Бернхард ХЕННЕН

Битва королей. Огонь эльфов

Мелике и Паскалю, моим звездам альвов

Все оковы мнений для меня разбиты; мне ведомы лишь оковы необходимости.

Жан-Жак Руссо (1712–1778)

Книга первая

ИГРОК

Последняя граница

Этой ночью должны были прийти тролли, так говорили. Мастер меча эльфийской королевы низко пригнулся к гриве своего жеребца и безжалостно гнал его вперед. До замка оставалось еще много миль пути.

Ничто не могло сдержать троллей в их жестокой ярости. Они бушевали с тех пор, как вернулись в Альвенмарк. Три кровавые победы вырвали у эльфов и их союзников эти неотесанные чудовища. Бранбарт, их король, поклялся убить Эмерелль, правительницу Альвенмарка, и изготовить из ее черепа пиршественную чашу для мета.

Всадник предавался мрачным мыслям. Все оставили Эмерелль. И королева предвидела такой финал. В эту ночь придет конец правлению эльфов. Но, по крайней мере, мастер меча будет рядом со своей повелительницей! Там, где в лихую для Альвенмарка годину его место. Оставалось надеяться, что он не опоздает!

Олловейн поднял взгляд. Дорога спускалась в просторную долину и змеилась вдоль сверкающей серебром ленты ручья. Мрачные ивы без вершин обрамляли берега; словно крупные жемчужины, сверкали в лунном свете белые почки на ровных молодых ветвях.

Луна блестела в небе, похожая на огромный щит кованого серебра. Ее свет придавал теплой ночи жутковатую прелесть. Легкий бриз касался склона холма, швыряя эльфу в лицо лепестки цветов. Посреди широкой долины высился замок королевы. Его сверкающие белизной башни, казалось, достигали небес. Темная скала, на которой был возведен замок, терялась в бархатной синеве ночи, и создавалось впечатление, будто крепость парит над землей. Народ эльфов возводил эти стены на протяжении нескольких столетий. Несмотря на то что архитекторы предусмотрели многочисленные бастионы с мерлонами, эспланады, башни с машикулями, никто не предполагал, что все это когда-либо будет использоваться по прямому назначению, что твердыня будет атакована, да и строили ее не для того, чтобы противостоять натиску врага на Сердце Страны. Она должна была стать воплощением совершенства.

Олловейн видел замок уже сотни раз, но это грандиозное зрелище неизменно трогало его до глубины души. Подобное чувство в нем могла пробудить лишь музыка — меланхолическая песня флейты или тихий голос струн арфы, — боль, которую невозможно передать словами, сладкая и пронизывающая.

Ни один горн не возвестил о прибытии всадника. Масляные лампы, чье золотистое сияние обычно разгоняло тьму на пути к вратам замка, не горели. Гулкий цокот подков под аркой ворот стал единственным звуком, приветствовавшим мастера меча.

Стражи покинули посты. Их копья были прислонены к стене. На возвышении стоял столик для игры в фальрах. Очевидно, партия была прервана. Олловейну было достаточно одного-единственного взгляда, чтобы понять: на брошенном посту дела плохи. Королева была окружена в замке, ее воины — рассеяны.

Танцующий Клинок направил коня в просторный двор и вверх по мраморным ступенькам. Эльфу казалось, что он буквально чувствует, как беда сгущается над замком. Он помчался вдоль колоннады. Тяжелые, подкованные железом копыта его боевого коня высекали каменную крошку из дорогой напольной мозаики. Нужно найти Эмерелль. Она не покинула замок, в этом Олловейн был уверен.

Тяжелые бронзовые врата в конце коридора, всегда открывавшиеся словно по мановению невидимой руки, остались закрыты. Они были настолько велики, что даже великану не пришлось бы склонять голову, пожелай он войти. Створы были украшены искусно выгравированными картинами на исторические темы: как альвы доверили свой мир эльфам, своим младшим детям, прежде чем исчезнуть навсегда. Эти изображения были предупреждением всем, кто входил в тронный зал. Каждый должен видеть, кому предначертано править Альвенмарком. Но троллям на это наплевать.

Олловейн спрыгнул с коня. Толкнул створу, и та распахнулась. Бронза ударила о стену, густой звук, похожий на удар гонга, разнесся по брошенному замку.

Конь мастера меча испуганно заржал и, пританцовывая, отскочил от порога.

Зал знамен наполнял призрачный свет. Стены были скрыты в полутьме, и казалось, что помещение безгранично.

С изящных кронштейнов, которые, изгибаясь, выступали словно из ниоткуда, ниспадали роскошные шелковые знамена с гербами княжеств Альвенмарка: русалка Альвемера, серебряная звезда Карандамона, пурпурная роза на черном фоне, избранная в качестве эмблемы Алатайей из Ланголлиона, и все прочие гордые гербы владык, которые сегодня блистали отсутствием в замке королевы Эмерелль.

Почти бегом пересек Олловейн помещение и толкнул следующие бронзовые створы ворот. В помещении, открывшемся перед ним, сверкал брызгами большой фонтан. Среди струй мраморные воины отчаянно сражались против солнечного дракона. Одной из воительниц в той битве была Эмерелль; тогда еще ее чело не украшала Лебединая диадема. Сцена изображала мгновение, когда Фальрах принес себя в жертву и встретил смертоносный удар, который должен был погубить эльфийку.

Олловейна при виде фонтана пронзила дрожь. Каменные статуи казались удивительно живыми, и создавалось впечатление, будто сражение вот-вот продолжится, грянет грохот битвы. «Где же вы, былые герои? — с горечью спросил себя Танцующий Клинок. — Неужели все ушли в лунный свет?»

Эльф почти достиг ворот в тронный зал, когда свет в просторном помещении изменился, потускнел. Внезапно показалось, что пол содрогнулся. На какой-то миг стали видны стены. Умолк плеск воды.

Мастер меча распахнул створки ворот. Тронный зал представлял собой обширное круглое помещение, стены которого были скрыты каскадами низвергающейся воды. Вместо свода над головой Олловейна простиралось ясное звездное небо. Напротив входа возвышался подиум: семь ступеней вели к трону Альвенмарка, деревянному креслу, инкрустированному мрамором и ониксом, с изображениями переплетенных змей. Рядом с троном стояла Эмерелль, королева эльфов. Невысокая, хрупкого телосложения, но от нее исходила такая сила, перед которой отступали даже драконы. Она стояла прямо, но не казалась напряженной. Подбородок был упрямо устремлен вперед, взгляд направлен в центр зала. Скупым жестом владычица велела мастеру меча подойти.

Пол тронного зала украшала мозаика. Как продолжение мотивов декора трона, на ней были изображены семь змей, которые, переплетаясь, боролись друг с другом. Кроме мрамора и оникса мастера использовали здесь бледно-зеленый жадеит, яркий лазурит, пурпурно-красный порфир, солнечный янтарь и серебристо-седой гранит. Веками, сколько стоял замок, гости и придворные топтали мозаичных змей, но камни не потеряли ни капли блеска. Казалось, они магическим образом светятся изнутри, делая змей почти живыми.

Звонкий щебет заставил Олловейна поднять взгляд. Два соловья облетели зал по кругу, опустились на край серебряной чаши, стоявшей рядом с троном на небольшой колонне, и принялись весело плескаться в неглубокой воде.

На тонких губах королевы мелькнула улыбка. Она убрала со лба волнистую прядь темно-русых волос и взглянула на Олловейна. Ее светло-карие глаза казались печальными.

— Что бы ни случилось в эту ночь, завтра снова будут петь соловьи. Возможно, народ эльфов стал слишком самовлюбленным, слишком старым. Возможно, пробил наш час и мы должны уйти, как прежде ушли альвы и драконы. Но что бы ни произошло, даже тролли не смогут разрушить красоту Альвенмарка. И завтра будут петь соловьи.

Легкий ветерок играл с волосами королевы, заставлял негромко шелестеть подол ее платья. Нежно-голубая, вышитая серебряными нитями ткань подчеркивала благородную бледность Эмерелль. Ее молочно-белая кожа, казалось, источала неяркое серебристое сияние, как и стены замка. В королеве было что-то эфемерное, нереальное. Только тонкий кожаный шнурок на шее диссонировал с нарядом эльфийки. Он казался слишком грубым. На нем висел простой камень с простым рисунком, если так можно назвать пересечение царапин. Но сам камень скрывала ткань декольте. Мастер меча видел это украшение всего несколько раз. Несмотря на кажущуюся простоту, оно было величайшим сокровищем народа эльфов. Альвы, прежде чем покинуть этот мир, подарили по одному такому камню представителям каждого народа Альвенмарка. Это были источники необычайной силы, если только ими умели пользоваться. За эти камни велись войны.

Что-то шевельнулось у ног Олловейна, отвлекая от размышлений. В тот же миг раздался негромкий шорох, как будто камень терся о камень. Змеи на мозаике зашевелились. Плоская пурпурно-красная голова поднялась перед мастером меча. Из узкого приоткрытого рта устремился вперед раздвоенный язык. Вертикальные зрачки холодно смотрели на эльфа. Мастер меча отступил на шаг и едва не споткнулся. Все змеиные тела пришли в движение.

Вверх устремилась черная голова. Каменные челюсти раскрылись, существо пронзительно зашипело. Свет вокруг померк.

Смолк шум водопадов у стен. Змеиные головы поднимались все выше, склоняясь друг к другу. Темнота, блестящая, словно черное зеркало, росла между ними.

Олловейн не мог отвести взгляд от этого представления. Он часто был свидетелем того, как маги открывали врата к тропам альвов. Но на этот раз все было иначе. Более угрожающе. Танцующий Клинок принадлежал к числу немногих эльфов, для которых было закрыто волшебство. И несмотря на это он чувствовал темную силу, жившую внутри чар.

Белая змея извивалась, словно в муках, в то время как остальные лишь ненадолго поднимались, но в основном оставались неподвижны.

Пурпурная змея посмотрела на Олловейна сверху вниз. Узкие щели зрачков расширились, и мастер меча вдруг увидел стальное зимнее небо. На покрытой льдом равнине собралось большое войско. Тысячи тролльских солдат стучали булавами в щиты, возглашая боевые кличи. На длинных шестах тролли несли знамена из эльфийской кожи. Словно падающая птица, устремился Олловейн к темным воротам. Они открылись неподалеку от черного обелиска, возвышающегося над ледяной равниной. Здесь лед был красным от крови. Старая скрюченная троллиха тяжело опиралась на костяную палку. Во время битвы за Филанган Олловейн видел ее среди атакующих. Ее имя знали даже эльфы. Сканга, источник всех бед! Это она вернула из изгнания народ троллей. Не король, а эта старая карга была той силой, которая направляла серокожих и повелевала армиями этих созданий, ведя их по светящимся тропам альвов.

И старуха, словно почувствовав его мысли, вдруг резко подняла голову и уставилась на Олловейна слепыми белыми глазами.

— Возвращайся! — приказал эльфу знакомый голос.

Что-то коснулось руки мастера меча. Колдовское оцепенение спало. Танцующий Клинок оглушенно покачал головой. Мышцы его застыли от холода; иней покрыл льняной доспех, будто Олловейн действительно побывал в далеком Снайвамарке.

— Идем. — Эмерелль взяла эльфа за руку, вывела из змеиного круга.

Змеиные головы соприкоснулись. Тела оживших рептилий образовали высокую арку, похожую на зеркало темноты. Из этого мрака доносились звуки, похожие на барабанный бой. Нет… то был грохот булав о щиты. Войско троллей на марше.

Словно зачарованный, смотрел Олловейн в черноту. Светящаяся золотом тропа убегала в Ничто, пространство между мирами. Снайвамарк находился в более чем двух тысячах миль от Сердца Страны, но для всех, кто обладал достаточным мужеством, чтобы ступить на тропы альвов, это расстояние сокращалось до пары сотен шагов.

Олловейн взглянул на свою королеву. Эмерелль считалась самой могущественной волшебницей Альвенмарка. Казалось, даже в отчаянном положении ее не оставляет мужество. Как никто другой, воплощала она в этот миг два качества, отличавшие его народ от остальных детей альвов: гордость и красоту.

Князья Альвенмарка считали Эмерелль холодной и неприступной. Олловейн пожалел, что они не видят королеву сейчас. В ее глазах горели упорство и страсть, и искра этого огня передалась ему. Дело эльфийской владычицы могло казаться безнадежным, но последняя битва еще не состоялась!

Олловейн обнажил меч и спустился по ступенькам к мозаике, обводя взглядом змеиные головы. Больше двух троллей не могли выйти из врат одновременно, поскольку серокожие были слишком громоздки и неуклюжи. На пороге этого мира один-единственный воин мог долго продержаться против целой армии. Однако Танцующий Клинок понимал, что ему не выиграть этот бой. Его жизнь зависела от ловкости, с которой он будет уходить от яростных ударов булавой. Но эльф был пленником этого порога, ибо он ни на миг не имел права отступить перед атакующими врагами. Если он уступит порог, то в зал вольется поток серокожих и все будет потеряно.

Олловейн улыбнулся. В смерти не было ничего ужасного. Напротив: сразиться в последнем великом бою было предназначением его души. После этого цикл смертей и рождений будет прерван. Он уйдет в лунный свет, чтобы соединиться с Линдвин. Мастер меча почувствовал облегчение. Больше не было будущего, способного напугать его.

— Беги, повелительница, у тебя есть сила для этого. Троллям не править Альвенмарком. Это немыслимо! Однажды ты победишь.

— Отойди в сторону. — Эмерелль говорила тихо, и в голосе ее не было резкости.

Олловейн неохотно подчинился. Он с беспокойством смотрел в темноту. Что-то шевелилось неподалеку от золотой тропы. Кто-то наблюдал за королевой? Что это, шорох? На миг мастеру меча показалось, что вдалеке раздается грохот булав, но затем снова воцарилась тишина.

— Ты чувствуешь сотрясение троп альвов? Они идут. Это как тогда, в Вахан-Калиде…

Королева вступила в змеиный круг и опустилась на колени на пороге врат. Осторожно сняла через голову тонкий кожаный ремешок, зажала камень в кулаке. И застыла, глубоко погрузившись в раздумья.

Олловейн обеспокоенно поглядел на ворота. До появления троллей оставалось всего несколько мгновений. Эмерелль нельзя оставаться в замке.

— Повелительница… — Эльф мягко коснулся ее плеча.

Королева подняла голову и взглянула на своего мастера. Во взгляде ее карих, обычно теплых глаз теперь разверзлись темные пропасти. Олловейн знал Эмерелль на протяжении многих веков, но никогда прежде не видел в ней такой ненависти. Даже тогда, когда она приказала убить пленных тролльских князей на Шалин Фалахе, белом мосту, королева принимала решение в холодном спокойствии. А теперь в ее взгляде отражалась чистая ненависть.

— Сканга полагает, что мы будем бежать. Но она достигла последнего предела. Отсюда нет пути назад, и я не потерплю более, чтобы тролли разрушали все прекрасное в нашем мире. Пусть их души поглотит тьма!

Эмерелль перехватила камень альвов и со скрипом провела черту на одном из змеиных тел в мозаике. А потом произнесла единственное слово. Олловейн не знал языка, на котором говорила королева, но для того, чтобы понять значение слова, в знании не было нужды. То слово было подобно удару ножа.

Путь в темноту

Ветер терзал лицо, вгрызался в ее старые кости. Суставы руки скрипнули, когда Сканга подняла кусок плоти, еще несколько мгновений назад бывший эльфийским сердцем. Войско, собравшееся вокруг невысокого ледяного холма, должно было видеть, что заклинание плетется на крови.

Тролльская шаманка была слепа. Такова была цена, которую Сканга заплатила давным-давно за посвящение в глубокие мистерии магии. Но несмотря на то что глаза ее представляли собой лишь бледный студень, она отчетливо воспринимала происходящее. Она чувствовала, как теплая эльфийская кровь течет по ее рукам, наслаждалась прикосновением ледяного ветра к коже, из-за которого от крови поднимался пар. Жертвоприношение удалось, оно послужило своей цели. Вокруг нее стояли тысячи воинов, но не слышно было ни единого звука. Лишь шум ветра. Он заставлял трепетать знамена из эльфийской кожи и стучать вырезанные из костей амулеты, которые многие воины привязывали к оружию кожаными ремешками.

Сканга поглядела на мертвого эльфа у своих ног. В тот далекий день, когда она принесла свое зрение в жертву магическому дару, троллиха боялась, что навеки погрузится во тьму. Ее наставница не объяснила, что произойдет (страх и неизвестность были частью жертвы), не стала помогать воспитаннице ступить на путь, по которому сама она шла уже много веков. Она мучила Скангу, чтобы укрепить душу, так она говорила. Но шаманка давно уже была уверена, что Мата Нат делала это только ради удовольствия. Она была пронизана тьмой. Черной, словно кора, была ее магия. Глупые эльфы считают наделенные душой древние деревья мудрыми мирными созданиями. Да ушастые понятия не имеют, каковы они!

Сканга стала свидетелем того, как медленно угасала аура мертвого эльфа, лежавшего у ее ног. Вместо фигур из плоти и крови она видела эфемерные создания из яркого света. Краски и яркость говорили троллихе о собеседнике больше, чем она могла бы увидеть здоровыми глазами.

Не нужно было приносить эльфа в жертву, чтобы открыть магические врата на звезде альвов. Сканга сделала это из-за воинов. Они верили, что заклинания по-настоящему могущественны только тогда, когда сопряжены с кровавыми жертвами. В принципе, это было верно, но на звезде, где пересекалось семь троп альвов, войти в Золотую Паутину, ведущую сквозь Ничто, легко. По крайней мере если иметь необходимые ключи.

— Бойтесь меня, тени! — хрипло воскликнула Сканга, ткнув тяжелым посохом в восходящее солнце. — Откройте мне врата, а затем возвращайтесь обратно в пропасть, чтобы мой пламенный гнев не сжег вас! Не смейте тянуться к моим детям! Вы получили кровь эльфеныша. Пейте ее, поглощайте его душу! Это моя пошлина вам. А теперь повинуйтесь мне!

Старая шаманка посмотрела на силовые линии, извивавшиеся у ее ног, будто змеи. Одной мысли оказалось достаточно, чтобы воспользоваться их силой. Линии вздыбились, образуя арку врат, за которыми ждало Ничто, пространство между мирами, через которое когда-то протянули золотые тропы альвы. Тот, кто ступал на эти пути, мог за несколько шагов преодолеть сотни миль. Однако путь, по которому они пойдут сегодня, был долог. Им придется пересечь много звезд. Сканга знала, что некоторые воины потеряются и сгинут. Так бывало всегда, когда эти глупцы топали по золотой сети. А ведь она всегда всех предупреждала. Им было известно, что таится за границами троп. Многие воины пили мет, чтобы приглушить страх. Марш сквозь Ничто требовал больше мужества, чем участие в битве.

Бранбарт, король, шумно шмыгнул носом и сплюнул. Сканга чувствовала его беспокойство, несмотря на то что тролль молчал. Ему с трудом удавалось держать себя в руках. Именно он настоял на том, чтобы вторгнуться прямо в Сердце Страны по тропам альвов и навеки положить конец владычеству эльфов. После битвы за Филанган эльфы слишком ослабли для того, чтобы противопоставить серокожему войску что-то серьезное. Через час с небольшим Бранбарт намеревался воссесть на трон Эмерелль.

Сканга была далеко не уверена, что это произойдет. Все казалось ей слишком легким. Старая шаманка не могла себе представить, что Эмерелль так быстро сдастся. Она должна быть начеку. Эльфы сражаются, используя множество хитростей. Может быть, это ловушка. Возможно…

Сканга почувствовала, что за ней наблюдают. Что-то выглянуло с противоположной стороны золотой тропы. Шаманка прошептала слово силы. Увидела размытую фигуру эльфийского воина по ту сторону врат. Его аура была мощной, сотканной из светлого, бело-золотистого света. Он был исполнен решимости сражаться. Сканга улыбнулась. Глупец! Шаманку не остановить мечом. Одна ее мысль — и вот уже сформировалась сотканная из тени рука, протянулась через пропасть. Если она обхватит сердце эльфа, то оно перестанет биться. Он просто…

Сканга отпрянула. Там был еще кто-то! Могущественное существо встало рядом с воином и заслонило его золотым щитом.

Шаманка отозвала призрачную руку. Эмерелль! Королева ждала ее. Сканга колебалась. Будет ли королева сражаться, если надежды на победу нет? Троллиха подумала, что, пожалуй, готова положить сотню молодых тролльских воинов под жертвенный нож, лишь бы увидеть мысли Эмерелль.

— Когда выступаем? — с трудом сдерживаясь, спросил Бранбарт. — Чего мы ждем?

Шаманка кивнула в сторону светящейся тропы, пересекавшей Ничто.

— В конце пути нас ожидает Эмерелль. Она будет сражаться.

Бранбарт сплюнул на лед.

— Она может победить?

— Рядом с ней — один-единственный воин. Эльфеныш, командовавший защитниками Филангана.

Король рассмеялся.

— Этого мы уже однажды победили. Не остановит он нас и теперь. — Тролль махнул рукой воинам из личной гвардии. — Вперед! Вы удостоены чести пролить первую кровь. И не бейте эльфов по головам. Вы ведь знаете, они нам еще пригодятся.

Сканга посмотрела на юных воинов, ринувшихся через темные врата. Может быть, она слишком стара? Сомневаться — значит быть слабым. Шаманка цинично улыбнулась. Слабость предостерегает от того, чтобы вслепую ринуться навстречу гибели. Пожалуй, никто из этих воинов не будет сидеть за пиршественным столом короля. Способ Бранбарта выигрывать сражения был настолько же прост, насколько затратен. Он топил врагов в реках крови. Тролльской крови! По пути от победы к победе может угаснуть весь его народ… «Но это последняя битва», — мысленно отметила Сканга. Они не могут проиграть. Какой шанс у Эмерелль против потока тролльских воинов? Камень альвов эльфийского народа давал ей ужасную силу. Пару сотен троллей она отправит в небытие. Может быть, с помощью миража королева заставит их упасть с золотой тропы в Ничто?

Узловатая рука Сканги сомкнулась на камне, который старая шаманка носила среди амулетов. Она защитит свой народ от эльфийской королевы. «У меня тоже есть сила, — упрямо подумала троллиха. — Это я вернула народ троллей в Альвенмарк, покончив с изгнанием».

За две луны, миновавшие после битвы у Филангана, тролли полностью подчинили себе Снайвамарк, свою былую родину, восстановили войско. Продолжать войну хотели в первую очередь молодые тролли, желавшие сделать себе имя. Да и Бранбарт, король, не думал о мире. Его ненависть к Эмерелль была безгранична. Когда-то эльфийская королева приказала столкнуть его и остальных тролльских князей с Шалин Фалаха, белого моста на границе Сердца Страны. Пять раз рождался снова с тех пор Бранбарт и становился королем. Он не мог забыть прошлого, и это стало его проклятием. Столетиями лелеял он месть и теперь не желал ждать ни единого лишнего часа! Опасность пути сквозь Ничто не пугала короля, настолько сильно ненавидел он эльфийку.

Сканга предпочла бы, чтобы войско троллей двинулось на юг. Могли пройти годы, прежде чем армия добралась бы до Сердца Страны таким путем, но кто же, в конце концов, их остановит? Ее народ силен, а остальные обитатели Альвенмарка слишком разрозненны, чтобы долгое время противостоять им. К тому же, может быть, троллям даже удастся найти союзников…

Время эльфов миновало; три тяжких поражения отчетливо доказали это. Остроухие были самыми молодыми детьми альвов, и они правили с тех пор, как великие мечтатели и создатели всех миров оставили своих чад. Это было несправедливо по отношению к остальным народам, воля альвов не могла быть таковой! В какой семье младший получает наследство? Эльфы, рожденные последними, считали себя совершенными существами. Но теперь наступили сумерки их эпохи! Свет эльфов угасал. И если они не подчинятся, то будут уничтожены.

Сканга взглянула в темноту за воротами. Теплым золотистым светом сияла дорога, лежавшая перед ними. Шаманка видела ее иначе, чем полчища воинов, которые отправятся по ней. Магическое зрение могло распознать истинную суть тропы. Она была сплетена из сотни волокон, словно толстая веревка. Только альвы умели сплетать магию в такие чудесные заклинания.

В воодушевлении, с которым молодые воины пошли в атаку, было что-то заразительное. Сегодня они могут победить! Зачем же ждать годы?

Сканга резко подняла посох.

— Вперед, дети мои, как приказывает ваш король! Быстрее! Я поведу вас в сердце гнили. К королевскому замку Эмерелль! — И бок о бок с Бранбартом она присоединилась к отряду нападающих.

Для шага сквозь врата требовалось мужество. Нужно было оставить твердую опору, чтобы ступить на дорогу, состоявшую из сплошного света. Сотни раз уже проделывала это Сканга, и все равно каждый раз необходимость довериться заклинаниям альвов превращалась в битву. Шаманка знала лучше всякого другого, что это значит — войти в Ничто, в темноту, которая лежала по ту сторону тонкого магического плетения.

Троллиха недоверчиво рассматривала крупную сеть из синих и зеленых силовых линий, защитным куполом вздымавшуюся над золотой тропой. Синий, цвет магии, всегда был закрыт для Сканги. Этот волшебный оттенок питался из небесного простора и силы ураганов. Шаманке же казалось, будто она пытается ухватить порыв ветра, когда желает вплести магию неба в свои заклинания. Она чувствовала силу, но обуздать ее не могла.

Сканга пялилась в темноту за пределом тропы. Там, в неизмеримой глубине, таились ингиз. Загадочный народ, некогда изгнанный альвами в Ничто между мирами… Шаманка чувствовала их присутствие, но почти не видела их. Ингиз пугали. У них не было ауры.

Все живое окружено пульсирующей аурой разноцветного сияния. Потеряв зрение, Сканга первым делом научилась видеть ауры. Гораздо позже она развила в себе способность чувствовать тени, когда перед ней возникала скала или другое неживое препятствие.

Сканга вновь взглянула на переплетение синих и зеленых нитей. Ячейки, на ее взгляд, были слишком крупными. И тем не менее они удерживали ингиз. Скоро существа окружат золотую тропу целыми стаями. Когда что-то живое вторгалось в Ничто, его аура притягивала тварей, словно мотыльков — свет масляной лампы.

Ингиз не могли преодолеть заклинание альвов, но горе тому, кто покидал магическую дорогу. Призрачные существа были пожирателями душ. Тот, кто умирал здесь, в темноте между мирами, не мог родиться снова.

Шаманка прошла уже добрую часть пути, когда что-то коснулось ее плеча. Бранбарт, ее король, шел прямо за ней. Она чувствовала тепло факела, который он держал в левой руке. Наверняка его свет не мог развеять темноту по ту сторону защитного заклинания.

Сканга чуяла страх Бранбарта — кисловатый запах, смешивавшийся с запахом мета, невыдубленной кожи и дыма.

— Еще долго? — хрипло спросил король.

— Да! — Шаманка не сдержалась и вложила в это слово всю свою злость.

Целыми днями пыталась троллиха отговорить короля от этой атаки. А теперь уже поздно возвращаться. Если Бранбарт пошлет воинов обратно, то потеряет всяческое уважение как король. Поражения и победы, купленные большой кровью, тролли забывали быстро. Но не трусость.

Сканга пересекла звезду альвов, на которой перекрещивались четыре золотые тропы. Они были переплетены искусным узлом.

Она указала на бледный красный огонек рядом с тропой, ведущей налево. Целый день троллиха потратила на то, чтобы отметить путь через золотую сеть. И несмотря на это кто-то наверняка потеряется. Страх ослепляет. Но потери неизбежны. Победы добываются кровью.

Их были тысячи, и они топали друг за другом. Вероятно, еще не все воины вошли в ворота в Снайвамарке. Последние, наверное, ступят на тропу лишь тогда, когда битва против Эмерелль будет выиграна.

— Что там, снаружи? — прошептал Бранбарт. Король подошел настолько близко к троллихе, что обжег ей факелом шею. — Я что-то чувствую там. Это…

— Ты помнишь лагерь у Волчьей ямы? Когда атаковали ледяные парусники… Нас посетил призрачный волк, жуткое создание с кроваво-красным глазом. Ты помнишь его злобу и ненависть?

— Да. — Король шмыгнул носом и хотел было плюнуть.

Нерешительно взглянул на золотую тропу, которая не являлась ни землей, ни скалой и тем не менее держала его. Потом передумал и проглотил сопли.

— Представь себе, что вся эта злоба — лишь галечный камень на берегу. Камень, каких там не счесть. То, что ждет тебя за пределами дороги, — это гора, с которой упал камень. Вспомни худшее, что когда-либо происходило с тобой, и будь уверен, что ужасы Ничто намного превосходят это.

Сканга поглядела вперед, на красный огонек маркировки. Не было ли ошибкой устанавливать эти огоньки? Может быть, ее магия нарушила заклинание альвов? Может быть, сетка защитного заклинания кажется такой крупной потому, что шаманка по незнанию что-то нарушила?

Троллиха попыталась отогнать сомнения. Такова суть ингиз — внушать страх. Может быть, эти мысли от них? Может быть, она уже не хозяйка того, что происходит у нее в голове? И, может быть, она утратила контроль над собственным «я» с тех пор, как расставляла огоньки? Может быть, ингиз уже тогда завладели ее мыслями и воспользовались ею, чтобы заманить троллей в ловушку?

Сканга глубоко вздохнула. Вспомнила ясный солнечный день, когда Мата Нат лишила ее зрения. Вспомнила боль… Так она отгоняла сомнения. По крайней мере на несколько ударов сердца.

Шаманка ускорила шаг. Время от времени она видела тени по ту сторону сети защитной магии. Сканга хрипло дышала. У нее было такое чувство, будто невидимый палач складывает камни ей на грудь. С каждым шагом груз рос, становилось больнее дышать.

Все чушь! Она крепче сжала камень альвов. Это игры ингиз! Шаманка подняла голову, но враг оставался невидим. Она могла бы… Сканга вздохнула. Не стал ли защитный магический купол ниже?

От мыслей ее оторвал пронзительный крик. Короткий, резкий. Кого-то утащили в Ничто.

— Какой-то глупец сошел с пути! — крикнул Бранбарт. Его голос был резок, в нем чувствовался страх. — Поспешим!

— Нет!

Сканга знала, что спешка — плохая помощница. Заставила себя успокоиться и вгляделась во тьму. Ничего. Шаманка осенила себя защитным знаком. Воины вокруг нее затихли. Лишь издалека доносились звуки ударов оружия о щиты.

— Никому не бегать! Ведь вы охотники! Вы знаете, что убегающая добыча привлекает внимание. Ее гораздо легче поймать, чем животное, которое ведет себя спокойно. Здесь добыча — это мы. Сохраняйте хладнокровие. Никому не бегать! Двигайтесь медленно. Каждый раз, когда я подниму посох, вы делаете шаг и ударяете оружием о щит. Враг во тьме питается нашим страхом. Встретьте его спокойно! И нарушайте тишину. Пусть ритм нашего маршевого шага не собьется. Мы сами определим, когда идти, а когда бежать. — Сканга подняла посох, сделала шаг вперед и снова опустила посох.

Послышались единичные удары булав о щиты.

— Не ведите себя, словно пугливые косули! — взревел Бранбарт и поднял щит. — Делайте, что говорит Сканга! И передайте ребятам позади ее приказ.

Шаманка снова подняла и опустила посох. Грохот щитов стал громче. Нужно внести порядок в войско. Так они справятся с опасностью. Сканга заставила себя спокойно идти дальше. По спине струился холодный пот. Когда она была моложе, много путешествовала. За все столетия ее жизни шаманке встретилось одно-единственное создание, не испытывавшее здесь, в Ничто, страха, — джинн. Он говорил довольно много чепухи. Может быть, он тоже был безумен… Он показал ей, как сходил с тропы и шагал в темноте. И с ним действительно ничего не произошло! Почему ингиз щадили его, Сканга так и не сумела понять. Может быть, он был слишком чуждым для них. Кроме того, возможно, ингиз презирают существ не из плоти и крови.

Снова раздался пронзительный крик, который тут же резко оборвался. Как бы там ни было, пожиратели душ троллями не брезговали.

— Быстрее! — торопил Бранбарт.

Сканга проигнорировала слова короля и продолжала размеренно идти дальше. Она поднимала и опускала посох, за ней следовало эхо грохочущих щитов. Не стала ли тропа уже? Нет, нет… Магическое зрение решило сыграть с ней шутку! Этого не может быть! Шаманка заставила себя дышать спокойно, прижала к сердцу камень альвов. Он усиливал ее магию и дарил могущество, почти равное легендарному могуществу их создателей. Говорили, что тот, кто обладал тремя камнями альвов, мог свершить все. Но каждому народу был дарован лишь один камень, и все они ревностно охранялись.

Шаманка подумала об Эмерелль. У нее был камень, подаренный эльфам. Пусть Бранбарт пьет из черепа королевы. Сканга заберет себе камень! Когда дар альвов будет у троллихи, она сумеет защитить свой народ от всех напастей.

Тролли достигли очередной звезды альвов; на этот раз пересекались семь троп. Сканга застыла. Неужели они уже дошли до звезды, которую сторожит Атта Айкъярто? Шаманка пристально вгляделась в извилистый узор узла силовых линий. Нет, до тронного зала Эмерелль оставался долгий путь.

Раздался звук… Отдаленный вой? Он слышался в ее голове… Ингиз! Говорили, что ингиз набирали силу, когда кто-то проводил слишком много времени в Ничто. Они находили способ заманить слабых. И словно в подтверждение мыслей Сканги, снова раздался крик.

Шаманка споткнулась. Она подвернула ногу. Резкая боль мучила правую лодыжку. Подвернуть ногу? Этого ведь не может быть…

В темноте раздавались новые крики. Поскольку Сканга остановилась, смолк грохот щитов. В воздухе повис едкий запах страха.

Троллиха посмотрела на свои ноги. Они медленно погружались в золотую тропу, словно в размокшую от дождя грязь.

От начала маршевой колонны доносились все новые и новые крики.

Что там происходит? Сканга подняла посох. Нужно двигаться! В конце концов, до замка проклятой королевы уже совсем немного. Они не имеют права останавливаться сейчас. Размокшая дорога, предсмертные крики — это провозвестники последнего сопротивления!

Сканга снова посмотрела на ноги. Рука, которой она поднимала посох, замерла на полдороге. Тропа! Она разделялась на волокна, как толстый канат, расплетающийся жила за жилой.

— Назад! Бегите! — закричала шаманка и схватила Бранбарта за руку.

Воины перед ними повернули и остановились на тающей дороге. Дюжины воинов рухнули в Ничто и тут же оказались окутаны кружащимися черными лентами. Будто длинных тонких червей, тянули они жизненный свет из падающих тел.

Сканга ударила воина, шедшего ей навстречу, посохом по лицу. Тщетно! Ее оттолкнули. Темнота потянулась к ней. В ушах засвистело. Шаманка стала падать в бесконечную пропасть. Обретшая плоть тьма потянулась к ней.

Тишина

Раздался тысячекратный крик, пугающе близко и в то же время уже не в этом мире. Олловейн побывал на множестве полей битвы. За свою жизнь, исчисляемую столетиями, он много раз слушал смерть. Плача, хрипя, упрямо ругаясь, встречали ее умирающие от его меча. Некоторые звали мать или возлюбленную, другие умирали, недостойно визжа. Все это было хорошо знакомо эльфу, но таких предсмертных криков ему не доводилось слышать никогда.

Одного жеста Эмерелль оказалось достаточно, чтобы темные врата закрылись, оборвав голоса троллей. Каменные змеи вернулись на свои места на полу. В большом покинутом замке было совершенно тихо.

Отправляя меч в ножны, Олловейн вздрогнул. Стало холоднее. В просторном тронном зале плел свои заклинания лунный свет.

Одного слова королевы оказалось довольно, чтобы успокоить эльфа. «Все хорошо», — уговаривал себя Танцующий Клинок. И тем не менее чувствовал: что-то изменилось. Рядом было нечто чужое, неуловимое. Оно таилось, но мастер меча знал, что оно здесь. Совсем рядом!

Влага тяжело повисла в воздухе, а с ней и запах цветков липы. Олловейн стоял вплотную к темным вратам. Ничего не могло пройти мимо него незамеченным. И тем не менее здесь что-то было…

Он был самым лучшим мечником Альвенмарка, но чувствовал себя беспомощным, как ребенок. Беззащитным перед неназываемым. Танцующий Клинок опустился на колени рядом с королевой. Та замерла, стоя на коленях, сомкнув губы, с задумчивым взглядом. Обеими руками эльфийка сжимала камень альвов, словно замерзающий в зимнюю ночь — бокал с теплым вином.

Его руки нежно коснулись ее холодных пальцев.

— Что случилось, госпожа?

Эмерелль молчала, глядя на пестрые камни мозаики, будто в изображении скрывалась тайна, разгадать которую могла она одна. Так казалось Олловейну, пока он не понял, что на самом деле королева избегает его взгляда.

Они долго стояли на коленях. Тепло медленно возвращалось в пальцы Эмерелль. Ни единый звук не нарушал тишину.

Драконья звезда уже заходила на западе, когда королева поднялась. Олловейн молча последовал за ней к ступеням трона. Он знал, что повторять вопрос бессмысленно. Она ответит тогда, когда ей заблагорассудится. Возможно, никогда… В ее сердце столько тайн… Поговаривали, что Эмерелль — самая старшая из их народа и она жила тогда, когда альвы правили здесь. Даже для эльфийки ее жизнь была несоизмеримо длинна. Повелительница была древней, как горы, и при этом не теряла юношеской привлекательности. Но сейчас она казалась усталой. Слегка склонившись, королева стояла перед плоской серебряной чашей у трона. Иногда она могла стоять так целыми днями. Лишь Олловейн, мастер Альвиас и Обилее имели право входить в тронный зал, когда Эмерелль пыталась вырвать у будущего его тайны. В серебряной чаше повелительница Альвенмарка видела, что может произойти в ближайшие столетия, она молча вела диалоги с судьбой, чтобы выбрать путь для народов своей страны.

В воде неподвижно лежали оба соловья. Их перья были растрепаны, маленькие клювики раскрыты; птицы умерли во время пения. Игра света заставила воду в чаше на миг стать совсем черной, словно над ее поверхностью появилась тень.

— Мы оба были бы сейчас мертвы, если бы я не сделала этого, — негромко произнесла Эмерелль. — Из башен замка вырывалось бы пламя, но эти соловьи сидели бы на ветвях липы внизу, в долине, там, где пробивается источник, вливающийся в озеро. Они начали строить там гнездо… — На глаза Эмерелль навернулись слезы.

Никогда прежде Олловейн не видел, чтобы королева плакала.

— Что ты сделала, повелительница?

— Я разрушила часть созданного альвами. Одну из золотых троп, которые ведут сквозь тьму. Ту тропу, которую выбрали тролли, чтобы попасть сюда. Все, кто ступил на нее, рухнули в Ничто. Я… — Какой-то миг она подбирала слова. — Мой поступок был продиктован гневом. Я ступила на путь, к которому не была готова, и я не знаю, куда он приведет.

— Но ведь ты сказала, что иначе мы были бы мертвы, — вставил Олловейн.

Он не верил своим ушам. Все века, что мастер меча знал Эмерелль, она доверяла своим знаниям о будущем, и все ее поступки основывались на этом знании. Он защищался этой верой от сомнений, особенно когда не понимал действий королевы.

— А что еще могло бы случиться с нами, если бы тролли ворвались в тронный зал? Разве ты сдался бы? Никогда. А каким образом я приняла бы участие в пиршестве Бранбарта, тебе тоже известно. Не всегда обязательно плести заклинания, чтобы узнать будущее. — Эмерелль осторожно вынула мертвых птиц из воды. — Наше будущее подобно дереву, Олловейн. С каждым ударом сердца оно выбрасывает тысячи молодых побегов, которые уже в следующий миг снова разделяются и превращаются в огромную могучую крону. Я сознавала, что Сканга боится ступать на тропы альвов. Уже дважды тролли победили, поскольку воспользовались золотой сетью. Старуха знала, что я буду стоять здесь, в тронном зале, и дожидаться ее. Из всех возможных вариантов будущего, которые я видела, она лишь однажды отважилась открыть врата. Она понимала, что я обладаю силой, способной разрушить тропу альвов. Она испытывала страх, поэтому выбрала магию крови и тьмы для своего заклинания. Это разновидности магии, которые известны мне меньше всего. — Эмерелль дрожала от гнева. — Я до последнего мига не хотела верить, что она отважится войти в золотую сеть еще раз. Она полагалась на то, что я побоюсь разрушить часть творения альвов. Это та ветвь будущего, которую я не исследовала, ибо она ведет во тьму. Она… — Голос королевы снова оборвался.

Олловейн чувствовал ее страх. Что вошло в мир вместо троллей? Какие ужасы, разгневавшись, призвала королева?

Эмерелль отвернулась от зеркальной серебряной чаши. Первые утренние лучи изгнали тени из тронного зала. Эльфийка осторожно положила мертвых птиц на подлокотник трона.

— Сотни вариантов будущего я изучила. Тысячи остались сокрыты от меня. Почти на каждом пути, которым я шла, я видела огромное войско троллей. Я видела пылающие равнины и горящие города. Тот, кто вставал на пути у этого войска, погибал. Оно неудержимо двигалось на юг, к Сердцу Страны. Вот чего они хотят. Они хотят вырвать сердце у Альвенмарка.

Олловейн вгляделся в блекнущие тени. Что-то таилось там. Почему Эмерелль не скажет об этом? Может быть, ее слова придадут сил чуждым существам? Он вспомнил мрачные легенды о неназываемом ужасе. Если дать ему имя, он станет сильнее. Болтали, мол альвы изгнали его. Но о нем по-прежнему не говорили. Эмерелль знала, что делает, уговаривал себя мастер меча. Несмотря на все, что случилось этой ночью. Если она не хочет говорить о том, что убило соловьев, то разумнее не задавать вопрос вслух.

— А если мы бросимся на троллей всеми силами?

Еще несколько часов назад тролли занимали все мысли мастера меча. Теперь ему с трудом удавалось сосредоточиться. Эльф то и дело вглядывался в сумерки, медленно отступавшие под лучами утреннего солнца.

— Если мы объединим народы Альвенмарка, чтобы сражаться под одним знаменем, то разве не сможем победить троллей? Этой ночью мы выиграли время, чтобы подготовиться к войне, которая все равно начнется… — Что это, тень за троном? Не смотреть туда! Глаза наверняка решили сыграть с ним злую шутку! Это всего лишь тень высокого подлокотника и ничего больше! — Разве все наши старания не имеют влияния на будущее?

— Как раз наоборот. Каждый сделанный шаг что-то меняет. И тем не менее… Иногда кажется, что определенные события неотвратимы. — Эмерелль потупила взгляд. Эльфийка не хотела, чтобы он читал в ее глазах. — Мы потеряем то, что любим. Такова цена. Так было всегда.

Долгий миг они оба молчали. Потом королева подняла взгляд и вдруг улыбнулась.

— Сегодня ночью мы встали на путь, ведущий в новое, неизвестное будущее. Оно темно… Но если не терять надежду, все возможно!

Улыбка исчезла столь же внезапно, как и появилась. Она была редким гостем на лице эльфийки, и тем не менее сподвигла бессчетное множество бардов всех народов слагать о ней песни. Когда Эмерелль улыбалась, мир лежал у ее ног. В эти редкие мгновения расцветала вся ее красота. Ничто, когда-либо виденное Олловейном, не было столь совершенным. «Кроме глаз Линдвин…» — печально подумал он. Под конец он смотрел только в ее глаза. Иначе не сумел бы перенести того, что сделали с ней тролли. Он знал, что любимая ждет его.

— Тебе ведомо о моей смерти, повелительница?

— Мне ведомы многие из твоих возможных жизненных путей, — уклонилась от прямого ответа королева.

— А моя смерть? — не отступал он.

— Ты действительно хочешь это знать? Твой вопрос не мудр. Твоя смерть зависит от пути, который ты изберешь. Я часто видела, как ты умирал.

— А как я могу защититься? — спросил он.

Эмерелль печально улыбнулась.

— Никак, мастер меча. Жизнь в любом случае смертельна. Избегай огня, Олловейн. Ты умрешь в огне, так происходит каждый раз.

Наконец ему удалось встретиться с ней взглядом.

— Тебе ведом путь моей души? Мои прошлые жизни? Кем я был?

— Не помнить — это дар, Олловейн. Не разрушай милости, дарованной тебе судьбой. Каждое новое рождение осветляло твою душу. Ты без недостатков. Безупречен. Я… — Королева мягко покачала головой. — Оставим прошлое в покое. Зачем снова бередить зажившие раны? Поверь мне. Забывать — это дар. Только так можно по-настоящему родиться для новой жизни, когда возвращаешься снова. Тем, кто остался, не пристало самовлюбленно касаться этой милости, мой мастер меча. — Она одарила его болезненной улыбкой. — А теперь оставь меня, пожалуйста, одну. Моя обязанность — начать новый поиск нашего будущего. Мы… — Эмерелль замолчала и опустила глаза.

— Да?

— Я никогда не благодарила тебя за то, что ты спас меня из горящего Вахан Калида. Ты был моим мечом и щитом, когда я не могла защитить себя сама. Такие мужчины, как ты, — редкость, Олловейн. Спасибо, что ты со мной. Ты — свет в мои самые темные часы.

Ее слова смутили его. Коротко поклонившись, эльф удалился. Но прежде чем выйти через высокие ворота тронного зала, он помедлил, снова почувствовав сомнения. С детства он не задумывался над тем, кем был когда-то. Неужели королева сказала все это лишь для того, чтобы отвлечь своего мастера меча от того, что совершила?

У дверей Олловейн оглянулся. Тронный зал был залит светом. Эмерелль задумчиво стояла перед серебряной чашей. В тени не было ничего угрожающего. Только два мертвых соловья напоминали о том, что в Альвенмарк пришло нечто, чего боялась сама королева.

Проклятие

Сканга подняла посох высоко над головой. К ее телу тянулся холод. Конец был близок. Словно шерстяная нить, уходил с дрожью свет из ее груди. Бранбарт смотрел на шаманку широко раскрытыми от ужаса глазами. Его жизненный свет уходил через крупные ноздри.

Троллиха медленно повернула посох. Ее дрожащие губы сложились в слова, которым она когда-то научилась у Маты Нат. Тонкий, будто яичная скорлупа, кокон из стального света окружил ее.

Сканга подтянула Бранбарта вплотную к себе. Король захныкал и съежился, как новорожденный. Его руки болезненно впились шаманке в плечи. Тяжелое от мета дыхание ударило ей в лицо.

Они по-прежнему падали. Крик угас. По лицу Сканги катились слезы. Погибли души тысяч молодых воинов. Шаманка чувствовала ликование ингиз. Такого пиршества не бывало никогда. Целое войско пропало. В мгновение ока.

— Проклинаю тебя, Эмерелль! — запинаясь, выдавила она из себя. — Пусть детей в твоем чреве, если они у тебя когда-либо будут, сожрут черви. Пусть труды твоего народа станут пеплом. Пусть твои друзья предадут тебя, а врагам твоим не будет числа. Чтоб тебе потерять все, что дарует радость твоему сердцу, и жить вечно, чтобы мукам твоим не было конца!

— Пошли нас, Сканга, — прошептал хор голосов в ее голове. — Однажды ты уже звала нас. Мы любим выполнять твои желания. Отведи нас в Сердце Страны, и мы научим Эмерелль испытывать страх.

Сканга попыталась оградиться от голосов. Она крепко обнимала Бранбарта. Да, даже шаманка поддалась страху. Она сознавала, что ее защита — лишь иллюзия, как многое в царстве тени. К тому же каждый миг она боялась рухнуть на скалистую землю.

Бранбарт издавал короткие пронзительные крики. В глазах его отражалось безумие.

— Я не могу дать вам тела! — крикнула троллиха. — Это не так, как в Вахан Калиде. Я не могу помочь вам здесь!

— Открой нам врата в Сердце Страны. Это все, чего мы хотим. Нам не нужны тела. Уже один страх способен убить, шаманка. А мы мастера страха.

— Ваша ложь меня не обманет. Одного страха недостаточно, чтобы сломить Эмерелль. Я не пущу вас в Альвенмарк, если не смогу повелевать вами. Неужели вы считаете меня настолько глупой? Какой мне от этого прок? Однажды вы придете в Снайвамарк, чтобы мучить там мой народ. Я не буду торговаться с вами на ваших условиях.

В ее теле отдавался смех. Громкий, пропитанный ненавистью, болезненный. Сканга опустила посох и прижала руки к пульсирующим вискам.

— Мы не торгуемся, Сканга. Мы делаем тебе великодушное предложение. Ты в наших руках. Мы даруем тебе жизнь, если ты откроешь нам путь в Сердце Страны. И мы подарим тебе уверенность в том, что Эмерелль будет страдать. Разве это не самое горячее твое желание — сломить королеву эльфов? Открой нам врата, и твое желание исполнится.

Тени отскакивали от тонкой оболочки заклинания, окружавшего Скангу. Она в безопасности! Ингиз не могут подобраться к ней! Чувства шаманки ощупывали тьму. Она должна найти золотую тропу. Тогда они с Бранбартом будут спасены.

— Ты действительно думаешь, что можешь защититься от нас? — послышался смех. — Сканга, ты уверена, что твое заклинание столь же могущественно, как заклинание альвов? Проверим?

Нельзя слушать эти голоса. Болтовня — вот все, что они могут. Ее заклинание защищает их обоих…

Бранбарт вздохнул. Желтый свет улыбки пролился по его ауре.

— Да, я сделаю это, — сказал он. — Да.

Его руки сомкнулись на горле Сканги.

— Глупец! Ты убьешь нас обоих!

Король продолжал улыбаться.

— Они отпустят меня. И прогонят голоса из моей головы. — Его руки сжались сильнее. — Крики… Они не прекращаются, крики моих воинов.

Сканга выгнулась дугой. Ее длинные ногти впились в запястья короля, но против его силы она ничего не могла поделать. Легкие горели, словно в них налили жидкого огня. Шаманка тщетно пыталась вдохнуть.

— Если я умру, умрет и мое заклинание, — выдавила она из себя. — Ты убьешь нас обоих.

В светящемся теле короля по-прежнему была желтизна улыбки. Но его аура медленно блекла. Что-то темное разливалось внутри него. Цвета уходили. Внезапно его голова исчезла.

— Они обещали, — произнес он чужим, гортанным голосом.

Сканга потянулась к его промежности и сжала изо всех сил.

Хватка Бранбарта на ее горле стала лишь крепче. Шаманка почувствовала, как с хрустом сдвинулся один из ее позвонков. Подумалось об удушающем черном иле. Паника охватила душу. Это было так же, как тогда, в ночь ужасов…

Внезапно Бранбарт пронзительно вскрикнул. Отвесил ей звонкую оплеуху.

— С ума сошла, старая карга? — Правой рукой он тер промежность.

У его светящегося тела снова появилась голова, и она сияла пульсирующим красным светом боли и ярости. Король шмыгнул носом и сплюнул.

Сканга почувствовала, что плевок приземлился ей на левую ногу. Магический кокон, созданный ею, был слишком узок, чтобы увернуться. Шаманка нащупала посох, недоверчиво вглядываясь в Бранбарта.

— Он так слаб, — раздалось в ее голове. На этот раз говорил только один голос. — Почему не ты правишь своим народом, Сканга? Ты подходишь куда лучше. Ах… Ты все еще думаешь, что твое смешное заклятие может защитить тебя? Нам не нужно прикасаться к тебе, чтобы убить тебя, старуха.

— Я могу за себя постоять, — прошипела Сканга. Каждое слово обжигало ее измученное горло.

— Ты уверена? Может быть, мы отпустили его, чтобы он пока не убивал тебя. По крайней мере, я полагаю, что с тобой можно разговаривать, хоть и не все мои братья и сестры придерживаются того же мнения. Ты умна. Ты поймешь, что оказалась в безнадежном положении. Либо ты убьешь Бранбарта — и тогда мы выпьем его душу и ваш король больше никогда не родится вновь, либо ты не сделаешь этого — тогда вы оба умрете. Ты сможешь защититься от него, только если уничтожишь его. Он — твоя величайшая слабость, Сканга. Я ведь уже говорил, что не все мои братья и сестры так уступчивы, как я. Некоторые не простили тебе того, что ты обрекла на гибель двоих из нас. Они заставят Бранбарта задушить тебя. Тогда твое заклинание исчезнет и вы оба станете нашими жертвами. Признаю, даже я слабею, думая о твоей сильной душе. Она полна темноты. Мы отличаемся меньше, чем ты думаешь, Сканга. Темное семя Маты Нат проросло в тебе. И оно сильно.

«Все это ложь», — подумала Сканга. Нельзя поддаваться этим нашептываниям. Она вытащит Бранбарта отсюда. По крайней мере, король выживет.

— Ты меня разочаровываешь. Ты ведь знаешь, что я прав.

Желтый свет улыбки пронизал ауру Бранбарта. Другие голоса снова зашептали королю.

— Мои братья и сестры решили, что тебе пока еще не стоит умирать. Но не спеши ликовать. Это не добрая весть. Они уверены, что сумеют убедить тебя открыть нам путь в Альвенмарк. Ты очень могущественна, Сканга, у тебя есть камень альвов. Ты можешь уничтожить творение древних, как ребенок с легкостью рвет паутину. Думаешь, что альвы и все, что они создали, было идеальным? Эгоисты, вот кем они были. Еще похуже своих последних детей, эльфов. И невыносимо высокомерны! Они… О! О нет. Мне жаль.

— Что? — Сканга прокляла себя в тот же миг, как это слово сорвалось с ее губ. Нельзя было поддаваться на нашептывания этого ингиз! Что бы он ни говорил, добра от него не жди.

— Мои братья и сестры пытаются убедить твоего короля в том, что он должен схватить тебя, чтобы вывернуть из сустава большой палец, а потом оторвать его. Как думаешь, Бранбарт достаточно силен, чтобы оторвать большой палец? Мне жаль. Заверяю тебя, Сканга, мы не все такие, хоть мы и пожиратели душ, и пользуемся дурной славой.

Посох Сканги взлетел и с грохотом обрушился на висок Бранбарта. Король обмяк.

— Превосходно! Я впечатлен. Правда, Сканга. Поступки и мысли едины. Это редко встречается среди баб.

Голос в ее голове рассмеялся.

— Ну что ж, если быть честным, то среди мужиков тоже. Большинство по крайней мере на миг задумываются, прежде чем совершить поступок. Ты особенная.

Сканга отчаянно оглядывалась в поисках тропы альвов. Ничто было пронизано сотнями этих троп. Должна же быть одна неподалеку!

— Мне очень жаль тебя разочаровывать, дорогая. Это место больше, чем ты можешь себе представить. Задумайся на минутку. Оно окружает несколько миров. Могут пройти дни, прежде чем ты найдешь тропу альвов. Собираешься оглушать Бранбарта каждый раз, как он будет приходить в себя? Не стану вмешиваться в твои решения… Но не боишься ли ты, что выбьешь остатки рассудка из его шишковатой головы? Что с ним станет? Он ведь даже сейчас в роли короля представляет собой, мягко говоря, проблему.

Сканга приложила все усилия, чтобы отыскать тропу. Всеми органами чувств тянулась она в темноту. Если ингиз так старается лишить ее надежды, то спасение очень близко.

— Поразительно, Сканга. Неужели ты думаешь, что меня так легко понять? Ты меня оскорбляешь. Я ведь по-настоящему хорошо отношусь к тебе. Я не такой, как мои братья и сестры. К сожалению, большинство руководствуются только инстинктами. Они питаются твоим телом и жаждут твоей души. В данный момент они спорят о том, не лучше ли приказать Бранбарту удавить тебя. Некоторым понравились твои особые страхи. Ты ведь лучше всех знаешь, о чем тебе напоминает душение. Твоя учительница, Мата Нат, была довольно мерзким сорняком. Никогда не связывался с деревьями. Их души… Ладно, они действительно исключительно сочны. Но говорить с ними… Я ведь вижу в твоих мыслях, что она была за наставница. Я бы тоже ее убил. Кстати, ты уверена, что она на самом деле мертва? Как там говорится? У деревьев и минотавров тринадцать жизней. Ты ведь туда больше не ходила. Удар молнии и огонь, действительно ли этого было достаточно? Ты уничтожила ее до последнего корешка?

При мысли о корнях Маты Нат шаманку прошиб холодный пот. Не думать об этом! Что нужно проклятому ингиз? Сканга чувствовала, как он копается в ее воспоминаниях. Он проживал ее жизнь. Искал мгновения счастья в одиноких часах, когда она стояла на краю пропасти.

— Ну же, отдай нам Бранбарта, и мы отпустим тебя.

Сканга упрямо противилась нашептываниям. Она давным-давно поклялась в верности душе короля! За свою жизнь она частенько злоупотребляла властью. Убивала шаманок, которые, возможно, однажды могли стать могущественнее ее. Пользовалась магией, чтобы ослепить статных воинов и зазвать их к себе в постель. Повинуясь мимолетной прихоти, делала выбор между жизнью и смертью. Единственное, что она хранила свято, — это верность душе короля. Если она сейчас предаст, это разрушит ее. И шепчущий голос знал это.

— Значит, ты решила погибнуть вместе с ним? Это благородно или глупо? Ты все же более чужда мне, чем я полагал, Сканга. Только посмотри! Он уже моргает. Он не станет колебаться и повернется против тебя. Видишь ненависть в его глазах?

Шаманка ухватила посох. Бранбарт оказался проворнее. Очевидно, он давно пришел в себя и наблюдал за ней из-под полуопущенных век.

— Не слушай голоса. Что бы они ни говорили, они желают твоей погибели! — прошипела Сканга.

Без всяких усилий король вырвал из ее рук тяжелый посох. А потом выпрямился.

О мудрецах и о страсти

Устало моргая, Танцующий Клинок глядел на сад с высокой террасы. Королева велела разбудить его и пригласила сюда. Стояла теплая ночь. Прошло три дня после событий в тронном зале, весна вступила в свои права и звучала все громче плеском ручьев и пением птиц.

Перед Олловейном два тутовых дерева тянули к луне темные ветви и, похоже, пытались превзойти друг друга в роскоши весеннего наряда.

Мастер меча оперся о каменный парапет и закрыл глаза. Он гнался за сном, от которого его оторвали. С ним была Линдвин. Они шли по каменной дорожке, покрытой ковром белых вишневых лепестков. Они держались за руки, и Линдвин своими шуточками заставляла его смеяться.

За то короткое время, которое они провели вместе, такой прогулки не было ни разу. Но любимая часто приходила к нему в снах, чтобы даровать то, в чем отказала им жизнь. Он цеплялся за эти сны. Не хотел просыпаться.

— Что вы сделали в тронном зале? — послышался ворчливый голос.

Олловейн неохотно открыл глаза. Рядом с ним стояла лисьеголовая черноглазая дама в платье цвета красного мака. Ее макушка едва доставала эльфу до колен, но глядела незнакомка на мастера меча сверкающими от ярости глазами.

— Прошу… Оставь меня, лутинка, я в печали, — негромко произнес он.

— А я в ярости, — едко сообщила она. — Для тебя существует лишь один способ избавиться от меня. Ответь на вопрос!

Мастер меча вздохнул. Лутины считались самым взбалмошным народцем среди кобольдов. Он никогда не понимал, почему Эмерелль позволяла некоторым из них занимать придворные посты. С ними сплошные неприятности. Вот и эта лисьехвостая мучительница здесь неспроста, в явлении рыжей злюки наверняка что-то кроется. Вряд ли это простое невезение. Должно быть, встречу устроила королева. Но какую цель она преследовала?

— Тролли открыли врата на звезде в тронном зале. Эмерелль прогнала их. Вот что случилось, — коротко ответил Олловейн.

— Помолчи-ка и послушай! — Лутинка уперла руки в бока и уставилась на эльфа так, словно собиралась вызвать на дуэль. — Что ты слышишь?

— Знаешь, это уже действительно…

— Что ты слышишь? — не отставала рыжая нахалка.

— Ветер в ветвях.

— А еще?

Олловейн пожал плечами. Он догадывался, к чему клонит лутинка, но не хотел говорить о тишине.

— Ничего.

Она широким жестом указала на парк.

— Там должны петь свою весеннюю песню сверчки. Летучие мыши должны носиться вокруг башен замка, а светлячки — плясать в ветвях плодовых деревьев. Но там ничего нет. В траве я нашла сотни мертвых сверчков. Маленькие птицы сбежали. Вчера ночью я была у одной луговой феи. Я присутствовала при том, как у нее родился мертвый ребенок. Целую ночь говорила я с ней. Когда сегодня утром я ненадолго отлучилась, фея убежала на озеро и утопилась. — Голос лутинки срывался от ярости. — Ты скажешь мне, какую цену заплатила Эмерелль за то, чтобы прогнать троллей, мастер меча. Что она впустила в Сердце Страны? — Лисьехвостая угрожающе подняла указательный палец. — И лучше тебе не уходить от ответа, не то я превращу тебя в личинку и раздавлю!

Я… — начал Олловейн.

Пожалуй, лучше отвечу я. — Из тени на террасу вышла Эмерелль.

Олловейн не слышал, как пришла королева, лутинка тоже казалась удивленной, когда внезапно увидела перед собой повелительницу Альвенмарка. Впрочем, маленькая девушка-кобольд даже не пыталась проявить подобающую вежливость.

— И прекрасно! Ты наверняка ответишь лучше, чем этот тупой любитель помахать мечом. Что ты сделала, Эмерелль?

Олловейн наклонился, намереваясь схватить лутинку и вышвырнуть прочь. Никто не может столь дерзко разговаривать с королевой! Неотесанный мужлан Мандред не понимал, что делает, но лисьехвостая прекрасно сознавала, что говорить с королевой словно с себе подобной — оскорбление.

— Не смей, непоседа с мечом! — Лутинка щелкнула пальцами, и в ее правой лапке появился крохотный, закрученный спиралью ясеневый посох.

— Оставь, Олловейн. Ганда имеет право задавать мне вопросы. Ты пыталась прогнать тени, не так ли?

Крохотная кобольдесса опустила волшебный посох.

— Да. Я целую ночь сражалась у ложа Лунного Цветка. Она так хотела ребенка. Ты ведь знаешь, в последние дни зимы сойка унесла ее возлюбленного. Она хотела… — На глаза лутинки навернулись слезы. — Я владею множеством изгоняющих заклинаний, но это существо прогнать не смогла. Будто пыталась поймать руками тень. Она была там целую ночь. Лунный Цветок испугалась до смерти. Она утверждала, что тень говорит с ней. Я ничего не слышала. Но она наверняка не придумала это. Я думаю, что страх убил ее ребенка. И было холодно. Так холодно, словно вернулась зима. Что ты сделала, Эмерелль? Почему должны были умереть Лунный Цветок и ее дитя? Почему молчат птицы на ветвях и сверчки в траве? Кого ты вызвала, чтобы защитить Сердце Страны от троллей?

Эмерелль тяжело вздохнула.

— Мудрость должна была бы руководить всеми моими поступками. Не гнев и не любовь. Поэтому я многим при дворе кажусь холодной, даже несправедливой; Справедливость может стать слабостью, Ганда. Это один из самых горьких уроков, которые я выучила, став королевой. Несправедливо то, что случилось с Лунным Цветком, и я всем сердцем хотела бы, чтобы этого никогда не произошло. Я до последнего не хотела верить в то, что тролли еще раз решат злоупотребить тропами альвов для военных целей. В гневе и отчаянии я решилась на разрушение тропы. Только так я могла спасти Сердце Страны.

— Ты не спасла его! — гневно ответила Ганда. — Уж лучше бы сюда пришли тролли. С ними я знала бы, что сделать. — Она коснулась маленького белого пятна на лбу. — Ты уничтожила заклинание альвов, — очень тихо произнесла кобольдша. — Их тропы — это сухожилия, соединяющие между собой миры.

— Троп альвов сотни, — вмешался Олловейн.

— В твоем никудышном теле тоже сотни сухожилий. И если я перережу одно из них, это может означать, что ты никогда больше не сможешь согнуть большой палец. И как ты будешь держать меч? Все, чему ты учился за свою долгую жизнь, может быть разрушено одним-единственным движением. Вот так «не важно» перерезать сухожилия. — Ганда уставилась на Эмерелль. — Сюда ворвались ингиз, верно? Пожиратели душ из Ничто?

— Они не могут принять здесь материальную форму, — заметила Эмерелль. — Могут лишь пытаться запугать нас. И они несут холод.

— А если кто-то окажется достаточно глуп и поможет им обрести тело? Что тогда? Ты должна прогнать их, Эмерелль. Немедленно!

— Они уходят от моей магии. Я так же ничего не могу поделать с ними, как и ты прошлой ночью. Даже альвы не могли уничтожить их, поэтому и изгнали их тени во тьму.

— Значит, ты тоже должна прогнать их обратно! — упрямо гнула свое Ганда.

Эмерелль беспомощно развела руками.

— Я пыталась. Поверь! Всеми силами! Но мне не удалось. Они слишком не от мира сего. Поэтому я позвала тебя, Ганда. Мне нужна твоя помощь.

Олловейн не поверил своим ушам. Он догадывался, что лутинка не случайно появилась среди ночи на дворцовой террасе. Но что ему делать с этой склочной лисьехвостой волшебницей? И что надеется получить от нее Эмерелль?

От слов королевы Ганда лишилась дара речи. Она недоверчиво пялилась на эльфийку.

— Есть место, где можно найти ответ на все вопросы, по крайней мере так говорят. Когда я еще не заняла трон Альвенмарка, я много раз бывала там и никогда не разочаровывалась. Библиотека Искендрии. Если где-то и можно узнать, что сделать, чтобы прогнать тени обратно в Ничто, то только там.

Ганда решительно покачала головой.

— Это не для меня. Нет! Я не мудра. У меня не хватит терпения отсиживать задницу на жестких стульях и копаться в книгах, которые написаны настолько запутанно, что каждое предложение приходится читать трижды, прежде чем поймешь, о чем речь. Пошли одного из своих советников. Ведь есть много ученых, чье предназначение в том, чтобы записывать всякие штуки, которые понимают только им подобные. А я за практику. Презираю остроумно-глупую болтовню. Позволь мне возиться с кровью и дерьмом, пошли целительницей на поле битвы — и ты не будешь разочарована. Но в Искендрии мне нет места. Меня ведет чутье. И оно редко подводило. Из того, что продиктовано исключительно рассудком, получается слишком много зла. — Она указала на Олловейна. — Пошли его. Ведь вы, эльфы, умеете красиво говорить. Ему нетрудно будет разобраться в бормотании мудрецов. А я здесь буду искать способ победить тени. Даже если стану советовать всем оставшимся бежать!

«Таковы они все, эти лутины, — подумал Олловейн. — Капризны, упрямы и никогда не хотят брать на себя ответственность. В каком же отчаянном положении оказалась Эмерелль, раз просит кобольдессу о помощи!»

— Я с удовольствием пойду, если пошлешь, госпожа. И всеми силами буду стараться услужить тебе.

Королева улыбнулась одними глазами.

— Знаю, Олловейн. Но без помощи ты не сможешь сделать и первого шага на пути к Искендрии. Ты не умеешь входить в золотую сеть. И… Не хочу тебя обидеть, но… Ты не мудрец. Ты хороший полководец и, возможно, лучший мечник Альвенмарка. Я позвала тебя сюда, потому что действительно хотела просить тебя проводить Ганду в Искендрию. И с благодарностью принимаю твое предложение.

— Что делать мечнику в библиотеке? — недоверчиво спросила лутинка.

— Мои мудрецы считают, что сейчас разумнее держаться от меня подальше. Как бы там ни было, король троллей поклялся превратить мой череп в чашу для мета. Мудрые бежали первыми, когда об этом стало известно. — Эмерелль цинично улыбнулась. — Мудрость и верность сочетаются редко. Но причина моей просьбы не в том, что я лишилась советников. Никто не пришел, чтобы обвинить меня в смерти Лунного Цветка. И мудрецы, наверное, не заметили бы, что молчат сверчки. Мне нужен тот, для кого поиск вопросов — дело сердца, а не ума. Кто-то, кто не считает, что луговых фей столь же много, как цветов у пруда, и кому небезразлично, одной больше или одной меньше.

Острый язычок Ганды беспокойно высунулся из лисьей пасти.

— Ты знаешь, почему я не бежала, когда стало известно, что идут тролли?

— Потому что тебе все равно, правлю в Сердце Страны я или король троллей.

Ганда скептически взглянула на Олловейна и коротко кивнула.

— Так и есть, Эмерелль.

Мастер меча с трудом сдержался.

— Позволь, я провожу эту предательницу из дворца, госпожа?

Эльфийская королева качнула головой.

— Искренность — редкая добродетель, Олловейн. Особенно при королевском дворе. — Она обернулась к лисьехвостой. — Никто не умеет столь ловко ходить по тайным путям, как народ лутинов.

Это мастеру меча было известно слишком хорошо. Путины были обманщиками и ворами, некоторые даже убийцами. Тот, кто связывался с ними, обладал лживой душой. Эльф все ёще не мог понять, почему Эмерелль велела кобольдессе прийти сюда.

— У моего народа никогда не было выбора, Эмерелль, — с жаром произнесла Ганда. — Мы передвигаемся пешком, потому что мы единственные не получили земли, когда альвы создавали своих детей. Мы безземельны, и за все тысячелетия, миновавшие с тех пор, не изменилось ничего. Даже когда изгонялись целые народы, никто не подумал о том, чтобы подарить родину нам, лутинам. Землю всегда забирали эльфы.

Как эта дерзкая баба осмеливается упрекать королеву и говорить такие дерзости?! Олловейн заставил себя сохранять спокойствие. Он — мастер меча, а это — королевский двор. Пусть они здесь одни, но замок остается местом, исполненным достоинства и красоты, и нужно вести себя подобающе.

— Среди лутинов ты слывешь следопытом. Ты часто ведешь других, когда нужно быстро покинуть какое-то место. Сеть троп альвов хорошо знакома тебе, и, насколько мне известно, ты еще ни разу не допустила ошибки при открытии врат.

— Не знаю, кто рассказал тебе это, Эмерелль, но не верь всему. Разве у тебя нет волшебной чаши, в которой ты можешь видеть правду? Лучше воспользуйся ею, не стоит доверять придворным.

— Ты имеешь в виду серебряную чашу, которую так долго рассматривала три ночи тому назад, когда думала, будто одна в тронном зале? — На лице Эмерелль мелькнула улыбка.

Олловейн удивленно взглянул на эльфийку. Улыбка казалась чужой на ее губах, но на миг мастеру меча почудилось, что он увидел в лице королевы что-то очень хорошо знакомое. Она казалась более юной и менее солидной. И ранимой…

Ганда смущенно почесала за ухом.

— Я подумала, что нужно отнести волшебную чашу в безопасное место, пока не пришли тролли.

Олловейн напрягся. Проклятая воришка! Сейчас Эмерелль прикажет ему вышвырнуть ее.

— Конечно, — ухмыльнулась королева. — В любом другом случае я велела бы тебя сурово наказать. — И она тут же снова стала серьезной. — Мне прекрасно известно, что народу лутинов безразлично, кто здесь правит — я или Бранбарт. Может быть, ты втайне даже хочешь, чтобы пришли тролли, поскольку желаешь видеть униженными нас, эльфов. Большинству лутинов наверняка доставило бы немалое удовольствие пережить превращение эльфов в безземельных беженцев… чтобы былые господа разделили их судьбу. Но речь идет о гораздо большем, чем просто о мести троллей. Ты знаешь, что ингиз нашли путь сюда и они не удовлетворятся тем, чтобы быть лишь наблюдателями. Не знаю, как они смогли попасть в Альвенмарк. Может быть, тролли заключили с ними пакт. Может быть, ингиз проскочили по какой-то несчастливой случайности. Как бы там ни было, я не знаю, как победить их. Уверена только в одном, а именно в том, что они разрушат страну так, как никогда не смогли бы тролли. Поэтому я прошу тебя отправиться в Искендрию вместе с Олловейном. Только альвы владели знанием о том, как изгнать ингиз. Они должны были оставить нам указание, на случай если ингиз вернутся! И я не знаю, где искать его, если не в Искендрии. — Эмерелль поглядела на тени, отбрасываемые тутовыми деревьями в лунном свете. — Они здесь, Ганда. Ты чувствуешь их?

Олловейн огляделся. Он понимал, что за ним наблюдают. Беспокойно всмотрелся в тень, но не обнаружил ничего, с чем мог бы справиться при помощи меча.

— Если вы пойдете по тропам альвов, то отправитесь в царство ингиз, — продолжала Эмерелль. — Они попытаются напасть. Вы, лутины, славитесь хитростью и даром находить вещи, о пропаже которых неизвестно даже владельцам. Для этих поисков не найти никого лучше тебя. И помни: ты отправишься в Искендрию не ради меня, Ганда, и не ради народа эльфов. Ты пойдешь ради Лунного Цветка и остальных луговых фей. Ты пойдешь, чтобы сберечь красоту Сердца Страны, песни соловьев и стрекот сверчков. Прислушайся к своему сердцу, послушай его совета. Я жду тебя через час у звезды альвов в тронном зале — или чтоб я тебя больше никогда не видела.

Маленький лисий язычок снова нервно высунулся изо рта. Лутинка вдруг повернулась и бросилась прочь, не сказав ни слова.

Когда Ганда покинула террасу, Эмерелль тоже развернулась, чтобы уйти.

— Госпожа?

Королева, казалось, спешила, но, тем не менее, остановилась.

— Почему ты доверяешь столь важное задание лутинке? Разве мастер Альвиас не рассказывал тебе о красношапочниках — кобольдах, которые беззастенчиво требуют прогнать эльфийских князей с тронов? Говорят, что ими руководит лутин. Они распространяют листовки в мастерских. Я сам видел эти пасквили. Будто бы они выступают против обжорства, пьянства и тому подобного, но на самом деле это не что иное, как призывы к восстанию. Как ты можешь доверять лутинке при таких обстоятельствах, госпожа?

— Речь идет не о моей королевской короне. Ганда пойдет не ради меня, а ради тех, кто действительно важен для нее.

А ты за ней присмотришь. Защищай ее от врагов и от себя самого.

Олловейн вздохнул.

— Как прикажешь. Но я не думаю, что лутинка придет в тронный зал.

— Ты будешь тосковать по луговой фее с лужайки у озера? — спросила его королева.

— Нет, — признался мастер меча.

— Поэтому и важно, чтобы отправились вы оба. А теперь отпусти меня, Олловейн. Я еще должна задать один вопрос серебряной чаше, прежде чем вы отправитесь в путь. — И с этими словами Эмерелль удалилась.

«В этом вся она, — с горечью подумал эльф. — Она слишком много знает о вариантах будущего, и ей даже в голову не приходит разделить эту ношу с другими». То, что она доверилась ему в тронном зале, было мгновением слабости. Но теперь она снова стала прежней. Все ее помыслы направлены на то, чтобы сражаться за будущее Альвенмарка. Что там может быть такого ужасного, что она забывает о настоящем? Неужели она забыла о нем? Нет! Тогда она не знала бы о смерти Лунного Цветка.

Олловейн отказался от попытки постичь ход мыслей королевы. Она была слишком древней и мудрой. Он не должен понимать ее, потому что знает, что она всеми силами будет пытаться защитить Альвенмарк. И в этом он будет ей служить. Хоть она и не ответила на вопрос о том, зачем нужен мастер меча в библиотеке.

ПРОТИВ ПРИСТРАСТИЯ К ИГРЕ И ВЫПИВКЕ

Памфлет почтенного Элийи Глопса, основателя Лиги сохранения внутренних размеров Альвенмарка

Глава 9. О проклятии стола для игры в фальрах

(…) Трата времени поистине эльфийских масштабов, вот как называю я игру в фальрах, которая дарует честным, работящим гномам и кобольдам, жизнь которых не исчисляется столетиями, не развлечение, а сплошные неприятности. Что это за игра, правила которой, толкования правил, отчеты об известных партиях и полемика о спорных ходах заполняют целые библиотеки? Разве альвы создали нас для того, чтобы мы играли? Разве наша задача не в том, чтобы формировать мир, который они нам оставили? Разве они не подарили бы нам игру в фальрах, если бы хотели, чтобы мы проводили время за игральным столом, куря, выпивая и споря? Какая от этого польза? Да, я знаю Фальраха, героя Драконьих войн, величайшего полководца Альвенмарка, самоотверженного рыцаря Эмерелль. Его еще называют спасителем Альвенмарка, благородным воином, соединившим в себе все добродетели рыцарства. Но что общего у страсти к игре и рыцарских добродетелей? — Как бы ярко ни сияла звезда Фальраха, слава и величие всегда несут в себе семя упадка, если они не сочетаются со скромностью и нетребовательностью.

Фальрах не корчевал леса, не отвоевывал плодородную землю у каменистой почвы. Часы досуга он тратил на то, чтобы создать бесцельно сложную игру. Один только стол, на котором игроки разыгрывают свои партии, точнее его создание, поглощает сотни часов работы, да, я знаю одного резчика по слоновой кости из моего народа, который провел всю свою жизнь, изготовляя фигурки белой стороны для игрального стола в фальрах для Шахондина, эльфийского князя Аркадии. Может ли это быть смыслом жизни? И я готов восхвалять троллей, которые, играя, довольствуются парой костяных кубиков.

Фальрах полагал, что каждая партия названной в его честь игры — это исследование войны, наука о том, что даже самый острый ум не может предугадать все неотвратимости судьбы, которая так же влияет на войну, как танцы клинков на полях сражений. И тем не менее именно на это замахивается каждый игрок в фальрах, когда час за часом, задумавшись, таращится на игральный стол. Он полагает, что его разум, воплощенный в прихоти удачи, может, размышляя и планируя, достичь победы.

Встречал я эльфийских князей, для которых жизнь — это игра в фальрах. Мы, их подданные, — не что иное, как фигурки, которые можно как угодно двигать по доске, даже приносить в жертву, если видишь в этом выгоду для себя. И встречал я троллей, для которых величайшее счастье — это охота на медведя. Они воняют, они разговаривают грубыми словами, но когда они вечером садятся за стол, там ожидает трапеза, являющая собой урожай их дневного труда. А что находит на своем столе игрок в фальрах? Обильные плоды труда других!

Если уж я вынужден служить господину, то мне ближе тот, кто принимает простую пищу в пещере, чем другой, для которого жизнь — игра и который забыл уже, что это такое — жить трудом своих рук, который роскошествует во дворце, построенном моими братьями, их окровавленными от тяжкого труда руками, и который полагает, что наши сородичи будут чистить его ночной горшок. Задумайтесь, слуги! Жизнь — это не игра в фальрах. Противьтесь тому, чтобы быть фигурками на игральной доске эльфийских князей! Мы слишком слабы, чтобы самим стряхнуть ярмо. Поэтому мы должны выбрать одну из сторон. Я свой выбор сделал. Слушайте мой боевой клич! Мир пещерам, война дворцам!

Из собрания запрещенных трудов, составленного Альвиасом, гофмейстером, том 7, исходный текст 8, А

Чужой

Ульрик сидел на пне и наблюдал, как воины строят хижины. Несмотря на то что снова пошел снег, большинство мужчин работали с обнаженным торсом. Они складывали в срубы стволы елей. С обоих концов ствола делали глубокие зарубки, куда вставляли кругляк для внутренних перегородок. Так быстро рос пахнущий еловой смолой четырехугольник, который скоро даст пристанище очередной группе беженцев от нескончаемой зимы. Прошло уже четыре недели с тех пор, как отец Ульрика, Альфадас, прогнал троллей, но каждый день все новые и новые беженцы находили дорогу в Зунненберг, деревню, надежно скрытую в долине оленьей тропы.

Пронзительный свист заставил короля поднять голову. Работы над одним из домов почти завершились. Словно ребра выпотрошенного оленя, уходили стропила в заснеженное небо. Не хватало только крыши из сплетенных еловых ветвей. Хоть она и не продержится до таяния снегов, но о весне, а уж тем более о лете сейчас никто не говорит. Все силы брошены на то, чтобы пережить хотя бы день.

Ульрик подошел к наполовину готовой хижине. Теперь он тоже может кое-что сделать. Пока воины возились с тяжелыми стволами, он бы только мешал. Теперь требовалось законопатить широкие щели между необтесанными стволами с помощью глины и мха. Работа для детей.

Набежала ликующая толпа. Ульрик знал некоторых малышей, например Оттара и темноволосую Асдис; оба потеряли родителей в сражении за Зунненберг. Толстого Гутхорма, которого голодные недели сделали таким же тощим, как и других детей, и долговязого Эйрика. Худощавый паренек был больше чем на два года старше и на две головы выше Ульрика. В Фирнстайне он часто развлекался тем, что дразнил слепую Хальгарду. Заставлял ее спотыкаться, рассказывал всякую чушь о том, что якобы происходило вокруг нее. Дюжины раз дрались Ульрик и Эйрик. И чаще всего Эйрик побеждал. Теперь он был предводителем стайки детей, бежавшей к хижине.

Приблизившись к хижине, Ульрик краем глаза увидел, как отпрянул от него Оттар. Да и Гутхорм смотрел недоверчиво. Смех стих.

Эйрик, расставив ноги, преградил ему путь. Шумно втянул носом воздух.

— Воняет, вам не кажется? Как будто дохлой рыбой.

Оттар так задрожал, что выронил мох. Его сестра Асдис встала перед ним, заслонив его собой.

— Тогда подвяжи штаны, Эйрик. Вонь действительно невыносима. — Ульрик попытался рассмеяться, но смех не получился.

Долговязый мальчишка угрожающе поднял кулаки.

— Убирайся во фьорд, умертвие! Убирайся, или я оттащу тебя в воду за волосы!

— Я здесь для того, чтобы работать, как и остальные.

— Ты не как остальные, — прошипела Асдис. — Лут перерезал твою нить. Ты теперь неживой. Иди к своей мертвой подружке и оставь нас в покое!

Ульрик судорожно сглотнул, борясь со слезами.

— Я не… — Он посмотрел на Гутхорма, но тот отвел взгляд.

Ульрик довольно давно заметил, что все стараются не смотреть ему в глаза. Мальчик не понимал почему. До этого момента он твердил себе, что остальные просто завидуют. С тех пор как в пещере у фьорда он убил тролля, сын Альфадаса считался воином, несмотря на то что был очень юн. Ульрик знал героические истории о мертвых королях и их лучших воинах. Никогда еще семилетний ребенок не убивал троллей. Теперь Ульрик имел право сидеть за праздничным столом с воинами, имел право пить мет, если захочет. Правда, от этого пойла у него кружилась голова и бывало плохо.

Но воины тоже избегали мальчишку. Его присутствие заставляло бородатых мужчин стыдиться. Было очень мало фьордландцев, которые выжили бы после битвы с троллем.

Ульрик упрямо сжал губы. А потом прошел мимо Эйрика.

— Я буду делать свою работу. — Он наклонился за глиной и запустил обе руки в ледяную грязь.

Эйрик схватил его за волосы и рванул назад.

— Я тебя предупреждал! — закричал он. — Я отволоку тебя вниз, к фьорду, где тебе и место. И засуну в мешок с камнями. На этот раз ты не вернешься!

Ульрик шлепнулся спиной на снег. Едва он коснулся земли, Эйрик ударил его ногой в бок. Остальные дети просто стояли и смотрели. Никто не пытался помочь, даже Гутхорм, который когда-то был его другом. Ульрик подумал о том, что рассказывали ему отец и Олловейн о рыцарском поведении в бою. Тот, кто будет придерживаться кодекса чести, погибнет!

Эйрик снова пнул его. Ульрик немного ослабил удар, откатившись в сторону. Застонав, встал на четвереньки. Руки увязли в снегу.

— Возвращайся на дно фьорда, умертвие! Ты нам здесь не нужен!

Ульрик ринулся вперед и ударил Эйрика головой в живот. Сцепившись, они рухнули на землю. Ульрик ткнул мучителя коленом между ног, принялся колошматить кулаками по лицу. Мальчик отчаянно пытался избавиться от нападающего. Из носа у него потекла темная кровь.

Негромкий звук заставил сына Альфадаса остановиться. Эйрик вытащил у Ульрика из-за пояса эльфийский кинжал. Клинок матово сверкал в сером зимнем свете. Эйрик нацелил острие оружия на горло Ульрика.

— Ты больше не ударишь меня, умертвие!

Ульрик сглотнул.

— Точно. Я не дерусь со слабаками.

— Ты победил только потому, что ничего не чувствуешь! — зло крикнул Эйрик. — Тебя могла бы топтать лошадь, и ты этого бы не почувствовал. Мертвецы ничего не чувствуют! Поэтому ты победил. После моих пинков с тобой должно было быть покончено.

— Моя младшая сестренка Кадлин пинается сильнее, чем ты, мямля. — Ульрик отклонился назад, чтобы немного увеличить расстояние между своим горлом и острием.

— Тогда я отправлю тебя к ней, ты…

Чья-то сильная рука сжала запястье Эйрика и принялась его выкручивать, пока мальчик с криком не выпустил эльфийскую сталь.

— Довольно, мальчик. Забирай своих товарищей и убирайся с глаз моих долой, ничтожный негодник!

Эйрик поднялся и бросил на Ульрика убийственный взгляд. На негнущихся ногах, подчеркнуто медленно он пошел прочь. Остальные дети присоединились к нему. Асдис положила руку на дрожащие плечи Оттара. Тот всхлипывал.

Снова пошел снег. Большие белые хлопья, кружась, падали с неба. В мгновение ока дети скрылись из виду.

— Твое оружие. — Спаситель протянул Ульрику кинжал рукоятью вперед.

Это оказался высокий светловолосый воин. Один из мужчин, которые сражались с отцом в Альвенмарке. На его правой щеке красовалось клеймо в форме полумесяца. Так отмечали воров.

— Ты Маг, верно?

Воин коротко кивнул.

— Наверное, тебе не стоит бегать по лагерю с кинжалом за поясом. Ты сейчас мог быть… — Он запнулся. — Все могло закончиться плохо.

Значит, он тоже, подумал Ульрик. Маг тоже причисляет его к мертвецам!

— Я воин! Я имею право носить оружие, — упрямо ответил он.

Спаситель ухмыльнулся. Вокруг глаз появились мелкие морщинки.

— Прости меня, Ульрик Альфадассон, принц Фьордландии. На миг я забыл, кто передо мной. Почему-то ты выглядишь, как самый обычный пострел с разбитым носом.

Ульрик коснулся носа. Он и не заметил, что с ним что-то произошло. Мальчик недоверчиво смотрел на Мага. Воин действительно приветлив или просто насмехается? Иногда чертовски тяжело разобраться в словах взрослых. Они говорят одно, а на самом деле имеют в виду совсем другое.

— Натри нос снегом, тогда кровь перестанет течь, — посоветовал фьордландец.

Ульрик зачерпнул пригоршню снега. Сейчас, когда он занялся своим носом, тот стал сильно болеть, приходилось стискивать зубы. Но он воин! Он не будет реветь.

— Пойдешь со мной в праздничный зал? Мужчины закончили работу — снег валит слишком сильно. Идет буря. Эта проклятая зима, похоже, никогда не закончится. — Маг заговорщицки улыбнулся. — Я уверен, там есть для нас теплый мет.

При мысли о мете Ульрику стало совсем худо. Поначалу он был восхищен тем, что может пить вместе с воинами. Но с ним было что-то не так. То, что неожиданно можно оказаться на покрытом тростником полу или начать бормотать что-то невразумительное, было нормально. Так происходило на каждом пиру, который бывал у настоящих мужчин. Но у него начинала сильно кружиться голова уже после половины рога мета. И у воинов вокруг появлялись близнецы. Иногда даже тройняшки! Похоже, ни у кого из остальных мужчин такой проблемы не было. Кроме того, его слишком рано начинало тошнить, чтобы он мог находить удовольствие в питье. Бывало довольно одного запаха мета, чтобы ему стало дурно. При малейшей возможности он уклонялся от собраний в праздничном зале. Да и сами слова «праздничный зал» были слишком великодушным названием покосившегося сарая, где отца провозгласили королем. Ульрику захотелось вернуться домой, в Фирнстайн. Если бы только все снова могло стать так же, как прошлой осенью, когда пришел Олловейн. Он бы учился фехтованию у мастера меча эльфийской королевы. У отца было бы для него время. Мать готовила бы и время от времени ерошила бы ему волосы. Ульрик судорожно сглотнул. Раньше он терпеть не мог, когда она ерошила ему волосы и прижимала к себе. Он уже большой, с ним так поступать не нужно. Но сейчас он готов был отдать все за то, чтобы мать была рядом. Да, ему даже не было бы обидно, если бы она погладила его по голове, когда рядом находился Маг.

— Ульрик?

Воин все еще ждал ответа.

— Я… — Нет, у него не было желания идти в зал. Но отговорки не придумывались.

— Я могу устроить так, чтобы в твоем роге вместо мета было теплое молоко с медом. Никто не заметит, что ты пьешь.

Ульрик испуганно поглядел на меченого воина. Значит, он знает! Интересно, другие мужчины тоже заметили, что он не переносит выпивку? Наверняка они смеются за его спиной! Но Маг не усмехался. Смотрел прямо на него. Может, действительно хочет помочь? Может, он друг? Или это такая непонятная манера взрослых насмехаться над ним? Ульрик не знал, что и думать об этом парне. Зато точно знал, что не хочет в праздничный зал. Если бы только… Что там говорил отец, когда хотел, чтобы его оставили в покое?

— Иди вперед. Мне нужно время, чтобы побыть наедине со старыми ранами. — Ульрик никогда не понимал, что имел в виду Альфадас. Его старые раны давно и хорошо зажили. Но мать всегда оставляла отца в покое после этих слов.

Маг озадаченно смотрел на ребенка. Открыл рот и хотел что-то сказать, а потом только покачал головой.

— Только не сиди на улице слишком долго. Будет очень плохая погода. — И воин пошел прочь по глубокому снегу.

Ульрик удивился тому, как здорово сработала фраза. Надо будет почаще пользоваться отцовскими словами в будущем.

Мальчик вернулся к пеньку, с которого наблюдал за рабочими. Смахнул свежий снег и сел. Погрузившись в мысли, он нащупал эльфийский кинжал. Интересно, Эйрик действительно заколол бы его? Кто же еще, интересно, верит в эту чушь с умертвием? Или это правда? Может быть, они с Хальгардой рассердили Ткача Судеб? Может быть, их нити спутались и теперь на них лежит проклятие?

Эмерелль говорила с ним, прежде чем вернуться в Альвенмарк. Эльфийская королева подарила ему и Хальгарде жизнь после того, как они оба попали под лед. Если верить словам Эмерелль, на самом деле они не были мертвы. Она объяснила, что в холодной воде искра жизни затухает медленнее, равно как и мясо портится не так быстро, если его положить в пещеру со льдом. Она клялась, что никогда не стала бы никого возвращать из мертвых, ни эльфа, ни человека. У Ульрика было такое чувство, что одна мысль об этом пугала королеву. Тот, кто возвращает мертвых, проклят! По крайней мере так говорили во Фьордландии. Тот, кто противится установленному богами порядку, вызывает их гнев. У такого святотатца отняли бы все, что имело для него значение. Лучше быть мертвым, чем умертвием, подумал Ульрик. Но Эмерелль совершенно точно не врала! Она ведь королева эльфов. Она должна разбираться, что значит бросать вызов богам. Эйрик, вот кто лжет!

Если бы Гундар был здесь! Старый жрец Лута из Фирнстайна был его другом. Гундар умер, потому что не бросил его одного в горах. Из-за того, что он нес Ульрика, священнослужителя оставили последние силы.

Сын Альфадаса негромко всхлипнул. Всем он приносит несчастье. Нельзя было идти за Гундаром, тогда священнослужитель остался бы в живых. А если бы он не спрыгнул с саней матери в Хоннигсвальде, то все наверняка вышло бы совершенно иначе. Мама повела всех, кто пошел за ней, по льду. Но они потеряли Хальгарду. Хальгарда была слепа, и в сутолоке переполненного города не успела вовремя отыскать дорогу к саням. Ульрик ведь не мог просто бросить ее на произвол судьбы! Поэтому и улизнул украдкой. Он был совершенно уверен, что успеет вернуться вовремя. Он даже почти успел коснуться последних саней. С того дня в Хоннигсвальде он больше не видел маму.

Мальчик боролся со слезами. Отец говорил, что Асла ушла в горы, чтобы спрятаться. Зунненберг в конечном итоге все равно был захвачен троллями. Но большинство женщин и детей успели бежать в горные долины по оленьей тропе. Поисковые отряды все еще ходили по горам, несмотря на все недели, которые прошли с момента бегства. Ульрик знал, о чем украдкой шептали отчаявшиеся. Что никто не выжил бы там, наверху, без крова, запасов дров и продуктов. В долинах обнаружили много трупов. Беглецы предпочитали замерзнуть, чем попасть в руки троллям.

Мальчик поглядел на крутую тропу, которая убегала вверх по склону неподалеку от новых хижин. Именно по этой дороге в начале зимы уходили олени из холодных высокогорных долин. Метель размывала обзор.

Оттуда придет мама, в этом Ульрик был совершенно уверен. И принесет Кадлин. Он часто злился на младшую сестру, потому что родители замечали только ее. Но сейчас он был бы рад видеть даже Кадлин. Вспомнил, как она иногда прижималась к нему. Обхватывала его ноги своими маленькими ручонками, запрокидывала голову и молча смотрела на него влюбленными глазами… Ульрик закусил губу, борясь со слезами. Они не умерли! Они спустятся по оленьей тропе. Может быть, даже сегодня.

Мальчик сидел тихо-тихо. Наблюдал за тем, как снег образует белые полосы на его плаще. Сначала то была лишь нежная дырчатая паутинка, потом она стала постепенно превращаться во второй белый плащ.

Холод медленно захватывал Ульрика — подступил от шеи и стал спускаться вниз по спине. Мальчик закрыл глаза. Нет, пока он не будет уходить! Он хотел караулить оленью тропу, именно сейчас, когда все остальные сбежали в теплые хижины. Если бы сейчас вернулись мама и Кадлин, здесь не было бы никого… В Хоннигсвальде он потерялся… Но сейчас он все исправит. Он будет здесь, когда они придут.

Дрожа, Ульрик плотнее закутался в плащ. Небольшой снегопад не сгонит его с поста. Он напряженно вглядывался в белую круговерть. Было видно не далее пятидесяти шагов. Стояла жуткая тишина. Даже ветер стих. Густое снежное покрывало душило все звуки.

От наблюдения за пляшущими снежинками накатывала усталость. От белого мерцания веки становились все тяжелее и тяжелее. Мальчик позволил себе на пару мгновений закрыть глаза. Холод его уже не тревожил. Ульрик чувствовал себя очень уютно в засыпанном снегом плаще. Он знал, что нельзя спать на улице, в снегу. Но задремать можно. Лишь на краткий миг. Лишь… В нос ударил странный запах. Как будто воняли протухшие яйца. Неужели кто-то вылил неподалеку ночной горшок? Нечистоты скоро заметет снегом, тогда и запах уйдет.

— Тебе не холодно?

Мальчик испуганно вздрогнул. Неподалеку в пляшущей белизне возвышался чей-то синий силуэт. Ульрик заморгал. Нет, не силуэт. Мужчина в синем плаще. Сын Альфадаса выругался про себя. Должно быть, он задремал. Иначе услышал бы скрип шагов на снегу.

Незнакомец подошел ближе. Опустился на колени прямо перед Ульриком, так что мальчик мог смотреть ему в глаза. Это был высокий мужчина с загорелым лицом. На черных прядях волос образовалась снежная корка. Лицо было чисто выбрито. На щеках и вокруг рта не было ни единой щетинки.

Ульрик никогда прежде не видел этого человека. Но это ничего не значило. Несмотря на то что бои закончились не одну неделю назад, в Зунненберг каждый день приходили новые беженцы. А вообще мужчина действительно выглядел странно. Лишь у немногих фьордландцев были черные волосы и темная кожа. И Ульрик не знал никого, кроме своего отца, кто тратил бы время на бритье.

— А ты неразговорчив. — Незнакомец произнес это с располагающей улыбкой.

Только теперь Ульрик обратил внимание на странные звуки, сопровождавшие слова мужчины. Мелодичные и певучие, они напоминали грустные песни о героях, которые запевают скальды, когда большинство гостей в зале лежат под лавками, поверженные метом.

— Ты кто?

Мужчина коротко поклонился.

— Прости, с моей стороны было невежливо не представиться, Ульрик Альфадассон. Меня называют братом Жюлем или бродягой Жюлем.

— Ты знаешь мое имя? — Мальчик встал.

Снежная корка на плечах треснула. В незнакомце было что-то жутковатое, несмотря на то что он приветливо улыбался. Мужчина был довольно высок. На воина вообще не похож. Но под просторным синим плащом вполне могло скрываться оружие. Лицо брата Жюля было угловатым, с выступающим подбородком. Этот человек казался очень уверенным в себе. Как будто ничего и никого не боялся.

— Я увидел твой кинжал, Ульрик, — ответил Жюль. — И, конечно, я знаю истории, которые рассказывают повсюду о сыне короля. Интересно, сколько в Зунненберге мальчиков, которые носят за поясом эльфийский кинжал? Нетрудно угадать, кто передо мной.

Ульрик медленно кивнул.

— Наверное, меня легко узнать. — Слова незнакомца нисколько не успокоили его. Мальчик понимал, что существуют люди, готовые убить за такой кинжал. Не фьордландцы! Чужаки… Подарок Олловейна был достоин короля. — Откуда ты, Жюль? — осторожно спросил он.

— Из Анисканса. Это далеко на юге, за морем. — Мужчина вздохнул. — Там зима не такая долгая и не такая холодная. Я не создан для этого холода. Как ты смог так долго просидеть неподвижно на пне? Я бы наверняка уже замерз.

Так легко меня не пронять, подумал Ульрик. Парочка добрых слов, улыбка… Велейф Среброрукий, скальд, сопровождавший отца в походе в Альвенмарк, поделился с Ульриком несколькими приемами, с помощью которых можно завоевать приязнь слушателей. Нужно притворяться открытым, шутить и улыбаться. Быть таким, как этот Жюль. Наверняка существуют путешественники, которые всегда такие, без всякой задней мысли… Но с чужаками нужно быть начеку!

— А зачем ты прошел такой долгий путь, если не любишь зиму?

— Потому что дурак! — рассмеялся Жюль. — Я не знал северной зимы и в своем высокомерии полагал, что хуже, чем у нас, в горах, быть не может. — Он подышал на руки, покрасневшие от мороза, потер их. — Некоторые люди, которые не очень хорошо знают меня, считают меня мудрым человеком. У себя на родине я священнослужитель. Почитаю единого бога, Тьюреда. — Он огляделся по сторонам, а затем слегка наклонился к Ульрику. — Я уже понял, что нельзя громко говорить о едином боге. Вы, фьордландцы, в этом вопросе несколько…

Ульрик с сомнением поглядел на незнакомца. Может, он сумасшедший? Каждый ребенок знает, что существует более трех дюжин богов. А ублюдков, которых они зачали с людьми, вообще не счесть.

— Да, на меня так смотрят все, когда я говорю о едином боге, — печально произнес священнослужитель. — Но так уж вышло, что это правда, и моя задача нести правду в мир и петь хвалу Тьюреду.

Ульрик наморщил лоб. Он надеялся, что этот странный путешественник не начнет петь прямо сейчас.

— Как ты можешь быть так уверен, что существует только один бог?

Жюль счастливо улыбнулся.

— Тьюред даровал мне эту уверенность. — Он понизил голос. — Ты должен знать, что он говорит со мной. Лишь немногие избраны для того, чтобы слышать его голос. Поэтому я знаю, что существует лишь один бог. Честно, я не встречал больше никого, кто говорил бы с богом. Поэтому я так уверен. Хотя некоторые твои соотечественники хотели меня поколотить, потому что не желали слышать правду.

«И неудивительно», — подумал Ульрик. Но чужака было почему-то жаль. В конце концов, мальчик слишком хорошо знал, каково это — быть не со всеми и быть побитым.

— А твои боги говорят с тобой? — спросил Жюль.

Мальчик осторожно покачал головой. Подумал о Гундаре, толстом священнослужителе Лута, который умер лишь несколько недель назад. Из-за него! Нельзя было бежать за ним. Интересно, Гундар разговаривал с Лутом?

— Наши боги посылают нам знаки. Иногда они приходят, чтобы помочь или подшутить над нами.

— Значит, ты действительно уже встречался с богом?

— Нет. — Ульрик неохотно покачал головой. Ему не нравилось, как этот человек искажает его слова.

— Но знаешь кого-то, кто встречался с богом. Кого-то, кому ты доверяешь. В ком уверен, что он не говорит глупостей.

— Да! — Ульрик вспомнил о даре Лута, о ржавой кольчуге, которую они нашли вместе с Гундаром. — Священнослужитель Лута из нашей деревни. С ним говорил Ткач Судеб. Он послал ему сон-предупреждение. Явился к нему в образе паука и сказал, что у паука под радугой для него лежит подарок.

Жюль неохотно покачал головой.

— Сны? Нет, это не считается. И вообще, что это за история? Что, этот бог… Лут, да? Он что, выглядит как паук?

— Нет. Но пауки — священные животные.

— Почему? Зачем богу делать священным животным такое противное существо, как паук? Это же ерунда.

— Вовсе нет…

— Тогда скажи мне, что такого священного в пауке.

— Ну, Лут ткет судьбы людей. Так, как ткут нить пауки и… Если кто-то умирает, значит, Лут оборвал нить его судьбы. А потом этот человек идет к богу в Златые Чертоги… Иногда можно вернуться. — Ульрик вспомнил ночь, когда Гундар явился ему в образе духа. Он спас их всех. Его, его подругу Хальгарду, раненую эльфийку Йильвину и Кровь, собаку его младшей сестренки Кадлин. — Но это случается очень редко. Если, конечно, человек не злой. Кого боги не хотят видеть в своих Златых Чертогах, того делают умертвием. Поэтому его нужно положить лицом вниз в могиле, чтобы он копал не в ту сторону, если решит вернуться к живым. И еще им вбивают в сердце ясеневый кол. Потому что в ясене заключена сила богов. Это их любимое дерево. Наряду с дубом, конечно же…

— Конечно. — Жюль вздохнул. — Я бы соврал, если бы сказал, что понял все, что ты мне сейчас рассказал. Я не хочу тебя обидеть, но это дело с Лутом… все это кажется мне очень незрелым. Значит, он ткет нити, как паук. И иногда перерезает нить, и тогда человек умирает. Но если перерезать нить в паутине, то в нее не поймать ни одной мухи. Если перерезать нити, это будет значить, что множество мух останутся в живых. Это ведь не сходится. Думаешь, бог выбрал бы себе такое неподходящее воплощение? Подобные вещи выдумывают люди. Мысли Тьюреда всегда ясны, просты, и их легко понять. По ним и можно узнать единственного бога. Ему не нужны сны, которые нужно толковать. Он говорит со мной. Совершенно недвусмысленно. А какой ему прок от того, что я не пойму его слов? Это дело со снами и сложными знамениями… Что ж, я думаю, все эти вещи просто выдумали священнослужители. Им нужно нечто такое на тот случай, если что-то пойдет не так. Тогда получится, что не бог ошибся, а священнослужитель, неверно истолковавший знаки бога. Зачем богу хотеть, чтобы мы не понимали его посланий, если он удостаивает нас разговора? В этом ведь нет никакого смысла.

Сердце Ульрика забилось быстрее. Об этом он уже однажды говорил с Гундаром и был горд, что нашел хороший ответ. Правда, язык его запинался о множество слов, которые приходилось произносить, и поэтому мальчик волновался.

— Это так. Для богов мы как дети. Как совсем маленькие дети. Они знают о мире и жизни намного больше, чем мы. И иногда используют слова, значение которых мы до конца не понимаем. Иногда их знаки ясны. Но временами, когда они задумываются, забывают, что говорят с детьми. Тогда их знаки и знамения кажутся нам странными. Тогда мы не понимаем их, потому что слишком сильно отличаемся от них.

Жюль серьезно кивнул.

— Значит, ваши боги совершают ошибки.

Мальчик пожал плечами. А это что еще такое?

— Все делают ошибки.

— Нет, Ульрик. Ошибаться — это в человеческой природе. Тьюред никогда не ошибается, потому что он бог. Я даже не сомневаюсь в том, что здесь могут существовать могущественные существа, которых вы просто называете богами. Но они не боги. Они жестоки и играют с людьми, потому что намного превосходят их. Тьюред же никогда не бывает жесток. Его сердце полно благости.

«Вот же, явился болтун!» — сердито подумал Ульрик.

— Лут тоже добрый бог.

И, едва произнеся эти слова, мальчик пожалел о них. Глупо злить чужака. А он совершенно точно разозлил его, хоть тот и пытается это скрыть. Что-то произошло с его глазами. Лишь на миг. Они показались похожими на две бездонные пропасти, и Ульрик вдруг почувствовал себя жуком под взглядом великана.

— Возможно, мои слова причинят тебе боль, но ты заслужил видеть правду. Ты обладаешь живым разумом, Ульрик. Я открою тебе истину. Но помни: ты никогда уже не будешь видеть мир таким, как твои соотечественники. Твой бог Лут — страшный тиран. Существо, не человек, но и не божество. Ему подобных много, и у людей для них много имен. Их шепотом называют демонами или кошмарами. Даже эльфам ведомы эти существа, и они боятся их. Там их называют ингиз. Они не могут попасть в наш мир. Но иногда они приходят в наши сны или отправляют нам послания. При этом они всегда желают нам погибели. Ты веришь, что твои боги забирают героев в Златые Чертоги, расположенные в великой тьме? Ты ошибаешься. Там, куда ты попадешь после смерти, есть лишь тьма. Только Тьюред может спасти нас, ибо он — свет. Твои лживые боги, напротив, еще при жизни превращают тебя в раба. Ты только посмотри, что делает Лут. Он плетет нить твоей судьбы. Он наперед определяет твои шаги. Ни на миг ты не можешь стать свободным. Что бы ты ни делал, он предопределил это. Раб свободен по сравнению с тобой. Ни один господин-человек не может так помыкать им, как Лут помыкает своими детьми, когда накладывает нить судьбы на ошейник раба и тянет по жалкой жизни. Тьюред же дарует свободу. Он пользуется своей божественной властью умеренно, поэтому сомневающийся мог бы заявить, что он не существует, ибо его деяния не оставляют видимых следов, кроме чувства счастья, произрастающего из истинной свободы. Каждый миг я решаю, куда направить свою жизнь, но я несу и тяжкую ношу, зная, что я один отвечаю за свои поступки. И если я мошенник и достаточно умен, чтобы ускользнуть от кары при жизни, то в конце своих дней я предстану перед судией, которому ведомы все мои дела. И если моя жизнь была полна света, то он позволит мне уйти в свете. Но если мои поступки несли тьму в жизнь других, то он оттолкнет меня и я попаду во тьму, где правят ингиз, демоны, лживые боги. А что может предложить мне Лут? Прощение всех моих деяний, которые были предначертаны им. Это вера для слабаков, не для храбрых мужчин. С годами ты поймешь это. Ты увидишь ложь, ведь ты умен. Есть только один бог. И тот, кто умеет мыслить ясно, поймет это.

— Ну… — Ульрик в отчаянии пожал плечами.

Слова чужака звучали разумно. Жюль хорошо умел говорить. Но таков хлеб насущный священнослужителей. То, что он говорил, не могло быть правдой. Не должно было быть! Он должен был защитить Лута. Но не знал как. Болтовня Жюля была для него все равно что крепкий защитный вал для воина, в котором нельзя отыскать бреши, — в то время как с высокой стены над ним насмехаются враги, ему не остается ничего иного, кроме как беспомощно поднять меч (сколь бы хорошим воином он ни был, победить в этом бою он не сможет).

— Ты не прав. Что-то не так в том, что ты говоришь. Я чувствую это. Но не умею облечь это в слова, как священнослужитель. Я… Хотелось бы мне, чтобы Гундар был здесь. Он смог бы дать тебе верный ответ.

— Ты очень любил этого Гундара, не так ли?

Ульрик удивился, что на этот раз не разозлил Жюля. Наоборот, священнослужитель Тьюреда понимающе кивал.

— Его все любили, — подтвердил мальчик. — Мой отец всегда говорил, что все в деревне стали гораздо дружелюбнее после того, как к нам пришел Гундар. При этом делал он немного. Он слушал людей, когда они приходили… — Ульрик улыбнулся. Отчетливо увидел перед собой старика. Мальчик скучал по нему. Если бы Гундар был здесь, то ссоры с Эйриком наверняка не было бы. — Он вообще все время что-нибудь ел, когда к нему приходили. И когда он приходил в гости… Он всегда говорил, что тот, у кого набитый рот, не может перебивать тех, кто говорит.

Жюль негромко рассмеялся. Это прозвучало не насмешливо, а очень сердечно.

— Значит, он мудрый человек, твой друг Гундар. Если он убежден в том, что существует бог Лут, то от этого нельзя просто так отмахиваться. Он уж знает, во что верит.

Наконец-то чужак понял, что ошибается именно он, облегченно подумал Ульрик. Похоже, Жюль хороший, хоть ему и трудно распознать истину о богах. Может быть, этот Тьюред ревнует к другим богам и поэтому рассказывает Жюлю, что он — единственный бог. Какое же жалкое существо, должно быть, этот Тьюред!

— Ты не отведешь меня к этому Гундару? Я бы с удовольствием поговорил с ним.

Ульрик судорожно сглотнул. Его снова охватило чувство вины.

— Гундар умер. — Голос мальчика снизился до шепота. — Он умер, когда волк-конь пришел в наш длинный дом. Гундар спас нас всех.

Некоторое время они молча стояли друг напротив друга. Ульрик предавался размышлениям. Он был рад, что Жюль перестал нести вздор про своего безумного бога.

— У меня на родине чтят умерших разговорами о них. Ты не хочешь рассказать о своем друге Гундаре? Может быть, о том, как он умер?

— Его убил волк-конь. Хоть эльфийка и сказала, что все дело в его сердце… — Ульрик помедлил. До сих пор он ни с кем не говорил об этом. — Вообще-то это я виноват в том, что он умер.

Жюль серьезно посмотрел на собеседника.

— Это звучит как-то запутанно. Как началась вся эта история?

— С моего дяди. — Ульрик вспомнил, как из лесов принесли Оле. Он был сильно изуродован. Большую часть дня Оле бредил. — Мой дядя дрессировал собак. Он бил их, чтобы они были злыми. Они должны были сторожить дворы и нападать на чужих. Я думаю, именно поэтому и пришел волк-конь. Он был вроде умертвия одной из собак, которых дядя Оле забил до смерти. Наверняка он не удосуживался как положено хоронить мертвых собак. Мордой вниз и ясеневым колом в сердце… В любом случае, были мертвые… Это было осенью, прежде чем выпал первый снег, но уже после Праздника Яблок. Мертвые были очень странные. Никто в деревне ничего такого не видел. Они были сморщенные и совсем легкие. Как мертвые птицы, которых высушил летний ветер. Мой раненый дядя все время говорил о волке-коне. Наконец Гундар обнаружил, что дядя Оле обокрал Лута. На дороге к перевалу стоят Железные люди. Они защищают путешественников и удерживают мертвецов. По крайней мере так всегда было раньше. Каждый путешественник вбивает в стражей маленький кусочек железа, когда проезжает мимо. Это дары Луту, который за это лучше сторожит наши нити жизни. Оле украл железо у Железных людей. А потом вплел его в плетки. После этого с волком-конем стало еще хуже. Никто не отваживался выходить на улицу. Моя подруга, Хальгарда, едва не умерла. Когда Гундар обнаружил, что сделал Оле, то пошел в горы. А я… я побежал за ним. Я хотел помочь ему, чтобы Хальгарда выздоровела и наконец можно было прогнать страшного волка-коня. Я нагнал Гундара. Волк-конь уже побывал там. Всех убил. Даже детей. Когда мы ночевали в том месте, Лут послал Гундару сон. Сказал ему, что у паука под радугой лежит для него подарок. На следующий день мы нашли паука. Он был выцарапан на скале. А еще на скале было пляшущее пятнышко света, похожее на радугу. Там мы стали копать и наконец нашли дорогую кольчугу. Тогда Гундар понял, что Ткач Судеб избрал его для сражения против волка-коня. Гундар очень боялся, потому что он ведь не был воином. И кольчугу носить ему было тяжело. Он был уже старик. А на обратном пути случилось несчастье. Я… Это была моя вина. — Ульрик судорожно сглотнул. Воспоминания причиняли боль. — Я был невнимателен. Шел снег, и я подвернул ногу на склоне. Не мог идти. А Гундар не хотел бросать меня. Он боялся, что я замерзну в снегу. Кроме того, он боялся, что волк-конь придет за мной. И поэтому понес меня. Всю дорогу, до длинного дома моего отца. А там уже был волк-конь. Он пришел, чтобы убить эльфийскую королеву Эмерелль и всех остальных.

— Эльфийскую королеву? — Жюль поднял брови и с сомнением посмотрел на мальчика. — У вас гостила эльфийская королева?

— Да. — Ульрик понял, что незнакомец совсем не верит ему. — Вообще-то мне об этом нельзя говорить. Эмерелль была тяжело ранена, и ее мастер меча Олловейн принес ее к нам. Она спала у нас много дней и ночей. Но это тайна. Вообще-то я не должен был об этом рассказывать.

Жюль поднес указательный палец к губам.

— Твои тайны в надежных руках. Рассказывай дальше про волка-коня. Он ждал вас.

Внезапно Ульрику показалось, что чужак все же верит ему. Странно. Ну, на его месте он бы точно не поверил, если бы маленький мальчик сказал, что в доме его родителей нашла приют эльфийская королева. А может быть, Жюль просто вежливый и делает вид, что не сомневается?

— Волк-конь?

— Точно. — Ульрик возбужденно провел рукой по губам. — Когда мы пришли в длинный дом, он уже был там. Он был действительно почти что величиной с коня. И у него была длинная морда с большими зубами. Самое странное, что иногда он казался совсем плотным, а потом вдруг становился зыбким, как дым. И было довольно холодно. Холод окружал волка-коня, как жар собирается вокруг большого костра. Я встал напротив чудовища со своим эльфийским кинжалом. Я хотел защитить Гундара. Он так устал. Но волк-конь просто прошел сквозь меня. — При воспоминании об этом Ульрик содрогнулся. — Как будто внутри у меня подул ледяной ветер. Это было ужасно. Гундар крикнул ему что-то. Позвал его. И страшилище оказалось над ним. Хотело что-то вырвать из его груди. Золотой свет. А потом его самого окружило голубое свечение, и чудовище принялось извиваться от боли. И оно вдруг пропало. Думаю, его убил дар Лута. Оно больше не возвращалось. Но Гундар умер.

Мальчик почувствовал, как горячие слезы потекли по щекам. Он сжал губы и попытался подавить всхлипы. Позже эльфийка Йильвина сказала, что священнослужитель умер от усталости и что его сердце было слабым. Она утверждала, что это могло случиться в любое мгновение. Но Ульрик-то знал: Гундар умер, потому что это было выше его сил — нести и тяжелую кольчугу, и его. Нужно было быть внимательнее, когда он спускался по склону. Его нога, вот что стало причиной смерти Гундара!

Жюль положил руку мальчику на плечо и прижал его к себе. Приятно было чувствовать, как тебя обнимают. Вообще-то он был уже слишком большой для этого, но на этот раз Ульрику не было неприятно от того, что его утешают, словно ребенка. Он чувствовал тепло чужака. Жюль набросил плащ мальчику на плечи. И Ульрик понял кое-что еще. У священнослужителя был длинный нож, скрытый от посторонних взглядов под плащом. Он слегка упирался Ульрику в ребра.

Жюль провел рукой по его волосам.

— Хорошо, что ты поговорил со мной. Печаль подобна яду. Со временем она доводит до болезни, так же как мухомор или подгнившая рыба. Слова и слезы смывают яд печали с нашей души. Вот увидишь, тебе станет легче после того, как ты поговорил о смерти Гундара.

Так они стояли некоторое время, пока у Ульрика не возникло чувство, что Жюль начинает беспокоиться. Он высвободился. Чужестранец улыбнулся, извиняясь.

— Меня мучит один вопрос. Ты не помнишь, что сказал волку-коню Гундар?

Ульрик попытался вспомнить. Было какое-то чужое слово.

— Валемин твое имя. Или что-то в этом духе.

— Ты не можешь вспомнить поточнее?

— Может быть, он сказал «Валентин». Или нет, что-то вроде «Вальгемин».

— А не мог он сказать «Вагельмин»? — не отставал священнослужитель. — Это эльфийское имя.

— Да, это тоже могло быть. Но я уже толком не помню. — Ульрик запнулся. — Но ведь в этом нет никакого смысла. Это существо совершенно точно не было эльфом! Так почему у него должно быть эльфийское имя?

— Эльфы совершают много странных поступков, мальчик. У меня на родине их считают злыми духами из другого мира. Правда это или нет, но одно ясно точно: нам, людям, никогда не понять, чего хотят эльфы. Они слишком сильно отличаются от нас.

Эти разговоры Ульрику не понравились. Эмерелль спасла жизнь ему и Хальгарде, а Олловейн был его другом. Нет, они точно не злые духи.

— А что, кстати, случилось с кольчугой, которую носил Гундар? Его похоронили в ней?

— Нет. Это ведь дар Лута. Мы храним кольчугу у алтаря Ткача Судеб.

— А можно мне посмотреть? — Жюль казался напряженным. Каким бы милым ни был священнослужитель, с ним все же что-то было не так.

— Ты ведь говорил, что не веришь в Лута. Думаю, тебе не стоит ходить к его алтарю. Это может рассердить Ткача Судеб.

Священнослужитель вздохнул и покачал головой.

— Как хочешь. Я был готов к тому, что ты откажешь. Вероятно, там и смотреть нечего. Возможно, кольчуги вообще не существует.

— Ты хочешь назвать меня лжецом? Думаешь, я выдумал эту историю?

Жюль успокаивающе поднял руки.

— Я думаю, что тебе довелось пережить много страданий, мальчик. Это может смутить разум.

— Со мной все в порядке, — возмутился Ульрик. — Я рассказал правду!

— А почему тогда ты боишься доказать мне это? Как думаешь, что важнее в глазах бога? Что ты приведешь неверующего в храм и тем самым нарушишь запрет или что ты не допустишь доказательства того, что неверующий поймет, что твой бог все же существует?

Ульрик нервно закусил губу. Алтарь находился немного в стороне, у лесной опушки. Никто не заметит, что Жюль отправится туда в такую метель. Буря наверняка загнала всех в хижины. В принципе, священнослужитель производил скорее хорошее впечатление. Он наверняка не станет пытаться ничего там украсть. Мальчик с сомнением посмотрел на чужестранца.

— Ты должен мне кое-что обещать. У алтаря ты не должен говорить плохо о Луте. Это принесет большое несчастье. И имя своего бога лучше там тоже не произноси.

Священнослужитель казался оскорбленным. Он закутался в свой тяжелый плащ, так что кинжал снова спрятался.

— Я что, похож на какого-то там разбойника с большой дороги? Ты можешь мне доверять.

Ульрик посмотрел прямо в ясные голубые глаза чужестранца. Нет, Жюль не станет обманывать. Он может доверять путешественнику.

Они вместе брели по глубокому снегу. Тем временем стемнело. Жюль шел вплотную к мальчику.

Как и предполагал Ульрик, по дороге они никого не встретили. Снег по-прежнему валил густыми хлопьями. Он приглушал звуки, доносившиеся из хижин, и негромкое поскрипывание шагов.

Храм Лута представлял собой не что иное, как хижину. Дверь была закрыта простым деревянным засовом. Когда Ульрик отодвигал его, в душу снова закрались сомнения. Он ничего не знал о чужестранце. А если тот все-таки вор? Но теперь уже было слишком поздно. Помолившись про себя Ткачу Судеб, мальчик отворил дверь.

Внутреннее пространство храма освещали два маленьких огонька. Они тлели на грубых фитилях, торчавших в тиглях с рыбьим жиром. Воздух был затхлым. Кольчуга, в которой умер Гундар, свисала с небольшого возвышения. К стенам были прибиты сотни полосок ткани. На них были видны написанные древесным углем руны. Там были имена мужчин, женщин и детей, пропавших во время сражений. Этими жертвами родственники просили Лута не забыть их любимых и снова свести с ними.

Жюль колебался мгновение, прежде чем переступить порог хижины. Она была не очень большой, шага три на четыре, но зато лучилась тихой торжественностью. Оставалось надеяться, что чужой священнослужитель наконец поймет, как он ошибался и что кроме его Тьюреда существуют другие боги. Настоящие боги, а никакие не демоны!

Священнослужитель опустился на колени перед кольчугой. Осторожно коснулся ржавых железных колец. В его движениях было не просто почтение. Казалось, он испытывал страх перед даром Лута. Ульрик наблюдал за Жюлем с некоторым удовлетворением. Для мальчика это было компенсацией всего дурного, что говорил чужестранец о Ткаче Судеб.

Бродяга долго стоял на коленях перед маленькой святыней. И когда он наконец поднялся, то казался довольным.

— Это совершенно точно та кольчуга, которая была на Гундаре, когда на него напал волк-конь?

— Совершенно точно! — торжественно подтвердил Ульрик. — Это дар Ткача Судеб.

Жюль задумчиво кивнул.

— Поразительно, — негромко пробормотал он. — В конечном итоге лучшими оказываются самые простые решения.

Мальчик недоуменно смотрел на гостя. Он не понимал, что могут значить эти слова, и не осмеливался переспросить. Священнослужитель казался поразительно неприступным. Может быть, в этот миг он ведет немой диалог со своим богом? Ульрик содрогнулся. Хорошо, что они в храме Лута! Здесь у чужих богов нет власти.

Внезапно Жюль обнажил кинжал. Слишком обалдев, чтобы сказать что-то или убежать, Ульрик уставился на длинный сверкающий клинок. Священнослужитель шел к мальчику. Сверкающей дугой устремилось оружие вперед и с глухим звуком вонзилось глубоко в деревянную стену.

— Луту приносят дары из железа, когда хотят поблагодарить его, я правильно понял? — Улыбка вернулась на лицо Жюля.

— Да, — хрипло произнес Ульрик. Ужас все еще не отпускал его. Может быть, чужеземец хотел напугать его? Или просто не думал, что делает?

— Раз уж мы заговорили о подарках, Ульрик… — Жюль отбросил плащ и открыл большую кожаную сумку, которую носил на ремне через плечо. — За разговором я совсем забыл, что принес подарок и для тебя. Ничего особенного. Я человек небогатый. Я сделал это во время странствий. — И он вынул три деревянные куклы: воина с мечом, принцессу с волосами из красного орехового дерева и зачерненную сажей собаку.

Ульрик таращился на кукол широко раскрытыми глазами. Куклы были размером с ладонь. Они были самыми красивыми из тех, что ему доводилось видеть. Их руки и ноги могли двигаться! Но это были не просто куклы. Чужеземец вырезал из дерева его, Хальгарду и Кровь. Ульрик понимал, что Хальгарда от этих кукол с ума сойдет.

— К сожалению, я не великий художник, — извинился священнослужитель. — Лица получились грубовато. — И он протянул мальчику кукол.

Словно собака окровавленный кусок мяса, схватил Ульрик кукол и тут же выпустил. Что-то укололо руку. Тонкая струйка крови потекла по ладони.

— О, ради Тьюреда, прости меня! — Священнослужитель наклонился и поднял кукол. Падение они пережили хорошо. — Меч! Я сделал его из иглы и, наверное, слишком хорошо отшлифовал. Я и не знал, что он получился такой острый. Дай я посмотрю твою руку.

— Ах, ничего страшного, — отмахнулся Ульрик.

— Прошу! Из маленькой раны, если ее не почистить, может вырасти большая беда. Я ведь хотел сделать тебе подарок, а не убить тебя.

Мальчик неохотно протянул Жюлю руку. Не стоит так волноваться. Пусть священнослужитель делает как знает. Ульрику было стыдно, что он с такой жадностью схватил игрушки. Это было на него совсем не похоже.

Жюль достал белый платок из сумки, промокнул рану. На ладони остался совсем неглубокий порез. Царапина, ничего страшного. Но священнослужитель нахмурился. Убрал платок в сумку.

— Не играй с этой раной. Не срывай корку, когда она будет заживать. Лучше всего, если ты позволишь мне наложить тугую повязку. Ты должен беречь руку.

— Из-за такой ерунды? — Ульрик рассмеялся и отнял руку. — Хоть я и не знаю, как обстоят дела с детьми у тебя на родине, но я не мямля. Это ведь пустяки!

— Не отмахивайся так просто от моих слов. Дай еще раз руку. Я должен тебе кое-что показать.

Ульрик послушался, хоть поведение священнослужителя и показалось ему странным.

— Видишь эти тонкие линии на своей руке? Каждая из них имеет значение. Вот это твоя линия жизни. Порез разделил ее. Если останется шрам, это плохо. — Жюль осторожно провел пальцем по линиям на ладони. — Дай, пожалуйста, посмотреть другую руку. Держи их рядом. Да, вот так.

— Ну, что там написано? — поинтересовался Ульрик.

Священнослужитель поднял взгляд, и в глазах его мелькнула тонкая насмешка.

— Что, теперь ты думаешь, будто подловил меня на том, что я рассказываю всякую ерунду?

— С чего ты взял? — по-настоящему удивленно спросил Ульрик.

— Ну, я только что рассказывал тебе, что наша жизнь не предначертана. А теперь читаю по линиям твоей руки, что может принести тебе будущее. Но все не так, как кажется. Представь себе ящик, в котором хранятся всевозможные вещи. Меч, пяльцы и веретено, а может быть, еще и арфа. Ящик заперт, но кто-то удосужился выцарапать на дереве руны. Они сообщают, что хранится в ящике. Так и с линиями на руке. Они рассказывают мне о том, что может принести тебе жизнь. А еще я могу прочесть по твоим рукам то, что ты уже совершил. — Жюль указал на мозоли на правой руке Ульрика. — Вот я вижу, что ты старательно упражняешься с оружием. Предположительно, с деревянным мечом. Если бы ты работал с мотыгой в поле или помогал ремесленнику, у тебя были бы мозоли на обеих руках. Но вернемся к сундуку. Открывать его предстоит тебе. В зависимости от того, что ты вытащишь, твоя жизнь получит особенный оборот. И принимать решение только тебе.

— Ты не должен так говорить у алтаря Лута, — серьезно произнес Ульрик.

Постепенно он начинал подозревать, что священнослужитель решил лишить его веры. Но он этого не допустит. В конце концов, он ведь не глупец! Может быть, и деревянные куклы — тоже часть этого плана? Мальчик недоверчиво посмотрел на них. На светлой древесине куклы-воина красовались два пятнышка крови. Маленький сверкающий меч тоже был в крови. Может быть, Лут послал ему знак? Ульрик был уверен, что станет воином. Он посмотрел на свои руки. И петь ему тоже нравилось… Но веретено и пяльцы? Это бабские штуки! Нужно поскорее забыть слова Жюля. Его руки — не ящик! И путь его жизни давно предначертан Лутом. Мысль об этом успокоила Ульрика. Слова священнослужителя не изменят его будущего. Оно давно предопределено.

Мальчик осторожно поднял кукол. С любопытством повертел в руках. Что бы там ни говорил Жюль, они чудесны. В этом нет сомнений. В спине фигурки воина он обнаружил маленькую щель, словно дерево было сломано в том месте.

— Я сломал их?

— Нет, — успокоил его священнослужитель. — Там клапан. Если повернешь левую руку, он откроется. Там для тебя есть еще один подарок. В кукле Хальгарды тоже есть подарок. Но пока не торопись открывать потайные клапаны.

— Почему?

— Когда ты найдешь то, что я там спрятал, то захочешь срочно задать вопрос. Но очень важно, чтобы ты нашел ответ без меня. — Жюль поднялся и стянул на груди плащ. — Лучше всего тебе подождать до завтрашнего утра, чтобы ты мог разглядеть мой сюрприз при свете дня. Вы с Хальгардой должны открыть кукол вместе.

Ульрик повертел свою куклу в руках. Потом сунул ноготь большого пальца в щель на спине, но тайный клапан не открылся.

— Может быть, я приду спросить тебя утром.

— Меня здесь уже не будет.

— Ты ведь не можешь уйти в ночь, в метель! Ты заблудишься. И холод убьет тебя.

Жюль погладил его по голове.

— Не беспокойся за меня. Я очень хорошо могу о себе позаботиться, хоть я и весьма странный чужеземец. Этой ночью мне предстоит проделать большой путь. Я не могу себе позволить отдыхать сейчас. — Он улыбнулся. — И будь честен, мой маленький друг. Ты ведь испытаешь облегчение, когда наконец смолкнут мои речи, полные лукавства.

Ульрик хотел было возразить, но Жюль поднес палец к губам и велел ему молчать.

— Не говори ничего. Я знаю, что с тобой происходит. У тебя мятежный, живой ум, как у меня. Желаю тебе счастья, мальчик мой. И какую бы ты ни выбрал жизнь, ты станешь важным человеком, имя которого даже века спустя будет знать каждый ребенок во Фьордландии. Я убежден в этом.

Бессмертная душа

Сканга устала до смерти. Она испуганно наблюдала за аурой Бранбарта. Король троллей сидел у ее ног; он негромко поскуливал, словно побитый щенок. Холодная синева страха и ярко-красный свет едва сдерживаемой ярости смешались в пурпурный, который, пульсируя, охватывал его тело.

Старая шаманка рассеянно провела рукой по лбу. От боли на глаза наворачивались слезы. Ее магический глаз, хорошо спрятанный за лобной костью, горел белым жаром, заставляя забыть о глухой боли в сломанных ребрах.

— Сдавайся, старуха, — шептал голос в ее голове. — Обещаю тебе быстрый конец без мучений. Твое время вышло, Сканга.

— Молчи! — прошипела она, выпустила костяной посох и обхватила голову обеими руками.

Этот жест выражал всю ее беспомощность. От другого голоса можно было закрыться, достаточно было лишь покрепче прижать руки к ушам. Но этот шептун был у нее в голове. От ингиз нет защиты.

— Мне будет радостно выпить свет твоей жизни. Мои братья жаждут силы твоего короля. Он мог бы прожить еще много лет, если бы ты не привела его сюда, женщина. Но я хочу тебя. Я медленно-медленно отниму у тебя жизнь. Я буду лакомиться твоим ужасом и наслаждаться тем, как ты тщетно пытаешься бороться с неизбежным. Ты ведь будешь сражаться до самого конца, правда? — В голосе ингиз послышались нотки восхищения. Сканга явственно почувствовала тело из тени, притаившееся в темноте по ту сторону магического кокона. — Ты не можешь сдаться, не так ли? Как ты вынесла то, что Эмерелль победила и изгнала твой народ? Ярость поражения наверняка сводила тебя с ума.

— Это было не мое поражение. Мы… — Сканга попыталась удержать внезапно вспыхнувший гнев. Шептун почему-то хотел разозлить ее. — Мы вернулись, и с тех пор эльфы бегут. Мы были побеждены, но не уничтожены. Мой народ… — Сканга замолчала.

Аура Бранбарта изменила цвет. Синева полностью исчезла, уступив место пышущему красному свету. Король вскочил. Что-то было в его руке. Пульсирующий свет ауры не позволял толком разглядеть, что именно.

Сканга наклонилась за посохом. Бранбарт пнул ее по колену. Старуха качнулась. Переплетение света магического кокона на миг замерцало. Заклинание! Она сжала оставшиеся зубы, так что пеньки вонзились в мягкую плоть десен. Если защитное заклинание исчезнет, им конец. Она позволила запутать себя этому трижды проклятому ингиз! Созданию тени удалось смутить ее разум льстивыми словами, словно разум юной девушки, впервые почуявшей запах пышущего страстью воина. Никогда ингиз не было дела до того, как она чувствовала себя в изгнании. Он просто хотел отвлечь, чтобы она не заметила, как другие шептуны все сильнее и сильнее распаляют гнев Бранбарта, лишая короля страха.

— Ты несправедлива ко мне! — насмехался голос в ее голове. — Я испытываю к тебе и твоим чувствам искренний интерес, шаманка. Я познаю тебя, насквозь, как только впитаю в себя твой жизненный свет. Еще немного, женщина, и ты будешь моей.

Бранбарт потянул ее на пол и ткнул коленом в живот. Сканга почувствовала, как смещаются сломанные ребра, и захрипела от боли.

— Ты убьешь нас обоих, Бранбарт! — произнесла она. — Пойми же это наконец!

— Ты заставила меня привести сюда моих воинов, женщина! И ты виновата в том, что мое войско пропало. За это ты поплатишься, даже если это будет последнее, что я сделаю. Слишком долго я слушал твои лживые нашептывания! — Правая рука короля поднялась.

Сканга увидела длинный нож из мамонтовой кости в виде тени, неясно вырисовывавшейся на фоне пульсирующего света ауры короля. Правой рукой шаманка попыталась защититься от смертоносного удара, левой нащупала камень альвов. Выход был только один…

— Да, ты права. Убей его! Он глупец. Ты будешь лучшей правительницей для своего народа, чем безумный король, — шептал в ее мыслях ингиз. — Коснись наконец его сердца. Ты ведь уже давно знаешь, что Бранбарт — проклятие твоего народа. Убей его! Ты можешь сделать это!

Синева страха засветилась в ауре короля троллей. Может быть, он тоже услышал последние слова? Может быть, проклятый ингиз говорил одновременно и с Бранбартом?

Сканга закрыла слепые глаза. Ее рука вцепилась в руку короля, но сил совершенно не хватало на то, чтобы бороться с ним. Кинжал из мамонтовой кости неотвратимо опускался к горлу.

Шаманка негромко прошептала запретные слова силы. Ей стало холодно. Сила камня альвов вымела голоса ингиз из сознания Бранбарта. Теперь она стала голосом в его рассудке.

— Остановись, мой повелитель! Они — вот кто враг! Не я! Они желают только нашей погибели.

Она почувствовала слепую ярость короля. Он закрывался от нее. Проклятый недоумок верил ингиз.

Сустав ее запястья хрустнул. Еще несколько мгновений, и кинжал врежется в ее горло. Она сосредоточилась на руке тролля. Бранбарт не оставлял ей выхода. На миг Сканга почувствовала, что к ней вернулась юношеская сила.

— Сделай это! — кричал голос в ее голове. — Он — проклятье твоего народа! Убей его наконец.

Она колебалась. Если Бранбарт умрет в Ничто, то никогда больше не родится. Она сможет выбрать нового короля среди троллей. Или захватить власть сама… Было так много того, что воины портили своей неуклюжестью. Никто не встанет у нее на пути, если она захватит власть силой.

Сканга отклонила руку воина. Она владела его мышцами и сухожилиями, словно они принадлежали ее собственному телу. Бранбарту пришлось беспомощно наблюдать за тем, что она делала с ним. Острие кинжала указывало теперь на его грудь.

— Возьми судьбу своего народа в свои руки! — торжественно потребовал ингиз. — Будь мужественной! Признайся себе в своих тайных желаниях.

Жгучая боль заставила Скангу и Бранбарта вскрикнуть одновременно. Шаманка отчетливо почувствовала, как клинок скользнул по костям, разделяя хрящи. Она поспешно ушла из мыслей короля.

Шаманка в недоумении смотрела на правителя, корчившегося рядом с ней. Она едва не поддалась ингиз! Лишь в самый последний миг она отвела удар от сердца. Нож торчал из груди Бранбарта. Клинок пронзил его левый плечевой сустав.

— Ты искалечила меня! — простонал король. — Старая карга! Я тебя ненавижу!

— Разве это было умно? — поинтересовался ненавистный голос в ее голове. — Тем самым ты лишь оттянула принятие решения. Признайся в своем поражении, Сканга.

— А ты разбираешься в поражениях, правда? Как эльфы изгнали нас, так и твой народ был изгнан альвами. Вот только вы не сумели найти в себе силы вернуться. Как тебе на ум могло взбрести, что я подчинюсь, ингиз? Я найду путь! Это я восстала после поражения, это меня делал сильнее каждый удар. Ты не победишь меня! Ни меня, ни Бранбарта!

Ответа Сканга не получила. Что-то изменилось. Она почувствовала пульсирующую силу, где-то снаружи, по ту сторону защитного кокона. Видеть она ничего не могла. Ее магическое око словно ослепло. Теперь ингиз виноградными гроздьями висели на коконе. Их тени были как пелена. Слышался их многоголосый шепот. Сканга почувствовала, что они пытаются скрыть от нее что-то. Пульсация… Совсем рядом должна быть тропа!

Шаманка поднесла камень альвов к своим увядшим губам и поцеловала его.

— Вы слышите меня, альвы?

Она шептала, но ингиз, тем не менее, поняли каждое ее слово. Поднялся многоголосый крик, пронзительный и болезненный. Скангу охватило чувство, будто тело ее наполнено извивающимися тлеющими червями.

— Прошу, услышьте меня, альвы, где бы вы ни были! — Теплая кровь текла из ее носа, окропляя губы. — Выведите меня из тьмы! Вспомните, я одна из ваших детей! Спасите мою душу! И если не спасете меня, то защитите хотя бы моего короля!

Сканга почувствовала, как ингиз слились друг с другом. Они объединили свою силу, подчинили всю свою злобу одному-единственному желанию.

Сканге казалось, что ледяные тиски сжимают ее грудь. Она едва дышала. Чувствовала себя утомленной. Казалось, даже кровь текла медленнее в ее жилах.

— Не зови альвов в нашем царстве! — Этот голос постоянно звучал в ее голове. Теперь он не пытался прикрываться ложной приветливостью. — Здесь они не имеют власти. Твой час пробил, шаманка! Мы устали играть с тобой. Думаешь, твое смешное заклинание может остановить нас? Нужна была сила альвов, чтобы защитить золотые тропы. Мы не можем коснуться тебя. По крайней мере пока что… И несмотря на это, мы в тебе. Мы ближе к тебе, чем могут быть существа из плоти и крови. Они просто трутся кожей друг о друга. Но мы глубоко в тебе, близко к твоей душе. Столь же глубоко, как ты входила в Бранбарта. Ты чувствовала его тело, его юность и боль, когда вонзила кинжал в его плоть. Кстати, ты чувствуешь свое сердце? Нет, Сканга, я не поэт и не кузнец слов. Я имею в виду именно то, что говорю, без поэтического подтекста. Ты чувствуешь свое сердце, шаманка?

Сканга знала, что нельзя слушать его. Нужно бороться с ингиз, или они станут повелителями мыслей! Если она сделает навстречу хоть шаг, то станет их безвольной служительницей, так же как Бранбарт был ее рабом. И тем не менее заслониться от яда их слов не могла. Ее сердце… Она чувствовала его усталые, тяжелые удары. Оно было истощено. Ему очень хотелось отдохнуть.

Холодный страх охватил Скангу. Ее ли это мысли? Ее сердце не устало!

Кровь казалась вязкой, словно холодный жир. Она замирала в жилах, потому что… Сканга захрипела. Потому что ее сердце перестало биться! Они просто обманывают ее, этого не может быть! Они не могут обладать такой властью! Кокон защищает их. Не может быть…

У шаманки закружилась голова. Обеими руками обхватила она камень альвов.

— Прошу, помогите мне! — прошептала она, борясь за каждое слово. Ее губы были словно каменные — тяжелые, непослушные. Они не хотели издавать ни звука.

Это не она! «Вспомни, кто ты!» — напомнила она себе. Ее часто побеждали, но она не сдавалась. И ее сердце тоже так просто не сдастся, не откажется служить ей… Это обман! Этого не может быть! Если она умрет, то на поле боя, пронзенная копьями и мечами врагов — проклятых эльфов, которые весь Альвенмарк заставляют жить по-своему. Они подобны густому колючему кустарнику, и остальные дети альвов запутались в их зарослях. Шипы определяют, насколько далеко можно отойти, и те, кто пытается нарушить узкие границы, чувствуют на себе уколы. В Альвенмарке стало невозможно свободно дышать! Сканга была глубоко убеждена в том, что это ее судьба — свергнуть тиранию Эмерелль. Она знала это еще до того, как троллей отправили в изгнание. И все бесчисленные годы, которые прошли с тех пор, она никогда не забывала о своей цели. Она не позволит своему сердцу остановиться. Это не она!

Шаманка выпрямилась, ее суставы хрустнули. Она снова могла свободно дышать! Что это, ловушка? Или она выбралась из пут ингиз? Кокон, защищавший ее от злых духов великой пустоты, растянулся. Он стал просторным, словно высокие залы до небес, выбитые в скалах Снайвамарка эльфийским народом нормирга. Шаманку окружал холодный голубоватый свет. Невдалеке сияла золотая тропа.

Сканга схватилась за грудь. Почувствовала биение своего сердца. Что это, последняя мечта умирающей? Не важно, она пойдет своим путем. Не думать об этом… Сомнения — вот яд ингиз. Даже если все это лишь обман, она до последнего будет идти к своей цели.

Старуха помогла хнычущему королю подняться. Когда он шевельнулся, рана снова начала кровоточить. В плече его по-прежнему торчал кинжал. Бранбарт краем глаза наблюдал за шаманкой, казался похожим на побитую собаку.

Сканга почувствовала силу магии, когда они добрались до золотой тропы. Это не иллюзия! Они ушли от ингиз. С каждым шагом она ощущала, как возвращаются силы. Они были спасены.

Вскоре тролли добрались до звезды альвов. Одного слова оказалось достаточно, чтобы открылись врата. Еще шаг… Над Скангой раскинулось безоблачное небо. Она стояла в каменном круге на холме с покатыми склонами. Земля предстала перед ее магическим зрением. Шаманка чувствовала силу каменного круга и мир, источаемый этим местом. Лучи милосердного весеннего солнца мягко коснулись ее кожи. Вдалеке луг сливался с небом, образуя нечеткую линию, а между ними простирались пологие холмы и, будто островки, вздымались небольшие участки леса, окруженные аурой белого цвета. Среди них, словно самоцветы, бродили разноцветные ауры зверей. Не могло быть более сильного контраста с тяжкой темнотой Ничто!

Сканга не знала, где они оказались. Ясное небо принадлежало Альвенмарку, а не миру людей, в этом она была уверена. Но пейзаж был ей незнаком. Здесь она никогда прежде не бывала.

Бранбарт шмыгнул носом, шумно собрал сопли во рту. Сплюнул.

Сканга обернулась к королю. Врата к тропам альвов снова закрылись. И только круг камней нашептывал о том, что знающий может открыть в этом месте паутину путей Древних.

Бранбарт стоял склонившись. Правой рукой сжимал кинжал в своем плече. Отворачивался, уходя от ее мертвого взгляда. От короля воняло холодным потом подавляемой боли и кровью.

— Наверное, я вел себя как глупец, — выдавил он.

— Ты великий воин, Бранбарт. Но против теней ты беспомощен, словно щенок, встретившийся с голодным медведем.

Наконец тролль поднял на нее взгляд. По его ауре Сканга увидела, что сравнение со щенком не понравилось ему, хоть он и старался обуздать свою ярость.

— Сейчас тебе нужно отдохнуть, — мягко произнесла шаманка. — Я могу подарить тебе легкий сон.

Сканга протянула руку, чтобы коснуться лба Бранбарта. Одного слова будет достаточно, чтобы погрузить короля в сон. Но тролль отпрянул.

— Не нужно меня бояться. Все, что произошло, я делала, чтобы защитить тебя. Ты ведь знаешь.

— Да. — Бранбарт слишком затянул с ответом, чтобы в него можно было поверить.

— У тебя великая душа, мой король. Тебе предначертано править народом, так же как мне предначертано защищать тебя. Я всегда служила тебе верно, ты это знаешь.

Красный свет в ауре Бранбарта поблек, перешел в грязно-коричневый — цвет сомнения. Израненный воин шумно шмыгнул носом и выплюнул комок соплей. Во время глупой дуэли, родившейся из-за перебранки во время пира, король получил сильный удар по лбу. Кости разбились прямо над переносицей. Несмотря на всю ее силу, шаманке потребовалось много недель, чтобы залечить рану. Бранбарт был силен, он пережил лихорадку и боль. Но из-за этого ранения из носа у него постоянно текло. Нескончаемый поток слизи отравлял ему жизнь. Каждые несколько мгновений он вынужден был шмыгать носом и сплевывать. А ночами он постоянно просыпался от кашля, в паническом страхе, что слизь может задушить его. Бранбарт все это пережил, но слизь придушила его гордость. Он постоянно думал, что за спиной над ним насмехаются. Он давно уже окружал себя исключительно теми воинами, которые поддакивали ему во всем и всегда. Но несмотря на все это остался храбрецом. Во время сражений тролльской войны его всегда можно было видеть в первых рядах. Сканга опасалась, что теперь ингиз лишили его и мужества.

А оно требовалось Бранбарту как никогда.

— Мы вернемся в Снайвамарк и соберем новое войско, — уверенно произнесла шаманка.

— А ты знаешь, где мы?

— Конечно! — солгала Сканга. — В Землях Ветров, немного южнее Королевского холма. Десять дней пути… Может быть, и одиннадцать — и мы снова на родине.

Король обвел взглядом просторные земли.

— Альвенмарк такой чужой для меня, — негромко сказал он. — Небо кажется более глубоким и широким, чем в мире людей. Правильно, что мы заставим эльфов страдать за то, что они предали наших предков. На протяжении многих поколений наш народ мечтал вернуться сюда, на родину, что была дарована нам альвами. — Он сплюнул. — Но она не такая, как в историях, которые они рассказывали нам. Жаль, что я не настолько свободен, как герцог Оргрим, и не могу просто вернуться в мир людей. Я не хочу думать о предательских тенях в Ничто, о подлых магах и подлой Эмерелль. Я хочу снова быть свободным. Я жалею, что я король.

Таким Сканга его не знала. Не бывало, чтобы у него так резко менялось настроение.

— Тебе нужно съесть хороший кусок мяса, и ты почувствуешь себя лучше, — посоветовала шаманка.

Бранбарт рассмеялся.

— Неплохо бы. Но у меня с собой ничего нет. Я полагал, что после боев за дворец Эмерелль вокруг будет вдоволь свежего мяса. — Он опустился на траву и коснулся кинжала, торчавшего из плеча. — Я был сам не свой. Там, в Ничто… Думал, сойду с ума. Мне очень жаль. Не моя рука направила на тебя кинжал. Я знаю, что никто не служит мне вернее тебя, Сканга.

— Хорошо, что мы помирились, — ответила троллиха с облегчением. Она подошла к королю и положила скрюченную подагрой левую руку на его плечо. — Что бы ни произошло, наш народ будет помнить о тебе до конца дней, Бранбарт, ибо ты правитель, который вернул нас в Альвенмарк. — Амулеты из костей, перьев и ракушек негромко зашуршали, когда она стала искать то, что носила в мешочке из кожи минотавра.

— У нас будет много детей, Сканга, — произнес король, и в голосе его звучала новая сила.

— Что? — Шаманка прекратила поиски и удивленно уставилась на него.

— Наш народ должен стать более продуктивным. — Бранбарт посмотрел на нее. — Ты должна благословить наших женщин, чтобы они рожали больше щенков. Мы победим эльфов в утробах наших женщин. Если эльфы теряют воина, то им нужна сотня лет или даже больше, чтобы заменить его. У нас будет потомство гораздо раньше. Ты была права, как всегда. Нужно выждать. Мы победим Эмерелль и ее проклятое семя. Такова наша судьба. Мы взойдем на трон в Сердце Страны.

— Так и будет, мой король. И я всегда буду рядом.

Левой рукой Сканга вцепилась в плечо короля, а правой обхватила рукоять жертвенного ножа. Теперь Бранбарт снова смотрел на обширные земли. Он не заметил, как шаманка вынула из мешочка обсидиановый нож. Когда-то она сама сделала черный клинок, в те времена, когда еще могла видеть. За все века волнистое каменное лезвие нисколько не утратило остроту. Одно движение…

Бранбарт забулькал.

Сканга отступила на шаг, чтобы король не схватил ее в последний миг. Жертвенный нож глубоко вонзился в его шею. Король изо всех сил боролся со смертью. Его аура вспыхнула сияющим светом, переливалась всеми цветами радуги. А потом стала угасать.

Бранбарт умер с мечтой. У него снова была цель. В этот миг он был счастлив. Но Сканга слишком хорошо знала его. Счастье никогда не длилось долго.

Жизнь короля угасла, но вокруг его растянувшегося на земле тела еще виднелось слабое сияние. Сканга опустилась на колени. Закрыла Бранбарту глаза. Ее руки в последний раз коснулись его испещренного морщинами лба.

— Я люблю твою душу. И ради нее сделала это. Пока она не испортилась.

Больше часа стояла шаманка на коленях рядом с мертвым королем и размышляла о долгом пути, который они прошли вместе. Потом обыскала Бранбарта и забрала все, что могло бы выдать ранг мертвеца: красивое костяное кольцо с резьбой, которое она подарила ему в день коронации, крепкую военную булаву, жадеитовую пряжку с пояса в виде изогнувшегося дракона. Завернула эти сокровища в набедренную повязку короля. Она закопает их или утопит в озере. А то, что осталось от Бранбарта, исчезнет. Пояс, парочка амулетов из перьев — вот и все. Три дня, и вороны сделают труп совершенно неузнаваемым. И самое позднее через четыре недели от самого устрашающего воина Альвенмарка останутся только белые кости.

Закончив работу, Сканга огляделась по сторонам. Ее взгляд медленно скользил по просторной земле. Она искала ауры, оценивала их, а потом удовлетворенно хрюкнула. Сотни глаз наблюдали за ее действиями, но во всех них не было ни капли разума. Большая стайка сусликов, стадо зубров, заяц, лиса, косуля, куница и сокол высоко в небе — вот и все свидетели.

Маленькое лисьеголовое существо на краю близлежащего леса Сканга не заметила, потому что лутины научились прятаться как ни один другой народ.

Письмо незнакомца[1]

Итак, сегодня я хотел потренироваться в заячьем заклинании, поскольку так приказал мне мастер Громьян, а то, что говорит мастер Громьян, лучше выполнять, не то он снова придет со своей палкой для наказаний. Поэтому я сидел на берегу Зеленоглазого озера, там, где ловится особенно крупная форель и где Лица дала мне пощечину, когда я хотел показать ей, что поцелуи — это тоже волшебство. Громьян трижды говорил мне, что я должен следить за орлами, если заклинание все же удастся, в чем он, впрочем, сомневался, поскольку считает меня жалким халтурщиком, но я сумел и за орлами следил, потому что если мастер Громьян трижды говорит о чем-то, то это всегда очень важно. А вот о том, что у зайца постоянно уши падают на глаза, мастер Громьян не говорил, и вообще я не видел в небе ни единого орла, потому что мне на глаза все время падали уши. Но поскольку я всегда слушаю то, что трижды повторяет мастер Громьян, то послушно сидел в зарослях на опушке леса и скучал, только лис мимо проходил, который, конечно же, меня сразу узнал, потому что каждый лис узнает лутина, когда встречается с ним. Мы как раз спорили о том, какие суслики вкуснее, сырые или жареные, причем я считаю, что лис только потому так энергично ратовал за сырых сусликов, что не может держать в лапах огниво, когда на холме внезапно появились два великана. Лис сказал, что это минотавры, но он просто хвастался своими знаниями, и вообще, у обоих великанов не было рогов на голове, они были в десять раз выше крупного кобольда и поэтому могли быть только великанами. Поскольку они так неожиданно очутились на холме, то могли прийти только через врата на тропах альвов, а ведь мастер Громьян утверждает, что великаны не могут колдовать. Но ведь мне вообще ничего не положено знать о тропах альвов, потому что я иногда еще колдую во сне, когда сплю беспокойно, а если открыть врата случайно, могут случиться нехорошие вещи; но я все равно знаю о них, потому что мне рассказал старший брат, а он часто путешествует по тропам из света. (…) когда мое племя ссорится, они все кричат друг на друга, а в конце все сидим вместе и язычки вываливаются из пастей, потому что мы так сильно кричали. Но великаны другие, было вообще не видно, что они ссорятся, когда старая великанша подошла и перерезала второму великану горло. (…) А потом она сложила все его вещи в кожаный мешок и очень долго оглядывалась по сторонам. Я учуял, как лис не смог удержать в себе воду, настолько мрачно смотрела она на нашу опушку, и я обрадовался тому, что на мне не было штанов и я мог спокойно помочиться на куст, а когда на глаза опять упали уши, мне это стало только на руку. А потом она ушла, плохая великанша с белыми глазами, а мешок с вещами швырнула в Зеленоглазое озеро, а еще наколдовала в небе красивые огоньки. (…) А потом мы спустились к озеру, и я говорил с бобрами, в то время как лис, мой друг, бегал взад-вперед по берегу, потому что от долгого стояния в кустах у него совсем затекли лапы. Бобры решили, что это хорошее предложение — выудить окровавленный мешок из озера, и по мере сил помогали вытаскивать его на берег, хотя мешок был такой тяжелый, что под его весом застонала бы даже рогатая ящерица, а на них ведь можно даже небольшие дома ставить, и они не жалуются и не упрямятся. С мешком у меня, конечно же, возникли проблемы, потому что я ведь не такой сильный, как рогатая ящерица, поэтому я и принял свой собственный облик, радуясь тому, что мне не падают постоянно уши на глаза. Когда каждый смог видеть, кто я на самом деле, я нашел двух оленей, которые хотели помочь мне нести; вообще-то они сначала не хотели, но когда я рассказал о мастере Громьяне и о тебе, они все же захотели, потому что разумнее не сердить столь известных лутинов. Настоящих сокровищ в мешке не было, но пряжка для пояса была красивая, потому что она сделана из камня, какого я никогда прежде не видел, изображает большого червяка, покрытого чешуей, который дико извивается и смотрит злобно. Мне пришлось рассказать мастеру Громьяну свою историю трижды, и я понял, что она очень важна, и решил написать тебе об этом, чтобы ты тоже знал, потому что ты всегда говорил ведь, что нужно ставить в известность племя о важных событиях. Громьян снова ушел в темноту, потому что хотел что-то сделать с головой великана, а мне нельзя было пойти с ним, хотя я сказал ему, что считаю это несправедливым, а когда я стал ругаться, он показал мне палку, и я убежал, нашел куски березовой коры, потому что знаю, что если ты скажешь ему, что тоже считаешь это несправедливым, то в следующий раз он трижды подумает, прогонять ли меня палкой. (…)

Из: сундук XVII, акт 5, документ 32б

Собрание процессуальных актов

по делу княжеского дома Аркадии

против убийцы и государственного преступника

Элийи Глопса

Среди людей

Олловейн отчаянно помахал перед носом надушенным платком, но ничто не могло прогнать пронзительную вонь гавани. Он с завистью смотрел на Ганду. Лутинку, похоже, совершенно не беспокоил неприятный запах. Для путешествия в мир людей она приняла вид маленькой девочки и сейчас стояла рядом с капитаном, который вел неуклюжую галеру через акваторию. С тонкой вуалью, которая едва закрывала лицо и сквозь которую блестели большие темные глаза, в вышитом жемчугом платье, лутинка выглядела очень невинно. Она мигом завоевала сердца членов команды. Все любили маленькую девочку. Они ведь понятия не имели, кого пустили на борт!

Ганда, хихикая, болтала с капитаном. Олловейн пожалел, что не знает, о чем говорят эти двое. Мастер меча не понимал языка людей, живущих в этой местности, — он представлял собой грубое бормотание, немногим лучше хрюканья троллей. Эльфу потребовалось много времени, чтобы овладеть языком фьордландцев. Но на этот раз он не прикладывал ни малейших усилий к тому, чтобы что-то выучить. Сюда они больше никогда не придут. Излишне мучить свой язык такой тарабарщиной. Если бы только Ганда не трепалась! Еще проболтается, чего доброго!

Олловейн провел рукой по рукояти меча. Даже если вся команда корабля набросится на них, ему, вероятно, будет совсем не трудно победить. Но останутся сотни свидетелей, и еще вопрос, сумеют ли они выбраться из гавани, даже если он заставит себя прыгнуть в вонючую воду.

Эльф не искал неприятностей, но от лутинки готов был ожидать любой пакости. Если бы только Ганда не болтала с каждым встречным человеком… Рано или поздно это приведет к неприятностям! Она делала это, чтобы спровоцировать его, это Олловейн знал совершенно точно. Нельзя позволить этой проныре заметить его гнев, и тогда она, возможно, сдастся.

Некоторое время мастер меча рассматривал неприятные вещи, плававшие в носовой волне корабля. Фекалии, остатки овощей, рыбные отходы. Немного поодаль на толстой доске плыло что-то белое. Оно шевелилось. Эльф вздрогнул, когда разглядел, что это такое: кошка, задняя часть туловища которой была замотана в светлый платок, из-за чего она казалась похожей на рыбий хвост. Передние лапы кошки были прибиты к доске. И кошка была еще жива! Такое могли сделать только люди.

Олловейн подумал, что стоит метнуть нож и избавить животное от страданий. Вероятно, кошка — жертвоприношение какому-нибудь сомнительному человеческому божеству. Негромко выругавшись, эльф напомнил себе о том, что они ни в коем случае не должны выделяться из толпы. Еще час или два, и они окажутся в библиотеке, Путешествие почти завершено! Нужно взять себя в руки.

Взгляд мастера меча бродил из стороны в сторону. Не было ничего, что стоило бы более пристального рассмотрения. Следовало признать, что по человеческим меркам гавань Искендрии была необычайно велика. Даже в Альвенмарке нашлось бы немного больших портов. Но здесь все казалось незаконченным. Когда работа была завершена, люди, очевидно, теряли к плодам своих трудов интерес и бросали их на погибель. Чего стоила одна только высокая стена, отделявшая порт от собственно города… Широкие полосы грязи тянулись по светлому камню, на стыках росли сорняки, более того, кое-где между камнями зеленели даже молодые деревца. Со временем корни ослабят кладку стены, да и вообще вся эта грязь оскорбляла взор, но, похоже, это никому не мешало.

Танцующий Клинок отчетливо видел сверкающие шлемы стражников, патрулировавших ход по стене. Значит, здесь все же достаточно мужчин, чтобы поддерживать фортификационные сооружения в надлежащем виде.

Олловейн поймал себя на том, что оценивает угол обстрела бастионов, угрожающе возвышающихся над портом, и мысленно планирует нападение на Искендрию. После бойни у Филангана он поклялся себе больше никогда не командовать войсками. Но от старых привычек избавиться не так просто, как от покрытого пылью дорожного плаща.

Удивительно, сколько кораблей стояло в гавани. Почти все они были галерами, от ошибок конструкции просто волосы вставали дыбом. Что бы кто ни думал о людях, одной добродетелью они обладали бесспорно — были мужественны до безрассудства. Выход в море в этих латаных ведрах требовал недюжинной смелости. Поэтому мастер меча пришел в ужас, кода Ганда и Эмерелль приняли решение проделать последний отрезок пути до Искендрии на борту такого решета. Уже сам факт, что Ганда по прошествии часа действительно появилась в тронном зале с уложенным для путешествия кожаным мешочком, нанесло сильный удар по мировоззрению Олловейна. Он готов был поклясться чем угодно, что после встречи на террасе никогда больше не увидит лутинку.

Но она не просто вернулась, она даже разработала план путешествия. Ганда придерживалась мнения, что ингиз, попавшие в Альвенмарк, не знали пути обратно во тьму. Они были заперты во тьме, а те немногие, кому удалось выбраться, оказались заперты снаружи. Своими силами они вроде бы не могли преодолеть защитное заклинание альвов. Вследствие этого было не важно, подслушали они их разговор на террасе или нет. Ингиз не могли передать свои знания.

Олловейн считал все это умозрительными рассуждениями. По его мнению, уверенность ничем не была подкреплена, но Эмерелль была убеждена.

Лутинка придерживалась мнения, что не следует приближаться к Искендрии по тропам альвов, поскольку по пути сквозь Ничто за ними наверняка будут наблюдать. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы додуматься, какую цель преследуют путешественники, вошедшие в сеть троп альвов из тронного зала Эмерелль. Ганда хотела замести следы. Она предложила отправиться сначала в мир людей далеко от Искендрии, оттуда проделать часть пути по миру людей, а затем через звезду альвов в Искендрии войти в библиотеку. Эмерелль согласилась. Никто не сказал Олловейну, что они выйдут на проклятом острове. Там у них не было иного выбора, кроме как довериться куче досок, которую люди в своем высокомерии называли кораблем. То, что галера не пошла ко дну в открытом море, было, по мнению мастера меча, чистой воды везением. Шпангоуты были натянуты на слишком большом расстоянии, а корпус был слишком выпуклым. Во время шторма существовала опасность, что корабль просто развалится. Если галера попадет в шторм, то может пойти ко дну раньше, чем успеешь прыгнуть за борт.

Жалкое мяуканье оторвало Олловейна от размышлений. Прибитая к доске, мимо проплывала кошка. Ох уж эти варвары! Невдалеке виднелся большой плот. Священнослужители в белоснежных бесшовных юбках пели торжественную монотонную песню, их обнаженные торсы раскачивались в такт. У всех были гладко выбритые головы. Сбриты были даже брови. Глаза были подведены толстым слоем синей пасты, из-за чего вид у мужчин был угрожающий.

Вокруг плота болтались дюжины мелких лодок, в которых толпились жалко одетые человечки. Рыбаки, предположил Олловейн. Словно зачарованные, наблюдали они за причудливым спектаклем. Над грязной водой гавани тянулись, приглушая ужасную вонь, сизые полосы дыма от ладана. Мужчина в леопардовой шкуре насыпал еще ладана в золотые жаровни на плоту. Потом ему принесли белую кошку. Животное казалось одурманенным. Оно не сопротивлялось, когда ему обмотали задние лапы белой тряпкой. Принесли толстую доску, на которой были какие-то изображения.

Кто-то передал мужчине в леопардовой шкуре серебряный молоток.

Мастер меча отвел взгляд, но уши заткнуть не мог.

— Не стой так, как будто проглотил древко копья, драгоценный размахиватель мечом. И не меряй людей своей меркой, Олловейн. — Ганда пришла к нему с кормового возвышения. Она была такой маленькой, что ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы заглянуть за поручни. Неуверенным жестом она махнула рукой в сторону плота. — Священнослужители Бессы еще считаются мирными. А вот Бальбар, городской бог Искендрии, должно быть, настоящий кровожадный монстр. Капитан, даже будучи чужестранцем, не отваживается произносить имя этого чудовища. — Лутинка пожала плечами. — Но ни в одном другом городе нет такого количества чудесных произведений искусства, как в Искендрии. Такие храмы и дворцы еще поискать. Здесь даже есть библиотека, где хранится пятьсот тысяч свитков. Звучит как эхо, правда?

— Может быть, они догадываются, что скрывается под их городом?

Ганда улыбнулась.

— Ты не притворяешься, да? Ты действительно понятия не имеешь… «Под городом» — это ты хорошо сказал. Там ты найдешь только крысиные норы. Библиотека Искендрии расположена в Расколотом мире. Она плывет сквозь Ничто на огромном обломке скалы. Единственные надежные тропы, ведущие туда, начинаются здесь, в портовом городе. Отсюда и название. — Она лизнула кончик носа маленьким розовым язычком. — А может быть, все иначе. Может быть, это дети альвов дали городу имя. Искендрия… Звучит как-то слишком красиво для человеческого названия, тебе не кажется?

Олловейну было не до нравоучений.

— Мне кажется, ты должна следить за тем, что делаешь своим языком. У тебя теперь не лисья голова. Не думаю, что люди облизывают свои носы.

Лутинка склонила голову к плечу и пристально посмотрела на собеседника.

— Да что с тобой такое? Тебе обязательно постоянно к чему-нибудь придираться? Или нужно быть эльфом, чтобы быть совершенным?

— Я просто считаю, что нам нельзя выделяться. — Олловейн коснулся тюрбана на голове. — У меня от жары скоро мозг сварится, но я прячу свои уши. — Его пальцы погладили полу просторной одежды, почти достававшей пола. — Я напялил это платье, потому что так поступают здешние люди. — Танцующий Клинок мрачно посмотрел по сторонам. — Хотя не вижу на борту никого, кто вырядился бы настолько же по-женски, как я. Как ты заметила, я потею. К сожалению, этим я несколько отличаюсь от прочих представителей моего народа. Эта тряпка липнет к телу. И как будто этого мало! В гавани так жутко воняет, что можно, наверное, упасть в обморок, если вдохнуть поглубже. И несмотря на это, я стараюсь вести себя так, как будто для меня это нормально. А ты что вытворяешь? Облизываешь языком нос! Проклятье, тебе что, все равно, увенчается ли наша миссия успехом? Ты не можешь хотя бы немного стараться? Или это слишком для лутинки?

— Если ты так переживаешь, что выглядишь по-женски, то для начала перестань подносить к носу надушенный платок. — Ганда издевательски хихикнула. — А что касается твоего платья… Это совершенно обычная одежда для воина из пустыни. Веришь или нет, но мы с Эмерелль думали, когда подбирали тебе эту одежду. Воины пустыни слывут чудаковатыми, немногословными и вспыльчивыми. И у них дурная слава любителей помахать мечом… — Теперь ее улыбка была просто вызывающей. — Дошло? Понимаешь наше загадочное решение? Или объяснить подробнее?

Олловейн скомкал платок и швырнул в воды гавани. Он готов был удушить эту мелкую наглую рыжую… Ведь могла же хвостатая язва сказать об этом и раньше! И как она говорит о королеве!

«Все это продлится лишь пару дней», — мысленно напомнил себе мастер меча. Нужно взять себя в руки. Важно только поручение королевы. Они найдут в библиотеке знание альвов и вернутся. Это не может быть слишком сложно. Библиотекари наверняка знают, что написано в их книгах!

— Я допускаю еще какие-то ошибки? — подчеркнуто равнодушно поинтересовался Олловейн.

— Относительно одежды или вообще?..

— Относительно нашей миссии. Остальное тебя не касается.

— Думаешь, я захотела бы иметь с тобой дело, если бы не задание?

«Сохраняй спокойствие», — напомнил себе эльф.

— Хорошо, что мы сходимся хотя бы в одном вопросе. Так что же? Допускаю ли я какие-либо ошибки в переодевании?

Ганда вызывающе облизала языком кончик носа.

— Нет. Маскировка хороша. И, что гораздо важнее, мужчина в ней полностью отвечает тому, что ожидают люди от воина пустыни. Напряженный, гордый и молчаливый. Все идеально.

Олловейн отвернулся и принялся наблюдать за тем, как галера причаливает к длинному каменному пирсу. Весла втащили в корпус. Тяжелый корабль, заскрипев, прошел вдоль толстых бухт каната, которые должны были сглаживать удары корпуса корабля о пристань. Опустились сходни. На набережной толпились торговцы, что-то кричавшие капитану и, очевидно, желавшие прямо на месте начать сделку.

— От нас ожидается, что мы каким-то образом попрощаемся? — спросил Олловейн, не глядя на Ганду.

— Я уже сделала это. Идем, отец.

Мастер меча взял ее за руку и поспешил к крутым сходням. Ганда с трудом успевала за ним и принялась громко причитать. Как она назвала его? Напряженным, гордым и молчаливым. Такие отцы не обращают внимания на причитания дочерей.

Толпа остановила мастера меча уже через несколько шагов. Спланирован порт был плохо. Здесь болталось гораздо больше людей, чем предполагали строители. Парочка детей альвов двигалась, расталкивая всех локтями, завоевывая себе место. От смрада немытых тел у Олловейна перехватило дыхание. Он уже давно пожалел, что выбросил надушенный платок. Танцующий Клинок быстро опустил руку на кошель. Наверняка здесь шастают воры. Место просто создано для них.

Путь посланцам Эмерелль преградила колонна полуголых людей, которые тащили на широких плечах мешки. Во рту они сжимали деревянные кольца, чтобы от напряжения не раскрошить собственные зубы.

От обжарочного цеха, где на деревянных палочках готовились кусочки рыбы, прилетел противный запах жира. Рядом в клетках на небольшом помосте можно было увидеть разных животных: обезьяну, нескольких голубей, была там даже белая змея, а кроме того, в избытке собак и кошек. Глашатай громко восхвалял красоту белоснежного водяного буйвола.

— Ага! Парень отлично поработал меловой пылью, — весело заметила Ганда. — Может быть, мне тоже купить себе жертвенное животное и попросить одного из богов города, чтобы размахиватель мечом не отрывал мне руку, когда в следующий раз будет так торопиться?

— Может быть, спросить его, не купит ли он бледнокожую девочку? — раздраженно ответил Олловейн.

Ганда пристально посмотрела на эльфа. А потом вырвала руку. Чего это она вдруг стала такой чувствительной? Тот, кто сыпет оскорблениями, должен уметь и сносить их. Танцующий Клинок старался держаться поближе к лисьехвостой, чтобы она не потерялась в толпе. Больше они друг другу не сказали ни слова.

Мастер меча вел Ганду к воротам гавани, узкому игольному ушку, через которое попадали в город гости и товары. Внезапно он заметил отряд солдат. Толпа перед ними расступалась. На воинах были короткие кольчуги из серебристых колец и юбки из толстых льняных полос. Большие круглые щиты были белы, на них был изображен синий герб с дельфином. На массивных бронзовых шлемах развевались белые гребни из конского волоса. «Впечатляющий отряд по человеческим меркам», — подумал Олловейн. Мечи у них были странно высоко над бедрами, в руках — копья с тонкими наконечниками.

Эльф попытался исчезнуть в толпе и убраться с пути воинов, но в длинном белом платье, с крохотной девочкой рядом, он слишком бросался в глаза. Капитан помахал ему рукой.

— Он знает, что ты его видел. Остановись, если меж длинных ушей у тебя еще осталось немного рассудка.

Олловейн и без лутинки понимал, что бежать слишком поздно. Если они попытаются уйти от стражников, то лишь навлекут на себя подозрения. Поэтому Танцующий Клинок остановился и приветливо улыбнулся офицеру стражи.

Рослый комендант обратился к нему с вопросом. Его тон был вежливым, но требовательным. Олловейн не понял ни слова. Бросил нервный взгляд на лутинку.

Ганда улыбнулась и с ужасным акцентом заговорила с воином. При этом она отчаянно жестикулировала и корчила странные гримасы.

Олловейн украдкой наблюдал за капитаном отряда стражи. Мужчина нахмурил лоб, словно ему не понравилось то, что он услышал. Затем капитан бросил на него странный взгляд. Человеческий воин был хорошо выбрит, от него слегка пахло розовой водой. Олловейн старался не смотреть ему прямо в лицо.

Ганда не умолкала. Ее слова, похоже, все больше и больше будоражили мужчину. Что, черт побери, она рассказывает? И почему воин смотрит на него с таким сочувствием?

Лутинка указала на врата гавани.

— Мы должны заплатить пошлину, если хотим войти в город. Двух маленьких медных монет будет достаточно.

Олловейн опустил руку в кошель и отдал офицеру деньги. Он по-прежнему избегал смотреть ему в глаза. Внезапно воин схватил его за плечи и прижал к себе. При этом он что-то взволнованно произнес, что заставило некоторых копьеносцев молча кивнуть. А затем он передал Олловейну маленькую медную табличку с тисненым, выпрыгивающим из воды дельфином на ней.

Олловейн удивленно поглядел вслед офицеру. А тот выхватил из толпы уже других путешественников.

— Что ты им сказала? — Эльф говорил шепотом, хотя никто, кроме Ганды, понять его не мог.

— Ты не захочешь этого знать. — Лутинка кокетливо улыбалась, как умеют улыбаться только дети.

— Позволь мне самостоятельно принимать решения. Если мне понадобится твой совет, я попрошу тебя о нем. А до тех пор ты будешь делать то, что я говорю. Что там случилось с этим капитаном? Что это было за прощание?

Ганда негромко рассмеялась.

— Добросердечный человек, правда? Если бы он был чуть меньше, то вполне мог бы мне понравиться.

— Ганда…

— Да, да. — Она отмахнулась, продолжая смеяться. — Он сказал, что вообще-то не должен пускать тебя в город с такими жуткими намерениями, но убежден в том, что твой гнев справедлив, и он пожелал тебе дожить до того дня, когда Бальбар удостоит тебя милости и позволит удавить твоих врагов их собственными внутренностями. Так мило, правда? Я ведь говорю: добросердечный человек.

— Каких врагов?

Гротескная парочка достигла людей, толпившихся у узких портовых врат.

Шум был оглушительный. Люди толкались, кричали друг на друга срывающимися голосами. Только у боковых ворот процесс протекал несколько быстрее. Ганда прошла мимо длинной очереди ожидающих прямо к небольшим воротам.

Олловейн заметил, что те, кто проходил через них, выглядели опрятнее, чем толпы зевак, погонщиков ослов, гребцов, шлюх и рабов, протискивающихся через главные ворота. Даже сами ворота были красивее. Они находились между двумя стройными башнями, украшенными бело-голубым эмалированным кафелем. Плитки складывались в изображение выпрыгивающих из воды дельфинов. Под аркой, между стражниками, стоял бритоголовый священнослужитель. В одной руке он держал букет ярко-синих цветов, а в другой — плоскую миску. Каждый раз, когда кто-то проходил через ворота, он окунал цветы в воду и обрызгивал нового гостя города. Какой странный обычай! Только когда Олловейн заметил, что большинство приезжих бросали в миску монету, до него дошел глубинный смысл этого действия. Мужчина был попрошайкой от имени своего бога. Как же все-таки жалка религия людей… Что это за боги, превращающие своих слуг в попрошаек? Достойны ли эти боги поклонения, если они не могут обеспечить даже самых верных своих слуг?

— Ты должен показать стражникам медную табличку. Это наш пропуск, — прошептала Ганда.

Подошла очередь Олловейна, но вместо того, чтобы пройти в ворота, он остановился и уставился на священнослужителя.

Стражник задал вопрос.

— Давай уже, — дернула его Ганда.

Олловейн вложил воину в руку медную табличку. На них махнули рукой и щедро обрызгали водой. От пожертвования богу бритоголового эльф отказался, что вызвало злобный взгляд священнослужителя.

За воротами простиралась широкая, хорошо уложенная камнями улица, ведущая в самое сердце города. Мастера меча удивили размеры Искендрии. Высокая портовая стена скрывала от его взгляда море домов. К северу поднимался пологий холм. Там высились роскошные дворцы и храмы.

— Надеюсь, королева рассказала тебе, куда идти.

— Придется тебе, наверное, мне довериться. — Наглая ухмылочка подчеркивала издевательские слова лутинки. Ганда указала на холмы. — Нам туда. Эмерелль описала дорогу. Там есть большая торговая контора. Руководит ею эльфийка, притворяющаяся человеческой женщиной. Ее зовут Сем-ла. В ее доме, надежно скрытая в подвале, находится звезда альвов, которая приведет нас в библиотеку.

Олловейн отдался на волю судьбы; он устал от споров.

— Иди вперед, показывай дорогу. И поведай, в конце концов, историю, которую ты подсунула стражникам.

Ганда откашлялась.

— Знание не всегда делает счастливым. Это ведь совершенно не важно.

— Только не для меня.

— Тогда поклянись, что не будешь злиться. Я хотела оградить тебя от излишних волнений.

— Да говори же наконец!

— Сначала поклянись.

О чем только думает эта наглая лутинка? Что он набросится на нее с мечом в приступе безумной ярости?

— Клянусь, что не стану злиться, не буду бить тебя и причинять тебе какую-либо иную боль. А теперь говори.

Глаза Ганды хитро блеснули.

— Хорошо. Говорят, ты самый честный среди мечников. Поэтому я уповаю на твою клятву. Кстати, это та же самая история, которую я рассказала о тебе капитану.

О сказках, невестах бога и изгнаннице

Эльф держался так напряженно, словно ему вогнали меч в пятую точку. Вот ведь высокомерный ублюдок! Но клятве его наверняка можно доверять. Ганда на миг задумалась, не приукрасить ли повествование, но тут же отогнала эту мысль. В подробности предыстории она решила не вдаваться. Если остроухий об этом узнает, то будет меньше сердиться, а ей почему-то было приятно наблюдать, как он борется со своим гневом.

— Я рассказала морякам, что мы принадлежим к народу сыновей Зейнела, — начала лисьехвостая сдержанным тоном слепого сказителя из Танталии. — Это известное кочевое племя, охраняющее торговые пути через пустыню далеко на юге и живущее в тамошних оазисах. Ты — Арбан бен Чалаш, изгнанный. Красивое имя, правда? — Она подняла на эльфа взгляд.

Каждый раз, когда Ганда разговаривала с мастером меча, ей приходилось запрокидывать голову. Никогда эльфам в голову не придет, что лутинам было бы приятнее, если бы они присаживались на время беседы. Олловейн поднял бровь.

— Да, да. Я уже продолжаю. Итак, я объяснила, что ты мой отец и лучший мечник нашего князя Карима. Всякий раз, когда между племенами возникали ссоры, которые нельзя было уладить словами, он посылал тебя. И тебя никогда не побеждали. Так год за годом множились слава и богатство нашего князя. К сожалению, число завистников росло еще быстрее. А поскольку ни один меч не мог победить тебя, совершить дело, для которого сталь была слишком слаба, должны были слова. Сначала тебя пытались заманить прелестями красивых рабынь, но ты так крепко любил мою мать, что и эта попытка провалилась. Поскольку твои враги не могли найти в тебе слабостей, они стали отчаянно пытаться найти их у нашего князя. И сколь благородным и справедливым ни был Карим, им действительно удалось обнаружить точку, в которой наш князь руководствовался не холодным рассудком, а горячим сердцем. Ты должен знать, благородный отец, что при всех своих достоинствах наш князь был не очень привлекательным человеком. Ему было на руку, что мужчины нашего народа носят длинные одежды до пола и закрывают лица накидками, чтобы защититься от жгучего взгляда солнца и удушающей пыли в воздухе. Со времен болезни в детстве тело и лицо князя Карима были изуродованы отвратительными красными шрамами. Тем сильнее наполняла его гордость из-за того, что он сумел взять в жены чудесную Арсиною, о грации и красоте которой говорили даже во дворцах Искендрии. Тут-то и нанесли ваши враги смертоносный удар. Они подкупили советников князя и сплели сеть лжи вокруг тебя и прекрасной Арсинои. Стали говорить, что твой взгляд задержался на ее восхитительном лице на лишний миг, потом стали шептаться, будто ты насмехался над князем, потому что тот все еще не зачал ребенка. Некоторые даже поговаривали, что ты настолько верный слуга ему, что втайне подумываешь, как бы освободить князя и его супругу от пятна бездетности. И подобно тому, как ветер и песок пустыни со временем могут обтесать по своему желанию даже самую крепкую скалу, так и долгие ядовитые речи оставили свой след. Как сильно ни доверял тебе князь Карим, постепенно в сердце его начало прорастать зерно сомнения. Он посылал тебя в дальние путешествия, чтобы вы с Арсиноей не находились рядом друг с другом. Все более требовательным становился он в своих ультиматумах соседям, все тоньше становился щит его чести, все чаще находил он причину послать тебя с тем, чтобы ты разрешил ссору. Не один храбрый воин нашел свою смерть, потому что Карим опасался, что ты будешь подле него, а значит, и подле Арсинои. Пожалуй, никто никогда так и не узнает, отчего злой рок настиг тебя — была ли на то воля капризного бога, трагическая случайность или последний хитрый удар твоих врагов. Но ясным весенним утром Арсиноя отправилась в оазис в поисках уединения и приятной прохлады. Ты увидел ее издалека и приветствовал, но не отважился подойти ближе, поскольку даже ты слыхал о мрачных слухах о тебе и прекрасной княгине и не хотел давать новую пищу сплетням. Ведь Арсиноя приехала без служанок и в саду не было больше никого, кто мог бы подтвердить, что оазис — не место тайного свидания. Ты как раз собирался удалиться, когда Арсиноя внезапно вскрикнула, потом застонала и опустилась на землю, словно сраженная невидимым кинжалом. Отбросив все предосторожности, ты бросился к своей госпоже и, подбежав к ней, увидел, как в розовых зарослях исчезает скорпион Поцелуй Смерти. Яд этой подлой твари вызывает жгучую боль в жилах, но самое подлое его деяние — он отнимает у сердца желание биться. Арсиноя лежала перед тобой, распростертая на берегу небольшого озерца, окруженная белыми лилиями. Она уже не слышала, как ты звал ее по имени. И ты сделал то, что сделал бы каждый честный человек. Ты склонился к ней, чтобы безрассудно сражаться за ее жизнь. Мудрый человек, возможно, позвал бы на помощь и подумал о своей славе, но мудрость и гордая честность редко идут рука об руку. Когда тебя нашли, ты все еще не сдался, не перестал сражаться за свою княгиню, ты был уверен в том, что ее сердце снова забилось, слабо и неровно, подобно птице, впервые расправляющей крылья. Но тебя оттащили. Издалека это должно было выглядеть, как то, что ты склоняешься над ней точно возлюбленный. Одежды Арсинои неудачно сдвинулись, грудь над сердцем почти обнажилась. И несмотря на все твои просьбы и угрозы, тебя увели от нее. Арсиноя умерла прежде, чем солнце достигло зенита. Лживые советники Карима нашептали, что она умерла от стыда, от того, что сердце ее было разбито. И он поверил им. Ветер и песок пустыни завершили свою работу. От человека, которым он был когда-то, ничего не осталось. Он велел привести меня и мать. И пока мою мать медленно душили широкой шелковой шалью, она должна была смотреть, как тебя лишили мужского достоинства каленым железом. А еще он приказал обрезать твой язык, поскольку не хотел больше слышать твои якобы лживые слова. Он решил, что много лет не произносили твои уста правдивых слов, и пожелал, чтобы за те дни, что тебе остались, с твоих губ не сорвалось больше ни одного слова. А затем он приказал палачу нанести тебе шрам за каждый шрам, украшавший его собственное тело. И он сбросил свои одежды, обнажив истерзанное тело, чтобы палач видел, как должна быть выполнена работа. Даже в глазах того сурового человека на миг промелькнул ужас. И началась пытка, длившаяся много дней. Палач использовал редкие соли, обезьяний волос и розовые шипы, чтобы не давать ранам затянуться. В некоторые раны он даже положил черный оникс, подобно тому как золотых дел мастер вставляет благородные камни в украшения. И стало казаться, что темные очи глядят из твоей истерзанной плоти. Семь дней длилась пытка, когда твой мучитель допустил ошибку, сочтя тебя сломленным. За это он поплатился жизнью, равно как и князь Карим, отдавший приказ убить мать и сделать меня рабыней в своем дворце. Чтобы унизить, меня запирали на ночь с козами. Двое лживых советников князя тоже не пережили следующего рассвета. Но потом мы вынуждены были бежать, поскольку твои раны слишком ослабили тебя, а все воины были взбудоражены до предела и пытались остановить тебя. Мужчины, которые на протяжении многих лет были твоими друзьями, которых ты обучал тайнам древнего мастерства, пали от твоего клинка. И мы бежали в пустыню. Сорок дней и сорок ночей пробыли мы там, я лечила твои раны и училась понимать искаженные слова, срывавшиеся с твоих губ. Подлые друзья князя были достаточно умны для того, чтобы бежать от твоего гнева. Множество воинов выставили для их защиты, но никто не остался в земле сыновей Зейнела. Наш народ объявил тебя вне закона, за тобой стали охотиться, так же как ты безжалостно преследуешь лживых советников князя Карима. И это причина твоего путешествия в Искендрию. Ты здесь, чтобы даровать одному из этих людей поцелуй своего меча.

