Жан Грегор

Безголовые

Моим родителям

1

На этом складе вы словно попадали в другой мир. Размеры, планировка, люди — все там было каким-то не таким. И хотя все называли это складом, на самом деле это была лишь часть переоборудованного ангара. За прилавками вдоль проходов высились поддоны с товарами, рядом с которыми любой бы почувствовал себя крошечным. Несмотря на обветшалость здания, никому не приходило в голову что-либо перестраивать или хотя бы просто наводить марафет: ну зачем, скажите, перекрашивать стены, когда их высота более восьми метров? Зачем возиться с прилавком, деревянная поверхность которого пусть истертая и израненная бесчисленными царапинами, но запросто прослужит еще с полвека? Зачем выбрасывать металлические шкафы со следами от ударов? Если здесь что и меняли, то только уж окончательно пришедшее в негодность, а потому помимо еще вполне нормальных, правда, видавших виды и насквозь пропыленных вещей — поскольку без грязи, конечно, не обходилось — тут скопилась куча всякой рухляди и оборудования из того, что в разное время поступало в компанию: какой-то компьютерный лом, разномастные шкафы, деревянные и металлические стулья — вся эта свалка придавала помещению еще более причудливый и вневременный вид.

В то утро Конс стоял, облокотившись о прилавок, и ждал. Одет он был, как обычно, самым неподходящим образом: красивый черный костюм не без претензии на моду и красный галстук.

На вид Консу можно было дать лет тридцать, не больше. Работал он в торговом отделе компании, что располагалась напротив склада. По долгу службы ему ежедневно приходилось то и дело заходить на склад, чтобы проверить, доставлен ли заказ очередного клиента, который иногда шел вместе с ним. На этот раз он ждал в одиночестве, но и день был не совсем обычным: Конс дал себе слово не нервничать и ни в коем случае не повышать голоса.

Минут через пять из недр склада к прилавку подрулил погрузчик, с которого по-ковбойски лихо соскочили два кладовщика — Стюп и Балам. Все трое мужчин хорошо знали друг друга: кладовщики, одетые в комбинезоны с логотипом компании на спине, ненавидели того, что стоял сейчас перед ними в черном костюме, и наоборот. Уже дважды или трижды Конс обрушивался с бранью на Стюпа и Балама в ярости оттого, что вынужден ждать, пока они наконец привезут его заказы. Более трех раз Стюп посылал Конса куда подальше. Раз десять, а может, и пятнадцать он высмеивал его аккуратные костюмчики, а также манеру вести себя с клиентами, и Конс начал понимать, что долго этого не выдержит.

Насколько Балам, несмотря на свои впечатляющие мускулы, был сдержан и соглашался со всем, что говорил его товарищ, настолько же Стюп славился в компании своими выходками, недисциплинированностью и вызывающим поведением. Разумеется, он был членом профсоюза, но это еще ничего не говорит о характере человека. По натуре Стюп был озорным, шебутным и неуравновешенным, а потому его было совершенно невозможно ни понять, ни проконтролировать. Его расхлябанная фигура, дерганые, шутовские движения как нельзя лучше передавали его характер. Он не терпел начальства. В школе Стюп доставлял учителям массу неприятностей, и хотя те частенько выгоняли его из класса, справиться с ним они так и не смогли. Он и сейчас, проработав более пятнадцати лет на торговом складе, оставался все тем же хулиганом и бездельником, только с годами превратился в совершенно уж карикатурного персонажа, крайне забавного для своих и невероятно наглого и испорченного для чужаков.

— Добрый день, мусье, — насмешливо бросил Стюп.

— Добрый день, — ответил Конс с деланым равнодушием. — Я пришел узнать, можно ли забрать заказ номер 36Б…

Стюп обернулся. На полулежали заказы, уже подготовленные другими кладовщиками. Стюп потоптался вокруг них, приподнимая бирки.

— У меня тут есть АТА 2007, АТА 2010… и АТА 2027…

Конс даже не улыбнулся. За полгода, что он здесь работал, он уже привык к подобного рода несуразицам: никакой общей кодировки не существовало и в помине, у каждой службы имелась своя собственная.

— Должно быть, это АТА 2010… — предположил молодой служащий торгового отдела.

Кладовщики положили собранный заказ на прилавок, затем, не сказав ни слова, сели на погрузчик и уехали — вероятно, им снова надо было что-то привезти, — оставив Конса один на один с предметом, представляющим собой некую невразумительную инсталляцию, явившуюся на свет, как вскоре догадался Конс, в результате неправильного прочтения кодов.

Пять минут спустя показались трое кладовщиков, шедших вразвалочку (и откуда только они появлялись? — оставалось лишь гадать: ангар был таким огромным, что, возможно, кладовщики вышли откуда-нибудь из подсобки, где из отдельных частей собирали заказы, но с тем же успехом они могли просто где-то прохлаждаться, — как знать?). Парни о чем-то болтали и явно никуда не спешили. Еще три месяца назад Конс бы досадливо вздохнул. А возможно, еще и посмотрел бы на них с осуждением: раз не торопятся, значит, не хотят работать, ленятся, а от лени как раз и падают все производственные показатели. Или даже пошел бы к Ондино, их бригадиру. В конце концов, молодому Консу представлялось естественным — ну совершенно в порядке вещей — сообщить кому надо не только о чьей-либо нерасторопности, никак не совместимой с требованиями конкурентной борьбы, но и о том, что отдельные кладовщики откровенно издеваются над клиентами. Конс уже сделал так однажды, но это вышло ему боком. Ондино, который давным-давно смирился с независимым — закаленным не одной забастовкой — характером своих кладовщиков, передал им слово в слово все сказанное о них служащим торгового отдела: «Конс считает, что вы лентяи и обращаете на клиентов недостаточно внимания». Отношения между Консом и кладовщиками, само собой, от этого не улучшились. Его обозвали сволочью. Стюп тогда долго размахивал перед ним руками, а потом ушел, хлопнув металлической дверью перед самым его носом. Конс заколебался было, не зная, как ему поступить. Он мог бы ответить, но чувствовал себя слабаком, тем более перед людьми, занимающимися физическим трудом, что в любой стычке давало им преимущество. Будь Конс силачом, он, вероятно, попытался бы припугнуть Стюпа: «О’кей, сейчас я сниму пиджак и галстук, мы выйдем на улицу и поговорим по-мужски…» Но Конс отнюдь не отличался богатырским телосложением, а потому старался избегать словесных перепалок.

И сейчас Конс с абсолютно невозмутимым видом ждал, пока кто-нибудь из троих рабочих не соизволит обратить на него внимание. Абель (без всякого преувеличения самый болтливый человек на складе) делился с товарищами забавным случаем из собственной жизни:

— Тут у меня на днях вот, что произошло, — по-детски улыбаясь говорил Абель. — Встречаю я соседку, а та мне говорит, поздравляю с ребеночком, девочка, мол, у вас, да? Ага, говорю, а она меня возьми да спроси, а как дочку-то назвали, а у меня, честное слово, память как отшибло. Не могу вспомнить имя дочери, и все тут, стою и молчу…

— Ты полный кретин, если не помнишь, как зовут твоих собственных детей, — высказался Бруйю, невысокий, рыжеволосый парень, тощий и подвижный.

— Да нет же… просто я с ними… Я ими не занимаюсь. Роды и все такое, я в этом не бельмеса, — ответил Абель.

Конс поправил галстук.

— Нужна помощь? — поинтересовался Бруйю, подойдя к прилавку с важным видом (как человек, который не любит своего собеседника, но терпит).

— Был бы рад… Вот заказ, и, мне кажется, тут какая-то ошибка. Видишь номер, это скорее не 220009, а 220090, так что первую деталь соединили со второй неправильно.

Все замолчали. Абель, не проронив ни слова, подошел к Бруйю с Консом и принялся читать бирку заказа. В это время третий кладовщик толстыми грязными пальцами застучал по клавиатуре компьютера.

— Это пустяки, — проговорил Конс. — Достаточно лишь найти нужную деталь. Клиент явится сюда к двум часам, так что время у меня еще есть…

Конс заранее принял все меры предосторожности.

Хотя подобные происшествия случались регулярно, сейчас это было совсем некстати. Кладовщики решили, что их обвиняют, и стали защищаться.

— Это-то, конечно, но ты посмотри, в заказе девятка больше похожа на ноль, легко ошибиться, и потом ты видел, как все бледно. Нам дают принтеры, которые не печатают, вот и результат… — оправдывался Абель.

— Ладно, мы съездим за деталью 90 и отвезем обратно деталь 09, — отрезал Бруйю, как всегда, более деловой, чем его товарищи.

— Да, но Стюп и Балам уехали, а другой погрузчик взяли ребята из мастерской.

Все снова замолчали. Кладовщики мрачно взирали на Конса, явно недовольные тем, что он поставил их в такое положение.

— Пустяки, — сказал Конс. — Я приду попозже.

На прощание он дружески махнул рукой, но никто не обратил на него внимания.

Отныне именно так все и должно было происходить, с того самого дня, как Конс решил в корне изменить свою манеру поведения: он решил сделаться незаметным. А это было очень серьезно. Никогда за всю свою жизнь Конс не принимал «в глубине души», как говорил он сам себе, более ответственного решения. И он собирался его придерживаться. Прежде всего, невозмутимость должна была стать для Конса своего рода местью, способом выразить кладовщикам свое недовольство, осудить поведение как каждого из них в отдельности, так и всех вместе, заклеймить их позором, не рискуя подвергнуться в ответ насмешкам. К тому же молчание должно было и в самом деле его успокоить. Ведь в конце концов, раз проблемы существуют, то для достижения цели лучше всего обходить их стороной. Если бы Конс продолжал ненавидеть этих людей, его молчание было бы бесполезным. Глаза все равно выдали бы его, и ничего не изменилось бы, или даже хуже того, кладовщики, по-прежнему ненавидя Конса, посчитали бы его еще и лицемером. А быть посмешищем ему совсем не хотелось.

Никто из кладовщиков не оценил того, что Конс изменил свои взгляды и поведение. Напротив, они еще долго продолжали смотреть на него как на пустое место, поскольку привыкли считать его чужаком, он ведь служащий торгового отдела, разве не так?

2

Первой о Консе — благодаря его резюме — узнала Меретт: она прочла там несколько замысловатых словосочетаний, которые оказались не чем иным, как перечислением обязательных дисциплин, которым обучался Конс в коммерческом училище. Три успешно пройденные производственные практики свидетельствовали о том, что претендент на вакантное место способен работать в коллективе и есть люди, которые уже успели оценить по достоинству его деловые качества. В резюме Конса Меретт увидела его фотографию, на которой он был запечатлен с довольно привлекательной улыбкой, и прочитала несколько фраз типа «люблю чтение и кино» — абсолютно ничего не значащих, если не считать заключенного в них желания придать типовому портрету человеческий облик. Конс, конечно же, «свободно» писал и говорил по-английски.

После собеседования, которое Меретт устроила молодому человеку, она предложила ему не должность руководителя одного из отделов, а место секретаря Бедоша, директора отдела продаж. Меретт сразу же отметила, что манера поведения Конса выдает в нем большое честолюбие. Женщина не ошиблась, так как за короткое время и у служащих торгового отдела, и у работников склада, и даже у некоторых рабочих из мастерских сложилось такое же мнение. Меретт по долгу службы приходилось много ходить: вот уже двадцать пять лет ее работа, помимо всего прочего, заключалась в том, что она переходила из одного здания в другое, из одного ангара в другой, собирая информацию для личных дел служащих.

Конс начал с места в карьер. В дополнение к его своеобразной манере одеваться, достойной героя-любовника или «золотого мальчика», по недоразумению попавшего в компанию (контраст с остальными служащими бросался в глаза), первые же его переговоры с клиентами заставили коллег насторожиться. Он был, безусловно, внимателен и предупредителен, но не перегибал ли он палку? И не старался ли чрезмерными знаками уважения и витиеватыми вежливыми оборотами стать для всех примером для подражания? Служащие обменивались понимающими взглядами, явно выражавшими то тягостное недоумение, которое вызывал у них этот молодой человек, едва получивший диплом и уже — как им казалось — позволявший себе молчаливо их критиковать. Манера коллег Конса обходиться с клиентами походила на их одежду: она была заурядной и даже какой-то тусклой.

В течение нескольких недель Конс был главной темой разговоров своих сослуживцев, собиравшихся перед автоматом с кофе. Служащие торгового отдела встречали там Меретт, всегда охочую до свеженьких историй, и высмеивали Конса, правда не столь жестко, как кладовщики. Коллегам Конса было особенно не в чем его упрекнуть, но в обстановке смутно ощущаемого спада производства (в компании любили обсудить текущие дела, благо поводов для разговоров всегда хватало: скажем, нехватка материальных ресурсов, слишком высокий средний возраст начальников отделов или же их неспособность разрешать какие бы то ни было проблемы) все с нескрываемым удовольствием предавались сплетням. Бобе, рослый парень с мясистыми губами, говорил немного; однако обладал весьма язвительным нравом, и желал он того или нет, но в его неизменно лаконичных репликах всегда чудилось некое порицание. Возможно, Сальми, которая с особым усердием рассказывала Меретт новые любопытные подробности из жизни Конса, могла бы считаться самой злоречивой из всех, но это было не совсем верно, поскольку Сальми была одинаково словоохотлива, о чем бы она ни говорила. Самые же хлесткие выражения принадлежали самой Меретт, ведь за ее спиной был бесценный опыт долгих лет работы в компании — множество людей перевидала она за это время.

Не случайно именно Меретт решила как-то раз «повоспитывать» молодого человека. Взяв на себя ответственность за все обращенные к Консу упреки, она позволила себе высказать ему в лицо все, что о нем думала. Характер у нее был твердый.

Маленького роста, с пышными формами (хотя с определенного времени они не возбуждали даже грузчиков), она считалась женщиной, которая знает, чего хочет, и всегда говорит правду в глаза, не заботясь о том, что это может нанести урон ее женственности. Надо было видеть, как Меретт разговаривала с Бедошем, как она унижала его, давая понять, кто она такая. Бедош, будучи несколько туповатым, позволял Меретт все: видели даже, как он однажды на коленях просил у нее прощения, это он-то, директор отдела продаж! Как-то раз Меретт наткнулась на небрежно составленное Консом досье: она увидела в этом верный знак того, что Конс — избалованный ребенок, которому хотелось бы, чтобы другие выполняли за него всю грязную работу, а об этом не могло быть и речи. Наверное, она решила, что необходимо пресечь зло на корню, иначе, если никто не вмешается, Конс превратится в обузу для компании. Раздраженная, Меретт вышла из своего кабинета, решительно прошагала по коридору, стены которого, выкрашенные в тот же, правда чуть более светлый, серый цвет, что и стены склада, были украшены фотографиями самых удачных образцов монтажа, выполненных в компании, и наконец распахнула дверь просторного помещения, где сидели служащие торгового отдела. Меретт вошла внутрь и, не обращая внимания на утреннюю благодать, мягкое урчание факсов и разговоры о деньгах, швырнула папку с досье на рабочий стол молодого сотрудника.

— Очень мило с твоей стороны, что ты так стараешься всем угодить, но этого недостаточно, ты работаешь в коллективе, и хотя ты сотрудник торгового отдела, не думай, что кто-то должен вкалывать за тебя…

Конс лишь сглотнул слюну. В один миг он стал никем: он так заботился о производимом на коллег впечатлении, неделями создавал свой образ (казавшийся идеальным, но теперь ему здесь ничего не светило), образ молодого человека, умеющего взяться за любую задачу, — и все это только что рухнуло из-за какой-то там секретарши. «Из-за маленькой жалкой секретарши, которая лучше бы заботилась о своей заднице». Конс чуть было не ответил Меретт, но мысль его так и осталась не облаченной в слова, поскольку он побоялся выразить ее чересчур ясно, что казалось ему совершенно недопустимым не только из-за харизмы стоящей перед ним женщины, но и учитывая ее отношения с Бедошем.

Меретт ушла так же быстро, как и явилась. Несколько служащих, находившихся в помещении, продолжали говорить по телефону, хотя и догадывались, что после такой оплеухи мир перевернется. В подавленном состоянии и более одинокий, чем когда бы то ни было, Конс, нелепый в своем фирменном костюме, молча поднялся и впервые за все время своего пребывания в компании, будто бы избавясь наконец от некого груза, давившего на него, направился к автомату с кофе.

Для Конса начался черный период, ему во всем мерещились нападки. В последующие недели, возвращаясь со склада, где ему приходилось выдерживать наскоки Стюпа, он думал о том, что должен заставить своих коллег оценить его по достоинству. Наверно, Конс предполагал, что в отделе к нему отнесутся лучше, чем на складе, во всяком случае, он стал вести себя скромнее и, сам того особенно не осознавая, стал реже употреблять вежливые обороты даже в телефонных разговорах.

Клиенты тоже со своей стороны принимали активное участие в этом своеобразном «низведении Конса до общего уровня». Клиенты, те самые клиенты, ради которых Конс буквально из кожи вон лез, частенько злоупотребляли столь уважительным к ним обращением, начиная унижать его без всяких видимых на то оснований, упрекая за то, в чем он вовсе не чувствовал себя виноватым. Ни один служащий торгового отдела не стал бы, подобно ему, терпеть внезапные перепады настроения какого-нибудь капризного клиента и уж тем более приступы агрессии. Тут речь шла о собственном достоинстве, от которого напрямую зависело выживание.

С того дня, как Меретт поставила Конса на место, он поклялся себе, что не скажет ей более ни единого слова. Но неделю спустя она поприветствовала его так, словно бы между ними ничего не произошло. Несколько раз, проносясь словно ветер мимо Конса, Меретт подкидывала ему полезную информацию или же просто улыбалась. Конс только диву давался, однако не мог отвергнуть эти знаки расположения, заживлявшие его израненное самолюбие. Да и вечно таить на Меретт злобу он бы не сумел.

Однажды Конс как ни в чем не бывало поболтал с ней об отпуске, в другой раз о чрезмерно высокой плате за аренду помещений, то есть на темы, которые не раздражают и не вызывают никаких особых чувств. И мало-помалу Конс с Меретт сделались довольно-таки близкими друзьями, и все дурное было забыто.

3

На обеденный перерыв Конс обычно отправлялся в компании с Меретт и еще некоторыми сотрудниками отдела продаж. Иногда к ним присоединялся и Ондино. Небольшая группка людей двигалась по коридорам компании в сторону столовой, и всегда находился кто-нибудь, кто развлекал остальных своей болтовней. Все придерживали друг другу двери и ни о чем не думали. По походке Конса по-прежнему можно было догадаться, что идет человек, полный честолюбивых устремлений, которые, впрочем, ничуть не мешали его совместным обедам с коллегами: вполне можно было не соглашаться с большинством, иметь собственное представление о делах компании и при этом спокойно обедать вместе со всеми. К тому же парочка старых бойцов (Меретт и Валаки, заведующему торговым отделом, на двоих было сто лет!) представляла определенный интерес: они являлись живыми свидетелями истории предприятия и могли порассказать о многих случившихся с ними за время работы неприятностях, однако до сих пор они оставались энергичными людьми, полными сил и готовыми посмеяться как над посредственными шутками Бедоша, так и над своим собственным положением.

За обедом говорили о разных вещах: о двойном заказе, который только утром был собран, о клиенте, обругавшем Бобе и затем бросившем трубку… Любое мало-мальски значительное происшествие тут же становилось предметом горячего обсуждения, хотя ни капли не заинтересовало бы постороннего человека. Однако все эти события местного значения казались служащим весьма драматичными и опасными симптомами, свидетельствующими об определенном упадке в делах компании.

Конс многое узнавал из общения с Меретт. В столовой она могла рассказать какую-нибудь историю о любом человеке, проходившем мимо с подносом. И отнюдь не обо всех она отзывалась отрицательно. Часто она делилась воспоминаниями — и это были одни из самых забавных ее рассказов — о служащих, которые в необычных ситуациях вдруг тоже начинали вести себя не вполне обыкновенно. Так, один молодой человек как-то перевернул рабочий стол своего начальника.

— Ты помнишь, — обращалась, смеясь, Меретт к Ондино, — директор тогда бросился к ним и сам стал их разнимать, словно драчливых мальчишек. Это был просто детский сад!

Впрочем, излюбленным предметом застольных бесед всегда оставался Бедош, во-первых, потому, что был их непосредственным начальником (под его руководством находилось семьдесят человек: кладовщики, а также служащие торгового отдела, как работающие в офисе, так и разъездные, чьи машины с открытыми багажниками часто торчали у склада), а во-вторых, потому, что он и сам никогда не упускал случая привлечь к себе всеобщее внимание. Когда-то давно Бедош работал простым рабочим, затем сумел сделать отличную карьеру, но при этом сохранил в себе корпоративный дух. В нем не было холодной сдержанности, свойственной работникам среднего звена, и он часто повторял, что «всей душой доверяет» служащим. К тому же, поскольку Бедош успел побывать на всех ступеньках карьерной лестницы, он упорно старался быть для подчиненных своим человеком: называл всех на «ты» и дружески хлопал собеседников по плечам. Иногда он клал ноги на рабочий стол. А еще, бывало, доставал из ящика стола какую-нибудь забавную штуковину, купленную в магазинчике игрушек с сюрпризом (кроме него, никто подобными вещами не увлекался). Вообще Бедош любил удивить своих подчиненных, привести их в смущение, даже при том, что его шуточки всякий раз оказывались не совсем уместными. Однажды он принялся диктовать Меретт письмо, надев на голову бумажный колпак (сделанный наспех из листа бумаги формата А4). Маленькая секретарша только презрительно хмыкнула. И так всегда: над хохмами Бедоша смеялись, но не в тот момент, когда он сам этого хотел, а чаще всего лишь спустя некоторое время. В конце обеда все рассказывали друг другу о последних «подвигах» начальника, а затем каждый задавался мыслью о том невидимом ущербе, который причиняет этот человек общему делу. И хотя было совершенно несправедливо думать, что один Бедош несет ответственность за положение дел, никто из служащих не пытался найти других виновников не самой блестящей работы компании. Часто именно под конец обеда Бобе и бросал свои знаменитые коротенькие фразы. Например: «Раз у нас такой начальник, значит, мы его заслужили» или же «И ему еще за это деньги платят?».

Пусть и не все рассказы Меретт следовало принимать за чистую монету, Конс сделал вывод, что ни одному человеку из обедающих в столовой и даже из работающих в компании, не удалось сохранить репутацию незапятнанной. Никто не сумел доказать, что отличается от остальных, напротив, одного маленького неприятного происшествия, скажем, нагоняя, полученного от начальства, или же просто честолюбивых устремлений, обнаруженных у тебя коллективом, оказывалось достаточно, чтобы вмиг потерять право на особое к себе отношение и стать самым заурядным мужчиной или женщиной, и даже неважно, кем ты был — ответственным работником или простым рабочим.

Когда под конец обеда дело доходило до кофе, все разговоры обычно замолкали. После первого блюда, бифштекса с жареным картофелем, сыров и десерта каждый, отстояв очередь, подходил к прилавку, за которым женщина во всем белом подавала чашечки с кофе, сваренным в огромном довольно шумном автомате. Затем все снова садились за один стол, но теперь кто читал отчет о последних собраниях заводского комитета, а кто лишь медленно с отсутствующим видом помешивал свой кофе. Старожилы компании беспрестанно курили. Меретт всегда носила с собой пачку тонких легких сигарет, которые казались относительно безвредными. Ондино же курил крепкий табак, едкие клубы буквально окутывали его, хотя затягивался он очень глубоко и выпускал дым изо рта, только когда разговаривал. Надо полагать, лишь страдание придавало ему теперь силы, ведь за долгие годы, проведенные в компании, он совершенно истощил свой организм разнообразной бессмысленной писаниной и постоянной выработкой все новых и новых директив для подчиненных. Крепкие сигареты, казалось, тоже наложили на Ондино свой отпечаток: восково-желтый цвет лица, глубокие морщины и огромные коричневатые мешки под глазами, в тех местах, где кожа была особенно тонкой и хрупкой. Впрочем, Ондино держался молодцом, и к удивлению многих, улыбка не сходила с его лица, даже когда какие-нибудь кладовщики, проходя мимо, хлопали его по спине так, что сигарета подпрыгивала в его желтых огрубелых пальцах.

С Ондино невозможно было быть грубым. Невозможно было ругать его за то, что он плохой начальник и не умеет заставить кладовщиков трудиться в напряженном ритме, ведь независимость работников склада — довольно сильно мешающая во время доставок заказов — была как раз такой, о которой, в принципе, мечтал любой служащий. Кроме того, отношение Ондино к кладовщикам в целом сводилось к снисходительному фатализму.

— Ну что мы можем поделать? — сказал он однажды Консу. — Нельзя же повсюду установить камеры и следить за рабочими… Мы же не поставим камеры в туалетах, — совсем некстати вырвался у него последний и совершенно невразумительный аргумент.

В самом деле, ангары изобиловали просторными «укромными местечками», и было бы глупо предполагать, что какой-нибудь кладовщик вдруг решит искать уединения в туалете.

4

В первое время работы в компании Конс испытывал перед кладовщиками не просто смущение, но прямо-таки физическую неловкость — он не знал, куда девать руки и как вообще ему лучше встать. Он все время пытался принимать естественные позы, но это ему, однако, плохо удавалось. Старался же он из-за того, что давно держал в голове свой определенный образ: служащий торгового отдела, будущий работник управления, может быть, даже руководитель компании, задача которого — отдавать приказания, «ни к чему руками не прикасаясь». Но с того дня, как Конс решил больше не делать замечаний кладовщикам, он стал заходить за прилавок, чтобы познакомиться со многими вещами, о которых раньше имел лишь теоретическое представление. И это было для него весьма поучительно — ведь любой служащий, если он хочет произвести на клиента хорошее впечатление, должен в совершенстве знать свое дело и до мельчайших подробностей разбираться в своем товаре. К тому же этот новый опыт позволил Консу лучше понять проблемы, с которыми сталкивались в своей работе кладовщики.

Теперь вместо того, чтобы ждать у прилавка, Конс сразу входил на склад. Он подзывал какого-нибудь рабочего, вдвоем они забирались на погрузчик и под шум мотора отправлялись блуждать по лабиринтам ангара. То, что человек в костюме едет на погрузчике по складу и работает вместе с человеком в комбинезоне, могло бы сойти за воспитательный акт, если бы такое произошло однажды, однако в данном случае все было по-другому. Конс появлялся на складе весьма регулярно и все по одной простой причине — тем самым он выигрывал большое количество времени: во-первых, он мог проследить за тем, чтобы заказ собрали в нужный срок, а во-вторых, проявленный интерес к работе кладовщиков подталкивал тех быстрее производить сборку. Неприятные неожиданности больше не подстерегали Конса.

Поначалу кладовщики, похоже, не были ему особенно признательны за новое к ним отношение. Но для этого им требовалось время, ибо на складе все было лишь вопросом времени. Если бы Конс хоть сто раз правильно ввел в компьютер коды для рабочих, раз пятнадцать проехался бы на погрузчике или три-четыре раза помог донести тяжелые заказы, мнение кладовщиков о нем вряд ли изменилось бы. С этой задачей могло справиться только постоянное повторение всего выше перечисленного.

Самое удивительное, наверно, состояло в том, что резкого отторжения не произошло. Хотя, учитывая репутацию Конса на складе, кладовщики запросто могли бы подумать: «Да он, небось, доносчик. Хочет на нас настучать…» Но почему-то к этим спонтанным заходам Конса на склад рабочие относились спокойно, словно к совершенно рядовым событиям: просто один из тех, кто работает через дорогу, удостаивает склад своим посещением, чтобы посмотреть, как здесь идут дела. Кладовщикам было нечего скрывать, напротив, им даже хотелось, чтобы все поняли, какая тяжелая у них работа, какое сильное напряжение приходится им выдерживать за прилавком, когда служащий, занимающийся перевозками (который «еще немного и опоздает на встречу»), бросает на них полные упреков взгляды.

Когда Конс ездил с кем-либо из рабочих на погрузчике по складу, время от времени останавливаясь и выясняя, какой поддон нужно переместить, чтобы достать деталь, которую они ищут, с этим рабочим у него устанавливались особые тесные отношения, и тот менял свое мнение о Консе, расходясь таким образом с поспешным, резким суждением о молодом служащем своих товарищей. То, как порой Конс изгибался, словно акробат, чтобы достать упавший болт, не опасаясь измазать пиджак, почти касаясь замасленной поверхности машины, оставалось в памяти кладовщика в качестве безусловного доказательства некой солидарности с ним его спутника. Между тем двое мужчин на погрузчике почти всегда молчали, лишь изредка кто-то из них говорил «вперед» или же «о’кей», указывая тем самым на окончание определенного этапа работы. Конс не был особенно сердечен с кладовщиком, он ограничивался тем, что всегда находился возле него, указывал, куда ехать, и следил за его движениями во время работы — точными, более уверенными и более четкими, чем обычно, из-за присутствия постороннего человека.

Сосредоточившись на том, чтобы как можно лучше делать свою работу и из имеющихся средств извлекать максимальную выгоду, Конс, казалось, забыл о личностной, полной внутренних переживаний, стороне своего присутствия на складе. И как раз благодаря тому, что молодой служащий перестал заботиться о своем соответствии некоему ранее придуманному образу, природа взяла свое, и естественность наконец победила недоверие рабочих.

Последним неприступным бастионом оставался Стюп. Кладовщика вполне устраивало то, что он ведет изнурительную войну, и не с кем-нибудь, а с Консом, этим представителем власти в компании. Поэтому в течение длительного времени Стюп всячески провоцировал Конса. Он вел себя крайне вызывающе, передразнивал молодого служащего, одаривал его притворно почтительными улыбками. Но поведение Конса сильно изменилось. Он больше не испытывал страха перед Стюпом, а скорее даже забавлялся, слушая его. Ну а в том, чтобы в разговоре со Стюпом сохранять олимпийское спокойствие и оставаться нечувствительным к его наскокам, понимая, что он просто-напросто строптивый мальчишка, сорванец, в глубине души совсем не злой, и состояло испытание, с которым большинство торговых служащих справиться не смогло. Если Сальми, например, всегда возвращалась со склада взвинченной, обвиняя Стюпа и еще нескольких задиристых рабочих в том, что они решили ее вконец извести, Конс, в свою очередь, наслаждался характером своих отношений с этими же самыми людьми. Он и теперь, конечно, поддакивал своим коллегам, когда те начинали перемывать косточки кладовщикам, но делал это скорее по привычке или из чувства социального превосходства служащих над рабочими.

