Елена Арсеньева

Любимая муза Карла Брюллова

Ей нет соперниц, нет подруг…

А.С. Пушкин

Санкт-Петербург, 1818 год

В один из поздних апрельских вечеров небольшая крытая карета стояла против великолепного дома номер 7 на Миллионной улице. Дом этот принадлежал одному из богатейших и знаменитейших людей Санкт-Петербурга, Юлию Помпеевичу Литте, фавориту прежнего царствования, сохранившему, впрочем, свое высокое положение и при императоре Александре Павловиче.

Дом сиял огнями, двери на высокое крыльцо были распахнуты настежь. Здесь явно кого-то ждали, причем ждали с большим нетерпением, иначе сам хозяин, высокий, статный, сохранивший и в преклонные годы свою легендарную итальянскую красоту, не стоял бы в дверях, то и дело выглядывая из них и крича что-нибудь вроде:

– Еще свечей!

Или:

– Пошлите посмотреть, едут ли!

В результате сих мероприятий дом и подъезд оказались освещены столь ярко, что наступления ночи вовсе не чувствовалось, и вереница слуг, желавших первыми увидеть столь долго ожидаемую особу, протянулась чуть не до Невы.

Некоторые слуги подозрительно косились на уединенно стоявшую карету и делали даже попытки заглянуть в окна, однако они были плотно зашторены, а кучер, дремавший на козлах, не вступал ни в какие разговоры и не отвечал даже на оскорбления.

В конце концов таинственную карету оставили в покое, сочтя пустой, а кучера – глухим и немым.

Но вот раздался вопль:

– Едут! – и вокруг дома все оживилось. Грянул оркестр, доселе таившийся на балконе, из окон посыпались цветы, раздался треск фейерверков, и в небо над домом взвились разноцветные огненные струи, сложившиеся в отчетливую надпись: Julie.

Надпись рассыпалась сотнями звезд, а после нового залпа сложилась опять – как раз в ту минуту, когда к дому подъехала белая карета, запряженная белыми же лошадьми.

Несколько слуг протянули к подножке алую шелковую дорожку, которая была усыпана лепестками белых роз. Литта сам подошел к дверце и сам распахнул ее, приняв на руки черноволосую девушку в белом платье и белом плаще.

Девушка обвила его шею руками и принялась лобызать столь пылко, что едва не была уронена наземь. Впрочем, она тут же соскочила с рук Литты и вскричала:

– Дедушка! Я счастлива видеть вас! А где же бабушка?

– Идем, сердце мое, идем! Мы заждались тебя! – чуть не плача от умиления, проговорил Литта и повел девушку к дому.

На террасе гостья обернулась, вновь и вновь оглядывая роскошь и красоту устроенной для нее встречи, и лицо ее сделалось отчетливо видно тому, кто все это время таился в глубине загадочной кареты, а теперь раздвинул шторки и припал к окну.

Почти тотчас раздался условный стук в переднюю стенку кареты, который дал кучеру знать, что ожидание закончилось, пора уезжать.

Карета тронулась, сворачивая с парадных улиц и направляясь к Островам. Спустя некоторое время она остановилась около Елагина дворца.

Женщина в длинном черном плаще с капюшоном выпорхнула из кареты и, почти неразличимая в сумерках, вошла во дворец, причем стража почтительно вытянулась при ее появлении.

Поднявшись на второй этаж, женщина без стука отворила дверь в уютный кабинет и, взглянув на нетерпеливо обращенное к ней лицо хозяйки этого кабинета, воскликнула без всякого предисловия:

– Она великолепна!

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

Утро началось туманом, но вот подул ветер и разнес его клочьями, а вскоре он и совсем растаял. Солнце ярко засверкало на влажной листве, и белые рубашки дуэлянтов показались ослепительными в сочетании с темной зеленью ельника, на опушке которого они встретились, чтобы кровью выспорить друг у друга право единолично владеть предметом своей страсти.

Этот предмет, это, с позволения сказать, яблоко раздора находилось в экипаже, который стоял несколько поодаль, и уныло вздыхало, терзаясь неизвестностью своей участи.

Причем яблоко само не могло понять, которому из двух противников желает оно победы, а которому – поражения.

Сей персоне вспомнились около полусотни заемных писем [1], которые были ею получены в разное время как милые любовные сувениры от одного из дуэлянтов. Сумма их равнялась восьмистам тысячам рублей и могла составить целое состояние. Однако выплата этой суммы, возможно, будет оспорена, пади щедрый и безудержный в своей любви заимодавец жертвою дуэли. Поэтому, конечно, персона не могла не желать победы и долгой жизни автору заемных писем.

С другой стороны, расставаться с противником заимодавца ей тоже не хотелось. Штука в том, что персона сия была весьма порочного нрава… И ежели продолжать называть ее яблоком раздора, то можно сказать, что яблоко сие было с изрядной червоточинкой. Один лишь только раз, по чистой случайности, под сильнейшим влиянием искусителя Бахуса, отдавшись сему господину, яблоко возымело сильнейшее желание быть им откусываемым снова и снова. Такого плотского восторга персона ни разу и ни с кем не испытывала, поэтому приятные ощущения, даримые ей объятиями заимодавца, казались теперь весьма пресными.

Итак, с одной стороны, восхитительная страсть…

С другой – огромные деньги…

Яблоко раздора так и металось (или правильней будет сказать – каталось?) по экипажу, не зная, за чью победу возносить молитвы, а между тем звон сабель на опушке рощи не утихал. Дуэль продолжалась!

Чудилось, противники не испытывают ни малейшей усталости. Внешне они были равны друг другу – оба высокие, стройные, сильные, молодые и удивительно красивые. Правда, у одного волосы были светлые, а глаза голубые, другой же обладал волосами и глазами удивительно яркого черного цвета.

Кроме того, между ними была еще одна разница… Весьма, скажем прямо, существенная, и состояла она в том, что блондин был мужчина, а брюнет – женщина.

То есть, выходит, она была брюнетка.

Ну а еще объединяло их то, что они были мужем и женой.

Елагин дворец в Санкт-Петербурге, 1818 год

– Милое дитя, – ласково сказала Мария Федоровна, – я хочу сделать вам один прелестный подарок.

Милой дитятею была названа некая дама в сером платье и сером кружевном чепце, очень своей невзрачностью напоминавшая запечную мышь. Лицо ее было в красных нервических пятнах, оттого она всегда держала голову опущенной, стараясь этой позой и оборками чепца по мере возможности скрыть свой неприятный недуг. Однако сейчас она голову вскинула и недоверчиво воззрилась на вдовствующую императрицу.

Не одна она была поражена! В кабинете государыни Марии Федоровны сделалось всеобщее остолбенение, как если бы все присутствующие были поражены одинаковой с небезызвестной женой Лота карою.

Руки фрейлины, наигрывающей на маленьком прелестном фортепьяно розового дерева, зависли над клавишами, а другая фрейлина, напевавшая неизбежного «Милого Августина», столь любимого Марией Федоровной, онемела.

Картежники, со скуки пачкавшие зеленое сукно ломберного столика, выронили мелки.

И только две дамы некоторое время продолжали свой спор около незаконченной вышивки.

– Судите сами, графиня, мыслим ли здесь цвет «Аврора»? Я не вижу другого оттенка, кроме «Бедра испуганной нимфы»! – горячилась одна.

– Не того ли самого, княжна, который наши храбрые солдатики зовут «Ляжкой испуганной Машки»? – задорно возражала другая.

Голоса их во всеобщей тишине прозвучали с неуместной громкостью.

Осознав это, дамы испуганно зажали рты руками и более не осмеливались нарушить тишину.

Ошарашенное молчание окружающих было вызвано эпитетом «милое дитя», адресованном вдовствующей императрицею особе, которую она вот уже почти двадцать лет всячески третирована, унижала и презирала: тайно – постоянно, публично – при всяком удобном случае. Несчастная особа сия приходилась вдовствующей императрице снохой, поскольку была венчанной супругой императора Александра Павловича, и звалась государыней Елизаветой Алексеевной.

Эта неприязнь зародилась давным-давно, еще когда жива была великая императрица Екатерина Алексеевна, которая с материнской лаской и нежностью относилась к молоденькой жене своего любимого внука Александра. Мария Федоровна завидовала этому отношению так же сильно, как и редкостной красоте своей снохи. А потому всегда старалась поставить ее «на место», всячески поощряя демонстративную холодность императора по отношению к жене.

Как правило, Мария Федоровна смотрела на сноху со скукой либо с издевкой, однако сейчас не сводила с нее столь приторно-ласкового взора, что, окажись на месте Елизаветы Алексеевны доверчивая муха, она непременно увязла бы в этой ласковости или даже утонула бы в ней, словно в патоке.

Однако Елизавета Алексеевна за долгие годы совместного сосуществования привыкла к тому, что свекровь ее терпеть не может, всячески норовит уязвить и ранить, горазда на выдумки всевозможных пакостей, внешне вроде бы безобидных, но на самом деле глубоко болезненных для чувствительной души, – а потому не поддалась на манящую ласку ее взгляда, а только пуще насторожилась.

– Добрый друг нашего покойного супруга, императора Павла Петровича, Юлий Помпеевич Литта, обратился ко мне с нижайшей просьбою зачислить в мой фрейлинский штат свою внучку, маленькую Скавронскую. Однако боюсь, что пятнадцатилетней девице при моем старушечьем дворе будет скучно и томно. Оттого я и решила отправить сие прелестное создание в штат императрицы, где она станет еще одним бриллиантом в вашей, милое дитя, короне!

Даже если бы собравшиеся не лишились дара речи раньше, они непременно онемели бы теперь, причем надолго.

Маленькая Скавронская! Ничего себе! Да ведь эта особа может зваться Скавронской только по бабушке своей, Екатерине Васильевне, ныне супруге графа Литты, а фамилия отца ее – Пален! На самом деле ее зовут Юлия Пален!

И девицу Пален берут в штат императрицы?!

По протекции Марии Федоровны?!

С ума можно сойти!

Ведь «сие прелестное создание» – не только внучка Литты, бывшего любимца покойного государя Павла Петровича и командора Мальтийского ордена, неусыпными стараниями коего вся Россия едва ли не была приведена под знамена этого ордена, а значит, обращена в католичество и, очень может быть, отдана во власть иезуитов. И вообще, внучка Литты она лишь постольку, поскольку ведь Литта – отчим ее матери! А вот по крови – она внучка и Петра Алексеевича Палена! Того самого Палена, который остановил маразматические замыслы несколько спятившего государя и прибавил к его имени неоспоримое определение – покойный…

В 1801-м именно военный губернатор Санкт-Петербурга Петр Алексеевич Пален стал душой и основателем заговора против императора Павла Первого, именно он спас цесаревича Александра от почти решенного заключения в крепость, а также избавил Россию от нового наследника престола – Евгения Вюртембергского!

Правда, его героическое деяние во имя спасения страны, которая стала этому остзейскому дворянину истинной родиной, не было оценено по достоинству. Император Александр не смог простить Палену, что тот побудил его одобрить убийство отца, а главное – что видел его в состоянии самого позорного малодушия. После переворота именно окрик Палена: «Идите царствовать, государь!» – побудил дрожащего от ужаса цесаревича сделать первый нетвердый шаг к трону.

Мария же Федоровна ненавидела Палена за то, что по его вине она получила титул вдовствующей императрицы…

Те, кому довелось наблюдать императорское семейство в приснопамятную ночь 11 марта 1801 года, не могли забыть горестных причитаний Марии Федоровны по убитому мужу, которые, впрочем, перемежались мечтательными, словно в забытьи брошенными репликами: «Ich will regieren!» [2]

То есть она не прочь была бы сделаться императрицей даже ценой потери «милого Паульхена», как она называла мужа. Однако акт отречения был составлен на имя Александра, а не на ее имя! Именно этого Мария Федоровна не могла простить заговорщикам и делала все, чтобы устранить людей, которые свергли прежнего императора. Она постоянно играла на струнах неутихающего чувства вины, которое глубоко жило в душе Александра, и настраивала его на жестокость и несправедливость по отношению в людям, изменившим государственный строй России.

Петр Алексеевич Пален через три недели после переворота был уволен от службы в отставку с приказанием немедленно выехать в свое курляндское имение Гросс-Экау. Там он и проживал поныне. По слухам, ежегодно 11 марта он напивался допьяна и крепко спал до следующего утра – годовщины начала нового царствования, в жертву которому он принес свою столь счастливо складывающуюся судьбу.

И вот… Внучка Палена – при дворе! Внучка Палена – фрейлина!

Нет, в это просто невозможно поверить!

Однако, видимо, поверить все же придется, потому что, пока все собравшиеся худо-бедно приходили в себя, вдовствующая императрица подала знак, дверь открылась – и статс-дама Елена Павловна Бибикова ввела за руку высокую девушку лет восемнадцати, при виде которой раздалось хоровое «ах!» – а потом сделалась очередная немая сцена.

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

– Вы дура безумная, сударыня! – вскричал граф Николай Александрович, отражая каскад ударов, обрушиваемых на него, чудилось, со всех сторон. – Если останусь жив, так и стану звать вас впредь – безумная Юлия!

Его противница ничего не ответила. Ну что ж, она, может, и была безумна, зато не тратила время и дыхание на пустые реплики, отвлекающие внимание. Сильная, сосредоточенная, безостановочно двигающаяся, владеющая такими хитрыми финтами, о которых не всякий бретёр имеет понятие, она, с облаком черных кудрей, реющих вокруг мраморно-белого лица, и мрачно сверкающими черными глазами, казалась истинным воплощением погибели, которая вдруг свалилась на голову бедного графа Николая Самойлова.

Он и раньше знал, что жена его поистине неутомима. За что ни возьмется – устали и удержу знать не будет!

На балах вертиж делался и ноги заплетались у самых завзятых танцоров, а графиня Юлия Павловна знай меняла бальные туфельки (на всякий бал брала не меньше пяти пар) – и снова кружилась в вихре вальса или любого другого танца.

На прогулках могла отшагать десять верст без отдыха, оставив позади измученных попутчиков.

Без устали носилась на коньках по замерзшей Неве, пока лед под ней не начинал просто-таки дымиться.

Коли затевались катания с гор, выбирала самую крутую, высокую и ухабистую и скатывалась по ней снова и снова, покуда не разваливались салазки.

Подобно ямщику с дубленой задницей, готова была сидеть на козлах или облучке и править легким экипажем либо санями с утра и до вечера, что зимой, что летом.

Одной из первых переняв новую моду: не нюхать табак, а курить его, – завела себе набор трубок и дымила с таким пылом, что в комнатах топор вешать можно было, а свежего человека табачный дух в беспамятство повергал.

Что и говорить, здоровьем и силою графиня Самойлова напоминала тех былинных поляниц, девок-богатырок, которые никогда не упускали случая руку правую потешить, сражаясь с кем ни попадя и поражая даже мужчин своей удалью.

Но истинной страстью Юлии Павловны была верховая езда… как в буквальном смысле, так и в переносном.

Два дня подряд на одном жеребце либо кобыле никогда не выезжала – настолько утомляла скакунов своей привычкой нестись не разбирая дороги, пока пена на удилах клочьями виснуть не начинала. И, бывало, сходясь с Юлей в супружеской постели, Николай Александрович сомневался, что доживет до утра, столько раз требовала от него молодая жена доказывать его к ней любовь и страсть.

Ну, пяти-шести совокуплений за ночь могло бы хватить и вакханке, а графиня Самойлова была всего лишь женщиной! И все же ей, бессонной и неутомимой Юлии, этого было мало… Иногда ее начинала обуревать неудержимая похоть среди бела дня, и тогда она самым натуральным образом швыряла супруга на первое попавшееся ложе, роль которого могло сыграть и кресло, и стул, и вообще покрытый ковром паркет (но применялся в дело, случалось, и непокрытый)…

Нет слов, Николай Александрович не за просто так заслужил прозвище русского Алкивиада! Подобно этому древнему полководцу, он был красив, отважен и редкостно беспутен. Сложением отличался богатырским, а уд его был из тех, какими мужчины, хвалясь, заборы валят! Когда же господам кавалергардам взбредало померить свою мужскую оснастку на саблях, граф Самойлов прочих всегда опережал, занимая чуть ли не четверть клинка [3].

А коли хаживал к девкам, так иные дуры порой чуть ли не с визгом разбегались, пугаясь размера его взведенного курка! Правда, потом оставались весьма довольны и даже говорили, что такому кавалеру готовы услужать бесплатно, только бы изведывать от него несказанное наслаждение.

Отчасти именно из-за сих размеров Николай Александрович и в корпусе, и потом, на службе, оставался далек от мальчишеских пакостей, которыми тешились многие его сотоварищи – за неимением поблизости особ женского пола. В самом деле, непросто было бы найти охотника, готового подвергнуть свой афедрон [4]таким тяжким испытаниям и потом долго еще враскоряку хаживать! Да и женские прелести влекли его куда сильней, чем мужские, оттого и тасовал Николай Александрович любовниц, будто карточную колоду.

Однако с тех пор, как граф Самойлов взял в жены Юлию Пален, он был озабочен только одним: хватило бы сил на нее! И ради того, чтобы она исступленно, не стыдясь того, что весь дом, вся дворня и вообще вся Графская Славянка может слышать, орала во всю глотку от плотского восторга, муж ей даже не изменял!

Э-э… то есть почти.

Почти не изменял.

Один только раз бес попутал, искусил бесстыдно, да и, главное дело, чем?! Именно тем, к чему Самойлов относился совершенно как к пустяшной забаве и что втихомолку презирал! Кто бы мог подумать… Как же слеп он был, что не видел творившегося под самым носом?! Как же он мог проглядеть, что его мимолетный любовник окажется постоянным любовником его жены?!

Распутница! Самая настоящая распутница, вот она кто! Изменница, осквернившая супружеское ложе и наградившая мужа рогами! Мало ей оказалось чуть ли не пятивершкового [5]Самойловского уда – понадобился еще какой-то незначительный крючок, коим обладал молодой управляющий Графской Славянки Александр Мишковский!