Ганда выжидательно смотрела на Олловейна. Впоследствии от раза к разу, когда хитрющая лутинка рассказывала эту историю, она становилась лучше. Лисьехвостая украшала ее, добавляла новые подробности. Но что об этом скажет эльф?

На губах Олловейна играла насмешливая улыбка. Не мелькнула ли в его глазах искра чистого смеха? Если бы только этот негодяй был немного более открытым и не прятал все свои чувства за маской надменности, с ним было бы гораздо легче ладить!

Но такие уж они есть, эльфы. В первую очередь те, с холодного севера, принадлежащие к народу нормирга. Внешне — глыбы льда, но внутри опасный огонь.

— Я только что решил, что обязательно буду присутствовать, когда ты будешь отчитываться перед нашей повелительницей о путешествии. Ты поистине одаренная обманщица, Ганда. Похоже, тебе очень нравится выдумывать истории. Возможно, ты похожа на советников князя Карима. Может быть, ты как тот песок, который будет обтесывать правду столько, сколько потребуется, чтобы никто не смог узнать ее истинное лицо?

«Для тебя я всегда буду тем, что ты видишь во всех лутинах, Олловейн. По крайней мере в том, что касается моих соплеменников, ты давно закрываешь глаза на правду. Я устала пытаться заставить тебя понять или хотя бы начать догадываться, что во мне в первую очередь нужно видеть Ганду, которая, как бы там ни было, пользуется доверием Эмерелль, а уж потом лутинку, — и я только что приняла решение, что ты никогда не узнаешь, в чем на самом деле соль этой истории, — думала Ганда. — Наплевать мне на него!» Проклятый эльф! Он никогда не поверит, что в первую же ночь на галере она спасла ему жизнь. Если бы только мастер меча знал, кем его считали… Ну да ладно. Ее сказка о печальном Арбане бен Чалаше была необходима. Удивительно, что мужчины предпочитали слушать басни о предательстве, бойнях и кровной мести, а не романтические любовные истории со счастливым концом. Щепотка любви могла быть, еще — налет эротики, хотя такие истории из уст маленькой девочки наверняка смутили бы их. Лутинка тайком улыбнулась. Как же легко обвести их вокруг пальца… Даже Олловейн такой предсказуемый, когда узнаешь его поближе.

Она поспешила вперед. Парочка детей альвов прошагала больше мили за то время, когда лисьехвостая рассказывала свою историю. Смеркалось. И стоило дневной жаре уступить место свежему вечернему ветерку с моря, как улицы Искендрии стали наполняться людьми. Некоторые, очевидно, хотели сделать последние покупки, другие, возможно, просто прогуливались, прежде чем отправиться отдыхать.

Улицу обрамляли огромные колонны. На каждой третьей на высоте пяти шагов был карниз, на котором находилась статуя выше человеческого роста. Закутанные в яркие одежды, скульптуры с достоинством взирали на толпу под ногами. Вечерние гуляющие тоже разделяли любовь к кричащим цветам. Были мужчины в красных брюках с желто-золотистым цветочным узором, купцы, кутавшиеся, словно князья, в обшитый золотом пурпур и, несмотря на жару, не снимавшие пестрых меховых шапок. Женщины в одеждах, прозрачных, как вуаль Ганды, путешествовали в паланкинах; любой зевака мог поглазеть на яркие узоры, нарисованные на их коже. Некоторые обсыпали щеки золотой пудрой, наклеивали на веки крохотные драгоценные камни — эта идея лисьеголовой понравилась. Ей захотелось изучить этот удивительный город и его жителей. И она должна была признаться себе, что была несправедлива к людям. Путешествуя по тропам альвов, Ганда очень редко попадала в мир людей, и все места, виденные до сих пор, не пробудили в ней желания задержаться подольше. Но Искендрия была иной. Уже одно то, как отзывался о городе капитан галеры, вызывало у кобольдессы любопытство. Иногда он называл Искендрию открытым чумным бубоном, которого должен избегать каждый здравомыслящий человек, потом говорил о жемчужине, драгоценном сокровище морских побережий. Он испытывал по отношению к этому городу странное чувство, колебался между ненавистью и любовью. Нигде больше, говорил он, не соседствуют столь близко красота и ужасы. Капитан распространялся о красоте построек и статуй, о честолюбивом споре поэтов и каменотесов относительно создания идеального произведения искусства, о безумных князьях, которые постоянно женились только на собственных сестрах, чтобы сохранить чистоту крови в семье, о купцах, собиравших за несколько лет сказочные сокровища и устраивавших празднества, достойные короля, таких, как загадочная Сем-ла, владевшая целым флотом торговых кораблей, которой всегда везло в делах и которая, тем не менее, не могла найти мужчину, с которым захотела бы разделить ложе дольше чем одну ночь. А еще он рассказывал о Бальбаре и жестоком жреческом сословии, заправлявшем в Искендрии всем.

Олловейн откашлялся. Теперь они прошли молча почти целую милю.

— В качестве сказки твоя история была весьма хороша. Правда, мне бы больше понравилось, если бы я не играл в ней роль лишенного мужского достоинства, искалеченного человека.

Это предложение мира? Ганда сама удивилась тому, с каким облегчением восприняла возможность покончить с этой детской враждой. Однако она была слишком горда, чтобы сразу пожать руку Олловейну.

— А какой же ты герой? — спросила она несколько более вызывающим тоном, чем хотела.

Эльф помедлил с ответом. Слишком долго! Взгляд лутинки привлекли раны города, она вслушивалась в крики торговцев, вдыхала тысячи незнакомых ароматов, которые источала Искендрия. А потом увидела растоптанные лепестки цветов на широких мраморных плитах улицы. Цветы были свежими. Они напомнили об ужасной истории, которую рассказал капитан галеры. О свадьбе бога Бальбара, которую в эти беспокойные времена каждый день отмечали на роскошной храмовой площади.

— Думаю, я печальный герой, — наконец сказал Олловейн.

Но для таких признаний не оставалось времени. Что бы ни думал о себе эльф, в глазах Ганды он был мужчиной, стоявшим на краю. Что-то потрясло его до глубины души. Кобольдесса немного знала о войне, которую вел мастер меча в Снайвамарке и в мире людей. Но даже того, что она слышала, было довольно, чтобы быть уверенной: эльфийский герой жестоко ранен, хоть внешне кажется невредимым. А как иначе объяснить то, что его так потряс вид кошки в портовом бассейне? Ганда тогда прервала разговор с капитаном, чтобы присмотреть за Олловейном. Она была убеждена, что он вот-вот возьмет плот священнослужителей на абордаж. И все это из-за парочки кошек! Что он станет делать, если увидит, что происходит перед храмом Бальбара? В приступе безрассудного гнева позволит разорвать себя в клочья? Конечно, он — самый известный мечник Альвенмарка, но даже ему не выстоять против целого города. А может быть, он вовсе не хочет этого? Может быть, он ищет героической смерти? Ганда подняла на эльфа взгляд. Танцующий Клинок смотрел на нее, возможно, уже давно. Очевидно, он все еще ждал ответа. Глаза его казались усталыми и печальными. Ходили слухи, что в битве за Филанган погибла его возлюбленная, но никто ничего точно не знал. Не так ли выглядит воин, ищущий хороший повод распрощаться с жизнью? «В Искендрии этому не бывать, — в сердцах подумала Ганда. — Только не тогда, когда я за тебя отвечаю!»

Наконец лисьехвостая услышала глухой барабанный бой и звонкий перезвон цимбал. Послышалась песня, исполненная мрачной торжественности. Рыночные вопли и нестройное бормотание вокруг стихли. Мимо них проталкивалось все больше и больше людей, желавших не пропустить спектакль на большой храмовой площади.

— А теперь нам сюда, — решительно произнесла лутинка и указала на узкую улочку.

— Разве ты не говорила, что дом, в который нам нужно, расположен неподалеку от площади, на вершине холма? — удивился Олловейн.

— А толпу ты видишь, драгоценный размахиватель мечом? Хочешь проталкиваться мимо тысяч потеющих людей? Похоже, там как раз какое-то празднование. Мы поищем путь в обход. Так мы придем к цели, но избежим неприятностей.

Мастер меча не стал возражать и последовал за кобольдессой в лабиринт улочек. Ганда старалась держаться подальше от площади, не теряя при этом направления. Дома здесь были высотой в четыре-пять этажей, между ними над головами прохожих были натянуты покрытые пятнами тенты. Кое-где на стенах домов висели пестрые стеклянные фонари, источавшие теплый свет. Еще здесь были магазины. Попадались уличные торговцы жемчугом, предлагавшие свои товары на длинных нитках из собачьих жил, и продавцы воды с пузатыми кувшинами на спине и широкими поясами, на которых были закреплены простые глиняные кружки. Какой-то чудак насадил на длинную палку дохлую крысу и всячески расхваливал ее как лакомство для домашних кошек. Трактиры, стойки которых располагались в узких переулках, обещали пиво, вино и разнообразные экзотические наслаждения.

Дома были побелены. Дождь и время нарисовали на фасадах широкие флаги из потеков и трещин. До уровня бедра стены были выкрашены красно-коричневой краской, на фоне которой не так бросалась в глаза грязь помоев, выплескиваемых прямо на мостовую. Деревянные балконы смело выступали над головами гуляющих, деревянные лестницы круто поднимались вдоль фасадов на верхние этажи. Повсюду над улочками были натянуты веревки, на которых сушились белье и свежевыкрашенные ткани.

Все дальше и дальше вела лутинка в лабиринт Искендрии. Все более убогими были лавки, мимо которых проходили путешественники. На деревянных лестницах сидели женщины и мальчики, принимавшие двусмысленные позы и выставлявшие напоказ свои тела. Рисунки углем на стенах домов изображали пышные мужские фигуры с чрезмерно развитыми гениталиями. Рекламные надписи восхваляли прелести прислужниц любви. Так, некая Асмандея хвасталась, что грот меж ее белоснежных бедер — это место, о котором мечтают даже князья.

Улочки становились все уже и уже. Воняло жареной рыбой, нестиранным тряпьем и продажной любовью. Назойливые женщины предлагали себя Олловейну. Шлюхи гладили эльфа по плечам и лицу, даже хватали между ног. Они ворковали прекрасному чужестранцу о незабываемых часах и ругались, словно бондари, когда мастер меча просто шел дальше, не удостаивая их даже взглядом.

Со временем Ганда стала замечать, с какой жадностью пялится здешняя публика на меч Олловейна. Украшенное драгоценными камнями оружие стоило небольшое состояние. Смотрели также и на нее.

Наконец они очутились в переулке, который через пару десятков шагов оказался перегорожен развалинами дома.

Эльф рассмеялся.

— Ты не против, если теперь поведу я? Может быть, ты разбираешься в тропах альвов, но здесь безнадежно заблудилась, не так ли?

Краем глаза Ганда заметила, как бездельники, в различных позах сидевшие на деревянных лестницах, переместились в темноту домов. Белый рыцарь опустил руку на рукоять меча.

В руинах скрипнула балка. С грохотом покатились на дорогу камни. Кто-то прижался к двери дома. За их спинами раздался звучный бас:

— Ты заблудился, чужестранец, но Птолемос видел, как ты проходил мимо, и твой товар понравился ему.

За ними стоял мужчина, массивное тело которого заполняло собой почти всю улицу. Он вытер лоб белым платком, затем спрятал его в вырез своей желтой туники. С пояса у великана свисал тяжелый кошель и… обитая железом дубинка. Удивительно мускулистые ноги были покрыты толстыми венами.

Олловейн вопросительно взглянул на Ганду. Та перевела ему слова толстяка.

— Мы не интересуемся, — вежливо произнес эльф.

— Нет, нет, нет. — Мужчина так сильно стал качать головой, что его двойной подбородок закачался из стороны в сторону. — Такой ответ я не могу принести своему господину. Я уже вижу, что ты хочешь набить цену. — Он повозился с кошельком и показал на мясистой ладони три золотые монеты. — Вот столько стоит твоя дочь. И не торгуйся со мной! Мой господин, Птолемос, — ищущий, он принадлежит к самому высокому классу священнослужителей Бальбара. Так что, видишь, я пришел по поручению бога, а с Бальбаром не торгуются, если, конечно, не хотят рассердить его и его слуг.

Толстяк прислонился к стене, пропуская двух головорезов, в руках которых сверкнули два изогнутых ножа.

— Так что тебе больше по нраву, чужестранец? Золото или сталь? Другого выбора у тебя нет, поскольку бог решил снизойти до твоей дочери. Ты ведь знаешь, он прямо сохнет по юным невестам.

Ганда снова вспомнила истории, которые рассказывал капитан о боге города. Каждый день — юная девочка, такова была цена, которую платила Искендрия за свою силу и процветание.

Олловейн понял лишь жесты вытянутой руки и обнаженные кинжалы. Слов он не понял.

— Скажи толстяку, что я не хочу никого ранить и склонен отпустить его. Кстати, я знаю, что в тени прячутся еще трое.

Лутинка решила сделать вольный перевод.

— Мой отец, палач и лучший мечник сыновей Зейнела, склонен оставить тебя в живых, если ты заберешь своих пятерых головорезов и уберешься отсюда быстрее, чем я плюну на мостовую. Иначе он свернет тебе шею, оторвет яйца и заткнет их в твой большой рот, чтобы ты задохнулся.

Толстяк смотрел на лисьехвостую широко раскрытыми глазами.

Олловейн расстегнул пряжку плаща и позволил ему упасть на землю. Жест был преисполнен грации, но в своем спокойствии мастер меча производил более угрожающее впечатление, чем обнаженные кинжалы ублюдков жирного искендрийца. Плащ будет только мешать в бою. Снял эльф и платок с лица, чтобы были видны его красивые правильные черты.

Командовавший головорезами поднял правую руку и щелкнул пальцами. Что-то темное вырвалось из тени руин. Две закутанные в черное фигуры попытались схватить эльфа и повалить на землю. Но несмотря на то, что они показались Ганде быстрыми, как хищные кошки, Олловейн без труда увернулся. Он закружился с легкостью танцора, схватил одного из нападавших за запястье и легким движением сломал ему сустав, заставив убийцу выронить кинжал из безвольных пальцев. Эльф оттолкнул от себя вопящего мужчину и пнул его напарника ногой в грудь.

Лутинка отошла немного в сторону, не отводя взгляда от сражения. Удар эльфийского кулака пришелся одному из мужчин в шею, парень, захрипев, рухнул на колени. Словно мимоходом Олловейн увернулся от удара кинжала и обнял нанесшего удар, почти как любовник девушку. Тонкие пальцы с нежностью скользнули по шее убийцы и на миг замерли за его ухом. Ганда увидела, как напряглись на миг сухожилия на руке мастера меча, а потом его противник рухнул на землю.

Воин, который получил пинок в грудь, со стоном поднялся на ноги. Обменялся испуганным взглядом со своим последним оставшимся на ногах товарищем. И оба отступили по направлению к руинам.

Движения Олловейна напомнили Ганде колыхание длинного шелкового знамени, которым играет легкий бриз. В мгновение ока Танцующий Клинок оказался между отступавшими. Удар локтем пришелся одному из них в висок, второго на землю отправил пинок под колено. Захныкав, мастер темных делишек ухватился за ногу, очевидно, будучи не в силах подняться.

Что-то металическое коснулось горла лутинки. От испуга и удивления она не могла издать ни звука. Мысленно Ганда обругала себя за то, что, захваченная битвой, позабыла обо всем. Тяжелая рука схватила лисьехвостую за плечо и оттащила немного назад. Толстяк прижимал кинжал к ее шее.

— Ты гират, не так ли? — Голос его прерывался, настолько поспешно он говорил. — Один из духов пустыни? Надо было сразу так и сказать, а не молоть эту чушь про палача. Я никогда не коснулся бы дочери гирата.

— Тогда убери лезвие от моей шеи, ты…

Давление холодной стали усилилось, и Ганда умолкла. Чертовски не повезло. Нельзя было спускать глаз с жирного урода! Она сама виновата в том, что они сели в лужу. Пятеро врагов лежали на земле, неспособные сражаться, а Олловейн даже меч не обнажил. А она все испортила, буквально сама отдавшись в руки торговца детьми.

— Думаешь, ты выживешь, если причинишь моей дочери какой-либо вред?

Олловейн говорил совершенно спокойно. Более того, он даже улыбался, но в этой улыбке не было ничего успокаивающего. Конечно, мужчина его не понял. Лисьехвостая почувствовала, что рука толстяка стала мокрой от пота. Лутинка отчаянно пыталась сообразить, как вырваться самостоятельно. Она владела тысячами заклинаний. Могла наколдовать этой грязной свинье ос во рту и носу, но если он хотя бы дернется, для нее вылазка в Искендрию закончится перерезанным горлом. И каждое чертово заклинание, приходившее в голову, оставляло ему более чем достаточно времени для того, чтобы дернуться, если только…

— Сейчас ты отстегнешь меч, гират, и заведешь руки за спину. Мы найдем способ выйти из этого переулка живыми. Ты получишь малышку…

Ганда прошептала слово силы, и голос торговца детьми замер. Лутинка осторожно отвела клинок от своего горла.

Олловейн скептически поднял бровь, И как только остроухим удается казаться такими невероятно заносчивыми? Наверное, многие годы своей бесконечной жизни они проводят перед зеркалами, чтобы совершенствовать жесты и мимику.

— Что с ним?

— Как видишь, я и сама могу о себе позаботиться, — колко ответила рыжеухая злюка. — В данный момент он считает себя мраморной статуей. До рассвета ничего не изменится. Предлагаю валить.

— А зачем нужно такое заклинание?

— Разумеется, чтобы избавиться от приставленного к горлу ножа, — с иронией ответила Ганда. — Иногда еще бывает полезно для благоприятного заключения сделки.

Мастер меча покачал головой и наклонился за плащом и платком.

— Это такое описание кражи?

— Злостная клевета — постоянно обвинять нас, лутинов, в том, что мы народ воров, — возмущенно ответила мелкая кобольдесса.

Конечно, как правило, так и происходило: плата, которую они оставляли в случае применения мраморного заклинания, слабо соизмерялась с истинной ценой товара, который они забирали, но они не воры! Воры вообще ничего не оставляют! Даже символической монетки.

Внезапно Олловейн бросился на нее. Танцующий Клинок потянул лутинку на землю. Его вес вышиб весь воздух из ее легких. Она услышала, как ломаются ребра. Что-то теплое потекло по руке. Кровь!

Когда Олловейн поднялся, Ганда увидела, как человек с раздробленным коленом пытается уползти в развалины. Мастер меча не удостоил его и взглядом. Большое кровавое пятно расползалось по белоснежной одежде под его правой рукой. Рядом в пыли лежал кинжал в форме полумесяца.

— Он предназначался мне? — испуганно пролепетала кобольдесса. Почему этот парень так поступил? Ведь бой был окончен.

— Если бы он предназначался тому несколько застывшему полному господину, я наверняка не стал бы на пути кинжала. — Олловейн осторожно ощупал окровавленную одежду.

Ганда все еще не могла поверить в случившееся.

— Ты встал между мной и ножом? Ты ведь меня терпеть не можешь. Ты мог умереть. Ты мог…

— Мог, мог, мог. — Эльф отмахнулся, будто ничего не произошло. — Клинок задел ребро. Вошел неглубоко. Я не в опасности, понимаешь? Такие поверхностные порезы сильно кровоточат и выглядят очень пугающе, но, в принципе, о них и говорить не стоит. Если хочешь сделать мне приятное, давай не будем больше ходить в обход. Отведи меня к дому Сем-ла. Я с удовольствием принял бы чистую ткань, чтобы наложить тугую повязку. — Он скомкал платок и крепко прижал его к ране.

— Но ты спас мне жизнь! Ты…

Мастер меча приложил палец к губам, прося ее помолчать.

— Я сделал то, что поручила мне Эмерелль, — защитил тебя. Не больше и не меньше.

Ганда кивнула, но для нее вопрос еще не был исчерпан. Она не знала никого, кому пришло бы в голову остановить своим телом нож, предназначенный для нее. Она никак не могла понять этого проклятого эльфа. Она даже рассердилась оттого, что он преуменьшает свой героический поступок. Раз в жизни встретила существо, которое ведет себя подобно рыцарю из песен бардов, самоотверженное и благородное, а потом оно же все портит, делая вид, что все это мелочи. Ее жизнь — это не мелочь! По крайней мере для нее самой.

Злая, Ганда потопала вперед, пытаясь сориентироваться. А потом услышала мрачное пение. Звуки указали путь к храмовой площади. Пусть Олловейн все же посмотрит, что там происходит! Черствый негодяй!

Все больше и больше людей попадалось им на пути. Пение стало тише и наконец умолкло. Зато усилился шум на улицах. Из таверн доносились похабные песни. Какой-то маленький мальчик громко восхвалял искусство своей дрессированной обезьянки.

Город вдруг ожил. «Глупости», — подумала лутинка. И тем не менее что-то изменилось. Люди вокруг казались словно освобожденными. Их смех звучал чище… Может быть, дело в ней? В том, что она знала, что на сегодня ужасы закончились? Внезапно Искендрия повернулась к ней своей светлой стороной. Пока завтра утром не начнется шествие священнослужителей по главной улице, чтобы привести Бальбару новую невесту.

Прошло немного времени, и они достигли улочки, в конце которой располагалась широкая площадь, над которой возвышался шпиль храма Бальбара.

— Ты не хотела, чтобы я шел туда, правда? — спросил Олловейн.

— Правда, — коротко ответила Ганда.

— А почему?

— В честь бога они сжигают там маленьких девочек. И при этом называют их невестами бога! Это отвратительное представление называют свадьбой! Я не хотела, чтобы ты видел это. После того как ты так отреагировал на кошек в гавани, я боялась, что ты можешь завестись. И я не слишком ошибалась, не так ли?

Олловейн не ответил. По его лицу нельзя было понять, о чем он думает. Путешественники ступили на площадь. В центре возвышалась статуя высотой более десяти шагов. Она изображала сидящего на троне мужчину с длинной бородой клином. Руки статуи были странно вывернуты и лежали на коленях. Божок сложил их ладонями вверх. Там возилась группа священнослужителей; по деревянной, украшенной венками цветов платформе они поднялись к раскрытым ладоням Бальбара.

Голова идола была слегка запрокинута, рот широко открыт, точно он хотел крикнуть что-то небу. Из отверстия валил темный, окрашенный красноватыми отблесками огня дым.

Священнослужители подняли что-то продолговатое, завернутое в белые ткани и бросили это в пасть идола. Что бы они там ни предавали огню, подумала в ужасе Ганда, размерами оно было примерно с лутинку.

— И они делают это каждый день? — сдавленным голосом произнес Олловейн.

— Да. А когда считают, что бог на них гневается, то празднуют сразу несколько свадеб в день. Искендрия — небезопасное место для маленьких девочек.

Эльф пристально поглядел на лисьехвостую. О чем он думает? Спрашивает себя, почему она приняла образ маленькой девочки? Она ведь понятия не имела…

— Уведи нас отсюда, Ганда. Не хочу провести в этом городе ни единого лишнего часа.

Лутинка огляделась в поисках колонны с выпрыгивающим из воды дельфином. Несмотря на то что площадь была посвящена Бальбару, были здесь и статуи других богов. Дельфин был супругом морской богини Бессы, мирным существом. Он помогал штурманам найти правильный путь в опасных водах, во многих историях рассказывалось о том, как он спасал потерпевших кораблекрушение.

Наконец Ганда обнаружила изображение дельфина: статуя возвышалась с их стороны площади. Она была рада, что не придется проходить мимо статуи Бальбара. Первая широкая улица, отходившая от площади за статуей дельфина, вела к дому Сем-ла — так говорила ей Эмерелль.

— Я сожалею о своей шутке в гавани, — вдруг сказал Олловейн.

Лутинка посмотрела на своего загадочного спутника. Нет, она никогда не поймет этого эльфа.

— О чем ты говоришь?

— О торговце жертвенными животными в гавани. Ты же знала, что они приносят своим богам в жертву не только белых кошечек и быков, не так ли? Я понятия не имел, что белокожих девочек тоже… Я… Мне жаль. — Мастер меча по-прежнему прижимал к ране платок; легкая ткань полностью пропиталась кровью.

Лицо эльфа казалось напряженным. Он страдал, но не от раны. Он отводил взгляд. Остроухий, который стыдится лутинки! Ни о чем подобном Ганда не слыхивала. Вообще-то он заслужил еще немного мучений, но по каким-то неясным причинам ей было жаль Олловейна. Ей, всего пару дней назад готовой спокойно наблюдать за тролльским штурмом замка Эмерелль и убийством всякого эльфа, который попадет под руку серокожим.

— Я знала это с первого дня путешествия на корабле. Капитан и его ребята… Ночью они хотели схватить тебя и бросить в море. Они думали, что ты отправляешься в Искендрию, чтобы продать меня священнослужителям Бальбара. Наверное, так бывает нередко. Поэтому я выдумала о тебе ту безумную историю.

Лисьехвостая увидела, как напряглись мышцы на лице эльфа.

— Значит, ты действительно сделала это ради моей безопасности.

— Если бы ты мог взять наконец в толк, что мы, лутины, не каждый раз открываем рот, чтобы солгать, то мы с тобой могли бы уживаться гораздо лучше.

— Похоже, я еще и извиниться перед тобой должен. — Его голос стал холоднее. — Мне жаль, что я относился к тебе несправедливо. — Было видно, что эльфу стоит немалых усилий заставить себя произнести эти слова. На лице его не отражалось раскаяние. Это было чистейшей воды лицемерное признание.

Ганда обрадовалась, заметив наконец дом с широкой лестницей, о котором говорила Эмерелль.

— Мы пришли. — Она указала на ступени.

Жилище Сем-ла по сравнению с другими домами снаружи не производило особого впечатления. В обращенном на улицу фасаде не было окон. Не было и украшений, не считая большого панно, изображающего корабли с надутыми парусами, окруженные различными морскими животными.

Ганда ненавидела лестницы. Закладывая расстояние между ступеньками, архитекторы никогда не думали о коротких ножках кобольдов. Допустим, в мире людей при отсутствии кобольдов это простительная ошибка. Но ситуация в Альвенмарке не лучше, а ведь там каменотесами и архитекторами зачастую были именно кобольды! Но таковы уж в своем высокомерии эльфы. Они не тратят время на размышления об удобстве слуг, которые чаще других обитателей дворца носятся вверх и вниз по лестницам.

Ступеньки вели к массивным двустворчатым дверям. Тяжелое дерево было украшено инкрустациями из жемчуга и слоновой кости, складывавшимися в изображения дельфинов и кораблей. Перед воротами замер высокий темнокожий человек, слуга с обнаженным, обмазанным маслом торсом, руки которого были перехвачены золотыми браслетами в форме змей.

— Скажи своей госпоже, что ее королева шлет ей послание. — Ганда говорила на языке Искендрии и вызывающе отчетливо произносила каждое слово.

Страж пристально оглядел гостей. Рана Олловейна заставила его нахмуриться. Наконец слуга кивнул и открыл двери. Он провел путников в холл, где серебряный фонтан источал желанную прохладу. В воздухе витал аромат корицы и сандалового дерева. Небольшим язычкам пламени в масляных лампах не удавалось разогнать полумрак комнаты.

Провожатый молча указал на каменную скамью у стены и торопливо удалился.

Ганда широко распахнутыми глазами огляделась по сторонам.

— Думаю, мне понравилось бы быть посланницей Эмерелль в мире людей.

Ответ Олловейна удивил ее:

— Если я правильно помню, королева наказала Сем-ла — или, точнее говоря, Валинвин. Находиться здесь — это не милость. Эльфийка — изгнанница.

Лутинка рассматривала дорогую мозаику на полу. Если ты эльф, то, очевидно, можешь позволить себе все. Жить здесь — это не наказание! Ганда подумала о том, как ее собственный народ неустанно путешествует на рогатых ящерицах. Никогда не знают лутины, где будут жить в следующую луну. Единственное, в чем они уверены: куда бы они ни отправились, их нигде не встретят с распростертыми объятиями. Тот, кто звал к себе лутина, зачастую намеревался провернуть темные делишки и изо всех сил старался, чтобы его не видели с лисьехвостыми. Поэтому хитрые кобольды, несмотря на то что улаживали дела к вящему удовольствию заказчика, никогда не могли рассчитывать на его искреннюю благодарность.

Негромкий звук шагов прервал горькие размышления Ганды. Она подняла взгляд. Хозяйка дома оказалась высокой красивой женщиной. Она ходила босиком. Было совершенно очевидно, что неожиданные гости нарушили ее планы на вечер. На Сем-ла был массивный парик из крашеного конского волоса. Лицо ее было раскрашено настолько сильно, что напоминало маску. Глаза эльфийка подвела сажей, и они были пугающе темными. Каким-то загадочным образом Сем-ла удалось раскрасить белки глаз в цвет лазури. Взгляд ее был жутким. Ни искусно уложенные локоны парика, ни вышитый жемчугом шелковый плащ не могли заставить отвести взгляд от этих глаз. От парика исходил чувственный, чуждый аромат, и Ганда почувствовала, что Сем-ла надушилась даже меж бедер. Нужно было знать, что хозяйка дома — эльфийка, чтобы разглядеть в ней представительницу народа ушастых.

— Олловейн, неожиданная встреча. Бесса милостивая, ты ведь ранен, ты… — Сем-ла смущенно улыбнулась. — Извините, я так долго играю с этим маскарадом, что привыкла при любой возможности произносить имя одного из их идолов.

— Все, что мне нужно, — это чистая повязка.

— Нет, я не могу допустить, чтобы ты сам обрабатывал рану! Я лично позабочусь о ней. Я весьма искусная целительница, если помнишь.

— Я не забыл, из-за чего тебя изгнали, — холодно ответил эльф.

Ганда с любопытством наблюдала за остроухими. Неужели Олловейн когда-то значил что-то для этой разряженной потаскухи? Интересно, как выглядела Сем-ла, прежде чем начала жить десятилетиями, а может быть, и столетиями как человеческая женщина? Может быть, изгнание сюда — все же более суровое наказание, чем она предполагала изначально?

— Я настаиваю на том, чтобы вы отдохнули с дороги.

— К сожалению, мы будем вынуждены отказаться от твоего гостеприимства, — ответил Олловейн с почти невежливой решительностью. — Наше дело в библиотеке не терпит отлагательства.

Если его холодные слова и задели Сем-ла, то она виду не подала.

— Не будь глупцом, Олловейн. Ты ведь знаешь, я хорошая целительница, и это не займет много времени. Не отказывайся.

Мастер меча колебался еще некоторое время, затем кивнул.

Ганда отметила, что Сем-ла не удостоила ее даже взглядом. Лутинка привыкла к тому, что благородные эльфы относились к ней словно к пустому месту. Она молча наблюдала за тем, как привратник по повелению своей госпожи принес миску воды и ящичек, в котором обнаружились несколько пугающего вида ножей и другие хирургические принадлежности.

Целительница проворно разрезала накидку Олловейна и промокнула рану. Ганда увидела, что порез оказался глубже, чем утверждал мастер меча. Почему этот глупец так задается? В чувствах лутинки уравновешивались ярость и сочувствие. Танцующий Клинок ни мгновения не колебался, когда рискнул ради нее жизнью. К презрению или, в лучшем случае, высокомерию, с которым большинство детей альвов относились к ее народу, Ганда давным-давно привыкла. Поэтому поступок эльфа испугал ее. Белый рыцарь мог умереть! Ни один остроухий не приносил свою жизнь в жертву ради лутинки, за исключением случаев, когда ему не терпелось повстречаться со смертью. Может быть, в этом тайна Олловейна? Нет, она никак не могла понять его…

Сем-ла положила на рану мастера меча левую руку — руку сердца. Лисьехвостая знала, как плетут целительные заклинания, хотя никогда не училась этому. Нужно было быть очень самоотверженной, чтобы стать целительницей. Лечить означало разделить боль раненого, создав магическую связь с ним.

Губы хозяйки дома дрожали. Она негромко застонала.

Сем-ла не была похожа на самоотверженную женщину. Как она сумела овладеть этой ветвью волшебства? «Чем больше узнаешь эльфов, тем непонятнее они становятся», — думала Ганда.

Когда Сем-ла отняла руку, рана исчезла. Никакой корки, даже крохотного белого шрама не осталось.

Эльф ощупал бок.

— Благодарю и сожалею, что причинил тебе боль.

— Сюда так редко приходит кто-то из наших и находит время провести здесь пару часов, что я рада тому, что могу разделить хотя бы боль с кем-то из эльфов, если не осталось ничего другого, что можно было бы разделить.

Олловейн встал и набросил плащ поверх разрезанного рукава.

— Тебя не затруднит провести нас со спутницей к звезде альвов, которая укрыта в твоем доме?

— Как пожелаешь. — Если Сем-ла и была разочарована или рассержена, то великолепно умела скрывать свои чувства.

Она дважды громко хлопнула в ладоши, и рядом с серебряным фонтаном открылась потайная дверца. По лестнице они спустились глубоко в подвал с крутым сводом. Пол здесь был выложен роскошной мозаикой, изображавшей ярко-красное заходящее солнце. Семь журавлей разлетались от него во все стороны света. Сквозь каменный пол Ганда почувствовала магическую силу. В солнечном шаре на полу встречались семь троп альвов, образуя большую звезду.

Лутинка присела, коснулась руками пола, вбирая в себя живую силу паутины. Перед закрытыми глазами заплясали разноцветные змеи. Лишь миг, и Ганда нашла путь, ведущий из мира людей. Мысленно она позволила тропе налиться силой, прежде чем посреди подвала поднялись широкие врата, сотканные из света.

Лисьехвостая гордо обернулась к эльфам. Во время плетения заклинания она слишком сильно сосредотачивалась, чтобы слышать, о чем они говорили.

—.. тем не менее я попрошу. Может быть, она все же пересмотрит приговор.

— Ты ведь знаешь ее, Олловейн. Как я слышала, она прогнала даже свою любимую подругу, Нороэлль. Изгнала и обрекла на одиночество в Расколотом мире. Какая у меня может быть надежда? Я никогда не была особенно близка к королеве.

— В решениях Эмерелль кроется непостижимая мудрость, — сказал мастер меча.

«Пустая эльфийская болтовня, — подумала Ганда. — Этой фразой можно извинить все, что угодно».

— Можем идти.

Даже сейчас Сем-ла не взглянула в сторону лутинки. Она обняла Олловейна и отступила.

Бок о бок с мастером меча Ганда вошла во врата. Всего лишь один-единственный шаг перенес их в другой мир. Лисьемордая боялась библиотеки, хотя не признавалась в этом ни Олловейну, ни Эмерелль. Судя по всему, что она узнала, это был огромный комплекс с комнатами, наполненными книгами, выбитый в сердце огромного обломка скалы. И эта скала плыла сквозь Ничто. Она была одной из частей Расколотого мира. Во всей библиотеке не было ни единого окна.

Ладошки Ганды стали влажными, когда она прошла под светящуюся арку. В лицо ударил затхлый, несвежий воздух.

В темноте горели одинокие масляные лампы. Ворота, открывшиеся, когда они прибыли, освещали большой зал теплым янтарным светом. Сотни конторок были выставлены вокруг выложенного мозаикой круга, в который привела путников светящаяся тропа. Узор был проще того, который они видели в доме Сем-ла. Простой геометрический орнамент складывался в круг. Спирали, запутавшиеся друг в друге…

Врата за ними закрылись. И тут же темнота стала снова завоевывать большую комнату. Ганда была поражена. Она ожидала другого. Чего-то более внушительного. Значит, это и есть место, где можно найти ответы на все вопросы, если знать, где искать. Довольно пыльное место.

Какой-то звук заставил ее обернуться. Свет врат померк окончательно. Вдалеке кто-то поднял одну из немногих масляных ламп. Слишком высоко поднял. Лутинка краем глаза увидела, как Олловейн положил ладонь на рукоять меча.

— Что бы ни произошло, Ганда, ты остаешься позади меня.

Новый король

Ледяной холод терзал лицо Сканги, когда она взбиралась на невысокий холм. Здесь было место, с которого начались все беды, — звезда альвов, через которую Бранбарт хотел повести войско в Сердце Страны. Шаманка почувствовала пульсацию силовых линий, пересекавшихся здесь. Их осталось лишь шесть.

На равнине собирались воины. Они образовывали отдельные группы. Не прошло и половины дня после смерти короля, как среди оставшихся в живых герцогов начался спор за власть. Все они знали, что душа, пропавшая в Ничто, никогда не родится снова. А значит, королевская линия угасла. Теперь лишь сила решит вопрос, кому в будущем править троллями. Сканга видела, что так будет, поэтому и спешила с возвращением. Несмотря на страх перед ингиз, она снова вошла в паутину, чтобы вернуться сюда.

Тысячи воинов окружали холм. Словно море огней, сверкали в темноте их ауры. Старая шаманка и надеяться не могла, что столь многие выживут. Ничто поглотило даже не четверть войска. Ее народ получил тяжелый удар, но был по-прежнему силен, по крайней мере если она сумеет помешать войне герцогов за трон.

Троллиха устало оперлась на посох. Рядом с ней стояла Бирга, ее ученица, единственная посвященная. От нее все равно ничего не удалось бы скрыть. Она видела, в чем заключается заклинание шара, мираж которого парил совсем рядом с ней. Душа Бранбарта была спасена, в этом не было ни капли сомнения. Но будет лучше, если тролли будут думать, что стали свидетелями того, как эта душа поднимается к небесам. Только так Сканга могла быть уверена: не пойдут толки о том, что король действительно умер в Ничто. Поэтому она создала заклинание шара.

Шаманка не гордилась обманом. Она делала это по необходимости. Ее народ должен твердо верить в то, что король родится снова. То, что тролли видели, значило для них больше всяких слов. «Обман свершается ради мира, — твердила себе Сканга. — Только ради мира!»

Старая шаманка смертельно устала. Со времени своего возвращения несколько дней назад она не спала, поскольку должна была поддерживать заклинание — шар, сверкавший как стекло, внутри которого вспыхивал неровный белый свет.

Теперь Сканга подняла шар чуть выше головы. Это было всего лишь заклинание иллюзии, но никто из стоящих внизу, у холма, не усомнится в ее словах. Они поверят в то, что она им скажет.

Старая троллиха почувствовала, как на нее устремились тысячи взглядов. Тяжелые, словно мельничный жернов.

— Воины Снайвамарка, ваш король покинул вас! Он умер не от лезвия эльфийского меча. Магия самого постыдного толка стоила ему жизни. Эльфийская магия, созданная тираншей Эмерелль. Именно она уничтожила тропу альвов, по которой маршировало наше войско. Она сделала то, что прежде не отваживался сделать никто из детей альвов. Она совершила преступление против магии Древних. Она вырвала кусок из магической сети троп, подаренных нам альвами. Мы, дети альвов, должны были хранить этот дар. Но Эмерелль знала, что не сможет победить нас. И она совершила непростительное, вместо того чтобы подчиниться неизбежности судьбы. — Сканга протянула руки к светящемуся шару, парившему над ее головой. — Клянусь твоей душой, Бранбарт, вести вражду с Эмерелль до конца моих дней. Я не успокоюсь до тех пор, пока не прогоню ее с трона. Не знаю, как чувствуете себя вы, но у меня сердце разрывается в груди, когда я вспоминаю о том, что Бранбарт, король, вернувший украденный у нас Снайвамарк, должен был пасть от позорного заклинания. Ты слышишь меня, мой король?

Шаманка заставила замерцать свет в шаре.

— Смотрите, воины-тролли! Бранбарт с нами!

Сканга опустилась на колени. Все ее суставы хрустнули, и она заволновалась, что, несмотря на посох, не сможет подняться сама.

— Скоро я отпущу тебя, мой повелитель, но твои дети должны увидеть тебя в последний раз. Знайте же, воины Снайвамарка: три дня и три ночи сражался Бранбарт с тенями в Ничто, подлыми ингиз, напавшими на нас, когда разрушилось заклинание альвов. Даже после того, как пал последний воин, угодивший с нами в западню, король не хотел сдаваться. Но число врагов было слишком велико. Там, где одолевал он одного, сразу же возникало два новых. И под конец одолели его пожиратели душ и разрушили его тело. Но я сумела спасти то, чего им хотелось больше всего, — душу героя-воина. Бранбарт сможет родиться снова!

Старуха наблюдала за тем, как все больше и больше воинов опускались на колени. Она знала их. Они были грубыми, в глазах большинства детей альвов — кровожадными чудовищами, но они чтили храбрецов. Даже если храбрецы были врагами.

— Его последние слова, когда он, раненый, лежал у меня на руках, были обращены к вам, воины Снайвамарка. Не отдавайте землю своих предков, за которую мы так яростно сражались, врагам! Будьте едины и ждите, когда родится новый король! Оставьте распри! Ваш король мертв. Но он вернется, ибо любовь Бранбарта к вам превыше смерти.

Где-то внизу, на равнине, кто-то ударил булавой по щиту. Второй воин подхватил ритм, миг — и грохочущих щитов стала дюжина. За несколько ударов сердца ледяная равнина гудела от грохота тяжелых щитов. Войско оказывало Бранбарту последние почести.

Может быть, душа короля была сейчас близко. «Где-то ведь она должна быть», — подумала Сканга, надеясь, что Бранбарт видит это прощание. Но на одной надежде ничего не построишь. Народу нужно нечто видимое.

Все выше и выше поднимался магический шар, а потом шаманка заставила заклинание раствориться в ослепительном свете, на миг протянувшемся от горизонта до горизонта. Шум стих. Все глядели в ледяное зимнее небо.

Сквозь латаные одежды троллиха ощущала жар камня альвов. Заклинание стоило ей последних сил. С каждым вдохом она чувствовала сломанные ребра, а сустав, который вывихнул ей Бранбарт, все еще горел от боли. Дрожащими руками вцепилась старуха в посох. Бирга подскочила прежде, чем Сканга успела что-либо сказать. Молодая троллиха осторожно помогла наставнице подняться на ноги. Она поддерживала шаманку, когда та спускалась с холма.

Сканга сердилась из-за того, что так ослабла. Нужно поспать. Ее слепые глаза поднялись к широкому шатру неба.

— Хорошо получилось? — негромко спросила она.

Старуха могла видеть лишь цвета магии. Как выглядит заклинание для обычных глаз, она даже предположить не могла.

Над равниной снова поднялся грохот щитов.

— Ты сделала имя Бранбарта столь же бессмертным, как бессмертна его душа, — торжественно произнесла Бирга.

Сканга вспомнила Ничто. Манящие голоса ингиз и тысячи смертей… Они не бессмертны, души-то. Троллиха посмотрела на небо. Может быть, Бранбарт простит ее.

Колени шаманки болели, словно под коленные чашечки засунули раскаленные уголья. О какой трогательной чуши она сейчас подумала! Ей не нужно, чтобы Бранбарт ее прощал. Если его душа родится снова, все воспоминания о прошлой жизни будут стерты. И тогда она сможет начать лепить короля, как проделывала это уже неоднократно.

Сосцовые вши и книжный удар

Олловейн отодвинул лутинку в сторону. Значит, вот почему Эмерелль настаивала на том, чтобы в библиотеку пришел мечник! Огромная рогатая тень, сопя, поднялась между конторками. Минотавр! Плотоядное чудовище, крупнее, сильнее и непредсказуемее тролля.

Бестия сделала шаг вперед. Движение сопровождалось странным деревянным постукиванием.

Олловейн заморгал. Минотавр, похоже, опирался на массивный боевой посох.

— Лиувар! — крикнула Ганда.

Это слово по-эльфийски означало «мир». Какая детская идея — пытаться остановить бестию, взывая о мире!

Минотавр поднял что-то, висевшее у него на шее. Послышался пронзительный перезвон колокольчиков.

— Потрясающе, Ганда. Ты подтолкнула его к мысли вызвать подкрепление. Как будто мало нам хлопот с ним самим!

Олловейн стал осторожно приближаться к чудовищу. Он решил, что выгоднее сражаться между конторками. Они помешают ему меньше, чем монстру, который был почти в два раза крупнее эльфа.

— Говорят, что стражей библиотеки нужно просить о мире, — тихо пролепетала лутинка.

Минотавр засопел.

— У вас есть черви? — медленно произнес он.

Олловейн остановился. Существовал ритуал, по которому перед поединком нужно было оскорблять друг друга. Тролли и прочие варвары обычно начинали выкрикивать непристойности о матери своего противника и оспаривать его происхождение. Но вопрос о том, есть ли у них черви… Это что-то новенькое. Танцующий Клинок на миг задумался. Нужно отвечать так же примитивно и грубо.

— У тебя есть сосцовые вши?

— Нет. — Минотавр говорил медленно, словно пережевывая каждое слово, прежде чем оно срывалось с губ. — Конечно нет. Я ведь бык.

Широким прыжком мастер меча перемахнул через конторку. Узкий стол был массивным и тяжелым; он не сдвинулся с места, когда на него приземлился эльф. Олловейн недоверчиво наблюдал за противником. Либо минотавр на редкость глуп, либо он очень самоуверенный воин. Монстр посмотрел на эльфа. Это была его единственная реакция на то, что мастер меча оказался почти в зоне досягаемости.

Эльф прикинул, каковы у него шансы убить минотавра одним ударом, и решил, что хорошие. Конторка давала ему в бою несказанное преимущество. Благодаря ей он находился достаточно высоко, чтобы иметь возможность нанести прямой удар мечом в горло чудовища.

Но что-то здесь было не так. Этот глупый бык вел себя слишком спокойно. Даже посох не поднял…

Вдали послышался торопливый цокот подков. Еще один рогатый! Что, черт побери, могло заставить минотавров занять библиотеку? Эти неотесанные чурбаны — такие же библиофилы, как тролли и русалки. Нечего им здесь делать.

Мастер меча напрягся. Нужно атаковать, чтобы по крайней мере один противник был повержен прежде, чем явится подкрепление. Эльф помедлил, а затем прыгнул. Идеальным сальто он достиг конторки рядом с монстром. Его меч описал сверкающую дугу и застыл меньше чем в дюйме от горла минотавра.

А эта тупоумная бычья башка и не думала защищаться. Олловейн ведь не мог просто зарубить его! Равно как и убивать головорезов в переулке. Он отделал их, отлупил, отмутузил… Этого достаточно! Убить их было бы не по-рыцарски; слишком велика пропасть между ними. Не было никакой чести в том, чтобы уничтожить врага, не способного достойно защититься.

— Нет! — раздался голос из темноты.

Грохот подков был совсем рядом. Белый кентавр вылетел из темноты, держа в руках яркий фонарь.

— Нет! — снова закричал он изо всех сил.

Олловейн опустил меч.

Копыта кентавра высекли сноп искр, когда он остановился.

— Нет, во имя хранителей знания! Клеос безобиден. Он ничего вам не сделает.

За свою жизнь мастеру меча доводилось встречать нескольких минотавров. Он наблюдал за отдельными представителями этого народа в Вахан Калиде во время Праздника Огней, опьяненными ладаном и танцующими, сражался с разбойниками-минотаврами на бесконечных просторах Земель Ветров, видел, как они пируют в обширных пещерах Лунных гор. Он знал множество лиц этих быко-людей. Но с безобидными минотаврами ему познакомиться не удалось!

Свет фонаря позволил мастеру меча внимательнее рассмотреть Клеоса. Минотавр не был вооружен! То, что в темноте Олловейн принял за боевой посох, оказалось костылем, на который опирался быко-человек. Его правая нога была сильно искалечена. Неестественно вывернутая, она, очевидно, уже не могла нести его тяжелое тело. А глаза! Они были яркого, теплого цвета, напоминавшего золотой янтарь. Один был устремлен на Олловейна, второй закатывался к потолку.

— Что же случилось с Клеосом?

— Книжный удар, — неясно пробормотал минотавр.

— Книжный удар? Что это такое?

— Это прямое следствие того, что князья Альвенмарка самым непростительным образом забросили нашу библиотеку еще несколько столетий тому назад.

Пока кентавр говорил, его хвост возмущенно мотался из стороны в сторону Лошадиное тело покрывала белоснежная шерсть; кожа торса тоже была неестественно белой. Пышная борода достигала почти середины груди. Узкий обруч из красного шелка сдерживал пышные волосы. Лицо кентавра было изборождено глубокими морщинами. Своеобразный характер лицу старика придавали сверкающие глаза. Они были цвета свежепролитой крови.

— Не все полки выбиты в скале, — с укоризной продолжал он. — Это было бы самым надежным способом для хранения книг, но нам не хватает каменотесов. Поэтому большинство полок сделаны из дерева, которое в достаточном количестве поставляет нам Валинвин. Она подарила нам и человеческих рабов, но они невыгодны для библиотеки. Через короткое время они сходят с ума. Что нам нужно, так это пара сотен кобольдов, которые приведут полки в порядок. У нас здесь водятся древоточцы. Плесени, к счастью, нет, для этого воздух слишком сухой. — Кентавр похлопал себя по груди и закашлялся. — Хотя сухой воздух гораздо более вреден для легких, чем для книг и свитков. Но я отвлекся. Никогда не знаешь, насколько серьезно обстоят дела с древоточцами. Иногда в доске видна лишь пара дырок, а внутри она уже безнадежно изъедена. Достаточно лишь легкого сотрясения пола — и вот полка ломается под грузом книг. Сотрясение — следствие наличия копыт у кентавров и минотавров. Вас, легконогих эльфов, весьма редко настигает книжный удар.

— Ты ведь не хочешь сказать, что Клеос выглядит так потому, что ему на плечи упала парочка книг?

— Парочка книг! — возмутился кентавр. — Мудрец лучше промолчит, чем станет говорить о вещах, в которых ничего не смыслит. Но, очевидно, я повстречал воина, а не мудреца. — Человек-конь одарил обнаженный меч, который Олловейн все еще сжимал в руке, неодобрительным взглядом. — У нас есть шкафы, которые достигают сорока шагов в высоту, в которых столько дерева, что из него можно было бы построить галеру. Можешь представить, как будешь выглядеть, если тебе на плечи рухнет галера? Не говоря уже о тысячах книг. Вот что мы называем книжным ударом, воин. Это подобно лавине. Нам потребовалось пять дней, чтобы освободить Клеоса. Его так стиснуло книгами, что он не мог пошевелиться. Его правое бедро и колено были раздроблены. Я уже молчу о его черепе. А пока он лежал, беспомощный, ему, видимо, залезли в нос древоточцы. Должно быть, он ужасно страдал. — Старик понизил голос. — С тех пор он немного странный.

— Уши у Клеоса еще в порядке! — засопел бычьеголовый великан. — И Клеос топчет червей! — Его ноздри снова затрепетали, он принюхался к Олловейну. — Ты уверен, что у тебя нет червей? Иногда они прячутся внутри. В носу или в ушах. — Минотавр подергал мастера меча за тюрбан, заглянул здоровым глазом в ухо.

— Совершенно уверен, — ответил эльф, вкладывая меч в ножны.

— До несчастного случая Клеос был хранителем знания целого раздела библиотеки. Пожалуй, во всем Альвенмарке не найдется никого, кто бы так разбирался в тайнах пивоварения, как когда-то Клеос. Но, как уже было сказано, книжный удар его запутал. С тех пор он сторожит врата.

— И Клеос сторожит червей! — Минотавр, принюхиваясь, затопал по направлению к мозаике, в которой находилась звезда альвов.

— С ним трудновато, — прошептал кентавр. — Он разбрасывал целые полки, потому что думал, будто нашел древоточцев. А три луны тому назад разорил южную столовую, потому что там подавали макароны, которых он принял за червей. Здесь, будучи стражем звезды альвов, он нанесет наименьший ущерб.

— А ему не может помочь целитель?

Старик бросил на мастера меча пристальный взгляд.

— Я ведь уже говорил, в Альвенмарке о нас забыли. Нам не хватает не только каменотесов и плотников, нет у нас и целителя. С этой шлюхой Валинвин мы стараемся по возможности избегать контактов. Может быть, когда-то она и была знаменитой целительницей, но сейчас… — Он яростно взмахнул хвостом. — Давай больше не будем говорить об этом. Это слишком больная для меня тема! Чтобы эльфийка отдавалась людям! Отвратительно… Противоестественно! — Полуконь провел рукой по длинной бороде. — Редко к нам гости приходят в последнее время.

— Может быть, все дело в вашем новом страже. Меня он напугал.

— Нет, нет. Клеос совершенно мирный.

— К сожалению, у него на лбу это не написано.

— Вот увидишь, незнакомец… — Вдруг кентавр смутился. — Как невежливо с моей стороны, — пробормотал он, не отводя взгляда кроваво-красных глаз. — Я Хирон из Аркадии, в свое время был учителем короля Танталии.

Танцующий Клинок слегка поклонился.

— Меня зовут Олловейн.

— Тот самый Олловейн? Мастер меча Эмерелль? — Хирон негромко присвистнул. — Значит, Олловейн… В библиотеке есть целая полка с книгами и записями о тебе. Мастер Генгалос будет рад приветствовать такого знаменитого гостя. Он является хранителем знания в этом отделе библиотеки.

Клеос шумно отодвинул несколько конторок.

— Где девочка? — раздраженно крикнул он. — Она, надеюсь, не прячет червей!

Ганда вышла из-за одного из пультов, стараясь держаться поближе к Олловейну.

— У меня нет червей, — приветливо произнесла она. — Не стоит из-за меня беспокоиться.

Мастер меча удивился, что лисьеголовая не сделала даже попытки посмеяться над стражем-великаном. «Очевидно, она решила вести себя в библиотеке несколько более дипломатично, чем обычно», — с облегчением подумал эльф.

На Ганде по-прежнему было вышитое жемчугом платье, но она приняла свой истинный облик. Лисья голова показалась Олловейну очень непривычной. Эльф уже успел привыкнуть к облику маленькой девочки.

— Да это же лутинка! — воскликнул потрясенный Хирон. — Ты привел сюда лутинку! Как ты мог?

— Да это же кентавр! — передразнила его Ганда. — Кстати, это я привела сюда Олловейна. Я просто проясняю ситуацию. — Она лизнула кончик носа своим маленьким розовым язычком и одарила человека-коня насмешливым взглядом. — Мне очень любопытно выяснить, кто из нас принесет библиотеке больший вред: лутинка, за которой присматривает эльф, чтобы она не украла книги, или кентавр, который оставляет в проходах большие кучи, потому что его народ слишком глуп, чтобы дойти до туалета.

Представив себе кентавра в туалете, Олловейн едва сдержал усмешку. Смущенно откашлялся.

— Она вовсе не это имела в виду. Она…

— Имела, имела. Именно это она и имела в виду, — перебил Хирон. — Она лутинка! И я надеюсь, что ты будешь заниматься именно тем, что она сказала. Присматривать за ней! Кража книги — худшее из всех преступлений. Эта библиотека — память нашего мира. Мы храним то, о чем давно позабыли другие. Тот, кто крадет что-то отсюда, убивает кусочек воспоминаний. Да, такой вор даже хуже убийцы, хоть на руках его и нет крови. Убийца лишает жизни, но не может стереть воспоминания о своей жертве. Кража же может уничтожить последние знания о давно погибших королевствах, и тогда это все равно, как если бы их никогда не было. И не надо говорить, что вор не будет уничтожать добычу. Если книга исчезает и мы не знаем, где ее искать, мы считаем ее уничтоженной. — Он бросил на Ганду презрительный взгляд. — Хранители знания известны своим терпением, но за кражу книги у нас одна кара, наказание для особенно бессовестных и подлых убийц, — смерть. И ты…

— Хорошо, достаточно. Я поняла. Я не умыкну ваши драгоценные записи. Может быть, я похожа на книжного червя?

Олловейн бросил обеспокоенный взгляд на минотавра. Лучше бы лисьехвостая так не шутила!

Бычьеголовый великан склонил голову. Его левый глаз внимательно смотрел на гостью, правый продолжал таращиться в потолок.

Мастер меча затаил дыхание.

Клеос закатил глаза, а потом разразился лающим смехом, от которого задрожали конторки в просторном зале.

— Нет, девочка. Ты не книжный червь. Правда! — Минотавр захромал к лутинке, потрепал огромной лапой ее лисью голову. — Не червяк. Правда-правда!

— Ну, если мы закончили с любезностями, то, может быть, вы снизойдете до того, чтобы последовать за мной? — Хирон немного отошел от них, но не спускал с Ганды глаз. — Я должен отвести вас к мастеру Генгалосу. Он решит, какую службу вы можете сослужить библиотеке.

— Какую такую службу? — поинтересовалась лутинка. — Мы прибыли по поручению королевы, чтобы узнать кое-что. Ты ведь не собираешься помешать нашей миссии?

— Это не мне решать. — Кентавр отвернулся. — Не будете ли так любезны следовать за мной? На остальные вопросы ответит мастер Генгалос.

Хирон молча вел Ганду и Олловейна по просторным залам и коридорам. Мимо потянулись бесконечные полки. Огромное количество книг привело мастера меча в отчаяние. Без помощи здесь можно искать до конца своих дней — даже будучи эльфом.

По пути троица не встретила никого. Неужели здесь, кроме них, нет детей альвов? Олловейн беспокоился из-за лутинки. Оставалось надеяться, что она понимает: им необходима помощь.

Библиотека была царством мрака. Лишь немногие фонари освещали широкие коридоры. Из-за темноты залы казались еще больше и неприветливее. Время от времени в потолке попадались янтарины, источавшие теплый медовый свет. Но они были слишком редки. Со временем эльф пришел к выводу, что здесь не хватает всего, кроме книг.

Они шли минут тридцать, а может, и дольше. Наконец Хирон привел их в зал с ярко раскрашенным потолком. Это было первое место, где свет преобладал над тенью. Длинный ряд пюпитров стоял в проходе между массивными шкафами. Там сидел некто в песочного цвета рясе: стройная фигура, капюшон надвинут на лоб. Незнакомец был полностью поглощен изучением увядших листьев, лежавших перед ним на пюпитре.

Хирон подал гостям знак остановиться и подошел к пюпитру. Он некоторое время наблюдал за господином в рясе, пока наконец не решился негромко откашляться.

— Мастер Генгалос, простите, что отвлекаю вас. Прибыли гости. Они говорят, что их послала королева Эмерелль. Один из них — известный мастер меча Олловейн.

Незнакомец у пульта поднял голову, но лицо его осталось скрыто в тени капюшона.

— Так, так. Посланники королевы. — Его голос звучал тепло и приветливо. — И, я полагаю, они спешат.

Хирон улыбнулся.

— Вы сами сказали это, мастер.

— Олловейн, мастер меча Альвенмарка, и вы, юная лутинка, подойдите, чтобы я мог принять решение относительно ваших задач, — торжественно произнес одетый в рясу.

Эльф вынул из кошеля печать королевы и положил ее на стол перед хранителем знания.

— При всем уважении, мастер Генгалос, но мы не можем подвергаться каким бы то ни было длительным ритуалам и проверкам. Мы прибыли по поручению королевы, и наша миссия не терпит отлагательства. Взгляните на печать Эмерелль в доказательство моих слов. Прошу вас поддержать нас всеми доступными вам средствами.

Генгалос провел тонкими белыми пальцами по одному из лежавших перед ним документов. Только теперь Олловейн заметил, что листки на столе были покрыты узором из крохотных букв. Литеры были написаны не в ряд. Казалось, они следуют скорее прожилкам листков.

— Прежде чем я отвечу на твое требование, ты должен знать, что я незлопамятен, Олловейн. Ты, пожалуй, и не догадываешься, как часто бывал я при дворах князей Альвенмарка и предоставлял подобные твоим просьбы — просьбы о поддержке. Эта библиотека вот-вот развалится. Ты ведь видел Клеоса. Когда-то он был мудрецом, а теперь — лишь охотник за червяками. Книгам нужен уход, Олловейн. А наша библиотека растет. Постоянно поступают новые труды, а у нас нет возможности расширить помещение. Конечно, можно думать, что более тысячи читальных залов — не считая книгохранилищ и небольших читальных залов — это достаточно. Но наше знание растет с каждым днем. Мы подобны декоративному дереву, которое посадили в слишком узкий сосуд. Наши корни образуют причудливые узлы. Мы задохнемся, если не получим помощи, в противном случае мы будем вынуждены начать уничтожение знания. Объявить что-то ненужным и выбросить. — Генгалос указал на лежавший перед ним увядший листок. — Это стихи цветочных фей, записанные на листьях дуба. Уже много лет я занимаюсь их лирикой, и она каждый день очаровывает меня снова и снова. Между буквами и прожилками листка существует многозначная гармония. Цветочных фей считают неуравновешенными и болтливыми, но тот, кому открываются их стихи, понимает, что они, возможно, — самые нежные души Альвенмарка. Настолько нежные, что гибнут даже от тени. — Он поднял голову. — Не так ли, Ганда?

— Ты читаешь мои мысли, мастер? — Голос лутинки прозвучал удивительно тихо.

Сознание того, что от хранителя знания ничего не скрыть, обеспокоило Олловейна. Чтобы рассказать о себе как можно меньше, он стал думать о последовательности шагов первого урока битвы с тенью, упражнения для мечников, во время которого нужно было выступить в качестве танцора со строго оговоренной последовательностью движений против воображаемого противника.

— Что ты прячешь, мастер меча? — В голосе Генгалоса звучало разочарование. — Знать — моя задача. В этом смысл нашей библиотеки. Поэтому я вбираю в себя знание повсюду, где нахожу его, а ищу я в первую очередь там, где хотят что-то скрыть. Но я не стану силой вырывать у тебя твою тайну. Вы хотели помощи. Вы пришли сюда, чтобы ограничить ущерб, в гневе причиненный вашей королевой. Вообще-то здесь должна была бы стоять Эмерелль…

— Она защищает Альвенмарк, — перебил Олловейн. — Сердце Страны в опасности.

— Да, в опасности, которую вызвала сама же Эмерелль. Думаешь, она была легкомысленна? Или сделала это ради того, чтобы в который раз оправдать свое правление перед лицом угрозы? Думаешь, Альвенмарк погибнет, если Эмерелль не будет править? Думаешь, творение альвов настолько слабо, что зависит от одной-единственной души?

— То, во что я верю или не верю, не имеет отношения к делу. У меня миссия, и я ее выполню. Ты поможешь мне, мастер Генгалос? Ты против королевы или за нее? Говори!

Хранитель знания поднялся. Он был почти на голову выше Олловейна.

— В этом вся беда с вами, эльфами. Вы рождаете чудесных художников, поэтов и философов, архитекторов и воинов, равных которым нет. И только в одном вопросе вы жалки. Нужно быть или с вами, или против вас. Посредине нет ничего. Вам никогда не придет в голову, что у вас есть враги, которые в глубине души любят вас. Часть вашего величия основывается на том, что вам необходимо самоутвердиться за их счет. Может быть, я тоже такой враг, Олловейн? Здесь ничего не стоят пожелания и приказы Эмерелль. И не нужно говорить мне, что Альвенмарк в опасности. Мне так же не важно, кто там правит, как и Ганде. Спасти мир… это слишком великая цель, чтобы быть правдой. Наши побуждения, как правило, более прозаичны. И я ценю прозаичность в твоей спутнице. Она здесь, чтобы спасти цветочных фей от теней, которых столь легкомысленно впустила в ваш мир Эмерелль. Она знает их стихи, она близка им. Хоть мой драгоценный друг Хирон и невысокого мнения о лутинах в целом, я искренне приветствую тебя в библиотеке, Ганда. Записи о тайнах альвов будут открыты перед тобой. Но берегись, они могут смутить рассудок и очень редко помогают. Ты же, Олловейн, заплатишь цену за вас обоих, цену, которую требует Искендрия от своих посетителей. Ты во всех подробностях расскажешь хранителю записей об альвах о сражениях за Снайвамарк. Б наших знаниях об этом конфликте еще очень много пробелов, а кто может восполнить их лучше, чем полководец, командовавший эльфами?

— Не могу, — сказал мастер меча.

— Почему? Потому что хочешь глубоко закопать воспоминания обо всем, что привело к смерти Линдвин?

— Если уж ты все равно читаешь мои мысли, то зачем мне что-то еще рассказывать? — возмутился Олловейн. — Потому что тебе доставляет удовольствие мучить меня?

— Нет, эльф. Потому что есть разница, будет эта история записана с твоих слов или с моих. У тебя есть время на принятие решения — до завтра. Сейчас Хирон проводит вас туда, где вы будете ночевать во время пребывания в библиотеке. Таков наш обычай. Каждый ищущий должен провести ночь наедине с собой и размышлениями, прежде чем мы отведем его к книгам. А теперь можете быть свободны.

Мастер меча догадывался, что спорить с приказами мастера Генгалоса бесполезно. Пока что он не знал, какое решение примет. До сих пор он рассказывал о событиях в Филангане только Эмерелль. Больше ни с кем он об этом не говорил. Это было слишком болезненно.

Ганда молчала, пока Хирон не указал комнаты им обоим. Лутинка вела себя на удивление тихо. И только когда кентавр ушел, а Олловейн давно лежал в постели не в силах уснуть, лисьехвостая пришла к нему.

— Я думаю, нас обманывают, — прошептала она. — Я сейчас пойду осмотрюсь немного. У меня такое чувство, что они хотят скрыть от нас кое-какие книги и поэтому отвели нас в эти комнаты. Ты ведь ясно сказал Генгалосу, что мы спешим.

Олловейн устало пожал плечами.

— Ты слышала, что сказал Генгалос. Что таков обычай — подумать ночь.

— Ах, ерунда! Не удивлюсь, если он только что изобрел этот обычай! Им есть что скрывать, поэтому они решили сначала убрать нас с дороги. Ты ничего не имеешь против, если я предприму небольшую прогулку?

— А ты послушаешься, если я запрещу?

Лутинка лукаво улыбнулась.

— Может быть. Ты ведь командир.

— Иди.

Зал из света

Ганда устала и очень злилась на Хирона. В пяти шагах впереди развевался его проклятый лошадиный хвост, и лутинка была уверена: кентавр прекрасно понимает, что идет как раз с такой скоростью, что ей приходится бежать, чтобы поспевать за ним и Олловейном.

Не удостаивая своих гостей и взглядом, полуконь самозабвенно воспевал чудеса библиотеки. Они спешили вдоль стен с полками, устремлявшимися к потолку и терявшимися в темноте. Спиральные лестницы вздымались вдоль шкафов к узким деревянным галереям, где Ганда увидела еще больше лестниц, которые вели дальше наверх.

Она спросила себя, какие книги могут стоять там, наверху. Особенно значительные, которые нужно скрыть от взглядов непосвященных? Или ничего особенного не представлявшие, которые загоняли в самый дальний угол, поскольку они не стоили даже самого беглого взгляда?

Ночью Ганда бродила долго и, несмотря на то что как нельзя лучше умела устраивать различные тайные вылазки, едва не потерялась. Библиотека представляла собой лабиринт. Лутинке пришлось следовать вдоль одной из невидимых силовых линий, пока она не нашла звезду альвов, через которую лисьехвостая и мастер меча попали в Расколотый мир. И только от этого известного места ей удалось отыскать дорогу в свою комнату. В будущем дорогу к звезде альвов она сумеет найти без труда. Всегда хорошо знать, что есть путь к отступлению.

Вернувшись к себе, Ганда обнаружила, что из щели под дверью в комнату Олловейна струится свет. Очевидно, размахиватель мечом так и не смог уснуть. Неужели воспоминания о Филангане столь мучительны? Или что-то другое лишило его сна? На следующее утро по остроухому не видно было, что он так и не сомкнул газ. Вот беда с этими эльфами! Они могут делать все, что угодно, и никакого следа. Их лица словно высечены из мрамора. Просто бесит! У лутинки глаза были красными, к тому же, с трудом поспевая за этим высокомерным кентавром, чувствовала она себя сомнамбулой.

— Слева находятся залы людей. — Хирон указал на ромбовидные шкафы, напоминавшие винные полки в погребах, только вместо дорогих бутылок здесь хранились стопки свитков, каждый из которых был упакован в прочный кожаный футляр. — В библиотеке людей у нас работают два писаря, — гнусавым голосом продолжал кентавр. — Они делают для нас копии всего значимого, что записывают люди там, наверху. Произведений искусства среди этих трудов не найдешь, а их якобы открытия на самом деле не столько удивляют читателя, сколько смешат. Люди понятия не имеют о тайнах своего мира, что, впрочем, не мешает им пространно разъяснять их друг другу.

— Интересно, не сказали бы альвы то же самое о нас? — вставил Олловейн.

— Альвы помогали основать эту библиотеку, эльф. Они указали нам путь, по которому мы идем с тех пор. Не думаю, что это как-то можно сравнить с жалкими потугами людей.

— Они помогали? — Ганда была несколько удивлена. — Как интересно? Они вырезали полки в скале?

Хирон остановился столь внезапно, что лутинка едва не налетела на него.

— Довольно уже того, что я вынужден терпеть здесь твое присутствие, рыжая воровка. Если ты думаешь, что можешь насмехаться над досточтимыми альвами, то я позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули из библиотеки скорее, чем ты можешь себе представить.

— Спокойно, спокойно, мастер Хирон, — поспешил вмешаться Олловейн. — Простите необдуманные слова моей спутницы. Разве великодушие — не благороднейшая добродетель мудрецов? Будьте снисходительны к Ганде. И простите и меня, ведь я разделяю любопытство молодой лутинки. Что сделали альвы? От них остались записи?

Кентавр издал глубокий вздох, но гримаса досады не сходила с его лица. Он нервно взмахнул хвостом и обернулся.

— Альвы старались устроить приют знания здесь, в руинах Расколотого мира. Они выбрали это место для библиотеки, поскольку оно находится далеко от всех полей битв Альвенмарка, и вплели его в сеть золотых троп. Записей альвы нам не оставили. Но есть записи о первых созданных ими детях. О тех, которым были еще близки помыслы альвов. Однако эти тексты полны бездонных загадок, которые читателю практически невозможно раскрыть. Да, даже те книги, в которых хранятся мысли альвов, открываются не каждому. — Он бросил через плечо злобный взгляд на лутинку. — Говорят даже, что эти книги наказывают тех, кто прикасается к ним, не служа при этом высшему благу.

«Сказки», — подумала Ганда. Распространять такие истории гораздо дешевле, чем обеспечить должную охрану сокровищам. Когда-то она стащила колье из лунного камня, о котором болтали, будто каждый вор, который прикоснется к нему, умрет в течение трех дней. И пусть после кражи на нее напал дикий понос, это было скорее следствием слишком обильного пиршества, которым она отметила свой успех, чем смертельным проклятием.

— Ну, вот мы и пришли. — Хирон остановился перед неприглядной дверью. — За этими вратами вы найдете труды, в которых говорится о тайнах альвов. И встретитесь с мастером Галавайном, хранителем потаенного знания. — Кентавр бросил на Ганду многозначительный взгляд. — Если бы вы были столь любезны и подождали, пока я удалюсь, я был бы вам очень признателен. Для меня зал за этой дверью несколько неприятен.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Олловейн.

— Всего лишь несколько дней тому назад я отводил туда другого гостя. — Старик бросил презрительный взгляд в сторону Ганды. — Какого-то кобольда, мелкое существо, который должен был что-то поведать Галавайну. А теперь извините. Я удаляюсь.

— Мы благодарны тебе за то, что ты проводил нас сюда, Хирон из Аркадии. И твое желание для нас закон.

Хирон поклонился настолько хорошо, насколько это вообще возможно для кентавра, а потом постарался удалиться как можно скорее.

Ганда осторожно коснулась грубой древесины, из которой была сделана дверь. Почувствовала ауру сильной магии, но заклинание, похоже, было направлено не против входящих.

Олловейн взялся за тяжелую дверную ручку.

— Есть там что-нибудь, чего нам нужно опасаться?

— Непосредственной опасности не вижу, — ушла от прямого ответа лутинка. — Место по ту сторону двери пронизано магией. Но она, похоже, безопасна.

— Тогда войдем!

Мастер меча открыл дверь. Болезненно-яркий свет ударил им в глаза. Ганда подняла руку, чтобы защититься, и попятилась. Даже Олловейн негромко застонал.

Кобольдесса уже была готова к нападению или, по крайней мере, к громогласному сообщению, мол, покой нарушен и все такое. Вместо этого она услышала негромкие звуки флейты. Слезящимися глазами лисьехвостая вгляделась в свет. Ганда едва поверила тому, что увидела. Почти сразу за дверью обзор закрывала песчаная дюна, над которой раскинулось ясное, безоблачное небо. На какой-то миг лутинка подумала, что открылись врата на тропе альвов, иногда от одного места до другого был всего шаг. Темноту Ничто даже заметить было невозможно. Но это было иным. Здесь не было силовых линий.

Олловейн смотрел на рыжехвостую так, словно ожидал объяснения, но Ганда смогла лишь пожать плечами. Глаза уже не так резало от яркого света. Лутинка привыкла к темноте в библиотеке, и нормальный дневной свет ослепил ее.

Кобольдесса неуверенно переступила порог и взобралась на дюну. Мастер меча держался рядом.

Взобравшись на гребень, Ганда увидела пустынный ландшафт. Примерно в двухстах шагах под одинокой акацией стояла черная палатка.

Олловейн запустил ладонь в песок и пропустил его сквозь пальцы.

— Это не иллюзия.

Лутинка оглянулась. Дверь библиотеки, будто черная рана, зияла в небесной панораме за спиной.

— Песок может быть настоящим, но это не пустыня. Чем бы ни был этот Галавайн, он очень могущественный волшебник. Должно быть, он наполнил песком большой зал. Небо и горизонт — иллюзия. — Лисьехвостая заслонила глаза от яркого света. — Но где он хранит книги, которые охраняет?

Перед палаткой возникла одетая в белое фигура. Существо помахало им рукой.

— Он нам скажет. — И Олловейн широкими шагами стал спускаться по лестнице.

Ганда нерешительно последовала за эльфом. По мнению рыжехвостой, нужно было быть редкостным безумцем, чтобы добровольно обречь себя на жизнь в мрачной библиотеке без окон. Но это?.. Может быть, этот зал — проявление тоски его обитателя? Попытка бежать из мрачных, скучных стен? Или хранитель тайн еще более ненормален, чем прочие библиотекари?

Незнакомец положил руку на сердце и вежливо поклонился Олловейну. Мастер меча ответил на приветствие. Они заговорили.

Эльф указал на Ганду. «Наверное, представил меня, — подумала лутинка. — Он вечно с великим тщанием соблюдает все эти условности».

Хранитель тайн двинулся ей навстречу. На нем была длинная белая одежда, похожая на ту, что носят пустынные кочевники. Он оказался эльфом, как и Олловейн. Его длинные серебристые волосы были распущены. Кожа имела светло-золотистый оттенок. «Доброе, открытое лицо», — подумала Ганда. Небесно-синие глаза незнакомца сияли.

— Ты первая лутинка, которую я встречаю. — Эльф рассмеялся. — Извини мое волнение, иногда я слишком прямолинеен. — Он снова положил правую руку на сердце и поклонился еще и кобольдессе. — Добро пожаловать в мой дом и мою темницу, Ганда из народа лутинов. Я рад приветствовать тебя в этом уединенном месте. — Он указал на черную палатку, полог которой был откинут. — Следуй за мной и будь моей гостьей.

— Ты мастер Галавайн? — недоверчиво спросила Ганда. Кроме представителей ее народа, ее никто никогда еще не приветствовал столь дружелюбно.

Эльф рассмеялся. Смех прозвучал свежо и заразительно.

— И я снова вынужден просить у тебя прощения. Мои манеры очень сильно пострадали. Да… ты стоишь перед Галавайном, хранителем тайн.

По спине Ганды пробежал холодок. Она почувствовала силу эльфа. Должно быть, он очень стар. Лутинка поискала в его лице следы столетий, но, похоже, как и в случае с Эмерелль, они просто прошли мимо, не оставив видимых следов. Только глаза позволяли предположить, сколько эльф мог повидать. Он спокойно выдержал ее критический взгляд.

— Не хочешь ли что-нибудь выпить, Ганда? В моем народе хорошим тоном считается пригласить гостя разделить трапезу. Правда, многого предложить не могу, здесь слишком ограниченные возможности.

— Все это создал ты?

Галавайн улыбнулся.

— Зал света прекрасен, не так ли? — Он наклонился к лисьехвостой. — Тебе можно доверить тайну?

«Какие чудесные глаза», — подумала лутинка. И просто кивнула.

— Я с трудом выдерживаю в этой мрачной библиотеке. Иногда я неделями не выхожу из своего зала. Остальные хранители знаний считают меня странным. — Снова послышался его заразительный смех. — В этом мы согласны. Я тоже считаю их странными. Можно было бы сделать библиотеку гораздо красивее, но они и слышать об этом не хотят. А теперь идем, Олловейн ждет нас.

И действительно, мастер меча уже устроился в палатке. Он показался Ганде странно напряженным, когда она уселась рядом с ним на вышитую жемчугом подушку.

Галавайн налил гостям лимонного чая в красивые хрустальные стаканы. Его палатка была устлана тяжелыми коврами. Здесь был небольшой, выложенный камнями очаг, в котором тлели кусочки дров. На столе, настолько низком, что он доставал до колен даже Ганде, лежала закрытая книга. На подставке аккуратно расположились кожаные футляры семи свитков. В остальном же ничто не напоминало о том, что Зал света представляет собой часть большой библиотеки. Угол палатки был отделен прозрачными занавесками. Лутинка разглядела за ними очертания большого, украшенного светлой инкрустацией стола. По обеим коротким сторонам стояли два обитых кожей стула, казавшиеся в палатке лишними.

Хозяин отставил стакан.

— Сейчас я ненадолго удалюсь и соберу кое-что для скромной трапезы. А у вас будет возможность немного поболтать, не опасаясь моих ушей.

С этими словами эльф удалился.

Ганда подождала, пока хозяин скроется за дюной, и, когда он исчез из виду, обратилась к Олловейну:

— Что с тобой такое?

— Он — вольный из Валемаса, — мрачно ответил мастер меча. — Они ненавидят Эмерелль, поскольку она отправила их в изгнание. С ним будут неприятности.

— На мой взгляд, до сих пор он вел себя очень приветливо.

— Того требуют законы гостеприимства. Эльфы Валемаса всегда строго придерживались кодекса чести, но, будь уверена, по мере возможности он постарается сделать пребывание в Зале света максимально неприятным для нас.

Ганде не хотелось верить в это.

— У меня такое впечатление, что он рад гостям.

Олловейн улыбнулся одними губами.

— Подожди, убедишься, что я прав. Поскольку нас послала Эмерелль, он как сможет будет затруднять наши поиски. Давай не будем говорить здесь об этом. Я уверен, что он может подслушивать нас. — Эльф погрузился в мрачное молчание.

Ганда подошла к низкому столику и стала рассматривать лежавший на нем роскошный фолиант. Тяжелые кожаные крышки и корешок были изборождены сотнями мелких трещинок. Два широких обруча обхватывали переплет. Лутинка поискала замок, но не было ничего, что поясняло бы, как эта книга может открыться. В бронзовые обручи были вставлены мелкие каменные осколки. То были не драгоценные камни. Серые, с неровными краями, они напоминали булыжники. Зато оправа камней была обработана очень тщательно. Опытный золотых дел мастер когда-то приложил все свое мастерство, чтобы закрепить камни в металле. Присмотревшись внимательнее, лисьехвостая увидела, что бронзовые обручи украшены тонкими спиральными нитями. Отчасти узор был скрыт патиной.

Ганда не осмелилась коснуться книги. Фолиант окружала аура силы. Ничего подобного лутинке раньше видеть не доводилось.

Рядом с книгой на столе лежала пара потемневших от времени перчаток, ладонная сторона которых совсем недавно была усилена с помощью более светлой кожи. По крайней мере на это указывала иголка из китового уса, которую Ганда обнаружила торчащей в ковре рядом со столом. Лежал там и моток ниток.

С противоположной стороны стола стоял сосуд, укутанный в шелковый платок. Лутинка с любопытством приподняла краешек яркого платка и испуганно отпрянула. На нее зло смотрели два кроваво-красных глаза.

Платок скользнул на пол, обнажив стеклянный цилиндр, наполненный прозрачной жидкостью. В ней плавала белая змея с красными глазами.

Ганда осторожно постучала по стеклу. Змея не отреагировала. Очевидно, она была мертва.

— Костяная гадюка. Старый сувенир из Валемаса, — вдруг раздался за спиной голос Галавайна.

Мелкий песок заглушил звук его шагов. Эльф нес большой серебряный поднос, на котором стояли красные глиняные миски с различными яствами. Под мышкой у него были три хлебные лепешки.

— Она выглядит такой живой, — смущенно произнесла лутинка.

— Не беспокойся. Она провела в этом сосуде несколько веков и так же жива, как камень. Костяные гадюки известны своим ядом. Он парализует жертву. Все мышцы расслабляются, легкие отказываются служить, даже сердце перестает биться. Нельзя и вскрикнуть. Мертвые выглядят так, будто всего лишь уснули. Яд не оставляет следов. Ни покраснения на коже, ничего. Только крохотные укусы ядовитых зубов. И обнаружить их трудно, если не знаешь, что искать.

Ганду передернуло.

— А зачем ставить такое к себе в палатку? Тебе гадюка кажется красивой?

— Тот, кого ты видишь здесь, перед собой, едва не умер от укуса этой змеи. Горько вспоминать, но старый Валемас славится своими интригами. Гадюка напоминает о том, что жизнь и смерть зависят от того, как сядешь на подушки. Благодаря счастливой случайности змея задохнулась. Безумная история, правда? Сувенир напоминает о том, сколь близка к нам смерть каждый миг. Но довольно страшных историй. Подходи, присаживайся. — Он указал подбородком на гору подушек у очага.

Ганда нервно лизнула нос.

Галавайн улыбнулся.

— Не беспокойся. В Зале света нет змей, маленький дружочек, по крайней мере живых. — Эльф из Валемаса прошел к местам для сидения, поставил серебряный поднос перед Олловейном и еще раз поправил миски. — К сожалению, ничего особенного. Всего лишь немного овощей, парочка соусов. Маринованные голубиные грудки и холодная козья печень. — Хозяин палатки отломал кусок лепешки и протянул его Ганде, затем еще один — мастеру меча.

Лутинка принялась за еду с большим аппетитом, Галавайн же, напротив, почти не притрагивался к блюдам. Олловейн тоже старался не есть, и это было заметно. Эльфы мерили друг друга взглядами. Наконец хозяин нарушил все более давящее молчание.

— Мастер Генгалос сообщил, что вы интересуетесь тайнами троп альвов. Обширная тема. Об этом существует много сотен свитков.

Мастер меча бросил взгляд на жалкую горку папируса.

— А где ты хранишь доверенные тебе книги?

Галавайн заговорщицки подмигнул.

— У меня своя система оберегания вверенных мне свитков. Но подробнее об этом мы поговорим позже. Сейчас лучше обсудим долг, который ты должен отдать библиотеке. Я уже немного слышал о сражениях за Филанган. Верно ли, что был целый ряд загадочных убийств, случившихся до настоящих сражений? И верно ли, что убийца так и не был схвачен?

— В те недели умерли сотни. Большинство убийц не будут покараны за свои преступления, — раздраженно ответил Олловейн. — Как и я. Среди троллей, как и полагается настоящему мерзкому убийце, я получил целый ряд милых прозвищ вроде Танцующий Клинок или Рвущий Плоть. Говорят, будто за мою голову даже награда назначена.

Галавайн смущенно кивнул. И, словно защищаясь, поднял руки.

— Я не хотел обидеть тебя. С философской точки зрения, ты, бесспорно, прав, но, в принципе, есть ведь разница между солдатами, которые убивают врагов, и убийцей, который убивает без видимой причины. Его не поймали?

— Нет! Мы пытались. Но это была битва, сражение просто за то, чтобы выжить, и оно требовало нашего внимания целиком. Об убийце нам известно лишь, что он — полностью пронизанное магией существо. Очевидно, он мог проходить сквозь стены… И ему нравилось убивать. Похоже, он убивал без разбору.

Мастер меча отставил стакан с чаем и положил руки на бедра. Глаза его были закрыты, как будто он пытался вызвать в памяти отчетливые воспоминания о минувших ужасах.

— Неужели это необходимо? — спросила Ганда. Было невозможно не заметить, насколько сильно волновал Олловейна рассказ о прошедших боях.

Теперь отставил стакан и Галавайн.

— Хотелось бы мне, чтобы для меня выбрали другое задание, но теперь моя обязанность — получить от мастера меча как можно более подробное описание событий. — Ясноглазый эльф задумчиво почесал подбородок. — Возможно, существует способ облегчить для тебя рассказ. Ты наверняка знаешь игру в фальрах. Говорят, что любую битву можно воссоздать на игровом столе. Фальрах сам был полководцем, и он наверняка намеревался с помощью этой игры отточить разум будущих военачальников. Итак, если мы абстрактно воссоздадим битву на столе для игры в фальрах, вероятно, тебе будет не столь болезненно рассказывать о ней.

Ганда сочла это чистейшей глупостью, но Олловейн, похоже, всерьез размышлял над предложением. Эльфы! Какой кобольд когда-либо сумеет их понять? Лутинка положила себе овощей. Блюда, принесенные хозяином, были по-настоящему вкусны!

Прежде чем продолжить рассуждения, Галавайн одарил лисьеголовую благосклонной улыбкой.

— На сегодня будет достаточно, если ты перечислишь отряды, которые сражались с обеих сторон, и кратко опишешь некоторые выдающиеся события осады. А ночью я подготовлю стол.

— Давай попробуем, — с неохотой произнес Олловейн.

Ганда откашлялась.

— После того как мой спутник согласился подчиниться законам библиотеки, остается выяснить еще один насущный вопрос. — Лутинка сделала широкий жест лапкой, обводя зал. — Ты создал восхитительное место среди мрачных залов с книгами, Галавайн. Настоящий оазис. Но где же книги, которые ты сберегаешь? Я прибыла сюда для того, чтобы изучить тайны троп альвов. — Она указала на несколько свитков. — Это все, что ты охраняешь?

— Конечно нет. — Хозяин широко улыбнулся. — Я ведь уже говорил, у меня особая система хранения трудов, которые находятся под моей опекой. Она была создана для того, чтобы оградить их от легкомысленного обращения. Если кто-то из любопытства проникнет в Зал света, ничего страшного не произойдет.

Галавайн поднялся. Лутинка бросила полный сожаления взгляд на аппетитные блюда, принесенные хранителем знаний. Печени она вообще не попробовала… Ей совсем не понравилось, что эльф вдруг так заспешил!

— Следуйте за мной. — Он меланхолично улыбнулся. — Давайте отправимся на поиски давно засыпанного знания. Вы хотите начать со свитков о возникновении троп альвов или вас интересует что-то другое?

Лутинка задумчиво почесала рыжую шейку. Можно ли позволить Галавайну направлять ее поиски, указывать путь? Может быть, для начала лучше согласиться на его предложение…

— Это кажется мне разумным.

— Хорошо. Тогда следуйте за мной, я покажу вам тайну читального зала.

Эльф вышел из палатки, задумчиво огляделся по сторонам, а затем повел гостей за две невысокие дюны. Снова огляделся. Ганда не могла заметить каких-то особенных знаков, по которым мог ориентироваться Галавайн. Для нее все дюны выглядели одинаково.

Эльф отступил немного назад, а затем направился влево, отсчитывая шаги. На двадцать третьем он опустился на колени. И принялся копать песок обеими руками.

Лутинка недоуменно пялилась на остроухого и не верила своим глазам. Это ведь не может быть правдой!

— Неужели книги закопаны в песок?

Галавайн остановился и с упреком поглядел на нее.

— Конечно же нет. Сухость разрушила бы их. Если хранить свитки в слишком сухих помещениях, это столь же пагубно скажется на них, как и влажность. Страницы станут ломкими и со временем рассыпятся. А! Вот и он! — Казалось, эльф нашел какой-то красно-коричневый камень. — Идите сюда, помогите мне!

Ганда и Олловейн переглянулись. Мастер меча едва заметно кивнул. А потом они тоже опустились на колени в песок и стали помогать хозяину зала копать.

Немногим позже они вырыли из песка пузатую красно-коричневую урну, крышка которой была запечатана воском. Пальцы Галавайна коснулись двух строк из странных знаков, нацарапанных вокруг горлышка глиняного сосуда.

— О тропах света и их создании, — пробормотал он себе под нос. — То, что я искал. В этой урне ты найдешь семнадцать свитков, относящихся к теме создания сети троп альвов.

Лутинка оглядела песчаный ландшафт. Безумие!

— И много таких тайников?

— Я охраняю семнадцать тысяч триста восемь свитков с текстами об альвах и пяти мирах, которые, согласно решению хранителей знания, не должны находиться в свободном доступе. — Галавайн обвел горизонт. — Эти свитки погребены в двух тысячах семидесяти пяти урнах. Сюда следует еще добавить тридцать одну книгу, которые закопаны в плоских ящиках из обожженной глины. Кто бы ни пожелал искать здесь знания, он должен полагаться на мою добровольную поддержку или же располагать огромным количеством времени. — Он поднял урну. — Давайте отнесем это сокровище в палатку и начнем работать.

Золотая сеть

…Говорить о сети, имея в виду тропы альвов, — довольно неудачная поэтическая метафора. Тот, кто использует этот образ, выставляет напоказ собственное невежество. Если же в своем простодушии все же пользоваться этим грубым упрощением, то следует говорить о трех сетях. Альвенмарк и мир людей окружены мелкой сетью троп альвов. Сеть же Расколотого мира разорвана. Хоть и возможно попасть на обломки, плавающие посреди Ничто, из Альвенмарка, да и из мира людей, мне неизвестны тропы, которые соединяли бы обломки этого мира между собой.

Тому, кто когда-либо ступал на тропы альвов, ведомы ужасы, таящиеся во тьме. Сами тропы защищены, но горе тому, кто покинет их. Кроме ингиз существует и вторая, невидимая опасность. Она кроется в структуре магических троп, которые не только могут перенести тех, кто ступает на них, за несколько шагов к отдаленным целям. Тот неосторожный, кто хочет сократить время путешествия, может обнаружить, что его унесло время, и, когда он достигнет своей цели, окажется, что на путях альвов прошли часы, в его мире годы, быть может, даже столетия. Защититься от этого может только тот, кто плетет заклинание с особой тщательностью и всегда выбирает крупные звезды альвов, чтобы начать и закончить свое путешествие. (…)

Но как же она выглядит, система путей альвов? В другом месте уже говорилось об изображении сетей. Если представить себе все тропы альвов, которые окружают мир, как большую сеть, то окажется, что в этой сети много свисающих концов. Это те тропы, которые соединяют между собой Альвенмарк, человеческий мир и Расколотый мир. Но прочно связаны между собой только те отрезки, которые расположены между крупными звездами альвов. Переход из одного мира в другой через низшую звезду альвов таит большой риск, поскольку невозможно сказать, куда приведет это путешествие. Нужно представить себе, что на концах сети свисают свободные концы, раскачивающиеся на слабом ветру. Никто не может предсказать, в каком месте коснутся эти концы сети, расположенной глубже, и, хуже того, эти тропы столь же непостоянны, как дыхание ветра. Иногда они ведут сюда, иногда туда. Никто, пожалуй даже сами альвы, не мог бы сказать, где закончится путешествие из одного мира в другой, начатое не на крупной звезде альвов. Возможно, неосторожный путник даже рухнет в Ничто, если выберет неверную тропу альвов.

Цитируется по «Пути альвов»,

написано Мелиандером, князем Аркадии

Игра в фальран

Олловейн задумчиво рассматривал стол Галавайна. Хранителю знания действительно удалось представить исходную ситуацию битвы за Филанган. С обеих сторон трое великих, королева, волшебница и полководец, решавшие вопрос победы или поражения, еще были в игре. Тот, кто терял всех троих и не мог заменить их, оказывался побежден. Стол для игры в фальрах был квадратным. Квадратные поля на столе Галавайна были сделаны из инкрустированного мрамора и оникса. Перемежалось черное с белым: двадцать камней в каждом поперечном ряду, шестнадцать поперечных рядов, или полей сражений, как называли их в этой игре, с каждой стороны. Шестьсот сорок полей, на которых в настоящее время стояли триста фигур. Были простые воины, всадники и колесницы, герои, катапульты и много особых фигур. У каждой фигуры было свое числовое значение, с которым она атаковала или защищалась. К этому значению прибавлялись результаты броска игральных костей, в том случае если она атаковала одну из фигур на полях перед собой. Если результат был выше стоимости защитника, который тоже бросал кости и прибавлял результат к своему значению защитника, то защитника убирали с поля.

Галавайн поставил свою великую тройку в третьей боевой линии. Фигуры представляли короля Бранбарта, шаманку Скангу и полководца Оргрима. У Олловейна же впереди в игре был только полководец — фигура, которая воплощала его. Эмерелль, королева, ожидала в последней линии, равно как и Линдвин, волшебница. Обе не принимали активного участия в сражении за крепость.

Большая часть фигур стояла плотными рядами в центре игрового стола. У Олловейна фигур было намного меньше, чем у его противника, зато числовые значения у них были гораздо выше. С левой стороны игрового стола для каждого из поперечных рядов существовал ящик. Вместе их было тридцать два. Каждый игрок клал в шестнадцать ящичков, относившихся к его половине игры, одну фигуру, обозначавшую особое свойство каждого поля сражения. Решение о свойстве должно было быть принято перед началом партии и не могло быть изменено. Из-за того что фигуры были спрятаны в ящичках, противник не знал, какие сражения ему предстоят.

Олловейн вынул из ящичка фигурку Крепость и поставил ее на обособленное поле рядом со своим первым полем сражения.

Хранитель знаний удовлетворенно кивнул.

— Да, так и должно быть.

Он начал атаковать, но из-за высокого бонуса защитников его первый ход превратился в катастрофу. За двадцать атак он сумел удалить лишь две фигурки противника. Одна из них пошла в счет фигуры, которую они создали для загадочного убийцы. Галавайн выбрал белый цвет, и новая фигура представляла собой большую белую собаку. Это была могущественная фигура, которая могла игнорировать противника, стоявшего перед выбранным им полем. Собака победила фигуру, воплощавшую арбалетчика-кобольда.

В качестве особого события Галавайн выбросил результат Тропа альвов. Это позволило ему взять шесть фигур со своей стороны и поставить их на следующем ходу за линиями Олловейна.

Мастер меча задумчиво почесал подбородок и пристально посмотрел на игровой стол. Несмотря на то что удача в игре в кости представляла собой важный игровой фактор, до сих пор все происходило в точности так же, как во время осады, которая состоялась всего три месяца тому назад.

Олловейн взял три кости, чтобы определить особое событие для открывающего хода. Двенадцать! Его катапульты и лучники выстрелили горящими снарядами, которые нанесли противнику дополнительный урон. По спине мастера меча пробежал холодок. Это тоже отражало ход битвы. В конце первого хода противник потерял тринадцать фигур. Ряд, атаковавший его крепость, был почти полностью уничтожен.

Галавайн помассировал виски.

— Значит, лично герцог Оргрим командовал воинами, которые вторглись в твою крепость через находившуюся внутри нее звезду альвов. — Хранитель знания взял фигуру своего полководца со стола и задумчиво повертел ее в руках. — Это было очень легкомысленно. Будучи игроком, я не стал бы делать такой ход. Конечно, полководец — очень сильная фигура. Однако если он будет потерян, это тяжкое поражение. Но ведь мы хотели восстановить истинные события.

Он взял три кубика и выбросил десять.

— Удача в бою! — ликуя, воскликнул хранитель знания. — Значит, на этом ходу я имею право повторить любой бросок, который мне не подходит.

Олловейн нервно постучал пальцами по игровому столу. Галавайн поставил полководца и пять фигурок-воинов на второе поле сражения за главной линией защитников. Последовала резня. Из-за того что атакующие оказались у него за спиной, Олловейн лишился защитного бонуса крепости. Он потерял шестнадцать фигур.

Во время своего хода мастер меча снял все выжившие фигуры из первого ряда. Вынул фигуру для второго поля боя из ящика. Узкое место! Противник мог атаковать его только пятью фигурами, в то время как он мог защищаться таким же количеством фигур. Пока у него сохранялось на этом поле битвы пять фигур, противник не мог проникнуть глубже на половину Олловейна.

Хранитель знания записал события игры в блокнот. А потом начал задавать вопросы. Его жажда подробностей была безгранична. Кроме того, его интересовали питание и мораль защитников, он выяснял имена павших, то и дело переспрашивал насчет загадочного убийцы. Наконец он выманил из Олловейна историю о призрачном волке Фирнстайна, чудовище, неделями, пока его не убил священник, сеявшем ужас в деревушке на севере Фьордландии.

Когда мастер меча закончил рассказ, Галавайн отложил блокнот.

— Тебе не кажется, что эти убийства, совершенные призрачным волком, напоминают смерти в Филангане?

Олловейн отвел взгляд от доски. Было ошибкой думать, что игра облегчит ему рассказ. Напротив! Это было то же самое, что переживать все снова. Эльф купался в поту.

— Олловейн?

Этот голос…

— Олловейн!

Мастер меча неохотно поднял голову. Ганда покинула свое место за столом с книгами по ту сторону газовой занавески. Ее крохотные пальцы мягко касались его правой руки, которой он вцепился в край стола. Из-под ногтей выступила кровь. Рука онемела от боли.

— Ты должен остановить игру!

— Ты в этом ничего не понимаешь, — резко ответил Олловейн.

— Действительно, — произнесла лутинка. — Может быть, как раз поэтому я могу судить лучше тебя, что тебе эта игра вредит. Ты выглядишь жалко! Я этого не понимаю. Это ведь просто игра… Можно подумать, что тебя отравили. Побледнел, дрожишь словно в лихорадке. И сейчас ты пойдешь со мной! Сегодня мы провели в Зале света достаточно времени!

Мастер меча выдохнул. Отпустил стол, посмотрел на свои кровоточащие ногти. Ганда не поймет его. Эта игра… Она какая-то жуткая. Может быть, стол и фигуры заколдованы? Или кости? Когда вчера Галавайн предложил это, Олловейн подумал, что они просто подвигают фигурки по столу и побеседуют о сражении. Он не ожидал, что они будут играть по-настоящему. В этом не было смысла! Капризная удача в костях давно должна была увести их на путь, не имевший ничего общего с событиями, которые произошли в действительности. Но этого не случилось! Ход за ходом они повторяли кровавую битву. Поначалу Танцующий Клинок не осознавал этого и считал случайностью. Но теории давно уже нельзя было придерживаться. Все более жутким казалось то, что игра проходила параллельно реальности. В какой-то момент в голову мастера меча закралась абсурдная мысль. Если игра повторяет действительность, то не изменится ли она, если ему удастся направить ее в русло, отличное от реальных событий? Не упадет ли он замертво рядом с игровым столом, если потеряет своего полководца? И будет ли жива Линдвин, если он помешает ее фигурке проиграть? С тех пор как возлюбленная погибла, его жизнь превратилась в пепел. Так что ему терять? В худшем случае — надежду, которая настолько безрассудна, что он совершенно точно не станет рассказывать о ней Ганде. Но если он не ошибается…

— Олловейн! Идем! — настаивала лутинка. — Вы играли более десяти часов. Довольно! У меня уже буквы перед глазами пляшут.

— Да, да.

Мастер меча продолжал смотреть на стол. Он почти довел фигурку волшебницы до рядов защитников. Если она будет достаточно близко, он уйдет из первого ряда. Он ведь знает, что произойдет с Филанганом. Никакое войско, каких угодно размеров, не сможет уберечь горную крепость от судьбы. Но, может быть, он сумеет спасти Линдвин. И если это удастся… Олловейн закрыл глаза и задумчиво покачал головой. Детская мечта! Прекрасная мечта… Чтобы спасти Линдвин, он сделает все! Он даже решился предать воинов, которые готовы отдать за него свои жизни.

Глубоко вздохнув, эльф поднялся. Это ведь не он на самом деле! Никогда прежде он сознательно не поступал бесчестно. Он — мастер меча королевы. Пример для подражания! И тем не менее… Танцующий Клинок оглянулся на стол. Если он уберет полководца из узкого места, то лишит тамошних защитников сильнейшей фигуры. Благородный незнакомец, граф, обладающий тайным знанием, и витязь с дурной славой были могущественными воинами игры в фальрах, но полководцем был он, он за последние ходы превратил коридор в непреодолимый бастион. В реальной битве он был последним, кто продолжал сражался за Филанган. Когда битва была проиграна, он вдохновил товарищей бежать, но сам вернулся, чтобы спасти Линдвин.

Во рту появился горький привкус. Олловейн откашлялся.

— Да, пойдем. — Ганда с тревогой смотрела на эльфа.

Тот попытался улыбнуться.

— Я знаю, что все это лишь игра. Похоже, я не умею проигрывать.

— Но ведь еще ничего не решено, — подбодрил Галавайн, его синие глаза улыбались.

«Неужели он о чем-то догадывается?» — вдруг спросил себя мастер меча.

— Мы ведь оба знаем, чем закончится это сражение. Все уже решено.

— Я думаю, ты слишком серьезно относишься к игре, Олловейн. Я уже сожалею, что вообще предложил это. Мне кажется, что ты страдаешь из-за игры в фальрах. Твоя спутница совершенно права. Будет лучше закончить партию сейчас. Я уберу стол, как только вы уйдете.

— Нет! Мы просто сделаем перерыв…

Так не пойдет! Он не позволит просто отослать себя прочь. Все, что осталось у него от Линдвин, — это мечты. И он не позволит так просто отнять у себя самую прекрасную из них! Олловейн схватил Галавайна за одежду.

— Завтра мы продолжим игру! Слышишь? Мы закончим ее!

От мастера меча не укрылись взгляды, которыми обменялись лутинка и хранитель знания. Похоже, они думают, что он не в себе. А ведь он точно знает, что делает!

— Как пожелаешь. — Галавайн успокаивающе поднял руки. — Мы закончим игру. — Он снова переглянулся с Гандой. — А тебе я подыщу свитки, о которых ты спрашивала. Но предупреждаю еще раз: ты ступаешь на опасную тропу. Ингиз будут приходить к тебе в снах, если ты узнаешь о них слишком много.

Лисьехвостая самоуверенно улыбнулась.

— Я даже в детстве не боялась кошмаров.

— Я говорю не о кошмарах, — с нажимом ответил эльф. — Твое знание привлечет их. Это будет так, словно ты откроешь дверь в саму себя. Не делай этого! Прошу тебя.

Темное знание

Внезапно Ганда оторвалась от изучения текстов. Песнь мечей смолкла. Галавайн и Олловейн с шутками вернулись в палатку. Лицо мастера меча было мокрым от пота. Длинные светлые волосы он повязал кожаным ремешком. Эльф совсем запыхался.

Галавайн попросил Олловейна дать ему урок по сражению на мечах, и тот с радостью согласился. Ганда и хранитель знания втайне договорились о том, чтобы держать мастера меча подальше от стола для игры в фальрах.

— А ты не хочешь заняться изучением других текстов? — с трудом переводя дух, поинтересовался Галавайн. — То, что ты читаешь, может выбить из колеи.

Хранитель знания был прав. В первом же свитке, который читала Ганда, дитя альвов, не пожелавшее указать ни своего имени, ни народа, описывало, как ингиз пытались выпить из него жизненный свет. О том, как случилось, что он повстречался с существом тени, автор текста умалчивал. На основании почерка Ганда предположила, что писатель — мужского пола. Но точных доказательств у нее не было. Лутинка предполагала, что создатель рукописи пытался магическим образом установить связь с ингиз. Существовали указания на то, что самые старшие из наделенных душой деревьев знали, как обойти изгоняющее заклятие альвов и вызвать существо тени.

Лисьехвостая не могла представить себе, как можно добровольно заключить пакт с ингиз. Вспомнила ночь с Лунным Цветком и мертворожденным ребенком. Ингиз — это стекшаяся в тень ненависть. Им не место в Альвенмарке! Ганда была готова отдать все ради того, чтобы изгнать их оттуда.

Анонимный автор писал и о девантарах. Представители этого демонического народа, побежденного альвами, могли красть тело своих жертв и принимать их образ. И если девантары убивали, то могли украсть даже воспоминания убитого. Ингиз были иными. Очевидно, им нужна помощь для того, чтобы покинуть Ничто, и нужно тело, с которым они могли бы слиться. Создания, возникавшие таким образом, представляли собой призрачную карикатуру на настоящую жизнь. И они постоянно охотились. Но питались они не плотью и кровью. Они лакомились искрами жизней своих жертв. Той бессмертной частичкой, которую альвы вдохнули в своих детей, даже в тех, кто не мог родиться снова. Чтобы сформировать собственное плотное тело, ингиз нужно было сначала впитать в себя достаточное количество этой эссенции жизни.

— Как насчет того, чтобы поесть? — Галавайн опустился рядом с Гандой за низкий стол для занятий.

Но Олловейн уже снова стоял рядом со столом для игры в фальрах. Скрестив руки на груди, он тер одной рукой подбородок и задумчиво рассматривал поле боя.

— Ну вот, он опять, — прошептал хранитель знания. — Хоть наш друг и согласился дать урок фехтования, у меня с самого начала создалось впечатление, что он не может дождаться его окончания. — Галавайн показал лутинке свою правую руку. Через всю ладонь проходила широкая сине-красная полоса. — Это не было случайностью! Для этого Олловейн слишком хорош. Я не считаю себя полным дилетантом в бою на мечах. Мой народ славится мастерством в танце клинков. За последние века я немного заржавел, но в юности был очень хорошим фехтовальщиком. Однако по сравнению с Олловейном я никто. У меня такое чувство, будто он знал о каждом моем ударе еще до того, как я вообще собирался занести руку. Поначалу он только блокировал, но потом его потянуло к столу для игры в фальрах. И он буквально избил меня широкой стороной своего меча, чтобы поскорее закончить урок.

Ганда не сочувствовала хранителю. Она считала слишком неприличным для эльфа без возраста говорить о своей давно минувшей юности. Все века, которые прожил Галавайн, не оставили ни малейшей морщинки на его лице. Тоска о былых временах казалась лутинке пустой болтовней.

— А есть ли возможность закончить игру до срока, как урок фехтования? У меня впечатление, что мы не отгоним Олловейна от стола до тех пор, пока исход партии не будет ясен. Вряд ли ты сможешь выманить его с помощью возможности немного перекусить.

Эльф задумчиво кивнул.

— Будет очень сложно закончить игру раньше времени. Если только… — Он задумчиво поглядел на лисьехвостую. — Ты не играешь, не так ли?

— По крайней мере в фальрах. Я не эльфийка, и нет у меня времени тратить на это дни. Срок моей жизни для этого слишком краток.

Галавайн улыбнулся.

— А смогу ли я однажды узнать, какого рода играми ты занимаешься?

— Если тебе удастся однажды застать меня в подходящем настроении, — многозначительно ответила кобольдесса.

Эльф рассмеялся.

— А ты женщина в моем вкусе, Ганда. Хоть это и невежливо, я надеюсь, что тебе потребуется еще много дней для того, чтобы найти то, что ты ищешь. Такого гостя, как ты, у меня еще никогда не было. За словом в карман не лезешь, мужественная и всегда готова поспорить. Рад, что ты здесь, со мной.

«Это как раз слишком вежливо, чтобы быть правдой», — подумала Ганда и улыбнулась. Он эльф, а она лутинка. Не бывало между их народами такой сердечности. Сколь убедительным бы он ни казался, это не могло быть его искреннее мнение! Он чего-то хотел от нее, хоть пока она и не могла понять, чего именно.

Галавайн поднялся.

— Думаю, я воспользуюсь твоим советом и попытаюсь поскорее закончить игру. — Улыбка исчезла с его лица. — Как Олловейн сделал меня небоеспособным одним ударом, так и я буду целить в его самое слабое место.

— Что ты имеешь в виду? — Что-то в словах хранителя обеспокоило лутинку. Неужели он действительно ищет мести? Может быть, он хочет, чтобы королевский мастер меча поплатился за то, что Эмерелль изгнала его народ?

Эльф не ответил. Он отодвинул тонкий газовый полог и направился к игровому столу. Коротко обсудил с Олловейном пару вопросов по правилам, а затем они оба заняли места у стола.

Ганда некоторое время наблюдала за ними. Мастер меча снова казался напряженным до предела. И было совершенно очевидно, что у Галавайна были совершенно иные представления о быстром окончании игры, чем у нее. Лутинка со вздохом вернулась к свиткам.

Следующий текст, который стала изучать кобольдесса, разочаровал. Анонимный автор скрывал свое неведение за высокопарными и пустыми фразами. В одном абзаце он обнаруживал даже поэтическое вдохновение и писал о ключе искреннего сердца, который способен открыть тайное знание. Последнее должно беречь, дабы не попало оно в дурные руки. И так далее. Затем следовало зашифрованное послание. Без всякого смысла!

Лутинка нетерпеливо отодвинула свиток в сторону. Она смотрела на кожаный футляр, из которого вынула текст, но на полоске бумаги, прикрепленной к замку, не был указан создатель. А Ганда хотела в будущем воздержаться от чтения текстов этого автора. Что ж, если имя не удалось найти, его выдадут неровный почерк и корявый стиль. Рыжая кобольдесса убрала свиток в кожаный футляр и огляделась в поисках урны, в которой была закопана эта чушь. Но лисьехвостая не сумела отыскать никакой посудины, кроме сосуда с ужасной змеей. Урна с текстами, которой Ганда занималась вчера, исчезла. Вероятно, снова засыпана песками пустыни.

Взгляд лутинки остановился на низкой подставке для свитков из черного дерева. И она была пуста. Сколько папирусов лежало там, когда она позавчера впервые вошла в палатку? Восемь? Ганда уже не помнила. Перед ней на столе было семь свитков. Может быть, это те самые тексты, которые Галавайн хранил в палатке? Вероятно, поэтому и нет урны? А это должно означать, что он тоже интересуется ингиз! Какое странное совпадение.

Лутинка недовольно поглядела на фальшивое небо. Если бы она не знала о магическом мираже, ей никогда бы не пришло в голову, что за этой безграничной синью скрывается каменный свод. Галавайн должен быть поистине могущественным, если плетет такие заклинания. Да и то, что он сделал с песком, тоже было необычно. Вчера Ганда заметила, что ее следы на песке медленно исчезали, хотя не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Галавайн объяснил, что верхние слои песка медленно движутся, поэтому следы, оставляемые на песке, вскоре стираются. Он утверждал, что придумал это заклинание, потому что ему мешала путаница следов на песке. Он ненормальный, этот эльф. Совершенно ненормальный! Наверное, именно таким и становится существо, проводящее столетия наедине с книгами.

Интересно, он был искренен, когда говорил комплимент? Ганда поглядела на эльфов, молча размышлявших над столом для игры в фальрах. Только изредка стук игральных костей нарушал напряженную тишину. Дуэль продолжалась, несмотря на то что мечи покоились в ножнах.

Галавайн был красивым мужчиной. Конечно, слишком высоким. Но красивым… Он выделялся даже среди эльфов, у которых никогда не рождалось уродливых детей. И в то же время он казался неприступным. На миг лутинка позволила себе погрузиться в романтические мысли, но тут же призвала себя к порядку. Рад, что ты здесь, со мной. Это были просто легкомысленно оброненные слова! Они ничего не значат!

Ганда открыла следующий футляр. На полоске папируса, прикрепленной к крышке, было написано: РАНЕНЫЕ ДУШИ, ВЫДЕРЖКИ ИЗ ГЛАВЫ VII ТРУДА «ПУТИ АЛЬВОВ», НАПИСАНО МЕЛИАНДЕРОМ, КНЯЗЕМ АРКАДИИ.

Текст был столь же мрачен, как и название. Мелиандер утверждал, что души альвов были так изранены в сражениях с ингиз и девантарами, что те были вынуждены оставить созданный ими мир своим детям, чтобы навеки удалиться в место, где ничто не напоминало им о мраке, который они хоть и изгнали, но не смогли подчинить.

Опять эти напыщенные формулировки! Что Мелиандер подразумевал под мраком? Состояние душ альвов или все же ингиз? Лутинка второй раз пробежала глазами текст. Может быть, она что-то пропустила? Неужели альвы, победив, в то же время оказались проигравшими? И потеряли то, за что велись сражения?

Ганда облизала мордочку. Нет, такого не было. Это ее толкование. Из текста не следовало, что альвы и ингиз сражались за Альвенмарк. И если даже альвы не могли изгнать ингиз, то как Эмерелль осмеливалась надеяться, что ей это удастся?

Перед отъездом лисьехвостая посоветовала цветочным феям покинуть Сердце Страны. Оставалось надеяться, что они послушались. Им нравилось быть рядом с королевой. Лутинку удивило, что Эмерелль знала о смерти Лунного Цветка. Ганда готова была поклясться, что могущественная правительница Альвенмарка плевать хотела на такие якобы мелочи. Но если Эмерелль знала, что произошло, то почему ничего не предприняла, чтобы спасти ребенка Лунного Цветка? Ведь при ее волшебной силе это было бы легче легкого! По крайней мере королева могла бы отвлечь фею от мыслей от самоубийстве. Даже если бы просто погрузила малышку в сон при помощи заклинания… Но Эмерелль сидела в своем замке и таращилась в проклятую серебряную чашу. Все это эльфийское отродье оставалось для Ганды загадкой. Вот они строят замок, подобного которому не найти, и даже имени не сумели для него придумать. Безумие. Это столь же безумно, как и то, что два упрямца торчат за столом и еще раз вызывают в памяти ужасы сражения, исход которого давно предрешен. Кому от этого какая польза?

Лутинка потянулась. Довольно неудобно сидеть на подушке в позе портного. Спина онемела, ноги затекли. Лисьехвостая осторожно вытянула ноги, по которым тут же потекла колючая боль. Левая нога наткнулась на что-то под низеньким столиком.

Ганда с любопытством наклонилась. Это была та самая книга с бронзовыми ободами, которая бросилась ей в глаза раньше. Перчатки тоже были здесь. Они, скомканные, валялись на полу. А иголка с ниткой исчезли. Интересно, как Галавайн открывает книгу? На металлических обручах не было застежек, не было шарниров. Они лежали на книге словно оковы. Интересно, зачем эльфу перчатки? За минувшие дни он не надел их ни разу. По крайней мере пока рядом были они с Олловейном.

Лисьеухая надела одну из перчаток. Она показалась Ганде неприятной. Теплой, как будто ее только что кто-то снял. Но этого не могло быть. Как этот кто-то мог забраться под стол незамеченным? Перчатка должна лежать здесь, по крайней мере, столько времени, сколько лутинка размышляет над свитками.

Ганда разгладила скомканную кожу. Зачем нужны перчатки при чтении книги? Да еще такие, на которые наложено заклинание? Что кроется внутри? Может быть, нельзя прикасаться к пергаментным страницам? Однажды ей довелось услышать историю о маленькой книжице, в которой были записаны чувственные сказки — истории, возбуждавшие каждого, кто их читал. И дело было не только в текстах. Страницы книги были пропитаны афродизиаком, волшебной микстурой, пробуждавшей телесное желание. Этот любовный яд попадал в тело через обнаженную кожу. Чем чаще прикасались руки к страницам, к примеру когда кто-то водил пальцем по строкам — или даже просто переворачивал страницы, — тем больше яда попадало в организм, пока существо наконец не падало в обморок от страсти. Лутинка целый месяц пыталась раздобыть эту книгу. Вероятно, она была всего лишь выдумкой сказителей. Может, спросить о ней мастера Генгалоса? Если в библиотеке действительно находились все тексты, которые когда-либо были написаны, то должна была отыскаться и эта книжица. Хотя Ганда не знала ее названия, найти столь примечательное произведение не могло быть слишком трудно. Это было бы приятным разнообразием после мрачных и запутанных текстов о Ничто и ингиз.

Лисьехвостая осторожно постучала пальцем по обрезу пергаментных листов. Что ж, афродизиаком эту книгу точно не травили. Перчатки наверняка нужны Галавайну для того, чтобы защитить себя.

Лутинка задумчиво гладила светлую кожу на внутренней стороне перчатки. Она мягко прилегала к ладони. Лисьеголовая чувствовала слабую магию, живущую внутри перчаток. Что-то беспокоило Ганду. Ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать причину беспокойства. Она крылась в перчатке! Ощущение было такое, словно перчатка касалась ее, а не наоборот. Испытывая смесь любопытства и отвращения, кобольдесса оглядела кожу внимательнее. Внутренняя сторона перчаток была усилена. Второй слой кожи, нашитый Галавайном, подходил к форме перчатки так же точно, как… Ганда недоверчиво склонилась ниже. Увидела нежные водовороты на кончиках пальцев. И отвращение тут же перевесило любопытство! Лутинка выпустила перчатку из рук. Кожа на внутренней стороне была кожей руки. Она все еще была живой! Вот откуда чувство, что перчатка коснулась ее! Ей не показалось! Перчатка действительно сделала это.

Яростный крик заставил Ганду вскочить.

— Ты не сделаешь этого! Она не умрет еще раз, слышишь!

За словами последовал негромкий лязг обнажаемого меча.

Лутинка обернулась. Олловейн угрожал их хозяину мечом!

— Ты не причинишь ей вреда. Никто не сделает этого, пока я жив!

Галавайн медленно поднял руки.

— Это ведь всего лишь фигурка, — успокаивающим тоном произнес он. — Всего лишь кусочек камня, которому придал форму мастер.

Олловейн вытянул правую руку. Клинок находился на расстоянии всего лишь дюйма от шеи хранителя знания. Острие слегка дрожало.

— Не смей называть ее кусочком камня! Она живет, пока не убита волшебница!

— Олловейн. — Ганда негромко, но настойчиво произнесла имя спутника. — Ты можешь спасти свою волшебницу. Унеси ее отсюда.

Мастер меча затравленно оглянулся и посмотрел на лутинку. Лицо его было серым, блестело от пота. Пряди длинных светлых волос падали на лоб. Казалось, у эльфа жар.

— Отступи, — умоляюще сказала лутинка. — Ты должен унести ее и перестать сражаться.

Олловейн снова смотрел на Галавайна. Наконец кивнул.

— Да, я должен увести ее.

Он медленно вышел из палатки спиной вперед. А потом повернулся и побежал.

Галавайн шумно перевел дух.

— Он едва не убил меня.

— Что ты сделал? — резко спросила Ганда.

Она откинула тонкую занавеску и подошла к игровому столу. Пришлось забраться на пустой стул Олловейна, чтобы оглядеть игровое поле. Похоже, мастер меча проиграл сражение.

Хранитель знания поднял со стола фигурку, разбитую на две части. Большую белую собаку.

— Я хотел побить его волшебницу, — пояснил он. — С помощью призрачного пса. И тут его охватило безумие. Я хотел сократить игру, как ты мне советовала, Ганда. Я заметил, что он ведет себя странно, когда речь заходит об этой фигуре. Он поставил своего полководца рядом с волшебницей, чтобы защитить ее. А было бы разумнее оставить его с войсками.

— Волшебницу, то есть Линдвин, убила собака?

Галавайн покачал головой.

— Не думаю…

— Что это значит?

— Он не захотел говорить об этом, когда я расспрашивал его позавчера. Пробормотал что-то о потерянном лице… Похоже, волшебница погибла уже после окончания боев.

Ганда поглядела на широкие следы на песке. Они вели на гребень большой дюны. Если смотреть от палатки, казалось, что дюна достает самого неба, которое, впрочем, представляло собой не что иное, как иллюзию.

— Я пойду за ним, — печально произнесла лутинка.

О видах любви

Уже несколько часов бродила Ганда по лабиринту библиотеки, но нигде не могла отыскать Олловейна. Сначала она отправилась в его комнату. Тщетно. Потом побывала под ярко освещенным крестовым сводом с семью фонтанами, где вода наигрывала негромкую успокаивающую мелодию. Туда эльф удалился предыдущим вечером, чтобы достичь гармонии с самим собой. По крайней мере так он сказал. Но и там его не оказалось. Лутинка бесцельно бродила по читальным залам, длинным коридорам, вдоль стен которых тянулись книжные полки, и маленьким комнаткам, где слегка запыленные кресла приглашали устроиться поудобнее с книгой. Библиотека была настолько пустой, что это давило на маленькую рыжехвостую посетительницу.

Наконец лутинка добралась до двери, через которую в мрачный темный зал почему-то вывалились книги. Старые фолианты с золотым тиснением и переплетами из свиной кожи валялись вперемешку. Некоторые книги были сломаны; пожелтевшие пергаментные страницы застывшим потоком врезались в ущелья книжной горы. Ганда мимоходом прочла некоторые названия на корешках. «О жидком золоте фавнов», «Душа вина», «Сотни заповедей пивоварения», «Красное кальпурнское», «Дегустация вина в Аркадии»…

Какой-то звук заставил кобольдессу вздрогнуть. Высоко над ее головой загорелась лампа. Ганда с трудом разглядела две маленькие фигурки. Незнакомцы возились на галерее высоко над ней со стеной красных корешков.

Лутинка приставила руки ко рту, образовав рупор, запрокинула голову и громко крикнула:

— Вы не видели одетого в белое эльфа?

Неизвестные замерли. Один из них перегнулся через перила. Свет лампы падал на его лицо сбоку. Остроконечные свиные ушки, маленькие глазки и темная жесткая кожа принадлежали кобольду. Он что-то неясно пробормотал.

— Я тебя не слышу!

Кобольд замахал руками и приложил палец к губам.

«Вот дурак», — подумала Ганда. Кому она может помешать своим криком? Сердито огляделась в поисках винтовой лестницы, которая вела бы наверх.

— Стой, где стоишь! — громко прошипел кобольд сверху.

Осторожно, прижимаясь спиной к стене, он пробрался вдоль полок, а его спутник наполнил следующую масляную лампу из бочонка за спиной.

Осторожно, мучительно медленно спускался кобольд по узкой винтовой лестнице. И несмотря на то, что он переставлял ноги с максимальной аккуратностью, лестница вздрагивала от каждого движения и тяжелые полки, к которым она крепилась на длинных деревянных штырях, угрожающе скрипели.

Наконец кобольд оставил позади последнюю ступеньку. Наверху, на галерее, загорелись еще лампы, теплый золотистый свет прогнал тени.

— У тебя что, в лисьем черепе мышиный мозг, лутинка? — яростно зашипел кобольд.

Он был почти на голову ниже Ганды. Его латаные, слишком большие брюки были подвязаны веревкой на бедрах. Поверх белой рубашки, покрытой темными пятнами от чернил, он носил безрукавку, на которой потемневшими серебряными нитками были вышиты странные символы. Неухоженные седые волосы кобольд подвязал красным обручем, что придавало его облику залихватский вид. От пальцев на левой руке остались только покрытые шрамами культи.

Ганда решила не обращать внимания на оскорбление.

— Ты случайно не видел эльфа…

— Да, да, да! — проворчал ее собеседник. — Говори как можно тише, лутинка. Проклятье, ты что, не знаешь, где находишься?

— Эй, поосторожнее, не то…

Кобольд зажал ей пасть обеими руками.

— Тихо! Проклятье!

С одной из полок посыпалась пыль. Высоко над их головами что-то угрожающе затрещало.

Кобольд на галерее замер и обеспокоенно поглядел вниз.

— Ты здесь недавно, верно?

Ганда кивнула.

— Это Башня роз. — Он указал вверх искалеченной рукой. — Полки высотой пятьдесят шагов, наполненные знанием со всего мира. Все, что когда-либо было написано о розах. Стихотворения, естественнонаучные статьи, иллюстрированные тома, книги, полные сжатых лепестков. Даже полки здесь из проклеенного розового дерева. — Кобольд отпустил Ганду и прижал палец к губам. — Сдерживай свой голос! — Он подошел к одной из полок. — Иди сюда и посмотри на это!

Ганда молча повиновалась.

Кобольд провел искалеченным пальцем по одной из запыленных полок. Под пылью стали видны дюжины крохотных дырочек в древесине.

— Полки изъедены, и древесина ломкая, как старый коралловый риф. Здесь все может в любой момент рухнуть. Крикнешь или топнешь ногой, и все. Однако если вести себя осторожно, все это может простоять еще век. — Он смиренно пожал плечами. — Может быть, в Альвенмарке вспомнят о нас и вместо новых книг и неловкой лутинки пришлют пару сотен ремесленников.

Ганда удержалась от надменного ответа.

— А зачем же ты залезаешь на полки, если это так опасно?

Кобольд заложил большие пальцы за проймы безрукавки и попытался бросить на лисьехвостую пренебрежительный взгляд, несмотря на то что она была несколько выше него.

— Потому что это библиотека Искендрии. Тот факт, что мы постепенно разваливаемся, — не повод пренебрегать своими обязанностями. Сегодня вечером хранители знания собираются в Хрустальном зале, чтобы устроить праздник в честь мастера Генгалоса. Он выучил на память свою пятисотую книгу. Он — одинокий светоч знания в это мрачное время. Путь, по которому он пойдет в Хрустальный зал, должен стать улицей света. Так положено по праздникам. Поэтому мы освещаем все залы и переходы, по которым он пойдет. Более того, даже соседние комнаты. Должно быть так, как было здесь когда-то. А теперь, если ты услышала достаточно, я с удовольствием займусь работой. — Он пристально поглядел на Ганду темными глазами. И вдруг нагло улыбнулся. — Ты ведь позвала меня не только для того, чтобы задаваться. Если будешь искать меня, то найдешь вечером в комнате за переплетной, неподалеку от Зала снов. — Кобольд ущипнул лисьеголовую за щеку. — В этой библиотеке никогда нельзя кричать. — Он многозначительно поглядел на ближайшую полку. — Но мне нравятся рисковые женщины.

Губы Ганды шевельнулись. Она пробормотала заклинание, благодаря которому стала пахнуть сандаловым деревом. Большинство мужчин-кобольдов, с которыми она встречалась в своей жизни, с ума сходили от этого запаха.

— Вообще-то я хотела узнать, не проходил ли здесь одетый в белое эльф. — Лутинка осмелилась кокетливо хлопнуть ресницами. — Если бы ты помог мне найти его, это было бы очень по-рыцарски с твоей стороны. А я ценю мужчин-рыцарей.

Огромный кадык ее собеседника дернулся вверх, затем вниз.

— Ах да, эльф. Может быть, такой парень с длинными светлыми волосами, который выглядит немного… немного безумно и разговаривает сам с собой?

— Вполне может быть.

— Ты уверена, что знаешь, как найти переплетную у Зала снов? Или спроси Квальбама Третьего. Я довольно известен, поскольку…

Ганда раздраженно подняла одну бровь и в тот же миг осознала, что начала перенимать дурные привычки Олловейна.

— Я совершенно уверена, что кобольд чести не станет торговаться, если заинтересован в благосклонности дамы.

— Ну ладно! Ладно. — Квальбам поднял руки. — Итак, сам я этого парня не видел. Но там, в Жадеитовом зале, Оринокс говорил о… — Он откашлялся, подождал немного, выжидая, чтобы лутинка хоть жестом выдала свое отношение к эльфу.

— Дальше, — торопила Ганда.

— Да, итак, Оринокс сказал… Это его слова, я только повторяю: тут проходил сумасшедший эльф, который разговаривал сам с собой и побежал прямо в башню пивоварения. Это такая шахта с книгами, похожая на это помещение. Точнее сказать, была такой, потому что полки обвалились и погребли под собой Клеоса. Ты его наверняка уже видела. Это тот минотавр, который все время…

Лутинка резким жестом остановила его.

— Там по-прежнему опасно?

— Опасно? Ты, наверное, шутишь. Опасно — не то слово! Да там если блоха пукнет — уже может сойти лавина. Там лежат тысячи книг и сотни сломанных полок. Никто в здравом уме туда не ходит. Когда Клеоса выкапывали, там было еще три книжных удара, поэтому потребовалось столько времени, чтобы вытащить его.

— И вы просто позволили эльфу пойти туда? Он ведь здесь недавно. Он не знает!

Квальбам оттянул указательным пальцем нижнее веко.

— Эй, сестренка! Какой же кобольд встанет у эльфа на пути? Особенно если остроухий бегает с обнаженным мечом.

— Когда это было?

— Не знаю… — протянул кобольд, задумчиво ковыряясь в носу.

— Кажется, я только что забыла, где находится Зал снов.

Квальбам вынул палец из носа и оценивающе взглянул на свою добычу.

— Ты все равно не придешь.

— То есть ты считаешь, что мне лучше спросить Оринокса?

Кобольд вытер палец о штаны.

— Это было некоторое время назад. — Он бросил взгляд на дверь, где громоздились потоки книжной лавины. — Кстати, я слышал, как там пару раз здорово грохотало. Так что ты лучше…

Это Ганде и нужно было знать. Лутинка решительно пошла к двери. Она вытащит Олловейна оттуда, и если ей удастся эта операция, то самоуверенный эльф выслушает все, что она думает о его высокомерном народце! Она устроит ему такую головомойку, что он забудет, с какой стороны хвататься за меч…

— Оставь это, женщина! Не навлекай на себя беду! — Квальбам схватил ее за плечо и потянул назад. — Не ходи. Если хочешь убиться, лучше сразу перережь себе горло.

— Руки прочь, — прошипела Ганда. — Ты меня не остановишь.

Кобольд выдержал ее яростный взгляд.

— Если тебе уж так нужно найти этого эльфа, то, по крайней мере, иди тем же путем, что и он. Я не хочу даже пытаться понять, что происходит в твоей лисьей головке. И больше не буду тебя задерживать. Идем же. — Он развернулся и вышел из высокой книжной шахты.

На Ганду произвело впечатление то, что не последовало больше ни единого колкого замечания. Квальбам удивил ее. Похоже, она ему действительно понравилась. И лисьехвостая пошла за кобольдом.

Осветитель провел ее по окаймленному книгами коридору, изгибавшемуся по дуге. Все книги здесь были переплетены в темно-зеленую кожу, на корешках красовались названия, тисненные роскошными золотыми буквами. В воздухе витал легкий запах дубильной кислоты.

— Новые тексты, — пробормотал Квальбам, не оборачиваясь к спутнице.

Они достигли зала с давяще низким потолком. Жаровни источали слабый голубоватый дым. Обоих окутал освежающий запах еловых иголок, когда дым мягкими волнами потянулся мимо.

Вдоль полок стояли стопки книг, напоминавшие каменную кладку. Тут и там торчали тяжелые деревянные балки. Опилки приглушали шаги Ганды.

Наконец кобольды добрались до двери, за которой таилась непроницаемая темень.

— Тебе туда, — прошептал Квальбам.

— Это…

— Тихо! — Кобольд умоляюще поднял руки. — Тише, пожалуйста. — Он недоверчиво оглядел ближайшие полки. — Говорят, в эти ряды затесались одержимые книги. Они любят приходить туда, где случилось несчастье.

— Одержимые книги? — Такой чуши Ганде прежде слышать не доводилось.

Может быть, Квальбам просто задается. Хотя… Лутинка принюхалась. В своем истинном облике она гораздо лучше воспринимала запахи. Ее черный чувствительный лисий нос сообщал об окружающей обстановке столько же, сколько и глаза. Ганда знала, что находится на верном пути, потому что Олловейн оставил легкий след. Запах его тела хоть и был несколько более выраженным, чем следы других эльфов, но по-прежнему слишком слабым. Мастера меча выдавал запах оружейной смазки, с помощью которой он ухаживал за своим клинком.

Лутинка чувствовала также костный клей, который использовали переплетчики, пергамент и запах чернильного орешка, из которого получали чернила. Свежеобработанное дерево, пыль и пивные дрожжи были другими опознавательными знаками, которые она унюхала. И кисловатый запах страха. Им пахло не только от Квальбама. Этот запах впитался в кожаные переплеты книг. Здесь, в этом зале с низким потолком, многим доводилось испытывать страх.

Ганда поглядела на потолок. За тонкой пеленой дыма можно было не столько разглядеть его, сколько угадать. Клеосу пришлось бы идти пригнувшись — настолько низким был потолок.

— Существуют довольно подлые книги, — прошептал Квальбам. — Книги, в которые вплели магию, которая в какой-то момент обрела самостоятельность. За многие из них отвечаем мы, кобольды. И я сейчас говорю не о таких безобидных книгах, как тома хроник, которые развлекаются тем, что падают на головы, когда ты проходишь мимо полки, или словари, которые опутывают свои статьи искусной паутиной лжи, постоянно подстраивающейся под знания своих читателей, пока те не перестают различать, где правда, а где ложь. Это все детский лепет… Я говорю о книгах, которые своей бронзовой обшивкой пытаются откусить тебе пальцы, когда ты пытаешься взять их в руки, книги, которые выпивают тебя и превращают в разноцветную иллюстрацию, или, хуже того, книги, которые являются вратами в Ничто, через которые ты падаешь в бездонную пропасть, где тебя ждут мрачные пожиратели душ. — Кобольд снова испуганно огляделся. — И, кроме того, существуют одержимые книги, несущие в себе дух спятившего автора. Сочинители, как правило, писали их собственной кровью. В них содержатся истории без конца и без начала. А когда ты листаешь их, они крадут твои воспоминания в надежде, что ты станешь персонажем романа, который придаст смысл бессодержательному рассказу. Иногда они даже подменяют твои воспоминания, что особенно подло. В этом случае ты помнишь тысячи подробностей о жизни, которой у тебя никогда не было. Гробхэм Плог, лутин, долгое время живший в Тальсине, пользуется весьма скандальной известностью из-за того, что создал более двух дюжин таких одержимых книг и раздал их людям, которых терпеть не мог. Большинство проклятых книг теперь надежно заперты здесь, но некоторые просто не могут спокойно лежать на месте. Даже тяжелые железные цепи и свинцовые сундуки не могут удержать их.

Ганда знала Гробхэма по сотням рассказов и тысячам проклятий. Отчасти именно он был виновен в том, что лутины пользовались дурной славой. Он хотел получить сатисфакцию за все беды, которых натерпелся народ лисьехвостых, но в то же время оставил в наследство своим соплеменникам тяжкую ношу. Если другие дети альвов говорили о лутинах, то обязательно вспоминали Гробхэма и ему подобных. Если где-то поблизости находился лутин, ему приписывали все неприятности, от выкидышей у скота, несчастных случаев в доме и во дворе и до плохой погоды.

Квальбам недоверчиво оглядел маленькую черную книжицу, лежавшую на самом верху стопки.

— Никогда не бери в руки здешние книги, если не уверена в том, что внутри. Если сомневаешься, поищи кого-нибудь из хранителей знания и спроси, можешь ли без опасности для себя прочесть эту книгу. Они распознают одержимые книги. Обычно… Они изменяют форму. Книги, конечно же, не хранители знания. И кажутся совершенно безвредными на вид.

Ганда невольно вспомнила о томе, который держал в своей палатке Галавайн. Может быть, это одна из проклятых книг? Может быть, это ловушка? Может быть, эльф надеется на то, что она ее посмотрит? Есть ли в этом смысл? Галавайн ничего ей не сделал… И для Олловейна хотел как лучше. Лутинка уставилась в темноту по ту сторону дверного проема. И вот куда привели его старания. Что это, несчастный случай? Или Галавайн с самого начала хотел помучить Олловейна? Хотел отомстить за то, что Эмерелль изгнала его народ из Альвенмарка? И чью кожу натянул хранитель знания на свои перчатки? С таким существом лучше держать ухо востро.

Квальбам проворно вскарабкался на полку и вернулся с красивой, разрисованной русалками масляной лампой.

— Это тебе понадобится, Ганда, — прошептал он. А затем проворно начертил в воздухе отвращающий злые силы знак. — Желаю счастья, лутинка. — И вдруг дерзко усмехнулся. — Ты помнишь, меня можно найти в комнате за переплетной, что рядом с Залом снов. Я буду ждать.

Ганда подарила ему мягкую улыбку и приняла лампу. Может быть, она действительно навестит кобольда.

— Не беспокойся обо мне. Ты ведь знаешь, альвы любят смелых и сумасшедших.

— Да, причем настолько, что забирают их к себе особенно быстро.

Улыбка лутинки изменилась, стала смущенной. Ганда не привыкла, чтобы о ней беспокоились.

— Я пойду, — сказал Квальбам, ситуация для него, очевидно, постепенно становилась вес более неприятной. И поспешил прочь.

Ганда смотрела кобольду вслед, пока он не исчез в голубых полосах дыма, поднимавшихся из одиноких жаровен. Лутинка откашлялась. Это просто дурацкий дым, уговаривала себя лисьехвостая. А потом подняла лампу и вошла в темный проем.

У самого входа толстая балка подпирала огромный атлас областей Альвенмарка, в которых занимаются разведением винограда. Ганда глядела в туннель из книг. Тут и там высились опорные балки, некоторые боковые стенки были скреплены Досками. Пол был покрыт слоем пыли, растоптанными червями и порванными страницами. В нос лутинке ударило множество удушливых запахов. Был там слабый запах прокисшего пива, уксусный запах неправильно хранящегося вина… Солома, дерево в сочетании с запахом старого пергамента… Сернистый запах, который источали, наверное, дубленые переплеты, и едва уловимый запах парфюмированной оружейной смазки.

Ганда осторожно пробиралась вперед. Она слышала, как кто-то работал где-то в непрочном потолке над ее головой. Поскрипывая, терлись друг о друга переплеты книг. Сверху сыпалась мелкая пыль. Иногда книжный удар создавал глубокие ниши, где застывали, сцепившись страницами большие атласы и тома. Здесь были настолько низкие коридоры, что существу с нормальным ростом приходилось ползти на животе. Вероятно, это были поисковые туннели, которые проделывали в книжных стенах спасатели Клеоса. Ганда была уверена в том, что Олловейн не заползал в один из этих боковых коридоров. Она просто не могла себе представить ползущего эльфа.

Все интенсивнее становился запах старых книг. Маленькое пламя масляной лампы вздрагивало при каждом движении лутинки. Ганда чувствовала себя словно в склепе. Склепе знаний. Как много усилий потребовалось на то, чтобы записать все эти тайны о вине и пиве… Кто когда-либо прочтет это? И кто из авторов мог представить, что однажды его книга станет смертоносной ловушкой?

Потолок над лисьехвостой задрожал. Высоко над головой она услышала глухой грохот в книжных горах. С треском прогнулась опорная балка прямо перед Гандой. По туннелю из переплетов спланировала стайка книжных листков, похожих на летучих мышей с широко расправленными крыльями. Сердце гулко стучало. Кобольдесса прислонилась к стене и стала ждать, когда утихнет грохот. Она ненавидела эту библиотеку и уже начинала ненавидеть Олловейна. Как он мог так безумно, так неосторожно поступить? Забраться в такое место! Все равно что плюнуть смерти в лицо. Пусть подождет с этим делом, пока они не вернутся в Альвенмарк. Там будет достаточно возможностей распроститься с жизнью. И она к этому не будет иметь ни малейшего отношения.

Недавние события подтвердили истинность всех ее представлений об эльфах. Самые лучшие из них — просто невежи. Мысленно витают в высоких сферах, к которым здравомыслящие кобольды могут подняться только в состоянии полного опьянения. А худшие, такие как Галавайн, пропитаны злобой, кроющейся за блестящим фасадом. Негодяй догадывался, что произойдет с Олловейном, за это Ганда готова была прозакладывать свой хвост. Он наслаждался тем, что мучил мастера меча. Единственное, что удивляло лутинку, так это то, как быстро сломался Олловейн. А теперь, когда Галавайн покончил с Танцующим Клинком, настал ее черед. Лисьемордая содрогнулась. Или он уже начал? Неужели он видел ее насквозь? Знал, что она пойдет сюда за Олловейном? И та загадочная книга, и те зловещие перчатки существовали только потому, что эльф давно уже начал вести с ней свою подлую игру? Но чего он хочет? Просто прогнать их, чтобы они оставили его в покое в Зале света? Или ему этого недостаточно?

Ганда несколько раз глубоко вздохнула. Нужно успокоиться! Она знала, что склонна впадать в панику в тесном замкнутом пространстве, подобном этому. Рука, в которой лутинка держала масляную лампу, задрожала. Лисьеголовая заставила себя идти вперед.

Туннель извивался, словно змея, страдающая коликами. Он постоянно менял направление, то поднимался, то опускался. Наконец узкий коридор закончился. В гнезде из скомканных пергаментных страниц виднелась засохшая темная лужа. Кровь. Должно быть, именно здесь нашли Клеоса.

Ганда выругалась. Вероятно, Олловейн забрался в одну из Щелей, которые отходили от главного коридора.

— Чертов безумец… Будешь мне хвост расчесывать! Негодяй!

Над головой послышался глухой рокот, будто гора книг вторила ее проклятиям.

У лутинки было такое чувство, что на грудь ей опустился огромный кулак. С трудом переводя дух, она пыталась набрать ртом воздух. «Нужно побороть свой страх», — думала она, но ноги придерживались иного мнения. Они побежали.

В слепой поспешности Ганда неслась по туннелю. Ударялась головой о книги, выступавшие из бумажных стен, то и дело спотыкалась и наконец растянулась во весь рост. Масляная лампа выскользнула из рук. Бледно-золотистое масло выплеснулось и растеклось. Пламя на фитиле жадно лизнуло его.

Словно мышь, зачарованная взглядом змеи, Ганда наблюдала за тем, как набирало силу бедствие. Лужу охватил огонь. Костяного цвета пергамент захрустел и съежился, пожелтел, потом стал коричневым и наконец черным. Огонь охватил следующий лист. Слабый запах серы ударил в нос Ганде. Так пахло и в Зале света. Галавайн объяснял, что к некоторым чернилам примешивали серу.

Лутинка смутно припомнила, что в одном из разговоров доверительно рассказывала эльфу о том, как она боится узкого пространства и как рада тому, что может работать в Зале света, а не в одном из неуютных библиотечных залов без окон. Галавайн планировал, чтобы она пришла сюда! Не случайно Олловейн бежал именно в эту сторону. Наверняка хранитель знания нашептал эльфу какие-то небылицы о проклятой книжной башне.

Пламя перед лутинкой росло. Потрескивая, пожирало следующие листы.

Ганда в ярости сжала кулаки. Нет, она не умрет вот так! Сгореть на костре из книг о пиве и вине! Лисьехвостая подняла лампу и поставила ее в нишу, тщательно следя за тем, чтобы огонь не подобрался ни к одной из окружавших книг. Затем потянула на себя атлас, выступавший из стены фолиантов, и швырнула тяжелую, переплетенную кожей книгу в пламя. Огонь потух под удушающим весом «Лика Головы Альва, Топологии загадочной горы».

Ганда подождала, досчитала про себя до ста. Потом снова подняла атлас. Кроме венчика из оранжевых угольев, не осталось ничего. Она нерешительно затоптала умирающий огонь. Если останется одна-единственная искра, этого может оказаться достаточно для того, чтобы разжечь новый пожар.

Узкий туннель наполнился едким дымом. Лутинку снова охватил страх. Она представила себе, как могучее пламя пожирает библиотеку только потому, что она проглядела одну-единственную искру. Лисьемордая яростно плясала на пепле пергаментных страниц. Может быть, стоит поднять юбку и пописать на большое пятно от огня? Кобольдесса знала, что даже в этом случае не будет уверена, что затушила все полностью.

Ганда закрыла глаза, она боролась со своими страхами. Когда лутинка смогла более или менее ровно дышать, то открыла сознание и стала искать ауру огня. Она была жива. Отчаянно боролась за существование. Кобольдесса почувствовала, как затухают одинокие угольки, но почувствовала и то, как в других местах тление проникает глубже.

Ганда негромко прошептала слово силы. Осторожно позволила слогам соскользнуть с языка. Давным-давно ее учитель, мастер Громьян, настойчиво предупреждал о том, чтобы не вплетать в заклинания свои чувства. Магия становилась намного сильнее, но делалась дикой и необузданной, такой же как сами чувства. Чаще всего лутинка следовала этому совету. Но сейчас ее страх был слишком велик… страх перед давящей узостью туннеля среди книг и перед тем, что может случиться, если она не потушит огонь полностью.

Тут же стало холоднее. Воздух затрещал. Как и всему живому, огню для дыхания нужен был воздух. Ганда подумала о кулаке, давившем ей на грудь, о чувстве, почти захлестнувшем ее в конце туннеля. Она передала страх дальше, позволила ему вытечь из заклинания. А потом задержала дыхание.

Лутинка почувствовала, как последние искры отчаянно борются за существование. Кожаные переплеты книг вокруг затрещали.

Лисьехвостая была оглушена. Внутренним взором она видела последнюю искру. Она все быстрее и быстрее кружилась вокруг лутинки. А потом ее поглотила темнота. Ганда замерла. Принялась искать. Но больше ничего не было. Она победила огонь. И страх ее ушел тоже.

Лисьемордая глубоко вздохнула. Воздух был ледяным. А еще к испарениям древних книг примешивался легкий запах оружейной смазки.

Ганда открыла глаза. Посмотрела на большое пятно от огня у себя под ногами. Неприятно! Быстро собрала несколько отдельных листков и разбросала их поверх черного позорного пятна. Страх оставил ее. Гора книг над ней тоже была спокойна.

Лутинка позволила запаху оружейной смазки вести себя. Она не потерпит, чтобы паника еще раз ослепила ее. Нашла узкую щель между покосившимися стопками. Для Ганды осталось загадкой, каким образом протиснулся туда эльф. Тщательно следя за тем, чтобы не сдвинуть ни одну из книг, она проскользнула внутрь. Олловейн находился на расстоянии не более двух шагов.

В хаосе обрушившихся книг образовалась небольшая пещера. Словно сталактиты в гроте, свисали с потолка разорванные полоски пергамента. Масляная лампа лутинки залила прибежище Олловейна золотым светом. Его меч стоял, прислоненный к стопке книг. Остроухий что-то сжимал обеими руками, прижимал к груди. Над большим пальцем поднималась голова фигурки черной волшебницы из игры в фальрах.

Мастер меча смотрел в направлении щели, из которой вышла Ганда, но лутинка знала, что он не видит ее. Его глаза были пусты. По щекам бежали слезы. Эльф сидел абсолютно тихо. Ни единого всхлипа не сорвалось с его губ. Ни единый вздох не приподнял грудь. Он плакал молча. Ганде ни разу в жизни не доводилось наблюдать такое.

У лисьеголовой подступил к горлу комок. Даже в горе мастер меча выглядел идеально. Он сидел между книгами в позе портного, с ровной спиной. Волосы немного растрепались, глаза слегка покраснели. Лицо эльфа было бледно, как зимний туман, поднимающийся из черного болота. Оно не имело возраста и было прекрасным. Точно вытесанное из мрамора, такое же неподвижное. Окаменевшее. Не считая слез.

Ганда не знала, что и сказать. Какие слова смогут добраться до разума Олловейна, который спрятался так далеко за каменную маску? Лутинка догадывалась, что он придет в себя, если она коснется черной волшебницы. Но не рискнула. Она боялась того, что он может учинить, чтобы защитить фигурку.

Ганда осторожно протянула руку к мечу Олловейна. Ничего.

Лутинка подняла оружие, не спуская глаз с мастера меча. Никакой реакции. Он позволил разоружить себя, не оказав сопротивления. Белый рыцарь Шалин Фалаха, самый известный воин Альвенмарка перестал сражаться. Ганда отбросила меч в коридор. И несмотря на то, что теперь она чувствовала себя несколько увереннее, лутинка по-прежнему не осмеливалась взять фигурку для игры в фальрах.

— Мы здесь по поручению королевы, Олловейн. Ты помнишь? Ты поклялся в верности Эмерелль. Ты не можешь бросить ее в беде.

Эльф не шевелился. Он был глупым наглым негодяем, но сейчас его вид трогал лутинку до глубины души. Она не думала, что остроухие способны на столь сильные чувства. Они всегда производили впечатление сдержанных существ. Таких влюбленных в свой разум и свои мастерские качества…

— Ты помнишь цветочных фей у большого пруда неподалеку от Эльфийского Света? — Ганда замолчала, вспомнила, что эльфы не дали имени этому роскошному замку. Если она будет использовать название, данное народами кобольдов зачарованному дворцу Эмерелль, Олловейн не поймет, о чем она говорит. — Вспомни королевские апартаменты. Там есть чистое озеро. На его берегах живут цветочные феи. Что-то темное пришло туда в ту ночь, когда вы с Эмерелль прогнали троллей. Что-то, что крадет искры жизни и может вероломно убивать. Это тени, которые не может победить ни один меч, Олловейн. Поэтому мы здесь. Мы должны найти способ прогнать тени из Альвенмарка. Вспомни! Ты ведь Белый рыцарь! Мастер меча. Справедливый. Наверное, всем народам Альвенмарка известно твое имя. Они надеются на тебя. Они надеются на твое несгибаемое мужество. Не бросай их в беде, Олловейн.

Ничего. Все равно что со скалой разговаривать. Как можно столько плакать? И так тихо… Это просто жутко. Когда же закончатся его слезы? Или можно плакать так, пока не умрешь, если душа теряется в пустыне?

Ганда снова поглядела на черную волшебницу. Осторожно протянула руку к фигурке, пальцы едва не коснулись ее. Лутинка судорожно сглотнула. Внутренний голос предупреждал ее. Перед ней уже не страж Шалин Фалаха, несгибаемый и безупречный. Никто не мог знать, что он выкинет в своем безумии.

Ганда отклонилась. Нервно облизнула мордочку. Нужно подойти ближе, если она хочет достучаться до него. Лутинка вспомнила имя, которое Олловейн называл вчера.

— Ее звали Линдвин, да?

Губы эльфа слегка задрожали.

— Расскажи мне о ней. Она, должно быть, была совершенно особенной женщиной, если даже сейчас ее чары владеют тобой.

Мастер меча кивнул.

— Да, слова подобраны хорошо. — Он говорил бесцветным голосом. — Она меня очаровала. Она была волшебницей. Я думал, что это ее магия. Но я ошибся. Я так сильно ошибся в ней…

— Что ты имеешь в виду? — Взгляд Олловейна снова стал неподвижным. Ганда выругалась. Она вот-вот может потерять его снова. Нужно спровоцировать его! — Она обманула тебя? Расскажи мне! Что сделала с тобой эта шлюха?

Танцующий Клинок заморгал. Потом посмотрел на лутинку, и взгляд его был подобен льду.

— Если ты еще раз отзовешься о ней подобным образом, я тебя убью.

Он говорил еле слышно. Его голос звучал глухо, в нем не было чувств. И тем не менее Ганда ни на миг не усомнилась в том, что эльф мгновенно воплотит свою угрозу, если она допустит малейшую ошибку. И ему не нужен меч, чтобы убить ее.

— Извини, — негромко пробормотала лисьехвостая. — Я ошиблась. Расскажи мне, какой была Линдвин.

Внезапно на губах Олловейна заиграла улыбка. Он снова кивнул.

— Да, ошибиться в ней было легко. Так случилось и со мной. Она была внучкой Шахондина, князя Аркадии, и я долгое время думал, что она — его инструмент. Он хотел получить трон Эмерелль и камень альвов. И Линдвин взяла его себе, камень альвов, принадлежавший королеве. Ее было не понять. — Слезы мастера меча высохли. Он болезненно сглотнул. — До последнего мига.

Дрожащим голосом рассказывал Олловейн о волшебнице. Как она вонзила ему в горло кинжал и таким образом спасла от смерти от удушения. Как взяла камень альвов и воспользовалась его силой, чтобы позволить тяжелораненой Эмерелль добраться до мира людей. Мастер меча поведал о путешествии в Филанган и о том, как Линдвин соблазнила его, только для того, чтобы снова исчезнуть самым загадочным образом. И только когда крепость Филанган вот-вот должна была погибнуть, он отыскал возлюбленную и обнаружил, что та вместе с другими эльфами из народа нормирга страшной ценой держала в узде подземный огонь.

Олловейн запнулся. Он закрыл глаза, борясь с собой. По щеке его бежала одна-единственная слеза.

— Мне напророчили, что я должен опасаться огня и что однажды умру в огне. Так… — Он пристально поглядел на Ганду. Покачал головой. — Нет, остальное тебе знать не нужно. Но вот уже несколько дней я задаюсь вопросом: знала ли Линдвин о моей судьбе? Меня мучит мысль, что из-за меня она подвергалась смертельной опасности. Наше путешествие на корабле дало мне много времени на размышления. Времени, которого у меня не было со времен гибели Линдвин. — Мастер меча растерянно улыбнулся. — Может быть, она сделала это только ради того, чтобы спасти Филанган. Поначалу все мы думали, что троллям никогда не взять горную крепость…

Олловейн рассказал о том, как он спас Линдвин и бежал с ней из гибнущей крепости. При этом он был тяжело ранен и потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что находился один на заснеженной равнине. Только следы выдавали то, что могло случиться. Очевидно, Линдвин обнаружил патруль троллей. И она пошла навстречу врагам, чтобы они не нашли Олловейна, почти невидимого на снегу в своем белом плаще. За свое мужество она поплатилась жизнью. Запинаясь, мастер меча сумел поведать о том, что сделали с волшебницей и как она противилась смерти, пока они не встретились в последний раз.

Олловейн поднес к губам фигурку для игры в фальрах и поцеловал ее.

— Слишком много времени на размышления… Не смейся, Ганда, но игра в фальрах превратила меня в безумца.

— Это я видела, — иронически ответила она.

— Ты не все видела. Просто жутко, насколько точно ход игры повторял события сражения. С учетом всех возможных комбинаций костей этого не могло быть. Нельзя управлять игрой в фальрах. Только не таким образом. — Мастер меча рассмеялся. — В какой-то момент я начал думать, что смогу изменить прошлое, если сумею повернуть игру в новое русло, и если черную волшебницу не победят в конце битвы за Филанган, то Линдвин будет жива.

Ганда попыталась не подать виду, насколько она шокирована. Он действительно сошел с ума!

Олловейн спрятал фигурку для игры в фальрах за пояс. И вдруг нахмурился.

— Где мой меч?

— Что ты задумал?

— Я поклялся Линдвин спасти королеву. Игра еще не окончена.

Ганда вздохнула. Этого просто не может быть! Пожалуй, на мастера меча лучше не рассчитывать.

— Хочешь вернуться к Галавайну?

— И к нему тоже. — С кошачьей ловкостью эльф поднялся и прошел мимо лутинки, прежде чем та успела возразить.

— Ганда?

Лисьеголовая не ожидала, что Олловейн подождет ее.

— Да?

— Ты когда-нибудь видела, как эльфы ходят по снегу?

— Что?

— Ты знаешь, что в этом особенного?

«С безумцами и эльфами все равно что с детьми малыми», — молча напомнила себе Ганда. Не терять терпение!

— Нет, понятия не имею.

— Они не оставляют следов.

Мастер меча подхватил лутинку под руки, взял масляную лампу и понес по туннелю. Ни один лист пергамента не зашуршал под его шагами, беспокойная гора книг молчала, словно забыв о незваных гостях.

В несколько мгновений они оказались в зале с низким потолком, который теперь, после вылазки в книжный склеп, казался Ганде просторным и приветливым. Олловейн осторожно поставил лисьехвостую на пол. Затем наклонился и поцеловал ее в лоб.

Абсолютно ошарашенная, чтобы что-то говорить, та просто смотрела на мастера меча.

— Спасибо, Ганда. Я заблудился бы и не нашел бы обратной дороги.

Лутинка смущенно откашлялась. Она ни в коем случае не утратила обычной бойкости, но поведение Олловейна лишило ее дара речи. Ганда не могла подобрать слов, которые не прозвучали бы чересчур напыщенно или глупо.

— Кого ты ищешь? — наконец спросила она.

— Того, о ком упоминал Хирон и кто, вероятно, сможет сказать мне, почему Галавайн столь хорошо осведомлен о Филангане, что можно подумать, что он был там. — И с этими словами остроухий двинулся прочь.

Ганда выругалась. Каждый раз, когда она была уже готова признать, что эльф ей нравится, он выкидывал что-то подобное! Неужели так трудно сказать, кого он ищет?

Золотая клетка

(…) Я назвал тропы альвов сетью, но в то же время они представляют собой клетку. Клетку, настолько просторную, что если бы ты скакал мимо нее на самой быстрой из лошадей целое столетие, то не только не попал бы в нужную тебе точку, но и не добрался бы до одного из ее углов. (…)

Не знаю, по какую сторону прутьев нахожусь я. Заперт ли я внутри или снаружи? Знаю только, что защищен, потому что именно для этого альвы создали клетку. Ее прутья — это золотые тропы, ведущие сквозь Ничто. Они удерживают ингиз, те тени, которые от них остались, то, что не смогли убить даже альвы. Или они не хотели этого? Подобно плененным хищным кошкам бродят ингиз вдоль прутьев решетки. Если одного из прутьев не станет, они смогут вернуться. Возможно, на то, чтобы заметить такую брешь, потребуется столетие, а то и больше.

Их считают алчными и себялюбивыми. Они жаждут искр жизни. Позовет ли ингиз, заметивший брешь, своих братьев и сестер? Большинство, пожалуй, не станет этого делать. Они выйдут наружу сами, они пойдут на охоту. Однако ингиз подобны хлопьям пепла на золотом щите. Недостаток, не более. Но если придет тот, кто не похож на остальных, Альвенмарк погибнет в буре пепла. Поэтому берегите клетку, даже если не знаете, с какой стороны находитесь. Ибо если вы ее откроете, то перевернете песочные часы, отмеряющие время до нашей всеобщей погибели. (…)

Цитируется по книге «Пути альвов»,

написанной Мелиандером, князем Аркадии

Всего лишь след на пергаменте

Олловейн наблюдал за худощавым кобольдом уже довольно долго. Тот сидел, низко склонившись над списком, жевал кончик гусиного пера и время от времени принимался ворчать. Возможно, ворчание доносилось из живота. Несмотря на то что мастер меча стоял непосредственно перед пюпитром, кобольд делал вид, что совершенно не видит гостя. Негромкое покашливание писарь тоже тщательно игнорировал.

— Ты Марван? — спросил эльф громче, чем того требовала вежливость.

Наконец кобольд поднял голову. Лицо у него было перекошено. Щеки, напоминавшие пустые мешки, висели справа и слева от острого подбородка. На покрытом морщинами лбу красовалось размазанное чернильное пятно. Редкие, поблескивающие жиром волосы длинными прядями покрывали начинающую лысеть голову. От писаря исходил кисловатый запах слишком давно носимой одежды и дешевых чернил.

— Мое имя написано снаружи, рядом с дверью, — проворчал кобольд и снова склонился над списком.

— Там написано «Марван»!

— А я разве сказал что-то иное?

Олловейн удержался от ответа, вертевшегося на языке.

— Мастер Рейлиф отвечает за вновь прибывших и их физическое благосостояние…

— Этого можешь мне не рассказывать, — засопел писарь. — Что ты хочешь?

— Список всех посетителей библиотеки за последние три луны. Рейлиф говорит, что ты ведешь такой список.

Марван закатил глаза и испустил отчаянный вздох.

— Иди к Клеосу. Он может сказать тебе, кто пришел.

— Я знаю Клеоса. — Мастер меча начинал терять терпение. — Но с удовольствием вернусь к Рейлифу, чтобы рассказать ему, что ты отказываешься сотрудничать с посланником королевы Эмерелль.

— Эмерелль здесь ничего не решает! Намерен угрожать мне, да? Ты этого хочешь? Думаешь, тебе это поможет? — Писарь так возмутился, что одна из жирных прядей сползла на лоб. — Ты что, не видишь, что у меня работы по самые уши? Всегда нужно запасаться некоторым количеством терпения.

А между тем Олловейн видел, что за последние полчаса Марван вычеркнул два имени из своего списка. За все это время никто больше не приходил в комнату писаря, и теперь эльф понимал почему.

— Посмотри на это с другой стороны, высокочтимый писаришка. Если ты поможешь мне, я скоро снова исчезну и тебе никто не будет мешать.

Марван провел рукой, в которой сжимал гусиное перо, по лбу, оставив на нем еще одно чернильное пятно. Затем подчеркнуто медленно отложил перо, извлек большую черную книгу, открыл ее, положил на стол перед эльфом и бросил презрительный взгляд на меч гостя.

— Вот! Тебе нужен кто-нибудь, кто будет читать тебе вслух, а, воин?

— Спасибо, я справлюсь, — ледяным тоном ответил Олловейн.

И, едва бросив взгляд в книгу, пожалел о своих словах. Значки были ему хорошо знакомы, да и имена, написанные аккуратно друг под другом, тоже были вполне читабельны. Но Рядом с каждым именем была мешанина из букв и чисел, понять которую непосвященному было крайне тяжело.

Несмотря на это, Олловейн решил не подавать виду. Его имя и имя Ганды были последними в списке. На странице были еще десять других имен. Единственное из них, показавшееся эльфу знакомым, было записано непосредственно перед его именем. Должно быть, это и был тот посетитель, о котором говорил Хирон. Лабакс. Мастер меча помнил кобольда из Филангана.

Палец эльфа скользнул по строке рядом с именем. Лабакс Приб. С-л, б. маг. ум., коб., важ. II, ХЗ IX, раб. кл. XXV, Бпв, Квб III.

Имя было ясно. А «коб.» означало, вероятно, кобольд. Но остальное… У Олловейна не оставалось иного выхода, кроме как спросить Марвана.

— А я думал, ты умеешь читать, — ответил кобольд, не поднимая взгляда. — Значит, ты мало того, что воин, так еще и лжец. В последнее время впускают в библиотеку всякий сброд…

— Ты понимаешь, что большинство воинов — убийцы? — очень спокойно спросил Олловейн.

Марван поднял голову. Было совершенно очевидно, что он пытается оценить степень опасности.

— Я писарь библиотеки Искендрии. Я неприкосновенен.

— А что ты там только что бормотал? Что в последнее время в библиотеку впускают всякий сброд? С чего ты взял, что мне есть дело до того, что ты неприкосновенен?

Кобольд слегка побледнел. Он по-прежнему пытался найти на лице Олловейна признаки, указавшие бы на то, что эльф шутит.

Воин выдержал взгляд кобольда.

— Чем я могу тебе служить? — наконец тихо-тихо поинтересовался Марван.

Мастер меча указал на строку за именем Лабакса.

— Что это значит?

Кобольд повернул книгу к себе.

— Да, действительно, это понять нелегко. Бухгалтерские иероглифы. — Он поднял голову, надеясь поймать улыбку, но лицо Олловейна оставалось каменным. — Итак, в переводе это означает следующее: Лабакс, Прибытие через Сем-Ла, магического дара нет, кобольд, важность II, хранитель знания IX, работник класса XXV, Башня пивоварения, Квальбам III. Сем-ла открыла ему врата на звезде альвов, поскольку Лабакс, очевидно, не обладает даром в вопросах магии. Посетителем он был не очень важным. Число указывает на то, какое количество новых знаний гость может предложить нашей библиотеке. Чем больше число, тем лучше. Его можно сопоставить примерно с количеством часов, которое тратит на расспросы хранитель знания.

Олловейн попытался разобрать, что написано в его строке. СХ. Сто десять часов! Да они все здесь с ума посходили!

— Хранитель знания IX указывает, под чье ведение подпадает Лабакс, — продолжал писарь.

— И IX означает Галавайна.

Марван удивленно поднял взгляд.

— Верно. Лабакса послали к Галавайну. Это необычно, потому что эльф занимается только… — Кобольд нервно закашлялся. Вероятно, ему было указано хранить молчание насчет задач Галавайна. — Он занимается исключительно особенными отчетами. Должно быть, Лабакс действительно знал что-то очень интересное, иначе его не послали бы к Галавайну. Но рассказывал он, вероятно, немного, поскольку два часа — это очень мало времени для разговора.

— Да что ты говоришь? — Олловейн сохранял угрожающий тон, несмотря на то что гнев его давным-давно улетучился.

— Работник класса XXV — это самый низший класс рабочих в библиотеке. Ранг зависит от того, насколько важны задачи, которые может выполнять существо. У всех хранителей знания Ранг I. Писарь вроде меня обладает рангом IX, что довольно важно. Кажется, ты говорил, что знаешь Клеоса? — Марван на миг поднял голову. — У него ранг XXV.

— И каждый посетитель библиотеки получает такой ранг? — Мастер меча был поражен хладнокровной системой, по которой посетителей сортировали по значимости.

— Нет. Распределение по классам работников делается только для тех посетителей, которые хотят остаться. Но, как видишь, Лабакс — не великое приобретение для нас. Либо он оказался слишком глуп, либо по другой причине не способен выполнять важные поручения. К примеру, ранг XX имеют осветители библиотеки. Тому, у кого ранг ниже, не доверяют обращение с огнем, поскольку он представляет опасность для библиотеки.

Олловейн попытался собраться с мыслями. Он имел весьма смутное представление о том, что здесь происходит. Почему Галавайн так много знал о сражениях за Филанган, теперь ясно. Но почему эльф не захотел говорить о Лабаксе? Разве не было бы логично, если бы они беседовали втроем? Олловейн даже спрашивал хранителя знания о предыдущем посетителе, но Галавайн лишь презрительно усмехнулся и сказал, что им был болтливый кобольд. Но совсем никчемным Лабакс не был, иначе его не послали бы именно к Галавайну. Интересно, что мог рассказать о Филангане Лабакс? Что делало его столь особенным?

Олловейн помнил кобольда. Тот был в числе арбалетчиков. Его товарищи были убиты загадочным убийцей, пришедшим в эльфийскую крепость. Лабакс был единственным, кто выжил. Кобольд отчаянно искал ответ на вопрос, почему избежал смерти, а товарищи погибли. Может быть, именно по этой причине он и пришел сюда. Ведь считается, что в библиотеке Искендрии можно найти ответы на все вопросы.

— Здесь написано, что этот кобольд относится к Башне пивоварения, — старательно продолжал Марван. — Там его назначили на работу. Ты должен знать, что в Башне пивоварения был книжный удар. Вероятно, задачей Лабакса было собирать книги. Другой кобольд, Квальбам III, указал ему эту работу. Квальбам — всего лишь осветитель. А еще изрядный хвастун. Рассказывает каждому, кто и слушать не хочет, как он хорош с женщинами.

— Ты не знаешь, Лабакс не покидал библиотеку?

Писарь поскреб затылок, еще больше растрепав свои тщательно уложенные пряди.

— Ну, я его не выписывал. К сожалению, не все приходят, чтобы сказать о том, что покидают нас. Но поскольку Лабакс не обладает магическим даром, открыть врата на звезде альвов он не может. Значит, без посторонней помощи отсюда не выберется, а если бы он кого-то об этом просил, я бы знал. Такие вещи я узнаю всегда, — с гордостью объявил Марван. — В своем скромном роде я тоже хранитель знания.

— Значит, я смогу найти Лабакса в Башне пивоварения.

— Если он не лентяй, увиливающий от работы, то должен быть там. Но с XXV никогда не знаешь наверняка, — презрительно произнес писарь. — Они слишком глупы, чтобы делать свое дело хорошо.

Олловейн указал на список имен.

— Это действительно все посетители последних лун?

— Более того, это все посетители за последние полгода. Как видишь, жизнь не бьет ключом.

— А можно попасть в библиотеку незамеченным?

Марван казался возмущенным.

— Даже представить себе не могу. Хранители знания заметили бы. Если кто-то смывается, тут ничего не поделаешь. Но если у нас гости, мы это… замечаем.

Мастер меча покинул комнату, не попрощавшись с писарем. Воспоминания о том, что рассказала Ганда, взволновали эльфа До глубины души. О девантарах говорили, что они умеют принимать вид своих жертв. Но искусство изменения облика считалось одним из запретных видов магии — тем самым, которым занимались при дворе княгини Алатайи. От этой эльфийки Олловейн вполне готов был ожидать, что она очень сильно заинтересуется существом-убийцей, явившимся в Филанган. Может быть, она послала кого-то из слуг на поиски?

Маг, способный менять облик, наверняка сначала проведет некоторое время со своей жертвой. В конце концов, он должен сродниться с ее жизнью и привычками. Вероятно, после этого он убьет жертву — лишь ради того, чтобы одну и ту же личность не видели в одно и то же время в разных местах. Так легче замести следы. Тех, кого маг убьет, не хватятся, поскольку он заменит их. Так что если кобольд Лабакс — на самом деле кто-то другой, то любой здесь в опасности — этот осветитель, Квальбам III, да и Галавайн тоже.

Мастер меча подозревал, что не найдет Лабакса. Но прежде чем идти к Галавайну, он хотел быть в этом совершенно уверенным.

Неожиданный визит

Луна стояла высоко в небе. В комнате герцога стало прохладно. Тяжелые деревянные ставни были приоткрыты. Распорки не позволяли им хлопать на ветру.

Маленькой и бледной была аура человеческой луны. Ей не хватало силы ее близнеца в Альвенмарке. Все было слабее в мире людей: магия, свет и существа, живущие здесь. Иногда Сканга представляла себе, что альвы тренировались, создавая это место. Научились на ошибках, а потом построили Альвенмарк.

Старая шаманка сидела, откинувшись, в высоком деревянном кресле у стены напротив огромного ложа. И невольно усмехалась. Оргрим поистине наслаждался тем, что мог спать с женщинами. Женщин было намного меньше, чем воинов, и женщины сами выбирали, на чье ложе взойдут. Многие воины старели и умирали, ни разу не пережив волшебства единения. Герцог, впрочем, мог выбирать! Еще бы! Он был таким известным воином. Забраться в его постель было честью, которой с радостью пользовались, поскольку он вдобавок был молод и хорош собой. По крайней мере так рассказывали Сканге… С уверенностью она могла сказать лишь то, что у него была хорошая аура. Сильная! Совсем недавно Оргрим был всего лишь вожаком стаи. Герцог пожил в нужде, теперь наслаждается изобилием.

Старая троллиха хорошо знала Оргрима. Она знала, что он сибарит. Много жизней наблюдала она за ним. Женщины всегда любили его.

Ее руки нащупали на столе раскрытую книгу. Отследить послание чернильных троп стоило слепой шаманке огромных усилий. Без волшебной силы камня альвов она бы и не сумела…

Оргрим нашел доходчивые слова. Слова, тронувшие даже Скангу, хотя она была уже так стара, что казалось, будто сердце ее покоится под грудью подобно камню. Неуязвимое. Холодное.

Она негромко повторила первые стихи.

Словно волки были мы, изгнанные на чужбину,

Рождались мы, словно щенки. Под чужими лунами

Охотились мы неустанно, вдали от родины,

Вблизи от тоски по столь рано утраченному.

«Это он делал и раньше», — подумала Сканга. Существовала лишь горстка троллей, умевших читать и писать, и среди этих немногих Оргрим был единственным, кто чувствовал себя поэтом. Так было и тогда, когда плоть, в которую облачалась его душа, еще звалась Долгримом.

Шаманка чувствовала нарушение в узоре каменных плит на полу. Но от того, кто искал бы ее только глазами, она оставалась хорошо сокрыта, потайная дверь, через которую вошел этот надоедливый эльфеныш, поклявшийся герцогу в вечной вражде. Когда-то Долгрим убил в бою женщину эльфа Фародина. Сканга хрюкнула. Поле битвы — не место для женщин, если только они не волшебницы и не шаманки. Глупых баб со щитами она могла только презирать. Но чего ждать от народа, у которого даже королева считает себя воительницей?!

Сканга раздраженно сплюнула. При мысли о минувшем в ней вскипела желчь.

— Будь ты проклят, Фародин! Пусть у тебя навечно отнимут твою женщину! Пусть никогда больше не откроются перед тобой ее врата, пусть твое семя сгниет в тебе!

Вечная вражда душе! Мало этому подлому убийце убить Долгрима. Нет, каждый раз, когда душа герцога рождалась вновь, охота начиналась. Этот эльф приходил снова и снова. Должно быть, он родился в рубашке. Ему удалось убить родившегося вновь Долгрима среди его же воинов. Последний раз он убил герцога в этой комнате. Заколол в постели. Это было более тридцати лет тому назад. В скалах и толстых стенах Нахтцинны существовала целая сеть потайных ходов. Ее заложили кобольды, когда строили тролльскую крепость, и ничего не сказали об этом своим хозяевам. Каким-то образом эльфу удалось проникнуть в переходы, и его нож снова нашел путь к плоти возродившегося Долгрима. Если бы он хотя бы использовал для убийств честный меч! Это славное оружие. Но нет, обязательно должен был быть нож. Как будто остроухий — мясник какой-то. Сканга хорошо помнила, как нашли мертвого герцога. У него было перерезано горло. Его забили, будто какую-то скотину.

Троллиха прислушалась. Нет, звук доносился из коридора перед комнатой. Приближался звук тяжелых шагов. Сканга поспешно провела рукой по ветхой, штопаной одежде и улыбнулась. Не важно, как она выглядит. Или… Небольшое развлечение? Почему бы и нет? Она не всегда была старой и уродливой. Когда-то у нее были очень красивые глаза. Неотразимые. Поэтому Мате Нат, ее учительнице, доставило радость лишить ее зрения.

Сканга окружила себя запахом мускуса и амбры. Старая кожа натянулась, согнутое тело выпрямилось. Для того чтобы придать воспоминанию образ, потребовалось много сил. Шаманка сжульничала, добавила немного больше плоти на бедра, чем там когда-либо было, сделала себя немного выше, придала коже более глубокий серый цвет. Голос лишила старческой грубости, прибавила хриплый, чувственный оттенок. Дополнила недостающие зубы.

Камень альвов, который троллиха прятала среди других амулетов на груди, потеплел. Для того чтобы изменить так много и так быстро, требовались силы, даже если это была иллюзия, а не настоящее превращение.

Тяжелые двери, открываясь, царапнули пол. Стул Сканги стоял высокой спинкой к двери. Шаманка прислушалась. Что-то упало на пол. Наверное, деталь одежды. Оргрим вздохнул, словно потягиваясь. Потом опустился на свое ложе и резко выпрямился, обнаружив ее.

На миг ярко-голубой цвет затопил остальные цвета его ауры. Потом тролль снова овладел собой.

— Кто ты, красавица… — Замер и негромко рассмеялся. — Сканга! Как я рад тебя видеть!

Шаманка раздраженно нахмурилась.

— Как ты меня узнал?

— Твое платье и амулеты. Они выдали. Ты когда-то так выглядела? Это… настоящее?

Старуха щелкнула пальцами, и иллюзия исчезла. Согбенное тело обмякло.

— Всего лишь наваждение для живых глаз. — Она рассмеялась лающим смехом. — Мое платье, м-да… Юная девушка, желающая вскружить герцогу голову, конечно, не предстала бы перед ним в таких лохмотьях. Наверное, это было слишком давно. — Шаманка одарила Оргрима беззубой улыбкой. — Я принесла тебе подарок получше красивого тела. Этого добра у тебя достаточно в Нахтцинне. А я предлагаю тебе единственное в своем роде. Господство над своим народом.

Она рассказала о смерти Бранбарта, конечно, не истинную правду, а ту, в которую верили теперь все. Похоже, новость еще не докатилась до Нахтцинны. Даже шаманы и шаманки ее народа не отваживались ступать на тропы света с тех пор, как произошло страшное несчастье. И тролли, решившие остаться в мире людей, оказались отрезаны от новостей из Альвенмарка.

По многоцветной ауре Оргрима потекли грязно-бурые сомнения. «Как почти никто другой в нашем народе, он умеет владеть собой и скрывать перед мной свои чувства», — раздраженно подумала старуха.

— Ты приглашаешь меня отведать падали, которой я испорчу себе желудок. Я ведь давно не глупый щенок, Сканга. Я знаю, что Бранбарт будет королем, как только родится снова и станет достаточно взрослым, чтобы завладеть троном. Я не хочу пробовать вкус власти только ради того, чтобы потом отдать ее. Какова моя награда в этом случае? Ревнивый король, который всю жизнь будет думать, что я жажду его заменить! Это мне неинтересно. Нахтцинна — вот мое место. Я здесь герцог. Здесь мне хорошо.

— Ты что, слеп? — прорычала шаманка. — У тебя была бы возможность сформировать королевского щенка по своему усмотрению. Он будет сидеть на троне, но власть будет твоей.

Оргрим рассмеялся и отмахнулся от нее.

— Ты считаешь меня глупцом? Ты — тень за троном, Сканга. И ею останешься. Я тебя знаю.

— Я старая хрупкая женщина, которая…

Герцог рассмеялся еще громче.

— Ты была старой и хрупкой еще тогда, когда были молоды горы. Не притворяйся передо мной. Ты всех из нашего народа переживешь. На века. — Смех его оборвался. — Ты нравишься мне, Сканга, и в то же время я боюсь тебя. Рядом в тобой затылком чувствуешь дыхание смерти. Уж лучше я останусь здесь.

— Ты нужен народу. Никто из вожаков не может с тобой тягаться. Ты ведь знаешь эту свору кичливых пьяниц. Они испортят все, чего мы добились.

— Ты имеешь в виду, что может быть что-то еще хуже, чем марш в Ничто? — Все дружеское расположение улетучилось из голоса Оргрима. — Я не понимаю, почему ты уступила Бранбарту. Это была часть твоей интриги? Ты хотела, чтобы погибли тысячи храбрых воинов? Ты ведь не думала, что мы сможем в третий раз победить эльфов таким образом! Может быть, Бранбарт и был настолько глуп, но ты должна была знать об опасности.

— У меня не было выбора, — ушла от ответа Сканга.

— Насрать! Выбор всегда есть. Передо мной стоит женщина, которой боятся больше других, больше всех! Даже тролли, пережившие огонь Кенигсштейна, вздрагивают, когда слышат твое имя. Но разве я склоняюсь перед твоей волей? Нет! Всегда есть выбор.

Шаманка смотрела на герцога, испытывая по отношению к нему смесь гнева и уважения. Каким бы он мог быть королем! Но даже ради него не станет она нарушать древние законы. Бранбарт имеет право на трон, пока будет рождаться. Постепенно он будет становиться лучше как правитель. Альвы даровали ему трон по какой-то причине… какой бы то ни было причине! Она не станет нарушать планы альвов. Это путь для Эмерелль, которую власть, похоже, со временем лишила рассудка.

— В этой комнате ты умер, — сменила тему Сканга. — Думаю, даже ложе было то же самое. Я помню. На твоем горле вырезали второй, зияющий рот.

Широкая полоса красного запульсировала в ауре Оргрима.

— Я знаю эту историю!

— Интересно, этот эльф уже слышал, что в Нахтцинне появился новый герцог? — спокойно продолжала шаманка. — Кстати, тебе хорошо спится в этой постели?

— Так же спокойно, как только что насосавшемуся молока щенку.

Старая троллиха знала, что герцог лжет.

— Поэтому ты приходишь в спальню только среди ночи.

— Мои сладострастные жены не отпускают меня раньше.

— Вот оно что. А я думала, ты избегаешь этого места, насколько возможно, — насмехалась Сканга. — Не лги! Ты приходишь сюда только затем, чтобы никто не мог назвать тебя трусом! И каждую ночь оттягиваешь и оттягиваешь время. Не нужно рассказывать мне сказки! Я могу читать в твоем сердце, герцог. Я вижу, как борются гордость и страх.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — грубо оборвал ее Оргрим. — Я знаю, как обстоят дела с моим сердцем. И мне не нужны поучения.

— Я желаю тебе добра, герцог, хоть и очень разочарована тем, что ты отклоняешь мое предложение. — Сканга наклонилась вперед. Амулеты со стуком ударились друг о друга. — Ты ведь знаешь, что твой убийца пришел не через дверь и не через окно?

— Нет.

— В эту комнату ведет потайная дверь. Весь твой скальный замок пронизан сетью тайных переходов. Они слишком узки для того, чтобы в них могли войти тролли. Такова была задумка строителей. Кобольды подложили тебе свинью. Может быть, тебе стоило немного лучше обращаться со своими рабами, когда они строили замок.

— К чему ты клонишь?

Троллиха подняла руки.

— Но, но. Я просто беспокоюсь. Помни, здесь все готово для твоего убийства. Даже в спальне ты не в безопасности. Но если бы ты пошел со мной в Снайвамарк, я смогла бы стеречь тебя днем и ночью. А ты смог бы помочь мне. Нам обоим был бы прок, если бы ты принял мое предложение.

Грязный цвет снова затопил ауру герцога — сомнения.

— А не ты ли сама натравила на меня этого безумного эльфа? И ты, старая карга, наказываешь меня таким образом за то, что я не слушаюсь? И историю о вечной вражде выдумала, чтобы я рождался в страхе, когда буду возвращаться, чтобы потом легче подчинялся твоей воле?

Сканга задумчиво почесала за ухом.

— Хороший план. К сожалению, не мой, но я запомню. — Она со вздохом поднялась; тело затекло от долгого сидения. — Твой шанс упущен, Оргрим. Другие герцоги не станут колебаться, когда я предложу им трон, даже если это всего на пару лет.

— Как ты вообще сюда попала? Повсюду в коридорах и у всех дверей стоит стража.

Оргрим тоже поднялся. Шаманка почувствовала, что он обнажен. И поистине красив.

— Да, да, — раздраженно ответила она. — У меня тоже было такое ощущение, что ты чувствуешь себя осажденным. Интересно, насколько легко будет эльфу, если твои воины не смогли задержать старуху?

— Никто не задерживает женщину, направляющуюся в мою спальню. — В голосе герцога звучала насмешка, но Сканга чувствовала его холодный страх.