Через год у Конса потихоньку все вошло в норму. С коллегами у него установились замечательные отношения, а Валаки, заведующий отделом, ни разу не сделал ему замечания по поводу его работы. Лишь изредка на правах старшего он давал ему советы, но сам при этом смотрел в окно куда-то вдаль. И только теперь — найдя общий язык со всеми сослуживцами — Конс осознал, как он прекрасно устроился и какая это редкость — не злобный и не «вездесущий» начальник. Кроме того, Конс стал чаще общаться с Бобе, с которым его объединяло определенное сходство характеров (например, они оба испытывали сильную неприязнь к Сальми: в разговоре у этой молодой особы то и дело проскальзывало достаточно сомнительное чувство собственного превосходства). Да и с Равье, молодым служащим со слегка гнусавым голосом и небольшой бородкой, которую тот никогда не сбривал, было весьма приятно иногда выпить кофе, поскольку малый он оказался простодушный и забавный.

Дни на работе теперь проходили довольно однообразно, однако для душевного состояния Конса это было совсем неплохо. И мало-помалу он начал думать, что иерархическая структура компании, организация труда и даже, если посмотреть немного с другой стороны, расположение зданий, постановка задач и непоследовательность системы сбыта товаров — все это навсегда останется неизменным.

5

— Бедоша уволили…

— Что?!

— Это не шутка, — уверила Конса Меретт. — Он мне сам об этом сказал…

— Как это, уволили? — молодой человек не верил своим ушам.

— Обыкновенно… Взяли и уволили… Он должен забирать свои манатки, так как через неделю у нас будет новый начальник…

— И что Бедош говорит?

— А что он может сказать? Сейчас он в своем кабинете…

Конс и Меретт внимательно смотрели друг на друга, застыв посереди коридора. В обычное время этот продолжительный обмен взглядами не имел бы никакого смысла, но сейчас каждый старался найти в глазах другого ответ на главный вопрос: что будет с ними дальше. Конс испытывал смешанные чувства, прежде всего, он был удивлен неожиданностью принятых мер; кроме того, если Бедоша смогли вот так вот внезапно уволить, то положение всех работников компании сразу оказывалось весьма шатким. Не успели подчиненные Бедоша и глазом моргнуть, как он потерял свое место, так что теперь и их могли уволить в любой момент. Стало очевидным, что в компании незаменимых людей нет и закон рынка гораздо выше человеческой гордости, а в силу этого закона можно легко вышвыривать людей с работы, без зазрения совести избавляться от них, заменяя другими. Впрочем, несмотря на испытанное потрясение, Конс не мог удержаться от некоторого чувства удовлетворения. Бедош никогда не был ему особенно неприятен, но казалось, что его уход явился логичным следствием того, о чем не раз предупреждал его молодой служащий. И когда Конс услышал от Меретт новость об увольнении Бедоша, сперва у него мелькнула мысль, что поскольку Бедош был начальником Ондино, который в свою очередь был начальником кладовщиков, это увольнение явилось справедливым наказанием для человека, не сумевшего вынести бремя возложенной на него ответственности и не справившегося с ролью начальника отдела. Хороший начальник потребовал бы от Ондино, чтобы тот тоже был хорошим начальником, чтобы и он заставлял подчиненных неукоснительно следовать всем инструкциям. Хороший начальник сумел бы найти для своих людей такие деньги, которые возродили бы в них интерес к своей деятельности и побудили бы к более активной работе… Впрочем, прошла пара минут, и Конс, продолжая молча вглядываться в посерьезневшее лицо Меретт, понял, что чувство мстительной радости покидает его, а на смену приходит удивление — жестокостью и загадочностью увольнения Бедоша. Получил ли тот письмо, извещающее об увольнении? Если да, то насколько жестко к нему в нем обращались? Возможно, хватило одной фразы? Бедош, бывший не последним человеком в компании, уходит в никуда или же его понижают, и он снова станет обычным служащим, чьи возможности просто сильно переоценили и которому доверили не ту работу?

Меретт понимала данную ситуацию еще меньше, чем Конс, хотя и не удержалась от того, чтобы в последний раз покритиковать начальника.

— По правде говоря, он сам на это напрашивался. Эта его любовь ко всяким игрушкам да побрякушкам.

На самом деле Меретт думала иначе. Она пришла в компанию всего лишь на несколько лет позже Бедоша и теперь чувствовала себя тоже отчасти задетой. Незримый перст указывал на ветеранов, словно в чем-то обвиняя. А теперь в этой невидимой руке оказался зажат кинжал.

— Никогда не смогла бы этого сделать, — сказала Меретт, — взять и выгнать человека…

Конс понятия не имел, как отвечать на это довольно-таки широкое по смыслу словосочетание «выгнать человека», а потому лишь пожал плечами. Он и сам не знал. Он не знал, сумел бы так поступить или нет, но, может статься, все это гораздо проще, чем они с Меретт предполагали.

Конс не мог понять волнения Меретт. А дело было в том, что она принадлежала к поколению служащих, которое всю жизнь работало на одном и том же месте, а именно идея постоянства и была сейчас поставлена под угрозу. Бедош пришел в компанию тридцать лет назад. Он знал самого хозяина-основателя и мог рассказать о тех временах, когда этот славный человек дарил подчиненным подарки на Новый год: обычно несколько банкнот или же чек на небольшую сумму, а кроме того, при встрече крепко жал руку и всегда смотрел собеседнику прямо в глаза. Внезапно Меретт вспомнила обо всех хороших качествах Бедоша: он был хранителем профсоюзных идеалов и в некотором роде выразителем социального сознания. Быть может, даже его бьющий через край оптимизм являлся связующим звеном между компанией прежних времен и нынешним. В любом случае, Бедош был достоин уважения хотя бы за то, что в течение долгих лет сохранял для всех служащих стабильные условия работы. И теперь этот человек уходил, а вместе с ним уходила и определенная часть истории компании, да и просто истории, ведь он — сам того не подозревая — всегда защищал своих подчиненных от внешних угроз. Чувство пустоты овладело Меретт. Итак, Бедош покидает свое место, но что за этим последует? Его увольнение, должно быть, преследует некую стратегическую цель. Там наверху явно что-то задумали, и при мысли об этом у Меретт кружилась голова.

К концу дня об увольнении Бедоша знали все. Служащие собирались в маленькие группки, останавливались у ксерокса и о чем-то перешептывались.

Двое суток Бедош приходил в себя. Поначалу Меретт странно было видеть своего начальника без его обычной улыбки: он разом постарел лет на десять! Может быть, он размышлял о своей собственной судьбе, а может, и о судьбе компании. Бедош, вероятно, сильно беспокоился за служащих: у него могло сложиться впечатление, что он вовремя уходит и что он оказался одним из последних, кто сумел извлечь прибыль из давно отжившей свое системы.

Впрочем, два дня спустя все с удовольствием обнаружили на лице у Бедоша привычную улыбку. И правда, было бы удивительно, если бы такой бывалый человек, как Бедош, дал так легко себя сломить. Его чудачества всегда помогали ему избегать жалости к себе, и разве мог он за такой короткий срок забыть про столь эффективный способ не поддаваться унынию? И вообще, разве стоило Бедошу особенно жаловаться, если та же самая невидимая рука, что указывала ему на дверь, вместе с тем давала ему значительное выходное пособие?

Наконец-то избавившись от давления, связанного с высокой должностью, занимаемой в компании, и от всех своих обязанностей начальника отдела, Бедош разошелся не на шутку: розыгрыши на любой вкус, шумные споры по пустякам, передразнивания… Раз даже видели, как он ходил на руках в коридоре для поставщиков, быть может, доказывая тем самым, что для своего возраста он еще вполне бодр и, хотя и вылетел со своего места, по-прежнему крепко стоит на земле.

6

Новость о том, что на смену Бедошу придет человек без головы, в торговом отделе восприняли довольно равнодушно. Один такой уже работал в течение нескольких лет в финансовом управлении. Все знали этого безголового бухгалтера, некоторые даже с ним здоровались. И тем не менее группка людей, объединявшихся вокруг Меретт, не без основания спрашивала себя, разумно ли то, что руководство таким большим и важным подразделением, как отдел продаж, поручили подобному человеку.

В день, когда впервые появился преемник Бедоша, перенос досье из одного здания в другое занял у Меретт по крайней мере два часа — ей столько всего хотелось сообщить по этому поводу! Она нервно посмеивалась, но все же свои первые впечатления от вида нового начальника оставила при себе («что это еще за бездарность они нам тут подыскали?»): отсутствие головы воспринималось Консом и Равье как физический недостаток и потому вызывало у них лишь жалость. В конце концов, человек этот являлся жертвой обстоятельств, и не было ни одной причины — при условии, конечно, его способностей к данному делу — не брать его в качестве руководящего работника в компанию. Ведь никому нельзя давать от ворот поворот только из-за внешности. Так что предложить должность человеку без головы было со стороны высшего руководства шагом, внушающим доверие.

Бедош, представляя своего преемника, казался вполне довольным производимым впечатлением. Уступить свое место безголовому человеку было очень в его духе: своего рода прощальная шутка. К тому же и честь Бедоша не пострадала. Ведь он боялся прихода молодого, безупречного со всех точек зрения работника. А теперь он говорил, едва скрывая иронию:

— Позвольте представить вам господина Грин-Вуда, вашего нового начальника отдела…

Он мог бы добавить: «Ну что же, я желаю вам удачи, но, честно говоря, после меня хоть потоп…» — но эффект был бы точно таким же.

Служащие компании жали руку Грин-Вуду, и легкая неуверенность сквозила как в их движениях, так и во взглядах, которые они бросали на своего нового начальника, стараясь смотреть на него так, «как нужно». Здороваться с безголовым бухгалтером было совсем не то, что пожимать руку Грин-Вуду, своему будущему шефу. Поскольку от бухгалтера ничего в компании не зависело, многие удовлетворялись тем, что издалека бросали ему «привет!» или же просто не замечали, считая это правильным поведением в отношение таких, как он. Но что было делать сейчас? Не отрываясь смотреть на шею нового директора, старательно прикрытую платком, или же из уважения к нему смотреть куда-то еще?

Вести себя как ни в чем не бывало? Некоторые служащие начали впадать в панику — они уже были готовы подумать, что Грин-Вуд не умеет разговаривать и ничего не видит… Так что, представляясь ему, они обращались единственно к Бедошу, как будто только от него следовало ждать какой-то ответной реакции. Но ответы поступали от Грин-Вуда. Конечно же, он мог говорить, и голос, исходивший из его шеи, развеивал последние сомнения относительно его способностей слышать других людей и разговаривать с ними. И конечно же, он мог видеть, ведь в компанию он приехал один да к тому же ни разу не промахнулся мимо протянутой ему руки. А иначе вообще зачем бы Бедош так старался, представляя ему его будущих подчиненных?

В течение еще нескольких дней появление вместе Бедоша и Грин-Вуда многих служащих приводило в недоумение, вызывало споры и изредка шутки. Над теми, кто задавал наивные вопросы, насмехались, а между тем неосведомленность людей в компании была весьма показательна: большое количество служащих нигде не бывали, кроме работы, и в жизни видели только свою семью, своих детей; их жизнь в конечном счете сводилась к ежедневной дороге из дома на работу и обратно.

Грин-Вуд пришел из крупной торговой фирмы. Ему не исполнилось еще и тридцати, это было видно по его молодым рукам с гибкими суставами. Он был достаточно высокого роста, учитывая, что по сравнению с ним обычные люди имели фору где-то сантиметров в тридцать. Стройный и мускулистый Грин-Вуд, к счастью для Бедоша, не имел головы, а то рядом с ним бывший начальник отдела выглядел бы настоящим посмешищем. Молодой человек обучался где-то за границей в университете с огромным студенческим городком, где занятия спортом считались не менее важными, чем учеба.

По отношению к будущим подчиненным Грин-Вуд показался настроенным вполне благожелательно. Когда приходит новый начальник и ожидаются некие кардинальные перемены, каждому служащему, чтобы излишне не волноваться, важно создать себе правильное представление о новом руководителе. Грин-Вуд произвел на всех впечатление безобидное. А особенность его внешнего вида сразу же сделала его в глазах многих снисходительным и понимающим человеком.

Наконец, тот факт, что со многими служащими он проводит «неформальные» беседы с глазу на глаз, окончательно убедил всех: их будущий начальник — человек открытый и внимательный. Чего еще можно было желать? Когда Конс в первый раз оказался в кабинете Грин-Вуда, его поразила словоохотливость и вообще активность этого человека. Но быть может, для людей без головы самое главное — это быстро на все реагировать. Вероятно, им необходимо иметь чистый, громкий голос и подвижные руки, способные, в некотором роде, восполнять отсутствие мимики. Между Консом и Грин-Вудом тут же установилось прекрасное взаимопонимание: они были людьми одного поколения, оба носили дорогие костюмы. Грин-Вуд даже похвалился своим большим профессиональным опытом и перечислил все полученные им дипломы. Консу хотелось как-то на это ответить, но упоминания о коммерческом училище, которым он всегда так гордился, сейчас было явно недостаточно. Тогда он стал говорить о том, как удивлялся всему на свете в первое время работы в компании: он рассказал о нехватке людских и материальных ресурсов, а также об определенной безынициативности. Продолжая свою мысль, Конс заверил нового начальника в том, что сам он принадлежит «новому поколению», которое мечтает о скорых переменах, однако это было сказано впустую, поскольку Грин-Вуд ничего на это не ответил. Поднявшись, он закончил разговор и проводил служащего до двери. На прощание хлопнул его по плечу и пожелал удачного рабочего дня.

Конс был вполне удовлетворен своим первым знакомством с новым шефом. Теперь он знал, что у него с Грин-Вудом во многом совпадают взгляды на ведение дел в компании, и это, конечно, было весьма неплохо.

Среди товарищей Конса только Бобе казался встревоженным заменой Бедоша на человека без головы.

— Вот что я тебе скажу… Лично мне этот парень что-то не нравится… — доверительно говорил Бобе Меретт. — Может быть, он и очень милый, и очень умный, и всякое такое, но лично мне кажется, что пары глаз ему не хватает. Человек, которому нельзя посмотреть прямо в глаза… Зачем он нам, не понимаю…

Меретт смеялась над ним.

— Да тебе вечно все не нравится… — отвечала она.

И, поджав полные губы, Бобе тут же замолкал, всем своим видом выражая глубокое сомнение.

7

Конс никогда раньше с безголовыми людьми не общался. Он, безусловно, встречал их на улицах, видел по телевизору, даже в компании, в финансовом управлении, но, по правде говоря, он ни разу не задавал себе вопрос, что это означает, как подобные люди живут и как вообще подобное возможно.

В семейном кругу Конс не мог об этом поговорить. Его родители были людьми терпимыми, но в отношениях с сыном всегда хранили определенную сдержанность. В детстве Конс ежедневно наблюдал, как Моранже, его отец, возвращается с работы, разумеется, улыбается сыну, спрашивает, хорошо ли прошел день в школе, а затем погружается в молчание, которое уже ничто на свете не могло бы нарушить. Была какая-то непонятная грусть в этом торговце жидким топливом, и своим молчанием по вечерам он и всю семью вынуждал соблюдать тишину, — кто знает, может быть, именно благодаря и вопреки этому Конс и стал таким бойким служащим — ответная реакция на навязываемое в детстве безмолвие. Впрочем, иногда отцу и сыну все же удавалось пообщаться. Моранже любил заниматься с Консом поделками, а кроме того, они вместе ходили на стадион и время от времени перекидывались фразами, однако их разговоры всегда отличались сугубо практичным характером: мужчины говорили о машинах или же о каких-то конкретных вещах, — проще сказать, сокровенными мыслями и чувствами они друг с другом не делились.

Когда вечером Конс рассказал Тане о том, что его новый начальник — человек без головы, она произнесла в ответ только два слова: «как странно», и все, на этом разговор закончился. Было очевидно, что она находила странными всех людей, не похожих на нее и на Конса; говоря слово «странно», она только старалась лишний раз защитить их нормальность. Наверное, в это неспокойное для компании время Конс больше, чем Таня, нуждался в разговоре, да и новость, которую он ей сообщил, значила для него необыкновенно много: все-таки он проводил на работе по десять часов в день, и таких дней в неделе было пять. Во всяком случае, он впервые со времени знакомства с Таней испытал легкое чувство неудовлетворенности. Он посмотрел на нее, вздохнул и, видимо стремясь побороть возникшее неприятное ощущение и не желая ссоры, обнял молодую женщину.

Подруга Конса Таня — они жили вместе уже два года — не больше его отца была способна на размышления о жизни людей без головы. Но если в случае с Моранже речь шла о безмолвии бедняка или, вернее, представителя среднего класса (после двадцати лет работы родители Конса стали наконец владельцами небольшого домика в пригороде), Таня обходила этот вопрос молчанием буржуа, молчанием, которое не было молчаливым, так как она прикрывала его словами о других вещах. Таня с большим очарованием воссоздала в их с Консом маленькой двухкомнатной квартирке свой собственный мир, наполнив ее духом красивого и богатого дома своих родителей. Она взяла с собой на новое место не только прекрасные картины, но, в некоторой степени, и мышление своей матери, это типичное для мещанки отсутствие глубины мысли. Вероятно, всегда инстинктивно чувствуя движение разговора и испытывая постоянную тревогу за свой идиллический мирок, Таня уклонялась от любых обстоятельных бесед.

Ни одного мнения, достойного так называться, не было высказано и в компании, хотя несколько робких попыток все же было сделано. Но во всех этих натужных замечаниях пышным цветом цвели общие слова об отвратительности дискриминации и необходимости толерантного отношения ко всем людям на свете. Равье рассказал, что он живет по соседству с девушкой без головы, и прослыл человеком, который прекрасно разбирается в безголовых.

— Ты знаешь, — как-то сказал он Консу, поглаживая свою бороду, — она просто замечательная, мы с ней часто болтаем о том о сем… Как ты понимаешь, о всякой ерунде, конечно: о почтальоне, который вечно опаздывает, о собаках, перевернувших урну… Ну и, ясное дело, мы никогда не говорим об «этом», но ведь так, по-моему, даже лучше — не замечать, что она отличается от большинства людей…

Конс только кивнул. Он был полностью согласен с коллегой.

— И вообще, она совершенно нормальная… Что у человека нет руки, что головы — одно и то же, — добавил Равье, напрасно преувеличивая от природы присущее ему качество: спокойно принимать любые особенности других людей.

Что касается Сальми, то она заняла удобную позицию по отношению к Грин-Вуду с ловкостью, которой нельзя было не отдать должное. Когда кто-нибудь встречал ее в коридоре и спрашивал ее мнение о новом начальнике, она, не стесняясь, утверждала, что безголовые люди гораздо приятней, великодушней и предприимчивей, чем все остальные. Рассчитывая на расположение Грин-Вуда, Сальми сходила с ним на склад и представила ему кладовщиков: время от времени молодая служащая указывала пальцем на ту или иную груду товаров, и Грин-Вуд, следуя ее указаниям, тотчас поворачивал туловище в нужную сторону.

Недели через две Сальми официально стала помощницей Грин-Вуда. Они запирались с ним в его кабинете и оставались там в течение долгих часов. Когда же Сальми важной походкой выходила из кабинета, изображая чрезвычайную занятость, все лишь задавались вопросом: чего она сказала особенного, чтобы Грин-Вуд так ею пленился? Решила ли она быть с ним искренней и выразила свою точку зрения, которая показалась ему весьма удачной? Говорила ли она о складе? Сказала ли она «правду» по этому поводу? Но какую правду?

Бобе и Меретт отнюдь не были удивлены поведением Сальми, они хорошо ее знали и всегда понимали, что она больше времени тратит на болтовню, чем на подготовку нужных бумаг. Когда через три недели после прихода Грин-Вуда Сальми была назначена «помощником начальника отдела продаж по связям с общественностью», даже Валаки ухмыльнулся:

— Во всяком случае, она действительно гораздо лучше проявляла себе в связях с общественностью, чем в простой работе…

Удивив своих знакомых — многие думали, что переход Сальми на новую должность пройдет незаметнее и не отразится на их отношениях с ней, — Сальми повела себя крайне искусно. Быть может, чтобы смягчить возможную критику коллег, она по-прежнему пила с ними кофе, а с утра при встрече целовала в щечку и спрашивала, подмигивая, как дела. Она была со всеми бесконечно любезна, гораздо больше, чем раньше.

Тем не менее теперь все было по-другому. Между Сальми и остальными служащими образовалась трещина. Ее улыбка превратилась в «невыносимую улыбку власти», циничную и корыстную. Эта улыбка служила доказательством того, что за очень короткий срок правила игры в компании изменились.

8

Грин-Вуд принял на работу еще одного человека без головы, который стал заместителем заведующего отделом продаж. Звали его Уарнер. Когда Грин-Вуд представлял его служащим, Конс даже не нашелся что сказать. В этом назначении не было на самом деле ничего удивительного, прослеживалась простая и четкая логика, от которой Конс чувствовал себя в высшей степени озадаченным: она заключалась, по всей видимости, в том, как выглядели эти два человека вместе.

Уарнер был совсем не похож на Грин-Вуда. Маленький, менее крепкий, с покатыми плечами — спортом по выходным Уарнер явно не занимался. К тому же он курил. В первый раз, когда Конс увидел Уарнера, зажигающим сигарету, ему стало любопытно, каким образом тот станет затягиваться, и он решил подсмотреть за ним. Но Уарнер курил так же, как все курильщики в компании, — глядя в окно, одна рука в кармане, в другой сигарета. Правда, его рука описывала чуть больший полукруг, чем у других, для того, чтобы поднести сигарету к основанию шеи, которую скрывал шейный платок. Дым же выходил прямо вверх, и иногда у Уарнера даже получалось делать колечки. Под конец рабочего дня его платок был весь в коричневатых круглых пятнах, неизбежных следах никотина.

Всех слегка успокаивал тот факт, что Грин-Вуд и Уарнер так непохожи друг на друга. Однако приход последнего в компанию порождал естественные вопросы. Ну например, значило ли это, что Валаки скоро будет заменен? Сам Валаки ответа дать не мог. Но он совсем не обижался, и такое поведение вызывало у служащих восхищение своим начальником, смешанное с сожалением: в который раз отмечая выдающиеся человеческие качества Валаки, его подчиненные все меньше понимали, за что его могут уволить.

Глупо было сравнивать Уарнера и Валаки. Уарнер сразу же показался всем человеком, гораздо менее тонким и менее привлекательным, и не только Из-за своего возраста. Он не отличался молчаливостью: как и Грин-Вуд, он живо на все реагировал, а иногда даже беседовал сам с собой. Но со служащими он ограничивался только разговорами о работе, о заказах, о клиентах, чьи грубоватые шутки он любил пересказывать. И кроме этого, никто не знал, о чем Уарнер думает, никто не мог сказать, когда он бывает доволен, грустен, разочарован; так что уже через несколько недель вид Уарнера, вечером собирающего свои вещи и говорящего «до завтра», стал приводить служащих в уныние. Его функциональная деятельность тоже вызывала одни лишь сожаления. В отличие от Грин-Вуда, изучавшего в свое время вопросы маркетинга и усвоившего, что перед людьми нужно разыгрывать комедию, очаровывать их, — поэтому никто и не вспоминал о его физическом недостатке, — Уарнер из-за отсутствия головы вызывал к себе сильную неприязнь. Если бы у него была голова, он принадлежал бы к тому роду людей, выражение лица которых значит очень многое, позволяя окружающим надеяться, что у их коллеги все же остались какие-то эмоции.

Поведение Уарнера вполне соответствовало его пониманию того, каким должен быть начальник. Что касается Валаки, то его взгляды на роль начальника отдела были куда либеральнее — в этом заключалась его слабость, присущая и всей компании в целом, но именно за это его и ценили подчиненные на протяжении многих лет. Завоевав доверие своих сотрудников, работая наравне со всеми, Валаки смог добиться того, чтобы его искренне признавали лидером.

Уарнера, казалось, вполне удовлетворило официальное назначение на должность. Он нечасто работал вместе со служащими, но — поскольку это являлось одной из обязанностей заместителя начальника отдела, а значит, он имел полное на это право — осуществлял за ними постоянный контроль и то и дело вмешивался в текущие дела, довольно бестактно указывая на то, что они сделали бы и без его наставлений.

Присутствие Уарнера всех раздражало. Большинство работающих в компании людей недоумевало, зачем он вообще нужен. Несколько раз, встречая в коридоре Грин-Вуда, Конс был почти готов рассказать тому, что он думает по поводу заместителя Валаки. Но на что бы он мог пожаловаться? Во время любых кадровых перестановок кто-то всегда чувствует себя недовольным, а доводы против Уарнера, которые он был в состоянии привести, непременно покажутся смехотворными или же слишком личными. И кто бы мог возразить против того, что начальник и должен вести себя как начальник? Кто, наконец, имел право осуждать человека только за его сдержанность? Однажды, остановив Конса в конце коридора, Грин-Вуд, который, очевидно, догадался о тревогах служащего, постарался заставить его забыть о «маленьких служебных неприятностях»:

— Компания будущего принадлежит молодым, Конс, поэтому сейчас вам необходимо представлять себе ее в долгосрочной перспективе… Вы прекрасно понимаете, что еще встречаются люди, которые, несмотря на большое желание работать и высокие профессиональные качества, не всегда способны приспособиться к модернизации, — объяснил Грин-Вуд Консу, довольно грубо ему при этом польстив.

— Я совершенно с вами согласен, — ответил Конс, отметив про себя, что мысль о компании в долгосрочной перспективе и правда от него ускользнула. Он понял, что выглядел сейчас нелепо, будучи, очевидно, зауряднее и глупее своего собеседника, который между тем уже успел куда-то скрыться.

На складе новости распространялись так быстро, а кладовщики столько трепались, что скоро родился слух о грядущем увольнении Ондино. И там люди были поражены тем, как поступили с Бедошем. «Я тебе прямо скажу, про Бедоша могут плести какие угодно небылицы: что он полное ничтожество и все такое, я ничего не могу сказать — просто не знаю, хотя, может, это и правда… Дело не в том… Даже если это и правда, я считаю, отвратительно, когда от человека избавляются таким образом… Представь, вот работаешь ты в этой дыре столько лет, а потом тебе такая благодарность, разве это правильно, а?» — вопрошал Абель. Потом кладовщики узнали — хотя официально ни о чем объявлено не было, — что Уарнер должен заменить Валаки. И образ Грин-Вуда сложился у них вполне определенный — человека, внешне тихого, однако на самом деле хищного и опасного, «одного из тех ребят, что сперва ведут себя тише воды, ниже травы, а как разойдутся, ни перед чем не остановятся».

Между тем с логической точки зрения сам склад тоже не должен был избежать реорганизации. Каждый новый начальник отдела продаж стремился предложить для улучшения качества работы собственные меры, всегда весьма амбициозные, но зачастую мало к чему пригодные.

Впрочем, весьма редко случалось, чтобы эти особые меры принимались. Ведь если бы кладовщики не бастовали и не увлекали своим примером других работников компании, если бы они давали добро на все капризы своих начальников, то их права оказались бы под угрозой, а время перерывов сократилось бы так же, как и количество выходных дней. В итоге на складе любые изменения происходили крайне медленно, и руководил ими непосредственный начальник кладовщиков, который старался сохранить известный баланс между цифрами в своих финансовых отчетах и настроением подчиненных. Таким образом, общие перемены позволяли постепенно улучшать работу на складе, несмотря на вечно царящий там консерватизм.

Стюп, Балам и Бруйю старательно подтверждали свое лидерство среди кладовщиков, когда с появлением нового директора над ними нависала угроза. Так было всегда: как только вдалеке слышался гул недовольства, три главных смельчака тут же укреплялись духом, и все рабочие сплачивались вокруг них. Годами Стюп, Балам и Бруйю бывали несправедливы к остальным: заставляли молодых работать вместо себя и частенько пользовались огромными размерами ангара, чтобы устроить себе дополнительный отдых в то время, пока другие надрывались, стараясь своим трудом восполнить их отсутствие. Некоторые кладовщики даже желали, чтобы эти трое исчезли, чтобы их просто-напросто уволили. Но когда рабочие на складе чувствовали, что могут стать мишенями для людей в костюмах, людей, которые к тому же умеют говорить гораздо красивее, чем они, опасаясь остаться в одиночестве перед лицом врага, они смыкали ряды и снова становились единым целым.

9

Беби Джен стала третьим человеком без головы, принятым в компанию за последние три месяца. Но это событие никого не встревожило, во-первых, потому, что речь не шла об ответственном посту — Беби Джен заменила Сальми, а во-вторых, потому, что это была очаровательная девушка, которую ни один служащий после пяти минут, проведенных в ее обществе, не пожелал бы критиковать.

Конс с удовлетворением отметил, как хорошо Беби Джен приняли кладовщики. С первого же дня они были с ней предельно любезны и услужливы. У Конса на то, чтобы добиться к себе подобного отношения, не один месяц ушел, и сколько же всего при этом ему пришлось перетаскать самому!

Из всех служащих торгового отдела именно Беби Джен стала любимицей работников склада. Скромность украшала ее. Кроме того, с течением времени она ничуть не менялась, оставаясь такой же, как и в первые дни своей работы в компании. Она никогда не ходила посреди коридора, выпятив грудь и расставив локти, как это делали прочие служащие, демонстрирующие всем своим видом: «Вот он я, и я знаю, что мне все позволено». Беби Джен на склад не спускалась, рабочие сами заходили за ней. У нее был негромкий голос, и кладовщикам — с их грязными руками, которыми они с самого утра разгружали поддоны, — чтоб разобрать ее слова, приходилось к ней наклоняться — для них этот момент казался отдохновением: им больше не нужно было заниматься физическим трудом, а следовало лишь умилиться этим прелестным цветком, впитывая каждое его слово.

Наверное, кладовщики были абсолютно уверены в том, что Беби Джен ничего не пытается изменить на складе, что она не строит никаких амбициозных планов и не имеет ни малейшего желания «растоптать» их, чтобы продвинуться по службе. А отсутствие головы у молодой женщины избавляло рабочих от взглядов, полных упреков, и лишь укрепляло их преданность ей.

Впрочем, больше всего в Беби Джен кладовщикам нравилось тело. Молодая женщина ничем не напоминала манекенщицу, ее ноги не были особенно длинны, а грудь — необычайно большой. Однако манекенщицы не привлекали рабочих. На их вкус, они выглядели слишком уж неестественно. Беби Джен была совсем другой. Могло показаться, что она высокого роста, но даже будь у нее голова, он не превышал бы метр шестьдесят два сантиметра. Ноги молодой служащей были довольно полными (четко выделялись и икры, и колени), но при этом четко очерченные; крутые бедра поднимались к удивительно пухлым ягодицам. Благодаря тому, что и в талии Беби Джен была полновата, ее фигура — учитывая пышную грудь — не казалась хрупкой, а сама Беби Джен не выглядела роковой и недоступной женщиной.

Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Беби Джен появилась в компании, когда она приходила на склад, помогавшим ей рабочим было все так же тяжело скрывать желание, которое она в них вызывала. Сама же Беби Джен ничего не говорила. Замечала ли она эти похотливые взгляды? Кладовщики этого не знали, а потому все оставалось по-прежнему.

