталь. До настоящих снегов мы надеемся поднять сруб до оконных проемов.

Наша стройка привлекает внимание соседей. Они приходят на участок, хвалят нас за инициативу, вспоминают родителей и интересуются подробностями. Некоторых ходоков я вижу впервые.

— А это кто, Тимофей? — С радостным удивлением смотрит на меня кудрявый мордастый мужик в полушубке. — Мать честная! Как вырос! Я же тебя вот таким помню. Под березами в гамаке качался. Ну ты даешь, Тимоха! Молодец, молодец. Ты какого года? Сорок девятого? Ну правильно, ты родился после Сашки. Сашка у вас в каком умер? В сорок восьмом? Да… А где работаешь? О-о! Молодец. Я и Броньку вашего знал, Юрку… Всех знал. Мы же с Феликсом по колодцам лазили — молоко и сметану воровали. Так, Феликс? Твой брат у нас за бригадира был, — мужик подмигивает мне и кивает на Феликса: — Вишь, какой важный стал! Эх, было времечко… А Юрка-то ваш где? Во Владивостоке? И чего он там? Артист? Мать честная! И как зарабатывает, ничего? Молодец, молодец. Приезжает хоть?..

Полушубок оказывается одним из первых жителей поселка и обещает, в случае нужды, помочь с навозом для огорода.

— Хороший парень, — говорит Феликс после его ухода Феликс. — Моя правая рука. Мы с ним лесхозовских коров доить ходили. А однажды банку мороженого на вокзале сперли…

— Знали бы твои коллеги за рубежом, что ты спер банку мороженого, — смеется Молодцов. — Как они тебе, мазурику, пишут? «Уважаемый мистер!»?

— Коллеги… — снисходительно повторяет Феликс. — Что они в жизни видели, эти коллеги? Всю войну бифштексы с картошечкой кушали да сливками запивали. — И начинает развивать тему своего превосходства над зарубежными физиками.

Кто из них ел лепешки из осоки и пас коней в ночном? Никто. А Феликс это проходил в своей жизни. Кто в десятилетнем возрасте пахал с бабами и стариками землю за Уралом? Никто. Они и сейчас, наверное, пахать не умеют. Привыкли жить на всем готовеньком. А физику необходимо знать жизнь. Феликс знает и поэтому не стесняется своего голодного детства. Кто из них носил штаны из одеяла? Или бежал в лес от эшелона, который расстреливала авиация? Никто не носил и никто не бежал. Такое они могли только в кино видеть. Или, может, кто-нибудь из них учился в вечерней школе и работал на заводе? Феликс крепко сомневался. Большинство яйцеголовых, которые пишут ему письма и зовут в гости, учились в колледжах за родительский счет и привыкли к завтракам на сливочном масле. Подумаешь, спер у буфетчицы банку мороженого! Жрать захочешь, не то сопрешь. Так что пусть читают его книги и не петюкают.

На этом участке земли Феликсу не уйти от воспоминаний. Он заваривает чай с мятой и рассказывает еще несколько историй из своей послевоенной юности.

Про то, например, как шайка местных оборванцев под его началом увела из-под носа у трех пьяных браконьеров котел с мясом. Они сняли его с костра вместе с жердиной, на которой он кипел. Браконьеры только на секунду спустились к речке, чтобы проверить переметы и вытащить из воды бутылки, — котла как не бывало! Один сразу завалился спать, решив, что допился, а двое других, потерев глаза, заспорили — снимали они котел с огня или не снимали, и принялись искать по кустам. Феликс оставался в засаде и все видел. Пацаны же, отбежав немного, не вытерпели сытного запаха и накинулись на мясо. Они вытаскивали его палочками из котла, перекидывали с ладошки на ладошку, дули на него и глотали, обжигаясь. Браконьеры тем временем очухались, подхватили ружья и, матерясь, двинулись в погоню. Феликс, чтобы спасти мясо и компанию, повел браконьеров за собой, улюлюкая на разные голоса и треща кустами. В него стреляли, но не попали.

А как увести настоящий кожаный мяч у пионеров во время футбольного матча?

Играют два пионерских лагеря. В одной из команд левым крайним нападающим играет наш брат Юрка. Его всегда звали играть за два пионерских обеда: до матча и после. А в случае выигрыша полагался еще бидончик компота с собой. Играют себе и играют; кричат болельщики в панамках и тюбетейках, свистит судья. Но вот мяч попадает к Юрке, Юрка выходит к воротам, сильнейший размах, удар, и мяч, описав высокую дугу, летит в кусты: срезался… На поиски мяча бросаются услужливые пацаны, но их опережает рычащая овчарка. Она ухватывает мяч зубами и скачет с ним к лесу, откуда насвистывает ей Феликс. Собака, наш Джульбарс, была до того сообразительная, что сначала сделала хитрую петлю, запутывая гомонящих пионеров во главе с физруком, и только затем рванула к Феликсу.

Остальные участники операции находились в толпе догонявших и усердно болтались под ногами верзилы-физрука и наиболее прытких пионеров. Они же, как старожилы, пытались подсказывать наиболее короткую дорогу.

Феликс бежал с мячом три километра.

Пионерам выдали новый мяч, а украденным мячом сборная поселка тренировалась на секретной лесной полянке и взяла потом первенство района среди юношеских команд и полагавшуюся за победу настоящую форму.

Да, лихое и бедовое было времечко! Феликс может рассказывать долго, но пора готовить плахи для следующего венца. Никола тоже порывается поведать нам, как он в детстве порвал новые брюки на грандиозном саратовском заборе, преследуя шпану, но Молодцов уже разматывает рулетку, и мы с Феликсом беремся за пилу. В другой раз. «Так, мужики! — переходит к делу Саня. — Отпилите мне четыре двадцать. Только ровно. А ты, Никола, тащи из погреба паклю, будем подстилать».

Работать с Молодцовым — одно удовольствие; наверное, его любят и на работе. Он видит на несколько этапов вперед и никогда не суетится. Он тоже строит первый в своей жизни деревянный дом, но так, словно все пятнадцать лет после института только этим и занимался. Если у тебя что-то не получается, он подходит, грубовато берет из твоих рук топор или стамеску и недолго показывает, как надо правильно стесывать доску, чтобы не расколоть ее, или вырубить гнездо с натягом под стойку. «Понял? — коротко спрашивает Молодцов. — Давай!..» Удивительно: плотником он не работал, но плотницкое дело знает. Понимаешь и даешь после его показов быстрее, чем после самых тщательных разъяснений кого-либо. Флюиды, наверное, какие-то.

Когда Саня с Надеждой поженились, еще была жива наша мать. Саня ей сразу понравился. И он вспоминает ее с грустной улыбкой: «Эх, таких тещ сейчас уже не бывает…»

Когда немцы уже подступали к Ленинграду и отец стал настаивать, чтобы мать эвакуировалась вместе с детьми, она ответила, что если она усмиряет в одну минуту пьяного дворника Шамиля Саббитова, то не ей бояться какого-то плюгавого фюрера.

— Чихать мы хотели на этих фашистов, — сказала мать, пеленая недавно родившуюся дочку. — Правда, Надюша? Пусть только сунутся. Ленинград — это им не Париж с кафешантанами. Тут народ посерьезней.

Отец в сером железнодорожном кителе расхаживал по комнате и уговаривал мать уехать, пока не поздно. За его движениями, насторожив уши, следил косматый Джуль. Он лежал на полу, уместив голову на мощной лапе.

— Не надо, Коля, — мать взяла на руки дочку и выпрямилась. — Останемся вместе. Я ведь тоже кое-что обещала, когда получала партбилет.

Джуль зевнул, лязгнув зубами, и пошел в коридор — спать.

Отправив в эвакуацию старших, мать с Надеждой осталась в Ленинграде.

Надежда родилась в августе сорок первого, когда в городе еще не знали, что такое бомбежки, но из родильных домов уже выносили детские кроватки и ставили койки для раненых.

Отец привез с огорода в Стрельне недозрелую капусту, заквасил ее в бочонке, снес тот бочонок в подвал и, наказав матери беречь себя и дочку, уехал на Ириновскую ветку Октябрьской железной дороги; туда, где сейчас стоят мемориальные столбы, ведущие счет километрам «Дороги жизни».

Мать начала сдавать кровь — донорам иногда выдавали паек.

Джуля съели еще осенью.

Зимой сорок первого мать завязывала себе рот и нос полотенцем, смоченным в скипидаре, чтобы не слышать одуряющего запаха, когда она брала из того бочонка щепотку капусты, чтобы приготовить Надежде отвар.

Отец появлялся редко.

На левой руке у матери был шрам от ножа. Она воткнула нож в ладонь, чтобы не выпить самой теплую солоноватую воду, оставшуюся после мытья бочонка. Шрам был маленький, едва заметный — нож, проколов ссохшуюся кожу ладони, сразу уперся в кость.

В блокаду отец водил поезда. Он рассказывал, что на его трассе был отрезок пути, который назывался коридором смерти. Проскочить его без потерь удавалось либо ночью, либо на полном ходу при контрогне нашей артиллерии. Немцы били по хорошо пристрелянной цели.

Я помню, как мы с отцом ходили смотреть его паровоз в депо около Финляндского вокзала. Я иду по рельсу, щурясь от бегущего по нему солнца, и отец держит меня за руку. Темные шпалы пахнут мазутом. Мы проходим мимо тупоносых электричек с распахнутыми вовнутрь дверьми и оказываемся возле маленького, словно обрубленного сзади паровоза — «овечки». Еще один паровоз с колесами в мой рост. Ступеньки. Блестящие поручни. Забитые фанерой окна. Слабый запах шлака. Отец трогает рычаги, открывает черную топку, что-то рассказывает мне. Большая, как ковер, металлическая заплата. Заплатки поменьше. Остальные отцовские паровозы не дожили до победы.

В конце войны мать наскребла денег и купила породистого щенка, которого назвала Джулем. Вернувшимся из эвакуации детям она сказала, что первого Джуля отдали на фронт и он погиб с миной под танком. Дети хмуро выслушали легенду о своем любимце и с готовностью приняли в свою компанию Джуля-второго. И только много лет спустя, когда мать поведала им об участи пса, признались, что знали правду с самого начала, но договорились не подавать виду.

Однажды осенью, когда в магазинах лежали на удивление белые тугие кочаны, я достал с антресолей тот иссохший блокадный бочонок и тоже пустил в дело.

Уже зимой, перед Новым годом, жена принесла его с балкона…

Нежно-желтого цвета, с дольками моркови, должно быть, хрустящая — капуста стояла в деревянной мисочке на столе. Я не смог ее есть.

Попробовав, отложила вилку и жена.

И только сын, которому я еще не рассказывал про блокаду, хрустел ею в одиночестве, болтая под столом ногами.

Надежда не помнит блокаду, сколько ее не расспрашивай.

Но ее шатает необъяснимая сила, и темнеет в глазах, когда она понервничает в своей школе. Она не пугается резких хлопаний дверей, звука лопнувшего шарика и не боится темноты. Но стоит раздаться медленному зудящему звуку, хоть отдаленно похожему на звук приближающегося винтового самолета и Надежда замирает на полуслове, беспокойно поеживается.

Молодцов, который водил жену ко всем мыслимым и немыслимым врачам и клял медицину на чем свет стоит, получил наконец печальное разъяснение старичка невропатолога: «Ничего не поделаешь. Она, говорите, была грудным ребенком в блокаду? Вот с молоком матери и впитала страх перед этим звуком. Мы же больше всего бомбежек опасались. Снаряд — «бабах!» — и все. А бомбежка — это совсем другое дело, молодой человек…»

А внешне — цветущая женщина моя сестра.

Молодцов был прав: дом построить — не в кино сходить. Нет одного, другого, третьего… К зиме мы успеваем поднять сруб до будущих оконных проемов и начинаем спорить, какие следует делать окна.

По проекту они должны быть просторными, без переплетов, со ставнями-жалюзи, которые можно закрыть в солнечный день и открыть в ненастный. Но их надо заказывать, они влетят в копеечку, и мы уже не отмахиваемся от справочника индивидуального застройщика, который приносит Удилов.

— Болваны! — сердится Феликс. Он твердо стоит за соблюдение проекта. — Наградил же меня бог родственничками! Ниф-Нифы какие-то! Шуры Балагановы! Лишь бы тяп-ляп и скорее жить. Куда спешить? Денег нет — займем. Не два года будем строить, а три! Какая разница? Зато будет дом, а не утепленная конура. Знал бы, что вы такие малодушные, — не связывался!..

Молодцов угрюмо слушает Феликса и задумчиво цыкает зубом. Удилов перетаптывается со справочником в руках. Я молча глажу забежавшую соседскую кошку. Где взять тысячу, чтобы соблюсти оригинальность проекта? Допустим, даже займем. А отдавать? Я же не официант в пивном баре, а инженер.

Феликс говорит, что решать надо сейчас — в следующих венцах сруба должны идти оконные проемы, и если мы за его спиной сговорились строить избу с бычьими пузырями в окошках, то он плюнет на все и выйдет из числа пайщиков.

— На фиг мне это надо! — давит Феликс. — Лучше я буду жить в палатке и ловить в озере окуней…

У Феликса в самом деле есть китайская палатка, которую, если ему верить, подарил великий кормчий, посетивший в пятидесятых годах воинскую часть на Дальнем Востоке, где служил Феликс. По версии Феликса, он, не зная еще, что у китайцев выйдет такой загиб с культурной революцией, крепко подружился тогда с Мао-Цзэдуном, и тот уговорил его принять на память большую армейскую палатку с иероглифами на дверном пологе и набором алюминиевых колышков.

На самом деле мы с Феликсом купили эту замечательную палатку в комиссионном на Литейном, когда Феликс позвал меня после окончания школы в поход на Селигер.

Лихая тогда вышла поездочка. Десять человек под предводительством моего брата пробирались в Ленинград водным путем на двух списанных моторных лодках. Лодки мы купили на местной турбазе, а моторы привезли с собой. Часть маршрута мы преодолели вместе с лодками на тракторном прицепе; еще одну часть — от реки до реки — тащили лодки на себе, по лесу.

Феликс выгнал меня из команды где-то недалеко от Новгорода.

Мы поплыли с ним за бензином, попали в сильную грозу и чуть не утонули. Оторвало подвесной мотор. Мы с Феликсом по очереди ныряли в мутную воду, чтобы достать его. Брат читал мне нотации, потому что мотор утонул по моей вине. Он выныривал из воды, отплевывался и начинал крыть меня в хвост и гриву. Я терпел и нырял не очень добросовестно, полагая, что спасти «Москву» в таких жутких условиях нереально. Болтало так, что заякоренная лодка вставала едва ли не вертикально и пустые канистры с грохотом летали в ней. Я предлагал поставить буй на месте утери и переждать непогоду в близкой бухточке. Феликс же упорствовал и говорил, что экспедиционное имущество есть экспедиционное имущество и вернуться без него нам нельзя.

Наконец Феликсу удалось зацепить мотор веревкой, и он сказал, что теперь выгонит меня из экспедиции в три шеи, потому что я — сопля, и ему стыдно перед товарищами за такого брата. Я сказал, что и сам уйду, потому что если командир в критическую минуту обрушивается на подчиненного с бранью, то это плохой командир. Феликс хотел жахнуть меня веслом, но я увернулся, и оно переломилось.

Феликс не проронил более ни слова, пока мы добирались до лагеря, а там я забрал свой рюкзак и пошел пешком до Новгорода. Компании я сказал, что у меня срочное дело в Ленинграде.

Срочные дела обнаружились позднее еще у двух членов экспедиции.

— Рабы! — продолжает клеймить нас Феликс и достает из портфеля эстонский журнал «Искусство и быт». — Посмотрите, как надо жить! Сейчас же не каменный век, идиоты!.. Окна — это глаза дома.

Похмыкивая, мы разглядываем картинки и соглашаемся, что все это красиво. Но деньги?..

— Не на те казак пьет, что есть, а на те, что будут, — напоминает Феликс. И обещает достать к весне нужную сумму.

— А где ты возьмешь? — интересуюсь я.

— Не твой вопрос. Готовься через год отдать свою долю…

Мы решаем заказать к весне просторные рамы. И дело не только в посулах Феликса разжиться деньгами. Мы, наверное, чувствуем, что без него наш строительный оркестрик распадается.

Его «бол-л-лван!», которое он произносит так, словно в два удара вколачивает гвоздь, или «идиоты!», сказанное с различными интонациями — от короткой и сердитой до иронично-восхищенной, не обижают нас. Феликс любит людей, поэтому многое ненавидит.

Декабрь стоит морозный, скрипучий, и мы на время останавливаем строительство. Феликс и Молодцов пропадают по выходным на работе, я вновь хожу в Публичную библиотеку и роюсь в литературе. Тема, которой я руковожу, моя первая самостоятельная научная работа, и хочется сделать ее на «отлично». Интуитивно я понимаю, что она лишь частица бумажной метели и не позднее чем через год выпадет в осадок в институтском архиве; и от этого немного скучно. И бодрый тон телевизионных комментаторов не радует. Скорее наоборот…

Иногда звонит Удилов и интересуется, как дела.

— Нормально, — отвечаю я и из вежливости спрашиваю: — А как у тебя?

— Да, понимаешь… — Он начинает рассказывать, как у него дела.

Как Никола работает, так и говорит — медленно, нудно, с ничего не значащими подробностями и паузами, будто что-то доглатывает.

Когда Вера просит Удилова отпилить кусочек доски для какой-нибудь хозяйственной надобности, он недоверчиво смотрит на жену, словно постигая мысль и испытывая — не шутит ли? Затем озабоченно хмурится, неторопливо, как в замедленной съемке, разворачивается, осторожно переступая ногами, и идет готовить инструмент. Он не спеша выдвигает из-под дивана ящики с коробочками, зачем-то берет их в руки, читает аккуратные надписи на них, открывает, смотрит на содержимое, кладет на место и достает наконец ножовки. Одну, другую, третью. Стоя на коленях, он замирает с прищуренным глазом, проверяя разводку пилы, — словно целится из винтовки, и горестно замечает, что без него кто-то похозяйничал с инструментом. Неизвестно, кто, но сразу видно, что пилили по гвоздям. «Да брось ты, Николаша, — мимоходом успокаивает его сестра. — Никто твой инструмент и пальцем не тронул». — «Ну да! Не тронули… — Удилов поднимается с пола и идет к жене: — Вот, посмотри, какие следы!..» — «Иди ты в баню! — отмахивается сестра. — Дай мне пилу, я сама отпилю!» — «Отпилишь… — хмыкает Удилов и садится вострить пилу трехгранным напильником с самодельной пластмассовой ручкой. — Только приведешь инструмент в порядок, так кто-то испортит…»

Заточив пилу, он выбирает доску, разглядывая каждую долгим немигающим взглядом, и идет к Вере уточнять размеры. Затем, насупившись, он подтачивает карандаш, осматривает линейку — не искривилась ли за время лежания в чемодане? — и, осторожно приложив ее к доске, с легким нажимом чиркает карандашом. Вслед за этим он низко склоняется над риской, едва не касаясь доски носом, и, не дыша, рассматривает, как получилось. Похмыкав и пожевав губами, он проводит вторую риску — с большим нажимом. И только после этого берет в руки пилу. Пилит он аккуратно, но перекосив в остервенении лицо, словно каторжник, добывающий свободу куском напильника.

С отпиленной доской, с которой он уже снял заусеницы, Никола идет к жене и молча перетаптывается за ее спиной, пока она его не заметит и не оторвется от кастрюль: «Ты чего, Коля, хочешь?» Никола смотрит на нее, как на врага, и раздувает ноздри. Как она могла забыть, что он готовил ей доску?..

«Сделал? — вспоминает жена. — Ну и молодец, давай сюда. Хорошая дощечка получилась. Молодец, Коляша!» Она сует доску под мусорное ведро, чтобы поднять его на два сантиметра, и Удилов, потоптавшись возле ведра, идет собирать инструмент. Он вновь осматривает пилу, напильник, линейку…

Я шарахаюсь от его инструмента, как от высокого напряжения. Однажды я сломал ему какое-то дефицитное сверло. Он так скрипнул зубами, что отвалилась коронка. Молча скрипнул. Был потрясен моей неаккуратностью.

Любимое занятие Удилова — раскладывать по коробочкам разные финтифлюшки и выписывать из газет интересные сообщения. Газеты он читает подолгу и внимательно. Как говорит Феликс, Никола много знает, но мало понимает. У него можно справиться, как зовут королеву Нидерландов или во что обошлось строительство моста через Босфор турецким налогоплательщикам. «Постой-постой, — задумчиво щурится Удилов. — Сейчас я вспомню, где у меня записано». И достает с книжной полки нужный альбом. Мне кажется в этот момент он торжествует. Вот, дескать, вы все считаете себя умниками, а без меня обойтись не можете. Иногда я специально обращаюсь к нему за справкой, чтобы подбодрить. Никола листает альбом и перечисляет между делом записанное: «Королевство Камбоджия… Это не то. Глубины Мирового океана. Не то. Так, сейчас найдем. Вот, кстати, стоимость редких почтовых марок на мировом рынке. Или, сколько весил мозг Тургенева. Не интересуешься?..»

Однажды я узнал, что он много лет выписывает результаты футбольных матчей высшей лиги, хотя знаком с этой игрой чисто теоретически. Пару раз мы уговаривали его поиграть с нами на полянке против местных пацанов, и Феликс после первого тайма сказал, что убьет Николу, если тот будет бить по мячу зажмурившись и говорить, что срезалось. Пацаны валились со смеху на траву, и только благодаря этому мы не проиграли. Сестра тогда надела тренировочные штаны и вышла на поле. Ей, наверное, было неловко перед сыновьями, которые всхлипывали, но продолжали играть в нашей команде.

Никола же отполз в тенечек и стал жаловаться, что игра идет не по правилам и ему отдавили ноги. Поэтому хорошего прицельного удара ему никак не удавалось нанести. За такую грубую игру надо показывать красную карточку и удалять с поля, ворчал Никола.

После игры, когда мы обливались водой у колонки, Феликс скрытно подмигнул нам с Молодцовым и похвалил в общих чертах игру Удилова.

— Другое дело, что пацаны играют, как черти, — сказал Феликс. — Толкаются, понимаешь, а Коля боится их уронить…

— Конечно я боялся их уронить! — Никола расцвел и, скинув рубашку, с хыканьем сунулся под холодную воду. — Покалечишь кого-нибудь, потом по судам затаскают…

Два его сына повеселели и, схватив полотенце, стали растирать отцу спину.

К концу января морозы спадают, и мы едем на стройку.

Снежный простор успокаивает, пахнет дымком, солнце карабкается по краю небосклона. Далеко слышны голоса лыжников, скрип палок, смех. Мы рассуждаем, как славно будет приехать сюда через пару лет зимой — затопить котел парового отделения, прогреть дом, приготовить обед на газе, достать из подпола грибки и огурчики, пробежаться на лыжах, устать, замерзнуть, а потом сесть за стол, включить телевизор… И чтобы по полу можно было ходить в одних носках. А к вечеру разжечь камин.

Снегу по колено, и мы след в след пробираемся к нашему домику. Все вроде на месте. Внутри просторного сруба спит с закрытыми ставенками наш «старичок». Снежная шапка, придавившая дом, слегка подтаяла и выпустила колючие сосульки. Штабели плах и досок, укрытые рубероидом, лежат нетронутыми. Цепочки кошачьих следов вокруг них.

Феликс гремит замком, и мы входим, покряхтывая и топая ногами в промерзшую избушку. Пахнет сыростью, тряпками, печкой. Свет лампочек кажется маслянисто-желтым, и я иду открывать ставни. Другое дело! Феликс гасит свет и принимается растапливать печку. Удилов с лопатой идет расчищать дорожку. Я надеваю холодные валенки и бегу за водой.

Сейчас все будет в порядке! Начнем работать, согреемся, просушим над печкой одеяла, растопим лед в умывальнике, сварим картошку…

Жаль, что не видит отец нашей стройки, думаю я, набирая стылую тягучую воду. Он бы порадовался. В конце своей жизни отец мало радовался.

…Со смертью матери семья дала трещину. Мы все, кроме Феликса, жили под одной крышей, но дома не получалось.

Томились по разные стороны фанерной перегородки две молодые семьи — Молодцовы и Удиловы. Пытался вжиться в богему тридцатилетний слесарь-сборщик Юрка. Я учил уроки и ходил заниматься боксом в «Буревестник». Отец стучал на машинке письма старым друзьям и пытался, как прежде, устраивать по выходным семейные обеды. Получалось плохо. Приходил Феликс, отец, в белой рубашке с галстуком пытался шутить, вспоминал веселые истории, усердно требовал попробовать огурчики, грибную подливку, которую любила мать, зятья молчали, сестры избегали встречаться глазами, и о прошлых дружных застольях напоминали лишь белая скатерть с синими драконами, хрустальные подставки под ножи и вилки и высокая ваза с сухими цветами в центре стола.

С небольшого портрета на стене строго смотрела на нас мать — с молодым, незнакомым мне лицом и орденом «Материнской славы» на лацкане жакета.

Потом уехали Молодцовы. Закончив училище, укатил на бесконечные гастроли Юрка. Поступил на заочное в Горный и стал мотаться по северным командировкам я. Феликс появлялся редко, и отец с апреля по ноябрь жил на даче, оставляя квартиру Удиловым, у которых родился второй сын.

Обеды тихо прекратились.

От семьи остались одни осколки.

Иногда сестры привозили отцу внуков, жили не подолгу на даче, копались в огороде, но лада не получалось. Почему? Ведь в погребе уживались?..

Возвращаясь из командировок, я чувствовал себя в квартире лишним. В нашей с отцом комнате сушилось белье племянников, стол был завален коробочками Удилова, а сам Удилов с притворным удивлением сообщал мне утром, как ночью они все проснулись от страшного грохота и только потом догадались, что это я хлопал дверьми, вставая в туалет. «Ты представляешь! — Никола округлял глаза и поднимал брови: — Вдруг как загремит: «трах-тах-тах!» Верочка даже вздрогнула…»

Я ехал к отцу и жил до следующей командировки на даче.

Мы выкапывали картошку, сгребали влажные листья, ходили в лес, а по выходным отправлялись на кладбище — заменить цветы в банках и смести хвоинки с дорожки. Весной отец поил меня чаем с пахучими смородиновыми почками, а осенью жарил грибы с картошкой. И еще я знал, что люблю своего отца. И не знал, что потом мне будет пронзительно не хватать его — с годами все больше и больше.

Тогда я побаивался за отца и просил его не тянуть с переездом в город. Отец отмахивался: не надо за него волноваться, он еще крепкий, а здесь, на свежем воздухе, и совсем чувствует себя молодцом. Пенсия — максимальная, обедать он ходит в привокзальный ресторан или кафе возле залива, белье сдает в прачечную, газ рядом, картошка своя… Недавно вот приезжал Вася Шепотьев — друг юности из Тамбова, и они с ним славно выпили по рюмочке… Так что есть еще порох в пороховницах.

Потом, через много лет, когда отца уже не стало, мне попался в руки его блокнотик той поры.

Страница за страницей отец размашистым почерком перечислял, что нужно убрать с улицы в дом, что отвезти в Ленинград, что закрыть и отключить, куда поставить на зиму банки с грибами и кастрюли с капустой. Я думал, что читаю отцовскую памятку самому себе, пока не дошел до дважды подчеркнутой надписи: «Обязательно! В случае моей смерти позвонить…» — и шел недлинный список телефонов.

И на последней страничке: «Хоронить без слез. Рядом с мамой.

Ваш отец».

Тогда же я верил — или хотел верить? — в относительно благополучную жизнь отца и продолжал ездить на Север.

Вскоре отец прислал мне в Мурманск письмо, в котором спрашивал, пойму ли я его правильно, если он сойдется с одной пожилой женщиной, чтобы вместе коротать старость. Нет, он не забыл мать, просто он видит, что я уже взрослый, стою на ногах, остальные дети тоже взрослые, у них свои семьи, а одному ему тяжеловато. Невесело как-то. Поймешь ли ты меня правильно, сын?

Я ответил, что пойму его правильно.

Так через семь лет после смерти матери у отца появилась Полина Ивановна. Отцу оставался год жизни…

Вера настирала и нагладила отцу белье, помогла собрать чемоданы, и Удилов отвез их на Красную улицу, где в просторной комнате с окнами во двор тихо жили Полина Ивановна — одинокая женщина, похоронившая двух мужей.

Теперь в гостях у отца бывал только я; сестры как-то затаились и, когда по весне отец с Полиной Ивановной поселились на даче, хором заговорили о ее видах на нашу избушку и отцовскую пенсию. Они вроде даже помирились на этой почве и попытались втянуть в компанию по осуждению Полины Ивановны и Феликса, но тот послал их подальше и сказал, что они должны благодарить бога, что отец устроил свою старость и у него есть кому сходить за лекарствами. «Вы же, засс…, не сходите! — долбанул их Феликс и посоветовал прочитать «Короля Лира»: — Только в переводе Маршака…»

Сестры притихли. Высказать свое мнение отцу они, слава богу, не решились.

Я перестал ездить в командировки, устроился электриком на завод и твердо решил покончить с хвостами в институте, из которого меня уже трижды грозились отчислить: по разу на каждом курсе.

Удилов косился на меня, словно я был ему чего-то должен, и здоровался, скривив губы. Коробочки с моего стола ему пришлось убрать.

Жилось тоскливо, и я стал подумывать о женитьбе. Мне шел двадцать второй год.

С моей первой женой меня познакомила Вера.

Когда я приходил под утро домой, Вера, накинув халат, выходила ко мне на кухню и начинала расхваливать мою будущую жену, с которой она вместе работала. «А ты бы знал, какая она хозяйственная! — всплескивала руками сестра, пока я ел оставшуюся от племянников кашу. — Какие она пирожки печет! Какие у нее славные родители! Интеллигентные люди, с положением. И сама она такая домашняя, уютная…» Я глупо ухмылялся и говорил, что знаю, какая она уютная. И про пирожки знаю.

На работе сестра расхваливала меня: учится в институте, не пьет…

Женившись, я переехал к жене. Провожая меня, Никола расчувствовался и чуть было не подарил мне чучело крота.

«Ты только не выписывайся из квартиры, — сказал мне на свадьбе Феликс. — А то снимут с очереди. А так лет через пять что-нибудь получишь. — Он оглядел танцующих и тихо добавил: — Мужчине всегда нужен простор для маневра, учти! Я же вот не выписываюсь». И пошел приглашать мою тещу.

Когда я привез жену, чтобы показать ей нашу дачу, и отец стал нахваливать ей природу и воздух, а потом, желая, очевидно, поразить, подвел к погребу и сказал, что после войны в нем умещалась вся наша семья, восемь человек, она покачала головой: «Ну, вы даете!..», напомнив мне лейтенанта в военкомате.

Мы развелись уже после смерти отца.

Последнее время отец грустил, что дети редко бывают на даче и не всегда собираются в день памяти матери. Но тут же находил оправдание тому: «У девчонок наших семьи, дети. Хочешь, да не вырвешься, — он срезал цветы с клумб и передавал мне для букета. — Юрка на гастролях. Феликс в командировке. Ничего, мы и вдвоем сходим. Подожди, еще ромашек возьмем».

Полина Ивановна засовывала отцу в карман валидол, поправляла галстук, и мы с ним неспешно шли по лесной дороге к кладбищу.

На обратном пути он рассказывал мне разные истории.

Отец бодрился до последнего. Возможно, он хотел подбодрить меня.

Когда его привезли в больницу, он на мгновение пришел в себя и, сжав мою руку, пообещал выжить. «Пустяки, выберемся, — он прикрыл глаза, но руку не отпустил. — Ты помнишь дома, построенные дедом?..»

Я сказал, что помню.

— Ну и славно, — вздохнул отец. — Мы с тобой еще туда сходим. Я тебя проверю…

Я помнил, что дед по отцу был архитектором и построил несколько домов в нашем городе — в районе Литейного и на Петроградской. Еще он построил вокзал, кажется, в Великих Луках, разрушенный в войну. Когда я был мальчишкой, отец показывал мне эти дома, и мы стояли напротив них, заходили в гулкие парадные с витражами, отец что-то рассказывал мне. На отце был кожаный реглан, а на мне — школьная гимнастерка с ремнем и фуражка. Я ел мороженое и нетерпеливо посматривал в сторону «Победы» с шашечками на капоте и дверях, которая ждала нас. Отец получил тогда гонорар в журнале и вез меня в ЦПКиО, чтобы я прыгнул с парашютной вышки.

— Да, помню, — повторил я. — Конечно, помню.

— Не забывай, Иван Иванович, — проговорил отец. — Сейчас ты этого не поймешь, потом… — Он открыл глаза. — Не бойся, я выживу. Эх, покурить бы…

Последние годы отец называл меня Иваном Ивановичем — чтобы не нашла болезнь или смерть.

Меня давно так уже никто не называет.

И вот мы собрались все вместе, строим дом. С нами нет только среднего брата Юрки, который прижился на Дальнем Востоке. Феликс говорит, что, судя по алиментам, которые получает его бывшая жена, устроился он там неплохо.

Юрка приедет в Ленинград через несколько лет, по обстоятельствам весьма печальным.

У него будет брюшко, лысина, подросток-сын и полный карман денег. Мы будем сидеть у костра, печь картошку, и Юрка вспомнит, как жили в погребе, поднимали утром вымпел на мачту — все вместе, варили из крапивы щи, а булку, намазанную маргарином и посыпанную сахарным песком, называли пирожным. И сын его будет недоверчиво слушать про крапиву и несколько раз зайдет с фонариком в темный погреб. И когда мы пойдем в ресторан, я подмечу за братом привычку: съедать из супа сначала бульон, а затем гущу, как бы превращая ее во второе. Она есть у всех моих братьев и сестер, кроме блокадницы Надьки. Эвакуационная привычка. «Я иначе не наедаюсь, — рассеянно скажет Юрка. — Не знаю, почему так».

Но это будет через несколько лет, а пока мы с азартом наращиваем сруб старого дома и прикидываем, что к лету придется ломать старый.

Руководит строительством профессионал Молодцов. Но без старейшины рода он не принимает ни одного решения.

— Ну что, лысая голова, — Саня кладет руку на плечо Феликса, — из чего будем стяжки делать? — И по-хоккейному подталкивает его бедром.

— Тихо ты, бугай тамбовский, — улыбается Феликс, но не отходит. — Уронишь старика…

Феликсу сорок пять, и Молодцова, который на шесть лет его младше, он называет салагой. Но говорит, что наш салага на правильном пути. Бог дал ему ясный инженерный ум и умение работать с людьми. Уже сейчас Молодцов большой человек в своем тресте, и строит он не конвейерные пятиэтажки, будь они неладны, а уникальные промышленные объекты. Феликс считает, что наш зять будет расти и дальше, потому что он толковый мужик и не лизоблюд. А лизоблюды никогда высоко не поднимаются. Так, могут быть временные взлеты, но жизнь ставит всех на свои места. У Молодцова кабинет, секретарша и служебная «Волга». Но Саня молодец — каждое утро он надевает сапоги, ватник и, не доверяя сводкам, сам идет по объектам.

— Решать надо, мозговой центр, — напоминает Молодцов про стяжки. — Брусок поставим или сороковку?

Феликс задумчиво ходит меж штабелей и заглядывает под листы рубероида.

— Сороковку жалко, — хмыкает он. — Она нам на пол в бане сгодится…

Удилов беззвучно смеется. Не соскучишься, дескать, с этим Феликсом. Еще дом не готов, а он — баня… Фантазер.

Молодцов с улыбкой следит за движениями Феликса. На баню он пока никак не реагирует.

— Я думаю, надо поставить брусок! — Феликс вопросительно смотрит на Молодцова.

— Правильно. Я тоже так думаю. Тимоха, любимый брат моей жены! Где ты там? Тащите с Николой бруски, размечать будем. — Он достает рулетку и подмигивает Феликсу: — Люблю нашего профессора за размах! Эх, попаримся!..

Вечером мы пьем в избушке чай, сушим замерзшую одежду и говорим о нашем строительстве. На улице темно, ветер хлeщет снегом по стенам, а у нас потрескивает закопченная печка, и шипит на плите чайник. И мы замечаем, что уже не так сквозит по полу, как раньше, — сруб, который мы с Николой сегодня конопатили, защищает домик от ветра.

Феликс закуривает и говорит, что неплохо бы прибрать асбоцементную трубу, которую он заприметил утром на станции. Валяется там без дела, а нам бы пригодилась. Культурная такая труба метра на три. Никто и не заметит, если взять потихонечку. Строители, наверное, забыли.

Феликс ни к кому не обращается, но поглядывает на Удилова, который мерно шевелит челюстями, дожевывая бутерброд. Никола настораживается. Он сглатывает, вытягивает шею и замирает, прислушиваясь.

— Пустяковое дело, — небрежно говорит Молодцов. — Тимоха с Николой справятся. Женам звонить пойдут и на обратном пути прихватят. Метра три, говоришь?

— Да, метра три, — Феликс делает губы бантиком, чтобы сдержать смех, и встает из-за стола: — На санках мигом припрут…

Никола медленно слизывает масло с пальца. Он уже втянул голову в плечи и, кажется, даже прижал уши.

Я говорю, что как бывший вожак октябрятской звездочки не могу воровать трубу. И вообще такой поступок не вяжется с моим представлением о прекрасном.

— Зачем воровать! — осуждающе говорит Феликс. — Не надо воровать. Соприте потихоньку и порядок.

— Конечно, — кашляет в кулак Молодцов и выходит на кухню. — Вас с Николой учить не надо. Раз — и готово!

— Да не, ребята… — Никола начинает подниматься из-за стола и кладет руку на поясницу. — Я сегодня не пойду звонить, что-то спину прихватило, — он морщится. — Вот здесь. Наверное, когда вы пошли в дом покурить, а я остался. Такой ветер был сильный. Ой, черт! — Он замирает. — Нет, я завтра позвоню…

Когда мне было лет шестнадцать, я повадился ходить на разгрузку вагонов, чтобы сшить вошедшие в моду брюки клеш, и однажды принес оттуда под мышками два большущих арбуза. Феликс, который случайно оказался у нас дома, закатил мне в коридоре такую оплеуху, что я едва не перекувырнулся. «Убью!» — пообещал Феликс и посмотрел на меня долгим взглядом. В этом взгляде я прочел очень многое.

Я умыл лицо, сложил в ведро осколки арбузов и сказал, что всем, кто работал на вагоне, давали по два арбуза. Сам кладовщик давал…

— Дают, а ты не бери, — сквозь зубы проговорил Феликс и зло отвернулся. — Идиот!

Тогда я в первый раз получил от брата по физиономии. Теперь могу сказать — и в последний.

Через несколько дней Феликс вновь появился у нас и повел меня покупать пальто. Мы долго ездили с ним по магазинам и выбрали наконец демисезонное, шерстяное, с вязаным воротником-шалью. Я хмуро отказывался от него, пугаясь цены, но Феликс цыкнул на меня и заставил надеть. Такое пальто во всей школе носил только Славка Костин, сын генерала. До этого я ходил в пальто, сшитом еще матерью из отцовской железнодорожной шинели. Мать, чтобы я не стеснялся, пристрочила к его подкладке фабричную этикетку.

«Носи, только не прожги карманов окурками, — небрежно сказал тогда Феликс. — Куришь ведь уже?..» И пошел чуть впереди, рассуждая, как полезно быть умным и получать деньги за свои изобретения. Тогда что хочешь, то и купишь: катер, машину, пальто… А для этого надо не тискаться с девочками на горке в Овсянниковском садике, а учиться.

Позднее я узнал, что деньги на мое пальто Феликс занял под свою первую книгу.

С тех пор прошло много лет, и я переносил кучу разной одежды: пальто, курток, плащей… Но то — темно-синее, с вязаным воротником и с магазинным запахом пальто помню до сих пор.

В очень тяжелом для нашей семьи сорок девятом году Феликс угодил в тюрьму. Ему тогда исполнилось семнадцать лет, и он за десять плиток шоколада и сто рублей согласился постоять на шухере, пока два мужика в макинтошах тряхнут ларек на углу 2-й Советской и Мытнинской.

За участие в шайке Феликс получил треть от максимально возможного по тем временам: восемь лет.

Казалось, худшего уже быть не может.

В сорок третьем погиб на фронте первенец матери Лев, немного не дожив до девятнадцатилетия.

В сорок шестом умер Саша, родившийся в блокадном Ленинграде.

Сорок девятый: Феликс в лагере под Иркутском.

Но наступил пятидесятый год: на геодезической практике при уничтожении капсюлей-детонаторов погибает Бронислав, курсант инженерно-морского училища.

На руках у матери четверо детей, младшему из которых — мне, нет и года. Отец лежит с острым сердечным заболеванием в больнице.

И мать написала Сталину.

Я не знаю, что она написала. О том ли, что она мать-героиня и потеряла старшего сына на фронте, что ей пришлось вынести блокаду с ребенком на руках, сдавать кровь и бегать тушить зажигалки, обложив дочку холодными подушками, и уже в конце сорок третьего назло Гитлеру родить еще одного Ленинградца; а Феликс в то время дичал без родительского глаза в эвакуации… Не знаю, что писала мать.

В детстве мне приходилось видеть среди треугольных писем хранящихся в шкатулке, лист плотной бумаги с несколькими лаконичными строками и, кажется, красным факсимиле: «И. Сталин (Джугашвили)».

Указ о помиловании Феликса вышел через полтора года.

Вернувшись в Ленинград, Феликс недолго поработал токарем на паровозоремонтном заводе, и его призвали в армию. Там ему повезло — он год проучился в военной авиационной школе под Киевом, получил диплом старшего радиомеханика и, перелетев на транспортном «Дугласе» всю страну, стал служить на Сахалине. С острова он слал матери деньги и подарки к праздникам, а однажды прислал отрез легкого темно-синего драпа на пальто. К драпу прилагалась вырезка из армейской газеты с фотографией Феликса и товарный чек со штампом военторга.

Я вырос среди фотографий старших братьев, которых знал только по рассказам матери. И эти фотографии в застекленных рамках — привычно чистые, аккуратные — доводили меня до слез, когда мать подводила меня, провинившегося, к ним и качала головой:

— Не думали Лев с Броней, что их младший брат будет так плохо вести себя на уроках… Постой здесь и подумай хорошенько.

Мать выходила из комнаты, я пригибал голову, не решаясь смотреть в лицо замечательным братьям, представлял себе подвиги, которые они совершили, чтобы я мог учиться в советской школе и ходить с друзьями на демонстрации, и с моего носа начинали капать слезы — теплые и щекочущие. Я всхлипывал, стыдясь еще больше, и пытался вытирать их. Мать входила, когда я уже давал себе зарок отныне вести себя только на отлично и ясными от принятого решения глазами смотрел на фотографии братьев.

После смерти матери фотографии еще какое-то время висели на стене и стояли на трюмо, но потом разошлись по рукам, и я смог их собрать очень не скоро…

Старший брат — Лев.

В семейной шкатулке хранятся шесть его писем военных лет.

Четыре письма он написал матери из Тамбова, куда был отправлен в июне сорок первого на каникулы к тете Вере — сестре матери, и два — с фронта.

Лев — сын матери от первого брака. Хотя какое это имеет значение… Он — мой старший брат.

«16. Х. 41 г. Здравствуй, дорогая мама!

Наконец я выбрал время написать тебе. Сейчас я работаю с 7 ч. утра до 7 ч. вечера или наоборот. Работаем без выходных, поэтому, как приду, поем, так спать.

Мама! Не падай духом и старайся как-нибудь выбраться на любую пригородную станцию Северной ж. д., а там постепенно дальше, если путь не отрезан. Неужели дядя Коля не может все устроить, ведь он железнодорожник? Мы живем довольно спокойно, но очень хотели бы быть с тобой. Иду вечером на работу и думаю, что приду утром и увижу тебя с Надюшкой. Какая хоть она, похожа ли на тебя? Ведь ей уже третий месяц. Мама, неужели нельзя выехать на машине? Как там Джуль?

…Шура, продолжаю письмо за Леву, он очень устает на работе и сейчас заснул за столом — я подняла его и отвела на диван в нашу с тобой комнату. Милая, совсем забыла: спасибо за поздравления, и, в свою очередь, поздравляю тебя с твоими именинницами. Где твоя любимая Верочка, знаешь ли ты?

Тяжело тебе, Шура, с малышкой тронуться в стужу с места, но прими все возможные меры, чтобы уехать.

После взятия Орла фронт стал очень уж близок к нам, но я надеюсь, что дальше его не пустят. 11 октября мы тоже получили фашистские пилюли. Этот мерзавец сбросил три бомбы на беззащитное население. Два небольших дома на Лермонтовской улице были частично разрушены, есть жертвы. Проклятия этой фашистской сволочи несутся из каждой семьи, каждого уголка нашей Родины. Слезы наши отольются на его подлой роже. Трое моих подружек по аэроклубу записались в армию, мы их на днях провожали.

От Саши последнее письмо было 20 сентября. Письмо было очень странное и короткое. Он наказывал беречь детей, передавал всем низкие поклоны, и больше ничего. Написано оно было таким почерком, что я с трудом узнала его руку. Нет сил описать всего, что я сейчас переживаю…

Знаю, милая, тяжело тебе, мы еще не пережили и сотой доли того, что выпало нам, но напряги все силы и нервы, надейся на лучшее, мужайся. Остаюсь твоя любящая сестра Вера».

28 мая 1942 года. Открытка со штампом: «Проверено военной цензурой. Тамбов. 21». На открытке рисунок: партизаны у заснеженного полотна железной дороги поджидают приближающийся состав со свастикой на дымящем паровозе. Наготове пулемет, гранаты, винтовки… Подпись: «Партизаны. Худ. Лавров».

«Здравствуйте, дорогая мама и сестренка Надюша!

Как живете вы в далеком для нас Ленинграде? Ленинград и Севастополь — вот два города-героя. Мама! Напиши хоть строчку. Неужели ты опять заболела? Тетя Вера и я очень беспокоимся, твое последнее письмо получили в апреле, там ты сообщала адрес Веры с Юрой, и больше ничего не получали. У нас погода стоит хорошая, везде зелень, и я в свободное время хожу плавать на речку и тренируюсь в тире. Жду ответа. Целую, сын Лев.

P. S. Мама! Сколько раз я у тебя спрашивал, где Джуль, и никакого ответа. Неужели тебе трудно ответить?..»

7 июня 1942 года. Открытка со штампом военной цензуры. Рисунок «В атаку». Худ В. Бибиков. По заснеженному полю бегут красноармейцы с винтовками и в полушубках. Легкий танк со звездой. Тройка самолетов на бреющем. Из-за пригорка скачет конница. Вдали — облачко снарядного взрыва. Лица у красноармейцев жесткие и решительные. Они в тугих сапогах, винтовки с примкнутыми штыками. Пощады не жди!..

«Здравствуй, дорогая мама! Обеспокоены твоим молчанием. Послали тебе письмо, ответа нет. Мы здоровы. В саду все хорошо. Скоро поспеет дедушкина смородина — мичуринская, красная и белая.

Мама! Выбери все возможности для приезда к нам, не дожидайся зимы. Кто знает? Я слышал, что из Ленинграда сейчас очень многие выезжают, тем более с детьми. Чего ты ждешь? От Брони писем давно не получал, в последнем он пишет, что его берут в ремесленное училище, что я тебе уже писал. Я сейчас сдаю зачеты на снайпера. Частенько посещаю военкомат, все прошусь добровольцем. Есть мечта пойти в партизаны, туда принимают комсомольцев.

Мама, обязательно напиши. Как Надюшка и дядя Коля? Целую крепко-крепко. Твой Лев».

4 ноября 1942 года. Тамбов. Страничка из тетради в линейку, сложенная треугольником. Письмо написано карандашом.

«Здравствуйте, дорогая мама, сестренка Надюша и дядя Коля! Поздравляю вас всех с 25-й годовщиной Октября! Я все время думаю о нашем славном Ленинграде и о вас, как вы там?

Мама, я неожиданно получил письмо от Юры Евдокимова из 50-й квартиры. Спасибо, что ты дала ему мой адрес. И хотя мы с ним особенно не дружили, он парень из нашего двора. Он пишет, что ты теперь работаешь управхозом нашего дома. Что же ты молчала? Он очень благодарен тебе за то, что ты переселила их с сестрой в первый этаж, в квартиру с окнами на 2-ю Советскую. Говорит, что жильцы дома тебя очень уважают и прошлой зимой ты помогла поймать ракетчика. Мама! Почему я узнаю все это окольными путями? Это не по-товарищески. Пиши подробнее и чаще. Еще Юрка пишет, что решено принимать ленинградских детей в комсомол с 14 лет и ты, как член ВКП(б), обещала дать ему рекомендацию. Я думаю, он того заслуживает, хотя и не всегда хорошо относился к девчонкам. Но это пройдет. Бабушка и мать у него умерли, ты, конечно, знаешь. Он говорит, что вначале октября ходил на Дворцовую смотреть велосипедные гонки, и уже состоялось несколько футбольных матчей. Мама! Это здорово! Вы ужас какие молодцы! Мы все думаем о вас и гордимся нашим Ленинградом.

Я со дня на день ожидаю повестки из военкомата. Теперь я временный инвалид. У меня пиодермия обеих конечностей и флегмона левой. Но ты не волнуйся, тетя Вера меня лечит.

Мама! Что пишет Светлана? Вот уже месяц, как я ничего не получаю от нее. Я люблю ее по-настоящему, и поэтому меня очень интересует, почему она не пишет. Давно ли ты получала письма от нее? Что-то не верится, что она меня любит.

Посылаю тебе свое последнее фото — в эти годы увидеться, конечно, надежды не имею, а если увидимся, то не скоро.

Очень прошу, напиши о Светлане откровенно, все, что знаешь: любит она или нет?

Ну, пока, до свидания. Привет всем нашим ребятам, кого увидишь. Прости, что мало написал, писать очень трудно. Целую, твой сын Лев».

25 января 1943 года. Страничка из тетради в клеточку, сложенная треугольником. Письмо написано карандашом.

«Добрый день, дорогая мама! Привет с фронта! Появилось немного времени и сел писать письмо. Пишу мало, но пойми — времени нет совсем.

Эти две строки написал неделю назад, но нас перебросили на другой участок, и сразу появилось много «работы».

Мама! У нас сообщили, что 18 января наши войска овладели Шлиссельбургом, и теперь Ленинград будет связан со всей страной! Поздравляю вас всех! Мы так долго ждали этого, у нас состоялся митинг. Старшина подарил мне почти новые немецкие сапоги, он сам из Калинина, но у него двоюродный брат живет в Ленинграде, на Лиговке. Люди в нашей роте очень хорошие. Многие называют меня «Товарищ Ленинград». Мои тренировки в тире дают себя знать, и ко мне относятся с уважением. Кормят нас хорошо, ты не волнуйся. Я уже несколько раз ходил в разведку. Как вы там теперь живете? Как «воздух»? Не сыплется ли «горох»? Что пишет Бронислав и что слышно о Юре с Верой? Я сегодня им напишу, если будет тихо.

На Новый год нам были подарки. Мне достались вязаные рукавицы и байковые портянки. Я написал тете Вере, чтобы она продала все, что у меня осталось, но она, наверное, стесняется. Напиши ей, что мне ничего не надо, так как все есть, а вернусь — приобрету новое. Дядя Саша воюет где-то на нашем фронте, но я пока ничего не знаю о нем. Может быть, встретимся.

Табак я не беру, а сразу меняю его на сахар и при случае постараюсь послать вам.

Еще раз поздравляю вас с прорывом! Привет от всех наших красноармейцев!

Крепко целую, твой сын Лев».

Солдатская треуголка. Штамп военной цензуры. Бумага в клеточку. Письмо начато чернилами, закончено карандашом.

«7 сентября 1943 года.

Здравствуйте, дорогие мама, дядя Коля и Надюша!

Давно не получал писем от вас и очень беспокоился. Ведь вы тоже живете в городе-фронте, а я от вас далеко. Тут сейчас в садах яблоки, груши, слива, солнце греет. Немец жег здесь деревни, угонял людей, но теперь он отступает, цепляясь за каждый населенный пункт, но все же отступает. Это летом, а что будет зимой?..

9 сентября 43 года.

Доканчиваю письмо на поле боя. Ночью здесь был жестокий бой. И нам пришлось поползать порядком под разрывы его «Ивана». Но и наша «катюша» дает жизни немцам.

Вообще, народу у немца мало, он пускается на разные хитрости. Один или два танка показываются по фронту в разных местах. Вообще живем пока, не унываем. Ну а сегодня радостная весть о капитуляции Италии.

Мама, фото твое я получил, часто смотрю на него — когда я смогу тебя увидеть? Мы не выделись с тобой уже два года, мама…

Как живет Ленинград? Как дядя Коля? Поздравляю его с орденом. У меня наград пока нет, но надеюсь, что будут.

Крепко целую, ваш сын и брат Лев».

Все. Больше писем от Льва не приходило. Он погиб при форсировании Днепра, в сорок третьем. Разрывная пуля попала ему в сердце, пробив фотографию матери в кармане гимнастерки.

После войны приезжал его фронтовой товарищ и рассказывал, как уже на правом берегу Лев первым ворвался в фашистский дот с автоматом и перебил весь расчет. Раненый немец успел нажать на курок…

Я помню, как незадолго до смерти мать собиралась ехать на могилу Льва и называла село Ромашки, возле которого он пошел в свой последний бой. Я ходил за ней хвостом и просил взять меня, взять обязательно, но что-то расстроилось, и мать отложила поездку до следующего лета…

Только фотографии и шесть писем остались от Льва — моего старшего брата, с которым мы никогда не виделись.

И чувство вины, обострившееся в последние годы, за то, что до сих пор не съездил к нему на могилу, не разыскал, отговариваясь перед самими собой то заботами и неотложными делами, то отсутствием времени и денег.

…Сейчас я уже вдвое старше Льва — ему так и осталось восемнадцать, но, глядя на старую фотографию, я вспоминаю, как стоял перед ней, пристыженный матерью за озорство, и вновь чувствую себя мальчишкой с застланными пеленой глазами.

Бронислав.

После того как погиб Лев, он стал старшим сыном в семье.

В той же шкатулке хранятся его детский дневник, четыре письма, одна записка и два свидетельства: о рождении 1928 года и смерти — 1950-го. И пачка истертых листков со стихами.

В книжном шкафу стоят несколько книг с его пометками на полях: Маркс, Ленин, история Древнего Рима… Есть книги на английском и французском.

В ящике моего письменного стола лежат его курсантские нашивки и кожаный ремень с якорем — иногда я достаю их и разглядываю. Желтая пряжка покорежена взрывом, на коже — темные пятна…

Мать рассказывала, что в больнице, придя ненадолго в сознание, Бронислав попросил врачей: «Делайте со мной что хотите — я не пикну. Мне надо выжить. Я у матери старший…»

Я не помню брата — когда он погиб, мне не исполнилось и года. Но мне кажется, что я хорошо знал его…

Высокий, подтянутый, в форме курсанта ВАМУ — Высшего арктического морского училища, — он идет через наш двор на 2-й Советской улице и улыбается подростку-брату, который радостно высунулся в открытое окно квартиры. Местная шпана завистливо поглядывает на белые перчатки и голубой гюйс курсанта. Вот в его сторону летит огрызок соленого огурца и, подпрыгнув на асфальте, задевает отутюженную брючину. Шпана хохочет.

Их пятеро — они дымят папиросами и по ночам играют на чердаке в карты и пьют водку.

Броня не спеша подходит к ним и интересуется, кто бросил огурец. «Ты?» — Он смотрит на веснушчатого малого, прихлебателя на побегушках. Тот с усмешечкой мотает головой. «Ты?» — Брат поворачивает лицо к следующему. «Нет», — глумливо смеется тот. «Ты?» — «Нет, гражданин начальник…» Остается последний — невозмутимо-наглый Пончик, с белым кашне под пиджаком. «Значит, ты, — брат снимает с его головы кепку и смахивает ею огуречный рассол с брючины. — Больше так не делай».

Еще секунда, и брату несдобровать — шпана уже пришла в себя и готова наказать флотского фраера, но в нашей парадной стукает дверь, и овчарка Джуль с рычанием летит на помощь хозяину. За ней бежит Феликс. «Атас!» — Веснушчатый замечает собаку, и пятерка, матерясь, разбегается.

«Сидеть!» — командует Джулю брат, и тот, урча и скаля зубы, неохотно прерывает погоню и, подойдя к нему, садится у левой ноги. Броня успокаивающе обнимает за плечо Феликса, который недавно вернулся с завода — пахнущий железом и керосином, и зовет пса: «Джуль, пошли! Рядом!»

Бронислав был отменным спортсменом или, как тогда говорили, физкультурником. Он бегал на коньках и лыжах, выжимал по утрам гири, купался до поздней осени, крутил на турнике «солнышко» и мог стрункой вытягиваться меж двух табуреток, опираясь на них лишь пятками и затылком.

Приходя в увольнение домой, он шел в детскую комнату, и, не снимая белых перчаток, выборочно проверял чистоту уборки: проводил пальцем по верху шкафа, подоконнику или по перекладине между ножками стульев. Младшие замирали и следили, как брат оценивающе взглядывает на перчатку и хмыкает. «Молодцы…» — снисходительно говорит он, если перчатка остается белой; и все сразу веселеют и пытаются ластиться к старшему. «Что это такое? — Бронислав показывает Феликсу посеревшие пальцы перчатки и дает ему воспитательный подзатыльник. — Кто здесь живет? Свиньи?.. — Он разворачивается и идет в комнату к родителям. — Через десять минут зайду…»

Феликс дает подзатыльник Юрке:

— Что стоишь? Быстро ведро и тряпки!..

— Слышите! — оборачивается к сестрам Юрка. — Мигом!

Сестры, не дожидаясь эстафетного подзатыльника, выпархивают за дверь.

Девять минут в детской стоит усердное посапывание и раздаются короткие команды по нисходящей. Затем в уборной звякает опустошаемое ведро, в коридоре раздается торопливое топанье, хлопает дверь, и все рассаживаются в ожидании повторной проверки. Точно в конце десятой минуты входит Бронислав…

Толстая тетрадь в картонной обложке. Типографский штемпель: «Гос. фабрика «Светоч» им. тов. Бубнова. 1933 г. Цена 80 коп. Продажа по более высокой цене карается по закону». «…им. тов. Бубнова» — замазано синими чернилами.

Листаю тетрадь. Программа по физике для 8-го класса. 147 вопросов. Последний: «Физические основы полета аэроплана».

Восьмой класс Бронислав закончил в сорок третьем году, в эвакуации. Значит, в эту тетрадь он начал писать за Уралом, в пятнадцатилетнем возрасте.

После физической программы, без всяких заголовков и предисловий:

«Летом 1937 года мы получили отличную двухкомнатную квартиру на 2-й Советской улице и переехали туда жить. Окна выходили во двор, где был разбит небольшой садик с цветочными газонами. По краям садика росли тополя. В нашем доме жили только одни железнодорожники. Он был построен рядом со старым домом желтого цвета. Ребята, жившие в этом доме, а их было очень много, с первых же дней невзлюбили новых соседей и стали называть нас «железками», а мы их — «желтяками», по цвету их дома. Между нами установилась вражда. Первого сентября я пошел в новую школу, во 2-й класс».

Примечательно, что вражда между «желтяками» и «железками» сохранялась и через два десятка лет, в пору моего детства. Нас, детей железнодорожников, было меньше, но во всех стычках мы оказывались дружнее. Хотя и бивали нас в садике у фонтана до синяков и крови — оба моих детских шрама на лице получены там. Клички живут и по сей день, но вражда, говорят, прошла. В доме уже почти не осталось железнодорожников. Не осталось и тех тополей, о которых пишет брат. Их спилили в блокаду на дрова. Тополя там шумят новые. Их посадили в пятьдесят седьмом году, когда приводили в порядок двор после строительства бани на Дегтярной улице. Третий с краю тополь, если войти во двор со 2-й Советской улицы, — мой. Мы сажали его со Славкой Николаевым, плечистым сыном паровозного помощника. Помнишь, Славка?..

Дальше идет подробное описание новых знакомств, мальчишеских потасовок на катке, прием в пионеры, детская любовь, ради которой Броня каждое утро встает на час раньше и утюжит брюки, дрессировка вместе со старшим братом сторожевой собаки Джуля-первого, предательство друга… Мальчишеские радости и огорчения.

Там, в эвакуации, быстро возмужавший Броня вспоминал довоенное детство. В этой тетради сорок третьего года нет ни строчки о настоящем времени — как работается и учится, как живется. Только о прошлом…

Я закрываю тетрадь и беру в руки пожелтевшие листы писем.

Четыре письма и одна записка. 1949–1950 годы. Бронислав учится в училище и летом ездит на геодезическую практику.

Умер Саша, но еще не родился я.

«19 июня 1949 года. Село Черепичины Старорусского района.

Здравствуйте, дорогие папа, мама, Феликс, Юра, Вера, Надя!

Пишу в короткий свободный час. Нахожусь я сейчас на 2/3 до конца нашего хода: впереди еще 75 километров. Значит, в начале или середине августа мы кончим работу. Если ничего больше не добавят, то я вернусь домой в 20-х числах августа.

Как здоровье Феликса? Я узнал от Гали, что он был тяжело болен. Еще раз прошу вас, папа и мама, берегите детей… Думаю, излишне говорить о том, к чему приводит простая невнимательность к детским болезням, хотя бы и «незначительным» на первый взгляд.

Работаем мы напряженно. Глаза постоянно красные — кровь приливает к белкам. Весь день, часов с 6 утра и до захода солнца, мы наблюдаем, а потом до темноты подсчитываем. Я убеждаюсь, что шестьдесят процентов даром не даются, за них иной раз спустишь с себя семь потов. Идем все время по реке Ловать и поэтому купаемся часто. Минные поля стараемся обходить, но иногда из-за неточного нанесения их на карту шагаем по ним. Наше счастье, что мины противотанковые. Борька пишет, что даже наступил на одну. Надо думать, что после этого с ним ничего не случилось, так как он все же пишет.

Как у ребят дела с ягодами и рыбой? Ловят ли с папой рыбу?

Мама, как ты себя чувствуешь? Уж теперь старайся не делать тяжелой физической работы на огороде — поручай все ребятам, они, наверное, без меня обленились. Пусть Феликс, как старший, следит за всем. Завтра надеюсь выслать тебе пятьдесят рублей. Питайся, мама, хорошо, на одежду ребятам не трать — я, может быть, привезу им из экспедиции что-нибудь, мне обещали.

Спешу кончить. Много дел. Пишите мне почаще. Ну, целую всех.

P. S. Папа, есть много тем для рассказов о колхозниках».

Еще одно письмо — Феликсу в лагерь. Феликса только что осудили. В семье — шок. Отец уходит из редакции «Ленинградского железнодорожника». Надежде — девять лет. Вере — тринадцать. Юрке — пятнадцать, он порывается бросить школу и идти работать. Мать устраивается контролером ОТК на электротехнический завод. Мне только что исполнилось семь месяцев, я качаюсь в гамаке меж двух березок, и сестры по очереди смотрят за мной. И Надежде запрещают брать меня на руки — боятся, что мы с ней загремим куда-нибудь в крапиву…

«28 июня 1950 года.

Здравствуй, дорогой Феликс!

Получил твое письмо вчера днем, вернувшись из тундры, где я работаю. В Воркуте стоит база нашего отряда. Приехал я в Воркуту на практику и теперь работаю здесь техником-геодезистом. Рядом, да вообще по тундре и в поселках, я встречаю много заключенных. Я у многих спрашивал о тебе; но никто не знает. А ты, оказывается, вон где. Ну что ж, в лагере, конечно, лучше кормят и свободнее, чем в тюрьме, хотя и строгий порядок. Относительно распорядка в лагерях я достаточно осведомлен, так как работаю рядом с лагерями и у меня в бригаде работают бывшие ЗК.

Работать в тундре трудно, но можно привыкнуть. Есть у меня три верховые лошади с седлами, два охотничьих ружья и боевой карабин. Помощником у меня работает один курсант нашего училища.

В тундре очень много дичи, на которую мы попутно охотимся, так как питание возить с собой по тундре очень трудно.

Феликс, деньги я тебе пошлю переводом, так как в письме они могут пропасть, но в этом письме посылаю тебе десять рублей для пробы.

Деньги (которые пришлю скоро, как получу) бери понемногу, а то могут отнять другие ЗК — там ведь всякие есть. Я много наслышался здесь об этом.

Феликс! Обязательно учись, иначе ты окажешься в очень незавидном положении по окончании срока. Если ты будешь учиться, это вызовет к тебе уважение окружающих товарищей и начальства, а главное — ты меньше потеряешь в жизни, так как с образованием ты всегда выйдешь на верную дорогу. Будь справедливым и честным — это поможет тебе в жизни там.

Вещи свои храни в каптерке. Как у тебя вообще с одеждой? Если можно присылать к тебе что-нибудь из вещей, то мы с мамой пришлем.

Денег я зарабатываю не очень много, но побольше, чем ты, так что буду высылать тебе понемногу. Дело только в том, что деньги я не получаю на руки, а только за них расписываюсь. Получу в конце сезона.

Есть ли у тебя книги? Напиши, как с книгами, дают ли читать? Кто начальник лагеря? Если этого нельзя писать — не пиши!

Места там у тебя, конечно, красивые… Когда освободишься, мы поедем вместе побродим.

Не хочу тебе читать мораль, но в твоем нынешнем положении ты должен понять, прочувствовать: все, что дается не своим трудом, стоит дешево, но платить приходится дорого. Надолго ли хватило бы этого шоколада и ста рублей денег? Этим положения не спасешь… Мы с тобой старшие и должны помогать матери, тянуть за собой остальных, быть примером во всем, у нас две сестры, которых надо вывести в люди, два брата, один из которых только народился… Надо, чтобы все в нашей семье получили хорошее образование, крепко стали на ноги. Постарайся усвоить на всю жизнь: не твое — не бери!

Ничего, Феликс, и твой срок конец имеет, и конец будет ближе, если ты будешь хорошо работать, учиться и слушаться. Не обращай внимания на тех, кто будет тебе говорить, что слушаться — это плохо. Учти, что при твоем положении послушание — твое спасение.

Феликс, много писать не о чем. Написал самое главное. Теперь до свидания.

Не унывай, я буду писать тебе почаще. До следующего письма.

Целую тебя, Броня».

Брониславу шел двадцать второй год.

Отец второй месяц в больнице — сердце… Юра, Вера и Надежда — школьники. За учебу надо платить. Я только-только научился ходить. Мать берет мне няньку на полдня и идет работать. Вечером я ковыляю по квартире, пищу, рву бумагу и мешаю сестрам учить уроки. Юрка за старшего, но он целыми днями гоняет во дворе мяч, надавав сестрам пинков и указаний.

Мать приходит поздно.

«1 июля 1950 года

Здравствуй, дорогая мама!

Сегодня получил твое письмо до востребования, которому был очень рад. Я понимаю, что тебе сейчас очень трудно без папы, но ты не падай духом: у тебя хорошие дети, которые тебя никогда не покинут.

Папа поправится, и, надеюсь, все пойдет хорошо. От Феликса я получил позавчера письмо, когда прибыл на базу за продуктами, и ответил ему. Мама, ты только не плачь, дела наши не так уж плохи. Нас у тебя шестеро, и все мы тебя любим. Вот увидишь — мы еще не раз порадуем тебя и папу, и вам будет чем гордиться. Феликс и сам глубоко переживает свое положение, а это уже хорошо. Парень он умный, с характером, и думаю, сделает правильные выводы на всю жизнь.

Сейчас я прибыл на базу с авансовым отчетом и вожусь со всякими накладными и расписками на гвозди, муку, лошадей, седла, карты и т. д.

Погода здесь очень необычная: сразу можно ожидать и дождя, и града, и снега. С ватником и высокими резиновыми сапогами я не расстаюсь ни на день, так как везде болота и холодно.

Сейчас у меня три лошади вместо 46 оленей. Работать на лошадях, конечно, труднее, так как они проваливаются в оттаявшую мерзлоту, но зато по дороге можно быстро скакать верхом. Со мной работает помощником Генералов Слава — курсант третьего курса. Парень он хороший, веселый, но любит поспать. Если же даешь ему работу — сделает вовремя и хорошо. Я им доволен.

В бригаде же рабочие разные. Один — немец с Поволжья, работящий, тихий. Другие — русские. Один отсидел 9 лет (с 16 лет), другой отбывает принудработы первый год и ругается все время, что я вычитаю 25 процентов его зарплаты по исполнительному листу.

С отчетами я кое-как справляюсь, но за май месяц недосчитался 400 рублей — или потерял чью-то расписку, или уплатил кому-нибудь в тундре и не взял расписку.

Норму пока не выполняю, так как рабочих у меня только трое, а нужно пять. В тундре мы взрываем мерзлоту аммоналом и роем котлован, в который на глубину 3,5 метра ставится геодезический сигнал высотой 7,5 метра. Мое дело: найти место в тундре для этого сигнала, организовать работу, следить за ее ходом, принять постройку, проверить, проследить, чтобы все было сделано именно так, как нужно. Это очень трудно — особенно заставить рабочих соблюдать технику безопасности. При взрывных работах камни и мерзлый грунт летят на высоту 200–300 метров и свистят, как снаряды. Только и смотри, чтобы в голову не попало.

Все трудности, которые имеются у меня, это организационная и финансовая. Финансовая — в смысле отчетности. На каждого рабочего я веду лицевой счет, плачу им деньги, даю продукты, обмундирование. Все, что получает звено, висит на мне, и я буду отчитываться, если чего не хватит. Здесь очень хороший театр, и каждый день присутствия в Воркуте мы проводим в театре. Хотя в городе нет деревьев, выросших здесь, но каждое лето улицы усаживают елками, привозимыми с юга, сеют на газонах овес, ячмень, траву тимофеевку и метелки. Получается симпатично.

До 21 июня мы переезжали и перевозили металлические сигналы на оленях. У меня был оленевод с семьей и 46 оленей. Обеспечивали все перевозки. Но с наступлением жары на оленях работать уже нельзя, они подались на север, а я получил лошадей и одного конюха.

Феликсу числа 15-го я пошлю денег рублей 100, так как в лагерях больше ста рублей нельзя иметь.

Получил от Галки телеграмму из Москвы о том, что она выехала 1 июля. Что это за дом отдыха, куда она поехала? Знаю, что «Интуриста», но до каких пор она там будет, с кем, когда приедет — не знаю. Она пишет мне очень мало писем. Я пишу редко, но значительно чаще, хотя и работаю в тундре. Наверное, папа был прав: она немножко зазналась после повышения своего отца. Но я еще не спешу разочаровываться…

Мама, я хочу заказать у ненцев бурки, пришли размеры ног ребят: Юры, Веры, Нади. Тимошке куплю без мерки самые маленькие меховые бурки с узорами.

Живем в тундре в палатке. До сегодняшнего дня мошек не было, так как стояли холода, но после трех дней хорошей погоды и дождя их стало очень много, и сегодня я уже получил накомарники на бригаду. На рекогносцировку (так называется предварительный осмотр незнакомой местности) я езжу верхом на лошади, со Славкой, который помогает мне.

В бригаде завелись вши, и приходится думать, в каком поселке устроить бригаде баню, как отдать белье в стирку и т. п. Если будет возможность, то пришли мне дуста, он очень хорошо помогает, и я спасаюсь только им: посыпаю свои оленьи шкуры, на которых сплю, и вши не переползают. Благодаря этому у меня пока этих «зверей» не завелось.

В Воркуте я хожу в форменном плаще, джемпере, с рубашкой и галстуком, в черных брюках. В тундре — в резиновых сапогах, в брюках от робы, в синей рабочей куртке, а внизу — рубашка с галстуком и джемпер.

Ношу усы: больше уважения от рабочих…

Вот так идут мои дела.

Сегодня мы со Славкой решили провести вечер в Доме инженера и техника. Это, пожалуй, самой уютное и благоустроенное здание в городе.

Мягкие кресла, лампы-торшеры, ковры, радиола, небольшой буфет, бильярд, книги, журналы. Сегодня понедельник, и здесь тихо. Славка читает, а я пишу.

За меня не волнуйся. Ты посмотрела, мама, на меня так грустно как-то, когда двинулся поезд и я стоял у окна… Не бойся, я нигде не пропаду: не маленький и здоров.

Если нужно пшено, горох, то я могу прислать — здесь свободно лежит в магазинах. Впрочем, что я спрашиваю: конечно, нужно! Но выслать смогу только в следующий приезд в Воркуту — очевидно, дней через 15.

Пиши мне, мама. Целую крепко всех. Броня».

И еще одно письмо — последнее, за тринадцать дней до гибели.

«22 июля 1950 года

Здравствуй, дорогая мама!

Получил от тебя сразу два письма. От Гали получил одно. До послезавтра буду находиться на базе, так как готовлюсь к новому виду работ.

После твоего предупреждения я стал осторожнее с финансами и записываю в журнал каждую казенную мелочь.

В воскресенье я уезжаю на юг: к реке Уса. Там уже не голая тундра, а есть лес высотой 10–12 метров и толщиной до 30 сантиметров. Это я смотрел на карте. В этом районе я пробуду месяца полтора и, очевидно, в Воркуту буду приезжать крайне редко.

Я буду работать здесь август, сентябрь и часть октября. Галя будет отдыхать приблизительно до конца августа и вернется к началу занятий в университете.

С сегодняшнего дня из Воркуты в Ленинград стал ходить прямой поезд с мягкими и жесткими вагонами. Цены на билеты снижены вдвое: теперь билет стоит 156.00. Такой же поезд ходит через день в Москву. Стало совсем хорошо с транспортом. В Ленинград отсюда мы поедем, таким образом, в мягком вагоне. Это будет такое счастье — ехать домой из Воркуты…

Здесь сейчас тепло, температура доходит до плюс 26–27: загорать можно, но не позволяют комары. Поэтому только при сильном ветре и солнечной погоде удается (очень редко) снять рубашку и позагорать. Лицо и руки, конечно, уже загорели давно и, как всегда летом, стали у меня черными.

Мама, Феликсу я сейчас тоже напишу. Денег ему вышлю рублей 50, так как сейчас у меня много расходов по работе, а зарплаты не дают: дают только деньги на производство работ и немного (достаточно) на питание. Свежего здесь мало. Мяса нет никакого. Очень хочется колбасы. Когда Галка приедет с юга, пусть пришлет немного копченой колбасы или корейки. Посылка из Ленинграда идет 5–6 дней, так как ее сразу же отправляют прямым поездом.

Как здоровье папы? Привет ему и всем ребятам. Папе я заказал меховые туфли, и, может быть, сделают теплые рукавицы.

Как дела на огороде? Посадили ли что-нибудь, кроме цветов? Есть ли картошка (посажена ли)?

Здесь картошка только сушеная. В столовой солонина, квашеная капуста, сушеная картошка и макароны. Сегодня, правда, был маринованный виноград. Вот чего не ожидал!

Феликс пишет только то, что можно писать. Спрашивает у меня, много ли он делает ошибок в письмах, боится разучиться писать.

Как там Юра учится? Понял ли он, что учиться нужно в году, чтобы избежать переэкзаменовок, а следовательно — не портить себе лета? Легче всего запустить учебу — на это труда своего не нужно тратить, но когда она запущена — становится трудно. Пусть даже теперь для него служит примером Феликс, который в тюрьме, в лагерных условиях, стремится учиться и старается писать без ошибок! Он должен понять, что образование — могучее оружие, с которым он всегда пробьет себе дорогу к интересной жизни и выведет других…

Парень он неглупый, но пора ему браться за ум, а иначе его ждет незавидная судьба. Юра, ты вот что: не дури, а учись как следует, на «хорошо» и «отлично», и тогда сам увидишь, как хорошо это для тебя, для родителей и для школы.

Верочка с Наденькой молодцы, что хорошо учатся. Я им тут хотел послать живого олененка с маленькими рожками, да ему нужен мох для питания, а в Ленинграде его нет. Хлеб и другие продукты олени не едят: питаются только мхом, листьями березки (карликовой) и травой. Постараюсь поймать им белого медвежонка. Для этого ношу с собой соль: насыплю ему соли на хвост и поймаю!

Привет всем. Поцелуй, мама, всех ребят за меня и мужайся: все будет хорошо. Когда я вернусь, мы придем с Галкой в гости и хорошо обо всем поговорим.

Пиши, мама, мне и ребят заставь, должны же они свою речь развивать. Пусть Юра с Верой напишут мне письмо. Я буду очень рад. И Надюшка пусть напишет. Пусть пишут обо всем. Хорошо, ребята?

Ну, целую, ложусь спать. Уже два часа — солнце давно уже поднялось. Целую еще раз. Броня».

И карандашная записка, которую Бронислав успел написать в больнице города Воркуты. Она на медицинском бланке, и ее нельзя читать часто:

«Мамочка, береги детей.

Галка милая…

Простите, Броня».

Два машинописных листа с круглой печатью.

«Акт о несчастном случае, связанном с производством. Геодезический отряд № 36 Северо-Западного аэрогеодезического предприятия. Коми АССР, г. Воркута.

…Несчастный случай произошел 1 августа 1950 года в 20 часов в тундре, в 12 километрах к западу от города Воркуты.

…При уничтожении остатков электродетонаторов и капсюлей-детонаторов, вследствие неосторожного обращения с ним десятника-взрывника КУЗЬМЕНКО произошел преждевременный взрыв от искры, попавшей в гильзу детонатора.

Исход несчастного случая: пострадавший умер в больнице, в городе Воркуте около 2 часов 2 августа от отека легких на почве общей контузии и шока».

Полупьяный десятник Кузьменко, который в акте упоминается без инициалов, поленился ждать, пока сгорят положенные метры бикфордова шнура, отрезал полметра, надеясь отбежать, и чиркнул спичкой…

Вспыхнувшая головка отскочила в ближнюю гильзу неряшливо рассыпанных детонаторов.

Кузьменко отпрыгнул и повалился на землю, у него лишь обгорели сапоги.

Бронислав, шедший к нему во весь рост, не успел…

Вот и все.

Брат писал стихи. Они попали ко мне вместе с другими семейными документами не так давно. Почти все они датированы 1947 годом. Брониславу тогда было девятнадцать.

Говорят, что время лечит:

Дни проходят и года,

Угасают люди-свечи,

Только вспыхнут иногда.

Не хочу я быть свечою:

Таять, медленно гореть

И ненастною порою

От огня вдруг умереть.

Но сгореть придется все же:

Нас зажгли, и мы горим.

Но огонь мы свой не можем

Сделать ярким и большим.

Мне для жизни, для горенья,

Нужен воздух свежий, чистый.

И тогда сгорю без тленья,

Может, только будут искры.

Феликс в то время был под Иркутском. Когда погиб Бронислав, ему исполнилось восемнадцать.

«20 августа 1950 года.

Здравствуйте, дорогие мои мамочка, папа, Юра, Вера, Надя и Тимка.

Мама, прошу тебя, держи себя в руках, это для ребят. Постарайся поменьше плакать, ведь Броня очень этого не любил. Да, совсем плохо стало без Брони. Теперь там у вас старший из детей Юра, и пусть он всегда поступает, как Броня. Я Броню буду помнить всегда и следовать его примеру.

Мама, получил вчера твое письмо из Воркуты. Деньги, марки и бумага дошли в целости. Большое за это спасибо.

Работаю по-прежнему на заводе, но уже не подручным у формовщика, а прицепщиком. Электрические краны привозят и увозят детали, а я должен отцеплять и прицеплять и после этого убирать землю, которую сбивают с деталей (ведь тут же детали и отливают).

Сам я жив и здоров.

Как поживают остальные ребята? Мама, береги свое здоровье.

Вот хочу писать о другом, но мысли все сворачивают на него, на нашего Броню. Мама, но плакать я не буду, мне уже 18 лет и притом все время находишься на людях. Не подумай, что я стыжусь плакать. Нет. Но никто не поймет моего горя, а будут только смеяться. А как хотелось бы забраться в темный угол и плакать, плакать, как маленькому.

Мама, как живет Галя? Приезжала ли она в Воркуту?

Ну, до свидания. Не могу я больше писать. Крепко целую всех.

Поставьте Броне что-нибудь от меня.

Ваш сын и брат Феликс».

На фотографии Бронислава, которую после его смерти мать прислала Феликсу в лагерь, надпись: «Феликс, будь таким же хорошим, как наш Броня».

Указ о помиловании Феликса вышел через полтора года.

Радио на нашей даче уже нет — я в строительной горячке перерубил провода, и Никола возит с собой транзистор. Мы не спеша готовимся ко сну и слушаем последние известия. Феликс на правах старшего поставил свой матрац возле печки и по вечерам ложится на него, закуривает и рассуждает на разные темы. В основном о текущем моменте и видах на будущее, исходя из прошлого. В своем портфеле он постоянно носит вместе с пачками научных журналов один из томов «Истории государства Российского» Соловьева. Иногда он зачитывает нам целые страницы. Мы слушаем, удивляемся и затеваем исторические разговоры, обнаруживая свою дремучую некомпетентность.

Из жизни наших пращуров мы помним только Киевскую Русь, татаро-монгольское иго, деяния Петра I и Бородинскую битву. И отдельные факты, случайно запавшие в память. Покорение Ермаком Сибири я помню, например, благодаря одноименной картине Сурикова. А завоевание Казанского царства — по пищалям и саблям в холодных переходах храма Василия Блаженного, куда лет двадцать назад мы заходили с отцом.

Зато мы могли бы назвать более близкие даты сомнительной важности, которые заучивали в институте.

Выясняется, что мы не слышали о «Повести временных лет» Нестора.

— Ослы! — торжествующе говорит Феликс. — Это про вас сказал Евтушенко: «В какой стране живет — не знает, одно лишь ясно — близ Китая». Не знать «Повесть временных лет»! Олухи!

Я говорю, что этот факт еще ни о чем не свидетельствует. Да, человечество пишет уже шесть тысяч лет. Пишет законы, нравоучения, описания быта и правлений императоров, песни, басни, рассказы, романы и рецензии на них, учебники пишет и некрологи, газетные статьи, анонимки, брошюры по кролиководству, тексты для плакатов, эссе, диссертации и путевые заметки… Ну и что? Хоть мы и освоили печатное дело только в ХVI веке.

— Вот именно, — поддерживает меня Молодцов. — Иван Федоров и освоил! Тамбовский, говорят, мужик, — улыбается он.

— Пра-авильно! — Феликс спускает ноги на пол и нашаривает валенки. — Я об этом и толкую! Я толкую о том, что болванов, которые скулят, что у нас дорогие и плохие магазины — не полная чаша, надо сажать за парты и класть перед ними учебник истории.

Феликс находит свой портфель и достает из него томик Соловьева.

— Ведь наш с Тимофеем дед родился еще при крепостном праве! — Он листает книгу. — Подумать только! Два поколения назад рабство на Руси было закреплено законом. Лучины жгли! С голоду мерли!

Феликс говорил чистую правду. В послужном списке деда-химика, который хранится в семейной шкатулке, указан год его рождения — 1860-й.

По нынешним временам, в нашем роду сплошные аномалии. Моя мать родилась, когда ее отцу было 47. Я — когда матери шел 43-й.

Да, два поколения назад еще было крепостное право. Доживали свой век бунтари-декабристы, и в Симбирске еще не родился Владимир Ульянов. Интересная штука история.

— Сейчас я найду, как европейцы русских послов в хлевах размещали, — обещает Феликс. — Чтобы вы не очень задавались нашим прошлым. А то кое-кто думает, что мы всегда ходили в ботинках, пользовались электричеством и облегчали нос посредством платка. Сейчас вы увидите, как жили наши предки…

— И перестанем удивляться, почему скороходовская обувь до сих пор напоминает колодки, — вставляю я.

— А в грузинском чае попадаются палки! — улыбается Молодцов.

Феликс откладывает книгу, и мы вспоминаем, как несколько лет назад он выбрал из пачки чая прутики и палки и послал их директору чаеводческого колхоза с припиской: «Это что, чай, да? Обижаешь, дорогой…» И написал свою фамилию и адрес без всяких пояснений. Вскоре ему прислали бандероль с отменным сортовым чаем, испуганными извинениями и приглашением в гости. Чаеводческий начальник обещал теплый прием и уверял, что самым строгим образом взыщет с халтурщиков.

Феликс никогда не стыдился доверять свои мысли и чувства бумаге. А также обнародовать их. Во время Карибского кризиса он отбил в Москву телеграмму: «Борода и рубашка есть, прошу направить добровольцем на Кубу». Через несколько дней Феликса вызвали в военкомат и мягко попросили не давать больше подобных телеграмм: пусть он не волнуется — дела обстоят не так плохо, чтобы посылать добровольцев.

— Да… — блестит глазами Феликс, — что было, то было. А рубашка у меня в самом деле была: черная, с погончиками, как у Фиделя. Мать сшила…

И я вдруг вспоминаю ту рубашку, Феликса с бородой, мать за швейной машинкой «Зингер» — она шьет мне такую же, с погончиками рубашку, а я хожу по комнате и волнуюсь, что может получиться хуже, чем у старшего брата, или зеленый репс материнской блузки плохо выкрасится в черный.

А потом я в этой рубашке вместе с приятелями протискиваюсь сквозь густую толпу на Суворовском проспекте, чтобы ближе оказаться к проезжей части, где два парня пишут мелом на асфальте: «Вива Куба! Вива Фидель!» И милиционеры в синих еще мундирах с улыбками косятся на них и поторапливают: «Живее, живее! Восклицательный знак побольше!» И нестерпимое желание увидеть мужественную улыбку Фиделя, прокричать что-нибудь как можно громче, чтобы он заметил тебя в толпе, заметил твою рубашку, кивнул бы и понял, какие у него есть друзья. С такими не пропадешь.

И тяжелое чувство досады в поредевшей толпе, когда объявили, что Фидель уже проехал другим маршрутом, и со стороны Невского цепочкой поползли темно-синие троллейбусы…

Мне было тогда лет двенадцать, Феликсу — к тридцати, и он говорил, что станет брать меня в свои компании при условии, что я смогу спокойно отжаться тридцать раз от пола и двадцать раз присесть на каждой ноге. Как он.

И я по утрам и вечерам до дрожи в локтях отжимался от пахнущего мастикой пола, считая сдавленным голосом: «…пятнадцать… шестнадцать…» Потом я отлеживался на шелковистом прохладном паркете и старался не прозевать мягкие шаги матери в коридоре — чтобы она не застала меня в цыплячьей бессильности и не огорчалась. «Ну, сколько сегодня? — спрашивала мать, когда я, сдерживая дыхание, шел мимо нее в ванную. — Продвигается? Быстренько умывайся и иди завтракать, я уже суп погрела». Мать старалась придерживаться традиции, заведенной в доме ее отца: «Завтрак съешь сам, обед раздели с товарищем, а ужин отдай врагу». Были у нее и другие твердые заповеди.

Я подчистую съедал завтрак, дважды в день пил вонючие пивные дрожжи, чтобы набрать вес, тайком от матери выпячивал на ночь нижнюю челюсть, стискивал зубы и заматывал голову, как при флюсе, полотенцем, чтобы иметь волевой подбородок и характер, но утром обнаруживал подбородок съехавшим на прежнее место, а локти все так же начинали дрожать на десятом отжиме от пола.

…Условия старшего брата я выполнил к четырнадцати годам, когда уже не стало матери, но Феликс как-то рассеянно выслушал про мои достижения, похвалил, обещал в ближайшее время устроить мне экзамен и уехал на Загородный, к своей второй жене Лиле, где и пропал надолго.

Друзьям, которым я много и смачно врал про похождения Феликса, я сказал, что экзамен сдан в лучшем виде и теперь-то старший брат возьмет меня в компанию — мы с ним погуляем на славу. А потом, может быть, я вообще перееду к нему жить — он приглашал…

Феликс приехал, когда меня собирались исключить из школы и нужно было идти на педсовет.

…Я подрался в раздевалке с сыном нашей нянечки, и она, огрев меня шваброй, провопила в гулком вестибюле: «Ах ты, паршивец! Мать в гроб загнал, а теперь моего сына искалечить хочешь!..»

Я пообещал нянечке, что скоро убью ее, и пошел на Синопскую набережную, чтобы обдумать, как это лучше сделать. В школе я почему-то пытался скрывать, что у меня умерла мать.

Я просидел среди штабелей бревен до темноты, и когда фонари на правом берегу Невы перестали расплываться у меня в глазах, я взял портфель и пошел на чердак большого дома на Мытнинской.

Меня поймали и привели домой на четвертый день.

Феликс приехал на пятый.

Он сидел возле дубового обеденного стола, курил, что-то отрывисто и гневно говорил мне, а я, стоя у окна, слушал, как поскрипывает у меня под ногами паркет, и почему-то больше не боялся брата.

Я тогда, конечно, не знал, что в тот период у Феликса все было очень непросто в жизни.

Я находился в том неудобном для окружающих возрасте, который принято называть переходным…

Я надеваю ватник и выхожу на улицу за дровами.

Да, мне тогда было четырнадцать, когда я подумал, что неплохо бы покончить жизнь самоубийством. Свести, как пишут в книгах, счеты с жизнью.

Я сидел на подоконнике и смотрел на пустынный двор, где пузырились лужи. Отец был в театре. От мысли, что я никому не нужен, мне делалось невыразимо горько и грустно. Конечно, надо кончать с этой затянувшейся шуткой, думал я. Раз! — и готово. Вот тогда они попрыгают, всплакнут горючими слезами. Под «ними» я подразумевал отца, сестер, братьев, племянника Димку и одноклассницу Ирку Епифанову.

Правда, насчет слез племянника я сильно сомневался: он по малолетству мог и не понять, какого гениального дядьки лишился, а только обрадовался бы, что можно наконец растащить мои карандаши, альбомы с самолетами и раскурочить мои самодельный карманный приемник, но с годами бы до него, безусловно, дошло, что своим нытьем и приставанием он омрачал жизнь великого человека, и уж тогда угрызения совести не давали бы ему покоя до самой смерти. Н-да…

Я покачивал ногой в рваном тапке и прикидывал способы сведения счетов с жизнью. Топиться и застреливаться не хотелось. Утопишься в Неве — фиг найдут. Застрелиться нечем. Валялась, правда, под ванной старая поджига, но с ее хилой убойной силой скорее выбьешь себе глаз или повредишь в мозгу какие-нибудь нервы. Жить же одноглазым уродом было бы еще тошнее.

Можно еще отравиться, думал я. Но тоже дело сомнительное. Рези в желудке, предсмертные судороги, синяя физиономия… Да разве найдешь настоящий цианистый калий или яд африканской кобры. Не найдешь. Придется травиться каким-нибудь вонючим дустом, а потом орать два часа: «Спасите! Помогите! Жить хочу!..»

Нет, лучше повеситься. Торжественно и благородно. Как Есенин. В гостинице «Англетер». Отец говорил, что он в тот день играл там на бильярде и все видел своими глазами. Многие плакали. Вот и я так же: голову в петлю — и порядок! Вы все тяготитесь мною? Пожалуйста! Вот я лежу — в черном фраке, цилиндре и белой манишке. Отрешенный от всего земного, и на моих устах застыла горькая усмешка.

Фрак, цилиндр и манишка лежали в большой пыльной коробке на антресолях — их притащил Юрка, когда еще играл в самодеятельности Евгения Онегина.

Хорошо бы еще белую розу в петлицу, фантазировал я. Чтобы та, которая посмеялась над моими стихами, уронила на нее запоздалую слезу раскаяния.

Я представлял, как за гробом идет наш класс, вся наша школа, рыдают родственники, пошатываясь, бредет в черном платке Ирка Епифанова. «Боже! — заламывает она руки. — Почему я не поверила, что он сам решил для меня все задачки по физике? Весь учебник, на целый год вперед!..» За гробом несут венки, мой табель с единственной тройкой по пению, почетную грамоту в бронзовой рамке — за лыжный кросс. «Какой это был ученик! — плачет классная воспитательница. — Какие он писал стихи! Второй Пушкин!..» На крышке гробы лежит моя старая школьная фуражка с надраенной кокардой. Тяжко бухает оркестр. Траурная процессия выворачивает на Невский — к Лавре. Перекрыто движение. «Кто? Кто это скончался?» — тревожно шепчутся люди. «Загубили, не уберегли… — горестно вздыхают в толпе. — Была бы жива его мать, она бы такого не допустила».

Рыдают Верка с Надькой — зловредные сестрицы: «Ах, зачем мы заставляли его бегать за картошкой и выносить ведро… Зачем мы поднимали его в семь утра, чтобы он сходил в молочную кухню и отнес Димку в ясли? Прости нас, Тимоша!..»

Братья держат под руки отца. По их щекам медленно катятся слезы. «Почему я не взял его пожить к себе? — хмурится Феликс. — Ведь ему было так тяжело в этом аду, где две комнаты на восемь человек…»

«Зачем я позволял, чтобы мне звонила эта глупая театралка Ядвига Янцевна? — низко опускает голову отец. — Она бы никогда не смогла заменить ему мать. А он был такой ранимый. Прости, сынок…»

Я вытирал слезы и пытался проглотить комок в горле. Да! Надо повеситься. В ванной. Когда все лягут спать…

Какой же я был идиот.

…Потом я лежал на диване лицом к стене, горела настольная лампа, и отец тихо ходил по комнате, останавливаясь и прислушиваясь. Есенина из меня не получилось. Мне было стыдно, и я делал вид, что сплю. На кухне шептались сестры.

Женщина с высоким голосом вскоре перестала звонить нам, и однажды, когда уже пришла весна и мы с отцом резали над тазиком проросшую картошку, подготавливая ее к посадке на огороде, он долго молчал, с хрустом разрезая клубни и хмуро разглядывая их, и сказал неожиданно тяжелым голосом: «Неужели ты думал, что я маму забыл? Не забыл, Иван Иванович…» И отложив блеснувший солнцем нож, пошел курить на кухню. Я слышал, как он открыл там кран и взял из сушилки чашку.

Да, уникальный я был идиот…

Я захожу с дровами в избушку и топаю валенками, чтобы стряхнуть с них снег. Феликс рассказывает, как он пытается вытравить из своих сотрудников рабскую философию. Молодцов, оседлав стул, с улыбкой слушает его. Он любит Феликса, я знаю. Я тоже люблю, хотя и всякое бывало: братья.

Мы начинаем укладываться спать. На улице метель, и завтра нам придется туго. Будем вновь разгребать дорожки, протаптывать тропинки и вытаскивать из-под снега бревна. Феликс, позевывая, листает журнал «ЭКО». Он обещает еще часок приглядеть за печкой.

Я снимаю с веревки нагревшийся спальный мешок, желаю всем спокойной ночи и иду в прохладную, примыкающую к кухне комнату. Мне хочется побыть одному.

Комната маленькая, сыроватая, с отставшими от стен обоями, но летом уютная и привлекательная — в ней стоит зеленоватый мрак и прохлада. Она зовется девичьей.

Ее выстроили для себя сестры. Я помню, как, замотав головы платками, они тюкали трамбовками хрустящий шлак, который сыпал в опалубку вперемешку с бетоном отец. Наверное, помогали и Феликс с Юркой, но я вижу только сестер — они стоят на высочайших, как мне кажется, лесах и, точно заведенные, мелко кланяются стене: в руках у них колотушки. Отец выскребает из железного корыта цементный раствор. Меня используют для мелких поручений, и я нетерпеливо жду, когда мне разрешат залезть наверх, приподнять за блестящие ручки обрубок бревна и шлепнуть им во влажно хрустящий шлак.

Сестрам, когда они строили себе отдельную комнатку, было пятнадцать и девятнадцать. Какие девицы будут сейчас тюкать трамбовками, чтобы построить себе комнату? Да никакие не будут.

Я ложусь на скрипучий диванчик, гашу свет и думаю о том, что есть наказания, которые посылает судьба, и есть испытания, которыми она проверяет человека на стойкость. И надо уметь различать их, чтобы не впадать в панику. Где-то я читал такое…

Чем были для моей матери смерти троих детей, блокада, тюрьма Феликса, послевоенная голодуха, безденежье и многое другое, от чего мать седела, но не сгибалась?.. Наказанием? За что?

Испытанием? Но сколько можно испытывать… И самое главное: во имя чего, если мать умерла рано, еще полная сил?

А быть может, это пример мужества, поданный нам, оставшимся жить? Не надо помнить всегда — это невозможно. Хоть иногда вспоминайте. И вы поймете, что ваши нынешние беды — не беды. А лишь неприятности, огорчения. Беда — это другое…

Мы строим дом.

В апреле, когда тропинки в снегу уже чернеют землей и с грядок сползает зернистый искрящийся снег, приезжают наши сестры и жены.

Надежда начинает ахать еще от калитки, дивясь новому срубу и размаху строительства.

Вера, обходя талые лужи и ступая на щепки, оглядывает со всех сторон уже законопаченный сруб и качает головой:

— Ну, вы, мужики, даете! Ну, вы даете! А какой большой!..

— Саня! Это вы все сами? — не верит своим глазам Надежда. — Когда же вы успели? Ой, какие вы молодцы. Надо же…

Пока идет осмотр строительства, мы гордо, но сдержанно улыбаемся и даем пояснения. Конечно, мы ждали этой минуты, когда наши женщины приедут и ахнут. Приятно чувствовать себя мужчинами, которые могут построить дом.

— Молодцы, молодцы!..

— Когда же они успели? Вроде и ездили не так часто…

— Ну да, не часто! Я уже и забыла, когда мы с Саней в кино последний раз ходили. То он на работе допоздна, то здесь.

— И главное, бревна-то какие толстые, смотрите. Настоящий рубленый дом!

— А как комнаты будут расположены?

— Надо ведь еще старый сломать. Нет, за это лето им не успеть. Не успеть вам, Феликс?..

— А второй этаж будет?

Феликс стягивает с себя грязный свитер, не спеша вешает его на сук рябины и неожиданно подхватывает жену на руки.

— Что ты делаешь? — пугается Лиля.

— Хочу показать тебе стройку! — Феликс шлепает сапогами по лужам, удаляясь к углу сруба.

— Феликс, прекрати! — Лиля обхватывает его шею и пытается быть строгой: — Поскользнешься…

Феликс обносит жену вокруг дома и ставит на сухое место.

— Поняла, чем мы тут занимались! — задорно смотрит Феликс. И вытирает губы ладонью.

— Колоссально! — Лиля роется в сумочке и отворачивается к калитке. — Настоящая вилла!..

Мы все немного завидуем отношениям Феликса и Лили. Они работают в одной лаборатории, вместе написали книгу, у них гостеприимный дом и много друзей. Лиля, похоже, давно смирилась с неожиданным характером мужа, принимает его таким, как он есть, многое прощает и, наверное, владеет неведомым нам ключиком к сердцу Феликса.

И тем большей неожиданностью будет то, что произойдет у них через два года.

Надежда продолжает виться около Сани и сыпать вопросами о будущем устройстве дачи. Саня обнимает ее за шею и смотрит с улыбкой:

— Надежа, знаешь, как у нас на стройке говорят? У нас говорят: неоконченную работу дураку не показывают. — Он чмокает ее в висок. — Давай обед организовывай. Потом все увидите.

…Эта присказка потом чуть не выйдет нашему зятю боком.

Когда Молодцов станет главным инженером крупного строительного треста и к нему на объект приедет большой областной начальник с лунообразным лицом, Саня скажет про неоконченную работу и дурака после надменного выговора по мелочам. Он спокойно выслушает все дилетантские упреки, улыбнется и скажет. Но попросит не относить на свой счет, просто у строителей так принято говорить. Управляющий трестом после отъезда гостей тяжело опустился в кресло: «Ты представляешь, с кем ты пошутил? Ведь нас с тобой уволят…»

— Если действительно дурак, то уволит, — нахмурится Молодцов и добавит, что не боится вновь пойти прорабом, мастером, а то и плотником, тюкать топором. — Мне интересно дело делать, а не прогибаться перед начальством. Доверили, так не мешайте строить…

Молодцова не уволят. Хотя некоторые будут копать под него, представляя Саню чуть ли не мятежником, идущим против генерального курса. Саня в тот период скажет, бодрясь: «Жизнь, как у графина, — каждый норовит взять за горло». А через несколько лет Молодцова пригласят работать туда, откуда, как говорится, лучше видно. Не за присказку, я думаю, возьмут, а вообще…

Мне нравится его имя — Александр. Я хотел назвать им моего первенца. Но сестры сказали, что нельзя — ведь так уже звали еще одного моего умершего брата.

Над моим столом висит круглая застекленная фотография, оклеенная черной материей. Мой брат Александр, родившийся в сорок третьем году в Ленинграде.

Рамку делала мать.

Стриженный наголо и оттого лобастый и головастый, он сидит в белой рубашке с темным бантом на груди и с интересом, чуть приоткрыв в улыбке рот, смотрит куда-то мимо меня. Нашим взглядам никак не встретиться.

Ему четыре года.

— Папа, — спросил меня однажды сын, — это ты маленький?

— Нет, это мой старший брат Александр, — объясняю я. — Сашенька. Он умер маленьким. Сорвал на полянке траву и съел, а она была ядовитая. Белладонна называется…

— Нет, все-таки Сашенька твой младший брат, — после раздумья говорит сын. — Вон он какой маленький, а ты вон какой большой…

— Старший, — говорю я. — Он родился во время войны, а я — после.

— Во время войны? А он в фашистов стрелял?

— Нет, они в него стреляли. Снарядами из пушек.

Мой младший старший брат Александр.

Свидетельство о рождении — фотография — свидетельство о смерти.

Мать по моей просьбе часто рассказывала о блокаде. И вольно или невольно ей вспоминались самые тяжелые времена: зима сорок первого — сорок второго. Замерзший водопровод. «Буржуйка». Саночки. Синюшная Надька в холодных подушках. Обстрелы. Все 900 дней блокады представлялись мне одной студеной ночью со стуком метронома и зыбкими тенями людей.

И когда уже не стало отца и матери и до меня дошло, что Саша родился в конце сорок третьего не где-нибудь в Ташкенте, а в Ленинграде, мне в голову полезли тяжелые мысли. Я носил эти мысли в себе, пока не решился на разговор с Феликсом.

Феликс назвал меня болваном и вытянул со стеллажа книгу А. Бурова «Блокада день за днем». «На, прочитай! — чуть снисходительно сказал он. — Истории своего города не знаешь, а считаешь себя ленинградцем. В январе сорок третьего блокаду прорвали, а в феврале уже эшелоны со всей страны шли. Плюс «Дорога жизни» второй год уже действовала. Бол-л-лван!.. — Он закурил и посмотрел на меня жестко: — В блокаду за воровство продуктов расстрел полагался. На месте…»

Я прочитал книгу, и у меня отлегло.

И я мысленно опустился перед матерью на колени…

В моей шкатулке хранится свидетельство о рождении Александра, выданное бюро ЗАГС Смольнинского района Ленинграда. Дата выдачи — 2 ноября 1943 года. До полного снятия блокады — считанные недели.

Мать родила Сашу семимесячным, получив извещение о гибели старшего сына — Льва.

Я дорожу этой старой, темного полированного дерева шкатулкой. Там хранятся трудовые книжки отца и матери, дневник деда-химика, свидетельства о рождении и смерти, письма, письма, снова письма и в уголочке — медали отца и матери «За оборону Ленинграда», отчеканенные в блокадном городе.

Мать говорила, что этой медалью смогут гордиться все ее будущие потомки. Таких медалей больше не отчеканят.

Надежде по малолетству медаль не полагалась. Она была крохой. Зато при рождении сына ей вручили голубой металлический кружочек в пластмассовой книжечке: «Родившемуся в Ленинграде».

И у моего сына есть такая. Она хранится в той же шкатулке, где и родительские «За оборону Ленинграда».

Между ними — плотная пачка документов длиною в десятки лет.

Не было бы тех латунных с зелеными ленточками — не было бы и этой, голубой и праздничной. Не было бы ни Надежды, ни меня, ни наших сыновей…

Мы строим дом. Уже сломана половина старого — девичья комнатка с чердаком, где в детстве я любил ночевать на сене.

Чердак достался мне по наследству от Феликса. Там была устроена низенькая загородка для сена. На стене висели книжная полка и латунная керосиновая лампа, переделанная братом в электрическую.

Лампа имела осиную талию, и Феликс уверял, что она с пиратского брига и видала виды.

По ночам, когда родители засыпали, я включал пиратскую лампу и читал Конан Дойла.

Под сеном я прятал дневник — толстую тетрадь в клеенчатой обложке. Когда мы вытаскивали с чердака лыжи, непарные валенки и пропылившееся сено, я нашел свой дневник и прочитал записи пятнадцатилетней давности.

«Вчера мы с родителями ездили на корабле в Петродворец. Там очень красиво. Корабль сильно качало, но на нем был буфет. Я выпил три бутылки лимонада.

Мама опять плохо себя чувствует, у нее давление. Завтра мы с папой поедем на Черную речку за раками. Папа сейчас в отпуске. Мне обещали купить маску для подводного плавания и ласты.

Надин муж мне нравится. Мы с ним будем строить катамаран. Моему племяннику Димке исполнилось три месяца, он часто плачет.

Мы с Виталькой узнали, что на 7-м километре раньше была богатая финская усадьба, и там может быть зарыт клад. Хотим поехать туда на велосипедах. 20 июля 1964 года».

На этой записи дневник обрывается. Через одиннадцать дней умерла мама, и мне стало не до дневников.

Мы строим дом. Уже видно, что это будет дом, а не утепленная конура, как в порыве гнева предрекал Феликс. Но и не дачный особняк директора овощного магазина. Нормальный дом на четыре семьи, где можно провести лето, приехать зимой.

Растут наши долги и энтузиазм. Мы суем в обувную коробку квитанции и товарные чеки на купленные материалы, но Феликс аккуратно раскладывает их по стопкам и соединяет скрепками. «Знаем мы эти штучки, — ворчит он. — Не дети. Все хорошо, пока хорошо. Саня, гони квиток за рубероид, он у тебя… Подведете меня под монастырь, понимаешь ли… Кто, спросят, зачинщик и организатор? Феликс Николаевич. Суши сухари. Вы мне эту анархию бросьте…»

В июне мы с Молодцовым и Удиловым берем отпуска. Феликс отпуск не берет, но обещает приезжать на неделе и в выходные. Он два года не был в отпуске и считает: стоит ему уйти в отпуск, как в лаборатории все пойдет наперекосяк. Прибор, которым он хочет утереть нос японцам, сделают непременно тяп-ляп — вместо сенсорного выключателя поставят корабельный рубильник, а саму схему засунут в посылочный ящик, насверлив в нем дырок для вентиляции. И потом объяснят свое головотяпство объективными причинами: не было одного, не достали другого, не подписали требование на третье. Феликс говорит, что знает своих сотрудников как облупленных и поэтому не пойдет в отпуск до сдачи прибора. К тому же начальник отдела кадров давно точит на него зуб, и стоит Феликсу исчезнуть из города, его лабораторию отправят на недельную прополку корнеплодов — в отместку за смачную фигу, которую Феликс показал ему в начале зимы, когда начиналась кампания по переборке картошки. Феликс тогда сказал, что если начальник отдела кадров находит в своей конторе сто не занятых делом научных работников и легко посылает их то косить траву, то рыться в гнилой картошке, то такого начальника надо гнать. У него — Феликса, свободных людей нет. И точка.

Кадровик, прихватив личное дело Феликса, побежал жаловаться генеральному директору. И, пересказав ему крамольные речи Феликса, поставил вопрос ребром: почему человек без законченного высшего образования руководит лабораторией, где три кандидата наук? Почему у него персональный оклад, как у доцента? Вы видели его анкету?..

— А вы видели его приборы? — устало спросил генеральный. — Читали его статьи и книги? Если я его уволю, кто будет двигать науку? Вы?.. Оставьте его в покое. Если он говорит, что нет свободных людей, значит нет. Я ему верю.

Феликс пересказывал нам эту историю несколько раз. И каждый раз светился мальчишеской гордостью.

Феликс приезжает на дачу усталый, с тяжелым посеревшим лицом, но, посидев с нами на пахучих струганых досках и побродив внутри сруба, оживляется: «Что за жизнь пошла! Некогда сходить в лес и понюхать ландыши. Давайте завтра в футбол сыграем!»

Клены вдоль забора выстрелили густую листву и прикрывают наш растерзанный стройкой участок со стороны дороги. Иногда приезжают помогать друзья, и мы ставим под дубом китайскую палатку, зажигаем по вечерам костер и жарим шашлыки.

От друзей больше хлопот, чем реальной помощи: им надо все объяснять, показать, они несколько раз переспрашивают, опасаясь напортачить, предлагают свои варианты устройства дома, и Молодцов определяет их к работе подсобников.

— Феликс, мне нужны два мужика не ниже академиков — доски переложить. Вот эти ребята справятся? — Он кивает на приятелей Феликса, приехавших на машинах.

— Эти? — Феликс оценивающе смотрит на друзей. — Должны справиться. Они, Саня, только с виду такие пришибленные. А на самом деле ребята ничего. Доски, я думаю, переложат. Раза со второго.

— Так, — хмыкает Молодцов. — Славно. Нужны еще два орла — окультурить площадку за домом. Работа не тяжелая, но видная.

Два орла, один из которых мой приятель по институту, берут рукавицы и идут убирать мусор. Занятие для научных работников привычное.

— Эй, дистрофик! — подзывает меня Молодцов. — Глянь, чего еще у нас по графику на сегодня?

Я несу лист миллиметровки и называю позиции.

— Так. Это я сам… — слушает Молодцов. — Это вы с Николой. Это я. Это Феликс. Это рано делать, перенеси на завтра — Иван Стрикалов не приехал. Ага, хорошо. Бери Николу за хобот, и готовьте стропильные доски. Пока не режьте, только размечайте, я подойду…

Феликс говорит, что Молодцов нормальный мужик, плюс к этому — у него комплекс порядочного человека. Это когда человек не полезет к чужой жене, не сделает подлости, не посмеется над тобой за глаза, не обманет… Это я так понимаю. Но если я понимаю правильно, побольше бы людей с такими комплексами.

Вечером мы играем в футбол на полянке против нашего дома. Садится за далеким лесом солнце.

Удилов дурно себя чувствует, и мы с Саней и Феликсом выходим против пятерых. «Нет-нет, — отказывается брат от подмоги. — Чужих не берем. У нас семейная команда «Зубодробители», — он предвкушающе улыбается.

Команда противника — «Гроссмейстеры». В ней два кандидата наук, молодой профессор, инженер и главный конструктор каких-то систем Миша Бережковский, лучший друг Феликса. Почти всем — около сорока и больше.

Бережковский пытается наложить на Феликса жесткий прессинг, но тот пару раз валит могучего друга на траву и забивает первый гол. «О-о! — радуется Молодцов. — Сейчас мы быстро накидаем науке десять банок! Тимоха, пас!» Профессор оказывается бойким малым и, придерживая очки, прорывается к пустым воротам. 1:1. Феликс с Саней, оставив меня в защите, на пару идут в атаку. Они долго пасуются, растягивая оборону, подключают меня, и наконец Саня хлестким ударом втыкает мяч меж двух булыжников, означающих ворота. Феликс тяжело дышит, голая спина блестит потом, но место в нападении он уступает мне только при счете 5:2 в нашу пользу. Феликс азартный.

Теперь мы с Саней начинаем долбить оборону «Гроссмейстеров», перескакивая через выставленные бледные ноги, и посылаем мяч в ворота верхом, потому что запыхавшийся Бережковский улегся в них, закурил и оттуда пытается руководить действиями команды.

— Правильно! Бей своих, чтобы чужие боялись! — кричит он, когда два гроссмейстерца, не взяв меня в коробочку, сталкиваются лбами. — Хорошо, что мозгов нет, а то бы заработали сотрясение! Женя, по ногам бей! По мячу всегда успеешь! Вперед, мужики! Я мысленно с вами! Молодцов, брось мяч, тебя к телефону!..

В конце игры, когда разгром «Гроссмейстеров» очевиден, Миша тихо смывается, приносит с колонки ведро холодной воды и встречает ледяным залпом прорвавшегося к воротам Феликса. «Все! Ничья! — Миша накрывает мяч ведром и садится сверху. — Ничья!..»

Такой вот у нас футбол.

Мне было лет восемь, когда я впервые столкнулся с понятием денег. Не в смысле покупки мороженого или билетов на детский утренник, а несколько шире.

В то лето я узнал из разговоров взрослых, что скоро наступит коммунизм и в магазинах все будет бесплатно. Я помню, как мы с приятелем наскребли мелочи и отправились в магазин за слойками, но по дороге смекнули, что есть резон подождать коммунизма, который объявят, возможно, уже завтра, и тогда мы отоваримся не только слойками, а мороженым, вафлями и карамельками в жестяных коробочках. Мы легли на полянке невдалеке от магазина и, прихлопывая кузнечиков ладошками, стали обсуждать всевозможные покупки. Мы уже дошли в мечтах до «Побед» и ЗИСов, когда приятель не вытерпел и побежал к тетке, косившей траву по канаве, чтобы узнать, с какого же дня начнется бесплатная выдача и будут ли давать детям.

Я видел, как тетка замерла, выслушивая моего приятеля, перевернула блеснувшую на солнце косу, что-то сказала и стала сердито вжикать по ней брусочком. Приятель, оглядываясь и спотыкаясь, побежал обратно.

Потом мы ели пышные слойки с сахарной пудрой и смотрели из кустов, как паровоз въезжает на поворотный круг и крутится на нем, нетерпеливо стреляя паром.

Что такое коммунизм, мне вскоре популярно объяснил Феликс. Я понял только одно: всего будет так много, что никто не захочет тащить в свой дом барахло, которое надо чинить, охранять и протирать влажной тряпочкой. Нужна тебе машина — берешь напрокат и едешь. Нужен костюм или пальто на зиму — получай. Поносишь, потом отдашь. То же с велосипедами и спиннингами. Конфеты и вафли будут лежать штабелями, и никто не станет считать, сколько ты взял. Хочется — ешь. Машины будут добывать уголь, варить и отливать металл, колоть дрова и подметать улицы. Мы будем только нажимать кнопки и улыбаться.

Феликс особенно уповал на могущество техники.

Ему было тогда двадцать пять лет, он работал радиомехаником в порту и вечерами мастерил телевизор «КВН». Я садился рядом с ним на низенькой табуретке и ждал, когда брат попросит меня что-нибудь подержать или принести. «Да не суетись ты, — одергивал меня Феликс. — Возьми спокойно проводок и держи. Вот так. — Он отдувал едкий канифольный дымок и, загадочно взглянув на меня, рассуждал: — Вот будет у меня сын, дам ему вместо игрушек трансформатор — пусть привыкает к технике. Или дрель. Какая ему разница, чем играть…»

Тот первый «КВН» с маленьким зеленоватым экраном прожил в нашей семье долго. Мать сделала для него холщовый чехол с вышитой на месте кинескопа тройкой скачущих коней и, когда вечером приходили соседи со своими стульями, торжественно снимала его и щелкала ребристой ручкой…

Феликс в то время за два года одолел три курса электротехнического института. Но дальше учиться ему стало неинтересно, и он зарылся в книги и самодельные приборы. Феликс «искал направление» и за год поменял восемь мест работы. В девятом он нашел то, что искал. Но пришлось оформиться подсобником — иных вакансий не было. Феликса переполняли идеи и мало волновало, кем он числится.

Через год его назначили ведущим инженером. В трудовой книжке так и записано: переведен из подсобных рабочих в ведущие инженеры лаборатории № 670.

Об этом я узнал совсем недавно.

Мы строим дом. Дело дошло до стропил, на которые ляжет крыша. Это уже не шутки.

Если залезть на вершину сруба, то увидишь под собой крышу старого дома с законченным квадратом трубы. Дом стоит, как в просторной коробочке, обнесенный толстыми бревенчатыми стенами, и ему, наверное, грустно. Он догадывается, что дни его сочтены, и новая крыша, высокая и шиферная, даст приют этим людям, которых так хорошо знает.

Планки, прижимающие влажный от моросящего дождя рубероид, поросли мхом. Краска на стенах облупилась, и доски отливают сизым голубиным цветом. Наш старичок нахохлился и угрюмо смотрит в землю. Хотя какой он старичок?.. Мой ровесник, ему нет и тридцати.

Ко мне наверх поднимается Феликс и, ухватившись рукой за укосину стропил, смотрит вниз.

— Вот бы отец порадовался, — стараюсь бодриться я. — Такой домина…

Феликс молчит. Наверное, он представляет отца, с удивлением оглядывающего нашу постройку. «Угу…» — говорит он, и я начинаю спускаться.

Феликс наваливается грудью на стропилину и смотрит вниз, на залатанную крышу. Его недвижимая фигура в старом отцовском макинтоше долго вырисовывается на фоне серого вечернего неба…

И никто не знает, что Феликс умрет через два года, вскоре после того, как мы построим дом. Дом, которым он хотел всех нас соединить.

И вот приходит время разбирать остатки старого дома. Комната. Кухня.

Мы решаем делать это в будни, узким кругом. Еще с вечера приезжает Феликс. Последняя ночевка в старых, много видевших стенах. Завтра этого дома не будет…

Феликс ходит по комнате, заложив за спину руки. Поскрипывают и прогибаются половые доски. Мы не спеша готовимся к ужину. Брат останавливается и трогает рукой потолочную балку, с которой свисает лампочка на шнуре. И я не знаю, о чем он думает: о том ли, что балка прочная и завтра легко не дастся, или вспоминает, как много лет назад вошел с окаменевшим лицом в эту комнату, чтобы попрощаться с матерью.

…Июль стоял синий, знойный, и мать все откладывала поездку в Ленинград для сдачи крови. Она чувствовала себя неважно, но откладывала. «Успеется, Коля, успеется, — мать пила пахучие капли и, посидев в тенечке, шла стирать пеленки внука. — Куда я сейчас по жаре поеду? Наш пункт на ремонте, надо искать другой. Димка капризничает, Надежда еле ходит, того и гляди молоко пропадет. Вот дождь пойдет, и я съезжу. Дотерплю…»

— Шура, ты с этим делом не шути! — сердился отец. — Уже неделю как просрочила. Я по себе помню: организм облегчения требует — привык. Давай я с тобой съезжу.

Надежда спала как сурок, днем ходила с изможденным лицом, и мать вставала по ночам к плачущему внуку. Я ночевал на чердаке.

В то утро отец ушел за грибами один, не добудившись меня.

Но через час его вытолкнула из леса неведомая сила, и он уже подходил к калитке, когда я с сандалиями в руках выбегал с участка, чтобы вызвать «скорую».

«Мама умирает!..» — только и успел крикнуть я, и отец, охнув, бросил корзинку и побежал к дому.

…И потом в автобусе, когда мы ехали с кладбища, кто-то сел рядом со мной и попытался привлечь к себе. Я не хотел, чтобы меня жалели, и хмуро повернулся к окну. Я еще надеялся, что это сон. Снились ведь и раньше кошмары.

«Да-а, — вздохнули сзади, когда ветки деревьев перестали хлестать по крыше автобуса и мы выехали на шоссе. — Блокада свой оброк собирает… Такая молодая — пятьдесят семь лет…» И я услышал то, что уже знал: матери требовалось вовремя сдать кровь. Восемьсот граммов. Привычка.

Мне еще долго чудилось при виде женщины в кремовом плаще, что это идет мама своей легкой походкой. Сейчас она подойдет…

Феликс поскрипывает полом, иногда останавливается и отрешенно смотрит в угол комнаты или на стол. Саня, не замечая никого, режет хлеб. Никола, закусив губу, бьет на кухне мух. «Ах ты, собака! — лупит он журналом по стене. — Будешь у меня знать!..»

Я выхожу на улицу. Сквозь листву пробивается от дороги свет. Темнеет погреб раскрытой дверью. Скамейка. Лужи. Покосившийся местами забор. Сколько всего было на этом участке земли…

Стукает калитка, и я слышу негромкие голоса сестер. Вот так новость! Приехали на ночь глядя.

— Чего это вы?..

— С домом попрощаться…

— А мы как раз за стол садимся, — я целуюсь с ними в темноте. — Идите, я сейчас.

Утром мы разводим костер и несем к нему старые тряпки, матрацы, обувь… Сестры заступаются за некоторые вещи, но Феликс неумолим:

— Сжигаем все, что горит. Кроме того, что на нас и постельного белья.

— Постой, Феликс… — испуганно смотрит Никола. — А инструмент? Топоры, стамески…

— Инструмент оставляем, балда!

Никола веселеет и переносит в погреб свои чемоданы.

— А буфет? Он же еще хороший… — плачется Надежда. — Жалко. Посуду будет некуда ставить. И табуретки…

Феликс отходит от дымящегося костра и долго трет глаза.

— Надежда! — говорит он. — Если вы приехали торговаться из-за этого барахла, то чешите обратно. Буфеты, табуретки, тапочки…

— Правильно! — Саня весело бросает в костер охапку заскорузлых пиджаков и рваное сомбреро. — Чего в новый дом тащить! Наживем!

Сестры удручены, но спорить дальше не решаются.

Феликс не спеша тягает к костру старые вещи.

На дверном косяке — частые поперечные царапины. Стершиеся имена и даты. Феликс осторожно выбивает дверную коробку и несет ее на улицу. Мы с ним склоняемся над крепким еще четырехугольником и пытаемся разобрать надписи. Тяжело… «Оставим, — говорит Феликс. — Что-то надо оставить от старого дома». Он несет коробку в погреб и прислоняет к стене.

Мы с Молодцовым терзаем крышу. Никола уворачивается от летящих досок и носит их к забору.

Доски легкие и желтые. Они служили потолком на чердаке. Некоторые сучки и щелки с застывшей смолой кажутся мне знакомыми.

…Ты лежишь на сене у открытого окна и смотришь, как у потолка мечется случайно залетевшая бабочка. Оса, которую лучше не трогать, прилипает на мгновение к теплой доске и с жужжанием устремляется дальше. «Тимошка, ты на чердаке? — зовет мать. — Иди клубнику есть».

Доски легкие и желтые. Я отрываю их, переворачиваю и разглядываю рисунок. Да, они мне знакомы.

У меня в руках кожаная коричневая сумочка. Мягкая и пухлая. Как она оказалась на чердаке?.. Слабый запах духов «Красная Москва», знакомый мне с детства.

Бумаги.

«Ой, облигации, наверное, здесь! — радуется находке Надежда. — Надо же! А мы с папой весь дом тогда обыскали. На чердаке нашел, да?»

Я осторожно выкладываю на стол конверты, блокнотик, книжицы удостоверений, пачку каких-то квитанций, потрепанные ноты, бумаги и бумажки. Нет, облигаций в сумочке нет. Есть документы.

Маленький, незнакомый нам архив.

Старая-старая записка. Очень старая. «Шура, я буду жать тебя сегодня вечером в конце Астраханской. Николай».

Большое вишневое удостоверение. «Северная правда». Кострома. «…состоит на службе в редакции газеты в должности корректора. Действительно по 1 октября 1927 г.». Такое же удостоверение на имя отца, только должность другая — технический секретарь.

— Это когда батя матушку из Тамбова увел, — задумчиво улыбается Феликс. — В Ленинграде ее первый муж преследовать начал, и батя увез ее в Кострому. А через год Бронька родился и они вернулись…

Удостоверение члена Осоавиахима с маленькими разноцветными марочками. Удостоверение «Почетный донор СССР». «…награждаются лица, многократно сдававшие кровь для спасения жизни раненых бойцов и командиров Красной Армии и гражданского населения…»

Письмо отцу. Автор неизвестен, есть только номер московского телефона, служебный. Не письмо даже — записка.

«Дорогой Ник. Павлович!

Пользуясь случаем, посылаю вам сердечный привет и пожелания новых успехов в работе и крепкого здоровья. Как-то все срывается с командировкой к вам, но надеюсь, что в этом году все же смогу побывать в ваших краях.

Ник. Павл., черкните несколько строк о себе, о своем быте, об отношении к Вам. Не скрывайте и не стесняйтесь, Вы заслужили, Ник. Павл., чтобы к Вам было человеческое отношение и постоянная забота. Вы много сделали для партии и народа. Да, да! Не преуменьшайте и не принижайте своего труда. Он благородный и непосредственно помогает великому делу строительства коммунизма.

Крепко жму руку, с приветом…

подпись (размашиста и непонятна)».

На этом же листе отцовской рукой написано: «Шура, если я умру, обратись к нему — он поможет».

Записка переходит из рук в руки, и мы пытаемся угадать подпись, но тщетно. «Надо же, — удивляемся мы, — на бланке ЦК КПСС. Кто же у него там был знакомый? Никогда не слышали».

Я вспоминаю, как мы все мыкались в нашей квартире на 2-й Советской. Феликс писал куда-то, просил поставить нас в особую очередь или дать жилье до подхода. Приходили комиссии, составляли акты. Депутат, задевая шляпой пеленки, пугливо пробирался по коридору; школьный родительский комитет давал мне какие-то ходатайства. Отец вместе со всеми подписывал письма и ехал на дачу — мерзнуть до поздней осени в нашей избушке. Прав ли он был, что не написал коротенькое письмо в Москву? Не знаю. Не мне его судить.

Еще одно письмо — треугольное, на бумаге в косую линейку, датированное 1946 годом, и с овальным штемпелем «Доплатное». Это что такое? Детский почерк, почти каракули. Я читаю вслух.

«Привет из далекого Приемника Распряделителя.

Добрий день или вечор, дорогой Николай Павлович и Александра Александровна. Хочу перыдать свой гарачый прывет что меня отправляют в спеть дет дом. Нас от везили в дет дом 27 октября я буду писать вам письмы из дет дома буду вычица в третьим класе на пяцерки и пишите мне почасте письмы и больше нима чаго писать до свиданя Николай Павлович и Александра Алескандровна жму крепка вашы руки. Дасвидание».

— А-а! Это Петро! Петруша! — вспоминают сестры. — Феликс, помнишь? Беспризорник, папа его в командировке подобрал. Он у нас долго жил, они с Юркой на полу спали.

— Помню, — кивает Феликс и берет письмо. — Батя его привез — вот, говорит, подобрал на станции. Мать пацана приняла, а батю выставила. Решила, что пацан его, нагулял где-то. Батя всю ночь под окнами ходил, просил нас открыть. А парень грязный, оборванный, мать заплакала, стала его в ванной мыть, воду включила и вышла, а он пальцем кран затыкает — боится, что вся вода вытечет. Помню я этого Петруху, исчез потом куда-то…

— Ну не пропал же, — говорит Вера. — В детдом все же забрали…

Я разбираю обратный адрес на письме. «Барановичская область, г. Новогрудок, ул. Ленина, Д. П. Р. МВД». Ни имени, ни фамилии.

Где сейчас этот Петруха? И Петруха ли? Вспоминает ли он хоть иногда, как в детстве попал в Ленинград и жил в большой семье у Николая Павловича и Александры Александровны? А может, он нашел своих родителей и все у него хорошо? И хочется верить, что так оно и случилось. Хочется верить…

Сестра берет твердый лист бумаги, сложенный вдвое, разворачивает. Стихи. Ольга Берггольц. Четкий почерк матери, чернила.

Мы говорим из Ленинграда…

Здесь утро, солнце и Нева…

Полна сентябрьской прохладой,

В садах колышется листва.

И золотые шпили блещут

В прозрачной, грозной тишине.

И чайки розовые плещут

Крылом точеным по волне.

Все так же царственно спокоен,

Овеян часом тишины,

Наш город — труженик и воин —

Встречает новый день войны…

Еще лист со стихами. Опять Ольга Берггольц.

Теперь — карандаш. И почерк не такой четкий, слабый.

Дарья Власовна, еще немного,

День придет — над нашей головой

Пролетит последняя тревога

И последний прозвучит отбой.

И такой далекой, давней-давней

Нам с тобой покажется война

В миг, когда толкнем рукою ставни,

Сдернем шторы черные с окна.

На обоих листах даты: 1941 год.

Надежда откладывает стихи и хлюпает носом:

— Ничего не помню. Ничего…

— Ну ладно, ладно, — прижимает ее к своему плечу Саня. — Ладно.

Блокаду Надежда не помнит, сколько ее ни расспрашивай. Она помнит только, как в июне сорок пятого ее нес по Невскому военный на руках, играл оркестр, летели букеты цветов, а мать бежала где-то рядом и плакала. Надежда думала, что мать боится потерять ее, и кричала, обхватив военного за шею: «Мамочка, я здесь! Не плачь, мамочка, я здесь!»

…Мы продолжаем разбирать документы. Удостоверения к материнским медалям. Вот они, оказывается, где…

Орденская книжка 1945 года.

«…Орден «Материнская слава» в случае смерти матери вместе с орденской книжкой остается в семье для хранения как память».

Я собираю разложенные на столе бумаги и кладу их обратно в сумочку. Сохраним.

…Я сижу на скамье в предбаннике и смотрю в приоткрытую дверь на улицу.

Я уже намыл и напарил сына, и теперь он, с платком на голове, пьет на веранде чай. Жена рассказывает ему, как наш Джуль бился сегодня с двумя забежавшими на участок собаками.

Сын прихлебывает из блюдечка, слушает и порывается свистеть в позеленевшую гильзу, которую я выкопал в огороде. «Не свисти, — слышу я голос жены. — Денег не будет. И вообще дай ее сюда. Знаю, что дедушки Коли. Попьешь чай, отдам».

Я зачем-то наплел сыну, что мой отец оборонял наш участок от фашистов, и теперь сын не расстается с гильзой и требует от меня подробностей.

Прихваченная веревкой дверь поскрипывает на ветру, в щель тянет приятной прохладой, и в предбанник залетают первые желтые листочки.

Бане, как и дому, уже шесть лет, и она слегка потемнела внутри. Усохли доски на стенах — в ту осень мы спешили и ставили их влажными. Немного просела печка с закопченным котлом.

Я редко топлю нашу баньку — неинтересно париться одному.

Нет Феликса. Его нет уже три года. И никогда больше не будет…

Молодцовы приезжают редко. Саня, как и предсказывал Феликс, пошел в гору, и отпуск они проводят на юге. Они говорят, что грустят по Ленинграду, по нашему тенистому участку, иногда звонят, поздравляют с праздниками, но выбраться из Москвы им не так просто — там у них немного другая жизнь.

Правда, прошлым летом Саня приезжал на несколько дней в командировку, и мы с ним ходили на кладбище — к родителям и Феликсу, а потом парились, вспоминали, как играли в футбол, строили дом… И нам было грустно.

Старшая сестра Вера развелась с Удиловым, и тот приезжал несколько раз в ее отсутствие — забирал чемоданы с инструментами, коробочки, долго жаловался на сыновей и мою сестру, я молчал, поил его чаем, предлагал растопить баню, но он отказался и уехал поздней электричкой. Я помог ему донести до станции чемоданы.

Каменка, если плеснуть на нее из кружки, коротко взвизгивает и выдыхает невидимый пар. На пол я набросал свежего сена, и оно пахнет. Этому научил меня Феликс. Он успел попариться в бане.

Последние месяцы он жил в недостроенном доме, ездил отсюда на работу, и все у него складывалось плохо.

В институт пришел новый директор, занялся реорганизацией, начались интриги, Феликсу пришлось спасать свою лабораторию от распыления, добивать очередной прибор и представать перед аттестационными комиссиями, где усердно интересовались его образованием и прошлым.

Феликс, как утверждали очевидцы, вел себя на этих комиссиях дерзко и непочтительно.

Что произошло у них с Лилей, никому не известно, но в тот год Феликс вдруг замкнулся и стал жить на недостроенной даче, встречая нас за столом, заваленным бумагами.

Сестры пытались улыбаться Феликсу, но улыбки получались нервные и холодные. «Что-то наш старший задурил, — подбирались они к разговору. — Задурил…» Феликс отодвигал кресло, потягивался, глядя в высокий потолок, и начинал приводить себя в порядок: брился, влезал в джинсы, надевал свежую рубашку и с улыбкой выходил на кухню.

— Я хозяин своей жизни! — Он протирал подбородок одеколоном и бодро оглядывал себя в зеркало, словно собирался на танцы. — Как захочу, так ей и распоряжусь. Так что не надо петь мне песен… — он подмигивал Молодцову. — Правильно, Саня?..

Саня улыбался с грустными глазами и шел в свою комнату, где на гвоздях висела рабочая одежда. Иногда они ходили прогуляться на пару, и сестры беспокойно качали головами и шептались.

Зима в тот год стояла лютая, скрипучая, и Феликс возвращался вечерами с работы, входил в темный остывающий дом, разводил огонь и готовил себе кофе, чтобы посидеть за бумагами.

Я приезжал к нему несколько раз, он молча жал мне руку, пропускал вперед и шел за мной, плотно закрывая двери. Мы вели неспешные разговоры. Говорил в основном он.

— Нет, все-таки ты неправильно живешь… — Феликс поднимался с новой упругой тахты и включал переносной телевизор. Я видел, что ему приятно принимать меня в уютной комнате с книгами, глобусом, столиком на колесиках и привезенными из венгерской командировки магнитофоном и кофемолкой. То ли Феликс надеялся вернуться к Лиле, то ли не имел времени заехать к ней, но весь его гардероб умещался на двух плечиках, повешенных у двери, и от этого просторная гостиная, обитая смуглой, как кожа метиса, вагонкой (мы травили ее морилкой), походила на мастерскую свободного философа, где страдают в одиночестве, но радуются сообща. — Да, я вчера думал о тебе. Все-таки ты неправильно живешь, — Феликс прищуривал глаза и смотрел за окно, на заснеженный участок. — Тебе надо составить замысел жизни. Писать так писать, а не пописывать. Бросить, например, все к черту, запереться на три месяца и написать повесть. Или роман. И дневник ежедневно веди, не лодырничай. А то статьи, рассказики… Брось ты эти компании — Гарик из консерватории, Марик из обсерватории…

Я говорил, что уже давно не хожу ни в какие компании, и Феликс закуривал новую сигарету и щурился в бесконечность:

— Все равно… Тебе надо упереться и вкалывать, а вы привыкли щадить себя. Нет, неправильно ты живешь…

И мне было жаль брата: я почему-то думал, что неправильно живет он, а не я; но сказать не решался.

К Лиле он так и не вернулся.

После внезапной смерти Феликса его лаборатория распалась.

Новый начальник никого не называл вредителями и болванами, не беспокоил ночными телефонными звонками, с сотрудниками был вежлив, но работать вдруг стало неинтересно, и многие уволились.

Те, кто остался, добились, чтобы последний прибор Феликса был назван его именем.

Я видел этот аккуратный приборчик на двух выставках, и мне было приятно и горько прочесть на нем нашу с Феликсом фамилию. Прибор запатентован в нескольких странах, и уже после смерти Феликса на его имя пришло несколько восторженных писем от его зарубежных коллег. На письма ответили мы с Лилей. Феликс все-таки утер нос японцам.

Я сижу в предбаннике и смотрю, как ветер кружит листву.

Сестры и Лиля приезжают на дачу редко, и многие завидуют мне — во! считай, весь дом твой! Живи да радуйся…

Иногда я хожу по пустому дому, останавливаюсь возле старой дверной коробки с нашими густыми засечками — мы врезали ее в дверь детской комнаты и покрыли лаком, трогаю дерево рукой и иду в комнату Феликса. Я сажусь на его кресло и вглядываюсь в лицо брата на большой фотографии. «Я вчера думал о тебе…»

Ветер кружит листву и сыплет ее на землю.

Наш старый домик остался только на фотографиях. Их несколько, и на каждой из них — лишь часть нашей семьи. Время не собрало нас вместе: есть Бронислав и Саша, но нет меня; есть я, но уже нет старших. Но домик есть на всех. Мы стоим возле матери и отца и смотрим в объектив. За нашими спинами — домик…

Говорят, душа человека жива до той поры, пока о нем хоть кто-нибудь помнит. И хочется верить, что это так. Я часто вспоминаю отца, мать, старших братьев и рассказываю о них сыну. Он хмурит брови и внимательно слушает. Хочется верить…

Роман с героиней

Повесть

Глава 1

Медведев узнавал соотечественников по выражению глаз.

Есть несколько анекдотов, сочиненных самими же русскими, по каким признакам вылавливают наших разведчиков в западных туалетах, ресторанах и публичных домах. Анекдоты смешны, правдивы, как большинство анекдотов, сочиненных о самих себе, приводятся в учебных курсах разведшкол многих государств, но не имеют к этой истории никакого отношения.

К ней имеют отношение следующие обстоятельства.

То, что Медведев оказался единственным, как он думал, русским человеком, прибывшим в декабре на греческий остров Родос.

То, что Медведев писал роман, и тот шел тяжело, со скрипом. Так всегда бывает, когда тащишь повозку сюжета к вершине выбранного перевала, подсаживая в нее новых и новых героев, до тех пор, пока она не достигнет верхней точки и не помчится под гору сама, теряя ездоков и набирая скорость.

Медведев тянул свою повозку без песни, но и без ропота, догадываясь, что за две недели уединения он едва ли успеет втянуть в гору два десятка героев-родственников — он писал роман о своих предках.

Материалов к роману он прихватил с избытком, отчего исцарапанный, но крепкий пластиковый «самсонайт» можно было оставлять в аэропортах безнадзорным — позарившийся на него лихой человек не пробежал бы с чемоданом и пяти шагов: всем известно, как тяжелы книги и документы.

Романный материал, доставленный из России на греческий остров Родос эстафетой трех самолетов, а затем вознесенный ночным таксистом к вершине скалистого холма, где приютилось ласточкино гнездо писательского центра, этот материал, очевидно, решил, что достиг предназначенной ему высоты, и безмятежно отяжелел в ожидании легкого спуска.

В номере Медведева на втором этаже стоял бледноватый отсвет бумаги. На изящной каштановой тумбочке уныло светилась кипа исписанных страниц; в барском малиновом кресле белели папки с архивными выписками; а на широкой кровати дрейфовали раскрытые исторические книги и справочники, куда каждое утро их приходилось выкладывать — стол был ни к черту: легкомысленный предмет, напоминавший столик от дамского трюмо — с гнутыми ножками, ящиком, высокой перекладиной внизу, о которую Медведев долго ушибал ноги, и тесной столешницей — лампа, пепельница, бумага, а локти висят.

Медведев подступался к материалу с уговорами, призывая его встряхнуться, собраться, напружиниться — нам, дескать, еще предстоит ползти и карабкаться вверх, но этот стервец лениво дрых в теплом сухом воздухе и не думал отзываться на понукания. Стоило ли лететь с пудом бумаги кружным зимним маршрутом над тремя морями и десятком европейских государств, чтобы бродить вокруг него кругами на курортном островке? В Питере по ночам хоть иногда, но писалось.

Родовое древо на листе миллиметровки (по нему Медведев собирался спускаться в глубь веков и вести за собою читателя) он укрепил рядом с просторным окном, и всякий раз, имея нужду обратиться к схеме, жадно хватал глазами сказочный для северного человека пейзаж в добротной пластиковой раме: зеленая пальма на ветру, голубое море, известковые горы близкого турецкого берега и рыбачий катерок, застывший в фотографическом мгновении взгляда.

Три прозрачные авторучки оставались полными, и лишь в четвертой, начатой еще в Петербурге, короткий фиолетовый столбик напоминал термометр в морозный день.

И третье, что имеет отношение к описываемым событиям, — его ежедневные визиты в ресторанчик «Чайна-хаус», где на террасе под легким тентом Медведев с забытым аппетитом съедал горшочек обжигающего китайского супа из мидий, водорослей, морковки, грибов и еще чего-то не установленного (китаянка объясняла, но английский Медведева оказался груб для тонких гастрономических разговоров), а на второе — цыплячьи лапки, запеченные в сухариках.

Медведев набрел на этот дешевый ресторанчик в первый же день и решил не искать добра от добра — меню вполне соответствовало его вкусу и кошельку, туго набитому драхмами, будившими в памяти рисунки из школьного учебника по истории Древнего мира. Единственный недостаток красивых греческих денег заключался в поразительной способности всех этих акрополей, древних воинов в грозных шлемах и мускулистых задумчивых дискоболов пачками обмениваться на бутылочки пепси-колы, гамбургеры в маслянистых салфетках, пластинки жевательной резинки и иную ерунду, без которой не прожить чужестранцу. Зеленые лица американских президентов в париках в этом смысле казались весомее и хитрее. Их в кошельке Медведева было меньше, но хрустели они увереннее, и греческие древности обменивалась на них шелестящими ворохами.