— Я подобна ветру, Оргрим. Иду, куда хочу. С легкостью ослепляю твою стражу. Они смотрят в другую сторону, когда я прохожу мимо, либо принимают меня за своего товарища или за кобольда, который тащит на спине большую вязанку дров. Обмануть их глаза легко. Они склонны видеть то, что хотят видеть. Этот эльф убивал твои прошлые воплощения посреди военного лагеря или здесь, в твоем замке. Он не знает страха, когда отправляется уничтожить тебя. Похоже, собственная жизнь ему безразлична. Поэтому его почти невозможно остановить.

— Спасибо, что предупредила.

Сканга пристально поглядела на ауру герцога. Красного цвета гнева не было, благодарность Оргрима была искренней.

Старуха остановилась. Спина болела. Шаманка, согнувшись, облокотилась на посох.

— И что только тебя здесь держит, Оргрим? Хоть ты и не можешь быть королем, ты был бы первым среди герцогов в Снайвамарке. Воины почитают тебя. Почему ты сидишь здесь? Что может предложить тебе мир людей?

— Мир.

Сканга сердито покачала головой.

— Ты себя обманываешь. Ты рожден для того, чтобы командовать в битвах. Тебя боятся даже эльфы. Ты рожден для войны. И, поверь мне, я пожила достаточно для того, чтобы знать, что никто не может уйти от своего предназначения.

Теперь улыбнулся герцог. Его спокойствие просто выводило из себя!

— Иногда даже в преклонном возрасте можно научиться удивляться.

Шаманка вспомнила странную историю, которую рассказывала ей Бирга.

— Ты нашел женщину человеческого князя, впоследствии короля, и спас ей жизнь, как я слышала. Теперь она в долгу перед тобой, да. Думаешь, людям ведома честь?

— Этому одному — может быть. Его жене это понятие ведомо совершенно точно. Ее храбрость произвела впечатление даже на моих воинов. Мы спасли ее, ее ребенка и слугу от замерзания. Альфадас запомнит это. Теперь он знает, что я хочу мира. Мы будем добрыми соседями. Время от времени будут стычки, чтобы наша молодежь могла проявить свое мужество. Маленький разбойничий набег, кража скота… Ничего более. Воевать мы не станем.

— То есть ты думаешь, что люди относятся к миру так же, как ты.

— Они воины, — произнес Оргрим почти с уважением. — Сколь бы ни были различны наши тела, наши сердца похожи больше, чем можно подумать.

Сканга сухо рассмеялась.

— И к этому выводу ты пришел после похода на них? Ты знаешь их сердца! — Шаманка сплюнула. — Ни черта ты не знаешь! Вот увидишь, каковы они на самом деле, — если этот безумный эльф позволит тебе прожить достаточно долго. Я не забуду того, что ты не остался со своим народом, когда я пришла к тебе с просьбой. Бойся дня, когда будешь вынужден просить меня о чем-то, Оргрим. Тогда мое сердце будет столь же твердо и холодно, как твое сегодня.

Она вышла из комнаты. Каждый шаг был сущей мукой. К лестнице вел длинный коридор. Каждый раз, когда приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, шаманка прислушивалась. Ничто не шевелилось. Добравшись до лестницы, Сканга поняла, что Оргрим не придет.

Цена запретного знания

Время упрямо цеплялось за темноту, так казалось Ганде. Она ждала уже по меньшей мере час, возможно, даже больше. Спрятавшись за книжной полкой, она наблюдала за дверью в Зал света. Галавайн должен был выйти оттуда! Встреча хранителей знания наверняка давно началась. Так опаздывать — грубое оскорбление!

Может быть, он давно уже там? Возможность в одиночестве осмотреть палатку наверняка представится не так скоро. Если бы только Олловейн был здесь! Но этот ни на что не годный эльф снова куда-то бесследно исчез. Вот только на этот раз она не пойдет искать его! Совершенно точно! Мерзавец в конце концов еще вообразит себе, что она без него ни на что не осмеливается. Чем помогли он и его меч во время путешествия? Ну хорошо, не считая той истории в переулке Искендрии…

Ганда собралась с духом. Галавайн ей ничего не сделает. Она просто скажет, что ей не спалось и… Нет, это слишком глупая ложь. В это он никогда не поверит. Если он действительно обнаружит ее, она придумает что-то получше. Умение отговориться, когда по-настоящему начинает пахнуть жареным, было одной из ее сильных сторон.

С бьющимся сердцем она распахнула тяжелую дверь в Зал света. Поспешно закрыла ее за собой. Ганда знала, что темный прямоугольник на фоне мнимого неба виден в любой точке зала. Прислонившись к небу-стене, она замерла. Ничего не произошло. Значит, Галавайн все же ушел до того, как она пришла. А может быть, он спит?

Она должна вести себя совершенно естественно. Высоко подняв голову, лутинка взобралась на большую дюну. Добравшись до гребня, она увидела шатер. Боковые стороны были подняты. Шатер был пуст. Ганда сообразила, что не знает, где обычно спит Галавайн. Чем бы сейчас ни занимался хранитель знания, в палатке его не было.

С дюны можно было окинуть взглядом почти весь зал. Кобольдесса потратила время на то, чтобы тщательно оглядеться. Кто бы ни пришел сюда, первым делом он заметит ее следы. Через полчаса, а может быть и быстрее, зачарованный песок сотрет все. Но если Галавайн вернется прежде…

Ганда вытянула руку вперед, чтобы ладонь смотрела в потолок. Негромко прошептала тайные имена ветров. А потом слегка дунула на ладонь. Порыв ветра стер отпечатки на мягком песке.

Добравшись до шатра, лутинка снова стерла следы. Глупый акт отчаяния! В этом зале, который имитировал пустыню, не было тайников. Только если закопать что-то в песке… Мгновение она мучила себя тем, что представляла себе Галавайна в виде муравьиного льва: он таился глубоко на дне песчаной воронки, готовя свои смертоносные челюсти, и для того, кто однажды ступил на край воронки, не было пути назад, он неудержимо скатывался навстречу своей гибели.

«Это всего лишь детские страхи», — одернула себя Ганда. На самом деле хранителя знаний не было здесь целый вечер и она могла спокойно исследовать загадочную книгу. Та лежала на низком столике в шатре. Рядом находились перчатки.

Лутинка нервно облизнула мордочку. «Как будто для меня оставлено», — подумала она. Снова огляделась. Она одна! Что может случиться? Заглянуть в книгу — это ведь безопасно.

Отвратительных перчаток Ганда не стала касаться. «Интересно, кто мог дать кожу своих ладоней для них?» — снова спросила себя она. И зачем такое делать? Зачем нужны живые перчатки?

Лисьехвостая осторожно постучала костяшками пальцев по большой книге. Темно-коричневая кожа переплета была удивительно мягкой. Она почти поглощала звук. Лутинку пробрала дрожь. Она чувствовала силу книги, казалось, та приветствовала Ганду.

Но недоверие не уходило. Кобольдесса положила голову на столешницу и стала пристально рассматривать книгу. По краям латунных заклепок, обхватывавших фолиант подобно оковам, собрались пыль и ярь-медянка. Даже тонкие спиральные узоры латунной обивки почти исчезли под слоем медянки. На коже не было ни единого письменного знака. Ничто не указывало на характер текста, скрывавшегося под толстой обложкой. Казалось, автор считал само собой разумеющимся, что никто не будет знать, о чем идет речь в книге.

Странными были и серые обломки камня, вставленные в медные обручи. На некоторых кусках видны были выгравированные линии, ни один из камней не был больше ногтя большого пальца Ганды. У нее возникло ощущение, что осколки сложились бы в нечто целое, если бы их можно было вынуть из оправы. Границы скола в тех местах, которые образовывали пять параллельных линий, совпадали. Вероятно, так же было и в остальных местах.

Ганда подняла книгу, чтобы перевернуть ее и посмотреть переплет сзади. Боль пронзила ладони. Такая же возникает, когда нечаянно ударяешься локтем.

Перламутровый свет охватил серые камни. Издав металлический вздох, бронзовые обручи разошлись, книга распахнулась. «Пути альвов. Мелиандр, князь Аркадии» было написано вычурными буквами на титуле. Зашуршав, перевернулись страницы. Ганда мимоходом заметила изображения призрачных фигур, пробиравшихся между прутьями.

Лутинка зажмурилась. Внезапно у нее закружилась голова. Только когда стихло шуршание пергаментных страниц, Ганда снова отважилась открыть глаза. Лисьехвостая смотрела на картинку, изображавшую белый мост. Обезглавленный воин, весь в белом, с мечом в руке, ступил на него. Голова его была под мышкой. Небо было заполнено тенями, пролезавшими в трещину на небосводе и тянувшимися за луной, пытаясь поглотить ее. С другой стороны моста вздымалась белая крепость. В тени ворот прятались еще две фигуры. У одной, похоже, вместо пальцев были когти. Восемь маленьких серебряных лезвий сверкали в темноте. По очертаниям второго незнакомца можно было скорее догадываться, что это эльф. Особых примет при более пристальном рассмотрении не обнаружилось. «День, когда падет Сердце Страны» — было написано под картинкой. А то, что прочла Ганда на другой странице, наполнило ее леденящим душу страхом. Речь шла о живом мертвеце, который только в смерти найдет жизнь. Мелиандеру, автору, похоже, нравилось выражаться запутанно. Лутинка как раз хотела перевернуть страницу, когда краем глаза заметила тень. На фоне неба по ту сторону большой дюны появилась прямоугольная дыра. Дверь в зал открылась…

Книга с шумом захлопнулась. С жалобным скрипом защелкнулись бронзовые ободы. Ганда вскочила, помчалась к противоположной стороне палатки и дальше, в мнимые дюны. Как живой, хватал ее за ноги заколдованный песок, словно был в сговоре с тем, кто только что вошел в Зал света.

Одним прыжком перемахнула кобольдесса через гребень плоской дюны. Если пригнуться пониже, ее не будет видно. Она почувствовала, как течет песок под ее телом. След, ведущий от палатки к тайнику, исчезал.

Ганда не осмеливалась поднять голову. Каждый миг она готова была услышать голос Галавайна. «Нужно просто остаться на месте», — подумала лутинка. Если бы она взяла один из свитков с деревянной подставки, то могла бы сделать вид, что вернулась, чтобы продолжать работу. Но черная щель на мнимом небе была так похожа на трещину в небе на картинке. Несмотря на то что разумного объяснения этому не было, лисьехвостая была уверена, что находится в смертельной опасности.

Песок под ней расступился. В склоне дюны постепенно образовывалась небольшая ямка. Ганда прижалась щекой к песку. Больше всего ей хотелось исчезнуть в нем полностью, так же как урны с тайными свитками. Каждый миг она готовилась к тому, что на нее упадет тень, что она услышит насмешливый голос хранителя знания.

Что-то царапнуло щеку. Лутинка испуганно вздрогнула. Немного отодвинула голову в сторону. Что-то коричневое торчало из песка. Оно было похоже на отмерший корешок.

Песок расступился сильнее, и Ганда увидела иссохшую руку. Кожа сморщилась, стала золотисто-коричневой — там, где она еще была. На ладони кожи не было. Она была аккуратно снята.

Лутинка поползла спиной вперед прочь от руки, не в силах отвести от нее взгляд. Еще одна небольшая песочная лавина обнажила часть предплечья. Рука помахала Ганде. Приветствие мертвеца, который совсем скоро будет лежать в этой дюне не один!

Лутинка взвилась в воздух и побежала. Какой-то частью рассудка она понимала, что, вероятнее всего, за померещившееся ей приветствие трупа в ответе движущийся песок. Но это понимание не доходило до ее ног. Не заботясь о том, увидят ее или нет, Ганда понеслась, огибая по дуге большую дюну, и проскользнула в зияющую дыру на фоне неба.

Не разбирая дороги, лисьехвостая бежала по библиотечному лабиринту, и когда, совершенно запыхавшись, остановилась, то оказалось, что она понятия не имеет, куда забрела. Зал был похож на большое складское помещение. На широких столах лежали сотни круглых глиняных дисков, на которых были выцарапаны спиралями какие-то странные иероглифы.

Ганде пришлось подняться на цыпочки, чтобы заглянуть на столешницы. Горели лишь три масляные лампы. Недостаточно, чтобы прогнать темноту. Неужели тихие шаги? Лутинка обернулась к двери. Ничего.

Ганда опустилась на колени и посмотрела сквозь лес ножек столов. Кроме нее, никого не было. И тем не менее ей казалось, что за ней наблюдают. Лутинка быстрым шагом поспешила к двери с противоположной стороны, промчалась через галерею, с которой открывался вид на просторный книжный зал. Это место показалось ей знакомым. Здесь она была в то утро, когда искала Олловейна. На парапетах галереи стояли большие лампы, источавшие ослепительно-белый свет.

Ганда знала, что отсюда до ее комнаты недалеко. Она облегченно вздохнула и стала спускаться по винтовой лестнице в книжный зал. Лутинка шла вдоль полок, пока не отыскала книгу с броским желтым переплетом. Том стоял в самом углу шкафа, на уровне глаз, и у него было название, которое кобольдесса никогда не забудет: «Тринадцать великих тайн эпиляции». Волосы на ногах сильно раздражали лисьеголовую. С ними нельзя было справиться даже с помощью магии. Сегодня утром она размышляла над тем, не взять ли книгу к себе в комнату. А теперь только слегка коснулась льняного переплета. «Мы еще увидимся», — с улыбкой поклялась она себе.

Размышления о чем-то столь тривиальном, как выщипывание волос, приглушали страх. Теперь она просто пойдет в комнату и закроется. Там с ней ничего не может случиться. В комнате тяжелая дверь, а совсем рядом комната Олловейна. Ганда будет в безопасности!

Она пошла немного увереннее и забралась уже довольно далеко в зал, когда еще раз оглянулась на галерею. По мозаике книжных переплетов скользнула огромная тень. И, словно почувствовав взгляд лутинки, тут же пропала.

«Только не бежать! — испуганно подумала Ганда. — Если ты побежишь, то не сможешь ясно мыслить. И твои шаги будет легко услышать!»

Она нащупала волшебную палочку, прикрепленную двумя широкими кожаными лентами к левому предплечью и благодаря этому скрытую под платьем.

— Я маленькая, но я лутинка! Кто бы ни пришел оттуда, он считает меня легкой добычей. Он ошибается!

За спиной Ганда услышала скрип ступеней винтовой лестницы. Лисьехвостая ускорила шаг и повернула за следующим шкафом налево, в поперечный коридор. Что-то происходило с огоньками на галерее. Их цвет изменился с белого на розовый и с каждым ударом сердца становился все темнее и темнее, пока наконец не стал кроваво-красным. Большие лампы перестали источать равномерное сияние. Свет пульсировал, был то сильнее, то слабее. Из-за этого зал превратился в прибежище пляшущих теней. Каждый миг все менялось.

Сердце лутинки ушло в пятки. Неужели преследователь почувствовал ее мысли? Неужели решил показать, что тоже владеет искусством магии? Или просто хотел, чтобы в книжном зале стало темнее?

Ганда на миг остановилась и прислушалась. Надеялась уловить шаги преследователя, чтобы понять, где тот притаился, но было тихо. Кобольдесса снова повернула. В стороне от главных коридоров шкафы стоят настолько плотно друг к другу, что можно, вытянув руки в стороны, коснуться пальцами книг на противоположных полках. Весь зал был теперь окутан давящими красными и черными тенями.

Лутинка вынула из рукава волшебную палочку и пробормотала слова покрова, спеша вдоль одного из книжных переулков. Она сольется с тенями. Ее красное платье — и без того хорошая маскировка при таком свете. Заклинание скроет ее от тех, кто не смотрит прямо в ее сторону. Для невнимательного наблюдателя она теперь станет одной из нечетких теней, которыми наполнил зал трепещущий красный свет.

Ганда замедлила шаг. Она пыталась двигаться так же бесшумно, Как эльф. Интересно, что творится в голове у ее преследователя? У него преимущество. Он здесь ориентируется. Вероятно, он догадывается, что она направляется в свою комнату. Ему ничего не стоило бы перерезать ей путь. Но она сможет с легкостью уйти от него, если не действовать, как он ожидает.

На следующем поперечном ходе Ганда свернула в еще один книжный переулок, а потом снова побежала по направлению к галерее. Она еще дважды меняла направление, пока наконец не остановилась. Теперь нужно только ждать. Если она будет продолжать бегать, ее выдаст звук шагов.

Лутинка села на пол и обхватила руками колени. «Я всего лишь тень, скрытая среди теней, — то и дело мысленно твердила она, — и он не сможет найти меня». Яркий и приглушенный красный свет менялись в ритме сердцебиения. Или это ее испуганно бьющееся сердце приспособилось к огням? Неужели Галавайн играет с ней так же, как играл с Олловейном за столом для игры в фальрах? Как убежать от него? И чего он от нее хочет?

Что это, шорох? Ганда затаила дыхание. Негромкие шаги с другой стороны шкафа! Лутинка выглянула в щель между верхним краем книги и следующей полкой. Никого не было видно.

«Нужно просто сидеть тихо-тихо, — напомнила она себе. — Если он заглянет в этот коридор лишь мельком, то не заметит меня». Звук шагов смолк. Что, он остановился? Ганда вспомнила о том, как нес ее по книжному туннелю Олловейн. Ни один листок пергамента не шелохнулся под его ногами. Эльфы могут двигаться совершенно бесшумно, если хотят этого. Судя по всему, Галавайн желал, чтобы она услышала его. Значит, он знает, где она!

Шерстка ее встала дыбом. Нет, нет, нет, это не так! Только без паники. Откуда он может знать? Хвостатая кобольдесса закрыла глаза, чтобы рассуждать ясно.

Соберись! Не дай себя запугать! Что ты можешь… Что-то мягко коснулось ее плеча.

С испуганным криком она вскочила на ноги.

— Спокойно. Это я, Ганда. Я.

Дрожа, лутинка обернулась. Перед ней стоял Квальбам III.

— Я не хотел пугать тебя. Я…

— Это ты был на галерее? — набросилась она на него.

Осветитель кивнул.

— И давно ты идешь за мной?

— Ну, уже некоторое время. Ты бегаешь довольно быстро.

— Почему ты не окликнул меня? До смерти напугал!

Кобольд раздраженно нахмурился.

— Уже забыла? Нельзя шуметь, когда бегаешь здесь. Книжный удар… Кроме того, книги сердятся. Они любят тишину. Кстати, ты знала, что большинству из них нравится, когда их гладят по корешкам?

Ганда все еще пыталась вернуть себе самообладание.

— Почему ты шел за мной? Что это значит?

— Ну… Так… — Он опустил взгляд, посмотрел на свои волосатые пальцы на ногах. — Я тебя ждал. Мы ведь договаривались.

— Вовсе нет! — проревела она.

— Договаривались, договаривались. Я ведь точно сказал тебе, где ты сможешь найти меня сегодня вечером. Я даже специально бросился в миску ради тебя. — Он смущенно улыбнулся. — Я просто хотел произвести на тебя хорошее впечатление.

Не считая красного шейного платка, который повязал Квальбам, Ганда изменений не заметила.

— Когда ты не пришла, я подумал, что ты, наверное, потерялась. Ты ведь здесь недавно. Это довольно легко. Я имею в виду… Я не хочу обидеть тебя, понимаешь? Я поначалу постоянно путался. Однажды целых три дня…

— Что ты сделал с огнями?

Квальбам казался обиженным.

— С огнями? Это что, похоже на магию кобольдов?

Ганда посмотрела на галерею. Да, в ее глазах это выглядело именно как одна из глупых шуток, которыми славились маленькие народы Альвенмарка.

— Кто занимается подобными вещами? Это… Я боюсь.

Осветитель немного неловко погладил ее по руке.

— Не нужно. Знаешь, некоторые со временем становятся странноватыми. Делают непонятные вещи. — Он захихикал. — Безумные вещи… Эта штука с огнями, это ведь безобидно. Мы с товарищами называем это книжным безумием. Я очень редко заглядываю в книги. Если слишком много читать, только запутаешься. А потом еще библиотека. Она какая-то давящая. Никогда ни кусочка неба не увидишь. Ты и представить себе не можешь, как я тоскую по возможности побегать по лужам под проливным дождем. Но это ведь безобидно. Точно так же, как и с огнями. — Он снова захихикал. — Некоторое время назад к нам приходил ламассу. Они смешные. Тело огромного быка, орлиные крылья размером с крылья дракона и бородатая голова. Такие самодовольные ребята. Поначалу я наблюдал за тем, который явился к нам. Артаксас его звали. Он действительно каждый день тратил два часа на то, чтобы намаслить себе бороду и уложить локоны. Самодовольный, самовлюбленный тип. Ему библиотека не пошла на пользу. Через две луны он дошел до того, что попытался оплодотворить Хирона. — Квальбам прыснул. — Он решил, что кентавр — корова, и переубедить его никто не мог. Совершенно сбрендил, жирный зазнайка. В конце концов хранители знания были вынуждены вышвырнуть его. Так что видишь, если кто-то играет здесь с огоньками, то это действительно безобидно. Ничего страшного. Нет причин переживать.

Но в Зале света кто-то был. Ведь дверь же не сама собой отворилась. Лутинка на миг задумалась о том, не рассказать ли Квальбаму о книге и непрошеном госте, но отбросила эту мысль. Доверяться парню вроде этого кобольда — не самая лучшая идея. Слишком уж очевидно, почему он с ней возится. И тем не менее Ганда радовалась, что не одна среди книг.

— Скажи-ка, может пойдем туда, где немного уютнее? Ты права. Эта штука с огнями сильно действует… э… мешает, в общем.

— И куда же нам, по твоему мнению, пойти?

— Ну, комнаты для гостей по-настоящему классные. Постели гораздо лучше, чем в наших квартирах. Нам приходится делить комнату втроем, и наши кровати стоят друг поверх друга. Раньше было лучше. Говорят, у каждого осветителя была своя комната. Но когда хранители знания перестали понимать, куда девать новые книги, пришлось немного потесниться, хотим мы того или нет.

— Знаешь, что отличает существо чести? — Ганда, конечно, догадывалась, каков кобольд на самом деле, но что Квальбам окажется настолько прямолинеен, и подумать не могла.

Осветитель удивленно посмотрел на нее.

— Это имеет какое-то отношение к тому, куда мы пойдем?

— Да, некоторое. У существа чести могут быть такие же мысли, как и у тебя, но оно никогда не выскажет их вслух. Так легче с женщинами.

Осветитель почесал лоб.

— На мой взгляд, это похоже на робкого дурачка, которому еще никогда не… — Он замолчал на полуслове и широко ухмыльнулся. Голубые глаза хитро сверкнули. Очевидно, ему доставляло огромное удовольствие ухаживать за ней столь грубым образом. С наигранным испугом он закрыл ладонью рот. — Оп-ля, существо чести, конечно же, никогда ничего подобного не скажет.

Ганда ответила ему ледяным взглядом. Вообще-то Квальбам выглядел даже неплохо. Если бы он только был немного выше… Она вздохнула. Если бы Олловейн был хоть немного похож на этого кобольда характером, с ним было бы намного проще. Лутинка представила, как мастер меча поносит робких Дурачков, которым еще никогда не давали, и невольно улыбнулась.

— Ну вот, ты наконец-то понемногу оттаиваешь. — Квальбам просиял. — А то я уже начал опасаться, что ты девственная козочка. — Осветитель подхватил Ганду под руку и воспользовался возможностью шлепнуть по заднице. — Эй, у тебя что, еще и попка лисья? С ума сойти! Умереть не встать!

— Это называется хвост.

Квальбам сладострастно усмехнулся.

— И это ты называешь хвостом? Значит, тебя ждет сюрприз.

Лутинка подняла волшебную палочку. Все, теперь довольно.

— Может быть, ты был прав?

— Конечно, я был прав. Подожди, когда я выберусь из штанов. Или хочешь посмотреть прямо сейчас? Разницы вообще нет. Можем потом в твоей постели еще раз…

— Я скорее думала о твоей тревоге насчет того, что я могу оказаться девственной козочкой. — Она высвободилась и постучала палочкой по груди Квальбама. — Как думаешь, хранители знания опознают в жирной грязной жабе осветителя?

— Эй, девочка! Не играй с этой штукой, это может плохо…

Один удар сердца Ганда пыталась заколдовать его. Всего на одну ночь.

— Как думаешь, что сделало бы в этой ситуации существо чести?

— Оно, наверное, не попало бы в эту ситуацию, — криво улыбнулся кобольд, не спуская взгляда с волшебной палочки у самого его носа.

— А почему оно не оказалось бы в такой ситуации?

— Потому что у него нет в штанах…

— Ответ неверный. — Лисьехвостая провела острием волшебной палочки к подбородку Квальбама, потом по шее к груди, потом ниже. — Конечно, я могла бы заколдовать лишь часть тебя. Может быть, это помогло бы научить тебя хорошим манерам.

— Существо чести проводило бы тебя до двери твоей комнаты.

Ганда улыбнулась и опустила волшебную палочку. А потом протянула кобольду руку. Квальбам скривился, словно его заставили есть испорченную селедку. Он молча вывел лутинку из большого зала, и она удивилась, насколько близко была ее комната.

Дойдя до двери, лисьехвостая сделала вежливый реверанс.

— Итак, мой господин, неужели это было так трудно?

— У меня такое чувство, что я сам не свой, — странным тоном произнес кобольд. Он натянуто поклонился. Затем выпрямился, его глаза хитро сверкнули. — Многоуважаемая моя, засунь свою волшебную палочку в задницу, старая дева.

И прежде чем она успела что-либо сказать, он взял ноги в руки и бросился прочь.

Ганда усмехнулась. Не такой уж плохой парень. Она распахнула тяжелую дверь в комнату и закрыла ее на деревянный засов. Просто на всякий случай, если Квальбам сочтет хорошей идеей навестить ее позже, ночью.

Лутинка устало подошла к низкому столику, подкрутила фитиль масляной лампы, чтобы комната наполнилась золотистым светом. Все здесь было рассчитано на рост кобольда. Гостевые комнаты Искендрии были обставлены щедро. Мебель была красивой, на подставке у двери стояла миска со свежей водой. На стол каждый вечер ставили тарелку со свежими фруктами и хрустальный графин с яблочным вином.

Устало вздохнув, она сползла по двери и села на пол. Нужно пойти к Олловейну и поговорить с ним о Галавайне из Валемаса. О трупе в песчаной дюне и о том, что она прочла в книге Мелиандера. Но она злилась на эльфа. Разочаровалась в нем. Где он шатался целый день? Если бы он был рядом, ей не пришлось бы бежать. Эмерелль ведь послала его, чтобы он защищал ее! И где он теперь, когда он так нужен?

Неразумно было отправляться туда без него. Ганда подошла к столу и налила стакан яблочного вина. Эльф наверняка услышит ее, если все же находится у себя в комнате. Почему бы ему не заглянуть на минутку, не спросить, как она поживает?

Лутинка знала ответ: существу чести не пристало навещать Даму в спальне среди ночи. Проклятые существа чести!

Ганда залпом осушила бокал и снова наполнила его. Нужно сообщить хранителям знания о том, что Галавайн — убийца. Может быть, это книжное безумие, о котором говорил Квальбам? Она наверняка сошла бы с ума, если бы ее на всю жизнь заперли в этой библиотеке. Уже сейчас, после всего лишь нескольких дней, ей болезненно хотелось почувствовать ветер на лице, увидеть над головой настоящее небо.

Ганда осушила второй бокал. Она на минуточку приляжет в постель и потянется. Это пойдет ей на пользу. Остается еще достаточно времени, чтобы посмотреть, на месте ли проклятый эльф, а если его там нет, она… Нет, этого она делать не станет! Одна она больше в библиотеку не пойдет. Она запрет дверь и будет ждать, пока не вернется Олловейн, где бы он ни был.

Ганда положила волшебную палочку рядом с графином. Глупо было пить сразу два бокала яблочного вина. Она слегка опьянела. Интересно, она навсегда прогнала Квальбама? Или завтра он попытается еще раз?

Осветитель был прав. Постель просто роскошная. Удивительно мягкая и достаточно большая даже для двоих. Красивые у него глаза. Похоже, меняют цвет в зависимости от освещения. Сегодня утром они были еще светло-серыми. Как решительно он отговаривал ее забираться в книжные завалы Башни пивоварения! Он действительно беспокоился за нее.

— Чушь, еще сегодня утром он хотел к тебе в постель, старая дева, — пробормотала Ганда.

Язык слегка заплетался. Лутинка чувствовала себя легкой. Как перышко. Она удивленно посмотрела на кувшин. Яблочное вино оказалось крепче, чем она ожидала. Вчера оно не валило с ног… Может быть, не стоило пить два бокала на пустой желудок? Небольшой отдых. Только прилечь. Ганда потянула руку за спину и расстегнула крючки платья. Ложиться в постель одетой — это последнее… Вообще не отдохнешь. Она будет считать и не уснет. Когда досчитает до тысячи, встанет.

Лутинка стала стягивать платье через голову. Потеряла равновесие и захихикала. Что это за яблочное вино? Крепкое, как водка.

Что-то шевельнулось под простыней. Появился холмик. Ганда выругалась. Мыши! Проклятая библиотека! Здесь не лучше, чем где-либо еще.

— Убирайся из моей постели, или я с тобой разделаюсь, ты… — Лисьехвостая закусила губу. Что-то она раскричалась. Проклятье! Оставалось надеяться, что Олловейна рядом нет. Интересно, что он о ней подумает? Кроме того, она застряла в платье. Но нужно действовать последовательно. Сначала мышь. — Ты сейчас уберешься. Немедленно!

Ганда наклонилась вперед и ухватилась за краешек простыни. Решительным рывком сдернула ее и потеряла равновесие. Простыня взлетела в воздух. Со стола со звоном упал графин. Лутинка наткнулась на стул и вместе с ним повалилась на пол.

Оглушенная Ганда заморгала. Закутанная наполовину в простыню, наполовину в платье, она лежала на полу. С края постели свесилась маленькая белая головка с красными глазами. Костяная гадюка Галавайна!

Змея заползла на простыню. По гладкой ткани она продвигалась вперед очень медленно. Лутинка задержала дыхание. Сквозь ткань она чувствовала, как гадюка ползет вдоль ее ноги.

Не шевелиться! Тогда, возможно, она не укусит! «Змея не кусает то, что считает мертвым», — сказала себе Ганда. Взгляд злобных красных глаз зачаровывал. «Она знает, что я жива!»

— Ганда? Все в порядке?

В дверь стучали. Олловейн! Он дернул двери. Засов!

Змея устраивалась на ее лоне. Ганда, запутавшаяся в своем платье, смотрела на нее, вытянув вперед руки. Какая нелепая смерть!

Из пасти выдвинулся раздвоенный язычок.

— Ганда? — Мастер меча снова дернул дверь. — Ответь!

Змея раскачивалась.

Лисьехвостая по-прежнему лежала затаив дыхание. Опьянение словно улетучилось. В голове стучали слова Галавайна. Как он говорил? Змеиный яд парализует. Даже закричать нельзя. И он не оставляет следов. Кажется, что ты просто уснул.

Почему он сделал это? Почему она должна умереть? Из-за книги? По крайней, мере останется достаточно следов. Олловейн с ним разделается.

Серебряный клинок проскользнул сквозь древесину дверного косяка и поднял задвижку. В следующий миг дверь распахнулась. Змея замерла.

Олловейн застыл на бегу.

— Не шевелись, — прошептал он.

На глаза Ганды навернулись слезы. За эти глупые слова ей хотелось наколдовать эльфу узлы на языке.

Олловейн извлек кинжал и поднял руку.

Что-то ударило лутинку в живот. Она хотела вскрикнуть, но с губ ее не сорвалось ни звука. Ганда увидела размытый силуэт змеи, отлетающий в сторону. Эльф насадил ее на кинжал и пригвоздил к ножке стола.

Ганда хотела моргнуть. В глазах по-прежнему стояли слезы. Но веки словно окаменели. Лисьехвостая повалилась на бок. Что-то сдавило ей грудь. Она не могла дышать.

Мастер меча вдруг оказался над ней. В руке у него снова был кинжал. Она почувствовала его пальцы на животе. Ледяные.

Его губы шевелились, но Ганда ничего больше не слышала. Он склонился над ней и поцеловал в живот.

Лутинке очень хотелось улыбнуться. Поцелуй эльфа!

Легкие жгло огнем. Голова кружилась. А потом кобольдесса почувствовала, что сердце ее перестало биться. Жаль, что она никому не сможет рассказать о поцелуе.

Добрые друзья

Сканга мрачно стряхнула снег с плаща. Для возвращения из мира людей в Снайвамарк ей потребовалось сделать всего лишь десять шагов. Но для того чтобы добраться от звезды альвов к пещерам Волчьей ямы, она просидела в санях больше половины дня. Ледяной холод вгрызался в кости. Раньше зима ее не беспокоила. Были времена, когда она ходила по снегу босиком.

Навстречу троллихе вышла Бирга, ее приемная дочь, чтобы помочь снять накидку. В руках у ученицы было нагретое шерстяное одеяло. Сканга чувствовала любопытство во взгляде молодой шаманки. Но Бирга была достаточно умна для того, чтобы не задавать вопросов. А еще она была настолько умна, что до сих пор не предприняла ни единой попытки убить наставницу. Однажды это случится. Сканга знала. Она была такой же.

— У тебя гость, моя госпожа.

Старая троллиха недовольно отмахнулась.

— Я никого не хочу видеть. Ты разожгла огонь?

— Конечно. — Бирга медлила.

— Что?

— Твой гость настаивает на том, что ему нужно срочно видеть тебя. Он ждет с полудня и не желает уходить.

— Кто же это?

— Лутин. Своего имени он называть не хочет.

Сканга застонала. Это последнее, что ей сейчас было нужно.

— Иди, перережь ему горло и принеси его мне. Надеюсь, У него не одна кожа да кости.

Бирга негромко рассмеялась.

— Как пожелаешь. Снять с него кожу, прежде чем принести?

Сканга обернулась. По ауре Бирги нельзя было прочесть, позволила ли она себе шутку. Ее приемная дочь носила маску из кожи, скрывавшую ее лицо даже от магического зрения Сканги. Маска была снята с лица одной из возлюбленных Бранбарта, разочаровавшей короля. Говорили, что Бирга невероятно уродлива. Она не позволяла Сканге коснуться ее лица пальцами.

Молодая шаманка выдержала пристальный взгляд.

— Снять с него кожу?

— Нет. Тогда мясо будет отдавать страхом и болью.

Приемная дочь кивнула. А потом выудила что-то из кожаного мешочка, висевшего у нее на поясе. Платок из зеленой шерсти, перевязанный кожаным шнурком.

— Он хотел, чтобы я передала это тебе.

— Что это?

Бирга пожала плечами.

— Он настаивал на том, чтобы его открыла только ты.

Шаманка перерезала кожаный шнурок жертвенным ножом.

В платок было что-то завернуто. Бирга отвернулась, чтобы не видеть того, что не предназначено для ее глаз.

Пальцы Сканги нащупали тщательно вырезанное костяное кольцо, достаточно большое, чтобы его мог носить тролль. Шаманка сомкнула пальцы на безделушке. Она хорошо знала это кольцо. Много лет назад она подарила его Бранбарту на коронацию.

— Пришли ко мне этого лутина. Я должна поговорить с ним. Наедине!

Бирга кивнула и исчезла.

Где-то вдали пещерного лабиринта послышался звонкий щенячий смех, сопровождаемый гулкими ударами каменного молота по скалам. Трудная это была работа — снова превратить Волчью яму в хорошую пещеру. Эльфы одели сердце горы в яркий свет. Кроме того, они позаботились, чтобы в большинстве пещер появилось приятное тепло. Эти эльфийские пещеры ужасны! Они расслабляют того, кто живет в них. Но скоро Волчья яма будет выглядеть как прежде.

Шаманка отодвинула тяжелую кожаную занавеску, отделявшую пещерную нишу. На полу горел приятный огонь. Воздух был настолько заполнен дымом, что у входившего слезились глаза.

Сканга со вздохом опустилась на мех мамонта, расстеленный неподалеку от огня. Сняла плащ, подбросила в огонь полено, поднесла руки к огню. Тепло медленно возвращалось в ее тело.

Шаманка выудила мешочек из сырой кожи. Осторожно потрясла его, прислушалась к негромкому стуку. А потом высыпала содержимое на шкуру. Здесь были обломки костей людей, эльфов, кобольдов, кентавров и других экзотических созданий. Долго смотрела на рисунок. Каждая косточка обладала своей собственной аурой, выдававшей ее, что позволяло Сканге не прикасаться к костям. Косточка из пальца ноги кобольда, лежащая поверх драконьего зуба, предвещала неприятности. Нельзя недооценивать гостя. Но было и хорошее в открывшемся рисунке. Ее народ будет очень плодовитым. Уже сейчас под сердцем у женщин больше тролльских щенков, чем когда-либо прежде. Хороший шанс, что возродится Бранбарт.

Занавес ниши отодвинули в сторону.

— На нашем госте длинный серый зимний плащ и бесформенные сапожки, — сказала Бирга.

Иногда она бывала слишком усердна и начинала описывать то, что происходило вокруг, хотя ее об этом и не просили. Наверное, она не догадывалась, сколько на самом деле видит Сканга.

— У лутина остроконечная красная шапка с подбитыми мехом откидными бортами. На носу у него странный прибор, состоящий из двух стеклышек в стальной оправе.

Сканга уже слыхала об этой волшебной вещи, придуманной кобольдскими мудрецами. Ее магия снимала с глаз усталость и позволяла видеть так же четко, как в молодости.

— Теперь он снимает прибор и протирает его платком, — сказала Бирга.

Сканга чувствовала взгляд гостя. В ауре не было ни малейшего признака страха. Он был чертовски самоуверен. С таким кобольдом, как этот, ей еще никогда не доводилось встречаться. У нее возникло чувство, что он вызывающе улыбается.

— А теперь он расстегивает плащ.

Бирга начинала мешать ей. Глупая баба, рассердилась Сканга. Может быть, Бирга решила, что наставница еще и оглохла? Конечно, троллиха услышала, что лутин расстегивает плащ!

— Хорошо, что ты нашла для меня время, могущественная Сканга.

Приятный голос для кобольда. Шаманка жестом велела гостю присесть рядом.

— Можешь оставить нас одних, Бирга. Я справлюсь. — Пусть кобольд считает ее более беспомощной, чем она есть на самом деле.

Сканга прислушалась к тому, как удалились шаги приемной дочери.

— Значит, ты решил шантажировать меня, лисенок, — начала разговор шаманка. — А ведь о лутинах говорят, что они очень умны.

Посетитель поднял руки в успокаивающем жесте.

— Прошу тебя, могущественная. Мне никогда и в голову не пришло бы ссориться с тобой. Напротив, я испытываю глубочайшее уважение к тебе и твоему народу. Я нахожу, что лутины и тролли очень похожи.

Сканга лишилась дара речи. Этот парень спятил! Как крохотные, тщедушные лисьеголовые создания могут сравнивать себя с народом воинов, который нанес целый ряд сокрушительных поражений почти непобедимым эльфам? Нет, это сравнение слишком идиотское, чтобы сердиться.

Старуха повертела между пальцами костяное кольцо.

— А как понимать вот это, лисий нос?

Лутин мягко покачал головой.

— Не лисий нос, могущественная. Прости, что я не представился. Я Элийя Глопс из народа лутинов. Первый председатель Лиги за сохранение истинных размеров Альвенмарка и первый тайный советник командного штаба Красных Шапок.

Сканга пристально посмотрела на него. Ее злило, что существо по-прежнему не выказывало ни малейших признаков страха.

— У тебя больше титулов, чем у короля моего народа, — презрительно бросила она.

Элийя дружелюбно подмигнул ей.

— М-да, иногда титулы вынуждены заменять войска.

Может быть, этот парень решил посмеяться? Троллиха подняла выше костяное кольцо.

— Что ты хочешь?

— Сделку. Ты ведь, конечно, знаешь, лутины считаются народом торговцев и воров, да и я не могу выпрыгнуть из собственной шкуры. Я подумал, что было бы очень мило, если бы всех рабов-кобольдов, которые служат вам, троллям, выпустили на свободу. Если обнаружатся какие-нибудь простачки, которые захотят служить вам добровольно, то они, конечно же, могут остаться. Но каждый, кто захочет покинуть ледяную страну, чтобы попытать счастья в другом месте, должен иметь право пойти со мной.

Сканга скрестила негнущиеся пальцы и щелкнула суставами. Сухой звук, напоминавший хруст ломающейся ветки, не считая потрескивания костра, был единственным в пещере. Проклятый лутин, видимо, пялился прямо на нее. Она воспринимала его взгляд как прикосновение. Должен же он, в конце концов, понимать, чего требует.

— Думаю, я попрошу свою приемную дочь помочь тебе выпрыгнуть из шкуры, лисий нос. Но поостерегусь есть твой мозг, который, похоже, охвачен странным безумием.

— Там, откуда я пришел, была еще пряжка из жадеита, на которой изображен извивающийся дракон. И мощная боевая булава, которую наверняка узнают многие ветераны. Кроме того, у нас еще есть огромный тролльский череп, который мы варили до тех пор, пока с него не слезло последнее мясо. По бугристой лобовой кости хорошо видно, что однажды он получил сильный удар булавой. Если со мной что-нибудь случится, я не смогу помешать тому, чтобы эти предметы короля были представлены герцогам народа троллей. Они ведь думают, что Бранбарт рухнул в Ничто.

Сканга снова хрустнула пальцами. Она не сомневалась, что кобольд действительно обезопасил себя. Это объясняло его дерзкое поведение.

— Я не могу этого потребовать. Герцоги не будут слушать меня.

Элийя отмахнулся.

— Прошу тебя, всемогущая. Если и есть кто-то, кого тролли в равной степени боятся и уважают, так это ты.

— У моего народа всегда были рабы-кобольды. Никто не поймет, почему мы вдруг должны от них отказываться. Они нужны нам.

— Вы быстро привыкнете обходиться без нас. Я уже упоминал о том, что есть свидетель убийства короля?

Сканга закрыла глаза и вспомнила смерть Бранбарта. Она была совершенно уверена, что никто не наблюдал за ней. Как она могла проглядеть кобольда? Если этот лисий нос разболтает, как на самом деле умер Бранбарт, и о том, что она обманула всех воинов, дни ее будут сочтены. А после ее смерти герцоги примутся друг за друга. Обманщики провозгласят возродившимся королем первого попавшегося щенка. И если Оргрим не вмешается, ее народ уничтожит себя сам.

— Просто чтобы между нами не возникало недопонимания, — нарушил молчание Элийя. — Я не хочу гражданской войны среди троллей. Я буду очень сожалеть, если дойдет до этого. И у меня нет никаких моральных возражений относительно убийства короля. Напротив, по моему мнению, диалектика справедливости время от времени требует королевских жертв.

— Что? — Сканга не могла уследить за сбивчивой болтовней лутина.

— Я имею в виду, что Бранбарт наверняка умер ради блага народа.

Именно так оно и было. Но из-за того, как говорил об этом мерзкий маленький лисий нос, звучало все как-то подло. Никогда прежде старая шаманка не чувствовала себя загнанной в угол настолько основательно. Она не видела выхода. Всего одно слово силы — и она могла бы заставить череп этого жалкого существа лопнуть. Но лутин слишком точно описал вещи короля. Он не обманывал, шаманка чувствовала это. Если она убьет Элийю, его товарищи ввергнут троллей в братоубийственную войну. Но его требование отпустить всех рабов-кобольдов просто невозможно выполнить.

— Ты ведь говорил, что не собираешься шантажировать меня. Я что-то неправильно поняла?

— Совершенно верно! — В голосе кобольда слышалось нечто большее, чем нотки высокомерного юмора. — Я рад, что мы будем вести переговоры на равных. И как положено в торговле, у меня, конечно, есть предложение, и мне хотелось бы, чтобы гнусная история о смерти Бранбарта больше не стояла у нас на пути. Я могу предложить не более и не менее, чем голову Эмерелль, а вдобавок головы остальных эльфийских князей. — Он произнес это с такой убежденностью, словно его палачи уже стояли за тронами эльфов.

Сканга задумчиво уставилась на свои колени. Она просто не знала, что и думать об этом лутине. Неужели он совершенно безумен? Шаманка нашла блоху на платье и бросила ее в огонь.

— Принеси мне голову Эмерелль, и получишь всех кобольдов. Я даже велю привести к тебе тех, кого увели в мир людей.

— Нет, нет! — Лутин вскочил и, яростно жестикулируя, забегал по пещере. — Так просто не получится! Ты хочешь оскорбить меня? Ты хоть представляешь, какие трудности я пережил, прибыв сюда? Моего следопыта сейчас нет, и мне пришлось довериться второсортной замене, когда я ступал на тропы света. Не насмехайся надо мной! Я не какой-нибудь там лесной или луговой кобольд!

— Ты ведь предлагал мне головы эльфов.

Элийя обернулся, рассерженный.

— Неужели ты сомневаешься в моих словах? Говорю тебе, к горлам эльфийских князей уже поднесены ножи, хоть ушастые и понятия не имеют об этом. Но нам не хватает сил отрезать им головы. Силы троллей! Став союзниками, мы будем непобедимы. Когда эльфы будут изгнаны, мы создадим совет из тролльских воинов и кобольдов, чтобы вместе править Альвенмарком. Все народы станут равны. И князей больше не будет. Настанет золотой век…

— Поясни-ка мне еще раз насчет ножей у горла эльфийских князей, — перебила гостя Сканга.

Казалось, лутин на миг растерялся. Слишком размечтался о будущем господстве. Несколько раз глубоко вздохнул. А потом заговорил снова. Описал свой план во всех подробностях.

Когда он закончил, шаманка была в восторге. Элийя не обещал слишком многого. К горлам эльфов действительно были поднесены ножи, а те в своем высокомерии совершенно не обращали внимания на нависшую над ними опасность.

Пробуждение

Олловейн мягко провел рукой по меху на лбу лутинки. Мех свалялся и перестал блестеть. Было трудно читать по лицу лисьеголовой кобольдессы. Она вне опасности? Вот уже два дня ее сердце не останавливалось, но эльф по-прежнему не осмеливался отнять правую руку от ее груди.

Он караулил слабое биение ее сердца, чувствовал его неровную дрожь. Ему по-прежнему казалось, что усталое сердце готово остановиться в любой миг. Даже если оно снова набралось сил, Олловейн боялся мгновения, когда Ганда откроет глаза. Никто не мог сказать, насколько пострадал ее рассудок. Поначалу у нее останавливалось дыхание. Она была так близка к смерти!

Мастер меча осыпал себя упреками. Она пришла к нему и пробудила от безумия. И как он отблагодарил ее? Бросил одну. Не слушал, чего она от него хотела. А ведь она, похоже, обнаружила правду. Иначе объяснить то, что произошло, было невозможно. Их тайный враг устроил лутинке коварную ловушку. Олловейн слышал, что Ганда пришла в свою комнату не одна. Вообще-то он хотел еще раз поблагодарить ее, но потом решил подождать и не мешать лисьеголовой. Спутник лутинки, похоже, настолько сильно досаждал ей, что та закрыла дверь на задвижку. Это тоже было частью коварного плана. В яблочное вино в графине подмешали самогон. Лутинка должна была плюхнуться в постель пьяной. Слишком пьяной, чтобы заметить, что в простыне притаилась смерть. И если она все же сумела бы позвать на помощь, запертая дверь должна была гарантировать, что помощь не успеет вовремя.

— Не кори себя так, Олловейн!

Голос заставил мастера меча вскочить. В дверях в комнату Ганды застыл некто в длинной черной рясе, лицо было скрыто в тени капюшона. Когда Олловейн увидел мастера Рейлифа впервые, он показался живым воплощением смерти. И именно эта мрачная личность, как никто другой из хранителей знания, разбиралась в страданиях души и тела. Его магические способности были слишком слабы, творить чудеса он не мог. Но его знания были потрясающими. В библиотеке были тысячи книг и свитков по целительскому искусству, анатомии, ядам и болезням, и сотни из них он знал наизусть. Он был убежден в том, что алкоголь, который должен был стать погибелью для Ганды, в конечном итоге спас ее, поскольку яд не так быстро распространился в теле, как это планировал отравитель.

Олловейн же, напротив, придерживался мнения, что костяная гадюка вообще-то давно была мертва и поэтому ее яд утратил силу. Зловещая магия вдохнула жизнь в ее тело, чтобы уничтожить другую жизнь.

— Ты не спал пять дней и ночей, Олловейн. Как думаешь, сколько сможешь еще продержаться? Ганда вне опасности. Позволь мне сменить тебя на страже у ее ложа. — Рейлиф говорил негромко и приветливо, что представляло резкий контраст с его жутковатой внешностью.

Но Олловейн не доверял хранителю. Лицо Рейлифа никогда не было видно полностью. Все, кроме подбородка и рта, оставалось скрыто в тени капюшона.

А мастер меча уже успел получить представление о враге. Это должен был быть маг, владевший подлым заклинанием смены облика. Эта разновидность магии презиралась почти во всех областях Альвенмарка и находилась под запретом. На след эльфа навели слова Ганды о девантарах, и существовал целый ряд указаний, подкреплявших его подозрения. Поэтому Танцующий Клинок не мог отойти от ложа рыжей спутницы. Их враг мог принять любой возможный облик. Откуда было знать, что хранитель знания и в самом деле мастер Рейлиф?

— Я справлюсь, — устало ответил Олловейн. — Спасибо за предложение.

Рейлиф вздохнул.

— Надеюсь, ты понимаешь, насколько глупо ведешь себя. Мне ведом твой страх. Но когда-нибудь ты снова будешь вынужден довериться кому-то, Олловейн. То, что ты делаешь, благородно, но неразумно. Точно так же благородно и неразумно было пытаться вскрыть змеиный укус и пытаться высосать яд. Тем самым ты едва не убил самого себя.

— Со мной все в порядке, — бесцветным голосом упрямо повторил Белый рыцарь.

— Да, потому что тебе повезло. Яды убивают эльфа не так быстро, как лутина.

— Прошу, мастер, я не хочу сейчас говорить об этом. — Олловейн слишком сильно устал для того, чтобы ввязываться в спор. Все, чего он хотел, — это чтобы его оставили одного.

Но вместо того, чтобы уйти, хранитель знания подошел к ложу Ганды. Поднес слуховую трубочку к груди, послушал биение сердца. Потом погладил шерстку и наконец маленький черный лисий нос.

— Она все еще чувствует себя плохо. Нужно подумать о кровопускании. Тем самым мы выведем остатки яда из организма и дадим ее усталому телу возможность восстановить гармонию соков.

Веки кобольдессы затрепетали.

— Никто… не возьмет мою кровь, — заплетающимся языком пробормотала она. — Я… хочу пить.

Испытывая бесконечное облегчение, мастер меча поднялся. На столе стоял графин с водой. Эльф наполнил стакан. Ему пришлось поддержать Ганду, поскольку та была слишком слаба, чтобы самостоятельно сесть и попить. От напряжения лутинка тяжело вздохнула.

Рейлиф официально поклонился ей.

— Позволь представиться, Ганда из народа лутинов. Мое имя Рейлиф. Я очень сожалею о случившемся.

Ганда, которая, очевидно, только теперь осознала, что совершенно обнажена, натянула одеяло до подбородка.

— Хочу извиниться перед тобой от имени всех хранителей знания, Ганда. Никогда прежде никто из наших сотрудников не пытался причинить вред посетителю библиотеки. Мне непонятно, что нашло на мастера Галавайна.

— Это была его змея, не так ли?

Рейлиф кивнул, сжав губы.

— Да, сосуд, в котором он хранил змею, был пуст. Я никогда и подумать не мог, что он занимается такими видами магии. — В отчаянном жесте он поднял руки. — Галавайн так удивил нас… В его поступках я не узнаю того мужчину, которым он был когда-то. Он повел себя так, словно принадлежит к числу гнусных послушников Алатайи. — Хранитель знания опустил голову. — Могу только еще раз извиниться.

— А где сейчас Галавайн? — Голос кобольдессы звучал немного тверже.

— Мы ищем его повсюду. Звезды альвов библиотеки закрыты, вооруженные сотрудники систематически обыскивают все залы. Он не сможет уйти от нас, — заверил Рейлиф.

— Мне нужно в Зал света! — провозгласила Ганда и села на постели. — Будьте так любезны, подайте мне платье.

— Довольно пока. Ты слишком слаба. Сначала ты должна набраться сил, — решил Олловейн.

Просто невероятно! Только она очухалась настолько, чтобы говорить, как в голове тут же появились глупости.

— Ты мог бы понести меня, Олловейн. Или хочешь опять оставить меня одну?

Эльф глубоко вздохнул. Собрался сердито ответить, но взял себя в руки. Должно быть, это последствия яда. Она немного не в себе. Нужно постараться понять ее.

Лутинка свесила ноги с постели и потеряла равновесие. Просто повалилась вперед, как мешок.

Олловейн поймал ее.

— Ну вот, видишь. Пожалуйста, послушайся меня хоть раз.

Ганда умоляюще поглядела на него. Ей все еще было страшно.

— Нам нужно уходить отсюда, — прошептала она. — Мы все еще в опасности. Но прежде чем мы уйдем, мне нужно еще раз пойти в Зал света. Пожалуйста.

«Мы вне игры»

Несмотря на то что лица были слегка покрыты песком, сомнений быть не могло. В дюне были погребены Галавайн и Квальбам III. Пустой желудок Ганды болезненно сжался. На миг она испугалась, что ее стошнит.

— Квальбам выглядел иначе, когда встретил тебя? — негромко спросил мастер меча.

Оба стояли немного в стороне от мастера Рейлифа, под присмотром которого кобольды выкапывали трупы.

— Его глаза… — Во рту у лутинки пересохло. — Вчера вечером у него были ярко-голубые глаза. А еще утром они были серыми.

— Это все? Он вел себя как-то иначе? Как он двигался? Были какие-то необычные жесты? Что-то, что сильно отличалось?

Лутинка покачала головой. Смотрела в безжизненное лицо кобольда. Он умер, потому что она знала его. Убийца понимал, что она не заподозрит Квальбама, если встретит его.

Мастер Рейлиф опустился на колени рядом с умершими и изучил трупы.

Ганда украдкой поглядела в глаза кобольду и с облегчением отметила, что они не голубые. Только о хранителе знаний нельзя было ничего сказать наверняка. Его глаза оставались в тени капюшона. В черной рясе он вообще был похож на живую тень. Как то, что они должны были победить. Ингиз.

Рейлиф спокойно ощупал обоих погибших. Его бледные тонкие пальцы скользили по высохшим телам, словно паучьи лапки. Затем он надавил на грудную клетку кобольда, из-за чего изо рта Квальбама потекла вязкая коричневатая жидкость.

— Осветитель мертв не так давно, — пояснил хранитель знания, вставая. — Я думаю, он погиб всего несколько дней назад. Что убило его, сказать трудно. Я не нашел внешних повреждений. Песок еще не очень сильно высушил его тело. — Рейлиф указал на Галавайна. Труп эльфа был скрючен. В его одеждах было полно засохшей крови. — Его убил удар кинжала в горло. Потом убийца невероятным образом снял кожу с его рук. Песок очень сильно высушил тело Галавайна. Но у меня такое чувство, что он умер не далее как несколько дней назад.

— Почему? — спросил Олловейн.

— Десять дней тому назад состоялось последнее собрание хранителей знания. Галавайн сидел напротив меня. Я бы заметил, если бы кто-то другой попытался играть его роль. Очевидно, убийца именно поэтому не пришел на собрание вчера. Галавайна не было. И он не предупреждал, — добавил Рейлиф, словно этот факт еще больше отягощал преступление.

— Мне не показалось, что он вел себя странно, — произнес мастер меча.

Ганда не поверила своим ушам! Негодяй, принявший облик Галавайна, поверг Олловейна в глубочайшее отчаяние, и воину это не показалось странным? Эльфы!

— Ты ведь его совсем не знал, — на удивление резко произнес мастер Рейлиф. — Как ты можешь судить, изменился ли он?

— Я сказал, что он не вел себя странно, — с раздражающим спокойствием произнес Олловейн и опустился на колени рядом с мертвым эльфом. — Что случилось с его руками?

Пока мастер меча и Рейлиф рассматривали тело, Ганда отошла в сторону. Она была еще очень слаба, с трудом держалась на ногах, и у нее немного кружилась голова. Но когда кобольды стали раскапывать дюну, лутинка настояла на том, чтобы Олловейн ссадил ее. Ей вдруг стало неприятно, что ее держат на руках, как ребенка.

Жара в Зале света досаждала. Лисьехвостая неуверенным шагом направилась в палатку. С тех пор как она проснулась, они с Олловейном ни секунды не оставались наедине. Мастер Рейлиф не отходил от них. А то, что его глаз не было видно, пугало лисьехвостую.

Ганда взглянула на большую книгу с медными застежками, по-прежнему лежавшую на низеньком столике для чтения. Похоже, ее не сдвигали с места с тех пор, как она была здесь последний раз.

— Все дело в тебе, не так ли? — сказала лутинка, будто зачарованная книга могла понять ее слова. — Ты не открываешься убийце. Поэтому он снял кожу с рук Галавайна. Он хотел перехитрить тебя с помощью перчаток, которые были на ощупь похожи на руки эльфа.

Перчатки по-прежнему лежали на столе. Ганда с отвращением отвела взгляд. За прозрачной занавеской стоял стол для игры в фальрах. Лутинке показалось, что на игровом поле сейчас меньше фигурок. Интересно, что делал убийца на протяжении пяти последних дней? Кобольдесса была уверена, что он не бежал. Она взглянула на невысокую дюну, ставшую могильным холмом для Галавайна. Олловейн и Рейлиф по-прежнему разговаривали. Если бы она только могла видеть глаза Рейлифа! Очевидно, убийца может принимать облик своих жертв. Только глаза, похоже, не меняются.

Взгляд Ганды скользнул по палатке. Нет ли какого-нибудь указания? Не принес ли убийца чего-то, что демонстрировало бы его истинное лицо? И было ли у того, кто мог изменять облик, вообще истинное лицо? Или со временем он терялся во всех тех телах, которые украл?

Лутинка заглянула под низенький стол, где в день их прибытия были спрятаны нитки и игла из китового уса. Конечно, там ничего не оказалось.

Ганде пришло в голову, что зачарованная книга с первого дня лежала под рукой. Вообще-то стоило отодвинуть ее в сторону, чтобы нормально работать за столом. Только робость перед магической аурой фолианта удерживала лутинку. Должно быть, убийца ждал этого. Через занавеску он мог наблюдать за ней все время, пока играл с Олловейном. Он ждал, чтобы книга открылась от ее прикосновения.

Ганда вспомнила те немногие строки, которые успела прочесть в фолианте. Он не должен попасть в чужие руки! Здесь, в библиотеке Искендрии, он уже не в безопасности. Не важно, какие законы у этих самодовольных хранителей знания, книгу нужно унести отсюда! Но она слишком велика, чтобы спрятать ее.

Почему, интересно, убийца еще не унес книгу? У него ведь было пять дней. Может быть, он даже не может прикоснуться к ней? Возможно, заклинание, лежащее на книге, достаточно сильно, чтобы защитить том? При мысли об этом Ганда довольно усмехнулась. Она представила, как негодяя поразила молния, когда тот протянул свои окровавленные пальцы к объекту вожделения. Но такая картина, конечно, преувеличение. Вероятнее всего, убийце просто неприятно прикасаться к книге, да и она не открывается под его рукой.

Тем не менее драгоценный фолиант не может оставаться здесь. Теперь только вопрос времени, когда убийца найдет ничего не подозревающего посетителя библиотеки, которому откроется книга.

Ганда заметила кожаный футляр на деревянной подставке для свитков, которого раньше здесь не видела. На кожаном цилиндре сбоку находились три черные печати, с которых свисали узкие пергаментные ленты со странными руническими символами. Лутинка с любопытством взяла футляр и открыла его. Оттуда выскользнул свиток странного серого пергамента. Пальцам было неприятно прикасаться к нему, и у Ганды возникло чувство, что сделан он не из звериной кожи. Текст был написан маленькими, не вычурными буквами. Последние строки становились все меньше и меньше, буквы теснились все сильнее и сильнее, словно автор непременно хотел перенести все свои знания на один этот листок пергамента. Ганда пробежала глазами первые строки.

Если хочешь сеять ужас среди врагов, чтобы их мужество таяло, словно снег под летним солнцем, создай ши-хандан. Ни одно оружие Альвенмарка не может убить их. Только носители камня альвов обладают магической силой, способной изгнать их. Но берегись! Это заклинание, которое требует большой силы и железной воли, в противном случае существа, которых ты призовешь, обернутся против тебя. Выбери среди своих спутников мужчину, нерушимо верного, но без которого можно обойтись. И выбери второго, который слишком глуп, чтобы быть по-настоящему полезным. Затем…

Далее следовали точные описания защитных кругов и магических формул. Речь шла о магии крови. Испытывая невероятный ужас, Ганда читала, как создается призрачная собака, в которой соединятся ингиз и нерушимо верный товарищ. Это было то, о чем так настойчиво расспрашивал Галавайн. Призрачное существо, сеявшее страх среди защитников Филангана! Неужели убийце нужно было это знание? И он оставил свиток, чтобы показать Ганде, что он все же торжествует?

Лутинка не хотела верить, что весь сыр-бор не из-за книги Мелиандера. Она поспешно спрятала свиток в кожаный футляр и положила его обратно. А потом обернулась к низенькому столу.

И почему эта проклятая книга такая огромная и тяжелая?! Какое бы наказание ни грозило, она украдет ее, если существует хотя бы малейший шанс незаметно вынести ее из библиотеки.

Кончиками пальцев коснулась лутинка мягкой кожи. Даже Олловейн не смог бы незаметно спрятать ее в своих одеждах.

От серых камней полился ярко-голубой свет. Ганда поспешно убрала руки. Что она сделала? Лутинка торопливо закрыла своим телом книгу от взглядов спутников, на случай если кто-то из них решит взглянуть в ее сторону.

— Прекрати! — умоляюще прошептала она. — Я ведь оставляю тебя здесь. Я больше никогда не прикоснусь к тебе. Только прекрати!

Голубой свет оказал на фолиант странное воздействие. Тот стал прозрачным. Теперь кобольдесса отчетливо видела столешницу сквозь книгу.

— Немедленно прекрати! Перестань… Пожалуйста! — Она хотела схватить книгу, но ее пальцы прошли насквозь.

— Проклятье! — Ганда оглянулась через плечо.

В тот же миг Олловейн поднял взгляд от трупов.

— Что-то случилось? — крикнул эльф.

— Все в порядке! — ответила лутинка. — В лучшем виде. Со мной все хорошо!

Теперь на нее смотрел и Рейлиф. Ясное дело, такой ответ и ее бы удивил.

— Пожалуйста, книга! Прекрати эти глупости! — прошептала она. — Я больше и думать не буду о том, чтобы украсть тебя. Но пожалуйста, пожалуйста, стань снова нормальной книгой!

Посреди прозрачного силуэта появился тонкий кожаный ремешок, с которого свисало одно-единственное яркое перо. Рисунок пера напоминал обложку книги Мелиандера, на нем были матово-серые пятна, похожие на камешки. Голубоватый свет окружил перо, а потом исчез в одном из серых пятен.

Ганда нерешительно протянула руку. Она прошла сквозь силуэт книги и смогла коснуться пера. Оно было реальным, не иллюзией. Лутинка нервно облизнула мордочку. Может быть, книга хотела, чтобы лисьехвостая унесла ее отсюда? Вспомнились слова белого кентавра. О том, в чем заключалось наказание за кражу книги из библиотеки. Может быть, хранители знания отдадут им книгу добровольно? Кобольдесса нерешительно смотрела на перо.

Нет, хранители знаний — пленники своих предписаний и ритуалов. Они никогда не позволят книге покинуть библиотеку. Лутинка решительно схватила перо и привязала кожаным ремешком к шее, словно это был просто невинный талисман. На кону — будущее Альвенмарка! Она не могла действовать иначе, несмотря на то что хранители знания наверняка потребуют ее голову.

Олловейн и Рейлиф шли к ней. Ганда выругалась. Господин в капюшоне ни в коем случае не должен заметить, что произошло. Книга на столе перестала выглядеть прозрачной. Лутинка протянула руку, и та свободно коснулась столешницы. Иллюзия! Нужно отвлечь хранителя знания от этой проклятой книги. Лисьехвостая поспешно вышла из палатки.

— Тебе лучше, Ганда? — вежливо поинтересовался Рейлиф.

— Немного кружится голова, — и глазом не моргнув солгала лутинка. — Наверное, следует немного отдохнуть.

— Ты не могла бы быстро показать мне труды, которые давал тебе Галавайн?

Ганда застонала.

— Мне действительно нехорошо.

Олловейн обеспокоенно поглядел на нее.

— Это быстро. — Рейлиф пригнулся, проходя под откинутым пологом, и вошел внутрь. Он направился прямиком к столу.

Ганда поплелась за ним.

— Вот свиток, которого не было, когда я приходила сюда в последний раз. Похоже, в нем что-то особенное. — Она выхватила свиток с черными печатями и протянула Рейлифу.

Губы хранителя книг превратились в узкую обескровленную полоску. Положив свиток в рукав, он обследовал остальные тексты.

— Тебе больше никакие свитки в глаза не бросились? — через некоторое время спросил он. — Кожаные футляры с черными или золотыми печатями?

— Нет, — ответила Ганда, протискиваясь между Рейлифом и столом, на котором лежала книга. — Что-то не так? — Если бы только можно было видеть его лицо!

— Этому свитку здесь делать нечего. Он… Он не в компетенции Галавайна, и мне совершенно непонятно, как он мог попасть сюда. Он должен находиться под замком!

Олловейн подошел к столу для игры в фальрах. Низко склонившись, он встал над столешницей и принялся рассматривать фигуры.

— Наверное, вам стоит поразмыслить о хранении опасных текстов, — произнесла Ганда. — Можешь быть уверен в том, что Эмерелль будет доложено о состоянии дел здесь, в библиотеке. Секретные документы крадут, происходит смертоубийство. Возможно, стоит хранить книги, которые слишком ценны, где-нибудь в другом месте.

Уголки рта Рейлифа дрогнули.

— Мы не рассчитывали на это… То, что произошло, просто чудовищно. Я… Я созову хранителей знания. Мы учимся на своих ошибках, лутинка.

Ганде вовсе не доставляло удовольствия загонять в угол именно того, кто больше всех, не считая Олловейна, заботился о ее выздоровлении. Но она должна была отогнать Рейлифа от книги. Чем дальше, тем лучше.

— Ваши ошибки едва не стоили мне жизни. Ты ведь не ожидаешь, что я буду молчать об этом, когда предстану перед королевой.

— Библиотека находится в Расколотом мире, а значит, не подчиняется власти Эммерель, — возразил хранитель знания.

— Так ты пытаешься оправдать ваши ошибки?

Уголки губ Рейлифа теперь дернулись сильнее.

— Нет, не пытаюсь, — подавленно ответил он. — Мне искренне жаль, что случилась неприятность. Если бы я мог, я бы…

— Тебе не кажется, что определение «неприятность» несколько слабовато? То, что я еще жива, — лишь счастливая случайность. Обнаружить в постели ядовитую змею — это сильно отличается от того, что я понимаю под неприятностью.

— Конечно.

— Что это за текст? — набросилась на него Ганда.

— Здесь раскрыты самые темные виды магии. Не знаю, что именно там написано, и добровольно ни за что не стану читать. Свитки, на которых стоят три черные печати, насквозь гнилые. В них идет речь о вещах, способных лишить душевного спокойствия того, кто ведает о них. Они хранятся в тайном месте, которое известно только нам, хранителям знания. Этот свиток следует немедленно вернуть туда.

Ганда не ожидала получить столь искренний ответ. Похоже, она вывела Рейлифа из равновесия серьезнее, чем тот стремился показать. Он сказал ей больше, чем она хотела знать.

— Я не стану мешать тебе, если ты решишь отнести этот свиток туда, где ему полагается быть. Я считаю, что такие тексты следует сжигать.

— Довольно уже, Ганда, — вмешался Олловейн. — Мастер Рейлиф извинился. Прекрати наконец обвинять его! Все равно это ничего не изменит.

Хранитель знания коротко поклонился.

— Прошу меня извинить.

И он поспешно удалился.

Ганда устало прислонилась к столу. Силы оставили ее. Нужно уходить отсюда. Как можно скорее. Она утомленно закрыла глаза. Любой находящийся в библиотеке мог быть убийцей. Невозможно понять, каков его истинный облик. Кроме того, он мог завладеть любым телом.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Олловейн вдруг оказался прямо перед ней. Должно быть, она отключилась.

— Что ты имеешь в виду?

Он указал на ее левую руку, наполовину погрузившуюся в призрачную книгу, отражение без содержания. Ганда вздохнула. Если она попытается объяснить эльфу, что произошло, на пути у них обоих встанет его честь.

— Сейчас это не важно, — решительно ответила она.

Мастер меча поднял бровь, но вопросов больше задавать не стал. Вместо этого он попросил лутинку посмотреть на стол для игры в фальрах.

Ганда уступила. Но она едва держалась на ногах от изнеможения. Фигурки плясали у нее перед глазами. Фальрах ничего не значил для кобольдессы. Она не могла понять, что хотел показать ей Танцующий Клинок.

— Игровое поле изображает этот момент, — произнес он странно отрешенным голосом.

«Только бы он снова не спятил, — в отчаянии подумала Ганда. — Проклятье, ты нужен мне. Неужели я никогда не смогу положиться на тебя?»

— Черная королева стоит в одиночестве. Это Эмерелль. Ее волшебница вышла из игры, ее герои рассеяны по доске. Похожую расстановку я видел на игровом поле несколько дней назад, в замке Эмерелль. Думаю, это было предупреждение. Доска стояла так, что я непременно должен был увидеть ее. Впрочем, здесь Эмерелль не находится в непосредственном окружении врагов. Зато фигуры белой стороны в правильном порядке стоят на своей половине игрового поля. А я надеялся, что войско троллей уничтожено.

— Может быть, так и есть. — Лисьехвостой надоел мистицизм игры в фальрах. — Кто сказал, что белые фигуры обозначают троллей? Это всего лишь игра. Не действительность!

— Думаешь?

Таким циничным она Олловейна еще не видела.

Он указал на две опрокинутые черные фигурки, лежавшие отдельно на игровом поле.

— Полководец и воришка, Ганда. Это мы. Мы выбыли из игры.

Лутинка прижала пальцы к вискам. Это последнее, что ей было нужно сейчас.

— Я падаю в обморок от изнеможения, а ты мне такие вещи Рассказываешь. Может быть, кто-то наткнулся на игровой стол. То, что некоторые фигурки опрокинулись, могло быть чистой случайностью.

— Упали только эти две.

— А где наш убийца? Для него, пожалуй, тоже должна быть фигура.

— Ты мыслишь слишком узко. Наш убийца — это не фигура. Он игрок белой стороны. Поэтому у него все лица и в то же время нет лица.

Волосы на загривке Ганды стали дыбом. Если ты готов принять участие в бредовых затеях Олловейна, они начинают казаться сами по себе логичными. Но она не просто фигурка на доске!

— Почему нас не убрали со стола, если мы побиты? Так ведь по правилам, верно? Побитые фигуры убирают с поля.

— Нет, не всегда. Бывает три вида событий, при которых фигурки нейтрализуются, но не выходят из игры. Их просто откладывают в сторону. После этого все зависит от того, кто ходит следующим. Таким событием является цезура при игре в фальрах. Обе стороны бросают кости. Чей результат лучше, тот и делает следующий ход, вне зависимости от того, чья была очередь. В такой момент будущее зависит только от броска костей.

Лутинка упрямо рассмеялась.

— Тогда у меня для тебя хорошие новости. Я прекрасно умею мошенничать в кости.

Эльф криво усмехнулся.

— Кто бы мог подумать, что когда-нибудь придется вложить свою жизнь в руки мошенницы?

Почему она никогда не встречала кобольда, который бы так ей улыбался, печально подумала лисьеголовая. Немного лукаво, при этом искренне и тепло. Доверительно. Было время, когда она с ума сходила от улыбок Элийи. Никто другой из лутинов не излучал столько уверенности и самоуверенности, как Глопс.

У Элийи было видение. Он хотел изменить мир. И был непоколебимо убежден в том, что сумеет сделать это. Тем, кто был рядом с ним, было очень легко разделить его мечту. Его сила и энтузиазм были заразительны. Жизнь с ним превращалась в настоящее приключение.

Ганде понадобилось очень много времени, чтобы понять, что Элийя любит только свою мечту. Все спутники были заменимы. Важна была лишь цель. Когда лисьехвостая наконец поняла, улыбка Элийи утратила очарование.

«С Олловейном будет то же самое, если я смогу узнать его получше», — сердито подумала рыжая. Голова кружилась.

— Ты в порядке? — спросил эльф.

— А что, я так выгляжу? — успела произнести она, прежде чем у нее подкосились ноги.

Каким-то образом он успел подхватить лутинку прежде, чем та грохнулась на пол. Танцующий Клинок понес ее на руках, как ребенка. Ганда положила голову эльфу на плечо. Давно уже она не чувствовала себя такой защищенной. Она была не совсем в сознании, но и не спала. Пока мастер меча нес ее, она словно грезила наяву.

Он хотел отнести Ганду в ее комнату и положить на постель. Лутинка смутно припоминала, что начала протестовать. И, наверное, он послушался, потому что продолжал держать ее на руках. Лисьехвостая не могла толком объяснить себе эту свинцовую усталость. Может быть, это по-прежнему действие яда? Но она ведь так долго спала!

Кобольдесса чувствовала, что Олловейн несет ее, но шагов его не слышала. Будто оба они парили в воздухе… Веки ее были слишком тяжелы, чтобы вырвать у них возможность видеть свет. Лишь время от времени Ганда сонно моргала. Потом видела, как мимо проплывали слабо освещенные стеллажи.

Эльф что-то рассказывал. Он шептал. Его голос вкрадывался в уши. Она чувствовала его теплое дыхание, когда он говорил. Но где-то между ухом и рассудком терялась часть смысла. Речь шла о кобольде по имени Лабакс. Он сражался в Филангане и во сне пережил встречу с загадочным чудовищем, проходившим сквозь скалы. Все товарищи кобольда были убиты.

Ганда хотела сказать Олловейну, что знает, какое существо убивало в эльфийской крепости. Но ее язык лежал между губами, словно выброшенный на берег кит. Бесконечно тяжелый. Мертвый.

Должно быть, она ненадолго задремала. Оцепенело огляделась по сторонам. Она находилась в зале со множеством пюпитров. Ганда чувствовала пульсирующую силу звезды альвов. Звезда, через которую они вошли, находилась всего в паре шагов.

Олловейн стоял на коленях рядом с ней.

— Ты чувствуешь себя достаточно крепкой, чтобы увести нас отсюда?

Лутинка села и помассировала виски.

— Колдовать и пнуть в задницу рогатую черепаху я могу в любой момент, как бы я ни выглядела. — Ей было дурно. Ощущение было, как будто она пила всю ночь. Большой стакан молока с двумя взбитыми яйцами был бы кстати.

В большом круглом зале горели лишь две масляные лампы. Обе стояли на довольно большом расстоянии от них. В слабом свете пюпитры были похожи на большие прямоугольные щиты. Их окружал целый легион воинов-теней. Ганда усмехнулась. Глупость какая!

Послышался глухой хлопок. Олловейн обернулся. Звук доносился из просторного коридора, который вел отсюда вглубь библиотеки. Казалось, с полки упала какая-то книга.

Лисьехвостая невольно вспомнила о Квальбаме III и его дурацких историях о книгах. Несправедливо, что кобольд мертв. Он умер, потому что знал ее. Умер, потому что она ему доверяла.

Мастер меча достиг коридора. Внимательно огляделся по сторонам.

Лутинка схватилась за край ближайшего пюпитра и поднялась. На ногах она по-прежнему стояла нетвердо. Когда же это наконец закончится? И когда она избавится от этих страшных головных болей?.. Краем глаза Ганда заметила движение. Она потеряла равновесие. Что-то коснулось ее. Кобольдесса покачнулась и завалилась набок. Над ней возвышалась огромная тень. Клеос! Он был вооружен длинным посохом, на концах которого красовались лезвия кос.

— Ты меня напугал… Ты… — Ганда хотела опереться и снова встать, но жгучая боль пронзила левую руку.

Минотавр наклонился и что-то поднял. В его огромных лапах предмет казался крохотным.

— Подними правую руку вверх, и я подарю тебе жизнь.

Лутинка так запуталась, что хотела уже послушаться, когда увидела, что именно поднял бывший хранитель знания. Это была кисть руки.

Ганде стало дурно. Она посмотрела на свою левую руку. Полумрак мешал разглядеть, что произошло. Рука заканчивалась обрубком. Это ее руку поднял Клеос.

Несмотря на то что Ганда видела культю, рассудок отказывался признавать очевидное. Ее рука… Как же так?..

— Руку! — грубо потребовал Клеос. — Ты…

Минотавр крутнулся вокруг своей оси. До ушей Ганды донесся металлический звон. Там, где сталь ударилась о сталь, вверх взметнулся сноп искр.

Пугающе быстро вращался посох с клинками. Олловейн пригнулся. Удар, предназначавшийся ему, разделил надвое тяжелую столешницу. Минотавр и эльф кружились в смертоносном танце.

Этому Клеосу не нужен был костыль. Ганда сомневалась, что прежний Клеос смог бы сражаться с такой ловкостью. Несмотря на то что в темноте она мало что могла разглядеть, лутинка была уверена, что у этого минотавра голубые глаза. Произошло именно то, что предсказывал Олловейн. Враг диктовал ходы. Они выбыли из игры. Убийца знал, что они придут сюда.

Только теперь Ганда заметила, что сидит в темной луже. Культя почти не болела. Странно. Она могла рассматривать обрубок без отвращения. Почему-то казалось, что это на самом деле не ее рука. Ее рука заканчивалась кистью! А эта изувеченная — не ее!

Лутинка неловко оторвала полоску от подола платья. Нужно остановить кровотечение.

С грохотом рухнул на пол тяжелый пюпитр. Минотавр пнул пульт; тот заскользил по гладкому полу. Вместо того чтобы увернуться, Олловейн запрыгнул на него, удержал равновесие, расставив руки в стороны, и одним прыжком оказался на следующем пюпитре.

Клеос рассек посохом пустоту, описал им широкий круг и успел отразить удар слева, нацеленный в шею. Быстро, словно барабанный бой, сталь ударяла о сталь.

У Ганды совсем помутилось в голове. Слишком много времени потеряла она, наблюдая за дуэлянтами. Нужно было позаботиться о руке, хоть она и не воспринимала обрубок как часть себя. У нее была красивая рука…

С некоторым трудом лутинке удалось обмотать культю тряпкой. Пришлось держать один конец ткани зубами, чтобы сильно затянуть повязку.

Тряпка тут же пропиталась кровью. Теперь дала знать о себе боль. Даже малейшее прикосновение к ране было подобно удару раскаленного ножа. Ганда задрожала. Зубы ее стучали. Стало гораздо холоднее.

Краем глаза лисьехвостая увидела, как минотавр яростной атакой попытался загнать эльфа в угол. Удар следовал за ударом, быстрее, чем мог уследить глаз. Внезапно голова минотавра наклонилась. Олловейн увернулся от смертоносно острых рогов, но лоб Клеоса угодил ему в плечо. Мастер меча пошатнулся. Удар по ногам вынудил эльфа сделать поспешный прыжок, который еще сильнее выбил его из равновесия.

Минотавр издал дикий ликующий крик и поднажал. Но в позиции, где любой другой упал бы, Белый рыцарь обрел равновесие. Его меч описал серебряную дугу. Послышался глухой хруст. А потом один из рогов минотавра грохнулся на пол. Олловейн срезал его под корень.

Клеос слегка отпрянул. Слово силы одним махом заставило вспыхнуть все масляные лампы в читальном зале. Только теперь Ганда заметила тонкий порез на груди бычьеголового человека. Рана была неглубока, но, увидев ее, лутинка убедилась, что эльф победит. В то же время она увидела кровь на полу вокруг себя.

— Думаешь, ты побеждаешь? — спросил минотавр и отразил удар, нацеленный в бедро. — Шум сражения услышат. Наверняка сейчас сюда уже идет отряд вооруженных арбалетами кобольдов. Как думаешь, в кого они станут стрелять? В Клеоса, которого они знают многие годы, или в тебя и лутинку?

Целый град ударов обрушился на него.

— Продолжай, Олловейн! — крикнул убийца. — Пока мы сражаемся, твоя спутница истекает кровью!

Мастер меча бросил взгляд на хвостатую кобольдессу. Минотавр тут же атаковал. Подлый удар был нацелен на ноги Олловейна. Эльф увернулся, но снова посмотрел на Ганду.

— Со мной все в порядке. — Лутинка хотела крикнуть, но голос не имел силы. Она ужасно дрожала.

— Открывай врата! — крикнул Олловейн и пригнулся.

Ганда потащилась к звезде альвов. Она пыталась сделать вид, что все хорошо, и двигаться прямо, но шаталась от слабости. Густые капли крови сочились сквозь повязку, оставляя на белом мраморном полу читального зала темный след. От яркого света у лутинки болели глаза. Она снова увидела, что Олловейн смотрит на нее. Почему проклятый эльф отвлекается? Это будет стоить ему головы.

Ганда потянулась к магии троп альвов. Сталь снова звякнула о сталь. Лутинке с трудом удавалось концентрироваться на заклинании. Она то и дело обеспокоенно поглядывала на Олловейна. Эльф перешел к защите. Шаг за шагом гнал его Клеос к звезде альвов.

— За правую руку Ганды я отпущу вас обоих.

От лисьемордой ускользали силовые потоки троп альвов. Она невольно коснулась яркого пера на шее. Оно было на месте. Несмотря на то что оно прикасалось непосредственно к ее коже, Ганда не чувствовала заклинания, окружавшего книгу. Это было необычно. И это спасет ее. Даже Клеос не сумеет разглядеть маскирующее заклинание. Должно быть, убийца видел, как от ее прикосновения книга открылась. Очевидно, он полагал, что сумеет обмануть книгу, если использует руки лутинки. При мысли об этом Ганде стало дурно. Со слезами на глазах глядела она на свою отрубленную кисть.

«Соберись, девочка, — напомнила она себе. — Теперь все зависит от тебя».

Лутинка снова потянулась к силовым линиям троп альвов. Они плясали, словно извивающиеся змеи. У Ганды было чувство, что ей кто-то помогает. Несмотря на то что она дрожала, а в голове стучала тупая боль, открыть светящуюся арку было легко, как никогда прежде. Но что-то было не так, как обычно.

— Опустите оружие! — приказал высокий голос.

Довольно крупный кобольд спешил по проходу между пультами прямо к ним. На нем был красный берет, с которого свисали два растрепанных пера. За вожаком с трудом поспевало с полдюжины худощавых кобольдов поменьше, все они взбирались на пюпитры. Они были вооружены арбалетами, висевшими за спинами на широких ремнях. Тщедушные тела и запачканные чернилами пальцы — кобольды были совсем не похожи на воинов. По ним было видно, что они — писари, осветители и помощники поваров. Но на их лицах отражалась мрачная решимость. Первый отстегнул арбалет, поставил ногу на железный спусковой крючок оружия и принялся взводить его с помощью двух расположенных по бокам рукояток.

— Прекратить! — срывающимся голосом крикнул предводитель отряда кобольдов. — От имени хранителей знания приказываю вам остановиться!

Олловейн почти добрался до Ганды. Всего пара шагов отделяли его от светящейся дуги. Лутинка могла бы отпустить силовые линии, но что-то казалось ей странным. Под знакомыми могущественными заклинаниями она чувствовала что-то чужое, хорошо скрытое.

Искендрия людей отстояла всего в паре шагов. Но бежать туда было глупо. Стражи библиотеки с легкостью смогут последовать за ними. Ганда знала, что им с Олловейном придется войти глубже в золотую сеть, чтобы найти другой путь. В переплетении скрещивающихся троп были тысячи возможностей отыскать дорогу. Эмерелль была против того, чтобы использовать прямой маршрут, нужно было скрыть их миссию от ингиз, таившихся в темноте Ничто. Но теперь не было повода для таких уловок. Они могли вернуться в Альвенмарк, минуя мир людей.

— Сначала застрелите лутинку! — приказал Клеос.

Предводитель кобольдов нервно заморгал.

— Слушайте меня, — сказал он. — Клеос…

— Хранитель знания! — сердито перебил его минотавр. — Как видите, я оправился от полученных во время книжного удара ранений. Лутинка украла драгоценный свиток из Зала света. Вы знаете законы библиотеки. Книги и свитки, однажды попавшие сюда, не должны покидать Искендрию. Это железный закон. Тот, кто нарушает его, — покойник.

Олловейн побежал.

— Всем слушать мою команду! — крикнул Клеос.

— Он лжец и убийца!

Не обращая внимания на Ганду, кобольды зарядили арбалеты болтами. Их предводитель уже не пытался оспаривать приказания Клеоса.

— Прочь отсюда! — Олловейн поднял кобольдессу, стараясь, насколько возможно, закрыть ее от арбалетчиков.

Лутинка могла заглянуть за плечо эльфа. Она испытывала необъяснимое чувство, что они что-то делают не так.

Что-то не так.

— Заряжай! — скомандовал Клеос, и кобольды подняли арбалеты на плечи.

— Целься!

У Ганды возникло ощущение, что Клеос вовсе не хочет, чтобы их застрелили. Он хочет чего-то другого. Он ведь давно уже мог отдать приказ стрелять. Почему он не сделал этого? Рыжехвостая увидела, как один из кобольдов задрожал под весом оружия. Нельзя так долго целиться из арбалетов. Для этого они слишком тяжелы!

Олловейн вошел во врата.

Ганда почувствовала водоворот. Он был едва ощутим. Чужая сила. С тропой, ведущей из библиотеки, манипулировали. Хорошо скрытое, в магии альвов таилось новое заклинание.

Мастер меча, похоже, ничего не заметил.

Врата за ними стали закрываться. Гораздо быстрее, чем обычно! Теперь Ганда отчетливо видела голубые глаза Клеоса. Она так и знала! Минотавр улыбался.

Теперь, когда лутинка направила на это все свои чувства, она отчетливо уловила чужое заклинание. Они в его власти, пока не сойдут с тропы. Вот чего хотел их враг!

Во рту у Ганды пересохло. Она дрожала все сильнее. Смертельно холодно! Вспомнилась доска для игры в фальрах. Они выбыли из игры. Враг бросил кости и выиграл следующий ход.

Книга вторая

ПОВСТАНЦЫ

Брат Жюль

Брат Гвидо добавил к миниатюре последний штрих, углубив тень в складках одежды. Удовлетворенно окинул взглядом портрет святого Гийома. Картина изображала мученика непосредственно перед смертью, когда эльфы привязывали его к дубу.

— Твои эльфы выглядят по-настоящему страшно. — На плечо легла легкая рука. — Когда смотришь на твои картины, можно подумать, что ты был свидетелем страшного дня. Они будто являются отражением истины. Это великий дар.

Гвидо задумчиво теребил бородку.

— Не знаю, брат аббат. Острые уши, торчащие сквозь волосы, словно рога, бледные лица, напоминающие мертвецов, и большие темные глаза… Это, конечно, хорошо и красиво. Но так их рисуют все. Я хотел бы придать им нечто демоническое. Я думал о том, чтобы сделать их еще более худыми, представить их конечности несколько длиннее, чем у нас, людей. Они ведь должны казаться чужаками. Может быть, их бледности тоже стоит придать глубины, нанеся несколько тонких слоев краски…

— Ах, Гвидо, ты самый лучший рисовальщик мучеников в нашем скриптории, но ты впадаешь в грех тщеславия, не говоря уже о грехах, о которых не можешь знать. В остальном же — тебе требуется втрое больше времени на то, чтобы закончить миниатюру, чем любому другому писарю.

— Но ведь мои картины и красивее, чем у других, — возмутился Гвидо.

— Вот это я и имел в виду, — произнес аббат. — Тщеславие — твой грех. Брату ордена, подарившего себя и свою жизнь Тьюреду, к лицу скромность. Всякий здесь знает, что ты намного превосходишь всех художников в скриптории. Один ты удостоен чести иллюстрировать труды для королевского дома. Неужели тебе не достаточно тихой радости от понимания этого?

Брат вздохнул.

— Конечно, ты прав. Но каждому приятно слышать, что он проделал хорошую работу. Как часто стою я до поздней ночи над пюпитром со свечой в руке! Как часто я еще работаю над своими миниатюрами, когда остальные братья и сестры давно уже удалились в свои комнаты! И какова плата? Моя постель не мягче, моя ряса — не из более тонкой шерсти. Я ем те же блюда, что и все братья и сестры, хотя мне нет равных в моем усердии. Неужели я не заслуживаю хотя бы похвалы? Разве это слишком много, брат аббат?

Говоря это, Гвидо отер темно-синюю краску с тонкой кисти, которой предпочитал рисовать. Затем он намочил языком большой и указательный пальцы, тщательно сформировал щетину.

— Приблизься, Гвидо, — сказал аббат и пошел к южному окну.

Люсьен был старым лысым мужчиной, о котором братья и сестры рефугиума рассказывали самые невероятные истории. Несмотря на свой возраст, аббат держался прямо, спина у него была широкой и сильной, как у кузнеца. Люсьен руководил маленьким рефугиумом с величайшей строгостью. Ни одна провинность не оставалась без искупления, и он точно знал, какое наказание будет наиболее неприятным для каждого. Но в то же время сердце аббата было исполнено доброты. Тот, кто доверялся ему, знал: его тревоги и страхи в надежных руках.

Прежде чем попасть в Моне Габино, Гвидо служил в другом, более крупном рефугиуме. Об этом он вспоминать не любил. Совместное проживание братьев и сестер в нем отравляли суетные интриги, зависть и злоба правили бал. Здесь все было иначе. Они были словно одна большая семья. У всего был свой порядок, и художник миниатюр знал, что этим они обязаны аббату.

Тому, кто встречал Люсьена впервые, приходилось сдерживаться, чтобы с отвращением не отвести взгляд. Через все лицо аббата, от подбородка до левой брови, проходил уродливый шрам. От левого глаза осталась пустая глазница, которая то и дело воспалялась. Но страшнее всего было смотреть на губы. Бугристые и толстые, как две сосиски, они наверняка никогда не представляли собой прекрасного зрелища… Однако удар меча, доставшийся когда-то аббату, разрубил и его губы, и они зажили настолько неровно, что казалось, будто одна половина рта съехала наверх на один палец. Из-за этого увечья Люсьен не мог толком закрыть рот и был похож на хищника, угрожающе оскалившего зубы.

Гвидо аккуратно поставил кисть из куньей шерсти в глиняный стакан к остальным кистям. «Наверное, это тоже тщеславие: стремление держать рабочее место в порядке», — раздраженно подумал он. Рисовальщик догадывался, какого рода проповедь ожидала его, и не спешил подойти к аббату. Поправил мелкие миски, в которых разводил синюю краску, затем проверил, хорошо ли закрыт маленький хрустальный стаканчик, в котором он хранил толченый аквамарин. К тайнам его миниатюр относилось и то, что он использовал для них только самые лучшие материалы и сам смешивал краски.

— Гвидо!

Брат вздохнул, подошел к окну и молча взмолился о терпении в который раз выслушать ту же самую литанию.

Скрипторий находился на верхнем этаже башни, к которой примыкало главное здание рефугиума. Только храмовая башня была выше. В каждой стене скриптория было три больших окна. Таким образом в любое время дня здесь было светло, если небо благоволило и солнце не оказывалось затянуто серыми тучами. Здесь было хорошее место для работы, возможно, даже лучшее во всем рефугиуме. Гвидо сознавал, сколь многие братья по ордену завидовали ему из-за того, что он выполнял свою работу именно здесь.

Художник-миниатюрист оперся на подоконник. Медвяного цвета камень был теплым от вечернего солнца. Смеркалось. Вдалеке, в низинах уже наползали тени ночи, в то время как небо на западе еще украшал нежный бледно-серый отсвет. Рефугиум располагался на скале, далеко над отвесным южным склоном Моне Габино. Он был не очень велик. Здесь мог жить тридцать один брат. За многие годы упорного труда братья выбили в скале террасы, и земля, в которой пустили корни известные далеко за пределами королевства Ангнос виноградные лозы, была корзина за корзиной поднята наверх с помощью вьючных животных. Божья кровь — так почтительно называли язычники вино родом с золотых склонов Моне Габино. И Гвидо знал, что аббат впадает в грех суетности, когда речь заходит о вине.

Люсьен широким жестом обвел склон. На лестницах, высеченных в скале, можно было наблюдать спешивших наверх к рефугиуму одетых в синее братьев по ордену в широкополых соломенных шляпах.

— Посмотри на наших попутчиков на тропе к Тьюреду. — Люсьен выбрал патетический тон, который так любил использовать в своих проповедях.

Гвидо часто трогали слова аббата во время утренних сборов в круглом храме. Но было нечто совсем иное в том, чтобы внимать проповеди в одиночестве, да еще и понимать, что речь произносят только ради тебя.

— Посмотри на наших братьев, стремящихся к нам, согбенных после исполненного трудов дня в пыли, на жаре. Ты когда-нибудь обращал внимание на их руки, Гвидо? Они истерзаны тяжкой работой на винограднике. А когда руки их кровоточат, они накладывают на них мокрые повязки и продолжают работать. И какую похвалу получают они? И какую плату? Тарелку простой похлебки, бокал разбавленного вина — вот и вся прибыль после такого дня. И жалуются ли они? Нет! Они довольны жизнью, которую даровал им Тьюред.

Гвидо подумал о том, как часто он выходил на виноградник, когда нужна была каждая пара рук. Всегда звали его или брата Мартина, если работа требовала особенной силы. Вспомнил множество ночных часов, которые он провел при свете свечи перед пюпитром, когда остальные сидели внизу в столовой или слушали, как Люсьен читает жития святых.

— Вижу, что ты закрываешься от моих слов, брат. — Аббат улыбнулся, и сеточка морщин окружила его зеленый глаз. — Ты не становишься лучшим человеком только потому, что носишь синюю рясу священнослужителя Тьюреда. Равно как и потому, что можешь рисовать миниатюры, которые настолько великолепны, что сердце замирает при взгляде на них или по спине бегут мурашки, когда видишь перед собой изображения жестоких эльфов. Ты не можешь вести диалог с богом. Так ты снова станешь испытывать благоговение перед простыми жизненными вещами, и ты…

Люсьен остановился и выглянул в окно. По дороге от пиниевого леса двигался некто высокий в окружении братьев по ордену. Встречные при виде незнакомца весело махали соломенными шляпами в знак приветствия.

Аббат недовольно пробормотал что-то, прищурился, напряженно поглядел в направлении толпы, собравшейся вокруг путешественника, и снова заворчал:

— Мой глаз помутнел, как наш пруд, когда осенью его целует мороз. Что там происходит? Это он?

Незнакомец был еще довольно далеко для того, чтобы разглядеть его лицо. На нем была синяя ряса священнослужителя Тьюреда. Капюшон он снял, были отчетливо видны его черные, Как вороново крыло, волосы.

— Да, я думаю, это брат Жюль.

Аббат поднял взгляд к небу.

— Благодарю тебя за это испытание, Тьюред. — Он вздохнул. — Закрой плотнее ставни и спускайся вниз. Сегодня мы будем трапезничать раньше.

Странный человек Люсьен, подумал Гвидо. Все в рефугиуме радовались, когда в гости приходил Жюль. Братья и сестры зачарованно слушали его, когда он рассказывал о дальних путешествиях и о божественных чудесах. И только Люсьен никогда не испытывал восхищения. Может быть, он ревновал к Жюлю. Может быть, он опасался, что путешественник поведает что-то о его прошлом. О Люсьене ходило много слухов. Говорили, что в юности он был воином.

Гвидо прислушался, ожидая, когда тяжелые шаги аббата стихнут вдалеке. А потом принялся негромко насвистывать себе под нос. И это была не благочестивая песня, а бодрые куплетики о девушке, которая носила с собой все необходимое, чтобы заниматься своими делами.

Миниатюрист, пребывая в хорошем настроении, проверил еще раз, хорошо ли закрыты чернильницы, смел с подоконника кусок птичьего помета. Задумчиво посмотрел на горы, и от сознания божественного величия ему стиснуло грудь. Он вознес страстную молитву Тьюреду. Потому что мир — столь чудесное место. Потому что Господь избавил его от Люсьена, единственной ошибкой которого, похоже, было то, что он любил слушать собственные проповеди. И потому что Господь послал брата Жюля. Ни один брат ордена не был так известен, как Бродяга Жюль. Не любить его было невозможно. Там, где он гостил, наступал мир. Он был живым святым, не похожим на этих скучных проповедников, не дозволявших человеку ни малейшего удовольствия в жизни. Нет, он был совсем иным. Грубовато шутил, любил выпить и в то же время представлял собой источник нескончаемой мудрости. Два года назад он приходил сюда и заперся на три недели в святая святых рефугиума. Без еды, даже без питья проводил он там время. А когда он вернулся от своего диалога с богом, то казался свежим и отдохнувшим, словно на протяжении этих долгих недель у него всего было в избытке. Брат Томазин, пытавшийся повторить подвиг брата Жюля, не выдержал на четвертый день без воды. Он заболел и, возможно, умер бы от жара, если бы Жюль не исцелил его, когда вернулся из своего заточения в святая святых.

Гвидо обвел взглядом скрипторий. Все столы были убраны. В мире, где царил порядок, можно было чувствовать себя защищенным. Художник посмотрел на далекие горные вершины. Даже в конце весны не растаяли белые шапки. Иногда, в ненастные дни, можно было видеть, как вокруг вершин пеленой кружит снег.

Ближние утесы и отвесные склоны сияли теплым красно-золотистым светом. Словно гнезда, цеплялись за склоны виноградные террасы. Моне Габино располагался вдалеке от интриг королевского двора. Тот, кто хотел попасть сюда, вынужден был четыре дня путешествовать по скудной растительностью горной местности. Их рефугиум был удален от мира. Идеальное место для того, чтобы жить в гармонии с собой, своими мыслями и искусством. Единственным недостатком в этом чудесном месте было то, что у них еще не рождались дети. Несмотря на то что к их общине принадлежало десять сестер по ордену, детьми их господь пока что не благословил.

Гвидо зажег масляную лампу и закрыл окно тяжелыми деревянными ставнями. Затем стал медленно спускаться по отвесной лестнице. В комнате под скрипторием было совершенно темно. Здесь хранились труды рефугиума. Это была чудесная коллекция. Более трех сотен книг! «Самая большая библиотека королевства, возможно, даже всего мира!» — с гордостью подумал монах. Сокровище, которое дороже комнаты, полной золота. Поистине письмо — дар божий! Оно позволяет вкушать мудрость предков даже спустя столетия и отделяет ложь от правды. Сколько различных историй существует теперь о смерти святого Гийома?

Брат Жюль, единственный надежный свидетель жестокого убийства, поведал им о преступлении эльфов и героизме Гийома. Но какую чушь болтали в народе! Утверждали, будто Тьюред ниспослал трех ангелов на огненных боевых конях, дабы забрать тело святого. Другие говорили, что воины короля устроили на улицах города настоящее сражение с эльфами и группой варваров-язычников из Фьордландии. Какая нелепость! А ведь Гийом был убит всего одну человеческую жизнь тому назад. И поскольку это произошло посреди цветущего города Анисканса, тому были сотни свидетелей. Брат Жюль, бывший тогда еще ребенком, присутствовал при кровавом злодеянии. И по счастливой случайности у них появился тот, свидетельствам которого действительно можно доверять.

Гвидо мягко провел рукой по толстой, переплетенной в красную свиную кожу книге, стоявшей на полке рядом с лестницей. То было жизнеописание святого Гийома. Миниатюрист записал его, чтобы нести истину в будущее. Почти год потребовался, чтобы проиллюстрировать текст восхитительными изображениями.

Священнослужитель вздохнул. Ни одной работой он не гордился так, как этой. Он был сыном зодчего и изучил ремесло отца. Одно из его самых ранних воспоминаний: он вместе с отцом стоит на строительных лесах храмовой башни и смотрит на море крыш городских домов. Он помогал создавать дюжину домов Тьюреда из черного базальта, на котором века не оставляют следов. Три храмовые башни он разработал сам, как архитектор. Но даже когда эти мощные строения обратятся в прах, каждое дитя божье будет знать истинную историю жизни святого Гийома. Эта книга создана для того, чтобы донести свет правды до скончания времен, с гордостью думал Гвидо. И если миниатюриста в этот самый миг унесет смерть, он будет знать, что его работа на службе господу выполнена.

Гвидо глубоко вздохнул, наслаждаясь запахом пыли и кожи — запахом книг. Затем он спустился по лестнице и побрел через сушильню для ветчины и колбас, пока не добрался до двери, ведущей в большую трапезную рефугиума.

Он вошел в тот самый миг, когда в высоком портале на противоположном конце зала появился брат Жюль, окруженный толпой братьев и сестер по ордену. Радостные голоса и смех отражались от толстых стен. Бродяга превратил обычный день конца весны в праздник.

Даже брат Жак, сломавший зимой во время неудачного падения обе ноги и с тех пор вынужденный передвигаться на костылях, поднялся с стула и похромал навстречу гостю. Многие месяцы вынужденного сидения превратили Жака в толстого мрачного мужчину, желчных замечаний которого научились бояться все в рефугиуме. Но сейчас желчь и мрачность улетучились. На лице калеки даже появилась улыбка.

Жюль обнял брата Жака. А потом поднял его, как ребенка. Жюль был крепким мужчиной, но все в трапезной задержали дыхание, ведь, чтобы поднять Жака, нужно было быть сильным, словно бык. Бродяга осторожно посадил Жака на стул. Потом встал на колени, его руки погладили изуродованные ноги, отказавшиеся служить Жаку.

Жюль застонал. По щекам его побежали слезы. Лицо побледнело, казалось, в этот миг он испытывал страдания святого мученика Гийома.

Гвидо поспешно пересек зал, чтобы лучше видеть происходящее. Повисла мертвая тишина. Художник-миниатюрист знал истории, которые рассказывали о Бродяге, но до сих пор считал это фантазиями чересчур рьяных братьев и сестер по ордену, которым хотелось сделать Жюля святым еще при жизни.

Послышался сухой хруст, звук, от которого стало невыносимо страшно. Жак застонал. Его руки вцепились в деревянное сиденье. Гвидо с удивлением увидел, как Бродяга выпрямил его левую ногу. Потом положил свои большие, загоревшие на солнце ладони на правую ногу монаха. Снова прозвучал страшный хруст. Жак издал короткий пронзительный крик. Задрожал и Бродяга. Лицо его было покрыто потом.

— Прошу, поднимись, брат, — слабым голосом сказал он.

Жак заплакал. Неуверенно поднялся на костылях. Когда он наступил на правую ногу, на лице его отразилось невероятное удивление.

— Дай мне костыли, — тихо промолвил Жюль. — Я знаю, они тебе больше никогда в жизни не понадобятся. — Он произнес это с уверенностью истинного святого, ведающего планы господа. Избранного среди живых.

За мгновением молчаливого удивления последовало неописуемое ликование. Гвидо протолкался вперед. Он тоже хотел коснуться Жюля, хотел выказать живому святому свое восхищение.

— Давайте помолимся и поблагодарим Тьюреда за чудо! — прозвучал голос аббата.

Люсьен поднял руки, пытаясь остановить беспорядок. Но ему пришлось еще трижды призывать братьев и сестер к спокойствию, пока наконец в трапезной не стало тише.

— Я уже немолод, Жюль, — торжественно произнес аббат. — Многое повидал в жизни. Некоторые здесь знают о деяниях моей юности. Деяниях, которые я и сегодня не могу вспоминать без стыда, ибо я был одним из бычьеголовых короля Кабецана. Я искупал руки в крови невиновных… — Плечи говорящего дрожали. Люсьен боролся со слезами. — Я был свидетелем чуда и провинился. И я благодарен богу, что еще раз смог стать свидетелем его величия.

Какой-то удар сердца Жюль и аббат обменивались взглядами, которые Гвидо не смог понять. Ему показалось, что Бродяга молча предостерегает Люсьена от дальнейших слов.

— Благодарю вас за похвалу, за радость, согревающую мое сердце, — произнес затем Жюль. — Но не забывайте, я лишь сосуд, в который изливает свою силу господь. Хвалите его и не срамите меня. Сегодня вы избранные среди детей бога. Вам предназначено стать свидетелями его силы. А теперь давайте вместе преломим хлеб и причастимся к дарам господа. Как легко в изобилии забывается о том, что еда и питье — дар, каждый день предоставляемый нам Тьюредом… Восславим бога трапезой в его честь!

Сам аббат проводил Жюля к столу и настоял на том, чтобы тот занял его место. Люсьен опустился по правую руку Бродяги, протянул ему свежий горячий хлеб, поспешно принесенный из кухни. За праздничным столом царила торжественная атмосфера.

Обычно мрачный Жак встал и во все горло запел песню в честь господа. У Жака был красивый грудной голос, и Гвидо был тронут до слез тем, что видел своего брата таким счастливым. Единственное, что печалило его во время трапезы, — это вид Мариотты. С тех пор как два года назад молодой монах пришел в рефугиум, он был очарован. Никогда не доводилось ему видеть женщину такой красоты. Ее волосы были золотыми, словно лучи света, падающие в густой лес в прекрасный летний день. Губы ее были алыми, как земляника, полными и чувственными, ее вид во время совместных ужинов порождал самые безумные мечтания. Гвидо часто завидовал бокалу, которому было дозволено касаться ее губ. Иногда, когда они мыли посуду, он стоял вплотную к Мариотте и вдыхал ее аромат. Она пахла, как сосновый лес, по которому ходила, отыскивая травы и грибы для кладовых рефугиума.

Прошлой зимой аббат обнаружил, что Гвидо позволил себе на одной из миниатюр изобразить мать святого Гийома с лицом Мариотты. В наказание за этот грех Гвидо был вынужден ходить три дня босиком в ледяной холод. Но переделывать портрет Мариотты его не заставили…

Подали вареники с белым сыром, жареной паприкой, луком и мясом ягненка. Но художник не смотрел на все эти восхитительные вещи. Он разглядывал Мариотту и желал, чтобы она хоть раз взглянула на него так, как смотрела на брата Жюля.

А Бродяга, казалось, вообще не замечал ее восхищения. Глаза всех были устремлены на Жюля, он шутил со своими соседями по столу.

А потом встал. В трапезной мгновенно стало тихо.

— Дорогие сестры, дорогие братья. Я от всего сердца благодарю вас за дружеский прием. Мое сердце поет от радости, и я должен сказать вам: я восхищаюсь работой, которую вы проделали в рефугиуме, который расцвел, словно оазис в пустынных горах. И все же, несмотря на все наши усилия, судьбу нашу определяет лишь Тьюред. Похоже, он любит вас так сильно, как одаривает вас, и я хочу попросить вас отслужить вместе со мной в полночь мессу в святая святых. Давайте поднимем нашу радость к небу, братья и сестры мои. — Давайте покажем богу, что мы тоже любим его. Восславим его!

Предложение вызвало некоторое волнение, и даже Люсьен оставил свою сдержанность, когда стали советоваться о том, как поблагодарить господа.

Полуночная месса

Гвидо раздраженно поглядел в открытую дверь, на ночное небо. Луна вышла из-за туч, заливая рефугиум серебристым сиянием. Силуэт храмовой башни отчетливо выделялся на фоне светлого неба. Небольшая группа братьев по ордену исчезла в высоком портале, поглощенная мрачной башней.

Гвидо сжал зубы, настолько сильно было желание выругаться. До полуночи оставалось совсем немного. Он недовольно рассматривал тонкие нити песка, текущие в песочных часах. Скоро начнется торжественное богослужение. Вероятно, все сейчас уже в святая святых. И только он сидит здесь и ждет, когда аббат решит, какова будет его кара за тщеславие. Несправедливо получать наказание, когда выполняешь работу со всей отдачей! Тогда в будущем он будет точно так же халтурить, как и остальные художники, сердито подумал он, тут же осознав, что аббат накажет его, если он не продемонстрирует все свое умение.

В любую другую ночь он легко выдержал бы послушание по несению стражи у ворот. Да, он, возможно, даже радовался бы сиянию звезд и наслаждался тишиной. Но сегодня все было иначе. В рефугиуме царило волнение, как в пчелином улье перед вылетом молодой матки. Все по мере сил старались превратить благодарственную мессу в незабываемое событие. В святая святых несли целые связки свечей, чтобы в пещере стало светло, как днем. Совсем недавно сестры по ордену пели в саду, упражняясь для мессы. Мариотта была солисткой их небольшого женского хора. Голос ее был настолько красив, что сердце щемило при звуках ее пения. Но сестры ушли, и Гвидо чувствовал себя более одиноким, чем если бы был единственным человеком в этой суровой гористой местности.

Где-то по ту сторону высоких стен из бутового камня, окружавших территорию рефугиума, раздался крик сыча. В желобах на крыше негромко шептал ветер.

В узкой комнатке привратника сохранилось тепло весеннего дня. Несмотря на то что ночами было ощутимо прохладно, находиться здесь было приятно. Гвидо то и дело выглядывал в узкое зарешеченное окно, обращенное на крутую тропу, ведущую к воротам рефугиума. Конечно, там никого не было. Лишь немногие путешественники забредали в эту часть гор. Приход гостя в столь поздний час к воротами просьбой, чтобы его впустили, был более чем невероятен. Гвидо жил в Моне Габино уже пять лет и не мог припомнить, чтобы за все это время кто-то явился около полуночи.

От главного здания отделилась тень. Кто-то широким шагом поспешно приближался к сторожке привратника. Лунный луч осветил лысину аббата, сгладил его изуродованные черты.

Гвидо сердито засопел. Этого можно было ожидать: уродливый ворон еще заглянет и проверит, как миниатюрист выполняет свои обязанности.

— Я сторожу ворота, как ты приказал! — крикнул он, нарочно подражая поведению воина, которого отрядили на ночное дежурство.

Люсьен жестом приказал брату замолчать.

— Не время для шуток, Гвидо. Приход Жюля открыл мне глаза на мои грехи. Забудь обо всей своей работе, поскольку с завтрашнего дня ты снова будешь работать над житием святого Гийома. Я молчу все эти годы, с тех пор как нашел путь к Тьюреду. Но было бы неправильно основывать истину лишь на воспоминаниях ребенка. Как бы сильно я ни ценил брата Жюля, который, конечно, свершил великие деяния для Церкви, я не могу больше терпеть, чтобы его история о смерти святого Гийома рассматривалась как единственно верная.

Аббат провел пальцами по уродливому шраму.

— Я знаю большинство историй, которые вы распространяете обо мне. Правда гораздо страшнее всего, что вы можете представить. Эту рану нанес мне фьордландец с бородой рыжей, будто пламя, и то, что я пережил удар его секиры, — по-истине чудо. До сих пор я вижу этого парня в кошмарных снах. И как ни стыдно мне, я вынужден признать, что именно тот язычник сражался за Тьюреда, а не я.

Внезапное признание аббата удивило Гвидо. Что можно было неправильно истолковать в истории брата Жюля?

— Что случилось в день, когда умер Гийом?

Люсьен затравленно огляделся по сторонам, будто опасаясь, что его подслушают.

— Я входил в число бычьеголовых воинов Кабецана, которые пришли в Анисканс, Гвидо. Мы должны были забрать Гийома, поскольку бог наслал на нашего короля ужасную болезнь. Забудь все, что, как тебе кажется, ты знаешь об этом дне. Я был свидетелем событий. Не эльфы убили святого. — Аббат запнулся. — Я был в числе убийц. Каждую ночь расплачиваюсь я за то кровавое злодеяние. Завтра я все расскажу тебе. Мы должны очистить Церковь от неправды. Гийом — наш самый выдающийся святой. Мы должны отмыть легенды о его смерти от басен, в противном случае могут произойти ужасные вещи, Гвидо. Ничто, основанное на лжи, не может дать хороших плодов. Каждый раз, вознося молитвы, я опасаюсь, что меня поразит гром с ясного неба, поскольку я терплю ложь. Я пришел к Тьюреду грешником и все эти годы не отваживался возразить братьям по ордену, когда речь заходила о святом Гийоме. А что я должен был сказать? Вы ошибаетесь, братья?! Мне лучше знать, ибо я был среди тех, кто убил святого?! Я могу понять, что Жюль, будучи ребенком, запомнил другую историю. Правда слишком ужасна! И каждый раз, встречаясь с Жюлем, я опасаюсь, что он может узнать меня. Я откроюсь ему сегодня после мессы. А завтра ты запишешь для меня то, что действительно случилось в Анискансе.

— Почему ты выбрал меня, чтобы рассказать все это? — запинаясь, спросил Гвидо. Мысль о масштабах лжи, опутавших Церковь, лишила его дара речи.

— Потому что у тебя ясный ум. Потому что ты споришь со мной, поскольку считаешь, что я не прав. И потому что у тебя получаются такие чудесные рукописи. Истина должна быть записана на тончайшем пергаменте, без ошибок, почерком без закорючек. Я хочу, чтобы мы создали книгу, такую чудесную и безупречную, словно ее написали ангелы. Тогда никто не усомнится в словах. Ибо, поверь мне, ложь стала настолько могущественной, что будет тяжело убить ее. Молись, Гвидо. Очисти свою душу так, как я сделаю сейчас, во время мессы. — Он обхватил правую руку Гвидо обеими руками, крепко сжал ее и улыбнулся своей жутковатой улыбкой. — Завтра мы станем мятежниками и поборниками правды, Гвидо. Наши души пройдут сквозь очистительный огонь, с них сойдет весь жир, накопленный леностью мнимой веры. Верующие должны узнать, что эльфы — светлые существа, а вовсе не порождения тьмы, не демоны, как на тех картинах, что ты создаешь.

Художник ответил на рукопожатие.

— Мои перья станут твоим мечом, брат аббат. — Гвидо чувствовал себя несколько смущенным. Истина изменялась быстрее, чем способен был осознать его рассудок. Еще миг назад эльфы были воплощением зла, а теперь Люсьен назвал их светлыми существами.

Аббат улыбнулся ему изуродованными губами.

— Я рассчитываю на тебя, брат Гвидо. — И с этими словами он удалился.

Художник выдохнул, пытаясь упорядочить мысли. Стояла звенящая тишина. Казалось, ночь затаила дыхание. Наступит новая эра. Гвидо попытался представить, как изменится мир, когда они понесут верующим новую правду. Миниатюрист представлял себя пламенным проповедником на больших рыночных площадях, когда одна-единственная желчная мысль лишила его всех иллюзий. Откуда он вообще знает, что Люсьен говорит правду? Допустим, аббат часто вел себя странновато, и его история, похоже, объясняет это. Но действительно ли это истина? Зачем Жюлю лгать? Только потому, что тогда, когда Гийом стал мучеником, Бродяга был еще ребенком и не смог верно осознать события, свидетелем которых стал?

Гвидо поднял голову к небесному своду и почувствовал себя потерянным. Возникло ощущение, что его вот-вот затянет в темноту, что он навеки потеряется в ее просторах. Его душа была словно корабль, потерявший курс в бушующем море.

Рисовальщик чувствовал, что его сердце отчаянно бьется. Сомнения готовы были расколоть его. Где найти маяк, который вернет на путь истинный?

Он с сомнением поглядел на высокую храмовую башню, вздымавшуюся, будто крепость веры на фоне бесконечного неба. Там, в потайной пещере, глубоко в недрах скалы, собрались его братья и сестры. Как жаль, что он не может быть с ними!

Гвидо подошел к зарешеченному окну и поглядел на узкую тропку, ведущую к рефугиуму. В слабом лунном свете дорога цветом напоминала старую кость. Она была пуста. В эту ночь наверняка их не посетит никто… Может ли брат-художник осмелиться покинуть пост у ворот? На лестнице, ведущей в святая святых, имелся пролом в скале. Оттуда можно заглянуть в широкую пещеру, а снизу его не будет видно. Так он будет рядом с сестрами и братьями и в то же время останется в стороне, а когда месса закончится, успеет вернуться на свой пост. Кто придет этой ночью к воротам? Да никто!

Гвидо отодвинул засов. С негромким скрипом ворота отворились. Монах вышел на дорогу и вгляделся в ночь. Никого. Никто не понимал, почему для аббата так важно окружить рефугиум высокой стеной. На этой одинокой горе их общине некого бояться. Иногда художник спрашивал себя, не затем ли стена, чтобы запереть их. Но, конечно, это глупости. Днем любой может прийти и уйти, если захочет.

Мариотта однажды сказала ему, что стену возвели лишь для того, чтобы дети оставались на территории рефугиума и не играли в опасных скалах. Вот только детей не было. Все было готово для них. Шесть сестер по ордену уже выбрали себе партнеров. Но их тела оставались бесплодны. Это было будто проклятие.

Гвидо представил себе, каково было бы лечь в постель с Мариоттой. Его затрясло. Он обвел взглядом просторный горный пейзаж, затем снова поднял глаза к бесконечному небу. Он всего лишь песчинка. Ничего не значит.

Ему нужна община! Только она может спасти его. Сомнения и ширь этой ночи его убьют. Если он послушает, как поет Мариотта, это станет бальзамом для его израненной души. Она словно маяк для него!

Рисовальщик лишь прикрыл калитку. Если какой-нибудь путешественник все же забредет сюда, то он будет, по крайней мере, не заперт снаружи. В последний раз выглянул Гвидо в зарешеченное окно. Все будет хорошо!

Молодой монах украдкой пробрался к храмовой башне. Широкие створки башенных ворот были не заперты. Холод обхватил миниатюриста, будто плащ, стоило оказаться на улице. Стройные мраморные колонны тянулись к потолку. Весь храм состоял из одной-единственной просторной комнаты. На полу была изображена звезда с четырнадцатью лучами, касавшимися стен. Стены были белыми и без украшений. Исключение составляли только два ряда окон, расположенных высоко у галерей толстых башенных стен. Яркие витражи рассказы вали о самых значительных мучениках Церкви Тьюреда: святом Ромуальде, чьи раздробленные конечности язычники привязали к колесу, и святой Клодин, которую приковали в Анискансе головой вниз к опоре моста и утопили. Столь многие отдали свои жизни за веру…

Гвидо пересек сердце большой звезды и поспешил к лестнице, скрытой за одной из колонн. Когда-то здесь была всего лишь расселина в скале, которая вела к пещере. Гвидо с улыбкой вспомнил свои первые дни в монастыре. Он пришел сюда не писарем и не художником. Его прислали потому, что он был хорошим архитектором. Он помогал построить лестницу в святая святых, и он придал пещере, в которой на протяжении многих веков язычники поклонялись своим богам, новый вид. Непристойные картинки с обнаженными женщинами с огромной грудью исчезли под белоснежным слоем извести. На жертвенном камне стоял теперь маленький ларь из золота и свинцового стекла, в котором хранились три пальца ноги святого Гийома. Ладан стоимостью в целое состояние изгнал злых языческих духов и превратил древнее капище в место светлой веры. Гвидо гордился своим трудом, несмотря на то что крался сейчас по лестнице, словно вор.

Он добрался до пролома в скале и заглянул в пещеру. Удивился тому, как мало горит свечей. Их едва хватало на то, чтобы прогнать тьму. Гвидо раздраженно отметил, что на полу нарисовали широкий красный круг. На драгоценных плитах из песчаника медового цвета!

Рядом с маленьким ларем с пальцами святого Гийома расставили много черных свечей. Темные струйки дыма поднимались к потолку. Гвидо был потрясен. Потолок придется белить заново, если эти свечи будут гореть долго. Теперь художник заметил и второй круг, очерченный белым мелом. Все братья и сестры по ордену стояли там. Не хватало только Томазина. Он был рядом с Жюлем.

Гвидо поискал Люсьена. И, найдя, удивился. Аббат восторженно улыбался.

Жюль пел что-то на чужом языке. Гвидо понятия не имел, о чем речь, но мелодия настроила его на меланхоличный лад, его охватило странное ощущение, что эта песня написана не для людей.

Пламя свечей задрожало, будто их коснулся внезапно налетевший ветер. Посреди пещеры возникла арка из золотистого света. Никогда прежде не доводилось Гвидо видеть ничего подобного. Но свет; окружал темноту. Казалось, будто брат Жюль открыл врата в темную пропасть по ту сторону звезд.

Голос Бродяги изменился. Теперь он звучал низко и гортанно. И слов больше не было. Пение напоминало рычание собаки, которая, обнажив клыки и тряся хвостом, готовилась вцепиться кому-то в горло.

Братья и сестры по ордену толпились вокруг Люсьена. Все неотрывно смотрели на Жюля и Томазина, — Томазин, когда-то пытавшийся повторить священный пост Бродяги, стоял, слегка наклонившись вперед. Жюль положил правую руку ему на плечо. Лицо монаха было искажено от боли. Он задыхался, широко открыл рот, с губ его стекала ниточка густого вязкого света.

Толстый Жак пытался бежать, но какая-то невидимая стена удерживала его, равно как и остальных. Он колотил кулаками по препятствию, пока из-под ногтей не пошла кровь. Он всеми силами прижимал свое массивное тело к волшебной стене, но уйти было невозможно.

Люсьен вытянул руки, словно хотел прижать к себе всех своих братьев и сестер. Теперь по невидимой стене темницы барабанили и другие. Но большинство просто стояли и смотрели. Нить света, которую изрыгал Томазин, извивалась как червь и тянулась к темноте под золотистой аркой ворот.

— Отпусти моих детей! — в отчаянии крикнул Люсьен. — Что бы ты ни делал, возьми меня!

Но Бродяга, казалось, вообще не слышал аббата. Или не хотел слышать. Он все еще рычал, в то время как с Томазином стало происходить жуткое превращение. Его кожа стала съеживаться, будто с каждым ударом сердца он старел на год.

Среди пленных послышался хрустально-чистый голос. Мариотта! Она пела о Тьюреде, о свете, пред которым должны были исчезнуть все тени. И отчаявшиеся подняли головы. Звучный бас Люсьена присоединился к песне. Вступил третий голос.

Гвидо чувствовал силу песни, восставшей против темной магии Бродяги. Художник хотел спуститься, но ноги отказывались служить ему. Они были словно прибиты к каменным ступеням. Даже язык не повиновался его воле. Он желал петь со своими братьями и сестрами. Ему хотелось хотя бы соединить свой голос с остальными, если он уже не может быть с ними. Но даже в этом утешении было ему отказано.

Светящийся червь достиг темноты. Томазин так закатил глаза, что видны были только белки. Подобно жутким огонькам сияли они на его лице, с которого сошел весь жир. Теперь его кожа была натянута на кости черепа. Голова напоминала Гвидо головы давно умерших священнослужителей, которых он видел в каменных склепах в храмовых башнях в больших городах. Но Томазин был еще жив. Он пытался поднять руки. Пальцы его словно стремились уцепиться за свет, вытекавший из его тела. Он отчаянно хотел удержать его.

Из темноты по ту сторону врат послышался хриплый звук. Тень ожила и породила существо, сгорбленное, настороженное. Черным, как безлунная ночь, было оно. И шло оно за светом, вырванным Бродягой у Томазина. Существо тьмы жадно поглощало светящегося червя.

Томазин перестал сражаться за жизненный свет. Ряса соскользнула с костлявых плеч. Статного мужчину, сидевшего напротив Гвидо еще за ужином, было не узнать.

Из тьмы появилось второе существо. За ним на кратком Расстоянии последовали третье и четвертое. Они сражались за светящегося червя и поглощали его в мгновение ока. Под конец Томазин заплакал кровавыми слезами. Жюль разорвал заклинание и позволил умирающему священнослужителю Рухнуть на пол.

Закончив жестокую трапезу, порождения тени принялись бродить вокруг большого круга, где Жюль заточил остальных священнослужителей. Там, где существа пытались пробить стену, к их сотканным из тени телам тянулся белый свет, и они испуганно отскакивали. Жюля они избегали. Гвидо не мог разглядеть, окружил ли Бродяга себя заклинанием или было в нем что-то такое, чего боялись темные сущности.

Братья и сестры упрямо пели о всемогуществе Тьюреда. Гвидо видел, что у Мариотты, как и у многих других, в глазах стояли слезы. Он отчаянно пытался сдвинуться с места. Несмотря на то что художник по-прежнему не мог шевелиться, ему начал повиноваться хотя бы язык. Он молился и ругался! Предлагал Тьюреду свою душу в обмен на жизнь Мариотты. Требовал от бога сжечь мнимого собрата по ордену в небесном огне…

Казалось, Жюль разговаривал с существами. Какою сделку заключал предатель с тьмой? Пение заглушало его слова. Лишь по движениям губ становилось понятно, что он говорил. А потом он указал на круг. Жюль показал на Люсьена, затем на Мариотту и двух других собратьев по ордену.

Рывком, от которого сам едва не упал, освободился Гвидо. Перепрыгивая через две ступеньки, несся он вниз по лестнице. Он уже ничего не видел. К пению теперь примешивались крики. Что же происходит там, внизу?

Оступившись на лестнице, монах больно ударился плечом о скалу. Упал. Ступеньки оставляли синяки. Он обхватил голову, пытаясь защититься, когда последний, страшный удар вышиб из него дух.

Оглушенный, миниатюрист заморгал и огляделся по сторонам. Он оказался в пещере. До магического круга оставалось еще два шага. Тени ворвались в широкий круг. Большинство братьев и сестер продолжали петь, отчаянно и гордо подняв головы. Многие закрыли глаза, чтобы не видеть, как тени врываются в тела друзей и пьют из них жизненный свет.

Художник стремился к товарищам, но перед ним на полу оказалась тонкая красная черта, будто проведенная кровью, и переступить ее было невозможно. Его руки скользили по невидимой стене, холодной и гладкой, словно стекло.

Мариотта увидела миниатюриста. Ее карие глаза сверкнули надеждой, будто в нем она увидела спасение. Женщина протянула ему руку. Заклинание, удерживавшее их, похоже, было снято. Может быть, потому что ворвались тени.

В живых оставались лишь немногие братья. Большинство лежали на полу, съежившиеся, изуродованные, как Томазин, плоть сгорела на костях, несмотря на то что на коже их не видно было ни единой ранки.

Мариотта была словно в трансе. Она вытянула вперед руки. У ее обнаженных ног извивалась тень.

Монахиня все еще продолжала петь. Хор стал тише. В живых оставались лишь Люсьен, Мариотта и два других брата, на которых указал Жюль.

Мариотта прижала правую руку к невидимому барьеру, за которым был заперт Гвидо. Он попытался коснуться ее руки. Сквозь зачарованную стену он чувствовал ее тепло, несмотря на то что не мог ощутить кожу.

Будто черная полоса тумана поднялась тень вверх по Мариотте. Но сестра не обращала на нее внимания. Она перестала петь. Ее взгляд был направлен прямо на Гвидо, а потом среди всего этого ужаса она улыбнулась.

— Я знаю о твоей любви.

Ее слова обожгли душу молодого монаха. Он в отчаянии заколотил кулаками по барьеру, стал биться головой о стену, пока у него не пошла носом кровь.

— Я спасу тебя! — закричал он. — Я вытащу тебя оттуда! Я…

— Я тоже люблю тебя, — негромко сказала Мариотта. Ее губы коснулись стены.

Черные полосы достигли ее головы. Она вдохнула их!

— Нет, любимая! Ты не должна…

Теплый блеск погас в глазах Мариотты. Они все еще были устремлены на Гвидо. Но теперь на него смотрело что-то другое. Холодное, ощупывающее, жадное.

— Проклинаю тебя, боже! — закричал монах. — Где же ты в тот час, когда ты нужен своим детям, Тьюред? Что мы сделали тебе, что ты так страшно караешь нас?

Губы Мариотты округлились, словно она решила поцеловать юношу. Но теперь под мягкой плотью появились клыки, похожие на волчьи. Непристойный жест сопровождался хрипом и потрескиванием, от которого кровь стыла в жилах. Гвидо видел, как из челюсти выросли клыки. Под кожей извивалось нечто, будто в теле его возлюбленной поселились черви толщиной в палец. Тело Мариотты завалилось вперед. Она изменялась все быстрее и быстрее. Руки и ноги стали длиннее. Спина изогнулась. Синяя ряса разорвалась.

С Люсьеном и двумя другими братьями произошло то же самое превращение. Наконец все они приняли облик огромных собак. Ростом они были с лошадь, но более худые. Короткая белая шерсть покрывала истощенные тела. Творения Жюля окружало бело-голубое свечение. Они были прозрачны, по крайней мере становились таковыми время от времени. Казалось, что они все же созданы из плоти и крови.

Из их длинных пастей, в которых поблескивали смертоносные зубы, текла слюна. По их жадно сверкающим глазам было видно, что они еще далеко не утолили жажду жизненным светом живых.

— Почему? — прошептал Гвидо, не в силах понять, что произошло.

Бродяга приветливо посмотрел на него.

— Потому что теперь они — слуги, полезные мне. Настало время принести страх и ужас в мир эльфов. Вы — бичи Тьюреда. Если бы я послал вас в облике одетых в синее священнослужителей, эльфы посмеялись бы над вами. А так они научатся бояться. Их мечи и стрелы больше ничего не смогут вам сделать.

— То, что происходит здесь, не может быть в воле Тьюреда! — Гвидо не мог смотреть в лицо предателю. Что за порождение тьмы затесалось в ряды священнослужителей? Как это могло случиться? Как может бог терпеть такое кощунство?

— Значит, тебе ведома воля бога, Гвидо? — с вызовом поинтересовался Жюль.

— По крайней мере я знаю, что не может быть в его воле.

— Ты знал, что Люсьен лжесвидетельствовал о смерти святого Гийома? Он утверждал, что присутствовал при том, как умирал Гийом, и своей ложью обратил правду в ее противоположность.

У Гвидо закружилась голова. Его хотели обмануть!

— Каждый раз, приходя в этот рефугиум, я беседовал с аббатом о его мании. Но Люсьен был упрям. Он настаивал на том, чтобы распространить ложь о смерти нашего главного святого. О том, что эльфы пришли якобы для того, чтобы спасти Гийома. — Жюль рассмеялся. — Бред! Все случившееся он поставил с ног на голову!

Гвидо не мог отвести взгляд от погибших. Некоторые держались за руки или цеплялись друг за друга, когда умирали.

— Это не может быть божественная воля, — повторил он. — Тьюред милосерден!

— Истинно так, — согласился Жюль. Он переступил через тело Томазина и схватил Гвидо за руки. — Поэтому он трижды присылал меня, чтобы я побеседовал с Люсьеном и отговорил его. Даже сегодня я предпринял одну попытку. — Бродяга схватил Гвидо за подбородок и заставил миниатюриста посмотреть ему в глаза. Такие красивые голубые глаза. — Что, если я меч господень, Гвидо? Что, если Тьюред послал меня, Чтобы наказать последнего оставшегося в живых убийцу святого Гийома, поскольку тот решил похвастаться своим кровавым злодеянием?

— Ты убил двадцать девять невиновных. — Гвидо высвободился и отступил на шаг. — Почему должна была погибнуть Мариотта, если ты хотел наказать Люсьена? И почему Жак, Томазин и остальные?

— Потому что господь в своей непостижимой мудрости решил, что яд лжи Люсьена слишком долго действовал на них, и вынужден был лишить их тел, дабы спасти души. Я меч судии, Гвидо. Но смертный приговор вынес Люсьен, когда начал ослеплять их. — Голубые глаза смотрели неумолимо. — Ты тоже ослеплен, Гвидо?

Монах уже не знал, во что верить. Его била дрожь. Даже если Жюль говорил правду, кара была слишком суровой. Это не приговор бога, в которого он хотел верить.

— Ну что?

Одна из призрачных собак хрипло залаяла. Ее задние лапы подкосились, беспомощно дернулись, в то время как существо пыталось отползти в сторону на передних лапах.

Жюль отвел свой леденящий взгляд.

Теперь рухнула и вторая призрачная собака. Ее грудь изогнулась, словно кузнечный мех. Ребра пробили плоть, что-то черное вытекло из тела.

Бродяга отошел к двум оставшимся собакам. У одной из них были глаза Мариотты. Гвидо готов был поклясться чем угодно, что теперь на него снова смотрела его возлюбленная, настолько печальным был этот взгляд. Вздрогнув, призрачное животное выпустило из себя тень, которая, извиваясь, поползла обратно во тьму по ту сторону светящихся врат.

Все четыре собаки скончались. В святая святых рефугиума воцарилась тишина.

Жюль бродил от одного тела к другому, не обращая внимания ни на что вокруг и наступая на тела умерших братьев.

— Их души были слишком слабы, — произнес он и посмотрел на Гвидо, словно тот должен был понять, о чем идет речь. — Они не могли удержать ингиз. Все зря.

— Что оказалось зря?

— Смерть твоих братьев и сестер, — холодно ответил Жюль. — Не выполнила своей божественной цели.

Слепая ярость охватила Гвидо. Что это все значит? Что бог может ошибаться? Что резня была ошибкой? Вскрикнув от ярости, монах кинулся на Жюля. Его кулаки колотили лицо собрата по ордену. Под его ударами у Жюля лопнула губа. С громким треском сломалась переносица. Кровь текла по губам и подбородку.

Одно слово заставило Гвидо окаменеть. Невидимая сила схватила миниатюриста и подняла, пола касались только кончики пальцев.

Жюль провел рукой по лицу. Его губы мгновенно исцелились, нос выпрямился. Осталась только кровь.

— Тебе хочется быть с ними? — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону мертвых. — Это твое желание я исполнять не стану.

Бродяга сплюнул кровь и мокроту на ладонь. Прошептал слово, от которого задрожали огоньки свечей. Его кровь превратилась в бледных червей. Затем он дунул на руку, и черви исчезли.

Гвидо почувствовал легкую боль глубоко внутри головы.

— Я подарю тебе жизнь, художник-миниатюрист, и задачу. Думаешь, я представляю опасность для своей Церкви? Найди способ остановить меня! Но если ты заговоришь о том, что произошло сегодня, черви в твоей голове начнут поедать твой мозг, и ты, страдая от невыносимой боли, мгновенно рухнешь на пол с пеной у рта. А если поднимешь руку, чтобы записать то, что здесь случилось, тебя постигнет та же участь.

— Что значит «твоя Церковь»?

— Ты все еще не понимаешь? — Теперь в голосе Бродяги звучали тепло и сочувствие. Он снова превратился в того самого Жюля, которого любили все братья и сестры в рефугиуме. — Знаешь, Гийом был моим сыном и эльфы решили обречь его на смерть. Та история, которую рассказал Люсьен, правдива. Не эльфы убили Гийома в Анискансе. Но их королева отдала приказ убить его. И если бы их не опередили солдаты короля Кабецана, эльфы выполнили бы приказ. Ты не знаешь их, этих эльфов. В сердцах их правит холод, от которого содрогаюсь даже я. Они гораздо ужаснее, чем ты можешь изобразить на своих картинах. Уничтожить их, а вместе с ними и всех выродков альвов — вот смысл всей моей жизни. И моя Церковь будет в борьбе моим самым острым оружием. Ты знаешь, меня привечают во всех рефугиумах, Гвидо. И уже догадываешься, что я не человек. Я измеряю свою жизнь столетиями, и я сформирую Церковь Тьюреда. Пятьдесят лет назад эльфы ничего не значили для твоих собратьев по ордену, а сегодня вы ненавидите их, потому что они убили святого Гийома. Семеро моих детей носят синие одежды твоего ордена, и они займут высокое положение в Церкви. Вы будете такими, какими нужны мне. Никто не догадывается об этом. Беги в смерть, и никто не остановит меня. Или живи и найди способ, который не разбудит червей внутри твоей головы.

Он оттолкнул в сторону труп Люсьена.

— В конце концов, я оказал им услугу. Вы ведь все мечтаете о том, чтобы стать мучениками и святыми. Думаю, я подниму их к свету храмовых окон. Тридцать мучеников Моне Габино. Звучит неплохо, правда? Моя Церковь пронесет их имена в веках. — Жюль огляделся и провел рукой по подбородку. — Видно, что они стали жертвами темной магии. Наверное, это дело рук злобных эльфов.

— Я не допущу этого! — возмутился Гвидо. — Я расскажу всем… — От жгучей боли он застонал.

— Я говорил, что черви в твоей голове будут съедать чуточку мозга каждый раз, как ты будешь их будить? Они превратят тебя в слюнявого идиота, слишком глупого, чтобы удержать в себе воду, если ты будешь будить их слишком часто.

— Почему бы тебе просто не убить меня?

— Хороший вопрос. В принципе, отпускать тебя легкомысленно. Может быть, ты жив сейчас потому, что «тридцать один мученик» звучит не так складно, как «тридцать мучеников». Это доступнее. А может быть, ты жив и потому, что я игрок и слишком легкая победа не представляет для меня интереса.

Жюль снял заклинание, и Гвидо бессильно опустился на пол. Его по-прежнему мучила тупая боль. Он крепко прижал руки к вискам и стал молиться.

Когда мучения его наконец закончились и он поднял голову, оказалось, что он остался с мертвецами один.

«Он не умер»

Острие меча легко коснулось шеи. Обилее отступила на шаг и опустила оружие.

— Я никогда этому не научусь.

Больше всего ей хотелось швырнуть деревянный тренировочный меч о стену, но девушка попыталась скрыть свои чувства. Бросила быстрый взгляд на свод зала для фехтований, чтобы королева не смогла ничего прочесть в ее глазах. Они были одни в огромном помещении.

Мягкий утренний свет падал в окно, лаская оружие у противоположной стены. Клинки висели настолько близко друг к другу, что мрамор стен почти исчезал за сталью. Это был самый настоящий арсенал, достаточно внушительный, чтобы вооружить небольшое войско. Трофеи столетий войн.

В конце этой галереи кровавых воспоминаний в ивовой корзине висел кобольд. Обилее уже пару раз разговаривала с пареньком, но не могла вспомнить его имени. Может быть, он его и не назвал. В том, что касалось их имен, кобольды иногда бывали весьма своеобразны. Кобольд знал историю каждого из клинков, будь то похожие на языки пламени мечи эльфов из Ланголлиона, большие двойные секиры минотавров или шпаги-трости Аркадии. При этом коротышка вел собственную битву с пылью и ржавчиной. Задача всей его жизни заключалась в том, чтобы поддерживать оружие в чистоте, а квартировал кобольд в крохотной комнатке за стеной. Потайная дверь, ведущая в его жилище, находилась за отмеченным в бою драконьим щитом. Дом смотрителя оружия был частью фехтовального зала, и хозяин был счастлив, когда находил слушателя, которому мог рассказать о своих победах над грязью, окисью и подлым налетом ржавчины.

— Не принимай ситуацию с касанием слишком близко к сердцу, Обилее. В сражении боевым оружием это было бы очень неловкое касание. — Королева с вызовом смотрела на нее. — Знаешь почему?

— Потому что порез горла в этом месте рассекает артерию, по которой кровь течет от сердца к голове. Из надреза брызнет кровь, и может возникнуть опасность того, что брызги попадут в глаза. В сражении царапина, за которую я заплатила бы кратким ослеплением, могла означать мою смерть.

Эмерелль удовлетворенно кивнула.

— Очень хорошо. Пытаясь нанести удар в шею противника, помни, что это должен быть укол, а не надрез. Такие раны кровоточат не столь сильно. Идеален укол под подбородок, ведущий через ротовую полость прямо в мозг. Он убивает мгновенно, впрочем, хорош в основном против более крупных противников, вроде троллей.

Обилее содрогнулась. Ее пугала холодность, с которой Эмерелль говорила о конце жизни. Иногда эльфийка опасалась, что королева вынашивает тайный план по превращению ее в мастера меча. Олловейн исчез много лет назад. Разбойничьи набеги троллей становились все более дерзкими. Момент, когда серокожие предпримут настоящий поход в Земли Ветров, был лишь вопросом времени, и вот тогда им понадобится полководец.

— Ты выглядишь подавленной, — заметила Эмерелль. — Так переживаешь из-за исхода этой небольшой стычки или же тебя гнетет что-то другое?

— Я не уверена, что призвана стать воительницей. Я двигаюсь так неловко… И не знаю, смогу ли убить кого-либо.

— Может быть, именно эти сомнения я в тебе и ценю. Воительница-рыцарь никогда не лишает жизни легкомысленно. Когда твое обучение будет завершено, в Альвенмарке не останется создания, которое ты не смогла бы убить. Но твоя истинная задача состоит в том, чтобы оберегать жизнь. Ты выступишь в защиту тех, кто не может сам поднять оружие. На многие годы ты станешь странствующим рыцарем. Мечом и щитом слабых, которые не могут надеяться ни на какую другую помощь, кроме помощи эльфа, принимающего их дела близко к сердцу. Будешь охотиться на похитителей телят — гигантских сомов Манчукетта и сможешь даже с закрытыми глазами защититься от отравленных стрел горгон из Нашрапура. Ты приумножишь славу эльфийских народов, которые всегда были светочем угнетенных.

Когда Эмерелль говорила так, Обилее могла думать только об одном. Если она станет странствующим рыцарем, то ее не будет здесь, когда вернется тот, кому она отдала свое сердце. Тот, чьи мятежные поиски изгнанной волшебницы Нороэлль стали превращаться в легенду эльфийских народов. Тот, кто посвятил свою жизнь любви к другой и кто никогда не заметит, как много он значит для Обилее.

— Ты сегодня мыслями далеко отсюда. Лучше, если мы закончим урок. В полуденный час тебя ждет Элодрин из Альвемара. Он все еще не оставил надежды посвятить тебя в тонкости игры в фальрах. — Эмерелль мягко улыбнулась. — Прости меня. Я позволила себе эту насмешку, поскольку и сама не могу справиться с Элодрином.

Королева расстегнула стеганую жилетку, которую надевала во время каждого урока фехтования. За все те годы, на протяжении которых они с королевой скрещивали деревянные мечи, Обилее ни разу не коснулась правительницы Альвенмарка. Большинство детей альвов знали Эмерелль только как неприступную королеву, но когда-то и она была странствующим рыцарем, и в драконьих войнах в конце концов она вела объединенное войско эльфийских князей. Эмерелль по-прежнему каждый день тренировалась в фехтовальном зале. Она была мастером в искусстве боя с тенью. Обилее часто наблюдала, как с клинком в руке правительница кружила по просторному залу, словно танцор, идущий за мелодией, которую слышит он один. Существовала лишь горстка эльфов, которым Эмерелль предоставила привилегию входить в фехтовальный зал, когда тренировалась там ночью или в первые утренние часы.

Иногда Обилее спрашивала себя, не пытается ли королева заполнить пустоту, образовавшуюся с уходом Нороэлль. Эльфийка-волшебница была когда-то подругой и наставницей Обилее.

Эмерелль налила воды в хрустальный кубок и предложила девушке. По комнате промелькнула тень, как иногда бывает в ясные летние дни, когда по земле плывут тени облаков. Обилее вздрогнула. За все годы она так и не смогла привыкнуть к этому.

— Когда вернется Олловейн, я снова запру их в тюрьму Ничто.

Молодая воительница подняла взгляд на свою королеву. Никто не осмеливался заговорить с Эмерелль напрямую о том, что мастер меча пропал вот уже семь лет назад, не вернулись и воины, которых послали на его поиски. Вестей из библиотеки Искендрии не поступало. Зато распространился слух о том, что оплот знаний поглотило Ничто. Кто знает, что происходит в Расколотом мире, если ингиз удалось даже проникнуть во дворец владычицы.

— Разве только мастер меча может убить тени? — Обилее избегала произносить имя ингиз, боясь тем самым привлечь к себе внимание призрачных существ.

— Никто не может убить их, — с непривычной открытостью ответила королева. — Этого не могли сделать даже альвы. Поэтому они изгнали ингиз в Ничто. Там они почти не причиняют вреда.

Обилее смотрела на Эмерелль широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Нам придется терпеть тени вечно?

Королева мягко покачала головой.

— Надеюсь, нет. Я могу сдерживать ингиз при помощи волшебной силы. Я знаю их. Семеро бесчинствуют во дворце, и вот уже более двух лет не приходили новые тени. Ингиз никогда не удаляются больше чем на пару миль. Свет притягивает их… Или, может быть, я. Они поглощают жизненный свет своих жертв, когда становятся достаточно сильны. Иногда мне кажется, что они посягают на мой свет. Что я их трофей. Поэтому я больше не покидаю дворца.

«Зато уходят остальные, у кого находится повод убраться», — подумала Обилее. Вот только на прошлой неделе мастер Альвиас отослал свою дочь в Альвемер. Она ждала ребенка, и гофмейстер, считавшийся одним из самых верных, не смог вынести мысли о том, что тень ингиз упадет на расцветшее тело его дочери. Он стыдился этого мнимого предательства, так он говорил Обилее, но в конце концов это не удержало Альвиаса от того, чтобы приказать дочери уехать.

— Почему ты не отбросишь тени обратно во тьму, если можешь удерживать их при помощи магии, повелительница?

Эмерелль провела пальцем по краю кубка, который поставила на стол эльфийская воительница. Погрузившись в свои мысли, она прислушивалась к жалобному звуку стекла.

— Было бы ошибкой изгонять их обратно в Ничто, пока не восстановлена исчезнувшая струна в сети троп альвов. Пока что ингиз лишь случайно находят путь в наш мир из своей темницы. Но что произойдет, если я пошлю обратно тех, кто побывал здесь? Они ведают путь в Альвенмарк. Не приведут ли они сюда целые полчища? Никто не знает, сколько существует ингиз. Довольно ли их, чтобы погрузить в тень целый мир? И не растет ли их сила, когда они собираются в большом количестве? Когда вернется Олловейн, он принесет ответы на эти вопросы.

— А если он не вернется? Он пропал много лет назад.

Никто до сих пор не отваживался сказать об этом открыто в присутствии королевы. Решения Эмерелль не ставили под сомнение, если, конечно, не было желания отправиться в изгнание. Но разве те, кто, несмотря на присутствие теней, жил во дворце, не имели права знать, что будет дальше? Некоторые даже поговаривали, будто правительница еще не совсем оправилась от полученных в Вахан Калиде ранений. Почти целую зиму пролежала она без сознания, и некоторые полагали, что она до сих пор в оцепенении.

— Он вернется, — негромко и упрямо произнесла Эмерелль.

— Но как ты можешь быть настолько уверенной?

Королева подняла голову, взгляд ее был словно у сфинкса, непонятный и таинственный. По ее глазам невозможно было прочесть, о чем она думает.

— Ты заходишь слишком далеко.

Обилее сжала губы. Кто-то ведь должен задать этот вопрос. Она не станет извиняться за то, что слетело с ее губ.

— Всего семь лет, две луны и тринадцать дней назад. — Эмерелль несмело улыбнулась. — И семнадцать часов. Никто во всем Альвенмарке не ждет его возвращения так, как я.

Молодая эльфийка удивилась, почти испугалась. Не в привычках королевы такая открытость. Никогда не доводилось Обилее видеть, чтобы Эмерелль проявляла свои чувства.

Королева положила правую руку на грудь, туда, где билось сердце.

— Я чувствую его. — Взгляд ее стал мягче. — Я знаю, что он жив, хоть и не могу объяснить, почему это так. Я чувствую его. Его мысли. Его сущность.

— Ты привязала к себе его душу? — испуганно спросила Обилее.

Эмерелль рассмеялась.

— Нет. Может быть, он взял себе частичку моей души. Много столетий тому назад.

— Когда-то вы были вместе? — спросила Обилее, позабыв об этикете.

— Очень-очень давно. Он отдал за меня свою жизнь. С тех пор я жду его.

— И он родился так много времени спустя? Или он…

Королева опустила глаза.

— Я еще надеюсь на это.

Юная эльфийка поняла. При дворе Эмерелль до сих пор удавалось скрывать свои чувства к Олловейну. Но теперь многое представало в новом свете. Быстрая карьера Белого рыцаря могла быть связана не только с его выдающимися способностями. В его верности Эмерелль, уже ставшей легендарной, теперь появилось грустное звучание. Может быть, его душа догадывалась о том, что не проявлялось открыто? Существует ли память души, не имеющая ничего общего с воспоминаниями, но, тем не менее, определяющая жизнь? С родившимися вновь не говорили о старых связях. Это входило в число неписаных законов всех эльфийских народов. Влюбленные ждали тех, кто снова облечется в плоть, поскольку те не нашли пути в лунный свет, но никто не отягощал жизнь родившихся вновь прошлым. Среди любящих часто бывало, что они хотели, чтобы их узнали, что надеялись на то, что любовь бессмертна. Но чаще всего родившиеся вновь не вспоминали свою прошлую жизнь. Были истории о любви, пережившей смерть, несмотря на то что пару разделяла пропасть столетий. Считалось, что, только если две души были настолько близки, что становились как одна, они могли отыскать друг друга снова.

Обилее спросила себя, сколько раз с тех пор мастер меча мог рождаться и не узнавать Эмерелль. Робость, с которой отреагировала обычно столь неприступная владычица, показалась ей указанием на то, что Олловейн мог быть не первым телом, в котором возродилась душа возлюбленного Эмерелль.

— Если он жив, я воспринимаю груз столетий не настолько тяжело. С ним возрождается частичка моей юности. Он был моим спутником, когда я была странствующим рыцарем. Тогда так легко было понять, что есть справедливость. Рыцари сражались за какое-то одно существо или небольшую общину. Все было обозримо. Вот увидишь, существует очень мало того, что приносит такое же удовлетворение, как возможность восстановить справедливость. Я — щит и меч целого мира. Я видела тысячи вариантов будущего Альвенмарка в серебряной чаше. Была свидетельницей ужасов, которые ты даже представить себе не можешь. Грань между правдой и неправдой стала узка, как острие ножа, каждый шаг, который я делала, оставлял на мне раны. Иногда мне кажется, что если бы я оставалась странствующим рыцарем, то сразила бы ту Эмерелль, которая сидит на троне Альвенмарка. Многим я кажусь тираном. Может быть, именно проклятие серебряной чаши однажды сломает меня. Я уже не борюсь за живущих, нет, моя тревога — о неисчислимых легионах тех, кто должен родиться. Как объяснить тем, кто жалуется, будто я поступила с ними несправедливо, что я добивалась справедливости для их правнуков? Этого никто не хочет слушать. Я не знаю другой ценности, столь же изменчивой, как справедливость. Ни один из элементов, о которых рассказывают алхимики, не может быть столь летучим. Как поступить справедливо по отношению к овце, чьих ягнят растерзали? Убить волка? Разве справедливо судить волка, который сделал то, для чего он создан? Я пытаюсь править так, чтобы было хорошо как можно большему количеству созданий Альвенмарка. Я храню мир, со всей строгостью защищая законы, которые когда-то были даны нам альвами. Никто не может быть выше этих законов. Даже я. Поэтому у меня не было выбора, кроме как наказать Нороэлль, когда она отнесла дитя демона в мир людей. Ты ведь знаешь, она долгое время была моей подругой и была близка мне, как никто другой.

Даже сейчас, спустя столько лет, Обилее с трудом удалось сдержать слезы при воспоминании о том, как была изгнана Нороэлль. Быть пленницей одного из обломков Расколотого мира — такое наказание страшнее смерти. Умирая, эльфы уходили в лунный свет или могли надеяться, что однажды родятся снова. Но никто не знал, что происходит с теми, кто расстается с жизнью в, Расколотом мире. Говорили, что души становятся его пленниками или что они даже гибнут в Ничто. Смерть там не давала надежды на избавление. Души угасали, словно свечи, задутые внезапно налетевшим порывом ветра.

— Я тоже горюю по Нороэлль, — печально произнесла королева. — Она оставила брешь, которую никто не может закрыть. Это бремя долгой жизни — нести на сердце столько ран. Иногда желание бежать от всего становится просто невероятным. Слабое утешение — спасать мир для тех, кто еще даже не родился. Они — абстрактная идея. Нет глубоких чувств, связанных с теми, кто когда-нибудь будет жить, кроме, разве что, ответственности. Бывают мгновения, когда я втайне переворачиваю свою догму относительно того, чтобы поступать справедливо по отношению к как можно большему количеству существ. Тогда я представляю себе, что будущее для… — Она вдруг умолкла.

Обилее пристально поглядела на Эмерелль. Неужели она сделала что-то, что оскорбило владычицу? Королева закрыла глаза. Ее правая рука все еще лежала на сердце. Все напряжение ушло с лица.

— Я едва не назвала его истинное имя, — негромко произнесла она. А затем пристально посмотрела на юную эльфийку. — Давно уже никому не открывала я душу, Обилее. Теперь ты знаешь обо мне больше, чем даже Нороэлль. Пусть твои уста станут печатью моих тайн.

Обилее почувствовала себя обманутой. Сколь много ни открыла ей Эмерелль, последнюю тайну она оставила себе. Молодая эльфийка боролась с собой. Осмелиться ли потребовать больше? Лучше не знать вообще ничего, чем ухватить лишь верхушку правды.

— Если ты хотела чему-то научить меня, повелительница, то расскажи все. Что ты имеешь в виду, говоря о своей догме справедливости?

Улыбка Эмерелль изменилась. Она не ушла с губ, но до глаз уже не доходила. Они казались холодными. Изучающими.

— Ты станешь хорошим странствующим рыцарем, потому что осмеливаешься задавать неудобные вопросы. А истина — это почти столь же непостоянная материя, как и справедливость. Я думаю о том, кого ты знаешь как Олловейна, когда сражаюсь за будущее Альвенмарка. На самом деле один он придает мне силы. Если быть честной, то всегда хочется менять мир для каких-то отдельных личностей. Не для народов. По крайней мере это справедливо для меня. Я представляю себе, что Альвенмарк должен по-прежнему оставаться местом, за которое мы сражались, когда я еще была странствующим рыцарем, а он сопровождал меня. Это должно стать подарком ему, если однажды он вспомнит нашу любовь. Когда бы это ни случилось.

Обилее этот ответ показался недостаточным. Может ли необретенная любовь быть мерилом для целого мира? Как измерять справедливость? Не лучше ли желать подарить как можно большему количеству существ справедливую жизнь? Воительница порадовалась тому, что она не на месте Эмерелль, и в то же время была уверена, что приняла бы иное решение.

— Ты теперь сомневаешься во мне? — насмешливо спросила королева. — Советую не судить мои поступки, Обилее. Это все равно как если бы ты нашла на пыльной дороге, теряющейся вдали, один-единственный фрагмент мозаики и решила, что можешь представить картину, из которой он выпал. Сколь бы ты ни была убеждена в обратном, ты меня не знаешь. Я буду продолжать сражаться за Олловейна, потому что, несмотря на то что он пропал семь лет назад, я все еще чувствую его. Он не умер!

Обилее показалось, что в последних словах Эмерелль прозвучала странная нотка. Сможет ли королева признать когда-либо, что ее возлюбленный погиб? Будет ли продолжать настаивать на том, что он, возможно, вернется? И может ли так быть, что мужчина, с которым она когда-то разделила любовь, давным-давно исчез, несмотря на то что его душа снова и снова возвращалась в Альвенмарк? Внезапно юная воительница взглянула на Эмерелль другими глазами. Может быть, те, кто называл ее тираншей, все же были правы? И в то же время Обилее испытала глубокое сочувствие к повелительнице. И вспомнила, что говорила Эмерелль об одном камне из мозаики.

Королева поднялась и указала на девушку тренировочным мечом.

— Вставай, Обилее. Хочу преподать тебе один урок, прежде чем вернуться в тронный зал.

Нет покоя

Я превращаю яд меланхолии в чернила и заключаю его в кусок тонкой выдубленной телячьей кожи, когда пишу тебе, мой потерянный друг. Сердце сжимается в груди, когда я думаю о тебе, Олловейн. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я видел тебя в последний раз, в ту зиму крови, которую скальды теперь поэтично называют эльфийской зимой. Я часто думаю о тебе, друг мой. Некоторые говорят, что ты мертв. Но я не могу представить противника, который мог бы победить тебя, мастер меча. Для меня ты навеки остался непобедимым, как тогда когда ты был моим учителем фехтования, в те далекие дни, когда я мальчишка оказался один при дворе в Альвенмарке. Единственный человек в чужом мире. И тогда ты был моим единственным другом. Еще я часто вспоминаю те годы, когда мы вместе с отцом искали сына Нороэлль. Сегодня я лучше понимаю его, того Мандреда Торгридсона, который отдал меня, своего сына, эльфийской королеве. Фьордландия восстала из пепла войны. Стала сильным королевством. Настолько сильным, что наши соседи смеются над нами и говорят: у всех королевств есть войско, которое ему служит, а это войско с королевством, которое ему служит. Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе! Но тролли не оставляют нас в покое. Каждую весну приходят они с ледяного севера. Крадут скот, сжигают одинокие подворья, убивают крестьян. Думаю, не нужно рассказывать тебе, что серокожие с ними делают. Мы оба видели это.

Моя жизнь одинока без тебя, друг мой. Это может звучать странно, ведь я, будучи королем, почти постоянно окружен людьми. Но такого друга, как ты, я найти не сумел. Ты оставил брешь в моем сердце. Так же как Кадлин и Асла, которых я не смог спасти от троллей. Иногда я стою на вершине Январского утеса среди зачарованных камней, особенно в те ночи, когда по небу тянется зеленое колдовское сияние, а земля укутана зимним саваном. И я шепчу твое имя. И надеюсь, что магические врата откроются и я смогу вернуться в Альвенмарк. Своего сына Мелвина я никогда не видел. Я поступил с ним так же, как поступил со мной мой отец. Позволил ему вырасти одному, на чужбине. Сильвина рассказывает о нем очень мало. Она осталась со мной. Такого ты не предполагал, верно? Я сам этого не понимаю. Конечно, она мне верна, как положено маураванам. Как кошка, которая выбирает себе человека, с которым останется. Иногда она на несколько недель уходит странствовать, а потом я просыпаюсь утром оттого, что ко мне прижимается ее теплое тело. Она всегда возвращается. Я знаю, ты тоже вернешься, друг мой. Я так хочу этого… Ты обнаружишь старика. А может быть, лишь могилу. Но из могилы с тобой будут говорить мои письма. Сядь на вершине Январского утеса среди эльфийских камней, когда будешь читать их, и слушай ветер. Там я буду ближе к тебе, несмотря на то что тело мое давно обратится в прах. Время — изменчивый друг, мастер меча. В юности оно почти каждый день делало мне подарки. Но теперь оно превратилось в вора. Каждый день отнимает у меня что-то. Еще немного, и я исчезну совсем, Земляки называют меня эльфийским сыном или ребенком эльфов. Но я так и не стал эльфом. Я никогда не сумел постичь тайну, каким образом сделать время своим союзником. Не выучил волшебного слова, оберегающего от того, чтобы жизнь не начала красть годы.

Еще одну историю я должен рассказать тебе, прежде чем догорит свеча и на небе останется только холодное колдовское сияние. Я знаю, она заставит тебя улыбнуться. Мой сын Ульрик стал воином. Человеком, которым может гордиться отец. Он выбрал в качестве цвета белый, как ты, и он красив, как эльф. Мой народ боится его, но об этом я сейчас говорить не хочу. Я хочу рассказать о странном человеческом качестве. Оно позволяет Сильвине и Ульрику слиться в одну личность. Всего в паре дней езды от Фирнстайна рассказывают, что ты все еще со мной, друг мой. Они называют тебя Оллвином и говорят, что ты рядом в каждом бою. А рядом со мной всегда Ульрик. Я беспокоюсь за него. Иногда такое чувство, что его вообще нет. Будь ему другом, как ты был другом мне, если, когда ты вернешься, меня уже не будет. Ты понадобишься ему.

А теперь я оседлаю коня и отправлюсь к Январскому утесу. Возьму с собой Кровь. Помнишь ее? Огромную уродливую собаку, которая спасла Ульрика и Хальгарду, а еще Йильвину. Иногда у меня такое чувство, что вор-время боится ее длинных клыков. Она все еще сильна, несмотря на то что морда у нее давно поседела. Кровь часто сопровождает меня. И иногда, когда открываются врата в призрачный мир, я вижу, как моя маленькая Кадлин ездит на ней, слышу ее смех. Январский утес — хорошее место, чтобы быть ближе к духам. Когда я там один и слушаю ветер, мне иногда чудятся звуки флейты. Может быть, это Ксерн играет на пастушьей флейте в тени древнего дуба Атты Айкъярто. Я знаю, они находятся на расстоянии лишь шага — и все же так недосягаемы для меня, как и ты, друг мой. Каждый раз, приезжая на вершину утеса, я надеюсь, что врата откроются и ты выйдешь мне навстречу. Если Лут позволит, мы встретимся через несколько часов. Земля нарядилась в твой цвет, Олловейн. И если я с тобой не повстречаюсь, то, может быть, ледяной ветер выдует тоску из моей души.

Из писем короля Альфадаса эльфу Олловейну,

секретный документ, сундук 9,

Дубовый зал библиотеки Фирнстайна

Охотница

Кадлин в недоумении глядела на город у фьорда. Когда пять дней назад она добралась до Зунненберга, то была потрясена; она никогда не думала, что столько людей могут жить рядом. Но вид Фирнстайна оказался еще более ошеломляющим. Она попыталась посчитать, сколько домов, хижин и лодочных сараев стоит на берегу там, внизу. Да их же больше пяти сотен! Сколько ж там может оказаться людей? Пять тысяч? Или больше? Как огромное стадо оленей. Но оленям нужно переходить от пастбища к пастбищу. Как людям удается жить на одном месте и не умирать с голоду?

Высокий земляной вал с деревянным палисадом опоясывал город. И словно корона, поднимался над поселением огромный пиршественный зал. Чертоги короля. Там, должно быть, живет легендарный Альфадас. Эльфийский сын, как его еще называли. Он прогнал троллей, после того как серокожие опустошили почти всю страну. Он поднял королевство из пепла и возвеличил его.

С самого детства, когда охотники собирались вечерами у костров, Кадлин множество раз слышала рассказы о короле. Альфадас! Это имя всегда трогало ее. Будило внутри сладкую боль, тоску по тому, чтобы быть рядом с ним, служить ему.

Она совершенно точно помнила туманный осенний день, когда в долину спустились тучи и к ним пришла в гости эльфийка Сильвина. Рассматривая ее лук, Кадлин решила стать охотницей. Королю всегда нужны охотники, чтобы обеспечивать множество воинов свежим мясом. Сильвина тоже была охотницей. Раз или два в году, чаще всего весной и осенью, она приходила навестить ее родителей, с которыми подружилась. А еще она делила с королем постель. Когда эльфийка пришла впервые, у Кадлин не хватило сил даже на то, чтобы натянуть лук. Молодая мауравани улыбнулась. С тех пор прошло много времени.

— Ну, что? — Кальф, отец Кадлин, внимательно наблюдал за ней. Он казался напряженным, несмотря на то что изо всех сил пытался не подавать виду. Он был против этого путешествия и еще вчера вечером у лагерного костра пытался отговорить ее. Кальф не любил крупных поселений и избегал их, будто волк. Казалось, он видит в них опасность. Почему это так, рассказывать Кадлин он не захотел. — Тебе нравится то, что ты видишь? Даже здесь, наверху, чувствуется вонь множества людей. Это против божественных законов, чтобы такое количество людей жили на одном пятачке. Они задохнутся в собственных нечистотах! Я уже сейчас тоскую по чистому горному воздуху.

Кадлин глубоко вздохнула. Слова отца были полной чепухой! Воздух хороший. Охотница поглядела на отвесный утес по другую сторону фьорда. На вершине был круг стоящих вертикально камней, зачарованное место, через которое в их мир попадали эльфы. Однажды Альфадас по приказу короля прошел через этот круг с целым войском.

Острая вершина показалась ей странно знакомой. Она ведь никогда прежде здесь не была! Может быть, во сне видела? Иногда ее мучили кошмары-воспоминания об эльфийской зиме. Тогда родители бежали в горы вместе с ней. Она знала об этом по рассказам, но воспоминаний не было. А еще она знала, что однажды встречалась с троллями. Они были огромны. От них пахло дымом и зимой. И с ними была женщина, скрывавшая лицо под маской из кожи. Эта троллиха пришла и держала ее на руках. Даже теперь Кадлин вскрикивала, когда видела это во сне. Прикосновение обернутых лоскутьями тряпок тролльских рук было касанием смерти. Юная охотница не знала, почему еще живы она и ее родители, хотя после бегства встретились с людоедами. Ее мать, Асла, постоянно пыталась разуверить ее в правдивости этой истории. Она говорила, что ничего подобного никогда не было, но заявляла она это с такой решимостью, что Кадлин не верила. Почему мать лгала, почему тролли не убили их — все оставалось тайной. Кальф тоже не хотел говорить об этом, несмотря на то что Асла была мертва уже три года.

Девушка задумчиво глядела на город у фьорда. Там она никогда не была, в этом она была совершенно уверена. Такое место она наверняка бы запомнила. На юге был разбит большой палаточный городок. Собиралось королевское войско. Воины и рабочие шли со всех концов королевства. А еще Кадлин видела флажки, установленные для лучников. Быть в числе стрелков Альфадаса было огромной честью. Только сотня лучших будут сопровождать армию короля в качестве охотников и следопытов. Они станут наполнять желудки голодных воинов, они будут глазами войска, когда оно ступит на территорию троллей.

Кадлин взвалила лук на плечо и широким шагом стала спускаться по дороге вдоль фьорда. Отец казался на удивление подавленным. После смерти Аслы он быстро постарел. Волосы потеряли цвет меда; они поредели, в них появились белые пряди. Он отрастил бороду. Несмотря на то что он по-прежнему оставался сильным мужчиной и мог полдня нести на своих широких плечах тушу убитого быка, он уже был не тем, что раньше. Хорошо, что ее сестра Сильвина не увидела его таким. Она была такой чувствительной. Кальф правильно поступил, постаравшись поскорее выдать ее замуж после смерти матери. Сильвиной ее назвали в честь эльфийки, которая спасла их в зиму войны. Сестра жила в Бронштеде, рыбацкой деревне за горами. Прошлым летом Кадлин вместе с отцом побывала в гостях у родственников. Уже тогда отчетливо было видно, что Сильвина носит под сердцем ребенка. Должно быть, он уже давно родился. Дитя зимы… Нужно надеяться, что Лут сплел малышу нить. Нехорошо рожать детей зимой.

Кадлин чувствовала взгляды мужчин — крестьян и рыбаков. Девушка в брюках, охотничьих сапогах и с луком на плече представляла собой редкое зрелище. Эльфийка Сильвина часто рассказывала ей о своем мире. Там народами правила женщина, и воительницы встречались довольно часто. Здесь, во Фьордландии, было иначе. Женщины рожали детей и могли работать всю жизнь, корчась от натуги и не дождавшись за это ни слова благодарности. Зато воин, сдыхающий в собственной крови на поле боя, мог быть уверен, что его долго не забудут, если он дрался героически. А вот женщину, истекающую кровью в родах, потому что ни одна повитуха и ни один лекарь не могли ей помочь, забывали быстро. О ней не слагали песен, которые пели долгими зимними вечерами в длинных домах. Кадлин хорошо знала, что именно Сильвина пробудила в ней волю к сопротивлению. А еще ее мать Асла, сражавшаяся в кольчуге на валах Зунненберга. Она станет сильной женщиной, которая не будет покоряться воле других! Еще она понимала, что в ответе за некоторые седые волосы на голове отца. Он до последнего пытался отговорить Кадлин от путешествия. Наверное, она будет единственной охотницей в войске.

Кадлин знала, что Кальф не понял, почему ей так важен путь в Фирнстайн. Ей нужен был мужчина. Это она поняла в прошлом году, когда увидела сестру. Еще она хотела иметь детей. В той одинокой долине, где она выросла, не было никого подходящего. А те немногие охотники, которых она до сих пор встречала во время своих рейдов, были ворчливыми стариками. С ними можно было провести вечер у общего костра, но жизнь? Нет! Было забавно слушать их непристойные шутки, учиться ругаться так, что краснел от стыда даже Кальф. Иногда Кадлин даже немного флиртовала… Но серьезных намерений никогда не было. Вспомнился парень-рыбак, которого она соблазнила во время визита к сестре. Он уже был ближе к ее идеалу… Эти проведенные в тайне от всех часы очаровали ее. Он мог бесконечно рассказывать о море, когда они лежали рядом после того, Как любили друг друга. Но Кадлин стало ясно, что ее жизнь будет состоять из сплошного ожидания, если он все же выберет ее. Каждый день молиться Луту, чтобы море не украло ее возлюбленного… Целая жизнь в провонявшей рыбой хижине… Не того ей хотелось. Она искала охотника, с которым могла бы бродить по лесам. Того, кто понимал бы ее и мог предоставить ей свободу. На состязания соберутся самые лучшие охотники Фьордландии. Здесь она найдет себе мужа!

Взгляд Кальфа блуждал по сторонам. Кадлин заметила, как он смотрел на мужчин, которые осмеливались подарить ей улыбку. Их и без того достаточно мало. Придется поговорить об этом. С таким же успехом, как он отговаривал ее от путешествия в Фирнстайн, девушка убеждала его не ходить с ней. Но если он решил не отходить от нее ни на шаг, она может сразу забыть об идее найти себе здесь милого парня!

За их спинами раздался цокот подков. По топкой дороге по направлению к городу несся конный отряд. Их предводитель был одет во все белое и скакал на чудесном белом жеребце. Должно быть, это сын короля, о котором говорили, только прикрыв рот рукой. Ульрик! Красивый парень.

Кальф и Кадлин отошли на обочину. Охотница осознавала, что смотрит на королевского сына излишне пристально. По-настоящему красивый мужчина. Хоть и умертвие. Его длинные светло-русые волосы были распущены. С плеч свисал короткий плащ для верховой езды. Ульрик приветливо улыбнулся Кадлин!

— Вы что, настолько бедны, что тебе приходится донашивать старые брюки отца, девочка? — крикнул всадник из свиты короля. То был темноволосый парень, у которого появился первый пушок на подбородке.

— А ты, наверное, кривоногий кобольд, которому приходится забираться на лошадь, чтобы смотреть на девушку сверху вниз. — Кадлин заметила, что Кальф задержал дыхание.

Молодой всадник придержал коня.

— Ты ошиблась в выборе тона, рыжая лисичка. Я Бьорн Ламбисон, сын герцога. И если бы не был человеком такой широкой души, то спешился бы и выпорол бы тебя, как поступают со всеми непослушными девчонками.

Кадлин слегка поклонилась.

— А я Кадлин, достаточно взрослая для того, чтобы не прятаться за громким именем отца.

Бьорн покраснел, а его товарищи рассмеялись.

— Не была б ты девушкой… — неловко пробормотал он.

— А теперь ты скрываешь трусость за отговорками, что я девушка. У меня к тебе предложение. Поскольку я ношу брюки, давай просто поступим так, будто та этого не заметил. Слезай и дерись! Не то я приду к твоему отцу и подарю юбку для тебя, поскольку мне кажется, что эта одежда тебе подойдет больше. Еще я могла бы…

— Кадлин! — резко перебил ее Кальф. — Довольно! — Он униженно склонился перед Бьорном. — Прошу, простите мою дочь. Она выросла в глуши.

Бьорн спешился.

— Сейчас я ей устрою порку, которую в свое время должен был устроить ей ты! — Он расстегнул ремень и повесил его на луку седла.

Кадлин бросила лук отцу, сняла колчан. Теперь ей стало немного не по себе. Не то чтобы она боялась не справиться с юнцом. Просто глупо связываться с сыном герцога. Но отступать было слишком поздно.

— В сражении с женщиной славы не добудешь, — строго произнес Ульрик. — Оставь девушку в покое.

Бьорн оказался не таким низким, как выглядел сидя верхом на рыжей кобыле. Он был даже выше Кадлин на пол-ладони. И у него были широкие плечи воина, несмотря на то что он был еще юнцом.

— Я только немного выбью пыль из одежды малышки. Сражением я бы это не назвал. Позволь позабавиться. Я не буду причинять ей боль по-настоящему.

— Ты собираешься сражаться или будешь болтать, как прачка? — Девушка не собиралась просто уступать.

Конечно, это было бы разумнее. Но она не могла противостоять искушению преподать урок дерзкому сыну герцога. Кальф часто сетовал, что в ее жилах течет дедова кровь. Должно быть, дед ее был тем еще подонком, потому что ни мать, ни Кальф не захотели ей о нем рассказывать. Даже имени его Кадлин не знала.

Бьорн ринулся вперед и попытался схватить ее за волосы. Вот негодяй… Кадлин увернулась и ударила локтем по уху. Парень захрипел от боли.

— Ты смотри-ка! Дикая пчелка, похоже, жалится, — усмехнулся воин постарше со шрамом от клейма на лице. Знак воров.

Бьорн поднял кулаки, чтобы блокировать новые атаки.

Кадлин попыталась пробить его защиту ударом справа, но парень ловко отпрянул. Охотница снова атаковала. Обрушила на него настоящий град тумаков, но в цель попал только удар по почкам, в котором не достало силы.

Никто уже не смеялся. Всадники как завороженные следили за поединком. Отец смотрел на Кадлин умоляюще. Неужели он хочет, чтобы она позволила победить себя?

Бьорн воспользовался мгновением, когда она ослабила внимание. Он перешел в атаку, и уже первый удар пробил ее защиту. Вообще-то он целил ей в подбородок, но в последний миг изменил направление удара и больно стукнул в грудь.

Кадлин пошатнулась и отступила на шаг. Вместо того чтобы развить успех, Бьорн остановился и подождал, пока она оправится.

— Достаточно тебе, женщина?

Если бы он произнес это другим тоном, возможно, она бы сдалась. Вместо этого Кадлин махнула ему левой рукой.

— Я знаю младенцев, которые сильнее впиваются в грудь своей матери, чем ты бьешь.

На этот раз Бьорн не покраснел. Успех сделал его самоувереннее.

— Тогда, наверное, ты выросла среди троллей. Это кое-что объясняет, — с улыбкой ответил он.

Кадлин проглотила гнев. Сравнивать ее с троллем! За это он ответит. Охотница знала, что в ритуал поединка входит оскорбление противника, чтобы настолько разозлить его, чтобы заставить пойти в непродуманную атаку. Нет, она не станет облегчать парню задачу.

Девушка устремилась вперед. Бьорн легко отклонил корпус, и удар ее ушел в пустоту. Кадлин притворилась, что падает в грязь, чтобы заставить противника атаковать. Но негодяй отступил на шаг и подождал, пока она поднимется снова. Так нельзя сражаться!

— Ты устала, девочка? — Он произнес это даже не насмешливо, что еще больше рассердило ее.

— Все нормально, — зло выдавила из себя она. — Можем продолжать?

Бьорн снова перешел в защитную стойку и стал ждать нападения.

Кадлин несколько растерялась. Такого сражения у нее еще не было. У нее вообще было мало сражений. Ее сестра Сильвина была младше и слабее. С ней драться не стоило. Эльфийка научила ее, как вести себя в бою. Еще она учила ее стрелять из лука. Кальф тоже рассказал все, что стоило знать. Кадлин вынуждена была признаться себе, что была в настроении испробовать свое умение. И теперь, похоже, все пошло наперекосяк. В принципе, можно было считать, что ей еще повезло, что этот парень просто не выпорол ее. Если бы она могла нанести ему еще хоть один удар…

Она легким, танцующим шагом обошла вокруг противника, нанося удары, пытаясь найти брешь в защите, и каждый раз отступала назад. Несмотря на то что Бьорн превосходил ее в искусстве, его товарищи подбадривали ее.

Кадлин попыталась вспомнись подлые трюки, которым учила ее Сильвина. Если бы она могла заставить Бьорна слишком поздно сменить опорную ногу… Охотница ринулась вперед. Быстрой серией ударов она заставила воина повернуться вокруг собственной оси. А затем наступил тот самый миг: его правая нога оказалась слишком далеко впереди. Изо всех сил девушка опустила каблук на его пальцы. Бьорн фыркнул от боли. В тот же миг прямой удар слева пробил его защиту. Словно молния обрушился кулак на его подбородок. Кадлин услышала, как хрустнули кости ее кисти. От боли на глаза выступили слезы.

Бьорн опрокинулся навзничь. Падая, оперся на руки, сел на задницу и оглушенно затряс головой. Его товарищи умолкли.

— Это было не по-рыцарски, — сухо произнес королевский сын.

Приветливая улыбка исчезла с его лица. Внезапно Кадлин захотелось отказаться от этой постыдной победы. Она протянула Бьорну руку, чтобы помочь ему подняться.

Молодой воин потер подбородок.

— Знавал я лошадей, которые не так больно лягаются. — Он усмехнулся. Кровь текла из разбитой губы.

Его приветливость усугубила угрызения совести. Кадлин уже не могла смотреть ему в глаза.

— Мне жаль, — пробормотала она.

— Правда?

— Иначе бы я не говорила. Или ты считаешь меня плаксой?

— Вообще-то я подумал, что это мне стоит извиниться. Я повел себя очень грубо по отношению к тебе. Несправедливо понесший ущерб по законам Фьордландии имеет право в качестве компенсации требовать вергельд.

Кадлин открыла рот. Это новое оскорбление оказалось для нее совершенно неожиданным. Это ведь он сидел в грязи. Как он может вести себя так, как будто победил в поединке?!

— Мне искренне жаль, что мой подбородок так некрасиво обошелся с твоей рукой. Мне хотелось бы пригласить тебя в полуденный час в переулок Суконщиков и в качестве вергельда подарить тебе платье, чтобы не позволять другим воинам легкомысленно насмехаться над тобой. В конце концов, нашему королю войско нужно для того, чтобы идти против троллей, и он не может позволить себе, чтобы его разбил отряд разозленных юных охотниц.

Кадлин не могла понять этого парня. Голос его звучал искренне. Похоже, он не собирался насмехаться над ней. Никто из воинов не улыбался. Какие они странные, всадники королевского сына!

Бьорн сел в седло.

— Для меня было честью познакомиться с тобой, Кадлин, не прячущаяся за именем своего отца.

Тень в шафрановой ткани

С тех пор как он увидел Лейлин на празднике, та не шла у него из головы. Легкая добыча, уговаривал он себя. Он заметил, как она украдкой наблюдала за ним. Но в противоположность другим княгиням девушка уходила от его взгляда. Мелвин пользовался определенной славой и наслаждался тем, что играет с Лейлин. Все утонченные дамы на празднике, вероятно, слыхали о нем уже дюжины историй. О полуэльфе, выросшем среди волков в лесах у подножия гор Сланга.

Мелвин тщательно оберегал свою славу. На праздниках всегда появлялся в одних и тех же одеждах, которые носил и в бою. И если на его камзоле была парочка капель засохшей крови, тем лучше. Он не очень любил чиститься. Его тело не источало запаха, зато одежды носили запах его спутников: волков, лошадей и орлов, несколько безумного ламассу Артаксаса, пота кентавров, кобольдского табака и крови. Мелвин был кошмаром для утонченных эльфийских князей с их скучными празднествами и мечтой для их женщин, которые тосковали по приключениям посреди всей этой застывшей в формальностях жизни. Большинство из них были чертовски самоуверенны. Не стеснялись открыто заигрывать с ним. С Лейлин все было иначе. Может быть, она особенно хитра? Но это маловероятно. Он наблюдал за ней, навел справки. Любой хороший охотник знает, на кого охотится!

Лейлин была прекрасна, как свет в лесу весенним утром. И точно так же, как этот свет прогоняет полосы тумана, запутавшиеся в темных стволах деревьев, так и вид Лейлин прогнал его плохое настроение, когда полуэльф увидел ее впервые три дня тому назад. Она происходила из незнатной семьи, получившей известность только благодаря тому, что князь Аркадии выбрал их дочь себе в жены. Мелвин не мог себе представить, чтобы в этом браке какую-либо роль играли чувства Лейлин. Шандраль, князь Аркадии, был красивым эльфом. У него были длинные золотистые волосы до бедер и большие карие глаза. Поговаривали, что он долгие годы был в числе учеников княгини Алатайи и исследовал с ней темные виды магии. Его красота была подобна зимней ночи полнолуния на просторах Снайвамарка. Она убийственна, если не быть к ней подготовленным. Но в этом и заключалась прелесть. На празднике было по меньшей мере шесть или семь эльфиек, которых легко соблазнить. Когда живешь веками, обставляешь свою жизнь теми, кто разделяет твои вкусы. Верность в постели становится второстепенной. Гораздо важнее то, что уже нечего сказать друг другу. Это считалось более трагичным, так думало большинство. Но Шандраль был в этом вопросе иным, и Мелвин это чувствовал. Князь Аркадии никогда не разрешит жене маленькое приключение.

Хоть Лейлин себе в этом и не признавалась, ей ничего не хотелось сильнее, чем избавиться от тирании супруга, хотя бы на несколько мгновений.

Мелвин обвел взглядом море крыш. Его друг Тученырь хорошо выбрал место. Он никогда не терялся, даже в лабиринте домов. Наверное, здесь важен угол зрения. На широком каменном парапете балкона стояли два небесных каркаса. Они были похожи на молоты, перевернутые вверх ногами, из которых росли крюки в три шага высотой.

Мелвин был певцом ветра, поэтому было достаточно одной его мысли, чтобы позвать большого орла. Каркасы позволят птицам унести его и Лейлин прямо отсюда, не приземляясь.

То была одна из немногих душных ночей на севере близ Снайвамарка. Она была словно создана для его планов с Лейлин. Но теперь, когда все было готово, Мелвина охватили сомнения. Подобная кража в такую ночь была слишком дерзкой даже для него. Он многим рисковал. Стоит ли этого мимолетная прихоть? Он задумчиво поглядывал на дверь в спальные покои князя. Она была распахнута настежь, чтобы поймать малейшее дуновение ветерка. На ветру мягко раскачивались шелковые занавески шафранового цвета. Они светились в темноте, похожие на пойманный солнечный свет.

Ни звука не доносилось через открытую дверь. Никто не заметил его. Он еще может вернуться, подумалось Мелвину. Оперся на парапет балкона. Взгляд его скользнул по темному городу. Словно утесы, вздымались к небу остроконечные крыши. Как и многие северные города, Фейланвик был выстроен преимущественно кобольдами. Несмотря на то что у многих благородных эльфов Снайвамарка были здесь летние резиденции, большинство домов представляли собой простые фахверковые постройки. Их фронтоны устремлялись к самому небу, чтобы в долгие зимы с них легче скатывался снег и не продавливал своим весом крышу. Стены домов были раскрашены в самые яркие летние цвета, а темно-коричневые или черные балки создавали геометрические узоры. Тот факт, что народы всех стран приходили посмотреть мастерские кобольдов, привел к появлению странного архитектурного стиля. В каждом доме был по меньшей мере один зал, достаточно большой для того, чтобы даже минотавры и тролли могли там разместиться, не ударяясь головой о потолочные балки. Для эльфов, которые были, как правило, самыми крупными заказчиками мастерских, было несколько комнат, где можно было поговорить о делах или устроить небольшой банкет. В домах самых значительных племен кобольдов было даже отдельное крыло для гостей, где путешественников размещали на целые недели.