Беби Джен, буквально созданная для физической любви, и вправду была бы идеальной сексуальной партнершей на вечер для любого из них. Они воображали, что и ей бы это понравилось, что, пожалуй, было бы несложно, дав ей номер своего мобильного телефона, добиться от нее всего, чего нужно. Но кладовщики ошибались. Некоторые секретарши в компании, причем женщины с головами, соблазнились бы гораздо быстрее. Обсуждая между собой тело Беби Джен, то и дело вспоминая о ее тяжелых грудях, работники склада забывали о том, что это не просто тело, а сама Беби Джен: ее голова некоторым образом «присутствовала» во всех других ее органах, и поэтому они представлялись более благородными, более сознательными и более хрупкими, чем у многих других, и соответственно, молодая женщина гораздо лучше этих многих других держала под контролем животные инстинкты.

Вероятно, этот парадокс и привлекал кладовщиков: тело, которое никогда им не отдастся, но которое каждую секунду призывает их к любви.

Служащие торгового отдела и, в частности, Конс также ощущали это внутреннее противоречие, но им гораздо лучше удавалось скрывать свои эмоции. Все, что они позволяли себе, это бросить на Беби Джен пару взглядов, пока она идет по комнате или же одевает пальто. И конечно же, ни разу ни в одном разговоре речь не заходила о ее фигуре; никогда ни один служащий и намека не сделал на ее тело — говорить о Беби Джен как о сексуальном объекте ее коллеги не осмеливались. Даже у автомата с кофе обсуждение ее голого тела, без сомнения пышного, но бесстыдно заканчивающегося срезом шеи (его представляли себе чем-то вроде культи), казалось делом слишком интимным. Нечто безнравственное, словно мысль об изнасиловании, виделось всем в том, чтобы применять к Беби Джен обычные пошлые выражения.

Для Конса общение с Беби Джен стало сильным испытанием, поскольку, несмотря на то, что он всячески подавлял свои желания и даже себе самому едва осмеливался признаться в некоторых своих фантазиях, он не видел ничего, кроме ее тела. Когда он разговаривал с ней — а в течение первых недель она фактически находилась под его опекой, поскольку именно Консу поручили объяснить новой служащей все тонкости работы, — его взгляд вопреки его воле то и дело останавливался на груди собеседницы.

Приход в компанию Беби Джен слегка ослабил раздражение от появления Уарнера. Мысли о будущем начальнике теперь гораздо меньше занимали Конса. Благодаря Беби Джен он даже стал спокойнее относиться к тому, что ему придется терпеть над собой главенство более глупого, чем он, человека и все прочее, что могло за этим последовать.

Совершенно без какого-либо расчета, скорее повинуясь некоему инстинкту, Конс избегал говорить о Беби Джен с Таней. Когда, например, подруга звонила ему в офис, он каждый раз находил какой-нибудь предлог, чтобы перезвонить ей с другого телефона. Если между Консом и Таней и существовала какая-то духовная близость, то в присутствии Беби Джен он, очевидно, предпочитал об этом не думать.

10

Кладовщики говорили все больше и больше: это служило явным признаком того, что они нервничали. Открыто никто из них тревоги не выказывал — это были мужественные люди, но между собой они постоянно что-то обсуждали. Рабочим, конечно же, хотелось бы знать, что их ожидает, но когда они пришли в кабинет к Ондино, оказалось, что начальник не в силах их успокоить: он сам знал не больше того, что да, его скоро уволят и что у Грин-Вуда есть несколько «неплохих задумок по развитию склада». Ондино уже не раз пересказывал подчиненным свою встречу с Грин-Вудом, подчеркивая, сколь резко ему было заявлено о его преждевременном уходе на пенсию.

— Думаю, я еще многое могу дать компании. Обещаю за три года подготовить себе смену, пока же мой опыт кажется мне бесценным, — ответил сначала Ондино.

— Нет, господин Ондино, — Грин-Вуд был категоричен. — Вы уже успели причинить нам слишком много неприятностей, да к тому же и работа, которой в будущем займется человек на вашей должности, не будет иметь ничего общего с вашими слишком специальными знаниями… Иногда опыт оказывается излишним: вы прекрасно разбираетесь во всех нюансах работы, но, к сожалению, за долгие годы вы потеряли целостное видение происходящего в компании. В данном случае, учитывая те планы, которые я имею относительно склада, от вас потребовалось бы заново овладевать профессией, что в вашем возрасте, я считаю, уже невозможно. Именно поэтому я предлагаю вам уйти на пенсию прямо сейчас.

Ондино признавался потом, что в тот момент у него даже дыхание остановилось. Но потом он вспомнил, как тяжело работал всю жизнь, что выход на пенсию казался ему светом в конце тоннеля, и сказал себе: «Какого черта я тут пытаюсь ввязаться в заранее проигранную игру? Какого черта я пытаюсь остаться с людьми, работать с которыми не имею ни малейшего желания?» Но чтобы не показалось, что он сдался слишком быстро, Ондино отложил свой ответ.

— Я скажу вам, что думаю по этому поводу в начале следующей недели.

Сказанное Грин-Вудом было лишь началом. Дошедшие — в сильно искаженном и преувеличенном виде — до ушей кладовщиков его слова стали еще одним подтверждением того, о чем рабочие и так уже догадывались. Теперь каждый раз, когда Грин-Вуд появлялся на складе и пожимал руки встречающимся ему людям, кладовщиков мучило желание спросить у него: «Что это еще за новые планы, зачем все это? По крайней мере, не могли бы вы нам вкратце сказать, о чем идет речь? Все-таки нас это касается в первую очередь, разве не так?» Но Грин-Вуд не разговаривал с рабочими. Они часто следили за ним, когда он направлялся твердым шагом к кабинету Ондино или еще куда-нибудь, и думали, что это самый ненавистный человек из всех, кого они знают.

Вечерами, когда, завершив работу, кладовщики собирались вместе, они заводили бесконечные разговоры о том, что сказал Грин-Вуд, разбирали и толковали его слова.

— «Слишком специальные знания» — да этот парень чокнутый: вот увидишь, он подсунет нам какого-нибудь бездаря, который станет нам указывать, что делать… Мы, право слово, опять окажемся крайними…

Все в методах управления Грин-Вуда, словно он специально этого добивался, было не по душе кладовщикам: его манера никогда не обращаться к ним напрямую, а главное то, что их будущее, как, впрочем, и будущее всего склада, в результате такого к ним отношения казалось им темным и неясным. У рабочих складывалось впечатление, что к ним в компанию попал сумасшедший; ощущение неразберихи овладевало даже опытными людьми, которые работали еще в то время, когда эта служба только-только начинала развиваться. Компанию, которой было отдано пятнадцать, а иногда и двадцать лет жизни, они давно уже мысленно считали своей. И то, что невесть откуда взявшийся человек по фамилии Грин-Вуд, в компании без году неделя, и ему и дела нет до ее старожилов, до ее прошлого, сама мысль о том, что подобный тип вводит какие-то свои правила, была им отвратительна.

Когда одному из кладовщиков довелось весь день работать в паре с Абелем, тот без устали мусолил одну и ту же тему. Вначале, правда, Абель говорил, что ему все равно, что его жизнь ничто не изменит, но постепенно он завелся, обнаружив совсем противоположные чувства.

— Нет, серьезно, по-моему, они хотят нас доконать. Не пойму только, с чего это они к нам докопались. Нам-то что, мы делаем свою работу; все, что нам нужно, это чтоб нам дали ее делать спокойно, но нет, им прямо-таки приспичило являться сюда и доставать нас… Мне лично наплевать, хотят валять дурака, отлично, они найдут еще большего дурака, чем они сами. Я лично хорошо знаком с прекрасным врачом… Алло, здравствуйте, это господин Абель говорит, тут это, меня неделю не будет… Вот так… Таким образом все и устроится. Только не слишком ли печально, если до такого дойдет? И не говори мне, что это я все начал…

Наслушавшись историй из уст Абеля, постоянно обсуждая будущего начальника, которого и в глаза-то не видели, многие из кладовщиков дошли до того, что в конце концов он стал им сниться. Несколько сотен слов из тысяч произнесенных за день преследовали их даже в кровати, даже там, где работе и мыслям о ней не должно было быть места.

В конце концов своими опасениями кладовщики стали делиться с Консом. Теперь когда он садился на погрузчик с кем-либо из рабочих, последний неизменно принимался обсуждать с ним события этих дней; обмен мнениями пришел на смену молчанию более спокойных времен. В тот день, когда до Конса впервые долетели некоторые отрывки из того, что Грин-Вуд сказал Ондино, он спокойно выслушал все и не проронил ни слова. Жесткость позиции молодого директора, раскрывшегося наконец во всей красе, не должна была бы удивить Конса. Увольнение Ондино, как и омоложение кадров, вполне соответствовало общей логике событий, к тому же Конс помнил, как однажды вдвоем с Грин-Вудом обсуждал возможные перестановки в компании. Однако Конс все-таки был удивлен. Его поражало то, что Грин-Вуд сделал это. Прикрываясь ничего не значащей формулировкой «поживем — увидим», Конс, как и кладовщики, в глубине души не мог не признавать: ни одно изменение не пройдет безболезненно. Он очень хорошо относился и к Ондино, и к Валаки, привязался даже к работникам склада, но теперь не знал, что и думать.

11

Прошло не так много времени, а у Конса уже сжималось сердце всякий раз, когда он видел, как Беби Джен удаляется после разговора с ним или же собирается домой. Первый раз в своей жизни он любил человека, так сильно на него не похожего. Любовь к Беби Джен, опуская даже то, что молодая женщина не проявляла к нему никакого особенного интереса и имела к тому же постоянного друга, казалась Консу чем-то вроде приключения, одновременно пугающего и влекущего. Оставить свою подругу уже было бы неординарным событием. Таня ни секунды не сомневалась в совместном с Консом будущем, так что даже сама мысль о влечении к Беби Джен заставляла молодого человека чувствовать себя виноватым. Конс думал о потрясении, которое ожидает Таню, если вдруг… Воображение увлекало его в совершенно пустую квартиру без всякой мебели, квартиру Беби Джен, где он овладевал ею. Он говорил Беби Джен: «Я беру тебя, я овладеваю тобой, но у меня нет другого способа доказать, что я люблю тебя до безумия». Эти слова пугали его. Понемногу Конс начал замечать, что в состоянии порушить все, построенное с таким трудом и терпением, и жестко объясниться с Таней. Но что бы тогда подумали его родители, друзья? Такая прекрасная пара, а у самого Конса такие перспективы в компании! Он предоставлял другим заботиться о приличиях, чтобы самому с еще большей силой предаваться мечтаниям о Беби Джен.

Большую часть времени он старался не поддаваться преследующей его грусти. У него имелись собственные приемы для борьбы с ней. Так, например, когда Конс видел, что Беби Джен разговаривает с другими людьми, в особенности с кладовщиками, он про себя обзывал ее шлюхой и ругал себя за то, что собирался испортить жизнь из-за красивой задницы и пары сисек. Он унижал ее про себя и тогда, когда она разговаривала с Грин-Вудом, чувствуя, что его предали, и считая молодую женщину принадлежащей к тому обществу, из которого сам он был исключен. Время шло, а Беби Джен оставалась такой же равнодушной, как и раньше. Конс старался похоронить все мечты о совместной жизни с ней. Он изматывал себя работой, часами пропадал на складе. Возвращаясь в офис, принимал самый серьезный вид (так как Беби Джен в любой момент могла незаметно наблюдать за ним). Но когда ему удавалось ее забыть или же возненавидеть, она появлялась перед ним и предлагала выпить вместе кофе: и он удивлялся тому, как она мягка с ним. На самом деле она просто никогда не бывала другой.

Однажды вечером лил сильный дождь. Конс, сидя за рулем машины, увидел шедшую под зонтиком Беби Джен. Он остановился.

— Залезай! — крикнул он.

— Это очень мило с твоей стороны, — ответила Беби Джен, поспешно закрывая зонт.

Она пристегнулась, словно надела упряжь, Конс тронулся; в этот момент Беби Джен более всего напоминала компактный мешок с картошкой: все ее очарование и таинственность куда-то исчезли. Даже то, что Беби Джен могла похвастаться лучшей фигурой в компании, ничуть не преуменьшало нелепости положения, что, впрочем, лишь располагало Конса к доверию. Он наконец ощущал свое легкое превосходство, и, наверное, именно осознание своей власти, а кроме того, возможно, тишина в салоне машины, дождь и запах мокрой кожи, обострившие его чувственность, и подтолкнули его обратиться к Беби Джен с просьбой об одолжении.

— Беби Джен, я хотел тебе сказать… Ты мне нравишься, я ценю тебя как коллегу, словом, мне очень приятно работать с тобой… Но знаешь, для нас, вернее, для меня иногда не очень ясно, поскольку у тебя нет лица… То есть понимаешь, ты улыбнулся, и другому хорошо, это обычные человеческие отношения, так сказать, смотришь друг другу в глаза и многое понимаешь… Если, конечно, ты не захочешь, то это твое полное право, но мне было бы приятно иногда получать от тебя какой-нибудь знак внимания, ну не знаю, можешь, к примеру, махнуть мне рукой, и я перестану чувствовать себя одиноко… Конечно, только если ты не против, если ты не захочешь делать мне никаких знаков, твоя воля… Но все же…

Все это вырвалось у Конса совершенно невольно. Вероятно, будь он похрабрее или же выпей предварительно чего-нибудь горячительного, то осмелился бы попросить большего; пока же ему приходилось довольствоваться тем, что для Беби Джен он остался просто коллегой, только чуть более чувствительным, чем остальные.

— Я понимаю, чего ты хочешь, Конс, — ответила Беби Джен. — Я понимаю тебя и, поверь, ценю, что ты говоришь со мной так откровенно… И знаешь, если бы я могла, я улыбнулась бы тебе прямо сейчас, улыбнулась бы очень широко и, взглянув тебе прямо в глаза, смотрела бы не отрываясь несколько секунд…

На этом разговор закончился. Машина как раз подъехала к автобусной остановке. По пути домой Конс не переставая думал о минутах, проведенных рядом с Беби Джен, и о том, что же она хотела сказать: улыбка, которая не сходит с губ, разве не содержит в себе намека? Но на что же тогда намекала Беби Джен?

Вечером, когда Конс был дома, мысли о Беби Джен продолжали преследовать его.

— У тебя озабоченный вид, — заметила Таня тоном женщины, которая чувствует, что муж думает не о ней.

— Нет, все в порядке, — резко ответил Конс, возмущенный тем, что она вздумала совать свой нос туда, куда ей доступ был запрещен.

Телевизор позволит ему спокойно помечтать. И вот он уже лежал, развалившись на диване, и с наслаждением предавался мыслям об «улыбке Беби Джен» — ни прятаться, ни оправдываться больше было не надо. В воображении Конса возникала не только улыбка, но и неясные, расплывчатые черты лица молодой женщины, каким он его себе представлял.

Вскоре на смену Ондино пришел новый начальник: он был среднего роста, довольно худой и не имел головы, что, впрочем, уже никого не удивило. В любом случае, кладовщиков больше не волновало, нормально это или нет; они перестали даже задаваться законными вопросами о происходящих на складе изменениях, настолько были поглощены мыслями о собственной дальнейшей судьбе, своем будущем в компании и повседневных условиях работы.

12

В некотором роде, кладовщики не были разочарованы. Вероятно, их новый начальник, отзывавшийся на имя Остин, где-то в другом месте был обаятельнейшим человеком, вероятно, дома его ждали дети, которых он замечательно воспитывал, вполне возможно, что родители и семья гордились им, а друзья всегда могли на него положиться… Но, как бы то ни было, в компании казалось невозможным подтвердить или опровергнуть данные предположения: Остин почти ничего не говорил.

Возможно, причину этого следовало искать в его характере? Или же Остин следовал советам Грин-Вуда? Или же речь шла о его собственной стратегии? А может быть, дело было в некоем комплексе, развившемся Из-за его физического недостатка, свыкнуться с которым он так и не смог? Одним словом, общение с Остином было довольно необычным. Тому, кто подходил к нему с вопросами, приходилось говорить одному. Остин завершал разговор отрывистым «спасибо» или «ладно», и лишь потом человек понимал, что во время своей речи находился под влиянием собеседника. Грин-Вуд и Уарнер на нового начальника кладовщиков были совсем непохожи. Конечно, на совещаниях и они вдвоем порой производили странное впечатление: сидя без движения в шикарных костюмах, они, конечно, обращали на себя внимание, но когда наступала их очередь высказывать свое мнение, они оживлялись и становились по-настоящему эмоциональны, в их голосе чувствовалось волнение, а их присутствие отнюдь не было чистой формальностью. Что же касается Остина, то он никогда не терял холодного спокойствия. Он удовлетворялся тем, что кратко отвечал на заданные вопросы, не вкладывая в ответы никакого личного отношения.

Остин являл собой полную противоположность той модели поведения, к которой все привыкли за долгие годы: общению за чашечкой кофе. Сколько бесполезных вопросов поднималось при Ондино! Как много обсуждалось совершенно ненужных вещей просто из желания поболтать.

Ондино пробыл в компании еще месяц: необходимо было ввести Остина в курс дела. И этот месяц показался бывшему начальнику кладовщиков самым сюрреалистичным за всю его жизнь.

— Он ничего не говорит и вопросов не задает… Вначале я ему что-то еще показывал, собирался даже ознакомить его с картотекой, с личными делами, но у меня сложилось ощущение, что он плевать на это хотел, ну я и бросил… А ему хоть бы что, поставили ему в кабинет компьютер, вот он и сидит теперь один, цифры какие-то набирает, таблицы заполняет, — рассказывал Ондино каждому, кто подходил к нему с расспросами.

Взаимопонимания между Ондино и Остином так и не возникло. Наверное, это объяснялось тем, что они принадлежали к разным поколениям. Ондино, которому исполнилось уже пятьдесят шесть лет, пришел в компанию еще тогда, когда при найме на работу было совершенно невозможно наткнуться на такого типа, как Остин. Теперь же Ондино не оставалось ничего иного, как ворчать про себя и проклинать тот упадок, свидетелем которого он стал, но с которым ничего не мог поделать. Помимо всего прочего, Ондино был недоволен, потому что, изучая своего преемника, он не переставал сравнивать себя с ним и приходил к естественному заключению: «Этот человек не умнее меня будет, а у него еще и головы нет».

Если бы Остин стал слушать Ондино, если бы отнесся к нему с уважением и признательностью, бывший начальник кладовщиков, возможно, повел бы себя более соответствующе ситуации. Но ничего подобного не произошло. Ондино, и так чувствуя себя униженным, не хотел еще и ощущать вину за ошибки своего преемника. Так что на его лице в присутствии Остина появлялось выражение сильного разочарования, он часто качал головой в знак несогласия, и ему было совершенно все равно, замечает ли это Остин.

— Откуда мне знать? Я мыслей читать не могу. Понятия не имею, видит он меня или нет, но мне это совершенно по барабану, — доверительно рассказывал он нескольким кладовщикам, обращавшимся к бывшему начальнику как бы за поддержкой.

— Время от времени я ему рожи строю, — продолжал Ондино, — а сегодня утром я ему язык показал, и ничего… Он мне не ответил, да и вообще никак не отреагировал… Это доказывает, что не больно-то он глазастый, — и Ондино залился смехом, еще раз свидетельствующим о его новом умонастроении.

В эти несколько недель, что ему оставалось провести вместе со всеми, Ондино часто прогуливался по коридорам компании. Он вовсю пользовался последними минутами своего пребывания на старой работе. Он пил кофе с Меретт и Валаки — эта старая гвардия ощущала шаткость и уязвимость своего положения. Ондино говорил: «Я никогда и представить себе не мог, что до такого дойдет». Или еще: «Однако все это весьма серьезно…»

Как и Валаки, он пользовался среди служащих и кладовщиков особой популярностью. И все же теперь ему приходилось покидать компанию. Но ему даже не нужно было искать другое место, не нужно было с кем-то соревноваться, снова кому-то подчиняться — вот повезло так повезло! Человек, который уходит на пенсию, вызывал у служащих зависть. И было неважно, что Ондино давно не молод, что жить ему оставалось всего-то несколько лет — особенно учитывая то огромное количество сигарет, которое он выкурил за долгие годы своей жизни. Для Ондино было навсегда покончено с двенадцатичасовыми рабочими днями, со всяческими трудностями, разочарованиями и унижениями. Он рассказывал всем о домике, построенном на берегу моря, и каждый видел себя там. Вдали от компании, рядом с водной гладью, являвшейся полной противоположностью производственной суете.

У любого, кто бывал на складе и знал реакцию рабочих на последние события, встреча с Остином вызывала улыбку. Когда кладовщики заходили в кабинет начальника для согласования графика работы или же утверждения больничного листа, Остин пожимал им руки, а затем замирал без движения, на лицах рабочих читались раздирающие их противоречивые чувства: ненависть к новому человеку в компании, ненависть к начальнику, которую, с одной стороны, усиливала необходимость долго и нудно говорить, но с другой — сдерживало желание предстать перед Остином в выгодном свете; кроме того, у некоторых ненависть к Остину почти целиком растворялась в стремлении показать ему, что его не боятся: старый начальник на складе или новый, это ничего не меняет. Впрочем, отсутствие какой бы то ни было реакции со стороны Остина выводило кладовщиков из равновесия. Они привыкли заниматься товарами, а не человеческой психологией. Обычно кладовщики так и стояли перед Остином с глупыми улыбками, и когда наконец говорили: «Ну ладно, я пойду», им ничего не оставалось, как только вспоминать об одобрительных напутствиях, которыми их провожал Ондино. Про Остина ходил слух, что он отличный управленец и, кроме того, «весьма умен», но именно это, наверное, и было для кладовщиков самым обидным.

Однажды рабочие узнали, что склад продан. Эту новость, столь важную для них, Остин вскользь сообщил двум кладовщикам, которые зашли к нему поздороваться.

— Со вчерашнего дня, — сказал он, — я больше не являюсь вашим начальником. Вы работаете в независимой организации, вот вам ее координаты. Тут все написано…

С этими словами Остин протянул каждому рабочему по листу бумаги.

— Для вас это ровным счетом ничего не меняет… То есть я хочу сказать, вы, как и раньше, приходите сюда работать и делаете то же, что и всегда…

Он чуть было не сказал о том, что сам позаботился об этом новом месте работы для кладовщиков, но, вероятно, сообразив, что теперь более чем всегда требовалось проявить сдержанность, несмотря на изумление стоящих перед ним людей, как ни в чем не бывало вернулся к изучению каких-то таблиц на экране своего компьютера.

13

Сражению, к которому так готовили себя Стюп и Балам, похоже, не суждено было состояться. Однако они решили пойти ва-банк и отправились к Фиссону. В течение более получаса директор по персоналу не мог вставить ни слова. Впрочем, возможно, он и не собирался прерывать кладовщиков. Фиссон внимательно слушал их, что внушало определенную надежду. Но, к сожалению, раз принятое решение никто отменять не собирался. «Я понимаю вас, но ничего не могу для вас сделать». Продажа склада, как подчеркнул Фиссон, была продиктована «экономическими соображениями», а отнюдь не человеческими. Особый акцент директор сделал на том, что если бы склад не продал Грин-Вуд, кто-то другой сделал бы это вместо него.

Стюп и Балам отправились тогда в мастерские на поиски Тюрлэна, но когда спросили, где он, рабочие указали им пальцем на человека без головы. Стюп и Балам подошли к нему. Тюрлэн, один из профсоюзных лидеров, Тюрлэн, который заставлял дрожать владельцев компании, который более двадцати лет боролся за права рабочих, стоял перед кладовщиками «обезглавленный». Те не нашлись что сказать, а у Балама даже дух перехватило от растерянности и страха. Страх был связан с тем, что для Балама всякий безголовый человек автоматически попадал в разряд сволочей. Растерянность же происходила оттого, что кладовщик наконец понял: угроза нависла над всеми, и на сей раз борьба ожидается нелегкой.

— Да ладно, ты не Тюрлэн, — бросил Стюп, всегда слегка грубоватый даже в самых критических ситуациях, а сейчас к тому же стараясь отвратить неминуемое, притвориться, что настоящий Тюрлэн где-то в другом месте, с головой на плечах…

— Да нет же, это я, ребята…

— Но как это случилось?

— А, просто несчастный случай… Так глупо… Садовая фреза с двумя лезвиями упала прямо на меня… Но я оставил свою голову, она лежит теперь в огромной банке с формалином… Вроде бы ученые добились больших успехов в пересадке тканей…

Стюп едва не рассмеялся. Тюрлэн говорил о банке с формалином, тогда как только что продали склад, — это было странно.

— Ты новость-то слышал?

— Конечно, ребята, и я вам очень сочувствую…

— Как-как? Ты нам сочувствуешь?.. — Стюп завелся. — Но ведь нужно что-то делать, и ты должен помочь нам… Может, устроим забастовку, займем всю компанию, а? Или же подожжем кабинет директора… С нами поступили отвратительно, это нельзя так оставить…

Тюрлэн кашлянул.

— Дело плохо, ребята, совсем плохо… Все теперь по-другому, и даже здесь, смотрите, вон тот тип в сером костюме, это наш новый начальник, такой же молодой, как и ваш… И даже в воздухе чувствуется какое-то напряжение… Он на нас так давит, что ни на минутку нельзя расслабиться…

— Да, но как же мы… Ты же не можешь нас бросить вот так…

— Я знаю, ребята, вы сильно расстроены, но здесь работает триста человек, я хочу сказать, куча народу, как-никак, а на складе всего около тридцати рабочих, мы не можем объявить войну начальству, потому что иначе мы в ней погрязнем по самые уши… Вы понимаете… Во всяком случае, лично у меня после несчастного случая словно бы энергии поубавилось… Не стоит на меня за это обижаться, ребята… С тех пор, как у меня нет головы, я все спрашиваю себя, неужели я действительно мог делать все то, что делал раньше, ну, все эти беспорядки…

— Черт тебя побери, Тюрлэн, ты же не думаешь так на самом деле?!..

Тюрлэн заволновался. Хоть у него и не было головы, Стюп и Балам догадывались, что он сейчас в страшном затруднении.

— Я могу вам одолжить барабан и мегафон, если вы хотите… У меня даже от последней забастовки конфетти осталось…

— Да пошел ты со своим конфетти, — рявкнул Стюп.

И двое кладовщиков, вконец разочарованные, сунули руки в карманы и пошли прочь.

— Ей, ребята… — закричал Тюрлэн.

Они обернулись.

— Черт возьми, я же все-таки чуть не умер… Я был на волосок от смерти… Черт возьми, ребята, я спасся только чудом…

— Для нас ты мертв, — крикнул в свою очередь Стюп.

Несколько дней Балам и Стюп пытались убедить товарищей в необходимости объявить забастовку, собраться всем вместе перед прилавками и ждать. Но что-то прогнило в коллективе. Жуффю, маленький толстячок с головой, выступил перед кладовщиками. По его мнению, нужно было дать новой администрации возможность как-то проявить себя. Внешний вид Жуффю внушал доверие: он совсем не походил на молодого карьериста, готового пойти на все ради собственной выгоды; у него был вид честного человека, и то, что он не стеснялся в выражениях, убеждало кладовщиков в его солидарности (что и в самом деле было правдой). Жуффю осознавал всю тяжесть ситуации, но ему удавалось говорить так, что все о ней забывали.

— Я знаю, ребята, вам сейчас тяжело, но, поймите, мы — компания, занимающаяся складской деятельностью, у нас несколько филиалов и масса довольных всем людей… Есть даже такие, которые запросто согласятся пойти работать на другие склады… Изменения время от времени — это совсем не плохо… Кстати, что касается меня, то моя задача — постараться договориться с каждым из вас, и мне кажется, что с вашей стороны будет просто грех этим не воспользоваться, ведь сейчас не часто столкнешься с подобным отношением… Многие грузчики буквально за считаные мгновения остаются ни с чем. Вы понимаете, купля, потом перепродажа — так делают теперь все чаще и чаще. Короче, прочитайте ваше новое трудовое соглашение, а потом просто скажите, хотите вы или нет работать в нашей компании; если да, то вам достаточно будет подписать…

— Но у нас уже есть трудовые соглашения, — возразили присутствующие рабочие.

Жуффю ответил так быстро, словно речь шла о небольшой технической детали.

— Нет-нет, те соглашения больше не имеют юридической силы, они недействительны, если хотите… Ведь на самом деле было куплено право использовать склад, но не людей.

Когда кладовщики ознакомились с предлагаемым им соглашением, они были сильно расстроены. Места свои они сохраняли, но отныне им следовало забыть и про надбавки за стаж, и про премии за особые заслуги, и про Заводской Комитет, не говоря уж о наполовину оплачиваемых отпусках…

— А если забастовать? У нас по крайней мере есть еще право каким-то образом выражать свое недовольство? — спросил один из кладовщиков.

— Ну да, конечно, у вас есть право выражать свое недовольство, совершенно законное право, только не забывайте, что теперь вы работаете не на вашу компанию, а на клиента. Таким образом, положение ваше в значительной степени изменилось. Конечно, я вас понимаю, все произошло слишком быстро… Могу дать вам совет: постарайтесь извлечь из данной ситуации максимум возможного… Нас тоже несколько раз перекупали, и что же, я до сих пор жив, разве не так? А если вы начнете забастовку, я пойму, что вы не хотите работать со мной, и согласно контракту я буду вынужден найти новых людей…

— А если мы займем все помещения склада, засядем там и не будем никого пускать… Остин, Грин-Вуд и вся эта шайка, разве не придется им как-то реагировать?

— Ну конечно, они просто найдут себе другой склад, и тогда для вас все будет потеряно, как и для меня… Потому что никто не даст вам второго шанса…

Кладовщики один за другим подписывали новое соглашение. Им становилось стыдно за себя, когда они вспоминали о Стюпе и Баламе. Но что им оставалось делать? Открытая борьба, забастовка, остановка работы — они пошли бы на все, но против кого воевать? Враг затаился. И с этим невидимым, ничем не выдающим себя врагом они чувствовали себя неспособными бороться.

14

Когда Конс узнал, что склад продан, он отправился в туалет и вынул батарейку из своего мобильного телефона, который звонил не переставая. Он не знал точно, привели ли его сюда естественные надобности. Скорее всего, ему просто были нужны тишина и спокойствие. Конс заперся в кабинке, сел на унитаз, и как только принял удобное положение, слезы потекли у него из глаз. Конс плакал как ребенок. Он представлял себя со стороны и находил необыкновенно жалким. Он говорил себе: «Посмотри, во что превратилась твоя жизнь», не слишком, правда, понимая ни природу своей грусти, ни того, какое отношение ко всему этому имело понятие жизни.