…В тот день Медведев уже потягивал холодную воду из высокого запотевшего стакана, думал о том, что минул пятый день его литературного заточения, а еще ни черта не написано, кроме двух десятков страниц общих мест и дневниковых записей, и неизвестно — напишется ли; думал о том, что пора подняться и пройтись по пустынным улочкам курортного городка — купить таксофонную карту, зайти в ювелирную лавку к Янису, подтвердить, что выбранные цепочки он обязательно заберет, как только получит компенсацию за авиабилеты, спуститься к набережной и пойти в темноте по хрустящей гальке вдоль всхлипывающего моря к Центру — тянуть повозку со своими предками, оставившими Медведеву редкое наследство — четырехсотлетний след в истории Великого княжества Литовского — он набрел на него в Историческом архиве и не думал от него отказываться.

С этими мыслями Медведев ткнул окурок в пепельницу, допил воду и чуть сдвинул назад стул, и тут же под навес террасы вошла красивая женщина с высокой копной светлых волос и остановилась, словно раздумывая, нужен ли ей этот пустой ресторанчик с пиликающей восточной мелодией, или следует поискать другой. Легкая сумочка на плече, в руке пластиковые пакеты.

Она скользнула по Медведеву взглядом, и он понял — русская.

Неслышно придвинув стул обратно, Медведев налил себе воды из графина и закурил новую сигарету («Вот так я бросаю курить», — подумал он).

Женщина постояла у стойки и ткнула пальцем в клеточку светящегося фотоменю: «This, please!» Она произнесла это так неуверенно и знакомо, словно вместе с Медведевым начинала учиться английскому языку у одной учительницы — горбуньи Клары Петровны, в 164-й школе города Ленинграда. Повар-китаец отпел ей что-то по-английски, и худая китаянка с желтым пергаментным лицом взялась исполнять заказ.

Медведев стал курить и смотреть на газетный киоск через улицу, а когда женщина, прошелестев пакетами, села за близкий столик и щелкнула зажигалкой, как бы невзначай скользнул по ней взглядом. Перстни на длинных пальцах, слегка растрепанная прическа, цепочка с кулоном, жакет из искрящейся материи… И, кажется, кожаные брюки.

Все это Медведев досмотрел мысленным взором, отвернувшись к светящемуся киоску и припоминая увиденное. «Снежная Королева», — подумал про нее Медведев.

От женщины, курившей тонкую сигарету, веяло холодной усталостью, словно она переделала за день много хлопотных и неприятных дел и теперь не хочет никого видеть, но королевский сан не позволяет ей опустить гордо поднятый подбородок. Медведев еще раз повернул голову, но она не захотела встретиться с ним взглядом — ее большие голубые глаза смотрели на всех, но и мимо всех, так смотрят в зал опытные сидельцы президиумов.

Слегка задетый ее холодным невниманием, Медведев представил, что эта русская женщина, скорее всего, жена бизнесмена, приехала отдохнуть в мертвый сезон на сказочный Родос и теперь, устав таскаться по магазинам или рассорившись с ухажером, решила проявить самостоятельность и поужинать в дешевом ресторанчике. Не бежать же к ней с объятиями: «Здравствуйте, землячка!» Она вежливо пошлет его подальше, — достаточно взглянуть на его летние ботинки с плетеным верхом, джинсы и легкую куртку с капюшоном, которую он взял у сына на случай ветреной погоды. Медведев хмуро вообразил, что сейчас на освещенную террасу войдет ее ухажер, сверкая золотым ошейником цепи под шелковой рубашкой, сядет рядом и примирительно коснется лбом ее головы, и она холодно отстранится. А потом они перекусят, повеселеют, прогуляются и пойдут спать в гостиницу, где остановилась их группа из Киева или Минска.

Медведев вышел из ресторанчика, кивнув повару. Подошел к киоску и купил таксофонную карту. Постоял, разглядывая обложки журналов. Украдкой скосил глаза — она сидела с прямой спиной и ела из керамической миски салат. Ухажер не появлялся, и Медведев подумал, что такое лицо бывает, когда тебя бросают…

Точно, русская. У нее плохо на душе, но она старается держаться.

Не будь в ней столько невозмутимого холода, или ответь она встречным взглядом, Медведев подсел бы к ней и заговорил — спросил, что случилось, и чем он может помочь. Возможно, она потеряла деньги или билеты. Или украли. Но тут же мелькнуло иное соображение: она — дорогая шлюха, ее опустили греки или бросил богатый любовник… А на него она не взглянула, потому что не хочет знаться с невзрачно одетыми соотечественниками — от них никакого толку. Но что ее занесло в дешевый китайский ресторанчик?..

Медведев завернул за угол к лавке Яниса, но заходить не стал. Лысый полноватый Янис прохаживался меж витрин и, прикрыв глаза, играл на скрипке. Тускло блестела старая скрипка, взмывал и падал смычок, переливалось на черном бархате серебро.

Медведев постоял, прислушиваясь к пронзительным звукам скрипки и к себе: почему я верчусь тут, как мальчишка, выслеживающий одноклассницу, а не иду писать роман, но ответа не нашлось, он уже оказался перед другой витриной — темной, увидел свое отражение, пригладил ежик волос, похлопал по карманам в поисках расчески — ее не обнаружилось, перешел улицу, обманывая себя, что хочет посмотреть, почем в магазинчике сигареты — на тот случай, если кончатся свои, а он еще не бросит курить, и когда увидел китайца, протиравшего опустевший столик, обрадовался: она ушла, значит, не судьба, так было надо, можно успокоиться и идти разбираться с предками.

Он обозвал себя сначала старым дураком, затем — мальчишкой, огляделся — куда она могла так быстро уйти? — и увидел ее высокую светлую прическу меж темных манекенов магазина одежды.

Медведев зачем-то протащился мимо витрины — совершенно не в том направлении, в каком ему следовало идти к дому, приметил неподалеку два столика на улице и элегантного грека за стойкой бара, быстро попросил кофе и пепельницу, сел и подумал, что будет вполне пристойно обратиться к ней с вопросом: «Извините, вы случайно не из России?», если она пойдет в его сторону. Только бы чертов грек успел сварить кофе. А если она, пожав плечами, пройдет мимо, он посидит наедине с чашечкой, покурит и двинется к историческим баррикадам на своем легкомысленном столе.

Грек принес кофе и стакан с холодной водой. Медведев размешал сахар, успел отхлебнуть теплой коричневой пенки и напрягся — она вышла из магазина и не спеша двинулась в его сторону, покачивая пакетами и высоко держа голову. Ее глаза смотрели поверх улицы, и Медведев был уверен, что теперь она не видит его по-настоящему.

Она была в двух шагах от его столика, когда Медведев не спеша поднялся:

— Извините, вы, случайно, не из России?

Она словно споткнулась и растерянно посмотрела на него:

— Да… А как вы догадались?.

Медведев улыбнулся и тронул спинку пластикового стула:

— Как-то так, догадался. — Он помолчал, продолжая улыбаться. — Выпейте со мной чашечку кофе. Здесь хороший кофе…

— Спасибо, — неожиданно улыбнулась она. — Кофе — с удовольствием.

Медведев придвинул ей стул, и она, устроив пакеты под стол, села.

Он с колотящимся сердцем сунулся в дверь, скорее показал, чем сказал, что нужен еще один кофе, грек сдержанно кивнул.

Медведев вытянул из бумажника визитную карточку, представился, сказал, что на острове пятый день, живет в международном доме творчества, соскучился по русской речи и рад встретить соотечественницу и просто поболтать. Лицо женщины смягчилось, в больших глазах мелькнул интерес, она раскрыла сумочку — из нее пахнуло косметикой, — выложила на стол узкую пачку сигарет «Voguе», тяжелую зажигалку, протянула Медведеву свою визитную карточку: «Оксана Милёнок, экспорт-импорт, Чехия…» Он чиркнул копеечной зажигалкой, пожалел, что дорогие зажигалки, подаренные к дню рождения, оставил вместе с наборами увесистых авторучек дома, женщина ухватила тонкой сигаретой огонек:

— Вы писатель? — Белый дымок взвился и застыл между ними.

Медведев кивнул. Мимо столика прошла парочка, скосив на Оксану глаза.

— Как интересно. Первый раз разговариваю с писателем. А что вы сейчас пишете?

— Так, одну вещицу, — ответил Медведев. Он вдруг увидел себя со стороны — русский писатель на далеком острове, романтическая фигура, полон сдержанного достоинства, богатая биография — он, вообще-то, интересный мужчина, не хватает только павлиньего хвоста…

Беседа стала стремительно набирать высоту, и вскоре Медведев уже знал, что Оксана живет под Прагой, куда перебралась несколько лет назад из Белоруссии — с мамой, детьми, мужем и собакой. Раньше вела в музыкальной школе класс фортепиано. Сейчас у них трехэтажный дом, несколько магазинов сувениров. Деревушка старинная, на зеленом холме — замок.

— А как вас занесло в Чехию? — он сдержанно отхлебнул кофе.

— Безработица. Попытка спасти семью… Что ждало моих детей после окончания института? — она подняла на него глаза. — Стоять на рынке?

«Ну и глазищи», — подумал Медведев и спросил:

— И все удалось?

— Частично…

Через дорогу пробиралась пестрая кошка — ее словно обрызгали разноцветной краской. Огляделась и с шорохом взлетела на дерево.

— А дом большой?

— Вот такой. — Оксана кивнула на трехэтажный особняк напротив кафе — с белыми лентами лоджий и тарелкой телевизионной антенны. — Это сейчас примерно такой, а покупали развалюху. — Она махнула рукой и заговорила быстро и весело: — Крыша текла, штукатурка отваливалась, на полу засохшие мыши, сад зарос. Раньше в нем пекарня была. Достался прежним хозяевам по реституции. Кошмар, но отступать некуда. Платок на голову, коса, тачка — и вперед! Экономия, дисциплина — и каждый день вперед! Сейчас страшно вспомнить, но обжились. — Медведев отметил, что говорит она искренне, радостно, пропала холодность в лице. Эта встреча ляжет хорошим эпизодом в страницы «Греческого дневника», который он вел в ущерб своим предкам.

Он заговорил о себе, а чашка кофе — семь-восемь глотков — уподобилась чашке коньяка: он рассказывал сбивчиво, но весело, и Оксана быстро узнала, что недавно он отметил свое сорокапятилетие, дома его ждут жена, сын, овчарка Альма, издательство «Апостолъ», созданное им несколько лет назад, а на остров он прилетел по путевке ЮНЕСКО — хочет дописать здесь роман и немного проветриться.

— А что вы написали? — Оксана взглянула на его визитку. — Может, читала?

— Едва ли. Пишу мало. — Он перечислил названия пяти своих книг, Оксана с сожалением помотала головой, щурясь на чашку с кофе: «Я так мало сейчас читаю… Перед отъездом почти всю библиотеку продала. Взяла только классику…»

Медведев сказал, что два экземпляра своей последней книги «Герой не нашего времени» он привез на остров — остался один экземпляр. Второй подарил библиотеке писательского Центра — так принято…

— А можете дать почитать? Я давно ничего русского не читала. Я верну…

— Да, — кивнул Медведев. — А вы когда улетаете?

— Через десять дней, — не сразу отозвалась она. — Четырнадцатого.

— Я тоже четырнадцатого, — удивляясь совпадению, сказал он. — У вас во сколько самолет? У меня утром.

— Зимой в Афины только один рейс, утренний, — сказала Оксана.

«Значит, летим вместе», — вслух подумал Медведев.

И то, что женщина угодила за его столик, и то, что она русская, и улетают они в один день одним рейсом — эти совпадения придавали знакомству волнующий привкус.

— А сколько лет вашим детям? — как бы невзначай спросил Медведев.

Оксана помешала ложечкой кофе и подняла на него повеселевшие глаза:

— Мне сорок. — Она пристроила мокрую ложку на салфетку. — Вы же это хотели узнать?

Медведев со смущенной улыбкой пожал плечами.

— Я уже привыкла, — мужчины всегда про детей спрашивают, чтобы мой возраст вычислить… А детям… Дочке восемнадцать, учится на антиквара. Сыну двадцать, закончил Академию туризма. Я свой возраст никогда не скрываю… Все, что есть, — мое. — Она отхлебнула кофе и поставила чашку на стол.

Они помолчали, и Медведеву показалось, что Оксана рада неожиданному знакомству, легкому разговору и не торопится уходить.

— У вас все в порядке? — негромко спросил Медведев. — Когда я увидел вас там, в ресторанчике… Мне показалось, у вас нехорошо на душе…

— Устала просто. Все никак от своей работы отойти не могу. — Она поправила прическу — пышные, словно кукольные волосы соломенного цвета. — Хотела в парикмахерскую зайти, да все уже закрыто…

— Вы здесь одна или с группой?

— Одна. — Оксана посмотрела по сторонам улицы, словно поджидала кого-то. — А вы купаетесь?

Едва Оксана оказалась за столиком, грек принес вторую пепельницу, спросил, откуда она приехала (Медведева он ни о чем не спрашивал, словно его и не было за столом), сладко улыбнулся, поставил в вазочку фиолетовый цветочек — они в изобилии росли в округе: «Это для вас, мадам!» и постоял рядом, ожидая, очевидно, продвижения успешно начатой светской беседы. Медведев посмотрел на него пристально-вопросительно, но тот не смутился, сделал вид, что ничего не понимает, и вообще — «Здесь хозяин я, — читалось на его лице. — Мадам в гостях у меня!» Медведев подумал, что глаза грека много повидали, но мало видели, и сказал, что пока они в его услугах не нуждаются, спасибо.

— Я раньше тоже бизнесом занимался, — сказал Медведев. — И детективы издавал, и книги продавал, а потом плюнул на все и организовал маленькое издательство — нечто вроде писательского клуба. Жена недавно подсчитала, что я потерял в заработке в семь раз…

— Что же бросили?

— Неинтересно стало. — Медведев повертел в руках пачку сигарет, сдерживаясь, чтобы не закурить. Сунул ее в карман рубашки. — И мир поменялся… Хотите еще кофе? Или, может быть, пройдемся? Вы где остановились?

— Отель «Медитерранеан», на набережной. — Оксана повесила сумочку на плечо.

Она определенно кого-то напоминала. Певицу? Актрису?..

— И давно вы здесь?

Оксана сказала, что на острове она отдыхает — тут она призадумалась — четвертый день.

«Она что-то недоговаривает, — быстро подумал Медведев. — Не должна такая женщина в одиночестве ехать в мертвый сезон к морю и бесцельно бродить по городку», но тут же оставил эту мысль, увлеченный разговором и осторожным разглядыванием собеседницы.

Оксана прошуршала пакетами и поднялась.

Медведев подошел к стойке и расплатился. Грек торопливо выскользнул с подносом на улицу, собрал посуду и напел вслед Оксане комплиментов, как своей знакомой. Медведев, не оборачиваясь, пристроил для грека увесистый кулак за спиной и потряс им на прощание.

Они прошли в молчании полутемной улочкой и повернули направо. С рокотом промчался кожаный мотоциклист-укротитель, держа за рога блестящего быка.

— А где ваш Центр?

Медведев остановился и покрутил головой. Среди высоких темных деревьев светлели особняки с разноцветными флагами белья, вывешенного в лоджиях на просушку, и желтыми шариками апельсинов в глубине сада. За ажурной оградой угадывалась православная церковь, закрытая уже третий день — карлица с безобразным лицом, с ней можно было разговаривать, только собрав волю в кулак, пуская пузыри, объяснила Медведеву, что храм откроется в субботу.

— Ага! — Медведев извинился улыбкой за свою растерянность. — Вон там, на холме Монте-Смит, прямо над морем. Хотите взглянуть?

— Хочу. А таксофон там есть? Мне надо маме позвонить.

Они пошли узкими улочками к темному холму, на вершине которого прилепился писательский Центр — гостиница из семи номеров с бетонным копытом террасы над обрывом, где Медведев, проснувшись к полудню, делал разминку и расхаживал потом с чашкой кофе.

На первый взгляд Медведев казался флегматичным и слегка робким. Очки, ежик темных волос на крупной голове, неторопливость движений придавали ему вид добродушного увальня, обреченного быть в компаниях на вторых ролях: молчать, когда все говорят, помогать хозяйке накрывать на стол, безропотно брести в дежурный магазин за кончившимся хлебом, лимонадом или водкой, чтобы потом, когда остальные гости будут пьяно топтаться под музыку в полумраке комнаты, сидеть в углу у торшера и разглядывать в семейном альбоме фотографии голеньких младенцев. Да, листать альбом, приглядывать за хозяйским дитятем, отправленным в кроватку, и сажать упившегося любимчика компании в такси, ссужая его деньгами без всякой надежды на отдачу.

Но стоило Медведеву скинуть пиджак, чтобы откликнуться на просьбу хозяйки и принести из коридора массивное кресло для опоздавшего гостя, как выявлялись расчетливая скупость движений, ухватистость рук и мощь торса — та, которую природа щедро отпустила человеку в юности, позаботившись, чтобы маршрутный лист биографии снабжал его в молодые годы достойными занятиями: работать топором, пилой, лопатой, носить на спине мешки, валить лес, замешивать бетон в дощатом коробе, класть кирпичные стены, вытягивать засевшие в липкой грязи машины, копать траншеи «от забора и до обеда», выходить на ринг в полутяже, играть центральным защитником в институтской футбольной команде, разгружать ночами вагоны с бочковой селедкой и говяжьими тушами — вздернутыми на крюки и искрящимися инеем в вагоне-рефрижераторе, где стоит морозный туман и лампочки тускло светят желтыми кольцами. Медведев весело вносил кресло, бибикая гостям, чтобы они расступились, и опускал его с высоты своего роста плавно и точно, как подъемный кран мог бы опустить табуреточку.

Его молчаливость в жарких спорах иногда принималась незнакомыми людьми за робость и непонимание происходящего. Тихий голос, которым он вдруг начинал говорить, казался спорящим признаком неуверенности, желания уйти от неприятного разговора, все сгладить и уступить. Так и случилось несколько лет назад в маленькой югославской деревушке, куда Медведев пробрался по собственной воле, поверив институтскому приятелю, казаку-разбойнику, что он едет помогать России, и о чем он впоследствии не любил вспоминать.

Приятель, Федор, курировал, как он выражался, некие поставки нашим добровольцам, и Медведев, напросившись в эту поездку, сидел тогда за дощатым столом в ночном саду вместе с тремя переговорщиками в качестве спонсора процесса, что частично соответствовало действительности — пять тысяч долларов он отдал Федору еще до поездки — на бинты, медикаменты и питание для братьев-казачков.

Ругаться стали после первой же чарки. Над столом висела тусклая желтая лампа, о ее стекло нудно билась мошкара, Федор поливал казачков матом, требовал отчетов, возврата каких-то сумм, грозил доложить куренному атаману, пристукивал кулаком по столу, Медведев молчал, понимая, что дело грязное, и когда два быстроглазых мужичка переглянулись, нехорошо заулыбались, закивали головами, он понял, что скоро их будут бить, а то и убивать — два автомата были приставлены к чинаре. Как бы по нужде он пошел, пошатываясь, к темной изгороди сада, снял с нее верхнюю жердь, подержал в руках, оглядел, словно проверяя, достаточно ли она ровна для известной лишь ему цели, и неспешно двинулся к столу. Казачки посмотрели на него искоса и хмуро — то ли перепил этот молчаливый увалень и решил почудить, то ли наладить чего собрался. Один из них, сидевший ближе к чинаре, все же мягко потянулся к «акаэму», а второй, отложив нож и вилку, двинул руку за спину, к кобуре. Федор булькающим голосом еще поучал казачков, но его глаза уже белели от страха, и он заносил ногу над скамейкой, чтобы выскочить из-за стола. Медведев махнул увесистой жердиной, вжикнул теплый ночной воздух, хрустнуло, и тот, чьи пальцы уже схватили ствол автомата, влетел головой в чинару. Вторым посвистом и хрустом вышибло из-за стола рвущего из кобуры пистолет. Медведев нагнулся за очками и услышал, как из того, что лежал под чинарой, с ровным зудением что-то сочится. Он быстро надел очки — стекла оказались в порядке — и увидел, как темнеет в паху камуфляжная форма лежавшего. Федор схватил со скамейки сумку, оглянулся на темный дом, в котором жили бурые от возраста старик со старухой и было слышно, как скребется и скулит за дверью собака, и метнулся к воротам: «Уходим!»

Они возвращались в Питер неделю — через Киев и Минск, и по мере приближения к дому, удаль и отвага Федора в рассказах о наказании жуликоватых казачков возрастали, а участие Медведева-Медведя стало сводиться к заурядному размахиванию колом над морально поверженным противником. Получалось, что Федор зычным голосом поставил их на место, они уже готовы были вернуть зажиленное и принять положенное наказание, но тут перепивший Медведев влез с дрыном и все скомкал.

Согласие новой знакомой заглянуть в зимний писательский монастырь с кельями-номерами не удивило Медведева. Неестественней было бы жеманство: «Нет-нет, спасибо», дескать, — «В номера? За кого вы меня принимаете?» Его озадачила собственная авантажность. «Зачем? Сколько вам лет, дядя?» — витали в воздухе вопросы, но Медведев успокаивал себя мыслью, что ничего особенного не произойдет, в ответ на ее белый трехэтажный дом он лишь немного похвастается тем, как живут писатели. Его спутница вовсе не похожа на женщину, мечтающую упасть в объятия первого встречного. Все идет достойно, без намеков и недосказанностей.

Оксана держалась просто, по-свойски рассказывала о своем житье в Чехии, и он подумал, что эту дружескую простоту следует сохранить, если они еще увидятся до отъезда…

Пока они пробирались зигзагом узких коротких улиц к холму, Оксана рассказала, что у нее пять сувенирных магазинов в Праге, был тигровый боксер Чарли, вывезенный из Белоруссии и растерзанный местными собаками на деревенской собачьей свадьбе, есть старший брат Игорь, на которого сейчас оставлена вся коммерция, и есть желание тихо понежиться на солнце, выспаться на целый год вперед, поесть фруктов, купаться, бродить по городу, снова купаться, слушать в баре отеля классическую музыку и не думать о прибыли, закупках и налогах.

Улочка круто взбежала вверх, сжалась, ссутулилась, стала темной, позади остались дома с плоскими крышами, по правую руку потянулось бетонное ограждение, дохнул прохладой темный обрыв, на дне которого белела коробка растущего дома. «Секунды три можно лететь и подводить итоги жизни», — весело сказал Медведев, чтобы спутница не боялась, но тут же понял, что сморозил глупость; ветер прошелестел листвой, гавкнула и пустилась наутек собака, обитавшая во дворе старого домика на склоне холма (оттуда иногда приходила девочка с пирожными на подносе и предлагала купить их к вечернему чаю), они прошли в арку дома, напоминавшего декорации усадьбы, разоренной мужиками, и наконец Медведев вывел Оксану на просторную террасу, где в золотых лучах подсветки готовился взмыть в темноту опрятный двухэтажный дом.

— Как уютно! — прошлась по гладким плитам Оксана. — А какой вид!

— Пьем чай? — предложил Медведев и подумал, что обязательно подарит ей свою книжку.

— Пьем!

— Здесь у нас столовая и кухня. — Медведев толкнул большую дверь, звякнул колокольчик, и они вошли в широкий коридор, в конце которого горел свет и бубнил телевизор.

Феминистка Лайла, профессор социологии из Финляндии — высокая и худая, встречавшая Медведева по утрам колючим взглядом, словно он и был той русской мафией в ее родном Хельсинки, о которой она написала четыре детективные книги (Медведев полагал, что она стряпала винегрет из газетно-телевизионных сообщений и слухов — Лайла никогда не служила в полиции, таможне, морге, суде или гостинице, не занималась бизнесом, но хорошо, как она выразилась, знала проблему русской проституции в Финляндии), — этот академический стручок, единственная женщина в интернациональной писательской компании, если не брать в расчет приветливую сестру-хозяйку Анатолию, вспыхнула краской при появлении Оксаны и закашлялась над тарелкой со шпинатом и креветками, которые она поедала под аккомпанемент тревожных новостей «CNN».

Крепкий седой румын Джордж (мясистый прямой нос потомка римских легионеров, ясные голубые глаза, ему недоставало шлема и короткого меча, он писал, посмеиваясь, короткие рассказы в школьной тетрадке даже во время завтрака) сгреб разложенные на столе газеты и взглянул на русского коллегу иронично-сочувственно. Пару дней назад, когда Медведев радовался спокойствию мертвого сезона и отсутствию женщин, Джордж шутливо погрозил ему пальцем: «Никогда не упоминайте их, если собрались работать! Никогда!»

Медведев представил Оксану журналисткой из России, живущей в Чехии, и Анатолия, добрая бестия неопределенного возраста, беспрерывно курившая спозаранку и до позднего вечера, сказала с хитроватой улыбкой, что чай и кофе на своих местах, сливки и джем в холодильнике, а вода в кофейном агрегате горячая.

…Медведев готовил чай. Лайла поспешно досасывала креветки и бросала испуганные взгляды то в телевизор, то на курилку Анатолию, пыхтящую дымом над неизменной кружкой травяного чая со сливками. Джордж подмигнул Медведеву и вышел.

Оксана, спросив у Анатолии разрешения, подсела к телефону, вставила в его строгий бок пластиковую карту и сыграла быстрыми пальцами на попискивающих кнопках короткую мелодию для далекого чешского городка.

Медведев с удивлением обнаружил, что скучный синий ящик с перламутровым отливом, который терзали по вечерам постояльцы, может быть музыкальным.

Он слышал ее приглушенный голос: «Мамусик, привет! У вас все в порядке? У меня тоже. В гостях у писателей. Потом расскажу. Как Игорь? Все, мамусик, привет. Не волнуйся, у меня все хорошо. Целую».

Она бесшумно положила трубку, и Медведев подумал, что теперь она напоминает куклу Барби. Повзрослевшую и с чуть грустными глазами…

Медведев поставил чашки на поднос и вышел на террасу. Принес стулья.

— Как здорово! — Оксана подошла к ограждению. — Море, огоньки, машины бегут по набережной. А у меня номер с окном во двор. С видом на море — вдвое дороже…

Пили чай, неспешно курили и говорили о том, что сейчас мертвый сезон, о мандаринах и апельсинах, которые валяются под деревьями в парках, но не вкусны. Медведев узнал, что чехи народ вялый, любят сидеть в пивных, называемых «господами» или «беседами», и поедать мучные кнедлики с пивом, женщины некрасивы, но любят ходить налево, а мужчины скучны, и у них принято громко сморкаться за столом — так, словно они соревнуются, кто громче.

Внизу, на золотистой от света фонарей набережной, изредка шуршали автомобили, зудели мотороллеры, и Медведев боялся, что, допив чай, Оксана с вежливой улыбкой взглянет на часы: «Спасибо. Но меня ждут. Приятно было познакомиться», и он проводит ее и опять останется один на один со своими предками, будет подходить к окну, смотреть на темное море и вспоминать сегодняшнюю встречу. Медведев наблюдал, как удаляется от берега светящийся огоньками паром: и неожиданно увидел себя и Оксану героями короткой пронзительной новеллы: мужчина и женщина познакомились, выпили кофе, прогулялись, посмотрели с холма на ночной город, поговорили на разные темы и — расстались… Хотят ли они встречи?..

Лайла прошла мимо, сухим голосом пожелав спокойной ночи. И, демонстрируя спортивную выправку и невозмутимость народа суоми, вприпрыжку поднялась по бетонной уличной лестнице на второй этаж. Медведев слышал, как она запирает собственным ключом входную дверь в коридор, а потом со стуком закрывает в номере ставни.

Лайла бесшумно обитала в соседнем с Медведевым номере и напротив номера Джорджа, сказавшего однажды, что финская велосипедная мадам живет по строгой программе, и каждый час расписан в ее портативном компьютере, она ездит заниматься йогой в местный клуб, купается по утрам и, судя по ненависти к мужчинам, — старая дева.

На второй день после приезда, вечером, в восьмом часу, Медведев постучался к ней в номер, чтобы нанести соседке по этажу и географической карте визит дружбы по всей форме — с визитной карточкой, поклоном, недолгими разговорами о духовной близости Хельсинки и Петербурга, найти неизбежных в литературной среде общих знакомых и прицепить к светской беседе немного писательской болтовни: как пишется и близок ли желанный конец…

Лайла встретила его холодным недоумением: «Что случилось, Сергей?» Медведев смущенно проговорил, что хочет показать ей некоторые фотографии финских писателей, посещавших его издательство. Может быть, ей интересно… Альбомчик с фотографиями он держал в руках поверх издательского буклета, готовый предъявить его как свидетельство своих истинно добрых намерений. Лайла заговорила торопливо и взволнованно — Медведев уловил слова «душ», «прическа» и то, что его не хотят впускать в номер. Ему показалось, что соседка его просто боится. Он извинился, вернулся к себе, бросил альбомчик на кровать, развязал галстук и сдержанно выругался: «Селедка пучеглазая! Решила, что я пришел ее соблазнять…»

Лайла постучала к нему на следующее утро, когда он брился в ванной, и, держась поодаль от распахнувшейся настежь двери, сказала, что готова посмотреть его фотографии; если он не передумал, она будет ждать его в гостиной. На ней был спортивный костюм, за плечами угадывался кожаный рюкзачок, и накрашенные глаза за стеклами очков излучали протокольную вежливость.

«О, эти скандинавские писательницы! То они напьются и срывают с себя в танце кофточки, под которыми ничего нет, то смотрят морским ежом», — Медведев вспомнил муторные вечеринки со скандинавами в буфете своего издательства, когда после третьей рюмки с них спадала холодная чопорность, а вместе с ней и детали туалета. Поутру они обнаруживались то за диваном в гостевой комнате, то в мансарде на бильярдном столе. Секретарша Наталья, которую он называл на «вы» и ценил за умение не путать работу с гулянкой, только зачумленно мотала головой, обходя в разгар вечеринки комнаты издательского флигеля — казалось, с русскими писателями гуляли отпущенные в суточный отпуск заключенные мужской и женской колоний.

В то утро Медведев не спеша добрился, надел шорты, рубашку с короткими рукавами и спустился к Лайле, которая пыталась изображать официальную встречу двух писателей на нейтральной территории. Лайла заговорила быстро, на почти литературном английском, и Медведев с улыбкой попросил пощады: «Пожалуйста, медленнее и проще. Мой английский не так хорош, как ваш». Лайла посмотрела на него, как отличница на двоечника, — она, очевидно, гордилась своим языком и не хотела понимать, почему русский писатель не удосужился выучить язык мирового общения столь же хорошо, как она, финский профессор социологии и автор нескольких детективных книг. Она вновь заговорила в академической манере, и Медведев еще несколько раз останавливал ее и уточнял сказанное. Лайла смотрела на него с плохо скрываемым сожалением. Она сказала, что никого на фотографиях не узнает, в писательский союз вступила два года назад, и вообще ее стихия — университетские городки, где она читает лекции по проблемам преступности в Финляндии. Но она часто бывает в Петербурге. О’кей, сказал Медведев, заходите в наше издательство. Вот вам наш буклет и визитная карточка. Лайла вновь попросила альбомчик и признала двух питерских писателей, весьма популярных в Финляндии. Они стояли в обнимку с Медведевым и улыбались в объектив. Он несколько лет назад издавал их книги, пока не дал крен в историю и философию. «О’кей, — повторил Медведев, — это я и хотел показать вам вчера вечером. Извините, если пришел не вовремя. Вы будете кофе? Ах, вы уже завтракали… А я встаю поздно. Едете купаться? Удачи вам! Бай! Всегда рад вас видеть!»

«Пусть думает, что хочет, — весело решил Медведев. — Пусть думает, что я бабник и в тот вечер подбивал к ней клинья. Но легкой победы не случилось, и я с горя нашел себе подружку. Думайте, что хотите, Лайла. Нет, лучше думайте, что это моя любовница. Мы договорились с ней встретиться на острове. Она журналистка».

Медведев предложил Оксане посмотреть его номер, и они поднялись по бетонной лестнице с высокими ступенями.

Он открыл дверь, извинился за беспорядок, сдвинул раму окна, безжалостно выгреб из малинового кресла бумаги и усадил в него гостью. Оксана с интересом огляделась: «Очень достойно. И для писателей это все бесплатно?» Похоже, встреч на вечер она не планировала.

— Да, — скромно сказал Медведев; он достал из холодильника увесистый пакет с мандаринами: «Угощайтесь!» и присел на кровать. — Расскажите о себе. — Ему хотелось услышать подробности робинзонады, он мысленно представлял себя на новом месте, случись ему стать добровольным изгнанником, а попросту — иммигрантом. — Как вам это все удалось? Почему Чехия? Как устраивались?

Оксана принялась чистить мандарин.

— Приехали в августе. Поначалу не знали, где граница сада. Соседи подсказали — и это все ваше, косите дальше! Устроилась на кухне помогать в столовой, до трех дня. Попросту — посудомойкой. Руки покраснели, опухли — даже кричала по ночам…

Он не таясь посмотрел на ее тонкие красивые пальцы в перстнях. Оксана, перехватив его взгляд, протянула ему оранжевый шарик на ладони — в белых мохнатых ниточках: «Берите, я еще очищу».

— Под зиму заложили новый сад, залатали крышу, наладили печки. Тяжело было, но я понимала — это эмиграция. Найду крону на полу и радуюсь — булочку куплю…

Она рассказывала свою историю веселым голосом, без драматических пауз — так вспоминают давно минувшие дни счастливые люди, и Медведеву вдруг показалось, что он начал писать рассказ. Или даже повесть. Сильная обаятельная героиня вела за собой увлекательный сюжет, завязка плавно уступала место экспозиции…

— Я, когда еще в Гомеле в музыкальной школе преподавала, всех детей любила! На работу — как на праздник: всегда прическа, маникюр, разговаривала ласково, по головке поглажу: «Ну что, миленький, у тебя все получится. Давай сначала…» До сих пор ученики перед глазами стоят. Иногда даже снятся. А потом какая-то черная полоса пошла — митинги, демократия, советы трудовых коллективов, все ругаются, коллективные письма пишут, директора снимать затеяли, по инстанциям ходили, и вспоминать сейчас тошно.

Муж работал инженером на мебельной фабрике. Неплохо жили, потом — Чернобыль, перестройка, безработица, Союз развалился… Муж десять лет на диване пролежал. Я прихожу с работы — он спит с книгой в руке. «Что делаешь?» — «Бр-р… — глазами хлопает. — Читаю…» Потом пить начал, с друзьями болтаться. Я в календарике стала обводить черным дни, когда он пьет. Сплошные червяки месяцами… Я ему скандалов не устраивала — крика не выношу с детства. Отец — военный — лупил нас с братом шлангом от стиральной машины, орал, топал ногами. На физкультуре было не раздеться — вся спина в синяках. Я — когда замуж выходила, решила, что в моем доме криков и скандалов никогда не будет. Стала писать мужу письма и оставлять по утрам. Твоя мать не имеет масла на хлеб, наши дети ходят голодные, постоянно занимаем деньги, а ты, здоровый мужик, лежишь целыми днями на диване или пьешь с друзьями. Дверца шкафа полгода болтается! Я по вечерам халтурю — возьми хотя бы хозяйство на себя, приготовь с детьми уроки. А ему все трын-трава. «Я инженер, а не домашняя хозяйка». Мы с ним шли в разных направлениях.

Хотела развестись, но детей пожалела. Решила — уедем. Брат в Чехословакии служил, обзавелся друзьями-чехами, они нам дом на всю семью присмотрели. Все продали, перебрались. Еще ничего в доме не было, купила пианино — отправила дочку в музыкальную школу. Самой учить сил не было.

— А как мы первую зиму пережили! Кошмар!

Оксана быстро сходила в душ и ополоснула липкие пальцы. Медведеву показалось, что он знает ее давно, он мог встречаться с ней в стройотряде, она могла учиться в соседней группе или он заходил к ней в общежитии за тарелкой в новогодний вечер, а потом они играли в снежки и пели под гитару.

— Морозы для Чехии ударили небывалые, такой зимы никто не помнит. Матвеич — мамин муж — уехал в Белоруссию. «Вы, — говорит, — здесь ничего не делайте, только печки топите. Если что — звоните…» И тут началось! У Игоря желтуха, дочка Светка с аппендицитом, у мамы на нервной почве ноги стали отниматься — ездит в колясочке, в больницу не хочет. Виталька учится в Праге — у него там свои проблемы. И я одна — как стойкий оловянный солдатик. Парового отопления еще не было — три кафельные печки. Дрова на растопку колю, уголь ведрами ношу, надо так растопить, чтобы до прихода с работы не погасло, — кошмар! Маму покормить надо, собаку с кошкой надо, своих в больнице навестить надо, к шести утра по морозу через весь поселок бегом — не дай бог на работу опоздать… Мама уснет, я ночью сяду в гостиной, возьму несколько аккордов и смотрю в окно на заснеженный сад — слезы капают…

— А муж? — теперь Медведев взялся очищать мандарины.

— Он еще осенью в Прагу перебрался. Устроился на завод камень резать. Свои триста долларов получает, живет в общежитии и ходит по вечерам в господу пиво пить. Но мы и сами с усами. Могу показать, что сейчас имеем. — Оксана нашла глазами сумочку, брошенную на кровать, и вытянула из нее пухлый фотоальбомчик.

Сад, газон. Белый дом в три этажа. Беседка. Летняя кухня под черепичной крышей. Мать с букетом цветов в лоджии. Лысоватый здоровяк с армейской выправкой и масляными глазами гуляки наливает в фужер шампанское. Брат Игорь. «Правда, красивый?»

Сын — студент Академии туризма, приехал с подружкой на обед. Дочка-подросток — лицом в мать, но пухловатая. Держит на руках кота-бегемота. Уютная комната, пианино, шкаф, цветы.

Старая потрескавшаяся фотография: дедушка с бабушкой. Шляпы, пальто, строгие взгляды. Судя по всему, довоенный снимок.

Мужчина в клетчатой рубашке возложил руку на капот автомобиля: «Мое!..» Хитровато-добродушное лицо, лысая голова, густые брови. Себе на уме мужичок.

— Интересный дядечка, — усмехнулся Медведев, придвигая свой стул ближе к креслу и разглядывая фотографию.

— О, это мамин муж — Матвеич, наш сирота, как мы его с братом называем. — Оксана выложила на блюдце мандариновые косточки и азартно вскинула указательный палец. — Сейчас расскажу! Начальником автомастерской в Гомеле работал. На десять лет моложе мамы, ему пятьдесят три. Копил деньги, складывал в замурованный сейф на работе. Перед самым отъездом разломали кирпичную стенку, утащили сейф. «Ой, блин, лучше бы я умер!» Любимое слово — «блин». Утром встает: «Ой, блин, зарядку делать неохота». Делает. «Ой, блин, умываться нет сил». Умывается. «Ой, блин, аппетита совсем нет, скоро умру». Час завтракает. «Ой, блин, здоровья совсем нет». И так целый день.

«Это Новый год справляем… Это на Пасху в церкви, в Праге. Это священник отец Владимир освещает магазинчик при доме. Это наша гостиница для туристов в чердачном этаже. Это мой этаж. Это мамин этаж».

«Наш первый магазинчик в Праге». Куклы, матрешки, блики солнца на витринах.

«Это я старый концертный рояль в замке купила и летом в сад под навес выставляю. Соседи с детьми заходят, туристы из гостиницы подтягиваются. Импровизируем, поем. Весело бывает».

Мужчина в возрасте, привалившись спиной к белому каменному забору, смотрит в объектив. Белые шорты, синяя рубашка, волосатые руки скрещены на груди. Неприятное лицо, холодное выражение глаз. Эдакий Корейко, вышедший из подполья.

— Это грек? — спросил Медведев.

— Да, грек. Один знакомый. — Оксана захлопнула альбом и убрала его в сумку.

«У такой женщины должно быть много знакомых, — со смутной и неожиданной ревностью подумал он. — Обзавелась еще одним — писателем…»

В альбоме жила вся семья; не было только отца и мужа.

— Славно у вас, — не без зависти сказал Медведев; ему всегда хотелось иметь большой семейный дом, с кошками, собаками, кабинетом, спальней, мастерской, своей баней, летней кухней, водопроводом, — не дачу, а именно дом недалеко от города, чтобы можно было доехать и на машине и на электричке.

Оксана поднялась и отнесла горку мандариновых шкурок в корзину для мусора.

— Так я возьму вашу книжку почитать?

Медведев проводил ее до отеля, стеклянные двери раздвинулись перед Оксаной, и она негромко сказала: «Звони!» Он видел, как Оксана ступает по ковру навстречу улыбающемуся за стойкой портье, и подумал, что за любовника этой бизнес-леди его принять не смогут. Просто случайный ухажер. И ему стало немного обидно.

В тот вечер Медведев попытался сесть за роман, бумага на столе так и осталась бумагой. Она и не думала обретать магическую прозрачность и впускать в иные миры. Медведев видел только тень ручки в косом свете настольной лампы и окурок в керамической пепельнице на авансцене стола.

Он зажег ночник, бросил на подушку Библию и вышел на улицу. Нет, конечно, он не увлекся ей как женщиной. Об этом даже говорить смешно. Она интересна ему как героиня — судьбой, характером, искренностью… Подсветка террасы — круглые матовые плафоны (днем их охраняли от случайного башмака красные проволочные пауки, исчезавшие вечером от глубинного желтого света, словно под бетонным полом ярко вспыхивал сноп спичек) — эта подсветка держала дом в зыбких золотистых конусах, и казалось, что прилепившееся к скале здание готовится плавно взлететь. В этих дрожащих лучах света Медведев углядел сизый выдох окна на втором этаже, словно там, в его номере, ключ от которого лежал в кармане, кто-то курил — то вытекали остатки табачного дыма. Бурые ставни соседнего номера плотно закрыты; нарядно блестел велосипед Лайлы, обрученный с металлической стойкой перил черным тросиком. И почему она так закраснелась, когда увидела Оксану?

Медведев вернулся в номер, и тут же в дверь постучали. Сдерживая улыбку, вошел Джордж. Он осведомился, как идет работа над романом. Медведев, так же сдерживая улыбку, сказал, что плоховато.

— Ничего, ничего, — махнул рукой Джордж. — Скоро пойдет! Эта русская женщина, журналист, тоже пишет?

— Нет, она отдыхает.

— О-о, это хорошо, — сказал Джордж. — А где она имеет кров?

— Отель… «Медитерранеан», на набережной.

— Это хороший отель?

— Наверное…

— О, «Медитерранеан», «Медитерранеан»! Это пять звездочек?

Медведев сказал, что не знает, сколько звездочек, и Джордж, подхватив с холодильника карту Родоса, нашел на ее обороте перечень отелей.

— Да, это пять звездочек! — возликовал он, словно радовался за Медведева. Но тут же озабоченно сдвинул брови: — Но это очень дорого! Сорок долларов! Совместно с завтрак?

Медведев кивнул. Оксана говорила, что завтракает в гостинице, там шведский стол.

— А завтрак хорош?

— Не знаю. Никогда там не завтракал.

— А номер хорош?

— Думаю, да.

Джордж посмотрел недоверчиво и решил сменить тему.

— Да-да-да, — рассеянно оглядывая комнату, проговорил он — Да. У меня тоже плохо едет мой рассказ. Но что делать? Это наша судьба! Не так ли?

Медведев сказал, что так.

— Завтра хочу гулять в Старый город, — сказал Джордж. — Вы бывали с Оксаной в Старом городе?

— Нет, — рассеянно сказал Медведев и сдвинул пошире раму окна. Ему хотелось остаться одному. — Не бывал.

— О’ кей! — весело сказал Джордж. — Желаю успеха!

— Успеха и вам, Джордж!

Медведев вновь оказался возле отеля «Медитерранеан», вновь увидел разъезжающиеся в стороны стеклянные двери, перехватил сдержанную улыбку рослого портье за стойкой в глубине белого зала и различил себя, взмахнувшего Оксане рукой сквозь уже съехавшиеся двери — она шла по ковру к лифту и чуть обернулась в его сторону: «Звони»… И почему на «ты»? Ему послышалось или это оговорка?

Ее номер был написан на белейшей визитной карточке отеля: «608». Это, надо полагать, шестой этаж.

Славянская бизнес-леди, бывшая учительница музыки по классу фортепиано, похожая на куклу Барби, отдыхает в пятизвездочном отеле…

Медведев лег в постель и стал читать Библию, постоянно ловя себя на том, что думает об Оксане. «Второзаконие», которое вчера показалось ему ключом к пониманию иудейства, вдруг превратилось в пустой набор имен и названий древних городов — сквозь них он видел ее улыбку, длинные тонкие пальцы с перстнями, слышал ее голос… Медведев видел девочку Ксюшу с синяками от резинового шланга на спине, видел ночной заснеженный сад в деревушке под Прагой и скрипел снегом под окном, за которым Оксана играла на пианино. Ему захотелось немедленно встать с постели и начать пронзительный рассказ или даже повесть.

Медведев закрыл Библию и, скосив глаза, перекрестился на образок Ксении Блаженной. Только бы не наделать глупостей, не упустить роман и не начать волочиться за этой повзрослевшей Барби.

«Нет, меня этим уже не проймешь, — думал Медведев, раскидываясь под одеялом, — я не мальчик». И еще он подумал: «Что у нее с мужем — просто в ссоре или развелись?»

Погасив свет, он решил, что палец о палец не ударит, чтобы произвести на нее особое впечатление. Она состоятельная бизнес-леди — он писатель. У нее пять магазинов — у него пять книг прозы. Если он и будет видеться с ней, то лишь для того, чтобы собрать материал для новой вещи. Он не в том возрасте, чтобы распускать хвост перед каждой красоткой.

Засыпая, Медведев вспомнил, что впервые за эти дни не позвонил жене.

Глава 2

Проснулся Медведев в прекрасном настроении. И утренний ветерок, колышущий занавеску, и солоноватый запах моря, и шелест пальмы за открытым окном создавали ощущение, что здесь, на островке в далеком Эгейском море, с ним должно произойти что-то важное и значительное. Быть может, он напишет блестящие главы романа, быть может, случится нечто потрясающее… Быть может, ничего не произойдет, но он вернется в мглистый декабрьский Питер с новыми идеями, мыслями, чувствами и сжатый, как пружина.

Он услышал, как под окном зашипела вода, и выглянул. Анатолия, держа в приподнятой руке дымящую сигарету, пыталась другой поливать из шланга пол террасы и одновременно подкрутить кран на трубе. Попытка удалась, но струя воды снесла пустое пластиковое ведро с надгробных камней, прислоненных к стенке флигеля — их никак не могли забрать археологи, — и окатила разложенные на могильных плитах половики. Анатолия заворчала, сунула намокшую сигарету в рот, вернула отпрыгнувшее ведро на мраморный постамент, сделала ему внушительный знак рукой — «стоять!» и закрепила шипящий конец шланга на багажнике велосипеда Лайлы.

На террасу, как на сцену, бильярдным шариком выкатился толстячок Ларс, шведский поэт с детской физиономией, и, держа руки за спиной, стал быстро ходить вдоль ограждения, не замечая луж, радужных брызг и Анатолии. Он смотрел в голубое небо и шевелил губами. Анатолия укоризненно покрутила головой — не бережет человек обувь и светлые брюки, да что с него взять? поэт! — и ушла на кухню. Ларс замер, склонил лысую, со светлым пушком голову, словно разглядывая свое отражение в луже (казалось, его очки соскользнут с носа-пуговки и повиснут на шнурке), и тут невидимый кий пустил его мечущимся треугольником от борта к борту с выпадением в стукнувшую лузу-дверь, из которой он недавно выкатился.

Медведев позавидовал Ларсу — вот как надо творить! — и пошел умываться.

Когда он заканчивал утреннюю разминку, на быстро просохшую террасу спустилась Лайла, и вместо привычного «Хау ар ю?» Медведев услышал короткое сквозь зубы «Монинг». Финская детективщица колюче взглянула на него и укатила на велосипеде.

Он выпил кофе на кухне, послушал рассуждения Анатолии о Ларсе, который долго, очень долго живет в Центре, потому что в Швеции у него есть проблемы, но какие? — никто не знает, выкурил не спеша сигарету и позвонил Насте на работу.

Домой он звонил каждый день. Слал электронные письма и факсы. Елена с глазами цвета недозрелой сливы приветливо улыбалась, когда он вносил в офис очередное послание: «О, мистер Медведев! Как ваши дела?» — и бесшумно подсовывала под дверь его комнаты листы с ответами из России. Настя получала почту через издательство. Русификатора в компьютере Центра не было, и приходилось писать в латинской транскрипции: «U menja wse horosho… Kak u was? Krepko celuju, Sergei».

Настя была его второй женой — о первой он и вспоминать не хотел, она раздражала его своей говорливостью, уверенностью в своей неотразимости и… непонятно, чем еще. Раздражала, и все. История же вышла банальнейшая — не сошлись характерами. Но не в том обтекаемом протокольном смысле, к которому зачастую сводятся человеческие драмы — измены, пьянство, ночные загулы, слежки, неудовлетворенность исполнением супружеских обязанностей или ничтожный, без всяких надежд на возрастание, заработок супруга, а также патологическая лень, запустение в жилище или ночной храп, наконец. Нет, именно так: не сошлись характерами. От первого брака осталась дочь, которую Медведев любил и брал к себе жить — сначала на выходные: детские утренники, зоопарк, Кунсткамера, Эрмитаж, ТЮЗ, а потом, когда подрос сын — разница у них была в два года, — и совместное житье на даче, поездки на юг, к морю — вместе с Настей…

С Настей было уютно, хорошо, она почти никогда не повышала голоса, гасила своим молчанием раздражение, прорывавшееся иной раз в Медведеве, но молчала не демонстративно, не холодно, а словно выжидая — ну, когда ты успокоишься? и действительно, Медведев быстро успокаивался, клал ей руку на плечо, молча похлопывал, сопел, потом говорил: «Ну, извини…» — и они продолжали день как ни в чем не бывало.

Настя не кокетничала, не называла его милым, любимым, дорогим или единственным, но Медведев чувствовал, знал, что он мил ей, дорог, и считал, что безусловно — единственный. Ощутимых поводов для ревности не давал ни один из супругов, а с годами совместной жизни, когда истаяли молодые вздорные страхи и подозрения, Медведевы зажили спокойно, ценя друг друга, но и легко настораживаясь, если семейному благополучию грозила малейшая тень постороннего интереса. Семья, работа, друзья, дача, собака — что еще нужно человеку?

Иногда Медведеву хотелось, чтобы Настя была поживее, что ли, чтобы озадачивала его семейными планами — построить новый дом, например, купить новую машину, сменить мебель, вместе взяться за английский язык или начать откладывать деньги на путешествие в Южную Америку. «Ну что мы живем без всякой цели! — восклицал Медведев, которому вдруг надоедало ездить одной и той же дорогой на дачу. — Придумай что-нибудь! Роди какую-нибудь семейную идею, зажгись!» — «Что, например?» — спокойно вопрошала Настя, глядя в окно автомобиля и нисколько не тяготясь привычным пейзажем. «Мне хочется, — сказал однажды Медведев сухо, — чтобы у тебя появился дар бесконечной возможности желать и достигать» и мысленно крякнул: «Эк, как загнул!» Они в молчании проехали с полкилометра, и Настя с сожалением вздохнула: «Так это же дар, он дается свыше. Мне, видно, не дано». Медведев сдержался, чтобы не махнуть в сердцах рукой, и больше к этой теме не возвращался: может, и впрямь не дано, что я ее мучаю…

…Медведев слышал, как там, в России, на Петроградской стороне, бойкий женский голос зовет Настю к телефону — вот она подошла, радостно алёкнула, торопливо сказала, что у них все хорошо, но погода слякотная. Медведев доложил, что работает над романом, разгоняется, по-прежнему никуда не ходит, днем тепло, но темнеет быстро, и он еще даже не купался. «А чего вчера не позвонил?» — «Забыл карту купить», — мгновенно соврал Медведев и почувствовал себя неуютно. «А как себя ведешь?» — игриво поинтересовалась Настя. «Как всегда. Хорошо. А ты?» — «Тоже хорошо». — «Молодец. Целую». — «Я тебя тоже».

Он поднялся в свою комнату и, сцепив за спиной руки, прошелся из угла в угол. Ветер шевелил листы «Русского биографического словаря» профессора Венгерова, косо лежащего на столе. Медведев постоял у окна, разглядывая белую букашку бота, влипшую в зелень морской воды. Внизу, под обрывом, строители расширяли дорогу и прихватывали кусочек пляжа. Гусеничная машина, похожая на утенка, крошила камни. Железный клюв прижимал камень к земле, и раздавался короткий треск вибрирующего металла. Камень разваливался на несколько кусков, как арбуз от удара. Медведев подумал, что шум будет мешать работе, и надо бы закрыть окно, но закрывать окно не хотелось — упоительный морской воздух вливался в комнату. Нет, окно закрывать нельзя. Но и работать при зубодробительном шуме сложно.

Медведев прохаживался по номеру, заглядывал в свои записи, стоял у окна, курил, наводил на столе порядок и думал о том, что он давно не чувствовал себя столь одиноко. Он привык, что с утра начинал пиликать телефон, он звонил и ему звонили, приходили и уходили авторы, художники, вплывала в кабинет бухгалтер с пачкой бумаг на подпись, секретарша Наташа спрашивала, сможет ли он сейчас переговорить с господином Н., или тому следует позвонить позже. Он был всем нужен, даже по выходным, когда прятался в своем офисе, чтобы поработать над романом, его находили и в офисе — звонил, чтобы поболтать, старинный приятель по семинару прозы и заодно узнать, не заинтересует ли издательство рукопись его нового романа о рэкетирах, таможенниках и проститутках.

— Нет, — радостно говорил Медведев. — Теперь я издаю только религиозно-философские вещи.

— Вообще-то, там есть и философия…

— Нет, старикашечка. Знаем мы эту философию. Неси в другие издательства…

Да, в Питере недостатка в разговорах не было — Медведеву казалось, что он не принадлежит самому себе…

И теперь он удивлялся выросшей вокруг него стене молчания, пугался свободы, которой так долго добивался, блаженно зарывался в книги и справочники, читал, писал, рвал написанное, но привычка общаться не отпускала его, и во время прогулок он ловил себя на том, что заговаривает с собаками и кошками…

«Просто не с кем поговорить», — пробормотал Медведев и достал из тумбочки белоснежную карточку отеля, на которой Оксана вчера записала номер: «608».

Рассыпался перезвон колокольчиков, женский голос по-гречески скороговоркой назвал имя отеля и еще что-то.

— Намбер сикс-зеро-эйт, — попросил Медведев.

— Уан момент, плиз, — пообещали уже по-английски, и голос Оксаны вместо приветствия спросил:

— Сережа, это вы?

— Да… — не сразу ответил он, словно вспоминал, как его зовут. — Я хотел спросить, где вы купаетесь…

…Они легко перешли на «ты» и в тот же день купались вместе, бродили по городку, и Медведев думал о том, что пришедшие дружеские отношения следует сохранить — нельзя дать сорваться в штопор легкому двухместному самолетику, который так славно начал полет в безоблачном небе, пусть он летит и кружится, к взаимному удовольствию пилотов, пусть плавно набирает высоту и стремительно пикирует, вновь взмывает и закладывает лихой поворот — главное, не переборщить: впереди ждет посадочная полоса, рев двигателя на реверсе и тишина остановки… И дальше их пути разойдутся: ему лететь на Амстердам, ей — на Вену. Еще Медведев думал о том, что для Оксаны он — приятный элемент отдыха, попутчик на короткий момент, и как только их траектории разойдутся, она забудет о нем, и в лучшем случае пришлет новогоднюю открытку из своего городка под Прагой на адрес издательства: «Привет, Сережа, часто вспоминаю…» В другом варианте к Оксане прицепится смазливый волосатый грек, которого будет волновать не судьба героини, а нечто другое. В том, что подобное прилипание произойдет, он почти не сомневался.

Еще в первые дни он заметил, что женщин на Родосе почти не видно, если не считать озабоченных гречанок, и греки-мужчины, включая подростков, провожают каждую леди картинно-страстными взглядами, выкрикивают из окна машины или седла мотороллера слова приветствия, шлют воздушные поцелуи и начинают заговаривать с туристками в любом месте и без всяких предисловий. Медведев наблюдал, как два молодых паренька на пустынном пляже откровенно клеили привлекательную жену пожилого джентльмена, по виду англичанина, и, не смущаясь его присутствием, делали миссис комплименты и приглашали ее то выпить с ними кофе в баре, то поиграть в мячик. Рыжий джентльмен, распяв себя у стенки душа желанием загореть до подмышек, молча катал желваки, пока волосатые секс-хулиганы в шортах не перекинулись на моложавую тетю с фотоаппаратом, спустившуюся по лесенке с набережной.

Медведев определил, что активное волокитство — летний вид спорта у греков, живущих в курортных местечках, а зимние упражнения — лишь способ поддержать форму.

Вольному воля. Пусть ее подцепит хоть страстный грек, хоть сдержанный скандинав — Медведев ревновать не будет. Пусть она целые дни проводит с кавалерами, а по вечерам кувыркается в своем отдельном номере пятизвездочного отеля. Он ведет себя вполне по-дружески, не давая ей повода усомниться, что он зрелый человек, а не юбочник, ищущий развлечений, и вместе они — всего лишь бывшие сограждане не существующей ныне державы, что и послужило поводом к их знакомству. Он не задает ей каверзных вопросов, чтобы выпытать ее тайну — а она, безусловно, есть. Он слушает то, что ему считают нужным сообщить, кивает, запоминает, немного рассказывает о себе. Пусть появится кавалер — ей нужно отвлечься, за этим она, скорее всего, и летела на курорт. Будет немного обидно, но все, что ни делается, — к лучшему, он вернется к своему роману, а потом они встретятся у трапа самолета и вместе долетят до Афин. И это тоже сюжет…

Медведев прыгал по каменным скамейкам древнего эллинского стадиона, хулиганским образом срывал горький апельсин с ветки за оградой виллы, зашвыривал камень в синее небо, чтобы он перелетел величественный портик местного акрополя, и корил себя за то, что ведет себя как мальчишка, а не умудренный годами человек, и эту удаль Оксана может расценить в свою пользу. Но бес, вселившийся в него вчера вечером, вновь подстрекал его на мелкие подвиги, и Медведев, взойдя на пригорок, с которого открывался чудный вид на остров и окружающее его море, вдруг начинал трясти маслину, чтобы попробовать мелких невкусных ягод и угостить трофеем Оксану.

Снежная Королева исчезла, Барби повеселела и смотрела на него с задумчивой улыбкой. Иногда она подолгу молчала, разглядывая пейзаж, или принималась рассказывать с самого неожиданного места. Медведев догадывался, что ее разговорчивость, как и его собственное желание слегка покрасоваться — как же! он писатель! — есть симптомы болезни попутчика, быстро излечимой совместными откровениями, и предтеча другой хвори — если времени окажется вдоволь: экспедиционного бешенства…

— Слушай дальше. Отзимовали мы первую зиму, к весне приезжает Матвеич. — Они шли по холму, удаляясь от Акрополя, и Оксана срывала мелкие голубые цветочки, собирая букет. — «Во, — говорит, — какие вы молодцы! Все сделали! А я, блин, ногу на кладбище подвернул, всю зиму с постели не вставал, лучше бы я, блин, умер!»

А мы ремонт уже сделали, открыли в доме магазинчик, гостиницу на чердаке — для туристов. Матвеич говорит: «Я на вас работать буду, но платите мне зарплату. Хотя бы сто пятьдесят долларов». Мама говорит: «Саша! Какая зарплата? С чего? Мы же одна семья! Ты мой муж двадцать лет!» Матвеич на меня смотрит — поддержи, дескать, ты всегда за меня заступалась. Я молчу — у нас брат в семье за старшего. Брат говорит: «Матвеич, вы же на здоровье жалуетесь, как же будете работать?» — «Вот на лекарства и заработаю».

— Дали? — Медведев сорвал нечто розовое в колючках и протянул Оксане.

— Он нам дал! — Оксана приняла и вложила в букет. — В долг и под проценты…

Оксана опустилась на валун с сизыми мохнатыми лишаями, сняла темные очки. Медведев присел рядом, сдув паучка, пружинисто шагающего по его кисти. Ее сумочка пограничным знаком встала между ними.

Медведев смотрел, как по близкому шоссе, рассекая теплый воздух, весело катил автобус. «Взять, что ли, напрокат автомобиль, — мечтательно подумал он, — и с ветерком, по всему острову!» Он быстро прикинул: на днях выплатят компенсацию за авиабилеты, а друг, ссудивший деньги на поездку, жестких сроков отдачи не назначал — можно перекрутиться, перезанять.

— Что тебе еще рассказать? — Оксана тронула Медведева за плечо.

— Что хочешь. Мне все интересно.

Они оставили валун и пошли бродить дальше.

Из рассказов Оксаны вырастали замечательные персонажи.

Чего стоил один только Матвеич, муж матери — неудачник международного масштаба! Судьба била его в разных государствах и частях света — в Польше, России, Чехии, на земле родной Белоруссии, в Америке, куда он ездил проведать дочку, давала тумаков в Израиле, где весело жили его родственники, била в мегаполисах и мелких географических пунктах, но он, вскрикивая после каждого удара: «Ой, блин, лучше бы я умер!..» — продолжал жить ничуть не хуже, чем прежде, а иной раз и лучше. Начиная свой день с постанываний: «Ой, блин, как я плохо спал! Ой, блин, умываться неохота! Ой, блин, есть неохота! Ой, блин, где-то наша кошка?», он осторожно делал зарядку, плотно завтракал, выходил в сад, ругал за своеволие кота, неожиданно выскочившего из подвала, критиковал мимоходом пернатых, отмечал непорядок на небе и, сняв три вида сигнализации, выводил из гаража «филицию-шкода», чтобы она подышала воздухом, а к вечеру опять встала в стойло.

— Ты спрашиваешь, чем он у нас занимается? — Оксана остановилась на склоне зеленого холма и обернулась, поджидая Медведева. — Трендит и ест! Я, говорит, больше всего в жизни люблю две вещи: готовить и есть…

Симпатии Медведева к Матвеичу росли стремительно — отличный типаж! И он подумал: а не посвятить ли ему отдельную главу? Пусть это будет повесть о семье эмигрантов из Белоруссии. А почему бы и нет?..

— А назад не тянет? — Медведев крутил в руках терпко пахнущую кипарисовую шишечку.

— Пока не тянет. Как вспомню ту жизнь… Правда, бабулька у меня одна знакомая в деревушке под Гомелем живет. Ну просто знакомая, познакомились как-то давно. Одинокая, всех во время войны потеряла. Я ее часто навещала. Беленькая такая, спина прямая, в доме чисто, тарелочки народные висят. Мы с ней сядем, самогонки выпьем, песни старинные поем… Вот ее бы я навестила… — Оксана помолчала, словно перебирала в памяти приятные подробности деревенских посиделок, и весело продолжила: — Слушай, сейчас расскажу! Работала я в столовой на раздаче у лесорубов. Час пешком от дома. Всегда во всем чистеньком — шорты, футболочка, носочки. А каждый же мужчина имеет надежду, что ему что-то отломится… И вот один мастер у лесорубов…

— Какие в Чехии лесорубы? Какие там леса?

— Это была частная лесопилка пани Гржебы, досталась ей по реституции. Лес валили и доски пилили.

— А какой лес? Лиственный?

— Ну да, вроде лиственный. — Оксана задумалась, припоминая, и уверенно махнула рукой: — Лиственный, лиственный…

— И что этот мастер? Приставал?

— Все пытался меня то за руку потрогать, то за шею, то за щечку. А я это ненавижу. Однажды дала ему по руке — больно дала. Так он приходит на следующий день, руку тянет и сам себе другой рукой — хрясь! — не тянись. А до меня там алкоголица работала, чешка — держала для лесорубов ром на опохмелку. Пивом они не опохмелялись…

— А кто это — пани Гржеба?

— Да простая женщина — секретаршей работала. — Оксана нагнулась и сорвала желтую звездочку цветка. — Ей после реституции отдали замок, пилораму, господу, дачу в горах — шестнадцать комнат. В замке, говорит, даже не была — там выставка художественных промыслов, по закону надо семь лет ждать, чтобы полностью к тебе вернулось. Ну вот. Она видит, что я женщина сильная, в Чехию не помирать приехала, а жизнь строить, попросила ее Мариной называть, камарадкой. Придет ко мне в гости, сядет возле рояля: «Оксана, что-то грустно, подари мне, пожалуйста, Гайдна…» Потом она попросила, чтобы я на себя всю столовую взяла, управляющей стала… Ей понравилось, что я строго с лесорубами себя веду — ром отменила, пиво ограничила — все по закону… Но я отказалась. Извини, говорю, Марина, но я свое дело решила открыть…

Медведев запутывался в материале и переспрашивал — кто, например, такая Элен, встречавшая Новый год в их семье. Ага, подруга брата!

И не Элен она вовсе, а Ленка, буфетчица из генеральского зала, разъясняла Оксана; брат подцепил ее, когда ездил на учения в Среднюю Азию. Да нет же! Брат служил капитаном, но просто познакомился, стали переписываться, потом она перебралась в Москву, облапошила какого-то доцента, отсудила его квартиру, квартиру стала сдавать, приехала в Чехию пудрить брату мозги. Берет его носки и целует: «Милый! Мой милый! Как я его люблю!» — и так целыми днями. Брат помог ей снять квартиру в Праге — в Праге жилье дешевле, чем в Москве. Она сдает квартиру в Москве, снимает квартиру в Праге и еще на жизнь остается. Сидит целыми днями в кафе и пьет кофе с ликерами, эстетствует. Ну и брат ей помогает, содержит. Он приходит — она спит с его рубашкой: «Милый, я без тебя не могу…» Тут у любого крыша поедет. Брат уже жениться собрался — насилу уговорили повременить. «Она же аферистка, — говорим. — Доцента обобрала и нас оберет». Не верит. Потом, вдруг, нас в полицию вызывают — на нее запрос из Москвы пришел, хотят уголовное дело возбудить за мошенничество. Пропала сразу куда-то. Хорошо, брат не успел с ней записаться….

— А бандиты в Чехии есть? — интересовался Медведев.

— Есть. Наши, русские… Сейчас расскажу. Только мы первый магазин собрались открывать, приходит какой-то парень. Мама одна была — я на складе, брат в Сергиев Посад за матрешками уехал. «У вас, — спрашивает, — какая крыша?» Мама глазами хлопает: «Хорошая, сынок. Не жалуемся. А что?» — «Вы с собой привезли или здесь брали?» — «Здесь брали». Походил по магазину, покрутился: «Так кто же, если не секрет, вас охраняет?» — «Охраняет нас полиция». — «А, ну ясно. А вы кто?» — «Я? Мама. Хочешь соку? Что-то ты усталый». — «Да нет, — говорит, — спасибо». И уехал. А мы накануне договор с полицией заключили, кнопку тревожной сигнализации поставили.

— И что? Больше не приезжали?

— Нет, полицию они боятся. Там с этим делом строго. Вообще, бизнес там спокойный, с нашим не сравнить. Сувениры наши хорошо идут — стекло, матрешки, платки, вышивка. Открыли в прошлом году пять станочков в центре Праги, типа наших лотков. Только успевай товар подвозить…

— А чем же наши бандиты в Чехии кормятся? — Медведев рикошетом запустил камень в валун — звенящий звук поплыл в синем воздухе и исчез в поле.

— С нелегального бизнеса. А у нас-то легальный. Ну что, пойдем дальше? — Оксана полюбовалась собранным букетом. — Люблю синий цвет. Сине-голубой даже… Тебе, кстати, идет голубая рубашка…

И то, что Оксана не боится его, бродит с ним по окрестностям города, запросто опирается на его плечо, чтобы вытряхнуть попавшие в туфлю камушки, рассказывает о своей жизни просто и без жеманства, наводило на мысль, что она приняла правила игры — они попутчики, приятели, но никак не герои курортного романа. Или она не воспринимает его как достойного себя мужчину?..

Они вышли на набережную. Быстро темнело. («Смотри, какая собака! Дадим ей твоих булочек?», «Это башни древних ветряных мельниц, какой камень теплый!», «Смотри, как сверкает море!»).

Сели на террасе кафе. Воздух казался зеленовато-синим. Медведев с наслаждением смотрел на загустевающую гладь моря и думал о том, что не хотеть ничего от красивой женщины — это здорово, это классно! Вспоминал плакатик, вывешенный сотрудницами издательства к его сорокапятилетию: «Зрелый возраст — это когда можешь все то же самое, но предпочитаешь не делать!», и находил его чертовски точным и мудрым. Вспоминались записки какого-то философа, может быть, Канта: «Слава Богу, к сорока годам женщины ушли на второй план, могу спокойно жить и работать…» И почему-то с волнующей тревогой припоминались откровения пьяненькой поэтессы: «Если симпатичный мужчина мною не интересуется, это возбуждает еще больше…»

По совету Оксаны было решено отведать креветок — крупных, розовых, украшенных зеленью, маслинами, лимонными дольками, горсточками парящего риса… «Ты не волнуйся, я за себя сама заплачу — Оксана продолжала разглядывать слегка поблекшие фотографии меню. — Вот! — она тронула его за руку. — И греческий салат один на двоих возьмем. Он большой, нам хватит».

— Пить будешь? — спросил Медведев.

— Бокальчик красного вина. Я только красное пью. А ты?

— Мне нельзя, — печально вздохнул Медведев. — Жена не разрешает. После ста граммов я начинаю приставать к женщинам. Поэтому пью один раз в год на даче, за забором из колючей проволоки и под надзором жены.

— Но сейчас-то жены нет?

— Зато есть женщины…

— А, ну да… У тебя же там эта… Лайба за стенкой живет. Страшно сексуальная женщина…

— Лайла, — поправил Медведев и кивком подозвал официанта.

Официант в мятых штанах, с дымящейся сигаретой на отлете руки — развязно подошел к столику, поздоровался по-английски и, сделав из пальцев козочку, с подобием улыбки потыкал в сторону Медведева и Оксаны: «Вы муж и жена?» Он ждал ответа, и плохо скрываемый глум дремал в его маслянистых глазах. Медведев почувствовал, как злость поднимается в нем. Он снял и медленно протер очки. Встать и уйти?.. Смолчать?.. Отделаться шуткой?..

— Да! — с вызовом сказала Оксана. — А что, женатым скидка?

Официант засмеялся, закинул голову, давая понять, что не прочь пошутить и ценит острый ответ, но, отсмеявшись, сообщил, что скидки полагаются только красивым незамужним леди.

Медведев, угрюмо наклонив голову, глянул на парня. Оксана попросила официанта избавиться от дымящейся сигареты — он покорно кивнул, вмял ее в пепельницу на соседнем столике и стал принимать заказ. Оксана диктовала. Официант, радостно приплясывая около нее, кивал и чиркал ручкой.

— Какое именно вино? — он склонил набок голову, чтобы видеть глаза Оксаны.

— Хорошее, — подал голос Медведев и посмотрел официанту в переносицу.

— Он нам сейчас принесет бутылку за сто долларов, — тихо сказала Оксана.

В другом углу веранды сидела греческая компания — лохматый паренек без указательного пальца шумно рассказывал друзьям какую-то страшно веселую историю. Две девушки успевали смеяться вместе со всеми и ревниво коситься на Оксану.

Официант подозрительно быстро принес салат и брякнул на стол вилки, ложки, ножи.

— Вы из какой страны? — ему не терпелось продолжить знакомство.

Медведев глянул на салат — подвявшие огурцы и потемневшие на срезе помидоры добавили ему злости, и он почувствовал в себе ледяное спокойствие. «Замените, пожалуйста! — Он плавно указал пальцем в сторону кухни. — Это не свежее!»

«Почему? Это свежее!» — глумливости во взоре поубавилось, по лицу скользнула легкая тревога.

Медведев затянулся сигаретой и выпустил дым рядом с животом официанта: «Я не хочу это обсуждать. Приготовьте свежий. — Он поднял на него глаза и помолчал. — Побыстрее…»

Фыркая и пожимая плечами, официант унес тарелку — было видно, как он возвращает ее поварам и картинно разводит руками.

Укрощение официанта продолжалось.

«Горчит… Слишком сладкое… — Медведев с Оксаной пробовали вина и морщились. — Принесите другое… Нет, «метаксу» не надо, спасибо… Вот это, кажется, неплохое. Правда? Налейте даме бокал. А мне полбокала белого, вот этого». За дальним столиком стало тихо, на них оборачивались. Оксана сидела с невозмутимостью королевы, ждущей пожилого дворецкого, надевающего в своей комнате камзол.

«Благодарю», — кивнула она, поднимая наполненный бокал.

Официант ушел за стеклянную перегородку и стал делиться переживаниями с барменом, зевающим на экран телевизора.

— Ну-ка, покажи, сколько тебе налили? Сто граммов есть?

— Девяносто восемь. — Медведев поднял светящийся бокал. — Двух граммов не хватает до пусковой дозы.

— Долить? — Оксана мягко чокнулась и с улыбкой задержала руку.

— Не надо… — Медведев вдохнул аромат вина. — За здоровье героини моего рассказа! За тебя!

— Рассказа?

— Да. — Медведев пригубил вино и поставил бокал на скатерть. — Возможно, я буду писать о тебе рассказ. Ты не возражаешь?

Оксана сделала глоток и с веселым изумлением покосилась на Медведева:

— Не возражаю. А что ты будешь обо мне писать?

— А все и буду, что расскажешь. Про тебя, про Матвеича, про маму… — Медведев принялся раскладывать салат — огурцы исходили слезой, помидоры сверкали свежими срезами. — Мне особенно Матвеич ваш понравился. Славный типаж!

— Слушай, я тебе сейчас расскажу, как он в Гомеле женщину завел, когда могилки ездил красить! — Оксана отвела его руку. — Мне хватит, ешь сам… Вот, слушай. Поехали они однажды с мамой в Прагу за покупками. Матвеич походил с ней по универсаму и говорит — я устал, буду тебя в машине ждать. Мама выходит из магазина, ищет Матвеича — а он по автомату разговаривает, соловьем заливается. Мама послушала и все поняла… Приехали, мама поднялась ко мне на кухню — лица на ней нет. Сгорбилась вся, состарилась. Сидит, плачет. Брат пошел к Матвеичу: «Матвеич, вы что, нас за дураков держите?» Так Матвеич на нас бочку покатил: «А вы думали, я не живой человек, вы думали, Матвеич уже умер? Да? Так вы ко мне относитесь. Хороши родственнички! Я их семье последнее здоровье отдал, палец пилой отрезал, а они желают, чтобы я скорее умер…» Вот так все вывернул. А что маме остается делать? Простила. Он на десять лет ее моложе, двадцать лет прожили…

Они похрустели салатом, дружно похвалили сочную брынзу. Оксана отложила вилку:

— Ты ешь, ешь… Я пока буду рассказывать. Не возражаешь?

— Давай! — Медведев быстро вылавливал черные шарики маслин и кусал от пучка зелени, свернутого им в трубочку.

— Вот слушай! Жили мы еще в Белоруссии, муж решил заняться бизнесом — поехал в Польшу, повез пятнадцать литров спирта. Приехал и без денег и без спирта. Еще и женщину завел, нашу. Там, видно, и познакомились. Однажды звонит: «Виктора Григорьевича, пожалуйста». — «Виктора Григорьевича, — говорю, — нет дома». — «Ах, извините». — Вешает трубку. Приходит муж, я ему говорю: «Тебе какая-то мадам звонила». Он глаза в кучку — я все поняла. Хоть бы научил ее — если жена подойдет, спросить Машу или Глашу, или аптеку.

— А что, ему женщина позвонить не может? — заступился Медведев, накалывая на вилку ломтик помидора. — Дела какие-нибудь. Мне часто звонят…

— Тебе, может, и звонят по делам, а какие у него дела могут быть, кроме этих?

— Не пойман — не вор, — пожал плечами Медведев и приподнял бокал. — Твое здоровье!

— И тебе не хворать… — Оксана пригубила. — Мне его и ловить не надо — я и так все чувствую.

— А выходила замуж — любила? — Медведев сделал вид, что не замечает назойливого взгляда официанта, вышедшего к дверям и пытающегося, словно он был глухонемой, с помощью жестов вызнать, не пора ли подавать креветки.

— Да, по любви. Он же такой здоровый, красивый был. А потом стал опускаться. Все от безделья… Приходит как-то меня на аэробику встречать, а мне говорят: «Там за тобой папа пришел…»

Оксана отодвинула тарелку. Они помолчали. Официант, привстав на цыпочки и приложив козырьком руку, выглядывал, что происходит на столе. Медведев кивнул. Приплыли креветки в сладчайшем соусе фальшивой улыбки — мир, дружба между народами, чего изволите? Вкусно запахло морем, укропом, распаренным рисом, свежим лимоном…

— А что у тебя за бизнес был? — Оксана дождалась, пока официант расставит тарелочки для ополаскивания рук и уйдет, поводя плечами. — Расскажи…

Медведев улыбнулся и, поедая креветки, стал не спеша вспоминать, как десяток лет назад московские друзья-писатели втянули его в книжные дела, он открыл в Ленинграде филиал издательства, бизнес пошел — в стране был книжный голод, к его складу стояла очередь грузовиков, — появились деньги, он поездил по заграницам, купил большую квартиру, поменял несколько машин, и в свое сорокалетие, которое справлял в подвале оптового книжного склада, отделанного на манер супермаркета, вдруг задумался — кто он: писатель или издатель?

— Поверишь? — Медведев не спеша подбирал с тарелки рис, мелко резал мясистые хвосты креветок. — Каждый вечер сидим с женой — весь диван в деньгах — и раскладываем: это туда, это сюда, это в банк, на эти валюту купить… Сыну тогда лет тринадцать было, он меня спрашивает: «Папа, а мне что, потом ваше дело продолжать, книжками торговать?» И что-то так тошно сделалось… Неужели, думаю, так и буду сидеть на этом золотом дне?..

Медведев налил себе воды, отхлебнул, задумался, припоминая.

— Десять дней сорокалетие отмечали — друзья, родственники, гости, приемы на работе, дома… Все меня нахваливают — молодец, такое дело организовал, такие обороты, столько людей в подчинении… А мне тошно.

Ну, всех напоили, накормили, по домам развезли… — Медведев отложил нож с вилкой, глотнул вина. — Пошел выхаживаться на Смоленское кладбище. Я там раньше по утрам бегал, пока в эту работу не втянулся. И вот иду — накануне снежок выпал, чисто, часовенка Ксении Блаженной Петербургской бирюзовым кубиком светится. Зашел, постоял. Пахнет так приятно, а на душе маета. Женщина, которая свечи продавала, на меня глянула и говорит: «Сынок, ты обойди часовню три раза и поговори с Ксеньюшкой. Как с мамой поговори. Бог даст, она тебя вразумит…»

Поставил свечки, пошел. Обхожу уже в третий раз — надо против часовой стрелки идти — и молитву шепчу: «Матерь наша, Святая Ксения Блаженная Петербургская, моли Бога о нас, вразуми меня, подскажи, как жить дальше…» Вдруг мобильник в кармане пиликает! Я его пытаюсь на ощупь отключить — не отключается. Отошел в сторонку: «Слушаю!» Думал, жена беспокоится, не помер ли я там. А это девчонки мои с оптового рынка звонят: «Сергей Михайлович, у нас хотят всю «Детскую Библию» на корню забрать, но просят скидки. Детский дом из Пскова. Что делать?» Я между могил подальше в снег залез и говорю: «Сколько у вас ее? Сорок пачек? Вот и отдайте все бесплатно. Да! Бес-плат-но!»

И как швырнул этот мобильник за тополя — только вжикнул. И сразу легче стало! На хрен, думаю, все эти деньги, прибыли, торговля. Поверь, я в те годы ничего нового не прочитал! Нет, был десяток книг… А остальное — такая мразь хлынула, что хоть обратно цензуру вводи! И сам ни одной стоящей вещи не написал, только дневники вел…

— Ну и что дальше? — нетерпеливо подсказала Оксана. Вилка с куском бледно-розового мяса застыла в ее руке. Терраса ресторанчика опустела, и в глубине, за стеклянной перегородкой бармен разжигал огонь в камине. Официант восторженно тыкал пальцем в экран телевизора — негра в наручниках сажали в машину.

— Пришел, говорю жене: «Выхожу из игры. Принимай дела, становись директором. Беру творческий отпуск — сажусь за роман. Если что непонятно будет, спрашивай. Напишу роман — буду искать что-то новое. Может, и издавать буду, но для души…»

— А что жена? Она кто по образованию? — Оксана ополоснула пальчики и протерла их долькой лимона; вытерла о матерчатую салфетку.

— Инженер. — Медведев тоже макнул пальцы в чашку, протер гладкой скрипнувшей тканью. — Думала, у меня похмельная хандра, оклемаюсь — все на место встанет. Но нет — сдал дела, взял собаку, уехал на дачу. Она каждый день звонит, советуется… А я уже в своих облаках витаю — пишу роман о трех однокашниках, как их жизнь развела. Даже телевизор в кладовку снес, чтобы всей этой мерзости не видеть. Райский аромат! Скушай «Твикс»! Леня Голубков со своим «МММ»… Небритый Шифрин орет под гитару: «Маны-маны-маны!» Все хотят мгновенно обогатиться, какие-то битюги на машинах ездят, за неосторожное слово квартиры отбирают и выходят из своих джипов так, словно у них в паху вспухло…

Медведев откинулся к спинке кресла и с хмурой задумчивостью глянул на пустынную набережную. Уже стемнело, но фонари не зажигались, и редкие машины с шуршанием проносились мимо, высвечивая фарами человечка на знаке перехода.

— Я тогда газовый пистолет купил. Не застрелю, думаю, так хоть достоинство свое сохраню. — Он смял в пепельнице сигарету, разогнал ладошкой остатки дыма; вновь взял вилку и нож, но есть не поспешил. — Тут и случай представился. Жена за рулем сидела, и мы из леса на шоссе выезжали… Ну, а там джип летел, мы ему даже не помешали, им просто не понравилось, что мы неожиданно, водитель вильнул с испугу. Они с девками ехали, веселые были. Ну, вильнул и вильнул. Так нет — дают задний ход, только покрышки взвизгнули, встали на противоположной обочине и пальчиком меня поманивают. Иди, дескать, сюда! Меня от этого жеста внутри заколотило. Ждать, когда они к моей машине подойдут — терять преимущество. Жена говорит: «Не выходи, давай уедем! Я же ничего не нарушила, даже на главную не выехала». — «Сиди, — говорю, — спокойно, мотор не выключай. Я сейчас». Пистолет из бардачка достал, ствол передернул, сунул в карман и пошел не спеша к джипу — будь, думаю, что будет, — в обойме семь патронов, окна у них открыты, — два выстрела в салон, а дальше — по обстоятельствам. Подхожу. — «У тебя что, парень, денег много? — развалились на сиденьях, скалятся. — Или телка лишняя? Нам как раз одной не хватает…» — «Да нет, — говорю, — ни денег лишних, ни телки. Вообще, это моя жена…»

Тут их девицы закудахтали — ладно, поехали, поехали, опаздываем. В майках, шортах, жвачку жуют, даже на улице пахнет. Тот, что за рулем, оглядел меня презрительно, цедит: «Смотри, больше мне не попадайся! Твое счастье, что торопимся!» Сопля лет двадцати, черная рубаха, цепи. Второй — в рубашке с короткими рукавами, с галстуком, лет тридцати — деловой, типа банкира на отдыхе. И еще один малый, в темных очках, между девок сидит, за ляжки их держит. Тот клиент посложнее.

«Ладно, — говорят, — поехали. Чего с этого лоха взять?»

А у нас тогда старая машинка была — «мицубиси» — я ее жене из Швеции привез. Невзрачная, вроде нашей «девятки», еще и крыло недавно помяли.

«Вы меня для этого и звали?» — простодушно так спрашиваю. «Ты чё, парень? Мать твою так-разэдак! Не понял? — водитель рожу угрожающую в окно высовывает. А мне главное, чтобы они из машины не вышли. — Не понял, да? Так я сейчас выйду и научу твою телку, как ездить надо!» — «Да, — говорю, — не понял». — И наставляю на него свой «Рекс». — «Думал, вы дорогу спросить хотели. — Тут они замерли. — Шевельнетесь — стреляю! Тебя первого! Потом остальных!» — А пистолет не отличишь — газовый или настоящий.

Морда осторожно в окошко втянулась. Девки захныкали: «А мы здесь при чем? Мы их не знаем, они нас с пляжа подвозят!» А я стою так, чтобы меня дверью не достали, но и от окна недалеко. Водитель на пистолет косится:

«А ты чей? — улыбку из себя выдавливает. — Может, стрелочку забьем?»

А машины по шоссе идут — скорость прибавляют, на нас стараются не смотреть. Бандиты, думают, разбираются, сейчас стрельба начнется.

Я целюсь ему в ухо — он даже голову в плечи втянул — и говорю зло: «Как приедешь в город, купи себе книжку о хороших манерах и правила дорожного движения! Прочтешь — я тебя сам найду. А теперь газуй с места, чтоб покрышки визжали! Ну! Пошел!»

И действительно, бодро газанул — только гравий из-под колес. Я ручку вытащил — номер на руке записал, на всякий случай.

К жене вернулся — с ней истерика: «Они тебя застрелить могли! У тебя газовый, а у них наверняка настоящие!» Сел за руль — руки подрагивают. И никак не могу вспомнить, как первая скорость включается. Вспомнил, поехали.

И пока до дому вез, все рыдала и оглядывалась. А чего рыдать? Если нас хотят в скотов превратить — надо сопротивляться, а не триллерами торговать. И кого в своей стране бояться? Придурков, которых всех в один день в асфальт закатать можно, если всем миром навалиться… А мы все тридцать седьмому году удивляемся — как это люди могли допустить такое, почему не сопротивлялись…

— Ну и что бандиты? Не нашли тебя?

— А мы перед этим по лесной дорожке ехали — номер низко висит, весь в траве и глине — там и не разглядишь ничего. А вскоре мы ее и продали. — Медведев молча управился с остывшими креветками.

— А что потом?

— Потом вдруг обнаружил, что телевизор вновь у меня в комнате стоит, и я собираюсь в Ельцина плюнуть — он что-то про Чечню врал… Такая злость взяла, что ночами не спал. Кругом ложь, беспредел, враки! Все шкалы сбиты! Либо покупай автомат и становись народным мстителем, либо из страны уезжай, чтобы не видеть всего этого. Месяц меня ломало — и роман не идет, в душе трещина, и без дела не могу. Нет, думаю, стоп! Я еще не пенсионер в теплых ботах. Перебрался в город. А деньги и связи уже были, стал единомышленников искать. С кем я только не встречался! И с церковниками, и с политиками, и с депутатами, и с городской властью. Даже в Москву в Госдуму к знакомому ездил. Это вообще мрак. Короче, пришел к выводу, что власть мне не изменить, буду, что могу, сам делать.

Присмотрел брошенный флигелек в своем районе — пошел в администрацию, поговорил обстоятельно: дайте, говорю, в аренду лет на десять под некоммерческое издательство и культурный центр. А подвал я району верну — пусть там пацаны спортзал оборудуют: в пинг-понг играют, ринг поставят, борцовский ковер… Вентиляция у меня была устроена хорошая. — Медведев говорил неторопливо, обстоятельно, и Оксана нетерпеливо кивала, ожидая продолжения. — А у жены дела все хуже шли: две машины книг по липовым накладным вывезли, магазины плохо платить стали — криминал в книжный бизнес хлынул…

Ладно, говорят мне в исполкоме, составь программу, приложи ходатайство от авторитетных людей — выставим твою заявку на городскую комиссию. Претенденты на флигель есть, но мы тебя поддержим. Но ремонту там — мама не горюй. А я уже слазил, все посмотрел — понравился мне флигелек. Там и офис сделать можно, и зал для мероприятий, и библиотеку для детей, чтобы писатели перед ними выступали, и бильярдную на чердаке, и гостевую комнату, и книжный складик в каретнике… А девиз у меня уже сложился: «Культурная экспансия на утраченные территории!» Я с этим флагом по кабинетам и ходил. Не позволим, дескать, заменить нашего доброго Зайчика ихним Микки Маусом. И еще один: есть вещи поважнее, чем деньги! В шутку, конечно, но частенько употреблял. Я не хотел, чтобы идеалом моих детей и внуков стала огромная розовая задница. — Медведев широко развел руками, изображая то, что имел в виду. — Я не хотел, чтобы моих детей оскотинивали, навязывали чужой образ жизни. Это меня, старика, как говорится, голой бабой и «мерседесом» не купишь, а молодежь? Они уже и русских песен не знают, и книг не читают, одни припевочки под чай «Липтон» помнят…

Он допил остатки вина и повертел бокал в руках. На набережной вспыхнул свет, на асфальте появились желтые отблески.

— Короче, дали мне помещение, и давай я самосвалами мусор вывозить. Двухэтажный флигелек на Васильевском, во дворе. С утра надеваю спецовку и — на работу. Двоих халтурщиков нанял, самосвал. Потом бревна привез, стропила переложили, половые лаги, узенькую сухую вагоночку с комбината привез, сам потолок в мансарде обшил, сделал световой люк в крыше. Бывало, и ночевал там. Подарил книги детским библиотекам — район с ремонтом помог, дал штукатуров. Сейчас выпускаю книги для души, устраиваю вечера, диспуты, литературные конкурсы, трясу спонсоров, работаю со школьниками…

— А в каком году это было? — спросила Оксана

— В августе девяносто шестого. — Медведев повернулся к ней.

— И мы приехали в Чехию в августе девяносто шестого! — Она радостно хлопнула его по руке и помолчала. — Надо же… В одно время начали новую жизнь! Ты в Питере, я в Чехии… И случайно повстречались на Родосе.

— И в один день улетаем. — Медведев проводил взглядом официанта — тот тащил с пляжа гладкое, как обсосанный леденец, полено для камина. — А могу я задать прямой вопрос героине своего будущего произведения? И получить на него честный ответ?

— Задавай. Я никогда не вру. Подоврать могу — если для дела надо. Задавай.

— Что у тебя сейчас с мужем? Вы расстались? Или временно разъехались? Он в Праге, ты там…

Оксана постучала пальцем по сигарете, сбивая пепел. Кивнула:

— Расстались. — Она помолчала. — Тут такая история. Мы же перед отъездом все продали. Купить дом за тридцать тысяч долларов — нам хватило. А отец мне еще квартиру оставил — я ее тоже продала.

— А отец жив?

— Умер. Точнее, его не стало. Застрелился… Потом как-нибудь расскажу. — Оксана беспокойно поправила прическу. — Ну вот, деньги в принципе были, но на дело — за Виталика в академии надо платить, за дочку надо платить — там все образование платное. А муж ко мне пристал — дай эти деньги, я буду в Белоруссию машины гонять, мне это нравится. Знаю эти погонки… Мужики с одной машиной месяца три возятся — не продать. Живут в Белоруссии и каждый день на рынок, как на работу, ездят. Продадут — месяц обмывают. Тут ни мужа, ни денег не увидишь. Я ему не дала. — Она потупила глаза и стала похожа на Барби, которой надо признаться маме, что это она съела варенье. Произнесла тихо: — Он со мной спать перестал. А потом в общежитие в Прагу переехал…

— Н-да… — Медведев пошевелился в кресле и сел поудобнее. — Не купил мне батька новую шапку, назло ему отморожу себе уши… — Он осторожно взглянул на нее. — Жалеешь?..

— Муж как кольцо на пальце, — сказала она, щурясь на золотой треугольный перстень. — Вот оно! — Да, оно дорогое, оно мне нравится, а потеряла… и выяснилось, что ничего страшного в жизни не произошло. Ушел и ушел… Я к нему несколько раз ездила, пыталась встряхнуть, поставить на ноги, думала, вернется… А ему хоть бы хны — завел себе чешку-буфетчицу и живет с ней, на еду и выпивку хватает, больше ничего не надо…

— Хочешь еще чего-нибудь? — не сразу спросил он. — Вина, чаю, кофе?

— Нет, спасибо. — Она неожиданно отстранилась и невинно посмотрела на Медведева. — Можно я тебе тоже вопрос задам?

— Задавай.

— Ты часто влюбляешься? Только честно.

— Я вообще никогда не влюбляюсь, — пожал плечами Медведев. — С тех пор, как женат.

— Что же, и налево не ходишь? — она подняла брови.

— Не хожу.

— Жену любишь?

— Люблю, — спокойно признался Медведев и, подозвав официанта, попросил счет.

— Я почему-то так сразу и подумала… — Оксана достала портмоне. — И в книжке это заметно.

— Разве это плохо? — Он отодвинул ее портмоне. — Убери. Я по раздельности платить не научился и едва ли научусь…

Он заглянул в счет и отсчитал деньги. Подошел официант и поставил перед Оксаной карликовую бутылочку красного вина: «Презент!.. Заходите еще!» Он был полон любезности и внимания.

Они вышли на желтую от огней набережную и двинулись к отелю.

— У тебя какие планы на завтра? — Медведев думал о том, что завтра ему бы не худо посидеть за письменным столом, да и сегодня ночью тоже.

— Никаких. Сейчас приду, буду книжку твою читать. Утром высплюсь — пойду на пляж. А книга мне нравится. Сначала вчитаться никак не могла, а сейчас вчиталась. Действительно, житейские истории. Ты в ней, как в жизни… Я правда в основном те места читаю, где про жену написано. — Она остановилась и подкрасила губы. — Я бы тебе сорок пять не дала. Нет, честно. Лет сорок. Ты, кстати, выглядишь классно… Не пьешь, не гуляешь — и вид соответствующий. Или все-таки погуливаешь? — Она зашла чуть вперед и с улыбкой заглянула ему в лицо. — А?..

— Нет, — помотал головой Медведев. — Не ходок.

— Хоть одной женщине повезло. — Она убрала в сумочку помаду и зеркальце. — Вообще, приятно, когда мужчина о своей жене плохо не говорит. А то некоторые распустят нюни — она такая, она сякая. А вот ты — луч света в темном царстве, люблю. Любишь? Разводись и женись! А уже потом то, о чем мечтаешь. Мне не двадцать лет, чтобы на мне эксперименты проводили.

— Какие эксперименты? — на всякий случай переспросил он.

— Ну какие у мужиков эксперименты — в постель затащить. Победил и пошел героем. К своей жене. Разве не так?

Медведев молча пожал плечами: у кого как…

— У мужиков одни эксперименты, — убежденно повторила Оксана; они остановились, провожая глазами уходящий в сторону турецкого берега паром, и Медведев подумал: «Она во мне разочаровалась, ей нужен кавалер…»

— Вот мой муженек… Скажи, ты бы при такой жене, как я, гулять стал?

— Может, ему хотелось что-нибудь попроще? — ушел от ответа Медведев. — Ты для него слишком энергичная…

Они спустились к морю и пошли по хрустящей гальке.

— Вот именно! Я энергичная — у меня в доме всегда порядок, но я и требовательная. Мужик должен быть мужиком, а не на диване с утра до вечера лежать. Он должен вперед идти, а не катиться под гору…

— Найдешь еще, — рассудительно сказал Медведев. — Ты женщина красивая, умная, интересная… — Он далеко запустил камушек в темное море и услышал, как там взбулькнуло.

— Где? В Чехии? Там не мужики, а тюфяки одни… Холеные, пузатые, благополучные тюфяки… — Оксана рассмеялась и придержалась за согнутую руку Медведева, словно боялась упасть. — Честное слово, тюфяки!..

— Ну, не тебе жаловаться, — с дружеской интонацией сказал Медведев. — Ты только бровью поведешь, и все мужики у твоих ног. Ты же это знаешь…

— Если бы так, — сказала в темноту Оксана. — Господи, когда я брошу курить…

Они подошли к отелю и остановились под ярко освещенным козырьком. За просторными окнами ресторана двигались официанты в малиновых пиджаках, за столиками сидели редкие посетители, зеленели вазы с салатами, сверкали люстры.

И опять стеклянные двери услужливо разъехались перед ней и подождали чуток — не двинется ли вслед провожатый.

«Пока!» — сказал Медведев.

«Звони!» — прикрыла глаза Оксана.

Двери съехались, и он пошел по набережной, не оборачиваясь и думая о том, что увидел героиню ближе, но не яснее, — так сбившаяся фокусировка бинокля приближает предмет, но и делает его расплывчатым. Не хватало какой-то малости, тонкости, единого штришка, чтобы понять, что она делает на острове. Ну не ночная же она бабочка, прилетевшая на заработки? Не хитрая красавица, мечтающая раскрутить его на курортный роман с подарками и ресторанами?

На бетонной спине мола темнели фигуры рыбаков, рдели огоньки сигарет. Медведева потянуло к молчаливой мужской компании, он замедлил шаг, взошел на мол…

Само слово «любовница», имеющее в своем корне благородное существительное «любовь», ассоциировалось у Медведева с какой-то грязью, гнусью, враньем и бедой в доме. Тайные разговоры по телефону, ключи от чужой квартиры с нечистым бельем, недолгие объятия, отведенные глаза, подарки, нахальные ночные таксисты, битье посуды… Надо врать, прятать глаза, чувствовать себя предателем… Разве не стремится человек всю жизнь к тому, чтобы заниматься, чем хочется, к чему лежит душа, говорить то, что думаешь, и не врать? А спид? Хорошенький может быть подарок семье… «Наши бабушка с дедушкой умерли от спида…» Лучше не придумаешь. Ради чего?

В середине перестройки, когда часть его поколения бросилась в бизнес и многие преуспели в добывании денег, пошла мода на любовниц. Длинноногие, холеные, немногословные, пахнущие диковинной косметикой девушки сопровождали бизнесменов, и казалось, их штампуют на конвейере, как и угрюмых мальчиков с бычьими шеями в расстегнутых пиджаках. Девушки шуршали колготками, грациозно подавали кофе, любезно разговаривали по телефону, получали приличные деньги, и вчерашние инженеры, научные работники и комсомольские вожаки, неожиданно располневшие и омордатевшие, возили их с собой, как протокольное приложение, выставляли напоказ, как выставочный образец. «Это Вика, моя сотрудница». — «Это Жанна, мой личный секретарь». «Личный» звучало так, что не оставалось сомнений — если шеф перепьется и не сможет встать с горшка, Жанна подотрет его и натянет брюки. Они вовремя раскрывали папочку с документами, подавали авторучку, стучали каблучками, вежливо улыбались, приносили шефу пепельницу, пригубливали бокал с шампанским после переговоров, оставляя на нем следы помады, и успевали поддерживать уют в снятых для них квартирах. Держать при себе девушку сопровождения считалось не менее важным, чем иметь хороший автомобиль, достойный гардероб, престижный офис и крутую «крышу». Нет, увольте. Не лежала у Медведева душа к подпольным фронтовым подругам, он много лет держал в секретарях Наталию — сдержанную, собранную, без точеной фигурки, но с понятным домашним выражением лица, которой можно было доверить и деньги, и офис, и непростой разговор с похмельным сантехником.

Он не верил в легких, доступных женщин, не верил, что есть такие, с которыми он вдруг станет счастливее, чем с Настей. Кто сможет терпеть его характер, его угрюмость, раздражительность, когда он впадает в творческий запой или запой обыкновенный — плановый, летний, когда он открывает на даче ворота настежь, ходит босиком по газону, жарит шашлыки, принимает гостей, пьет с теми, с кем не мог выпить зимой, замотанный делами и загородившийся шлагбаумом собственного обещания — пить раз в год. И удивительно — Настя, похоже, любила эти летние плановые «дни открытых ворот».

…День на пятнадцатый или двадцатый пить вдруг надоедало, стрелять из пневматического ружья по тазу казалось глупым, компании утомляли, начинал раздражать мусор и пробки, проросшие в траве газона, — откуда их столько? Медведев брал грабли, ставил сыну задачи, заводил газонокосилку, Настя считала убытки — они всегда у нее получались фантастическими, закрывал ворота, топил баню, кряхтел, сидел в саду, потягивая «боржоми», и удивлялся мохнатой желтизне языка — откуда она взялась, если пили чистые виноградные вина? Ну, может быть, пару раз коньяк. Коньяк, наверное, некачественный в ларьке подсунули

И если даже допустить, что он влюбится в молодую стройную девушку, которых сейчас оказалось неожиданно много — спортивных, веселых, умеющих себя держать и слушать, с ровной матовой кожей, блестящими волосами — о чем ему с ними говорить? Он может рассказать им нечто интересное, хотя бы из своей жизни, но что услышит в ответ? Как они ходят на аэробику, занимаются английским, и с кем были на дискотеке в последний раз, и какие группы сейчас в моде? Да они наверняка «Записки Пиквикского клуба» не читали, и процитируй он что-нибудь, примут его за полудурка. Это поколение Мопассана мимо себя пропустило, о Стендале не слышало. Может, и Пушкина не читали… Он никогда не чувствовал себя обделенным, не тосковал по чужой женской ласке, не искал той, которая бы поняла его всего до конца, снабдила вдохновением… Может, поэтому и написал так мало? Да и что его понимать, он прост, как палка: работа, дом, снова работа, дача, семья, собака… С Настей они тоже почти не говорили о Диккенсе, Мопассане, Пушкине — все больше о делах семейных, о работе, о том, что показывают в телевизоре. Но он знал, что Настя чувствует и воспринимает в жизни многое именно так, как воспринимает и чувствует он. За восемнадцать лет совместной жизни, как у всякого мужчины, бывало такое, о чем и вспоминать иной раз не хотелось, — Медведев называл это пьяной цыганщиной, но никогда не было любовницы.

…Медведев вернулся в Центр, сварил себе кофе и отнес в номер. Разложил в безупречном порядке бумаги, книги и приготовился работать.

В дверь осторожно постучали. «Войдите!» — крикнул через плечо Медведев и услышал невнятный голос Лайлы. Она была в цветастых лосинах, искрящейся кофточке, мягких домашних тапочках и не решалась переступить порог приоткрытой двери. Медведев поднялся из-за стола и сделал приглашающий жест рукой — входите! Лайла, смущенно улыбаясь, вошла и, держась для наглядности за голову, объяснила, что ее посетила сильная головная боль, а таблеток у нее нет. Не мог бы Сергей дать ей анальгетик, если у него есть?.. О’кей, о’кей, сказал Медведев, конечно, он даст. Он протянул ей упаковку анальгина и цитрамона, Лайла выбрала анальгин и, смущенно улыбаясь, стала объяснять, что сегодня много ездила на велосипеде, было жарко, она устала, потом ходила в сауну при финском консульстве, и вот — разболелась голова. Медведев узнал, что финский консул — ее друг, они оба любят велосипедный спорт и уже объехали пол-острова.

«Зачем на острове финский консул?» — поинтересовался Медведев. Лайла, отняв ладошку от головы, сказала, что летом на Родос прилетают на отдых около десяти тысяч финнов и финок. Им нужна помощь. Какая? Летом на остров съезжаются проститутки из разных стран, они обирают доверчивых финских мужчин до нитки. Некоторых мужчин подпаивают, они теряют деньги и документы. Им надо помочь вернуться домой… Страдают и женщины — они по простодушию знакомятся с мужчинами, возникают проблемы… Им всем надо помочь добраться до родины.

На этот раз Лайла говорила медленнее, чем обычно, внятно, и смотрела на Медведева серьезно и — как ему показалось — сочувственно, словно предостерегала его примером своих наивных и доверчивых соотечественников.

«Зимой у консула меньше работы, но все равно есть…» — сказала Лайла и, кивнув на письменный стол, поинтересовалась, как идет работа. «Спасибо, — улыбнулся Медведев. — Медленно подхожу к главному…» — «Русски толга сапрякает, но пыстра етет! — улыбнулась Лайла. — Бай! Сенкью!» — «Бай!»

Глава 3

Медведев хмуро ел сосиски с кетчупом и слушал рассуждения Анатолии о Василии Аксенове, русском писателе, ныне преподающем в Америке. В открытые настежь под потолком столовой окошки светило утреннее солнце, врывался со склона холма теплый ветерок, но настроение складывалось поганое.

Собственно говоря, сестра-хозяйка или менеджер по чистоте, как называл ее Джордж, не рассуждала, а подсмеивалась над бывшим кумиром советской молодежи за страсть к деньгам, которую она, очевидно, подметила в нынешнем американском профессоре.

За столом напротив Медведева церемонно пил кофе немецкий поэт Вернер, длинный, нескладный, избегавший встречаться с Сергеем Михайловичем взглядами, а когда встречался, то Медведев чувствовал в нем затаенную неприязнь европейского интеллектуала, живущего в аптечной чистоте квартиры, к лесному жителю — грязному, оборванному, влезшему в сапогах на ковер и желающему сесть в кресло, чтобы вести разговор на равных. Вернер не спеша пережевывал бутерброды и не спускал глаз с американского телевизионного комментатора, передающего военную сводку из Чечни. Медведев старался скрыть свою хмурость, понимая, что и Чечня и Аксенов со своими долбаными деньгами относятся Вернером на печальный счет нынешней России, а значит, и на его, Медведева, счет…

Поднявшись в свою комнату, Медведев сел за стол и побарабанил пальцами по столешнице. «Надо писать, надо писать…» — мысленно выговаривал он, постукивая ногтями по ореховой фанеровке. Он достал из тумбочки большой черный блокнот и взял авторучку.

Медведеву нравился этот подарок сослуживцев в добротной мелованной обложке. Просторные клетчатые листы трех цветов, сложенные на шведской фабрике в единый блок, напоминали со стороны обреза сухой вафельный торт.

Листы нежно-желтые — при взгляде на них вспоминались кувшинки у берега лесного озера — лежали в блокноте первыми. Медведев дал им заголовок «Греческий дневник». Распахивать кувшиночные страницы было всего приятней. Он начал их заполнять ранним утром, едва поставив в номере чемодан и выпив с Анатолией кофе. Обычные наблюдения путешественника — вдавленные в память бумаги подробности заграничной жизни.

Страницы серо-голубые, как экран компьютерного монитора, Медведев отвел под рассказы Оксаны.

И на листах густо-розовых, охлажденных голубой клеткой, вызревали фрагменты романа. Неоконченные диалоги, фантазии автора, ждущие подтверждения исторические догадки, кирпичики абзацев, на которых будет держаться глава или эпизод. Увы! — всего два десятка страниц убористого текста.

«Спирос выдал мне шелестящую кучу драхм — компенсацию за билеты и стипендию Юнеско. Надо бы скорее начать их тратить, чтобы проверить, не фальшивые ли.

Лайла стала немного приветливее — очевидно, решила, что открытый натиск она отбила, а от флирта — случись такое — убытка не будет.

Администрация Центра обещает нам экскурсию в Линдос с обедом в рыбном ресторанчике. Спирос пригласил и Оксану. Увидев ее на террасе (мы пили кофе перед походом на пляж), он обалдел, выставил грудь колесом, закурил, прошелся важно, спросил, всем ли я доволен, хорошо ли мне работается, и пригласил Оксану на экскурсию, которую он, дескать, устраивает для писателей. Оксана с благодарностью согласилась. Спирос (Спиридон, а не Дух, как я думал вначале) занимается в Центре финансами и хозяйственными делами. Поначалу я принял его за президента Центра писателя Костаса Скандалидиса, когда в первый день пришел засвидетельствовать свое почтение и приволок бутылку водки, икру, набор авторучек «Порше» и прочие подхалимские сувениры. Он улыбался, кивал, и только вечером я узнал, что президент пишет на даче роман, а этот пухлый паренек оставлен на хозяйстве, и зовут его Спирос. Президент появился через пару дней, мы с ним мило поговорили, и, к счастью, у меня нашлось, что подарить славному скандалисту с задумчивыми глазами. Мы час беседовали о разном, и он одарил меня своей книгой на греческом языке и фотографическим альбомом «Малая Азия», на английском.

Я у берегов Малой Азии, мое окно смотрит на северо-восток, в принципе — на Питер. За моей спиной, на самой вершине холма — ничем не огороженная смотровая площадка, можно катиться вниз, к прибрежному шоссе метров сто, цепляясь за кусты и уснувшие на зиму кактусы. На загривок холма змеиной лентой вползает шоссе, и убегает по стрелке, на которой написано «Древний Акрополь».

В день приезда купил у китаянки в овощном киоске книгу о Родосе на русском языке. «Шанго!» — удовлетворенно сказал я, памятуя, что именно так по-китайски звучит «хорошо». Китаянка пожала плечами. Я растерялся и стал внушать пожилой китаянке, что «шанго» — по-китайски означает «хорошо», «good», «very well». Неужели она не знает? Китаянка улыбалась и мотала головой. Странная китаянка, не настоящая. Не мог же мой покойный батя научить меня неправильно. Я с детства знал, что «шанго» по-китайски «хорошо». На этом стоял и стоять буду. Н-да.

Когда я иду по улочкам Родоса, мне хочется жить в Греции. Здесь нет вызывающей роскоши, тихо, спокойно. Садики, скверики, дворики, кафе. Бредешь, как по ботаническому саду. Пристойное телевидение. На базаре никто не хватал меня за руки и не совал под нос товар. Только косматый старик, чтобы не заснуть, завывал рекламу своим креветкам и каракатицам. Не встретил ни одного полицейского на Родосе. Либо они ходят в штатском, либо их отправили в коллективный отпуск.

На острове затишье. По мне — в самый раз. Многие гостиницы и таверны на ремонте — из них вытаскивают старую мебель, протертые паласы, в витринах магазинов пылятся пляжные товары и бутылки с вином. Словно все бросили и ушли. Греки сидят за карточными столами, пьют винцо, кофе с водой, курят и поглядывают в телевизор.

Рядом с набережной — пустырь с остатками строительного мусора. В окне второго этажа обреченного на снос дома сидит манекен в котелке и белых перчатках — готовится спрыгнуть и салютует прохожим».

Он отложил ручку, потянулся и вышел на пустую террасу — смотреть, как в теплом сухом воздухе парят чайки.

…Медведеву нравилось делать простые, понятные дела: строить дома, сажать кусты роз, рубить бани, ходить по грибы, засевать травой газонную лужайку, развешивать картины, листать исторические справочники, выпускать интересные книги, плыть на байдарке по извилистой таежной реке, играть с сыном в футбол, — все это доставляло радость и сладостное ощущение глубокого утреннего вздоха, когда ты просыпаешься в солнечное утро на сеновале или в палатке, и блаженно потягиваешься; но болезнь, называемая писательством, стерегла его лет с двадцати, и ее приходы, носящие характер запоев, превращали Медведева в человека замкнутого, хмурого, раздражительного, недовольного собой и окружающими. Медведев полагал, что в его жизни что-то сложилось не так — многие писатели работали ежедневно, словно копали одну длинную траншею — от завтрака до обеда, от обеда до вечерних телевизионных новостей, они писали неплохие рассказы, повести, романы, выходили книги, их печатали журналы… Медведев же вползал в свои литературные запои редко и медленно — терял голову на несколько месяцев — и с трудом выбирался из них, оставался недовольным написанным до тех самых пор, пока люди, чьим мнением он дорожил, скажут ему похвальные слова: «Старик, это хорошо! Поздравляю!» Но и после добрых слов вспыхивали отчаянные мысли: лгут, не хотят огорчать, я бездарь!.. Но вот выходила книга, он раздаривал ее в своем кругу, появлялись рецензии, звонили и заходили знакомые, весело блестели глазами: «Неплохо, очень неплохо», и он брал свою книгу в постель — теперь она казалась чужой, и к утру, погасив свет, засыпал с радостной мыслью: и правда, неплохо…

Медведев никогда не сожалел о своей болезни, и предложи ему кто-нибудь всемогущий избавиться от литературных запоев, предложи забыть хмурость, раздражительность, сломанные в гневе авторучки и карандаши, и вместо этого спокойно делать одно из полюбившихся дел, он отверг бы такое предложение: жизнь потеряла бы свой смысл.

«Хочешь просто жить и не писать?» — спросили бы его. «Нет», — не задумываясь ответил бы Медведев.

…Чайки кружили лениво, сыто, иногда взлетали выше холма — так, что приходилось задирать голову и прикладывать руку козырьком, и Медведев, устав от блеска солнца и моря, вернулся в номер и вновь сел за легкомысленный дамский столик.

«Все идет не так, как надо. Есть все условия для работы, можно сказать, рай земной: отдельная просторная келья, великолепный вид на море, кухня-гостиная, каменная терраса над скалой, по которой можно ходить в раздумьях с чашкой кофе в руках, есть письменный стол, к которому можно спешно присесть и записать фразу, абзац, накатать целую страницу или даже главу. Но меня тянет наслаждаться новыми впечатлениями: трогать волосатые стволы пальм, стоять на пирсе и смотреть, как рыбаки ловят рыбу на розовый ошметок креветки, курят, переговариваются, потягивают из горлышка домашнее вино, тянет стоять на террасе и смотреть вниз, на бегущие по набережной автомобили, нюхать незнакомые цветы, срывать твердые бугристые шишечки с кипарисов, разглядывать мокрые камушки в пене прибоя, тянет записать все это в дневник, чтобы не забылось…

Полдня подступался к письму, листал старые записи… Все казалось мелким, безнадежно неинтересным, скучным, и я спустился к морю, набрал две горсти камушков на берегу Эгейского моря, посмотрел, как рыбаки закидывают и закидывают свои удочки, и подумал, что наша сестра-хозяйка Анатолия с серыми глазами похожа и на француженку, и на гречанку, и на немку. Что не удивительно: корпус крестоносцев из девяти стран два века простоял на острове, затем — четыре века турецкой оккупации, потом итальянцы, освободившие в 1912 году остров от османов, потом немцы — союзники итальянцев во Второй мировой войне, облюбовавшие Родос для отдыха, потом английские десантники, разогнавшие фашистский санаторий в сорок третьем… Греческий флаг поднялся над Родосом лишь в 1948 году.

Собака, похожая мордой на летучую мышь, каждый вечер караулит меня и облаивает через железную калитку, которой мне никак не избежать, если я поднимаюсь в гору. Совершенно беспородный пес, которого и дворняжкой не назовешь, но живет в доме, при хозяевах, несет хозяйскую службу. Раздается внезапный пронзительный лай — я вздрагиваю и мысленно плююсь — опять забыл про засаду, растяпа. Во владении собаки — каменная лесенка, взбегающая от калитки к дверям дома, и два обзорных балкончика по бокам от калитки. Коварно облаяв меня через калитку (черная морда с зубами высовывается меж железных прутьев), она азартно перебегает на смотровой балкончик и яростно гавкает вслед.

Спустился на кухню за кофе и включил наугад телевизор — выступает священник: на фоне алтаря, перед микрофоном, в рясе, но без митры. Что-то страстно проповедует, жестикулирует. Черная ряса, седая борода, потрясает крепким сжатым кулаком (чувствуется, священник и в морду дать может). Но вот голос его смягчается, ладони раскрываются навстречу зрителям, он начинает говорить тихо и проникновенно… И вновь голос возвышается, палец предостерегает…

Женщины отдаются либо по любви, либо за деньги, либо из благодарности. Последняя причина — самая унизительная для мужчины. Существует женская гордость, существует мужская. Ее иногда подменяют мужской удалью, сексуальной доблестью. А она в другом — не хватать то, что плохо лежит. Ты попробуй ухватить королеву, а не пьяненькую бухгалтершу на вечеринке… Я понимаю — добиться любви, когда сам любишь. Это высокий полет. А взять то, что дают из благодарности или жалости, — это плевать на себя. Я уверен, что большинство мужчин меня не поняло бы, расскажи я им об этом. Сочли бы за импотента или дурака — не хочет взять красивую бабу!

Анатолия поставила в гостиной рождественскую елку, щедро усыпав ее шарами. На двери появилась золотая подкова в цветах и с надписью по-гречески. В клетке возле елки прыгали по жердочкам две маленькие птички. Анатолия считает, что птицы — лучшие друзья. Они не шумят, но тихо возятся, и с ними веселее.

Работал до 16 часов. Пишется плохо. Увидел два эпизода и записал вчерне; плюс общие рассуждения о становом хребте Евразии — России, которую не скинешь на обочину, но можно раздробить.

Внезапно стало темно, налетел ветер, от турецкого берега надвинулась синяя мгла.

Пошел дождь — тяжелые капли за окном летят почти горизонтально, напоминая просверки трассирующих пуль. Я вижу, как они лупят в облезлую стену старого флигеля, стоящего с заколоченными окнами, быстро сделав ее темной. Пальма в два обхвата, чья раскидистая прическа видна от моего письменного стола, теперь ходит ходуном, скрипит, ее листья шелестят на шквальном ветру, и кажется, что она мчится на мотоцикле. Эта пальма — выше крыши, изображена на буклете Центра.

Через неделю улетать. Пошел прогуляться после дождя и в темноте улиц наступал иногда на улиток — крупных и жалобно хрустящих. И шел потом осторожно, приглядываясь к влажно блестевшим плиткам. Горели рождественские елки на площадях и в окнах домов, за картами и вином сидели греки в тратториях. Два больших платана прятали свои стволы окраской армейской камуфляжной формы. Я сказал им, что они попались, остановился и провел рукой по их гладкой коже. Она была теплая.

В китайском ресторанчике вывесили красные и голубые фонарики с джонками, зелеными холмами, соснами… И шарманкой пиликала восточная мелодия при входе на террасу — грустная и веселая одновременно. Китаянка улыбнулась мне, я заказал свой суп, котлеты с жареным картофелем.

На обратном пути встретил двух парней и девушку — из России. Работают официантами на маленьком соседнем острове. Приехали на Родос подхалтурить — квартиру кому-нибудь убрать… Белобрысая девчушка тут же попросила взять посылку для дочурки — переслать в деревушку под Брянск. «Купила ей медведя, — она изобразила зверя чуть ли не в натуральную величину, — а на почте не принимают, слишком большой. Очень хочу ей к Новому году подарок сделать!»

Первая мысль — отказаться. Причины веские: чемодан полетит багажом до Питера, а сутки таскаться в Афинах с медведем под мышкой… Но тут же представил, как девочка в заснеженной деревушке получит от мамы подарок, будет спать с медведем в обнимку, сажать его на горшок и вспоминать маму, которая неизвестно когда вернется домой…

— Медведь упакован?

— Да, да, в полиэтилене… — девчушка смотрела с мольбой во взоре. — Я вам дам денег на камеру хранения и на посылку. Ну, пожалуйста… — Ей лет девятнадцать, не больше; видно по всему, что помыкалась в жизни.

Завернули за угол, прошли немного, я с парнями остался под платаном — с него плюхались редкие тяжелые капли. Она побежала по переулочку к дому, в котором они остановились.

Парням лет по двадцать пять, коротко стриженные. Один из Вологды, второй из Барнаула — ходоки за три моря. Я поинтересовался, как дела. Жить можно, был ответ. Да, Греция дорогая страна, но платят неплохо.

Медведь оказался с пятилетнего ребенка ростом. Девчонка поцеловала его на прощанье, сунула мне деньги и бумажку с адресом.

Этим медведем я вверг в панику коварную собаку, на цыпочках подойдя к ее калитке. Пёска еще не успела открыть пасть, как я пугнул ее медведем. Захлебываясь паническим лаем, она взлетела к дверям дома. Я, как дурак трясясь от смеха, продолжил подъем по улице, и ее истошный лай сопровождал меня до самого поворота. Наверное, до сих пор сидит в дозоре и мечтает о реванше. А бурый медведь сидит у меня на шкафу, смотрит, как незнакомый дядя пишет в блокнот, и ждет переправки в заснеженную Россию.

Оксане сегодня захотелось побыть одной: парикмахерская, хождение по магазинам в поисках вечернего платья и сувениров».

Глава 4

Роман о предках неожиданно стал — кто-то неведомый выпряг лошадей из повозки, и теперь они мирно паслись поодаль, словно и не знали возницу.

Тут не лишне сказать, что с самого рождения Сергей Михайлович жил, в сущности, под чужой фамилией, но проведал об этом лишь несколько лет назад.

Старшая сестра, собираясь переезжать на новую квартиру, передала Сергею тугие связки семейных документов и писем, и он обнаружил, что его отец носил до 1939 года фамилию Медведичовский. Мелькнула страшная догадка — он не сын своего отца, но вскоре все прояснилось: в связке нашлись аттестат зрелости, служебные удостоверения на имя Медведичовского Михаила Константиновича с фотографией отца и довоенные школьные снимки, на которых родитель смотрел в фотообъектив его, Сергея, глазами. «Второе издание Миши», — теребя густой мальчишеский ежик волос, любила повторять покойная мать. Все прояснилось, но не объяснилось: почему отец решил поменять фамилию? Сергей стал допрашивать старшую сестру, но та лишь пожимала плечами.

Пока были живы отец и мать, в семье ни полусловом не обмолвились об изменении фамилии.

Когда открылись архивы, Сергей Михайлович обнаружил: его пращуром был Ондрий Медведич, среднепоместный дворянин Великого княжества Литовского, женившийся на Марии Овской, польской дворянке, и, как было записано в найденных документах, «ставший прозываться Медведич-Овским».

Дети его именовались уже Медведичовскими — возможно, дефис между двумя именами собственными показался кому-то излишним и только запутывающим дело.

Сергей Михайлович стал азартно спускаться в глубь веков, в изобилии находя там и Коровичей и Овских, и их формулярные списки, дразнящие воображение перечислением имений, должностей, наград, сведения об участии в походах против неприятеля и даты отпусков. Достойно удивления — дореволюционные архивы оказались полнее и строже архивов советского времени.

Так, например, заявление отца в загс с просьбой в 1939 году изменить фамилию обнаружить не удалось. Знающие люди подсказали, что в послереволюционные и довоенные годы изменение фамилии не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Пупкины становились Ивановыми, Ивановы — Пролетарскими, Немытовы — Немировичами…

Сергей догадался, что отец скрывал свое дворянское происхождение и решил подзапутать карты. Ему это удалось. Но и Сергею Михайловичу, потомку многих лихих и хитроватых белорусов, литовцев, поляков, молдаван, русских, русских и еще раз русских, удалось подтвердить поговорку о судьбе кончика вьющейся веревочки.

Удалось, например, установить: дед нашего героя — Константин Павлович Медведичовский прошел всю войну с германцем, получил за отражение атак неприятеля под местечком Гросс-Кошляу полковника, имел семь боевых орденов, жил на Фурштадтской улице и — сгинул в 1917 году, оставив после себя единственного потомка — сына Михаила, 1910 года рождения и крещенного, как указывала «Выпись из метрической книги» в Петровском Воскресенском всех учебных заведений соборе, более известном петербуржцам как Смольный собор.

Михаил Медведичовский, отец Сергея, с отличием окончил Ленинградский финансовый техникум, работал главным бухгалтером фабрики мягкой игрушки в Павловске и перед самой войной слегка укоротил и изменил фамилию до понятного и по-русски внушительного «Медведев», оставив от предыдущей лишь первые шесть букв, сохранив тем самым свою жизнь и образец подписи, которую ему приходилось в избытке чиркать на финансовых документах. Подтвердил же факт изменения фамилии сослуживец и друг отца, которого удалось разыскать в Парголове, — крепкий, слегка заикающийся старик, отказавшийся от коньяка, но охотно выпивший почти стакан водки. «Мишка это сделал, чтобы не принимали за еврея или поляка», — уверенно сказал он и поведал несколько смачных историй из своей молодости, в которых они с отцом Сергея рвали на Марсовом поле цветы девушкам, убегали от милиционеров, ныряли ночью с Литейного моста и перед войной опрометью неслись в Павловск на работу, чтобы не сесть за опоздание в тюрьму — закон был прост: пятнадцать минут опоздания — принудительные работы, двадцать одна минута — тюрьма…

Об изменении фамилии нашлось сообщение в газете «Вечерний Ленинград» за май 1939 года, рядом с объявлением о разводе некоего Кострицы В.С. Закончив войну в Праге, Михаил, ставший уже Медведевым, женился и с расстановкой в девять лет произвел на свет дочку и сына — Евгению и Сергея.

Приоткрылось и другое. Младший брат деда — Николай, в отличие от орденоносца царской армии Константина, сгинувшего с историческо-архивного горизонта в огненном семнадцатом году, — младший брат этот самый революционный огонь и раздувал, будучи в военной группе социал-демократов, а вернувшись после Февральской революции с каторги, служил в Красной Армии комиссаром и погиб во время лютой Финской кампании 1939 года, оставив малышке-дочке фамилию Медведичовская и свою безупречную биографию пламенного революционера. Воспользовалась ли дочь доставшимися по наследству привилегиями, выжила ли в войну со своей матерью и какую носила фамилию после замужества, — установить пока не удалось. Военно-исторический архив прислал двоюродному внуку лишь ксерокопии из личного дела дивизионного комиссара Медведичовского Николая Павловича, также орденоносца, но уже Красной Армии…

Внуки царского полковника стали Медведевыми и выжили; потомки революционера остались Медведичовскими. Что стало с ними?..

Более пятидесяти Медведичей, Овских, Медведичовских, и Медведевых (если быть точными, пятьдесят три) умещались в картотеке Сергея Михайловича и жили в квадратиках на просторном листе миллиметровки, слегка обтрепанном на сгибах и прилепленным теперь скотчем к стене в его номере на острове Родос.

Медведев понимал, что рискует: он начал роман, не закончив исследования. Но как было не схватиться за него, если в одну прекрасную ночь герои ожили, стали двигаться, говорить, назначать дамам свидания, вызывать обидчиков на дуэль, стали любить и ненавидеть, воевать с Наполеоном и Котовским, идти под расстрел и расстреливать… Надо было срочно записывать… Да и кто скажет, когда исследования могут считаться законченными?

И гуляла из документа в документ веселая история о сорока отбитых у армии Наполеона маркитантках, которых командир летучего отряда Епифан Медведич вывез в свое поместье и раздарил друзьям и начальству для «применения в хозяйстве». Оставив, надо думать, расторопных иностранок и в своем поместье? Целая переписка сложилась в военном ведомстве по этим кудрявым пленницам и их скарбу, включавшему три подводы гардероба и два трюмо орехового дерева. Как отмечалось в одном донесении, неволя для маркитанток была вынужденной, но беспечальной, приняли их хорошо. Все сорок мадам были освидетельствованы местным лекарем Егором Хлябой, признаны, за некоторым исключением, пригодными для несения хозяйственных и иных повинностей в военное время и определены к делу согласно их наклонностям и умениям. И как сложились судьбы сорока маркитанток наполеоновской армии, кого они народили в лесных белорусских поместьях? И не растут ли на его обильном древе веточки от того веселого и шумного трофея? Ах, как чесались у Медведева руки заняться историей маркитанток вплотную! Но видит око, да зуб неймет — всему свое время: архивные находки являются не каждый день и даже не каждый месяц.

…Медведев предпринимал отчаянные попытки сдвинуть повозку романа дальше — курил, стоя у темного окна, выходил среди ночи на террасу, возвращался, стараясь неслышно закрывать двери, торопливо листал исторические справочники в надежде схватить интересный факт и воодушевиться его развитием, пробирался на кухню и варил себе кофе, лежал, погасив свет, ожидая, когда придет смачная фраза или явится картинка, но язык словно онемел, воображение уснуло, и он вставал, щелкал выключателем, мрачно смотрел на разложенные повсюду книги, бумаги, документы, снова курил, снова выходил на улицу, стукал кулаком по мраморному ограждению террасы, вглядывался в темноту моря, обзывал себя последними словами, пытался увидеть хоть краешек следующего эпизода, но тщетно: предки словно объявили своему летописцу бойкот.

Медведев догадывался, точнее, знал, откуда такое сопротивление материала… Знал, что, исчезни с его горизонта Оксана, прокрутись время обратно на несколько дней и пойди он тогда прямиком в Центр, а не шебаршись, как мальчишка, выглядывая Снежную Королеву, и не подстраивай с ней встречу за столиком уличного кафе, все катилось бы сейчас отменно, только успевай погонять и выбрасывать в мусорную корзину скончавшиеся авторучки… Но что проку корить себя за опрометчивые поступки! Он уже влип, вмазался, делает потуги сыграть новую литературную партию — написать рассказ или даже повесть на эмиграционном материале, он обманывает себя, что видит в Оксане только героиню, но это же чушь — он уже разглядел в ней интересную женщину, играет с огнем, и дебют этой партии уже разыгран, надо либо сдаваться и вставать из-за стола, либо двигать фигуры в миттельшпиле, надеясь не на выигрыш, а на пат. Да, да, надежда только на патовую ситуацию, когда фигуры расположатся таким образом, что ходить станет некуда… А это и будет его спасением, его выигрышем.

Под утро Медведеву снились сны — цветные, акварельно-прозрачные и тревожные. Держась за руки, они бежали с Настей по редкому лесу, выбежали на залитую солнцем поляну — он отчетливо видел васильки и ромашки под ногами, потом Настя со смехом упала и оказалась в расстегнутом халатике — он подсел к ней и стал гладить по голове, она потянула его к себе, освобождаясь от одежды, и вдруг он понял по ее лицу, что она ждала кого-то другого, думала, что бежит с кем-то другим…

Потом он шел по железнодорожным путям, проложенным сквозь колосящуюся рожь, и навстречу ему шла женщина с голубыми глазами, они сближались быстро… Женщина остановилась в нескольких шагах, замер и он, увидев ее выставленную вперед руку с перстнями. «Не подходи!» — сказала женщина. Она с угрозой повертела головой в платке: «Не подходи!..» На плечо женщины опустилась большая птица с голубыми крыльями и белыми незрячими глазами… Женщина вновь тревожно посигналила рукой: «Нельзя!» — и исчезла вместе с птицей. На него мчался паровоз, заслоняя небо и истошно гудя… Он прыгнул в сторону и покатился, сминая рожь и ушибаясь локтями…

Глава 5

Медведев проснулся, с трудом разлепил глаза, понял, что рука занемела, и стал трясти ее и баюкать, ощущая, как мелкие противные иголочки отступают и пальцы начинают вяло сжиматься.

Он встал, походил по номеру, потирая руками лицо и зевая, принял душ, побрился и подошел к открытому окну. Картины снов еще тянули душу беспокойством, наводили на неприятные мысли — как ведет себя Настя, что за мерзкая птица сидела на плече у женщины и на кого эта женщина похожа, но чем дольше Медведев смотрел на веселое, залитое солнцем море, на ясное голубое небо, тем смазаннее становились недавние видения, быстрее уходила тревога.

Стоя у окна, он прочитал утренние молитвы. «Господи, дай мне разум и душевный покой принять все, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого», «Ангел Божий, святой мой хранитель, ты меня сегодня сохрани и вразуми…»

«Ну где, спрашивается, был ангел-хранитель в тот вечер, — подумал Медведев и сам себе ответил: — Чудны дела твои, Господи…»

Он делал разминку, пил кофе, ходил отправлять факс в угловое помещение офиса, где сидела за компьютером милая Елена и щелкал калькулятором пухлый лохматый бухгалтер Спирос, снова пил кофе — теперь в компании с Джорджем на террасе — и думал о том, что патовая ситуация с Барби, Снежной Королевой, Оксаной, может возникнуть сама, если Оксана обзаведется кавалером и на доске возникнет новая фигура, быть может, она уже возникла — телефон молчал, или ситуацию пата надо создать собственными ходами: забиться в угол, разменять фигуры прогулок на уединение письменного стола, пожертвовать ферзя прекрасных разговоров, сдать коней совместных купаний, сидеть за оградой из пешек ежедневных дел и писать, писать, писать… Пусть дни тихо катятся к дате отлета, играть партию на двух досках он не в состоянии — проиграешь обе, надо выбирать: или предки, или Оксана со своей мамой, Матвеичем, братом…

Конечно, предки! Курортное щекотание нервов мелькнет и растает — в романе восстанут из небытия предки, они будут жить…

Время шло к полудню, величественный остров уже успел потрудиться, и теперь его одолевал зной высоко стоящего солнца, ему хотелось отдыха, тишины, спокойствия, он готовился слегка подремать, пережидая солнцепек и жаркий ветер.

Медведев не спеша поднялся на смотровую площадку чуть выше Центра и огляделся. Вдали виднелись желтые зубчатые стены крепости крестоносцев, зеленели пальмы во дворце Великого Магистра; в гавани Мандраки, где много веков назад стоял бронзовый Колосс Родосский, белели мачты парусников… Зеленый порывистый ветерок надувал рубашку теплом.

Оксана сказала, что ему идут голубые рубашки… Тянутся минуты и часы, но жизнь неумолимо сокращается, ему уже сорок пять, не время дурить, камни надо собирать, а не разбрасывать, он должен расставить все точки над «i», через несколько дней рай кончится, и он окунется в слякотные улицы Питера, будет жалеть, что так бездарно распорядился отпуском… Настя ездит на работу, толкается в метро, кормит сына, собаку, волнуется за него, в издательстве ждут шефа, зам паникует по поводу финансирования, все уверены, что он пишет роман, а он, как юный паж или придворный биограф, сопровождает бизнес-леди и слушает ее рассказы. Нет, это настоящее разгильдяйство, надо что-то придумать…

«Я сходил на кухню, выпил кофе, поднялся в свою комнату, набрал номер гостиницы и попросил у телефонистки «сикс-зеро-эйт».

Я сказал Оксане, что хочу объясниться и расставить точки над «i», чтобы не было недомолвок. И чтобы не длить двусмысленности ситуации. Что, не мешкая, и сделал. Я сказал, что она милая привлекательная женщина, мне с ней интересно, я даже собрался писать рассказ или повесть о ее судьбе. Я готов иногда прогуляться, поболтать, послушать ее рассказы, рассказать самому… Но давай договоримся сразу: я не хочу болтаться у тебя под ногами, мешать твоим кавалерам, я за тобой не ухаживаю в привычном смысле этого слова, я тебя не добиваюсь, ты мне ничем не обязана, мы ведем себя чисто по-дружески… Я не буду тебе мешать и не буду ревновать — встречайся, с кем ты считаешь нужным, проводи время так, как ты хочешь. Ты приехала отдохнуть, развлечься, погулять, а я приехал работать…

Еще попросил не обижаться на прямоту.

Она выслушала не перебивая, потом как-то иронично вздохнула и сказала, что все правильно — она не обижается, конечно, мне надо писать роман, она не будет отнимать у меня время, все правильно… Она будет загорать на пляже, есть фрукты, ей никто не нужен… Просто будем иногда вместе проводить время — если я смогу…

Еще она сказала, что ей просто приятно со мной общаться. Она видела на фотографиях мою жену, чувствует, что я ее люблю, в том числе и из книги, которую сейчас читает, и вовсе не намерена соблазнять меня и пускать в ход свои женские чары. «Ты же видишь, как я себя сдержанно веду, — сказала Оксана. — Пиши спокойно. Я тебя дергать не буду, не волнуйся. А кавалеры — смешно даже об этом говорить… Я их всех насквозь вижу».

Мы условились созвониться вечером и пойти прогуляться по набережной после ужина.

— Про Матвеича расскажешь? — спросил я.

— Расскажу, — пообещала Оксана. — Ну все, звони! Я сейчас на море пойду. А потом обедать.

Я положил трубку на маленький, словно игрушечный аппарат, звонко хлопнул в ладоши и сплясал дикий индейский танец.

О, как я стал умен! Как я помудрел за последние годы! Я смотрел на гладь моря за окном, слышал ровный шелест пальмы и не мог нарадоваться своей выдержке и благоразумию.

Порадовался и сел за роман. Авторучки, фломастеры, стопка книг с флажками закладок, пальма за окном — все это стало таять, истаяла и бумага, впуская меня в большой зал с готическими окнами…

Два раза я слышал под дверью шелестение бумаги и поднимал с полу и-мейлы, которые подсовывала секретарь писательского Центра Елена — молодая женщина с обручальным кольцом и наивными глазами цвета недозрелой сливы. Я быстро писал ответы и относил их в угловую, залитую солнцем комнату офиса. Дела с финансированием новой книги идут плохо, зам паниковал, я подбадривал его и учил, с кем надо связаться».

Медведев убрал в тумбочку большой черный блокнот с белой проволочной спиралью и принял холодный душ.

Впору было вскричать «ура!». Повозка романа двинулась с места!

Пять страниц убористого текста, и каких! — переговоры литовского канцлера с посланником русского царя — улеглись в блокнот!

Сергей Михайлович умылся, причесался, брызнул на лицо легким терпким одеколоном и подумал, что имеет полное право перекусить. Да, прямиком в «Чайна-хаус», есть обжигающий морской суп с грибами и морковкой, грызть цыплячьи лапки с картошкой и пить ледяную воду из запотевшего графина…

Был восьмой час, настроение приближалось к отметке «отличное», у его ног лежал древний, еще не исхоженный город с узкими улочками и таинственными площадями, тихими вечерними парками и толстыми крепостными стенами в желтых лучах подсветки, гавань Мандраки с огоньками судов и яхт, гулкие галереи церкви Богородицы и Штаба губернатора — долой уныние и сомнения! — роман двинулся, и это самое главное. Медведев сунул в карман мягкой ветровки бумажник, взял со стола ключ и остановился по дороге к двери… Он обещал позвонить Оксане после ужина!

Но можно поужинать вместе. В том же «Чайна-хаусе»… Почему бы и нет? Потом выпить кофе, побродить по старому городу, а ночью снова сесть за работу… Зачем грабить город одному, когда есть приятная напарница? Только бы она была дома…

Медведев набрал номер отеля и попросил «сикс-зеро-эйт».

— Оксана! — начал он весело и покаянно. — Извини, я с утра был не в духе… Да, сейчас в духе, хорошо поработал. Я хочу назначить тебе свидание и пригласить на ужин. Ты еще не ужинала? Давай около «Чайна-хаус» — тебе это название о чем-нибудь говорит? Там, где я тебя впервые увидел, наискосок от кафе, где мы пили кофе. Найдешь?.. Я буду там через пятнадцать минут. Ну хорошо, через полчаса… Пока…

Потом Медведев весело спускался по узкой «Улице 29-го Октября», плавно перетекающей в «Улицу 25-го марта», — такой перескок из осени в весну прибавлял простора и настроения, он покупал огромный букет темно-синих цветов, прятал его за спиной и прохаживался на углу возле китайского ресторанчика, поджидая Оксану, и когда она подошла сзади и закрыла ему ладошками глаза, он растерялся и, схватившись за дужку очков, выронил букет.

«Это мне?» — Оксана была в черном брючном костюме, с черной сумкой на ремне и глаза ее сияли тихим изумлением.

«Тебе», — сказал Медведев, и они пошли рядом, удаляясь от «Чайна-хаус», словно знали, куда идти. «Какой красивый. — Оксана остановилась, уложила букет, как младенца, на сгиб локтя и зашуршала оберткой, низко наклоняясь над ним и вдыхая плавный аромат цветов. — Спасибо…»

Медведев был беззаботно весел, рассказывал, как удачно поработал, как связывался по и-мейлу с издательством и давал бодрящих пинков заму, Оксана молчала, трогала букет, словно боялась, что он задохнется в обертке. Они вошли в подсвеченную арку дворца Великого Магистра.

— Здесь когда-то отдыхал Муссолини в черной рубашке и с хлыстом в руках, трусоватый король Италии Виктор-Эммануил, пировали крестоносцы, а теперь будем гулять мы! — торжественно сказал Медведев. — Простые русские люди: очаровательная бизнес-леди Оксана Милёнок из Чехии и невзрачный писатель из Петербурга Сергей, фамилию можно опустить, его все равно никто не знает…

— Я сегодня целый день твою книжку читала, — повеселевшим голосом сказала Оксана. — А все, что ты пишешь, правда с тобой было?..

— Почти…

— А жена не обиделась за рассказ про вашу собаку? Где она тебя дураком обзывает…

— Это я должен обижаться, — сказал Медведев, наслаждаясь перестуком каблуков по базальту. — Но я действительно вел себя по-дурацки с дрессировкой Альмы…

— Мне кажется, я вашу семью давно знаю, — проговорила Оксана и замолчала.

Они прошли, смакуя названия, улицей Крестоносцев, улицей Сократа и вышли на площадь Гиппократа, где у подсвеченного фонтана беззаботно сидели люди, а на втором этаже здания, прилепившегося к темной зубчатой башне, колыхался тент кафе и разжималась плавная пружина звенящей греческой мелодии.

— Ну что, ужинаем здесь? — азартно предложил Медведев. — Потом прогуляемся, скрадем в ночи какую-нибудь виртуальную реликвию, разделим добычу, и я пойду творить. Идет?

Оксана неуверенно кивнула. Они поднялись по каменной лестнице и нашли свободный столик у балюстрады. В кафе уютно пахло мясом, вином и горящими свечами.

Молодой официант со смышлеными глазами быстро приволок напольную вазу для букета, зажег морковинки свечей и осторожно спросил, нравится ли им греческая музыка. Он двигался плавно, смотрел заботливо, кивал с легкой задумчивостью, и казалось — попроси его подать к балкону дирижабль, чтобы пролететь над крепостью и вечерним городом, он не смутился бы, а лишь уточнил, какой именно аппарат предпочитают гости и к какому времени его подавать.