Фейланвик расположился на некогда болотистой почве. Давно уже высушили топи, сотни каналов пересекали теперь город и его окрестности. Они подводили воду в медлительное течение Мики, крупной реки, впадавшей в море в четырехстах милях отсюда. А значит, Фейланвик являлся точкой пересечения важнейших торговых путей севера. Город был огромен, а поскольку троллей на долгие века изгнали из Альвенмарка, у него не было врагов серьезнее парочки шумных погонщиков скота из кентаврийских племен Земель Ветров, которых стоило опасаться. Здесь не было никаких стоящих упоминания защитных сооружений, лишь несколько укрепленных таможенных башен. С тех пор как тролли начали стягивать войска к югу от Мордштейна, можно было предположить, что первым объектом их атаки станет Фейланвик.

Троллям нужно было мясо, которое они получат здесь, чтобы поддерживать настроение воинов и продвигаться глубже в Земли Ветров.

Мелвин сомневался в том, что союз сможет остановить троллей. Он видел их войско на юге Снайвамарка. Серокожая армия была столь же многочисленна, как стада буйволов в степях Земель Ветров. Войска, которые собрал под своим командованием Элодрин из Альвемера, по сравнению со стаями троллей были жалкими. Кроме того, вообще-то Элодрин был флотоводцем. Вероятно, он попытается помешать серокожим перейти Мику. Даже если ему это удастся, тем самым он купит для Фейланвика время лишь до зимы, пока не замерзнет широкий поток. И тогда не останется ничего, что смогло бы удержать врагов. И пусть король троллей — лишь неопытный юнец, при таком численном превосходстве просто невозможно проиграть.

Мелвин напрягся и обвел взглядом крыши обреченного на поражение города. Всем здесь была ведома судьба Вахан Калида и Рейлимее, городов, на которых тролли выместили свой гнев. Сегодня там лишь руины. А ведь Рейлимее был хорошо Укреплен.

Полуэльф улыбнулся. Неразумно находиться здесь, на балконе, рискуя всем ради рожденной прихотью страсти. Столь же неразумно, как и проводить время в городе, обреченном на гибель. Сражение за Фейланвик было бесперспективным. Но Мелвин всегда отличался склонностью к неразумным поступкам. На протяжении нескольких лет он со своим отрядом сражался с троллями, которые вторгались в леса у подножия гор Сланга, чтобы рубить древесину для своего черного флота. С тех пор как тролли стали нападать на лес настоящими ордами, Мелвин наносил им только булавочные уколы. Но это не причина сдаваться! Поэтому он здесь. И тот факт, что Элодрин с радостью принял его с ребятами в качестве союзников, показывал, насколько отчаянным является положение города. Мелвин прекрасно знал, что союзные эльфийские князья пренебрежительно называли их бандой разбойников. Ну и пусть! Ни один из их домашних стражей в сверкающих стальных доспехах не провел столько сражений с троллями, как его товарищи. И только это важно, если есть желание выжить на поле боя.

Шафраново-желтые шелковые полотна в спальне притягивали взгляд Мелвина. Они колыхались под легким бризом, прилетевшим в город с просторов Земель Ветров. Они махали ему. Если смерть так близка, стоит наслаждаться каждым часом любви.

Он бесшумно приблизился к двери. Вообще-то он мог и не стараться; песня водяных колес в бассейне заглушала любой звук. Падающая вода и полые деревянные трубки, приводившиеся в движение колесами, наигрывали успокаивающую мелодию, которая ласкала слух даже после тысячекратного повторения. Она заглушала звуки кузницы на большой плотине. Мелвин однажды был в этом месте. Жутко. От дыма и брызг ничего не видно. Теснота давит, потому что кузница, может быть, для кобольдов и просторна, но эльфам приходится там пригибаться. По узким балкам, с подстраховкой только в виде веревки, можно было перебраться через большие кузнечные молоты. Там кузнецы кобольдов изготавливали фейсталь, которую эльфийские кузнецы затем превращали в серебряную сталь.

То, что князья Аркадии соорудили дворец так близко от одной из кобольдских кузниц, было необычно. Благородные господа из эльфийских родов избегали шума. Но княжеская семья Аркадии всегда считалась странной, а Шандраль довел проявление странности до крайности. Неизвестно, что произошло с его дядей, Шахондином, бесследно исчезнувшим во время боев за Вахан Калид. Шандраль перестал доверять всем благородным родам Аркадии. В его лейб-гвардии не было ни одного эльфа. Она состояла исключительно из кобольдов. Своих воинов он набрал среди народа пауков. Тот, кто отваживался преступить им дорогу, был полным безумцем. Возможно, темные заклинания, которым научила эльфа Алатайя, свели его с ума. Он недостоин иметь такую красивую жену. Лейлин была здесь столь же лишней, как роза среди сорняков.

Мелвин отодвинул шафрановую занавеску и замер. Нежная шелковая ткань источала оглушительный аромат мирры и розового масла. Три лампы укутывали большой спальный покой в аквамариновый свет. В медной жаровне догорали последние кусочки древесного угля.

Полуэльф замер; тень, опутанная шафраном. Ложе Шандраля и Лейлин находилось всего лишь в двух шагах. Они лежали под кроваво-красным шелковым покрывалом, с тисненным на нем узором из змей. Оба были обнажены. У Шандраля была светлая кожа цвета кости. Тело было жилистым, не особенно мускулистым. Было совершенно очевидно, что воином эльф не был. Он лежал на боку, отвернувшись от Лейлин.

Эльфийка лежала на спине. Ее кожа имела нежный алебастровый оттенок. Длинные волосы окружали ее, словно покрывало, сотканное из тьмы. Под глазами виднелась тушь, словно Лейлин плакала.

Мягко вздымались груди, венчаемые нежными сосками. Интересно, что ей снится? Мелвин заметил синяки. Узор темных, перетекающих друг в друга пятен обрамлял ее левую грудь. На внутренней стороне бедра мауравани увидел похожие пятна. Он сжал кулаки. Шандраль за это поплатится!

И в тот же миг, когда он подумал об этом, эльфийка открыла глаза. Несмотря на то что Лейлин смотрела прямо на него, она не вздрогнула. Только заморгала. Долго молча изучала. Шандраль беспокойно зашевелился.

— Уходи! — жестами велела она Мелвину. — Он убьет тебя, если проснется.

Тот поднял руки, чтобы Лейлин могла их увидеть.

— Я уйду только с тобой.

— Один его звук — и прибегут стражники. Пожалуйста, уходи! Он прикажет отвести тебя в кузницу…

Что такого особенно страшного в кузнице, Мелвин не понял.

— Я не боюсь смерти. Я не видел тебя всего два дня. Что ужасного в смерти, если жизнь сжигает мое сердце?

Она печально улыбнулась.

— Я слышала о тебе.

— Но разве ты меня знаешь?

— Что тебе здесь нужно?

Теперь улыбнулся он.

— Забрать тебя, — ответили его руки.

— В доме полно стражи. Ты с ума сошел! Мы не дойдем даже до лестницы.

— Мой друг — Тученырь. И да, я сошел с ума. От любви к тебе.

Ее глаза заблестели.

— Я знаю тебя. Уходи!

— А если то, что рассказывали обо мне, ложь? Меня называют разбойником, и тем не менее я здесь для того, чтобы сражаться за свободу Фейланвика. Какой от этого прок разбойнику?

Лейлин мягко покачала головой. Мелвину показалось, что на лице эльфийки он прочел желание, чтобы его слова оказались правдой.

Шандраль беспокойно перевернулся во сне. Что-то прорычал. Слово на чужом языке? Что-то в этих звуках внушало отвращение. Мелвин коснулся уплотнений на своих широких наручах. Он мог бы убить Шандраля в мгновение ока. Но если он убьет эльфийского князя, то навеки покроет себя позором. Приспешники Эмерелль найдут его, это лишь вопрос времени. Конечно, он мог бы задушить князя шелковой простыней. Но тогда подозрение падет на Лейлин. И, возможно, она не станет смотреть, как он убивает ее супруга, а позовет стражу. Мелвин слышал о пауках. Если они найдут его, живым он из этого дома не выйдет.

— Я назову твоего мужа по имени и скажу ему, что люблю тебя и что он должен тебя отпустить.

Глаза Лейлин расширились от ужаса, руки дрожали, когда она ответила ему.

— Тогда не жить нам обоим. И это не шутка, предводитель разбойников.

— Без тебя мне все равно не жить.

— Это всего лишь пустые слова.

— Я скажу их в лицо твоему мужу, даже если они будут означать мою смерть. Я сделаю все, чтобы развеять твои сомнения. — Мелвин вышел из шафрановых занавесок и ступил в комнату. — Я прошепчу ему на ухо признание в любви к тебе.

Лейлин рывком села на постели.

— Нет! — громко сказала она и испугалась, потому что на этот раз говорили не ее пальцы.

Шандраль перевернулся на другой бок и заморгал.

— Что случилось?

— Дурной сон, — пролепетала Лейлин.

Мелвин стоял словно окаменев. Князь смотрел на жену. Пока что Шандраль не заметил его, но малейшее движение могло привлечь внимание.

Длинные тонкие пальцы князя играли с волосами Лейлин. Затем он рывком притянул ее голову к себе и сорвал с ее уст поцелуй.

— Ты боишься меня, — прошептал он, когда губы их разомкнулись.

— Да, господин.

— Твой страх заводит меня. — Он потянулся. Голос его был еще сонным. — Я устал на тебе. Придержи немного страха до восхода солнца. Думай о кузнице! — Он натянул на себя шелковую простынь, закрыл глаза и зарылся лицом в волосы Лейлин. — Я чувствую твой страх.

— Здесь душно, господин. Я выйду ненадолго на балкон.

Шандраль издал какой-то звук, похожий на смех.

— Ты действительно думаешь, что именно влажная жара не дает тебе дышать?

Лейлин высвободила свои длинные волосы. Князь улыбнулся. А потом снова уснул.

Мелвин с ненавистью смотрел на эльфа. Многое он видел в жизни… Но это… Этот надушенный парень должен захлебнуться в собственной крови! Из наручей бесшумно выскользнули длинные стальные когти. Когда мауравани покончит с ним, Шандраль будет выглядеть так, словно с ним поиграл снежный лев.

— Оставь его! — приказали руки Лейлин. Она прошла настолько близко к полуэльфу, что ее длинные волосы коснулись его.

Мелвин еще раз поглядел на Шандраля. Князь не шевелился. Разбойник бесшумно последовал за Лейлин.

Она коснулась пальцем своих узких губ.

— Ни слова! — приказали ее руки. — Наши голоса разбудят его. — Она повернулась и указала на два странных приспособления, стоявших у парапета. — Что это такое?

Мелвин улыбнулся.

— Скоро покажу тебе. Это подарок, несмотря на то что выглядит он довольно необычно. Я плохой плотник. Крепления очень прочны, но, я знаю, выглядят некрасиво. — Мелвин задумчиво посмотрел на приспособления. На каждой из тонких вертикальных жердей был закреплен широкий кожаный ремень.

Лейлин задумчиво осмотрела оба каркаса, провела рукой по гладкому дереву. Она была обнажена. Длинные черные волосы окутывали ее, будто вуаль.

Вид княгини возбудил Мелвина, и в то же время он устыдился. Стыд был чувством, посещавшим полуэльфа достаточно редко. Но требовать, чтобы Лейлин ушла отсюда, было неправильно. Она окажется в его власти, так же как была во власти мужа. Вообще-то Мелвин хотел лишь поразвлечься. Нельзя руководствоваться чувствами, подобными стыду. Все получилось так, как он хотел. Вот только эльфийка так беззащитна…

— Принести тебе платье, висящее на спинке стула? — спросили его руки, когда красавица отвернулась от каркасов и посмотрела на разбойника.

— Что мне еще скрывать? Чего ты не видел, пока я спала?

— Твоей души, — легко отозвались его ловкие пальцы.

— Не делай этого! — На глаза Лейлин навернулись слезы. — Я знаю, что ты желаешь меня. Но испытываешь ты ко мне не любовь. Я давным-давно похоронила тоску по тому, чтобы быть любимой, в своем сердце. Не буди ее, если не можешь утолить мою печаль. Счастья я своего не нашла. Оставь мне, по крайней мере, мир.

Мелвин судорожно сглотнул. Почувствовал себя грязным. Перед ним стояла прекрасная эльфийка, которую он желал настолько сильно, что рискнул жизнью ради ночи с ней. А теперь, когда до исполнения его желания было рукой подать, он чувствовал себя жалким. Какое же он убогое существо! Лейлин — жертва. И судя по тому, как она говорит с ним, она давно отказалась от гордости и свыклась с унижением. Огонь желания погас. Полуэльф не хотел брать ее. Больше не мог этого сделать. Вместо этого ему захотелось что-то подарить ей. Счастливый миг… Может быть, всего лишь смех, идущий от чистого сердца.

— Обо мне рассказывают очень много историй. — Теперь его руки двигались неуверенно. Получилось, что на языке жестов он стал запинаться, как влюбленный юнец. — Я вырос среди волков. Моя мать часто уходила. Особенно когда я подрос настолько, чтобы охотиться самостоятельно. Отца своего я никогда не видел. Он король в мире людей. Единственное, что у нас общего, — это ненависть к троллям.

— Ты наверняка часто бывал одинок.

— Нет, волки хорошо заботятся о своих детях. Только когда я подрос настолько, что нужно было завоевать место в стае, стало тяжело. Мои зубы не годились для того, чтобы драться с волками. Долгое время я был последним в стае, кто имел право поесть, когда забивали дичь. Это изменилось только тогда, когда мы случайно убили гигантского ленивца. Я вырезал у него когти и превратил их в свои. И мои когти победили зубы стаи. С тех пор я стал есть первым.

Эту историю Мелвин не рассказывал ни одной женщине, вызывавшей у него желание. У придворных дам существовали безумные романтические иллюзии относительно того, каково это — расти с волками. Они не могли представить себе, что значит лежать зимой на холодном камне пещеры, обнаженному, среди волков, и замерзать почти до смерти, несмотря на то что стая пытается тебя согреть. Они не знали, как вкусно теплое мясо молодого оленя, с кровью, когда ты не ел уже несколько дней. Придворным дамам он рассказывал романтическую чушь, которую они хотели слышать. Но Лейлин обманывать не хотелось. Она стояла перед ним без одежды. Открытая. И у него возникло чувство, что он тоже должен открыться ей, рассказав о себе то, что не говорил больше никому.

— Когда я был маленьким мальчиком, то летом отыскивал себе теплую скалу, ложился на нее, как ящерица, и смотрел на небо. Я наблюдал за облаками и орлами, кружившими высоко надо мной. И мне хотелось быть там, наверху, поближе к теплому солнцу. Свободно летать над всем. Не оставлять следов. Я проводил так целые дни.

Лейлин не отрываясь смотрела на полуэльфа.

— Мне знакома эта тоска, — сказали ее руки.

— Хватит ли тебе мужества отдаться на волю этой тоски?

Она нахмурилась.

— Не пойми меня превратно. Я не хочу обидеть тебя. — Он указал на парапет балкона. — Ты осмелишься подняться в небо?

Лейлин пристально посмотрела на него. А потом взобралась на невысокую стену. Несмотря на то что она была почти в локоть шириной, молодая женщина вытянула руки в стороны, чтобы удержать равновесие.

Мелвин последовал за ней. Воспитанник волков кивнул, указывая головой в сторону двора. Он был вымощен светлыми камнями и находился более чем на семь шагов ниже балкона.

— Тебе страшно смотреть вниз?

Упрямая улыбка была ее единственным ответом.

Мелвин внимательно наблюдал за эльфийкой. Он должен знать, испытывает ли она страх высоты. От этого зависело, подарит ли он ей сказку или кошмар. Лейлин смотрела вниз, на двор. Опустила руки. Медленно-медленно наклонилась вперед, словно хотела увидеть что-то внизу.

Мелвин оттащил эльфийку назад. Прикосновение к ней подарило ему странное, неизведанное чувство. В животе екнуло, и тут же все заполнило живительное тепло.

— Двор… Он притягивал меня, — дрожащими руками сигнализировала она.

Мелвин приобнял ее за стройные бедра.

— Идем, — шепнул он, и эльфийка последовала за разбойником, не задавая вопросов.

Полуэльф подвел ее к первому из двух приспособлений. Поставил спиной к вертикальному шесту. Затем пристегнул за талию широким кожаным ремнем. Он был к ней настолько близко, что чувствовал ее дыхание на лице. Запах ее волос оглушил его. Теперь в обманчивом серебристом свете луны он мог разглядеть даже цвет ее глаз. Они были теплого темно-коричневого цвета. В них не было ни капли страха. Они будто погасли. Мелвин не мог разглядеть в них никакого чувства. Лейлин просто плыла по течению. Ей было безразлично, что с ней происходит.

Когда разбойник осознал это, его охватила неукротимая ярость по отношению к мужчине, лишившему блеска эти глаза. Он поклялся себе, что убьет Шандраля. Медленно, так, как кошка убивает мышь, с которой играет.

— Ты ведь всего в шаге от неба, — произнесли его руки.

Мелвин увидел тень над ними. Она падала почти вертикально и лишь в самый последний миг расправила крылья, чтобы замедлить полет. Самые кончики маховых перьев взметнули пыль с балконного парапета, когда сильные когти вцепились в крюки. Каркас рывком оторвался от края стены. Тученырь без усилий снова набрал высоту. Он был достаточно силен, чтобы нести молодого бычка, если бы захотел. Черноспинные орлы с Головы Альва были гигантскими птицами. Размах их крыльев достигал более десяти шагов. Но Тученырь выделялся даже на их фоне. Он был князем среди орлов. По размерам его превосходил только Златогрудый.

Мелвин ступил на второй каркас. Он решил не пристегиваться. Скольжение по воздуху стало для него столь же привычным, как и стояние на собственных ногах. Лишь спустя миг после того, как он встал в каркас, его забрала Ледяное Перо, супруга Тученыря.

Полуэльф наслаждался тем, как медленно он поднимался в прохладную высоту. Крыши домов съежились до размеров угловатых драгоценных камней, заключенных в оправу серебристых нитей каналов, стремившихся к морю. Большой поток достигал здесь почти целой мили в ширину. Он представлял собой защитный вал Фейланвика до наступления зимы, поскольку тролли боялись воды.

Немного впереди Мелвин увидел летящего Тученыря. Волосы Лейлин развевались на ветру, как черное знамя. Она тесно прижималась к шесту каркаса. Оставалось надеяться, что ей не страшно!

Ледяное Перо быстро нагнала супруга. Вскоре они летели крыло к крылу.

Мелвин отпустил свой разум в полет с орлами. Воспитанник волков без всякого труда обменивался мыслями с крупными птицами. То были молчаливые диалоги, во время которых им не было нужды даже смотреть друг другу в глаза. Оба орла ругали его за похищение. Это рассердило полуэльфа, но он был не в том настроении, чтобы спорить с ними.

Разбойник отвернулся в сторону. Когда орлы летели высоко и быстро, ветер мешал дышать и приходилось отворачиваться. Мелвин мысленно попросил Ледяное Перо провести условленный маневр. Вообще-то он намеревался достичь этим иного, но, может быть, удастся вывести Лейлин из оцепенения.

Орлица слегка качнулась в сторону, а затем сильными взмахами крыльев набрала высоту. Еще раз взмахнув крыльями, она заняла положение прямо над Тученырем. Теперь она летела примерно шагов на десять выше супруга.

Мелвин сел на поперечную перекладину каркаса, а затем откинулся назад. Получилось, что он висит на перекладине, удерживаясь только коленями. Ему нравилось, когда небо оказывалось под ногами, а земля скользила над головой. Сердце колотилось в груди от радости. Лейлин по-прежнему плотно прижималась к шесту. Тень Тученыря падала на нее, и полу-эльф не мог ничего прочесть на ее лице. Сейчас это изменится! Он вытянул ноги, соскользнул с перекладины и рухнул спиной вниз.

Ветер сорвал крик с губ Лейлин, запутался в одеждах Мелвина. Вытянув руки, разбойник ухватился за каркас княгини.

Поперечная перекладина удержала его. Последовал рывок. Мелвин направил часть силы на то, чтобы подняться и сесть. Теперь он сидел у ног Лейлин. Она что-то сказала, но ветер и шум крыльев проглотили ее слова. А потом заговорили пальцы, нечетко, запинаясь, она почти не отваживалась отнять руки от шеста.

Зачем ты это делаешь? Я до смерти испугалась, когда увидела, что ты падаешь.

— Чтобы ты поняла, что еще жива, — ответили его руки. — А может быть, еще для того, чтобы произвести на тебя впечатление. Мужчины иногда поступают так, когда хотят понравиться женщине.

Лейлин непонимающе смотрела на него. А потом вдруг вцепилась в его волосы и прижала его голову к своим бедрам. Ее лоно пахло мускусом и покрытыми нежным пушком почек ночными ивами. Еще он почувствовал запах Шандраля. Мелвин ощутил, как кровь прилила к щекам. Князь осмелился поцеловать ее губы. На удар сердца эльфийка наклонилась к нему, и он почувствовал вкус соленой росы тоски.

Внезапно Лейлин отстранила его голову. Она печально смотрела на него сверху вниз. Он поднялся.

— Я сохну по тебе. Ты не должна возвращаться.

Он говорил слишком тихо. Свистящий ветер поглотил его слова. Но Лейлин не обязательно понимать его. Она могла прочесть его чувства в глазах.

— Я хотел бы перевернуть мир с ног на голову ради тебя, моя княгиня, — произнесли его руки.

Она долго смотрела на него, прежде чем ответить.

— Это я должна сделать сама, если хочу жить.

Она расстегнула ремень, удерживавший ее у шеста. На губах ее мелькнула хитрая улыбка. Она обняла его за шею, словно собираясь поцеловать. Затем обхватила его ногами за талию. Сквозь тонкую рубашку из кожи косули он почувствовал тепло ее лона. Мелвин хотел поцеловать ее, но она отклонилась назад, будто танцовщица со змеями. Ее волосы затрепетали на ветру. Она отклонялась все ниже и ниже, пока ее руки не попытались коснуться его щиколоток.

Лейлин пугала его. Это не игра! Его руки не могли найти, за что ухватиться на ее гладком теле. Одна ошибка — и эльфийка рухнет вниз!

Наконец она выпрямилась. Ее руки снова обхватили его за шею, они оба оказались накрыты ее волосами. Она мягко поцеловала его в лоб. А потом наклонилась вперед и прошептала ему на ухо:

— Ты видел это? Я тоже могу перевернуть мир с ног на голову. Отнеси меня обратно во дворец Шандраля.

Он хотел возразить. Не хотел отпускать ее. Но Лейлин еще раз поцеловала его.

— Если я убегу сейчас, он отомстит моей семье. Ты поднял меня в небо и сделал подарок, которого у меня больше никому не отнять. Теперь сделай еще один подарок — отнеси обратно. Что бы ни случилось со мной, мое сердце обрело свое место. Оно будет с тобой, куда бы ни отнесли тебя орлы.

Мелвин крепко обнял ее. А потом отдал Тучерыню приказ возвращаться. Слишком скоро замелькали снова под их ногами каналы Фейланвика. На этот раз орел спускался ко дворцу, описывая широкие круги. Тученырь снова поставил небесный каркас на парапет. Лейлин легко спрыгнула на балкон.

— Ты не такой, как в тех историях, что рассказывают о тебе, — сказали ее руки. Она положила правую руку на сердце и поклонилась. — Береги себя, мой главарь разбойников. Не пытайся вернуться. Это принесет несчастье нам обоим. Меня У тебя больше, чем когда-либо будет принадлежать Шандралю, несмотря на то что к нему вернется мое тело. Я знаю, что ты хотел забрать себе. Но получил кое-что другое. Храни это как следует, потому что жить оно будет только у тебя.

Она обернулась и в следующий миг исчезла среди занавесок Шафранового цвета. И, хотя он не отдавал приказ, Тученырь взмыл вверх, подхватив небесный каркас. Он понес полуэльфа навстречу луне, но Мелвин смотрел только на шафрановые занавески. Они все съеживались и съеживались, пока наконец не превратились в крохотное пятнышко, похожее на свет яркого фонарика. А потом исчезли совсем, и в тот же миг пришел страх. Что, если Шандраль просыпался и не нашел жену на балконе?

Нельзя было позволять ей возвращаться. Такова была ее воля, но он вернется. Лейлин — не просто приключение. Он влюбился.

Голубое платье

Кадлин переступила через лужу, сверкавшую всеми цветами радуги. Кальф был прав. Воняло в городе ужасно. Через середину улочки, по которой она шла, тянулся открытый навозный желоб. И так здесь было повсюду. Город сливал нечистоты в желоба сточных вод, но наклон был слишком мал, чтобы все текло как положено. Вдоль домов были проложены дороги из деревянных чушек. Тут и там через желоба были переброшены толстые доски. И повсюду что-то строили. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как тролли сожгли Фирнстайн, но строительные работы все не заканчивались и не заканчивались. На севере город вышел за защитный вал. Кадлин не видела ни одного незастроенного клочка земли, не считая рыночной площади. Все больше и больше людей приходили сюда, а ведь опасная граница с троллями находилась не далее как в сотне миль.

И повсюду были воины. Каждый второй мужчина, которого они встречали на улице, носил оружие. Постоянно, перекрывая крики торговцев, громко восхвалявших свои товары, звучал ритмичный стук молотов в кузнях.

Найти пристанище в городе оказалось невозможно. Пришли сотни людей, чтобы присутствовать на состязаниях, которые должны были быть проведены прежде, чем войско отправится на север, к тролльской границе. Во второй половине дня начинался первый предварительный отбор для состязаний лучников. Кадлин посмотрела на перевязанную левую руку и выругалась. Глупо было бить так сильно. Кальф наложил на ссадины на костяшках мох и сделал тугую повязку. Когда девушка пыталась сжать пальцы, руку пронизывала боль. Она не сможет держать в руке лук, не говоря уже о том, чтобы нормально стрелять. Вполне вероятно, что она потерпит поражение еще во время предварительного отбора! И все потому, что перебежала дорогу этому негодному зазнайке. При мысли о Бьорне у Кадлин возникало жгучее желание ударить его еще и правой.

Она заглядывала в суконные лавки, но ничего выбрать не смогла. Просто было слишком много всего. Мать наверняка порадовалась бы, поглядев на эти магазины. Если бы тогда, три года назад, у нее не было жара! Все началось с кашля, и женщина долгое время только посмеивалась над ним. А когда с кашлем появилась первая кровь, мать скрыла это. Асла призналась, что больна серьезно, Кадлин во время долгих часов, что девочка провела у ее постели.

Кадлин помнила все, как будто вчера. Кальфа не было целыми днями. В доме постоянно появлялось свежее мясо, сестры варили из него крепкий бульон, но это уже не помогало. Жар глубоко въелся в кости матери, и кашель с кровью сотрясал ее даже в последние часы. Мать была очень сильной. Целую зиму она боролась с болезнью. То и дело говорила, что главное — дождаться, когда первые цветы пробьют мягкий снег. Под конец она только об этом уже и говорила. То и дело посылала Кадлин искать снежные звезды. Маленькие цветы с соцветиями в форме звезд могли расти даже в снегу. Но в тот год весна пришла слишком поздно. Словно в насмешку, первые снежные звезды расцвели в пяти шагах от могилы матери спустя всего лишь три дня после того, как они похоронили Аслу. Летом того несчастливого года Сильвина вышла замуж за своего рыбака. С тех пор в долине с большим озером стало одиноко…

Кадлин с яростью поглядела на перевязанную руку. Она должна добиться, чтобы ее приняли в число охотников короля, и спокойно поискать себе мужа. Даже если ради этого придется привязать к руке проклятый лук, лишь бы только суметь выстрелить!

Погруженная в мрачные размышления, она доплелась до конца улочки. Здесь был магазин, где в открытых сундуках предлагались целые связки платьев. Наверное, награбленное, подумала Кадлин. Посмотрела некоторые предметы одежды. На желто-рыжей рубашке нашла засохшие пятна крови. Интересно, кому она могла принадлежать? Покупать готовое платье было не принято. Ни одна женщина, которая что-либо из себя представляла, не стала бы этого делать. Каковы шансы найти что-то, что будет точно в пору? Лучше купить ткань и сшить самостоятельно. Но в этом Кадлин была не очень ловка. Улыбнувшись, вспомнила, как младшая сестра однажды целых две луны пришивала тесьму. Для таких глупостей у нее самой терпения не хватало.

Девушка задумчиво посмотрела на красное платье. Возможно, этот цвет подойдет к ее волосам.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Светловолосый мужчина хрупкого телосложения вынырнул из темных глубин магазина.

— Я ищу платье, которое можно надеть на праздник.

Торговец провел рукой по подбородку, осмотрел Кадлин, будто корову на скотном рынке.

— И на какую сумму ты рассчитываешь? — наконец осторожно поинтересовался он.

Девушка не очень разбиралась в монетах. До сих пор все, что ей было нужно, она меняла на шкуры. Теперь Кадлин пожалела, что рядом нет Кальфа. Он в таких вещах знал толк. Однако ей было неприятно тащить отца в какую-то суконную лавку. Кроме того, хорошо, что он не находится поблизости постоянно. Так она хоть немного осмотрится в поисках мужа.

Но была и другая возможность приобрести одежду.

— Бьорн Ламбисон, сын герцога, в долгу передо мной. Он Подарит мне платье. Стоимость наряда — его дело.

Лицо торговца озарила сияющая улыбка.

— Тогда тебе нужно искать не здесь, моя красавица. Это дешевый товар для прачек, и тут нет ничего, что было бы достойно твоей красоты. В моем магазине есть то, что подойдет гораздо лучше. Тебе нужно носить зеленое. Или голубое. Да, голубой тебе подойдет.

Он принес платье и вложил Кадлин в руки. Оно было легким как перышко, несмотря на длину почти до щиколоток. И потрясающе мягким на ощупь, даже лучше, чем шерстка котенка. Девушка провела рукой по ткани. Платье было выкрашено в красивый, насыщенный голубой цвет. На шее и рукавах была тесьма. Ярко-желтыми нитками были вышиты соколы, со сложенными крыльями падавшие с неба. Охотница принюхалась к платью. От него еще исходил еле слышный тяжелый, чувственный аромат.

— Это платье сшито словно специально для тебя. Примерь. Будешь в нем как королева.

Кадлин нахмурилась. Неужели этот парень действительно думает, что она разденется перед ним?

И, будто прочтя ее мысли, торговец указал на далекий темный закуток, перед которым была натянута грязная серая занавеска.

— Там можешь переодеться, никто не помешает.

Охотница колебалась.

— А сколько стоит такое платье?

— Оно не разорит сына нашего герцога, — уклончиво ответил торговец. — Говорят, такую ткань делают далеко на юге. Толкуют, что дети ткут их из паутины. Я считаю это чушью, но ничего лучше не услышишь, интересуясь происхождением таких платьев. Похоже, женщины там невысокие и хрупкие. Вероятно, платье подойдет тебе. У тебя фигурка, как у эльфийки. Сюда иногда приходит возлюбленная короля, так что я знаю, о чем говорю.

В мысли о том, чтобы переодеваться в доме незнакомца, было для Кадлин что-то возбуждающее. Ничего подобного она прежде не делала. Девушка заглянула в темный угол за серой занавеской. Почему бы и нет?

Занавеска воняла потом. Она отделяла от магазина самый дальний угол. Здесь было еще темнее. Только через маленькую дырку от сучка падал луч света. Кадлин прижалась щекой к деревянной стене. Сквозь дырку можно было заглянуть на задний двор. Она улыбнулась. Интересно, может быть, кроме платьев торговец еще продает возможность посмотреть на своих покупательниц? Девушка вынула из-за пояса тяжелый охотничий кинжал и медленно вдавила широкий клинок в дырку. Она не продается!

Кадлин поспешно разделась, а потом взяла голубое платье. И вдруг испугалась, что может порвать его нечаянным движением. Платье, сотканное из паутинок… Такое должны носить священнослужительницы Лута. Пауки были слугами бога судьбы. Было бы хорошо, если бы прислужницы Ткача Судеб были одеты в такие одежды.

Охотница осторожно натянула платье через голову. Оно ласкало кожу, словно нежные лепестки цветов. По телу прошла приятная дрожь, когда ткань скользнула вниз. Она пробудила тоску по рукам, дыханию и губам, ласкающим груди. Интересно, что поделывает ее рыбак? Думает ли иногда о ней? Кадлин часто предавалась воспоминаниям о совместных часах.

Девушка одернула себя. Расправила ткань. Платье было настолько легким, что ей по-прежнему казалось, что она обнажена. У торговца оказался хороший глазомер. Насколько она могла судить, платье ей подошло. Может быть, немного коротко. Она ошиблась, когда прикладывала его к себе. Оно не доходило до щиколоток, было чуть-чуть ниже колен. С боков были разрезы. В нем будет удобно ходить.

В магазине послышались приглушенные голоса. Кадлин было любопытно посмотреть, какое впечатление произведет она в платье на мужчин. Девушка пригладила волосы и отодвинула занавеску. В дверях стоял Бьорн и болтал с торговцем. При появлении охотницы он резко умолк и уставился на нее. Рот у него открылся. Сын герцога смотрел на Кадлин, словно молодой теленок. Смотрел на нее и торговец. И смотрел не в лицо, а немного ниже.

Девушка оглядела себя. Под тонкой тканью отчетливо проглядывали бутоны ее грудей. В голову ударила кровь. Щеки вспыхнули, во рту разом пересохло. Вообще-то она собиралась встретить Бьорна дерзкими словами, но все слова застряли в горле прежде, чем успели сорваться с ее губ.

— Восхитительно! — нарушил тишину торговец. — Идеально! Ни одна другая женщина не должна даже прикасаться к этому платью. На такое чудо боги позволяют мне взглянуть не чаще, чем раз в семь лет. Как будто небожители создали это платье специально для тебя, и только для тебя! Как считаешь, Бьорн? Когда я впервые увидел твою женщину, я подумал о дикой кошке. Но теперь! Ты посмотри только! Я думаю, что даже королева эльфов не может быть такой красивой.

Сын герцога провел рукой по покрытому корочкой подбородку.

— Да, дикая кошка. Это ты сказал…

Кадлин несколько натянуто скрестила руки на груди, чтобы не было видно ее возбуждение. В ней боролись противоречивые чувства. В этом платье было что-то, от чего по коже бежали мурашки. Немного похоже на то чувство, которое владело ею на протяжении всего прошлого лета, когда они с рыбаком пробирались в скалы или в темные лодочные хижины, чтобы позволить телам утонуть друг в друге. Но в то же время в этом платье девушка чувствовала себя голой. В отличие от ее кожаной одежды, оно предавало ее, позволяя каждому, кто видел ее, увидеть ее возбуждение. Оно не скрывало ее чувств, нет, оно выдавало их, кричало, громко, как рыночный торговец, восхваляющий племенную корову.

— Клянусь всеми богами, — хриплым голосом пробормотал Бьорн. — Это… — Он беспомощно поднял руки. — Как будто бабочка вылупилась из куколки.

— Принеси мне полоску тонкого льна, — сказала Кадлин, повернулась полубоком и тут же осознала, что во время движения в разрезах становятся видны ее бедра.

— Конечно, красавица моя. Немедленно. — Торговец очнулся от оцепенения и порылся в ящике.

Девушка удалилась в уголок за серой занавеской. Она хотела получить это платье, но его нужно было обуздать!

— Это то, что нужно? — Торговец перебросил через занавеску длинный шарф из желтоватого тонкого льна. Может быть, подойдет?

Охотница стянула платье и влезла в свои узкие брюки из оленьей кожи. Затем натянула поношенные сапоги до колен. Все это было удобным, но по сравнению с чудесным платьем остальные ее богатства показались лохмотьями.

Лавочник и Бьорн негромко торговались. Сначала Кадлин показалось, что она ослышалась, но торговец продолжал настаивать на чрезмерно завышенной цене. И трех зим не хватит на то, чтобы набить достаточно шкур и выполнить требования торговца. Такой подарок она принять не сможет!

Пульсирующая боль в левой руке пронзила ее. Это была та самая рука, в которой Кадлин держала лук. В состязании лучников она продаст себя намного ниже стоимости. И все потому, что Бьорн разозлил ее. Возможно, ее даже не возьмут в королевские охотники!

Девушка негромко выругалась. Ей нужно это платье! Она твердо решила до зимы найти себе мужа. Она стареет! Жизнь в глуши скоро начнет оставлять следы на ее лице.

Она провела рукой по нежной голубой ткани платья. Оно будет манить мужчин, словно капля меда — мух. Если платье будет у нее, даже не обязательно стремиться в число королевских охотников.

Кадлин схватила льняной шарф и туго обмотала его вокруг груди. Теперь никто не увидит предательских сосков. Она снова осторожно натянула платье через голову. Влюбленная в прикосновения к нему, юная женщина разгладила нежную ткань. Свой коричневый пояс она застегнула на талии. Затем вытащила охотничий нож из отверстия в стене и вложила в ножны. Наконец перебросила через плечо колчан, схватила лук и старую кожаную рубашку и вышла из-за занавески.

Торговец увидел ее и застонал, будто его кто-то ударил кулаком в живот.

— Так не пойдет. Нельзя носить платье поверх брюк. Это же выглядит словно… — Он развел руками. — Это похоже на… На розу в навозной куче!

Бьорн раскатисто расхохотался.

— Нет! Она похожа на дикую кошку, забравшуюся в сундук с платьями. Вот так идет ей платье!

Кадлин сжала здоровый кулак. В какой-то миг она едва не нанесла этому неотесанному мужлану новый удар. Но если еще раз вмазать так, как сегодня утром, то на состязаниях лучников она сможет присутствовать только в качестве зрителя.

— Идем? — холодно спросила девушка.

— Куда прикажешь, красавица моя. Я с радостью пойду за тобой на край света.

— Тебе повезло, пока что мне на стрельбище на другом конце города.

— Да? В таком виде? — Бьорн покачал головой. — Так не пойдет.

— Почему? — Охотница остановилась и упрямо уперла руки в бока. — Ты что, того же мнения, что и лавочник?

— Ты совершенно сведешь их с ума… Других лучников. Они будут глазеть на тебя. Из-за тебя вскипит кровь в их жилах. Они…

— А я думала, что похожа на дикую кошку, забравшуюся в сундук с платьями!

Бьорн в отчаянии рассмеялся.

— Я не хотел тебя обидеть. Каждый охотник восхищается дикими кошками, их красотой и скользящей грацией движений.

Кадлин раздраженно сунула ему под нос перевязанную руку.

— От грации дикой кошки твой подбородок оставил немногое. Мне только на руку, если я собью с толку остальных. Это будет справедливым возмещением от Лута за то, что я буду стрелять примерно с той же точностью, с какой пьяная лошадь шатается по яблоневой роще.

Соединенные души

Жюль присел на большой валун посреди поляны. Братья и сестры по ордену опустились на колени, и движение это было исполнено гармонии. Все они в один миг опустили головы. И вот они стоят в траве, гордые и смиренные одновременно.

— Они были бы хорошими воинами, — прошептал Мишель. — Никогда прежде не видел я такой дисциплины. — Рыжеволосый без спросу присоединился к Жюлю три дня назад. То был один из людей, по каждому вопросу имеющих свое мнение и постоянно дающих советы, о которых никто не спрашивает. Он висел на нем, словно репей.

Мишель считал себя видным воином и при этом был тощим как жердь. Жизнь в военных лагерях истощила его. Он постоянно чесался, на левой щеке у него прогрессировала кожная болезнь, тянувшая свои жадные пальцы к шее и исчезавшая под тонким шарфом, который защищал истерзанное горло от натирающей кольчуги. Жюлю было достаточно посмотреть на Мишеля, чтобы самому начать испытывать зуд во всем теле.

Мишель Сарти, наверное, даже не подозревал, что брат Жюль узнал его еще в первый вечер. Всего пару лет назад он сразу убил бы воина. Но теперь бывший командующий наемниками сам стал жертвой мира. Авронский палач, Кровавый князь Руоннеса — сегодня высохшая пародия на то, кем когда-то был. Мишель, как и прежде, был пронизан крепкой уверенностью, что призван свершить нечто великое, несмотря на то что его наемники давно разбежались, потому что его оставило счастье.

Жюль одарил Сарти улыбкой, которую Мишель снова неверно расценил, посчитав благожелательной. Судьба иногда выделывает странные кульбиты. Мужчина, исполненный фанатичной страсти, в котором несмотря ни на что все еще жарко горел жизненный свет, был ему сейчас очень нужен. С того первого вечера, когда они встретились, Мишель постоянно жужжал ему на ухо о том, что орден должен вооружаться. Ему нужны меч и щит, чтобы защищаться от неожиданностей политики благородных. Вера в Тьюреда переросла границы королевства. Ему нужны витязи, подчиняющиеся не правителю, а исключительно Церкви. Жюль находил эту идею интересной. Но основание подобного ордена он наверняка не станет вкладывать в руки Мишеля.

Бродяга презирал фанатиков. Он зависел от них, поскольку они были весьма полезны при распространении веры в Тьюреда. Пятнадцать лет назад он едва не уничтожил Церковь. Три рефугиума пали жертвой его попыток создать ши-хандан. Тогда погибло более ста пятидесяти братьев и сестер по ордену. И это не принесло ничего, кроме сомнений. Кровопускание погрузило молодую Церковь в пучину кризиса. Никто не сомневался в том, что кровавые злодеяния были актом мести жестоких эльфов; в конце концов, ведь именно самые подлые из детей альвов убили святого Гийома. Многие священники покинули монастыри из страха. У них возникло чувство, что они нигде не могут быть в безопасности, если, конечно, не отрекутся от Тьюреда.

Трудно было побороть этот страх. Вдобавок ко всем бедам между Ангносом и Фаргоном разразилась война и орды наемников с обеих сторон разграбили рефугиумы священнослужителей Тьюреда. Жюль посмотрел на стоявшего рядом с ним воина. Он был самым жестоким из всех. Притворяться исполненным раскаяния и рассчитывать на то, что сможешь возглавить отряды воинов Церкви, — идея граничила с безрассудством. Если бы Мишель Сарти был более одарен как полководец или, по крайней мере, искренне пронизан верой в Тьюреда, возможно, Бродяга действительно бы восхищался им. Но, судя по всему, лучше использовать этого человека на благо Церкви иным образом.

Пальцы Жюля зарылись в толстый слой мха на сером валуне. Он гладил причудливый узор спиралей, выдолбленных глубоко в камне. Поляна находилась невдалеке от рефугиума святого Люсьена, нового монастыря, которому еще и десяти лет не стукнуло. Это было одно из трех поселений, где Жюль пытался направить братьев по ордену по новому пути. Рефугиум был расположен глубоко в лесу, вдалеке от людских глаз. В последние годы Бродяга часто приходил сюда, чтобы наблюдать за прогрессом братьев и сестер.

— Поднимись, брат Себастиен. Терпеть не могу видеть друга на коленях.

Братья и сестры поднялись, когда встал аббат. Себастиен был высоким широкоплечим мужчиной. Он тоже был воином. Жюль считал весьма полезным превращать бывших командиров в аббатов. Тот, кто мог держать под контролем свору бойцов, сумеет руководить и рефугиумом. Впрочем, Жюль тщательно следил за тем, чтобы бывшие воины действительно были пронизаны верой в бога и стремились стать его солдатами.

— Каждый из вас знает, чего я жду?

Он говорил, словно встревоженный отец, любимый сын которого собирался в опасное путешествие. Бродяга прекрасно выучил этот тон. Ошибки пятнадцатилетней давности больше не повторятся. На этот раз должно получиться! Тролли стали слишком сильны. Если он не вмешается, серокожие победят Эмерелль и война закончится в несколько лун. Он должен позаботиться о том, чтобы остальные дети альвов с большим усердием сражались на стороне королевы. Он хотел войны, которая обескровила бы и наконец разрушила Альвенмарк. И для этого нужны были ши-хандан.

Братья и сестры из рефугиума святого Люсьена были посвящены во все подробности плана. Они не знали только того, что на самом деле никто не сражается за Тьюреда. Целью было уничтожение Альвенмарка. Если на этот раз заклинание удастся, Жюль завладеет идеальным оружием!

— Чисты ли ваши души, покончили ли вы со всеми мирскими желаниями? — торжественно вопрошал Бродяга.

— Мы готовы принести Тьюреду наивысшую жертву, — в один голос ответили братья и сестры.

— Так станьте же свидетелями чуда! Взгляните в свет господа. Отдайтесь! Пройдите сквозь долину мрака и станьте его слугами, даже сбросив оковы плоти. И слушайте: когда будут повержены его враги, вы станете первыми, кто уйдет в новое царство света. Вы будете жить в вечном блаженстве вместе со святыми и мучениками.

— У нас шестьдесят ног, но идем мы одним путем. Шестьдесят рук у нас, но мы делаем одно дело. Тридцать голов несем мы, но нас объединяет одна мысль, жизнь для Тьюреда, — ответили все в один голос.

Мысль Жюля зажгла черные свечи в траве, дух его потянулся к тропам альвов, пересекавшимся перед поросшей мхом скалой. Их было лишь шесть. Небольшая звезда, но этого должно хватить. Долго сомневался Бродяга в себе, потому что ему не удавалось то, что смогла совершить немытая тролльская шаманка: соединить ингиз с живым существом, чтобы создать ши-хандан. Прошли долгие годы размышлений, пока он понял, что, возможно, дело не в нем, а в братьях. Подробностей Жюль не понимал, но предполагал, что для своего заклинания Сканга использовала эльфов — созданий, жизненный свет которых мог гореть тысячелетиями. Ни один человек не мог с ними тягаться. Поэтому Бродяга предпринял попытку поощрения орденских сообществ, где братья и сестры жили в полной гармонии друг с другом. Они должны были буквально слиться, как голоса в хоре превращаются в один. Жюль объяснил, что с ними произойдет, чтобы они были готовы к ужасам последних мгновений своей земной жизни. Они были фанатиками. Целый год они ждали этого дня, чтобы принести войну в Альвенмарк, чтобы отомстить за смерть мучеников Моне Габино и других рефугиумов. Они сгорали дотла в своем священном рвении.

Бродяга услышал, как Мишель рядом с ним стал испуганно хватать ртом воздух, когда появились сотканные из золотого света врата. Жюль положил капитану наемников руку на плечо.

— Ты удостоен чести стать свидетелем чуда. Не все, о чем говорят братья по ордену, — блаженная болтовня, — добавил он несколько тише. — Ты готов внести свой вклад в чудо и стать солдатом господа?

— Да! — хрипло выкрикнул Сарти.

Его серо-голубые глаза буквально вываливались из орбит, он дрожал всем телом. Сознает ли он, что было ошибкой бросать вызов мощи Тьюреда, когда он рубил на куски его слуг? Интересно, кажется ли ему сейчас, что он чувствует могущество бога?

Жюль потянулся к жизненному свету воина. Палач застонал. Подобно слюне, потекла с его губ нить вязкого света. Бродяга ощутил, как плоть воина тает под его крепкой хваткой. Братья и сестры по ордену спокойно смотрели, как Мишель отдает свой свет, чтобы призвать ингиз. Все они знали, кто такой Сарти, и приветствовали то, что он отдает жизнь, чтобы таким образом отплатить за смерть столь многих слуг Тьюреда.

Червячок из жизненного света, извиваясь, тянулся к тьме внутри золотистой рамы врат. Скоро станет ясно, что он создал: меч из стали или из ломкого хрусталя, подумал Жюль. Достаточно ли сильны братья и сестры, чтобы противостоять ингиз? Сможет ли он наконец дергать за ниточки, которые заложил, или война в Альвенмарке полностью выйдет из-под его контроля?

Девушка в голубом платье

Осталось всего лишь пятеро лучников. Вот уже два дня продолжались состязания. Более трехсот человек пришли, чтобы завоевать почетный титул королевского охотника. Титул, за который каждый год приходилось сражаться заново, поскольку только тот, кто постоянно доказывал свою ловкость, оставался в числе охотников. Двадцать семь ветеранов последних лет были исключены. Погода стояла коварная, неподходящая для состязаний стрелков. С фьорда на лужайку то и дело налетали холодные порывы ветра. Они меняли траектории полета стрел, лишали некоторых лучников колец. Но хороший охотник должен учитывать такие вещи! На охоте нельзя надеяться, что у тебя будет вторая возможность выстрелить, если первая стрела не нашла цель.

Альфадас поймал себя на том, что желает девушке победы. Увидев ее впервые, он почувствовал, как что-то больно кольнуло его в сердце. Голубое платье и огненно-рыжие волосы… Она была похожа на его Кадлин. На его маленькую рыжеволосую дочурку, чьи белые кости лежат в какой-то долине возле оленьей тропы. Непогребенные, как и кости всех, кто пал жертвой троллей. Его малышка сейчас была бы в том же возрасте, что и лучница внизу. До тех пор пока король не увидел эту охотницу позавчера, Кадлин в его мыслях оставалась маленькой девочкой, которую он потерял. Девочкой в голубом платье, укротившей огромную черную собаку, девочкой, которая, спотыкаясь, бегала по гальке на берегу фьорда и еще не умела произносить имя огромного пса. Детское голубое платье — вот и все, что от нее осталось. Альфадас нашел его в разоренном Фирнстайне в тот день, когда навеки утратил душевный покой. Поход в Альвенмарк обрушился на Фьордландию огненно-кровавой бурей. Скальды сделали из короля героя и спасителя, потому что он прогнал троллей на север. Но он-то знал… На самом деле он стал палачом своего народа. Если бы он, как и его отец Мандред, пропал в паутине троп Альвенмарка! Для его народа так было бы лучше!

Стрелы сорвались с тетив. В сотне шагов стояли большие диски из плетеной соломы. Пять кругов опоясывали красного цвета центр мишени. Тот, кто попадал в него, пятно размером меньше ладони, получал десять колец. Кольцо, охватывающее центр, давало лишь пять колец.

— Если он все испортит, я порву ему глотку до самой задницы, — пробормотал Ламби.

Герцог нервно поигрывал серебряным бокалом. Его сын Бьорн сумел пробиться в последнюю пятерку. Пятерку, оставшуюся от трех сотен! Вообще-то у Ламби уже сейчас был повод гордиться мальчиком. Но для герцога собственный сын был сплошным разочарованием. Сражаться с мечом или секирой у Бьорна никогда особо не получалось. В битве против троллей он не протянет и десяти вдохов. Бьорн был не таким грубым, как его отец. Он любил беседовать с Велейфом, скальдом, и Гундагером, архитектором и хронистом. Ламби он этим доводил до белого каления. То, что сын был в числе лучших королевских стрелков, для герцога роли не играло. Для него воином был только тот, кто вставал с врагом лицом к лицу, измазывался в его крови. Лучников Ламби считал трусами.

Глухой удар, с которым стрелы вонзились в соломенные диски, был слышен аж до почетного королевского места. Один из дисков упал под силой удара. Это был выстрел Эйрика. Он был королевским ягдмейстером и, несмотря на молодость, доказал свое умение. Эйрик был честолюбив и вспыльчив. Ульрик терпеть его не мог. Они были врагами с детства. Но на такие мелочи правитель и полководец не может обращать внимания. Эйрик хороший командующий, которого уважают люди.

Двое лучников, ругаясь, покинули лужайку. Один из них, парень с густой бородой и редкими светлыми волосами, был настоящим великаном. Теперь остались только девушка, Бьорн и Эйрик.

— Он натягивает тетиву, как Велейф струны своей лютни, — расстроенно проворчал Ламби. — У него никогда не падает диск. Девица иглой уколет больнее, чем он стреляет.

Альфадас положил руку на плечо своему соратнику.

— Не будь с ним так строг! Он в числе трех лучших во Фьордландии, несмотря на то что на щеках его еще растет пушок. Любой другой отец гордился бы.

Ламби с горечью посмотрел на друга.

— Тебе хорошо говорить. Твой сын сражается на мечах лучше всех. Тебе никогда не доводилось видеть своего парня на вторых ролях. А теперь посмотри, как мой таращится на рыжеволосую. Сейчас язык прикусит, кобель ублюдочный. Можно будет порадоваться, если ему не придет в голову идея покрыть ее прямо перед всеми. Ты хоть понимаешь это? Он сын герцога. Он мог бы получить королевскую дочь, если бы захотел. А он что делает? Пристает к какой-то немытой шлюхе, спустившейся с гор. Ты только посмотри на это проклятое голубое платье! Он подарил его ей, хотя она едва не сломала ему челюсть.

Альфадас усмехнулся.

— Она ударила его луком?

— Каким там луком! Кулаком стукнула. Бьет, как лягающийся осел. И что сделал мой придурковатый сын? В благодарность за порку подарил ей платье, которое стоит как целое подворье. Она выбила из его черепа последние остатки рассудка. Разве Ульрик тебе не рассказывал? Он рядом стоял.

Король покачал головой.

— Нет. Ты же его знаешь. Он слишком серьезен, чтобы рассказывать подобные истории. — Альфадас увидел, что лучники снова занимают свои места.

Так вот откуда повязка на левой руке рыжеволосой… Король вздохнул. Нехорошо столько думать о девушке. Она разбудила нем бурю чувств. Похоже, охотница — та еще упрямица. Носить платье вместе с брюками! Драться с мужчинами и побеждать. Заявиться на соревнование охотников и теперь стоять в тройке лучших. И это при том, что у нее ранена левая рука. Что произойдет, если она победит? Тяжело ей будет среди охотников.

В той же мере, в какой девушка радовала его сердце, она приносила и боль. В последние ночи вернулись старые кошмары. Альфадас вспоминал всех мертвых детей, которых видел вдоль маршрута беженцев на льду фьорда. Маленькие замерзшие ручонки, сжимавшие занесенные снегом узелки с одеждой… А потом снова слышал тоненький голосок, звавший его по имени. Он доносился из узелка, из которого торчала рыжая копна волос. Наполовину погребенная в снегу, девочка протягивала ему руку. Кадлин.

Альфадас сжал губы и попытался прогнать кошмары. Этим летом он заставит троллей истекать кровью! Никогда не заключит он мира с людоедами, укравшими у него семью. И он не позовет незнакомую девушку за праздничный стол, даже если она выиграет состязание. Он должен остерегаться ее! Сильвина предупреждала о ней. В первый же день состязаний его возлюбленная заметила, как сильно вывел его из равновесия вид рыжеволосой охотницы, поняла, что с ней вернулись призраки мертвых. Сильвина неоднократно повторила, чтобы он избегал общения с девушкой. Она так хорошо знает его. Так хорошо… Альфадас посмотрел на мауравани. Она сидела по левую руку от него за грубым столом на лужайке. Все эти годы она была с ним.

Эльфийка почувствовала его взгляд. Посмотрела на него и улыбнулась. Ее рука слегка коснулась его руки. А потом она снова обратила внимание на оставшихся лучников.

— Хороша девушка, — с гордостью произнесла Сильвина.

Альфадас по-прежнему не сводил взгляда с мауравани. На миг он забыл о турнире и своих болезненных воспоминаниях. Возлюбленная зачесала волосы назад и заплела их в косу. Из-за этого ее остроконечное лицо стало казаться еще строже. На ней была кожаная охотничья одежда. Черная коса, словно украшение, лежала на шее. Они знакомы так много лет, и она все еще выглядит как в тот далекий день, когда они впервые встретились при дворе эльфийской королевы. И будет выглядеть так же, когда он будет лежать на смертном одре… Время не имело власти над эльфами. Альфадас часто задавался вопросом, что удерживает рядом с ним Сильвину. Он непростой человек. Нет, действительно непростой. Асла, его жена, часто страдала от того, что он смотрел на Январский утес и тосковал по Альвенмарку. Тогда он часто думал о Сильвине. А теперь из головы не шла Асла. Асла, которой он не помог, когда она больше всего в нем нуждалась.

Должно быть, он безумен! Вечно тоскует о том, чего у него нет. Душе его не обрести покоя. Он давно уже должен был съездить в Альвенмарк, чтобы повидать своего сына Мелвина, но не мог оставить Фьордландию. Не имел права! Тролли не побеждены. Никто не знал, когда они в следующий раз решат отправиться на юг. Король не имел права поворачиваться спиной к королевству! Тролли пришли потому, что фьордландцы сражались на стороне эльфов. Сколько помнили себя люди, серокожие всегда жили высоко в негостеприимных горах и никогда не нападали на королевство. Но теперь они попробовали крови и могли вернуться в любой момент. Не было почти ни одной луны, чтобы не приходили сообщения с границы. Украденный скот. Одинокие подворья сожжены дотла. Мир наступит, только если удастся захватить скалу, в которой расположены их пещеры. Тролли должны почувствовать, каково это — стоять у могил собственных детей.

У Альфадаса сдавило горло. Если бы хотя бы была могила Аслы и Кадлин! Место, куда он мог бы приходить, чтобы погоревать… Но их просто вырвали из его жизни. И не было ничего, что заполнило бы эту брешь, даже могилы.

Король знал безумные истории, которые рассказывали о его сыне Ульрике и его жене Хальгарде. Их считали нежитью, живыми мертвецами! Люди ведь ничего не знают. Живой мертвец — это он, а вовсе не его сын!

Только одним он мог гордиться. Он сделал Фьордландию сильной. Альфадас правил твердой рукой, но никто не считал его несправедливым королем. Он создал империю из пепла. Каждый год его воины отгоняли троллей чуть дальше на север. В этом году они построят каменный замок на Молотовом перевале. Неприступный бастион. Они с Гундагером работали над планами целую зиму. После битвы за Филанган король знал, как должен выглядеть замок, если не хочешь впустить в него троллей.

Ликование из тысячи глоток оторвало Альфадаса от размышлений. Эйрик выстрелил, Велейф зашел за соломенный диск и поднял вверх сжатый кулак. Ягдмейстер попал в яблочко.

Ламби негромко выругался про себя. Альфадас по-прежнему удивлялся, что спустя годы, которые они с герцогом знакомы, тому приходили в голову новые проклятия, вращавшиеся вокруг частей тела, которые редко видели солнечный свет.

Теперь настал черед девушки. Что он сделал Луту, почему нить его жизни пересеклась с нитью охотницы? Почему ее должны звать Кадлин, почему у нее, ко всему прочему, должно быть голубое платье? Часть его души желала ей победы, другая часть ее боялась.

Кадлин натянула тетиву до щеки. Замерла на удар сердца, а затем отпустила. И в тот же миг на поляну обрушился внезапный порыв ветра. Альфадас не мог разглядеть, попала ли стрела в цель. Диски стояли теперь в ста двадцати шагах. Нужно было обладать соколиным зрением, чтобы хотя бы увидеть внутренний круг, не говоря уже о том, чтобы попасть в него.

Велейф подошел к диску. Затем протянул руку и показал все пальцы.

— Пять колец! — разнесся над поляной его голос. — Всего лишь на полпальца дальше яблочка.

— Спасибо, Лут! — прошипел Ламби. — Сегодня вечером я пролью в твою честь рог лучшего мета.

Альфадас не испытывал радости. Просто чудо, что девушка с перевязанной рукой дошла так далеко. Может быть, он должен пригласить ее к столу, несмотря ни на что? Никогда еще женщина не выступала на соревнованиях охотников. И, кроме того, он король. Кто посмеет указывать, с кем ему трапезничать? Она это заслужила. Потом он вспомнил совет Сильвины. Нет! Лучше избегать девушки в голубом платье. Эта мнимая Кадлин принесет беду. Лучше оставить мертвецов в покое.

Чужая родина

Олловейн вышел на яркий свет. Ослепленный, огляделся по сторонам. В воздухе витал аромат лета. Эльфа окружали холмы. На приличном расстоянии вздымался одинокий дуб. Врата за спиной уже закрылись. Ганда пыталась привести их по лабиринту пересекающихся троп альвов из библиотеки прямо в Сердце Страны. Под конец лутинка что-то сумбурно бормотала о красках магии и подлой ловушке. И прежде чем они достигли ворот, лисьехвостая потеряла сознание.

Олловейн уложил Ганду в высокую траву. Она потеряла много крови. Белые одежды полностью пропитались ею. Эльф отстегнул от пояса кинжал, развязал первую повязку на обрубке руки. Вылезли две тонкие косточки. Из ужасной раны продолжала хлестать кровь. Мастер меча сделал из ткани петлю и наложил ее на руку лутинки. Затем просунул в петлю кинжал и поворачивал его до тех пор, пока ткань глубоко не впилась в плоть лутинки. И только когда кровотечение остановилось, он примотал кинжал с помощью второй полоски ткани, чтобы он не съехал в сторону. Жгут, конечно, получился жалким, но на первое время должно хватить.

Олловейн устало поднялся и сделал несколько шагов по высокой траве. На лужайке лишь кое-где виднелись одинокие золотистые стебельки пшеницы. Они сгибались под тяжестью колосьев. Похоже, лето в самом разгаре. Наверное, во время их бегства что-то произошло. Белый рыцарь знал о коварстве троп альвов. Неумелый мог потеряться на них. Столетия могли миновать за несколько мгновений, если допустить ошибку! Эмерелль уверяла, что Ганда — мастер путей. Но она тяжело ранена. Боль и шок, должно быть, наполовину свели ее с ума.

Эльф в отчаянии поглядел на небо. На него лился неповторимый, ясный свет Альвенмарка. По крайней мере их не занесло в мир людей! Может быть, прошло всего несколько недель? Они не имели права опаздывать! Эмерелль настаивала на том, чтобы они торопились.

Олловейн обвел взглядом местность от горизонта до горизонта. По крайней мере, этой частью страны тени, похоже, не завладели. Они успели вовремя. Наверняка! Нужно выяснить, где они очутились. И первым делом разыскать целительницу, чтобы та позаботилась о ране Ганды!

Мастер меча решительно вернулся к лутинке. Та по-прежнему лежала неподвижно. На груди ее покоилась большая книга. Олловейн в недоумении опустился на колени и ощупал тяжелый кожаный переплет. Это не иллюзия! Книга реальна! Он тут же узнал ее. Та самая книга, которая лежала на низеньком столе в палатке Галавайна. Что натворила эта глупая кобольдская женщина?! Она ведь знает, какое наказание за кражу книги из библиотеки Искендрии… И как ей удалось обставить все так, что он ничего не заметил? Когда он держал лутинку на руках, совершенно точно не было никакой книги!

И что теперь делать? Лисьеголовую нужно лечить. Но он не может отнести ее в замок Эмерелль. Вероятно, там уже ждет мастер Рейлиф или другой хранитель знания, чтобы потребовать книгу назад. Олловейн подумал, что стоит оставить книгу в высокой траве. Он смог бы сказать, что они ничего не брали. А когда он сообщит об убийце в библиотеке, появится другой подозреваемый в краже. Интересно, заметили ли хранители знания, что минотавр уже не тот, кем все его считали? Если нет, он наверняка давно уже сбежал… Или завладел новым телом. Минувшие недели убийца наверняка провел с пользой.

Мастер меча с сомнением поглядел на небо. Или прошло больше, чем несколько недель? Он должен найти ответ на этот вопрос.

Три часа нес он на руках Ганду, прежде чем встретил цветочную фею. Та указала путь к Яльдемее, городу по другую сторону холмов. Он располагался примерно в двух днях пути от замка Эмерелль.

В перепачканной кровью одежде и с потерявшей сознание лутинкой на руках Олловейн вызвал некоторый переполох. Яльдемее был не похож на Искендрию или города, где жили преимущественно кобольды. Здесь дома не стояли вплотную друг к другу. Они размещались на большой площади. Существовал целый ряд шелковых домов — так называли странные постройки, тянувшиеся через несколько крон деревьев. Стены были сделаны из плотной водоотталкивающей бумаги. Подобно кожуре луковицы несколько стен размещались друг за другом, а внутри чаще всего таилась большая комната, где царила тяжелая жара, где жила вся семья. Мастер меча заметил крохотные дверцы не выше большого пальца в корнях старых дубов. За ними скрывались дома мышлингов, самого низкорослого народа кобольдов. Пусть они были неприметными, но прославили Яльдемее искусством смешивания красок, которым владели только они, и по сочности и красоте цветам не было равных во всем Альвенмарке. Каждый, кто хотел искусно проиллюстрировать книгу, искал гравера из Яльдемее.

Олловейн чувствовал, что за ним наблюдают. За каждой травинкой, в каждом кусте, повсюду прятались глаза. Невдалеке, на берегу сочившегося между деревьями ручейка стояли несколько покосившихся хижин. Ящики, буяющие цветами, на которых взрывался фейерверк красок, отвлекали от непритязательной архитектуры деревянных стен. Неподалеку на склоне холма возвышался эльфийский дворец. Стройные мраморные колонны несли на себе крышу теплого красного цвета. Строение наполовину располагалось в холме. Белые шелковые знамена покачивались на ветру среди колонн, приветливо махая путешественникам.

— Я ищу целительницу! — крикнул Олловейн.

Что здесь произошло? В былые времена его давно уже окружили бы болтающие без умолку кобольды. А теперь все, похоже, избегают его. Неужели он так страшно выглядит?

— Моя спутница — лутинка. Хотите посмотреть, как она умирает?

— А кто скажет, что это не ты ее так отделал? — крикнул кто-то из древесной кроны.

— Разве я стал бы нести ее на руках и пачкать одежду кровью? Зачем мне причинять ей боль?

— Потому что она воровка. Ворам отрубают руки, — послышалось с другого дерева. — Мы честные люди. Не водимся с подобным сбродом.

— Я Олловейн, мастер меча королевы, а не палач! — гордо произнес Белый рыцарь. Пусть прячутся! В эльфийском дворце на холме наверняка помогут.

— Там ты никого не найдешь! — крикнул дразнящий голос. — Все ушли на север, сражаться за королеву. Война истощает страну. Эльфы забрали многих наших сыновей. Вскружили им головы красивыми словами о славе и геройстве. — И гораздо тише добавил: — Они уже там?

Крохотный кобольд поднялся перед Олловейном и взобрался на белоснежный гриб. Малыш привязал себе на спину пучок травы, чтобы, наклонившись, сливаться с покрытой цветами лесной лужайкой.

Мастер меча пропустил вопрос мышлинга мимо ушей.

— Представь себе, что твоему сыну на чужбине стало бы так же плохо, как этой лутинке. Раненого, нуждающегося в помощи, его носил бы от двери к двери товарищ…

— Оставь эти пустые разговоры, эльф. У меня нет сына на чужбине. И я слышал столько эльфийского пафоса, что мои уши навеки закрылись для него. — Кобольд соскочил со шляпки гриба и махнул рукой. — Идем, я отведу тебя к речной ведьме. Она сможет помочь лутинке.

Из-за дерева наполовину высунулся фавн, но не осмелился подойти.

— Что здесь происходит? — не отставал Олловейн. — Я мастер меча. Я позабочусь о том, чтобы с вами обошлись по справедливости.

Мышлинг скривил губы в болезненной улыбке.

— Как я могу ожидать справедливости от того, кто не хочет сказать правду? Я знаю мастера меча. Я несколько раз видел его при дворе, и поверь мне, незнакомец, у тебя с ним нет ничего общего. Глупо заявлять, что ты герой, который мертв уже много лет. Тролли забрали Олловейна. Всякий знает, что Альвенмарк давно потерял своего главнокомандующего.

Танцующий Клинок не поверил своим ушам! Он — пленник троллей… Мастер меча на миг решил было высказать мышлингу свое мнение об этой чуши. Но потом подумал, что разумнее промолчать. В конце концов, он ведь понятия не имел, что произошло за долгое время его отсутствия.

— Какая трагедия для Альвенмарка… — наконец произнес эльф, изо всех сил стараясь подавить иронию.

Они вышли из редкого леса и направились к валу из тростника, возвышавшемуся в конце лужайки. В жаре клонившегося к закату дня пела свою грустную песню выпь. Мышлинг замолчал. Испуганно огляделся по сторонам.

— Слушай, возьми-ка меня на руки, мастер лжи! — вдруг потребовал он. — Здесь, на опушке леса, есть один хорек, который не придерживается древнего пакта между нашими народами. Он жрет мышлингов, как будто мы какие-нибудь глупые полевые или луговые мыши.

Олловейн подхватил огорченного кобольда, посадил на плечо, и тот вцепился в прядь волос эльфа.

— Так ты знавал Олловейна…

— Я ведь уже сказал! Он был настоящий герой. Сверкающий витязь. Не такой оборванец, как ты. Ты… — Мышлинг вдруг раздраженно посмотрел на него. — Ну, говори уже! Они в Сердце Страны? Это они отрубили лутинке руку? Была битва за замок Эльфийский Свет? Ты поэтому весь в крови перемазался?

— Кто должен быть здесь?

— Тролли, чувак. Тролли! Не притворяйся, что ничего не понимаешь! Они хотели получить голову Эмерелль, и когда она будет у них, то всем в Сердце Страны не поздоровится, потому что мы ведь все слуги королевы. Как думаешь, почему прячется маленький народ? — Он дернул Олловейна за волосы. — Немного левее. Видишь васильки? Оттуда прямо на камыш.

— Мы со спутницей заблудились на тропах альвов, друг мой. Расскажи, что произошло. Сколько лет назад пропал Олловейн?

Кобольд задумчиво подергал себя за подбородок. Потом, негромко ворча, что-то подсчитал на пальцах.

— Ну, его уже не было, когда родился Широконос. А это было четырнадцать лет назад.

Мастер меча остановился как вкопанный.

— Четырнадцать лет! — И война с троллями не знает конца. Нужно было ослушаться приказа Эмерелль. Его место было здесь! — И как идет сражение? Тролли продвинулись далеко вглубь Земель Ветров? Разве их войска не были ослаблены?

— По-настоящему плохо стало год назад. Раньше серокожие сражались только с кентаврами, угоняли скот, грабили помаленьку. Но потом королева послала всех, кто мог держать оружие, на север. И с тех пор новостей нет… Но мы знаем, что опять началось. Никто не может сказать, что произошло в замке Эмерелль, когда пропал ее мастер меча, но с ним ушло все величие эльфов. Свет эльфов, так долго освещавший Альвенмарк, гаснет. Замок стал мрачным местом. Туда никто больше не ходит. За все годы там не было ни одного праздника. Луговые феи бежали с лужаек у замка… Можно услышать дурные истории о тенях, которые таятся в замке и пожирают души тех, кто там еще живет. Говорят, даже королева помрачнела.

— И вы все равно сидите здесь? Почему не бежите, если боитесь, что тролли убьют всех жителей Сердца Страны?

— Многие давно ушли… Но ты посмотри на меня! Какой троллю прок от того, что он раздавит меня своей огромной, как гора, ногой? Мы, мышлинги, всегда жили в Сердце Страны… Зачем нам уходить? И что мы сделали троллям? Ну а теперь скажи наконец, откуда вся эта кровь?

— Мы сражались против минотавра, прежде чем бежать в золотую паутину, — коротко ответил эльф.

Голова шла кругом от таких новостей. Четырнадцать лет! Он все еще не мог поверить. Лучше бы он никогда не уезжал в Искендрию! Оставалось надеяться, что проклятая книга того стоила!

Олловейн осторожно раздвинул высокий тростник. Под ногами захлюпала застоявшаяся вода.

— Дальше, дальше, — торопил проводник.

Выпь умолкла. Сверкающие зеленовато-голубыми красками стрекозы носились в зарослях тростника. Вода доходила эльфу до бедер. Пиявки поднялись из тины и уселись ему на ноги. Ганда негромко застонала.

— Далеко еще?

Мышлинг озадаченно огляделся по сторонам. А потом указал на плоский холмик в тростнике.

— Там. Там хижина речной ведьмы.

Олловейн пошел в указанном направлении. И действительно, водоем стал мельче. Мастер меча выбрался на покрытый илом берег. Отыскал хижину, хорошо скрытую в камышах, которая едва доставала ему до бедер. Она вздымалась, похожая на пышную женскую грудь. Постройка была из золотисто-желтого тростника, в зените куполообразной крыши связанного травинкой.

— Входите, деточки, — раздался чувственный голос.

— Я постою снаружи, — прошептал мышлинг. — Ты просто забери меня с собой, когда будешь уходить. — И он присоединился к дремавшей на солнышке маленькой черепахе.

Олловейн опустился на колени, крепко прижимая к груди лутинку и книгу. Осторожно раздвинул тростинки хижины. В нос ударил голубовато-серый дым. На пестром одеяле, окруженная золотистыми лучиками света, сидела на корточках обнаженная женщина-кобольд. Вокруг нее были расставлены дюжины маленьких горшочков и тиглей. Из некоторых поднимались тонкие струйки. В других бурлило что-то, похожее на суп, несмотря на то что огня под ими не было. У речной ведьмы была серая, покрытая бородавками кожа. Отчетливо выделялись ребра. Черные волосы свисали с головы жирными прядями. Ведьма вплела себе в волосы перья, а к одной из прядей привязала еще и маленькую жадеитовую ящерицу.

Золотистые глаза с вертикальным зрачком пристально изучали мастера меча. На лице ведьмы красовался похожий на свеклу нос. Между узкими губами торчала длинная пенковая трубка.

— Никогда еще не забредал ко мне эльф благородных кровей.

Ведьма поднялась и убрала с лица пряди. Ее теплый чувственный голос контрастировал с внешним обликом. На какой-то миг Олловейн задумался над тем, не украла ли ведьма этот голос.

— Моей спутнице нужна помощь. Ты должна вылечить ее.

Ведьма прищелкнула языком.

— Все стало настолько плохо, что высокий эльф называет спутницей вороватую лутинку. Неужели остальные уже пролили свою кровь? Неужели приходится звать на битву карманников и похитителей детей? — Она повелительно махнула рукой. — Положи ее туда, на узелок с платьями.

Олловейн повиновался, проглотив недовольство поведением высокомерной ведьмы.

Кобольдесса ощупала лутинку и печально покачала головой.

— Неужели дело стоило того: отдавать свою плоть и кости за них? — негромко спросила она у Ганды.

Но лутинка ничего не слышала.

— Ты можешь вылечить ее?

Змеиные глаза ведьмы холодно изучали Олловейна.

— Я могу изгнать жар из ее тела, кормить ее, пока она снова не наберется сил. Но руку я ей дать не могу. Она потеряна навеки. Если только… — Она задумчиво пожевала мундштук. — Есть ведьмы, которые могут вырастить новую руку из отрезанного пальца. Но это темная магия, которой занимаются, когда луна скрывает свой лик и проливается теплая кровь. Такими вещами я не занимаюсь… Впрочем, я знаю ремесленника, который мог бы сделать лутинке руку из живого серебра. Она будет почти так же хороша, как настоящая. — Речная ведьма улыбнулась и выпустила в лицо Олловейну облачко табачного дыма. — Зато не обожжешь себе пальцы, когда будешь снимать с огня горячую кастрюлю. Во всем есть свои хорошие стороны, нужно только хотеть их увидеть.

— И ты можешь дать ей такую руку?

— Пусть она сама примет решение. Она искалечена так, что ты и представить себе не можешь, эльф. Лутины — народ, который любит перевоплощаться. Становясь лисами, они шныряют в высокой траве или же в образе барсука зарываются глубоко в темное сердце земли. Всего этого она уже не сможет делать. Как бы она ни превращалась, рука из серебра не изменит своей формы. Подобно железному рабскому ошейнику, она сделает лутинку пленницей собственного тела. Но если она откажется от руки, лучше не станет. Тогда она будет лисой на трех лапах, соколом без части крыла. Ты посвятил мечу всю свою жизнь, эльф. По тебе видно. То, как ты двигаешься, как не успокаиваются твои глаза… Ты постоянно готов к сражению. Но что от тебя останется, если тебе отрубить правую руку? Вот так себя будет чувствовать и лутинка. Ее жизнь принадлежала магии. Изменчивости. А теперь она должна найти для себя новый путь. И я не стану определять его вместо нее. Ей понадобится время, чтобы найти его. Потерпи. Не торопи ее.

— Я не могу остаться, пока она примет решение. Мне нужно в замок Эмерелль.

Ведьма подняла одну бровь.

— А я уже подумала, что ты не такой. Что ж, тогда я вынуждена настоять на том, чтобы ты заплатил вперед.

Олловейн пожал плечами.

— Назови цену, и я велю прислать тебе все, чего бы ты ни потребовала.

Ведьма рассмеялась.

— Считаешь меня глупой, как головастик? Знаешь что? Я обновлю малышке повязку, и забирай ее к своей королеве, если так спешишь.

— Ей нельзя ко двору.

— Кто-то из вас вляпался в дерьмо? И я должна ввязаться в это, надеясь, что ты не исчезнешь с концами? Не смеши меня. Придумай что-нибудь посерьезнее, эльф.

— Можешь взять мой меч. Я выкуплю его. Это очень дорогое оружие.

— Давай сюда!

Олловейн протянул меч рукоятью вперед. Ведьма с трудом обнажила его. Кончиками пальцев коснулась эльфийской стали и отпрянула, словно от укуса гадюки.

— Это в моей хижине не останется! Так много душ… — Она потрясенно смотрела на Белого рыцаря. — Так много душ, — повторила ведьма. — Унеси прочь проклятое оружие. Покинь мою хижину! Ты хоть помнишь, как часто убивал этим мечом? Хоть ты и выглядишь как нищий, на самом деле ты наверняка князь. Князь смерти! Убирайся.

— Я могу…

— Не здесь! — Она схватила книгу, которую Олловейн пристроил на полу, чтобы разместить Ганду на ложе из тряпок. Пальцы скользнули сквозь обложку и страницы, не встретив сопротивления. Ведьма тут же вскочила, сплюнула на все стороны света, пробормотала какое-то неясное заклинание. С трудом переведя дух, обернулась к эльфу. — Должно быть, ты проклят. Забирай книгу и меч. Уходи! Я скажу тебе снаружи, какова моя цена.

Олловейн нерешительно протянул руку к книге. Для него она была реальна. Он мог поднять ее; она прильнула к его пальцам, будто только того и ждала. Эльф осторожно выполз из хижины спиной вперед. Змеиные глаза следили за ним.

Над зарослями тростника висела удушающая жара. Мышлинг спал. Олловейн вытер мокрый от пота лоб. Наконец стена хижины раздвинулась. Оттуда вышла стройная кобольдесса с белой, почти мраморной кожей. Длинные волосы доставали почти до бедер. Она была обнажена, как и ведьма.

— Что смотришь, эльф? — хриплым голосом спросила она. В волосы ее были вплетены перья. И ящерица, безуспешно пытавшаяся выбраться из своих черных оков.

— Ты…

— Метаморфозы. Превращения. Я знаю, какую цену платит твоя девчушка-кобольд. — От скрипучего голоса болели уши. Змеиные глаза впились в Олловейна. — Раздражает, правда? Тело и голос не хотят соответствовать друг другу. Но давай поговорим о цене, князь смерти. Я не буду спрашивать, почему вы оба не можете отправиться в замок Эмерелль, но это будет играть роль в моей цене. Я хочу получить полоску твоей кожи. Шириной с палец и длиной с мое предплечье.

Мастер меча недоуменно поглядел на ведьму. Он искал скрытую улыбку на ее лице. Подрагивание в уголках губ, подмигивание… Какой-нибудь знак, который превратит эти слова в дурную шутку… Но ничего не было.

— Зачем… — Голос отказался служить Олловейну. Эльф закашлялся. — Зачем она тебе? — запинаясь, выдавил он из себя.

— Кусочек живой эльфийской кожи можно использовать во многих целях. Могу вырезать из него крохотные пластыри. Это помогает от бородавок. Может быть, мне еще пояс понадобится. Или использую кожу для того, чтобы наложить на тебя заклинание обладания. Мастер меча Альвенмарка подчиняется кобольдской ведьме! Вот это был бы номер! А может быть, я просто хочу посмотреть, насколько тебе дорога маленькая лутинка. — Ведьма вынула из волос небольшой обсидиановый клинок. — Ты готов заплатить?

Мысли Олловейна спутались. А есть ли у него выбор? Если Ганда отправится с ним в замок, а мастер меча заявит, что украл книгу, Эмерелль не поверит. Лучше пойти одному. Более четырнадцати проклятых лет! Возможно, посланник из библиотеки давно уже ждет. Танцующий Клинок знал королеву. Она попытается вытащить его шею из петли. Но в конце концов Эмерелль не поставит себя выше закона. Она принесет в жертву лутинку, а не полководца, не мастера меча. Поэтому Ганда должна остаться здесь. Что бы ни случилось, она не должна возвращаться в замок.

— Я заплачу твою цену, но ты сделаешь то, что я попрошу. Возьми кожу с моей спины. А когда лутинка проснется, скажи ей, что она уволена. Пусть убирается к своим вороватым родственничкам. Я больше не хочу ее видеть. Если она осмелится прийти в замок королевы, я велю отвести ее к палачу. Она знает, за что. Скажи ей, что она разочаровала меня и что я ее презираю. И ничего не говори о нашей сделке. Мне все равно, пусть думает, что я бросил ее здесь, в тростнике, а ты ухаживаешь за ней по доброте душевной.

Ничто не шелохнулось в змеиных глазах.

— Она никогда не поверит в мою доброту. Я заставлю заплатить и ее тоже.

— Ты не причинишь ей вреда! — Олловейн опустил руку на рукоять меча. — Как тебя зовут, ведьма?

— Почему я должна открывать тебе свое имя?

— Думаешь, я не узнаю его в Яльдемее?

Она уставилась на него холодными змеиными глазами.

— Меня называют Рика.

— Хорошо. Знай, Рика, если ты что-то сделаешь Ганде или просто будешь плохо с ней обращаться, я узнаю об этом. Во всем Альвенмарке не найдется дыры, достаточно глубокой для того, чтобы ты могла чувствовать себя там в безопасности. Я найду тебя, Рика, куда бы ты ни пошла. Бери мою кожу! Но это значит, что мой долг погашен! Ты уж сама придумаешь, что соврать лутинке.

— Потому что все кобольды — прирожденные лжецы? — резко спросила ведьма. — Так же как все эльфы высокомерны от рождения?

Олловейн стянул рубашку с плеч.

— Начинай.

— Ложись в ил передо мной. — Она произнесла это медленно, пробуя каждое слово на вкус.

Белый рыцарь подчинился. Почувствовал холодное острие между лопаток. Оно стало медленно опускаться по спине. Нож был настолько остер, что Олловейн не чувствовал боли.

Ведьма шлепнула его ладонью по заднице.

— Достаточно.

Он выпрямился и ощупал спину. Крови не было. И в руках у ведьмы не было ни куска кожи.

— А теперь убирайся, мастер меча! Ты произвел на меня впечатление. Никогда не думала, что эльф позволит снять с себя кожу ради кобольдессы. Да еще и лутинки к тому же! — Рика улыбнулась. — Я исцелю ее. И позабочусь о том, чтобы она считала тебя подлым негодяем. Нога ее не ступит в замок Эмерелль. — Глаза ведьмы глядели печально. — Ты уверен, что хочешь, чтобы все было именно так? В лице Ганды у тебя появится враг, когда она уйдет от меня.

— Если она придет в замок королевы, то окажется в смертельной опасности. Лучше пусть она будет моим врагом, чем я, как друг, буду носить цветы на ее могилу.

— Ты не слишком драматизируешь?

Олловейн покачал головой.

— Я знаю Эмерелль.

Сила и бессилие

Обилее не знала, как сказать об этом. Она отправилась в путь, возлагая на свою миссию большие надежды, но все оказалось напрасно. Эльфийка попрощалась со следопытами, которые привели ее к Элеборну, в его Царство Под Волнами, и двумя кентаврами, которые провели ее от врат у корней Атты Айкъярто до замка королевы. Еще одно напрасное путешествие!

— Есть новости с севера? — спросила почетную стражу перед вратами тронного зала.

Воительнице, к которой она обратилась, не удалось скрыть подавленное настроение.

— Ничего нового. Тролли становятся сильнее. Мы — нет.

Обилее коротко кивнула. Так продолжалось много лет. Но время ожидания уже почти закончилось. Самое позднее зимой тролли начнут боевые действия, в этом сходились все князья. И серокожие не успокоятся, пока все реки не покраснеют от эльфийской крови. Войско, собравшееся в Фейланвике, не сможет остановить троллей. Городской гарнизон состоял из храбрых воинов в сверкающих доспехах, элиты эльфийских княжеств. Прошлым летом Обилее была на смотре войск. Элодрин собрал потрясающие отряды. И, несмотря на то что их поражение очевидно уже сейчас, они будут сражаться. Они подобны вратам из листового золота, на который нацелили таран из ствола тысячелетнего дуба. Первый же штурм станет гибельным. И заменить их некем. Десять лет требуется на то, чтобы тролльский щенок вырос и превратился в молодого бойца, но для того, чтобы заменить убитого эльфа, нужно сто, а то и больше лет.

Высокие ворота в тронный зал распахнулись, как по мановению невидимой руки. Комендант стражи кивнула Обилее, качнулся ее роскошный белый плюмаж на сверкающем бронзовом шлеме.

— Повелительница ожидает тебя.

Обилее крепко зажала шлем под мышкой. Рука лежала на рукояти меча. Кольчуга тяжело давила на плечи, а известие, которое она должна была передать, неподъемным грузом лежало на сердце.

Эмерелль ожидала ее, выпрямившись, словно воительница в строю перед вражеской атакой. Негромко шумела вода, бесконечными каскадами лившаяся по стенам тронного зала. Воздух был влажным, стояла приятная прохлада.

На королеве было платье цвета серого льда с высоким воротником и длинными рукавами. Оно было простого покроя и подчеркивало узкие бедра эльфийки. Королева казалась очень хрупкой, и тот, кто не видел ее в фехтовальном зале, никогда не поверил бы, что перед ним воительница. Темно-русые волосы поддерживал тонкий серебряный обруч. Светло-карие глаза смотрели сурово. Эмерелль уже приготовилась к дурным вестям.

— Рада снова видеть тебя при дворе.

Обилее не знала, с чего начать. В тронном зале кроме них никого не было. Раньше эльфийки были очень близки. Но это место требовало формальности. Здесь столетиями вершилась судьба Альвенмарка. Это было не то место, где могли поболтать две подруги.

— Мне очень больно сообщать плохие известия, повелительница. — Обилее понурилась. Одиннадцать дней заставил ее ждать Князь Под Волнами, прежде чем наконец принял. — Элеборн не поддержит наше дело. Он настаивает на том, чтобы сохранить былую границу. Народам воды нечего делать вместе с воинами суши, точно так же как мы не можем принимать участие в войнах под волнами. Тролли не оскверняют его царство и… — Молодая эльфийка колебалась, не зная, стоит ли повторять оскорбление Элеборна дословно.

Лицо королевы было будто высечено из камня. Эмерелль не заставляла Обилее говорить, но и не отпускала. Она ждала.

— Он велел передать тебе, что ты должна оставить трон и сдаться тролльской шаманке Сканге. В тебе и твоих поступках видит он истинную причину этой войны. Он упрям… И не захотел ничего слушать.

— Он мог бы сразиться с ними. — Королева говорила тихо, не глядя на Обилее. — Каждый их корабль оказывается в его власти. Каждый тролль, пересекающий реку, сует свои грязные лапы в царство Элеборна. — Эмерелль одернула себя. — Конечно же, ты передала ему простой приказ послать нам войска.

— Разумеется, повелительница. Элеборн даже не читал его.

— Иногда у меня такое чувство, что из рук ускользает все, за что я слишком рьяно сражаюсь. Да, возможно, в конце концов то, что не хочешь отпускать любой ценой, ты же и разрушаешь. Как думаешь, Обилее? Он прав? Закончится ли война, если я отдам себя троллям?

Эльфийка-воин не знала ответа. Но многие верили: если королева покорится, война закончится, и поэтому становилось все труднее и труднее находить союзников в борьбе против троллей.

— Что бы ни случилось, повелительница, я всегда буду рядом с тобой.

Эмерелль вздохнула.

— Ты можешь представить, чтобы тролльский король пекся о законах Альвенмарка? Осознает ли себя когда-либо тролль как первого слугу своей страны? Правление серокожих означает произвол. Сильные станут еще сильнее. А слабые будут подобны увядшей листве на осеннем ветру. Их унесет. Я знаю, что у меня тоже есть свои слабости. Но я всегда старалась быть справедливой. Пока я правлю, никто не будет превыше закона. Законы подобны стенам, окружающим поле. Они как границы. Удерживают диких животных. Дают уверенность в том, что справедливое сегодня будет таковым и завтра. Некоторые думают, что я отдаю предпочтение своему народу. Они ошибаются. Мы, эльфы, достаточно сильны, чтобы защищать свои права с мечом в руке. И только когда мы перестанем быть живым щитом слабейших народов, они поймут, как мы были нужны им. — Королева расправила плечи. — Правление — дело одного, Обилее. Но я не сдамся. Удача сопутствует храбрым. Элеборн и другие увидят, что получится из того, что они не выступили вовремя против троллей, Они… — Все краски исчезли с лица Эмерелль. Она схватилась за сердце и бессильно опустилась на трон.

Три широких шага — и Обилее взлетела по ступеням к трону.

— Повелительница!

Королева улыбнулась.

— Я чувствую его! Он вернулся. Я знала, что мы не потеряли его. Олловейн вернулся! Теперь наша судьба изменится. Мастер меча стоит больше, чем Элеборн и все его морские воины и озерные эльфы, вместе взятые. Он изменит положение дел.

Внезапный всплеск эйфории Эмерелль показался Обилее странным. За все проведенные при дворе годы она не видела королеву в таком настроении. Правительница заметила ее скептический взгляд.

— Оставь мне на вечер мои иллюзии. А теперь идем, поможешь подобрать мне платье.

— Не знаю, гожусь ли я на это, — натянуто ответила Обилее.

— Отлично годишься! — заговорщицки улыбнулась Эмерелль. — Ты теперь странствующий рыцарь. Через несколько дней снова покинешь замок. Так что я могу не беспокоиться, что мои тайны станут известны двору.

— Я никогда бы…

Королева дружески обняла юную эльфийку за плечи.

— На «я бы» я не стану полагаться. Ты не можешь. А теперь идем.

И она повела Обилее из тронного зала наверх, в покои королевской башни. Туда имела доступ лишь горстка доверенных лиц. Когда-то давно в их число входила и Нороэлль.

Эмерелль все еще пребывала в приподнятом настроении. Перепрыгивала через ступеньки, негромко напевая при этом мелодию, давным-давно созданную для Нороэлль бардом Нурамоном. Каждая нота наносила удар в сердце Обилее. Нурамон! Его нет уже так давно! Интересно, нашли ли они с Фародином Нороэлль? Все они стали изгнанниками. Они никогда больше не вернутся в Альвенмарк. Но, может быть, сюда долетит хотя бы история о них. Может быть, они уже давно мертвы. Обилее пыталась забыть Нурамона. Но он поселился в ее мыслях, как голуби на башенных окнах замка. Пернатые жили там, прежде чем тени прогнали всех птиц.

Эльфийки молча добрались до короткого коридора, в конце которого находилась простая дверь без украшений. Королева открыла ее.

Комната была не особенно большой. Здесь стояло всего несколько предметов мебели из древесины цвета меда. Постель была не заправлена. Обилее усмехнулась. Она бы не удивилась, если бы узнала, что у личных слуг Эмерелль есть приказ оставлять все как есть. Здесь, наверху, ближе к небу, правительница позволяла себе быть несовершенной.

Красный закатный свет падал на створки двери, ведущей на маленький балкон.

Королева подошла к большому зеркалу, занимавшему стену напротив постели. Тяжелая рама из эбенового дерева была украшена инкрустациями из сверкающих жемчужин. Стилизованные розы и листья сплетались в причудливый орнамент.

Легкое движение Эмерелль привело в действие потайной механизм. Зеркало бесшумно скользнуло в сторону и открыло вид на комнату со светящимися фигурами. Обилее с любопытством вытянула шею. Здесь она никогда еще не была.

Королева вошла в проем.

— Добро пожаловать в мою святая святых. — Она обернулась и кокетливо улыбнулась девушке. — Кроме одной немой служанки-кобольдессы, об этой комнате не знает никто. Даже мастер Альвиас. Сюда я прихожу, когда хочу убежать от видений серебряной чаши и мук правления. Здесь я ищу юную Эмерелль, которая когда-то могла часами любоваться красивыми платьями, ту влюбленную девочку, которая превратилась в одинокую королеву. Но не сегодня. Возможно, счастье вернется.

Теперь Обилее могла оглядеться. Светящиеся фигуры оказались сплетенными из лозы манекенами. Словно абажуры, были натянуты на них платья. Много платьев! Под некоторыми горели огни, источавшие оглушительный аромат ладана.

— Ты скажешь Олловейну о том, что между вами было когда-то?

Королева с упреком прищелкнула языком.

— Конечно нет. — Она задумчиво коснулась рукава зеленого платья из тяжелого бархата. — Я не хочу, чтобы он увидел в этом обязательства из прошлого. Я хочу, чтобы он снова влюбился в меня. Может быть, сегодняшний день станет днем, которого я так долго ждала. Иди сюда, помоги мне расстегнуть крючки на платье. Многое теперь зависит от правильного выбора. — Эмерелль повернулась спиной к Обилее.

Эльфийка-рыцарь расстегнула маленькие крючки, следя за тем, чтобы в них не запутались волосы повелительницы, когда та снимала платье через голову. Обилее смущенно отвернулась. На королеве был только вышитый льняной пояс, с которого свисали ленты, поддерживающие длинные шелковые чулки. Ноги владычицы были в изящных светло-серых туфельках.

— Какое же платье надеть? Он наверняка в белом. Может быть, мне тоже… Нет, это слишком скучно. Помощи от тебя немного, Обилее.

— Повелительница, не хочу обидеть тебя… Но ты помнишь, что уже не та, в кого когда-то влюбилась душа Олловейна?

— Конечно нет. Я выросла, как дерево. — Эмерелль повернулась к юной эльфийке. — Здесь, — она положила руку на обнаженную грудь, — здесь все то же самое, что он когда-то любил во мне. Все то… — Ее губы задрожали. — Я… Я знаю, что изменилась. Я должна была измениться… Я… Думаешь, он не узнает меня потому, что я стала королевой? Потому, что эта ноша возвела стену между нами? Я не могу снять корону… Не теперь! Это было бы предательством по отношению к Альвенмарку. Поверь мне, я сделала бы это с удовольствием. Ты знаешь, что я завидую тебе? Тебе и твоей свободе, возможности ездить по лесам в качестве странствующего рыцаря. И возможности отвечать только перед самой собой. А меня изнуряют обязанности… Посоветуй мне. Что делать, Обилее? Принести свое счастье на алтарь Альвенмарка?

Молодая воительница не знала что сказать. До сих пор она полагала, что возможность управлять историей нравится Эмерелль. Никогда эта эльфийка не казалась пленницей короны.

— Может быть, тебе стоило бы разок покинуть замок. Эти давящие тени убивают радость, почти не позволяют улыбаться от чистого сердца.

— Ах, дитя! Как я могу уйти? Внизу, в Зале падающей воды, находится дверь, через которую приходят тени. Я должна быть рядом. Пока что сюда попадают лишь отдельные ингиз. Но что, если плотина прорвется? Если тени, как волна тьмы, прольются на нашу страну? Это я оборвала одну из нитей в сети троп альвов. Я должна оставаться здесь. Такова моя судьба.

— Ты сказала, что-то от юной Эмерелль все еще живо в тебе, повелительница. Скрыто под годовыми кольцами столетий. Возможно, есть способ позволить Олловейну узнать тебя. Без слов.

Королева подавленно опустила голову.

— У него нет воспоминаний о тех временах. Так получается, когда ты рождаешься снова. Ты возвращаешься чистым листом. Свободным от груза прошлого.

— Но ты сказала, что чувствуешь его возвращение сердцем. Похоже, между вами существуют незримые узы. Не думаешь ли ты, что в нем тоже что-то тлеет? Что-то, что находится по ту сторону воспоминаний его разума? Может быть, сердце тоже может вспомнить?

Эмерелль вздохнула.

— Да ты поэт, Обилее. Воспоминания сердца… Что должно вспомнить сердце?

Воительница беспомощно пожала плечами.

— Твой аромат? Твою одежду, звук твоего голоса? То, что вы ели? Было ли блюдо, которое он особенно любил?

— Мы перешли к воспоминаниям желудка?

— Повелительница! — Вот она снова холодная, насмешливая Эмерелль. Наверняка именно эта черта не давала Олловейну возможности вспомнить их былую любовь.

Королева провела рукой по длинным волосам.

— Прости меня. — Она произнесла эти слова так тихо, что Обилее едва разобрала их. — Ты коснулась больного места. Я могу плести чудеснейшие заклинания, но не умею готовить. Фальрах хоть и ел это, но дразнил меня. Подкалывал. И я тоже могла смеяться над его шутками. Хотя его слова иногда звучали грубо, его улыбка смягчала все слова. — Она закрыла глаза. — Кое-что я помню настолько отчетливо, как будто это было вчера. Лукавые искорки в его глазах, когда он рассказывал, что полусырая заячья ножка с подгоревшим луком — его самое любимое блюдо из всего, что я готовлю.

— Так приготовь это для него еще раз, — ответила Обилее, но мысленно унеслась к фонтану перед тронным залом. Значит, таинственным возлюбленным Эмерелль был Фальрах. Интересно, она сознательно выдала свою тайну или так глубоко задумалась, что даже не заметила, что не имя Олловейна сорвалось с ее губ?

Эльфийская владычица по-прежнему задумчиво играла волосами.

— Я выставлю себя на посмешище перед кухонными кобольдами, если прогоню их от очагов, чтобы приготовить подгоревшую недопеченную пищу.

— Чего стоят эти насмешки, если тебе удастся снова разжечь искру любви?

Эмерелль вздохнула.

— И что насчет твоей одежды? Что ты носила?

Королева снова закрыла глаза.

— Охотничий костюм из светло-красной кожи. Это было практично, поскольку на нем были плохо заметны пятна крови. Я часто латала его. Кожа совсем истрепалась. Я выглядела в нем довольно лихо. На левом плече у меня была толстая полоска кожи. Там сидел Златоокий, мой сокол. Он оставался на своем месте, даже когда я неслась на лошади, низко пригнувшись к гриве. Ему это нравилось.

— Тогда надень этот охотничий костюм снова, повелительница.

Эмерелль взглянула на воительницу.

— Ах, Обилее. Он давно превратился в пыль, столько столетий повидал. На каждую ночь, что мы проводили вместе, приходились тысячи ночей без возлюбленного.

Она подошла к выступу, на котором стояли дюжины маленьких хрустальных флаконов. Играя, провела пальцами по бутылочкам. Открыла одну из них и нанесла немного духов на шею впереди и сзади. В нос молодой эльфийке ударил тяжелый абрикосовый аромат. Эмерелль взяла другой флакон, немного капнула на палец и провела им по срамному месту. К абрикосовому аромату примешался запах сандалового дерева.

— Повелительница, любая дама при дворе одевается в страстные ароматы и дорогие шелка. Отважься быть иной. Поищи Эмерелль с соколом на плече. Покажи Олловейну ту женщину, которую любил в ней Фальрах.

Флакон выскользнул из пальцев королевы и разбился о каменный пол.

— Ты… ты знаешь его имя!

— Повелительница, ты сама назвала его.

— Никогда. Я… — Эмерелль запнулась.

Аромат сандалового дерева висел в гардеробной. Никогда прежде Обилее не видела правительницу Альвенмарка настолько расстроенной. Королева быстро моргала, борясь со слезами.

Воительница нерешительно подошла, переступила через осколки и обняла Эмерелль. Та зарылась лицом в плечо Обилее. Спина королевы вздрагивала.

— Ты никому не должна говорить, слышишь? Никому! Они расскажут ему, чтобы ранить меня. Может быть, они даже убьют его, чтобы задеть этим меня.

— Но, госпожа, кто же может такое сделать?

Эмерелль высвободилась из объятий и неопределенно махнула рукой.

— Их так много там, снаружи, тех, кто хотел бы видеть мое падение. Так много! Даже эльфов. — Она опустилась на колени, собрала в ладонь осколки разбитого флакона. — Протяни мне левую руку, Обилее. Ту руку, которая идет от сердца.

Словно в трансе, молодая эльфийка повиновалась. Аромат сандалового дерева оглушал, а во взгляде королевы было что-то требовательное. Эмерелль схватила ладонь Обилее. Той рукой, в которой были осколки. Их пальцы сплелись. Воительница почувствовала короткую боль от укола. Несмотря на то что окна и двери были закрыты, юной эльфийки коснулся порыв ледяного ветра. Слишком холодно для летнего вечера. Может быть, там, в углу, притаилась тень?

— Поклянись мне своей кровью, что имя, которое ты узнала, никогда не сорвется с твоих губ.

— Клянусь в этом, — негромко прошептала воительница.

Королева осторожно ослабила хватку. Осколки впились в нежную кожу ладони Эмерелль. У Обилее тоже шла кровь.

— Ты знаешь, какую власть дает мне клятва на крови? — Голос правительницы был бесцветным. Она вынула из руки осколки.

— Тебе будет принадлежать моя душа, если нарушится печать моих уст. — Обилее все еще не могла поверить в то, что сделала Эмерелль.

— Если ты нарушишь клятву и твоя душа будет принадлежать мне, цикл смертей и рождений нарушится для тебя. Ты будешь отрезана от пути в лунный свет. Твоя судьба никогда не исполнится.

— Зачем, повелительница? Зачем ты делаешь это?

— Сейчас ты обладаешь большой властью надо мной, Обилее. Разве несправедливо, что и я получу власть над тобой?

— Но ведь ты могла бы просто довериться мне.

— И стать беспомощной? Нет, Обилее. Я живу слишком долго, чтобы доверять кому бы то ни было.

— Может быть, поэтому его родившаяся снова душа не находит тебя? — с горечью произнесла воительница. Она не осмеливалась назвать имя, поскольку в уголках рядом с полками для обуви по-прежнему гнездились тени.

— Наверное, такова моя судьба, — цинично произнесла Эмерелль.

Огоньки под платьями затрепетали. Снова стало теплее. Обилее поглядела на полки для обуви.

— Она ушла, — прошептала королева. Положила свою окровавленную руку на шею эльфийки и притянула Обилее к себе. — Мне жаль, что я забылась настолько, что выдала тебе его имя. Ты была близка моей душе. Было приятно говорить с тобой, хоть я еще и не знаю, приму ли твои советы. Мне пришлось бы распроститься с большей частью королевского достоинства, если бы я забралась в кухню и приготовила плохую стряпню. А достоинство — важная часть моего правления. Достоинство внушает другим уважение. Мне будут повиноваться только в том случае, если будут уважать. Но как бы то ни было, я тоже хочу дать тебе совет. Он довольно щекотливый, зато идет от чистого сердца. Я знаю, что ты чувствуешь к Нурамону. Не смотри на меня с таким удивлением, Обилее. Ты выдала себя в ту зиму, когда к нам вернулись Нурамон, Фародин и Мандред. У тебя на лице была написана любовь. Поговори с Нурамоном о своих чувствах.

Обилее стояла как громом пораженная. Она так старалась, чтобы другие ничего не заметили! Эта любовь — настоящее проклятие! Эльфийка знала, что не имеет права надеяться на ответное чувство Нурамона. Любить его было предательством. Он подарил свое сердце Нороэлль, которая когда-то приняла к себе в ученицы Обилее. Нороэлль была ей как старшая сестра. Никому девушка не доверяла так, как волшебнице. А потом королева изгнала Нороэлль, потому что та подарила жизнь ребенку демона и отказалась сказать Эмерелль, куда отнесла сына. Наказание было жестоким. Волшебница находилась в месте, о котором знала только королева. Никто не мог надеяться когда-либо найти Нороэлль. Но Нурамон не сдался. Он искал ее вместе со своими товарищами Фародином и Мандредом. Эти трое были единственной надеждой изгнанницы.

— Мне не пристало открывать Нурамону свое сердце. Он любит другую, и я не имею права сбивать его с пути поисков, потому что я тоже люблю ее и желаю ей счастья.

— Значит, ты думаешь, что станешь предательницей, если поговоришь с Нурамоном… Ах, дитя, да что может случиться? Если любовь Нурамона к Нороэлль настолько прочна, как кажется, то твои слова не будут представлять опасности для них. Но если нет, ты убережешь Нурамона от заблуждения. Нужно помнить еще кое о чем. Фародин тоже любит Нороэлль. В конце концов, если они оба все же найдут Нороэлль, она выберет только одного из них. Представь себе, что это будет Фародин. Если так случится, твое признание в любви станет утешением для Нурамона. Но есть и третья причина, которая важнее всех остальных. Настанет день, когда ты горько пожалеешь, что не поговорила с Нурамоном. Что бы он ни ответил, его слова освободят тебя. Если эльф отвергнет твою любовь, то лишит тебя иллюзии. При всей боли, которую он сначала причинит тебе, он освободит в твоем сердце место для другого. Сердце должно делиться, Обилее, иначе оно окаменеет. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Рискни и поговори с ним, если вы еще когда-либо встретитесь.

Обилее показалось, что слова сдавили горло королевы. Хороший ли это совет? Взгляд Эмерелль был открытым и приветливым. Ничто больше не напоминало ту могущественную эльфийку, которая заставила девушку принести клятву на крови. Может быть, она говорила о себе? Может быть, это ее сердце превратилось в камень? Многие думали так о королеве. Она казалась холодной и неприступной. Теперь Обилее знала другую Эмерелль. Но сколько осталось от той молодой эльфийки, которую любил полководец Фальрах? Довольно ли, чтобы завоевать его родившееся заново сердце?

Ожидания

Кровь сочилась из полусырого мяса, из-за чего подгоревшие кусочки лука казались островками в пурпурном море. Олловейн поднял голову. Никогда его еще так плохо не кормили при дворе. С тех пор как он прибыл, в воздухе висело почти ощутимое напряжение. Королева послала его в ванную. Приятно быть чистым, надеть чистую одежду. После долгого пути он выглядел словно бродячий кобольд-паяльщик, и, кроме всего прочего, воняло от него, как от фьордландца.

Олловейн уже дважды хотел заговорить об украденной книге, но Эмерелль отказывалась. Создавалось впечатление, что она ждет чего-то. Чего-то, что не имеет никакого отношения к его долгому путешествию. Королева краем глаза наблюдала за своим мастером меча, и он храбро поглощал эту невозможную пищу.

Они обедали на террасе под тутовыми деревьями, там, где много лет назад началось его путешествие. Кроме двух кобольдов, сохранявших почтительное расстояние, здесь не было больше никого.

Море свечей окутало все мерцающим золотистым светом. Ветер доносил из сада аромат спелых абрикосов. А еще пахло сухой травой и пылью. Над ними витало дыхание конца лета. И еще к этому примешивался другой аромат. Запах, будивший что-то глубоко внутри… Но определить его Олловейн не мог. Аромат был тяжелым и чувственным. Он возбуждал. И это тревожило мастера меча, ибо возбуждение было последним чувством, которое можно было проявить в присутствии королевы. Его мужское достоинство упиралось в тюрьму брюк. Олловейн был рад, что сидит, что его неловкое положение осталось незамеченным. Танцующий Клинок отчаянно пытался совладать с возбуждением, но от этого кровь только сильнее приливала к бедрам.

Он бросил взгляд на завернутую в лохмотья книгу, лежавшую на каменном парапете. Он украл рваную тряпку с чучела на одном поле и замотал в нее драгоценный фолиант, чтобы он привлекал к себе меньше внимания. И ему удалось! Эмерелль вообще не обращала на нее внимания. Вместо этого она украдкой наблюдала за ним.

На королеве было темно-красное вечернее платье. Темные гранатовые украшения лежали на ее коже, будто свежие раны. Было жутко тихо. Ни одна птица не пела, даже сверчки не стрекотали. Так замолкает природа, когда появляется охотник. Олловейн огляделся. Эмерелль еще не говорила о тенях. Они еще здесь? Это они лишили ночь голосов?

Тишина давила все сильнее. Единственным звуком было позвякивание серебряных столовых приборов по дорогим тарелкам. Мастер меча отодвинул кровоточащий кусок мяса к сгоревшим луковицам. Это он есть не может!

— Тебе следовало бы прогнать своего повара.

Эмерелль натужно улыбнулась.

— Повара и его советчицу. — Она положила прибор на тарелку и промокнула губы шелковым платком.

Оба кобольда подбежали к столу. Безмолвно забрали тарелки.

— Тебя долго не было, — вдруг сказала королева.

— Ганда была тяжело ранена, когда открывала врата на тропы альвов. Должно быть, творя заклинание, она допустила ошибку.

— Тяжело ранена…

Олловейн рассказал об их поисках, о загадочном существе, изменявшем свой облик и так сильно навредившем им. Только в одном пункте он погрешил против правды. Он утверждал, что это была его идея — забрать книгу, ради которой так хладнокровно убивал их безликий враг.

— А Ганда воспротивилась этому. Лутинка, которая не пожелала участвовать в краже. Необычно. — Слабая улыбка Эмерелль говорила больше всяких слов. Она видела Олловейна насквозь. — А мой героический мастер меча превратился в обычного вора. Ты уверен, что все было именно так?

Кровь прилила от бедер к голове.

— Именно так, и никак иначе. — По крайней мере голос его звучал твердо. Какой же из него все-таки негодный лжец!

Эмерелль поднялась и подошла к парапету. В ее движениях было что-то тяжелое и чувственное. Каждый шаг ее сопровождался звуком серебряных колокольчиков, но Белый рыцарь не сумел обнаружить украшение, служившее источником этого металлически мелодичного шепота. От бедер и выше платье облегало королеву слишком сильно, чтобы скрытые под ним колокольчики могли звенеть. Должно быть, они у Эмерелль на ногах. Чего она этим добивается?

Королева пришла на ужин босиком. Платье было чуть выше лодыжек. Узкие ступни украшал темный, нарисованный соком куста динко, узор из извилистых линий.

Нет, это не извилистые линии, это тела змей вокруг нежных лодыжек королевы, исчезающие под подолом ее платья. Уходящие туда, где таится манящий перезвон колокольчиков…

Кончиками пальцев Эмерелль размотала грязные тряпки.

Олловейн задумчиво смотрел на владычицу. Если бы Эмерелль не была королевой, он подумал бы, что она пытается соблазнить его. Что произошло за минувшие годы? Что так сильно изменило правительницу?

Королева замерла. Губы ее безмолвно шевелились. Она отошла от парапета. Бледная. Удивленная.

— Госпожа?

Небрежным жестом она велела Олловейну молчать и уставилась на книгу. Повисла мертвая тишина. Смолк даже ветер в листве деревьев.

— Ганда потеряла левую руку, когда ты украл книгу? — после долгого молчания спросила Эмерелль, очевидно, пытаясь сохранить спокойствие.

— Да.

— Она была левшой?

— Не знаю. — Олловейн спросил себя, какое отношение имеют к книге эти вопросы.

Королева снова подошла к парапету и кончиками пальцев коснулась обитой латунью кожаной обложки.

— Раньше ворам отрубали руку, которой они крали. Левши теряли левую. Таков закон… Насколько тебе известно, я изменила это. Кровавое правосудие теперь вершится очень редко.

Олловейн не знал что сказать. Несмотря на то что в народе Эмерелль считали образцовой правительницей, она то и дело удивляла всех своими жестокими приговорами. Они были редки и могли быть оправданны, но совершенно не вписывались в образ нежной, понимающей правительницы, который эльфийка пыталась создать для большинства. Когда ее загоняли в угол, она становилась очень опасной. Мастер меча подавленно вспомнил ту ночь, когда она перерезала тропу альвов. Одним этим поступком королева запятнала свои руки в крови сильнее, чем любой из воинов, с которым он когда-либо встречался.

— Ты знаешь Мелиандера, князя Аркадии? — вдруг спросила Эмерелль. — Он написал эту книгу. Существует лишь один экземпляр. Он очень драгоценен, но… Он свел Мелиандера с ума. Князь казнил сам себя. В мраморной ванной, наполненной черными чернилами, он перерезал себе вены и диктовал своему личному слуге последние страницы, постепенно истекая кровью. Личным слугой был лутин. Он обокрал своего господина, после того как тот скончался. Все это было очень Давно. Тогда драконы еще были правителями Альвенмарка, а я — странствующим рыцарем у них на службе. Я была для них обвинителем, судьей и палачом. Меня послали найти того лутина и казнить его. Он был левшой…

Во рту у Олловейна пересохло. Он вспомнил игрока в фальрах из библиотеки. Таинственного убийцу, который, похоже, каждый ход знал наперед. Не он ли это устроил? Может быть, в конечном итоге он хотел, чтобы Эмерелль получила книгу? Или это произошло случайно? Прихоть судьбы?

— Когда я его нашла, оказалось, что книга исчезла. Я никогда не думала, что он отнесет фолиант в Искендрию. Я думала, что он продал украденное. Какому-нибудь богатому коллекционеру… И думала, что его заставляла молчать честь вора. Но Искендрия… Хранители знаний не платят за книги. Что он получил за то, что отнес ее туда?

Словно в ответ на это, раздался резкий металлический щелчок. Застежки фолианта открылись.

— Ты читал книгу?

Мысли Олловейна спутались. У него возникло неопределенное чувство, что Ганда окажется в опасности, если Эмерелль узнает, что это она читала книгу.

— Чуть-чуть. Мелиандер писал об ингиз со знанием дела. Я думал…

— Лутинка тоже читала?

— Нет. Ей книга не открылась. Похоже, она оттолкнула Ганду.

Эмерелль посмотрела на Белого рыцаря так пристально, как будто могла читать его мысли. Она закрыла книгу, защелкнула застежки.

— Иди сюда и открой ее.

— Ты считаешь меня лжецом?

— Я считаю тебя очень верным, Олловейн, — холодно ответила королева. — Но в данный момент не уверена, кому ты верен: мне или Ганде.

— Твои сомнения ранят меня до глубины души. — Он произнес это только для того, чтобы скрыть за словами свои истинные чувства. Он никогда не открывал книгу. И боялся за Ганду. Неужели его так легко разоблачить?

— Иди сюда! — потребовала Эмерелль.

Мастер меча подошел. Его захватили аромат абрикосов и тот странно чувственный запах. Они обвили его, когда он встал рядом с королевой. Эльфийка источала этот аромат. На удар сердца в голову Олловейну закралась странная мысль, что владычица хочет поглотить его. Одним махом, как змея проглатывает мышь.

Танцующий Клинок положил руку на книгу и закрыл глаза. Кожа была мягкой и теплой. Олловейн ждал того, что должно последовать, когда откроется его ложь, — вызова стражи. Солгать королеве — государственное преступление. И наказание за него в военное время может быть только одно.

Все это он сможет вынести. Только взгляд Эмерелль… его он видеть не хочет. Разочарование в нем. Она сделала его таким, каков он сейчас. Мастер меча Альвенмарка, полководец, мужчина, которому доверяла, как никому другому. А теперь он стоял перед ней и лгал ей, чтобы защитить вороватую лутинку. Сердце говорило ему, что он поступает правильно. Но как он до этого докатился?

Щелкнув, открылись бронзовые застежки. Олловейн едва не выдал себя в последний момент, вздохнув с облегчением.

Эмерелль улыбнулась, но улыбка была не от сердца.

— Хорошо, — сказала она, закрывая книгу.

Как он мог подумать, что сумеет обмануть ее?! Она все знает!

— Я поражена, что еще никто из хранителей знания не прибыл сюда, чтобы потребовать твою голову, Олловейн. Они придут. Я знаю их.

— И ты меня выдашь.

Ее ответ был подобен звонкой пощечине.

— Ты слишком легко воспринимаешь это, Олловейн. Я уверена, что воровкой была лутинка, а ты заступаешься за нее, потому что думаешь, будто тебе ничего не грозит. Ты ведь мастер меча! Ты неприкосновенен… Живая легенда! Справедливость может существовать только там, где нет места произволу. На этой уверенности строится все мое правление. Никто не может быть превыше закона, даже я. И поэтому я не смогу спасти тебя. Если они придут и потребуют твою голову — а они придут, Олловейн, можешь быть в этом уверен, — я буду вынуждена выполнить их требование, потому что они в своем праве. Ты ведь знал, что так будет. Почему ты сделал это? Почему вы сделали это?

— Убийца хотел получить эту книгу. Это казалось важным… — Олловейн не знал, что еще сказать. Лутинка решила украсть книгу, не доверившись ему. Должно быть, у нее были на то серьезные причины. Она не стала бы поступать легкомысленно.

— Ты сказал, убийца был игроком в фальрах. И ты долгое время разговаривал с ним. Достаточно долго, чтобы он мог разобраться в тебе. Ты не думал о том, что, возможно, он хотел, чтобы вы пришли сюда с этой книгой? Может быть, он намеревался поставить меня в эту ситуацию. Легко было понять, что ты станешь защищать лутинку. А теперь я должна казнить тебя.

Никогда прежде мастер меча не видел Эмерелль такой взволнованной.

— Ты права, повелительница. Очевидно, я попался на его удочку. — Танцующий Клинок чувствовал себя ужасно. Выхода не было. — Я казню себя сам, если ты того пожелаешь. Это избавит тебя от необходимости вершить надо мной суд.

— Как ты мог подумать, что я этого хочу? — набросилась на него королева. — Тебе нужно убраться отсюда. Хранители знания будут искать тебя здесь в первую очередь. Этой же ночью ты отправишься в Фейланвик, где собирается войско, которое выступит против троллей. Ты будешь командовать им. — Она цинично улыбнулась. — В некотором смысле это тоже смертный приговор. Твои войска безнадежно проигрывают в количестве и стратегически. Но твое появление там поднимет боевой дух. А тролли боятся тебя со времен Филангана, несмотря на то что победили там. В Фейланвике, посреди твоего войска, арестовать тебя будет невозможно. Это единственное место, где ты будешь в безопасности. По крайней мере первое время.

— И ты прикажешь казнить меня, хотя уверена в том, что я лгу тебе, чтобы защитить Ганду?

В глазах Эмерелль читалась бесконечная печаль.

— Ты теперь понимаешь, что наделал? Мое правление основывается на законе и справедливости. Если я приговорю тебя, то пролью невинную кровь и допущу, чтобы победила ложь. Но если я не приговорю тебя — а я уверена, ты до последнего будешь утверждать, что вором был ты, — это будет означать, что я принесла в жертву лутинку, чтобы спасти мастера меча. Если дети альвов так долго жили в мире, то, кроме всего прочего, дело было в непоколебимой вере в мою справедливость. Если эта вера будет нарушена, то все законы ничего не стоят. Нужно верить, что они святы, а не представляют собой лишь каплю чернил на бумаге. Поэтому я буду вынуждена принести тебя в жертву Альвенмарку, хоть в глубине души и знаю, что посылаю под меч палача невиновного. И это потрясет мою веру. Ты хорошо знаешь меня, Олловейн, и мои темные стороны тоже. Во всем, что я делала, я руководствовалась желанием защитить детей альвов. Я всегда хотела, чтобы слабые могли жить в мире, в безопасности, за щитом закона и порядка. Я вела войны, чтобы оградить нас от произвола троллей. Я продолжаю делать это даже теперь, когда кажется, что все потеряно. — Она смотрела в темноту сада. Некоторое время оба молчали. Олловейн подумал было, что молчанием королева хочет дать понять, что ему настало время уходить, но вдруг она обернулась. В глазах у нее стояли слезы, но, когда она заговорила, голос ее был тверд. — Знаешь, что самое ужасное в правлении? Что бы я ни делала, когда в конце своей жизни я оглянусь назад, я увижу огромную гору трупов. Жертв, принесенных на алтарь справедливости. А если я не принесу эти жертвы, гора трупов за моей спиной будет еще больше! Я правительница, да, но в то же время я и пленница. Верховная служительница божества, жаждущего крови! А теперь я вынуждена буду пролить твою кровь. Уходи! Уходи с глаз моих, Олловейн! Ты даже не представляешь себе, что натворил! Уходи! Найди мастера Альвиаса и скажи ему, чтобы он отыскал кого-нибудь, кто проведет тебя по тропам альвов в Фейланвик. Этой же ночью.

— Но…

Резким движением Эмерелль прервала его.

— Больше не о чем говорить. Ты свое решение принял. Отправляйся в Фейланвик и обрети достойную смерть. Теперь для тебя нет пути обратно. Если придут хранители знания и потребуют твою голову, я произнесу смертный приговор. Ты вложил эти слова в мои уста, Олловейн, и за это я тебя проклинаю! Если я не смогу вынести этот приговор, то я не заслужила быть королевой. — Краска под глазами Эмерелль расплылась, правительница плакала черными слезами. — Уходи и знай, что забираешь с собой мою душу. Твой таинственный игрок в фальрах хотел убрать с доски нас обоих, и ты по мере сил помог ему осуществить это.

Последние снова

(…) Ищущий правды подвергает себя опасности отыскать то, чего не хотел обрести. В этой книге я записываю лишь малую долю ужасов, которым подвергся. Слова не могут выразить то, что сделали с моим сердцем эти картины. Я был приверженцем чернил и гусиных перьев. Я имел дерзость полагать, что нет ничего, о чем бы я не смог написать, и нет тайны, которую я не сумел бы разгадать. Я потерпел поражение. Но иначе, чем предполагал. Я увидел то, чего не должен был видеть. Они не ушли от нас, сестра. Я знаю, что однажды ты прочтешь эти строки, и надеюсь, что время сделало тебя милосердной. Ты всегда была воительницей. Сколько я тебя знал, ты всегда была женщиной меча. И я знаю, что в будущем ты станешь женщиной слова, оставшись при этом воительницей. Мастерицей интриги на службе во благо всех детей альвов. Но ты доверилась артефакту, созданному для того, чтобы обрекать на погибель. Пока что он принадлежит мне, и я провел столетия, изучая возможные варианты будущего, пока не сжег свою душу в отражающей воде. Поэтому теперь я ложусь в чернильную ванну. Говорят, что смерть в том виде, который я выбрал, легче принять в теплой воде. Это должно произойти совершенно безболезненно. В чернилах я не вижу свою кровь. Я сделал очень маленький надрез, чтобы у меня осталось время привести в порядок последние мысли и предупредить тебя. Я хорошо продумал каждый шаг и изучил варианты грядущего. Я знаю, что письмо тебя бы не нашло. Поэтому я использую последние страницы своей книги, чтобы написать то, что придет к тебе так поздно. Я знаю, что ты поймаешь Кабака, моего верного слугу, прежде, чем он успеет выполнить вторую часть моего поручения. Он тебя не обманывал. Он не был вором. Я приказал ему отнести эту книгу в Искендрию — этого он тебе не скажет, — и да, я действительно приказал ему забрать себе серебряную чашу и найти способ уничтожить ее навеки. Он несправедливо потерял руку. Он потерял ее за верность. Это ожесточит его, и он станет первым мастером воровства среди лутинов, потому что решит, будто теперь имеет право делать то, за что был несправедливо наказан. Прежде чем упокоиться навеки, он станет влиятельным кобольдом, и его народ пронесет его горечь сквозь века. Но я отвлекаюсь… Конечно же, ты знаешь, как обстоит дело с лутинами. И что причиняет мне гораздо большую боль, чем маленькая ранка, через которую утекает моя жизнь, — это мое знание. Берегись серебряной чаши! Она была создана ингиз! Хоть она и не может лгать, но хочет запутать нас правдой. Она показывает тебе мужчину, с окровавленными руками склоняющегося над воином, чьи глаза кричат от страха. И ты считаешь целителя, борющегося за жизнь раненого, убийцей. Серебряная чаша всегда покажет тебе будущее, которое наполнит тебя тревогой. И она толкнет тебя на ошибки, которые ты никогда не совершила бы без своего мнимого знания будущего. Меня она довела до точки.

Мне холодно. В жилах моих осталось совсем мало крови. Но ты должна знать еще кое-что. Осторожнее обращайся с тропами альвов. Они окружают наш мир, словно защитная сетка. Удерживают ингиз. Эту сетку нельзя разрушать. Но другие, которые ведут в мир людей и в Расколотый мир, те…

Цитируется по книге «Пути альвов»,

написанной Мелиандером, князем Аркадии

Над крышами Фейланвика

— Мелвин не станет относиться к нам лучше из-за того, что мы здесь. — Кобольд пригнулся за коньком крыши и с сомнением посмотрел на своего спутника, Носсева. — Правда. Он не любит, когда за ним ходят.

Носсев поднял указательный палец и слегка согнул его. А потом погладил им гладко отполированную рукоять многозарядного арбалета.

— Да, да, — промурлыкал Мишт. — Я уже понял. Твой указательный палец дергается. Вернейший знак раздражения. Но знаешь что, мне совершенно не нравится подставлять свою голову только потому, что Мелвин в очередной раз лезет в чужую постель.

Несмотря на собственные слова, кобольд поднялся и заглянул за конек крыши. Луна висела в небе, похожая на большой фонарь. Нужно быть исключительно глупым, чтобы выбрать именно эту ночь для того, чтобы прятаться и красться. Или влюбляться по уши. Вот уже три дня Мелвин бегал по лагерю, будто буйвол его лягнул в голову Ни одного разумного слова не произнес. Не находил себе места. Даже ночью. Мишт давно знал своего капитана. Когда у того начиналось очередное приключение, он всегда был страшно весел. Но на этот раз все как-то не так. Словно подменили. Очевидно, он действительно влюбился. Но почему, ради всех альвов, это должна была быть именно замужняя женщина?! Да еще и жена эльфийского князя?! Тученырь поведал кобольду, где носило Мелвина. Орлы тоже беспокоились за капитана. Это Тученырь попросил Мишта и Носсева прикрыть спину Мелвина. И Носсев, из которого слова не вытянешь, конечно же, согласился.

Изогнутые черепицы крыш давили Мишту на ребра. Ногами кобольд упирался в каменную трубу камина и наблюдал за балконом, расположенным на расстоянии двадцати шагов. Как знамена, развевались в открытой двери шафрановые шторы. Они ярко сияли в лунном свете и, казалось, махали ему.

«Великолепно, — кисло подумал кобольд. — Мелвин там на шелковых простынях катается, а я зарабатываю синяки на ребрах».

Мишт немного подвинулся в сторону и попытался отыскать позицию удобнее. Но устроиться уютнее на этой проклятой кривой черепице было невозможно!

К нему придвинулся Носсев, выплюнул кусок смолы, который жевал, в руку и приклеил его к обожженной глине. А потом вытащил флажок. Он всегда использовал его, когда нужно было сделать хороший выстрел. То была узкая полоса шелка, длиной не больше пальца, которую он приклеил к зубочистке. Перед каждым выстрелом Носсев бросал взгляд на флажок, чтобы оценить направление и скорость ветра. По мнению Мишта, так это была полная чушь! Арбалетные болты гораздо менее чувствительны к ветру, чем стрелы. Но Носсев настаивал на своем ритуале. И одного было у него не отнять — стрелял он пугающе хорошо.

Из какого-то кармана спутник Мишта достал новый кусок смолы и принялся, чавкая, жевать его. Хоть можно было и не опасаться, что его услышат, ведь внизу, на бастионе, грохотали молоты кузнецов, звук этот действовал кобольду на нервы.

Мишт забарабанил пальцами по черепице. Князь Шандраль принимал участие в совещании полководцев за пределами города. Наверняка вернется не так скоро. Даже если заметит, что на совещании нет Мелвина, и догадается, что это означает. Если Шандраль сейчас выйдет из палатки Элодрина, то все остальные тоже поймут, в чем дело. К сожалению, о Мелвине идет весьма специфическая слава.

Мишт негромко выругался. Теперь только вопрос времени, когда капитана найдут в канале со стрелой в спине. Или нет… это ведь эльфы. Они, пожалуй, поступят более утонченно. Схватят в темном переулке, заставят выпить кружку самогона, а потом утопят в канале. Эти проклятые остроухие ублюдки в конце концов еще и на похороны Мелвина придут. Мишту нравился волко-эльф, как насмешливо многие князья и дворяне называли своего предводителя. С остальным эльфийским сбродом кобольд не ладил. Если бы не Мелвин, Мишт давно бы переметнулся на сторону Красных Шапок. Начиная от мышлингов в Сердце Страны и заканчивая хольдами в далеких мангровых зарослях у Лесного моря, не было ни одного кобольда, который не знал бы о Красных Шапках. Мишт просил, чтобы ему прочли некоторые труды Элийи Глопса. И ведь парень прав! Вовсе он не смутьян, как утверждают эльфы, Элийя — герой!

Мишт немного перенес вес тела в надежде все же найти несколько более удобное местечко, чтобы можно было лежать на этой проклятой крыше.

Грохот кузнечных молотов на заградительном валу был оглушителен. И чего им даже ночью неймется?! Пожалуй, его не услышат, даже если он выломает одну из черепиц и уронит ее на каменную мостовую.

Мишт обвел взглядом окрестные крыши. Все ставни были заперты. И это в такую жару! Насколько он мог видеть улицы отсюда, сверху, все казалось мертвым. В воздухе витал запах раскаленного металла. Кобольд посмотрел вниз, на кузницу, стоявшую на широком каменном мосту. Перед ней устроили запруду, чтобы даже летом на лопастные колеса под арками моста попадало достаточно воды. Они вращались с негромким скрипом. В серебристо-белой пене с деревянных лопастей срывались капли. Сила воды определяла ритм тяжелых кузнечных молотов. Из высокой трубы кузницы валил густой дым. Расплавленный металл подсвечивал его, и казалось, будто дым пылает.

Где-то в темноте несколько пьяниц горланили песни.

Мишт похлопал по деревянному магазину для болтов под арбалетом. Толстые снаряды негромко застучали. В самом низу лежал ревун. Наконечник этого болта был полым, в нем были вырезаны две маленькие дырочки. Вылетая, снаряд издавал пронзительный рев. В битве подобные болты использовались для того, чтобы напугать лошадей противника. Два-три таких снаряда могли нанести больше ущерба, чем залп острых болтов, когда боевые кони пугались, ломали строй и атака захлебывалась. Сегодня ночью этот снаряд должен был послужить другой цели. Сколько бы страсти ни было у предводителя, как бы ни стонала под ним эльфийская шлюха, ревуна Мелвин услышит. Пронзительный свист не спутаешь ни с чем. Капитан поймет, что в опасности.

У остальных снарядов в магазине тоже не было острых наконечников. В конце концов, они ведь не могут превратить улочки Фейланвика в поле боя. К наконечникам были прикреплены пучки сухой травы, покрытые чехлом из тряпки. Тот, кому в голову попадет такой болт, упадет. А если попасть в глаз… Лучше об этом не думать. В любом случае, такие болты причинят меньше вреда, чем тяжелые четырехгранные стальные наконечники, которые обычно надевают на них.

Движение в густой тени люкарны прервало размышления Мишта. Беспокойно заворчавшие и принявшиеся бить крыльями голуби… Что их вспугнуло? Кошка крадется по крыше?

Носсев толкнул спутника локтем. Его молчаливый товарищ кивнул в сторону высокой кирпичной трубы возле кузницы. Вверх по стене без всяких усилий ползла тень.

Голуби, сидевшие у люкарны, вспорхнули. Вдоль ближайшего фронтона скользнули еще две тени.

— Пауки! — Мишт выплюнул это слово, как слюну.

Шафрановые занавески раздвинулись. На балкон вышел Мелвин. Он был одет. Более дерьмового момента капитан выбрать не мог. Почему он не лежит в объятиях своей потаскухи? Обычно он уходит от баб не так быстро!

Кобольд рванул на себя зажимной рычаг многозарядного арбалета. С негромким щелчком в направляющий желобок вошел ревун. Стрелок направил оружие в небо и выстрелил. Болт с воем унесся во тьму.

Мелвин инстинктивно пригнулся. И вовремя. Над ним в стену из бутового камня вонзились два арбалетных болта.

Теперь Мишт заметил сгорбленные фигуры на всех ближайших крышах. Мелвина заманили в ловушку! Должно быть, Шандраль догадывался, что этой ночью волко-эльф придет навестить его жену, и подошел к делу не столь утонченно.

Носсев прицелился в паука, висевшего на трубе кузницы. У этого парня была самая лучшая позиция. Вероятно, он уже их заметил. Носсев посмотрел на свой флажок. Шелковая полоска вяло свисала с зубочистки. Тем не менее негромкое пение стальной тетивы арбалета было слышно, даже несмотря на грохот кузнечных молотов. Носсев рванул зажимной рычаг. В желобок скользнул новый болт.

Мишт увидел, как парень на трубе поднял руки вверх и упал. Его крик утонул в грохоте стальных молотов. Никто не услышит битву на крышах, пока работают водяные колеса и не успокаиваются молоты.

Черепица рядом с кобольдом разбилась. Их обнаружили! Мишт поднял многозарядный арбалет и выстрелил в тень рядом с люкарной. Краем глаза он заметил, как на балкон Шандраля посыпались вооруженные кобольды. Но Мелвин исчез.

Именем королевы

На вершине холма Олловейн придержал поводья коня и поглядел вниз, на большой город. Поселение беззащитно раскинулось на берегу реки. Мастер меча не мог понять, как можно быть настолько легкомысленными! Прошло пятнадцать лет с тех пор, как вернулись тролли, и несмотря на это нет городских стен и башен. Невозможно защитить Фейланвик, когда замерзнет Мика. Этому не сможет помешать ни одна сила в мире. К Олловейну вернулись воспоминания об ужасных сценах в горящем Вахан Калиде. Он видел, как город погиб за одну ночь.

Мастер меча обвел взглядом море остроконечных фронтонов. Фейланвик будет гореть. Фахверковые дома — это огромный погребальный костер. Как только загорится первая улица, никто не сможет удержать огонь в узде.

Олловейн спешился и расстегнул кожаный ремешок шлема. Устало покачал головой, расслабил мышцы шеи и вдохнул тяжелый ночной воздух. В небе неровно плясали летучие мыши. Вдалеке слышался стук кузнечных молотов. Город не успокаивался даже ночью, словно жаждал использовать каждый отпущенный ему час. Мастер меча повесил шлем на луку седла и похлопал по шее крупного скакуна.

— Скачите вперед, в лагерь. Я хочу немного осмотреться в городе, прежде чем разлетится весть о том, что меня прислала Эмерелль.

Обилее откашлялась.

— Господин?

Молодая воительница командовала небольшим эскортом, последовавшим за Олловейном по тропам золотой сети. Ее робкая сдержанность почти граничила с суеверным смирением, с которым люди почитали своих божков. Два часа назад мастер меча забрал ее из зала карт в замке, с тех пор она почти не открывала рта. С остальными воинами дело обстояло не лучше. Для них он был живой легендой. То, что Белый рыцарь пропал на пятнадцать лет, нисколько не повредило его репутации. Напротив, во время его отсутствия истории о нем ширились еще быстрее. Но что давило на Олловейна сильнее, чем незаслуженная слава, так это надежда в глазах молодых воинов. Они были уверены в том, что он сможет сотворить чудеса. Они действительно верили, что он может победить троллей, которые настолько превосходят их по численности, О том, что Эмерелль послала его сюда для того, чтобы он нашел славную смерть на поле боя, вместо того чтобы кончить свои дни под топором палача, никто не догадывался.

— Господин, — снова нерешительно произнесла Обилее, — боюсь, в своих одеждах ты не останешься в городе незамеченным.

Мастер меча оглядел себя. На нем был легкий белый нагрудник, брюки для верховой езды и белые сапоги. На плечах развевался короткий белый плащ. Обилее права. О Белом рыцаре в Альвенмарке знал каждый ребенок. Танцующий Клинок понимал, что его присутствие поднимет боевой дух города. Но в эту ночь эльф хотел остаться неузнанным.

Он улыбнулся странствующей воительнице.

— И что ты предлагаешь?

Молодая эльфийка снова откашлялась, как будто у нее постоянно пересыхало в горле, когда она говорила с ним.

— Может быть, господин, если ты возьмешь мой плащ… — Она расстегнула широкую серебряную пряжку и протянула Олловейну накидку. Одежда была сшита из прочного и, тем не менее, легкого зеленого сукна. Подол украшала тонкая тесьма из стилизованных дубовых листьев.

Мастер меча снял свой плащ и протянул эльфийке, затем набросил на плечи зеленый и застегнул на груди.

— Увидимся в лагере. Я хотел бы, чтобы к рассвету на совет собрались все полководцы. Время ожидания миновало. Тот, кто будет отсутствовать на совете в лагере без уважительной причины, утратит командование.

Обилее серьезно кивнула. Затем подала знак и повела отряд вниз по холму.

Оставшись один, Олловейн вздохнул с облегчением. Широким шагом спустился с холма и пересек первый из множества городских мостов. От канала воняло разложением, вязким черным прибрежным илом и городскими фекалиями. При дневном свете вода наверняка представляла собой неаппетитный темный бульон. Но луна превратила ее в серебряное зеркало.

На удар сердца Олловейн снова ощутил тот тяжелый, чувственный аромат королевы. Не прошло и пяти часов с тех пор, как Эмерелль отдала ему приказ принять последнее командование. И тем не менее казалось, будто это было в прошлую эпоху. Мастер меча переоделся в оружейной палате, оставшееся время до отправления провел в зале карт. Обилее хранила для него длинный тубус из плотной кожи. В нем, свернутые, лежали семь карт региона. Тролли собирались неподалеку от Мордштейна; до этого места было меньше трехсот миль. Но огромный обоз делал войско серокожих неповоротливым. Неожиданных маневров с их стороны можно было не опасаться.

Полководец бесцельно бродил по городу. Просто плыл по течению. Хоть и предстояло провести безнадежный бой, мастер меча чувствовал облегчение. Здесь, неподалеку от границы Снайвамарка, было ясно, как проходит линия фронта. Не так, как в Искендрии, где он даже не смог узнать истинного лица своего врага. Оставалось надеяться, что Эмерелль хотя бы сможет использовать эту проклятую книгу с пользой.

Олловейн обошел толпу шумных минотавров, пьяных в стельку и бродивших в опасной близости от канала. Танцующий Клинок непроизвольно опустил ладонь на рукоять меча. Пришлось заставить себя вспомнить о том, что на самом деле он сражался в Искендрии не против Клеоса, а только против его тела. И о том, что в этой битве рогатые великаны — их союзники.

Мастер меча ускорил шаг и свернул на боковую улочку, большую часть которой занимал роскошный эльфийский дворец. Звук молотов здесь был настолько громким, что грохот почти можно было ощущать кожей. Подобно невидимым волнам бился металлический гул. И вдруг раздался другой звук. Пронзительный свист, знакомый Олловейну по полям сражений. Ревун!

Какая-то тень вынырнула из темноты и, спружинив, приземлилась на мостовую рядом с Белым рыцарем. Над сжатыми кулаками выступали стальные когти. Пригнувшись, незнакомец осторожно полуобернулся. У эльфа были растрепанные светло-русые волосы, на нем была грязная кожаная охотничья рубаха. Сапоги поношенные. Вместо брюк — красная набедренная повязка.

Олловейн услышал негромкое жужжание. Прижался к стене дома и обнажил меч. Выбивая искры, о мостовую ударился арбалетный болт.

По стене дворца заскользили тени. Воин с когтями ринулся вперед, но отряд арбалетчиков, появившийся в конце переулка, преградил ему путь. Кобольды опустились на одно колено и угрожающе выставили оружие.

Олловейн сделал глубокий вдох и принялся рассматривать пауков. О них ходила дурная слава, будто бы они отравляют наконечники. Но в стремлении поймать эльфа пауки не подумали о том, что их в переулке слишком много. Они не могли стрелять, не подвергаясь опасности попасть друг в друга.

От группы стрелков в конце переулка отделилась приземистая фигура, кобольд с заклепками на кожаном камзоле. На грудь его спускалась густая борода клином, череп был гладко выбрит. Его сопровождали два воина с арбалетами наперевес.

Олловейн обвел кобольдов взглядом. В обоих концах улочки они прижимались к стенам домов, угрожающе подняв оружие. Их было по меньшей мере тридцать.

Эльф с когтями немного отпрянул. Огляделся по сторонам в поисках пути отступления. И вдруг улыбнулся, глаза его сверкнули в темноте.

— Плохое место для ночной прогулки, приятель. Мне очень жаль. — Он упал на землю и перекатился к двери дома.

Засвистели болты. Белый рыцарь прыгнул вперед. Меч описывал серебряные круги. Лязгнув, отскочил от клинка болт. Отдача едва не вырвала оружие из руки. Плащ Обилее трепетал на плечах, превращая эльфа в неудобную мишень для кобольдов за его спиной.

Мастер меча двигался, словно танцор, но его ритм был непредсказуем. Он пригибался и выпрямлялся, делал неожиданные шаги в сторону, и не успевали кобольды и глазом моргнуть, как узор его движений снова изменялся. Локоть Олловейна попал кобольду в горло, рукоять меча опустилась на висок. Путь Танцующего Клинка обозначали хрипящие, съежившиеся пауки.

Лысый отступил, обнажив кинжал с зазубренным лезвием. Снова лязгнул металл о металл. Олловейн выбил оружие из рук бородача, сделал шаг, и удар мечом плашмя отправил на землю эскорт противника. Пальцы Олловейна вцепились в густую бороду. Последний поворот, и вот эльф уже стоит спиной к стене. Предводителя кобольдов он поднял вверх и держал на уровне груди, словно щит.

— Именем королевы, сложить оружие!

— Ты совершаешь ошибку, — прошипел лысый кобольд. — Ты встал не на ту сторону. Мы на службе у эльфийского князя и всего лишь защищаем его дом.

— Не знаю ни одного князя, который называл бы своим домом переулок.

— Князь Шандраль из Аркадии не понимает такую игру слов, чужеземец.

Олловейн поставил предводителя кобольдов на мостовую.

— Тогда, пожалуй, я попробую прямые приказы. — Танцующий Клинок сбросил с плеч зеленый плащ. — Перед тобой Олловейн, мастер меча королевы и верховный главнокомандующий ее войска.

Кобольд смотрел на него твердо.

— А я капитан Мадрог, начальник лейб-гвардии Шандраля, князя Аркадии. И вот того мужика я отведу к своему князю.

— Мне только что показалось, что вы хотели его убить.

Вокруг глаз кобольда образовались глубокие морщинки, словно он улыбался в бороду.

— Если бы я захотел, он давно уже лежал бы на земле в луже собственной крови.

— А в каком же преступлении он виновен? — раздраженно поинтересовался Олловейн.

Капитан колебался мгновение.

— Он вор, — наконец сказал он.

— Вот как. Многовато шуму ради того, чтобы поймать вора, капитан.

— Я очень щепетилен, — едко ответил кобольд.

— Ты осознаешь, что я, будучи верховным главнокомандующим в княжестве, находящемся в состоянии войны, являюсь высшим командиром?

Мадрог закатил глаза.

— Ты ведь не станешь размениваться на такие мелочи, мастер меча.

Какой пройдоха, решил Олловейн. На миг Танцующий Клинок действительно задумался о том, чтобы оставить это дело.

— Я забираю вора с собой, и мне не нужен эскорт.

— Тебе действительно не стоит вмешиваться, господин. Это было бы ошибкой. Ты…

— Ты мне угрожаешь? — Белый рыцарь отправил меч в ножны. Набросил накидку, провел рукой по ткани, просунул палец в одну из дыр, оставленных арбалетными болтами. — Покушение на убийство верховного главнокомандующего королевы — этого достаточно, чтобы надеть шелковую удавку даже на шею эльфийского князя.

Воин с когтями рассмеялся.

Мадрог, защищаясь, поднял руки.

— Я ничего такого не имел в виду. Ты ведь знаешь это, господин. Мы понятия не имели…

— Ах, вот как! — резко перебил его Олловейн. — Значит, ты убиваешь детей альвов на улице без разбору. Конечно, это все меняет. Тогда твоего хозяина можно обвинить только в том, что у него плохие советчики при выборе наемников. Тебе, впрочем, все равно это обещает пеньковый воротничок. — Мастер меча задумчиво провел рукой по подбородку. — Всегда полезно принять командование, начав с парочки казней. Тогда всем становится понятно, что закулисная борьба за авторитет — пустая трата времени.

Мадрог отступил на шаг. А потом махнул своим воинам рукой.

— Мы передаем нашего пленника мастеру меча королевы.

Ребята Мадрога оказались дисциплинированным отрядом.

Они отступили без колебаний. Некоторых пришлось нести, но никто не ворчал насчет приказа командира.

— Надеюсь на твое чувство справедливости, — многозначительно произнес капитан. Неловко поклонился и направился ко входу во дворец.

Олловейн посмотрел на воина с когтями. Его странное оружие исчезло. Он стоял, лениво прислонившись к стене, и с ухмылкой наблюдал за спором с кобольдами. Теперь он тоже поклонился, но каждое его движение было пародией на поведение Мадрога.

— Для меня большая честь быть спасенным тобой, мастер меча. Позволь представиться: Мелвин, сын Сильвины и Альфадаса. Поскольку в глазах большинства князей я что-то вроде главаря разбойничьей шайки, то лучше приготовься к некоторым неприятностям, дядя.

— Нас не соединяют узы крови, — резко ответил Олловейн.

Мелвин! Так вот, значит, каков он. Пятнадцать лет назад, зимой, мастер меча кое-что слышал о сыне Сильвины. Ребенок, которого вообще-то не должно было быть, поскольку у эльфов и людей не может быть общих детей. По крайней мере так считалось.

— Поскольку ты лучший друг моего отца, я считаю тебя дядей. Количество моих немохнатых родичей настолько мало, что я не обращаю внимания на такие подробности. Я… Ах, дерьмо!

— Прошу прощения?

— Забудь! Мой отец не появился ни разу за всю мою жизнь. Для него я не существую. Весь этот бред про дядю тоже можешь забыть. Если ты друг, то научи меня этому трюку с арбалетными болтами. Выглядело очень впечатляюще. А на меня произвести впечатление не так-то легко.

Олловейн мягко покачал головой. Мальчик ему нравился. Чем-то Мелвин напоминал ему Мандреда. Кровь фьордландца в полуэльфе, похоже, гораздо сильнее, чем в Альфадасе. Однако, возможно, все дело в том, что Альфадас вырос при дворе Эмерелль, а Мандред — в задымленном доме. Такой дом гораздо ближе к волчьей норе, чем ко дворцу королевы.

— Боюсь, что вынужден разочаровать тебя, Мелвин. Этот трюк, как ты его называешь, представлял собой танец стрел. Мне потребовалось почти сто лет, чтобы овладеть им. При этом я был ранен двадцать семь раз. Трижды я выжил только потому, что рядом оказалась целительница с силой камня альвов. — Олловейн побоялся прямо называть имя Эмерелль. Королева так много сделала для него. Так часто спасала! А теперь хочет его смерти. Он подчинится, но понять ее не сумеет.

— А как научиться этому танцу? Есть несколько утонченных Дам, считающих меня довольно одаренным танцором. Как в вертикальном, так и в горизонтальном положении.

Мастер меча скрыл негромкий смешок за кашлем.

— Сначала ты должен увидеть всех стрелков противника и оценить все возможные траектории полетов стрел. И представить их всех в виде светящейся сетки. А потом нужно двигаться по самым крупным ячейкам этой сетки и мечом создавать защитный экран. Но путаться нельзя. Даже величайшие мастера танца стрел, сумеют отразить самое большее восемь из десяти. Считать себя неуязвимым означало бы совершить смертельную ошибку.

Мелвин ухмыльнулся.

— Готов спорить, что головорезы Мадрога видят это иначе. Они всем растрезвонят, что ты неуязвим.

Олловейн пожал плечами.

— Не стану им препятствовать. Как там говорил Мадрог? Нельзя отвлекаться на подобные мелочи.

Молодой полуэльф рассмеялся.

— Ты не такой, как болтают, мастер меча.

Олловейну вспомнилась Линдвин. Она изменила его. Лишила части брони, за которой он так долго скрывал свои чувства. Но нужно быть начеку. Будучи верховным главнокомандующим, нельзя позволять себе слишком сильно поддаваться чувствам. Его задача требовала умения посылать солдат на смерть, не испытывая угрызений совести. Так выигрывают сражения. А он был исполнен решимости победить!

— Я упоминал о том, что ты под арестом, Мелвин?

Разбойник по-прежнему улыбался. Очевидно, счел его слова шуткой.

— Сейчас ты пойдешь со мной в лагерь, а там я велю заковать тебя в цепи до тех пор, пока у меня появится время уделить внимание мелочам.

— Конечно. — Мелвин снова звонко расхохотался. — Ну у тебя и юморок.

Зельки

Себастиен любил море. Должно быть, брат Жюль знал об этом, Иначе почему бы он поручил именно ему призвать к ответу морских детей альвов? Бывший аббат почувствовал темную мысль. Бестия внутри него снова попыталась завладеть ситуацией. Она никогда не дремала. Но оставшиеся братья и сестры окружали его подобно щиту. Трое из них уже поплатились жизнью. Все произошло не так, как предсказывал брат Жюль. Себастиен чувствовал себя жалким. Он не сумел набраться мужества и признаться Жюлю, что на самом деле они не стали одним целым. Он понял это сразу после мнимого соединения их душ. Тридцать смогли стать лишь мыслью, после того как отдали свой свет. Силой, достаточной для того, чтобы противостоять существу, с которым объединило их чудо собрата по ордену. Но они остались тридцатью. Сохранили дисциплину. Все подчинялись приказам аббата. У них верные сердца, до конца преданные делу, печально подумал Себастиен. И они погаснут, один за другим. Теневое существо слишком могущественно. Оно пытается навязать им свою волю. Оно хочет убивать, убивать, убивать. Оно не способно преследовать иную цель. При этом разум у него злобный. Если не было добычи, оно пыталось манипулировать их мыслями. Его голос был внутри них. Оно не давало возможности закрыться. И слушать его должны были все, несмотря на то что могли запретить ему контролировать тело, созданное при помощи чуда. Пока что…

— Ты слишком много думаешь, Себастиен, это ослабляет нас. Мы созданы, чтобы питаться жизненным светом детей альвов. Не нужно колебаться. Тем самым ты совершаешь грех пред богом.

Аббат попытался закрыться от этих мыслей. Существо представляло собой чистую злобу! Все, что оно делало, оно делало для собственной выгоды.

Мы служим господу. То, что мы делаем, хорошо и правильно. Мы честны, пока не сдаемся нашептываниям тьмы.

— Честные убийцы? — насмешливо произнес голос.

Мы служим Тьюреду, это священный долг.

— А я служу своему голоду. Это не менее священно, ибо пища укрепляет наше тело, а ведь вы превращаете это тело в орудие господа!

Не слушайте его, братья и сестры! Он — суть искушение. Он хочет разбудить в нас злое начало, хочет, чтобы мы поддались погибели. Хоть и сладки его речи, пусть слова его не трогают нас, ему ведома лишь одна цель — погубить нас!

— Ты слишком узколоб. Меня очень радуете вы и ваши душевные муки. Я не хочу лишиться вас. Какие бы путы вы на себя ни накладывали, каждый из вас знает о тьме, таящейся глубоко в его душе. Каждое мыслящее существо рождается с этим недостатком. Разве вы не испытываете глубокого душевного удовлетворения, убивая детей альвов? Разве это справедливо? Вы не только убиваете, вы гасите бессмертные души, поглощая жизненный свет своих жертв. Вы осознаете, какое это преступление? Создания, которых мы убили, могут рождаться снова, пока жива их душа, пока не выполнила свое предназначение. А мы гасим их. Разве такова воля Тьюреда?

Живой святой создал это существо из нас, напомнил Себастиен своим братьям и сестрам. Она — воплощение воли Тьюреда.

— А если он обманщик, использующий вашу наивную веру?

Господь не допустил бы такого! Как один из его слуг может быть чем-то иным, чем его инструментом? Заткните этого шептуна!

Братья и сестры затянули в мыслях хорал. Все они были мысленно едины. Брат Жюль правильно поступил, когда столь долго готовил их для великого деяния. Несмотря на то что они не слились в одну мысль, всем им были ведомы дисциплина и самоотверженность. Только это и уберегало от безумия! Все они могли читать в душе друг у друга. Если бы все их мысли размножились, они давно сошли бы с ума. Стали бы рабами той тени, с которой делили свое новое тело.

Возможно, тень — что-то вроде темных мыслей, иногда наваливавшихся на него, когда он еще был человеком, размышлял Себастиен. Только сильнее. Эгоистичнее. Искуситель был прав. В каждой душе есть островок тьмы. И победить эту тьму — вот первая задача, которую ставит Тьюред перед каждым из своих детей. Как бы сильно ни изменились они, слившись в одном теле, задача победить тьму осталась. Это даже стало еще труднее. Может быть, это часть плана Тьюреда? Может быть, это проверка для них? Господь совершенен! Он должен знать об этой опасности. Значит, он хотел, чтобы они боролись с этим существом. Если бы оно только не было так сильно!

Трое из них уже погибли. Стали единым с тьмой. Они были самыми слабыми. У остальных было больше душевной силы, чтобы противостоять тьме. Их победить не так легко, как, возможно, думает это порождение тьмы. И если их вера будет достаточно сильна, то в конце концов они восторжествуют.

Хорал, который затянули в мыслях братья и сестры, оказал на Себастиена успокаивающее действие. Он снова обрел уверенность в себе. И наконец смог открыть свое сердце красотам прибрежного пейзажа. Море мягкими волнами билось в лабиринт черных утесов. Маленькие пляжи с белоснежным песком лежали в тени дубов, росших сразу за дюнами. Воздух полнился пением птиц, соединившихся с ветром и прибоем в великолепную гармонию.

Хорал душ заставил умолкнуть голос зловещего искусителя. Себастиен не мог разобраться, то ли священная сила слов заставила умолкнуть тень, то ли мир, исходивший от поющих и превращавшийся в бальзам даже для самой взбудораженной души.

Себастиен обошел уступ скалы, тянувшийся через весь пляж до самого моря. Он не чувствовал освежающей силы воды. Шел ли он по песку или по воде, он не ощущал ничего. Ни песка под лапами, ни брызг волн, холодными пальцами касавшихся его шерсти. Новое тело позволило бы Себастиену пройти сквозь скалу. Но это означало бы мгновение тьмы. На удар сердца солнце и его сияющий свет исчезли бы, а он боялся легкомысленно потакать тени.

Бывший аббат застыл перед небольшой лужей стоячей воды, образовавшейся в защищенном от ветра месте между скалами. Рассмотрел новое тело, дарованное чудом Тьюреда. Они стали размером с быка, несмотря на то что были худощавы, словно оголодавший волк. Под короткой шерстью отчетливо обозначались мышцы и сухожилия. Они сильны! Сильнее, чем любое существо из плоти и крови. После того как они сошли с троп света и вошли в чудесный мир ненавистных детей альвов, Себастиен испытал их новое тело. Целый день и целую ночь носился на просторе. Он мог бегать по облакам и проходить сквозь стены. Ничто не могло удержать их! И сколько бы ни путешествовали они, им была неведома усталость. Это тело — идеальное оружие против детей альвов. Они повстречали охотника. Его стрелы проходили сквозь них, не причиняя вреда. Хоть Жюль и говорил о том, что выкованное в человеческих кузнях железо может навредить им, но ведь здесь нет людей. Дети альвов бессильны перед ними. Так же как были беззащитны святые мученики разрушенных рефугиумов. Это военный поход праведного гнева, так всегда проповедовал брат Жюль. Они — избранники Господа. Орудие, которое глубоко вонзится в плоть грешников!

Лай тюленей заставил Себастиена насторожиться. Здесь они смогут успешно поохотиться. Много вечеров рассказывал им Жюль о чудесах Альвенмарка и существах, живущих здесь. Он должен найти зельки. Любимых детей Элеборна, Князя Под Волнами. Их можно было узнать по сверкающим глазам.

Себастиен вгляделся в отражение. Увидел бело-голубой свет, образовывавший их тело. Тело с убийственно длинной худой мордой, с полной клыков пастью. Если они погасят достаточно жизненных огоньков, то получат настоящее тело. Плотное тело, как у всякой твари божьей. Да, если они достигнут особых успехов, их души отделятся от злобного существа, их тела восстанут. И тогда они станут святыми при жизни. И захватят мир детей альвов для детей Тьюреда.

Себастиен мечтал о том, чтобы возвести монастырь здесь, на черных скалах, высоко над морем. Такое красивое место, глядя на которое душа будет впитывать мир и покой.

Стоячая вода покрылась тонкой корочкой льда. В своем новом теле они не чувствовали ни жары, ни холода, но Жюль говорил, что леденящий холод будет окутывать их подобно невидимому плащу. Их жертвы будут чувствовать этот холод до того, как увидят их. А когда среди детей альвов разнесется весть о том, что пришли мстители Тьюреда, чтобы покарать их, любое холодное дуновение будет сеять ужас и панику.

Аббат запрокинул голову. Он готов был кричать небу о своем ликовании. Но голоса у них не было. Они были немыми охотниками.

Себастиен отвернулся от своего отражения и побрел к воде, Окунулся в жадеитово-зеленые волны, заскользил с косяком рыб, испуганно брызнувших в разные стороны. Море было наполнено жизненными огоньками. Он чувствовал их и даже видел, когда голод был особенно силен.

Себастиен проплыл мимо черных скал, раздвигая леса колышущихся водорослей. Там, где море было мелким, свет плел на песке чарующие узоры. Тысячами налипли на скалы ракушки. Бывший аббат озорно цапнул их. Почувствовал, как ссыхаются клейкие внутренности. Их крохотные жизненные огоньки только раздразнили голод. Позади осталась полоса мертвых, раскрытых ракушек.

Стройная тень метнулась за стайкой рыб. За ней последовали другие. Тюлени. Смотреть на них было радостно. Их движения были исполнены элегантности.

Себастиен почувствовал темный голод. Но он не станет убивать тюленей. Они ему нравятся! И он — хозяин тени, которая таится в нем. Хорал душ братьев и сестер по-прежнему удерживал в плену ее надоедливый голос.

Зельки считались любопытными. Поймать их будет легко. Себастиен скользнул сквозь стаю охотящихся тюленей. Грациозные охотники испуганно бросились врассыпную. Они избегали его, и в то же время им было любопытно.

Себастиен проплыл вдоль черной скалы, тщательно следя за тем, чтобы тюлени не потеряли его из виду. Исследовал глубокую расселину, пробитую в скале силой приливов и отливов. И наконец обнаружил то, что искал. Пещеру, скрытую глубоко в скале над водной гладью. Копья золотистого света падали сквозь широкие расселины в скале. Это было похоже на место из детских сказок. Себастиен был совершенно уверен в том, что зельки знакома эта пещера. Он отыскал темный уголок и погрузил бесплотное тело в скалу, так, что снаружи осталась торчать лишь голова.

Себастиен приготовился к долгому ожиданию. Охотники должны быть терпеливы! Он наблюдал за тем, как копья света медленно перемещаются по пещере, становятся слабее и наконец исчезают. Аббат чувствовал напряжение существа внутри себя. Тень тоже жаждала добычи, выбранной Себастиеном. Она не пыталась испытать крепость и глубину его веры своими еретическими мыслями.

Серебристый лунный свет превратил грот в волшебное место. Со скалистого берега доносилась негромкая песнь волн. Прошел уже не один час, когда из воды вынырнула небольшая голова. Тюлень. И его глаза… Увидев их, Себастиен взволновался до глубины души. Брат Жюль говорил о красивых глазах зельки, но к этому бывший аббат был не готов. В этих глазах запутался лунный свет. Они были похожи на глаза кошки, которую ночью спугнули светом яркого фонаря. Светящиеся озера живого света. И свет этот был цвета моря в летний полдень. Так выглядело морское небо над Себастиеном, когда он нырнул. Светящаяся, пронизанная светом зелень.

Тюлень поднялся на гладкие прибрежные камни грота. С любопытством огляделся по сторонам. А потом вдруг стал меняться. Что-то шевелилось под его шкурой. Она разделялась, спадала с него… Из тела выбралась нежная женщина. На скале осталась только тюленья шкура. Женщина потянулась. Волосы ее были черны, как скала, кожа — мраморно-белая. Женщина была по-девичьи стройна, грудь вырисовывалась пологими холмами. Она с любопытством огляделась по сторонам.

Себастиен вылез из укрытия.

Зельки зябко обхватила себя руками, еще не замечая его.

Он бесшумно скользнул между скал.

И, словно почувствовав его взгляд, зельки вдруг обернулась. Она пристально смотрела на него, но не проявляла ни малейших признаков страха. Она заговорила с ним. Ее голос был удивительно низким для женщины. Себастиен не понял ее слов.

Зельки с любопытством протянула к нему руку. Пальцы ее прошли сквозь тело.

— Сейчас! — прорезался голос тени. — Жаль, что у нас нет настоящих клыков и мы не можем разорвать глотку этой глупой бабе!

Ничего этого Себастиен и слушать не хотел. Он просто хотел стоять и тонуть в чудесных глазах. Ведь не может такая красота нести в себе зло!

Зельки улыбнулась. Потерла руки. Было видно, что ей холодно. Соски затвердели. От нее чудесно пахло морем. Лукаво подмигнув, она что-то сказала, и аббат пожалел, что не понимает.

— Ты еще помнишь слова Жюля? Они будут испытывать тебя, эти дети альвов. Их красота потрясет твою веру. Но под маской скрываются испорченные сердца. Они убили святого Гийома и всех остальных мучеников. Не позволяй ослепить себя!

Проклятая тень умела читать его воспоминания!

— Неужели ты предашь Тьюреда, Себастиен? Вспомни, ты не один. Ты, я, все твои братья и сестры. Мы едины. Ты наш духовный вождь. Ты решаешь, что делает наше тело, которое должно стать мечом на службе у Тьюреда. Сверни с пути, и ты сделаешь предателями всех нас!

Себастиен не хотел этого слушать! Это было правдой. Он знал. Но эти глаза… Зельки совершенно не выказывала страха перед ним. Только жаловалась на холод. Она была невинна. Если он убьет ее, это будет все равно, что убить ребенка.

— Ты видел ее мелкие острые зубки? Посмотри! Ими она разрывает рыб, так же как ты срываешь пальцами цветы. Она совсем не то, что ты видишь в ней. Она — хищница в морском саду. Ее глаза и соблазнительное тело — оружие, Себастиен. Не будь глупцом! Ты был воином, прежде чем последовать зову Тьюреда. Вспомни! Не у всякого врага есть меч и доспехи. Не стоит легкомысленно разбрасываться доверием!

«Легкомыслием было бы верить тени», — с горечью подумал Себастиен. Но не мог полностью заслониться от истинности произносимых ею слов. Такова была его обязанность перед братьями и сестрами. Они доверились ему.

Длинная морда вошла в грудь зельки. Ее глаза расширились — сначала от удивления, потом от ужаса. От холода его прикосновения губы волшебного создания посинели. Из горла вырвался протяжный вздох. Казалось, чудесные глаза сверкают еще ярче, еще живее, в то время как он вырывает из груди свет жизненной силы.

Кожа женщины увяла. Плоть таяла на костях. Чувственные губы съежились, обнажая белоснежные жемчужные зубы. Тень солгала!

Последними погасли глаза. Даже потеряли свой чудесный зеленый свет. Подобно двум твердым камешкам лежали они в глазницах, которые вдруг стали слишком велики.

Себастиен почувствовал, как через его тело течет пугающая сила холодного света. Он чувствовал себя в состоянии достать звезду с неба. Он… Нет! Это не он испытывал такие чувства! Это тень! То, что еще осталось от него, от человека с железными принципами, который, несмотря на то что был воином, сумел сохранить совесть, представляло собой лишь жалкое чувство осознания того, что он совершил ужасную ошибку. Мог ли господь обмануть его? Чем он так провинился, что ему была уготована такая судьба?

Чудовище внутри него подняло голову. Воды грота расступились. К берегу спешила маленькая черная головка. Головка с сияющими глазами! Еще одна зельки! Из воды она не могла видеть сморщенный труп своей сестры. Очевидно, она была столь же доверчива, как и погибшая. Вид сотворенной из бледного света собаки не пугал ее. Она не знала и никогда не слышала о таком враге. И она была одной из дочерей Элеборна. Ничто в морях всего мира не могло причинить ей вред. Страх был ей неведом.

Она выбралась из воды на камни. Кожа ее разделилась.

Тень полностью подчинила себе тело ши-хандан. Она направилась к зельки, когда та вышла из кожи тюленя. У нее, как и у сестры, были глаза цвета морской волны. Но волосы — цвета спелой пшеницы.

Юная девушка с улыбкой посмотрела на Себастиена, отбрасывая крохотной ножкой звериную шкуру. В этот миг челюсти чудовища устремились вперед. Аббат сам удивился, Когда почувствовал, как клыки впиваются в мягкую плоть. Они обрели плоть, по крайней мере частично! По горлу бежала теплая кровь. Зельки вскрикнула.

Лениво тряхнув головой, ши-хандан вырвал из ее горла большой кусок. Зельки упала с черной скалы спиной вперед. Из раны брызнула пульсирующая в ритме умирающего сердца кровь.

Себастиен хотел закрыть глаза, но не мог сделать даже этого. Тень контролировала их тело. И он участвовал в жуткой трапезе, хотел того или нет.

Ши-хандан вырвал кусок из бедра девушки. И наконец лишил ее угасающей искры жизни. А потом тень отошла в сторону. Предоставила аббату контроль над их общим телом и заботу о братьях и сестрах, заключенных вместе с ним в это богопротивное чудовище.

В пещере пахло свежепролитой кровью.

Их общее тело снова утратило материальность. Себастиен бежал в черную воду. Он хотел спуститься в самые темные глубины моря, где навеки сможет скрыть позор от взгляда господа.

Новый ветер

Олловейн разложил карты и поставил на уголки несколько фигур со столика для игры в фальрах, находившегося рядом с походной кроватью. Он занял палатку Элодрина, командовавшего войском до него. Седовласый князь Альвемера стоял у карточного стола, скрестив за спиной руки. Эльф был суров. Выражение его лица ничего не говорило о его настроении. В качестве командующей своей лейб-гвардией он выбрал эльфийку Йильвину, некогда сопровождавшую Олловейна во время бегства из Вахан Калида и ставшую во Фьордландии щитом для тяжелораненой королевы. Ее светло-русые волосы были коротко стрижены. Поверх кольчуги из серебряной стали скрещивались перевязи двух мечей, которые Йильвина носила за спиной. Когда-то давно она была ученицей Олловейна. Никто не мог тягаться с ней в бою на двух мечах. Она была мастером смерти.

По левую руку от Элодрина стояла Нардинель. Самые одаренные поэты воспевали ее красоту. Князья просили ее руки, но она никогда и ни с кем себя не связывала. Нардинель, неприкосновенная. Нардинель, целительница. Нардинель, надежда умирающих. Данных ей эпитетов было не счесть. Ее красота была нежной, даже какой-то прозрачной, и казалось, что в полной воинов палатке эльфийке нет места. Ее касались жадные взгляды. Встреча с ней означала встречу с тоской. Волосы ее были подобны ночи, нежный лик — утреннему свету. Олловейн не мог понять, что соединяет этих женщин и Элодрина. Может быть, их привел к нему приказ? И чью сторону примут они, если с Элодрином возникнут трудности? Мастер меча знал, что с князем приморских земель придется нелегко. Здесь, на виду у командиров, Элодрин ни за что не покажет слабости, но в глубине души не простит Олловейну, что тот лишил его командования.

Мастер меча обвел взглядом пришедших. Собралась почти дюжина эльфийских князей. Явились пять кентавров и даже Аякс, князь минотавров из Лунных гор. С большинством командующих Олловейн побывал не в одном сражении. Оримедес, первый среди кентавров Земель Ветров, приветливо кивнул ему. Как и все кентавры, он был выше эльфа. У князя был широкий нос, который, очевидно, неоднократно ломали. Через левую бровь проходил тонкий белый шрам. Всклокоченная русая борода обрамляла угловатое лицо полуконя. Под глазами у кентавра темнели круги. Олловейн готов был прозакладывать свой меч за то, что князь провел большую часть ночи за пиршественным столом. Грудь человека-коня пересекала широкая, обшитая золотом перевязь, а к левому предплечью были пристегнуты ножны с кинжалом. Князь широко улыбался Олловейну. У мастера меча возникло ощущение, что кентавру приходится очень сильно сдерживаться, чтобы не подойти к нему, не обхватить крепкими руками и не прижать к груди. Они вместе сражались в филангане, как и граф Фенрил, которого поражение в Снайвамарке лишило родины. На левой руке графа сидел сокол. Белоснежная хищная птица с янтарными глазами сопровождала эльфа, словно тень. Олловейн знал, что Фенрил заключил с хищником особый союз. Иногда душа графа взлетала к небу на белых крыльях. Они парили вместе, наблюдая за врагом или охотясь.

Благодаря своим глазам теплого светло-карего цвета, полным губам и непокорным кудрявым волосам граф казался менее неприступным, чем остальные эльфийские князья, холодно разглядывавшие Олловейна. Большинство из них относились к мастеру меча скептически. Не считая Шандраля, все они были опытными воинами. И мастер меча был уверен, что большинство из них втайне придерживались убеждения, что с таким же успехом могли бы справиться с верховным командованием, как и любимчик королевы.

Олловейн подал знак Обилее, и та велела ввести в палатку Мелвина. Глаза полуэльфа сверкали гневом. На запястьях у него красовались железные путы.

Мастер меча обернулся к собравшимся. От него не укрылась самодовольная улыбка Шандраля. Вероятно, князь Аркадии расценивал арест Мелвина как победу, но последнее слово в этом деле еще не было сказано.

— Князья Альвенмарка, я не стану произносить долгих вступительных речей. Думаю, все вы меня знаете. Со многими из вас мне доводилось сражаться бок о бок, и я горжусь тем, что в это утро принимаю командование над лучшими воинами Альвенмарка. Князь Элодрин отныне становится моим заместителем. Являясь верховным главнокомандующим флота королевы, теперь он будет организовывать защиту Мики, чтобы троллям не удалось переправиться через реку до морозов.

Олловейн пытался прочесть что-либо на лицах князей, помогавших Элодрину, но эльфы были слишком сдержанны, чтобы позволить себе проявить чувства. Кентавры же, напротив, не утруждали себя попытками скрыть радость. Элодрин считался строгим главнокомандующим, эльфом железной дисциплины. Олловейн был уверен, что между Элодрином и кентаврами постоянно возникали трения. Полукони славились своими застольями и бунтарским духом. Такой эльф, как Элодрин, вероятно, видел в них только банду угонщиков скота, наилучшим образом исполнявшую роль разведчиков, но никак не воинов, годящихся для великого сражения или осады.

— Думаю, всем присутствующим ясно, что при всем нашем героизме нас ждет поражение, когда тролли зимой перейдут Мику. В Филангане и Рейлимее они доказали, что могут брать крепости. Мы уступаем им в числе, и в Фейланвике нет защитных сооружений. Если мы будем хорошо сражаться, то, возможно, продержимся дня три. Когда нас не станет, Альвенмарк потеряет свой щит. Ничто не охранит княжества от гнева разъяренных орд. Возможно, тролли встретят сопротивление еще у Шалин Фалаха, но там их вряд ли сумеют задержать.

— К чему вся эта трусливая болтовня? — возмутился князь минотавров. Его бычья голова была покрыта непокорными белыми волосами. На широком розовом носу были вытатуированы синие клыки. Дюжины золотых сережек позвякивали в его правом ухе. Левое было обрезано более чем наполовину и покрыто паутиной бугристых шрамов. У Аякса, князя Лунных гор, были кроваво-красные глаза альбиноса. Он слыл вспыльчивым и склонным к насилию. Олловейн рассчитывал на то, что именно в этом месте его речи Аякс испытает один из своих холерических приступов. — Что ты задумал, эльфеныш? Собираешься пойти к троллям, ползать перед ними в пыли и умолять о пощаде? Ты слишком труслив, чтобы умереть? Я нассу тебе прямо на твои красивые сапоги, а потом собственноручно отшвырну до самой королевы. Только такого мешка с дерьмом, как ты, нам и не хватало. Сначала мы просиживаем здесь себе задницу, а потом…

Олловейн воспользовался мгновением, когда Аякс шумно перевел дух перед новым взрывом проклятий, чтобы задать вопрос.

— Значит, ты пошел бы со мной, если бы через пять дней я решил атаковать лагерь троллей?

— Ты, мышастый ублюдок! Ты… — Очевидно, бычьей голове потребовалось несколько ударов сердца, чтобы осознать неожиданный поворот.

— Это самоубийство! — возмутился Элодрин.

— Вот дерьмо, да нет же! — набросился Аякс на своего бывшего верховного главнокомандующего. — Вот так и ведут войны настоящие мужчины, слабак! Я с тобой, мастер меча!

— На меня и мои табуны можешь рассчитывать, — твердым голосом произнес Оримедес.

— На двойные мечи моих ребят тоже можешь положиться, — прозвучал низкий бас.

У входа в палатку стоял огромный кентавр. На нем был роскошный, покрытый пылью бронзовый доспех. Широкий торс до самых ног был закрыт нагрудником. Передние ноги тоже были защищены поножами. Руки полуконя закрывала броня. Под мышкой он сжимал шлем с низкими нащечниками, украшенный пурпурным гребнем, в правой руке держал двойной меч, древковое оружие, с обоих концов которого были насажены лезвия. У него были аккуратно подстриженная короткая борода и темная загорелая кожа. Лицо обрамляли светло-русые волосы, заплетенные в две косы до подбородка, а третья коса доставала до середины спины.

— Рад видеть тебя среди нас, Катандер из Уттики! — Олловейн не ожидал встретить бронзового князя. Кентавры западного побережья были крупнее и обладали более массивными крупами, чем их степные родственники. Между бронзовыми воинами и кентаврами Земель Ветров царила древняя вражда. Никто уже не помнил, когда эти народы сражались бок о бок, зато между ними происходило множество потасовок.

Когда взгляды Оримедеса и Катандера встретились, Олловейну показалось, что воздух затрещал от напряжения. Танцующий Клинок не мог допустить, чтобы старая вражда помешала его операциям.

— Какие части войска могут покрыть расстояние в триста миль за три дня? — резко спросил мастер меча.

— За это время мои ребята легко пройдут пятьсот миль! — с вызовом произнес Оримедес.

«Но они слишком устанут, чтобы сражаться», — подумал Олловейн, но промолчал и оглядел собравшихся.

Эльфийка в зеленых доспехах с филигранными золотыми пряжками самоуверенно улыбнулась Белому рыцарю. Волосы лежали на ее плечах тяжелой рыжей косой. Кайлеен, графиня Дориена. Она командовала свободными дворянами Аркадии.

Поскольку Шандраль уже не доверял своей знати и терпел рядом с собой только воинов-кобольдов, дворяне Аркадии организовали собственные части.

— Сколько у тебя колесниц?

— Триста восемьдесят две. В каждой возница, лучник и жнец. Если местность не слишком пересеченная, мы легко можем держаться наравне с нашими братьями по оружию, кентаврами.

— Я дам тебе восемьсот воинов с двойными мечами, — просто сказал Катандер. Высказываться насчет того, смогут ли его воины перенести форсированный марш, он посчитал, вероятно, ниже своего достоинства.

— При всем уважении, Олловейн, — взял слово Элодрин, — это безумие. Это команда смертников, у них нет ни малейшей надежды на успех. Твоя атака разобьется о строй троллей, словно горох от стены.

— Значит, ты придерживаешься мнения, что нам лучше сидеть в Фейланвике и ждать, пока тролли определят время нашей гибели?

Князь Альвемера, очевидно, не привыкший к возражениям, посмотрел на мастера меча в безмолвной ярости.

— Кроме того, с сегодняшнего дня никто не будет говорить о грозящем поражении, — спокойно продолжал Олловейн. — Это яд для морали наших воинов. Того, кто нарушит приказ, я немедленно исключаю из войска и отсылаю домой. Нам нужна победа, и я намерен вырвать ее.

— Так, как в Филангане? — спросил Элодрин.

Все в палатке затаили дыхание.

Танцующий Клинок улыбнулся, будто командующий флотом сделал ему комплимент. Последнее, что им сейчас было нужно, — это мелочная ревность и интриги среди высшего командования. А ведь он считал Элодрина более способным командующим. Очевидно, он до глубины души обиделся из-за того, что пришлось уступить командование Олловейну.

— Я сделал выводы после Филангана, князь. Любой хороший полководец учится в сражениях, и не важно, чем они закончились, победой или поражением. Кроме того, один очень одаренный стратег оказал мне честь, продемонстрировав слабость моей защиты с помощью симуляции битвы. Филанган считался неприступным. Он пал, потому что наши враги оказались способны мыслить более гибко, чем мы. Тот, кто делает ставку исключительно на защиту, может считать, что уже проиграл первое сражение, поскольку передает инициативу противнику. Фейланвик не удержать. Он будет служить нам опорной точкой, насколько возможно, но я не стану приносить в жертву воинов ради его обороны. Мы маневреннее огромного войска троллей. Степи Земель Ветров представляют собой бесконечно обширное пространство, на котором мы можем маневрировать. С этим троллям не справиться. Мы выманим их в степь. Будем гонять буйволиные стада и обрубим серокожим поступление провианта. А когда они начнут голодать, огромная численность их войска только ускорит их гибель. Будут стычки, нападения и грабежи. Но битвы в истинном смысле этого слова мы не допустим. Каждому из присутствующих здесь, в палатке, должно быть ясно, что, если потерпим хотя бы одно сильное поражение, мы пропали. В генеральное сражение, которого ищут тролли, мы ввязываться не будем. Мы будем драться на своих условиях, которые навяжем противнику. И таким образом мы победим.

— Вот это я понимаю! — восхищенно поддержал его князь минотавров. — Поднимите свои задницы и вперед, на врага. Вот это правильный подход!

Мелвин слушал, кисло улыбаясь. Он выпрямился и встал так, чтобы путы на его руках были видны отовсюду.

— Это прекрасно. Только не стоит надеяться, что нам удастся застать врага врасплох. — Разбойник взглянул на Кайлеен. — Все твои триста восемьдесят две колесницы поднимут там, в степи, пыль, которую будет видно на расстоянии дня марша.

— Поэтому мы будем идти ночью. — Олловейн указал на карту. — Здесь, в длинной лощине, есть редкая полоса леса. Подлесок не настолько густой, чтобы в нем не могли проехать колесницы и легкие повозки. Зеленый полог защитит нас от любопытных взглядов. — Мастер меча провел чуть дальше по карте. Нервно постучал пальцем по черной точке. — Ераш, руины посреди пастбищ. Место шепчущих на ветру голосов. Там только пыль и древние камни. Я был там однажды. Просторные аркады устояли под тяжестью столетий. Небольшое войско вроде нашего сможет найти там вполне подходящее укрытие. Но не будем обманываться, это будет не такая хорошая защита, как лес. Мы должны поставить на то, что наши враги ничего не подозревают и не станут нас искать.

Оримедес и остальные кентавры беспокойно переступали с ноги на ногу. На лице Аякса, князя минотавров, тоже читалась тревога.

— Ераш проклят, — негромко пробормотал Оримедес. — Нехорошее место для того, чтобы стоять там лагерем.

Олловейн раздраженно отмахнулся.

— Проклят Ишемон, где Эмерелль убила князя солнечных драконов. Ераш безобиден. Кроме того, мы проведем там день. Как только начнет смеркаться, мы выйдем из укрытия.

Никто не стал возражать, но мастер меча видел по лицам кентавров, что их сомнения не развеяны. Танцующий Клинок проигнорировал это. Они будут повиноваться, остальное не имеет значения.

— Следующая наша цель — ущелье Рейкаса. Сейчас, на исходе лета, река, должно быть, почти пересохла. По ее руслу и берегам мы сможем быстро продвигаться вперед. И, что еще важнее, там мы тоже сумеем укрыться от вражеских разведчиков. Некоторые отрезки реки расположены в настолько глубоких долинах, что туда почти не проникает солнечный свет. Там мы сможем спрятаться. Выступаем следующей ночью. До рассвета мы достигнем лагеря троллей и вместе с Сангаллой, южным ветром, овевающим склоны Рейкаса с первыми лучами солнца, атакуем. Он понесет в сердце вражеского войска смерть и разрушение.

Мастер меча взглянул на графа Фенрила:

— Успех зависит от того, чтобы враг не догадался о нашем наступлении. Возможно, он попытается нас выследить. Сколько сокольничих в городе?

Дворянин бросил на него удивленный взгляд.

— Не знаю, — наконец признался он.

— Разыщи их всех. Я хочу, чтобы ваши соколы поднялись над городом и убили каждую птицу, летящую от Фейланвика в степь. Тролли не должны ничего узнать о происходящем, любой ценой.

— Я сделаю все возможное, — пообещал Фенрил.

— Кто отвечает за организацию снабжения? — спросил полководец Элодрина.

— Я, — ответила Нардинель.

— Мне нужна каждая легкая повозка в городе, каждая карета, которая, как ты сочтешь, доедет до лагеря троллей. Конфискуй лучших упряжных животных. — Теперь он обратился непосредственно к Элодрину: — А еще мне нужны лучшие лучники и арбалетчики, которые у нас есть. Кто хорошо ездит верхом, должен получить лошадь. Но кобольды поедут на повозках. Занимайте только две трети. Если сломается колесо или ось, мы не будем останавливаться ради ремонта. Мы бросим повозки. Но ни единого воина! Кроме того, мне нужно сто шагов шелка и лучшие швеи города. Еще — проволока и столько дорогих бутылок голубого стекла из Тальсина, сколько возможно достать. Их нужно разложить по грузовым ящикам, защитив плетеной соломой.

Элодрин нахмурился.

— Можно подумать, ты собираешься делать кому-то подарки.

Олловейн рассмеялся.

— Да. Это подарки для Сангаллы. Будем надеяться, что они сумеют настроить южный ветер благосклонно.

Мастер меча хлопнул ладонью по карте.

— Прежде чем бросить Фейланвик на произвол судьбы, мы сможем серьезно потрепать серокожее войско. У нас будет только одна возможность захватить троллей врасплох. Если мы нанесем достаточно сильный удар, их поход, вполне возможно, закончится, даже толком не начавшись. Как только мы ворвемся в их лагерь, охотьтесь на вожаков стай и шаманов. Войско подобно огромному организму, и, сколь бы сильны и крепки ни были руки войска троллей, они будут беспомощны, если мы отрубим голову. Пусть их воины растут быстро. Но хорошие полководцы и шаманы — нет. И еще кое-что. Ни слова своим людям! Чем меньше будет посвященных в наш план, тем лучше. Я хочу, чтобы наше войско было готово выступить к вечеру через два дня. Позаботьтесь о том, чтобы те избранные, кто пойдет с нами, хорошо отдохнули. Позвольте им выспаться. Расскажите им кое-что о ночных маневрах, который безумный новый командующий собрался проводить в степи, или что вы там сочтете правдоподобной ложью. Теперь все свободны. Все, кроме Шандраля и Мелвина.