Конс сидел на унитазе с закрытыми глазами, ощущая ягодицами идущую снизу прохладу; в его мозгу проносились образы, воспоминания детства. Он вспоминал, как однажды, когда ему было десять лет, во время каникул на берегу моря, он выиграл теннисный матч. Отец был горд за сына, потому что тот сражался как лев; он похвалил его, и было неважно, что уже на следующий день Конс проиграл. Эти воспоминания лишь усилили печаль молодого служащего: чистота чувств мальчика была так далека от ощущений, владевших здесь и сейчас мужчиной, которым тот мальчик стал. Мысль о своей невинной молодости заставила Конса еще крепче сжать зубы: сдерживать слезы было все труднее. После того теннисного матча Моранже выразил свое удовлетворение бойцовскими качествами сына… А когда Конс закончил школу, отец повел его обедать в ресторан и долго объяснял, что степень бакалавра позволяет «делать в жизни все, что захочешь». Эта картина — отец и сын, счастливый от того, что отец любит его еще больше за полученный диплом, — внезапно неприятно поразила Конса. И к чему все это привело? Разве не был он до конца примерным сыном? Разве до сегодняшнего дня не все у него получалось? Разве не хвалили его начальники? Все так, однако теперь Конс был в тупике.

Вряд ли кладовщики могли бы представить себе, что мысли об их положении так сильно расстраивают Конса, даже доводят его до слез. С губ молодого служащего срывались слова «несчастье», «трусость», ведь как-никак он был молчаливым свидетелем того, что произошло. И он ничего не сказал, ничего не сделал.

В туалетной кабинке Конс пробыл полчаса. Выйдя оттуда, он сполоснул лицо, но глаза его оставались красными. С отсутствующим видом он вернулся к себе в кабинет. Телефоны и факсы напрасно звонили, он не обращал на них никакого внимания. С клиентами Конс был довольно сух. Он злился на них: они зашли слишком далеко. Хотя они были с ним любезны, но нельзя же все прощать… В какой-то момент Консу понадобилось позвонить, он взял трубку и тут заметил прямо перед собой взмахи чьей-то маленькой руки. Лишь на третий раз он догадался, что это послание адресовано ему. Он поднял голову и увидел, что Беби Джен пристально смотрит на него.

Около шести часов вечера она спросила его, может ли он подвезти ее до автобусной остановки. Они вместе оделись, попрощались с коллегами, затем молча пошли к машине Конса. Беби Джен не была болтливой. Тишина и разные звуки обычно говорили за нее. Конс и Беби Джен сели в машину и выехали с территории компании. Конс не переставая думал о Беби Джен. Она попросила его подвезти ее, но дождя не было, значит, за этой невинной просьбой что-то скрывалось. А ведь сегодня, возможно, более чем когда-либо ему хотелось бы сжать Беби Джен в своих объятиях. Но вот показалась остановка, и Конс остановил машину. Беби Джен отстегнула ремень безопасности. Руки ее дрожали.

— Ты вся дрожишь? — удивился Конс.

— Да, — ответила Беби Джен. — Потому что у меня бешено бьется сердце…

— А почему оно так бьется?

— Потому что мне столько всего хотелось бы тебе сказать, — прошептала она.

Конс взял Беби Джен за руку и принялся нежно ее поглаживать. Очень странно, но отсутствие глаз у Беби Джен совсем не мешало, а скорее даже располагало к доверию. Этот неудержимый зов тела, плоти — извечно приводящий к поцелую в губы — в данном случае обошелся без этого самого поцелуя. Губы Конса сразу же спустились ниже. Было забавно, что такой романтик, как Конс, без промедления зарылся лицом в грудях молодой женщины и принялся покрывать их поцелуями. Дыхание Конса и Беби Джен участилось. Но они были вынуждены прерваться, чтобы найти за углом здания напротив более спокойное место, ведь несмотря на то, что уже стемнело, любопытных на автобусной остановке хватало. У Конса руки дрожали не меньше, чем у Беби Джен.

Приближался момент, которого он одновременно ждал и страшился: ему предстояло преодолеть определенный психологический барьер и изменить Тане. Но поскольку у Беби Джен не было головы, Консу не было стыдно трогать тело молодой женщины. Грудь, ягодицы… Когда он приближал свое лицо к этим частям тела Беби Джен, ему казалось, что перед ним ее лицо; он был счастлив увидеть их, прикоснуться к ним, почувствовать их под своими пальцами, даже несмотря на то, что из-за темноты о многом мог только догадываться. Возбуждение Конса было велико, но ни с чем нельзя было сравнить его ощущения в тот момент — Беби Джен была прижата животом к сиденью, — когда он вошел в нее. Образ этого тела без головы, тела, созданного для любви, вызвал у него такую сильную эякуляцию, что, вероятно, на воспоминании об этом наслаждении он и строил некоторые свои будущие поступки. Образ Беби Джен восторжествовал над всеми планами, что были у Конса с Таней, над всеми их совместными воспоминаниями, вместе проведенными каникулами и сотнями фотографий, аккуратно разложенных по альбомам. Наслаждение, испытанное Консом, заставило его забыть и о боли, которую он собирался причинить Тане, всегда готовой идти на многочисленные жертвы, и о недовольных лицах родителей: все заслонило собой это неясное воспоминание.

Сексуальная агрессия, которую Конс обнаружил в себе, была напрямую связана с накопившейся в нем за несколько месяцев безудержной страстью: романы между сослуживцами часто черпают свою силу в странном соединении злости и желания, власти и подчинения, постоянно сменяющих друг друга за рабочий день. Конс и Беби Джен не были исключением из общего правила, так же, как не были они и единственными, кто занимался «этим» в машине на пустой стоянке вечером после работы.

15

Примерно через месяц после продажи склада со Стюпом и Баламом произошел несчастный случай. Жуффю как мог старался поднять моральный дух кладовщиков, но и он был не в силах противостоять тому, что многие называли роком.

В то утро Стюп и Балам вместе ехали на погрузчике. Они мчали на полной скорости, и их сильно трясло. В конце узкого прохода они резко затормозили, с ходу попытавшись снять с трехметровой высоты поддон с товарами. Наверное, кладовщики были слишком уверены в себе, по крайней мере с маневром они не справились, поддон заскользил и рухнул на них. У Стюпа и Балама не было ни единого шанса увернуться.

Встревоженные шумом, прибежали несколько рабочих и с ними медсестра. Балам и Стюп, потрясенные, сидели на полу. Они были живы и здоровы, но чувствовали себя несколько необычно, и было отчего: головы слетели с их плеч и теперь лежали рядом. Медсестра проверила у них пульс и спросила, все ли в порядке.

— Все прекрасно, — хором ответили оба пострадавших.

Состояние их здоровья действительно не давало ни малейшего повода для беспокойства. Балам и Стюп были крепкие ребята, и они многое повидали за время работы на складе, хотя, откровенно говоря, что бы с ними ни произошло, они ни с кем не стали бы откровенничать по поводу своего самочувствия. Когда медсестра сообщила им, что собирается вызвать скорую помощь, они встретили это предложение в штыки. После нескольких минут перепалки она вынуждена была сдаться, взяв с них обещание сохранить головы в банках с формалином. Женщина выписывала один медицинский журнал, давно уже интересовалась подобными случаями и даже закупила для медпункта соответствующее оборудование.

Полчаса спустя Стюп и Балам ставили в шкафчики гардеробной банки, наполненные формалином. Вот с чем предстояло им вернуться вечером домой: со своими законсервированными головами! Кладовщики не могли отделаться от ощущения абсурдности происходящего с ними, ни когда закрывали шкафчики, ни когда шли обратно на склад. И если ни один из них не выкинул, возвращаясь домой, свою банку, то только из-за того, что автострады, по которым им приходилось ехать, не давали возможности остановиться: они пересекали густонаселенные районы, где швыряние головой — пусть даже своей собственной — могло вызвать подозрения.

Всего через час после несчастного случая Стюп и Балам вернулись к работе, отправившись блуждать по проходам склада в поисках новых товаров. Около прилавка они наткнулись на Конса.

— Что с вами случилось?

— Ничего особенного, — ответил Стюп, который не выносил ни сочувствия, ни наивности.

И молодому служащему пришлось прикусить язык — он и так уже вышел за рамки. Несколько секунд мужчины стояли молча. Но хотя Стюп по-прежнему плевать хотел на Конса, все же в их отношениях не все было потеряно окончательно.

— Ну, сам видишь, что случилось… На башку свалился поддон с товарами… Вот так! А вообще, зачем нам здесь нужны были головы? Незачем! Мы и без них спокойно обойдемся, ведь так, Балам?

— Твоя правда, — кивнул шеей Балам, второе «я» Стюпа.

И кладовщики оставили Конса, взобрались на погрузчик и тут же рванули с места, как бы показывая тем самым, что для них ничего не изменилось.

Однако с каждым часом их оптимизм потихоньку убывал.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Балам у Стюпа, когда время приблизилось к обеду.

— Что-то жарковато, но я надеюсь, до вечера дотяну…

Во второй половине дня Стюп был удивительно неразговорчив. Он ходил очень медленно, движения его рук стали важными и степенными. Казалось, он полностью сосредоточился на себе и своей беде, которую так и не мог до конца осознать. Неясная боль, испытываемая им, заставила позабыть о ненависти к другим людям; или, быть может, став терпимее к окружающим, он хотел тем самым справиться со своим несчастьем. В какой-то момент перед Стюпом прошел Грин-Вуд; обычно в такой ситуации с губ кладовщика потоком сыпались оскорбления. Теперь он не проронил ни слова. Конечно, у Стюпа больше не было головы, и все же он мог бы, наверное, обвинить Грин-Вуда в том, что именно он ответственен за этот черный период в жизни кладовщиков; но, как бы то ни было, он промолчал.

Процесс «декомпенсации» шел полным ходом. Вечером Беби Джен и Конс снова оказались вместе в одной машине и стали обсуждать тяжелые последствия потери головы.

— Понимаешь, живешь ты себе поживаешь, у тебя есть голова, по этой голове тебя узнают люди, и тут внезапно ты становишься никем, и всякая связь с другими людьми теряется… — шептала Беби Джен.

— Я разговаривала как-то с человеком, у которого были парализованы ноги, и думаю, то, что он потерял физически — то есть, способность ходить, свободу передвижения, способность бегать, наконец, — и что причиняло ему огромные страдания, словно незаживающая рана, все это я ощутила однажды психологически: в моих глазах никто отныне не мог прочитать ни «да», ни «нет», для меня навсегда пропала возможность почувствовать радость от того, что кому-то понравилось мое лицо, посмеяться с другими людьми. Моя голова — это мое достоинство, моя честь, моя индивидуальность, а потерять свою честь и свою индивидуальность — ты не знаешь, какое это потрясение, я даже не уверена, можно ли когда-нибудь от такого прийти в себя. Я потеряла голову в тринадцать лет… И даже в тринадцать лет потребность чувствовать себя индивидуальностью очень сильна… Понимаешь, Конс, потом мне стало казаться, что я смогла достичь относительной самобытности за счет, ну не знаю, платка, груди, рук, голоса, да, действительно, я пыталась, но ничто на самом деле так и не заменило мне головы…

— Мне нравятся Стюп и Балам, — продолжила Беби Джен, — и у меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что они сейчас ощущают, — а ведь они, наверно, считали, что им известны все возможные чувства, угрызения совести, стыд, радость. Теперь им открылся совсем другой мир… У меня сжимается сердце еще и потому, что никому не под силу понять то, что с ними случилось. Ни их женам, которые с головой уйдут в собственные проблемы, ни детям, чей отец внезапно станет для них чужим человеком…

Она замолчала и стала гладить волосы Конса. Воспользовавшись моментом, он спросил:

— А у твоего друга есть голова?

Рука Беби Джен замерла. Конс, конечно же, сильно рисковал. Он мог трогать Беби Джен, целовать ее, шептать ей ласковые слова, но всеми правами на нее он не обладал.

— Я не хочу с тобой о нем разговаривать, — сказала Беби Джен. — И да будет тебе известно, подобного желания у меня не появится ни завтра, ни послезавтра…

Ее голос, несмотря ни на что, звучал мягко, однако смысл сказанного был очевиден. Прошло несколько минут, в течение которых Конс чувствовал, что она отдалилась от него. Ему следовало принять Беби Джен такой, какая она есть, со всеми загадочными для него сторонами ее жизни. И на самом деле Конс не был так уж сильно задет, потому что некая таинственность Беби Джен лишь усиливала его влечение к ней… Молодая женщина вновь принялась гладить его волосы.

16

Падение голов у кладовщиков продолжалось.

— Черт знает что, — рассказывал Абель. — Просыпаюсь я на днях, сажусь в кровати и что я вижу? Моя голова осталась на подушке… (Абель не смог удержаться от смеха при воспоминании об этой картине: его голова! его бедная голова, которую он таскал на себе сорок лет!) Ты можешь себе представить, — продолжал он, — встаешь ты однажды утром, а твоя башка как ни в чем не бывало дрыхнет на подушке? Я сказал себе: черт возьми, ну вот и нету у тебя головы! А мне не то чтобы ночью кошмары снились, наоборот, была вполне спокойная ночь, да… Жена меня спрашивает: эй, что с тобой стряслось? Ну а я ей говорю: сама видишь, случилось то, что должно было случиться…

Товарищи Абеля спрашивали его, не разговаривала ли его голова сама по себе; они не могли себе представить, чтобы она хранила молчание. В течение нескольких недель они то и дело подкалывали Абеля на этот счет. Когда он приезжал на работу, кладовщики сразу интересовались, не пускает ли его голова пузыри в своей банке с формалином, не разговаривает ли она сама с собой по вечерам перед сном.

— Вот такие дела, — упорствовал Абель, — а что делать; нам иногда говорят, что улицу переходить опасно, а я, представь, даже улицу не переходил, просто лег себе в кровать и заснул… Как ты думаешь, это опасно — просто спать? И не говори мне, что ты не будешь спать по ночам, присматривая за своей головой. Нет, слушай… С ужа сойти… И ничего не поделаешь, такие дела. Жизнь, она такая штука: однажды утром ты просыпаешься, а головы у тебя больше нет…

Без сомнения, страх и уныние у тех слушателей Абеля, которых еще не затронула новая напасть, были гораздо сильнее, чем у тех, кто уже успел от нее пострадать. Чувствуя, что угроза нарастает с каждым днем, люди с головами беспрестанно ощупывали свои шеи, слушая о все новых случаях проявления странной эпидемии.

Когда очередной кладовщик появлялся на складе без головы, всем сразу же представлялась его голова в банке с формалином. При виде Бруйю рабочие думали о его рыжих взлохмаченных волосах, плавающих в желтоватой жидкости; они представляли себе его маленькие черные глазки, смотрящие на них. Рабочие воображали себе дом Бруйю, внутреннее убранство этого дома, банку с формалином, стоящую на книжном шкафу, и его голову, которая теперь целыми днями могла наблюдать за повседневными заботами его жены, более или менее дозволенными занятиями его детей и долгим послеобеденным сном его собаки.

Вскоре ношение на комбинезоне значка с именем стало обязательным. Жуффю оказалось не по силам опознавать в прямом смысле слова обезличенных кладовщиков. Конечно, Жуффю узнавал некоторых по их поступкам, походке, телосложению, по отдельным жестам, но когда вместе собиралось больше трех рабочих без головы, он терялся.

За три месяца восемь кладовщиков лишились голов, и несмотря на слухи (поговаривали о некоем веществе, которое в столовой якобы подмешивали в вино), было нелегко обнаружить во всем этом некий смысл и найти хоть какое-то объяснение происходящему. То, что продажа склада вызвала досаду и разочарование у рабочих, было очевидно. То, что у большинства из них пропали мотивация и желание работать, не вызывало сомнения; но причины массового обезглавливания оставались неясными. Впрочем, все, казалось, было сделано для того, чтобы никто ничего не понимал: Ратана, юркий, маленький кладовщик, которого прозвали «самым быстрым кладовщиком Мексики», был единственным из рабочих, кто плакал в день продажи склада. Однако, хотя он был крайне неловок и частенько стукался об острые углы поддонов, голова его и не собиралась отваливаться. Другие кладовщики, зачастую довольно депрессивного вида, за сдержанностью поведения которых читалась слабость, против всякого ожидания тоже сохраняли свои головы на плечах, относясь к этому как к отсрочке или же свято веря в свою удачу.

Среди служащих список обезглавленных начался с Бобе. Судя по всему, он не испытывал особого желания распространяться на эту тему; на расспросы о том, как это произошло, он отвечал однотипно, заранее заготовленной фразой:

— Да глупо получилось, пошел за дровами, споткнулся да и грохнулся о землю…

Со стороны собеседника следовал какой-нибудь комментарий, обычно сочувствующего характера, на который Бобе неизменно отвечал:

— Да мне вроде бы так даже идет…

Репутация Бобе была явно не в его пользу. С приходом в компанию Грин-Вуда Бобе нисколько не изменился. Он постоянно — с большой долей цинизма — демонстрировал всем полное отсутствие энтузиазма по отношению к новой команде и новым методам управления. Даже если Бобе и отрицал всякую мысль о том, что речь идет о наказании, — несчастный случай произошел у него дома, — тем не менее подобные идеи продолжали бродить в умах близких ему людей: это, наверное, они расправились с ним, они сломили его сопротивление, сравняв его с остальными.

Вопреки тому, что можно было бы предположить, новый внешний вид Бобе не улучшил его отношений с Уарнером и Грин-Вудом. Нет, Бобе стал еще более невоздержан на язык, еще более откровенен и резок с начальством, возможно, окончательно убежденный в том, что ему больше нечего терять.

Разъездные служащие тоже теряли головы. Из четырнадцати не менее шести лишились голов примерно за полгода, что стало для компании своеобразным рекордом. Все больше и больше дизельных машин с логотипом компании на боку ездили, управляемые этими компактными телами. Когда они, безголовые, садились в свои машины, выезжали на дорогу и, разогнавшись, уносились прочь, становилось страшно не только за них, но и за других людей.

17

Изменилась и привычная атмосфера перед автоматом с кофе. Теперь к Бобе, Консу и Валаки часто присоединялся Уарнер, но разговаривали мало: обычно дело ограничивалось обсуждением новостей, услышанных накануне по телевизору, или же рабочих вопросов. Быть может, Уарнеру или Бобе недоставало общительности (они садились в уголке, снимали шейные платки и чуть ли не залпом вливали в себя теплый напиток). Меретт и Валаки могли только вспоминать о тех критических стрелах, что они столько лет пускали в Бедоша за его спиной: теперь их упреки казались смехотворными. Странно, но теперь, когда им столько всего нужно было бы обсудить, они буквально не находили слов. Изменения в компании потрясли их. Огромное количество происшествий, случившихся за последнее время, нарушило их способность критически мыслить: не могли же они все время думать о том, что шло наперекосяк. Необходимо было двигаться дальше, как-то приспосабливаться к новым обстоятельствам, чтобы не оказаться за бортом.

Мысли о возможной потере головы также не способствовали разговорчивости. В подавленности служащих чувствовалась смесь страха и суеверия. Плохо говорить о новых направлениях развития означало бы бросать вызов судьбе и тому невидимому мечу, который опускался время от времени на шеи служащих и рабочих. Тень Грин-Вуда неотступно витала над всеми даже во время перерывов на кофе, и все эти несколько минут, которые теперь все чаще проходили в полном молчании, служащих мучила смутная мысль о том, что Грин-Вуду удалось повсюду распространить чувство страха. Люди запрещали себе думать о потерянных привилегиях, в частности, о том, что невозможно вычислить в цифрах, а именно об атмосфере. А что мог сделать обычный служащий в этой ситуации? Пойти к Грин-Вуду и высказать ему прямо все свое недовольство тем злом, которое он причиняет? Нет, ему приходилось, как и прежде, встречать Грин-Вуда в коридорах, слышать от него слова приветствия и делать вид, что все замечательно.

По тем же самым причинам стали необычайно редки разговоры о головах, которые все продолжали падать. Складывалось впечатление, что на эту тему наложен запрет. Встреча с сослуживцем, лишившимся головы, теперь уже не имела той силы эмоционального воздействия, какой бы обладала в иной ситуации. Конечно, человека жалели, осведомлялись, при каких обстоятельствах это произошло, но потом звонил телефон, и все снова принимались за работу. Удивиться происшедшему означало вступить на путь мятежа, итог которого всем был известен заранее, так что, не желая прибавлять себе лишних забот, служащие один за другим теряли головы среди всеобщего равнодушия.

Случалось, что некоторые даже радовались очередному случаю обезглавливания: так однажды у автомата с кофе без головы появилась Сальми. Она была такой же веселой, как всегда, что не могло не удивить служащих: разве нормальный человек не стал бы переживать потерю? Сальми рассказала историю, в которой фигурировало разбитое зеркало, но — вероятно, в этом был виноват ее извечно игривый тон — ей не слишком поверили. Не желая изменять своему амплуа деловой женщины, она быстренько покинула коллег, поскольку очень спешила. Те, кто еще мог, не удержались от улыбки: да, все подумали, что Сальми сделала это сама: сама отрезала себе голову, чтобы еще сильнее сблизиться с ними, стать похожей на них и больше не раздражаться из-за части тела, которая могла вызывать у них комплекс неполноценности. Ведь хотя и считалось, что головы теряли самые неудачливые, однако вместе с тем ее отсутствие являлось очевидным отличием тех, в чьих рунах находилась власть.

Служащие компании все реже высказывали в разговорах личное мнение: и в этом чувствовалась рука Уарнера. Человек, которого все считали недалеким и у которого не было замечено никаких культурных или духовных потребностей, выступил в данном случае настоящим первооткрывателем, или же он просто лучше других оказался — самым естественным образом — приспособлен к новой атмосфере в компании. Последние события показали сотрудникам, что выставлять напоказ личную жизнь небезопасно. Следовало как можно меньше рассказывать о себе, потому что, в противном случае, кто мог им гарантировать, что данная информация не будет использована против них? Все перестали делиться рассказами о своей жизни, и многие сожалели о том, что когда-то слишком много откровенничали. Так, больше ничего не было слышно о дочерях Меретт; Равье в свою очередь оставил при себе радость от рождения сына. Он хотел защитить его и надеялся, что имя малыша никогда не прозвучит в этих стенах: мальчик казался слишком слабым, слишком невинным, упоминание о нем не должно было превратиться в нелепую формулу вежливости для какого-нибудь служащего без головы.

Что касается Конса, то сохранение личной жизни в тайне было для него весьма желанным, поскольку в это время он переживал тяжелый период разрыва. Что сказал бы он коллегам, если бы мог с ними об этом заговорить? Что он больше не живет с Таней? Что переехал недавно в однокомнатную квартиру? Что одиночество давит на него, и по вечерам он часто ничего не делает, просто валяясь на кровати? Беби Джен теперь приходила к нему, и они могли наконец лечь вместе, лечь рядом друг с другом, не чувствуя ни холода, ни страха. Лежать, прижавшись друг к другу, какое же это счастье! Это было почти так же хорошо, как заниматься любовью. И что бы все-таки сказал Конс своим коллегам? Что ради Беби Джен он готов на все? Что он ждет, когда же она окончательно станет принадлежать ему? Или что он тоскует, как и все несчастные любовники, которые принимаются мечтать, чтобы забыть про супружескую жизнь своей возлюбленной? А может быть, что из-за тоски он часто не спит по ночам и бессонница заставляет его задумываться над многими вещами?

18

Однажды утром, придя на работу, Конс спросил себя, не грезит ли он. И дело было не в том, что он вдруг осознал всю серьезность последних событий, просто навстречу ему попался Грин-Вуд, которого служащие наверняка назвали бы «новый Грин-Вуд», если бы у них осталась хоть капля критического мышления.

Накопившаяся у Конса усталость обостряла его восприятие коллег. Физическое изнеможение становилось умственным. Поскольку он постоянно думал о своих начальниках, наблюдал за ними, пытался понять, что в них не так, они превратились для него в полуреальные, полувымышленные им самим создания.

Однако в существовании человека, которого Конс увидел выходящим из кабинета Грин-Вуда, сомневаться не приходилось. Это был высокий, крепкий мужчина со светлыми волосами и ясными глазами. Еще Конс отметил необыкновенно правильные черты его лица и короткую стрижку. Этот человек несколько раз вошел в кабинет Грин-Вуда и вышел оттуда; когда же Конс встретил его в коридоре, то узнал голос начальника. Высоким блондином оказался Грин-Вуд. Он пересадил себе голову.

— Привет, Конс!

— Здравствуй, Грин-Вуд, прости, не узнал тебя… — сказал Конс, и слова его невольно прозвучали как насмешка.

— И не мудрено… Позволь тебе представить мою новую голову…

— Очень приятно, — пробормотал Конс, не уверенный в том, что Грин-Вуд шутит…

— Значит, ты решился на операцию… — продолжил молодой служащий.

— Да, в прошлую субботу, все прошло замечательно, врачам понадобился всего час… Смотри, я могу открывать и закрывать глаза…

И Грин-Вуд тут же продемонстрировал, как ловко он это делает. Его глаза медленно закрылись, затем снова открылись. Конс подумал, что Грин-Вуду есть еще над чем поработать, но, как бы то ни было, поздравил начальника со столь значительными достижениями. В ответ Грин-Вуд признался, что тема протезирования дает ему прекрасную возможность говорить о чем-то, помимо работы, позволяя выглядеть человечнее.

Молодой директор выбрал себе «мозговой» протез, то есть такой, в котором специальные электронные схемы обеспечивали соединение протеза с нервными окончаниями шеи. Это был самый дорогой и самый совершенный среди всех головных протезов: в шее находились микрочипы с программным управлением, которые Грин-Вуд мог менять по своему усмотрению. Ни в коем случае не стоило путать «мозговой» протез с протезом «черепным», ведь в последнем использовались гидравлические механизмы, отчего движения рта и глаз получались у людей убыстренными и прерывистыми. Конс сообразил, что «черепные» протезы предназначались для людей со средним достатком. Едва какой-нибудь товар выбрасывают на рынок, сразу же появляются различные его виды для разных социальных классов.

Беседа с Грин-Вудом стала для Конса кульминацией его впечатлений последних дней, и без того похожих на сновидения. Говорить о голове как о товаре, обсуждать цену на нее и особенности ее устройства — было в этом какое-то сумасшествие. Но гораздо сильнее самой темы разговора Конса поразило лицо Грин-Вуда: он просто не мог от него оторваться. Несмотря на безупречность черт и чистоту кожи, воссозданной идеально (ни черных точек, ни прыщей!), несмотря на прекрасную стрижку, отсутствие перхоти и все те детали, что могли бы придать этому лицу человеческий вид, оно ужасало: взгляд у Грин-Вуда был леденящий. Конечно, начальник Конса, не упускавший из виду мелочей, украсил уголки глаз маленькими морщинками, которые подчеркивали его улыбку и говорили о неизменной доброжелательности, но он не мог постоянно смотреть прямо на Конса. Иногда глаза Грин-Вуда глядели куда-то мимо собеседника, и это придавало ему вид человека, который всегда думает о своем и не слушает того, о чем ему говорят, человека, который не следит за разговором. Кроме того, движение губ Грин-Вуда, тоже великолепно обрисованных, не всегда совпадало с ритмом его речи: разговаривая, он напоминал персонаж плохо дублированного телесериала. Чаще всего его губы начинали двигаться уже после того, как первые слова были произнесены. И что бы он ни говорил, движение его челюстей не воспроизводило тонкостей артикуляции. Рот лишь открывался и медленно закрывался: ну, вы видите, все работает, разве не это главное? Когда снова наступала тишина, губы Грин-Вуда послушно возвращались в первоначальную позицию, складываясь в легкую улыбку. Конс не верил своим глазам. Молодой директор отдела продаж, полагаясь на свой вкус, выбрал для себя самую лучшую голову. Он стал блондином, со светлыми глазами, энергичным подбородком и широким лбом — знак большого ума, — кроме того, он установил программу, благодаря которой на его лице всегда сияла улыбка. Когда он спал, он улыбался. Когда он вставал утром, он улыбался. Когда шел в туалет, тоже улыбался. Можно было бы оскорблять его, плевать ему в лицо, он по-прежнему сохранял бы на лице улыбку.

Новая голова директора отдела продаж имела большой успех. В течение всего дня разговоры с Грин-Вудом то и дело прерывались восклицаниями: «Нет, но ваша голова… Она просто замечательная».

Именно в это напряженное время администрация компании установила в вестибюле, в глубине комнаты служащих, огромный шкаф. Валаки положил туда несколько больших подушек и маленький радиоприемник. Утром Валаки, как и все, шел пить кофе. Потом, когда в отделе требовался его совет, он приходил на помощь тому или иному служащему. Но дальше ему было абсолютно нечего делать, и он куда-то исчезал. Впрочем, все знали куда: ему было не всегда удобно закрывать изнутри двери огромного шкафа, и иногда Валаки просил кого-нибудь оказать ему маленькую услугу. Изредка по утрам, когда ненадолго смолкали звонки факсов и телефонов, сквозь двери шкафа до служащих доносились звуки радио. Валаки выбирал не музыкальные передачи — это выглядело бы несерьезно, — он предпочитал выпуски новостей. Таким образом он мог притворяться, что на нем по-прежнему лежит определенная ответственность и любые изменения касаются и его. Во второй половине дня радио уже не звучало, и когда служащие торгового отдела около четырех часов замечали, что их бывший начальник выбирается из шкафа, всем становилось понятно: Валаки там спал, переваривая обильный обед, который съел в столовой.

Никто не отреагировал на поведение Валаки. Все-таки это был особый случай, поскольку речь шла о бывшем начальнике отдела. Быть может, там наверху решили, что его любезность и преданность компании заслуживают какого-то вознаграждения. Во всяком случае, именно так считал он сам.

Так что теперь, когда служащие проходили мимо шкафа, они не без зависти думали о Валаки. Они представляли себе, как он лежит, свернувшись калачиком, посреди подушек и успокаивающего глаза и душу полумрака.

19

День начался для Конса неважно. Накануне он смог заснуть только к трем часам ночи, но не прошло и двух часов, как лай собаки из квартиры этажом ниже его разбудил. Конс встал и пошел в туалет.

За окном стеной лил дождь: на улице в такую погоду вмиг промокнешь с ног до головы. Конс подумал о том, что зонта у него нет, а машину он вчера поставил слишком далеко от дома. Конечно же, снова заснуть ему не удалось. Уже утром, собираясь бриться, Конс заметил, что накануне выбросил последнее лезвие. Встав на колени, он принялся рыться в мусорной корзине.