К Оксане тянулись взгляды мужчин, рыжий верзила-скандинав приглашал ее на танец, но она мотала головой, даже не взглянув на него, много курила, молчала, смотрела с легкой грустью на журчащий внизу фонтан, скашивала глаза на букет. Медведев сказал: «Иди потанцуй, я не умею». — «Не хочу», — сказала Оксана, тогда Медведев спросил: «Что-то не в порядке дома?» Оксана сказала, что все в порядке, Медведев хотел развеселить ее рассказами о крестоносцах, купивших остров у ослабленной в войнах Византии, но она вдруг сказала, как выдохнула: «Помнишь ту фотографию? Грек стоит у стены». — «Помню…» — Медведев действительно помнил холодный взгляд человека в шортах, привалившегося к стене. «Я же к нему приехала».

…Грек Димитриус Розалис работал старшим менеджером отеля «Колоссос», в котором она прошлым летом останавливалась по путевке. Он подошел к их столику на греческом празднике, который администрация отеля устраивала в саду, взял с подноса лепестки роз и стал осыпать ее голову, сказал, что его фамилия Розалис, роза — его цветок, пригласил на ланч, сказал, что имеет к ней деловой интерес — он хочет завести бизнес в Чехии, а потом со смехом подбросил остатки лепестков вверх, чтобы досталось всему столику. Ему аплодировали.

Небольшого роста, лет пятидесяти, тучноватый, мрачноватый — не ее герой. Она не поверила в деловой интерес. За ней ухаживали два красавца — мускулистый немец и томный грек с проникающими в душу глазами, музыкант.

«На следующее утро пошла в сауну, потом в бассейн — купаюсь, радуюсь жизни… Смотрю — приходит Розалис, садится на тренажер и начинает крутить педали. Меня не видит. Вылезаю из бассейна — он ко мне подходит: «Можно узнать, почему вы не пришли на ланч?» — «Извините, — говорю. — Голова болела». — «А вы бы не могли через некоторое время зайти в мой кабинет? Есть очень важный разговор».

Ладно, думаю, уважу хозяина. Прихожу — он мне заявляет: я вас полюбил с первого взгляда, хочу, чтобы вы стали моей женой. Детей у меня нет, давно в разводе. У меня трехкомнатная квартира, возвожу виллу, еще одна вилла — восемь комнат — осталась в наследство от матери…

Я смотрю на него и смех сдерживаю: «Вы это серьезно?» — «Серьезно. Я деловой человек и все обдумал. Подумайте над моим предложением. А сегодня я приглашаю вас к себе на ужин. Вы деловая леди, мы могли бы иметь общее дело…»

Свез к себе, все показал. Квартира обставлена великолепно. Окна на море, огромная лоджия. Потом свозил на виллу — на одну и на вторую. Вторая — пока только фундамент. Все, говорит, будет твое. Выходи за меня. Твоя мама будет моей мамой, твои дети будут моими детьми. Я надежный человек и хороший муж. Привезешь маму, поселим ее на вилле, дочку устроим в школу, потом выдадим за достойного грека… Сына после Академии туризма возьму к себе работать. У меня все спланировано.

Взял меня в оборот — каждый вечер рестораны, танцы, друзьям представляет: «Это моя будущая жена Оксана». Я только смеюсь. «Если ты станешь моей женой — это престиж для меня! Такая женщина! Украшение делового мужчины! Ты аристократка! У нас все будет хорошо, вот увидишь… Только ни с кем на улице не разговаривай и мужчинам в глаза не смотри».

Оставалось пять дней по путевке — настоял, чтобы переехала к нему. «Я тебя трогать не буду, живи на всем готовом и решай». Ладно, думаю, пора и о старости подумать. Годы идут, а стоящего мужика в Чехии мне все равно не найти — не мужики, а увальни… Ну, я тебе рассказывала…

Оксана повернула к нему тревожное лицо, и над стойкой воротничка полыхнул синим лучиком камушек в мочке маленького уха. Медведев кивнул: помню.

— Немец с греком-музыкантом ясно чего от меня хотели. Жаклин Кеннеди вспомнила, маму… Пусть поживет у теплого моря. Магазин откроем на Родосе. Гулять, думаю, не буду — черт с ним, согласилась. — Оксана говорила все оживленнее, в глазах появился блеск воспоминаний. — Уехала — он стал звонить, чуть ли не каждый день. Сначала сам приехать в Прагу собирался, потом стал меня звать. Посоветовалась с мамой, с братом. Мама говорит: «Решай, дочка, сама. Тебе жить с этим человеком. Обо мне не думай…» Брат только плечами пожимает. Матвеич подзадоривает: «Старый конь борозды не испортит. И будет что детям в наследство оставить…» Матвеичу в самый раз — с мамой на Родос перебраться, на вилле жить, грекам про свою «мащину» трендеть. Батюшка, духовник мой, говорит: «Пусть он сам приедет! Греки коварны, об этом даже в Библии сказано!»

Но я не послушалась — купила билет в оба конца, дела брату передала и прилетела…

Оксана задумчиво поводила ножом по скатерти, словно не зная, рассказывать ли дальше.

— Ну и что? Не смогла перебороть себя? — осторожно подсказал Медведев. Он сидел, напряженно сцепив ладони.

— Да жмот он. Скряга! — Оксана резко отложила нож. — Терпеть ненавижу такое в мужиках… Приехал встречать в аэропорт — даже единого цветочка не привез. Ты представляешь?.. Невеста, называется, приехала. Сначала думала — просто забыл, закрутился на работе… А потом все поняла… — Она печально кивнула головой, и камушек стрельнул желтым светом.

Медведеву пришлось выслушать про эмалевую шкатулочку за пятьсот долларов с ликом Богоматери, которую Оксана привезла в подарок, про коробку изысканных конфет — привет от ее матери будущему зятю, про бутылку редчайшего чешского ликера «бехеровки», запрещенного к вывозу, но тайно доставленного на Родос в подарок от брата… «А мне он вообще ничего не подарил! Представляешь?» Медведев промолчал.

— Три дня просидели дома у телевизора. Я же ничего по-гречески не понимаю. А он сидит и смотрит! Как будто меня и нет. Только комаров ловит. Поймает и мне показывает: «Видишь, какой я хороший муж? Как я о тебе забочусь». Замучил с этим хорошим мужем. Пошла в магазин, купила фумигатор с таблетками — все комары подохли. Он говорит: «Зачем ты тратишь деньги? Москитов надо ловить руками — это полезно, развивает реакцию». Ну не дурак ли?..

Розалис чистил ей яблоки, посыпал их корицей и кормил с ложечки мороженым: «Правда, я хороший муж? Я хороший муж?» Оксана ждала поездок по побережью, красивых ужинов в ресторанах, праздника в свою честь («К нему приехала такая женщина!»), но Розалис уверял, что сейчас не сезон, все закрыто. «А тут такие окрестности красивые — Ущелье бабочек, Линдос, Филеримос, монастыри… Говорят, Ущелье бабочек — просто сказка. Я так мечтала!..» Попросил ее вымыть лоджию. Она вымыла. Попросил сготовить обед. Купила на свои деньги продукты — сготовила. Он не дал на хозяйство ни единой драхмы. Не заикнулся о том, чтобы оплатить дорогу — в оба конца около семисот долларов. Она попросила взять в аренду машину — пешком здесь ходить не принято. «Это дорого», — был ответ. Пришел его друг в гости. Розалис картинно гладил ее по щечке и спине: «Это моя Оксана! Она бизнес-леди из Чехии, у нее семь магазинов… Ну поцелуй меня, дорогая». Она целовала.

— Говорит мне: «Оксана, принеси нам виски», — повелительным тоном. И все время: «Оксана, улыбайся!» А я и понятия не имею, где это виски стоит. И вообще, я ему что — домработница? Принесла, да не то. Нахмурился, пошел сам искать. Друг спрашивает: почему вы сидите дома, не гуляете? У Розалиса, говорю, нет денег. Он рукой машет — у него есть, он богатый человек. Сварил рыбный суп, стал кормить меня с ложечки: «Правда, я хороший муж?» Я взяла у него ложку: «Да, — говорю, — хороший. Но я сама есть умею». Принес бананов, стал меня кормить и опять: «Я хороший муж?»

Я ему говорю: «Ты приедешь ко мне в Прагу — я посажу тебя на кухне, а сама буду работать, я деловая женщина. Тебе понравится?»

Один раз повез меня в магазин — мебель для материнской виллы посмотреть, хотел заменить. Два часа там прокопался, все дискаунт, скидку требовал. Я стою, как дура, и слушаю весь этот восточный базар. Развернулась, пошла в бар мороженое есть. Домой приехали, он весь вечер с сердцем пролежал: «Все равно я их дожму… Если бы ты меня не бросила, они бы уступили…»

Потом как-то спрашивает: «Почему ты никогда не проявляешь инициативы к сексу? Почему всегда я должен начинать?» Ну не дурак ли?

— А сколько ему лет?

— Пятьдесят три. Но ты же видел, как он выглядит? Горбик такой сутулый. Да мужик и в семьдесят лет мужик, если душа есть. А потом стала убираться — шприцы в тумбочке нашла. Больной, думаю, что ли?..

Короче, я ему говорю: «Поменяй мне билет, я хочу улететь пораньше». Оказалось, надо двадцать процентов доплачивать — он увильнул. Я вещи собрала, он приходит с работы. «Отвези, — говорю, — меня в отель». Что, как, почему? Постарайся, говорю, догадаться сам. «Сейчас, — говорит, — рыбного супчику поедим, ты успокоишься, не надо нервничать». — «Ладно, — говорю, — ешь». Он поел и в постель меня тянет. Я на него так посмотрела, что он сразу руки убрал.

«Вези, — говорю, — в отель!» — «В какой? В мой неудобно…» — «В самый лучший, на набережной. Рядом с казино!» — «А у тебя денег хватит?» — «К тебе занимать не приду. Ты все равно не дашь». Смотрю, успокоился. «Вот тебе, бананчики вот тебе яблочко…» Отвез. «Думаю, ты успокоишься и через два дня вернешься».

Медведев, склонив голову, мрачно слушал.

— А до этого еще срамнее было! Стала я квартиру прибирать и нашла в запертой кладовке надувную женщину из секс-шопа. Как живая! И на меня немного похожа. И даже духами пахнет. Цепочка серебряная на шее… И так гадко стало!.. Вот, думаю, и меня также хочет запереть в своей клетке. Уложила ее аккуратненько на место — лежи, подруга. Ключик на место, и решила, что пора отчаливать.

Медведев выпрямился, рассеянно глянул по сторонам. Беззвучно постучал пальцами по скатерти.

Принесли блестящий кофейник, мороженое, Оксана еще раз махнула рукой, ставя точку в рассказе, взялась разливать по чашечкам горячий кофе: «Только ты не вздумай опять сам платить — у меня деньги есть…» Медведев сказал просто: «Я тебя приглашал, я и заплачу. Не дури».

Тайна перестала быть тайной. Просто, искренне, убедительно…

— Но убил он меня не этим, — она никак не могла выбраться из темного леса воспоминаний. — Меня убило другое. «Можно, — говорю, — я маме позвоню?» — «Можно, — кивает. — Но только полминуты». Я ему на прощание только и сказала: «Розалис, ты не джентльмен!»

— Может, все еще образуется? — Медведев высыпал в чашку сахар и водил ложечкой.

— Нет. Не хочу. — Она высоко подняла голову и стала смотреть, как из президиума. — Ничего… Отдохну, позагораю, фруктов поем…

— Розалис знает, в каком ты отеле? — глядя перед собой, спросил Медведев.

— Конечно, — пожала плечами Оксана. — Он меня сам и перевозил. — Она стала крутить плоский треугольник перстня, и Медведев осторожно высыпал в ее чашку сахар. — У меня все эти дни такое ощущение было, будто я в дерьме вывалялась… И назад лететь тяжко — маме все объяснять, и отпуск терять не хочется. Ведь когда мы с тобой встретились, я шла в авиакассу билет менять… Улететь хотела.

Медведев повернулся и молча посмотрел на Оксану поверх очков.

— Не знаю, — она крутила перстень, словно хотела снять его, и не замечала взгляда Медведева. — Может, еще сдам.

— Пойдем, потанцуем, — тихо сказал Медведев и накрыл своей ладонью пальцы Оксаны. Они замерли.

— Ты же не умеешь?

— Я лгал…

Глава 6

Машина легко взлетала на горушки, хорошо вписывалась на скорости в поворот, тормоза хватали мгновенно, и Медведев, выключив приемник, напевал шлягер своей молодости про птицу счастья завтрашнего дня… Пел он отвратительно, коверкая мотив, но, как заметила Оксана, с душой. Она смотрела в приоткрытое окно и сверялась с картой. Они ехали в Ущелье Бабочек — проверить, есть ли там бабочки.

Медведев подзабыл слова последнего куплета и решил вспомнить мифологию с историей:

— Вот ты знаешь, что коренные жители Родоса, например, наша уборщица Анатолия и бухгалтер Спирос — потомки бога солнца Гелиоса? — он глянул на Оксану, и она улыбнулась. — Это абсолютно точно, они показывали мне свои паспорта. Их предки в дотуристические времена жили тут припеваючи — горланили веселые песенки, водили хороводы, сочиняли эротические поэмы, придумывали орудия труда, пословицы и афоризмы. Достаточно взглянуть, как Анатолия по утрам убирает дворик и заваривает для нас кофе, чтобы убедиться, что именно ее предки изрекли много веков назад: «Дело мастера боится» и «Всего в меру». А стоило бы тебе увидеть, как вчера Спирос пять раз пересчитывал деньги, прежде чем их мне выдать, ты бы сразу догадалась — в его роду был мудрец, придумавший изречение: «Держать контроль над собой». — Медведев обогнал на спуске молочный фургончик и пустил машину накатом. В окнах гудел ветер, свистела, рассекая голубой воздух, антенна. — Но еще раньше тут жили дети бога моря — Посейдона. Их было несколько братьев и одна сестрица — Родос. Н-да. — Он задумчиво похлопал рукой по баранке. — Жили и жили. Но однажды богиня Афродита, проезжая на остров Кипр, попросилась к ним отдохнуть с дороги. Может, ее там укачало на корабле. Или она по воздуху путешествовала — не знаю… А эти гордые дурачки и говорят: нам, дескать, плевать, что вы богиня, мы сами дети Посейдона, катитесь, мадам, колбаской… Что такое гнев богини — объяснять не надо… — Медведев замолчал, вписываясь в крутой поворот у скалы.

— А что было-то? — тихо спросила Оксана.

— Жуть. Как-нибудь на ночь расскажу. Замечу только, что один из внуков Родос основал на острове город Линдос, названный его именем. — Шоссе стало петлять, Медведев сбавил ход. — Если получится, съездим туда.

— Я была в прошлом году на экскурсии, только плохо помню. Там, по-моему Акрополь, бухта какая-то…

— Не какая-то, а очень знаменитая бухта. В ней высаживался апостол Павел с проповедью христианства через десять лет после распятия Христа… Смотри, какая пальма! Как на карикатуре про необитаемый остров…

— Ага, — Оксана обернулась. — И правда… Нет, здесь интересно… Хочешь есть? Я булочек с завтрака взяла. И коробку сока…

— Я думаю, на месте привал сделаем…

Медведев гнал машину, ему нравилась начавшаяся поездка, нравилось, что Оксана с улыбкой слушает его, кивает, переспрашивает, и ему не надо думать ни о чем, кроме дороги, в конце которой их ждет ущелье с красивым названием — Ущелье бабочек.

«Ты жене-то позвонил?», — участливо спросила Оксана. Он помотал головой: «Вечером позвоню». Шуршали колеса по асфальту, мелькали кипарисовые рощи, скалы, с горушек виднелось близкое море, в низинках дороги воздух был мглист, прохладен и упруг, а наверху светел, жарок и сух — казалось они летят в кабинке гигантского аттракциона по лихому извилистому маршруту.

Потом мелькнул дорожный указатель с фиолетовой бабочкой, присевшей на конец белой стрелки, Медведев свернул налево, шоссе, петляя в лесу, побежало вверх, распрощалось с морем, терпко запахло хвоей, прожурчал под гулким мостиком ручей, открылись полянки с мелкими сухими цветами, внизу блеснуло озерцо, и когда он остановил машину и они вышли, Оксане на плечо опустилась карминовая бабочка с бархатными крыльями и тут же взлетела.

Они сидели на траве, тянули из трубочек сок, ели булочки с марципаном, и бабочки бесшумно порхали вокруг, садились на теплый капот машины, лепились, раскинув крылья, к пятнистым стволам деревьев, покачивались на розовых цветах и не сбивались в стаю. Казалось, каждая из них — кремовая, шоколадная, густо-зеленая или та — себе на уме, с желтыми вензелями на черных крыльях — живет особняком, радуется солнцу, теплу, зелени деревьев и аромату цветов, и у нее нет иных забот, как плавно танцевать в густом воздухе, не замечая никого…

Оксана спускалась в низинку ущелья, задумчиво стояла на горбатых мостках речушки, махала ему рукой — «Я здесь!», было тихо и хорошо, потом они вместе поднимались в горку по сухой каменистой тропке, смотрели на далекую гладь моря и смеялись, когда на спуске мохнатая бурая бабочка села Медведеву на плечо и никак не хотела улетать…

Путеводитель не обманывал — в Ущелье бабочек жили бабочки.

Обедали в придорожной таверне, на берегу моря, Оксана опять пыталась заплатить, Медведев помощи не принял, она сказала, что тогда целиком оплатит аренду машины и бензин, пусть он с ней лучше не спорит, это бесполезно, пусть лучше побережет деньги и купит жене и детям хорошие подарки, скоро Рождество — она стала рассказывать, как составляет рождественское меню, в какой последовательности и как готовит праздничный ужин, как они всей семьей ездят в церковь, что надевают и что потом пьют…

Обратно машину вела она, Медведев сидел рядом, рассказывал о крестоносцах, какие они были лихие парни и как двести лет портили жизнь туркам, пока султан Сулейман с огромной армией не осадил в середине шестнадцатого века крепость и не вызнал через предателя слабые места обороны, и тогда крестоносцы покинули остров со всем имуществом, не забыв публично казнить изменника с характерной фамилией де Амарал. Оксана вела машину все быстрее и увереннее, поняв ее покладистый характер, и лишь на подъезде к городу сбросила газ и осторожно поинтересовалась: «Ты сейчас домой?» — «Да», — кивнул Медведев, неприятно поражаясь наступающей темноте и близкому расставанию.

Они поменялись местами, и он завез ее в отель, посигналил и махнул рукой на прощание. Двери съехались, и он увидел в них голубое отражение отъезжающего «форда-скорпио» с мигающим рубином бокового фонаря — вполне приличный автомобиль, не стыдно возить бизнес-леди.

Теперь день начинался с телефонного разговора — звонил он или Оксана. Послушай, говорила она, что вчера было!

Некий молодой израильтянин с мохнатыми ресницами приглашал ее в казино «Плейбой», стоящее в парке возле отеля. Он немного говорил по-русски и утверждал, что двадцать процентов акций казино — его собственность. «Я хороший. Я очень-очень хороший», — пересказывала Оксана их недавний разговор в лифте. «А что ты, спрашиваю, — хочешь?» Смотрит на меня, глаза огромные: «Все хочу!» Наглый, как танк. Он мне в сыновья годится. Я ему что, повариха какая-нибудь? Я его сразу раскусила. У людей, которые серьезным бизнесом занимаются, ручка — «Паркер», зажигалка — «Зиппо», солнечные очки не на барахолке куплены… Ясно, что врет. У него родители из России».

Оксана выходила из отеля, и ее предлагал подвезти на мотороллере длинноволосый грек. «Я на таких драндулетах не езжу!» — и пошла по набережной. К тебе шла. Он догоняет на машине. «Поедем, я покажу тебе свой арт-магазин!» — «Я еду к другу!» — «Я поеду с тобой!» Довез бесплатно…

Грек-тапер, что по вечерам играл на фортепиано в музыкальном холле гостиницы — играл он замечательно, о чем она не преминула сообщить маэстро, — обещал написать для нее музыкальную пьесу и приглашал к себе на виллу, пустующую по случаю отъезда семьи в Англию, где и намеревался исполнить будущую пьесу на прекрасном рояле, который не шел ни в какое сравнение с грубоватым инструментом, стоявшим в зале на первом этаже. «Только ни с кем не разговаривай! — предостерегал музыкант, словно они уже были помолвлены. — Даже с таксистами».

С ней заигрывали греки, албанцы, турки (о, как приставучи были турки!), англичане и скандинавы, и во время поездок по острову она делилась с Медведевым подробностями неудавшегося флирта или вскользь упоминала о нахальных приставалах.

Медведев звонил ей и чувствовал, как неприятно делалось на душе, если она не сразу подходила к телефону. Он пытался представить себе, что явилось причиной ее заминки, и видел разное — от освежающего душа до крепких объятий удачливого кавалера.

«Видишь, как я себя хорошо веду?» — сказала она однажды, шагая по камушкам узкой морской гряды. Они оставили машину возле шоссе и шли посмотреть, что наловили рыбаки. «Не перестаю тобой восхищаться», — сказал Медведев. «Серьезно? — обернулась и замерла Оксана. Она посмотрела быстро и внимательно. — Ты шутишь. Ты весь в своем романе». — «Да, — печально сказал ей в спину Медведев. — В своем романе. С героиней…»

Иногда они выходили из машины и, не сговариваясь, молча бежали наперегонки к морю, быстро скидывали одежду и бросались в тяжелую жемчужную гладь, поднимая брызги и блаженно обсыхая потом на солнце.

Как-то они лежали на берегу маленькой бухточки невдалеке от дороги, и она покосилась на его плечи:

— О, мышцы!

— А что тут должно быть у мужчины? — удивленно сказал Медведев. — Я же не говорю, глядя на тебя: «О, грудь!»

— Уже рассмотрел, — с улыбкой уличила Оксана.

— Тебя и рассматривать не надо. Издали видно, что все на месте. Не зря на тебя мужики бросаются.

— Да, я флирт люблю. Но не больше. Чтобы свое тело кому-то на растерзание отдавать — извините.

— Правильно, — одобрил Медведев, листая путеводитель. — Ты героиня моего рассказа — гордая славянская женщина. Я создаю твой образ, постарайся не огорчать меня, ты должна делиться со мной, как с братом, своими переживаниями…

Они помолчали.

— Слушай, писатели что, все такие?

— Придурки?

— Ну, типа этого. — Она перевернулась на спину, сдвинула на лоб темные очки и с прищуром посмотрела на него.

— Все, — обреченно вздохнул Медведев. — А если что натворят, то признаются в своих произведениях. Любят жен, детей, стариков и домашних животных…

— А я слышала, что творческие люди, наоборот, любят похождения…

— Наговоры! Кристально чистые люди. Осуждают разврат, пьянство, дебоширство. Возьми, например, Льва Николаевича Толстого, его «Анну Каренину». Гений русской литературы наглядно показал в финале, что должна сделать с собой порядочная женщина в случае неверности мужу… — Медведев разглядывал картинки в путеводителе.

— Ты надо мной смеешься. — Она поболтала в воздухе ступней.

— Вовсе нет. Наставляю героиню своего рассказа. Оберегаю от наущений дьявола.

— А чем твой рассказ кончится? — Она перевернулась на бок и вытянутой рукой трогала камушки.

— Не знаю, чем кончится в жизни, а на бумаге… грустно, возвышенно и чуть трагично. — Он чиркнул в путеводителе авторучкой и сунул его в мешок. — Я уже слышу интонацию последних фраз…

— А почему трагично?

— Не знаю. Но я так чувствую… — Он лег головой на руки.

— А мне кажется, все кончится иначе…

Оксана поднялась и, грациозно ступая, словно она была на подиуме и демонстрировала бикини, пошла к воде.

Медведев услышал легкий шум у дороги и увидел, как рядом с их «фордом» причалил вишневый «мерседес». Два спортивных грека в шортах, приложив козырьком ладони, уже азартно шли вослед Оксане, не замечая его за камнями. Медведев упруго поднялся, покрутил согнутыми в локтях руками, словно разминался перед выходом на ринг, и, в несколько прыжков догнав обернувшуюся Оксану, подхватил на руки и вбежал с ней в воду. «Ой, мы так не договаривались!» — Оксана на мгновение обхватила его за шею, но тут же отпустила и поплыла, высоко держа голову. «А это кто такие?» — отплевываясь от воды, подозрительно спросила она и попыталась лечь на спину. Сквозь прозрачную зелень воды Медведев видел, как она разводит пошире ноги и подгребает руками. «Кавалеры», — Медведев фыркнул и пристроился рядом. «Не надо! — громко сказала Оксана, и греки, словно поняв ее слова, развернулись и пошагали обратно к машине. — У меня уже один есть…» — «Если ты имеешь в виду меня, то я не настоящий…» — «Очень даже настоящий, — сказала Оксана. — Мне пока достаточно». И они поплыли по яркой солнечной дорожке, смеясь и переговариваясь.

Чем ближе становилась дата отлета, тем чаще она вспоминала маму. «Как там мой мамусик? — грустно смотрела она на плывущие за окном холмы. — Переживает за меня, наверное…» — «Да она радоваться должна, — вслух предполагал Медведев и выключал приемник. — Представь, что могло быть, если бы вы перебрались к нему всей семьей!» — «Кошмар, — соглашалась Оксана. — Просто кошмар! Но она за меня переживает… Ну, ладно, приеду, сядем у нее в спальне, все расскажу…» — «Она ничего не знает?» — «Знает в общих чертах. Я ей сказала, что не сошлись характерами — уехала в отель. Она посоветовала мне догулять отпуск…»

«А почему ты меня в свой номер не приглашаешь? — спросил Медведев; они вышли из церкви Богородицы и стояли в нарядной толпе, был музыкальный рождественский фестиваль, билеты дала Елена. — Просто так…» — «Ну нет. Я до этого не дошла, чтобы мужчин к себе в номер водить, — категорично ответила Оксана и безразличным голосом сказала: — Смотри, вон твоя Лайба выходит!»

Медведев не смог внятно объяснить Джорджу, зачем он, приехав писать роман, взял напрокат машину. Они стояли с чашками кофе на террасе, и Джордж иронично-завистливо улыбался: «О, да, молодость! Понимаю! — он говорил по-русски и бдительно поглядывал на дверь, чтобы успеть перескочить на английский. — Твоя героиня — красивая леди!» Медведев хладнокровно молчал, поглядывал на тускнеющее небо — его синий цвет плавно перетекал в ультрамариновый, повинуясь закулисному электрику, и понимал, что в чужих глазах его история выглядит банально. Но все не так, черт побери! Он хочет ее соблазнить? Нет! Он хочет покрасоваться перед ней? Нет. Он хочет ее развлечь? Теплее, но не точно… Не станешь же рассказывать Джорджу про Розалиса, про то, как Оксана работала на кухне, про то, как в детстве ее били резиновым шлангом от стиральной машины… «Если героиню много катать машиной, она хорошо рассказывает о себе? — продолжал подтрунивать Джорж. — Это будет очень дорогой новелл. Издатель должен платить твои расходы на кар… И где вы бывали?» Джордж был уверен, что насквозь видит своего коллегу, но давал понять, что нисколько не осуждает его поведение; напротив, слегка завидует и одобряет; если есть деньги, время и красивая женщина, почему бы и не развлечься, — читалось на его румяном лице.

Роман писался урывками, но что поразительно — писался! Двигался, скрипел колесами, иногда даже приходилось натягивать постромки — повозку заносило на исторических поворотах. Резвее всего кони бежали в двадцатом веке — овес свежих воспоминаний придавал им игривой силы. Тут автор позволял себе иероглиф двадцатистрочного абзаца, зачатого в начале века и умирающего вместе с героем в конце семидесятых, пускал морзянку рубленых фраз, вставлял клавишный перестук ритмичных диалогов, окунал будущего читателя в чернильный канцелярит документа или ограничивался фактом: «расстрелян», «скончался во Франции», «погиб в Финскую кампанию». Медведичовские века двадцатого, в отличие от своих предков, живших кучно, поместьями, разносились холодными историческими ветрами по территориям громадным, забивались в щели больших городов и оседали в степных деревушках, уходили в братские могилы и опускались под мраморные полы столичных крематориев, лежали на скучных кладбищах районных центров и трогательных сельских погостах, не ведая при жизни о своем дворянском происхождении или тщательно скрывая его.

По всему выходило, что, разбредясь по свету, Медведичовские почти ничего не знали друг о друге, и какие-нибудь двоюродные братья Лихачевы и Остаповы, имевшие одну бабушку Свеблицкую (урожденную Медведичовскую), ни разу не послали друг другу письма из Москвы в Воронеж или из Воронежа в Москву. И послать уже некому. Человек с обстоятельной фамилией Медведев собрал полсотни родичей на одном листе и жадно вслушивается в их ночные разговоры у изголовья своей кровати.

Иногда Оксана замолкала надолго, но с лица не сходила готовность слушать, и на вопрос она отвечала просто и кротко, словно давно ждала его. Теперь в ее глазах все чаще стоял полный штиль, она была сама невинность и доброжелательность, но иногда на дне ясной воды начинали закручиваться темные струи, они вихрем вырывались на поверхность и также быстро исчезали. Так случилось, когда он нарочито беззаботным голосом поинтересовался, хорошо ли она провела вечер накануне — ее не было в номере до часу ночи, она сказала, что гуляла по городу одна, а потом слушала музыку в баре. «Хорошо», — кивнула Оксана, глядя перед собой.

Они по ее просьбе остановились у ресторанчика на берегу моря и пили за столиком сок.

— И кто он был? Грек, португалец, швед? — Медведеву казалось, что он говорит игриво, по-дружески, как и подобает разговаривать со своей героиней, вызывая ее на откровенность.

— Дурачок ты. — Оксана положила в сумочку сигареты, скинула туда же зажигалку и щелкнула замком. Подняла на него потемневшие глаза. — Ты меня один раз лицом об стол уже приложил. Когда позвонил и сказал, что я могу искать кавалеров на стороне, ты не ухажер. Если бы не моя выдержка, я бы тебе ответила…

— А что особенного я сказал? — Медведев быстро мрачнел. — Чем обидел?

Оксана помолчала и произнесла:

— Неужели тебе не ясно, что мне в таком состоянии никто не нужен… После этого Розалиса мне все мужики противны были… Я над ними смеюсь. — Она сделала попытку подняться, но решила досказать. — Когда ты мне цветы подарил, я чуть не заплакала. Вот, думаю, единственный порядочный человек, писатель… Все понимает… И тут снова — получи, Оксана… — Она покрутила головой.

— Я тогда не знал про Розалиса, — извинительно выговорил он.

— Ну да, ты решил, что я хочу тебя очаровать и развлечься за твой счет. Поставил заслон — я писатель, я не бабник… Все правильно — люби жену, детей, и дай бог, чтобы они тебя любили. — Она поднялась и одернула узкую юбку. — Ну что, пошли?

Медведев в тени зонта удрученно пожал плечами, словно сомневаясь, надо ли теперь куда-то ехать и что-то смотреть.

— Пошли, пошли, — ласково потеребила его за ухо Оксана. — Мы квиты. — И попросила: — Дай теперь я поведу… — Темные буруны исчезли, она смотрела просто и ясно, как на своего ученика, которого надо было отчитать, но не обидеть.

Дистанция, которую пытался установить между собой и своей героиней Медведев, иногда нарушалась, и он оказывался с Оксаной лицом к лицу, в непозволительной близости.

— Я сегодня молился, чтобы не увлечься тобой, — неожиданно признался он, когда они шли вдоль темного моря к ее отелю.

— Ну и как, помогло? — просто спросила Оксана.

— Еще не знаю, — проговорил Медведев.

— Ты же видишь, как я себя веду. Неужели я тебя не понимаю…

— Ты напишешь моей жене письмо-справку, что я хороший и у нас ничего не было? — оживился Медведев.

— Так она и поверит! — иронично кивнула Оксана.

— Поверит…

— Не надо, — рассудительно сказала она. — У тебя будут проблемы. И кто знает, — Оксана загадочно улыбнулась, — может, еще что-то будет. Но тут же спохватилась и тронула его за плечо: — Извини, это я так шучу!..

Иногда они заходили в Старый город, где несколько веков за толстыми стенами вели свои дела крестоносцы. Башни, бойницы, желтый известняк стен, церкви с игольчатыми шпилями, часовни, арки мостов, к которым просился грохот колес и факельный свет, — поначалу все воспринималось как добротные декорации к грандиозному фильму о средневековье. Шли вглубь, подальше от лавочек и кафе — там по узким кривым улочкам ездили мотороллеры, у скрипучих прохладных дверей сидели старухи, словно восковые фигуры, выставленные для обозрения туристам. Во дворах сохло на веревках белье, галдели дети, звенел мячик и темнели стволы вековых платанов. Медведев вспоминал мостик в Петропавловскую крепость со стороны Кронверской протоки, за которым когда-то стояли жилые дома с коммуналками и так же бегали дети, сушилось белье, сидели на лавочках старики. Петропавловка виделась отсюда игрушкой, забавой, потешной штукой, не бывавшей в деле.

Однажды в глубине крепости они присели под зонтик кафе, взяли воды, и официант подкатился к Оксане с обычными расспросами — откуда приехала леди, нравится ли ей на Родосе… Медведев задумчиво курил и разглядывал старую заплату на крепостной стене, соображая, откуда и в какие времена мог быть произведен выстрел, как вдруг услышал:

— Да, это мой друг. Он писатель. Он очень известный русский писатель, у него много-много хороших книг…

Медведев снял очки, протер их платком, надел и внимательно взглянул на официанта. Перевел взгляд на Оксану — она излучала гордость. Официант почтительно покивал: «Вери гуд, вери гуд!» — и удалился к стойке — рассказывать коллеге, кто присел за их столик. Вскоре он принес маленькую бутылочку вина: «Презент, презент!» — И, почтительно улыбаясь, спросил Медведева, что он сейчас пишет. Медведев помолчал, выбираясь из своих мыслей, и коротко ответил: новеллу.

— О чем?

— Об этой женщине. — Он повернулся к Оксане, разглядывая ее, словно видел впервые. — Она моя героиня…

— Лав стори? — с поклоном подсказал грек.

— Просто жизнь, — подумав, сказал Медведев.

На обратном пути Оксана впервые взяла его под руку: «Можно, я за тебя подержусь? Что-то устала…»

Глава 7

Они зашли на набережной в кафе, пили воду из маленьких голубых бутылок — в них словно залили просвеченное солнцем море, и в опустившейся на остров темноте, в привычном желтом свете уличных фонарей бутылочки напоминали о недавних купаниях, о стайках рыб возле морского дна, о покалывании в ушах, о булькающей цепочке пузырьков, взметнувшихся от губ Оксаны, когда она сделала под водой страшную физиономию и едва укротила последующую улыбку. Потом она долго сушила волосы на солнце и просила на нее не смотреть.

Выпущенная в бокал, вода тут же теряла голубизну, недолго шипела и становилась скучной, будто ее набрали из водопроводного крана. Медведев сидел напротив, смотрел на шевелящиеся губы Оксаны, слушал вполуха и думал, что такое сокровище по частям не продается и не покупается, ей трудно будет найти достойного мужчину… Оксана говорила медленно, печально, гладила себя по руке, словно успокаивала, и Медведев догадывался, что ей больно вспоминать, но еще больней будет не вспомнить. Он кивал иногда, и ему почему-то было грустно.

— …Три года встречались… не захотела — он на восемь лет меня младше, смешно бы было… молоденькой чешкой гульнул, а я почувствовала… и подтвердилось… — Оксана трогала уложенные в парикмахерской волосы. — …трехлетие фирмы отмечали… утром приехала… его нет… прошла в комнату отдыха… два фужера, подушки с дивана сброшены… Пошла к этой чешке… соком оттягивается. Разговорила… нравится ли ей картина… Сама и повесила… дней назад. Да, очень стильная…Все ясно. …девчонка, для нее пустяк, на учебу в Англию улетала… Дружок мой приходит… стоит в центре зала с сотрудниками, весь в белом… …полный стакан пепси-колы, подхожу… Как дела? Нормально, а у тебя как? «Плохо!» — в физиономию весь стакан! …и уехала. За одну ночь сгорела — не могла переступить… поймал, сел ко мне в машину, …ночью по Праге — у светофора… обнять захотел… заору на него: «Убери свои грязные руки!»… драться начала… …пулей из машины. …остановилась… трясет всю. Жалко стало — вернулась. Гордый такой… Пальчиком перед собой тычет… Я на сиденье показываю… пришел, сел… …до дома, но к нему не пошла. …к себе в Калининград уехал…

— А сейчас кто-нибудь есть? — осторожно спросил Медведев и напрягся.

— И говорить стыдно… — Она отвела глаза в сторону, взяла на скатерти задумчивый, ей одной слышимый аккорд и сказала тихо: — Ходит ко мне иногда один мальчик — нежный такой, ласковый. Двадцать три года. Говорит, жить без меня не может. Стеклодувом работает — цветочки мне из стекла делает. На Новый год замок подарил, свет в окошках переливается… Ресницы длинные, как у девчонки. На меня взглянет и краснеет… Ты же понимаешь, что это такое… Если дети догадаются… — Пальцы устало легли на скатерть, и Оксана печально кивнула головой: — А стоящего мужика — ну вот, как ты, например, уже не найти. — Она быстро взглянула на него.

— Да какой я стоящий? — тихо и без кокетства не согласился Медведев, глядя на свои сцепленные ладони. — Ты еще про меня ничего не знаешь. Видишь надводную часть айсберга…

— Но все-таки айсберга, а не… прости меня, того, что в проруби болтается… Мне уже кажется, я тебя всю жизнь знала. Был бы холостой, приехал бы ко мне в Чехию, посмотрел, как я живу, может быть, и остался бы…

Медведев ощутил, как кровь приливает к лицу и держится, держится, мерзавка, заливая краской нос, щеки, шею…

— Что бы я там делал? — Он спешно закурил, закрывая лицо клубами дыма и понимая, что говорит совсем не то, что следует сказать. Надо молчать или уйти от скользкой темы, но он произнес: — Бизнесом заниматься не хочу… Кому я там нужен со своим романом? Да ты бы меня выгнала через неделю…

— Неужели я не понимаю, что писателю нужен покой. — Она стала разглядывать свои ногти. — Я могла бы быть хорошей женой. Нет, честно! — Она взглянула на него радостно и чуть лукаво. — Вообще, если замуж выйду, обязательно ребенка заведу. Поздние дети самые талантливые…

Он зачем-то вообразил, как живет в незнакомой стране, в чужом доме, с незнакомыми людьми, кругом говорят на непонятном языке, который ему совсем не хочется учить… Нет, дурь какая-то, и думать об этом не стоит. И ему стало нехорошо, оттого что он как бы примеряется, в то время как Настя ходит в декабрьском Питере на работу, управляется с хозяйством, сыном, собакой, толкается в метро, тащит сумку с продуктами…

— Нелепо даже об этом говорить… — мрачновато сказал он, сминая сигарету; краска стала отступать.

— Нелепо? — Ее глаза смотрели широко и лучисто, сама невинность жила в них. — Ты меня извини, но мы люди взрослые, и я скажу тебе по-дружески — у тебя на лбу написано, что ты меня хочешь!

— А что еще у меня написано? — не сразу проговорил Медведев.

— И хочется, и колется, и Настя не велит, — проницательно констатировала Оксана.

Медведев молчал.

— Что ты сопишь? — Оксана смотрела на него игриво и чуть вызывающе. — Неужели ты думаешь, что я в мужиках ничего не понимаю? Я тебя еще в ресторанчике в первый вечер засекла, видела, как ты задергался… — Она достала пилку и стала быстро водить по ногтям, как смычком, словно играла одной ей слышимую мелодию.

— Да, задергался, — хмыкнул он, припоминая тот вечер и волнение, охватившее его, когда он крутился у киоска, выглядывал ее среди манекенов, а потом опрометью усаживался за столик уличного кафе и гадал, в какую она пойдет сторону. — И не жалею об этом…

— Ну вот…

— Что — «вот»?

— Да ничего. — Оксана закончила мелодию и кинула пилку в сумочку. — Смешной ты.

— Может быть, смешной, — раздумчиво сказал Медведев и подумал: «Еще две минуты такого разговора, и добром этот вечер не кончится»; он держал в руках пустой бокал и щурился на него.

— Женщины отдаются либо по любви, либо за деньги, либо из благодарности… — начал излагать он, но Оксана перебила:

— И что? — она смотрела с холодным изумлением. — И что? — повторила она, не отводя взгляда, и Медведеву показалось, что в нем стоит разочарование: «Господи, какой же ты дурак…»

— Самая низкая степень награды — из благодарности, — упрямо закончил Медведев.

— А ты бы хотел исключительно по любви с первого взгляда? — спросила Оксана. Она рассеянно взглянула на темное море. — Как в ваших книжках… Ты это хочешь сказать? — Она вытащила из пачки сигарету, и Медведев не успел чиркнуть своей зажигалкой. — А тебе никогда не хотелось увлечься, потерять голову? — тихо спросила она, выпустив дым и снимая с кончика языка табачную крошку. — Не сдерживать себя в чувствах, не оглядываться на прошлое?.. Не накручивать себе каких-то проблем. Ведь и так все просто и ясно…

Он хотел сказать, что ему неприятно выглядеть паучком, который расставил сети и дождался, когда ослабевшая женщина свалилась в них, хотел порассуждать на тему мужчины и женщины на курорте, но вместо этого шутливым тоном произнес:

— Героиня вызывает автора на интимный поединок? Безумие, нонсенс! Автор предпочтет дезертировать!

— Никто тебя никуда не вызывает, — сказала Оксана и красиво стряхнула пепел.

Она в холодном молчании докурила сигарету. Медведев сосчитал количество столиков на веранде — десять, и принялся устанавливать число посетителей — шестеро вместе с ними. Он начал считать лампы, но Оксана сказала:

— Ну что, пойдем? — Она поднялась и, не дожидаясь ответа, легкой походкой направилась к выходу. Медведев понуро двинулся вслед, проминая ногами тонкие доски пола и думая о том, что она вновь стала похожей на Снежную Королеву. На бетонных ступенях она остановилась и, словно угадала его мысли: «Иди пиши… Я же вижу, что тебе неймется. А я одна пройдусь. Сейчас в бар зайду, музыку послушаю. Звони…»

Медведев смотрел, как по набережной удаляется красивая независимая женщина — светлая прическа, черный костюм, сумка на плече… Он дождался, пока женщина минует желтый конус уличного фонаря, и, ускоряя шаг, направился к светящемуся на холме зданию Центра.

Медведев взошел на террасу и направился в столовую. Кивнул Анатолии. Равнодушно загудела трубка. Набрал номер домашнего телефона…

Была суббота, вечер. К телефону подошел сын. Он сказал, что у них все в порядке, Альма грустит, спит теперь у двери, погода установилась, наконец-то выпал снег, а мамы нет дома — она еще утром поехала на кладбище к тете Лене, а потом собиралась к бабушке… Наверное, она уже там. «И что, она не звонила?» — настороженно спросил Сергей Михайлович. Он слышал, как в их квартире на Васильевском бухает музыка, и сын просит кого-то сделать ее потише. «Нет, не звонила, — сказал сын. — Наверное, скоро придет». — «И бабушка не звонила?» — «Нет». — «У тебя гости?» — «Да, пацаны из группы зашли». — «Ну ладно, — сказал Медведев. — Привет Альме. Я попозже позвоню. Пока!»

Медведев-старший положил трубку и вышел на террасу.

По темной глади моря удалялся, полыхая огнями, белый паром. Рядом по воде струилось его размытое отражение. И то, что Настя вчера ни словом не обмолвилась, что собирается на кладбище к сестре, и то, что не позвонила сыну от тещи, нарушив семейный принцип держать домочадцев в курсе своих перемещений, тем более сейчас, когда он в отъезде, наводило на мысли самые неприятные и тревожные. Ясно одно: в его семье что-то не так. Вчера вечером она определенно ничего не говорила про кладбище. Ушла из дому с утра, и целый день ее нету…

В темноте за аркой, где угадывалась сбегающая вниз улочка, совсем по-деревенски, длинно и испуганно залаяла собака. Медведев подумал, что неплохо бы сейчас набрать номер тещи и поговорить с Настей, если она там…

Медведев не спеша прошелся по террасе, держа за спиной руки. Он отчетливо ощутил, как тревога и ревность подступают к сердцу. Но в том и штука: если позвонить теще, разговора с Настей не получится — он не сможет ее расспрашивать, а она не захочет при матери отвечать. Ждать, когда она объявится дома, и обстоятельно поговорить?

Медведев поднялся в номер и включил верхний свет. Книги, стопки бумаг и раскрытый фотоальбом, который он рассматривал утром, показались ему вдруг чужими и ненужными. Ненужной представилась и вся поездка, волнения с покупкой билетов, тщательный сбор чемодана, перелет тремя самолетами, пустые разговоры с Джорджем, Анатолией, Оксаной, разъезды по острову на машине… Куда он вернется? Не слишком ли велика цена за возможность побыть одному, вставать во сколько хочешь, писать что хочешь и рассиживать в тратториях с яркой, красивой женщиной? Что он без своего дома? Кому будет нужен его роман о предках?

Он включил и тут же выключил настольную лампу — ее матовый свет отдавал больницей, длинными казенными коридорами… Как узнать, где Настя проводила сегодняшний день? Была ли она на кладбище у сестры?.. Собралась внезапно и поехала? Что-то не так, что-то не так…

Он постоял у окна, не видя убежавших вдаль огней парома, не замечая Лайлы, цеплявшей тросиком велосипед к перилам и скосившей на него глаза…

Или ей кто-то позвонил и назначил свидание, и она на ходу придумала причину для сына? А муж из Греции не проверит… И вообще, что он знает об одной трети ее жизни — там, на работе, где есть свой коллектив, молодые мужчины, симпатии? Почему его жена не должна никому нравиться? Будь он холост… Для большинства мужчин это лакомый кусочек, их не смутит, а, наоборот, раззадорит наличие обручального кольца, и сможет ли Настя устоять?

Медведев заметил Лайлу, когда она уже запрыгала по лестнице и приветственно махнула ему рукой, — он кивнул ей в ответ и стал прикидывать, во сколько Настя могла подняться с постели в субботний день. Допустим, в одиннадцать. Час на сборы. В двенадцать она выехала. Час езды до Богословского. От силы полчаса там — он представил себе, как Настя входит за оградку, расчищает со скамейки снег, кладет цветы, сидит… В полвторого она поехала к теще. В полтретьего должна быть у нее… И с тех пор не позвонила сыну домой… Или ее до сих пор там нет?..

У них выпал снег!

Да, сын сказал, что наконец выпал снег!

Несколько секунд Медведев сидел, просчитывая пришедшую в голову комбинацию, затем поднялся и принялся листать свой ежедневник, набитый именами, телефонами, сделанными и не сделанными делами. «Зав. РОНО, Татьяна Ивановна, быть в 12, телефон секретаря…» — это май, совещание по Пушкинским дням в школах, надо смотреть позже… Памятник Лене ставили где-то в июне, уже подсохла земля и зеленели деревья… Вот оно! — «Богословское кладбище, 7-й участок, Борис Семенович, бригадир, тел. в конторе……., моб. тел. — …….».

Боря, бывший директор мебельного магазина, рыжеватый очкарик с невозмутимым лицом, он ездил по кладбищу на велосипеде и, узнав, что Медведев писатель, признался, что написал пьесу, хочет кому-нибудь показать. Потом они перезванивались, но пьесу он так и не принес. Медведев взглянул на часы — в Питере сейчас восемь, и мгновенно вообразил, как звонит Боре в контору, напоминает о себе и просит его сходить на семейную могилу Алёпиных, что рядом с могилой Виктора Цоя, глянуть по свежему снежку — был ли кто сегодня, стоят ли живые цветочки… Просьба необычная, но выполнимая… Не исключено, что драматург-могильщик еще сидит в конторе у настольной лампы и кропает новую пьесу или считает дневную выручку. Или пьет горькую… В крайнем случае, он позвонит ему на мобильник и перенесет просьбу на завтра. Только бы не завалило кладбищенские дорожки снегом. Он ополоснул лицо, причесался, словно собирался изложить просьбу не по телефону, а лично, для чего следовало войти в угрюмый кабинет с венками в лентах и образцами надгробий, и спустился в столовую.

«Серджио будет пить чай!» — Анатолия дружелюбно глянула через плечо. Нет, Серджио будет звонить. О’кей, она убавит громкость телевизора…

Медведев, запоминавший цифры с лета, трижды скашивал глаза на записанный авторучкой номер и наконец набрал его.

— Алле! Это Богословское кладбище? — Он чувствовал, как его голос слегка подрагивает. — Будьте любезны Бориса Семеновича! Понятно… А завтра будет? Звонить с утра? Спасибо. Минуточку, а у вас снег идет? Я из Греции звоню… Да нет, серьезно… Кончился? Спасибо. А прогноз погоды на завтра не знаете?

Нетрезвый мужской голос длинно выматерился, и Медведев вытащил из аппарата карту. Пустячок, а приятно — родная речь, простые доходчивые слова, всего за доллар… Он вновь ввел карту в щель аппарата. Запикали кнопки, отправляя с острова Родос электронный сигнал на заснеженные берега Невы, и метясь теперь в черную пластиковую коробочку в кармане кладбищенского бригадира, чтобы ее электронная начинка вздрогнула и воспела призывную мелодию. Попадание состоялось, но… «Аппарат вызываемого абонента временно выключен или находится вне зоны обслуживания», — ответил приятный женский голос.

Медведев спустил на нос очки и потер переносицу. Может, Боря спит пьяный или уехал на дачу. Может, сидит в кабинете старшего могильщика и держит перед ним ответ… Анатолия вопросительно оглянулась, Медведев кивнул — «Спасибо», и она прибавила громкость телевизора. Актеры, волоча по комнате тени, заговорили голосами дикторов: «Но есть ли у него деньги?» — «О, это вопрос!» — «И любит ли он ее?» — «Спросите об этом Джулио». Анатолия проницательно поцокала языком, давая понять героям сериала, что она-то знает, у кого есть деньги и кто кого любит…

Медведев, постукивая картой по ладони, вышел на террасу. А если с Настей несчастный случай? Воображение выкинуло ему (так иллюзионист, широко разведя руки, гоняет из ладони в ладонь колоду едва различимых карт) набор ужасных сцен: взрыв в метро, окровавленный борт грузовика, маньяк с улыбкой на тонких губах, бесшумно падающая в темном воздухе лепнина балкона… А сын торчит от своей музыки, и ему нет никакого дела, почему мать не позвонила…

Медведев прошелся по пустой террасе. Теплый ночной бриз, дующий с полей у Акрополя, облизывал затылок холма, стекал к морю, шелестел кроной пальмы.

Надо звонить теще. Лишь бы Настя была жива… Он вернулся в столовую.

Анатолия, изобразив на морщинистом лице гримасу бесконечного радушия, потянулась к пультику. Медведев подсел к телефону и вставил карту. На табло появился печальный результат предыдущих звонков — осталось восемьдесят семь единиц, около минуты разговора. Медведев натыкал номер.

Трубку сняла теща.

— Ну как ты там, Сережа, пишешь? Как погода? — принялась она распевать радостным голосом, но он прервал ее:

— Все в порядке, пишу, Евгения Ивановна. Настя у вас?

— Даю, даю, даю. Настя, Сережа звонит! Сейчас подойдет…

Цифры на табло таяли безжалостными рывками: 75… 69… 63… О чем ему спросить Настю? Была ли она на кладбище?.. Почему не позвонила Родиону?..

— Привет!

…54…

— Привет! Как дела?

…48…

— Ничего. Как у тебя?

…42…

— Нормально, пишу. Ты где сегодня была-то?

…36…

— А тебе разве Родион не сказал? На кладбище ездила…

— А чего вдруг?

…24… 18…

— Почему «вдруг»? Просто решила съездить, давно не была. — И с холодным упреком: — А что?

…12…

Он представил, как теща, продолжая улыбаться, стоит рядом и слушает Настины ответы.

— Ну ладно, у меня карта кончается. Ты когда будешь дома?

— Через час.

— Я тебе перезвоню. Пока.

…6…

— Пока.

…0…

Медведев выдернул пустую карту и повернулся к телевизору. Вот тебе и поговорили… Странный холод и непонимание. Анатолия прибавила звук и радостно указала пальцем в мордастого героя, пакующего чемодан и врущего через плечо растерянной девушке на заднем плане: «Спирос! Похож на нашего Спироса! — Она раскачалась на стуле: — О-о-о… Точно, как Спирос, — и веселым шепотом сообщила, обернувшись к Сергею: — Дон Гуан!» Медведев вежливо улыбнулся, понимающе кивнул и спросил, где сейчас можно поблизости купить таксофонную карту. Да, он знает, где бензоколонка. Кафе «Гермес», о’кей. Он найдет, спасибо…

Он поднялся по бетонной лестнице и впервые заметил, как она массивна, тяжела и неудобна для подъема. Настроение складывалось такое, что хоть иди и меняй билет на ближайший рейс. Открыл ключом дверь и зажег в коридоре свет. Он всегда был уверен, что у него крепкие тылы, в семье всё в порядке, и вот… Деревянная иконка Ксении Блаженной блеснула с тумбочки золотым нимбом. Мелькнуло желание помолиться, но тут же отступило: нет, он не готов. Это было бы слишком по-детски. О чем просить верную заступницу? Медведев опустился на кровать и закурил. Чтобы все встало на свои места, утром подозрения развеялись и оказалось, что Настя была на кладбище, а не у любовника?.. Есть наказания и есть испытания. Если Господь счел нужным его наказать — на то Его воля. Но как не хотелось бы терять Настю, семью, весь добрый и мирный уклад жизни, который они выстроили за годы супружества. Если это испытание, то вовремя. Самое время дернуть стоп-кран и выйти из вагона… Так думал Сергей Михайлович Медведев на сорок шестом году жизни, 9 декабря 199… года в 21 час 15 минут по московскому времени.

Глава 8

Ровно через час, в те же двадцать один пятнадцать, только уже по местному времени, когда Сергей Михайлович, купив у бензоколонки карту, хмуро сидел в своем номере за столом и упрямо пытался разобраться, в какой степени родства находились надворный советник Владислав Медведич и княгиня Елена Владимировна Гагарина-Стурдза, в его номере раздался телефонный звонок, и Оксана слабым голосом сообщила, что ей плохо…

— Что с тобой? — Медведев стоял возле холодильника и смотрел в открытое окно.

— Не знаю. Голова разболелась. Лежу никакая, помираю.

Медведев заявил, что смерти героини он никак не допустит, и осведомился, чем может помочь.

— Может быть, вызвать доктора? — Он слушал, как глухо шумит за окном темное море, и догадывался, что звонок неспроста, есть в нем доля женской хитрости, есть.

— У тебя анальгин был, ты Лайлу свою лечил. Остался? И что-то сердце жмет.

— Анальгин есть, валидол есть. — Медведев почувствовал, что ему совершенно не хочется приходить в номер к Оксане, более того — ему вдруг показалось, что если он пойдет к ней, то все сложится так, что он потеряет Настю, но он спросил: — Привезти?

— Привези, пожалуйста…

Медведев выдернул из шкафа чемодан, нащупал в ракушке карманчика лекарства, заскочил в ванную — быстро прошелся расческой по волосам, оглядел себя, накинул ветровку… Голубой «форд-скорпио» вздрогнул, просыпаясь, и плавно покатил с горушки.

Через пять минут Медведев стучал в окошко закрытого цветочного киоска, выманивая на разговор уборщицу с мокрой шваброй в руке, а еще через семь минут стучался в номер 608 гостиницы «Медитерранеан», известный ему ранее по телефонной версии как «сикс зеро эйт».

Оксана открыла дверь и, как была в халатике, рухнула на широченную постель. Закрыла глаза. Видок и впрямь был не лучший. Он не мешкая прошел в ванную, избавился от шуршащего горба, набрал в стакан шипящей воды и вышел с таблетками: «Пей!» Оксана приподнялась на локте, разлепила глаза и ткнулась мягкими губами в его ладонь. Расспросил — где и как болит, и заставил разжевать таблетку валидола: «Разжуй и засунь под язык — быстрее рассосется».

— Это, наверное, от погоды, — заспанным голосом сказала Оксана. — У меня такое бывает. Сейчас должно пройти. Я тебе когда позвонила?

— Минут пятнадцать назад. — Он взглянул на часы.

— Как ты быстро. Мне показалось, я час целый проспала. — Не открывая глаз, она поправила прическу. — Тебя сразу пропустили? Ничего не спрашивали?

— Я ни с кем и не разговаривал. Сел в лифт и поехал. Портье меня видел, но ничего… А что?

— Так просто…

За открытой балконной дверью неуютно темнел внутренний корпус без единого огонька в окнах. Порывисто шумел ветер.

— Ну, как сердце? — нетерпеливо спросил Медведев.

— Бьется. — Оксана улыбнулась и поднялась на локте, растерла ладошкой лоб. — Помню, Матвеич попал в больницу с инсультом, мы с мамой приходим: «Матвеич, как дела?» Матвеич лежит, на нас смотрит: «Сердце бьется…» Сейчас, думаю, скажет: «Лучше бы я, блин, умер». А он: «Сало принесли?»

— С инсультом?

— Ну да. Подхватил со своим любимым воплем бревно в саду и завалился.

Медведев осторожно ходил по номеру, отражаясь в зеркалах. Таким он его себе и представлял: широкая кровать, тумбочки, шкаф, зеркала, ванна… В вазе стояли его старые синие цветы, слегка подвявшие и похудевшие. Медведев зашел в ванную и, стараясь не шуршать оберткой, вернулся с букетом. Оксана открыла глаза.

— Больных принято навещать с цветами. — Медведев словно извинялся.

Оксана смущенно улыбнулась, посмотрела на него долгим лучистым взглядом и опустила ресницы: «Спасибо, Сережа…»

— Я выйду на балкон, покурю? — Он положил букет на тумбочку.

— Кури здесь. Я же сама курю. Посиди со мной. Сейчас уже полегчать должно…

Медведев сунул сигарету за ухо и присел рядом.

Ему вдруг отчетливо представилось, как сегодня Настя в полумраке комнаты, смущенно улыбаясь, стаскивала через голову платье, и чьи-то руки нетерпеливо раздевали ее, а она, загораясь румянцем, помогала им и потом падала на такую же широкую кровать и прикрывала глаза с накрашенными ресницами.

Он спустился мыслями вниз, на первый этаж, и попытался вспомнить, не видел ли он возле бара туалет, и если видел, то могут ли в нем стоять автоматы, так необходимые иногда мужчинам? И может, я действительно чего-то не понимаю? Увлечься, потерять ненадолго голову, никто никогда не узнает… Теперь он увидел, как Настя закинула голову на подушку и на ощупь потянулась рукой к выключателю. «Не надо гасить», — ласково произнес мужской голос…

Оксана перевернулась на живот, расстегнула верхние пуговицы халата и, помолчав, глухо произнесла в подушку: «Сделай мне массаж шеи, пожалуйста…»

Он вновь увидел Настю, на этот раз лишь побелевшие кончики ее пальцев на чужой подвижной спине, услышал ее протяжный стон и почувствовал, что ему хочется быть на месте того похитителя и самому красть, красть безжалостно, долго мучая себя видением, как крадут у него.

Медведев швырнул ветровку в кресло, растер ладони, чтобы они потеплели, и отвел колечки густых волос, обнажая шею с воротничком незагорелой кожи. Он видел маленькое розовое ухо с камешком сережки, подававшим ему лучистые сигналы, видел прикрытые подрагивающие ресницы, руку с перстнями на кремовой ткани подушки, словно ждущую чего-то, и вновь Настя явилась ему — ее голова, вдавленная поцелуем в подушку, и чуть косящий из-под прикрытого века глаз, застланный туманом. Два бокала на незнакомом резном столике, серебряная фольга на зеленой бутылке… И курчавая черная голова, которая сползала все ниже и ниже по ее животу, и Настины пальцы, сжимавшие эту голову…

Оксана тронула пальцами ворот халатика: «И ниже тоже…» По обе стороны кровати горели ночники, как два ходовых фонаря. В их свете матово блеснули косточки позвонков — светлые и беззащитные. Он видел свои пальцы, слегка поглаживающие их, затем вминающие, — Оксана ойкнула — он огладил шею — мягко, затем сильнее, видел свою ладонь, застывшую на плече Оксаны, словно он хотел рывком перевернуть ее и уложить на спину, — большой палец лежал в ложбинке спины, остальные замерли на ключице. Он вдруг понял, что под халатиком ничего нет. Его призывали не красть, а взять, и букет цветов, лежащий на тумбочке, показался ему мелкой взяткой в уже предрешенной сделке. Его, похоже, хотели отблагодарить. Берите сударь, если вы смелы. Берите, вы заслужили меня…

— У тебя хорошо получается, — мученическим голосом сказала Оксана.

Медведев промолчал, сменяя руки и усаживаясь на кровати поудобнее. Он будет делать ей массаж столько, сколько она захочет, и не возьмет ничего. Он всего лишь дурак-автор, пришедший навестить свою прихворнувшую героиню…

— Ты меня извини… — Лицо Оксаны ритмично тыкалось в подушку. — Забудь все… что я тебе… сегодня наговорила. Ладно?

Медведев кивнул: «Ничего особенного ты мне не наговорила. Пустяки».

— Тебя что-то тревожит? — Она выгнула шею и пошевелила плечами, словно хотела избавиться от халата. — Вот здесь еще понажимай.

— Нет.

— Я же вижу.

— Ну что, легче? — Медведев снизу вверх провел ладонью по спине и подтянул ворот халата. — Даже порозовела! Жить будешь. — Он поднялся и отошел к окну. Вытянул из-за уха сигарету.

Оксана перевернулась на спину, глянула с кровати в зеркало, поправила волосы, и Медведеву показалось, что она сейчас скажет: «А может, ты импотент?»

— Тебе можно массажистом работать, — сказала Оксана. — Повезло твоей жене…

Медведев вышел на балкон и щелкнул зажигалкой, глядя на темное небо и думая о том, что ждет его завтра утром, когда он дозвонится до могильщика…

На белом круглом столике меж кресел блестели две пачки сигарет. Одна легких «Vogue», их курила Оксана, и вторая, с табачком покрепче — «Кеnt». Два смятых окурка торчали в пепельнице — толстый и тонкий. Ну вот… Кто-то бывает в ее номере. Потом они сидят на балконе, курят, смеются…

Медведев не спеша выкурил сигарету, сбил ногтем пепел и, смяв окурок в шарик, отправил его щелчком в темный двор. А сколько было разговоров: мужчин в номер не водим, я не такая, я жду трамвая… О, женщины!..

Он вернулся в комнату, присел на кровать и приложил руку ко лбу Оксаны: «Ну что, героиня жить будет, все у нее будет хорошо… Дяде-автору можно двигать к дому». Он поднялся с видом доктора, навестившего легкого больного. Маленькая психотерапия, и порядок.

— Ты хочешь уйти? — разочарованно произнесла Оксана.

— Работать надо. Валидол я оставлю, анальгин тоже. Если что, звони…

— Ты меня боишься? — Она сдвинулась на край кровати и взяла его за пальцы. — Да? — кивнула печально.

— Да, — мягко высвобождая руку, попытался улыбнуться Медведев, — я боюсь холодной воды, красивых женщин и электричества…

— Что ты на меня так смотришь? Как-то… как чужой…

Медведев в ответ пожал плечами. «Какое мне дело до ее ухажеров, — думал он. — Спит она с ними или не спит. Красивая баба. А я — так, для души. Чтобы было, кому рассказать, какая она хорошая…»

В дверь постучали. «Открыть?» — быстро спросил Медведев, мысленно уже спускаясь в лифте, усаживаясь в машину и разгоняя ее по набережной, чтобы быстрее забыть этот нелепый визит: дождался своей очереди…

— Не надо, — вполголоса сказала Оксана и задумалась, глядя в потолок. — Это, наверное, малой израильтянин.

Стук повторился.

— Достал со своим казино. Не пойду никуда.

Сидеть в молчании казалось унизительно. Он ни от кого не прячется, никому ничего не должен. Говорить шепотом, значит таиться. Он поднялся:

— Может, все-таки открыть?

— Ну его в баню. Сейчас уйдет.

Медведев, демонстрируя ожидание, прошелся по номеру. Через какое-то время зазвенел телефон. Оксана махнула рукой:

— Перебьется. Наглый, как танк. Сегодня приходил, на балконе у меня сидел. Насилу выпроводила… Представляешь себе! Оказывается, хозяин этого казино живет в Израиле. Он собирает бригаду — дорога бесплатно, отель бесплатно, но с условием — поставить на кон в его казино не меньше двухсот долларов. Это мне таксист из Тель-Авива сегодня за обедом рассказал. А парниша мне плел, что у него акции. Он сам из этой бригады, приехал на дармовщинку, думает деньжат выиграть. И меня зовет. — Оксана усмехнулась. — Спонсором, наверное. А потом мечтает в постель ко мне залезть. Я их насквозь вижу…

Телефон замолчал и зазвенел вновь.

— Просто достал! — Оксана нашарила ногой тапочки и поднялась.

— В каком номере живет этот израильтянин? — Медведев рассеянно глянул на ковер рядом с тумбой мини-бара — там валялась перевернутая фотографическая карточка с пожелтевшим оборотом и чернильной надписью на нем. — Давай я схожу и попрошу не беспокоить. Вежливо попрошу, не бойся. — Он нагнулся и поднял фотографию.

— Не надо, не надо, — успела проговорить Оксана, и тут же телефон смолк, словно испугавшись намерений Медведева. — Что ты там нашел?

— По-моему, это дедушка с бабушкой из твоего альбома. — Медведев обернулся, нашел глазами кресло и присел на его край. Дернув кисточку торшера, близко поднес к глазам расплывшуюся на обороте надпись.

— Ты прямо как сыщик. — Оксана подошла к трюмо и стала причесываться. — Выпала, наверное. Я сегодня альбом листала, соскучилась по своим. А потом с ресепшена позвонили, уточняли, какого числа я съезжаю, я вставала и, наверное, выронила. — В зеркале отражался Медведев — он задумчиво щурился в верхний угол комнаты, где светился зеленый огонек датчика пожарной сигнализации, и шевелил губами. Оксана обернулась и хитро взглянула на него: — Смотри, смотри, это фотокамера, она все записывает. — Она положила расческу. — Потом твоей жене покажут, как ты мне массаж делал…

Медведев не спеша поднялся, с загадочной улыбкой прошелся по номеру и молча положил карточку на трюмо, — положил так, словно двое изображенных на ней были козырными королем и дамой.

— Это твои дедушка с бабушкой? — он, не мигая, смотрел на нее в зеркало.

— Да. — Оксана взглянула на фотографию, словно проверяя, не ошиблась ли она. — А что ты светишься?

— А как их фамилия? — продолжал Медведев ласковым голосом.

— Там же написано, — Оксана перевернула карточку и прочитала: — Николай Павлович Медведичовский и его законная супруга Мария Леопольдовна, 1937 год». — Она удивленно посмотрела на Медведева. — А в чем дело-то?

Потом Медведев терзал Оксану вопросами, где, на какой войне погиб ее дед. Оксана помнила только, что они ездили с родителями на братскую могилу под Выборг, там были лес, речка и красные ягоды, которые она тайком ела, и потом мать вставляли ей два пальца в рот, чтобы ее вытошнило. «Ага, под Выборгом, — удовлетворенно кивал он. — В финскую кампанию. Поселок Щеглово? Не помнишь?» Оксана таких деталей, естественно, не помнила, не знала и отчество прадеда — Константина, но зато вспомнила, прикрыв глаза и на мгновение замерев, что дед был офицером, погиб, когда маме было всего шесть лет, и бабушка писала Сталину, чтобы им уже после войны с фашистами возобновили какие-то выплаты, и ее вызывали в органы и чуть не посадили. «Ну что? что? — Оксана, устроившись по-турецки на ковре, нетерпеливо стукала кулачком по ручке кресла, в котором сидел с фотокарточкой Медведев. — Говори! Ты их знаешь?» Оксана смотрела на него снизу вверх, щурясь от яркого света торшера и нетерпеливо улыбаясь, и напоминала капризную сестренку, от которой взрослые скрывали семейную тайну.

«Сережка, ты его знаешь? — Она заглядывала ему в глаза и пыталась прочесть в них ответ. — Ну скажи! — Она трясла и раскачивала его ногу. — У, нехороший какой!.. Говори, а то сейчас укушу! Больно укушу!»

«Кусай, — благодушно разрешал Медведев; ему нравилось, что эта красивая женщина, с которой ему через пару дней придется расстаться, возможно, окажется его троюродной сестрой. — Кусай своего возможного троюродного братца, кусай…» — Он давал ей легкого щелбана по кумполу и смеялся.

«Братца?» — Оксана смотрела на него с изумлением и восторгом. И принималась кивать, как восточный божок с закрученной на колесико резинкой: «Ты!.. Мой!.. Троюродный!.. Братец?.. Да?» Да, говорил Медведев, если подтвердится, что ее прадеда звали Павлом Александровичем, то у него сомнений не будет, потому что он не Медведев, а Медведичовский, и рассказывал ей перипетии своей фамилии, о которой он и пишет роман. «Да, да, — расхаживала по номеру Оксана, — мама тайком говорила, что мы из дворян! Не знаю, правда ли…» — И бросалась набирать свой домашний номер.

Медведев стоял в лоджии, ухватившись руками за поручень ограждения, и думал о назревающих в генеалогической таблице изменениях: возможно, он обретет троюродную сестру, которую впишет в новую клеточку, но потеряет жену, изобразив на схеме разогнутыми скобками конец супружеских отношений…

«…А где ты поищешь? — слышался глухой голос Оксаны. — Потом объясню. Не волнуйся, я сама позвоню. Ну, все, целую…»

Они ехали в Центр по залитой желтым светом набережной, чтобы еще раз внимательно посмотреть родовое древо, и Оксана беспокойно говорила: «Мне очень хочется иметь такого братца, — она осторожно касалась его затылка. — Но может, просто однофамильцы?» Медведев гнал машину и терпеливо объяснял, что однофамильцев среди дворян не было — они все состояли в родственных связях, однофамильцы в России начала века могли быть Ивановы-Петровы-Сидоровы, чьи фамилии образовывались от имен собственных, или Ткачевы, Плотниковы — по роду занятий, а у дворян — если однофамилец, значит, родственник. Он говорил о дворянских книгах, которые велись по губерниям, и попасть в которые было сложней, чем вступить в КПСС, говорил о Геральдической комиссии при Сенате, которая по двадцать лет могла тянуть с решением об отнесении бесспорного соискателя к дворянскому сословию…

Они выходили из машины, и Оксана ловила его ладонь, и ее пальчики просились меж его пальцев: «Вот так теперь и будем ходить, — говорила Оксана. — Брат и сестра». В освещенной арке старого флигеля они повстречали Джорджа — одетого с иголочки, в начищенных ботинках и с зонтом-тростью в руке. Он улыбался Оксане и говорил, что задумал попить греческого вина в одной славной траттории. Еще он говорил, отведя коллегу в сторону и понизив голос, что в номере Медведева не так давно несколько раз звенел телефон. «Возможно, звонили из дома? Подумайте, Сергей». Он трепал Медведева по плечу и желал им хорошего вечера.

Они быстро поднимались в номер, и Медведев, решительно поправлял очки, подходил к висящей на стене миллиметровке и указывал пальцем в квадратик: «Вот он! Николай Павлович. Твой дед! — Он оборачивался к Оксане, призывая убедиться в точности его предположений. — А вот наш возможный общий прадед, — его палец скользил ниже, — Павел Александрович Медведичовский. От него ветви разбегаются, вот моя, вот ваша… Видишь? Ваша — только твой дед…» — «А кем был прадед?» — Оксана смотрела на лист, усыпанный квадратиками, благоговейно, как на иконостас. «Действительный статский советник, — принимался объяснять Медведев, — жил в Петербурге на Большой Морской улице, имел поместья в селах Обречь, Кручина, Солодково Могилевской губернии… Его отец, генерал-аншеф Александр Иоанович…» — Медведев перечислял звания, должности, награды, размеры имений в квадратных десятинах и число крепостных крестьян, коими в разное время владели их предки…

Он разворачивался, чтобы достать из тумбочки папку с досье на пращуров, но Оксана мягко останавливала его, брала за уши и целовала в губы: «Сережа, ты молодец!», а потом ерошила и приглаживала ежик волос и говорила, что троюродным братьям и сестрам целоваться не возбраняется, они даже вступали в браки, как пишут в старинных романах. Медведев молчал и не знал, куда деть руки, пока не догадался слегка приобнять Оксану.

Они стояли, словно замершая в танце пара, и случись судьям американского штата Мэриленд оказаться в комнате и попытаться определить, проглядывается ли между партнерами горящая свеча, и вынести свой вердикт — штрафовать танцоров или признать невиновными в посягательстве на общественную нравственность, — видит Бог, их голоса разделились бы.

— Надо ехать звонить. — Оксана похлопала ладошками по груди Сергея.

— Позвоним отсюда. — Медведев все-таки дошел до тумбочки и вытащил свое богатство — коленкоровую папку с завязками. — Можем чаю или кофе попить. — Губы еще хранили тепло ее поцелуя. — Я тебе сейчас свои фотографии покажу… — Медведев вытряс из папки ксерокопии фотографий. Мелькнула карточка юноши в форме гимназиста, семейный снимок с потертыми краями и цифрами в кружочках над головами… — Смотри, а я пока сбегаю на кухню. Тебе чай или кофе?

— Чай.

— Мы можем на террасе. Будет готово, я зайду или позвоню.

…Когда он поднялся в номер, чтобы доложить о готовности чая, Оксана сидела на кровати и, казалось, готовилась расплакаться. Рядом стоял телефонный аппарат. Она подняла глаза, и Медведев прочитал в них растерянность, досаду, смятение и еще черт знает что, отчего ему сделалось тревожно и неуютно, и он понял, что чашки с чаем, которые он вынес на террасу, будут медленно исходить паром, пока не остынут в забытьи.

— Ты маме звонила?

Оксана всхлипнула и вытащила из сумочки платок.

— Нет. — Она медленно и печально помотала головой. — С твоей женой разговаривала… Я же думала, это ты звонишь… Какая я дура!.. — Она стала вытирать слезы. — Звонит телефон. Я снимаю трубку: «Сережа?» Смотрю, там тишина такая задумчивая. Я алёкнула два раза. Вдруг женский голос: «Будьте любезны Сергея Михайловича». Мне бы, дуре, сказать, что не туда попали, а я сказала, что ты скоро подойдешь. Она и говорит: «Я жена Сергея Михайловича, а с кем я разговариваю?» Я и призналась, что сестра, мы, дескать, случайно познакомились. «А что вы в его номере делаете?» — спрашивает. «Жду его, он на кухню за чаем пошел. Мы тут архивы разбираем, фотографии смотрим…» — «Ну что же, — говорит, — желаю вам добрых родственных отношений. Спокойной ночи». Господи, какая я дура… Представляю, что она сейчас там думает…

Медведев прошелся по комнате, сел в кресло и несколько раз быстро провел рукой по волосам, взъерошивая ежик.

— Ну ничего, ничего… Что-нибудь придумаем… Это я виноват. Ты же правду сказала.

Он быстро представил себе Настю, ее хмурое лицо, представил, как она ходит по квартире, воображая бог знает что, вот она заперлась в своей комнате, достала из заначки сигарету, курит, возмущенно крутит головой: «Нормально! Поехал роман писать!»; рядом, понуро опустив голову и прижав уши, сидит Альма, сын собирается идти провожать приятелей, ткнулся в запертую дверь: «Ма, я пошел!» — «Только не поздно! Слышишь?» — «Слышу!», кончик сигареты подрагивает, Настя невидящими глазами смотрит в телевизор… Но тут же воображение услужливо подсказало другую картину — Настя ходит по квартире и злорадно думает: «Да он, оказывается, блядун!.. Правильно я ему рога наставила, и еще наставлю, нечего мне, как дуре, дома сидеть». И она торжествует: «Посмотрим, что ты будешь лепетать со своей сестричкой. Я-то все по-умному сделала — свидетелей нет…» Но вот она закуривает, смотрит в окно и ревностно думает: «А ведь сколько лет я ему верила, дура…»

— Она сказала, что желает нам добрых родственных отношений, — продолжала травить себя воспоминаниями Оксана. — О, господи! На пустом месте!..

— Не горюй. — Сергей подсел к Оксане и погладил ее по спине. — Сейчас маме твоей позвоним, все выясним. Все образуется. Вытирай слезы и звони…

— А ты Насте позвонить не хочешь? — Оксана хлюпнула носом и тревожно посмотрела на него. — Я пока выйду, прогуляюсь…

— Нет, пока не буду. — Медведев помотал головой. Он сидел, сцепив ладони. Разговор с Настей грозил принять совсем иной оборот, нежели он выстраивал недавно в своем воображении. Не больно-то теперь позадаешь вопросы — где была и почему не предупредила. Спрос будет с него, если с ним вообще захотят разговаривать… Какой он дурак, ведь Джордж предупреждал, что звенел телефон! Неужели не мог просчитать эту ситуацию! Медведев поднялся и вернул телефон на холодильник.

— Сережа, давай, я билет поменяю и с тобой в Петербург полечу, все ей объясню по-женски. Она мне поверит!.. Я серьезно!

— Давай-ка маменьке твоей позвоним. — Медведев поднес к глазам буклет Центра, выискивая среди муравьиных абзацев греческих букв английский текст — порядок выхода в международную телефонную сеть.

— А тут что, бесплатно?

— Потом узнаем. Ага, нашел! Набирай: сначала девятка — гудок…

— Подожди, я в порядок себя приведу. — Оксана зажгла свет в ванной. — Мамусик почувствует, что я не в форме.

Медведев подошел к открытому окну, глубоко вздохнул несколько раз и принял решение: с Настей он будет говорить только после звонка на кладбище! Пусть эта заноза живет до утра, утром все выяснится. Точка. И не думать больше об этом. …

…Мамусик, мамочка, Тамара Николаевна была на связи и говорила взволнованно — Медведев по настоянию Оксаны слушал ее голос из неплотно прижатой трубки: «…Доченька, а он не аферист какой-нибудь? Зачем ему твой прадедушка? Будь осторожна, доченька…»

— Хорошо, хорошо, не волнуйся. — Глаза Оксаны излучали мед, солнце, радость. — Так как звали прадедушку?

— Вот, «Выпись из метрической книги» называется. Мы же когда сюда переезжали, я все бабушкины документы забрала, — дребезжал в трубке голос. — Читаю: «Крещен младенец в православной вере… Восприемники…»

Оксана кивала: «Ага, ага», Медведев, склонив голову к трубке, замер.

— Сейчас, сейчас… Вот оно… «У Фомы Медведичовского и его законной жены Анны родился сын, наречен Павлом…»

Что за чушь! Павел Фомич Медведичовский! Откуда такой?

— «Отец — из потомственных дворян Могилевской губернии… мать — мещанка».

— Из дворян? Так это правда?

— А я тебе говорила, — торжествующе напомнил голос. — Что-нибудь еще прочитать?

Оксана тревожно вскинула глаза на Медведева, он помотал головой: «Может быть, потом…»

— Нет, мамусик, все. Целую…

Они не были троюродными братом и сестрой… Неведомый Медведеву Павел Фомич появился на генеалогическом горизонте, лишил его понятного родства с Оксаной, осложнил оправдательную базу и загадал кучу загадок…

Медведев, скрестив на груди руки, задумчиво стоял перед схемой — откуда взялась ветвь Фомы Медведичовского и куда ее прилепить? Оксана, теребя пальчиком губы, осторожно оглядывала клеточку за клеточкой, в которых замерли ее возможные двоюродные прабабушки и прадедушки, и касалась рукой плеча несостоявшегося брата: «А может, просто однофамильцы?..» — «Нет, — упрямо мотал головой Медведев, — мы найдем твоему пращуру место. Из дворян Могилевской губернии! Это не просто тепло, это горячо! Он наш! И ты наша! Я уверен! Вернусь и посмотрю в архиве книгу сопричислений по Могилевской губернии!» Он вытаскивал из папки чистый лист бумаги и рисовал восходящую от Оксаны и ее детей ветвь родового древа — мать, отец, дед, бабка, прадед, прабабка… «Найдем! Вернешься — вышлешь мне копии всех метрик, и разберемся. Может быть, ты окажешься моей семиюродной тетей или племянницей?» — «Ох ты, дядюшка какой выискался. — Оксана прижалась к нему боком и обхватила за шею. — Надеюсь, жена к племяннице ревновать не будет?» — Она чмокнула его в ухо, в щеку, и еще раз в ухо, пока Медведев не поймал ее губы…

На этот раз строгие судьи штата Мэриленд были бы единодушны: «Виновны!»

Они вошли в холл и сразу повернули в музыкальный салон — бежевый палас плавно разбежался к мраморным стенам. На диванах из бледно-кофейной кожи замерли люди с бокалами в руках. И среди кремовых штор, тускло блестящих поручней, шоколадной стойки бара, золотых конусов света, бронзовых вензелей на дверях ресторана — среди этого соединения роскоши и мраморно-пушистого уюта жила и двигалась музыка — бодрая, чуть печальная, пронзительная и стремительная, в ней слышались голоса птиц, шум вскипающего моря, шелест деревьев, измена любимой, грусть расставания, виделся черный бархат южного неба, выпавший снег на старом кладбище, музыка звала куда-то и останавливала, приглашала забыться, не спешить, все придет в свое время, обещала музыка… — То бегал сотнями пальцев по клавишам пианист в брусничном пиджаке — его смуглое лицо в венке из длинных волос отражалось в черной крышке рояля.

На них оборачивались. Оксана взяла его за руку и крадучись, как идут к своим местам опоздавшие зрители в театре, подвела к мягко светящейся стойке баре. Бармен, родной брат Челентано, одарил Оксану скользкой улыбкой, кивнул, откупорил шампанское и налил в три фужера. «Немного солнца в холодной воде, черт, что я несу, нет, пить я не буду, хоть расстреливай…»

Рояль затих — так затихает гром в степи, над которой уже выглянуло солнце. Зааплодировали, поднялись, зашуршали одеждами, к Оксане быстро шел упитанный юноша, тревожно хлопая ресницами, но, заметив Медведева, замедлил шаг и изменил траекторию, маэстро в брусничном пиджаке и черной рубашке стоял, склонив голову перед аплодирующей публикой. Оксана подхватила два фужера, указала глазами на третий, стоящий на стойке: «Бери, пойдем поблагодарим». — «Я пить не буду!» — «Хотя бы пригуби, бери же…», и они подошли к исполнителю — он ждал их. «Что ты стоишь, будто кол проглотил, русского мужика не видел? Мы тебя не бить, а поздравлять идем». Оксана протянула ему фужер, он поцеловал ей мизинец, она что-то сказала негромко и дождалась, пока Сергей Михайлович проберется через публику. «Это было прекрасно! — кивнул Медведев, вставая рядом с Оксаной и ощущая устремленные на них со всех сторон взгляды. — Слушая вашу музыку, я словно прочитал целый роман. Ваше здоровье! Успехов!» — «Вы музыкант?» — «Нет, он русский писатель, — ответила, смеясь, Оксана и положила руку Медведеву на плечо, прильнула к нему боком. — Он живет здесь в писательском Центре ЮНЕСКО…» — «Угу, угу, — неохотно покивал маэстро и пригубил шампанское. — Я знаю это место. Президент Центра Костас Скандалидис — мой друг. Вы его знаете?» Медведев тоже пригубил колючую жидкость и кивнул: «Да, мы знакомы». — «О’ кей!», — как бы подводя черту случайному знакомству, бодро произнес музыкант и перевел взгляд на Оксану. Его взгляд не оставлял сомнений, что видит он только ее, обращается только к ней и остальных его слова не касаются.

«Когда вы сможете послушать пьесу, которую я посвятил вам? Может быть завтра, у меня на вилле? У меня прекрасный итальянский рояль. Я повезу вас на своем новом «порше», мы доедем быстро. Потом мы пообедаем и вернемся в отель». «Спасибо, — безмятежно рассмеялась Оксана и подняла лицо к Сергею. — Но завтра мы с Сергеем едем на экскурсию в Линдос, а потом будет писательский ужин в рыбном ресторане».

«Линдос не завтра, а послезавтра, но все правильно».

Она неожиданно чмокнула его в шею и погладила по голове: «Терпи, терпи». Медведев приобнял ее и похлопал по спине.

Люди разбредались из холла, уверенные, что подсмотрели чужую тайну — первая леди отеля сделала свой выбор. Наверное, он сказочно богат, если позволяет себе простую одежду на музыкальных вечерах…

Остаток вечера провели в баре. Оксана азартно повела плечами: «Дворяне обычно охо-хо! Любили развернуться! — и оглянулась на бармена. — Шампанского!» Она пела за роялем «Очи черные», подыгрывала Медведеву — он басил, притоптывая ногой: «С боем взяли город Брест, город весь прошли…» Шипело шампанское, на тарелках появлялись и исчезали бутерброды с икрой — их весело приносили официанты, маэстро, скинув брусничный пиджак, играл нечто невообразимое — очевидно, хоронил свои надежды, отчего жидкая, но дружная толпа ночных обитателей бара немного пришла в уныние, которое, впрочем, развеялось, как только за рояль вновь села Оксана и завела сильным мягким и высоким голосом «Подмосковные вечера». Танцевали. «Да чтоб я свою дворянскую кровь какому-то вшивому Розалису подарила! — восклицала Оксана и припадала к груди Медведева. — Ни за что! Правда, Сережа?» У Медведева почему-то брали автографы, и метрдотель попросил сделать памятную запись в массивной гостевой книге, что он и исполнил, нарисовав шпиль Петропавловки и Акрополь Родоса, соединенные струящейся надписью «Friendship!» (стр. 48 гостевой книги отеля «Медитерранеан» за декабрь 199… года.). Вспыхивали блицы фотоаппаратов. Медведев пил лишь минеральную воду и, подыгрывая толпе, изображал пьяного медведя и плясал вприсядку.

Досталось выпить и озябшим рыбакам на темном молу, и случайной паре англичан, возвращавшейся с прогулки. В честь последних Оксана исполнила «Geаrl», обратив лицо к темному морю и сорвав едва слышимый на берегу аплодисмент.

У отпертой двери номера Оксана положила ему на плечи руки и посмотрела длинным тягучим взглядом: «Ты хочешь зайти?» — «Да, — кивнул Медведев и помолчал, не отводя взгляда. — Но не зайду. Ты же знаешь… Сокровища покупаются целиком». Она привстала на цыпочки и с грустной улыбкой чмокнула его в подбородок: «Спокойной ночи».

«Только ни с кем не разговаривай, — напомнил ей вслед Медведев, — даже с таксистами!» — «Ладно». — Она засмеялась и поспешно хрустнула замком.

Портье делал вид, что не замечает выходящего из лифта Медведева, — опустив голову, деловито раскладывал бумажки.

Медведев сел за руль и медленно покатил по пустой набережной. Он неспешно проехал мимо холма Монте-Смит, где за деревьями угадывалась подсветка Центра, и медленно двинул машину по шоссе, вдоль темнеющего справа моря. Со стороны могло показаться, что автомобиль везет мрачный груз под покровом ночи или ждет с моря сигнала контрабандистов. Пару раз он съезжал на плотную хрусткую гальку, клацала дверца, и у темной воды долго светился огонек сигареты. Голубой «форд-скорпио» проехал по извилистому шоссе несколько километров, сделал разворот и помчался, набирая скорость, обратно, пока не взлетел узкой улочкой к вершине уснувшего холма.

Глава 9

В десять часов утра следующего дня Медведев спустился в столовую, набрал номер сотового телефона могильщика Бори, ему ответил хриплый мужской голос, он представился, напомнил о себе и коротко, без объяснений, изложил свою просьбу. Боря сказал, что на кладбище он появится к обеду, но в просьбе не отказал и удивления не выказал. «Во сколько мне вам позвонить?» — осведомился Медведев. «Звоните к часу», — был ответ.

Медведев вышел с чашкой кофе на террасу. Болела голова, словно вчера было выпито, и немало. По лестнице спускался Джордж, шлепая тапочками и улыбаясь: «Монинг!» Короткая седая стрижка, румяное лицо, голубые глаза потомка римских легионеров, крепкое рукопожатие гимнаста. Он стал как родной за эти две недели. И прекрасное чувство профессионального братства — мы пишем на разных языках, мы, может быть, никогда не прочтем друг друга, но мы знаем, что такое быть писателем, быть частью своего народа и быть чуть над ним, чуть в стороне, описывая его боль, радости, страхи, любовь, горе, возвышение и унижение, смех и слезы… Нас немного на земле, и мы всегда поймем друг друга… Медведев почувствовал, как его потянуло к Джорджу, словно это старший брат спускался по лестнице — сейчас он посмеется над твоими нелепицами и даст совет.

— Как вино, Джордж? Удалась ли проба?

— О-о, — Джордж сделал зверское лицо. — Терибл! Ужасно! — Он прихрамывал.

Из арки вышли лохматый Спирос, будто ночевал в старом флигеле на развороченных полах, и Елена, чистенькая, дружелюбная, засветившаяся улыбкой. Елена отщебетала приветствия, сказала, что сейчас посмотрит для Серджио и-мейлы на компьютере, стала подниматься по лесенке в офис. Спирос остановился.

— Завтра в десять часов будет автобус, — начальственным голосом напомнил он. — Поедем в Линдос. Потом обед в ресторане. О’кей?

— О’кей, — сказал Джордж, стараясь не хромать.

— Сколько часов будет продолжаться поездка? — поинтересовался Медведев.

— Сколько захотим, — Спирос по-хозяйски глянул на чашку с дымящимся кофе, поставленную на парапет ограждения. — Автобус будет стоять вон там на холме. Я тоже поеду с вами.

«Пухлый задастый мальчик, выросший в тепле и уюте. Самые сильные ощущения — разбитый в детской драке нос, падение в воду с волнолома, амурные похождения и поездка в Париж, где негры сперли у него сумку… Он ни в чем не виноват передо мною, такова жизнь…»

— Это не воздух, — сказал, посапывая, Джордж. — Это амброзия! Божественное и дьявольское место одновременно! Фантастика!

Он принес себе кофе и большую бутылку тоника из номера.

— Фантастическое место, — бормотал он, освежая себя и Медведева горьковатым шипучим напитком. Из кремовых шортов торчали мускулистые загорелые ноги. Джордж попытался присесть и поморщился. — Потянул массалз, мышцы… Эти собаки… Но вино было хорошее, очень хорошее…

По лесенке, как всегда вприпрыжку, спустилась Лайла. Не хватало толстячка Ларса.

Она весело поприветствовала коллег, назвав их джентльменами, и спросила Джорджа, не передумал ли он прокатить ее ночью на автомобиле по всему острову.

— О, да-да! — смущенно засмеялся Джордж. — Я был пьян, но помню. Завтра поедем в Линдос. Вы поедете?

— А вы? — игриво спросила Лайла.

— О, да! Я собираюсь.

— Тогда и я поеду. — Лайла отцепила велосипед и, махнув длинной ногой, обтянутой цветастыми лосинами, оказалась в седле. — Спирос сказал, что будет обед в рыбном ресторане. В честь Сергея, который скоро уезжает… Как Оксана? — Она повернула голову к Медведеву и смотрела вежливо, учтиво и внимательно, словно Оксана была ее близкой подругой.

— Благодарю, хорошо, — кивнул Медведев с улыбкой.

— Оксана — героиня его рассказа, — встрял Джордж. — Сергей пишет о ней рассказ….

— О, да, я так и предполагала, — светски улыбнулась Лайла, и Медведев подумал, что не такая уж она и страшная, не такая засушенная, в ней есть понимание людей, и сейчас она, как подруга их жен, дает мужчинам маленькую взбучку, пусть и тихо, спокойно, но дает: «Ишь, как вы тут без жен оторвались!» — читалось в ее ироничном взгляде. — Хорошего вам дня, джентльмены! Бай! — Она укатила, назидательно сверкнув велосипедными спицами.

— Бай, бай, — повторил Джордж, глядя на море. — Байсикл… Я раньше тоже занимался велосипедом. Гонки с лидером. — Он потер лоб и вспомнил: — Вино было прекрасное! Но много пил. Болит голова…

— Может быть, водки? — предложил Медведев. — У меня есть…

— Бум-бум-бум… — Джордж задумался, опохмеляться ли ему. — Бум-бум-бум. Я давно не пил русскую водку.

— Пятьдесят граммов, — соблазнительно подсказал Медведев. — С тоником. Сразу станет легче. Холодная…

Джордж изобразил на лице отвращение, словно водка уже попала к нему в рот; но вот он мысленно проглотил ее и согласился:

— Чуть-чуть… — Он хлопнул коллегу по плечу и рассмеялся. — Мало-мало…

Медведев понимал, что обрекает себя на чужие истории, разговор, но мужская солидарность взяла верх.

Он принес мигом запотевшую бутылку «Столичной» и поставил на парапет. Джордж притащил с кухни чистые стаканчики и чашку с кофе.

— Как Оксана? — негромко спросил он, глядя, как Медведев сворачивает винтовую пробку. — Как вчерашний вечер?

— О’кей, — Медведев решил не вдаваться в подробности. — Все хорошо. Мы немножко погуляли.

— Голова болит? — Джордж принял стакан и долил в него тоник.

— Мы же, русские люди, вообще не пьем. — Медведев завернул пробку и весело глянул на Джорджа. — Это наша национальная особенность. Вы разве не знали?

— О, да! — прохохотал Джордж, закидывая назад голову, но тут же схватился за затылок и поморщился. — О, дьявол! Болит, собака… Я знаю, что русские люди очень не любят водку.

— Ваше здоровье, Джордж! — Медведев поднял стакан с тоником.

Они выпили — каждый свое — и, поставив стаканы, дружно обернулись: мягко клацнул замок, и на террасу вышел Ларс с пластмассовым креслом в руках. Он нес его, подняв над головой, словно собирался швырнуть с обрыва, и тихо бормотал — то ли ушибся, протискиваясь в двери, то ли опробовал на слух родившиеся стихи.

Заметив коллег, Ларс опустил кресло (теперь он волок его за спинку, как мешок), по-детски улыбнулся и залопотал быстро и стремительно: приветствия, рассуждения о доброй погоде и радостные комментарии по поводу неожиданной встречи вылетали из него, как из пулемета. Ответный огонь был открыт одиночными выстрелами:

— Как дела, Ларс! Вы отлично выглядите!

— Вы едете с нами в Линдос?

— Присоединяйтесь! Мы завтракаем водкой и кофе!

— О, водка! О, Линдос! — восторженно отстреливался Ларс, выглядывая, куда бы поставить кресло. — Много работаю! Детский журнал ждет от меня серию экологических стихов! Сегодня я должен посылать и-мейл! Сейчас я принесу еще кресла! Много кресел! Будем сидеть!

Джордж указал ему пальцем место для кресла, и Ларс стукнул им об пол:

— Спасибо! — Он перевел дух, будто тащил кресло с другого конца острова.

Джорджу и Медведеву пришлось перейти на английский. Ларс торопливо бросился к дверям.

— Возьмите стакан! — крикнул вслед Джордж.

— О, е, стакан! — вскинул руки Ларс и пообещал, держа их над головой, словно сдавался: — У меня есть шведская рыба! Сейчас буду брать!

Сервировка была проста, но изысканна — на мраморной поверхности ограждения сверкали розовые ломти шведского лосося, белел сквозь пластик греческий хлеб, искрилась капельками росы бутылка русской водки, в чашках дымился бразильский кофе и не имеющий национальности тоник в пластиковой упаковке, которую и бутылкой не назовешь, пускал пузырьки, при взгляде на которые вспоминался аквариум с рыбками. Джордж быстро расставил кресла полукругом. Медведев налил коллегам водки, себе — тоника и вознес стаканчик:

— За женщину, в которую мы влюблены и которой стараемся не изменять! За госпожу Литературу!

— О, да! — Джордж выпил и выдохнул. — Жена может простить измену, литература никогда не прощает!

Ларс закивал, захохотал, покраснел.

Шелест пальмы над головой и ослепительный блеск моря навевали успокоительную мысль, что сидеть на террасе можно вечно — этот древний холм с портиком акрополя и маслиновой рощей невдалеке простоит еще тысячу лет, это море будет вечно блистать, а солнце светить, крепкая бетонная терраса всегда будет рада гостям, на ее мраморном ограждении всегда будут стоять напитки и закуска, а собеседники — милые, добрые люди — не избудут во веки веков, как и сам Медведев, ждущий теперь тринадцати часов по московскому времени…

Они заговорили об отношениях правительств своих стран к писателям — Ларс уверял, что в Швеции писатель может жить, и не выдавая на-гора километры строк — правительство дает стипендии и субсидии, понимая, что литература — занятие не коммерческое; Медведев перечислял, что мог в советское время позволить себе средний писатель на гонорар от книги: дачу, машину и безбедное существование до следующей книги. Ларс изумленно вскидывал брови, Джордж кивал, подтверждая, что так было и в Румынии при Чаушеску.

— Но так было раньше! — поднимал палец Медведев, давая понять, что он еще не закончил. — Сейчас книги стали дороже, но писатели бедней! На гонорар от повести, напечатанной в журнале, можно прожить десять дней!..

— Десять? — с ужасом в глазах уточнял Ларс.

— Десять! — кивал Медведев. — А как жить остальные триста пятьдесят пять дней? Мы с вами знаем, что невозможно полноценно писать и каждый день ходить на работу. В определенном возрасте работа не помогает писателю, она висит, как тяжелый груз на ногах или наручники на руках. Писатель должен быть свободен материально! — Коллеги кивали. — Писатели стоят в начале длинного денежного конвейера, — говорил Медведев. — Они дают работу целым отраслям, — он начинал загибать пальцы, — лесорубам, бумажным фабрикам, типографиям, издательским домам, литературным критикам, книжным торговцам, но получают за свой труд, — он показал собравшимся кончик своего мизинца, — меньше продавца в книжном магазине! Я — издатель, но в первую очередь — писатель! Я мечтаю призвать русских писателей не отдавать рукописи в издательства в течение года! Если мне удастся, я организую в России стачку писателей…

— О, да, критики! — сказал Джордж, готовясь закусить шведским лососем. — Они ничего не пишут, только критикуют, но получают хорошие деньги. И на них никогда не угодишь.

Потоптав немного критиков, писательская компания двинулась дальше. Выпивая и закусывая, быстро надавала пинков масскультуре, газетам, телевидению, Интернету, где висят ворованные у писателей тексты, дала тумака обывателю, закатила оплеуху яйцеголовым умникам и готовилась перейти к скользкой теме мировой политики, но на террасу бочком, с сигаретой в руке осторожно выглянула Анатолия, словно у нее стоял на огне суп и она опасалась, что он убежит.

— Охо! — махнул рукой Ларс. — Иди сюда! Мы пьем водку! Будем есть шведскую рыбу!

Анатолия, держа сигарету у лица и щурясь по обыкновению от табачного дыма, направилась к компании. И по тому, как она шла, покачивая бедрами, как с улыбкой оглядела мужчин, мгновенно сделалось ясно, что она человек бывалый и ее не застанешь врасплох шуточкой, щипком или предложением выпить водки; более того, по мере ее приближения становилось очевидным следующее: в молодости она была красавицей, и мужчины сходили по ней с ума; она знает себе цену; умеет держаться в любом обществе; в ней намешена кровь Европы и Азии; и при случае Анатолия сможет за себя постоять, а сейчас она позволит мужчинам поухаживать за собой, пошутит, выпьет водки и вернется к своим обязанностям менеджера по хозяйству. В ней было что-то и от портовской шлюхи, и от королевы.

«О, Ларс! О, Джорджио! О, Серджио!» — приветствовала Анатолия компанию, и все трое мужчин вскочили, уступая ей место. «Но, но, но», — отвергла их предложения Анатолия и бочком села на парапет, игриво покачивая ногой и опираясь на выставленную сзади руку, отчего вся композиция — усевшиеся полукругом мужчины и контур женщины на фоне моря — приобрела романтический оттенок. Два прозаика и один поэт, задрав головы, смотрели на свою музу. Да, умела Анатолия вписаться в компанию. Джордж, прихрамывая, сбегал на кухню и принес чистый стакан, который вручил Анатолии с торжественностью кубка. Анатолия выпила и откинула назад голову, как бы любуясь небом и в то же время демонстрируя свои формы и профиль. Ларс поднес ей бутерброд с лососем, и она принялась жевать, встряхивая кудрями и смахивая с подбородка крошки.

«О, да, женщины!..» — воскликнул Джордж и хотел, по-видимому, поделиться своими наблюдениями за прекрасным полом, но Ларс неожиданно икнул, извинился и сказал, мечтательно глядя в небо: «Социализм — это хорошо. Икк… прошу прощения». Так несмышленый мальчуган сообщает публике, что король-то голый. Сентенция была высказана столь мечтательно и не к месту, что Джордж, забыв о женщинах, склонил голову набок, как бы подкручиваясь под сидящего напротив Ларса, и спросил негромко: «Почему, Ларс?»

— Социализм — это хорошо, — повторил малыш Ларс, продолжая улыбаться в небо. — При социализме, — тут он сложил пальчики пирамидой, — у всех есть работа. При социализме писатель пишет не о том, что ниже пояса, а о том, что выше. Он пишет для общества, а не для толпы…

— Что же вам мешает писать для общества при капитализме? — Джордж наклонил голову в другую сторону. — И о том, что выше пояса? — Он чиркнул себя ладонью по брючному ремню и устремил руку вверх.

— Ничто не мешает. — Ларс смотрел почему-то на Анатолию, которая дожевывала бутерброд. — Но при социализме писать лучше, — беззаботно сообщил он.

Джордж, похоже, собирался плюнуть на загадочные рассуждения шведа — мало ли, как на кого действует алкоголь, — и вернуться к теме женщин, но Анатолия сказала неожиданно и просто, как давно для себя решенное: «Социализм — лучше, чем капитализм», — и отряхнула руки от хлебных крошек.

Джордж, не понимая, к чему идет разговор, недоуменно пожал плечами. Медведев, закинув назад голову, внимательно следил за Анатолией.

— При капитализме только и слышишь, — продолжила Анатолия, — «деньги, деньги, деньги». — Она потерла палец о палец. — А при социализме главное — человек! Не-ет… — сказала она протяжно и поводила головой, отрицая капитализм: — Социализм лучше… Коммунизм плохо, — тут она сделала гримасу и, как бы извиняясь, взглянула на Медведева, — а социализм — оо-очень хорошо.

Джордж, как истинный человековед, раздумчиво покрутил головой — не простые пошли разговоры, ох, не простые…

— Джордж! — неожиданно для самого себя сказал Медведев и поднял указательный палец. — Джордж, как вы думаете, если бы СССР и страны общего коммунистического лагеря построили социализм, это понравилось бы Америке?

— Я не знаю, — весело пожал плечами Джордж. — Я не американец, я румын. Думаю, не понравилось бы. Но хорошо ли было людям при социализме? Вам? Мне?

— А вы допускаете, что Америка имела с СССР холодную войну за первенство в мире? И это была война идей — в первую очередь!

— О, да, — кивнул Джордж. — Это широко известно! Конечно!

— И вам, конечно, известно, что мы проиграли эту войну?

— Это был не проигрыш! — не согласился Джордж. — Это была конвергенция! И разрушение тирании, империи!

— О’кей! — кивнул Медведев. — Итак, одна империя разрушила другую. Это не я сказал, это вы сказали! — Он уточняюще поднял палец. — Что это значит для побежденных? Это означает… — Медведев услышал, как в его номере звенит телефон, выставленный к окну. — Извините…

Он взлетел по бетонным ступеням, с хрустом отпер дверь… «Алле!»

— Ну, что делаешь? — вместо приветствия тяжелым голосом спросила Настя.

Медведев глянул на часы: до звонка на кладбище уйма времени. Как разговаривать? О чем? Оправдываться? Расспрашивать о вчерашнем?

— У нас сейчас семинар по европейской литературе и философии переходного периода, — брякнул Медведев. — Я случайно заскочил. За тезисами. Закончится часа через два. Я тебе перезвоню…

— Ну-ну… — сказала Настя.

За окном хохотала Анатолия — Джордж показывал гимнастический трюк с использованием бутылки. Медведев задвинул раму.

— У вас все в порядке? — Медведев изображал торопливость, порыв к трибуне, нацеленность на доклад.

— У нас? — со значением переспросила Настя. — У нас-то все в порядке… Ладно, пока…

Медведев положил трубку, постоял у окна, хотел было плюнуть на диспут и сесть писать в дневник, но спустился на террасу.

— Каждый гражданин своей страны должен быть националистом! — возвещал Джордж. — Но национализм бывает агрессивный и конструктивный. Вот Ларс! — он показал на Ларса. — Он любит свою Швецию и хочет сделать ее лучше. Он никому не навязывает свою модель шведского социализма. Так, Ларс? Или Анатолия. — Джордж, как конферансье, плавно взмахнул рукой, представляя публике сестру-хозяйку. — Вы любите Грецию, Анатолия?

Анатолия, словно ее и впрямь вызвали на сцену, смущенно заулыбалась:

— Да, я люблю Грецию, люблю прекрасный Родос. — Она спрыгнула с парапета и оправила сзади брюки. — Но мне надо идти работать. Спасибо! — Она сделала компании ручкой и скрылась в дверях флигеля.

— Я не политик, — признался Ларс и посмотрел на Медведева. — Но мне интересно, что вы сейчас возводите в России? Социализм, капитализм? У вашего правительства есть чертежи?

— У нас нет правительства, — тихо признался Медведев. Он подумал, что пора бы позвонить Оксане, если она сама не звонит. Как она себя чувствует после вчерашнего?

— Но у вас есть президент, — напомнил Ларс. — Странный господин, но он — ваш президент! Вы его избирали. Народ его понимает?

— Ларс, это долгий разговор, — мягко сказал Медведев. — Надо очень много водки и времени… — Он задумчиво почесал переносицу. — Я бывал в Швеции, это хорошая, уютная страна. Шведы — отличные парни. Шведский хоккей — класс! «Вольво», у меня была «вольво», — это класс! Пёр Лагерквист, Тувви Янсон — я издавал их — это класс!

— У нас не так все просто и хорошо. — Ларс налил себе водки и выпил. — Есть проблемы…

— А у кого их нет? Нет проблем только на кладбище… — Медведев подумал, что его проблемы сейчас именно там — найдутся Настины следы на снегу или нет…

Джордж обескуражено посмотрел на быстро пустеющую бутылку и подозрительно глянул на Ларса, закинувшего ножку на ножку. «Кто, в конце концов, опохмеляется? — прочитал Медведев на его румяном лице. — Или у шведов так принято — без тоста, в одиночку?»

— В Швеции много проблем, — озабоченно продолжал Ларс. — Например, экология. Очень много плохой рыбы — химия.

Медведев посидел, дослушивая рассуждения Ларса о ядовитой рыбе в Балтийском море, и поднялся: «Как себя чувствуете, Джордж?» — «Отлично! Никогда не чувствовал себя лучше! Готов к новым интересным делам!» — «Я мог бы и не спрашивать, вы отлично выглядите! Всем спасибо за компанию. До свидания!» — Медведев подхватил свое кресло и поклонился.

…Оксана радостно вопила из трубки: «Ты не представляешь, что сейчас было! Приходил Розалис, стоял в коридоре на коленях — я его дальше не пустила. Я ему высказала все, что о нем думаю…» Что думала Оксана о Розалисе, Медведев хорошо знал. Но Оксане хотелось передать разговор в лицах. Медведев выслушал его, мотая головой и тихо посмеиваясь. «Так и сказала: «Пошел на хрен со своими цветами»?» — «Так и сказала! А что ты думаешь, я с ним церемониться буду? Пнула эти паршивые цветы и закрыла дверь. Через пять минут выглянула — ни его, ни цветов. Забрал — наверное, жалко стало. Букет с ребенка ростом, представляешь? А ты чем занимался? Что-то голос грустный. Жене позвонил?» — «Нет. Попозже позвоню». — «Имей в виду, если она тебе не поверит, я билет в Афинах сдам и с тобой полечу. Я серьезно. Я виновата, я все и исправлю! Не хватало, чтобы у тебя из-за меня были проблемы. Я этого не допущу».

Они договорились созвониться чуть позднее, быть может, сходят прогуляться.

…Кладбищенский телефон ответил сразу, оказалось, что Борис Михайлович вышел на участок. Медведев не удержался — набрал номер сотового и услышал спокойный, приятный баритон: «Слушаю вас… А, это вы! Я как раз подхожу к захоронению. — Медведев слышал, как ритмично дышит идущий по снегу человек, слышал, как он шмыгает носом. — Алёпины, правильно? Так… Подхожу, смотрю… Да, похоже, вчера кто-то был. Женские следы, гвоздички стоят, скамейка от снега расчищена. Похоже, что вчера. Все? «Спасибо» не булькает. Пока».

Медведев положил трубку. Яркие солнечные лучи и ветерок безжалостно добивали клубы расплывшегося по комнате табачного дыма. Он осторожно взял с тумбочки образок Святой Блаженной Ксении Петербургской и чмокнул его.

…К телефону подошел сын.

— Привет, Родион. Позови быстренько маму.

— Сейчас…

— Настя?

— Слушаю тебя…

— Настя, я тебя люблю!

Молчание.

— Ты слышишь? Я тебя люблю, Настя.

— Ты за этим и звонишь?

— Да.

— А сестра где же?

— Я приеду и все объясню. Я люблю тебя!

— Можешь и сейчас объяснить… Сестра какая-то объявилась, — фыркнула Настя. — Что за сестра-то?

— Оказалась не сестра, просто из фамилии Медведичовских. Мы звонили ее маме в Чехию. Я люблю тебя…

— Это я уже слышала. А зачем ты ее в номер привел?

— Родовое древо смотрели… Сначала все сходилось, а потом разошлось. Я думал, я тебя потерял…

— Почему ты так подумал?

— Когда Родион сказал, что ты пошла на кладбище. Ты же не предупредила, что пойдешь… Я заревновал, закручинился, думал, у тебя любовник завелся…

— А сейчас так не думаешь?

— Нет. Я позвонил на кладбище Боре, он сходил, посмотрел следы.

— Идиот… Сам неизвестно с кем время проводит, а меня проверяет. Самый настоящий идиот…

— А чего ты вдруг подхватилась?

— А что, я не имею права к сестре на кладбище съездить? С тобой должна согласовывать?

— Не предупредила, я и заволновался…. Чего ты пошла-то?

— Сон приснился, я и пошла. Потом в Никольскую зашла, службу отстояла. За тебя, дурачка, молилась, чтобы вернулся живой-здоровый… А он с какими-то самозваными сестрами время проводит…

— Я люблю тебя, Настя… Приеду, все расскажу…

Глава 10

…декабря, понедельник, остров Родос.

Сегодня ездили на микроавтобусе в древний городок Линдос. Он стоит на берегу бухты, в которой в 43-году апостол Павел высадился с проповедью христианства.

Спирос, возглавлявший нашу поездку, сел на правах хозяина рядом с водителем, закурил и стал слушать греческую музыку из приемника. Лайла взяла с собой норвежскую подружку Марию с мужскими повадками, но добрыми карими глазами. Поначалу Мария была в черных очках и производила неприятное впечатление — узкое треугольное лицо, узкие губы, железное рукопожатие холодных пальцев, разведчица, да и только. Оказалось, велосипедистка, спортсменка и работник библиотеки норвежского консульства. Я сказал норвежской велосипедистке, что высоко ценю Гамсуна, в частности роман «Голод», а недавно ходили с женой на пьесу Ибсена «Призраки». Оксана села рядом со мной. Болтали о разном.

По дороге женщины заохали и попросили остановиться около красивого монастыря, лежащего в низинке от дороги. Белая колоколенка церкви утопала в зелени. Подъехали к воротам. Утреннее солнышко, тепло, гравийные дорожки, золотистые сосны, стриженые кусты, тишина, никого не видно.

Оксана юркнула в церквушку. Зашел и я. Резной деревянный иконостас шоколадного цвета. Прохладный полумрак. Оксана по-русски разговаривала со священником. Я поставил свечи и подошел к ним. Разговорились.

Отец Виктор — бывший русский моряк. По молодости влюбился в гречанку, сбежал в Афинах с корабля. Свадьба не состоялась — родители невесты были против, ушел в монастырь, дослужился до настоятеля церкви. Оксана попросила его продать ладан и елей, сказала, что живет в Чехии. Он послал хромоногого служку за ладаном. Мы вышли на улицу. Лайла и Мария нетерпеливо прохаживались у микроавтобуса с зачехленными фотоаппаратами — православная церковь не их конфессия. Спирос стоял рядом с водителем и зевал, не прикрывая рта. Джордж топтался рядом. Ларс с нами не поехал — он уже был в Линдосе.

Батюшка был широкоплеч, румян, космат, бородат, и опрятная черная ряса с серебряным крестом сидела на нем кителем. Он сказал, что плавал механиком в Черноморском пароходстве. Я сказал, что заканчивал Ленинградский институт водного транспорта. Батюшка посмотрел на меня с интересом:

— Плавал?

— Нет, судостроение-судоремонт.

— А я пять лет на сухогрузе отходил, — улыбнулся батюшка. — Сначала четвертый механик, король дерьма и пара, потом третьим…

Служка принес прозрачный пакетик с желтыми камушками ладана, и я сказал:

— Отец Виктор, подскажите, где добыть ветку грецкого ореха с плодами. Меня Виктор Конецкий, наш питерский писатель, просил. Может, слышали?

— Виктор Викторович? — батюшка сжал пальцами висящий на цепочке крест.

Я кивнул. Он прикрыл глаза и помолчал, сдерживая волнение.

— Етитская сила, прости меня, Господи!.. — Он возвел глаза к небу. — Мы же его книги до дыр зачитывали! А ты с ним знаком? — Он тревожно покосился на меня. — Как он поживает?

Я сказал, что Конецкий поживает по-всякому — годы и тяжелая служба дают о себе знать, но держится бодрячком, у него выходят книги, недавно справил семидесятилетие…

— Люблю! — Отец Виктор широко улыбнулся и по-простецки развел руки, словно хотел обнять писателя-мариниста. — Ой, люблю…

Я напомнил про орех, он что-то быстро сказал служке и тронул меня за рукав: «Пошли!»

Оксана пошла с нами, потянулись и Лайла с Марией.

Пока мы пробирались в дальний конец монастырского сада, отец Виктор объяснил, что грецкий орех уже уронил листву, плоды только в закромах и на базаре, но он пошлет любимому писателю ветку мироносного дерева — кипариса, которую освятит в своем храме. Пусть, дескать, эта ветвь будет с Виктором Викторовичем и в Новый год, и в Рождество, она придаст ему сил и здоровья.

Бывший моряк, а ныне настоятель монастыря остановился около зеленого колючего деревца с шишечками и принялся выбирать ветку.

Торопливо приковылял служка, протянул кривой садовый нож с костяной ручкой. Отец Виктор перекрестился, хыкнул, и раскидистая ветка, усыпанная бугристыми шишечками, оказалась в его руке.

— А еще одну можно? — забормотал я. — Нам бы в издательство, там писатели собираются…

Служка принялся замазывать земляной пылью смолистый срез у ствола.

— Во славу Божию! — Отец Виктор обошел деревце и с хрустом снял ветку поменьше. — Писатели — Божьи люди, как дети малые… Я и сам раньше в миру стишки кропал… Довезешь?..

Я уверенно кивнул, и Оксана попросила еще одну ветку, чтобы поставить у себя дома в Чехии. Она уже трогала веточку на соседнем дереве и любовно разглядывала шишечки.

— Женам нельзя, — сказал отец Виктор. — Это особое дерево.

— Я верующая, в церковь хожу…

— Не положено женам. Это мужское дерево.

Лайла с Марией прохаживались невдалеке и поглядывали в нашу сторону. Лайла пожимала плечами, Мария смотрела на часы.

Потом отец Виктор бормотал молитву перед алтарем, брызгал святой водой на ветви, махал кадилом, нетерпеливо сигналил автобус, и я думал о том, что недовольство попутчиков скоро забудется, но сделается доброе дело, и представлял, как обрадуются Виктор Викторович с Татьяной, когда я пройду по заснеженному двору и внесу в их квартиру на шестом этаже смолистую пахучую ветвь, и расскажу ее историю.

Отец Виктор расцеловал меня, перекрестил и сказал, что будет молиться за Виктора Конецкого, просил передать ему низкий поклон и привет от бывшего маримана. Я обещал. «Новых книг! Здоровья! Терпенья! Россия скоро поднимется!»

Мы сели в автобус и поехали. Я помахал ему из открытого окна.

Он стоял у ограды монастыря и крестил удаляющийся автобус. Я высунулся в окно. И когда мы стали уходить плавным поворотом за горушку, мне показалось, он смахнул слезы. А может, только показалось. Крепкий мужик…

Оксана убрала пакетик с ладаном в сумочку и пообещала отсыпать мне половину. Ладаном ее снабдили бесплатно.

Акрополь оказался закрыт — понедельник. Огромный город, отгороженный сетчатым забором, стоял на неприступной скале. Там было бы что посмотреть… Мы поднялись по стертым каменным ступеням на высоченную гору и сфотографировались на фоне исторической бухты.

Вяло пошли обратно. На склоне холма козы щипали чахлую зимнюю травку. Внизу, на берегу бухты, где апостол Павел высаживался с корабля, возились смуглые пацаны возле перевернутой лодки. Побродили по узким улочкам пустынного городка, и Спирос повез нас на обед в рыбный ресторанчик. Спирос гордо сказал, что дает обед в честь писателей и в связи с моим отъездом. У них так принято. Он натыкал в радиотелефоне номер и сообщил в ресторацию, что мы подъезжаем. Потом сообщил нам, что именно сообщил.

Застекленная терраса ресторанчика, блики солнца на голубой глади моря.

Принесли закуски — креветки, мидии, кальмары, щупальца осьминога, нарезанные кружочками, воду, вино. Мы с Джорджем и Оксаной сели рядом, и я предложил тост за духовное братство всех писателей, за всех нас, поблагодарил администрацию Центра за уют и гостеприимство. Произнес еще несколько тостов — корявых, но, как мне показалось, душевных. Джордж предложил выпить за дам. Шофер Манолис, как и я, пил воду, но встал вместе со всеми.

Спирос сидел развалясь, ковырял в зубах, смотрел барином. После закусок официант подкатил к столу огромную рыбу на блюде и замер, улыбаясь. Мы захлопали в ладоши. Защелкали фотоаппараты. Официант мгновенно раскромсал ее специальными ножами, и у каждого появилась тарелка белого парящего мяса. Я отговаривался от выпивки отсутствием русской водки — пью, дескать, только ее, и непременно большими стаканами. В крайнем случае — народный самогон.

Потом Спирос сходил на кухню, вернулся со счетом, небрежно швырнул его на стол и принялся громко объяснять Джорджу, каких сумасшедших денег стоил обед, который теперь оплатит писательский Центр. Он тыкал пальцем в счет и называл цену замечательной рыбы за килограмм. «Вот жлоб, — негромко сказала Оксана. — Как будто свои платит. Он, вообще, кто?» — «Администратор, бухгалтер…» — «Жлоб! Если надо, я за себя заплачу», — она полезла в сумочку. «Не надо, сиди спокойно».

Спирос продолжал дотюкиваться до Джорджа:

— На эти деньги в Румынии можно несколько месяцев жить, так, Джордж?

Джордж смущенно пожал плечами и, подумав, кивнул: «Да, пожалуй…»

Тут я не выдержал, влез в разговор и сказал, что в России золото стоит дешевле, чем эта рыба.

Мария и Лайла стали припоминать, что, где и сколько им приходилось платить за различные кушанья.

Спросили, сколько бы стоил подобный ланч на нашу компанию в России. Я сказал, что в России, в подобной деревенской таверне, обошелся бы долларов в 100–150. При этом нам бы еще играли на балалайках или гитарах. Лайла усомнилась, стала вспоминать, как они обедали в гранд-отеле «Европа» в Петербурге и сколько они заплатили. Я попросил не путать лучший отель Петербурга с прибрежным ресторанчиком в мертвый сезон.

Оксана извлекла из портмоне увесистую стопку долларов и прикинулась дурочкой: «Простите, вам, очевидно, не хватает? — она обращалась к Спиросу. — Сколько? Я заплачу».

Я мысленно аплодировал ей.

Спирос отгородился от денег рукой: «О’кей, о’кей, я заплатил». Он для убедительности помахал счетом.

«А о чем разговор?» — спросила Оксана.

Вопрос остался без ответа.

Я полез сравнивать цены на молоко, сигареты, бензин и т. п. Это после того, как Спирос высокомерно спросил Джорджа, сколько в среднем получают люди в Румынии.

«Сто долларов», — был ответ.

Я сказал, что у нас столько же. И привел цены на икру, хлеб и вино в драхмах… Спирос, похоже, не поверил, что банка икры в России стоит как пачка американских сигарет в Греции.

У меня бы такой Спирос вылетел с работы в тот же день… Еще бы и по морде схлопотал.

Мы с Оксаной извинились перед компанией и пошли побродить по бережку.

— Вообще-то здесь хорошо. — Оксана взяла меня под руку и оглянулась на террасу, где наши ели мороженое, на одноэтажные домики со ставнями-жалюзи. — Кажется, это мотель, — сказала она. — Здесь до города минут десять на такси.

Я промолчал, жмурясь от солнечных бликов на голубой воде. У мостков, забрызганных рыбной чешуей, поскрипывала лодка со спущенным парусом. На кольях сушились зеленые сети. Вдоль берега тянулась гряда кустов с синими трубочками цветов. Я представил, как возвращаюсь на террасу и говорю, чтобы нас не ждали — мы доберемся сами. Оксана скинула туфли и с ногами устроилась на лавочке, приложилась щекой к высокой спинке. Отойдя на несколько шагов, я с тупым усердием стал забрасывать в море камни.

На обратном пути Оксана показала мне недостроенную виллу невдалеке от дороги:

— Вот моя фазенда. Видишь?

— В каком смысле?

— Могла быть моей. Сюда он меня возил.

Я сказал, что вижу. Около строящегося дома белел строительный вагончик и трепыхалась пленка теплицы. Грядки, саженцы деревьев, виноград у бетонных столбиков.

«А сейчас покажу мою квартиру». Мы проехали с километр. «Вон там, у моря, трехэтажный дом, видишь? Весь третий этаж его… Окна на море. А вот отель, где он работает…» Мы проехали еще немного, и она просто, без злобы сказала: «Жмоты они все… Хорошо, что так получилось…»

Нас довезли до Центра. Водитель Манолис и ставший галантным Спирос повезли Оксану в ее пятизвездочный «Медитерранеан».

Мы с Джорджем пили кофе на кухне. Я видел, что Джордж взволнован инцидентом в ресторанчике, но старается не подавать виду. Он походил по кухне, попросил у меня сигарету, закурил, вновь походил и остановился.

— Спирос не джентльмен! — грустно сказал он.

— Не джентльмен, — согласился я по-английски. И добавил по-русски: — Он жлоб!

— Что есть «жлоб»?

— Ху… парень.

— Но он еще молод, — печально сказал Джордж, тоже по-русски.

Мы обнялись, и я пошел собирать чемодан.

В моей келье стоял смолистый запах кипариса. Я стал запаковывать чемодан. Ветки не хотели умещаться под крышкой, и я свернул их калачиком и уложил в пластиковые пакеты. Одна шишечка отвалилась и укатилась под кровать. Я не стал доставать ее. Через пару дней здесь будет жить кто-то другой, он найдет шишечку и будет гадать о ее происхождении. А может, и не будет… Снял со шкафа медведя, посадил его в кресло. Сказал ему, что завтра улетаем в Питер через Афины и Амстердам, а потом он один отправится в Брянск, там ждет его хорошая девочка, пусть он не робеет.

Покурил у открытого окна, думая о том, что ничего еще в жизни не сделал, ничего значительного не написал, и чем буду отвечать перед Богом? И если завтра разобьюсь в самолете, то от меня не останется ничего, кроме пяти книг, непрочной памяти коллег и родственников… Так, холмик на кладбище. И годы уже не те, чтобы плюнуть на все, обречь себя на аскетизм и поселиться в какой-нибудь лесной избушке с пачками бумаг и отцовской машинкой «Groma»…

Собрал книги, разложил бумаги по папкам, уложил на дно чемодана тряпки.

Мало я написал. Сотня страниц «Греческого дневника», рассказы Оксаны, да взлохмаченные страницы отдельных глав — меня бросало из века в век, и случись прочесть их психиатру, диагноз был бы поставлен без осмотра пациента: записки сумасшедшего. Побродил по номеру, переставил на место стол и пошел пройтись по городу, попрощаться с Родосом.

Присел на корточки у темной воды моря и ждал, когда пенистая волна лизнет мою ладонь. Дождался — теплое ласковое касание напоследок. Не хотелось уходить. Галька с шуршанием проседала под ботинками. Я дождался второго касания и с грустью подумал о том, что все хорошее быстро кончается — через день я буду в слякотном Питере, закрутится карусель ежедневных дел, звонки, бумаги, чужие книги, чужие рукописи. Придется перезанимать деньги… Рассказ или повесть об Оксане я едва ли напишу — кому нужен курортный рассказ о мужчине и женщине без любви; большинство мужчин сочтут меня импотентом, а жена расценит это как моральную измену и никогда уже не отпустит за границу… А то и вообще не поверит, что у меня с Оксаной ничего не было.

Я не спеша прошелся по набережной, ноги вынесли меня к китайскому ресторанчику, я поздоровался и попрощался с поварами. «Мэри Кристмас!» — кивали они. Все так же нежно пиликала восточная мелодия у входа, только теперь она показалась мне грустной. Здесь все и началось. Китаец в клетчатой рубашке и джинсах переворачивал стулья. Пьеса окончена.

Я перешел через дорогу и заказал себе кофе с холодной водой. Грек, которому я когда-то показывал кулак, сделал вид, что меня не помнит. Я даже не посмотрел на него, чтобы не вспугнуть тихую грусть расставания. Посидел на улице, вспоминая дни на Родосе. Выкурил сигарету. Куда убежали пятнадцать дней?

Оставил на столике деньги и пошел без всякой цели. Остановился около древней ветряной мельницы, тронул рукой еще теплый камень. Буду ли я здесь когда-нибудь? На террасе кафе, где Оксана рассказывала про своего бывшего мужа, сидела парочка. Официант тащил с темного пляжа доску для камина.

Я постоял в темном дворе церкви, выложенном галькой. И мне показалось, что сейчас я встречу Оксану — она выйдет, грустная, из-за угла, покачивая сумочкой на плече. Повзрослевшая Барби, которой никак не дается счастье… Я был уверен, что она где-то здесь, бродит в одиночестве, останавливается около освещенных витрин и думает о своем…

В кармане оставались три тысячи драхм, и я без всякого азарта завернул к казино «Плейбой». Величественное здание с колоннами в глубине парка, автомобильная стоянка, никакой надписи. Я спросил: «Это казино?» Парень, расхаживающий нервно у ворот, кивнул.

Мраморные ступени, вертящаяся дверь, огромный холл и две девушки при компьютере и подносе с карамельками. Приблизился к девушкам, пройдя холл под наблюдением высокого охранника. Девушка у компьютера вежливо защебетала — ей нужен был мой паспорт или визитка из отеля. Без них нельзя. Парень, вошедший за мной, уже называл свое имя, и его искали по компьютеру. Мелькнула его фотография на дисплее. Девица приветливо кивнула ему, и он торопливо прошел, подцепив с подноса карамельку.

Значит, не судьба. Я меланхолично взял конфетку и пошел не огорчаясь — острых впечатлений получить не удастся.

И ошибся: меня опять врасплох облаяла пёска, когда я поднимался по своей улице. Даже сердце екнуло. Я остановился, кинул ей карамельку и сказал, что прощаю ей коварные нападения. Пусть и она простит мой розыгрыш с медведем. Собака сгрызла гостинец и заурчала. Я пошел и лишь погрозил ей пальцем, когда она заклацала мне в след зубами со своего бетонного балкончика.

И когда пришел в свой номер и позвонил Оксане, ее не оказалось.

Она сама позвонила к полуночи и сказала, что бродила по городу, прощаясь с ним, и посидела в том кафе, где мы познакомились… Мы ходили с ней по одним и тем же местам, но не встретились. Ну и хорошо.

И мы стали договариваться, во сколько ей завтра утром выйти из отеля, чтобы не опоздать в аэропорт. Я сказал, что заеду за ней ровно в восемь — Анатолия уже заказала такси.

Выгреб содержимое холодильника в мешок, сунул в него оставшиеся пачки туалетного мыла, не распакованный тюбик зубной пасты и тихонько отнес на кухню — Анатолии.

Анатолия спала, горела рождественская елка в гостиной и шебуршались в клетке птички — я постоял, запоминая их и прощаясь.

Глава 11

Афины. Аэропорт.

Утром я обнялся с Анатолией, похлопал ее по мягкой спине, она вытерла слезы, приглашала приезжать еще. Таксист подхватил мой чемодан и понес к машине.

…В аэропорту мы прошлись по пустынному зданию и сели на диванчик. Оксана достала фотоаппарат:

— Давай я тебя сфотографирую. Только улыбайся.

Я, как мог, улыбнулся.

— Теперь я тебя. — Я стал доставать свой.

— Ты мне напишешь?

— Да.

— Приезжайте вместе с женой летом. И малого берите, с дочкой познакомим.

— Улыбайся, — сказал я.

— Не могу, — сказала Оксана. — Подожди. — Она отвернулась и полезла в сумочку.

Я вышел на улицу и покурил. Подъезжали такси, греки катили чемоданы на колесиках, меня обнюхала собака и отошла. Я подумал, что через час полета мы расстанемся: ей на Вену, мне на Амстердам. И едва ли когда увидимся. Я подошел к киоску сувениров и купил лазоревый камушек в виде сердечка на серебряной цепочке. Простенький и изящный, как мне показалось.

— Это героине моего романа на Новый год.

Она взяла с улыбкой: «Спасибо».

Я взвел фотоаппарат: «Готова?»

Она кивнула. Я щелкнул раз, другой, третий.

— Первый бокал в Новый год я подниму за тебя. И твою семью.

— Я тоже, — сказал я. — Передавай привет Матвеичу — «Ой, блин, лучше бы я умер!» И маме. Не грусти, все будет хорошо.

— Ты мне очень помог, — сказала Оксана и тронула капюшон моей ветровки. — Если бы не ты…

— Не обижайся, что не смог уделить тебе много времени. И не обижайся на мои резкие слова…

— Чудной ты человек…

— Чудной.

Она чмокнула меня в щеку и вытерла пальцем помаду:

— Не забывай меня, пожалуйста….

— Не забуду.

В самолете мы молча смотрели в один иллюминатор, и я тихо радовался, что все обошлось: не надо будет врать жене, прятать глаза, а светлая грусть останется при мне, и ее не придется стыдиться…

Чикагский блюз

Повествование в рассказах

I. Дача

1

Отец с дядей Жорой вознамерились купить зимний дом в Зеленогорске: с круглыми печками, батареями парового отопления, водопроводом, подвалом, городским телефоном, — и нас повезли на смотрины.

Непривычно было выходить на одну остановку раньше — в соседнем Ушкове нас ждали два типовых домика в садоводстве, разделенных оградой из можжевельника. Домики, как и их владельцы, были близнецами, только выкрасили их в разные цвета — наш в канареечный, а дяди-Жорин в светло-зеленый. Иногда мы даже встречали общих гостей в летних нарядах соответствующего цвета — наша семья желтела, а дяди-Жорина зеленела. И гостям было проще — они легко вспоминали, у кого из братьев-близнецов должны ночевать и чьи жены и дети ходят по участку.

В электричке было жарко, и, сойдя в Зеленогорске, мы сразу же обзавелись мороженым и двинулись в путь под руководством дяди Жоры.

Дом стоял у самой окраины леса.

На таких буржуйских дачах мне раньше бывать не приходилось.

На втором этаже покоился на козлах стол для пинг-понга и зеленел истертым сукном бильярд. Хозяйка сказала, что пинг-понг она может оставить без всякой доплаты, а бильярд увезет — внукам в Кузьмолово.

Над высокой крышей жужжал пропеллером самолетик-флюгер, и я осторожно спросил, оставит ли она самолетик, если мы купим дачу.

— А тебе хочется, чтобы он остался? — загадочно посмотрела на меня хозяйка. Она была не совсем старая, возраста моей бабушки. — Хочется? Да?

Я пожал плечами, но тут же быстро кивнул. Самолетик, рассекая винтом воздух, красиво плыл на фоне белых облаков и верхушек сосен. Тонкий железный штырь почти не был заметен, казалось, что ястребок мчится в теплом летнем воздухе сам по себе.

— Это «Ла-5», — узнал я истребитель со сдвинутой к хвосту кабиной пилота, и отец с дядей Жорой, приложив ладони козырьком, тоже посмотрели наверх.

«Пятнадцать лет, а все как маленький, — прочитал я на лице своей кузины. — Самолетиками интересуется…» Катька, подбоченясь, стояла в новых болгарских джинсах и косилась на двух парней, остановившихся возле калитки прикурить. Один из парней был рослым, явно выше Катьки, и жердина-сестрица, похоже, прикидывала, где он живет и сгодится ли для компании, чтобы ходить на залив и прогуливаться в парке. Ей тоже исполнилось пятнадцать, но она была на полголовы выше меня и на физкультуре стояла в своем классе первой.

— Господи, как вы похожи! — восторженно улыбнулась хозяйка и перевела взгляд с отца на дядю Жору. — Прямо одно лицо! И домик, словно специально для близнецов построен: два крылечка, два балкона, две верандочки… Соседи вас будут путать.

— С детства путают, — задорно сказал дядя Жора. — Поэтому я всегда хожу с гордо поднятой головой. Все хорошие дела совершил я, все плохое натворил брат. А верандочки ничего…

Это были не верандочки, а верандищи. Не балконы над ними, а балконищи. Мы поднялись наверх, и хозяйка стала рассказывать, как они с мужем-летчиком ставили на одном балконе столы с самоваром для приема гостей, а на второй ходили плясать под гармонь и радиолу. И один капитан, пройдясь со свистом в сольном танце, так лихо крутанул ногой, что центробежная сила выкинула его с балкона, и он совершил мягкую посадку на кусты сирени. Я посмотрел вниз, куда когда-то падал плясун, и не поверил в мягкую посадку: кусты были жидковаты. Но промолчал: со взрослыми лучше не спорить, к тому же мы находились совсем недалеко от самолетика, я поймал его взглядом на фоне легкой белой тучки и не хотел отпускать.

Сверху был хорошо виден участок: кусок леса с высокими соснами и елями, кочки с черничником и круглая беседка с чуть поржавевшей железной крышей. За сетчатым забором начинался густой лес. Возле дома цвели нарциссы с тюльпанами, к сараю вела потрескавшаяся бетонная дорожка. Мне нравилось, что грядок всего две — поросшие бледной зеленью, они плоско лежали под окнами кухни, но тетю Зину и маму это не порадовало.

— Участок почти не разработанный, — поджав губы, задумчиво сказала тетя Зина. На руке у нее висела изящная сумочка, а на шее розовел газовый шарфик. — Даже картошку не посадишь.

— Да, — покивала мама, — и перспектив никаких. Там лес, здесь кусты и клумбы…

— Да ладно вам, — махнул рукой дядя Жора. — Картошка в магазине — десять копеек килограмм. Зато дикая природа и воздух.

— Вот именно, — сказал папа. — Это дача, а не садоводство. Мы идем к коммунизму, а не к хуторскому хозяйству.

— Вы еще не видели, какой здесь подвал, — дядя Жора звонко хлопнул себя по лбу. — Вагон яблок и вагон картошки влезает. Десять бочек капусты можно засолить и семь бочек грибов…

Мы спустились в подвал с сухим бетонным полом, где стояли две пустые кадки, а в ящике белели ростками остатки картошки, потом вновь поднялись на второй этаж, с которого вдали хорошо проглядывалась стеклянная арка вокзала.

Дядя Жора, чтобы проверить, как работает телефон, позвонил бабушке в город.

— Обязательно посмотрим, — говорил в трубку дядя Жора. — Но без твоего согласия все равно покупать не будем. Да, набираешь девятку и сразу городской номер. А сюда звонить — напрямую. Нет, Зеленогорск межгородом не считается… Приеду, все расскажу.

Конечно, дача в Зеленогорске — это не садоводство в Ушкове. Хоть и рядом, а все по-другому: асфальт, три кинотеатра, парк с аттракционами, залив, «Золотой пляж», прогулочные теплоходы, буфеты, пирожки на вокзале, мороженое на каждом углу, автоматы с газировкой по всему городу…

Купить дачу именно в Зеленогорске придумал дядя Жора. Последний год он каждый день мотался сюда на работу, потому что его назначили директором филиала КБ, которое размещалось в двухэтажном здании неподалеку от местной больницы, и дяде Жоре захотелось быть поближе к своему новому хозяйству. Причем круглый год. Он получил крупную премию за очередную научную разработку и подбивал отца разом продать дачки и купить дом на две семьи.

Вообще-то, КБ, в которое моего дядю назначили директором, создавали для друга дяди Жоры, академика, жившего после тяжелой болезни в соседнем Комарове. Академик был как бы идейным вдохновителем КБ. Он ездил в инвалидной коляске, и его звали Сергей Сергеевич, но для дяди он был Серега. В пятьдесят втором году они вместе болтались в небе над Сахалином, зацепившись стропами парашютов за хвост транспортного «дугласа», пока инструктор с загадочной фамилией Дерижопка не срезал их поодиночке десантным ножом.

— Нет, ты посмотри! — дядя Жора тянул за рукав моего папу. — Сарай, гараж, водопровод… А вот место для второго гаража и второго сарая… Пятнадцать соток настоящего леса, грибы прямо под ногами растут, ведро черники за сезон собирается. Правда, Елена Сергеевна?

— Ведерко, — уточняла хозяйка, сдерживая улыбку. — Да, в прошлом году собрала со своего участка пластмассовое ведерко черники. И засолила баночку горькушек…

— Ты видишь! — гордясь прошлогодней урожайностью, восклицал дядя Жора и, взяв жену под руку, повел показывать беседку. — Здесь можно воздвигнуть огромный навес, вроде летней кухни, а тут, между сосен, выкопать бассейн метров на десять для будущих внуков — пусть с утра плещутся.

— Кто плещется? — переспрашивала тетя Зина, тревожными глазами выискивая Катьку, сместившуюся поближе к воротам.

— Да внуки! — Дядя Жора шел вперед и окликал отставшего отца: — Сережа, а здесь вторая калитка просится, чтобы в лес выходить! Хороша идея?

— Логично, — кивал отец, расчетливо оглядывая каждый уголок участка. — А вот тут теплый душ с колонкой неплохо бы…

— А по-моему, лучше баньку! Покатался на лыжах, попарился в баньке и тяпнул стопочку под квашеную капусту и соленый груздь! А?

— Я в восторге! — Отец понижал голос, чтобы не слышала хозяйка. — Иметь такую домину в Зеленогорске — мечта поэта. Но ты знаешь мои проблемы… Даже если мы продадим свою халупу Петровым, мне все равно не хватит тысячи…

— Да ладно тебе, ладно, — дядя Жора похлопывал отца по спине. — Не в этом дело. У меня сейчас есть. Теперь главное — чтобы маме нашей понравилось!

— А что ей может не понравиться? Газетный киоск — на вокзале, полно магазинов, снабжение отличное, своя больница со «скорой помощью»… А воздух? Воздух стоит миллионы!

— Это да! — соглашался дядя Жора. — Плюс городской телефон. Сделаем удлинитель, пусть сидит в шезлонге, ест клубнику и разговаривает с Варварой Степановной по телефону…

— И Варвару Степановну всегда можно пригласить — места хватит.

— Еще бы! Столько комнат! А ты заметил, что наверху стоят вторые рамы для веранд? И на каждой веранде по две батареи. Зимой в носках и маечке ходить можно! Сказка, Сережа! А теплый туалет? Как тебе туалет?

— Блеск! Жаль, что он только в одной половине.

— Сделаем и во второй! Я предлагаю, если все получится, разыграть половины дома по жребию! Катька, например, подбросит пятачок, а Кирюха пусть загадывает: орел или решка. Идет?

2

Седьмого июня в двенадцать часов дня Катька подбросила тусклый латунный пятачок, и я выкрикнул решку.