Эльфы молча расходились. Оримедес обошел карточный стол и заключил Олловейна в объятия.

— Мне тебя не хватало! Где ты пропадал все эти годы, негодный засранец?

Объятия кентавра едва не сломали ребра мастеру меча.

— Позже, — с трудом выдавил из себя он. — Еще будет…

Кентавр нахмурил кустистые брови.

— Нет, уже и так достаточно поздно. Сегодня ночью ты придешь в наш лагерь. Мы разопьем несколько амфор лучшего красного вина из Альвемера. Так что принеси с собой побольше жажды. Пока ты там шлялся где-то, ты пропустил несколько весьма урожайных лет. И не возражай! Я должен представить тебе своего сына. Роскошный парень! — Оримедес отпустил Олловейна. Поглядел на вход в палатку, где по-прежнему ждал Катандер. — Ты тоже приглашен, Золотая грудка. И если увидишь этого насильника коров Аякса, скажи ему, что он тоже будет желанным гостем. Хорошая попойка — почти то же самое, что хорошая битва. Мои воины ждут не дождутся возможности показать твоим грязедавам, кто тут настоящие жеребцы.

— Думаешь, можешь напоить меня, как какого-нибудь своего вонючего погонщика скота, чтобы потом заставить присягнуть на верность? Я приду, ибо кентавры Уттики никогда не избегают битв, даже если это битва в разливной палатке. Но не думай, что я позволю тебе одурачить себя.

Оримедес расхохотался.

— Посмотрим. Ах, и не забудьте снять свои золотые нагруднички, прежде чем приходить. Конечно, если для изнеженного уттикийца удар кулака — это не чересчур.

— Ничего мы не будем брать с собой, Оримедес. Никаких подарков, потому что их делают друзьям, никакого оружия, потому что оно нужно, когда боишься более сильного врага. На нас не будет даже обручей и браслетов, ибо мы знаем, что наши степные сородичи способны украсть подковы с копыт, если будет такая возможность.

Оримедес нагло усмехнулся.

— Точно! Прибейте их покрепче. В данный момент у нас опять недостача подков. Так что я жду тебя, Катандер.

Князь кентавров из Уттики казался удивленным. Очевидно, он ожидал вспышки ярости. Ответ Оримедеса сбил его с толку.

— Я приду. — И с этими словами он отвернулся и поскакал прочь.

— Что это, возраст, друг мой? — спросил Олловейн. — Это ведь было почти дипломатично.

— Возраст? — Князь презрительно засопел. — Моя правая рука сильна, а мочусь я струей такой же сильной, как и молодой жеребец. Пока что я еще могу обскакать возраст. Но троллей — нет. За последние годы я потратил много времени и усилий на то, чтобы объединить племена степей. По крайней мере, в военное время все признают во мне первого князя. Осталось привести под свою руку только уттикийцев. И если ради этого нужно проявить чуточку дружелюбия… Насрать, именно это я и сделаю! Мой народ должен быть силен, иначе тролли отнимут у нас наши стада и нашу степь. А сильны мы станем, только если забудем старые распри и все воины станут подчиняться одному предводителю. Многое изменилось за годы, пока тебя не было, брат по оружию. — Кентавр обхватил запястье Олловейна в воинском приветствии. — Увидимся на празднике!

Глядя вслед кентавру, мастер меча чувствовал себя чужим в этом мире. Так много всего произошло, так немного лет прошло… Он глубоко вздохнул и обернулся к эльфам, оставшимся в палатке.

— Князь Шандраль, начальник твоей гвардии кобольд Мадрог назвал союзного капитана эльфов Мелвина вором. Я подоспел, когда Мадрог и его ребята прилагали все усилия к тому, чтобы убить Мелвина. Не мог бы ты объяснить, что было похищено? Заковывая Мелвина в цепи, я не смог обнаружить при нем ничего краденого.

Шандраль стоял по другую сторону карточного стола со скрещенными на груди руками и вызывающе глядел на Олловейна.

— Я требую голову этого выродка, этого человеческого ублюдка.

— Я с удовольствием приму вызов на дуэль. — Мелвин поднял руки. — Даже в железе я разрежу тебя на мелкие куски.

— Этого я не потерплю! — перебил мастер меча. — Королевские законы запрещают дуэли в военное время.

— А что, правосудие в военные времена тоже останавливается? — колко заметил Шандраль. — Я обвиняю Мелвина! Он обокрал меня и нанес непоправимый ущерб. За это он должен поплатиться кровью.

Олловейн пожалел, что не вошел в город другим путем.

— И в чем ты его обвиняешь?

— Он украл рассудок и сердце моей жены. Вору в былые времена отрубали руку, чтобы он больше не мог заниматься черными делишками. А Мелвину следовало бы вырвать язык и лишить мужского достоинства.

На миг мастеру меча показалось, что все это шутка. Князь не может говорить серьезно! Неужели Шандраль дрожит от ярости? Или его сотрясает сдерживаемый смех?

— Если твоя супруга выбрала другого мужчину, то тебе, конечно, сильно не повезло, но это не нарушает ни единого известного мне закона, — спокойно произнес Олловейн.

— Она не просто выбрала его! — возмутился Шандраль, вдруг отбросив высокомерие. — Он прокрался к ней, в мою спальню! И, должно быть, наложил на нее заклятие. Она совершенно сошла с ума! Ночью шептала его имя. Я очень много заплатил за Лейлин. Отдал ее семье роскошный дом на берегу моря с большим садом и сотней слуг-кобольдов, когда она выходила за меня замуж. Она в долгу передо мной! Она должна быть мне верной и послушной женой. Все это Мелвин украл. И если я требую взамен его язык и член, то это свидетельствует о милости с моей стороны! На самом деле к моим ногам следовало бы положить его голову.

Мелвин расхохотался прямо в лицо Шандралю.

— Да это же смешно! Его надо запереть. Безумец не должен командовать пятьюстами воинами с арбалетами. Теперь ты видишь, что это за существо? Он мучает Лейлин! Он не заслужил ее. И она — эльфийка. Она имеет право идти, куда ей угодно!

Пятьсот арбалетов. Для Олловейна все вращалось вокруг солдат. Он не мог позволить себе потерять такое большое подразделение. Однако ребята Мелвина считались лучшими разведчиками. Их тоже нельзя было утратить. Они должны были стать глазами его армии и тайным кинжалом, который он приставит к горлу противника, когда тот будет меньше всего этого ожидать.

— Из-за него моя жена покалечилась, — произнес Шандраль, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие. — Яд лживой любви, который капнул ей в сердце этот герой-любовник, навеки разрушил ее жизнь! Послушай, что говорят в лагере, если сомневаешься в моих словах. Он настоящий волк! Кроет женщин без разбору, кружит им головы красивыми словами, а потом бросает. Ему нужно переломать руки-ноги, а потом отдать на растерзание диким псам! Нечего ему делать среди придворных. Он пачкает все хорошее и благородное!

Похоже, эти слова нисколько не задели Мелвина.

— Пожалуй, кое-что из этого правда. Мне еще не приходилось покупать себе женщину. И что значит, что из-за меня твоя жена покалечилась?

Шандраль опустил руку на рукоять кинжала.

— Ты действительно не знаешь? Не верю, что ты еще не слышал об этом!

— О чем?

— О несчастном случае, в котором виноват ты! — Князь обнажил кинжал.

Олловейн встал между Мелвином и Шандралем. Он был уверен, что полуэльф справится с рогоносцем даже со скованными руками.

— Эта шлюха хотела уйти к тебе! — Князь всхлипнул. — Вчера, сразу после наступления темноты, все и случилось. Она украдкой вышла из дома. Хотела пройти через кузницу. Пошла по гнилой балке высоко над наковальней. Должно быть, Лейлин обезумела. Там, наверху, такой дым… И так жарко, что почти невозможно дышать. Даже кобольды избегают этих путей. Она… — Шандраль опустил кинжал и закрыл лицо руками. — Она упала. Под молоты… Под большие молоты…

Мелвин стоял как громом пораженный. Оглушенно покачал головой.

— Этого… этого не может быть.

— Твоих рук дело, — холодно прошипел князь. — Твоя работа! И если тебе не вынесут приговор, я найду способ остановить тебя. Я не мечник, но я не бессилен. И ты это прочувствуешь. — Он боролся со слезами. — Мои слуги привели лучших целителей города, чтобы спасти Лейлин. Но… Но… Лучше бы они осмелились потревожить меня во время совещания у главнокомандующего… у бывшего главнокомандующего, я имею в виду. Почему они не помешали совещанию?! Я должен был быть рядом с ней! Ее ноги… Оба ее колена попали под один из тяжелых молотов. Это… Она… Ее колени совершенно разбиты. Целители не сумели собрать кости. Им пришлось… Они ампутировали ей обе ноги. До самых колен. — Шандраль с ненавистью взглянул на Мелвина. — Пожалуй, теперь она никогда больше… не сможет ходить.

— Ты чудовище! — Полуэльф вскочил. Вытянул руки вперед, словно хотел задушить князя.

Локоть Олловейна въехал Мелвину в висок, когда тот попытался оттолкнуть главнокомандующего в сторону. Не издав ни звука, воспитанник волков рухнул навзничь.

— Он подобен опухоли, которую нужно вырезать из тела, — с ненавистью произнес Шандраль. — Ему нельзя было покидать волчьих пещер.

— Ты можешь идти, князь.

Шандраль пнул Мелвина носком сапога.

— А что будет с этим куском дерьма?

— Завтра я навещу твою жену, чтобы поговорить с ней. После этого я приму решение.

— Она еще очень слаба, мастер меча. Она тебе не поможет.

— Я долго ее не задержу. Сегодня вечером я жду тебя на празднике кентавров. Не разочаруй меня. А теперь ступай!

Негромко ругаясь, князь вышел из палатки.

Олловейн был потрясен до глубины души. Шандраль едва не выдал себя. Мастер меча был совершенно уверен в том, что вообще-то рогоносец собирался сказать: она никогда больше не сможет уйти. Не было несчастного случая в кузнице! Шандраль велел наказать Лейлин за неверность. Но, наверное, он не сумеет доказать это.

Праздник кентавров

Олловейн не знал ничего, более похожего на сражение, чем пир кентавров. От грохота барабанов кровь едва не хлестала из ушей. Глухие ритмы проникали в самое нутро и рассказывали о сотнях битв. Они пробуждали в мастере меча желание сражаться, проливать кровь.

Первобытные голоса рычали меланхоличные песни. Они немного напоминали саги фьордландцев. Герои умирали трагической смертью. Мастер меча печально улыбнулся. Вспомнил о приказе, который отдала ему Эмерелль. Конечно, он подчинится. Он всегда ей подчинялся.

Белый рыцарь привел в самое сердце хаоса небольшую группу эльфов. Лагерь кентавров был огромен. Палаток не было, только кое-где были натянуты тенты, в основном для того, чтобы сохранять прохладными амфоры с вином.

— Есть ли что-то, на что я должна обращать особое внимание? — Обилее приходилось кричать, несмотря на то что она ехала прямо рядом с Олловейном.

— Не прикасайся к волчьему молоку. Тот, кто выпьет его, не обладая лошадиным желудком, неизбежно заболеет.

— Что такое волчье молоко?

— Перебродившее молоко кобылы с анисом и другими пряностями. Не пей ничего белого.

Мастер меча украдкой оглядел всадников своей свиты. Похоже, Мелвин наслаждался тем, что находился здесь. Впрочем, когда полуэльфу казалось, что за ним никто не наблюдает, он бросал на Шандраля взгляды, не оставлявшие сомнений в его дурных намерениях. Олловейн приказал разоружить разбойника, но, вероятно, тому не составит труда убить князя голыми руками.

Князь Аркадии то и дело вздрагивал, когда какая-нибудь группа пьяных вдруг принималась горланить.

Зато Элодрин не позволял вывести себя из равновесия. Князь приморских земель внешне казался совершенно спокойным. Но Олловейн знал, что дворянин терпеть не может варварских пиршеств. Несмотря на то что кентавры были их самыми верными союзниками, бывший главнокомандующий видел в них существ, лишь немного более цивилизованных, чем животные.

Йильвина была напряжена, как стальное острие. На ней был белый обруч, чтобы от жары пот не заливал глаза. В немой угрозе поднимались за ее плечами рукояти мечей. Воительница недоверчиво разглядывала каждого, кто намеревался двигаться примерно в направлении князя приморских земель.

Красота была для темноволосой Нардинель словно защитный панцирь. В то же время она казалась несколько отрешенной, будто погруженной в глубокую медитацию, или она просто отказывалась осознавать, где очутилась. Она единственная ехала в дамском седле.

В отличие от целительницы Обилее была исполнена любопытства. Она оглядывалась по сторонам и засыпала Олловейна вопросами. Теперь она указывала вытянутой рукой на костер.

— Там быка жарят? Это не слишком жестоко, когда у них в гостях минотавр?

— Человеко-кони мыслят иначе. Для них это хорошее мясо, и если у них гости, то на вертела насаживают все самое лучшее.

Группа кричащих и колотящих друг друга существ прорвалась сквозь толпу пьяниц и зевак, глазевших на эльфов. Постоянно меняя направление, мужчины то и дело наносили друг другу удары. Иногда мелькал кожаный мяч, свисавший с троса, длиною в руку.

Один жеребец завладел мячом и вырвался из группы. Остальные тут же стали пытаться ухватить друг друга за ноги. Пока некоторые кентавры старались защитить ноги от нападения, другие делали все, чтобы отнять у мужчины мяч.

Один особенно массивный кентавр, очевидно, уттикиец, прорвался через линию защитников и с диким ревом поднялся на дыбы. Его копыта угодили в бок жеребцу. Тот отшвырнул мяч, прилетевший прямо в руки Шандраля. Князь Аркадии с отвращением выпустил покрытый грязью и кровью снаряд, но было уже слишком поздно. Ликуя, кентавры понеслись прямо на эльфов.

Лошадь Обилее испугалась. Элодрин выкрикнул слово силы и выдохнул светящийся туман. Йильвина обнажила мечи, готовая наносить удары плашмя, словно дубинками, если кто-то подойдет слишком близко к князю. Шандраль пригнулся к гриве своего вороного. Мелвин низко наклонился в седле и потянулся к мячу.

Огромный уттикиец ворвался в их группу. Олловейн развернул коня и тем не менее едва не оказался выброшен из седла. С силой выпущенного из катапульты снаряда кентавр ударил кулаком в голову жеребца Шандраля. Стройный скакун рухнул на землю. Князь Аркадии запутался в стременах и не сумел вовремя соскочить. Тяжелое лошадиное тело потащило эльфа за собой на топкую землю. Конь перекатился через Шандраля. Послышался пронзительный крик.

В то же время Мелвин испустил дикий волчий вой. Он раскрутил мяч над головой, держа его за веревку, и ударил свою кобылу пятками в бока.

Жеребец Олловейна встал на дыбы, напуганный волчьим воем. Обилее выпрыгнула из седла и попыталась защитить Шандраля от копыт кентавра, а Мелвин бешеным галопом помчался прочь. Отряд всадников исчез так же быстро, как и напал на них.

Холодный туман распространился вокруг. Он был пронизан жутким бледным светом. Мастер меча услышал, как где-то неподалеку минотаврский шаман читает древнее заклинание против сил зла.

Олловейн выскользнул из седла и опустился на колени рядом с Шандралем. Вороной снова поднялся. Князь с ног до головы был покрыт грязью. Пряди волос свисали ему на лицо. Из носа текла кровь.

Из тумана выступил Элодрин. Его сопровождали Нардинель и Йильвина. Темноволосая воительница опустилась на колени рядом с Олловейном, Йильвина вложила мечи в ножны.

— Я хорошо запомнил лица этих семнадцати драчунов, — холодно заметил князь Альвемера. — Я потребую от Оримедеса показательного наказания забияк. Шандраль мог погибнуть! И не только он. Умереть мог каждый из нас. Не так нужно встречать послов союзников.

Олловейн откашлялся, но ничего не сказал. Сейчас лучше не раздражать Элодрина, напоминая о том, что кентавры видят в этом происшествии в лучшем случае небольшую потасовку между друзьями. Кроме того, была более серьезная причина не жаловаться.

— Ты ничего не скажешь об этом?

— Очевидно, Шандраль не очень хороший наездник. Лучше обратить внимание на то, что здесь не лагерь троллей. Ты, очевидно, полагаешь, что мы среди варваров, князь, однако здесь, по крайней мере, нет никого, кому пришло бы в голову сворачивать Шандралю шею и насаживать тело на вертел.

На лице Йильвины мелькнула улыбка, а князь приморских земель лишь покачал головой.

— Не время и не место шутить, Олловейн. Как он, Нардинель?

— Сломано три ребра, но внутренних кровотечений не вижу. Левая нога вывихнута, но ему невероятно повезло. Конь вдавил его в землю, и грязь спасла Шандралю жизнь. На более твердой почве вес коня раздавил бы беднягу.

Князь Аркадии застонал, ощупывая грудь. Нардинель была еще более бледной, чем обычно. Казалось, она тоже испытывала боль. Сколь мало ни знал Олловейн о тропах магии, ему было известно, что лечить магическим способом означало разделять боль раненого.

Шандраль задышал ровнее. Он уснул.

— Больше я для него ничего не буду делать, — произнесла целительница, поднялась и отряхнула грязь с юбки.

— Ты должна сделать больше. Он князь. Он щедро отблагодарит тебя.

— Мне противно даже прикасаться к нему. У него темная душа. А когда я ухаживаю за ним, она становится мне близка. И вообще, он ведь не послал за мной, когда Лейлин была тяжело ранена. Я уверена, что смогла бы помочь ей. Они целый день не подпускали меня к ее ложу. Как будто он не заинтересован в том, чтобы ей предоставили наилучших целителей.

Туман стал настолько густым, что видно было не дальше чем на шаг. Шум стал глуше. У Олловейна возникло чувство, что звуки вязнут в белой пелене.

— Прерви заклинание, Элодрин, пожалуйста. Думаю, мы давно вне опасности. Но степные народы очень суеверны… Боюсь, туман их напугает. Невозможно предсказать, как они поведут себя, если испугаются.

Князь Альвемера осторожно кивнул.

— Признаю, меня застали несколько врасплох, и я действовал необдуманно. Вызвать туман — обычная практика, когда в морском сражении враг превосходит числом. Что ты предлагаешь?

— Пусть туман исчезнет. И заклинаю тебя альвами, возьми себя в руки и не называй кентавров нашими врагами!

Элодрин описал левой рукой круг и прошептал слово, напоминавшее завывания ветра. Почти в то же мгновение порыв ветра разогнал туман.

Их окружала плотная фаланга кентавров. Сотни воинов образовали широкий круг и глазели на гостей. Некоторые беспокойно переминались с ноги на ногу или размахивали хвостами. В воздухе повисло ощутимое напряжение.

И вдруг ряды человеко-коней расступились. В круг ступили Оримедес и Катандер.

Князь степных воинов виновато улыбался.

— Я слышал, возникла небольшая потасовка… Мне очень жаль, что вас немного потолкали. Надеюсь, ничего серьезного не произошло.

— Немного потолкали, — прошипел Элодрин так тихо, что услышали его только стоявшие рядом эльфы. — Мне это кажется небольшим преуменьшением.

Олловейн успокаивающе положил руку на плечо князя.

— Держи себя в руках. Они очень чувствительны, когда кто-то жалуется на их гостеприимство.

— А я становлюсь очень чувствительным гостем, когда одному из моих спутников ломают кости, — ответил Элодрин и тут же натянул дипломатичную холодную улыбку. — Впрочем, я не дурак. Я могу приветливо обращаться с союзниками, которых презираю, но только пока они столь же приветливы со мной.

— Поприветствуйте наших гостей! — крикнул Оримедес. — Среди нас находится мастер меча Олловейн, ужас троллей и герой Филангана. Он прибыл со своей свитой, чтобы отпраздновать вместе с нами.

От Олловейна не укрылась подколка в адрес Элодрина, которого Оримедес недолго думая включил в число «свиты», несмотря на то что еще вчера князь был верховным главнокомандующим.

Ликование было не таким ошеломительным, как ожидал Олловейн. На лицах многих человеко-коней читался скепсис, даже недовольство. Из-за своего поведения Элодрин упустил возможность превратить степных союзников в друзей. Кентавры сражались, потому что речь шла об их родине. Делу эльфов они не служили.

Мастера меча беспокоил и тот факт, что Мелвин по-прежнему не появлялся. Танцующий Клинок обратился к Обилее:

— Доставь Шандраля в его апартаменты! Я позабочусь о том, чтобы тебе дали в провожатые кентавров, которые еще трезвы. И не отходи от князя, пока не получишь от меня письменный приказ покинуть дворец.

— Ты ведь не думаешь…

— Если Мелвин сделает то, чего я опасаюсь, то в наших рядах начнется война и войско не выступит завтра. Присмотри за Шандралем! Защищай его ценой своей жизни, хоть он тебе и не нравится.

Олловейн отделился от группы эльфов и поскакал навстречу Оримедесу. Не спешиваясь, он заключил кентавра в объятия.

В ликующие крики кентавров добавились новые нотки.

Из рядов полуконей вырвался крупный, покрытый шрамами воин. Он несся навстречу Олловейну.

— Ты меня помнишь, мастер меча?

Как Олловейн мог забыть его? То, что для всех присутствующих было событиями пятнадцатилетней давности, для эльфа случилось всего несколько лун назад. Мастер меча обхватил запястье воина.

— Я никогда не забываю героев! — воскликнул он. — Сентор, этот упрямец, даже тогда, когда мы уже стояли спиной к дверям в Небесный зал, не хотел признавать, что Филанган потерян. Он покинул крепость одним из последних. Рад видеть тебя!

Выглядел Сентор ужасно. Он постарел. Жизнь в степи истощила воина. Сквозь шерсть торчали ребра. С ним уже не выиграть ни одного сражения.

На глаза старого кентавра навернулись слезы.

— Ты один из нас, мастер меча. Ты спас мне жизнь во время боев на баррикадах. Этого я никогда не забуду. Одно твое слово — и я умру за тебя.

Этого Олловейн не помнил. Сражения в туннелях Филангана были настолько убийственны и необозримы, что союзники постоянно выручали друг друга.

— Я ведь не затем спасал тебя, чтобы ты распрощался с жизнью при первой же возможности, Сентор. Если уж тебе так хочется, идем со мной в степь, убьешь для меня тролля-другого — вот и все, чего я бы желал. Я хочу увидеть там того Сентора, который сражался со мной в Филангане.

Кентавр обеими руками потянулся к голове мастера меча. Влажное дыхание, отдававшее анисом, ударило Олловейну в лицо. Сентор поцеловал его в губы.

Белый рыцарь позволил воину выразить свои чувства. Когда кентавр отпустил его, Олловейн обнажил оружие и поднял его к небу.

— С тысячей таких воинов, как ты, я удержу троллей перед воротами Фейланвика, Сентор! — Сделав паузу, он обвел взглядом бородатые лица кентавров, стоявших вокруг. Суровые лица, отмеченные ветром и солнцем, полной лишений жизнью в степи. Лица, на которых глаза сверкали гордостью. — Вот только я вижу здесь больше тысячи таких, как ты, Сентор. — Мастер меча вспомнил речи Ламби, ярла из Фьордландии, который сражался с ними против троллей. Своими дерзкими речами он даже в самых отчаянных ситуациях разжигал отвагу и лихость в сердцах воинов. — Похоже, пока меня не было, ты немало побегал за кобылами. Здесь больше тысячи воинов вроде тебя. И поэтому я скажу: довольно ждать! Вперед, к троллям! Пусть они отведают ваших копыт! А когда мы расправимся с ними, я обещаю, они и через тысячу лет не осмелятся сунуться в степи Земель Ветров!

Олловейн указал на рыжеволосого жеребца в центре толпы, который не присоединился к общему ликованию.

— Ты с нами? Покажем троллям?

— Да, чувак… — смущенно выдавил из себя тот.

Мастер меча обернулся к следующему.

— А ты? Тебе достанет мужества встретить атаку троллей лицом к лицу, дождаться, когда ты увидишь белки их глаз, прежде чем поднять лук, или предпочтешь остаться здесь, пасти быков?

— Я пойду с тобой, мастер меча! — восхищенно воскликнул полуконь.

Олловейн широким жестом обвел собравшихся.

— Что насчет вас? Хотите показать моим эльфийским воинам, что в этом мире нет ничего, что смогло бы остановить атаку кентавров? Вы готовы сделать это? Пойдете за мной?

— Мы пойдем за тобой, мастер меча! — раздалось из сотен глоток.

Теперь все стали продвигаться вперед. Каждый хотел коснуться Олловейна, хлопнуть его по плечу или обменяться с ним парой слов. Полукони сняли его с седла и позволили ему шагать высоко над головами на вытянутых кентаврийских руках. Элегантно, словно танцор, двигался полководец и наслаждался купанием в толпе.

На миг он даже забыл о муках совести. Хорошо, что теперь кентавры будут легче подчиняться его приказам и будут сражаться ожесточеннее, потому что верят в его слова и считают победу возможной. И тут Олловейн вдруг осознал, что жить ему осталось четыре дня. Нужно найти преемника. Кого-то, кто будет способен разработать стратегию отступления на широких просторах Земель Ветров, чтобы союзники Эмерелль в конце концов восторжествовали над троллями.

Прошло немало времени, прежде чем Оримедес и его лейб-гвардейцы сумели снова посадить мастера меча в седло и оградить от восхищенных воинов.

Князь кентавров смеялся.

— Это лучше, чем самое лучшее из того, что может предложить женщина!

— Хорошее чувство, — согласился эльф.

— Ах, да брось ты, хорошее чувство. Это идеально. Это…

— В случае с Шандралем ты зашел слишком далеко. Князь мог погибнуть. — Олловейн говорил тихо, недоверчиво поглядывая на Элодрина и остальных эльфов. Они стояли немного в стороне и болтали с Катандером.

Оримедес раздраженно наморщил лоб.

— Это была твоя идея — устроить негодяю взбучку. Именно ее он и получил. Забудь! Неужели он стоит того, чтобы мы из-за него ссорились?

— Я беспокоюсь, что…

Оримедес махнул рукой одному из солдат, и тот принес им два серебряных бокала с вином.

— Ну же, забудь об этом парне. Пей! Это самое лучшее красное вино из небольшой бухты у Валемера. Вообще-то это слишком северная область, чтобы возделывать виноград, но течение проходит вдоль берега, и климат потрясающе мягкий. Попробуй его, лучшего вина, чем это, ты не найдешь. Оно ценится на вес серебра. — Кентавр поднял бокал и кивнул Олловейну. — За победу!

— За тех, кто вернется, — ответил мастер меча.

Оримедес вздохнул.

— На тебя опять нашло? Ты что, вообще не рад тому, что оказался здесь?

«И что я должен на это ответить?» — подумал мастер меча. Он собирался на битву, из которой не должен вернуться. И он пообещал Эмерелль никого не посвящать в эту тайну. Поэтому Олловейн заставил себя улыбнуться.

— Я рад видеть тебя и болтать с тобой.

— Ну вот! Можешь ведь. Обещаю тебе, это красное прогонит все твои печали. А что насчет похода… — Оримедес вдруг обошел его. — Эй, Нестеус, сюда!

К ним подошел молодой полуконь, метнувший мяч в Шандраля. Рядом с ним ехал Мелвин. Оба улыбались, как маленькие мальчики, которые только что удачно подшутили. Волко-эльф небрежно раскачивал мячом на веревке.

— Мы победили? — крикнул им Оримедес.

— Конечно! — У Нестеуса были разбиты губы, бока были в ссадинах и кровоподтеках. — Мелвин перенес мяч за линию.

Воспитанник волков выглядел не лучше кентавра. Ему тоже досталось, что, впрочем, похоже, нисколько ему не мешало.

Олловейн посмотрел на обоих, и ему тоже захотелось быть молодым и свободным. Иметь возможность забыть все беды мира за игрой в мяч — этому можно позавидовать. Тем не менее ночью он не спустит с Мелвина глаз.

Правда

Обилее всегда считала себя весьма терпеливой. Когда же Шандраля наконец уложили в его большом городском доме, она испытала не просто облегчение. Во время транспортировки князь очнулся от обморока и всю дорогу стонал и ругался. Причем его проклятия напугали даже видавших виды кентавров.

— Ты позволишь мне немного осмотреться в твоем доме, князь? Наш главнокомандующий печется о твоей безопасности, а я отвечаю за твое благополучие.

— Об этом позаботится Мадрог! Пошли за моим капитаном кобольдов! Почему его нет здесь?

Ложе князя окружали служанки-кобольдессы в простых платьях цвета морской волны и белых чепчиках. В углах комнаты стояли также несколько стражников, изо всех сил старавшиеся не привлекать внимания хозяина. Очевидно, они опасались, что Шандраль может возложить на них ответственность за несчастный случай.

— Скажи своему Олловейну, что я вижу его насквозь! Это было покушение на мою жизнь, и я этого так не оставлю! У него сгниет кровь! Хоть я и не умею обращаться с мечом, я не беззащитен! Он хотел, чтобы лошадь раздавила меня, этот подлый лизоблюд королевы! Он еще проклянет тот день, когда мы встретились впервые. Так ему и передай!

Обилее глубоко вздохнула, пытаясь оставаться равнодушной.

— Я доложу Олловейну о том, что ты сказал. А теперь позволь удалиться.

Шандраль махнул рукой и вздрогнул от боли.

— Да, убирайся отсюда! Терпеть не могу вас, мерзких льстецов. Прочь… — Он отвесил одной из кобольдесс оплеуху, которая смела ту с его кровати. — Смотрите, что делаете, жалкие черви! Следующую, кто причинит мне боль своими кривыми немытыми пальцами, я прикажу прибить к стене дома! — Он раскинул руки. — Немедленно разрежьте рубашку! А потом позовите настоящего лекаря. Смотрите, никаких шарлатанов в моем доме!

Обилее вышла из комнаты. В принципе, Шандраль не был уродливым мужчиной. Но душа его, похоже, была гнилой насквозь. Теперь открылось его истинное лицо. Какой же кошмар, наверное, быть в числе его слуг… Она доложит о нем Эмерелль. Позор для всех эльфийских князей! Возможно, королева лишит его владений или, по крайней мере, поставит на место?

Обилее вышла в коридор. Стены были отделаны темным деревом. Узкая лестница вела вниз, в холл. Повсюду сновали слуги, но тишина стояла мертвая. Еще в покоях князя Обилее бросилось в глаза, что у всех кобольдов были фетровые тапочки. Слуги двигались бесшумно, и всякий, встречавшийся с эльфийкой, опускал взгляд.

За дверью в комнату Шандраля коридор резко сворачивал. Этот огромный дом был словно создан для того, чтобы прятаться. Если бы Мелвин действительно пришел сюда, он легко сумел бы найти укрытие.

После недолгих колебаний Обилее поднялась этажом выше, вместо того чтобы сбежать по лестнице в холл. Олловейн попросил ее присмотреть за Шандралем, и, что бы она ни думала о князе Аркадии, она выполнит поручение, насколько это возможно. По крайней мере осмотрится в ближайших комнатах.

Когда она зашла за угол, свет изменился. На стенах блестели лампы из темно-синего стекла. Через пару шагов коридор снова поворачивал. Дверей не было. Слева висел тяжелый гобелен, на котором был изображен мрачный скалистый ландшафт. К утесам неслась галера, на корме которой горели красные фонари.

За следующим поворотом коридор оказался завешен тяжелыми черными бархатными шторами. Между ними царила удушающая тьма. Прикосновение ткани показалось эльфийке неприятным. Обилее шла вперед, и ей казалось, что ткань движется сама по себе, будто пытаясь коснуться ее обнаженной кожи. Слуг-кобольдов здесь не было. От ткани исходил тяжелый запах амбры и опиума.

Что-то, покрытое кожей, коснулось губ эльфийки. Она прыгнула вперед, пригнулась, уходя от неизвестного существа. Воительница тяжело дышала. Повернувшись, она предприняла попытку уйти от бархата. Увидеть что-либо было невозможно. Ослепнув, Обилее вынуждена была полагаться только на слух, осязание и обоняние.

Эльфийка подумала, что стоит вернуться, но уже не была уверена в том, в какую сторону идти. Ей вдруг показалось, что она стала пленницей сна. Каждое движение — и девушка натыкалась на препятствие, как будто плыла в густом сиропе.

Вдруг загорелся свет. Неяркий, голубоватый, закрытый толстым стеклом, но он был словно солнце в бархатной темноте. Коридор изменился. Углов не стало. Стены без переходов превращались в потолок. И свет исходил не от масляной лампы. В стену была вставлена большая овальная линза, таращившаяся на воительницу слепым взглядом.

Обилее зажмурилась. Ароматы в бархате… Должно быть, в них подмешали наркотики. Что это за дом такой? Чего Шандраль хочет? До девушки долетали слухи о нем. Якобы он был в числе послушников Алатайи, эльфийки, которая занялась гнусными, черными видами магии. Князь был из волшебников, которые не уважали никакие законы, которых жажда знаний загоняла в самые глубокие пропасти. Может быть, этот коридор — отражение того, что происходит в голове Шандраля? Чего он добивается этой комнатой страхов? Может быть, так выглядит мир, в котором он чувствует себя хорошо?

Пусть Мелвин разделается с ним! На языке Обилее появился горький привкус. Ее органами чувств манипулировали. Постоянно возникало ощущение, что она движется вне тела, как тень. Казалось, пол прогибался под ее шагами, будто вязкая грязь. Но когда эльфийка смотрела под ноги, она видела только темный каменный пол. Здесь нельзя провалиться!

Нужно убираться из этого дома, который так же болен, как и его владелец… Обилее поглядела на мягко покачивающиеся волны темного бархата. Возникло чувство, что ткань ждет ее. С отвращением вспомнилось ее прикосновение. Воительница обнажила меч. Но какой от этого прок?..

Обилее решила идти дальше по коридору. Может быть, удастся найти другой выход…

Она осторожно кралась, то и дело резко поворачиваясь, чтобы наконец увидеть тень. Но мираж постоянно ускользал. Это ведь не могло быть что-то материальное! Порождение ее фантазии под действием наркотических веществ и страха! Запах опиума по-прежнему был повсюду.

Каждый шаг давался Обилее с трудом. Она прислонилась к стене, тяжело переводя дыхание. До ее слуха донесся негромкий голос, напевавший детскую песню. Но слова были искажены. Девушка не могла толком разобрать их. Песня звучала снова и снова. Монотонная, бесчувственная. Словно формула заклинания.

Обилее пошла на звук и очутилась перед круглой дверью, покрытой поблескивавшим влагой темно-красным лаком. Достаточно было легкого прикосновения, чтобы дверь отворилась. В лицо эльфийке ударил аромат опиума. В воздухе плясали тонкие струйки дыма. Распахнувшаяся дверь заставила сизые смерчи заплясать по комнате.

Эльфийка испуганно отпрянула. Из стен росли головы. По-прежнему звучал голос:

Лети, цветочная фея, лети,

Твой рыцарь воюет в пути,

Твоя королева в Сердце Страны,

Сердца Страны теней полны.

Лети, цветочная фея, лети.

Посреди комнаты стояла большая постель. На белых, похожих на лепестки цветов, простынях лежала женщина с длинными черными волосами. Ее губы постоянно шевелились. Она то и дело повторяла детские стихи, глаза ее были закрыты. Женщина была накрыта тонким одеялом. Тело отчетливо прорисовывалось под тканью. Оно казалось странным… Слишком коротким. Ее ноги! Обилее отбросила одеяло. Эльфийка была обнажена, все тело было покрыто длинными ссадинами, украшено всеми оттенками сине-черного, переходившего в бледно-зеленый. И Обилее увидела, что случилось с ногами на самом деле! Она увидела правду.

Лица на стенах насмешливо ухмыльнулись. Казалось, все закружилось. А песня все звучала и звучала.

Воительница закрыла глаза, но лица по-прежнему плясали перед глазами. Ей было дурно. Обилее судорожно сглотнула, пытаясь избавиться от горького привкуса. А потом она с пугающей ясностью услышала за спиной металлический щелчок. Звук, производимый пусковым рычагом арбалета. Что-то ударило девушку по голове. Яркий свет стер пляшущие лица. Он стер все.

В шкуре зверя

Барабанный бой в лагере кентавров беспокоил. Лутин Никодемус Глопс лежал под густым кустом на берегу Мики и наблюдал за силуэтом медленно приближавшейся к нему патрульной лодкой. В Фейланвике кое-что изменилось. Контроль на обоих крупных мостах через реку стал строже. В небе вдруг появилось больше соколов. Не было никакого смысла даже пытаться послать голубя с письмом. С самого утра никто из разведчиков не выходил с ним на связь. Что-то не так! А он лежит здесь и все, что может, — только ждать.

Никодемус посмотрел на грязный белый щит, прислоненный к опоре неподалеку. В лунную ночь с реки его будет хорошо видно. Ничего особенного. Просто пробитый, испорченный тренировочный щит. Не вызовет удивления. Оставалось надеяться, что разведчик на борту!

Огни лагеря кентавров отражались в лениво текущих водах. Почему у человеко-коней вдруг улучшилось настроение? Несмотря на то что река была почти в милю шириной, их ликование было слышно даже здесь. Что они там могут праздновать?

Глухой звук заставил лутина очнуться от размышлений. Из белого щита торчал арбалетный болт. Наконец-то!

Пальцы Никодемуса зарылись в сухую землю. Нужно подождать, пока лодка проплывет немного дальше. Он видел очертания эльфа на корме. Сейчас нельзя идти на риск! Еще вчера в патрульной лодке не было эльфа. Почему ушастые вдруг стали столь осторожны? Может быть, поймали одного из его разведчиков? Никодемус задержал дыхание. Может быть, даже послание в виде арбалетного болта — это ловушка. Лутин бросил короткий взгляд на берег, на мост. Только полчаса назад отряд конных эльфов отправился на вылазку в степь. Может быть, они спешились и ждут его там?

Никодемус вздрогнул. Копаясь в земле, он сломал ноготь. Это ж надо! Лица не любит кобольдов с неухоженными ногтями. Он должен взять себя в руки! Ради нее он даже перестал грызть ногти. А теперь он сломал один из них. Такая глупость! При помощи магии подобные вещи не исправишь! Он столько лет прилежно возился с магией! И какова награда? Он даже сломанный ноготь починить не может. Все эти годы мастер Громьян мучил его, как самый строгий учитель. Но ничего стоящего не вышло. Он лежит ночью здесь, на берегу реки, вместо того чтобы находиться в постели Лицы. Неудивительно, что спустя столько лет она все еще не выбрала его. Он бы тоже себя не выбрал. Правда! Негодяй, который вечно путешествует ради своего старшего брата. Что с ним ловить?

Лодка проплыла чуть дальше. Он должен рискнуть! Плотно прижавшись к земле, Никодемус пополз в высокой траве. Перерезал ножом два тонких кожаных ремешка, которыми к древку арбалетного болта был привязан пергамент.

В ярком лунном свете он мог прочесть послание, несмотря на то что у их главного разведчика был отвратительный почерк. Лутин недоверчиво уставился на письмо. Перечитал его еще раз. Брат, Элийя, всегда говорил, что эльфы безумны, но это многократно превосходило все прежние глупости.

Разведчик приводил все цифры. Воинов много. Но тролли У Мордштейна по-прежнему значительно превосходят их по численности. А потом еще эти приказы: нести с собой проволоку, шелк и стеклянные флакончики. Полное безумие!

Лутин тщательно заучил послание. Он больше никогда не Допустит ошибку, не станет доставлять письменные послания в зверином облике. Лисьехвостый с содроганием вспомнил о том, как тот лучник три года назад едва не достал его. Было действительно очень глупо шнырять в виде лисы с кожаным цилиндром в пасти и надеяться, что не попадется на глаза. Нет, этого с ним больше никогда не случится. Никодемус разорвал лист пергамента на тонкие полоски и бросил их в реку.

Лутин сосредоточился на лисьем заклинании. Каждый раз, превращаясь, он испытывал боль. Почему-то ему никогда не удавалось сменить облик безболезненно.

Никодемус тщательно поработал пастью над мехом. Каждый раз одно и то же! Стоило принять облик лиса, как в шерсти тут же появлялись целые стаи блох. Похоже, они тайком преследуют его!

Лучше не тратить на насекомых время. Еще три, самое большее четыре часа — и наступит рассвет. До тех пор он должен пройти большую часть дороги. До Мордштейна далеко. В предрассветных сумерках он примет облик сокола. Он будет на достаточном расстоянии от Фейланвика. Здесь подниматься в воздух соколом — сущее безрассудство. Может быть, эльфы догадываются, сколько среди них шпионов? Никодемус подумал о своих товарищах в городе. Они рисковали жизнью ради дела Красных Шапок. Но никто из них никогда не будет забыт.

Лутин представлял, как он войдет в лагерь троллей и настоит на том, чтобы его немедленно проводили к юному королю. Эта новость сделает его бессмертным. Даже через сотню лет его народ будет говорить о герое Никодемусе Глопсе.

Кобольд уходит

Мишт знал, что обвинять Носсева в чем-либо причин нет, но спокойствие товарища лишало его остатков нервов. Он лежал на крыше, жевал кусочек смолы и наблюдал за фронтоном дворца Шандраля.

— Мне кажется, Мелвин мог бы хоть раз заставить провести ночь на крыше кого-нибудь другого.

Носсев почесал бороду и ничего не сказал.

Молчание товарища так же точно действовало на нервы, как и это ужасное ожидание. Иногда возникало ощущение, что Носсев проглотил язык. Мишт не знал никого другого, кто бы так сильно ленился разговаривать, как его напарник. Но он был одаренным оружейником. Собирал для них многозарядные арбалеты. Созданное им оружие представляло из себя маленькое сокровище. Ничего подобного в других местах не существовало. Никогда не было в них задержки при срабатывании затвора. Вся механика работала слаженно, подобно тому как работают кости и сухожилия живого существа. Но Носсев не любил их предводителя. Вероятно, потому что Элийя трепался слишком много. Неделю спустя их мастерская сгорела. Они не смогли проработать там и полгода. Все было новеньким. Верстаки, здание. Они взяли очень много денег взаймы. Денег, которые никогда не смогут вернуть. Красные Шапки предложили помочь. Но упрямец Носсев был убежден, что Шапки и устроили поджог. Доказательств не было. Носсев помнил, что в тот вечер, когда они встречались с Элийей, у него чесалась борода, словно от блох. А борода у него чесалась всегда, когда начинались неприятности. Этого оружейнику было достаточно в качестве доказательства причастности лап Красных Шапок к пожару.

Носсев снова зачесался. Мишту стало не по себе. Похоже, в этом бородатом оракуле все же что-то есть. Четыре луны тому назад, когда тролли едва не поймали их банду, его товарищ тоже чесался постоянно.

Кобольд проверил, правильно ли вошел в арбалет магазин. Потом слегка встряхнул его, чтобы при перезарядке не застрял ни один болт.

Мишт слегка выпрямился, чтобы иметь возможность лучше осмотреть улицу. Шум кузниц заглушал остальные звуки ночи. Примерно полчаса назад они снова начали там работать, вскоре после того, как привезли Шандраля. Мишту очень хотелось узнать, что стряслось с этим негодяем. Князя нес кентавр, с ними была еще весьма нервная эльфийка. Малышка едва не обнаружила их на крыше.

Едва компания эльфов и кентавров исчезла в доме, во все стороны полетела дюжина посланников. Шандраль что-то задумал. И для того, чтобы это понять, не нужен был бородатый оракул.

Мишт погладил древко своего оружия. Арбалетный болт промеж глаз — вот лекарство, которое нужно Шандралю. Мелвин рассказывал им, что сделал князишка со своей женой.

Мишт поглядел на кузницу на плотине. Чем, черт побери, они там занимаются? Какая может существовать причина для того, чтобы возобновлять работу среди ночи?

Носсев снова поскреб бороду.

— Послушай, может быть, нам стоит известить Мелвина? Здесь что-то не так. Нужно как-то посмотреть, что происходит в кузнице.

Носсев указал на балкон, через который во дворец проник Мелвин. Там за парапетом прятались пауки. Их арбалеты были наготове, они наблюдали за улицей и крышами близлежащих домов. Теперь он заметил одного у каминной трубы в западном крыле.

— Какую подлость они там замышляют?

Конечно, Носсев не ответил. Вместо этого он выплюнул комочек смолы и приклеил его к черепице на карнизе крыши. А потом поставил флажок.

— Было бы легче, если бы ты хоть иногда открывал рот!

Его товарищ указал на улицу. Оттуда приближался целый караван повозок. Колеса были обернуты тряпками, чтобы железные ободья создавали меньше шума. Но с учетом доносившегося из кузниц грохота в этом не было необходимости. Повозки бесшумно приближались. Они были большими.

Двери дворца распахнулись. На улицу выбежали кобольды с факелами и еще пауки. Теперь на пороге показался и Шандраль. Тяжело опираясь на черную трость, он стал следить за тем, как на повозки переносят ящики. Из большого дома выносили даже картины и отдельные предметы мебели.

Носсев откашлялся.

— Что? — Мишт посмотрел на товарища. Тот раздраженно почесал между ног. — Что такое? Проклятье, ты что, не можешь сказать, в чем дело? Тебе надо помочиться?

Носсев только усмехнулся.

— Нет. Не сейчас же. Проклятье, зажми эту штуку между ног, сожми зубы. Ты ведь не можешь сейчас…

Носсев стал спускаться с крыши.

— Ты этого не сделаешь!

Но кобольд уже исчез во тьме. Негромко ругаясь себе под нос, Мишт снова сосредоточился на суете перед дворцом Шандраля. Первые повозки отправились. На сложенные в повозку ящики забрались несколько слуг-кобольдов. Значит, этот мешок с дерьмом поджал хвост, подумал Мишт. Жаль, он с удовольствием принял бы участие в том, как Мелвин вышибает Дух из живодера.

Из дома вынесли эльфийку с длинными черными волосами. Казалось, она спит. Ее привязали к носилкам ремнями и уложили в крытую повозку. Интересно, это та самая баба, к которой ходил Мелвин?

Мишт бросил взгляд через плечо. Его товарища не было уже довольно долго.

Вот отъехали еще несколько повозок. Теперь с крыш стали спускаться и пауки. Мишт нервно оглядывался по сторонам. Он должен понять, куда собирается Шандраль. Было у него подозрение… Перед дворцом по-прежнему стояло пять повозок. Из дома выходило все больше пауков. Ждать времени не было.

Кобольд осторожно поднялся и, пригнувшись, побежал вдоль карниза. Если бы только Носсев прикрывал ему спину!

По стене дома соскользнули последние пауки. Теперь отъехали и оставшиеся повозки. Шандраль забрался под навес последней.

Мишт спрыгнул на крышу пониже. Черепица расшаталась и заскользила вниз. Но шум кузнечных молотов заглушал все звуки.

Один из пауков опоздал и теперь бежал за последней повозкой. Он с трудом ухватился за край и вскочил на одну из подножек. Темно-серый плащ развевался на ветру. Парень держался одной рукой. Другой он чесал бороду так, словно речь шла о жизни и смерти.

Мишт задержал дыхание. Носсев! Что этот идиот делает на повозке?! Наверное, он догадывается, куда собрались князь и слуги.

От заднего колеса отвалилась тряпка, когда повозка повернула за угол.

Мишт спрыгнул на крышу ниже. Теперь он бежал, не обращая внимания на прикрытие. Колонна пересекла низкий деревянный мост. Будто далекие раскаты грома, раздавался стук подков по толстым брусьям.

На другом берегу канала к беженцам присоединился отряд арбалетчиков. Держа на плечах оружие, свернув плащи и привязав их на груди, солдаты держали шаг. Шандраль забирал все свои войска.

— Давай, Носсев, спрыгивай! Довольно уже. Они поймут, кто ты!

Карета князя замедлила ход, поскольку остановились другие повозки.

Мишт помчался по гладкой, как мох, черепице крытого моста и снова нагнал процессию. Поверх повозок он видел площадь Серебряного света.

Княжеский кучер ругался словно сапожник и колотил длинным хлыстом по другим возницам. Перегруженные телеги тяжело сдвинулись с места, образовался проход, достаточный для того, чтобы пропустить карету князя.

Мишт совершенно отчетливо видел своего товарища, все еще стоявшего на подножке. Что Носсев хочет доказать? Остаться незамеченным в свите Шандраля просто невозможно.

Повозка выехала на середину площади. На мостовой из разноцветных камней была выложена огромная звезда. Города такого размера, как Фейланвик, возникали на пересечении важных торговых путей. Здесь поселение выросло на высушенных болотах, поскольку Мика вплоть до этого места оставалась судоходной даже при малой воде. Фейланвик разросся, поскольку в непосредственной близости через степи проходил Медовый путь, древний торговый путь с севера на юг. А еще здесь было одно из немногих мест в степи, где находилась крупная звезда альвов. На некотором расстоянии была еще одна, где пересекалось шесть золотых троп. Тот, кто направлялся в северную часть Земель Ветров, неизбежно приходил в Фейланвик, ехал ли он по пыльной дороге, по воде или доверялся сети золотых троп, проложенных в Ничто. А если кому-то нужно было срочно покинуть город, он приходил за Звездную площадь.

Носсев соскочил, когда карета князя остановилась. Он поспешил распахнуть дверцу и низко поклонился, когда вышел Шандраль. Так лицо его было трудно разглядеть.

Эльфийский князь хромал, будто израненный кобольд-ветеран. Он тяжело опирался на черную трость. Вокруг воцарилась тишина, все затаили дыхание. Вдалеке слышался грохот кузнечных молотов, и Мишту вдруг показалось, что они задают ритм его сердцу. Оно больно колотилось в груди. Кобольд с трудом переводил дух после рискованной пробежки по крышам. Он вцепился в ржавый флюгер на вершине башенки, игриво устроившейся на боку гильдейского дома. Мишту было уже все равно, видно ли его с площади. Единственное, что оставалось важным, — это ничего не пропустить.

Посреди площади вдруг возникла арка из сверкающего серебристого света. Врата вели в темноту. Мишт знал, что там должна быть золотая тропа, но повозки загораживали обзор.

Шандраль махнул кучеру, и колонна медленно пришла в движение. Некоторые лошади испугались, и их пришлось загонять в ворота ударами хлыста. Если не помогали и удары, животным завязывали глаза и какой-нибудь слуга уводил их в Ничто в поводу.

Повозка за повозкой исчезали во вратах. А потом в ряд по трое последовали арбалетчики. Наконец на просторной площади осталась только карета Шандраля. Хромая, князь вернулся внутрь. Носсев снова распахнул перед ним дверцу.

— Остановись на этом, — умоляюще прошептал Мишт.

Кучер щелкнул хлыстом по головам лошадей. Носсев захлопнул дверцу. Затем вскочил на подножку, и карета исчезла в серебристых вратах.

Мишт подождал, пока заклинание рассеется и залитая лунным светом площадь опустеет. Он до последнего надеялся, что Носсев передумает и вернется через врата, прежде чем они закроются. Но у этого упрямца, похоже, были свои планы.

Потерянный солдатский сапог, лежащий в луже, — вот и все, что осталось от хозяйства Шандраля.

Мишт слез с флюгера и осторожно стал спускаться с крыши. Настало время поискать Мелвина.

Живое серебро

Ганда с отвращением рассматривала серебряную руку, лежавшую перед ней на голубой бархатной ткани. Она представляла собой произведение искусства, это было неоспоримо. Ее основание была закрыто широким кожаным колпачком, так же как и культя, которой заканчивалась рука лутинки.

— Ну, давай уже, — сказала Рика. — Прикоснись к ней. Она тебя не укусит.

Ганда с сомнением посмотрела на ведьму.

— Я не просила руку.

Широконос, мышлинг, ступил на ткань, держа большие пальцы за отворотами жилетки.

— Ты знаешь, каких трудов это стоило? Пока ты спала, я измерил твою руку. Наверное, я знаю ее лучше, чем ты сама. Мозоли, узоры на подушечках, опухший сустав на безымянном пальце и шрам у основания ладони. Я измерил твои кости.

Ганда содрогнулась.

— Как это возможно, когда на моих пальцах есть плоть?

Широконос дерзко усмехнулся.

— Тайна моей гильдии.

— А какая там у тебя гильдия? Я забыла.

Мышлинг покачал головой.

— Нет, неправда. Я тебе этого никогда не говорил. Я возместитель.

— Возместитель? Что это значит?

— Он волшебник, причем самый могущественный из тех, кого я знаю, — бархатным голосом вмешалась Рика.

Просто чудо, подумала Ганда, как можно быть такой уродливой, что даже куриные глаза закрывались, чтобы не видеть ее, и в то же время быть наделенной таким голосом. Казалось, мироздание в последний миг попыталось что-то возместить Рике.

Широконос вздохнул.

— Я не особо выдающийся маг. Я пытаюсь устранить недостатки. Иногда мне удается сделать мир немного лучше.

— Ах, он слишком скромен, — сказала ведьма. — Забывает о своем величии. Если бы размер тела имел какое-то значение, Широконос был бы великаном. Я сама видела, как он создал для раненого мотылька крыло из живого серебра. И бедняга снова смог летать. Жаль, что ты этого не видела, Ганда. Это было просто чудесно! Полетел, как будто никогда ничего не лишался.

— С серебряным крылом? — не отставала лутинка. — Разве оно не было слишком тяжелым?

— Живое серебро, Ганда. Живое серебро! Во всем Альвенмарке есть самое большее горстка алхимиков, способных создавать такой металл.

— Ага, так он еще и сильный алхимик, — пробормотала лисьехвостая.

Широконос пожал плечами.

— Ты не обязана принимать руку. Это подарок. Думаю, это одно из лучших моих творений.

— И как можно быть такой неблагодарной?! — возмутилась Рика. — У тебя что, совсем нет чувства такта? Ты знаешь, что за последние дни Широконос почти не смыкал глаз, поскольку работа с живым серебром не допускает ни мгновения передышки до полного завершения? Иначе протез будет испорчен. Металл затвердеет, волшебство рассеется, и все окажется напрасно.

Ганда снова посмотрела на руку.

— Что значит «металл затвердеет»?

— Коснись руки, и поймешь, — мягко произнес мышлинг.

— Ну, давай уже, — торопила ведьма. — Не будь Широконоса, ты никогда не попала бы ко мне и все еще истекала бы кровью в лесу. Он самый мужественный из жителей Яльдемее. Остальные, все без исключения, попрятались по норам, когда увидели твоего эльфа… Страшно выглядел он в своих окровавленных одеждах. Все подумали, что тролли уже в Сердце Страны. И только Широконос остановил эльфа. Мышлинг возместил отсутствие гостеприимства и привел сюда вас обоих. И правильно сделал. А теперь ты должна попробовать себя в качестве возместителя и загладить свои недочеты в вопросах вежливости, хоть ты и лутинка. Возьми руку и осмотри работу Широконоса.

«Этим двоим действительно удалось заставить меня испытывать угрызения совести», — раздраженно думала Ганда. Она не хотела быть невежливой. Но серебряная рука пугала. До сих пор лутинка избегала смотреть на культю. Она просто-напросто не была готова к этому. Больше всего лисьехвостой хотелось снова лежать в тростниковой хижине, смотреть прямо перед собой и проклинать мир. Олловейн бросил ее здесь, когда она перестала быть ему нужна. И книгу украл! Ганда в ярости вспоминала о том, что рассказала Рика. Мерзавец! Забрал у нее книгу и угрожал королевским судом. Вот он какой… Он не нарушал законов Искендрии, а она оказалась воровкой, которую обокрали и которой еще вдобавок стоит опасаться палача, если она пойдет в замок Эмерелль требовать справедливости.

Определенно королева щедро одарила своего лже-героя. В книге Мелиандера наверняка было написано все, что хотела знать правительница для того, чтобы изгнать ингиз. Ганда сумела почувствовать силу книги. Она была опасна. Достаточно опасна, чтобы уничтожить тени, с которыми, похоже, не могло справиться ничто иное. А когда героический поступок будет свершен, наверное, лутинка сможет радоваться, если ее упомянут в качестве примечания. Бедная искалеченная кобольдесса… Как там звали эту воровку, которую обокрали? Она стала персонажем шуток, потому что оказалась настолько глупа, чтобы довериться мастеру меча.

За два последних дня Ганда часто вспоминала историю мастера-вора Кабака. Всем в народе была известна его судьба. Случившееся с Кабаком должно было послужить ей уроком и не позволить связаться с Эмерелль.

— Ганда? — негромко произнес мышлинг. — Может быть, мне прийти попозже? Может быть, ты хочешь побыть одна?

Лутинка вздохнула. Рика была права. Она в долгу перед Широконосом и должна хотя бы посмотреть на его работу. О ней ведь не должны говорить, будто она неблагодарна, как эльфийка. По-прежнему колеблясь, Ганда протянула руку.

Серебро было теплым на ощупь. Живым. Она недоуменно взяла лежащее на синей ткани сокровище. Как будто протянула кому-то руку! Серебро слегка подалось под ее прикосновением, в точности так же, как настоящая рука из плоти и крови.

Лисьехвостая недоуменно поглядела на Широконоса.

— Это действительно серебро?

Было видно, что мышлинг гордится своим творением.

— Было когда-то серебром. Начинал я работать с чистым серебром, добавлял различные другие металлы. И магию. В ней все мои знания по анатомии. Внутри есть точные копии каждой косточки. Сухожилия и мышцы я тоже повторил. Там тонкие канатики и лебедки из проволоки, которые я натянул на серебряную сталь. Единственное отличие от живой руки заключается в том, что серебряной рукой ты можешь хвататься гораздо крепче. И… ну, что ж, чувств в руке не будет. Никакой боли и никакого осязания, ощущения жары или холода.

Ганда положила руку обратно на бархат. Протянула к ней правую ладонь, сравнивая искусственную руку с живой. Было страшно оттого, что придется заменить искусственно созданной вещью сотворенное самой природой. За короткое время, проведенное в хижине Рики, лутинка поняла, насколько беспомощной можно быть в самых банальных вещах, когда нет одной руки. Она не могла даже платье зашнуровать. Приходилось просить о помощи, словно она ребенок, который решил одеться! Это было унизительно, несмотря на то что Рика с удовольствием ей помогала.

— Ты знаешь, что мы, лутины, любим принимать облик зверей. Что произойдет, если я превращусь?

Широконос почесал за ухом.

— Да, это действительно было большой проблемой. Я потратил много часов на то, чтобы решить ее. Как тебе известно, все живое окружает аура. Если рука станет с тобой единым целым, то она сольется и с твоей аурой. Я думаю, что она будет превращаться вместе с тобой! Совершенно уверенным быть нельзя, все станет ясно, когда мы попробуем. Я залез в новые для себя области. До сих пор я никогда не изготавливал искусственных конечностей, которые еще должны изменять форму.

У Ганды засосало под ложечкой.

— Что значит: «если она станет со мной одним целым»?

Мышлинг снял защитный колпачок с края руки, и лутинка разглядела проволоки, торчащие из серебряной руки. Ганда удивилась, когда увидела, что рука полая. На ощупь она была массивной.

— Я приставлю эту руку к твоей культе и сплету заклинание, которое соединит кости, мышцы и сухожилия с живым серебром. Протез будет столь же подвижным, как и рука из плоти и крови. Можешь играть ею на флейте или на арфе. Момент сращивания будет болезненным. Рика может дать тебе одно из своих чудодейственных волшебных средств, чтобы смягчить боль. Спустя два-три дня боль уйдет полностью. Но в момент сращивания проволока войдет глубоко в плоть. И живое серебро сольется с тобой.

В мысли о том, что проволока, будто червь, станет вгрызаться глубоко в ее мышцы, было что-то отвратительное. Лутинка посмотрела на руку, испытывая новый прилив отвращения.

— А можно будет убрать руку, если я с ней не справлюсь?

— Н-да. — Широконос избегал смотреть ей в глаза. — Итак, ты понимаешь, что рука действительно станет единым целым с тобой, если я ее приставлю. Убрать ее… Это будет подобно ампутации. Придется брать нож. — Он смущенно коснулся кончика носа. — Но тебе не стоит об этом думать, Ганда. Еще никто не просил меня снять протез из живого серебра.

— У тебя не найдется чего-нибудь выпить, Рика? Чего-нибудь настоящего. Крепкой водки или вина.

Когда Рика поднялась, с ее плеча упала маленькая жадеитовая ящерка, которую та привязала прядью своих волос. Ящерица беспомощно махала в воздухе лапками.

— Значит, ты решилась. — В голосе ведьмы слышалась теплота.

— Я решила предоставить все на волю судьбы. Если у тебя здесь, в хижине, достаточно водки, чтобы напоить меня в хлам, то я принимаю руку. А если нет… — Лутинка пожала плечами. — Тогда судьба приняла иное решение.

— Ты так сильно боишься? — сочувственно поинтересовалась Рика.

Ганда не сумела вынести взгляда ее змеиных глаз и отвернулась. Ведьма была права. Лисьехвостой было страшно. Она боялась боли. Боялась быть калекой. Боялась того, что рука повиснет на ее шее, как мельничный жернов, если она попытается превратиться.

Рика отодвинула в сторону несколько циновок из тростника, и под ними оказалась большая деревянная крышка. Ведьма хлопнула ладонью по замку и что-то пробормотала. Ржавые петли свистнули, как падающий сокол. Крышка распахнулась, словно по мановению невидимой руки. Очевидно, Рика закопала в землю большой ящик. Негромко бормоча себе под нос, она принялась в нем копаться. Выбросила связку амулетов, коротко обрезанное черное платье, большую помятую шляпу и несколько тонких тетрадок из пожелтевшей дешевой бумаги.

Ганда наклонилась вперед. Одна из тетрадок показалась ей знакомой. Переплет совсем истрепался. Лутинка в недоумении прочла заглавие.

ПРОТИВ ТЯГИ К ИГРЕ И СПИРТНОМУ

Памфлет почтенного Элийи Глопса,

основателя лиги Сохранения внутренних размеров Альвенмарка

Лисьеголовая потянулась к другим тетрадкам и стала читать названия. «НА ЧЬЕЙ ТЫ СТОРОНЕ?», «РОЖДЕННЫЕ ПРАВИТЬ?», «О ДИАЛЕКТИКЕ СЛАБОСТИ», «КОБОЛЬДЫ — К СВЕТУ!» и «ДЕРЖИТЕСЬ, ХРАБРАЯ КРОВЬ КРАСНЫХ ШАПОК!». Все памфлеты были написаны Элийей Глопсом.

— Рика! — Широконос отскочил к самому ящику.

— Что? — Ведьма выпрямилась. В каждой руке у нее была закрытая пробкой бутылка. Маленькая ящерка вернулась в волосы и притаилась над самым лбом.

— Она увидела тетради.

Рика спокойно поставила бутылки. Фальшиво улыбаясь, снова зарылась левой рукой в ящик.

— А ты вообще читать умеешь, солнышко?

Ганда расхохоталась.

— Умею ли я читать? Большинство из этих тетрадей мне незнакомы. Они новые. Но вот эта… — Рыжая подняла особенно затасканный экземпляр. — Это мне хорошо знакомо! Я корректировала для Элийи Глопса гранки «ПРОТИВ ТЯГИ К ИГРЕ И СПИРТНОМУ».

— Элийя Глопс не допускает ошибок! — возмущенно произнес Широконос, и Рика посмотрела на лутинку так, что у той по спине побежал холодок.

— Послушайте, я не знаю, что с вами обоими, но я хорошо знаю Элийю Глопса. Действительно хорошо… — Она помедлила. Возможно, будет разумнее не говорить, насколько близки они когда-то были.

— Действительно хорошо? — насторожилась Рика.

— Да. Я… Я знаю всю его семью. Мы ездили на одной рогатой ящерице. А его младшему брату я пеленки меняла.

— Ты говоришь о коменданте Никодемусе?

Ганда едва не расхохоталась, но в Рике было что-то такое… Судя по тому, как она говорила о сопляке Никодемусе, следующее, что она скажет, это что тот ни разу не наделал в штаны. Что, ради всего святого, произошло в мире с тех пор, как они покинули Искендрию? Откуда ведьма, живущая в тростниковой хижине, знает Элийю и Никодемуса? И как к ней попали труды Элийи?

— Когда-то я была проводником Элийи. Водила его через золотую паутину.

— Ах, и почему ты бросила его, солнышко?

— Я его не бросала! Я отправилась в гости к подруге, которая вот-вот должна была родить. Тут Эмерелль велела мне прийти в замок. Она приказала сопровождать во время миссии эльфа, который принес меня сюда.

— И тебе что, делать было больше нечего, кроме как повиноваться королеве? — возмутилась Рика. — Ты что, не знаешь, что она — великая рабовладелица? Ее боится даже твой эльф. А по нему не скажешь, что в мире есть много такого, чего он боится. Почему ты не знаешь труды, которым больше десяти лет, если так близка с Элийей и его родом?

— Рика, — осторожно произнес Широконос, — я думаю, они с эльфом серьезно заблудились на тропах альвов. Эльф задавал мне весьма забавные вопросы. Мне кажется, их не было около четырнадцати лет.

Ганда не поверила своим ушам.

— Сколько нас не было? Четырнадцать лет?

— Что ж, тогда можно считать, что нам повезло, что ты не проводница великого Элийи Глопса. Подумать только, вдруг Элийя пропал бы на четырнадцать лет! Уму непостижимо!

— Там была ловушка, — произнесла лутинка, потрясенная известием о том, сколько ее не было.

Она вспомнила заклинание, хорошо спрятанное, вплетенное в тропу, ведущую в Искендрию. Тот, кто открыл бы врата, ничего не заподозрил бы и не заметил бы его. Может быть, именно это заклинание украло у них годы? Для неопытных существ путешествовать по золотой паутине было опасно. Если пройти через низшую звезду альвов или допустить ошибку, открывая врата, можно унестись в будущее. Избегать такой участи учится любой проводник задолго до того, как впервые произносит заклинание врат. Но в Искендрии они открывали крупную звезду альвов. Путь должен был быть надежным! Ганда сотни раз путешествовала по золотой паутине и никогда не допускала ошибок!

— Элийя всегда безоговорочно доверял мне, — произнесла лисьехвостая, нервно облизнувшись. Кто может обладать такой властью, чтобы манипулировать тропой альвов? Да еще так, чтобы это было почти незаметно?!

— Рика, — взволнованно произнес Широконос, — на первых страницах «КОБОЛЬДЫ — К СВЕТУ!» великий Элийя пишет о Красном Ключике. Она всегда носила красное платье. Такое, как у Ганды. Элийя описывает его.

Лутинка судорожно сглотнула. Она была удивлена, насколько сильно ее тронуло, что чужое существо назвало ее ласкательным прозвищем, данным когда-то Элийей. Такая у Глопса была причуда. Всем, кто был для него важен, он давал новые имена. Обычно они имели отношение к особым качествам. А ее он называл Ключиком потому, что она открывала для него врата на тропы альвов. Наверное, Элийя даже по-своему любил ее.

— Великий Элийя пишет, что Красный Ключик утащили в замок Эльфийский Свет, в самые темные подвалы великой рабовладелицы.

— Никто меня не утаскивал! — энергично заявила Ганда.

Мышлинг взволнованно подергал кончик носа.

— Нет, нет, ты не понимаешь. Они очень хитры. Мы часто не подозреваем, что они с нами делают. Но великий Элийя знает все их уловки. Его им не провести. — Широконос подбежал к лежавшей на полу тетрадке и взволнованно заплясал на ней. — Ты должна прочесть это. «КОБОЛЬДЫ — К СВЕТУ!» — один из старейших трудов. Элийя много пишет о своих ранних соратниках. Ты все поймешь, когда прочтешь это, Красный Ключик.

И это один из величайших волшебников, подумала Ганда. Подняла тетрадку. Интересно, что написал о ней Элийя? Он и раньше обладал этим даром: ему верили во всем.

Лутинка полистала тетрадь. В глаза бросались отдельные предложения. Мы все дети альвов! Почему же тогда эльфы не относятся к нам как к своим братьям и сестрам? Почему мы — их слуги, если мы — дети одних и тех же родителей? Проснитесь, угнетенные! Никто не рождается рабом! Вас никто не закует в цепи, если вы не сделаете этого сами. Пока мы служим, мы укрепляем силу, сгибающую нашу спину.

Ганда с трудом вырвалась из-под власти его слов. Может быть, он прав? Вспомнилось предательство Олловейна. Она должна была догадаться! Подчиниться Эмерелль было ошибкой. Ни одному кобольду не будет лучше от общения с эльфами, так всегда говорил Элийя. И в отношении нее он оказался настоящим пророком…

Рика захлопнула тяжелую крышку сундука.

— Ты Красный Ключик?

— Была когда-то. Кто я сейчас, я не знаю.

— Ты моя сестра, комендант!

— Комендант? Я никогда не была комендантом!

— Была, была, Ключик. Все ранние соратники великого Элийи стали комендантами. Тебе пристало вытребовать этот ранг, сестра.

— А почему я твоя сестра? — устало поинтересовалась Ганда.

Широконос заложил пальцы за жилетку, едва не лопаясь от гордости.

— Потому что я из Красных Шапок, точно так же как Рика. Нас принял комендант Никодемус, когда два года назад побывал в Яльдемее.

У Ганды закружилась голова. Для нее это было уже слишком. Она помнила Никодемуса сопливым молодым лутином, которому едва удавалось превращаться в зайца. А Элийя все хотел улучшить мир, неустанно твердил о рабстве кобольдских народов… Над лисьехвостым, однако, больше смеялись, чем воспринимали всерьез. Похоже, весь мир внезапно встал с ног на голову!

— А вы знаете, где сейчас Элийя?

Широконос хотел что-то сказать, но Рика пнула его, и тот полетел прямо через тростниковые циновки.

— Великий Элийя редко когда спит дважды в одном и том же месте. У него много друзей. Эльфы постепенно начинают понимать, что мы видим их ложь насквозь. Совсем недавно князь Аркадии добрался до нашей сестры Марты. Ее звали Железная, она была комендантом Красных Шапок в Фейланвике. Когда Шандраль узнал ее тайное имя, он приказал отвести ее в кузницу. Он насмехался над Мартой, говоря, что скрытое железо нужно вернуть в первозданную форму с помощью кузнечных молотов. Наша сестра умерла жестокой смертью.

— Комендант Скорпион отомстит за нее! — убежденно произнес Широконос.

Рика скривилась.

— Всегда говорили, что Железная и Скорпион вместе. Где он болтался, когда был ей так нужен?

— Наверняка у него был приказ не раскрывать маскировку.

— Жизнь совсем не романтична, Широконос. Я скорее поверю в то, что Скорпион служит двум господам.

— И подозреваешь в том же меня, потому что я так долго была среди эльфов! — вмешалась Ганда.

Рика устремила на нее свой змеиный взгляд.

— Твой Олловейн вообще-то не так уж плох для эльфа. По-своему он даже мятежник. Он много сделал для тебя, когда…

Лутинка подняла культю.

— О да, он много сделал для меня. Обманул и обокрал. Использовал меня. Ты сама говорила мне все это. Зачем мне служить делу эльфов?

— Ты добровольно подчинилась приказам Эмерелль, Ганда, и это выставляет тебя в невыгодном свете. И как бы ты ни относилась к Олловейну, он принес тебя сюда и сделал все для того, чтобы о тебе как следует позаботились. Только потом он отправился к королеве. Я полагаю, что если ты действительно комендант Ключик, то найдешь великого Элийю и без нашей помощи.

Лисьеголовая глубоко вздохнула. Недоверие Рики было не совсем неоправданным. Вероятно, на месте ведьмы она вела бы себя точно так же. Нужно идти к Черному. При мысли о том, что его, возможно, теперь тоже называют комендантом, Ганда не сдержала улыбки. Черный был самым толстым кобольдом, с которым она когда-либо встречалась. Он жил в Тальсине и был издателем Элийи. Он всегда знал, где находится Глопс, поскольку тот постоянно получал какие-нибудь гранки. По крайней мере так было раньше.

Лутинка посмотрела на руку, лежавшую на бархатной ткани. Если она снова вернется к прежней жизни, ей понадобятся обе руки.

— Брат Широконос, я готова к твоему заклинанию.

Мышлинг просиял.

— Вот увидишь, комендант, новая рука будет лучше прежней.

Рика протянула Ганде бутылку водки из потайного сундука.

— Выпей глоточек. Пойдет на пользу.

— Думаю, я должна вытерпеть это. И мне хотелось бы, чтобы вы отвели меня к ближайшей звезде альвов, как только рука срастется.

— Ты будешь очень слаба. Это неразумно, Ганда, — предупредила ведьма.

— Я потеряла более четырнадцати лет. Элийя больше не может ждать. Я должна увидеться с ним.

— Отбрось сомнения, — сказал Широконос. — Ты слышала это, Рика? Так говорит истинный комендант. Она — героиня.

Ведьма подняла серебряную руку и развязала защитный колпачок на культе Ганды.

— Ты подозрительно торопишься для того, кто потерял четырнадцать лет. Что для тебя значат день-два? А что касается эльфа, я советую тебе спросить совета у своего сердца. Надеюсь, ты не потеряла его вместе с рукой. Слова иногда набрасывают покров на истину, ослепляют разум. Сердце обмануть сложнее. Чаще всего это наших собственных рук дело. А теперь сожми зубы и сядь, иначе Широконос не доберется до твоей культи.

Обещание Олловейна

Мастер меча отодвинул штору Бледные пальцы света ощупывали комнату Нардинель по-прежнему стояла на коленях подле Обилее. Руки ее дрожали от усталости.

Холодная ярость охватила Олловейна при виде множества кровавых отпечатков ног. Они просто оттащили эльфийку в сторону и очистили комнату. При этом кобольды то и дело влезали башмаками в большую лужу крови.

Просто чудо, что Обилее еще жива! Арбалетный болт попал под удачным углом и лишь оцарапал голову. Воительница потеряла очень много крови. Задержись они хотя бы на полчаса, возможно, было бы слишком поздно. Кобольд, известивший Мелвина, спас Обилее жизнь.

Олловейн корил себя за то, что не подумал о возможном бегстве Шандраля, и за то, что вообще ввязался в интригу с мнимым несчастным случаем, приключившимся с князем. Ложь и плетение козней — это не его мир! Но Шандраль в этом хорошо разбирался, поскольку, видимо, обследовал все темные закоулки души. Конечно же, князь Аркадии догадался, что на самом деле произошло на празднике. По крайней мере был очень близок к разгадке. Он предположил, что покушались на его жизнь. Однако, по мнению Олловейна, речь шла всего лишь о том, чтобы заставить Шандраля заплатить за преступления.

Нардинель поднялась. Лицо ее казалось посеревшим, кожа стала почти прозрачной.

— Она выживет. Ничего подобного я никогда прежде не видела. Арбалетный болт проделал глубокую борозду в кости, причем больше чем на длину ладони, но не прошел насквозь. Когда Обилее проснется, у нее будут сильные головные боли. Возможно, она не сможет вспомнить прошлый вечер. Но в остальном от раны ничего не останется. Я восстановила кость и закрыла рану. — Целительница устало улыбнулась. — Для воительницы она показалась мне слишком нежной, но зато у нее в самом прямом смысле слова крепкая голова. Когда вернешься из похода, она, наверное, уже будет вовсю бегать по лагерю и отвергать все мои советы поберечься.

Все это время Мелвин беспокойно ходил по комнате.

— Она была здесь, правда?

В деревянных половицах можно было разглядеть отпечатки кровати. Почему Шандраль приказал забрать кровать, для Олловейна оставалось загадкой. В доме не хватало и кое-какой другой мебели, но остальные кровати были на месте. Во время поспешного бегства никто не станет отягощать себя подобным! А в коридоре, очевидно, сняли занавески. Не осталось ни одного слуги, который мог бы ответить на вопрос, что происходило во дворце в последние часы. Исчезли даже те кобольды, которые работали в кузнице на плотине.

— Почему здесь повсюду эти ужасные маски? — Мелвин сжал руки в кулаки. — Жаль, что я не вспорол брюхо негодяю. Я… — На глаза его навернулись слезы ярости. — Я был в кузнице. Осмотрел ее. Ты там был, Олловейн? Видел молоты?

— Мы найдем его. И Лейлин тоже найдем.

— Красивые слова! Волки защищают самых слабых в стае. А мы… Мы находим красивые слова. Кто знает, что еще он сделает с Лейлин? Я не могу сидеть здесь и…

— И что ты собираешься предпринять? Где будешь искать ее? — набросился на полуэльфа мастер меча. — Думаешь, Шандраль настолько глуп, что бросится в свой княжеский дворец? Пожалуй, там ты стал бы искать его в первую очередь. В Аркадии у его семьи дюжины загородных домов. И это не все. Он был учеником Алатайи. Он может с равным успехом быть где угодно в Ланголлионе. Его наставница наверняка предоставит ему убежище. Через золотую сеть он мог попасть в сотни мест, о существовании его друзей в которых мы даже не догадываемся. Как ты собираешься искать его? У тебя не остается выбора, кроме как ждать известия от своего товарища Носсева. А поскольку он не волшебник и сам не умеет открывать тропы альвов, могут пройти недели, прежде чем ты получишь известие.

— Ты просто хочешь, чтобы я пошел с тобой, — с холодной яростью произнес Мелвин. — Вот и все, что для тебя важно, правда? Ты не хочешь терять больше воинов.

— Ты действительно для меня очень важен. Ты нужен мне, чтобы разыскивать лазутчиков троллей и мешать им передавать известия своему войску. Особенно в последний день, когда мы будем уже очень близко от Мордштейна. Вы можете спасти много жизней, если поможете мне. Я доверяю тебе. Конечно, ты можешь забрать своих ребят и орлов и отправиться на поиски Шандраля. Я не думаю, что ты найдешь его, но заставлять тебя служить мне не буду. Князь забрал пятьсот арбалетчиков, которые понадобились бы нашему войску. Твой отряд меньше, но он не менее важен. Иди, ищи Лейлин, и многие заплатят за это жизнью. Это будет кровь, которую прольет не Шандраль, а ты. Ты ведь любишь рассказывать о своей волчьей стае. Стал бы один волк бросать стаю ради безнадежной охоты? Подставил бы всю стаю? Ответь мне! Я мало знаю о волках.

Из наручей на руках Мелвина выскользнули длинные стальные когти. Танцующий Клинок уставился на варварское оружие. Сын Альфадаса медленно поднял правую руку с когтями.

Нардинель заслонила собой Обилее, без сознания лежавшую на полу.

Правая рука Мелвина дрожала. Сталь коснулась его обнаженного предплечья. Остались кровавые борозды.

— Я ведь не могу просто бросить ее на произвол судьбы… Ни ее, ни свою стаю. Я не могу… — Когти снова разрезали кожу. Сталь вошла неглубоко, но раны кровоточили сильно.

— Мелвин, не делай этого! Ты нужен нам сильным и здоровым, слышишь? Я сегодня же пошлю посыльного к Эмерелль. Она лишит Шандраля власти. Мы найдем его. Поверь мне, Мелвин! После битвы… — Олловейн запнулся. Нельзя еще глубже увязать в интригах и лжи. Для него не будет никаких «после битвы». Он не имеет права что-либо обещать полуэльфу. — Я буду помогать тебе, пока буду способен держать в руках меч, — неловко, но с чувством произнес он.

Мелвин поднял голову. У него были глаза матери. Волчьи глаза!

— Мы будем вместе охотиться на Шандраля?

— Пока меня держат ноги, клянусь тебе. — Мастер меча чувствовал себя жалким.

Полуэльф посмотрел на него, и в этом взгляде была вся его тоска.

— Нельзя было мне ходить к ней. Я… Я хотел бы быть таким, как ты. Рыцарем королевы, самым порядочным воином Альвенмарка. Я хочу быть твоим учеником, Олловейн. Научи быть таким, как ты.

Для мастера меча каждое слово было подобно удару кинжала. На миг он растерялся, не зная, что ответить. Наконец он выдавил из себя сухое «да».

Мелвин убрал когти.

— Я доверяю тебе. Я… Это… Я чувствую себя таким виноватым. Знаешь, поначалу… — Он опустил взгляд. — Это была игра, просто чтобы скрасить бесконечное ожидание. Я знаю, что обо мне говорят… Но я действительно люблю ее. Я даже думать не могу о том, что с ней сделал Шандраль. Такое чувство, что с меня срывают плоть раскаленными щипцами. Я… Прошу, помоги мне! Я буду сражаться за тебя. Выполню любой твой приказ. Но помоги мне отнять ее у Шандраля.

На это Олловейн ничего не мог ответить.

— Позаботься о том, чтобы твои ребята были готовы. Первый разведчик должен выступить сегодня в полдень.

Мелвин подождал несколько ударов сердца, не скажет ли Танцующий Клинок чего-нибудь еще. Когда ничего не последовало, он разочарованно кивнул и обернулся, собираясь уходить.

— Пришли нам двух воинов с носилками, чтобы мы могли перенести Обилее ко мне на квартиру! — крикнула ему вслед Нардинель.

Они услышали тяжелые шаги Мелвина по деревянным половицам — он ушел, не сказав ни слова.

— Я принесу носилки.

Целительница удержала Олловейна. Пристально посмотрела на него. Может быть, догадывается о чем-то?

— Он поможет нам, — спокойно сказала она. — Но ты не сможешь спасти Лейлин для него.

Мастер меча откашлялся.

— Вот как, — вот и все, что он сказал.

— Эти шлемы, — шепотом продолжала Нардинель. — Я знаю их. Стражники Алатайи носят такие шлемы со звериными масками. Шандраль изготавливает в кузницах доспехи и оружие для своей наставницы. Но эта комната была чем-то большим, нежели просто комната, где выставляются самые лучшие произведения кузнечного дела. Ты почувствовал запах?

Олловейн коротко кивнул. Может быть, целительница все же не сумела разгадать его лживое обещание? Как она может Догадаться, что он ищет смерти?

— Запах… Да. Опиум, не так ли? Наверное, Шандраль давал его Лейлин, чтобы ей было легче переносить боль.

Нардинель печально посмотрела на мастера меча.

— Думаешь, мужчина, приказавший раздробить своей жене колени кузнечными молотами, будет после этого давать ей опиум, чтобы было не так больно?

Олловейн беспомощно развел руками.

— Шандраль безумен. Мой рассудок отказывается понимать, что происходит в его голове. Может быть, он раскаялся в совершенном злодеянии? Может быть, он все еще любит Лейлин?

Нардинель бросила нерешительный взгляд на дверь. Затем склонилась к Обилее, проверила повязку на ее голове.

— Не говори Мелвину то, что я тебе сейчас поведаю. Он этого не перенесет. Но ты должен знать, прежде чем вы оба начнете поиск, который может закончиться только кровопролитием и безумием. Боюсь, Шандралю недостаточно разрушить тело Лейлин. Если она умрет, то либо отправился в лунный свет, либо родится снова и вместе с прежней жизнью уйдет все, что он сделал с ее телом. Поэтому князь хочет ранить ее душу. Он хочет сделать с ней то, что последует за ней во все последующие жизни, то, что, возможно, будет определять их. В комнате пахнет не только опиумом. К нему примешали еще и белый ладан. В правильной дозировке он вызывает сильные галлюцинации. Представь себе, Лейлин, беспомощная, лежит в постели, тяжелораненая, не в состоянии покинуть комнату. Все ее чувства затуманены окуриванием. А на стенах повсюду эти маски. Она наверняка видела не шлемы. Для нее эти рожи были живыми. Может быть, она даже слышала их шепот. Он хочет так разрушить Лейлин, что ты и представить себе не можешь, Олловейн. Лучше бы лошадь задавила его насмерть.

Мастер меча не хотел слышать этого. Что можно сделать? Он прикажет явиться графине Кайлеен. Может быть, удастся убедить ее помочь Мелвину в поисках. Она ведь должна знать князя. Дворяне отвернулись от Шандраля. Кайлеен наверняка стала бы хорошим союзником.

— Пойду сама поищу носильщиков и носилки, — прошептала Нардинель, заметив, что Танцующий Клинок молчит слишком долго.

Олловейн поглядел на Обилее. Молодая эльфийка лежала неподвижно. Волосы слиплись от крови. По крайней мере, она не рухнет в разверзшуюся здесь пропасть неотвратимости. Хоть и на волосок от нее.

Веки раненой затрепетали. Она посмотрела на эльфа. Узнала его. Зрачки ее были похожи на крохотные точки. Губы девушки зашевелились. Олловейн наклонился к ней, но едва сумел разобрать слова:

— Я видела их… Ее ноги…

— Шандраль ответит за то, что сделал. Я знаю, что ты… Обилее смотрела на мастера меча широко раскрытыми от ужаса глазами. Она собрала всю свою силу в кулак, чтобы сказать о чем-то.

— Ноги… — еще раз произнесла эльфийка.

А потом потеряла сознание.

Произвол

Эмерелль сидела одна в тронном зале и, погруженная в размышления, разглядывала поблескивающие серебром каскады воды, сбегавшие вниз по стенам бесконечными потоками. С тех пор как Олловейн ушел, она думала только о нем. Королева по-прежнему злилась на него, но, тем не менее, пыталась понять. Почему он так поступил? Разве не знает, насколько важен для Альвенмарка? Он незаменим! И не только для Альвенмарка…

Мастер меча знал законы библиотеки. Он не должен был красть книгу. Он знал, какие будут последствия. Несмотря на то что Олловейн утверждал обратное, Эмерелль была совершенно уверена, что именно лутинка взяла запретную книгу. И он, будучи пленником своих идеалов, решил защитить Ганду. А ведь она — всего лишь ничего не значащая лутинка. Мир не переживет потери… Чем дольше королева думала об этом, тем больше склонялась к тому, что Танцующий Клинок хотел навести ее именно на эту мысль. Может быть, не сознательно…

Все дело было в его видении мира, которое должно вылиться в этот неразрешимый конфликт. Чего стоят все возвышенные стремления Эмерелль к справедливому правлению, если, в конце концов, не существует защиты для отдельных личностей? Ладно, Ганда действительно нарушила законы. Ее приговорили бы по справедливости. Но королева осознала и тот факт, что сама готова была бы принести в жертву лутинку, даже если бы та не была воровкой. Таково ее правление. Она хорошо помнила, как много лет назад объясняла Обилее, что в качестве доброй правительницы хочет дать максимально возможное счастье максимально возможному количеству существ. В конечном итоге это будет означать отмену законов, за которые ей так нравится цепляться. Никто не может чувствовать себя безопасно в мире, правитель которого следует этой максиме. Не важно, виновна Ганда или нет. Если Эмерелль выдаст лисьехвостую хранителям знания, то удовлетворит их кровожадность. Миру Олловейн нужен больше, чем лутинка. Он — единственный полководец, который, вероятно, сумеет остановить троллей. Если серокожие победят, это будет означать тысячи убитых, горящие города и бесконечные страдания. Несмотря на предупреждение в книге Мелиандера, эльфийская владычица продолжала рассматривать будущее в серебряной чаше. Эмерелль видела бесконечные потоки беженцев в степи и на перевалах Лунных гор. Стоит ли справедливость такой цены? Равнозначна ли жизнь лутинки и жизни тысяч?

Королева знала ответ. Дело не в лутинке. Поведение Олловейна ясно демонстрировало это. Никто в Альвенмарке не сможет чувствовать себя в безопасности, если она поставит неуловимую высшую справедливость выше записанных законов. Ганда была только началом. Но любой в любой момент может стать жертвой, если того потребует абстрактная высшая справедливость. И, таким образом, любое справедливое правление будет доведено до абсурда.

Эмерелль с трудом устояла перед искушением отыскать Ганду с помощью серебряной чаши. Если правда то, что написал Мелиандер на последних страницах своей книги, то серебряная чаша наверняка привела бы ее к лутинке. И показала бы королеве видения, которые помогли бы ей приговорить кобольдессу.

Эмерелль подчинилась воле Олловейна, отпустила лутинку. Он и его проклятое рыцарство…

Он защитил Ганду собой. Его доблесть всегда восхищала королеву. Его приверженность аксиомам справедливости. Все это были качества, превращавшие его в мужчину, столетия тому назад пленившего ее сердце, несмотря на то что в своих реинкарнациях он не узнавал в ней свою былую любовь. А теперь она послала его на плаху! Она, та, кто…

Высокие створки ворот тронного зала распахнулись. Вошел мастер Альвиас. Он остановился у дверей, ожидая, когда королева взглянет на него и прикажет говорить.

— Да?

— Прибыл Рейлиф, хранитель знания библиотеки Искендрии, и просит аудиенции, повелительница. Пригласить?

Эмерелль кивнула. Она придумала отчаянную ложь, призванную спасти Олловейна. То была игра с законами. Но то, что владычица делала, она делала с наилучшими намерениями. И при этом собиралась придерживаться записанных правил.

Немногим позже Альвиас ввел в тронный зал кого-то в длинной черной рясе. Лицо хранителя знания оставалось скрытым в тени капюшона. Он остановился на почтительном расстоянии, в десяти шагах от трона.

— Вы знаете, по какому поводу я пришел, госпожа?

— Да. Впрочем, меня удивляет, что ты пришел так поздно.

— Я немедленно последовал за ворами, госпожа.

Королева удивилась. Рейлифу потребовалось пятнадцать лет. Разве он этого не понимает? Она решила пока что оставить это знание при себе.

— Ты пришел из-за книги «Пути альвов», написанной моим братом Мелиандером.

— Так и есть, госпожа. Я требую справедливости. Воры знали, какие законы действуют в библиотеке и какое наказание ожидает их, если они украдут наши книги. Искендрия открыта каждому, мы разрешаем посетителям делать списки книг, которые им нужны. Но к краже книг мы подходим со всей строгостью.

— И вы столь же строги насчет того, принимать ли краденое в свой фонд? Или в этом вопросе в Искендрии действуют двойные стандарты?

Рейлиф резко поднял голову. Теперь Эмерелль увидела его подбородок и узкие сжатые губы. Верхняя часть лица оставалась скрыта в тени капюшона.

— Если ты в чем-то упрекаешь хранителей знания, то я хотел бы попросить тебя конкретизировать это, госпожа.

Прочтя книгу брата, королева поняла, что была несправедлива к кобольду Кабаку, верному слуге эльфа. Она не поверила малышу, когда тот утверждал, что невиновен. Она помнила, как злилась из-за того, что вор, которого поймали с частью краденого, тем не менее отваживается столь упорно доказывать свою невиновность. Теперь она поступит с Кабаком, который мертв вот уже много веков, несправедливо во второй раз. Но служить должно живущим.

— «Пути альвов» были написаны моим братом Мелиандером. После его смерти книга была украдена. Она не должна была попасть в Искендрию. Или жажда знаний библиотекарей настолько велика, что они становятся укрывателями краденого?

Рейлиф откашлялся и вынул из рукава рясы свиток.

— Я потрясен тем, что слышу такой упрек из твоих уст, госпожа. И твои слова ранят меня тем сильнее, что я подозреваю, что ты собираешься опорочить репутацию библиотеки, дабы оградить истинного вора от справедливого наказания. Передай, пожалуйста, этот свиток своей госпоже, Альвиас. Он документально подтверждает право владения книгой «Пути альвов».

Гофмейстер безмолвно передал ей свиток. Эмерелль развернула документ. С первого же взгляда ей стало ясно, что он действительно написан почерком Мелиандера. Автор сообщал, что «Пути альвов» являются его даром библиотеке.

Королева тяжело вздохнула. Должно быть, брат видел, что так будет. Как он мог написать этот текст, если не верил видениям в серебряной чаше? Борясь с собой, Эмерелль свернула Пергамент и протянула Альвиасу, все это время стоявшему Рядом с ее троном.

— Должна извиниться перед тобой, Рейлиф. Последующие поступки лутина Кабака исказили мой взгляд на истину.

— Надеюсь, твой взгляд на справедливость не искажен.

— Думай, что говоришь! — резко произнес Альвиас. — Никто не смеет безнаказанно оскорблять нашу правительницу!

— Оставь это, друг мой. — Королеву поразило то, что Рейлиф позволил себе такую дерзость. В этот миг он напомнил эльфийке аллегорию смерти, изображения которой иногда можно было встретить в древних рукописях. Худощавая безликая фигура в черной рясе, неподвижно стоящая рядом с живущими и ждущая чего-то.

— У меня есть письменное признание мастера меча Олловейна. Он унес книгу из Искендрии, поскольку полагал, что там она не в безопасности. Также он рассказал мне о нескольких убийствах, случившихся в библиотеке, скорее всего, в попытках найти того, кто сумеет открыть книгу.

— Его мотивы меня не интересуют, — холодно ответил Рейлиф. — Статус тоже не важен. Я требую его выдачи или приведения в исполнение вынесенного ему приговора здесь, в Альвенмарке.

— У вас уже есть приговор! — Эмерелль была удивлена и шокирована. — Откуда вы знаете, что это именно он? И как вы могли созвать суд, не дав ему возможности ответить на обвинения?

— Если он оставил письмо, в котором сам признает себя вором, укравшим «Пути альвов», то, как видно, мы не ошиблись. А что касается приговора, мы не вписывали в документ имени. Сейчас я исправлю это, если ты велишь принести перо и чернила. — Рейлиф вынул второй свиток, на этот раз из другого рукава рясы. — С учетом его ранга, Олловейн, пожалуй, имеет право быть казненным мечом или топором. Вели привести вора, госпожа, чтобы я мог огласить ему приговор хранителей знания.

— Боюсь, что в данный момент это невозможно. Мастер меча находится в Фейланвике. Он собирает войска Альвенмарка на битву против троллей.

— Тогда пошли воинов и вели им арестовать его, госпожа.

Королева сложила руки на коленях. Вспомнила присланное ей Элодрином донесение о происшествиях во время праздника кентавров.

— Боюсь, ты не до конца понимаешь ситуацию, Рейлиф. Даже я не обладаю властью, позволяющей арестовать Олловейна среди его армии. Эти воины готовы позволить изрубить себя на куски ради мастера меча. Забрать этого полководца у войска невозможно.

— Ты уверена, что все еще являешься правительницей Альвенмарка, Эмерелль? — резко спросил хранитель знания.

— Умно ли пытаться выяснить это, оскорбляя меня? — Королева поднялась и хлопнула в ладоши. Ворота в тронный зал распахнулись, на пороге появились стражники. — Хранитель знания желает, чтобы его проводили в его комнату.

Рейлиф угрожающе поднял два свитка.

— Между тобой и Искендрией существует договор. В нем ты обязалась признавать наше право и обещала содействие в преследовании беглецов. Я требую обещанной нам поддержки, госпожа! Или законы и договоры уже недействительны в Альвенмарке?

— Я признаю приговор хранителей знания. И я прикажу арестовать Олловейна, как только он вернется в Сердце Страны. Будучи королевой, я отвечаю перед законом, даже когда мои гости не чувствуют себя связанными законами гостеприимства. Твои требования удовлетворены, Рейлиф?

Хранитель знания натянуто поклонился.

— С твоего позволения, я останусь до тех пор, пока мне выдадут Олловейна, госпожа.

— Наряду с правами в законах гостеприимства есть и обязанности, Рейлиф. Призываю тебя вспомнить о своих обязательствах, в противном случае от твоих прав ничего не останется. У тебя есть мое королевское слово, что Олловейна передадут тебе, как только нога его ступит в Сердце Страны, и в этом зале он встретится со своим палачом. Я признаю смертный приговор для мастера меча, несмотря на то что привычка устраивать заседания трибунала в отсутствие обвиняемого кажется мне весьма странной. Я поручу своим писарям и правоведам перепроверить договоры с Искендрией, чтобы отыскать возможность расторгнуть их в будущем. В твоих требованиях и в твоем поведении я уже не вижу духа той Искендрии, с которой когда-то связывал себя Альвенмарк. А теперь можешь идти, Рейлиф.

Хранитель знания остался стоять.

— Я требую назад украденную у нас книгу.

Эмерелль почувствовала на груди тепло камня альвов. Шум падающей воды стал громче. Мелкая водяная пыль полетела в тронный зал.

— Ты получишь книгу вместе с головой мастера меча. А теперь я позволяю тебе удалиться.

Хранитель знания снова поклонился. Дойдя до высокой двери, он поклонился и произнес:

— Взойдя на трон Альвенмарка, я заковываю себя в бумажные цепи. Это цепи законов Альвенмарка, и, даже если они кажутся вам слабыми, они связывают меня крепче любой стали, ибо, если я не буду уважать их, имя моему правлению будет произвол и я стану недостойной в дальнейшем носить скипетр Альвенмарка. Ты помнишь свои слова, Эмерелль? Ты произнесла их в тот день, когда тебя впервые избрали королевой. Они записаны в исторических книгах в Искендрии. Они еще справедливы для тебя? Или века правления превратили цепи на твоих руках в пыль?

Эльфийка сдержалась и промолчала. Стражники увели Рейлифа. Его слова очень сильно задели королеву. Прав ли он? Неужели ее владычество — это произвол? Или века задушили закон под грудами бумаги? Как могло случиться, что право и справедливость не совпадают?

Эмерелль подошла к конторке, скрытой за высокой спинкой трона. Поспешно набросала на бумаге несколько строк, продиктованных сердцем. Королева тщательно сложила письмо и запечатала его. Подошла к Альвиасу.

— Это письмо должно попасть к Олловейну!

— Войско уже на марше, повелительница. Пробраться к нему будет непросто. Если ты позволишь, я сам стану твоим посланником.

Эмерелль кивнула.

— Благодарю тебя. И сей же час в дорогу пусть отправится второй посланник. Он должен разыскать Алатайю и передать ей, что я была бы рада видеть ее у себя в гостях.

— Алатайю, — произнес Альвиас. Повторить столь отчетливо произнесенное имя — вот и все, что он позволил себе в качестве упрека. Ничто в лице, голосе и осанке не выдавало его мыслей.

— Да, Алатайю, — повторила королева. Она знала, что значит просить о помощи княгиню Ланголлиона, но выбора не оставалось.

— Твое желание — закон для меня, повелительница. — Альвиас поклонился и поспешно вышел из зала.

Теперь вода тоненькими струйками стекала со стен. Эмерелль зябко потерла руки. Она сбросила бумажные оковы. В эту ночь произвол нашел дорогу в тронный зал.

Наступление на Мордштейн

Даже с расстояния во много веков молниеносный удар, нанесенный мастером меча Олловейном по военному лагерю под Мордштейном, будет считаться образцовым. Между началом планирования и выступлением войск, которые должны были провести атаку, было менее трех дней. — Союз состоял из около 8000 кентавров, 1754 всадников тяжелой эльфийской кавалерии, 382 колесниц из Аркадии, а также 281 повозки, на которых транспортировали снаряжение и примерно 1200 кобольдов-арбалетчиков, а также несколько торсионных копьеметов. Остальную часть войска составляли 812 минотавров, а также 587 конных эльфийских лучников, большую часть которых составляли нормирга. Также в операции принимал участие отряд разведчиков, к которому кроме нескольких черноспинных орлов принадлежал даже один ламассу. Несмотря на устрашающие размеры войска, тролли по-прежнему имели почти пятикратное численное преимущество.

Чтобы провести неожиданный удар, союзники двигались ночью. Маршевую колонну в почти целую милю длиной прикрывали разведчики. Сокольничьи выпускали своих птиц, чтобы те отгоняли воронов и других пернатых, которые могли служить троллям в качестве шпионов. Черноспинные орлы под руководством Мелвина смогли остановить всех тролльских шпионов, приближавшихся к войску. Лишенные глаз своего войска, юный тролльский король Гильмарак и его шаманка Сканга, наверное, были бы обречены на неудачу, если бы среди союзников не оказалось предателя. И поэтому троллям был ведом не только день и час атаки, они даже знали точный состав войска Альвенмарка. И они были готовы, когда на третье утро после выхода из Фейланвика войско вышло с сухого русла Миры на равнину Мордштейна. Они разработали план по уничтожению всего войска Альвенмарка…

«О войне с троллями»,

автор: Кайлеен, графиня Дориенская,

тальсинское издание с золотым обрезом

О логике войны

Олловейн выехал на невысокий холм, вздымавшийся неподалеку от высохшего русла реки. Мастер меча глядел на восток. Скоро на небе покажется первая серебристая полоса. Сейчас наступил миг сумерек, когда еще неясен исход борьбы между ночью и новым днем. Темнота отступала, но солнце еще не показалось. Повозки и конница вспугнули ласточек, норки которых таились в отвесном склоне противоположного берега. Птицы носились над всадниками, подобные черным серпам.

Граф Фенрил направил коня на вершину холма. Лицо его было бледно, как пепел. Как и большинство командиров, спал он очень мало. Марш на север удался лучше, чем Олловейн смел надеяться. Они достигли выхода из речной долины раньше, чем планировали. Значит, у войска появилось время для последнего привала, несмотря на то что вряд ли кто-то сумеет уснуть.

— Мастер меча? — На левой руке графа сидел его сокол. Птица пристально смотрела на Олловейна. У нее были красивые глаза янтарного цвета. — Мастер меча, я летал со Снежнокрылом. Их лагерь… Все не так, как мы ожидали. Они перенесли его.

Олловейн поднял бровь. С самого момента выступления из Фейланвика он запретил разведчикам облетать вражеский лагерь. Ничто не должно было возбудить подозрения троллей.

— Неужели они отступили?

— Нет, напротив. Они всего в трех милях от нас. Лагерь образует широкий полукруг, начало и конец которого указывают на устье реки. Можно подумать, что они ждут нас.

Олловейн удивился, но выглядел не настолько пораженным, как ожидал Фенрил. При дворе королевы ходили слухи о скрытых мятежах. Кто-то поддерживал серокожих. И Танцующий Клинок учел это. Придется труднее, но победа возможна.

— Тем не менее мы атакуем, — спокойно произнес он.

— Мастер меча, они готовы нас встретить. Мы не сумели застать их врасплох. Мы не ворвемся в их лагерь, как планировали. Они будут ждать нас сплоченными рядами. Ты ведь их знаешь! Вспомни Филанган!

— Доверься мне, друг мой. Я помню Филанган. И не считаю проигранной битву, которая еще даже не началась. — Олловейн почувствовал Сангаллу в волосах. Южный ветер, дующий со склонов гор. Он — важный союзник. И он не отвернулся от них.

— При всем уважении, полководец, то, что ты задумал, — это не сражение, а азартная игра. Если тролли встанут щит к щиту, то превратятся в деревянную стену. Даже лучшие всадники Альвенмарка не сумеют ничего сделать. Кони испугаются и сломают строй прямо перед препятствием. Если тролли будут хладнокровны и останутся на месте, невзирая на то что на них будет нестись стальная буря, мы проиграем. А если они утратят мужество, их ряды сломаются и будет не битва, а резня. Мы оба знаем, что у тролльских воинов есть свои недостатки. Они жестоки и недисциплинированны. Но они кто угодно, только не трусы! Чтобы победить, им достаточно не двигаться с места. Будем надеяться, что они этого не знают.

— Я обещаю, что они сдвинутся с места.

Граф хотел было что-то сказать, но передумал и покачал головой.

— Командуешь ты, Олловейн.

— Фенрил, поверь, мы победим. А теперь пошли гонца к остальным полководцам. Ожидаю всех вас на этом холме через полчаса. Я представлю полный план боевых действий.

Граф повернулся коня и без дальнейших разговоров принялся спускаться с холма. Олловейн тоже направил своего скакуна вниз. Он проехал мимо длинного ряда повозок, которые вытащили из русла и расставили на равнине. На каждой пятой повозке был копьемет. Снаряды с трехгранными стальными наконечниками были достаточно крепки, чтобы пробить тролля и его щит размером с дверь с расстояния в сто шагов. Но не эти орудия вселяли в мастера меча уверенность в победе. Он огляделся по сторонам в поисках кобольда, которому доверил командование повозками. Единственному из всех воинов, кто, возможно, догадывался о том, что сегодня произойдет.

На платформе повозки царило лихорадочное оживление. Олловейн выпрямился в седле и поискал глазами Мишта. Мелвин рекомендовал его как заслуживающего доверия кобольда. Мишт был ремесленником, прежде чем присоединился к разбойничьей банде волко-эльфа, и умел все организовать.

Мастер меча объехал повозку спереди, дивясь маленькому народу. Тролль был почти в пять раз выше кобольда, а весил, пожалуй, раз в двадцать больше. Но, похоже, это не беспокоило малышей. Кучера сидели на козлах, жевали табак, болтали или играли в кости. Некоторые жевали грубый завтрак из колбасы, сыра или лука. Все они знали, что сегодня должны будут выступить против врага, который просто раздавит их, если доберется. Но при виде их стоического спокойствия можно было подумать, что этот день ничем не отличается от других. Присутствие главнокомандующего им не мешало. Никто не вскакивал, не отдавал честь, не вытягивался по стойке «смирно». Некоторые кучера кивали эльфу. Вот и все. Олловейн усмехнулся. Этой мнимой непочтительностью кобольды выводили Элодрина из себя. Но мастер меча знал, что сможет положиться на них, когда начнется бой. Лишь это имело для эльфа значение. Полководцу не нужны были дрожащие образцовые воины. Ему нужны были рубаки, которые будут с рассудительным спокойствием выполнять приказы, даже если покажется, что мир вокруг сошел с ума.

Услышав чью-то ругань, Олловейн остановился. Немного впереди по платформе повозки прыгал кобольд. Похоже, коротышка был в бешенстве.

— Никаких трубок, ублюдок! Я говорил вам всем об этом достаточно часто! Что на тебя нашло? У тебя в голове вместо мозгов задница?

Мишт по-прежнему топтал что-то ногами, что именно — эльф не мог разглядеть среди больших пестрых шелковых шаров.

— Ты за это ответишь, ты, надутый мелкий разбойник! — прошипел кобольд, с которым ссорился Мишт.

У этого парня был поразительно широкий торс. Олловейн увидел, как напряглись мышцы плеч. Кобольд-атлет сжал кулаки.

— Это была трубка из морской пены, из Валемера. Она стоила целое состояние, ублюдок!

— Воин, — вмешался Танцующий Клинок, — слушай своего командира. Тогда сегодня мы победим, и я обещаю тебе, что из Валемера пришлют трубку, на которой будет стоять твое имя.

Строптивый кобольд обернулся и бросил на мастера меча презрительный взгляд.

— Что толку в трубке, на которой стоит мое имя? Такая идея может прийти в голову только эльфу! Что с того, что в одинокие вечера я буду таращиться на свое имя? На моей трубке была морская дева, у нее были такие сиськи, что у тебя глаза бы из глазниц повываливались. Вот такую трубку я хочу!

Олловейн улыбнулся.

— Знаешь что? Если мы победим, я за свой счет пошлю тебя в Валемер, в публичный дом. И ты сможешь потрогать такие груди, вместо того чтобы одинокими ночами удовлетворяться трубкой.

Кобольды вокруг расхохотались, а спорщик покраснел до самых корней волос.

Командующий повысил голос, чтобы его было слышно дальше:

— Я знаю, что в этом войске много кентавров и эльфов, которые смотрят на вас свысока. С сегодняшнего вечера все изменится. Какие бы героические поступки ни совершила сегодня моя конница, именно вы внесете смятение в ряды врагов. Сегодня вы завоюете победу для Альвенмарка. И сколь громко ни хвастались бы те, кто сидит на лошадиной заднице или даже обладает оной, в глубине души они будут знать, что именно кобольды сегодня прогнали троллей с поля битвы. Я доверяю каждому из вас. Сделайте так, чтобы я вами гордился. Чтобы вы гордились собой! Одержите победу!

Олловейн снова пожалел, что не умеет говорить так, как Ламби, полководец его друга Альфадаса. Слова клейменого фьордландца вызывали всеобщее ликование. Но как бы там ни было, большинство кобольдов усмехались, когда снова принялись за работу на платформах повозок.

— Вы готовы?

Мишт закатил глаза.

— Я по-прежнему жду, когда кто-нибудь начнет выколачивать свою трубку о бочонок с маслом для ламп. Надо было сказать им, что там.

— Нет. Лучше я потеряю повозку, чем проиграю битву, поскольку наши враги догадаются, что их ждет.

Кобольд посмотрел на небольшой бочонок, крепко привязанный за платформой повозки.

— На эту штуку достаточно хорошенько посмотреть, и она вспыхнет. Да еще и дымится, как дракон-астматик.

— Что насчет стеклянных бутылок?

Мишт пожал плечами.

— Как ты и говорил. Кочек было много. Больше половины разбилось. Но осталось все равно достаточно.

— Я на тебя рассчитываю, — несколько натянуто произнес эльф, развернул коня и отправился на поиски Нестеуса.

У него было важное поручение для сына Оримедеса, которое выведет молодого кентавра за пределы поля боя. Вероятно, парень будет проклинать его за это, но у отца на него большие планы. Для будущего Земель Ветров важно, чтобы он вернулся в Фейланвик живым.

В этой мысли была какая-то неловкость. Олловейн поглядел на восток. Взошло солнце. Оно висело над холмами, похожее на огненно-красный шар. Его свет отбрасывал бледно-красные искры на доспехи вооруженных копьями всадников, мимо которых проезжал мастер меча.

Танцующий Клинок глубоко втянул носом воздух. Пахло пылью и вытоптанной травой. Сверчки начали свой утренний концерт. День будет жарким. Его последний день. Эльф судорожно сглотнул. Нельзя позволять подобным мыслям останавливать себя. Жизнь сотен воинов зависит от того, насколько хорошо он справится со своей задачей полководца. Он не имеет права предаваться унынию!

Как и ожидалось, Нестеус возмутился. Несмотря на то что молодой кентавр понимал важность задачи, он отчаянно противился тому, чтобы ее возложили именно на него. И только когда Олловейн пригрозил, что лишит его командования и закует в цепи, Нестеус повиновался. У мастера меча было такое чувство, что однажды мальчик станет хорошим предводителем, несмотря на свое упрямство и вспыльчивость.

Вернувшись на холм, с которого наблюдал за войском, полководец обнаружил, что все командиры в сборе. Он поставил их в известность об изменившейся ситуации, о том, что тролли, очевидно, ожидают их, а затем обрисовал ту часть своего плана, которую до настоящего момента держал в тайне от всех.

Когда он закончил, во взглядах товарищей снова появилась уверенность. Элодрин поклонился ему.

— Мастер меча, ты — мастер войны. Мы прорвемся! Наверняка мы дойдем до самого Мордштейна и сумеем занять крепость. Скорее всего, там будут только женщины и старики. Сломить их сопротивление будет нетрудно.

Олловейн удивленно поглядел на князя приморских земель. В их планы не входило отвоевывать один из утраченных скальных замков Снайвамарка.

— Мы представляем собой маневренное и сильное войско. Но для того, чтобы удержать крепость, нам не хватает пехоты. Кроме того, троллям будет легче легкого осадить Мордштейн и отрезать нас от снабжения. Нам не хватит средств для удержания такой крепости, даже если мы ее захватим.

Элодрин высокомерно улыбнулся.

— Судя по всему, ты пока не понимаешь всех стратегических особенностей этой войны. Дело не в том, чтобы занять крепость. Дело в троллихах, которые находятся там. Мы должны убить их. Это будет самый тяжелый удар, который мы можем нанести серокожим, поскольку от поражений в битвах они оправляются легче, чем мы от своих побед.

Мастер меча лишился дара речи.

— Я не воюю с женщинами, детьми и стариками.

— Твое рыцарское поведение делает тебе честь, Олловейн, но я думаю, что по причине своего долгого отсутствия ты еще не успел понять, за что мы сейчас боремся. С тех пор как тролли вернулись в Альвенмарк, их женщины стали необычайно плодовиты. Не проходит и года, чтобы каждая из них не родила ребенка. Когда тролли пытались ворваться в Сердце Страны по тропам альвов, Эмерелль убила тысячи. Но теперь на этой равнине собирается войско, еще больше того, которое победила наша королева. А мы, эльфы, еще не сумели оправиться от потерь, понесенных в Вахан Калиде, Рейлимее и Филангане. Наши женщины рожают одного-двух детей за всю свою жизнь, которая измеряется столетиями. А сколько времени потребуется тебе на то, чтобы воспитать воина, Олловейн? Десятилетия! Даже если под твоим руководством мы будем одерживать победу за победой, мы не сможем сражаться без потерь. Мы допобеждаемся до смерти. Есть только один способ покончить с этим. Мы должны убить их женщин. Только так выживет наш народ, мастер меча.

Олловейн потрясенно отметил, что Катандер из Уттики и Аякс, князь минотавров, одобрительно кивают.

— Убив женщин и детей, мы превратимся в то, на борьбу с чем выступили, Элодрин. Я приказываю пощадить Мордштейн. Я воин, а не убийца!

— Возвышенные слова, главнокомандующий, — ответил князь Альвемера. — Я вижу в тебе живого мертвеца, ибо тот, кто не подчиняется логике войны, будет уничтожен. А еще я прошу тебя еще раз подумать о том, за что мы сражаемся! Зачем нужно твое рыцарство, если оно помешает нам победить этих чудовищ, которые живут в пещерах и чьи шаманы занимаются магией крови? Я сделаю все, чтобы помешать троллям занять трон Альвенмарка. Все!

— Элодрин, — с трудом сдерживаясь, произнес Олловейн, — я отстраняю тебя от командования конными копьеносцами. Ты возглавишь командование арьергардом, задача которого заключается в том, чтобы удержать свою позицию, дабы обеспечить надежный отход маневренным войскам.

Князь приморских земель побледнел.

— Тем самым ты окончательно решил судьбу нашего народа. Сколь блистательной ни была бы твоя сегодняшняя победа, твой путь приведет нас всех к уничтожению. Не тролли станут палачами нашего народа, а ты, Олловейн! Ты один!

Стекло и шелк

Рука Мишта крепко сжимала флагшток. С тех пор как кобольд присоединился к Мелвину и его воинам, он принял участие в более чем дюжине стычек с троллями. Он не трус! Но здесь — это уже нечто другое. То, что он видел, пугало.

Местность волнообразно перетекала в равнину. Тяжелые повозки заняли позицию на гребне холма, чтобы был лучший обзор. Войско троллей стояло на расстоянии чуть больше полумили; клубящиеся тучи пыли наполовину закрывали вид. Серокожие щитом к щиту выстроились плотным полукругом и ждали. Перед ними, параллельно их фронту, неслась масса воинов-кентавров и обрушивала на них настоящий град стрел. Именно человеко-кони и поднимали пыль, закрывая троллям обзор. Стрелы кентавров почти не причиняли вреда. Даже с большого расстояния Мишт слышал удары наконечников. Это был глухой стук. Дюймовые щиты троллей стрелы пробить не могли.

За степными лучниками ждали закованные в бронзу воины Катандера из Уттики. Они были разделены на отряды примерно по сотне воинов. Их задачей было прорвать ряды троллей, как только появится брешь. За ними, скрытые в низине, стояли боевые колесницы Аркадии. Длинные стальные серпы сверкали на ступицах колес. Каждую колесницу тянули четыре коня. Три воина стояли бок о бок на каждой хрупкой повозке, которые понесутся по степным холмам, словно ветер, — возница, лучник и воин с тяжелой глефой, которая сразит каждого, кто подойдет слишком близко. Яркие шелковые знамена, напоминающие крылья мотыльков, развевались над колесницами. Команды в роскошных доспехах и украшенных перьями шлемах, в дорогих плащах больше напоминают приглашенных на дворцовый бал, подумал Мишт. Эльфы просто не умеют ограничиваться самым необходимым. Все нужно превращать в маскарад!

За колесницами ждали копьеносцы. Стремя к стремени выстроились всадники. Они стояли в пять рядов, каждый ряд в триста воинов. Они ударят, если тролли попытаются перестроиться.

Несколько впереди спешились конные лучники. Они устанавливали огненные корзины, и когда Мишт увидел сизый дым, он поднял флаг, который все это время сжимал в руке. Кобольд помахал им над головой. На миг подумал, что именно из-за него разверзнется ад. Его имя не запишут в исторические книги, но именно он отдал в этот день сигнал к убийству.

Повсюду вдоль рядов повозок были установлены воспламенители. Некоторые кобольды размахивали ими над головами, чтобы фитили загорелись ярче. Скрученные из пеньки, фитили были туго обмотаны вокруг плохо горящих дубовых палок. Фитили обмакнули в калийную селитру и ядовитый свинцовый сахар, чтобы они дольше сгорали. От тлеющих фитилей исходил неприятный едкий запах.

Мишт спустился с платформы, отбросил, не глядя, флаг и потянулся к воспламенителю, подготовленному кучером. Затем опустился на колени рядом с первым шелковым шаром. По вискам бежал пот. Только бы не допустить ошибки! Шелк был натянут на тонкие проволоки, образуя большой шар, переходивший внизу в цилиндр. Немного ниже цилиндра висела бутылочка из тонкого голубого тальсинского стекла.

Мишт осторожно вынул из первой бутылочки тщательно отшлифованную стеклянную пробку. Затем медленно просунул воспламенитель через крупную сетку проволоки и горлышко бутылки, чтобы фитиль вошел внутрь. Вспыхнув, загорелась поверхность масла для ламп. Олловейн приказал наполнить бутылочки особой масляной смесью. Она легко загоралась и выделяла маслянистый черный дым.

Мишт осторожно извлек фитиль из бутылки. Дым поднялся в шелковый шар и в мгновение ока окрасил золотистую ткань в черный цвет. Нагреваясь, шелк негромко потрескивал. Диаметр каждого шара составлял почти целый шаг. Мишт с нетерпением ждал, когда шелковый шар поднимет слегка раскачивающуюся стеклянную бутылочку. На кобольде были кожаные перчатки, позаимствованные у кучера. Он осторожно коснулся стекла. Даже сквозь кожу Мишт отчетливо почувствовал тепло.

Он осторожно поднял шар, чтобы бутылочка в последний момент не ударилась о низкую перегородку, отделявшую козлы от платформы.

А потом Мишт почувствовал, как Сангалла подхватил шелковый шар. Южный ветер поднял его к небу и медленно понес к рядам троллей. Повсюду вдоль линии повозок в небо взлетали почерневшие от копоти шелковые шары. Кобольд знал, что их более двух сотен.

Он подул на фитиль и опустился на колени рядом со следующим шаром. У них был приказ отправлять шары в полет как можно быстрее друг за другом.

Мишт махнул рукой кучеру.

— Ты видел, что я делал. Как только он взлетит в воздух, снимаешь с повозки следующий. И смотри, ни обо что не ударь стекло.

И будто для того, чтобы подчеркнуть его слова, раздался пронзительный крик. Мишт бросил взгляд за перегородку и увидел, как примерно в сотне шагов от них загорелась повозка. Охваченная пламенем фигура соскочила с нее и, крича, повалилась в траву. Ветер унес в небо знамя густого черного дыма. На помощь горящему кобольду бросился минотавр. Он предпринял попытку задушить пламя покрывалом.

Содрогнувшись, Мишт отвернулся.

— Просто будь внимательнее, — повторил он, обращаясь к кучеру.

Рука кобольда дрожала, когда он вводил фитиль в следующую бутылку. Жгучий пот заливал глаза. Мишт заморгал. Осторожно вынул фитиль. Даже от прикосновения к шелку может произойти несчастный случай. Ткань была сухой, словно трут.

Поднимать шар в воздух кобольд предоставил кучеру. Внутренне содрогаясь, он повернулся к следующей бутылке. Послышались новые крики. На этот раз он не стал смотреть. Не хотел видеть, что происходит с ребятами, находившимися под его командованием. И ему было очень жаль, что здесь нет Носсева. Не хватало молчаливого товарища. Оружейника всегда окружала аура невозмутимого спокойствия. У Носсева рука наверняка не дрогнула бы.

Воспламенитель с негромким звоном ударился о бутылку Мишт задержал дыхание. Стекло уцелело. Дюйм за дюймом он стал опускать фитиль. Затем откинулся назад и тяжело вздохнул. Это не для него! Еще три бутылочки…

Проклятые эльфы! Как можно было додуматься превратить в оружие сверкающий шелк и флакончики, в которых богатые женщины хранят духи? То, что было создано для красоты, теперь несло смерть и разрушение.

Кобольд провел тыльной стороной ладони по лбу и склонился над следующей бутылочкой. Он снова дрожал.

Дымовая сеть

— Что там делают эти эльфы, Сканга?

Шаманка презрительно прищелкнула языком.

— Эльфийские штучки. Они всегда пытаются что-то провернуть, если уступают в числе. Беспокоиться нужно, только если они ничего подобного не делают, — это значит, что они чувствуют, что достаточно сильны, чтобы победить в сражении.

— Эти штуки выглядят жутко.

— В небе полно черных шаров, которые медленно летят к нам, — прошептала наставнице на ухо Бирга.

Сканга положила руку на плечо щенка. Гильмараку, молодому королю, не было еще и десяти лет. Он держался хорошо. Но с тех пор, как лутины сообщили, что эльфы планируют захватить их врасплох, шаманка не смыкала глаз. Эмерелль проиграла. В этом не может быть сомнений! Еще, самое большее, два года, и ее прогонят с трона. Но когда королеву припирают к стенке, она становится особенно опасной. Она словно раненая снежная волчица, защищающая своих детенышей, и нужно быть готовой ко всему.

Сканга поглядела на небо, но не сумела увидеть приближающиеся предметы. У них не было ауры, они не были пронизаны магией. А потом шаманка заметила беспокойство и страх, который закрадывался в сердца воинов. Она чувствовала, как уверенность оставляет ее войско. Под градом стрел кентавров, по-прежнему носившихся неподалеку, ее солдаты выстояли. Она пригрозила им, что уничтожит каждое племя, из которого родом будет воин, который побежит за якобы бегущими врагами и таким образом нарушит строй. Сканга полагала, что подготовила армию ко всему! Но этих шаров в небе никто никогда прежде не видел. Никто не знал, чего от них ждать. Ясно было только, что от эльфов добра не видать!

Даже в голосе Бирги, ее приемной дочери, всегда ровно нашептывавшей ей о своих наблюдениях, слышалось напряжение:

— Черные шары летят от повозок на холме. Их сотни. Они застилают небо, и Сангалла несет их прямо на нас.

— Ты знаешь, что это такое, лисьеголовый?

— Воздушные шары! — сказал Элийя.

— Я не спрашиваю, как это называется! Я хочу знать, что это такое! — Высокомерие лутина было невыносимым.

Она зависела от него, и Элийя Глопс хорошо знал это. Но когда война закончится, она съест его сердце. Или нет… Лучше мозг. Он умен, это следует признать. Он сослужил ей хорошую службу. Благодаря его плану с могильниками война вообще стала возможной… Черт знает, какие еще планы роятся в его голове.

— Воздушные шары — это шары из тонкого шелка, который натягивается на проволоку или лозу. Затем в шар направляется горячий воздух. Так же как дым поднимается к небу, горячий воздух поднимается вверх. Он несет шар. В такой шар можно посадить мышлинга. — Элийя рассмеялся. — Но летающие мышлинги столь же безопасны, как и пешие мышлинги. Они и мухи не обидят.

— Воздушные шары. — Сканга произнесла это медленно, давая словам растечься по языку, в поисках угрозы, которая могла таиться за ними.

— А почему у нас нет воздушных шаров? — спросил Гильмарак.

— Потому что у нас есть воины из плоти и крови. Это лучше, чем шелк и горячий воздух. Такие воины не побегут прочь только потому, что переменился ветер.

Вот оно! Шаманка сомкнула веки своих мертвых глаз и стала искать силу магии. Здесь было нехорошее место для того, чтобы колдовать. Поблизости поля битвы проходила лишь одна тропа альвов, и та противилась. В ней была сильна синева. Единственный свет, с которым троллиха так и не сумела совладать до конца. Цвет неба, которого лишила ее собственная учительница, Мата Нат. Магия была повсюду. Но в тропах альвов она текла с особой силой. Там ее было легче подчинить своей воле. Ветер противился Сканге! По лицу ее побежал пот. Она не могла вырвать у неба ни единого порыва. Если бы у нее было время и возможность принести жертву, она смогла бы вызвать настоящую бурю. А так…

— Тебе нехорошо? — прошептала Бирга.

Старая шаманка раздраженно ущипнула ученицу. Иногда она так назойлива! Постоянно подглядывает! Каждый раз пытается отправиться вместе с ней в Нахтцинну. Буквально навязывается. И что ей нужно от Оргрима?

В последние годы Сканга то и дело путешествовала в Другой мир. Даже брала с собой молодого короля. Но ничто не могло заставить Оргрима покинуть герцогство. Он взял двух жен и произвел на свет восемь щенков. Троллиха с ненавистью улыбнулась. Шесть из них были девочками. Но Оргрим любил всех. Странный он воин. Бежит от войны.

Поняв наконец, что герцог не покинет Нахтцинну, Сканга предприняла попытку научиться у него искусству ведения войны. Однако совсем скоро осознала, что для этого ей не хватает дара. Она знала, как расставить и повести войска. Но ей недоставало умения быстро реагировать на перемены в ситуации. Оргрим попытался научить шаманку эльфийской игре, во время которой нужно передвигать туда-сюда по необычному столу белые и черные фигурки. Герцог даже записывал свои мысли и чувства! Сканга каждый раз смеялась, вспоминая об этом. Она не знала ни единого тролля, который поступал бы так. Записанные мысли — мертвы и похоронены. Этого Оргрим не понимал. Мысли должны быть свободны и иметь возможность изменяться.

Шаманка почувствовала, что беспокойство войска возрастает. Было тяжело заставить тролльских воинов стоять в ряд, а не бросаться на врага. Несмотря на то что Сканга так и не стала великим полководцем, некоторые принципы ведения боевых действий она усвоила. Воины со щитами должны образовать крепкую деревянную стену, в противном случае конница безжалостно разгонит их и устроит кровавую баню.

То, что лутины достали ей планы эльфов, стало ключом к победе. Даже несмотря на то, что они ничего не говорили об этих… как там называются эти штуки? Шарики? Не важно! Шаманка укрепила левый фланг своего войска. Хорошо скрытые, за широкой полосой кустарника лежали пятьсот тролльских воинов под командованием вожака стаи Бродгрима. Он долгое время был разведчиком и за последние годы проявил себя способным командиром. Когда начнется сражение, Бродгрим прорвется к пересохшей реке и лишит эльфов единственной возможности отступления. Если этот маневр удастся, вражеское войско окажется в плену между превосходящим по численности войском троллей и горами. Тогда оно будет уничтожено вплоть до последнего кобольда. И это станет началом конца. От такого поражения не оправится даже Эмерелль. Проблема эльфов заключается в том, что они не могут достаточно быстро восполнять поредевшие ряды войск.

Сканга поглядела на небо. Если бы только не эти шары! Проклятье! Она ведет войско и единственная на этой равнине не может видеть, что на них надвигается.

— Первые шары уже пролетают над нами, — прошептала Бирга.

В воздухе витал запах страха. Большинство троллей без раздумий, всего лишь с помощью камня или кулака усмирят пещерного медведя. Но эльфийских хитростей они боятся. Слишком много кровавых поражений потерпел ее народ! И никто не забыл, что Эмерелль на многие века изгнала их с родины.

За боевым строем послышался испуганный рев молодых рогатых ящериц. Пронзительный низкий звук. Он подлил масла в огонь страха.

— Неужели твои лисьеголовые сородичи даже ящериц усмирить не могут? — набросилась троллиха на Элийю.

— Я позабочусь об этом, Сканга.

Проклятый лутин так спешил убраться, что шаманка решила, что он лишь стремился спрятаться. Может быть, он даже приказал своим отрядам бить молодых ящериц, чтобы появился повод посмотреть, что там да как, и уйти с командного холма. От Элийи можно было ожидать любой подлости. Но именно это и превращало его в ценного союзника в сражении против эльфов. Не будь кобольдских разведчиков, этим утром войско троллей застали бы врасплох и эльфы устроили бы резню, уничтожили бы в зародыше результаты долгих лет планирования войны.

— Ты видишь их войско, Бирга?

— Нет. Человеко-кони поднимают пыль. Я вижу повозки, на которых они прибыли. Они стоят на холме, на расстоянии примерно полумили, и…

Бирга умолкла. Повсюду слышались удивленные возгласы.

— Они рисуют на небе, — произнес Гильмарак.

— Что там происходит? — воскликнула Сканга, рассерженная тем, что замолчала даже Бирга.

— За пылью в небо поднимаются тонкие струйки дыма. Их, должно быть, сотни. Некоторые пересекаются, образуя сетку. Они летят за сверкающими искрами…

Шипение сменилось криками ужаса. Линия щитоносцев раскололась по центру. В лицо шаманке ударил жар. Бирга вцепилась в ее руку.

— Черные шары, — пролепетала приемная дочь. — Шары. Уходите отсюда! Над нами тоже есть несколько.

— Стража, оставайтесь рядом с королем! Образуйте стену из щитов! — закричала Сканга. — У того, кто побежит сейчас, сердце рассыпется в прах, а его дети и внуки будут рождаться рабами до седьмого колена!

Шаманка почувствовала маслянистый дым. Над полем битвы потянуло горелой плотью. Это было похоже на штурм ворот Филангана.

— Воины, держитесь вместе! — рассерженно крикнула Сканга, размахивая костяным посохом. — Что происходит? — негромко спросила она.

Голос Бирги прерывался от страха:

— Шары. Они выплевывают на нас фонтаны огня. Некоторые, горя, падают с неба, и там, куда они падают, загорается трава. Ветер гонит огонь на нас, Сканга. Повсюду столбы дыма. Через первые боевые порядки прорываются одетые в золото всадники.

Совсем рядом закричали воины. Жара, подобная драконьему дыханию, коснулась шаманки. Ее мертвые глаза заслезились. Сканга одной рукой крепко вцепилась в плечо Гильмарака.

— Что бы ни произошло, мальчик, ты не сдвинешься с места! Они хотят разогнать нас. У них не должно это получиться! Стойте стеной на… — Что-то горячее попало на лицо троллихе. Она вздрогнула. Всего пара капель.

Гильмарак закричал и вырвался. Сканга увидела небесно-голубую ауру мальчика. Король бежал.

— Задержи его, Бирга! Догони его! Он не должен умереть! Верни его. Они будут охотиться на него. Ты знаешь, насколько они безжалостны! Они…

Слова заглушил приступ кашля. Горло Сканги горело словно в огне. Дым! Должно быть, эльфы что-то подмешали туда. Шаманка чувствовала жар пламени, но дым был скрыт от ее слепых глаз. В том, что сделали эльфы, не было ничего магического. Может быть, яд?

Кашель перешел в спазм.

— Стража… ко мне! — Она ощупала лицо. Там, где ее коснулись слезы огня, появились болезненные волдыри. В одном месте, прямо под левым глазом, чувствовалась обгоревшая плоть. — Мы нагоним короля! — выдавила Сканга из себя. — За мной!

Тяжело опираясь на посох, она стала спускаться с холма, навстречу бегущим троллям.

Бронза и перья

Катандер недоверчиво заморгал. В мгновение ока горизонт превратился в пекло, сплошной дым и пламя. Никогда прежде не видел он ничего подобного. Не так кентавр представлял себе битву! Это… Не хватало слов. Это было жутко и как-то неправильно. Война должна быть звоном стали. А не этим!

— Князь! Мой князь! Сигнал!

Голос брата по оружию, Пармейона, напомнил Катандеру об обязательствах. Он выхватил из ножен двойной меч.

— Сигнал!

Горнисты поднесли к губам золотые луры. Тонкие змеиные шеи инструментов тянулись к небу. Низкое меланхоличное звучание неслось над полем битвы, сопровождая Сангаллу, летело к троллям. Сигнал подхватили остальные части войска кентавров. Повсюду вдоль фронта слышались звуки луров.

— Платки! — приказал Катандер, вонзая свой двойной меч в землю. Снял шлем, стянул с ремня толстый льняной платок и налил на него немного уксуса из фляги. Затем обвязал им рот и нос. Только утром Олловейн отдал им приказ повязать платки, чтобы защититься от густого черного дыма.

Кентаврийский князь счел это какой-то эльфийской глупостью, но теперь, увидев впереди столбы пламени и густые клубы дыма, поглощавшего строй троллей, изменил свое мнение. Завязал ремешок шлема. Настало время кровавого ремесла.

Катандер вынул из земли двойной меч и поднял над головой смертельное оружие бронзовых воинов Уттики. На концах обернутого кожей и серебряной проволокой древка крепились два изогнутых лезвия. С этим мечом ходил в битвы еще его дед, но такого дня, как сегодня, древнее оружие еще наверняка не видало!

— В атаку! — во все горло закричал князь кентавров и ринулся вперед.

Земля задрожала под грохотом подков его товарищей. Звуки луров заставляли сердце биться быстрее. Они выкрикивали затянутому дымом небу мелодии битв. Катандер не оборачивался, но знал, что строй всадников за его спиной постепенно расходится веером. Чтобы использовать двойные мечи, нужно пространство. В плотном строю они могут ранить друг друга.

Краем глаза князь увидел, как легковооруженные степные кентавры направляются к ним и идут лавиной под командованием Олловейна. Среди воинов он заметил Оримедеса и усмехнулся. Для степного угонщика скота этот жеребец — вполне неплохой парень.

Ряды троллей сломались. Многие, несмотря на пламя и дым, удерживали позицию. Но в рядах уже повсюду зияли широкие бреши. Деревянная стена рухнула еще до того, как о нее разбилась первая волна атаки. Катандер взял немного в сторону и направился к одной из брешей. Его руки крепко сомкнулись на рукояти двойного меча.

Кентавр заметил тролльского воина, грудь которого лизали языки пламени, а лицо превратилось в одну-единственную кровоточащую рану. Катандер встал на дыбы. Его передние ноги ударили в огромный щит, поднятый троллем. Удар подков сбил высокого воина с ног. Тот упал в обгоревшую траву. Двойной меч кентаврийского князя описал широкую дугу. Стальной клинок ударил тролля по голове сбоку. Затрещали кости. От удара глаза умирающего выкатились, словно намереваясь выпасть из глазниц.

Одним прыжком Катандер перепрыгнул через врага. Удар слева пришелся по запястью следующего тролля, устремившегося к нему с высоко поднятой булавой. Рука с булавой описала широкую дугу и улетела вдаль. Кентаврийский князь поднял двойной меч и нанес воину прямой удар в грудь. Изогнутый меч скользнул и застрял между ребрами. Левой рукой тролль схватился за меч. Кровь потекла между пальцами. Обрубком правой руки он ударил Катандера. Кентавр слегка повернулся. Удар пришелся в висок. Нащечник шлема спас, но перед глазами заплясали яркие звездочки. Из-под шлема брызнула теплая кровь.

Катандер ухватился обеими руками за меч. Теперь оба противника тянули оружие. Сталь уже почти касалась костей в пальцах, но тролль не выпускал.

И вдруг голова серокожего отделилась от плеч. Пармейон играючи взмахнул мечом над головой.

— Прости, князь. Это уже противник не для тебя! — Молодой кентавр разразился пронзительным хохотом и понесся прочь. Густой дым поглотил его.

Катандер поглядел на убитого. Отрубленная голова лежала в стороне. Глаза были устремлены прямо на руку с булавой, лежавшую всего в шаге от нее.

Что-то с грохотом ударило в нагрудник князя кентавров. В него угодил камень размером с кулак. Неподалеку собирался быстро увеличивающийся отряд троллей. Некоторые держали большие сумки, в грубых руках сжимали пращи. Метатели! Вот уже один поднимает пращу и размахивает ею над головой…

— Уттикийцы, ко мне! — Ребра у Катандера болели. Глубокая вмятина в бронзовом нагруднике давила на мышцы живота, каждый вдох отзывался болезненным уколом.

Тролли не должны получить возможность перестроиться. Необходимо разогнать отряд как можно скорее. Кентавр понесся вперед, не дожидаясь, пока остальные отреагируют на его приказ.

Тролльская праща раскрылась. Камень устремился навстречу князю, задев плюмаж на шлеме. А уже в следующий миг человеко-конь оказался рядом с серокожим. Метатель оказался великаном, он был на две головы выше кентавра. Из-за пояса он вынул боевой молот с тяжелым гранитным набалдашником.

Катандер провел удар, нацеленный на живот тролля, но великан на удивление ловко увернулся. Последовавший за этим выпад слева метил в голову кентавра. Князь пригнулся и нанес удар, отделивший от ноги тролля три пальца.

Оглушительно взвыв, великан отскочил назад и принялся неловко скакать на одной ноге. Следующего удара он, наверное, даже не заметил. Оружие кентавра раскрутилось и опустилось сбоку на голову тролля. Катандер использовал силу инерции и полоснул нижним клинком по левому колену серокожего. Метатель споткнулся. Следующий удар пришелся прямо в открытый рот, зубы выбило, сталь вошла глубоко в челюсть. Сплевывая кровь, тролль опрокинулся навзничь. Падая, он из последних сил нанес удар в корпус кентавра.

Князя сбило с ног. Он почувствовал, как ломаются ребра, жгучая боль захлестнула его.

Катандер пришел в себя, лежа на сгоревшей траве. Рядом были убитые воины его свиты. У одного из них был вспорот живот, оттуда вывалились потемневшие внутренности. Молодой воин смотрел на командира умоляющим взглядом. Он хотел что-то сказать, но раздался только хрип.

Князь покачал головой и тут же пожалел об этом. Шея болела так, словно в ней торчал нож. Уттикийцы образовали вокруг него широкий круг. Была с ними и горстка степняков. Они пытались удерживать на расстоянии троллей, собиравшихся вокруг плотными группами.

В воздухе свистели камни. Голова одного из степных воинов лопнула, взорвавшись фонтаном крови, когда в нее угодил один из камней. Похоже, тролли решили с помощью камней сохранить дистанцию, чтобы не подпускать слишком близко обладателей смертоносных двойных мечей.

Камень с грохотом ударился о нагрудник. Один из кентавров рухнул на колени.

Катандер отчаянно пытался встать. Он чувствовал себя слабым, как только что родившийся жеребенок. Ноги подкашивались. Его ребята не должны оставаться здесь! Их перебьют, а они не смогут даже защититься. И они делают это ради него, чтобы образовать живой защитный вал.

Снова обрушились камни на уттикийцев. Тролли собирали все больше и больше метателей. Князь вонзил меч в обожженную землю. Клинки потемнели от крови убитых серокожих. Если ему не удастся встать, он упадет на собственный меч. Он должен положить конец смертям самых храбрых своих ребят. Если он погибнет, они освободятся, унесутся прочь и не полягут под смертоносным градом камней.

Катандер обеими руками ухватился за рукоять меча. Руки дрожали от напряжения. Он заметил, как дергается мышца на левой руке — будто маленький живой зверек под кожей. Кентавр наполовину выпрямился. А потом увидел свою левую переднюю ногу. Сквозь ржаво-коричневую шерсть торчала разбитая кость. Во рту моментально пересохло. Он не сможет подняться. Не сможет сам идти. А если ребята попытаются поддержать его, то будут идти настолько медленно, что не смогут уйти от троллей.

Князь отчаянно оглядывался по сторонам. Кольцо его воинов сузилось. Тролли уже почти окружили их. Все больше и больше великанов выходили из густого дыма. Их численное превосходство подавляло. Если его воины сейчас не решатся на прорыв, то уйти будет уже невозможно.

Катандер нацелил лезвие на собственное горло. Вспомнил о том, как будучи молодым жеребцом восхищался дедовым двойным мечом и однажды тайком размотал зеленое сукно, в котором старик хранил оружие в мирные времена. Тогда он не мог даже поднять меч. Князь вспомнил тот гордый миг, когда принял его из рук отца, плечо которого осталось парализованным после ранения стрелой и который поэтому был вынужден преждевременно оставить воинскую карьеру. Никогда и в страшном сне не могло присниться кентавру, что однажды он направит это оружие против себя.

Князь почувствовал, как задрожала под ногами земля. Лезвие меча под горлом сверкнуло красноватым в отблесках пламени.

Крики ликования заглушили шум битвы. Теперь земля задрожала еще сильнее. А потом он увидел их! Боевые колесницы Аркадии окружали группки, в которые сбились тролли, оправившиеся после первого шока огненной атаки.

Сверкающие знамена, словно крылья, трепетали по бокам колесниц. Воздух полнился звенящими стрелами. Теперь Катандер снова услышал боевые луры. С левого фланга спешил, присоединяясь к атакующим эльфам, один из его отрядов. Вскоре князь узнал по зелено-золотым доспехам эльфийскую графиню Кайлеен. В руках она сжимала большой лук и с непроницаемым лицом посылала стрелу за стрелой в толпу троллей, которые снова обратились в бегство.

Воздух звенел магией. В клубах поднятой пыли формировались похожие на змеиные тела. Они тянулись к троллям. Пыль ослепляла великанов, проникала сквозь рот и нос в легкие и душила их. Некоторые водовороты поднимали серокожих в воздух и бросали с большой высоты. Другие обгладывали кожу, пока тела великанов не превращались в одну большую кровоточащую рану. Катандер наблюдал за представлением с восхищением и отвращением одновременно. Воины не должны так сражаться! Но выпущенный на волю эльфийский гнев не знал пощады.

Вместе с пыльными призраками исчезли и колесницы. Соратники бросились к князю, чтобы помочь ему подняться. Катандер оперся руками на плечи воинов. Кто-то расстегнул на нем помятый нагрудник. Наконец снова можно дышать без боли!

Для него битва закончилась. Они переступили через груду убитых. Слишком много его воинов в сверкающих доспехах лежало среди мертвых троллей! Увидел князь среди погибших и Пармейона. Он лежал неподалеку от серокожего, которого обезглавил. Руки молодого кентавра были вывернуты под причудливым углом. Боевая булава разбила его кости и определила его судьбу. С боков жеребца были срезаны широкие куски плоти. Очевидно, некоторые тролли поторопились с победным пиршеством.

Добравшись до вершины холма, Катандер приказал ребятам, поддерживавшим его, остановиться. Обвел взглядом поле брани. Их жертва оказалась не напрасной. Боевые ряды серокожих были разбросаны по участку шириной более мили. Кайлеен гнала бегущих. Беззащитные фланги огромного тролльского войска медленно отступали. А Олловейн еще даже не вводил в битву эльфийских рыцарей. Их победа будет великой!

Приказ

Бродгрим смотрел на холмы и по-прежнему не мог осознать, что именно видит. Они ведь должны были победить! Знамя молодого короля исчезло. Дым и пыль не позволяли рассмотреть все. В сражении победят тролли! Наверняка… Они не имеют права бежать. Тролльский воин может разбить голову эльфа кулаком! И нечего бояться этих проворных мечников!

Проклятые трусы там, наверху, испугались огня и дыма! Приказы Сканги были четкими и недвусмысленными. Те, что наверху, должны удержать стену щитов.

— Вожак стаи? — Слараг, командир разведчиков, пригнувшись, подкрался к нему. Несмотря на жару, на плечах он носил шкуру снежного льва. Он натер ее грязью, чтобы светлая шерсть не выдавала его. Снимать ее он не хотел и повсюду рассказывал о том, что убил бестию голыми руками. Бродгрим в этом сомневался. Однако, если не считать этой истории, Слараг был надежным разведчиком.

— У нас проблемы, вожак стаи.

Бродгрим презрительно хрюкнул.

— Я вижу, что происходит на холмах. Проклятые слабаки! Ведут себя, как щенки, впервые почуявшие запах дыма. Как можно быть настолько трусливыми?! С такими воинами мы никогда не взяли бы штурмом Кенигсштейн. В охране короля должны были быть мы!

— Я не это имею в виду, Бродгрим. Есть кое-что иное, что беспокоит меня. Идем, я покажу тебе.

Разведчик повел его к краю полосы кустарника, простиравшейся вдоль ручья, и указал на восток. Над степью отчетливо виднелась огромная пылевая завеса. Пока что она находилась на расстоянии многих миль. Бродгрим почувствовал, как все внутри у него сжимается.

— Кто это?

— В любом случае не ветер, собравший песок.

Бродгрим снял с плеча бурдюк с водой и сделал большой глоток. Испытывая жажду, не стоит принимать решения. Он брызнул водой себе в лицо и на покрытую искусственными шрамами грудь.

— Что думаешь, Слараг?

— Мы подкрепления не ожидаем. Там эльфы или кентавры.

Бродгрим покачал головой.

— Откуда они могут прийти? Исключено!

— Тогда объясни мне эту тучу пыли.

— Ты разведчик. Это твоя задача.

Слараг раздраженно скривился.

— Ты научил меня всему. Ты знаешь, что это означает.

— У нас есть приказы.

Бродгриму стало не по себе. Все шло наперекосяк. А ведь они были уверены в победе. А еще возникло чувство, что от его решения может зависеть, повернется ли к ним удача лицом еще раз. Около пяти тысяч троллей скрывались в широкой полосе кустарника, и эльфы, похоже, даже не догадывались о том, что они здесь. Прищурившись, Бродгрим поглядел на горизонт. Или остроухие что-то знают? Может быть, эти отряды именно поэтому и идут на них?

Он беспомощно поглядел на командный холм, с которого исчезло знамя короля. Гильмарак должен был отдать приказ к атаке. Бродгрим точно знал, что делать. Но ему просто нужен был чертов приказ. Или приказ отступить.

— Что будем делать, вожак стаи?

Он готов был задушить Сларага! От этих расспросов никому лучше не станет! Он мог просто оставить своих воинов в кустах и подождать, что будет дальше. Но они были большой волчьей стаей. Ни один волк, у которого еще остались зубы, не станет просто смотреть, как охотится его стая. А если все же поступит так, то не будет иметь права на долю в добыче. План Сканги был хорош. Им ведь было известно, как мало эльфов! Даже если на них надвигается еще пара тысяч кентавров, эльфы и их союзники по-прежнему самым жалким образом уступают им в числе.

Когда волчья стая охотится на крупного лося, могут быть потери. Одного хорошего охотника можно убить сильным ударом рогов. Второго — обездвижить копытом. Но стая не сдастся. Она соберется вокруг лося. Она утомит его, и вот уже первый укус за ногу. А когда лось упадет, волки доберутся до его горла.

То же самое и с войском эльфов. Им не уйти от вышедших на охоту троллей, если он, Бродгрим, пойдет по следу. Он должен дойти до пересохшего русла реки и перекрыть путь через горы. Следующий перевал, до которого могут добраться остроухие, находится в двух днях пути. А двух дней им не пережить, если стая троллей наконец оправится от первого шока атаки огнем.

Дело за ним. Но он не имеет права ради победы принести в жертву своего короля. Если этот фланг останется совершенно не защищен перед атакой приближающихся всадников, то, возможно, эльфы сумеют взять Гильмарака в плен.

— Я оставляю тебе здесь пять сильных стай, Слараг. Будешь удерживать участок. — Бродгрим указал на тучу пыли вдали. — Они не могут знать, что мы здесь. Держи этот фланг. А когда они подойдут совсем близко, хватай их! Вырви их сердца! И защити короля. Они не должны напасть на наше войско с фланга. Ты знаешь, как охотятся волки. Если они вгрызлись в бок своей добычи, то исход охоты предрешен. Защити короля.

У Сларага было такое лицо, будто его укусила травяная гадюка. Бродгрим почувствовал запах его страха. Очень слабый, но, тем не менее, следопыт испытывал страх. Вожак стаи рассмеялся.

— Смотри, не обмочись! Ты выполняешь свою работу разведчика. Лежишь здесь, в кустах, на пузе и ждешь, когда добыча подойдет поближе. А когда она будет так близко, что уже не сможет уйти, ты нанесешь удар.

В сердце хаоса

Ганда стегала осла хлыстом по бокам и ругалась. И зачем только она послушала Черного? Толстый печатник предупреждал ее, чтобы она не приходила сюда!

— Ты что, ослеп, вшивый хромец? — Лутинка отчаянно натянула поводья, пытаясь заставить осла повернуть влево.

Через гребень холма перевалил целый строй боевых колесниц и с головокружительной скоростью понесся прямо на нее. Некоторые тролли разбегались. Ганда видела, как хладнокровно целятся эльфийские лучники. Тролль, на груди которого виднелось изображение волка, выполненное бугристыми искусственными шрамами, бежал прямо на нее.

— Дорогу, ты, тупая башка! — Ганда отбросила хлыст и ударила осла ладонью по крупу. — Ну же!

Но упрямый зверь продолжал скакать прямо.

Из морщинки на шее тролля вырос маленький красный язычок. Он дерзко потянулся к Ганде. Воин поднял руки вверх. Нет, это был не язычок! Из шеи тролля торчал наконечник стрелы.

Только теперь лутинка увидела смертоносные серпы на ободах колесниц. Они сжинали высокую степную траву. Колесницы шли настолько плотно, что серпы почти касались друг друга. Еще десять шагов, и они будут здесь. А проклятый осел пер прямо в мнимо безопасную брешь между колесницами!

— Нет, тупое животное! — в отчаянии закричала Ганда. Пальцы вцепились в черную гриву. Лутинка ударила осла кулаком по голове, но тот продолжал в панике нестись своим курсом.

Ганда стала искать силу троп альвов. Выкрикнула слова превращения. Слишком поздно! Лисьехвостая закрыла глаза и сжала зубы. И почему она не осталась в Тальсине?!

Осел жутко закричал. Никогда прежде лутинка не слышала такого звука от животного. Рывок. Ганду выбросило из седла. Она закрыла руками голову. Казалось, мир состоит из сплошного шума. Лисьеголовая больно ударилась о землю. Послышалось шипение, почти не слышное в грохоте копыт. Лутинка вжалась животом в горячую пыль. Руки зарылись в нее. Захотелось стать маленькой, как мышлинг.

Стук копыт постепенно удалялся. Она жива! Ганда осторожно подняла голову. Другие колесницы были еще на расстоянии сотни шагов. Видела лисьехвостая и кентавров, несшихся за убегающими троллями. В сверкающем синем небе сплетались столбы дыма, образуя темные шрамы.

Ганда вынула из-за пояса нож и опустилась на колени рядом с изувеченным животным. Нежно погладила по шее.

— Не надо было приводить тебя сюда. Прости меня, пожалуйста.

Лутинка нащупала толстую вену на передней стороне шеи и вспорола ее по длине. Темная кровь брызнула на руки. Почесывая осла за ушами, Ганда успокаивающим тоном говорила с ним, пока задние ноги животного не перестали дергаться и длинноухий окончательно не затих.

Лутинка устало поднялась и поплелась к гребню холма. Возвращаться было слишком поздно. Нужно было бежать, когда навстречу ей устремились кричащие тролли. Или когда она увидела, как вожаки стаи принялись колотить своих ребят Длинными хлыстами, пытаясь их остановить и вернуться в сражение. Даже когда она повстречалась с кентавром в бронзовых доспехах, еще было время бежать. От безумного блеска в глазах человеко-коня по спине Ганды пробежал холодок. Однако в качестве цели она выбрала столбы дыма на горизонте и направилась к ним.

Лутинка добралась до широкого гребня. Спускаясь по склону, она услышала, как под ногами чавкает земля, — столько крови здесь пролилось. Повсюду лежали тролли. Кое-где были и кентавры. Невдалеке над трупами грудой лежали обломки боевой колесницы. Несмотря на то что битва была в самом разгаре, дюжины воронов уже начали драку за лучшие куски.

Неподалеку пара сотен троллей заняла вершину холма и отчаянно противостояла отряду кентавров, которые галопом носились вокруг и осыпали троллей градом стрел.

На расстоянии больше мили к флангу приближались длинные ряды сверкающих серебром всадников. Хаос сражения, казалось, не имел к ним никакого отношения. Над их головами развевались пестрые знамена. Ввысь тянулся настоящий лес копий. Всадники ехали словно на парад. А затем в первом ряду опустили копья. Ганда смутно различала темную линию эльфийских рыцарей, раскрывавшуюся веером.

Лутинка отвернулась. Она не хотела видеть того, что там происходило. Закрыла уши, чтобы не слышать стоны раненых. Она не могла им ничем помочь. Их было слишком много. Ей очень хотелось, чтобы органы чувств отказались служить ей! Она не могла впитать в себя все эти ужасы.

Над ней скользнула тень. Над головой пролетали огромные орлы. Среди крылатых Ганда увидела ламассу. Война заполонила и небо!

На глаза навернулись слезы. Наполовину ослепнув, лутинка бродила среди мертвецов. Взобралась на следующий холм. Знакомый звук заставил ее ускорить шаг — испуганный рев рогатых ящериц. Никогда прежде лисьехвостая не была на этом холме, даже вообще в холмах к югу от Мордштейна, и тем не менее она пришла домой. Там, внизу, было ее стадо. Ганда издалека узнала старого Двуклыка, вожака, по зазубренному оранжевому краю большой роговой пластины, защищавшей его шею. Стадо выросло! Появилось много молодняка.

Рогатые ящерицы встали, образовав широкий круг. Их бронированные головы с широкими роговыми воротами и тремя изогнутыми рогами представляли собой защитный вал, внушавший уважение даже троллям. Животные не стояли плечом к плечу. Между ними оставались просветы до двух шагов в ширину, чтобы оставалась возможность мотать из стороны в сторону крепкими головами, если нападающие окажутся настолько дерзкими, чтобы связаться с ящерицами. Молодые рогатые ящерицы держались в центре круга. Там же были и пони, и козы путинских племен, путешествовавших на рогатых ящерицах.

На спинах взрослых ящериц были платформы из бамбука с низенькими палатками из козьей шерсти. На высоких шестах развевались знамена племен и семей, а также рубашки и другое белье, вывешенное для просушки. Веревочные лестницы были подняты на платформы. На треноги были установлены тяжелые арбалеты, готовые приветствовать любого врага острием отшлифованной четырехгранной стали. Но никто не нападал на лутинов, да и сами они не вмешивались в бой.

Мимо, к противоположному холму, пронесся эскадрон кентавров, не обратив ни малейшего внимания на лагерь рогатых ящериц. Маленькая долина была будто эпицентром урагана. Вокруг умирали тысячами, но здесь царил напряженный покой и вместо боевых знамен на ветру трепетали подштанники.

Ганда стала медленно спускаться по склону. Теперь она узнала и других рогатых ящериц. Волкогрыз и Увалень еще живы. Да и Лунный Ворот, молодая ящерица, на спине которой она когда-то жила, тоже была в стаде. Ее жесткая морщинистая кожа потеряла молодой светло-зеленый цвет и приобрела старческий матовый серо-зеленый.

Сердце лутинки гулко застучало. Для нее прошло всего лишь несколько недель, а для ее племени — пятнадцать лет. Узнают ли ее вообще? Кто еще жив из друзей? Все дети, которых она знала, выросли. Интересно, кто живет на спине Лунного Ворота? И где поселят ее?

На бамбуковых платформах виднелось лишь несколько лутинов. Старики и дети прятались в палатках. Показались женщины в ярко вышитых жилетках, грубых холщовых рубашках и узких брюках для верховой езды. Платья и юбки слишком непрактичны, когда путешествуешь со стадом. На мужчинах тоже были брюки, высокие сапоги и лоснящиеся кожаные куртки. В жаркие дни они не надевали рубашек. Неплотно затянутый шелковый шарф не позволял им натереть раны жесткими воротами ящериц. Большинство не застегивали курток. На груди болтались амулеты из перьев, деревянных дощечек и других всевозможных вещей, вплоть до высохшей пуповины или мумифицированного пальца ноги. Из-за поясов торчали рукояти коротких мечей и ножей, двух клинков, которые получал каждый лутин, становясь взрослым.

На Ганде по-прежнему было красное платье, в котором она в ту судьбоносную ночь предстала перед Эмерелль. Оно было неподходящим для жизни в степи. Лутинка чувствовала на себе взгляды.

Черный кое-что порассказал ей о ее легенде. Он был в курсе. Ведь, как бы там ни было, он печатал книги и листовки, в которых Элийя расписывал историю, выходя за узкие границы правды. Она была героиней, без вести пропавшей в темницах эльфов. Несгибаемая и храбрая, она якобы даже под пытками ничего не сказала о деле красношапочников. Ганда безрадостно улыбнулась. С этими историями придется жить. Тронуть их — значит нарушить шаткую границу между правдой и ложью, на которой строился мир, воздвигнутый Элийей в его трудах.

— Я комендант Ключик! — крикнула Ганда воинам, сидевшим за арбалетами. — Я вернулась, чтобы занять свое место в стаде. Отведите меня к Элийе!

Две воительницы направили на нее арбалеты. Между платформами на спинах рогатых ящериц стали обмениваться сигналами. Раньше у Ганды был свой флажок, с изображением красного ключика на желтом фоне. Сегодня для нее выбрали флажок со значением чужая. Увидев это, лутинка почувствовала себя задетой сильнее, чем ожидала.

Наконец одна из воительниц — в красном тюрбане — подала Ганде знак двигаться вдоль фронта рогатых ящериц.

— Ты найдешь Элийю на Волкогрызе! — крикнула она.

Ганда презрительно засопела. Значит, они хотят проверить ее! Чужая не смогла бы узнать, к какой ящерице идти. Что это за битва, в которой ее племя стало таким подозрительным? В прежние времена незнакомцев не встречали настолько враждебно.

Рогатые ящерицы внимательно смотрели на Ганду своими большими глазами цвета морской волны. Некоторые щелкали зубами. Дым и шум битвы тревожили их. Из круга то и дело раздавалось испуганное мычание молодняка.

Лисьехвостая остановилась перед ящерицей с серо-зеленым клювом. Широкие желтые полосы, похожие на стилизованные солнечные лучи, украшали роговой ворот. Волкогрыз был стар еще тогда, когда Ганда родилась. Даже сейчас, посреди битвы, он стоял, источая величественное спокойствие.

Лутинка посмотрела ему в глаза и осторожно вытянула руку вперед, чтобы погладить мясистую губу, переходившую в роговой клюв.

— Что, волки по-прежнему боятся тебя, силач? — нежно спросила она. — Ты мне кажешься старым, как скала, и таким же сильным. Я помню, как играла с кузнечиками в тени между твоих ног. Ты меня еще помнишь?

Крупная ящерица склонила голову набок. Широкие ноздри затрепетали. Рептилия шумно втянула воздух. А потом наружу вылетел шершавый лиловый язык. Кожи Ганды словно коснулся грубый песок.

— Поднимайся! — раздался голос над ее головой.

На поручни бамбуковой платформы опирался молодой лутин. Он приветливо подмигнул пришедшей. Что-то в нем показалось Ганде знакомым. Даже для лутина молодой человек был одет довольно экстравагантно. Его брюки были вышиты золотыми цветами. Вместо пояса был широкий красный кушак, из-за которого торчали рукояти ножа и короткого меча. На кожаной куртке красовались красные галуны. Вокруг шеи лутин обмотал грязный белый шелковый шарф. Куртка была нараспашку, был отчетливо виден плоский живот. «Красивый парень», — мимоходом подумала Ганда. Она взобралась по лестнице, затем протиснулась под поручнями.

Воин прищелкнул языком.

— Хорошо выглядишь, тетя Ганда. Ты… — Его взгляд задержался на ее серебряной руке. — Ради всех альвов, что это такое?

Ганда не ответила.

— Тетя?

Лутин широко усмехнулся.

— Никодемус. Я был еще маленьким, когда эльфы утащили тебя, комендант. А теперь я вырос.

Ганда отступила на шаг, еще раз оглядела его от кончиков ушей до пят. Никогда она не узнала бы в этом самоуверенном молодом кобольде прежнего робкого мальчика. Теперь она понимала, почему он произвел такое впечатление на Рику, речную ведьму.

Лисьехвостый указал за плечо.

— Мой брат ждет тебя, комендант Ключик. — Никодемус поклонился и прошептал: — Будь осторожна. На него сегодня снова нашло. Он в ярости оттого, что тролли позволили так потрепать себя. Следи за словами. В такие дни никогда не знаешь, как он поведет себя.

— Спасибо, — коротко ответила Ганда. По крайней мере это не изменилось. Элийя и прежде частенько бывал подвержен приступам дурного настроения, а Никодемус, будучи ребенком, мог этого не замечать.

Внезапно молодой лутин обнял ее. Крепко прижал к себе. Ганда сунула острый лисий нос ему за воротник. От Никодемуса приятно пахло потом, лисьим мехом и ни с чем не сравнимым запахом рогатых ящериц. Лутинка с трудом сдержала слезы. Почти всю жизнь ее окружал этот запах. Она дома! Никакие эльфийские духи с этим не сравнятся.

— Иди, тетушка, — поторопил лутин. — Он не любит ждать.

Ганда высвободилась из объятий. Волкогрыз шевельнулся, и платформа слегка покачнулась. Лисьехвостой пришлось ухватиться за перила, чтобы удержать равновесие. Никодемусу в этом не было нужды. Он усмехнулся. Кто бы мог подумать, что из маленького шалопая получится такой видный лутин?

Обходя черную палатку, Ганда почувствовала себя заметно хуже. Раньше она хорошо понимала, как нужно воспринимать Элийю. Интересно, он сильно изменился?

Предводитель лутинов стоял, повернувшись к ней спиной. Он смотрел на широкое поле, на котором большая стая троллей ввязалась в ожесточенное сражение с боевыми колесницами эльфов. Элийя скрестил руки за спиной. Ганда почувствовала, что он знает, что она пришла. И наказывает ее молчанием.

На плечи Элийи был наброшен просторный красно-коричневый кожаный плащ. Из левого кармана торчала красная шапка. Вокруг шеи кобольда был повязан темно-красный шарф. Потрепанные синие брюки с широкими полосками по боковым швам были небрежно заправлены в сапоги. Была ли на нем рубашка, Ганда сказать не могла, пока он стоял к ней спиной.

Тролли выдержали сражение против колесниц. Осознав, что смять их не удастся, эльфы отступили.

— Масса торжествует над дерзостью эльфов, — наконец произнес Элийя. А затем обернулся.

Грудь его была покрыта бугристыми искусственными шрамами. Серебро блестело в шерсти на мордочке. Глаза холодно смотрели на лутинку сквозь стекла очков.

«Он постарел» — была первая мысль Ганды. И холод, которым он себя окружал, стал еще более жгучим.

— Да, моя грудь… Все мы вынуждены приносить жертвы. Среди наших союзников только тогда можно считаться настоящим мужчиной, если ты без причитаний можешь вынести такую экзекуцию. Они намазывают раны серой пастой. Говорят, будто бы туда предварительно мочатся их шаманки. Но это лишь один из множества ингредиентов. Раны плохо заживают, остаются жуткие шрамы. У наших союзников весьма своеобразное представление о красоте. Такова дена… — Элийя увидел ее руку. — И как тебе жилось в темнице?

Ганда удивилась. Неужели он действительно не знает? В конце концов поверил в истории, которые сам же и сочинил? По лицу лутина невозможно было ничего прочесть. Ничто не говорило о том, шутит он или говорит всерьез.

Лисьехвостая подняла серебряную руку и закатала рукав платья.

— Каждый заплатил свою цену, — сказала она, ничего конкретно не имея в виду.

Элийя подошел к ней вплотную. В его дыхании чувствовался чеснок. Он осторожно коснулся серебряной руки.

— Они жестоко обошлись с тобой, эти эльфы…

— Да.

— Хорошо, что тебе удалось бежать.

Ганде надоела эта игра.

— Я не была их пленницей. Я…

Элийя коснулся рукой ее губ.

— Ничего не хочу слышать. Знаешь, каждый сам создает свой мир. Он состоит из правды, недопонимания и лжи. Поэтому в конце концов мы всегда одиноки. Никто на самом деле не может разделить мир другого. Было время, когда я считал тебя предательницей, Ганда. Ты была нашим лучшим следопытом. Ты знаешь, как была нужна мне. Видели, как ты за одну ночь дважды вошла в замок Эмерелль. Ты же знаешь, у нас, лутинов, повсюду есть глаза. Никто не видел, чтобы ты выходила оттуда. Я сотни раз пытался попасть в замок. Но Эмерелль меня не ценит. Она умеет держать меня на расстоянии. А о наших шпионах не подозревает. За ней наблюдают даже в фехтовальном зале. Но найти тебя было невозможно. Я испугался, что ты мертва. Однако этому свидетелей не было. Пошли слухи, что ты предала наше дело. Ты, мое доверенное лицо! Я должен был что-то предпринять. Поэтому я сделал тебя мученицей. Комендант Ключик, похищенная эльфами, потому что была одной из величайших представительниц нашего народа… Героиня в битве за права кобольдов… Так ты продолжала служить мне, помогала продвигать наше дело. Не разрушай все, Ганда. Для наших соратников ты — лутинка, которой удалось уйти от палачей, верная все годы, что держали ее в застенках Эмерелль, не предавшая наше дело… Воительница, сбежавшая из-под стражи и вернувшаяся к нам, чтобы возобновить борьбу против угнетателей… Час победы близок, Ганда. Совсем скоро мы поднимем единым фронтом всех кобольдов и сбросим оковы правления эльфов.

— С незначительной поддержкой со стороны троллей. — Она оглядела широкое поле битвы. Стычки в непосредственной близости прекратились. Казалось, эльфы отступают.

— Цинизм не к лицу коменданту Красных Шапок, Ганда. Тролли — тоже жертвы эльфов. Совершенно закономерно, что мы поддерживаем друг друга в борьбе против общего врага.

— И в каком же свете предстает наше дело, раз нам требуется поддержка кровососущих чудовищ? — Лутинка коснулась испещренной шрамами груди Элийи. — Не окажется ли, что победа оплачена слишком дорогой ценой?

— Горит ли огонь в твоей груди, Ганда?

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть ли что-то, за что ты без колебаний отдашь свою жизнь? Есть ли цель в твоей жизни? Существуют ли для тебя ценности высшие, нежели простое существование?

— До сих пор мне было довольно просто существовать.

— Какая же жалкая у тебя душа… Что случилось в эльфийской темнице с той Гандой, которую я знал? — Элийя схватил ее за ворот платья. Глаза его сверкали, голос почти срывался, когда он заговорил. — Ты должна гореть ради чего-то! Не важно, ради чего! Ради страсти к мужчине или ради какой-то высшей цели! Если ты не делаешь этого, то просто существуешь и ничто не отличает тебя от животного. Разожги в себе огонь! Идем со мной по моему пути, и твоя жизнь обогатится так, что ты даже представить себе не можешь. Ты спрашиваешь, как я мог заключить пакт с троллями. Этот союз принес свободу всем их рабам-кобольдам! А когда будут побеждены эльфы, а с ними и все те, кто поддерживает их, в Альвенмарке больше не будет рабства. И тогда будет не важно, в каком теле родилась душа. Важен будет только огонь в твоей груди, который движет тебя по жизненному пути. Всегда будут ремесленники, солдаты и командиры, которые чувствуют себя призванными вершить судьбы целых народов. Но твое рождение больше не будет определять твою судьбу. Таков мир, в котором я хочу жить. Мир, который я создам, Ганда. Ход истории предопределен. Восстание угнетенных против тиранов неизбежно. Общество продолжает развиваться, так же как юноша становится мужчиной. И то, что иго эльфийской тирании будет сброшено, тоже неизбежно. Единственный вопрос заключается в том, какое поколение даст силы для этой великой борьбы. Я решил, что время настало. Мой источник вечной молодости заключается в том, чтобы смотреть, как благодаря моей воле и моим поступкам мир вокруг меня изменяется к лучшему.

Ганда взглянула на поле боя, и Элийя, похоже, угадал ее мысли.

— Мы не имеем права быть слишком чувствительными, комендант Ключик. То, свидетелями чего мы являемся, — это роды. А во время родов течет кровь.

Лутинка сомневалась, что Элийя когда-либо присутствовал при родах. Но огонь, с которым он говорил, был реален. Лутин горел, и в этом она ему завидовала. У нее цели не было.

— Почему эльфы не нападают на нас?

— Потому что мы всего лишь слуги и торговцы. Мы не представляем угрозы. Они не могут предположить, чтобы рабы, столетиями выполнявшие грязную работу, вдруг восстали против них. Их мир неподвижен. Он идеален, и поэтому ничто не должно меняться. Я ведь уже говорил тебе, что каждый живет в своем собственном мире. Мой движется. В недалеком будущем наступит день, когда эльфы очень сильно удивятся. Они думают, что знают, как проходят фронты. — Элийя обвел рукой поле битвы. — Там место, где идет война, думают они. Но уже скоро мы принесем войну прямо в их дворцы!

На орлиных крыльях

— Там, внизу, этот похож на вожака стаи. Давай его поймаем!

Тученырь мысленно ответил. Перевернувшись через левое крыло, он ринулся вниз. Ледяное перо присоединилась к падению, равно как и крупный ламассу Артаксас. Когда их обладавший телом быка товарищ проводил очередной смелый маневр в воздухе, у Мелвина каждый раз захватывало дух. Он очень хорошо помнил тот день, когда они встретились впервые. Артаксас летел прямо на скалу, не предпринимая ни малейших попыток избежать препятствия. То, что он еще жив, граничило с чудом. Что это было, неудача или все же что-то другое? Крупный ламассу так никогда этого и не сказал.

Теплый ветер дунул Мелвину в лицо. Полуэльф расслабил мышцы на правой руке. Еще несколько мгновений… Тролли обнаружили их и бросились врассыпную. Они мужественные воины, этого у них не отнять. Того, что, несмотря на катастрофические потери, они будут пытаться собраться, Олловейн не предусмотрел. Они должны были убить вожаков стаи и шаманок. Войско троллей нужно обезглавить, только тогда оно лишится желания продолжать бой.

Тученырь растопырил перья, чтобы замедлить падение. Мелвин откинулся на каркасе спиной вперед. Держась коленями за поперечную перекладину, он висел головой вниз. Полуэльф увидел, как вожак стаи пытается пригнуться. Тученырь несся на тролля с головокружительной скоростью. Меч Мелвина описал в воздухе сверкающую дугу. Удар левой рукой пришелся троллю прямо в лицо. Волко-человек почувствовал, как ломаются кости серокожего. Как и все рейтарские мечи, оружие полуэльфа имело вытянутый противовес и было плохо сбалансировано для использования в поединке между двумя воинами. Этот меч создавали для другого. Он должен был наносить смертоносные удары бегущим врагам.

Описав крутой вираж, Тученырь устремился к небу, в дикой ярости испустил победный клич. Мелвин перевернулся и ухватился левой рукой за главную перекладину каркаса. Бросил быстрый взгляд через плечо. Вожак стаи троллей лежал среди воинов. Копыта Артаксаса барабанили по поспешно поднятым щитам. Таким образом тролли спасали свои головы, но сила удара копыт ламассу вдавила их в пыль.

Тученырь поднимался все выше. Теперь он, расправив крылья, описывал широкие круги. Орел позволил восходящему потоку поднять себя над горячей равниной.

С большой высоты поле боя немного напоминало стол для игры в фальрах. Можно было окинуть взглядом все, заметить каждое движение, Все, что у земли застилали пыль и дым, здесь, наверху, было как на ладони.

Вместе со сверкающими рядами эльфийских рыцарей Олловейн продвинулся в самое сердце тролльского войска. Боевой порядок всадников распался. Определяли картину воины, небольшими группками догонявшие бегущих. Они уходили все дальше и дальше, вглубь равнины. Далеко впереди Мелвин разглядел всадника в развевающемся белом плаще. С высоты было невозможно сказать, кто это — Олловейн или граф Фенрил. Но кто бы это ни был, он зашел слишком далеко. Нужно предупредить его! С фланга уже начинали собираться тролли. Скоро он окажется отрезан от остальных.

Мелвину пришлось повернуть голову, чтобы не потерять из виду всадника, в то время как Тученырь продолжал описывать круги. Под ними парили Артаксас и Ледяное Перо. Далеко на востоке в небо поднималась огромная туча пыли. Мелвин не сдержал улыбки, вспомнив, как Нестеус проклинал мастера меча. Вскоре после восхода солнца молодой кентавр получил приказ отойти с сотней человеко-коней далеко на восток. Там они должны были собрать вязанки сухих веток, чтобы привязать их к своим ногам с помощью веревок. Их единственная задача в битве заключалась в том, чтобы поднять как можно больше пыли и заставить троллей думать, что с востока приближается второе войско. Так что Нестеусу ни разу не придется взмахнуть мечом в этой битве.

— Ты видишь движение там, внизу, у ручья? Там, где полоса кустарника, — раздался в мыслях Мелвина голос Тученыря.

Полуэльф несколько раздраженно отреагировал на то, что его отвлекли. Он потерял из виду рыцаря в белом плаще. Воспитанник волков повернулся, и ему потребовалось некоторое время, чтоб разглядеть тот участок, который имел в виду большой товарищ.

— Что там такое? — прокричал волко-эльф.

Он знал орла давно и был певцом ветра, умевшим общаться с величественными хищниками при помощи одних мыслей, но чувствовал себя увереннее, когда за мыслями следовал голос. Мелвин знал, что шум ветра уносит большую часть его слов, однако в такие моменты не мог сдержаться.

Вместо ответа орел, описав широкую дугу, опустился ниже. У полуэльфа было весьма острое зрение, но, летая с Тученырем, он чувствовал себя слепым как крот.

Наконец Мелвин тоже разглядел движение. По кустам ползали фигуры. Засадный полк! И он двигался прямо на фланг карет, с которых взлетели шары. На том пути, который выбрали тролли, высокий гребень холма будет скрывать их от взглядов кобольдов. Лишь последние двести шагов им придется пройти по открытой местности.

— Если тролли захватят кобольдов врасплох, то отрежут остальному войску путь к отступлению.

Волко-эльф выругался. Меньше чем за полчаса победа могла превратиться в поражение.

— Отнеси меня вниз, к Элодрину!

Зеленые глаза

Олловейн глядел в клубящийся дым. Она здесь, он чувствовал это. Совсем рядом, за пеленой густого дыма, она ждала его. Линдвин. Сегодня — день, который снова соединит их. День, о котором он так мечтал. День, когда наконец затянется страшная рана на сердце.

— Главнокомандующий? — Сентор, старый воин-кентавр, казался удивительно далеким, несмотря на то что стоял всего в двух шагах. Его лицо было испачкано сажей, на которой черными слезами блестел пот. Как слезы во дворце Эмерелль. Теперь настал час исполнить ее смертный приговор.

— Нам нужно отходить к остальным, — хрипло произнес кентавр. Было видно, что он устал. Тяжелые марши последних ночей и битва выжгли его дотла. Сентор был подобен угасшему пламени. И тем не менее он не отходил от эльфа весь день.

Олловейн указал окровавленным мечом на клубящиеся полосы дыма.

— Кое-кто ждет меня там.

Кентавр решительно покачал головой.

— Там уже никого не осталось! Ты ведь слышишь рога. Мы должны отступить. Это был твой приказ, полководец.

Олловейн погладил шею своего жеребца. Наклонился к нему и прошептал:

— Давай, Златосерд. Ты знаешь, кого я ищу. Пронеси меня последний участок пути. Уже недолго.

Жеребец неторопливым шагом направился к дыму. Невдалеке над холмами в степи возвышалась одинокая скала, склоненная к востоку, ее очертания отчетливо выделялись на фоне затянутого дымом неба. В тени ее уже собралось несколько троллей. Там были не только воины. Олловейн узнал одного подростка. Рядом с ним стояла старая карга, опиравшаяся на посох, и еще одна троллиха, прятавшая лицо за маской. К утесу спешило все больше и больше воинов… Мастер меча тяжело вздохнул. Вот бой, которого он искал.

— Должно быть, это юный король! — выругался Сентор. — Давай поскорее убираться отсюда. Здесь скоро будет кишмя кишеть троллями.

— Не беспокойся. Я рыцарь. Я не убиваю детей.

— Я не о том, главнокомандующий. Они убьют нас. Их слишком много! Прошу, Олловейн. Идем!

Движение в дыму привлекло внимание мастера меча. К югу от скалы располагались руины. Может быть, давно заброшенный охотничий замок. Сохранилось слишком мало, чтобы определить, что это было прежде за здание. Не считая нескольких фундаментальных стен, одна сквозная филигранная каменная арка окна — вот и все, что осталось от былого великолепия.

Неподалеку от окна потерпела крушение колесница из Альвемера. Гордые кони лежали в обломках. Колесничий даже в смерти сжимал поводья. В обгоревшей траве рассыпались растоптанные стрелы. На ветру лениво покачивались порванные шелковые знамена. К разбитому колесу повозки был прислонен большой тролльский щит. С подветренной стороны сидел кто-то, закутанный в потрепанный плащ. Он вяло помахал Олловейну.

Движение руки… Внезапно мастер меча почувствовал себя словно в трансе. Он мерз, как на той ледяной равнине, когда нашел Линдвин в брошенном лагере троллей. Раскаленная жара солнечного дня улетучилась. Он снова почувствовал пронзающий до костей ветер Снайвамарка.

Белый жеребец медленно брел к колеснице. Мечта, родившаяся в Искендрии, осуществится! На этот раз он спасет ее. Он не допустит, чтобы Галавайн вывел из игры фигуру волшебницы! Прошлое и настоящее слились в одно. Его любовь к Линдвин преодолела путы времени. На этот раз она не умрет! Олловейн спрыгнул с седла.

Рыжие волосы обрамляли бледное лицо. Прекрасные зеленые глаза пленили его. Они… Рыжие волосы?

— Клянусь ветрами моих предков! Олловейн! Они приближаются со стороны скалы. Нужно уходить!

Грубые слова кентавра разрушили мираж. У Линдвин были черные волосы! Она… Эльф отбросил порванный плащ. Под ним сверкнул зеленый доспех с золотыми пряжками. Перед ним лежала Кайлеен, графиня Дориенская.

— Беги… — прошептала она. — Я не хотела звать тебя, когда махнула рукой. Хотела подать тебе знак, что нужно бежать… Я… — С ее губ закапала кровь. Выше бедра из доспехов торчала сломанная спица колеса.

— Ты не умрешь, — мягко произнес Олловейн.

Он вонзил в землю меч и подхватил Кайлеен на руки. Покачнулся под весом одетой в доспехи воительницы. Жеребец пошел ему навстречу. Поставив ногу графини в одно из стремян, Танцующий Клинок поднял ее в седло.

За их спинами раздался хриплый клич. Один из троллей вызывал его на бой.

— Отвези ее к Нардинель! — приказал Олловейн кентавру. — И ни к кому другому! Нардинель спасет ее. По крайней мере, на этот раз я не опоздал.

Кентаврийский воин ждал.

— Увези ее, Сентор!

— Только вместе с тобой, командир!

— Ты слишком слаб, чтобы везти ее, мой скакун тоже вымотался, чтобы уйти с нами двоими на спине, если я сяду позади Кайлеен. Пока что мы можем спасти от троллей две жизни!

— Зачем ты это делаешь?

Как объяснить это кентавру?

— Затем, что я рыцарь, — резко ответил Олловейн. — А теперь скачи, чтобы остался хоть кто-то, кто сможет поведать мою историю.

С доспехов эльфийской графини капала темная кровь, пачкая белую шерсть жеребца.

Мастер меча вспомнил кровь Линдвин на снегу.

— Скачи! — крикнул он. А потом хлопнул жеребца по боку. — Скачи!

Сентор схватил поводья.

— Я приведу подкрепление. Держись!

За спиной Олловейна снова раздался вызывающий клич. Теперь уже слишком поздно! Тролли были повсюду. Они отрезали Сентору и Кайлеен путь через холмы. У кентавра выбили меч из руки. Графиня обмякла в седле. Ее голова лежала на гриве жеребца.

— Оставьте этих двоих! Пусть увидят, как он умрет! Мастер меча прав. Должны быть свидетели его смерти, иначе понапридумывают дурацких историй.

Это сказала старая карга. Ее голос был полон сил. Несмотря на то что она стояла на расстоянии более сотни шагов, эльф разобрал каждое ее слово так отчетливо, будто находился прямо рядом с ней.

Тролльские воины подчинились.

— Возьми свое оружие, мастер меча!

Олловейн повиновался. Времени у Кайлеен совсем немного. Если он ввяжется в настоящий бой, она истечет кровью.

Мастер меча поднял оружие в воинском приветствии и поцеловал сталь. Больше она никогда не убьет.

Вот снова они, зеленые глаза Линдвин. За пеленой дыма. Она здесь, она ждет его!

Олловейн с улыбкой пошел навстречу троллю, бросившему ему вызов, и не стал уклоняться от удара, нацеленного ему в голову.

Посланник

Альвиас вздохнул с облегчением, когда вырвался из бесконечного потока отступающих всадников. Один из уроков Фальраха не шел у него из головы. Подразделение конницы подобно стреле в колчане мастера войны. Если цель выбрана удачно, выстрел будет убийственным. Но, как и стрелу, ты не сможешь использовать свою конницу в битве дважды. Не важно, победят всадники или будут отброшены, даже самые дисциплинированные войска обладают свойством рассыпаться после атаки. Либо они бегут от превосходящего по численности противника, либо преследуют разбитого врага.

Окровавленные кентавры и эльфийские рыцари в помятых доспехах бок о бок уходили по высохшему руслу реки. На победителей они не были похожи.

Гофмейстер Эмерелль направил жеребца в невысокий прибрежный кустарник. Он остановился рядом с минотавром с перевязанной головой, тяжело опиравшимся на копье и глядевшего на поток отступающих.

— Где мне найти главнокомандующего, друг?

Великан поднял голову. Их взгляды встретились. Вместо одного из глаз у воина осталась лишь пустая окровавленная глазница. Минотавр молча указал на холм к востоку от того места, где они стояли.

— Спасибо.

Альвиас махнул рукой своему эскорту, приказывая следовать за ним. Гофмейстер устал. Целые сутки он не вылезал из седла. А его коню, похоже, долгая скачка проблем не доставила. Его шаги по-прежнему сильны, несмотря на то что шерсть вся в репейнике, а пыль просторных степей заставила покраснеть белки глаз животного.

Ландшафт мягкими волнами спускался на север, открывая взгляду широкую равнину. В нескольких милях Альвиас разглядел войско рогатых ящериц, вставших кругом для защиты детенышей. Повсюду он видел отдельных всадников и колесницы, торопящиеся уйти по ложбине к пересохшей Мире. Лишь немногие шли на восток, туда, где на холме над тяжелыми повозками развевалось знамя Эмерелль, золотая лошадь на зеленом фоне, и штандарты Альвемера с серебряными русалками.

Гофмейстер радовался, что сможет наконец передать послание королевы. Он так давно знал Эмерелль, но ему никогда еще не доводилось видеть ее в таком странном настроении, как в тот вечер, когда она попросила его отыскать Олловейна. Королева настойчиво просила его вручить послание лично мастеру меча и никому другому.