Впрочем, его гораздо чаще называли просто Сашка, потому что роскошное имя Александр ему никак не подходило.

Этот Сашка Мишковский, молодой и веселый, с его редкостно смазливой физиономией и нежной родинкой на правой щеке, возле румяного рта, и был тем самым владельцем мимолетно использованного афедрона…

Ревность Юлии, заставшей обоих мужчин без штанов, оказалась такой, что мавр Отелло, окажись он свидетелем сцены, устроенной ею супругу и любовнику, стыдливо отбежал бы в сторонку и там всплакнул бы от зависти, утирая слезы знаменитым платочком с вышитыми на нем цветами земляники!

Закатив для начала по нескольку пощечин «содомским мужеложцам» – это был, поверьте, самый цензурный из всех эпитетов, которыми Юлия Павловна наградила злополучных греховодников, она немедленно вызвала мужа на дуэль, пригрозив, что, коли он откажется, о его позорном развлечении будет немедля поведано графине Екатерине Сергеевне, матери Николая Александровича и единственной особе, которой он боялся до дрожи. Графиня Екатерина Сергеевна мужеложцев ненавидела до такой степени, что, узнай она о грехопадении сына, непременно лишила бы его наследства – такие клятвы она давала не единожды, когда до нее доходили слухи о тех или иных светских андрофильских романах [6].

Пришлось графу согласиться на дуэль. И вот теперь жизнь и честь его, Николая Самойлова, зависят от этой фурии, которая мечется вокруг, сверкая клинком и глазами, полными самой жаркой ненависти!

Сговорились драться без секундантов – до первого честного кровопролития. Но ведь, чего доброго, разъяренная Юлия вполне может убить его! – не раз и не два такая мысль посещала голову разгоряченного Николая Александровича… Или ему самому надоест обороняться, разозлится он как следует – да и оставит шрам на прекрасном, воистину прекрасном лице, глядеть на которое никто не мог равнодушно, такой страстной жизни оно было полно, таким совершенством черт наделено было. А если, не дай Бог, нечаянно чиркнет по плечу, которое, будучи открыто низко вырезанным декольте, выглядит прельстительнее всех вместе взятых женских плеч? А если, Господи избавь, нанесет урон восхитительной груди, столь же тугой и столь же нежной, как спелая гроздь муската, все ягодки в которой лежат, тесно прижавшись друг к другу, источая восхитительный аромат?..

В голове Николая Александровича помутилось от прекрасных воспоминаний. В ту же минуту нога его скользнула на сырой траве, подогнулась, он попытался поймать равновесие, но не смог, завалился назад, неловко взмахнув саблей… И вдруг почувствовал, как что-то больно вспороло кожу на левой руке, ближе к плечу.

Что-то! Что же другое, как не острие клинка Юлии, которая в стремительном броске-флеше подскочила с вытянутой вперед саблей?!

Каким-то чудом граф удержался на ногах и даже сумел отвести следующий укол, но снова поскользнулся – и грянулся навзничь.

Юлия вмиг оказалась рядом, носком сапога вышибла из руки мужа саблю и приставила свой клинок к его горлу:

– Сдавайтесь, или я вас убью!

– Дура! – не выдержал Николай Александрович и заорал так, что невольно подался всем телом вперед, к опасному острию. – Дура бешеная! Развод немедля! Вон из моего дома!

– На развод согласна, – ровным голосом, словно за полчаса скачки на полусогнутых ногах и махания тяжеленным палашом она ничуть не запыхалась, ответила жена. – А дом это мой! И управляющий – мой! Что хочу – то с ним и сделаю!

После сей парфянской стрелы Юлия развернулась на каблуках и быстро пошла в сторону опушки леса, где стоял экипаж. Из окошка высовывалась встревоженная физиономия с прелестной родинкой на щечке: Сашка Мишковский зело переживал за исход своей участи.

Николай Александрович снова вспомнил девок-богатырок, которые мужей себе в чистом поле, в честном поединке добывали. Графиня же Самойлова в таком поединке добыла себе любовника!

И, с отвращением сплюнув, он отвернулся, чтобы не видеть, как его жена начнет миловаться со своим боевым трофеем.

А зря, между прочим, отвернулся, ибо сцена около экипажа произошла не совсем ожиданная.

Завидев приближающуюся Фурию Пав… то есть, пардон, Юлию, – конечно, Юлию Павловну! – Мишковский выскочил из экипажа – и, подобно графу, поскользнулся на сырой траве. Смешно перебирая ногами, чтобы не упасть, он имел вид человека, который сам не знает, остаться ли ему на месте или бежать прочь. На самом деле так оно и было, ибо он до сих пор так и не решил, кому – любовнику или любовнице – отдать навеки свое ветреное сердце и распутные чресла.

Графиня Юлия, впрочем, не оставила ему времени на раздумья. Схватив перепуганного юношу одной рукой за грудки, она устремила в его голубенькие глазки столь пронзительный взор своих жгучих черных очей, что прожгла его мозг, чудилось, насквозь. Потом чуть приоткрыла алые губы, и Мишковский догадался, что сейчас последует страстный поцелуй, какими графиня умела начисто вышибать из головы мужчины всякое соображение и наполнять похотью его естество.

Но догадка Сашки Мишковского оказалась правильной лишь на треть. Соображение из его головы Юлия вышибла, что да, то да, но не поцелуем, а оглушительной пощечиной. Наполнять же похотью его естество она, видимо, предоставила кому угодно другому, поскольку, рявкнув:

– Пошел вон, и чтоб я тебя больше никогда не видела! – отшвырнула неверного любовника в сторону с такой силой, что он пролетел добрую сажень, прежде чем приземлился.

И, даже не глянув, не убился ли презренный Сашка при падении, графиня вскочила на козлы и свистнула разбойничьим посвистом, так что перепуганная упряжка взяла с места бойкой рысью и понеслась, не разбирая дороги.

Санкт-Петербург, 1818 год

Маленькая Скавронская?! Ничего себе – маленькая…

На самом деле новой фрейлине едва исполнилось пятнадцать, а вовсе не восемнадцать, но она была такой высокой и обладала такими формами, что рядом с нею маленькая и худенькая императрица Елизавета Алексеевна казалась девочкой – разумеется, лишь издали, пока невозможно было разглядеть ее печальное лицо, которое, в сравнении с розами и лилиями на лице Юлии Пален, казалось давно увядшим невзрачным цветочком.

Справедливости ради следует, впрочем, сказать, что схожие ощущения относительно своей внешности испытывали все дамы, которые находились рядом с Юлией, и все мужчины, которые в эту минуту смотрели на них. Потом кое у кого возникала мысль, что по сравнению с этой невероятной особой не только женщины блекнут, но и большинство мужчин кажутся какими-то невзрачными недомерками, недостойными даже близко к ней подходить.

Собственно, они и не подходили! Рядом с красавицей фрейлиной всегда образовывалась некая пустота: Юлии Пален откровенно сторонились как императрица, так и придворные, не желавшие блекнуть в сиянии этого ослепительного создания.

Один человек явился исключением из общей массы – ну что ж, ему быть исключением полагалось, так сказать, по званию: ведь это был не кто иной, как император Александр.

Он любил женщин и знал в них толк с тех самых пор, как заботливая бабушка, императрица Екатерина Алексеевна, велела своей фрейлине Катеньке Торсуковой (урожденной Перекусихиной, племяннице Марьи Саввишны Перекусихиной – камер-фрау и близкой подруги императрицы) просто, понятно и приятно разъяснить молоденькому великому князю, зачем Господь сотворил у мужчин и женщин столь разное – и в то же время столь одно к другому подходящее естество.

Может быть, окажись его жена, великая княгиня Елизавета Алексеевна, не столь молодой, невинной и не мечтай прежде всего о возвышенной любви, а не об удовлетворении грубой плотской страсти, Александр хотя бы попытался хранить ей верность. Но увы, чувственность ее спала слишком долго и слишком крепким сном, чтобы нетерпеливый муж, привыкший к распахнутым воротам всех крепостей, к которым он приступал, тратил время на осаду собственной жены. К тому же обворожительная Мария Четвертинская, вместе со свой сестрой Жаннеттой привезенная из Польши, где был убит их отец, верный великой России, а не своей родине, оказалась слишком прекрасна, приманчива и доступна, чтобы император мог задумываться о своей застенчивой белокурой жене.

Александра, бледного блондина с голубыми глазами, всегда влекло к жгучей, яркой, вызывающей красоте. Черноокие брюнетки с лилейными лицами доводили его до исступления, а Мария Четвертинская была прекраснейшей из них. Выданная для приличия за князя Дмитрия Львовича Нарышкина, терпимейшего из всех Амфитрионов, она была его женой лишь на словах. Истинным мужем ее был император.

Нет, ну конечно, Александр ей изменял – слишком много соблазнов встречалось на жизненном пути красавца государя! – но все же неизменно возвращался к своей прекрасной полячке. На беду, и она ему изменяла, и в конце концов император начал даже сомневаться в том, истинно ли его те трое детей, о которых Мария Антоновна уверяла, что они – его. Он частенько говорил, что с детьми ему не везет. Обеих дочерей, признанных им как великих княжон, Елизавета Алексеевна родила не от него, а от тех мужчин, в чьи объятия ее толкнула холодность мужа. И дети Марии Антоновны невесть чьи… Неужели даже Софья, прелестная самая любимая девочка, – тоже чужая?..

Наконец Александр понял, что больше не может закрывать глаза на измены любовницы. Нарышкина уехала за границу с новым кавалером, князем Гагариным, а он напропалую утешался с многочисленными красавицами, всегда готовыми распахнуть объятия первому кавалеру Российской империи.

Прошло несколько лет. И вот вдруг императору доложили, что Мария Нарышкина возвращается в Россию, чтобы устроить брак своей (и неизвестно, чьей еще!) старшей дочери с молодым графом Гурьевым. И расхожая истина о том, что первая любовь не забывается, вновь явилась перед императором во всей своей красе – и неприглядности.

Давно Александр так ничего не боялся, как неотвратимости взглянуть в это роковое для него лицо! Время было словно бы не властно над Марией Антоновной, она и в зрелости оставалась прекрасна, как в юности, а может быть, даже более прекрасна, потому что годы придали очаровательную утонченность ее облику. Император не хотел, не хотел видеть ее, чтобы не попасть в прежнее рабство, но избежать встречи вряд ли удалось бы.

Смешно… Нет, в самом деле он не мог без смеха наблюдать в зеркале свою озабоченную физиономию. Кой черт государственные дела! Он, как мальчуган какого-нибудь там Бабая, боялся встречи с женщиной! Ему нужен был какой-нибудь щит…

И вот вдруг случилось желанное! Он явился навестить матушку, чтобы немного отвлечься, а застал там переполох. На явление императора даже особенного внимания не было обращено: все это внимание приковывала к себе черноокая брюнетка с такой грудью, подобной которой Александру, знатоку и любителю, видеть прежде не приходилось.

И не только грудь! Все в этой особе было совершенно – и при этом самую чуточку чересчур. Слишком белая кожа, слишком яркие глаза, слишком горделивая осанка, слишком роскошные плечи, слишком густые волосы, слишком высокий рост… И Александр, в котором было два с половиной аршина и полвершка [7], чуть ли не впервые в жизни испытал удовольствие поглядеть женщине прямо в лицо.

Обычно он принужден был склонять голову, чтобы лучше расслышать, что ему говорят: еще в юности несколько оглох на артиллерийских маневрах, которые то и дело устраивал папенька. Собственно, дамам это даже нравилось, поскольку вносило некий оттенок интимности в разговор с его величеством. Но это ничуть не нравилось самому Александру, ибо он довольно рано начал лысеть, вернее – плешиветь и, склоняя голову, невольно делал свою плешь объектом пристального дамского внимания. Это не могло не раздражать, несмотря на то что особо страстные льстецы уже вводили плешь, обрамленную бакенбардами, в моду. К тому же от этих постоянных склонений головы неминуемо образовывался второй подбородок!

И вот женщина почти одного с ним роста… и какая красавица! Она была даже ярче, чем Мария Антоновна в лучшие свои годы, она была поистине ослепительна, и смотрела в глаза императора не с подобострастием или покорностью, а открыто, даже с вызовом, как женщина смотрит на мужчину, если хочет его завлечь.

Император чуть заметно улыбнулся:

– И кто же эта молодая особа? Почему я ее не знаю?

– Это маленькая Скавронская, внучка нашего дорогого Литты, – сказала императрица, благоразумно позабыв упомянуть подлинную фамилию «особы». – Внучка нашего верного друга…

– …который всегда готов служить вашему величеству и меня научил быть всегда готовой к услугам, – звучно, без тени застенчивости произнесла «маленькая Скавронская», и общее «Ах!» непременно раздалось бы в комнате, когда бы не было благоразумно подавлено и проглочено вышколенными придворными.

Ахать, конечно, было с чего… Эта девица фактически сообщила императору, что готова ему принадлежать по первому его слову, и это заранее благословлено верноподданным Литтой!

Почти все присутствующие потупились – кто от стыда, кто в гневе. Смотрели в глаза друг другу только император и новая фрейлина. Ну и еще вдовствующая императрица Мария Федоровна обменялась стремительными взглядами со своей ближайшей подругой – Еленой Павловной Бибиковой. В этих взглядах сквозило нескрываемое довольство озорниц, которые были в восторге от своей проделки.

Да и было от чего приходить в восторг! Ведь Мария Федоровна уже давно знала о предполагаемом приезде Нарышкиной в Петербург и, помня, как страдал Александр по вине этой особы, больше всего на свете хотела оградить его от возвращения в прежние любовные тенета. Она прекрасно понимала, что только новая любовная история спасет сына, а потому уже некоторое время подыскивала ему фаворитку. Слухи о баснословной красоте «маленькой Скавронской», которая вот-вот должна была прибыть в Петербург, дошли до нее, и тогда заботливая мать послала статс-даму Бибикову проверить достоверность этих слухов. Именно Бибикова находилась в таинственной карете в вечер приезда Юлии, именно она дала о юной красавице столь благоприятный отзыв. Следующим шагом было предложить Литте отправить внучку во фрейлинский штат императрицы.

Лукавый царедворец мигом понял все замыслы Марии Федоровны – и воспринял их так, как подобает верному подданному: с покорностью и восторгом.

Новая связь императора была таким образом благословлена, а если императрица Елизавета Алексеевна имела что-нибудь против, то ее мнения никто и не спрашивал.

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

Экипаж графини Самойловой несся с такой скоростью, что место дуэли осталось в пяти верстах за каких-то четверть часа. Имение было уже совсем рядом, и Юлия начала немного приходить в себя.

Ей и в голову никогда не взбредало стыдиться каких-то своих поступков, тем паче – перед крепостной дворней, а все же хотелось появиться перед людьми спокойной и величавой, чтобы с должным достоинством, без истерического визга (на который, Юлия это чувствовала, она вполне могла сорваться!) сообщить им, что они отныне должны слушать только ее распоряжений. Мишковский отставлен от должности управляющего, граф Самойлов – от должности супруга, а поместье Графская Славянка, которое, как часть ее великолепного приданого, было когда-то передано ее мужу, вновь стало собственностью Юлии Павловны Самойловой.

Она не сомневалась, что при разводе сумеет добиться от мужа возврата приданого. Но теперь, когда прохладный ветер и быстрая езда несколько охладили голову и привели в порядок взбаламученные мысли, не это заботило Юлию. Какой выставить предлог для развода – вот о чем думала она!

Предлог для развода…

Разрешение для православных на развод должен дать Святейший Синод. Но для него уважительны только пять причин расторжения семейных уз: доказанное прелюбодеяние, двоеженство или двоемужие, некая добрачная болезнь, которая препятствует супружеским отношениям, безвестное отсутствие супруга более пяти лет, осуждение за тяжкое преступление со ссылкой или лишением прав, а также монашество – но только если в семье нет малолетних детей.

Четыре последние причины для Самойловых совершенно не годились – подходила им только первая. Именно по этой причине получила в своей время развод и мать Юлии, бывшая генеральша Мария Пален. Она уехала от мужа почти сразу после рождения дочери – и немедля вступила в открытую связь с генералом Ожаровским. Разумеется, Пален потребовал развода! Вскоре Мария вышла за своего Ожаровского, тот подал в отставку и увез ее в Париж. Там она, по слухам, обучалась музыке и пению, совершенно не поддерживая связи ни с бывшем мужем, ни с дочерью, ни с матерью, ни с отчимом.

Юлия очень плохо помнила мать… Но, говорили, она на бывшую госпожу Пален вовсе не похожа – ни внешностью, ни характером. Однако получилось, что похожа. Пошла именно материнским путем.

Однако у Марии Пален все вышло очень просто: ее связь с Ожаровским довольно долго была притчей во языцех, все знали, что прелюбодеяние налицо. А у Юлии обстоятельства куда сложней…

Ведь никто графа Николая с его любовником не видел – кроме самой Юлии. Ее с Мишковским тоже никто не наблюдал, даже супруг. Все бы осталось меж нею и этим нежным красавчиком шито-крыто, не выйди она таким ужасным образом из себя и не открой в запале ревности Николаю то, что прежде от него тщательно утаивалось. То есть «доказанное прелюбодеяние» не подходит так же, как все прочие причины для развода.

Масса семей в свете оказывалась в схожих обстоятельствах (и разрешения Синод не даст, и существовать далее вместе немыслимо), а потому люди просто разъезжались и жили отдельно… Иногда даже заводя незаконных жен или мужей.

Однако Юлии это не подходило. Она хотела полной свободы! Полной свободы от графа Самойлова! Она даже от его фамилии хотела бы избавиться.

Собственно, повод для того, чтобы кинуться в ноги императору и просить его ходатайствовать перед Святейшим Синодом о разводе, у Юлии имелся: мужеложство супруга. Про подлинного Алкивиада античные историки говорили, что он в юности отнимал у жен мужей, а когда вырос – у мужей жен, но Алкивиад Самойлов решил историю переиначить!