Дядьке досталась южная веранда, нам — северная. «Это ничего, — сказал отец, — зато восходы и закаты достались поровну».

Теплый внутренний туалет оказался на половине дяди Жоры, и сразу же после переезда мы сообща создали для нас нечто грандиозное в одной из кладовок с высоким окошком.

Гремело, как Ниагарский водопад! Потом урчало и всхлипывало, когда в бочку, стоявшую на чердаке, закачивалась вода. Из крана над крохотной раковиной стреляло рыжей водой. Бедная кошка Сильва, которой мама поставила ванночку с песком в этой, так сказать, туалетной комнате, входила туда, как на минное поле, а выскакивала вприпрыжку. Иногда она покидала грохочущий клозет через открытое окошко, торопливо спрыгнув под куст сирени и тут же ударяясь в бега. Дяди-Жорин спаниель Чарли смотрел на нее сочувственно и на всякий случай перебирался подальше от дома. «Черт его знает, может, там стреляют, — читалось на его озабоченной мордочке. — Лучше отойти, пока не поздно…»

Огромные веранды с ромбиками разноцветных стекол были веселы в любую погоду. Дядя Жора поставил на своей веранде письменный стол с зеленым сукном и сказал, что теперь будет зарабатывать Нобелевскую премию по физике. Главное, чтобы хватило терпения и бумаги.

Дядя Жора говорил, что его идея, как все гениальное, проста. Он собирался придумать прибор, разгадывающий принцип строения любого продукта или живого существа. Так сказать, его формулу. И по этой формуле, заданной другому прибору — синтезатору, воспроизводить желаемое в любых количествах.

— Нужны нам, например, монголы для охраны границы с Китаем. Пожалуйста! Засыпаем в синтезатор компоненты этих пограничников, нажимаем кнопку и задаем количество — два миллиона дружественных монголов ростом метр восемьдесят, весом девяносто килограммов… Ба-бах! Несколько дней работы прибора, и китайская граница на замке! Или, например, колбаса твердого копчения! Ну, нет, колбаса — это слишком примитивно… Возьмем лучше соленые огурчики…

— А что, самим-то уже не вырастить? — интересовалась бабушка. — И чем ты этих монгольских парней кормить будешь? Их солеными огурцами не прокормишь…

Она чувствовала себя хорошо и сидела с вязаньем то на нашей веранде, то у дяди Жоры с тетей Зиной. У бабушки была своя комната с двумя окнами и круглой печкой-голландкой, которую я несколько раз протапливал, потому что бабушке хотелось просушить стены — она говорила, что сухая штукатурка вбирает влагу, и если долго не топить, то стены сыреют, несмотря на то что дом выстроен из хорошего деревянного бруса. Бабушка самостоятельно обследовала все подвалы, чуланы и чердаки с фонариком и свечкой в руках. Свечку она зажигала, чтобы проверить, откуда и куда дует. В молодости бабушка работала проектировщиком, строила в Китае металлургический завод и геометрию с физикой объясняла нам с Катькой гораздо понятнее, чем папа или дядя Жора.

Папа объяснял занудливо, предварительно перечитав чуть ли не весь раздел учебника, а дядя Жора — с налету, ярко и убедительно, но не всегда понятно. От его веселых сравнений мысли разбегались, а сложить их обратно было не так-то просто. «Ну, поняли, черти полосатые, что такое закон Ома?» — спрашивал дядя Жора, когда мы с Катькой переставали трястись от щекотки, имитирующей электрический ток в цепи, и вытирали слезы. Мы говорили, что поняли и, выждав немного, шли к бабушке — допонимать по-настоящему.

Участок наши отцы-близнецы не делили. Какой смысл делить кусок леса, в котором держится зеленый сумрак, растет черника, пищат комары и стоит старая беседка с железной крышей. Братья только сделали вторую калитку, отворявшуюся прямо в лес — к лисичкам и сыроежками, которые росли за забором.

Мы перебрались на новую дачу и стали пахать, как новенькие трактора: переклеивали обои, красили рамы, перила, чинили забор, а дядя Жора за свои деньги нанял двух маляров, которые покрасили весь дом в канареечный цвет, а железную крышу — в салатный. У отца осенью должен был выйти учебник, и он обещал отдать свою долю с гонорара.

— Ну что такое деньги! — снисходительно говорил дядя Жора и обнимал отца за плечи. — Ты же знаешь, для меня главное — красота. Скажи лучше, красиво получилось?

— Как тебе сказать… — пожимал плечами отец. — Конечно, лучше, чем было… Но деньги все равно отдам.

3

Когда красили крышу, я попросил маляров снять железный штырь с флюгером-самолетиком и обнаружил, что истребитель сделан из крепкого бука и покрыт лаком. В нем было сантиметров двадцать длины, не больше. На штыре он поворачивался с помощью подшипника. И в центр винта тоже был вставлен маленький бесшумный подшипник, отчего три буковые лопасти при малейшем дуновении ветерка начинали вращаться и сливались в прозрачный круг, как у настоящего самолета. В кабине сидел нарисованный пилот, нарисованы были даже очки и лямки парашюта. Мы с папой осторожно скрутили самолетик со штыря, я помыл его губкой с мылом и, когда он высох на солнце, тонкой кисточкой подновил звездочки и бортовой номер: «12».

Звездочек на фюзеляже было семь, что соответствовало числу сбитых самолетов противника. Отец сказал, что бывший хозяин дачи последние годы служил в военно-воздушной академии, а во время войны воевал на Ленинградском фронте.

Я поставил самолет на шкаф — сушиться, и в моей комнате вкусно запахло лаком. Сильве я пообещал взбучку, если она будет крутить лапой винт или уронит машину на пол. Еще я по совету отца смазал подшипники графитовой смазкой. Когда лак высох, я, к своему удивлению, обнаружил с нижней стороны левого крыла процарапанную надпись: «Мне сверху видно все, ты так и знай!» Это была строчка из песни, которую распевали наши летчики в кинофильме «Небесный тихоход».

Моя комната была на втором этаже. Из окна как на ладони были видны наш участок с беседкой и мрачный еловый лес, начинавшийся за забором.

За улицей я тоже мог наблюдать: стоило мне перейти в пустующую пока комнату напротив, где потрескивал под подошвами крашеный пол, глянуть в окно, и вот они, наши железные ворота, калитка, пацаны и девчонки с велосипедами, ждущие Катьку или меня. И машущий хвостом Чарли, которому запрещено в одиночку выходить с участка, но он все равно выходит, чтобы сикнуть на какой-нибудь кустик и обнюхать траву вдоль канавы.

Флюгер-самолетик не был виден из окна, но я знал, что он летит прямо над изголовьем моей кровати, всегда против ветра, и часто слышал сквозь открытую форточку мягкое жужжанье его винта. Лежа в постели, я представлял пилота в кабине, с парашютными лямками на груди, его шлем, очки-консервы, мысленно видел счастливый бортовой номер «12» и семь красных звездочек на фюзеляже — семь воздушных побед. А по ночам, когда дом застывал тишиной и спокойствием, я представлял себя на месте пилота. Видел просверки трассирующих пуль, дымный хвост подбитого мною «юнкерса» — он падал в сторону замерзшего залива, слышал уханье зениток, что били от Ростральных колонн, совсем неподалеку от дома, где моя тридцатилетняя бабушка сбегала с двумя сонными мальчиками-близнецами по лестнице в бомбоубежище. Видел стремительный подъем светящейся стрелки высотомера — это мой истребитель, вздернутый полукругом штурвала, рвался в звездное небо, чтобы при лунном свете пойти в лобовую атаку на прорвавшийся к городу «мессершмитт-109» с черными крестами на крыльях и фюзеляже… И замирало сердце, когда две ревущие машины сближались лоб в лоб, чтобы одна из них на последних метрах дернула закрылками и ушла вверх, подставив брюхо пулеметной очереди. Пару раз и у меня сдавали нервы — я видел себя под куполом парашюта, лицо пылало от стыда и морозного ветра, и вдали догорал брошенный мною самолет…

Но побед в этой мысленной схватке было больше, чем поражений. Вот фашистский самолет взмывает вверх — я отчетливо вижу, как разрывные пули с треском вспарывают его дюралевое брюхо. После этого я приземлялся и мысленно пририсовывал новую звездочку на свой фюзеляж. Нет, вру! Это делал пожилой механик в комбинезоне, как в кинофильме «В бой идут одни старики».

4

Этот Гриня не понравился мне с самого начала. Он перешел на второй курс книготоргового техникума и давил на нашу компанию психически. У Грини были длинные руки, желтые вьющиеся волосы на щеках и серые нахальные глаза с прищуром, которыми он разглядывал девчонок. Гриня приезжал на нашу полянку на вишневом мопеде «Рига» и, не слезая с седла, брал у пацанов мяч и забрасывал его одной рукой в баскетбольную корзину. Он курил и, не скрываясь, пил плодово-ягодное вино. Еще он рассказывал, как проникал на танцы в пионерлагерь «Двигатель» и клеил там, кого хотел — студенток-пионервожатых или девиц из первого отряда.

Когда на полянке появлялась Катька, Гриня заводил свой трескучий мопед и начинал выхваляться, изображать из себя бывалого гонщика: крутился по окрестным тропинкам и резко тормозил под баскетбольным щитом, покрывая полянку голубым пахучим дымом. Однажды он предложил Катьке прокатиться с ним, но Катька, взглянув сначала на Гриню, потом на мопед, поблагодарила и, изящно заложив мяч в корзину, продолжила игру в «минус пять» с третьеклашками. Я-то знал, что ей нравится Лёньчик, студент филфака, который носил дымчатые очки, как Анджей Вайда, крутил в парке на турнике «солнышко» и обращался к Катьке на «вы». Он играл с нами в волейбол, высоко выпрыгивал к сетке и называл нас стариками и корифеями.

В тот день я тащился с картошкой и двумя бутылками молока из магазина, и Гриня притормозил возле меня:

— А чего это твоя сеструха девочку из себя строит? — сквозь треск мотора прокричал Гриня. — Или тебе все-таки дает?

Он захохотал и умчался на своем вишневом мопеде.

Я почувствовал, как загорелось лицо, и остановился возле водопроводной колонки. Огляделся — улица была пуста, нас никто не слышал. И тут до меня полностью дошел смысл сказанного. Я умылся, попил ледяной воды и сел на склоне канавы, кусая травинку и соображая, что теперь делать. Ошибки быть не могло — я все расслышал так, как расслышал.

В канаве стрекотали кузнечики, а за моей спиной добродушно фыркала пасущаяся на поляне лошадь.

Я подумал, что есть смысл дождаться, когда Гриня поедет обратно, и метнуть в него сетку с картошкой. А когда он свалится со своего мопеда, плеснуть в него молоком и сказать: «Так что ты молол своим поганым языком? Повтори!» А потом пусть он меня лупит, если догонит…

Я просидел с полчаса, но Грини не дождался. До дома меня довез дядя Жора, возвращавшийся из города на своей «Волге» с блестящей фигуркой оленя на капоте. Он притормозил у колонки и махнул мне рукой. На заднем сиденье у него синели два новеньких почтовых ящика.

— Давно надо было купить, — похвастался дядька приобретением. — А тот фанерный выброшу в чертовой матери, сгнил совсем.

— А второй зачем? — спросил я.

— Вам, — пожал плечами дядька. — А то газеты на крыльцо кладут, письма камушком придавливают. Как в деревне…

На следующий день отец с дядей Жорой привернули к воротам два синих почтовых ящика, и тетя Зина принесла из сарая пузырек с белой нитрокраской и кисточку.

Мы с Чарли сидели на бревнах, сложенных около забора, и смотрели, что собирается делать его хозяйка. Настроение у меня было поганое. Я не спал половину ночи, но так и не придумал, как поквитаться с Гриней. Лезть в драку? Да он отшвырнет меня своими ручищами. Сделать хорошую рогатку и выбить ему глаз? Подкараулить возле дома и врезать колом по загривку? Все это пахло детской колонией, но нельзя же прощать такие гадости. А если он и дальше будет выкаблучиваться при всех — жизни мне в Зеленогорске не станет…

Тетя Зина размешала кисточкой краску, Чарли фыркнул от сладковатого запаха, и на синий фон легли мелкие белые буквы: «Г.М. Банников».

Тетя Зина перешла ко второму ящику, Чарли крутнул головой, чихнул и, соскочив с бревен, ушел на участок. Тетя Зина, пожалев бедную собаку, которой вредная хозяйка не дает дышать чистым воздухом, быстро настрочила на нашем ящике «С.М. Банников» и полюбовалась ровностью букв.

— Вот это я понимаю — работа! — похвалил отец надписи. — И что очень ценно, нет запаха бараков: квартира номер один, квартира номер два… Да, Жора?

— Блеск! — сказал дядя Жора. — А как тебе, Элечка?

Мама сказала, что ящики хорошо смотрятся, и похвалила тети-Зинину работу.

Мне тоже понравилось, как написано, но не понравилось, что теперь все будут знать нашу фамилию. Без фамилии на воротах как-то было спокойней. Кому надо, тот узнает, а чтобы всем объявлять… Но не будешь же спорить со взрослыми, тем более, когда их четверо.

Я свистнул Чарли и пошел прогуляться в лес. Когда мы возвращались домой, я остановился и залюбовался самолетиком — его несло навстречу ветру, и казалось, он летит очень высоко, среди бегущих по небу белых туч…

Гриня нарисовался на площадке к вечеру, когда мы уже расходились, и, не слезая с мопеда, стал гонять по земле мяч, изображая игру в мотобол. Было заметно, что он поддатый. Трещал мотор, стреляя удушливым дымом, и девчонки, покрутив пальцами у висков, разобрали велосипеды и покатили по домам. Мы с парнями стояли кучкой, и как только Гриня забил мяч в кусты, я сходил за ним и пристегнул пружиной к своему багажнику. Сразу сваливать было бы несолидно, но и оставаться не было смысла. Я сделал вид, что не замечаю Гриню, а проверяю, хорошо ли накачаны колеса велосипеда.

Гриня выключил мотор, закурил и насмешливо посмотрел в мою сторону.

— Я теперь тебя Кабаном звать буду, — крикнул он. — Ты же Кабан! Кирилл Банников. Ка-банников! Усек, Кабан?

За моей спиной кто-то из ребят засмеялся.

— А сестрица твоя, Екатерина Банникова… — Гриня стал медленно натягивать кожаные перчатки, — будет у нас… Е… — он выдержал паузу и слил Катькин инициал с фамилией. — Понял, от какого слова, Кабан?

И опять за моей спиной кто-то услужливо засмеялся.

— Вот так вот! — победоносно заключил Гриня и крутнул педаль мопеда. — Бывай, Кабан!

Я дождался, пока рассеется кислый дым от его мопеда, и, ни с кем не прощаясь, сел на велосипед и поехал к дому.

…Я крутился в постели, вставал и смотрел на чернеющий за забором лес, открывал и закрывал форточку, снова ложился, взбивал смятую подушку, но заснул только под утро, когда вдруг отчетливо понял, что должен сделать.

5

…В больнице я пролежал неделю. Ко мне приходили ребята, приносили мороженое и рассказывали новости. У меня был перелом ключицы, но доктор разрешал выходить во двор и сидеть с ребятами на лавочке.

Лёха и Миха, два пацана с нашей улицы, уверяли, что в то утро испытывали рогатки в лесочке за Моховой улицей и видели, как я с криком «ура!» врезался в мопед Грини.

Я осторожно мотал головой и рассказывал, как было на самом деле. Я не «ура!» кричал, а просто вопил для храбрости и наведения страха на противника. Что-то вроде протяжного индейского «иа-аа-йа-а!». Дорожка за Моховой начинается узкая, по бокам глубокие осушительные канавы с текущей водой, там водятся головастики и растут кувшинки, и Гриня, когда я на полном ходу выскочил навстречу его мопеду и заорал, взял в сторону, но продолжал ехать. Мне показалось, он даже прибавил газу, надеясь быстрее разминуться. Но я направил свой велик прямо на него и, продолжая вопить, накручивал педали. И вовсе не я врезался в мопед Грини, а Гриня, попетляв, насколько позволяла ширина дорожки, не выдержал моей лобовой атаки и свернул в канаву. Я лишь чиркнул своим передним колесом о его заднее, но и этого хватило, чтобы мне вылететь из седла.

— Не, классно было! — восхищался Леха. — Гриня в воду — бемс! Вылезает мокрый, в волосах головастики, в глазах тоска. Кирюха встает, за плечо держится…

— Ага! — продолжал Миха. — Мы подбегаем — мопед заглох, фара разбита, руль набок… Кирюха от боли морщится: «Это тебе, гад, за Катьку и за меня! Будешь языком трепать — я тебя асфальтовым катком задавлю!»

Они подвирали насчет моих угроз и головастиков в волосах у Грини, но я молчал, потому что подвирали красиво. И всем пацанам нравился их рассказ…

Скоро мне стало казаться, что все так и было, как рассказывали два случайных свидетеля моего тарана. Я помнил только, как обдало жарким воздухом ногу от летящего в канаву мопеда и как в ключице вспыхнула боль. Момент столкновения я не мог видеть, потому что со страху закрыл глаза…

До конца лета Гриня так и не появился на нашей площадке, а осенью уехал в Ленинград к бабушке, да там и остался. Говорили, что его отчислили из техникума, а потом забрали в армию. Больше мы с ним не виделись.

Следующей весной, когда я снял самолетик на покраску, мне вспомнился мой безумный таран, и я собрался нарисовать на свободной стороне фюзеляжа свою звездочку, но что-то меня остановило…

II. Борода

1

Дядя Жора уехал в Комарово к своему другу-академику и пропал.

Не то чтобы совсем пропал, но к вечеру не вернулся и на связь не вышел. Телефон на даче Сергея Сергеевича молчал, что было и удивительно, и подозрительно, учитывая болезнь Эс Эс — он передвигался в кресле с велосипедными колесами и надолго из дому не отлучался.

— С ними что-то случилось! — запаниковала тетя Зина.

Они с мамой сидели на нашей веранде и пытались есть специальный творог с одуванчиками, который, оказывается, омолаживает организм и снимает усталость.

— Одиннадцать часов, а от него никакой весточки. Фу, какая гадость! — Тетя Зина вышла на крыльцо и выплюнула целебный творог в миску спаниеля Чарли. — Может быть, Сережа с Кириллом съездят, пока электрички ходят?

— Ну что ты волнуешься! — Мама ковыряла ложечкой в тарелке, словно раздумывая, есть ей теперь этот фито-творог или отказаться из женской солидарности. — Может быть, на комаровских дачах телефоны отключили? Если он не приедет до двенадцати, Сережа с Кириллом на машине съездят. Кирилл, позови, пожалуйста, папу — надо посоветоваться…

Я перестал наблюдать за Чарли, который осторожно выедал творог меж одуванчиков, и пошел к отцу.

Отец смотрел телевизор.

— Ну что там? — спросил он и взглянул на часы. — Нет его? Странно… И что женсовет предлагает?

— Может быть, съездим? — сказал я. — Вдруг действительно что-нибудь случилось?

— Что там может случиться? — сказал отец, приглушая телевизор. — Ничего не может случиться. Пошли прогуляться к заливу или на территории шашлыки жарят. Он брал шампуры? Не видел?

Я помотал головой и пожал плечами. Мне тоже казалось, что паниковать рано, но было тревожно. В поздних электричках шлялись всякие пьяные парни, да и странно, что телефон в Комарове молчал.

Обычно день дяди Жоры начинался с телефонных разговоров: из Комарова звонил Сергей Сергеевич.

Академик был плодовит на идеи и ссыпал их по утрам в телефонную трубку, как крупу в воронку. Провода доносили их до нашей дачи на окраине леса, и дядя Жора добросовестно записывал светлые мысли своего гениального друга. «Грандиозно! Сейчас же поеду и надаю пинков Абалтусову! Что еще? Неудобно говорить? Зашифруй! Понял! Литр водки и две бараньи ножки? Хорошо. Если только мясник Вася не в запое. А кто еще будет на совещании? Всё! К пятнадцати буду как штык! Заодно захвачу последние расчеты по «Сигме». И надо утвердить график дежурства в добровольной народной дружине».

Сев в свою «Волгу» с оленем на капоте (у дяди Жоры было спецразрешение от главного гаишника Ленинграда на запрещенного травмоопасного оленя), он ехал в КБ и давал живительных пинков сотрудникам, которые в летнее время селились с семьями по окрестным дачам и чувствовали себя расслабленно.

Несколько раз мы с отцом тоже ездили в Комарово, где взрослые выпивали под грибную солянку, играли в шахматы с часами и, вырывая друг у друга карандаш, ссорились из-за расчетов какой-то лямбды. Заходили в гости другие академики и разные профессора, приводили детей и внуков, чтобы показать им братьев-близнецов. Меня звали играть в бильярд или слушать попсовые записи, и с одной девчонкой я ходил гулять к заливу, и она даже брала меня под руку. Правда, всего один раз — чтобы вытряхнуть песок из туфельки.

— Нет, я с ума сойду! — нервно сказала тетя Зина и поставила перед Чарли свою тарелку с чудо-творогом. — Кушай, Чарлик, кушай. А нельзя куда-нибудь позвонить и узнать, работают ли там телефоны?

— Куда сейчас позвонишь? — пожал плечами папа. — Впрочем… — Он поднял вверх палец и пошел к телефону на кухне.

— А он точно в Комарово поехал? — с нажимом на слово «точно» спросила тетя Зина. — Ты ничего не путаешь?

— Вроде точно, — кивнул я. — Я собирался обедать, а он зашел и сказал, что едет в Комарово. Еще огурец у меня взял, посолил и съел…

— Господи, — вздохнула тетя Зина, — он хоть поел перед отъездом, не знаешь?

— Кажется, нет. Точно не знаю.

— Огурец взял у мальчика! Надо же! — горестно сказала тетя Зина, словно дядя Жора взял у меня не огурец, а цианистый калий. Или этот огурец, что дядька подхватил из миски с огурцами, был последним куском хлеба в нашем доме. Еще меня задевало, что она продолжает называть меня мальчиком, будто я и не получаю в этом году паспорт. — Как будто своих огурцов нету! Вчера, как дура, целую сетку притащила…

— Ну что, Сережа? — крикнула мама, деликатно отодвинув свою тарелку с творогом. — Есть результаты?

— Ни черта нет, — появился на веранде папа и почесал лоб. — Бюро ремонта уже не работает, а на АТС таких справок не дают.

— Ужас, ужас, просто ужас! — тетя Зина глянула на темную улицу сквозь тюлевые занавески. — Я не нахожу себе места! — сказала она, не вставая со стула и собираясь расплакаться. — Надо что-то срочно придумывать! А где Катерина? Наверху? Кирилл, позови ее…

И то, как тетя Зина сказала «ужас, ужас, просто ужас!», и как она поджала губы и заморгала крашеными ресницами, и ее вопрос о Катьке, словно она спрашивала, где их с дядей Жорой дочь, чтобы сообщить ей нечто ужасное об отце, подействовали на меня угнетающе. Я стал воображать самое худшее. Может, их там убило током, например. Или, дядя Жора повез Сергея Сергеевича в коляске на залив, а какой-нибудь «МАЗ» или «Татра» сбили их на Приморском шоссе. Или коляска с Сергеем Сергеевичем выскользнула у дяди Жоры из рук и покатилась, набирая скорость, под горку, к заливу, к шоссе…

Сверху спустилась Катька, и женщины разом заговорили, что надо немедленно заводить машину и ехать всем вместе в Комарово, спасать, пока не поздно, дядю Жору и Сергея Сергеевича, потому что нет никаких сомнений, что обязательный дядя Жора, будь все в порядке, позвонил бы и сказал, что задерживается.

— Да успокойтесь вы! — громовым голосом сказал папа.

Женщины разом замолчали.

Катька стала набирать комаровский номер, тетя Зина вышла на улицу и стала смотреть в конец Кривоносовской, мама под шумок тоже отдала лечебный творог Чарли, а папа взял ключи и пошел к гаражу выводить наш «жигуленок».

Папа сказал, что поедем только мы с ним вдвоем. И точка. Поедем после двенадцати, дождавшись последней электрички. Сказано было так, что у меня мороз пробежал по коже, — я решил, что дела действительно плохи, если папа не берет слабонервных женщин, а тетя Зина ни к селу ни к городу вдруг вспомнила, что дядя Жора уже месяц как отпустил дурацкую бороду и ходит с ней, воображая себя академиком Курчатовым.

— Прекрати! — осуждающе сказала мама. — При чем здесь борода!

— При том! — упрямо повторила тетя Зина и опять заморгала глазами.

До меня не сразу дошло, что она терзается мыслью, будто борода отпущена специально, чтобы понравиться какой-нибудь другой женщине. Это в сорок-то один год!.. При взрослой, шестнадцатилетней дочке! Ха-ха!.. Дает тетя Зина!.. Мне, например, было понятно, зачем дядька отпустил бороду: чтобы соседи не путали его с братом-близнецом. Хорошая получилась борода — полешком, два шпанёнка-внука могут ухватиться и висеть, говорил дядя Жора…

2

В Комарове, едва мы с отцом вышли из машины и хлопнули дверцами, за глухими воротами дачного кооператива поднялся собачий лай, а в будке с крылечком погас свет. Отец поднялся по ступенькам и решительно постучал в дверь.

Сторож оказался поддатый и не сразу понял, чего мы хотим.

— Если телефон не отвечает, значит, дома нет, — разводил он руками в кисло пахнущей будке. — А чего я могу? Ничего не могу. Мне пост даден, я стою. — Он курил вонючий «Беломор», и мне казалось, еще чуть-чуть, и меня стошнит. — Вот как в семь вечера заступил, так и несу… А что телефоны? Телефоны у нас работают…

Отец протянул сторожу железный рубль и сказал, что мы сами дойдем до дачи академика В-ва. Сторож пропустил нас, и мы спешно пошли по гравийной дорожке от фонаря к фонарю. Собаки потявкали нам вслед и отстали.

Первое, что я увидел, когда мы подошли к темной даче Сергея Сергеевича, был серый кот Ерофей, сфинксом застывший на крыльце. Подпустив нас поближе, он сел и в ответ на мое приветствие протяжно мяукнул, словно жаловался, что его не пускают в дом.

— Ни фига себе котяра, — шепотом сказал отец. — Это Ерофей, да? Чего это он на улице?

Отец, шурша кустами, обошел дом и, вернувшись на крыльцо, нажал кнопочку звонка. Подождал, прислушиваясь, и снова позвонил, на этот раз трелью.

Я отошел от крыльца и стал смотреть, не зажжется ли окно на втором этаже. Или на первом… Отец присел к замку и попробовал подергать дверь, определяя, с какой стороны она закрыта. Но не определил. Вот он снова позвонил и тут же припал ухом к двери. Мне показалось, что за окнами второго этажа послышалось глухое мычание.

Я напряг зрение и слух, но больше ничего не заметил и не услышал. Вновь завел свою жалостливую песню Ерофей, и папа, топнув ногой, прогнал его с крыльца.

— Н-да, — тихо сказал папа и задумчиво посмотрел на светящееся окно соседней дачи; он размышлял насчет визита к соседям. — Черт его знает, как-то неловко… Без двадцати час уже…

— Ты слышал? — я тронул его за плечо. Мне показалось, что в доме раздался стук.

— Тихо! — отец вскинул палец.

Теперь мне стало казаться, что в доме скрипнули ступени. Я знал, что из тамбура за дверью идет лестница на второй этаж. Там обычно ночевали гости.

— Фантомас какой-то, — сказал отец и вновь принялся звонить и прикладывать ухо к дверной щелке. Я отступил от крыльца и задрал голову. За стеклом неподвижно бледнела занавеска.

— Пошли к соседям! — сошел с крыльца папа.

Соседи сказали, что приехали на дачу вечером, никого не видели и ничего не слышали.

3

Мама с тетей Зиной ждали нашу машину на повороте к даче и мы, открыв задние дверцы, впустили женщин в машину.

— Свет не горит, никого нет, — отрапортовал папа. — Соседи приехали поздно, ничего не знают. Сторож на воротах заступил в семь вечера. Пьян. Тоже ничего не знает.

Мы въехали на участок, тетя Зина вышла из машины, закрыла лицо руками и заплакала. Я поднялся к себе наверх, сел на кровать и на всякий случай заткнул пальцами уши.

Я так и не понял, шебуршал кто-то в доме или нам показалось. И почему папа на обратном пути сказал, что об этом не следует рассказывать женщинам? Только ли затем, чтобы они не строили себе иллюзий?..

— Ты же знаешь тетю Зину, — раздумчиво сказал отец. — Плюхнется в машину и потребует снова ехать в Комарово. А что это даст? Сам понимаешь…

Я не понимал, но промолчал.

Когда я спустился вниз, мама отпаивала заплаканную тетю Зину пахучими каплями, а Катька накручивала телефон и пыталась дозвониться до городской милиции, чтобы вызнать номер, по которому сообщают об увезенных «скорой помощью» и доставленных в морг.

Веселенькая тема, ничего не скажешь.

Отец мрачно рылся в лохматой записной книжке, выискивая чей-то телефон. Часы показывали три ночи. Чарли, положив мордочку на лапу, сочувственно смотрел на хозяйку из-под газовой плиты.

— Кирилл! — всхлипнула тетя Зина. — А в чем он поехал? В голубой рубашке с галстуком или в олимпийке?

— Мама, прекрати сейчас же! — сказала Катька, шмякая трубку. — Пойди и загляни в платяной шкаф! — Она махнула рукой и, хлопнув дверью, выскочила.

— Нет, тетя Зина, он был в этой страшной гэдээровской кофточке и дурацких вельветовых тапочках… Ну, которые вы привезли из Венгрии…

Отец то ли поперхнулся, то ли хотел чихнуть, но сдержался, а тетя Зина сказала жалобно:

— Все меня обманывают! Все! — и опять зарыдала.

— Ну не дурацкие, — исправился я, — нормальные тапочки. — И пошел на улицу.

Катьку я нашел в беседке.

— Ты что, куришь? — удивился я.

— Как видишь! — огрызнулась сестрица.

— А какие у тебя?

Она молча сунула руку под скамейку и вытянула шуршащую пачку.

— Ого! — в свете далекого уличного фонаря я разглядел марку сигарет. — «Опал»! А зажевать есть чем?

Я вытащил сигарету, и Катька протянула мне спички.

— Вот леденцы лежат, — холодно сказала сестра и затянулась. — Если только он себе какую-нибудь вешалку завел, я ему… всю рожу расцарапаю!

Она щелчком выстрелила горящим окурком и пошла к дому.

Я нашел окурок по малиновому огоньку в кустах черничника, загасил и выбросил за калитку, ведущую в лес.

Что они себе придумывают!.. Бедный дядя Жора…

4

Едва проснувшись, я понял, что уже середина дня и дядя Жора нашелся.

Я понял это по расположению солнца и радостному лаю Чарли, который носился по участку и лаял так, как он лает только с хозяином. Его лай то удалялся к лесному забору, то приближался к дому, и я подумал, что дядя Жора рад встрече и теперь гоняет любимого Чарлика, чтобы тот знал, как его любят.

Я соскочил с кровати и сдвинул занавеску.

Конечно! Дядя Жора, целый и невредимый, стоял возле беседки и, топая на Чарлика, размахивал руками и делал вид, что сейчас бросится за ним и догонит. Чарли, высунув язык и скашивая глаза, нарезал круги по участку и радостно повизгивал и подлаивал.

Протерев сонные глаза, я залюбовался картиной. Хорошо! Но что у дяди Жоры с лицом? Мне показалось, оно сильно исцарапано… Катька?.. Не может быть, чтобы она подняла на отца руку со своими коготками…

Я спустился вниз и вышел на крыльцо. Чарлик подбежал ко мне и, приветственно тявкнув, помчался дальше. Он хотел не только поздороваться, но и показать, как ему хорошо бегать кругами, играть с нашедшимся хозяином и тявкать на всю округу. Я с улыбкой помахал дяде Жоре, и он тоже махнул мне. Да, лицо у него было расцарапано. И уши… Уши были какими-то вздувшимися и синими. Нет, это не Катькиных рук дело…

— А где все? — сложив руки рупором, крикнул я.

Дядя Жора пожал плечами. Вид у него был какой-то чересчур самостоятельный, гордый, словно он со всеми, кроме Чарлика и меня, поругался и теперь не хочет даже знать, где проводят время домочадцы.

Бежать к дяде Жоре, разглядывать его лицо и спрашивать, откуда такие царапины и уши, мне показалось несолидным. Другое дело, если бы он приглашающе махнул мне рукой, своему единственному и любимому племяннику, но он не махнул. Хотя вчера мы с отцом и предпринимали его розыски, и стояли под дверью, затаив дыхание. Н-да…

Я поставил на газ чайник и нашел на кухонном столе записку от мамы.

Она сообщала, что дядя Жора нашелся, а они с папой пошли на рынок и скоро будут. Я подошел к заколоченной двери, за которой начиналась дяди-Жориного половина дома, и приложился ухом к ковру: там бубнил телевизор или тетя Зина негромко разговаривала по телефону.

5

История, приключившаяся с дядей Жорой, выглядела сколь фантастически, столь же и убедительно. «Чужая мать наплачется», — как говорил потом дядя Жора.

Оказывается, когда мы с отцом приехали в Комарово, дядя Жора куковал в одиночестве на втором этаже чужой дачи и безуспешно подавал нам знаки, что нуждается в помощи.

Но куда же вдруг делся Сергей Сергеевич, который передвигался в коляске и безвылазно жил в Комарове?

— Куда, куда?! — морщился дядя Жора, когда тетя Зина взялась допрашивать его по второму, а может быть, и по третьему кругу. — Я же говорил — за ним дочка приехала на микроавтобусе «Латвия» и увезла их с женой в Ленинград. Его на понедельник в клинику вызвали. А меня попросили дождаться прихода кота Ерофея, накормить этого поросенка, запереть дверь и положить ключ под крыльцо.

— И каким ветром тебя занесло на второй этаж?

— Повторяю: я поднялся, чтоб проверить, закрыты ли форточки.

— А почему они должны быть закрыты? — интересовалась тетя Зина.

— Ну, Жора у нас любит порядок, — догадался отец. — А тут все-таки чужое имущество…

— Правильно, — кивал дядя Жора, — именно поэтому. Чтобы птицы, например, не залетели… Или чужие кошки не забрались…

— Чужие кошки! — сверкала глазами тетя Зина. — Не они ли тебя расцарапали?

По лицу дяди Жоры я видел, что ему очень хочется прокомментировать соображения супруги насчет чужих кошек, но он сдерживается.

Так вот. Поднявшись на второй этаж, дядя Жора зацепился ногой за коврик и повалился, как спиленный столб, пробив головой ветхую дверцу шкафа. Он влетел в пахнущую нафталином темноту, его голова застряла в фанере, а острые края впились в шею.

«Ни фига себе уха!» — подумал в тот момент дядя Жора, но тут же решил, что это пустяк: он переждет боль, обломает фанеру и вытащит голову.

Но не тут-то было!

Фанерка оказалась хлипкой только в одном месте. К тому же конец бороды зацепился за края дырки, остался снаружи и тянул голову вниз, как лошадиная уздечка. Дядя Жора собрал волю и втянул бороду в шкаф, но, отдышавшись, понял, что совершил ошибку: теперь борода и уши мешали голове дать задний ход и вытянуть ее из колючего капкана.

Правда, руки у него остались снаружи, но дядя Жора лишь кончиками пальцев дотягивался до головки ключа и не мог повернуть его, чтобы открыть дверцу.

В шкафу висели старые драповые пальто, и их ткань царапала лицо. От нафталина начали слезиться глаза. Дядя Жора попробовал взвыть, как корабельная сирена, но хорошего звука не получилось. К тому же он вспомнил, что запер входную дверь, которая, когда была открыта, все время распахивалась и скрипела. Он стал припоминать всякие нравоучительные истории из книжек и кинофильмов. Как, например, волк, попавший в капкан, перегрызает себе лапу или как аквалангист под водой отпиливает застрявшую в железках руку. Но голова, как известно, одна, и дядя Жора, покрутившись и обессилев, отдал ей приказ придумать способ, как вытащить саму себя без ампутации.

Когда мы звонили в дверь, он догадался, что это мы. И пытался хрипло подвывать из завешенного тряпьем короба. А также стучал ногой по полу, давая знать, что он жив. Но пол, застеленный половиками, и вельветовые венгерские тапочки, которые он надел, не давали хорошего звука. К тому же головой много не покрутишь, если вокруг шеи тысяча иголок и одна из них может проколоть сонную артерию.

— И как же ты выбрался? — Тетя Зина, похоже, не до конца поверила в злоключения мужа и хотела поймать его на вранье.

— Под утро и выбрался. Благодаря природной смекалке и ловкости. Мы, кронштадтцы, нигде не пропадем, тебе это хорошо известно. Плечами расшатал фанеру и вырвал ее из рамки дверцы.

— И что?

— И ничего! Вышел, как дурак, с этим фанерным жабо на улицу. Поплелся к сторожу. Собаки, увидев меня, завыли и разбежались. Разбудил этого черта. Он пошел пилу искать. Притащил — двуручку!.. Чуть голову мне не отпилил, болван. Вот смотри, какие кровоподтеки на шее. Стал снимать с меня этот фанерный стульчак, опять борода зацепилась…

— Борода! — восклицала тетя Зина. — Некоторым мужчинам зачем-то борода вдруг понадобилась! А? Чарли, ты не знаешь, зачем им эта чертова борода с сединой?..

Чарлик всем своим видом давал понять, что не знает, зачем некоторым мужчинам понадобилась борода. Да разве в этом дело, когда хозяин нашелся…

Когда у дяди Жоры зажили царапины, а уши стали нормального размера, он сбрил бороду и вновь стал с братом на одно лицо.

Наверное, он поступил правильно, хотя борода ему и шла. Но без нее в нашем доме сразу стало спокойнее…

Однажды я потихоньку зашел на веранду, чтобы взять с комода спички, и услышал, как мама на кухне спросила отца: «Надеюсь, тебе не хочется отпустить бороду по примеру брата?»

Я замер. В кухне установилась тишина, и когда я заглянул туда через тюлевую занавеску, то увидел, что папа с мамой стоят обнявшись и целуются, как молодые.

Я на цыпочках вышел с веранды и бросился бежать к беседке. И сердце почему-то радостно перекувыркнулось в груди.

III. Кронштадтские пупки

1

Мы с родителями обедали, когда позвонил дядя Жора и сказал, что у них в квартире третий день живет впавший в запой кронштадтец, с которым он познакомился в книжном магазине «Бригантина», пока стоял в очереди за книгой Конецкого «Среди мифов и рифов».

— И что ты думаешь! — радостно сказал дядя Жора. — Он родился на три дня позже нас с тобой! Видел бы ты его пупок! Это не пупок, а произведение искусства! Приезжай, посмотришь!

— И сколько же ты взял книг? — сухо осведомился отец.

— Две, естественно. Тебе и мне. Пришлось два раза в очередь вставать.

— Молодец, — смягчился отец. — Скоро приеду…

— Господи! — сказала мама. — Вы с этими пупками, как дети малые. Никак не наиграетесь. Вот сейчас сядете в кружочек и будете, как три дурака, любоваться своими пупками…

— Выбирай, пожалуйста, выражения, — сказал папа. — Там редкий экземпляр. К тому же нашего года рождения.

— Ну и ехал бы этот редкий экземпляр домой, вместо того чтобы по чужим домам со своим пупком светиться! Бедная Зина!

— Нас не так много осталось, — печально сказал отец, — можете и потерпеть. — Сказано было так, словно родившиеся в Кронштадте были малым исчезающим народом. Отец закончил обедать и стал собираться. — К тому же Жора мне книжку Конецкого купил. Надо забрать.

— Может, и мне с тобой прокатиться? — Я отнес грязные тарелки в раковину и посмотрел на отца.

— Правильно, — сказала мама. — Если уроки сделал, прокатись. Я хоть от вас отдохну.

Отец с дядей Жорой родились в Кронштадте с интервалом в несколько минут, и пупки им завязали специальным, как они уверяли, морским узлом.

Если у большинства людей пупок живет в углублении живота, то эти, кронштадтские, напоминали выпуклую пуговицу, пришитую к брюху так, что не подковырнешь.

Желающим знать историю пупков отец или дядя Жора объясняли, что до войны в кронштадтском госпитале пупки мальчикам завязывали специальным образом, что исключало попадание в углубление живота грязи и пота и помогало избежать воспалительных процессов. Традиция, дескать, тянулась со времен Петра, который своим указом повелел: «Младенцам мужеского пола, явившимся на свет Божий в Питерсбурхе и Кроншлоте, пуповину вязать на особый флотский манер!» Тут дядя Жора вскидывал указательный палец и похлопывал себя по животу, давая понять, что его-то пупок есть продукт неукоснительного соблюдения петровского указа, а вот с остальными надо еще разобраться. Ибо в Ленинграде традиция порушена, пупки нынче вяжут, как попало, и, только если повезет, можно встретить человека, чей узелок в центре живота соответствует петровскому наказу. И чаще всего этот доблестный человек родился в Кронштадте. После такой лекции любому становилось ясно, что эталонным петровским пупком следует считать именно дяди-Жорин пупок, а затем уже моего бати, появившегося на свет через несколько мгновений после брата-близнеца.

Прогуливаясь по зеленогорскому пляжу с дядей Жорой, отцом и Катькой, мы иногда встречали мужчин с похожими, вытаращенными, как глаз, пупками, и тогда возникал неспешный уважительный разговор:

— С какого года? — весело спрашивал дядька, разглядывая пупок, словно это была редкая медаль за участие в русско-японской войне. — Ага, с тридцать восьмого! Это когда родилку уже из флигеля перевели. Видишь, Сережа, какой аккуратный ободок?

— Вижу, — наклонялся к пупку отец. — Ручная работа, военврач первого ранга Сапожников. Правильно?

— А в какой школе учился? — продолжал расспросы дядя Жора. — Ясно. А кто физику преподавал? Химера? Странно, почему же я тебя не помню… Ах, эвакуировали… Тогда другое дело.

Если отец сидел со своим пупком более-менее тихо, то дядя Жора создал на этой почве нечто вроде спортивно-анатомического клуба. Примерно раз в месяц дядя Жора выводил свою команду в новую баню с бассейном на углу Марата и Стремянной. Отец ходил на эти сборища, но держался в тени своего брата-близнеца, чей пупок все признавали за № 1, эталонный.

Несколько раз отец брал меня в эту веселую мужскую компанию. Они до одури хлестались вениками в парилке. По очереди ныряли в бассейн и зубами доставали со дна белую эмалированную кружку. Сидели, набросив на плечи простыни, и вспоминали детство, проведенное в Кронштадте — война, блокада, эвакуация, возвращение на остров… Пили водку с пивом и воблой. Звонко хлопали себя по пуговицам в центре живота. Хохотали. Хвалили дядю Жору, собравшего всех вместе. Вспоминали, кто куда разъехался и кого еще надо привлечь в компанию.

Крепких сорокалетних мужиков связывало место и время рождения, я любил их, как любил отца и дядю Жору, но перестал ходить с ними в баню. Это был их мальчишник, и я чувствовал себя на нем лишним. Они подмигивали мне, хлопали по плечу, по-свойски сталкивали с бортика бассейна в воду, нещадно лупили веником, как лупят только своих, но я видел их соскальзывающие на мой живот взгляды и читал в них разочарование: хороший ты парень, но пупок не наш…

Отец с дядей Жорой, кажется, поняли меня. Надо жить с тем пупком, что есть, решил я.

Мы приехали к дяде Жоре и позвонили.

Тетя Зина в знак протеста смотрела телевизор. Я на всякий случай передал ей привет от мамы, и она выдавила из себя улыбку.

Дядя Жора расцвел при виде брата и повел нас к столу, за которым сидел кряжистый, как сосна в дюнах, капитан портовского буксира Феодосий Федорович. Вид у него был усталый, но он бодрился: таращил глаза и старался улыбаться. Седые с зеленью волосы были расчесаны на прямой пробор. Мне показалось, появление отца его несколько обеспокоило.

— Кронштадтец кронштадтца не бросит! — громко, чтобы слышала тетя Зина, объявил дядя Жора и показал отцу и своему гостю, чтобы они поскорее расстегнули рубашки и предъявили друг другу пупки. — Нас так мало осталось, что скоро в Красную книгу заносить будут!

Смотрины, к бурной радости дяди Жоры, состоялись, и он предложил выпить по колявочке за флотскую дружбу. Они выпили, и Феодосия Федоровича прорвало: буксирный капитан рявкал тосты за Кронштадт, Купеческую гавань, Морской собор и вскоре попросился домой, признавшись, что у него обнаружилось несинхронное двоение в глазах и он очень опасается за свое дальнейшее морское здоровье.

Феодосия Федоровича мы с отцом отвезли на такси к причалу, откуда стартовали на Кронштадт белоснежные «метеоры». Он вышел из машины, глотнул свежего балтийского ветра, крякнул и обнял нас на прощание.

— Береги пупок смолоду! — похлопал меня по плечу Феодосий Федорович.

Матрос-билетер отдал ему честь у трапа, и скоро капитан буксира уже махал нам из ходовой рубки «метеора», и за его спиной виднелись два четких профиля в белых фуражках.

Когда корабль, отдав швартовы, начал отползать от причала, отцовский кронштадтский пупок был удостоен трех прощальных гудков. Их дали друзья буксирного капитана. Может, у них тоже были особые пупки — не знаю. Отец взял под козырек темно-синей в крапинку кепки, привезенной из командировки в Польшу, а я просто помахал рукой веселому дядечке в раскрытом окошке рубки. Он что-то кричал нам и потрясал сжатым кулаком. Наверное, про кронштадтцев, которых не так много на белом свете…

И мне нестерпимо захотелось, чтобы когда-нибудь и в мою честь прогудел пароход, и мой друг потрясал на прощание сжатым кулаком.

2

Лет в четырнадцать-пятнадцать, в том возрасте, который принято называть переходным, я неожиданно возненавидел эти дурацкие петровские пупки. Они стали казаться мне нелепыми, глупыми, а люди, которые выставляют их напоказ и кичатся ими, — недостойными уважения. Я перестал ходить с отцом и дядей Жорой на пляж, а мыться предпочитал в ванной.

Меня раздражало, когда отец с дядей Жорой суетились с устройством на работу какого-нибудь пьяницы-такелажника только на том основании, что его пупок был завязан не так, как у всего человечества. Прямо какой-то орден кронштадтских пупковладельцев! Чушь! Глупость!

Или похороны трамвайщика, после которых отец простудился и слег с бронхитом, потому что хоронили на горушке старинного шуваловского кладбища, а потом вся кронштадтская команда сидела на бережку озера за поминальными скатертями и, выпив, полезла купаться, чтобы блеснуть своими фиговинами в центре живота. Хорошо, никто не утонул. А потом они мокрые ходили искать то место, где стоял плавучий ресторан, в котором Блок написал про пьяниц с глазами кроликов. Дядя Жора неделю хрипел, как старый граммофон, а батя кашлял так, что отскакивали поставленные на спину банки. Кому это надо? Как я понял, дядя Жора с отцом занимали в этой компании самые высокие ступени социальной лестницы, и все норовили их о чем-нибудь попросить. Отсюда и долгие вечерние перезвоны, когда телефон занят и пацаны не могут до меня дозвониться…

Мама заболела как-то внезапно, сразу осунулась, потускнела глазами и подолгу сидела в кресле, поглаживая Сильву, словно болело у Сильвы, а не у нее. По осторожным разговорам отца и дяди Жоры я понял, что дела плохи. Анализы никуда не годятся, специалистов нет, а к тем, которые есть, не пробиться. А лечить надо быстро, на ранней стадии болезни.

Маму положили в больницу на Березовой аллее, и по названию клиники я догадался, что у нее может быть рак.

— Сейчас это лечат, — уверенно говорил отец. — Есть химиотерапия, есть облучение…

По тому, как он это говорил, я понял, что вылечивают не всех. И еще я понял, что на Березовой аллее, где лежала мама, нет нужного оборудования. Оно есть в большом институте на станции Песочная, мимо которой мы ездили электричкой на дачу. Там всегда выходило и садилось много народу с хмурыми лицами.

Я не мог представить себе жизнь без мамы, и когда мне на глаза попалась какая-то медицинская справка, узнал, что ей только тридцать девять лет. Я положил справку на место, закрыл лицо руками и заплакал.

Отец съездил в этот самый институт в Песочную, но вернулся обескураженный: нас поставили в очередь, но подойти она могла и через полгода-год. Хуже того — отец там наскандалил, обозвав какого-то медика клистирной трубкой.

— Там лежат либо блатники, либо взяточники! — распалялся отец. — Жора, ты бы видел эту публику — полный рот золотых зубов и кошельки размером с банный чемоданчик.

Дядя Жора выслушал все это, почесал затылок и сказал, что поедет в Москву. Еще не знает к кому, но поедет. Если потребуют обстоятельства, он представится мужем — фамилии одинаковые, портретное сходство с братом изумительное. Он попросил отца собрать все медицинские бумаги и приготовить особую папочку с мамиными геологическими достижениями, когда она вместе с папой совсем юной девушкой открывала в экспедициях секретные месторождения, где к ней и могла прицепиться болезнь. Отец снял с антресолей потертый чемоданчик и достал из него пачку почетных грамот с красными флагами и загадочными надписями зашифрованных объектов.

— Вот, — сказал отец и долго молчал. — Двенадцать полевых сезонов… Два разведанных месторождения. Могли Государственную премию дать, да мы оттуда уволились. Давай я с тобой поеду, Жора!

— Не надо, — твердо сказал брат, — у меня все-таки три прыжка с парашютом. Там нужны крепкие нервы. А ты кого-нибудь сиделкой или пробиркой обзовешь, и пиши пропало.

Потом отец добывал ходатайства от маминого института, я носил в больницу гранатовый и свекольный сок для поднятия гемоглобина, ездил на Кузнечный рынок и несколько раз тайком заходил в Александро-Невскую лавру. Сняв шапку, я стоял в полумраке и, скорее душой, чем языком, просил Боженьку помочь маме поправиться.

Я трогал холодный гранит Александрийской колонны, увенчанной ангелом с крестом, молча стоял напротив Медного всадника и, задирая голову на золотой шлем Исаакия, мелко крестил живот под полой куртки. Я не верил, что город, спасший маму в блокаду, не поможет ей теперь…

…Дядя Жора не успел еще вернуться из Москвы, как мы узнали, что маму переводят в Песочную, где с понедельника начинают курс лучевой терапии.

Отец ушел в ванную и долго сморкался там. Я сидел над тетрадкой по физике, тер глаза и не мог проглотить комок в горле. Сильва, словно понимая, в чем дело, вспрыгнула мне на колени и с веселым урчанием бодала меня в живот.

Приехав из Москвы и отоспавшись, дядя Жора рассказал, как было дело.

Сначала все шло хорошо. Через знакомых в своем министерстве он попал на прием в Минздрав. Отсидел длинную очередь, за окнами уже смеркалось, секретарша подкрасила губки и натянула сапоги, собираясь двигать к дому. Наконец дядю Жору пригласили в громадный кабинет со столом-аэродромом и портретом Брежнева. Он все коротко изложил и попросил ввиду больших заслуг больной Банниковой перед Советским государством перевести ее немедля в клинику НИИ в Песочной для прохождения курса лучевой терапии.

— Вот ходатайство с места ее работы, вот почетные грамоты Министерства геологии, вот…

— А где направление от медицинского учреждения, в котором она сейчас находится? — перебил замминистра, поправляя дымчатые очки. — Может, они справятся своими силами?

— Да не справятся они, не справятся! Мне же главврач сказал: забирайте ее как можно быстрее на Песочную… У них нет такой аппаратуры…

Замминистра стал рассуждать, что в прошлом году они послали две электронные пушки в Ленинград, в том числе и в клинику на Березовой аллее, и надо разобраться, почему они не действуют, почему родственники больных вынуждены приезжать в Минздрав, в то время как… — Он стал аккуратно отодвигать от себя документы, намереваясь вернуть их просителю. — Нет, нет, товарищ Банников, понимаю ваши чувства, но поймите и меня, я должен разобраться…

— Хорошо! — сказал дядя Жора. — Звоните в Ленинград и разбирайтесь! Я подожду!

— А что вы мне указываете? — поднялся замминистра и снял очки. — Я и сам знаю, когда что делать!

— Я вам не указываю, — тоже поднялся дядя Жора. — Просто надо понимать, что в Ленинграде от вас ждет помощи человек, который двенадцать лет лазал по горам, чтобы найти сырье для ваших медицинских пушек. И не исключено, что нынешнее заболевание связано именно с этими поисками…

— Вот завтра и разберемся! — кивнул замминистра.

— Сегодня! Или я у вас ночевать буду! — Дядя Жора окинул взглядом кабинет в поисках подходящей мебели. — Я из Кронштадта и с места не двинусь, пока не будет направления на Песочную! — С этими словами он сел в кресло у окна, закинул ногу на ногу и сделал вид, что он, несгибаемый кронштадтец, потерял всякий интерес к столичному медику-бюрократу. Вот решишь, дескать, вопрос, тогда поговорим…

— Из Кронштадта? — с интересом переспросил замминистра. — Живете там?

— Родился!

— Хм-м, — замминистра вернул очки на переносицу. — И в каком же году?

— В тридцать втором! — отчеканил дядя Жора, давая понять, что его не размягчишь и не возьмешь на фу-фу. Он будет стоять до последнего. — В одна тысяча девятьсот тридцать втором году!

— Понятно. — Замминистра снял телефонную трубку и ласково проворковал: — Тамарочка, я занят.

После этого он вышел из-за стола и плавным театральным движением руки указал на живот просителя:

— Расстегивай рубаху, показывай пупок. Кронштадтский ты наш!

Теперь дядька, глянув с интересом на замминистра, неспешно повесил пиджак на высокую спинку стула, расстегнул рубашку и задрал майку.

— Так-так-так, — сказал замминистра, наклоняясь к дяди-Жориному животу. — Славненько, славненько. Признак кронштадтского происхождения налицо! Одевайтесь, упрямец вы наш! — С этими словами хозяин кабинета ловким движением распустил брючный ремень и с гордой улыбкой выставил на обозрение свой упитанный животик: — А теперь ты глянь! И кто из нас упрямее будет?

По словам дяди Жоры, он обалдел от увиденного. Среди раздвинутой материи сверкал бронзовым отливом пупок размером не с кительную пуговицу, а с самую настоящую медаль.

— Минуточку, минуточку, — забормотал дядя Жора, пораженный зрелищем. — Нельзя ли поближе к свету, — он быстро нацепил на нос очки. — Это какого же года работа?

— Тысяча девятьсот тридцать первого! — раздвигая одежды, гордо сказал замминистра и слегка надул живот, чтобы выставить пупок во всей его величавой красе.

Дядя Жора поцокал языком, давая понять, что пупок всамделишно кронштадтский и что он признает его старшинство и художественное превосходство над своим пупком. Но поцокал твердо, чтобы никто не подумал, будто он считает себя салагой и сдается.

— Тамара, два чая и блюдечко лимона с сахарком! — вернувшись за стол, сказал в трубку замминистра. — И соедини меня с НИИ онкологии в Песочной. А за тобой, едрён-батон, — он строго посмотрел на дядю Жору, — направление!

— Вот мы какие, кронштадтцы! — ликовал дядя Жора, обнимая отца. — Друг друга не бросаем и своих в обиду не даем! Пупок у нас, как пропуск! Понадобится, до самого верха дойдем!

Мама пролежала на Песочной всю зиму, весну, и только в июне, когда на деревьях затрепетали настоящие упругие листочки, нам ее отдали — худую, но с повеселевшими глазами. Мама прекрасно могла идти и сама, но папа взял ее на руки, поцеловал и понес в дяди-Жорину «Волгу». Он улыбался и что-то негромко говорил ей. Мама обвивала руками папину шею и кивала в ответ. Я нес сзади мамины авоськи и пакеты. Цветы она оставила в палате.

Мама обнялась с дядей Жорой, тетей Зиной, и мы поехали. Мама была непривычно худенькая, и мы втроем сидели на заднем сиденье, осторожно обнимая ее и придерживая на поворотах.

Врачи сказали отцу, что лечение было своевременным и потому успешным, рецидива болезни быть не должно.

…В то лето кончился мой переходный возраст, осенью я пошел в девятый класс, и кронштадтские пупки уже не раздражали меня, не представлялись глупыми играми взрослых людей, а кронштадтцы стали казаться мне самыми достойными и авторитетными людьми…

IV. Раки

Рыбалка была страстью и гордостью дяди Жоры, его большой, но неразделенной любовью.

По рассказам дядьки, в процессе лова ему всегда сопутствовала удача: он тягал налимов и хариусов, грёб садками лещей, поднятых со дна специальной электроудочкой, гарпунил острогой гигантского лосося, шедшего на нерест в узких прибалтийских речках, — его невозможно было втянуть в лодку, не вырвав кусок мяса, а потому, вонзив кованый наконечник в спину, рыбу отпускали, чтобы поутру найти ее обессиленной в камышах — по красной тряпке, привязанной к рукоятке остроги. На северных морях, куда дядька ездил испытывать секретные изделия своего КБ, он бочками налавливал пикшу и зубатку. В звенящих ручьях Кольского полуострова брал крупную форель — до ста штук зараз.

Но как только дело доходило до доставки улова в дом, удача отворачивалась от дяди Жоры, и он приезжал пустой, без единого рыбьего хвоста.

Хитрые выдры, караулившие дядю Жору, перекусывали крепкую веревку, и на дно уходил привязанный к дереву садок с дневным уловом. Или гигантский балтийский лосось, таивший в своем чреве ведро красной икры, неожиданно оживал и, на прощание залепив дядьке хвостом по физиономии, уплывал залечивать рану в глубину речного омута. Дядька давал трогать вспухшую от удара челюсть и демонстрировал тете Зине пустую пачку анальгина, которую ему пришлось съесть, пока он на своей «Волге» добирался до Ленинграда. Слежавшаяся в кармане пачка имела вид бесспорного вещественного доказательства, и тетя Зина нежно охала: «Ой, бедный наш Волчок! Волчку было больно. Сейчас я ему компресс поставлю…» Два бочонка засоленной зубатки, приготовленные к отправке поездом Мурманск — Ленинград, бесследно исчезали с балкона общежития судостроительного завода. Тощий и злой медведь на глазах у дяди Жоры жадно расправлялся с его уловом миноги, стремительно толстея и не реагируя на предупредительную пальбу из ракетницы, которую дядя Жора вел с дерева на противоположном берегу речки.

Стоял теплый, ясный, грибной сентябрь, и отец, решив наконец отведать грандиозного улова брата, сказал, что неплохо бы нам втроем отправиться на рыбалку — столь заманчиво дядька описывал новое рыбное место, открытое им совместно с доктором наук Н. совсем неподалеку от нашей дачи в Зеленогорске.

Я только что вернулся из колхоза с картошки, и до занятий в институте оставалось несколько дней. Мы сидели на улице за столиком, и одинаковые ковбойки, подаренные братьям-близнецам, усиливали их не размывающееся с годами сходство. Ковбойки подарила бабушка — ей хотелось, чтобы сыновья, как и прежде, продолжали жить дружно. «Ты, главное, наведи нас на место, — сказал отец, — а сохранность улова я гарантирую». — «Ха! — подмигнул мне дядя Жора. — И наводить нечего. Готовь тару! Завтра едем!»

Дядя Жора, чтоб все видели, кто тут главный, сидел на корме лодки, катал желваки, сплевывал в воду и поглядывал в бинокль. Мы с батей гребли.

Мы плыли по мелкой извилистой речушке, чтобы попасть в озеро, где огромные щуки закусывают раками и не могут уесть их даже в три приема — такие мощные раки водились в том озере. Мы собирались брать и раков, и щук. Для раков были заготовлены круглые сетчатые раковни и вонючие мосталыги, которые дядя Жора достал по блату — всего за бутылку водки в мясном подвальчике напротив вокзала. Мосталыги дядя Жора сунул в мой рюкзак, в десятый раз пояснив, что раки обожают тухловатое мясо.

Пока мы ехали в автобусе, дядя Жора успевал заигрывать с кондукторшей, прикладываться к фляжке с венгерским капитанским джином, отдающим можжевельником, и развивать тему раков. Он значительно вскидывал палец и говорил столь уверенно, словно прожил с раками на дне озера не один год и они, признав его за своего, поведали ему о своих гастрономических пристрастиях. Более того, из рассказа дяди Жоры выходило, что он собственными глазами видел, как огромных усатых раков, с которыми он сдружился, поедают гигантские щуки. И теперь дядя Жора выдавал эту тайну подводного царства мне, своему единственному и любимому племяннику. Отец, привалившись к окошку, делал вид, что дремлет, но иногда фыркал от смеха, не вмешиваясь в рассказ.

Мы вышли из автобуса, спустились к реке, дошли шелестящей тропинкой до мостков, и дядя Жора в пять минут добыл лодку. Пьянющий мужичок, которому дядя Жора взялся внушить, что мы прибыли от Валентина Моисеевича и нам требуется лодка, несколько раз падал в мелкую воду, пытаясь артистически обвести рукой весь наличный маломерный флот, и дядька, налив ему стакан джина, оставил его в покое, посадив на пенек и отвязав первую попавшуюся лодку. Лодка текла, и было непонятно, кому ее возвращать.

— Левый, табань, правый, загребай! — скупо цедил команды дядя Жора, и лодка с шелестом въезжала в камыши. — Салаги! — не теряя капитанского достоинства, журил нас дядя Жора. — Левый — это не тот, кто от меня слева, а который сидит с левого борта. Выгребай назад. Дружно — раз! Не брызгаться! Полный вперед! — И подкалывал отца, не отпуская от глаз бинокля: — Какие у нас преподаватели, такие и студенты — лево от права отличить не могут, а собираются коммунизм построить…

Удивительно, но мы с отцом, прекрасно зная, кто считается левым и правым гребцом, не сговариваясь, решили, что дядя Жора попросту перепутал ракурс и сделали поправку на его утомленность джином и дорогой.

Над озером стоял туман, и дядя Жора, отпустив бинокль, принял решение держаться левого берега, который, по его воспоминаниям, был холмист и лучше подходил для лагеря.

— Тут боровики размером с солдатскую каску, — сказал дядя Жора, когда лодка, влажно шелестя песком, ткнулась в берег. — И ни одного червивого. Вылезаем!

— А змеи тут водятся? — как бы между делом спросил я.

— Ха! — гордо сказал дядя Жора, словно он их и выращивал. — Не змеи, а одно загляденье! Толстые, метра по полтора. Гадюки!

Пока мы с отцом разводили на пригорке костер и ставили палатку, дядя Жора пробежался по лесу и принес несколько дрябловатых от сентябрьских заморозков боровиков и кучку переросших свой калибр красных, которые тут же принялся чистить и кромсать в котел, приговаривая: «Рыбки-то еще наедимся, а вот грибная солянка на ужин в самый раз…»

Дядя Жора сказал, что хорошее начало полдела откачало. Теперь главное хорошенько поесть, опустить в озеро раковни и ночью вставать по очереди, чтобы вытаскивать раков. А щук наловим на утренней зорьке. Подъем будет в пять утра, без всякой пощады!

Он изготовил несколько жердин, привязал к ним у света костра раковни и закрепил в них шелковой бечевой мосталыги. Придирчиво понюхал белеющие на дне сеток кости, словно сомневался, достаточно ли они вонючи для его друзей-раков, показал нам большой палец и спустил устройство на дно озера рядом с перевернутой на берегу лодкой. Лодку мы по настоянию отца перевернули, чтобы ее не увели.

— Кирилл, ты как самый трезвый следи за снастью, а мы с твоим батькой пока вмажем под соляночку.

Я тягал раков через каждые пять-десять минут и, осторожно собрав их в темной траве, бежал с ведром к костру, чтобы похвастаться уловом. Отец с дядей Жорой хохотали, как мальчишки, и сожалели, что прихватили мало укропа и прочих специй, — если дело пойдет такими темпами, то часть раков придется варить по-простому, в соленой воде. Когда их набилось целое ведро, дядя Жора высыпал шуршащих раков в полиэтиленовую скатерть, завязал морским узлом и положил за палатку, чтобы свет костра не будоражил озерных жителей и они лежали бы тихо в ожидании пахучего укропного кипятка.

На всякий случай я срезал палочку с рогатинкой на конце и ходил с ней как со стеком, постукивая по голенищу кирзового сапога.

— Горе только рака и красит, — проворачивая палкой в ведре, в котором из пены торчали огненные усы и хвосты, сказал дядя Жора и позвал нас снимать пробу.

Раки были классные! Сваренные с солью, перцем, лавровым листом, укропом — они и в самом деле были крупны, их хотелось есть и есть, отламывая мощные хвосты, высасывая из колючих острых клешней ароматный рассол.

Я проснулся от боли в пальце — словно защемил его в двери, тряхнул рукой, с ужасом ощущая, как от нее отлетело что-то живое и холодное и плюхнулось о брезент.

— Змея! — хрипло завопил я, встряхивая горящей рукой и пытаясь другой нащупать молнию на палатке, чтобы всем гуртом быстрее выскочить наружу к еще тлеющему ровным желтым светом костру. — Не шевелитесь, я сейчас открою, она может укусить! Меня уже укусила!

Вжикнула молния, и я выкатился к костру. Следом за мною вылетел вмиг проснувшийся отец. За ним по-пластунски выполз со спальным мешком на ногах дядя Жора.

— Покажи руку, — спокойно сказал отец. — Ах ты, черт, фонарик в палатке! Давай-ка к костру…

Дядя Жора, избавившись от мешка, откинул полог и осторожно шевелил палкой вещи: «Дайте огня, сейчас я ее грохну! Кажется, в углу вьется!»

Я поднес руку к самым угольям и различил на указательном пальце вздувшийся багровый рубец, словно я и впрямь защемил кожу. Отец стоял рядом на четвереньках и, сощурив глаза, разглядывал мою рану. Дядя Жора продолжал просить огня и сотрясал брезент ударами палки: «Отойдите подальше, сейчас она сама выползет! Ну, выходи, подлая!»

— На укус змеи не похоже.

Отец внимательно оглядел мой палец и поднялся с колен.

— Может быть, рак заполз? Георгий, ты клал раков за палатку. Они не могли расползтись?

— Как они могли расползтись, если я завязал их в скатерть морским узлом! — дядя Жора опустил занесенную за плечо палку. — Разводите огонь до неба, проведем ревизию палатки!

Он оглядел при свете вспыхнувшей бересты мой палец и поставил диагноз: если и змея, то неизвестной в наших краях породы. Лучше для профилактики вскрыть рану ножом и промыть джином.

— Это, наверное, рак. — Я пошевелил больным пальцем и стал подбрасывать в костер хворост. — Дядя Жора, смотрите внимательнее… — Мне хотелось быстрее убедиться, что в палатке была не змея, и тогда не придется взрезать ножом рану.

Отец откинул полог и вытянул к костру скомканное одеяло.

— Да вот же он, паразит, — ласково сказал отец. — Конечно, рак. — Он осторожно взял членистоногого кусаку за панцирь и швырнул в озеро. Булькнуло. — Как ты себя чувствуешь? — спросил отец. — Не знобит? — Он еще раз осмотрел мой палец.

— Нет, — помотал я головой, — все в порядке.

— Меня знобит, — сказал дядя Жора, пересматривая вынесенные из палатки рюкзаки. — Думаю, надо выпить для профилактики.

Костер уже весело трещал, освещая оранжевым светом палатку, стволы сосен, спуск к воде и истертый киль перевернутой лодки.

— Четыре часа, — сказал отец. — Так рано я в своей жизни еще никогда не выпивал.

— Завидую, — сказал дядя Жора. — А у меня из сюрпризов, разве что смерть впереди.

— Типун тебе на язык! — плюнул отец.

— Не типун, а давай наливай! Если бы твой сын не разбудил меня воплями: «Змеи! Змеи!», я бы спал до пяти как огурец. — Дядя Жора упорно не хотел признаваться, что рак выполз из скатерти, завязанной морским узлом.

Братья разом крякнули и опрокинули по стопочке. Отец принялся закусывать, дядя Жора внимательно наблюдал, как он управляется с бутербродом и хрустит луком.

— Все-таки ты больше похож на меня, чем я на тебя, — сказал дядя Жора, не притрагиваясь к закуске.

Отец замер, постигая мысль. Дядя Жора глянул на часы:

— Уж на что я люблю пожрать, но ты мастер! Начало пятого, а он уже ест!

— Я жакушываю, — сказал отец и прожевал. — Это две большие разницы.

— У тебя на все есть оправдания. — Дядя Жора потянулся к вареному яйцу. — Это я прост, как ребенок: виноват, так виноват. Каюсь. Хочется выпить в четыре утра, я искренне говорю: хочется выпить!

Незнакомому человеку, окажись он за столом с моим дядькой, могло показаться, что он имеет дело с горьким пьяницей, которого к концу посиделок придется вытаскивать из-под стола и волочить до кровати. Но как самая веселая девушка в компании далеко не всегда оказывается самой доступной, так и дядя Жора со своими подначками обогнать Америку по количеству спиртного на душу населения никак не тянул при ближайшем рассмотрении даже на звание простенького выпивохи.

Стоило приглядеться, и его секрет легко раскрывался. Первые две стопки дядя Жора принимал как радующую необходимость. После третьей, когда пружина застолья начинала стремительно разжиматься и близкий восторг в душах заставлял сидящих за столом говорить громче, а глаза смотреть веселее, дядька начинал половинить стопки, а то и пропускать вовсе. При этом, как фокусник, отвлекающий внимание от правой руки, он принимался усиленно жестикулировать левой. Или бросался усердно предлагать сидящему напротив огурчики, грибочки, протягивал блюдце с зубками маринованного чеснока. Его собственная не выпитая стопка оказывалась надежно замаскированной в гуще посуды и зелени, прикрыта дымовой завесой шуточек и свободного трепа: «Наливаем по четвертой! Четвертая по постановлению Совета Министров не закусывается!» После пятой и шестой дядька мог идти в соседнюю комнату, ложиться на диван и смотреть телевизор — компания плыла вполне самостоятельно, и потребность в капитане-тамаде возникала, лишь когда кончалась выпивка или закуска. Дядька появлялся так же неожиданно, как исчезал, и поддерживал любой разговор, словно он его и начал.

Вот и теперь, подначив отца выпить, он быстро улизнул от костра и стал готовить снасти для вылова щук.

Когда заметно рассвело и отец пропустил три стопочки, мы перевернули лодку в исходное положение и, послушавшись команды капитана: «Вперед, на рыбные заготовки!», дружно ударили веслами по холодной воде. Дядя Жора совершенно трезвый сидел на корме в спортивной шапочке и короткими репликами направлял нашу текущую посудину к известному лишь ему месту лова. В ногах у него лежали: рюкзак с едой, выпивкой и набором блесен, топор для оглушения крупных щук, котелок для вычерпывания воды, две удочки, спиннинг и садок на длинной ручке — чтобы подцепить рыбину еще в воде, когда она, подведенная на леске к борту лодки, чаще всего срывается.

Туман желтыми клочьями цеплялся за камыши, лежал сизыми слоями по курсу лодки, скрипели уключины, всплескивала вода под веслами, и плыть было интересно и жутковато. Едва мы отплыли, берег с оставленным лагерем затянуло туманом, но дядя Жора уверил, что наше место он найдет вслепую, с завязанными глазами, ночью — такова мощь его внутреннего чутья, а уж позднее, когда рассеется туман, мы и сами увидим наш холм с палаткой.

Отец только хмыкнул, сдвинул на затылок старую фетровую шляпу и поинтересовался, всю ли выпивку брат сложил в рюкзак.

— Стоп! — приказал дядя Жора, когда мы вошли в такой густой туман, что его можно было разгонять ладошкой. — Кажется, здесь. Точно, здесь.

Он велел нам равномерно рассесться по лодке и ловить на червя лещей, окуней и крупных ершей, придающих ухе неповторимый аромат, а сам потрещал катушкой спиннинга, прицепил желтую извивистую блесну размером с хорошего карася и ловким движением закинул ее далеко в туман. Мы слышали, как она вкусно чмокнула воду.

— Осенняя щука лучше всего, — не спеша наматывая катушку, предвкушал дядя Жора. — Жирная, ядреная, крупная.

Мы с отцом нацепили червяков и забросили удочки рядом с бортом, чтобы видеть поплавки. Мой почти сразу ушел под воду, и я, качнув лодку, вытянул окушка размером с ладонь. Он затрепыхался в лужице на дне лодки, и отец помог снять его с крючка. Тут же клюнуло у отца, но сорвалось. Он сменил наживку и вытащил увесистую серебристую плотвичку.

— Брать? — спросил отец.

— Кинь в лодку, пусть валяется, — равнодушно сказал брат. — Мелковата, но на живца может сгодиться…

Он уже несколько раз впустую пробороздил блесной-карасем водные просторы и начинал нервничать. Мы с отцом почти одновременно сняли с крючков по приличному окушку, и дядя Жора, порывшись в рюкзаке, заменил большую бронзовую блесну на маленькую серебристую.

— Мы брали выпивку, чтобы не оставлять ее в палатке или чтобы пить? — Отец насадил нового червяка. Ему, похоже, нравилась такая рыбалка.

— Пить, пить! — нервно сказал дядя Жора. — Вот я поймаю, и выпьем.

— А если не поймаешь?

— Не говори под руку! — огрызнулся дядька, закидывая блесну и склоняя голову, чтобы услышать, как она плюхнется в воду. Из тумана донесся дряблый взбульк, дядя Жора начал наматывать леску на катушку и шепотом выматерился: — …! Оторвалась! Такая хорошая блесна была! С вашей болтовней тут ничего не поймаешь. Сидят, понимаешь, лясы точат…

Мы стали сочувственно выяснять, как оторвалась блесна: от развязавшегося морского узла на леске или ее оторвала крупная рыба? Не проронив ни слова, дядя Жора порылся в рюкзаке и вытащил новую блесну — с красными перышками под окуня. Мы отвернулись к своим поплавкам, чтобы не сглазить его рыбацкое счастье и не прозевать своего.

Дядя Жора сопел, шуршал курткой и, встав в полный рост, попросил:

— Пригнитесь, а то зацеплю!

Придерживая удочки, мы с батей присели на дно лодки и услышали, как дядя Жора раскручивает над головой спиннинг, чтобы закинуть блесну подальше. Лодка резко наклонилась в одну сторону, в другую, скакнул котелок, я услышал мат-перемат и возмущенный всплеск сонной воды, в которую рухнул, продолжая изысканно ругаться, дядя Жора. Лодка выровнялась, качнулась на волне, но тут же ее нос задрался вверх — это фыркающий дядя Жора крепкими руками притопил корму, стараясь быстрее влезть обратно. Я бросился ему на помощь, и лодка еще выше задрала нос, словно собиралась выйти на глиссирование.

— Назад! — неожиданно рявкнул отец. — Он сам!

Корма двухвесельной прогулочной лодки (а именно таковой следовало считать отвязанную от мостков посудину) имела фасонистую полукруглую спинку, которая и мешала теперь дяде Жоре воссоединиться с большинством.

— Только не суетись! — тихо и властно сказал отец.

— Я не суечусь, — отплевывался от воды дядя Жора. — Мы и не такое видали! Хрен ли нам… Ты же знаешь, я висел в небе над Сахали… твою мать, сапоги бы не потерять.

Мы с отцом присели на носу лодки, чтобы понизить центр тяжести и не дать дяде Жоре перевернуть ее.

Сделав несколько попыток выпрыгнуть из воды и лечь на спинку кормы животом, дядя Жора вопреки окрикам отца попробовал проникнуть в лодку с борта — именно такая позиция, как совершенно негодная, перечеркнута красным крестом на плакатах по правилам поведения на воде — и чуть не перевернул нас вместе с рюкзаком, звонким котелком, острым топором и удочками…

— Осёл! — заорал отец. — Цепляйся за корму, и мы шпарим к берегу, в воде теплее.

— Гребите! — согласился дядя Жора, цепляясь за корму. — Да побыстрее! Замерзну!

Мы с отцом быстро вставили весла в уключины и закрутили головами, высматривая направление, в котором нам следовало буксировать попавшего в беду дядю Жору.

— Куда? — в один голос воскликнули мы.

Туман и не думал рассеиваться. По моим прикидкам, мы были метрах в двухстах от берега, но самого берега не видели. Обещанный холм с палаткой мог учуять только сам дядя Жора с его феноменальным чутьем и чувством ориентировки.

— Туда! — приподнимаясь над кормой, ткнул пальцем дядя Жора. — Кажется, туда. Только быстрее — холодно!

Мы налегли на весла. Дело было нешуточное. Если дядя Жора ошибся, мы удалялись от берега, продлевая его страдания. Если плыли правильно, в воде ему предстояло пробыть минут десять. А что на берегу? Потухший костер и холодная палатка. Тут любую болезнь подхватишь, не говоря уже о сердце. Лодка двигалась медленно.

— Спокойно! — сказал отец. — Перестаем на минуту грести! Кирилл, следи, чтобы лодку не развернуло.

Он достал из рюкзака фляжку с можжевеловым джином и протянул брату, чтобы тот согрел внутренности. Снял с его головы мокрую шапочку и потуже нахлобучил ему свою фетровую шляпу.

— Джин в воде — это классно! — воскликнул дядя Жора, показываясь над кормой в шляпе и с фляжкой в руке. Он жадно приложился к фляжке и вернул ее отцу. — У меня в рюкзаке бутерброды! Нет, бутерброды не надо… Гребите, гребите!

Мы торопливо заработали веслами.

— Жора, ты как? — периодически интересовался отец, глядя на пальцы, вцепившиеся в спинку кормы. Дядя Жора показывал большой палец и просил еще выпить. Потом он сказал, что поплывет вместе с фляжкой — так удобнее: не придется останавливаться. Я тревожно вертел головой, надеясь быстрее увидеть берег, а когда дядя Жора, хорошенько согревшись, стал протяжно командовать: «И-и-и раз! И-и-и два!», мне показалось, что чуть правее нашего курса кто-то крикнул. Отцу тоже показалось, и мы перестали грести, прислушиваясь.

— Э-ге-ге! — закричал отец, и с берега отозвались:

— Эй, на лодке! Греби сюда!

— А ты кто? — крикнул из воды дядя Жора.

— Сейчас узнаешь… — где-то совсем неподалеку пообещал мужской голос и запоздало представился: — Ефим я…

Мы с отцом продолжали грести. Только бы дядя Жора не околел в этой студеной водице. Какой еще Ефим?

На берегу в сухом сизом ватнике стоял вчерашний лодочник: ему было нехорошо.

Дядя Жора, тяжело ступая, вышел из воды. С него текло. Мы с отцом помогли ему стянуть разбухшую куртку, сапоги, брюки… Ефим кружил вокруг нас и покачивал головой, словно постиг в своей жизни нечто новое. Я догадался, что сходство отца и дяди Жоры смутно тревожит его.

— Лодку-то брали… на троих, — наигранно веселым голосом сказал Ефим, заглядывая дядьке в лицо, — а стакан налили один. Не справедливо…

— Где ты видишь троих? — стучал зубами дядя Жора, натягивая на голое тело мой свитер и штаны.

— А как же! — Ефим неуверенно потыкал в нас пальцем. — Вот ты, вот он и вот парень. А? — В голосе появилась тревога. — Он в куртке, а ты без куртки… На нем брюки, а ты без…

— Да вот моя куртка лежит! — Дядя Жора прыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину. — Протри глаза.

Отец неподалеку размашисто ухал топором, заваливая сухую сосенку.

— Не, ребята, я не понимаю, — заволновался Ефим, суетливо взглянув сначала на отца, потом на дядю Жору. — Вы что, хотите меня надинамить? Вас же трое?

— Помог бы лучше костер развести, — увиливал от ответа дядя Жора. — Сейчас разберемся…

— Ну, разберись, — обиженно говорил лодочник. Он вставал на колени, раздувал подернутые пеплом уголья и скашивал на меня глаза: — Они что, двойняшки?

— Кто? — Я ломал через голое колено хворост и зябко поводил плечами.

— Ну, эти… Я же вижу! — настаивал Ефим.

Я пожимал плечами, и лодочник морщил лоб, словно в него заколачивали гвоздь:

— А у вас осталось?..

— Должно остаться…

— Ёкалэмэнэ! Трясет шибче этого, — он кивнул в сторону дяди Жоры.

Потом мы растирали дядю Жору джином и дали выпить Ефиму.

— Я вас сразу вычислил, — говорил повеселевший Ефим, не выпуская из рук открытой бутылки. — Проснулся в сарайке — колотун бьет. К мосткам вышел, лодки счёл — одной не хватает. И стакан мой на пеньке стоит. Я его понюхал, тут меня и озарило! Пошел тропкой по бережку и на палатку вышел! Не, в натуре, приезжайте в любое время. У нас всё путем!

Ефим ушел опохмеленный и удовлетворенный. Мы натянули над костром веревку, повесили сушиться одежду дяди Жоры и завалились в палатку спать.

На этот раз я проснулся от ядовитого запаха, резавшего ноздри. Он безусловно шел от костра, который отец устроил по таежному способу: несколько бревнышек складывались друг над другом, как карандаши в пачке, поставленной на ребро, — вбитые в землю колышки не давали им рассыпаться. Когда середина бревен прогорала, их следовало сдвигать навстречу друг другу — таежная непрерывка, как объяснил батя. Вновь паниковать я не стал и выбрался из палатки тихо.

Солнце уже поднялось над низким противоположным берегом и добивало остатки тумана, жавшегося к камышам.

Огонь образовал в бревнах промоину, их острые концы горели свечным пламенем, и между ними дымилась и вспыхивала зелеными и синими огоньками спекшаяся куча дяди-Жориной одежды. Чуть поодаль стояли его сапоги с парящими голенищами.

Я ковырнул палкой кучу — она стала гореть веселее. Едкий химический запах усилился. Обойдя костер с другой стороны, я попытался отобрать у него остатки одежды — дымящийся рукав куртки и слипшийся кусок штанов, в которых угадывались карманы. Оборванная веревка, привязанная к двум соснам, тоже дымились…

«Пусть хоть выспится перед таким испытанием», — подумал я, осторожно забираясь в палатку и укладываясь рядом с посапывающим в спальном мешке дядей Жорой.

Под брюками на отце оказались бледно-зеленые армейские подштанники, которые он предложил брату как временную меру, пока что-нибудь не придумается. Натянув их, дядя Жора принялся гневно разоблачать порочный вкус брата в подборе оттенков нижнего белья и косился на мои брюки — не предложу ли я поменять их на его подштанники. Я делал вид, что не понимаю его взглядов — заявиться в Зеленогорск в зеленых кальсонах не совпадало с моими представлениями о прекрасном. Тем более, когда у тебя в городке есть знакомые девушки. Мне было жалко родного дядьку, но, глядя на него, я отворачивался и фыркал от смеха.

Отец возился у костра и делал вид, что кашляет от дыма.

— Нормальный вид, кхе-кхе… Интеллигентные такие подштанники. Может, еще у Ефима чем разживешься… — Он вытирал слезы и обещал сдавленным голосом: — Куртку я тебе дам…

— Куртку! — расхаживал в сапогах и подштанниках дядя Жора. — А это чем закроешь? — он показал на гульфик кальсон без единой пуговицы. — Сядешь в автобусе, и все вывалится! Куртку до пупа он мне даст!..

— Не бойся, — подбадривал отец, — твой коршун не выпадет из гнезда.

— Хорошо бы такси или частника поймать, чтоб до самого дома, — задавив смех, рассуждал я. — Тут километров сорок, не больше.

Мы провели ревизию всех тряпок, но ничего путного не нашли. Дядя Жора умудрился спалить даже трусы и вязаную шапочку, забравшись в спальный мешок после растирания голышом.

— А если сделать из одного одеяла юбочку, а из второго, прорезав дырку для головы, пончо? — показывая руками, предлагал отец. — Я дам тебе свою шляпу. Неплохой, по-моему, ансамбль…

Дядя Жора, катая желваки, принялся заворачиваться в одеяло, но тут же с гневом отшвырнул его.

— Я что — Васисуалий Лоханкин?

— Не нервничай, — говорил отец. — Давай попробуем сделать тунику. Скрепим на плечах веревками. Будешь, как римский патриций!

— Хрениций! — ворчал дядя Жора, усаживаясь на пенек и проверяя взглядом гульфик. — Тебе хорошо говорить!

— А помнишь, как мать после войны сшила нам брюки из ленд-лизовского одеяла! — загорелся новой идеей отец. — Сносу им не было! Может, попробуем раскроить?

Дядя Жора молчал, давая понять, что с дураками разговаривать не намерен.

— Может, прорезать в рюкзаке дырки для ног, — осторожно сказал я. — И надеть его на манер шортов-бананов?

Дяде Жора задумался, звонко хлопнул себя по лбу, назвал меня гением и сказал, что можно попробовать сделать одежду из ватного спального мешка — прорезать дырки для ног и рук, перетянуть лишнее в талии ремнем, а капюшон надеть на голову, чтобы вся конструкция не сползала вниз. Мы с батей в общих чертах одобрили экстремальный тип одежды, и дядя Жора, схватив охотничий нож, принялся за раскрой и примерку.

Сначала он прорезал для ног слишком маленькие дырочки, стесняясь показывать при ходьбе кальсоны, и мы забраковали модель, как непрактичную для передвижения компанией: мешок висел ниже колен, и дядя Жора едва передвигал ноги.

— Да просунь ты их подальше! — настаивал отец. — Подними мешок выше колен, пусть торчат сапоги и немного подштанники. Будет типа простеганного ватного комбинезона с шортами. Зато пойдешь, как человек, а не какая-нибудь гусеница!

— Конечно, — одобрил я, — будете как средневековый франт с картинки: шорты-бананы, сапоги, зеленые чулки обтягивают ноги, крепкая палка в руках…

Дядя Жора посмотрел на меня уничтожающе, но совет принял.

Рюкзак, который мы помогли ему надеть за спину, придал дяде Жоре вид бывалого человека: путник вышел из леса, он и спит и ходит в универсальном спальном мешке. Капюшон надежно защищает его голову от клещей и комаров…

Кряхтя и сожалея, что нет зеркала, а смотреться с лодки в воду опасно, дядя Жора взял в руки спиннинг, повесил на грудь бинокль и повел плечами: «Ну как?»

— Главное, что тебе удобно, — подбодрил отец. — Садись в лодку, капитан!

Ефима мы не нашли. В открытом сарае валялись только стоптанные сандалеты и стоял ящик пустых бутылок с запиской: «Кто возьмет — убью! Ефим». Мы привязали к мосткам лодку и поставили в сарай весла.

Автобус приехал почти пустой, и дядя Жора юркнул в него первым. Он забился к окошку и, повернувшись к отцу, сказал, что надо было дождаться темноты и тогда ехать. Он походил на гусеницу.

— Ничего, — отец похлопал его по ватному плечу. — Кронштадтские нигде не пропадали! — Он предложил ему снять с головы капюшон и надеть шляпу, но брат отказался.

Я протянул кондукторше деньги, как выяснилось — мало.

— Если с вами инвалид, пусть покажет удостоверение, — сказала кондукторша.

Я извинился и откопал еще тридцать копеек. Дядя Жора достал из футляра бинокль и навел окуляры на кондукторшу.

— Да ладно, — махнула рукой тетенька, оторвав билеты на двоих. — Пусть не показывает… — И пошла на свое место к двери.

Дядя Жора перевернул бинокль на уменьшение и посмотрел ей вслед. Две бабульки с корзинками, сидевшие сзади на возвышении, дружно перекрестились и стали смотреть в окно замороженными глазами.

В Зеленогорске мы сошли не у вокзала, а попросились у водителя доехать с ним до кольца — там начинался пустырь с подступавшими к нему кустами.

Пацан в школьной курточке, когда мы пробирались по канаве вдоль Кривоносовской, выстрелил в спину дяди Жоры из рогатки и заулюлюкал. Я потопал ему вслед ногами, но не побежал.

— Надо послать Кирюху на разведку! — вглядываясь через бинокль в конец улицы, сказал дядя Жора. — Может, и одежду принесешь?

Я сказал, что попробую.

— Дуй, Кирилл.

Дядя Жора сунул мне бинокль, а отец, покопавшись в ведре, прикрытом папоротником, достал крупного красного рака.

— Дашь Чарли, чтобы не скулил. Ключи на месте. Если нарвешься на тетю Зину, скажи, что мы встретили знакомого, пьем пиво у ларька, скоро будем… И мигом обратно!

Не доходя до дачи метров двести, я лег под куст и навел бинокль на веранду дяди Жоры. Сквозь крупную листву сирени и тюлевые занавески на окнах смутно виднелась тетя Зина. Вот она появилась на крыльце, заперла дверь и, беззвучно шевеля губами, повертела головой: наверное, звала Чарли. Точно! Они вышли из калитки, и тетя Зина опустила ключи в карман халата. Огляделась и направилась в конец улицы. Чарли, шныряя по обочине и задирая лапу у каждого дерева, потрусил за ней. Скорее всего, она ненадолго пошла к соседке — Розе Ефимовне. Ага, вот они повернули к ее дому и скрылись в калитке. Я опрометью бросился назад доложить обстановку.

Дядя Жора азартно посмотрел на меня, на отца и, выскочив из канавы как мог припустил к даче. Мы шагом обогнали его у поворота.

— Открывайте дверь, готовьте одежду! — распорядился он, придерживая одной рукой капюшон, а другой подтягивая то, что считалось в его одеянии штанинами.

Дядя Жора важно прохаживался у своей веранды в отцовских штанах и свитере, когда вернулась тетя Зина с Чарли и недоуменно оглядела его:

— В чем это ты?

— Промок немного, Сергей дал сухое. Где ты ходишь?

— Не хватало еще тебе простудиться! — тетя Зина стала торопливо отпирать дверь. — К Розе Ефимовне за рецептом ходила. Как ваша рыбалка?

— Рыбы нет, а раков полное ведро наловили. — Дядя Жора закинул на плечо рюкзак и вошел в дом.

— Ого! — сказала тетя Зина. — Обожаю раков!

С колотящимся сердцем я влетел на нашу веранду и столкнулся с отцом:

— Ты ведро из канавы брал?

Отец страдальчески зажмурился и приложил руку ко лбу:

— Беги! Может, еще там! Стой!

Я вернулся. Отец вошел в комнату, скрипнул дверцей платяного шкафа и вынес мне хрустящую пятидесятирублевку:

— Если нет, то пробегись по буфетам, может, купишь. — Отец хлопнул себя по затылку. — Вот дураки!..

…Обежав все буфеты, включая банный, я поплелся в рыбный магазин на проспекте Ленина, надеясь купить хоть какой-нибудь рыбешки.

У ворот закрывшегося рынка сидел на ящике инвалид Шлыков. Перед ним на куске фанеры краснели раки. Они были размером с наших и также вкусно пахли укропом, лавровым листом, перцем…

— Самых крупных уже разобрали, — важно сказал Шлыков. — Сейчас и этих разберут, мужики за деньгами побежали.

— Это откуда? — торопливо спросил я.

— С Красавицы, кажется, — сказал Шлыков. — Дай закурить.

— Беру все! За сколько отдадите?

— За что купил, за то и отдам, — с достоинством сказал Шлыков. — Десятка!

V. Грустный июль

1

В то лето мы несколько раз ссорились с отцом — он хотел, чтобы я аккуратно выполнял обещанное и не забывал о своих обязанностях. У меня же ничего не получалось: возвращался с гулянья позже, чем обещал, забывал зарыть в лесу консервные банки, неделю не вспоминал о шланге, который требовалось свернуть и убрать в сарай, отдавал приятелю велосипед и потому не мог вовремя получить белье из прачечной. Многое было не так, как хотелось бы родителю.

— Пойми — так нельзя! — выговаривал мне отец. — На выполненных обещаниях мир держится! А невыполненные его разрушают!

Он начинал приводить примеры из ближнего и дальнего прошлого. Я понимал, что отец прав, но ничего не мог с собою поделать: на следующий день мне вновь указывали на мою забывчивость, и я начинал кипятиться.

В тот день я опять вернулся домой поздно и еще издали заметил, что в комнате бабушки горит свет. За шторами светился фонарик в виде тюльпана, который еще неделю назад я обещал бабушке перевесить ближе к спинке кровати. Стараясь не шуметь, я закрыл калитку на щеколду и неслышно поднялся на крыльцо. Завтра же с утра и перевешу!

Папа с дядей Жорой играли на веранде в шахматы. Чарли, свернувшись клубочком, дремал в кресле. Увидев меня, он приветственно стукнул хвостом по спинке кресла. На зеленом сукне письменного стола белели шахматные часы с упавшими флажками.

— А почему без часов? — спросил я, чтобы опередить вопрос о позднем возвращении.

— Сломались, сломались, — хмуро проговорил дядя Жора; он крепко прижимал к доске черного коня, которому Чарли сгрыз полголовы еще в щенячьем возрасте; дядька, похоже, проигрывал. — Такие нежные часы стали делать — не стукни по ним, понимаешь…

— Починим, починим, — сказал отец. — У нас в институте есть умелец, он после войны за одну ночь в Потсдаме куранты на ратушной башне починил, ему за это орден дали. И фарфоровую осу — символ трудолюбия. Шахматные часы для него — раз плюнуть!

— Кстати, о птичках, — сказал дядя Жора, не отрывая взгляда от фигур на доске. — Я тебе рассказывал, как меня в Астрахани на сдаточных испытаниях «Гнома» оса в ногу тяпнула

— Что-то не припомню, — уставившись в доску, отозвался отец.

— Ха! — сказал дядя Жора. — Эта хитрая тварь размером с воробья проникла в мой носок, дождалась, когда я суну туда ногу, и — вжиньк! — тяпнула в большой палец! Я так вопил, что горничная вызвала милицию, решила — убивают!

— Хорошо, что не в плавки, — отсмеявшись, сказал отец; он явно выигрывал.

— Жало оказалось размером со спичку, монтажными плоскогубцами тянули! — сказал дядя Жора. — Палец распух, как баклажан! Я ходить не мог — директор завода свою «Волгу» выделил, палочку пришлось покупать…

— И где же та палочка? — хитровато посмотрел на брата отец.

— Подарил швейцару в ресторане после сдаточного банкета. Коньяку треснул — опухоль рассосалась — палочка стала не нужна. Вот и подарил, хороший такой швейцар, похожий на бравого солдата Швейка, пусть, думаю, будет у него палочка.

— Ну, ходи, ходи! — поторопил отец. Ему не терпелось ощутить себя победителем.

— А ты не торопи! — огрызнулся дядя Жора. — Я тебя никогда не тороплю. — Он сжимал коня, словно боялся, что тот самостоятельно скакнет не туда, куда следует.

— Нет, торопишь! — упрямо сказал отец. — В первой партии торопил. Если сдаешься, так и скажи, и не мучай фигуру.

— А чего бабушка не спит? — спросил я.

Папа с дядей Жорой отпрянули от шахматной доски, словно она стала горячей, разом посмотрели на меня и переглянулись.

— Как не спит? Почему не спит?

— Не знаю. У нее свет горит.

— Что же ты сразу не сказал!

Братья разом поднялись, чтобы идти к бабушке. Чарли тоже засобирался, но я придержал его в кресле — нечего вертеться в спящем доме под ногами у взрослых. Пес зевнул, понюхал воздух и вновь уместил рыжую мордочку на лапу, соглашаясь с моим решением.

Последнее время бабушка много лежала, пила лекарства и к ней приезжал сутулый доктор из зеленогорской поликлиники — он писал неразборчивым почерком рецепты, с которыми я или сестрица Катька ездили на велосипедах в аптеку. Пару раз дядя Жора привозил из города другого доктора — румяного, коренастого, тот обстоятельно беседовал с бабушкой, пил на веранде кофе, рассуждал о новых способах отдаления старости, чесал Чарлику пузо носком красивого ботинка, приятно улыбался, и с его приходом всем становилось веселее, словно он одним своим присутствием отгонял болезни.

Бабушкина комната была на половине дяди Жоры, но считалось, что бабушка живет в двух домах, колхозом: на первое она могла отведать холодного борща, который приготовила тетя Зина, а жареного леща прийти есть к нам; кисель же из ревеня, который бабушка приготовила по своему рецепту, оба наших семейства пили в общей беседке на улице. Мама с тетей Зиной просили бабушку не утруждать себя готовкой, но она все равно готовила — то блинчики с вишневым вареньем, то окрошку, то кашу с изюмом, а то просто сушила в духовке ржаные сухарики с солью, которые шли нарасхват в обеих семьях.

Сколько себя помню, бабушка никогда не сюсюкала надо мной и Катькой, не называла сладенькими и золотыми, не вручала с показной торжественностью конфеты или мороженое, но и не ругала по пустякам, не грозилась рассказать родителям о твоих провинностях или не пустить купаться. Мы с Катькой ее любили. Она жила как-то незаметно, но стоило ей на денек уехать в город или уйти с подругой Варварой Степановной гулять в парк, а потом зайти в кинотеатр «Победа» на дневной сеанс, как в доме становилось пустовато. Что-то уходило из дома вместе с бабушкой. Чарлик грустно сидел на крыльце, бродил по участку и с нетерпением поглядывал на калитку — когда же вернется бабушка, прошуршит пакетиком и даст ему обрезок сочной докторской колбасы или просто ласково поговорит с ним о несносных воробьях и воронах, которые атакуют его миску. Нам с Катькой нравилось, когда бабушка приглашает в свою комнату с окнами на цветочные клумбы, дарит с пенсии какие-нибудь блокнотики с авторучками и деликатно интересуется молодежным житьем-бытьем. С раннего детства бабушка мирила нас с сестрицей. Улыбкой, ласковым шлепком она превращала вчерашнюю лютую обиду в пустяк, и я вновь разговаривал с кузиной, словно ничего и не было. Стоило бабушке обнять меня, как с души сходила тяжесть — я снова видел небо синим, чувствовал запах цветов, слышал густое жужжание шмеля на желтом цветке акации, а ведь еще пять минут назад изнывал от тоски и думал, как плохо живется на этом свете, хоть в петлю лезь… Катька — та вообще ходила к бабушке, как на исповедь, чем вызывала в тете Зине ревность. Они подолгу беседовали при закрытой двери, пили чай, и потом Катька выходила повеселевшая, с таинственной улыбкой на лице. Иногда она приходила в бабушкину комнату делать влажную уборку, и что удивительно — ее никто об этом не просил; у себя она могла месяцами не прибираться, а к бабушке шла весело, с каким-то комсомольским задором…

Дядя Жора с папой вернулись не скоро, сказали, что бабушка зажигала свет, чтобы принять лекарство, а сейчас она легла спать, и партию они доиграют завтра.

— Может, все-таки лучше в больницу? — Отец в раздумье прошелся по веранде. — Обследоваться, подлечиться.

— Ну не хочет она! — развел руками дядя Жора. — Что мы можем поделать?

— Настоять! Уговорить! — остановился отец.

— А смысл? Врачи же не требуют! — Дядя Жора отодвинул от края стола доску с загнанным в угол черным королем и принялся стелить постель. — Ладно, завтра решим!

— Не вздумай ночью двигать фигуры! — шутливо сказал отец. — У меня все ходы записаны. Помни — тебя ждет мат через два хода!

— Прорвемся! — беззаботно сказал дядя Жора, кинул подушку на диван и завалился на боковую.

Мы с отцом захлопнули дверь и вышли. Уличный фонарь не горел, и беседка огромным куличом поднималась из ночного сумрака. Вдоль забора темнели кусты. Вершины елей упирались в бледное небо — на нем дрожали мелкие звезды. Вдруг маленькая звездочка соскользнула с небосвода, чиркнула по краю серого неба и погасла, словно ее и не было.

— Звезда упала, — сказал я.

— Что-то в этом году звездопад рано начался, — зевнул отец. — Обычно в августе…

Мы подошли к нашему крыльцу и тихонько открыли дверь.

— А чего ты так поздно?

Отец включил свет перед лестницей на второй этаж, и тут же вокруг лампочки забились мотыльки..

— Гулял с пацанами, — соврал я.

— Понятно. — Отец потянул дверь в свой коридор, и она заскрипела. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. А инструмент у нас в сарае или в кладовке? Плоскогубцы, отвертка…

— В сарае. А что?

— Бабушке кое-что обещал сделать…

— Ну-ну, — сказал отец.

Я поднялся в свою комнату, сел у открытого окна и стал думать о Светке: люблю я ее по-настоящему или просто кажется? Наверное, все-таки люблю. Я вспомнил, как мы искали губами друг друга, и меня вновь стало поколачивать. Я закрыл лицо руками и стал улыбаться, как дурак; потом по щекам неизвестно от чего потекли слезы. Да, наверное, люблю по-настоящему. И если будет ребенок, я женюсь на ней… Мне уже девятнадцать лет, скоро закончу институт, буду ходить разгружать вагоны, куплю ей джинсы-клеш и розовую прозрачную кофточку, она будет катать в коляске ребенка, а по вечерам тыкаться в мое ухо губами и шептать: «Мне с тобой хорошо…» А я буду гладить ее рыжие волосы и целовать…

Уже зазеленел край неба и в лесу завозились птицы, когда я закрыл окно и рухнул спать.

Мне снилось, как я, раскинув руки, летаю над зеленогорским пляжем, а внизу на скамеечке сидит Светка с каким-то парнем. Шумят и грохочут волны, по пирсу топочут люди, кто-то вскрикивает… Чтобы разглядеть, с кем сидит Светка, я спускаюсь пониже, лечу на бреющем, мелькают панамки, зонтики, животы, но в небесах раздается щелчок, воздух теряет упругость, я падаю и зарываюсь носом в песок. В рот набивается песчаная каша. Дышать нечем. Я дергаю головой, просыпаюсь, судорожно вздыхаю над измятой подушкой…

2

В комнате у дверей стоит мама.

— Кирилл, — всхлипывает мама, — бабушка умерла.

Я сажусь на кровати, но тут же валюсь обратно и укладываюсь головой на теплую подушку — нет, это сон во сне, мне надо разглядеть, с кем сидит на скамеечке Светка…

— Кирилл, — раздается слабый голос мамы, — вставай, надо попрощаться…

В глаза словно песка насыпали — я зажмуриваюсь и начинаю моргать. На обоях сидит муха с зеленым отливом — она потирает лапки, срывается и с жужжанием улетает. Поднимаю голову, оборачиваюсь. Мама стоит у дверей, кажется, по ее щекам катятся слезы. Внизу хлопает дверь, раздается приглушенный лающий звук — похоже, рыдает тетя Зина.

Мама поворачивается, беззвучно прикрывает дверь и уходит. Сажусь на кровати, зажимаю руки между колен. Внизу вновь хлопает дверь, слышны тревожные голоса дяди Жоры и отца. Тетя Зина рыдает уже на улице. Она рыдает глухо и отрывисто, словно ее мучает кашель: «Кхы-кхы-кхы!»

Как же бабушка могла умереть, если вчера она ходила по участку, подвязывала цветы на клумбе, разговаривала со мной, ни на что не жаловалась! И врач, которого дядя Жора привозил из Ленинграда, улыбался и говорил, что бабушка молодец, у нее хороший тонус.

Дядя Жора неподвижно сидел на пеньке рядом с беседкой и, подперев голову руками, смотрел в сторону леса. Я не стал его окликать. В дальнем конце участка ухала, как сова, тетя Зина. Одной рукой тетя Зина держалась за заборный столб, другую руку со скомканным платком подносила к глазам и ухала, словно кто-то невидимый бил ее по спине: «Ух!.. Ух!..» От этого уханья мне стало как-то особенно нехорошо.

Катька с Чарликом на руках сидела на веранде и тоскливо смотрела в окно. Мама, забравшись на табуретку, завешивала простыней старое высокое зеркало. Чарлик встрепенулся при моем появлении, хотел выбраться из объятий, но Катька придержала его, и пес поздоровался со мной только грустным взглядом. Сестрица молчала, словно меня и не было. На письменном столе замерла неоконченная шахматная партия. Белые загнали в угол черного короля и его верного обтрепанного коня. Дядя Жора так и не успел сделать ход. Может, еще выберутся?

— Это всё я… — неожиданно проговорила Катька плаксивым голосом, еще крепче сжала собаку и принялась раскачиваться из стороны в сторону. — Бабушка просила купить ей мятные таблетки, а я забыла… — Она отпустила Чарлика на пол и, закрыв лицо руками, зарыдала. — А у нее сердце…

Чарлик отряхнулся, как после купания, понюхал мою брючину, взглянул на Катьку и улегся на свой матрасик возле двери.

— Не наговаривай на себя, — тихо сказала моя мама, слезая с табуретки. — Мятными таблетками сердце не спасешь… Фу, как милиционер накурил, надо проветрить…

— Милиционер? — спросил я. — А зачем он приходил?

— Его «скорая» вызвала. — Мама открыла дверь на улицу. — Составил акт о смерти. Так положено.

Неожиданно сестрица утерла слезы, прошагала на крыльцо и крикнула зычным голосом футбольного болельщика: «Мама! Немедленно прекрати!»

Тети-Зинино уханье у забора прекратилось, Катька убрала в карман джинсов платочек и вернулась в кресло.

Из кухни вышел отец.

— Идите, попрощайтесь с бабушкой, — сказал он, бледнея.

— Идите, идите, — покивала мама. — Уже все попрощались. — Она тихо заплакала и в отчаянии махнула рукой.

В коридоре горел тусклый свет. На полу возле бабушкиной двери стояли босоножки, на вешалке светлел плащ. Катька остановилась и закрыла лицо руками, сдерживая рыдания.

— Ну не надо, Катя, — попросил я; мне и без того было страшно.

Катька покивала, вытерла комком платочка слезы, распухший нос и судорожно вздохнула. Я понял, что мне надо идти первым и взялся за ручку. Дверь, обитая дерматином, тяжело отлепилась, и мы вошли. В комнате стоял полумрак и пахло лекарством. Я пригладил волосы, сел на табуретку и глянул на бледное лицо бабушки. Бабушка видела какой-то дивный сон, который она уже никому не расскажет. Сзади всхлипнула Катька.

На тумбочке возле кровати блестели две ампулы со срезанными горлышками. Стопка, чашка, пузырьки, серебряная ложка… Жирно чернел оборот копировальной бумаги с серыми оттисками строчек. Строгий бланк, исписанный убористым почерком, — «Акт о смерти». На стуле зачем-то лежало круглое зеркало из ванной…

На светленьких обоях, в том месте, куда нужно было перевесить бра, я разглядел карандашный крестик — его несколько дней назад поставила бабушка.

Посидев в оцепенении, я положил ладонь на бабушкину руку — она была холодной, чужой. Я заставил себя поцеловать бабушку в лоб и отошел к окну.

На табуретку села сестра. Она долго хлюпала носом, потом сказала плаксиво:

— Прости, бабуля…

Я стоял, сцепив за спиной руки, и не решался уйти. Я тоже хорош — так и не нашел времени, чтобы перевесить бра к изголовью. Ей было темновато читать, и она страдала, в то время как я гулял со Светкой по заливу и плясал на танцплощадке. А сколько бабушка сделала для меня хорошего!..

— Правда, наша бабушка самая красивая? — неожиданно прошептала сестра с незнакомой интонацией. — Да, она самая красивая, — словно кого-то убеждая, проговорила сестра, и мне показалось, что она тронулась; бывает такое — люди начинают заговариваться от горя, а потом сходят с ума. — Слышишь, бабуля? Краше тебя никого не найти. Правда, Кирилл?

Я кивнул, не оборачиваясь. Слезы накатились сами собой, и мне почему-то не было стыдно, что я плачу…

— Вот, бабуля, а ты мне не верила, — сдавленным голосом пропищала Катька, выскочила в коридор и там разревелась.

Я вновь подошел к бабушке, сел на табуретку и покосился на злосчастное бра в виде тюльпана. Конечно, бабушке было темновато читать. Она мучалась, но читала, терпеливо ждала, когда внук вспомнит про нее и перевесит… Я расплакался и мысленно попросил у бабушки прощения.

Когда я перестал плакать, бабушка все так же смотрела свой дивный сон, и я не был уверен, что она простила.

На улице светило солнце, щебетали птицы. На соседней даче играл приемник. Женщина везла мимо наших ворот малыша в коляске. Малыш теребил панамку и пытался ее сорвать. Удивительно — умерла моя бабушка, и никому нет дела. Мир живет своей жизнью. Вот и я когда-нибудь умру, а все кругом будут есть мороженое, ходить под ручку, купаться на пляже. А что, интересно, будет делать без меня Светка?..

Подошел отец, обнял меня и легонько похлопал по плечу. Тетя Зина, всхлипывая и тяжело ступая меж кочек с черничником, шла от забора. Мама показывала ей издали граненую рюмочку с каплями. Дядя Жора продолжал мрачно сидеть на пеньке, подперев голову руками.

И даже Чарли скорбел в своем уголке, положив голову на лапу и устремив хмурый взгляд на ножку стула.

3

Папа позвонил в больницу, и ему сказали, что машину из морга смогут прислать только во второй половине дня, и посоветовали везти своими силами. Дядя Жора сходил в гараж и приехал на грузовике. Молодой шофер в армейской гимнастерке откинул задний борт и раскидал по углам ящики и колеса. Мы вынесли бабушку на матрасе, положили в кузов и накрыли тонким байковым одеялом, словно отделяя ее от высоких зеленых деревьев, синего неба, солнца, птиц — всего того, что теперь ей не нужно…

Папа с дядей Жорой хмуро сели в кузове, я залез в кабину. Шофер звякнул щеколдами, закрыл задний борт, и мы поехали.

В зеркальце виднелись неподвижные женские фигуры, печально смотревшие вслед машине.

Мы подъехали к желтому домику морга, и папа с дядей Жорой вошли внутрь. Я вылез из кабины. Сквозь листву деревьев светило солнце, в больничном саду бродили люди в халатах и пижамах, читали на лавочках газеты. День обещал был жарким, и я представил, сколько народу соберется на пляже, как будут играть в волейбол, бегать в парк за газированной водой и мороженным. На ветку клена села маленькая птичка с серым острым хвостом, заглянула в кузов, где на полосатом матрасе лежала моя бабушка, испуганно пискнула и улетела.

Дядя Жора с отцом вышли из морга нахмуренными — что-то у них не ладилось. За ними вышел дядька в синем халате и такой же синей шапочке с завязками. Его нос был такой величины и значимости, что ему хотелось поклониться, отдать честь, щелкнуть перед ним каблуками. Шофер, высунувшись из кабины, восхищенно покрутил головой и одобрительно сплюнул.

— Подъезжай! — громко скомандовал носатый и стал смотреть вдаль, словно выглядывая кого-то.

Шофер откинул задний борт, и мы с ним залезли в кузов. Под тонким одеялом угадывалось лицо бабушки; теперь я бы не сказал, что она спит — произошло нечто другое, непонятное мне и страшное. Я наклонился, чтобы ухватиться за угол матраса и увидел на одеяле выцветшую нашивку: «Гоша Банников».

— Осторожно, осторожно!

Дядя Жора с отцом тихонько потянули матрас.

Мы с шофером приподняли свой край: бабушка была, как пушинка. Мы внесли ее в холодное, сладковато пахнущее помещение и положили матрас на обитый кровельным железом стол.

Сначала из морга вышел отец. Он горестно покачал головой и вытер слезы. Затем вышел дядя Жора с каменным лицом.

Он вытащил из портмоне деньги и сунул шоферу две десятки:

— Бери, бери! Спасибо тебе. Всё нормально!

Грузовик с урчанием уехал, и мы пошли к дому.

4

Вечером мы все собрались на веранде, и папа с дядей Жорой стали разбирать бабушкин чемодан с документами и фотографиями — они искали какую-то справку, чтобы можно было похоронить бабушку на зеленогорском кладбище.

— Чертовы бюрократы! — ворчал дядя Жора. — Как будто зеленогорское кладбище — Кремлевская стена!

Мама с тетей Зиной строчили на машинке саван из новой белой скатерти, нитки на котором почему-то нельзя было завязывать узелком, и ходили в бабушкину комнату, где в темноте лежали на кровати серое бабушкино платье, тапочки и платочек, в которых ее отправят на тот свет.

Чемодан, который не спеша разбирал дядя Жора, был небольшой, с желтыми потертыми боками, но в нем, как я понял, уместилась почти вся бабушкина жизнь.

Стопка почетных грамот. Две медали — со светло-зеленой ленточкой — «За оборону Ленинграда», и «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны» — с красной. Орден — китайский, витиеватый, с голубой и красной эмалью, — на нем поднималось из-за гор солнце, реял китайский флаг, внизу замерла короткая гусеница иероглифов. Бабушка получила его в пятидесятые годы за строительство металлургического завода.

Комсомольский значок, но не такой, как у меня, а тяжеленький — латунный. Такая же тяжеленькая капелька крови — донорский значок. Удостоверение Почетного донора СССР — бабушка сдавала кровь в блокадном Ленинграде, за что ей полагался дополнительный паек и скудный обед в день сдачи. Красивый значок ГТО — «Готов к труду и обороне».

А вот фотоальбом. Наша бабушка — молоденькая девушка в гимнастерке, берете, с сумкой противогаза через плечо — в осажденном Ленинграде. Вот бабушка уже в санатории — кипарисы, лестница с колоннами и львами — групповое фото, 1948 год.

— Господи, — вздохнула тетя Зина, — одни женщины. Мужиков-то почти всех на войне поубивали.

Вот сыновья обнимают свою маму с двух сторон: они в белых рубашках с комсомольскими значками, смотрят задиристо, не сразу и разберешь, где мой будущий папа, а где дядя Жора. Бабушка смотрит чуть тревожно, на ней светлая кофточка, массивный гребень в волосах…

Вот бабушка за кульманом: у нее строгое лицо, но заметно, что сделать строгое лицо ее попросил фотограф или начальство и она рассмеется, как только щелкнет затвор фотоаппарата. Вот бабушка на ноябрьской демонстрации с сослуживцами. Скромное пальто, шарфик, рядом высокий красивый мужчина пытается подстроиться к бабушке в кадр. На заднем плане провисший транспарант: «Да здравствует 37-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции!»

Пачка писем.

— Тут и наши с тобой. — Дядя Жора протянул отцу конверты с крупным детским почерком. — Помнишь, как из пионерлагеря писали?

— Помню, — кивнул папа. — Мама просила, чтоб писали по отдельности, а нам все некогда было — хором строчили: «Дорогая мамочка, мы ведем себя хорошо, привези, пожалуйста, ирисок…» Дураками были. Откуда у матери деньги на ириски? На хлеб едва хватало.

— Смотри-ка! — Дядя Жора осторожно извлек из вощеного конверта вышитую золотом звезду на картонной подкладке и два золотых шеврона. — Отцовские нашивки, — задумчиво проговорил он и взглянул на брата, — к военно-морскому кителю.

Отец надел очки, положил звезду на ладонь и принялся ее разглядывать. Мне показалось, он не только разглядывает, но и пытается вспомнить что-то важное; может, своего отца, которого арестовали, когда они с братом были совсем маленькими…

— Больше там ничего нет? — спросил отец, насмотревшись на звезду и перекладывая ее в мою раскрытую ладонь.

— Нет. — Дядя Жора заглянул в вощеный конверт. — Хорошо, хоть это сохранилось…

— Ничего не помню, — сказал отец. — А ты, Жора?

Звезда была вышита толстыми золотыми нитками, от нее струился отраженный свет люстры, она приятно грела руку, словно была живой… Я подержал ее и передал Катьке.

— Что мы можем помнить, если нам и пяти лет не было. Зато последующее хорошо помню…

— Ну и время было! — всхлипнула тетя Зина. — Кошмар!

— Да ладно тебе, — покосилась на нее моя мама. — Чего теперь вспоминать! Да еще при молодежи…

— А чего? Пусть знают. — Тетя Зина заморгала глазами. — Репрессии, культ личности — об этом писали…

— Писали, — холодно повторил дядя Жора. — Только не всё написали… Где же эта несчастная справка?..

Я вышел на улицу. Фонарик, который я не успел перевесить, не давал мне покоя. Чарлик выскочил за мной и побежал к дальней калитке, ведущей в лес, — проведать, не нарушает ли кто-нибудь наши границы. Самое обидное, что именно сегодня я собирался его перевесить, именно сегодня… Я обошел дом и остановился напротив темного бабушкиного окна. Если бы бабушка всего один раз почитала свою «Роман-газету» под перевешенным фонариком, мне и то было бы легче. А теперь… Мне вдруг представилось, что сейчас раздвинутся шторы, за стеклом покажется бабушка и с немой укоризной посмотрит на меня…

Прошуршал в темных кустах Чарлик, ткнулся носом в мою ногу. Я взял его на руки, прижал к груди, так, что ощутил, как бьется его доброе собачье сердце, и понес в дом. Чарлик лизнул меня в нос — мне показалось, он понимает, что мучает меня.

…Справку нашли — она была приколота к последней странице бабушкиной трудовой книжки.

5

Гроб опустили в могилу и стали сыпать рыжий песок. Было слышно, как гулко отзывается крышка гроба, обтянутая кумачом, а потом — только шелест песка, звяканье лопат и сопение могильщиков. Они сноровисто соорудили над бабушкиной могилой холмик, уложили венки и цветы, получили деньги и ушли, сверкая штыками лопат и волоча за собой крепкие веревки.

Мы сели в автобус и поехали домой. Светка тоже пришла на похороны, хотя и не была знакома с моей бабушкой, и осталась на поминки. Я познакомил ее с родителями. Отец рассеянно поздоровался, а мама покивала головой и погладила Светку по плечу: «Спасибо, что пришли, спасибо…»

На поминках я узнал, что бабушку очень любили и ценили на работе; что ей сто раз предлагали выйти замуж, но она отказывалась; что на поминках не чокаются; что бабушка за всю блокаду — как бы холодно и голодно не было — ни разу не позволила детям пропустить утреннее умывание, а мой будущий папа зимой сорок первого съел пластилинового зайца, которого вылепил его брат; узнал, что бабушка была из семьи потомственных учителей и хотела стать педагогом, но не получилось. Я много чего узнал на поминках про свою бабушку Елену Ивановну…

Еще узнал, что первые три дня после смерти человека его душа пребывает в доме, всё видит и слышит, и только на сороковой день отправляется на небеса.

…Через день после поминок, когда все немного пришли в себя, и в доме установилась гнетущая тишина, я взял инструмент и перевесил бра в форме тюльпана на то место, которое отметила крестиком бабушка. Уже в самом конце я так больно стукнул молотком по пальцу, что навернулись слезы, и я долго не мог их остановить…

VI. Космонавт

1

Отцу с дядей Жорой исполнялось по сорок пять, и юбилей было решено справлять на даче.

Мы сидели на дяди-Жориной веранде, куда днем заглядывало солнце, и прикидывали, что предстоит сделать в оставшееся до торжеств время. Гостей предполагалась пестрая туча: друзья-геологи, ученые из Сибири, моряки-подводники, школьный приятель-эквилибрист, мастер спорта по боксу, тети-Зинин брат-чечеточник. Человек тридцать, не меньше. Куда всех усадить, чем накормить и где потом разместить?

Отец с дядей Жорой сказали, что материально-техническую базу, то есть столы, скамейки и ночлег, они возьмут на себя, пусть женщины не волнуются.

— Надо сколотить П-образный стол и лавки, — предложил дядя Жора, поглаживая Чарли между ушей.

— Из каких досок ты собираешься делать стол? — спросила тетя Зина. — Не из тех ли, что на беседку?

— А из каких еще? Не покупать же новые! Зато сделаем шикарный стол — внукам останется! И на мои поминки еще сгодится, если бережно относиться и от дождя прикрывать. Вы же без меня потом не сколотите!

— Типун тебе на язык! — сказала тетя Зина. — А беседка? Вы же собирались строить новую беседку для чаепития и бильярда!

— Хорошо, — согласился дядя Жора, — не будем сколачивать стол. Вытащим со второго этажа ковры и постелем на траве.

— Ну да! — сказала тетя Зина. — Чтобы соседи подумали, что мы какие-нибудь узбеки. — И как будут сидеть женщины в праздничных нарядах?

— За узбекским столом женщины не сидят, — сказал дядя Жора. — Они только приносят кушанья и спрашивают мужчин, не надо ли еще чего.

— Да и ковры-то старые, — сказал отец, не отвергая узбекского принципа по поводу участия женщин. — Если только потом на них возлежать…

— Правильно! — сказал дядя Жора. — В темпе сколотим длинный стол и скамейки. А ковры почистим и расстелем неподалеку, для неспешных бесед и отдыха. Еще бы неплохо устроить журчащий фонтан из шланга и насоса, но это продумаем отдельно. Жалко, бассейн выкопать не успеем…

— Почему? — спросил я. — Если пригнать трактор «Беларусь»…

— Подумаем, подумаем, — пообещал дядя Жора. — Времени еще три недели. А ночлег организуем в палатках. Я привезу три армейские палатки, накосим сена, застелем брезентом и выдадим каждому одеяло.

— Жора! — сказала мама. — Где мы возьмем тридцать одеял? А пододеяльники?

— Хорошо, — сказал дядя Жора. — Пусть мужики спят в палатках без пододеяльников, а женщинам, если они такие фифочки и у них нет полета фантазии, найдем пододеяльники… Космонавта положим в доме…

Мы с Катькой переглянулись.

— Что? — тетя Зина строго посмотрела на мужа, будто слово «космонавт» было ругательным. — Какого еще космонавта?

— Обыкновенного, — пожал плечами дядя Жора. — Летчика. Из отряда космонавтов. Только об этом никому не следует знать. Может, он по здоровью не подойдет.

— Куда не подойдет по здоровью? — спросила тетя Зина.

— Туда! — дядя Жора показал рукой в потолок. — Для полетов в космос.

— А откуда он взялся?

— Познакомился недавно, — скромно сказал дядя Жора.

— Где? — допытывалась тетя Зина.

— Ну… познакомился случайно, — пожал плечами дядя Жора. — Экое дело!

— А сколько ему лет? — заинтересованно спросила Катька.

— Около тридцати, — сказал дядя Жора, листая список дел.

— Фу, какой старый. — Катька отвернулась и стала смотреть сквозь окно на калитку, возле которой крутились парни с велосипедами. — Я слышала, что в космонавты и в подводный флот берут коротышек. Представляю, что тут соберется за публика.

— Нет, ты объясни, — не отставала тетя Зина, — где ты с ним познакомился? И как его фамилия?

— Я же говорю: познакомился случайно, — сказал дядя Жора. — А фамилию не спрашивал. Зовут его Лёха. Алексей. Я ехал вдоль залива, а за ним бежали. Подсадил. Познакомились. Отвез, куда он попросил.

— И куда же он попросил?

— В военно-морской санаторий.

— Он что, там лечится? Больной?

— Не лечится, а отдыхает.

— А кто за ним бежал?

— Ну, какие-то хулиганы местные. Человек пять-шесть, поддатые. Они же не знали, что он будущий космонавт. Он вообще живет там инкогнито.

Знал я этот военно-морской санаторий у залива. Однажды после танцев мне поставили там такую сливу под глазом, что пришлось врать родителям, будто я толкал застрявшую в грязи машину, а рука соскочила с крыла, и я физиономией приложился о кабину. Два матроса с подводной лодки отчихвостили нас с приятелем на славу — бляхи так и мелькали, так и мелькали.

И главное, без всяких надежд на реванш — матросы ходили группами и одинаково одетые по гражданке.

— Ну ты даешь! — Тетя Зина покрутила головой и пожала плечами. — Кто-то бежит от хулиганов, ты сажаешь его в нашу машину, он говорит, что ему надо в санаторий, где он живет инкогнито, потому что космонавт. Это же смех! А если он жулик, воришка? Ты хоть документы у него спросил?

— Зачем мне документы! — сказал дядя Жора. — Я вижу, он приличный человек. Он видит, что я приличный. Разговорились. Я назвал несколько фамилий, он их знал, мы друг друга поняли. Научный мир тесен! Он хулиганам в шашлычной замечание сделал, они на него и поперли. А драться ему нельзя! Пришлось убегать. Он даже заплатить не успел. Чего тут непонятного?

— Он даже не заплатил! — Тетя Зина сделала паузу, чтобы у дяди Жоры было время и самому догадаться, какой он простачок. — И ты тут же пригласил его на день рождения?

— Он заплатил на следующий день, извинился. Мы с ним вместе ходили.

— Космонавты же не пьют! — Тетя Зина с удовольствием продолжала уличать мужа в ротозействе. — Что же он делал в ресторане?

— В шашлычной! — сказал дядя Жора. — В шашлычной! Он ел шашлык и пил яблочный сок. Он любит хорошие шашлыки. Понимаешь?

— Хорошо же в том санатории кормят, если по шашлычным слоняется, а потом убегает, не заплатив! И когда это было? — продолжала следствие тётя Зина.

— На днях и было. Он сегодня звонить должен. Я дал ему наш телефон.

— Нормально, — сказал отец. — Пусть приходит. Что ты, Зина, так разволновалась? Мужчины знакомятся при самых разных обстоятельствах. — Он честными глазами посмотрел на маму. — Вот я в молодости иду по Невскому — навстречу девушка зареванная идет… Ну, в общем, всякое бывает… Правильно Жора сделал. А он не говорил, когда полетит?

— Я так понял, что он сейчас на отдыхе после тренировок. Похоже, что бортинженером полетит. А когда — не спрашивал…

— Ну, ты даешь! — Тетя Зина походила по веранде и, опустившись в кресло, посмотрела на маму, ожидая сочувствия. — Если он на самом деле космонавт, как мы его принимать будем? — Очевидно, она вспомнила кадры кинохроники: «Чайка», эскорт мотоциклистов, Кремль, звон хрустальных бокалов, ордена из коробочек…

Мама с улыбкой пожала плечами. Ее, похоже, не пугало, что на юбилее будет космонавт.

— Обыкновенно! — развел руками дядя Жора. — Как всех. Просто бортинженер. Летчик. Мой знакомый. Зовут Алексей. Но никто не должен знать, что он будущий космонавт. Он заночует у нас, а на следующий день хельсинкским поездом уедет в Москву. У него путевка как раз кончается.

— Я могу проводить его до вокзала, — вызвался я. — Со мной его никто не тронет, я всех пацанов знаю.

— А продукты? — Тетя Зина подошла к столу и потрясла отдельной ведомостью с цепочкой имен и телефонов, по которым их следовало добывать. — С ума сойти!

Папа сказал, что приготовит такие шашлыки, что все пальчики оближут. Главное, чтобы дядя Жора добыл обещанную баранину.

— Добудем! — радостно пообещал дядя Жора. — Это будет фирменное блюдо — «шашлык перед стартом»!

2

Вскоре дядя Жора взял у соседа станок, и мы с отцом стали стругать на нем доски для стола и лавок.

Отец с дядей Жорой составили длинный список подготовительных дел, и по мере приближения к 9 августа мы вычеркивали из него пункт за пунктом. Наш список укорачивался, а список, составленный мамой с тетей Зиной, разрастался.

Вдруг выяснялось, что им обеим нужны новые фартуки, тапочки, туфли, специальные лотки, казан для плова, подставки под салфетки, яйцерезка, две хорошие терки, не говоря уже об особых продуктах. Катька тоже выкатила родителям требования, словно ей предстояло быть распорядительницей бала: брючный костюм, туфельки, шарфик, брошка с колечком, сережки, хотя бы из искусственных алмазов, и прочая девичья придурь.

Вскоре дядя Жора привез из города двадцать блестящих шампуров из нержавейки и мангал на ножках, переливающийся фиолетовым цветом в местах сварки. Все это изготовили знакомые умельцы с опытного завода за литр казенного спирта.

Затем умельцы осчастливили дядю Жору насадкой на огородный шланг в виде ракеты, и получился неплохой фонтан — ракета писала водой до второго этажа, сея водяную пыль на кусты черничника и тети-Зинины флоксы.

Дядя Жора сказал, что по сценарию я должен буду включить фонтан, когда все усядутся за стол и он три раза постучит ножом по бокалу. Потом я могу выключать и включать фонтан сколько мне заблагорассудится, главное, чтобы насос не перегорел.

— Ну, хорошо, — тихо сказал отец, когда мы сидели на лавочке и наблюдали, как рекомендованный соседом плотник сколачивает столы. — Шашлыки, плов, фонтан, ковры для возлежаний, палатки — это все хорошо. Но мы же должны чем-то удивить публику! Должны показать, что девяносто лет на двоих прожили не зря и кое-чему научились! А, как ты думаешь?

— Я только об этом и думаю, — нервно сказал дядька. — Бассейн мы не успеваем. Может, гигантские шаги вокруг вон той сосны устроить? Спилить, к чертовой матери, нижние ветки, я закажу металлический поясок со штангами, привесим канаты…

— Слабо, — поморщился отец. — Это все ретро. Мы должны смотреть в будущее. Не забывай, кто будет среди гостей.

— Парашютную вышку, что ли, устроить? — Дядя Жора задрал голову вверх, оглядывая высокие сосны и ели на участке. — И сиганем вместе.

— Я без шуток, — сказал отец. — Любой юбилей — это всегда разговор со временем. Подведение некоторых итогов…

— Что ты предлагаешь? Концерт «Этапы боевого пути»?

Отец хмуро помолчал.

— А привезешь его ты? — тихо спросил он.

— Сказал, что сам. Ему не нужна афиша.

— А охрана ему полагается?

— Сомневаюсь, — сказал дядя Жора. — Не забывай — он согласился приехать инкогнито.

Я сидел рядом в шезлонге, и отец многозначительно покосился на меня. Понял, дескать? Не болтать! Инкогнито!

Отец с дядей перешли на шепот, и я пошел помогать плотнику — тот собирал на земле очередную столешницу, безжалостно оставляя на сливочных струганых досках следы сапог.

Я выпрямлял на куске рельса гвозди и думал, что бы такое оригинальное подарить отцу и дяде Жоре.

Плотник был космат, бородат и походил на героя фильма, обнаруженного моряками на необитаемом острове. Колоритная фигура.

Выражался он соответственно. «Значит, ты против диалектического материализма, — обращался он к кривоватой доске, дававшей щель в общей сплотке. — Решила стать левой уклонисткой. Придется отправить тебя к хунвэйбинам на перевоспитание…» Он откладывал доску в сторону.

— А у твоих паханов шило есть? — задумчиво спросил меня плотник, сев перекурить.

— Шило? Есть! — Я поднялся. — Принести?

— Налей грамм пятьдесят и поставь в сарае на верстаке. Только тихонечко.

Я остановился, постигая образность его речи. Игла шила должна быть не менее пятидесяти миллиметров? Поставить — значит воткнуть. Тихонечко — чтобы не уколоться…

Я откопал в ящике шило, воткнул его в верстак и позвал плотника. Звали его Яшей.

Яша долго не выходил из сарая, и я слышал, как он скребется на полках и двигает банки с краской и растворителем. Я собирал в ведерко выпрямленные гвозди, когда Яшина борода показалась в проеме сарая. Он сманивал меня глазами внутрь.

— Где? — нетерпеливо спросил он в полумраке.

— Да вот же! — я показал на воткнутый в дерево инструмент.

Яша потрясенно посмотрел на шило, потом на меня:

— У тебя сколько по ботанике было?

— Не помню. А что?

— Чтоб тебе девушки так давали, как ты мне дал, — удрученно сказал Яша. — Шило — это спирт! Первый раз слышишь, студент?

— Спирта у меня нет…

— А если поискать? — тяжело вздохнул Яша, опираясь руками на верстак. — У меня без спирта зрение садится. Уже по гвоздю плохо попадаю. Смотри! — Он вытянул к свету руку и предъявил вспухший фиолетовый ноготь. — На секретном полигоне зрение посадил. Медицина бессильна — только спирт включает глазные колбочки и палочки. Я уже и тебя с трудом различаю… — Он посмотрел на меня жуткими мертвеющими глазами.

Я тайком залез в подпол и налил майонезную баночку спирта.

— Тут с запасом, — сказал я, передавая баночку. — Так налилось. Если останется, можете взять с собой. — Яша был мне симпатичен.

— Ты на каком курсе учишься? — спросил Яша, осторожно наливая спирт в эмалированную кружку.

— Перешел на пятый. — Я поглядывал через дверь сарая на улицу. — Потом диплом.

— Это ошибка твоих консервативных преподавателей! — Он выпил, не морщась, и посмотрел на меня просветляющимися глазами. — Тебе сразу должны были дать красный диплом и назначить академиком!

Отец позвал меня носить сено с лесной лужайки, и мы, прихватив Чарли, грабли и кусок брезента, ушли через дальнюю калитку.

Когда мы вернулись с первым тюком сена, дядя Жора разворачивал шатровую армейскую палатку. Мама с тетей Зиной стрекотали на веранде швейной машинкой, изготавливая одну большую простыню. Катька наверняка болтала по телефону.

Плотника Яши нигде не было. Дядя Жора сказал, что плотник смылся как-то незаметно, но, судя по оставленному инструменту, скоро должен прийти. Я обследовал сарай и нашел эмалированную кружку висящей на гвозде. От нее еще свежо пахло спиртом. Топор, пила, молоток, гвозди — все лежало на земле среди разбросанных досок. Похоже, его зрение не восстановилось до нужного уровня, и он пошел продолжить лечение.

Стало накрапывать, и мы с отцом затащили доски под навес и убрали инструмент. Готовую столешницу занесли в сарай.

Втроем мы быстро поставили палатку и раскидали по ней сено. Потом принесли с лужайки оставшиеся клочья пахучей хрусткой травы и остались в палатке, радуясь, что нас не мочит дождик и можно лежать на сене. Чарли намял себе удобное гнездышко у входа и задремал под наши разговоры.

— Классно! — сказал отец, прислушиваясь к стуку дождя по натянутому брезенту. — Я бы все лето так жил! Свежий воздух, запах сена!

— Комары! — добавил дядя Жора.

— Змеи! — добавил я.

— Пессимисты. — Отец грыз соломинку. — Кирилл, принес бы чайку!

— Да-да, — сказал дядя Жора. — Что-то пить захотелось. Принеси, пожалуйста. Сооруди так все культурно на подносике… Халвы у тети Зины спроси.

Маме с тетей Зиной было не до нас. На спинки стульев была натянута огромная простыня во всю веранду. Мама ползала по полу, пузырила головой материю и подавала из-под нее команды:

— Вот здесь еще прошей! — она тыкала пальцем, и на простыне возникала пирамида. — Только осторожно!

Катька, как я и предполагал, болтала на кухне по телефону.

Я встал напротив нее и скрестил на груди руки в ожидании.

— Ну что тебе? — прикрыв трубку ладонью, недовольно спросила Катька. — Телефон нужен?

— Батя велел тебе быстро принести три чая в палатку! — сказал я. — С халвой, пряниками и сушками. Мигом, он ждет!

— В какую еще палатку? — сделала большие глаза Катька.

— Принесешь — увидишь!

Я взял из вазочки сушку и пошел обратно.

— Ну что наш чай? — тревожно глянул на меня отец.

— Сейчас Катерина сделает.

Я подлег к Чарли и поделился с ним сушкой. Плотник Яша не выходил у меня из головы. Если узнают, что я наливал ему спирта, мне попадет. Майонезная банка спирта — почти бутылка водки! Вполне мог загудеть.

3

Предчувствие меня не подвело. Плотник-философ Яша загудел. И влетело мне по первое число.

Поутру, выпустив из дома Чарли по его малой собачьей нужде, тетя Зина завопила нечеловеческим голосом, а Чарли зашелся испуганным лаем, быстро перешедшим в истошный вой. Все проснулись.

Сонный дядя Жора выскочил с кочергой на крыльцо и увидел нетвердо стоящего косматого бородатого мужика, держащегося за дверной колышек палатки и справляющего ту самую нужду, по которой и выпустили на улицу Чарли. Под собачий вой и крики жены дядя Жора признал в нем вчерашнего плотника и хотел было огреть кочергой по спине, но Яша, погрозив пальцем, провалился в палатку и тут же захрапел.

Когда мы с отцом и мамой прибежали к палатке, дядя Жора пытался зацепиться кочергой за брючный ремень плотника и выволочь его на свет божий, чтобы он не храпел нахально в нашей палатке. Тетя Зина заперла быстро осипшего Чарли в дом, а отец, откинув полог палатки, рассмеялся:

— Проспится и уйдет! Не мешайте ему!

— Господи, — сказала мама, зябко кутаясь в халатик, — а ведь где-то семья ждет…

— Да какая семья! — нервно сказала тетя Зина, вышагивая вдоль палатки. — Какая у него может быть семья! Я чуть не умерла со страху! Сейчас позвоню в милицию — пусть забирают!

— Вот подлец! — сказал дядя Жора, оставив попытки вытащить плотника кочергой. — И еще храпит, как у себя дома! Вы только послушайте!

— Что, уже гости приехали? — позевывая и прислушиваясь к храпу, спросила, появляясь на крыльце, Катька.

— Ага, — кивнул я. — Пел под твоим окном серенады, а потом напился и завалился спать.

— Не смешно, — сказала Катька, направляясь к летнему туалету.

Казалось, в палатке ритмично работал некий механизм, перегонящий по трубам воздух сквозь воду. Помогала ему урчащая шестеренка. Лишь иногда механизм замирал на мгновение, словно раздумывая, а не остановиться ли ему, и храп с пугающими всхлипываниями и бормотаниями продолжался.

Мы позавтракали на нашей веранде, подальше от храпа, и дядя Жора с отцом принялись всерьез будить плотника, чтобы не смешить проходящих по улице соседей.

Они теребили его за плечо, причмокивали на ухо, тонко посвистывали, переворачивали общими усилиями на другой бок, резко кричали: «Зарэжжу!», чтобы он ощутил весь драматизм своего положения, но добудиться удалось лишь звяканьем посуды над самым ухом храпельца.

Яша выполз из палатки и, увидев стоящую на крыльце тетю Зину, пугнул ее:

— Могу помереть! Налей стопочку!

— Иди-иди… — Отец с дядей Жорой, взяв плотника под руки, принялись поднимать его с колен.

— Здесь тебе не рюмочная! — устыдила тетя Зина. — И не ночлежка! Скажи спасибо, что в милицию не позвонила! Катись, милый, откуда пришел!

— Порядочные люди так не поступают. — Яша не спешил подниматься. — Сказали «а», говорите «бэ». Организм требует поправки.

Дядя Жора оставил плотника и подошел к тете Зине:

— Уйди вообще с крыльца! Он думает, что ты с ним кокетничаешь.

— Что ты говоришь! — тетя Зина подбоченилась. — С кем это я кокетничаю? С этим охламоном? Тьфу на вас! Мужики, называется! Не могут пьяного обормота усмирить! Я кокетничаю… Это надо же!..

Тетя Зина ушла в дом, и Яша, вновь норовя улечься, взмолился:

— Мужики! Спирту! Пятьдесят грамм! Сразу уйду…

Отец с дядей Жорой переглянулись и посмотрели на меня.

Я еще надеялся, что пронесет, но Яша выдал меня с потрохами:

— Добрый хлопец, принеси еще шила, ничего не вижу…

— Поднимайся! — твердо сказал отец, не глядя на меня. — Я принесу за ворота. Ну!

— Точно? — Яша повернул в сторону отца лохматую голову с травинками в волосах.

— Точно! Иди и жди меня на бревнах.

Когда плотник ушел опохмеленный, с меня стали снимать стружку сразу в двух направлениях.

Дядя Жора говорил, что только несмышленый болван может налить спирту работяге, не закончившему работу.

Отец напирал на то, что брать спирт без спросу равнозначно воровству. Не важно, для каких целей — вправить палочки-колбочки завирухе-плотнику или выпить самому. Не твое — не бери!

— Надеюсь, ты не пил с ним? — строго посмотрел на меня отец.

— Нет, конечно. Мне его просто жалко стало…

4

Дядя Жора вернулся из города, поставил свою «Волгу» в гараж и крикнул отцу, чтобы он подтягивался в беседку для подведения итогов.

Мама с тетей Зиной, управившись с первой гигантской простыней, взялись за изготовление второй. Я выравнивал место под две оставшиеся палатки. Задача была непростая: я вбивал колышки, натягивал шнуры и пересаживал кусты черничника. Потом привозил тачкой песок и разбрасывал его лопатой по квадратам. Участок грозил приобрести вид бивуака, в котором остановился эскадрон гусар летучих.

Катька поливала из лейки цветочки и умудрялась смотреть сквозь стекла веранды «Ну, погоди!» по телевизору. Как маленькая, ей-богу! Двадцать лет, с меня ростом, а не чувствует никакой ответственности…

Отец с дядей Жорой листали списки дел и гостей, пили чай и поворачивали головы в сторону близкого леса. Там бродили грибники-браконьеры, собиравшие наши черные грузди и сыроежки.