В свою очередь, Беби Джен в эту ночь спала не лучше. Уже несколько недель роман с Консом действовал ей на нервы. Поведение Конса и его постепенная деградация никак не позволяли осуществить их планы совместной жизни. Конс сильно изменился. Из молодого, решительного, горячего, но и весьма чувствительного парня, которым он был, Конс превратился в человека, полного сомнений и меланхолии. Однако не это больше всего волновало Беби Джен. Способность мужчины сомневаться в ее глазах выглядела почти достоинством. Однако Консу неуверенность шла плохо, она приводила его в состояние озлобленности и тоски: как следствие, молодой человек терял и свой шарм, и свою энергию. Кроме того, надо было признать, что Конс оказался не готов к непредвиденным ситуациям. Он всегда рассчитывал только на лучшее: прекрасный дом, большая семья, собака; казалось, что его нынешняя однокомнатная квартира, да еще этот беспрерывный дождь, который преследовал его даже под крышей — черепица протекала, и Конс спасался тем, что подставлял под капли тазы, — все это угнетало его. Таков уж был его характер: иметь или все, или ничего. Вид молодого человека в его квартирке возбуждал Беби Джен все меньше и меньше. Он ничего там не прибирал; ведь он привык, что сначала мама, а потом Таня делали это за него. Видеть его опрятным в течение рабочего дня было удивительно для Беби Джен, которая прекрасно знала, в каких условиях он живет. Из-за бардака у него дома вкупе с вечно встревоженным и слишком требовательным выражением его лица безголовая женщина стала отдаляться от своего возлюбленного.

Накануне Беби Джен приехала к Консу. Она села на кровать, но не стала раздеваться. Конс ничего не сказал. Он просто расплакался. Обхватив голову руками, Конс пробормотал несколько слов в качестве объяснения, хотя на самом деле, с трудом понимая значение слова «психология», был совершенно неспособен адекватно оценить происходящее. Беби Джен промолчала. Она уехала, в этот раз они так и не притронулись друг к другу.

Теперь же Конс рылся в мусорной корзине, которая напомнила ему о непрочности его связи с Беби Джен: он наткнулся на старые кусочки ваты и на пустой флакончик от краски для ногтей. Через некоторое время он нашел выброшенное лезвие и наконец-то смог побриться. Лезвие было еще вполне острое, и Конс порезал себе в нескольких местах щеки и подбородок. Руки молодого человека дрожали, дыхание было учащенным. С какой бы радостью Конс больше никогда не ходил бы на работу. Волоски на шее сбриваться не хотели, он прошелся по ним бритвой один раз, потом второй и еще раз порезался.

Конс был истощен до предела, на работе он чувствовал себя посторонним. Люди разговаривали с ним, кладовщики рассказывали ему о своих пари, но он ни разу не смог выжать из себя улыбки: у него было ощущение, словно он оказался на другой планете.

В полдень Конс сел в машину и поехал в центр города. Обедать он был не в состоянии. Он бросил машину, отправился бродить пешком и случайно наткнулся на оружейный магазин. Конс зашел внутрь и, уточнив у продавца некоторые технические детали, купил револьвер.

Несколько раз во второй половине дня сердце Конса начинало биться учащенно. Стоило ему увидеть Грин-Вуда, рука сама собой тянулась к револьверу, спрятанному в куртке. Но Грин-Вуд, как всегда, был необычайно занят и тотчас же куда-то уходил. Конс тяжело вздыхал. У него в голове возникали тысячи вариантов. В какой-то момент он внимательно посмотрел на Уарнера, но, поразмыслив, решил, что на того нечего было обижаться. Уарнер был всего лишь исполнителем, причем неплохим исполнителем. Время показало, что он даже не склонен злоупотреблять своим положением. В общем, он был пустым, неловким и бестактным человеком, но в глубине души совсем незлым.

Около трех Конс позвонил матери. Та была приятно удивлена. Конс задал ей несколько вопросов, довольно коротких, ответы его как будто не интересовали. Как дела у папы? А твоя спина, тебе уже лучше? Выслушав мать, он повесил трубку. Взял листок бумаги и принялся писать. В течение часа ему ничто не мешало, но потом обстановка резко изменилась. Меретт, сама того не подозревая, своим присутствием ускорила развитие действия. Нужно было, чтобы Меретт видела это, нужно было, чтобы она стала свидетельницей.

Выглядело все так: Меретт с Бобе разговаривали о завершении одного дела. Чуть подальше Равье и Уарнер обсуждали какое-то вчерашнее происшествие, в то время как Грин-Вуд остановился посередине комнаты служащих, болтая с кем-то по мобильному телефону. Условия были идеальными. Конс встал.

Со склада рабочие услышали один единственный сильный хлопок. Но в компании время от времени раздавались звуки и похуже, так что этому никто не удивился. И только минут через двадцать один из кладовщиков сообщил остальным о том, что случилось. На месте трагедии уже толпился народ, приехала полиция, скорая помощь.

— Конс застрелился на глазах у всех, кажется, он встал со стула, попросил тишины, а потом сказал Грин-Вуду: «Я мог бы сказать вам о многом, об очень многом, но думаю, что это ни к чему», а затем приставил револьвер к сердцу и выстрелил…

— Он умер?

— Не знаю…

Больше вопросов рабочие не задавали. Даже Абель, который стоял рядом, и рта не открыл. Только через некоторое время кладовщики сообщили Жуффю, что сегодня, вероятно, работать больше не смогут. Некоторые пошли к зданию торговых служащих, чтобы посмотреть на тело молодого человека. Остальные собрались вместе у прилавка и курили, перебирая свои лучшие воспоминания о Консе.

20

Клочки плоти разлетелись по всему кабинету, они были на факсах, бумагах, телефонах и даже между дверями шкафов. Спустя две недели, хотя уборщики давно уже все вычистили, служащие время от времени продолжали натыкаться на эти настырные кусочки мяса.

Как только коллеги Конса узнали, что он выстрелил себе в сердце, главный орган человеческого тела, многие из них поспешили попрощаться со своим коллегой. Однако сперва в машине скорой помощи, а затем и в реанимации лежавший с развороченной грудью Конс через датчики, соединенные с осциллографами, по-прежнему подавал некоторые признаки жизни, позволявшие утверждать, что ничего еще не решено. Несколько хирургов зашли к нему, чтобы обследовать этого «чудом спасшегося» человека. Они осматривали его со всех сторон и восклицали: «Не может быть, не может быть…» Врачам приходилось констатировать, что пуля сделала свое дело, разрушив тело Конса, но тем не менее он скорее всего будет жить. День за днем хирурги сшивали то, что еще могли сшить. К этому их, без сомнения, подталкивала необходимость быть до конца последовательными в своих поступках: да, в теории подобные случаи приводят к смерти, но раз сейчас этого не произошло, нужно было пытаться что-то сделать.

Врачи суетились вокруг пациента, лежащего с закрытыми глазами; он был в коме, но черты его лица словно бы говорили: «Ему хорошо, он ждет выздоровления». Лицо Конса выражало какую-то особую мягкость, душевное спокойствие — коллеги молодого служащего даже не помнили, когда видели его таким в последний раз, — и невероятное облегчение, наверное, от того, что он больше не принадлежал к миру компании, от того, что он высказал свои мысли и избавился наконец от терзавшего его страха. Он казался весьма довольным этой неожиданной передышкой в работе, его душа парила над телом, и он был счастлив, что ему не нужно давать никаких объяснений, сообщать всем, кто заботился о нем, точную дату окончания этого «отпуска», наконец, счастлив тем, что он может просто хорошенько отдохнуть. Врачи осматривали его, оценивали его состояние, вслушиваясь в мерное пищание электрокардиографа и не подозревая, что этими звуками Конс рассказывает им истории своей жизни, истории, которые никто и никогда не захотел бы слушать.

Меретт первой из коллег Конса пришла к нему в больницу. Постепенно у нее выработалась привычка заходить к нему раз в два или три дня около шести вечера. Теперь покидая по вечерам компанию, Меретт следовала порой по совершенно новому для нее маршруту, и ее мужу приходилось дома все делать одному: он узнал, что такое вечерний поход в магазин, а кроме того, был вынужден ознакомиться со всем содержимым кухонных шкафчиков, разыскивая кастрюли, к которым никогда раньше не притрагивался. Что касается Меретт, то она заходила в палату Конса и, если была одна, принималась с ним разговаривать: очень спокойно, по-матерински, избегая любых тем, которые могли бы его разволновать. Она позволяла себе долгие паузы, что давало ей возможность передохнуть. Ведь после полного рабочего дня вид безжизненного тела молодого служащего, да не простого служащего, а ее коллеги, располагал к глубоким размышлениям.

Меретт старалась держать Конса в курсе всего, что происходило в компании. Как же она плакала вечером после его попытки самоубийства: как же ей было жалко Конса — боже мой, настоящий маленький мальчик! Врачи даже вкололи ей для успокоения морфий. Эти слезы, как признавалась Меретт Консу, позволили ей выплеснуть наружу все то, что приходилось сдерживать в течение стольких месяцев, а особенно ненависть к некоторым типам.

— Когда ты рухнул на пол, я посмотрела на Грин-Вуда и подумала, вот, это он… Я не могла даже думать ни о ком другом. Словно это в его руке находилось оружие и это он выстрелил тебе в сердце.

«Да идите вы!» — сказала тогда Меретт Грин-Вуду, направившемуся было к ней с видом участливого начальника. Она была не в состоянии выносить его расчетливые, «корыстные» поступки. Она бы только посмеялась, случись что с ней самой, могла бы спокойно пережить потерю головы, ног, своих больших грудей, ей было наплевать на все, кроме души; она только и твердила санитарам, пытавшимся оказать ей помощь: «Не надо, не надо, это лишнее». Но пока Меретт плакала, что-то щелкнуло в голове этой обычно такой улыбчивой женщины. Она поняла: теперь все будет по-другому — она больше ничего не боится.

На следующий день и потом в течение некоторого времени служащие ходили по предприятию с озабоченными лицами и здоровались друг с другом без улыбки. Между прочим, Меретт была не единственной, с кого слетела подавленность и страх. Равье осмелился высказать Уарнеру всю правду в глаза.

— Вы спрашиваете у меня, как дела у Конса, но зачем? Вы никогда никого не спрашивали, как дела… Вас раньше не интересовала жизнь ни одного человека… Вы только теперь поняли, что ваши служащие тоже люди? Я не одобряю ваше поведение… Я не одобряю того, как вы обходитесь с мужчинами и женщинами вашего отдела…

А ведь Равье разговаривал со своим начальником!

— Вот так, слово в слово, он и сказал, — закончила Меретт свой рассказ Консу о резком отпоре, который дал Уарнеру Равье.

Меретт даже сама улыбнулась. До чего же приятно было сообщить Консу о некоторых разрозненных случаях бунта, какими бы смехотворными они ни казались. Меретт свято верила, что именно такие вести доставляют Консу наибольшее удовольствие.

Целых три дня проход к кабинету Конса ограничивали пластиковые заграждения. На следующий день после выстрела человек с головой, о котором позднее Меретт узнала, что он работает в полиции и зовут его Гуч, долгое время возился на месте происшествия. Любое самоубийство является причиной открыть расследование, с этого и начал Гуч, когда появился в компании. Он разговаривал довольно тихо. Собеседники инспектора, сдерживая раздражение, просили его повторять некоторые слова, а то и целые предложения, и как бы менялись с ним местами: Гуч брал на себя роль робкого человека, часто моргал, опускал голову и бормотал слова себе под нос, который, к слову сказать, был ничем не примечателен, отчего собеседник его словно по мановению волшебной палочки становился более доверчивым. Как же Гуч удивился, встретив одного человека без головы, а затем еще одного. Стоит отметить, что инспектор частенько предавался скромным радостям своей нелегкой профессии, например, весьма ценил тот момент, когда следователь в одиночку начинает размышлять над обстоятельствами самоубийства и приходит к выводу, что не все так просто, как могло показаться на первый взгляд.

Грин-Вуд был с Гучем довольно сух и лаконичен:

— Послушайте, вы говорите, что проводите расследование, отлично, я не против, но могу лишь сообщить, что он выстрелил в себя в присутствии шести человек. У Конса сдали нервы, мне очень жаль его. Но я не могу вам сказать, почему он это сделал, хотя мне кажется, вам скорее следует обратить внимание на его личную жизнь. Да, я замечал у него иногда беспричинную грусть, но никогда бы не подумал, что он склонен к самоубийству. У Конса не выдержали нервы, но я к этому никакого отношения не имею: я прекрасно отношусь к своим подчиненным.

У Гуча холодок пробежал по спине. Инспектор не знал, что у его собеседника ненастоящая голова; он еще ничего не слышал обо всех этих историях с головами, а уж тем более о головных протезах. Поэтому безжалостные слова Грин-Вуда вкупе с его стеклянным взглядом, направленным куда-то вбок, а также (словно от презрения) едва двигающиеся при разговоре губы лишь укрепили в Гуче уверенность, что он не ошибся в своем выборе профессии. Инспектор был как никогда доволен тем, что когда-то прошел по конкурсу в полицию и поэтому не имел сейчас никаких дел с начальниками, подобными Грин-Вуду.

— По вашим словам… но письмо… почему? — вопрос Гучу не слишком удался.

— Письмо, которое он оставил? Надеюсь, вы не собираетесь придавать значение тем жалким оскорблениям, адресованным мне, что содержатся в этом письме… Признаться, мне жаль Конса. Он нравился мне, я хорошо его знал, и судить других людей было не в его стиле. Впрочем, это доказывает лишь то, что в нем что-то надломилось в последнее время. Считаю, таким письмом он сильно подпортил впечатление от своего поступка. Не знаю, но если бы я решил покончить с собой, то не стал бы поливать грязью своего начальника; расставаясь с жизнью, ты, конечно, тем самым выводишь себя за рамки компании, но ведь это не означает, что можно себе все позволить, — в противном случае все принялись бы ругаться друг с другом, и все пошло бы вкривь и вкось… Нет, если бы я решил покончить с собой, я бы постарался все сделать так, чтобы после меня осталась хорошая память, чтобы обо мне потом отзывались только положительно…

— Но Конс еще жив, — набравшись смелости, сказал Гуч, перед тем как оставить директора отдела продаж.

21

Следователь Гуч был первым человеком со стороны, с которым Меретт заговорила об истинном положении дел в компании — положении, опасность которого служащие напрасно старались приуменьшить. Ее слова полились одно за другим, и ничто не могло заставить ее остановиться. Меретт возлагала на Гуча большие надежды, ведь он был способен объективно взглянуть на явно ненормальное соотношение в компании людей безголовых и людей с головой и удивиться этой аномалии. Она нашла человека, на которого не давила личная трагедия и трагедия всего коллектива и который поэтому был в состоянии отличить добро от зла. Во время разговора с Гучем ее голос так дрожал, что следователь воспринял это как следствие шока, вызванного попыткой самоубийства Конса. Но если это и было так, то все же в первую очередь волнение Меретт объяснялось слишком сильными и слишком долго сдерживаемыми эмоциями.

Меретт ждала от инспектора какой-то особой реакции на свои слова. Но характер Гуча был не таков. Он и так уже соглашался с ней, раз сидел молча и задумчиво слушал, когда она рассказывала ему о массовом обезглавливании служащих компании, о Грин-Вуде, который сделал себе головной протез, будучи первым безголовым среди руководства.

— Протез, вы говорите? Вы хотите сказать, у него ненастоящая голова?

— Вот именно, ненастоящая!

Гуч посмотрел на Меретт, думая о том, сколько же всяких событий происходит на одном предприятии. Его поражало, как много ненависти и откровенной вражды может вместить в себя небольшой рабочий коллектив; да и вообще вся эта куча свалившейся на него информации явно поставила его в тупик.

В течение двух недель, пока Гуч беседовал со служащими компании, к разбирательству подключилась и вся юридическая пирамида: сперва главный начальник, комиссар, которому было за пятьдесят и не долго оставалось до пенсии, потом гораздо более мелкие судейские чиновники. Состоялось несколько совещаний, и Гуч, ведь он был довольно мелкой сошкой, ходил весьма гордый тем, что именно он раскрутил всю эту историю.

Поскольку попытка самоубийства Конса оставалась единичным случаем, у всех этих служителей Фемиды не было никаких причин самим вести расследование. Пока закон не нарушался, они не могли вмешиваться в дела компании. Но судейские чиновники озадачились вопросом, в какой мере утрата головы нарушает законность? И пришли к выводу, что оно является преступлением, лишь будучи следствием непосредственного воздействия, то есть исключительно в случае физического контакта жертвы с вероятным преступником. Однако в данном случае преступник отсутствовал. Затем чиновники задались другим вопросом: в какой степени утрата голов — при том, что «такое вообще случается», — в данной компании происходит по естественным причинам, ведь уровень обезглавливания необычайно высок? На этот вопрос, если не считать констатации факта, что правосудие всегда несколько отстает от развития нравов общества, ответа не нашлось. Но даже после того, как в компании было выявлено резко отклоняющееся от нормы количество безголовых служащих, даже после того, как подозрения пали на одного человека, можно ли было обвинять его, не имея никаких доказательств? Конечно же, нет. Требовалось большое количество жалоб, а также довольно много свидетелей. Делу нужен был какой-то толчок. Необходимо было, чтобы люди в компании осознали себя жертвами и предъявили иск директору отдела продаж. Судейские чиновники подумали о Консе, но что мог сделать этот молодой человек в том состоянии, в котором он находился?

Все это время Гуч чувствовал себя солидарным с Меретт и некоторыми другими служащими, с которыми общался в рамках следствия. Когда инспектор столкнулся лицом к лицу с начальником Конса и Меретт, тот просто уничтожил его и растер в порошок, так что у Гуча лишь прибавилось желания «вывести Грин-Вуда на чистую воду». Не много надо было и Меретт, чтобы она начала действовать. Гуч всего лишь рассказал ей о возможных вариантах поведения в сложившейся ситуации и, в частности, о юридическом пути развития дела, по которому советовали пойти судейские чиновники. Теперь по вечерам Меретт и Гуч иногда довольно долго разговаривали по телефону, пока муж Меретт убирал после ужина стол и включал посудомоечную машину.

Первым, кому Меретт сообщила о своем намерении объявить Грин-Вуду войну, стал Валаки. Произошло это примерно месяц спустя после попытки Конса покончить с собой. Закрывшись на ключ, Меретт с Валаки расположились в кабинете Меретт. Валаки курил, посматривая в окно.

— Слушай, — сказала Меретт. — Я позвала тебя сюда, и мы заперлись, потому что я хочу серьезно с тобой поговорить. Раньше мы любой вопрос могли обсудить в коридоре, нам было наплевать, слышит ли нас кто-то или нет, но ты знаешь не хуже меня, что времена нынче другие, все сильно изменилось, и я не уверена, что долго смогу сохранять такое же равнодушие, как прежде. Я не уверена, что смогу ходить на работу, ничего не говоря и никак не выражая свое возмущение, потому что все то зло, что я вижу кругом, я больше не в состоянии терпеть, я больше не в состоянии чувствовать свою к нему причастность. Не знаю, как ты, но я не перестаю думать о попытке Конса покончить с собой… Я знала Конса, я разговаривала с ним, и ты понимаешь, как и я, что его поступок напрямую связан с изменениями, произошедшими в компании после прихода Грин-Вуда. Я хотела бы, чтобы все услышали правду Конса, правду молодого человека, не выдержавшего напряжения… Его правда — она ведь также и наша. Теперь я не просто не согласна с этими людьми и с той жизнью, которую они заставляют нас вести… Я поддерживаю отношения с неким инспектором Гучем, он занимается расследованием неудавшегося самоубийства Конса… Я могла бы очень легко — потому что постоянно ощущаю беспокойство и тревогу — подать жалобу на «оказание на меня морального давления, которое влечет за собой тяжелые физические и психологические последствия»; я могла бы запустить всю эту процедуру, но если я буду одна, то, поскольку я женщина и не была непосредственной жертвой этого морального давления, мне не хватит сил все это осуществить, тем более что мнение судей известно: нужно, чтобы некоторое число служащих собралось вместе, должен существовать определенный коллектив, а заявление одного человека не будет иметь никакого веса и не сможет восполнить отсутствие доказательств, которое характеризует данный случай…

Валаки курил, наблюдая за привычной суетой во дворе компании. Он думал о том, что довольно опасно ввязываться в подобное дело за пять лет до выхода на пенсию. Он подумал также, что, несмотря на свой возраст, всегда поддерживал с Грин-Вудом неплохие отношения и что, вероятно, он не сильно рискует лишиться головы, продолжая покорно гнуть шею и тихо заканчивая карьеру в своем шкафу. Но относиться ко всему лишь с позиции личных интересов Валаки не мог, и никогда не смог бы отказаться от участия в общем деле хотя бы потому, что был неспособен сказать Меретт «нет» и выказать себя перед ней трусом. Повернувшись к ней и затушив сигарету, Валаки еще раз подумал о пенсии, о возможной безработице и о бесчестии, которое, быть может, ждет его работодателя; а затем, вопреки собственной воле становясь героем, улыбнулся и сказал:

— Все, что ты захочешь сделать, мы сделаем вместе… Я буду с тобой и помогу тебе, насколько это в моих силах, склонить на нашу сторону как можно больше людей…

Они посмотрели друг на друга, и хотя ни один из них не произнес больше ни слова, каждый понял все, что чувствовал другой. Нет, ни для кого это решение не было легким; Меретт уже не одну ночь провела, ворочаясь в постели без сна: ее неотступно преследовали мысли о своем неопределенном будущем, о тех мерах, что должны последовать со стороны начальства, о той жестокости, которую могла породить ее собственная жестокость. Когда же ей все-таки удавалось заснуть, ей снились кошмары: мертвенное лицо Грин-Вуда с пустыми глазами наклонялось над ней, а его руки старались искалечить ее и в особенности ее шею. Несколько раз Меретт просыпалась в слезах и была вынуждена включать свет, чтобы проверить, по-прежнему ли ее голова и тело составляют единое целое.

22

Этель, мать Конса, была женщиной небольшого роста с неизменно безупречной прической. Она никогда не подчеркивала свои формы, предпочитая носить кофты и прямые юбки, которые давно вышли из моды, вернее, вообще не имевшие к моде никакого отношения. Когда кто-нибудь звонил в дверь их с Моранже домика, на террасе, благодаря которой жилище не казалось совсем уж крохотным, тотчас принималась лаять маленькая собачонка по кличке Скиц. Окно кухни распахивалось, и слегка гнусавым голосом хозяйка дома спрашивала: «В чем дело?» Посетитель понимал, что она готовит обед или ужин, но если ему нужна была ее подпись для какой-либо бумаги, для расписки в получении, например, то Этель выходила к нему аккуратно одетая, причесанная — застать ее врасплох было невозможно, — в то время как Скиц обнюхивал ботинки незваного гостя.

В доме хранилось множество фотографий Конса со Скицем, а также фотографий, на которых единственный сын Этель задувал свечки на торте в окружении его дядей и тетей, лица которых от огромного количества выпитого имели багровый оттенок.

С тех пор как с сыном Этель произошло несчастье, звонить к ним в дом было бессмысленно, дверь никто не открывал. Мать Конса много времени проводила в больнице, когда же оставалась дома, то не выходила из гостиной, устало сидя в своем кресле. Теперь она порой целый день тупо смотрела телевизор, но, кроме того, — и это было невозможно представить себе раньше — она позволяла Скицу забираться на диванчик и оставлять на нем клочья шерсти. Когда звонили в дверь, Этель больше не шла открывать окно на кухне; а ее волосы после стольких лет применения средств для укладки сами казались удивленными тем, что теперь могли торчать, как им вздумается.

Как часто бывает в подобных случаях, родительская любовь, это простое и чистое чувство, все преодолела. И Этель, и Моранже забыли о честолюбивых планах, которые строили в отношении Конса и которые всегда были для них взрывоопасной темой.

С той поры, как Консу исполнилось шестнадцать, у членов его семьи (у Конса в отличие от многих других подростков никогда не было переходного возраста) сложилось четкое представление о том, что мальчик просто обязан добиться в жизни успеха.

Зная о том, что Конс получает хорошие отметки, каждый из его родственников принимался рисовать перед мальчиком то многообещающее блестящее будущее, которое ожидало его впереди. Подобные прогнозы не оставляли равнодушными ни самого Конса, которого, несмотря на крепкие родственные узы и доброе согласие между членами его семьи, начинала манить более насыщенная, не домашняя жизнь, ни его родителей — ведь для них не могло быть лучшего подарка от Бога, чем одаренный сын, который быстро сделает карьеру и не будет вкалывать лет тридцать, чтобы погасить заем на покупку собственного дома.

Конс видел в торговле основу для своего будущего. Возможно, к этому его невольно подтолкнули окружающие, когда однажды на ежегодной распродаже подержанных вещей в его родном городке шутки ради он торговался со всеми подряд и все хвалили его за то, что у него это здорово получается. Вскоре его героями стали те, кто благодаря хорошо подвешенному языку, уму и умению чередовать хвалу и хулу сумели добиться в жизни больших успехов. Сама торговля оставалась для Конса довольно расплывчатым понятием. Перед его мысленным взором часто проходили люди в костюмах и галстуках, проносились дорогие машины, хотя они отнюдь не обязательно являются признаком исключительно торговых служащих, а скорее даже наоборот. Когда же Конс поступил в специализированное училище, его представления о будущей профессии несколько прояснились, и в конце концов он стал видеть себя работником компании, почти такой же, как та, в которую он и был впоследствии принят.

Все верили в то, что он преуспеет. Родители, тети, соседи, девушка, с которой он жил. Почетные грамоты и дипломы украшали стены его пустой комнаты в родительском доме. Этель любила воображать блестящую судьбу, ожидающую ее сына, и свое будущее положение, которое в какой-то момент стало почти таким, о каком она мечтала: она была матерью служащего престижной компании.

Но Конс вдребезги разбил все мечты своих родителей, и единственным, что теперь имело значение, было его возвращение к нормальной жизни, он должен был снова стать тем человеком, которого они так любили. Задача эта выглядела непростой, потому что последствия выстрела Конса оказались весьма тяжелыми. Этель приходилось довольствоваться тем, что у нее оставалось, например слабым биением сердца сына. Матери Конса нужно было приучать себя к тому, что теперь он больше походил на куклу, которой врачи регулярно делали перфузию, которую они изучали, зашивали, перемещали и взвешивали. О том, чтобы обсуждать все это с соседями, конечно, и речи быть не могло. Ведь Этель всегда считала себя гордым человеком. Она слишком превозносила успехи сына, чтобы теперь отказаться от всего сказанного.

Она ездила в больницу каждый день, и это позволяло ей не замечать того, как медленно, но верно ухудшается состояние тела Конса, в отличие от Моранже, который бывал у сына только по выходным, а потому каждый раз выходил из палаты, потрясенный увиденным. Несмотря на внутривенные вливания, Конс терял вес, его члены худели, слабели, а спустя месяц некоторые из них приобрели тот нехороший оттенок, который говорит о том, что кровь туда почти не доходит. Вскоре Этель стала постоянно прикрывать тело Конса покрывалом, но стоит отметить, что голова молодого человека оказалась абсолютно не подверженной тому иссушению, которое охватило прочие части его организма. Лицо Конса по-прежнему выглядело замечательно: красивая розовая кожа, румяные щеки.

Как-то вечером, во время одного из своих многочисленных посещений, Меретт рассказывала Консу о том, как у нее прошел день.

— Сегодня ко мне зашел Бруйю и спросил, не нужны ли нам деньги… Раньше я плохо его знала, а он оказался очень милым человеком… Я ему сказала, конечно, нам нужны деньги, ну хотя бы на адвоката… И тогда он достал кошелек и все, что у него было, даже мелочь, отдал мне…

Между тем, пока Меретт описывала Консу свои встречи с разными работниками склада, у того дернулась — словно судорогой свело — сначала левая щека, потом несколько раз правая, как будто из-за недостатка энергии ему никак не удавалось придать своему лицу некое определенное выражение, к которому он стремился.

Так продолжалось несколько минут, а затем — позднее Меретт сравнивала этот момент с первой радостью младенцев — лицо Конса озарила улыбка.

23

В тот день, когда Грин-Вуду стало известно, что группа из девятнадцати человек подала на него жалобу, его глаза лихорадочно замигали, но он этого даже не заметил. Внутренний перегрев, произошедший от чрезмерного волнения, вывел из строя электронную систему, управляющую «мозговым» протезом. Губы Грин-Вуда по-прежнему складывались в привычную улыбку, но те, кто с ним сталкивался, по всем этим внешне противоречивым признакам могли догадаться, что он в ярости. В середине рабочего дня Грин-Вуд подошел к Уарнеру, чей протез тоже временами давал сбои (в частности, у него то и дело закрывался один глаз, но это объяснялось тем, что Уарнер за свой протез заплатил куда меньше, чем его начальник), и обратил его внимание на неисправность:

— Мой дорогой, тебе следует проверить правый глаз, — сказал Грин-Вуд, весьма довольный своей фразой.

— Спасибо, — ответил Уарнер. — Но тебе, кстати, следовало бы проверить оба глаза… Причем срочно…

Минуту спустя в уборной Грин-Вуд и сам наконец увидел случившееся.

— Чертова система, — ругался директор, открыв находящуюся в шее коробку со всей электроникой и пытаясь самостоятельно устранить неполадку.

Выключив и заново запустив программу, он обнаружил, что теперь у него не закрывается рот, а глаза смотрят исключительно в потолок. Это было ужасно. Лицо оставалось неподвижным, и можно было подумать, что Грин-Вуда ударило током. Тогда он стукнул по электронному механизму кулаком, но это привело лишь к тому, что изо рта у него высунулся язык. Именно в этот момент у Грин-Вуда зазвонил мобильный телефон. Директор по персоналу хотел срочно видеть своего подчиненного. Фиссон находился в своем кабинете с одним из членов совета директоров. Темой их разговора была поданная на Грин-Вуда жалоба.

— Вы понимаете, что если так будет продолжаться, мы в конце концов придем к судебному процессу…

— Да, да, — ответил до крайности обеспокоенный Грин-Вуд, лицо которого окончательно пришло в негодность.

Фиссон повесил трубку. Грин-Вуд почувствовал, как у него под мышками обильно выступил пот. Времени было в обрез. Он перешел к решительным мерам и вырвал из шеи программирующее устройство, но вид у него от этого стал еще ужаснее. Ко всем бедам прибавились новые: язык завалился набок, глаза теперь смотрели в разные стороны (один в потолок, а другой в пол!), а брови шевелились от статического напряжения.

— О черт! — выругался Грин-Вуд… пытаясь оторвать себе голову.

Позже он отдаст ее в починку, сколько бы ему это ни стоило! Только бы сейчас, в самый ответственный момент, получилось ее оторвать! Вначале Грин-Вуд попробовал тянуть ее двумя руками, но быстро осознал (отдав должное врачу, который ее ставил), что прикреплена она довольно крепко. Даже если сильно дернуть, просто так не вырвешь. Тогда Грин-Вуд решил поменять тактику, и за неимением лучших вариантов, по примеру умельцев на все руки, которым не впервой обходиться без инструментов, стал крутить ее сперва в одну, потом в другую сторону.