Если государь Николай Павлович, который ненавидел содомитов, проведает о позорище своего флигель-адъютанта… Гнев его будет ужасен. Он ведь наверняка еще не забыл, что граф Самойлов был связан узами суровой (а может быть, и не столь уж суровой!) мужской дружбы с участниками небезызвестного Северного общества, впоследствии прозванными декабристами… Правда, 14 декабря на Сенатскую площадь Самойлов не явился – к счастью своему. Досужие языки чего только ни говорили о причинах его отсутствия в момент исторического комплота! Причина выдвигалась, впрочем, весьма тривиальная: попойка.

То, что заговорщик спьяну не явился на историческое событие, молодого императора очень развеселило, а потому Самойлов был только временно отставлен от должности – но вскоре на нее возвращен. Юлия совершенно точно знала, что ее муж вновь назначен флигель-адъютантом именно благодаря ее несравненной красоте. Все-таки император Николай Павлович, который учился копировать величавую осанку старшего брата, подражал ему не только в этом, а потому он и не остался равнодушен к мольбам красавицы графини пощадить супруга.

Юлию невольно дрожь пробрала, стоило ей вспомнить, как безумно ей не хотелось числиться женой государственного преступника! От этого позорного звания никакая красота не спасет. Она умоляла, она валялась в ногах императора, рыдала… Каждую минуту, сказать по правде, ожидая, что его величество, подобно старшему брату, захочет тоже хлебнуть пьянящего вина из бокала по имени Юлия…

Однако государь всегда отлично знал, когда можно позволять себе опасные приключения, а когда – нет. В конце декабря 1825 года, когда разворачивалось следствие по делу заговора, шашни с женами подозреваемых были, конечно, неуместны. Поэтому считалось, что графиня Юлия просто-напросто воззвала к милосердию императора – и милосердие сие было ей даровано.

Однако всем было известно, что такие грехи, как злоумышление против царствующего дома, никогда не могут быть прощены главой этого самого дома. И при малейшем прегрешении – неважно, политическом или каком другом! – карательные меры против графа Самойлова будут спущены с поводка.

Вымолив у императора жизнь и свободу для супруга, Юлия надолго дала ему отставку и даже в Графскую Славянку приехать не позволяла. Ходили слухи, что граф утешается напропалую где ни попадя, но это Юлию совершенно не волновало, потому что уже тогда в ее жизни – и постели – появился лукавоглазый и красивенький Мишковский, рекомендованный, между прочим, на должность управляющего самим Юлием Помпеевичем Литтой.

Потом супруги вняли-таки неустанным увещеваниям родни (граф – материнским, Юлия – дедовским) и решили помириться. Все друзья были искренне рады, что эта прекрасная пара будет вновь радовать их своим видом, ибо они рядом смотрелись как картинка. Пушкин даже поздравление графу прислал!

Однако недолго счастье длилось. И все, хватит, довольно с Юлии супружеских страстей!

Да… если она все же нажалуется императору, гнев его будет посильней, чем гнев Екатерины Сергеевны, матери графа! Она может лишить сына наследства и материнского благословения, император же отправит его в постыдную отставку, не скрывая причин своего охлаждения.

Граф Николай Самойлов будет публично опозорен – и таким образом Юлия, которой он изменил так гнусно, получит желанную свободу.

Все просто…

Нет, все совсем не так просто!

О, конечно, Юлии всегда было наплевать на мнение света. Она с гордостью носила звание императорской фаворитки, пусть и отставной… в конце концов быть рано или поздно отставленными – участь всех фавориток! Она без тени смущения венчалась с графом Самойловым, надев белое платье и фату – приметы невинности, хотя только ленивый не закатывал по этому поводу глаза и не делал многозначительных намеков. Гордыня у нее была непомерная! И каждый взгляд Юлии в зеркало способствовал тому, что гордыня эта расцветала все более пышным цветом.

И вот теперь она – прекрасная, ослепительная, самая красивая из всех! – окажется в положении жены, отвергнутой мужем ради… ради мужчины?!

На самом деле это совершенно не так, но выглядит-то в глазах общества именно так!

То есть супруг счел, что афедрон какого-то там Мишковского приманчивей, чем сладчайшее лоно божественной Юлии?! Что скажут люди?! Выходит, и лоно не столь сладчайшее, и Юлия не столь божественна? Уж не таится ли под сияющей внешностью какой-то позорный недостаток? Может быть, страсть, которой так и пышут ее взоры, вовсе не искренняя, а наигранная? Может быть, она так холодна и бесстрастна на супружеском ложе, что предаваться с ней любви – то же, что пытаться разгорячить мраморную статую, или, как говорят в народе, бревно? А нет ли у нее в тайном месте изъяна? А не страдает ли какой-нибудь опасной болезнью?

Юлия так вздрогнула от этих ужасных предположений, что невольно натянула вожжи, и упряжка стала.

Нет, она этого не вынесет… Пусть какая угодно дурная слава, обвинение в каких угодно грехах, только не ярлык отвергнутой жены! Не клеймо женщины, которой предпочли мужчину!

Но что же делать?..

Мгновение она, сосредоточенно нахмурившись, незряче смотрела в лесной полумрак. Постепенно начал складываться некий план…

Юлия всегда принимала решения очень быстро, а потому вскоре на прекрасных губах ее заиграла улыбка. Она громко свистнула, и упряжка вновь стремительно понеслась к имению.

Санкт-Петербург – Неаполь, 1819 год

Хоть граф Юлий Помпеевич Литта порой печалился, что любимица его, сердце его, цветок его души – Юлия – теперь довольно редко встречается с ним, он прекрасно понимал, что сие неминуемо в ее взрослой жизни, которая началась с того мгновения, как она бросила вызов самому императору и ясно дала знать, что в любую минуту готова стать его любовницей.

Учитывая, что именно на такой поворот событий ее настроил опять-таки сам Юлий Помпеевич, то он прекрасно знал и к чему это неминуемо приведет…

Приведет к печали, тоске и сердечной боли.

Первый раз он увидел отчаяние в глазах любимого дитяти, когда Юлия пересказывала свой разговор с императором после того, как сообщила Александру Павловичу, что беременна. Она рассказывала – и плакала, вспоминая, как мечтала увидеть живое чувство на этом прекрасном лице, уничтожить это выражение античной статуи, которое ее венценосный любовник носил, точно маску!

Ну вот и увидела – вполне человеческое выражение страха, вернее, брезгливости…

– Я полагаю, вы не намерены высиживать царственного цыпленка? – спросил император с неприятной усмешкой. – Это было бы, поверьте, совершенно неуместно! С меня довольно детей, в которых я не уверен! Не прибавляйте еще одного к их списку.

Юлия тогда едва не лишилась сознания от холодности этих слов, от их рассчитанной оскорбительности. И бросилась вон из того закоулка Зимнего дворца, который был, стараниями преданных слуг, превращен в некое подобие любовного гнездышка и куда только двое из многочисленных обитателей Зимнего могли входить: император и его молоденькая, неистовая, пылкая, очаровательная, обольстительная фаворитка, к которой он совершенно охладел в одно мгновение, подумав при этом, что с замужними женщинами сходиться все же гораздо безопасней.

У них всегда есть супруг, готовый дать свое имя бастарду. А с этими девицами хлопот не оберешься!

Конечно, Юлия кинулась тогда прямиком к деду. К человеку, который был ей ближе всех на свете. Ближе матери, которая вскоре после рождения Юлии уехала за границу и вела там очень свободную жизнь, и, конечно, отца, генерала Палена, который и самого Юлия Помпеевича Литту, и собственную дочь отчего-то терпеть не мог.

Бабушка к Юлии всегда оставалась как-то неприязненно-равнодушна. Впрочем, Екатерина Васильевна Литта, по первому мужу Скавронская, урожденная Энгельгардт, вообще была слишком ленива, чтобы с кем-нибудь хоть какие-то отношения поддерживать. Она всю жизнь более всего любила лежать на мягких подушках дивана, покрывшись роскошными шубами, и ничего не делать. Знавшие ее в молодые годы люди рассказывали как презабавные анекдоты, что ей частенько присылали ящики с модными вещами, заказанными в Париже, и шкатулки с драгоценностями, но она не давала себе труда даже приказать их открыть. Ей было лень. Она сохранила свою изумительную красоту, вот разве что раздалась не в меру.

Дед был совсем другим… Вот он Юлию любит, обожает, она это чувствовала! И он, конечно, поможет в той беде, в которую она попала!

Юлия не сомневалась: дед сможет убедить императора, что ребенок должен родиться. Ведь это сын Александра, его родное дитя! У него нет наследника, а теперь будет!

Она примчалась к деду с нетерпением и надеждой, однако была изумлена, услышав, что он предлагает ей тот же выход, который предложил – вернее, приказал! – и император. Литта тоже считал необходимым избавиться от ребенка.

Когда Юлия услышала об этом, у нее началась истерика. Она кричала, рыдала, хохотала, словно лишившись рассудка. Литта не в силах был ее успокоить и прибегнул к самому решительному средству: отвесил ей пощечину, потом другую… И Юлия онемела, замерла, а потом стала плакать тихо и горько, безнадежно и покорно.

Литта понял, что самое страшное позади и теперь Юлия сможет внимать его доводам.

– Поверь, ненаглядное дитя, – говорил этот могучий, красивый человек, утирая слезы дрожащей девушке и плача вместе с ней, – опасно заводить государевых бастардов, особенно если эти государи не хотят знать своих детей и даже слышать о них не желают. Если мы сейчас ослушаемся императора, мы навлечем на себя его гнев и озлобление света. Это ляжет тенью и на твоих потомков – я уж не говорю обо всей нашей семье! Если же ты в настоящем покоришься воле государя, он почувствует себя виноватым и непременно позаботится о твоей будущем. Поверь, родная, я знаю, что говорю!

Юлия привыкла безоглядно верить человеку, у которого выросла и который был ей ближе и дороже всех на свете. Она повиновалась – и покорно приняла услуги опытной повитухи, которая была доставлена в дом Литты под покровом темноты и строжайшей тайны. Особа сия в буквальном смысле слова набила руку на избавлении от последствий запретных связей и считалась маэстро своего дела, однако раз на раз не приходится… Не пришелся и теперь, потому что Юлия едва не умерла от кровотечения. И оказалось несомненно, что детей ей более рожать не суждено.

Литта был вне себя от горя. Он страшно боялся потерять свою любимую девочку, а когда она выздоровела, стал бояться, что лишился доверия Юлии навеки.

Он отправился к императору и впервые напомнил об услугах, которые Мальтийский орден в лице Литты оказывал его царственному отцу – государю Павлу Петровичу. Напомнил о том восторге, который вызывала у Павла Первого деятельность госпитальеров, иоаннитов, мальтийских рыцарей. И впервые потребовал от императора если не платы, то внимания к этим услугам.

Государь Александр Павлович всю жизнь нес на себе тяжкий груз вины за то, что произошло в Михайловском замке в ночь на 11 марта 1801 года. И при воспоминаниях об отце он мгновенно слабел и на какое-то время становился рабом того человека, который пробудил в нем эти тяжкие воспоминания.

Так случилось и в разговоре с Литтой. Кроме того, Александр уже жалел, что приказал Юлии избавиться от ребенка, тем более – сына, как оказалось. Ему было стыдно и страшно своего стыда и неминуемого одиночества…

В этом состоянии он дал неумолимому Литте определенные обещания, а император был известен в равной степени и своей слабохарактерностью, и умением твердо держать данное слово. Истории известен лишь один случай, когда он не решался исполнить обещанное, однако Петр Алексеевич Пален потрудился над тем, чтобы в этом правиле не существовало исключений.

Теперь Литта мог не сомневаться, что судьба его любимого дитяти будет устроена самым блистательным образом.

Лишь только силы немного вернулись к Юлии и стало понятно, что она сможет выдержать долгое путешествие, Литта увез ее в Италию.

Сам он был итальянцем и не сомневался, что голос крови властно зазвучит в его дочери.

Ну да, ну да, именно так! Не внучкой Литты была эта девочка, а родной дочерью, которую он любил больше всех на свете. Плодом связи с Марией Скавронской, его падчерицей… Ну что же делать, если жена, Екатерина Васильевна, оказалась слишком ленива, чтобы разделять буйную страстность своего второго мужа? А Мария сама влюбилась в отчима и принялась его неистово соблазнять. И она была так похожа на Екатерину… Екатерину тех давних и прекрасных времен, когда некий командор Мальтийского ордена безумно влюбился в жену русского посланника в Неаполе и перекроил из-за этой любви свою судьбу.

О, Литта в свое время оказался куда милосерднее русского императора, и как только Мария поняла, что беременна, немедленно устроил ее брак с Павлом Паленом. Конечно, за ним очень гонялась ее старшая сестра Екатерина, тайная дочь самого светлейшего князя Потемкина-Таврического, но молодой Пален страстно любил Марию. Литта затеял дивную интригу, о которой он до конца жизни вспоминал с удовольствием – и Павел Пален увез Марию как бы без согласия ее матери и отчима и тайно венчался с ней. Венчание, впрочем, почти тотчас перестало быть тайным – стараниями того же Литты. Он предчувствовал неприятное открытие, что, во-первых, его обожаемая, вожделенная супруга уже не девица, а во-вторых, беременна, – уничтожит всю пылкость молодого Палена. Генерал с удовольствием отказался бы от своих обязательств, когда бы не был человеком чести. Но жизнь молодых супругов сразу, с первой же брачной ночи, стала поистине невыносимой, а потому они оба вздохнули с облегчением, когда приличия позволили Марии, только что родившей дочь, отбыть под крыло заботливой маменьки и более чем заботливого отчима – в Санкт-Петербург.

И здесь-то Литта встретил самую большую и святую любовь своей жизни – девочку, названную его именем…

У него уже были побочные дети. От одной хорошенькой и добросердечной француженки он прижил двух сыновей, но был к ним совершенно равнодушен. Мальчики пошли в мать – невысокие, худощавые, с мелкими, пикантными чертами лица. Очень привлекательные, но не более того. Юлия же с первых дней жизни была его портретом – со смягченными и утонченными чертами, конечно, но все же при взгляде на нее сразу вспоминалось прекрасное лицо того пылкого мальтийца, который некогда с превеликим облегчением сбросил с себя цепи обета безбрачия, чтобы отдаться наконец велениям своего сердца и своего естества. Разве удивительно, что Литта обожал Юлию?! Тем паче, что обожал ее он один…

«Законный отец» Пален этого ребенка видеть не хотел. Сознание, что он, неведомо для себя, послужил не более чем ширмой для прикрытия непристойной и, мягко говоря, постыдной связи, его просто убивало и наполняло отвращением к прелестной девочке. Человек не всегда властен в самом себе…

Мария была к дочери совершенно равнодушна. Наверное, подобное качество она унаследовала от матери, ибо Екатерина Скавронская-Литта оставалась, как уже говорилось, фантастически безразлична к жизни вообще и к своим детям – в частности.

Юлии никто не открывал тайны ее рождения. Но, возможно, она сама обо всем догадалась, ибо в Италии только ленивый, взглянув на эту пару, не восклицал: «Как же красивы эти отец и дочь!»

Они объехали всю страну, но больше всего времени провели в Неаполе.

Этот город еще хранил память о законном, так сказать, деде Юлии – Павле Мартыновиче Скавронском, бывшем российском посланнике при неаполитанском королевском дворе [8].

Впрочем, в памяти неаполитанцев осталась отнюдь не дипломатическая деятельность Скавронского. Дипломаты о нем давно забыли, но престарелые любители музыки отлично помнили, ибо это был воистину меломан из меломанов… Однако весьма курьезный меломан.

Мало того что Скавронский обожал слушать оперы – а неаполитанский оперный Тeatro di San Carlo славился на весь мир! – он еще обожал их писать, от либретто до последней ноты, и не только писать, но и ставить.

Не существует театра, который не испытывал бы нужды в деньгах, а Павел Мартынович, который обладал баснословным состоянием, был необычайно щедр. Свои прихоти он оплачивал, не считая ни меди, ни золота.

Само собой, Скавронский брал на себя все расходы по постановке своих творений, но еще и платил немалые суммы актерам, чтобы они не отказывались от своих партий, которые оскорбляли их музыкальный вкус и слух. Кроме того, нужно было откупить полтеатра для клакеров, которые обязаны были представлять восторженных зрителей. Они неистово аплодировали и усердно заглушали свист и шиканье независимых меломанов, являвшихся на представление графских опер как на необычайно карикатурное зрелище.

Вообще всю свою жизнь Павел Мартынович подчинял этой страсти. Скажем, даже кучер, вывезенный из России, был обучен музыке. Он басовитым речитативом осведомлялся у барина, куда следует ехать. Своей густой октавой он нередко пугал прохожих, когда на певучие вопросы графа начинал с козел давать певучие ответы. Метрдотель распевал меню обеда или ужина; официанты, разливая после каждого блюда вино, хором извещали о названии предлагаемого ими напитка. Словом, даже обеды Скавронского, чудилось, происходили не в роскошном его палаццо, а на оперной сцене.

Юлия всегда любила музыку, особенно – итальянскую, и в Неаполе Литта впервые за долгие месяцы увидел проблеск оживления в ее глазах.

Здание оперного театра было недавно перестроено после пожара и теперь могло похвалиться самым просторным в мире зрительным залом. В эти годы им заведовал Джоакино Россини, «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» которого три года назад «блистательно» провалился в Риме, в театре Аполло, во время премьеры, и потом долго не мог приобрести популярность у зрителей. Ставил он преимущественно свои собственные оперы – и недавние, но уже любимые публикой: «Отелло», «Сорока-воровка», того же «Цирюльника» – и новые: «Эдуард и Кристина», «Дева озера», «Совет трех» и некоторые другие. Причем премьеры проходили на более фешенебельных сценах, чем «еще пахнущий дымом», как говорили в Неаполе, театр Сан-Карло.

Эти оперы не имели особого восторга публики, и Россини перевозил их потом, после довольно унылых премьер, в Неаполь, заполняя ими сцену и не подпуская к ней других композиторов. Именно поэтому время директорства Россини было отмечено в Неаполе добротной, но по большей части скучной оперой.