Возглавлял браконьерскую бригаду пенсионер Павел Гурьянович, рекомендовавший нам плотника Яшу. Он второе лето оснащал углы своего дома бетонными башенками, которые заливали мужики, словленные им у пивных ларьков возле вокзала. Одна башенка была готова и переливалась ромбиками разноцветных стекол. По вечерам в ней симпатично светилась настольная лампа.

— Ну что, нашли Яшу? — крикнул Павел Гурьянович, подходя к забору со стороны леса.

— А мы и не искали! — поздоровался с ним отец.

— Это недели на две, — сказал сосед. — Ему ни грамма нельзя! Таков русский человек.

— При чем здесь русский, — ворчливо заметил дядя Жора. — У меня в КБ семь национальностей, и все выпить не дураки. Только налей да укажи повод.

— О-оо! Не скажите!

Павел Гурьянович стоял у калитки, явно ожидая продолжения интересной темы, и отец махнул ему рукой: заходите!

Павел Гурьянович мне не нравился. Какой-то скользковатый тип с улыбочкой в бородке. Но я подошел — вдруг сообщит что-нибудь про бедолагу Яшу.

— Не скажите, не скажите, — продолжил Павел Гурьянович, заходя в беседку и поправляя листы папоротника в корзине, чтобы не было видно грибов. Он никогда не хвастался своими грибными трофеями. — Не скажите. Вот еврей, например, никогда не напьется. Это наш русский мужик — до смерти работает, до полусмерти пьет. А еврея не споишь…

— А вы пробовали? — спросил отец.

— Я, как всякий русский человек, с подозрительностью отношусь к людям этой национальности… — ушел от прямого ответа Павел Гурьянович; он снял соломенную шляпу и положил ее на корзину. — Но, — он поднял палец и улыбнулся в бородку, — как всякий русский интеллигент, старательно делаю вид, что просто их обожаю! У вас, я слышал, скоро юбилей и будут весьма значительные особы?

Отец с дядей Жорой осторожно переглянулись и посмотрели на меня. «Кто выдал?» — спрашивали их одинаковые глаза. «Ну, не я же!» — ответил я оскорбленным взглядом.

— Да, — отец барабанил пальцами по скамейке беседки. — Девяносто на двоих! Кошмар! Гостей понаедет…

— А я вот без подозрительности отношусь, — дядя Жора взглянул на соседа слегка вызывающе. — Значит, по-вашему, я не русский человек?

И вновь Павел Гурьянович не ответил.

— Гости — хорошо, но всегда возникает вопрос протокола, — продолжил он, усмешливо поглядывая на братьев. — Вопрос совместимости в одной компании некоторых особ с другими особами. — Он поскреб затылок и огляделся. — Вот в одной организации был случай. Спроектировали важный промышленный объект, обмыли это дело, а буквально через два дня по Би-Би-Си передают: так, мол, и так — Советский Союз приступает к осуществлению своих планов по освоению не будем говорить чего…

— И что? — спросил отец.

— Ничего особенного. — Павел Гурьянович поднялся, собираясь уходить. — Просто потом вспомнили, что на банкете были два человека из соседнего отдела с фамилией на «ич», которым совсем не обязательно было там присутствовать… И гостеприимного начальника отправили на пенсию.

— Чушь! — дядя Жора собрал бумаги в стопку и постукал ею о край стола.

— Как знать, как знать… — Павел Гурьянович навесил корзину на руку. — Я через эту калиточку могу выйти?

— Конечно, — кивнул отец. — Выходите…

Чарли проводил Павла Гурьяновича до калитки, задрал лапу на заборный столбик, сикнул и весело вернулся в беседку.

— Черт его знает, зачем он все это рассказал… — Дядя Жора с рассеянным взглядом тронул остывший чайник. — Кирилл, будь другом, поставь еще. И принеси в палатку, там уютней… А кем он раньше работал, Сережа? Не знаешь?

— Шут его знает! — Отец пожал плечами и принялся задумчиво листать списки приглашенных. — Только завари покрепче, Кирилл!

Я взял чайники и пошел на нашу кухню.

Кто же мог болтануть про космонавта? Катька? Мама с тетей Зиной?.. Скорее всего, Катька, решившая выпендриться перед местными кавалерами. Вот, дескать, у нас на юбилее космонавт будет. Или: «Попробуйте угадать — кто к нам на юбилей приедет? Холодно… Теплее… Горячо… Ха-ха-ха, не скажу!» Это в ее стиле. А ребята уже и так все поняли.

Я медленно, чтобы не расплескать заварку из чайничка, подходил к палатке и услышал сквозь брезент приглушенный голос отца:

— Все-таки у него дикая секретность. Может, им нельзя. Поставим человека в неловкое положение… Тебе надо с Серегой посоветоваться.

— Завтра съезжу, — хмуро отвечал дядя Жора. — Не по телефону же такие вещи обсуждать…

— А если нет? Телеграммы давать? И что скажешь в телеграмме? Кошмар, просто кошмар! Я с Гуревичем с институтской скамьи, пол-Сибири облазили, двадцать лет дружбы — что я ему скажу? Легче, по-моему, дать отбой этому парню.

Я побибикал перед входом в палатку, и отец откинул полог, впуская меня с чайниками. Он сидел, поджав ноги по-турецки, и грыз соломинку.

Дядя Жора лежал на спине, подложив под голову руки. Вид у обоих был невеселый.

Как я понял, их разволновал своими намеками Павел Гурьянович, и теперь они прикидывали, удобно ли секретному космонавту встречаться с их друзьями-евреями.

— Ладно, — сказал дядя Жора, поднимаясь. — Не нагнетай. Тамлер мне тоже не чужой человек, не говоря уж о Лившице. Завтра все выясню… Сегодня надо столы доделывать. Неделя осталась…

Дядя Жора осторожно принял у меня чайник с кипятком и поставил его на сено.

— А вообще, я хотел ему одну идею толкнуть! — сказал он мечтательно. — Оптический прибор для подманивания пришельцев в космосе!..

5

Мама с тетей Зиной ходили чернее тучи, словно предстояло справлять не юбилей, а поминки.

Рыбно-икорную цепочку держал в напряжении некий Семен Аркадьевич, пропадавший в отпуске. Колбаса твердого копчения была под большим вопросом. Майонез с горошком обещали достать чуть ли не в последний день, и наши женщины только качали головами и тяжко вздыхали, просматривая гастрономическую ведомость.

Катька напускала на себя вид бесприданницы, посватанной за богача-урода. Тетя Зина отказала ей в покупке сережек, и теперь та, онемевшая сидела в шезлонге с книгой, давая понять, что разговаривать с обманщиками-родителями не имеет ни малейшего желания. Да, пусть гости увидят, как плохо экипирована в ювелирном смысле единственная дочка Георгия Михайловича и Зинаиды Сергеевны! Пусть подивятся, какая она нищенка и оборванка — ходит в старых бирюзовых сережках.

Тут еще Чарли подцепил клещей в уши, и дядька с тетей Зиной каждый день водружали его на стол и, прочистив уши, мазали их мазью. Чарли вырывался, сучил лапой, словно заводил мотоцикл, взвизгивал, крутил башкой, и дядька уговаривал собаку потерпеть, приводя в пример партизанских собак, которые терпели от фашистов и не такое, но никогда не выдавали местонахождение лагеря.

— Да, Чарли, да, — уговаривал дядька, — партизанские собаки и не такие пытки терпели. Им и хвосты отрывали, и в уши палками лазали, и плетками били. А они ничего, терпели. Потерпи, Чарли, потерпи. Сейчас мамочка закончит. Правда, мамочка?

— Правда, правда, — нервничала тетка, обмазывая розовую извилистость уха дегтярной мазью. — Зачем ты собаку пугаешь? Какие еще фашистские пытки?

— А как же! — Дядька продолжал воспитание собаки квазиподвигами предшествующих поколений. — Сколько собак удостоено звания «Заслуженный пес Советского Союза»? Не знаешь! Вот то-то. За одну только войну не меньше батальона собак наградили. А сколько за космос? Никто не знает, секретные данные. А за разведку в глубоком тылу врага? Э-э, есть такие заслуженные псы, что им ордена вешать некуда, и грудь, и бока — все завешено. Хоть на хвост прицепляй. Да, Чарли…

Странно, но Чарли, словно перед его взором и впрямь вставала портретная галерея мужественных сородичей — собаки-санитары, собаки-камикадзе, псы — ночные разведчики, собаки, погибшие в фашистской неволе, — Чарли после призыва хозяина брать с них пример замирал с пионерским взглядом и вел себя терпеливее.

— О, господи! — сокрушалась тетя Зина. — Уж скорее бы все прошло! Я уже литр валерьянки выпила!

— Через три дня мы с тобой вымоем посуду, отправим гостей и все забудем, — подбадривала ее мама. — Сядем на крылечке, расслабимся, споем…

Мы с отцом сколотили столы и скамейки. И даже покрыли их мебельным лаком в три слоя — получился сплошной блеск! Столы, сложенные столешницами внутрь, стояли у забора за сараем, чтобы не привлекать внимания прохожих. Три армейские палатки, сложенные в чехлы, ждали своего часа. У забора, ближе к лесу, стоял стог сена, словно мы держали корову.

Дядя Жора напилил ольховых чурочек для шашлыков и бил себя в грудь, уверяя, что баранина будет — ее обещал татарин Вася из мясного подвальчика напротив вокзала, надо только приехать с машиной в назначенный час по телефонному звонку. Исландские бараньи ножки дядя Жора сам отобрал и оставил в складском холодильнике, дав аванс в тридцать рублей и посулив при окончательной расплате отблагодарить Васю бутылкой спирта.

Как я понял, живший в Комарове академик Сергей Сергеевич, с которым дядя Жора в пятьдесят втором болтался на стропах парашюта под брюхом транспортного «дугласа», не сказал ни «да», ни «нет» по вопросу совместимости космонавта с друзьями-евреями. Он предложил дядя Жоре самому закинуть космонавту удочку на эту тему: как вам, дескать, такие компании, не возбраняются? Дядя Жора остался недоволен таким советом.

— Нет, — сказал он, вернувшись из Комарова, — никаких удочек! Академики Иоффе и Раушенбах тоже не Ивановы. И наши друзья не хиппи, а кандидаты и доктора наук! У некоторых допуск первой формы! А мы будем тень на плетень наводить и бояться тележного скрипа!

— Правильно! — сказал отец. — Я одного Гуревича на сто Раушенбахов не поменяю. Ты же знаешь, как он двое суток тащил меня на себе! Это нас Павел Гурьянович сбил! Кстати, что за отчество такое?.. — рассмеялся он. — Мы его-то приглашать будем?

— Если зайдет поздравить, то оставим. А специально гонцов посылать не станем. Кстати, Серега не приедет — у него опять обострение. Вчера ему на моих глазах три укола впилили…

6

Гости стали приезжать уже накануне вечером. Отец с дядей Жорой, одетые в одинаковые джинсы и ковбойки, обнимались с ними у калитки и вели показывать дачу. «Классно! Классно! — заглядывали в подпол и на чердаки наиболее любопытные. — И кто здесь раньше жил? Генерал? Сразу видно!»

Тети-Зинин брат-чечеточник в качестве приветствия отбил на крыльце несколько звонких проходов лаковыми туфлями и сказал, что крыльцо следует укрепить и покрыть специальной бак-фанерой, тогда он, дескать, сможет показать настоящий класс. То же самое он сказал про полы на верандах, в комнатах и на втором этаже. После этого он тихо выпил привезенную с собой маленькую и пошел проверять полы в сарае.

В эмалированном бачке томилась в маринаде баранина. Мама, тетя Зина и Катька чистили горы вареных овощей для салатов и отрезали головы селедкам. Я вскрывал банки с горошком, выносил очистки на помойку и ждал, когда меня отпустят ставить палатки и разводить костер. Отец сказал, что костер зажжем ближе к ночи — для уюта и от комаров. Чарли шнырял по участку за гостями и путался под ногами. Поначалу он бежал к калитке и лаял на входящих, но потом догадался, что это стихия, и успокоился. Только обнюхивал внесенные сумки и нервно зевал.

Дядю Сашу Гуревича я узнал сразу, по фотографиям. Он с моими родителями бывал в геологических экспедициях, а потом остался работать в Сибири.

— Ну я и напился в самолете! — заулыбался Гуревич, обнимая сначала отца, потом дядю Жору. — Уже в глазах двоится! А это что за девушка? — Он обнял и маму. — Элька, ты все молодеешь!

Мама заморгала глазами и чуть не прослезилась. Они не виделись лет десять.

— А это Кирюха! — Дядя Саша стиснул меня в объятиях и уколол черной, как уголь, бородой. — Сопля несчастная! Помнишь, как ты меня описал?

Я, конечно, не помнил, но описанный в детстве дядя Саша мне понравился. Здоровый улыбчивый мужик с крепкими жесткими руками. Катьку он назвал невестой и поцеловал ей руку. Тете Зине сказал комплимент, от которого она засветилась, и стал вытаскивать из огромного рюкзака промасленные свертки с сибирской рыбой.

Потом мы ставили с ним палатки, и он учил меня, как надо правильно вязать узлы и раскладывать сено.

Чечеточник дядя Гена, поводя плечами, ходил по гравийным дорожкам и бормотал, что нас надо раскулачивать. Особенно ему не понравилось, что тетя Зина не разрешила ему стучать каблуками на просторных балконах, где пол годился для чечетки, но могли оторваться люстры на верандах. Дядя Гена считал, что его искусство выше такой чепухи, как люстра. «Хоть бы помост какой-нибудь сколотили, — ворчал дядя Гена. — А то как валенками по снегу. Знали ведь, что приеду…»

Ближе к ночи приехал доктор наук Тамлер из новосибирского Академгородка — худощавый дядечка в очках с веселыми детскими глазами. У него тут же отобрали чемодан и принялись раскачивать на руках и подбрасывать в воздух. Он прибыл из Москвы, где ему вручали какую-то научную премию. Привезла его черная «Волга» с шофером, которая тут же уехала.

Мы с дядей Сашей развели веселый костер, и мама с тетей Зиной застелили сено в палатках своими грандиозными простынями. Положили стопочками одеяла и подушки. На тот случай, если уже сегодня захотят ночевать на улице. Мы с Катькой притащили самовар и поставили на новый стол. Отец включил фонарь, висящий на сосне, но на него замахали руками: без него, дескать, уютней! Я пересчитал рассевшихся у костра гостей — десять. С нами и Чарли — уже семнадцать персон. И еще должно быть столько же, как минимум. Плюс космонавт.

Гуревич взялся настраивать гитару.

— Грандиозно! — сказал дядя Жора отцу. — Не надо ничего придумывать! Лично я чувствую, что не зря прожил свои сорок пять! Какие друзья! А, Сережа?

— Да, — радостно кивнул отец. — И завтра появится новый! Надеюсь, он впишется в компанию?

— Еще как! — хлопнул его по спине дядя Жора. — Просто отличный парень!

…Когда все уже сидели за пахнущими лаком столами и дядя Жора взял в руки нож, чтобы призывно постучать по бокалу, стукнула калитка, и на участок вошел широкоплечий улыбающийся мужчина с чемоданом и двумя огромными букетами цветов. Я сразу понял, что это и есть космонавт.

— Еще один гость! — громко известил дядя Жора и махнул космонавту рукой. — Алексей, скорее садись! — Он указал ему на пустующее между мною и Катькой место. — Брось чемодан в палатку, начинаем. Точность — вежливость королей. — Он взглянул на часы. — Без трех минут пятнадцать!

Я побежал, чтобы помочь гостю поставить чемодан в нужную палатку и успеть включить фонтан с третьим ударом по бокалу.

— Ничего, ничего, я сам, — сказал Алексей, легко ставя чемодан за полог палатки и шурша необъятными букетами. — Надо же, как они похожи!

— Мой отец слева, — сказал я. — Я его сын, Кирилл. Садитесь скорее, сейчас начинаем.

На Алексее был серый костюм с голубой рубашкой и галстуком, и, когда он четкими шагами подошел к юбилярам и вручил им букеты, я вновь отметил, как широки его плечи. Просто красавец мужчина. И когда-нибудь я увижу его фотографию в газете и вспомню этот августовский день. Он запросто мог уложить тех пятерых хулиганов, но сдержался и предпочел сделать их бегом — такова его секретная до поры до времени служба науке.

Космонавт ловко сел на указанное место, Катька со светской улыбкой кивнула ему, слегка подвинулась, дядя Жора поднял пустой бокал, три раза звонко ударил по нему ножом, и я включил фонтан. Сидящие спиной к дому обернулись. Тонкая, как шпага, струя с шелестом застыла в теплом воздухе. Все зааплодировали. Катька била в ладоши особенно радостно — сидящий рядом красавец космонавт оказался на полголовы выше ее.

— Итак! — дядя Жора поднял руку, и аплодисменты стихли. — Праздничный обед, посвященный девяностолетию братьев Банниковых, считается открытым!

— Ура! Ура! Ура! — явно сговорившись заранее, дружно прокричали физики; их компания сидела за правым крылом стола и узнавалась по очкам и бородам.

— Славься, славься, славься, банниковский род! — не менее дружно ответило им левое крыло, где сидели моряки и военные.

Все засмеялись. Братья обнялись и похлопали друг друга по спинам, как бы поздравляя себя с общей суммой прожитых лет.

Я сел на свое место справа от Алексея и почувствовал легкий озноб — до чего же хорошая у нас семья! До чего же хороши улыбающиеся отец с дядей Жорой — в одинаковых белых рубашках, с одинаковыми галстуками! Сколько друзей собралось, чтобы поздравить их с юбилеем! Еще и космонавт, оценивший мужскую взаимовыручку. Кто для него дядя Жора — ну, подумаешь, человек, который подсадил его в свою машину, когда за ним, заплетаясь пьяными ногами, бежали какие-то гопники. Он бы от них и так ушел! Но человек оценил широту дяди-Жориной души, принял его приглашение и пришел с двумя гигантскими букетами, чтобы поздравить его и брата-близнеца с днем рождения. Жалко, что завтра он уезжает в Москву, хороший дядечка.

Отец сел, а дядя Жора остался стоять во главе П-образного стола и вновь постучал ножом по бокалу — на этот раз отрывисто и часто, как в корабельный колокол.

Краем глаза я видел, как Алексей осторожно, чтобы не звенеть посудой, накладывает Катьке в тарелку овощной салат и селедку под шубой. Вот он тронул рукой бутылку «Алазанской долины», и Катька кивнула.

За столом стало тихо, лишь чечёточник дядя Гена, оказавшийся среди физиков, что-то ворчал на ухо своей приехавшей поутру супруге.

— Итак! — провозгласил дядя Жора с самым серьезным лицом. — Пользуясь правом перворожденного, прошу выпить первый бокал за нас с братом! За наши девяносто! Без всяких добавлений и комментариев! За нас!

Гости на редкость послушно чокнулись, не пытаясь довесить к лаконичному тосту свои мудрые добавления, и я заметил, что в бокале Алексея играет пузырьками минеральная вода.

— Три минуты на закуску! — голосом диктатора объявил дядя Жора, поставив пустой бокал и взглянув на часы. — Затем…

Дядя Саша рассмеялся и хотел что-то сказать, но дядька остановил его властным движением руки:

— Гуревич, подожди!.. Первым выступит мой зам — хохол Саенко, потом я дам слово главному татарину Рахимову, а потом уже ты скажешь теплые слова от лица всех сибирских евреев. Представителей других национальностей и профессиональных кланов прошу заранее подавать заявки моему племяннику и флаг-секретарю Кириллу. Вот он сидит справа и втихаря пьет водочку.

Это была милая неправда: все видели, что я, как и Катька, лишь пригубил бокал с «Алазанской долиной». На мне были угли для шашлыков и работа с фонтаном.

Я сделал вид, что оглядываюсь, и засек на лице космонавта добродушную улыбку — смелость дяди-Жориной реплики о порядке выступления явно пришлась ему по вкусу. Он ел салат «оливье» с помощью ножа и вилки и ровно держал спину. Вот она, школа советской космонавтики!

Я видел, как мать с отцом перешептываются и внимательно поглядывают в нашу сторону. Тетя Зина посылала Катьке улыбки: «Все хорошо, доченька! Только не горбись!»

— Слева от вас моя двоюродная сестра Катя, — я чуть наклонился к космонавту. — Учится в медицинском…

— Это хорошо, — кивнул космонавт и повернулся в сторону Катьки. — Медики нам нужны, как никогда.

— Кому это «вам»? — дожевав, спросила Катька.

— Стране, обществу. Медицинская наука делает сейчас огромные успехи… Меня, кстати, зовут Алексей, — запоздало представился космонавт.

— А мы слышали, — весело сказала Катька. — И сразу запомнили.

Три минуты, отведенные на закуску, истекли, и с бокалом в руке поднялся грузный заместитель дяди Жоры — Саенко.

Дядя Жора заливисто свистнул в два пальца, требуя тишины и внимания, и позвякивание приборов уступило место шороху фонтанной струи. Стало почти тихо.

— Шо могуть сказать хохлы этим двум гарным хлопцам? — дурачась, начал Саенко и вытянул из-под стола красивую коробку, перевязанную ленточкой. — Да тильки то, як они их дуже любять! — Его круглое лицо с кустистыми бровями расплылось в улыбке. — И шоб уси знали, як хохлы их любять, они дарять им футбольный мяч ленинградского «Зениту» с автографами игроков основного составу! «Зенит», знамо дело, не кыивское «Дынамо», и потому в коробочке я сховав… Сами побачите!

Коробка поплыла к отцу с дядей Жорой, и космонавт поправил узел галстука:

— Я болею за «Спартак»… — Он налил себе в рюмку минералки и выпил вместе со всеми. — Но «Зенит» тоже ничего, старается.

Отец с улыбкой вылез из-за стола и отнес коробку на ковер рядом с палаткой.

Дядя Вася Рахимов, старинный друг отца, тоже попытался коверкать слова — на татарский манер: «твоя моя уважает», но рассмеялся, махнул рукой и продолжил тост по-русски. Он вручил отцу и дяде Жоре две коробочки с часами, чтобы братья всегда жили в дружбе и в едином времени.

Гуревич сказал, что сибирские евреи в его лице всегда помнили и будут помнить гостеприимный дом Банниковых, ценили и будут ценить помощь и доброту, исходящую от Ленинграда, и никогда не забудут таежных невзгод, перенесенных вместе. Подарки — дядя Саша загадочно похлопал себя по внутреннему карману пиджака — он вручит братьям позже.

— Так он кто — геолог или ученый? — тихо спросил Алексей.

— Был геологом, а сейчас ученый.

Я извинился и пошел проверить насос в колодце.

Отец подманил меня взглядом:

— Наверное, пора угли готовить. Как тебе Алексей?

— Нормально, — сказал я. — Хороший дядечка. Только молчун.

— А что ты хочешь? — пожал плечами отец. — Такая работа…

Гости пьянели медленно, расчетливо, оставляя силы для нескончаемой вереницы тостов и вечерних посиделок, я знал эту манеру компании отца и дяди Жоры: многие половинили стопки или чуть пригубливали водку, предпочитая веселый разговор и шутки мрачноватому отупению.

Я разжег мангал в дальнем конце участка, и потянуло сладковатым ольховым дымом. Насос я выключил — зудящая шпага фонтана мгновенно убралась в ствол ракеты.

Подарков на ковре возле палатки прибавлялось. Сверточки с бантиками, коробочки и коробки, красивые пакеты, очевидно с рубашками, — все это манило воображение, их хотелось скорее открыть, развернуть, глянуть, чем одарили юбиляров.

Мой подарок еще лежал в доме на шкафу, и я ждал, когда дядя Жора предоставит слово детям. А он предоставит, не забудет. Я только побаивался, что мой подарок не оценят, сочтут делом обыденным, семейным и потому немного волновался. Даже мама не знала, что я хочу подарить отцу и дяде Жоре…

Несколько крепких дядек, сидевших за военно-морским крылом стола, подарили дяде Жоре картину — подводная лодка в свинцовых водах северной бухты, а отцую — контур парусника из соломки на синем бархате под стеклом.

Расписной винный бочонок с краником был подарен на двоих — чтобы за добрым напитком и дальше спорить, какая физика важнее — прикладная или фундаментальная.

Подарили два рога в серебряной оправе, два сувенирных кортика, почти как настоящие, два морских компаса с гравировкой на желтых табличках… Два огромных сомбреро, которые братья тут же надели и, раздвинувшись, чтобы не цепляться полями, пропели: «В бананово-лимонном Сингапуре…»

— Так, — сказал дядя Жора, оглядываясь на дымящий у забора мангал. — Приготовиться детям юбиляров! Где эти чертенята?

Я принес завернутые в бумагу коробочки. Катька сунула руку под стол и нащупала свой мешок. Она дарила именные рубашки с короткими рукавами, на карманах которых шелковой ниткой вышила инициалы отца и дяди Жоры — чтобы не путали соседи и просто для красоты.

Катька пожелала юбилярам так же дружно и весело справить совместное столетие и продемонстрировала вышивку на карманах. Ей поаплодировали и пожелали продолжить традицию банниковской семьи — родить внуков-двойняшек. Катька закраснелась.

— Вы, оказывается, мастерица, — похвалил космонавт, доливая Катьке вина.

Дядя Жора поднял меня. Я встал, робея, с бокалом.

— Папа, — сказал я, — дядя Жора! Глядя на вас, я всегда завидовал и огорчался, что у меня нет брата-близнеца. — Я поставил бокал и взял со стола коробочки, оклеенные черным дерматином. — Я хочу подарить вам фотографии вашего детства!

Я осторожно извлек первую фотографию в рамке и показал издали.

Коробочки клеил я, маленькую потрескавшуюся фотографию ретушировали и увеличивали в ателье на Невском. Сначала мне сказали, что сделать с увеличением не смогут: снимок угасающий. Потом сказали, что слишком много возни, они могут не успеть к сроку. Но я упросил.

Молодые дедушка с бабушкой держали на коленях двух пацанов в матросках. Дедушка был в военно-морском кителе со звездами на обшлагах, бабушка — в темном платье с прозрачным шарфиком на шее.

— Пусть они будут в наших домах…

Я в полной тишине отнес коробочки отцу и дяде Жоре. Отец глянул на фотографию и молча обнял меня. Сомбреро упало с его головы, но он не стал его поднимать.

— Где ты это раскопал? — сдавленным голосом спросил отец.

— В альбоме…

— Спасибо, сына…

Дядя Жора встал и со скорбным лицом показал фото гостям.

— Тридцать шестой год, — перевернув рамку, сказал он. — Нам по четыре года… Н-да… — Он снял сомбреро и опустил голову. — Давайте еще за родителей!

Потом мы ели шашлыки, дядя Гена в сомбреро и лаковых туфлях бил на крыльце чечётку, гости усаживались на ковры, разговаривали, смеялись, кучками разбредались по участку, хохотали, вспоминали прошлое, пили, закусывали, и мне показалось, что Катька и космонавт Алексей неровно дышат друг к другу.

Сначала я засек их сидящими в беседке, где они кормили Чарли шашлыком; потом они вместе приседали и нюхали цветы, потом он ей что-то оживленно рассказывал и показывал рукой на темнеющее небо, и Катька смеялась, потом куда-то исчезли и появились с задумчивыми лицами.

Катькины родители вышли из дома. Тетя Зина поправила прическу и светски улыбнулась.

— Алексей, ты ляжешь на втором этаже или на веранде? — Дядя Жора дружески взял космонавта за локоть. — Зинаида Сергеевна тебе постелет. Выспишься по-человечески перед дорогой.

— А можно со всеми в палатке? — улыбаясь, попросил космонавт. — Это моя давняя мечта — на сене, на природе… Я уже и чемодан там свой положил.

Дядя Жора развел руками:

— Желание гостя — закон! Ну, как тебе наша дочка, еще не надоела?

— Ну что вы, — сказал Алексей, снимая пиджак и накидывая его на плечи Катьке. — Славная девушка, начитанная, знает много интересного…

Тетя Зина ласкающим материнским взглядом посмотрела на дочку и игриво улыбнулась космонавту:

— Она у нас девушка с характером!

— Это и хорошо! — весело тряхнул головой Алексей. — Так и должно быть!

Дядя Жора оглянулся по сторонам, давая понять, что помнит о конспирации, и вытащил из заднего кармана брюк плотно сложенные листы бумаги.

— Хотел показать тебе принципиальную схему оптического прибора по твоей линии… — Он задумчиво посмотрел на укрытую пиджаком дочку. — Если не успеем потолковать, возьми с собой и потом сообщишь свое мнение. Идет?

— Идет! — широко улыбнулся космонавт, забирая бумаги. — Так даже лучше! Спокойно, в тиши лаборатории… Мы еще погуляем? — Он вопросительно взглянул на Катьку, и та, опустив глаза, кивнула.

— Гуляйте, гуляйте, — разрешила тетя Зина. — Здесь такой воздух! Говорят, сплошные ионы…

Я заметил, что у Алексея из кармана пиджака торчит мой фонарик с синим ободком изоляционной ленты. Куда-то они собрались?..

В палатке мне досталось место между дядей Сашей Гуревичем и отцом, и я жалел, что не рядом с космонавтом, который улегся у входа. Могли бы конспиративно пошептаться на ночь, потом бы я похвастался, с кем спал бок о бок… «Хотя кто знает, — думал я, засыпая, — может, они с Катькой еще поженятся, и он окажется мне вроде двоюродного брата. Неспроста он лег возле входа — может, еще пойдут с Катькой догуливать…»

7

Я разлепил глаза, сел, поеживаясь от холода, и обнаружил, что нахожусь в палатке один. С улицы слышались звяканье посуды и веселые голоса. Похоже, за столами уже завтракали.

— Где, где… — услышал я голос дяди Жоры. — Утреннюю пробежку, наверное, делает. Чемодан-то на месте.

— Сколько же можно бегать, — сказала тетя Зина. — Может, он ногу подвернул?

Я вылез из палатки, и Чарли разбежался ко мне, виляя хвостом и приветственно поскуливая. Я завалил его на спину, поурчал вместе с ним и пошел умываться.

Катька стояла у самовара и, поджав губы, наливала гостям чай. Некоторые уже выпивали и закусывали. Отец с дядей Сашей обливались около колодца холодной водой и фыркали, как кони. Рядом стояла мама с махровыми полотенцами на плече.

— Ты не знаешь, куда мог деться Алексей? — тихо спросила мама. — Он тебе ничего не говорил?

Я пожал плечами:

— Катька, наверное, знает.

— Ничего она не знает, — бормотнула мама и недовольно отвернулась.

— Может, пошел на вокзал билеты компостировать? Там в междугородней кассе всегда очередь. — Отец взял у матери полотенце и стал растираться. — Привет, Кирилл! А ты куда вчера коробочки с фотографиями положил?

— Вам вручил, — напомнил я, пробуя рукой воду в ведре. — У тебя еще сомбреро упало… Ух ты, холодная…

— Билеты, билеты, — растирая спину полотенцем, повторил дядя Саша. — Куда я свои-то сунул? Надо проверить… — Он накинул полотенце на плечи и, выкривляя босые ноги, пошел по сосновым иголкам и шишечкам к палатке.

— Ничего не пойму, — кинул мне полотенце отец. — Куда мы их засунули?

…Фотографии нашлись у дяди-Жориной веранды за кустами георгинов. Они были целы, только стекло в одной рамке треснуло, и из него вывалился островок — наискосок по лицу бабушки. Я не стал вставлять его обратно, чтобы не повредить фотографии — лучше заменить стекло целиком.

Нашлись и авиационные билеты дяди Саши Гуревича — они вместе с паспортом и командировкой лежали в пустом бумажнике, брошенном у ворот. Нашлись и другие бумажники — воришка вычистил их прямо на участке, за углом веранды, и приехавшая милиция сказала, что так всегда и бывает — вор бумажник не возьмет, ему нужны только деньги.

В чемодане Алексея оказались перевязанные стопки старых газет, ветхие сандалии и три листа плотно сложенной бумаги, озаглавленные «Описание прибора для подачи оптических сигналов в открытом космосе».

— А это что за чудо? — не давая дяде Жоре заглянуть в собственные чертежи, пробормотал милицейский капитан.

— Космонавт… — печально вздохнул дядя Жора.

— Понятно, — сказал капитан. — Так и запишем.

Судя по тому, как была удручена Катька, она с ним целовалась.

Картонные коробочки, старательно оклеенные мною черным дерматином, так и не нашлись.

— Не слушаете опытных людей… — сказал через пару дней Павел Гурьянович, заглянув к нам на участок. — А я вас предупреждал — с этой публикой надо держать ухо востро!

Но с ним никто не захотел разговаривать, даже тетя Зина.

Да и зачем фотографиям коробочки, если им висеть в рамках на стене?..

VII. Катер

1

Я вернулся с практики, и отец меня обрадовал: они с дядей Жорой хотят купить большой катер, почти корабль. В субботу надо ехать смотреть — всем вместе.

— А сколько стоит катер? — спросил я.

— Стоит он прилично — три тысячи. Но поверь, сынок, он того стоит. — После двухмесячной разлуки отец почему-то стал называть меня сынком. — Дизельный движок, две каюты, ходовая рубка, отделка из ясеня и бука. Там даже душ есть! Корпус из текстолита, шпангоуты…

— Вы берете на двоих? По полторы тысячи?

Отец замялся:

— Мать чего-то капризничает… Говорит, очередь на машину может подойти. А я говорю, что такой шанс упускать нельзя. Представляешь — летом на Ладогу или по Свири: грибы, рыбалка, острова, шхеры…

Отец достал карту и стал прокладывать возможные маршруты. Таких сияющих глаз я у него давно не видел.

Мама позвала нас обедать.

— Ну вот скажи, сынок, — с оглядкой на мать отец налил мне «Вазисубани» не в фужер, а в рюмочку, — ты бы хотел летом отправиться в путешествие по Свири?

— Не знаю… — Я сделал вид, что неравноправие в посуде меня устраивает; видели бы родители, как мы на практике пили портвейн стаканами! — В принципе хотел бы…

— Это тебя Жора подбивает. — Мать первая подняла свой фужер и чокнулась с нами. — Ну, давайте. С приездом!

Катер стоял в яхт-клубе на Петровской косе. Дядя Жора прохаживался на ветру и, завидев нас, укоризненно посмотрел на часы.

— Хозяина не будет, — предупредил дядя Жора. — Катер покажет его знакомый яхтсмен.

— Какая нам разница, — сказал отец, поглубже насаживая шляпу, поднимая воротник пальто и доставая из карманов перчатки. — Ну и ветерок тут… Он нас прокатит?

— Говорит, что прокатит.

Мы постучали в запертый изнутри сарай, и дверь, лязгнув, приоткрылась.

— Мы пришли катер смотреть, — сказал в полумрак дядя Жора. — У вас найдется для нас время?

— Время есть понятие относительное, — ответил из-за дверей не совсем трезвый мужской голос. — И в тоже время категория вечная. Я доходчиво излагаю? — За дверью загремело, словно уронили корыто.

— Вполне, — сказал дядя Жора, дождавшись тишины. — И я бы добавил: сугубо относительное!

— Буду готов через пять минут, — пообещал голос.

— Пьяный! — шепнула мама.

— Что ты хочешь, тут такой колотун, — сказал отец, отходя от сарая. — Трезвенник и язвенник выпьет.

— Вот-вот, — кивнула мама. — Этого я и боюсь…

Отец покрутил головой, давая понять, что не понимает, за кого она боится: уж не за него ли?

Яхтсменом оказался прихрамывающий человек с неряшливой бородой, заплывшим глазом и истертой палкой с резиновым набалдашником. Он навесил скрюченными пальцами замок и, недовольно глянув на маму, буркнул: «Пошли…»

Катер стоял в узкой протоке и напоминал крейсер на параде в окружении грязноватых буксиров.

— Вот этот? — восхищенно спросил отец.

— Это он и есть, что ли? — скептически сказал дядя Жора.

Я видел, что катер ему нравится, но он старается не подавать виду. Возможно, хочет сбить цену.

— А как он называется? — мать взяла отца под руку. — Имя у него есть?

— Стойте здесь, а еще лучше идите туда, — сказал яхтсмен, не удостаивая маму ответом и показывая палкой за здание яхт-клуба. — Второй причал. Я подойду к нему.

Дядя Жора ходил по упругим доскам причала и нервно курил папиросу. Под ногами текла Нева. Отец держал мать под руку и советовал ей смотреть не в щели досок, а на невский простор, на чаек или на подъемный кран, который тянул на берег легкий катер явно с претензией на звание разъездного: маленькая рубка с ветровым стеклом, штурвал, мачта и бронзовая завитушка винта под кормой.

Наш белый катер, вырезая пенистую дугу, с мягким урчанием подкрался к пирсу и дал задний ход.

— Обрати внимание, Жора, он прошел по траектории вопросительного знака! — крикнул отец, оборачиваясь к брату. — А, как тебе это нравится?

— Надо брать, — кивнул дядя Жора. — Какие, к черту, вопросы!

Катер терся автомобильными покрышками о брус причала, удерживаясь против течения, и бородач, открыв дверь рубки, махнул нам рукой и показал на сходни, которые следовало положить, если мы побоимся шагнуть через расползающуюся щелку.

Я скакнул на палубу и подал дяде Жоре крепкую доску с наколоченными планками. Взяв мать за руки, словно они водили хоровод, отец с дядей Жорой завели ее на борт. Мы поднялись в просторную рубку, и катер, взревев двигателем, упруго пошел против течения — на этот раз плавной дугой, распрямляя прежний вопросительный знак.

— Объясняю, — сказал бородач-яхтсмен, накручивая маленькое симпатичное колесо штурвала. Он насуплено сидел в вертящемся кресле с низкой спинкой и подлокотниками. — Длина — пятнадцать метров, шесть спальных мест, дизель — сто лошадей, топливные баки — пятьсот литров, крейсерская скорость — двенадцать узлов… Там есть откидное сиденье — посадите даму.

— Элечка, садись…

Дядя Жора откинул мягкое сиденье на задней стенке рубки, и мать села, скинув с головы платок и расстегивая пальто.

Катер плавно сменил курс, нас подхватило течение, и мы увидели распахнутую горловину залива.

Яхтсмен приподнял деревянную лаковую крышку:

— Здесь ящики для лоций и навигационных карт. Здесь, — его вытянутая рука указала на шкафчик, и я различил прячущуюся под рукавом татуировку, похожую на картинку с пачки папирос «Север»: восходящее солнце, которому не суждено взойти, — навигационные приборы — компас, бинокль, секстант. Это приборы двигателя. — Он пощелкал грязными ногтями по красивой панели. — Спускайтесь вниз, посмотрите носовую каюту.

Я первым успел юркнуть по сбегающим вниз ступенькам и нажал на никелированную ручку двери.

Новый плащ, костюм и водолазка, которые я собирался купить с заработков на практике, стали казаться мне ничтожным пустяком, глупым переводом денег. Если нужно, я отдам всё, только бы отец с дядей Жорой купили этот замечательный катер. Где они такой откопали? Это же сказка! Сужающееся к носу купе с четырьмя полками, световой люк над головой, зеркала!

— Пожалуйста, — открыв еще одну дверцу, гордо сказал дядя Жора, — камбуз! Плитка с баллонами! Шкафчики для провианта!

— Почему так чесноком пахнет? — спросила мама.

— Это черемша, — сказал отец, вглядываясь в открытую стеклянную банку на столике в камбузе. — Помнишь, в Сибири сколько ее собирали? Особенно в последней экспедиции…

— Да, — весело откликнулась мама. — Надо же, и окошко на кухне есть.

— Люк! — поправил дядя Жора. — На камбузе! Привыкай к морской терминологии!

— А где же э… гальюн? — спросил отец. — И обещанный душ?

— Наверное, в корме. — Дядя Жора быстро поднимался по трапу, придерживаясь за никелированный поручень.

Мы спустились из рубки в шум машинного отделения. Катер стало слегка покачивать, и двигатель прибавил обороты. Мама поморщилась.

Туалет и душ находились за полиэтиленовой шторкой.

— Это несолидно! — крикнула мама, поворачиваясь к отцу. — Надо что-то непрозрачное повесить.

— Повесим! — покивал отец, сдерживая восхищенную улыбку. — Жора, верстачок с тисочками! А? Как тебе это нравится?

— Немцы есть немцы! — крикнул дядя Жора, открывая следующую дверь в корме. — Идите сюда! Еще одна каюта!

То, что дядя Жора назвал каютой, напоминало скорее проходной отсек с двумя мягкими кожаными лежанками по бортам. Но уютно. В отсеке было тепло, значительно тише, и линолеумный пол слегка подрагивал под ногами. Я подумал, что неплохо бы мне иметь здесь свой уголок. Могу матросом. А если подучиться, то и механиком.

— Это ют!

Дядя Жора открыл дверцу на палубу, и мы увидели пенистую шумящую воду за кормой.

— Ой, чайка! — сказала мама, высовываясь в дверцу. — Летит прямо за нами. Вон еще одна! И еще!

— Настоящий пароход! — отец приобнял мать за талию и тоже высунулся. — Это наши чайки, они всегда летят за кораблями…

Они заслонили собой проход, но я успел схватить глазами и чайку, и удалявшиеся постройки яхт-клуба, и отблеск солнца на серой воде и подумать, что в мое отсутствие между родителями произошла серьезная размолвка, но сейчас трещина сужается, и катер должен помирить их.

На обратном пути мы по очереди постояли за штурвалом, а маме даже разрешили включить тумблер сирены — катер требовательно аукнул встречной моторной лодке, и там случилась легкая паника: два мужика пожимали плечами и разводили руками, давая понять, что они ни в чем не провинились, а если и провинились, то больше не будут.

Мама засмеялась и поправила растрепанные ветром волосы.

— Джонки тут какие-то болтаются, — провожая взглядом моторку, сказал дядя Жора.

Хромоногий, так и не представившись, хрустнул защелкой иллюминатора и зевнул:

— Ну что, на базу?

— А вы еще кому-нибудь показывали? — равнодушным голосом спросил отец.

— Смотрел тут один… Вроде брать собирается, — опять зевнул яхтсмен. — Сказал, будет деньги искать.

— Давно? — напрягся отец.

— Вчера…

Отец с дядей Жорой переглянулись и одновременно вскинули брови. Они стояли рядом, плечом к плечу, и со стороны могло показаться, что отец посмотрелся в зеркало и вскинул брови. Зеркало в точности отразило его лицо, но одело по-другому: на дяде Жоре была синяя куртка с капюшоном.

— Вы тут живете? — отец показал пальцем на каюту в носу.

Бородач кивнул:

— Охраняю.

— Вы и в походах с Семен Семенычем бывали? — льстиво спросил дядя Жора, демонстрируя проницательность.

— Бывал. — Хромоногий вел катер прямиком к причалу. — Всю Ладогу обошли, в Онегу этим летом собирались…

— И что же помешало?

— Здоровье… Инфаркт у Семеныча случился. Что характерно — на берегу. На воде ему сам черт не брат!

Мама покачала головой по поводу инфаркта, а отец поднял палец, обращая ее внимание на целительные свойства водных прогулок.

— Мы сегодня позвоним Семен Семенычу и дадим ответ, — сказал дядя Жора, садясь на откидной стульчик и задумчиво закуривая. — Сколько вам Семен Семеныч платит за охрану? Если не секрет.

— За охрану я с него денег не беру, — помолчав, сказал сторож-капитан.

— Во, как здорово! — поспешно сказал отец. — Это что, принцип такой?

— Принцип, — кивнул рулевой с усмешкой. — Он же с меня не брал, когда охранял…

Отец с дядей Жорой переглянулись.

— Понятно, — сказал дядя Жора.

Бородач крутанул колесо штурвала вправо, и катер, накренившись и сбавив ход, стал подбираться к причалу.

2

Отец ходил по комнатам, повторяя, что деньги — ерунда, не на те казак пьет, что есть, а на те, что будут, и не купить такой замечательный катер — головотяпство.

Убрав звук в телевизоре, он нервно щелкал ручкой переключения каналов. Ни одна из трех программ не могла снять его возбуждения. Он выключил «Горизонт» и сел рассматривать карты.

— Вот посмотри, Элечка! — восклицал отец, разглаживая бумагу. — Какой прекрасный маршрут!

— Меня не надо уговаривать, — напоминала мама. — Я согласна! Мне нравится! Но ты же знаешь Зину…

— Поговори с ней еще раз! — настаивал отец. — Ты ей про иллюминатор в камбузе сказала?

— Сказала.

— И что она?

— Хочет сама посмотреть. Я ее прекрасно понимаю.

— Но это же безумие, катер может уплыть в другие руки! — нервничал отец. — Жора сегодня обещал дать ответ! Почему он не звонит?

Я тоже переживал. Время шло к девяти вечера, а телефон молчал. Да, тетя Зина есть тетя Зина. Ее с наскоку не возьмешь.

Я решил воспользоваться своими каналами. Потихоньку взял несколько двушек из старой чернильницы в прихожей и сказал, что пойду немного прогуляюсь. Автомат на углу 5-й линии и Малого проспекта был свободен. Я набрал дяди-Жорин номер. Трубку, как и следовало ожидать, сняла Катька.

— Привет, — сказал я. — Это Кирилл. Только не говори, что ты со мной разговаривала.

Я расписал ей катер в лучших красках, как он того и заслуживал.

Катька была существом весьма влиятельным: родители стелились перед ее капризами, словно пытаясь загладить свою вину за метр восемьдесят ее роста. Когда мои родители были молодыми и ездили в экспедиции, я жил в семье дяди Жоры и Катькин характер познал досконально.

— А какие там яхтсмены ходят! — приврал я. — Широкоплечие, мускулистые! Не то, что ваши медики в очках и шапочках.

— Ты говоришь прямо, как мой папочка, — сказала кузина. — Он только что рассказывал про широкоплечих мускулистых яхтсменов. Они с мамой до сих пор этот катер обсуждают. Уже два раза валерьянку пили. А если честно, катер мне до лампочки.

— Катерина!.. — проникновенно сказал я. — Ты мне друг или портянка?

— Ладно, — сказала Катька, — поговорю.

Когда я вернулся домой, отец торжествующе ходил по комнате. Глаза мамы сияли радостью.

— Согласилась! — хлопнул в ладоши отец. — Зинаида Сергеевна согласилась! Сейчас Жора звонит Семен Семенычу. Потом перезвонит нам.

Отца было не узнать. Он разве что не плясал матросский танец. Мама, сдерживая улыбку, накрывала на стол, и батя мешал ей — напевал и пытался вовлечь в вальсирование. Я радостно кувыркал по дивану кошку Сильву и обещал прокатить ее на пароходе.

Дядя Жора позвонил скоро и сказал, что завтра с утра нужно внести задаток в пятьсот рублей и потом спокойно оформлять. Но именно с утра!

Отец записал адрес и телефон Семена Семеновича.

Я сказал, что завтра у меня свободный день и могу составить отцу компанию.

Утром отец долго брился, причесывался, надел костюм с галстуком, новое пальто и придирчиво осмотрел себя в зеркало, словно мы шли не в сберкассу, а собирались в гости.

— Сынок, — поправляя галстук, сказал отец, — сегодня очень важный день. Теперь наша жизнь переменится, вот увидишь! Ты приобщишься к великой культуре мореплавания, я рад за тебя…

Я сказал, что тоже рад.

— Море развивает самодисциплину, выдержку, хладнокровие, — продолжал отец, по-разному примеряя шляпу. — И другие полезные качества! Ты знаешь, например, сколько морских узлов придумало человечество?

— Даже не догадываюсь, — сказал я, мягко тесня отца к двери. — Кроме одного, что у вас с дядей Жорой на пупках, никогда в жизни не видел.

Батя гордо рассмеялся, и мы стали спускаться по лестнице.

В сберкассе было душно, трещали кассовые аппараты, народ проверял лотерейные билеты по газетам, заполнял перьевыми ручками бланки, сидел на лавках, и батя, спросив последнего, мужественно встал в уголке и развернул «Ленинградскую правду» с Призывами ЦК КПСС к 61-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Только через час мы вывалились из сберкассы, и батя, обмахиваясь шляпой, принялся ловить такси. Притормозили две машины с пассажирами на переднем сиденье, но все не по пути. Третья шла с поломкой в парк. Наконец мы подсели в такси, везущее двух женщин через Петроградскую.

3

Семен Семенович, не моргая, смотрел на отца.

— Вы что, передумали?

— Ни в коем случае! — сказал отец, входя в полутемный коридор коммуналки, и понизил голос: — Принесли задаток, как договаривались… — Он быстро снял шляпу и приложил ее к груди, словно пришел с соболезнованием, а не с задатком.

Пожилой мужчина в темно-синих галифе и майке поскреб лысину и быстро оглянулся. На близкой кухне шкворчала сковородка и вкусно пахло жареным салом.

— Молодой человек с вами? — подозрительно спросил мужчина.

— Мой сын, Кирилл! — представил меня отец. Я поклонился и закрыл за собой дверь. Щелкнул замок. — Студент, — зачем-то уточнил отец. — Вчера вместе ходили на вашем катере. Очень понравилось!

— Так-так…

Мужчина скрестил на груди руки и протяжно крикнул через плечо:

— Дуся! Иди сюда!

Нас определенно не спешили вести в комнату.

На крик бесшумно приоткрылась ближняя дверь, впуская на паркет холодную полоску дневного света от далекого окна, и мелькнула голова длинноволосого парня.

— Я тебя засек! — резко обернулся Семен Семенович. — Не хочешь работать — завтра пойдешь к участковому! Будешь хипповать в Сибири!

Дверь мгновенно закрылась, и мы разглядели полную пожилую женщину, шаркающую тапками из дальнего конца коридора.

— Чего это он? — Она нацепила очки, болтавшиеся на резиночке, и удивленно посмотрела на отца. — Нет-нет, задаток не возвращается. Мы уже двоим отказали, что ж нам теперь, убыток терпеть! Задаток есть задаток.

— Пап, может, дядя Жора приезжал? — предположил я. — Спроси!

— Видите ли, в чем дело… — начал отец.

— Ничего не знаем! — махнула рукой женщина. — Если отказываетесь, сто рублей неустойка! Таков закон!

Размытая женская фигура босиком прошлепала на кухню и запричитала над сковородкой. В коридор с паровозным плачем выскочил ребенок и побежал, топая ногами по натертому паркету. За ним молча погналась женщина в халатике и вернула в комнату. Дверь за ними захлопнулась, и сквозь вой было слышно, как упал, дилинькнув звонком, велосипед.

Семен Семенович молча буравил отца взглядом и неприязненно косился на меня. Переговоры, как пишут в газетах, зашли в тупик.

— Еще и переоделся! — Дуся осуждающе разглядывала отца.

— Это, наверное, мой брат приходил! — отец развел руки. — Мы с ним близнецы. Посмотрите на меня! Ну! — Он выставил лицо вперед и покрутил им, чтобы показать и профиль. — Он в синей куртке был, да? — Отец понизил голос, давая понять, что тоже кое-что соображает в конспирации. — Принес вам задаток — пятьсот рублей! Правильно? Вы получили задаток?

Босая женщина вышла в коридор с чадящей сковородкой и сделала вид, что по дороге к комнате ей захотелось остановиться и посмотреть, сильно ли угорели шкварки.

— Что ты тут дымишь! — сказала Дуся, обращаясь к соседке. — Видишь, товарищи из Совета ветеранов пришли. Еще и жир капает! Сама оттирать будешь!

Женщина, не проронив ни слова, ушла с загадочной улыбкой Джоконды.

— Это недоразумение! — негромко продолжил отец. — Мы в сберкассе задержались, а брат, наверное, не вытерпел и приехал. Жора! Георгий Михайлович! А я — Сергей Михайлович! Смотрите, я вам паспорт покажу. — Отец достал паспорт и раскрыл его. — Видите — Сергей Михайлович!

— После сберкассы, значит, прямиком к нам. — Дуся уверенно, как контролер в электричке, взяла паспорт. — Ловко крутят!

Воронежские нескладухи какие-то. Я не понимал, чему они не верят и чего от нас хотят. Сказали же им, что близнецы!

— Давайте, я сейчас Георгию позвоню! — предложил отец. — И все выяснится. — Он засмеялся. — Прямо черт-те знает что! Нас всю жизнь путают!

— Недоразумение, — подтвердил я от двери. — Мы задаток принесли. Хотим катер купить. Но если Георгий Михайлович уже был, то вопрос снят. Мы на две семьи покупаем…

— Ну да, — сказала Дуся, взглядывая на паспорт, а потом на отца. — Сергей Михайлович. Вроде…

— Да не «вроде», а точно, — сказал отец. — Если он был, то можно и не звонить. Мы тогда пошли…

Я стал нащупывать за спиной замок.

— Дети лейтенантов Шмидтов, — с недоброй усмешечкой сказал Семен Семенович. Мне показалось, он сейчас схватит отца за лацканы пальто и начнет валить. — Нет уж, давайте позвоним. — Он отошел в сторону, пропуская вперед Дусю, и сделал указывающий жест рукой:

— Прямо по коридору, не сворачивая!

Мы двинулись гуськом, ощущая за спиной тяжелое дыхание хозяина. Семен Семенович щелкнул выключателем и указал рукой на телефонный аппарат, висящий на стенке в обрамлении нового куска обоев.

— Звоните!

— Так, — сказал отец, отдавая мне шляпу. — Где он сейчас может быть?

Он повернулся к Семену Семеновичу.

— А давно он у вас был?

Дуся стояла, уперев руки в бока, и поглядывала на нас язвительно-торжествующе, словно загнала нас, мошенников, в тупик. На двери поблескивало плексигласовое окошко-глазок размером со спичечный коробок. Зачем? Смотреть в коридор?

— Нет, недавно, — с ехидцей сказал Семен Семенович. — Интересно знать, по какому номеру вы собираетесь звонить?

Отец, пожав плечами, назвал домашний номер дяди Жоры.

— Минуточку! — сказал Семен Семенович. — Дуся, сходи в комнату, сверь номер — на комоде лежит. Какой, вы говорите?

Отец повторил, и Дуся открыла дверь с окошечком. Я успел разглядеть металлический засов на манер печной заслонки с внутренней стороны квадратного глазка. И цепочку, какая бывает на входной двери.

— Какой-какой? — Она высунулась из двери, держа бумажку перед глазами.

Отец в третий раз назвал номер. Он начинал злиться.

— Последние цифры «семнадцать» или «восемнадцать»? — уточнила хитрая Дуся.

— Семнадцать, — ледяным голосом сказал отец.

— Звоните! — разрешила Дуся.

Отец, сверкнув глазами, набрал номер и долго ждал, неплотно держа трубку, чтобы все слышали гудки.

— Никто не подходит, — повесил трубку отец. — А рабочего я не помню. Кирилл, ты не помнишь?

Я скорбно поджал губы и помотал головой.

— Ладно, — сказал отец, забирая у меня шляпу. — Я ему скажу, он вам вечером позвонит.

— А как мы узнаем, кто звонит? — вновь подбоченилась Дуся.

— Какая вам разница! — угрюмо спросил отец. — Вы задаток получили? Никто его не отбирает! К чему это следствие? Вы, случайно, не милиционер?

— Угадали, — кивнул Семен Семенович. — Ветеран Министерства внутренних дел. А вы что, не в ладах с органами?

— Это вы не в ладах с логикой, — не сдержался отец. — Простую ситуацию понять не можете, а поди… капитаном служили!

— Майором! — с задетой гордостью сказал Семен Семенович. — Сорок лет беспорочной службы! С тридцатого года! — Он закипал прямо на глазах. — А с логикой у меня все в порядке, молодой человек! Н-да. Вот так вот!

Он сделал жест рукой, приглашая нас вернуться по коридору.

— На выход, дорогие мои! С вещами, как говорится!

Он ел нас побелевшими глазами. Псих, догадался я.

— Ладно, — предвкушая победу разума над подозрительностью, сказал отец, — мы сегодня вечером заедем к вам с братом, и вы убедитесь, что мы близнецы.

— Можете не трудиться! — Семен Семенович по-ленински держал руку, указывая на дверь в конце коридора. — Я и не таких видал, да только через решеточку! Поторопитесь, уважаемый!

Катер, похоже, накрывался медным тазом. Все к тому и шло.

— А не поторопитесь, так я сейчас в отделение позвоню. Тут рядом, быстро приедут!

Упрямый старик! Зря отец назвал его капитаном.

— Извините, пожалуйста, — мягко сказал я, — они в самом деле двойняшки! Нам ваш катер очень понравился! Мы хотим его купить.

— На выход! — безжалостно сказал Семен Семенович, не меняя ленинской позы. — Двойняшки! Катер им понравился!

Отец сердито нахлобучил шляпу и мягко подтолкнул меня в сторону входной двери:

— Пошли!

Неожиданно он развернулся, и старик наткнулся на него в тесноте коридора.

— Что! — звенящим голосом сказал отец. — Пальцы по курку скучают?

— Да я таких, как ты, шлепал и фамилии не спрашивал! — гремел нам вслед старик. — Катер вы теперь только во сне увидите! Сегодня же позвоню и продам порядочным людям! Вон из квартиры! Катер им понадобился, чтоб свои дела обделывать! Аферисты! Дуся, зажги свет, чтоб ничего не сперли!

Грохнула дверь, и мы стали спускаться по лестнице. Спустя пару этажей отец сел на подоконник. Мне показалось, он раздумывает, не вернуться ли и не подкинуть деду банок.

— Ум-м… — тяжело, как от зубной боли вздохнул отец. — Настоящий маразм! — Он сдвинул шляпу на затылок, ослабил узел галстука и посмотрел сквозь мутное окно на улицу. — Дай закурить… Ведь куришь уже?

Я достал пачку «Стюардессы» и протянул ему.

— Козырные, — безразличным голосом сказал отец, вытаскивая сигарету. — Десять лет не курил…

— Может, не надо? — попросил я.

Отец обреченно махнул рукой и глазами попросил прикурить.

Прошуршала, разгораясь, спичка. Взвился огонек.

— А как же задаток? — вслух подумал отец и посмотрел на меня твердо. — Если он принимает меня за Жору, так должен деньги вернуть! А? — Он поднялся с подоконника. — Сиди здесь! Я сейчас!..

— Батя, не надо! — взмолился я. — Придем с дядей Жорой. Все разъяснится. — Я первый раз назвал отца батей.

Отец крутанулся на месте и прошелся по площадке, заложив руки за спину.

— Безумие какое-то, — бормотал отец. — Взял пятьсот рублей… А где расписка? Он шлепал! Вот гнида!

— Да он остынет… — Мне не хотелось верить, что мы потеряли катер. — И ты остынешь. Приедете с дядей Жорой… — Я с опаской вытащил сигарету и закурил.

— Мы не остынем, сынок… — Отец хмуро смотрел, как я затягиваюсь.

— Ладно, пойдем. — Я взял его под руку и повел вниз. — Хорошо, милицию не вызвал…

Мы вышли на осеннюю улицу, и я остановился, чтобы завязать ботинок.

— Ты знаешь, что твой дедушка умер в тюрьме? — неожиданно спросил отец.

— Слышал… — сказал я, выпрямляясь. Мне не нравилось, что отец затронул эту тему. В институте мы касались темы репрессий. Скользкая, как я понял, была тема…

— Ты должен знать, что он ни в чем не виноват! — чеканно сказал отец. — Это были репрессии. Культ личности! А вот такие… — Он не договорил и махнул рукой.

Я понимающе кивнул.

4

Через несколько дней отцу с дядей Жорой удалось получить обратно четыреста рублей. За деньгами они ходили под конвоем мамы и тети Зины.

Осень в тот год стояла замечательная — утром гремели под ногами схваченные морозом листья, а днем светило яркое солнце и пронзительно голубело небо. Когда я ездил на трамвае в институт, на розовом граните набережной Лейтенанта Шмидта сидели, не боясь прохожих, чайки, и я все время жалел, что мы не купили катер. Но к зиме перестал об этом думать.

…В самом начале июня дядя Жора вез всех нас на дачу, и на Кировском мосту, сквозь бегущие узорчатые решетки, я разглядел идущий по воде катер. Это был он! Катер шел против течения, в сторону Ладоги. Я знал, что на мосту остановка запрещена, и промолчал. Дядя Жора свернул на Петровскую набережную, к «Авроре», и парапет закрыл, спрятал от меня воду, оставив в воздухе лишь ее незримое присутствие и светлые блики в окнах домов на набережной. Мысленным взором я досмотрел схваченную с моста картину — и не увидел за катером чаек…

VIII. Аспирант

1

В начале декабря, когда мы с первым пушистым снежком приехали в Зеленогорск, у отца подрагивали руки и он по несколько раз в день пил пахучую валерьянку.

Отец начал потреблять эту гнусную жидкость позапрошлой осенью, когда ему дали аспиранта, и за два года он с этим раздолбаем-аспирантом дожил до граненой стопки разведенного водой напитка на один прием.

На отца было жалко смотреть: он вздрагивал от телефонных звонков и скрипа двери, беспрерывно барабанил пальцами по столу или сидел, погруженный в себя, обхватив голову руками. И я думал: хорошо еще, что батя пьет валерьянку, а не водку.

Кто бы мог подумать, что научное руководство стоит стольких нервов и времени!

Лично мне казалось, что аспирантура — это чистой воды ерунда; другое дело — полигоны, испытания, доведение изделия до ума… Тут я пошел не в отца, а в дядю Жору. Он меня и устраивал в это страшно секретное КБ, где поначалу от одних только грифов на чертежах бегали мурашки по спине, а когда я выехал в командировку и увидел все в натуре, я понял, что это на всю жизнь.

Первую ночь я не спал от гордости за себя и страну — какой же мы великий народ! А потом слегка привык, стал называть изделия по номерам, научился не бояться треска в отсеках, а унты, как и все в бригаде, называл унтярами или водолазными ботинками. Нет, аспирантура была не по мне!

Отец познакомился со своим аспирантом не как все люди, а с опозданием на месяц — в октябре, когда нормальные учащиеся вузов давно сидели в пивных барах и вспоминали проведенное лето.

Фамилию отцовского аспиранта я поначалу воспринял как Козлик. Оказалось — Гвозлик. И не козлик, и не гвоздик, а не пойми что.

Этот Гвозлик отстал в Сибири от стройотряда, и месяц о нем не было ни слуху ни духу. Он нашелся, когда в месткоме уже беспокоились о доставке тела в Ленинград, а мой батя, кряхтя, накапывал в рюмку первую порцию валерьянки.

Вкратце история такова. Отряд до белых мух работал в нижнеянском порту, разгружая суда северного завоза. В начале сентября Гвозлик отправил студентов в Ленинград, а сам остался закрывать наряды в конторе порта. Закрыл успешно, но в местной столовой съел какой-то чудовищный вирус и вырубился на три недели.

Очнулся в больнице. Поморгал глазами, ничего не понимает.

В палате лежали загипсованные вертолетчики со своим командиром. Рот у Гвозлика склеился так, словно его зашили рыболовными лесками. Попытался открыть — больно. Кожа прямо-таки спеклась. Помычал соседям, те обрадовались пробуждению бородача (Гвозлик носил солидную бородешку), дали ему бумагу и карандаш. Ослабевшей рукой накарябал вопросы: где я? что со мной? какое сегодня число? Выяснилось, что пролежал без сознания двадцать один день.

Летуны справляли день рождения командира и спросили Гвозлика, не откажется ли он выпить стопарик за здоровье именинника? Гвозлик жестами дал понять, что он бы не против, но рот-то склеился. Вертолетчики провертели карандашом дырочку между губ, вставили бумажную воронку и влили в Гвозлика пятьдесят граммов разведенного спирта; потом еще пятьдесят… Рот расклеился, и Гвозлик смог не только поздравить именинника, но и закусить копченой нельмой, медвежьим окороком и лосиными котлетами.

Натуральные таежные продукты и чистый воздух, который втекал через форточку, сделали свое дело: на третий день Гвозлик потребовал выписать его из больницы, и сибирские врачи, подивившись силе молодого организма, отпустили ленинградца до дому, до хаты. Вертолетчики снабдили Гвозлика харчами, целительной настойкой в пластмассовой канистрочке, собрали денег на билет, и в начале октября, когда в месткоме института уже готовились лететь в Нижнеянск, Гвозлик явился из стройотряда.

В самый раз было отдохнуть и наброситься на учебу: согласовать план диссертации, обсудить с научным руководителем темы докладов и публикаций. Отец уже потирал руки.

Но не тут-то было!

Да, Гвозлик отлежался пару недель дома, но едва он собрался заняться диссертацией и учебой, как пришлось срочно лететь в Куйбышев к умирающей тете. Настолько срочно, что он не успел поставить в известность кафедру и научного руководителя. В общем, снова потерялся.

Батя обзвонил милицию, больницы, морги и обошел прилегающие к институту парки в поисках замерзающего от рецидива загадочной болезни аспиранта.

Пусто!

Он съездил к Гвозлику домой, но и там ничего не знали о местонахождении мужа и отца. Новый девятиэтажный дом стоял неподалеку от станции Навалочная и еще не был телефонизирован. Батя побродил по окрестностям, осторожно ковыряя носком ботинка кучи сухих листьев и заглядывая в канаву вдоль железнодорожной насыпи.

Жена Гвозлика была настроена оптимистически.

— Никуда он не денется, — проговорила она, — найдется.

Гвозлик появился на двенадцатый день. С ужасными подробностями рассказал, как умирала измученная болезнью тетя, как его заставили пожить в доме усопшей до девятин, как ему снились кошмары и как он не мог позвонить на кафедру, потому что муж тети с горя пропил все вещи, включая телефонный аппарат.

Отец, посасывая валидол, сказал, что аспирант у него какой-то ускользающий.

2

Теперь, приходя с работы, отец бухал портфель под вешалку и, не раздеваясь, шлепал на кухню к шкафчику с лекарствами.

В первую аспирантскую зиму Гвозлик похоронил тетю, папу, маму, двоих племянников. И еще одну маму.

Отцу настучали, что его аспирант вновь написал заявление на материальную помощь, и опять в связи с похоронами матери. Отец, сгорая со стыда, поинтересовался у Владимира Альбертовича, не спутал ли тот причину, по которой обращался в местком, и Гвозлик, насупившись и взяв бороду в кулак, рассказал, как в младенческом возрасте он потерялся на переправе через Днепр и был усыновлен лейтенантом-артиллеристом и деревенской учительницей. Через много лет, когда он уже с отличием заканчивал одну из школ Донбаса, нашлись его истинные родители, и он встал перед мучительным выбором — с кем жить дальше? И принял соломоново решение: пусть родителей будет четверо! И всех он будет называть папами и мамами. Но жить станет один: уедет учиться в город его мечты — Ленинград.

Отец только крякнул и потрепал аспиранта за плечо: держитесь, сударь!

Жизнь раскидала родню Гвозлика по всему Советскому Союзу. Гвозлик мотался по стране, добросовестно пил на поминках, маялся до девятого дня и стеснялся при этом позвонить в Ленинград с телефона убитых горем родственников. А в некоторых поселках и телефонов не было — буранные полустанки такие. Приходилось спрыгивать с поезда, царапая лицо колючим снегом. Чтобы не подумали, будто он врет, Гвозлик добросовестно предъявлял ссадины на скуластом лице и изображал, как он влетел головой в сугроб, в метре от телеграфного столба.

А чтобы сесть в проходящий поезд и выбраться с такого полустанка, по словам Гвозлика, требовалось расставить пионеров-школьников с сигнальными флажками за километр от места остановки, и все они должны были совершать круговые движения руками, чтобы машинист смекнул, в чем дело, и начал экстренное торможение.

— Хорошо, — пытался вникнуть в чужие беды отец, — но почему вы никогда не попросите жену сообщить нам о вашем отъезде? — допытывал он своего аспиранта.

Гвозлик виновато пожимал плечами:

— Иной раз и жене записку не успеваю чиркнуть. Схватишь хозяйственные деньги, сунешь в портфель кусок хлеба и зубную щетку — и на самолет! Счет идет на минуты. А будешь мешкать, родного человека погребут без тебя…

— Он меня доконает, — держался за сердце отец. — Я же больницы и морги начинаю обзванивать, а он гудит себе на поминках и в ус не дует!

Второй год аспирантуры выдался для Владимира Альбертовича особенно тяжелым.

Несколько раз его грабили на улице. Отнимали и пыжиковую, и кроличью шапки, срывали часы и золотой амулет в виде рыбки, вытаскивали документы. Гвозлик бился, как гладиатор, и нападавшие с воем и стоном разлетались по сторонам, но к ним приходила подмога из десятка запасных хулиганов, и те свежими силами укладывали бородатого крепыша на землю.

Один раз Владимир Альбертович сел вместо электрички в курьерский поезд Ленинград — Москва с аэрофлотовскими сиденьями и вместо Навалочной заехал с двадцатью копейками в Бологое. Отец послал ему телеграфный перевод, и на следующий день Гвозлик перебрался с просторов Русской равнины на топкие берега Балтики, но тут же свалился с кишечной инфекцией, подцепленной, очевидно, с вокзальным пирожком. Он неделю не слезал с унитаза и не появлялся на кафедре, боясь, что бдительные медики упекут всю семью в Боткинские бараки. И, опасаясь конфуза, даже не смог подойти и открыть дверь, когда отец однажды поутру приехал справиться о его судьбинушке.

В тот же год он стал жертвой цыганского обольщения: цыганка обманом проникла к нему в квартиру и, скинув пальто, в совершенно голом виде прошла на кухню, откуда стащила две серебряные ложки, заварочный чайник и коленкоровую папку с двумя главами диссертации, только что принесенную от машинистки. Гвозлик в это время то ли стоял, стыдливо зажмурившись, то ли цыганка наслала на него гипноз — он и сам толком не понял.

— А черновики, — волновался отец, допуская увод диссертации просвещенной цыганкой, — остались?

— В том-то и дело, что нет, — кручинился Гвозлик. — У меня же дочка пионерка, они там по макулатуре соревнуются. Она и отнесла быстренько…

— Кошмар! — вздыхал батя.

А тут еще за двумя мамами и папой ушел второй отец, а вслед за ним гуськом потянулись на кладбище братья, сестры и племяши. Как родные, так и от приемных родителей. Все уходили быстро и неожиданно…

Злодейка с косой прошлась в ту зиму по родне аспиранта Гвозлика широкими замахами и, казалось, извела весь род до третьего колена, так что и хоронить в ближайшие годы станет некого. Но — дудки ей! Нашлись люди!

По весне, когда в парках и скверах вспыхнули прозрачной зеленью первые клейкие листочки, Владимир Альбертович опять надолго пропал, а когда объявился, выяснилось, что летал за Урал и в Карпаты, где обнаружилась ветвь внебрачного сына второго отца Гвозлика. Не поехать на похороны Гвозлик не мог: гуцулы не простили бы ленинградскому родичу пренебрежения к усопшим по их линии.

— Запросто могли убить, — делился своими опасениями Гвозлик. — Это же бандеровцы, у них в каждом сарае пулемет зарыт.

3

И вот мы приехали развеяться в Зеленогорск и теперь играли на веранде в кинга, поджидая звонка из Москвы, чтобы узнать, приедет ли Катька с мужем на день рождения нашей мамы, который собирались справлять в ресторане «Метрополь» на Садовой улице.

В доме было жарко натоплено, тетя Зина пекла пироги с капустой, и двойные окна на веранде запотели, отчего выпавший снег скорее угадывался, чем различался. Смеркалось, и мы включили бабушкину люстру с желтыми латунными листьями и малиновыми фонариками.

Отец играл рассеянно, без настроения и, щурясь, отставлял карты далеко от себя, словно специально, чтобы мы их видели. Со слов отца, Гвозлик сидел дома и пытался восстановить к Новому году две главы диссертации.

— Держи карты к орденам! — напомнил дядя Жора картежное правило и пригрозил: — Или играть не буду! Суешь мне их под нос, никакого интереса…

— К орденам, к орденам… — Отец вовремя снес маленькую трефу. — Что нам орден? Я, товарищи, не гордый! Я согласен на медаль!

Я сгреб три карты и вновь зашел с бубей, продолжая рыть дяде Жоре глубочайшую яму, о которой он, судя по всему, не догадывался.

— Ну ты, племянничек, даешь! — Дядя Жора спустил под даму своего валета; стало ясно, что он не догадывается о яме. — Один карты под нос сует, другой, как заведенный, с бубей лупит, словно других мастей не знает… — Дядя Жора зевнул и посмотрел на отца. — Как там твой Козлик?

Мне показалось, отец вздрогнул.

— Гвозлик, — не сразу ответил он, размышляя над ходом. — Владимир Альбертович Гвозлик. Ети его мать!

— Ну-ну, расскажи! — подстрекнул дядя Жора, надеясь веселым отношением к неприятностям принизить их значение. — Что на этот раз? Ноздрю мушкой от автомата разорвали? Или губой за крючок зацепился? Или на Колыму подался гальюны чистить?

Дядька заливисто рассмеялся, и на веранду высунулась тетя Зина:

— Что с тобой?

— Ничего, ничего! — отмахнулся дядька, вытирая слезы.

Я тоже засмеялся, но сдержанно. Во-первых, я продолжал рыть яму своему любимому дядьке, и требовалась известная собранность, а во-вторых, смеяться над отцовским аспирантом во весь голос было бы неучтиво.

Да, Гвозлик поговаривал, что собирается в Магадан на сказочные летние халтуры — чистить отмерзшие уличные сортиры из расчета пятьдесят копеек за черпак. Он даже ходил договариваться в штаб гражданской обороны о противогазах для оснащения ими сборного студенческого отряда. Себя он видел командиром этого отряда и намеревался выставить, как минимум, двадцать сабель-черпаков для борьбы с оттаявшими нечистотами. Он делал предварительные расчеты заработков, исходя из средних объемов выгребной ямы и количества почерпываний. Суммы выходили фантастические!

Я скромно выложил на стол две оставшиеся карты, дядя Жора присвистнул и закряхтел, признавая свое поражение.

— Во дает, племянничек, — кряхтел дядя Жора, разглядывая карты. — Во дает!..

Он думал, я буду с ним шуточки шутить! Ха-ха! Если бы мы играли на деньги, я бы выиграл рубля три, не меньше.

Отец бросил карты и махнул рукой на свое поражение:

— Пойду прилягу. Ну его к черту, этого Гвозлика! И докторскую туда же!

Считалось, что аспирант — это шаг к докторской диссертации: своя научная школа, ученики и все такое прочее. Три аспиранта защищают свои кандидатские, руководитель — докторскую.

— Если он уедет на Колыму, я не загорюю.

— Н-да, — задумался дядя Жора, засовывая карты в кожаный чехольчик. — Не нравится мне все это. Давно не нравится…

Мы слышали, как отец выпил на кухне валерьянки и пошел к себе в комнату.

— Ты вот что, племянничек, — наклонился ко мне дядя Жора, — раздобудь адрес этого Гвозлика. Отца надо спасать!

Я кивнул.

— А как вы будете спасать? — шепотом спросил я.

— Что-нибудь придумаем, — пообещал дядя Жора, сверкнув глазами. — Может, и ты пригодишься.

— С удовольствием!

4

Адрес я взял из большой записной книжки отца, лежавшей дома у телефона. Гвозлик был записан нервным торопливым почерком после «Газ (заправка баллонов)», «Гуси — продажа», «Гузман И.А. — лодочная станция» и прочих хозяйственно-бытовых записей.

— Так-так, — сказал дядя Жора, пряча адрес в карман. — Теперь следи за ситуацией. Если узнаешь, что он опять в загуле или на похоронах, тут же звони. И принеси мне общую кафедральную фотографию на один день. А то по ошибке не того… — Мы стояли в вестибюле метро «Нарвская», и дядька покрутил головой, словно опасался, что нас подслушают. — Н-да… В общем, никому ни слова!

— А что вы собираетесь делать? — тихо спросил я.

— Не твой вопрос, — сурово проговорил дядька. — Убивать не собираюсь.

У меня отлегло от сердца. Дело в том, что дядя Жора, в отличие от отца, любил и умел подраться. Вроде братья-близнецы, одинаковой комплекции, оба занимались гимнастикой, а характеры разные! Дядя Жора ввязывался в драку мгновенно, бил крепко налево и направо и так же быстро выходил из нее и шел как ни в чем не бывало дальше, взяв тетю Зину под ручку. Так было в Зеленогорске, когда двое пьяных, мочившихся на забор овощной базы, вдруг повернулись к нам и с гоготом продолжили свое дело. Лихо было и в гардеробе одного ресторана, когда кто-то что-то сказал дяде Жоре и отцу.

И теперь мой дядька-лихач что-то затевал против папиного аспиранта Гвозлика.

Я замечал, что отец выглядит все хуже и хуже. Несколько раз ему вызывали «неотложку». Это в сорок-то восемь лет!

Будь моя воля, я бы сослал Гвозлика на Колыму бригадиром золотарей-миллионщиков, а отца заставил бы ходить на футбол и в филармонию — лечить нервы.

— Господи, да зачем нам эта докторская! — вздыхала мама, наливая отцу корвалол. — Хватит нам и кандидатской, хватит доцента! Кому от такой науки прок, если ты по ночам вскрикиваешь! Откажись от этого мозгокрута!

— Не могу! — Отец говорил так, словно ему предлагали отказаться от родины, а не от аспиранта. — Я все-таки педагог и на двадцать лет его старше…

Гвозлик продолжал удивлять общественность. Но по мелочам. То кошка спрыгнула ему на голову и расцарапала прикрытую волосами лысину. То оштрафовали за курение на Дворцовом мосту и прислали сообщение об этом факте в институт. То ножка стула, которым он хлопнул об пол, угодила на большой палец тещиной ноги, и теперь теща ходит в гипсе и не разговаривает с зятем. То в общежитии знакомил приятеля с древней казацкой борьбой — сидя на табуретках, одними руками — и разбил стекло на лестнице…

Грубо, но точно выразилась тетя Зина: «То плетнем придавит, то корова обос…!»

5

Неожиданно Гвозлика как подменили.

У отца даже мелькнула мысль: не снюхался ли он с прилежными в труде баптистами?

Во-первых, он отдал бате все долги — все бесчисленные трешки, пятерки, десятки и двадцатки, которыми мой родитель ссужал в разное время бедолагу. Затем, буквально на следующий день, Гвозлик напросился к отцу в попутчики и по дороге к метро пообещал, что отныне всерьез возьмется за диссертацию и ни при каких обстоятельствах не подведет своего научного руководителя.

— Работать и работать! — сообщил свой новый девиз Гвозлик. — Только так!

— Давно пора, — размяк душой батя. — У вас сейчас самый благодарный возраст для науки. Сначала кандидатская, потом, глядишь, докторская. Вы же толковый исследователь, Владимир Альбертович!

— Спасибо за вашу оценку, — потупил глаза Гвозлик. — А пить я точно брошу, как и обещал!

— Хм-мм, — сказал отец. — Может быть, по бутылочке пива?

Они шли через парк ХХХ-летия ВЛКСМ, и папаня решил, что неплохо бы пригласить аспиранта в пивной буфетик, чтобы потолковать по душам и сблизить позиции по сложным жизненным проблемам. Отец только что вернулся из командировки в Лодейное Поле, где неделю принимал экзамены у заочников, и поэтому ответ Гвозлика прозвучал для него загадкой:

— Нет! — Гвозлик остановился как вкопанный и испуганно посмотрел на руководителя. — Я же вам позавчера пообещал, Сергей Михайлович. Теперь даже пива не пью! Все! Хватит! Вы меня убедили!

— В чем? — по инерции спросил отец.

— Ну, вот в этом…

— Позавчера, говорите? — задумался отец.

— Ну да, — кивнул Гвозлик, не решаясь двинуться с места. — Или позапозавчера? Может, я путаю?

— Хорошо, хорошо! — растерянно сказал отец. — Вы идите, а я все-таки бутылочку «Рижского» выпью…

На следующий день Гвозлик поймал батяню в институтском дворе:

— Я хотел только добавить, что совсем не обижаюсь на вас.

— За что не обижаетесь? — на всякий случай спросил отец.

— Вот за это! — Гвозлик осторожно приложил кулак к своей бороде. — Еще и мало поддали. Надо было больше! И вообще, я вас по-настоящему зауважал, Сергей Михайлович! Даже если бы вы меня с моста скинули, как обещали, я бы все равно не обиделся. Заработал — получи! А я заработал…

— Точно не обижаетесь? — участливо спросил отец. — У вас все цело?

— Все цело, — весело махнул рукой Гвозлик. — Бывало и хуже! Не волнуйтесь, все между нами! Вот, я вам статью для аспирантского сборника принес, возьмите, пожалуйста, на рецензию…

Отец взял у Гвозлика папку с тесемками, извинился и пошел совсем в другую сторону. За углом он быстро развязал папку и увидел в ней листы рукописного текста и несколько графиков на миллиметровке. Действительно, статья…

6

Пробыв три года в аспирантуре, Гвозлик так и не написал диссертацию. Вернее, написал, но она пропала вместе с портфелем на Московском вокзале, когда он, помогая милиции, гнался за сбытчиком наркотиков и ему подставили ножку. Как водится, глупая толпа принялась крутить ему руки — он от обиды разбушевался, и вместо почетной грамоты от министра внутренних дел из транспортной милиции накатали телегу в институт, неправильно трактуя поведение Гвозлика в поддатом виде. Гвозлик и не отрицал, что выпил кружечку пива после трудового дня…

Батя всполошился и собрался сам писать диссертацию за Гвозлика, но его отговорили.

После похорон двоюродной сестры первой мамы Гвозлик тихо уволился с кафедры, и следы его затерялись.

Отец к тому времени остыл к написанию докторской и взращиванию учеников. «Нет, — весело рассуждал он, — крупного ученого и педагога из меня уже не получится. Буду средним». Мама свозила папу в санаторий на Куршскую косу, и вернулись они посвежевшими. «А какие там белочки!» — умилялась мама. «А какая рыбалка! — хвастался отец и косился на телефон: — Мне никто не звонил?»

…Я помнил Гвозлика по фотографии — замаскированная лысина, борода полешком на треугольном лице, взгляд правдоискателя — и поэтому сразу признал его за соседним столиком в пивбаре «Золотое руно», что на Кировском проспекте неподалеку от киностудии «Ленфильм».

Мы с бригадой вернулись из Северодвинска и отмечали завершение ходовых испытаний, а он сидел с двумя веселыми девицами и доливал себе водку в пиво.

— Я не кто-нибудь, а директор фильма! — возвещал Гвозлик. — В моих руках все финансы и сметы! Если я захочу…

Был восемьдесят третий год, генсеком стал Андропов, и мы совсем не удивились, когда в баре стали проверять документы и интересоваться, почему мы не работе. У нас были законные отгулы, но не было выписки из приказа о предоставлении оных, и скоро нас всех отвезли в ментовку и посадили в обезьянник до выяснения мест работы.

Гвозлик и здесь оказался рядом, он сидел в толстом песочном пальто, разорванном по спине до воротника, и втихаря курил. Его пообещали вызвать последним. Застеночное братство сближало: я представился и спросил, помнит ли он моего отца, доцента Банникова?

— Конечно! — радостно кивнул он. — Мой научный руководитель! Классный мужик! Он меня однажды так отхреначил! Так отхреначил! Обещал в Обводный канал скинуть, если я пить не брошу! Но я тогда был не прав. Пил по-черному, на кафедре почти не появлялся. А ты точно его сын?.. — Он повернул ко мне вспыхнувшее улыбкой лицо.

— Точно!

— Передавай ему привет! Я сейчас на павильонах снимаю, у меня многомиллионный фильм в производстве. Хочешь, приглашу на премьеру?

— Спасибо, — отказался я и зачем-то спросил: — А вы сейчас пьете?

— Не-е, — помотал головой Гвозлик и пренебрежительно махнул рукой. — Разве что пиво, как сейчас.

IX. Китайская картина

1

В июле, когда до дня рождения отца и дяди Жоры оставалось меньше месяца, жена предложила продать китайскую картину своей бабушки.

— Ты же видишь, что происходит, — печально сказала Настя. — Не хватало только, чтобы они окончательно поссорились накануне юбилея…

— Вижу, — сказал я. — А тебе не жалко картины?

— А что делать? Мне жалко твоего отца и твою маму. И Дениску жалко. И себя жалко. Мне всех жалко… Но без денег будет не юбилей, а слезы.

— Ты думаешь, она может прилично стоить?

— Не знаю, — сказала жена. — Свези для начала в Эрмитаж, покажи специалистам. Я прикинула: нам надо, как минимум, восемьсот.

— Чего?

— Не рублей же! Долларов!

Жена взялась перечислять необходимые траты, и я погрустнел.

— Подарки отцу и дяде Жоре! Стол человек на тридцать! Заплатить налог за дачу! Неплохо бы новые туфли твоей матушке, кроссовки Денису…

Картина была в темной буковой раме размером с кухонный стол и изображала суету в каком-то просторном китайском помещении. Настоящий восточный ребус, написанный разноцветной тушью на тонкой рисовой бумаге: в одном углу моют в лоханке молодого китайца, в другом — кошка гонится за мышкой, а за ними собачка, хвостик кренделем; в центре — делегация в халатах и с сундучками в руках кланяется толстому мандарину, сидящему на троне; еще один китаец с белым жасминовым лицом пишет иероглифы на дощечке… Человек тридцать, не меньше. И всяк занят своим делом. Сколько я ни разглядывал картину, смысла происходящего так и не уяснил. Суета в китайском тереме, одним словом. В фанзе.

Судя по всему, лет двести той картине было.

Умершая несколько лет назад бабушка жены, подарившая нам картину, оказалась женой святого. Ее муж, протоиерей одной из петербургских церквей, был расстрелян большевиками, а к тысячелетию крещения Руси канонизирован в ранг святого.

Таким образом, после канонизации моя теща автоматически стала дочерью святого, а жена — внучкой святого.

Наш сын Денис, соответственно, — правнуком святого.

Я стал мужем внучки святого…

Это, должен заметить, не хухры-мухры, налагает соответствующие обязательства. Как, например, можно повздорить с женой, если она внучка святого? Только взяв грех на душу. Была бы просто жена — поругались и забыли, чего не скажешь под горячую руку. А тут — внучка святого! Большой грех! Поэтому вы, Кирилл Сергеевич, будьте поосторожнее с эмоциями! Об этом мне не раз намекалось тещей и ее родственниками. А также говорилось, что я должен дать нашему сыну, правнуку святого, хорошее образование, и вообще мне предлагалось личным примером вести его по жизни и оберегать от наущений дьявола…

Вот и все предложения: веди, дескать, ребенка (пардон, правнука святого!) по жизни личным примером, а где ты будешь денежки брать — не наше дело, но постарайтесь без крепких флотских выражений в адрес нашего прогрессивного президента. Нет, я родственников жены ни в чем не упрекаю — упаси господи! — просто обидно делается: была держава, и нет ее! И никто не при делах! Еще и слова от души не скажи. Была работа — и нет ее. Была зарплата плюс командировочные и подводные — и нет ничего! Получите копейки и распишитесь, вот здесь, в этой строчечке. И хотите, господин старший преподаватель российского вуза, купите на эти деньги литр водки, хотите — килограмм вареной колбасы и картошки. Либо напейтесь, либо наешьтесь. Спасибо, господин президент! Дай вам Бог здоровья и долгих лет жизни, чтобы вам увидеть хотя бы конец первого действия той пьесы, что вы со своими американскими друзьями сочинили!..

Кругом были одни обломы: все дорожало, телевизор раскалялся от пустых дебатов, долларовый шелест стоял в ушах, но шелестело не в наших карманах. Мама потихоньку носила на Сенную площадь старые часы и золотые вещи. И сердце рвалось, когда я видел, как она с грустным лицом перебирает ломбардные квитанции — на столовое серебро и малахитовую вазочку.

Леня Голубков, служивший в телевизоре зазывалой, по сто раз в день скакал с указкой вокруг плакатов и подговаривал нести денежки только в «МММ».

Шеф создавал при нашей кафедре совместное предприятие, но мне, Кириллу Банникову, места там, похоже, не предусматривалось. Но я знал точно: как только придет время вывозить с товарной станции ящики с австрийским оборудованием, меня найдут и на даче.

Я бы ушел, но куда? Снова ездить в Турцию за шмотками, а потом стоять с ними на базаре? Это мы проходили — торгаш из меня никудышный. Готовить абитуриентов к вступительным экзаменам в вуз? Пробовал — больше не хочу: скользкое это дело! Работать агентом по недвижимости, как сосед? Денежно. Но зачем я тогда столько лет учился и еще две пятилетки пахал на оборону нашей страны? Зачем мне вручали значок «За дальний поход», крепко, по-мужски обнимая и хлопая по спине? И потом, мне же сорок лет, а не двадцать.

Мне бы хотелось, как прежде, сидеть в отсеке подводной лодки напротив своего прибора «Пегас», слышать, как потрескивает корпус ракетного крейсера при подъеме на перископную глубину, и ждать, дрогнет ли стрелка радиопеленга от плывущего в облаках натовского «Авакса». И знать, что от того, как твое КБ «вылижет» после испытаний прибор, будет зависеть спокойный сон миллионов людей на земном шаре.

Теперь же я выводил по вечерам из гаража наш обтрепанный «жигуленок», клал в карман куртки баллончик с газом, бутерброды и ехал к могучей арке зеленогорского вокзала — заниматься частным извозом. Жена крестила меня на дорожку и, уложив Дениса спать, садилась за швейную машинку — она шила заготовки для сумок с эмблемой «Adidas». Платили мало, но платили.

Отец тоже не мог похвастаться делами в институте: за свое доцентство он получал, как и я, меньше уборщицы в платном туалете, а про маму я не говорю: их отдел научно-технической информации уже полгода сидел без зарплаты. Хорошо еще, что их, пенсионеров, не гнали с работы. И если бы не наши халтуры и не совместная колхозная жизнь на даче, пропали бы совсем с этими реформами.

2

Один дядя Жора, оказавшийся на пенсии с развалом своего ЦКБ, не унывал.

В самом начале лета он обзавелся газонокосилкой, кремовыми шортами, бейсболкой с длинным козырьком, платиновой майкой с орлом, кроссовками, мушкетерскими крагами и длинными белыми носочками.

У них с тетей Зиной появились круглый пластмассовый стол с креслами и небьющийся сервиз! Плюс просторный цветастый зонтик и телефон с автономной трубкой, которая берет за триста метров от дачи.

С этой трубкой дядя Жора сидел по утрам в беседке, буржуазно попивая кофе и просматривая газеты с развязными заголовками и курсами валют.

На веревке меж сосен висели махровые простыни с Микки-Маусом. Казалось, они скоро раздвинутся, как театральный занавес, и впустят дядю Жору и тетю Зину в сказочный мир сверкающих автомобилей, белых пароходов, пальм, синего моря и беззаботной жизни, где на завтрак подают апельсиновый сок, чашку кофе с булочкой и джемом и не надо никуда спешить — бассейн с голубой водой рядом, изящные цветники и газоны обихожены садовником, а все проблемы решаются из шезлонга — с помощью телефона.

— Вы словно и не родные братья-близнецы, — обращалась мама с легким укором к отцу, смотревшему очередные телевизионные страсти. — Жора вон как развернулся, а ты почему-то не хочешь…

— Да ты пойми! — Отец потрясал вскинутыми руками, поднимался из кресла и начинал расхаживать по комнате. — Ты пойми, что я твердо верю в закон сохранения материи, который в вульгарном изложении для папуасов гласит: сколько в одном месте убавится, столько в другом прибавится! Не могут мои сто долларов превратиться в двести! Не могут!

— Но у брата твоего превращаются, — резонно замечала мама. — Зина мне говорила…

— Да плевать мне двадцать пять раз на Зину! — понизив голос, шипел отец. — Не хочу даже слышать об этом! Я и Жоре сказал… Вспомни классиков: для того, чтобы кто-то разбогател, нужно, чтобы кто-то стал нищим. А-а!.. — Отец сердито махал рукой, выходил через вторую калиточку в лес и пинал сандалиями мухоморы и ставшие вредными свинушки.

Странно, но факт — вопреки отцовским рассуждениям, с которыми я в принципе соглашался, дядя Жора имел неплохие поступления от своих вкладов, размещение которых готовил как военную операцию — за письменным столом с зеленым сукном, вычерчивая графики и щелкая калькулятором.

— И что ты собираешься косить? — с недовольным видом кивал отец на газонокосилку.

— Осенью картошку выкопаю и газон сделаю. А пока так, вдоль дорожек. Давай и тебе покошу…

— Газон он сделает, — недовольно крутил головой отец. — Миллионер! Ты хоть знаешь, что настоящий газон триста лет выращивают?

— Не хуже твоего знаю! — кивал дядя Жора и начинал усиленно жевать жевательную резинку. — А внуки на что? Правнуки! А? — задиристо говорил он и как-то по-американски хлопал отца по плечу. — А?

— Вот именно — «правнуки»! — отстранялся отец. — Что мы им оставим? Промышленность развалена, инженеры на базаре семечками торгуют, бывшие директора оборонных КБ в банковские аферы пускаются… Мы же не Польша какая-нибудь, чтобы кормиться за счет торговли!

— Это да, — сокрушенно вздыхал дядя Жора. — Согласен! Но говорят, эти хлопцы из «МММ» вкладывают деньги в компьютерные технологии, в импорт пищевого оборудования… Поэтому такая быстрая отдача! Люди наволочками деньги получают, сам видел. Если хочешь, я дам тебе одну статью почитать.

— Жора, я тебя умоляю! — зажмуривался отец, как от внезапной головной боли. — Ты меня извини, но я больше доверяю федеральному казначейству США, чем нашим мозгокрутам. — Отец имел в виду две стодолларовые бумажки, лежавшие неприкосновенным запасом в старом валенке на антресолях. — Компьютерные технологии они осваивают! Где ты видел банкира, который расшибает лоб ради вкладчика!..

3

Июль стоял теплый, с ночными туманами, и мама с тетей Зиной по утрам вносили в калитку маленькие корзинки с лисичками, крепкими сыроежками и подберезовиками. Они садились в беседке и принимались чистить грибы. «Господи, раньше почти каждый год на юг ездили, — вздыхала тетя Зина. — А сейчас что? Разве это жизнь?» Мать молча снимала липкие разноцветные шкурки с сыроежек и вытирала нож о газету.

На юг мы ездили редко, по пальцам можно пересчитать, и мне было жалко маму — она вдруг начала стареть. Да и батя начал сдавать, хоть и делал по утрам зарядку. Дело было не в возрасте, а в унынии, которым окатило отца.

Он играл с Денисом в настольный хоккей, водил внука в лес за шишками для самовара, помогал натягивать соскочившую цепь на велосипеде, напевал ему пионерские песни про картошку и синие ночи, а в глазах стояла тоска. И телевизор он смотрел на нашей веранде, а не ходил, как прежде к брату, который теперь допоздна разговаривал с кем-то по телефону, а потом сидел при свете настольной лампы над своими расчетами.

Я понимал и отца: его задевало, что брат-близнец, с которым они с детства делали все вместе, теперь разорвал связку и в одиночку добился ощутимых финансовых результатов.

Дядя Жора подарил брату спиннинг, такие же, как у себя, кремовые шорты и бейсболку, красивые хозяйственные перчатки с пупырышками на пальцах, но все это лежало нетронутым на веранде, как разоблаченные дары данайцев. Даже Денису запрещалось их трогать.

А ведь девятого августа им исполняется сто тридцать лет на двоих!

И вообще, я читал, что близнецам, привыкшим с детства друг к другу, нельзя ссориться и конфликтовать — они могут заболеть и умереть.

— Меня Зина спрашивает, как ваш день рождения отмечать будем? — подступалась к отцу матушка. — Что ей сказать?

— Не знаю, — отводил глаза отец.

Да, я его понимал: сложиться деньгами на равных не получится, а принимать гостей за счет брата стыдно. Но не справлять же, в самом деле, порознь и в разные дни! Бабушка в гробу перевернулась бы, узнав про такое…

Мама съездила в город и вернулась расстроенная, чуть не плача, — я догадался, что денег достать не удалось. У нас тоже дивидендов не предвиделось.

Вот тогда Настя и сказала про китайскую картину…

4

Внизу, на своей половине, дядя Жора смотрел футбол. К нам на второй этаж его голос проникал сквозь неведомые щели отчетливо, словно дядька, на манер Диогена, сидел в бочке и бочка эта стояла у меня в комнате:

— Ну! — вопил дядя Жора. — Бей! Куда же ты бьешь, чудила с Нижнего Тагила! Ну! Ну! Го-ол! Молодец!

Дядя Жора не только ругал игроков за промахи, хвалил за удачу, но и следил, чтобы судья не зевал и был объективен.

— Ты что, ничего не видишь? — орал дядя Жора в телевизор. — Там же чистый офсайд был! Чистый! Правильно, бей своих, чтобы чужие боялись! Были бы мозги, могло быть сотрясение!

Под эти вопли мы с Настей уложили завернутую в одеяло картину на стол и заново перевязали съехавшие тесемки. Тонкая рисовая бумага с морщинками и складочками, ломкая на вид, уютно разместилась в изящной буковой раме под стеклом. С годами она посмуглела; пожелтела и подложка — большой лист ватмана, на котором покоилась картина.

Китайцы, китайцы, десятки китайцев… Мне вдруг стало безумно жаль эту загадочную китайскую картину. И пусть я ни черта не понимал, что она изображает, но мне был мил толстый усатый китаец в халате, я мог подолгу смотреть на погоню кошки за мышкой, разглядывать делегацию, явившуюся к трону важного мандарина…

Было что-то роковое в расставании с картиной, что столько лет висела сначала у Настиной бабушки, а потом у нас. Потянуло душу, как при разлуке с дорогим человеком, и вдруг отчетливо стало казаться, что с картиной уйдет и прежняя мирная жизнь. Мать, отец, Настя, Дениска, дядя Жора и тетя Зина — все станут хуже, злее, бессердечнее, словно эти тридцать китайцев, мышка, кошка и собачка берегут наши семьи, поглядывая из тонкой буковой рамы, и удерживают нас от скандалов и склок. «Видите, — словно говорили персонажи картины, — какая у нас суета? Всё движется, шевелится, гавкает и пищит, торопится, не поспешая, и при этом — мир, согласие и мудрость в нашем доме…» А сама рама — прочная и добротная, из чуть маслянистого на ощупь дерева, показалась мне знаком нашего семейного согласия…

— Может, не надо? — осторожно сказал я.

— Надо, — упрямо кивнула жена, и мне показалось, она знает, в чем правда. — Если не будет денег на юбилей, все сойдут с ума… — Она степенно перекрестилась, глядя в открытое окно: — Помоги, Господи!..

Родители ничего не знали о готовящейся продаже культурных ценностей. А если бы и знали, помешать не смогли бы. Как и мы, к сожалению, не мешали им ходить в ломбарды и на Сенную площадь.

Жена вышла к воротам на разведку и махнула мне рукой: «Спускайся!»

— Нет, вы посмотрите на эту балерину в трусах! — бесновался перед телевизором дядька. — С пяти метров попасть не может! Да я такие с завязанными глазами забиваю! — хвастался сам перед собою дядя Жора, словно и не ему накатывало шестьдесят пять.

Я вынес сверток и уместил его в багажнике на поролон. Вывел машину на улицу и махнул Насте рукой. В зеркальце заднего обзора было видно, как она размашисто перекрестила и меня, и машину, и китайскую картину в багажнике.

Все-таки внучка святого! Знает, когда перекрестить, когда молитву прочитать, кому свечку поставить. Нельзя сказать, что живешь как у Христа за пазухой, но такой статус уверенности добавляет.

С другой стороны, лучше не поминать имя Господа всуе, а знать свой шесток и держать язык за зубами. Это же дедушка жены, принявший мученическую смерть от богоборческой власти, признан святым, а не она. И тем более не я.

И уж, конечно, не дядя Жора, который, узнав про реабилитацию и канонизацию, обрадовался и хотел было вписать в свою визитную карточку: «Двоюродный сват дочки святого и двоюродный дядя внучки святого, кандидат технических наук, лауреат Государственной премии».

В Комарове я взял пассажира — высокого мрачноватого мужчину, представившегося через несколько минут езды писателем. Я тоже представился: Кирилл Банников, старший преподаватель, еду в город, чтобы оценить китайскую картину.

Еще минут через пять я узнал, что у писателя есть знакомый китаист, хорошо разбирающийся в восточной живописи и знающий китайскую грамоту — иероглифы. Этот китаист тоже был писателем и во время корейской войны даже несколько раз переводил выступления Мао Цзэдуна перед советскими специалистами, за что и был отмечен великим кормчим. Но после витиеватой похвалы он раздухарился, решил, что ему сам черт не брат, и залез к дочке китайского лидера под длинную юбку. Дело получило огласку, и Мао Цзэдун турнул дерзкого переводчика из Поднебесной. Теперь писатель-китаист слагает мемуары у себя на Васильевском острове, а по вечерам ходит гулять к устью Смоленки.

— Я могу дать его телефон, — весело покосился на меня писатель. — Договоритесь с ним посмотреть вашу картину, он человек общительный…

— Неплохо бы, — кивнул я, надеясь с помощью китаиста хотя бы прояснить смысл изображенного на пергаменте. — Если вас не очень затруднит.

— Меня это очень затруднит, — иронично сказал мужчина и не спеша достал телефонный справочник в бледно-розовой обложке. — Поэтому я буду требовать скидки при оплате за проезд.

— Да бросьте вы, — махнул я рукой. — Я с вас ничего не возьму.

— Ну, смотрите, — повеселел писатель, записывая мне телефон коллеги. — Это вы сами предложили.

Мы расстались у Черной речки, и я покатил на Васильевский. Теперь на острове сходились три точки: художественный салон на Наличной улице, куда я собирался первым делом, наш дом и место проживания китаиста Михаила Ивановича, неудачно залезшего под юбку к маоцзэдуновской дочке.

Я рассудил, что в антикварный салон всегда успеется: их много, а китаеведы в наше время редкость. Это раньше, когда мы вовсю дружили с Поднебесной, а китайцы учились в наших вузах и анекдоты про них ценились вровень с анекдотами про Ваньтё и Маньтё, китаеведы, надо думать, водились в каждом институте.

Я заехал домой и набрал номер китаиста.

— Алё! — ответил хриплый мужской голос, сильно недовольный моим звонком. — Кто это?

Я назвался и назвал фамилию писателя, снабдившего меня номером телефона. После дотошных «ну?», «от кого, от кого?» и рассуждений о страшной, чертовской занятости и цейтноте, мы договорились встретиться через полчаса на месте впадения реки Смоленки в Финский залив. Попутно я рассказал, что представляет из себя картина.

— Посмотрим, — брюзгливо пообещал Михаил Иванович.

Я подъехал к берегу залива. Машина почти уперлась бампером в парапет. Эти места мне были хорошо знакомы. Несколько лет назад я бегал сюда по утрам и делал разминку. Я вышел. Смоленка в оправе из высокого серого гранита упруго теснила мелкие воды залива. Выше по течению, за широким мостом, где вдоль пологих зеленеющих берегов стояли башни на курьих ножках, вода в реке казалась зеленой. Зеленел и сам воздух над дорожками вдоль Смоленки: там росли молодые лиственницы. Здесь же, среди могучих гранитных плит, вода в реке казалась черной и густой словно пройдя под гулкой аркой моста, где, покачиваясь горлышком, плыла бутылка, она меняла свой цвет.

На плывущие в воде пустые бутылки был ловец: мужчина с берега кидал капроновую сеточку с грузиком и, словив добычу, тянул ее к берегу.

Писатель оказался седым подтянутым мужчиной в джинсовом костюме. В его облике проступали вчерашнее злоупотребление спиртным и недовольство на этой почве окружающим миром. Он словно хотел сказать брюзгливо и через губу: «Ну, что у вас тут?»

Я вышел из машины и сделал несколько шагов по гранитной набережной. Он протянул вялую ладонь для рукопожатия.

— Ну, что у вас тут? — брезгливо и через губу спросил Михаил Иванович. Он заглянул в открытый багажник автомобиля и стал доставать очки. — Вот эта, что ли?

— Ну да, — я поправил одеяло, чтобы картина была видна во всей своей красе. Она и стала видна: китайцы в халатах подтянулись, собака напустила на себя азартный вид, чтобы всем было видно, как ей не терпится настичь кошку и мышку, а мандарин на троне вальяжно распустил усы и прищурился на делегацию: «Посмотрим, посмотрим, что вы скажете…»

— Откуда она у тебя? — Писатель вдруг перешел на «ты», и вопрос прозвучал напористо, словно картина была в розыске.

— От бабушки жены. — Я решил говорить правду, и только правду. — Она оказалась дворянкой. Но не китайской дворянкой, а нашей… Ее картина…

— Пятьдесят тысяч долларов, — небрежно сказал Михаил Иванович. — На аукционе Сотби.

— Что? — не поверил я. — Вот эта картина?

— А кем была бабушка при советской власти? — Писатель, слегка наклонившись вперед, продолжал рассматривать моих китайцев.

— Пенсионеркой, — пожал я плечами. — Женой святого. В смысле — священника, которого сначала расстреляли, а недавно реабилитировали и канонизировали… А в войну станочницей на фабрике работала.

Михаил Иванович лишь недоверчиво хмыкнул.

— А что здесь изображено? — спросил я.

— Сдача экзамена на звание чиновника первого класса, — уверенно сказал Михаил Иванович. — Роспись тушью на рисовой бумаге. Восемнадцатый век. Ты ее кому-нибудь показывал?

— Нет… Только домашние видели. Ну, и гости иногда… — Пятьдесят тысяч бухали у меня в голове, и я не мог сдержать радостной улыбки: — А вы не ошибаетесь насчет цены?

— Сейчас заедем в магазин, возьмем выпивки и закуски, — вместо ответа не то попросил, не то приказал писатель-китаист. — У тебя деньги-то есть?

Я понял, что такой шустряк может залезть не только под юбку, но и в твой кошелек. С другой стороны, поставить бутылку, когда тебе светит пятьдесят тысяч долларов, — святое дело.

— Есть! — Я вспомнил, что жена дала мне деньги заплатить за квартиру. — А вы что предпочитаете — пиво, коньяк, водку?

— И водку тоже, — сел в машину Михаил Иванович. — Еще заедем в прачечную, белье получим… А то я три дня на даче безобразничал, жена вывезла в город и обрекла на трудовую повинность.

Сердце пело. Такие огромные деньжищи! Только как попасть на этот Сотби?

— А как попасть на этот Сотби?

— Что-нибудь придумаем, — Михаил Иванович стал доставать из портмоне квитанцию, и я увидел под прозрачной пленкой фото: он стоит, обнявшись, с президентом Америки Картером. — Я президент фонда по поиску тел американских солдат, павших во Вьетнаме, — пояснил Михаил Иванович. — Знаешь, какие самые приятные женщины? Камбоджийки! На втором месте индианки! — Писатель повеселел от приятных воспоминаний и ближайших перспектив.

— Понятно, — сказал я, заводя машину.

— Сейчас выпьем и что-нибудь придумаем. — Михаил Иванович по-хозяйски сидел на переднем сиденье и стряхивал пепел на пол.

— Я женат, — на всякий случай уведомил я. — И не пью.

— А кто тебе предлагает?

Этот юбочник-китаист все больше нравился мне.

Мы доехали до универсама, и писатель, здороваясь с продавцами, набрал в ларьках выпивки и закуски. Я расплачивался, не спуская глаз с машины, где лежала фантастической ценности картина.

Затарившись, мы поехали к заливу напротив гостиницы «Прибалтийская», где гранитная лесенка сбегает к удравшей от берега воде.

По берегу выгуливали собак, бегали дети, и на плоской глади серого залива сидели чайки. Вдали, чуть ли не у горизонта, пытался купаться какой-то пьяный. Он ложился в мелкую воду, поднимал голову к небесам и вопил, как пароход: «У-у!» Ему было хорошо, на него показывали пальцем, и чувствовалось, что человек давно не отдыхал столь насыщенно.

Михаил Иванович разложил выпивку и закуску на капоте моей машины, налил коньячку и, хыкнув, выпил за Поднебесную, где он провел лучшие годы своей жизни. Затем, напомнив себе, что между первой и второй перемычка должна быть небольшой, он выпил за мою картину и ее достойную продажу.

— Ну-ка, дай еще взгляну, — закурив, попросил писатель и, когда я открыл багажник, уверенно поправил себя: — Я ошибся — шестьдесят! Не меньше шестидесяти тысяч баксов! Особенно вот этот сюжет хорош! — Он показал в правый нижний угол, где жасминнолицый китаец в ультрамариновом халате смотрел на бегущую собаку, а над его головой вился в розовом облачке образ этой собаки. В другом углу картины китаянка в красном платье смотрела на мышку, и над ее головой, как это бывает в комиксах, когда хотят показать, о чем мечтает или думает герой, тоже витала мышка, которую она наблюдала.

— Что-то мне не верится, — сказал я, имея в виду стоимость.

— Ты хочешь сказать, она стоит больше? — Михаил Иванович наладился выпить, вспомнив, что не вовремя выпитая третья — это напрочь загубленные первая и вторая.

— Я хочу сказать, что сумма мне кажется фантастической. — На самом деле она уже не казалась таковой, но мне хотелось, чтобы Михаил Иванович поубеждал меня в ценности картины. — Ведь если вдуматься — ничего особенного. Бумага, разноцветная тушь…

— Где-то я недавно видел подобную технику, — сморщившись от выпитого и вскинув указательный палец, стал вспоминать Михаил Иванович и вспомнил: — В Музее антропологии и этнографии! Точно! — палец уперся мне в живот. — Поедешь туда завтра, скажешь, что от меня, и тебе подтвердят. Запомни: Музей этнографии, там, где Кунсткамера!

— Я лучше запишу.

— Надо отлить, — отошел чуть в сторону от машины Михаил Иванович.

— Люди ходят…

— Я старый больной человек, — сказал Михаил Иванович, — меня на Даманском в почку ранили, мне можно. — Он пошарил в штанах и пустил струю, которой можно было бы свалить трехмесячного теленка. — Сейчас тебе расскажу, как был спецкором «Литературки» на Даманском и крыл в мегафон китайцев русским матом. Самое удивительное — они отвечали тем же!

Михаил Иванович угомонился только под вечер, когда было выпито все, кроме припасенного на утро пива. Я отвез его домой и помог отпереть дверь. В прихожей висели портреты Мао Цзэдуна, Че Гевары и Хо Ши Мина. Михал Иванович дал мне телефон директора музея и несколько актуальных советов, как следует ублажать китаянок, бирманок и индианок. Про высокочтимых им камбоджиек он умолчал.

Михаил Иванович поставил пиво в холодильник и рухнул спать. Я с колотящимся в горле сердцем помчался к машине. Шестьдесят тысяч долларов!

Я доехал до дома и позвонил Насте в Зеленогорск.

— Ты стоишь? Немедленно сядь!

Подготовив жену, я назвал сумму, в которую оценили картину.

— Сколько? — охнула Настя. — Не может быть!

Я сказал, что может, и рассказал все в подробностях.

— Так ты сегодня не приедешь?

— Нет. Завтра буду звонить этому дядечке в музей и, если договорюсь, повезу ему картину.

Настя помолчала, вздохнула, и я догадался, что сейчас, когда картина увезена, ей стало по-настоящему жалко добродушных китайцев на смуглой рисовой бумаге.

Мне почему-то тоже…

5

Директор музея надел очки и подошел к стоящей на стуле картине. На другом стуле комом лежали мое синее солдатское одеяло и тесемки. За окном величаво текла Нева и нестерпимо сверкала адмиралтейская игла.

— Прекрасно, прекрасно, — похвалил он, разглядывая картину. — Хороший экземпляр! Почти как наш! Вы давно не были в нашем музее?

— Лет тридцать не был, — признался я, — со школьной поры.

— Ну что же! — Директор уселся за могучий письменный стол, уставленный статуэтками, и взглянул поверх очков. — У нас сегодня выходной, но если хотите, вас проводят и покажут нечто подобное.

— Подобное моей картине?

— Да.

— Скажите… — замялся я, — а правда, что она стоит шестьдесят тысяч долларов? — Мне почему-то не хотелось идти смотреть подобную картину.

— Кто вам это сказал?

— Михаил Иванович.

— А вы давно знакомы с Михаилом Ивановичем? — директор по-свойски усмехнулся.

— Не очень.

— Мы знакомы двадцать лет, и я никогда не знаю, что он отчебучит.

— Ясно, — сказал я. — Ну, хотя бы приблизительно!

— Молодой человек, ваша картина бесценна, как всякое произведение искусства! Уберите ее, и мир изменится в худшую сторону. Я историк, искусствовед, ученый, наконец, а не оценщик из комиссионного магазина… Забирайте ее и везите домой. Михал Иванычу привет! Если решитесь ее продать, покажите, как минимум, троим. Но мы точно не купим.

Он вновь вышел из-за стола и помог укутать китайцев в одеяло и скрепить его тесемочками.

— А что здесь изображено? — спросил я на прощание.

— Подготовка к свадьбе в домах жениха и невесты.

— А Михаил Иванович сказал…

— Он вам про индианок и таиландок не рассказывал? — перебил меня директор, явно тяготясь дальнейшим разговором, но старательно делая вид, что никогда не видел более приятного собеседника, чем я. — И как надо начинать церемонию их обольщения?.. — он поклонился.

Интеллигентный человек, сразу видно.

6

Художественный салон на Наличной я знал хорошо: мы с Настей частенько заходили в него, посмотреть на картины, старые вещи и мебель из карельской березы и красного дерева. Это был своего рода музей городского быта с постоянно меняющейся экспозицией. Старинные лорнеты с перламутровыми ручками, веера, чернильные приборы с бронзовыми крышками, брошки и диадемы, чугунные всадники и собаки — все это успокаивало душу и вместе с тем навевало щемящее чувство мимолетности жизни. Еще вчера я видел эти вещи в любой ленинградской квартире, а сегодня они — антиквариат, частица прошлого, как и наша картина, подаренная бабушкой своей внучке.

По телефону мне объяснили, что при салоне дежурит консультант, который в случае особой художественной ценности картины порекомендует ее для закупочной комиссии Эрмитажа или Русского музея. Это мне подходило — разговаривать с перекупщиками антиквариата, крутившимися вокруг любой ленинградской скупки или художественного салона, совсем не хотелось.

Они стали доставать меня еще на улице, как только я извлек свой сверток из багажника автомобиля.

Я пошел торопливо ко входу. Одеяло слегка съехало и обнажило выпуклую коричневую рамку.

— Это Западная Европа? — успел спросить меня настырный очкарик с бородкой, но я уже открыл дверь.

В просторной комнате за тремя письменными столами три женщины пили чай.

— Подождите, пожалуйста, в коридоре, — попросила сидевшая ближе всех к двери и икнула. — Господи, что это такое… Кто-то вспоминает.

С картиной под мышкой я развернулся и вышел в полутемный коридорчик с клубными стульями.

— Это Западная Европа? — тихо повторил очкарик с шелухой тыквенных семечек в бороде.

— Китай! — сказал я.

— Но рамка-то европейская, — настаивал очкарик, скорее всего, дилетант и новичок. — Да вы развяжите, не бойтесь — здесь все свои.

Еще два мужичка холеного вида с сопением втиснулись в коридор и выставили на меня глаза и животы.

— Мы же хорошие деньги можем дать!

Я вспомнил наказ директора музея: показать как минимум троим. Ну, ладно, пусть посмотрят…

Я снял одеяло и поставил картину на подлокотники кресел. Сам сел рядом, придерживая раму и с любопытством наблюдая за перекупщиками.

Несколько секунд они молча смотрели на моих китайцев, затем очкарик, словно он имел дело не с картиной, а с пиджаком, попросил:

— А сзади можно посмотреть?

— Сзади? А что вы сзади увидите?

— Мне только взглянуть! — Он наложил пальцы на верх рамы, и я пожал плечами:

— Смотрите. Только осторожно!

— Да-да-да, — сказал пузан, не спуская глаз с картины, а второй добавил: — Вот именно!

Они повернули картину изображением к стене, и так, словно живопись принято осматривать с обратной стороны, уставились на задник. Очкарик нетерпеливо потеребил гвоздик, торчавший из рамы и прижимавший толстый лист картона.

— А вы никогда ее не вскрывали? — Он взглянул на меня.

— Зачем? — пожал я плечами.

— Интереса ради. Мне кажется, под подложкой, — он быстро наклонил картину к себе и осмотрел ее с лицевой стороны, — хранится либо полотно, либо гравюра. Посмотрим?

— Да-да, — в один голос сказали толстяки. — Нам тоже кажется.

— Обратите внимание, — продолжал уговаривать тот, что с шелухой в бородке, — рамка западноевропейская, а картина китайская или японская. Меж стеклом и задником, — он понажимал пальцем на упругий картон, — многослойный бутерброд. Может, откроем культурненько, глянем? — В его руке щелкнули плоскогубцы. — Мало ли что оставили вам предки? Может, приличную работу начала века…

— А китайская картина разве не приличная работа? — Меня так и подмывало брякнуть про аналогичный экземпляр в музее и шестьдесят тысяч долларов. Какие-то не настоящие перекупщики: на китайский шедевр даже внимания не обращают. — Или вы…

— Восток другой человек собирает, — досадливо сказал очкарик, — его сегодня нет… Ну так что — откроем?

— А кто закрывать будет?

— Я помогу! — нетерпеливо кивнул очкарик.

— Это я вам помогу, — заупрямился я. — А вы соберете все, как было…

— Ладно, ладно, договорились.

Очкарик беспрерывно кивал головой; толстяки стояли порознь: один — на входе в магазинный зал, как на шухере, второй — рядом с очкариком, готовый принять, подать, подержать.

Я подставил ладошку и набрал горсточку прохладных гвоздей. Очкарик убрал плоскогубцы, положил картину лицом вниз на подлокотники кресел, ловко подцепил ногтями картон задника и извлек его из рамы.

Пахнуло пылью и слежавшейся бумагой.

Толстячок, стоявший на подхвате, чихнул.

— Блин! Мне же сказала Люси: не лезь к старью, а я, блин!.. — он вновь чихнул.

Очкарик с лицом фокусника вытаскивал с задней стороны рамы следующий лист картона — он гнулся и был потоньше первого.

— Оппоньки! Что я говорил!

Еще прежде, чем он произнес эти слова и перевернул картон, я понял, что с лицевой стороны есть рисунок.

— Ба-а! Кажется, пастель! Давненько не попадалась…

Очкарик осторожно возложил лист на раму, и толстяки, напирая друг на друга, сунули носы к обнаружившейся картине.

Женщина под фиолетовым зонтиком лежала на животе в поле цветов и с улыбкой смотрела на меня. Она смотрела именно на меня, знала меня и смотрела. «Привет! — говорили ее глаза. — Вот мы и встретились. Ты меня забыл? Ха-ха-ха… А я тебя нет! Ну вспоминай же, вспоминай, как меня зовут!» На ней возлежало легкое розовое платье, и босые, согнутые в коленях ноги, которыми эта женщина болтала в воздухе, не попадали под тень зонтика и приятно согревались солнышком. Шелковое платье было длинным, почти до пят, но оно упало с незагорелых, мелькающих в воздухе икр к коленям и легло бледными розовыми горками среди цветов. Женщина утопала в цветах, их было много — целая лужайка, и лишь те, что были на первом плане, можно было разглядеть отчетливо: вот наша ромашка, васильки, львиный зев, белые колокольчики… Остальные скорее угадывались, покрытые легкой дымкой, словно смотришь на них через сбитый фокус.

— Сколько бы вы за нее хотели? — Очкарик потеребил меня за плечо. — Деньги сразу…

Я вдруг понял, что если сейчас же не расстанусь с этой женщиной, то не расстанусь с ней никогда. Мы будем смотреть друг на друга, и больше ни на кого я смотреть не смогу… Как же ее зовут? Да-да, раньше я знал ее имя, но забыл, забыл, надо напрячься и вспомнить!.. Я отодвинул перекупщиков, взял в руки раму вместе с рисунком и слегка наклонил к себе. Какие краски! Это здесь, в бледном свете коридора. А если вынести на улицу… На мгновение мне даже показалось, что женщина зовет меня к себе, и я могу войти в картину и лечь на траве лицом к лицу, она будет щекотать мне лицо травинкой, я вырву травинку и коснусь губами ее пальцев…

— Так сколько? — повторил голос за моей спиной.

…Когда я уже ехал по Приморскому шоссе в Зеленогорск и припоминал подробности разговора, мне показалось — нет! я был твердо уверен! — что, когда мне задали этот вопрос: «Сколько?», я загадал: если назову цену и они согласятся, то отдам немедленно; если начнут торговаться или поднимут на смех, не продам никогда и ни за какие деньги.

Я назвал цифру в восемьсот долларов — во столько Настя накануне оценила все наши финансовые потребности.

— Нет проблем! — Картина превратилась в трубочку, нырнула в невесть откуда взявшийся чертежный тубус, а в мою руку ткнулась упругая стопочка денег: — Пересчитывайте!

— Все правильно! — Я посмотрел на доллары и сунул их в карман джинсов.

Картина исчезла, будто ее и не было. Она растворилась, как клиповая картинка в телевизоре, и из-за стекла на меня вновь смотрели наши славные китайцы. На мгновение мне даже показалось, что фокус с картиной — их рук дело.

Опуская некоторые мистические видения, я рассказал эту историю Насте. Она только махнула рукой и заплакала, словно и не была рада деньгам. Потом вытерла слезы и попросила:

— Сходи отдай маме деньги, пусть готовится к юбилею…

И взялась торопливо протирать стекло и раму картины бархоткой — за время всех этих передряг они изрядно заляпались…

X. Чикагский блюз

1

В то лето парень в черной тугой майке с зелеными драконами на мускулистых плечах развозил по нашим улочкам бухающую музыку.

Черная лакированная иномарка плавно переваливалась на колдобинах, плыла вдоль дач, и в домах начинали подрагивать стекла. Сидевшему на кожаном сиденье было лет двадцать пять, и можно было только гадать об источниках его достатка. Пацаны на велосипедах юркой свитой примыкали сзади, не решаясь приблизиться к сверкающим бокам музыкальной шкатулки.

— Бум-бум-бум! Что это за музыка! — ворчал вслед машине дядя Жора, раскладывая на веранде экономические пасьянсы. — Где вообще современное песенное искусство! Из всех песен только и знают припевочку про чай «Липтон»: «В знак хоро-оо-шего вку-уса!» Тьфу на них! Такие песни можно сочинять километрами, по три рубля за запятую! Вот мы с твоим батькой в молодости — как сядем, бывало, в Клубе моряков: он за гитару, я за ударные. И все девки наши!.. А сейчас что?

— Вы имеете в виду девок или музыкальную сторону дела? — вполголоса уточнял я.

— И то, и другое! — отрывисто отвечал дядя Жора, щелкая калькулятором. — И то, и другое!..

Иногда мне не верилось, что дяде Жоре, как и отцу, в прошлом году стукнуло шестьдесят пять. Неожиданно один из близнецов словно помолодел лет на пять.

Отрывистой манерой говорить и хитро горящими глазами дядя Жора стал напоминать сатирика Жванецкого. Стоило ему выйти на нашу улицу и начать обсуждать с соседями план установки трех секретных прожекторов для внезапного освещения любителей шарить по чужим огородам, как всем становилось весело от его голоса. Возьмись дядя Жора читать трагические сцены рассказа «Муму» писателя Тургенева, и слушатели валялись бы от смеха впокатуху, махали руками и просили бы пощадить. Даже его отчет жене о похоронах сослуживца: «Ну, похоронили, понимаешь. Все хорошо, без драк и скандалов. Лежал, как живой…» вызывал улыбку, словно дядька побывал не на похоронах, а на семейном празднике.

— Если бы нам не запретили заниматься джазом, я бы стал вторым Бени Гудменом! — пытался реконструировать прошлое дядя Жора. — Ты не представляешь себе, как я играл на саксофоне! Потом какой-то дурак поэт сочинил: «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст!», и нам с твоим батей пришлось забросить это благородное занятие! Да! Вот, Бог даст, подкоплю деньжат и куплю саксофон. Тогда вы узнаете, что такое настоящая музыка и «Чикагский блюз»!

— «Чикагский блюз»? Что это такое?

— «Чикагский блюз», — мечтательно вздохнул дядя Жора, — это сама жизнь. Его хорошо играть компанией, где все друг друга знают и понимают… Н-да…

Я сказал, что в наше время тоже гоняли за длинные прически под «Битлз» и запрещали выступать в школе с самодельными рогатыми гитарами. Но мы все равно собирались и играли у кого-нибудь дома.

— Сколько же стоит саксофон? — поинтересовался я.

— Не знаю, не знаю, — помотал головой дядька. — В любом случае у меня все деньги в обороте. На днях надо забрать в одном месте и вложить в «Ломбард», там подняли годовую ставку на десять процентов!

— Со стороны-то может показаться, что вы ворочаете миллионами, — подтрунивал я над дядькой, — а на самом деле даже саксофон не можете себе позволить.

— Какие миллионы! Миллионы могли быть, если бы твой батька меня поддержал и мы бы занялись подъемом драгоценностей со дна океана! Или свинцовых кабелей со дна Ладоги! А он, видишь ли, заартачился — доцент вуза не должен заниматься коммерцией! А лауреат Государственной премии должен? И теперь я, как курочка-ряба, в одиночку клюю по зернышку — то в «Гермес-финансе», то в «Нефтьалмазинвестзолоте». А какие у нас с ним могли быть заработки!.. Сказка!..

До тех пор, пока Катька с мужем Никитой не ссудили его из Москвы деньгами, чтобы «не класть все яйца в одну корзину» и приобрести страшно доходные акции питерских инвестиционных фондов, дядя Жора пытался очаровать моего отца грандиозными проектами.

Например, экскурсионные полеты на дирижаблях к Северному полюсу для мировой элиты. Такой специальный дирижабль с ядерной энергетической установкой и катапультирующимися креслами на случай аварии. Плюс комфортабельная собачья упряжка для каждого путешественника с обогревом ног, маленьким баром и ультразвуковой пушкой для отпугивания белых медведей. Сначала элита пьет на высоте трех тысяч метров коктейли и горячий шоколад, любуется северным сиянием, танцует фокстроты, затем спускается на Северный полюс, где устраивает гонки на собачьих упряжках и стрельбу по тарелочкам. Одним словом, отдых в экстремальном режиме. Срок окупаемости дирижабля — три года. Оставалось найти кредит в несколько миллионов долларов. Дядя Жора с отцом сидели бы в особой кабине пилотов-наставников, мы с Катькой командовали бы стюардами и оркестром, а мама с тетей Зиной — бортовым рестораном «Мишка на Севере». Такое семейное акционерное общество.

Отец сказал, что, если ему поручат, он готов выполнить некоторые расчеты по дирижаблю и собачьим упряжкам, но быть воздушным извозчиком, пусть даже и для элиты, он не намерен.

Тогда дядя Жора покряхтел и предложил идею попроще — начать подъем дорогостоящих цветных металлов со дна Ладожского озера, используя рассекреченные военно-морские карты.

На дне Ладоги с довоенных времен лежали медные кабели в толстой свинцовой оболочке. Перед началом блокады Ленинграда их перерубили в нескольких местах, чтобы не достались врагу. На картах расположение обрубленных кабелей указывалось с точностью до метра.

Стоило наладить намотку кабелей на барабаны, разделку и переплавку плюмбума на береговом заводике, и первый железнодорожный эшелон с тускло мерцающими слитками готов к отправке в Прибалтику. Сотни тонн ценного металла легко превращаются в валюту. Плюс чистая медь самих кабелей, которую можно вывезти вторым эшелоном. Оставалось создать акционерное общество и продавить идею в Смольном, где у дядьки с давних времен были крепкие позиции. Академик Сергей Сергеевич, по-прежнему не покидавший Комарово, обещал помочь с кредитом и плавильными чанами. Он же обещал специальное судно для подъема кабелей.

Отец отверг и эту идею — из-за присутствия прибалтийских партнеров она показалась ему непатриотичной. К тому же дядька не смог убедить окружение Собчака, что пришло время легко и безболезненно расстаться со свинцовым военным прошлым.

— Консерваторы! — возмущался дядя Жора. — Ретрограды! Или на них мировое лобби надавило. Опасаются снижения цен на свинец…

Отец с притворным сочувствием сказал, что скорее всего виновато свинцовое лобби.

Предложив еще несколько прожектов, среди которых запомнились создание всемирного платного музея вечных двигателей и цеха по выпуску пляжных шляп-бумерангов, и не найдя поддержки брата-близнеца, дядя Жора занялся размещением капиталов в питерских инвестиционных фондах, что вызвало у моего отца нескрываемое недовольство. Какое-то время отношения между братьями были на грани идеологического разрыва.

— Ишь, миллионер выискался! — фыркал отец. — Давно ли в Институте марксизма-ленинизма отличником был, а теперь, пожалуйста, — частная собственность основа производства! «Деньги должны трудиться!» Вот она, пагубная сила золотого тельца!

— Потише, потише, — просила мама. — Не хватает вам на старости лет рассориться!

— Я свои убеждения на импортную колбасу не меняю! — распалялся отец. — Жили без нее восемьдесят лет и еще столько прожили бы! А она кое-кому, как свет в окошке!

Дело дошло до того, что отец припомнил дяде Жоре какой-то мячик, в одиночку стыренный им у пионеров, а дядя Жора — детскую тетрадку с марками, которые собирали вместе, а «досталась она тебе, Сереженька!».

2

Позднее мы безуспешно пытались разобраться, кто же услышал сетования дяди Жоры о саксофоне — Господь Бог или тот, чье имя еще в девятнадцатом веке запрещалось цензурой Святейшего Синода к напечатанию. Лично я убежден, что Господь Бог услышал дяди-Жорину фразу: «Вот, Бог даст, подкоплю деньжат и куплю саксофон. Тогда вы узнаете, что такое настоящая музыка!..» и принял соответствующие меры. Именно так — достаточно взглянуть на результаты.

В тот день дядя Жора спозаранку вывел из гаража свою чихающую «Волгу» и укатил в Питер по финансовым делам — в одном месте забрать деньги и переложить в другое.

Все наши были в городе. Родители уехали получать пенсию, тетя Зина записалась в мозольный кабинет, Настя повезла Дениса к врачам. Я выспался и уехал в город на электричке, чтобы купить шаровую опору для «Жигулей» и вернуться с первой электричкой после перерыва.

Еще на дальнем подходе к даче мне показалось, я услышал звуки ударника, слегка приглушенные лесом и расстоянием.

Остановился, не веря своим ушам.

Медно звякали диски хай-хэта, барабанные палочки выстукивали петляющую дробь, ухал большой барабан, шелестяще звенели тарелки…

Конечно, это живые ударные.

Я пошел быстрее, останавливаясь и замирая на секунду, чтобы прислушаться. И чем ближе я подходил, тем сильнее начинало познабливать от предчувствия, что комплект ударных инструментов пляшет и подпрыгивает в районе нашего участка. Неужели дядя Жора?..

Я не ошибся! Такого наша улица еще не видала!

Дядя Жора в кургузой маечке и канареечной кепке возвышался на своем балконе за ударной установкой, а внизу, у калитки, одобрительно повизгивала толпа пацанов с велосипедами.

Остановившись за спинами ребят, я залюбовался дядькой и беззвучно рассмеялся. Это же черт знает что за человечище! Ураган! Глыба! Утес! Где он отхватил это сокровище и как в свои шестьдесят пять лет втащил все на второй этаж? И когда успел?

Прикрыв глаза, дядя Жора шелестел стальной метелочкой по тарелке, отдыхая после бурного всплеска и давая понять слушателям, что мелодия жива, она лишь сошла на обочину, эффектный каданс с лязгом хай-хэта был ложным, придет время и мы вновь побежим с горки на горку, прыгая через овраги и горные ручьи, взлетая к вершинам и ухая в пропасти.

Дядька открыл глаза, и я замахал ему рукой.

— Бери скорее банджо! — радостно закричал он и приветствовал мое появление продолжительным звуковым взрывом. — Я и саксофон купил!

Мелькнула изогнутая труба, и, подойдя к перилам, дядя Жора выдул мне вихляющее приветствие. Толпа взвыла и расступилась.

Я кинул портфель на веранде и поскакал по лестнице…

Дядька купил инструменты на целый джаз-банд — бас-гитару, ударные, губную гармошку на кронштейне, банджо и саксофон!

Дядя Жора и сам не мог толком понять, как так получилось.

Он отстоял длинную очередь, забрал деньги из «Нефтьалмазинвестзолота», но положить их в «Ломбард» не удалось: там было закрыто, и у дверей волновалась густая толпа, полная слухов и домыслов, и он двинул в Зеленогорск, размышляя, правильно ли он поступает. С одной стороны, он на сутки выводил деньги из оборота, с другой — и хрен с ними, не толкаться же перед закрытой дверью, лучше приехать завтра. В Репине он подрулил к бензоколонке и увидел в стоящем рядом микроавтобусе изогнутую горловину саксофона и плоский барабанный животик банджо. Дядька с улыбкой кивнул на саксофон и показал сидящим в автобусе парням одобрительно поднятый большой палец. Парни выскочили из автобуса с саксофоном и предложили купить. Дядька подул в мундштук, нашел клеймо изготовителя и спросил, сколько стоит вещица. Парни сказали, что инструменты принадлежат загнувшейся группе «Небесные громобои» и продаются только оптом, но с хорошей скидкой.

Они назвали цену.

Дядька повертел инструмент в руках, тронул струны банджо, опробовал барабан, поторговался для порядка и сказал, что берет. Парни поехали за дядей Жорой и занесли все музыкальное хозяйство на балкон. Дядька расплатился и вот уже целый час с наслаждением вспоминает молодость.

— Завтра приедет отец, сыграем втроем! — беззаботно сказал дядька. — Эх, жизнь пошла! — Он ухнул в большой барабан и ураганно прошелся палочками по маленьким.

— А что скажет тетя Зина? — Я любовался увесистым банджо и подтягивал на нем струны. — И как же бизнес?

— Что скажет, то и скажет! — Дядька взял в руки отблескивающий ртутью саксофон. — Тридцать лет не играл… Не знаю, получится ли… — Он осторожно зажал губами мундштук, прикрыл глаза, вдохнул и осторожно вплеснул в металл шелестящего воздуха…

Инструмент приветственно крякнул и задрожал.

Дядя Жора подался плечами вперед, убирая инструмент под себя, пробежался пальцами по кнопочкам, выпрямился, выпустил из сверкающего раструба легкое быстрое лассо — оно со свистом обхватило высокие золотистые сосны, белое облачко за лесом, кусты сирени под окнами, сарайчик, стоящих у калитки пацанов и двух взрослых соседей, втянулось обратно, и тут же из трубы саксофона поплыл задумчивый морской бриз, прошелестели паруса, за кормой яхты вспенилась белая дорожка, тяжело вздохнул океан, заскрипели снасти, из-за туч выглянуло солнце…

Дядя Жора приоткрыл глаза и приглашающе указал на банджо в моих руках.

Я быстро вытащил из кармана монетку и ударил по звонким струнам: впереди по курсу виднелся остров, и на песке, размахивая копьями, плясали папуасы.

Толпа у калитки восторженно взвыла…

3

— Пообещай, что ты отдашь это обратно! — поднявшись наверх и тяжело дыша, умоляла тетя Зина.

— Мне допуск к секретной документации не хотели открывать из-за джаза! — отговаривался дядя Жора, не слезая с круглого стула ударника. — Имею я право хотя бы на старости лет соединиться с предметом своей тайной страсти?

— Это точно, — поддакивал отец. Они с Дениской трогали медные тарелки и проверяли, как работает педаль хай-хэта. — Тогда с этим делом было строго! Нас и стилягами обзывали, и на комсомольском собрании разбирали…

— Нет, это невозможно! — держалась за виски тетя Зина. — Сколько же ты заплатил за эту тайную страсть?

— Совсем недорого. Грех было отказываться. Зинуля, ты же знаешь — я тридцать лет мечтал о саксофоне!

— Ну, хорошо — саксофон! А зачем эти дурацкие барабаны? Зачем гитары?

— Продавалось только все вместе. По оптовой цене. Совсем недорого. Смешно даже говорить… Музыка благотворно влияет на нервную систему! И всегда можно продать с тройной выгодой!

— Вот и продай, пока не поздно! — Тетя Зина махнула рукой и пошла вниз — пить валерьянку.

Вечером из города пришла тревожная весть: на дверях многих инвестиционных фондов висят замки, деньги по вкладам не выплачивают, но кое-где еще принимают. Телевизор бубнил нечто тревожное.

Дядя Жора присвистнул и сказал, что нужно в темпе звонить Катьке в Москву. Но она позвонила первой:

— Папа, срочно снимай все деньги!

— Я уже снял! — отрапортовал дядя Жора.

— И куда вложил?

— В музыку!

— Что за фирма? Первый раз слышу!

Дядя Жора положил трубку на тумбочку и выдул на саксофоне несколько протяжных аккордов.

— Слышала?

— Ты что, выпил? Позови, пожалуйста, маму!

— Она уже идет, — дядя Жора держал саксофон наперевес, как винтовку.

4

Семнадцатого августа случился дефолт, и всем стало ясно, что финансовые пирамиды — надувательство в чистом виде.

Из Москвы приехали на своем джипе Катька с Никитой, и сказали, что их потери — десять тысяч долларов. Они могла быть и больше, не сними в тот день дядя Жора деньги из «Нефтьалмазинвестзолота» и не купи он саксофон и прочие музыкальные инструменты. Причем своих денег дядя Жора не вкладывал — их попросту не было, он лишь выполнял роль финансового оператора и консультанта по Северо-западу.

— Да, графа Монте-Кристо из меня не вышло, — кряхтел дядя Жора, — буду переквалифицироваться в джазмены. Надену темные очки и встану у метро с саксофоном. Нет, если вы хотите, я продам всю эту музыку…

— Играйте на здоровье… — Катька переглянулась с Никитой и тронула кнопочки на саксофоне. — Мы сейчас открыли второй фитнес-центр в Бирюлеве, как-нибудь выкрутимся…

Они уехали не особенно опечаленные, со смехом рассказав, какие суммы потеряли известные московские люди.

— Не вини коня, вини дорогу, — философски выразился отец по поводу коммерческой неудачи. И, дурачась, постучал по голове Дениса барабанной палочкой: — И пораженье от победы ты сам не должен отличать!

5

Мы быстро сыгрались.

Дядька солировал на саксофоне. Иногда он трогал ногой педаль хай-хэта, разбавляя мелодию шелестящим вызваниванием тарелок. Я бегал пальцами по тонкому грифу бас-гитары, пытаясь ритмовать его пассажи. Дениска поддуживал в гармонику. Отец с сияющими глазами звенел струнами банджо и притопывал ногой по полу. Музыкальные занятия явно шли ему на пользу.

Но вот дядька откладывал сакс и две-три минуты бушевал на ударных. Дядя Жора стучал и звенел так, что восторг охватывал душу, и мне хотелось разбить свою гитару о перила балкона, грохнуть о землю малый барабан и задушить дядьку в объятиях — так отчаянно он молотил палочками и нажимал на педаль хай-хэта.

Разросшаяся толпа у забора свистела и аплодировала. Мама с тетей Зиной предлагали нам продавать билеты, а Насте — петь в нашем маленьком семейном ансамбле.

Зрители выкрикивала заявки. Несколько раз рыжий вихлястый пацан взбегал к нам с записочками и зачарованно заглядывал в раструб саксофона, осторожно приближаясь к нему красным ухом. Чаще всего просили исполнить соло на ударнике.

Тогда дядя Жора неспешно выкуривал у перил балкона сигарету, победно вскидывал вверх руки — толпа предвкушающе завывала — и садился за ударные: вставлял ногу в стремя педали, проверял палочками и стальной метелкой, хорошо ли натянуты вожжи музыкальной повозки, пускал ее шагом, меланхолично покачивая в такт головой, затем рысью — его плечи вздымались и опускались, словно он и впрямь нахлестывал лошадей, затем, набирая скорость, принимался лупить налево и направо, доставать хлесткой палочкой коренного рысака — это был галоп, скачка на пределе, но вот его фигура в маечке и кепке-бейсболке начинала мелькать, словно он уклонялся от пуль и одновременно лупил по спинам лошадей, ёкала селезенка хай-хэта, стучали копыта и звенела упряжь — то был аллюр, самый настоящий аллюр!.. Но и это еще не все! Музыкальный шарабан, взяв перевал, шумящей лавиной катился под гору, и дядя Жора со вздувшейся шеей начинал осаживать его — из общего гула и грохота проступал стук одного коня, другого, вот кони выставили ноги, сдерживая звенящую повозку и не давая ей кувырнуться в пропасть, вот копыта звонко и раздельно застучали по дороге, вновь стало слышно звяканье упряжи, и возчик натягивал вожжи, сам не зная, вновь пустит ли повозку вскачь или остановит ее…

Однажды мы с дядей Жорой разминались на балконе, готовясь играть «Чикагский блюз». Я бросил взгляд на калитку, поджидая приезда отца, и увидел новый ярко-красный кабриолет с черным откинутым верхом и широкими лоснящимися шинами.