Альвиас повел эскорт вниз по холму. Колесницы наверху были сдвинуты, образуя широкий круг, словно они подобно рогатым ящерицам пытались защитить свое войско. На холме в истоптанной траве лежали сотни троллей. Но союзники тоже заплатили смертельную дань кровью.

Кобольд, размахивавший грязным красным сигнальным флажком, провел новых защитников в просвет в стене укрепления из повозок. Они устало переступали через тела, в то время как колесничие уводили своих соратников к руслу реки. Гофмейстер увидел, как воительница с длинными светло-русыми волосами вдруг застыла. Медленно подняла копье и вонзила длинное острие в горло троллю. Тело великана дернулось, а она тем временем повернула лезвие в ране и выдернула его. Ее товарищи даже не обратили внимания на совершенное мимоходом убийство одного из раненых.

Внутри укрепления из повозок битком стояли сотни лошадей. Часть повозок образовывали второе, внутреннее каре. Боковые стены платформ были откинуты. Там рядом с хрупкими эльфами лежали кобольды и минотавры, грудные клетки которых напоминали массивные винные бочонки. Страдания размывали все границы между народами. Воняло фекалиями и мочой. В воздухе гудели мухи. Некоторые эльфы и кобольдессы отчаянно пытались остановить потоки крови и поставить смерть на место. Альвиас увидел под повозками длинные ряды трупов. В этот день смерть составила длинный список побед.

Истощенный старый кентавр поднес к одной из повозок женщину в золотисто-зеленых доспехах. Полуконь с трудом держался на ногах, но мучил целителей до тех пор, пока рядом с воительницей не опустилась на колени прекрасная эльфийка. Лицо ее, забрызганное кровью, было пепельно-серым от усталости, но это не могло заставить поблекнуть почти эфирную красоту. В эльфийке было что-то доброе и благородное. Что-то, что казалось настолько же лишним среди военной бойни, как вооруженный тролль посреди цветочной поляны.

Целительница коснулась горла раненой, отбросила ее порванный плащ в сторону и поглядела на сломанную спицу, торчавшую сбоку из доспеха. Альвиас находился слишком далеко, чтобы услышать, что сказала прекрасная эльфийка, но это было и не нужно. Ее печальное качание головой говорило больше всяких слов.

Кентавр грубо схватил целительницу за руку.

— Он умер ради нее, ты слышишь? Нельзя, чтобы это оказалось зря! Ты ее спасешь, даже если это будет последнее, что ты сделаешь! Ты должна сделать это ради него! Ты…

Рассерженные крики кентавра заглушили рога.

— Вам нужно письменное приглашение или вы просто трусы? — набросился молодой воин на Альвиаса и схватил поводья его коня.

Гофмейстер заметил, что начальник эскорта собирается дать достойный ответ. Но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы слова остались невысказанными. Альвиасу уже доводилось слышать об этом молодом воине в поношенных доспехах и со странно выпирающими планками на рукавах.

— Думаю, капитан Мелвин — один из полководцев. Он…

— Он не станет тратить время на вежливость. Спешивайтесь! И следуйте за мной!

Альвиас спешился, отцепил от седла черный щит. Набросил на плечи плащ и последовал за волко-эльфом. Несмотря на то что посланник королевы по-прежнему упражнялся в фехтовании, времена, когда он в последний раз стоял на поле битвы, остались в далеком прошлом. Гофмейстер предпринял попытку направить по венам спокойствие ровного дыхания, но вместо того, чтобы расслабиться, почувствовал, что левую руку свело судорогой.

Мелвин отвел прибывших к одной из перевернутых повозок, рядом с которой трупы лежали настолько плотно друг к другу, что не было видно травы. Альвиас старался не смотреть на лица мертвецов. Здесь пали многие эльфы. Большинство из них он знал по приемам во дворце Эмерелль.

— До сих пор я не видел тебя в войске, — заявил Мелвин. — Надеюсь, ты сражаешься хорошо.

— Я тоже на это надеюсь, — сухо ответил посланник.

У подножия холма собирались сотни троллей. Сухие щелчки копьеметателей сменили звук рогов. Гофмейстер увидел, как одного из серокожих отбросило на несколько шагов назад, когда одно из коротких копий пробило ему грудь.

— Чтобы между нами не возникало непонимания: если ты считаешь, что это не для тебя, то уходи сейчас. Если удерешь посреди сражения, я тебя заколю.

— И ты думаешь, это так просто?

Из наручей на руках волко-эльфа выскользнули длинные стальные когти.

— Просто, не просто, но я это сделаю. Можешь быть уверен! И твоя лейб-гвардия мне не помешает. Мы должны удержать этот холм, ты, придворный подхалим! Не знаю, что происходит в голове вожака стаи там, внизу, но, очевидно, он решил сначала разбить нас здесь и только потом пробираться к руслу реки. А это значит, что, пока мы здесь сражаемся, путь к отступлению будет открыт. С каждым вдохом, на протяжении которого мы удерживаем холм, мы спасаем жизнь воину. Нас меньше, и мы вымотаны. Один-единственный трус, который сбежит посреди битвы, может решить вопрос победы и поражения. — Мелвин обвел правой рукой строй. — Все они вообще-то не хотят торчать здесь. Они держатся, потому что знают, насколько это важно. Но если побежит хотя бы один, паника вспыхнет, словно сухая солома. Так что? Ты в достаточной степени мужик, чтобы остаться здесь?

— Знаешь, я столько времени просидел в седле, что у меня такое ощущение, будто мне под самую драгоценную часть подсунули факел. Даже если бы я хотел, я бы не смог бежать. Поэтому для того, чтобы сыграть здесь в героя, у меня наилучшие предпосылки.

Полуэльф улыбнулся.

— Для того, кто сунулся в степь с эскортом из комнатных собачек, лицом к лицу с ордой троллей ты проявляешь поразительно много юмора. Меня зовут Мелвин.

— Очень приятно, — ответил гофмейстер и усмехнулся, осознав, что формальности дворцового этикета настолько въелись в его плоть и кровь, что даже здесь он не может переступить через привычку. — Меня называют Альвиасом.

Мелвин застонал.

— Тот самый Альвиас? Гофмейстер Эмерелль?

— Боюсь, что не могу этого отрицать.

— Еще одно место, где мне не стоит показываться!

— Почему же?

— Полагаю, ты захочешь взять реванш.

Альвиас улыбнулся.

— Что ж, при дворе действуют некоторые правила, равно как и на поле битвы. И там я обладаю неоспоримой властью. Один-единственный гость вроде тебя, который использует воду, очевидно, лишь для того, чтобы время от времени промочить горло, может обратить в бегство всех придворных ароматом, защищающим его лучше всякого доспеха. Твое появление могло бы навеки разрушить славу моей госпожи, дающей лучшие балы в Альвенмарке, — новость, которую в мгновение ока разнесут даже в самые отдаленные княжества бегущие гости. Так что как только твоя нога ступит в замок Эмерелль, я велю схватить тебя паре конюших, которые лучше переносят резкие запахи, чем слуги в наших ваннах. И они отскоблят тебя в стойле, пока твой запах не уменьшится настолько, что горничные и банщицы при твоем появлении не упадут в обморок. И если ты позволишь выкупать себя в цивилизованной ванной и помассировать твои мышцы ароматным маслом, то я могу себе представить, что ты понравишься хотя бы тем дамам, которые постоянно находятся при дворе, ведь, как бы там ни было, твоя слава бежит впереди тебя, Мелвин.

Полуэльф, защищаясь, поднял вооруженные когтями руки.

— Довольно, Альвиас! Довольно! Можно мне теперь окунуться в мирный бой? Перед острыми языками я совершенно безоружен.

— Словесной перепалке можно научиться, равно как и владению мечом. Я с удовольствием попытался бы дать тебе пару уроков. Полагаю…

Оглушительный боевой клич троллей оборвал речь Альвиаса. Лупя боевыми молотами в щиты, отряд у подножия холма пришел в движение.

— Сколько у нас еще патронов, Мишт?

Кобольд, левая рука которого лежала на залитой кровью перевязи, перегнулся через борт повозки.

— Три снаряда на каждый копьемет и горстка арбалетных болтов. Большинство лучников с колесниц пришли сюда с пустыми колчанами. Это будет последняя атака, которую мы сможем встретить серьезным обстрелом.

— Тогда нам лучше позаботиться о том, чтобы тролли больше не возвращались.

— В следующем ближнем бою тебе следует быть с ними неприветливее, чтобы до этих тупоголовых наконец дошло, что мы им не рады.

— Сделаем, Мишт. Сделаем. Теперь у нас есть тайное оружие. Надушенный гофмейстер.

Кобольд захихикал.

— Ты можешь быть по-настоящему жестоким, Мелвин.

Альвиас облизал пересохшие губы. Давно уже он не сражался, но не забыл, как толковать определенные-знаки. Такая дурашливость ничего хорошего не предвещала. Это был способ справиться со страхом. И если воин вроде Мелвина проявляет признаки страха, то, значит, имеются веские причины для беспокойства.

Стрелы летели навстречу троллям, но, несмотря на это, серокожие перешли на бег. Гофмейстер слышал низкие голоса вожаков стай. Они напоминали своим ребятам, чтобы те держали щиты повыше и сохраняли спокойствие. Когда великаны взбегут по склону холма, то запыхаются и будут хуже сражаться. Враги уже на расстоянии всего двадцати шагов!

Альвиас обнажил меч. Кобольды-арбалетчики, прятавшиеся под повозками, дали залп. Они целились низко, троллям в ноги. Целая дюжина серокожих рухнула на колени.

— Ты наверняка знаешь труды мастера меча Фальраха, — произнес Мелвин.

Гофмейстер кивнул.

— Он считает, что в безнадежном бою самое лучшее — удивить врагов. Ты готов удивить их?

Альвиас испуганно посмотрел на полуэльфа.

— Ты ведь не станешь…

Мелвин поднял вверх кулак.

— В атаку! Сгоните их с холма!

Повсюду среди повозок повскакали воины союзников, уставшие, оборванные. Кобольды обнажали короткие мечи и неслись вперед рядом с огромными минотаврами. Эльфийские рыцари Альвемера и Аркадии поднимали роскошные щиты. Кентавры в золотых доспехах устремились с холма. Это была последняя, отчаянная попытка. Альвиас увидел, как запрягают лошадей в повозки с ранеными. Возможно, последняя атака даст им возможность уйти.

Гофмейстер отдался на волю волны атакующих. Безумие какое-то! Тролли превосходят их по численности по меньшей мере втрое. И вдруг Альвиас осознал, что послание Эмерелль никогда не найдет Олловейна, если он умрет здесь. Нужно было отдать сообщение кому-нибудь другому. Нужно было… Гофмейстер пригнулся, уходя от летящей на него массивной булавы. Рефлексы в порядке. Бесчисленные часы, проведенные в фехтовальном зале, пригодились. Он увидел брешь в защите тролля и, сделав выпад, вонзил меч ему в ногу прежде, чем в сознании успела сформироваться мысль о контратаке. Слегка провернув клинок, Альвиас высвободил меч, качнулся вперед и почувствовал, как за спиной, на волосок от него, просвистела в воздухе булава. Посланник королевы перекатился через плечо, вставая, левой рукой нанес удар по лодыжке тролля. Меч пронзил плоть и кость. Серокожий упал, и, прежде чем успел закричать, воин-кентавр вонзил ему в грудь двойной меч.

Щит мешал гофмейстеру. Собственные движения казались Альвиасу неловкими. Возможно, дело было еще и в том, что среди троллей он чувствовал себя ребенком. Эльф пригибался, искал бреши в защите атакующих и пытался не останавливаться ни на мгновение. Было тяжело проскальзывать мимо Щитов размером с дверь и вонзать сталь в твердокаменные тела противников. Для своего роста тролли оказались довольно проворными. И они были хорошо обучены. Это уже не войско изголодавшихся чудовищ, как в былых войнах. Тролли изменились.

Альвиас двигался, словно танцор, между больших серых тел. Он прорвался за линию атакующих. Теперь они были повсюду. Гофмейстер повернулся, нанес удар под коленную чашечку, пригнулся. Тролли мешали друг другу. Чтобы эффективно применять огромное оружие, им нужно было место. Место, которого в такой толчее у них просто не было.

Легкий надрез разрубил сухожилия, заставив беспомощно рухнуть очередного великана.

От троллей воняло прогорклым жиром и потом. Некоторые нарисовали на телах круги и поставили отпечатки ладоней кровью жертв. От линии атаки вниз по холму катился оглушительный шум. Боевые кличи, разъяренные крики, отчаянные стоны раненых…

Альвиас провел скользящий удар по верхней части бедра. Мгновение он с удивлением разглядывал серый узор на коже жертвы. Она напоминала гранит. Поразительно, как схожи тролли со скалами своей родины…

Финт заставил раненого тролля испуганно отскочить. Он столкнулся с одним из своих товарищей, оба рухнули наземь. Альвиас воспользовался моментом. Надрез оставил тонкую красную линию на горле противника. Тролль проследил за ним взглядом, слегка повернул голову, и линия превратилась в зияющую щель, из которой пульсирующими потоками хлынула кровь.

Краем глаза гофмейстер заметил движение и привычным, заученным жестом поднял щит, чтобы принять удар. И еще до того, как пришла боль, понял, что допустил ошибку. Здесь ведь не зал для фехтования!

Удар тролля по силе не отличался от лошадиного пинка. Альвиаса сбило с ног, отбросив на приличное расстояние. Он ударился о что-то мягкое и соскользнул на землю. «Какая глупая смерть, — на удивление безучастно подумал он. — Жертва тренировок в фехтовальном зале…»

Удар меча он легко сумел бы отразить. И во время тысяч уроков он так и поступал. Это движение вошло в его плоть и кровь. Заученное, выполняемое мышцами и сухожилиями без размышлений. Все это хорошо, пока тебе противостоит воин такого же роста. Но принимать таким образом удар тролльского боевого молота просто глупо!

Массивные серые ноги переступили через Альвиаса. Тролль поднял боевой молот, чтобы обрушить его на грудь гофмейстера.

На глаза эльфа навернулись слезы. Левая рука почти ничего не чувствовала после удара. Альвиасу почти удалось уйти. Удар лишь задел плечо. Гофмейстер вскрикнул. А потом тролль над ним рухнул на бок. Существо с окровавленными когтями переступило через поверженного великана. Мелвин!

Полуэльф двигался, как-то странно пригнувшись. Его атаки были быстрыми, эффективными, безжалостными. Им недоставало легкой элегантности. Он, будто хищник, пытался отыскать горло жертвы.

Оглушенный болью, Альвиас наблюдал за тем, как тролли отшатывались от Мелвина. Другие воины пытались проникнуть в широкий круг, образовавшийся вокруг эльфа. Минотавр, от которого несло самогоном, опустился на колени рядом с Альвиасом и подхватил его на руки. Никогда еще гофмейстер не был так благодарен столь вонючему существу.

Внезапно, словно по тайному знаку, тролли снова атаковали. Кентавр рухнул на землю, беспомощно дрыгая сломанными ногами. В полуденной жаре раздавались пронзительные крики. Кровь брызнула в лицо Альвиасу.

Минотавр грубо швырнул его на платформу повозки и снова повернулся, собираясь атаковать. Гофмейстер лежал среди мертвых кобольдов. Один из них до сих пор сжимал свой арбалет, странное оружие, установленное на деревянный ящичек. Малыш лежал между распорками копьемета, прикрепленными к повозке. Стальное плечо орудия выпало из крепления. Длинные снаряды с четырехгранными наконечниками были разбросаны по полу. На деревянной платформе лежало также несколько серых камней. Некоторые из них были испачканы кровью. Очевидно, они и определили судьбу кобольдов.

Все громче и громче раздавались крики сражающихся. Альвиас хотел посмотреть, что происходит вокруг. Он не мог просто лежать, отдавшись на волю судьбы. Оглушенный болью, он подтянулся, держась за борт телеги. Тролли пробились к повозкам. Битва союзников представляла собой последнюю попытку воспротивиться неизбежному.

Гофмейстер потянулся к арбалету, лежавшему у его ног. Но левой рукой он не мог двигать, а одной рукой зарядить оружие невозможно. Альвиас обескураженно огляделся в поисках меча. Должно быть, клинок остался на поле боя, там, где эльф упал. Гофмейстер упрямо обнажил нож. Так он, по крайней мере, умрет с оружием в руках.

У подножия холма звучали дюжины боевых рогов. Звук был такой, будто в атаку собиралась огромная конница. Во время потасовки в воздух поднялось столько пыли, что происходящее было видно плохо.

Огромная серая рука легла на борт повозки рядом с Альвиасом. Показалась уродливая голова с покрасневшими глазами. Увидев нож, тролль усмехнулся:

— Слишком маленький!

Гофмейстер хотел было вонзить кинжал в запястье негодяю, но легкий удар серокожего сбил его с ног. Между мнимыми погибшими подскочил кобольд, рука которого лежала в перевязи. Он направил арбалет на нападавшего. Раздался резкий щелчок — кобольд спустил курок. Болт вошел троллю прямо в переносицу.

— Слишком крупная цель, чтобы промахнуться.

Кобольд опустил оружие. У него дрожали руки.

— Это был мой последний заряд.

Альвиас подошел к стрелку. Это был тот же самый малыш, с которым Мелвин разговаривал перед началом сражения.

— Ты Мишт?

Стрелок усмехнулся.

— У гофмейстера королевы, наверное, должна быть хорошая память на имена. Жаль, что тролли вот-вот размажут ее хранилище по повозке.

Эльф упрямо поднял кинжал.

— Первый, кто решит это сделать, пусть следит за своими пальцами.

— Меня такими речами можешь не подбадривать, — пробормотал кобольд. — Слова слишком дешевы.

Альвиас глубоко вздохнул.

— Думаю, я сказал это, чтобы подбодрить себя. Иногда помогает звук собственного голоса. Похоже, там полным ходом атакует конница. Как думаешь, они нас отсюда вытащат?

Мишт взобрался на перевернутую плетеную корзину, чтобы заглянуть за деревянный борт. Он тоже обнажил нож.

— Не надейся, гофмейстер. Мы — последний резерв. Нет больше никого, кто нас вытащит, если только мы не сделаем это сами.

Альвиас подошел к кобольду. Сражающиеся немного отошли от повозок. Рога теперь звучали совсем близко.

— Кентавры, — произнес Мишт, как будто этим объяснялось все происходящее.

Гофмейстер увидел, что некоторые тролли бегут вниз с холма. Потом их стало больше. Поднятая пыль застилала обзор.

— Запрягайте коней! — крикнул эльф в погнутых доспехах. — Мы отступаем!

Усталые воины поднимались по холму. Их плащи висели клочьями. Воительница с короткими светлыми волосами указала на Альвиаса, потом что-то сказала своим спутникам. Теперь эльф узнал князя Элодрина. Полководец направил коня к повозкам.

— Неожиданное место для встречи с королевским гофмейстером.

— Я ищу мастера меча. — Альвиас нащупал кожаный цилиндр на поясе. — У меня для него срочное сообщение от королевы.

Взгляд Элодрина ожесточился. Остальные воины старались не смотреть посланнику в глаза.

— Где мне найти мастера меча?

Князь Альвемера указал на поле битвы.

— Где-то там. Ты опоздал.

— Кто-нибудь может отвести меня к нему?

— Ты не понимаешь? — грубо переспросил Элодрин. — Он уже не прочтет твое послание. Он мертв.

— Должно быть, это ошибка. Он мастер меча! Он… — Альвиас запнулся. Поднял кожаный цилиндр с печатью королевы. — Он ведь…

— Один из моих воинов видел, как он погиб, — произнес кентавр с серебристыми волосами в бороде. Он пытался сохранять спокойствие, говорил быстро и отрывисто. — Ветеран из Филангана. Он хорошо знал Олловейна. Совершенно исключено, что полуконь ошибся. Мастер меча отдал своего коня, чтобы с поля битвы увезли графиню Кайлеен. Тролли окружили его и убили. Он даже не… — Кентавр покачал головой. — Это было больше похоже на казнь, чем на бой.

Гофмейстер снова нерешительно посмотрел на кожаный цилиндр.

— Дай сообщение мне! — потребовал Элодрин. — До возвращения в Фейланвик командование снова переходит ко мне. Я должен знать, что королева хотела сообщить Олловейну.

Альвиас колебался.

— Приказ Эмерелль был однозначным. Это сообщение предназначено только для Олловейна.

— Ты что, настолько тяжело ранен, что не видишь, что происходит вокруг? — ледяным тоном поинтересовался князь Альвемера. — Ты видишь войско, дошедшее до предела своих сил. В любой миг наше организованное отступление может превратиться в бегство. Если бы не Нестеус, атаковавший со своими кентаврами троллей со спины, на этом холме остались бы одни трупы. Ты знаешь, что серокожих прогнала всего лишь сотня кентавров? Они подняли такой шум, словно от степи приближалась целая конница. Как только тролли поймут, насколько мы слабы, они атакуют снова. Поэтому мы оставляем холм и постараемся отступить как можно скорее. Я должен знать, какое срочное сообщение было у Эмерелль. Ты же знаешь, она может видеть будущее! Возможно, она хочет предупредить о врагах за спиной? Или нашелся предатель? Или к нам идет подкрепление? Ты хочешь отвечать за то, что умрет множество детей альвов только потому, что ты цепляешься за приказы, Альвиас?

Аргументы князя нельзя было так просто отбросить. И тем не менее, взламывая печать и вынимая послание, гофмейстер чувствовал, что предает Эмерелль и Олловейна. Он хорошо знал почерк королевы, но если бы не стоял рядом, когда она писала это, то не поверил бы, что сообщение написано ею. Почерк был торопливым, буквы сильно наклонены и неразборчивы.

Прости меня, я ошиблась.

Береги себя.

Возвращайся.

Живи!

Альвиас тяжело вздохнул. И разорвал записку.

— Что там было написано? — настаивал Элодрин.

— Ничего, что имело бы теперь значение. — Гофмейстер видел, каким подавленным вышел из тронного зала Олловейн. Альвиас обернулся к кентавру с седыми прядями в бороде. — Что, говоришь, сказал твой воин? Что это было больше похоже на казнь, чем на бой?

Человеко-конь кивнул.

— Да. Очевидно, мастер меча даже не пытался защититься. Его свалил первый же удар. Он… — Кентавр запнулся. — Это было… Я… — Больше говорить он не мог.

— В записке было что-то, что могло бы объяснить его поведение? — спросила светловолосая воительница.

— Нет, — солгал Альвиас.

Книга третья

ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ

Меч

Вполне довольный собой, Никодемус полировал клинок нового меча. Этим оружием в бою пользоваться он не сможет. Это был эльфийский меч, и вообще-то он был чересчур велик и тяжел для кобольда. Но пока что он оставит его себе. Хотя бы потому, что клинок так роскошен. Он может пристегнуть его за спиной, как двуручник. И если лисьеухий решит продать его, то станет богатым. Хотя… Нет, несправедливо будет оставить деньги себе. По крайней мере пока не закончено сражение за свободу народа кобольдов. Работа Черного дорогого стоит!

Но сегодня хороший день для всех угнетенных! На поле боя скопилось целое состояние. Тролли, словно вороны, интересовались только мясом. Повсюду на равнине и холмах горели небольшие костры. Широкая полоса кустарника у ручья, там, где прятался со своими ребятами вожак стаи Бродгрим, была почти полностью выкорчевана. Сломанные колесницы, остатки одежды, даже кости — все шло в ход, чтобы поддерживать огонь. Над равниной витал запах жареного мяса.

У Никодемуса сжималось горло, когда он думал о том, какое мясо там жарят. А завтра придется выступать, чтобы отнести как можно больше мяса в потайные кладовые. При мысли об этом молодой комендант лутинов содрогался. До сих пор они носили в кладовые только буйволиное мясо, тушки свиней, мамонтовую ветчину и тому подобное. На этот раз мясо будет другим… Однако дело есть дело! Элийя связался с троллями, и при том, что о них можно сказать много плохого, об этих вонючих каннибалах, слово свое они держат.

Никодемус посмотрел на свое отражение в стали меча. Выглядел он хорошо. Узкий длинный нос с густой рыжей шерстью, узкие губы, на которых не было ни единой бородавки, острые, безупречно белые зубы. Молодой лутин порадовался тому, что скоро снова сможет ездить по стране, агитируя за дело Красных Шапок…

Лисьехвостый украдкой бросил взгляд на Ганду. Комендант Ключик заботилась о раненых кобольдах, которых обнаружила на поле боя. Их было очень мало. Но они были так благодарны! Парни понимали, что случилось бы с ними, если бы их обнаружили тролли. Стоит Элийе поговорить с ребятами пару вечеров, и они наверняка станут верными красношапочниками.

При мысли о старшем брате Никодемус испытал легкий укол ревности. Всегда все достается Элийе. Он умеет говорить так, что слушатели в конце концов забывают обо всем. Никодемусу никогда не доводилось видеть, чтобы брат не смог убедить кобольда в справедливости дела Красных Шапок. Именно Элийя завербовал коменданта Скорпиона и Железную Комендантшу. Ее, Железную, постигла ужасная смерть. И несмотря на то, что поговаривали, будто бы они со Скорпионом были вместе, комендант вел себя совершенно спокойно.

«Он бы так не поступил», — подумал Никодемус и снова посмотрел на Ганду. Невероятно, как она хорошо выглядит! А ведь она должна быть примерно одного возраста с Элийей. Ему нравилось смотреть на лутинку. Он делал это и раньше, когда еще был сопляком, и она при этом ничего такого не думала. Возможно, она даже не подозревала, что он был влюблен в нее почти точно так же, как и в Лицу.

И почему он только влюбляется в женщин, которые и знать его не хотят? Ах, Лица! Теперь она где-то в Сердце Страны. Вызвалась добровольцем, чтобы служить там, в подполье, делу Красных Шапок. Причислять себя к ним в последнее время стало небезопасно. Никодемус снова вспомнил Железную. Она стала мученицей, героиней. Ее имя будут помнить и через сотню лет.

Лутин поднял голову. Ганда неспешно брела к нему. И почему она снова бросилась на шею Элийе? Он ведь даже не знает, как обращаться с женщинами!

Какая-то она немного жутковатая с серебряной рукой. Интересно, что она пережила в эльфийских темницах? И насколько невежливо будет спросить об этом?

— Ну что, хорошо поохотился?

Никодемус положил меч в траву и смущенно улыбнулся.

— Плохо, что завтра нам снова придется уходить. Здесь, в степи, валяется целое состояние.

— Оно будет лежать здесь и через пару дней, когда мы вернемся. Но мясо нужно унести. Я не совсем понимаю, в чем смысл всей затеи, но для троллей это очень важно. Должно быть, нужно быть троллем, чтобы понимать, какой смысл в кладовых, к которым так просто не подобраться.

Никодемус знал подоплеку. Это имело отношение к созданию единого фронта, к троллям и разбегающимся стадам животных, к зиме, долгим маршам, израненным ногам, пустым желудкам и… Хм… Возможно, он все же не понимает всех подробностей. Но Ганде он этого рассказывать не станет. Если Элийя не посвятил ее, значит, наверняка были на то причины. И он не станет вмешиваться.

— В степи лежит целое состояние, — повторил лутин. — И есть разница, соберем мы его только через пару недель или сейчас. Оружие и доспехи нужно смазывать, иначе все заржавеет. И кто знает, что здесь произойдет, пока нас не будет. У эльфов драгоценные камни даже на доспехах. По крайней мере у некоторых. И ты не поверишь, сколько чокнутых отправляются на битву с туго набитыми кошельками. Правда, Ганда! Это просто чудовищно. Вместо того чтобы оставить деньги семье или племени, они берут их с собой, когда речь идет о том, что кому-то перережут глотку. Никогда ведь не знаешь, вдруг это проделают с тобой. Это все равно что раздарить деньги.

— Полагаю, немногие воины задаются столь… глубинными вопросами. Воином становятся, когда в собственном племени места не остается.

Никодемус почесал левую бровь. Хм, это прозвучало слишком пренебрежительно. Воины очень важны! Они ведь герои. А герои нужны каждому народу.

— Я думаю, воином становятся и тогда, когда отдаются душой и телом своим идеалам, так, как мы. У нас целое племя воинов. — Он махнул рукой в сторону лагеря рогатых ящериц. — Любой там без колебаний отдаст жизнь за наше дело. Даже ящерицы.

Ганда усмехнулась.

— Что такого смешного, комендант?

— Я просто представила себе, как Лунный Ворот будет выглядеть в красной шапке. — Ганда усмехнулась еще шире. — Очень впечатляет! Она стала бы идеальной героиней в сражении за единый фронт кобольдских народов.

Никодемус попытался вспомнить слово, которым пользовался брат, чтобы заклеймить такие неподобающие замечания. Пораженчество! Вот оно. Может быть, Ганда приобрела привычку так странно шутить, чтобы пережить ужасы эльфийских застенков? Точно! Раньше она такой не была… Или была? Ее так долго держали в казематах…

— Тебе стоит отправиться со мной в одно из следующих путешествий, Ганда. Было бы очень полезно, если бы ты рассказала о своих переживаниях в эльфийских темницах. Ты единственный комендант, которому удалось оттуда выбраться. Если бы ты смогла открыть другим кобольдам глаза на то, какие бездны разверзаются под прекрасными домами и дворцами…

— Думаю, моя кандидатура для этого не самая подходящая.

— Ты не можешь говорить об этом, потому что это было настолько ужасно, да?

— Именно.

Что-то в тоне, которым Ганда произнесла это, Никодемусу не понравилось. Но тот, кто пятнадцать лет провел в эльфийской тюрьме, имеет право быть немного странным. Молодой лутин еще раз провел полиролью по лезвию. Отсвет заката, словно кровь, отразился на эльфийской стали. Какое чудесное оружие! Наверняка его ковали кобольдские кузнецы! Интересно, оно зачаровано? Может быть, оно никогда не тупеет? Или может резать железо, как масло? Или того, кто носит этот меч, нельзя ранить… Нет, это точно не то. Нераненным тот парень уж никак не выглядел!

— А сколько вообще Красных Шапок? — нарушила долгое молчание Ганда.

— Тысячи. — Никодемус гордился тем, что создал его старший брат. — Мы повсюду. В эльфийских дворцах не происходит ничего, о чем бы мы не знали. Наши разведчики вездесущи. К нашему делу присоединились даже несколько фавнов и цветочных фей. Дни рабства сочтены. Скоро наступит эпоха, когда каждого будут ценить по поступкам, а не по народу, среди которого он родился.

— Чудесная мечта, — задумчиво произнесла лутинка.

— В наших руках возможность превратить мечты в реальность, Ганда. Нам стоит только захотеть.

Комендант печально улыбнулась.

— Да, мир кажется таким простым. Но это так здорово — иметь мечту и жить ею. Это дорогого стоит. Я не стану…

— Что такое? — Ганда вдруг застыла, будто увидела змею. — Ганда?

— Меч! Откуда он у тебя?

— Чудесное оружие, не так ли? Я уверен, он принадлежал князю и стоит целое состояние.

— Откуда у тебя этот меч?

Комендант совсем спятила. Никодемус не помнил, чтобы ему когда-либо доводилось видеть ее такой взволнованной. Что это с ней?

— Там, где между холмами скала. Я нашел его там. — Лутин полез в карман. — А еще я нашел там очень красивую брошку, и золотые монеты, висевшие на лошадиной сбруе, и…

Ганда повелительным жестом оборвала его речь.

— Отведи меня туда! Немедленно!

— Но вот-вот стемнеет и…

Лутинка схватила его серебряной рукой. Никодемус захрипел. Хватка у лисьехвостой была как у тролля. Ганда едва не сломала ему руку.

— Ладно, ладно. Я отведу. Только идти довольно далеко.

Лутину было неприятно шагать по полю битвы. Ему уже доводилось видеть мертвецов, хоть и не так много. Из-за жары тела раздулись. Хуже всего дело обстояло с мертвыми кентаврами. У них деревенели ноги, иногда трупы дергались или пускали ветры.

Полчища воронов оставляли Никодемуса равнодушным. Несмотря на то что для них был так богато накрыт стол, они продолжали драться за лучшие куски. Что донимало лутина, так это мухи. Поднимаясь с трупов, они вились в воздухе, словно черный туман. Их было бесчисленное множество, как травинок в степи. И они мучили даже живых. Ползали по лицу, пытаясь забраться в уголки глаз и ноздри. Никодемусу даже думать не хотелось о том, где были эти мухи всего несколько мгновений назад.

Повсюду бродили тролли в поисках мяса. Лутин отворачивался, когда они наклонялись над трупом со своими каменными ножами. Он умел снять шкуру с только что убитого кролика, выпотрошить его. Это было нормально. При этом он думал о жарком или супе, который скоро можно будет приготовить. Но это было что-то другое…

Наконец они добрались до скалы. Никодемус прошел немного дальше, до развалин. Солнце скрылось за холмами на западе, окрасив небо красным светом. Вскоре лутин нашел место, где в земле торчал меч. Лисьехвостый тащил его с собой и вставил между сухими кустиками травы. Из-за тяжести оружие слегка наклонилось. Невдалеке вздымалась полуразвалившаяся арка окна.

Ганда вертелась по сторонам. Пристально разглядывала убитых, лежавших вокруг колесницы, искала следы в траве, затем медленно пошла по направлению к утесу. И вдруг побежала.

— Что с тобой, комендант?

Для Никодемуса оставалось загадкой, почему она ведет себя так странно. Может быть, меч принадлежал одному из ее палачей? И если да, то почему она хочет его найти? Или дело только в том, что она хочет увидеть его мертвым? Может быть, она сошла сума? Ему доводилось слышать о безумцах, которые большую часть времени кажутся нормальными, пока вдруг, как гром среди ясного неба, не начинают вытворять странные вещи.

Никодемус следовал за Гандой на некотором расстоянии. Он просто обязан рассказать обо всем Элийе. Он должен знать об этом, прежде чем прикажет лутинке отыскивать для них и всего стада путь по золотой паутине. Никодемуса охватила холодная ненависть к эльфам, так сильно изменившим Ганду.

— Никодемус, скорее!

Лутинка опустилась на колени. Перед ней в высокой траве лежал эльфийский рыцарь. На нем был роскошный нагрудник и белый плащ. Должно быть, парень был князем. Но теперь он представлял собой лишь кусок мертвой плоти. Нагрудник помялся, был весь залит кровью, одежда порвана. Все тело его представляло собой сплошную рану. А шлем! С одной стороны красовалась такая вмятина, что там поместился бы кулак Никодемуса.

— Что ты здесь делаешь, Негодяй ты этакий? Почему не сидишь рядом со своей королевой, изучая книгу? Почему твой меч так далеко от тебя? — Ганда дрожащими руками ухватилась за завязки шлема. В приступе внезапной ярости она ударила эльфа кулаком в грудь. — Ну же, дыши! Думаешь, я должна тебе что-то, потому что ты сидел у моего ложа? Я лутинка. Мы лжецы и воры! Нам неведом долг! И не воображай, будто мне жаль тебя! — На глаза у нее навернулись слезы.

— Идем, Ганда. — Никодемус осторожно положил руку ей на плечо. — Нам нужно идти. Ты ничего не сможешь для него сделать.

— Оставь меня!

Она снова и снова колотила эльфа по груди, не переставая разговаривать с ним. Наконец ей удалось даже расстегнуть ремешки шлема.

— Давай, помоги мне! — рыкнула она на Никодемуса.

Кто-то объяснял, что нужно потакать сумасшедшим в их безумстве. Поэтому лисьехвостый опустился на колени рядом с Гандой и решил промолчать о том, насколько сумасшедшим кажется ему все происходящее.

Они осторожно провернули шлем из стороны в сторону. Наконец рывком удалось полностью снять его. Из-под него вывалилась окровавленная масса. Никодемусу пришлось отвернуться. Ему было тошно.

— Это же просто волосы, — пробормотала Ганда. — Не кривись так. — Она осторожно стала ощупывать череп эльфа.

Что бы там ни говорила комендант, лутину не хотелось смотреть на парня. Лицо его казалось каким-то перекошенным. Почему она просто не оставит в покое этого чертова мертвеца? Пусть его забирают тролли!

— Возвращайся в лагерь и приведи кого-нибудь, кто поможет нам нести его!

— Что? Брось, Ганда. Он мертв. Давай просто оставим его здесь.

— Сейчас ты пойдешь за помощью! — закричала она на него. Ее глаза сверкали безумием.

— Хорошо. — Никодемус поднял руки, успокаивая ее.

Вряд ли Элийя проявит понимание, узнав обо всем. Если станет известно, что такая знаменитая комендант безумна, это бросит тень на все дело. Придется найти какое-то решение, смущенно думал Никодемус. А ведь Ганда всегда нравилась ему. Проклятые эльфы! Это все их вина. Они разрушили разум коменданта. И зачем он только нашел тот проклятый меч? Может быть, тогда безумие не проявилось бы…

Никодемус печально побрел обратно в лагерь. Они потеряли Ганду в тот же день, когда она к ним вернулась.

Лутин застегнул жилет. Похолодало. Невдалеке от руин он заметил трех белых лошадей, бродивших по полю битвы.

Великое умирание

Бестия почувствовала это. Все началось в полуденный час. Существо, с которым они стали единым, хотело уйти от моря, и вскоре пришлось подчиниться. Воля аббата и остальных из рефугиума была достаточно сильна, чтобы противостоять монстру. Но чудовище нашло слабое место. Гадина убьет одну из сестер и одного из братьев Себастиена, если он не станет подчиняться. Порождение тьмы питалось муками его совести. Только вчера оно охотилось на группу молодых русалок и убивало. Детей! Позже чудовище объяснило, что оно сделало это ради Себастиена. Потому что он так чудесно страдал из-за этого.

И вот теперь они здесь.

Себастиен попытался закрыть свою душу от того, что видел. Он должен развязать войну, которая поглотит Альвенмарк и всех его обитателей. Сегодня он стал свидетелем финала этой бойни. Сидевшее внутри него чудовище провело его много сотен миль до этой выжженной солнцем равнины. Он даже не мог оценить, насколько далеки они от моря. Их тело не подчинялось тем же законам, что другие тела. Оно скользило над землей быстрее ветра.

Себастиен не понял, как животному удается так быстро передвигаться. Может быть, исключительно силой мысли? Этого он не знал.

Сначала они летали над полем битвы, словно канюк, и смотрели. Бестия радовалась тому, что видит так много смертей, наблюдает за тем, как огни жизни отчаянно сопротивляются угасанию.

Себастиена тоже захватил вид сражения. Сметающая все на своем пути атака, проведенная эльфами и кентаврами… Он сам когда-то был воином. Это было так давно… Но такой битвы, как в этот день, он не видел никогда. Тролли страстно и безоглядно верили в эту старую женщину и этого ребенка. Где бы эта пара ни появилась, начинали снова собираться войска. Вообще-то в этот день войско троллей должно было быть уничтожено. Но ребенок и старуха сумели изменить ход событий.

Себастиен отвлекся, поэтому не мог сказать, когда появились два других призрачных волка. Они замерли в небе совсем рядом с ними. Но они не смотрели вниз. Все трое понимали друг друга. Это было не столько чувство, сколько уверенность; Себастиен не мог сказать, как они делают это, но бестии устроили военный совет. Аббат чувствовал, что чудовище, в теле которого он заперт, испытывает безумную радость. А обычно такое бывало, только когда оно могло мучить и убивать.

Втроем призрачные волки спустились с неба. Скользнули над полем битвы, питаясь жизнями. Убивать они предпочитали тех, у кого еще была надежда. Легкораненых, но тех, кто не мог идти самостоятельно. Тех, кому еще можно было помочь, и тех, кто об этом знал. Умирающие их не интересовали.

Поведение троих волков напомнило Себастиену одного городского фогта, за которым он наблюдал когда-то в детстве. Тот чиновник пришел на большой еженедельный базар и бродил от лотка к лотку. Повсюду брал что-то. Это было просто кошмарно. Здесь полакомился двумя сливами, там грушей, которую укусил лишь дважды, прежде чем отбросить в сторону. И никто ничего не сказал. «Вот это настоящая власть», — подумал Себастиен в своем детском простодушии и захотел однажды стать таким же могущественным, как этот фогт.

«Некоторые желания исполняются неправильно», — с горечью подумал аббат. Сначала он переживал, что оружие и магия эльфов могут их убить. Он до смерти испугался, когда один из воинов пронзил его тело полуторным мечом. Себастиен почувствовал оружие, но никакого вреда оно ему не причинило. На какой-то миг аббату даже понравился смертельный страх в глазах эльфа, осознавшего, что его атака провалилась. Себастиен искренне сожалел о том, что испачкал душу таким недостатком. Он так жалок!

— Тебе просто нравится самобичевание, — насмешливо произнес голос бестии. — А я люблю причинять боль другим. Мы отлично дополняем друг друга. Твои муки — словно неиссякаемый источник радости, Себастиен. Поэтому я буду терпеть тебя в себе даже тогда, когда поглощу все остальные подвывающие души, с которыми мы делим это тело.

Себастиен всем сердцем захотел найти способ закрыться от этого голоса. Он посмотрел на других призрачных волков. Интересно, в них тоже такие же души, как его, — измученные бестией пленники? Могут ли они услышать его? Ответа он не получил.

«Нужно уходить отсюда, — наконец разочарованно подумал аббат. — У нас есть миссия!»

— Неужели вы, люди, никогда не наслаждаетесь плодами своей работы? То, что происходит здесь, и есть то, над чем мы так усиленно работаем. И это только начало! Нас ждут горящие города, бесконечные потоки беженцев, тысячекратная смерть. Мы подобны запевалам, руководящим огромным хором. И каждый голос кричит о муках смерти. Ты радуешься песне, что прозвучит во всем Альвенмарке? Тебе ведь должно нравиться! Эльфы убили ваших самых важных священнослужителей. А тебя Тьюред и брат Жюль избрали для того, чтобы стать мечом божественной мести. Почему я не слышал, чтобы ты кричал от радости? Ты перестал быть верным своему богу Тьюреду?

Войско разбивается

…Уже вечером того дня, когда произошло сражение, стало ясно, что потери под Мордштейном далеко не так огромны, как казалось вначале. Разрозненные отряды постепенно собирались. Капитаны без устали гнали длинные маршевые колонны по руслу реки, составляли списки потерь и пытались собрать свои подразделения.

Князь Элодрин из Альвемера снова принял на себя верховное командование, и никто из союзников не стал оспаривать у него этот пост. Однако уже в первый день отступления у него произошел спор с капитаном Мелвином. Вопреки всем приказам капитан вернулся вместе с черноспинными орлами. Только позднее стало известно, что он обшаривал поле битвы в поисках пропавшего полководца. Мы все знали, что происходит с нашими погибшими. Мысль о том, что тело Олловейна попадет в руки троллей, была невыносима для Мелвина. Всю ночь и добрую часть следующего дня они искали его. Наверное, не обошлось без стычек с троллями. Но полководца не нашли. И ссора между Мелвином и Элодрином стала первой трещинкой в хрупком сосуде, в который превратилось войско Фейланвика. Мелвин и его отряд были изгнаны, несмотря на то что они должны были служить нашими глазами.

С военной точки зрения, пожалуй, то, что произошло у Мордштейна, можно считать победой. Тролли потеряли тысячи воинов, мы, в конечном итоге, лишь пару сотен. Их поход в Земли Ветров откладывался на месяцы, как оказалось позднее. Но к чему победа, которой никто не видел? Со смертью Олловейна боевой дух нашего войска упал. Победители не оставляют на поле сражения своих убитых и раненых, говорили простые воины. Победители не убегают, словно побитые собаки. Победителям не вырезают сердце, потому что именно сердцем и был для нас Олловейн. Он был сердцем войска, был более важен, чем голова.

Те немногие дни, на протяжении которых нами командовал мастер меча, сильнее, чем прежде, оттенили недостатки Элодрина. Князь Альвемерский — расчетливый тактик. Он знает войну, из сильно измотанного войска, покинувшего поле битвы при Мордштейне, за шесть дней отступления он снова собрал рать, прошедшую организованными рядами в победном параде по улицам Фейланвика. Вероятно, он был слишком рассудителен, чтобы тронуть сердца воинов. Вскоре нас покинули минотавры, чтобы подготовиться к своим тайным ритуалам осенних месяцев в родных горах. Немногим позже ушли и кентавры, потому что настало время перегонять стада на зимние пастбища и в степных племенах на счету был каждый мужчина. Но прежде состоялись поминки, во время которых был похоронен хрупкий союз племен Земель Ветров…

«О войне с троллями»,

написано Кайлеен, графиней Дориенской,

тальсинское издание с золотым обрезом, с. 759

Весенний день в горах

Кадлин стояла, прислонившись к теплой скале, и смотрела вниз. Бьорн сильно отстал от нее. Лицо у него стало пунцовым, он сопел, словно старый лось. Когда он не сидел на лошади, то двигался едва ли быстрее хромого сурка. А учитывая шум, который парень производил, можно было и не надеяться, что удастся поймать хотя бы мышь, пока он находится поблизости. Может быть, он и хороший стрелок, но уж точно нехороший охотник! И если бы не тот порыв ветра… То, что она уступила ему во время турнира лучников, до сих пор злило ее. Бьорн не упускал возможности напомнить Кадлин о том, что он стреляет лучше. Иногда он бывал просто невыносим!

Не нужно было брать его с собой. В одиночку она продвигалась бы гораздо быстрее! Эйрик заставил большую часть охотников рассредоточиться, после того как воинские части и рабочие достигли перевала, на котором должны были возвести новую крепость. До наступления зимы приказано было охотиться подальше от строительства, чтобы вблизи нового замка осталась дичь. Ведь когда выпадет первый снег, длительная охота будет невозможна. Еще они должны познакомиться с местностью и привыкнуть к разреженному горному воздуху. Эйрик разделил охотников на группы по двое-трое. Кадлин с усмешкой вспомнила о том, какая возня поднялась среди желающих присоединиться к ее отряду. План найти хорошего парня и, быть может, следующей зимой сыграть свадьбу, пожалуй, реален.

Девушка подозревала, что Бьорн воспользовался своим высоким положением или подкупил Эйрика пригоршней монет. То, что с ней послали именно его, удивило Кадлин. Вообще-то Бьорн принадлежал скорее к числу воинов, чем охотников, несмотря на то что был хорошим лучником.

Кадлин нравилось быть с ним. Ему легко удавалось рассмешить ее. Если бы он только был немного старше… Девушка с усмешкой поглядела на сына герцога. Он безнадежно перегружен. Кроме лука, колчана со стрелами и охотничьего ножа он взял с собой кабанье копье с широким лезвием, к тому же еще одеяло, две фляги с водой и мешок провианта, которого хватит, чтобы прокормить зимой ораву из десятерых детей. У Кадлин было даже не вполовину меньше. Из провианта — только немного хлеба, сыра и соли. В конце концов, они охотники. Если они не сумеют подстрелить ужин для себя, то заслуживают ночевки с пустыми животами.

Бьорн наконец нагнал девушку и, тяжело дыша, оперся о скалу, к которой прислонилась и она. Лицо его было мокрым от пота.

— Тебе нужен отдых? — спросила Кадлин, хоть и знала, что он на это ответит.

— А что, похоже? — с трудом переводя дух, ответил Бьорн. — Я специально шел медленнее, чтобы ты могла немного отдышаться здесь. Я ведь не девочка, которой нужен привал каждые пару сотен шагов.

— Ты действительно больше похож на вьючного осла, чем на девочку. — Она взяла лук и указала на холм. — Наверху, прямо под границей лесов, между соснами просека. Наверное, бурелом. Там мы наверняка сможем найти хорошее место для лагеря, как думаешь?

— Конечно.

Было совершенно очевидно, что парню просто не хватает дыхания, чтобы предложить что-то другое. До просеки было больше часа пути. Кадлин прикинула, не разумнее ли постоять немного и поболтать, чтобы Бьорн смог выровнять дыхание.

— Сегодня довольно жарко.

— Не особо.

Он произнес это и тут же вытер рукавом мокрый от пота лоб. Вот дурак!

— Тогда ты, наверное, просто забрызгал лицо водой из фляги.

— Вот именно.

— Теперь я понимаю, зачем ты несешь две фляги. Из одной ты пьешь, а вторую используешь для того, чтобы время от времени освежаться.

— Правильно.

Она постепенно начинала злиться. Как можно так бесстыдно врать?!

— Если так, то можешь пойти впереди. Предлагаю шагать быстрее. Там, наверху, где-то должно быть небольшое озерцо. Было бы здорово немного поплавать, правда?

Бьорн покраснел еще сильнее. Может быть, он стыдится показаться ей голым? А может быть, не умеет плавать. И вдруг он нагло улыбнулся. Вообще-то он выглядит совсем неплохо. Если бы он только не был так юн!

— Входить в воду разгоряченным неумно. — Парень по-прежнему с трудом переводил дух и говорил запинаясь. — Кроме того, мне нравится идти за тобой и разглядывать твой зад. Судя по тому, как ты им покачиваешь, ты об этом знаешь.

Широким шагом Кадлин устремилась к лесу, злясь на себя за то, что его слова так сильно задели ее. Вот сволочь! Он еще будет просить ее взять себе часть его поклажи! Как будто она нарочно виляла бедрами! И что он себе возомнил?! Просто когда ходишь, задница покачивается. Это неизбежно. Она — и вилять задом! Неужели он считает ее одной из тех девушек, которые забывают всякий стыд только потому, что хотят заполучить мужа? Если он думает о ней так, то она ему покажет! У этого парня еще молоко на губах не обсохло! Наверняка еще ни разу не спал с женщиной. Наверное, не знает, зачем нужна та штука между ног, кроме как для того, чтобы мочиться. И чего она согласилась идти именно с ним? Что на нее нашло, когда она согласилась?

Девушка оглянулась через плечо. Очевидно, Бьорн с трудом продвигался. И он действительно таращился на ее зад!

Кадлин понеслась вперед. Жадные взгляды Бьорна сбили ее с толку. Может быть, он все же больше мужчина, чем она хотела себе признаться? Его наглые слова разозлили. Ей самой собственный зад казался слишком узким. Как у мальчика. Сестра постоянно дразнила ее из-за этого. У Сильвины формы были пышнее. Поэтому она и заполучила своего рыбака, несмотря на то что была младше Кадлин на два года. Просто она выглядит так, как должна выглядеть женщина.

Кадлин еще раз мельком оглянулась. Бьорн продолжал пялиться. Совершенно бесстыдно! Она улыбнулась и немного расслабилась. А потом принялась подчеркнуто вилять бедрами. Пусть смотрит! Когда она будет купаться наверху в озере, у него, наверное, глаза из орбит вылезут. Допустим, и грудь у нее слишком маленькая. Но если она распустит волосы, он даже не заметит. И ему нравится ее зад. Сыну герцога!

В приподнятом настроении Кадлин вошла в сосновый лес. Здесь приятно пахло смолой и свежей зеленью. Густой слой сосновых иголок пружинил, приглушая все звуки. Ощущение было такое, будто она скользит по лесной подстилке. Девушка пошла немного медленнее, чтобы Бьорн не потерял ее из виду. Интересно, он уже спал с женщиной? Его отец — довольно грубый мужик. Может быть, он подсылал в постель к сыну одну из горничных. Бьорн был не таким, как Ламби. В первую очередь, на него можно было смотреть, не покрываясь гусиной кожей. Старый герцог с наполовину отрубленным носом выглядел страшно!

Кадлин вспомнила собственного отца. Кальф испытал настоящее облегчение, когда она пошла с Бьорном. Похоже, парень ему нравился. А отец в людях разбирается. Впрочем, почему он постоянно избегал короля, оставалось загадкой. Об Альфадасе говорили много хорошего, и тем не менее Кальф очень сильно нервничал, когда тот оказывался поблизости.

Кадлин стало зябко. Под деревьями все же довольно прохладно. Выше по склону, в тени, она даже кое-где видела пятна снега. Может быть, все-таки не слишком хорошая идея — плавать в горном озере. Вода наверняка ледяная.

Прогнав эти мысли, девушка попыталась стать с лесом одним целым. С тех пор как она научилась ходить, Кальф всегда брал ее на охоту. Отец отточил ее чувства. И теперь она знала, что не стоит идти по следу оленя, который заметила в нескольких шагах от себя. Ему больше пяти часов. Шансы нагнать животное весьма низки. От Кадлин не ускользнули и слабые бороздки в ковре из сосновых иголок. Такие следы оставляют мелкие животные, снующие по одной и той же тропе между тайниками и возможными местами кормежки.

Охотница понаблюдала за белкой, суетливо копошившейся в мягком грунте в поисках сосновых шишек, спрятанных в прошлом году. Вдалеке услышала ритмичное постукивание дятла. Других птиц она не заметила. Вероятно, их спугнул двуногий вьючный осел, по-прежнему упрямо топавший за ней.

Почти целый час шла Кадлин по лесу, когда наконец достигла бурелома из крупных поваленных деревьев. Среди разбитых стволов торчали огромные обломки скал. Лавина оставила в лесу широкую просеку.

Девушка обошла препятствие по дуге. Это место наилучшим образом подходило для стоянки. Между стволами и ветками можно легко найти защищенное от ветра место. Может быть, Даже пещеру, настолько узкую, что не будет иного выхода, кроме как лечь совсем рядом, чтобы укрыться. Кадлин вспомнила ночи прошлого лета, безумные любовные игры с рыбаком, и от ложбинки между ног к животу поднялось живительное тепло.

Склон по другую сторону соснового бурелома был опустошен. Из разрытого грунта торчали корни высотой в человеческий рост. Мелкие камни и зияющие дыры в земле затрудняли поиск пути. Немного выше девушка заметила группу зайцев. Внезапно животные замерли. Кадлин двигалась осторожно, ветер дул ей в лицо. Зайцы не могли заметить ее. Она поискала в небе силуэт хищной птицы, но ничего не увидела.

А потом она услышала хруст ломающейся ветки. Что-то двигалось в густом подлеске и зарослях ежевики примерно в сотне шагов от нее. Зайцы вскочили, и спустя несколько ударов сердца их и след простыл.

Снова хрустнула ветка. В тихом лесу звук этот казался жутким. Умолк стук дятла. Кадлин натянула тетиву лука, достала из висевшего на бедре колчана стрелу. У нее было такое чувство, что там, наверху, кто-то нарочно шумит. Это наверняка не зверь! Кто-то хочет заманить ее.

Легкий ветерок стих. В лесу воцарилась мертвая тишина. Охотница даже перестала слышать сопение Бьорна. Но его она оставила далеко позади соснового бурелома. Возможно, он воспользовался тем, что исчез из ее поля зрения, и устроил небольшой привал.

Маленькие волоски на шее Кадлин встали дыбом. За ней наблюдают! В воздухе появился неприятный запах. Воняло падалью. Запах сосен почти заглушал вонь. Он был едва уловим, почти не ощущался.

Прищурившись, девушка вгляделась в заросли ежевики. Над просекой пронесся резкий хруст. Кто-то сломал толстую ветку.

И вдруг раздался оглушительный рев. Кадлин обернулась и подняла лук. Из хаоса разбитых деревьев вырвался снежный лев. Огромная серо-белая бестия.

Девушка отпрянула. Подняла лук и выстрелила, но стрела была нацелена плохо и лишь коснулась густой львиной гривы, не причинив вреда.

Не отводя взгляда от твари, Кадлин понеслась вверх по просеке, то и дело спотыкаясь о корни. Часть стрел высыпалась из колчана. Она поспешно положила на тетиву новую стрелу.

Снежный лев следовал за ней. Пугающе быстро животное ринулось вперед, перепрыгнуло через корни и почти настигло девушку.

Кадлин натянула тетиву до самой щеки. Она целилась в правый глаз льва. Сердцебиение успокоилось. Она уже не видела перед собой смертоносного хищника, только свою янтарную цель.

Стрела сорвалась с тетивы. Бестия присела, готовясь к прыжку, и стрела пронеслась мимо. Оставив глубокий окровавленный след на лбу хищной кошки, она запуталась в густой гриве. Снежный лев оглушительно заревел. Яркая кровь текла на правый глаз, капала на губы.

Кадлин отпрянула. Правая рука потянулась к колчану со стрелами. Еще один выстрел, пока лев в ярости, подумала она. Это последняя возможность! Оперенные древка выскользнули из пальцев. Она поспешно отступила на несколько шагов, чтобы увеличить расстояние между собой и зверем.

Спокойствие, напомнила Кадлин себе, делая выдох. Наложив стрелу на тетиву, она отошла еще на шаг, когда что-то железной хваткой обхватило левую лодыжку. Девушка рухнула навзничь. Стрела унеслась в небо. Серебристо-серая тень скользнула над охотницей. Казалось, время потекло медленнее, словно Ткач Судеб решил дать Кадлин последний шанс попрощаться с миром. Она отчетливо увидела грязь и репейники на животе снежного льва. Его огромные лапы с кривыми светлыми когтями, которые сейчас начнут обрывать мясо с ее костей… Длинный хвост, заканчивавшийся черной кисточкой…

Девушка больно ударилась о землю. Разбитые корни проткнули ее кожаную охотничью рубашку, царапнули кожу. Над ней было небо. Поразительно безбрежное, безоблачное, ослепительно-яркого синего цвета…

Камни, зашуршав, поехали вниз, когда снежный лев приземлился за ее спиной. Падение дало Кадлин еще немного времени. Она выпустила лук, который по-прежнему сжимала, вынула из-за пояса охотничий нож. Она умрет, но лев поплатится кровью за то, что выбрал себе в качестве жертвы именно ее.

— Эй ты, вшивый уродец! Иди сюда! Сразись, как мужчина! — Из-за соснового подлеска выскочил Бьорн, вызывающе размахивая кабаньим копьем.

Он кричал изо всех сил. И действительно, лев отвернулся от Кадлин и, зарычав, пошел навстречу юному охотнику.

Девушка попыталась встать. Лодыжку пронзила жгучая боль. Похоже, она растянула сухожилие. Кадлин еще раз попыталась подняться, но тут же снова опустилась на землю. Выругавшись, охотница потянулась за луком.

Бьорн и снежный лев кружили неподалеку. Сын герцога присел, удерживая копье низко над землей. Острие следило за каждым движением льва.

Кадлин не отваживалась позвать Бьорна. Лев мог атаковать в любой миг. Если она сейчас отвлечет юношу, это может означать его смерть. Но без предупреждения она не могла стрелять. Риск попасть в Бьорна был слишком велик.

Хищная кошка пронзительно зарычала. Юный герцог отпрянул. И в тот же миг лев прыгнул. Передней лапой он ударил по острию кабаньего копья, отбрасывая оружие в сторону. А затем всем весом обрушился на Бьорна. Тот упал.

Кадлин спустила стрелу. Выстрел был нацелен плохо. Стрела попала в правую заднюю лапу льва. Зашипев, дикая кошка обернулась. Молодой воин неподвижно лежал на земле. Его охотничья рубашка была разорвана.

Охваченная холодной яростью, девушка вытащила новую стрелу. Ей приходилось держать большой лук горизонтально, поскольку подняться она не могла, и из-за этого не могла изо всех сил натянуть тетиву. Что ж, по крайней мере, она не безоружна.

Хромая, снежный лев приближался. С морды стекала кровь Бьорна.

Кадлин выдохнула и выстрелила. Стрела попала льву в грудь — прямо под гривой.

В глазах бестии сверкали ярость и жажда убивать.

Не отводя взгляда от льва, охотница поискала рукой стрелы, рассыпанные по земле. Если повезет, она сможет выстрелить еще раз.

Кошка напрягла мышцы, приготовившись прыгнуть.

Кадлин спустила стрелу.

За спиной льва появилась огромная серая фигура. На поле сражения она выросла быстро и бесшумно, как призрак. Узловатые руки схватили хищника за гриву. Льва рвануло вверх. Челюсти потянулись к руке обидчика, когда широкий каменный нож вонзился в горло животного.

Лев захрипел. Из рваной раны брызнула кровь. Противник поднял его настолько высоко, что задние лапы кошки беспомощно задергались в воздухе. Движения стали медленнее.

Кадлин подняла новую стрелу. Она знала, что против нового врага мало поможет лук. Но она не станет просто лежать и ждать неизбежного конца!

Тролль бросил умирающего льва. Убрал каменный нож за широкий пояс, поддерживавший набедренную повязку. Парень был огромен, как скала. Бугристые искусственные шрамы украшали его широкую грудь. Они изображали сокола. Три тонкие косички свисали с висков на правое плечо. В качестве украшения в волосы серокожий вставил птичьи перья.

Кожа тролля отливала маслом. Она была серо-зеленой, со светлыми вкраплениями, будто покрытая пятнами скала. Во взгляде великана было что-то… принуждающее. У Кадлин возникло чувство, что лук в ее руке становится тяжелым, как ствол дерева.

Бьорн пришел в себя. Он застонал от боли и негромко выкрикнул ее имя.

Тролль медленно приближался к Кадлин. Она хотела выстрелить! Но прежде чем успела натянуть лук хотя бы наполовину, враг оказался рядом и вырвал оружие. Низко наклонился над ней, его ноздри затрепетали. Он принюхивался, точно хищный зверь.

— Де-евочка, — неловко пробормотал он.

Его дыхание отдавало травами. Скрестив руки на груди, он стал покачивать ими из стороны в сторону, словно держа маленького ребенка.

— Де-евочка! Вкусный де-евочка! — Он хлопнул себя по груди. — Бруд! Бруд-охотник.

Та, кто верит сердцу

Альвиас смахнул пылинку с черного плаща и поглядел на большие створки дверей, ведущих в тронный зал. Ему очень хотелось, чтобы все уже было позади. Он задержал свое возвращение из Фейланвика на день, потому что не знал, как сказать Эмерелль о том, что произошло. Может быть, она уже знает благодаря серебряной чаше? Но разве королева написала бы тогда письмо? Гофмейстер поглядел на роскошный фонтан — статуи изображали миг смерти Фальраха. Те, кто подходит к королеве слишком близко, оказываются в опасности, подумал Альвиас. Так было всегда. Эмерелль странным образом переживала все бури. Но горе было тем, кто шел за ней.

Высокие бронзовые створки ворот тронного зала распахнулись. Оттуда вышел кто-то, одетый во все черное. Значит, она действительно пришла, с горечью подумал гофмейстер. Алатайя! Княгиня шла прямо к нему. Впереди нее летел ледяной ветер.

Ветер дует из тронного зала, успокаивал Альвиас себя.

Платье Алатайи было простым и безыскусным. Она была босиком! Лицо ее казалось бледным за газовой вуалью. Когда эльфийка поравнялась с гофмейстером, ее лицо стало четче. Вуаль притягивала к себе взгляды, но скрывала очень мало. Он ясно увидел ее темно-зеленые глаза. Изогнутая линия губ была подведена темно-красным.

— С возвращением. — Ее голос звучал тепло и чувственно. — Надеюсь, ты несешь хорошие вести с поля боя. Мастер меча разбил наших врагов?

У Альвиаса возникло чувство, что это риторический вопрос и княгиня давно знает, каков исход сражения. Говорили, будто она умеет призывать духов — не души умерших эльфов, а тех, для кого после окончания жизни осталась только тьма.

— Ты наверняка понимаешь, что сначала я доложу королеве, — натянуто ответил он.

Алатайя одарила его пленительной улыбкой.

— Я слышала, что ты всегда придерживаешься этикета, мастер Альвиас. Ты не доставишь мне удовольствие, посетив меня в моих покоях, после того как исполнишь свои обязанности по отношению к королеве?

Она сумела произнести это таким тоном, как будто речь шла о чем-то двусмысленном. Что себе думает эта женщина?! Алатайя наклонилась к нему и запечатлела на его щеке легкий поцелуй через вуаль. От ее платья исходил тяжелый, тревожный запах. Альвиас хорошо разбирался в духах, но определить аромат не сумел.

— Я буду ждать. — И она с улыбкой удалилась.

«Какая высокомерная негодяйка», — подумал гофмейстер. Он взял себя в руки, не стал смотреть ей вслед. Вместо этого он занялся поисками очередной пылинки и отыскал ее на плаще. Пальцы коснулись гладкой ткани. Створки ворот тронного зала были по-прежнему распахнуты. Альвиас помедлил, но широкие двери в буквальном смысле кричали его имя. Эмерелль ожидала.

Гофмейстер вошел на негнущихся ногах. Потоки воды, негромко шумя, сбегали со стен. Королева сидела на троне. В просторном круглом зале она была одна. Над открытым куполом, сверкая красным и золотым, раскинулось вечернее небо.

— Подойди, — чуть слышно произнесла Эмерелль. — Оставим формальности.

Альвиас не стал возражать. Он никогда ей не возражал. Но сейчас предпочел бы опуститься на колено перед троном. Стоя прямо перед ней, трудно передать сообщение, несмотря на то что она наверняка сумеет скрыть боль.

— Думаю, есть основания полагать, что нам удалось отсрочить нападение троллей на много недель, — начал он.

Гофмейстер доложил о ходе сражения и отступлении. Не утаил и того, что союз войск Фейланвика скоро распадется.

Королева внимательно слушала. Иногда задавала вопросы, чтобы лучше представить события. Особенно ее заинтересовали Мелвин и Нестеус, молодой кентавр, храбрая атака которого спасла защитников холма от гибели.

Альвиас похвалил план Олловейна. Во всех подробностях рассказал о шелковых воздушных шарах. Никогда прежде ему ни о чем подобном слышать не доводилось. Мастер меча был выдающимся полководцем. Никто не сумеет заменить его. Было что-то неприличное в том, что на поле битвы погибли тысячи существ, но судьбу Альвенмарка решила смерть одного-единственного эльфа.

— Несмотря на все потери, тролли по-прежнему сильны. Они скоро оправятся от поражения, повелительница, и я не знаю, как нам остановить их. Боюсь, стоит подумать об эвакуации Фейланвика.

— Тролли начинают совершать ошибки. Похоже, Сканга создала нескольких ши-хандан. Она использует их, чтобы наказать тех детей альвов, которые не хотят заключать с ней пакт. Это усилит союз. Одним этим она демонстрирует, какое правление ждет нас, если тролли захватят Сердце Страны. Надеюсь, что смогу послать новые войска, когда кентавры вернутся на зимние пастбища. Я уверена, что Олловейн снова удивит нас планом, который сделает численное превосходство троллей незначительным.

Ну вот и все, дольше скрывать правду невозможно.

— Повелительница, боюсь, мы больше не можем рассчитывать на планы Олловейна. Он в числе тех, кто не вернулся. — Альвиас не мог смотреть Эмерелль в глаза. — Твое послание не нашло пути к нему, госпожа. Я опоздал.

Никогда прежде гофмейстер не чувствовал себя столь одиноким в просторном тронном зале. Слышался только негромкий шум воды. Даже песни соловьев не нарушали спокойствия. Они умолкли, когда в замке стали появляться тени.

Наконец королева глубоко вздохнула.

— Должно быть, ты ошибаешься, Альвиас.

— Госпожа, я говорил с кентавром, который видел, как он умер. Поверь, я не отношусь к подобным сообщениям легкомысленно. Олловейн отдал жизнь, чтобы спасти Кайлеен, графиню Дориенскую. Он погиб, как жил. Как рыцарь. — Гофмейстер смущенно откашлялся. Он столько дней пытался обдумать слова, которыми сможет поведать это Эмерелль, а теперь несет патетическую чушь!

— Огонь был?

Ему показалось, что королева слегка побледнела. Альвиас не понял вопроса.

— Огонь, повелительница? Что ты имеешь в виду?

— Он погиб в огне?

— Нет, госпожа. Его окружили тролли и убили.

Эмерелль рассмеялась.

— Ты же знаешь, он лучший мечник Альвенмарка, Альвиас. Этого никогда бы не произошло.

Гофмейстер пристально поглядел на королеву. Он хотел оградить ее от этого. Вероятно, даже он не понял бы, что произошло на самом деле, если бы не знал о ссоре Эмерелль и мастера меча, не прочел бы те строки, которые должны были настигнуть Олловейна непременно до начала сражения.

— Повелительница, поверь мне. Он пошел навстречу троллям и даже не стал пытаться поднять меч. Это был не бой. Это была казнь. Таковы точные слова кентавра Сентора, который видел, как умирал Олловейн. Я сумел убедить его не рассказывать эту историю другим, чтобы гибель героя не была запятнана слухами и неподобающими побасенками.

— Но видел ли ты его тело, Альвиас?

— Нет, госпожа. Мелвин искал Олловейна. Похоже, он воспринял его смерть еще тяжелее, чем остальные. Он рисковал жизнью, чтобы найти тело мастера меча, но не сумел отыскать его.

Королева покачала головой. Она показалась гофмейстеру похожей не на владычицу, а на юную девушку, упрямо отказывающуюся понимать, какие трагические последствия имела ее ссора.

— Он не умер. Поэтому вы и не смогли найти его тело.

— Повелительница, возможно, он ушел в лунный свет. Или… Ты ведь знаешь, что делают тролли с умершими на поле боя. Именно с теми, чьим мужеством восхищаются.

— Довольно! Я запрещаю тебе говорить так. Я…

— Госпожа, прошу.

Эмерелль положила руку на сердце.

— Я знаю, что он не ушел от нас. Я чувствую его сердцем. Он жив. С ним все в порядке, где бы он ни был. Он не оставил меня!

Снова со стадом

— Какая странная форма ненависти.

Ганда вздрогнула. Она не слышала, как подошел Элийя. Комендант стоял у входа в палатку, опираясь на один из шестов, надежно скрепленных с деревянной платформой, размещенной на спине рогатой ящерицы.

— Никодемус полагает, что это один из твоих палачей. — Элийя вошел, опустив за собой полог палатки. Он стоял, широко расставив ноги, без труда сохраняя равновесие на шатком деревянном полу, покачивавшемся при каждом шаге рогатой ящерицы. — Он прав?

Лисьехвостая знала, что обманывать коменданта бессмысленно.

— Нет, — негромко сказала она. — Этот эльф предал меня. И тем не менее я ему кое-что должна. Он сражался за мою жизнь.

Лутин сел рядом с ней на ложе больного.

— Они умеют внушать нам чувство вины, Ганда. Они делают вид, что намного превосходят нас. И если потом один из них заботится о нас или делает нечто само собой разумеющееся, мы без ума от счастья, у нас возникает чувство, будто мы что-то должны им. Это один из механизмов их правления.

Ганда устало поглядела на Элийю.

— Может быть, ты и прав. И если да, то это работает чертовски хорошо. Я думала, что ненавижу его. А теперь сижу здесь и борюсь за его жизнь.

— Ты уверена, что он поблагодарит тебя?

— Дело не в том. Мне не нужна его благодарность. Я делаю это…

— Ты неправильно поняла меня. Ты посмотри на него! Он уже не будет тем, что прежде. Ты когда-нибудь встречалась с эльфом-калекой? Они одержимы своими представлениями о совершенстве и несовершенства вынести не могут. Он будет изуродован, возможно, даже парализован. Думаешь, он поблагодарит тебя за то, что ты подарила ему такую жизнь? Действительно ли ты оказываешь ему услугу? Или, может быть, это такая странная форма ненависти? Если он умрет, то уйдет в лунный свет или родится снова. Для него смерть — это не конец, как для нас. Какой из путей ему ни предназначен, он все преодолеет. Отпусти его.

Ганда поглядела на эльфа, покоившегося перед ней на прикрепленном к полу ложе. У Олловейна была проломлена голова и еще было семь переломов полегче. Он едва не истек кровью, тело покрывало множество синяков и шишек. Лутинке приходилось кормить его бульоном из ложечки, как маленького ребенка. С тех пор как она нашла мастера меча, он не приходил в сознание, и невозможно было определить, какой вред нанесен его рассудку. Лицо Олловейна настолько опухло, что она не узнала бы его, если бы он не был одет во все белое. Может быть, это действительно не услуга с ее стороны… Но она не может бросить его умирать. С этим она не сможет жить.

— Ты назовешь мне его имя?

— Олловейн.

— Мастер меча? — Элийя вздохнул. — Ах, Ганда. Он ведь один из самых верных слуг Эмерелль. Думаешь, он станет колебаться хотя бы миг, выступая против нас, когда мы решим свергнуть тираншу? Он не должен видеть, что мы делаем. Он не должен знать даже наших лиц. Ты принесла змею. Он защищает все то, против чего мы боремся.

— Я обязана ему жизнью.

— Все может быть, Ганда, но чем обязаны ему мы? Три часа назад я доверил тебе наше стадо, но теперь вижу, как сильно ты заблуждаешься.

— Разве я не привела тебя туда, куда ты хотел? Я знаю, что должна делать для стада. Я провела вас надежными путями по золотой сети. Можешь быть уверен, я буду выполнять свои обязанности столь же добросовестно, как и прежде.

— А что ты станешь делать, если я потребую от тебя, чтобы ты бросила этого эльфа?

— Я бы очень расстроилась, узнав, что того Элийи, которого я знала, больше нет. Он не стал бы бояться тяжелораненого, который, быть может, даже следующую ночь не переживет.

Лутин раздраженно засопел.

— Брось, Ганда! Все не так… Что, если ты выходишь этого эльфа? Тогда среди нас окажется мастер меча. Если правдива хотя бы половина историй, которые болтают о нем, то мы все вместе ничего не сможем с ним сделать. И как думаешь, что случится, когда он поймет, что мы сотворили? Если он останется здесь, мы все будем в опасности. Я веду наше маленькое стадо и не потерплю, чтобы среди нас появился волк.

— Ну и что же ты сделаешь? Прогонишь меня?

Элийя встал.

— Нет. Я был счастлив, когда ты вернулась. Я не хочу тут же снова потерять тебя. И не потеряю. Я буду наблюдать за тобой и мастером меча, и, если мне покажется, что он начинает представлять для нас опасность, я что-нибудь предприму.

— Что это значит — «что-нибудь предприму»? Убьешь его?

— Может быть.

— Если ты убьешь его, то потеряешь навсегда и меня.

Элийя вздохнул.

— Это нелепо! Ты что, влюбилась в него? Надеюсь, ты понимаешь, что он даже не поблагодарит тебя, Ганда… Он эльф. Для него мы не что иное, как просто полезные слуги. Если он тебя и любит, то только так, как любят верную собачку. По-настоящему он не полюбит тебя никогда.

— Мы говорим не о любви!

— Твои поступки, Ганда. Твои поступки.

— Ты что же, ревнуешь?

Элийя улыбнулся, но, как и у всех лутинов, его улыбка вышла похожей на оскал.

— Может быть, Ганда. Всю свою жизнь я борюсь с высокомерием эльфов. Для них мы стоим не больше, чем грязь под ногтями. А теперь ты притащила в наш лагерь остроухого, который может уничтожить все, если поймет, насколько мы близки к цели. Я просто вне себя от ярости! И в то же время по-прежнему рад, что ты к нам вернулась.

Элийя произнес это спокойно, без всякого чувства в голосе. Он вселял в Ганду ужас.

— У меня к тебе предложение. Я пощажу жизнь эльфа, и он сможет остаться в лагере. Но за это я требую твоей верности, Ганда. Служи нашему делу так, как ты делала это прежде. Поклянись мне в этом!

Лутинка удивилась. Элийя никогда опрометчиво не давал слова. Можно было быть уверенным, что он сдержит обещание. Внезапная перемена в его настроении насторожила лисьехвостую. Неужели он так сильно любит ее?

Они долгое время молча изучали друг друга. Ганда пыталась читать в глазах коменданта, но он мастерски умел скрывать свои чувства.

— Я согласна, — наконец сказала она. — Ты можешь доверять мне. Я по-прежнему верный борец за наше дело.

Элийя снова оскалил зубы.

— Хорошо.

И, не сказав больше ни слова, вышел из палатки.

Ганда некоторое время подождала, а потом тоже вышла. Большой, усеянный невысокими холмами луг простирался до самого горизонта. Стадо спокойно двигалось дальше. Смеющиеся дети бежали за рогатыми ящерицами и собирали их твердый сухой помет для вечернего костра. Лутинка скучала по стаду. Пожертвовала бы она всем этим ради Олловейна? Ганда коснулась гладкой серебряной руки. Неужели это все, что принесло ей пережитое с эльфом приключение? Всего пару дней назад она страстно ненавидела размахивателя мечом, а теперь рискует ради него своим благополучием. Неужели действительно влюбилась? При мысли об этом к горлу подкатил комок. Этого она не может допустить! Это безнадежно. Может быть, Олловейн даже ночь эту не переживет? Его раны не воспалились, но он настолько ослаб, что даже дышит с трудом. А рана на голове… Лисьехвостая выпрямила вдавленную кость черепа, насколько это возможно, но утверждать, не превратился ли он в пускающего слюни идиота, было невозможно.

Ганда почувствовала теплый солнечный свет на шерстке. Глубоко вздохнула. Пахло сухой травой, пылью и степными цветами, испражнениями крупных ящериц и мясом, которое везло с собой стадо. Достаточно, чтобы прокормить целое племя на протяжении многих лун. При мысли о том, что это за мясо, лутинка содрогнулась. Может быть, в одной из корзин оказался бы и Олловейн, если бы она не нашла его. Выпотрошенный, разделанный крепкими каменными топорами.

Тысячи мух окружали больших ящериц. Ганда с нетерпением ждала, когда они наконец смогут избавиться от ужасного груза. Время поджимало. Еще одного дня на жаре мясо не перенесет. Уже сейчас в нем полно личинок. Лутины засолили мясо и оплели заклинаниями, которые должны были защищать от жары и мух. Но, в конце концов, этот бой им не выиграть. Самое время достигнуть цели!

Ганда заслонила глаза серебряной рукой. Скоро они доберутся до кургана, где кентаврийский клан Черных Щитов хоронит своих предводителей. Почему мясо нужно отнести туда, ей никто не сказал. Может быть, это знает только Элийя. Очевидно, они не первый год возят мясо в гробницы. Может быть, комендант сошел с ума? И что он задумал сделать с Олловейном?

Поминки

— И что ожидает приглашенного на таких поминках? — спросил Мелвин, хотя догадывался, каким будет ответ.

Он пытался говорить бодро, но ему пришлось заставить себя прийти этим вечером на лужайку у реки. Завтра он убежит. Элодрину повиноваться он не сможет. Полуэльф пытался объяснить князю, почему уходит, но тот и слушать не захотел о поисках Лейлин. Напротив. Эльф объяснил, как велика Аркадия, сколько там укромных уголков, куда мог сбежать Шандраль. Элодрин взывал к чести воспитанника волков, даже льстил ему и напоминал о том, что он и его разведчики — глаза войска и теперь, когда уходят кентавры, нужны им больше, чем когда-либо. Но Мелвина ничто не могло убедить. Он смотрел на юг, на небо, которое вечерние сумерки окрасили густой бархатной синевой — на ее фоне резко выделялся серп месяца. Где-то там, далеко, Лейлин. Смотрит на тот же месяц. И, быть может, даже надеется на него. Он разрушил ее жизнь. От этой вины ему не избавиться. Единственное, что он может сделать для возлюбленной, так это забрать ее у Шандраля. Они снова смогут парить в небе с орлами. Мелвин хотел заставить ее забыть о том, что она потеряла ноги. Хотел вернуть на ее уста чудесную улыбку, в которую влюбился. Хотел зарыться лицом в длинные волосы, утонуть между ее бедер. Он найдет ее! Или умрет в поисках.

Полуэльф подумал об Олловейне. Он был знаком с Танцующим Клинком всего пару дней. Главнокомандующий был полон сил и уверенности. Был рыцарем до мозга костей. Все казалось возможным, когда рядом был мастер меча. Еще мальчиком Мелвин слышал истории об Олловейне. Будто бы его отец, Альфадас, был любимым учеником Белого рыцаря. Но таким, как Олловейн, фьордландец не стал. Мастер меча не оставил бы Мелвина одного. Олловейн оказался именно таким, каким волко-эльф представлял его себе, еще будучи совсем маленьким.

Капитан с горечью улыбнулся, вспомнив свою первую встречу с рыцарем и то, как Олловейн велел заковать его в цепи. Наверное, он был прав. Но, несмотря ни на что, мастер меча доверял ему. И это было приятное чувство.

Мелвин бросил взгляд на Артаксаса, шедшего рядом. Ламассу присоединился к нему и Нестеусу по пути к отведенной для тризны лужайке. В его темных глазах сверкали искорки, на губах играла лукавая улыбка. Сегодня его друг снова пойдет вразнос. Он искал возможности напиться и как следует подраться. Артаксаса было трудно понять, он мог говорить высокопарно, как философ, а уже в следующий миг ругаться так, что бледнели даже бывалые наемники. Его настроение менялось так быстро и так непредсказуемо, как погода весной на побережье Альвемера. Ходячая загадка на крепких бычьих ногах. И верный товарищ.

— Эй, лошадиная задница, ты что, не разговариваешь с нами? Как твои ребята прощаются с умершим? Мне интересно знать, прежде чем начнется вечер в месте, где можно только заработать мокрые щеки, но никак не промочить горло.

Мелвин внутренне вздрогнул. Ну вот, у Артаксаса началось. Но Нестеус притворился, будто не слышит оскорблений. В этот вечер он был каким-то нервным. Казалось, белый кентавр почти не слушал их. Его хвост дергался из стороны в сторону, полуконь постоянно оглядывался.

— Что вас ждет на торжестве? Мы напьемся до состояния, когда уже не сможем держаться на ногах, а до этого будет произнесено несколько речей о погибших.

— Ты действительно хочешь пойти с нами, Артаксас? — спросил Мелвин, лелея слабую надежду на то, что ламассу все же передумает.

Но его друг только широко ухмыльнулся.

— Почему бы и нет? Сегодня мне хочется расширить горизонты. Ты не обижайся, но для меня по-настоящему непросто коротать вечера, болтая с капитаном, который провел детство в волчьей норе. Мне нужно отдохнуть от тебя.

— А чего ты ждешь от кентаврийского пира? Новых взглядов на аспекты поведения во время спаривания в стельку пьяных жеребцов?

Артаксас прищелкнул языком.

— Ты мне подкидываешь новые идеи… — Вообще-то я надеялся встретиться с Элодрином, убедить его покинуть эту дикую пьянку и сразиться со мной в фальрах. Вроде бы он весьма неплох. Но если он не придет, я собираюсь выяснить, сколько волчьего молока нужно ламассу, чтобы свалиться с копыт, а до тех пор, пока это произойдет, я займусь предложенными тобой исследованиями, Мелвин.

— А кстати, какая часть в тебе отвечает за не по годам зрелый интеллект? Бык, орел или то сомнительное существо, которому ты обязан лицом, так тщательно скрываемым под бородой?

— Ты что, завидуешь мне из-за бороды? Один мой друг написал по этому поводу очень красивое сочинение. Он полагает, что все безбородые существа в целом склонны чувствовать себя ущербными в интеллектуальном отношении по сравнению с бородатыми. Также он придерживается мнения, что многие из них компенсируют это лошадиными хвостами или пышными плюмажами на шлемах. Лично я считаю, что здесь он заходит чересчур далеко, но…

— Бла-бла-бла! — Мелвин рассмеялся и обернулся к Нестеусу. — Никогда нельзя позволять ламассу кичиться своей мудростью, не то они так тебя заболтают, что уши в трубочку свернутся… Скажи-ка, ты меня вообще слушаешь?

— Наш миловидный конек наверняка сворачивает себе шею в поисках той молодой кобылки, с которой вчера гулял в березовой рощице. Может, сделать кружок над лагерем, поглядеть, где там девушка? Пожалуй, это было бы проще. От твоей дерганности у меня желудок наизнанку выворачивается.

Кентавр испуганно поглядел на Артаксаса.

— Ты…

— Имеешь друзей, способных летать, — следи за небом, Нестеус. — Ламассу заговорщицки улыбнулся. — Но ты не беспокойся. То, что я люблю поболтать, не означает, что я не умею хранить тайны.

— Кто-нибудь скажет мне, о чем идет речь? — обиженно проворчал Мелвин.

— М-да, у пешеходов поле зрения гораздо уже, — подколол Артаксас. — Наш четвероногий друг втюрился в красивую белую кобылку. Сверху казалось, что она отвечает ему взаимностью.

Нестеус покраснел.

— Ты ведь не видел, как мы…

— Юная любовь согревает сердце, когда обладаешь такими старыми косточками, как я.

Мелвин постепенно начинал злиться. Этот вечер должен быть полностью посвящен памяти Олловейна, но обоих друзей, похоже, волнуют иные вещи.

— Ее зовут Кирта, и она из клана Детей Стужи! — вдруг выпалил Нестеус. — Я познакомился с ней два года назад, когда приезжал на рынок крупного рогатого скота. Ты видел ее, Артаксас. Она чудесна! Ее ножки — словно стройные стволы березок, волосы подобны инею холодным весенним утром. А если бы ты слышал ее голос! Сладкий и меланхоличный, точно крик гагары на рассвете… Она будто…

— Ты что, стихи ей пишешь? — перебил Артаксас.

Кентавр вдруг показался сбитым с толку.

— Да, — признался он.

— Это заметно. Когда ты нас ей представишь? Я в жизни не смел мечтать о встрече с идеальным существом, — пошутил ламассу.

Слова кентавра проникли в самую душу Мелвина. Он невольно вспомнил о Лейлин, и ему захотелось остаться одному.

— Она не придет на поминки… я надеюсь. Я просил ее. Было бы нехорошо.

— Потому что здесь напиваются только мужчины?

Человеко-конь покачал головой.

— Мой отец запретил с ней общаться.

Артаксас громко расхохотался.

— И тебе не все равно? Мальчик, я видел тебя на поле боя. Тебя боялись даже тролли, а тебе нужно отцовское благословение! Хватай свою бабу и беги. Готов спорить, Оримедес как-нибудь переживет. Ты ведь его единственный сын. Ему без тебя долго не выдержать. С отцами иногда стоит обращаться пожестче. Вот увидишь, он снова образумится.

— Вряд ли. Он умеет быть очень упрямым…

— Ах, мальчик, ты настоящий подарок судьбы, драгоценная жемчужина, делающая его жизнь богаче. Но ты не принадлежишь ему. Когда ты был жеребенком, возможно, он имел право говорить тебе, куда идти. Но ведь не теперь же! Ты мужчина! Воин! Ты проливал кровь врагов на поле битвы. Элодрин и половина нашего войска обязаны тебе жизнью. Без твоей последней атаки битва под Мордштейном превратилась бы для нас в кошмарную бойню. У тебя на щеках еще пушок, а ты уже знаменит. Даже отец не может сейчас пойти против тебя. По крайней мере, он не сделает этого, если умен, а до сих пор я именно таким его и считал.

Друзья добрались до поляны, где должно было проходить торжество. Оримедес стоял на невысоком холме у реки. Рядом были большие коромысловые весы. Кроме того, на холм прикатили повозку с винными амфорами. Князь уже начал поминальную речь. Сотни кентавров молча стояли вокруг, слушая его слова. Слова о дружбе и мужестве.

Мелвин ощутил горьковато-сладкий укол боли. А еще он чувствовал себя обманутым! Почему он должен был познакомиться с Олловейном и тут же потерять его?

— Говорят, что свет, горящий слишком ярко, должен рано угаснуть, — разносился над полем звучный голос князя кентавров. — Таким светом был Олловейн. Образцом рыцарства. Я никогда не слышал, чтобы он спрашивал, какой толк будет от его помощи. Он был там, где голову поднимала несправедливость, и не успокаивался, пока не восстанавливал правду. Несокрушимая вера в то, что справедливость в конце концов восторжествует, была, пожалуй, самой выдающейся чертой его характера. Он никогда не боялся встать на защиту, казалось бы, безнадежного дела. И поэтому он пришел к нам, братья мои. Вы помните, в каком мы были отчаянии? Как мы неделю за неделей ждали в лагере, словно приговоренные к смерти ждут в камере часа казни? Мы знали, сколько троллей собирается на равнине Мордштейна. В душе мы были побеждены еще до того, как сразились в первом бою. Не знаю, как вам, братья мои, но мне Олловейн вернул мужество. Битва под Мордштейном закончилась победой для нас, потому что троллям пришлось узнать о том, что нигде и никогда они не могут чувствовать себя в безопасности и что даже численное преимущество не защитит их от наших атак. Олловейн, мастер меча Эмерелль, отдал свою жизнь за наше дело. Я знаю, многие спрашивают себя, почему мы не откажемся от войны с троллями. Они говорят, что тролли просто пройдут по стране и перестанут надоедать нам. Они думают, что серокожим нужен только трон Эмерелль. А я скажу вам, что тот, кто так считает, просто слеп. Их становится все больше, троллей-то, и об их прожорливости идет дурная слава. Они хотят мяса! Они вынудят нас платить им дань. Они станут требовать лучших животных из наших стад. И голод их будет ненасытным. Вскоре они скажут, что стада принадлежат им, потому что они хозяева земли, а земля кормит стада. Потом мы будем для них всего лишь погонщиками их скота. Олловейн знал, что так будет. Он был другом свободных степных народов. Он знал, что свобода нужна нам, как воздух, которым мы дышим. Со своей смертью он оставил нам завещание. Он отдал свою плоть ради того, чтобы защитить нашу. Не позвольте, чтобы смерть его оказалась бессмысленной! — Оримедес поднял руки к небу. — Не знаю, куда ушла твоя душа, мой брат по оружию Олловейн. Наш народ верит, что души умерших путешествуют с ветром, дующим над степью. Может быть, ты тоже путешествуешь с ветром. Но в чем я совершенно уверен, так это в том, что ты всегда будешь гордиться нами. Твоя жертва была не напрасной. Мы не прекратим сражений с троллями. Мы будем биться, пока не вырвем победу, которая обеспечит нашу свободу. Победу, в которой ты не сомневался. — Оримедес поднял меч и воздел клинок к луне. — Слышишь меня, южный ветер? Отнеси мои слова погибшему другу. Ты родился эльфом, но умер за мой народ. И не важно, сколько раз взойдет еще солнце над степью, пока наш мир не расколется и не настанет конец времен, — твое имя и твои поступки всегда будут у нас на устах. Пока существуют кентавры, ты не будешь забыт, Олловейн!

Князь замолчал, и на удар сердца над лугом воцарилась тишина. Мелвин вспомнил, как мастер меча сражался в переулке с кобольдами. Как тяжеловесные тролли могли убить того, кто способен уклониться от арбалетных болтов? Наверное, никогда не разгадать этой тайны.

— Пусть его имя словно ураган поднимется к небу! — вдруг воскликнул Оримедес. — Олловейн!

Мелвин присоединился к кричащим.

— Олловейн! Олловейн! — кричал он снова и снова, пока не запершило в горле, и действительно, после этого почувствовал себя лучше. Слышать, как тысячи глоток выкрикивают имя героя… В этом было что-то освобождающее. И печаль его вместе с криком поднялась к небу.

Через некоторое время Оримедес раскинул руки, и голоса воинов постепенно утихли.

— Мы всегда чтили своих умерших, поднимая за них бокалы. Они никогда не могут быть ближе к нам, чем в опьянении. Олловейн, я буду пить за тебя, как не пил никогда в жизни! Наше опьянение будет длиться не один день. Клянусь, оно закончится, только когда я выпью вина столько, сколько вешу сам. И в твою честь это будет только самое лучшее вино. Красное из Альвемера, выдавленное в тот год, когда мы проливали кровь в Филангане. Король вин за короля воинов!

Оримедес подошел к одной из чаш весов, размером с амбарные ворота. Два молодых кентавра поспешили к нему и стали складывать на вторую чашу весов амфоры.

— Должно быть, он продал целое стадо, чтобы заплатить за вино. — В голосе Нестеуса слышались нотки восхищения и ужаса. — Это безумие. За этим стоит что-то большее. Никогда не слышал, чтобы князь платил такие деньги за поминки.

— Значит, никогда прежде друг не был так дорог князю Земель Ветров, — заметил Артаксас.

Мелвин удивленно поглядел на товарища. Своей ироничностью он скоро наживет себе врагов среди кентавров.

А Нестеус, похоже, совершенно не обращал внимания на слова ламассу. Он смотрел на холм, наблюдая за тем, как чаша весов, на которой стоял его отец, медленно поднимается.

— Он жульничает, — заявил Артаксас. — Амфоры составляют значительную долю веса.

— Там уже начали разливать волчье молоко. — Мелвин указал на повозку с кожаными бурдюками, которую как раз вывезли на лужайку. Каждому махавшему рукой кентавру два кобольда бросали бурдюк с самогоном.

— Что касается меня, то я предпочитаю волчье молоко вину или пиву. Зачем тратить время, если хочешь напиться? — Мелвин надеялся развеять этими словами странное настроение обоих спутников.

Он сознавал, что алкоголь либо поможет, либо усугубит ситуацию. Но полуэльф не хотел просто смотреть и ничего не предпринимать. Ему еще не доводилось присутствовать на поминках, которые устраивают кентавры, и он не знал, как нужно себя вести. В воздухе что-то витало. Будет ссора.

Друзья протолкались сквозь толпу, собравшуюся у повозки. Артаксас был подобен мощной галере, рассекавшей воды. Он был выше любого кентавра больше чем на голову. Никто не хотел с ним ссориться. Пока что.

Мелвин следовал за ламассу. Он догадывался, что сейчас произойдет. Полуэльф приготовился наслаждаться зрелищем, которое представляет собой мужчина без рук, когда пьет. Мужчина, который, как и все ламассу, пропитан магией, как ни одно другое существо Альвенмарка.

— Эй ты, мерзкая рожа! — крикнул Артаксас одному из кобольдов. — Самый большой бурдюк самому страждущему на этой поляне!

Кобольд хотел было ответить, но при взгляде на ламассу умолк. Он прошептал что-то своему товарищу, затем отыскал бурдюк, который пришлось поднимать вдвоем. Они схватили сосуд обеими руками, дважды качнули из стороны в сторону, а потом отправили в полет по высокой дуге. Бурдюк должен был приземлиться ламассу прямо в лицо. Стоявшие вокруг невольно отпрянули. Некоторые человеко-кони с неприязнью усмехнулись. Мелвин всегда поражался, как этому ламассу одной-единственной фразой удавалось снискать себе приключения.

Кожаный бурдюк застыл в воздухе, будто подхваченный невидимой рукой. Артаксас широко улыбнулся. Словно два серпа, сверкнули в черной бороде его белоснежные зубы.

Пробка кожаного бурдюка отпала. Ламассу запрокинул голову, тонкая струя волчьего молока полилась в широко открытый рот.

Суеверные кентавры отошли еще дальше. Даже Нестеус забыл о своей задумчивости.

— Твой друг призывает духов ветра и превращает их в своих слуг, — недоверчиво произнес он. — Он могущественный колдун!

Мелвин рассмеялся.

— В первую очередь я назвал бы его князем хвастунов. И да, конечно же, он волшебник. Все ламассу — волшебники. К тому же он выдающийся учитель фехтования.

Нестеус нахмурился.

— Существо без рук — учитель фехтования?

— Он может держать в воздухе шпагу, так же как поднял бурдюк с алкоголем. Ты когда-нибудь сражался с клинком, за которым нет воина, которого ты можешь ранить? После этого любой реальный бой кажется тебе детской шалостью. Если он захочет, то может заставить сражаться одновременно пять сабель. С помощью одной только силы воли он метает кинжалы, как другие выпускают в полет арбалетные болты. Кроме того, он считает себя гениальным архитектором, одним из величайших поэтов из ныне живущих, непобедимым игроком в фальрах и владельцем самой красивой бороды, которую когда-либо видел мир. Можно сказать, что он не знает меры во всем, что делает. Но в большинстве вышеперечисленных занятий он действительно хорош.

— Я все слышу, волчонок! — крикнул ламассу. Он заставил кожаный бурдюк поплыть по направлению к Мелвину. — Ну же, выпей, и тогда будешь рассказывать обо мне еще больше глупостей.

— Должно быть, у себя на родине ты князь, — почтительно произнес Нестеус.

Артаксас закатил глаза.

— Все ламассу считают себя князьями. К счастью, нас немного. Я предпочитаю быть учителем эльфа, которого еще ребенком из-за дурных манер сослали в глушь. — Последовала отрыжка. — Впрочем, иногда я опасаюсь, что его влияние сказывается на мне. Однако довольно об этом… Ну же, выпей и ты немного. Для того, кто трезв, на этой лужайке скоро станет довольно неуютно.

Кожаный бурдюк выскользнул из рук Мелвина и поплыл к кентавру.

Нестеус поднял руки, защищаясь.

— Я много не могу.

— Значит, можно не опасаться, что нам не останется.

— Выпив, я иногда совершаю необдуманные поступки…

Бычьеголовый звонко расхохотался.

— Тогда ты в подходящей компании. Ну же, не жеманься, как старая дева. Пей, мальчик!

Кентавр поднес мундштук к губам и сделал долгий глоток. А потом протянул бурдюк Мелвину. Парень казался смущенным.

— За Олловейна! — воскликнул эльф, и кентавры присоединились к его тосту.

Мелвин сжал бурдюк, и струя волчьего молока брызнула ему в рот. Напиток обжигал язык и горло, но, достигнув наконец желудка, распространял по телу живительное тепло и разбивал оковы рассудка. Если выпить достаточное количество волчьего молока, мир начинал изменяться — становился приветливее, походил на тот, каким его хотелось видеть. Этот волшебный напиток из перебродившего молока кобылиц, не считая других ингредиентов, о которых Мелвин никогда не осмеливался спросить, был подарком всем, кто хотел забыться на вечер. И в отличие от вина или пива он действовал очень быстро.

Волко-эльф уже чувствовал легкое опьянение, когда заметил, что к ним подошел кентавр Сентор и заговорил с Нестеусом. Рядом с молодым кентавром стояла молодая кобылка. Красивая девушка. Мелвин даже не заметил, как она появилась. У нее были длинные белокурые волосы. Такого же цвета был и хвост. Кентавресса была белой масти, как и Нестеус. Они очень хорошо смотрелись вместе.

Над поляной пронесся резкий зов луров. Мелвин поднял голову. На холме рядом с Оримедесом появился Катандер из Уттики. Раненому князю приходилось опираться на двух воинов, чтобы стоять. У подножия холма стояли луристы, поднимая к небу свои похожие на змей инструменты. Когда их пронзительный зов прозвучал во второй раз, смолкли песни пирующих и хвастливые рассказы о любовных и военных похождениях.

— Ты пойдешь к нему. Немедленно! — Сентор умолк, заметив, как все на него смотрят. Стоявшая рядом девушка-кентавр казалась испуганной.

— Только сегодня вечером! — решительно ответил Нестеус.

— Братья мои! — Голос Оримедеса звучал несколько хрипло, и было очевидно, что полуконь уже как следует потрудился над исполнением своей клятвы Олловейну. — Бок о бок сражались мы с уттикийцами. А теперь мы пьем вместе с ними и чтим память нашего величайшего героя. Уттикийцы спасали жизни степнякам, мы тоже спасли шкуру не одному золотому крабу. В горне войны куется дружба, которую уже не разбить. Презрение превращается в уважение. И так тому и быть. Мы с Катандером выпили вместе и решили прочнее скрепить союз между нашими народами. Поэтому зимой мы сыграем свадьбу. Мой Нестеус, герой битвы при Мордштейне, единственный наследник моей крови, женится на Елене, единственной дочери Катандера. И подобно тому, как соединятся эти двое, будут едины в будущем два наших народа. А когда настанет следующая весна, мой сын поведет объединенные войска.

Мелвин мгновенно протрезвел. Посмотрел на Нестеуса. Молодой кентавр побледнел как смерть. Он стоял, сжав кулаки, и в ярости хлестал себя хвостом по бокам. Кирта опустила голову. Она казалась спокойнее.

— Ничего необдуманного не предпринимай! — прошептал полуэльф, но друг просто-напросто отодвинул его в сторону и стал протискиваться через толпу.

Воспитанник волков последовал за ним, но среди колышущихся лошадиных тел потерял Нестеуса из виду. Наконец тот взлетел на невысокий холм, на котором стояли Оримедес и Катандер.

— Не прошло и часа с тех пор, как ты восхвалял свободу степи как величайший дар, отец. И я должен вести наше войско, чтобы сражаться за эту свободу. Но как ты можешь представить, что наши воины позволят вести себя несвободному, рабу?

— Что-то я не пойму тебя, сын. Ты пьян. — Оримедес подозвал двух коренастых охранников. — Уведите его! — Он заставил себя фальшиво улыбнуться. — Мальчик не умеет пить.

— Не облегчай себе задачу, отец! Ты знаешь, о чем я говорю. Я нашел невесту там, в степи. И отдал ей сердце. — Молодой кентавр обернулся к Катандеру, лицо которого стало серым будто пепел. — Я не знаю твоей дочери, князь Уттики. Она наверняка чудесная девушка. И поскольку она такова, то заслуживает мужчины, который будет ее любить. Не будь таким же, как мой отец, не унижай свою плоть и кровь. Нельзя поженить народы, заставив мужчину и женщину разделить жизнь. Если я покрою твою дочь, не любя ее, разве это не будет то же самое, что взять ее силой? Ты действительно хочешь этого, Катандер? Хочешь…

— Довольно! — Оримедес сильно покраснел. — Такова судьба отпрысков князей — они рождаются в оковах. Они служат своему народу! И не важно, что ты там сочиняешь в своем любовном безумии, таков древний, проверенный обычай: союз между двумя народами скрепляется свадьбой! И ты подчинишься, потому что если ты не сделаешь этого, то, значит, ты всего лишь эгоистичный предатель. Я знаю шлюху, которая вскружила тебе голову. Что она тебе даст? Ее племя нищее. Их буйволы — просто вшивые скелеты на четырех ногах. Кроме того, девочке приказали окрутить тебя. Ты сделаешь ее богатой. Только поэтому она строит тебе свои красивые глазки.

Мелвин с ужасом увидел, что Кирта тоже сумела подобраться к холму. Кентавры толпились, никому не хотелось пропустить ни слова. Полуэльф протискивался между потными конскими телами. Кроме стука копыт и голосов спорящих, ничего не было слышно.

В серебряном лунном свете Кирта напоминала призрак. Шерстка сверкала, словно светясь изнутри. Юная кентавресса казалась очень нежной и хрупкой, когда подошла и встала рядом с Нестеусом. И да, она была худа. В свете луны под шкурой отчетливо очерчивались ребра.

— Двое моих братьев отдали у Мордштейна жизнь за тебя, князь, и теперь ты унижаешь мой род! Называешь меня шлюхой… Как ты смеешь, Оримедес? Твой сын пришел ко мне, ухаживал за мной, говорил красивые слова, лишил меня невинности. Он благороден и бескорыстен. Не валяй его поступки в грязи! Если ты думаешь, что я мешаю миру между нашими народами, возьми свой меч и вонзи его мне в грудь. Заставь мое сердце молчать, потому что, пока оно говорит, я буду принадлежать Нестеусу. Я поклялась ему в любви, и ты не заставишь меня нарушить клятву, князь.

— Ты лишила моего мальчика рассудка, ведьма, и, предупреждаю, не бросай мне вызов! — Оримедес опустил ладонь на рукоять меча.

Мелвин удвоил усилия, стараясь выбраться из толпы. Он Должен попасть на холм и развести эти горячие головы!

Нестеус заслонил Кирту собой.

— Мое тело — ее щит. — Он тоже сжал эфес оружия. — Не заставляй меня защищать от тебя свою женщину, отец. Всю свою жизнь я подчинялся тебе, был тебе хорошим сыном. Ты научил меня гордости и благородству, научил кодексу чести, которому должен следовать воин. А теперь именно ты стоишь перед безоружной женщиной, и рука твоя на рукояти меча. Берегись, отец, ибо ребенок, из которого ты воспитал мужчину, готов жить по твоим заветам.

На глаза Оримедеса навернулись слезы.

— Она заколдовала его! — пронзительно выкрикнул он. — Ты мне больше не сын! Мой сын никогда не предал бы собственный народ!

Мелвин достиг вершины холма. Он хотел броситься между двумя кентаврами, когда над головой у него захлопали крылья. В ночном небе появилась большая тень.

— Идите ко мне, детки! — громовым голосом прокричал Артаксас.

Кирта испуганно вскрикнула. Ее копыта дернулись в воздухе. Кентаврессу подняли вверх. Сверкнул меч. Металл звякнул о металл. Оримедес обнажил оружие. Нестеус попытался парировать удар. Через всю его грудь прошел порез. А потом вверх поднялся и он.

Мелвин поглядел в небо. Артаксас! Лицо ламассу было искажено от напряжения. Для того чтобы держать обоих в небе с помощью магии, ему, очевидно, потребовались все силы. Теперь Кирта и Нестеус парили рядом с ним.

Оримедес взмахнул мечом в бессильной ярости.

— Я отрекаюсь от тебя, Нестеус! Ты пошел против своего народа. Тебе было предначертано вести племена, но теперь ты — отверженный! И того, кто предоставит тебе укрытие, настигнет мой гнев. Не думай, что сможешь уйти от меня. Как только я исполню свою клятву памяти Олловейна, я отправлюсь на твои поиски. И когда я найду тебя, вы с этой шлюхой ответите за свое предательство. Я брошу тебя в степи с переломанными ногами, чтобы тебя растерзали волки. Ты проклят! Нет тебе больше места в моем сердце!

Артаксас и кентавры исчезли в темноте ночного неба. На лужайке все были в подавленном настроении. Мелвин шел сквозь толпу. Слушал перешептывающихся. Нестеус произвел впечатление даже на уттикийцев, хоть и выступил против их князя.

Волко-эльф нашел полупустой кожаный бурдюк лежащим на земле. Поднял его к небу.

— Желаю вам счастья, друзья мои!

А потом начал пить. В эту ночь он выпьет очень много!

Жаркое в медовой корочке

— Там, в сосновом буреломе, снежный лев питался. Иногда львы перетаскивают свою добычу на большие расстояния, в безопасное место. — Эйрик, командующий королевскими охотниками, указал на барьер из обломков скал и разбитых стволов деревьев. — Мы нашли полное логово костей. Ему не было нужды охотиться. Там еще молодая косуля, и дня не прошло с тех пор, как она умерла.

Ульрик понюхал падаль. Эйрик ему не нравился. Они враждовали с детства, несмотря на то что охотник перестал допускать ошибки и открыто выказывать свою неприязнь. Ульрик знал, что Эйрик дурно отзывается о нем. Каждый раз при встрече он чувствовал недоверие и ярость. И страх, хотя Эйрик никогда бы не признал, что замышляет что-то против сына короля. Охотник действительно верил в истории, которые рассказывали болтливые женщины вечерами у костров или во время стирки на фьорде. Эйрик считал Ульрика и Хальгарду умертвиями — мертвецами, вернувшимися в мир живых благодаря волшебной силе эльфийской королевы.

Охотник указал на брызги крови на земле. Между камнями сверкнуло лезвие кабаньего копья. Немного дальше лежало разбитое древко оружия.

— Бьорн пытался спасти ее. Отвлекал льва. Видишь здесь окровавленный отпечаток лапы? Должно быть, хищник сильно потрепал Бьорна.

Ульрик видел в первую очередь кровь вокруг на скалах и засохшую лужу там, где лежал сын Ламби.

— А потом? — Ульрик плохо умел читать следы, зато Эйрик был мастером. От него не ускользали малейшие подробности. Этот человек ему не нравился, но не прислушаться к его мнению было просто глупо.

Охотник указал на густые заросли ежевики.

— Там, наверху, прятался тролль и наблюдал за схваткой. А когда все были ранены, покинул укрытие и поживился легкой добычей. Здесь, на каменистом грунте, идти по его следам довольно трудно. Но он приходил сюда по меньшей мере дважды.

— И ты думаешь, что он их… — Ульрик не мог произнести то, о чем думал.

Глупое суеверие, но, облекая что-то в слова, ты усиливаешь вероятность. Сыну короля нравилась рыжеволосая девушка. Во время марша по горам они дважды болтали друг с другом. Охотница была странной. Дикой и необузданной, словно кабан, а потом вдруг поразительно уязвимой. Даже старой охотничьей собаке Крови нравилась Кадлин. А отец страдал из-за юной девушки. Ульрик видел, как Альфадас иногда украдкой наблюдает за ней! Ее к тому же еще и Кадлин зовут! Поистине Лут играет с ними в странную игру! Кадлин — так звали его младшую сестренку, которая погибла почти шестнадцать лет назад, во время эльфийской зимы. Ульрик помнил ее очень смутно. На ее образ существенно повлияли рассказы отца.

Королевский сын прошел за Эйриком наверх, к кустам ежевики. Тролль оставил четкие отпечатки.

— Как думаешь, что означают эти сломанные ветки?

Охотник пожал плечами.

— Этому объяснения нет. Тролль движется очень ловко, что вообще-то необычно для его народа. Я подозреваю, что он тоже охотник. Вероятно, он наблюдал за снежным львом из засады, потом дождался, когда хищник выберется из логова. Наверняка он не ожидал, что соберет такую богатую добычу. Но эти ветки… Наверняка он сломал их нарочно. Может быть, чтобы звуками вспугнуть снежного льва.

Ульрик поднял одну из веток, Она была толще его запястья, и древесина не была трухлявой. Нужно было обладать силой медведя, чтобы сломать такую ветку.

— И Кадлин была еще жива?

Эйрик вздохнул. Он был не тем человеком, который проявляет свои чувства, но даже ему нравилась Кадлин. Ее все любили!

— Как бы там ни было, она не истекала кровью. Она зацепилась ногой за корень. Думаю, растянула лодыжку. Может быть, даже сломала. В любом случае, сдвинуться с места самостоятельно не могла. Но она не сдалась. Там, впереди, у скалы, немного похожей на наковальню, можно найти капли крови. Я уверен, что она ранила снежного льва по меньшей мере дважды, уже после того, как упала.

— Но это были не смертельные раны?

— При всем уважении, Ульрик Альфадассон… Ты хоть раз охотился на снежного льва? У этих бестий кожа крепкая, как седло. Можно вонзить стрелу им в сердце, и они все равно умудрятся растерзать тебя прежде, чем сообразят, что пора умирать.

Один из охотников помахал рукой сверху:

— Здесь еще кровь!

Небольшой поисковый отряд собрался. Четверо следопытов шли впереди. След вел вверх по скалам, затем вплотную к лесу, параллельно склону. Время от времени охотники находили на влажном грунте отпечаток тролльской ноги.

Ульрик старался держаться поближе к Эйрику. Молодой воин радовался, что ни Альфадаса, ни Кальфа, ни Ламби не было в строительном лагере, когда пришла весть о том, что Кадлин и Бьорн не вернулись с охотничьей вылазки. Все старшие были в разных отрядах, и известить их было невозможно. В принципе, Ульрик радовался этому. Сейчас ему не нужен был сломленный тревогами старый воин. Подъем по отвесному склону требовал огромных усилий даже от молодых ребят.

Ульрик наблюдал за тем, как по внутренней стороне предплечья Эйрика сбегали капельки пота, покачивались на локте, а потом капали на запыленный серый склон. Предводитель охотников не сопел, несмотря на то что тащил на спине тяжелый багаж и оружие. Он постепенно пробирался вперед. «Кое в чем ты похож на снежного льва», — подумал Ульрик. Охотник так и не изменил своего мнения о нем и Хальгарде. Ульрик знал и новые истории, которые распространяли о нем. Он мог это выдержать, но Хальгарда почти не показывалась из комнаты. Она целый день возилась с веретеном или за пяльцами. Была лишь горстка молодых девушек, которых она терпела рядом с собой, рабынь-южанок. Иногда она разговаривала с Гундагером, архитектором. И только. Как они оба старались зачать ребенка… Продолжателя рода, который однажды унаследует королевство… Но на них с Хальгардой угаснет род Мандреда. А времени оставалось мало. Лут сплел им очень короткую нить жизни. Они оба знали это. Может быть, стоило оставить их в холодной воде.

Ульрик думал о том, как сильно своей болтовней люди искажают реальность. Даже Хальгарда не знала, во что верить. Королевского сына охватывала холодная ярость. Неудивительно, что у них нет детей, говорили люди. Разве бывало, чтобы мертвое рождало живое?

Им просто не повезло! Такова судьба, отмеренная Лутом. Были и другие пары, у которых не было детей. У Альфадаса и Сильвины тоже больше не родился ребенок — насколько он знал. Эльфийка часто исчезала на месяцы. Может быть, она родила детей в Альвенмарке. Ульрик часто задавался вопросом, как может выглядеть его сводный брат. Молодой человек с удовольствием съездил бы в Альвенмарк, но не хотел оставлять Хальгарду одну. Она боялась входить в золотые врата в кругу камней на Январском утесе. Сильвина предлагала ему взять жену с собой. Постоянно. Она твердила, как сильно брат обрадуется знакомству с ним. Ульрик не мог понять, почему Мелвин просто не приедет с матерью во Фьордландию. Наверное, он довольно гордый. Или, лучше сказать, упрямый. Считает, что семья должна прийти к нему. Поэтому они не встречались. Но, может быть… Нет, невозможно. Кровь, большая охотничья собака отца, стала старой и дряхлой. Эту зиму она не переживет. А значит, для них с Хальгардой тоже пришло время. Они знали это с самого детства. С той зимы, когда он повстречал чужака в синих одеждах. Нельзя было принимать его подарки! Они отравили им жизнь. Они были такими красивыми, куклы, изображавшие его, Хальгарду и Кровь. Как мог ребенок устоять перед такими вещами?

Ульрик помнил тот вечер, как будто это было вчера. Выпало много снега. Он нашел Хальгарду в хижине Свеньи. Свенья была теткой его матери; она стала нянькой детей, когда не вернулась Асла. Как радовалась Хальгарда красивым деревянным фигуркам, которые он принес тогда! Воину с мечом, сделанным из старой иголки, принцессе с волосами из красного орехового дерева и зачерненной сажей собаке. Если повернуть левую руку куклы-воина, на спине у нее открывалась маленькая щель. В ней дети нашли тщательно свернутую красную нить. Были такие нити в двух других фигурках. Хальгарда сразу поняла, что означают эти нитки. Зачем он только взял эту проклятую куклу собаки? Их жизнь сложилась бы иначе. Счастливее.

Хальгарда размотала нитки, положила рядом свою нитку и нитку Ульрика. Обе они были одинаковой длины! А это означало, что они умрут в один день, быть может, даже в один час. Хальгарду это не пугало. Для нее все было как в сказке. Даже сейчас она не изменила своего мнения. Она черпала спокойствие в уверенности, что никогда не будет жить без него.

Как невинны они были тогда! Спорили о том, сколько может продлиться их жизнь. Один дюйм нитки — это год или десятилетие? Какой мерой измеряет нити судьбы Лут? Ульрик до сих пор клял себя за идею, которая тогда пришла ему в голову. Они положили нить Крови рядом со своими. Они оба знали, что собаки долго не живут. Иногда тринадцать лет, если повезет, немного больше. Так они смогут оценить, сколько времени им отпущено.

Сначала им показалось, что нитка Крови такой же длины, как у них. Они то и дело подносили красную крученую нить к своим. Иногда они поступали так даже сейчас. Нужно было приглядеться очень внимательно, чтобы заметить: нитка Крови чуточку короче их нитей.

Они никогда не говорили ни с кем о том, что им предначертано прожить столько же, сколько собаке. Ульрик то и дело пытался уговорить себя и Хальгарду, что это всего лишь злая шутка чужака. В конце концов, одному лишь Луту ведомо, какова длина нитей судьбы. Но Хальгарда и слышать ничего не хотела. Она верила чужаку. И в глубине души Ульрик знал, что она права. Тот человек производил жуткое впечатление. Кроме королевского сына, его никто не видел. Он вышел из зимней ночи, словно посланник Ткача Судеб, а потом снова исчез, не оставив никаких следов. Никто не знал этого Жюля. Они давно уже перестали искать его.

Ульрику не было еще и десяти, когда он решил обратить проклятие себе на пользу. Пока жива собака, с ним ничего не может случиться. Он был самоубийственно храбрым. Заплывал во фьорд дальше, чем кто-либо, заставил поседеть своего учителя фехтования и не упускал ни одной возможности глупо пошутить. До тех пор пока не упал с крыши и не сломал ногу. Отец созвал целителей отовсюду, но никто не мог помочь. Началась гангрена, и Ульрик потерял бы ногу, если бы не Сильвина. Она привезла от королевского двора Эмерелль эльфийку, которая его спасла. За многие недели, на протяжении которых он был прикован к постели, мальчик научился ценить свою жизнь. И тогда поклялся себе не тратить бесполезно ни единого дня. Теперь срок подходил к концу. В паху у Крови Ульрик нащупал три узла размером с лесной орех. Крупная собака начала едва заметно хромать. Она по-прежнему вселяла ужас. Но ее нить вот-вот должна была закончиться. А значит, отмеренное им время тоже заканчивалось. Возможно, им не пережить даже эту зиму.

Собачий лай оторвал Ульрика от размышлений. Они прошли большой отрезок пути и оказались в узкой долине. За каменистый грунт цеплялись несколько покосившихся сосенок. Собаки стояли на плоском камне, поверхность которого покрывали большие пятна ржавчины; по бокам проходило несколько ржавых прожилок.

Ульрик присоединился к охотникам. Все молчали. Не нужно было уметь читать следы, чтобы понять, что означают эти пятна. Здесь тролль разделывал добычу.

— Нужно возвращаться, — негромко произнес Эйрик. — Думаю, их лагерь здесь неподалеку. Мы не знаем, сколько их. Здесь они готовили мясо для костра.

— Мы не вернемся без Бьорна и Кадлин, — решительно произнес Ульрик.

Командующий охотниками закатил глаза и скривился, словно имел дело с идиотом.

— При всем уважении, Ульрик Альфадассон…

«Так он говорит всегда, когда больше всего хочется сказать: не лезь не в свое дело, болван!» — подумал Ульрик.

— Наш охотничий отряд недостаточно силен, чтобы связываться со стаей троллей. Если бы я думал, что это имеет смысл, то рискнул бы. Никто здесь не назовет меня трусом. — Эйрик быстро поднял взгляд, чтобы удостовериться, что никто не осмелится возразить ему. — Этих двоих нет уже три дня. Я был внизу, на фьорде, когда твой отец прогнал троллей. Я видел их лагерь. И знаю, что они делают со своими пленниками. Никто не захочет такое увидеть! Эти картины до сих пор преследуют меня в кошмарных снах! Они наверняка убили Кадлин и Бьорна. Запомним их такими, какими мы знали их! Они тоже это предпочли бы.

Перед мысленным взором Ульрика снова возникли страшные воспоминания детства. Он рассказывал только отцу, как тролли поступили с ним, Хальгардой и другими выжившими из горящего Хоннигсвальда. На берегу фьорда их согнали в кучу, как скот. Он видел не только брошенный лагерь… Ульрик был там, когда пришли мясники. Людоеды хотели забрать и Хальгарду. Он напал на выбравшего ее тролля с кинжалом, когда-то подаренным мастером меча. У него не было шансов. Единственное, чего он добился, — что тролль со шрамами от ожогов на груди взял вместо Хальгарды его. Почему его не зарезали, Ульрик так и не понял. Просто повезло. Равно как и тогда, когда пришла эльфийка Йильвина, чтобы освободить их из лагеря троллей.

Наследник трона смотрел на засохшую кровь на камне. Может быть, Кадлин тоже повезло. Повезло больше, чем его сестре Кадлин, которая погибла вместе с матерью, когда та бежала в горы.

— Я найду их. Живыми или мертвыми. Вам меня сопровождать не обязательно.

Эйрик побледнел от ярости.

— Думаешь, здесь найдется хоть один мужчина, обладающий меньшим мужеством, чем ты? Какое ты имеешь право легкомысленно рисковать своей жизнью? Может быть, дело в том, что ты давно уже мертв? Ты… ты, проклятое умертвие!

Один из мужчин схватил охотника и оттащил его от Ульрика. Никто не говорил вслух о том, о чем думали все. Таков был неписаный закон.

— Я ведь сказал, никому не обязательно идти со мной.

— Господин, если ты пойдешь, у нас не останется выбора, кроме как последовать за тобой, — произнес охотник постарше. — Если кто бросит тебя, его имя до скончания века будет покрыто позором. — Он бросил взгляд на меч Ульрика. — Ты единственный, у кого есть волшебный меч.

Про себя королевский сын проклял истории скальда Велейфа. Благодаря его саге о юном Ульрике Альфадассоне каждый ребенок во Фьордландии знал, что тот в возрасте всего семи лет убил тролля и при этом владел мечом легендарного короля Озаберга, героя былых времен, могилу которого нашел, когда бежал от троллей.

— Большинство из вас я знаю с детства. Я пошел бы туда, — Ульрик неопределенно махнул рукой, — за каждым. Я знаю, каково это — быть в плену у троллей. Если мы обнаружим, что серокожий не один, то отступим. Я знаю, что вы думаете обо мне, но не буду играть ничьей жизнью ради спасения мертвых. — Ульрик обернулся к Эйрику. — Ты знаешь эту местность? Как думаешь, где может быть лагерь троллей, если он вообще поблизости?

Командир охотников мрачно посмотрел на принца.

— Два года назад я уже бывал здесь. — Он указал на отвесный склон, расположенный примерно в пятистах шагах к востоку. — Там есть большая пещера. Мародеры, которые приходят за скотом наших стад, иногда используют ее в качестве стоянки.

— Как бы ты атаковал пещеру?

Эйрик снова закатил глаза.

— Я вообще не стал бы делать этого! Троллям достаточно оставаться внутри и ждать, когда мы войдем. Они зарубят нас одного за другим. Они людоеды, чудовища, но они не глупы.

— Тогда я пойду в пещеру один и попытаюсь выманить их. А ты расставишь наших лучников так, чтобы они нашпиговали стрелами каждого тролля, который покажется оттуда. А если из пещеры выйдет больше троллей, чем мы сможем убить, то у вас будет возможность скрыться. Вы стреляете из луков, поэтому вам нет нужды подходить слишком близко.

Эйрик презрительно процедил:

— До тебя не доходит, правда? Никто не может сбежать, когда речь идет о твоей шкуре, умертвие. Ты сын короля! Как думаешь, что сделает с нами твой отец, если мы сообщим ему, что бежали, когда ты схватился со стаей троллей?

— Он поздравит вас с тем, что вы оказались рассудительнее меня.

— Красивые слова, Ульрик. Не нужно убеждать нас в том, что твой отец — справедливый человек. Мы все знаем это. Но разве он вспомнит об этом, узнав, что во второй раз потерял сына?

Ульрик устал от болтовни. Охотник всегда найдет способ выставить его в дурном свете. Нельзя зависеть от его мнения. Сердце подсказывало: отказаться от попыток спасти Бьорна и Кадлин — неправильно, даже если шансы найти их живыми ничтожны.

— Покажи, где найти пещеру. — Он оглядел охотников. — А вас я освобождаю от клятв верности. Поступайте, как считаете нужным.

«Все смотрят на Эйрика так, как будто главный он», — раздраженно подумал Ульрик.

— Мы с тобой, — решил командующий охотниками.

Он объяснил спутникам, как нужно приближаться к пещере, чтобы иметь как можно лучший угол обстрела. Потом собак взяли на поводки. Их придется оставить подальше, чтобы они своим лаем не выдали охотников.

— Я пойду рядом с тобой, Ульрик Альфадассон.

— Мне не нужен телохранитель, — раздраженно ответил королевский сын.

Охотник помедлил с ответом, пока остальные не отошли за пределы слышимости.

— Мне важно удостовериться, что ты действительно сдох, умертвие.

— И что? Поможешь, если тролли плохо сделают свою работу?

— Что бы ты обо мне ни думал, я не убийца. Но признаю, я с удовольствием посмотрю, как они тебя зарубят. Тогда не останется ничего, что твои эльфийские друзья смогли бы вернуть к жизни. Так должно было произойти и во время эльфийской зимы.

От такой откровенности Ульрик лишился дара речи. Что он сделал Эйрику, что тот так сильно ненавидит его?

Они молча подождали, пока остальные займут позиции.

Наконец Эйрик подал знак. Они тронулись в путь. Подъем прикрывали две мертвые сосны. Они закрывали обзор на пещеру. Бледные, словно кости, торчали стволы из скалистого грунта.

Навстречу подул ветер. То был легкий, непостоянный бриз. Он принес с собой запах жаркого.

Ульрик и Эйрик замерли у мертвых сосен. Теперь все видели вход. У подножия отвесного утеса зияла широкая расселина.

— Подожди немного, — тихо произнес командир охотников.

Он указал на двоих из отряда, карабкающихся по склону немного в стороне. Они должны были занять позицию выше пещеры.

Запах жаркого мучил Ульрика. В нем было что-то сладкое. Он вспомнил лагерь у Хоннигсвальда. Тролли нашли в городе несколько бочонков с медом. Им они смазывали мясо, которое собирались жарить. При мысли об этом Ульрику стало совсем дурно. Его отец был прав. С этими чудовищами не может быть мира. Никогда!

Ульрик обнажил меч мертвого короля Озаберга. Он оставил меч себе после посвящения в воины.

— Вперед! — с трудом подавив тошноту, выдавил королевский сын из себя.

Эйрик с сомнением поглядел на него. Может быть, надеялся, что сын короля передумает? Ульрик поднял меч и указал направление. Он боялся того, что они найдут в пещере. А еще он хотел пролить кровь!

Будущий король вышел из укрытия.

— Вы меня слышите? Здесь стоит Ульрик Альфадассон! Выходите, покажитесь!

Королевский сын брел вверх по склону. Из-под его сапог катились камни. Он едва не упал.

— Вы слышите меня, тролли? Боитесь дитя человеческое? Однажды я уже убил одного из вас. И сделаю это снова!

У входа в пещеру что-то шевельнулось. Краем глаза Ульрик заметил, как командир охотников положил стрелу на тетиву.

Запах жареного мяса стал сильнее. Ульрик задержал дыхание и ускорил шаг.

Из тени пещеры выступила огромная тень. С лысого черепа серокожего свисали несколько украшенных перьями кос. За поясом, поддерживавшим набедренную повязку, торчал большой каменный нож. В руке великан сжимал булаву.

Перед глазами Ульрика снова встали жестокие сцены пребывания в плену. Он столько лет не помнил о них. Таким каменным ножом, как тот, что у тролля за поясом, серокожие разделывали мясо.

Тролль указал на вход в пещеру.

— Де-евочка!

Теперь Ульрик разглядел, что у тролля в руках не булава. То был кусок мяса, из которого торчала кость.

— Я убью тебя и скормлю твою печень собакам. Я… — По щекам королевского сына бежали горячие слезы.

Он вспомнил девушку в голубом платье. На турнире лучников Кадлин выглядела как принцесса. Не может все закончиться вот так! Никто не должен так кончить свои дни!

— Отойди немного влево! Ты закрываешь мне обстрел! — крикнул за его спиной Эйрик.

Ульрик услышал, но мыслить ясно уже не мог. Он хотел вонзить меч в тело тролля. Он сможет победить его! Еще ребенком он убил такую же громадину.

Великан опустил руку с мясом.

— Де-евочка, — еще раз произнес он и отошел немного назад в пещеру.

— Идиот чертов! Отойди влево! — закричал Эйрик.

Ульрик приблизился к серокожему. Грудь людоеда была покрыта бугристыми шрамами. Великан поднял огромную лапу и потряс ею.

— Ни би-иться!

Мимо щеки Ульрика просвистела стрела, настолько близко, что он почувствовал движение воздуха. Стрела глубоко вонзилась в грудь колосса.

Тролль покачнулся, отступая в пещеру.

— Ни…

Запах жаркого в медовой корочке стал невыносимо силен. Прямо у входа в пещеру горел костер. Что-то двигалось в игре света и тени. Навстречу Ульрику хромало хрупкое создание.

— Не стреляйте! — закричала Кадлин. — Ради всех богов, не стреляйте!

Ульрик не поверил своим глазам. Рядом с костром лежал Бьорн. Его кожаная рубашка была порвана, грудь намазана зеленой пастой. Кадлин опиралась на свой лук. Она то и дело кричала, чтобы они не стреляли. Тролль сидел у костра, прижимая левую руку к груди. Между пальцами текла темная кровь.

Ульрик в недоумении смотрел на открывшуюся его взору картину. Это неправильно! Этого не может быть!

— Что вы наделали? — кричала Кадлин. — Он спас нас. Что вы наделали?

Рядом с Ульриком возникла тень.

— Нет! — Охотница заслонила тролля собой.

— Отойди в сторону, девочка! — заорал Эйрик.

— Опустить оружие! — Ульрик схватил нацеленный лук охотника и пригнул его стрелой к полу пещеры. — Не стрелять! Все… иначе.

Он с трудом верил своим глазам. С этими двумя ничего не случилось, несмотря на то что они были безоружны против тролля.

Огромное дитя альвов поднялось. Серокожий мягко отодвинул Кадлин в сторону.

— Уходи-ить, сейчас.

— Нет, Бруд. Пожалуйста! Это была ошибка. Это…

— Де-евочка хорошая.

Ульрик отпрянул от огромного воина. Тролль протиснулся к выходу. На миг королевский сын подумал, что нужно заманить тролля в ловушку. А потом опомнился. Просто чудо, что Кадлин еще жива. Дар богов. А представать перед богами бесчестным убийцей не хотелось. Он отпустит тролля. На этот раз.

— Не стрелять! Слышите? Опустите оружие! Отпустите его! — Ульрик удержал Бруда. — Не уходи пока. Подожди. Сначала мне нужно выйти. Пожалуйста, поверь мне.

Бруд пристально посмотрел на него. Похоже, серокожий не испытывал страха.

— Режущую штуку убери!

Ульрик выпустил меч.

— Ты ведь не собираешься поверить ему, — прошипел Эйрик.

— Я сейчас выйду. Это я, Ульрик! — Королевский сын вышел из пещеры на солнечный свет.

Немного ниже по склону стояли два охотника. Они опустили оружие, но стрелы были на тетивах.

— Кадлин и Бьорн живы. Похоже, тролль помог им. Дайте ему уйти! Вы меня поняли? Пропустите его, это приказ!

Тяжелая рука легла на плечо Ульрика. Наследник трона стоял словно окаменев. Он знал, что тролль может легко сломать ему шею. Как тростинку. Ульрик чувствовал за спиной теплое дыхание. Что, ради всех богов, делает это чудовище? От сопения мурашки побежали по коже.

— Забери де-евочку в стая, хорошо.

Только теперь Ульрик понял, что делает великан. Он обнюхивал его, как берущий след хищник. Хрюкнув, тролль выпрямился. А потом вышел из пещеры. Если он понял, что там, снаружи, прячутся лучники, то виду не подал. Высоко подняв голову, он стал спускаться вниз по склону.

— Ты ведь не можешь так просто отпустить его, — прошипел Эйрик. — Это враг!

— Этот — нет! — вмешалась Кадлин. — Он спас жизнь Бьорну. И мне тоже. Он убил снежного льва.

Ульрик никак не мог осознать, что Кадлин и Бьорн живы. Отпустить тролля было правильно и честно, несмотря на то что в другой день они, возможно, встретятся как враги. С тех самых пор, как он будучи маленьким мальчиком играл в рыцаря, защищая Хальгарду, он не испытывал ничего подобного. Противоречивые чувства грозились вот-вот разорвать его. Королевский сын смущенно закашлялся, борясь со слезами. Остальные не должны заметить, насколько сильно он взволнован!

— Что это за мясо? — спросил Ульрик, пытаясь говорить безразлично.

Кадлин посмотрела на него как на идиота.

— Снежного льва, — наконец сказала она. — Он вернулся за ним. Разделал там, внизу, перед пещерой. Принес мед из полого ствола дерева. Натер им мясо, чтобы оно лучше хранилось. Если бы не он, Бьорн бы умер. Он остановил кровотечение, закрыл раны прохладным мхом.

— Почему? — спросил Эйрик. — Какой ему от этого прок? Тролли так не поступают!

Кадлин беспомощно смотрела на них.

— У меня было такое чувство, что он знает меня. Я… Я еще никогда не встречалась с троллями, как мне кажется. Хотя… Это может прозвучать странно. Иногда я вижу сон. Я еще очень маленькая, и я в пещере. Мне очень холодно. Вокруг меня огромные люди с обнаженными, несмотря на холод, торсами. Один осторожно растирает мне руки и ноги. Руки у него огромные, но он делает все очень аккуратно. Я постепенно согреваюсь. И вижу маму. Она берет меня на руки. У мужчины, который растирал меня, на груди страшные шрамы. Шрамы, похожие на птицу. Такие, как у этого тролля. Может быть, это не сон на самом деле. Может быть…

— Глупые бабьи сказки! — выругался Эйрик. — У этого парня была какая-то цель. А ты поддалась на его уловки. Ты пошла на шум ломающихся веток, когда вышла к упавшим соснам? Подумай, Кадлин! Может ли быть, что он специально заманил тебя к снежному льву?

Охотница удивленно посмотрела на Эйрика.

— Это… Не знаю. Нет. К чему этот вопрос?

— Может быть, он хотел, чтобы снежный лев напал на вас. Так у него появлялась возможность спасти вас обоих. А теперь ты чувствуешь себя ему обязанной. Может быть, именно этого он и добивался.

— Почему это не может быть именно то, чем кажется? — сердито поинтересовалась Кадлин. — Мы попали в беду, и тролль нам помог. Почему в этих событиях должна быть запутанная интрига? Тролли — наполовину животные. Они долго не думают. Они действуют.

— С тех самых пор, как я был ребенком, мы воюем с троллями. Они ужасные людоеды. А теперь один приходит и заботится о тебе с Бьорном. Это все дурно пахнет! За этим что-то кроется.

Ульрик недолюбливал Эйрика, но на этот раз парень был прав. Очевидно, девушка все еще переживала последствия шока и не могла разглядеть правду.

— Думаешь, с этим троллем что-то не так? — зло спросила Кадлин. — Посмотри на это иначе. Может быть, это с тобой что-то не так, если ты не можешь принять, что со мной и Бьорном неожиданно случилось что-то хорошее. Ты предпочел бы, чтобы я была мертва, но твое представление о троллях осталось неизменным?

— Довольно уже, Кадлин! — резко перебил Ульрик.

Эйрик сердито покачал головой.

— Избавь меня от своей дурацкой болтовни, девочка! Я знаю то, что знаю. Если тролль вдруг начинает вести себя как наседка, то за этим что-то кроется. Вот увидишь, Кадлин. — Он вышел из пещеры.

— Он всегда такой? — спросила девушка. Опустилась на камень у костра и принялась массировать лодыжку.

— Он был единственным из всей семьи, кто выжил в эльфийскую зиму. И тебя удивляет, что в его мире не бывает добродушных троллей?

Упасть на колени

Оргрим со смешанным чувством наблюдал за строительными работами на перевале. Он прятался между скалами. Камни были почти цвета его кожи. Стоя совершенно неподвижно, герцог смотрел на строительную площадку на перевале. Люди пришли сюда сотнями, их работа продвигалась быстро. Они выровняли землю, заложили камни фундамента. Было совершенно очевидно, что люди укреплялись надолго. Впервые они строили пограничное укрепление из камня, причем посреди важного перевала по пути на юг. Собираются бросить ему вызов? Или страх, испытываемый перед его народом, настолько силен?

С точки зрения герцога, люди слишком далеко забрались в охотничьи угодья троллей. К чему это приведет? Может быть, они мечтают напасть на Нахтцинну? Оргрим невольно усмехнулся. Это глупо. Несмотря на то что в его скальном замке далеко не такие мощные защитные сооружения, как в Филангане, для людей он все равно что неприступен. Им никогда не завоевать отвесную скалу! Их крепость там, внизу, — это отображение страха перед его народом. Пусть строятся. Молодые воины смогут подраться с патрулями, которые будут бродить здесь, когда люди наконец закончат строительство. Это будет хорошей тренировкой.

Оргрим потянулся. Он с удовольствием познакомился бы с человеческим королем. Этот Альфадас — храбрый мужчина. Даже эльфы его уважают. Герцог Нахтцинны немного поразмыслил над тем, чтобы спуститься в лагерь людей. Но у них слишком много лучников и они слишком пугливы. Он не дойдет до Альфадаса, несмотря на то что в крепости нет ни одного воина, который мог бы с ним сравниться. Кроме, быть может, эльфийки, которую он частенько видел рядом с королем.

Звук шаркающих шагов и негромкое постукивание деревянного посоха заставили Оргрима обернуться. Сканга! К нему приближалась дряхлая шаманка. Герцог вздохнул, затем оставил свой наблюдательный пост и пошел ей навстречу.

— Пожалуй, не найдется места, где можно чувствовать себя в безопасности от твоих визитов, старуха.

— Разве тебе есть необходимость прятаться от меня? — пыхтя от усталости, выдавила из себя карга.

Тролль рассмеялся.

— Всегда готова к небольшой словесной перепалке, а? Иди сюда, присядь.

Шаманка осталась стоять. Ее белоснежные моргающие глаза пристально изучали Оргрима. Князь спросил себя, что она видит. Конечно, здесь замешана магия. Но как он, интересно, выглядит для нее?

— Ты слыхал о битве при Мордштейне?

Оргрим удивился. Лишь немногие тролли обладали силой, дававшей возможность ходить по тропам альвов и перемещаться между мирами, поэтому новости из Альвенмарка приходили редко.

— Они атаковали Снайвамарк. Не думал, что они осмелятся сделать это.

— Мы собрали войско, которое было в пять раз сильнее войска эльфов и кентавров.

Герцог заподозрил неладное. Молча выслушал рассказ старухи. Он был потрясен. Был только один способ привести войско на равнину с юга к Мордштейну. Блокировать наступление эльфов было легче легкого! Хватило бы двухсот троллей, чтобы остановить войско Альвенмарка до тех пор, пока прибудет подкрепление. Но Оргрим поостерегся упрекать старуху. Все знали о ее изменчивых настроениях.

— Сколько погибших с нашей стороны?

— Слишком много. — Сканга сжала губы. На щеке задергался мускул. — Чересчур много. Но мы победили. Мы удержали поле боя. Эльфы и их союзники бежали.

— Почему же ты пришла ко мне, если вы все же победили?

— Потому что я боюсь, что будут еще такие победы. — Внезапно шаманка опустилась на колени. Ее суставы страшно хрустнули. — Я прошу тебя помочь нам, Оргрим. Посмотри на меня! Миновали века с тех пор, как я становилась на колени перед кем бы то ни было. Я даже не знаю, смогу ли сама подняться. Но на равнине Мордштейна моя гордость обратилась в пепел. Там лежали тысячи наших убитых щенков. Мальчиков, которые заслуживали того, чтобы стать волками и называться воинами. Эльфы слабы. В конце концов мы победим. Но я боюсь цены этой победы. Ты сам зачал целый выводок волчат. Ты знаешь, о чем я говорю. Я прошу тебя, Оргрим, помоги нам! Если нужно, я буду целовать твои ноги. Я сделаю все, что ты потребуешь. Я…

Оргрим схватил ее за плечи и поднял.

— Прекрати, Сканга! Прекрати! Ты же знаешь, я тебя уважаю. Не притворяйся передо мной. В мире людей я обрел покой. У меня хорошие жены, они родили мне восьмерых щенков, которые радуют меня. Зачем мне вести войны в Альвенмарке? Я счастлив здесь.

Дыхание старухи было свистящим от напряжения.

— Ты можешь быть счастлив, но смерть ближе к твоим волчатам, чем ты думаешь. Ты помнишь ритуал на острове в Лесном море? Помнишь, что я создала из двух пленных эльфов?

Этого ему не забыть до конца своих дней.

— Да. Ты угрожаешь мне, Сканга?

— Не я! Эмерелль создала нескольких ши-хандан. А ее замок охраняют ингиз.

Оргрим задумался.

— Это не та Эмерелль, которую я знал, — наконец произнес он.

— Конечно нет. Она сражается не на жизнь, а на смерть, и я боюсь, что она швырнет наш мир в пропасть. Она должна понимать, что ей не выстоять против нас, и она в отчаянии. Если бы я не видела этого сама, то никогда не поверила бы, что она способна разрушить значительную часть созданного альвами. Уничтожение тропы альвов стало началом. Она вызвала в замок Алатайю из Ланголлиона. Если они начнут плести магию вместе, нам нужно быть готовыми к худшему, Оргрим. Ты нужен своему народу! Ты нужен Альвенмарку! Мы должны окончательно победить эльфийскую королеву, пока она не натворила худших бед.

Герцог все еще колебался. Он поклялся себе больше не служить королю. Конечно, Бранбарт мертв, но его душа возродилась, и герцог Нахтцинны не верил, что теперь все будет по-другому. Бранбарт хотел его смерти, посылая сюда, в мир людей. Интересно, темные стороны Бранбарта тоже возродятся в Гильмараке? Герцог не испытывал ни малейшего желания выяснять это. И он хорошо понимал, что Сканга всегда будет на стороне короля. Нет, если он отправится в Альвенмарк, то там ему ничего не выиграть, а вот здесь он может все потерять.

— Ты победишь Эмерелль, Сканга. Ты бесконечно могущественнее, чем я.

Шаманка раздраженно хрюкнула.

— Не льсти мне. Я не полководец. Может быть, победа и будет моей, но я заплачу за нее дороже, чем заплатил бы ты. И что меня беспокоит сильнее, так это то, что потребуется больше времени, чтобы победить Эмерелль. А времени у нас уже нет. Кто знает, что еще сотворит проклятая тиранша. Я не пуглива, Оргрим, но Эмерелль боюсь. Она использует ши-хандан, чтобы наказать князей, которые не смогли решиться выступить на стороне эльфов. И, что гораздо хуже, ее жертвы думают, будто призрачных волков послали мы! Несколько недель назад ее союз был слаб и не представлял для нас опасности. Но теперь она с каждым днем завоевывает все больше сторонников. А тут еще ши-хандан и ингиз. Она знает, что ты опасен. Может быть, она пошлет одного из своих призрачных волков сюда. Ты должен увести своих женщин и щенков из Нахтцинны. И кто знает, что еще планирует Эмерелль. Возможно, она хочет разбудить одного из спящих великанов.

Постепенно Оргрим начал проявлять беспокойство. Мысль о том, что призрачные волки могут прийти к нему, испугала герцога. Но разве не будет лучшей защитой от них невмешательство в войну в Альвенмарке?

— Спящего великана… Разве это не сказка?

— Многие и ши-хандан считали сказкой. Не знаю, существуют ли великаны и действительно ли они помогали альвам строить мир. Но если они — нечто большее, чем просто сказки, которые рассказывают щенкам, то они обладают силой, способной двигать горы. Эмерелль уже не станет перебирать, кого послать в бой против нас.

Герцог посмотрел вниз, на строительную площадку. Каким маленьким и обозримым казался мир совсем недавно…

— Сколько воинов у тебя осталось после сражения под Мордштейном?

— В войске больше сорока тысяч.

— Как же прокормить такое множество троллей?

Сканга хитро улыбнулась.

— Я не полководец, но я и не глупа! Конечно, мы готовы. — И она подробно рассказала о своих планах и союзниках, на которых можно было положиться.

Похоже, это произвело на Оргрима неизгладимое впечатление.

— Какова цель твоей войны, Сканга?

— Мы прогоним Эмерелль с трона. Все дело исключительно в остроухой, но тот, кто встанет у нас на пути, погибнет вместе с ней. Гильмарак должен сидеть на троне в Сердце Страны, а полное ужасов правление Эмерелль должно закончиться. Такова цель похода.

Герцог почесал за ухом и покачал головой.

— Трон Альвенмарка… Не слишком ли это много для щенка? Ты хочешь править, не так ли? Когда ты победишь Эмерелль и отнимешь у нее камень альвов, то станешь самой могущественной колдуньей. И будешь советчицей юного короля, который будет делать все, что ты скажешь.

Мертвые глаза Сканги смотрели прямо на Оргрима. Она казалась очень усталой.

— Я встала перед тобой на колени, герцог, я сказала тебе, как обстоят дела. Я не стану ни умолять, ни принуждать помочь. Ты нужен Альвенмарку. Ты можешь остановить Эмерелль.

Шаманка отвернулась. Костяная палка застучала по неровному скалистому грунту. Старуха стала медленно спускаться с холма.

Героическая смерть

Два дня назад его ушей достигли первые тревожные известия. Никодемус часто заглядывал к Ганде и доносил на нее. Несмотря на то что Элийю по-прежнему влекло к лутинке, он старался не заходить к ней с тех пор, как в ее палатке появился эльф.

Он знал, что шептали о коменданте Ключике. Всякие глупости о том, что она любит эльфа. Эти слова были словно яд для его души. Но его душа сильна! Она должна быть такой, потому что он поставил перед собой великую задачу. Он не боялся, что эльф будет строить Ганде глазки. Этого никогда не случится! Он знает эльфов! Лисьеголовые лутины для них — не больше чем животные. Скорее тролли откажутся от поедания мяса и станут мирно, как коровы, пастись на лугах. Элийю беспокоило другое: что случится, когда эльф снова наберется сил? Что остроухий успел понять об отношениях между троллями и лутинами? Действительно ли он без сознания? Или просто подслушивает, будучи слишком слабым, чтобы подавать признаки жизни, но достаточно сильным, чтобы понять, что творится вокруг?

Племя направлялось к лагерю Каменных Копыт, одного из кентаврийских племен, у которых они частенько покупали скот. Лутины везли от Мордштейна соль, приправы, а также оружие и тяжелое золото. Скот будет дороже, чем в прошлые годы. Так всегда во времена войны. Богатства, способные передвигаться самостоятельно, становились все ценнее и ценнее. Но это уже не играет роли, Скоро тролли снова тронутся в путь. И тогда с тиранией эльфов будет покончено навеки. Тогда все изменится. А лутины — самые драгоценные союзники новых правителей. Нет, на деньги внимания можно больше не обращать.

Уже скоро он будет решать судьбу Альвенмарка. Какое ему дело до того, отдаст ли он за стадо на мешок перца больше, чем оно того стоит? Нужно позаботиться только об этом проклятом эльфе. Хоть бы он не очнулся от своего забытья! А теперь следует найти окончательное решение. Он навсегда испортит отношения с Гандой, если девушка поймет, что он сделал. И только если он будет действовать очень быстро, останется надежда на то, что она спишет перемены с Олловейном на трагическое стечение обстоятельств.

Элийя потянулся к небольшой деревянной шкатулке. Семь лет тому назад он приобрел ее у Черного. Печатник потребовал за нее княжескую цену, но в то же время, казалось, испытывал облегчение оттого, что наконец избавился от этого сокровища.

Лутин провел рукой по шкатулочке из потрепанного, потрескавшегося дерева. В потемневшую от времени крышку были вставлены цветы из огненно-красных гранатов. Половины камней не хватало. Он сам продал несколько несколько лет назад, когда не знал, чем заплатить за хлеб.

Элийя остановился у входа в палатку. Черный уверял его, что сокровище не отравлено. Но с изделиями Гробхэма Плога всегда стоит быть начеку, проявлять осторожность. Лутин знавал библиотекаря, которому одна из книг Гробхэма оторвала два пальца.

Глопс направился к сундуку, отыскал тяжелые кожаные перчатки, которые носил зимой. Натянув их на руки, он почувствовал себя лучше. Зажав под мышкой ящичек, Элийя вышел из палатки. Был полдень, стадо отдыхало. Лисьеухий борец за права кобольдов внимательно огляделся по сторонам. Далеко на западе он заметил на равнине небольшой отряд всадников. Сегодня Ганда впервые отошла от ложа эльфа. Она отправилась с Никодемусом и несколькими другими охотниками на вылазку к близлежащему озеру. Скоро над Землями Ветров пролетят первые осенние бури. Лето закончилось, и никто не мог сказать, будут ли еще в этом году такие яркие теплые деньки.

Элийя спустился с платформы по веревочной лестнице и направился к Лунному Вороту. Крупная рогатая ящерица сонно заморгала, увидев его, а затем снова закрыла глаза. Лутин почувствовал, как вспотели ладошки. Давно уже он убивал в последний раз. Какая ирония — величайший мастер меча Альвенмарка будет стерт безоружным лутином, едва доходящим ему до колен.

— Стерт. — Глопс попробовал слово на вкус, как вино, которое держат во рту, чтобы насладиться букетом. Стерт, точнее не скажешь.

Элийя взобрался по веревочной лестнице. Еще раз бросил взгляд на запад. Отряд всадников скрылся за горизонтом. В лагере вокруг все спрятались от солнца. У палатки Ганды стояло лишь двое стражников. Он выбрал их сам. От них девушка не узнает, что произошло в этот день.

Лутин отбросил полог и вошел в сумерки жилища. Эльф шевельнулся.

— Я слышал, тебе уже лучше, князь, — приветливо произнес Элийя, занимая место у ложа раненого. — Ганда самоотверженно ухаживала за тобой. Она надеется, что скоро ты снова наберешься сил. Она свершила настоящее чудо. Я не готов был и травинку поставить на то, что ты придешь в себя. Вы, эльфы, поразительно выносливы. — Лутин улыбнулся. — Но терпеливы ли вы, когда нужно выносить скуку? У Ганды много обязанностей, и в ближайшие дни ей придется часто оставлять тебя одного. А тебе пока нельзя вставать. Ты слишком слаб. Твои раны могут снова открыться, если ты будешь слишком напрягаться.

Эльф пристально посмотрел на него. Большая часть лица остроухого была скрыта под повязками. Губы сверкали красным на фоне белых тряпок. Их разделяли две полоски черной запекшейся крови. Губы были все еще опухшими и казались неровными. Левое веко было слегка искажено. На нем красовался отвратительный зеленовато-коричневый синяк.

— Ты меня понимаешь?

— Да. — Опухшие губы не шевельнулись, когда Олловейн ответил. Его рот был слегка приоткрыт. Из-под повязок выбивались золотистые волосы.

Элийя знал, что Ганда обрила большую часть головы, чтобы обработать раны эльфа. Он наблюдал за лутинкой, когда та сжигала каждую золотистую волосинку, чтобы никто не мог использовать ее в заклинаниях против эльфа.

Элийя постучал по маленькому деревянному ящичку.

— Я принес тебе кое-что, чтобы скрасить одинокие часы. Как тебе известно, наш народ вечно в пути. У нас очень мало личных вещей — обстоятельства нашей жизни не позволяют нам накапливать больше материальных благ, чем мы можем унести с собой. Поэтому у моего народа почти нет книг. Это одно из немногих исключений. — Он открыл крышку шкатулки из розового дерева. Книга была не больше ладони. На черном кожаном переплете поблекшими золотистыми буквами было выгравировано название: «НЕНАПИСАННАЯ ЖИЗНЬ».

Кожа переплета была непотрепанной. Только поблекшие буквы выдавали возраст, в остальном же казалось, что книгу никто никогда не читал.

— Как думаешь, ты сможешь поднять руку? Книга не очень тяжелая. Надеюсь, это немного развлечет тебя.

Олловейн слегка повернул голову. Застонал. Медленно поднял правую руку.

— Сможешь удержать ее? — Элийя осторожно вынул книгу из шкатулочки.

Рука эльфа была в перевязи, но ладонь, не считая парочки почти заживших царапин, выглядела хорошо. А ногти были так безупречны, как будто за ними каждый день ухаживала служанка.

Мастер меча поднес к груди вторую руку. Движение было неловким. Элийя осторожно вложил книгу эльфу в ладони.

— Спасибо, — с трудом произнес тот. Очевидно, ему с трудом удавалось сомкнуть пальцы на тонкой книжице, но он не жаловался.

— Я тебя утомляю?

— Нет… ты… очень любезен. — Глаза эльфа улыбались.

Олловейн неловко открыл книжицу.

— Одни белые… страницы, — удивленно произнес он.

Элийя испуганно отвернулся.

— Нужно пролистать к началу. Тогда тебе все откроется. Открой первую страницу.

Лутин слегка отвернулся, чтобы Олловейн не видел его лица, и закрыл глаза. Он слышал шорох переворачиваемых страниц. А потом раздался вздох, за которым последовала тишина. Только услышав стук, Элийя осмелился открыть глаза. Книга выпала из рук эльфа.

Глопс поднял ее с половиц. Она стала такой толстой, что перестала влезать в шкатулочку из розового дерева. Лисьехвостый быстро открыл ее. Теперь страницы были заполнены мелкими, очень аккуратными буковками. Лутин быстро пробежал глазами по строчкам. Речь шла об эльфийской даме, которая умерла во время праздничного застолья из-за того, что вонзила себе в глаз сломанную ножку хрустального бокала.

— Какая же у тебя была кровавая жизнь, — пробормотал Элийя, закрыл книгу и посмотрел на эльфа.

Голубые глаза безучастно таращились в полог палатки. Из уголка губ стекала тоненькая струйка слюны.

Элийя закрыл Олловейну глаза.

— Ты ведь не собирался уходить от нас таким образом. Не самая героическая смерть.

Тринадцать детей благородных кровей

Алатайя положила тяжелую книгу на стол перед Эмерелль. Самоуверенность княгини как рукой сняло. Эльфийка бросила взгляд в затененные уголки небольшой библиотеки, где они встретились.

— Один из них здесь. Я чувствую его.

Королева кивнула. Она тоже чувствовала присутствие ингиз. Эмерелль давно привыкла к тому, что порождения тени постоянно подкарауливают ее. За последние луны их стало больше.

— Что ты думаешь о книге?

Алатайя провела рукой по тяжелой обложке.

— Мелиандер был твоим братом, не так ли? Могу ли я, тем не менее, говорить откровенно?

— Положение слишком серьезно, чтобы тратить время на убеждение друг друга в чем бы то ни было.

Княгиня кивнула.

— Я считаю его безумцем, несмотря на то что у него бывали прояснения. Книга очень путаная. Я прочла ее трижды. Иногда он противоречит самому себе в том, что пишет. А еще я пыталась перепроверить кое-что… насколько это в моей власти.

— Мастер Альвиас доложил мне об этом. Он далеко не в восторге от тебя. Во всем дворце мне не найти другого слуги, который бы осмелился войти в твои покои. Ему пришлось чистить их самостоятельно. — Эмерелль вспомнила о вещах, которые рассказывал Альвиас. Взволновать гофмейстера было нелегко.

— Он расстроился из-за брызг крови? — Алатайя холодно улыбнулась. — Я посоветовала ему покрасить стены и пол в красный цвет. В первый же вечер после того, как я прибыла. Тогда он не принял меня всерьез. Но то, что его так трогает смерть парочки черных быков… — Она развела руками. — Я думала, он уже принимал участие в сражениях. Должен был привыкнуть к виду крови.

— Я думаю, его расстроил скорее не сам факт того, что быки погибли в твоих покоях, а способ, которым их настигла смерть.

Алатайя презрительно усмехнулась.

— Пусть не притворяется. Было гораздо неприятнее присутствовать при их смерти, чем отскребать от стен кусочки мяса.

Эмерелль судорожно сглотнула. Вопрос вертелся на языке, но королева решила, что все же не хочет знать, что сделала Алатайя.

— Значит, ты не веришь Мелиандеру.

— Если бы верила, была бы в отчаянии. Он рисует будущее самыми темными красками. А ведь победа так близка.

Владычице не понравился взгляд, которым Алатайя одарила книгу.

— Ты знаешь, что это за камень?

Княгиня Ланголлиона сделала вид, что не расслышала вопроса.

— У кого твой брат отнял камень альвов? И почему разрушил его? Я знаю, что камень защищает книгу, но это слишком мощная защита. Это все равно, как если бы королева муравьев решила защищать свой народ с помощью льва. А то, что Мелиандер уничтожил его… — Она покачала головой. — Должно быть, он действительно обезумел.

— Брат хотел нам на что-то указать. Существует бесконечное множество вариантов будущего. А серебряная чаша умеет всегда показывать все самое худшее.

— Ты имеешь в виду нечто вроде того, что маленький тролльский король после победы на Шалин Фалахе подвесит тебя вниз головой на зубцах собственного замка, чтобы живьем вырвать сердце из твоей груди и съесть его?

Эмерелль ответила княгине ледяной улыбкой.

— Таким образом они оказывают уважение. Сканга надеется, что тогда королевский щенок станет таким же храбрым, как и я.

— Ты действительно настолько храбра? Пойдешь на все?

— Думаю, путь к свободе должен быть путем, которого мой брат не ожидал от меня. Я должна сделать что-то, что он считал столь невероятным, что никогда не исследовал эту ветвь будущего.

Алатайя покачала головой.

— Он не мог просто взять и написать об этом в книге? К чему такие хлопоты?

— Он всегда считал меня несколько упрямой. Раньше обо мне шла дурная слава существа, не приемлющего добрых советов и постоянно идущего своим путем. Это было задолго до того, как меня впервые выбрали королевой.

Эмерелль с болью вспомнила ночь перед сражением с драконами. Фальрах настоятельно отговаривал ее от участия в битве. За ее безрассудство он заплатил жизнью.

— Если мы снова соберем камень альвов, — продолжала королева, — то сможем восстановить разрушенную тропу. Таким образом, дыра в сети закроется. В сети, которая удерживает ингиз. Если это удастся, тролли почувствуют мою силу.

— Почему ты не прогонишь ингиз прямо сейчас? Ты знаешь, как победить их?

— Ты должна продумывать наперед, Алатайя. Что произойдет, если один из них, завывая, вернется в Ничто? Не расскажет ли он товарищам, что путь в Альвенмарк открыт? До сих пор те ингиз, которые находятся во тьме между мирами, ничего не подозревают о пути. Но если я отошлю одного из них обратно, все они станут искать способ выбраться из своей темницы.

— Тогда убей их!

— Этого не могли сделать даже альвы. Ни одна сила в Альвенмарке не в состоянии сделать этого. Ты знаешь, что пишет Мелиандер. Существует лишь один путь надежды, и по нему не пройти ни одному эльфу. Ни одно создание Альвенмарка не пропустят стражи Златых Чертогов. Если будешь искать помощи там, то должен будешь подать существу бокал цикуты. Совершенно особенному человеку, который добровольно выпьет этот напиток и будет иметь шансы обрести помощь. Кто это может быть? Герой с чистым сердцем… И уверена ли ты, что Мелиандер не ошибается? Откуда ему знать, чего никто никогда не пробовал? Ни одно дитя альвов не видело Златых Чертогов. Может быть, они существуют только в фантазиях людей? Хочешь поставить судьбу мира на столь шаткое основание?

— Если ты не доверяешь людям, то каким путем пошла бы ты?

— Путем силы. — Эмерелль зябко поежилась. Не станет ли когда-нибудь она подобной Алатайе, если пройдет до конца путь, на который ее постепенно вытягивает судьба? С каждым компромиссом она вынуждена была отдавать кусочек своей души. Собственное мировоззрение украдкой ускользало от нее.

— Ты должна получить второй камень альвов, — заявила княгиня. — Когда будет покончено с угрозой со стороны ингиз, ты сможешь обратить всю свою силу против троллей. Ты не имеешь права разрываться между двумя этими войнами. Ни на одном фронте не видать тебе победы, если ты будешь сражаться вполсилы.

Королева задумчиво поглядела на книгу и фрагменты камня, подобно украшениям вставленные в роскошную обложку.

— Я пыталась снова собрать камень, но он мне противится.

— Ты ведь позвала меня, чтобы я помогла. Тогда прими мою помощь. За последние несколько недель я испробовала несколько заклинаний и уверена, что у нас может получиться. — Алатайя откинулась на спинку кресла.

Эльфийская княгиня излучала вызывающую уверенность. Она была красивой женщиной. Каждый ее жест был тщательно отрепетирован. Она знала о том, какое впечатление производит, что излучает. Кроме того, она одевалась в ледяной панцирь, делавший невозможными все попытки подобраться ближе и хотя бы угадать ее истинные чувства, и в мгновение ока могла совершенно измениться. Располагающая улыбка, многообещающий взгляд, ленивое потягивание… С ней можно было осуществить самые темные желания… Сны, от которых можно проснуться ночью в поту, о пропастях в которых не сорвется ни одно слово… С Алатайей это можно было реализовать.

Эмерелль никогда не чувствовала влечения к женщинам, но даже она не осталась совершенно равнодушной к чувственной ауре княгини Ланголлиона.

— Значит, ты знаешь, как можно собрать камень.

Пламя свечей отразилось на темных, гранатовых губах княгини.

— Тебе не понравится то, что ты услышишь, Эмерелль. И все дело в том, что наш народ на протяжении многих веков томится пленником собственных границ морали. Мы замерли в неподвижности, не в силах приспособиться к новым временам. И мы погибнем, потому что тебе недостает мужества оставить позади лживые моральные ограничения. Лишь магия крови обладает силой, способной собрать камень альвов. Я требую от тебя тринадцать детей благородных кровей. Это должны быть эльфийские дети, рожденные в наших самых древних семьях. В них жизненный свет горит сильнее всего. Если эту силу правильно направить, камню можно будет вернуть его первоначальную форму.

Королева почувствовала, как кольнуло сердце. Она невольно коснулась груди. Нужно взять себя в руки! Требование Алатайи чудовищно, но причин выходить из себя не было. Несмотря на то что она совершенно ясно сознавала это, на глаза навернулись слезы.

От княгини ничего не укрылось. Под ее безжалостным взглядом Эмерелль чувствовала себя обнаженной.

— Конечно, тебе придется держать кинжал, который перережет горла детей, ведь камнем альвов владеешь ты. Ты — средоточие магической власти. Конечно, если только ты не доверишь мне камень альвов. — Алатайя улыбнулась. — Однако, учитывая мою славу, этого, пожалуй, делать не стоит.

— Ты действительно веришь, что смогла бы убедить меня убить детей?

Княгиня Ланголлиона подняла брови.

— Думаешь, сможешь уйти от этого? Ты убьешь детей, Эмерелль. Единственный вопрос вот в чем: скольких ты убьешь? Наберешься ли мужества взять кинжал в свою руку? Сможешь вынести то, как теплая кровь потечет по твоим пальцам? Выдержишь ли их затухающие взгляды? Или ты бежишь в темницу лицемерной морали? Со вторым камнем альвов мы сможем прогнать ингиз и одержать быструю победу над троллями. Если ты не обладаешь мужеством, которое позволит тебе ступить на этот путь, то будет долгая кровопролитная война. И, судя по всему, победят тролли. Конечно, ты можешь сказать своей совести, что никогда не пачкала руки в крови. Но на самом деле все иначе. Твое решение будет стоить жизни сотням, возможно, тысячам детей. Ты знаешь, что такое война с троллями. Толпы беженцев… Первыми умирают дети. А когда война заканчивается? Не попытаются ли тогда тролли искоренить семьи эльфов? Из тех детей, которых я требую, чтобы собрать воедино камень альвов, все равно не выживет ни один, если ты не найдешь в себе мужества убить их.

— Довольно!

— Нет, Эмерелль. Я не позволю так легко заткнуть себе рот. Я не из твоих лизоблюдов. Ты хотела править. На протяжении столетий ты цепляешься за трон Альвенмарка, ты влюблена во власть, потому что в твоей постели не было мужчины с тех пор, как ты взошла на трон, — так говорят. Защити свою любовь! Сражайся за нее! Разве ты не говорила, что являешься первой слугой детей альвов? Разве не твои слова, что твое правление должно принести наибольшее счастье наибольшему количеству твоих подданных? Правь! Принеси в жертву тринадцать, чтобы спасти бесчисленное множество. Признай наконец, какова ты на самом деле. Правительницу нельзя мерить обычной меркой.

Эмерелль поднялась. Правой рукой оперлась на стол, стоявший между ними. У нее было такое чувство, что ноги вот-вот откажутся служить и подкосятся.

— Тебе дозволено удалиться, Алатайя. В должное время я сообщу о принятом мной решении.

Княгиня поднялась и вынула из просторного рукава платья небольшой свиток пергамента.

— Я записала имена тридцати, которые могли бы нам подойти. И прежде чем отказаться, подумай о том, насколько длинным может стать список жертв, которые вынуждены будут расстаться с жизнью, потому что ты оказалась не готова порвать со своими весьма сомнительными представлениями о морали. Думаю, первым в списке будет имя Олловейна. Или я ошибаюсь?

— Как ты смеешь…

— Мастер Рейлиф кое-что рассказал мне, прежде чем вернуться в Искендрию. На него произвело немалое впечатление то, как ты решила проблему с мастером меча. Вот только хранитель знания не совсем понимал, как это произошло, Слухи слишком противоречивы. Впрочем, я верю, что ты вполне способна прибегнуть к услугам наемного убийцы, когда требуется. Но я не могу представить, чтобы один из спутников гофмейстера заколол Олловейна в пылу сражения при Мордштейне. Хотя поле боя, пожалуй, самое подходящее место, чтобы покончить с жизнью, которая стала бременем для твоего правления… Я придерживаюсь мнения, что ты чересчур миндальничала. К сожалению, я не была знакома с мастером меча. Но все, кто говорил мне о нем, были едины в своем мнении, что никогда не существовало эльфа, в котором столь идеально воплотились бы добродетели рыцарства. Если бы ты пожелала, он наверняка сам позаботился бы о том, чтобы не выжить в битве при Мордштейне. Ты давно начала расширять границы своей темницы. Не обманывайся! Я не требую от тебя сделать первый шаг. Это просто очередной шаг по давно известной тебе дороге.

У Эмерелль уже не было сил стоять. Она опустилась в кресло. Сдерживать слезы у нее тоже не было сил. Она просто смотрела на Алатайю.

— Я буду ждать твоего решения, повелительница.

Княгиня Ланголлиона покинула маленькую библиотеку.

Королева закрыла лицо руками и дала волю слезам. Не слова Алатайи нанесли ей удар в сердце. Олловейн… Она перестала чувствовать его. Его больше не было… Он… угас. Смерть нашла мастера меча, где бы он ни был. Должно быть, полученные в битве раны доконали его. Раны, которые нанесла ему она, несмотря на то что не ее рука сжимала смертоносный клинок.

Эмерелль часто переживала смерть рождавшегося вновь Фальраха. Но она никогда не чувствовала себя настолько одинокой.

Сквозь пелену слез эльфийка смотрела на листок пергамента с именами детей и думала о словах Алатайи. Княгиня была права. Эмерелль видела колонны беженцев в серебряной чаше. Кровь, которая будет на ее руках.

Тоска

Зверь привел его к озеру, откуда был виден чудесный замок. Бестия двигалась все быстрее. Себастиен не мог понять, как ей это удается. Что это, сила мысли, позволяет пейзажам сменяться, словно во сне? Довольно ли просто подумать о месте, чтобы достичь его? И почему существо так хорошо знает этот мир? Насколько аббат понял, могущественное охранное заклинание удерживает создания тени вдали от мира эльфов. Откуда зверю знать столько об Альвенмарке?

Он прислушался к себе, но темная составляющая их слившихся душ не хотела отвечать ему. Зверь становился болтливым только тогда, когда нужно было кого-нибудь помучить.

Замок с его белыми стенами и стройными башнями ярким силуэтом выделялся на фоне осеннего неба. Струи дождя разбили зеркальную гладь озера. Совсем рядом с берегом кто-то положил в воду красивые камни. Себастиен присел под широкой кроной двух лип. Хотя дождя можно было не бояться, он по привычке забрался в укрытие. Это место просто приглашало побыть здесь. И оно будило какую-то непривычную тоску. Что-то было в замке. Зверь чувствовал притяжение к нему и в то же время испытывал страх. С тех пор как они слились воедино, Себастиен познакомился лишь с ненавистью и голодом, считая их преобладающими чувствами порождения тени. Теперь аббату казалось, что он чувствует тоску.

— Ты ничего не знаешь о моих чувствах, — послышался в его мыслях так долго молчавший голос. — Тебе нравятся плоскогрудые бабы. Тебе стоило бы познакомиться с апсарами. Водные нимфы, настолько прекрасные, что при виде их теряешь покой. Я буду наслаждаться тем, как мы будем убивать их вместе, а я буду питаться твоими муками.

— Зачем ты все это делаешь? — спросил Себастиен.

— Потому что могу.

Изображение замка расплылось. Пейзаж стал размытым. Но у Себастиена было такое чувство, что зверь еще вернется сюда. Что-то в замке манило его.

Взгляд слепой

Ульрик устало зарылся лицом в рыжие волосы Хальгарды. Он запыхался от любовной игры. Каждый раз, когда они спали вместе, они любили друг друга с болезненной самоотверженностью. Потому что каждый раз над ними витала тень проклятого подарка и они боялись, что каждый раз может стать последним.

— Кровь не ест, — тихо произнесла Хальгарда.

Ульрик подумал о крупной старой собаке, с которой были связаны их жизни. Она была сильной. Отказывалась умирать. Она жила уже по меньшей мере семнадцать лет. Это было намного больше, чем они смели надеяться. Но теперь она дряхлела день ото дня. Зимы Кровь не переживет, как бы упрямо ни лаяла на смерть.

Ульрик крепче прижал к себе Хальгарду. Задумчиво стал играть с ее волосами.

— О чем ты думаешь?

— Как считаешь, почему боги дали нам способность не озвучивать каждую свою мысль?

— Ты об этом думаешь?

Хальгарда толкнула его локтем.

— Хитрец!

Ульрик повернулся, лег на нее сверху и посмотрел ей в лицо. Нос окружали бледные веснушки. Губы были все еще темными от черники, которую он ей принес. Синий… Он вспомнил о мужчине в синем плаще. Брате Жюле. Зачем он так поступил с ними? Прожить собачью жизнь… Зачем на детей наложили такое чудовищное проклятие?

— Я думала о том, насколько слепы те, кто всегда мог видеть, — вдруг произнесла Хальгарда.

— Моей домашней жрице нравится говорить загадками?

— Я просто пробую все средства, чтобы открыть тебе глаза. — Она произнесла это серьезным, почти резким тоном.

— Я тебя обидел?

Хальгарда вздохнула.

— Нет. — Она взъерошила его длинные волосы. — Ты ничего особенного в Кадлин не заметил?

— Бьорн воспевает ее чудесную задницу. Я же нахожу ее несколько узковатой и мальчишеской. А в остальном она довольно красива…

Хальгарда дернула его за волосы.

— Ты можешь хоть минутку побыть серьезным?

Ульрик засопел. При всем желании его нельзя было упрекнуть в недостаточной серьезности. Товарищи считали королевского сына холодным и самоуверенным человеком. От Бьорна он знал, что воины разговаривали друг с другом спокойно только тогда, когда рядом не было его.

— Думаю, в данный момент я предпочел бы лежать в объятиях тролля.

Хальгарда оттолкнула его от себя.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь? — спросил он скорее грустно, чем рассерженно. — Я лежу между твоих ног, обнаженный, а ты спрашиваешь, что я думаю о единственной другой красивой женщине на этой проклятой строительной площадке? Что это значит? Ловушка? Хочешь испытать меня? Ревнуешь? Хочешь почувствовать, шевельнется ли у меня что-то, если я подумаю о ней?

— Вы, мужчины, способны думать о чем-то, кроме своих членов?

— Клянусь всеми богами! Если ты не можешь выносить моей глупости, то просто скажи прямо, о чем думаешь!

— Я думаю, что Кадлин — твоя младшая сестра.

Ульрик сполз на низенький табурет рядом с кроватью.

— Ах, Хальгарда…

— Только не начинай. Ты когда-нибудь наблюдал за ней? Кровь, которая нисколько не похожа на ручную комнатную собачку, позволяет ей чесать себя за ухом. Более того, она ест с ее рук. И та нисколечко не боится ее.

— Кадлин мертва! — ледяным тоном произнес Ульрик, Он не мог понять, что нашло на Хальгарду, но не собирался подыгрывать в этой дурной шутке.

— Ее тело так и не нашли. Равно как и тело твоей матери.

— Они замерзли, когда бежали в горы. И я рад, что никто не принес в Зунненберг их замерзшие и изъеденные падальщиками тела. Я рад, что могу помнить их такими, какими знал.

— И именно потому ты слеп и не видишь истины. Представь свою сестру. Сейчас она была бы возраста Кадлин. И разве не было в деревне рыбака по имени Кальф? Он ведь был с ними, когда они бежали по льду. И отца Кадлин тоже зовут Кальф.

— Рыбак был крупным статным мужчиной со светло-русыми волосами.

— А наш Кальф — крупный статный мужчина с бритой головой и короткой бородкой. Я была слепа. Я никогда не видела рыбака. Но разве он не может быть тем Кальфом из деревни? Ты ведь должен помнить его!

Ульрик поднял руки, защищаясь.

— Прошу, прекрати! Я не хочу и слышать об этом. Они все умерли в горах. И с чего Кадлин называть Кальфа отцом? В этом нет смысла!

— Она была еще совсем крошкой, — безжалостно продолжала Хальгарда. — Если бы ей сказали, что Кальф — ее отец, она наверняка поверила бы. А потом эта история с троллями. Может быть, они уже однажды помогли ей? Может быть, тролль именно поэтому спас ее в пещере, вместо того чтобы убить.

Ульрик натянул штаны.

— Довольно. Найди меня, когда рассудок вернется к тебе. Я не хочу и слышать об этом!

Он вышел из маленькой хижины, расположенной с подветренной стороны крепостной стены. Пробежал между потными рабочими к колодцу и окунул голову в большое корыто с водой.

Хальгарда хорошо умела докапываться до сути вещей. Несмотря на то что они были еще детьми, она поняла, что красные нитки внутри кукол должны изображать нити их жизней. А теперь такое!

Сын короля поискал среди рабочих Кальфа и обнаружил его у башни с воротами. Старый охотник носил на деревянных носилках к башне обработанные камни. Фигурой он походил на того рыбака…

Ульрик отбросил эти мысли. Этого не может быть. Не должно быть! Если Хальгарда права в своих предположениях, то Асла, его мать, бросила его на произвол судьбы! Бросила из-за этого рыбака. Это просто невозможно! Она никогда бы так не поступила. Она любила его! Она потерялась в Хоннигсвальде, и это просто несчастный случай. Его вина… Она ведь послала за ним эльфийку Йильвину. Асла любила его!

Ульрик посмотрел на старого охотника. Кальф дошел до каменщиков и снял со спины носилки. Он действительно был похож на рыбака. А то, что Кадлин нравилась Крови, было действительно странно. Обычно собака не доверяла незнакомым…

Но что они оба здесь делают? Если Кальф украл у него мать и младшую сестру, то вряд ли осмелился бы прийти сюда, где его могли узнать. Он рисковал обрушить на себя гнев короля! Альфадас был человеком миролюбивым. Но если бы он узнал, что Кальф увел Кадлин и Аслу… Подумать страшно! Когда Ульрик был еще маленьким, он часто ревновал к Кадлин. Он часто видел отца сидящим вечером у огня, держащим на коленях голубое детское платье. Это платьице — вот и все, что у него осталось от Кадлин.

Тогда Ульрику очень хотелось, чтобы отец поговорил с ним и поиграл, вместо того чтобы просто сидеть и смотреть прямо перед собой. С годами он победил свою ревность. Глупо ревновать к мертвой девочке!

— Ах, Хальгарда, если бы ты была менее проницательной…

Ульрик решил сохранить тайну. Ворошить ее — значит развязывать трагедию.

Другая разновидность войны

Элодрин отложил письмо Эмерелль и обвел взглядом своих доверенных лиц.

— Я перестал понимать королеву, — негромко произнес он.

В карточном зале дворца, принадлежащего гильдии торговцев шафраном, царило подавленное настроение. Элодрин трижды писал королеве и просил ее еще раз обдумать новую стратегию, но та была упряма и оставалась при своем мнении. На его просьбы прибыть в Фейланвик и самой составить мнение о ситуации на границе она даже не отреагировала. Это уже была не та правительница, которую он когда-то знал. Сначала Элодрин послал Обилее, поскольку юная воительница состояла с королевой в особенно хороших отношениях, но даже с ней Эмерелль осталась скупой на слова и отстраненной. А еще Обилее рассказала, что в королевском замке гостит Алатайя. Это объясняло жестокие приказы правительницы.

Дверь в карточный зал распахнулась, и вошел граф Фенрил. На лбу у него была повязка, сквозь которую сочилась кровь. Доспех и плащ сверкали белизной свежевыпавшего снега. Шлем, который он держал под мышкой, блистал серебром. Иногда, когда Элодрин смотрел на Фенрила краем глаза, ему казалось, что вернулся Олловейн. Он плохо знал мастера меча. У них были разногласия, но нельзя было отрицать, что он был хорошим полководцем и честным эльфом.

— Ты принес известия из Снайвамарка?

Фенрил положил шлем на стол для карт и приветствовал собравшихся: Йильвину и Обилее, графиню Кайлеен, командовавшую боевыми колесницами и отрядами конницы, и целительницу Нардинель.

Граф бросил взгляд на карту и указал на Мордштейн.

— Войска пришли в движение. Тролли усиливают свое войско. Множество молодых щенков призваны к оружию до срока. Серокожие отправили войска маршем на восток, к Китовой бухте. Еще пять тысяч воинов направляются на юг. Они находятся неподалеку от Ераша и блокируют путь к Мордштейну. — Он сделал небольшую паузу. — И, что еще хуже, я видел Оргрима. Похоже, он получил верховное командование. Это чувствуется. Все меняется. Попадается больше разведчиков и дозорных. Тролли хотят лишить нас зрения. Меня дважды атаковали вороны. Думаю, Оргрим приказал своим шаманам сгонять с неба всех птиц. За лето при полетах со Снежнокрылом на меня напали всего лишь один-единственный раз, а сейчас сразу дважды. Я не склонен считать это случайностью. Кроме того, в Китовой бухте готовятся спустить на воду флот. Там более восьмидесяти огромных черных галеас. Они могут перевезти целое войско. Каждая галеаса способна принять на борт двести, а то и больше воинов.

Элодрин попытался улыбнуться, чтобы скрыть подавленность.

— Ты уверен, что пришел Оргрим? У него ведь герцогство в Другом мире. — В принципе, он не сомневался в словах Фенрила, просто хотел выиграть время, чтобы еще раз обдумать решение.

— Ошибки быть не может. Когда я летаю со Снежнокрылом, мое зрение настолько остро, что я мог бы прочесть любую надпись на карте с расстояния в сто шагов. Это Оргрим. Я знаю его еще по Филангану. Именно он совершил дерзкую атаку в самое сердце крепости, что предрешило судьбу неприступного замка. Мы должны готовиться к худшему.

— Войска на марше и игры с флотом — все это просто для того, чтобы замылить нам глаза, — заявил Элодрин. — Оргрим знает, что мы наблюдаем за ним. Он хочет запутать нас. Хочет, чтобы мы не раскрыли его планы раньше времени. И он готов учесть варианты. Флот может причинить некоторый ущерб, равно как и войско в пять тысяч троллей. Этой стратегией герцог добивается того, чтобы мы рассеяли свои и без того слабые силы. Насколько велика армия троллей по твоей оценке, Фенрил?

Граф развел руками.

— Трудно сказать. С воинами, которые занимают корабли, и подкреплениями в Мордштейне их число снова может доходить до пятидесяти тысяч. Как уже было сказано, они поставили в строй всех щенков, которых должны были посвятить в воины только следующей весной. Я думаю, они хотят, чтобы все закончилось зимой.

— Я тоже придерживаюсь этого мнения. — Князь потянулся к ящичку из слоновой кости, стоявшему на столе, вынул оттуда последнее письмо Эмерелль и положил его в центр стола. — Королева приказывает сдать Фейланвик.

— Значит, все страдания были напрасны, — сказала Нардинель. — Все погибшие, все раненые и навеки покалеченные страдали зря.

— Мы выкупили у троллей два-три месяца времени, — холодно произнесла Йильвина. — Олловейн тоже понимал, что это все, чего мы можем достичь. Я предлагаю и в дальнейшем придерживаться его планов, выманить троллей в просторные степи Земель Ветров и отрезать их там от снабжения. Тогда земля и зима сделают все за нас.

— Олловейн не предполагал, что придется сражаться против Оргрима, — заметил Элодрин. — Герцог Нахтцинны разгадает нашу стратегию, как только мы отступим. Вторгаясь в Земли Ветров, он будет уверен в своих силах. — Эльф вздохнул. — А Эмерелль облегчает ему задачу. Предоставляет каждому жителю Фейланвика право решать, хочет ли он бежать от троллей. Тот, кто останется здесь и подчинится, наказан не будет. План королевы предполагает оттянуть все части из Земель Ветров, Уттики, Альвемера, Лунных гор, Карандамона, лесов на Голове Альва и даже Аркадии. Она сдаст все эти княжества и королевства. Каждому живущему там предоставляется возможность сдаться троллям.

На миг воцарилось недоверчивое молчание.

— Она приказывает мне сдать мое княжество. Ни один город там не подчинится троллям добровольно. В Альвемере в пять раз больше жителей, чем мы можем вывезти на кораблях. К тому же отправляться в плавание во время осенних и зимних бурь не рекомендуется. Если мы будем сражаться, то окажемся одни и не сможем рассчитывать на поддержку. Хуже того, у меня четкий приказ послать всех воинов в Сердце Страны. А значит, если мы подчинимся воле Эмерелль, то окажемся беззащитны. — Элодрин немного помолчал, чтобы подчеркнуть свои последующие слова. — Я отказываюсь от командования войском королевы. Сей же час. Кайлеен, ты примешь на себя командование?

Графиня ошарашенно смотрела на него. Она не совсем оправилась от ранения, полученного под Мордштейном.

— Я не могу…

— Ты хороший полководец. И я не хочу, чтобы ты последовала за мной по пути, на который я теперь вынужден ступить. Я отказываюсь подчиняться приказам Эмерелль. Это значит, что я потеряю княжество, даже если мы восторжествуем над троллями. Настало время вести иную войну. Олловейн упрекал меня за то, что я предложил еще несколько недель назад. Это будет война без героев. Война без блеска. Война, в которой витязи превратятся в убийц. Но только так я могу надеяться защитить свой народ от троллей.

— Я по-прежнему предлагаю тебе свои мечи, князь, — спокойно произнесла Йильвина. — То, что требует от тебя королева, бесчестно. Я полагаюсь на то, что ты примешь правильное решение.

Элодрин улыбнулся.

— Не стану скрывать, я надеялся, что ты будешь рядом. Ты знаешь короля Фьордландии, не так ли? Я пошлю тебя к нему с важным письмом.

— Не важно, сражаться честно или бесчестно, в конце концов, раненые всегда жалеют, что оказались на войне. Я тоже пойду с тобой, Элодрин. — Целительница опустила взгляд, как будто стесняясь того, что восстает против Эмерелль.

— Я тоже с вами… — начала Обилее.