Зато по вечерам открывались маленькие народные театрики с непременным участием неунывающего Пульчинеллы. Литта и Юлия очень любили, одевшись попроще, смешаться с вечно и бесконечно праздничной толпой неаполитанцев, которые обладали удивительной способностью устраивать праздник из любого события. Для непривычного человека они казались необычайно счастливыми и, похоже, обладали даром наделять своей жизнерадостностью всех подряд.

И здесь пели – на улицах, в домах, днем и ночью…

И вот здесь-то и произошло событие, которое позволило Литте сказать, что Юлия наконец-то воскресла, более того – оставила трагедию своей жизни позади.

Правда, жизнерадостность неаполитанцев come tale [9]не имела к этому никакого отношения…

Близ Павловска, 1827 год

Испокон веков пошаливают на дорогах всех стран удалые, бесшабашные и немилостивые люди, поставившие себе целью поправить жизненные обстоятельства за счет ближнего своего. В Италии их называют ladros di strada, в Испании – salteadors de caminos, в Германии – Wegelagerers, во Франции – bandits de grands chemins, в Англии – highways robber, а в России – разбойники с большой дороги.

Известное дело: чем больше дорог, тем больше разбойников. Оттого издавна считалось, что Россия разбойная страна, куда разбойней, чем вся Европа вместе взятая, и ездить без оружия по ней нельзя.

На главных проезжих трактах порядок более или менее поддерживался: там и верстовые столбы стояли, и выстроены были ямские дворы, где можно было нанять почтовых лошадей, и хозяева постоялых дворов находились под полицейским приглядом, а потому путешественники, останавливающиеся там на ночлег, могли быть уверены, что проснутся поутру не обобранными, а главное – что вообще проснутся. Ежели же кому приходила необходимость или взбредала блажь пуститься в странствие одному или путями окольными, он вовсе не мог быть уверен в том, что не остановится на ночлег в так называемой разбойной деревне, которая от веку живет грабежом и убийством именно человека прохожего – проезжего, особенно если по виду можно судить, что карман у него отнюдь не пустой. Многие путешественники исчезали в таких деревнях бесследно, а иные и до деревень не доезжали – где-нибудь на пути встречала их засека, исконное разбойничье средство останавливать всадников и экипажи, тут они находили свой конец, лихие люди – поживу, а потом вороны да зверье лесное уничтожали и самый след погубленного.

Понятное дело, ездить по глухим лесным дорогам отыскивалось мало охотников, оттого выражение «тать ночной» постепенно сделалось анахронизмом. Но промысел разбойный таковым отнюдь не сделался, несмотря на усилия полиции, постоянно понукаемой лично императором Николаем Павловичем, который любого непорядка терпеть не мог, а тем паче – разбойничанья. Многие владельцы поместий в окрестностях столицы и таких знаменитых мест, как Царское Село или Павловск, обязывались поддерживать безусловный порядок в округе. Находились особенно рачительные: они отсылали особые дружины из своих крепостных следить за порядком на укромных дорогах. Таким образом, путешественники могли курсировать вокруг Санкт-Петербурга, чувствуя себя в относительной безопасности.

Однако не бывает правил без исключений, и с таким исключением столкнулся гусарский поручик по фамилии Сен-При, который однажды утром проминал коня в окрестностях Павловска. Вечером этот молодой человек получил с нарочным очень странную записку от неизвестного господина, который желал выяснить отношения с Сен-При по поводу некоей карикатуры, которая показалась сему господину оскорбительной. Сен-При был приглашен на встречу на лесой дороге близ Павловска (его полк в это время стоял там). При отсутствии же Сен-При автор письма грозил обратиться к начальству полка, а то и к самому императору.

Следует сказать, что Эммануил Сен-При был в то время и довольно популярным карикатуристом. Сам Пушкин становился порой объектом его дружеской насмешки, однако губу при этом не дул, потому что и сам слыл величайшим насмешником – гораздо циничнее, чем Сен-При, который, к слову сказать, никогда не изображал в смешном или неприглядном виде особ женского пола, а Пушкин этим беззастенчиво грешил.

Вообще Эммануил Сен-При являлся примером тех любимцев судьбы, которым она всегда подбрасывает нужную карту. Он был сыном херсонского и подольского генерал-губернатора Карла Францевича Сен-При и бывшей фрейлины императорского двора Софьи Алексеевны Голицыной. Богатый, очень красивый, любимый друзьями и женщинами, добродушный, в меру легкомысленный, в меру задиристый, храбрый, веселый, всегда готовый поддержать любую компанию, Сен-При, несмотря на свой любимый жанр, старался никого и никогда не обижать, а лишь веселить. Наверное, именно поэтому на его карикатуры, которых множество было оставлено в модных альбомах, и не сердились, а тем паче – не требовали объяснений.

И вот такое произошло…

Что его ждет здесь? Придется стреляться или довольно будет отделаться объяснениями?

Сен-При не собирался стреляться из-за ерунды, но сыпать извинениями направо и налево тоже не намеревался. С другой стороны, если неизвестный – человек влиятельный, он может повредить и папеньке-губернатору, и старшему брату Алексису, который служил во Франции по дипломатической части. Вредить своей семье у Эммануила Сен-При не было никакой охоты!

Пытаясь угадать, как сложатся обстоятельства и с кем ему придется иметь дело, он в задумчивости пустил коня рысью – и лишь чудом не вылетел из седла, насколько резко остановился его Альбом (нет, ну в самом деле, как еще мог назвать скакуна художник?!).

Изрядная лесина с заостренными сучьями перегораживала дорогу. Во время своей жизни в Одессе (сын генерал-губернатора учился в Ришельевском лицее) Эммануил не раз слышал о том, как пошаливаютна лесных дорогах, и понимал, что означает такая вот лесина.

Итак, перед ним была засека. Оставалось решить, что делать дальше. Сучья торчали слишком высоко, чтобы конь Сен-При мог перескочить засеку без урона для своих ног – да и для седока, вместе с которым он мог свалиться на засеку и погибнуть в ужасных муках.

Гусарский поручик осадил скакуна и заставил его попятиться. В то же самое мгновение раздался громкий треск – и за спиной Сен-При свалилось на дорогу еще одно дерево, явно подрубленное заранее, чтобы всадник оказался в ловушке меж двумя неодолимыми препятствиями.

Альбом взвился на дыбы, испуганно заржав.

Слишком занятый тем, чтобы удержаться в седле и успокоить коня, Сен-При не заметил появления на дороге новых действующих лиц, которые выскочили из леса и подступили к нему.

Это были четверо ражих мужиков в низко надвинутых на лбы шапках, с длинными, какими-то неприятно-белесыми, почти одинаковыми бородами. Поручик выхватил саблю, но один из мужиков проворно вскочил на круп Альбома сзади и так стиснул огромными ручищами худощавого Сен-При, что тот едва не задохнулся.

Сабля была выдернута из его руки, сам он – стащен с седла, опутан веревками, глаза его вмиг оказались завязанными, в рот засунули кляп, а вслед за тем его положили при дороге на траву.

Он мог слышать беспокойное ржание Альбома и негромкий голос, его увещевавший. Видимо, кто-то из нападавших пытался успокоить коня, и это ему вскоре удалось.

Сен-При мимолетно удивился, что у одного из мужиков оказался такой ласковый голос. Возможно, впрочем, еще один разбойник появился из леса и занялся конем, пока остальные оттаскивали с дороги засеку и вторую лесину.

Сен-При мог догадаться по звуку, чем они занимаются. Очищают дорогу для других путников, чтобы никто и догадаться не мог о существовании разбойников!

Силищей, конечно, нападавшие обладали огромной, поскольку уже через несколько минут Сен-При был снова подхвачен грубыми руками – и его понесли куда-то через лес.

Он ощутил прохладу чащи и запах сырости, прелой листвы, а также еще какой-то странный запах – довольно резкий, раздражающий ноздри и не слишком приятный. Этот запах, впрочем, Сен-При почувствовал еще на дороге, когда на него навалились мужики, но никак не мог определить, что это так странно пахнет. Почему-то приходила на память баня, но при чем тут вообще баня?! Не в баню же его несут!

Ветки то и дело задевали Сен-При, однако, судя по ровным, хотя и торопливым шагам нападающих, дорога была торная, без ям и буераков, и это удивило похищенного. Видимо, где-то здесь располагалось гнездилище этих супостатов, и они шли нахоженной тропой, по которой частенько отправлялись на разбойный промысел. Сен-При вновь удивился, ибо эти места, расположенные близ Павловска, одной из императорских резиденций, вполне могли считаться цивилизованными.

Ну, знать, не могли они таковыми считаться…

Позади Сен-При слышал осторожные шаги коня, которого вели в поводу. Иногда Альбом испускал короткое ржание, как бы подавая привет хозяину, и тогда Сен-При становилось чуть легче на душе.

Теперь он ругательски ругал себя за то, что так необдуманно пустился в это путешествие, никому не сообщив о письме. Правда, автор этого письма очень просил оставить все в тайне. Теперь понятно почему…

Итак, нападение на Сен-При было подготовлено заранее, но чего ради?

Он не мог вообразить себе такой степени обиды на незначительный рисунок, при котором надо собирать разбойничью шайку для нападения на автора сего произведения. Скорее всего, обида была лишь выдуманным предлогом.

Тогда в чем причина похищения?

Сен-При терялся в догадках.

Кошелек его совсем не так толст, как могло казаться, да и не было при нем кошелька! Однако не за его кошельком охотилась разбойная шайка, ибо пленника даже не обшарил никто. Возможно, и в России уже начали укореняться премерзкие обычаи, когда людей похищают ради выкупа? Сен-При слышал, что этим очень грешат итальянцы, особенно корсиканцы; кроме того, некоторые русские офицеры, служившие на Кавказе, становились объектами таких же гнусных похищений. Как правило, спастись им не удавалось, более того: в плен черкесам попадал и тот несчастный храбрец, который привозил выкуп за брата, товарища или господина.

Ну что ж, отец Сен-При богат и знатен, он не пожалеет денег ради любимого младшего сына, но разве возможно будет жить после такого позора?!

А может, с божьей помощью все же удастся избавиться от похитителей? Наверное, там, в их притоне, ему развяжут руки. Он оглядится – и сбежит при первой же возможности!

Наконец люди, которые несли Сен-При, замедлили шаги. Они переговаривались между собой очень тихими голосами.

Пленник напряженно вслушивался. Между грубым, низким гудением, напоминавшим приглушенное шмелиное жужжание, прорывался иногда голос тихий, нежный, но при этом властный. С ним никто не спорил… Это был тот же самый голос, который ласково увещевал Альбома. Внезапно Сен-При понял, что это женский голос.

Итак, шайкой разбойников предводительствовала женщина? Атаманша?!

Сен-При никогда не слышал об атаманшах, и его воображение невольно разыгралось. Он представил себе какую-нибудь крестьянку, вероятно, вдову, которая собрала всю свою родню и выводит ее время от времени на большую дорогу. Несомненно, где-то в городе, в обществе, у нее есть сообщник или покровитель, который и сообщает ей о том, кто и когда может оказаться в этих местах, а может быть, и заманивает простаков в ловушку с помощью таинственных писем и под фальшивыми предлогами, на манер того, как заманили Сен-При.

А может быть, разбойной атаманше покровительствует кто-то из окрестных помещиков, который решил поправить свои расстроенные дела?

Эммануил вспомнил одну историю, которая произошла близ Одессы еще в пору его учебы в лицее.

Некий богатый латифундист промотал состояние в игорных домах, а чтобы вновь нажить деньги, связался с контрабандистами и греческими пиратами, которые промышляли в тамошних водах. Он помогал прятать и сбывать добычу. Однако при этом вел двойную игру и грабил с помощью своих крепостных тех, кому якобы помогал. Он и в самом деле очень быстро восстановил капитал, но нашлись умные люди, которые все же связали концы с концами. В результате оборотистый и двуручный помещик был зарезан в своей постели, а дом его сожжен.

Почему бы подобному дельцу не сыскаться близ столицы России? Днем он приличен и знатен, а ночью его крепостные шарят по большим дорогам? И не только ночью – ведь Сен-При попался в ловушку довольно ранним утром!

А возможно, это помещица? Голос как-то не слишком походил на крестьянский выговор…

Вдруг пленник насторожился: он почувствовал, что сыроватый и прохладный лесной воздух сменился легким ароматом садовых цветов. Сильно пахло медуницей, и Эммануил вспомнил сад своей матушки в Одессе. Она очень любила медуницу за причудливость ее цветов. В начале цветения она розовая, потом становится или синей, или лиловой, а то и голубой или белой, поэтому очень часто на одном растении можно увидеть цветы разной окраски.

Судя по запаху, медуницей была засажена большая клумба, что мало увязывалось с образом крестьянки, созданным воображением Сен-При, зато вполне подходило к образу помещицы – покровительницы разбойников.

Против воли своей Сен-При взволновался. Женщина – как в данном случае выразился бы Пушкин, которого наш герой обожал! – всегда имела право на его воображение.

Может быть, она красива?.. Молода?

Ах, как же все это загадочно!

Сен-При вспомнил какой-то роман, в котором некая похищенная девица настолько очаровала и улестила своего похитителя, что он влюбился в нее и отпустил с приехавшим за ней женихом, не взяв выкупа, после чего покончил с собой, не в силах жить под тяжким грузом своего великодушия.

Впрочем, он тотчас обуздал свое разыгравшееся воображение, напомнив себе, что он – мужчина, а потому пускать в ход женские уловки и покупать свободу за любовь ему не пристало.

Он так погрузился в размышления, что не сразу почувствовал: атмосфера вокруг него вновь изменилась. Теперь Эммануил находился в каком-то теплом помещении, где сильно пахло розами. Все было настолько пропитано их ароматом, что ему показалось, будто его принесли в оранжерею.

Наконец Сен-При поставили на ноги, развязали их и сняли с тела опутывавшие его веревки. Вытащили кляп изо рта и поднесли воды.

В первую минуту Эммануил с трудом двигал онемевшими челюстями, а потом с наслаждением напился из поднесенной кружки.

Руки его, впрочем, оставались стянутыми за спиной, а глаза – завязанными.

Сен-При слышал удаляющиеся мужские шаги, а потом где-то вдали захлопнулась дверь.

Он стоял с чуточку кружащейся головой, насторожившись, пытаясь уловить хоть какой-то звук.

Вокруг царила полная тишина, напоенная ароматом роз, и Сен-При вздрогнул, будто от выстрела, когда до него донесся женский голос, пропевший причудливую музыкальную фразу, а потом речитатив:

О, как безрассудна, о, как беспощадна любовь…

Подсуден ли тот, кто под властью ее

совершит преступленье?

Отыщет ли кто хоть одно оправданье ему?

Поверит ли в тяготы страсти,

безумные муки – ну хоть на мгновенье?

Неодолим гнет любви, неодолимо влеченье.

Не видеть любимую – мука,

не видеть любимого – горе,

И легче погибнуть, чем в невозможность

Поверить

Блаженства грядущего – ну хоть на мгновенье…

Голос был низок и прекрасен, музыка восхитительна. Меломан Сен-При тотчас узнал арию Октавии из модной оперы Пачини «Последний день Помпеи».

Образ разбойной крестьянки развеялся как дым. Петь по-итальянски, да так, словно над голосом потрудились ведущие оперные профессора?!

Ей хоть сейчас на сцену!

Но кто же она?

Поющий голос приближался, затем напев оборвался очаровательным смешком, и Сен-При ощутил, что кто-то стоит за его спиной. Он хотел обернуться, но ощутил горячие пальцы на своих запястьях.

Ничего не видя, он весь обратился в слух и осязание. Пальцы осторожно, виток за витком, снимали грубую веревку с запястий Сен-При, то и дело касаясь его ладоней, и, как ни устали его руки от пут, как ни затекли они, эти касания не могли не волновать поручика. Он уже почувствовал, что вреда ему здесь причинено не будет, и весь отдался удивительным ощущениям, которые пробуждали в нем эти прикосновения.

Наконец руки его были свободны от пут, но не от пальцев, которые то сильно, то нежно, поглаживали усталые запястья, разминали их, заставляя кровь бежать быстрее.

К тому времени, как незнакомка отпустила его руки, Сен-При был совершенно вне себя от загадочности происходившего и… и от возбуждения.

Не осталось даже воспоминания о боли и страхе. Осталось только желание.

Одним рывком Эммануил сорвал с глаз повязку и резко повернулся.

Но ничего не увидел: кругом царила поистине кромешная тьма. А через миг жаркие губы прильнули к его губам.

Сен-При ощутил, как руки женщины срывают с него ментик, потом проворно расстегивают доломан [10], а вслед за этим к его сорочке прижалась нагая грудь – и это была такая грудь, что Сен-При лишился остатков рассудка.

Последним связным воспоминанием молодого поручика было то, что одной рукой он прижимает к себе чье-то обнаженное тело, а другой пытается справиться с рейтузами, которые уже были готовы лопнуть от переполнявшего чресла его желания.

Неаполь, 1819 год

Это случилось в чудесный итальянский летний полдень, сверкающий солнцем и оглушающий жарой всякого непривычного к ней человека. Впрочем, даже неаполитанцы старались держаться в тени. Но Литта, который всегда зябнул в сыром, переменчивом и неуютном климате Санкт-Петербурга, в Неаполе чувствовал себя преотлично и с удовольствием выезжал в любое время дня любоваться красотой гавани и видом на дремлющий Везувий, восхититься видом острова Капри на горизонте, проехаться мимо королевских дворцов, пышных и роскошных, пожелать счастья молодоженам, которые только что повенчались в церкви Сант-Кьяра в надежде, что святая Клара Ассизская будет покровительствовать их семейному благополучию, помолиться у входа в катакомбы Сан-Гаудиозо, некогда бывшими убежищем первых христиан, и напоследок непременно заглянуть в прохладное и таинственное здание музея Бурбонов и Королевской библиотеки. Сюда недавно были перенесены коллекции семьи Фарнезе и предметы, обнаруженные при раскопках древних городов, некогда погребенных и уничтоженных при извержении Везувия.