Автомобиль стоял напротив нашего дома, и тот же парень с драконами на плечах сидел за его рулем и удивленно смотрел на наш балкон, словно постигая, кто мы такие и чем занимаемся. Теперь на нем была малиновая маечка в тон матово-блестящим сиденьям. Продолжая теребить струны, я повернул голову в его сторону, разглядывая новую диковинную машину и как бы спрашивая глазами: не нужно ли чего? Парень отвернулся, словно не заметил моего взгляда, шевельнул рукой, и сложенная сзади крыша плавно накрыла кабину. Автомобиль тронулся, и я различил глухие удары забившейся в нем музыки. Пацаны проводили машину восхищенными взглядами и остались у наших ворот. Только наш рыжий знакомец, вызванивая звонком, покатился было за кабриолетом, но вскоре вернулся.

6

В конце октября, когда солнце последний раз расщедрилось перед зимней спячкой и со стороны залива дул свежий прозрачный ветер, мы вытащили на балкон дядькин музыкальный набор, чтобы сыграть «Чикагский блюз» и закрыть сезон. Дачники давно разъехались, никто не стоял у забора, из труб соседних домов вытекал сплющенный ветром дым. Взблеснули золотом тарелки, сверкнула горловина саксофона, и даже струны банджо и гитары послали теплые солнечные лучики.

«Чикагский блюз» бесконечен, как самая длинная река, как сама жизнь, его можно играть, думая о чем угодно, лишь бы партнеры понимали твои чувства и делились своими. Мы играли довольно долго, вспоминая ушедшее лето, думая о скорой зиме, зябко поеживались от ветра, и когда неподалеку от наших ворот остановился сверкающий черный джип с прямоугольной кабиной, продолжали играть, лишь дядя Жора быстрым движением снял с саксофона мундштук и стряхнул его, чтобы тут же вплеснуть в ослабевшую мелодию задумчивого серебра…

Дымчатое окно джипа плавно опустилось: за рулем сидел тот же парень, только в куртке с поднятым воротником. Наверное, он строил где-то неподалеку дом.

Парень вышел из машины, сунул руки в карманы брюк и стал молча разглядывать нас, словно видел впервые. Его непроницаемое лицо с крепкими скулами смуглело южным загаром. Мне показалось, он хочет о чем-то нас спросить, но не решается.

Дядя Жора сыграл под волынку, взметнул мелодию вверх, к небесам, спустил ее в пожелтелую траву, прошумел еловым лесом, что означало: «Мы рады приветствовать старого знакомого! Как дела?»

Парень постоял, мельком глянул на потемневшие от дождей бревна возле забора, сплюнул в траву, сел в машину и уехал.

Над нашей улочкой плыл «Чикагский блюз». И мне казалось, прозрачный лес аплодирует нам холодными ветками.

XI. Вместо эпилога

Этих людей уже нет на белом свете, как нет и меня: бойкого мальчика Кирюши, застенчивого молодого человека Кирилла, задумчивого мужчины Кирилла Сергеевича — под этим именем живет другой человек.

Нас, прежних, нет и никогда больше не будет — мы остались в своих временах, словно вмерзшие в капельку янтаря букашки.

Наши тени застыли в прошлом и оживают лишь на мгновение — при встрече старых друзей и родственников.

Мы смотрим обрывки лишь нам понятного фильма, узнаем известных лишь нам героев, наш визит в прошлое кратковременен и щемит душу.

Мгновение — и картинки заплывают серым небытием, загорается яркий свет, и мы уходим из зала, оставляя в нем свои тени, которые через несколько лет вновь оживут для поредевшей уже компании.

Мы будем говорить из прошлого молодыми голосами, пить водку с забытыми нынче этикетками, и родственник, который навсегда останется там, скажет нечто смешное или даст тебе шуточного подзатыльника.

И все меньше рядом с тобой людей, понимающих смысл происходящего на экране.

Все стремительнее бежит время, словно после сорока небесные часы пошли быстрее.

И кто-то из нашей компании будет сидеть потом в одиночестве перед тускнеющим экраном и с болью вглядываться в знакомые лишь ему силуэты ушедших людей.

И взгляд его будет точь-в-точь как у тех грустных стариков, что мелькнут иногда в веселой уличной толпе, — они словно ищут кого-то и знают, что не найдут.

В поисках утраченных предков

Роман-исследование

Часть I

Из варяг в греки

1. Трудно быть обезьяной

Я всегда считал, что фамилия из Прибалтики. Семейные предания и некоторые факты к тому располагали. Отец в безденежье любил повторять: «Терпите, терпите, вот поеду в командировку и откопаю в фамильном замке клад. Тогда заживем как люди». Этими посулами отец сводил с ума мое детское воображение — я начинал готовить веревку, фонарик, свечи, перочинный ножик, надеясь составить отцу компанию, но мать безжалостно остужала: «Слушай ты отца больше…»

Ушли отец и мать.

Все казалось, что успею расспросить о происхождении фамилии.

Не успел.

Karalis — по-латышски король. Я узнал об этом в курортном городке Дубулты под Ригой, куда ездил последний раз в 1989 году на семинар молодых писателей-фантастов.

Как я был причислен к фантастам — особая история.

Так вот, в Дубултах шел фильм «Кинг-конг», и на рекламных щитах, написанных по-латышски, он был назван «Karalis-kong». Английское king — «король» перевели на латышский. Я даже сфотографировался на фоне своей фамилии. Моя голова в зимней шапке заслоняла довесок «kong» вместе с дефисом, и получалось, что гигантская обезьяна на задних лапах носит мою фамилию. По вечерам я ходил тихими заснеженными улочками смотреть на обезьяну и подмигивал ей, как своей родственнице: «Ну, что, подруга!»

Позднее мы с женой и сыном успели юркнуть на две недели в еще союзную Литовскую ССР и в Тракайском замке на чудном зеленом острове посреди ультрамариновой воды увидели герб первого литовского короля. Буквы шли по овалу герба: «Karаlius». Весьма созвучно…

До сорока трех лет я не встретил ни одного однофамильца, кроме той обезьяны… Я жил, как некий китайский Линь Зибяо среди колхозников села Палкино-Веревкино, где все жители либо Палкины, либо Веревкины.

Был, правда, случай: из газет всплыл Караманлис, премьер-министр Греции. Стоило выбросить срединное «ман», и я получал свою фамилию. Похоже, но не то. Лучше бы грек-начальник был просто Каралисом — я бы гордился.

Пока же самым близким в омонимическом смысле человеком оставался шеф немецкого абвера адмирал Канарис. Мою фамилию иногда так и произносили.

На открытом ринге в Горном институте, где я в легком весе защищал честь юношеского клуба «Буревестник» по боксу, объявили: «Дмитрий Канарис, «Буревестник»». Зал негодующе взвыл, а противник в красном углу ринга еще больше насупился. Я думаю, фашистская фамилия противника придала ему честной комсомольской злости. Трепку он мне задал изрядную.

Меня пытались обижать и за намек на связь с абвером, и за мою гипотетическую принадлежность к его антиподам — евреям. Я легко вспыхивал обидой, дрался и завидовал тем, у кого фамилия Соколов или Орлов. Верхом совершенства, безусловно, была фамилия Зорин. Майор Зорин! Полковник Зорин! Стальной взгляд, хладнокровие, пачка «Казбека» на письменном столе…

Допустим, был бы я евреем. Обидели тебя русские — пошел к своим и поплакался. И татарином быть неплохо — они работали дворниками, мясниками, приемщиками утильсырья, стояли с тележками около мебельных магазинов, а напившись, гоняли по двору своих черноглазых жен и детей. Татары тоже могли заступиться, хотя трезвые вели себя очень тихо.

А кому пожалуешься с моей фамилией? Евреи за своего не принимают, а доказывать, что ты русский с фамилией Каралис, — просто смешно… Начнешь, как дурак, паспорт предъявлять, тебе в ответ: «Бьют не по паспорту, а по роже!»

Когда с высокой партийной трибуны провозгласили, что в СССР сформировалась новая историческая общность — советский народ, я порадовался. Вопрос фамилии как бы отпал — просто советский человек по фамилии Каралис. Но очень скоро эту историческую общность отменили, и я опять оказался сам по себе. Не то чтобы я каждодневно нес бремя своей загадочной фамилии, но напрягаться случалось.

Национальный вопрос вырос передо мною в самом начале девяностых, когда республики бросились подсчитывать, кто за чей счет живет, кто кого кормит и поит. Народ в Питере тоже стал понемногу одуревать, а в литературе так и вовсе требовалось самоопределяться: либо ты русский человек и по праву носишь имя русского писателя, либо ты иной национальности и тогда ты «русскоязычный» писатель. Никто меня, конечно, за грудки не тряс: ты, дескать, с кем, но достаточно прозрачно намекалось, что быть просто писателем «в наше сложное время» не удастся. Требовалось по примеру республик самоопределиться.

Доказывать кому-то, что я русский, было унизительно, а после того, как меня с двумя писателями-юмористами забрали по пьянке в милицию и я за компанию объявил себя евреем, стало бы просто смешно. Биток мы тогда огребли поровну, я даже чуть больше, потому что не орал про фашистов и пидорасов, а, мгновенно отрезвев, принялся уворачиваться от новомодной резиновой дубинки и пытался предъявлять сержантам фрагменты бокса, чем и заслужил их повышенное внимание. Но лавровый венок достался моим корешам-евреям, а меня общественность встретила недоуменным пожатием плеч. Дело предстало таким образом, что юмористов били за национальность. А чего сунулся ты, если на самом деле не еврей, непонятно… Евреи осторожно пожимали мне руку, русские насторожились еще больше…

2. Рождество в Петербурге

В Рождество 1992 года в нашу квартиру позвонили. Милая девушка, чем-то неуловимо похожая на мою младшую сестру, с порога протянула мне паспорт.

— Дмитрий Николаевич, я — Лена Каралис, из Москвы. Нашла вас по справочному, — и улыбается радостно.

Вот, думаю, какая закавыка. Прямо, как в кинофильмах с незаконнорожденными детьми. На вид ей лет двадцать пять… Мне сорок… Нет, дочкой быть не может.

Сын-пятикласник спал. Я провел ее в кабинет, где мы с женой доканчивали вторую, но не последнюю бутылку «Гурджаани».

— Вот, — говорю жене, — Лена Каралис! Сейчас будем пить вино и толковать. — Я решил, что симпатичная девушка — шлейф московских похождений старших братьев. По типу моей тайной племянницы.

Жена принесла третий фужер и потеснилась на диване. Она знала, что родственников у меня хватает.

Лена купила в Москве мою книжку и через издательство вычислила адрес. Она работала фельдшером в амбулатории Института международных отношений. А по выходным и праздничным дням ездила руководителем туристических групп. Привезла в Петербург туристов, поселилась в гостинице «Гавань» — в двух шагах от моего дома. Решила навестить.

— Правильно, — говорю, — сделали. — А сам жду продолжения: кого из братьев она упомянет?

— Дмитрий Николаевич, как звали вашего деда?

Я хмыкнул.

— Отца — Николаем Павловичем. Значит, Павлом!

— Нет, по отчеству?

Я позвонил старшей сестре.

— Павел Константинович, — был ответ.

— Все правильно! — хлопнула в ладоши симпатичная однофамилица. — Все сходится!

Что, думаю, елки зеленые, сходится?

— Что, — спрашиваю, — сходится-то?

— А то сходится, что мы нашли, куда делся Константин — третий сын Матиуса Каралиса. По некоторым данным он уехал в Петербург в девятнадцатом веке, и следы его затерялись. А теперь нашлись. Если вашего деда звали Павлом Константиновичем, значит он сын Константина Каралиса и внук Матиуса Каралиса. А вы его праправнук…

Такие вот следопыты заглянули к нам на Рождество. Жена хлопала глазами. Я предложил побыстрее выпить.

Выпили.

Лена открыла сумочку — из нее приятно пахнуло парфюмерией и жвачкой. Достала потертый лист бумаги. Развернула. И я увидел то, что называется генеалогическим древом. Точнее, его последние ветви. Лена сказала, что Матиус Каралис имел поместье в Литве, под Каунасом.

— Замок, что ли? — осторожно уточнил я.

— Может, и замок, — легко согласилась Лена. — У него было трое сыновей: Юзеф, Казимир и Константин. Юзеф остался в Литве, Казимир обосновался в Москве, а Константин исчез в Петербурге. Начальная часть древа, кажется, с семнадцатого века, хранится у тети Регины в Каунасе, правда, на литовском языке. А копия с него — у дяди Гинтариса в Америке.

Вот, думаю, елки-моталки, не врал мой старикан про замок. Может, еще и фамильные драгоценности отыщутся.

Я спросил у Лены, что по-литовски означает фамилия Каралис. По-латышски это, например, «король»…

— И по-литовски «король», — сказала Лена. — Вы как писатель должны знать, что Лев Толстой гордился своей долей литовской крови…

Я сказал, что теперь тоже буду гордиться.

Лена просидела у нас до двенадцати. Она, как дотошливый кадровик, записала все, что я знал о своих ближайших предках, и дополнила карандашиком таблицу. Несколько раз я звонил старшей сестре и выведывал детали родственных отношений.

— Смотри, она может оказаться аферисткой, — волновалась сестра. — Лишнего не болтай…

Я обещал.

Отец Лены приходился мне четвероюродным братом. Если верить той ветке древа, которое я перерисовал. А почему бы и не поверить? Уж больно Лена походила на младшую из моих старших сестер. Условились, что вместе съездим к тете Регине в Каунас.

Я почувствовал себя членом большого семейного клана. Поместье-замок в Литве, дядя Гинтарис в Америке… Может, еще какие родственнички объявятся — отвалят причитающуюся нашей ветви долю. Недаром я всегда проявлял некоторую независимость от толпы: все бегут — я иду не спеша. Все идут, как прогуливаются, — я бегу, как на пожар. Или все лезут в переполненный трамвай, а я на последние деньги останавливаю машину. Может, и впрямь во мне течет доля королевской крови?.. Или это просто дух противоречия, в котором меня обвинили на собрании октябрятской звездочки, когда я сказал, что не хочу, как все, быть космонавтом, а мечтаю стать водолазом?

Я проводил Лену до гостиницы и сдал ее швейцару.

— Вот так, — говорю жене, — наш род имеет древо с семнадцатого века. Скорее всего, я какой-нибудь князь! Прошу называть меня «ваше сиятельство».

Литовским князем я пробыл год. Точнее, с подозрением на диагноз «литовский князь». Не то, чтобы я ходил и все время думал: вот, едрена мать, я — литовский князь; но вспоминал иногда. Несколько раз я звонил в Москву и просил Лену прислать более древнюю часть фамильного древа, но ей было недосуг связаться с тетей Региной в Каунасе — то они с мамой переезжали на новую квартиру, то она готовилась на конкурс красоты, то ее шестеро собачушек, которых она подобрала на улице, приносили щенков, и требовалось раздать разномастное потомство знакомым…

3. Жаркий май в Стокгольме

В мае 1993 года я поехал в Стокгольм к своему знакомцу Улле Стейвингу — директору книжного магазина «Интербук». Улле обещал мне встречу с русской диаспорой и десятидневное проживание в гостинице за его счет.

Предполагалось, что подданные шведского короля, говорящие и читающие по-русски, прибегут в книжный магазин на Санкт-Эриксгаттан и будут стоять в очередь, чтобы купить книгу с моим автографом. А потом я расскажу им о современной русской литературе и отвечу на животрепещущие вопросы: «Правда ли, что роман «Тихий Дон» написал не Шолохов?» и «Сколько процентов от прибыли платят рэкетирам?».

В Стокгольме бушевал май. Улле поселил меня в многоэтажной гостинице при Хювюдста-центре, на десятом этаже, в номере 1022 — однокомнатная квартира со всеми удобствами.

Цвела сирень. В соседнем парке скакали по траве серые и черные крольчата. И шведы ездили на велосипедах, усадив в багажники своих шведят в пробковых шлемах и с сосками во рту. И жара стояла такая, что сиденье машины обжигало ноги, когда я в шортах залезал в салон.

Май в Швеции — мертвый сезон. Сплошные праздники. Из десяти дней, отведенных на мое пребывание в Швеции, рабочими оказались только три. Один из них — укороченным. О чем думал Улле Стейвинг, приглашая меня в мае, не знаю.

На бланке его фирмы назидательно красовался девиз: «Quality is never an accident. It is the result of intelligent effort» (John Ruskin). Успех, дескать, никогда не случаен, он результат интеллектуальных усилий. Так сформулировал Джон Раскин, философ. У нас в партийные времена выражались проще: «Как вопрос готовится, так он и решается». Результатом интеллектуальных усилий Стейвинга явилось мое безделье. И я как мог решал этот вопрос.

Уезжал к воде близких фьордов и сидел на берегу, скорее томясь вынужденным бездельем, нежели собираясь с мыслями или мечтая о чем-то. Такой я мечтатель. Сразу видно, что королевских кровей парень — помечтать любит. А работа ему по фигу.

В Стокгольме я был седьмой, что ли, раз, и шататься по центру или магазинам, которых панически боюсь, не хотелось. Я и в Париже не ахал от восторга.

Да и что Париж? Я же не из Жмеринки приехал. И не из Америки, как Хемингуэй, чтобы любоваться тесными улочками, садиками и кафе. Сходил в Лувр, залез на Эйфелеву башню, окунулся в Музей д’Орсе, пошлялся по улочкам Латинского квартала и Монмартру — тоска.

Если немцы расчетливы, то французы просто скряги и выстроили свой злащеный муравейник в центре Европы, как последние скупердяи. В чем его величие и красота, я так и не понял. В кафе, магазинчиках и ресторанах? Да, хороши окна, двери и мостовые. Но с вольным распахом питерских улиц, Стрелкой Васильевского и набережными Невы Париж сравнению не подлежит. Сена — как наш Обводный канал в районе Фрунзенского универмага. Нет, не поставишь в один ряд уютные кафешантаны и величественный замысел Петра… Столица парфюмерии и подтяжек… Петр, кстати, посмотрев на парижскую жизнь, сказал, что этот город не надо даже завоевывать, ибо он захлебнется в собственной мерзости.

Больше всего меня поразило, что сто восемьдесят тысяч кадровых военных сдались фашистам без единого выстрела. Личная свобода для них оказалась выше свободы государства. Свобода, равенство, братство — и хоть трава не расти. Может, это потому, что французы бьются до первой капли крови, а русские — до последней…

И кто-то из фашистских генералов, увидев на Нюрнбергском процессе французскую делегацию, удивленно поднял брови: «Как, мы еще и французам проиграли?»

Нет, Париж — это не мой праздник, хотя денег у меня тогда было прилично. Плюнул в Сену с моста Александра III, как просил поэт Виктор Максимов, и уехал на три дня раньше окончания визы — надо было права в ГАИ пересдавать…

Я тогда не знал стихотворений Николая Агнивцева, эмигрировавшего в 1921 году из России и вскоре вернувшегося:

Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон!

Какой аккорд! Но пусть их рок!

Всем четырем один шаблон дан,

Один и тот же котелок!

Ревут: моторы, люди, стены,

Гудки, витрины, провода!

И, обалдевши совершенно,

По крышам лупят поезда!

От санкюлотов до бомонда,

В одном порыве вековом,

Париж, Нью-Йорк, Берлин и Лондон!

Несутся вскачь за пятаком!

И, в этой сутолке всемирной,

Один на целый мир вокруг —

Брезгливо поднял бровь Ампирный

Гранитный барин Петербург!

Я еще не читал этих гордых стихов, но они жили во мне невысказанным ощущением. Так бывает.

«Что мне Париж, раз он не русский?!»

Шведы справляли праздник за праздником, Улле играл в хоккей на искусственном льду, навещал загородных родственников, иногда звонил мне в отель, иногда обещал появиться в магазине, в котором скучала рыжая эстонка Катрин, а я ездил к воде и томился жарой и бездельем. Купался, лазил по старым могучим деревьям, играл с мальчишками в футбол и слушал «Маяк» по транзистору. Всякий раз Улле со скандинавским спокойствием уверял, что скоро — может быть, уже завтра — в магазин привалит целая толпа поклонников русской литературы. Какая может быть толпа? Ведь я же, простите, не Битов или Евтушенко. Я Каралис. Широко известный в узких кругах.

Так вот о моей фамилии.

В тот день я заехал в магазин «Интербук», и, узнав от Кати, что Улле передавал мне большой привет, тихо выматерился, попил воды из холодильника и под стоны продавщицы о скуке в Швеции взял с прилавка телефонный справочник.

Открыл на букву «К». Карлсон, Карлсон, Карлсон… Полным-полно шведов, как у Эрскина Колдуэлла.

Karalis… и Dimitrius…

Я подозвал Катрин и попросил прочитать.

— Димитриус Каралис, — прочла Катька. — Это твой родственник?

Я пожал плечами.

Облокотившись на прохладный прилавок, я смотрел сквозь невидимое стекло на сбегающую к фьордам улицу Святого Эрика и размышлял, не позвонить ли прямо сейчас подданному шведского короля Димитриусу Каралису и выяснить, откуда у него моя фамилия.

— Я бы на твоем месте позвонила, — сказала Катя. Она закрыла кассу и стала спускаться по винтовой лестнице в подвал, где стояла утробистая, как башня Кикен-де-Кок, бутылка вина. — Ты точно не будешь пить?

— За рулем…

— Может, он миллионер, — предположила Катя, придерживаясь за поручень. — Ты меня с ним познакомишь. Я выйду за него замуж. Они, правда, все жадные. Скр… Скв… Сквалыги, да?

Книжный магазин был пуст, как и положено быть книжному магазину в майский праздничный день. Зачем Улле заставлял Катрин сидеть в магазине, лично для меня загадка.

Зазвонил телефон. Я машинально снял трубку.

— Хей! — как можно мягче сказал я.

— Е… мать, — сказала трубка нетрезвым женским голосом. — Куда я попала? — в трубке перешли на шведский.

— Это книжный магазин, — перебил я. Катя, наверное, стояла в прохладном подвале и цедила сухое винцо из высокого, как башня Длинный Герман, стакана.

— Книжный магазин? А ты кто? — судя по голосу, баба лет сорока, застойно пьяная.

— Я Дмитрий.

— Какой Дмитрий?

— Каралис…

— Что «каралис»? — она икнула и замолчала. То ли ответа ждет, то ли задумалась о чем-то своем, женском.

— Фамилия такая. Вы что-то хотите?

— Ты русский?

— Русский. Из Петербурга.

— Вот, етит твою мать! — Она расхохоталась. — А я из Тбилиси. Слушай, Димон, я из Тбилиси! Представляешь? Ха-ха-ха! Нет, я серьезно! Я в Ленинграде была, в «Пассаже» картины смотрела. Вот так встреча! Ха-ха-ха… За это надо выпить!

Я слышал, как она прихлебывает и звенит стеклом. Ну, напилась девчушка, скучно одной дома, хочется поговорить. Слышно было изумительно. Даже шуршание колготок.

— Слушай, Эдик, у вас там есть в магазине Пушкин? Вот это: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…»? Есть у вас это стихотворение?

Веселый пошел разговор, ничего не скажешь.

Я прикрыл трубку рукой, крикнул Катю и продолжил:

— Пушкин есть. Но вам, очевидно, нужен Константин Симонов. «Жди меня» — это его стихотворение.

Катя не появлялась. Попивала винцо и проклинала своего женатого электрика, который водил ее за нос. Стеклянный Герман со следами помады стоял, наверное, рядом. Сейчас она закурит, потом выпьет еще…

В трубке ржали.

— Эдик, ты что — очень умный? Какой Симонов? Это Пушкин!

— Да, я шибко умный. Как чукча.

Тбилисская дама заржала так, словно разом вспомнила все анекдоты про чукчу.

Поднялась легкой походкой Катя из подвала и, взяв трубку, заговорила по-шведски. Лицо ее сделалось растерянно-тревожным.

— «Жди меня» — это же Симонов? — прикрыв трубку ладошкой, быстро спросила она.

Я кивнул: «Конечно!»

Катя перешла на русский:

— Да, я вас понимаю. Но это Симонов. У Пушкина нет такого стихотворения! — Она стала быстро краснеть. — Пушкин не великий грузинский поэт, а великий русский поэт!.. — Она замолчала надолго, потом швырнула трубку.

— Свинья! — сказала Катька.

— Она шутит! — сказал я.

— Нет, она не шутит! Она не шутит! — Катька, держась за виски, заходила вдоль прилавка. — Она предлагает мне найти Пушкина и прочитать ей стихотворение «Жди меня, и я вернусь»… Она мне заплатит по счету! Пусть подавится своими деньгами! Пусть Улле выгонит меня с работы! Ты не представляешь, какие тут встречаются свиньи! Это точно Симонов?..

— Точно, точно!

Вновь запиликал телефон.

Я решительно взял трубку, чтобы прочитать энергичную лекцию по отечественной поэзии.

На этот раз звонил Улле. Он спросил, все ли у меня в порядке, и, не дождавшись ответа, захотел поговорить с Катрин. С Катей, с Катей, моей бывшей соотечественницей, дочкой русского моряка и эстонской ткачихи, а теперь подданной независимой Эстонии, язви их в душу, этих политиков. Катя перестала хлюпать носом и взяла трубку. Она говорила по-шведски. Повесив трубку, Катька повеселела и сказала, что Улле разрешил закрывать магазин.

Мне этот начинающий коммерсант ничего не передал. Я должен радоваться, что меня выписали на десять дней в Швецию, и не петюкать. Как будто русский писатель — это такая диковинная обезьяна, у которой нет других дел, кроме как разъезжать на дармовщинку по заграницам и трендеть о своем творчестве с незнакомыми иностранцами. Пушкин, думаю, меня не одобрил бы. Он бы вызвал Стейвинга на дуэль. Пиф-паф! — уноси готовенького.

— Может быть, выпьем? — предложила Катя.

Я напомнил, что обнаружил в телефонном справочнике своего однофамильца и хотел позвонить ему. К тому же я за рулем.

Катя сунулась в стокгольмский справочник, выудила из него адрес, развернула карту, поводила по ней пальчиком и указала место жительства моего тезки. В левом нижнем углу, рядом с озерами.

— Спунга, — уважительно сказала она. — Почти пригород. Там университетский городок. Может, он профессор? — предположила Катя. — Профессора в Швеции хорошо зарабатывают. Ну что, позвоним?

Я что-то замычал в ответ. В том смысле, что надо подготовиться к разговору, а вдруг его нет дома, и вообще говорит ли он по-английски…

— У тебя есть в гостинице водка? — неожиданно спросила Катя.

— Есть. Две бутылки. — Я почему-то испугался.

— Поехали к тебе. Русской водки хочу. От тебя и позвоним. — Она сунула справочник в пакет и взяла со стойки ключи.

4. Нелегкая борьба с феминизмом

Катька пообещала показать мне близкую дорогу до гостиницы и запутала дело так, что мы пару раз вылетали за пределы карты.

— Вот сейчас налево! — внезапно говорила Катя. — Ах, проехали! Надо развернуться.

— Здесь нельзя! Только прямо.

Мы шпарили несколько километров по набережной с односторонним движением, возносились на мост, оказывались на другом острове и не знали, куда повернуть. Железнодорожные пути, пакгаузы, бесконечные заборы. Разве что лопухов и крапивы не было. И спросить не у кого.

— Давай попробуем налево…

— Спокойно. Командовать парадом буду я. Садись на заднее сиденье.

Пересев, Катька тут же потеряла интерес к дороге и стала рассказывать про свою жизнь.

Стокгольм — город маленький. Но уложили его на карту размером с питерскую, и если ты в Питере привык, что двадцать сантиметров по карте — это расстояние от «Пулкова» до Адмиралтейства, то свыкнуться с искусственным бумажным простором Стокгольма нелегко. Двадцать сантиметров оказывались оградой какого-нибудь парка.

Мы со свистом проносились мимо нужных улиц и обнаруживали, что вновь находимся на окраине; развернувшись, добирались короткими перебежками до поворота, я выскакивал, заглядывал за угол, читал вывеску и бегом возвращался в машину. Окончательно заплутав, я включил аварийную мигалку и выбежал с картой в руках к розовощекому шведу, пасущему двух внучат в скверике возле кирхи:

— Извините, где я нахожусь?

Швед надел круглые железные очки, задумчиво оглядел карту, поводил тонким пальчиком в поисках нашего сквера с крестом, означающим кирху, пожал плечами, извинился на хорошем английском и начал поиски по второму кругу. Я, оглядываясь на мигающую габаритами машину, пояснил, что мне нужна гостиница Хюведста-Центра, там, где станция метро «Хюведста».

— Угу, угу, — успокаивающе покивал железный швед.

Наконец он обнаружил зеленый лоскуток сквера с крестом, совместил карту со сторонами света, определил, куда смотрит носом моя машина, и не спеша повел пальчиком, намечая маршрут: налево — направо — еще направо — переехать через мост — ехать прямо и вот оно — метро «Хюведста». Дальше было, как в анекдоте про заплутавших в шхерах наших подводниках и обратившихся к местному рыбаку:

— Как выйти в Баренцево море?

— Курс зюйд-зюйд-вест, сэр!

— Мужик, ты кончай выпендриваться, ты рукой покажи!

— Да вот здесь, за скалой…

— Вы можете дать мне направление? — Я устал следить за его неспешным путешествием по карте. — Покажите рукой, пожалуйста!

— Эхе! — обрадовался дедок. — Это очень просто, — и сдержанно указал пальцем на здание гостиницы, торчавшей метрах в трехстах от нас.

В гостинице Катрин первым делом полезла в душ. Рыжая, стройная веснушчатая девчонка. Ее присутствие пугало.

И вообще я теряюсь, если женщина проявляет инициативу… Например, предлагает отправиться ко мне в гостиницу пить водку. И первым делом лезет в душ. Н-да.

Я достал из чемодана бутылку «Столичной» и сунул в морозилку. Плюхнул замороженные овощи в кастрюлю с кипятком, вытянул бананы с апельсинами, большую бутылку пепси, огурцы, помидоры, нарезал каравай шведского хлеба. Вспомнил про тушенку, которую, как истинный русский путешественник, в качестве «нз» всегда беру в дорогу…

Что я знал про Катю? Мать — эстонка, отец — русский. Закончила педагогическое училище, курсы шведского языка, год работала нянькой в шведской семье. В книжном магазине служит полгода, снимает комнату в квартире, где живет еще негритянская семья. В магазине платят мало. Встречалась с электриком Эриком, ездила миловаться к нему на дачу, их застукала его жена — приехала ночью, устроила скандал, обозвала эстонской коровой, увезла Эрика. Бездетный Эрик, обещавший развестись с супругой, не мычит, не телится. Звонит ей, предлагает встречаться на даче у приятеля. Катька поставила условие: разведешься — звони… Еще он заставил ее провериться на СПИД. «А жену и себя ты не хочешь проверить? И мне справку принести?» — ядовито спросила Катька. Эрик всерьез думал несколько дней, а потом сказал, что не хочет. Чем он объяснит такую проверку жене?

Это Катька с легкостью рассказала мне по дороге, как случайному дядюшке-таксисту, везущему ее после пирушки домой. Как бы такая игра, рассудил я.

Мы сели за стол, и я налил себе пепси.

— А почему не водку? — удивилась Катя. — Я одна не буду!

— Не уговаривай, — твердо сказал я. — Если я выпью, мне из этой Швеции будет не выбраться.

— Ты что, запойный? — восхищенно предположила Катька и поспешно выпила не чокаясь.

Нравилась ли мне Катя как женщина?

В ней не было загадки. Все остальное было на месте. Мужчине моего возраста было бы лестно завалиться с ней на широченную тахту, но все оказалось бы слишком просто. Как всякий русский, я остерегаюсь простых решений. И вообще получилось бы, что Катька соблазнила меня, а не наоборот. Вы эти феминистские штучки бросьте! Мы, мужчины, умеем постоять за свои права.

Н-да, понимаешь.

Вот такая у меня строгая философия.

— Закусывай, — я протянул ей дольку посыпанного солью огурца. — Тушенку погреть или холодную будем?

Катя захрустела огурцом и сказала, что она решила похудеть на шесть килограммов, чтобы назло Эрику «взвесить меньше, чем его жена». Поэтому есть она не будет. Огурцы не в счет — они способствуют похуданию.

Я сказал, что она не толстая. И вообще, тощая корова — еще не лань.

— Нет, я стала очень толстая, — она огладила рукой бедро. — Здесь, в Швеции, очень важно иметь хорошую фигуру. Тем более я не шведка, а эстонка. Я должна быть особенно привлекательной…

— Чтобы выйти замуж?

— И для этого тоже.

Я вывалил тушенку на тарелку, сыпанул отварных овощей. Полил кетчупом.

— Давай еще выпьем! — попросила Катя.

Белый стакан сошелся в воздухе с коричнево-негритянским. Чокнулись. Выпили.

— Как я их всех ненавижу! — Катя неожиданно стукнула кулачком по столу. — Свиньи, курвы поганые… Они нас за людей не считают. Тупые, как не знаю кто… Телевизор сами подключить не могут, а строят из себя интеллектуалов … — Она по-мужски уперлась взглядом в стол, и ноздри ее гневно шевелились. — Налей мне еще… Не бойся, я на такси доеду.

— Только тебе поддатой на такси и ездить…

— Здесь в любом виде на такси можно, — она усмехнулась, — ничего не случится. Это не у нас.

Катя налила себе полстакана водки и махом выпила. Я понял, что звонить однофамильцу мне придется одному. Вытащил из пакета справочник и нашел телефон Димитриуса. Катька, подбодренная присказкой о сомнительных достоинствах тощей коровы, уплетала тушенку.

Я набрал номер и ждал секунд тридцать. Никого. Набрал снова. Может, уехал на дачу или в гости. Или переехал…

Потом мы сидели за столом и разговаривали. Я курил, прихлебывал пепси, и дым плавно утекал в распахнутое окно. Катька бесилась, рассказывая о работе в магазине и своем хозяине Улле.

Улле требовал, чтобы она выполняла главнейшую заповедь торговли: покупатель — это бог! Дети роняют книги с полок — надо с улыбкой поднять их и не дергать родителей, которые в это время переговариваются за стеллажами. Какую бы глупость ни сделал покупатель — надо улыбаться. Надо быть вежливым, хоть ты тресни.

— А они вежливые! Зацепят задом книги и не поднимут. А воруют сколько? И я должна улыбаться?.. Я уже через месяц хотела уволиться, но Улле отвел меня в кафе, заказал ужин с вином и целый час толковал, что покупатель — это бог. А в конце шиканул — отвез на такси домой. Где он найдет такую дуру, чтобы знала русский и шведский и работала за копейки? Я домой приезжаю — все думают богачка, в Швеции живет. — Слегка окосев, Катька размахивала руками. — А денег только на квартиру и одежду хватает. Правда, Улле разрешает пить кофе за счет фирмы и печенье с джемом. Сейчас разрешил купить для тебя и гостей вино. Только ты не пьешь…

Потом Катька всплакнула, вспоминала одноклассников, говорила, что ей безумно жалко Советский Союз, свою мать, которая сейчас без работы, и отца, который начал спиваться, и своего жениха, которого бросила в Таллине. Какой дурак придумал, чтобы эстонский язык стал обязательным для всех? Это крошечный язык, во всем мире на нем говорит один миллион человек. Ее русский отец никогда не знал по-эстонски больше десяти слов, хотя прожил в Эстонии сорок лет. Его уволили. Работы на кораблях не стало. Раньше он плавал за границу — зачем ему за границей эстонский язык? С кем там по-эстонски разговаривать? Эстонская литература не была бы никому известна, если бы не переводы на русский.

— Какой дурак это придумал! Какой дурак? — горестно раскачивалась Катька. — Как хорошо мы жили — ездили, куда хотели. На каникулы в Молдавию, Ленинград, Тбилиси…

Заговорила об Улле.

— Однажды он напился в ресторане и кричал: «Я стану миллионером!» Настоящий маньяк! Купил себе с кредита спортивный «Порш» — номер набекрень висит, ездить не умеет. А ты знаешь, сколько стоит «Порш»? Как десять наших «Жигулей»! — Она помолчала, производя в своей рыжей головке вычисления, и поправилась: — Даже больше — как сто «Жигулей»!

Она встала из-за стола, невесомо села мне на колени и положила руки на мои плечи. Посмотрела пьяно и нежно.

— Ты не думай, я не пристаю к тебе. Просто мне хорошо, что ты приехал…

Я сказал, что ничего такого и не думаю. Сиди, пожалуйста, если хочется. А сам подумал: вот он, западный феминизм, в его неприкрытых формах. Хочет — водки выпьет, хочет — на колени мужику брякнется. Следовало попридержать даму за талию, но я сидел, как истукан. Можно сказать, боролся с феминизмом.

— Я так от них устаю. — Катька поднялась, и ее шатнуло. — Поговорить не с кем… Скоты, сквалыги… И этот трус Эрик, его жена… «Ты эстонская потаскуха! — кричит. — Хочешь отобрать у меня мужа, взять все готовое! Убирайся к своим коровам!»

— Но ты его, наверное, любишь?

— Уже не люблю. Он бросил меня ночью у закрытой дачи и уехал с женой. Трусливый ссук! Кобель! Я десять километров шла босиком — одна туфля осталась в доме. А он уехал в машине. Да в Эстонии ни один хуторской парень так не поступит. Сейчас говорит, что жена решила завести ребенка… Он не должен ее взволновывать.

— Н-да, — сказал я.

А что еще скажешь…

Досталось и негритянской семье, и квартирной хозяйке. Семья грязная, ходят в ночном белье по квартире, шумят по ночам, главный негр пытался ее прихватывать, хозяйка — шведская мигера, дерет за комнату втридорога, надо менять жилье.

— Возвращайся домой…

— Надо мной смеяться будут. Не хочу быть неудачни…вецей…

— Тогда терпи, — сказал я.

А что еще скажешь…

Она быстро окривела и принялась изображать, как маленькие дети, оставленные родителями на улице, расплющивают о ее чистую витрину носы и мажут стекло шоколадными губами: «Уа-уа-уа!»

— А этот гнусный Улле требует чистоты…

Она выпила еще и повалилась на тахту.

— Иззвни, я такая пьяная… немного полежу. Пррблем не буит.

Через минуту она уже похрапывала и пускала изо рта пузыри.

Я включил телевизор, посмотрел мировые новости, убрал со стола, вымыл посуду, в одиннадцать вечера поднял Катьку будильником, посадил ее в такси возле гостиницы, дал водителю пятьдесят крон и наказал, чтобы все было о’кей с доставкой. Еще я сделал вид, что записываю номер его автомобиля.

На ступенях гостиницы меня окликнул седой пьяный швед и попросил прикурить. Я чиркнул зажигалкой, он долго ловил концом сигареты огонек, а когда, дымя и напевая, пошел прочь, я увидел, что зад его штанов вырван точно собачьими клыками и белое белье сверкает в дыре.

Я поднялся в номер, принял душ, перевернул обслюнявленную подушку, встряхнул одеяло и лег спать. И неожиданно придумалось ритмичное название рассказа: «Барабан, собачка и часы». Вот только о чем рассказ, подумал я. И нашел ответ: о барабане, собачке и часах. О чем же еще?..

И думалось о том, что я, наверное, старый пенек в тюбетейке, если выпроводил девушку из своей постели и потерял интерес к жизни и новым впечатлениям, коль не брожу по Стокгольму, которым все восхищаются. Да и по Петербургу давно не брожу — проскочишь на машине по Дворцовой набережной, даже на Петропавловку не глянешь, и в Летний сад не ходил лет десять… Работа, работа, работа… Даже некогда сходить в лес и понюхать ландыши, как говорил мой старший брат, которого я в повести назвал Феликсом.

Брат, похоже, знал о нашей фамилии не больше моего, хотя и был старше меня на шестнадцать лет. А может, и знал, да темы разговоров у нас были иные. Мы, как и весь советский народ, смотрели в будущее. Фотографии усатых-бородатых дедов в сюртуках и инженерских тужурках казались анахронизмом. Может, они и не были пособниками царского режима, но без них спокойнее. Портрет Есенина с трубкой над журнальным столиком казался привлекательнее твердых пожелтелых карточек с вензелями несуществующих фотографических ателье. Сейчас я так не думаю, но тогда…

Брат ушел в сорок девять лет, и семья осталась без соединяющего лидера. Никто не называл нас хитрованами или тупицами, не поднимал среди ночи пионерским горном, чтобы идти строить новый дачный туалет, но жить стало скучнее и безысходнее, что ли… И новый дом, который мы выстроили под его идейным руководством после смерти отца, уже не сближал нас, а растягивал по своим комнатам и крылечкам.

И еще думал про жену, сына, дочку, которая скоро должна приехать на каникулы от матери из Мурманска, и вспоминал собаку Юджи и кошку Дашку, которых привезли в дом в один день. Да, пенек я в тюбетейке… И почему в гостинице нет комаров? Им не возлететь до десятого этажа или просто нет по природе?..

5. Борьба с феминизмом продолжается

На следующий день я подкатил к магазину на своей бывалой «вольво» и сразу увидел Катьку. Она как ни в чем не бывало сидела за кассой. Примадонна такая. Будто вчера и не пила.

Вру. Сначала я увидел свой портрет в витрине с надписью на двух языках: «У нас в гостях известный русский писатель Дмитрий Каралис со своей новой книгой о жизни в современной России. Встречи с читателями. Автографы. Добро пожаловать!» Только потом увидел Катьку.

— Как доехала? Как дела?

— Ой, не спрашивай! Все в порядке, но голова раскалывается. Можешь купить мне воды и аспирину? Я денег дам…

— Может, пивка?

— Нет-нет-нет. Только воды и аспирину. Я пока кофе сварю.

Минут через десять мы с Катькой уже вели, можно сказать, совместное хозяйство. Я заливал шипучую таблетку аспирина минералкой, Катька спрашивала, сколько сахару положить мне в кофе. На двери магазина шлагбаумом висела лаконичная табличка. Мы сидели на кухне в просторном подвале, и от железной винтовой лестницы текла ощутимая прохлада.

— Есть хочешь? В холодильнике сыр, булка, чипсы остались…

— Спасибо, я завтракал. А где наш скиталец Улле? Играет в хоккей или летит на дельтаплане?

— Улле… — Катька отставила пустой стакан и поморщилась. — Брр… Звонил. Сказал, чтобы я тебя опекала. Сегодня студенты-слависты должны прийти. В три. Как я вчера надралась…

— Сейчас полегчает. Кофейку выпей.

— Он с дачи звонил. Сходим в обед искупаться?

— Искупаться можно — плавки в машине есть. Мне бы в гостиницу съездить, переодеться. Не в шортах же перед студентами выступать.

Катька сказала, что с местными студентами можно встречаться хоть в шортах, хоть в плавках, хоть голышом — им на все плевать. Это же не король Швеции приедет… Вот на короля им не плевать. Вот такие они, шведы.

— Кажется, полегчало… — Катька потерла веснушчатый нос и вздохнула глубоко. — Ты извини, что я вчера напросилась… — Личико ее и впрямь посвежело.

— Это ты извини, что я тебя напоил…

— Я соскучилась по своим… — Она зябко обняла свои голые плечи. — Хорошо, что ты приехал…

И сердце мое обмякло блаженно. Я догадался, что помогло моему организму стойко выдержать натиск феминизма. И отвернулся с улыбкой, разглядывая подвальную кухоньку — печки, духовки, посудомоечную машину; все-таки техника у шведов симпатичная.

— Ну что, позвоним моему однофамильцу?

— Позвоним! — кивнула Катька. — Хочешь, я скажу, что у нас в гостях русский писатель, его однофамилец? И приглашу на встречу! Может, вы родственники! Ты будешь приезжать к нему в гости, заходить ко мне. Мы будем продавать твои книги. Я вчера была очень противная?..

— Нормальная. Несла шведов и наших перестройщиков в хвост и в гриву.

Катька махнула рукой — все, дескать, правильно.

— А я тебя? Не разочаровал?

— Чем? — Она скрестила на груди руки и посмотрела на меня с язвительной улыбочкой. Рыжая бестия! — Тем, что не трахнул пьяную девушку?

Я пожал плечами и не смог сдержать улыбку.

— Какой ты глупый… — сказала Катька.

— Постараюсь запомнить, — кивнул я.

А что еще скажешь?

Мы допили кофе, Катька сунула чашки в посудомоечную машину, и под нашими ногами замелькали рифленые ступеньки лестницы — мы стали вывинчиваться из подвала, чтобы дозвониться до подданного шведского короля господина Каралиса. Родственника или однофамильца?..

Разговор занял две минуты. Димитриус Каралис сказал, что готов приехать в магазин «Интербук» и познакомиться с Дмитрием Каралисом из Петербурга. Ему хотелось бы подробнее узнать о возможных родственниках в Петербурге, и он с удовольствием встретится со мной. Когда это удобнее сделать?

— Спроси, он из Латвии или из Литвы? — подсказал я.

— Подожди! — отмахнулась Катька, зажимая ладонью трубку. — Когда ты хочешь с ним встретиться?

— Да хоть сейчас!

Катька договорилась на четыре часа, после студентов-славистов. Про мое писательство она тоже ввернула, заранее поднимая мою репутацию.

— Если хочешь, поговори с ним. Он говорит по-английски.

Я взял трубку и поприветствовал тезку. Сказал, что живу в Петербурге и иногда бываю в Стокгольме по делам. Мне сорок четыре года. Скоро уезжаю домой. Мне будет приятно встретиться с ним и поговорить о нашей общей фамилии.

— О’кей! — сказал Димитриус. — Когда ваша семья приехала в Россию?

Я сказал, что мои предки жили в Петербурге с середины девятнадцатого века… А что было раньше — не знаю.

Димитриус удивленно присвистнул: «С середины девятнадцатого? О’кей!»

— А вы из литовцев или из латышей? — спросил я.

— Я — грек! — засмеялся Димитриус. — Наша фамилия греческая! Вы разве не знаете?

Еще он сказал, что хорошо осведомлен, где расположен магазин «Interbook». Ему случается частенько бывать в тех краях. И повесил трубку.

— Ну что? — спросила Катька. — Что ты молчишь?

— Он — грек! — я удивленно поднял плечи.

— Ну и что?

— Ничего…

— Может, ты и правда, грек? — пригляделась к моему лицу Катька. — Смуглый. Кареглазый. А почему ты не спросил, кем он работает?

— Я же глупый, — напомнил я.

— Ты не грек, — поставила диагноз Катя. — Ты вредный и злопамятный. Значит, ты литовец или латыш. Они все такие!

— Да, — кивнул я. — Постараюсь запомнить! А все эстонки — сущие ангелы. — Я сделал Катьке рожицу, чтобы она представляла, какие эстонки ангелы, и пошел с сигаретой к двери.

Она догнала меня и стукнула кулачком в спину. Феминизм в чистом виде! Но я даже не обернулся.

Видела бы жена, как я терпеливо борюсь с его проявлениями в западной молодежи…

Я вышел на улицу, закурил и стал прохаживаться перед витриной, искоса взглядывая на свой портрет и Катьку, уже болтавшую с улыбкой по телефону.

Ехал грека через реку…

Впрочем, можно сказать, что мой батя был слегка похож на грека! Смугловатое лицо, ореховый цвет глаз, орлиный нос, черные буденовские усы… Эх, батя, батя! Не нашлось у тебя времени рассказать детям про фамилию. Про блокаду рассказывал, про «Дорогу жизни», по которой водил поезда, про детские проказы и юношеские увлечения, а вот о корнях не успел поведать. Или не захотел?

Вежливые, но унылые шведы.

Жара.

Витрины магазинов, меж которых идешь, как листаешь рекламный буклет. Сидит манекен в витрине и болтает ногами — рекламирует брюки. На брюках ценник. И в будни болтает, и в выходные болтает. До чего надоел этот болтун со своими протезными ногами и сдержанной улыбкой!

В обеденный перерыв мы спустились с Катькой к пляжу и искупались. Съели по мороженому. Скамеечки на зеленых холмах, тень деревьев, мостки с лодками, чистая холодная вода.

Сколько написано о золотистом пушке в ложбинке на женской шее, о тонких лодыжках… Есть о чем писать.

Людей полон пляж. Но тихо. Даже дети не вопят, играя в мячик. Листочки едва колыхнутся от ветра — слышно. Это тебе не Чертово озеро под Зеленогорском, где компания, приехавшая на джипе, слышна на другом берегу.

Если бы Катька не строила гримасы, изображая неприятных ей людей, она бы тянула в моем мужском понимании на крепкую четверку. Может, она только со мной, старым пеньком, такая непосредственная? А с ровесниками — сдержанная леди?

И вопрос, как палкой по лбу:

— А жена у тебя хорошая? Не изменяет тебе? — И, не дождавшись ответа: — А ты ей?

Я, после некоторого замешательства:

— Армянское радио на глупые вопросы не отвечает…

— Ну, скажи! — Она лежит на животе и с усмешливой мордочкой пытается заглядывать мне в глаза. — Скажи!

Сколько ей лет? Даже не знаю. Двадцать — двадцать пять? Эксперт в таких вопросах из меня никудышный. Мне сорок четыре. Одним словом, дочка. Лезть к папаше с такими вопросами — нехорошо. О чем я и говорю ей.

— Все писатели и артисты — бабники, я знаю…

Она дразнит. Я не поддаюсь. Закуриваю неторопливо. Солнце припекает спину.

— Ты только что курил!

— Я волнуюсь.

— Никогда бы не вышла замуж за артиста, какой бы красивый он ни был. А почему ты разволновался?

— В три — студенты. В четыре — Димитриус.

Я и правда волнуюсь.

— О чем мне с этими студентами-славистами говорить? И на каком языке?

— Они с преподавателем придут. По-русски понимать должны. Не поймут — переведу. По-английски можешь говорить. Только не зэкай, когда произносишь определенный артикль. Не «зэ», а глухое «дэ». «Дэ»…

— Тоже мне англичанка! С этим «зэ» меня все, кому не лень, достают. А если меня так в школе научили? Я английский язык в студеном городе Кандалакша изучать начал. На берегу Белого моря. Слышала про такое? Я там четыре года прожил, и английский язык преподавала учительница немецкого. Другой иностранки в школе не было.

— Зэ тэйбл! — хихикает Катька. — Зэ кар! А почему ты в Кандалакше жил?

— Отец себе пенсию северную зарабатывал, — говорю. — Газету редактировал. Я же не смеюсь, когда ты вместо «дурак» говоришь «турак», а вместо «хороший бар» — «кароший пар»… Оставь мой английский в покое. Старую собаку не научишь новым фокусам.

Хвать меня кулаком по спине!

Я же говорил: все эстонки — сущие ангелы. Она, наверное, собаку на свой счет отнесла. Может, она по-русски вообще через слово понимает.

Я сказал, что не усматриваю причин панибратства с мужчиной, который вдвое старше этой рыжей, хоть и симпатичной — тут я через плечо оглядел ее от макушки до лодыжек — свиристелки.

— А что такое «свиристелки»?

— Это которые все время «сю-сю-сю», и все им по фигу, — пояснил я. — Не серьезные такие девочки. — И стал одеваться.

— Ага! Я — рыжая «сю-сю-сю»! Ты у меня еще получишь!

— Я сказал: «рыжая симпатичная»… А не просто «сю-сю-сю».

Слышала бы жена эти разговоры.

6. За литературную державу обидно

Встреча со студентами началась комкано. Их было шесть человек вместе с преподавательницей: все худые, скрюченные, железные очки, светлые волосики. Катька организовала стулья, и мы сели полукругом. Блокнотики, авторучки. Преподавательницу звали Мика. Это я быстро запомнил — у нас в гараже была рыжая собака Мики, дежурила со мной по ночам.

Рыжая Мика включила диктофон и задала первый вопрос: «Сколько книг вы имеете, которые написал?»

Я начал свежо и оригинально — с того, что любой писатель всю жизнь пишет одну книгу. Сколько бы, дескать, наименований книг не числилось в активе писателя, книга всегда одна — она слепок, калька с его жизни. Бумага, как известно, прозрачна, и мысли автора о добре и зле, жизни и смерти, любви и ненависти, верности и предательстве — всегда просвечивают сквозь листы его книг. Автор может прятаться за масками своих героев, но свои взгляды на жизнь он не может спрятать от читателя. Свежо, оригинально, ничего не скажешь.

— Возьмем «Трех мушкетеров» Александра Дюма… Я надеюсь, все читали эту книгу?

Ожидаемых кивков не последовало. Катька стояла за прилавком и делала мне страшные глаза.

— Быстро говорю? — прервался я.

— Нет-нет, хорошо, — кивнула Мика. — Продолжай. Все правильно. В Швеция бумага очень тонкая, у нас плохо издают классику…

Верзила-студент чпокнул жестяной кружечкой пепси и отхлебнул из банки. На него осуждающе покосились. Он виновато втянул голову в плечи и улыбнулся мне — жарко!

Я взял с прилавка несколько своих книг и раздал шведам. С этого и надо было начинать, болван. Студенты радостно закивали, зашелестели свежие тугие страницы… Катька сделала еще более страшные глаза и, извинившись, подошла ко мне с искусственной улыбкой. Прошептала на ухо:

— Скажи, что книги они могут купить в магазине, а ты их надпишешь. Они думают, ты даришь.

— Может, ты скажешь? Они меня понимают?

— Хорошо, скажу. Говори проще, расскажи о себе.

Катька, продолжая улыбаться, вернулась к прилавку и что-то сказала по-шведски. Две книги легли обратно на стойку. Я почувствовал себя неловко. Будто я навязывал студентам покупки.

Я попытался рассказать о себе. Мика понимающе кивала. Катрин переводила. Студенты листали книги, рассматривали смешные иллюстрации Сереги Лемехова и хихикали.

Катька гордо улыбалась и одобрительно подмигивала мне. Книгу мою — я уверен — она не читала. Несколько раз звякал дверной колокольчик, и в магазин осторожно заходили новые покупатели. Катька жестом приглашала их к нашему кружку и шепотом поясняла, что происходит. Студенты и Мика на правах старожилов задавали мне вопросы. Одна девица, наиболее заморенная учебой, заглядывая в блокнотик, спросила, страдал ли я от цензуры и Ка-Гэ-Бэ. Спросила по-русски, но Катрин перевела, чтобы всем было понятно.

Стало тихо.

Врать не хотелось. Я молчал, вспоминая свою бестолковую жизнь и отдельных чудаков, с которыми сталкивался в редакциях. Как было дело, в двух словах не расскажешь. Диссидентом я не был — это уж точно. Мутило от многого, но когда умер Брежнев, я огорчился… И Горбачева принял поначалу всей душой.

Мика щелкнула пальцами, привлекая мое внимание, и демонстративно выключила диктофон. Дескать, дальше нашей компании ваши признания не разойдутся. Студенты со свирепой подозрительностью оглядели пришедших после них посетителей. Все напряглись.

Я молчал, как истукан.

— Но ваши книги появляться только при Горби… Горбачев, — ласково подсказала Мика.

— Я бы не хотел отвечать на этот сложный вопрос, — замялся я.

Публика понимающе закивала, переглядываясь. В том смысле, что автор опасается агентов КГБ даже здесь, в Швеции. Может, он и прав…

Были и еще вопросы. Кто из современных русских авторов вам больше всего нравится?

Я назвал. Тишина. Не знают таких.

— А кого вы знаете? — спросил я.

Мне назвали московскую обойму из пяти фамилий. Нет смысла ее повторять — даже не умеющий читать, слышал эти имена. Здесь считается, что это наша современная литература.

— А еще кого знаете? — допрашивал я. — Братьев Стругацких знаете? Фантастов?

Не знают…

Вот они, парадоксы единого культурного пространства! Духовные лидеры нескольких поколений русской интеллигенции — а будущие филологи-слависты о них даже не слышали.

— Виктор Конецкий?

Общее пожимание плечами.

Какого-то стебка-постмодерниста изучают, а о Конецком не слышали. О чем с этими славистами говорить… Не знают Гранина, Голявкина, Житинского, Штемлера, Валерия Попова…

По-житейски это понятно — раньше такие ходы назывались культурным обменом по линии Союза писателей.

Сейчас проще.

Пригласили шведских переводчиков в Москву, свозили на дачу, выпили в бане, собрали свою тусовку из нескольких человек: «Вот прекраснейший писатель! Его семь лет не печатали при коммунистах! А этого пятнадцать! Огромный талант, огромнейший! Главы из его повести «Радио Свобода» передавала. А это — гений самиздата! Его многопудье ждет своего времени. Вот этот суровый господин с бородкой — мученик андеграунда! Это — тайный участник диссидентского движения. Он один рассказ три года писал, шлифовал, отделывал, но КГБ при обыске изъяло. Второй он проглотить успел… Остальные он в голове носит — видите, какой череп вспухший?»

Долго ли бедным шведам голову заморочить. Про кого больше шумят — тот и гений! Не могут они десяток литературных журналов, выходящих у нас в месяц, осилить. Хоть тресни, не могут — в Швеции, насколько мне известно, всего пятеро профессиональных переводчиков с русского языка. А книг сколько выходит? Что им в уши вложат, то они и переведут. А что переведут, о том критики и напишут, то студентам и предложат для изучения.

Я и сам первые годы перестройки пребывал в некотором мороке от чтения андеграунда. Читаю рецензию — новый Гоголь явился! Нахожу журнал или книжонку — спотыкач какой-то, как говорил водитель бортового «КамАЗа» Коля Максимов. Читаешь и спотыкаешься. Снотворное прямого действия. Без будильника десяти страниц не осилить. Либо стеб, понятный десяти мальчикам ближнего окружения, либо герметизм, никому, кроме автора, не понятный. Сидит под одеялом и пукает: «Не нравится тебе мой запах — и хрен с тобой! Я не для тебя пукаю — для себя!»

Читаешь «Литературную газету» — десять новых имен, и все как бы гении: работают в необычной манере, полный контраст с соцреализмом…

Я в то время, как доверчивый дурак, все пытался сыскать-прочитать, о чем критика писала. А потом плюнул и стал старые вещи перечитывать…

Хотя некоторые новации производили впечатление… Особенно возвращенная проза.

Шведам-филологам я обо всем этом говорить не стал.

Но за литературу нашу обидно…

Меня спросили, много ли платят писателям в России. Я сказал, что раньше платили значительно больше. После первой своей книжки, выпущенной в Москве, я бросил работу и заставил сделать то же самое жену. Почти год мы жили на гонорар. После второй книжки я спижонил и сразу купил машину, продолжая недолго манкировать службой. А вот с третьей книжки, которая была в два раза толще, чем две предыдущие, я только смог отремонтировать «Вольво», которую когда-то выиграл в рулетку на пароме «Анна Каренина», и заткнуть некоторые финансовые дыры.

— В рулетку? — воскликнула Мика. — Вы игрок? Расскажите!

7. Как надо выигрывать в рулетку

…Мы плыли тогда в Швецию для переговоров о нашем будущем писательском круиз-конгрессе. Писатель А. Ж., композитор А. П. и я. Такая маленькая культурная делегация. Композитор плыл по своим музыкальным делам, мы — по своим. Но держались вместе. До этого я один раз играл в рулетку на пароме «Силья Лайн», и мне понравилось.

…Первый в жизни подход к запретному полю принес мне выигрыш в пятьдесят долларов (расчет шел в кронах, стало быть — четыреста крон.).

Тогда, на «Силья Лайн», я забрал выигрыш и отошел от стола, чтобы обдумать фартовую ситуацию. Дорогу в один конец, я считай, у судовладельцев отбил. Выкурив сигарету в носовом салоне парома, я подумал, что неплохо бы отбить дорогу сразу в оба конца — зачем же упускать такой случай? У нас в стране рулетки нет, а когда мне еще удастся так легко заработать денежки?

Минут через сорок я вновь курил у огромного стекла, за которым светились огоньки близкого еще финского берега, и размышлял над присказкой «Жадность фраера погубит». Правильная присказка. Какого черта я решил трясти судоходную компанию — сидел бы себе с выигрышем и не лез на рожон. Теперь судовладельцы взяли с меня двойной тариф за проезд. Естественно, пользуясь моей неопытностью и специально созданной толкотней возле игорного стола.

Еще я думал о том, что по моей спокойной схеме, если тебя не будут толкать и дышать в затылок, проиграть в принципе невозможно. Я же не сыпал горы фишек на какое-то конкретное число, чтобы разом их просвистеть или получить в тридцать два раза больше. Я ставил либо на красное, либо на черное.

Как известно из теории вероятности, которую я со второго захода успешно сдал в Институте водного транспорта, шансы выпадения орла или решки при подкидывании монеты равновероятны и соотносятся как 50:50. Также равновероятны и попадания шарика рулетки на красные или черные поля цифр, поскольку все 32 цифры барабана, как красно-черные зебры, чередуют свой цвет.

Схема простая, рассуждал я. Поставил фишку стоимостью пять крон на черное. И, допустим, угадал — получаешь еще одну фишку. Не угадал — портье забирает твою. Поставил две фишки и угадал — получаешь еще две. Стопроцентная прибыль, елки зеленые! Главное не суетиться и соображать, на что в каждом коне ставить — на красное или на черное.

И надо понимать, что из ста конов красное и черное, как ты ни крути, все равно должны разлечься примерно 50 на 50. Это вам не блатное очко — «четыре сбоку, ваших нет!». Надо по очереди ставить на красное и черное и спокойно тягать стопроцентную прибыль.

А еще лучше, думал я, разглядывая огоньки близких фьордов, не ставить каждый раз, а пропускать кон-другой, и если два раза подряд выпал один цвет, то ставить на противоположный, но — увеличивая ставку! «Знание — сила», — сказал кто-то из французских естествоиспытателей и гуманистов.

Тогда, на «Силья Лайн», сделав третью ходку к игорному столу, я доказал преимущество тонкого расчета над стихийным азартом и вышел на нулевые отношения с владельцами паромной переправы между Финляндией и Швецией.

Схему я проверил, и оставалось только дождаться подхода к зеленому сукну.

После ужина на «Анне Карениной» я повел А. Ж. и композитора А. П. в музыкальный салон, где — как я вызнал заранее — стояла рулетка. А. Ж. вяло отказывался, но по его плутоватой улыбке было видно, что сыграть он не прочь. Композитор смотрел на нас восторженно-испуганно и пожимал плечами: «У меня денег нет…»

В коридоре, где звенела мелочь игральных автоматов, мы остановились, сунули с А. Ж. по кроне в щели одноруких бандитов, дернули рычаги и получили по пригоршне монет каждый.

— Это вы что, выиграли? — композитор, сцепив руки за спиной, удивленно вытянул шею.

— Да! И сейчас выиграем еще! — лихо сказал А. Ж. и дернул ручку. Чтоб он всегда так угадывал!..

Я дернул свою.

У меня совпали три вишенки в ряд, у А. Ж. — не помню что.

В блестящие поддоны загремели сверкающие потоки монет!..

Мы весело рассовали их по карманам, каждый отсыпал по горсти испуганному композитору и пошли брать штурмом рулетку. Теперь впереди вышагивал А. Ж., и полы его пиджака тянуло вниз. Мне пришлось поддерживать брюки, чтобы карманы, набитые увесистыми кронами, не били по коленкам. Композитор А. П., поправляя на ходу дымчатые очки, едва поспевал за нами. На его лице читалось восторженное недоумение: вот, оказывается, как люди деньги сшибают, пока я сочиняю любимые народом пьесы, оратории и музыку к кинофильмам.

А. Ж. и А. П. проиграли свои деньги достаточно быстро. Минут за десять. После этого они навестили бар и, встав за моей трезвой спиной, стали учить меня, как надо выигрывать. Учил в основном А. Ж. Но ненавязчиво:

— А почему бы тебе не поставить на разные номера? Вон, смотри, как тот дядечка гребет… Я бы на твоем месте попробовал…

Я упорно ставил на красное-черное. Кучка фишек передо мною понемногу, но прибавлялась.

— Да, тебе сегодня везет, — прохаживался сзади А. Ж. — Мог бы рискнуть и поставить по две фишки на десять чисел.

— А что это даст? — вежливо интересовался композитор.

— Как что даст?! — А. Ж. начинал объяснять композитору, какие суммы у меня могут оказаться в кармане. И на какие именно числа он рискнул бы поставить.

— Два раза подряд семнадцать выпадало, — шепотом делился своими наблюдениями композитор. — Бог, говорят, троицу любит… О, вам опять везет — красное! Теперь будете ставить на черное?

— Да ставь ты больше! — нетерпеливо воскликнул А. Ж. — Все равно деньги халявные!

Меня и самого подмывало бухнуть всю гору фишек, удвоить ее и уйти. Или проиграть и уйти.

Я отсчитал по десять фишек стоявшим за спиной: дарю!

И тут же забыл про них. Они торопливо поменяли у крупье цвет фишек, встали по другую сторону стола и принялись воплощать свои замыслы.

Теория вероятности в принципе действовала. Какое-то время я выигрывал и тихо радовался: вот, дескать, какой я умный и сообразительный! Но вдруг три раза подряд выпадало красное, съедая мою двадцатифишечную ставку на черном. Следуя своей теории увеличивать ставки, я в следующем кону ставил на черное башенку из половины своего пластмассового богатства. Но шарик в четвертый (!) раз застревал в ячейке красного цвета. Крупье, всевидящий демон-искуситель, взглядывал на меня многозначительно: надо, дескать, рисковать — пять раз подряд красное не выпадет, читалось в его глазах, и от этого взгляда я тушевался, не веря ему, пропускал кон, не рискуя выставить все подчистую. И выпадало черное…

Но уже не мне!

И крупье смотрел на меня, как на пустое место…

Когда блестящий писатель и гениальный композитор, оставшись без фишек, задышали мне в затылок с новыми советами, я засунул оставшееся богатство в карман и сказал, что беру тайм-аут. Я простоял у стола около часа и чувствовал, что тупею. Попутчики, потеряв ко мне интерес, пожелали ни пуха ни пера и пошли спать.

Пройдясь по открытой палубе, я подышал свежим воздухом и принял решение: либо проигрывать, либо выигрывать. Деньги и впрямь халявные. Что я, как Гобсек, чахну над пластмассовыми кружочками, которые можно выбросить за борт, и мир от этого не переменится.

Решено!

Тупо поставить все оставшиеся фишки на красное. Проиграл — пошел спать. Выиграл — также тупо поменять цвет, не откладывая про запас ни одной фишки.

Ставить все!

И не смотреть в глаза крупье, молодому белобрысому шведу. Видеть только его руки. Всё! Последовательно менять цвета — и будь, что будет. В каюту за деньгами не бегать. В азарт не впадать. В глаза не смотреть. В долг не брать…

Мне стало легче. Я увидел себя со стороны… Машина для выполнения заданной функции. Ноль эмоций.

Подошел к опустевшему столу, над которым ярко светила конусная лампа. Крупье отложил журнал и встал.

— Вуд ю лайк ту континио? (Вы хотите продолжить?)

Я вытащил из кармана фишки и сложил их в стопки по десять штук каждая. Получилось три стопочки. Кивнул крупье: «Камон!» (Давай!)

Запрыгал шарик.

Двинул стопки на красное и стал разглядывать людей в баре.

— Red! — объявил крупье. И отсчитал мне фишки. Тридцать штук.

Теперь у меня было шесть стопочек по десять фишек. Поставил их на черное поле, кивнул: «Камон!» — и, заложив руки за спину, прогулялся к стойке бара. Я слышал, как скачет по рулетке шарик. Взял сувенирный коробок спичек, прикурил и не спеша вернулся к столу.

— Black! — объявил крупье.

Я и сам видел, где успокоился шарик.

Потом крупье менял мне фишки на более крупный калибр, я рассеянно смотрел по сторонам, провожал взглядами женщин, выходящих из музыкального салона, позевывал, прохаживался вдоль стола и не смотрел на портье и мечущийся по кругу шарик.

Шесть раз шарик строго следовал теории вероятностей, послушно меняя красные и черные поля цифр. Шесть раз я ставил на свой цвет и снимал растущий в геометрической прогрессии выигрыш.

Седьмого раза не случилось. Я сделал руками понятный всем жест «Стоп!» и поднял на крупье глаза. Он смотрел вполне равнодушно. Делал вид, что хочет спать. Он дал мне поднос для фишек, я отнес их в бар напротив и получил деньги. Четыре тысячи крон. Пятьсот долларов.

— Что-нибудь налить? — поинтересовался бармен.

— Мы же, русские люди, вообще не пьем, — сказал я. — Это наша национальная особенность…

— Это то-о-очно, — рассмеялся бармен. — Нам это дико. Хорошо вы его обули. Бедный эстонец теперь спать не будет.

— Эстонец? Я думал, швед. Знал бы, говорил с ним по-русски.

— Эстонец! Они тут прикидываются, что русского языка не понимают. По контракту со шведами работает. Шведы игорный бизнес на теплоходе купили. К тому все идет, что скоро и сам теплоход купят…

Подошла девица. Длинноногая, вполне симпатичная.

— Мне шампанского, — сказала томно и покосилась на меня. — Почему молодой человек не танцует?

— Мысленно с вами, — кивнул я. — Спокойной ночи!

— Лучше бы не мысленно…

У выхода я обернулся. Они с барменом курили, сблизившись головами. Девица тянула пепси.

В Стокгольме на экологической стоянке я купил потрепанную «Вольво» ровно за пятьсот долларов. В Питере мне ее подварили, подкрасили, кое-что заменили. Я отдал ремонтникам большую часть гонорара и теперь езжу на этой «Вольво». Добрая, вместительная машина. Я показал рукой за окно. Если бы русские писатели не умели выигрывать в рулетку, на что бы они покупали машины? Вот так сейчас и живут русские писатели.

Можно сказать, что встреча закончилась в теплой, дружеской обстановке. Не исключено, что студенты приняли меня за автора романа «Игрок», иногда пишущего под псевдонимом Достоевский. Мика ухватила целую пачку моих книг, попросила Катрин выписать квитанцию, а меня — поставить автографы. Катька налила всем желающим по рюмке вина. Мне — газировки.

Я вышел на улицу и с удовольствием закурил. Шведы тянулись из магазина и вежливо кивали: «Хей!», «Бай!», «До свидания!». У них в руках поблескивали обложкой мои книги. Хороший все-таки художник Сергей Лемехов — оформил «Ненайденный клад» на славу. Прочитал рукопись, пригласил в мастерскую и показал иллюстрации: я увидел своих героев живьем. Какими представлял, когда писал, такими и увидел. Фантастика какая-то!..

…Меня тронули за локоть. Смуглый лысоватый мужчина в костюме и галстуке с кожаной папкой в руке. Искренняя улыбка.

— Димитрий Каралис?

— Йес. Ю ар Димитриус Каралис ту?

— О, йес!

Мы задержали наши ладони в рукопожатии, разглядывая друг друга. Улыбаемся. И я вижу, что он видит, что мы похожи друг на друга! Рассмеялись.

— Я стоял у дверей и все слышал. Может быть, зайдем в кафе, поговорим?

Катька оказалась тут как тут. И сразу затарахтела.

Она очень рада нашей исторической встрече, она сейчас закроет магазин и готова помочь нам в контактах. Она тарахтела попеременно: по-шведски — по-русски, по-русски — по-шведски и при этом успевала поглядывать на свое отражение в витрине магазина и поправлять прическу. Мы с Катькой словно собрались на пикник: я — в шортах, она — в обтягивающих брюках и в легкой блузке без лифчика. Димитриус — как с дипломатического приема.

8. Полным-полно греков!

В уличном кафе за углом, куда привел нас Димитриус, нам первым делом была объяснена причина пиджачной пары и галстука в жаркий день.

Димитриус с профсоюзными коллегами ездил на встречу с руководителями отрасли по поводу идущей забастовки электриков. В очередных условиях не сошлись и перенесли встречу. Бастуют они из-за условий оплаты и отпусков. А по правде сказать, просто дуркуют, потому что во всей Швеции в мае не работает ни одно предприятие. Это у них эстетическая позиция такая — бастовать в мае. Шведская модель социализма…

Димитриус сказал, что весь май провел с семьей на даче, и только сегодня заехал домой, чтобы переодеться для встречи с боссами. Его жена Мария работает в парикмахерской напротив, и они часто бывают в этом кафе. Парикмахерская уже неделю закрыта по техническим причинам. Мы посмотрели на парикмахерскую. Действительно закрыта. Серьезные технические причины — цветет сирень и на улице плюс двадцать пять по Цельсию.

Официант принес нам ледяной воды и кофе.

Наш разговор полетел на диво стремительно. Через пять минут я знал, что мы тройные тезки — оба Николаевичи; у него есть старший брат — бывший «черный полковник», живущий в Греции, с которым он разошелся по политическим убеждениям, потому что сам Димитриус придерживается социалистической ориентации и не приемлет диктатуру. С братом он отношений не поддерживает, и последний раз мельком виделся с ним несколько лет назад в свой приезд в Грецию. Димитриус сказал, что он родом из города Превеза, что на берегу Ионического моря. Рядом с островом Левкада, — Димитриус смуглым пальцем вывел на столе кружок.

— Это там распяли на берегу моря апостола Андрея Первозванного, первокрестителя Руси? — блещу я недавно обретенными знаниями; но попадаю впросак.

— Нет-нет, — отмахивается рукой Димитриус. — Апостола Андрея распяли южнее, в Патрах. У нас бы не распяли. У нас народ очень религиозный, даже турок не обижаем, живем со всеми дружно. В Превезе много семей носит фамилию Каралис. Есть магазины «Каралис», банки «Каралис», фирмы «Каралис»… Древняя фамилия.

Одним словом, древние греки такие…

Катька восторженно хлопала глазами.

— Как же, — говорю, — древние греки, — если по-латышски и по-литовски наша фамилия означает «король»?

Димитриус с улыбкой глянул на меня и сказал, что я — настоящий грек. И к бабке не ходи, и в бумаги не заглядывай.

— Грек, грек, — переметнулась на его сторону Катька. То я у нее вредный латыш или литовец, а теперь — грек! — Вы даже похожи! — тараща глаза, закивала Катька.

Сума переметная эта Катька.

Димитриус сказал, что по-гречески «каралис» — это тоже князь.

— Только князь… ночи, как бы…

— Что это значит? — посмотрел я на Катьку. — Расспроси подробнее.

Катька стала расспрашивать и ошарашила:

— Типа Робина Гуда, с уклоном в справедливость. Который против богатых, и за бедных…

Я хватанул третий бокал воды и заказал еще бутылку.

Ничего себе встреча! Целый мешок однофамильцев. А я сорок лет просидел в мглистом Питере и не знал, кого звать на помощь в потасовках.

— Димитриус говорит, что «каралис» — это вроде народных мстителей… — продолжала щебетать Катька. — Еще он говорит, что греческая интеллигенция часто эмигрировала от турецкого нашествия, которое убивало интеллигентов, и у него есть карты, как греки разъезжались по всему миру, и в Прибалтику тоже. Когда ты придешь в нему домой, он покажет. Одна из ветвей их большой семьи эмигрировала в православную Россию, но точные данные хранятся или у него дома, или у отца в Греции. Он приглашает тебя завтра в гости. Жена приготовит греческий обед. Дача у них в двух километрах от дома. Поедем? — Катька, придав лицу светское выражение, взглянула на меня. — Я думаю, мы просто обязаны съездить!..

Сонная улица. Манекены болтают в витрине ногами. В гостинице даже комаров нет.

— Во сколько?

— Завтра в пять. Сначала он завезет нас на дачу — покажет свой садик. Он выращивает цветы и овощи. Это его хобби.

Да, наверное, я все-таки грек. Я на даче тоже развожу цветы и выращиваю овощи — салаты, редиску, укроп, петрушку там разную… А когда несколько лет назад мне нужно было отдать приличную сумму долга, я устроил теплицы и промышленным способом выращивал рассаду на продажу. Бились вместе с женой и отдали.

Но жена на гречанку не тянет. У них свой семейный клан. Тесть у них древом заведует. Когда я рассказал про визит родственницы с литовским корнями, он мою ветвь дерева подсадил к своей и нарисовал наш совместный с женой плод — сына Максима. Приеду — тестя с тещей обрадую. Дочка за греческого разбойника замуж вышла! Ветвь греческих Робинов Гудов! Пусть боятся нас с сыном.

Вот почему меня иногда подмывает в морду дать. Я, оказывается, справедливый древний грек!

Но откуда взялась робингудско-королевская фамилия у нашей бедной семьи, следует разобраться.

Катька с Димитриусом уже о чем-то своем толкуют, похоже, она ему автобиографию пунктирно излагает. Слышу знакомые слова: «Таллин, Эсти…» Димитриус кивает, улыбается. Заметил мой осмысленный взгляд, подмигнул. Катька перестала щебетать, смотрит на меня ожидающе.

— А что, если нам, Димитриус, организовать Транснациональный Конгресс Каралисов? — говорю я на своем кандалакшском диалекте английского. — Кинуть клич по всему миру и собрать всех однофамильцев в Петербурге? Например, в Таврическом дворце! Соберем всех однофамильцев и посмотрим друг на друга: кто литовец или латыш, кто грек…

— Это очень дорого, — смеется Димитриус. — Надо быть миллионером!

— Ерунда! Не на те казак пьет, что есть, а на те, что будут. Катя, переведи, пожалуйста. Примем «Хартию Каралисов» ко всем землянам… Воззвание за мир и дружбу между народами, учредим орден — в смысле медаль. Изберем главного Каралиса…

Димитриус с улыбкой кивает, одобряя мой треп, и поднимает указательный палец:

— О, это очень, очень, очень дорого! У меня нет таких денег. Я простой электрик… Бригадир электриков… В Греции я был учителем физики в университете…

— А отец? — Я имел в виду его профессию.

— О-о, у него тоже нет денег, — уверил Димитриус. — Он пенсионер. Заведовал кафедрой истории… Хунта отправила его в отставку. Деньги есть у остальных членов семьи — промышленников и банкиров, но я презираю большие деньги…

— Можно сказать, что ваша семья — миллионеры? — уточняет Катька.

— О, да, они очень богатые. Но я никогда не пойду просить у них.

— Зачем просить, — продолжаю трепаться я. — Сами предложат, когда увидят размах нашей идеи: «Каралисы всех стран, соединяйтесь!»

Димитриус улыбается и уходит от темы — говорит, что физика лучше истории с точки зрения поиска работы. Физика при всех властях — физика. Тем более — электричество. Электрический ток одинаково бьет и полковников, и простых шведов. Рискованная профессия.

— Катя, скажи Димитриусу, что я — электрик четвертого разряда. Я знаю, что с электричеством надо на «вы».

Димитриус радостно протягивает мне руку: коллега!

— Еще я работал на подводных лодках — радиомонтажником, — хвастаюсь я. — И однажды упал в студеные воды Баренцева моря. Зимой. В полушубке и унтах. Мы стояли у причала на окраине Мурманска — в Росте. Температура воды плюс пять градусов. — Это я рассказываю на своем английском. Катька лишь изредка помогает. Она не знает, что такое «унты» и как перевести это слово на шведский.

— Тяжелые кожаные сапоги на собачьем или оленьем меху… Лучшая обувь для утопленника после водолазных ботинок.

Димитриус понимающе кивает: «Трагедия! Мог пойти ко дну! А Мурманск — это где?»

— Рядом с Северным полюсом! — небрежно уточняю я, чтобы не запутывать грека в географии.

9. Полеты над Кольским заливом

…Лодка была дизельная, четырехконтейнерная, с крылатыми ракетами — горьковского завода «Красное Сормово», 1962 года постройки. Мы модернизировали систему наведения ракет — меняли прибор «Тройку», а «большевики» модернизировали гидравлику наводящей антенны. Эта антенна прячется в носовой части рубки. Когда лодка готовится к стрельбам, нос рубки разворачивается на сто восемьдесят градусов, и в нем обнаруживается вогнутое зеркало антенны — из нержавеющих трубок. Эта антенна и наводит ракету на цель. «Большевик» Косорыгин (он смеялся, что его фамилия почти что Косыгин, только две буквы лишние) стоял на палубе в наушниках и по проводной связи с командным пунктом отслеживал углы поворота зеркала. Антенна эта, как вогнутая ладошка, крутилась и наклонялась в разные стороны: то в небо глянет, то резко в горизонт нацелится, влево-вправо метнется. Быстрая штука. Мне было интересно, и я торчал на палубе покуривая — первый месяц только курить начал, почувствовал себя взрослым.

Боря Косорыгин зашел за рубку, и антенна замерла. Все, думаю, испытания закончились. Выждал минуту — пошел вдоль мористого борта, там, где леерных ограждений нет.

Тут меня цепнуло чем-то острым за край тулупа, я взмахнул руками и молча съехал по борту лодки в дымящуюся воду Кольского залива. Испугаться не успел. Обожгло кипятком.

Просторный тулуп раскрылся парашютом и не дал уйти глубоко. Но соленой воды я хлебнул. Унты на собачьем меху наполнялись водой и гирями тянули вниз. Вода из кипятка мгновенно стала ледяной. Борт лодки скользкий и покатый — покрыт специальной резиной для поглощения радиоволн — не зацепишься. Клюзы — ниже уровня воды, я их нащупал, но они мне не помогут.

Я заорал. Лодка — вторая от причала. Мне девятнадцать лет. На берегу в дощатой будке мерзнет сверстник-матрос с автоматом. На рейде залива, метрах в ста — плавбаза «Лиепсе» — в огоньках сквозь изморозь и водяной пар. Оттуда по внешней трансляции лупит музыка — Муслим Магомаев поет про лето, которое бродит по переулкам, и солнце, которое льется прямо с крыш. Кричи — не докричишься.

И вдруг музыку вырубили. Кто-то на небесах позаботился, чтобы меня услышали. Спасло и мое обещание угостить раздолбая Борю сигаретами из новой пачки болгарского «Слънце». Боря пошел меня искать и услышал в тишине над рейдом мой булькающий крик.

Мат-перемат, топот, беготня. Каната не нашлось, мне бросили металлический трос толщиной в палец. В руках не удержать — скользит, колет ладони, я пытаюсь засунуть его подмышку — они тянут. Пару раз ушел с головой под воду, но трос не выпускаю. Мотнул разок вокруг локтя — «тяните!» — хриплю. А им не вытянуть — палуба скользкая, я намок, тяжелый. Моряков нет — одни ремонтники. «Большевики» с завода «Большевик», наши с «Равенства». Тянут меня, как дохлого кита по слипу, слышу — сзади вода журчит — с меня стекает. И холод к сердцу поступает — не образно говоря, а впрямую.

Меня втянули, оторвав воротник казенного тулупа. И тут свалился за борт Боря Косорыгин. Сто килограммов живого веса фыркало и материлось за бортом лодки. Меня это уже не касалось: подоспела команда, заблестели ножи, вспарывающие мокрую кожу унтов, запрыгали по палубе пуговицы, и я, неприлично журча струями, спустился через главный люк в лодку. Сняли панцирь каменеющей одежды, растерли спиртом, дали водки. Койка. Одеяло. Заснул.

Вечером обе бригады собрались в нашем общежитии и стали проводить разбор полетов. Точнее, одного — моего. Полет многопудового Бори над волнами Кольского залива до обидного мало кого волновал.

Я лежу в постели в соседней комнате и прислушиваюсь к разговору. Звякают ложечки в стаканах, вкусно пахнет свежим чаем. Меня не спрашивают — я еще и не голосовал на выборах в Верховный Совет, только в марте буду.

— Ладно, — говорит наш бригадир Слава Силин (я его недавно встретил в Зеленогорске, он преподает в «Военмехе»). — Ладно, — говорит Слава. — Допустим, с флотом я договорюсь, сниму напряжение. Хотя это непросто. Но за угрозу жизни нашему единственному радиомонтажнику, молодому сотруднику, студенту-заочнику — два ящика водки? Это просто смешно. Парень мог утонуть. Нас бы всех по судам затаскали… Я понимаю еще — три ящика… Два ящика водки и один шампанского! Тогда можно о чем-то говорить, можно предположить, что вы всерьез раскаиваетесь…

Боря Косорыгин (ему багром спину отбили, пока вытаскивали):

— К-хе, к-хе… Етитская сила, даже говорить не могу… А чего ваш студент-заочник по палубе болтался? Сидел бы в мастерской и сочинял свои долбанные интегралы… Нет, поперся… Он вообще, не имел права выходить на палубу, когда проводятся испытания…

Силин (помогавший мне делать контрольные работы по высшей математике):

— Боря, во-первых, интегралы не сочиняют, а берут… Во-вторых, прочитай, что написано в «Правилах проведения приемо-сдаточных испытаний» — кто должен обеспечивать технику безопасности? Три ящика — это чисто символическая плата за ваше разгильдяйство.

Косорыгин (закашливаясь и отхлебывая чай):

— Вот, етитская сила — меня чуть не утопили, и я же виноват… Может, спиртом возьмете? Я его с ванилинчиком и чаем сварю, как в тот раз — коньяк будет, за уши не оттащишь…

Голоса «большевиков»:

— Разумно! Шоколаду принесем. Такой кайф будет!

Силин (непреклонно):

— Пейте этот коньяк сами. Мы чуть человека не потеряли, а вы — спирт с ванилином предлагаете. Стыдно так рассуждать! Спирта и у нас залейся. Нет, только «северное сияние»!

Косорыгин (мрачно):

— Ладно — три так три… Но с получки.

Чей-то голос из наших:

— И соответственно закуска…

«Большевики» (хором):

— Ну, уж на хрен закуску! Если с закуской — то кайфуем вместе! Печень тресковую мы найдем, а картошка — ваша!

Силин:

— С вашей бригады тресковую печень плюс ящечную селедку. Лучок. Яйца. А бефстроганов с мучным соусом мы сами приготовим. Но мясо вы достаете.

Я кутался в одеяло и думал, что так же дружно и обстоятельно они могли бы готовиться к моим поминкам.

Косорыгин (решительно):

— Ладно, по рукам! Только вы попросите Димку, чтобы он нам срубленный шаэр к кабелю припаял. У нас радиомонтажника нет. А в среду военпреды приезжают. Сами понимаете…

Парторг нашей бригады Лукошкин:

— За шаэр надо договариваться отдельно… Это за скобками основных переговоров. Как бригада решит.

Голоса членов бригады:

— Работать в шахте придется — на морозе…

— Каждая жила — пять квадратов сечения, не меньше…

— Паяльник мощный нужен…

— И техника безопасности.

— Ему надо будет грелки спустить.

Хвостом к одному ЧП прицепилось другое: кабель, который они поленились закрепить на штатное место во время испытаний, как топором перерубило. Но удачно — у самого штепсельного разъема, шаэра. Они прикинули, что кабель поставлен с запасом и менять его не придется — надо только штепсельный разъем на место приладить. Вот теперь меня на эту операцию заочно и подписывали.

Договорились на три ящика, закуску и совместный вечер на нашей территории.

Мы жили в приличных коттеджах на улице Гаджиева, кажется. И наши двери были напротив друг друга. И когда ночным ветром с залива наш вход заносило сугробами, мы звонили «большевикам» по телефону, и они откапывали нас деревянными лопатами. Если ветер надувал с сопок — на утренний мороз с лопатами выбегали мы.

И следующий день вся бригада «большевиков» ходила вокруг меня. «Свитерок надень из верблюжьей шерсти, вот тебе унты новые, у тебя какой размер? Вот тулупчик новый, вот рукавицы из морской авиации — на резиночках, чтоб не уронить. Паяльник тебе нашли на пятьсот ватт, жало и кожух асбестом обмотали, чтобы тепло не уходило. Вот кислота с кисточкой — осторожней, мы тебе ее на пояс привесим. Вот олово проволочное. Вот шильдики на провода с номерами. Шестерку от девятки по точке отличишь. Не перепутай! Видишь, точечка внизу поставлена? (Это механики радиомонтажника учат!) Люльку для спуска в шахту мы тебе придумали — обрати внимание, какая удобная… Ремни страховочные. Две электрические грелки приготовили».

У меня к тому времени был третий разряд радиомонтажника. Для военного предприятия по тем временам — немалый. Горжусь до сих пор. Я учился на заочном отделении электромеханического факультета в Горном. Года через два, не найдя в Ленинграде обязательной работы по горному ведомству, я переведусь, досдав экзамены, в Институт водного транспорта.

Меня спустили в тесный стакан шахты, покрытый изморозью, и дали переноску, которую я закрепил на голове.

В желтоватом конусе света стоял пар моего дыхания. От вчерашнего озноба не осталось и следа. Под кожаную ушанку мне нацепили наушники с дугой микрофона, который сразу покрылся инеем. Я втыкал жало пробника в жилу провода и запрашивал его номер. Подо мною, в тепле лодки нервничали у раскрученного шаэра два «большевика» с контрольной лампочкой, наушниками и микрофоном. Загоралась лампочка, и они с повтором называли мне номер провода. Я натягивал шильдик, осторожно взрезал изоляцию, стаскивал ее с поворотом, мазал кислотой медь, давал ей отшипеть, лудил оловом, отдувая едкий дымок, и вставлял в скошенную, как органная труба, ячейку шаэра. Нагревал металл паяльником, прикладывал тающий прутик олова и ждал, когда он вздрагивающей каплей запечатает стаканчик с проводом…

Поговаривали, что после модернизации лодка пойдет в Средиземное море на помощь братскому египетскому народу — «бить сионистских агрессоров».

И я гордился, что две бригады ждут наверху и волнуются — получится ли у меня. После каждой пайки я надевал авиационные варежки поверх перчаток с отрезанными пальцами и ждал, пока согреются исколотые тросом руки.

И когда вечером в лучах берегового прожектора антенна дернулась, а затем уверенно нацелилась в звездное небо, я проглотил комок в горле и дал настучаться по моей озябшей спине… «Большевик» Боря стиснул меня в медвежьих объятиях и сказал, покашливая, что любит меня.

Въедливые военпреды приняли у «большевиков» антенный комплекс и улетели в Ленинград. Про отрубленный кабель знали только наши бригады.

Я пробыл в Росте до марта — проголосовал на выборах в Верховный Совет СССР, и меня отозвали телетайпограммой на завод, а через неделю, перелетев страну на турбовинтовом гиганте Ту-114, приземлился в Хабаровске и оттуда добрался до Комсомольска-на-Амуре — там в наладочную бригаду срочно требовался радиомонтажник.

Шапка падала, когда я задирал голову, чтобы оглядеть шестнадцатиконтейнерную атомную лодку, стоящую в цехе на стапеле. Жуткое дело. От киля до верха рубки — метров тридцать. Треть Исаакиевского собора.

И как мелко выглядит черная лодка, похожая на перевернутый баркас, когда ее показывают по телевизору в какой-нибудь гавани…

И жуткое чувство гордости за страну — сколько у нас умных людей, если мы можем рассчитать, построить и отправить на несколько месяцев в автономное плавание эдакого кита. Нет, Америке нас не забодать!

В Комсомольске я заменил тонким, как скальпель, паяльником два диода в приборе наведения ракеты и, купив на сахарно-сверкающем льду Амура сетку черных замерзших миног, а в Военторге — шикарные японские ботинки с тупыми носами, прилетел под Новый год в Ленинград — сдавать зимнюю сессию. Отец любил маринованные миноги и гордился, что младший сын уже ездит по стране и работает на секретном заводе.

Вытащив из духовки традиционного гуся с яблоками и капустой, отец стал посыпать его толченой зеленью, и мы заговорили про аджику, маринованный чеснок и прочие любимые нами приправы.

Я не знал, что отцу оставалось три года жизни, и наши разговоры носили вполне бытовой характер. Казалось, мы еще наговоримся. Только спроси — и отец в подробностях расскажет тебе и про войну, и про Кирова, который поил его в Смольном чаем, а потом подарил два билета в театр, и как их с матушкой сначала не хотели пускать в царскую ложу, а когда узнали, кто дал билеты, расшаркались и бережно пододвинули кресла. И на матушке было бархатное платье с меховой оторочкой, взятое у соседки, а на отце — серый железнодорожный китель с белым целлулоидным подворотничком. Отец тогда привез по заданию Смольного целый эшелон с фруктами для детских домов Ленинграда, и его вызвали доложить о поездке.

Японские ботинки оказались мне велики, и, отплясав в них Новый год, я сдал их в комиссионку.

Стокгольм. Уличное кафе.

Грек Димитриус.

Ледяная вода в бутылке.

Рыжая свиристелка Катька. Рыжая симпатичная свиристелка.

Мне сорок четыре. Целая жизнь позади. Как сказал литературный приятель, с которым мы месяц писали свои романы в избушке на окраине зимнего леса: «Пушкин в это время уже помер. А мы, идиоты, — живы…».

Последнюю фразу он произнес с некоторой гордостью.

Димитриус говорит, что ему пора ехать на дачу, но завтра он ждет меня в гости, и объясняет, как лучше добраться.

Катька скороговоркой спрашивает меня, можно ли и ей приехать.

— Можно мы приедем вместе? — спрашиваю я Димитриуса.

Он на секунду задумывается и с улыбкой кивает: «О’кей! Жена и сыновья будет рады!» — И благодарит Катрин за помощь в общении.

Мы распрощались до завтра, и Димитриус ушел легкой походкой с кожаной папочкой в руке.

— У него родственники — миллионеры! Ты слышал? — заволновалась Катька. — Что же мне завтра надеть?..

— Ничего, — вяло говорю я. — Иди, в чем мать родила… Распусти волосы — и венок на голову.

Это, наверное, от жары у меня такой юмор.

— Ну ты дурак… Нет, я знаю, что надеть… А сколько лет сыновьям, ты не знаешь? Никогда не была в Греции… А он симпатичный. Нет, вы точно похожи! Каралис — ты, оказывается, грек! — провела рукой по волосам.

Видела бы жена эти поглаживания.

10. Куда уходят рыжие свиристелки

…Спрямляя дорогу к метро, мы возвращались через огромное васильковое поле, и я не удержался — лег в густую траву и долго смотрел в голубое майское небо, слушая стрекот кузнечиков. Катька села рядом и стала рассуждать, как вкусен был греческий пирог, приготовленный женой Димитриуса Марией, и как хороши, как свежи были тюльпаны с нарциссами на лужайке коттеджа моего шведского однофамильца.

Да, походил мой батя на отца Димитриуса Каралиса — профессора философии, отставленного хунтой, чья цветная фотография начинала семейный альбом, который мы листали на кремовом кожаном диване.

А мои старшие братья весьма походили на его старших братьев! Особенно «черный полковник» Янис, с которым Димитриус уже помирился, — он копия моего брата Владимира, ушедшего в восемьдесят втором году…

Фантастика какая-то! Димитриус в сотый раз уверял, что я — настоящий грек! Я посмеивался и говорил, что я — русский. «Конечно, конечно, — соглашался Димитриус, прихлебывая из бокала вино. — Я тоже считаю себя шведом, но в душе и по происхождению остаюсь греком! Ты — грек! Посмотри, какой ты смуглый!» Мария кивала, соглашаясь с развеселившимся мужем. Я пожимал плечами, — может, и грек. Но русский грек.

— Каралис, не расстраивайся! — Катька стала срывать васильки и складывать их в букет. — Греки — это интересно. Может, окажется, что вы родственники. Будешь сюда приезжать. — Она оглядела тощий букетик. — Только я, наверное, скоро уеду…

— Куда? — Я покусывал травинку.

— Домой…

— А чего вдруг? — Я поднялся и сел.

Катька пожала плечами:

— Совсем не «вдруг». Просто надоело…

— Понятно, — я пощекотал травинкой Катькину шею. — Знаешь, почему я смуглый и быстро загораю?

— Потому, что грек.

— Нет, — помотал я головой. — У меня дед по материнской линии был молдаванином. Профессор химии, жил в дореволюционном Тамбове. Александр Николаевич Бузни. Смоляная борода, густые черные волосы…

— Молдаванин? — Катька вырвала у меня травинку. — Ну и коктейльчик! — покрутила рыжей головой. — И ты считаешь себя русским?

— А кем же еще!..

…Я загнал машину через распахнутую аппарель в гулкий трюм парома, дождался, пока матросы закрепят крючьями колеса, и вышел на причал.

Катька приподнялась на цыпочки и картинно обвила мою спину руками. Возложила голову на грудь, словно хотела услышать, как бьется мое сердце.

— Поцелуй меня на прощание, — попросила тихо. — Наверное, мы уже не увидимся.

Чмокнул в пахнущий шампунем пробор…

— А в губы? — Мне показалось, во взгляде сквозь озорство пробиваются грусть и неуверенность.

Во, дает, феминистка! И сколько таких рыжих симпатичных феминисток сбивает нас с пути истинного! Каждому женатому мужчине надо выдать медаль «Муж-герой» от первой до десятой степени — в зависимости от тяжести преодоленных соблазнов.

Я приобнял ее за плечи и перестал слышать крики чаек. Мне, конечно, светит десятая степень, за самые тяжелые испытания…

Катька с сияющими глазами отошла от меня и покосилось на здание морского вокзала. Там, на низком крылечке возле бесшумных дверей, толпились люди. Она словно выглядывала кого-то.

— Ты чего? — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

Она прошлась изучающим взглядом по моему лицу и показала красивым пальцем на здание эстонской компании, высившееся в начале длинного мола:

— Я поеду домой с того причала! Паром «Эстония»!.. Вот тебе мой таллинский телефон и адрес. Напиши…

Я сказал, что напишу. Она притянула меня за уши и влепила долгий поцелуй в губы.

— Не перестаю удивляться эстонским свиристелкам, — пошатываясь, сказал я.

— А я тебе!

— Почему?

— Потому. Иди, скоро отправление. — Она подтолкнула меня к трапу, перекрестила и пошла к стеклянной коробке вокзала с поникшим шведским флагом.

У дверей к ней подошел угрюмый белобрысый парень, и я догадался, что это Эрик. Катька сказала ему что-то язвительно-резкое и стала усиленно махать мне рукой — милый уезжает… Артистка!

Эрик хмуро покосился на меня и отвернулся.

Я тоже махнул ей несколько раз и, слегка обиженный этим спектаклем, взошел на паром.

…Когда через много месяцев я позвонил в Таллин и попросил Катрин, свистящий женский голос спросил, какую Катрин мне нужно, как ее фамилия. Я назвал фамилию.

В трубке задумались.

— Она еще работала в Швеции, — подсказал я. — Девушка такая…

— Та, та, — печально сказали в трубке. — Та тевушка… Та тевушка пагип на пароме «Эстонья». Они стесь польсе не сывут.

Я извинился и положил трубку.

У нас в Зеленогорске стоял теплый май, цвела сирень, только не прыгали по траве серые и черные крольчата…

Рыжая симпатичная свиристелка. И чего ей не сиделось дома? Ведь паром затонул на маршруте Таллин — Стокгольм, значит, она опять плыла в Швецию.

Я не стал вычеркивать ее из записной книжки, а лишь поставил против ее фамилии крест.

Часть II

Записки ретроразведчика

Ни один человек не богат настолько, чтобы купить свое прошлое.

Оскар Уайльд

1. Досье на самого себя

Россия — не государство, а часть света.

Владимир Митрофанович Пуришкевич, неплохой стрелок по движущимся целям, бессарабский помещик, член Государственной думы

Пятый год я собираю сведения о фамильных кланах, обитавших в разных уголках земного шара: в придунайских княжествах — Молдове, Валахии и Трансильвании, в Греции, Венгрии, Речи Посполитой, Великом княжестве Литовском, Петербурге, Швеции, Москве, Тамбове, Пошехонье, Парголове и слободе Колпино Царскосельского уезда Петербургской губернии, на берегах Дуная и Днестра, Прута и Дона, Невы и Днепра, маленькой речушки Швентойи (что по-литовски значит Святая), в Бразилии и Америке; в гудящих густым колокольным звоном городах Поволжья.

Иногда я тяну скользкую упругую сеть, называемую Интернетом, — в ней кувыркаются врачи, несколько моряков и один ветеран войны во Вьетнаме, чей сайт мог бы поспорить помпезностью с аналогичной игрушкой Александра Македонского, доживи тот до наших дней. Еще этот герой-вьетнамец пишет военные стихи, которые за отдельную плату может переплести и выслать в ваш адрес.

Попадаются придворные и военные начальники, юристы и поэты, помещики и народовольцы, бояре, рабочие и подмастерья, крестьяне, семинаристы и гимназисты, профессора и отставные фельдфебели, солдаты — георгиевские кавалеры. Есть редкой отваги поручик, командовавший ротами в Германскую и получивший полный котелок боевых орденов и звание штабс-капитана.

Есть принц и принцесса. Есть полный список приданого, составленный бабушкой принцессы в 1806 году; известны надгробные надписи на всех трех могилах, но до наших дней дошел только обелиск принца — его звали Алексей Карагеоргиевич, фигура, более приметная в русской, чем в сербской истории.

Есть девушка-служанка, ставшая женой потомственного дворянина; есть почетные железнодорожники и журналисты; секретные доктора наук и люди с четырьмя классами образования. Есть Великий Логофет и Великий Армаш: первый был главным боярином в княжестве Молдова, канцлером и хранителем государственной печати, второй возглавлял личную охрану господаря и заведовал в княжестве рабами и полковой музыкой.

Есть церковь, которую старший брат, служака князя, выстроил в память о казненном младшем брате, разбойнике…

Встречаются предводители дворянства и монахи. Найдутся исправники уездов Российской империи и митрополиты, летописцы целых народов и «бедный кондуктор, молящий о помощи» при аварии царского поезда. Есть судейские чиновники — их почему-то много, как, впрочем, и привлекавшихся.

Следы моих ушедших на небеса конфидентов обнаруживаются в повстанческих землянках Тамбовщины 1921 года и в скучных меблированных комнатах Петербурга, в литературных салонах Серебряного века русской поэзии и на коммунальных кухнях советского периода.

Для некоторых из них не окажется чужим королевский дворец в Бухаресте, а также поместье на крутом берегу Днестра, рядом с которым, как уверяет молва, Остап Бендер пытался перейти по льду румынскую границу и, получив по кумполу золотым блюдом и услышав лязг затвора, грустно произнес: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы». У меня хранится фотография этой старой румынской пограничной заставы — двухэтажное каменное здание, где при советской власти был санаторий для нервнобольных, а теперь живет лишь сторож с хромой собакой. По местному преданию, именно в караулке первого этажа румынские пограничники делили «бранзулетки» и прочие драгоценности, отобранные у великого комбинатора. По вечерам сторож спускается к Днестру вдоль остатков ограды из колючей английской акации, за которой раньше были лужайки поместья, ловит в реке жирных упругих карасей и вглядывается в быструю у берегов воду — не мелькнет ли меж камней золотой браслет или связка обручальных колец.

Есть католики и православные.

Православных больше.

Когда-то они строили церкви и отдавали крепостных цыган в дар монастырям, стреляли на жаркой лесной дорожке из-под саквояжа с деньгами в бандита-дворянина Котовского, считая его хвастуном и парвеню, разбивали чужие семьи и создавали собственные, восставали против большевиков и состояли в большевистской партии, готовились свергать царизм и спасали царей ценой собственной жизни.

Пока не обнаружено китайцев, индусов, смекалистых чукчей и гордых табасаранцев. Напрочь нет малазийцев. Ни одного!

Совершенно фантастической выглядит недавно присланная мне статья из румынского исторического журнала, свидетельствующая о родственных связях моей матушки, тушившей в блокадном Ленинграде зажигалки на ночных крышах и хитростью поймавшей немецкого ракетчика, с тринадцатью королевскими династиями Европы и, кажется, уже несуществующим Императорским домом Бразилии. В статье наглядно прослеживается, что нынешние короли Швеции, Португалии, Болгарии, Испании, Дании, Норвегии и проч. и проч. и моя партийная матушка, вступившая в ВКП(б) в блокадном Ленинграде, имеют в глубине веков единых предков.

Великое смешение народов и сословий во флаконе одной ленинградско-петербургской семьи…

Если вдуматься, я собираю досье на самого себя, стоящего на вершине гигантской, растущей из глубины веков человеческой пирамиды. Подо мною, расширяясь в геометрической прогрессии, бродит многоэтносный конгломерат, исчисляемый миллионами предков.

Там клубятся дымы былых сражений, слышится стук конских копыт и влюбленных сердец, гремят пушки и свистят пули, льются слезы радости и горя, трещат на ветру знамена, бьют барабаны и звучат похоронные мелодии…

История с поисками моих предков началась давно. Скажу только, что, когда ушли отец и мать, я ничего не знал о своих родовых корнях и, возможно, жил бы, как большинство сограждан, спокойно, не оставь мне родители, писавшиеся в паспортах русскими, две довольно мудреные фамилии — Каралис и Бузни.

На том историческом отрезке времени, когда не стало наших родителей, старшим братьям и сестрам было не до генеалогических размышлений: как и весь советский народ, они смотрели в будущее: страна покоряла космос, освобождала Африку от колониализма, читала Хемингуэя и Евтушенко, физики спорили с лириками, и никто не хотел оглядываться в темное дореволюционное прошлое.

Да, мы всегда считали себя русскими, но фамилия-то откуда? И фамилия второго дедушки — Бузни — разве она славянская?

Теперь, когда из восьми детей нас осталось четверо, я вздумал найти ответ на этот вопрос…

2. Вопросы

Отдайте мне мое, а чужое я и сам не возьму.

Фома Аквинский в застольной беседе

Мои сестрички — Вера и Надя — не только пугали меня в детстве тем, что они — американские шпионки, убившие моих настоящих сестер и переодевшиеся в их одежду, чем доводили меня до слез и топаний ногами: «Нет! — рыдал я, тыкая пальцами в сестер. — Нет! Ты — Вера, а ты — Надя!», не только вволю дурили баснями про Бабу Ягу, которая вылезает по ночам из круглой печки за моей кроватью, и рассказывали про черную руку, хватающую за горло спящих детей, но — и это самое ужасное — твердили про цыганку, которая подкинула меня, голопузого малыша, в полуторку, на которой их семья ехала летом 1950 года на дачу в Зеленогорск…

— Мы едем в кузове на мешках с бельем, вдруг — тю-ю! — летит пацанчик голопузый. И прямо на Джульбарса упал! Джуль сначала зарычал, а потом стал его облизывать.

— Надёжа, а помнишь, у него еще бронзовый медальончик был — там «Данко» было написано, — перемигивались зловредные сестрицы. — Это мы решили его Дмитрием назвать! Наш Димка-то тогда где-то потерялся, и мы решили вместо него Данко усыновить…

— Помню, помню! — притворно кивала младшая. — Где-то я этот медальончик недавно видела…

Моим придурошным сестрам было страшно весело наблюдать, как я забирался под стол, прижимал к груди плюшевого мишку и ревел там: я чужой в этой семье, меня подбросила цыганка! И мама — не моя настоящая мама, и мой усатый папа — не папа… И где же я — тот настоящий Дима? А-а-а!..

Жаль, что в ту детскую пору я не пожаловался родителям на сестриц, старшая из которых была отличницей, а младшая — заводилой всего двора. Думаю, для начала их бы выдрали, а потом показали психиатрам, и когда они к моему совершеннолетию вышли бы из престижной среди придурков больницы имени Кащенко, мы за вечерним чаем поговорили бы, кого и куда подбросили. Шутю. Поезд на Воркутю давно в путю. Сейчас мы его догоним.

Иногда сестры начинали говорить на тарабарском языке, который, впрочем, я вскоре постиг: после каждого слога в слове следовало добавлять слог «ка». «На-ка-дя-ка, пой-ка-ди-ка сю-ка-да-ка!» означало: «Надя, пойди сюда!» Мои красивые сестры, разрешавшие мне крутить заводную ручку патефона, пока они разучивают перед зеркалом шкафа падеспань или танго, уверяли меня, что это цыганский язык, и выучились они от меня, когда я был еще совсем маленький…

Чертовы куклы, а не сестренки! Одна на двенадцать, а другая на восемь лет меня старше. Думаю, синдром подкидыша, который они мне привили, сыграл не последнюю роль в моей тяге к истории рода и в первую очередь — к розыску корней отцовской фамилии.

Придать осмысленность моим запутанным рассуждениям относительно происхождения фамилии помог Виктор Конецкий, дававший мне в начале 90-х рекомендацию в Союз писателей.

— Напиши все, что знаешь о своей фамилии, и иди, к едреней матери, в Исторический архив! — сориентировал старый моряк дальнейшее направление моих поисков и по своему обыкновению прикурил сигарету от сигареты. — Сейчас все открыто! Татьяна тебе и координаты даст, к кому обратиться. — Он назвал фамилию общей знакомой.

Тем же вечером я отстучал на клавиатуре компьютера справку-объективку для архивистов:

«Фамилия Каралис существует как в греческом, так и в двух прибалтийских языках — литовском и латышском.

Вот некоторые факты и соображения.

Греческая версия фамилии:

1) В конце 1970-х годов после одной из моих публикаций в «Известиях» мне переслали письмо от семьи Каралис, живущей в городке Балта Одесской обл. Они полагали, что я — их брат, пропавший без вести во время ВОВ. Я написал, что искомым братом быть не могу, т. к. родился в Ленинграде после войны, и вступил с ними в переписку. Выяснилось, что их предком был грек Мальва Каралис, который в давние времена прибыл в Северное Причерноморье из Греции. Мы переписывались, ныне связь потеряна.

2) В Стокгольме живет мой полный тезка — грек Димитриус Каралис, бежавший в 70-е годы от греческой хунты в Швецию. Я нашел его по телефонному справочнику и был у него в гостях. Он родом из города Преведа, что рядом с островом Левкада. По фотографиям заметно сходство между нашими отцами и нашими старшими братьями. Он подсказал версию: греческая интеллигенция бежала от турецкого ига в православную Россию, расселялась по берегам Черного моря, уезжала в Москву и Петербург. В Стокгольме Димитриус работает бригадиром электриков, участвует в профсоюзном движении.

Прибалтийская версия:

1) «Каралис» по-латышски означает «король». Фильм «Кинг-Конг» на латышских афишах звучал как «Karalis-Kong». По-литовски «король» — Karаlius. Созвучно. Опростореченная форма «Каралис» со временем превратилась в нормативную.

2) В 1991 году меня нашла Елена Владимировна Каралис из Москвы. Ее интересовали мои дед и прадед, которые могли быть ветвью их рода, затерявшейся в Санкт-Петербурге в конце XIX века. Она искала Константина Каралиса, одного из троих сыновей некоего Матиуса Каралиса, у которого, якобы, было поместье в Литве. Именно так — Константином — звали моего прадеда.

Она очень путано нарисовала мне последние ветви семейного дерева, обещала прислать остальное, но обещание за эти десять лет не выполнено.

3) Иногда отец шутливо обещал поехать в Прибалтику и откопать в фамильном замке сундучок с драгоценностями, денег от продажи которых хватит и на новые пальто всем детям, и на самокаты с резиновыми шинами, и на велосипеды, и еще останется на машину «Победа», не говоря уже об отдаче долгов, взятых до получки.

Финикийская версия:

В «Географии» древнегреческого историка и путешественника Страбона приводится описание острова Сардос (ныне Сардиния). Страбон пишет: «Городов на острове несколько, но достойны упоминания из них только Каралис и Сульхи».

Эти древние города были построены финикийцами, сейчас город Каралис является главным портом Сардинии и называется Кальяри».

Насчет древних финикийцев — это смело! Но из песни, то есть из «Географии» Страбона, слов не выкинешь. Действительно, стоял еще во времена земной жизни Христа на острове Сардос городок под названием Каралис, и основали его финикийцы, мои возможные предки. Эти древние парни отличались смекалкой, сообразительностью и волей. Они первыми придумали буквенный алфавит, дали название Европе и создали систему морской ориентации по звездам. В IV веке до нашей эры они построили на месте нынешнего Туниса крепость Карфаген с числом жителей под миллион и с семиэтажными домами за десятиметровыми стенами. И этот город-крепость, ставший притчей во языцех в римском сенате, римляне осаждали десятилетиями и наконец разрушили и сожгли. Причем дотла.

В живых осталось только семьдесят тысяч финикийцев, и все они были отправлены на пропахшие потом и кровью невольничьи рынки Средиземноморья. И не исключено, что я потомок какого-нибудь финикийца, пронесшего сквозь плен, чужбину и века название своего родного города, сделав его фамилией…

Подготовив объективку по своей фамилии, я на всякий случай приложил к ней копию «трудового списка» деда по матери — профессора химии Александра Николаевича Бузни, который в сентябре 1933 года на нескольких листах клетчатой бумаги твердым почерком и черными чернилами подробно, как мне показалось, сообщил о себе и своей трудовой деятельности: «Родился в 1860 году, марта 1-го числа, национальность — молдаванин, социальное положение — преподаватель, образование — высшее, профессия: химик-агроном и преподаватель с 1889 г. со стажем 37 лет; беспартийный; член профсоюза Работников Просвещения; на военном учете не состою (ратник ополчения)».

Шансов найти что-либо по деду-химику практически не было, но не пропадать же добротным документам.

Как утверждала семейная молва, дед нашей матери происходил из бедной молдавской семьи. На деньги сельского схода он закончил Киевский университет по естественно-научному факультету, увлекался марксизмом, был замешан в революционных выступлениях, чуть не угодил на каторгу, но потом тихо осел в провинциальном Тамбове под надзором полиции, где построил на Астраханской улице раскидистый дом из семи комнат с ванной и кабинетом, заведовал губернской химической лабораторией, растил детей и дружил с Иваном Владимировичем Мичуриным, обмениваясь с ним саженцами и научными идеями. Да! Еще был казначеем тамбовского физико-медицинского общества.

Мой отец, вступивший в партию в блокадном Ленинграде, вскидывая указательный палец, особо подчеркивал участие тестя-деда в оппозиции к царскому режиму. В его рассказах дед представал хорохористым нигилистом-народовольцем, прогрессивной молодежью, заставляя вспомнить фильмы про Володю Ульянова, где тот, выгнув грудь колесом, выдвигает ультиматумы замшелым профессорам в пенсне, сюртуках и с бородами до живота.

Такой вот дедушка-марксист, отошедший от революции и разводивший в своем саду диковинные растения.

Одна из двух его увесистых тетрадей в черных коленкоровых обложках прекрасным почерком доводит до сведения потомков, как следует изготавливать несгораемую бумагу, плиты из пробковых отбросов, цементы для металла, вечные чернила из кампешевого дерева, вираж-фиксаж для фотографических пластин и еще двести сорок нумерованных рецептов, включая приготовление мыла в домашних условиях, эмалировку дерева и способ определения подкраски виноградного вина черникой.

Молдавский самородок по типу Ломоносова: испытывая тягу к знаниям, добрался до Киева и получил высшее образование.

Некоторые рецепты деда, которые я в детстве пытался претворить в жизнь, ставили меня в тупик: «взять чистого мексиканского асфальта — 43 золотника, каучука белого — 2 фунта; спирту в 95 градусов 1/10 ведра, терпентину венецианского — 15 золотников…»

Заниматься генеалогией деда Бузни (прости, дедушка!) я не видел большого смысла. Что я мог вызнать? Из какой молдавской деревни его, смуглого лобастого паренька, отправили учиться в Киевский университет, собрав на сельском сходе деньги на железнодорожный билет третьего класса? Да и как найдешь ту деревню, которая давно стала поселком городского типа, а ее жители полегли на погосте, по которому, быть может, прошло колдобистое шоссе в районный центр?

Я представлял, как молодой дедушка в косоворотке с пояском и в соломенной шляпе закидывает за спину торбу с домашней снедью: кусок брынзы в холщовой тряпице, пару золотистых головок лука, каравай хлеба в домашнем рушнике, вареные яйца, соль и перец в мешочках, яблоки, груши и низко кланяется отцу с матерью, стоящим возле низенькой хатки-мазанки. Покосившийся тын с горшками на кольях, мычащая коровенка в хлеву — умирающая деревенька конца девятнадцатого века. Правильно дедушка сделал, что уехал учиться.

Дед родился в страшно далеком от меня 1860 году, за год до отмены крепостного права. Я родился на макушке следующего века, в один год с нашей атомной бомбой — в 1949-м. Между нами несколько войн и революций, коллективизация и индустриализация, репрессии и выселения, крестьянские мятежи и голод…

Прости, дедушка, безнадежно.

3. Косоглазая Анфиска и другие

Все изменяется, ничего не исчезает.

Овидий, за семнадцать веков до Михайлы Ломоносова

Если верить красивым родовым древам, что входят в моду, то между нынешним отпрыском рода, разъезжающим на «мерседесе», и его пращуром, с хыканьем рубившим ливонских рыцарей в 1503 году под стенами Пскова, стоят около двадцати поколений предков: отец, дедушка, прадедушка и так далее.

В среднем, на век укладывается четыре поколения, и родовое древо, ползущее из 1500 года изобразит нам двадцать мужчин-предков, включая нынешнего ездока на красивой немецкой машине.

Двадцать!

На самом деле, только к началу 1500-х годов у каждого из нас было два миллиона сто одна тысяча девятьсот пятьдесят человек прямых предков.

Тут действует основной закон генеалогии: с каждым поколением число предков человека удваивается. Если спуститься с этой прогрессией на пять столетий вниз, то аккурат получится два миллиона прямых предков, — проверено.

Два миллиона и двадцать человек — почувствуйте разницу!

И что тогда двадцать предков с наследственным титулом «князь»: фирменный знак? гарантия отменного поведения всех последующих отпрысков? Или пенки, снятые с огромного тигля, в котором тысячелетиями переплавлялись миллионы людей?..

Так уж повелось, что людей тянет к героическим предкам — былинным богатырям, радостным смельчакам, отчаянным рубакам, умницам и писаным красавицам: их примерами можно взбодриться в тяжелую минуту, воспитывать юные поколения, да и просто похвастаться.

Никому не хочется выставлять напоказ семейное древо, ведущее свое начало от каторжан, растратчиков, горьких пьяниц, на ветвях которого во всей безобразной красе болтаются конокрады и казнокрады, дезертиры, карманники, убийцы с большой дороги и прочие мало привлекательные личности, включая мелкопоместных дворян с пятью душами крепостных, проигранной в карты деревушкой и сгнившей в сарае бричкой…

Нам подавай мифических предков, гнувших подковы и съедавших тазик блинов опосля четверти водки! Чтоб кулаки — по ведру! Голова, как пивной котел! Дал в ухо городовому на демонстрации в одна тысяча девятьсот семнадцатом году, и детина-городовой не мог оправиться от той плюхи аккурат до холодной зимы тысяча девятьсот тридцать седьмого, пока его не арестовали за шпионаж в пользу Японии.

В каждом из ныне живущих — гремучая смесь собственного генофонда. И спичку подносить не надо — само рвануть может! Особенно у нас, в России, где в тигле Евразии веками выплавилось нечто, до сих пор не получившее четкого названия: великий советский народ? россиянин? русский?..

Но вот, например, некая Анфиска, косенькая на левый глаз, выходит замуж за буйного во хмелю сапожника. И глаза бы наши не смотрели на эту Анфиску и ее сапожника мужа, кабы ни одно обстоятельство: у них родилось пятеро детей, один из которых — Силантий — стал впоследствии мужем купеческой дочки Варвары, прабабушки князя Урюпинского-Забугорского по материнской линии.

Неблестящая они пара в славной княжеской генеалогии, но не родиться без этого звена-перемычки нынешнему ездоку в «мерседесе».

Сдала тебе судьба колоду из нескольких миллионов карт, и ни одну из них нельзя обронить или выбросить — иначе не пойдет игра, и все тут.

Меня приводят в восторг и одновременно пугают миллионы лично моих предков, любивших друг друга, в результате чего на свет Божий появились пятеро моих старших братьев, две сестры и я!

Злые, добрые, жадные, щедрые, расчетливые и транжиристые, гуляки и отменные семьянины, храбрые и трусоватые, суетливые и неторопливые, решительные и удалые, терпеливые и занудливые — они все живут во мне, и я — один из продолжателей их жизней.

В камзолах, сапогах, лаптях, посконных рубахах, босиком, со шпагами на перевязи или с вилами в руках, в кандалах и рубище, идущие по пашне с деревянной сохой или едущие в кабине правительственного «ЗИСа», которому отдает честь орудовец. Вот на этого рыжего красавца пучеглазый турок льет горячую смолу с центральной башни крепости Бендеры, а этот, курчавый, как барашек, зло натягивает тетиву арбалета, целя в шею венгру; вот кто-то выпрыгивает из горящего самолета (знаю кто) и кого-то продают в рабство под плеск теплых волн на берегу Босфора; этот, высокий с голубыми глазами, воюет всего третий месяц и в роте его зовут «Товарищ Ленинград», он ползет со связкой гранат и карабином в сухой траве по правому берегу Днепра к фашистскому доту, а некто с усами и нашивками за ранения по пояс в осенней воде ладит из бревен мост через речку Равка — в Первую мировую под польским Казимиржем. Кто-то ворует темной ночью коня — кто-то скачет в погоню за вором. Предков секут розгами и награждают георгиевскими крестами, хоронят с воинскими почестями и зарывают в землю на безвестных ныне погостах, и над их могилами нынче асфальт, о который стучит звонкий детский мяч и топочут сандалики детворы…

…Был ли мой отец литовцем, греком или финикийцем, но однажды, уже на склоне лет, когда мы сидели с ним за праздничным столом и смотрели по телевизору передачу, посвященную годовщине снятия блокады, он долго молчал и вдруг сказал сдавленным голосом: «Умри, Димка, но врага на ленинградские улицы не пусти!»

И слеза пробежала по его щеке. Я кивнул, обещая. Отец, не таясь, смахнул ее, и мы с ним чокнулись и выпили.

Отец никогда не рассказывал о кошмарах блокадной жизни. Ну да, водил поезда по «Дороге жизни», всякое бывало. Он вспоминал из тех лет только курьезные случаи. Как, например, боевой расчет зенитных пулеметов, засевший в гнезде из мешков с песком возле водокачки, тренировался отбивать воздушные атаки фашистов на станцию, вращая пулеметы по команде лейтенанта во все мыслимые и немыслимые стороны, а когда парочка «мессеров» вынырнула из-за леса и прошла на бреющем, солдатики бросились врассыпную, а молоденький лейтенант, выбравшись из-под вагонов, расстрелял вслед самолетам всю обойму нагана, а потом швырнул его об землю и заплакал.

Тогда я еще не ведал, начальником и политруком какого поезда был мой батя в блокадное время. «Начальник поезда» звучало благополучно-начальственно, и я немного стеснялся отцовской должности, хотя и понимал, что «коридором смерти» легкую дорожку не назовут. И не знал об отцовской фотографии, что уже висела в мемориальном музее на станции Шлиссельбург, и не знал, что в книге о блокадных железнодорожниках есть слова и о нем.

Когда не стало отца и я полез в советские книги о блокаде, то не нашел в них упоминания о «коридоре смерти» и был смущен. И лишь много лет спустя, когда мы с женой и сыном приехали в зимний Шлиссельбург, обнаружилось, что участок железнодорожного полотна в тридцать три километра, спешно уложенный сразу после прорыва блокады на сваях через Неву и далее по торфяникам и болотам к Большой земле, этот коридор, насквозь простреливаемый немцами, чьи орудия стояли в пяти километрах, требовалось официально называть Дорогой Победы, или «Большая земля — Ленинград».

«Коридором смерти» меж собой называли его сами железнодорожники.

И мы стояли на пологом берегу Невы, и оставшиеся с военных времен сваи убегали в черную дымящуюся воду…

4. Ответы

Пусть случается со мной не то, чего мне хочется, а то, что мне полезно.

Менандр, древний грек, поэт и драматург; возможно, мой предок

В начале своей ретроразведки из документально-вещественных свидетельств я имел лишь несколько фотографических карточек с вензелями старинных фотоателье, анкету деда по матери, написанную им в 1933 году для тамбовского собеса, военный билет отца без обложки, трудовые книжки родителей, пачку семейных писем и предостережения одной из старших сестер Веры не ворошить прошлое.

Да и вторая старшая — Надежда — не одобрила мои планы заняться историей семьи:

— Отжили люди свое и отжили, — хмуро сказала она по телефону. — Кому это может быть интересно?.. Найдешь такое, что потом не обрадуешься…

По версии самой старшей сестры Веры, которая в моем детстве наиболее удачно изображала американскую шпионку (оскалясь, она вращала глазами и молча тянула к моему горлу растопыренные пальцы), наш дед был то ли престижным архитектором, то ли извозчиком и в первом варианте бросил семью и смылся в буржуазную Польшу, во втором — спился и умер в пыльных лопухах под забором.

— Откуда ты знаешь, что извозчиком?

— Папа рассказывал! Он в ноябре семнадцатого года сидел с мальчишками на заборе напротив Зимнего дворца, тут стрельба началась, с флагами побежали, а его отец ехал на своей пролетке, увидел сына, согнал кнутом и отвез домой в Парголово. Они же в Парголове ютились, в детском доме.

— Ты же говорила, он был архитектором! — напоминал я.

— Правильно! — нисколько не смущалась сестра. — Он был архитектором, а потом его уволили за пьянку, и он ушел в извозчики!

— Откуда ты знаешь, что за пьянку?

— А за что же еще увольняют? Он и жену свою с детьми бросил, потому что пил…

— Кто тебе это сказал? — я не хотел оставлять без внимания эти нелепицы.

— Наша мама все время говорила отцу, что он весь в своего родителя — пьяницу!

— Интересно, как мама могла знать о пьянстве свекра, если тот не вернулся с Первой мировой войны, и наш отец все время его разыскивал? Ты же сама говорила… И что-то я не припомню, чтобы наш отец был пьяницей! Выпивал, как все, по большим революционным праздникам и с хорошими гостями…

— Ты еще ничего не знаешь! — многозначительно говорила сестра. — Я тебе потом как-нибудь расскажу!

(Иногда мне казалось, что мы с сестрой говорим о разных людях. Или наш отец за двенадцать лет, которые отделяли рождение сестры от моего рождения, превратился вдруг из тайного поклонника Бахуса и дебошира во вполне приличного человека — отца большого семейства, главного редактора газеты «Строитель», всегда подтянутого, делового, гладко выбритого, в чистой рубашке с галстуком, читающего, стучащего на машинке или с фартуком на груди снимающего острым рубанком сливочные завитки стружек на верстачке в ванной.)

Честно говоря, мне не верилось и в другое: что мой будущий дед — юноша с благородным лицом, изображенный на фотографии, бросит жену, четверых детей, станет извозчиком, а потом сопьется и умрет под забором.

Чепуха какая-то!

Ведь были же и у меня воспоминания…

Я догадывался: сестра имела некоторые обиды на ушедшего отца, и в сердцах может нафантазировать лишнего.

У меня обид на родителей не было: напротив, с каждым собственным прожитым годом я понимал и любил родителей все сильнее, и они все чаще приходили ночью к изголовью моей кровати: мы ловили с отцом рыбу, ходили по грибы, стреляли в кандалакшских сопках из малокалиберной винтовки по банкам, мать готовила по весне щи из крапивы, отложив книгу, рассказывала мне про блокаду, как ловили ракетчиков, показывала, как маленькая Надежда после обстрела хлопала себя по щекам: «Ой, мамочка, что тут было!», и мать, придя с работы, вытаскивала ее из подушек в дальней от зоны обстрела комнате и целовала сухими губами: «Ничего, доченька, скоро победим!» — «Я этому Гитлеру как дам! — Надюшка била кулачком по холодной подушке. — Он у меня узнает!»

Я представляю себе сестру — в полутемной холодной квартире, обложенную подушками, матрасами, в шерстяном платке поверх пальто, шапке, варежках — она ждет маму с работы, мама работает в домоуправлении железнодорожных домов тут же, на 2-й Советской улице, и забирает дочку лишь при объявлении воздушной тревоги, чтобы спуститься с ней в бомбоубежище. И целый день она одна под разрывы снарядов — близких (если били по Институту переливания крови, что виден из окон комнаты, в которой по всем обстрельным правилам мать оставляла дочку) и далеких — если немец бил по Московскому вокзалу и площади Восстания. С началом обстрела Надежда прячет кукол и сама прячется под холодные подушки.

Мать с отцом сдавали кровь — донорам полагался дополнительный паек.

Что сказалось: спрессованная войной детская энергия или чувство победительницы, отстоявшей свой дом, свое место («Вот, я со своей мамочкой и куклами никуда отсюда не ушла!»), гены или что другое — не знаю, но Надежда была во все годы такой заводилой во дворе, что вернувшиеся из эвакуации старшие ребята от ее проделок только глазами хлопали. И в школе, где Надежда сначала работала пионервожатой, а после института стала преподавать английский, только ей доверяли сложные дипломатические переговоры всех уровней, и только она могла вытянуть безнадежную, казалось бы, ситуацию.

…За стеклом моего книжного шкафа в ту пору стояли старинные фотографии: бородатый дед-химик в сюртуке; юноша с ямочкой на волевом подбородке и опрятным ежиком волос; моложавый мужчина с бакенбардами, шейной бородкой и закрученными в ниточку усами в тужурке с красивым отложным воротником неизвестного мне ведомства; женщина с приятным, но строгим лицом в мещанском платье (кружева, рюшечки, воланчики, пуговицы и пуговки) и с гребнем, напоминающим корону.

Предки.

Они смотрели мимо меня, чуть повернув головы влево, и нашим взглядам не суждено было встретиться.

Молодой человек в курточке со стоячим воротником и трогательным ежиком волос приходился мне дедушкой по отцовской линии — это вытекало из дарственной надписи, сотворенной каллиграфическим почерком на обороте карточки: «Горячо-любимой бабушке от любящего внука на добрую память, — Павел Каралис».

Моего отца звали Николаем Павловичем. Значит, Павел — его папа, мой дедушка.

Мой будущий дед снимался в фотоателье Булавского на Невском, 34, и делал он это после 1898 года, что я установил по дате на серебряной медали Императорского фотографического общества, чей кругляш с цифрами удалось рассмотреть через лупу. Дедушка выглядел на карточке задумчиво-серьезным юношей с внимательными глазами и просторным лбом под слегка набрякшими веками. На фотографии ему лет пятнадцать-шестнадцать.

Две остальные карточки, также сделанные в Петербурге, требовали атрибутации.

Напряженного мужчину в неизвестном мне форменном кителе и женщину в платье с оборками я счел своими прадедушкой и прабабушкой: фотография молоденького дедушки, положенная между ними, являла очевидное типологическое сходство с обеими персонами. Да и по какой иной причине им было храниться всем вместе в отделении портфеля, который перешел ко мне после смерти старшего брата Володи?

Фотографию деда-химика, сделанную в коричневых тонах, я помню с раннего детства — она стояла у матери на трюмо и иногда почему-то оказывалась в верхнем ящичке, где хранились гребни, заколки и огромная коса-шиньон, сделанная из маминых угольно-черных волос — сестры употребляли ее для проказ с переодеваниями.

Была еще фотография: мой будущий отец пятилетним ребенком, стриженным наголо, обнимает за плечо свою маму. Мама — моя будущая бабушка, вполне миловидная брюнетка в белой кофточке с оборками и юбке. Мягко улыбается. Дитя задумчиво… Карточка совсем маленькая, треснувшая, требующая реставрации — я держал ее в особом конверте, год приблизительно 1912-й.

…В тот день седобровый курьер, похожий на злого карлика, вручил мне два больших конверта из хорошей вощеной бумаги с казенным коричневым отливом. Я отдал ему обещанные деньги, заперся в кабинете и отключил телефон. За окном по Малой Неве плыли ошметки грязного зимнего льда, накрошенного мощными буксирами. По набережной, оставляя за собой мутный шлейф влаги, шуршали автомобили и едва проглядывался шпиль Петропавловки со снятым на ремонт ангелом.

Не спеша вскрывать, я побарабанил пальцами по обоим конвертам. Левый был тощим, правый пухленьким.

Ну что же, сударь! Приступайте!

Я вытянул из карандашовки латунный меч и взрезал левый конверт.

«Уважаемый Дмитрий Николаевич!

По Вашей просьбе мы провели предварительный поиск информации о Ваших предках по отцовской линии. Вот первоначальные результаты:

В картотеке МВД Российской империи, содержащей сведения о перемене подданства выходцами из различных стран (в том числе — Греции) за 1797–1917 гг., Каралисы не числятся.

Были просмотрены дела о выходцах из различных стран, поселенных на землях в России. В том числе:

1. О переселении в Россию греков, служивших под началом графа Орлова в Морее, под Мистро (южная часть Греции), 1803 г.

2. Сведения о вышедших из Турции болгарах и греках для поселения в России: Одесса, Гросс-Либенталь, Колонии Тарканы, Катаржины, Терновка, 1810 г.

3. Материалы по письму отставного майора Алферани о разрешении переселения в Россию греков, следовавших под началом графа Орлова.

4. Материалы о прибытии в Одессу греческих и болгарских выходцев для поселения в России, 1806 г.

5. «О греках, переселившихся из Турции в Россию, 1831 г.».

Таким образом, фамилия Каралис в делах о перемене подданства и поселении в России за период 1797–1918 гг. не упоминается».

Хочется снять шляпу перед бюрократами Российской империи! И воспеть гимн архивариусам! Какая огромная машина тикала шестереночками министерств, губерний, уездов, колесиками департаментов, рождая циркуляры, справки, сводки, ведомости и Высочайшие повеления… В наше время всеобщей компьютеризации справку о том, что ты желтухой в прошлом году не болел, хрен получишь, а тут — меняли ли твои предки вероисповедание два века назад, въезжали ли они в Российскую империю — пожалуйста, смотрите, вникайте. И все за какие-то конфетные деньги. Класс!

«…В адресно-справочных книгах „Весь Петербург“ за 1901–1917 гг. обнаружен один человек с фамилией Каралис (справочник „Весь Петроград„за 1917 год): Каралис Павел Константинович, Невский пр., 79. Род деятельности, к сожалению, не указан…»

Прекрасно! Моего дедушку именно так и звали! Я заставил себя не спеша подняться из-за стола, вытянуть со стеллажа атлас города и найти в нем дом 79 на Невском проспекте. Вот он, на углу с Пушкинской улицей!

Так-так! В неплохих домах селились извозчики в дореволюционной России! Или архитекторы? Меня подмывало тут же позвонить сестре и рассказать о находке. (Я сделал это позже и услышал в ответ: «Там как раз всякие извозчики и носильщики с Московского вокзала селились!» — «На Невском? — удивился я. — В центре города?» — «Знаю я этот клоповник, у меня там подруга жила. Сплошные коммуналки!»)

Далее архивисты обстоятельно сообщали, в каких фондах Архива они шарились, что искали и чего не нашли.

Дочитав письмо, я откинулся на спинку кресла и с улыбкой стал смотреть в окно и барабанить пальцами по правому, пухловатому конверту, не спеша его вскрывать и пытаясь осмыслить сообщение из первого. Так преферансист, чтобы не спугнуть удачу, не спешит переворачивать карты и смотреть взятый прикуп.

Хорошее письмецо мне прислали.

А ведь не сгинули мои предки с историческо-архивного горизонта! — я радостно стукнул кулаком по столу. Вот тебе, пожалуйста: дедушка!

Ну-ну. А чего не нашли наши славные архивисты?

Они не нашли, что кто-то из Каралисов с 1797 по 1917 г. получил российское подданство. Напрашивается вывод: к 1797 году Каралисы уже являлись подданными Российской империи. Разве не так? Так.

Не обнаружено также по состоянию на 1902 год ни одного землевладельца в Российской империи, носящего фамилию Каралис. Не были на начало века мои предки латифундистами. Может, все пропили, проиграли в карты или разорились. А может, и не владели никогда. О, горе мне, горе! Такая многообещающая фамилия, и ни одной квадратной сажени угодий! Я просто рыдаю и не нахожу себе места! Хорошо, хоть родной батя догадался взять после войны на нашу многодетную семью участок в двадцать соток под огород и дачный домик на Карельском перешейке…

Далее в письме сообщалось: именная часть Российского государственного исторического архива не содержит сведений о Каралисах.

Что из этого следует?

Только то, что не содержит. Именная часть Архива — это своего рода коллекция зацепочек, крючков. Разыскиваемые фигуранты спят себе веками на разных полочках, пока ими никто не интересуется, но сон в Архиве не означает безвестности. Они есть, просто именная часть не содержит о них сведений. Это как Большая Советская Энциклопедия — не всему же сущему там быть.

Я просунул лезвие меча под клапан и осторожно, чтобы не порезать его содержимое, вскрыл второй конверт.

Ответ касался крестьянской фамилии моего деда-бунтаря по фамилии Бузни.

То, чем окатили меня архивисты, не лезло ни в какие ворота семейных легенд.

Я включил настольную лампу и придвинул листы к свету.

«…В ходе предварительного поиска были просмотрены справочники, картотеки и указатели Российского государственного исторического архива, в результате чего на сегодняшний день обнаружено более 30 персоналий, носящих фамилию Бузни.

Первое упоминание фамилии Бузни в Адрес-календарях Российской империи (Месяцесловах) обнаружено в 1820 г.: «В Ясском цынутном (уездном) суде — член Суда дворянин Миколакий Бузни» и «В Земском Исправничестве города Яссы — дворянин комиссар Иоан Бузни».

Далее на нескольких страницах шел список с упоминанием Бузни.

И все как один — яркие представители реакционных классов и угнетатели народных масс: бессарабские помещики, предводители и заместители предводителей уездного дворянства, судейские и полицейские чины, исправники, помещики, депутаты для надзора за правильной продажей напитков и попечители хлебных запасных магазинов. Черт знает что такое!

«…Кроме того, было найдено два человека, один из которых теоретически мог быть отцом Вашего дедушки Александра Николаевича Бузни, исходя из его имени, места жительства и возраста —

БУЗНИ НИКОЛАЙ ЭММАНУИЛОВИЧ, дворянин, который указан в Адрес-календаре Российской Империи за 1848–1851 годы. Место его службы — окружной суд Бессарабской губернии.

БУЗНИ НИКОЛАЙ ИЛЬИЧ — г. Сороки Бессарабской губернии, Дворянское Депутатское Собрание, депутат. — Тот же справочник за 1859 г.

Помимо того, в Адрес-календарях указан БУЗНИ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ (вероятно, сын одного из вышеуказанных Николаев), который в 1912 году служил земским начальником в селе Петрены Сорокского уезда, а в 1917 году был плюс к этому заместителем уездного предводителя дворянства.

Возможно, все лица с фамилией Бузни относились к одной семье. Следует определить, был ли Ваш дедушка Александр Николаевич Бузни членом той же семьи…

При этом следует иметь в виду, что возможно дворянство подтверждалось какой-либо другой ветвью семьи, к которой Александр Николаевич (или его родители) не относились».

Вот тебе, етитская сила, и дедушка-марксист, друг Мичурина!

Если окажется, что дед Бузни принадлежал к этому клану, то я восхищаюсь родителями-конспираторами! Так запутать дело: самородок из бедной крестьянской семьи, учился на деньги сельского схода… Это тебе не стандартную легенду предложить ребенку: твой папа был летчиком-испытателем и погиб, когда ты был совсем маленьким…

Из конверта выпала записка:

«Дима!

Очень рекомендую самому посмотреть эти дела. Во-первых, это бесплатно, а во-вторых — очень интересно. Особенно, если ты пишешь книгу — ты сможешь попутно увидеть там что-то интересное для себя.

Для этого нужно пойти в РГИА — Английская наб., д. 4, написать заявление на имя директора Российского Государственного Исторического Архива с просьбой допустить тебя в читальный зал Архива с целью поиска документов по истории своей семьи. Временной промежуток указывай пошире (например, 1700–1917 гг.). Дальше — просто. Надо только вписать в требования (это уже в читальном зале) номера дел, указанные в моем отчете, а потом — смотреть дела.

1 марта 1999 г.

С архивным приветом,

Елена Ц.»

Я посмотрел в мутноватое окно, за которым тускло светилась игла Петропавловского собора и тяжело висела над невской водой черная арка Биржевого моста, потом взглянул на дату записки: 1 марта — день рождения деда. Я легко запомнил эту дату: на три дня раньше дня рождения моей мамы.

Дед родился в 1860-м, за год до отмены крепостного права, и вот, через сто тридцать девять лет, в день рождения предка его внук получает весточку из прошлого…

Знак?..

Был понедельник…

5. Всех на карандаш!