— Нет! — Этого Элодрин и боялся. Начавшись, восстание станет разрастаться все сильнее и сильнее. — Нет, Обилее! Ты — доверенное лицо королевы. Ты единственная в этой комнате, кто может повлиять на Эмерелль. Ты не имеешь права присоединяться к нам. И ты тоже, Кайлеен. Мое решение превращает меня в предателя. Я утратил право командовать войсками Альвенмарка. Тебе же терять его нельзя! Тысячи жителей будут бежать через степи в Лунные горы, надеясь уйти от троллей. Решительная предводительница конницы, возможно, оградит их от худшего. Ты нужна Альвенмарку! Ты не имеешь права оставаться рядом со мной!

Кайлеен сильно побледнела.

— Эмерелль отдала и мои земли. — Между ее бровями залегла сердитая морщинка. — Чего бы не требовала королева, я позабочусь о том, чтобы путь в Аркадию стал для троллей долгим и кровавым. Я буду придерживаться планов Олловейна. И что будет с кентаврами? Они ведь не могут перегнать свои стада зимой через Лунные горы. И даже если они найдут способ, за счет чего жить скоту в Аркадии? Будут объедать наши посевы? Кентавры не могут бежать. Эмерелль буквально бросает их на растерзание троллям!

— Я пойду в Карандамон, — объявил Фенрил. — Мои люди тоже не могут бежать.

— Может быть, — заметила Обилее, — королева хочет добиться того, чтобы тролли разделили войска? Чтобы их было легче победить… Эмерелль начала собирать новое войско в Сердце Страны. И говорят, что народу приходит много, поскольку тролли посылают кровожадных призрачных псов к каждому княжескому двору, который отказывается им подчиняться.

Но ни один призрачный пес не может уничтожить полдюжины княжеств, как сделала это Эмерелль одним росчерком пера, подумал Элодрин. Многие просто не могли бежать, а сдаться троллям означало примерно то же самое, что теленку надеяться на милость мясника. Своим решением королева предоставила врагам продовольственные запасы, которые нужны для того, чтобы быстро продвигаться вперед. Единственное, что теперь оставалось, — это встретиться с Оргримом там, где он уязвимее всего. Если князь откажется от верховного командования, это уже наполовину победа. И Элодрин был твердо намерен добиться именно этого.

Несформировавшаяся жизнь

Элийя был поражен тем, насколько тяжело отнеслась Ганда к случившемуся с эльфом. Ее плач и причитания были слышны во всем лагере, когда она вернулась с вылазки с Никодемусом и остальными. Ее слезы казались просто неиссякаемыми. Слушая ее стоны, Элийя сообразил, какую чудесную возможность дарит ему беспомощность Олловейна. Он послал Никодемуса за Гандой. Будет лучше, если они поговорят там, где эльф их не услышит.

Элийя ждал в отдалении от стада. Он стоял рядом со потрепанным временем черепом буйвола и глядел на горизонт. На севере в небе виднелась темно-серая полоска туч. Шрам над левым глазом лутина дергался. Зима в этом году будет ранней. И очень суровой.

Элийя наблюдал, как по высокой траве приближаются Ганда и Никодемус. На лутинке были узкие брюки, светлая рубашка и короткая жилетка. Лисьехвостая хорошо выглядела в народном костюме. За все годы, когда ее не было здесь, она, похоже, ни на день не состарилась. Было время, когда он был очень сильно влюблен в нее. И не допустит, чтобы эти чувства вернулись. Ему нужна ясная голова. Мир начинает меняться. Скоро эльфийка-тиранша будет сломлена. Нельзя отвлекаться на чепуху!

— Ты приказал мне явиться. — Голос Ганды звучал необычайно хрипло.

— Никодемус, пожалуйста, оставь нас одних.

Элийя подождал, пока брат отойдет достаточно далеко. Лутинка замерла, скрестив на груди руки. Глаза ее покраснели от слез.

— Мне жаль, что эльф так огорчил тебя. Что с ним произошло?

— С каких это пор тебя беспокоит судьба эльфа?

— Ах, Ганда! Он часть моего стада. Я должен знать, что происходит с моими подопечными. Забудь на миг о наших разногласиях и просто расскажи, что произошло.

Она недоверчиво поглядела на него, но потребность говорить была сильнее, чем сомнения в его искренности.

— Я думала, ему лучше. Он очнулся. Я говорила с ним. Я никогда бы не поехала с Никодемусом, если бы догадывалась… — Голос ее сорвался. На глаза выступили слезы. — Я… Он был на пути к выздоровлению. Нельзя было мне уходить.

Элийя положил руку ей на плечо.

— Не упрекай себя, Ганда. Просто чудо, что он вообще еще жив. С такой раной головы нельзя ожидать, что не будет… последствий.

— Но мне казалось, он поправился…

— Да что с ним случилось-то?

Ганда тяжело вздохнула и вытерла глаза.

— Он ничего не помнит. Поначалу мне даже почудилось, что он меня вообще не слышит. Я не понимаю. Ведь прежде чем уехать, я с ним разговаривала.

На глаза у нее снова навернулись слезы. Ее плаксивость постепенно начинала раздражать Элийю. Раньше Ганда такой не была!

— Но теперь он разговаривает?

— Да, но запинаясь, как будто ему приходится вызволять каждое слово из плена в памяти.

Элийя почувствовал, как все внутри у него сжимается. Он-то думал, что если заглянуть в книгу Гробхэма Плога, останется только телесная оболочка.

— Он не помнит, кем был. Ничего не знает о мире. Он как ребенок. Как новорожденный, только говорить умеет.

Командир почесал за ухом.

— А что он говорит, когда… говорит?

— Да в том-то и дело! Он ничего не помнит. Ни своего имени, ни происхождения. Не помнит, что мы уже встречались. И, похоже, его пугает то, что он выглядит не так, как я.

Элийе пришлось приложить все усилия, чтобы не усмехнуться.

— И много ты рассказала ему о его прошлом?

Ганда покачала головой.

— Как я могу? Я ведь почти ничего о нем не знаю.

Элийя сочувственно посмотрел на нее, однако внутри у него все пело и ликовало. Эльф, забывший все о себе, об устройстве мира… С этим можно кое-что сделать!

— Он словно мертвый, — произнесла лутинка. — Как будто ему отрезали голову. Олловейна больше нет. Все, что от него осталось, — лишь пустая оболочка.

— Ты не должна так думать! Я думал, ты его любишь…

Ганда испуганно взглянула на него. На удар сердца она показалась Элийе похожей на маленькую девочку, которую поймали на горячем. Затем она взяла себя в руки.

— Я ведь тебе уже говорила…

— Не обманывай меня, Ганда! — осадил ее Глопс. — Думаешь, я ослеп? Ты так боролась за него. Я никогда не видел, чтобы лутинка так горевала… Он украл твое сердце. А теперь его память испарилась. Но твое чувство осталось.

Лисьехвостая судорожно сглотнула, хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.

— Ганда, я твой друг. Разве ты не видишь, какой дар преподнесла тебе судьба? Не говори ему ничего о его прошлом. Не рассказывай ничего о том, каковы эльфы. Ни слова! Рассказать тебе кое-что о том Олловейне, в которого ты влюбилась? Он никогда не смог бы ответить на твою любовь, потому что ты всего лишь лутинка. Он мог быть потрясающим парнем, но с молоком матери впитал высокомерие по отношению к кобольдам. Он никогда бы не смог переступить через себя. Но теперь все это не имеет значения. Он свободен. Он словно чистый лист. Мы можем слепить его таким, какими хотим видеть эльфов. Свободным от предрассудков и высокомерия. Ты можешь рассказать ему о том, каков мир. Что никто не рождается с тем, чтобы быть слугой, равно как никто не рождается правителем. Воспользуйся этой чудесной возможностью. Я уверен, ты сумеешь завоевать его сердце снова… Нет. Ты завоюешь его впервые, потому что он будет видеть в тебе Ганду, а не лутинку, которой нельзя доверять.

Казалось, она растерялась.

— А не обману ли я его тем самым?

— Как ты можешь говорить об обмане? Ты сделаешь ему подарок. Позволь ему узнать, каково это — жить без слуг. Как только он снова наберется сил, пусть вместе с детьми собирает помет рогатых ящериц. Пусть отрабатывает пищу и койку. Воспитай его, как одного из нас.

— Но он не один из нас.

Элийя рассмеялся.

— Думаю, сначала тебе нужно освободиться от своих укоренившихся представлений. Ты все еще не поняла, Ганда. Он ничего не помнит. Он как чистый лист. Олловейн умер. И тебе решать, кто родится теперь.

— Разве это справедливо?

— Справедливо ли быть таким, как мы? Если ты не хочешь сделать это ради себя, то сделай ради нашего дела. Эльф, который будет мыслить и чувствовать, как лутин! Причем такой, слово которого имеет вес среди представителей его народа. Несмотря на то что его разум стерся, он по-прежнему выглядит как Олловейн. Они будут слушать его, потому что он эльф. Из его уст они примут истины, которые мы никогда не осмелились бы произнести. Ты понимаешь, какой это дар? Благодаря ему рухнут стены между господами и слугами. Эльф, отдавший себя делу Красных Шапок! — Элийя схватил ее за руки. — Ганда, пойми же, какое сокровище у нас в руках!

— Может быть, я слишком опечалена и слишком устала, чтобы осознать случившееся со мной чудо, — спокойно произнесла лутинка. — Ты прав, я любила его. Вопреки голосу рассудка. — Она меланхолично улыбнулась. — Что ж, так бывает с любовью. Какое-то время я даже ненавидела его…

— Разве ты не думаешь, что сумеешь пробудить в нем все то, что любила? Но на этот раз не отягощенное его предрассудками.

— А если я любила его потому, что он вопреки своим предрассудкам в отношении нашего народа все равно оставался рыцарем по отношению ко мне?

Элийя застонал.

— Это же безумие. Ты так запутанно мыслишь. И какой толк горевать о том, что навеки потеряно? Смотри в будущее! Думай о том, что можешь завоевать. Что он может дать твоему народу, если ты воспитаешь его в соответствии с нашими представлениями.

— Спасибо за участие. Возможно, ты прав. Прости, если я веду себя, как плаксивая старая дева. Ты поможешь мне?

— Можешь обращаться ко мне в любое время.

Ганда потянулась к нему и легко коснулась губами щеки.

— Спасибо. Я заблуждалась насчет тебя, Элийя.

Она направилась обратно к стаду. Комендант смотрел ей вслед, удивляясь собственным противоречивым чувствам, которые испытывал в этот миг. Ее поцелуй и благодарность взволновали его до глубины души. Он чувствовал себя грязным, из-за того что использовал ее. Он никогда не скажет ей, что на самом деле случилось с Олловейном, как он убил его из самых низких побуждений. О чем он думает?! Олловейн был важным эльфом! Представлял собой огромную опасность! Элийя должен был устранить его, чтобы не нарушить новый миропорядок. И ему удалось это настолько хорошо, насколько он не смел даже мечтать.

Танцующий на снегу

Кадлин отвела руку Бьорна и осторожно встала с постели. Каменный пол был ледяным. Девушка поспешно натянула одежду и выглянула в щель между деревянными ставнями. Скоро рассветет. Ей было интересно, будет ли архитектор снова танцевать. Странный, замкнутый парень этот Гундагер. Чужестранец, давным-давно пришедший с юга. Хотя архитектор был добрым другом короля, он так и остался чужаком. Его умения и энтузиазм позволили возвести крепость на этом перевале. Он знал все о камнях и о том, как сложить их в чудесные постройки.

Кадлин осторожно приоткрыла дверь. С улыбкой поглядела на Бьорна. Он почти полностью оправился от сражения со снежным львом. И он был чудесным любовником. Если бы только не его отец! Герцог Ламби не упускал ни малейшей возможности очернить ее. Называл шлюхой, забравшейся в постель к его сыну. То, что она ночь за ночью сидела у постели Бьорна, пока тому не стало лучше, он считал проявлением ее лицемерия.

В ней вскипела ярость при мысли об отвратительном монстре. На «Ламби без носа», как втайне называли герцога многие мужчины, было невозможно смотреть.

Кадлин взбежала по ступенькам на крепостную стену. Покрывшийся коркой снег скрипел под ее сапогами. Каждый вечер приходил мороз, а ведь осень только началась. Когда начнется зима, дороги окажутся погребены в сугробах. Тогда здесь станет очень одиноко.

Большинство рабочих король отправил домой, когда начались морозы. Осталось только несколько каменотесов. Под руководством Гундагера они обрабатывали камень, который понадобится следующей весной. Как только вода превратилась в лед, архитектор запретил возводить новые стены. Кадлин считала это глупым суеверием. Какая разница стенам и той серой грязи, которую Гундагер приказывал замешивать, чтобы намазывать ее между камнями, стоит на улице жара или пронзительный холод? Но король послушался архитектора. А ведь Альфадас не особенно суеверный человек…

Девушка рассмеялась. Да что она знает об Альфадасе? Она простая охотница, короля видит только издалека. Но он ей нравится. Если бы он только не выглядел таким печальным! Очевидно, Сильвина не в состоянии сделать его счастливым. С тех пор как Кадлин покинула свою долину, эльфийка избегала ее. Этого девушка объяснить не могла. В детстве приходы Сильвины всегда были самыми значимыми событиями в году. Эльфийка брала ее на охоту и была не так строга, как Кальф. Она научила Кадлин и ее младшую сестру бегать по верхушкам деревьев и так ловко передвигаться по снегу, что они почти не оставляли следов. Поведала им о целительных силах трав, коры и листьев, об особенностях животных. А еще она чудесно умела рассказывать истории. Должно быть, Альфадас очень странный человек, если он несчастлив, когда рядом с ним такая женщина. Вот Кадлин всегда была счастлива, когда рядом Сильвина, и то, что эльфийка теперь делала вид, будто не знает ее, терзало девушку. Ей хотелось обзавестись другим именем или хотя бы другим цветом волос. Сильвина рассказывала ей о погибшей дочери короля и о том, как сильно они были похожи. Должно быть, королю очень тяжело видеть ее. Кадлин тоже начала по мере сил избегать его.

Кальф тоже чувствовал себя здесь не в своей тарелке и не упускал малейшей возможности отправиться на охоту и покинуть замок. Девушка не могла взять в толк, почему все так странно ведут себя. Вероятно, она слишком глупа, чтобы понять законы королевского двора. Кадлин улыбнулась про себя. Все это не имеет значения, пока она может каждую ночь пробираться в комнату Бьорна. Приятно быть единственной женщиной среди охотников. Поначалу мужчины считали, что просто обязаны приставать к ней со своими дурацкими шуточками, но после нескольких потасовок стали помалкивать, по крайней мере при ней.

Юная охотница бежала по ходу на крепостной стене к южной угловой башне. Девушка гордилась отличной работой, которую проделали строители и все они этой весной и летом. Фронтальная стена замка достигала уже более сотни шагов в длину и блокировала почти половину перевала. В ней были две крепкие угловые башни и башня с воротами высотой более двадцати шагов. Кадлин никогда и не думала, что можно строить такие высокие здания. Гундагеру поистине удается творить чудеса. Наверное, нигде в мире больше нет таких высоких башен. Тролли наверняка удивятся и в дальнейшем будут избегать перевала.

Девушка вспомнила о тролле, который спас ее и Бьорна. Ужасно несправедливо, что в награду за свой поступок он получил стрелу в грудь. Ей хотелось еще раз встретиться с серокожим и сказать ему, что она об этом думает. Со дня встречи с Брудом ее постоянно мучил кошмар. Она пленница в большой пещере, где множество троллей, а за стенами слышится завывание страшной бури. Ей холодно, несмотря на то что одно из серокожих чудовищ качает ее на руках — тролль со шрамами-украшениями на груди. У огня в пещере сидят Асла и Кальф. Им так страшно, что они не произносят ни слова и даже не осмеливаются поднять глаза.

Гундагер вышел из наполовину готового замкового сооружения через ворота и двинулся вдоль стены на юг. На плечи архитектор накинул тяжелый синий плащ. Бросил быстрый взгляд на зубцы. Позавчера он заметил Кадлин на стене, но не сказал ни слова. Он знал, что она за ним наблюдает.

На востоке между горами показалась узкая серебристая полоса. С ней пришел и ледяной ветер. Девушка с удивлением отметила, как вихрь подхватил широкий пласт снега с вершины горы, возвышавшейся над перевалом на юге. Казалось, ветер пытается сорвать с отвесной скалы белую вуаль.

Гундагер снял плащ. Он принялся потягиваться, некоторое время прыгал на месте. Странный он тип, этот архитектор. А затем поклонился, глядя на серебряную полосу на горизонте.

Кадлин встала на цыпочки и постаралась выглянуть за край.

Теперь Гундагер поднял вытянутые руки над головой, так что ладони соприкоснулись. Архитектор был крупным мужчиной с короткой бородой. Ему было, пожалуй, лет сорок; волосы уже начинали редеть. И тем не менее двигался он на удивление проворно. Сейчас он сделал прыжок посреди нетронутого снега. От Мага Кадлин узнала, что Гундагер каждую зиму с рассветом выходит на снег и танцует. Он был чужестранцем и влиятельным человеком при дворе. Никто никогда не спрашивал его, зачем он это делает. Слухов ходило много. Большинство считали, что таким образом архитектор чтит своего бога зимы.

Девушка знала, что должна быть и другая причина. Она всегда уходила из комнаты Бьорна еще до рассвета и поэтому обратила внимание на утренние прогулки архитектора, а еще — на его странные танцы. Ей была известна тайна, по крайней мере ее часть. Возможно, весь замок мог бы наблюдать за ним и никто не увидел бы того же, что она. Может быть, кроме Сильвины…

Охотница вспомнила то далекое лето, когда Сильвина учила их с сестрой рунам священнослужителей. Они обе постоянно упрашивали эльфийку научить их колдовать. Девочки знали, что только магия позволяет Сильвине не мерзнуть даже в самую холодную зиму, легко бегать по ветвям, настолько тонким, что не выдержали бы даже белку. И они хотели быть точно такими, как Сильвина. Только у них ничего не выходило. Тем не менее они не уставали молить эльфийку посвятить их в искусство плетения заклинаний.

Кадлин хорошо помнила тот вечер у озера, когда они втроем сидели на мягком песке и речь снова зашла об этой неприятной теме. Тогда Сильвина сказала, что слова как ветер. Произнесешь их — они исчезнут и останутся в памяти только как эхо. Но подобно тому, как эхо изменяет слова, выкрикнутые в скалистое ущелье, и воспоминания меняют слова, и это плохо, потому что половина всей лжи на свете уходит корнями в неправильные воспоминания.

Как обычно, когда эльфийка что-нибудь рассказывала, девочки слушали ее словно зачарованные. Сильвина рассказала веселую историю об одном священнослужителе Лута, который вбил себе в голову, будто создал заклинание, с помощью которого можно поймать ветер, будто один торговец, побродивший по миру, рассказывал ему, что на самом деле ветер — это невидимый конь, когда-то сбежавший от Фирна, бога зимы. Священнослужитель понадеялся, что сможет сделать Фирна своим другом, если поймает этого коня, и он хотел убедить бога посылать Фьордландии не такие суровые зимы. Всю свою жизнь посвятил он попытке поймать невидимого коня, но все, чего он добился, — так это создания заклинания, способного улавливать слова. Он создал руны.

В то лето обе девочки научились этому заклинанию. Это оказалось единственное, что они смогли одолеть, с горечью подумала Кадлин. Вспомнила, как они рисовали палочками на песке, обугленными веточками на стволах берез. Они были совершенно одержимы этим. А отец и мать с удивлением наблюдали за детьми. Кальф иногда даже пугался. Однажды он очень сильно отругал их за то, что они вырезали рунические знаки на одной из балок крыши их хижины, — рыбак опасался, что знак в конце концов призовет злых духов.

Поскольку они были маленькими девочками, им оказалось недостаточно научиться письму. Однажды они обнаружили, что руны выглядят совершенно иначе, если в безветренный день подержать исписанный кусок березовой коры над неподвижной водой озера. Они срисовывали знаки, пока у них не стало получаться очень хорошо. Это новое заклинание, позволявшее ловить слова, сестры назвали водными рунами. И именно этими водными рунами писал Гундагер!

Кадлин испугалась по-настоящему, когда поняла это. Она пребывала в совершенной уверенности, что это знание принадлежит только ей и ее сестре до конца дней, но архитектор украл его. Его большие ступни вытаптывали водные руны на девственном снегу. Закончив один знак, Гундагер совершал прыжок, чтобы невдалеке начать следующую водную руну. Каждый день танцор писал на снегу всего две-три руны.

Кадлин наблюдала за архитектором. Бросила быстрый взгляд на башню над воротами. Конечно, он тоже волшебник. Кто же, кроме волшебника, смог бы построить такую высокую башню? Было в Гундагере что-то и от священнослужителя — молчаливый характер и знания, которыми он обладал. Ведь если быть ближе к богам, чем другие смертные, можно узнать столько тайн!

Архитектор сделал последний прыжок, а затем направился к своему плащу, лежавшему на снегу.

Д И Т — вытоптали в снегу его ноги. ДРУГ УХОДИТ. Таково было послание. Теперь оно было закончено. Кадлин наморщила лоб. Что Гундагер хотел этим сказать? Она рассчитывала на тайну. На что-то, отчего кровь застынет в жилах. Но это… Такое разочарование… Друг уходит. Может быть, Гундагер хочет разыграть ее? Может быть, он написал это потому, что знает: она наблюдает за ним?

Архитектор прислонился к стене замка. Прижал руки к вискам, словно испытывая ужасную головную боль. Он действительно выглядел нехорошо.

Кадлин побежала по крепостной стене, слетела вниз по крутой каменной лестнице. Подбегая к воротам, она едва не налетела на Гундагера. Левой рукой он держался за стену. Глаза его были закрыты. Правой рукой он тер лоб.

— Я могу чем-нибудь помочь, архитектор?

Тот удивленно заморгал.

— Оставь меня!

— В кухне уже должен быть готов первый хлеб. Тебе станет лучше, если ты что-нибудь съешь или выпьешь.

Послышался сухой смешок, напоминавший карканье ворона.

— Правда? Ты что, целительница?

— А еще я могла бы приготовить для тебя отвар из ивовой коры.

Гундагер снова посмотрел на нее. Очевидно, ему было больно даже держать глаза открытыми.

— А ты действительно коле в чем разбираешься, девочка. Прости, я думал, ты просто шлюха герцогского сына.

— Тогда моя честь не задета. Говорят, его мать тоже когда-то была шлюхой.

— Похоже, слушать ты умеешь не очень хорошо. Его мачеха была шлюхой. Но стоит судить людей не по тому, кем они были, а исключительно лишь по тому, кто они есть сейчас. — Архитектор прислонился к стене и снова прижал ладони к вискам.

— А ты, видимо, не умеешь смотреть. Иначе смог бы отличить шлюху от охотницы, которая искренне хочет тебе помочь.

— Теперь мне следует опасаться, что ты меня убьешь?

— Я могу ошибаться, архитектор, но я никогда не стреляю в кучу дерьма. Оставайся здесь, подыхай в снегу. Теперь я не удивляюсь, что твои друзья уходят! — Она отвернулась и вошла под темную арку ворот.

— Подожди!

Пусть теперь катится ко всем чертям!

— Слышишь меня, стена? Скажи своему архитектору, что я не стреляю в навозные кучи и я с ними не разговариваю!

— Мне жаль, девочка. Когда я испытываю эту боль, то иногда говорю вещи, о которых позже сожалею.

Кадлин продолжала идти.

— Надеюсь, общество сожалений для тебя лучше, чем мое.

— Прошу, скажи, что ты имела сейчас в виду, говоря о друге. Пожалуйста! Мне так жаль. Я так долго ждал тебя, что ослеп.

— Не думаю, что архитектор может позволить себе бывать в обществе шлюхи герцогского сына. Каждая моя улыбка будет стоить тебе лисьей шубы. А если я должна тебя выслушать… Клянусь всеми богами, за это ты должен подарить мне уже целую лошадь из королевских конюшен. Может быть, я и девушка легкого поведения, но не дешевка точно. — Девушке все больше начинала нравиться их ссора. Она так не веселилась с тех самых пор, как сестра обнаружила, что Кадлин любезничает с рыбаком, и стала опасаться за ее доброе имя.

— Проклятье, я ведь извинился! Чего ты еще от меня хочешь?

— Может быть, башню, названную моим именем?

Она остановилась и подождала, пока архитектор нагонит ее. Из левой ноздри у него выкатилась крупная капля крови.

— Прости меня. Я не привык общаться с женщинами.

— Не думаю, что ты можешь вести себя так непристойно за столом короля. Поэтому придумай объяснение получше.

— Как насчет правды? Когда меня захлестывает боль, я предпочитаю быть в одиночестве. И, к сожалению, я не особенно разборчив в выборе средств достижения покоя. — Он шмыгнул носом и сплюнул кровь на снег. — Наконец-то я встретил человека, который умеет читать знаки, и тут же напугал его. Поистине я проклят! — Гундагер заморгал, с трудом держа глаза открытыми. На лбу у него выступил холодный пот. Мужчина побледнел как мел, и Кадлин забеспокоилась, что он может в любой момент упасть.

— У тебя ведь есть комната. Давай продолжим разговор там, архитектор. Думаю, тебе нужно немного отдохнуть.

— Я не болен, — возмутился он. — Не обманывайся. Меня убьют мои речи, если я не сумею сдержать собственный язык.

«Очевидно, он немного безумен», — решила про себя Кадлин.

— Идем со мной в комнату. Я жду тебя уже много лет. У меня для тебя есть подарок.

Охотница поглядела на двоих стражников, стоявших на северном конце стены. Они наблюдали за ними. Кадлин сознавала, что о ней и так болтают. Если она сейчас уйдет с Гундагером, едва покинув комнату Бьорна, это породит множество сплетен, которые будут передавать друг другу долгими зимними вечерами. Девушка остановилась.

— Что же это за друг, который уходит?

Гундагер покачал головой.

— Ты неправильно мыслишь. С посланием то же самое, что и с рунами. Их нужно перевернуть.

Кадлин терпеть не могла загадки. Ее сестра обладала чудной способностью их разгадывать, она же постоянно терпела неудачи, когда Сильвина пыталась развлечь ее таким образом.

— Значит, твой друг придет? — несколько раздраженно поинтересовалась она.

— Нужно исказить еще сильнее. — Архитектор застонал. — Но не произноси этого!

— Друг уходит, — негромко пробормотала Кадлин себе под нос. Когда она шептала, это помогало собраться с мыслями. — Значит…

Измученный взгляд Гундагера заставил ее умолкнуть. В белках его глаз появились красные прожилки. Из носа снова потекла кровь.

Кадлин испуганно посмотрела на него. Наоборот… это значит, враг идет!

— Сюда?

Архитектор покачал головой.

— В моей комнате… Идем!

Поддерживая, девушка отвела его к задней стороне длинного дома. Комната Гундагера располагалась неподалеку от комнаты Бьорна. Заворачивая за угол, Кадлин заметила, как стражники на стене наклонились друг к другу.

Из комнаты архитектора в лицо им ударил спертый воздух. Пахло застарелым потом и ламповым маслом. С низкого потолка свисали на цепях несколько светильников, над которыми на потолке виднелись пятна сажи. Стены были побелены. Так постарались только в этой комнате. Но все усилия были напрасны. Множество рисунков заставили отступить белую краску. Большинство были выполнены лишь кусочками угля. Это были гримасы. Старые, впалые лица. Широко раскрытые рты. Запавшие глаза. Среди лиц видно было молодого человека. Только здесь художник использовал краску. На неизвестном была длинная синяя ряса, он стоял рядом со сгоревшим деревом.

Девушка заметила, что на рисунках часто встречалось лицо старой женщины. Охотница подошла ближе, но куда бы она ни пошла, глаза этой женщины, казалось, преследовали ее. В отличие от остальных она смотрела прямо на того, кто входил в комнату.

Жилье архитектора было обставлено скудно. На низкой постели лежало одеяло из овчины. На столе — несколько аккуратно сложенных кистей. В ряд стояли неглубокие миски. В некоторых были засохшие остатки краски. К столешнице тонкими иголками был прикреплен свиток пергамента. Рядом с ним стоял ящичек из потрепанной кожи.

— Я не буду отвечать на твои вопросы, — с трудом переводя дух, произнес Гундагер. — Ты первая, кому было позволено войти в мою комнату, и я был бы благодарен, если бы ты никому не рассказывала о том, что видишь здесь. — Мужчина подошел к столу, взял ящичек и протянул Кадлин. — Мой подарок тебе. Поэт сказал бы, что здесь пепел моей минувшей жизни. Мариотта там… — Он печально покачал головой. — Я не могу рассказать тебе о том, что случилось. Но ты подойдешь к ужасу настолько близко, насколько это возможно, хотя и не присутствовала в Моне Габино. Кое-что ты поймешь сразу. Другое я не сумел понять даже спустя пятнадцать лет. Может быть, ты найдешь кого-то, кто сможет истолковать события, которые привели меня сюда. События, которые все еще преследуют меня в кошмарных снах. — Он обвел широким жестом стены. — Даже днем сгинувшие где-то рядом со мной.

— Но…

Гундагер зашипел и поднес палец к губам.

— Нет! Никаких вопросов. — Вдруг он снова принялся тяжело дышать и схватился за голову. — Открой застежку книги. Посмотри на нее. А теперь иди! Я лучше переношу боль, когда остаюсь один.

Кадлин попятилась к двери, которую безумный архитектор тут же закрыл за ней. Девушка испытала облегчение, когда покинула комнату, и с любопытством оглядела обтянутый кожей ящичек. Значит, это книга. Охотница слышала, как о книгах рассказывали, но с трудом представляла, как они выглядят.

Кадлин осторожно нажала на бронзовую застежку. А потом открыла крышку. На нее смотрело лицо женщины. У нее были пшеничного цвета волосы и красивые чувственные губы. Интересно, это та самая Мариотта, о которой говорил Гундагер? На заднем фоне Кадлин увидела здание на отвесной скале. Наверное, замок. Здание выглядело не особенно крепким, но было обнесено каменной стеной.

Девушка полистала книгу. На картинках была изображена группа мужчин и женщин, которые, очевидно, жили в замке. У них у всех были синие рясы, как у того человека на стене комнаты Гундагера. Затем на страницах появился мужчина с изображений в комнате. Его встретили приветливо.

Кадлин пролистала книгу только до середины, но не нашла ни единой руны. Однако с момента появления на картинках гостя сами изображения стали хуже. Казалось, они создавались в спешке. Немного разочарованная своим сокровищем, девушка пролистала дальше, и ее взору предстал кошмар.

Наступление начинается

Конфиденциальная информация!

Хранить исключительно под замком!

Требуется королевское разрешение!

…Осень уже вступила в свои права, когда началось наступление троллей. Лишь немногие жители Фейланвика последовали приказу королевы и покинули город. Думаю, многие из тех, кто остался, просто не могли по-настоящему представить себе, что их город сдали. До последнего я удерживала позицию с арьергардом конницы. Я стала пленницей своих приказов и военной необходимости как можно более затруднить вражеское наступление. Я приняла решение пойти против королевы…

Последние эльфы, покидавшие Фейланвик, подожгли склады у Мики. Это произошло еще тогда, когда первые тролли переправились через реку. Захватчики присвоили бы припасы, так гласит логика войны. Им нужны были продукты, чтобы провести через просторную, но скудную степь свое огромное войско. Я ведь не знала, как получится в Тальсине. Я была уверена, что поступаю правильно. Мне было ясно, что Фейланвик будет отрезан на протяжении всей зимы. Не придет ни один корабль из Валемера, ни одно племя кентавров не приведет свои стада на городские скотобойни, пока городом правят тролли.

Позднее королева заставила меня прочесть доклады. Я должна была посещать выживших. В тот день, когда я приказала поджечь склады, я и представить себе не могла, к чему может привести голод. Все эти разрытые могилы, убийства тех, кто был слишком слаб, чтобы защитить то немногое количество мяса, которое еще оставалось на их костях… Дети альвов ужасаются каннибализму троллей. Лишь немногие догадываются, насколько тонка стена, отделяющая нас от них. Я ни секунды не думала о жителях того города, гостем которого была на протяжении столь длительного времени. Я думала только о зимней войне в степи, которая нам предстояла.

В сорока милях к югу от Фейланвика Оримедес собирал кентавров, которых смог призвать к оружию. И только когда войско троллей достигло руин Ераша, князь Земель Ветров согласился отказаться от преследования своего сына.

Мы мнили себя в безопасности, поскольку предполагали, что разграбление Фейланвика задержит троллей по меньшей мере на день. Но, как выяснилось позднее, Оргрим вел войну иначе. Поэтому мы оказались застигнуты врасплох, когда из утреннего тумана выскочили тролли и окружили наш лагерь. Никогда прежде я не видела такого отчаянного и кровопролитного сражения. И никогда не доводилось мне видеть, чтобы столько мужей погибло ради того, чтобы отвезти в безопасное место одного обреченного на смерть…

«Тридцать два признания»

Автор: Кайлеен, графиня Дориенская,

рукописный доклад, королевский архив

Клавес

Он нес тяжелый холщовый мешок с широким кожаным ремешком, переброшенным через плечо. Бурая, выгоревшая на солнце трава была покрыта тонким слоем инея. Трава поскрипывала, когда он проходил по ней в поисках высохшего помета рогатых ящериц. Утро было туманным. Стадо отправилось в путь еще до рассвета. Ганда разбудила его очень рано. Ганда всегда была добра к нему. Она ему нравилась. Сегодня утром она насыпала сверху серой каши какой-то коричневый порошок, благодаря которому каша стала гораздо лучше на вкус.

Клавес вслушался в туман. Крики стихли, равно как и звонкая песня металла. Он почувствовал, что эти звуки беспокоят крупных рогатых ящериц. У него в животе тоже появилось какое-то холодное, колючее чувство. Там, в тумане, должно быть, происходит что-то ужасное.

Сегодня утром Ганда казалась обеспокоенной. Может быть, знала, что будет такой шум?

Дымящаяся навозная куча отвлекла его от размышлений. Клавес опустился на колени. Навоз Лунного Ворота он отличал по запаху. Но этот был оставлен самцом, не самкой. Он рассматривал непереваренные травинки, сверкавшие в темной массе. Они были цвета солнечных лучей. Иногда он представлял себе, что ящерицы питаются солнечными лучами. А когда они бросали вечером высохший помет в костер, то высвобождали тепло солнца.

Клавес запустил руки глубоко в кучу. Она была приятно мягкой и теплой. Он обеими руками взял свою добычу и положил в холщовый мешок. Потом вскочил. Ремень на плечах давил на старые раны на груди. Повсюду на его теле виднелись красные полосы, которые постепенно становились бледнее. Ганда и другие не захотели рассказывать, что с ним произошло. Когда он потягивался, то чувствовал покалывание в плече и груди. А иногда начиналась такая головная боль, как будто ему в волосы вцепился ворон и принялся клювом вырывать их.

Клавес ускорил шаг. В тумане он видел старого Увальня. К его спине была прикреплена большая сушильная платформа, на которой они должны были раскладывать помет. Когда он становился совсем твердым и крошащимся, его можно было подбрасывать в костер.

Клавес проворно вскарабкался по веревочной лестнице, пока Толстун неторопливо продолжал свой путь. Он высыпал помет на одну из плетеных циновок с высокими бугристыми краями, натянутых между решетками с тонкими прутьями, поднимавшимися над спиной ящера подобно иглам. Он тщательно разложил коричневато-золотистую кучу, чтобы помет просох равномерно.

— Эй, дерьмоносец! Спускайся сюда, ты нам нужен.

Клавес удивленно огляделся по сторонам: нет ли кого другого на спине Увальня?

— Ты что, не слышишь, вонючий мешок?

Клавес поднял мешок, в котором переносил помет. Что Никодемус хочет от холщового мешка? Он его не получит!

— Клавес! Спускайся уже наконец!

Слуга испугался. Очевидно, комендант все это время имел в виду его. Но почему он не позвал его по имени? Клавес схватился за выбритое место на голове. Боль вернулась. Все так запутанно. Он не мог вспомнить даже собственного имени. Но великий комендант Элийя не был так любезен, что упомянул его. Элийя — славный парень. Он часто приходил к нему, обычно — когда поблизости не было Ганды. Он объяснял все те вещи, которые Клавес не понимал. Было так много того, чего он не понимал! Очевидно, он глуповат… Даже дети могли многое объяснить ему.

Элийя пояснил, что все дело в том, что он не такой. Поначалу он очень сильно беспокоился из-за этого. Он слишком велик! Руки и ноги неуклюжи. И у него не такая красивая голова, как у лутинов. Иногда он утром разглядывал свою голову в кружке с питьем. На ней было полно лысых мест, где не росло ни единой волосинки. И морда у него какая-то плоская и приплюснутая. Остальным, должно быть, тяжко смотреть на такую уродливую морду.

— Клавес! Спускайся наконец, ты, огромный тупица!

Он поспешил спуститься по веревочной лестнице. Внизу его ждала целая группа лутинов. То, что их так много, обеспокоило его. Он оступился, когда спрыгивал с последней ступеньки веревочной лестницы, и покатился в траву.

Лутины рассмеялись. И он тоже присоединился к смеху. Посмеявшись, они относились к нему лучше.

— От тебя ужасно воняет! — пролаял Никодемус. — Сколько раз тебе говорить, чтоб ты вытирал пальцы о траву, после того как ковыряешься в дерьме?

— Десять раз, комендант.

Это было неправдой. Такое случалось чаще, но Клавес не знал, что там после десяти. Он знал, что есть счет дальше, но воспоминания оставили его. До десяти он умел считать только потому, что его научили дети. Завтра они хотели показать ему, как считать дальше с помощью пальцев ног, когда пальцы на руках заканчиваются. Они обещали. Но Клавес был этому не рад. Они говорили, что, чтобы считать, придется бегать босиком. А это плохо — по холодной-то траве!

— Нам нужны все, кто может носить тяжести, — пояснил Никодемус.

— Комендант! Так точно, комендант!

Никодемусу очень нравилось, когда к нему обращались как к коменданту, поэтому он старался делать это как можно чаще. Это Клавес понял очень быстро, точно так же, как быстро научился тому, что может поднимать больше тяжестей, чем лутин. Не сильно напрягаясь он мог отнести на сушильную платформу целую кучу помета за один раз. Каждому лутину в лагере пришлось бы бегать несколько раз. Хорошо, когда можешь делать хоть что-то. Собственная сила наполнила Клавеса гордостью.

— Идем! — Никодемус помахал ему рукой, и целая группа лутинов пришла в движение. — И вытри наконец дерьмо с пальцев!

Клавес неохотно подчинился приказу. Ему нравилось ощущение, когда влажный помет высыхал на его руках. И ему нравилось наблюдать, как на его второй, темной коже образуются мелкие трещинки, а потом она опадает, как корочка с ран.

Клавес молча двинулся за лутином. Через некоторое время они услышали стон. За холмом раздавались грубые голоса. Легкая дымка по-прежнему закрывала обзор.

Клавес увидел, что невдалеке в тумане скользит что-то большое. Оно было еще больше него. Он забеспокоился и решил держаться поближе к лутинам.

На вершине холма они нашли странное животное. Очень большую лошадь. Но вместо шеи из ее тела рос торс мужчины. Должно быть, животное приходилось родственником лутинам, потому что пусть у него и не было красивой острой мордочки, зато на лице было очень много волос.

Лутины окружили погибшего. Казалось, они что-то ищут. Внезапно на холм взбежало огромное существо. Оно неслось прямо на Клавеса, издавая рев, от которого кровь стыла в жилах. Существо подняло булаву, из которой, словно шипы, торчали острые обломки камня.

Клавес пригнулся, уходя от удара. Он потянулся к поясу, как будто там должно было быть что-то, что могло бы ему помочь.

— Не бить! — в отчаянии крикнул он.

— Оставь в покое моего слугу! — закричал Никодемус.

Булава снова со свистом рассекла воздух. Клавес бросился ничком в траву. Удар прошелся на волосок от него.

Клавес перекатился на бок. Наполовину погребенное, под мертвым пони лежало что-то блестящее. Он вытащил продолговатый предмет. Очень большой нож!

Крик заставил Клавеса содрогнуться. Существо с булавой было по меньшей мере на шаг выше него. Оно наклонилось вперед и рычало. Никодемус попытался встать между ними.

— Оставь моего слугу в покое, ты, придурочный тролль!

Клавес был восхищен мужеством лутина. Никодемус постоянно выдумывал для него новые имена, чтобы запутать. Слуга не ожидал, что хозяин встанет на его защиту.

— Послушай моего друга, придурочный тролль! — угрожающе произнес Клавес.

Он был рад, что теперь знает имя чудовища. Это лишало существо некоторой доли ужаса.

— Прочь, личинка!

Придурочный тролль пнул Никодемуса, и лутин не успел убраться с дороги. Вскрикнув, комендант приземлился на траву и скорчился от боли.

— Никодемус — мой друг, придурочный тролль. Ты не имеешь права пинать его! — в ужасе произнес Клавес.

Остальные лутины даже не пытались встать на пути у великана. Один из них поспешил к Никодемусу.

Без предупреждения придурочный тролль кинулся на Клавеса. Замахнулся правой рукой. Булава устремилась в слугу. Предугадать движение было легко.

Клавес ждал до последнего, а затем прыгнул вперед и ушел от атаки. Его длинный нож дернулся вперед. В животе придурочного тролля образовался длинный глубокий порез.

Чудовище прижало руку к животу. Казалось, оттуда лезут голубоватые окровавленные змеи.

Теперь Клавес был за спиной придурочного тролля. Он изменил захват и кольнул длинным ножом назад. Ему даже не нужно было смотреть, чтобы знать, что он попадет в подколенную впадину. Разъяренный рев сопровождался ударом и скрежетом, когда клинок пронзил плоть и кости.

Клавес рывком высвободил длинный нож. Придурочный тролль рухнул на колени и, сопя, повернулся. Левую руку он по-прежнему прижимал к животу. Чудище снова подняло булаву, еще медленнее и предсказуемее, чем во время прошлой атаки.

Клавес, пригнувшись, прыгнул вперед и поднырнул под руку чудовища. Нанося прямой удар, длинный нож прошел сквозь горло и рот придурочного тролля. Глаза существа расширились от ужаса. Из горла и изо рта брызнула кровь.

Клавес поставил ногу на живот злобного существа, после чего из раны вылезло еще больше окровавленных змей. Рывком высвободил клинок.

Придурочный тролль повалился мешком в траву.

Клавес подошел к Никодемусу. Странно, но лутин предпринял попытку отползти от него.

— Все хорошо, друг мой. Придурочный тролль больше не будет пинать тебя. Тебе больно?

— Со мной… со мной все в порядке, — испуганно выдавил Никодемус.

— Тебе не нужно меня бояться.

Клавес был очень собой доволен. Он может кое-что еще, кроме как таскать тяжелые холщовые мешки с пометом рогатых ящериц. Очевидно, он хорошо умеет убивать придурочных троллей. Он протянул руку Никодемусу и помог подняться на ноги.

— Нужно убираться отсюда, — сказал лутин своим товарищам. — Плохая была идея — брать его с собой.

Клавес не совсем понял коменданта. Он ведь уберег Никодемуса от второго пинка. Он разочарованно опустился на колени рядом с большим человеком-пони. К длинному ножу прилагалась оболочка из красной кожи. Он вложил в нее оружие и заткнул его за пояс. Приятно было чувствовать нож на боку. Вот чего не хватало, когда прежде он потянулся рукой к поясу.

— Его кто-нибудь видел? — спросил остальных Никодемус.

Лутины покачали головами. Они смотрели вниз с холма.

Дымка немного рассмеялась.

Клавес испугался открывшейся перед ним картины. Повсюду лежали мертвые пони-люди. Были там и придурочные тролли, мертвые и раненые. И тела поменьше, более хрупкие. Которые выглядели так, как он. Ему захотелось спуститься и посмотреть на них поближе.

— Идем, Клавес! — приказал Никодемус. — Мы возвращаемся к стаду.

Клавес некоторое время колебался. Он должен следовать за комендантом. Он его слуга. То, что хочется делать ему, не считается.

Отражение Облаков

На перевале их встретил ледяной порыв ветра. Маг рассказывал Ульрику об этом месте и его особенностях. Принц Фирнстайнский, моргая, поглядел на сверкающе-белые языки ледников, тянувшиеся к разлившемуся перед ними большому озеру. Откуда-то сверху за ними следил Маг. Ветеран Филангана необъяснимым образом был, казалось, совершенно нечувствителен к холоду.

Хальгарда подъехала ближе. Запрокинула голову и поглядела на просторное безоблачное небо. Озеро раскинулось перед ними, похожее на огромное зеркало. Небо, горы и ледник рассматривали в нем свои отражения.

— Какое чудесное место, — прошептала Хальгарда, словно боясь, что ее голос разрушит всю величественность гор. — Как называется это озеро?

— У него нет имени, — просто ответил Ульрик. — До нас здесь бывало совсем немного людей. Я дарю его тебе.

Она рассмеялась.

— Ты с ума сошел!

— Я сын короля. Вся земля, которую никто не возделывает, принадлежит королю. И мой отец поймет, если я подарю озеро, о котором до сих пор почти никто не знал.

Хальгарда судорожно сглотнула. На миг Ульрику вдруг показалось, что она вот-вот расплачется. А потом она снова овладела собой. Утро выдалось неудачным. Жена обнаружила, что крупная черная собака его отца мочится кровью. После этого молодая женщина снова вынула те три проклятые нити из деревянных кукол и принялась их сравнивать. Иногда она проводила за этим занятием целые дни: сидела, глядя на нити, и высчитывала, когда они умрут.

— У такого чудесного места должно быть имя, — сказала она.

На губах ее мелькнула робкая улыбка. Иногда настроение у нее менялось очень неожиданно. Один удар сердца — и ликование могло смениться смертельной печалью.

— Ты ведь не думаешь, что я стану подбирать название вместо тебя? Мне в голову может прийти только чушь вроде Зеркала Хальгарды. — На самом деле он полдороги размышлял над тем, каким именем может порадовать ее.

— Нет, это нехорошее имя. Называть нечто столь прекрасное в честь меня было бы страшно самоуверенно.

— Но ведь ты красива! — возмутился Ульрик.

Ее улыбка заставила его забыть о печали. Может быть, его план все же сработает. Он хотел, чтобы они пережили чудесный, незабываемый день. На много дней им рассчитывать не приходится. И каждый час могла измениться погода, небесная синева могла исчезнуть на много недель. До конца их дней…

— Отражение Облаков было бы красивым названием, — весело произнесла Хальгарда.

— Ты слышало, какое название дала тебе самая красивая девушка Фьордландии? — крикнул сын короля. — С сегодняшнего дня ты будешь зваться озером Отраженных Облаков!

— Спасибо, — просто сказала жена.

Ульрик улыбнулся немного смущенно.

— Подожди, послушай, прежде чем благодарить меня, что я еще придумал. Я собирался поплавать с тобой.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Здесь? Но вода же, должно быть, ледяная!

— Я ведь говорил, что благодарить меня слишком рано. — Он направил гнедого вперед. — Идем, я тебе кое-что покажу.

У самого берега высилась большая скала с углублением, защищавшим от ветра. Там был подготовлен костер, под навесом лежала немалая вязанка дров.

Хальгарда наморщила лоб.

— Ты действительно потрудился. Ведь граница лесов более чем в часе езды верхом отсюда.

— В том, что ты сын короля, есть свои преимущества, — весело произнес Ульрик.

Он спешился и поискал палку, которую Маг должен был вонзить в землю где-то неподалеку. Найдя, королевский сын набросил на нее поводья. Тень от палки сузилась до нескольких пальцев. Ульрик посмотрел на небо. Полдень не за горами! Вскоре после этого все и произойдет. Им стоит поспешить.

Он расседлал вороного, затем позаботился о кобылке.

Хальгарда спряталась в скальной нише и наблюдала за мужем. Когда он закончил, она заговорила:

— Боюсь, шутки с плаваньем я не поняла.

Ульрик расстегнул пряжку на плаще.

— Боюсь, это была не шутка.

Она застонала.

— Пожалуйста, не нужно. Такой хороший день…

В детстве они попали в затянувшуюся льдом полынью и едва не утонули. И благодарить за то, что они еще живы, нужно было лишь целительные способности королевы эльфов. Летом Маг учил их плавать. Поначалу им обоим было нелегко доверяться воде, но к концу лета они становились все храбрее и уже полюбили купания. Однако Хальгарде было слишком зябко, чтобы получать настоящее удовольствие от этого.

Ульрик разделся полностью.

— Мы действительно одни? — спросила молодая женщина.

— Конечно, — солгал принц.

— А если придет тролль?

— Они терпеть не могут места, подобные этому. Тебе нечего беспокоиться.

Хальгарда неуверенно стала раздеваться. Наблюдение за этим процессом возбудило Ульрика. Они уже столько лет были женатой парой, но увидеть ее при хорошем освещении удавалось нечасто: ее тяжелые груди, молочно-белую кожу.

— В тени скалы осталось немного снега с ночи.

— Это обязательно? — проворчала она. — И без того достаточно холодно.

Ульрик не стал слушать ее нытье. Он знал, что она пойдет за ним. Грубые камни, которые принес на берег давно растаявший ледник, покалывали ноги. Что-то он размяк. Ребенком он половину лета мог бегать босиком. Тогда он не обращал внимания на то, что ходит по острым камням. Его ноги защищала крепкая ороговевшая кожа, толстая, как подошва. Хальгарда до сих пор часто ходила босиком. Она с улыбкой пошла следом.

Наконец Ульрик добрался до снежного пятна. Оно было почти вдвое больше их постели. Солнце стояло в зените. Спасительной тени больше не было. От снежной полянки к озеру бежал тоненький ручеек.

Принц опустился на колени. Он хотел собрать в комок две пригоршни снега, когда толчок заставил его упасть лицом вниз на эту ледяную постель. Хальгарда, смеясь, прыгнула мужу на спину и принялась растирать его голую шею снегом.

Все тело покалывало. Ульрик дышал с трудом. Поначалу он чувствовал себя застигнутым врасплох и беззащитным. Затем схватил Хальгарду за ногу и стянул с себя. Они, смеясь, принялись кататься по снегу, пока губы их не посинели от холода.

— Идем! — Ульрик помог жене подняться, и рука об руку они побежали к берегу.

Молодые люди осторожно вошли в воду. После возни в снегу она показалась им почти теплой. Круглые гладкие камешки ласкали ступни. А потом они наконец зашли достаточно далеко, чтобы плыть. Ульрик упал лицом вперед, и зеркальная гладь заключила его в свои ледяные объятия. На миг в нем снова проснулось воспоминание о том, как он отчаянно колотил руками по ледяной корке над головой, а холод постепенно сковывал его.

Хальгарда совсем затихла. Взглянув на жену, принц понял, что воспоминания захлестнули и ее.

Ульрик поглядел на небо. Полдень как раз миновал. Самое время! Он отыскал на противоположном берегу скалу, напоминавшую большую башню. И, обнаружив красный скалистый колосс, поплыл к нему.

— За мной! — крикнул он Хальгарде. — Кровь жива, с нами ничего не случится!

— Мы могли бы, к примеру, сломать ногу! — крикнула она. — Ты не слишком стар для таких глупых испытаний своего мужества? Ты поэтому привел меня сюда? Кажется, мне как раз расхотелось плавать…

— Пожалуйста, останься! Прости. Глупо с моей стороны. Я…

— Я начинаю замерзать, — недовольно произнесла Хальгарда.

Ульрик отчаянно поглядел на гладкую, словно зеркало, поверхность воды. Ему говорили, что это произойдет вскоре после полудня. То есть сейчас! Где же это проклятое чудо?

— До берега еще далеко. Пойдем! Не будем бросать вызов Луту.

И вдруг неподалеку от них вода забурлила. Из глубины начали подниматься тысячи серебряных жемчужин, чтобы лопнуть, достигнув защищавшей их поверхности. Над водой появилась бледная дымка.

— Что это?

— Мой подарок тебе. — Он подплыл к ней и поцеловал. — Иди сюда.

Хальгарда казалась испуганной, но последовала за ним. Серебристые жемчужины щекотали их обнаженные тела. Внезапно вода стала приятной и теплой. Дымка сгустилась.

Работая ногами, Ульрик повернулся, запоминая панораму гор вокруг. Затем прикинул расстояние до большого валуна неподалеку от берега. Примерно двести шагов. Далеко, если вода снова станет холоднее и они устанут.

В воздухе появился легкий запах, похожий на запах тухлых яиц. Едва уловимый. Ненавязчивый.

— Что с водой? — спросила Хальгарда.

— Не знаю. Это нашел Маг. Каждый день вскоре после полудня здесь из глубины поднимаются пузырьки и теплая вода, как будто на дне озера есть источник, который оживает время от времени.

Хальгарда обхватила мужа руками за шею.

— Здесь хорошо. Все эти пузырьки, легкое течение снизу… Как будто тысячи рук ласкают. Повсюду… — Она сладострастно улыбнулась. — Сколько времени бьет источник?

— Примерно полчаса. — Он почувствовал ее руку у себя между бедер.

— Этого хватит, возлюбленный мой?

Он улыбнулся.

— Давай выясним?

Простой план

Факел у ворот указывал путь в темноте. Они провели у озера много времени. Внутри Ульрика разливалось приятное тепло при мысли об украденных часах. Часах, во время которых они оба смогли забыть о красных нитях внутри своих деревянных кукол.

Гнедой беспокойно засопел. Принц погладил его по шее.

— Скоро снова вернешься в свою конюшню.

— Я не вижу стражников на стене, — тревожно произнесла Хальгарда. — Они ведь должны были подать сигнал рога.

Ульрик придержал крупного жеребца.

— Может быть, они нас не увидели?

— В лунную ночь?

С этим сложно было поспорить. Отец взял с собой самых лучших людей. Должно быть, в их отсутствие что-то произошло! Принц оглядел зубцы. На стене никто не двигался.

— Может быть, тебе лучше остаться здесь.

Он поправил меч на боку. Ворота были распахнуты настежь. Проклятье! Все знают, что в такое время нужно быть готовым к нападению излишне дерзких троллей. Конечно, запертые ворота помогут мало, когда три стены из четырех еще не закончены. Но речь идет о дисциплине! Ворота ночью должны быть закрыты. И оправдания отсутствию стражников на стенах быть не может!

— Там, наверху, что-то есть, — негромко сказала Хальгарда.

Гнедой беспокойно взмахнул хвостом.

Ульрик ничего не сумел разглядеть, как напряженно ни всматривался.

— Разве ты не чувствуешь? Там кто-то прячется.

— У твоей жены хорошее зрение, принц Ульрик.

Словно из ниоткуда перед ними возникла фигура. Кто-то схватил коня за поводья. Незнакомец говорил со странно певучим акцентом. Ульрик поглядел в холодные глаза. Радужку окружал черный венок. Волчьи глаза!

— Ты мауравани.

Незнакомый воин ото шел немного в сторону, так, чтобы лунный свет упал на его лицо. Он улыбался.

— Для человека ты хорошо разбираешься в народах Альвенмарка. — Он поднял руку и махнул в сторону стены. — Как думаешь, сколько лучников ждут там, наверху, благородная дама?

— Двое, — ответила Хальгарда.

— Их трое. Но третьего не могу увидеть даже я. Фингайна не видит никто, если он сам того не захочет. Говорят, даже собственная мать потеряла его из виду сразу после родов.

— Вы умеете становиться невидимыми? — недоверчиво поинтересовалась молодая женщина.

Вместо ответа мауравани набросил край плаща на голову, присел и стал похож на пенек. Ткань была того же цвета, что и выцветшее от ветра и непогоды дерево; колчан для стрел торчал в сторону отмершей веткой.

Ульрик знал о способностях маураван. Иногда Сильвина рассказывала о своем народе, впрочем, у нее очень редко бывало подходящее настроение для разговоров об Альвенмарке. Принц откашлялся.

— Не хочу показаться невежливым… — Он на миг замолчал, но мауравани не воспользовался возможностью представиться. — Чем я удостоился такой чести, что меня встречают охотники маураван? И почему со стен исчезли стражники отца?

Мауравани поднялся.

— Потому что твой отец хотел, чтобы все услышали речь отвратительного мужчины без носа.

— Но почему вы здесь?

— Не хочу торопить тебя, принц… Ответы ты получишь в праздничном зале. Я всего лишь часовой.

Да, всего лишь часовой! Ульрик очень хорошо знал, насколько щепетильны мауравани. Они не позволяют никому приказывать себе. Всего лишь часовой! Смешно! Незнакомец здесь потому, что не захотел находиться в задымленном зале, а еще потому, что считал разумным оставить на стене парочку часовых. И притворялся ничего не знающим стражем только потому, что не хотел давать объяснения.

Не дожидаясь ответа, мауравани схватил поводья гнедого жеребца.

Ульрик не противился.

Хальгарда бросила на мужа вопросительный взгляд, но он был так же сбит с толку, как и она. Единственное, что он знал, — мауравани, скорее всего, опасаться не стоит. В противном случае они оба уже были бы мертвы.

Воин провел их через ворота к замковому сооружению. Во дворе стояли две стройные небольшие лошади. Это были удивительные животные. В свете луны их шерсть казалась песочного цвета, хвосты и гривы были молочно-белыми. Сбруи были украшены серебряными оправами. Животные подняли головы, и раздался негромкий перезвон колокольчиков. «Такие лошади достойны короля», — подумал Ульрик. Его отец привел из Альвенмарка нескольких скакунов и скрестил их с низкорослыми жилистыми лошадьми Фьордландии. Результатом стали очень выносливые, уверенные и умные животные. Но элегантности эльфийских коней они не унаследовали.

Гнедой испугался громкого хохота, донесшегося из королевского зала. А потом из сотен глоток прогремел боевой клич фьордландцев:

— Победа и слава! Победа и слава!

Спешиваясь, Ульрик испытывал нехорошее чувство. Отец слишком близок к эльфам! За последнюю услугу, которую он им оказал, вынуждены были заплатить жизнями сотни фьордландцев.

Хальгарда подошла к супругу. Похоже, она чувствовала его тревогу.

— Что здесь происходит?

Ульрик посмотрел вслед мауравани, уводившему их лошадей.

— Боюсь, нам предстоит поход.

— Сейчас, на пороге зимы? Ни один разумный человек не станет вести войну, когда погоды нужно опасаться больше, чем врагов.

Сын короля печально улыбнулся.

— В этом я с тобой согласен. Ни один разумный человек! А эльфам и троллям наплевать на снег и лед. И, боюсь, то, что нас ожидает, будет иметь мало общего с разумом.

Он распахнул ведущие в королевский зал двери. Свет и едкий дым ослепили его. Тяжелый запах пира, где мет лился рекой, ударил в нос.

— Победа и слава! Победа и слава! — отскакивало от стен.

Воины поднимали рога для мета. Боевой клич звучал снова и снова.

— Многих из вас я знаю с детства. И знал ваших отцов, которые положили жизни в эльфийскую зиму, чтобы спасти вас и чтобы защитить Фьордландию от кровожадных чудовищ. Вы наш щит и наш меч, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы держать оружие. Вы тоже стали кровожадными чудовищами, и наконец настал день, когда я спущу вас с цепи. День, когда закончатся стычки, а мы отомстим за всех погибших! Тролли принесли факел войны в наши деревни и города. Пусть теперь узнают, каково это — когда твой дом горит. Эльфийский флот направляется к Нахтцинне, и мы поможем нашим братьям по оружию, выманив троллей из крепости. А когда они будут снаружи, мы дадим им под зад так, что они почувствуют носки наших сапог в собственной глотке!

Воины разразились восхищенным ревом.

Ульрик усмехнулся. Эту шутку с носком сапога Ламби использовал уже сотни раз, но воинам она нравилась. Речь герцога без этой любимой поговорки было просто невозможно представить, точно так же, как всегда толковал Ламби о задницах, поджатых хвостах, сукиных сыновьях и ублюдках. Ульрик мог бы повторить любую из этих речей слово в слово, и воины одарили бы его в лучшем случае сочувственной улыбкой. Но Ламби каким-то непостижимым образом удавалось зажигать сердца воинов. А ведь он был, наверное, самым уродливым мужчиной во всей Фьордландии. Ему отрезали пол-носа, и это его отнюдь не красило. Даже самые крепкие воины опускали взгляд перед герцогом. Но когда он говорил накануне битвы или у разрытой могилы, никто не мог разбудить при помощи слов столько чувств, как он. И никто не умел рассказывать такие веселые истории о своих подвигах — как настоящих, так и вымышленных, — как это умел делать Ламби. Его таланту заставить слушателей ловить каждое слово завидовали даже некоторые скальды.

Ульрик протолкался сквозь ряды мужчин и наконец увидел Ламби. Тот стоял на столе и, вещая, размахивал рогом с метом, словно мечом, которым нужно было сразить тролля.

Герцог весело махнул ему рукой.

— Вижу, теперь герои в полном составе. Добро пожаловать, Ульрик Альфадассон!

Принц откашлялся.

— Что за праздник я пропустил?

— О, ничего особенного, просто начало войны!

Сидевшие вокруг мужчины оглушительно расхохотались.

Некоторые стали хлопать Ульрика по плечу. Одним из них был Маг. Даже сейчас, опьяненные метом и красивыми словами, большинство мужчин старались держаться от принца подальше.

Ульрик испуганно поглядел на отца. Его трон стоял на небольшом деревянном возвышении, чтобы пирующие могли его хорошо видеть. Но слишком многие размахивали руками. Некоторые воины принялись танцевать, подзадоривая друг друга тем, кто выше подпрыгнет.

Ламби спустился со стола и протолкался к сыну короля.

— Идем, отец хочет видеть тебя. Думаю, мы можем предоставить наших гуляк самим себе.

Герцог обменялся быстрым взглядом с Магом. Отмеченный клеймом воин кивнул. Он позаботится о том, чтобы настроение в пиршественном зале не стало слишком разгульным.

— Хальгарда пойдет с нами, — решил Ульрик.

Ламби поднял брови. Сквозь кратеры его ноздрей вырвалось сопение.

— Ты ведь не думаешь, что я оставлю ее среди оравы пьяных воинов?

— Может быть, на улице…

— Я что, кобыла на ярмарке? — раздраженно вмешалась в разговор Хальгарда. — Я сама могу за себя постоять! Идите уже, обсудите войну. Я буду ждать в нашей комнате. — Взгляд ее потеплел. — Спасибо, — прошептала она. — Что бы ни случилось, воспоминания об озере Отраженных Облаков будут согревать меня целую зиму.

Она плотнее закуталась в зеленый плащ и с гордо поднятой головой проследовала сквозь ряды пирующих воинов. И они расступались перед ней, словно воды перед носом большого корабля, входящего во фьорд.

— Она станет хорошей королевой, — с уважением произнес Ламби. — Если бы у меня был нос, я бы за ней поухаживал.

Ульрик недоверчиво поглядел на бородатого воина.

— Ты что, не боишься нежити? — холодно поинтересовался он.

— Нет, если она такая красивая, как твоя девочка. Но сейчас не время для разговоров о бабах. Идем!

Герцог провел принца за трон, а оттуда в небольшую комнату, где Альфадас иногда обедал с приближенными и обсуждал доклады разведчиков. Ульрик знал, что отцу не нравились пиршественные залы Фьордландии, с их открытыми жаровнями и вульгарными пирующими. Когда они оставались одни, отец любил вспоминать о дворцах и праздниках эльфов. О магии, о чудесных одеждах, о женщинах, красивых и холодных, точно колдовское сияние, пляшущее в небе Фьордландии зимними ночами…

Первой, кого Ульрик увидел, когда открылась дверь в комнату за троном, была Сильвина. Она стояла у самой двери, несколько в стороне от стола, над которым склонились остальные присутствующие. Ее волчьи глаза не выражали чувств, несмотря на то что на губах играла легкая улыбка. Ребенком принц всегда восхищался ею. Эльфийка Сильвина была для него воплощением сказки. Но заменить потерянную мать она не могла и не хотела. Позднее он понял, насколько наивно было ожидать материнской ласки от женщины, которая оставила с волками собственного ребенка, чтобы быть с его отцом. А с тех пор, как Хальгарда открыла ему глаза на то, кто такая на самом деле Кадлин, Ульрик заподозрил, что Сильвина имеет какое-то отношение к исчезновению матери. Он помнил, что эльфийка тоже уходила в горы на поиски Аслы и Кадлин.

— Хорошо, что ты наконец вернулся, мой мальчик! — Отец отошел от стола и тепло обнял его. — Ты только посмотри, кто пришел.

Теперь все подняли взгляды от карт. Собрались Эйрик, Бьорн и еще полдюжины командиров. Но Ульрик проигнорировал их. Он смотрел только на эльфийку с короткими светлыми волосами, из-за плеч которой торчали рукоятки двух мечей. Она улыбнулась.

— Как вижу, мальчик вырос и превратился в статного мужчину.

В ту зиму, когда его мать предпочла вести в безопасное место обоз с беженцами, а не искать его, когда отец сражался в другом мире против превосходящих по численности троллей, именно она пришла, чтобы спасти его. Вопреки голосу рассудка она ворвалась одна в лагерь троллей, забрала его и Хальгарду, прежде чем они замерзли и до того, как с ними произошло нечто худшее. Она и Кровь, большая черная охотничья собака его отца…

— Йильвина, — сипло произнес он. — Рад видеть тебя.

— Прежде чем вы броситесь друг другу на шею и начнете мучить всех нас старыми героическими историями, может быть, твой отец посвятит тебя в наши планы? — встрял Ламби и подтолкнул принца к столу с картами.

Ульрик поглядел на карту страны, нанесенную на свежий пергамент. Ему потребовался миг, чтобы сориентироваться. На листе были обозначены земли, расположенные далеко на севере. Эта карта была подробнее любой другой, которую он видел до сих пор. На нее были медными чернилами нанесены горы и фьорды. Здесь были даже указания течений и глубоководья. У самого северного фьорда, чей рукав глубоко вгрызался в неприступные горы, на карту было несколько исправлений. Сделаны они были черными чернилами.

— Кто это нарисовал? — озадаченно спросил Ульрик. — Почему я никогда не видел этой карты?

— Ее принесла Йильвина. А нарисовали ее наши эльфийские друзья. Один из их разведчиков провел целый месяц здесь, у фьорда, наблюдая за Нахтцинной. Сейчас мы знаем все о главной крепости троллей.

— Фингайн, я полагаю.

Йильвина бросила на него быстрый взгляд.

— А ты неплохо информирован, Ульрик Альфадассон. Впрочем, был он здесь два года назад. Он должен был разведать, каковы возможности атаки на Нахтцинну. Тогда Элодрин размышлял над тем, чтобы убить Оргрима и лишить троллей лучшего полководца. Но то, что ты знаешь о Фингайне… Я впечатлена.

Ульрик отмахнулся. Его рассердило то, что у эльфов карты Фьордландии и северных гор лучше, чем у отца, который, как бы там ни было, король этой страны!

— Я здесь по поручению князя Элодрина из Альвемера. Он просит у твоего отца поддержки для нападения на Нахтцинну. Ваша задача заключается в том, чтобы выманить из скальной крепости гарнизон и завязать бой на несколько часов. Тем временем Элодрин с горсткой тщательно отобранных воинов ворвется в Нахтцинну и высадит свой флот в бухте. После этого мы нападем со спины на троллей, которые будут сражаться против вас.

— Почему вы переносите войну с троллями в наш мир? — спросил Ульрик. — Почему мы должны…

— Мы тоже живем в состоянии войны с убийцами твоей матери! И как раз тебе не следовало бы забывать о том, какое зло они нам причинили! — сердито перебил отец. — Клянусь всеми богами! Неужели ты забыл, как они свирепствовали? Все эти сожженные города и деревни… Теперь мы наконец отплатим им за все!

Ульрик поглядел в лицо отцу. Ярость выжгла Альфадаса изнутри. Он постарел за последние месяцы. И так никогда и не сумел смириться с тем, что герцог Нахтцинны ушел от него.

— Когда мы победим, то сможем заставить троллей заключить мирный договор с нашим народом, — уже спокойнее произнес король. — Это должен быть мир, основывающийся на силе, иначе бестии не примут его. Когда мы подожжем пещеру их герцога, они поймут, что с нами нужно считаться!

— А что, если тролльский герцог будет испытывать то же самое, что и ты, когда увидит, что его дом горит? Если он посвятит всю свою жизнь мысли о мести? Ты действительно Думаешь, что, если ударишь кулаком по осиному гнезду, тебя не ужалят?

— Мы говорим о троллях! Они не понимают никакого языка, кроме языка силы. Мы должны дать им понять это, прежде чем вести с ними переговоры. С этим они смирятся.

— Ты так хорошо знаешь наших врагов… Тот парень, который перетащил Кадлин и Бьорна в пещеру и обработал их раны, наверное, был не троллем. Если они все такие, как ты говоришь, то он давно должен был сожрать обоих. — Ульрик положил руку на изображение горных кряжей, окружавших Нахтцинну. — Каким образом ты собираешься провести наших людей через эти горы, да еще когда зима на пороге? Мауравани наверняка пройдут, но люди не знают заклятий, позволяющих защищаться от холода, и не умеют порхать по сугробам высотой в человеческий рост. Мы потеряем половину армии, прежде чем наткнемся на первого тролля. Это стоит твоей мести, отец? — Он указал на двери. — Ты выгляни в зал! Посмотри на лица мужчин, готовых пойти за тобой куда угодно. И представь, что каждый второй из них лежит, замерзший в снегах. Ты хочешь заплатить эту цену?

Альфадас выдержал взгляд сына.

— Конечно нет. Может быть, ты будешь так добр, и послушаешь рассказ Йильвины? Князь Элодрин — один из известнейших полководцев Альвенмарка. Он принял в расчет наши слабые стороны. Скажи ему, Йильвина.

Странно, но теперь эльфийка избегала смотреть прямо на Ульрика.

— Мой князь предлагает всем войскам из этого замка отойти к Фирнстайну. Глашатаи, которые пойдут впереди, должны созвать в городе ополчение. Тогда объединенное войско промарширует к Январскому утесу и войдет во врата за каменным кругом. — Она указала на карту, отмечая небольшую долину, расположенную неподалеку от Нахтцинны. — Здесь есть еще одни врата. Вам нужно пересечь всего лишь один перевал. — Взгляд Йильвины застыл над белым пятном. — Здесь есть просторное ровное поле, с двух сторон затертое отвесными скалами. Идеальное место для сражения. Ваши фланги будут защищены, если вы будете сражаться здесь. Остается только держать строй до тех пор, пока мы не нападем на троллей со спины. С вами пойдут наши лучшие следопыты, чтобы помочь. Мы победим!

Ульрик провел рукой по подбородку. План казался очень простым.

— И насколько силен флот, который будет поддерживать нас?

Эльфийка с сомнением посмотрела на него.

— Достаточно силен! — холодно ответила она. — Элодрин приведет шестьсот лучших мечников и лучников, которые может предложить Альвенмарк. Ты боишься сразиться с троллями в решающем бою, который может принести твоей стране десятилетия мира?

— Единственное, что меня беспокоит, — чтобы Фьордландия снова не стала пешкой в боях за Альвенмарк, чтобы не вернулись ужасы эльфийской зимы. Мы оба пролили немало крови, чтобы спасти друг другу жизнь. Поклянись мне этим союзом крови, что война не сожжет снова наши города.

Йильвина торжественно положила правую руку на сердце.

— Клянусь.

Ульрик пристально посмотрел ей в глаза. Она верила в то, что говорила. И тем не менее принц был убежден, что все будет иначе. Они с Хальгардой не переживут зиму, и он знал, что именно этот поход, которого так хочет отец, убьет их обоих.

Сказание о Нестеусе и Кирте

Ни одну другую сагу Земель Ветров не рассказывают в стольких вариациях, как сказание о Нестеусе и Кирте. Я решил записать эту историю так, как ее рассказывали мне в степях к югу от Тальсина, ибо считается, что в одном из тамошних холмов покоится тело Оримедеса, и у меня возникло чувство, что сага и реальность рядом с его могилой ближе друг к другу, чем на просторах степи в других местах…

Все началось в то время, когда князь Оримедес победил троллей Мордштейна, когда народы степи и бронзовые воины Уттики снова сблизились после многих сотен лет вражды. Чтобы скрепить этот союз, князья Оримедес и Катандер решили поженить своих детей, Нестеуса и Елену. Нестеус был витязем с шерстью белой, как первый осенний снег; в битве при Мордштейне он в одиночку убил сотню троллей. Взгляд его был подобен молнии, и был он таким выносливым скакуном, что мог проделать путь из Фейланвика в Тальсин за три дня, что больше никому не удавалось. Елена же, дочь Катандера, была крупной и массивной кобылой. У нее было красивое лицо и мирный нрав. Но она была выше героя больше чем на голову, что вызывало злые шутки завистников. Конечно, это не помешало бы свадьбе, если бы Нестеус не отдал свое сердце пленительной Кирте. Некоторые говорят, будто бы она была шаманкой и зачаровала витязя, другие же — что ее красота была могущественнее всяких приворотов. И влюбился в нее витязь Нестеус, и задолго до битвы при Мордштейне подарил ей свою любовь. Нестеус то и дело просил отца отказаться от своих свадебных планов, но князь и слышать не хотел. Он приказал привести закованного в цепи сына на холм, на котором должно было состояться торжество, и церемония уже началась, когда среди гостей появилась Кирта и потребовала назад своего возлюбленного. И когда она оказалась на холме, Елена рядом с ней показалась невзрачной, словно моль рядом с роскошным мотыльком. Но Оримедес приказал стражам схватить ведьму и поклялся, что собственным мечом вырежет ее сердце, чтобы освободить сына от приворота.

И в беде такой воззвал Нестеус к Сангалле, южному ветру, который еще в битве при Мордштейне помог победить врагов. И поднял ветер двух влюбленных, и унес их в степь, где они были недосягаемы для Оримедеса.

Князь же кентавров бросил клич, что он отдаст тому, кто приведет к нему Нестеуса и Кирту, золото в количестве, равном его весу. Лишь немногие сыны степного народа позарились на богатство. В первую очередь это были наемники, прибывшие из дальних земель, чтобы поймать влюбленных. Нет числа приключениям, пережитым Нестеусом и Киртой в осень, последовавшую за их бегством со свадебного холма. Так, перехитрили они лучника Фингайна в узких долинах Рейкаса, ушли от Серебряной орды, знаменитого отряда охотников за головами из Уттики — засев во время метели, длившейся более трех дней, в пещере и позволив снегу замести вход. Несмотря на то что Оримедес грозил каждому, кто поможет беглецам, суровой карой, находилось много племен, которые делились с влюбленными припасами, когда встречали их. Всего одна зима — и Нестеус с Киртой стали легендой среди племен Земель Ветров, ибо степной народ любит истории о несгибаемых мятежниках, которые не хотят приносить в жертву свободу.

Это произошло в один из первых весенних дней, когда на каменистом берегу Сватьи Нестеуса и Кирту нагнали трое воинов-кентавров, которые были вне закона, изгнанные собственными племенами и теперь промышлявшие разбоем и работавшие по найму. Не боясь опасности, Нестеус атаковал их и победил всех троих, однако Кирта получила удар мечом в спину, кровь заполнила ее легкое, и она начала задыхаться.

Не в силах спасти возлюбленную, Нестеус держал ее на руках. И в этот раз призвал он на помощь Сангаллу. Однако ветра изменчивы. Сангалла явился, однако вместо того, чтобы исцелить Кирту, он предсказал Нестеусу его будущее. Он сказал, что если Кирта сейчас умрет у него на руках, то после долгого траура он станет мудрым существом, имя которого будут помнить во всем Альвенмарке еще много веков спустя. Если же он позаботится о том, чтобы Кирта навсегда осталась с ним, то убьет собственного отца и станет первым королем кентавров, однако правление его будет отмечено беспорядками и у него никогда не будет детей. Не колеблясь ответил Нестеус, что он стерпит все, только если Кирта снова будет с ним. Так южный ветер свершил очередное чудо, и Нестеус вдохнул в себя жизненный свет умирающей кентаврессы. И с тех пор Кирта всегда была в его сердце, он слышал ее голос, несмотря на то что, кроме него, его никто не слышал.

И случилось так, как предсказал Сангалла. Ведомый болью, Нестеус отыскал отца и убил в его собственном лагере. И никто из свиты князя не поднял руки, чтобы помочь Оримедесу. А затем присягнули на верность Нестеусу. С годами молодому воину удалось объединить степные племена, под конец ему подчинились даже уттикийцы. Однако Нестеусу так никогда и не удалось отыскать кобылу, с которой он смог бы зачать наследника. Не то чтобы был недостаток в претендентках на его расположение, но кентавр до конца своих дней оставался верен своей возлюбленной, жившей в его сердце. И так основанный им королевский род угас в день его смерти.

Однако сага о Нестеусе и Кирте обрела бессмертие, несмотря на то что история их любви длилась всего лишь одну зиму. Говорят, что когда весной с юга веет теплое дуновение Сангаллы и трескается лед на Сватье, иногда на каменистом берегу можно увидеть двух кентавров и тот, кто повстречает их, сыграет свадьбу еще до конца лета.

Цитируется по книге «Саги и сказки Земель Ветров»,

собраны и записаны мастером Этайном,

том 3 книги «Сказки Альвенмарка», с. 117 и далее

Последний долг

Несмотря на метель, на поминки пришли сотни гостей. Многие из них долго стояли лагерем у могильного холма и ждали.

Известие о смерти князя кентавров настигло Мелвина в Альвемере. Более трех лун он безуспешно разыскивал Шандраля. Казалось, земля разверзлась и поглотила эльфа вместе с его кобольдской свитой. Никто не знал, куда он бежал. Ходили дюжины слухов, и Мелвин проверил их все, но так и не сумел отыскать Шандраля. Отряд его уменьшился; осталось ровно столько, сколько могли унести крупные орлы. Элодрин перевербовал у капитана большую часть маураван — воинов и воительниц, с которыми он сражался на протяжении многих лет. С каждым новым ужасным известием о продвижении троллей сопротивление требованиям полуэльфа продолжать поиски Лейлин росло. Товарищи хотели присоединиться к королевскому войску, которое собиралось в Сердце Страны, или к повстанцам, которые под предводительством графини Кайлеен отчаянно пытались остановить продвижение серокожих. В глазах Мелвина их сопротивление было столь же бессмысленным, как попытка задержать несущуюся по склону горы снежную лавину, стоя на ее пути раскинув руки.

Несмотря на атаки воронов, он дважды пролетал над маршевой колонной троллей. Никогда прежде не видел волко-эльф такого огромного войска. Словно бесконечный черный червь, ползла армия молодого короля по заснеженной степи. И, похоже, ничто не могло ее остановить. Путь троллей был поразительно непредсказуем. Несмотря на то что общее направление было южным, серокожие то и дело отклонялись на восток или на запад, и было непонятно, какую цель они преследуют. Кайлеен собрала вокруг себя тысячи кентавров, пытаясь совершать нападения на обозы, которые должны были снабжать войско провиантом. Но обозов не было. Чем питались тролли, было совершенно непонятно. Ясно было одно: их воины крепки, и войско движется быстрее, чем можно было ожидать. Великаны не дробили силы, чтобы преследовать кентавров или штурмовать города Альвемера. После захвата Фейланвика все их солдаты собрались и начали неудержимое продвижение к Сердцу Страны.

Серокожие находились на расстоянии всего лишь нескольких недель пути от Тальсина. За несколько дней до этого Мелвин побывал в городе и видел панику. Все, кто мог, собирали вещи. Однако заснеженные перевалы Лунных гор, похоже, потребуют не меньшего количества жертв, чем осада города троллями. Похоже, весь мир был обречен на гибель. Надежды не было. Никто не мог понять, почему Эмерелль не покидает своего замка. Она должна была бы быть в Тальсине или нанести визит графине Кайлеен, чтобы напомнить, что та обязана повиноваться. Или, по крайней мере, появиться в новом войске, которое собиралось у Шалин Фалаха, чтобы вселить мужество в сердца воинов. Вместо этого королева приказала явиться ко двору ряд самых древних семей Альвенмарка вместе с детьми. Ко двору, ставшему пристанищем теней и страха с тех пор, как там поселилась Алатайя.

Вдалеке послышался жалобый звук луров. Когда кентавры появились в лагере у могильного холма, чтобы возвестить о скором прибытии князя, все гости поднялись. Две шеренги стояли вдоль дороги к могильному холму. Все были закутаны в плащи. Снег ложился на их плечи, и чем дольше они ждали, тем сильнее размывались различия между богатыми и бедными.

Мелвин поразился, сколь многие пришли, чтобы попрощаться с Оримедесом, причем несмотря на то, что в последние месяцы князь кентавров превратился в жестокого тирана, которого, по слухам, боялись даже старые соратники.

Среди гостей был и мастер Альвиас. Он вел переговоры с Кайлеен, которая тоже прибыла со своими мятежниками. Аякс, князь минотавров из Лунных гор, не позволил встать на его пути даже заснеженным перевалам и появился с большой свитой, чтобы попрощаться с Оримедесом. Из полководцев, которые прошлым летом собирались в Фейланвике, не хватало только Шандраля и Элодрина. Прибыл даже Катандер из Уттики со своей почетной гвардией из одетых в бронзу воинов.

Рядом с Мелвином стоял кентавр Сентор, ветеран боев в Филангане, который поразил всех при Мордштейне известием о гибели Олловейна. Его руки были обнажены и посинели от холода. По щекам Сентора бежали слезы. Казалось, он не стеснялся своего горя. В правой руке он сжимал кинжал. Почти у всех кентавров, которые были в числе гостей, было обнаженное оружие.

— Как умер князь? — сдавленно спросил Мелвин. Несмотря на то что говорил он шепотом, а сильный снегопад заглушал слова, собственный голос показался ему неестественно громким среди погруженных в траур гостей.

Оримедес был тяжело ранен во время битвы за Фейланвик. Почти вся его личная гвардия простилась с жизнью при попытке увести князя с поля боя и не отдать его тело троллям. С тем же упрямым мужеством, с которым Оримедес на протяжении всей своей жизни боролся с троллями, противился он и смерти. Он велел найти новых наемников, которые должны были охотиться на его сына, и еще раз повысил назначенную им самим награду за головы Нестеуса и Кирты.

Сентор склонился к Мелвину. Кентавр говорил шепотом; слезы то и дело заставляли его замолчать.

— Он был добрым, что бы о нем ни говорили. Был честным воином. Удары тролльских булав раздробили ему грудь. Сломанные ребра проткнули легкие. В принципе, он должен был умереть еще на поле боя, в этом вопросе все целители, которых мы позвали, были едины. — Старый воин печально улыбнулся. — На протяжении нескольких дней я думал даже, что он победит смерть. А потом началась гангрена. Он отказывался пить маковый настой, который готовили целители. Хотел оставаться в трезвом уме. Полтора месяца длился его последний бой. Мы постоянно бежали от продвигающихся вперед троллей. Если бы он мог спокойно полежать… — Голос Сентора сорвался. — Его смерть была ужасной. В бреду под конец он звал своего мальчика. Незадолго до смерти рассудок его снова прояснился. Он приказал оставить в покое Нестеуса и его жену. Охота закончена. Наконец-то. — Кентавр всхлипнул. — Ох уж этот упрямец! Если бы его сын был рядом с ним, он победил бы смерть. Наверняка!

В метели бронзовые луры снова запели о своем горе. На этот раз они прозвучали ближе. До ушей Мелвина донесся ясный перезвон серебряных колокольчиков. Полуэльф оглядел ряды ожидающих, терявшиеся в белом буйстве зимы. Между ними показалась тень.

Командир разведчиков узнал Катандера. Вместе с семью главами племен он тянул большие сани, на которых стоял Оримедес, устремив взгляд на свою могилу.

Мелвин содрогнулся. Княжеские сани были украшены сотнями колокольчиков, серебряные язычки которых пели погребальную песню. Почетный кортеж медленно вез Оримедеса, чтобы каждый из гостей мог заглянуть в лицо князя. Борода его за последние недели поседела. Большая часть волос выпала. Лицо избороздили глубокие морщины. Грудь была скрыта под белым холщовым доспехом. С плеч свисала пурпурная накидка, подол которой был вышит золотыми нитями. Князя подняли на козлы и привязали к ним за ноги. Спину поддерживало древко копья. Так он, даже мертвый, мог стоять на санях прямо.

Мелвин удивленно наблюдал за тем, как все гости стали делать на коже надрезы незадолго до того, как мимо них проезжали сани, и обрызгивать их своей кровью. На морозе она замерзала за несколько мгновений, покрывая сани красной ледяной коркой. Некоторые даже отрезали себе мочки ушей и бросали их на сани. Все это происходило в молчании. Слышны были только топот подков почетного эскорта, скрип полозьев саней на снегу и звонкие голоса колокольчиков.

Мелвин сжал кулак и выпустил когти из пазов на правой руке. Быстрым движением он провел четыре параллельные линии по левой ладони. Когда сани скользили мимо него, он прижал руку к покрытым кровью козлам.

Затем полуэльф присоединился к кортежу гостей, сопровождавших мертвого князя к могильному холму.

Наконец сани остановились возле деревянной платформы у подножия холма. Четыре воина-кентавра с обнаженными торсами, в знак скорби разукрасившие грудь и руки белыми змееподобными линиями, сняли князя с саней вместе с козлами. Когда они вошли в туннель, который вел к самому сердцу могильника, над равниной пронесся крик, исполненный боли и ярости, громкий, словно звуки фанфар.

Из метели вырвался отряд белых кентавров. Они показались Мелвину похожими на духов, порожденных ветром и льдами. Во главе скакали Нестеус и Кирта.

Толпа скорбящих расступилась перед изгнанниками. Они перешли на медленный шаг и перед насыпью остановились. Лишь Нестеус и Кирта подошли к мертвому князю.

Голосом, не терпящим возражений, княжеский сын приказал носильщикам поставить тело его отца. И те повиновались.

Нестеус подошел к нему и поцеловал умершего в обе щеки.

— Я прощаю тебя! — крикнул он так громко, что голос его был слышен далеко даже в такую метель.

Затем и Кирта поцеловала впалые щеки князя кентавров и громко произнесла:

— Оримедес, я прощаю тебя.

Мелвин услышал, как стоявший рядом Сентор глубоко вздохнул.

— Если бы только его отец не произносил того страшного проклятия… Разве можно желать лучшего сына?

— Катандер из Уттики, я зову тебя к себе! — твердым голосом выкрикнул Нестеус.

Князь выступил из похоронной свиты и подошел к насыпи.

— Мактор из Среброкопытных, зову тебя к себе! — Нестеус вызвал к насыпи еще нескольких князей.

— Мелвин с Головы Альва, я зову тебя к себе!

Полуэльф был потрясен.

— Иди туда, — подтолкнул его Сентор. — Это большая честь — иметь право войти в могильник князей.

Мелвин несколько неуверенно направился к возвышению. Не все встречали его приветливыми взглядами. Похоже, было непривычно, чтобы кого-то, не принадлежащего к числу кентавров, звали в могильник.

— Сентор, герой Филангана, я зову тебя к себе!

Мелвин порадовался за старого кентавра, которого позвали к князьям и вождям племен, чтобы проводить Оримедеса в последний путь.

Внезапно между вождями племен и носильщиками протолкался Катандер. Он что-то крикнул своему воину, стоявшему у подножия насыпи, и в воздух взлетел двойной меч. Полу-конь ловко поймал его и повернулся к Нестеусу. Мелвин выпустил стальные когти, понимая, что не успеет. Нестеус, пришедший безоружным, потянулся к мечу погибшего отца.

Вместо того чтобы напасть на княжеского сына, Катандер вонзил двойной меч в замерзшую землю.

— Ты последовал зову сердца. Я не могу винить тебя за то, что ты поступил честно. Если бы ты взял мою дочь в жены для вида, а на самом деле любил другую, то опозорил бы мой дом сильнее, чем сбежав с поминок Олловейна. — Он обхватил запястье Нестеуса в воинском приветствии. — За минувшие луны ты доказал свое мужество и ум. Это добродетели мужа, рожденного быть вождем. Своими деяниями ты тронул даже сердца моих воинов. Я знаю, что на краткое время ты нашел пристанище в Уттике. Давай же у тела твоего отца скрепим союз, которого он так хотел при жизни.

Мелвин удивленно задержал дыхание. Неужели Катандер снова попытается выдать свою дочь замуж?

— Я подчиняюсь тебе как военачальнику всех кентавров. Располагай моей тяжелой конницей, Нестеус, князь Земель Ветров. Они будут повиноваться твоим приказам. Я буду уважать тебя как военачальника и буду верен тебе. Но не ожидай от меня любви. Для этого ты слишком сильно обидел мою дочь.

На миг воцарилось молчание. Затем Мактор подошел к Нестеусу и принес ему клятву верности. Последовали его примеру и остальные князья. Когда последний из них принес присягу, тело Оримедеса снова подняли и в торжественном молчании внесли внутрь могильника.

В древнем склепе Мелвин почувствовал себя неуютно. Прошлым вечером Сентор кое-что рассказывал о княжеских могилах кентавров. Много веков назад они были построены лисьеголовыми. Сначала строили каменные могильные склепы, затем поверх них насыпали большой земляной холм. На каменные врата накладывалось мощное защитное заклинание, и после каждых похорон путь внутрь холма снова засыпали, так что могилы в конце концов выглядели как все остальные холмы, находившиеся на просторных равнинах Земель Ветров.

Было и еще кое-что, связанное с могилами человеко-коней. Тела, которые туда вносили, не разлагались. Таков был когда-то сделанный архитекторам лутинов заказ. Они должны были создать могильники, в которых тела мертвых князей и вождей племен могли спокойно пережить не одно столетие, ибо кентавры верили, что однажды альвы вернутся, чтобы сразиться в последней битве против своих восставших врагов. И если это случится, умершие князья и герои народа кентавров снова придут, чтобы драться на стороне создателей мира.

Вчера вечером эта история казалась сказкой, которую рассказывают для того, чтобы скоротать долгие часы зимнего вечера. Но здесь, внизу, она предстала перед Мелвином в ином свете. В воздухе витал тяжелый, почти оглушительный запах ладана и сосновых игл. И еще другой запах, который почти не чувствовался… Здесь пахло кровью!

У самого входа в склеп стояли прислоненные к деревянным козлам копья с бронзовыми наконечниками. Сентор взял одно из них себе.

Туннель, ведущий глубже в склеп, был слегка наклонным. На стены из светлого песчаника были нанесены простые рисунки. Они рассказывали о жизни кентавров: их кочевья со стадами, их военные походы, а одна из картинок, очевидно, изображала поминки.

Факелы неровно освещали туннель. В стенах были сделаны ниши. В них кое-где встречались мертвые соколы, прогоревшие факелы в почерневших серебряных клетках и уснувшие вечным сном собаки с покоящейся на лапах головой.

Высокий туннель резко повернул, и процессия оказалась в прямоугольной комнате, где на деревянных козлах покоились мрачные воины. Их тела опирались на древка копий. Мелвин обеспокоенно отметил, что в комнате было еще две дюжины козел, которые пустовали.

Князья и избранный почетный караул молча прошли дальше. Стук их копыт по каменному полу был единственным Звуком в могильнике.

Мелвин увидел засохшую кровь на древках копий и на полу среди мертвых стражей. Его внимание привлек влажный блеск. За одним из воинов на стене была кровь.

Воспитанник волков отошел в конец траурной процессии и ощупал стену. Руку окрасила свежая кровь. Полуэльф понюхал ее, затем лизнул ладонь… Сомнений быть не могло. Это не кровь кентавра! Кровь буйвола. Мелвин недоверчиво огляделся по сторонам. Что-то было здесь не так. Других свежих пятен крови он не, нашел.

Капитан разведчиков поспешил присоединиться к остальным. Процессия тем временем достигла круглого склепа со слегка изогнутым потолком. Здесь широким кругом стояли мертвые кентавры, в которых по оружию и одежде с первого взгляда можно было узнать князей. У некоторых глаза были открыты. Мелвину показалось, что они сердито глядят на нарушителей своего спокойствия.

Здесь запах ладана еще более подавлял. С каждым вдохом на языке оставался ворсистый привкус. Несколько лет назад полуэльф нашел вмерзшего в лед мамонта. Очевидно, животное давно погибло под лавиной. В его ноге торчало копье с бронзовым наконечником. Такое оружие не использовали уже на протяжении многих веков. И тем не менее мясо его оказалось довольно съедобным, когда оттаяло.

Мертвые князья в склепе напомнили Мелвину мамонта. Несмотря на то что здесь не было холодно, казалось, столетия прошли мимо усопших, не оставив следа. Только бронзовые нагрудники правителей затянула сине-зеленая патина. В остальном же ничто не указывало на то, сколько времени они ждут возвращения альвов.

Оримедеса поместили в круг мертвых князей. Воины, несшие умершего, покинули склеп. Остальные кентавры последовали за ними. Рядом с князем остался только Нестеус. Белый кентавр шепотом беседовал с отцом. При этом он слегка наклонял голову, словно прислушиваясь к чему-то.

По спине Мелвина пробежал холодок. Он вернулся в зал с мертвыми воинами. Там почетный караул помогал Сентору взобраться на козлы. Тонкими кожаными ремнями они привязали ноги старого воина.

— Что это вы творите? — Полуэльф хотел было броситься на помощь старику, но тот поднял руки, успокаивая молодого человека.

— Не тревожься за меня, друг мой. Мне оказана большая честь. На смертном одре Оримедес пригласил меня, как брата по оружию, отправиться с ним в последнее путешествие.

— Ты ведь не собираешься…

— Собираюсь. Я буду сражаться бок о бок с альвами в последней битве. Вместе с Оримедесом. — Глаза Сентора сияли. — Я старик. У нас большие потери. Сейчас я — последний из тех, кто выжил в Филангане. Наше время вышло. Скоро я стану обузой для племени. Лучше пойти этим путем. Он почетнее. — Ветеран развернул древнее копье с бронзовым наконечником, которое взял у входа в могильник, жалом к себе.

Мелвин услышал стук подков.

— Не задерживай его, — произнес Катандер. — Вам, эльфам, этого не понять. Вы рождаетесь заново, а мы нет. Есть только один способ вернуться. Только тот, кто вместе с нашими князьями в могильниках ждет конца времен, сможет восстать из мертвых. Остальных после смерти ожидает Ничто.

Сентор закрепил конец копья в углублении между каменными пластинами на полу. Только теперь Мелвин понял, что пропустил, когда впервые оказался в передней княжеской могилы. Кровь на полу вообще-то должна была насторожить его. Не свежая кровь буйвола, а засохшая, под мертвыми воинами. Они были еще живы, когда пришли сюда. И копья, поддерживавшие их, они вонзили в себя сами.

Нестеус вышел из комнаты, куда отнесли его отца. Взгляд его ожесточился. Проведенные в занесенных снегом степях луны, когда его травили, словно дичь, изменили полуконя.

— Я хочу попросить вас покинуть склеп, друзья мои. — Слова были подобраны вежливо, но тон молодого князя не оставлял сомнений в том, что это приказ.

Кентавры стали подниматься по коридору, который вел их обратно, навстречу зиме. Мелвин был рад, что может оставить склеп. Снова вспомнились пятна крови буйволов. Откуда они взялись? От запаха ладана царапало горло. Могильник хорошо окурили, как будто ладан должен был затмить другой запах.

— Мелвин, подожди меня. Останься!

Волко-эльф удивленно обернулся. Катандер, шедший последним в ряду кентавров, тоже услышал эти слова. Полуконь оглянулся, и меж густых бровей залегла еще одна глубокая морщина. Затем он пошел дальше и вскоре скрылся за поворотом туннеля.

Нестеус стоял рядом с Сентором. Старый кентавр протянул князю левую руку. Руку сердца. Правой он обхватил древко копья. Бронзовый наконечник был нацелен в сердце. Кентавры молча смотрели друг на друга. Губы старика шевельнулись, но он говорил так тихо, что Мелвин не сумел ничего разобрать.

Внезапно Сентор рухнул вперед. Раздался протяжный вздох, похожий на вздох облегчения, когда бронзовый наконечник копья исчез в его груди. Из раны брызнули фонтаны темной крови. Они забрызгали белого князя кентавров, стекли по древку копья. Под умершим появилась быстро растекающаяся лужа крови.

Прошло много времени, прежде чем поток крови иссяк. Нестеус до последнего держал руку старого воина. Наконец он высвободил пальцы из ладони мертвеца.

— Мы увидимся в день последней битвы. Для меня будет честью сражаться бок о бок с тобой и моим отцом.

В покинутой гробнице стук копыт князя звучал неестественно громко, когда он подошел к Мелвину.

— Спасибо, что остался.

Полуэльф коротко кивнул. В принципе, он не был излишне чувствительным, но предпочел бы не быть свидетелем этой смерти.

Казалось, Нестеус угадал его мысли.

— Теперь ты считаешь нас жестокими варварами, да?

— Он был сильным воином. Наверняка мог бы прожить еще много лет.

— Он не мог отказать моему отцу в просьбе. Большая честь — быть избранным князем для сопровождения в смерти.

— Какая награда! — возмущенно произнес Мелвин. — За верность получить приказ совершить самоубийство. Ты станешь таким же тираном, как твой отец?

Нестеус цинично улыбнулся.

— Не беспокойся, я не стану приглашать тебя сюда, когда мой час будет близок. А что касается отца, то я не думаю, что ты знал его по-настоящему хорошо. Может быть, вы сражались вместе при Мордштейне или в других местах, но душу его ты не познал.

— Действительно! Я никогда не думал, что он натравит на тебя убийц. За последние луны я многое узнал о твоем народе. Теперь я понимаю, почему эльфы воротят от вас нос.

— Вот как, ты понимаешь… — печально произнес белый кентавр. — Не думаю. Сейчас я доверю тебе тайну, которая не должна покинуть эту могилу. Тайну, которую я не разделил даже со своей женой, хотя, подозреваю, она догадывается. Мой отец был негодяем, но сердце у него было на нужном месте. Он был одержим идеей, что все кентавры должны сражаться под руководством одного военачальника. Бесконечная вражда между нашими племенами, скотокрадство, кровная месть и постоянные стычки с уттикийцами — все это ослабляет наш народ. Со времен Филангана отцу стало ясно, какую опасность представляют тролли. И он знал, что их поход на юг — лишь вопрос времени. Серокожих слишком много для Снайвамарка, и им нужно мясо наших стад. До сих пор они посылали лутинов и платили за наше мясо. Но сколько это может продолжаться? Мы должны быть сильны. Если мы не объединимся, они истребят нас, племя за племенем. Когда Катандер предложил поженить его дочь Елену и меня, отец понял, что все его планы будут разрушены. Он не мог просто отказаться от предложения, не обидев Катандера. Того, что вместо Елены я женился на женщине, происходящей не из могущественного племени, уттикиец не понял бы никогда. А отец знал меня очень хорошо и понимал, насколько решительно я воспротивлюсь свадьбе. Ты считаешь нас варварами, Мелвин, но знал ли ты, что мой отец обожал играть в фальрах? Под конец он превратил свою жизнь в партию, а нас — в фигурки на игровом поле. Помнишь, как ты удивился, когда Артаксас пошел с нами на праздник? Мой отец подкупил его. Ламассу был щедро вознагражден за службу. Ничто не было предоставлено на волю случая. Даже клятва, которую принес мой отец. Обязываясь перед сотнями свидетелей пить на протяжении многих дней, он дал нам с Киртой фору. По крайней мере самые честные из кентаврийских воинов не могли покинуть застолье. Тем самым они оскорбили бы погибшего Олловейна и отца. Но мой отец сделал кое-что еще. — Белый кентавр улыбнулся. — Он призвал духа-хранителя для меня и для Кирты. В первый же час после побега я почувствовал, что за мной постоянно наблюдают. Тебе знакомо это чувство? Кажется, будто что-то щекочет шею. Ты совершенно точно знаешь, что где-то за спиной есть пара внимательных глаз. И так продолжалось в течение недель. Затем настал день, когда нас настигли изгнанники. Битва была смертельной. Они были в отчаянии, как и мы. Золото моего отца обеспечивало отверженным будущее. Кирта была рядом. Я видел удар меча, направленный в ее сердце. Но не успевал отразить клинок. Троих из пятерых противников мы одолели, но смерть была неминуема. И тут с противным хрустом стрела пронзила голову воина, который едва не убил жену, и та отделалась легкой царапиной. Я сразил последнего врага. А потом мы заметили его, нашего спасителя. Фигура в белом, среди заснеженных берез. Эльф. Мы видели друг друга лишь доли мгновения. Но я знал, что он по-прежнему рядом. Это он десять дней назад принес нам известие о смерти отца. Мы нашли пристанище в племени Кирты. Мой отец нанял Фингайна, охотника из народа мауравани, живую легенду даже среди своих. Он рассказал о том, о чем я давно догадывался. Он шел за нами с того самого дня, когда произошла ссора на холме. Он защищал нас. Теперь он отправился в новый бой. Куда ведет его путь, он сказать не пожелал.

Мелвин покачал головой.

— Что за безумие? Твой отец назначает цену за твою голову и в то же время нанимает известного лучника, чтобы защитить тебя? Это же полнейшая чушь!

— Такова логика власти. Мой отец знал свой народ. Он знал, сколь многие сердцем будут на моей стороне. Одинокий воин, бросающий вместе со своей возлюбленной вызов зимней степи, преследуемый жестокими охотниками… Это похоже на одну из наших сказок. Даже для самых бедных пастухов важнее было приютить нас на вечер у костра, чем принять золото моего отца. Оримедес знал, что мое княжество будет крепче благодаря его инсценировке. Ты сам видел, что даже Катандер встал на мою сторону. Со смертью отца его мечта исполнилась. Племена кентавров будет вести один военачальник.

Мелвин обдумал эту историю. Ему не понравилось, как был обманут целый народ, то, как разожгли его чувства, а потом построили интригу на любви и верности.

— То, что ты мне рассказал, я оставлю в этой могиле. У меня только один вопрос: что ты знал об этом?

— Когда Артаксас рассказал нам, что Оримедес пообещал ему золото за наше спасение, я начал догадываться, что отец ведет двойную игру. Но что мне было делать? Путь назад был отрезан. Кстати, твой товарищ не хотел брать деньги. Он сказал, что ему приятно стать одним из главных героев в самой великолепной комедии, о которой он когда-либо слышал. Странный он парень, этот ламассу.

— А если бы убийцы принесли Оримедесу ваши с Киртой головы?

Нестеус улыбнулся.

— Наши сказки всегда хорошо заканчиваются. Ты не хочешь так же хорошо закончить с вопросами?

Мелвин подошел к кентавру и отвесил ему дружеский тумак.

— Рад снова видеть тебя целым, негодяй ты этакий! И я пообещаю кое-что: я никогда больше не пойду на праздник вместе с Артаксасом!

— Тогда мне придется запереть тебя здесь, потому что он ждет нас на поминках. Лутины притащили для праздника целые горы мяса.

Полуэльф поглядел на свежее пятно крови на стене.

— Вы здесь приносили буйвола в жертву мертвым?

Князь удивленно поглядел на него.

— Нет, с чего ты взял?

Крадущийся

Нехорошо это — быть слугой! Все на празднике, и только ему нельзя пойти, с грустью подумал Клавес. Элийя строго-настрого запретил даже приближаться к человеко-коням. А потом напомнил, что слуги вопросов не задают. Наверное, Клавес плохой слуга. Если уж ему нельзя задавать вопросы лутинам, то, по крайней мере, он будет спрашивать себя, почему все так изменилось с тех пор, как они здесь. Он чувствовал, что лутины испытывают страх. Почему они вообще пришли сюда, если боятся этого места?

Целую зиму стадо шло с придурочными троллями, и ему строго запретили убивать этих ребят. Ему даже пришлось отдать Элийе свой меч. Тот очень разозлился на Никодемуса из-за того, что тот взял Клавеса на поле сражения.

Они то и дело открывали для придурочных троллей холмы и выносили оттуда мясо. Придурочные тролли жрали даже человеко-коней, которые были в холмах. Наверное, они готовы жрать все. И всегда голодны. Только его не любят, огорченно подумал Клавес. Элийя приказал ему постоянно носить облегающую шапку. Она была настолько узкой, что давила на уши! Когда он надевал ее, ему было больно. Кроме того, сверху к шапке пришили большие лошадиные уши. Выглядели они очень внушительно! Но слышать он лучше не стал, потому что они ведь были на шапке.

Должно быть, Клавес очень глуп. Он так по-настоящему и не понял, зачем они здесь. Что-то должно было оставаться в тайне. Так приказал король перед огромным количеством придурочных троллей. Клавес понимал, что лучше соглашаться, если вокруг много придурочных троллей. Поэтому Элийя и стадо пришли сюда. Лутины открыли холм, а придурочные тролли обедать не пришли.

Это была чертовски трудная работа — раскапывать окаменевшую от мороза землю. Обычно этим делом занимались придурочные тролли. А потом пришлось вытаскивать все мясо. Так много мяса!

Они унесли его на довольно большое расстояние от холма и сложили в кучу посреди лагеря, а потом покрыли ее снегом. Когда пришли первые человеко-кони, Элийя приказал подарить им мясо. Парочку разделанных буйволов. Гора посреди лагеря от этого почти не уменьшилась. Там было слишком много мяса! Они не могли взять его с собой. Даже если бы у рогатых ящериц были рядом все их братья, племянники и сестры, этого оказалось бы недостаточно для того, чтобы унести мясо.

Человеко-коней с каждым днем становилось все больше и больше, гора мяса постепенно уменьшалась. Сегодня у холма, где было мясо, был праздник. Клавес не имел права там показываться, но наблюдал издалека. Собралось много странных созданий. Воины с острыми рогами, более крупные, чем придурочные тролли. А еще пришли человеко-кони, которые могли распадаться.

Некоторые лутины тоже владели этим заклинанием. Они становились единым целым с пони в лагере, а когда им надоедало бегать по заснеженной степи, снова распадались. Однажды Клавес попытался научиться этому, но пони так сильно лягнул его, что он потом три дня хромал. Он ведь не волшебник, а всего лишь слуга!

Он не понимал только одного: почему лутины боятся. А потом еще была эта странность, случившаяся сегодня после полудня. Парень, такой же страшный переросток, как и Клавес, бродил вокруг лагеря рогатых ящериц. Он сильно напугал Элийю. После этого комендант пришел к слуге. Принес ему большой меч. Должно быть, этот меч был зачарован! Клавес погладил рукоять. Обхватил пальцами, и ему показалось, что она всегда была частью него. Еще лучше, чем тот нож, которым он убил придурочного тролля. Элийя пообещал, что он сможет оставить его себе. А потом Элийя велел принести ему красивые белые одежды. Они были как раз ему впору. Клавес до сих пор этому удивлялся. Обычно он вынужден был носить одежду, которая ему не очень подходила. И она была такой удивительно теплой!

Клавес мечтательно улыбнулся. Если он хорошо сделает свое дело, то спросит Элийю, можно ли будет оставить себе одежду. Никому больше в стаде от нее проку нет. В конце концов, ни у кого нет таких до ужаса длинных рук и ног.

Клавес потянулся. Несмотря на то что он лежал на толстой мягкой шкуре, он постепенно замерзал. Он поглядел на множество костров, горевших вокруг могильного холма. Постепенно звуки стихали. Они жрали, как придурочные тролли, эти человеко-кони и остальные. Похоже, Элийя беспокоился зря. Он опасался, что тот, кто бродил вокруг их лагеря днем, может вернуться и попытаться проникнуть в лагерь, когда все уснут.

Клавес почесал тесную шапку. Если бы только уши так не болели! И ко всему прочему, на лицо пришлось натянуть белую маску. Элийя был добр к нему! Он опасался, что лицо обветрится, если он просидит на страже целую ночь. В конце концов, у него ведь нет на лице такой красивой шерстки, как у лутинов.

Клавес задержал дыхание. Шорох! За спиной! Он бесшумно обернулся. Длинный нож скользнул ему в руку. Какое чудесное ощущение!

На фоне снега появилась небольшая фигурка. Существо что-то тащило. Несмотря на темноту, Клавес разглядел широкий вышитый шарф. Ганда! Она относилась к нему особенно хорошо, хотя была довольно странной лутинкой. Служить ей ему никогда не разрешалось. И иногда, когда было особенно холодно, она забирала его к себе в палатку, несмотря на то что Элийя это строго-настрого запретил. Клавес помнил, что он тоже был там, когда все тело слуги горело от боли. Иногда Ганда натирала его маслом и странной липкой штукой, и боль постепенно отступала. Она великая волшебница! Когда стадо отправляется в путь, она всегда создает врата в воздухе. А за ними — тьма. Остальные лутины вели себя на удивление тревожно, когда нужно было проходить через эти врата. И рогатые ящерицы тоже. Но все говорили, что, если пройти через темноту, можно продвигаться вперед гораздо быстрее.

Клавес огляделся по сторонам. Может быть, стоит посоветовать Элийе идти со стадом только ночью? Тогда тоже можно продвигаться вперед быстрее и не придется проходить через врата.

Ганда присела рядом с ним на шкуру. Она принесла завернутый в лоскутья горшок, от которого шел пар.

Клавес с благодарностью стал греть руки о горшок. Затем принялся осторожно пить маленькими глотками. Тепло опускалось внутрь. Снега в эту ночь почти не было, но с севера на равнину дул ледяной ветер. Несмотря на теплую одежду, тело совсем онемело от холода.

Ганда не произнесла ни слова. Она просто сидела рядом и смотрела на него. Так она вела себя почти все время. И выглядела при этом печальной. Иногда он корчил рожи, чтобы она рассмеялась. С детьми это всегда работало. Клавес не мог толком понять, что он сделал не так, почему Ганда смотрит на него с такой грустью. Он точно что-то сделал не так! Он ведь глуп!

Движение в снегу отвлекло. Он сжал губы и пригнулся к земле. Элийя снова предугадал события. Он ведь умный. Несмотря на то что крадущийся двигался на четырех лапах, как собака, Клавес тут же узнал его. Странный парень. Сегодня днем он ходил совсем не так. Тогда Клавес радовался тому, что увидел существо, похожее на него. Было приятно знать, что среди всех лутинов, придурочных троллей, рогоносцев и человеко-коней бродит существо, такое же, как он.

Увидев распадающихся человеко-коней, Клавес сначала подумал, что таких, как он, много. Но потом сообразил, что ошибался. Они умеют колдовать! Могут заставлять ходить вместо себя лошадиные ноги, чтобы не уставать. Они были совсем не такими, как он, хоть внешне слегка походили на него. И крадущийся тоже не такой. Может быть, Клавес глуп, но, как собака, он не бегал никогда!

Порывистый ветер несся над заснеженной землей, гоня перед собой белую снежную пелену. Есть и еще кое-что, в чем он превосходит пушистоголовых, с гордостью думал Клавес. Он может бегать по покрывшемуся коркой снегу, не проваливаясь. Может двигаться почти бесшумно. Настало время остановить крадущегося, пока тот не добрался до лагеря.

— Будь осторожен, — негромко произнесла Ганда.

Клавес улыбнулся. А потом осознал, что его лицо скрыто за белой маской. Она не увидит улыбку. Он обнажил длинный нож и, пригнувшись, побежал.

Внезапно крадущийся остановился.

Клавес скользнул к земле, прижавшись к ней, словно кролик, который надеется укрыться от парящего в высоте сокола.

Крадущийся поднял голову. Так двигается принюхивающаяся собака. Клавес удивился. Чужак в снегу был похож на него больше любого другого существа, с которым он до сих пор встречался. Если бы он только не вел себя, как собака! Наверняка он тоже слуга, промелькнуло в голове у Клавеса. Но кто же его хозяева?

Жаль, что придется его убить. Он предпочел бы поговорить с ним. Может быть, ему никогда больше не доведется встретиться с существом, настолько на него похожим? Может быть, он единственный такой же?

Крадущийся выпустил из рук длинные когти. Клавес испуганно задержал дыхание. Это что еще за колдовство?

Ответ не заставил себя долго ждать. Крадущийся заметил его. Осторожно, пригнувшись, он приближался.

— Что тебе здесь нужно?

— Элийя говорит, я должен убить тебя, как придурочного тролля.

Слова не произвели на крадущегося никакого впечатления.

— И что, ты попытаешься?

Клавес растерялся. Неужели он действительно должен убить единственное существо, хоть немного похожее на него? У крадущегося даже шерсть на голове была цвета солнца, как у него самого.

— Уходи! Не подходи к стаду!

— Почему?

— Элийя не хочет этого.

Крадущийся склонил голову набок. В его красивой шерсти на голове запутались снежинки.

— И ты действительно думаешь, что можешь… убить меня, ослоухий придурок?

— Это лошадиные уши, — просветил Клавес?

Крадущийся атаковал без предупреждения. Он был намного быстрее придурочного тролля, которого зарезал Клавес. Длинные когти намеревались вырезать сердце Клавеса.

Слуга откинулся назад, но сталь все равно скользнула по ребрам. Боли он не почувствовал. Только теплую кровь, сочившуюся в его новые красивые одежды.

Клавес упал спиной в снег, перекатился на бок и тут же снова вскочил на ноги. Его длинный нож поймал когтистую руку.

Крадущийся попытался вывернуть нож из его руки, зацепив его за когти. В то же время другой рукой он наметил удар в живот Клавеса.

Слуга вспомнил лицо придурочного тролля, когда из его тела падали голубоватые змеи. Он так не умрет. Вместо того чтобы отпрянуть, Клавес сделал шаг вперед и блокировал атаку рукой. А затем наклонился в сторону и вложил в движение всю свою силу.

Послышался сухой щелчок. Крадущийся приглушенно вскрикнул.

Крадущийся хорошо умел убивать. Он отпрыгнул назад. Его левая рука, когти на которой только что еще сдерживали длинный меч, обвисла плетью. И тем не менее он не пытался сбежать.

Кровь, пропитавшая красивые одежды слуги, тем временем стала холодной как лед. Клавес чувствовал небольшое головокружение. Тяжело будет дотащить крадущегося до лагеря рогатых, как приказывал Элийя.

Клавес прижал левую руку к груди. Между пальцами текла кровь. Там, где образовалась тонкая ледяная корочка, одежда потрескивала. Нужно заканчивать побыстрее.

Проклятый проныра и не думал бежать! Если бы он сделал это, Клавес не стал бы преследовать его, несмотря на то что Элийя строго приказывал это сделать.

Крадущийся снова атаковал. Он сильно размахнулся, намереваясь вспороть слуге живот. Клавес отступил немного в сторону. Со смертоносной быстротой крадущийся изменил направление удара, его когти устремились вверх, намереваясь разорвать горло.

Сталь звякнула о сталь. Клавес не смог лишить удар всей его силы. Когти царапнули подбородок.

На миг они взглянули в глаза друг другу. Клавес увидел ярость в лице противника.

— Кто ты?

— Клавес, убийца.

Он нанес крадущемуся удар кулаком по сломанной руке. Парень застонал. Его правая рука с когтями дернулась вперед, но Клавес удержал ее длинным ножом. В немой ярости они мерились силами.

А затем крадущийся отступил. Недостаточно быстро. Длинный меч описал сверкающую дугу. Крадущийся еще пытался защититься от атаки. Сталь снова звякнула о сталь. Длинный нож немного повернулся, едва не вырвавшись из руки Клавеса. А потом угодил в голову крадущемуся.

Парня отбросило в сторону, он упал в снег.

Клавесу было дурно. Он не хотел смотреть на крадущегося. И сил тащить его к рогатым не было. Он наклонился и в доказательство своей победы срезал когти.

Груда камней

Туман скрывал большой парусник и две галеры, почти бесшумно рассекавшие воды фьорда. Белый сокол приземлился на поручни трехмачтового судна «Морской путешественник». Элодрин заметил, что янтарного цвета глаза животного поглядели на него чересчур рассудительно. Сокол моргнул.

На кормовом возвышении «Морского путешественника» стояла узкая кровать. Там, растянувшись, словно мертвый, лежал граф Фенрил, скрестив на груди руки.

Сокол издал долгий пронзительный крик. Где-то в темноте ему с вызовом ответила чайка.

Элодрин вгляделся в туман. Нахтцинна была совсем рядом. Они достигли бухты, где кобольды построили для своих хозяев-троллей могучую крепость. Если бы князь не вызвал туман, их бы давным-давно обнаружили. Эта часть плана сработала. Но пришли ли люди? Выставили ли достаточное количество воинов? Необходимость полагаться на них была для князя настоящей головной болью. Они столь же ненадежны, как и кентавры. Хоть и рассказывала ему Йильвина о неистощимой ненависти короля Фьордландии к троллям, но достаточно ли мужественен Альфадас для того, чтобы еще раз провести свое войско по золотой сети? И даже если он отважится на такой шаг, удастся ли ему повести своих воинов тропами альвов?

Для хорошего плана слишком много вариативного. В худшем случае против троллей выступят одни мауравани, но их слишком мало, чтобы выманить воинов из Нахтцинны.

Веки Фенрила затрепетали. Он глубоко вздохнул.

Элодрин нервно барабанил пальцами по поручням. Он знал: требуется время, чтобы душа, летавшая с соколом, полностью вернулась к эльфу. Князь приморских земель был рад, что поход троллей закрыл графу Фенрилу путь в Карандамон. Когда выяснилось, что тролли всеми силами стремятся на юг и непосредственной опасности для княжества в вечных льдах не представляют, сокольничий присоединился к князю. Конечно, Элодрин не полностью посвятил его в свои планы. Точно так же, как не все знала и Йильвина. Оба слишком долго сражались с Олловейном и не восприняли бы факт, что иногда можно победить, только если принесешь в жертву своих друзей и будешь жесток.

Шалавин и пятьдесят других избранных воинов выстроились вдоль поручня, ожидая приказа к атаке. Не считая поясов с оружием, они были обнажены. Элодрин цинично улыбнулся, вспомнив о всем известном недостатке Олловейна. Может быть, он и был лучшим мечником Альвенмарка, но в этой операции принять участие не смог бы. Каждый воин должен уметь закутаться в согревающий плащ магии. Единственный плащ, который не помешает во время выполнения задания.

Даже Элодрин был обнажен. Его тело было мускулистым и безупречным. Ледяной ветер трепал его длинные белокурые волосы. Широкая красная перевязь пересекала грудь наискось. Оружие князь носил за спиной. Кожаный мешочек с янтарином наряду с оружием был единственным грузом, который он на себя взвалил.

Глубоко вздохнув, Фенрил резко сел. Граф моргал. Удивленно оглядывался по сторонам. Его руки подрагивали, словно он по-прежнему крылат.

— Что ты видел, друг мой?

Фенрил пристально поглядел на Элодрина. В его взгляде еще оставалось что-то от хищной птицы. Князь приморских земель не особенно уважал заклинания, позволявшие эльфу становиться единым целым с животным. Это не может продолжаться долго. Конечно, такие заклинания плетутся только на свое животное души, существо, с которым и без того есть глубокая связь. Однако Элодрин придерживался мнения, что в конечном итоге души животного и эльфа соединятся. Вот так, как происходило сейчас с Фенрилом, которые все еще думал, что находится в теле сокола.

— Фенрил?

Взгляд эльфа прояснился.

— Они там, я имею в виду людей. Их много. Очень много. Тролли идут им навстречу. Я был к ним настолько близко, что смог подслушать. Ими командует вожак стаи Горнбор. Их около тысячи. В одиночку люди не смогут победить. Здесь гораздо больше троллей, чем мы ожидали. Можно подумать, что Оргрим опасался нападения.

Элодрин раздраженно отмахнулся.

— Чепуха! Откуда ему знать об этом? — Он сам до последнего не знал, стоит ли восставать против Эмерелль. — Как думаешь, сколько троллей осталось в Нахтцинне?

— Воинов? Вряд ли больше сторожевого отряда. Остальные уже слишком далеко, чтобы заметить, что мы атакуем башню. Очень скоро они наткнутся на людей. Но, быть может, до битвы дело вообще не дойдет. С востока приближается буря. Если люди не найдут укрытия, они будут гибнуть сотнями.

Элодрин скрыл раздражение. Этот Альфадас и его солдаты постепенно превращаются в обузу. Впрочем, троллей они из замка выманили. Все остальное второстепенно. Если налет удастся, они смогут найти пристанище в крепости троллей.

— Мы атакуем, граф. Настоящим я передаю тебе командование флотом. — Элодрин обернулся к воинам, стоявшим у поручней. — Много лет назад герцог Оргрим возглавил атаку на Филанган, проникнув с горсткой отборных воинов в сердце крепости по тайным путям. Сегодня мы таким же способом атакуем его замок. Отомстим троллям за Филанган!

Не было ликования и самоуверенных ухмылок, с которыми, как доводилось видеть Элодрину, шли на битву кентавры. В глазах тех пятидесяти, которых князь отобрал для первой атаки, горела холодная ярость. Они потеряли родных и близких в боях за Снайвамарк. В каждом из присутствующих Элодрин был уверен: они утратили чувство романтического рыцарства.

— Следуйте за мной! — приказал он, перемахнул через поручни и нырнул в ледяную воду.

Холод обжег кожу, но уже через удар сердца согревающее заклинание, с помощью которого командующий защитился, подстроилось под изменение температуры. Вокруг него образовались тысячи серебристых водяных жемчужин, создавая изолирующий слой.

Вокруг элегантно входили в воду воины. Словно тюлени на охоте, скользили они вверх по фьорду. Ночь и туман скрывали их от взглядов троллей.

Отряд вела Шалавин. На руках и ногах у нее были браслеты со светящимися перламутровыми янтаринами, и все могли следовать за ней в темных водах фьорда.

Фингайн разведал путь, по которому они шли, два года назад. Легендарный герой Фародин рассказывал сокольничему, как попал в Нахтцинну, когда убил Оргрима в его предыдущем воплощении. Эти тайные тропы приведут их теперь в сердце крепости.

Туман над ними рассеялся. Элодрин видел, как покачиваются на волнах корпуса кораблей. Он вынырнул и с любопытством поглядел на Нахтцинну, возвышавшуюся над каменным молом, выходившим далеко в воды бухты. Крепость Оргрима представляла собой огромную, до самого неба, башню, росшую из отвесных выступов скалы. Свинцово-серое небо поглощало все цвета. Казалось, мир состоит только из оттенков черного и серого. Слабый свет пробивался через оконные ниши, занавешенные тонко выскобленными звериными шкурами, чтобы защитить жителей от зимнего ветра. Башня Оргрима отличалась от остальных тролльских крепостей, которые видел князь. Она походила на более грубую, мрачную копию замка Эмерелль в Сердце Страны. Окруженная по сторонам колоннами и арочными контрфорсами, башня поднималась к облакам, которыми было затянуто небо. В некоторых местах колонны торчали из стен, точно огромные шипы. Сотни окон пронизывали постройку совершенно бессистемно. Кто бы ни создал эту крепость, он был великим архитектором, но все свое умение потратил на то, чтобы творение выглядело мрачным и угрожающим.

Пять черных тролльских галеас были пришвартованы вдоль длинного причала. До сих пор Элодрин цеплялся за слабую надежду на то, что, возможно, Фенрил ошибся, летая в образе сокола. Ведь птицы не умеют считать! Но теперь стало ясно, насколько надежда беспочвенна. На пяти галеасах можно было перевезти даже больше воинов.

Князь снова нырнул. Остальные пловцы виднелись вдали размытыми силуэтами. Он отогнал все тревоги и сосредоточил силы на плавании. Размеренными, сильными движениями он стал нагонять своих. А затем прошел через темное отверстие в портовом волноломе, построенном прямо над скалистым дном бухты.

В узком туннеле Элодрина накрыла паника. Легкие горели, воздух скоро закончится. Его окружала полнейшая темень. Плечи царапала грубая скала. Князь повернулся и ударился головой о край. Испуганно выдохнул. Попытался выпрямиться, упершись руками и ногами. Он потерял ориентиры. Где верх, где низ? В каком направлении он попадет глубже в скалу? Какой путь ведет назад в бассейн гавани?

В темноте загорелся свет. Матовый, далекий. Делая неловкие движения, Элодрин поплыл ему навстречу. Свет стал ярче. Матово-желтое мерцание… Над ним заблестела гладкая поверхность воды.

Оттолкнувшись в последний раз, князь наконец снова смог дышать. С трудом переводя дух, он жадно хватал воздух. Эльф оказался в просторном гроте. Вода поблескивала, словно черное зеркало. Стены вокруг были белыми от извести. В скалы были вставлены янтарины, источавшие теплый желтоватый свет.

Князь ощупал лоб. Он кровоточил. На несколько ударов сердца закрыл глаза. Элодрин пытался не думать о том, что над этим гротом возвышаются зубец скалы и огромная башня. Он заперт в камне, точно крохотное животное, которых иногда находят в прозрачном янтаре.

Глупости, мысленно отругал князь себя. Есть туннель в гавань и дюжины других туннелей, ведущих из грота наверх, в башню троллей. Как и в большинстве замков, построенных кобольдами, здесь был лабиринт переходов и потайных комнат. Второй скальный замок, где слуги могли передвигаться, скрытые от взглядов господ. Кобольды, создавшие это место, давно исчезли. Но их наследие обречет троллей Нахтцинны на погибель.

Элодрину удалось подавить приступ паники. Он заставил себя дышать ровно. Повсюду вдоль берега двигались эльфийские воины.

Размеренными гребками князь подплыл к плоскому камню и подтянулся. Ему навстречу поспешила Шалавин. Она взглянула на ранку на голове Элодрина, но воздержалась от замечаний.

— Неожиданная трудность, князь.

Элодрин раздраженно нахмурился. Гулкая боль напомнила о ране.

— Какая?

— Кобольдский туннель. Кто-то заполнил его камнями. До сих пор мы не сумели найти пути наверх.

На шелковых веревках

Кадлин натянула тетиву до самой щеки, а затем оперенная черным стрела отправилась в полет. Девушка целилась в тролля с огромной головой, который, размахивая оружием в обеих руках, прорвал строй воинов с длинными копьями.

Порывистый ветер принялся трепать плащ Кадлин, закрутил стрелу. Та пролетела более чем в шаге от тролля. Беспомощно ругаясь, девушка нащупала колчан, висевший у нее на боку. Половину стрел она уже выпустила, и они не причинили никакого вреда.

Охотница чувствовала себя жалкой. Она стояла на краю отвесного утеса в более чем сотне шагов над полем битвы. Здесь она была в относительной безопасности, но вынуждена была беспомощно наблюдать за бойней.

Король Альфадас привел более трех тысяч воинов в узкую, окруженную скалистыми утесами долину, расположенную неподалеку от замка троллей. Когда они вернулись в Фирнстайн, призвали всех мужчин в окрестностях, способных держать оружие. Многие из них были простыми крестьянами или ремесленниками. Большую часть воинов составляли копьеносцы. Их оружие было в полтора раза длиннее роста взрослого мужчины. Копьеносцы выстроились в плотные соединения и выставили копья вперед. Они представляли собой практически непреодолимое препятствие, пока им удавалось держать строй.

За стеной копий ждали три подразделения алебардщиков. Это оружие было придумано для боя против троллей. Топор насаживали на очень длинное древко, чтобы получить дополнительное пространство между собой и троллем в бою. Воины должны были атаковать, если троллям удастся прорвать боевой строй копьеносцев. И работы у них было полно, поскольку все больше и больше троллей прокладывали себе дорогу сквозь ряды детей человеческих; распространяющаяся паника продолжала увеличивать бреши в строю.

Пальцы Кадлин онемели от холода. Дрожа, она положила новую стрелу на тетиву. На глаза наворачивались слезы, настолько беспомощной и разъяренной чувствовала себя девушка. Погода ломала все ее планы! Для этого времени года было слишком холодно! Сегодня утром семнадцать мужчин не встали после ночного сна. У дюжин были обморожения на руках, ногах и лицах.

Кадлин в отчаянии глядела на сотни всадников, скрывавшихся в лощине на довольно большом расстоянии от поля сражения. Это были лучшие бойцы королевства. Ими командовал сам Альфадас. Они атакуют, когда тролли решат, что победа близка. Там, внизу, был Бьорн. Горло девушки сжалось от страха. Ее Бьорн! Кавалерия не могла видеть то, что видела охотница. В узкой долине были сотни троллей. Серокожих слишком много! Если вскоре не подойдут эльфы, битва превратится в резню! А она обречена беспомощно наблюдать сверху?

— Мы должны подойти ближе! — крикнул командующий эльфийскими стрелками.

Он говорил по-фьордландски со странным певучим акцентом. И казался неподобающе спокойным. То, что у ног эльфа гибли сотни людей, казалось, нисколько не трогало его. И вообще, что это значит — нужно подойти ближе? Воины и так уже стоят на краю утеса. Еще один шаг — и они рухнут в пропасть!

— Думаешь, нам стоит убивать троллей собственными телами, если уж мы не можем убить их стрелами? — закричала она на командующего.

Кадлин сознавала, что вымещает на нем свою беспомощную ярость, и в то же время радовалась, что нашла себе жертву. На эльфе была тонкая белая рубашка с пришитым к ней капюшоном. Была белой и остальная одежда мауравани. А еще перевязь, колчан со стрелами и лук были под цвет снега. С расстояния в несколько шагов в легкой метели он был невидим. Воины его свиты тоже были в белом. Было у них еще кое-что общее. Все они были одеты слишком легко. Может быть, эльфы умели защищаться от холода с помощью какого-нибудь заклинания. Но именно это в глазах девушки не давало им права вести себя столь высокомерно, как вели себя они. Эльфы не упускали ни единой возможности показать воинам Альфадаса, что во всем превосходят детей человеческих. Гости из Альвенмарка могли дольше идти по снегу, лучше стрелять, и, казалось, даже в горах вокруг Фирнстайна они ориентировались лучше, чем люди, живущие здесь уже не одно поколение.

Но что это за достижения, если магия позволяем выжить без труда? Кадлин презирала маураван! Если можешь ходить по глубокому снегу, вместо того чтобы с трудом прокладывать себе путь, если не чувствуешь жгучего холода и засыпаешь, не опасаясь не проснуться на следующее утро, если у тебя зачарованные луки, с которыми никогда не промахнешься, то каков твой собственный вклад, чтобы можно было что-то себе воображать? Никакого!

Эльф с небесно-серыми волчьими глазами улыбнулся ей.

— Если бы твои глаза были стрелами, мы бы уже выиграли битву. Конечно, если бы ты стреляла в троллей, а не в меня.

— Если ты подойдешь к троллям ближе с края утеса, я с удовольствием последую за тобой. — Кадлин указала на пропасть. — Конечно, я оставляю тебе право пойти первым.

Улыбка эльфа стала еще шире.

— Ловлю тебя на слове. — Он запустил руку под свою снежную рубашку и достал оттуда белый моток веревки.

Другие мауравани тоже приготовились. Некоторые лучники вбивали в скалу тяжелые крючья и закрепляли на них веревки. Затем первый заскользил вниз, спиной вперед. Он опускался на белой веревке с головокружительной скоростью, пока вдруг резко не остановился. Паря перед уступом, он снял с плеча лук и вытащил из колчана стрелу. Ветер слегка раскачивал стрелка. Он натянул тетиву. Кадлин увидела, как стрела полетела навстречу полчищам троллей. Попала ли она в цель, девушка не смогла разобрать.

— Тот, кто не спускается в пропасть, отдает все свои стрелы тем, кто спускается сейчас! — приказал эльф, которого Кадлин знала под именем Фингайн. — Лучше, если вы будете держаться за уступы. Стрелять, свободно паря над пропастью, — это все равно что впустую расходовать стрелы.

Два эльфа с рюкзаками раздали лучникам странные упряжи.

Фингайн помог Кадлин залезть ногами в упряжь, которая должна была служить ей сиденьем. Он даже не спрашивал, собирается ли она добровольно спускаться на веревке. Кальф подошел к дочери и попытался отговорить ее от безрассудного спуска. Когда это не помогло, он сам взял упряжь.

Фингайн отдал Кадлин последние указания и настоял на том, чтобы она надела его перчатки.

— Одной рукой ты постоянно должна держаться за веревку, пока не найдешь надежной опоры. Спускаясь, отталкивайся ногами от стены.

Девушка повесила лук на плечо и схватила веревку левой рукой. Она стояла спиной к пропасти. Ледяной ветер трепал одежду, внутри все бушевало от страха. Кальф стоял рядом с дочерью, тоже готовый скользнуть в пропасть.

— Береги себя, девочка моя! — воскликнул он, пытаясь перекричать ветер.

Кадлин пожалела, что столь дерзко и самонадеянно говорила с мауравани. К ней подошел Фингайн.

— Ты хотела последовать за мной. Теперь покажи свое мужество.

Он сделал шаг назад и исчез в пропасти.

Кадлин сжала губы. Вот негодяй! Несмотря на перчатки, руки совсем онемели от холода. Охотница сделала шаг назад, в пропасть. С негромким звуком заскользила по веревке. Рукой она контролировала скорость спуска.

Порыв ветра подхватил девушку и прижал к отвесной стене. Она ударилась плечом о скалу и закрутилась. Ругаясь, вытянула ноги, пытаясь отыскать опору. Наконец раскачивание прекратилось. Прямо над собой Кадлин увидела отца. Ему тоже приходилось нелегко на веревке.

До сих пор девушка старалась не смотреть в пропасть, над которой висела. Но теперь настало время найти уступ на скале, на котором можно будет остановиться. Уступы и ниши в отвесной стене можно определить по наличию сугробов.

Наконец она обнаружила уступ шириной в два шага. Кадлин посмотрела вниз. Шум битвы был слышен отчетливее. Лучники находились менее чем в двадцати шагах над полем сражения. Девушка с ужасом заметила, что боевой строй копьеносцев совсем сломался. Один из отрядов алебардщиков был настолько плотно окружен троллями, что воинам толком не удавалось размахнуться своим огромным оружием.

Кадлин удвоила усилия, пытаясь добраться до скального уступа. Он находился немного позади, и ей пришлось слегка раскачать веревку. Держась левой рукой за шелковый канат, вытянув правую руку, чтобы ухватиться за неровность в скале, охотница принялась раскачиваться взад-вперед. Дважды она ударилась коленом. Кадлин ругала себя за неуклюжесть и слышала, как с равнины доносятся пронзительные крики умирающих.

Наконец она как следует уцепилась за выступающий из скалы камень, подтянулась на карнизе и повернулась. Уперлась ногами. Прислонилась спиной к отвесной стене. И только тогда заметила, как сильно бьется сердце. Левая рука, несмотря на перчатку, горела от трения о канат. Рубашка под меховой жилеткой взмокла, ветер терзал плоть так, словно девушка стояла на уступе голышом.

Отец по-прежнему находился немного выше нее. Лицо его было в ссадинах, но он все равно улыбнулся, заметив ее взгляд.

Кадлин сняла с плеча лук. «Ты здесь для того, чтобы убивать троллей», — мысленно напомнила она себе и попыталась забыть того огромного парня, который спас их с Бьорном от снежного льва. Оставалось надеяться, что Бруда нет там, внизу.

Натянув тетиву, девушка выстрелила. Ее стрела вошла в основание шеи воина, разрисовавшего себе брюхо кроваво-красными змеями. Тролль закричал и схватился за древко. Резко повернулся, пытаясь понять, кто в него выстрелил. Кадлин быстро огляделась по сторонам. На канатах вокруг висело более тридцати лучников. Все больше и больше стрел летело в гигантов. Ветер резкими порывами носился над заснеженной землей, но, поскольку теперь они подошли к врагам ближе, стрелы попадали чаще.

Кадлин не питала иллюзий. На исход битвы их маленький отряд вряд ли повлияет. Но если удастся хотя бы затормозить атаку троллей, то они немного помогут воинам внизу, в долине.

Внизу раздался протяжный сигнал рога. Словно живая волна, из лощины выплеснулась конница. Глубокий снег замедлял продвижение. И тем не менее тролли удивились, когда увидели новый отряд врагов. Некоторые начали отступать.

Кадлин выбрала новую цель среди сражающихся, которые пытались убраться с дороги всадников. Плюс-минус лишняя пара убитых вполне могут сыграть роль и превратить организованное отступление в паническое бегство.

Она отыскала глазами воина без щита. Медленно натянула тетиву. Порыв ветра швырнул в лицо кристаллики льда. Девушка заморгала, снова нашла цель и выстрелила. Стрела прошла мимо. Негромко ругаясь, Кадлин потянулась к колчану.

Что-то грохнуло неподалеку. Один из маураван вскрикнул и упал. Кровь пропитала его белоснежную рубашку. Голова превратилась в кровавое месиво.

Снова грохот. Охотница заметила группу троллей с кожаными сумками через плечо. Они метали в лучников камни величиной с кулак.

Девушка невольно пригнулась. Но на отвесной стене негде было укрыться.

Один из метателей упал на землю, однако на его товарищей это не произвело впечатления. Внезапно разгорелась ожесточенная дуэль между лучниками и троллями. Врагам было тяжело бросать камни настолько высоко и при этом точно, зато их было значительно больше и к ним постоянно приходили новые. Эти тролльские воины казались не такими крупными, как те, что ввязались в бой со всадниками. Вероятно, это были юноши, впервые принявшие участие в битве.

Камень ударился о скалистую стену совсем рядом с Кадлин. Мелкие осколки оцарапали щеку. Девушка выпрямилась, исполненная хладнокровия. Пригибайся, не пригибайся — толку нет, а в скрюченном состоянии она не может стрелять. Охотница снова натянула лук, выбрала одного из юнцов и спустила стрелу. От удара тролль опрокинулся навзничь. Не чувствуя ликования, Кадлин положила на тетиву следующую стрелу.

Мимо пролетело что-то большое и белое. Девушка полностью сосредоточилась на следующем выстреле.

Камень снова ударился о стену совсем рядом с ней. С поля битвы доносился звон мечей и предсмертные крики. Но в этой погребальной песне что-то изменилось. В нее вплелись новые голоса. Голоса высоко над ней.

Рядом что-то упало… Кто-то! Он был так близко, что Кадлин разглядела лицо. Гутхорм, крупноватый юный стрелок, который то и дело смешил ее своими шутками и удивлял невероятным аппетитом.

Девушка запрокинула голову, но скальный выступ закрывал ей обзор на край утеса. Зато она увидела, как в пропасть, широко раскинув руки, падают еще три фигуры. Один из них утащил за собой тролля.

Кальф по-прежнему висел на канате над пропастью. Отчаянно раскачиваясь, он пытался найти, за что зацепиться на отвесной стене.

— Сюда! — крикнула Кадлин и протянула ему руку. — Отпусти немного канат! Спустись ниже.

Чуть левее посыпался град из обломков льда и камней. Двое лучников сорвались с уступов, на которых нашли себе опору.

— Давай же, отец!

Коренастый охотник ударился о скалу. Его руки отчаянно заскребли по камню.

Теперь камнепад грохотал прямо у них над головами. Но выступ, закрывавший девушке обзор, защищал ее от летящих обломков.

Что-то коснулось лица Кадлин. Последовал резкий рывок у пояса. Канат! Ее веревку перерезали!

Широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на нее отец. Он снова ударился о скалу, руками и ногами скользнул по камню в поисках опоры. Резкий рывок заставил его вздрогнуть. Он скользнул глубже… Упал! Кадлин с ужасом смотрела на него. Она увидела, как массивная фигура Кальфа ударилась о выступ скалы. Сильные руки, так часто гладившие ее по голове, в последний раз отчаянно попытались за что-нибудь ухватиться.

Кадлин совершенно забыла о том, что ее уже не держит веревка. Она наклонилась вперед. Теперь наконец у нее появились силы позвать Кальфа по имени. С болью, умоляюще…

Над каменистым уступом появилась рука. Затем показалось лицо отца, бледное, искаженное гримасой боли. Медленно, дюйм за дюймом он взбирался по обледенелому выступу. Левая половина лица сильно пострадала. Теперь он сидел на скалистом уступе, словно на коне. Ноги болтались над пропастью, но держался он крепко.

— Слава Луту! — На глаза Кадлин навернулись слезы. — Если я выберусь отсюда живой, то поставлю в твою честь Железнобородого на тропе пилигримов и каждый год буду приходить туда и приносить жертвы.

Кальф запрокинул голову и посмотрел на дочь. Устало поднял руку, чтобы помахать ей. И в следующий миг его рвануло назад, он исчез в пропасти.

Кадлин в недоумении смотрела вниз. Он ведь в безопасности! Он… Послышался пронзительный крик. Справа от нее от скалистой стены оторвался один из маураван. Он тоже держался крепко.

Канат… Девушка вытянула шею. Внизу, у подножия скалистого утеса, два тролля искали концы свисающих канатов. Кадлин подняла лук.

Она не чувствовала уже ничего, когда наклонилась неразумно далеко вперед, чтобы послать вниз стрелу. Ее выстрел пробил левому троллю плечо и сердце.

Словно марионетка, повинующаяся чужой воле, Кадлин наложила на тетиву еще одну стрелу. Второму троллю она попала в открытый рот, когда тот поднял голову и прокричал проклятие.

Оружие выскользнуло у нее из рук. Колчан опустел. Девушка опустилась на холодную скалу. Устало подтянула свой канат, свернула его, уложила рядом с собой. Здесь, наверху, закрепить его возможности не было. Она мертва, так же как Кальф и остальные.

Внизу, в долине, всадников окружили тролли. Войско рассеялось. Сопротивление оказывали лишь отдельные маленькие группы.

Темные, несущие бурю облака прогнали свет. Лишь далеко на западе между горными вершинами еще сверкало голубое небо.

Не было пути ни наверх, ни вниз. Она будет сидеть здесь и замерзнет. Отцу не придется долго ждать, пока она последует за ним в чертоги Норгримма, чтобы вместе пировать за столом бога войны.

Штыки для троллей

Наконец-то! Сигнал горна, возвестивший об атаке, звучал как освобождение. Ожидание, попытка разобрать отдельные звуки в шуме битвы и крики погибающих взволновали Ульрика сильнее, чем что-либо другое в жизни. Бездействие было сущей мукой. А то, что он ничего не мог разглядеть, еще больше усложняло ситуацию.

Он с чувством облегчения пришпорил коня. Конница пришла в движение, как один человек. Конница была единым огромным организмом, состоящим из множества лошадей и воинов, и принц чувствовал себя частью Норгримма, бога войны.

Может быть, он всего лишь мизинец или даже ноготь мизинца, но это не важно, потому что он — часть кулака, который сейчас нанесет врагам удар. Несгибаемый и непобедимый, словно кулак бога.

От грохота подков дрожала земля. Покрывшийся настом снег взлетал и брызгами сыпался на лицо.

Грохот подков усиливался. Всадники устремились через край лощины. Где-то слева споткнулась лошадь и вместе со всадником исчезла в волне плоти и стали.

Ульрик опустил копье. Еще чуть больше сотни шагов. Боевые ряды троллей рассыпались, когда они стали прорываться в бреши в ряду копьеносцев. Теперь серокожие станут легкой добычей.

Еще пятьдесят шагов. Враги были настолько велики, что их глаза были практически на одном уровне с глазами всадников. И принц видел в глазах страх. Какое наслаждение! Есть что-то, чего они боятся!

Слева от него скакал отец! Всю жизнь Ульрик мечтал об этом миге. Альфадас постарел, когда наконец снова представилась возможность выступить в великой битве против старых врагов. Ульрик был скептически настроен насчет разумности похода с эльфами на эту войну, но в один миг все сомнения были забыты. Ради одного этого уже стоило жить!

— За Кадлин! — закричал Бьорн, скакавший рядом с ним.

Тролли, отошедшие дальше всего от своих отрядов, повернули и бросились наутек. Но уйти от атакующей конницы невозможно. Путь вперед преграждали сражающиеся. Узкая долина стала смертоносной ловушкой.

Копье Ульрика попало одному из тролльских воинов в основание шеи. Ощущение было такое, будто он наткнулся на скалу. Древко оружия треснуло. Королевский сын отбросил бесполезный кусок дерева и увидел, как тролль, несмотря на смертельную рану, пытается уползти по снегу. А потом он исчез под массой подков.

Всадники держались настолько плотно друг к другу, что их колени почти соприкасались. Они были подобны лавине, с грохотом несущейся вниз по склону.

Ульрик достал штык из прикрепленного к седлу ранца, трехгранный железный стержень, заканчивавшийся смертоносным острием. Другой конец был выполнен в форме рукояти меча. Штык был больше шага в длину, тяжелый и неудобный. Единственное, для чего он годился, — на всем скаку проткнуть им тролля.

Прямо перед принцем сражалась горстка алебардщиков. Тролли настолько плотно согнали солдат в кучу, что те уже не могли размахивать своим громоздким оружием.

— Фирнстайн! — закричал один из всадников, и тут же дюжины воинов подхватили клич.

— Фирнстайн! — закричал и Ульрик, когда ряды троллей расступились.

Заржали лошади. Молодой фьордландец сильно вытянул штык. Удара вырвал оружие из руки. В суматохе Ульрик не увидел, куда попал. Гнедой скакун встал на дыбы. Подковы ударили стоявшего перед ним тролля.

Кобыла Бьорна рухнула на землю, и сын Ламби исчез в давке тел.

Внезапно клубок из людей и троллей рассыпался. Гигантские противники бежали. Ульрик придержал поводья жеребца. Пехотинцы добивали упавших троллей длинными шипами алебард.

Стена конницы сломалась. Кое-кто бросился вдогонку за троллями. Ульрик оставил резню позади и преследовал бегущих. Его руки были в крови. Он чувствовал себя как во сне. Все казалось поразительно нереальным. Всю жизнь его готовили к подобным сражениям, и тем не менее ничто из того, чему он учился, не подготовило его к этому дню.

Наследник короля обнажил меч, поднял его вверх и вперед и пришпорил гнедого. Конь и тролль мчались наперегонки. Копыта вспарывали снег, превратившийся в окровавленную кашу. Тролль оглянулся. В его взгляде читался неприкрытый страх. Серокожий споткнулся об убитого.

В тот миг, когда это произошло, Ульрик оказался над врагом. Не придерживая гнедого, он опустил руку с мечом, описывая дугу. Тяжелый клинок со всей силой обрушился на что-то, разбившееся под ударом. Ощущение было как от колуна, входящего в дерево. Ульрик не стал оборачиваться.

На равнине перед ним было полно троллей. Должно быть, сотни. Атака всадников давным-давно потеряла смертоносную силу. Их строй распался. Поодиночке всадники были не такими уж непобедимыми.

Ульрик снова нагнал бегущего и обрушил на него удар слева.

Но серокожих было слишком много. Так троллей не победить. И эльфов, которые должны ударить в спину врагу, все не было. Вдалеке королевский сын видел темные зубцы Нахтцинны, которые сливались с черными тучами, затмившими синее небо.

С криком вскочил притворявшийся мертвым тролль. Он схватил гнедого жеребца за шею, словно борец. Крупный конь рухнул на землю. Ульрик едва успел высвободить ноги из стремян. Оглушенный падением, он попытался нащупать лежащий на земле меч. При падении принц его выронил.

Тролль ударил булавой коня по голове. От последовавшего хруста у Ульрика по спине побежали мурашки. Крупное животное издало пронзительный звук. Принц никогда не слышал, чтобы конь так ржал. Звук показался Ульрику очень жалобным. С последним протяжным вздохом из легких жеребца вышел весь воздух. А тролль продолжал колотить мертвое животное. Он был немного меньше серокожих воинов, с которыми встречался Ульрик. Его живот, грудь и лицо были забрызганы лошадиной кровью.

Принц обнажил эльфийский кинжал, подаренный Олловейном. Оружие казалось До смешного маленьким по сравнению с бушующим троллем. Но тот не обращал на человека внимания. Он то и дело наносил удары мертвому коню, издавая похожие на проклятия звуки.

Ульрик обошел тролля и вонзил ему оружие в подколенную впадину.

Только теперь парень очнулся от слепого неистовства. Он сделал неловкий шаг вперед, споткнулся и рухнул на колени. Запрокинув голову, тролль пронзительно закричал. Ульрик прыгнул вперед, перехватил кинжал и вонзил его в ухо серокожему. Крик молодого воина резко оборвался. Будто пораженный молнией, он рухнул лицом вперед. Эльфийский кинжал вошел в череп по самую рукоять.

Не без труда Ульрик высвободил оружие, но тут почувствовал удар в спину. Он упал на убитого. За его спиной стоял огромный тролльский воин; он-то и нанес принцу удар щитом. Парень кричал на фьордландца и указывал на мертвеца. Может быть, упрекал?

В правой руке тролль держал боевой молот, головка которого, величиной с волчью голову, была сделана из темного гранита. Ульрик поднял вверх окровавленный кинжал, готовясь принять последний бой.

Серокожий презрительно выплюнул в него целую лавину рычащих звуков. А потом указал своим боевым молотом куда-то в сторону. Там лежал меч короля Озаберга.

Наклоняясь за оружием, Ульрик не спускал глаз с воина. Может быть, тролль решил, что кинжал — неподходящее оружие в битве против него? Когда стало ясно, что великан не собирается нападать, Ульрику стало очень стыдно. Тролль вел себя более по-рыцарски, чем он. Принц просто зарезал молодого воина, убившего его коня. Ульрик с грустью подумал о лекциях о чести, которые читал ему отец так давно, в их последнюю осень с матерью и Кадлин. Он далеко ушел с того пути, которым когда-то хотел вести его Альфадас.

Ульрик поднял меч, приветствуя тролля. Тот раздраженно нахмурил брови. Очевидно, он не считал королевского сына честным воином. Чувствуя презрение серокожего, Ульрик покраснел до корней волос.

Великан перешел в наступление. Медленно, неспешно, уверенный в своей победе. Толкая Ульрика щитом, он гнал его прочь от себя.

Вскоре принц запыхался. Этот ублюдок тролль был необычным воином. Ульрик то и дело пытался обойти щит противника, но тот двигался со смертоносной ловкостью.

Лишь изредка тролль взмахивал огромным боевым молотом, чтобы заставить Ульрика поспешно отпрыгнуть. Дважды падал при этом принц. Каждый раз великан отступал на шаг, позволяя противнику подняться.

Ульрик почти обессилел. Окровавленная, смешанная со снегом грязь хватала его за ноги словно когтями. Чего хочет серокожий? Этот парень давным-давно мог убить его.

Ульрик снова увернулся от удара щитом. Воин толкал его дальше, к отвесному утесу, закрывавшему поле битвы с востока. Здесь не сражались. Здесь был всего лишь один тролль, но он не обращал на них внимания. Он что-то искал среди огромных валунов у подножия утеса.

Великан загнал Ульрика под уступ на скале. Бегство закончилось. Уходить дальше было невозможно. Крик заставил тролля поднять голову. С отвесной стены рухнул воин и упал в сугроб совсем рядом.

Ульрик сделал отчаянный выпад, но щит размером с дверь без труда позволил отразить удар. Тролль снова оттеснил принца к скале. И теперь Ульрик понял, чего тот добивался. Он хотел раздавить его щитом о скалу, как давят блоху между ногтями.

Наследник еще раз бросился на тролля. Пинок заставил его снова попятиться к скале.

Внезапно тролльский воин, искавший что-то среди камней у подножия горы, рухнул.

Противник Ульрика поднял взгляд и сердито выругался.

Будто божественная кара, с неба прилетела стрела и угодила воину прямо в открытый рот.

Слишком утомленный, чтобы крикнуть слова благодарности неизвестному спасителю, Ульрик опустился на землю. Подумал о Хальгарде и Крови. Интересно, жива ли еще собака? Хальгарда настояла на том, чтобы принять участие в походе. И собаку взяла с собой. Проклятые деревянные куклы, превратившие их в рабов!

Ветер сорвал со скалы снег. Покалывая, он опускался на лицо Ульрика. Молодой воин поглядел на поле битвы. Всего лишь в миле отсюда находился их лагерь. Интересно, тролли уже добрались туда?

Хрипящий звук оторвал принца от размышлений. Темнота поглощала поле битвы. Приближалась буря. С неба сыпались мелкие снежинки. Ульрик на ощупь двинулся между обломками скал. Повсюду лежали мертвые, разбившиеся об острые камни. Эльфы, как и люди, смотрели в черное небо пустыми глазами. Смерть уравняла всех.

Наконец принц обнаружил старого охотника, который пришел в Фирнстайн вместе с Кадлин. Кальф. Он лежал в сугробе. Его правая рука покачивалась, как ветка на ветру.

Ульрик опустился на колени. Половина лица Кальфа была окровавлена. Через разорванную щеку видны были зубы. Он что-то прохрипел.

— Я знаю, кто она, — негромко произнес Ульрик.

Глаза охотника расширились. Тяжело было прочесть его чувства по такому обезображенному лицу. Что это было — испуг или облегчение? Рот Кальфа открылся. Снова послышались неразборчивые звуки. Теперь Ульрик увидел язык мужчины, а точнее то, что от него осталось. Должно быть, Кальф откусил его, когда, падая, ударился о скалу.

— Почему моя мать пошла с тобой? Почему бросила меня и отца? Почему ты украл ее у меня?

Кальф пробормотал что-то неразборчивое. По губам потекла кровь.

— Где она сейчас? Куда ты отвел Аслу? — сердито закричал Ульрик.

Когда Хальгарда обратила его внимание на то, кем на самом деле является юная рыжеволосая охотница, Ульрик хотел оставить все как есть, но сейчас весь гнев, вся печаль рвались наружу. Перед принцем лежал человек, который мог ответить на все вопросы. И этот человек собирался умереть.

— Моя мать любила тебя?

Кальф на миг закрыл глаза, а потом снова открыл. Что это значит? Да? Или охотник смутился? Бесполезно спрашивать его о чем бы то ни было!

На губах Кальфа показалась кровавая пена. Он попытался сесть, но сил не хватило.

— Ка… лен… Ка… линн! — пролепетал он.

— Кадлин?

Кальф закатил глаза, словно хотел посмотреть на кого-то, кто стоял у него за спиной. Но там был только скалистый утес.

— Ты имеешь в виду Кадлин? Что с ней?

Кальф уже ничего не ответил.

— Пусть боги будут благосклонны к тебе.

Ульрик провел рукой по лицу умершего. На охотника падал снег.

«Скоро зима сошьет всем нам саваны», — подумал принц. Тех, кто уйдет от троллей, настигнет дыхание Фирна. Зябко потирая руки, сын короля понял, что ему не прогнать холод.

Усеянное трупами поле

…Я дал себе два часа времени, пока осмелился нарушить приказ. Элодрин, да и его навигатор Ландаль опасались, что в Нахтцинне могут быть боевые машины, способные атаковать корабли у мола и в бухте. Оргрим — единственный тролль, от которого они готовы были ожидать подобных мер предосторожности. Если бы только я был более мужественным! Каждый вздох, на протяжении которого я колебался, стоил десяти жизней. Элодрин собирался дать световой сигнал, как только Нахтцинна падет. В небо должна была подняться красная сверкающая звезда. Он полагал, что в худшем случае потребуется два часа для того, чтобы справиться с гарнизоном Нахтцинны и занять все самые важные позиции. Исходя из этого я прождал два часа. Надвигалась буря. Под ее прикрытием мы подвели корабли к причалу и сошли на берег. Мы обнаружили, что ворота Нахтцинны заперты. Поэтому я приказал продвигаться в долину, в которой мы должны были объединиться с войском людей.

Какой ужас ждал нас! Несмотря на бурю, часть троллей уже начала победное пиршество. Некоторые еще сражались; люди отчаянно защищали свой лагерь. Тролли были настолько удивлены нашим прибытием, что мы положили многих, прежде чем серокожие вообще взялись за оружие. Остальные бежали в горы. Мы не стали их преследовать. Я знаю, законы войны таковы, что победитель должен неустанно давить на бегущего врага. Но я не хотел отказываться ни от одной пары рук, которая могла помочь укрыть тех людей, которых еще можно было спасти. Многих раненых, оставшихся на поле боя, убил холод.

Смерть сплела странный узор на том поле, на котором мы предполагали пожать такой богатый урожай. Там, где сражения были особенно ожесточенными, дети человеческие лежали кучами, окруженные убитыми троллями. Наполовину занесенные снегом, они напоминали большие абстрактные цветы. Круг мертвых троллей представлял собой лепестки, убитые люди составляли сердцевину цветка. Бегущие умерли в одиночку. Скрючившись, они лежали каждый по отдельности, там, где настигли их враг и смерть. А еще немного отличался след атаки конницы. Словно лавина, пробила она острие атаки троллей и утащила за собой все, что утратило силу и не сумело удержаться.

Вырвать у поля смерти мы смогли немногим более пятисот людей, и почти никто не вышел из битвы без ранений. Те из нас, кто был здесь с самого начала, пожалуй, навеки сохранят в душах благородный образ мужчин и женщин Фьордландии. Они не обладают нашей сноровкой и искусностью в обращении с оружием. Если четверо из них сражаются против тролля, то трое заплатят за это жизнью прежде, чем, возможно, чудовище будет повержено. Вы, все те, кто пренебрежительно говорит о людях, я требую, чтобы вы задумались над тем, сколько мужества необходимо для того, чтобы драться с такими противниками и не бежать. Мы, обученные эльфийские воины, можем надеяться выстоять против тролля даже в одиночку и поэтому никогда не осознаем этого отчаянного мужества.

Я не забуду, как гордый Фингайн вышел мне навстречу из метели, едва держась на ногах. Обессиленный, он нес на руках рыжеволосую девушку, которую мороз чуть не лишил жизни. Обычно такой молчаливый, любящий укрываться от взглядов, он бормотал о ее храбрости и ловкости, не в силах закончить ни одно предложение. Йильвина, которую большинство считает лучшей ученицей Олловейна, стояла, широко расставив ноги, защищая мужчину без носа, оплакивавшего своего сына и оставившего бой. Она была ранена и окружена троллями, и, когда мы нашли ее, она по-прежнему сражалась с тремя, вместо того чтобы предоставить уродливого парня судьбе.

Мы привели людей на свои корабли, когда открылись ворота Нахтцинны. И оттуда вышел Элодрин, похожий не на законное дитя, но на ублюдка войны. Обнаженный, каким когда-то вышел из лона матери, он стоял в воротах, перепачканный кровью, сжимая в каждой руке по мечу. Его белокурые волосы красными сосульками налипли на лоб, в глазах сверкало безумие, иногда поражающее тех, кто слишком любит убивать.

Ему и его отряду потребовались часы на то, чтобы пробить себе дорогу через заполненный камнями туннель, из которого должен был открыться легкий путь в сердце крепости. Итак, мы в конце концов нашли пристанище в Нахтцинне.

Элодрин взял сотни пленных, поскольку оказалось, что Оргрим приказал привести всех женщин и щенков (так они называют детей) в наиболее укрепленную крепость. Если бы я догадывался, какое ужасное предательство по отношению к людям и какую страшную подлость по отношению к нашим серокожим врагам замышляет Элодрин, я убил бы князя, когда увидел его выходящим из ворот. Теперь, много лет спустя, мне трудно пояснить, почему я не понял ясного намека, когда эльф вышел мне навстречу из ворот, обнаженный и окровавленный. Все, что делало его честным правителем, слетело с него словно шелуха. Но в ту бурную ночь я был рад, что врата Нахтцинны открылись и дали всем возможность спрятаться от разбушевавшейся зимы, ибо я остался слеп к буре в его сердце, пока не стало слишком поздно…

Из книги «Взгляд сокола», с. 1304,

воспоминания о жизни Фенрила, графа Розенберга

Путь могил

Вместе с Лейлин он летел высоко в небе. Солнце было так близко, что, казалось, его можно коснуться рукой. Словно зеленое море, простирались под ними весенние луга Земель Ветров. Он смеялся, Ледяное Перо и Тученырь кричали, радуясь просторной синеве. Лейлин выкрикнула его имя. И вдруг исчезла. В мгновение ока небо затянули грозовые облака. В лицо хлестнул ветер. Он позвал возлюбленную. Порывистый ветер трепал перья Тученыря. Крылья его хлопали неровно. С трудом планируя, орел широкими кругами заскользил навстречу лежавшим под ними горам. Что-то брызнуло в лицо Мелвину. Кровь! В левом глазу орла торчала стрела! Он умирал! Кто атаковал его? Внезапно лицо, закрытое белой маской, заполнило все небо.

Мелвин вскочил, весь мокрый от пота. Его глаза… Он был пленником тьмы. Он ведь открыл глаза? На его лице что-то есть! Он хотел поднять руки. С его руками было что-то не так! Они… Пальцы. Где его пальцы? Все совершенно онемело. И по-прежнему раздавался этот странный вибрирующий звук.

— Думаю, он проснулся, — прошептал знакомый голос. — Наш капитан сделал нас богаче. Мы ведь знали, что его ничто не убьет. Он снова поправится.

Мелвин попытался вспомнить, откуда знает этот голос. Где он? Что… Фигура в белой маске! Он никогда еще не сражался с таким вертким и ловким противником.

— Я умер?

— Нет, нет, капитан. Тогда мы бы проиграли. Было бы очень мило, если бы ты по-настоящему встал на ноги, тогда наш выигрыш, кстати, удвоится, при условии что ты сумеешь встать с постели в течение десяти дней после того, как пришел в себя.

— Мишт?

Мелвин поднял руки, чтобы ощупать лицо. Плечо откликнулось жгучей болью. Он сжал зубы. Почувствовал вес рук на своем лице, но нащупать пальцами ничего не смог. Казалось, будто их совсем нет!

— Тебе не следует делать этого, капитан!

— Что со мной произошло?

— Мы надеялись, что ты нам это скажешь, — ответил кобольд. — В какой-то момент ты исчез с поминок Оримедеса. Когда тебя нашли, ты выглядел так, как будто на твоем теле всю ночь плясал целый клан минотавров. Одна рука была вывихнута и, кроме того, сломана, ты почти замерз, а твое лицо… Не будем лучше говорить об этом.

— Что с ним? — разозлился Мелвин.

— Правда, капитан… Некоторые вещи лучше не знать.

— Сейчас ты снимешь эту идиотскую повязку и скажешь мне, что с моими пальцами.

— Повязку снимать нельзя. А твои пальцы… М-да, их тебе… Как бы это сказать… Хорошо, что ты сражаешься с помощью когтей на руках. Трудно тебе будет держать в них что-либо.

Мелвин открыл рот от испуга.

— Они… Мне отрезали руки?

— Нет! — В голосе Мишта слышалось удивление. — С чего ты взял? Тебе срезали наручи с рук. Кто бы ни обработал тебя так, он сущий мясник. Он был довольно неловок, снимая с тебя наручи. Он срезал их ножом и при этом сильно повредил руки и предплечья. Порезал все: вены, сухожилия, мышцы, нервы. Но Артаксас все исправил. Он довольно дорогой, этот негодяй. Потребовал долю нашей прибыли. Что ж, ему пришлось покупать кучу всякой ерунды. Жабий жир и другую чушь, которая так нужна целителям… Ладно! Он сказал, что ты снова сможешь держать в руках предметы. И считает, что тебе довольно-таки повезло. То же самое сказала и целительница, которую он притащил. Она так старалась, добрая женщина. — Кобольд рассмеялся. — Даже когда ты без сознания, все женщины у твоих ног. Нам тоже должно когда-нибудь так повезти. У нас все иначе. Именно женщины должны быть без сознания, чтобы лечь к нашим ногам.

Мелвин попытался сесть, но тут же сдался, когда его снова пронзила колющая боль в плече. Снова этот звук. Короткий, обрубленный. Похожий на беспомощное трепетание птицы со сломанным крылом.

— Что-то я не вижу, как мне повезло.

— Все дело в холоде. Ты почти замерз, но именно поэтому раны на руках не кровоточили так сильно. Я не все запомнил, о чем они там говорили. Что-то у тебя затянулось само. Порезы, вены… Если бы не это, из тебя, наверное, вытекло бы все, как из разбитой амфоры с вином. К сожалению, у тебя получилась парочка обморожений, и, с учетом синяков выглядишь ты так, как будто твоим лицом промокнули палитру. Ты…

— Спасибо, хватит.

— Ты ведь сам хотел знать, — расстроился Мишт. — Я бы не стал тебе этого рассказывать. Но вот одного я понять не могу. Тот парень, который свалил тебя, стукнул мечом по голове плашмя. Должно быть, от такого удара скопытился бы и буйвол. Если бы он только немного повернул клинок и ударил лезвием, мы могли бы положить тебя рядом с Оримедесом в могильник. Ты…

Мелвин уже не слушал. Могильник! С этого все началось. Кровь буйвола. И огромное количество буйволиного мяса, которым лутины угощали во время похорон. Теперь он вспомнил все.

— Где носит Нестеуса? Я должен поговорить с ним немедленно. И убери эту дурацкую повязку с моей головы! Я хочу видеть, где нахожусь!

— Ну, только пришел в сознание, и уже бушуем, капитан! — раздался низкий бас. — Это мы любим.

— Артаксас?

Яркий свет ударил в глаза Мелвину. В расплывчатом силуэте он узнал бородатое лицо ламассу. Тот отвратительно ухмылялся.

— Ну что, приятно, а?

— Приведи сюда Нестеуса! — Мелвин зажмурился.

— Вот как, вот как… Значит, лошадиная задница у постели нравится тебе больше бычьей. На твою благодарность я и не рассчитывал. Но это будет трудновато. Твой конек чурается города кентавров.

— Города?

Мелвин распахнул глаза. Теперь он разглядел потрескавшуюся глиняную стену и окно, затянутое желтой парусиной, пропускавшей очень мало света. С одного конца шнуровка распустилась, и ткань издавала тот самый порхающий звук, когда в ней запутывался ветер. В комнате было не очень темно, но глаза болели так, словно он вышел на яркий полуденный свет.

— Наверное, дела со мной обстояли довольно плохо, — тихо произнес Мелвин.

— Довольно плохо — это довольно сильное преуменьшение. Твой деловой партнер и друг-кобольд поспорил с половиной войска на то, что ты выживешь. Под конец ставки были восемнадцать к одному против тебя. Если теперь ты будешь так добр, что через десять дней сумеешь встать на ноги, чтобы тем самым удвоить мою прибыль, им придется разграбить небольших размеров город, чтобы оплатить свои долги. Ах да… Мы в Тальсине. Пока что, поскольку все, что обладает ногами, покидает город, да и мы тоже завтра двинемся дальше.

— Тальсин! А где тролли?

— Милях в четырехстах-пятистах к северу. Но я предложил бы тебе как следует набраться сил, прежде чем окунуться в войну. Судя по всему, ты повстречал противника гораздо сильнее себя. С ним лучше повторно не встречаться. Не знаю, понимаешь ли ты, насколько сильно тебе повезло. — Произнося последние слова, Артаксас повысил голос. Лицо его было почти вишнево-красного цвета. — Если ты думаешь, что я стану тратить свое время на то, чтобы при каждом случае собирать тебя по частям и поднимать на ноги, то ты ошибаешься!

— Я знаю, как нам остановить их…

— Ты даже не можешь держаться на ногах, а уже собираешься остановить войско в несколько тысяч троллей? Кажется, удар по голове все-таки нанес твоим мозгам вред серьезнее, чем мы предполагали. Ложись давай, и накрой лицо. — Грязная тряпка поплыла к Мелвину.

— Оставь это! Приведи Нестеуса! Я не шучу. Это могилы. Пусть принесет карту! Моя мать всегда говорила, что с безумцами лучше не спорить, тогда с ними меньше хлопот, — сказал Мелвин.

Ламассу глубоко вздохнул.

— Тогда приведи его сюда. — Он склонился над другом. — И не воображай, что ты настоял на своем, капитан. Я обещал Нестеусу поставить его в известность, как только ты проснешься.

— Сколько я был без сознания?

— Пять дней. А тебе действительно стоит поберечься, друг мой. Ты был на волосок от смерти. Не перенапрягайся. — Артаксас сжал губы, и они превратились в узкую щелочку. — Не жди от меня всяких нежностей. Я ведь могу просто дать дружеского тумака. Негодяй! Ты нас так напугал. Ты знаешь, кто сидит там, снаружи, на крыше и прислушивается к твоему дыханию, с тех пор как ты лежишь здесь? Твой огромный орел. Он напугал целый квартал, потому что кобольды под его взглядами чувствуют себя словно мыши, столкнувшиеся с изголодавшейся кошкой. К сожалению, я не могу пригласить сюда Тученыря. Но если ты сможешь вынести свет, я прикажу Мишту пристегнуть каркас, как только твой головорез-кобольд вернется.

Мелвин откашлялся, чтобы избавиться от комка, образовавшегося в горле. Таким взволнованным он ламассу никогда еще не видел. Некоторые чувства настолько сильные и немужественные, что их приходится как можно скорее прятать за дурными шутками. Они оба чертовски хорошо умели хоронить свои эмоции.

— Что за грязную тряпку ты положил мне на лицо? Воняет так, как будто ею вымыли стадо свиней.

— Эта грязная тряпка стоила мне драгоценных камней, ты, маленький неблагодарный ублюдок! Она пропитана жиром изумрудной жабы и натерта еще некоторыми по-настоящему отвратительными штуками, которые помогают излечить обморожения на твоем лице. Ты замерзал в собственной крови, когда мы нашли тебя. Выглядел ты чертовски плохо… Кто тебя так отделал?

Мелвин пожал плечами и тут же пожалел об этом — вернулась буравящая боль.

— Я толком не мог разглядеть того парня. На нем была белая маска, и все произошло очень быстро. Думаю, я тоже ранил его. Но не совсем уверен. Он был чертовски хорош. Это был эльф! Эльф, перебежавший к троллям! Ты можешь это себе представить?

Артаксас поднял брови.

— Какой толк от него троллям?

— Тут дело в могильных холмах. Думаю, я понял, как троллям удается пересекать степь без провианта. А еще здесь замешаны лутины.

— Вот как, лисьеголовые? — Ламассу выбрал такой тон, будто разговаривал с маленьким ребенком, который увлеченно рассказывает сказки. — А может быть, еще цветочные феи и фавны? Я всегда считал их особенно пронырливыми.

— Вот увидишь…

Артаксас наклонился вперед и поцеловал полуэльфа в лоб.

— Ты спятил? — закричал Мелвин.

— Хотел попробовать, нет ли у тебя жара. Ты несешь бред! Жара у тебя нет. Очевидно, удар по голове нанес все-таки больший вред, чем я предположил вначале.

— Можешь спокойно…

— А ты знаешь, что мы здесь не одни? — перебил ламассу. — Как думаешь, могу я тебя посадить?

Он не стал дожидаться ответа. Мелвина подняло как по мановению волшебной палочки. Шкуры, которыми он был накрыт, соскользнули. В комнате было холодно.

Напротив ложа стояла детская кровать. Волко-эльф смутно различил лежащую в ней маленькую бородатую фигурку.

— Носсев?

— Патруль всадников Кайлеен нашел его в семидесяти милях к югу от Тальсина, — пояснил Артаксас. — Он лежал под перевернутыми санями. Мороз сыграл с ним злую шутку. Пришлось ампутировать три пальца на ногах и два на руках. Они совершенно почернели. Он хотел к тебе… Как только мы слегка отогрели его, он не переставая звал тебя.

С помощью заклинания Артаксас поднес эльфа прямо к ложу воина.

— Как твои дела? — спросил он Носсева.

Кобольд заморгал, затем слабо поднял руку, сжал ее в кулак и выпрямил большой палец.

Мелвин не сдержал улыбку. Арбалетчик никогда не был особенно разговорчивым.

— Ты нашел ее, правда?

Носсев кивнул.

— Мы заберем ее, как только выберемся отсюда.

Кобольд одобрительно хрюкнул.

— Я что, в сумасшедшем доме? — возмутился Артаксас. — Вы оба даже стоять самостоятельно не можете, а уже планируете следующую битву. Вы угомонитесь только после того, как вам отрубят руки и ноги?

— Ты когда-нибудь был влюблен, Артаксас?

Носсев скорчил гримасу.

— Большая часть меня — дикий бык, — ответил ламассу, словно это объясняло все.

— Я заберу Лейлин, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. Она должна уйти от этого безумца. Нельзя, чтобы он продолжал ее мучить. Ты видел Лейлин, Носсев? С тобой все в порядке?

Кобольд раскинул руки. Мелвину было больно видеть обрубки пальцев товарища. Он знал, что Носсев скорее ремесленник, чем воин. Мишт как-то рассказывал, что оба они мечтали насобирать достаточно золота и когда-нибудь снова открыть мастерскую.

— Мы накажем этого безумного князя. Все горе, за которое он в ответе, должно вернуться к нему. Он отплатит за каждую подлость. За каждую…

— Похоже, язык твой полностью поправился, — послышалось от двери.

Дверной проем заполняла чья-то тень. В комнату вошел Нестеус. На кентавре была латаная жилетка, волосы путаными прядями свисали на лицо. Он был больше похож на усталого погонщика скота, чем на князя. За полуконем следовала Кайлеен в своем зеленом с золотом доспехе. Казалось, эльфийку со всех сторон окружает сияние. Волосы ее были уложены, латы сверкали даже в слабом зимнем свете. Два воина несли деревянную доску, свитки с картами и небольшой ящичек.

— Настало время возвращаться в постель, — усмехнувшись, объявил Артаксас и медленно перенес Мелвина на ложе.

Мишт, вернувшийся вместе со всеми, натянул на ноги полу-эльфу меховое одеяло.

Мелвин немного стыдился своей слабости, зато снова оказаться в тепле было приятно. Висеть в воздухе, быть игрушкой друга — не по нем.

— Ты нас удивляешь, — приветливо усмехнулась Кайлеен. — Едва сумев подняться с постели, уже созываешь военный совет, словно главнокомандующий.

Мелвин попытался упорядочить свои мысли, но образ Лейлин не хотел уходить. Он должен снова найти ее. Это важнее прочего. Воцарилась неприятная тишина. Все смотрели на него.

— Ты знаешь, кто на тебя напал? — наконец спросил Нестеус.

— Эльф… — Он попытался вызвать воспоминания о том зимнем приключении, но перед глазами всплывали картины лишь о другой, гораздо более мирной ночи. О полете с Лейлин.

— Ты устал? — обеспокоенно спросил Артаксас.

Мелвин покачал головой.

— Могилы… Есть карта, на которой вы могли бы показать мне продвижение троллей? — Нужно собраться. Нельзя выставлять себя на посмешище! И ему еще понадобится их помощь, если он хочет спасти Лейлин.

Кайлеен подозвала своих воинов. Те поставили доску, разложили на ней большую карту Земель Ветров. Красным мелом была помечена на пергаменте извилистая линия. Основное направление вело с севера на юг.

— Кто-нибудь из вас понимает смысл крюков, которые то и дело совершает войско врагов? Есть ли что-то, чего они избегают?

По лицам присутствующих Мелвин понял, что они уже сотни раз задавались этим вопросом, но не находили на него подходящего ответа.

— Они идут путем могил, — объявил он наконец. — Нестеус, ты знаешь могильные холмы других кентаврийских народов?

— Конечно. Еще ребенком я сопровождал отца на все поминки.

— Ты можешь показать на карте, где вдоль пути троллей пролегают могильники?

Нестеус поглядел на пергамент. И вдруг засопел.

— Это безумие. Каждый крюк, который они делают, ведет к одному из наших холмов, как будто они хотят выказать почтение нашим мертвым князьям или военачальникам.

— Чего вообще-то не стоит ожидать от троллей, — вмешалась Кайлеен. — Что это означает?

— Вам удалось отрезать их от снабжения, как планировал Олловейн? Голодают ли тролли, вымирает ли их войско на марше по бесконечной степи?

— Ты ведь знаешь, что это не так, — раздраженно бросила графиня Дориенская. — Все наши планы провалились. Будь так добр, поделись своей мудростью, и покончим с этой детской игрой в загадки!

— Они устроили продовольственные склады. Ты говорил, что могильники строили лутины. Я сам видел, как их заклинания сохраняют мертвых князей твоего племени. Их тела остались такими же, как в тот день, когда они умерли. В склепе, где покоится твой отец, я наткнулся на пятно крови буйвола, Нестеус, но буйвол туда не спускался. Откуда там кровь?

Князь кентавров пожал плечами.

— Этого я не могу объяснить.

— Какое отношение имеют лутины к похоронам твоего народа?

— Они открывают могильники и готовят помещения к тому, чтобы они могли стать домом для почившего. Только лутины могут открыть магическую печать могильника, не разрушив заклинания, охраняющего мертвых. А еще они устраивают поминки.

— В битве при Мордштейне группу лутинов видели неподалеку от лагеря троллей. Думаю, лисьеголовые заключили союз с нашими заклятыми врагами.

— Зачем им делать это? — воскликнула Кайлеен. — Они всегда торговали со всеми, кому нужны были их услуги и товары. Конечно, лутинов можно встретить и в лагере троллей, но свои сделки они могут заключать только потому, что никогда не встают ни на чью сторону. Это не в их духе.

Мелвин решил не обращать внимания на этот довод.

— Я знаю, что с помощью лутинов за последние годы обогатились многие степные племена. Они покупали большие стада буйволов и сильно подняли цены своим золотом, что почти никто больше не мог покупать скот. Ты знаешь, куда они дели столько животных?

— Какое мне дело до того, куда делось мясо? Лутины хорошо платили. Даже если они перепродавали его троллям, мне все равно. У серокожих нет своих стад. Они забивают их и съедают. — Очевидно, Нестеус совершенно не понимал, к чему клонит полуэльф.

— А лутины не возятся возле могильных холмов, когда не ожидается никаких похорон?

— Они ухаживают за могилами. Иногда приходят посмотреть, что да как. Так записано в договоре между нашими народами, с тех пор как они создали для нас гробницы.

Кайлеен уставилась на Мелвина широко раскрытыми глазами.

— Ты имеешь в виду, что лутины убивали буйволов и уносили мясо в могилы, чтобы оно не портилось точно так же, как и плоть мертвых князей?

Волко-эльф указал на карту.

— А ты можешь назвать другую причину, почему войско троллей движется от могильника к могильнику? Почему они могут пересекать степь, когда их не снабжают едой продовольственные караваны? В их войске почти нет вьючных животных, которые задерживали бы их. Они идут быстрее, чем можно предположить.

Нестеус недоверчиво покачал головой.

— Этого не может быть! Пакту между моим народом и лутинами много столетий.

— Стоит ли им опасаться вашего гнева, если тролли станут хозяевами Альвенмарка? — раздраженно спросил Мелвин. — Взгляни правде в глаза! Ваши хранители павших обманули вас, осквернив самое святое!

— Это все чушь!

— Тогда иди и прикажи открыть один из могильников, Нестеус! Там ты не найдешь даже тел ваших предков! Тролли неразборчивы, когда голодны.

— Этого я не могу… Это невозможно. Если мы откатим в сторону круглые камни, которыми закрываем могилы, то разрушим заклинания, защищающие наших предков. Они рассыпятся в прах. Открыть могилы могут только лутины.

— Тогда они могут быть уверены, что их обман не раскроется, — заметил Артаксас.

Князь кентавров указал на карту.

— Здесь находится могильник моих предков, — произнес он, едва сдерживаясь. — Тролли прошли в двадцати милях от него. Почему они сделали это, если холмы — их кладовые? Твоя история — не что иное, как лихорадочный бред, Мелвин!

— Они не пришли туда, потому что твой отец умер в неподходящее время. Лутинам пришлось убрать мясо, поскольку проводились похороны. Им пришлось заметать следы. И мы все помогли им! Ты помнишь, как великодушно они угощали гостей? Сколько было мяса?

— Они всегда устраивали поминки, — заметил князь кентавров. Но возражал он уже не столь решительно.

— А есть ли традиция кормить гостей задолго до начала торжества? Любой, кто просил, получал ребрышки или кострец. Твои гости сочли тебя очень щедрым в горе, Нестеус. Но была ли это действительно твоя идея?

Кентавр потупил взгляд.

— Но этого не может быть…

— Когда я попытался пробраться в лагерь лутинов, чтобы посмотреть, откуда все это мясо, на меня напал убийца. Зачем им препятствовать мне, если нечего скрывать? И сколько времени они провели рядом с могильником? Может быть, ушли той же ночью? И не оставили ли щедрого подарка в виде мясных запасов?

В обшарпанной комнате воцарилась давящая тишина.

— Целые полки пытались выследить продовольственные караваны троллей, — нарушил молчание Мелвин. — Теперь мы наконец знаем, где искать. Наконец можем начать создавать им проблемы.

— Мы не станем осквернять могилы предков! — решительно произнес Нестеус.

Эльф был готов к такому возражению.

— Они и без того почти пересекли степь. Но должны быть и другие кладовые. На равнинах Земель Ветров было мало укрытий, которыми они могли воспользоваться. В Лунных горах и обширных лесах Аркадии все наверняка иначе. Конечно, есть пещеры, развалины замков и подвалы брошенных поместий. Заклинания, которые лисьеухие сплели для князей, кентавр, они могут использовать повсюду. И мы должны найти эти тайники, уничтожить лежащее в них мясо. Теперь, когда тролли продвинулись так далеко, пожалуй, мы не сможем помешать им добраться до Сердца Страны, но можем попытаться настолько усложнить им туда путь, насколько это возможно.

Кайлеен пристально посмотрела на Мелвина. Лицо ее застыло ничего не выражающей маской.

— Мы их пропустим.

— Что? — Полуэльф резко сел на ложе и тут же вздрогнул от боли. — О чем здесь думать? Мы наконец-то обошли их на шаг. Если мы еще найдем их тайные кладовые, то будем знать, куда они пойдут. Мы можем устроить для них ловушки, мы можем…

— Нет, — решительно произнесла графиня. — Твоя догадка запоздала. На поминках Оримедеса был по поручению королевы мастер Альвиас. Пока ты лежал без сознания, мы провели переговоры. Мы можем надеяться победить троллей лишь в том случае, если все войска Альвенмарка будут подчиняться одному командиру. Эмерелль простила мой мятеж, но при условии, что я буду подчиняться ее приказам. Я со своей конницей еще здесь лишь потому, что мы хотим помочь беженцам. Королева приказала нам не оказывать сопротивления троллям. Мы отойдем к Шалин Фалаху. Там она уже однажды победила троллей. На этот раз решение тоже будет принято у Белого моста.

Мелвин перестал что-либо понимать.

— Но ведь у нас есть возможность ослабить троллей! Если мы лишим их припасов, то нам будет легче победить. И с каждым днем промедления серокожих на марше войско Эмерелль будет расти. Просто глупо не использовать наше преимущество!

— Приказы королевы однозначны, — настаивала Кайлеен. — Она делает это, чтобы уберечь страну. Если мы лишим троллей продовольствия, они начнут грабить. Они будут продвигаться вперед медленнее, их войско рассредоточится по территории. Все, чего им не будет хватать, они возьмут у земли. Они разрушат деревни и города, которые иначе остались бы целыми. И Тальсин мы тоже сдадим без боя, хотя защитить его легче, чем Фейланвик. — Она сделала небольшую паузу. — И склады мы тоже оставим троллям.