Послышался хруст, затем звук соскакивающих пружин, и это был хороший знак, однако две минуты спустя, несмотря на бешеные усилия Грин-Вуда, его голова по-прежнему оставалась на месте. Время шло. В конце концов Грин-Вуд зажал голову дверью туалетной кабинки и, зацепившись подбородком за ручку, всем телом подался в сторону рукомойников: на этот раз его успехи были ощутимее, он услышал, как падают на пол оторвавшиеся заклепки. Грин-Вуд поднатужился и в три приема отодрал-таки от шеи протез, который, отвалившись, покатился по полу. Грин-Вуд выпрямился, тыльной стороной руки стряхнул с плеч, словно перхоть, остатки электронного механизма и, достав из кармана платок, повязал его на свою истерзанную шею, из плоти которой торчали оставшиеся детали протеза. Облегченно вздохнув, он поспешил в кабинет к Фиссону.

Среди тех, кто заходил в туалет после своего начальника, немногие удержались от того, чтобы, стоя с членом в руке и видя голову Грин-Вуда, валяющуюся у унитаза, не направить струю мочи на протез.

И это было не все: один служащий, припомнив некоторые футбольные приемы, не устоял перед соблазном выкатить голову из туалета. Он промчался с ней по коридору, на скорости обвел Меретт, а затем показал просто чудеса техники: поднял голову ногой с пола, подбросил ее коленом, затем последовали антраша, кульбит, внезапное ускорение — и вот голова Грин-Вуда красиво и стремительно вылетела в окно. Она проскакала между аккуратно припаркованных машин, а затем, последний раз отскочив от земли, перелетела через забор, при этом от нее отвалилось то, что условно можно было бы назвать челюстью. В конце концов «мозговой» протез Грин-Вуда приземлился на проезжую часть, где водители нескольких машин почувствовали себя виноватыми оттого, что переехали нечто похожее на человеческую голову, но все они лишь увеличили скорость, чтобы не влипнуть в грязную историю, ведь их легко могли обвинить в умышленном неоказании помощи попавшему в беду человеку.

Два часа спустя, когда Грин-Вуд снова зашел в туалет, он, конечно, понял, что с головой его разобрались подчиненные. Он догадался, что некоторые служащие выместили свою обиду на него на этом протезе, на этом шаре из латекса, и такой способ мести показался ему нелепым. Подобные действия, равно как и все эти объединившиеся против него люди, были просто проявлением того, что Грин-Вуд называл «ненавистью неудачников» или же «заговором против тех, кто добился успеха».

С этого дня поведение молодого директора резко изменилось. С шутками было покончено. Он прекратил играть роль любезного и обаятельного начальника, отказался от напускной вежливости и притворных слов дружбы. Голова, которую он надел на следующей неделе, вполне соответствовала переменам: на губах больше не играла улыбка, лицо было совершенно бесстрастным. Теперь, когда он приезжал на работу, он и не думал здороваться со служащими, которых встречал на пути, или как-то подбадривать их. Он проходил мимо, не обращая внимания ни на какие приветствия, от него буквально веяло холодом (как от Остина с самого первого его дня в компании), что являлось отличительной чертой всех людей без головы. Но зачем ему надо было притворяться вежливым, если он чувствовал, что его предали? Стоило ли продолжать как ни в чем не бывало общаться с теми, кто мечтал от него избавиться? И вообще, зачем поддерживать человеческие отношения с подчиненными?

Грин-Вуд позаботился о том, чтобы некоторых служащих перевели на другие объекты; и этого права никто у него оспорить не мог (ведь все они входили в одно промышленное объединение, разве нет?). В числе служащих, которых коснулись последние решения Грин-Вуда, оказалась Сальми, что удивило тех, кого еще можно было чем-то удивить. Этой девушке, душой и телом преданной начальству, дали всего полдня на то, чтобы собрать свои вещи и попрощаться с коллегами. Забежав в торговый отдел, Сальми призналась служащим, что была полной дурой; и всех позабавило услышать от нее высказывания типа: «Я даже не предполагала… Я не могла себе представить…» Но хотя раскаиваться было поздно и никто из служащих не жалел о ее переводе — она вполне заслужила такое отношение, — все же коллег поразил ее прощальный жест: она передала людям, подавшим жалобу на Грин-Вуда, довольно крупную сумму. «Я буду вам помогать во время судебного процесса, ведь я многое могу рассказать», — пообещала Сальми. Но эти обещания следовало рассматривать скорее как последнюю попытку придать себе хоть какую-то значимость и ощутить свою принадлежность к группе людей, которые находятся сейчас в центре всеобщего внимания. Стоит отметить, что жизнь быстро заставила Сальми забыть свой благородный порыв.

Не так давно Уарнер по собственной инициативе взялся примирить служащих и Грин-Вуда, он разъяснял сомневающимся, что директор «отдавал работе всего себя», что он выбивался из сил, выправляя счета компании, чтобы его подчиненные, так сказать, продолжали получать зарплату. Но никто на подобные уговоры не поддался, по крайней мере среди служащих торгового отдела. Сама система их больше не устраивала. На них больше не действовали доводы, связанные с оплатой труда или с сохранением места, настолько ухудшились условия работы, — иначе говоря, поднялась та «цена, которую приходится платить», чтобы получать зарплату. Готовы ли они были пожертвовать всем, послать компанию к черту, только бы не получать эту милостыню, только бы не зависеть больше от такого типа, как Грин-Вуд? Наверное, да. Наметился непоправимый раскол между дирекцией отела продаж и рядовыми служащими, между головой и телом отдела.

Дабы избежать судебного разбирательства, Уарнер и Фиссон пробовали подкупить некоторых недовольных. Видели, как в кабинет директора по персоналу заходил Бобе, правда, уже через полминуты он оттуда вышел. Даже кладовщикам Фиссон устроил «королевский прием». Стюп слушал своих начальников довольно долго. Он улыбался, спокойно смотрел по сторонам, разглядывал деревянный стол и кресло Фиссона, раз даже нагнулся, чтобы потрогать ковер. Неужели Стюп собирался принять заманчивые предложения, которые ему делала дирекция компании? Во всяком случае, именно так казалось уже Фиссону и Уарнеру, но только до тех пор, пока Стюп не поднялся и не ответил им:

— Вы в самом деле нас за придурков держите… Нет, я не пойму, вы что и впрямь подумали, что я возьму все эти деньги, когда мы скоро по-честному добьемся полной компенсации? О чем вы думаете? Вы считаете, то, что вы сделали, поправимо? Вы играли людьми, их судьбами, а теперь, под тем предлогом, что вся эта история с возможным судебным процессом не нравится дирекции компании и всякое такое, вы хотите, чтобы мы поверили вашим сожалениям? Вот вы сейчас извиняетесь, говорите, что методы воздействия на нас были «несколько жестки»… Могу вам только сказать, что, если бы у вас была возможность надавить на нас еще сильнее, вы бы ее использовали… Если бы служащие никак не отреагировали, не возмутились бы, вы пошли бы еще дальше: никому нельзя было бы иметь ни головы, ни яиц, ни кишок, ничего… Если бы производительность труда повысилась, вы бы нас, как кур, выпотрошили. Как же приятно высказать вам все, что мы думаем, нашу точку зрения на вашу манеру ведения дел! Вы думаете, что деньги заменят мне голову, которую я потерял? Я вам сейчас расскажу, я пришил ее себе обратно… Да… Обратно пришил голову… С мертвенно-бледным лицом, отвислыми губами и закрытыми глазами… А моя жена мне говорит, послушай, без головы ты мне как-то больше нравишься… Ну пришлось эту голову отпороть… И вот что я вам скажу: в данный момент я думаю только об этом проклятом процессе… Больше всего на свете мне хочется выговориться перед людьми, которые бы выслушали и поняли меня!.. Рассказать им о том, как вы с нами обращались, чтобы и они возмутились вашим отношением к подчиненным… Да, господа, за ваше предложение я вам спасибо не говорю, так что до скорого свидания!

24

Как-то одна из медсестер, зайдя в палату Конса, испустила крик, совершенно не похожий на что бы то ни было. Так не кричат ни при смерти пациента, ни при виде больного, решившего прилюдно обнажиться. Это был долгий душераздирающий крик.

Медсестре сразу бросилась в глаза красноречивая прямая на экране осциллографа. А ведь до сих пор все было нормально. Она нажала на звонок вызова дежурного врача, ведь только он имел право засвидетельствовать кончину пациента, потом откинула одеяло и обнаружила омертвелое, застывшее тело Конса. Головы при нем не оказалось, но медсестра этому не удивилась. Она уже встречала людей без головы, такие попадались и среди навещавших Конса, в частности, ей запомнилась одна женщина, Беби Джен, под майкой и обтягивающими штанами которой угадывалось «роскошное тело». Несколько вечеров подряд, когда больные наконец утихомиривались, давая передышку медсестрам и сиделкам, те собирались в маленькой столовой в конце центрального больничного коридора и обсуждали фигуру Беби Джен.

— Ты что бы выбрала? Чтобы у тебя было тело, как у нее, но не было головы? Или же остаться с головой… Но и со всеми твоими жировыми складками и целлюлитом? — спрашивала одна.

— Мне бы ее тело да мою голову, — со смехом отвечала другая, тогда как третья напомнила о том, что отсутствие головы не имеет непременным следствием улучшение фигуры.

— А почему нет? — возразила ей коллега. — Все может быть, ведь когда у тебя остается только тело, наверное, начинаешь уделять ему больше внимания…

Стоит добавить, что в этой больнице работали двое безголовых врачей. Поэтому не одиноко торчащая шея Конса так поразила медсестру, ее потряс вид головы, застрявшей между ночным столиком и кроватью. Женщина с первого взгляда поняла, что случилось: голова каким-то образом отделилась от тела и скатилась с подушки. Легкий холодок пробежал по спине медсестры. Она собралась уходить, но тут услышала голос, который обращался к ней: «Мадам, простите, пожалуйста…» Когда она определила, что звук идет как раз из угла, который образуют кровать и ночной столик, когда увидела, как шевелятся губы Конса в такт словам, тогда-то и завопила.

В сопровождении санитарок в палату вбежал дежурный врач. Был ли он всегда таким находчивым в необычных ситуациях или же просто перед лицом стольких свидетелей, в частности, перед санитарками, за некоторыми из которых он ухлестывал, он постарался не ударить в грязь лицом? Как бы то ни было, непринужденным движением он высвободил голову из ловушки и положил на постель.

— Спасибо, — сказал ему Конс, потому что голова и была Консом.

Никто из присутствовавших в тот момент в палате людей никогда не видел молодого человека в сознании. Никто не представлял себе звучание его голоса, никто не заглядывал ему в глаза. Да и только три дня тому назад в больнице увидели, как он улыбается.

— Не за что, — ответил врач. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, я чувствую себя хорошо… Я сознаю, что нахожусь в довольно необычном положении (глаза Конса посмотрели на отделившееся тело как на теперь уже бывшее свое основание)… Но все-таки я чувствую себя вполне нормально…

Собравшиеся стояли, замерев на месте. Ни одна из медсестер ни за что на свете не согласилась бы сейчас покинуть палату, тем самым упустив редчайший шанс раз в жизни увидеть что-то необыкновенное, чтоб отправиться к какому-то там обычному больному. Что до дежурного врача, то ему пришлось нелегко, ведь только что рухнули многие фундаментальные теоретические положения, касающиеся человеческого тела, на которых основывалась вся медицинская наука. Врачу, однако, удалось стоически перенести это крушение.

— Вы позволите?.. — спросил он у Конса, прежде чем поднять голову.

— Да, пожалуйста, — ответил молодой человек, который за три месяца комы нисколько не позабыл хорошие манеры.

Врач стал осматривать голову Конса и обнаружил на том месте, где раньше она соединялась с шеей, несколько хрящевых окончаний, удивительно гладких, которые могли служить голове в качестве маленьких ножек для опоры.

— Очень интересно, — заметил врач, аккуратно положив ее обратно на постель.

Все вздрогнули от ужаса, когда, решив проверить свои двигательные способности, голова стала бегать, словно маленький зверек, по постели, причем с поразительной скоростью.

Позднее в столовой одна из медсестер, что присутствовали при этом зрелище, так рассказывала о своих ощущениях.

— Наверное, никогда в жизни мне не было так страшно. Он принялся бегать точь-в-точь как паук. Ну а я смертельно боюсь пауков, так что ты легко поймешь мой ужас… А он нам улыбался, с нами разговаривал… Ты знаешь, мне стало за него так больно… Потому что я спросила себя, что с ним будет дальше, с этим маленьким человечком, какой женщине он окажется нужным, что станет делать в жизни? Ты можешь себе представить, что он пойдет за покупками? Как он будет расплачиваться? Взобравшись на движущуюся ленту перед кассой? Нет, совершенно невозможно нормально вести себя, если перед тобой одна голова… Страшно. И потом, не знаю, пойдет он через улицу, так его любая машина раздавит…

Несмотря на простой факт, что у пациента по всем правилам должна была наступить клиническая смерть, врач, доверившись очевидности, стал действовать по заведенному порядку. Сначала он попросил всех выйти: нужно было сделать все возможное, чтобы у Конса, «чья жизнь, очевидно, находилась под угрозой», сохранились шансы на выживание. Нельзя было поручиться, что пациент, например, не заразится гриппом от одной из медсестер, карманы халата которой превратились в кладбище бумажных платочков. А пища? Нужно ли питаться подобному человеку? Если да, то чем? И каким образом?

Эти вопросы привели врача к мысли, что Конса необходимо подвергнуть карантину. Голову молодого человека перенесли в специальную комнату с большой стеклянной конструкцией, используемой для недоношенных детей, всякие действия внутри которой осуществлялись только в резиновых перчатках.

Впрочем, голова Конса выглядела очень даже неплохо и обладала «красноречием» людей, лечить которых показалось бы страшной глупостью. Молодой человек позволил поместить себя в стеклянный куб, но с первого же дня своего пребывания там начал упрашивать тех, кто о нем заботился, по капельке давая ему воду и собирая для последующего изучения под микроскопом продукты его жизнедеятельности, выпустить его из больницы.

— Прекратите… — очень серьезно говорил Конс врачам. — Зачем все это, дайте мне испытать мои шансы в борьбе с микробами… В самом деле, если вы обнаружите, что я не перенесу ни одного микроба, неужели вы думаете, я соглашусь до конца своих дней жить в продезинфицированной коробке?.. Мне было раньше так хорошо на моей кровати, я дышал воздухом, нормальным воздухом. А теперь в этой штуковине я задыхаюсь: рано или поздно вы меня насмерть замучаете… Не забывайте, я всего лишь голова, поэтому самое главное для меня настроение и моральный дух…

Между тем нужно было сообщить о происшедшем семье Конса. Эту задачу взял на себя врач, который первый разговаривал с ним. Он принял Этель у себя в кабинете.

— Скажите, мой сын, он жив или умер? — спросила Этель, которой быстро надоели осторожные слова собеседника, решившего сперва подготовить ее к новости.

— Да, он жив, но от него осталась одна голова…

Наступило молчание.

— Ну и что же? — ответила она, про себя обвиняя врача в одной из разновидностей расизма.

Потребовалось не более трех секунд, чтобы Этель свыклась с этими новыми обстоятельствами — и во многом благодаря невероятной энергичности, с которой она тут же принялась высвобождать Конса из больницы: в коридорах здания был слышен только ее голос, прямо-таки созданный для перепалок, споров в магазинах и бытовых ссор… Не прошло и недели, как терпение врачей кончилось и они дали Консу подписать — ручку он держал зубами — бумагу, в которой он снимал с них всяческую ответственность за свою дальнейшую судьбу.

К назначенному дню выписки Конс попросил у матери купить ему бейсболку и несколько жевательных резинок. Бейсболка со знаком одного из бейсбольных клубов на голове без тела смотрелась довольно нелепо. Словно недоразумение. Но, как и многие другие инвалиды, Конс просто отстаивал свое право вести себя так же, как обычные люди.

Чтобы не привлекать внимание, Этель повезла Конса домой в корзине, которую она прикрыла тряпкой. Можно было подумать, что женщина отправилась на пикник или же везет своего кота к ветеринару: но нет, в корзине находился ее сын, который спокойно жевал жвачку. Этель положила сына на заднее сиденье машины, и он не удержался от искушения снова увидеть город, автомобили, автобусы, настоящую жизнь… Маленький зверек, которым стал Конс, подобрался к заднему стеклу и так проехал, в задумчивости глядя в окно, весь путь — словно автомобильная принадлежность, голова в бейсболке покачивалась на поворотах и подпрыгивала на неровностях дороги. Этель улыбалась. Ее сын возвращался домой.

25

В тот вечер Моранже шел домой с плохо скрываемым волнением. Он и представить себе не мог, что Скиц провел этот день, бегая за Консом, который к величайшему удовольствию собаки появился дома в виде мячика. Моранже и в голову не приходило, что Консу вместо положенной реадаптации пришлось целый день выносить Скица, постоянно лизавшего ему лицо. Первые пять минут, проведенные дома, оказались для Конса настоящим испытанием: едва вырвавшись из рук врачей, он попал, словно какой-то клубок шерсти, в пасть своей собаки. Молодому человеку пришлось повысить голос, и было любопытно наблюдать, как угроза, исходившая от этого мелкого и легкого существа, заставила пса отпустить «игрушку». Когда с работы вернулся Моранже, спокойствие в доме было давно восстановлено. Сняв пальто, Моранже обратился к жене:

— Где он?

— В своей постели…

Моранже направился в комнату Конса: тот его уже ждал. Этель подложила под одеяло несколько подушек, так что складывалось впечатление, что Конс — и голова, и тело — целиком лежит на кровати. Моранже сел и заговорил с сыном о больничном персонале, о компетенции медиков, о своей двоюродной бабушке, которая была врачом и сделала хорошую карьеру. Они вспоминали о произошедшей драме, но щадили свои чувства; именно таким образом и проходили в дальнейшем их вечерние разговоры; если они и затрагивали темы страдания, одиночества, различия между собой, то старались в них не углубляться.

Таня как сквозь землю провалилась. Она так и не простила Консу его поведения до попытки самоубийства. Не простила она ему и саму эту неудачную попытку, и то, что он уничтожил свое тело, благодаря которому могли пойти в гору его дела, обеспечивая их паре материальное и финансовое благосостояние. Какое совместное будущее могла она создать с головой? Что это была бы за семья? И если бы каким-то чудом родились дети, какое представление они имели бы о своем отце?

Само собой, любые упоминания об этой девушке из хорошей семьи, которая в свое время была любимицей Этель и Моранже, полностью исчезли из их разговоров и их умов. Никто не думал, что Таня повела себя подло, просто нужно было жить дальше, сохраняя отношения только с теми, кто продолжает считать Конса достойным и интересным человеком.

Беби Джен входила в число таких людей. Нельзя было сказать, что они с Консом «вместе» или любят друг друга, поскольку это означало бы слишком упростить их отношения. Однако Беби Джен виделась с Консом. Она приезжала к нему, они вместе выходили и ехали к ней домой. В первый вечер, когда они оказались у Беби Джен, им не пришлось прятаться, потому что три месяца назад она оставила своего «друга». Конс и Беби Джен расположились на кровати, в единственном месте, где могли свободно общаться, чувствуя себя непринужденно.

Могли бы они нормально разговаривать, если бы голова Конса лежала на столе, а Беби Джен неестественно растянулась бы на диванчике? Вряд ли. Кровать сглаживала их различия, устраняла заблуждения, страхи, освобождая место чувствам. В тот вечер между Консом и Беби Джен не было никаких сексуальных контактов. Но молодая женщина совершенно непринужденно разделась и скользнула под одеяло. Ведь все-таки раньше они довольно часто занимались с Консом любовью, поэтому неплохо знали тела друг друга и между ними не могло существовать никакого стеснения. Лежа рядом в кровати, Конс и Беби Джен почувствовали себя лучше и долго разговаривали. Часто, говоря о притягательной силе человека, о его ауре, высказывается мнение, что эта аура независима от его воли; благодаря своему уединению во время болезни Конс приобрел эту притягательную силу. Он стал лучше говорить, сделался более уравновешенным, вдумчивым, его характер окреп. Кроме того, Конс избавился от честолюбия и желания походить на кого бы то ни было. Он больше не испытывал постоянного страха, а его желания перестали выражаться в поспешных поступках.

Что касается Беби Джен, то ей, несмотря на некоторое отвращение — она, как и медсестра из больницы, где лежал Конс, боялась пауков, — нравилось бывать с Консом. Он никому не уступил, следуя отжившим свое моральным ценностям, но, кто знает, может быть, как раз они и спасли ему жизнь? Беби Джен улыбалась: разве не безумие общаться с таким «недомерком», как Конс? За то чисто интеллектуальное удовольствие, которое он ей доставлял, приходилось платить большую цену. Косые взгляды, осуждение со стороны окружающих, неловкость от того, что Конс не в состоянии идти с ней рядом по улице, не может придержать ей дверь при входе в ресторан или рука об руку гулять с ней по пляжу, — от всех этих банальностей трудно было абстрагироваться.

Однако в присутствии Конса Беби Джен погружалась в невероятно благостное состояние, и, несмотря на некоторые колебания с ее стороны, он стал ей очень близок. Говоря конкретней, в первый день это выразилось в том, что она позволила голове-Консу лечь ей на плечо. Посторонний человек был бы шокирован подобным зрелищем, этим возникшим на короткое время двуполым существом, а между тем согласие Конса и Беби Джен было полным. Им больше не нужно было разговаривать. Они расслабились и заснули, составляя вместе единое целое.

У Беби Джен по-прежнему оставались некоторые опасения, но лишь потому, что она была склонна недооценивать успехи медицины в вопросах протезирования. Вместе с тем, если хирурги занимались пересадкой голов, если с помощью электроники удавалось — за некоторыми исключениями — передавать из тела в голову информацию в реальном времени, то не было причин, чтобы обратная операция была невозможна. К тому же выбор тела казался менее затруднительным, нежели поиск подходящей головы, заняться которым решались далеко не все безголовые, большинство из которых предпочитали сохранять свою индивидуальность с пустотой вместо головы.

Конечно, цена такой операции была необычайно высокой, но когда выяснилось, что вероятность положительного исхода оценивается довольно высоко, Моранже, чувствовавший себя — больше, чем кто другой, — ответственным за тело сына, решительно выложил все свои сбережения, которые с огромным трудом накапливал всю свою жизнь, и, без сомнения, представить себе не мог, на какие цели они пойдут.

26

В качестве модели для протеза послужила фотография Конса в купальном костюме. Тело, лежавшее на столе и напоминавшее труп, подготовленный для судебно-медицинской экспертизы, было «собрано» за десять дней. Оно состояло из туловища и четырех конечностей, нижних и верхних, которые крепились на шарнирах. В туловище можно было заглянуть, как под капот автомобиля: оно открывалось сбоку, поэтому сначала надо было его положить, а затем установить в вертикальном положении специальный металлический стержень, который позволял копаться в теле, не придерживая створку. Внутренности во многих отношениях напоминали механизм компьютера: тонкие металлические пластинки, к которым были припаяны десятки транзисторов, модульных схем, проводков и на месте половых органов — генератор. Это был единственный в своем роде протез, так как питание его осуществлялось за счет солнечной энергии. Однако чтобы все четыре конечности действовали одновременно, ее требовалось немало. Поэтому на спине протеза крепилась пластина сорок на тридцать сантиметров для поглощения солнечной энергии. Конс не хотел, чтобы однажды из-за каких-то батареек ему сперва пришлось двигаться все медленнее, а потом и вовсе остановиться. Мысль о том, что он был бы вынужден время от времени подзаряжаться от сети, ему не нравилась вовсе… У основания каждой конечности была встроена электронная схема, соединявшая ее с туловищем так же, как головные протезы с шеями. Разумеется, Конса предупредили, что он сможет совершать только простейшие движения. Он сможет ходить, но вот, как в гимнастике, описывать ногами круги ему вряд ли удастся.

Хорошо закрытый, протез напоминал манекен. Наружная часть обошлась дешевле внутренней. Протез обтянули светло-каштановым латексом, одинакового оттенка по всему телу, чего в жизни никогда не бывает. Оттенок этот напоминал легкий загар, к которому стремятся многие, отправляясь летом на пляж. В процессе работы над протезом постепенно исправлялись недостатки. Сильнее подчеркнули некоторые мускулы, убрали некоторые непристойные кости, хотя сказать, что делалось это с намерением создать совершенное тело, было бы неправильно. Оно получилось красивым, но без особых претензий. И так же, как и у мужских манекенов, в одежде с бирками выставленных в витринах магазинов, у Конса на месте гениталий находилось не их буквальное воспроизведение, а что-то вроде небольшой выпуклости, которая под плавками должна была создавать видимость наличия полового члена. Кроме того, протезист не стал делать анальное отверстие, а привинтил маленький болтик, на случай, если понадобится прицепить какие-нибудь приспособления, что, впрочем, было не к спеху.

Словно тест-пилот гоночного автомобиля, работающий, чтобы подсказать механикам необходимые доработки в машине, Конс провел много часов с протезистом, участвуя в испытаниях протеза, высказывая мнение по той или иной его части, по той или иной функции своего будущего тела. Поэтому он не был удивлен в тот день, когда, помещенный на протез, сделал свои первые шаги: раньше он несколько раз падал, когда у механизма наступала перегрузка и протез становился неуправляемым, а некоторые его части выходили из строя. Конс не был удивлен, но чувствовал себя счастливым. Движения его оставались прерывистыми, походкой своей он донельзя напоминал робота, но вид лица, такого человеческого, улыбающегося и при этом даже несколько взволнованного, смягчал резкость движений.

Консу фактически пришлось заново учиться ходить. Первое время ему требовалось пять минут, чтобы пройти десять метров — и то только благодаря предельной концентрации. Конса часто спрашивали, чувствует ли он свое тело, поскольку ведь он им управляет; и он отвечал утвердительно.

— Такое ощущение, словно у меня на шее висят большие тяжелые гири и мне нужно силою мысли согласовывать их движения…

Однажды Конс натолкнулся на одного из родительских соседей, от которого Этель скрыла правду о сыне. Человек протянул руку Консу, но прошло несколько секунд, прежде чем у того получилось запустить процесс рукопожатия, и в течение этих нескольких секунд сосед Этель задавал себе вполне законные вопросы о состоянии Конса. Внезапно локоть Конса распрямился и его раскрытая ладонь (стоит сказать, что пальцы Конса не были особенно подвижными, а сгибал он только большой) встретилась с уже давно протянутой рукой. Последовавшее за этим рукопожатие было, наверное, самым загадочным в жизни соседа Этель, который знал Конса еще совсем маленьким мальчиком.

— Как дела? Все в порядке? — спросил он, подозревая, что его вопрос может показаться смешным.

— Да, все в порядке, — ответил молодой человек, чья неподвижность говорила скорее об обратном, о том, что с ним далеко не все хорошо.

Мужчина еще долго смотрел вслед Консу, пытаясь понять, зачем тот нацепил себе на спину какую — то солнечную батарею.

Несмотря на эти неприятные встречи, весьма, впрочем, незначительные и, в конечном счете, гораздо менее тяжелые для Конса, чем в то время, когда он был всего лишь головой, несмотря на несколько падений, не имевших серьезных последствий, прогресс был налицо. Разуму удалось подчинить себе машину, а постоянные тренировки делали движения молодого человека все более и более мягкими и слаженными. У Конса стало получаться управлять своим телом с удивительной ловкостью. А некоторые движения, как, например, рукопожатие, он научился осуществлять с поразительной естественностью. Конечно, избегать перебоев в работе механизма оказалось сложнее, но Конс научился легонько встряхивать ногой — так, чтобы отдавалось в туловище, — и благодаря этому приему ему частенько удавалось избежать «зависаний».

Иногда за столом никто и не замечал разницы между Консом и остальными людьми, если не считать того, что молодой человек почти ничего не ел и не пил, ограничиваясь ложечкой одного блюда, ложечкой другого и буквально несколькими каплями воды.

Уже через два месяца Конс проходил свои контрольные десять метров быстрее чем за минуту. Ему даже почти не требовалась помощь, чтобы спускаться по лестнице.

Он жил теперь с Беби Джен. И каждый вечер именно она открывала маленький ящичек, расположенный на месте солнечного сплетения, и очищала его от продуктов жизнедеятельности головы-Конса. Именно Беби Джен мыла молодого человека, то есть брала ватку и, смочив ее в спиртовом растворе, протирала запылившийся за день латекс протеза.

Быть может, тому было причиной новое телосложение, как-никак от Конса осталась одна голова, но у него появилось отчетливое ощущение того, что он стал больше мечтать и видеть больше снов. По ночам он видел теперь самые разнообразные, правдоподобные, невероятно красочные сны, а днем, по крайней мере в первое время, он словно грезил наяву, много времени проводя без движения. Порой ему чудилось, будто он в палящий зной бредет по пустыне, имея при себе только фляжку с водой. Или проще: он отправляется путешествовать налегке, без всякого багажа. Как же все-таки удобно не зависеть от желудка, спать где угодно — хоть на скамейке, не боясь ни холода, ни нападений. Но чаще всего Консу рисовался такой сюжет: как настоящий герой, он идет прямо на вооруженного человека, тот угрожает ему, но он, не ведая страха, легко справляется со своим противником.

Иногда Конс целые дни проводил не двигаясь с места. Его нынешнее положение являлось неисчерпаемым источником размышлений. Он попробовал даже — возможно, потому, что книги неразрывно связаны с идеей о главенстве разума, — взяться за чтение. Нынешние физические данные Конса как нельзя лучше подходили — он мог часами оставаться в одной и той же позе, по телу не начинали бегать мурашки, он не чувствовал себя разбитым, не ощущал ни капли усталости, из-за которой стоило бы прерывать свое занятие. Но обычно книга, которую Конс держал в своих слишком гладких пальцах, была всего лишь предлогом для его собственных фантазий: он ни разу не прочел подряд и трех страниц, всегда забываясь и начиная придумывать свои истории, в которых всегда сам играл главного героя.

Весьма ощутимо изменилась и речь Конса. Действительно, было бы нелогично, если бы он сохранил прежними манеру изъясняться и взгляды на жизнь. Новый образ мыслей смягчил и характер его рассуждений о людях: он старался избегать однобоких, резких и жестких характеристик. Конс стал гораздо терпимее к окружающим, словно то, что теперь он был всего лишь головой, помогало ему общаться с людьми, не осуждая и не презирая их.

27

Судебное заседание должно было проходить на втором этаже здания суда. Поднявшись по широкой мраморной лестнице и миновав длинный коридор, человек оказывался перед залом 4П — обозначение, казавшееся весьма загадочным, поскольку ни цифра, ни буква не смогли бы помочь найти этот зал людям, впервые попавшим в здание. В этом помещении, способном вместить не более шестидесяти человек, заседала так называемая арбитражная комиссия. Стол судьи не возвышался, как это обычно бывает, над залом; вероятно, так было сделано для того, чтобы не смущать возможных правонарушителей, или же потому, что служащих компании считали людьми ответственными и серьезными. Чуть в стороне стоял широкий стол, предназначавшийся для двух судебных заседателей, секретаря и помощника судьи; рядом с ним — место, отведенное для дачи показаний, где выступали или, как говорили здесь, представали перед судом истцы, жертвы преступлений и свидетели; а напротив, немного поодаль, располагались два больших стола, за которыми, обложившись кипами бумаг, сидели адвокаты судящихся сторон (зачастую вместе с клиентами). В этом зале не было, как в суде присяжных, скамьи подсудимых, и полицейские не стояли у дверей. Свидетели сидели вместе с обычными посетителями, пришедшими поприсутствовать на процессе.