У Бога нет мертвых, и ушедшие так же вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как живые, — если их начнешь тревожить.

Истинная правда

В тот же день я был у Лены в офисе, и она просвещала меня, прихлебывая кофе и подгрызая тонкую, как гвоздик, соломку:

— Любое генеалогическое исследование покоится на трех китах: чтобы найти человека, надо знать, кого ищем, в каком населенном пункте или учреждении ищем и в какие времена ищем. Отсутствие хотя бы одной составляющей чаще всего делают поиски невозможными. Нельзя сыскать Ивана Ивановича Иванова, жившего в Самаре неизвестно когда. Или того же господина, родившегося в 1857 году, если никто не знает, где произошло его рождение.

Лена была в узкой короткой юбочке, бледной полупрозрачной кофточке и, сидя в кресле, источала аромат неведомых духов, что отвлекало меня от прочного усвоения азбуки генеалогии.

— И что мне теперь делать? — хлопал я глазами, никак не ожидая, что моя наставница окажется столь привлекательна. — С чего, так сказать, начинать?

Мы не виделись с ней больше года, и за это время Лена не только рассталась с обручальным кольцом и его дарителем, но и изменила свой служебный статус — теперь она возглавляла частное историко-архивное бюро и ездила за границу. Судя по всему, она бросила курить, соблюдала диету, много работала и ходила на какую-нибудь аэробику.

— А мы уже начали! — многозначительно улыбалась Лена и смотрела на меня в ожидании ответа. — Разве не так?

— В принципе да, — кивал я, не решаясь закурить, хотя чертовски хотелось. — Но вот приду в Архив, закажу эти дела и что мне в них искать?

— Смотря, что ты хочешь найти? — Лена быстро поправляла короткие светлые волосы и задумчиво подносила к губам соломку. — Дворянство предков? — Она испытующе взглядывала на меня, словно хотела выяснить глубину моих родовых амбиций.

Честно говоря, меня слегка распирало от возможности обрести деда-дворянина, и я попытался отшутиться:

— Золото. Бриллианты. Фамильное серебро. Какой-нибудь замок в Прибалтике…

— Ага! И две виллы — одну на Канарах, вторую в Ницце! Когда найдешь, не забудь меня пригласить.

— Всенепременно. Там дворецкий уже все глаза проглядел: скоро ли явится молодой хозяин со своими друзьями и подругами?

Лена отодвинула кофейную чашечку, одернула юбку и сразу взяла деловой тон:

— Записывай номера фондов и дел! Работы будет много!

Я записывал, кивал и переворачивал страницы блокнота.

— В каждой губернии была Дворянская Родословная Книга. Тебе нужно взять в Архиве ДРК по Бессарабской губернии и искать в ней запись о сопричислении твоего деда — Александра Николаевича к дворянскому роду Бузни. Или прадеда — Николая… — Лена прочитала мне короткую лекцию, из которой я понял, что сын дворянина — еще не дворянин. Для того чтобы стать таковым, нужно было предъявить изрядное количество документов, постоять в очереди, дождаться решения Дворянского собрания, затем решения Герольдии Правительствующего Сената, заплатить немалые деньги… — Это покруче, чем в КПСС, — усмехнулась Лена. — Люди десятками лет ждали своего дворянства. Еще не факт, что твой дед успел все оформить… И рассылай письма веером во все архивы! — Лена продиктовала пяток мест, куда для начала следовало направить архивные запросы. — И самое главное! — она подняла тонкий красивый палец с рубиновым ноготком. — Бери всех на карандаш! Опрашивай родственников, записывай любую семейную легенду, хоть откровенную дурь! И делай это срочно, ибо люди смертны. Помрет кто-нибудь из родичей, а дети ничего толком не знают. Такое случается.

— У нас уже случилось. Гадай теперь: литовец я или грек? А если добавить деда-молдаванина по материнской линии… И двух русских бабушек… Такой национальности, наверное, и не бывает…

— Но ты-то есть! И как ты везде пишешь: русский!

— А кем мне еще писаться? Славяно-греко-литово-молдаванином? Каждый норовит обидеть малые народы.

— Тебя, пожалуй, обидишь!

Жене я не поспешил рассказать о зреющих в ее жизни переменах: пусть поживет спокойно, пока не вызнаю все до конца. А то скажешь ей о дворянском происхождении мужа и, следовательно, сына — она растеряется, закомплексует, почувствует социальное неравенство, станет нервно готовить обед, бегать по магазинам в поисках спаржи и артишоков, потребует новый атласный халат, кухонный комбайн, еще чего-нибудь…

А если серьезно, то в биографии ее предков были, по словам уже ушедшей тети-актрисы, и Рюриковичи, и дворец на Невском, там, где теперь Дом актера с прекрасным рестораном, зимним садом и кинозалом, и фамилии назывались именитые: Шиляевы, Яцкевичи, и я помню, как тесть с тещей еще в советские времена тайком ездили на машине смотреть родовое поместье тестя в близкой Латвии — там располагался сельскохозяйственный техникум… С женой пошутить можно, но не очень-то…

В Архив я записался за один день: сдал заявление, фотографию, заплатил за читательский билет и пришел в читальный зал с приветами от некоторых коллег-писателей и с чистосердечным признанием в полной неосведомленности в архивном деле. Но чтобы не выглядеть окончательным болваном, захватил пару экземпляров своей книги, которую, осмотревшись, подарил заведующей читальным залом и — чуть позднее — в качестве подхалимского подарка — сотруднику каталога. (Интересно: хитрость и подхалимаж с какой кровью мне передались?)

Мне указали полку в большом фанерном шкафу, где отныне будут складываться заказанные мною дела, и объяснили порядок работы с документами. Дали за что-то расписаться. Спросили, что я буду искать… Я показал, чем располагаю, сказал: хочу найти дедушек-бабушек и все, что относится к моим предкам. Хорошо бы составить родовое древо — может быть, напишу роман. Прочитали, сочувственно покивали: шансы есть, но быстро не получится, слишком много белых пятен… Я сказал, что готов трудиться хоть полгода, хоть год, меня, дескать, работой не напугаешь.

— Год? — удивленно взглянула на меня заведующая читальным залом, принимая заполненные требования на архивные дела. — Больно быстро вы хотите. Нет, конечно, бывают исключительные случаи… Но документы — это не куриные яйца: их к определенному сроку не высидишь. Тут, знаете ли, такие кроссворды возникают, — она повела головой в сторону переполненного читального зала. — Люди годами к нам ходят, сотни дел пересмотрят и — ничего не находят. А потом, как прорвет… В архивных поисках, как и в любви, нужно взаимное желание…

— Простите, не понял?

— Потом поймете…

В четверг я уже сидел в светлом зале на Английской набережной и листал огромную, размером с печной противень, папку, просматривая компанию бессарабских Бузни человек в сорок, некоторые из которых, как предсказывала Лена, могли оказаться родственниками моего деда, а значит, и моими предками. Наготове у меня был гроссбух со специальным шаблоном, куда я должен был заносить свои находки: «Всех на карандаш!»

Читальный зал Архива опять был полон. Крепкие дубовые столы с настольными лампами матово желтели листами старинной бумаги, бугрились стопками переплетенных в черный коленкор дел. Прошлое похрустывало и шелестело, четко проступало блестящими чернильными записями и негромко шептало угасающими машинописными текстами. Некоторые ветхие страницы бледнели зеленоватым оттенком, и я видел, как переворачивают их, чтобы не надорвать — взявшись двумя руками.

Справа от меня сидела миловидная женщина с ноут-буком и складной лупой. Прочитав с помощью лупы слабенький рукописный текст, она таинственно улыбалась, откладывала лупу и начинала быстро перебирать мягкие клавиши компьютера. Казалось, она уже нашла своих предков и теперь изучает пикантные подробности их жизни: какие-нибудь там балы, любовные записочки, тайные встречи, ставшие явными…

Фолиант, в котором я осторожно листал твердые толстые страницы, назывался «Алфавитный список всем дворянским фамилиям Бессарабской области, утвержденным в дворянстве Департаментом Герольдии Правительствующего Сената» и начинался в 1821 году. Это и была Дворянская Родословная Книга Бессарабии, составленная в алфавитном порядке.

Бузни водились в первом томе, и водились обильно, но вот закавыка: не обнаруживалось среди них моего деда Александра Николаевича, родившегося, как я уже говорил, в 1860 году.

Я осторожно пролистал книгу несколько раз.

Отсутствие деда среди бессарабских Лазо, Ласкари, Кантакузинов, Пуришкевичей, Фрунзе, Доливо-Добровольских, Доничей, Лермонтовых, Леондари и прочих красивых и известных фамилий заставило меня испытать чувство досады — словно я прыгнул в трамвай, идущий по чужому маршруту, и теперь надо ждать остановки, чтобы выйти и вернуться.

Смутило и другое: на просторных листах рукописной книги я не обнаружил Николаев Бузни, о которых было точно известно, что они дворяне. Ну, например, Николай Николаевич, заместитель уездного предводителя дворянства, — не из крестьян же его выбрали управлять дворянским хозяйством?

Впору было подойти к милейшей заведующей читальным залом Серафиме Игоревне и, как в том анекдоте про другой глобус, спросить: а нет ли у вас другой Дворянской Родословной Книги?

Вот вам и первая загадка, господин исследователь!

Именно так — «исследователь» было записано в моем архивном пропуске и формуляре.

Шаблон, рекомендованный Леной, был прост: на каждого фигуранта требовалось составить нехитрую биографию от рождения до смерти: годы — факты — источники подтверждения. И на кого мне эти биографии, простите, составлять?

Полистав еще книгу, я переписал из нее несколько забавных фамилий и «дворянскую таблицу», приглянувшуюся своими архаизмами — вдруг пригодится:

Чин, имя и прозвание Дворянина, его лета и при какой должности, а буде в отставке, то где пребывание имеет.

Холост, или женат, или вдов, много ли детей мужеска пола с показанием их имен и лет, а буде из них кто в службе, то в какой.

Буде имеет деревни, то сколько за ним по последней ревизии состоит крестьян.

Имеют вписываться все вновь рожденные сыновья с показанием их имен.

Когда будет от Дворянина объявлена копия с Герба, внесенного в Гербовник, то означать именно в какое отделение Герб сего рода внесен.

Ежели Герольдиею доказательства о благородстве будут признаны недостаточными, то показывают, когда именно сие последовало.

Фамилия Бузни в книге писалась по-разному: и Бузня, и Бузне, встретилось даже русифицированное Бузневы. Но это была, безусловно, одна компашка.

И скорее всего, компашка, не имеющая к моему деду прямого отношения.

Значит, не врал батя насчет крестьянского происхождения своего тестя. А фамилию мой лобастый дед-крестьянин-самоучка мог получить от помещика. Как у нас в России — Баринов, Помещиков…

Мою досаду скрашивало наблюдение: всех Бузни, принимаемых во дворянство, записывали в какую-то шестую часть дворянской Родословной книги. Не высокого дворянского полета были, видать, птицы. К тому же, «герба не имеют». Ну, и Бог с ними!..

Женщина, сидевшая рядом, выключила ноутбук и сочувственным шепотом спросила:

— Кого ищете? — Она собиралась уходить.

Я пожал плечами: действительно, кого я теперь ищу?

— Дедов, прадедов, — так же шепотом ответил я.

— Какие фамилии? — Она вдруг стала смотреть на меня с интересом, словно мы с ней были когда-то знакомы, и теперь она изучает, сильно ли я изменился и скоро ли признаю ее.

— Бузни, Каралис… — растягивая слова, прошептал я.

— Нет, не попадались. — Она шарила глазами по моему лбу, словно там что-то было написано. — Вы здесь первый раз?

Я кивнул.

— Найдете! — подбодрила женщина, складывая лупу и закрывая крышку ноутбука. — Фамилии хорошие, редкие! С ними будет легко работать. Дворяне? — Она вновь взглянула на меня, словно пытаясь по моей физиономии определить, не являюсь ли я потомком дворянина.

— Тайна, покрытая мраком.

— И отсутствием информации, — добавила женщина, придвигаясь ко мне, чтобы лучше слышать. — И предки мало чего оставили. Так?

— Так, — кивнул я. — А вы что ищите? Меня, кстати, зовут Дмитрий Николаевич.

— Людмила Прокопьевна, — представилась женщина; ей было к сорока; светлые вьющиеся волосы, перстень с черным камушком, светская улыбка с загадкой, словно мы намеревались пофлиртовать. — Можно Людмила. У меня двенадцать фамилий в разработке… И дворяне, и мещане… Второй год работаю, хочу сыну родословную оставить…

— Сын помогает? — Я тоже стал собираться, надеясь прицепиться к Людмиле и поболтать с опытным исследователем.

Грузный мужчина, сидевший впереди нас, обернулся и выразительно блеснул очками. Люда кивнула, давая обещание соблюдать тишину в храме старых документов.

— Ему сейчас все родословные до лампочки! — отчетливо артикулируя слова, прошептала она тише прежнего. — Пятнадцать лет. Плеер, ролики, девочки…

Сдав дела, мы вышли на площадку второго этажа.

— А у вас какие фамилии?

— Сташкевичи, Наклонские, Шереметевы… — Она назвала целую обойму.

— Ничего не нашел, — пожаловался я.

— А какую губернию смотрели?

— Бессарабскую. Что поразительно: не нашел в этой книженции даже тех, кто точно был дворянином.

— Это бывает. Некоторые годы могут просто отсутствовать. Вам надо сходить в каталог, там поспрашивать.

— А где это?

— Главный вход Сената. Только попросите в читальном зале направление. Без него не пустят…

— У Серафимы Игоревны?

— Да-да, у нее. Если, конечно, повезет.

Мы стояли у перил ротонды. Сверху, через стекла близкого фонаря, едва сочился бледный свет зимнего дня. Парадная лестница малиновым ковром летела вниз.

— Скажите, — Людмила с загадочной оценивающей улыбкой посмотрела на меня: — в вас есть польская кровь?..

— Литовская — может быть… Впрочем, фамилия Поплавские упоминалась в нашей семье… Возможно, и польская есть. А что?

— Ваше лицо напоминает мне один польский портрет, — взглянула на меня Людмила.

— А что за портрет? — Тихо спросил я.

— Тысяча семьсот пятидесятого года.

Я рассмеялся:

— Не нашел дедов по одной линии, так найду по другой! Вы часто здесь бываете?

— Когда есть свободное время. Я живу неподалеку — в доме за Манежем.

— И кто изображен на портрете?

— Шляхтич в латах. Неизвестный ротмистр. Копия — вы! И усы такие же! — она засмеялась, прощально взмахнула рукой и легко сбежала по широкой лесенке.

Возле крутых ступеней пещерного гардероба она оглянулась, словно знала, что я смотрю ей вслед, и взмахнула рукой.

С ума сойти! Теперь я еще и польский шляхтич! Причем в латах. Никогда не носил на себе железа, даже каски. Пилотку подводника — бывало.

Шляхтич в латах меня, надо сказать, заинтересовал.

Это тепло.

Литва, Польша, Белоруссия — извечно сообщающиеся сосуды. И нынешняя маленькая Литва на берегу Балтийского моря — это не та просторная Литва, которая называлась Великим княжеством Литовским, Русским и Жмойтским. И государственным языком в этой державе считался русский — именно на нем в XVI веке был написан «Литовский статут».

Что за портрет? Природа не повторяется, но очень похожие люди встречаются. Какой-нибудь устойчивый генотип?

Я вернулся в читальный зал.

Выслушав мои сетования, что вместо революционного огорода меня занесло в дворянский, Серафима Игоревна махнула рукой и выписала мне пропуск в каталог Архива. Как я понял, в каталог направляли неохотно: возможно, чтобы не приучать посетителей Архива снимать пенки. Вот ты сначала просмотри сотню-другую дел, поищи своих предков, как хлеба ищут, а если не найдешь, мы заглянем в компьютер и скажем, на какой полочке они у нас лежат!

Пройдя мимо угла Сенатской площади, где в гранитном цоколе разместился вечно пустующий бар «Трибунал» с картонным манекеном официанта-зазывалы, я ступил на каретный пандус, плавно взбегающий к дубовым дверям Сената, и Медный всадник с Исаакием расплылись в глазах от резкого ветра.

Покалякав в прохладном фойе с гардеробщицей, я осмотрел белые израцовые печи, которые раньше беспрерывно топились истопниками, представил важных швейцаров, бобровые воротники шинелей, поднялся, как когда-то бедняга Каренин, по широкой лестнице на второй этаж, прошел мимо каталожных утесов из красного дерева, вошел в огромный зал с разбежавшимися по стенам высокими шкафами и, разыскав между тумб и стеллажей нужного мне господина, сообщил о цели своего визита.

Его звали Владимир Вячеславович. Он был в очках, домашних тапочках, рубашке в мелкую клеточку, и я понял, что мы с ним подружимся. Бормоча: «Бузни, Бузни… Сейчас посмотрим…», он отправился к компьютеру. Я остался сидеть возле его стола рядом с высочайшими окнами, за которыми виднелся Медный всадник, похожий сверху на театральную декорацию.

Вернулся он скоро и положил на стол листок с компьютерной распечаткой.

— Есть несколько послужных списков различных Бузни, есть письма Веры и Нины Бузни из фонда сенатора Богдановича, есть дела по имениям Бузни…

— Это не то. — Я стал рассказывать семейную легенду про дедушку-марксиста, в студенческие годы чуть не угодившего на каторгу…

— Так бы сразу и сказали, что привлекался… Сейчас посмотрим по фондам МВД. — Володя скинул тапочки и взлетел на приступочку книжного комода, на котором стояли застекленные книжные полки. Открыл створку — мне показалось, по всем законам физики он должен загреметь вместе со шкафом — и вытянул пыльную папку с делом. — Вот оно. По Саратовской судебной палате…

Он спустился и быстрыми пальцами вытащил нужную бумагу:

— Бузни Александр Николаевич… Ваш?

— Не знаю. Наверное, мой.

Он дал мне переписать название дела: «Наряд сведений о привлечении к ответственности за революционную деятельность отдельных лиц по Саратовской судебной палате…».

— А за что он привлекался?

— Здесь не написано. Закажите дело в читальном зале и посмотрите, — слегка грассируя, ответил Владимир Вячеславович; мне показалось, кроме нас в этом огромном зале никого не было. Он рассовал все на свои места и притворил стеклянную дверцу стенного шкафа.

Я подарил ему свою книгу, вложив в нее визитную карточку.

— Это тоже забирайте, — он протянул мне распечатку с названиями дел о Бузни-дворянах. — А ваша фамилия Каралис? — он глянул на обложку книги.

— Может, тоже посмотрите? — робко спросил я. — Знаю, что дедушка Павел Константинович жил в 1917 году на Невском проспекте в доме семьдесят девять. Но род деятельности не установлен… Может, что-нибудь найдется?

Владимир Вячеславович скрылся за архивными тумбами, и я услышал, как поскрипывают, выдвигаясь ящики. Сейчас мне вытащат дело о дуэли благородного предка или сообщение тайного агента о неблагожелательных высказываниях кого-нибудь из Каралисов в адрес Государя Императора во время партии бриджа в Английском клубе. И я начну со страшной силой раскапывать родовые корни…

— Есть! Правда, немного другой — Каралюс Фома Осипович, 1917 год. Дело по обвинению в шпионаже. Ваш?

— Не знаю…

— В принципе латинское «u» могли читать как наше «и». И тогда фамилии идентичны, — предположил из-за тумб Владимир Вячеславович. — Хотите?

— Давайте.

И я поплелся в читальный зал — заказывать дела с грехами: деда Бузни и выскочившего, как черт из табакерки, неведомого Фомы Осиповича, привлеченного в 1917 году по подозрению в шпионаже. Если Ленин, Троцкий, Каменев и Зиновьев, как недавно выяснилось, были шпионы немецкого генерального штаба, то почему бы Фома Осипович, почти однофамилец, не мог оказаться их подручным? Н-да…

Дела обещали подготовить завтра после двенадцати.

Я вернулся на свой Васильевский остров через мост Лейтенанта Шмидта, над Невой тек холодный стеклянный ветер, и зашел в Андреевский собор — был день рождения матери.

Да, начиная архивные розыски, надо быть готовым и к неблаговидным находкам.

Старший брат Юрий был отличником пограничной службы, служил на заставе имени Карацюпы, переловил, по его рассказам, десятка два разных шпионов, включая кабанов с радиопередатчиком под брюхом, а тут из мути семнадцатого года выползает Фома Осипович Каралю(и)с, подозреваемый в шпионаже против России! Этого мне только не хватало! С другой стороны, всегда можно вспомнить изречение товарища Сталина, доведенное до сведения общественности в 1939-м, если не ошибаюсь, году: «Сын за отца не отвечает!», и послать всех подальше.

Но потомком шпиона все равно быть не хотелось.

Спал я в кабинете, и спал плохо. Жене я ничего не сказал про находки, чтобы не дергать ее своими постоянно меняющимися национальностями и социальным происхождением: то справедливый древний грек, то не грек, то литовский князь, то внук молдавского крестьянина-революционера, то осколок большого дворянского клана, то потомок шпиона — с ума может сойти бедная женщина, выходившая замуж за старшего научного сотрудника с крепким пятым пунктом.

Под утро я обнаружил, что ко мне на диван забралась немецкая овчарка Юджи, и, выставив соломенно-желтое брюхо, бесстыже дрыхнет рядом со мной на спине. «Это что такое! — приподнялся я на подушке. — Так ты несешь караульную службу? Где твое место по штатному расписанию? У маминых дверей!» — «Хозяин, все под контролем! — меланхолично приоткрыв глаза, стелепатировала псина. — У нас муха без разрешения не пролетит, ты же знаешь!» — Она слезла с дивана и стала громко зевать и потягиваться. Заслышав нашу возню, в кабинет заглянула дымчатая Дашка, и Юджи, для порядка придавив ее лапой, дала ей слегка пошипеть и отпустила.

…И тут же вспомнил сон, похожий на дурной кинематограф. Высокий седой мужчина протягивал мне ветхий сундучок с окованными углами, и за его спиной темнела яма осыпавшейся могилы. Крышка открытого сундучка болталась на одной петле, и я видел среди содержимого цепь с круглым блестящим шаром, матерчатый сверток, распятие, позеленелые монеты… Я видел этого высокого согбенного мужчину первый раз, но почему-то знал, как его зовут… И знал о назначении цепи с шаром, но тут же забыл, как только проснулся…

Я оделся и повел собаку на прогулку, обещая ей скорую поездку на дачу, простор участка, ручей, в котором она любит мочить свое собачье брюхо, а ближе к лету — и Чертово озеро, и поездки по грибы, и азартную беготню за птичками со встопорщенной шерстью…

6. Сплошные загадки

История не меню, где можно выбирать блюда по вкусу.

Ю. Лотман

Едва я потянул на себя массивную архивную дверь, как с Петропавловки бухнула пушка, и звук выстрела, шелестя под фермами мостов, пронесся к заливу.

Спустившись в низок гардероба, я поздоровался, разделся, поставил в ячейку портфель. Меня не покидало ощущение, что со вчерашнего вечера в Архиве всем было хорошо известно: утром придет потомок шпиона смотреть дела своего предка. Поднялся по лестнице, предъявил милиционеру пропуск, он сдержанно кивнул: «Проходите!» Стараясь шагать не шумно, прошел в читальный зал.

На моей полке зеленел обложкой толстый журнал, прошитый вощеной бечевкой, и лежала строгая казенная коробочка. Открыв ее, я обнаружил свернутую фотографическую пленку и корешок своего запроса с номером дела: «…Каралюс Фома Осипович. Дело по обвинению в шпионаже».

С журналом и коробочкой я подошел к столу регистрации и дождался, пока девушка в милом джинсовом комбинезончике не спеша запишет на фамилию исследователя Каралиса Д. Н. «Дело по обвинению в шпионаже Каралюса Ф. О., 1917 г.». А также «Наряд сведений по Саратовской судебной палате за 1906 год». Почти полное совпадение фамилий мог не заметить только слепой. Девица же была вполне глазаста.

— Благодарю! — как можно отчетливее и бодрее сказал я, кланяясь сотруднице. — Соблаговолите подсказать, где и как можно посмотреть сей микрофильм. — Делать вид, что обвиненный в шпионаже Каралюс не может иметь ко мне никакого отношения, было бы смешно.

— За читальным залом есть специальная комната. Там аппараты. Не все исправны, но найдете… — Девица отвернулась к тумбочке и стала что-то выискивать среди бумаг.

Благодарственно кивнув, я гордо пронес журнал и коробочку через читальный зал (Людмилы я не обнаружил) и сел за свободный стол с черной громадой диаскопа. Да, возможно, я потомок резидента германской или японской разведки — ну и что? Я пытался подбодрить себя слышанной где-то фразой: «В любой ситуации следует сохранять хладнокровие, ибо через сто лет это не будет иметь никакого значения», но в моей ситуации все выглядело наоборот: мои находки будут иметь значение и сегодня, и завтра, и через сто лет… Как говорили Стругацкие, будущее создается тобою, но будет принадлежать не тебе.

Страшное дело — архивы!

Коробочку со шпионскими пленками я отложил.

Сначала взглянем на революционную деятельность деда в Саратовской губернии Российской империи в апреле 1906 года. Что умышлял мой будущий дедушка в уже солидном сорокашестилетнем возрасте против самодержавия?

Я нашел нужную страницу. Машинописный текст. Увы! Ничего конкретного.

«…14 апреля 1906 г.

Справка о Коллежском Асессоре

Александре Николаевиче Бузни

(сахаро-акцизный надзиратель Тамбовского Акцизного Управления)

Учитывая, что Бузни А.Н. глубоко сожалеет о случившемся и семья его находится в бедственном положении, отменить его высылку в Вологодскую губернию и разрешить возвратиться в Тамбов под надзор Губернатора».

С одной стороны, я порадовался за дедушку, который миновал ссылку в студеную Вологду и вернулся в теплый яблочный Тамбов. И за себя тоже: через год в семье деда, «которая находилась в бедственном положении», родилась моя мама, а еще через сорок лет в Ленинграде, в роддоме рядом с Духовной семинарией, на свет появился и я. Прощая дедушку, власть благословляла к жизни меня… С другой стороны, следовало ли ввязываться в бунтарские дела, чтобы вскоре глубоко сожалеть о случившемся? Как-то странно.

Но в чем состав, в чем шкода, в чем умысел? Что занесло деда из Тамбова в Саратов? Я достал трудовой список деда: в 1906 году он уже девять лет заведовал губернской химической лабораторией акцизного ведомства.

Ездил в командировку?

Хорошо могла закончиться командировочка — чуть не выслали в Вологодскую губернию. Перелистал слежавшийся журнал от корки до корки. Врачи, учителя, рабочие сахарных заводов, поденщики, крестьяне… «Дело производством прекратить», «Передать в уголовную палату», «Наложить штраф»… Чем огорчили саратовскую власть все эти люди — ни слова. И как-то по-детски звучит в нынешних временах тогдашняя причина помилования деда: «учитывая, что он глубоко сожалеет о случившемся и семья его находится в бедственном положении…» Может, дал взятку или нашелся блат? Но такое плохо вяжется с образом революционера и бунтаря…

Случись деду получить ссылку в Вологду, его судьба могла побежать совсем по другой дорожке. В маленьком северном городке, обжитом ссыльными революционерами, он мог познакомиться со Сталиным, Молотовым, Орджоникидзе…

Взяв журнал, я на цыпочках дошел до Серафимы Игоревны. Она была подчеркнуто любезна, как с висельником перед его последней просьбой, что выдавало ее осведомленность о шпионском деле.

— Запросите, милочек, Саратовский архив! В апреле девятьсот шестого там еще Столыпин был губернатором! Спуску никому не давал, сами знаете. Адресочек я вам дам… — Она открыла толстую потрепанную книгу и нашла нужную страницу. — Переписывайте, пожалуйста…

К студенческому бунтарству деда Саратов отношения не имел: сорок шесть лет, солидный человек, заведующий химической лабораторией. Тут что-то другое…

Сплошные загадки.

…Я долго не мог заправить фотопленку в затвор диаскопа, потом понял, что он неисправен, и пересел за другой стол. Положив на столешницу чистый лист бумаги, я сфокусировал на нем размашистый рукописный текст и попытался читать, подкручивая пленку: постановление об аресте, предъявление обвинения, анкетные данные задержанного… Бред какой-то. Мещанина Ковенского уезда Сядской волости Каралюса Фому Осиповича, сорока лет от роду, задержали 25 августа 1917 года в Петрограде и поместили в тюрьму «Кресты» по подозрению в шпионаже. Он, понятное дело, шпионаж отрицает: просто приехал в столицу по делам. Это было уже при Временном правительстве Керенского. Послали запрос о благонадежности Фомы Осиповича в Жандармское управление Ковенской губернии; в ответ: нормальный мужик, ничего такого за ним не числится. Через полтора месяца, проскрипев нужными шестеренками, аналогичный ответ прислала Жандармерия Виленской губернии.

Время идет, человек сидит. А нечего шляться по Петрограду в лихое военное время!

Еще несколько листов — совершенно угасший текст допроса. Можно разобрать только отдельные слова, вдавленные железным пером в серую бумагу. И ни одной фамилии — к кому приехал, у кого остановился — ни одного мостика в наше время.

И вот последний лист: 24 октября 1917 года моего почти однофамильца (а может, и родича?) выпускают из «Крестов»: катитесь вы, дядя, колбаской на все четыре стороны. И дядя идет куда-то по холодному Питеру, кутаясь в зипун и чертыхаясь, — за что продержали два месяца? что за порядки в этой долбаной столице? И не догадывается, что…

…неведомый ему Ульянов (Ленин) в это время гримируется на конспиративной квартире, собираясь в нарушение партийной дисциплины ехать на трамвае в Смольный, где его дружки-большевики, которым он не очень-то доверяет, готовятся перехватить ослабевшую власть в свои руки. И крейсер «Аврора», подрабатывая винтами черную стылую воду, уже занимает место наискосок от Зимнего дворца…

Я весело сдал журнал с коробочкой и зашагал к гардеробу. Шпионские дела просвистели мимо.

Да, занимаясь архивными изысканиями, надо иметь крепкие нервы.

7. Объявлены в розыск

Провидение — это просто другое название законов природы.

Генри Бичер, американский проповедник, умный, как чукча

Я сижу в архивах и библиотеках, веером рассылаю письма и пытаюсь опрашивать родственников в качестве свидетелей. Со свидетелями не так все просто.

Единственный оставшийся в живых брат Юра уже много лет живет с женой и сыном во Владивостоке и по взятой им традиции не пишет писем и не отвечает на оные — лишь изредка прилетает без предупреждения в родные края и живет, оттягиваясь пивом, на даче в Зеленогорске. Брутально, ему эта тема — по барабану. Поэтому остается ждать его появления в родных пенатах и брать тепленьким: он теперь самый старший из нас и хоть что-то должен помнить.

Младшая из старших, сестра Надежда, родившаяся в августе сорок первого, абсолютно ничего не помнит и не знает, хоть, как говорится, расстреливай. Она помнит только, как в июне сорок пятого ее нес по Невскому военный на руках, играл оркестр, летели букеты цветов, а мать бежала где-то рядом и плакала. Надежда думала, что мать боится потерять ее, и кричала, обхватив военного за шею: «Мамочка, я здесь! Не плачь, мамочка, я здесь!»

Что у нее узнаешь?..

Старшая Вера охотно снабжает меня по телефону одной семейной легендой за другой. Я записываю все, как учила опытная Лена. Кажущиеся противоречия стараюсь не обсуждать — может пригодиться любая деталька. Удивительно, но из хаоса воспоминаний потом выстроится некий каркас, и всякая реплика, любой фактик — забытый в гостях шарф, дверь под лестницей, китель с белым целлулоидным подворотничком — все они встанут на свои места; не сразу, но встанут.

В конце марта я объявил во всероссийский архивный розыск дедушек и бабушек.

Четверо родных людей из нескольких миллионов — капля в море. Мы никогда с ними не встречались, они ушли, не зная о моем будущем появлении на свет, но без них мне не двинуться в путешествие по Прошлому.

Для начала я послал запросы в тамбовские архивы.

Именно в Тамбове, на берегах красивой речки Цны, проявляли себя трое из разыскиваемой четверки: дед Бузни и две бабушки. Неплохая локализация предков-фигурантов!

К тому же в Тамбове познакомились мои будущие родители — Николай и Александра, тогда еще совсем юные существа. Это произошло в голодном 1918 году, когда моя бабушка по отцу Ольга Николаевна Высоцкая вместе с парголовским приютом, в котором она работала воспитателем, перебралась в относительно сытый губернский городок. Бабушка вывезла из тифозного Петрограда дочку и троих сыновей, старшему из которых — моему отцу — исполнилось четырнадцать.

Какое-то время Николай и Александра учились в соседних школах. Но вскоре мой будущий отец уже работает репортером в «Тамбовской правде», строчит статьи и заметки (позднее из тамбовского архива мне пришлют его газетные корреспонденции и копии гонорарных ведомостей), помогает матери поднимать младших и пытается ухаживать за профессорской дочкой Шурочкой Бузни…

Вопрос: почему бабушка Ольга Николаевна приехала в Тамбов без мужа, жившего в 1917 году на Невском проспекте, почему оказалась в тяжелое время одна с четырьмя детьми, пока не имеет ответа. Разошлись? Спился? «Удрал в буржуазную Польшу», как утверждает сестра? Пока не знаю…

Я просил тамбовские архивы найти все, что касалось моих предков: послужные списки, метрикационные свидетельства, ведомости на выплату жалованья, сведения о владениях недвижимостью, любые бытовые подробности, если они осели на полках, а буде кто из них членом партии ВКП(б), то и строгие партийные документы с анкетами — они нам в самую пору.

Оплату, как водится, гарантировал, в просьбе просил не отказать и слезно умолял господ архивистов помочь бедному писателю сдвинуть с места сюжет нового семейного романа. К каждому запросу я приложил книжку с повестью о нашей семье — «Мы строим дом» и буклет Центра современной литературы и книги, которому в то время уже шел второй годик.

Насчет романа я сильно преувеличивал: там еще и конь не валялся (но каков хитрюга, а?).

Затем, решив копнуть киевский период жизни деда Бузни и развернуть таким образом розыск до международного, я вызнал адреса и отправил запросы в следующие архивы незалежной державы:

Центральный государственный исторический архив Украины,

Исторический архив города Киева,

Киевский университет им. Тараса Шевченко,

а также в Саратовский областной исторический архив.

В первые три архива я отправил письма на русском и английском языках, со вступительными протокольными извинениями, суть которых заключалась в том, что, не владея в совершенстве украинским языком, принужден обращаться к украинским архивистам на официальных языках Организации Объединенных Наций, и надеюсь, мой шаг не будет истолкован недружественно. Ответить прошу на любом из вышеназванных языков. В том смысле, что если вам не к лицу общаться на русском, ласково просимо — на английском, please!

Запросы я снабдил подробными сведениями об Александре Николаевиче Бузни, включая номер полученного им в Киевском Императорском университете Св. Владимира диплома кандидата естественных наук. Я просил архивистов побачить, так сказать, что пишут в личном деле студента Бузни о его участии в революционных волнениях. И заодно пошукать: где родился хлопец, да кто были его батя с матушкой.

Письмо в Саратов отправил, естественно, на русском.

Саратовцы ответили быстро и совершенно бесплатно: «…в картотеке Саратовского жандармского управления и в фондах гражданского суда сведений о Бузни Александре Николаевиче не имеется. Директор А. В. Воронежцев».

И куда, спрашивается, делись документы? Готовили человека в вологодскую ссылку, шили дело, канифолили нитки, потом простили, отправили к семье в Тамбов — и концов не найти. А я, может, как гражданин своей страны и прямой потомок желаю знать, что замышлял мой дед и какие шпильки пытался вставлять тогдашнему Саратовскому губернатору Столыпину, мир его праху!

Остается только удивляться, как слабо велся учет правонарушений по Саратовской губернии! И подозревать: уже в те времена российские силовики занижали статистику. Н-да…

Вслед за этим пришло письмо из архива Киевского университета. Из двух предложенных мною к общению языков универсанты прагматично выбрали русский, освободив и себя, и меня от ненужного заглядывания в английские словари:

«Уважаемый Дмитрий Николаевич!

Сообщаю Вам, что в фонде Киевского университета хранятся документы только послевоенного периода. По Вашему вопросу следует обращаться в Исторический архив г. Киева по адресу…

С уважением,

заведующий архивом Университета —

Потапенко Н. М.»

Милый господин Потапенко, я вам сердечно благодарен за простоту, лаконизм и точность ответа! Судя по тексту, ваша пишущая машинка с русским шрифтом старенькая, но берегите ее, как зеницу ока, как дружбу между нашими народами, — мне кажется, она еще не раз пригодится вам.

Я часто вспоминал ваш простенький ответ, ибо то, во что вылилась моя переписка с двумя украинскими Державными архивами, короткой строкой не опишешь. Иногда мне казалось, что там сидят инопланетяне, решившие поиздеваться надо мною за мои же деньги. Спас счастливый случай. Возможно, мы еще дойдем до этой гоголевской темы.

Итак, предков — в международный розыск!

Сканирую старые пожелтелые фотографии, убираю на экране трещинки, осветляю темные пятна, ретуширую выцветшие места и получаю нечто вроде плаката: «Внимание, розыск!»

Бородатый дедушка-революционер смотрит с экрана монитора тревожно и чуть растерянно — он не ожидал, что неведомый ему внук — младший сын Кольки Каралиса, за которого он не очень-то хотел отдавать старшую дочку Шурочку, поместит его в рамку фантастического волшебного фонаря и будет чистить сюртук электронной метелочкой.

— А ты думал, я тебя не найду? — ласково говорю я деду. — Нашел. И еще многое про тебя найду, это только начало…

Второй дедушка, чью фамилию я ношу, — шестнадцатилетний юноша со спокойным волевым лицом, оставивший на обороте фотографии каллиграфическую надпись для «Горячо-любимой бабушки», лег на грунт, как подводная лодка, и не подает никаких сигналов.

Примечательно, что в год фотографирования — приблизительно 1900-й — у моего будущего дедушки была бабушка, к которой и обращена надпись на обороте. И стало быть, приходится она мне прапрабабушкой, родившейся, судя по всем нормам, году эдак в 1825-м! И жила она, очевидно, в Петербурге, коль фотография оказалась в нашей же семье. Не факт, что она родилась именно в Петербурге — под грохот пушек и ружейной пальбы на Исаакиевской площади. Не факт. Она могла приехать в столицу, родившись и в другом месте. Но факт, что кто-то из моих предков по отцовской линии еще два века назад топтал питерские мостовые.

И мне это приятно.

Хотелось бы только вызнать, какую фамилию она носила до замужества, какую кровь она внесла в мой коктейль и по чьей линии она была бабушкой моему дедушке: по линии его матери или отца?

Казалось бы, я обложил красивого юношу Павла Каралиса флажками со всех сторон — так группа розыскников вычисляет фигуранта по важному делу, но поиски пока ни к чему не приводят: питерские архивы не могут найти его ни в списках родившихся, ни умерших. (В архив КГБ я пока не обращаюсь, там надо знать род занятий, социальное положение, в противном случае это — как сеткой на сома пытаться ловить уклейку.)

…На работе временами искрит так, словно плюс поцапался с минусом, появляются враги-писатели, о которых я и не подозревал: им не нравится, что в нашем Центре свободно чувствуют себя люди из альтернативного союза и почему я привешиваю их портреты и групповые снимки рядом с уже висящими портретами истинных носителей культуры и либералов? Некоторые буйные головы из альтернативного союза, к которому я не принадлежу, напротив, выдвигают мне упреки за излишнюю, как им кажется, внимательность к «своим» и недостаток внимания к ним, истинно российским писателям.

«Нет, вы посмотрите, как он криво висит! — возмущается жена одного из поэтов и прикладывает к рамке отвес из нитки и тяжелой авторучки. Я таращу глаза, но отклонения от вертикали не вижу. — Можно подумать, что это специально! А он, между прочим, — единственный «шестидесятник», пишущий в неореалистическом стиле! У него две международные премии — и такой позор на родине!»

Просто сумасшествие какое-то!

Хочется послать и тех, и других подальше! Почвенники и либералы конца XX века! Плюнув и на тех, и на других, ловкая молодежь строчит детективы и дамские романы под женскими именами. У нее свои тусовки, но в союзы писателей, которых в нашем городе два, они придут записываться непременно…

Когда Союз писателей раскололся, сгорел Дом писателя, и единого места встречи в городе не стало, все принялись искать поджигателей в противоположном лагере. Но вот появился Центр, маленький домик писателей, нашлись спонсоры на бесплатную выпивку и закуску к творческим вечерам, народ пошел косяком, дневали и, случалось, ночевали на уютных диванчиках и креслах, пока за ними не приезжали жены. Утром опохмелялись пивом из бочки с краном, все были довольны, но по мере движения Центра вперед все ощутимее стало накапливаться статическое электричество. Цикл круглых столов (правильнее назвать их овальными, ибо два длинных стола именно таких форм стояли у нас в Белом зале со сводчатыми потолками, люстрами под бронзу и зеркалами) вызвал бешеную зависть и обиду среди не приглашенных на дискуссию и недовольство ее ходом («Почему мне дали так мало времени?») среди участников действия, которое показывалось по телевидению. Правильно говорится: поставь писателей в строй и попроси рассчитаться на первый-второй — вторых не будет!

Жена Ольга только вздыхает, разогревая мне поздно вечером всю еду за день — и обед, и ужин. «Ты что, кроме нескольких чашек кофе ничего не ел? Разве так можно! Ходи в университетскую столовую, это же недалеко! Как это нет времени на обед? Я этого не понимаю! Установи время для обеденного перерыва, как во всех организациях. И почему ты стесняешься брать бутерброды? Что значит не можешь есть в одиночку? А язву желудка в одиночку поиметь хочешь?»

Выполняя волю жены, иду обедать в университетскую столовку и на обратном пути вижу, как стремительно шагающий от нашего крылечка почтальон Эдуард роняет на мартовский снег тусклый конверт и, завернув за угол, легким катером удаляется от потери. Одной рукой он прижимает к груди стопку корреспонденции, другой взмахивает, словно подает кому-то сигналы, крутит головой, взглядывает на серые небеса, поводит при ходьбе плечами. Поэт! О чем я узнал недавно. Дойдя до конверта, я поднимаю его и свищу Эдику. Он уже удаляется по тесному Биржевому переулку и не оборачивается на свист: что он, мальчик, что ли? Я пытаюсь окликнуть его по имени, но в это время начинает трястись и чихать дымом «КАМАЗ», мимо которого торопливо проскальзывает Эдик. Тьфу, елки зеленые, теперь беги за ним! «КАМАЗ» уже рычит голосом хозяина дорог и нагнетает в переулок растущее коричневое облако дыма.

Я смотрю на конверт: письмо адресовано мне. Штемпель отправителя: Городской исторический архив, Псковская улица, 18.

Хороши же у нас поэты-почтальоны. И почему почта не выдаст им сумки, как было во времена моего детства: «Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне?»… Теперь они, наверное, половину корреспонденции таким посевом и доставляют: кто найдет, тому и письмо. А не нравится — выброси и шлепай дальше.

А если бы я не оказался поблизости и не заметил упавшего в снег послания, то его, скорее всего, затоптали бы прохожие. И не скоро бы мне стало известно, что мой петербургский дед Павел Каралис и его супруга Ольга Николаевна были православного вероисповедания, происходили из мещан посада Колпино Царскосельского уезда, состояли в первом браке и крестили в 1909 и 1911 годах своих сыновей — Виктора и Валентина, что следовало из высланных в мой адрес «Выписей из метрических книг» Воскресенского (Смольного) собора всех учебных заведений и церкви Успения Пресвятой Богородицы в Парголове.

Виктор и Валентин — мои дядьки. Первого я никогда не видел, он умер в десятилетнем возрасте от горячки на руках у старшего брата — моего отца. Помню, как отец вспоминал и чуть не плакал: дети спали на полу, мать лежала больная на кровати, несколько дней бредила, должна была умереть, братишку колотило от холода, отец заворачивал его в старый тулуп, баюкал, лохматая собачонка печально смотрела на огонь в печке… Мать выжила, а брат Виктор умер. И было это уже в Тамбове.

Второго, дядю Валю, железнодорожника, я видел один раз — он приезжал на похороны отца из своего Радофинникова, где у него был дом, хозяйство, две дочери и совсем не было парней-наследников. Очень походил на моего отца, чуть прихрамывал — на фронте зацепило осколком сухожилие. Как он умер, я, к сожалению, не ведаю…

Вот и все! Можно отдыхать от мнимого дворянства нашей фамилии! В письме, которое я вытащил из мартовского снега, ясно написано: мещане. Дышите глубже, товарищи, и забудьте про княжеский титул, которым нас подманивала возможная московская родственница Елена. Если бы у нее было фамильное древо с семнадцатого, как она уверяла, века, то никакой бы переезд с квартиры на квартиру и никакие дела не помешали бы ей найти документы и представить их не только мне, но и возможным женихам. А то почти десять лет прошло, как она прихвастнула в рождественскую ночь в нашей старой квартире на Гаванской улице про древо и поместье предков на литовской земле, а результат — нулевой. Десять лет не найти бумагу в собственной квартире! Правда, она недавно сообщила мне по телефону, что у нее шесть собак. Может, собаки сгрызли изображение родового древа? Едрён-батон…

Я в одиночестве выпил чашечку кофе и выкурил сигарету. Безвольный идиот! Давно пора бросить курить, но я все дымлю и дымлю по пачке в день этой никотиновой дряни! Просто даже перед предками стыдно за свое безволие! Я засунул сигареты подальше от глаз. Но не очень далеко — чтобы в случае крайней нужды не лезть куда-нибудь за форточку, как советуют делать инструкции по оставлению этой вредной привычки, а быстренько нашарить их. И в кого из предков я такой хитрый?..

За окном по заснеженной набережной Адмирала Макарова мчались навстречу друг другу автомобили, а по дымящей, словно горячей, воде Малой Невы взбирался против течения буксир «Гордый». Иногда его черный силуэт пропадал в клубах пара над темной водой, и мстилось, что он ушел на дно, как такси с четырьмя пассажирами, про которое недавно рассказывали по телевизору. Но вот «Гордый» вполз под арку Биржевого моста, и я потерял его из виду…

В конце письма архивисты сообщали, что в тех петербургских церквях, которые я указал как возможные места венчания дедушки Павла Каралиса с бабушкой Ольгой Николаевной, за указанные годы — 1902–1905 — ничего похожего на документы о бракосочетании моих предков не обнаружено.

Этот факт следует проанализировать.

Сестра Вера в одном из телефонных разговоров уверенно заявила, что знает, в какой церкви венчались наши дедушка с бабушкой — ей, пионерке, указал, дескать, это место под большим секретом отец, когда они много лет назад шли по Дегтярной улице.

Я полез в справочники и установил, что на Дегтярной улице помимо церкви Санкт-Петербургского подворья Старо-Афонского Свято-Андреевского скита, мимо которых я и сам ходил в школу на 6-ю Советскую, стояла еще одна церковь — в честь Рождества Христова (на Песках). Она и задала названия десяти Рождественским улицам, ставшим потом Советскими. Церковь разрушили в 1934-м, в «пятилетку безбожия». Мое поколение застало на том месте лишь «пятачок» — круглый сквер с возвышением в центре, где летом пестрела цветами клумба, а зимой сколачивали катальную горку. Этот сквер на месте снесенной церкви, где по божественным законам будет вечно обитать ангел, жив и поныне: между Дегтярной улицей и Суворовским проспектом в створе 6-й Советской улицы.

На скрипучей катальной горке сквера мы морозными вечерами поджидали нашу первую учительницу Ольгу Константиновну, которую в третьем классе считали американской шпионкой — за рифленые отпечатки туфлей: именно такие отпечатки принадлежали ботинкам стиляг и вражеских агентов в журнале «Крокодил». Прячась за углами домов и забегая в парадные, мы тайно провожали молодую красивую учительницу до ее дома и в двадцать глаз следили: не передаст ли ей шифровку холеный дядька в длинном пальто с накладными карманами и в черной фетровой шляпе…

С этой хорошо раскатанной горки мы с пацанами ходили испытывать храбрость в подвалы уже разрушенной Греческой церкви, попугивая друг друга рассказами о найденных там мумиях, черепах и скелетах. Церковь сломали как-то быстро, и на ее месте, за дощатым забором на какое-то время установилась тишина — говорили, что там ведутся раскопки. Большой концертный зал «Октябрьский» встал на месте церкви, когда мы уже заканчивали восьмилетку и разбредались по соседним десятилеткам. И в этом же сквере (стоило только ангелу отвернуться или отлететь по своим ангельским делам) я впервые в жизни сунул в рот пахучую сигарету «Новость» из зеленой хрустящей целлофаном пачки и задымил…

Так вот. Сестра, когда я рассказал ей про вторую, снесенную за четыре года до ее рождения церковь, слегка замешкалась. Ну, это и не беда: столько лет прошло, и не сразу вспомнишь, как сказал отец, ведя тебя за руку по Дегтярной улице. То ли он сказал: «Здесь когда-то стояла церковь, где венчались дедушка с бабушкой», то ли: «Вот церковь, где они венчались». В любом случае, мы пока фанерой пролетали над местом венчания предков, потому что годы венчания были заданы вроде бы логично: с пятилетней сдвижкой в обе стороны от даты рождения отца — 1904 г. А почему бы нам не поискать место венчания в Колпине? Если дед в начале девятисотых — колпинский мещанин.

Впрочем, теперь свидетельство о венчании дедушки и бабушки Каралисов меня интересовало лишь как возможный элемент доказательной базы: случись, например, подтверждать право на золотые россыпи в американских банках или недвижимость в Греции.

Ничего принципиально нового венчальные документы мне не скажут. Уже сказано достаточно: православные, мещане, живут в пригороде Петербурга. Национальность, правда, не указана, но в Российской империи, это был вопрос личный, а не анкетный. В анкете писалось лишь вероисповедание. И литовец мог быть православным, и грек, и еврей…

Кое-что прояснилось, да. Но так и не удалось установить — в каком статусе мой дед Павел, колпинский мещанин, проживал в 1917 году в красивом доме на Невском проспекте? В статусе извозчика, сапожника, портного, частного архитектора, человека без определенных занятий (прости, дедушка!)?

И как прикажете его искать, не зная рода занятий?

И куда он потом делся из этого дома, в полуподвальном этаже которого я с родителями иногда ковырял ложечкой мороженое в мельхиоровых вазочках и пил шипучую газировку, что томилась в стеклянных сифонах, оплетенных металлическими лентами? Отец водил меня в «Улыбку», хотя были мороженицы и поближе. И возникает вопрос: знал ли он этот адрес как элемент биографии своего родителя? Или мы просто шли прогуляться на Невский и заходили в первую мороженицу со стороны Московского вокзала?

Я щурился, пытался всмотреться в прошлое, увидеть лицо своего отца, когда он в строгом железнодорожном кителе подцепляет из вазочки мороженое, пьет, чокнувшись с мамой, из высокого узкого бокала шампанское, — не мелькнет ли в его глазах особая грусть воспоминания от близкого соседства с квартирой, в которой он мог жить мальчишкой, но выглядеть сквозь годы удавалось немногое: пузырьки в сифоне, плоская кожаная сумочка матери на столе, из которой пахнет духами «Красная Москва», собственные мысли о том, что неплохо бы обзавестись фотоаппаратом «Смена-2», гэдээровским костюмом, рублем и кутнуть в этой «Улыбке» мороженым и газировкой с Иркой Епифановой, чей велосипед я каждый день затаскиваю после гуляния к дверям ее квартиры на шестом этаже…

…Опытный Владимир Вячеславович из каталожного отдела, к которому я прихожу за советом, щурится сквозь окно на Медный всадник и поднимает вверх палец. Он из староверов, не курит, не пьет, бывший технарь, свое родословное древо составил несколько лет назад и теперь делится практикой родоведения с неофитами.

— Можно попробовать найти паспорт дома, который составлялся, если дом закладывали в банке. При этом составлялся реестр доходности по всем квартирам. Там указывался род занятий жильцов и квартирная плата. Эти данные ищите в городском архиве. В нашем нет.

— А если не закладывался? — внимаю я.

— Тогда можно поискать в газетах списки выборщиков в Городскую и Государственную думы. В этих списках по городским и посадским околоткам указывалось социальное и имущественное положение всех избирателей. Возьмите для примера 1912 год, выборы в Государственную думу. Род занятий деда подскажет направление дальнейших поисков…

Первый вариант не приносит результатов!

Да, нужный мне дом на Невском проспекте закладывался владельцем графом Шуваловым в банк «Россия», но раньше — в 1911 году. И среди документов действительно находятся списки жильцов, снимавших квартиры: «Гвардейский офицер с семьею», «Владелец мясной лавки в этом же доме», «Потомственный дворянин N. N.»…

Я иду в Библиотеку Академии наук и пытаюсь претворить второй сценарий поиска рода занятий деда: целую неделю переворачиваю шелестящие страницы газет, от которых начинают свинцово темнеть подушечки пальцев, — ищу списки выборщиков, электората.

«Санкт-Петербургские ведомости», «Петербургский листок», «Копейка»…

Открытие института по изучению алкоголизма:

«После молебствия был произнесен ряд тостов. Профессор В.М. Бехтерев поднял бокал за здоровье председателя Совета министров В.Н. Коковцева и товарища министра Новицкого, способствовавшего созданию нового учреждения».

Группа слепых массажистов и массажисток открыла кабинет массажа. Петроградская сторона, Малый пр., 83, кв. 11. Плата 30 коп.

Исчезнувший с деньгами дворник

Курильня опиума в Москве

12 декабря — День славянских флагов

Подробности гибели «Титаника»:

Расследование лондонской комиссией причин гибели «Титаника» проливает новый свет на некоторые подробности этой катастрофы…

Забота о киргизах

О расширении территории Петербурга

Разбойники в Кахетии

Помогите голодным школьникам!

Новый способ лечения рака

Вздорожание керосина

Успех русского балета в Берлине

Покупаю по высокой цене

жемчуг, бриллианты, драгоценные камни

(Гороховая, 55, кв. 15)

Протест против гонения на русских в Австрии

Китай зашевелился

Безрупорные граммофоны. Прочная конструкция. Натуральная передача. Занимают мало места.

Беседа с Григорием Распутиным

Татуировка ног в балете

Рекорд быстроты полета: 169 верст в час

Микадо умирает

В Петербурге ежегодно тонет 1324 человека!

Безумие суфражисток

Слава М. Горького закатилась!

Опрос по 16 читальням и библиотекам с выдачей книг на дом показал, что читает Петербург:

1. В. Немирович-Данченко.

2. Вербицкая.

3. Мамин-Сибиряк.

4. Амфитеатров.

5. Куприн.

6. Горький.

Артисты — жертвы В. Мейерхольда рассказывают

От парламента до ночлежного дома.

Исповедь атамана шайки взломщиков, депутата А. Кузнецова

По случаю перехода на автомобиль продается

английская упряжь одиночки, коляска, дрожки, шарабан, американские сани с полной сбруей, 2 седла, 2 лошади — все за 1800 рублей.

Эдуард, тел. 51–04.

Арест фальшивомонетчиков в Финляндии

Нет списков выборщиков в просмотренных газетах! Возможно, из полусотни газет, выходивших в 1912 году в Петербурге, я выбрал не самые подходящие.

Отложим пока вредные свинцовые газеты и займемся другим — дел хватает.

Днем я тащу в свой исследовательский невод все что подвернется, а по вечерам разбираю и раскладываю улов. Вот мелкая рыбешка, вот покрупнее…

Иногда накатывают сомнения: зачем я занимаюсь этим, почему не живу, как большинство людей?

Но являются и объяснения: без предков мне тоскливо, как на необитаемом острове. И кто, простите, кроме меня, займется в нашей семье этим делом? Никто не займется. Будем считать, что это мой долг — вывести предков из семейного и исторического небытия, соединить всех во времени.

Медленно, но безостановочно тяжелеют красивые папки-регистраторы с клацающими блестящими зажимами, забирая в свои шелестящие внутренности ксерокопию с нужной страницы исторической монографии, где говорится, как делили Молдову после русско-турецкой войны в 1812 году и почему их стало две — одна за рекой Прут со столицей в городе Яссы и вторая, названная Александром I Бессарабией, со столицей в городе Кишиневе.

Туда же ложится копия старинной карты, словник военной терминологии прошлых лет, послужной список убиенного в киевском театре премьер-министра Столыпина. Или вот газетная вырезка 1930-х годов, сообщающая об успешных парижских гастролях юной певицы Аси Бузни, которая, удивив своим голосом Париж, отправляется теперь с импресарио на пароходе в Нью-Йорк. Кто она мне? Скорее всего, никто, но пусть будет. Вот в отдельной зеленой папке хранятся архивные запросы, заканчивающиеся традиционно: «Оплату ксерокопировальных работ и архивных поисков гарантирую». На самом деле гарантирует и платит племянник Димка, сын моей блокадной сестры Надежды, которому, как и мне, интересно разобраться с историей рода.

Читаю историю Молдавии, этих тысячелетних ворот в христианство, с пухлой головой ныряю в историю Византии, как четки, перебираю названия географических пунктов европейской прихожей под названием Балканы — через них прыткие завоеватели норовили скользнуть в Старый Свет.

Вот и Великое переселение народов трогает мой разум, а язык с наслаждением перекатывает слова: «Эллада, сарматы, скифы…»

Из букинистических магазинов я авоськами тащу справочники, разные энциклопедии и беллетризированные биографии великих завоевателей и правителей — денег уходит куча. И чем глубже забираюсь в исторический лес, тем он гуще.

История Молдавского княжества оказывается столь же неохватной, как и история России. Еще недавно я знал о Молдавии меньше, чем о какой-нибудь Венесуэле: всесоюзный сад-огород, «Молдавское розовое», футбольная команда «Нистру»… Теперь не расстаюсь с книгой Димитрия Кантемира «Описание Молдавии», написанной им в 1726 году, и пытаюсь запомнить древние названия городов, областей, имена господарей и разобраться в боярских чинах и званиях.

Перелистываю килограммы старой, но еще упругой бумаги, хмуро разбираю с помощью лупы каракули, словно оставленные куриной лапой, но, случается, и наслаждаюсь каллиграфическими шедеврами, изящными, как вензеля на решетках петербургских скверов.

Я захожу на рынки и отыскиваю молдаван.

— Это молдавские яблочки? — спрашиваю я у черноокой продавщицы.

— Молдавские, молдавские, очень хорошие, берите, не пожалеете.

— А вы из Молдавии?

— С Молдавии.

— А из каких мест?

— Из-под Флорешт.

— А фамилия Бузни вам не знакома?

— Не, в нашем селе такой нету. Поспрашивайте вон у тех, они из другого села. А вы что, родственников ищите?

— Дайте пару кило, пожалуйста…

Нет, я не искал родственников. Просто смотрел на молдаван и пытался понять: нравятся ли они мне? Некоторые были ничего себе, особенно девушки.

И становится понятным, почему молдавский господарь Василий Лупул, объявивший в 1646 году своему народу грозные уложения, по которым требовалось жить и вершить правосудие, сделал послабление мужчинам, не могущим устоять перед обольстительностью молдаванок. «Кто под влиянием страсти поцелует встретившуюся ему на дороге девушку, тот не наказывается», — говорилось в двадцать четвертом пункте его уложений.

По оценкам историков, царствование Лупула следует считать самостоятельной эпохой.

Этот грозный дядька, правивший княжеством двадцать лет (с портрета на нас смотрит отважно-героический усач, с думами о судьбах родины на челе, и саблей за поясом), считал, например, что надо «12. За измену отечеству наказывать строже, чем за убийство родителей», а «13. За отравление наказывать строже, чем за убийство оружием, а дети отравителя лишаются чести».

Но при этом господарь-реформатор снисходительно относится к неприкаянному и обездоленному, так сказать, люду: «6. Цыган, цыганка или их дети за первые три воровства гуся или другой живности не подвергаются наказанию; за воровство же других предметов судятся как воры», а «7. Кто по крайней бедности украдет не более того, сколько нужно, чтобы покушать или одеться, тот прощается».

И если поцелуй женщины под влиянием страсти господарь был готов прощать (с кем не бывает!), то дальнейшие шалости пресекались по полной феодальной программе: «19. Похищение женщины наказывается смертью». При этом: «20. Рабы, наемники и слуги за похищение женщины сжигаются в огне».

Но судья должен понимать, кого именно похитили, потому что встречаются тетеньки, для которых похищение — большая жизненная удача. И поэтому народу разъясняется: «21. За похищение развратной женщины с ее согласия не следует наказания».

А чтобы простой люд мог разобраться, с кем можно договариваться насчет похищения, а с кем не следует, усатый господарь вводит исчерпывающую дефиницию: «22. Развратная женщина узнается по месту жительства и по одежде — занимается ли своим ремеслом или покаялась». И предостерегает: «Поэтому, кто похитил покаявшуюся женщину, тот наказывается смертью».

Ну и вообще, считал господарь, в княжестве должен быть порядок по всем направлениям. А потому:

3. Употребляющие фальшивые меры и весы должны быть биты как люди безбожные и поганые.

5. Поджигателей домов, хлеба и проч. сжигать в огне.

8. За деланье фальшивой монеты из золота или серебра полагается смертная казнь.

9. Клад, открытый ворожбой и чертовщиной, отбирается в пользу казны.

11. Кто не позаботится пригласить врача к своей больной жене и не купит ей требуемых лекарств и всего необходимого, тот, в случае смерти жены, лишается права на ее состояние.

14. Кто, будучи оскорблен словами и ударом по лицу со стороны вооруженного человека, убьет его, тот не подвергается никакому наказанию.

15. Во избежание смертоубийства всякий должен бежать от обидевшего его словами, за исключением боярина и чиновника, которые не должны бежать из чувства чести.

16. За двоеженство или двоемужество виновный сажается на осла голым и во время шествия по улицам подвергается бичеванию.

17. Женщине, взявшей на воспитание девицу за известное вознаграждение и позволившей мужчине увести ее без согласия родителей, вливать в горло растопленный свинец.

18. За покушение на убийство жены виновные отлучаются от церкви, а иногда сажаются голыми на осла, лицом к хвосту, возятся по улицам города и подвергаются бичеваниям.

23. Судья скорее должен оставить свой пост, нежели обвинить невинного по требованию власти.

25. Бояре не подвергаются постыдным наказаниям через повешение и сажание на кол, а отрубаются им головы.

«Василий Лупул правил с 1634 по 1654 год и в продолжение своего царствования приговорил к смертной казни более 14000 мужчин и перетопил почти столько же женщин, резал уши молдаванам и носы молдаванкам. А его племянник в это время обесчестил 4000 девиц», — писал архидиакон Антиохийского патриарха Макария Павел.

Вот такая историческая арифметика.

Законы мудреца Лупула — безусловно правильные. Я бы даже сказал, человечные.

Например, любому ясно, что восторженный поцелуй только украсит встретившуюся на пути девушку и нисколько не повредит ее репутации. Понятно, что обалдевший от девичьей красоты парень ничего другого не имеет в виду, а лишь простодушно восторгается творением Божьим. Ну влепит ему красотка для порядка пощечину, — парень только засмеется, и обоим приятно.

И насчет изъятия кладов, добытых ворожбой и чертовщиной, тоже логично задумано. Люди наживали, прятали, хотели детям-внукам оставить, вдруг приходит какой-то хмырь — дунул, плюнул, волосок по ветру пустил, нашептал всякой чертовщины, отрыл лопатой чужое богатство и утянул в свою норку. Куда же это годится? Догнать шарлатана и отобрать все в казну, чтобы не ворожил, понимаешь! И пусть радуется, что плетей по голому заду не выписали за связь с потусторонней силой. Одно дело, когда честно наткнешься на клад — судьба такова, и другое, когда ворожбой и чертовщиной вызнаешь, где спрятано…

Пока я лишь собираю заочные впечатления, путешествую по карте и уголкам истории, вытряхиваю на стол и разбираю архивные находки. И чем ближе мое заочное знакомство с землей материнских предков, тем сильнее меня туда тянет.

8. Фуражка дедушки

Шапка тут, а голова потеряна.

Русская поговорка

…В один из ярких апрельских дней, когда шпили Адмиралтейства и Петропавловки перемигивались солнечными зайчиками с куполом Исаакия, а с крыш домов летела звонкая капель, мой дедушка Павел Каралис решил пощадить своего внука и сам вышел навстречу.

Я забежал в Библиотеку Академии наук перед самым закрытием, чтобы заказать книги на завтра.

Последние посетители тянулись гуськом вдоль барьера сдавать книги. Рыжая девушка передо мною по сантиметру в минуту продвигала высокую стопку. Я машинально склонил голову, читая названия на толстых корешках. Самая нижняя называлась «Весь Петроград, 1917 год».

Именно в ней, как уверяла Лена, был найден мой дедушка!

— Извините, можно быстренько посмотрю одну фамилию? — я ткнул пальцем в справочник. Одно дело, когда тебе сообщают об этом письмом, и другое, когда ты видишь напечатанные буквы своими глазами.

Девушка пожала плечами: «Попробуйте».

Я осторожно вытянул из-под стопки увесистую книженцию и открыл на букву «К»:

Мельчайший экономный шрифт — пришлось достать очки.

…Каралин…

Каралис Павел Констант., прчк, Невский, 79.

Что за таинственное «прчк», имеющее отношение к моему предку и о котором ничего не сообщала поисковая фирма Елены?

Волнуясь, я заложил авторучкой страницу, поискал список сокращений, не обнаружил и, когда подошла очередь, попросил библиотекаря помочь с расшифровкой загадочной надписи. Женщина молча взяла сверкнувшую лупу и приложила к странице:

— Поручик, — устало сказала она. — Вы сдаете или оставить? — обратилась к девушке.

— Сдаю.

— Перепишите, пожалуйста, на меня, — я с сожалением отпустил увесистую книгу.

Светило бледно вечернее солнце, брызгались машины, я шел по Среднему проспекту, и сердце мое пело: «О, Боже, какой я идиот! Какой я идиот! Спасибо тебе, дедушка!».

Мне ли не знать, что человек бывает ленив, рассеян, тороплив и даже такую простую работу, как просмотреть справочники и найти там искомого фигуранта, может сделать кое-как, наполовину, что мы и имеем в случае с моим дедушкой. «Род деятельности, к сожалению, не установлен…». А поручик — это по-вашему, что? Вероисповедание? Партийная принадлежность? Болваны! Из-за них я перерыл огромные блоки газет 1912 года, разыскивая списки выборщиков. Из-за них я потерял массу времени! А они не могли разглядеть маленькое словечко «прчк» после фамилии моего деда. Исследователи хреновы! За что они интересно берут деньги!

Но и я болван. Сколько раз я имел возможность заказать «Весь Петроград — 1917 год» и глянуть своими глазами на родную фамилию! Давно были бы в дамках!

Итак, мой дедушка Павел Константинович Каралис, квартируясь в 1917 году на Невском проспекте, был поручиком царской армии. И пусть в этой находке много туманного — почему не на фронте? как же его архитектурное прошлое? — но теперь ясно, куда следует адресовать дальнейшие запросы: в Военно-исторический архив, господа! И в архив КГБ, чья предшественница — ВЧК шибко невзлюбила с первых дней революции всякое царское офицерье, пусть даже невысокого класса. И не в этой ли нелюбви кроется ответ на вопрос, почему дед не оказался со своей женой и четырьмя детьми в Тамбове?..

А сейчас, по дороге домой, я выйду на Съездовскую линию, зайду в церковь Святой Великомученицы Екатерины с высокой папертью, поставлю свечи и помолюсь за предков, как учила меня Людмила, когда мы вновь мельком повстречались в архиве. Потом, нарушая правила, прямо напротив церкви перейду улицу с трамвайными путями, нырну в подворотню дома № 50 по 1-й линии, пройду проходным двором по тому месту, где когда-то стоял домишко с огородом Михайло Васильевича Ломоносова и располагалась его химическая лаборатория, о чем извещает ржавая жестяная табличка на кирпичной стене, пройду мимо здания школы (пардон, гимназии), окажусь на 3-й линии, но пойду не направо, к своему дому, а налево, к метро, чтобы проскочить под землей Неву и Невский проспект и вновь оказаться возле дома, в котором жил в 1917 году мой дед Павел Каралис, поручик царской армии, как теперь выяснилось. И было ему тогда тридцать три года…

…Я зашел во двор с одиноким деревцем у глухой стены. Постоял, представив себе картинку в стиле Достоевского: убогий шарманщик с обезьянкой на плече, суровый бородатый дворник с метлой и бляхой, мальчишки с крестообразными помочами штанов на спине.

Из окна на третьем этаже слышался вопль телевизора. Через истоптанный садик прошла женщина с пластиковыми сумками, набитыми свертками из магазина и высоко торчащей тростью батона. Почему-то кивнула мне, как знакомому. Я тоже кивнул, и когда она скрылась в парадной, улыбнулся.

И куда выходили окна его квартиры: во двор или на Невский? Лестницы и двери оказались новыми, дом побывал на капитальном ремонте, на подоконнике лежал обрывок бумаги: «…дорогой идете, тов…» и пара вмятых в дерево окурков.

На форточке первого этажа, поджав лапки, сидела дымчатого цвета кошка, совсем как наша Дашка, и наблюдала за моими прохаживаниями. Я покискал ей и пошел со двора. В бывшую мороженицу «Улыбку», где в детстве бывал с родителями, заходить не стал: там гремела музыка и сигаретный дым укутывал голые плечи женщин.

Дома я залез в Большую Советскую Энциклопедию и узнал: поручик — второй офицерский чин в русской армии, был введен в XVII веке, в казачьих войсках ему соответствовал чин сотника.

Своей находкой я поделился с женой и сыном.

— «Поручик Голицын… — пропела жена, переворачивая блин на сковородке, — раздайте патроны, корнет Оболенский — налейте вина…» Сейчас будем чай пить.

— Лермонтов тоже, кажется, был поручиком, — сказал сын, не отрывая глаз от телевизора.

Сестрам я решил пока не звонить. На Надежду моя находка вряд ли произвела бы впечатление: ей, что поручик, что подпоручик — без разницы; зато, если бы у нее было время, мне бы пришлось выслушать про ее внуков: что она им сказала и что они ей ответили, и как хорошо Машунька станцевала на конкурсе бальных танцев, а Антошка такой гордый, что даже не пошел гулять, а сел заниматься алгеброй — хочет исправить четверку на пятерку. Еще она могла рассказать про московских внучек — Надюшку и Николь и своего любимчика — американского зятя Майкла, с которым обсуждает по телефону вопросы воспитания детей и тренирует свой английский — учительница…

Вере тоже звонить не хотелось: ты ей про поручика, а она вдруг предложит какую-нибудь новую версию: правильно, правильно, был поручиком, стал извозчиком, бросил семью, по пьяному делу выпал из брички, сломал ногу, долгие годы успешно нищенствовал на Невском проспекте…

Не стал звонить и племяннику Димке — вот получу документы из архива, тогда и раззвонюсь.

И вообще, начинаю понимать историков — находиться в прошлом бывает уютнее, чем в настоящем.

Пишем запрос в Российский Государственный Военно-исторический архив на поручика Павла Каралиса и двигаемся дальше: забот хватает.

Уже перед сном я открыл одну из недавно купленных военно-исторических энциклопедий и обнаружил в ней фотографию поручика царской армии при полном параде. Фуражка с небольшим козырьком и кокардой, подковки эполет на плечах, расшитый стоячий воротник мундира, два ряда пуговиц, пояс, нагрудный металлический знак, щитком прикрывающий горло…

Особенно хороша была фуражка.

И «поручик армейской пехоты, 1917 год», изображенный на фотографии, удивительным образом походил на моего деда…

И вспомнился польский шляхтич в латах, про которого архивная Людмила сказала, что мы с ним на одно лицо. Это что, намек на семейную традицию — быть похожими на старые портреты?..

9. «Ваше высокородие, господин революционер»

Время за нами, время перед нами, при нас его нет.

Пословица

Я хожу по архивам, собираю выписки из формулярных списков и просматриваю стопки пыльных дел, которые милые девушки приносят из здания Сената и складывают на мою полку в особняке Лаваля. Мне нравится называться исследователем и иметь свою ячейку для документов.

Россия, неведомая и удивительная, встает передо мною.

О, этот дивный язык служебной переписки! Как ясны и точны словесные вензеля канцелярита! Какая гигантская машина тикала шестереночками волостей и уездов, колесиками губерний и министерств… Какие фамилии всплывают из вощеных листов личных дел и министерских приказов! Какие сочетания имен, отчеств, фамилий, деяний и должностей. Музыка!

«Заведующий Вяземским казенным винным складом акцизного управления Смоленской губернии Иосиф Пушкин награжден орденом Святого Станислава 3-й степени». Ай да Пушкин! Государство вернуло себе винную монополию, и нашлись люди, с усердием вставшие на ее охранение.

Орлы, боевые петухи и фазаны с павлинами встают перед мысленным взором: Наполеон Адольфович, Цезарий Михайлович, Леонард Анастасьевич… Антон Яковлевич Ширма.

Или такая лента имен: Якубовский, Мышковский, Шафковский, Гарбовский…

Вспоминается Гоголь.

А Станислав Юрьевич Солтан имеет медаль за турецкую войну. Но не указано, за какую именно. Войн России с Турцией, или Османской империей, было восемь.

Неторопливо копаюсь в истории последнего российского царства: чем были в его составе недавние прибалтийские республики, каков статус Царства Польского или Великого княжества Финляндского? А Молдавия, сиречь Бессарабия, — что за трофейный фрукт в его пышном венке? И что такое акцизное ведомство в Министерстве финансов, по которому служил мой дедушка?

Пока молчат архивы, я роюсь в Адрес-календарях различных губерний и не устаю воздавать хвалу российской бюрократии. Всяк служивший в империи человек — от уездного писаря до генерала свиты Его Императорского Величества — указан в справочнике дважды — в пофамильном списке и по ведомству, в котором служил. Что значительно облегчает поиск. А если учесть, что справочники одновременно выпускались в имперском, так сказать, масштабе, и в губернском, то найти искомую персону, служившую российской короне, не так и сложно.

Что и подтверждается: в «Адрес-календаре Российской империи за 1911 г.» прорезается мой дедушка: «Бузни Александр Николаевич, г. Тамбов, Акцизное управление, надворный советник».

Лезу в исторические справочники: «надворный советник» — гражданский чин VII класса. Самая серединка служебной лестницы между коллежским регистратором и канцлером, соответствующий воинскому чину подполковник, и обращаться к его обладателю следовало «Ваше высокородие».

В другом Адрес-календаре — Тамбовской губернии за 1914 год, с картой города и портретом губернатора, дед обнаруживается как казначей Физико-медицинского общества, проживающий в собственном доме на Кузьминской улице.

Мне снимают отчетливый ксерокс со старинной тамбовской карты, и я нахожу угловой дедушкин дом. Вот он!

Я был в нем дважды. Первый раз — совсем мелким пацаном, когда мы с мамой и сестрой Надеждой ездили на зимние каникулы в Тамбов. Запомнилось, как в заснеженной Москве, отстояв долгую морозную очередь, мы благоговейно заходили в Мавзолей, чтобы взглянуть на Ленина и Сталина. И я успел глянуть только на Сталина, лежащего в красивом френче с нашего краю — тут у меня с ноги слетел тяжелый валенок с галошей, и я запищал от страха потерять валенок в толпе, а затем пугаясь строгого дядьки, шагнувшего к нам навстречу из полумрака.

В первую поездку мне запомнилась красивая кафельная печка и заснеженный сад за окном дедушкиного дома. Мама с тетей Верой, схожие так, словно они были двойняшками, сидели на мягком диване вполоборота друг к другу, держались за руки и тихо разговаривали. Я катал по ковру лошадку с оторванным хвостом и прислушивался к разговорам взрослых: ничего интересного!..

Второй раз я был в этом доме на похоронах тети Веры, году эдак в 1971-м, и опять зимой. Улица уже называлась Астраханской (чуть позже ее повысят до имени революционера Антонова-Овсеенко), свистела метель, и в церкви, где отпевали тетку, было жарко натоплено, а на лбу у нее лежала бумажная полоска с непонятными надписями на старославянском, и хотелось скорее выйти на улицу: казалось, в гробу лежит мама.

Я еще расскажу о последнем визите в дедушкин дом и о запоздалом знакомстве со своим дядькой — дядей Борей, бывшим летчиком, прилетевшем на похороны сестры из Свердловска. Отставив палочку, он показывал мне, как фашистский «мессер» заходил в хвост его транспортного «дугласа», а потом мы спускались с ним в глубокий сухой подвал, где на полках лежали бутылки золотого яблочного сидра с сургучом на пробках, пылились старые корзинки, посылочные ящики и прочая дребедень, о которую мы спотыкались, пробираясь к дверце потайной комнаты, о которой дядя Боря помнил с детства и которую решил мне показать…

Пока же я ставлю жирную карандашную птицу на карте возле дедушкиного дома и с наслаждением обследую увесистый Адрес-календарь Тамбовской губернии за 1914 год.

Губерния представлена так, что в ней хочется поселиться и жить. Хочется стать тамбовцем. Темнеют портреты: архиепископа Тамбовского и Шацкого Кирилла; тамбовского губернатора Ал. Ал. Салтыкова; губернского предводителя дворянства князя Ник. Ник. Челокаева.

Население Тамбова на 1914 год — 70 тыс. человек.

Уездный предводитель дворянства — коллежский асессор Александр Иванович Сатин. Проживает: Арапская улица, дом Полубояринова, тел. 269. Музыка русской провинции ласкает слух.

А сколько обществ в Тамбове! И какие!

Общество правильной рыбной ловли. Председатель — надворный советник Михаил Александрович Владимиров. Звучит так, что сразу понимаешь: правильный человек. Сидит на бережку реки или озерца с удочкой и тихо, с удовольствием, ловит рыбу. На рыбалке не пьет, динамит в воду не швыряет…

Общество взаимного вспоможения ремесленников. Председатель правления — крестьянин Иван Никитич Иванов. Обстоятельность в его имени, добропорядочность. Но и сметка крестьянская налицо — Никитич…

Общество поощрения рысистого коннозаводства. Президент общества — губернатор Ал. Ал. Салтыков.

Сельскохозяйственное общество, Общество пчеловодов, драматический кружок с вакантной должностью председателя.

Серафимовский союз русских людей на Дворянской улице, в доме Пятиримовской гимназии. Товарищ председателя — протоирей отец Сергей Дмитриевич Бельский.

А вот «благотворительные учреждения».

Городской ночлежный дом имени ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II (Дубовая ул., 35).

Дом трудолюбия, Работный дом. Александровские ясли при Ольгинском трудовом убежище (Предс. правления — жена подполковника Надежда Владимировна Тенис, проживающая в собств. доме на Дубовой улице).

Земский ремесленно-воспитательный приют.

Нарышкинский приют для арестантских детей.

Тамбовское училище для слепых детей.

И еще столько же разного и занимательного.

Хочется поселиться где-нибудь на Дубовой улице и правильно ловить рыбу в тихой речке Цне под руководством надворного советника Михаила Александровича Владимирова, поощрять рысистое коннозаводство в компании с губернатором Салтыковым, стать членом общества пчеловодов, попробовать занять вакансию председателя драматического кружка и жертвовать деньги училищу для слепых детей, ремесленно-воспитательному приюту, приюту для арестантских детей и Городскому ночлежному дому имени Императора Николая II… Хочется вступить в физико-медицинское общество, где председательствует врач, действительный статский советник Федор Васильевич Сперанский, а казначеем — мой бородатый дедушка, инженер-химик Александр Николаевич Бузни (именно так — «инженер-химик», без указания чина). Хочется слушать обстоятельные доклады «О мерах по противопожарной безопасности при проведении народных сборищ и гуляний», «О статистике отравлений спиртами в Тамбовской губернии», «Об исследовании геологического строения берегов реки Цны и ее ранней принадлежности к бассейну реки Дон»…

Вот дедушка в коричневом сюртуке выходит к кафедре, проводит смуглыми пальцами по окладистой бороде, раскрывает тетрадь в черной коленкоровой обложке и начинает: «Милостивые государи, коллеги!..»

Придвигаю другую стопку книг и отправляюсь с юго-востока Российской империи на северо-запад — в Виленскую губернию. Просто так, наудачу! А вдруг?.. Шелестят пожелтелые страницы.

В «Адрес-календаре Виленского генерал-губернаторства на 1868 г.» Каралисов нет. В «Памятной книжке Ковенской губернии за 1897 г.» нет…

Набираюсь терпения и сплошняком просматриваю «Памятную книжку Виленской губ. за 1852 г.», раздел «Фабриканты, мастера-ремесленники».

Н-да… Не видно моих предков среди врачей, аптекарей, владельцев книжных лавок, типографий, литографий, не было их в кофейных домах, винных погребах, трактирах, водочных магазинах, модных магазинах, в галантерейных лавках, среди торговцев фарфором и стеклом, не было в железных рядах («насупротив Ратушного бульвара»), в банях и ванных заправляли иные фамилии, не владели они дровяными складами, не пекли булки и не занимались гальванопластическими работами, не являлись белошвейками, гребенщиками, драпировщиками, жестянщиками, каретниками, колбасниками, колесниками, красильщиками, кровельщиками, кузнецами, механиками (там заправлял одиночка Миллер), не работали медниками и лудильщиками, меховыми мастерами, резчиками печатей (опять одиночка на весь город — Нидерланд, в доме Миллера, в Немецкой), не являлись Каралисы сапожниками, скорняками, слесарями, столярами, седельниками, токарями, хлебниками, часовых дел мастерами, шапошниками и шляпных дел мастерами, а также штукатурщиками и щеточными мастерами…

Если мои предки по отцу из прибалтов, то чем же они занимались?

Крестьяне?

На всякий случай сую свой нос в родословные книги дворян прибалтийских губерний. Смотрю отдельные списки дворян с 1725 года. Листаю «Родословную книгу дворян Виленской губернии за 1841–1861 гг.» и Ковенской губернии за отдельные годы. Шиш! Нет такой фамилии.

Не дворяне, не мещане… Значит, из крестьян мои предки?

С крестьянами, уверяют знающие люди, все гораздо сложнее. Надо сплошняком просматривать алфавитные списки землевладельцев западных губерний. Эти книги плохо сохранились, и в наших питерских библиотеках и архивах представлены далеко не все справочники. Наищешься!..

Томясь от нетерпения, звоню в Тамбовский исторический архив, и Татьяна Анатольевна Ляпина, готовящая для меня справку, сообщает, что нашла дореволюционный послужной список деда.

Ура!

Скрывая волнение, прошу продиктовать основное. Жду, пока она принесет дело. Торопливо записываю.

Происхождение — из дворян Бессарабской губернии. Имений не имеет. Родственников в Бессарабии не знает.

Дальше мне ровным голосом сообщают, что в августе 1890 года дед женился первым браком на некой Марии Ивановне Полыневой, дочери капитана, от которой имел сына Леонида и дочь Ксению.

Постойте, постойте, прошу я. И под шорохи в телефонной трубке пытаюсь сообразить: да мой ли это дедушка? Мою бабушку звали вовсе не Марией Ивановной, а Прасковьей Петровной, и дедушкины дети суть: Александра (моя мама), Борис, Вера и Валентина.

Прошу посмотреть место жительства и работы. Все совпадает: собственный дом на Кузьминской улице, надворный советник, заведующий губернской химической лабораторией акцизного ведомства…

— Ваш, ваш, — посмеивается в Тамбове Татьяна Анатольевна. — Других Бузни у нас нету. Ну, так что? Будете оплачивать, и я готовлю справку? Тогда сегодня высылаю счет…

— Высылайте, — обреченно говорю я.

Первый брак? А наша бабушка — вторая жена? Почему же мы об этом ничего не знали? И вновь вылезшее дворянство деда! Может, он действительно из бессарабского клана Бузни?

Или произошла какая-нибудь большая-пребольшая путаница?

Вечером я делюсь по телефону сомнениями с милейшим Феликсом Моисеевичем Лурье, писателем-историком, и на следующий день по его совету беру в Библиотеке Академии наук биографический словарь «Деятели революционного движения в России. Восьмидесятые годы». Феликс Моисеевич, написавший книгу о лидере народовольцев Андрее Нечаеве, полагает, что мой дед-революционер вполне может оказаться в этом внушительном справочнике, изданном Обществом политкаторжан в 1933 году.

Так и есть! Деду посвящена целая статья.

В ней говорится, что Бузни Александр Николаевич, дворянин Бессарабской губернии, сын чиновника, гимназист Каменец-Подольской гимназии, арестован 23 марта 1880 г. и привлечен к дознанию по делу о распространении революционных прокламаций (обвинялся в переписывании оных). Киевским военно-окружным судом приговорен к лишению всех прав состояния и к ссылке на житье в Иркутскую губернию, но по ходатайству суда при конфирмации приговора Киевским генерал-губернатором наказание заменено месячным тюремным заключением. По распоряжению департамента полиции подчинен негласному надзору по подозрению в принадлежности к подольской группе партии «Народная воля».

Значит, дедушка все-таки из дворян! Ваше высокородие, господин революционер!

С моими предками не соскучишься.

В конце статьи упоминалась газета «Киевлянин» за 1880 год, освещавшая ход суда над моим дедом. Вернув справочник, я взбежал по лестнице в газетный фонд.

«Киевлянин» оказался в наличии, только принести его мне пообещали через полчаса. В буфете, поедая горячие сардельки с винегретом, я принялся недоумевать: что за власть была в Российской империи? С одной стороны — все забюрокрачено, все предусмотрено, с другой — полнейший розовый либерализм, словно и не император сидит на троне, а милейший доктор Айболит: человека несколько раз прихватывают с революционными шалостями, грозят сослать сначала в ледяную Иркутскую губернию, затем в стылую Вологду, но прощают, возвращают к семье и месту прежней службы и не забывают повышать в чинах, да так, что к пятидесяти годам дед — надворный советник, считай — подполковник.

Статья в «Киевлянине» подсказала мне две версии происходившего: либо процветал либерализм, либо взяточничество и покровительственность, именуемые в наше время блатом или коррупцией.

Судите сами.

«Вчера в Киевском военно-окружном суде под председательством генерал-майора Гиренкова … слушалось дело о сыне титулярного советника Василие Казанском, 22 лет, дворянине Дмитрии Пршибисове 19 лет; дворянине Александре Бузне 19 лет и дворянке Елене Мошинской 18 лет, обвиняемых — первые двое в составлении прокламаций, возбуждающих к бунту и неповиновению верховной власти и в распространении их и в расклеивании на столбах, вторые в переписывании прокламаций, зная цель их составления.

В 12 часов были введены в залу заседания подсудимые, на вид почти дети. Казанский смотрит солиднее других, он среднего роста, каштановые волосы, едва пробивающиеся борода и усы; Пршибисов — блондин, без усов и бороды, смотрит из-подлобья, выражение лица какое-то тупое, производит крайне неприятное впечатление, говорит в нос. Бузня — мальчик, бывший гимназист 7-го класса, сильный брюнет с чрезвычайно смуглым цветом лица. Мошинская не в арестантском платье, находится на свободе, одета весьма прилично, говорит едва слышно, держит себя скромно. Бузня грызет ногти и карандаш, причем отплевывается и вообще имеет такой вид, как бы все происходящее на суде его не касается. Казанский и Пршибисов, напротив того, пересмеиваются друг с другом, приходят в веселое настроение от некоторых мест заключительного акта, читающегося секретарем.

Из обвинительного акта оказывается, что Казанский воспитывался в Каменец-Подольской и Киевской гимназиях и служил по вольному найму в канцелярии подольского губернатора, Бузня, бывший ученик сначала Кишиневской, а в последствии Каменец-Подольской гимназии, откуда исключен из 7-го класса после арестования. Мошинская граматна, но в учебных заведениях не была».

(Сохранена орфография оригинала.)

Трое дворянских детей и один сын титулярного советника попались с прокламациями. Может, они начитались передовой демократической литературы, может, с детства были окружены обидами родителей на верховную власть, может, захотелось острых нигилистических ощущений… Но что интересно, один из подсудимых — Василий Казанский, 22 лет, служил в канцелярии губернатора, куда берут, надо думать, не с улицы, а по личной просьбе: «Дорогуша, Иван Иванович, возьмите моего наследника к себе в канцелярию, — звучит за ломберным столиком под шорох мелков и карт. — А то совсем, знаете ли, разленился. Пора его к служению Отечеству подвигать…»

— Ты представляешь, елки-зеленые, дед-революционер был дворянином! — с порога сообщаю жене. — Ваше высокородие, господин революционер-народоволец! Это, которые потом Александра II кокнули. Юноши с горящими глазами!

— Дворянином?

— Ну, да. Прокламации размножал-переписывал. При аресте ключ от шкафа проглотил, в котором прокламации хранились. Хотели сослать в Иркутскую губернию, но отделался месяцем тюрьмы.

— Поздравляю! — кивнула жена. — Теперь понятно, почему Максим в детском саду проглотил оторванную от моей сумочки пуговицу, когда я хотела его наказать.

— В прадеда. Такой же бунтарь и хитрован. Так что, будьте любезны, достаньте из серванта праздничную посуду, и впредь прошу железными вилками наш стол не сервировать.

— А может, прикажете еще пельмени на золотом блюде подавать?

— Это перебор! Благородный муж, как говорил Конфуций, не должен есть досыта и жить в роскоши!

— Нам это, как я понимаю, не грозит.

Это мне опять вспоминают потерю в заработке в семнадцать с половиной раз. Ну, было дело, надоело тупо зарабатывать деньги, бросил — сколько можно к этому возвращаться?

Чтобы как-то поднять упавшее после разговора о деньгах настроение, я позвонил сестрам. Сначала младшей.

— Ну, что, дворянская внучка! Поздравляю!

— Может быть, однофамильцы? — с испугом сказала Надежда, выслушав мои новости. — Почему же мы ничего не знали?

— А потому, что дворяне были чуждым социальным элементом! Неужели ты не знаешь! За это могли и сослать, и расстрелять. Вот родители и хранили в тайне…

— А что Вера говорит?

— Еще не звонил ей. Ты своего Саню обрадуй.

— Да ну! — надулась сестра, словно я сообщил ей не о дворянстве ее деда, а о том, что ее нашли в капусте. Не нравились ей мои архивные поиски, ой, не нравились. — Вот когда получишь документы, тогда и скажу… А так что: испорченный телефон получается… Ты Вере позвони.

Я позвонил.

— Да какие, к черту, дворяне! — недовольно заговорила старшая сестра. — Я же помню, как отец рассказывал, что дед был голь-шмоль перекатная. Когда он приехал в Тамбов, у него ни кола ни двора не было… Нашли дворянина… Сейчас все хотят быть дворянами!

— Все правильно, — сказал я. — Грубое легендирование про голь-шмоль перекатную, а на самом деле — дворяне.

— Да ну! — отмахнулась сестра. — Не бери в голову.

Уже за полночь, позевывая, составляю письмо в Государственный Архив Республики Украина. Ссылаясь на статью в «Киевлянине», прошу поискать материалы по делу о молодежной народовольческой группе в Каменец-Подольске, распространявшей листовки, «возбуждающие к бунту и неповиновению верховной власти».

10. Стечение обстоятельств

Поэзия не в том, совсем не в том, что свет

Поэзией зовет. Она в моем наследстве.

Чем я богаче им, тем больше я — поэт.

Я говорю себе, почуяв темный след

Того, что пращур мой воспринял в древнем детстве:

— Нет в мире разных душ и времени в нем нет!

И. Бунин

Обстоятельства жизни моих предков стали стекаться в исследовательский невод, словно в нем подавал подманивающие сигналы некий ультразвуковой генератор. Возможно, моя душа излучала какие-нибудь флюиды, и молитвы за предков доходили до кого следует. Не знаю. Но улов пошел косяком.

Вскоре я получил письмо от двоюродного брата, доктора технических наук, Юры Хваленского из Обнинска. Еще недавно он директорствовал в секретном НИИ, занимался космической экологией, объездил весь мир, включая Экваториальную Африку, а теперь, достигнув пенсионного возраста, сдал должность и продолжал почти бесплатно тянуть упряжку своей научной темы, ездил на космодром в Плесецк и увлекался рыбалкой во все времена года.

Дед Бузни был у нас с ним общий — и ему родной, и мне родной, а наши ушедшие матери были родными сестрами, удивительной похожести и красоты.

Письмо было отправлено из Обнинска еще до моего разговора с Тамбовским историческим архивом. Двоюродный брат только въезжает в тему и ничего не знает об приоткрывшемся дворянстве деда.

Кроме общих похвал моему усердию в добывании генеалогического материала и обещаний помочь в распутывании любых историко-семейных клубков, Юра прислал ксерокопию из научного дневника деда, имеющую отношение к родовому поиску. Вот что записал наш предок в начале двадцатого века в тетрадь с черной коленкоровой обложкой:

«У меня хранится редкий экземпляр фотографии дагерротипии, сделанной в 1844 г., вероятно, в Варшаве, на котором сняты моя мать еще очень юной девушкой и ея родители. Еще до сих пор при отраженном свете на этой фотографии ясно видны все натуральные цвета красок, переданные с удивительной нежностью оттенков. Попробовать самому изготовить дагерротипии на медных посеребренных пластинках».

Юра комментирует: «Отсюда следует, возможно, какой-то польский вклад в родословную. Кроме того, моя мама говорила моей жене Лиле и о румынском вкладе (как сейчас выяснилось). Фотографией дед увлекался очень серьезно. От него оставался большой фотоаппарат, что-то вроде фильмоскопа для просмотра, и большое количество слайдов на стеклянных пластинках. Все это пропало. Докурочивали мы с братом…».

Эх! Сколько бы изобразительного материала мы сейчас имели — сказка! И смутно вспомнились рассказы матери, что дед-химик в молодые годы бывал в каких-то экспедициях, и был у него «волшебный фонарь», которым он показывал своим детям разные красивые виды.

Спасибо, Юра, за ценную информацию!

Мне только показалось, что цветное фото было изобретено позднее 1844 года, и я открыл БСЭ и посмотрел статью «Дагерротипия». Мои сомнения оказались напрасными: действительно, уже в самом начале 1830-х годов француз Дагер изобрел первый в мире способ фотографирования. Тщательно отполированная серебряная пластина окуривалась в закрытом ящике парами йода, в результате чего получалась светочувствительная пленка йодистого серебра, которую помещали в камеру-обскуру с линзой — фотоаппарат того времени. Фотографировали долго, зато выходило хорошо — проявив скрытое изображение парами ртути, получали цветное изображение из серебряной амальгамы…

Этой камерой-обскура и была снята в Варшаве моя прабабушка в 1844 году! Многое я бы отдал, чтобы иметь этот снимок…

Из дневниковой записи деда я сделал ценный вывод: его мама, снятая в 1844 году «еще очень юной девушкой», родилась приблизительно в 1830 году. И согласился с соображениями кузена относительно возможного «польского вклада в родословную», ибо в своем дневнике дед не гадает, в каком европейском городе сделана фотография, а лаконично пишет: «вероятно, в Варшаве», что подразумевает солидную долю определенности, связанную, как мне показалось, с известным ему местом жительства.

Далее брат писал: «Дом в Тамбове, на Астраханской улице, дед строил по собственному проекту примерно в 1908–1910 гг. Он был построен из стоякового дерева и обложен кирпичом. В нем было семь комнат + ванная+ туалет. Земельный участок в полгектара. После смерти деда три комнаты + ванная+ туалет были проданы с соответствующей долей земли. Затем перед самой войной часть от проданной ранее доли была перепродана семье Волковых (две комнаты). Так дедовский дом стал коммунальным, с тремя отдельными входами — два входа с улицы и один — через двор. Мы ходили через улицу».

Меня заинтересовал термин «стояковое дерево», и я позвонил мужу младшей сестры, тамбовскому волку Саше Скворцову, решительному строителю, который, если верить его друзьям, произносящим за него тосты в день рождения, построил за сорок лет своего пребывания в Ленинграде-Петербурге чуток меньше, чем непоседливый Петр I, а может, и столько же.

Саша сказал, что «стояковое дерево» это термин, не имеющий строгой технической характеристики, как выражение типа «красна девица». Это значит, что лес, пошедший на строительство дома, был отборный, «самолучший», как выразился Скворцов. И тут же усомнился, что дом на Астраханской улице, откуда он и повел под венец мою сестру, приехавшую в Тамбов для ухода за заболевшей тетей, был выстроен из такого отборного дерева.

— Так Юра Хваленский в письме пишет, — напомнил я. — Он там родился и вырос…

— Не уверен, — сказал зять Скворцов. — Ты сам-то этот дом видел?

— Да. Последний раз, когда дому было за шестьдесят. На похоронах тети Веры, мы с твоей Надеждой ездили.

— Не знаю, не знаю, — сказал Скворцов, которого я в повести «Мы строим дом» назвал Молодцовым, сохранив истинное имя Саня. — Сомневаюсь, что стояковый лес… Но то, что обложен кирпичом, это факт…

— Надо бы съездить летом в Тамбов, — предложил я. — Могилы предков, и все такое…

— Можно, — согласился Скворцов, у которого в Тамбове были похоронены родители.

Еще двоюродный брат писал:

«Когда-то, в 1960-х годах, мне удалось прочитать две опубликованные статьи деда. Одна была посвящена статистике отравлений спиртами в Тамбовской губернии. Во второй дед на основе геологического строения берегов реки Цны, на которой стоит Тамбов, доказывал, что ранее река Цна принадлежала бассейну Дона, а не р. Волги (Цна — Мокша — Ока — Волга). В последние годы жизни он писал большую работу по геологической классификации, которую закончил и отослал в Москву своему другу для издания. Что стало с работой и кому отослал — неизвестно.

В Тамбове живет старшая дочь Волковых, которые перекупили часть дома. А четыре года назад была еще жива подруга детства моей мамы Фаина Криволуцкая, которая знала деда и твоих родителей. Так что съездить вместе с тобой в Тамбов я готов».

Далее:

«По словам мамы, дед был очень строгий, но никогда не повышал голоса. В своем кабинете уборку делал только сам. Кабинет был всегда заперт и вход туда запрещен. Только за хорошие успехи или поступки разрешалось в виде поощрения детям тихо посидеть в его кабинете, пока он работает и ставит всевозможные опыты».

То же самое я слышал от своей мамы! Еще слышал про коллекцию минералов, которую дед при Советской власти отдал в музей, про золотой портсигар, хранивший пять папирос, после того, как дед бросил курить. Рассказывала мама и про то, как загремела в крапиву с французского велосипеда, когда отец учил ее ездить; и про лаун-теннис в короткой юбочке до колен (когда меня, десятилетнего, купив ракетку и мячик, отправила на летних каникулах учиться теннису на кортах Зеленогорского парка культуры и отдыха). Рассказывала про заповеди в доме деда: «Завтрак съешь сам, обед раздели с товарищем, а ужин отдай врагу», «Нет слова „не могу„, есть слово „не хочу„», «Кто рано встает, тому Бог подает», «Держи ноги в тепле, а голову в холоде», про гимнастику, которой дед заставлял заниматься детей и сам занимался.

При упоминании о золотом портсигаре и велосипеде мой батя поспешно вскидывал палец и напоминал о крестьянском происхождении деда-самородка и его дружбе с пролетарским преобразователем природы Мичуриным.

Про Мичурина матушка тоже рассказывала, точнее, про его дрессированную лягушку, что прыгала возле беседки и выходила к гостям.

В письме брата было и про Мичурина:

«При чтении лекций деда по садоводству, которые, на мой взгляд, не устарели и сейчас, обратил внимание на отсутствие подчеркивания особой роли Мичурина. Дед перечисляет его вместе с другими садоводами (и не на первом месте), от кого выписывал посадочный материал для маточного участка сада. В дневнике садоводства за 1931 год он пишет 29 апреля: «Мичуринские яблони сильно пострадали: некоторые ветки отсохли, но почки оживают и трогаются в рост».

До чтения его лекций у меня было другое мнение о Мичурине. Очевидно, сложившееся из школьных учебников и пропаганды».

Письмо двоюродного брата обнадеживало, что совместными усилиями мы соберем некую картину жизни предков. Брат обещал порыться в старых документах и фотографиях и написать еще.

Буквально через два дня из того же Обнинска пришла увесистая бандероль. Я аккуратно развернул шуршащую коричневую бумагу и взял в руки старинную книгу с кожаным корешком переплета: «Полное Собранiе сочинененiй Н.С. ЛЕСКОВА. Приложенiе къ журналу «Нива» на 1903 г. С.-Петербург. Издание А.Ф. Маркса».

Открыл книгу. На титульном листе стоял фиолетовый штамп «Александръ Николаевичъ БУЗНИ» и краснела карандашная надпись — «№ 309», очевидно, порядковый номер в личной библиотеке.

Полистал чуть тронутые желтизной страницы с поблекшими за сто лет буквами. Карандашные пометки, восклицательные знаки, осторожные подчеркивания. Дедушка, похоже, был вдумчивым читателем.

Осторожно полистал страницы. Под одним переплетом были собраны четыре тома: с 13-го по 16-й. Против каждого пункта в оглавлении стоял карандашный комментарий деда: «Замечательный очерк», «Интересный», «Курьезный рассказ», «Не важный», «Сносный», а рассказ «Ракушенский меламед» был снабжен безжалостной надписью «Эрунда!». Именно так, через «э». Я прочитал рассказ — наши вкусы совпадали.

И еще одно подчеркивание, почему-то произведенное дедушкой в самом начале романа «Смех и горе»:

«Семейный дом, в котором мы собрались, был из числа тех домов, где не спешат отставать от заветных обычаев»…

На полях рассказа «Воительница» напротив фразы «Тонет, так топор сулит, а вынырнет, так и топорища жаль» стоял увесистый восклицательный знак. Я несколько раз перечитал фразу, и теплая грусть вошла в сердце.

Вот откуда пришло в нашу семью это выражение — из книги Лескова!

Мне представилось, как смуглый бородатый дедушка рассаживает вокруг себя детей-подростков, садится в кресло с холщовым чехлом и не спеша открывает книгу: «Сегодня мы прочитаем рассказ литератора Лескова «Воительница». Кто начнет? Ты, Шурочка?» И моя будущая мама в платье со стоячим воротничком укладывает на грудь косу и берет у отца книгу. И потом они все вместе, включая младших — Бориса, Веру, Валечку, разбирают смысл этой фразы: «Тонет, так топор сулит, а вынырнет, так и топорища жаль» и, смеясь, подбирают примеры из общей жизни.

И нет уже ни деда, ни мамы, а книга осталась, явилась мне через сотню лет с карандашными пометками и пустяковыми, но милыми сердцу открытиями. И так трогательно стало, что защипало глаза.

Спасибо, Юра!

11. Пятый пункт и шестая часть

Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Народная мудрость

Поздним вечером, позевывая над книгой Феликса Лурье «Российская история и культура в таблицах», я открыл словарь терминов и стал просматривать раздел «Дворянство», имевший к нашей семье некоторое отношение уже несколько недель. Позевывал я не от скуки, а по причине хронического недосыпа и своей жадности — мне жаль было ложиться спать, не сделав еще какую-нибудь весомую находку.

И жадность исследователя была неожиданным образом вознаграждена. Я листал книгу, разбираясь в тонкостях некогда почетного и ответственного звания.

Выяснил, что дворяне были исключительным сословием — только они могли владеть живыми душами и землями, не подлежали физическому наказанию, судились особым судом и имели внутри своего сословия некий разряд, говоривший понимающему человеку многое. Место внутри сословия, знатность фамилии, определялась частью Дворянской книги, в которую вносился род. Предки моей матери были внесены в шестую часть Родословной книги. Шестая часть — не первая часть, и этим все сказано. В первой понятно кто — отличники и передовики дворянского фронта: графы, князья, господари, думал я, шелестя страницами. А у нас шестая…

Однако, читая дальше, я обнаружил, что дело обстоит несколько иначе. Точнее, совсем наоборот.

В шестую часть Дворянской родословной книги записывались дворяне — представители старинных боярских родов. Столбовые, так сказать, дворяне.

Я даже выкурил две сигареты подряд, не веря прочитанному, и сбегал за своими бумагами, чтобы убедиться, в эту ли дворянскую гвардию был зачислен мой дед-химик. Оказалось — в эту! Последние стали первыми.

Вот тебе и молдавский Ломоносов!

Я изумленно покряхтел и стал читать дальше.

Выяснилось, что в низший, первый, раздел ДРК попадали по личному пожалованию сюзерена. Я понял так: выпили накануне с царем-батюшкой, услужил ему, а утром тебя наградили. «Петька, где ты там! Записывай — порутчика Фому Бунчукова, язви его в душу, перепил царя, пожаловать за особые заслуги дворянством с отнесением в первый раздел Родословной книги, да дать ему из казны деревеньку Ермилово со всеми проживающими там душами. Пущай паклю для моего флота в тех краях промышляет! И пошли ему сотню ефимков от меня». Так ли бывало дело, не ведаю, но так привиделось.

Во вторую часть записывали за отличие в военной службе.

В третью часть — за гражданскую службу.

Почему доблесть на военной службе ценилась ниже доблести гражданской, для меня загадка. Шпагой доблесть добывать или гусиным пером и шарканьем по паркету — разные вещи. Но государям было виднее.

В четвертую часть записывали иностранных дворян, перешедших в русское подданство.

В пятую попадали титулованные дворяне — князья, графы, бароны. Верх, казалось бы, мечтаний контрреволюционера.

Ан, нет — выше этой почтенной публики был еще дворянин шестого разряда.

Еще узнал я, что различий в правах и обязанностях у всех потомственных дворян не было. Но некоторые привилегии у пятой и шестой категорий имелись. Женщины недворянских сословий, вступая в брак с таким замечательным дворянином, получали права мужа, а дворянки шестой категории, выйдя замуж хоть за последнего гопника Российской империи, полностью сохраняли свои права.

Таким образом, смекнул я, моя бедная матушка была настоящей столбовой дворянкой.

Ни фига себе!

Я зашел в комнату жены и деликатно разбудил ее шелестом страниц умной книги.

— Ты вчера спрашивала, зачем народившемуся члену семьи нужно было собирать документы и подтверждать дворянство?

Жена разлепила один глаз (второй был прижат к подушке) и посмотрела на меня спокойно.

— Так вот, честно говорю — не знаю! Но оказывается, род Бузни — старинный боярский род! — я пощелкал пальцами по обложке книги. — Потомственные, так сказать… — Я стал объяснять ей преимущества записи в шестой раздел Дворянской Родословной книги. Молчание жены я воспринял как радостное волнение, граничащее с потрясением.

Жена выслушала, сдержала зевок и высунула из-под одеяла ладошку: «Поздравляю!»

Я подробно объяснил ей все тонкости дворянской классификации, чтоб понимала, в чем разница. А то некоторые спят и ни шиша не знают из истории родного государства.

Жена слушала. По выражению ее глаза я понял, что ей чертовски интересны тонкости сословных различий Российской империи.

— Тебе надо взять двойную фамилию, — зевнула жена, — Каралис-Бузни. Погаси свет, пожалуйста.

На следующий день я выдержал долгий немигающий взгляд полубандита, заехавшего напомнить о своих претензиях на помещение писательского Центра. И даже подавил его. Я представил себе, что в моем лице на него смотрит не кто-нибудь, а дворянин шестого разряда с горячей молдавской кровью, которую лучше не будить.

Полубандит вначале удивился моему дремлющему ответному взгляду, а потом стал отводить глаза. Ушел он обескураженный — я рассказал ему о ближайших планах Центра и предложил не думать о таких пустяках, как деньги:

— Есть вещи поважней, чем деньги, — напомнил я девиз, напечатанный на последней странице нашего буклета.

— Какие же? — нервно поинтересовался он.

— Родина, честь, будущее наших детей. У вас ведь есть дети? Могли бы и помочь петербургским писателям. Вы же хотите, чтобы ваши дети читали умные добрые книжки?

Он только хмыкнул.

А некоторые удивляются, зачем я ищу предков и смотрю в прошлое, вместо того чтобы ломиться вперед!

Вечером, после чая, я возился с собакой: натягивал Юджи кожу на морде и делал ее то китайским пекинесом, то совой. Юджи сама подсовывала мне морду: «Ну сделай еще как-нибудь…» Жена сказала:

— Я сегодня подумала: какая бы женщина обрадовалась, если бы ее муж по собственной воле стал получать в семнадцать раз меньше. Ведь у тебя выходило полторы тысячи долларов! В месяц! А сейчас у тебя в год столько не выходит.

Я сделал на Юджиной морде глаза-щелочки и развалил ее уши в стороны:

— Вот, скажи, Юджи: какая я красавица, посмотрите на меня. — Я подул на седые собачьи усы, чтобы Юджи оскалилась. — Что я могу сделать, если, судя по всему, у нас в роду никто в лавке не стоял.

— А тебе и не надо было стоять. Ты бы руководил, как раньше. И я уверена: фирма бы процветала. Но тебе стало неинтересно. И все!

Я пожал плечами, признавая справедливость ее суждений: да, стало неинтересно, что поделаешь…

Мне и впрямь стало неинтересно.

Все стремились вперед — к светлому будущему капитализма, меня вдруг потянуло в прошлое. Такие слова, как «банк, деньги, выручка, реализация», вызывали во мне чувство стойкой неприязни, а телевизионные рассуждения вечно улыбающегося министра финансов Лившица с комиссарским портретом предка на задней стенке кабинета о том, какие кредиты нам лучше брать у Америки, несколько раз заставляли меня взводить духовое ружье и жалеть, что оно всего лишь духовое, а Лившиц только кажется досягаемым для пули, на самом деле он пьет чай на своей просторной кухне подмосковного дома и рассказывает корреспондентке, какую он уважает музыку и какой аппаратурой пользуется: мне до него недострелить.

Мне стало неинтересно зарабатывать деньги: издавать и продавать книги, отгружать машины, принимать вагоны, считать по вечерам на диване выручку, запах которой приходилось истреблять пылесосом и одеколоном — деньги пахнут, и еще как! Может не пахнуть треха, но три миллиона в разных купюрах, пришедшие из розничной торговли в перетянутых резинками пачках, имеют устойчивый неприятный запах грязных рук.

Да, вначале мне было интересно налаживать издательское дело и книжную торговлю: искать авторов, художников, читать рукописи, ездить в типографии, оборудовать в просторном подвале оптовый склад, искать толстое оргстекло для перегородок, за которыми сидели бы сотрудники, устраивать стеллажи, закупать поддоны, тележки, налаживать вентиляцию, сигнализацию, делать кухню и бесплатное кафе для персонала, подбирать штат, объезжать книжные магазины для заключения договоров, привозить из Швеции микроавтобус, застеливать пол склада сладко пахнущим линолеумом, прорубать отгрузочное окно, добывать транспортер, делать подъездные пути, покупать столы и компьютеры… Был поначалу интересен и процесс образования потока денег — вот он тоненький, вот шире, вот превратился в мощную устойчивую реку. Но потом…

Когда мне было лет десять, а старшему брату Володе двадцать шесть, я впервые услышал от него фразу:

— Не интересно мне просто деньги зарабатывать! — Брат лежал на диване и диктовал среднему брату Юрке перечень электромонтажных работ по лоцманским и разъездным катерам, ремонтом которых он тогда занимался в морском порту. — Я могу написать себе денег, сколько хочу, — размышлял Володя, — это немецкие трофейные посудины, и расценок на их ремонт еще не придумали…

— Так давай и напишем! — подстрекал Юрка, подкручивая поршень китайской авторучки, чтобы она щедрее давала чернила. — Я могу еще два часа писать, а потом надо Валентину с работы встречать…

Володя равнодушно махнул рукой. Он тогда искал свое направление и поменял кучу мест работы, пока не устроился на завод «Геологоразведка», где и началось его восхождение как конструктора и ученого.

— Не интересно, — повторил Володя. — Я бы даже сказал, унизительно напрягать мои гениальные мозги для составления какой-то дурацкой сметы.

— Так напрягай мои, не гениальные, — предложил Юрка, работавший слесарем-сборщиком, — я уже некоторые позиции запомнил: например, «прозвонка старой электропроводки на предмет определения ее работоспособности…».

— Ладно, пиши последнее: ремонт электрооборудования шпиля и брашпиля. «Брашпиля» — в одно слово, вместе.

Еще Володя говорил, что скоро изобретет одну штуковину, за которую его пригласят в Швецию и дадут премию имени дядьки, который придумал динамит. И тогда он подарит каждому по машине, новому пальто, маме — самую лучшую шубу, отцу — катер, чтобы ездить на рыбалку, а мне — велосипед с моторчиком…

Я не претендовал, как брат, на Нобелевскую премию, но литературных лавров, хоть самых мелких — в виде книжечки или рассказа в журнале, хотелось. Время-то уходило! И наступил день, когда работа ради денег, которые приносила мне книжная торговля в виде десяти процентов от оборота, стала казаться глупой затеей…

12. Зеленогорск, лето

Воскресение предков зависит от нас.

Ф. Достоевский

Блестит на солнце пушистый газон. Трава такая, что уронишь чашку — она только подпрыгнет. Две большие яркие пачки газонных семян подарил мой однофамилец Димитриус.

Голландская трава, подаренная греком, живущим в Швеции, густо растет на земле бывшего Великого княжества Финляндского, и русский человек со странной фамилией Каралис раз в неделю косит ее американской бензокосилкой «Джонсеред». На русском человеке японская кепка-бейсболка с надписью «Honda», болгарская майка с гербом британского университета, шорты с лейблом «Universal», пошитые в России, а на слегка кривоватых ногах — синие китайские кроссовки и длинные белые носки государства Беларусь.

Конвергенция, о которой мечтали либералы, спустилась на нашу грешную (или святую?) землю.

Я все никак не могу понять, какая у нас земля — грешная или святая? В одних газетах пишут, что земля наша грешная, и мы виноваты перед всем человечеством; в других — святая, и что, дескать, только у нас еще теплятся истинные ростки гуманизма, которые со временем покажут всей планете настоящую кузькину мать. Никак журналисты и философы не придут к единой точке зрения. Что говорить про нас — простых смертных.

А я считаю, что земля как земля, — нам ли быть в печали?

Я прохаживаюсь по каменным плиткам дорожки, рассекающей газонное поле, обещаю собаке поиграть с ней чуть позже и пытаюсь думать о нескольких вещах сразу. Думается не ахти как.

В голову лезут и письма из архивов, привезенные женой из города, и недавний разговор со старшей сестрой, касающийся происхождения нашей семьи, и размышления, что будет завтра, если господин Колыванов в очередной раз произнесет: «Повторяю, вы должны мне двадцать тысяч зеленых!»

Может, убить его, к чертовой матери, из пневматического ружья точным попаданием в глаз отравленной пулей, и все проблемы улягутся? Сколько можно страдать из-за общественных дел и ждать, когда бандиты сделают тебе какую-нибудь серьезную бяку?

Надо работать на опережение.

Наловить в районе старого финского кладбища гадюк, дать им накусать стеклянную планочку, помазать свинцовую пульку ядом, и потом этой пулькой — прямо в бесстыжий глаз Колыванова. Ты хотел получить с бедных писателей двадцать тысяч долларов? Получи и распишись, пока еще вторым глазом видишь! Бабах! Колыванов падает замертво, я вызываю милицию и объясняю, что… Н-да… И что я им объясняю? Что стрелял для спортивного интереса отравленными пульками по мишени, но тут вбежал вымогатель Колыванов и подставил под выстрел свой бесстыжий глаз?

Пневматическое ружье, похожее на десантный автомат с укороченным вороненым стволом, я купил на всякий случай.

Вид у ружья был столь лихой и устрашающий, словно оно стреляло не одиночными пульками-дробинками, а могло строчить до бесконечности и бить снайперскими ударами при помощи оптического прицела — мушка, взятая в кольцо цилиндрика, придавала ружью вид особо точного оружия. Ружье считалось спортивным оружием, но из него можно было пробить навылет консервную банку или разнести пивную бутылку на расстоянии ее видимости. После выстрела из ствола взвивался приятный дымок от сгоревшей ружейной смазки, и, казалось, этот снайперский автомат стреляет настоящими пороховыми патронами. Приятная тяжесть оружия в руке, о которой писал Хемингуэй…

Странно реагировала на ружье Юджи. Едва я брал его в руки, она начинала скалиться, метаться вокруг меня, отрывисто гавкать и пыталась укусить вороненую трубку ствола. Она словно просила оставить ружье в покое, а когда я его вскидывал и целился, взвывала, как по покойнику. Странно…

Раньше она никогда не видела оружия, кроме игрушечного, с которым сын в детстве бегал по квартире. Что это? Генетическая память служебной собаки?

В собачьей школе, куда я водил Юджи, мы до задержания вооруженного человека не дошли — у нее началась пустовка, взбесившая всех кобелей в группе, и нас попросили сидеть дома. Но что удивительно: после моего первого пробного выстрела из ружья, она стала облаивать пахнущую теплым маслом железяку, словно хорошо знала, для чего она предназначена, и просила меня не шутить с этим опасным предметом.

Современные немецкие овчарки, завезенные к нам из Западной Европы, — особые собачки. С блестящей родословной, красивые в своем чепрачном окрасе, умноглазые — они выводились для охраны домов, дач, складов, ферм, и в их задачу входило засечь своими длинными торчащими ушами-локаторами, горящими глазами и влажными ноздрями чужака, приблизившегося к забору. Обнаружить его и облаять. Напугать своим хрипящим лаем, вставшей дыбом шерстью, остановить или прогнать.

Задержание преступника в демократической Европе — прерогатива полиции.

Инструктор сказал, что «немцы» — это не наши бесстрашные восточноевропейские овчарки — мощные Русланы, Джульбарсы и Мухтары, чье огромное гавкающее стадо несло службу на погранзаставах и за колючей проволокой лагерей.

В начале девяностых конвейер отечественного собаководства сбавил обороты, и границы открылись не только для людей, но и для собак. Какого только четвероногого брата не завезли в Россию! И бультерьеров, и одышливых мопсов, и веселых пятнистых лабрадоров, выведенных много веков назад для сопровождения карет герцогов или маркизов, и хрипящих на поводке уродцев с добрыми глазами… Всяк хозяин смог выбирать себе друга по нраву, характеру и даже внешней похожести.

И вот моя немецкая овчарка с германскими и швейцарскими дедами, венгерскими бабками и только одной русской матерью воет на ружье и пытается его укусить. Я не учил ее этому, и в собачьей школе не учили, но она словно извиняется, что не может не лаять, и лает, наскакивает, пытается кусать вороненый ствол, недовольно повизгивает… Генная память? А почему бы и нет?

…С утра пораньше в нескольких метрах от нашего забора открывается лечебный пункт под открытым небом. Мат-перемат, похмельное дрожание рук, визгливые споры… Сейчас компания выпьет, начнет делить какой-нибудь заныканный пузырек, в итоге все раздерутся, а собака будет грохотать лаем и мешать мне работать. Кроме того, каждую весну и осень мы с сыном носилками выносим с этого пустыря мусор и зарываем в яму…

Нынешнее поколение местных пьянчуг мне незнакомо. Почти все мои сверстники, увлекавшиеся спиртным, давно лежат на красивом лесном погосте, где по высоким соснам и елям скачут белочки, а в Троицу, не переставая, скрипит колодезный ворот, и весь Зеленогорск гуляет за просторными оградами могил. Это следующий призыв на тот свет, и лица их еще не примелькались.

— Алё! Господа! — командирским голосом кричу я через забор и, дождавшись внимания, предлагаю компании перебраться за дорогу, в давно загаженный лесок. — Вот туда, пожалуйста! — по-ленински указываю я ладонью.

— Да пошел ты! — отмахивается компания, позвякивая пузырьками — Лучше шавку свою убери, задолбала, блин!

Холка у Юджи встает дыбом, да и у меня, похоже, тоже. Собака с рычанием мечется вдоль забора, я решительно выношу из дома ружье. Юджи тут же сменяет гнев на просительное привизгивание, пытаясь в традициях европейского либерализма остановить хозяина от самосуда. Ей невдомек, что с таким гуманным подходом местные алкаши, устроившие в кустах распивочную и опочивальню, скоро будут в шесть утра будить нас развязным голосом и спрашивать стаканчик, лук на закуску или пятерку до завтра.

Вот краснолицый усач, покачиваясь, подходит к забору и без стеснения расстегивает ширинку.

Я взрываюсь.

— А ну пошел вон! — спустившись с крыльца под жалобный лай собаки, целюсь прямехонько в его уд. Вид у ружья внушительный, намерения мои понятны.

— Не надо, не надо! Я ушел! — Он испуганно разворачивается и торопливо несет журчащий крендель струи прочь от нашего забора.

Я спускаю для острастки курок, и дробинка чмокает сырую землю в метре от компании. Теперь Юджи бегает вдоль сетки забора и дает понять, что если она сейчас найдет дырку, то полетят клочки по закоулочкам. Я вновь резко взвожу рычаг пружины и вставляю дробинку.

Компания вскакивает и, матерясь, торопливо рассовывает по карманам аптечные пузырьки. Только действуя решительно и беспощадно, можно отвадить алкашей от распивания возле моего забора настойки боярышника. Я целюсь в груду пустых коричневых бутылочек возле старого валуна и спускаю курок: «Дзинь!» Вновь взвожу затвор и вставляю пульку-дробинку. Причем молча и не спеша — так легче сойти за непреклонного психа.

Компания хрипло матерится, обещает устроить мне веселую жизнь и поспешно освобождает полянку, где в детстве я с соседскими дачниками играл в штандер и «картошку».

Я несу ружье в дом, и Юджи продолжает жалобно лаять на него. Генная память!

…С некоторых пор и я стал чувствовать ее толчки — они приходят неожиданно и стихийно. Они уносят меня во времена седой старины, одаряя роскошными картинами битв и степенных событий.

Рядом с домом — дуб, посаженный родителями в год моего рождения. Меня тянет касаться лбом его шершавой коры, обнимать ствол, и когда я валяюсь в газонной траве под его кроной, ко мне приходят видения прошлого, словно корни дерева, как некие датчики-провода, высасывают их из памяти земного шара. Это странное свойство дуба, посаженного моими родителями почти пятьдесят лет назад, я заметил давно и держу в секрете…

Неподалеку от дуба мы с женой посадили несколько кустов белых роз и оставшиеся от моей матери особые тюльпаны — с запахом, прятавшиеся в траве по углам участка. Тюльпаны пахли слабо, как выдыхающиеся духи в открытом флаконе, но пахли… Мать привезла эти тюльпаны с селекционного участка деда, из Тамбова. Она привезла их сразу после войны, когда деда уже не было в живых, а наша многодетная семья получила в Зеленогорске, тогдашних Териоках, участок под огород и строительство дачного домика.

С газоном бился три года. Подаренная шведским греком-однофамильцем трава взошла быстро, оказалась темно-изумрудного цвета и чрезвычайно густой. После стрижки футбольный мяч отскакивает высоко, но, пущенный накатом, ослабевает в своем движении и останавливается на середине поля.

Сбылась мечта идиота, насмотревшегося за границей на чистоту и порядок! Теперь хожу босиком, но приглядываюсь, чтобы не вляпаться в собачьи колбаски, которые Юджи без всякой системы может оставить на ухоженном газоне.

Казалось бы — овчарка! умнейшая из пород, а ведет себя, как поросенок: кто же гадит посреди лужайки! Отойди к забору, заведи себе специальное гадкое место и присаживайся там с выражением глубокой отрешенности на своей черно-рыжей собачьей морде. Сколько раз подводил ее за ошейник к месту экологического преступления и проводил воспитательные беседы — вроде, всем своим понурым видом дает понять, что сплоховала, и обещает не повторять ошибок. Под моим бдительным утренним надзором отбегает к дальним секциям забора, хрустит сухим малинником, поглядывает на меня: «Видишь, хозяин, выбираю место, как ты учил!», но ослабишь контроль, не доглядишь, и быстро навалит возле вишневых деревцев или одинокой яблони, где я брожу вечером, поглядывая, как учат философы, на небо и пытаясь обнаружить в своей голове глубокие умные мысли.

Нет, не поеду я в лес ловить гадюку и не буду стрелять ядовитой пулей в Колыванова, бывшего тележурналиста, а ныне крупного бизнесмена, втянувшего меня, как мальчишку, в разборки по поводу помещения, которое мы после него взяли в аренду у города. Пусть лучше я паду от руки постперестроечного наймита, чем мои потомки будут страдать от мысли, что их предок подстрелил в бандитских разборках человека.

Если паду я, стрелой пронзенный, то моим именем, возможно, назовут улицу или сразу две — в Петербурге и в Зеленогорске, на малой родине. Или поставят бюст на пыльной привокзальной площади, убрав неработающий фонтан, в котором я купался с окрестными пацанами в начале пятидесятых. Вот он, герой, принципиально не заплативший криминальным структурам двадцать тысяч долларов, которые они требовали с него за неотделимые улучшения помещения. Он создал Писательский клуб, Центр современной литературы и книги, в то время как все только охали да ахали по поводу сгоревшего особняка Шереметева, где размещался Дом писателя им. В.В. Маяковского. Взгляните на его решительное, но хитроватое лицо, обратите внимание на упрямую морщинку между бровей — это он послал подальше бандитов, предварительно усыпив их бдительность серией трехлетних переговоров.

Да, с этим Колывановым тоска. Теперь грозится продать долги людям более простого и линейного мышления. Поговаривают, он вообще собирается сваливать в Америку. Знающие люди объяснили, что продажа долгов ничего хорошего мне не сулит — придут отморозки и скажут: «Ты нам должен двадцать тысяч зеленых! Если не отдашь через неделю — включаем счетчик, по проценту в день! Понял, нет?»

И это при том, что я ему ничего не должен — ни по закону, ни «по понятиям».

И он, прекрасно зная об этом, имеет нахальство третий год трепать мне нервы, понимая, что у моего некоммерческого детища только одна «крыша» — закон, о котором даже милиция стесняется говорить всерьез… На испуг пытается брать, скотина. Но теперь меня, пожалуй, хрен возьмешь…

Я ложусь на траву под дубом с его корнями-датчиками, глубоко уходящими в глинозем Карельского перешейка, глажу собаку, которая тут же укладывается рядом, и думаю о том, что мой тамбовский дед Бузни никак не мог предвидеть, что выведенные им пахнущие тюльпаны окажутся на неведомом для него участке земли, столь ценимом его потомком.

Не мог знать профессор Бузни и другого: как погибнет в сорок третьем восемнадцатилетним пареньком его первый внук Лев при форсировании Днепра, как погибнет в пятидесятом на геодезической практике его второй внук — курсант арктического училища Бронислав, как умрет в пятилетнем возрасте из-за врачебной ошибки в голодном сорок восьмом внук Сашенька, названный в его честь… Не мог знать степенный Александр Николаевич и про блокаду Ленинграда, которую переживет его любимица Шурочка с малыхой-дочкой на руках, отправив старших детей в эвакуацию, а ее усатый муж Колька Каралис будет гонять под обстрелом поезда в осажденный Ленинград, и в сорок шестом получит двадцать соток земли вместе с финским погребом, в котором и будет жить, сняв с него земляную засыпку, вместе с Шурочкой и детьми, пока не выстроит домик из двух комнат и веранды.

Бруски с остатками маскировочных пятен, которые он вывезет с линии Маннергейма и, сбив скобами, сложит на участке, разворуют в первую же зиму, и домик придется строить лет пять из случайного материала.

Не мог дедушка при всей своей учености знать про участок в бывшем Великом княжестве Финляндском, на котором теперь растут его пахнущие селекционные тюльпаны и лежит в раздумьях неведомый ему внук с овчаркой Юджи, собираясь докопаться до его прошлого.

Я поглаживаю собаку и пытаюсь прикинуть, часто ли закончившим свой земной путь разрешается узнавать о земных делах? Только ли в Духов день, когда души усопших спускаются на землю? Или чаще? И если чаще, то от чего это зависит? И в каком, так сказать, объеме дают сводку о земных делах? Вот, например, знает ли мой бородатый дедушка Бузни, что я ищу следы его жизни, и как он относится к моим розыскам?

Надеюсь, одобрительно.

И еще думается о том, что без предков мне не хватает исторического пространства — ну кто я без них: комар, родившийся на один день? листочек, унесенный ветром?.. Понятно, что не нами все началось и не нами кончится…

Ведь народ — это не только сто пятьдесят миллионов людей, живущих в данное время. Это и миллиард праотцов, оставивших нам страну, и миллиард потомков, что будут жить в грядущие века.

Вот так! Знай наших!

Мысли мои убегают к письменному столу, столешницу для которого я сотворил из просторного листа древесно-стружечной плиты, облицованной дубовым шпоном.

Этот лист мне завез племянник Димка, родившийся в то лето, когда умерла мама. Он привез его на багажнике «жигуленка», сейчас ездит на «мерседесе». Толковый вырос парень и не бандит — лет восемь с напарником поднимал из руин заброшенный завод, и сейчас выпускает лучшую в городе краску, шпаклевку, делает на заказ двери и окна, торгует сантехникой и гипроком. Не завод, а целый город. «Вот, дядя Дима, — сказал тогда племянник Димка. — Точно по размеру, как заказывали. Мы могли бы вам и стол сделать, но вы же не хотите…».

Все уместилось на столе-аэродроме: компьютер, телефон, лампа… И розовеет просторный лист миллиметровки с дальнейшим планом розысков предков: квадратики и овалы персонажей, стрелы, связи, выписки из документов. Так бригада розыскников обкладывает неизвестных фигурантов по сложному делу. Фотографии дедов, бабушек, письма, документы, снова письма, служебные удостоверения матери и отца, их трудовые, орденские и пенсионные книжки, свидетельства о рождении и смерти — мой маленький семейный музейчик.

Я лежу под дубом и думаю о том, что Льва Толстого из меня уже не получится. Он, как поется в песне, не кушал ни рыбы, ни мяса, ходил натурально босой и косил траву-мураву остро заточенной литовкой. Я же поглощаю все, что приносит в дом жена, и, надев кеды, скашиваю газон стрекочущей бензокосилкой. Разве может при таких диких обстоятельствах родиться что-нибудь путное в литературном смысле?

…Мне приснилась ночная дорога, шлях, по которому беззвучно двигались при свете яркой луны люди, они ехали верхом на лошадях и в телегах, брели, опираясь на посохи. Я шел полем по сухой, колкой траве навстречу колонне, и не мог разглядеть, где она кончается: казалось, люди идут от темнеющего вдали горизонта. Бесшумно катили телеги, брички, кареты, лохматый детина тащил на ногах кандалы, шли солдаты с ружьями и саблями, и от всех тянуло тленом. Несколько бойцов с красными звездами на пилотках и с засохшей кровью на гимнастерках шли строем, глядя мимо меня. Мужчины в строгих костюмах с черными галстуками ступали по земле новыми кожаными тапочками. Все шли молча, их марш был понятен только им самим, и они не видели меня, бредущего по обочине навстречу колонне. Несколько раз я останавливался и вглядывался в лица идущих, надеясь увидеть хоть что-то знакомое, понятное мне, но глаза их смотрели мертво, как у муляжей, и лошади понуро плелись, опустив головы к серой бесшумной дороге. Я видел женщин с младенцами на руках — младенцы не спали, но лишь безмолвно смотрели сами в себя, словно думали о чем-то несвершившемся. Колонна стала подниматься на холм, за которым угадывалось встающее солнце, и я опять увидел блестящую цепь с шаром размером с крупное яблоко, она висела на бархатной груди господина в камзоле… Я понимал, что по дороге бредут умершие люди, но страха не испытывал…

13. Нашел бабушку!

Наука не способна постичь мир, потому что мир не чертеж, а рисунок художника.

Г. Честертон, английский писатель

Холодным декабрьским вечером, когда на крышах гремело железо и в подворотнях завывал ветер, я вытащил из почтового ящика письмо со штемпелем городского ЗАГСа.

В письме сообщалось: найдена интересующая вас актовая запись о смерти Каралис Ольги Николаевны за 1929 г. За разъяснениями обращайтесь в ЗАГС Петроградского района.

Ольга Николаевна была моей бабушкой. Но почему запись о смерти датирована 1929-м, а не 1939-м годом? Описка?..

…Еще летом я позвонил в городское управление загса и спросил, каким образом можно заказать поиск свидетельства о смерти бабушки, если известны предположительные годы ее смерти.

— До революции семнадцатого года или после?

— После! Где-то в районе тридцатых годов…

— Легко! — ответил мне молодой стремительный голос. — Пишите запрос! Госпошлина за розыск и повторную выдачу свидетельства — сорок один рубль семьдесят пять копеек!

Я вновь подступился с расспросами к старшей сестре.

— Сейчас тебе скажу, когда умерла бабушка, — задумалась сестра на другом конце провода. — Значит, так…

Она поведала мне тягостную историю, как бабушка лежала на сундуке в нашей квартире на 2-й Советской улице и умирала от рака.

— Какой же это год был? — не веря ее памяти, спросил я.

— Сейчас скажу, — сестра, родившаяся в 1937-м, принялась за вычисления. — Наверное, году в тридцать девятом, сороковом…

— Тебе же тогда было два-три года! Как ты можешь помнить!

— А что ты думаешь! Я еще и не такое помню!

Аберрация памяти. У меня такое бывает — сочинишь рассказ и сам в него веришь. Особенно после того, как его напечатают. Быть может, сестра пользовалась чьими-то воспоминаниями, рассказами, подслушала что-то в детстве и ей запомнилось. Не будем ее винить — у каждого свое восприятие времени и событий.

Я указал годы возможной смерти бабушки чуть пошире — 1939–1941 и отправил запрос.

И вот — ответ. Я подъехал к старинному особняку на Петровской набережной. Мела поземка. Я курил в машине у крыльца величественного здания и ждал окончания санитарного часа. Приехал я в неурочное время — отдел хранения и выдачи документов по пятницам не принимал. Пятница — день свадеб, известно всем, кроме меня. Шуршали целлофаном букеты, сверкали зеркала. Мелькали расчески и цокали каблучки.

Поднялся на четвертый этаж, заглянул в нужную дверь.

За столом сидела немолодая женщина с усталым лицом. Я быстро наговорил комплиментов ее тяжелой работе, ей лично и покаялся в своей недисциплинированности. Сказал, что встал мой семейный роман — я писатель, ищу свою бабушку и все такое прочее. Снизойдите!..

Женщина потеплела и снизошла. Она прочла бумажку с ответом на мой запрос и попросила документы. Протянул паспорт и писательское удостоверение. Женщина поднялась и скрылась за опрятными стеллажами.

Принесла гроссбух. Раскрыла.

— Помню этот запрос. Нашли случайно. Вы неправильно указали возможные годы смерти — тридцать седьмой, кажется. Пошла искать и случайно взяла журнал за двадцать седьмой — двадцать девятый. Открыла прямо на этой записи, — она хлопнула костяшками пальцев по выцветшим страницам. — Вам повезло! А вы уверены, что это ваша бабушка?

— А что там написано? — я пытался прочитать строчки вверх ногами.

— А как звали вашу бабушку? — задала встречный вопрос женщина.

— Ольга Николаевна.

— А где она жила?

Я принялся рассказывать все, что знал. Бабушка жила в Парголове, работала воспитателем в приюте… Дедушка в семнадцатом году жил на Невском проспекте. Немного же я мог сообщить о своей бабуле, умершей за двадцать лет до моего рождения.

— Можно это посмотреть? — я деликатно кивнул на раскрытый гроссбух.

— А кто такой Каралис Николай Павлович? — она словно и не слышала моего вопроса.

— Мой отец! А что там про него?

— А где он жил?

— Да в разных местах жил… — я пожал плечами и развел руками. На коленях у меня лежал портфель.

— А кто у вас жил в Тамбове?

— Многие. И мать жила, и отец жил, и дед с бабкой по материнской линии…

Ответ ее удовлетворил, и она развернула ко мне книгу с выцветшими зеленоватыми страницами.

Я несколько раз прочитал чернильную запись.

— С этого можно сделать ксерокс?

— Это мы не выдаем. И ксерокса нет. Это актовая запись о смерти. Мы можем выдать только копию свидетельства.

Я покивал.

И торопливо принялся переписывать:

«…Каралис Ольга Николаевна, умерла 26 ноября 1929 года.

44 года. Русская.

Место смерти: Рентгенологический институт.

Причина смерти — рак.

Имущество есть.

2 сына, дочь.

Место работы: помощник ГосИзд.

Заявитель: Каралис Николай Павлович, прож. Тамбов, ул. Кузьминская, 11».

«Документы получил». Я увидел подпись моего будущего отца — ему было тогда двадцать пять лет. Так же он расписывался потом в моем школьном дневнике, когда не стало мамы…

Я сидел в машине, курил, смотрел на съезжающихся к бракосочетанию гостей и слушал, как свистит в щелке окна поземка. Темнело быстро. В детстве я немного завидовал одноклассникам, чьи бабушки потуже затягивали им шарфы перед гуляньем и кричали вслед, что переходить улицу надо только по зеленому — слышишь! только по зеленому! — сигналу светофора. И вот — теперь и у меня есть бабушка.

И пусть она умерла — но она моя бабушка. День ее смерти совпадал с днем моего рождения. Между нашими жизнями — ровно двадцать лет лихорадочного двадцатого века, и это обжигающее звено держит в нашей связке ее сын и мой отец. И известие о смерти бабушки мне отправили через шестьдесят девять лет, день в день, — я посмотрел на почтовый штемпель. А пришло оно в день рождения отца — 1 декабря. И женщина-архивариус не должна была найти по моему ошибочному запросу эту актовую запись за 1929-й год. Но нашла…

И кто сделал мне такой подарок ко дню рождения?..

Вопрос, не требующий ответа.

Бабушка, бабуля…

Она на пять лет моложе меня, моя русская бабушка, которую удалось вызволить из исторического небытия. Я чуть не прослезился от радости.

И когда на бензозаправке напротив Петропавловской крепости стоящие за мной машины принялись сигналить, а водители высунулись из окон и стали крутить пальцами у висков и кричать, чтобы я поторапливался, а не стоял, как дундук, я завернул пробку бака и улыбнулся им, счастливый и довольный: «Да ладно вам, мужики, я бабушку нашел!» Но они, похоже, не расслышали.

14. Дело — Табак

Бродил по минувшим временам,

И, ей-богу,

Кроме развалин,

Там много нашел добра.

Алексей Прасолов

Появление на моем горизонте кишиневского архивиста Евгения Александровича Румянцева я смело отношу к разряду высших степеней везения и удачи. Не представляю, как бы я без него раскручивался или, выражаясь по-современному, разруливался с доставшимся мне молдавским генеалогическим наследством.

После получения из Тамбова нескольких больших конвертов с досье на деда, я установил, что надворный советник Александр Николаевич Бузни был потомственным дворянином и женился вторым браком на моей бабушке Прасковье Петровне, которая служила прислугой в его доме. Именно так.

Последнее обстоятельство донесла разведка (не дремал мой ученый двоюродный брат в Обнинске, а съездил в Тамбов, чтобы поправить могилы родителей, и взял показания с восьмидесятивосьмилетней Фаины Криволуцкой, жившей в те давние времена в соседнем доме и дружившей с его матерью, а ныне находящейся в добром здравии).

Среди прочего брат писал: «Прасковья Петровна была прислугой в доме Бузни. Мария Ивановна (первая жена А. Н.) была худенькой женщиной, в то время как Прасковья Петровна — рослой, крепкого сложения и моложе. Возник роман между дедом и П. П., что привело к разводу с Марией Ивановной. Деду было 47 лет, Прасковье Петровне — 23, когда родилась первая дочь — Александра, твоя мама».

Итак, седина в голову — бес в ребро: потомственный дворянин увлекается молоденькой служанкой, и та становится его женой, чтобы потом стать моей бабушкой. (Оставим эти факты без комментариев, не нам, грешным, выставлять предкам оценки по поведению.)

Но достоверно ли дворянство деда, подтверждаемое лишь записью в его послужном списке, заметкой в газете «Киевлянин» и в биографическом словаре молодых революционеров? Где, так сказать, более существенные доказательства принадлежности к эксплуататорскому классу?

— Дядя Дима, вы старайтесь добыть доказательную базу — факты, документы, — мягко учил меня тезка-племянник, словно я без него не понимал. — Чтобы, если мы говорим: дед был дворянином шестого разряда, то всегда могли бы подтвердить какой-нибудь грамотой или дипломом…

— А если говорим, что бабушка была прислугой, то подтверждать ее право на такие занятия разрешительным свидетельством МВД?

— А надо было иметь свидетельство? — удивился племянник, чьих троих детей кто только не нянчил.