Юлия, конечно, неотступно сопровождала того, в ком видела всего лишь деда (Литта скорее откусил бы себе язык, чем открыл бы ей тайну их подлинного родства). Жара девушке тоже не мешала – жар был у нее крови, и с этим ничего нельзя было поделать! Останки Геркуланума и Помпеи, выставленные в музее, привлекали ее необычайно, и она лелеяла мечту уговорить деда побывать на знаменитых раскопках. Впрочем, Юлий Помпеевич, который был не чужд логике мистических совпадений, видел нечто роковое в совпадении имени своего отца и названии баснословного города, а потому его ничуть не тянуло в сие роковое место, хотя он с любопытством бродил между музейными экспонатами, свидетелями жизни двух уже несуществующих городов.

Но чаще всего Литта и Юлия прогуливались по виа Толедо. Причем не в экипаже, а именно пешком – находя особое удовольствие в том, чтобы не разглядывать простых неаполитанцев свысока, а смотреть им в глаза на равных.

Вот и в тот день они шли по этой улице, то и дело заглядывая в многочисленные лавочки и постепенно приближаясь к оперному театру Сан-Карло. Однако оба уже не предвкушали новый поход туда, а, наоборот, говорили о том, что пора уже переехать в Венецию или в Милан, где оперный репертуар богаче. Тем более скоро придет лето, театры закроются… надо успеть послушать все, что можно, в Teatro La Fenice di Venezia и в Teatro alla Scala a Milano, прежде чем провести самое жаркое время года на одной из многочисленных вилл, принадлежавших родам Висконти и Литта, которые были унаследованы Юлием Литтой и, рано или поздно, сделаются собственностью Юлии Пален.

И тут Юлия заметила молодую женщину, одетую в черное, как одеваются почти все замужние итальянки на юге. У непривычного человека могло создаться впечатление, что все эти особы, как одна, носят вечный траур по своей минувшей молодости или загубленной жизни. Однако это была просто дань католической скромности – и странное для северянина убеждение, будто в черном нежарко даже в самую несусветную жару.

Собственно, внимание Юлии привлекла не столько женщина, которая дремала у подножия одной из колонн Сан-Карло, сколько девочка, сидевшая на ее коленях.

Малышке едва ли исполнилось больше двух лет, и она была поистине прелестна – с этими ее длинными, вьющимися темно-каштановыми волосами и сияющими вишнево-карими глазами. Черты лица ее обещали в будущем изумительную красоту.

Мать же, несмотря на молодость, была нехороша собой, бледна, тускла и только овалом лица и очерком бровей напоминала дочь. Видимо, девочка пошла не в нее, а в отца, а если так, он должен быть красоты замечательной!

Полюбовавшись малышкой, которая слезла с колен матери и, едва удерживаясь на нетвердых ножках, играла камушками, валявшимися между колоннами, швыряя их из стороны в сторону и хохоча, Литта и Юлия пошли было дальше, к музею Бурбонов, но вдруг топот копыт и отчаянные вопли заставили их оглянуться – и замереть от ужаса так же, как замерла вся виа Толедо.

Небольшая карета, запряженная красивой серой в яблоках кобылкой, мчалась по мостовой, мотаясь из стороны в сторону. Самого кучера, веттурино, отбросило с козел – видимо, лошадь понесла, а он не успел даже схватиться за вожжи, которые волочились по земле, путались в ногах кобылки и еще больше ее пугали.

Но самым страшным было не это! Посреди мостовой сидела та самая кудрявая девочка, которая вот только что, кажется, всего лишь минуту назад играла между колоннами театра Сан-Карло. Какой-то камушек на мостовой привлек ее внимание, вот малышка и доковыляла к нему, не понимая опасности и не ведая страха.

Еще несколько мгновений – и она будет неминуемо раздавлена обезумевшей лошадью!

И в тот же миг мимо Литты словно вихрь пронесся, и он увидел Юлию на пути лошади. Времени на то, чтобы схватить девочку на руки и отбежать, у нее не оставалось. Она пинком отшвырнула ребенка с дороги, а потом и сама прыгнула на обочину, избегнув копыт лишь чудом.

Самое удивительное было то, что лошадь почти тотчас встала как вкопанная, резко вздымая взмыленные бока и бешено кося налитыми кровью глазами. Веттурино вывалился из кареты и кинулся к ней, занося кнут.

Юлия схватила девочку на руки и тоже подскочила к лошади.

Она двигалась с почти сверхъестественной быстротой, так что ребенок не успел даже заплакать, а веттурино – хлестнуть кобылку.

Литта стоял разиня рот и положительно не верил глазам. Казалось, в нежную и печальную девушку вселилась фурия, наделившая ее особенной силой, ловкостью, проворством – и в единый миг совершенно изменившая не только ее настроение, но и натуру!

Юлия отвесила веттурино оплеуху, так что он повалился на край повозки, а потом свободной рукой вздернула на ноги и рявкнула:

– Это тебя хлестать надо, а не лошадь! Посмотри!

И она ткнула его носом в хомут, из-под которого расползались струйки крови, пачкая серую шкуру.

И тут наконец толпа, доселе оцепенело молчавшая и словно бы даже не дышавшая, разразилась воплями, аплодисментами, смехом и слезами, благословениями в адрес в первую очередь, конечно, Santa Madonna, а уже потом – в адрес bella signorina et ragazzina, прекрасной синьорины и девочки, а заодно – проклятиями веттурино, который так небрежно запрягал лошадку, что не заметил, как под хомут попала какая-то колючка, доведшая ее до бешенства.

Когда веттурино это увидел и понял, что натворила его небрежность, он схватился за голову и принялся рвать на себе волосы с таким остервенением, что клочья полетели, а потом кинулся на шею к своей лошади и залился горючими слезами, словно прося у нее прощения.

Немедленно нашлись, конечно, люди, которые его успокоили, помогли снять упряжь и даже притащили из ближней лавки масло и полосу ткани, чтобы перевязать израненную шею бедного животного.

Литта, очень довольный, что все кончилось благополучно, и падкий до патетических зрелищ, как все итальянцы, едва успевал переводить взгляд из стороны в сторону.

Между тем Юлия и стоявшие рядом женщины внимательно осмотрели девочку и, видимо, пришли к выводу, что спасительный пинок и небольшой полет над мостовой не причинили ей никакого вреда. Малышка была весела, смеялась и с удовольствием принимала ласки всех подряд.

Шум стоял такой, что, конечно, даже крепко уснувшая мать девочки проснулась и теперь сидела, хлопая глазами, не в силах уразуметь, почему ее ребенка держит на руках какая-то незнакомая богато одетая красавица, а вокруг шумит толпа.

Внезапно открылась дверь театра и из нее выскочил высокий и тонкий молодой человек в небрежно расстегнутом сюртуке, без шляпы, с кудрявыми растрепанными волосами и перепуганным выражением смуглого точеного лица. Он стрелой вылетел на мостовую, выхватил из рук Юлии девочку и осыпал малышку поцелуями.

Литта прищурился.

Любому наблюдателю сразу бросилось бы в глаза удивительное сходство черт мужчины и ребенка. Итак, это явно отец девочки, и он в самом деле удивительно красив.

Не выпуская ребенка, молодой человек упал перед Юлией на колени и, наклоняясь чуть не до земли, поцеловал подол ее платья. Потом вскочил и, с пламенным восторгом уставившись на девушку, воскликнул:

– Синьорина, я все видел оттуда, из окна второго этажа! Вы спасли мою дочь! Вы были великолепны! Вы – подлинная богиня красоты и доброты!

В следующий миг он повернулся к матери девочки и, качая головой, уставился на нее не то с презрением, не то с жалостью:

– О святая Мадонна! Какого несчастья мы чудом избежали! Агнесса, что ты натворила! Джованнина могла погибнуть!

Женщина молча плакала, ломая руки. Молодой человек безнадежно пожал плечами и снова уставился на Юлию:

– Нет слов, чтобы выразить мою благодарность. Ах, если бы я был художником, я написал бы картину, где вы являлись бы не в одном, а в двух или трех образах, ибо красота ваша заслуживает того, чтобы быть запечатленной многократно, бессчетно!

Литта усмехнулся, весьма довольный таким роскошным комплиментом, которого его прекрасная Юлия, конечно, заслужила.

Толпа, растроганно внимавшая этим пышным изъявлениям признательности, зааплодировала – и начала понемногу рассасываться.

Конечно, итальянцы обожают всевозможные зрелища, но так же быстро теряют к ним интерес. Тем паче, если больше явно не произойдет ничего диковинного.

– Но я всего лишь музыкант, – продолжал молодой человек, – и если мне все же удастся добиться постановки моей новой оперы на сцене Сан-Карло, клянусь, что на премьере перед открытием занавеса я сам объявлю, кому посвящена эта премьера!

– Но вы не знаете моего имени, – усмехнулась Юлия.

– Надеюсь, вы удостоите меня им, – поклонился молодой человек.

Это вышло не вполне ловко, потому что руки его были заняты малышкой, которая вертелась и, похоже, очень хотела перебраться в объятия Юлии.

Та проворно перехватила ее и прижалась щекой к нежной щечке:

– Мое милое дитя! Ты истинное чудо!

– Это вы истинное чудо, сударыня, и нынешний день стал чудом для Джованни Пачини, – галантно ответил композитор.

– Вы Джованни Пачини?! – так и ахнула Юлия. – Боже мой, да ведь мы слышали в Милане вашу прелестную оперу «Загадочная ночь», и я долго не могла перестать напевать эту дивную арию…

И она пропела во весь свой прекрасный голос так хорошо знакомую Пачини арию Карлотты из этой оперы:

В глубинах ночи,

Словно в океане,

Встречаются две страсти,

Словно корабли, И, как ночь ни безбрежна,

Их столкновенье неизбежно…

А потом на дно

Два корабля улягутся,

И ночь

Сомкнет свой звездный полог в вышине…

Пачини словно онемел.

Литта с трудом сдержал усмешку, увидев выражение его лица. Если прежде молодой человек смотрел на Юлию с восторгом, то теперь в его взгляде появилось просто-таки молитвенное обожание.

Впрочем, чем дольше Пачини и Юлия смотрели друг на друга, тем больше страсти появлялось в их глазах.

И Литта удовлетворенно кивнул, поняв, что не ошибся, когда привез свое дорогое дитя именно в Италию… страну музыки и любви!

Павловск, 1827 год

– Господа, извольте взглянуть! Да посмотрите же, господа!!!

Этот крик Трубникова-второго, внезапно влетевшего в казарму, переполошил гусар, уже начавших засыпать.

Издав призывный вопль, Трубников-второй кинулся к окну, размахивая подсвечником и смешно раскидывая в стороны длинные ноги. За такую манеру бегать его сызмальства дразнили девчонкой, и это прозвище из детской, а потом из лицея перекочевало с ним в корпус и, наконец, в полк. Впрочем, если прежде Трубников-второй только куксился или плакал в ответ на прозвище, то теперь он мог и на дуэль вызвать, а поскольку по сути своей был и слыл отъявленным бретёром, то девчонкой его осмеливались называть лишь за глаза, будучи твердо уверенными, что он ничего не слышит.

Услышав крик Трубникова-второго, Сен-При зевнул, едва не вывихнув челюсти, и нехотя приподнял голову с подушки.

Смертельно хотелось спать, однако мыслями он постоянно возвращался к своему дивному приключению.

В тех загадочных покоях, где одуряюще благоухали розы, он утратил представление о времени, лишился всяких сил и наконец уснул в объятиях своей неистовой любовницы, столь же утомленной, как он, и так же, как он, вряд ли пресытившейся. Смежив веки и прижимая к себе восхитительное тело, Сен-При был убежден, что проснется через какой-то миг – и снова предастся страсти… Однако словно провалился в некую кромешную бездну, из которой вынырнул оттого, что рядом кто-то… рядом кто-то громко, можно сказать, заливисто и даже, не станем скрывать, раскатисто храпел.

Сен-При подскочил и принялся озираться. В первую минуту он, признаемся, немало ужаснулся и даже был почти убежден, что сделался жертвой злого колдовства. Почудилось, будто злая колдунья обернулась (или, как в русском народе говорят, скинулась) восхитительной красавицей, а наутро чары рассеялись, и Сен-При обнаружил, что держит в своих объятиях ужасную старуху или вовсе какое-нибудь чудище безобразное.

Впрочем, никого Сен-При в своих объятиях, как он немедленно убедился, не держал. И вообще, от таинственной атмосферы, в которой он вот, кажется, только что пребывал, ничего не осталось.

Где темнота, где мягкое ложе, где аромат роз?!

Вполне одетый, в рейтузах, сапогах, доломане и даже в ментике, как и положено, на одном плече Сен-При утопал в соломе, наваленной в большую телегу, стоявшую на обочине дороги. В телегу была запряжена соловая лошадка, которая сейчас дремала, сонно свесив голову. Однако, хоть она и дремала, но совсем не храпела. Храп издавал какой-то бородатый мужик, лежавший на краю телеги, закинув голову и разинув рот. Одет он был, как обычный крестьянин, однако борода у него оказалась совершенно необыкновенная – неприятно белесая, в то время как сам мужик был темноволосый. Поскольку шапка с его головы съехала, установить это было несложно. А борода… Борода оказалась мочальной! И соответствующим образом пахла!

Сен-При вмиг вспомнил тот странный запах, который сопровождал его похищение.

Ну конечно! Странно, что он сразу не догадался. Все дело в том, что у мужиков были привязаны мочальные бороды! Они очень старались замаскироваться.

Почему?! Что Сен-При до каких-то крестьян? Или их божественная хозяйка опасается, что он мог бы их узнать при встрече? Да глупости какие, для него простонародье всё на одно лицо! А может быть, она нарочно велела своим вассалам рядиться понелепей, чтобы резче был контраст между похищением – и тем, ради чего Сен-При был похищен? Если так, она – большая любительница театральных эффектов, ибо контраст оказался просто смертельным, а нужный эффект был достигнут: Сен-При совершенно лишился рассудка и был теперь не на шутку влюблен!

Но что за невероятная особа! Почему ей понадобился именно Сен-При? Как и когда он умудрился привлечь ее внимание? И неужели он сподобился этого счастья всего лишь на одну божественную ночь, вернее, день? Напали на него ранним утром, а сейчас день идет к закату. В полку его, небось, уже хватились…

Но мысль о возможном неудовольствии полкового начальства мало обеспокоила Сен-При. Он думал о другом.

Почему, похитив и соблазнив, неизвестная красавица отринула его так быстро? Любовник ей не угодил?.. Сен-При не был самонадеянным ловеласом, однако и неуверенным в себе новичком тоже. Эммануил понимал: если он сходил с ума от наслаждения, то не был одинок в этом безумии. Сладострастные стоны и откровенные содрогания тела, которым он снова и снова обладал, не оставляли сомнений: незнакомка тоже испытывала плотские восторги в объятиях Сен-При!

Но почему, почему, почему, зачем тогда эта телега, этот вульгарный ряженый, эта грязная обочина проселочной дороги?..

Призывное ржание донеслось вдруг до Сен-При. Он неловко, проваливаясь в солому, привстал и огляделся.

Да ведь это Альбом! Нетерпеливо топчется на обочине, тянется к хозяину, однако мешают поводья, перекинутые через сук ближайшего дерева.

Сен-При выбрался из телеги и кинулся к коню. Потрепав его по шее, сдернул поводья с сука, взлетел в седло и уже готов был ускакать, но спохватился, что лишает себя единственной возможности узнать, где был, а главное, кто та красавица, с которой он провел ночь.

Он повернул коня к телеге, но… тотчас понял, что опоздал. Караульщик Сен-При, разбуженный его возней в сене, смекнул, что гусар сейчас приступит к роли дознавателя, а потому проворно выскочил из телеги и дал деру в лес – только треск пошел!

– Вот уж доберусь я до тебя, каналья! – прокричал Сен-При со всей возможной грозностью, прекрасно понимая при этом, что машет кулаками после драки.

Ничего не оставалось делать, как смириться и пустить коня вперед.

Но спустя некоторое время Сен-При спохватился, что ветер ерошит его волосы, и ахнул: его фуражка пропала!

Может быть, осталась в телеге?..

Он повернул назад и проехал довольно долго, однако телеги на прежнем месте не нашел. Отыскал место, где она стояла: на обочине валялись клочья соломы, но сама телега исчезла волшебным образом. Видимо, возница поспешил ее угнать. Но куда?

Дорога чуть поодаль расходилась на три. По которой уехал мужик?

Гоняться за ним и становиться персонажем уже не любовной авантюры, а какого-то фарса, Сен-При совершенно не желал. Оставалось лишь досадливо помянуть вездесущего дьявола!

Конечно, теперь придется похлопотать, чтобы поскорей изготовили новую фуражку. Их шили из отслуживших свой двухлетний срок ментиков. Тулью делали по цвету доломана, околыш – по цвету воротника на нем. Разумеется, и мундиры, и фуражки в каждом гусарском полку были разного цвета. Лейб-гвардейцы носили красные.

Первым делом придется кинуться в полковую швальню, к шляпных дел мастеру. Уговорить сделать фуражку побыстрей. Заплатить ему… вообще деньги за форму вычитали из жалованья и нижних чинов, и господ офицеров, но тут придется выложить монету чистоганом.

Ну что ж, деньги у Сен-При водились. И если приплатить, есть надежда, что уже завтра, самое позднее – послезавтра у него будет новая фуражка. Главное – не попадаться на глаза начальству, пока не восполнится потеря. Но было бы гораздо хуже, если бы пропал кивер! Да, можно лишь порадоваться, что нынче утром на загадочную встречу Сен-При отправился в повседневной фуражке, а не в строевом парадном кивере.

Дело в том, что носить фуражки в строю было категорически запрещено. Даже в походе войска должны были идти в киверах, а кавалергарды и конная артиллерия – в касках.