В голове у Мелвина услышанное не укладывалось. Однако никто не возражал, даже Артаксас.

— А как считает Элодрин?

— Королева объявила его и всех, кто с ним, вне закона. Он покинул Рейлимее, уведя с собой несколько кораблей. Никто не знает, куда он отправился. Эмерелль назначила нового князя Альвемера.

Волко-эльф цинично улыбнулся.

— Только приняв командование, она смещает лучшего из оставшихся своих полководцев. Возможно, мне следовало оставаться без сознания. Тогда я, по крайней мере, не должен был бы принимать участие во всем этом бреде. А для меня у нее тоже есть приказы?

Лицо Кайлеен осталось непроницаемым.

— Приказов нет… Очевидно, Обилее доложила о преступлениях Шандраля. Его тоже объявили вне закона, и Эмерелль послала тебе подарок.

Она махнула рукой одному из сопровождавших ее воинов, и тот поставил на кровать Мелвина небольшой сундучок, который принесли с собой.

Волко-эльф беспомощно поднял перебинтованные руки. Если королева думает, что может просто купить его, то она ошибается. Пусть остальные пляшут под ее дудку! А он — сам себе хозяин.

— Могу я открыть сундучок для тебя? — поинтересовалась Кайлеен.

Мелвин некоторое время колебался. Нет, пусть все смотрят, как он откажется от подарка.

— Давай.

Графиня разбила обе печати и откинула крышку. На бархатной подушке лежали два выпуклых наруча. В качестве украшения на коже был вытеснен орел с расправленными крыльями. Мелвин не поверил своим глазам. Откуда Эмерелль знает, что он потерял оружие? И, может быть, этот подарок — требование казнить Шандраля?

— Кроме того, королева велела передать тебе, что она будет рада принять тебя при дворе, как только ты свершишь все свои дела.

Мелвин насторожился.

— Таковы были ее слова? Свершу все свои дела?

На губах Кайлеен мелькнул слабый намек на улыбку.

— Это были слова ее посланницы Обилее. Но я думаю, что странствующий рыцарь дословно передала послание королевы. Мне кажется, что ты очень нравишься Обилее. Очевидно, она сумела представить тебя королеве в наилучшем свете.

Мелвин задумчиво рассматривал подарок. До него доходили слухи о том, что Эмерелль умеет видеть будущее. Может быть, в ее приказах все же есть смысл?

Место, не созданное для людей

Увидев, что Кадлин приближается, Ламби встал. Девушка напряглась и сжала кулаки. Она не позволит ему препятствовать ей! С этим омерзительным стариком она справится, подумала охотница и тут же осознала, что ошибается, ведь от слабости она едва держалась на ногах.

Кадлин хотела увидеть все своими глазами. Она надеялась, что это лишь дурной сон. Она молилась богам, просила дать ей проснуться в маленькой комнатке Бьорна в замке. Почувствовать, что ночь почти закончилась, бесшумно одеться и выскользнуть из комнаты, чтобы дождаться серебряного света на замковой стене.

— Не ходи к нему, — хриплым голосом произнес Ламби.

На лбу у него красовалась окровавленная повязка. Глаза покраснели, отвратительная дыра, заменявшая ему нос, была залеплена слизью. Волосы прядями спадали на плечи. Кольчуга была покрыта засохшей кровью. От герцога воняло потом, дымом и смертью.

— Ты не станешь…

Ламби схватил ее за руки и прижал к себе. Герцог выглядел поразительно старым. Глаза его смотрели неподвижно. Белок пронизывали кровавые прожилки.

— Не ходи к нему! Так будет лучше, девочка. Запомни его таким, каким… — Он запнулся. Слезы бежали по его щекам. — Запомни его таким, каким… — Он снова замолчал. Прижался лицом к ее груди. Плечи его дрожали. Он негромко всхлипывал. — Жаль, что никто не остановил меня. Я… — Он отпустил Кадлин и взглянул ей прямо в глаза. Подбородок его дрожал. Он пытался подыскать слова. — Я должен извиниться перед тобой. Я рад, что у него была ты. Иначе он никогда бы… Ты позволила ему познать любовь. Нельзя уходить к богам, не полюбив.

У девушки уже не осталось слез. Она просто смотрела на старого герцога. Его слова тронули ее, но она была не в силах выказать свои чувства.

— Я никогда не видел его таким счастливым, как в последние луны. Мне жаль, что я… Некоторые мужчины не становятся мудрее даже с возрастом.

Кадлин посмотрела на длинный ряд накрытых одеялами и шкурами тел. Их было так много… Было еще два других туннеля, полных тел, которые принесли с поля боя еще до бури. Кальфа охотница уже нашла.

Она посмотрела на красный шерстяной плащ и вспомнила, как подтрунивала над Бьорном, когда тот пытался зашить дырку с помощью иголки и нитки. Из-под плаща торчали его тяжелые темно-коричневые сапоги. Она всегда шутила, что кроме ног сын герцога зачем-то прячет в них двух дохлых хорьков, потому что воняло от сапог ужасно.

Ламби отошел немного в сторону.

— Не пойми меня неправильно, девочка. Я не запрещаю тебе. Не могу… Ты имеешь такое же право, как и я. Но было бы лучше, если бы ты запомнила его таким, каким знала. Это… Это уже не он. Просто безжизненная оболочка. Он…

— Как он умер?

Ламби тяжело вздохнул.

— Быстро.

Ее взгляд не отпускал его.

— Его конь споткнулся… Мы шли на полном скаку. Тролль упал. Они исчезли под копытами… Все произошло так быстро.

— Наша собственная конница до смерти… — Она не могла говорить. Даже думать об этом не хотела.

— Не повезло. — Старик попытался улыбнуться, может быть, чтобы подбодрить ее. — Я все время говорю себе, что Норгримм хотел видеть его в своей свите. Он был слишком хорош для нас, не так ли? Не боялся. Незадолго до того, как он упал, я бросил на него взгляд. Его лицо сияло. Он радовался битве. Своей первой битве. Своей… — Ламби беспомощно посмотрел на Кадлин. Казалось, он чего-то ждал от нее, но девушка не понимала чего.

— Я слышал, что твой отец тоже…

Она кивнула. Об этом сейчас говорить не хотелось. Она вообще не хотела говорить. Ей хотелось… Не осталось ничего, чего бы ей хотелось. Еще вчера жизнь была Полна. А сейчас она жалела, что этот проклятый эльф снял ее с отвесного уступа. Ей хотелось уйти в чертоги Норгримма вместе с остальными. Раньше она неделями ходила одна по лесам и никогда не чувствовала себя одинокой. Всегда был Кальф. Сильный, дружелюбный. Она никогда не думала, что вернется в их дом у озера, в потайной долине, и не найдет там его. Нет, она больше не сможет пойти туда…

И Бьорн… Он так боролся за жизнь, когда его ранил снежный лев. А когда был еще совсем слаб, чтобы подняться с постели, он рассказывал ей о своих планах. Они решили бежать в Альвенмарк, если Ламби будет слишком досаждать им. И Сильвина твердо обещала помочь. Кадлин вспоминала тот чудесный день, когда они любили друг друга впервые. Бьорн хотел этого, несмотря на то что раны его еще не зажили. Сначала он стонал от боли, а затем от наслаждения. Он был так полон жизни! Когда он очнулся в пещере тролля, первые слова его были шутками. Кадлин снова поглядела на тело, лежащее под красным шерстяным плащом.

— Не ходи, девочка, — прошептал Ламби. — Запомни его таким, каким любила, — снова повторил он. — Поверь старику, который… которому уже часто доводилось прощаться.

Она тяжело вздохнула.

— Как… — Девушка не смогла произнести этого. Попыталась снова, но голос отказался служить ей.

Ламби понял и без слов.

— Будет погребальный костер, как только уляжется буря.

Кадлин кивнула. Герцог посмотрел на нее. Чего он ждет?

Прощения? Нечего здесь прощать. Они ничего не должны друг другу. Она не знала, что еще сказать. Но чувствовала, что ему что-то нужно. Опора в горе. Но она не может ею быть!

Кадлин на миг коснулась плеча герцога, а затем ушла. Она боялась, что ей будет больно оттого, что она не попрощалась с Бьорном. В то же время она не смогла бы вынести того, что его лицо так же изуродовано, как лицо его отца.

Девушка бесцельно бродила по темным переходам огромной крепости троллей. В некоторых местах в стены замка были вставлены странные камни, испускавшие бледный свет. Все здесь было слишком большим. Высокие коридоры, широкие залы… Куда ни поверни, повсюду тебе напоминали, что это место не создано для людей. «Нам нельзя было приходить сюда, — печально подумала Кадлин. — Что принесла им эта война?»

Охотница радовалась, что во время сражения не повстречалась с троллем со шрамами-украшениями на груди. Ей по-прежнему было стыдно за то, что за помощь люди отплатили Бруду стрелой.

Все вокруг было настолько чужим, что она не могла принять это как реальность. В мысли снова закралась обманчивая надежда, что скоро она очнется от ужасного кошмара. Бьорн не мог умереть! Может быть, она встретит его за следующим поворотом коридора?

Бред!

Повсюду лежали раненые. Было холодно. Толстые стены защищали от ветра, но мороз таился даже в сердце крепости. Люди расставили жаровни, а кое-где даже развели костры посреди коридоров. Там сожгли все, что попалось под руку. Вонючие шкуры, неуклюжую мебель, бочарные клепки, тряпки.

Кадлин бесцельно бродила повсюду. Искала воду для раненых. Потом села у ложа какого-то воина и держала его за руку. Несколько часов. Пока его пальцы не стали холодными и твердыми. Она не знала, день ли, ночь ли, когда стихло завывание ветра, запутавшегося в опорах и колоннах башен.

Она не испытывала ни голода, ни жажды. Чувство времени умерло.

Однажды, оказавшись в особенно большом зале, Кадлин издалека увидела короля. Его окружали военачальники и несколько эльфов. Он стоял у огромного стула со спинкой и выглядел рядом с ним ребенком. Все выглядели в тени этого стула детьми! Злыми детьми, сыгравшими злую шутку и теперь раздумывающими, как уйти от наказания.

Зачем они только пришли сюда? Кадлин настолько устала, что уже даже злиться не могла. Она снова принялась бесцельно бродить среди умерших и умирающих. Девушка терялась в высоких туннелях, где воняло старым жиром и фекалиями.

В нише, под светящимся камнем, она нашла Гундагера. Королевский архитектор сидел, подтянув к себе ноги, и сжимал огромную книгу.

— Тебе тоже плохо спится? — спросил он.

Кадлин прервала свой поход, все равно не имевший цели.

— Я не сплю. Не спала все время после битвы.

— Ты чувствуешь зло? Оно въелось глубоко в камни.

Девушка покачала головой.

— А если зло — это мы? — Охотница видела комнату, полную троллих и детей. Они были большими и бесформенными. Жуткие фигуры. Очевидно, их заставили сесть на пол. Повсюду были вооруженные эльфы. С обнаженными мечами они бродили между пленниками.

Архитектор задумчиво почесал подбородок.

— Давным-давно я был священником, и меня учили тому, что эльфы — посланники тьмы. А потом я повстречал священнослужителя, который был хуже, чем все эльфы из историй. — Он пристально посмотрел на девушку.

Кадлин поняла, о чем он. Она помнила страшные картинки из книги, которую Гундагер доверил ей. Несказанную муку на лицах умирающих. Те же самые муки она видела на лицах молодых воинов, отчаянно цеплявшихся за жизнь и тем не менее знавших, что раны доконают их.

— Я говорил с одним эльфийским князем. Я слишком долго пробыл во Фьордландии. Мое прошлое может настигнуть меня. — Архитектор обеспокоенно поглядел в коридор, конец которого терялся во тьме. — Эльф был приветлив. Похоже, он у них князь. На руке у него всегда сидит белый сокол. Его зовут Фенрил или как-то так. — Гундагер улыбнулся. — Об их имена язык сломать можно. Говорят, что их мир прекраснее. Место, где царит вечная весна…

— Разве у них там нет большой войны?

— От войны можно бежать, Кадлин. Поверь мне, я очень хорошо умею убегать. Я не хочу к воинам, хочу к художникам и ученым. Я хочу посмотреть, правда ли, что они строят дворцы из света. А зимы с меня довольно. Мои старые косточки жаждут весеннего солнца, которое будет светить ярче, чем во Фьордландии. — Он хлопнул ладонью по книге. — А еще я надеюсь найти кого-то, кто сможет это прочесть. Я нашел книгу в комнате на самом верху башни. Думаю, это единственная книга, которая здесь есть. Чтобы эти людоеды писали книги… Мне очень хотелось бы знать, что в ней написано. Интересно, что они могут сказать?

Кадлин закрыла глаза и вспомнила весну в горах. Боль захлестнула девушку. Куда бы она ни пошла, каждый лес, каждый склон, каждая вершина будут напоминать ей охотничьи вылазки с отцом. Кальф и Бьорн составляли всю ее жизнь, были средоточием всех ее помыслов. Они были связаны со всем, о чем стоило помнить. Без них в ее жизни будет только печаль. Возможно, чудесный мир эльфов смягчит эту боль. От Сильвины Кадлин знала много историй об Альвенмарке. Охотница даже немного понимала язык эльфов.

— Граф Фенрил действительно возьмет тебя с собой в мир эльфов?

— Похоже, его тоже заинтересовала книга троллей. Думаю, он не просто воин, а ученый человек. Мы, ученые, всегда поймем друг друга.

— Но я не ученая, — напомнила Кадлин.

Гундагер улыбнулся.

— Но мы ему не скажем.

Погребальный костер

Когда склонились тяжелые мачты, а реи провалились под горящие ярким пламенем палубы, большой корабль начал тонуть. Вода с шипением врывалась в помещения. Белый дым, пронизанный раскаленными искрами, поднимался к ночному небу. Умирающий корабль издавал низкие, ревущие звуки, когда вода затапливала все новые и новые палубы. Погашенное пламя шипело.

Элодрин стоял, скрестив руки, на каменном причале, уходившем далеко в бухту под Нахтцинной. Его верные люди выстроились длинными рядами, чтобы торжественно попрощаться с мертвыми. В качестве погребального костра для павших людей и эльфов был выбран самый большой из тролльских кораблей.

На краю причала стояли жаровни. По бокам выстроились три дюжины посвященных. Большинство из них были из народа маураван. Их неистощимая ненависть к троллям была залогом успеха. Они не нарушат ни один приказ!

Когда горящая галеаса погрузилась под воду, подошел попрощаться Альфадас, король людей. Элодрин знал Альфадаса еще по тем временам, когда он жил при дворе королевы, и был потрясен тем, что увидел. Какие разрушения несут человеку столь немногие годы… Прошло, быть может, четверть века с тех пор, когда он в последний раз видел молодого, самоуверенного Альфадаса. А теперь перед ним стоял ожесточившийся старик.

Альфадас нашел лишь несколько холодных слов прощания. Князь приморских земель мог понять короля. Слишком дорого заплатили люди за победу над троллями. Едва ли более пяти сотен из них вернутся домой. Триста ранены настолько тяжело, что им самим не дойти до звезды альвов. Они попадут на родину на борту «Морского путешественника». Трехмачтовое судно было заполнено ранеными.

Элодрину было несложно предложить Альфадасу помощь. Князь приморских земель не спешил в Альвенмарк. Он знал, что Эмерелль его не простит. Элодрин поглядел на четыре черные галеасы, пришвартованные у мола. Он сам себе не сможет простить. Но у войн свои собственные законы, и тот, кто не переносит вида крови, не должен хвататься за меч, пусть лучше сдается сразу.

В обратный путь к звезде альвов, через которую они попали сюда, отправлялась лишь жалкая кучка людей. Через два дня они принесут на родину известие о победе, которая оказалась слишком кровавой.

Снова пошел снег. Погибших быстро поглотили ночь и белая круговерть. Догадывался ли король, как им придется заплатить за эту победу?

Элодрин махнул рукой Фенрилу:

— Приведите пленных на корабли!

Даже старики, женщины и дети оказывали сопротивление, когда он брал штурмом Нахтцинну. Конечно, где им было тягаться с элитой мечников Альвенмарка, но пришлось пролить много крови, пока они поняли это и сдались. В длинных туннелях и залах скалистого гнезда тролли не понимали, сколь мало число нападающих. Пятьдесят избранных воинов князя смогли взять в плен более семисот троллей. Так же как тогда, на Шалин Фалахе, когда они обманули войско выживших серокожих и победили, хотя, в принципе, должны были потерпеть поражение.

Элодрин скрестил пальцы и сжал руки. Он очень давно планировал то, что произойдет сейчас. Совесть князя не мучила. Поступить таким образом было логично. Его затея и была истинной причиной того, что он стремился завербовать как можно больше маураван. Они были строптивы и плохо подчинялись, отказывались подчиняться иерархии. Но они считались особенно безжалостным народом и испытывали столь же мало укоров совести, как и он. Тролли осквернили их священные рощи и начали выкорчевывать леса.

Элодрин махнул рукой гребцам двух судов. Планировали привести обе галеасы, которые должны занять тролли, на середину бухты. Серокожие боятся глубины, поскольку тонут в воде, как камни. Никто из них не попытается бежать.

Князь приморских земель направился к пленным. Воняло от них ужасно! Эльф посмотрел на их грубые лица. Что могло заставить альвов создать таких неуклюжих чудовищ?

К нему подошел граф Фенрил. Эльф из народа нормирга был полезен, но излишне чопорен. Он постоянно одевался в белое, словно подражал Олловейну. Кроме того, его представления о рыцарских добродетелях весьма мешали.

— Среди пленных жена Оргрима.

Ничего иного Элодрин и не ожидал. В конце концов, Нахтцинна — крепость герцога. Место, которое он считал наиболее безопасным.

— Я знаю, — ответил князь, не удосужившись даже притвориться удивленным. — Но никто не говорит, кто она. Наверняка здесь присутствуют и наложницы, и дети полководца.

— Имея таких заложников, мы могли бы вынудить троллей вести переговоры.

Элодрин поднял одну бровь. Просто невероятно, насколько наивен этот парень.

— И чего мы добьемся? Может быть, пары лет мира… В такие времена тролли еще больше набираются сил, а потом нападают на цивилизованные народы Альвенмарка. Это не выход! — Эльф махнул рукой воинам у деревянных сходней первого корабля. — Приведите мне этого большого парня! — Он указал на особенно массивного тролля, который беспрерывно бросал на князя взгляды, подобные кинжалам.

Его приказы выполнялись беспрекословно. Тролля сопровождали четыре копьеносца. Оружие было нацелено серокожему в горло.

— Он будет нашим посланником Оргриму, — заявил Элодрин. — Должен же герцог, в конце концов, знать, кто его враг. — Князь повернулся к троллю и заговорил с ним на его языке: — Когда твой хозяин найдет тебя, передай, что здесь был Элодрин, князь Альвемера. Князь, чья дочь и внуки жили в Рейлимее, прежде чем вы сожгли этот город пятнадцать лет назад. Ты запомнишь мое имя? Элодрин, — медленно повторил он.

— Э-элодрин, — повторил тролль. В устах этого урода собственное имя казалось эльфу чужим. Жестким и каким-то испачканным.

Князь приморских земель обернулся к стражникам и продолжил на своем родном языке:

— Прикуйте этого негодяя к причалу. А потом отрежьте ему оба больших пальца. Он не должен иметь возможности держать в руках оружие.

Фенрил ошарашенно поглядел на Элодрина. От этого романтичного слабака с фальшивыми идеалами рыцарства князь ничего иного и не ожидал. Он видел, что граф с трудом сдерживается.

Не обращая на сокольничьего внимания, он поднялся немного выше по причалу. Понаблюдал за тем, как убирают сходни галеас. Галеры взяли на буксир оба черных корабля. Их красные весла вспенивали темную воду. Канаты между кораблями натянулись. С влажной пеньки потекла вода. Медленно, дюйм за дюймом, галеасы набрали ход.

Из стоявших вдоль мола жаровен в небо вертикально уходил дым. Погода изменилась. По-прежнему шел снег, но ветер полностью стих. Мауравани не сдвинулись с места.

Когда корабли вышли на середину бухты, галеры подняли буксирные тросы.

Фенрил откашлялся.

— Не следует ли нам поторопиться с отплытием? Я вспомнил о шаманке, которая ушла от нас. Оргрима уже наверняка известили.

— Мне самому потребовалось пять дней для того, чтобы вернуться со своими кораблями в Рейлимее, когда я услышал, что тролли взяли город штурмом. Известию на тот момент было семь дней. — Незадолго до этого его брат Халландан погиб в боях за Вахан Калид. Флот был в открытом море. Был спор из-за преемника Халландана, и в это время тролли атаковали Рейлимее. То были страшные дни, разрушившие его жизнь. — Думаешь, тролли превосходят нас? — резко спросил Элодрин. — У нас есть время.

Князь не стал упоминать о том, что шаманка получила возможность бежать по его приказу. Фингайн шел за ней и наблюдал, как она ушла через звезду альвов. Элодрин знал, что тролльскому полководцу известно о случившемся здесь. Он будет вне себя от гнева. И не вернется еще несколько недель. Оставалось надеяться, что Эмерелль назначит способного полководца. Отсутствие Оргрима даст возможность нанести троллям удар. Есть хорошие шансы победить их, лишенных самого умного военачальника.

Элодрин вспомнил сожженный город, в который он вернулся пятнадцать лет назад. Горы костей у берега, там, где пировали тролли…

Полководец поднял правую руку.

— Лучники! Поджечь корабли!

Маураване извлекли из колчанов подготовленные стрелы. Острия были обернуты пропитанными маслом тряпками. Эльфы поднесли стрелы к жаровням.

— Нет! — закричал Фенрил. — Я запрещаю стрелять! Во имя королевы, сложите оружие!

Первые стрелы отправились в полет.

— Маураване никогда не придавали особого значения приказам королевы, — сухо заметил князь. Фенрил вел себя в точности так, как он и ожидал.

По молу бежала Йильвина. Она тоже была потрясена.

— Командир, что здесь происходит? Как ты мог отдать такой приказ? Ты ведь вызовешь этим лавину! Они будут мстить людям! Ты не можешь допустить этого!

Эльф указал на прикованного тролля.

— Он скажет им, кто здесь командовал. Может быть, фьордландцам придется пережить тяжелую зиму, но через сто лет они будут благодарны мне, потому что тогда последний из этих людоедов умрет от старости. Без женщин не будет детей. Мы должны уменьшить количество их женщин, чтобы у них рождалось столь же мало детей, как у нас. Только тогда в Альвенмарке будет мир.

Над водой раздавались пронзительные крики. Маураване по-прежнему отправляли выстрел за выстрелом в горящие суда. Еще утром Элодрин приказал пропитать палубы и паруса лампадным маслом, чтобы огонь лучше распространялся.

— То, что вы видите, — погребальный костер тролльского герцогства в землях людей.

Фенрил и Йильвина молчали. Они потрясенно наблюдали за тем, что происходило на кораблях. Некоторые тролли, объятые пламенем, бросались в воду. Отчаянно работая руками, они пытались добраться до берега. Но это никому не удалось. Тяжелые приземистые тела тащили серокожих в глубину.

Элодрин ожидал, что месть принесет ему большее удовлетворение. Но то, что он видел, не смогло заполнить зияющую пустоту, оставленную самой большой потерей в его жизни. Протрезвев, он крикнул навигатору на «Морском путешественнике»:

— Принеси мой щит и мой меч, Ландаль!

— Я доставлю тебя ко двору королевы, Элодрин! Ты заплатишь за свое преступление!

В гневе Фенрила было что-то трогательное.

— Я останусь здесь. Нет больше места, куда я могу вернуться. Эмерелль наверняка объявила меня вне закона. Княжества она лишит меня за мои якобы преступления, а мой род угас.

Навигатор принес князю оружие. Элодрин подпоясался мечом, служившим ему в стольких сражениях, надел на руку щит с изображением серебряной русалки, гербом Альвемера.

Крики на кораблях стихли. Слышалось только потрескивание огня.

— Что ты задумал? — спросила Йильвина.

— Сразиться в последнем бою. Я жду троллей. Моя судьба исполнилась. Может быть, мне все же удастся убедить Оргрима в том, что я всего лишь использовал людей.

— Так же как меня?

— Действительно, то, что король Альфадас доверяет тебе, Йильвина, было преимуществом. Но не будем обманываться. Король никогда не заключил бы мира с троллями. Я чувствую так же, как он. Я знаю, каково это — потерять семью из-за этих чудовищ.

Глаза воительницы зло сверкнули.

— У тебя с ним нет ничего общего. Я не нашла в нем тьмы, которую ты несешь в своей душе.

Вдалеке зазвучали звуки боевых рогов. Их нестройный протяжный зов нельзя было спутать ни с чем. Это были рога троллей.

Элодрин удивился. Он не был готов к тому, что после кровавого поражения во время нападения на замок Эмерелль войско троллей когда-либо снова отважится ступить на золотые тропы. Пусть основная масса врагов состояла из тупых кровопийц, но по крайней мере Оргрим — противник достойный.

— Они идут на Альфадаса и его армию, — определила Йильвина.

«Возможно, тролли уже настигли фьордландцев», — подумал Элодрин. Иначе зачем трубить в рога? Он указал на пленного тролля.

— Развяжите этого парня! Наши планы изменились!

Одной фигуркой меньше

Эмерелль ожидала Элеборна в комнате для игры в фальрах. В последние несколько недель она очень много времени проводила в этой маленькой комнате, большую часть которой занимал игровой стол. На доске отображалась ситуация в Альвенмарке. Королева играла белыми, тролли — черными. Белые фигурки были оттеснены на последнюю треть ее половины игрового поля. Но, по крайней мере, их ряды постепенно смыкались. Положение было отчаянным, отрицать это невозможно, но совершенно безнадежным не было.

Эмерелль смотрела на фигурки королевы и волшебницы. Она и Алатайя. Вот уже на протяжении нескольких недель они безвылазно сидели в замке. В стороне от стола стояла фигура полководца. Королева вывела белого полководца из игры только тогда, когда сердце сказало ей, что Олловейн умер. Нужно было назначить нового. Ее войску нужен командир. Но кто способен на это? Кайлеен восставала против нее, графиню сначала нужно было проверить. Мелвина Эмерелль никогда не видела. Она знала, что его любят кентавры, да и другие союзники. Но пойдут ли за ним эльфы? Будут ли принимать приказы от молодого воина, выросшего в волчьей норе? Вряд ли…

Элодрин бы подошел. Холодный как лед, но хороший стратег. Если бы он тоже не восстал против нее, то был бы кандидатурой номер один.

Дверь в комнату для игры в фальрах отворилась. Альвиас поклонился.

— Элодрин, Князь Под Волнами, госпожа.

А не сгодится ли в качестве полководца Альвиас? Он умен и верен, это не обсуждается. Но сможет ли он командовать войском?

— Спасибо, — задумчиво ответила королева.

Альвиас удалился, и в комнату вошел высокий эльф. Соленый аромат морского бриза летел впереди князя. На седовласом водяном была старомодная юбка с запахом и плащ с бахромой. Широкие плечи, твердый взгляд по-океански зеленых глаз — все в нем излучало силу.

Князь Под Волнами опустился на колено.

— Прошу прощения, госпожа.

Эмерелль раздраженно отмахнулась.

— Никаких извинений, никаких формальностей. Давай говорить как равный с равным. — Она указала на доску для игры в фальрах. — Положение очень серьезно, князь. Мне нужен каждый меч, который можно получить. Несколько часов назад Тальсин пал. Тролли снова оказались проворнее, чем мы ожидали.

— Я сожалею, что так долго настаивал на старых договорах и оставался слеп к реальности. За это мои дети вынуждены были заплатить кровью. — Элеборн подошел к столу для игры в фальрах. Изучил поле для игры, затем потянулся к черному кораблю. — У меня очень мало воинов, которые могут сражаться на суше. Много мечей мы предоставить не можем. — Он оглядел дюжины фигур троллей, клином приближавшихся к тонкой белой линии. — Но могу сделать тебе подарок. Флот троллей уничтожен. Гигантские кракены, левиафаны и тысячи озлобленных водяных утянули его на дно Китовой бухты. От нас ушло лишь пять судов. Вчера, когда мои дети еще только собирались действовать, эти корабли ушли неизвестным курсом через звезду альвов в открытом море.

Эмерелль приняла из рук князя маленький черный корабль и поставила его к немногим разбитым фигуркам троллей.

— Спасибо за этот утренний дар, — с улыбкой сказала она. — Мне будет легче дышать теперь, когда я знаю, что с моря угрозы больше нет. Добро пожаловать в наш союз, Элеборн, князь под волнами.

Королева легко поцеловала его в обе щеки, а затем вынула маленький белый корабль из одного из боковых ящичков стола для игры в фальрах и поставила на свою сторону.

— Благодаря тебе мы вернули превосходство на море.

— Я мог бы послать пенных коней рек и ручьев. Они не смогут убить много троллей, но когда наши враги будут пересекать текущую воду, они будут доставлять им неприятности.

Эмерелль на миг задумалась об этой возможности и покачала головой.

— Нет, не хочу затруднять продвижение троллей. Я хочу, чтобы противник как можно скорее достиг Шалин Фалаха. Мы не будем предпринимать ничего, что может задержать серокожих.

— А если они не станут сражаться там? Есть ведь и другие пути в Сердце Страны.

— Поверь мне, они придут туда, Элеборн. Дело тут не в рассудке. Это поле боя для них очень невыгодно. И тем не менее они будут там, потому что хотят навеки стереть воспоминания о былом поражении.

Князь Под Волнами провел рукой по бороде цвета морской пены.

— Тебе ведомо будущее, госпожа. Тебе лучше знать. — Он поклонился.

— Закрой от троллей море, Элеборн, и даруй благоприятные пути нашим судам. Это и будет твоим вкладом в нашу победу.

Тот снова поклонился.

— Быть по-твоему, повелительница.

Элеборн удалился. «Если бы он только знал, сколько вариантов будущего я вижу», — подумала королева. Чаша весов немного склонилась в ее сторону, но численное преимущество троллей по-прежнему было подавляющим.

Эмерелль взяла в руку новую фигурку, которую приказала вырезать, задумчиво повертела ее между пальцами. Фигурка изображала ребенка. Все тридцать детей из списка Алатайи были в замке. Королева каждый день проводила с ними по нескольку часов. Они испытывали страх. Чувствовали присутствие ингиз в тенях, ночь за ночью их терзали кошмары.

Эльфийка подумала о собственных ночах. Мысленно она то и дело составляла список из тринадцати жертв, который потребовала Алатайя. И постоянно отбрасывала списки.

Королева вздохнула. А тут еще другие списки, появлявшиеся день ото дня, — списки мертвых, раненых и пропавших без вести. Кровавая дань, которую Альвенмарк вынужден платить каждый день, пока длится война с троллями. Когда серокожие появятся у Шалин Фалаха, даже в списке потерянных городов будет больше тринадцати названий. Аркадия густо населена. По пути войска на юг находится много прекрасных мест. Сколько детей умрет, если она не сможет выбрать тринадцать из тридцати?

Если собрать воедино камень альвов, принадлежавший Мелиандеру, они с Алатайей смогут восстановить разрушенную тропу. Если залатать золотую сеть, Эмерелль сможет наконец покинуть замок и посвятить все свои силы борьбе с троллями. Но пока никто не мог сказать, не прорвутся ли тысячи ингиз через брешь, как только она выйдет из дворца. Изображения в книге Мелиандера были недвусмысленны. Если придут ингиз, Альвенмарк погибнет.

Королева закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы почувствовать страну. Наделенные душой деревья в парке дворца, корни которых нежно соприкасаются друг с другом… Магию, которую когда-то вплела в небольшое, расположенное неподалеку от дворца озеро Нороэлль… Над всем этим лежала тень ингиз, которые уже нашли путь сюда. Они лишали землю силы.

Вздохнув с облегчением, Эмерелль открыла глаза. Сейчас его не было… Иногда там, снаружи, появлялось нечто. До сих пор ей всегда удавалось избежать его. Оно наблюдало за замком, сторожило ее. Его присутствие не ощущалось на протяжении уже нескольких дней. Но каждый раз, когда она начинала надеяться, что наблюдатель ушел, тот возвращался.

Королева поставила фигурку, изображавшую ребенка, на стол для игры в фальрах. Если она решится на жертву, наблюдатель уйдет навсегда.

Груз мертвых

Оргрим разглядывал лицо мертвого короля. В свете факелов его черты были жестче. Морщины казались глубже. В глазах отражались факелы, несмотря на то что их огонь жизни давно угас. На поле боя было тихо. По-прежнему шел снег, единственным звуком было шипение смолы, капавшей с факелов.

Тролльский герцог пытался понять, почему правитель людей поступил с ним так. Они очень долго жили в мире. Только молодые воины время от времени мерились силами друг с другом, но войска в игру не вступали. Небо не было черно от дыма горящих городов, а теперь такое! Человек, которому он подарил жену и ребенка, когда те были на волосок от смерти, пришел, чтобы забрать его жену и детей! Почему? Оргрим не мог понять! Почему Альфадаса было так легко подвигнуть на войну? Что за яд влили ему в уши эльфы, чтобы ослепить его разум?

Герцог всегда считал, что знает людей. Во время сражений за Снайвамарк он научился уважать их. Они были маленькими и слабыми, но сражались с мужеством загнанной в угол снежной львицы, защищающей своих львят.

Тролль глубоко вдохнул холодный зимний воздух и попытался подавить чувства, бушевавшие в его груди. Ненависть, грусть, гнев… Он знал, что именно этого и добивались эльфы. Однако знание не помогало преодолеть боль. Остроухие хотели, чтобы он начал принимать необдуманные решения. Это было сделано, чтобы вывести его из сражений в Альвенмарке. И зачем он только пошел со Скангой?! Почему не устоял перед искушением славой?! Именно тщеславие погнало его в Альвенмарк. Перспектива возглавить войско, каким до сих пор не командовал ни один король троллей. Перспектива обрести бессмертие в героических сагах. Герцог, прогнавший с трона Эмерелль… Чтобы достичь всего этого, нужно было вернуться в Альвенмарк всего на полгода. И он полагал, что семья в безопасности. Нахтцинна была сильной крепостью…

Оргрим сжал кулаки в бессильной ярости. Послание эльфов доставлено! Они хотели мести… Неужели все так просто? Может быть, остроухие уже поймали его в сеть подлости и злобы? Запутали мыслями, которые должны мучить его, как им того хотелось.

И он закричал в ночь от боли и отчаяния. Резко вырвал факел из руки стоявшего рядом с ним воина. Сжал пламя в кулаке. Пальцы сомкнулись на пропитанных смолой тряпках, задушив огонь и его зародыши. Оргрим зашипел от боли, но терзания обожженной плоти не могли затмить боль, бушевавшую в груди. Он проиграл, сколько бы людей и эльфов он не убил. Даже трон Эмерелль не искупит потери. Чего стоит кусок дерева в сравнении с его женой и детьми? «Но все это случилось именно из-за попытки удержать этот кусок дерева», — рассерженно подумал герцог.

Он глядел в лицо мертвого короля людей. Альфадас долгое время жил при дворе Эмерелль. У него даже жена была эльфийкой, так говорили. Он должен был разгадать интригу! Что им двигало? Не может быть, чтобы такой храбрый человек был одновременно таким глупым и слепым! Альфадас сражался хорошо. С горсткой воинов он расположился в теснине, в то время как остальные его люди бежали в горы. Король убил одного серокожего воина, еще одного тяжело ранил. В конце концов он сражался один. Оргрим съест его сердце, как только будут отомщены убитые. Альфадас заслужил, чтобы ему оказали честь.

Герцог поглядел на Гелога, воина, которого прислали эльфы. Отрезать большие пальцы — такая подлость была несвойственна даже остроухим.

— Как думаешь, люди знали о планах эльфов убить наши семьи?

— Не могу сказать. Люди ушли раньше. Но даже среди эльфов разгорелся спор, когда корабли охватило пламя.

— Но Элодрин по-прежнему командовал ими.

Гелог кивнул.

— Да. Услышав звуки рогов, он приказал снять с меня оковы и отпустить. А потом отдал приказ покинуть корабли. Он идет нам навстречу. Под его рукой около пятисот эльфов.

Оргрим закусил нижнюю губу. Его должны были заманить в ловушку. Что же происходит в голове у князя Альвемера? Элодрин не мог знать, что герцог приведет сюда всего триста воинов. Больше Сканга не позволила. Она очень опасалась, что на золотых тропах их войско может снова попасть в ловушку эльфийской королевы.

Триста воинов. Этого довольно, чтобы обратить в бегство людей. Но выступать против пятисот эльфов легкомысленно. Он должен отступить. И оставить здесь убитых. Люди не простят эльфам, если союзники бросят трупы на поле битвы. Для каждого погибшего эльфы должны будут выделить двух воинов, которые понесут его. Что бы они ни делали, мертвые обеспечат проблемы. Трупы нельзя оставлять. И похоронить в мерзлой земле тоже нельзя. И даже если бы это было возможно, есть вероятность, что тролли их выкопают. Эльфы будут нести убитых, и это существенно замедлит их войско. На то, чтобы устроить погребальный костер, на котором можно будет сжечь семьдесят мертвых, уйдет день — чтобы нарубить достаточное количество деревьев. А больше Оргриму и не нужно. Соотношение сил изменится совсем скоро. И тогда эльфы будут в его руках! Он расплатится с убийцами!

— Потушите факелы! Мы отступаем и будем ждать Бродгримма!

Отрезан

Фенрил стоял у руля своей галеры и вслушивался в доносившиеся из тумана шорохи. Ему очень хотелось поскорее оставить за спиной проклятый фьорд. В Альвенмарке они были бы в большей безопасности; там можно надеяться на помощь Элеборна.

Только что он видел перед собой фок «Морского путешественника». Фок свисал с реи, вялый и мокрый. Не было ни ветерка. А ведь ходить под парусом во фьордах, с их высокими отвесными скалами, непросто. Здесь слишком непредсказуемы и непостоянны ветра. Но сейчас штиль, поэтому галеры взяли «Морского путешественника» на буксир.

Густой и ленивый, туман висел над водой, приглушая все звуки. С носа послышалось монотонное пение лоцмана:

— Сееемь узлоооов!

Фенрил не мог сказать, к чему они ближе: к середине фьорда или к скалистому берегу. Сокольничий напряженно прислушивался к каждому звуку — к скрипу весел, тихому плеску воды. Команда молчала. Все были под впечатлением чудовищного преступления, в которое втянул их Элодрин. Фенрил никогда не думал, что эльфийский князь способен на такое злодеяние. Их честь навеки запятнана. С этого момента имена эльфов будут связывать с бойней.

Грохот впереди по правому борту отвлек графа от мыслей. Во фьорд впадало несколько ледников. Больше, чем рифов, скрывавшихся под черной гладью, Фенрил боялся ледяных стен высотой до небес, врезавшихся в ущелья скалистого берега. Никто не мог предугадать, когда от них отколется кусок. Чаше всего они были размером с кулак или лошадиную голову, но иногда отламывались и куски с главную башню крепости. Они гнали огромные волны по узким фьордам, и тот, кто слишком близко подходил к ледникам, подвергался опасности быть раздавленным, как муха под ударом кулака.

— Вооосемь узлооов! — крикнул лоцман.

И словно в ответ со второй галеры раздалось:

— Дееевять узлооов!

Эльф перегнулся через поручни. Значит, они ближе к утесам, чем вторая галера. Сквозь густой туман он почти не видел воды. Звуки, раздававшиеся при опусканий весел, подсказали, что в воде есть кусочки льда.

— Сушить весла! — закричал Фенрил.

Весла второй галеры тоже замерли. Лоцманы молчали. Все на борту трех кораблей прислушивались. Послышался тихий скрежет. Лед, плывущий вдоль борта. Вдалеке снова раздался грохот. Что-то обрушилось в воду.

Граф задержал дыхание. Слишком тихо, подумал он. Это еще не опасность.

Фенрил хотел было приказать гребцам снова браться за весла, когда услышал протяжный голос. Низкий, чужой и в то же время знакомый. Голос тролля. Эльф достаточно хорошо знал язык своих врагов, чтобы понимать, что кто-то только что объявил десять узлов.

Мысли графа спутались. Навстречу им двигался по меньшей мере один вражеский корабль. Эльфийские галеры были быстры и маневренны, но с «Морским путешественником» на буксире нечего и надеяться уйти от троллей.

Рыжеволосая девушка, сидевшая неподалеку у поручней, посмотрела на Фенрила пустым взглядом. Она была странной. Со времени резни в бухте она не произнесла ни слова. И кто бы стал ее в этом упрекать? Ее товарищ, архитектор, сидел тихо, склонив голову на грудь. Его губы постоянно шевелились. Казалось, он молился. Таков мир людей. Может быть, когда молишь богов, становится легче.

— Двенадцать узлов! — крикнул лоцман троллей.

Если немного повезет, тролли проплывут мимо. Серокожие держались ближе к середине фьорда, где фарватер глубже.

Всего шестнадцать лет назад тролли покинули мир людей. Раньше их родиной были горы и фьорды крайнего севера Другого мира. Они знали эти места лучше.

— Мы ждем! — негромко крикнул эльф второй галере.

— Хорошо! — последовал ответ спустя несколько страшных ударов сердца.

Без помощи «Морской путешественник» был обречен стоять на месте. С экипажем и пассажирами этого судна ничего не нужно было обсуждать. Тяжелые буксирные тросы обвисли, когда большой парусник скользнул ближе, все сильнее теряя ход.

— Одиннадцать узлов! — послышался голос тролля. И сразу же, немного тише: — Двенадцать узлов!

Фенрил негромко выругался. Еще один корабль! Граф почувствовал слабое покалывание на коже. Кто-то плел заклинание. Во рту у сокольничего пересохло. Он готов был отдать своего лучшего коня за то, чтобы узнать, что происходит на двух черных галеасах, скрывавшихся в дымке.

В белизне появилось движение. Словно змееголовые драконы, вились спирали в тумане. На лице Фенрил почувствовал легкое дуновение. Спустя три удара сердца оно превратилось в свежий бриз. Эльф услышал, как позади хлопнул на ветру обвисший парус «Морского путешественника».

Теперь Фенрил разобрал крики трех лоцманов.

Низкий звук, вонзающийся в живот, разнесся над водой. Затем последовали грохот и треск, будто мир вот-вот должен был разлететься на куски. Галеры поднимались и опускались на все более высоких волнах.

Гундагер, архитектор, молился. С широко раскрытыми от ужаса глазами он просил своего бога Тьюреда о помощи. Возможно, человеческие боги действительно помогали? Если бы судно не остановилось, то, вероятно, прошло бы в опасной близости от ледника.

Туман рассеялся. Эльфийский граф ясно увидел скользящую над водой черную тень. На палубе галеасы вплотную стояло множество тролльских воинов.

Все отчетливее проявлялись в тумане очертания черного корабля. Фенрил заметил фигуру на носу. Раскинув руки и совершая медленные движения, словно пловец, шаманка разгоняла туман. Значит, вот как вражеские корабли оставались на середине фарватера.

Галеры перестали покачиваться.

Граф увидел, что некоторые тролли жестикулируют и показывают на галеру. Если видишь ты, могут увидеть и тебя.

— Гребите! — приказал эльф, хотя понимал: с тяжелым «Морским путешественником» на буксире у них нет шансов уйти от троллей.

Гребцы трудились отчаянно. Толстые тросы, соединявшие корабль с парусником, напряглись. Но ощущение было, будто их приковали к скале. Парусник бесконечно долго трогался с места, а первый корабль троллей все приближался. Фенрил уже мог разглядеть три черные галеасы, шедшие друг за другом. На тролльских судах был ряд гребцов. Массивные галеасы обычно были менее маневренны, чем галеры.

В двадцати шагах от них из воды брызнул фонтан — один из троллей швырнул камень величиной с кулак.

— Лучники и щитоносцы — на бак! — приказал граф. По крайней мере, они погибнут в бою.

— Фенрил! — Голос тонул в шуме топочущих по палубе ног. — Фенрил!

Эльф обернулся. Теперь, когда туман рассеялся, большой трехмачтовик был прекрасно виден. Группа воинов занимала позицию вокруг тяжелого торсионного орудия на баке. Впереди, на самом носу «Морского путешественника», стояла Нардинель. На ней было белое платье, волосы нежно баюкал бриз. Эльфийка была настолько прекрасна, что смотреть на нее было больно. По бокам от нее застыли два воина с тяжелыми топорами.

Нардинель казалась спокойной.

— Прощай, граф.

— Нет! — закричал Фенрил.

Целительница подала знак воинам. Топоры опустились.

— Нет! Ты можешь пойти с нами!

Глухие удары разнеслись над водой. О палубу с грохотом ударился камень. Несмотря на то что вреда он не причинил, тролли встретили попадание яростным ревом.

— Я не могу бросить раненых в беде. — Нардинель печально улыбнулась. — Нам остается надежда на новое рождение, а людям — лишь надежда на нашу верность. Отнеси эту историю в Альвенмарк. И защити людей, если им придется расплачиваться за наши преступления.

Галера буквально прыгнула вперед, когда перерезали толстый буксирный трос. На миг гребцы сбились с такта. На борт корабля обрушился град камней. Одного из щитоносцев свалило. Кораблю камни причинить вреда не могли, но если тролли подойдут ближе, примитивное оружие станет опасно для команды.

Вторая галера, оказавшаяся ближе к галеасам, уже несла первые потери. Теперь она тоже освободилась от пут, связывавших ее с «Морским путешественником», и пыталась отойти ближе к отвесному утесу.

Фенрил скорректировал курс, чтобы два эльфийских корабля не столкнулись. Из тумана показались четвертая и пятая галеасы. Между тролльскими кораблями звучали громкие командные крики. Все черные суда изменили курс и развернули корпуса к отвесной стене. Они попытаются перерезать эльфам путь.

— Гребите, ребята! Гребите! — подбадривал Фенрил. Он тоже подвел гад еру ближе к берегу. — Лоцман!

— Семь узлов! — послышалось с носа, на этот раз без привычной монотонности.

К Фенрилу подбежал щитоносец. И как раз вовремя! О борт снова застучали камни. Лучники взяли реванш и осыпали серокожих смертоносными стрелами.

В тумане впереди обозначился новый силуэт. Он был огромен! Тип корабля, о котором граф ничего не слышал! Никто точно не знал, чем в последнее время занимались в Китовой бухте тролли, но они использовали очень много леса.

— Шесть узлов! — выкрикнул лоцман.

Фенрил изучал утесы. Они были на расстоянии менее пятнадцати шагов. Из воды торчали несколько серо-черных скал. Как близко можно подойти к ним?

Камень угодил в щит прикрывавшего Фенрила воина. От удара у сокольничего заболели уши. Из тумана выплыл айсберг. Он был более пятнадцати шагов в длину и более десяти в высоту. Обломок ледника! Его окружали более мелкие льдины, подобно тому как стадо овец окружает пастуха.

Трехмачтовик сильно отстал. Первый из тролльских кораблей изменил курс, чтобы пройти с левого борта «Морского путешественника». Вышла из гонки и вторая галеаса.

Вдалеке снова послышался глухой рокот ледника. Фенрил поклялся себе, что ноги его больше не будет во фьордах, если они выберутся отсюда живыми.

Их второй корабль потерял скорость. Град камней ранил нескольких гребцов с левого борта. Но галера по-прежнему была быстрее, чем галеасы.

— Шесть узлов! — крикнул лоцман.

Граф спросил себя, насколько далеко могут последовать за ним галеасы. У тролльских кораблей корпуса шире. Вероятно, для таких габаритов у них слишком маленькая осадка. Ведь, в конце концов, им нужно маневрировать в узких фьордах. Фенрил поглядел на айсберг. Между плавучим колоссом и отвесной стеной была брешь в более чем двадцать шагов. Последний корабль серокожих находился с противоположной стороны от айсберга. В этом месте фьорд был по-настоящему узким. Фенрил заметил в воде с левого борта рифы. У последней галеасы были самые высокие шансы перекрыть им путь. Если капитан будет маневрировать достаточно умело, то, возможно, ему даже удастся протаранить одну из эльфийских галер. В любом случае, с близкого расстояния они смогут выпустить несколько каменных залпов.

Граф решил рискнуть.

— Принесите на палубу сменные весла!

Человеческая девушка очнулась и попыталась принести пользу. Она стала помогать морякам доставать весла из кладовой. Весел было десять. Затем она прибежала на нос, подняла щит одного из раненых и заслонила одного из лучников.

Теперь галера просто летела над темной водой. Второй их корабль следовал за ними в кильватере. Бросив взгляд через плечо, Фенрил увидел, как тролли пошли на абордаж «Морского путешественника». Никто не оказал сопротивления. Очевидно, Нардинель запретила воинам защищаться. Оставалось надеяться на то, что тролли окажутся милосердны к побежденным. По крайней мере, воины на кораблях не могут знать, что произошло в бухте Нахтцинны.

— Лучники, отойти с носа! — крикнул Фенрил. — Всем на весла! Держите лед подальше от носа!

На палубу летели обломки камней. Второй и третий суда троллей они оставили позади. Но четвертая галеаса подошла на опасно близкое расстояние. Тролли уже бросали значительно большие камни, чем поначалу. Впрочем, попадать стали реже.

Под корпусом корабля прошла льдина. Мужчины на носу с помощью длинных весел пытались отогнать от корабля самые крупные обломки.

На палубе гребцов раздались крики.

— Минус третье, восьмое и шестнадцатое весла по левому борту! — крикнул кто-то Фенрилу.

Граф повернул голову, но со своего места не мог разглядеть, что происходит с левого борта. Но он догадывался, что задумали тролли. Они попадали вовсе не хуже, чем раньше. Просто они выбрали другую цель. Весла! С каждым попаданием галера замедлялась.

Фенрил увидел, что с правого борта тоже втянули весла номер три, восемь и шестнадцать, чтобы силы были распределены равномерно и галера не кружила.

— Пять узлов! — крикнул лоцман.

Граф с беспокойством смотрел на скалы. Нужно подойти ближе, если он хочет уйти от троллей. Но если они переступят границу трех узлов, возникнет опасность оказаться на дне. Из-за большого количества льда приближаться к утесам было еще более рискованно. Один неверный маневр — и они застрянут между скалами и плавучими глыбами.

Маленький камень попал в поручни рядом с Фенрилом, вырвав кусок дерева. Метатели поднялись на мачты галеас. Этого еще не хватало!

На палубе лежали первые убитые.

Четвертый корабль был опасно близко. В гребцов полетел новый залп камней. Граф услышал, как трещит дерево, раздались крики раненых мужчин.

— Весла номер четыре и двадцать один вышли из строя! — послышалось с палубы гребцов.

Внезапно рядом с графом оказался человеческий архитектор. Он протянул Фенрилу шлем.

— Сядь. Они попытаются убить тебя. Если мужчина у руля выйдет из строя, нам всем конец. — Гундагер встал так, что заслонял Фенрила своей широкой спиной.

И, словно в подтверждение слов, плащ человека задел камень. Граф поспешно натянул шлем.

— Лучники! Снять метателей с мачт!

— Три узла!

Руки Фенрила вцепились в штурвал. Корпус корабля содрогнулся. Что-то, похожее на когти, царапнуло дерево.

— Сушить весла! — приказал граф.

Коридор между большим айсбергом и утесами был недалеко. Если немного повезет, у них будет достаточно хода, чтобы проскочить. В крайнем случае, они пройдут вдоль стены айсберга с помощью шестов. Корпус корабля снова содрогнулся. Кто-то из лучников упал, один его глаз превратился в кровавое месиво.

Еще десять шагов до айсберга. Его высокие стены защитят их от обстрела.

— Три узла! — крикнул лоцман.

Архитектор застонал. Камень попал ему в спину. Гундагер сжал зубы. Он снова поднялся, становясь живым щитом для Фенрила.

Выстрел пришелся в левую руку графа. Эльф услышал, как треснули кости. Из-под ногтей потекла кровь. Архитектор ухватился за руль, помогая удерживать галеру на курсе.

— Три узла! — крикнул лоцман. В его голосе слышалась паника.

Холодное дыхание айсберга окутало корабль. Сверкающие голубовато-белые стены стали надежным щитом для галеры. С помощью весел команда поддерживала расстояние до колосса.

— Три узла!

Корпус дрогнул. Треснув, разбилась планка. Они все больше теряли ход. Мужчины на палубе веслами отталкивались от айсберга.

Вдалеке послышался грохот.

— Четыре узла!

На палубу посыпалась лавина крохотных кусочков льда. Фенрил обеспокоенно поглядел на айсберг. Лед был пронизан глубокими канавками. Если отколется кусок величиной с быка, им конец. Такой обломок без труда проломит палубу и потопит корабль. Рядом с айсбергом галера показалась Фенрилу хрупкой, как игрушка.

Вдалеке что-то упало в воду. Ледник!

Граф задержал дыхание. Его команда изо всех сил налегла на весла. За ними в узкий канал изо льда и скал вошла вторая галера.

Волны приподняли корабль; в том же ритме поднялся айсберг. Повсюду вдоль борта сходили небольшие лавины. На палубу сыпались кусочки льда. Ледяная стена дрейфовала к отвесному утесу.

Что-то вонзилось в корпус. Граф хрипло вдохнул. Затрещало дерево.

— У нас пробоина! — закричал кто-то под палубой.

Галера по-прежнему оставалась игрушкой волн. Левым бортом они ударились о стену из льда. Часть поручней вдавилась.

А потом корпус корабля вошел в свободную воду.

Еще несколько страшных ударов сердца…

Началось ликование. У них получилось!

— Сееемь узлооов! — послышалась знакомая, протяжная песня лоцмана.

Гундагер порывисто расцеловал Фенрила в обе щеки.

— Это было чудо! Клянусь Тьюредом, ты совершил чудо, капитан!

За ними из канала вышел их второй корабль.

Фенрил увидел, как последняя галеаса троллей попыталась повернуть, но от неуклюжего черного корабля уйти будет легко.

Могила короля

— Иди уже! Видеть не могу твоего плаксивого лица. Оставь меня одного, чтобы я мог посмеяться над шутками богов, — прошипел Оттар.

Даже сейчас в глазах его горела ярость. Как и сестра, фьордландец был в числе тех, кто всецело находился под влиянием Эйрика. Робкий маленький мальчик, постоянно прятавшийся за спину старшей сестры, когда надвинулась опасность, превратился в сурового воина королевской лейб-гвардии.

— Мы можем нести тебя, — произнес Ульрик, понимая, что это ложь.

— И тогда мы все вместе свалимся самое позднее завтра? Я не хочу, чтобы меня похоронили вместе с тобой, умертвие. Я останусь здесь. — Он безрадостно улыбнулся и засопел. — Какая чудесная шутка! Меня живым кладут к мертвецу, а мертвец, который не хочет уходить от живых, хнычет из-за меня. Если бы я услышал эту историю в фирнстайнском кабаке, наверняка посмеялся бы от души.

Ульрик посмотрел на мертвого отца. Тот по-прежнему сжимал в руке меч. Король лежал, странно скрюченный, так же как упал на поле боя. Мороз мешал похоронить его по обычаю, со сложенными на груди руками.

Трупы остальных воинов застыли в той же позе, в которой их настигла смерть. Эльфы вынесли с поля боя всего двадцать павших. «Остальные остались на поживу троллям», — с горечью подумал принц.

Элодрин заставил троллей поверить, что возвращается со всем своим войском. Таким образом им удалось выиграть два дня. На самом деле князь Альвемера пришел меньше чем с сотней воинов. Зато принес подарок, ценность которого нельзя измерить в золоте, — защитные амулеты эльфийского народа нормирга. Одним богам ведомо, где он их достал. Альфадас часто рассказывал, как ревниво оберегали нормирга это сокровище. Зачарованные амулеты защищали от холода. Если один из них касается твоей кожи, то можешь бегать по снегу голышом — не замерзнешь.

Ульрику выпала неблагодарная задача раздать пятьдесят амулетов выжившим. Он выбрал самых ослабленных. И все поклялись отдать амулеты, если остальным будет хуже.

Втайне принц боролся с собой, не зная, стоит ли выделить амулет и Крови. Крупная черная собака держалась поразительно хорошо. Несмотря на то что псина хромала, она по-прежнему обладала медвежьей силой. И она не отходила от мертвого короля. Каждый раз, когда они останавливались для привала, Кровь лизала щеки Альфадаса, тыкалась в него своим широким носом, словно пытаясь разбудить. А потом в какой-то момент бросала эту затею и сворачивалась клубочком у его ног. При малейшем шорохе уши собаки вставали торчком. Она никогда не спала крепко. Когда привал заканчивался, Кровь брела рядом с теми, кто нес погибшего короля, следя, чтобы к нему относились с уважением. И так продолжалось три дня.

Сегодня утром Фингайн нашел пещеру на небольшом острове посреди безымянного горного озера и рассказал о ней людям. Они с Сильвиной были единственными эльфами, которые шли с ними. Остальные отстали, надеясь устроить Оргриму ловушку. Ульрику было ясно, что эльфы отдавали свои жизни в надежде выиграть для него и остальных фьордландцев еще пару дней.

Фингайн видел, как пять черных галеас и «Морской путешественник» вошли в бухту Нахтцинны. Теперь за ними шло более тысячи троллей под предводительством лучшего полководца серокожего народа. Положение детей человеческих было безнадежно. Но если по крайней мере один из них доберется до Фирнстайна, они смогут предупредить родственников и друзей о готовящемся вторжении. Ульрик был в отчаянии. Драма эльфийской зимы повторится. И на этот раз нет Альфадаса с ветеранами боев за Филанган и войска эльфов, которое придет на помощь.

Принц окинул взглядом мертвых. Так много загубленных жизней! Он обеспокоенно оглянулся в поисках собаки.

— Кровь?

Снаружи послышался лай. Молодой человек вздохнул. В конце пещеры был узкий туннель. Может быть, барсучья нора. Ульрик опасался, что Кровь заберется туда.

— Ты действительно хочешь остаться здесь? — еще раз спросил Ульрик молодого воина.

— У меня ноги обморожены. Я вас буду задерживать. Даже если мы выживем, я останусь калекой. Я уж лучше здесь, рядом со своим королем, как положено щитоносцу.

Ульрик уже наслушался достаточно.

— Да будет так.

Он склонился над отцом, в последний раз попрощался и вышел из пещеры. Кровь встретила его лаем, ткнулась в руку мокрым носом.

Холод стоял убийственный. Бороды мужчин, которым не досталось эльфийского амулета, застыли от изморози. Дыхание вырывалось изо рта маленькими белыми облачками. Люди притопывали ногами, силясь прогнать холод, а может быть, просто для того, чтобы проверить, чувствуют ли еще свои пальцы.

Они молча принялись за работу. Подкатывали ко входу большие камни, сверху ссыпали мелкие. Ульрик то и дело думал об Оттаре. Молодой принц хорошо помнил, что значит быть запертым в пещере. После бегства из лагеря в Хоннигсвальде с ним произошло то же самое.

Когда вход в пещеру оказался полностью закрыт, воины вернулись на толстый лед. В лагере на берегу их ждали те, кто был слишком слаб, чтобы помогать в работе. Ульрику не пришлось никого подгонять. Все знали, что времени рассиживаться нет. У них в тылу было больше тысячи троллей. Но короля Альфадаса они не получат.

Они поднялись уже довольно далеко по южному склону, когда на другом конце долины сошла лавина. Снег и обломки скал неслись в узкое ущелье. Они устремились туда, где протекал поток, пополнявший воды озера. Быстрый глубокий ручей до сих пор не замерз. В озеро проливалось более дюжины источников; теперь их вода будет запружена.

Ульрик двигался впереди, колонна выживших снова была на марше. Тяжело дыша, принц прокладывал в глубоком снегу дорогу для идущих за ним. Один шаг, другой… Просто ни о чем больше не думать! Шаг за шагом, шаг за шагом… Их целью была наполовину законченная крепость на перевале. Оттуда они смогут отправить отдохнувшего посланника в Фирнстайн. До крепости еще четыре или пять дней пути, если погода продержится. Но если начнется буря, им всем конец. У них почти нет припасов. Даже те, кого защищают амулеты, в конце концов умрут от голода и истощения.

«Не думай об этом, — напомнил себе Ульрик. — Мы сумеем, если Фирн будет благосклонен к нам и если Элодрин со своими воинами задержит троллей».

Оглушительный треск отвлек принца от размышлений. Ульрик остановился, чтобы оглянуться.

На льду озера образовались трещины. Запруженная вода надавила на ледяной покров. Лед проломился. По долине пронесся жалобный звук, почти как волчий вой.

Из конца колонны к нему пробилась Хальгарда.

— Где Кровь? — взволнованно спросила она.

Ульрик испуганно поглядел на жену.

— Я думал, она с тобой.

— Я… — Глаза Хальгарды наполнились слезами. Она схватила мужа за руку. — Когда мы тронулись в путь, она еще была со мной. Плясала вокруг меня, точно щенок. Тыкалась носом в руку. Словно… словно прощалась.

Между деревьями на острове показалась хромая черная фигура. Псина потащилась ко входу в пещеру. Там она опустилась на задние лапы и вытянула морду к небу. Из горла Крови вырвался длинный протяжный звук.

Забрать собаку теперь, когда треснул лед, было невозможно. Вода будет подниматься, пока не поглотит могилу и маленький остров. Троллям никогда не найти тело короля.

— Она поет погребальную песнь моему отцу.

— И нам тоже, — прошептала Хальгарда.

Ульрик сжал ее руку, и они двинулись дальше. Вой Крови преследовал их до самых сумерек. А затем оборвался.

Новый мир

Какой чудесный мир! Несмотря на то что она провела в Альвенмарке три дня и находилась в колонне беженцев, Кадлин не могла наглядеться по сторонам. Здесь все было ярче, насыщеннее. Краски, аромат первых цветов, вкус еды, звучание музыки. Даже когда девушка прикасалась к чему-то, ей казалось, что она чувствует сильнее.

Гундагера тоже захватил новый мир. Он быстро оправился от раны на спине. Его лечила эльфийская целительница; потом он все рассказывал, что ощущение было, будто та была внутри него и терпела боль вместо него.

Семь дней прошло с момента бегства из фьорда. Кадлин решила стереть из памяти воспоминание о горящих кораблях. Элодрин был не таким, как большинство эльфов. Более мрачным. Одним богам ведомо, что заставило его совершить кровавое злодеяние в Нахтцинне.

Куда ни глянь, Альвенмарк был пронизан красотой. Но путь сквозь тьму был ужасен. На четвертый день пути Фенрил провел корабль сквозь ворота из света, которые появились вдруг посреди моря. За ними зияла тьма, по сравнению с которой даже пасмурная безлунная ночь казалась светлым весенним утром. Эта тьма была — каким-то ужасным образом — живой. Она скапливалась вдоль тропы из света. Еще одно воспоминание, которое хотелось забыть…

Кадлин должна порвать со всем темным и грустным внутри нее. Путь привел их к озеру, а затем к белому городу. Все дома были в нем белые, каменные. Не было открытых навозных ям, вместо этого даже улицы были из камня, а куда жители девали свои отходы, осталось для девушки загадкой. Фирнстайн, самое большое поселение, которое она видела в своей жизни, казался рядом с этим городом маленькой грязной деревушкой. Здесь все было большим! Некоторые дома были окружены колоннами толщиной со ствол дуба. А на площадях высились странные скульптуры — окаменевшие убийцы и предатели. Некоторые смотрели серьезно, другие даже улыбались прохожим. И все казались такими живыми, словно только что дышали.

Маленький толстый кобольд из числа беженцев, который, на удивление, немного понимал человеческий язык, потратил час на то, чтобы объяснить Кадлин чудеса Лавианара. Имя кобольда было настолько непроизносимым, что малыш предложил девушке называть его просто Черным. Он бежал из города, разрушенного троллями, но здесь, в Лавианаре, он собирался задержаться. Он сказал, что слишком устал, чтобы продолжать драпать.

Черный был потрясающим рассказчиком. Он объяснял Кадлин чудеса Альвенмарка. От кобольда она узнала, что самых страшных преступников наказывали, заключая их в камень, и выставляли в общественных местах. Некоторых превращали вместе с лошадьми! Но только в том случае, если лошади принимали участие в преступлениях.

Черный также поведал, что за всю свою жизнь эльфы никогда по-настоящему не работали и что на них вынуждены пахать остальные народы Альвенмарка. Кобольд поведал об облачных драконах, которые не могли рождать малышей и замерзшее молоко которых приходилось доставать с неба с помощью летающих кораблей, чтобы его не скапливалось так много, что оно закрывало солнце. Поскольку молоко это было зачарованное и не таяло, его разрезали на блоки и строили из них дома. Поэтому все города Аркадии были белыми — ведь их строили не из камня, а из молока облачных драконов.

Но больше всего встревожило Кадлин то, что Черный болтал о странных созданиях, которые были повсюду. Созданиях, которые были наполовину животными. Некоторые выглядели очень красиво, ни одно из них никоим образом не угрожало Кадлин, даже враждебного взгляда не бросило. Но их внешний вид привел девушку в замешательство. Это был не то чтобы страх… Но рядом с ними ей было не по себе.

Кобольд подробно рассказал, что весь Альвенмарк пронизан магией. Магия — основа красоты страны, но она же — причина некоторых странностей. Говоря это, Черный указывал на мужчину на другом конце рыночной площади, который был наполовину конем. Иногда, если очень сильно ценить животное и проводить с ним много времени, может случиться так, что ты станешь с ним единым целым. Это происходит очень медленно. Сначала перенимаются несколько свойств, смех начинает походить на ржание, волосы растут гуще и тому подобное. И иногда с животным сливаются воедино, вот как это произошло с тем кентавром.

Кадлин невольно вспомнила Фенрила и его сокола. У эльфа был странный взгляд, устремленный куда-то вдаль. А иногда он вращал головой, как птица. Рывками. Очевидно, граф начал сливаться со своим соколом. Понимает ли Фенрил это? Может быть, стоит предупредить его, когда они увидятся в следующий раз?

Граф настоял на том, чтобы они с Гундагером покинули город с караваном беженцев. Говорили, что тролли совсем недалеко. Но никто из беженцев не проявлял беспокойства. Они хотели достичь моста, где собиралось войско эльфийской королевы. Вереница повозок на дороге тянулась от горизонта к горизонту. Рядом бегали смеющиеся дети. Кадлин устроилась на высокой груде шкур и смотрела в небо. Особой цели у нее не было. Фенрил сказал, что будет лучше, если она отправится с беженцами. Поэтому девушка согласилась. Гундагер пошел с ней. Он сидел на козлах рядом с молчаливым кобольдом и рисовал. Все увиденные чудеса он пытался запечатлеть на бумаге. Кадлин же больше доверяла своей памяти, чем чему-то столь непрочному, как листок бумаги.

Солнце опускалось за широкой полосой леса. В небе, похожие на красные знамена, висели тучи. Девушка подумала о летающих кораблях, с помощью которых с неба доставали молоко облачных драконов. На таком корабле она бы полетала… Тогда она смогла бы увидеть мир таким, каким видит его орел.

С повозки спустилась стайка особенно мелких существ. Они были не больше пальца и обладали крыльями мотыльков, сверкавшими всеми цветами радуги. В руках у них были маленькие свернутые одеяла. Покачиваясь, существа кружились друг вокруг друга, поднимаясь все выше и выше. А потом они бросили свой груз, все вместе. То, что Кадлин сначала приняла за одеяла, оказалось дубовыми листьями. Они плясали на ветру. Один из них упал на шкуры в ее повозке. Девушка с любопытством рассматривала его. Он был покрыт переплетающимися узорами. Странно. Пожав плечами, Кадлин щелкнула по листку, он слетел с повозки, покачиваясь, спланировал на дорогу и исчез под копытами быка.

В сумерках раздался пронзительный крик. Девушка резко села. К ней вернулись воспоминания об ужасах сражения в узкой долине. Она дрожала. Предсмертные крики звучали в ушах.

Невдалеке из леса вышла большая белая собака. Странное прозрачное существо. Перед ним лежал мужчина с козлиными ногами. Собака… она тянула из груди упавшего что-то светящееся.

Гундагер обернулся.

— Беги, девочка! Это собаки Жюля! Они нашли меня! Беги!

Кадлин спрыгнула с повозки, но даже не подумала спасаться. Она бежала из своего мира, потому что потеряла там все, что для нее что-либо значило. Здесь она снова присоединилась к потоку беженцев. Довольно! Она будет сражаться! И если Луту будет угодно, она умрет! Но бежать больше не станет!

Девушка обнажила меч и поцеловала клинок. За время, проведенное с охотниками короля, она не раз слышала историю о призрачной собаке, явившейся в дом Альфадаса. Священнослужитель Лута убил чудовище, произнеся имя своего бога.

Несколько воинов окружили призрачного пса: один человеко-конь, два кобольда и существо, похожее на прямоходящего быка. Они тыкали в бестию копьями, но ранить ее не могли. Затем нос собаки зарылся в грудь быка. Рогатый мужчина отрывисто забулькал и закричал. Остальные воины сдались — бросили оружие и ринулись в стороны.

— Лут, помоги мне! — пробормотала Кадлин.

Гундагер кричал девушке вслед, что она должна вернуться.

— Дай мне силы, Лут! Уничтожим существо, оскверняющее красоту этой страны!

Призрачный пес зыркнул на нее, и Кадлин показалось, что вся сила ушла из ее ног. Одного взгляда твари оказалось достаточно, чтобы заставить девушку остановиться.

Кадлин посмотрела на меч, который сжимала в руке. Оружие не помогло остальным в битве против собаки. Но обниматься с тварью она точно не станет!

— Подари мне силы, Лут! Столько твоих детей уже погибло… Позволь мне соединиться с ними или положи конец моему бегству и дай одолеть врага. Я вкладываю свою жизнь в твои руки, Ткач Судеб.

Собака отступила от бычьеголового мужчины. Могучее дитя альвов рухнуло навзничь. Казалось, теперь оно состоит из одних костей да кожи.

Призрачное существо стало медленно приближаться к девушке. Кадлин услышала голоса за спиной.

— Не побегу больше! — негромко сказала она себе и подняла меч.

Казалось, собака бросила на оружие презрительный взгляд.

В душе девушки вскипела волна ярости. Дочь Фьордландии, наверное, значит для пса меньше, чем самое низшее из детей альвов! Кадлин сделала выпад. Меч ее устремился вперед, меч, освященный верой Лута, оружие, подобного которому не было во всем Альвенмарке. Он скользнул сквозь врага, не встретив сопротивления. Клинок окружило яркое голубое свечение. Ледяной холод коснулся пальцев охотницы, пополз вверх по руке. На траве вокруг образовался иней. В воздухе появился запах, как перед грозой.

Пес был размером с годовалого жеребенка. Рот его был широко открыт. Острые зубы стали прозрачнее. Казалось, дух потеет голубым светом. Высокомерие исчезло из его взгляда. Он в немом ужасе смотрел на свою противницу.

— Убей его, Лут! — произнесла Кадлин, и существо исчезло.

Девушка стояла словно окаменев. Холод медленно отступал. Ее окружила толпа детей альвов, которая все росла. Человеко-кони, кобольды и эльфы смотрели на гостью из мира людей, как будто она была каким-то диковинным зверем. А ведь она среди всех них была чуть ли не единственной, кто выглядел нормально.

Стук подков заставил Кадлин поднять взгляд. Граф Фенрил и несколько воинов мчались к каравану беженцев. Толпа что-то кричала. Дюжины рук указывали на нее. Фенрил недоверчиво посмотрел на девушку.

— Ты убила ши-хандан? — Он взглянул на ее меч. На клинке остались потеки сажи. — Этим мечом?

— Я убила призрачного пса. И руку мою вел Лут!

Граф поднял брови.

— Королева должна познакомиться с тобой, Кадлин из Фьордландии!

К охотнице подошла кобольдесса и поцеловала ее руку. Остальные тоже осмелились приблизиться. К девушке прикасались кончиками пальцев. Один из бычьеголовых мужчин мягко коснулся ее волос.

Фенрил улыбнулся.

— Они считают тебя могущественной волшебницей. Думают, что, если коснутся тебя, часть твоей силы перейдет к ним. — Он посерьезнел. — Ты хочешь побыть одна?

Кадлин не знала, что сказать.

Восстание начинается

Он должен был предвидеть это! Мадрог раздраженно скомкал узкую полоску пергамента. Бросил голубю, принесшему дурную весть, несколько зернышек. Отряд кентавров и эльфийских рыцарей сошел с главного тракта, чтобы подняться в горы. Было только одно место, куда они могли попасть этим путем, — охотничий замок графини Кайлеен.

Капитан пауков задумчиво провел рукой по лбу. Он скрыл от князя Шандраля известие о том, что тот объявлен вне закона. Лучше, чтобы безумец по-прежнему считал себя князем Аркадии. Так от него меньше неприятностей.

Мадрог глядел на башни и ходы по крепостной стене. Повсюду патрулировали стражники. Маленький охотничий замок был полностью в руках его воинов. Вдоль лесной дороги стояли хорошо скрытые дозорные. Приблизиться к замку так, чтобы капитан не узнал об этом за несколько часов, было невозможно. Один из выставленных вдоль дороги дозорных прислал голубя с письмом.

Птица несчастья, довольно воркуя, клевала крошки.

Мадрог поглядел на яркое голубое небо. Он то и дело писал Элийе и предупреждал его. Но комендант просто не мог решиться отдать приказ. Чего ждет Глопс? Победы троллей? Он собирается покончить с рабством только после этого? Тогда все будут говорить, что они просто палачи троллей. Из помощников эльфов превратятся в помощников троллей. Все не должно закончиться вот так!

Шандраль собрал здесь всю свою семью. Идея спрятаться в охотничьем замке Кайлеен была блестящей… Пока графиня была вне закона. Тогда ее слуги покинули резиденцию, чтобы не вызвать подозрения в пособничестве опальной эльфийке. А большой замок в горах зимой все равно обслуживали только кобольды. Кобольды, присоединившиеся к их великому делу! Никто не искал здесь Шандраля. Но теперь их тайна, очевидно, раскрыта.

Мадрог смотрел на двор замка. Однажды он уже был здесь, в охотничий сезон, весной. Тогда эльфы разложили вдоль стен убитую дичь, а вечером при свете факелов рассказывали фантастические истории.

В воспоминаниях Мадрога всплыла другая картина. Кузница в Фейланвике. Шандраль велел привести туда свою жену. Стояла жара. Дым коромыслом. Шум оглушительный… В кузнице присутствовали пятьдесят его арбалетчиков. Большинство уже тогда были в числе Красных Шапок. Лейлин сопровождали три служанки-кобольдессы.

Стрелки были ребятами Шандраля. Мадрог их не знал. Суровые парни с мозолистыми руками и холодными глазами.

Черт знает, где Шандраль их набрал! Может быть, в Ланголлионе? В любом случае, они ни секунды не колебались, когда Шандраль указал на одну из служанок Лейлин и приказал схватить ее.

Мадрог до сих пор не знал, нарочно Шандраль выбрал Марту или случайно. Он указал на Железную, коменданта, которая командовала Красными Шапками в городе. Вероятно, он понятия не имел об этом. В ушах Мадрога до сих пор звучали слова Шандраля:

— Покажите моей жене, как в моей семье поступают с прелюбодейками, расставляющими ноги для других мужчин!

Марта была слишком растеряна, чтобы что-либо сказать, когда кузнецы вцепились в нее. Они сорвали с кобольдессы юбку и потащили к ближайшей наковальне. Только тогда Марта закричала. Кузнецы разложили Железную на одной из больших наковален и убрали задвижку, фиксировавшую кузнечный молот.

Лейлин тоже кричала. Другие кузнецы схватили ее и подвели вплотную к наковальне. Должно быть, она почувствовала движение воздуха, когда молот рухнул и раздробил Марте обе ноги.

Эльфийка потеряла сознание, когда кузнецы подняли ее к залитой кровью наковальне.

Мадрог тяжело вздохнул. Он рассматривал синиц на ели неподалеку от стены. Мира он не обрел. Прихоть Шандраля лишила его Марты. С тех пор много глупостей говорили о том, как распрощалась с жизнью Железная. «Возможно, однажды я смогу рассказать правду», — с грустью подумал Мадрог. Элийя дал капитану имя комендант Скорпион, потому что паук всегда должен был притворяться верным и надежным слугой Шандраля, пока не наступит день, когда эльфы лишатся своего владычества. Тогда наконец кобольд сможет вонзить жало в спину безумца.

Мадрог не позволил себе отомстить за Марту. Продолжал служить эльфу, был начальником его лейб-гвардии. «Эльф ведь парень суровый», — с горечью подумал кобольд. Но теперь ждать уже недолго. Отродье князей Аркадии нужно убрать из этого мира еще до того, как кентавры и эльфы появятся в замке, а это произойдет ближе к вечеру.

И это должны совершить кобольды! Он должен сделать это ради Марты!

Паук прошелся по крепостной стене, затем спустился по лестнице.

Заглянул в караулку, служившую ему квартирой. Достал из своих пожитков красную шапку. С гордостью надел ее. Он больше никогда не станет ее прятать!

Княжеская семья была подобна плющу, угрожавшему задушить прекрасное древнее дерево. Мадрог станет садовником Аркадии и вырвет паразитирующее растение с корнем! Возможно, лишь Лейлин заслуживает милосердия. Капитан задумчиво покачал головой. Что сделал с ней Шандраль! Как можно быть таким? Может быть, это ведьма Алатайя сделала его чудовищем? Он не раздробил Лейлин ноги, он избил ее поясом до синяков. Она лежала обнаженная на наковальне. И все должны были смотреть. Несчастная несколько раз приходила в себя и каждый раз видела над головой окровавленный молот.

Наконец Шандраль отдал приказ отнести Лейлин наверх, в комнату. Приказал прорезать в матрасе дырки и просунуть туда ее ноги. Она лежала в постели, связанная. Он давал ей опиум и рассказывал, что наказание ее было таким же, как у служанки.

На самом деле он не калечил ее тело; он испытывал извращенное удовольствие от разрушения ее психики. В комнате Лейлин царил полумрак, на стенах появились маски с демоническими рожами. Опьяненная опиумом, эльфийка оказалась за гранью сна и яви. Во всем доме слышны были ее причитания и испуганные вскрики.

В разговоре с капитаном Шандраль как-то сравнил свою жену с дорогим инструментом, на котором он играет. Он продолжал даже после их бегства. Совершенный безумец! В какой-то момент князю надоела эта игра. Он сказал Лейлин, что сплетет великое заклинание, которое вернет ей ноги, если с этого момента она будет послушна.

Молодая женщина верила ему во всем! Она жила в охотничьем замке — тихая и кроткая. Выполняла все его желания, как собака, которую били слишком часто. А он каждый день выдумывал что-нибудь новое, чтобы унизить ее. Поначалу Лейлин снова пришлось учиться ходить — слишком долго лежала она в постели со связанными ногами.

Эльфы верят в перерождение. Для Лейлин лишение жизни стало бы избавлением!

Мадрог зарядил арбалет.

Во дворе паука ждали тридцать кобольдов. На всех были красные шапки.

— Настал день, когда мы отомстим за убийство нашей боевой подруги! Все, что случится сегодня, мы делаем во имя Железной, коменданта Красных Шапок из Фейланвика!

Ликования не было. На лицах была написана молчаливая решимость.

Широкие каменные ступени гудели под сапогами, когда Мадрог вел своих ребят наверх, в зал трофеев. Капитан распахнул широкие двойные двери в кабинет с чучелами. У двойных дверей на противоположной стороне зала стояли два воина в черно-серебряных доспехах. Лейб-гвардейцы, которых несколько недель назад прислала своему ученику Алатайя.

Воин слева выступил вперед и поднял руку.

— Остановитесь!

За прорезью шлема-маски голос звучал глухо. Свое истинное лицо страж скрывал под металлической головой быка. Мадрог никогда не видел этих воинов без шлемов.

— Чего вы хотите? — резко спросил эльф.

— Неприятностей. — Кобольд прицелился и выстрелил.

За его спиной раздались щелчки спусковых механизмов еще двадцати арбалетов. Содрогаясь, стражи рухнули на пол. Правый даже успел обнажить меч.

Мадрог поставил свой арбалет на пол и натянул его стальной лук на расположенную сбоку лебедку. Затем вставил новый болт.

— Шандраль мне нужен живым! — напомнил он боевым товарищам. А затем распахнул дверь в кабинет князя.

Шандраль удивленно поднял голову от книг. Раздраженно махнул рукой.

— Можешь идти, Мадрог. Сейчас ты мне не нужен.

— Схватить его! — приказал капитан.

Князь в недоумении глядел на кобольда.

— Прижмите его правой щекой к столешнице. — Столько лун представлял себе Мадрог то, что должно было последовать теперь…

Шандраль представлял опасность. Он был садистом-слабаком, способным целое утро причитать из-за комариного укуса. А еще он был волшебником. Его слова могли иметь непредсказуемую силу. Это нужно было предотвратить любой ценой!

— Я велю спустить с вас шкуру! — ругался князь.

А затем издал низкое рычание. Мадрог почувствовал, что в комнате мгновенно стало холоднее.

Капитан поспешил к письменному столу. Его ребята уткнули приклады арбалетов эльфу в подколенные впадины, и князь упал, словно бык на бойне. Голова Шандраля сильно ударилась об угол стола. Кто-то схватил князя за длинные белокурые волосы.

Мадрог залез на стул, затем на стол. Бывший хозяин озадаченно смотрел на него.

— Ты помнишь Марту?

Шандраль продолжал пялиться.

— А должен?

Мадрог знал, что князь помнит!

— Она была одной из горничных Лейлин. Она имела честь сопровождать ее в кузницу.

— Ах, эта сучка? — Князь улыбнулся. — Я догадывался, что она что-то для тебя значит. Тебе тоже нравилось наблюдать, как она занимается этим с собаками?

— Это была последняя ложь, которую кто-либо услышит из твоих уст!

Мадрог поднял арбалет. Ударил прикладом князя возле уха. Звук трескающейся кости был подобен бальзаму на израненную душу. Изо рта и из носа Шандраля потекла кровь. Подбородок неестественно съехал в сторону. Рот широко открылся. Князь издавал непонятные звуки. Кобольд сломал ему сустав нижней челюсти.

— Вынесите его во двор!

Мадрог схватил с письменного стола вышитый платочек и вытер кровь с приклада арбалета. Жаль, что Марта не видит сейчас Шандраля…

Пока воины вели князя вниз, капитан шмыгнул к потайной двери, ведущей в темницу Лейлин. Арбалет он разрядил. Оружие больше не понадобится. Он поднялся по крутой винтовой лестнице и постучал в обитую железом дверь, чтобы княгиня не испугалась, когда кобольд войдет. Подождал мгновение. Мадрог знал, что ответа не получит. Лейлин почти не разговаривала с тех пор, как Шандраль вернул ей ноги.

Капитан осторожно открыл дверь. Эльфийка сидела на стуле и смотрела на покрашенную белым стену напротив. Сложенные руки лежали на коленях. На княгине было простое белое льняное платье. Она быстро взглянула на Мадрога, затем опустила веки.

— Ты не пройдешь со мной во двор, госпожа?

Лейлин молча поднялась. Она слегка втягивала голову в плечи, словно опасалась удариться обо что-то.

Путь вниз по лестнице показался пауку гораздо короче, чем путь наверх. И почему этот проклятый волко-эльф все же не забрал Лейлин?

Она княгиня Аркадии. Мадрог не может пощадить ее.

Во дворе на стульях уже сидели члены княжеского дома. Сидели с привязанными к стульям руками. Мать Шандраля, две тетки и оба его младших брата. Они казались сдержанными или раздраженными. Казалось, они еще не поняли, что их ожидает. Младший брат князя изо всех сил старался выглядеть скучающим. Они были настолько самоуверенны, что даже состояние Шандраля не заставило их задуматься. Очевидно, восстание кобольдов лежало за границами их понимания.

Мадрог проводил Лейлин к свободному стулу, стоявшему рядом с Шандралем.

— Привязать ее? — спросил один из стрелков.

— Нет. Она ничего не скажет и не встанет, пока ей не прикажут.

На крепостной стене, на башнях, во дворе — повсюду стояли кобольды в красных шапках. Все они были вооружены, несмотря на то что борьбы больше не будет.

Мадрог наслаждался мгновением. А потом начал произносить речь, которую вынашивал в своем сердце на протяжении долгих лун. Он клеймил позором тиранию эльфов, их чванство и высокомерие, из-за которых началась война с троллями. А под конец перешел к преступлениям княжеской семьи Аркадии. Список был длинным. Только когда говорил о Лейлин, ему не пришло в голову ничего, кроме как упрекнуть ее в том, что она молча сносила преступления своего мужа. На миг паук замолчал. А затем перешел к лучшей части своей речи.

— Никогда еще эльфы не марали своих рук! Даже когда речь шла о смерти, у них были слуги — палачи и их помощники, с веревками и мечами. Мы казним иначе. Мы не боимся пачкать руки в крови, если приговор справедлив. Освободите Аркадию от этих змеенышей! Заряжай!

Пятьсот арбалетных прикладов оперлись на плечи. Щелчки курков были подобны удару града по доспехам?

Глиняный тигель разбился о мостовую двора прямо рядом с Мадрогом. Навстречу капитану покатился густой черный дым.

Без жалости

— Их уже даже не пятьдесят, — произнес Бруд. — Давайте закончим охоту. К тому же из выживших некоторые умрут, когда у них начнется гангрена обмороженных частей тела. Какой нам прок, если мы догоним и убьем еще нескольких?

Бродгрим сердито зыркнул на него.

— Ты боишься драться?

— Во время битвы в узкой долине мы с ребятами убили их лучников, — раздраженно ответил разведчик. — Где ты был в тот день? Набивал брюхо в разоренном городе?

— А где был ты, когда при Мордштейне мы победили величайшего из эльфийских полководцев?

Следопыт поднял руки. Ему не хотелось ссориться с любимчиком Оргрима. После того как они наконец победили эльфов под командованием убийцы Элодрина, герцог послал на юг всего лишь триста воинов, которые должны были преследовать людей. Но он не собирался жечь человеческие города. Оргрим знал, кто настоящий враг, которого нужно искоренить. Он вернулся в Альвенмарк, чтобы разбить последнее войско эльфов и навеки прогнать с трона тираншу Эмерелль.

Не было ничего, что Бруд ценил бы в Бродгриме. Вожак стаи был высокомерен и вспыльчив. Он не знал этих земель, но советов не принимал. Бруд не понимал, что нашел Оргрим в этом парне, несмотря на то что в Альвенмарке его хвалили как героя битвы при Мордштейне.

— Думаешь, Оргрим не стал бы сам преследовать людей, если бы они были так важны для него?

— Он отдал мне приказ догнать их.

— Значит, об убийстве речь не шла.

— Я знаю, что он имел в виду. Не переиначивай мои слова, Бруд. И не пытайся захватить руководство стаей, иначе я убью тебя, старый волк.

Разведчик выдержал взгляд вожака стаи.

— Старые волки отличаются тем, что пережили многих молодых волков.

— И тем, что их кровь стала водой. Отведи меня к людям! Или отказываешься выполнять мои приказы? — Тролль даже не пытался подавить радостное предвкушение, прозвучавшее в последних словах.

Разведчик сплюнул.

— Тогда идите за мной! Люди на перевале у замерзшего озера. Они настолько устали, что сегодня утром не стали сниматься с лагеря. Убить зайца-беляка сложнее, чем эту жалкую кучку.

Бруд специально выбрал самый трудный путь к перевалу. Вскоре он услышал за своей спиной сопение солдат. Они, возможно, хорошие воины, но бегать по лесам умеют плохо. А в голове у их вожака только слава.

Разведчик вспомнил, как он со своими ребятами, штурмовавшими утес, ушел в непроходимые земли, когда эльфы неожиданно появились на поле боя в узкой долине. Он предпочитал выжить, чтобы продолжить сражение позже, когда у противника не будет преимущества. Только дураки прячутся за словами «честь» и «мужество».

Когда вернулся Оргрим, Бруд присоединился к нему еще до того, как выскочка Бродгрим вошел в гавань Нахтцинны с захваченным парусником. Вместе со своей стаей Бруд принял участие в боях против эльфов. Произошел целый ряд кровопролитных сражений, пока тролли наконец не победили. Приказ Оргрима поймать как можно больше эльфов живьем отнюдь не упрощал задачу.

По мнению Бруда, было пролито слишком много крови. Глупо тратить жизнь даже одного-единственного воина на то, чтобы расправиться с жалкой кучкой сломленных противников. Между тем, что должно случиться сейчас, и тем, что сделал эльфийский князь, когда поджег корабли с пленными, почти не было разницы. Пусть люди болтают о приключившихся с ними ужасах. Это обеспечит продолжительный мир!

Тролли достигли перевала. Перед ними лежало большое озеро. Бруд осторожно ступил на лед. Тот был крепким.

— Где они? — с трудом переводя дух, спросил Бродгрим.

— Видишь ту скалу на другом берегу? Там их лагерь.

Вожак стаи провел рукой по тяжелому боевому молоту, висевшему на поясе.

— Ты со своими воинами останешься здесь, Бруд. Я не хочу иметь рядом с собой стаю, которая уже однажды бежала с поля боя.

Рука об руку

Ульрик судорожно сглотнул, заметив темные фигуры на противоположном берегу. Он специально выбрал путь через этот перевал. И лелеял надежду на то, что быть может, тролли прекратили преследование. Он потянулся и сбросил тяжелый плащ. Амулет, который он носил на груди, согревал. Людей осталось совсем немного. Теперь амулетов было достаточно для всех, но смерти не прекращались. И убивал не холод. Люди гибли от усталости.

Ульрик обнажил меч погибшего короля Озаберга, который нашел еще в детстве. Нет Йильвины, которая рискнет жизнью, чтобы спасти его. Да и он уже не мальчик… Теперь он должен спасать жизни.

— Я с тобой, мой король. — Ламби шатался от усталости. Он тоже обнажил меч.

Ульрик был тронут, но старик нужен был ему живым. Поднялись Маг и даже Эйрик.

— Вы останетесь и будете держать берег. Слишком много хороших людей погибло. Хотя бы несколько должны вернуться во Фьордландию.

Сильвина и Фингайн подняли луки и присоединились к ним.

— Что ты задумал, мой король? — поинтересовался Ламби.

— Пойду к ним, попробую устроить переговоры.

— С троллями не ведут переговоров, — мелодично пропел Фингайн.

«С богами тоже», — печально подумал молодой король. В ночь, последовавшую за похоронами Альфадаса, его провозгласили королем. Это была простая, но трогательная церемония. Маг вырезал для него корону изо льда. Ульрик усмехнулся. Как символично. Его королевство быстро тает.

Молодой человек поднял взгляд к небу. Стоял погожий, безоблачный день. Настолько холодный, что наверняка болели бы скулы, если бы не эльфийский амулет.

— Я хочу, чтобы ты выжил, Ламби, — твердым голосом произнес Ульрик. — Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты отправился на поиски королевы.

Герцог удивленно переводил взгляд с него на Хальгарду.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты должен найти Кадлин. Она бежала в Альвенмарк. И лучше тебе отвыкать называть ее шлюхой. Она — законная наследница трона, ибо она — моя пропавшая сестра.

Герцог нахмурился, но ничего не сказал.

— Поверь мне, Ламби. Ты послушаешься приказа своего короля?

Ламби вопросительно глядел на него. Когда стало ясно, что Ульрик не собирается давать никаких объяснений, герцог просто кивнул.

— Клянусь паутиной Лута, что не успокоюсь, пока не разыщу Кадлин.

Ульрик поглядел вверх. Солнце было почти в зените. Настало время выступать.

Теплая рука коснулась его левой руки. Вчера ночью он поведал супруге о своем плане, и они решили вместе попытать счастья.

Попытать счастья — это звучало цинично. Их жизнь закончится сегодня. Некоторым образом круг замкнется. Эмерелль украла у Лута жизни их обоих, но боги всегда забирают то, что им причитается. Они получили в подарок почти шестнадцать лет. И хотя с той зимы над ними висело проклятие подлого подарка незнакомца, это были хорошие годы. Не собачья жизнь! В этот солнечный день Ульрик отчетливо понял это.

Тонкий снежный покров на льду заскрипел под их ногами. Лед был тверд как скала. Тем не менее троллья стая, приближавшаяся с другого конца озера, рассыпалась веером. На берегу в качестве резерва осталась вторая группа троллей, поменьше.

Ульрик оглянулся на товарищей. Они стояли у скалы, у подножия которой они с Хальгардой любили друг друга. Все его мысли были о теплых-объятиях ее бедер. По животу поднялось приятное чувство.

Молодой король поглядел на жену. Она улыбалась, и он знал, что в этот миг они вспоминают об одном и том же. Хальгарда выглядела прекрасно в этот день, несмотря на то что из-за лишений последних дней черты лица ее стали жестче.

Ульрик забрал немного влево. Снова оглянулся на скалу. Теперь они были на расстоянии почти двухсот шагов от берега. Под их ногами трещал не только снег.

Молодой король поднял меч короля Озаберга и повторил слова, которые Фингайн перевел ему на язык троллей:

— Остановитесь, и останетесь в живых! Я — король Фьордландии и обещаю убить каждого, кто переступит границу моего королевства. Поворачивайте, и мы будем жить в мире!

Словно чтобы подчеркнуть его слова, ледяной покров слегка дрогнул.

Некоторые великаны действительно остановились. Но их предводитель продолжал топать дальше, он что-то насмешливо выкрикнул. Затем указал боевым молотом на Ульрика. Еще один крупный тролль что-то кричал ему.

Король пожалел, что не понимает тролльского.

Командир серокожего отряда вынул из-за пояса крепкий боевой молот. Очень подчеркнуто, излишне раздельно что-то произнес. Некоторые из его отряда рассмеялись.

Ульрик почувствовал равномерную вибрацию под ногами. Солнце стояло в зените. Лед затрещал. Теплый источник на дне озера снова пробудился к жизни.

— Я убью каждого, кто переступит границу моего королевства! — повторил он часть слов, которые выучил наизусть.

Тролльский командир издал звук, переводить который не требовалось. Серокожий поднял боевой молот и ринулся на них.

Ульрик почувствовал, что Хальгарда крепче сжала его руку.

Теперь побежали все тролли. Первый ряд был на расстоянии всего двадцати шагов. Враги забыли о строе и мчались наперегонки, намереваясь убить их.

Молодой король повернул рукоять меча. Острие указывало на лед.

— Это была чудесная жизнь. С тобой, Хальгарда. — Меч опустился вниз.

Сталь вошла глубоко в лед. Появилась трещина. Из-за бегущих троллей лед задрожал сильнее. Трещина превратилась в быстро расходящийся во все стороны разлом.

Один из воинов, бежавших впереди, закричал. Оскальзываясь, огромные воины пытались остановиться.

Ледяной покров дрожал все сильнее. Вода теплого источника всей силой давила снизу.

Опора под ногами Ульрика ушла в сторону. Вода плеснула, замочив одежду. Хальгарда крепко держала мужа за руку. Они нырнули в голубые сумерки. Эльфийские амулеты защищали от холода.

Вокруг них в воду погружались гигантские тела троллей. Над головами виднелось светлое решето. На поверхности плясали кусочки льда. Отчетливо слышался треск. Звуки барахтающихся тел… Разлом расходился все сильнее и сильнее.

Ульрик выпустил меч. Заключил Хальгарду в объятия. С губ ее посыпались серебряные шарики. Они не хотели затягивать борьбу за жизнь, так они договорились. Молодые люди сделали выдох. Последний воздух из легких смешался с миллионами мелких серебряных жемчужин, поднимавшихся с теплой водой из источника со дна озера.

Их губы слились в последнем поцелуе. А затем они вдохнули темную воду.

Воин и скорпион

Увидев, что арбалетчики целятся, Мелвин выпустил дымовой горшок, который сжимал в руках.

— Отнеси меня вниз! Вниз! — мысленно приказал он Тученырю.

— Их слишком много, — предупредил могучий орел.

Но об этом Мелвин и слышать не хотел. Полуэльф чувствовал гнев и печаль своего товарища, но Тученырь повиновался и, сложив крылья, понесся навстречу узкому дворику.

Воспитанник волков расстегнул кожаный ремень, соединявший его с конструкцией, позволявшей летать вместе с орлами.

Повсюду во дворе к небу поднимались фонтаны дыма. Артаксас и все орлы его боевых товарищей сейчас кружили над охотничьим замком, о котором рассказал Носсев. Они не осмеливались последовать за Тученырем. Слишком велико было численное преимущество кобольдов. Они надеялись захватить стрелков врасплох, укутать замок в удушливый дым и освободить Лейлин, пока среди кобольдов будет царить паника. Приземляться среди пятисот готовых к бою арбалетчиков было самоубийством.

Мелвину было все равно, что станет с ним. Но жизни товарищей он легкомысленно приносить в жертву не собирался.

Тученырь расправил крылья и замедлил падение. Густой дым спиралями вился над двором.

Мелвин спрыгнул. Перекатился вперед через спину, ослабляя силу удара о землю, вскочил на ноги. Вокруг в него целились арбалеты. Полуэльф проигнорировал их, так же как проигнорировал его появление капитан Мадрог. Кобольд пробежал мимо него к ряду стульев со спинками.

Дым накрыл мертвую княжескую семью тонким покрывалом. Мадрог поднял руку.

Мелвин ринулся за капитаном прямо в дым. Он увидел Шандраля, которому очень непоздоровилось. Дюжины арбалетных болтов пробили его грудь. Лицо разорвали снаряды. Мелвин узнал князя только по длинным золотистым волосам. Рядом с ним на стуле обмяк его младший брат. Мелвин отчаянно пытался отогнать в сторону удушливый дым. Голова Лейлин опустилась на грудь. Руки ее вцепились в подлокотники. Но крови на белом платье не было. Она дрожала… Она жива!

Мелвин выпустил меч, наклонился к эльфийке и обнял ее.

— Лейлин, — шептал он снова и снова. — Лейлин!

Ее руки коснулись его шеи.

— Возлюбленный мой? — Голос ее звучал нерешительно. От всхлипа тело Лейлин содрогнулось.

— Дай посмотрю на княгиню, волко-эльф, — потребовал грубый голос.

Все еще не помня себя от счастья оттого, что его возлюбленная невредима, Мелвин повиновался.

Мадрог посмотрел на Лейлин широко распахнутыми глазами. Покачал головой и вдруг улыбнулся.

— Народ решил подарить княгине жизнь! То, в чем пятьсот едины, должно быть справедливо. Никто и не целился в княгиню. Она может идти, — дрожащим голосом пробормотал паук.

— Спасибо, — произнес Мелвин. — Спасибо, Мадрог. Я ошибся в тебе.

Кобольд поднял на него взгляд.

— Не обманывайся, эльф. С этого момента Мадрога больше нет. Я — комендант Скорпион первого фронта за освобождение Альвенмарка. Когда мы встретимся снова, я буду сражаться против тебя.

Приземистый кобольд в расшитом камзоле смотрел на полуэльфа. Задумчиво провел рукой по куцей бороде клином и уставился на Лейлин.

— Невероятно! — Он поднял руку. — Опустить оружие, ребята! Эти двое могут уйти беспрепятственно. Сегодня мы, кобольды Аркадии, сбросили с плеч иго тирании и стали свидетелями того, как народ вершит справедливость. Вы пишете историю, ребята! Отпустите любящих с миром!

Мелвин поднял Лейлин со стула. Провел рукой по ногам… Сердце друга черноспинных орлов на миг остановилось. Это невозможно! Он не осмеливался даже глянуть вниз.

— Ворота там, — торопил Мадрог.

— Да здравствует Скорпион! — закричали некоторые стрелки. — Да здравствует революция!

К ликованию присоединялось все больше и больше пауков.

У ворот Мадрог остановился.

— Я знаю, что сюда направляется большой отряд эльфов и кентавров, и думаю, что в твоих силах остановить их, волко-эльф. Ведь было бы жаль, если бы такой чудесный день закончился большим количеством смертей. Я со своими ребятами этой же ночью уйду в леса. С завтрашнего дня охотничий замок ваш… Пока не придут тролли.

— Сейчас я княгиня Аркадии. — Лейлин могла лишь шептать. Она прижималась головой к груди Мелвина. Очевидно, Мадрог все же услышал ее. Между его бровями залегла глубокая морщина. — Я прикажу, чтобы вас не преследовали.

Комендант задумчиво почесал бороду.

— Посмотрим… — Он поглядел на полуэльфа. — Если ты, ненормальный волк, еще раз свалишься мне на голову, обещаю, что скорпион ужалит. Все будет как в Фейланвике.

Мадрог улыбнулся Мелвину улыбкой, похожей на оскал медведя. А потом повернулся и пошел обратно в охотничий замок.

Лик невидимого

Дверь в комнату для игры в фальрах распахнулась.

— Кадлин из Фьордландии и архитектор Гундагер, — натянуто провозгласил гофмейстер.

Эмерелль на миг задремала. Она устало подняла голову. Королева сидела на стуле с высокой спинкой перед роскошным столом для игры в фальрах, занимавшим большую часть комнаты. Вчера войско троллей достигло Шалин Фалаха. Только широкое ущелье отделяло их теперь от Сердца Страны. Конец был близок.

— Перед королевой опускаются на колени, — услышала она шепот гофмейстера.

— Я ни перед кем не становлюсь на колени! — упрямо ответила молодая женщина.

Архитектор же послушался приказа.

— С гофмейстером не спорят…

Эмерелль перебила Альвиаса, махнув рукой.

— Оставь. Мы ведь знаем фьордландцев, Альвиас.

— Если мы начнем делать исключения, весь придворный церемониал нарушится, — спокойно произнес гофмейстер, но в глазах его читались тревога и гнев.

— Сойдемся на том, что церемониал распространяется только на детей альвов. — Она слишком устала, чтобы спорить, слишком устала даже для того, чтобы отдавать приказы. И о чем вообще речь? Завтра в этот час могут погибнуть все церемонии эльфийского двора.

Эмерелль смотрела на Кадлин. Рыжие волосы и упрямый взгляд девушки напомнили ей Мандреда. На гостье было простое голубое шелковое платье, которое очень шло ей. В руках она держала небольшую потертую книгу.

— Я слышала о твоем героическом поступке. — Язык фьордландцев не лился с губ эльфийки плавной речью. Слишком давно она им пользовалась.

По лицу рыжеволосой пробежала короткая ухмылка. Казалось, она рада, что с ней говорят на родном языке.

— Архитектор, поднимись. Ты выказал свое почтение. Довольно.

Эмерелль велела принести меч Кадлин и исследовала его вместе с Алатайей. В оружии не было ничего магического. В нем не было вообще ничего особенного. Меч был выкован из плохо переплавленного железа. В бою против клинка из серебряной стали эльфов он раскрошился бы на куски. Возможно, именно это несовершенство и убило ши-хандан. Алатайя придерживалась мнения, что меч посвящен одному из человеческих богов и ни одно создание Альвенмарка не в силах постичь этого.

— Кадлин и Гундагер, вы желали увидеть меня. Чего вы хотите?

Девушка протянула королеве книгу.

— Архитектор знает, откуда взялись ши-хандан. Он знает человека, который их создал. Его зовут брат Жюль. Он священнослужитель Тьюреда.

Гундагер застонал. Лицо его стало серее пепла, словно он страдал от невыносимой боли.

— Прошу тебя, посмотри эту книгу.

Архитектор зашатался. Альвиас подошел и подхватил мужчину прежде, чем тот упал.

Эмерелль поднялась. Обошла стол для игры в фальрах и опустилась на колени. Руки ее обхватили виски Гундагера, часть его боли она взяла на себя. Она ощутила чужую силу, которой был отмечен архитектор… И близость смерти. Королева ввязалась в молчаливый бой. Эмерелль слышала, что говорит Кадлин, но не могла уловить смысла слов. Ей приходилось использовать всю мощь, чтобы противостоять тому, что хотело убить Гундагера. Левая рука ее сжимала камень альвов, который королева носила на груди. Эльфийка чувствовала, как что-то шевелится в глубине головы архитектора. Что-то, пронизанное магией, злобой и голодом.

Гундагера сотрясали судороги. Из глаз выступила кровь. Эмерелль почувствовала, что по ее щекам тоже бегут теплые слезы. Она ощутила, как извиваются создания в голове архитектора, как они поедают мозг. Боль и отвращение овладели ею. Она осознала, как долго страдает человек от этой пытки, поняла, какой вред нанесен, как приветливый, открытый молодой человек превратился в чудака, чьих неожиданных вспышек злобы боялись все, кто с ним общался.

Королева не могла восстановить то, что разрушили злокозненные порождения магии. Но могла разделить боль с Гундагером, могла убить этих созданий, одного за другим. Казалось, немая дуэль длилась не один час. Эмерелль была на грани истощения, когда покрытые слизью черви выползли из носа архитектора. Толстые, размером почти с палец новорожденного младенца.

Королева подняла их, подошла к жаровне, согревавшей комнату, и щелчком отправила на раскаленные уголья. Зашипев, бледные тела исчезли.

Эмерелль знала, кто это сделал. Она устало оперлась на край стола для игры в фальрах. Поступать так было неразумно. Завтра, когда начнется сражение, ей понадобятся все силы.

Кадлин очень сильно побледнела. Девушка смотрела на королеву расширенными от ужаса глазами.

— Что с ним было? Он поправится? Такие черви еще остались? И…

Королева небрежным жестом оборвала поток вопросов.

— Черви мертвы, но исцелился ли он, можно будет сказать лишь через некоторое время. Похоже, давным-давно он повстречался с существом очень сильным и невероятно злобным. С девантаром. Поразительно, что Гундагер прожил так долго. И я не понимаю, почему девантар так поступил с ним. — Она махнула рукой Альвиасу. — Пусть принесут носилки. И позаботься о том, чтобы архитектору предоставили хорошую комнату.

— Спасибо. — Кадлин была тронута. — Я в долгу перед тобой…

— Нет! — перебила девушку Эмерелль. Ей хотелось остаться одной. Встреча со злобой девантара лишила ее последних сил.

— Он единственный человек, оставшийся со мной в этом чужом для меня мире. Что бы ты ни говорила, я перед тобой в долгу.

В комнату вошли два молодых воина с носилками. Они подняли лежавшего без сознания архитектора. Кадлин положила книжицу на край стола для игры в фальрах. Все это время девушка держала ее в руках. Несмело взглянула на Эмерелль.

— Там ты найдешь ответ на вопрос о том, когда он повстречался со злом и откуда взялись призрачные псы, — произнесла охотница. А затем двинулась за воинами, уносившими Гундагера.

Эльфийка прислушалась к шагам, стихшим в огромном пустом дворце. Гофмейстер все еще стоял в дверях, ненавязчиво, готовый исполнить любое ее желание.

— Сегодня я больше никого не приму, Альвиас. Вели передать командующему, что завтра я приду к Шалин Фалаху за час до восхода солнца. Мое войско не будет сражаться без меня.

— Да будет так, — ответил гофмейстер, и по его голосу нельзя было понять, что он думает о ее решении.

Эмерелль опустилась на стул с высокой спинкой. Немного поколебавшись, она взяла в руки книгу. Стоит хотя бы посмотреть на нее. Несмотря на то что рисунки были сделаны без особого мастерства, художник сумел вложить в них чувства. Они источали мир, царивший в маленькой общине одетых в синие одежды детей человеческих.

Когда королева впервые увидела на картинках чужака, она почувствовала тревогу, объяснить которую была не в силах.

И когда эльфийка наконец закрыла книгу, ужас, который довелось пережить неведомому художнику, затронул и ее душу. Она потрясенно глядела на столик для игры в фальрах. Хотелось стереть воспоминания о картинках, но это не удавалось. Значит, ши-хандан послал девантар? Зачем? Появление призрачных псов навредило троллям. Разве для девантара не важнее всего было бы наказать в первую очередь эльфов? Почему же он поддержал их?

Войско на белой стороне стола за последние недели выросло. Тролли по-прежнему превосходили числом, но союзники стали достаточно сильны, чтобы надеяться по крайней мере оттянуть воцарение троллей. Кто бы ни победил завтра, Альвенмарку не восстановиться еще много столетий. Эмерелль замерла. Она долго глядела на красивые резные фигурки, изображавшие десять тысяч воинов. Она закрывалась от правды! Но чем больше эльфийка задумывалась о положении дел на доске, тем яснее становились события последних лун. Не она играет эту партию! Она — всего лишь фигура на поле, движимая невидимой рукой. То же самое справедливо и для Сканги. Это не игра в прямом смысле слова, потому что игрок только один. Не важно, кто победит, ибо без противника тот незримый, кто направляет обе стороны, восторжествует в любом случае. А для него важнее всего — просто побить как можно больше фигур с каждой стороны фальраха. Он хочет, чтобы Альвенмарк потерпел поражение, от которого не сможет оправиться.

Эмерелль поглядела на маленькую потрепанную книжицу, лежавшую на коленях. Книга открыла ей лицо невидимки. Священнослужитель, питавший злобу силой любви и почитания.

Когда королева поглядела на стол для игры в фальрах, она рассмотрела все лица, которые обозначали фигуры. Море лиц… Обе стороны причинили друг другу слишком большой вред за последние месяцы. Битва неизбежна. Но, может быть, удастся предотвратить резню.

Военный совет

Когда Обилее, посланница эльфийской королевы, закончила доклад, Ганда лишилась дара речи. Она оглядела командующих, созванных на военный совет молодым королем троллей. Все они выглядели потрясенными. Предложение Эмерелль было заманчивым.

— Тебе не стоит присутствовать на нашем совещании, Обилее, — наконец произнесла Сканга. — Возвращайся к своей владычице, мы сообщим ей о решении короля Гильмарака.

Поклон эльфийской воительницы был идеальным. Она удалилась.

— Она боится нашей силы, — произнес Слараг, молодой вожак тролльской стаи, снискавший славу после битвы при Мордштейне.

Сканга задумчиво провела рукой по подбородку. Ганда часто замечала, что все всегда сначала смотрели на шаманку, а не на короля. Именно она принимает решения.

— Очень мало такого, чего боится Эмерелль. И именно тогда, когда она кажется слабой, ее нужно опасаться больше всего. Оргрим, каковы наши шансы победить в открытом сражении?

Тролльский герцог казался задумчивым. Лицо его было изборождено морщинами. Сражения под Нахтцинной потрясли его до глубины души. Все в войске знали об убийствах, совершенных эльфийским князем Элодрином, и тысячам воинов не терпелось отомстить.

— Войско эльфов и их союзников сильно. Если мы захотим перейти Шалин Фалах, существует опасность проиграть. Если же мы пойдем с флангов и будем искать проход в Сердце Страны по мосту в стороне, то сможем воспользоваться своим численным преимуществом. Тогда мы победим.

Ганда пришла на военный совет с Элийей и Никодемусом. Она не осмеливалась произнести ни слова. Но достаточно было посмотреть на Элийю, чтобы понять, что творится у него в душе. Эмерелль предложила провести вместо битвы дуэль, чтобы покончить с ненужным кровопролитием. Ганда считала это решение очень мудрым, но с эльфами всегда нужно держать ухо востро.

— Какого воина могут выставить эльфы? — спросил король Гильмарак.

Завязался ожесточенный спор. Большинство называемых имен Ганда никогда прежде не слышала. «Прошлым летом им пришло бы в голову только одно имя», — с грустью подумала она.

Лутинка на миг задумалась, не стоит ли рассказать о своем сне. Но полководцы только посмеются над бабскими страхами. Только Сканга могла бы принять ее всерьез.

Лисьехвостая вспомнила картинку, виденную в запретной книге Мелиандера в библиотеке Искендрии. Безголовый мечник ступает на мост. Может быть, тем самым брат Эмерелль хотел указать на Олловейна? Вспомнилось мрачное пророчество, прочитанное ею на странице рядом с этим рисунком. Мелиандер писал о живом мертвеце, который обрел жизнь только в смерти. Олловейн — вот живой мертвец. Без сомнения, Мелиандер имел в виду мастера меча. Лутинка судорожно сглотнула. И отчаянно принялась размышлять над тем, как предотвратить исход битвы, предначертанный, очевидно, много веков назад.

Лишь раз в десять тысяч лет

Снова вернулась бестия на свой наблюдательный пункт неподалеку от белого замка. Себастиен чувствовал тревогу существа. Только что они были в глубоком ущелье, где собрались войска враждующих сторон. Себастиен никогда не видел столько солдат! Густо, словно стебельки травы, стояли копья воинов, собравшихся здесь. Без числа было лучников. Далеко растянулись ряды всадников и боевых колесниц. Были здесь и крупные ездовые животные, названий которых Себастиен не знал, на спины их привязали небольшие башни, чтобы превратить их в ходячие крепости.

С другой стороны собрались десятки тысяч неуклюжих фигур. Высотой в три шага, с грубыми лицами и примитивным оружием, они источали пугающую силу. Во время битвы в степи Себастиен видел, на что способны тролли. Сказать, у какой из сторон выше шансы на победу, было сложно. Битва обещала превратиться в беспримерную бойню. И тем не менее бестия снова ушла, чтобы понаблюдать за белым замком. Что было здесь такого, что интересовало ее сильнее тысячекратной смерти?

Нечто в замке притягивало бестию, подобно тому как горшок меда притягивает мух. Но было там и что-то, чего она боялась. Может ли существо умереть? Третьего призрачного пса они потеряли из виду некоторое время назад. Может быть, кто-то убил его? Кто способен на это? Герой, живущий в этом замке?

Бестия отказалась от сидения в засаде. Быстро, как ветер, понеслась она навстречу стенам. Себастиен даже не пытался противиться ее воле. Ему давно уже было нечего противопоставить ее силе. Бесчисленное множество жизненных огней, которые она поглотила, позволили ей контролировать его и их общее тело. Зачем бы ни был нужен он в этом союзе, существо давно обрело достаточно силы, чтобы существовать без него. Оно научилось по собственному желанию обретать плоть. Из всех братьев и сестер по ордену в живых остались трое. Еще несколько дней, и всё человеческое растворится в этом порождении тьмы. Интересно, что тогда будет делать бестия?

— Ты очень любопытен, Себастиен. Иногда я думаю, что, в принципе, мы похожи. Я Себастиен, отбросивший все путы морали.

«Ничего общего у нас нет!» — возмутился аббат.

— Как ты можешь так говорить, когда мы живем в одном теле? — огорчилось существо.

Оно проникло сквозь толстые стены замка и оказалось в зале, большую часть которого занимал огромный фонтан. По стенам висели роскошные знамена. Перед высокой двустворчатой дверью на противоположном конце зала стоял всего один часовой, который, очевидно, еще не заметил их.

Принюхиваясь, бестия огляделась.

Снова скользнула сквозь стену. Внутри каменной кладки обнаружился низенький туннель. Существо застыло и уставилось в темноту. Что-то шевелилось там. Тень. Что они обнаружили?

— Брата.

Себастиен не мог ничего отчетливо разглядеть. У аббата было ощущение, будто эти порождения тьмы обмениваются информацией таким образом, который позволяет исключать его из беседы.

— Как же ты проницателен, аббат, — насмехалась бестия. — Говорю же, мы похожи. Но тебе надоело мое общество, не так ли?

«Это что еще такое? Я не собирался тебя обижать. Просто хотел заметить — не высказывая никаких оценок, — что мы отличаемся друг от друга».

— Ах, Себастиен, если бы ты только мог представить себе, как мне радостно оттого, что мы с тобой.

В голосе твари появились нотки, которых он научился бояться. Внезапно они вышли из потайного туннеля. За ними следовала тень. Аморфная сущность. Ожившая тьма.

Бестия устремилась к стражу, стоявшему у ворот. Эльф опустил копье, но оружие не могло причинить вреда их призрачному телу. Их морда вошла в грудь воина. Его бронзовый нагрудник покрылся изморозью. Одежда затвердела от холода. Расширенными от ужаса глазами он смотрел на жизненный свет, утекавший из его груди.

Бестия позволила тени, следовавшей за ними, сожрать немного света.

Что обсуждают эти двое? Себастиен никогда не видел, чтобы живущий в нем зверь делился добычей.

— Ты несправедлив, друг мой! Разве мы не делим каждый кусочек, ведь мы делим тело? У тебя очень упрощенное представление обо мне!

Существо прошло сквозь высокую дверь, которую охранял эльф. Они оказались, в круглом зале, со стен которого сбегала вода. Потолка не было. Если поднять голову, можно было увидеть весеннее небо. Напротив дверей возвышался трон. На полу красовалась большая мозаика из переплетающихся змей.

Похоже, рисунок понравился бестии. Она ходила вокруг змей, наблюдая за ними, пока Себастиену не стало казаться, что каменные змеи шевелятся. Их глаза были живыми. А потом они поднялись.

Аббат хотел закричать, повернуться и бежать. Но тело призрачного волка не повиновалось. Себастиен был вынужден наблюдать за тем, как змеи склоняются друг к другу и открываются врата из яркого света.

За вратами лежала тьма. Они парили во тьме. Тронный зал исчез. Что кроется за вратами из света? Что здесь происходит?

— Ты примешь участие в необычайном событии. Врата, через которые мы прошли, вообще-то непроходимы для моих призрачных братьев. Но здесь сломана магическая печать, и даже стража, которого стоило бы принимать в расчет, нет. Тьма здесь просто бесконечна. Мои призрачные братья смогли бы найти эти врата лишь по чистой случайности. Те, кто попал в мир детей альвов, несколько эгоистичны. Они не осмеливаются вернуться, чтобы позвать остальных. Они не обладают нашей силой, Себастиен. Мы можем проходить даже через запечатанные врата. Они — нет. И я здесь для того, чтобы позвать их. Но мой голос вряд ли достучится до них.

Внезапно Себастиен почувствовал себя легким и невесомым. Перед ним стоял большой призрачный волк. Аббат замер. Из тела волка выступали три светящиеся змеи. Себастиен понял.

— Вы свободны, — объявила бестия.

Аббат увидел, что во тьме что-то шевельнулось.

— По крайней мере пока. Нет ничего, что привлекает моих братьев сильнее, чем жизненный свет, который можно выпить. Тебе ведь ведомы наши слабости, Себастиен. Все они почувствуют, что ты здесь. Тебе нравится такое внимание?

«Зачем ты это делаешь?»

— Потому что у тебя нежная душа, друг мой. Будет лучше, если твой путь закончится здесь. Тебе не понравится наблюдать, как померкнет свет целого мира.

Дуэль

— Ты не должна идти, Эмерелль!

Мелвин подкараулил королеву у ворот крепости у Шалин Фалаха. На нем были новые наручи, которые она прислала ему. Стальные когти были выпущены.

— Я буду сражаться вместо тебя. Нет такого тролля, которого я не смог бы победить.

— А что думает об этом Лейлин?

Полуэльф выдержал взгляд Эмерелль.

— Она наверняка сочтет, что это по правилам чести.

— Значит, она не знает. — Королева рассмеялась. — Тебе еще нужно кое-чему научиться в обращении с женщинами. Не беспокойся за меня. Я сражалась с драконами. До того как стать королевой, я была воином. Я выйду победителем.

— Но ты могла бы…

Она подняла руку в повелительном жесте.

— Нет, Мелвин. Поражение исключено. Благодарю за великодушное предложение, но я его не приму.

Эмерелль твердым шагом двинулась к мосту. Прошлой ночью она изучала будущее, искала себя. Если верить Мелиандеру, серебряная чаша не скрывает от нее ужасов. Свое собственное будущее сложно исследовать. Оно особенно изменчиво, ибо каждое увиденное изображение может повлиять на будущие поступки. Королева не смогла отыскать такой вариант будущего, где она умирает на Шалин Фалахе. Кого бы ни послали тролли, она победит.

Для дуэли эльфийка надела легкий доспех. От более тяжелой защиты она решила отказаться. Лучше сражаться, когда ничто не стесняет движения.

Дойдя до моста, она оглянулась. Сотни знамен развевались над белой крепостью, сторожившей вход в Сердце Страны. На стенах плотными рядами стояли ее воины. Даже Фингайн, несмотря на то что мауравани предпочитал избегать большого скопления детей альвов. Кто это рядом с ним, человек? Мужчина исчез в толпе.

Взгляд Эмерелль скользнул по высоким белым валам крепости. Здесь была резиденция ее мастера меча, здесь он обучал своих воинов. Она схватилась за сердце. Неужели никогда ей не одолеть пустоту, которую она чувствует там? Королева готова была многое отдать за то, чтобы Олловейн стоял на этих стенах, наблюдал за ней. Эльфийка печально улыбнулась. До этого никогда бы не дошло. Он не позволил бы ей выйти на поединок.

Королева отвернулась. Когда она ступила на мост, запела одна-единственная фанфара.

С другой стороны пропасти толпились тысячи троллей. На фоне гигантских воинов кобольды казались детьми. Эмерелль не могла понять, что заставило их перебежать на сторону врага.

Вид маленького народца напомнил королеве о тридцати детях. Сегодня утром она отправила их вместе с семьями в Яльдемее. Слишком долго подвергались они воздействию теней. Эльфийка стыдилась этого, равно как и того, что вообще послушала Алатайю и подверглась искушению получить камень альвов за счет детской крови.

Королева заморгала. Во время боя ей придется стоять против солнца. Неприятно, но, в конце концов, это все равно ничего не изменит.

В рядах троллей образовался проход. На краю утеса появилась стройная белая фигура. Свет слепил глаза. На миг показалось, что у воина нет головы.

Эмерелль вспомнила один из рисунков в книге Мелиандера. Там был изображен безголовый поединщик, ступающий на мост.

Теперь ее противник поднимался по извивающейся серпантином тропе, которая вела к Шалин Фалаху. Это эльф! Как тролли смогли заполучить в союзники эльфа?

Движения воина показались поразительно знакомыми. Воин был одет во все белое. Пальцы королевы нервно барабанили по рукояти меча. Кто это? На нем была белая маска и плотно прилегающая к голове шапка с лошадиными ушами. Какая безвкусица! Может быть, парень хочет унизить ее?

Как и на Эмерелль, на нем был всего лишь легкий доспех. От наручей и поножей, равно как и от щита, противник отказался. В правой руке он сжимал обнаженный меч. Его рост, кошачьи повадки в движениях — все напоминало Олловейна! Кто же этот воин?

Королева опустилась на колени и сняла сандалии. Шалин Фалах, Белый мост, был трудным местом для поединка. Поручней не было, покрытие имело легкий изгиб. Со стен ущелья вниз лилась вода. В какую бы сторону ни дул ветер, брызги всегда попадали на мост, полируя белый камень, делая его скользким. Разумнее было сражаться босиком.

На стороне троллей зазвучала барабанная дробь, когда воин ступил на Шалин Фалах. Он тоже был без обуви! Он шагал к ней, не колеблясь. Левой рукой он теребил маску. Дойдя до середины моста, он снял ее и небрежным жестом швырнул в пропасть.

Олловейн!

Эмерелль не поверила своим глазам! Она снова схватилась за сердце. Как могло случиться, чтобы он стоял перед ней, а она не чувствовала ничего?

Белый рыцарь поднял меч в воинском приветствии.

— Олловейн? — Он не реагирует на свое имя! Что с ним сделала Сканга?

— Давай! Сражайся!

Его голос изменился.

— Кто ты?

— Клавес. Слуга в стаде Элийи. Переношу помет ящериц. И придурочного тролля я тоже могу… — Внезапно он показался испуганным. — Вообще-то мне нельзя было этого говорить, белая девушка.

Эмерелль просто смотрела на него. Как он говорит? Что с ним случилось?

— Давай, белая девушка! — Он указал мечом на ее грудь.

— Ты хочешь убить меня? Почему? Ты был моим мастером меча. Разве ты не помнишь?

Клавес нахмурился.

— Я слуга Элийи. И если я убью тебя, то из слуги превращусь в воина. Воинам уже не нужно возиться с пометом ящериц.

«У него даже меч тот же», — заметила Эмерелль. Она опустила руку на рукоять оружия. Она не может…

— Ты убьешь меня, Клавес?

— Элийя сказал, что я должен сразиться с тобой. Я хороший слуга. Я всегда делаю то, что говорит Элийя.

— А если я не хочу с тобой сражаться?

Он испуганно уставился на королеву.

— Так не пойдет. Элийя сказал, я должен сражаться. А теперь бери меч. Он понадобится для боя!

Ветер швырнул королеве в лицо брызги, скрывая слезы. Что они с ним сделали? Это больше не Олловейн. Но у него по-прежнему лицо мужчины, которого она любила. Ее пальцы нащупали камень альвов под доспехом.

— Можно я коснусь твоего лба камнем?

Он отступил на шаг.

— Нет! Сейчас мы будем сражаться, белая девушка!

Эмерелль опустилась на колени. За свою жизнь она совершила много такого, отчего потом не могла спать. Терпела несправедливость на благо Альвенмарка. Все это напрасно, если сейчас она сдастся без боя. Все погибшие за последние луны умерли ни за что. Но она не могла…

Эльфийка обнажила меч и положила к его ногам. Она не знала, что произошло. Но, по крайней мере, сердце не обмануло ее. Тот Олловейн, которого она знала, умер. Но она вернет его! Она вернет все его жизни!

— Ты победил меня, — негромко произнесла Эмерелль.

Воин озадаченно смотрел на эльфийку.

— Так не пойдет. Сначала нужно сразиться. Тогда будет победа.

— Поставь ногу на мой меч и подними свое оружие к небу.

Он повиновался. Они превратили его в слугу до мозга костей.

Со стороны троллей донеслось безумное ликование. Их молодой король и Сканга стали подниматься по серпантину. Оргрим, Ганда и другие, которых королева не знала, шли за ними.

Эмерелль не осмеливалась обернуться. Не могла смотреть в глаза тем, кого предала. Но сколь плохо ни будут править тролли, это будет мир. Резня предотвращена.

— Можно я прикоснусь камнем к твоему лбу? — Она отдала все ради него. Теперь она вернет его. Ни одно заклинание, сплетенное Скангой, не устоит перед силой камня альвов!

Эльфийка вынула камень, висевший на тонком кожаном ремешке, из-под доспеха. Олловейн смотрел на нее недоверчиво.

— Больно не будет, — произнесла Эмерелль, хоть и не была в этом уверена.

Она мягко коснулась камнем его лба и прошептала слово силы. Затем коснулась его воспоминаний. Увидела, как он выполняет самую грязную работу, увидела его бой с Мелвином. Ганда ухаживала за ним, когда он был ранен. Во взгляде лутинки она прочла, как много эльф для нее значит. А потом воспоминаний не стало. Со всей своей силой, со всей яростью устремилась Эмерелль против заклинания, лежавшего на Олловейне. От собственной жизни его отделяла стена темноты. Эмерелль представила себя тараном. Силой, которой ничто не может противостоять. Но стена осталась нерушима.

Потом она подумала обо всем невысказанном. О своей любви к Олловейну, у которой никогда не было жизни. Подумала о Фальрахе и обо всех других, в ком рождался с тех пор Фальрах. Самоотверженный воин, умерший от удара, который должен был убить ее.

Камень альвов был холодным.

— Отойди от него, женщина! — прошипела Сканга. — Он наш! Убирайся! Теперь ты никто!

— Не оскорбляй Эмерелль. — Олловейн поднял меч. — Убирайся ты!

— Но, мальчик, ты ведь наш.

— Я бы знал!

Голос показался королеве знакомым, несмотря на то что она уже давно не слышала его.

— Фальрах?

— Нам стоит отступить, сестра по мечу, — негромко произнес он. — Там, наверху, слишком много троллей. В одиночку их не остановить. А здесь нам не найти укрытия, если им придет в голову швыряться камнями.

Это Фальрах! Его не спутать ни с кем! Он снова заслонил ее собой. Где же Олловейн? Почему Фальрах вышел вперед, а Олловейна она найти не смогла?

— Что ты наделала, безмозглая эльфийская шлюха? — закричала Сканга. Голос ее стал пронзительно-звонким от страха.

Эмерелль оглянулась, но ничего не увидела.

— Они пришли, проклятые! Они нашли ворота, которые ты открыла для них!

Как Кадлин к Луту ходила

Когда же Ульрик, Убийца троллей, погрузился в пучины и унес за собой сотню самых ужасных троллей, завязался ожесточенный спор. Из детей эльфийского ярла Альфадаса в живых осталась только Кадлин, ибо волко-эльфа, как называли его в Альвенмарке, никто не видел и не хотел видеть. И принялись кричать воины Фьордландии, ибо не хотели они, чтобы ими правила женщина. Кадлин же, в жилах которой была сильна горячая кровь ее деда, взяла секиру и заявила, что отправляется к Луту, чтобы единственной во плоти сидеть в Златых Чертогах, ибо предпочитала общество мертвых героев обществу живых крикунов. Но поскольку Кадлин не знала, как живой попасть в чертоги Лута, отправилась она к Премудрой Эмерелль. И как часто бывает с премудрыми, они иногда бывают очень рассеянны. И вот Эмерелль, когда в последний раз ходила в Великую Тьму, забыла закрыть за собой врата, удерживающие тени вдали от Альвенмарка. И царила большая беда в краю альвов, когда явилась туда Кадлин. Все было настолько плохо, что Эмерелль подарила троллям свою корону, чтобы те помогли. Но, даже объединив усилия, эльфы и тролли не могли победить призрачных воинов из Великой Тьмы.

Кадлин, которая никогда не лезла за словом в карман, пообещала детям альвов послать им своего брата из чертогов Лута, если эльфы помогут ей попасть туда. Поскольку Премудрая Эмерелль всегда знала путь в любое место, которое только можно себе представить, она открыла врата для Кадлин, и внучка Мандреда полетела через трубу в чертоги Лута. И Кадлин сдержала слово. Она послала к детям альвов славного Ульрика, и ее брат убил столько призрачных воинов, что выжившие были рады снова бежать в Великую Тьму.

Однако Кадлин так понравилось пировать с героями, что она совсем забыла о времени. А в этом крылась огромная опасность, ибо того, кто проведет в обществе героев Златых Чертогов один день и одну ночь, Лут приглашает остаться навсегда. А Ткачу Судеб не возражают, если ты, конечно, не Ульрик Альфадассон… Но это совсем другая история. Однако, к счастью для Кадлин, у нее был еще один друг…

«Ловить каждое слово народа» — истории крестьян, живущих в глуши на севере Фьордландии,

собранные и записанные Свейном Эйриксоном, с. 72

В сердце тьмы

Нельзя доверять эльфам! Никогда! Если Сканга чему и научилась за свою жизнь, то именно этому. Не случайно подчиняется Эмерелль, и уж точно не от большой любви. Королева знала, что ингиз придут. Знала и то, что сама не справится с порождениями тьмы, если они повалят валом.

— Лес выглядит жутко, — шептала шаманке на ухо Бирга. — Трава завяла, словно жарким летом. С деревьев отслоилась кора. Их силуэты, похожие на кости, торчат на фоне неба.

«Довольно», — проворчала троллиха. Ей не хотелось знать, чего боится ученица.

— Смотри, чтобы я не споткнулась о ветку, а так помалкивай!

Лес выглядит жутко. Смешно! Если бы Бирга могла видеть то, что видит она, то сразу поняла бы, что такое жуть. Например, ауру Алатайи. Сканга никогда прежде не видела ничего подобного.

Или аура этого эльфийского рыцаря Олловейна. Когда троллиха увидела его впервые днем, голова у него была размером с большой палец. А теперь казалось, будто у него выросла новая.

Или разрушительные силовые линии, создаваемые ингиз. Они скользили от замка к небу, подобные щупальцам гигантского кракена. А там, где они падали на землю, из нее уходила вся жизнь. Мертвый лес вовсе не жуток. Его опустошили ингиз.

Сканга поглядела на небо. Похоже, остальные не могли видеть происходящего там. Может быть, так оно и лучше. Оба войска получили приказ отойти на расстояние дневного марша. И подумать страшно, что случится, если щупальца коснутся воинов.

— Мы прошли путь к замку, — прошептала Бирга.

Сканга плюнула на попытки поставить молодую шаманку на место. Ей нужна была вся сила для поддержания магического кокона. Он защищал маленькую группу: Эмерелль, Алатайю, дитя человеческое, эльфийского рыцаря с новой головой и болтливую Биргу.

Интересно, что произойдет, если тентакль коснется кокона? Нет, лучше об этом даже не думать! В Ничто это заклинание хорошо защищало ее и Бранбарта. Впрочем, ингиз в Ничто и не объединяли свои силы, как делали это Сейчас.

Алатайя что-то говорила о разбитом камне альвов. Третий камень, сейчас бы он им пригодился! Когда все это закончится, она займется эльфийской потаскухой.

Взгляд Сканги остановился на ауре княгини-ведьмы. Нет, возможно, разумнее будет быть с ней поласковей. В ней таилась какая-то странная тьма. Лучше ее не злить. И без камня альвов сила ее велика.

Теперь ингиз были повсюду. Они целыми полчищами прятались в тенях вокруг них. В замке Эмерейль было холодно. Магический блеск, будто старая штукатурка, осыпался со стен. Не важно! Подобные безделушки им ни к чему. Вполне вероятно, что Гильмарак выберет себе в качестве резиденции какое-нибудь другое место. Она будет настоятельно советовать ему так поступить. К счастью, чаще всего мальчик слушает ее советы. Войска Эмерелль, похоже, приняли исход дуэли. В этом был единственный плюс появления ингиз. Тени всех напугали настолько, что никто даже не вспоминал, что битвы не было. Эмерелль в конце концов просто отдала корону. Сканга не верила, что королева сделала это исключительно из-за эльфийского рыцаря. Наверняка за этим кроется что-то!

Что-то ощупало кокон. Шаманка крепко обхватила камень альвов. Чужая сила снова отступила. Щупальца, которые видела старая троллиха, тянулись далеко за пределы замка. Вообще-то здесь им должно было быть спокойнее, чем где-либо снаружи. Земля обещала ингиз славную добычу. Что значат кучка женщин и один мужчина в сравнении с жизненной силой, которую несет в себе лес?!

— Мы проходим мимо фонтана с драконом и приближаемся к высоким дверям, — шептала на ухо Бирга. — Думаю, мы почти дошли до тронного зала.

«Да, да», — думала Сканга. Она видела тропу альвов, проходившую прямо через двери в тронный зал. Теперь она рассмотрела и остальные линии. Их было шесть. Нужно бросить эту одержимую властью эльфийскую шлюху на поживу ингиз! Как Эмерелль могла осмелиться разорвать часть золотой паутины?! И что это ей дало? Несмотря на все беды, это будет славный день в истории народа троллей. Гильмарак стал королем Альвенмарка. Никогда прежде так не почитали серокожего! И Эмерелль унижена!

Магические врата в тронном зале сверкали всеми цветами радуги.

— Сейчас Эмерелль дала мне большие песочные часы, — сказала Бирга.

— Таков был уговор! — прошипела Сканга. Она знает, что происходит вокруг нее!

— Подведи нас ближе к воротам. Мы должны пересечь их под защитой твоего заклинания!

От своего повелительного тона эльфийская шлюха еще не отделалась. Шаманка точно знала, что Эмерелль не вернется сюда после того, как дело будет сделано. Она сбежит. Возможно, в Карандамон.

— Если ты нарушишь мир, в котором поклялась, я найду тебя, где бы ты ни спряталась, Эмерелль.

Сканга с удовольствием отметила красную вспышку подавленного гнева в ауре эльфийки.

— Сейчас я переверну песочные часы. Будьте готовы через семь часов. — С этими словами вместе со своим воином Эмерелль прошла сквозь звезду альвов.

Шаманка поглядела на дитя человеческое. Малышка жутко боялась. Если она подведет, все они окажутся по уши в дерьме. Только эльфийской шлюхе удалось оказаться в безопасности. Теперь Алатайя готовила дочь человеческую к путешествию к Луту. То, что эта девочка и книга безумного эльфа — последняя надежда Альвенмарка, казалось Сканге дурной шуткой. Она предпочла бы послать старика. Но тот, похоже, поклонялся одному из бессильных богов и имел примерно такие же шансы попасть в Златые Чертоги, как любое дитя альвов. Если безумный Мелиандер не ошибся в своих предположениях, мертвые герои из чертогов человеческих богов действительно могут прогнать ингиз. Но для того, чтобы попасть в эти чертоги и позвать героев, девочка должна пойти навстречу смерти. Сканга задумчиво разглядывала ауру Кадлин. Похоже, ее связь с мертвыми сильнее, чем с живыми. Это плохие предпосылки для того, чтобы вернуться из предстоящего путешествия живой.

Между жизнью и смертью

Кадлин обеими руками сжимала золотой бокал. Напиток, который налила ей страшная эльфийка, был черным словно смерть, но, по крайней мере, приятным. Он немного напоминал рыбий жир, который приходилось пить в детстве, когда она заболевала.

Черноволосая эльфийка улыбнулась.

— Само собой! Но не в эту ночь.

Кадлин поглядела на троллих. Обе они были страшными. Как слепая, так и та, что в маске. А еще все эти тени вокруг… Где же цветущий Альвенмарк? Дети альвов убеждали, что в ее силах спасти этот мир, нужно только обладать мужеством и быть убедительной. Только витязи из Златых Чертогов способны прогнать тени. Но ни одно дитя альвов не найдет пути туда. Это возможно только для людей. Для героев!

Кадлин собрала в кулак все свое мужество и выпила. Что бы ни случилось, повсюду ей будет лучше, чем здесь!

Напиток был подобен жидкому льду. Девушка почувствовала онемение.

— Осторожно. Приляг. — Голос казался странно далеким.

Кадлин подхватили руки. Охотница рухнула навзничь, но на пол не упала. Вместо этого она скользнула во тьму.

Ощущение было такое, будто она тонет. Но дышать Кадлин могла. А еще девушка чувствовала приятную дремоту. Фьордландка медленно опускалась все глубже и глубже. Темнота вокруг была абсолютной.

Некоторое время Кадлин словно плыла по течению. Иногда ее касалось что-то липкое. Но девушка слишком устала, чтобы открывать глаза. А потом вдруг повисла. Кадлин заморгала и увидела глаза янтарного цвета. Хотела закричать, но с губ ее не сорвалось ни единого слова. Ее подхватила пара жвал, а затем гигантский паук понес девушку прочь.

Пауки были священными животными Лута, Кадлин это знала, но в песнях скальдов они никогда не описывались как восьминогие создания размером с коня с ногами длиной с корабельные мачты.

Паук бежал по золотым нитям. Постепенно вокруг становилось светлее. Девушка увидела над собой небо, полное серебряных нитей. Иногда одна из них разрывалась и по ней скользило тело. По паутине носились и другие пауки. Охотница заметила, что в нитях запуталась барахтающаяся фигура. Когда мужчина наконец угомонился, подбежали паучки поменьше и проползли между нитями.

Кадлин отвела взгляд. Вдалеке она разглядела золотой свет. Он становился все ярче и ярче. Вскоре охотница увидела широко распахнутые двери, они вели в зал, большая крыша которого терялась в сумеречном свете. Весь длинный дом был покрыт серебряными нитями.

Паук осторожно положил Кадлин у порога. Грубая застольная песня показалась охотнице знакомой. Речь шла о Мандреде, зашедшем в бордель. В нос Кадлин ударил сладкий аромат мета.

Она поднялась. Руки и ноги казались тяжелыми, будто налитыми свинцом. За дверями открывался золотой зал. Там пировали и пели сотни воинов.

— Бьорн Ламбиссон?

Как удар грома, прозвучало имя в просторном зале. Песнь смолкла. Все посмотрели на двери. А потом перед Кадлин появился он! Он хорошо выглядел. Был немного пьян.

— Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа девушке просто захотелось обнять его.

— Не переступай порог! — предостерег внушающий почтение голос. Из толпы гостей, пирующих в зале, вышел король Альфадас. Рядом с ним шагал Кальф. — Если ты переступишь порог, то потеряешь право на свое теплое, дышащее тело. Что ты здесь делаешь, Кадлин? Ты должна быть в другом месте.

Его тон рассердил. Кальфу она позволила бы подобное, но король больше не может ею распоряжаться! На миг Кадлин хотела было поставить Альфадаса на место, но затем взяла себя в руки и рассказала о беде Альвенмарка и о том, что Эмерелль верит, что только один из героев, пирующих в Златых Чертогах, может прогнать ингиз.

Король печально кивнул.

— Известна ли тебе цена, которую заплатит твой герой? Тот, кто покидает Златые Чертоги, больше не может вернуться. Он погибнет на рассвете следующего дня. Его душа угаснет. — Он указал в свет. — Это не просто зал. То, что ты видишь, — только порог. Асла здесь.

Кадлин удивилась. Какое отношение король имеет к ее матери?

— Я пойду!

Из рядов витязей давно минувших времен вышел Ульрик. Увидев его, девушка испугалась. Почему он тоже здесь? Что произошло? Как и в жизни, рядом с ним была Хальгарда.

— Ты ничего не должен ей, мальчик.

— Я знаю. — Он обернулся к Кадлин. — Правда ли, что Альвенмарк так красив, как о нем поют скальды?

— Ты бы туда не пошел.

Мужчина без носа, зато с другом

Сканга увидела, как померкли светящиеся фигуры. Они проучили ингиз. Приятно было наблюдать за тем, как тени бросились врассыпную и бежали обратно в Ничто. Что такого есть в людях, что они могут победить ингиз? Может быть, дело в богах?

— Сколько еще времени до остановки часов?

— Меньше часа, — ответила Бирга.

Сканга никогда не призналась бы, но она чувствовала, как силы оставляют ее. Шаманка по-прежнему поддерживала защитный кокон.

Теперь она закрывала им врата. Но так не может продолжаться вечно. Если Эмерелль одурачит ее, то жертва обоих светящихся детей человеческих окажется напрасной.

Сканга поглядела на девушку. Ее жизненная аура почти померкла.

— Когда она очнется, Алатайя?

— Не думаю, что она вернется к нам. Она не найдет обратной дороги.

Шаманка раздраженно засопела. Эльфы! Никогда нельзя на них положиться.

— Почему ты обманула ее?

— Я не обманывала, — спокойно ответила Алатайя. — Напротив, я четко сказала ей, что она умрет. Только не в эту ночь. Однако ведь ночь уже закончилась.

— Эмерелль такая же, как ты? — спросила Бирга.

— Нет. Думаю, она превосходит меня почти во всем.

«Чудесно», — подумала Сканга.

— Можно как-то помочь малышке?

— Нет. В своей книге Мелиандер писал, что, хотя можно послать гонцов в Златые Чертоги, они не находят дорогу обратно. Врата, через которые они вошли, скрыты от их взора.

Шаманка подумала об эльфах. Их можно только ненавидеть! Остальные молчали. Старая троллиха наблюдала за тем, как меркла аура девочки.

— Сколько еще? — наконец спросила она.

— Чуть больше получаса.

Шаги.

— Человек идет. Довольно мерзкий тип. У него нет носа.

Сканга посмотрела в том направлении, откуда раздавались звуки. У мужчины была сильная аура, несмотря на то что в ней видны были признаки возраста.

— Вы меня понимаете? — вежливо спросил гость.

Ему никто не ответил.

Мужчина опустился на колени рядом с девочкой. В красках его ауры пульсировал красный цвет.

— Почему вы позволяете ей умереть?

— Потому что со смертью не торгуются, — ответила Алатайя. — Она выполнила свою задачу. И знала, что ее ждет, — солгала эльфийка.

— Ты ошибаешься, дорогая дама. Кадлин вовсе не выполнила свою задачу. Она моя королева. И я должен забрать ее.

— Иногда лакей зря носит послание.

Было очевидно, что Алатайя наслаждается, терзая старика. «Может быть, она была бы немного сдержаннее, если бы могла видеть ауру этого человека», — подумала Сканга.

— Мой друг говорил мне, что вы не очень-то милы. Но я в этом мире чужой, поэтому хотел быть вежливым. Давайте попробуем иначе. В тот миг, когда сердце Кадлин перестанет биться, ты окажешься на полу с дыркой во лбу размером с кулак, а поскольку я человек мстительный, то я вырежу из твоего бледного тела печень и скормлю ее своим псам.

— Ты очень самонадеян.

— А тебе вряд ли стоило входить в зал без крыши, над которым возвышается высокая башня со множеством окон. До двери более двадцати шагов. Как думаешь, сможешь убежать от стрелы?

Сканга поглядела на башню. Она видела ее как очень размытый силуэт.

— А если мы уже не можем помочь девочке? Ты подумал о том, что то, чего ты требуешь, может лежать за пределами наших сил? — поинтересовалась Алатайя. От ее высокомерного тона не осталось и следа.

— Если это действительно так, то вам предстоит отвратительный денек.

— А нам до этого какое дело? — раздраженно спросила Бирга.

— Я никогда особенно не любил троллей. Если Кадлин умрет, вы сопроводите ее в последний путь.

— Если мы умрем, вернутся ингиз, сын человеческий. Они убьют тебя, а потом поглотят весь мир, — сказала Сканга.

— Я что, похож на человека, которому есть дело до собственной жизни или до целого мира?

Старая шаманка вгляделась в его ауру. Он слов на ветер не бросает!

— Думаешь, твой друг попадет в нас всех, прежде чем мы добежим до дверей?

— Мне сказали, что Фингайн очень хороший стрелок.

Сканга выругалась.

О магии и зайцах-беляках

Эмерелль глядела на утреннее небо через широкий кратер, заменивший купол потолка в Небесном зале Филангана. От роскоши скальной крепости не осталось ничего. Белые опоры моста, имитировавшего Шалин Фалах, торчали над застывшей лавой, словно обломки зубов.

Тропы альвов проходили над ней в пустой арене кратера. Эмерелль произнесла слово силы. Медленно поднялась к силовым линиям, заложенным альвами в качестве защитной решетки для их мира.

Тропа, которую разрушила королева, начиналась здесь и вела по прямой к ее замку в Сердце Страны. Сканга и армия серокожего короля начала марш к королевскому замку на другой тропе, но в конце концов тролльское войско ступило именно на эту линию золотой сети.

— Песок высыпался! — крикнул эльф голосом Фальраха.

Эмерелль закрыла глаза. Представила себе путь. Почувствовала Скангу. Тролльская шаманка испытывала страх. Вероятно, троллиха ей не доверяет.

Королева обхватила камень альвов обеими руками и представила себе тропу из золотого света. Тщательно сплела вокруг нее заклинание, которое будет удерживать ингиз и не подпускать их к путешественникам. Тяжело вздохнула. Свершилось! Труд альвов спасен. Эмерелль медленно опустилась на разрушенный пол.

— Получилось?

Она кивнула. Так странно смотреть в лицо Олловейна и слышать речь Фальраха… Ничего, она привыкнет.

— Ты будешь сражаться за трон?

Эмерелль удивленно поглядела на эльфа.

— Нет. Я никогда больше не буду бороться против троллей. Может быть, однажды вместе с ними, но против них — нет. Ни один трон не стоит того, чтобы получать его таким образом.

— А существует ли другой путь?

Королева улыбнулась.

— Через двенадцать лет князья Альвенмарка соберутся в Вахан Калиде, чтобы выбрать короля. Думаешь, они захотят видеть на троне тролля? Князья снова позовут меня. Но пока что я буду глуха к ним.

Фальрах усмехнулся.

— С тобой рядом у меня просыпается голод. Как думаешь, здесь можно на кого-нибудь поохотиться?

— Может быть, на зайцев-беляков?

— Ты ничего не имеешь против того, чтобы я его приготовил?

Эмерелль звонко расхохоталась.

— Нет!

Уже много веков она не чувствовала себя настолько свободной.

Игрок

Жюль держал в руках фигурку королевы и смотрел на стол для игры в фальрах. Исход игры удивил. Эмерелль была разбита. Она потеряла корону!

Но Альвенмарк продолжит существование.

Он призадумался. Ничего, он найдет способ…

Жюль посмотрел на второй стол для игры в фальрах. Священнослужители Тьюреда набирали силу. Может быть, этот жалкий негодяй, который недолгое время имел возможность служить ему, все же был прав? Как там его звали? Мишель Сарти!

Нужно создать орден сражающихся священнослужителей. Рыцарей веры Тьюреда!

Жюль усмехнулся. Вспомнил своего младшего сына. У малыша есть все задатки бойца. Может быть, он сможет стать предводителем рыцарей ордена?

Сожженный дуб на белом фоне будет их гербом! Так рыцари всегда будут помнить о том, что именно эльфы убили святого Гийома.

Хоть это и ложь, кому какое дело в мире, полном лжи?

О живых и мертвых

Открыв глаза, Кадлин увидела самое уродливое из всех лиц на свете.

— Хорошо, что ты снова с нами!

Девушка заморгала. Повернула голову и удивилась, увидев Алатайю. Казалось, эльфийка действительно чувствует облегчение. Кадлин было немного неловко. Она считала княгиню очень хладнокровной.

— Как ты сумела найти путь обратно? — спросила шаманка в отвратительной маске. В ее голосе тоже звучало… облегчение.

— Появилась золотая молния. Она указала мне путь. А я заблудилась. — Кадлин вспомнила Златые Чертоги. Она очень долго говорила с Кальфом, Альфадасом и матерью. Похоже, эти трое помирились. Вот только она была не уверена в том, что сможет простить им всю эту ложь.

— Идем, моя королева?

Кадлин подняла глаза на мужчину, называвшего ее шлюхой. Ему она простит! С грустью подумала о Бьорне. У них с возлюбленным было так мало времени. Даже в Златых Чертогах. Девушка радовалась, что увидела его там. И знала, что он ждет ее.

Хоть и с трудом, Кадлин встала на ноги. Во рту был неприятный привкус, и она сплюнула на пол. «Наверное, королевы так не поступают», — подумала девушка. Но кто будет указывать королевам?

Ламби помог ей подняться.

Мертвые рассказали Кадлин кое-что. Они очень точно умеют видеть жизнь. Всю жизнь…

— Ты довольно старый человек, Ламби. Прямо дедушка.

— Если ты думаешь, что я пришел сюда для того, чтобы выслушивать оскорбления, то можешь и дальше оставаться в обществе эльфов и троллей. Только потому что ты королева… — Он замер. — Дедушка? Клянусь всеми богами! Это же… Сделай так, чтобы я был первым, что увидит мальчик! Тогда он всю жизнь ничего не будет бояться.

Внезапно рядом с Кадлин появилась старая шаманка. Ее похожие на когти пальцы осторожно коснулись живота девушки.

— Это будет девочка. — Омерзительный рот расплылся в беззубой улыбке. — У моего народа существует обычай дарить матери подарок, когда у нее под сердцем впервые зарождается жизнь.

Кадлин вспомнила о подарке, о котором рассказал ей Ульрик. Три деревянные куклы.

— Я…

— Молчи, когда я говорю! — набросилась на нее Сканга. — В горах, севернее замка, который вы построили, есть ледниковое озеро. Никогда не пересекайте эту границу, и между нашими народами будет мир. Таков мой подарок твоей дочери.

Приложение

Действующие лица

Айлеен — эльфийка, некогда возлюбленная Фародина. Убита тролльским герцогом Долгримом, позднее возродилась в эльфийке Нороэлль.

Алатайя — эльфийская княгиня Ланголлиона, враждует с Эмерелль, посвятила себя темной стороне магии.

Альбелес — одно из имен эльфийки Сем-ла, сторожащей звезду альвов, которая ведет из Искендрии в библиотеку детей альвов.

Альвиас — эльф, называемый всеми мастер Альвиас, гофмейстер при дворе королевы Эмерелль.

Альфадас — король Фьордландии, отец Ульрика, Кадлин и полуэльфа Мелвина.

Арбан бен Чалаш — ложное имя, выдуманной Гандой для Олловейна во время путешествия в Искендрию на галере.

Арсиноя — выдуманная жена также выдуманного Арбана бен Чалаша.

Артаксас — ламассу из свиты Мелвина. Говорят, будто бы после несчастного случая во время полета он стал несколько странным.

Асдис — девочка-сирота из Фирнстайна, сестра Оттара.

Асла — фьордландка, некогда жена Альфадаса, в конце войны с троллями выбрала себе в спутники жизни рыбака Кальфа. Мать Ульрика, Кадлин и Сильвины, детей человеческих.

Асмандея — имя проститутки, написанное на стенах Искендрии.

Атта Айкъярто — наделенный душой дуб, стоит неподалеку от границы Сердца Страны у крупной звезды альвов.

Аякс — минотавр, князь в Лунных горах. Союзник Эмерелль в войне с троллями.

Бальбар — бог города Искендрия, требующий кровавых человеческих жертвоприношений.

Бесса — почитаемая людьми Искендрии морская богиня.

Бранбарт — тролль, король своего народа, храбрый, но хитрый и недоверчивый.

Бродгрим — тролль, вожак стаи, который во время битвы при Мордштейне атакой с фланга заставил отступить войско кентавров и эльфов.

Бруд — тролль, опытный охотник, поступивший на службу к герцогу Оргриму после эльфийской зимы и оставшийся с ним в мире людей.

Бьорн Ламбиссон — молодой воин из свиты королевского сына Ульрика.

Валинвин — эльфийка, изгнанная Эмерелль в мир людей, живущая там под именем Сем-ла или, позднее, Альбелес, и сторожащая звезду альвов, позволяющую безопасно войти в библиотеку Искендрии.

Велейф Среброрукий — скальд при дворе короля Хорзы, позднее скальд и приближенный Альфадаса.

Волкогрыз — рогатый ящер, на спине которого живет лутин Элийя Глопс.

Галавайн — эльф из горстки изгнанных из Валемаса, хранитель тайн одной из самых важных голов в библиотеке Искендрии. Отличается ярко выраженной любовью к игре в фальрах.

Ганда — лутинка, могущественная волшебница и опытная путешественница по тропам альвов.

Гвидо — монах и архитектор, ушел во Фьордландию во время бегства от своей Немезиды и стал там советником короля Альфадаса.

Генгалос — эльф, хранитель знания в библиотеке Искендрии. Испытывает особую любовь к лирике цветочных фей.

Гийом — святой Церкви Тьюреда. Считается мучеником. Якобы был жестоким образом убит эльфами в Анискансе. Сын Нороэлль и девантара.

Гильмарак — молодой король троллей, родившийся снова Бранбарт.

Горнбор — тролль, вожак стаи, командующий Нахтцинной в отсутствие Оргрима.

Гробхэм Плог — лутин, живший в Тальсине. Мастер магии, растративший свой талант на злобные заклинания вроде создания одержимых книг.

Громьян — наставник по волшебству из кобольдского народа лутинов, также именуемый мастером Громьяном.

Гундагер — архитектор и хронист при дворе короля Альфадаса. Беженец из королевства Фаргон, где он, именуемый тогда братом Гвидо, принадлежал к числу священнослужителей Тьюреда.

Гундар — покойный священнослужитель Лута, родом из Фирнстайна, спас жизнь Ульрику и победил напавшего на деревню ши-хандан.

Гутхорм — мальчик из Фирнстайна, которого никогда, даже в самых отчаянных ситуациях, не оставляет аппетит.

Двуклык — рогатый ящер, вожак стада, с которым чувствует себя связанной Ганда и которым руководит Элийя Глопс.

Долгрим — тролльский герцог, ранняя инкарнация Оргрима. Убил Айлеен, возлюбленную Фародина, развязав тем самым ожесточенную вражду, длящуюся до сих пор.

Елена — кентавресса, дочь Катандера из Уттики.

Жак — монах в рефугиуме на Моне Габино. Один из тридцати мучеников.

Жюль — также именуемый брат Жюль или же Бродяга Жюль. Священнослужитель Тьюреда, имевший большое влияние на развитие Церкви, считался самым радикальным противником эльфов.

Златогрудый — король черноспинных орлов с Головы Альва.

Златоокий — этим охотничьим соколом когда-то, еще в бытность странствующим рыцарем, владела Эмерелль.

Йильвина — эльфийка, тесно связанная с королевским двором Фирнстайна, в прошлом ученица мастера меча Олловейна. Теперь командует лейб-гвардией князя приморских земель Элодрина.

Кабак — кобольд из народа лутинов, некогда слуга Мелиандера, несправедливо понесший наказание от Эмерелль, которая объявила его вором. Только после этого он стал одним из самых известных воров и предводителей своего народа.

Кабецан — человек, король Фаргона, страшный тиран. Именно его воины убили в Анискансе святого Гийома.

Кадлин — дочь Альфадаса и Аслы. Вместе с матерью во время зимней войны с троллями бежала по звериной тропе в горы. Считалась мертвой.

Кайлеен — эльфийка, графиня Дориенская, полководец свободных князей Аркадии.

Кальф — фьордландец, на протяжении нескольких лет был ярлом Фирнстайна. По призванию рыбак, стал одним из вождей своего народа в отчаянной борьбе против троллей. Некогда поклонник Аслы, уступил величайшую любовь своей жизни Альфадасу. Однако во время тролльской войны они нашли друг друга. Кальф спас Аслу и стал приемным отцом Кадлин и Сильвины, дочери человеческой (обе они не знают, что он не родной их отец).

Карим — князь сыновей Зейнела, персонаж, созданный исключительно фантазией Ганды.

Катандер — кентавр, князь Уттики, полевой командир в войне против троллей.

Квальбам III — кобольд, осветитель в библиотеке Искендрии.

Кирта — кентавресса из клана Детей Мороза. Спутница жизни Нестеуса.

Клавес — имя, полученное Олловейном в лагере лутинов, после того как он потерял все свои воспоминания.

Клодина — святая Церкви Тьюреда, мученичество которой является излюбленным мотивом для витражей в храмовых башнях.

Кровь — большая крупная собака, которая когда-то спасла жизнь Ульрику и Хальгарде, а позже стала постоянным спутником короля Альфадаса.

Ксерн — лесной дух, обладающий большой силой.

Лабакс — кобольд, ветеран осады Филангана. Его имя вывело Олловейна на след убийцы в библиотеке Искендрии.

Ламби — герцог Фьордландии, полководец. Человек, вида и проклятий которого достаточно для того, чтобы выигрывать сражения. Ветеран битв в эльфийскую зиму, верный товарищ короля Альфадаса.

Ландаль — эльф, навигатор князя приморских земель Элодрина, выжил в экспедиции к Нахтцинне.

Ледяное Перо — один из черноспинных орлов, которые отправились вслед за Мелвином на войну против троллей. Супруга Тученыря.

Лейлин — эльфийка, княгиня Аркадии, супруга Шандраля и возлюбленная Мелвина.

Линдвин — волшебница, внучка эльфийского князя Аркадии, возлюбленная Олловейна. Погибла после битвы при Филангане.

Лица — лутинка, великая любовь Никодемуса Глопса.

Лунный Ворот — рогатая ящерица из стада, с которым путешествовала лутинка Ганда. На спине Лунного Ворота был дом Ганды.

Лунный Цветок — луговая фея, ставшая одной из первых жертв ингиз.

Лут — бог судьбы в пантеоне Фьордландии, также именуемый Ткачом Судеб.

Люсьен — аббат рефугиума на Моне Габино. Один из тридцати мучеников.

Маг — некогда перевозчик через фьорд под Хоннигсвальдом, сопровождал Альфадаса в походе в Альвенмарк, стал ярлом. Клеймо в форме полумесяца на щеке выдает в нем приговоренного вора.

Мадрог — кобольд из народа пауков, капитан лейб-гвардии эльфийского князя Шандраля.

Мандред Торгридсон — некогда ярл Фирнстайна. Отец Альфадаса. Товарищ Фародина и Нурамона, вместе с ними искал изгнанную эльфийку Нороэлль.

Мариотта — монахиня в рефугиуме на Моне Габино, одна из тридцати мучеников.

Мартин — один из тридцати мучеников рефугиума на Моне Габино.

Мата Нат — наделенная душой бузина. Наставница Сканги. Дерево, пользующееся дурной славой.

Мелвин — сын Альфадаса и эльфийки Сильвины. Вырос без отца, в волчьей стае.

Мелиандер — эльф, основатель княжеского рода Аркадии, брат Эмерелль.

Мишель Сарти — капитан-наемник из Ангноса, ответственный за некоторые ужасные злодеяния во время третьей войны между Ангносом и Фаргоном.

Мишт — кобольд из свиты Мелвина. Вместе со своим другом Носсевым изобрел прогрессивный многозарядный арбалет.

Нардинель — эльфийка необычайной красоты. Одаренная целительница, входит в свиту князя приморских земель Элодрина.

Нестеус — кентавр, сын Оримедеса, объединивший кентаврийские племена.

Никодемус Глопс — кобольд из народа лутинов, безнадежно влюбленный в девушку-кобольдессу Лицу. Младший брат вождя Красных Шапок, Элийи Глопса.

Норгримм — бог войны в пантеоне фьордландцев.

Нороэлль — волшебница при дворе Эмерелль, была изгнана, когда родила ребенка девантара и не захотела принести его в жертву, а вместо этого спрятала в мире людей. Великая любовь Фародина и Нурамона.

Носсев — молчаливый кобольд из свиты волко-эльфа Мелвина. Вместе со своим другом Миштом изобрел прогрессивный многозарядный арбалет.

Нурамон — легендарный эльфийский герой, преодолевающий все препятствия, чтобы отыскать вместе со своими товарищами Фародином и Мандредом свою великую любовь, Нороэлль.

Обилее — эльфийка, приближенная королевы Эмерелль.

Озаберг — легендарный король Фьордландии, могила которого была найдена Ульриком Альфадассоном во время эльфийской зимы.

Оллвин — имя Олловейна в сагах Фьордландии.

Олловейн — эльф, мастер меча королевы, происходит из народа нормирга.

Оргрим — тролль, герцог Нахтцинны, считается самым талантливым тролльским полководцем.

Оримедес — кентавр, князь из Земель Ветров, после долгих переговоров становится предводителем объединенных племен кентавров. Земель Ветров. Отец Нестеуса.

Оринокс — кобольд, осветитель в библиотеке Искендрии.

Оттар — мальчик-сирота из Фирнстайна, брат Асдис.

Пармейон — кентавр из Уттики, брат по оружию князя Катандера.

Птолемос — высокопоставленный священнослужитель бога Бальбара в Искендрии.

Рейлиф — эльф, также именуемый мастером Рейлифом, хранитель знания в библиотеке Искендрии. Целитель, а также обвинитель от лица библиотеки.

Ромуальд — священнослужитель Церкви Тьюреда, мученичество которого является излюбленным мотивом витражей храмовых башен.

Свенья — тетка Аслы, нянька Хальгарды и Ульрика.

Себастиен — аббат рефугиума Святого Люсьена. Вместе с братьями и сестрами по ордену превращен в ши-хандан, призрачного пожирателя душ.

Сем-ла — эльфийка, изгнанная Эмерелль и сторожащая крупную звезду альвов в Искендрии. Сем-ла — человеческое имя, которое она приняла, чтобы играть роль успешной купчихи. Ее эльфийское имя — Валинвин.

Сентор — кентаврийский воин, ветеран битвы за Филанган.

Сильвина — 1) эльфийка из народа маураван, мать Мелвина, возлюбленная короля Альфадаса; 2) дочь Аслы, названная в честь эльфийки Сильвины, спасшей Асле, Кальфу и Кадлин жизнь во время эльфийской зимы.

Сканга — тролльская шаманка, хранительница камня альвов своего народа, называемая эльфами Плетущей Тени.

Слараг — тролль, разведчик из стаи Бруда.

Снежнокрыл — белый сокол графа Фенрила.

Толстокожий — старый рогатый ящер, несущий на себе каркас для просушки навоза.

Томазин — человек, монах в рефугиуме на Моне Габино. Один из тридцати мучеников.

Тученырь — князь черноспинных орлов, сторожащих Голову Альва.

Тьюред — божество-избавитель. Религиозный культ — монотеистический. Имеет сторонников в Фаргоне, после мученической смерти святого Гийома быстро распространяется в мире людей.

Увалень — рогатый ящер из стада, путешествующего с племенем лутинки Ганды.

Ульрик — сын Альфадаса и Аслы, король Фьордландии.

Фальрах — известный эльфийский полководец, когда-то спас жизнь Эмерелль, принеся в жертву свою собственную. Изобретатель игры в фальрах. Первая инкарнация Олловейна.

Фародин — легендарный эльфийский герой, преодолевающий все препятствия, чтобы вместе со своими товарищами Нурамоном и Мандредом искать Нороэлль, свою родившуюся заново великую любовь.

Фенрил — эльф, некогда граф Снайвамарка. Появляется всюду в сопровождении сокола, умелый охотник и благородный воин.

Фингайн — эльф из народа маураван. Легендарный охотник, как никто другой, умеющий маскироваться и ждать добычу.

Фирн — бог зимы в пантеоне Фьордландии.

Халландан — эльф, князь города Рейлимее, князь Альвемера, брат Элодрина.

Хальгарда — супруга Ульрика, ребенком была слепой, ее исцелила Эмерелль. С годами она сама стала опытной целительницей.

Хелог — тролль, воин, которого после резни в Нахтцинне отправили с посланием к Оргриму.

Хирон — кентавр, альбинос. Живет в библиотеке Искендрии.

Черный — кобольд, печатник, живущий в Тальсине, печатающий и распространяющий запрещенные труды Элийи Глопса. Убежденный сторонник красношапочников.

Шалавин — эльфийка, вошедшая в число воинов, которых князь Элодрин отобрал для акции в Нахтцинне.

Шандраль — эльф, князь Аркадии, супруг Лейлин. По слухам, был учеником Алатайи, знаком с темными сторонами магии.

Шахондин — эльфийский князь Аркадии, был лишен тела Скангой, а убит собственной внучкой Линдвин. Пользующийся дурной славой интриган.

Широконос — кобольд из народа мышлингов, живет в Яльдемее.

Эйрик — мальчик из Фирнстайна, соперник Ульрика. Позднее становится командиром охотников на службе короля.

Элеборн — морской эльф, князь под волнами, правитель детей альвов, живущих в океанах Альвенмарка.

Элийя Глопс — кобольд из народа лутинов. Умелый агитатор и основатель Лиги за сохранение внутренних размеров Альвенмарка, а также крупного повстанческого движения Красных Шапок.

Элодрин — эльф, князь приморских земель Альвемера. Командует флотом Эмерелль и является временным главнокомандующим войска, собирающегося в Землях Ветров.

Эмерелль — эльфийка, королева всех детей альвов, одно из древнейших созданий Альвенмарка.

Этайн — эльф, ученый, собирающий сказки и саги народов Альвенмарка.

Места действия

Аврон — город в Фаргоне. Был разграблен во время войн между Ангносом и Фаргоном.

Альвемер — эльфийское княжество, граничащее со Снайвамарком и Землями Ветров.

Альвенмарк — общее название для мира детей альвов.

Ангнос — королевство людей, расположенное далеко к югу от Фьордландии.

Анисканс — важная метрополия человеческого королевства Фаргон. Место, где был убит святой Гийом.

Аркадия — эльфийское княжество, славящееся своей красотой и холодной дерзостью правителей.

Бронстед — рыбацкая деревня, где живет Сильвина, дочь человеческая.

Валемас — давно покинутый эльфийский город в Альвенмарке. Эмерелль отправила вольных Валемаса в изгнание, и они основали скромный город-оазис в Расколотом мире.

Валемер — город в Альвенмарке, расположенный в устье голубой Мики, относящийся к княжеству Альвемер.

Вахан Калид — портовый город на берегу Лесного моря, был основан изгнанными с севера нормирга и полностью разрушен в начале войны с троллями. Родина кобольдского народа хольдов. Место, где каждые двадцать восемь лет выбирают короля Альвенмарка.

Голова Альва — окруженная тайнами гора далеко на севере Альвенмарка.

Горы Сланга — горная цепь на севере Снайвамарка. Родина эльфийского народа маураван.

Дориен — эльфийское графство в Аркадии.

Ераш — разрушенный город на севере Земель Ветров. Считается поселением, основанным еще во времена правления драконов.

Земли Ветров — просторная степь к югу от Карандамона и Снайвамарка. Родина большинства племен кентавров.

Зунненберг — деревушка на оленьей тропе. Во время зимней войны против троллей и после нее стала пристанищем для многих беженцев. Здесь Альфадаса избрали королем Фьордландии.

Искендрия — 1) известный портовый город в мире людей, подчиняется жестокому богу Бальбару, исповедует его кровавый культ, в то же время считается столицей искусств и культуры. Весьма противоречивое место; 2) библиотека в одном из осколков Расколотого мира. По легенде, здесь хранится все знание Альвенмарка, однако найти то, что ищешь в похожей на лабиринт библиотеке, — целое искусство.

Ишемон — эльфийское княжество, некогда родина солнечных драконов.

Карандамон — высокогорная равнина в вечных льдах, родина эльфийского народа нормирга.

Кенигсштейн — тролльское название горной крепости, именуемой эльфами Филанган. Она являлась резиденцией троллей и эльфов, правивших Снайвамарком.

Лавианар — торговая метрополия в Аркадии, расположенная к югу от Лунных гор.

Ланголлион — эльфийское княжество Алатайи, остров к юго-востоку от Китовой бухты.

Луба — крупная река в Альвенмарке. По ней проходит граница между Землями Ветров и Лунными горами.

Лунные горы — горная цепь на южной границе Земель Ветров. Родина минотавров и кобольдского народа пауков.

Манчукетт — далекое королевство в Альвенмарке.

Мика — большая река на севере Земель Ветров. Судоходна от моря до Фейланвика. Разветвляется на Белую Мику, со множеством стремнин, и Голубую Мику, на которой возможно судоходство.

Мира — река, текущая из Снайвамарка на юго-восток и в конце концов впадающая в Мику.

Моне Габино — гора в королевстве Ангнос в мире людей. Славится рефугиумом тридцати мучеников, где спустя примерно двадцать лет после смерти Гийома эльфы якобы учинили резню над жившими там монахами Церкви Тьюреда.

Мордштейн — тролльская крепость в Южном Снайвамарке.

Нахтцинна — скальный замок троллей к северу от Фирнстайна, расположенный в конце небольшого фьорда. Резиденция герцога Оргрима.

Озеро Отраженных Облаков — ледниковое озеро на перевале на северной границе Фьордландии. Перейти перевал можно только тогда, когда озеро замерзает зимой.

Оленья тропа — тропа, которой пользуются олени во Фьордландии во время миграций весной и осенью.

Расколотый мир — мир разрушенный во время войны между альвами и девантарами. Его разбросанные обломки парят в Ничто.

Рейкас — горы средней высоты на южной границе Снайвамарка.

Рейлимее — важный эльфийский порт, разрушенный во времени войны с троллями.

Руоннес — город в Фаргоне. Был сожжен во время войны между Ангносом и Фаргоном.

Сватья — небольшая речушка в Землях Ветров. По легенде, на ее берегу была тяжело ранена кентавресса Кирта.

Сердце Страны — эльфийское княжество, здесь расположен двор королевы Эмерелль.

Снайвамарк — исконный регион троллей в Альвенмарке, после их изгнания заселен эльфийским народом нормирга.

Тальсин — крупный город в Альвенмарке, расположен на реке Луба, на границе между Землями Ветров и северными отрогами Лунных гор. Имеет большое торговое значение.

Танталия — небольшое островное королевство, расположенное к юго-западу от Аркадии. Славится своими слепыми сказителями.

Темнодонье — речная долина в горах Рейкас. Воды Миры прорезали в горах настолько глубокую долину, что есть такие отрезки, которые скрыты вечной тьмой из-за нависающих скалистых уступов.

Уттика — 1) название княжества кентавров на западе Земель Ветров; 2) название столицы княжества Уттика.

Фаргон — королевство людей. Отсюда происходит вера в Тьюреда.

Фейланвик — важная торговая метрополия на севере Земель Ветров. Населена в основном кобольдами. Расположена на берегу Мики.

Филанган — эльфийская крепость, сторожащая перевал между Карандамоном и Снайвамарком, была разрушена во время извержения вулкана.

Фирнстайн — деревушка во Фьордландии, отсюда родом Ульрик. Во время правления короля Альфадаса после разрушения троллями Фирнстайн отстроен заново и становится столицей Фьордландии.

Фьордландия — королевство далеко на севере мира людей.

Хоннигсвальд — брошенный город, примерно в половине дня пути к югу от Фирнстайна. Во время сражений в эльфийскую зиму был сожжен троллями и с тех пор не был отстроен.

Шалин Фалах — Белый мост, один из путей в Сердце Страны.

Эльфийский Свет — название, данное народами кобольдов замку Эмерелль в Сердце Страны. Сами эльфы не смогли договориться относительно названия для этого места.

Яльдемее — поселок в Сердце Страны, в Альвенмарке, находится в дне пути от замка Эмерелль. Город славится красками мышлингов, которые производят здесь.

Глоссарий

Апсары — водные нимфы из далекой части Альвенмарка.

Волчье молоко — пользующийся дурной славой алкогольный напиток, изготавливаемый кентаврами из перебродившего молока кобылиц. Все остальные дети альвов едины в своем мнении о том, что для того, чтобы переварить волчье молоко, нужен лошадиный желудок.

Галеаса — корабль с высокими бортами, на котором можно ходить как под парусом, так и на веслах. Лучше приспособлен для глубоководья, чем галеры.

Галлабал — каменная статуя, оживленная с помощью магии. Страж библиотеки Искендрии.

Гигантские сомы — речные сомы, настолько огромные, что способны проглотить ягнят и телят, если те бродят ночами у реки.

Горгоны — женщины, у которых вместо ног змеиные тела, а вместо волос на голове — змеиные шеи и головы. Считаются смертоносными лучницами. В Альвенмарке их можно встретить в регионе Нашрапур.

Дайлийский — язык кентавров.

Дети альвов — собирательное название для всех народов, созданных альвами (эльфов, троллей, хольдов и т. д.).

Железнобородый — также именуемый Железным человеком; деревянная фигура, в которую в качестве жертвоприношений вбивают куски железа. Фьордландцы ставят Железнобородых в честь своего бога судьбы Лута.

Звезда альвов — точка пересечения от двух до семи троп альвов; через звезду альвов можно ступить на тропы альвов.

Зельки — тюлени или же выдры, способные сбрасывать звериную кожу и принимать вид юных эльфиек. Согласно легенде, являются детьми Элеборна, Князя под волнами.

Игра в фальрах — настольная игра, придуманная Фальрахом, одним из главных полководцев эльфов. Считается, что с ее помощью можно повторить любую возможную битву.

Ингиз — загадочный народ, против которого воевали альвы. Тени ингиз были изгнаны в Ничто и только и ждут возможности сбежать из плена и снова обладать телами.

Камень альвов — магический артефакт. Каждый из народов альвов получил такой камень, прежде чем альвы покинули свой мир. Камень альвов усиливает колдовскую силу того, кто использует его. Если использовать несколько камней альвов одновременно, можно сотворить магию, меняющую миры.

Кентавры — смешанные создания, наполовину эльфы, наполовину кони. Из конского тела растет похожий на эльфийский торс. Большинство кентаврийских племен ведут кочевой образ жизни, в основном в Землях Ветров. Верхняя часть туловища кентавров более мускулистая, чем у их эльфийских сородичей. Также у них распространены бороды и усы, а уши не такие длинные, как у эльфов.

Кобольды — собирательное название для целой группы различных народов и племен, таких как лутины и хольды. По человеческим меркам кобольды ростом по колено или бедро. Многие кобольды обладают способностями к магии. Большинство считаются выдающимися ремесленниками. Другие дети альвов любят использовать кобольдов в качестве слуг или рабов.

Красные Шапки — тайный союз кобольдов, готовых к вооруженной борьбе с тиранией эльфийских князей.

Куст динко — куст, из которого дети альвов добывают темный сок, с помощью которого рисуют узоры на коже. Сок динко, нанесенный на кожу, считается афродизиаком.

Ламассу — народ в Альвенмарке, создания с телом быка, большими орлиными крыльями и бородатой головой. Считаются очень мудрыми созданиями и сильными волшебниками.

Лига Сохранения внутренних размеров Альвенмарка — собрание ворчунов и желающих улучшить мир. Основана Элийей Глопсом; он использует эту кажущуюся безобидной лигу для распространения своих памфлетов и агитации против правления эльфов.

Лиувар — эльфийское слово, обозначающее «мир». Оно помогает успокоить Галлабала и других стражей библиотеки Искендрии.

Луговые феи — народ альвов, создания ростом с ноготь, с похожей на эльфов внешностью, имеющие крылья мотыльков или стрекоз.

Лутины — лисьеголовый народ кобольдов. Одаренные волшебники, известные своим черным юмором и глупыми шутками. Также они считаются хорошими дельцами и укрывателями. Если лутин чего-то не может добыть, то этого в Альвенмарке не существует.

Мауравани — эльфийский народ, живущий далеко на севере Альвенмарка, в лесах у подножия гор Сланга. Славится своими лучниками.

Минотавры — бычьеголовые великаны. Их тело напоминает тролльское, причем, в отличие от троллей, контакт с металлом не кажется им неприятным.

Мышлинги — низкорослый народ кобольдов, представители которого ростом не больше большого пальца. Славятся роскошными красками, которые они смешивают и используют для подробных эстампов.

Нормирга — эльфийский народ, отнявший у троллей провинцию Снайвамарк и изгнанный оттуда после битвы за Филанган. Из этого народа происходят Олловейн и Эмерелль.

Пауки — кобольдский народ из Лунных гор, известный своими способностями к лазанию. Якобы они могут бегать по отвесным стенам, словно пауки.

Рефугиум — обозначение, принятое среди священнослужителей Тьюреда для учреждения, похожего на монастырь.

Сангалла — название южного ветра, дующего летом со склонов Рейкаса на равнину Снайвамарка.

Скальд — фьордландское обозначение для барда.

Столик для игры в фальрах — особый игровой столик, на котором играют в фальрах.

Сыновья Зейнела — кочевой народ, живущий в пустынях к югу от Искендрии.

Тролли — воинственный народ Альвенмарка. Ростом до трех метров, имеют серую кожу, напоминающую по цвету камни. Троллям неприятно прикосновение к металлу.

Тропы альвов — сеть магических путей, некогда созданных альвами.

Фавны — козлоногий народ в Альвенмарке.

Цветочные феи — иное название для луговых фей.

Ши-хандан — призрачные создания, чаще всего в форме собак, размером с пони. Ши-хандан получаются благодаря магическому соединению ингиз с эльфом или человеком.

Эльфы — последний из народов, созданным альвами. Примерно человеческого роста, более стройные, обычно с продолговатыми остроконечными ушами. Большинство из них способны к магии.

Благодарности

То, что эта книга была закончена, не в последнюю очередь является заслугой множества кобольдов-помощников, сопровождавших меня долгими ночами, а днем не отягощавших меня бытовыми заботами. В отличие от эльфийских дворцов, они не останутся безымянными. Моими помощниками и помощницами в борьбе с Альвенмарком были: Менексе, неустанно защищавшая дверь в мой рабочий кабинет от шумных посетителей и вычитывавшая книгу ночами даже тогда, когда знала, что уже в пять ей снова вставать; Эльке, которая лучше меня умеет стрелять из лука и обращаться с компьютером; Карл-Хайнц, который мог подсказать путь даже тогда, когда хороший совет дорогого стоил; Вендель, давший мне сведения о мауравани и камнях; Аймард, бросавшаяся на помощь, когда воцарялся хаос; Беттина, всегда находившая что-то такое, что пропустили остальные; Рольф и Гертруд, предоставлявшие мне убежище и целые моря кофе, а также мои учителя Мартина Фогль, временами уводившая меня с неверного пути, и Ангела Кюппер, тормозившая меня, когда я снова пытался сказать что-то слишком сложно, и до последней минуты сохранявшая спокойствие.

Бернхард Хеннен,

ноябрь 2006 г.

Примечания

1

Оригинальный документ 326 написан сажей на восьми полосках березовой коры. Некоторые места в тексте, к сожалению, размыты и нечитаемы, отсюда пробелы в переводе. Составитель текста пишет очень неуклюже, как будто только недавно овладел искусством письма. Его детская грамматика несколько сглажена в переводе, сбивчивый стиль повествования сохранен. Несмотря на то что письмо не подписано, существуют признаки, по которым можно определить, что оно могло быть написано Никодемусом Глопсом. (Примеч. пер.)

Content

Бернхард ХЕННЕН
Битва королей. Огонь эльфов

Книга первая ИГРОК

Последняя граница

Путь в темноту

Тишина

Проклятие

О мудрецах и о страсти

Чужой

Бессмертная душа

Письмо незнакомца

Среди людей

О сказках, невестах бога и изгнаннице

Новый король

Сосцовые вши и книжный удар

Зал из света

Золотая сеть

Игра в фальран

Темное знание

О видах любви

Золотая клетка

Всего лишь след на пергаменте

Неожиданный визит

Цена запретного знания

Добрые друзья

Пробуждение

«Мы вне игры»

Книга вторая ПОВСТАНЦЫ

Брат Жюль

Полуночная месса

«Он не умер»

Нет покоя

Охотница

Тень в шафрановой ткани

Голубое платье

Соединенные души

Девушка в голубом платье

Чужая родина

Сила и бессилие

Ожидания

Последние снова

Над крышами Фейланвика

Именем королевы

Зельки

Новый ветер

Праздник кентавров

Правда

В шкуре зверя

Кобольд уходит

Живое серебро

Обещание Олловейна

Произвол

Наступление на Мордштейн

О логике войны

Стекло и шелк

Дымовая сеть

Бронза и перья

Приказ

В сердце хаоса

На орлиных крыльях

Зеленые глаза

Посланник

Книга третья ОБЕЗГЛАВЛЕННЫЙ

Меч

Великое умирание

Войско разбивается

Весенний день в горах

Та, кто верит сердцу

Снова со стадом

Поминки

Жаркое в медовой корочке

Упасть на колени

Героическая смерть

Тринадцать детей благородных кровей

Тоска

Взгляд слепой

Другая разновидность войны

Несформировавшаяся жизнь

Танцующий на снегу

Наступление начинается

Клавес

Отражение Облаков

Простой план

Сказание о Нестеусе и Кирте

Последний долг

Крадущийся

Груда камней

На шелковых веревках

Штыки для троллей

Усеянное трупами поле

Путь могил

Место, не созданное для людей

Погребальный костер

Одной фигуркой меньше

Груз мертвых

Отрезан

Могила короля

Новый мир

Восстание начинается

Без жалости

Рука об руку

Воин и скорпион

Лик невидимого

Военный совет

Лишь раз в десять тысяч лет

Дуэль

Как Кадлин к Луту ходила

В сердце тьмы

Между жизнью и смертью

Мужчина без носа, зато с другом

О магии и зайцах-беляках

Игрок

О живых и мертвых

Приложение

Благодарности

Примечания