— Фиг его знает, — честно признался я. — Я сейчас по второму разу прочесываю в Историческом архиве дворянские дела по Бессарабии и жду ответа из Кишинева. Скажу только, что по архивным данным у Бузни предки довольно древние. Они ведут свой род от великого логофета Петрашки, он служил при господаре Константине Мовиле в 1610 году… Я тебе потом расскажу подробнее. Меня сейчас занимает другое: есть дед, но не установить прадеда. Имеются двое Николаев на подозрении, но никак не ухватить — не знаю, какое должно быть отчество.

— Может, ФСБ подключить? — пошутил племянник. — У меня есть знакомый полковник…

— Надо будет — подключим, — сказал я, не ведая, что очень скоро действительно придется подключать.

Так вот. Пока я подыскивал себе в архивах прадеда по имени Николай, меня, оказывается, тоже искали. И нашли: мне позвонил некто, представившийся Владимиром Собецким из Кишинева, и попросил встречи по интересующим меня генеалогическим изысканиям.

Мужчина лет сорока, с благородным, слегка усталым лицом, приехал ко мне на работу и передал два письма. Пока он пил пахучий кофе и оглядывал портреты петербургских писателей на стенах моего кабинета, я прочитал письма.

Первое было на красивом бланке с гербом Республики Молдова и штемпелем Национального архива.

Директору

«Центра современной литературы и книги»

господину Каралису (Бузни) Дмитрию Николаевичу

Уважаемый господин Каралис,

Приятно было узнать, что потомки известной молдавской боярской семьи, не только живы и занимают высокие положения за границей исторической родины своих предков, но к тому же еще живо интересуются своими прародителями и их родной страной.

Что касается Вашего запроса, можем сообщить, что в нашем архиве хранится достаточно документов о роде Бузни. Было бы желательно, если бы Вы сами приехали и занялись изучением документов, т. к. запросы такого типа относятся к категории платных и авансируемых.

Посылаем Вам 3 страницы ксерокопий из наших дел, которые, надеемся, относятся к Вашим деду и прадеду. Других Александров Бузни мы пока не нашли.

С уважением,

адъюнкт-директор доктор Сильвиу ТАБАК».

Сдержав улыбку, «потомок известной молдавской боярской семьи» отложил письмо и принялся читать ксерокопию рукописного документа с ятями, ижицами и тонкими, как волос, чернильными завитушками, из которого следовало, что в апреле 1900 года Департамент Герольдии Правительствующего Сената утвердил во дворянстве Бузни Александра Николаевича с женою его Марией Ивановной и детьми: Леонидом, Ксениею и Валериею.

Я расправил плечи, радуясь за деда и за нас, его потомков. Вот он — документ, подтверждающий дворянство деда, его первой жены и детей! И пусть среди детей не было моей мамы, родившейся от второго брака, но все же!

На обороте листа синел штемпель Национального архива Республики Молдова. Вот так вот! Есть номер указа Департамента Герольдии, есть выписка из заседания Дворянского собрания — а это не турецкий баран начихал!

Второй документ оказался позаковыристее, и отдельные места пришлось перечитывать не по одному разу. Он был предысторией первого и начинался просьбой деда о приписании его к дворянскому роду Бузни, а заканчивался определением: «…сопричислить к роду Николая Иванова Бузни сына его Александра с женою и детьми, и внести их в ту же 6-ю часть дворянской родословной книги, о чем дело представить на утверждение в Сенат, а пошлины Сто рублей записать на приход по кассовой книге Собрания».

Вот именно эту фразу — «…сопричислить к роду Николая Иванова Бузни сына его Александра…» я перечитал несколько раз, пока до меня не дошло, что из архивного тумана проступило имя-отчество давно искомого прадеда: Николай Иванович!

Я только азартно крякнул и глянул на гостя-почтальона. Он в ответ приподнял плечи и улыбнулся, что следовало понимать: мне приятно, что бумаги доставили вам столько радости… Я быстро извлек бутылку коньяка, рюмки, конфеты, налил, чокнулся — гость не возражал, — выпили. Дав понять жестами, чтобы гость чувствовал себя, как дома, я снова окунулся в бумаги.

Документ на двух страницах был бесценен: в нем перечислялись все свидетельства принадлежности рода Бузни к дворянству. Среди прочего упоминались дела далекого 1821 года, когда пятеро братьев Бузни, дети родовитого боярина Илии Бузни, поступали в российское дворянство, и указывалось их подробное родословие с 1611 года; и, наконец, приводилось имя-отчество матери моего дедушки, моей прабабушки — «Альфонсина Викентьевна, римско-католического вероисповедания», чья цветная дагерротипия, сделанная в юном возрасте в Варшаве, упоминалась в дневнике моего предка.

И в конце концов (с этим я разобрался, лишь уделив гостю должное внимание и с почтением проводив его) документ указывал, от кого из пятерых братьев Бузни вел свой род дед Александр Николаевич.

А вел он его от Константина Бузни, занимавшего должность великого армаша.

Вы, читатель, не знаете, кто такой — великий армаш в Молдавском княжестве?

Из книги Димитрия Кантемира «Описание Молдавии» я узнал, что Великий армаш стоял во главе дворцовой стражи и телохранителей, коих числилось шестьдесят. Кроме того, он курировал тюрьмы, рабов и военную музыку, называемую в княжестве на турецкий манер — табулхана.

— Ну и предок у тебя был, — только и сказала жена.

— Да, — согласился я. — Работал с людьми. Любил музыку.

Два его брата тоже оказались крутыми парнями. Иоанн был сардарем и заведовал конницей и охраной границ княжества. Антон находился в чине шатраря и на нем лежала забота о военном имуществе господарского войска, включая артиллерию; но об этом я узнаю чуть позже, как и о том, что название боярских должностей в Молдавском княжестве было точь-в-точь скопировано с придворных должностей древних римских императоров и перешло молдаванам вместе с царской короной и титулом деспота, которые константинопольский император Иоанн Палеолог даровал во времена Флорентийского собора Александру I Доброму, — одному из первых господарей Молдавского княжества.

И было еще одно письмо, написанное твердой рукой человека, привыкшего писать:

«Уважаемый Дмитрий Николаевич!

Сильвиу Табак, зам. директора Национального архива Республики Молдова, познакомил меня с содержанием Вашего письма и просил помочь в Ваших архивных розысках.

Мне этот материал знаком. Уже длительное время я занимаюсь бессарабскими персоналиями XIX — нач. XX вв., т. е. времени русского присутствия в этом крае. Бузни — род достаточно примечательный, и в архиве хорошо представлен. По крайней мере, мне удалось зафиксировать около 150 дел самого разного характера, появившихся в Бессарабском делопроизводстве на протяжении века. Более ранних документов, скажем XVIII века, здесь нет — они оседали в Яссах, столице Дунайского принципата Молдовы. Однако этот архив несколько раз капитально горел, поэтому надеяться на счастливые находки в нем, думаю, не стоит.

То, что есть о Бузни в Кишиневе, интересно. Для Вас тем более: и как литератору, и как человеку, причастному к исторической судьбе этой фамилии. Грешно оставаться равнодушным к голосу из прошлого, предки хотят поговорить с Вами. Не у каждого из нас есть такая возможность.

Если Вам не удастся приехать в Кишинев и самому это посмотреть, я Вам могу в этом деле помочь на старых добрых принципах взаимопомощи. У меня тоже проблемы: нужно посмотреть формулярные списки некоторых ведущих бессарабских чиновников. Он есть у вас в СПб., в РГИА, и поиск их несложен: это, в основном, губернаторы и вице-губернаторы.

Сообщите мне Ваше мнение по этому поводу.

С уважением, Румянцев».

Вскоре я сообщил Румянцеву, что готов менять хранящихся у нас в РГИА бессарабских губернаторов и вице-губернаторов на своих предков, томящихся на полках Национального архива Молдовы. В неограниченном количестве, «на старых добрых принципах взаимопомощи».

Я был согласен с Евгением Александровичем: грешно оставаться равнодушным к голосу из прошлого. Тем более, если предки хотят поговорить с тобой. Они хотели — я чувствовал это по всему происходящему…

Финансировать проект извлечения бессарабских чиновников из русского архивного плена взялся племянник Димка (пардон, — Дмитрий Александрович): на новую тему у меня просто не хватило бы времени и сил.

Вскоре первая партия послужных списков русского чиновничества отправилась электронной почтой в Молдову, а навстречу им, в почтовом вагоне, двинулся толстый коричневый конверт с делами моих предков… Обмен плененными начался.

И адъюнкт-директор (мне чертовски понравилось это словечко) Национального Архива Молдовы Сильвиу Табак тоже взялся помогать моим розыскам…

И значит, наше дело не табак, а Табак. Именно так, с большой буквы. А это две большие разницы.

Однако, за всеми архивными поисками, пусть и очень интересными, как-то стерся главный вопрос — национальное происхождение фамилии, которую я ношу: откуда она: из Прибалтики или Греции?

И стоило мне подумать об этом, как раздался телефонный звонок из Союза писателей Санкт-Петербурга, и голос секретаря Танечки предложил мне поездку на остров Родос, в Международный Центр писателей и переводчиков.

— Я же писал заявление в Швецию, на Готланд, — для порядку заупрямился я. — Почему Родос? Туда же была очередь…

— Так получилось… Один не может, другой не хочет. Лететь надо самолетом мимо Балкан, а там сам знаешь — бомбят Югославию… Вся очередь распалась. К тому же грант дают небольшой — сто пятьдесят долларов.

— Еду! В смысле, лечу! Записывай! На две недели!

…Югославию бомбили натовские орлы, ети их мать, и желающих лететь мимо неспокойных Балкан среди наших писателей не обнаружилось.

Стоял сумрачный ноябрь 1999 года: сыро, холодно, темно…

15. Остров Родос, Эгейское море

Разум ищет, сердце находит.

Поговорка

Где бы мы ни находились в географическом смысле, до Господа Бога расстояние одинаковое.

Научный факт

Может, и прав был мой стокгольмский тезка Димитриус Каралис, с первых минут разговора признавший во мне потомка греков? «Грек, грек! — с улыбкой твердил Димитриус, разглядывая меня в анфас и в профиль жарким майским днем под навесом стокгольмского кафе; это было несколько лет назад. — Наш древний грек! И думать нечего!» И мои доводы, что наша с ним фамилия может иметь еще и прибалтийскую прописку, не смогли разубедить его в поставленном диагнозе.

Может, и вправду грек?

В нашем Питере при семейных раскопках можно было наткнуться на любую национальную корягу: эстонца, финна, шведа, еврея, татарина, голландца, француза, литовца, поляка, немца, грузина, грека — такой у нас интернационал среди чухонских блат и плавных вод Невы. Моим далеким предком мог оказаться хоть китаец, какой-нибудь Ки Лайрис, прибывший много лет назад в Петербург из Поднебесной для тайного заведения опиумного дела, да там и оставшийся. А сдвинуть за пару сотен лет буквы и превратиться из Ки Лайриса в Каралиса — пустяк. Правда, на китайцев мы, Каралисы, не похожи.

Отец обладал орлиным носом, быстро смуглел с первыми лучами весеннего солнца, и имел ореховый цвет глаз. По мнению моего приятеля Аркадия Спички, именно эти признаки свидетельствуют о происхождении человека с берегов Средиземноморья.

А почему не грек? Они тоже православные. А при отсутствии наличия иных явных находок, касающихся происхождения моей фамилии, соблаговолите, милостивый государь, принять указанную версию как вполне правдоподобную и подлежащую скорейшей проверке.

…В салоне самолета — греки; молчаливые и важные. Сверкающие ботинки, золото цепочек и перстней. Густые черные волосы на белых подголовниках кресел, свирепые взгляды. Словно летят не домой, а на смертельную битву с богами.

В этой мрачноватой компании я и сползал по карте мира с севера на юг — к земле Пифагора и родине Олимпиад.

…Я смотрел в иллюминатор на блестевшее лунной дорожкой Эгейское море и пытался думать о нескольких вещах сразу.

Во-первых, с чего бы это мне, русскому человеку, взбрело в голову искать в своей крови какие-то иноземные добавки? Что это — мода на предков, на былинных богатырей, или поиски самого себя в нашем сумасшедшем, быстро меняющемся мире?

Во-вторых. Деды родились сто с небольшим лет назад, и уже концов не найти. А что будет через двести — триста лет? Одна сплошная асфальтовая площадка, по которой наши потомки будут гоняться на навороченных автомобилях? Или мы, действительно, Иваны, родства не помнящие?

И вообще, в связи с чем такой повальный рост национального самосознания?

Саши стали Самуилами, мой знакомый Юрий Тимофеевич просит называть себя Юзефом Тадеушевичем. Или, например, Джафар Сасланбеков, чья жена, помню, чуть ли не визжала, стоило мне за столом с улыбкой назвать его персом: «Никакой он не перс! — визжала она. — Он советский человек — родился в Советском Узбекистане! Прекратите третировать человека!» И вот выясняется — перс! Да еще очень породистый, из хорошего тейпа, его родной брат — большая шишка в Узбекистане. Теперь ходит везде и улыбается: «Мы, персы…» А украинцы и белорусы — братья-славяне, отхватившие самостийности да незалежности? Им-то с какого перепугу шарахаться в сторону от общей с нами истории? Весь мир объединяется, в Европе единую валюту ввели, границы убрали, а жители бывшего СССР разбежались по национальным норкам и мосты подняли.

И никто не хочет быть детьми мертвого льва — русскими. А кто хочет, тех по телевидению называют сначала националистами, потом национал-большевиками, затем шовинистами. Нет, ребята, так не пойдет. И дураку понятно, с какими целями ведутся эти разговоры… Даже если выяснится, что я — обрусевший эфиоп или турок, все равно — назло врагам — буду считать себя русским. Больную мать не бросают. Дух противоречия живет во мне с детства.

И еще думал: такие понятия, как «голос крови», «характерные национальные черты», «дурная кровь», «благородная кровь», требуют спокойного разговора. Но с кем можно спокойно поговорить на эту тему у нас в России? Лично мне собеседники всегда попадались очень нервные. Особенно в литературной среде, где куются художественные образы, гуманитарные идеи и произведения, воспевающие человеколюбие. Поначалу все хорошо идет: все люди братья, дети одного праотца и праматери, теоретически все всё понимают, но вдруг… Вспоминать — только настроение себе портить…

Отец, снаряжая меня в первую северную командировку, наставлял: нет плохих людей и народов — будь сам хорош, и к тебе везде хорошо отнесутся. Пытаюсь.

Я качнул маятник мыслей в другую сторону: конечно, неплохо бы разобраться с формулой доставшейся мне крови и понять, черты каких национальностей присущи мне? Уж больно она у меня шальная. И вообще, что я про себя знаю, прожив почти пятьдесят лет?

Да ни хрена не знаю… Иногда сам себе удивляюсь. Наряду с поступками неимоверного благородства и духовной высоты (вспомнить хотя бы мой порыв подарить чучело сойки старому школьному другу или изящную лекцию, которую я, борясь со сном, прочитал в пять утра соседу, прежде чем выдать ему десятку на опохмелку) я знал за собой дела весьма неблаговидные или пугающие своей безрассудностью.

Чего стоит, например, моя хулиганская способность дать, не долго думая, человеку по физиономии? А ведь так было в моей жизни, и не раз.

Вот, например, не так давно. И оба получившие носили фамилию З-в. Просто мистика и наваждение. Может, в прошлом мои предки сильно враждовали с фамилией З-х, и память крови бунтует во мне, подталкивает дать в ухо заклятому врагу? Не знаю. А вопрос, конечно, интересный.

Почему, скажем, тебе чрезвычайно неприятен лысый, высокий, худой господин по фамилии Скородадько, работающий в соседнем отделе менеджером по продаже ботиночных стелек, шнурков и прочей обувной амуниции, которого ты видишь лишь на производственных совещаниях да на так называемых корпоративных пикниках? Почему этот бойкий лысый мужичок твоих лет с редкостной длины шнобелем так неприятен и более того — иногда вызывает в тебе приступы идиосинкразии? Ты с ним и десяти слов не сказал, а иногда задушить его хочется и не думать о последствиях.

А может быть, все объясняется просто: несколько поколений назад, а если быть точными, то речь идет о твоем прадеде и его прабабушке, произошла в городе Энске отвратительная история, в результате которой два семейства сделались врагами и прокляли друг друга на вечные времена. Да, именно так объявил отец твоего прадеда: «Будь проклят род Скоропадек на вечные времена!».

И что хотеть от своей крови, если она получила такое нешуточное указание! Она, попавшая в твои жилы уже с этим грозным заветом, чувствует приближение крови потомка той женщины, которая оказалась участницей отвратительной истории, в которой был замешан и твой прадед, и ненавидит, как и положено при проклятии.

Или другой пример. Ты встречаешь в компании человека, садишься играть с ним в шахматы, проигрываешь ему, но испытываешь к нему странное приятельское чувство, словно вы знакомы с ним сто лет и только тем и занимались, что играли по вечерам в шахматы, а потом уютно пили с женами чай и калякали о разном. И вот тебе уже хочется пригласить его к себе домой (что ты и делаешь поспешно, словно боясь, что он сейчас уйдет и ты больше никогда его не увидишь), потом вы действительно сидите с ним за одним столом, пьете коньячок, болтаете о политике, детях, погоде, смотрите телевизор и пускаетесь в добрые приятельские отношения, которые длятся не один десяток лет. Кто этот человек, вынырнувший из пространства и времени и покоривший вас своей обаятельностью, при внешней пусть даже и невзрачности?

Да прочитайте письма вашего прапрадеда, служившего по почтовому ведомству в городе Липецке, и вы узнаете, что фамилия вашего нового знакомого полностью совпадает с фамилией коллежского асессора, с которым ваш пращур завел дружбу на охоте, о чем он и сообщает в означенном письме своей невесте, вашей будущей прапрабабушке Елизавете Дмитриевне…

Первый получивший от меня в ухо был главным бухгалтером и в недавнем прошлом комсомольским работником (правда, в его трудовой книжке я приметил и штамп о работе приемщиком стеклотары) и получил он после того, как сбежал с работы вместе с небольшими деньгами, но с большими проблемами для меня: накануне сдачи годового отчета, который он и не думал сдавать, потому что сдавать было нечего — все бумажки он просто кидал в картонную коробку под столом и собирался намылиться от нас на какие-то заграничные курсы.

Я дождался его у дверей квартиры его родителей, где он скрывался, и спокойным голосом пообещал, что если он не сделает годовой отчет, то найдутся люди, которые плеснут ведро бензина на эту дверь — я указал пальцем на свекольного цвета деревяшку — и бросят зажженную спичку. Помолчав, я добавил, что завтра хотел бы видеть его с утра на работе, но не очень рано — часам к десяти. Надел перчатку и стал спускаться по лестнице. Все, как в кино про гангстеров. Конечно, я рисковал: никаких людей, согласившихся бы лить бензин на дверь, а тем более кидать зажженную спичку, у меня не было. Да и сам бы я никогда не приказал сделать такого, если бы даже было, кому приказывать. Говорил я от отчаяния. И попросту пугал. Но удачно: на следующий день тощий верзила З-в приплелся на работу и уставился на меня серыми глазами.

— Начинайте! — я развел руками. — У вас целая неделя впереди.

З-в пару дней копошился в бумажках, но учет был запущен капитально, и он снова смылся — на этот раз в неизвестном мне направлении. При этом оставил записку, что заявление о моих угрозах уже написано, и если я не отстану от него, он отдаст его в прокуратуру. Да! Забыл сказать, что он забрал из сейфа свою трудовую книжку и поставил в ней печать о своем увольнении.

Хорош я лопух, не правда ли? Думаю, это наше, чисто русское ротозейство и доверчивость: я спокойно давал ему ключи от сейфа, где хранились печать, трудовые книжки, наличные деньги.

В милиции мне сказали, что такого рода дела относятся к категории гражданских и я могу подать иск о причинении ущерба в народный суд.

Я отловил его с помощью школьного приятеля и газового пистолета, который приятель, делая зверскую рожу, выдавал за настоящий. Привезли эту комсомольскую суку на работу, поставили перед ним коробку с документами: работайте. Я сел за соседний стол. Приятель, подмигнув мне, вскоре уехал.

Две девчонки делали на компьютере «Бюллетень литературной жизни Петербурга», женщина-бухгалтер, приглашенная по объявлению, сидела в этой же комнате и прикидывала, как восстановить учет. Достойно удивления, что я не хотел брать З-ва на работу, но он звонил мне каждый день и, нахваливая свои профессиональные и человеческие качества, говорил, что я никогда не пожалею о выборе — он очень ответственный работник и хочет работать именно со мной, я понравился ему своей деловитостью и интеллигентностью. (Конечно, он не подозревал, что через несколько месяцев схватит от этого интеллигентного человека плюху.)

И вот З-в, выпив чаю и два часа потеребив бумажки, говорит, что у него болит голова, он дурно себя чувствует и просит отпустить его домой. Завтра он придет, свеженький, как огурчик, и впряжется в работу. Сделает все за два дня. Женщина-бухгалтер удивленно пожимает плечами: за два дня? Тут на две недели работы!

Я демонстративно запираю дверь на ключ и сажусь за свой стол. «Ах, так! — Он бросается к телефону и начинает нервно накручивать диск. — Сейчас вам будет! Вы думаете, у вас одних мафия?!» Телефон стоит на моем столе, и я выдергиваю вилку с проводом. З-в верещит что-то, хватает телефонный аппарат, заносит его за спину, целя мне в голову и напоминая метальщика гранаты перед фашистским танком, но тут адреналиновая пружина подбрасывает меня со стула, и я врезаю ему правым прямым в челюсть. З-в вместе с аппаратом летит в запертую дверь, сильно стукается головой и сползает с закрытыми глазами на пол.

И какая такая кровь закипела во мне?

Женщина, которую я в случае успешного восстановления учета обещал взять на работу, смотрит на меня потрясенно: вот как здесь обращаются с нерадивыми главными бухгалтерами, допустившими ошибки! Спасибо за приглашение, я подумаю!.. (Она будет работать у меня достаточно долго и потом признается, что нисколько не осуждала мой поступок.) Девчонки с филфака, покосившись на сидящего под дверью верзилу с откинутой набок головой, продолжили как ни в чем не бывало создавать макет бюллетеня литературной жизни: одна диктовала текст, вторая набирала его на компьютере. Только говорить стали чуть потише.

Между тем я испугался, хотя и старался не подавать виду. «Ничего, ничего, — сказал я, опустившись на стул, — сейчас оклемается…» Попал-то я ему хорошо, и теперь боялся, не сломалось ли у него чего. Но вот через несколько тягостных мгновений З-в застонал и открыл мутные глаза.

Малость придя в себя, он сел на стул и принялся раскачиваться: «Отпустите меня сегодня домой! Я завтра все сделаю!» Я понял, что он больной человек. И как такой человек мог работать в Кировском райкоме комсомола инструктором?

Отпустил. Назавтра не появился, и его мать сказала по телефону, что он уехал на курсы повышения квалификации в Барнаул. Лихо!

Я даже почему-то обрадовался.

В этой истории я вижу и русское разгильдяйство, и надежду на авось, а также интернациональное буйство. А может, это докипает в моих жилах молдавская кровь Константина Бузни, начальника господарских телохранителей?.. Или справедливых древних греков? Все может быть. И русского человека можно довести, как быка, до бешенства.

(И я еще не знаю, что в одном из документов, который мне пришлют из Кишиневского архива, будет подробно описано, как один из моих предков по линии Бузни побьет своего соседа помещика Бушилу за самовольный покос в его угодьях. Бушила подаст в дворянский суд на Бузни, но тот будет давать ему тумаков при каждой встрече. Дело примет нешуточный оборот, дойдет до царя, и Бузни-драчуна дважды пригласят в столицу, но он всякий раз будет отписываться: то дорога раскисла, и нет добрых лошадей и надежной повозки, чтобы добраться с «западных рубежей нашей родины и предстать перед справедливым взором Вашего Величества», то одежда поистрепалась, а новую еще не справили. Чем завершится дело, не знаю, но факт налицо: удивительные забияки и хитрованы были молдавские предки моей матушки!)

Н-да. А второй З-в, которого звали Сашка, развозил на микроавтобусе книги по магазинам, и мы с женой были им довольны: книг не воровал, был точен, любил возиться с компьютерами, не пил, не курил, по выходным, надев кроссовки и спортивный костюм, бегал со своей собакой на длинные дистанции. А потом я взял на работу одну девицу с русалочьими волосами, и Сашка на глазах всей публики из водителя автобуса стал превращаться в академика Тимирязева, снизошедшего до временной халтуры на книжном складе. Отворачивался, когда ему давали задание, долго нюхал сосиски в бесплатном буфете, словно и не он привозил их с базы. Сидел, развалясь в кресле, и поигрывал ключиками, когда его поторапливали ехать. Задумчиво цыкал зубом, разглядывая маршрутный лист и усмехался, словно читал школьное сочинение, написанное двоечником. С каждым днем он все меньше напоминал шофера и все больше косил под академика Тимирязева (да простят мне родственники ученого это сравнение, ничего обидного я в него не вкладываю). Я месяца два делал вид, что не замечаю его метаморфозы. Хотя внутри и бушевал гнев иной раз.

И вот, когда мне нужно было срочно ехать с ним по делам, он уселся с девчонками в буфете возле самовара и, снисходительно морщась, отвечал на мои призывы заводить автобус: «Сейчас, Дмитрий Николаевич, куда вы так торопитесь… Я же сказал, сейчас поедем…» Когда я в третий и последний раз зашел в буфет, он посмотрел на меня так, словно никак не мог вспомнить, кто я такой и чего от него хочу. Девица с длинными волосами тоже сидела в буфете и хохотала вместе с другими девчонками. Я выманил Сашку пальчиком в коридор и врезал ему в ухо. После этого поймал такси и поехал по делам.

Одно утешает, что на следующий день он как ни в чем не бывало вышел на работу с припудренной щекой и сказал, что не обижается на меня… «Психанули, — махнул он рукой, — бывает…» Жена ночь не спала — сокрушалась по поводу бандитизма и несдержанности мужа. А через пару дней, когда Сашка вновь стал походить на нормального водителя книжного склада, признала мой поступок отчасти справедливым.

Тут комментарии иные: наверное, мне стало завидно, что он может веселить девчонок и беззаботно врать своей жене, что у него барахлит машина и он не знает, когда приедет. И какой национальности моя зависть? Поди, разберись…

А мои широкие жесты, когда я мог одарить всех сотрудников незапланированной премией из своего кармана просто потому, что дела шли хорошо, мне было радостно и хотелось, чтобы порадовались все вокруг? И на следующий день — копеечный спор у рыночного прилавка, когда я требую перевесить товар и пересчитать плату: мне противно быть обманутым лоснящимся азербайджанцем даже на рубль. Может, это какой-нибудь шовинизм? Когда мне недовешивает картошку рыжая веснушчатая девчонка с веселыми глазами, я закрываю глаза и немного радуюсь за нее: пусть у нее будут лишние три рубля, которые она не отдаст хозяину.

Мои глубокие размышления были прерваны стюардессой — мы подлетали к Афинам. Едва самолет коснулся колесами греческой земли, пассажиры издали радостный коллективный вопль и превратились из нахмуренных гладиаторов в весельчаков. Они оборачивались и хлопались ладошками друг с другом, сверкали улыбками и затягивали протяжные песни. Я им крепко завидовал.

Из Афин мне еще час лететь воздушным подкидышем до острова Родос.

…Выкатился с тележкой на улицу. Густая южная ночь. Рейс на Родос через четыре часа, утром. Тепло. Хорошо. О высокие желтые фонари бьются мотыльки, страдающие, как известно, бессонницей. Цветущие розы на зеленом газоне. Может, я действительно грек, так славно вписавшийся в пейзаж исторической родины?..

Под навесом стоял музейного вида броневичок с надписью «Police» и по-гречески — «Эллинская автономия». Похоже, реликвия времен греческой революции, когда свергали хунту черных полковников. Подошел поближе, разглядывая зеленого музейного кузнечика. На лобовой броне — смотровые щели, перед ними, как у авто начала века, толстые ветровые стекла с дворниками. Представил, как в дождь и грязь едет эта боевая драндулетка, и мечутся по стеклам щетки. Башенка с задранным вверх стволом пулеметика. Да это чудо пятеро мужиков перевернут и не охнут. Смех, а не машина. Присел, заглянул под днище — есть ли запасной выход?

И тут же раздался зычный окрик.

Я повернул голову, поднялся. Ко мне стремительно шел рослый полицейский с наручниками на ремне. Из будки с темными стеклами, стоявшей под деревьями, выскочило еще двое — с бляхами, ремнями и портупеями на кожаных куртках. Три танкиста, экипаж машины боевой…

И выматериться толком не удалось, как меня обступили и потребовали паспорт.

Эти парни, похоже, сидели в будке и ждали, когда я созрею для диверсии. Один из них с подозрением оглядывал мой внушительный чемодан на тележке, не прикасаясь к нему руками. Не совершая резких движений, я достал бумажник, вытащил из него паспорт, писательское удостоверение, визитную карточку…

— Вы грек? — глянув в паспорт, спросил меня первый — мощный и симпатичный.

— Нет, русский писатель из Санкт-Петербурга. Там все написано.

— Ваша фамилия — греческая! — не повышая голоса, уличил он. И спросил что-то по-гречески. Вот тебе и начало генеалогических исследований!

Тут до меня дошло, что опереточный броневичок — боевая машина афинской полиции, поставленная на охрану аэропорта. А тут этой машине под днище заглядывает сомнительный гражданин, и чемоданчик он подкатил поближе. А что в чемоданчике, интересно?.. Сейчас будет тебе, дураку, рассвет над Пиренеями через зарешеченные окна.

Я как можно дружелюбней улыбнулся и открестился от возможного греческого происхождения: сказал, что фамилия моя похожа на греческую, но имеет литовские корни. Литва, дескать, Вильнюс. Оттуда фамилия. Я осторожно указал рукой в ту сторону, откуда прилетел.

— Мне понравилась эта крепкая динамичная машина, — я стал льстиво нахваливать драндулетку по-английски. — Не знал, что к ней нельзя подходить… Больше не буду.

— У вас есть родственники в Греции?

— Нет-нет, что вы, — я протянул авиационный билет и конверт с приглашением писательского центра. Спокойнее быть прибалтом, если фамилия позволяет.

Их внимательно изучили, и я понял, что меня отпустят. Но интерес ко мне в глазах полицейского не пропадал.

— Фамилия Каралис — греческая, — повторил он, возвращая документы. — Моя фамилия тоже Каралис. А я грек. — Едва улыбнувшись, он приложил ладонь к кожаной пилотке. — Вы свободны…

Полицейские, скрипя кожей курток, вразвалочку убрались в свою непрозрачную будку.

Многообещающее начало, не правда ли?

«Этот же вопрос — не грек ли я? — мне задала сестра-хозяйка Центра писателей и переводчиков Анатолия, поселяя меня в номер на втором этаже, где за коричневой рамой окна я увидел сизое предрассветное море, белые, как куски школьного мела, горы на близком турецком берегу и лохматый ствол пальмы, растущей из обрыва. Еще я увидел бетонную подкову террасы и желтую полоску пляжа с пенной каемкой, бегущую между морем и шоссе. С каждой секундой рассвета вид за окном густел и наливался красками: в цветочных горшках, таившихся во мраке лестницы, вспыхнули белые и розовые цветочки, море на моих глазах превратилось из сизо-фиолетового в бело-голубое, и от волнения я лишь пожал плечами и развел руками, не зная, что ответить на вопрос о своей национальности…»

Распаковал вещи, достал ноутбук и описал все, что вы прочли абзацем выше.

Пусть это будет называться по-старомодному: «Греческий дневник», решил я.

Справа из окна — побережье с отелями. Сказка! На Родосе в древние времена стоял маяк в виде бронзового юноши с горящей чашей над головой и луком за спиной — Седьмое чудо света, Колосс Родосский. Если высунуться из моего окна, видна гавань Мандраки с частоколом мачт над белыми яхтами и отблеском корабельных медяшек. На берегу этой бухты и стоял бронзовый мужчина, меж ног которого, хлопая парусами, заходили в гавань корабли со всего света.

В двухэтажном особняке, врезанном в вершину холма Монте-Смит, живут пятеро писателей: финка, немец, швед, румын и я. «Я» — это такая неизвестная пока национальность, требующая исследования. Еще живет сестра хозяйка Анатолия, которая вечно что-то делает: несколько раз в день поливает водой из шланга бетонную террасу, пылесосит глыбы справочников и словарей на стеллажах в коридоре, доводит до блеска электрическую плиту, кормит двух птичек, прибирается в номерах, смотрит аргентинские сериалы в гостиной, ругает кошку и, приложив ладонь козырьком, любуется с нашей горы на город — зубчатые башни замка крестоносцев, дворец губернатора с огромными платанами во дворе, старинные ветряные мельницы вдоль побережья, узкие ущелья улиц, бегущих к морю… Вчера я угостил ее мороженым.

— О, Димитрий, ты настоящий грек! — с улыбкой потрепала она меня по плечу.

Постараюсь запомнить, что настоящие греки дарят мороженое.

Когда я иду по улочкам Родоса, мне хочется быть греком и жить в Греции. Здесь нет вызывающей роскоши, тихо, спокойно. Садики, скверики, дворики, кафе. Идешь, как по ботаническому саду. Пристойное телевидение с религиозными и учебными программами… Приветливые, но не назойливые люди. В парке, через который я проходил, на древнем камне красной краской нарисованы серп и молот. Рядом на афишном стенде — фотоплакат: парень сжигает американский флаг. Та же эмблема серпа и молота напечатана на плакате. На партизанское движение это непохоже…

Сейчас на острове мертвый сезон — идет ремонт в отелях, в пляжных магазинах пылятся товары, рыбаки ловят с мола рыбу на розовый ошметок креветки, неспешно потягивая из горлышка вино и перебрасываясь протяжными словами… И белые камни древнего Акрополя, куда я ходил, и древний театр со стадионом, и птицы, клюющие мелкие дикие маслины на деревьях, и сторож в фуражке, сидящий в этом древнем городе в стеклянной будке и слушающий греческую музыку по транзистору, — все вызывало благость на душе…

Не прав Михаил Афанасьевич Булгаков, призывавший никогда не заговаривать с незнакомцами. Сегодня, наконец, познакомился с румыном Джорджем, пятым членом нашего островного писательского интернационала, и спросил, как дела, как работается.

Моложавый мужчина моих, как я думал, лет. Оказалось, ему 64 года. Фантастика! Мы налили на кухне по чашке кофе и вышли на террасу. Говорили на английском. Подозреваю, что он знает русский язык, но скрывает.

В конце концов, я признался ему в молдавских корнях деда по матери. И рассказал, как изучал историю Молдавии по Большой советской энциклопедии и вконец запутался бы, не возьмись за другие источники.

В ответ Джордж прочитал мне короткую динамичную лекцию, из которой я сделал два вывода:

1) Джордж мировой мужик и не зануда.

2) История Молдавии, которую я изучал, весьма отличается от истории, которую мне предложил румын Джордж.

Я стал рассказывать о поисках и находках своих фамильных корней. Джордж кивал, подсказывал английские, латинские или древнегреческие слова, а потом посоветовал написать об этом novell. Я сказал, что уже пишу. Еще надеюсь определиться с корнями отцовской фамилии. Там тоже много туманного — она встречается в двух языках: греческом и литовском. Хотел притащить письма, полученные от архивистов, но решил не спешить, не прерывать так славно разбежавшуюся беседу на исторические темы.

Блеснул своими недавно обретенными знаниями и назвал древние составные части государства Румыния — Молдова, Валахия, Трансильвания.

Признался, что никогда не афишировал молдавское происхождение деда, считая, как большинство русских, что цыгане и молдаване — одного поля ягода, даже в нашей песне вместо смуглянки-молдаванки, собирающей виноград, поют про цыганку-молдаванку. Стыдился до тех пор, пока не влез в архивы и историю.

Джордж посмеялся, сказал, что румыны и молдаване — один народ, один язык. Цыгане — это особая статья, это северные индийцы, у них свой язык, это древний народ, обреченный на вечные скитания, потому что они не дали напиться воды Деве Марии, когда она проходила мимо их селения. Румыны или их русская ветвь молдаване — это не цыгане, это совсем другое.

Еще Джордж сказал, что Европа не любит румын, считая их бедными родственниками, хотя румынский народ ведет свое начало от римских легионеров и строителей, завоевавших Дакию и самих даков, долго сопротивлявшихся агрессии. Их царь Децебал не вынес поражения от римского императора Траяна и покончил с собой. Вульгарная латынь, на которой изъяснялись легионеры, составляет в румынском языке до сорока процентов. Еще двадцать процентов — славянские корни. Остальное — гето-дакские, германские и прочие европейские. Румыния в нынешних границах, когда она соединила три княжества, очень молодое по европейским меркам государство, и у него все впереди.

Вот только часть княжества Молдовы — бывшая Советская Республика Молдавия — находится на отшибе, за Прутом, и живет обособленной жизнью.

Я как русский человек хотел было сказать, что… Но промолчал: зачем устраивать дележ мира, не имея на то полномочий. Люди сами разберутся, с кем им жить.

Шумела пальма, лениво кружили чайки, и блеск моря был нестерпим для глаз. Мы сидели на каменном парапете, болтали ногами, и он спросил фамилию моего деда. Я сказал. Он попросил написать. Я написал латинскими буквами: «Buzni». Он поправил: «Buzney».

— Это ваш дед? — посмотрел на меня Джордж.

— Да, — кивнул я, — дед по матери.

— О, это древний боярский род! — сообщил Джордж, поднимая вверх палец. — Он тесно переплетается с господарским родом Мовилов. — А тот, в свою очередь, связан с различными королевскими домами…

Джордж сказал, что из этого древнего рода особенно интересна ветвь Петра Мовилы — просветителя, мецената и основоположника печатного дела в Молдавии, митрополита Киевского и Галицкого. И белорусский город Могилев назван в честь Мовилы, который по-русски звучит через «г».

— Кстати, один из Мовилов — Илияш Мовилэ, господарь Молдовы в начале семнадцатого века, родился на Родосе! Вот здесь, — Джордж обвел пальцем холм за спиной и здание писательского Центра, словно знал точно, где родился этот неведомый молдаванин.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Хо! — сказал Джордж. — Это известный факт румынской истории! Кто же этого не знает?

— Румынской или молдавской? — уточнил я.

— Румынской, румынской, — покивал румын Джордж.

— Но этот господарь Илияш Мовилэ был молдавским, а не румынским господарем, — напомнил я. — Румынии тогда еще и в помине не было. Она образовалась после слияния Молдовы, Валахии и Трансильвании в 1861 году.

Джордж сказал, что это детали, а главное, что народ-то один, язык-то один и все такое прочее. Я не согласился, но не стал спорить. Мои предки по матери были молдаванами, а не румынами.

Джордж почесал лоб и сказал, что если он не ошибается, то Мовилы и Бузни находятся в кровном родстве с еще одним интересным родом — летописцев Мирона и Николая Костиных. Они написали историю румын — нечто вроде русского «Слова о полку Игореве». Я с трудом сдерживал радостную улыбку.

Мы сходили на кухню и налили еще по чашке кофе. Джордж был в шортах, и из кремовых штанин торчали его загорелые мускулистые ноги в высоких носках и кроссовках. Седой ежик волос, румяное лицо, ровный нос римского легионера, ясные голубые глаза со смешинкой. Я представлял себе румын смуглыми, курчавыми, в овчинной безрукавке, барашковой шапке и с пастушьей дудочкой в руках. Джордж сказал, что румыны бывают такие, как он, — голубоглазые, унаследовавшие признаки древних даков, и смуглые, кареглазые — взявшие фактуру римлян. «Русские тоже бывают разные, — подмигнул Джордж и засмеялся. — У меня была русская девушка, когда я жил в Москве, — настоящая татарка!»

Эдакий симпозиум на историко-этнографические темы у нас получался. Симпатии к Джорджу стремительно возрастали, но я боялся наскучить вопросами и спугнуть тему. Спросил, как живется сегодня в Румынии. «Так себе, — ответил Джордж. И добавил по-русски: — Ничего, жили и хуже…»

— Кстати, я видел здесь на полках румынские исторические справочники! — опять поднял палец Джордж. — Кто-то из наших случайно оставил или подарил. Надо смотреть. Там должны быть Мовилы и ваши Бузни! Завтра! Сегодня я иду гулять город. У меня встреча!

Мы еще немного поговорили, и он, сменив шорты на кремовые брюки, отправился на встречу, а я — к себе в номер, чтобы записать все это и поразмыслить.

7 декабря. Везет со всех сторон. Удача просто катит. Только успевай записывать.

Вчера выяснилось, что свекр нашей прекрасной секретарши Елены — преподаватель греческого языка. Он пенсионер, сидит дома и пишет книги по этимологии. Елена звонила ему, и он произвел первичный лингвистический анализ моей фамилии. Вот что выпало в твердый осадок.

Фамилия Karalis, которая в Греции встречается довольно часто, может быть турецкого происхожде-ния, т. к. над Грецией 400 лет было турецкое иго. По-турецки фамилия раскладывается на следующие компоненты:

1) Kara = black, черный, темный, ночной

или:

2) Kara = brave, generous, храбрый, смелый, великодушный, щедрый.

И второй компонент: «alis» — по-турецки означает «functionary», должностное лицо.

Таким образом, смысл фамилии можно трактовать двояко:

1. Ночной правитель (и тогда прав Димитриус Каралис, грек, живущий в Стокгольме, переводя нашу фамилию как «Ночной князь, типа Робин Гуд»).

2. Или: Благородный служака, Храбрый служащий, Щедрый служащий.

Но «служащий» в данном контексте режет ухо — трудно представить себе «щедрого чиновника» или «великодушного чиновника».

Я пошел за новыми разъяснениями к Елене. Оказалось, что под английским «functionary» она имела в виду не чиновника (official, bureaucrat), а именно должностное лицо, по-гречески «али-паша», а по-английски (она торопливо полезла в греко-английский словарь) — pasha. Тут я догадался, что это герой восточных сказок — паша. Не чиновник-бюрократ, а именно паша. И тогда фамилия может иметь следующие значения:

1. Ночной паша, Черный паша

или:

2. Смелый паша, Храбрый паша, Щедрый паша, Великодушный паша. Можно сказать и Благородный паша.

Если допустить, что предки были греками, то перевод фамилии звучит гордо.

Но как же быть с городом Каралис, основанном на Сардинии финикийцами?

Пенсионер-этимолог сказал, что это просто совпадение. А через пару часов позвонил и сказал, что название города и во времена финикийцев, и в нынешние времена (Кальяри) означает «коралл». Так нас всех — братьев Каралис — в школе и прозывали. Надо ли было лететь в Грецию, чтобы узнать это?

Надо…

Я спустился на кухню, приготовил себе кофе, вышел с кружкой на террасу.

Солнечно, ветрено. Пальма с ржавой прядью в листве неслась в голубом воздухе на запад. На море — белые штрихи волн.

Как мне везет с этимологией и поисками родовых корней, подумал я. Словно кто-то подводит меня к источникам и подталкивает — бери, интересуйся. Не зря меня занесло на Родос, ох, не зря.

8 декабря. Но это еще не все в смысле удачи!

Завтракали с Джорджем. Он угощал меня сосисками, я — молоком и сыром.

Осторожно затронул тему Молдавии — Румынии. Сказал, что читал книгу Димитрия Кантемира «Описание Молдавии», делал из нее выписки, которые у меня с собой. Назвал еще несколько книг по истории Молдавии. Спросил, не утомляю ли Джорджа своими дилетантскими историческими разговорами и расспросами. Джордж рассмеялся, похлопал меня по плечу: «Вы же говорите о моей родине! Спрашивайте, не стесняйтесь, Дмитрий!» Я сказал в свое оправдание, что в России мне на эти темы говорить не с кем. Маленькая Румыния и бывшая союзная республика Молдавия никого особенно не интересуют. Джордж покивал печально…

Когда я показывал Джорджу родовое древо Бузни, он покивал и сказал, что знает, что такое армаш, сардарь, шатрарь и великий логофет. Я, как всякий исследователь, чокнутый на своем материале, полез с расспросами, чтобы вызнать и сравнить, что знает он, настоящий румын, и что знаю я, еще и в Молдавии не бывавший. Выяснение кончилось тем, что лист с древом улетел в обрыв под террасой и зацепился за куст, растущий на склоне метрах в двух ниже нас. Пришлось быстро вытаскивать брючный ремень из джинсов и спускаться по сухому землянистому склону, чтобы единственный экземпляр миллиметровки с полусотней предков не унесло ниже. Джордж навернул ремень на веснушчатую кисть, встал на колено и, когда я почти дотянулся до шевелящегося на ветру листа, перешел на русский: «Осторожно, осторожно, — сказал он. — Левее! Все, поднимайся!» Когда я вылез и поблагодарил его, он сказал, что я сумасшедший, и признался, что он мастер спорта Румынии по спортивной гимнастике. «Но это было давно», — добавил он уже по-английски.

Так вот. Про армаша он сказал, что этот человек заведовал в государстве всеми телохранителями, стражей, рабами, тюрьмами, заключенными и приведением приговоров в исполнение. «Но палачом не был!» — поднял палец Джордж. «И полковой музыкой табулханом!» — добавил я и признался, что в нашей ветви Бузни был такой фрукт — армаш Константин. А я — его потомок, мне до него, жившего в конце восемнадцатого века, — пять рукопожатий. А до великого логофета, основателя рода Бузни, восемь рукопожатий.

— Великий логофет — это очень большой чин! — закатил глаза к небу Джордж. — Канцлер! Хранитель печати. Первый боярин! Говорил только в тишине! Все должны были молчать.

Еще Джордж сказал, что в переводе на русский фамилия Бузни означает «быстрый, внезапный, врывающийся, как ветер» и, поразмыслив, добавил, что прозвище или фамилия, скорее всего, связаны с военными заслугами.

После такого возвышающего разговора я еще минут десять гордо улыбался у себя в номере.

Чужая сторона прибавит ума.

На Родосе я надеялся разузнать про фамилию отца, но неожиданно выпала карта Бузни — в лице румынского писателя Джорджа.

И чей это промысел?.. Сегодня же схожу в местную церковь, она должна работать по случаю воскресения.

Джордж почувствовал во мне доброжелательного слушателя и стал заглядывать ко мне в номер и делиться историческими знаниями.

Сегодня приволок стопудовый справочник на румынском языке и, ведя пальцем по строчке, прочитал, что великий логофет как знак своей власти носил на шее большой шар, висящий на золотой цепи, а в руке держал позолоченный жезл… Он для ясности потряс сжатым кулаком, словно держал этот самый жезл, а другой рукой изобразил шар размером с яблоко, висящий на шее. Я восхищенно покивал и азартно щелкнул пальцами, давая понять, что одинаково ценю и символы власти, украшавшие обличье великого логофета, и способность собеседника столь ярко их изобразить…

Не хочется вдаваться в мистику, но шар на цепи мне, по-моему, снился несколько раз. И довольно отчетливо. И как это понимать?

В журнале «Гелиос», выпускаемом Центром, обнаружил эссе «Путешественники», подписанное: «Николай Руссу, Молдова, Кишинев». Джордж сказал, что знает автора. Я разволновался — фамилия Руссу часто встречалась в архивных документах рядом с фамилией Бузни, и служили они вместе, и жили, похоже, рядом. Вдруг этот Николай — потомок тех самых Руссу? Джордж принес мне координаты автора статьи и сказал, чтобы я не очень обольщался: фамилия Руссу происходит от слова «русский» и встречается, как Иванов в России. «Будете звонить, передайте от меня привет! — похлопал меня по плечу Джордж. — Вам надо ехать в Молдову!»

15 декабря. Афины, аэропорт. Два часа ночи по местному времени. За соседним столиком сидит рыжий парень с девушкой, возле них рюкзаки. Возвращаются из Африки, с сафари. Приятная парочка из Австрии. У них пробный брак. Они приглядывали за моими вещами, пока я ходил в соседний зал за кофе. Потом мы помогали друг другу фотографироваться.

…И когда пригласили на посадку, я на последние греческие деньги купил в сувенирном киоске синий греческий флаг с белым крестом и такой же эмалевый значок. Грек я или не грек, а пусть останется память.

Самолет лег на крыло, и я опять увидел внизу лунную дорожку на Эгейском море. Только на этот раз она была длиннее — луна за две недели прилегла поближе к горизонту…».

16. Нашел дедушку!

Писать о подвигах прошлого не имеет смысла без твердой веры в подвиги будущего.

Антон Керсновский, историк русской армии

В Питере меня ждали не только семья, собака и кошка, но и новые ответы из архивов. Я с трудом дождался конца торжественного обеда, раздал подарки и нырнул в кабинет — вскрывать конверты.

Российский Государственный военно-исторический архив прислал мне девятнадцать листов ксерокопий:

ПОЛНЫЙ ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК

Штабс-капитана 93-го пехотного Иркутского полка КАРАЛИСА

Составлен 31 августа 1917 года

1. Чин, имя, отчество и фамилия — Штабс-капитан Павел Константинович Каралис

2. Должность по службе — Прикомандирован к Главному Артиллерийскому Управлению, назначен для занятий в техническую часть.

3. Ордена и знаки отличия — Кавалер орденов: Св. Анны 4 ст. с надписью «за храбрость», Св. Анны 3 ст. с мечами и бантом, Св. Станислава 3 ст. с мечами и бантом, Св. Станислава 2 ст. с мечами и Св. Анны 2 ст. с мечами.

4. Когда родился — 12 Марта 1884 года.

5. Из какого звания происходит и какой губернии уроженец — Из мещан Петроградской губ. Царскосельского уезда, пос. Колпино.

6. Какого вероисповедания — Православного.

7. Где воспитывался — В ремесленном училище Цесаревича Николая.

8. Получаемое по службе содержание — По положению.

Так-так. В семнадцатом году дед из поручиков был произведен в штабс-капитаны. Смутно представляю себе, что за чин, но звучит красиво.

Я жадно хватал глазами аккуратные машинописные строки, украшенные буквами старой орфографии:

«На службу вступилъ жеребьевымъ на правахъ I разряда по образованiю 1905 г. дек. 11…».

Что значит — «жеребьевым»? Деда приставили ухаживать за жеребцами? Какое же образование он получил в Ремесленном училище Цесаревича Николая — конюха, извозчика? Может, права была сестра — дед учился на извозчика, и в армии его приставили к взращиванию конной тяги?

Нет, конечно! Я хлопнул себя по лбу: дедушку взяли в армию по жребию, по жребию, а не за жеребцами ухаживать! Был такой способ отбора призывников.

«…Зачисленъ въ учебную команду…», «Произведенъ въ ефрейтора», «Выдержалъ экзаменъ на унтеръ-офицера», «Уволен въ запасъ армiи — 1907 сент. 6»… «Высочайшимъ приказомъ произведенъ въ прапорщики запаса армейской пехоты по Ярославскому уезду — 1907 окт. 21».

Ага! Дедушка отслужил срочную, его произвели в прапорщики запаса, и он возвращается к семье, где моему будущему отцу скоро исполнится три годика. Он, наверное, рад появлению папеньки — в щеголеватой форме, фуражке с кокардой, пахнущему кожей, ваксой, с начищенными мелом пуговицами, и в ранце этого незнакомого (или забытого?) дяденьки для сына припасен сладкий гостинец, свисток и оловянные солдатики с пушкой и знаменем…

Чем дедушка занимается с 1907 по 1914 г. — не известно. Наверное, работает, кормит семью, в ней прибывают дети…

Но вот 15 июня 1914 года в Сараево гимназист Гаврило Принцип нажимает на курок пистолета, и все в Европе приходит в движение: Австро-Венгрия нападает на Сербию, а император Николай II, пообещавший в телеграмме: «Россия никогда не останется равнодушной к судьбе Сербии», назначает общую мобилизацию своей армии.

И тридцатилетний прапорщик запаса, отец четверых детей, Павел Каралис призывается на службу «въ 93 пехотный Иркутскiй полк».

Германия объявляет войну России.

Государь Николай II надевает мундир полковника Преображенского полка, расчесывает бороду и, с суровым видом выйдя на балкон Зимнего дворца, торжественно обещает собравшимся на Дворцовой площади не заключать мира, пока хоть один вооруженный неприятель останется на русской земле. Все как один опускаются на колени. Мне доводилось видеть эту фотографию — над толпой коленопреклоненных граждан реют портреты государя и плакаты: «Да здравствует армия!», «Победа России и славянству!», «Боже, Царя храни!».

Деда среди собравшихся на площади быть не могло: попрощавшись с женой Ольгой Николаевной и перецеловав ребятишек, он уже ехал к месту приписки, и 24 июля «Прибылъ въ полкъ и назначенъ младшимъ офицеромъ в 16-ю роту».

Я занес «Послужной список» деда в компьютер и в хронологической последовательности составил «Фронтовую биографию штабс-капитана Каралиса Павла Константиновича», где по дням расписал его прохождение службы, награды, ранения и участие в боях с указанием географических пунктов.

Приказы о награждениях я выделил красным шрифтом. Список боев и военных операций — синим. Всё остальное движение по службе — назначения, присвоение званий и пребывания в лазаретах — оставил черным.

Боевой путь дедушки лег на карту Европы и обрел четкую хронологическую последовательность.

Я снабдил «Фронтовую биографию» фотокарточкой предка в семнадцатилетнем возрасте и отправился в Варшаву…

…Теплый августовский день 1914 года. Мелкий редкий дождик, который и русские, и поляки называют грибным, радужно светился в лучах солнца. На запасные пути станции Варшава-товарная под гнусавую перекличку кондукторских рожков и лязганье буферных тарелок поставили воинский эшелон, прибывший из Пскова. Оркестр, ехавший в середине состава, высадился первым и, сверкая трубами, бодро сыграл полковой марш. 93-й пехотный Иркутский полк весело попрыгал на землю и ладно выстроился вдоль вагонов…

Время перестало существовать для меня в его реальном измерении: оно то сгущалось, то растягивалось, и пространство стало подыгрывать мне. Я открывал энциклопедию с картой-схемой Восточно-Прусской операции 1914-го года, наводил лупу на кружочек деревушки Гросс-Грибен, отмеченной в послужном списке предка, и видел своего тридцатилетнего деда, бегущего в атаку с тяжелой винтовкой наперевес, слышал разрывы тяжелых бризантных снарядов, раскатистое «Ура!», стрекот немецких пулеметов, сухой треск винтовочных залпов, видел падающих на теплую августовскую траву русских солдат в новых защитных гимнастерках, быстро темнеющих от крови…

Почти неделю я сидел в кабинете, вытягивал со стеллажей увесистые энциклопедии, лихорадочно листал справочники, пытаясь найти то нынешнее название маленькой польской реки Бобр, на берегах которой мой предок получил «ружейной пулей сквозное ранение левой ягодицы», то искал полный состав 24-й пехотной дивизии, в которую входил полк деда, влетал во всемирную сеть, тянул оттуда все, что касается первой немецкой газовой атаки на русском фронте, преследовал вместе с доблестными иркутцами «отступающих немцев после боев под г. Варшавой», вместе с дедом переправлялся на плотах и воротах, снятых с забора соседнего хутора, через холодную октябрьскую Равку, чтобы заставить замолчать германскую батарею на левом берегу, ладил на ковельских болотах в рост человека защитные срубы-окопы, в бревна которых с чпоканьем или звоном влетали немецкие пули, и участвовал под командованием Брусилова в отчаянном Луцком прорыве, названном позднее Брусиловским.

Я обитал в своем домашнем кабинете, отключив телефон и забросив все остальные дела, лишь изредка выходил поесть, и жена потом говорила, что у меня сделался взгляд безумца.

Вот, если коротко.

93-й пехотный Иркутский полк располагался в составе 2-й армии Северо-Западного фронта, и дедушка уже через две недели после мобилизации — 11 августа — принял огневое крещение в Восточной Пруссии — «Въ бою у деревень Клейнъ и Гроссъ-Грибенъ».

Его 93-й пехотный Иркутский полк, прославленный еще в боях на Шипке, влетел в бой с пылу, с жару, едва успев получить патроны и примкнуть к винтовкам штыки, ибо всю 2-ю армию генерала Самсонова и 24-ю пехотную дивизию, в которую входили иркутцы, торопили и гнали в бой, чтобы сорвать наступление немецких войск против Франции.

Наступление в Восточной Пруссии удавалось: смяли, ошеломили. Немцы побежали на запад, но команды преследовать их не поступило. Начальству видней! Отпели и похоронили павших — поближе к рощам и лесам, чтобы рачительные прусские крестьяне не запахали могилы. Вытесали кресты из редких сосенок. Расставили посты, высушили у костров портянки. Подкрепились родными ржаными сухарями и сытными баварскими консервами. Посмеялись над бежавшими немцами в островерхих касках. Подули в трофейные губные гармошки и принялись чистить оружие.

Испуг немцев был велик: им даже привиделась еще одна русская армия-фантом, которую они назвали «Наревской», а каждый катящийся в наступление русский полк принимался ими за дивизию.

Русские посягали на тевтонский дух, на славу прусского оружия! И где? В колыбели Гогенцоллернов!

Ошеломленный успехами славян, канцлер немедленно распорядился перебросить с французского фронта на русский шесть корпусов.

Французы на другом конце Европы вздохнули с облегчением.

Над нашими войсками нависла грозовая туча.

Немецкий генеральный штаб из перехваченных русских радиограмм узнал о планах действия противника и, остановив отступление, приказал перегруппировать войска. (Наши искрометные команды при штабах армий лупили сообщения, не утруждая себя шифровкой.)

На восток Германии в бешеном темпе покатились эшелоны с немецкими корпусами. Их днем и ночью разгружали в полях и перелесках. Ржали кони, тяжело звякали пушки. Скрипели снарядные ящики с увесистыми крупповскими снарядами. Сыто поблескивали консервные банки. Немецкое командование готовилось к стремительному реваншу.

Возглавлявший 2-ю армию генерал Самсонов, «кавалерийский начальник блистательной личной храбрости», еще кадетом получивший солдатского Георгия, к сожалению, никогда не командовал ни корпусом, ни даже пехотной дивизией.

От быстрых успехов у русского командования закружилась голова. Сказалось и то, что, спасая союзников-французов от разгрома, войска оторвались от обозов, растянулись по прусским дорогам, потеряли друг друга из виду. Управляемость войсками была потеряна.

И августа четырнадцатого дня произошла известная катастрофа 2-й армии под прусским городом Сольдау, где полегли тысячи русских солдат и застрелился от отчаяния сам командующий армией.

Дедушка сражался в той мясорубке младшим офицером 16-й роты и получил первый боевой орден — Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

На карте-схеме из военной энциклопедии черные стрелы немецких армейских корпусов берут в кольцо наши войска неподалеку от прусского городка Найденбурга. Кольцо на рисунке перечеркнуто крест-накрест: разгром!

Запись в послужном списке деда за 1914-й год: «17–18 августа — принимал участие в бою у города Найденбурга».

Поражение под Сольдау и Найденбургом, как считают военные историки, было нашим величайшим несчастьем после поражения русской армии под Нарвой.

Войска потеряли 100 тысяч.

Тринадцать генералов взято в плен.

Десять генералов убито.

Потеряно 330 орудий.

Одно утешение — врагу не оставлено ни одного знамени.

И спасли французов-союзников…

«Временно командовалъ 14-й ротой…»

«Награжден…»

«Эвакуированъ вследствiе ранения»

«Прибылъ в полкъ по излеченiи от ранъ, полагать налицо»

«Назначен младшим офицером в 13-ю роту с прикомандированием к саперной команде»

«Назначенъ командующимъ 13-й ротой на законном основанiи»

«Награжден…»

«Временно командовал 14-й ротой»

«Эвакуирован с театра военных действий по случаю контузiи, полученной от разрыва бризантного снаряда в бою у д. Задубье в Виленской губернии»

«Произведен в поручики со старшинством»

«За отличiя, оказанныя въ бояхъ противъ Германца, награжден орденом…»

«Высочайшим приказом произведен в штабсъ-капитаны со старшинствомъ»

Начал войну прапорщиком запаса, закончил штабс-капитаном. Командовал ротами. Одно ранение, две контузии. Воевал два года. Пять боевых орденов.

Я подсчитал записи в разделе «Бытность въ походахъ и делахъ противъ непрiятеля»: участие в боях, боевых маршах, полугодовой обороне позиций, преследовании отступающих немцев, наступлениях…

Двадцать три записи.

Бои под Варшавой, Лодзью, форсирование рек Равка, Нарев, затем — 8-я армия, Карпаты, поручик, командующий 13-й ротой — новые ордена — штабс-капитан…

Последнее дедушкино дело:

«Участiе въ наступательных боях на р. Стоходе», где он в бою у фольварка Эмилин 19 июня 1916 г. «от разрыва бризантного снаряда получил контузию правой половины головы и ног».

Эвакуация с театра военных действий. Госпиталь.

«В отпусках не был».

И — «Назначенъ для занятiй в техническую часть Главного Артиллерiского управленiя».

Последняя запись в личном деле:

«В службе сего штабсъ-капитана не было обстоятельствъ, лишающихъ его права на полученiе знака отличiя безпорочной службы или отдаляющихъ срокъ выслуги къ оному знаку».

Я почувствовал, как расправляются мои плечи, словно это было сказано про меня лично, а перечисленные ордена были моими собственными орденами… Я взял фотографическую карточку моего будущего деда с надписью на обороте: «Горячо-любимой бабушке от Павла Каралис» — и поцеловал ее. Ему лет семнадцать. Курточка со стоячим воротничком, вдумчивые глаза, волевой подбородок, ежик волос. Мог ли он знать, как все обернется в России, за которую он бился три года на разных фронтах?

«Настоящая копiя послужного списка выдана для определенiя сына Виктора въ кадетскiй корпус.

За Начальника Административного отдела

Главного Артиллерiйского Управленiя,

Подполковникъ (подпись неразборчива)».

К послужному списку прилагалась «Выпись изъ метрической книги о родившихся за 1909 годъ» — на моего дядьку Виктора, выданная Смольным собором. В 1917 году фронтовик-отец решил определить восьмилетнего сына в Кадетский корпус, заслужив это право добытыми в боях наградами и офицерским званием.

Виктор — это младший брат моего отца, умерший у него на руках от горячки. Безвестный могильный холмик в Тамбове вместо кадетского корпуса.

А есть ли холмик над могилой деда?..

Вот что писал на чердаке во взятом фашистами без боя Париже тяжело больной Антон Керсновский, оставивший нам удивительного оптимизма труд — «Историю русской армии»:

«Объезжая войска осенью 1916 года, Император Николай Александрович вызвал из строя старослужащих солдат, вышедших с полком на войну. Выходило по два-три, редко по пяти на роту — из иных рот никто не выходил.

Первый, кадровый, состав императорской пехоты ушел в вечность в осенних боях 1914 года.

Второй окрасил своей кровью снег первой зимней компании — снег Бзуры, Равки и Карпат.

Третий состав — это «перебитые, но не разбитые» полки великого отхода.

Пришедший ему на смену четвертый состав вынес вторую зимнюю компанию. Пятый лег в ковельские болота.

Шестой догорал в Буковине и Румынии, и на смену ему запасные полки готовили седьмой.

На полк оставалось пять-шесть коренных офицеров, редко больше…

Превосходными оказались офицеры из подпрапорщиков. Недостаток образования они восполняли высоким сознанием долга и жертвенной преданностью к воспитавшему их полку. Очень хороши были и офицеры из вольноопределяющихся. Эти немногочисленные категории офицеров были почти целиком перебиты к концу 1916 года. Уцелевшие были в чине поручиков и штабс-капитанов».

И куда мог деться уцелевший штабс-капитан, живший в лихом семнадцатом году на Невском проспекте и ходивший для занятий в Главное Артиллерийское Управление?

Подался в Белую гвардию?

Мимикрировал в извозчики?

Расстрелян при зачистке домов на Невском проспекте?

Еще раньше из Большого дома ответили, что в их архивах дел по Каралисам нет.

Но как объяснил мне знающий человек, расстреливали и без составления списка, за найденную в квартире офицерскую шашку, за френч, за офицерскую фуражку, за образ жизни.

Позднее я показал послужной список деда военному историку, специалисту по наградам. Историк только крякнул: «Да, отчаянной смелости был человек!»

Откуда происходил отчаянной смелости дедушка и кто был его родителем — литовец или грек? Как и когда он попал в Россию?

Послужной список деда давал зацепку — Ремесленное училище Цесаревича Николая, в котором он учился. Глядишь, найдется и личное дело воспитанника, а в нем — что-нибудь о родителях…

17. Рот фронт, боярин!

Ничто не может произойти из ничего, и никак не может то, что есть, уничтожиться.

Эмпедокл, древнегреческий философ, IV век до нашей эры

Вскоре мне пришло еще одно важное письмо — из Кишинева.

«Ваше благородие, здравствуйте!

Румянцев бьет челом. Спасибо за вице-губернаторов, получил всех в исправности. Материал отменный, с державной педантичностью. Умели российские чиновники составлять документы!

Теперь о Ваших предках Бузни. По Вашей просьбе, я сосредоточил свое внимание на непосредственно Вашей генеалогической линии: Иван Константинович — Николай Иванович — Александр Николаевич и т. д. Для того чтобы их начать раскручивать, нужно было установить, в каком месте Бессарабии они локализовались. Просмотрел гору бумаг, составленных самыми разными авторами: экзотический текст, помноженный на безграмотность и скверный почерк, — большое испытание для рассудка.

Какие сведения мы находим в документах, осевших в фонде Бессарабского дворянского депутатского собрания (далее БДДС)?

Дворянское депутатское собрание, как Вы знаете, это сословная организация, призванная представлять и защищать интересы благородного сословия, решать их проблемы, обеспечивать его нормальное функционирование, пополнять новыми членами. Размышлять над его созданием в Бессарабии начали вскоре после ее присоединения к России, но проклюнулось оно лишь в 1818 году к приезду Александра I.

Среди дворян, принимавших активное участие в первых дворянских выборах, были и представители рода Бузни — подписи четырех сыновей Илии Бузни я нашел на разного рода документах, в том числе и Вашего прямого предка — Константина Великого Армаша. (Я сделал ксерокопии с них — они в приложении к письму: полюбуйтесь на подпись пращура — он, похоже, не только саблей или шпагой владел, но и с гусиным пером легко управлялся.) Началом активной регулярной деятельности БДДС следует считать 1821 год, когда была создана «Комиссия, бывшая для разбора доказательности бессарабских дворян», возглавляемая непосредственно генералом Инзовым. По результатам ее работы к концу года был составлен Алфавитный список бессарабских дворян, ставший, в свою очередь, основанием для создания дворянских родословных книг (далее ДРК).

Эта работа не была решением чисто дворянских проблем. Область, вошедшая с 1812 года в состав Российской империи, оформляла сословия, делила население на тех, кто будет платить подати и кто нет, кто имеет право занимать должности во властных структурах и кто должен был заниматься чем-то другим.

Желающих стать дворянами было много. Среди них были люди из рода Бузни. В 1821 г. в Комиссию принесли прошения Илья и Манолакий, сыновья Антона, и Иван с Константином, сыновья Константина Бузни. Доказательства благородного происхождения у них были прекрасные: документы, помеченные 1611 годом, дали основание на внесение их в шестую, самую престижную часть ДРК. Их прошения и удостоверения об их дворянстве сохранились в нашем архиве.

В прошении можно найти сведения о семье Вашего предка Ивана. Запись небольшая, типовая, традиционная для таких документов. Анализируем.

Иван — дворянин. Это убедительно доказывается приложением к прошению грамоты. Чинов не имеет, не успел выслужить, но уже служит заседателем Ясского исправничества. Должность не от короны, общественная, по выборам дворянства: своеобразный комиссар, доглядывающий за деятельностью уездных полицейских чиновников. Без оплаты, но за нее шла выслуга лет, дававшая право на чины и ордена.

В 1821 году Вашему прапрадеду было 35 лет. Не трудно подсчитать, что он родился в 1786 году. У него были дети: Костакий, или по-русски Константин (11 лет), Николай — (Ваш будущий прадед) (10 лет), Елена (9 лет) и Касандра (8 лет).

Женой Ивана была Мария. Эта ваша прародительница происходила из греков, природное ее имя было Маргиола, она принадлежала к старинному греческому роду Крушеванов. Вам, человеку начитанному и интеллигентному, эта фамилия должна быть хорошо знакома. К ней, кстати, принадлежал Паволакий Александрович Крушеван, журналист, писатель, издатель нескольких кишиневских газет, основатель благотворительного общества «Бессарабец», составитель любопытного справочника «Бессарабия», 1903 г. Еще он был депутатом Государственной думы и поистине легендарным антисемитом с имперской известностью. Умер он в Кишиневе 5 июля 1909 г., похоронен в ограде Крестовой церкви, принадлежавшей архиерейскому дому. Сейчас на этом месте находится Дом правительства.

Если не считать его, эта фамилия была достаточно спокойной и благополучной, она дала Бессарабии исправных чиновников, хороших земских деятелей, успешных сельских хозяев. К этому роду принадлежала поэтесса Ольга Крушеван, первая в Бессарабии женщина-адвокат Евгения Крушеван. Она умерла сравнительно недавно, в 1976 г., в Тимишоаре, что в румынской Трансильвании.

Крушеваны были помещиками. В Бессарабии им принадлежали землевладения в Сорокском, Оргеевском и Хотинском уездах — т. е. они были соседями Бузни.

Это вам для эрудиции. О Крушеванах кончаем, возвращаемся к анализу прошения Ивана Бузни, Вашего пращура. В прошении значится, что он вместе со своим двоюродным братом Мануилом владеет селами Кременчук, Окланда, Балинцы, Ярово. Они существуют и до сих пор. Я прилагаю ксерокопию фрагмента топографической карты Молдовы тех мест. Эта самая граница Бессарабии, берег Днестра. За ним уже Подолия».

Далее Румянцев призывал меня пустить бредень поисков вширь и вглубь.

«…Ваши потомки будут благодарить Вас за ту последовательность и настырность, с которой Вы восстанавливаете фамильную драгоценность, называемую историей рода. Полагаю, что даже простое переложение содержания документов может оказаться весьма увлекательным чтением. А у Вас материал идет ядреный и изобильный, хорошо приправленный дунайско-балканской экзотикой. Всему этому можно позавидовать.

Рот фронт, боярин. Да поможет нам Бог!

г. Кишинев. Евгений Александрович Румянцев».

Хорошенькое письмецо, ничего не скажешь. Молдаване, греки, помещики, великие армаши, юристы, поэтессы. И даже крупный антисемит забрел в родовой бредень. Кого только не вытащишь из глубины веков! Теперь для баланса надо извлечь из прошлого какого-нибудь известного раввина, и пусть они на пару ведут нескончаемые диспуты на философско-исторические темы. Только бы меня не втягивали…

Я достал лупу и принялся разглядывать на присланном фрагменте топографической карты излучину Днестра, на берегу которого виднелись прямоугольники деревень, которыми владели материнские предки. Карта была подробная, и в деревнях светились прожилки улиц, идущие вдоль речного берега. На противоположной стороне Днестра — Украина.

Снял с полки обтрепанный географический атлас, нашел Молдавскую ССР. Вот она — излучина Днестра возле города Сороки. Представил: блестит голубым река, зеленеет сочной травой пойма. Так всё потом и оказалось.

18. Здравствуйте, прадедушка!

«Время проходит!» — привыкли вы говорить по неверному пониманию. Время стоит — проходите вы.

Талмуд

Я устанавливаю ночные дозоры на перекрестках прошлого. Сны теперь мне снятся непростые.

Однажды Людмила, которую я вновь повстречал в архиве, спросила:

— А вы за предков молитесь?

Я пробормотал, что в принципе, когда бываю в церкви, подаю панихидные записочки за ушедших родителей и братьев, ставлю свечи Спасителю.

— Обязательно молитесь два раза в день! — строго посмотрела на меня Людмила. — Утром и вечером. Можно дома, но лучше в церкви. Об упокоении душ рабов Божьих — и далее по списку. Ведь кроме нас этого никто не сделает.

— Хорошо, — кивнул я. — А помните, вы про польский портрет говорили?

— Потом как-нибудь покажу, — она махнула рукой и торопливо зашагала к своей полке с делами.

Портрет отодвинулся на будущее. Я стал молиться…

Румянцев шлет и шлет мне вощеные конверты с делами моих предков. Вот они судятся с соседями, вот делят после смерти отцов земли и имущество, вот дарят монастырю пятнадцать крепостных крестьян, а через несколько лет по решению Молдавского дивана «цыган вместе со всем приплодом» предписано отдать детям умершей первой жены, поскольку цыгане — часть ее приданого; и цыгане изымаются у монастыря и отдаются по назначению, но монастырю Святого Гроба Господнего в селе Флорешты в качестве компенсации отрезается часть боярской земли, примыкающей к монастырским угодьям…

Материнская ветвь древа упирается в конец XVI века, доходит до великого логофета Петрашки, насчитывает одиннадцать колен — мог ли я мечтать об этом, начиная ретроразведку! Такую длинную цепочку подарил мне тамбовский дед-химик Бузни, чьи родовые дворянские документы много лет хранились — если по прямой — в километре от моего дома. Эх, кабы иметь специальное устройство, которое помогает искать по принципу «холодно-горячо». Назвал объект поиска — и пошел, допустим, по Невскому проспекту…

Семьдесят персонажей возникло из прошлого — часть из них томится в безвестности, я не знаю, куда их отнести. «Подождите, найдем вам место, — я записываю материнских предков в камеры-квадратики. — Найдем и ваших родителей, и детей. Посидите пока здесь…».

Компьютер начинает трещать по швам, я запутываюсь в нем и подумываю об элементарной картотеке, наподобие каталожного ящика. «Монолакий, — бормочу я, не зная, куда приспособить обнаруженную персону. — А теперь он, видите ли, Эммануил. Или вот Костакий, он же Константин. Меняют имена, как какие-нибудь рецидивисты. А судейские работники Бессарабской губернии, между прочим!»

— Дядя Дима, Эммануил — это вообще еврейское имя, — просвещает меня племянник Димка, которому почему-то кажется, что в нем есть доля еврейской крови: уж больно он сообразительный, предприимчивый, ездит на «мерседесе», и завод его процветает.

— Ну и что? Молдаване же православные…

— Могли быть и выкресты, Ленин вот, например, из выкрестов по материнской линии.

— Балда! Евреи потомственными дворянами не бывали. У них свой ранжир — кто от какого колена произошел: Левиты там разные…

— А может, по линии Каралис? — не унимается племянник. — Вот вы говорили, бабушка по отцу была Высоцкая. Это вообще-то польско-еврейская фамилия…

— Если ты очень хочешь, я подыщу тебе письмецо, из которого следует, что ты — подкидыш, ведущий родословную от царя Соломона. А пока не сбивай меня с толку. Бабушка Ольга Николаевна крестила детей в православной церкви! И про нее саму в церковных документах сказано: православная!

— Тоже могла быть из семьи выкрестов, — уже менее напористо рассуждает племяш. — Некоторые евреи специально принимали христианство, чтобы их не притесняли — детей в университеты устроить, поселиться в больших городах за чертой оседлости…

— А в советском свидетельстве о смерти моей бабушки записано «русская»! Ладно, я тебя понял — если по нашей линии не найдем, то разыщем евреев по линии твоего отца Скворцова. Вполне может быть, что он Скворцович. Подозрительно умный у тебя батя.

— Не, дядя Дима, вы напрасно смеетесь, — стоит на своем племянник, — доля еврейской крови никому не помешает…

— Подыщем! И ты будешь обрусевший еврей!

— Обрусевших евреев не бывает, — со знанием дела произносит племянник. — Этот библейский народ почти не ассимилируется… — Он начинает рассказывать, что читал и где что вычитал.

Странное дело: племянник, наверное, уже миллионер, а читает исторические книги, в древнекитайскую философию окунается, даже в театр ходил, если не врет. И принципиально к компьютеру не прикасается, не хочет и знать, как он включается. Вообще за последние десять лет прямо на глазах поумнел. До этого все только хихикал да умничать пытался и вдруг — поумнел. Н-да… С чего бы это?

— А вот тетя Вера рассказывала, что вашего с ней отца в семействе Бузни принимали за еврея, — не унимается Димка, — и противились браку бабушки с ним.

— Знакомая песня. Я тебе лучше расскажу другое — как его, подростка, с криком «Убью жиденка!» загнал в Тамбове на колокольню пьяный казак с шашкой наголо. И прежде чем рубануть сплеча, потребовал спустить штаны, желая, наверное, убедиться, что перед ним еврейский юноша. Отец выполнил просьбу, и казак вытаращил глаза: «Тьфу, дурак! Что ж ты бежал, если не обрезанный?» Действительно, чего бежать, когда на тебя прет восемьдесят кэгэ пьяного мяса с шашкой наголо!

— Этого рассказа я не слышал, — усмехается племянник, которого я целую зиму таскал в детский садик на Старо-Невском.

Зима была холодная, племянник тяжелый, и я часто опаздывал к первому уроку…

— Поживем — увидим, — обещаю я. — Может, и еврейская кровь всплывет, может, еще какая. Всё что будет — наше.

На этом мы и заканчиваем разговор. А я сижу за столом, смотрю на разложенные бумаги, и мои мысли, как рыбки в аквариуме, двигаются в разных направлениях.

…Что определяет национальность — язык или кровь? И зачем Господь Бог придумал национальности? Не могу знать! — как отвечали в царской армии. Но догадываюсь, что притеснять любую из них — все равно, что пытаться притеснять Господа Бога, разделившего по своему усмотрению народы. Господь их создал, а ты с Ним нагло пытаешься бороться: нет, мне не нравится то, что Ты создал! Я буду воротить нос от Твоих созданий и попытаюсь вытоптать отдельные Твои цветочки, которые мне особенно досаждают своим цветом, запахом и формой лепестков.

Надо ли говорить, чем такая борьба может кончиться? Уж если бороться с властью, все равно, что писать на высоковольтные провода — неудобно и результат предсказуем, то что говорить о борьбе маленького цветочка с Садовником…

Или взять другой аспект такого бунтарства: борешься, например, как последний ишак всю сознательную жизнь, допустим, с евреями или цыганами — ну не нравятся они тебе: и носы не курносые, а с горбинкой, и глаза не того цвета, и шибко быстро соображают, что им на пользу, а что нет. Ругаешь на каждом углу, чтобы все знали, что это за вредный народец, треплешь себе и им нервы, замышляешь по ночам, как бы укоротить врагов, чем бы досадить им побольнее, и двадцать лет борешься, и тридцать, и пятьдесят, а к концу жизни вдруг обнаруживаешь, что твой прадед по материнской линии был вовсе не поляком, а польским евреем по фамилии Коцубинский, а бабушка отца была выкуплена из цыганского табора за большие деньги купцом Ножиковым, чью фамилию носишь и ты, и твои внуки.

И что ты на заоблачном рандеву скажешь своим прадеду-еврею и прабабушке-цыганке? С какими глазами ты к ним явишься? И какую горечь испытаешь от бессмысленной растраты сил и нервов? А прадед твой, накручивая пейсы на палец, будет молча смотреть мимо тебя и горестно кивать головою… И бабушка твоего отца закроет лицо руками, и задрожат ее плечи: «Ох, внучек, зачем ты сам себя изводил! Ведь мы с тобой одной крови!..»

Мысли-рыбки виляли разноцветными хвостами, и мне уже трудно было понять, кого я ищу: предков или себя?

…Одно ясно: хвалиться своими корнями так же нелепо, как двоечнику хвастаться школьной золотой медалью деда. Ты-то кто?..

…Я давно подметил: стоит русскому городскому человеку оказаться в другой стране или завести разговор с чужестранцем о своем происхождении, как он найдет в себе и долю еврейской крови, если по-доброму разговорится с евреями, и бабушка-полька мелькнет в рассуждениях с поляками, и греки всплывут из далекой и мутной семейной легенды, а зайдет разговор с татарами или монголами, тотчас с либеральной улыбкой явится французская поговорка: «поскреби русского и обнаружишь татарина».

И вспоминается одна сто двадцать восьмая часть русской крови того господина, что стал наследником Российского престола — русским царем! А осетин Иосиф Джугашвили, любивший в торжественные минуты поднять бокал «Кинзмараули» со словами: «Ми, рюсские…»

«Предки хотят говорить с вами! — подстрекает из Кишинева опытный Румянцев. — Не упускайте эту редкую возможность. Они сами идут Вам навстречу, это видно по всему. Такое случается в нашем деле крайне редко. Видно, вы чем-то угодили своим пращурам! Теперь главное — не рассердить их!»

Постараемся…

С предками по отцовской линии дела обстоят не столь блистательно, как с материнскими, но и там есть результат: удается установить, что Ремесленное училище Цесаревича Николая размещалось в здании нынешнего Балтийского государственного технического университета, который мы прежде называли Военмехом.

…И сжимается сердце, когда в Городском историческом архиве мне выдают тоненькое дело моего деда, обнаруженное в целости и сохранности.

«Дело городского пансионера Павла Каралисъ. Начато 20 сентября 1896 г. Кончено 1901 г.»

Открываю.

Первым лежит достаточно плотный листок бумаги с убористым чернильным текстом — свидетельство о рождении. Родился в 1884 году в Петербурге, крещен в Римско-Католической церкви Святой Екатерины.

Родители: Константин Осипович Каралис и Александра Адамовна, урожденная Поплавская.

Полька? Скорее всего: Адамовна… Да, фамилию Поплавских я помню с детства, родственники отца, к которым почему-то не любила ходить в гости моя мама.

Перелистнул страницу. Сердце заколотилось.

«Сын фельдфебеля, убиенного во время крушения Императорского поезда в 1888 г.

В училище поступил в 1896 г., в 1-й класс на вакансию города.

До поступления в училище обучался: нач. училище Москов. Дост.

Прошение подавал: опекун Федор Адамович Поплавский (дядя)

В отпуск увольняется к дяде — Кузнечный пер., д. 14, кв. 48».

«Фельдфебель, убиенный во время крушения Императорского поезда…» — мой прадед. Что, где, почему? Охранник? Ничего об этом не слышал. О крушении что-то смутное вспоминалось — покушение или случайность?

Я торопливо хватал глазами следующую страницу, исписанную, очевидно, воспитателем.

Нарушения:

1898 г. 9 марта — дурное поведение в мастерской. Вызывался дядя.

28 октября — возня в зале.

1899 г. 12 марта — кричал и бросался сапогом (у деда день рождения, ему исполняется 15 лет. — Д. К.).

18 марта — возился с товарищем на полу в неприличной позе.

7 сент. — уклонялся от работы.

9 сентября. — вступил в пререкания с буфетчиком и возился.

9 октября — участвовал в попойке с Оляницким.

1900 г.

27 января — игра в карты.

28 января — уклонение от работы.

1901 г.

15 сентября — ругался в бане площадной бранью (не было горячей воды). Карцер.

16 сентября — найден спящим в спальне в 2 1/2 часа дня.

2 октября — замечен в курении.

6 ноября — не был на молитве.

6 декабря — не был на молитве.

Хотелось воскликнуть: «О, Боже!» и немного пофилософствовать над прочитанным, но рука уже переворачивала страницу, а глаза бежали по строчкам:

АТТЕСТАТ

Предъявитель сего Павел Константинович Каралис, сын фельдфебеля, вероисповедания римско-католического, 17 лет от роду, вступил в Ремесленное Училище им. Цесаревича Николая воспитанником в 1896 г. и находясь в онныя до полного окончания курса учения в 1901 г. при весьма хорошем поведении оказал следующие успехи:

По Закону Божьему —

По Русскому языку — хор.

По Арифметике — удовл.

По Геометрии — уд.

По Географии — отл.

По Истории — уд.

По Физике — отл.

По Механике — оч. хорошо

По Технологии — отлично

По Счетоводству — хор.

По Черчению — оч. хорошо

По Рисованию — уд.

По Чистописанию — хор.

При практическом изучении слесарного ремесла он, Павел Каралис, оказал отменные (отменные — зачеркнуто. — Д. К.) очень хорошие успехи и исполнил назначенную ему работу для получения звания подмастерья Училища, какого звания и удостоен.

Дальше в Деле городского пансионера шло «Обязательство» вносить плату за обучение — 250 рублей в год и следить за дисциплиной воспитанника, данное его опекунами, дядьками по линии матери — Федором Адамовичем и Яковом Адамовичем, мещанами.

Я принялся не спеша переписывать тетрадочку личного дела, вспоминая собственные школьные дневники, исчирканные красными записями замечаний.

Дедушка был более сдержанного поведения, чем я. Четырнадцать замечаний за шесть лет обучения в «ремесле» — пустяк! Первые два года — вообще пай-мальчик, ни одного замечания.

С куревом прихватили всего один раз, когда деду было почти семнадцать. В пятнадцать напился?! Я в четырнадцать налакался домашнего вина у приятеля. Да и аттестат у дедушки лучше моего. Мельчаем, понимаешь, в сравнении с предками… Н-да.

Но и наказания в царской России были круче. Вот, например, семнадцатилетний подросток возмущается отсутствием в бане горячей воды. Он уже на шестом, последнем, курсе, своего рода «старик». Да, «площадно бранился». А что ему, голому, прикажете делать? «Боже, Царя храни» воспеть в честь отсутствия горячей воды? И за такую естественную реакцию — в карцер? Ай-яй-яй!..

Не мог знать дед, что его будущий внук будет держать в руках этот матрикул.

А если бы знал? Что тогда — не кричал и не бросался бы сапогом в день своего пятнадцатилетия — 12 марта 1899 года, не участвовал бы в «попойке с Оляницким»?

И я не мог знать, переписывая дедушкино дело, что Оляницкий окажется прадедом моего приятеля Сергея Феликсовича Оляницкого, обрусевшего поляка, директора консалтингового бюро, с которым мы бражничали в двадцатилетнем возрасте и поддерживаем бражные отношения до сих пор. И в личном деле пансионера Станислава Оляницкого, которое возьмет по моему примеру в архиве его внук, в тот же самый день 9 октября 1899 года будет зеркальная запись: «Участвовал в попойке с Каралисом».

Все течет, но ничего не меняется!

И мы с Серегой сядем в кафе наискосок от Военмеха и выпьем коньячку, удивляясь совпадениям, творящимся в нашем родном Петербурге… И будем дурашливо приговаривать: «А я усё думаю: и шо это я в тебя такой влюбленный!»

Нагнувшись над картонной папкой, я чмокнул ее и отнес обратно.

Спасибо тебе, папочка, ты открыла мне новых предков — прадеда и прабабушку, католиков.

Ты помогла заглянуть в детство дедушки, будущего лихого поручика и штабс-капитана, орденоносца и командующего ротами.

Ты убедила меня, что наша фамилия имеет прибалтийские, а не греческие корни.

Я сделал вывод, что дед вышел из училища католиком (но без оценки по Закону Божьему), а в армию записался православным, и своих детей крестил уже в русской церкви, а не в костеле.

Лежи, тоненькая папочка, сохранившая следы моих предков, еще долго-долго, спасибо тебе.

И слава архивистам!

Вернувшись домой, я тут же позвонил, как палочке-выручалочке, историку Феликсу Лурье и попросил экстренной справки — что это было за «крушение Императорского поезда в 1888 г.», унесшее жизнь моего прадеда — Константина Осиповича Каралиса.

19. Крушение

Снежная равнина, белая луна,

Саваном покрыта наша сторона,

И березы в белом плачут по лесам.

Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?

Сергей Есенин

Под Харьковом, у деревни Борки, — был ответ. Нет, не покушение. Сошел с рельс весь поезд, царь Александр III с семьею возвращался из Крыма, чудом остались живы. Историк посоветовал мне полистать газеты того времени.

Я бросился в Библиотеку Академии наук. Теперь понятно, в тужурку какого ведомства с металлическими пуговицами одет господин на фотографии, которого я считаю своим прадедом. Если я правильно понимаю словосочетание «кондукторские усы», то блондин с широко раскрытыми светлыми глазами в тужурке с красивыми пуговицами принадлежал именно к железнодорожному племени.

Газета «Правительственный вестник», 1888 год. Телеграмма министра Императорского Двора от 17 октября:

«На Курско-Харьковско-Азовской дороге, на станции Борки, в Императорском поезде сошел с рельсов второй локомотив и следующие за ним четыре вагона. Благодаря Бога, Государь Император, Государыня Императрица, Наследник Цесаревич, Великие Князья, Великие Княжны и все лица Свиты совершенно невредимы».

«Правительственный вестник», 22 октября 1888 г.:

«…Убитых — 21, раненых — 37. Из поездной команды убиты: кондукторы Стрельчунос и Каралис».

Газета «Новое время», 22 окт. 1888 г.:

«…Передний паровоз врезался задними колесами в насыпь, второй — встал почти поперек пути, затем — багажный, министерский, служительский, буфетный, кухонный вагоны и вагон-мастерская — обратились в кучу обломков. Все смешалось: живые существа, инструменты, куски дерева, рельсы, багаж, посуда, серебро, тела убитых.

Удар был так силен, что рельсы скрутило в спирали, точно тонкую проволоку. Местность, на которой произошла катастрофа, — насыпь, пролегающая по болоту и называемая машинистами «Чертовой лужей».

«Петербургская газета», 23 окт. 1888 г.:

«После крушения между двумя вагонами заметили несчастного Каралиса. Он стоял совсем как живой. На лице, только слегка усеянном царапинами, видна была широкая, веселая улыбка. Казалось, Каралис чему-то смеялся. «Чему ты смеешься? что тут смешного?!» — обратились к нему товарищи… Он не отвечал. К нему подошли и убедились, что от несчастного остался один труп. Он так и скончался с застывшей на лице улыбкой. Замечательно, что тело Каралиса осталось почти совсем не тронутым».

«Петербургская газета», 22 окт. 1888 г.:

«Поезд прибыл в 9 часов вечера и доставил 14 гробов. Затем семь печальных колесниц проехали по Невскому проспекту до Большой Конюшенной улицы. Остальные семь гробов отправлены в часовню городского Преображенского кладбища у товарной станции Николаевской железной дороги. …Погибшие кондуктора Стрельчунос и Каралис были георгиевскими кавалерами».

«Петербургская газета», 25 окт. 1888 г.:

«24 октября тело Каралиса из часовни Преображенского кладбища было перевезено на римско-католическое кладбище на Выборгской стороне, где и предано земле. На отпевании тела Каралиса присутствовали знакомые и родные. Затем тело Каралиса захоронили в фамильной могиле, где уже покоились две дочери усопшего».

Газета «Новое время», 24 окт. 1888 г.:

«Новые тормоза Вестингаузена сослужили свою службу».

Газета «Новое время», 24 окт. 1888 г.:

«Крушение Императорского поезда» (составлено из рассказов лиц, следовавших на поезде, потерпевшем крушение).

«…Буфетный (6-й) вагон также разбит и сброшен по откосу — прислуга, бывшая в нем, переранена, а кондукторы Стрельчунос и Каралис, бывшие на тормозных площадках, убиты».

«Автоматические тормоза сослужили свою службу».

Государь находился в 7-м вагоне, в столовой. На площадке 6-го вагона — мой прадед.

Через три недели после крушения императрица Мария Федоровна писала своему брату Вильгельму, греческому королю Георгу I:

«Ты, наверное, помнишь последний наш вагон-ресторан, подобный тому, в котором мы вместе ездили в Вильну?

Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого мы все оказались на полу и все вокруг нас зашаталось и стало падать и рушиться. Все падало и трещало как в Судный день. В последнюю секунду я видела еще Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который затем рухнул вниз вместе с обрушившимся столом.

Был еще третий толчок и много других прямо под нами, под колесами вагона… Все грохотало и скрежетало, и потом вдруг воцарилась такая мертвая тишина, как будто в живых никого не осталось.

…Это был самый ужасный момент в моей жизни, когда, можешь себе представить, я поняла, что я жива, но что около меня нет никого из моих близких. Ах! Это было очень страшно! Единственно кого я увидела, были военный министр и бедный кондуктор, молящий о помощи!»

«Бедный кондуктор, молящий о помощи», возможно, был моим умирающим прадедом. Их было двое — кондукторов, следящих за работой новинки — автоматических тормозов Вестингаузена, которые и сработали, заблокировав вагон-ресторан, где завтракала императорская семья, и не дав ему улететь под откос. Один был кондуктор Стрельчунос, второй — кондуктор Каралис, мой будущий прадед Константин Осипович. Оба — георгиевские кавалеры, воевали в 1877 году на Шипке, освобождая Балканы от турок. Об этом я узнал, подняв историю 111-го Донского пехотного полка.

Из письма Императрицы Марии Федоровны, принцессы датской Дагмар:

«Невозможно представить, что это был за ужасающий момент, когда мы вдруг почувствовали рядом с собой дыхание смерти, но и в тот же момент ощутили величие и силу Господа, когда Он простер над нами свою защитную руку…

Это было такое чудесное чувство, которое я никогда не забуду, как и то чувство блаженства, которое я испытала, увидав, наконец, моего любимого Сашу и всех детей целыми и невредимыми, появляющимися из руин друг за другом.

Действительно, это было как воскрешение из мертвых. В тот момент, когда я поднималась, я никого из них не видела, и такое чувство страха и отчаяния овладело мною, что это трудно передать. Наш вагон был полностью разрушен.

…Мой дорогой пожилой казак, который был около меня в течение 22 лет, был раздавлен и совершенно неузнаваем, так как у него не было половины головы.

…Когда мы выбрались из этого ада, все мы были с окровавленными лицами и руками, частично это была кровь от ран из-за осколков стекла, но в основном это была кровь тех бедных людей, которая попала на нас, так что в первую минуту мы думали, что мы все были тоже серьезно ранены. Мы были также в земле и пыли и так сильно, что отмыться окончательно смогли только через несколько дней, настолько прочно она прилипла к нам…

Саша сильно защемил ногу, да так, что ее удалось вытащить не сразу, а только через некоторое время. Потом он несколько дней хромал, и нога его была совершенно черная от бедра до колена.

Я тоже довольно сильно защемила руку, так что несколько дней не могла до нее дотронуться. Она тоже была совершенно черная и ее необходимо было массировать, а из раны на правой руке шла сильно кровь. Кроме того, мы все были в синяках.

Маленькая Ксения и Георгий также поранили руки. …Адъютант детей также поранил пальцы и получил сильный удар по голове, но самое ужасное произошло с Шереметевым, который был наполовину придавлен. Бедняга получил повреждение груди, и еще до сих пор он окончательно не поправился; один палец у него был сломан, так что болтался, и он сильно поранил нос.

Все это было ужасно, но это, однако, ничто в сравнении с тем, что случилось с теми бедными людьми, которые были в таком плачевном состоянии, что их пришлось отправить в Харьков, где они еще до сих пор находятся в госпиталях, в которых мы их навещали через 2 дня после происшествия…

Один мой бедный официант пролежал 2 с половиною часа под вагоном, непрерывно взывая о помощи, так как никто не мог вытащить его, несчастного, у него было сломано 5 ребер, но теперь, слава Богу, он, как и многие другие, поправляется.

Бедная Камчатка также погибла, что было большим горем для бедного Саши, любившего эту собаку и которому ее теперь ужасно недостает.

Тип (кличка собаки императрицы Марии Федоровны. — Д. К.), к счастью, забыл в тот день прийти к завтраку и таким образом, по меньшей мере, спас себе жизнь.

Теперь прошло уже три недели со дня происшедшего, но мы все еще думаем и говорим только об этом, и ты представь себе, что каждую ночь мне все снится, что я нахожусь на железной дороге…»

Из газет:

«На месте погребения всех убитых при крушении Царского поезда 17 октября имеется в виду поставить памятник с обозначением на нем имен тех лиц, которые сделались жертвою катастрофы. Государь выразил министру Императорского Двора свое Монаршее желание устроить осиротелые семьи, оставшиеся после всех погибших».

И был в осиротелой семье моего прадеда четырехгодовалый росточек — сын Павлуша — будущий дедушка будущего меня. Ни он еще не существовал в качестве деда, ни я — в качестве внука… И царь, как водится, сдержал свое обещание — вдова получила пособие на сына, и столичный город взялся сделать из него подмастерье.

И разве не этого — подробностей жизни своих предков искал я, начиная ретроразведку? Наверное, этого тоже…

В многочисленных воспоминаниях (в частности, С. Ю. Витте, князя В. П. Мещерского и крупнейшего адвоката А. Ф. Кони, назначенного возглавлять расследование причин крушения) причиной аварии назывались превышение скорости движения и слабое состояние рельсового пути. Царь, дескать, хромая после аварии, поднял кусок гнилой шпалы и предъявил его министру путей сообщения Посьету, изволившему быть на завтраке императорской семьи во время крушения. Дорога принадлежала акционерному обществу, ее собиралась выкупать казна, и владельцев не особенно заботило ее состояние…

Я стал разбираться с документами, касающимися крушения, и был вознагражден: в нашем всемогущем Архиве на Сенатской площади нашлись новые записи, касающиеся прадеда. В «Списке поездной бригады поезда чрезвычайной важности» я нашел возраст деда — сорок лет, вероисповедание — католик, и — самое важное для дальнейших поисков! — «уроженец Вилькомирского уезда Ковенской губернии».

Пусть хоть и так — через драму, но нашелся прадед, осветив своей гибелью путь дальнейших розысков.

Надо ли говорить, что кондуктор в царском поезде не проверял билеты у царя-батюшки и его свиты, а наблюдал за техническим состоянием состава. Кондукторы были и на флоте, и в армии. Виктор Шкловский пишет в «Заметках о Достоевском»: «Воспитанники Инженерного училища назывались не кадетами и не юнкерами, а кондукторами. Одна треть учащихся были прибалтийские немцы, треть — поляки». Железнодорожных войск в 1888 году в России еще не было, и кондукторами звался технический персонал поезда, сдавший соответствующие экзамены.

Я написал два письма: в Военно-исторический архив с просьбой найти дело георгиевского кавалера и фельдфебеля 111-го пехотного Донского полка, и в Государственный архив Литвы — запрос на уроженца Вилькомирского уезда Ковенской губернии Каралиса Константина Осиповича, 1848 года рождения. Меня интересовало: кто были его родители, мои прапрадед и прапрабабушка?

Литовский архив откликнулся скоро — на прекрасном русском языке, и, попросив сто долларов аванса, пообещал уложиться с поиском в два года.

20. Семейные тайны

Оно зияет в глубину —

сквозь мрак, тоску и грусть —

окно в забытую страну

с названьем кротким — Русь.

Глеб Горбовский

Могилы прадеда я не нашел — римско-католического кладбища в Петербурге уже не существует.

Как удалось выяснить, погост на пересечении нынешних Арсенальной и Минеральной улиц (бывшее Куликово поле) закрыли в 1939 году и немедленно приступили к его уничтожению, планируя устроить на его месте общественный парк. Красногвардейский райфинотдел стал сдавать в металлолом металлические решетки и кресты, надгробия перемалывались на щебенку, продавались дорожникам под бортовой камень тротуаров. И вдоль каких ленинградских улиц легли обелиски и надгробные монументы наших предков — остается только гадать.

Костел, спроектированный французом-католиком Н. Л. Бенуа, родоначальником художественной династии, в котором отпевали прадеда, стоит до сих пор на территории промышленного предприятия. Я поехал к этому костелу, к этому гектару земли, в надежде просто поклониться бывшему кладбищу, упокоившему предка. Кланяться было нечему — асфальт, бетон, автосервис, винные склады, рыжая овчарка у открытых ворот, с которой мне удалось поладить…

Было воскресение, шуршали опавшие листья, я прошел мимо бетонных корпусов, поражаясь безлюдью — словно все бросили и ушли — и подошел поближе к костелу, он стоял за сетчатым забором, на территории винных складов «Ароматный мир». Неподалеку от входа белел обреченный на снос склеп — рядом с ним высились свежие горы щебенки и стояла бетономешалка — автосервису требовалось развиваться. В окошке костела, под сбитым крестом, чистили перышки два сизых голубя. Я постоял, запоминая их, запоминая серую махину костела, склеп с крестом… больше запоминать было нечего. Поклонился и положил четыре осенние астры на обломок камня, торчащий из земли… И уже дома, просматривая свои бумаги, обнаружил, что мой визит на бывшее кладбище состоялся ровно через 115 лет после гибели прадеда…

А куда делся дед — штабс-капитан Павел Константинович Каралис? Расстрелян красными, ушел с белыми? Дома отец ничего не рассказывал о судьбе деда, словно его и не было. Но посмотрим, что он говорил по этому поводу бдительным кадровикам…

В архиве Октябрьской железной дороги мне разыскали личное дело отца.

Анкета 1936 года: «Служил ли в войсках или учреждениях белых правительств (где, когда и в каких должностях)», «Проживал ли на территориях белых, в частности не был ли у белых в плену и при каких обстоятельствах пленен».

В 1938 году строгие кадровики хотят знать: «Были ли колебания в проведении линии партии и участвовал ли в оппозициях (каких, когда)».

На все вопросы мой тридцатилетний родитель отвечает «нет».

В автобиографиях, написанных в разные годы, отец пишет о своем отце не просто туманно, а завираясь самым настоящим образом. Вначале — «с фронта не вернулся», затем «женился на другой», чуть погодя: «погиб в Германскую войну в 1915 г.» и к 1938 году: «Отец до призыва в армию 1914 г. работал чертежником у частных архитекторов (вот откуда семейное предание — «архитектор»!) и с тех пор с семьей не живет, по слухам он после выхода из армии женился на другой, жил в Великих Луках, работал Окружным инженером, в 1929 году умер». Так погиб или женился на другой? Это, как известно, две большие разницы. Но кадровики — что удивительно! — не ловят, так сказать, мышей.

Я написал запрос в архив г. Великие Луки, и следы деда-офицера нашлись именно там, в старинном русском городе-крепости на берегах реки Ловать. И хорошие, четкие следы — с адресом проживания, местом работы, окладом, путевкой в 1930 году в Ялту для поправки здоровья. Дед действительно работал в 1929 году окружным инженером по школьному, больничному, жилищному и промышленному строительству. «Социальное происхождение — сын кондуктора. Национальность — великоросс». Так и написано в архивной справке: великоросс. Нормально. Мать — Александра Адамовна Поплавская, католичка, отец — Каралис Константин Осипович, уроженец литовской земли, католик, а сын — великоросс! Все правильно: национальность — вопрос самоидентификации.

Но чем же «великоросс» отличается от «русского»? Толковый словарь объяснил мне, что ничем не отличается, это устаревшая форма, «то же, что русский». Но звучит величавее, чем прилагательное «русский» — великоросс! Пожалуй, так и буду теперь отвечать на вопрос о своей национальности. Если, конечно, спросят — в российских паспортах этот пункт уже отменили.

…Могилу деда, как и дату его кончины, я пока не нашел: у нас не очень-то чтят человека при жизни, а после смерти и подавно.

Что же произошло в нашей семье в 1917 году? Почему дед, прибывший после госпиталя штабс-капитаном и «прикомандированный к Главному Артиллерийскому управлению», и бабушка с четырьмя детьми оказались после октябрьского переворота в разных городах: в Великих Луках и в Тамбове?

Банальный развод кавалера боевых орденов с быстро постаревшей в нужде и заботах женой? Или вынужденное бегство — из квартиры на Невском проспекте, из бурлящей столицы, со срезанными офицерскими погонами в относительно тихую, но не очень далекую провинцию?

Не знаю. Или следует перевернуть архивы всех судов, где могли разводиться мои предки, или ждать счастливого случая, когда зацепочка сама явится в виде письма, записки или косвенных признаков. А может, оставить все как есть — пусть и у дедушки с бабушкой будет тайна?

Из тамбовского партийного архива прислали справку, из которой следовало, что моя бабушка Ольга Николаевна Каралис родилась в Ярославле, в семье портного, русская, мещанка, закончила четырехклассное начальное училище. До Февральской революции — домохозяйка. С сентября 1917 года работала помощником заведующего детским домом в Петрограде. В члены РКП(б) вступила в 1919 году в Тамбове, в период проведения «партийной недели».

К справке прилагалась целая куча протоколов заседаний партийных ячеек, из которых следовало, что моя тридцатипятилетняя бабушка, мать четверых детей, запустила всю работу в женсовете, спустя рукава проводила агитацию работниц, получала замечания от партийного руководства и вообще можно было предположить, что она подалась в партию большевиков не по зову сердца, а под влиянием обстоятельств…

Поразительно, но в сентябре 1924 года бабушка писала в партийной анкете: «вдова». Она так себя сознательно позиционировала в глазах непримиримых к царской армии товарищей-партийцев или так полагала — при живом, но, быть может, уже чужом муже?.. Или мне следует предположить, что предки разошлись по политическим соображениям? Но какие, простите, могут быть политические соображения у матери четверых детей, пусть и в политизированном Петрограде? Едва ли. Невнятица какая-то.

(После публикации в конце 2004 года в «Литературной газете» моего очерка «В поисках утраченных предков» мне пришло письмо от начальника отдела Российского Государственного Исторического архива В. М. Шабанова, благодарившего за доброжелательное упоминание о Военно-историческом архиве и писавшего далее: «По наведенным мною справкам, Ваш дед, бывший офицер 93-го пехотного Иркутского полка Каралис П. К. служил затем в Красной Армии. Рекомендую Вам запросить другие военные архивы, хранящие дела послереволюционного периода». Я запросил…)

21. Что было дальше

Всё мельчайшее обнаружится; всё скрывающееся рано или поздно выйдет наружу.

Конфуций

…Потом я разыскал в Кишиневе писателя Николая Руссу (его имя чудесным образом всплыло в разговорах на Родосе) и по его приглашению отправился с женой через три границы в знойную июльскую Молдову, на родину материнских предков.

И жили мы, не тужили в белоснежном Кишиневе на улице Мирона Костина, молдавского летописца, а рядом утопала в зелени улица Матвея Бессараба, и ходили мы с Румянцевым в Национальный архив Молдовы, где на меня смотрели, как на диковинку, и бродили с женой по музеям, поражаясь отсутствию надписей на русском или английском языках, сидели на лавочках в городском саду возле фонтана, фотографировались у памятников и церквей, встречались с писателями и художниками, газетчики спрашивали у меня: «Как вам земля предков, нравится?», и я, не кривя душой, отвечал, что нравится, и перед отъездом архивисты передали мне статью из румынского журнала «Наше наследие», в которой приводилась схема тесного переплетения двух родов — материнского Бузни и знаменитого рода Мовилов, и за один вечер я обрел кучу известных молдавских родственников и свойственников, чьими именами назывались улицы, в том числе на которой мы жили и по которой ходили, и у памятников которым мы с женой фотографировались. И схема эта уходила в глубь веков и расползалась по сопредельным территориям — одна ее ветвь тянулась, например, от польского королевского рода Висновецких.

Молдова нам пришлась по душе, только тревожило отсутствие русского языка в уличных вывесках и надписях. Казалось, власти никакой другой язык, кроме румынского, не признают.

Потом меня тяпнул инфаркт, врачи сказали, что дела плохи, пришлось срочно делать операцию на сердце, деньги дала младшая сестра, и операцию успешно провели в день рождения нашей мамы — 4 марта, а в июле я уже колол дрова на даче, и в начале августе мы с женой поехали в Румынию — сначала в дом творчества писателей в черноморском поселке «Нептун», а затем, через всю страну, в древнюю столицу молдавского княжества — город Яссы, что на правом берегу Прута, где в XVI–XVIII веках в господарском дворце жили и работали материнские предки и где я надеялся погрузиться в историю рода и разжиться новыми персонажами.

Но чуть не получилось по пословице: пошли за шерстью, вернулись стрижеными.

Один румынский генеалог, к которому мы заявились в страшный свистящий ливень, заявил, что он скептически относится к схеме, напечатанной в журнале «Из нашего прошлого» в 1935 году. «Вот эта связь, — он перечеркнул карандашиком знак «=», означавший брак между моей прародительницей Теодорой и будущим господарем Ионом Мовилой, — мне кажется сомнительной. Как и многое, что написано господином Безвиконным, автором сей статьи». Этим карандашным крестиком под стук дождя по черепичной крыше холодного дома он ставил жирный крест на полусотне моих родичей, включая Василия Погора, в бывшем поместье которого, превращенном в литературный музей, для нас выделили флигелек под вековыми деревьями, где мы с женой отражались в венецианских зеркалах и спали на старинных широких кроватях.

— Ваши сомнения могут быть подтверждены документами? — Под мышкой я держал папку с тридцатью прозрачными отделениями, в каждом из которых лежали архивные копии на все случаи земной жизни моих ушедших на небеса конфидентов. Румянцев свое дело делал отменно, спасибо, Евгений Александрович!

— Документов нет, но есть большие сомнения, — капризным голосом произнес генеалог. — Этот Безвиконный… В его книге «Молдавские бояре между Прутом и Днестром» есть много неточностей… Он был немного сумасшедший, продал свой дом, работал сторожем на кладбище и издавал журнал…

— Наш человек! — вырвалось у меня.

— Что-что?

— Нет, ничего. Вы ставите под сомнение и решение Геральдического комитета Российского Сената об отнесении рода Бузни к древним боярским родам?..

Нет, этот факт он не ставил под сомнение, просто немножко сомневался в отдельных династических связях.

Когда мы вернулись вдрызг мокрые в наш уютный флигель и я свинтил с бутылки пробку и плеснул в чарки, чтоб согреться, Эмиль И., румынский писатель, потомок русских староверов, бежавших с Дона на Дунай еще во времена Петра Первого, пояснил:

— Просто этот господин не любит русских. Вы приехали в то время, когда вся Румыния занимается подачей документов для реституции недвижимости. Возможно, он думает, что вы хотите забрать что-то из румынской собственности. Например, королевский дворец в Бухаресте. Судя по вашим документам, у вас есть на это права! — Эмиль засмеялся. — Ничего, я вас сведу с профессором истории из моего университета, он вам поможет…

Профессора найти не удалось, он еще не вернулся с каникул, но к генеалогу, не любящему русских, мы еще раз сходили, и я разложил перед ним на столе подборку документов:

— Не могли бы вы показать, в каком из них, на ваш взгляд, содержится ошибка?

— Нет-нет, я так не говорил, у меня у самого были предки из рода Бузни…

— Что? — воскликнул я. — А кто именно, по какой ветви?

— Сейчас точно не помню… У человека так много предков… Я проверял эту схему — смущает средний возраст мужчин, в котором они производили на свет потомство…

А ведь точно! Меня это тоже смущало! Иной раз семейная связь провисала, как старая бельевая веревка: между отцом и появлением сына-наследника лежало до пятидесяти лет. И моя мама — старшая дочь в семье деда, родилась, когда ее отцу было сорок семь, и я родился, когда ей было сорок два… В среднем, мои предки умещались по три поколения на столетие вместо традиционных четырех, что не противоречило правилам генеалогии, но… Может, кого-то потеряли в поколенной росписи? Или это традиция рода — растянутый репродукционный период мужчин? Один предок, в седьмом колене от меня, имел маленьких детей, когда ему было хорошо за шестьдесят; может, жены были новые, молодые?

Мы расстались, ни в чем друг друга не убедив. Но я насторожился и, вернувшись в Россию, написал о сомнениях Румянцеву, после чего бросился проверять все родовые схемы параллельными источниками.

Сходилось!

Я вздохнул с облегчением: верной дорогой идем, товарищи! Нам чужого не надо, но и свое не отдадим! Румянцев тоже оценил ситуацию: «Друг мой, я Вам говорил, что Румыния — не Россия, и не Молдавия. И амбициозности у тамошних исследователей хватает! Работать с ними крайне тяжело. Мы обсудили эту ситуацию с местными генеалогами, они того же мнения. Вам кланяется доктор Сильвиу Табак…».

…И следующим летом мы вновь отправились в Молдову, на этот раз в генеалогическую экспедицию на север страны, и жили на высоком берегу Днестра, в тридцати километрах от города Сорока, в селе Кременчуг, бывшей вотчине материнских предков. Поездку подготовил все тот же Николай Руссу, директор Литературного фонда Молдовы и возможный потомок соседей, обитавших на близких землях.

Пять сел цепочкой тянулись по крутому берегу Днестра, и я с мучительной нежностью воображал себе молодых прадедов и прабабушек, живших среди фруктовых садов, открывавших массивные двери церкви, слышал скрип колодезного журавля в их усадьбе, видел горбатый мостик, по которому стучат колеса повозок, здоровался на длинной улице с селянами, чьи предки знали моих предков, спускался по каменным ступеням в прохладную темноту гигантских подвалов-пещер, куда подводами свозили на зиму фрукты и выдерживалось в пузатых бочках доброе красное вино, а во время последней войны там прятались зенитки, а теперь пещеры стояли заброшенные, как и бассейны размером с футбольное поле, в которых при советской власти нагревалась вода из Днестра, необходимая для полива километровых яблоневых садов колхоза-миллионера, что владел во времена Советского союза родовыми землями семейства Бузни.

И председатель сельского Совета, по-молдавски примарь — Анатолий Пынзарь, что переводится как «Ткач», бывший главный агроном колхоза, закончивший в Москве Тимирязевку, в просторном доме которого мы остановились, возил нас по окружным монастырям, и мы нашли три церкви, построенные предками Бузни, а вот родных могил на сельских кладбищах не отыскали: надписи на огромных желтых крестах из местного известнякового камня котельца за два века съело время, и как мы ни отмывали их поутру, до жары, ни терли щетками со стиральным порошком, в лучшем случае удавалось разобрать два-три слова: «…раба Божья Марiя», что и видно теперь на многочисленных нумерованных фотографиях в экспедиционном отчете, который составляла моя жена Ольга.

Но потом в пахнущей плесенью и ладаном церковной пономарьке села Кременчуг мы нашли стопку «Исповедальных книг» за 1842–1867 годы со списком всех церковных прихожан и указанием степени их родства и возраста. И обнаружилось, что могилы сельского кладбища с более свежими, читаемыми, надписями начала XX века — наши! Женщины из рода Бузни выходили замуж и меняли фамилию… И архив мой стал прирастать новыми семействами, чаще всего географически близкого польского дворянства: Мелетицкие, Годлевские, Булаты…

— Они вас ждали, — листая толстые книги, с легкой ревностью сказал Анатолий. — Мне в руки не шли, а вы приехали, и они явились.

— Просто совпало, — сказал я.

Священник был в отъезде, и стопку книг полуторавековой давности нам выковырял из-под кучи церковного хлама дьячок, которого я настырно попросил поискать любые старые бумаги — мы надеялись найти метрические книги, не сданные в архив.

И книги эти — клад бесценный! — принадлежали старой, ныне не существующей деревянной церкви Святого Николая, выстроенной в конце 1770-х годов моим прямым пращуром Константином Бузни, о чем свидетельствовала «Ведомость церкви», также найденная среди пыльных бумаг.

Над тем местом, где находился в старой церкви алтарь, теперь оградительно стоял каменный сарайчик с кованым крестом над двускатной крышей. В сухом полумраке тускнели церковные хоругви и старые иконы. «Здесь живет ангел», — сказал дьячок, и мы перекрестились вслед за ним.

В этих же слежавшихся книгах мы обнаружили пращура нашего гостеприимного примаря: «отставной солдат Георгий Федорович Пынзарь, 51 год» и обнялись с Анатолием на высоком берегу Днестра — на земле наших общих предков.

И я уже знал из документов кишиневского архива, что мой прадед Николай Иванович в 1859 году после смерти родителей продал свою часть имений родному брату, отставному капитану, и перебрался в более обрусевшую Подолию, что лежала на другом берегу Днестра — в город Каменец-Подольский. И в исповедальных книгах — своего рода паспорте села — с разделением прихожан на сословия и указанием их возраста нашлось подтверждение тому: сорокалетний прадед и его жена Альфонсина Викентьевна, католического вероисповедания, двадцати пяти лет от роду, с 1859 года в записях уже не встречаются. Это та самая польская красавица, чья цветная дагерротипия в возрасте «совсем юной девушки» упоминается в дневниках моего деда.

Казалось бы, пустячок, вычислил год рождения прабабушки — 1833-й, а приятно: еще одна клеточка заполнится. И таких клеточек мы с женой заполнили во время нашей летней генеалогической экспедиции в Молдову изрядное количество — родовое древо затучнело новыми плодами.

Все было складно: поместья найдены, исхожен взятый под охрану государства парк с тенистыми каменными дорожками, дубами, кленами, грабами, буком, редкими деревьями бинго, разрушенной эстрадой, старым каменным колодцем с глубокой ледяной водой, сфотографирована школа с каминами и резными потолками — бывший господский дом, обхожены старинные каменные амбары и конюшни из желтого известняка — на их фоне можно было снимать фильмы из старинной жизни…

Одно из поместий — в деревне Ярово — гигантским зеленым лугом сбегало к Днестру, где у берега смотрелись в воду несколько высоких пирамидальных тополей и старые сосны — остатки давней прибрежной аллеи. Слева зелень склона ограждал густой гребешок колючей английской акации. Анатолий сказал, что в последние годы ее втихаря вырубают на дрова, но она снова растет…

И ломило зубы от ледяной воды — колодец был и в пещере, куда мог заехать и развернуться грузовик, и вода на удивление оказалась вкусной.

Но где родился мой дед Александр Николаевич Бузни, дворянин-бунтарь и профессор химии в одной реторте, по-прежнему оставалось тайной и не давало мне покоя…

Свидетельство о рождении моего будущего деда, а правильнее сказать — выпись из церковной метрической книги, нашлась в фондах «Каменец-Подольского жандармского управления» вместе с протоколами его допроса по делу о переписывании и распространении прокламаций в марте 1880 года.

Но шло оно непростой дорожкой.

На мои письма, отправленные в Государственный Исторический архив Украины на двух языках — русском и английском, мне целый год шлепали ответы на пишущей машинке через старую высохшую ленту:

«Шановний Дмитре Миколайовичу!

Повiдомляемо, що за данними науково-довiдкового апарату архiву та при переглядi справ ф. 707, Попечитель Киiвського учбового округу, вiдомостей про Бузнi Олександра Миколайовича не виявлено».

Сначала вообще перепутали фамилию деда и искали студента Бузнёва. Затем я поправил их на двух международных языках, они надолго замолчали, словно обиделись, и ответили:

«Повiдомляемо, що при податковому переглядi справ вiдповiдних фондiв виявлено такi про Бузню Олександра Миколайовича, дворянина, 1860 р. нарождення: метричний запис про його нарождення, про участь його в разповсюдженнi революцiйних листiвок пiд час навчання в Кам’янець-Подiльскiй гiмназii, протоколи допитiв О. М. Бузнi».

И далее в том же духе про счет в гривнах, который я должен оплатить прежде, чем они начнут «виготовлення фотокопiй».

За что, братья славяне? Вы что, выбросили все машинки с русском шрифтом, а компьютерами еще не обзавелись? Зачем же мучить клиента мовой — не можете ответить на английском, так отстучите на русском.

Ох, уж эти упрямые и милые моему сердцу хохлы! На Западе только они из всех народов, приехавших из бывшего СССР, обижаются, когда их называют русскими: «Мы не москали, мы — украинцы!» Ну, нехай будет так!

После того как племянник перечислил архиву гривны за изготовление копий документов, прошло еще полгода и нам сообщили посредством той же украинской машинки, что фотограф из архива уволился, а нового еще не наискали. Ждите!

Раз в месяц я писал напоминания, соглашался на любой вид копирования — хоть ксерокс, хоть переписывание вручную, но отвечали тем же макаром: работника нема! Тогда я обратился к киевским писателям-фантастам Марине и Сергею Дяченкам: помогите, братцы! Дяченки помогли — приехав в июне на церемонию вручения премии братьев Стругацких, учрежденную нашим Центром, привезли пакет с ксерокопиями, вырванными у архивистов.

И я узнал, что дедушка родился в поместье дворянина польского происхождения Александра Ивановича Казимира, на левом берегу Днестра, в Подолии, которое называлось Яноуц. И Александр Иванович Казимир, весьма зажиточный помещик, был ему крестным отцом, а по-старому — восприемником. (Потом я узнаю, что Казимиры — древний польский род, ведущий свое древо от польских королей и состоящий в родстве с родом Бузни, что, собственно, и объясняет, почему после продажи поместий мой прадед с беременной супругой сели в бричку на резиновом ходу и отправились по гулкому мосту на другой берег Днестра. Румянцев сообщил мне о своих догадках — скорее всего, родство с Казимирами шло у Бузни через жен-католичек.)

…И еще я читал протоколы допроса деда-гимназиста и всей молодежной дворянской шайки.

Держались мужественно. Друг на друга вину не валили.

«…ключ к шкафу, по словам последнего, был проглочен им во время обыска…»

«Цель прокламаций была та, чтобы снять с социализма подозрения и обвинения в убийствах, кражах и грабежах. По нашему мнению, социалисты не могут быть убийцами и ворами. Я сочувствую социалистической партии, которая имеет целью своею достигнуть реформы мирным путем, а не путем насилия».

«С Еленой Мошинской он знаком с конца 1879 года и считает ее «хорошей собеседницей», но «разговоров антиправительственных» между ними никогда не было».

В результате — все во всем честно признались. Двое — в том, что «составляли воззвания, возбуждающие к бунту и неповиновению Верховной Власти», двое — в том, что «не участвуя в составлении упомянутых воззваний, но зная, для какой цели они составлены, они переписывали их». Мой будущий дед шел во второй паре, вместе с дворянкой Еленой Мошинской.

Можно реставрировать прошлое, но невозможно заглянуть в будущее. Не мог знать мой будущий дедушка — гимназист Александр Бузни, что его внук станет читать эти протоколы допроса…

Отделался он, повторяю, по нашим меркам легким испугом: вместо ссылки в Иркутскую губернию и лишения всех прав и состояний получил по ходатайству суда (!) месячный срок тюрьмы, который уже отбыл во время следствия.

«По распоряжению департамента полиции от 27 июля 1883 г. подчинен негласному надзору по подозрению в принадлежности к подольской группе партии «Народная Воля»».

Двоюродный брат написал мне, что в детстве видел университетский диплом деда со штампом на обороте: «Находится под надзором полиции», который его мама отдала в сороковые годы в Тамбовский краеведческий музей.

Возможно, эти конфликты с царизмом вызвали у новой власти доверие, потому что в 1918 году дед по поручению ВСНХ Республики был командирован для обследования сахарных заводов Тамбовской и Курской губерний, а затем заведовал отделом промышленности Губернского Совета Народного Хозяйства, после чего вернулся в созданную им химическую лабораторию, но уже с понижением — помощником заведующего.

Потом я узнал, складывая факты, как заморскую картинку-пазл, что сын деда от первого брака Леонид, родившийся в 1888 году, перед самой революцией жил в меблированных комнатах на Кирилловской улице, как раз напротив окон гимназии, а позднее школы, в которой я буду учиться через пятьдесят лет: окно в окно. В мое время в меблирашках уже кокетливо обитали студентки-медички, на которых мы, десятиклассники, пялились во время уроков. Если учесть, что гимназия во времена дядьки была женская, то ситуация в исторически-биологическом разрезе возникает зеркальная. Думаю, молодой дядька тоже бросал любопытные взгляды на учащуюся молодежь в овальных окнах напротив. Так мы и смотрим друг на друга через узкую улочку шириною в полвека..

В 1921 году Леонид Бузни принял участие в Антоновском мятеже на Тамбовщине и, не назвав своего имени, чтобы не обрекать домочадцев на верную смерть, был расстрелян бойцами карательного отряда Котовского. Под домочадцами подразумевается и моя мама, которой тогда было четырнадцать лет.

Низкий поклон тебе, Леонид!..

Дедушка-народоволец стрелял в Котовского из нагана на узкой дорожке в Бессарабии, во время попытки начинающего бандита-дворянина отобрать у него саквояж с документами и мелкими деньгами. И промахнулся.

Справочно: Котовский Григорий Иванович, 1881 года рождения, бессарабский «разбойник-дворянин», учившийся в народной двухклассной школе, а затем в сельскохозяйственной.

В 1905 году Котовский, бежав из армии и запутавшись в деньгах и в отношениях с женщинами, вышел на большую дорогу и занялся грабежами в Бессарабии, приняв на себя звание бессарабского Робин Гуда.

Тут он и наткнулся на лесной дорожке на моего деда, ехавшего в бричке с саквояжем по своим делам. Дед выхватил наган и стрельнул в нападавшего — пуля пробила правый рукав шелковой рубахи. Левша Котовский, закинув голову, только расхохотался, а кто-то из его разбойников шашкой выбил наган из рук деда.

Это была встреча революционера-народовольца уходящей эпохи с боевиком-экспроприатором нового времени.

Дед закусил губу от бессилия.

Котовский еще даже не стучал ножками в утробе своей матери, когда дед, держа руки за спиной, уже шел в киевскую военную тюрьму.

В тот жаркий летний день в саквояже деда были личные вещи, документы и немного денег. Котовский отпустил мускулистого господина с окладистой бородой, забрав наган и посоветовав научиться стрелять точнее.

…В 1921 году деду исполнился шестьдесят один год, он служил профессором химии в Тамбовском педагогическом институте, и его сын от первого брака Леонид был в тамбовских лесах с повстанцами Антонова.

Леонид был высок, и на свою широкую, как кровать, спину закидывал пару мешков с колотым сахаром, ухватывая их одной рукой за ушко и помогая себе каблуком. С этой ношей он легко взбегал из подвала склада по сходням наверх, где и скидывал груз в телегу. Почему именно с сахаром? Да потому, что его отец работал заведующим химической лабораторией Акцизного ведомства, надзиравшего в том числе за качеством важнейшего акцизного товара Российской империи — сахаром, и дед был не случайный человек на тамбовских бакалейных складах, куда и устроил, придерживаясь трудовых убеждений, сына таскать мешки.

Мне удалось установить, что Леонид приходил короткой июньской ночью 1921 года, изодранный и голодный, в дом отца, где его вымыли, накормили, сожгли лохмотья, одели во все новое и где он пару дней жил в потайной подвальной комнатке, которую мне показывал мой дядька — дядя Боря, когда мы первый и последний раз виделись с ним на похоронах его сестры и моей тети в тамбовском доме деда на Астраханской улице в 1970 году. Он и рассказал мне по пьяной лавочке эту историю, только я по своей молодости и глупости не сразу понял, в каком таком «партизанском отряде» мог быть этот семейный былинный богатырь. По рассказам дядьки, утром дед позвал его и мою будущую маму, которые видели ночное появление Леонида, в свой кабинет, долго молчал, а потом выразительно приложил палец к губам и отпустил детей. Несколько дней они просидели дома, дед запретил им выходить даже в собственный сад и встречаться со сверстниками, объявив подозрение на кишечную инфекцию.

После той ночевки к деду-химику тут же проявили повышенное внимание — вызвали в ЧК и дали заполнить персональную анкету, отпечатанную на машинке. Скорее всего, кто-то стуканул: ночной дымок летней ночью из трубы навеял ли подозрения на бородатого профессора, или кто-то слышал, как в темноте барабанили в окно со стороны сада, но интерес к деду был очевидный и персональный — анкета не была отпечатана типографском способом, как тысячи других анкет, развозимых по уездам, но выполнена на машинке, «с подходцем». Эту анкету мне прислал благословенный Тамбовский исторический архив.

«21 июня 1921 г. Вопрос: «Кто из членов семьи или родственников есть в банде с указанием имени, отчества, фамилии и происхождения последних».

Ответ: «Кроме живущей со мной семьи в пределах Тамбовской губернии никого из родных или родственников у меня не имеется, родственников же, живущих на моей родине в Бессарабии, я совершенно не знаю и никаких сношений с ними не имею».

«Антоновские банды» требовали отмены грабительской продразверстки, которая выметала амбары крестьян подчистую. И добились своего — после того, как восставшие перерезали Юго-Восточную железную дорогу и создали две крепкие армии, с Тамбовской губернии продразверстку поспешно сняли.

Перед этим, правда, испытали на засевших в лесах повстанцах химическое оружие — газы.

Мне удалось найти обстоятельный приказ командующего карательными войсками Тухачевского от 12 июня 1921 года по этому поводу:

«1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.

3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.

4. О принятых мерах донести.

Командующий войсками Тухачевский».

Были и другие распоряжения, летевшие по телеграфу из Москвы:

«Дабы окончательно искоренить эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

«Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда».

Леонида, как я уже говорил, расстреляли за участие в Тамбовском мятеже в 1922 году. Он не выдал своего имени и спас обе семьи своего отца. А значит, и мое появление на свет.

Котовского, командовавшего кавалерийской бригадой, за разгром Антоновского мятежа наградили орденом Красного Знамени и почетным золотым оружием. Но уже в 1925 году его по смутному делу застрелил личный снабженец-порученец товарищ Зайдер, бывший «баландёр» в одесской тюрьме и бывший хозяин публичного дома, в апартаментах которого будущий герой Гражданской войны и карательных походов прятался от царских сыщиков.

Тело Котовского было с пышностью погребено в срочно выстроенном мавзолее в маленьком городке Одесской области, названном позднее Котовском. А в августе 1941 года румынские солдаты, разбив саркофаг, вытащили тело красного командира и растерзали…

Но Тамбовский мятеж, Антоновщина, — новый пласт семейной истории, который я недавно открыл для себя, и пока ограничимся сказанным.

Потом я нашел через Интернет своих троюродных братьев-близнецов — Евгения и Артемия Бузни. Наши деды были родными братьями. Их дед Ипполит был на десять лет младше моего — Александра, родился в 1870 г., когда семья прадеда уже перебралась из Бессарабии в Каменец-Подольский. «Привет, бояре!» — написал я им, и они быстро ответили. Про боярство рода Бузни они не знали, но кое-какие слухи в их семье циркулировали. Я послал им родовое древо.

Один оказался писателем и переводчиком, другой — ученым, доктором наук, но не чуждым литературного творчества. По стихам и книгам я своих братцев и выловил во всемирной паутине. Из семейных легенд они знали, что их дед воспитывался в поместье родственников — помещиков Казимиров, а затем и работал в том же поместье управляющим. По их семейной легенде мой дед Александр Николаевич был крутой революционер и отбывал ссылку в Вологодской губернии, а наша общая с ними прабабушка-полька была неимоверной красоты. Мы подружились с троюродными братцами, и я побывал у них в гостях — в Москве и Ялте. Мы разглядывали фотографии. Наши деды были удивительной похожести. И когда моего судили в Киеве за прокламации, их Ипполиту шел девятый годок, и он, наверное, переживал за старшего брата. Родословная у их ветви тоже была интернациональной, как и бывает в России: молдаване, чехи, русские, турки, поляки…

Пока мне не удалось разыскать своего двоюродного брата Льва Борисовича Бузни, офицера ВМФ, служившего во времена Советского Союза в Риге.

Мне привезли из Латвии его полицейское досье. Я тут же послал письмо в Ригу с фамильным древом, приложил дворянские документы нашего деда, через неделю позвонил — тишина. Звонил несколько месяцев, посылал новые письма…

Судя по отметке в досье, у Льва был судебный конфликт с властью из-за квартиры: или не заплатил, и на него подали в суд на выселение, или должен сдать как бывшую ведомственную площадь, перешедшую теперь в собственность Латвии, а он не сдает.

Мы с ним никогда не виделись, но он мне нужен — я должен сообщить ему о родовых находках. И поиски продолжаются…

22. Чем сердце успокоилось

День завтрашний, сегодняшний, вчерашний —

В кювет не спрыгнуть, не свернуть с пути.

Ах, господа, мы — русские.

Как страшно!

Какая бездна, Господи прости.

Екатерина Полянская

…И поехал я в Молдову, и смотрел, как живут молдаване, и работал, и ел с ними, и выходил поутру в сад, где росли «барские» яблоки, и открывал тяжелые двери церквей, построенных моими предками, и ходил по тенистым тропинкам парка на берегу голубого Днестра, и стоял перед резной дверью школы — бывшего барского дома, и пил воду из старого каменного колодца, и светил фонариком на стены гулкой пещеры, в которой раньше хранились фрукты и вино в бочках, и говорил себе: да, я чувствую землю предков, наверное, я молдаванин.

И вернулся я в свой Санкт-Петербург, и ходил по его улицам и скверам, стоял на набережной Невы и смотрел на тягучую стылую воду, и собирал желуди в Таврическом саду, и шел на службу, и говорил с земляками-горожанами, и думал: ну, какой же я молдаванин, я — русский!.. здесь моя родина!

И поехал я в Литву, и жил у литовцев в домах, и сидел с ними за столом, и ел и пил с ними, и помогал своим трудом, где мог, и смотрел, как устроена их жизнь, и любовался аккуратными домами и нарядными садиками, и чувствовал себя спокойно среди спокойных улыбчивых людей, и думал: ну конечно же я литовец! Силен во мне голос литовской крови моего деда, я тут среди своих, мне хорошо в Литве среди литовцев…

И вернулся я в Россию, и ходил по Невскому проспекту, и ездил на дачу стричь газон и собирать яблоки, и ходил в леса по грибы и ягоды, и слушал, как журчат ручьи под бревенчатыми мостками, и заходил в белую церковь на горушке и радовался, как поет хор со священником, и благость разливалась в душе: вот мой дом, вот моя родина, я же русский человек и не могу быть никем иным…

И был я в Греции: и на острове Родос, где родился один из моих предков, и в Афинах, где живет король, с которым у моей покойной матери были общие корни. И ходил я по теплым зимним улочкам, любовался цветами в садиках возле чистых красивых домов, и хрустел галькой на берегу пенистого прозрачного моря, и смотрел, как рыбаки ловят рыбу на розовый ошметок креветки с каменного мола, и стоял на берегу бухты, в которой апостол Павел высаживался с корабля, чтобы нести благую весть язычникам-островитянам, и трогал теплые камни Акрополя, и сидел с греками в тратториях, и слушал плавную звенящую музыку — и думал: да, я на одну шестнадцатую часть грек! мне нравится здесь; я бы хотел жить в Греции…

Но проходили две недели, и я начинал тосковать по зимнему мглистому Питеру, по хмурой толпе в метро, когда она топчется перед игольным ушком эскалатора, по ветру с залива и бормотал: ну, какой я, к черту, грек! даже смешно об этом говорить — одна шестнадцатая часть греческой крови. Скорее бы в Питер, домой, как там дела в Государственной думе, не продали ли эти умники наши родные Курильские острова?

И был я в Румынии: и на берегу Черного моря, и в древней столице княжества Молдова, в городе Яссы, где верховодили народом предки моей матери. И удивлялся чистоте и уюту небогатой страны, и ехал в поезде через все румынские земли, разговаривал с попутчиками, они угощали меня сливами и грушами, я их — солоноватой соломкой и водкой «Санкт-Петербург», и они учили меня считать до десяти по-румынски и выучили-таки, и жил я во флигеле усадьбы Погора, моего дальнего свойственника, поэта и бывшего мэра города Яссы, и бродил по тихому ласковому городу, заходил в церкви и соборы, где похоронены молдавские господари и военачальники, с которыми вместе служили мои предки, но могил своих не нашел, хотя и чувствовал, что они где-то рядом… Но сколько веков прошло… И считал потом под стук колес, много ли часов нам осталось ехать до родного Питера, до вольного распаха Невы, до солнечных зайчиков на шпиле Адмиралтейства…

И был я в Польше — чудесной, словно игрушечной, стране, с красивыми домами и галантными мужчинами и милыми, кокетливыми женщинами. И мы много говорили о наших странах — общей истории, дружбе, войнах, восстаниях, притеснениях, расстрелах, о едином славянском корне народов. И так по-доброму разговаривали, что мне было жаль всех поляков и всех русских, положивших жизни за нашу общую свободу. И почувствовал я польский взгляд на нашу историю, и боль польских сердец за свою небольшую, но гордую страну.

И когда я показал копию портрета польского ротмистра (усатый мужчина в латах, с развевающимся платком-шарфом, саблей в ножнах, булавой в руке и отцовскими глазами), выполненного неизвестным мастером в 1750 году и висящего ныне в Национальном музее Варшавы, поляки захлопали в ладоши: «Это твой предок, да? Вы очень похожи, одно лицо!»

Я лишь пожал плечами: «Не знаю. Пока не установил…»

А что еще скажешь?..

23. Посидим и подумаем

Оглянись назад — там безмерная бездна времени. Взгляни вперед — там другая беспредельность.

Марк Аврелий, император, философ-стоик

Да, я вскрыл сундучок прошлого и разбогател.

Теперь у меня несколько миллионов предков и десятки ныне здравствующих родственников. Я стал причастен к историческим пространствам Евразии — от Атлантики до Тихого океана, и от сотворения мира до наших дней. Эти земли политы потом и кровью множества поколений моих праотцов, и в каждой европейской стране найдется, думаю, родственник. Надо только поискать. При этом я ощущаю себя русским человеком, великороссом, как писал в анкете мой дедушка штабс-капитан.

В тяжелую минуту я зову на помощь предков, и они помогают чем могут: терпением, упрямством, галантностью, хладнокровием, смекалкой, рассудительностью и даже буйством, которое тоже иной раз приносит неплохие результаты. Я молюсь за всех них — известных и безвестных, и верю в их воскрешение.

Иногда я ощущаю, как миллионы предков смотрят на меня с надеждой и тревогой: не подведет ли в трудную минуту, защитит ли отечество, не проспит ли страну? Смотрят мать и отец, смотрят старшие братья, смотрят, прищурившись из немыслимой дали великий логофет Петрашко, его сын Констандица, связавший нашу ветвь рода с известными фамилиями Европы, и пять братьев Бузни, главные военачальники Молдавского княжества. Кто еще? Литовский дед-кондуктор поезда чрезвычайной важности, отставной фельдфебель и георгиевский кавалер, спасший мглистым дождливым утром 1888 года на перегоне Харьков — Борки жизнь двум русским царям — царствующему Александру III и будущему российскому императору Николаю II. Он погиб, находясь на открытой площадке, включив тормоз, и было моему прадеду, георгиевскому кавалеру, сорок лет. И дедушка, штабс-капитан, с пятью боевыми орденами за войну с германцем, бывший петербургский мастеровой и окружной инженер, выросший без отца, смотрит на меня и надеется: внук продолжит фамилию…

Смотрят две мои русские бабули — простые женщины, портниха и служанка, я уже перерос их по возрасту. И прабабушки-польки смотрят, и греческая прародительница не спускает, думаю, глаз…

Они смотрят — у Бога нет мертвых, все живые.

…Вот и мой отец — в черной железнодорожной шинели с погонами инженер-капитана, из которой мне в восьмом классе сшили полупальто. Фуражка с белым праздничным чехлом, буденовские усы, орлиный нос, улыбка… В блокадные времена — начальник поезда, политрук и по совместительству машинист паровоза. Почему же еще и машинист? Начальник поезда должен был вести состав в случае ранения или гибели основного машиниста…

Из тридцати политруков к концу блокады в живых осталось только пятеро.

Трасса Ленинград — Шлиссельбург — Поляны, Паровозная колонна № 48 Особого резерва Народного комиссариата путей сообщения. Малоизвестный «коридор смерти», о котором мне еще предстоит написать.

Не нами все началось и не нами кончится.

Все вместе — мы нить, протянутая сквозь время…

Content

Дмитрий Каралис
В поисках утраченных предков
(сборник)

Семейные повести

Мы строим дом

Роман с героиней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Чикагский блюз

I. Дача

II. Борода

III. Кронштадтские пупки

IV. Раки

V. Грустный июль

VI. Космонавт

VII. Катер

VIII. Аспирант

IX. Китайская картина

X. Чикагский блюз

XI. Вместо эпилога

В поисках утраченных предков

Часть I Из варяг в греки

1. Трудно быть обезьяной

2. Рождество в Петербурге

3. Жаркий май в Стокгольме

4. Нелегкая борьба с феминизмом

5. Борьба с феминизмом продолжается

6. За литературную державу обидно

7. Как надо выигрывать в рулетку

8. Полным-полно греков!

9. Полеты над Кольским заливом

10. Куда уходят рыжие свиристелки

Часть II Записки ретроразведчика

1. Досье на самого себя

2. Вопросы

3. Косоглазая Анфиска и другие

4. Ответы

5. Всех на карандаш!

6. Сплошные загадки

7. Объявлены в розыск

8. Фуражка дедушки

9. «Ваше высокородие, господин революционер»

10. Стечение обстоятельств

11. Пятый пункт и шестая часть

12. Зеленогорск, лето

13. Нашел бабушку!

14. Дело — Табак

15. Остров Родос, Эгейское море

16. Нашел дедушку!

17. Рот фронт, боярин!

18. Здравствуйте, прадедушка!

19. Крушение

20. Семейные тайны

21. Что было дальше

22. Чем сердце успокоилось

23. Посидим и подумаем