Как страшная сказка, в полках пересказывался случай, происшедший еще при государе Александре Павловиче. Великий князь цесаревич Константин Павлович, младший брат императора, истовый ревнитель формы и армейской дисциплины, несправедливо обидел одного офицера. Да не простого, а полковника! Тот на марше ехал в строю в фуражке. Великий князь стремительно подскакал, фуражку сорвал, обозвал командира полка якобинцем и вольтерьянцем, добавив еще и куда более грубых слов. А между тем полковнику, еще при Аустерлице раненному тремя сабельными ударами в голову и штыком в бок, особым приказом по полку было разрешено во время похода находиться в строю в фуражке! Оскорбившись, он подал рапорт об отставке, а с ним – и другие офицеры, возмущенные грубостью великого князя. Это стало известно императору, и Константину Павловичу пришлось извиниться перед полковником публично.

Хоть великий князь сейчас был наместником государя в царстве Польском и едва ли мог появиться в Павловске, ревнителей формы и без него хватало. У Сен-При дрожь по спине прошла, стоило ему только представить, что будет, если вдруг нагрянет сам государь император – и увидит простоволосого гусара!

Хотя государя встречают строем – при параде, в киверах…

И все же медлить не следовало. Надо поскорее вернуться в полк.

Но где его искать?..

Сен-При осмотрелся – и начал узнавать окрестности. Да ведь именно по этой дороге он ехал нынче утром на встречу с незнакомцем! Итак, где бы ни находилось место, в котором он провел самые дивные часы своей жизни, оно не может быть очень далеко… ведь отнесли его туда на руках!

Он найдет это место, найдет!

Сен-При понукнул коня и помчался в полк.

На его счастье, в этот день не было ни проверок, ни смотров, ни визитов высшего командования. Отсутствие Сен-При на обеде прошло незамеченным: приятели, знавшие, что он уехал на какую-то встречу, сочли, что это было любовное свидание, и отвели начальству глаза, сообщив, что Сен-При мается головной болью и отправился к лекарю.

Добродушный командир, Егор Карлович Арпсгофен, недавно произведенный в генерал-майоры, придираться к сему откровенному вранью не стал, хотя прекрасно знал, что полковой эскулап именно в этот день отбыл в Петербург по семейным делам. Арпсгофен очень хорошо помнил свою молодость (сам он примерно десять лет назад был предан суду за то, что женился на женщине, которую увел от венчанного супруга, и лишь безупречное боевое прошлое помогло ему избегнуть разжалования и продолжать военную карьеру), а потому только снисходительно усмехнулся – и допытываться о подробностях того, где Сен-При был и где он потерял фуражку, не стал.

Все манипуляции, необходимые для восстановления формы, Сен-При проделал уже после отбоя. Мастер, должным образом поманежась, согласился сработать новый головной убор, и взяться за это обещал завтра с утра пораньше.

Сен-При побрел в казарму, улегся, и вот тут воспоминания о волшебных часах, проведенных в объятиях незнакомки, вновь нахлынули на него, отгоняя сон.

– Слышь, Пузырев, – толкнул он в бок приятеля. – Не знаешь ли ты, чьи поместья вокруг Павловска лежат?

– Чего? – зевнул тот. – Тут почти все – государевы земли, это всем известно. Конечно, есть несколько старых имений… Но я из помещиков знаю только Алкивиада нашего. Вроде бы Графская Славянка, приданое его жены, здесь находится. Совсем близко, верстах в пяти.

– Алкивиада? – повторил Сен-При. – Это флигель-адъютанта Самойлова, что ли?

– Ну да. Жена у него – красота несусветная, с виду мраморная статуя, а в очах такой огнь пылает…

– Да ты, брат, поэт, – усмехнулся Сен-При.

Он не раз видел в обществе, особенно на придворных балах, красавца, кутилу и игрока Николая Самойлова. Рассказывали, что некогда граф Николай был влюблен в прелестную Александру Ростовцеву-Давыдову, да мать их браку почему-то воспротивилась, и Николаю сосватали самую красивую женщину, какую только видел в своей жизни Сен-При, – Юлию Пален, бывшую фрейлину государыни Елизаветы Алексеевны, и, как говорили, одну из недолгих фавориток императора Александра Павловича. Немало страниц в альбоме Сен-При были испещрены попытками запечатлеть восхитительную красоту этой женщины, воплотившую в себе лучшее, что только могло быть присуще итальянскому типу, причем в попытках сих не было ни следа карикатурности – только безграничное восхищение графиней Самойловой.

На миг мелькнула бредовая, жаркая мысль – а вдруг?! – но тотчас Сен-При вспомнил высоченного, белокурого, голубоглазого и неотразимого Самойлова – и сравнил с ним свою собственную персону. Многие дамы говорили, что Сен-При хорош собой, однако сам он всегда страдал оттого, что и росту был невысокого, и глаза имел самые обычные, светло-карие, а не сверкающие голубые или жаркие черные, и волосы у него самые обычные, русые, как у всех…

Свою внешность он оценивал невысоко. Прекрасная Юлия Самойлова, роскошных форм, почти такая же высокая, как муж, небось, не взглянет никогда на такого.

Вдруг Сен-При ожгло воспоминание о теле, которое содрогалось от страсти в его объятиях. Неведомая любовница была явно выше его ростом и отнюдь не хрупкого сложения!

Внезапный крик Трубникова-второго развеял сладостную грезу, и Сен-При так огорчился, что готов был хоть сейчас вызвать крикуна на дуэль, несмотря на его устрашающую бретерскую славу.

– Да что там такое? Чего ты расшумелся? – доносились со всех сторон крики недовольства, к которым то и дело прибавлялись выражения и покрепче.

– Что это там девчонка раскричалась, будто ей в рейтузы похабники лезут? – проворчал кто-то, зевая, но этот неосторожный эпитет был заглушен женским голосом необычайной красоты, который звучно пропел мажорную, а потом минорную гамму.

Тут самых сонных словно ветром с постелей сдуло! Гроздьями повисли гусары на окнах, толкались, бранились, отпихивая друг друга, пытаясь высунуться, чтобы получше разглядеть невероятное явление, возникшее перед казармой.

Сен-При при звуках этого голоса поднялся с постели, как во сне, доплелся до окна на подгибающихся ногах и, с трудом протиснувшись меж онемевшими и, кажется, даже переставшими дышать товарищами, тоже поглядел вниз.

Там стояла телега, наполненная примятой соломой. Запряжена в телегу была соловая лошадка; на козлах сидел мужичок с мочальной бородой.

На телеге стояла во весь рост высокая женщина в алом платье. Она держала в одной руке факел, который ярко озарял ее удивительную красоту: черные волосы, разметавшиеся по плечам, роскошь которых была щедро открыта благодаря откровенному декольте, черные глаза, в которых плясали отраженные искры, смеющийся рот, который страстно хотелось целовать… Алое платье, сшитое без всяких модных ухищрений, обтягивало формы, которые могли бы искусить схимника. И голос… Звучал этот голос, который пел по-итальянски с той выразительностью, которой не добьешься никакими штудиями, но которые сообщают только удивительный природный талант и страстность натуры:

О, как безрассудна, о, как беспощадна любовь…

Подсуден ли тот, кто под властью ее

совершит преступленье?

Отыщет ли кто хоть одно оправданье ему?

Поверит ли в тяготы страсти,

безумные муки – ну хоть на мгновенье?

Неодолим гнет любви, неодолимо влеченье. Не видеть любимую – мука, не видеть любимого – горе,

И легче погибнуть, чем в невозможность

Поверить

Блаженства грядущего – ну хоть на мгновенье…

Красавица допела фразу – и ночь взорвалась аплодисментами и криками:

– Браво! Фора! Бис!

Вокруг Сен-При орали так, что можно было оглохнуть. Кажется, среди доброй тысячи народу, висевшей на окнах, молчал лишь один – все прочие безудержно выражали свое восхищение.

– Господи! – хрипло выдохнул Пузырев. – Да ведь это графиня Самойлова! Божественная Юлия!..

– Самойлова… – полетел из уст в уста возбужденный шепоток. – Графиня Юлия Павловна… Юлия Самойлова… Юлия! Прекрасная, бесподобная!..

В эту минуту красавица взмахнула своим факелом – и все стихло. Она подняла другую руку – и все увидели, что она держит в ней какой-то мятый мягкий предмет красного цвета.

Батюшки! Да ведь это фуражка!

– Сен-При! – крикнула Юлия во весь свой великолепный голос. – Ты забыл у меня свою фуражку! Но я тебе ее не отдам, а заберу с собой, как залог твоего возвращения! До скорой встречи, amore mio!

И с этими словами она отшвырнула факел на обочину дороги. Мигом наступила какая-то особенно непроглядная темнота, а когда глаза зрителей к ней привыкли, оказалось, что графиня Самойлова исчезла – с поистине театральным эффектом!

Неаполь, Помпеи, 1819 год

– Если бы я не стал музыкантом, я непременно сделался бы художником, – тихо сказал Пачини. – Ты видишь эту воздушную игру света и тени? Мне кажется, я ее слышу! Может быть, когда-нибудь даже смогу передать эти звуки… Например, напишу оперу и назову ее «L’ultimo giorno di Pompei» – «Последний день Помпеи»!

– А если бы я была художницей, – отозвалась Юлия, – то написала бы картину об этом извержении, и в ней все было бы в красных, черных и желтых тонах – как на этой стенной росписи дома Веттиев.

– Говорят, сила извержения была такова, что пепел от него долетал даже до Египта и Сирии, – проговорил Пачини.

– И где-то здесь погиб великий Плиний Старший, – добавила Юлия. – Если он описал гибель Атлантиды с чужих слов, то гибель Помпеи хотел видеть сам…

Они стояли на одной из более или менее очищенных улиц напротив останков помпейского форума и медленно оглядывались, пытаясь разобраться в сонмище развалин, отдельно сложенных камней, груд земли. В каждом, самом незначительном комке грунта, сплавившегося во время катастрофы, могло скрываться чудо археологического открытия. Казалось невероятным, что после того чудовищного извержения Везувия, которое накрыло Помпеи, Геркуланум и Стабии в 79 году до Рождества Христова, здесь почти все сохранилось таким, каким было в давние, баснословные времена. Под многометровой толщиной пепла находились улицы, дома с полной обстановкой, останки людей и животных, которые не успели спастись.

Группа туристов медленно плелась за ученым-сопровождающим, который с восторгом рассказывал обо всем, на что предлагал обратить здесь внимание. Хождение в одиночку запрещалось. Это было небезопасно, ведь стены зданий, веками испытывавшие тяжесть тонн пепла, могли рухнуть; к тому же слишком много было желающих прихватить с собой сувенир из города, постепенно восстававшего из праха.

Даже Юлия была буквально схвачена за руку, когда не устояла перед искушением прихватить с собой прелестное бронзовое зеркальце. Оно было таким маленьким, что Юлия могла видеть в отполированном металле только один свой глаз. Возможно, это было зеркальце именно для глаз.

Проводник умолял вернуть зеркальце и просил прощения у ее светлости, взывая к долгу перед историей, перед грядущими поколениями, которые узнают о том, каков был античный быт, именно благодаря таким мелочам.

– Жаль, что я не приехала сюда лет пятьдесят назад, – сердито сказала Юлия, неохотно возвращая зеркальце. – В Неаполе в Королевском музее рассказывали, что, когда Помпеи начали раскапывать, археологи отправляли в музей только то, что представляло художественную ценность, а все остальное уничтожали. Вот же варварство! Тогда досужие зрители могли набить свои карманы истинными сокровищами!

– О да, это было варварство! – горячо поддержал ученый. – Но все изменилось с того времени, как управляющим стал синьор Ле Вега. Именно с тех пор уже исследованные здания перестали засыпать вынутым грунтом, его начали вывозить за пределы города. Открытые памятники реставрировали, находки, которые не брали в музей, оставлялись на месте для всеобщего обозрения. Именно тогда был разработан план экскурсионных маршрутов. Счастливым временем для Помпей стали годы, когда раскопками заинтересовались синьор Мюрат и его супруга, синьора Каролина Бонапарт!

И тут же гид боязливо хлопнул себя по губам, вспомнив, что названные им персоны – родственники низвергнутого Наполеона, корсиканского людоеда или великого человека – для кого как, – нынче пребывавшего в изгнании на Эльбе, что Мюрат уже покинул сей мир, а его безмерно честолюбивая супруга, некогда носившая титул королевы Неаполя, живет под надзором полиции на вилле Камбо Марцо недалеко от Триеста под скромным именем графини Липоны…

– Не жалей, carissima, – на ухо Юлии шепнул Пачини. – Это зеркальце слишком мало для твоих великолепных очей! Могу поспорить, что у его владелицы глаза были маленькие.

– Может быть, – кивнула Юлия, вмиг подхватывая игру. – Ведь это было детское зеркальце. Собственно, я хотела стащить его не для себя, а для Джованнины…

Пачини смотрел на нее растроганно и благословлял тот день, когда эта красавица спасла его дочь… и пленила его самого.

Джованни Пачини, ученик венецианца Бонавентуры Фурланетто и музыкантов из Болоньи Маркези и Маттеи, был в описываемое время композитором, весьма известным не столько блестящим качеством своих опер, сколько своей плодовитостью. Впрочем, большинство его коллег, Россини, Доницетти и прочие, то и дело заявляли об окончании очередной оперы. Они стремились перещеголять друг друга не столько качеством музыки или сюжетов, сколько стремлением привлечь в театр как можно больше публики, падкой до всего оригинального. Актеры едва успевали разучивать свои партии, а музыканты – привыкать к новым партитурам.

Оперы Джованни Пачини ставили в Милане, Риме, Падуе, Венеции – но не в Неаполе.

А между тем композитор очень любил Неаполь, потому что это был город его юности. Хоть Пачини носил прозвище Pacini di Roma, Пачини из Рима, потому что жил в основном именно здесь и здесь заявил о себе как композитор, все же он частенько возвращался в Неаполь. Пачини мечтал услышать хотя бы одну (а лучше не одну!) свою оперу со сцены Сан-Карло. Но Россини терпеть не мог его самого и его оперы. Напрасно Пачини бомбардировал его просьбами, увещеваниями и даже мольбами. Россини оставлял большинство писем без ответа, и если отвечал, то отказом: репертуар, дескать, переполнен на долгое время вперед.

Репертуар и впрямь был переполнен – операми самого Россини.

Наконец Пачини не выдержал. Он решил сам приехать в Неаполь и убедить директора Сан-Карло поставить новую его оперу «La sposa fedele», «Верная жена».

Он предполагал сражаться только с Россини, однако, словно в насмешку, главным противником его стала именно верная жена – Агнесса Пачини.

Как и всякая итальянка, она хорошо знала свое место в жизни мужа и не претендовала на большее, чем снисходительность. Тем более что была очень пред супругом виновата: сначала долго не беременела, а потом родила девочку. Именно из-за Агнессы в глазах других мужчин Пачини выглядел слабаком: то никак не мог оплодотворить жену, а потом зачал девчонку. Что с того, что Пачини обожал Джованнину? Люди с этим не считались. Правда, снисхождение делали именно потому, что Пачини был композитором, а итальянская публика многое могла простить творцу музыки: и его запоздалое отцовство, и рождение дочери, а не сына, и многочисленные амурные истории, о которых почему-то немедленно становилось известно всему городу, где ставилась его опера: Венеции – так Венеции, Милану – так Милану… Ну а Рим вообще только и жил новостями о бесконечных похождениях Пачини!

Долгое время Агнесса не обращала на это внимания. Пачини с искренней опаской возвращался иногда домой после особенно бурных ночей, однако никогда никаких сцен жена ему не устраивала. Пачини терялся в догадках: то ли Агнесса и впрямь ничего не знает, то ли слишком поглощена своим здоровьем, которое никак не могло поправиться после родов, то ли живет лишь дочерью, а значит, для ревности у нее не остается места в сердце. В конце концов он успокоился и счел себя свободным делать все, что заблагорассудится. И делал… и с веселым сердцем сообщил Агнессе о необходимости поездки в Неаполь.

Жена кивнула – и попросила взять ее с собой. А когда Пачини отказался, начала рыдать так жалобно, словно у нее разрывалось сердце. И на Пачини полились вместе с потоками слез упреки… Хлынули, можно сказать.

Оказывается, Агнесса все знала о любовных делишках мужа. Она перечислила поименно всех его любовниц! И призналась, что у нее больше нет сил гадать, в объятиях которой из них находится муж, когда его нет дома до поздней ночи, а то и до утра. Если Джованни не возьмет ее с собой в Неаполь, она не удержится и непременно совершит грех перед Мадонной – покончит с собой!

Пачини был до того изумлен и испуган, увидев свою всегда спокойную и даже несколько сонную супругу в таком состоянии, что быстренько дал согласие на совместный вояж в Неаполь. Разумеется, взяли с собой и Джованнину, которая на руках у матери отлично перенесла путешествие.

Пачини знал, что в то время в Сан-Карло была примой Лючия Сантини – необыкновенно красивая, хотя и несколько пухленькая неаполитанка. Про нее среди мужчин ходили самые восхитительные слухи. Поэтому неудивительно, что наш герой был равным образом озабочен тем, чтобы устроить премьеру «Верной жены» для публики, а премьеру «Неверного мужа» – для себя, в компании с Лючией Сантини.

Однако Агнесса, сочувствуя первому, совершенно не давала Пачини возможности добиться второго. Она взяла за правило ходить вместе с ним в театр и там сидеть под какой-нибудь директорской или актерской дверью в позе терпеливого и даже унылого ожидания, заражая своим унынием всех окружающих, и в первую очередь самого Пачини. У него не ладилось не только с Россини, но и с Лючией. Скоро все в Сан-Карло начали его сторониться, и тогда Пачини предъявил жене ультиматум: или они возвращаются в Рим, увозя с собой только разбитые надежды, или она больше не ходит вместе с ним в театр.

Разразилась буря. Пачини в очередной раз убедился, что совершенно не знал жену. Куда делась тихая, безропотная, ласковая Бавкида? Забудьте о ней, она превратилась в истинную фурию!

После громогласных взаимных упреков, этого нескончаемого крещендо наступило наконец диминуэндо: сошлись на том, что Агнесса по-прежнему будет сопровождать мужа, но лишь до театра. В помещение она и носа не сунет до тех пор, пока Пачини не изволит выйти. Устанет ждать – к ее услугам множество уличных веттурини, которые отвезут ее на виллу, которую снял для семьи Пачини.