Стюп был разочарован:

— И что это они нам подсунули этот жалкий зал, лично я бы предпочел, чтоб это был большой зал заседаний, с деревянной отделкой, с париками и всем прочим… И чтобы репортеры с камерами толпились у входа. Ясное дело, на второй этаж ни один оператор не потащится… Они не дали нам ни одного шанса!

Адвокат Долло, представлявший интересы служащих, всячески старался ободрить своих клиентов. Этот молодой человек с головой — ангельского вида — построил свою защиту на многочисленных свидетельских показаниях не только самих пострадавших, но и некоторых видных специалистов.

В день судебного заседания еще до восьми утра зал наполнился людьми. Целый ряд со стороны Долло занимали безголовые мужчины и женщины. Их общий вид произвел некоторое впечатление на судью, когда тот вошел в зал. Это была масса загадочных, безликих людей, хотя взгляд знающего человека, как, например, Конса, с легкостью отличал одного от другого: Стюп ни минуты не мог посидеть на месте, Бобе же, наоборот, выдавала безропотная неподвижность (а так же галстук из вискозы), а Беби Джен была сама безмятежность и изящество — благодаря таким подробностям они выглядели как совершенно нормальные люди. Сзади расположились Конс, Валаки, Меретт, Равье и еще несколько не лишившихся головы служащих, которые, набравшись смелости, взяли на работе выходной, чтобы поддержать своих коллег перед лицом начальства, которое представлял Фиссон, сидевший в зале с непроницаемым лицом. Головной протез Грин-Вуда тоже казался специально подобранным для данной ситуации — абсолютно невозмутимое выражение лица уверенного в своей невиновности человека. Адвокат защиты мэтр Лоребран выглядел не более приветливо. У него был удивительно круглый, лысый череп, а весь его важный вид так и говорил о том, что он заранее со всем не согласен и что «это дело вообще не следовало открывать, а процесс этот, построенный на нелепейших обвинениях, представляет собой угрозу правам и свободам честных граждан, которых судят даже не за дело, а за приписанные им намерения».

Маленькая деталь: профессор Родж, специалист по «безголовости», согласился выступить в качестве независимого свидетеля, не принявшего ни одну из сторон. Поэтому судебные заседатели поставили между столами противных сторон дополнительный стул, который этот старый чудак и занял. Многие из присутствующих читали его последнюю работу, посвященную безголовым людям, — несколько экземпляров книги лежали сейчас на столах у судей, — поэтому в течение всего заседания профессору было не избежать многочисленных вопросов.

В своей довольно объемистой книге, значительную часть которой составляли примечания и таблицы, Родж настаивал на том, что отсутствие головы никак не отражается на физическом состоянии человека. Напротив, складывалось впечатление — хотя было еще рановато делать какие-либо выводы, — что продолжительность жизни людей без головы значительно выше. Кстати сказать, в своей работе профессор Родж использовал для удобства следующие обозначения: ЛГ (лишенный головы) и ИГ (имеющий голову). «ЛГ, — писал профессор, — не может заболеть ни одной из тех болезней, которые локализуются в голове и которым может быть подвержен ИГ. Менингит, синусит — заболевания, опасные только для ИГ. То же самое можно сказать и о сифилисе. Если сифилисом заболеет ЛГ, появление сыпи на гениталиях будет единственным проявлением болезни, в то время как долгий инкубационный период заболевания, в течение которого вирус достигает мозга и обыкновенно приводит к прогрессивному параличу больного, никогда не коснется ЛГ. ЛГ может стать переносчиком вируса, но смертельный исход болезни для него исключен. На недавнем медицинском симпозиуме мы сравнивали имеющиеся у нас цифры с данными зарубежных коллег и с уверенностью можем утверждать, что ЛГ никогда не страдали болезнью Альцгеймера».

О психологических последствиях отсутствия головы Родж знал гораздо меньше. В своей книге он ограничился сведениями о том, что частотность самоубийств среди безголовых людей ниже, чем среди имеющих голову. «Голова, в той же степени, в какой является очагом так называемых соматических заболеваний, является очагом и болезней психических, иначе говоря, церебральных, а также ран души, способных привести к самоубийству. Нервные расстройства случаются и с ЛГ, но гораздо чаще его жертвами становятся ИГ».

Среди людей, пришедших поприсутствовать на заседании, Долло заметил нескольких заместителей прокурора и адвокатов, не имевших никакого отношения к делу: их интересовала тема процесса. Уже давно «обезглавливание» являлось важным вопросом для правосудия страны. Со временем отношение к вопросу менялось в пользу все более мягкого наказания. Но по-прежнему это слово многих не оставляло равнодушными: люди пришли узнать, что же означает весь этот судебный процесс.

Пора было начинать. Судья постучал молоточком и объявил заседание открытым. Поднялся следователь и в течение часа знакомил присутствующих с делом: представил судье обоснование жалобы, определил роль каждого служащего в ее составлении и вкратце изложил факты, которые упоминались в документах, поданных обеими сторонами. Когда он кончил говорить, наступила пауза. И в этой тишине Меретт поднялась, прошла вперед и в качестве главного свидетеля приготовилась отвечать на вопросы судьи.

28

— Госпожа Меретт, вы одна из тех, кто подписался под жалобой, поданной на господина Грин-Вуда, который, согласно этой жалобе, ответственен за преступное калечение служащих компании; вы могли бы рассказать суду, что вам известно по этому поводу?

— Господин судья, мои наблюдения не сводятся к описанию какого-то одного рабочего дня, но основываются на периоде примерно пятнадцать месяцев…

— В своих показаниях вы утверждаете, что ваш начальник тиран, но не в обычном смысле этого слова. Вы могли бы пояснить, что имеете в виду?

— Я назвала господина Грин-Вуда тираном нового типа, поскольку ни разу не видела, чтобы он делал хотя бы что-то из того, что мы традиционно вкладываем в это понятие: при мне он ни разу не унизил, не оскорбил ни одного служащего, ни разу не перешел на крик; Грин-Вуд никогда с нами грубо не разговаривал; он был скорее мил и приветлив, и мы считали, что он всегда готов выслушать наше мнение. Но, как бы это выразиться поточнее, его план, если в данном случае можно говорить о некоем плане, то есть не считать все произошедшее в компании чередой случайностей, его план заключался в том, чтобы всегда оставаться со служащими безупречно любезным, при этом увольняя или смещая тех людей, которые были нам близки. Сперва Ондино, за ним Валаки… А потом Грин-Вуд внезапно продал склад: думаю, как раз тогда я и поняла, как же все вокруг изменилось. И я перестала чему-либо верить…

Понимаете, для прежних руководителей нашей компании первоочередными задачами всегда были стабильность и социальная защищенность служащих. Много лет мы работали в обстановке взаимного доверия, и вдруг все стало рушиться. Появились новые люди, и мы знаем теперь, что в один прекрасный день они могут взять и выбросить нас на улицу просто из-за нашего возраста или же модернизации методов продаж…

После увольнения Ондино, могу вам сказать, что со мной стало твориться, у меня начались боли в шее. Однажды утром я проснулась и не могла даже пошевельнуться, мужу пришлось отвезти меня к врачу. Возможно, это меня и спасло: я чувствовала себя плохо, потому заботилась о своем здоровье; в отличие от меня многие, особенно работники склада, люди гораздо более крепкие и выносливые, считали, что это все пустяки, и к врачу не обращались. Должна еще сказать, что боли в шее сопровождались у меня головокружением. Порой, когда я слышала все эти истории, в которых никто больше никому не верил, Грин-Вуд действовал как хладнокровный убийца, а затем старался уверить в том, что он хороший, любезный начальник, у меня начинало все плыть перед глазами; появлялось ощущение, что голова вот-вот отвалится. И именно в этом соединении боли и головокружения и нужно искать ответ на вопрос, который остается для меня, для всех нас, одновременно загадкой и искренним убеждением…

— Ваша честь, — прервал Меретт мэтр Лоребран, — разрешите задать свидетельнице один вопрос…

— Разрешаю…

— Сколько вам лет? — спросил Лоребран, поглаживая лысый череп.

— Мне пятьдесят лет…

— Сожалею, что вынужден перед стольким количеством людей задавать вам подобный вопрос… Наступила ли у вас уже менопауза?

Меретт покраснела и посмотрела на Долло…

— Нет, у меня еще есть менструации, — ответила она.

— Вы к хорошему врачу обращались по поводу тех болей, которые вы описали?

— Да…

— И каков был диагноз?

— Он считает, что дело в переутомлении.

— А заставлял ли вас мой клиент работать больше, чем его предшественник?

— Да нет, не особенно…

— В таком случае, господин судья, — возвысил голос мэтр Лоребран, — я не понимаю, каким образом мой клиент мог повлиять на здоровье госпожи Меретт… Кроме того, я не вижу, какое отношение имеют к нему все эти ощущения, догадки и измышления…

— Но, господин Лоребран, — ответил судья, — речь в принципе идет об ощущениях, и вам будет предоставлено время, чтобы ознакомить суд с вашей точкой зрения. Продолжайте, госпожа Меретт…

— Причины переутомления, господин судья, могут быть не только физические, но и психологические… Эта чистая правда, я не переставала думать о том, что происходит в компании, и ничего не понимала… Быть может, я наивный человек, но я не понимала, почему Грин-Вуд так пренебрежительно к нам относится, почему он улыбается нам и в то же время говорит о нас, словно о существах низшего порядка… Едва ли в компании существует что-то более драгоценное, более важное, чем взаимное доверие, а в нашем случае, оно исчезло полностью. Мне казалось это ненормальным. С вашего позволения я приведу пример: нельзя построить крепкую семью с человеком, которому не доверяешь. Если вы заметили, что он действует против вас, если вы знаете, что он вам изменяет и при этом продолжает говорить «дорогая, я тебя люблю», ваш брак становится нелепой игрой. С Грин-Вудом все было очень на то похоже, только вот никто из служащих не мог просто так прекратить с ним отношения, надо было продолжать выслушивать привычную ложь, продолжать в свою очередь говорить ему «дорогой, и я люблю тебя».

За время моей службы в компании сменился не один директор отдела продаж, часто встречались и с непростыми характерами: вспыльчивые, резкие, иногда даже грубоватые, но все они по крайней мере оставались откровенными. Грин-Вуд же все время скрывал свою жестокость, но она явственно проявлялась во всех этих увольнениях, в решениях, которые он принимал, в незначительных, казалось бы, замечаниях, которыми он потом делился с другими, — и вы спрашивали себя, случайно ли все это, не старается ли он дать вам понять, что и о вас пойдет речь рано или поздно. Поймите меня, жестокость бывает гораздо сильнее, когда она не явная, а скрытая.

— Почему же вы так долго не обращались в суд? Как вы отреагировали, когда первый человек в компании лишился головы? — спросил судья.

— Однажды я узнала, что двое работников склада лишились голов… А склад являлся частью нашего отдела, хотя и находился немного в стороне… Кроме того, благодаря тому, что я часто сталкивалась с людьми без головы, видела, что они нормально живут — во всяком случае, от этого не умирают, — а также замечала, что среди руководящего звена компании подавляющее число составляют безголовые, я стала в некотором роде фаталисткой… Я знала, что когда-то это должно будет произойти…

— Что заставляет вас так думать?

— Все очень просто… Склад всегда существовал немного сам по себе, кладовщики всегда настаивали на особых условиях работы, все были членами профсоюза, часто бастовали. Забастовки иногда невероятно нас раздражали, потому что страдали от них мы… И о кладовщиках часто говорили как о сборище бунтовщиков, для которых не существует никаких законов… Мы понимали, что вечно так не может продолжаться, что рано или поздно придет тот менеджер, который прибегнет к радикальным мерам и сможет-таки сломить их и обуздать. Именно этого и добился Грин-Вуд, продав склад: он подорвал их моральный дух, так что когда Стюп и Балам лишились голов, меня это ни капельки не удивило…

— Если я вас правильно понимаю, господин Грин-Вуд вначале продал склад, а потом, по вашим словам, обезглавил кладовщиков. Но зачем ему это было нужно, раз склад он уже продал?

— Речь не шла о какой-то конкретной цели, я думаю, у Грин-Вуда даже не было ясно выраженного намерения обезглавить работников склада: обезглавливание явилось следствием его поступков, того духа, что он привнес в компанию: он отнял у каждого из нас надежду, лишил интереса к работе, заставил жить в страхе. Не думаю, что стоит представлять себе Грин-Вуда сидящим с ножом в засаде… Это в корне неверно: всему виной его склад ума, его бесчеловечность. Да, Грин-Вуд никогда не вел себя просто, по-человечески. Спросив, как идут дела, он никогда не слушал ответа. Все, что он говорил, казалось, было всего лишь частью его обязанностей начальника. А когда начальник перестает быть нормальным человеком, это обесчеловечивание распространяется и на его подчиненных. Именно об этом мы и хотим заявить в первую очередь, именно от этого мы и устали больше всего.

— А когда господин Бобе лишился головы… Какая была ваша реакция тогда?

— Ее не было… На нас тогда свалилась куча работы, в этом была вся хитрость. К тому же Бобе и сам никак не реагировал, и поскольку он старался представить все так, словно ничего не произошло, то с чего уж нам-то было лезть на рожон? Однако как раз с того момента события стали развиваться все быстрее, и уже поздно было давать задний ход. Я больше ничего не понимала.

— Что именно вы не понимали?

— Логику развития событий… В том, что происходило, не было никакого смысла: у наших начальников напрочь отсутствовала мораль, но работа шла по-прежнему. Я лично поражалась: Грин-Вуд действовал совершенно бесстыдно, но стал начальником отдела, и ему никто ничего не говорил. Однако хуже всего была полная тишина наверху, ведь она означала своего рода благословение, молчаливое одобрение всего происходящего дирекцией компании. Ас какой стати им было возражать? Ведь производственные показатели по сравнению с прошлым годом увеличились…

29

Наступил черед отвечать на вопросы людям без головы. Наиболее убедительно говорил Стюп. Присутствующие на процессе адвокаты, давно привыкшие ко всему, обсудив в перерыве заседания ответы этого работника склада, дружно пришли к выводу, что он необычайно живой и одаренный человек. А мэтр Лоребран высказал свою точку зрения тут же, в зале суда, заявив, что отсутствие головы, конечно же, не имеет следствием «низкий уровень человечности».

Стюп говорил не меньше часа. Подобно многим болтливым людям, в глубине души он всегда мечтал суметь убедить как можно больше народу. Правда, поначалу, когда он только вышел отвечать на вопросы судьи и повернулся лицом к залу, который между тем не был забит битком, он словно окаменел. Ему потребовалось добрых десять минут, чтобы успокоить дыхание. И лишь выступление мэтра Лоребрана, желавшего с особым пристрастием допросить его, заставило Стюпа забыть о своем страхе.

— Постойте, — сказал он адвокату защиты, — вы хотите, чтобы я согласился с тем, что я счастлив без головы? Ну да, я пытаюсь свыкнуться с этим, нужно же как-то жить дальше… Мне повезло с характером, я всегда был оптимистом, и поэтому я справился со своей бедой, но скажи я кому угодно, что я стал счастливее теперь, когда у меня нет головы, никто мне не поверит, вы понимаете, мэтр Лоребран, никто… Я мог бы встать на колени, мог бы клясться всеми существующими богами, но мне не поверит ни одна душа в этом зале. И даже вы, привыкший ко всему адвокат, если бы я вам такое сказал, вы бы мне не поверили… И знаете почему?

— Нет, — ответил адвокат, которого позабавило то, что Стюп перевернул допрос с ног на голову.

— А между тем ответ находится прямо рядом с вами, — сказал кладовщик, — в лице господина Грин-Вуда… Разве его протез не является свидетельством того, что безголовые люди мечтали бы иметь голову?

Стюпу удалось сделать своим сообщником адвоката противоборствующей стороны. Тут он превзошел самого себя. Стюп говорил, обращаясь к мэтру Лоребрану: «Постойте, я вижу, куда вы клоните…» Через полчаса любой новоприбывший на заседание человек решил бы, что речь идет о двух старых коллегах. «Допустим, но вам легко говорить, вы свое дело знаете. Разумеется, вы должны защищать вашего клиента…» А после выпада мэтра Лоребрана, постаравшегося доказать Стюпу, что Грин-Вуд не может быть причастным к падению его головы, кладовщик заявил:

— Постойте, в компанию приходит безголовый начальник, служащие начинают один за другим лишаться головы, а вы хотите убедить нас в том, что он тут ни при чем… Нет, вы головой подумайте… Даже у меня, хотя и нет больше головы, это получается…

— Господин Стюп, — отвечал мэтр Лоребран, — правосудие не приветствует ни догадок, ни бездоказательных обвинений…

— Простите, но я и есть доказательство, живое подтверждение своих слов, и не только я: все эти люди ждут своей очереди, чтобы высказать свое мнение, чтобы суд наконец помыслил здраво и осознал некоторые очевидные вещи… Вам здесь всем не хватает здравого смысла! Вы так долго изучали и разбирали законы, что словно потеряли чувство реальности…

Выступления Бобе, Бруйю и Абеля были менее забавными, и так было только лучше. Не стоило превращать суд в шутовское действо, ведь тогда дело обернулось бы против служащих. Появление Бруйю, который пришил себе обратно голову, вернуло все на крути своя. Его вид наводил страх. Лицо кладовщика, больше похожее на застывшую скорбную маску, успокоило мэтра Лоребрана, и тот задал ему всего один вопрос: о связи между Грин-Вудом и обезглавливанием. Бруйю ответил довольно сдержанно.

— Я лишился головы через три недели после продажи склада… Не знаю, как это случилось… Единственное, о чем я хотел бы сказать, это о своем отвращении к тому, как некоторые с нами обращались… Я проработал в этой компании семнадцать лет, а меня продали, словно вещь. У меня были привычки, чувство собственного достоинства, и вдруг в одночасье я лишился всего… Вот, что я могу вам сказать… Я потерял голову, и тут же забросил все остальное: мысли, заботы, меня даже не заботит, что я потерял. Знаете, когда вы унижены до такой степени, вам уже все равно, что с вами будет дальше… И это самое ужасное… За своей головой я просто не следил… Но неважно… Что сделано, то сделано…

Все говорило о внутренней драме Бруйю. Что касается Валаки, то он выступил весьма неудачно, его никто не понял, и он никого не взволновал. Когда Валаки рассказал о том, что значит проводить целые дни в шкафу, защита сочла это не относящимся к делу, и судья согласился. Балам имел больший успех, сообщив о том состоянии пассивности, которое охватывает человека, едва он распрощается с головой.

— Понимаете, господин судья, — говорил Балам, пока присутствующие на заседании любовались его мускулами, — мне боевого духа всегда было не занимать, ради защиты своих прав я мог со всем светом сразиться, спросите, кого хотите, мы на складе умели за себя постоять… Но когда у вас нет головы, все становится по-другому. Вы чувствуете себя опустошенным, уставшим от всего… Спросите у Тюрлэна, у Абеля, у остальных…

Потом судья вызвал Бобе и спросил его, почему тот не постарался отомстить за себя, когда лишился головы?

— У меня и мысли такой не было, — ответил Бобе.

— Я всегда считал, что именно Грин-Вуд виновен в обезглавливании служащих, но ничто не вернет мне мою голову… И притом ни один безголовый человек — думаю, не ошибусь, если так скажу, — никогда бы не решился на подобную затею… Мы должны сказать спасибо тем людям, которые осознали нависшую над всеми опасность, увидев, каким покорным делается человек, когда лишается головы…

Потом на вопросы судьи вышла отвечать Беби Джен. От того оживления, которое вызвали выступление Стюпа и некоторые последовавшие за ним, не осталось и следа. У тех, кто не был знаком с Беби Джен раньше, после первых же ее слов к горлу подступил комок.

— Мадемуазель Джен… Я хотел бы попросить вас сообщить суду все, что вы знаете по поводу калечения своих служащих, в которых обвиняется господин Грин-Вуд.

— Я могу рассказать вам только о том, что пережила сама, я имею в виду, что постараюсь объяснить вам, каково это лишиться головы и жить без нее.

— Именно этого мы от вас и ждем, — сказал судья.

— Хорошо, — вздохнула Беби Джен. — Чтобы человек лишился головы, совсем не обязательно применять силу, иногда достаточно и морального насилия. Я расскажу вам, как лишилась головы, когда мне было тринадцать лет… Мой отец был очень суровый человек, невероятно требовательный к самому себе. Он обладал удивительной силой воли и энергией, которую, между тем, всю отдавал работе, и мы видели его довольно редко. Он работал в многонациональной компании в отделе связей с общественностью. Часто в выходные дни, когда он бывал дома, ему удавалось одним взглядом, движением плеч, нескрываемым раздражением или сжатыми в кулаки руками прекратить любую нашу с мамой ссору, но он ни разу не поднимал на нас руку, ни разу до того дня. У него были неприятности на работе — позднее я узнала о том, что от него хотели избавиться и оказывали определенное давление. В тот вечер я и мой брат, мы стали спорить с ним, он нам запрещал куда-то идти… Мне было тринадцать лет, наверное, впервые в своей жизни я попыталась воспротивиться отцовской воле; громко закричав, он сильно ударил кулаком по столу. Отец был просто в ярости. Он стал брать тарелки и кидать их об пол, мы говорили ему, что он сошел с ума, что он ведет себя глупо, тогда он двинулся к нам и начал наносить удары направо и налево. Моя мать громко кричала. Конечно, отец не бил нас очень сильно, и уже через две минуты все закончилось. На мне не осталось ни следов от ударов, ни синяков, но вечером, ложась спать, я почувствовала, что мой привычный мир рухнул, а неделю спустя, когда я принимала ванну, моя голова отделилась от тела и медленно погрузилась в теплую и пенистую воду… Меня это не удивило. Скорее, учитывая мое психологическое состояние, я была поражена тем, что вслед за головой не отвалились и другие части тела.

Я рассказываю вам все это не для того, чтобы вы меня жалели, а чтобы вы лучше меня поняли. Не удары отца явились причиной моего обезглавливания. А осознание того, что отныне я стану опасаться человека, с которым говорю. Смотря на чужие руки, я все время буду настороже, страшась резких выпадов, внезапных взмахов, слушая кого-то, я всегда буду готова к резким словам, даже к оскорблениям. Глядя на них, я не смогу отделаться от мыслей об этом непонятном мне стремлении непременно унизить другого, подчинить его себе, раздавить…

30

Перед вторым и последним днем заседания служащие были полностью уверены в своем успехе. Каждый знал, что защита страдает отсутствием новых идей, да и судья, по-видимому, находится на их стороне. Утром зал заседания наполнился людьми еще до того, как пришли судейские. Стюп, словно футболист, блистательно отыгравший первую половину матча, вторую половину проводил среди зрителей и время от времени оборачивался к залу, высматривая возможных журналистов.

После того как адвокат защиты зачитал доклад о реорганизации, которая произошла в компании (служащие обнаружили, что дирекция ничего не делала случайно), потом еще раз ознакомил суд с деятельностью компании, представил счета, финансовые отчеты, а в заключение уточнил намеченные направления развития, с длинной речью выступил профессор Родж. Он сообщил много полезных вещей, но — наверное, в этом был главный недостаток этого специалиста — не сказал суду главного, то есть того, может или нет утрата головы представлять собой опасность. В самом деле, Родж слишком любил всех безголовых, своих пациентов, чтобы считать их ущербными по сравнению с другими.

Вслед за профессором Роджем для дачи показаний был вызван Конс. Судья сперва удивился было, как странно ходит и двигается молодой человек, но, вздохнув, напомнил себе, что именно этот служащий и пытался покончить с собой.

— Как вы можете объяснить свой поступок? — задал судья первый вопрос.

Конс слегка наклонил вперед свое негнущееся тело и ответил.

— Я считал это единственным выходом из положения. Прежде всего, потому, что не был убежден, то есть, я хочу сказать, не понимал, кто прав, кто виноват во всей этой истории… Я чувствовал себя неспособным пойти к Грин-Вуду и высказать ему в лицо все, что я думаю… И потом в компании «то, что думает какой-то там служащий», не имеет никакого значения, я догадывался — Грин-Вуд поднимет меня на смех…

— Почему вы чувствовали необходимость высказать свое мнение?

— Просто несколько месяцев подряд мне было очень плохо. Моя жизнь целиком состояла из разочарований, предательств, мне постоянно приходилось идти на сделки с собственной совестью. Когда Грин-Вуд продал склад, ни слова не сказав кладовщикам, я почувствовал свою причастность к этому… В конце концов, я же был членом команды, которая так грубо от них избавлялась — вышвыривала как паршивых псов! А с этими людьми я бок о бок работал каждый божий день.

Долгое время я спрашивал себя, не стоит ли мне уволиться, но это было бы слишком нелепым, слишком романтическим поступком. Теперь я думаю, именно так мне и следовало поступить. Сделать это сразу же, чтобы потом не жалеть, проявить солидарность с работниками склада и одновременно остаться в согласии с самим собой… В те дни я даже мечтал взять рупор и пойти сражаться за них. Я представлял себе, как обращаюсь к Грин-Вуду с требованиями. Иногда у себя дома, замечтавшись, я во весь голос обращался к нему, словно он был рядом, излагал ему свою точку зрения, свою веру в некие вечные общечеловеческие ценности… Я говорил: «Не кажется ли вам, что никто не имеет права считать себя человеком, поступив так, как поступили вы…» Оставаясь один, какие только пышные фразы я не произносил, но перед Грин-Вудом я молчал.

— Почему?

— Я мог бы сказать, что из трусости, но это была бы не вся правда. Одной только трусостью нельзя объяснить мое поведение. Я думаю, что мое положение служащего, который занимает промежуточное место между руководством и рабочими, позволяло мне видеть все, что происходит в обоих лагерях, и, к несчастью для меня, понимать, все то, что там происходит… Если бы я появился в компании чуть позже, я бы не столь часто соприкасался в работе со складом и никогда бы не понял причин обозленности кладовщиков, равно как и их требований… В конце концов я бы стал одним из руководителей компании. Но мое частое присутствие на складе все усложнило. Надо сказать, господин судья, что у меня изначально была психология управляющего: и если бы я случайно оказался на месте Грин-Вуда, я бы, наверное, действовал так же, как и он. Я окончил торговое училище, в котором мир компании изучался с точки зрения руководителей… Не исполнителей. Вот почему еще я молчал. Я подозревал, что продажа склада — решение не лично Грин-Вуда, а еще более высокого начальства. Много раз я размышлял над тем, что делал бы на месте Грин-Вуда; может, больше бы разговаривал с подчиненными, пытался бы что-то объяснить, хотя, конечно, некоторые поступки делают всякие дальнейшие разговоры бессмысленными…

Если бы я все-таки решился высказать все Грин-Вуду, наверное, я бы стал говорить не о нем, а об иерархической структуре компании. Всем понятно, что выше всех находятся акционеры, и именно за ними остается последнее слово. Этих акционеров интересует только одно: как повыгоднее перепродать свои акции, и совершенно естественно, что они очень ценят таких людей, как Грин-Вуд, которые способны глазом не моргнув избавиться от не приносящего доход склада и заменить его предприятием сферы обслуживания. Если бы я решился поговорить с Грин-Вудом, к концу разговора мы бы, наверное, пришли к общефилософским вопросам. Мне случалось смотреть на него и шептать себе под нос: в кого ты такой уродился? Ты же человек, как и все мы, и когда-нибудь ты умрешь, разве не так? Но почему ты не интересуешься ничем, кроме прибыли, которую приносит твой отдел? Почему, вместо того, чтобы изображать из себя позитивно настроенного и раскованного парня, ты не можешь нормально, по-человечески общаться со мной, с другими служащими, с кладовщиками? Вы понимаете, господин судья, во мне столкнулись довольно противоречивые чувства… А потом еще много раз мне приходилось идти на сделку с собственной совестью.

— Что вы имеете в виду?

— Я был вынужден лгать и походить на тех, кого ненавидел за то, что они поступали не как порядочные люди. Я улыбался, как они, старался казаться всегда активным и оптимистично смотрящим на жизнь… Но все духовные ценности, в которые я раньше верил и которым следовал, я терял их одну за другой. И не только честность, верность, искренность, но и мужество, ведь я в самом деле не пытался отреагировать на то, что происходило вокруг, а смотрел и молчал. За время работы в компании я сильно изменился, и не в лучшую сторону. Тот «чистый человек», которым я когда-то считал себя, постепенно превратился в последнего труса и подлеца… Кроме того, моя личная жизнь была не в порядке, я больше не любил свою подругу, я стал ей лгать, мной все чаще овладевали мрачные мысли.

— Не появлялась ли у вас, хотя бы на мгновение, мысль кого-то убить?

— Скорее нет, чем да… Покупая револьвер, я знал, что выстрелю из него только в себя… Именно отсутствие в компании уважения к человеческим жизням и было причиной моего несчастья, так что убить человека я просто не мог… Хотя, конечно, в душе я действительно желал смерти некоторым людям… Но все же убийство Грин-Вуда означало бы мое окончательное падение… Я решил покончить с собой, а тем самым искупить свою вину и забыть обо всем… Да, я хотел бы забыть то, каким человеком я был. И никогда не вспоминать снова…

После этих слов наступила тишина. Все в зале не отрываясь смотрели на Конса. Было слышно даже, как кто-то сглатывает слюну. Вся сложность любого суда, даже третейского, заключается в постоянном балансировании между рассудком и эмоциями; и для того, чтобы выносить справедливые приговоры, необходимо не поддаваться ни тому ни другому. Было только десять утра, но зрители, на глазах которых молодой человек с металлическим телом, обтянутым латексом, занял свое место, поняли, что несмотря на заурядность обстановки да и в общем-то самого процесса, в этом зале произошло, происходит и еще произойдет нечто важное.

Тем временем наступил момент высказаться защите; мэтр Лоребран поднялся с места и, пользуясь всеобщим смятением чувств, изложил свою точку зрения на рассматриваемое дело.

31

— Господин судья, — начал мэтр Лоребран, — уже второй день нам приходится выслушивать душевные излияния людей, которых я поддержал бы, если бы не был удивлен и даже шокирован той предвзятостью, что сквозит в их речах. Иногда складывается впечатление, что закона больше не существует, что судебные правила, которые в течение стольких лет разрабатывались и утверждались законодателями, с пренебрежением попраны. Складывается впечатление, что мы находимся не в зале суда, а словно в некой пристройке к компании, и вся злоба, вся ненависть и все жалобы служащих выливаются на нас, и никто уже не вспоминает о правосудии. Мы всего лишь куклы, господин судья, марионетки, мы предоставили служащим компании возможность поговорить, вот и все.