Ветреный Джованни только что руки не потирал, предвкушая, как насладится свободой. Агнесса будет караулить у главного выхода, но в театре их еще три…

Однако первый же день этой свободы едва не кончился трагически! Подобно тому, как многоглазый Аргус уснул, убаюканный игрой Меркурия на флейте, так уснула и Агнесса, убаюканная уверенностью в том, что надежно охраняет мужа. И если бы не прекрасная русская графиня Юлия, похожая на Диану-охотницу и прочих олимпийских богинь сразу, – Пачини лишился бы дочери и надолго утратил бы страсть к любовным приключениям.

Но после того как Пачини убедился, что малышка Джованнина жива и невредима, и взглянул в сверкающие глаза русской графини, он понял, что жизнь, конечно же, продолжается. Он мигом забыл пухленькую Лючию Сантини и думал теперь лишь о том, как бы предаться страсти с обольстительной Юлией Пален. Он желал постоянно быть с ней, не расставаться ни днем, ни ночью!

И Пачини не сомневался, что Юлия испытывает такое же желание.

Благодаря тому, что Агнесса, которая чувствовала себя преступницей, смирно сидела теперь дома, не сводя глаз с дочери, Пачини в самом деле проводил все дни с Юлией. И поездка в Помпеи состоялась в один из таких дней.

Пачини мечтал наконец открыть Юлии свое сердце и намекнуть на неодолимую пылкость своей страсти, однако красавица очень умело уходила от прямых вопросов. Как правило, она все сводила к Джованнине…

Любовь Юлии к его дочери восхищала Пачини, но иногда он даже ревновал Юлию к малышке. Ведь та отвечала своей спасительнице такой же пылкой нежностью! Но Пачини даже вообразить не мог, как бесилась Агнесса, как ненавидела она эту особу, которая, конечно, совершила благое деяние, когда спасла малышку из-под лошадиных копыт, но при этом забрала ее сердце.

Да, девочка теперь почти не обращает внимания на мать… Точно так же, как муж теперь не обращает внимания на жену! Ими владеет эта прекрасная и пугающая иностранка!

Агнесса проклинала тот день, когда русская графиня перешла им дорогу. Мысленно она называла Юлию то ларвой, то Ламией.

Ларвы, души злодеев, после смерти превращались в беспощадных, мстительных духов. Они претерпевали ужасные мучения в царстве мертвых, но вымещали свои страдания на живых: покидали по ночам подземный мир и мучили кошмарами и страшными видениями тех, в ком видели врагов.

Ламия была возлюбленной Юпитера и родила ему детей. Ревнивая Юнона лишила ее сна и превратила в кровавое чудовище, которое похищало и пожирало чужих детей.

Юлия, по мнении ревнивой синьоры Пачини, была ларвой, потому что заставляла Агнессу видеть ужасные сны, в которых ее муж беспрестанно и сладострастно нарушал супружеские обеты с этой русской. И она была Ламией, потому что похитила любовь Джованнины!

Агнесса в присутствии Юлии глаз не сводила с ребенка, но та не обращала на мать никакого внимания. А Пачини… Он жил последние дни, словно во сне, совершенно забыл про походы в театр, про переговоры с Россини – и знай таскался по унылым развалинам, засыпанным столетия назад пеплом Везувия, потому что эта проклятущая чужеземка вдруг увлеклась археологией!

Если они всюду ездили в сопровождении графа Литты, Агнесса чувствовала себя достаточно спокойно. Но когда эта парочка отправлялась на экскурсию без пригляда, Агнессу начинало трясти от беспокойства. Ей чудилось, что совращение ее мужа вот-вот произойдет! Или даже уже произошло!

Но вот Пачини возвращался – злой, изнервничавшийся, исхудавший, с лихорадочно блестящими глазами – и Агнесса понимала, что он вновь остался ни с чем.

Первым чувством ее бывало несказанное облегчение. Но спустя несколько минут, лишь только Пачини добирался до супружеской постели, начиналась истинная пытка!

Агнесса всегда знала, что вышла замуж за неутомимого мужчину. Утолить его похоть было так же трудно, как остановить дождь решетом. А Агнесса была совершенно равнодушна к исполнению долга жены. Раньше Джованни нечасто жаловал ее своим расположением, ибо у него всегда имелась какая-нибудь горячая любовница, да и шлюх вокруг полно. Но теперь, распаленный проклятущей чужеземкой, он изливал свою страсть в лоно жены… иногда называя ее Юлией и даже не замечая этого.

Теперь Агнесса постоянно не высыпалась и едва волочила ноги. И тут начали ее посещать странные мысли. Она размышляла: а ведь если бы Пачини добился своего от русской графини, он оставил бы жену в покое – хотя бы ненадолго?..

Сначала Агнесса этими мыслями возмутилась. Но постепенно стала понимать, что долго не выдержит неистовства мужа. Надо было как-то спасаться…

Как-как?! Да молиться надо! Молиться святой Мадонне, чтобы Джованни и Юлия поскорей стали любовниками!

Искренняя молитва всегда найдет путь на небеса. Нашла сей путь и молитва Агнессы.

Санкт-Петербург, Москва, 1823–1827 годы

Если бы кто-то рассказал тем десяткам, а может, даже и сотням мужчин, которые от всей души завидовали графу Николаю Александровичу Самойлову: его происхождению, богатству, светскому блеску, успехам по службе и у женщин, молодости, богатырскому здоровью, везению за карточным столом, удивительной красоте и, конечно, его женитьбе на одной из самых прекрасных и богатых женщин Российской империи, – если бы кто-то рассказал им, что «русский Алкивиад» считает себя несчастнейшим из смертных, то они бы, конечно, не поверили, а рассказчика сочли бы клеветником.

На самом же деле это была истинная правда, причем с мыслью: «Да пропади все пропадом! Ну почему я такой несчастный?!» – граф Николай просыпался вот уже несколько лет чуть ли не каждое утро. Несчастья его начались с того дня, как расстроилась его свадьба с Сашенькой, вернее, с Алиной Римской-Корсаковой. Николай первым назвал ее Алиной – с тех пор и повелось, что для самых близких она была не Александра, не Сашенька, а именно Алина.

Николай влюбился сразу, лишь только на балу у Вяземских увидел эту тоненькую девушку с такими яркими и живыми черными глазами, что ему невольно захотелось зажмуриться, словно этот напряженный взгляд его ослепил.

– Ого, – пробормотала стоявшая рядом матушка, графиня Екатерина Сергеевна, которая немедленно все, что касалось сына, замечала и подмечала, – Римская-меньшая так и ест тебя глазами!

Николай сделал вид, будто подавляет зевок, и вышел из залы. Он не желал слышать, что скажет матушка об этой девушке. А что скажет, да непременно какую-нибудь гадость – в этом можно было не сомневаться.

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова в эту пору особенно внимательно присматривалась ко всем молодым столичным – да и московским тоже, когда Бог в Москву приводил вот, как сейчас, – красавицам. Она была обуреваема желанием как можно скорее женить сына. Боялась, что от безделья и легкой жизни сопьется, истаскается красавчик Николай, и не видать ему тогда звания флигель-адъютанта. Ведь своим гулящим поведением он непременно вызовет неудовольствие стареющего императора, который, чем больше годов наживал, тем реже вспоминал, на какие эскапады сам когда-то был горазд. Государь теперь предпочитал видеть рядом людей положительных, крепко связанных семейными узами и таких же вялых в выражении эмоций, каким сделался он сам.

А Николай был молод и горяч, весьма склонен к дружеским попойкам, поездкам к цыганкам и непотребным девкам, а также к карточной игре, оттого матушка поминутно за его судьбу волновалась. Все-таки он один у нее остался, кроме двух дочерей, а дочери, как известно, – чужое сокровище.

В отличие от погибшего в Турецкой кампании Григория и рано умершего Михаила – Николай был очень на матушку похож, что внешне, что нравом, а в свое время Екатерина Сергеевна ох гульливая была… Теперь свое бурное прошлое она старательно пыталась забыть, однако, что скрывать, иной раз приходил на память случай, когда великий князь Константин Павлович о ней такими непотребными словами выразился, что императрица Екатерина его под арест посадила. И много всяких иных веселых случаев на память еще приходило… Да, немало нагрешила! Не зря муж по пьяному делу плакался друзьям, что с женой у него ладу давно не было, а дети, откуда ни возьмись, берутся каждый год. Конечно, теперь графине Самойловой шестьдесят, и все свои ошибки она оставила позади, хорошенько выучившись на них, но совсем не хотела, чтобы сын учился на собственных ошибках. А чтобы этого не произошло, он не должен их совершать.

Однако Николай был еще молод, и умная жена могла бы стать верной помощницей в его исправлении, размышляла Екатерина Сергеевна. Вот только где взять такую, чтобы была молодая – и уже умная? Все какие-то глупышки бестолковые вертелись вокруг. Ладно, постепенно сама Екатерина Сергеевна и научит невестку уму-разуму, а пока довольно, если будет для начала послушная.

Но эта Александра Римская-Корсакова, по слухам, из самых глупых строптивиц, болезненная старая дева, привередница, каких мало, да и семья у них самая нелепая, поэтому Екатерина Сергеевна лишь глянула на нее мельком, да и отвернулась.

А между прочим, зря…

Николаю пришлось по вкусу именно то, что его матушку настораживало и отталкивало. Ему очень нравилось семейство Римских-Корсаковых: все три сына и пять дочерей, которые жили весело и радушно, как говорится, открытым домом. Хозяйка, вдова Марья Ивановна, славилась в Москве своим гостеприимством. Хотя состояние ее было некогда значительным, но жизнь на широкую ногу и с утра до ночи открытые для гостей двери ее дома напротив Страстного монастыря требовали значительных расходов. Сплетники судили ее за то, что она вечно в долгах у всего города, но долгов никому не платит, зато балы дает и дает. И не только балы, но обеды, вечеринки, маскарады, разные увеселения, зимой – санные катания за городом, внезапно объявленные завтраки… Досужие кумушки жалели детей, коих она разоряла, а пуще всего – дочерей-бесприданниц, которым, конечно, не сыскать женихов, несмотря на то что красавицы.

Вот ведь Сашенька совсем уж в девках засиделась!

Николай Самойлов тоже считал, что двадцатитрехлетней девушке пора замуж – и готов был исправить эту ошибку судьбы. Ему нравилось в Алине все: и ее романтическая бледность, и томность взгляда, которую завистницы называли жеманностью, и то, что считалось «привередливостью» – крутенький характер.

Скажем, еще в детстве Алина во все дни поста упрямо питалась только постными щами и кашей, не притрагиваясь к рыбе, которую тоже подавали на стол. А как-то раз – ей было тогда шестнадцать – на пари пошла ночью одна на церковное кладбище. Положила в доказательство свой платок на одну из могил и камушком придавила, чтобы не унесло.

Кто еще мог быть на это способен из знакомых Николаю девиц? Да никто!

Словом, он влюбился и задумал жениться. Открыл сердце Алине – она немедленно согласилась, ибо была так же пылко влюблена в Николая, как он в нее. Марья Ивановна была очень рада за дочь, но сразу сказала, что графиня Екатерина Сергеевна согласия на свадьбу не даст.

– Конечно, бывает, что и дозволения одной из матерей довольно, – сказала она с загадочным выражением, но и Николай, и Алина сразу разгадали эту загадку и поняли, что бесстрашная Марья Ивановна намекает на тайное венчание, ею одной благословленное. А мнение графини Самойловой – побоку.

Однако Николай прекрасно знал, что его ждет в таком случае. Матушка, как ни любит своего меньшого, «последыша» своего, не простит его своевольничанья и, как пить дать, лишит наследства и содержания. Нрав у нее крутой, прощения не выпросишь! Все отойдет сестрам. А ведь Алина и так бесприданница. На что они жить станут? Если матушка захочет, она ведь весь свет против сына поднимет, в том числе и на службе ему ходу не будет. Что ж тогда, гвардейскому офицеру в шпаки идти, письмоводителем? Почтмейстером? Нет уж, лучше все силы приложить, а матушку уломать!

И Николай, простившись с невестой – ненадолго, как он думал и как уверял Алину, – отправился вслед за графиней Екатериной Сергеевной в Санкт-Петербург.

Матушка, до которой уже доходили тревожные слухи о бурном романе Николая с «Римской-меньшой», обрадовалась его возвращению, зацеловала, заласкала – и заявила:

– А ведь я за тобой уже посылать собиралась. Нужно ко двору явиться, и чем скорей, тем лучше. Благодари Господа и государя, кои вняли моим молитвам: вот-вот будешь назначен флигель-адъютантом.

Николай целовал матушке ручки, прекрасно понимая, что благодарить нужно прежде всего ее. И благодарил искренне! От радости у него кружилась голова: стать свитским офицером – было заветной мечтой. Приблизиться к трону, сделаться допущенным к самым заветным тайнам венценосной семьи… О, как же он этого хотел! Близость с высшими мира сего – этого для тщеславного Николая Самойлова не могли заменить никакие, даже самые фееричные военные почести. Он совсем не жаждал проявить себя в ратном деле – куда более почетным для него был бы завтрак в обществе императорского семейства, возможность слышать доверительное «ты» от государя, ощущать приветливое похлопывание по плечу…

Он помнил слухи, витавшие вокруг персоны его отца: граф Александр Николаевич Самойлов, племянник самого Потемкина, присутствовал на тайном венчании светлейшего и императрицы Екатерины! Что если и младший граф Самойлов удостоится когда-нибудь знака наивысшего доверия государевой семьи?..

Ах! Ему фартит, вон какие карты Фортуна выбросила, подумал этот завзятый картежник.

Беда, что о свадьбе с Алиной сейчас заговаривать совершенно неуместно. Это Николай отлично понимал. Матушка как разойдется – нескоро уймется. С нее станется и свою просьбу к государю назад взять!

Лучше подождать. Немножко, пока он сживется с новым чином, пока утвердится в своем положении. И тогда он откроет свое сердце… Но не матушке, а именно государю! Заручится его всемилостивейшей поддержкой, а потом и семейству сообщит о своих намерениях и о том, что они государем благословлены.

Венчание с Алиной и император Александр Павлович в роли посаженого отца грезились Николаю, вдохновляли, ободряли, и он приступил к новой должности, исполненный самых светлых надежд и со всем старанием.

Прошел месяц или два необременительной, приятной, почетной службы, как вдруг один из добрых знакомых и сослуживцев Николая, князь Александр Яковлевич Лобанов-Ростовский, годами изрядно старше его и относившийся к нему с истинно отеческим покровительством, обмолвился, что в Петербург вернулся граф Литта с внучкой своей, прекрасной Юлией Пален, и что на ближайшем балу она появится.

– Говорят, в Италии зело бедокурила, – выразился по-старинному князь. – Половину тамошних синьоров без ума оставила. Что и неудивительно – при этакой красе.

Юлию Пален Николай увидел вскоре и был поражен не столько ее невероятной, воистину ослепительной и всех затмевающей красотой, сколько тем пристальным вниманием, которое она обращала на его персону.

Слов нет, молодой граф Самойлов никогда не был обделен женским интересом, однако ни одна из знакомых ему дам и в сравнение не могла идти по красоте с Юлией Пален. Известие о половине обезумевших итальянцев совершенно не казалось преувеличением, когда она медленно поднимала на мужчину глаза, в которых соблазнительная нега соседствовала с такой буйной страстностью и жаждой жизни, что по сравнению с ней все остальные дамы, приученные смотреть на мужчину равнодушно, томно или в лучшем случае кокетливо, казались пресными и сонными. Чудилось, итальянское солнце разожгло ее кровь, раскалило до кипящего состояния, и этим кипением, этим пламенем Юлия Пален невольно зажигала всех, на кого обращала взгляд.

Так бывает, когда долго смотришь на солнце… потом весь мир кажется тусклым и неразборчивым. Именно это и произошло с Николаем Самойловым, стоило ему несколько раз помериться взглядами с Юлией Пален. А происходило это частенько, ибо графиня Екатерина Сергеевна в переглядки играть им не мешала, напротив – она прекрасную Юлию весьма привечала и из прочих отличала.

Насколько знал Николай, Юлии Пален было двадцать, может быть, чуть больше. Она три или четыре года прожила в Италии ради поправления здоровья, однако на чахоточную – а в Италию вечно все ездили чахотку лечить! – совершенно не была похожа.

Впрочем, Николай совершенно не задавался целью непременно узнать, что за хворь лечила Юлия в Италии. Его вполне устраивала ее жаркая загадочность. А внимание бесконечно льстило.

– А как нынче Пален на тебя таращилась! – молвила однажды Екатерина Павловна. – Тотчас видно, что влюблена. Думала, щека у тебя загорится, таким пламенем ее очи сияли.

Николай безотчетным движением коснулся щеки. У него и в самом деле возникало иногда ощущение, что взгляд Юлии Пален обжигает его.

Вообще, надо сказать, почему-то у всех при мыслях о Юлии возникал в воображении образ открытого, враз благодетельного – и опасного, согревающего – и жгущего огня…

– Эх, будь я на твоем месте – и не думала бы ни дня, ни часу лишнего, а немедля посваталась к такой красавице, – продолжала графиня Екатерина Сергеевна. – Между прочим, состояние у нее – даже нашему не чета. Баснословное!

Николай опустил глаза.

– Что молчишь? – проницательно уставилась на него мать. – Все про свою немочь бледную думаешь? Дитя малое, неразумное! Вот коли не дал Бог ума, слушался бы советов матери да добрых людей!

Николай и тут смолчал и отвернулся, впервые с некоторой растерянностью поймав себя на мысли, что образ Алины и впрямь поблек, а ее «романтическая бледность» кажется просто тусклой.

Странно, отчего это матушка так вдруг заобожала молодую графиню Пален? Она ведь тоже из «привередниц» – в женихах очень переборчива. Вроде бы доходили до Николая слухи, на которые он прежде внимания не обращал: многие к ней мечтали посвататься, пока она по Италиям своим путешествовала, да Юлия и слышать ни о ком не хотела, даже о самых завидных женихах.