Я признаю правомерной их озлобленность, она вполне законна на любом предприятии, особенно когда проводится его модернизация, и как моральная, так и финансовая устойчивость служащих зачастую оказываются под угрозой. Я признаю правомерным страх служащих. Как признаю правомерным и их желание отомстить начальству.

Кроме того, я ни в кой мере не оспариваю чистосердечность их свидетельств. Я верю в их честность, которая позволяет нам признать тот факт, что проблема, стоящая перед нами, выходит за рамки конкретной компании и касается нас всех….

Я возражаю лишь против непонятного стремления возложить всю ответственность за сложившуюся ситуацию на одного человека, в данном случае на господина Грин-Вуда. Я сожалею, что показания служащих не преследуют куда более благородную цель, не поднимают того вопроса, который им следовало бы поднять. Я сожалею, дамы и господа, что обвинение направлено на одного человека, тогда как спрашивать следовало бы со всех. Господин Конс указал нам правильный путь; его рассуждения, хаотичные и полные противоречий, довольно темные и неопределенные, равно как и его решение обратить оружие против себя самого, показывают нам всю невозможность четко и однозначно ответить на главный для нас вопрос. Посмотрите, дамы и господа, господин Конс ни слова не проронил о том, что во всех несчастьях повинен его начальник, к тому же, будь он в этом уверен, он направил бы свой револьвер именно на Грин-Вуда, а не на себя самого!

А кто тогда виноват, спросите вы. Но господин Конс сам назвал нам виновных: это акционеры компании. Вероятно, это так, но если вы будете последовательны, если мы все будем последовательны, то придется назвать и кое-кого еще, например потребителей, тех, кто «приводит в действие закон конкуренции», тех, кто предпочитает один товар другому, кто, всего-навсего делая покупки, может вызвать чье-то увольнение или нанять кого-то на работу. А ведь это я… Это и вы, господин судья. Это и вы, и вы, и вы, мадам, тоже… И ни для кого это не секрет. Все мы являемся потребителями, а значит, все мы виновны, и наша общая причастность к данному делу является неоспоримым фактом, реальностью, которую, впрочем, ни один из нас не хочет признавать, отвергает, скрывает ее, слишком уж неприятно об этом думать…

Обвиняя моего клиента, понимаете ли вы, что тем самым предполагаете за ним такую свободу действий, такие полномочия, которые совершенно невообразимы при занимаемой им должности?

Когда человек посылает себе пулю в сердце, разве мы говорим, что в этом виновата его рука? Нет, мы ищем причины в голове. Так и здесь, дамы и господа, нам нужно бы искать виновного гораздо выше… Но если даже там именно головы-то и не оказывается, поскольку этой головой является все общество в целом, и когда это общество калечит само себя, я понимаю отчаяние господина Конса и нахожу его поступок вполне соответствующим серьезности проблемы.

На самом деле я не только признаю правомерной тревогу господина Конса, но и понимаю ее. Я понимаю, что его поддерживают коллеги, я понимаю их беспокойство, их солидарность с ним, и в конечном счете все это должно понравиться их руководству. Господин Фиссон, директор по персоналу, должен только радоваться, что сотрудники компании повели себя столь человечно, и я питаю глубокую надежду, что завтра, чем бы ни окончился суд, все служащие снова примутся за работу, помирятся, сплотятся еще крепче, чтобы сообща противостоять трудностям, которых еще будет немало.

Против чего я протестую — причем протестую решительно и без тени сомнения, — так это против той связи, которую хотят установить между ситуацией в компании и господином Грин-Вудом. Господин судья, я не принимаю этих обвинений, потому что не существует ни одного доказательства вины моего клиента. Тут прозвучали слова об обезглавливании… Хорошо, но кто-нибудь видел хоть какое-то подобие эшафота, нож, пилу или любой другой режущий предмет? Слышали ли вы об отпечатках пальцев, ясно говорящих о вине господина Грин-Вуда, о следах его ног или рук? В кабинете Грин-Вуда проводился обыск, но обнаружена ли хоть одна записка, в которой выражается идея лишить всех служащих компании головы? Нет. Во время обыска в кабинете господина Фиссона разве были найдены компрометирующие его документы, приказы? Опять-таки нет. Перед нами выступило довольно большое количество людей, и каждый говорил о многих вещах, но упоминал ли кто-нибудь о физическом насилии со стороны господина Грин-Вуда по отношению к служащим? Еще раз нет. И даже если бы какой-то один служащий осмелился утверждать обратное, то ему бы просто не поверили. Да ни один человек не поверил бы в подобную невероятную историю. Как! Чтобы директор с безупречным послужным списком ввязался в столь глупое подсудное дело? Вздор!

Господин Стюп, вы сами говорили мне: «Будьте разумны». Теперь пришла моя очередь сказать это вам: «Будьте разумны, будьте последовательны». Зачем господину Грин-Вуду было терять столько времени и денег, если его основной целью, напротив, всегда являлась экономия этих самых времени и денег?

Не может идти речь и о психологическом давлении: нет ни одного указания на этот факт, и с этим согласны все свидетели. Господин Грин-Вуд всегда был благожелательно настроенным и энергичным. Да, я слышал, как здесь говорили о «наигранной доброжелательности» моего клиента, о его «притворстве», но здесь мы сталкиваемся со сферой чувств человека, о которой едва ли могут судить посторонние люди. Я хочу вас спросить: что такое эта «наигранная доброжелательность»? Разве она ставит под сомнение существование души у моего клиента? Неужели вы действительно считаете, что у него нет души? Что он не думает, не чувствует? Неужели вы действительно полагаете, что Грин-Вуд с равнодушием относится и к этому процессу, и ко всем обвинения, он, который тоже, между прочим, когда-то лишился головы?

Переводил ли он служащих в другие филиалы? Да. Проводил ли он в отделе изменения? Да. Старался ли принести компании как можно больший доход? Да. Но прибегал ли он для этого к насилию? Нет. Мне известны примеры того, когда «перевод на другое место работы» совершался с непонятной жестокостью: в этом зале перед судом представали гораздо более своевольные директора предприятий, которые своими действиями преступали закон. Но можно ли говорить об этом в данном случае? Нет и еще раз нет.

Следовательно, господин судья, я требую для своего клиента прекращения дела за отсутствием состава преступления. Ведь если признать господина Грин-Вуда виновным в преступлении, совершенном им мысленно, то это будет означать, что никакого закона больше нет, а правосудие, я не побоюсь этого сказать, превратилось в фарс.

Мэтр Лоребран окинул взглядом собравшихся в зале людей так, словно от этого зависел исход процесса, потом не спеша вернулся на свое место. Суду пришлось еще кое-что прояснить, затем суд удалился на совещание, которое продлилось около четверти часа, и наконец, судья бесстрастным, монотонным голосом зачитал приговор: прекращение дела за отсутствием состава преступления.

Спустя какое-то время те несколько кафе, что располагались поблизости от здания суда, заняли адвокаты, снова ставшие обычными потребителями. После объявления приговора зал опустел в считаные минуты, но еще в течение часа, до того момента, как появился первый человек, приглашенный на следующее заседание, в воздухе чувствовалось легкое колебание. Даже стулья, казалось, были удивлены тем, что мужчины и женщины, выступавшие с обеих сторон, так яро старались уверить друг друга в своей правде, обменивались высокими идеями, и все это было напрасно.

32

После вынесения приговора работникам компании предстояло возвращаться к работе. В течение нескольких месяцев многие из них так надеялись на свою победу, а некоторые даже в ней и не сомневались. Они представляли себе, как ими наконец-то снова будут управлять люди с головами, пускай даже и сумасброды; они хотели, как раньше, собираться вокруг автомата с кофе и перемывать друг другу косточки. Многие считали, что за судом последует обратная покупка склада, а значит, вновь они увидят Стюпа и Балама, которые, возможно, пересадят себе новые головы, а вместе с тем вернут себе способность радоваться жизни, преимущества заводского комитета и свою прежнюю зарплату. Кое-кто даже считал вероятным возвращение в компанию Бедоша, словно ушедшего было в отставку старого генерала, внезапно возвращенного в армию. Но они обманулись. Все те, кто присоединился к группе, подавшей жалобу на Грин-Вуда, и еще имел голову на плечах, поставили, как оказалось, не на ту лошадку и теперь безропотно ждали наказания.

В компании воцарилась гнетущая тишина — из-за страха перед возможными ответными мерами со стороны начальства, но еще более из-за того, что служащие беспокоились за свое будущее. Надежд на справедливость больше не оставалось, ведь суд постановил, что не было никакого «обезглавливания» ни уж тем более виновных в нем лиц, так, может быть, служащим все только показалось? По крайней мере не была ли реакция с их стороны преувеличенной, не соответствующей ситуации? И вообще, шла ли речь о настоящей человеческой драме? Никто не мог ответить на данные вопросы. Быть может, когда человек лишается головы, он всего лишь проходит некий этап в своей жизни, прежде всего в психологическом плане. Некоторые по-прежнему пытались что-то доказать, много разговаривали, но это был просто их способ переживать напряженный момент, избавиться от боли, которая засела в голове, от которой компания собиралась их избавить.

Но всякий страх скоро исчез, и ситуация коренным образом изменилась. Равье, например, теперь поглядывал на Бобе и Беби Джен с легкой завистью. «Да буду ли я в самом деле несчастным, если лишусь головы? — спрашивал он себя. И бормотал в ответ: — Не так уж это и очевидно».

Равье стал часто задумываться, устремляя взгляд куда-то вдаль, и вот однажды, благодаря тому, что он все время задавал себе одни и те же вопросы и встречал людей, которые, хотя и не имели головы, но отнюдь не казались грустнее его, он принял решение. Он никому в этом не признавался, но сильное желание сделаться похожим на большинство служащих компании резко изменило его поведение. После единолично принятого решения Равье почувствовал, что его дух словно окреп. И многие заметили это по тому, как он теперь работал, с каким дерзким видом выслушивал Уарнера и отвечал ему. Равье стал вести себя надменно, самоуверенно. И его поведение не могло не удивлять коллег. Почему вдруг у этого скромного служащего с бородкой, которая столь хорошо скрывала и защищала его от начальников, так поздно проявились подобные черты характера? За ответом далеко ходить было не надо: просто Равье хотел в свою очередь стать безголовым. И постоянно думая об этом, он потерял терпение. Если бы для того, чтобы лишиться головы, требовалось отправиться к директору по персоналу, он бы тотчас же сделал это.

Мир безголовых людей притягивал к себе не только Равье, но и многих других. Ведь, кроме того, что речь шла об очевидной моде, потеря головы непременно приводила к иному восприятию людей и событий.

После долгих лет, проведенных в компании, каждый мечтал лишь о спокойствии. Почувствовать себя защищенным — такова была цель любого работника, который за время службы успел столкнуться с массой ощущений, таких как страх, злоба, зависть… То, что какая-то ваша часть стала бы однажды невидимой, имело свои выгоды в том смысле, что окружающие люди больше не преследовали бы вас своими придирками, поскольку видели бы в вас всего лишь невзрачное, постороннее тело, неотличимое от ему подобных.

Странным образом судебный процесс послужил рекламой жизни без головы, и персонал компании уже готовился чуть ли не к массовому обезглавливанию. Никто больше и не заикался об обращении в суд. Сам вопрос «иметь голову или нет» устарел, все было давно решено, так что никто и не думал защищать право, которое когда-то казалось таким естественным. Финансовая сторона вопроса тоже исподволь влияла на укрепление новых умонастроений. Компания продолжала приносить прибыль, и если это не объясняло всего, то по крайней мере явно способствовало тому, что служащие смирились со своим положением. Стремление к материальному благополучию, наверное, и было главной причиной всеобщего согласия, причиной незримой, но объективной, не божественной, но рациональной и вполне логичной, от этого было только хуже.

Не тая на Конса зла, администрация компании решила снова взять его на работу. Хотя из-за того, что именно его поступок посеял смуту среди служащих, именно в нем воплотился бунтарский дух, враждебный нормальной деятельности компании, казалось, стоило ожидать, что с ним навсегда распрощаются. Но нет, директор пригласил Конса на встречу.

В тот день молодой человек с искусственным телом шел не спеша по коридорам дирекции. С течением времени его походка стала сильно напоминать движения робота, какой-то клиент, которого Конс встретил по пути к Фиссону и который уже имел дело с безголовыми людьми, с любопытством проводил его взглядом. Да и сам директор по персоналу был весьма заинтригован тем, как Конс садится: именно в такие непростые моменты, когда молодому человеку приходилось изменять положение тела, его собранному протезистом телу страшно не хватало естественности.

Фиссон и Конс взглянули друг другу в глаза, как два противника после сражения. Им нужно было откровенно поговорить, подвести итог прежним отношениям, поэтому каждый постарался на время забыть о личной точке зрения, чтобы прийти к общей. Впрочем, собеседники — стоит отметить, что у обоих голова еще была на плечах, — ограничились скупыми замечаниями, вроде «такова жизнь» или «не стоит ни о чем сожалеть», обмениваясь при этом понимающими взглядами. Они испытывали взаимную симпатию и уважение.

Конс вкратце рассказал о том, что ему пришлось пережить. Он вел себя с удивительной непринужденностью. Физический недостаток и пережитые им страдания наделяли его некой харизмой и таинственностью. Время от времени Конс посматривал на свои резиновые руки, после чего его взгляд возвращался к Фиссону. Конс был всего лишь служащим, временно не работавшим в связи с тяжелой болезнью, но почему-то вовсе не чувствовал себя подчиненным. Любые социальные и иерархические различия, казалось, бесследно исчезли.

Директор по персоналу знал, что переживает один из тех самых значительных моментов в карьере, когда служащие делятся самым сокровенным, и важно с умом распорядиться этим неожиданным «богатством». Фиссон долго обсуждал с Грин-Вудом, как им поступить с Консом, и теперь собирался объявить о подарке, который они решили сделать ему, — о повышении…

— Мы считаем, что ваше поведение доказывает вашу способность к принятию ответственных решений и свидетельствует о вашем хладнокровии. Поэтому мы хотели бы вам предложить — на первое время, разумеется, — место заместителя Уарнера с тем, чтобы впоследствии стать полноценным управленцем…

Конс остался невозмутим, словно был готов к такому повороту событий. Он задумался и несколько секунд ничего не отвечал. Действительно, забавно получалось, ведь, если не считать недавно пережитой черной полосы жизни, в конечном счете он легко добился всего, о чем когда-то мечтал. Конс вспомнил прошлое и, в частности, то время, когда он только появился в компании, тех людей, с которыми тогда познакомился. Вспомнил он и о Тане, своей бывшей подруге.

33

Прошел год. За это время большинство служащих компании лишилось голов. Но вопреки тому, что можно было бы подумать, желания работать у них лишь прибавилось. Ведь вместе с головой служащие избавились от гордости, высокомерия, всех своих особенностей и «исключительностей». Очевидно, что ранее присущая им склонность критиковать начальство и защищать свои права тормозила работу как отдельных людей, так и всего коллектива в целом. Раньше любой человек в компании тратил силы на то, чтобы выделиться среди коллег, чем только навлекал на себя неприятности. Когда же служащие перестали быть поглощены самими собой, их повседневная жизнь стала гармоничнее и спокойнее.

Служащий составлял теперь с компанией как бы единое целое; он жертвовал собой ради общей цели — не делая из жертвы трагедию, — ибо в составе сплоченного коллектива «возносился к вершинам успеха». Всеобщая потеря индивидуальности лишь повысила, причем необычайно резко, доходность компании. Перерывы на кофе еще более сократились (служащие больше не пытались выяснять, кто чем должен заниматься, охотно проводили все этапы работы с одним клиентом, не цепляясь за какой-то ограниченный круг обязанностей) — именно на этом и базировалась рентабельность. Сочетание всех этих импульсивных поступков — объясняемых обезличиванием — давало прекрасные результаты. Люди работали лучше, находилось все меньше поводов для жалоб. К тому же дирекция поступила необычайно умно: теперь уровень зарплаты напрямую зависел от общей прибыли компании, а значит, с любой точки зрения, служащие могли спокойно пожинать плоды своего самоотречения. Они словно попали в «добродетельный круг» и поняли, что сами создавали себе препятствия для нормальной работы. Осознав, какими они были когда-то, ужасаясь своей непокорности в прошлом, служащие начали ценить свое нынешнее положение.

В компанию даже вернулось что-то вроде старой доброй атмосферы. Безголовые люди могли отпустить шутку по поводу своих коллег, хотя обычно такое случалось лишь в конце долгого рабочего дня.

Конечно, не все понимали этот юмор, связанный с новыми умонастроениями в компании, но и предназначался он не для всех. Все те, у кого остался прежний взгляд на вещи, не могли долго продержаться в новых условиях и вынуждены были уходить. Товарищество, введение в курс дела новичков — эти понятия давно устарели. Люди отныне были не носителями знаний, а простыми исполнителями, которые слепо следовали тому, что было написано в рабочих инструкциях. Если уходил кто-то из старых сотрудников, никто больше не считал это катастрофой. Выживание компании больше не зависело единственно от занятых на нем людей, как часто бывало раньше, но скорее от искусства составлять инструкции и вовремя их обновлять.

Как было когда-то в случае с Остином, теперь в компании частенько встречались люди с довольно скудными специальными знаниями, которые, тем не менее, занимали ответственные посты. Это позволяло руководителям компании сохранять полный контроль не только над простыми служащими, но и над новыми административными работниками.

Бобе в один прекрасный день уволился, а все последнее время перед увольнением не без иронии повторял фразу: «Я устал от этих дурных голов». Что касается Равье, то он, наоборот, явил собой прекрасный пример адаптации к новым условиям, отринув всякую скованность. Он стал даже ходить быстрее, а уж послушав его — поборника идеи эффективности, никто бы не поверил, что он работал в компании еще до того, как туда пришли безголовые люди. Впрочем, в торговом отделе появилось множество новых сотрудников, которые окончательно подвели черту под эпохой Валаки; кроме того, изменился и внутренний вид компании: в офисах поставили новую мебель, настелили новые полы, перекрасили стены и даже фасад склада с его ужасающим входом. Если бы это увидела Меретт, она бы не смогла удержаться от улыбки: на какие же жертвы пришлось для этого пойти! Но Меретт уволилась сразу после судебного процесса, возвратив мужу привилегию никогда больше не притрагиваться к кастрюлям.

Конечно же, компания подписала договор о сотрудничестве с клиникой, специализирующейся на пересадках голов. Работы хватало. Большинство служащих, которые сохранили свои головы в банках с формалином, не захотели ими воспользоваться. Они знали по опыту других людей, каков будет результат: безжизненное, мертвенно-бледное, дряблое лицо. Разве оно сможет кому-нибудь понравиться? И какой смысл человеку красоваться с лицом, которое не соответствует его мыслям и чувствам?

Большой успех у служащих имел специальный зажим для протеза, названный «головной зажим», с которым можно было в любой момент отстегнуть голову с шеи, а потом надеть обратно. Но большинство тех, кто выбрал такой вид протеза, возможно, из уважения к коллегам, оставляли голову в гардеробе. Очень скоро по утрам мужчины и женщины — приехавшие на машинах или на общественном транспорте — стали снимать свои головы, как мотоциклисты снимают шлемы. Что касается «мозговых» протезов, то ими в основном пользовались руководящие работники.

Изменения, произошедшие в компании, не оставили равнодушными и покупателей. Сперва, правда, звучали жалобы. Некоторые клиенты, у которых были давние отношения со служащими, не смогли приспособиться к новым условиям и постепенно тоже были заменены своим руководством на новых людей. «Они очень серьезны» — так обычно характеризовали служащих компании покупатели. На складе люди без головы производили хорошее впечатление. В интересах клиента осуществлялась постоянная, четкая, безупречная работа. Ему больше не приходилось терпеть высокомерия прежних кладовщиков. Не было больше ни одного недружелюбного или слишком угодливого лица. Больше не появлялось ощущения, что над тобой издеваются. И наконец, было покончено с не слишком любезными секретаршами, встречавшими посетителей циничными улыбочками.

Наконец, еще одно преимущество заключалось в том, что между покупателем и продавцом отныне отсутствовала всякая человеческая связь. Как легко стало давать на подпись надлежащим образом оформленные заказы людям, которые никогда не смогут вас узнать. Составление бумаг, процедуры подписания документов — все происходило отныне по всем правилам искусства.

34

Конс, по-прежнему сидевший в кабинете директора по персоналу, почувствовал, как у него задрожали губы, потом, пристально взглянув на своего начальника, он ответил на его предложение отказом. «Нет, спасибо», — не слишком вежливо объявил он начальнику в лицо о своем отказе от повышения. Фиссон, впрочем, не подскочил от удивления, и даже на лице его ничего не отразилось, так как, по правде говоря, решение служащего не застало его врасплох. От этого упрямого молодого человека можно было ожидать чего угодно. Какое-то время мужчины сидели молча, затем Конс неожиданно высказал просьбу: он хочет стать кладовщиком.

— Как это кладовщиком? — переспросил Фиссон.

— Обыкновенно, — ответил Конс, — я хочу быть кладовщиком. И я прошу вас, если вы не против, распорядиться, чтобы меня наняли на работу на склад, выкупленный у нашей компании той другой фирмой…

Неделю спустя Конс явился на склад в рабочем комбинезоне и сразу же принялся за дело. К счастью, в свое время он научился управлять погрузчиком и, кроме того, был прекрасно знаком — ведь раньше частенько наблюдал за всем «со стороны» — с особенностями работы на складе. Что касается кладовщиков, то напряженный труд не позволял им уделить Консу какое-то особенное внимание. Они решили для себя, что причиной его появления в их среде стала его физическая неспособность работать среди торговых служащих. Объяснение это было неправдоподобным, совершенно парадоксальным, зато удовлетворяло абсолютно всех. Между Консом и работниками склада не могло быть открытых проявлений чувств, по крайней мере на словах. Таков уж был его способ общения со своими новыми коллегами. Он довольствовался тем, что просто был с ними, не объясняя причин, таким образом, его сердце — если можно говорить о сердце применительно к Консу — продолжало работать. Как и в то время, когда он был служащим торгового отдела, он молча разъезжал на погрузчике по складу.

Его искусственное тело быстро приспособилось к новому роду деятельности и легко доказало свою выносливость. Конс никогда не уставал. Он ходил по всему складу, носил товары или возил их на тележке, но в конце каждого рабочего дня — ведь лишь голова его была настоящей — он всегда бы мог, если бы Беби Джен не ждала его, чтобы вместе поехать домой, остаться еще на сверхурочную работу. Будь у Конса тело из плоти и крови, его новые обязанности показались бы ему, наверное, слишком тяжелыми и даже невыносимыми и он вмиг бы забыл про свои благородные помыслы. Но поскольку Конс совершенно не ощущал ни боли, ни чрезмерной усталости, так хорошо знакомой кладовщикам, очень скоро к нему стали обращаться всякий раз, когда требовалось сделать какую-то особо сложную работу. Конс только смеялся, если ему на ногу падал поддон с товарами или если он сам летел с трехметровой высоты, а потому он спокойно шел на риск там, где другие отступали.

Иногда, просыпаясь по утрам, Конс впадал в отчаяние: заново обнаруживать, что все тело ампутировано, что ты всего лишь голова, было мучительно; «на свежую голову» он понимал, насколько уязвим и слаб. Но в той же самой голове, которая заставляла его чувствовать себя несчастным, рождались и надежды, помогавшие верить в будущее. Один за другим элементы его истинной сущности выстраивались в стройную систему, наделявшую его внутренней силой. Беби Джен, которую он любил, его новое сильное тело, которым он научился в совершенстве управлять, наконец, и работа — а в особенности товарищи по складу — понемногу возвращали ему вкус к жизни.

Тайная симпатия, которую Конс питал к кладовщикам, основывалась на осознании им социальной несправедливости и тяжелых условий работы этих людей. Их мужественная энергичность, из-за которой многие служащие общались с ними у прилавка необычайно грубо и пренебрежительно, не имела себе равной. И Консу это было известно как никому другому. Он видел, когда они испытывали презрение к собеседнику, отмечал про себя вспышки их гнева, и при этом ясно видел, каким еще недавно был он сам. Конечно, случалось, что и его унижали. Но он не чувствовал теперь ни той особенной боли в животе, ни ярости, ни ненависти.

Стюп порой снова вел себя с Консом агрессивно и вызывающе, но такова была его природа: он словно боялся, что доброе согласие между всеми станет угрозой для его роли крикуна и задиры. Словно он хотел любой ценой помешать Консу составить о нем хорошее мнение. Другие кладовщики относились к бывшему служащему с презрением или равнодушием, впрочем, так же, как и друг к другу, что было следствием их постоянной усталости. Невозможно семь дней в неделю из года в год испытывать ко всем добрые чувства, тем более работая на складе.

Совершенно неизбежно Конс — «голова» среди множества тел — должен был стать неофициальным, теневым лидером, с которым считались все, даже Жуффю. Однако ни разу Конс не отдал ни одного приказания, ни разу не разнервничался, не вышел из себя; и без сомнения, во многом подобное необыкновенное поведение было связано с искусственностью его тела. Да, только с таким человеком, как он, складские работники имели шансы стать лучше.

Иногда Конс сталкивался с Грин-Вудом. Мужчины обменивались рукопожатием, и, что удивляло Конса, Грин-Вуд явно относился к нему с уважением.

После этих редких встреч, а также часто во второй половине дня, когда на складе было особенно жарко и взаимная ненависть уступала место чувству локтя, у Конса рождалось ощущение полной свободы. Никогда за всю свою жизнь он не чувствовал себя более свободным, чем в такие часы. Никогда раньше ему не казалось, что, несмотря на давящую атмосферу в компании, он может проводить в размышлениях так много времени. Порой Консу, всего лишь голове над грудой электроники и латекса, удавалось подняться над будничностью жизни, и мысль его устремлялась прочь от склада. И хотя внешний мир Конса походил на тюрьму, внутри него открывалась бесконечность, входа в которую не было никому.

Именно в этот момент, когда система уже начинала казаться незыблемой, а к служащим возвращался вкус к постоянству, в компании узнали, что Грин-Вуд уволен. Словно следуя некому ритуалу, он целый день провел запершись в своем кабинете, никого не принимая. На следующий день он появился перед всеми уже не такой уверенный в себе, как прежде, и даже стал медленнее ходить. Он здоровался с людьми, которым никогда бы не пожал руки в другом случае. Потом отправился на склад. Ему нужно было что-то там сделать? Или он пошел туда с единственной целью повидать Конса? Как бы то ни было, вскоре двое мужчин столкнулись лицом к лицу. Конс слез с погрузчика.

— Поздравляю, — сказал ему Грин-Вуд, — ты победил…

Глаза Конса широко открылись от удивления. Он с трудом верил своим глазам и ушам.

— Интересно, зачем ты мне это говоришь… — ответил он.

Над складом повисла мертвая тишина. Можно было подумать, что все остальные перестали работать.

— Беби Джен тебе ничего не сказала?

— А что она должна была мне сказать?

— Она была моей девушкой… И она бросила меня из-за тебя… Бросила ради головы… Головы, которая прикрепляется к телу на пружинках… В это невозможно поверить! Ведь ты даже не получил повышения, тебя отправили на склад… Да где же это видано… И у вас к тому же все отлично…

— Так это ты был с Беби Джен?

— А ты как думал?..

Конс вспомнил об одном своем продолжительном разговоре с Беби Джен, разговоре, к которому они, конечно, никогда больше не возвращались. Тогда ему было очень больно, что она ушла от ответа, но позднее, благодаря таинственности ее прошлого, он полюбил ее еще сильнее.

— А ты не спрашивал себя почему? Я хочу сказать, ты не задавался вопросом, почему она тебя оставила?

— Замолчи! Мне не нужны твои проповеди, твои нравоучения, твоя паршивая любезность… Таких людей, как ты, ударишь по одной щеке, а они в ответ норовят подставить другую, так вот, мне все это смешно…

— Я думаю, что между «такими людьми, как я» и «такими людьми, как ты» диалог в принципе невозможен, — ответил Конс. — Тебе наплевать на других, тебе бы лишь над кем-нибудь поиздеваться. Твоя жизнь основана на психологическом убийстве: и за твоей спиной гора трупов… Ответь мне только на один вопрос… Скажи, есть ли в твоей жизни хоть какой-то смысл?

Вместо ответа на вопрос Грин-Вуд со всего размаха ударил Конса по щеке. Тот, негромко вскрикнув, отступил на несколько шагов. Боль, которую он испытывал, казалась обратно пропорциональной площади поверхности настоящей кожи, которая у него еще оставалась. Силы, однако, тотчас вернулись к Консу, и хотя он все еще немного дрожал (нервные окончание его головы безостановочно передавали импульсы во все суставы механического тела), он набросился на уволенного директора и прижал его к погрузчику. Избивая Грин-Вуда, Конс кричал:

— ДА ПОНИМАЕШЬ ЛИ ТЫ, СКОЛЬКО ЗЛА ТЫ НАМ ПРИЧИНИЛ?

Быстрый и неожиданный ответный удар позволил Грин-Вуду перехватить инициативу в этом взаимном допросе:

— НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТАКОЙ ЖАЛКИЙ ТИП, ТАКОЕ УНЫЛОЕ НИЧТОЖЕСТВО, КАК ТЫ, МОЖЕТ МЕНЯ УЧИТЬ?

Обмен ударами был вполне на уровне обмена репликами, пока после одной роковой оплеухи разбитая голова Конса не слетела с шеи, и, прокатившись по земле, не замерла без движения. Голова застряла между погрузчиком и стеной и не могла даже пошевельнуться.

Конс не потерял сознания и теперь смотрел, как к нему приближается, Грин-Вуд. Тот волочил за собой железный брус. Его тень все увеличивалась в размерах. Конечно, жаль было умереть вот так, после стольких испытаний. Губы Конса прошептали несколько слов, несколько имен, и одним среди них было имя Беби Джен.

Грин-Вуд в свою очередь приготовился расплющить беззащитную голову. Размахнулся. Произнес напоследок два слова — «сукин сын», которые вышли у него прямо из сердца. Потом раздался сильный шум: основательно нагруженный товарами поддон рухнул на Грин-Вуда, тем самым полностью его обезвредив.

Наступила такая тишина, что было слышно, как оседает поднятая пыль. Конс долго не мог прийти в себя от грохота упавшего поддона. Но спустя некоторое время появились Стюп и Балам. Не говоря ни слова, они подобрали голову Конса и поместили ее обратно на слегка поломанное тело. Кладовщики вытерли кровь, которая стекала по лицу молодого человека, потом помогли ему встать и отряхнули его запачкавшийся комбинезон.

— Может, пойдем кофе выпьем, — предложил Стюп.

— Почему бы и нет, — согласился Конс.

И трое мужчин небрежной походкой удалились. Никто из них, казалось, не думал ни о том, что произошло сейчас на складе, ни о том, какие последствия это могло за собой повлечь. Одним несчастным случаем больше, одним меньше — какая разница?..

Content

Жан Грегор
Безголовые