А что за «добрых людей» имела в виду матушка?..

Ответ на этот вопрос не замедлил явиться.

– Ну что, ваше сиятельство, граф молодой? – спросил его как-то император, посмеиваясь. – Не надоело холостяковать?

И улыбнулся приветливо и так ласково, что Николай весь засиял в ответ на эту улыбку и это обращение. Всем было известно, что своих флигель-адъютантов император шутливо титуловал в минуты особого расположения и хорошего настроения, готовый рассмотреть любую их просьбу и исполнить ее.

– Как же, ваше величество, конечно, надоело, – поспешно отозвался «его сиятельство».

– А женился бы, коли невесту бы хорошую нашел? – как бы между прочим спросил государь, однако Николай поймал его взгляд исподтишка и понял, что разговор сей заведен неспроста.

Самое время заговорить об Алине и о своей к ней любви! Но Николай вдруг застыдился неведомо чего и слова не мог вымолвить.

– Ходят слухи, будто ты в Москве к меньшой Римской-Корсаковой присватывался, – сказал между тем Александр Павлович, и в голосе его зазвучало такое разочарование, что Николаю немедленно сделалось стыдно, и он в этот миг готов был на все, чтобы возвыситься во мнении императора и угодить ему.

– Кабы я к ней всерьез присватывался, неужто уехал бы? – поспешно отрекся Николай от своей любви, причем сейчас ему совершенно искренне казалось, будто он и в самом деле ничего особенного к Алине не испытывал. Так, приглянулась хорошенькая девица, да мало ли хорошеньких?..

– Это славно, – кивнул император. – Это просто отлично, что ты не взял на себя никаких обязательств, не то упустил бы свое счастье. Есть одна девушка, перед которой я в сильном долгу, а потому хотел бы ее судьбу устроить наилучшим образом. Она собой невероятная красавица, богата неимоверно, умна, знатна, а тебе, между прочим, некоторым образом родня – троюродная племянница по князю Потемкину-Таврическому. Но это, сам понимаешь, родство настолько далекое, что Синод на него сквозь пальцы посмотрит.

Николай растерянно моргнул:

– Но кто она?

– Графиня Юлия Пален, – проговорил император ласково. – Я от нее некогда голову потерял… Но всегда знал, что слишком стар для нее. Такой женщине нужен муж-красавец, да чтобы был богатырского здоровья. А уж она его отблагодарит, она любого мужчину сделает значительным человеком в обществе! Ну как, согласен?

Николай снова моргнул.

Он был не так прост, каким его многие считали, в светской жизни довольно искушен, а потому сразу понял, что значили слова императора о некоем долге перед Юлией Пален. Его величество желает устроить хорошую партию своей бывшей фаворитке!

Теперь Николай вспомнил, что какие-то такие разговоры он слышал в связи с этим звучным именем – Юлия Пален – несколько лет назад. Но матушка, бывшая очень преданной императрице Екатерине, а ее старшего внука просто обожавшая за ту полудетскую влюбленность, которую он к ней во времена оны испытывал, никогда не то что никакого дурного слова об августейшем семействе не говорила, но даже и намеков на сплетни не допускала. И теперь она, конечно, в курсе планов императора – сосватать Юлию для Николая. И, судя по всему, от этих планов в восторге…

Николай любил иногда представиться этаким несообразительным красавчиком-увальнем, но, когда речь шла о его судьбе, он соображал очень и очень быстро.

Может быть, какие-нибудь его приятели – из тех, которые начитались Вольтера и Руссо с Монтескье, надышались французским ниспровергательским духом, которые втихомолку на своих тайных пирушках (высокопарно именуемых «собраниями») бранят государя и грезят переменами в Российской империи, – может быть, они бы и скривились брезгливо, что в жены потомственному дворянину предлагают отставную его величества фаворитку, однако Николай был воспитан иначе и понимал это предложение как знак наивысшего доверия. Император просил его помощи!

Но тут имело место быть еще одно обстоятельство, некий резон, который не был никому известен, однако от этого не перестал быть значимым для молодого графа Самойлова.

Кроме громкого и всем известного прозвища «русский Алкивиад» Николай носил еще одно, менее афишируемое: Мело́к. Прозвали его так за необычайно светлые волосы, но гораздо более – за пристрастие к карточной игре: ведь мелком записывают игроки по зеленому ломберному сукну свои ставки и счета.

Правда, об этом пристрастии Алкивиада были осведомлены лишь самые близкие его друзья-приятели (в частности, некто Сашка Пушкин), потому что, смертельно боясь матушки, Николай старательно напяливал на себя маску человека, не отзывчивого к искушениям. Играл он в долг да в долг… до поры Алкивиаду верили, однако вдруг р-раз – да и перестали, и необходимость вскоре заплатить проигрыши обрушилась на графа Самойлова с внезапностью и неотвратимостью того самого пламени небесного, который некогда пожрал Содом и Гоморру.

Но ведь если пойдет слух о его помолвке с Юлией Пален, богатейшей наследницей, ему опять станут верить?..

Как в самом деле удачно, что она вернулась в Россию и государь подыскивает ей супруга!

Вспоминая слухи о многочисленных женихах, которых отвергла Юлия, Николай сообразил, что император давно пытался устроить ее судьбу, однако своевольница вовсе не желала идти за кого угодно. Свое прежнее положение она совершенно не считала позором и намерена была выйти замуж лишь за того, за кого хотела, кого считала себя достойным. И Николай вдруг почувствовал себя совершенно несчастным оттого, что эта переборчивая привередница и его не захочет, сочтет недостойным…

События ближайшего будущего показали, что опасался он зря: Юлия через графа Литту передала императору, что согласна принять сватовство графа Николая Самойлова.

Спустя некоторое время, положенное для ухаживаний и жениховства, сыграли свадьбу, да такую пышную, что о ней вспоминали годы спустя – тем паче что посаженым отцом на ней был сам император. Постаревший, болезненный, он, казалось, и впрямь годился в отцы этой сияющей двадцатидвухлетней красавице, которая выходила замуж за редкостного красавца. Эти двое подходили друг другу так, словно кто-то нарочно подгонял их по росту, по цвету глаз и волос, по статям… Ну и по богатству, конечно.

Однако этот кто-то чего-то все же не учел…

Да, не учел, потому что вскоре семейное счастье молодых Самойловых пошло наперекосяк.

Они то страстно миловались, то с той же страстью ссорились и бесстыдно, без разбору эпитетов, бранились. Очень умело подливали масла в огонь друзья-приятели, хаживавшие на пирушки в компанию Пестеля и громогласно осуждавшие графа Самойлова за то, что струсил перед государем и подчинился его воле, тогда как вся передовая молодежь только и мечтает о ниспровержении обветшалой и замшелой монархии.

Дабы не прослыть трусом, Николай и сам раз несколько являлся на собрания, пил наравне со всеми и громче иных прочих кричал о том, что без конституции России просто зарез, а манифестом для будущего, конечно же, следует избрать знаменитое «Завещание» аббата-атеиста Мелье, который однажды выразил пожелание, чтобы все сильные мира и знатные господа были перевешаны и удавлены петлями из кишок священников.

Уверяли, будто знаменитый Пушкин тоже сие поддерживал и как-то заявил, что дворян надобно всех повесить, а если бы это началось, то он с удовольствием затягивал бы петли.

Николай Самойлов Сашку Пушкина, как уже было упомянуто, изрядно знал, пили вместе не единожды и не по одному стакану, поэтому он мог бы ручаться, что поэт брякнул сие спьяну. Так же спьяну он, конечно, распевал и уличную песенку времен французской смуты:

Et des boyaux du dernier prêtre

Serrons le cou du dernier roi! [11]

и пересказывал ее по-русски… в то время как сам в присутствии государя истово кланялся, ручки целовал и был приличнейшим из верноподданных.

Нет, ну в самом деле, Пушкин ведь тоже дворянин, и все друзья его из того же сословия. Что ж, он и себя, и их в висельники прочил? Собственноручно бы друзьям петли на шеях затянул, а потом и сам повесился бы?

Чушь, воистину чушь, только спьяну такое ляпнуть можно да спьяну и всерьез принять!

Однако свое мнение Николай держал при себе, но на пирушки шлялся исправно. Сказать по правде, на конституцию ему было плевать, однако храбрецом и ниспровергателем себя ощущать – кому ж не лестно?

Потом разразилось 14 декабря. На Сенатскую площадь, понятно, Николай не поперся – жена своей роскошной грудью преградила путь, а потом, когда смута сошла на нет, вымолила для супруга прощение у нового государя, императора Николая Павловича. Графа Самойлова даже из флигель-адъютантов не турнули, и он не смог этого жене простить, потому что не сомневался: не из уважения к роду Самойловых помиловал его государь (не помиловал же он Волконского и прочих), а потому, что Юлия плотью своей мужа выкупила…

Доподлинно сие известно никому не было, кроме Юлии и императора, но с Николая доставало собственных домыслов и редких слухов. Известно – кто что хочет, тот то и слышит!

Потом на Николая нашла тоска тоскучая – когда он получил известие о том, что Алина после известия о его сватовстве к Юлии Пален тяжко заболела. Горе ее подкосило; вдобавок по Москве прошла молва, будто жених ее бросил, потому что она ему на шею вешалась и вела себя не как девица, а как непотребная особа. У Алины в результате сделалась нервическая горячка, она слегла, потом пришлось лечиться.

Граф Самойлов не привык считать себя подлецом, однако кем же еще он мог считать себя? Ощущение собственной омерзительности пропадало после хорошей попойки, желательно увенчанной столь же хорошим дебошем. Юлия то бросалась в объятия мужа с невиданной пылкостью, то гнала от себя – брезгливо, с презрением… Потом, сам не понимая как, Самойлов оскоромился с Сашкой Мишковским, из чего немедленно последовала дуэль с собственной супругой.

После дуэли Николай долго размышлял, что его больше поразило: то ли поразительное фехтовальное мастерство жены, то ли то, что Мишковский был ее любовником.

А потом в одночасье расползлась по свету сплетня, будто Юлия взяла себе в любовники хорошенького корнета Сен-При – модного бумагомарателя, картиночек коего не счесть в дамских альбомчиках. И якобы она настолько голову от него потеряла, что заявилась к нему в полк и там громогласно заявила об их связи. И теперь корнет, что ни день, мотается к ней в Графскую Славянку, откуда законный супруг, а также управляющий Мишковский были выставлены. Оба они получили отставку и звание «бывший». Граф же Николай носил теперь также звание рогоносца.

Нет, как, ну вот скажите, как не чувствовать себя после всего этого несчастнейшим из людей?!

Да… Завидовать тут было нечему…

Санкт-Петербург, 1827 год

Когда Юлию Помпеевичу Литте доложили о том, что встречи с ним нижайше просит управляющий Графской Славянки Мишковский, он был немало изумлен.

Вообще-то Шурку Мишковского, весьма приятненького и жуликоватого, но известного своей деловой хваткой господинчика, он сам некогда рекомендовал в управляющие этого имения. Сам же Шурка был ему рекомендован одним приятелем, графом… да как же его… Литта уж и позабыл… Он вечно выполнял какие-то докучные просьбы всех этих графов, князей и прочих своих многочисленных приятелей! Не суть важно. Рекомендовал – ну и рекомендовал. Подписано – так с плеч долой! Не та птица, о которой Литта хоть раз вспомнил бы.

С чего это вдруг Мишковский явился? Сам надумал или господа направили?

Литта давно не видел любимую внучку, вернее, дочку. Выйдя замуж, она от деда, вернее отца, совсем отдалилась, и Литта был даже рад, что Юлия, видимо, довольна своей семейной жизнью. Не зря он так долго устраивал ее счастье, снова и снова на протяжении нескольких лет отвергая предложения императора, который очень старался честно исполнить свое обещание и подыскать бывшей фаворитке достойного супруга!

Долго устраивал ее счастье…

Литта невесело усмехнулся.

Но что там нужно Мишковскому?

Литта приказал передать, что ждет управляющего.

Вскоре в кабинет вошел привлекательный, хотя и отличающийся откровенно лукавым взглядом красивых и томных карих глаз молодой человек. Под мышкой он держал обернутый бумагой и перевязанный веревочкой пакет.

Одет Мишковский был вполне светски и по моде. На взгляд Литты, который отлично помнил еще те времена, когда истинно светские люди носили шелка и бархат ежедневно, эта нынешняя мода на сюртуки и длинные, до щиколоток, панталоны со штрипками, натянутыми на сапоги, была редкостно уродлива, однако со временем он к ней, конечно, притерпелся. Теперь все так ходили, что в России, что за границей, а все же сам Литта дома не мог отказать себе в удовольствии надеть шелковый кафтан с парчовым жилетом под него и шелковые кюлоты до колен. Все еще стройные и вовсе даже не подагрические ноги Юлия Помпеевича были туго обтянуты тонкими белыми чулками, которые ему привозили из Франции, обут он был в туфли с золотыми пряжками и на высоких наборных каблуках; волосы завиты и напудрены.

Литта совершенно не удивился, что молодой человек при виде его явно стушевался. Конечно, рядом с блистательным графом он ощутил себя бесцветным и тусклым!

Литта, впрочем, был с ним приветлив, усадил, велел подать дивного мальтийского вина сорта «Джеллеуза», которое у него никогда не иссякало и с помощью которого он отдавал дань прошлому – своей незабываемой молодости и Мальтийскому кресту – и терпеливо ждал, пока молодой человек наберется храбрости (или достаточно опьянеет, чтобы набраться наглости) изложить свое дело.

– Ваше сиятельство, – начал наконец Мишковский потупясь, – я нынче отставлен от должности.

– Вот те на! – изумился Литта. – Так ты что ж, протекции сызнова пришел просить? Нет, братец, извини великодушно, но я более в дела графа и графини не мешаюсь. Думал, добрую услугу им оказал, когда рекомендовал тебя, а выходит что ж? Проштрафился?

– Никак нет, – шепотом ответил Мишковский. – Сам не ведаю, чем не угодил. Уж, казалось бы, бился с утра до ночи и с ночи до утра, чтобы графа и графиню ублажить.

– Плохо, значит, бился, – сурово сказал Литта, насторожившийся при явном оттенке двусмысленности, который уловил в словах Мишковского.

Хм, что это значит, с ночи до утра бился, чтобы графиню ублажить?..

Неужто Юлия могла его до себя допустить?!..

Как ни возмущала графа Литту эта догадка, он готов был с нею согласиться, ибо знал Юлию… хорошо знал! Он еще не забыл – да и как мог забыть?! – тот бурный роман, который развернулся в Неаполе, а потом продолжался в Риме, Луке, Триесте, Венеции и Милане между Юлией и Джованни Пачини. В конце концов Литта уехал на свою виллу близ Генуи и там ждал, пока эта вулканическая страсть, возникшая у подножия Везувия, иссякнет.

Он был уверен, что Пачини, тщеславный и не слишком-то далекий, скоро надоест Юлии, ибо она была умнее и сильнее его. Но куда сильнее, чем Джованни, она любила Джованнину, жизнь которой спасла. Девочка была дорога ей как собственное дитя! Литта понимал, что невозможность иметь ребенка будет всегда мучить Юлию, оттого она так привязалась к малышке. Чувствуя себя отчасти виноватым в том, что у Юлии не будет детей, Литта не взывал к ее благоразумию, а давал ей время самой понять: невозможно вечно быть женой чужого мужа и матерью чужого ребенка! Он терпеливо ждал, пока блудная дочь вернется, и вот наконец это произошло.

Литта чуть не плакал от счастья и не мог на Юлию насмотреться! Она стала истинной женщиной, и неутоленная страстность натуры придала особую утонченность лицу, соблазнительность – фигуре, изысканность – жестам. В общем, отцу было чем гордиться!

Юлия казалась, как всегда, жизнерадостной и веселой, но под глазами залегли темные тени и уголки губ чуть опустились. Литта догадался, что роман с композитором окончен.

Постепенно Юлия рассказала, как это произошло.

Пачини исправно поставлял театрам новые и новые оперы, однако их ставили куда менее охотно, чем раньше. Говорили, что он исписался, что страсть к чужеземной графине его иссушила, лишила таланта. А Юлия твердила любовнику, что расхожие, банальные, мещанские сюжеты не достойны его таланта, что ему нужно сделать перерыв между писаниной на потребу публики и создать истинный шедевр, трогательный и интригующий, но в то же время трагический, обусловленный местом действия. Тот самый, о котором они говорили в Помпеях и который должен быть назван «L’ultimo giorno di Pompei», как сам Пачини предложил! Юлия даже придумала сюжет и героев, дала им имена!

По ее замыслу, в Помпеи прибывает из Рима новый магистрат [12]Саллюстий с красавицей женой Октавией. В нее влюбляется трибун [13]Аппий, но Октавия отвергает его любовь: она верная жена и обожает своего мужа. Аппий решает отомстить. Он клевещет на Октавию, мечтая, чтобы ее казнили за измену. Аппий почти добился своего, но тут начинается извержение Везувия. Саллюстий спасает жену и сына, и в это время все трое видят раненого Аппия. Он успевает признаться во лжи и обелить репутацию Октавии, прежде чем лава поглощает его…

Пачини скривился, услышав эту историю, словно сжевал лимон. Он считал, что в новой опере должно быть куда больше героизма! Его и так упрекают в том, что его оперы рассчитаны на слезливых дам, а не на мужчин, поэтому они и не имеют успеха. Юлия сама же упрекала его в этом, и что же она надумала? То же самое.

Впрочем, что способна выдумать женщина? Ха-ха! Не женское это дело – давать советы творцу.

Юлия обиделась.

– Ах, не женское? – сказала она. – Но ведь у всех истинных художников были музы! Разве я не могу быть твоей музой, вдохновлять тебя и воздымать твое воображение на новые вершины?

– Ты воздымаешь только мой fallo, – ухмыльнулся Пачини и попытался было предъявить доказательства сего, однако Юлия оттолкнула его с такой силой, что он врезался в стену. Пачини даже не предполагал, что его нежная любовница обладает силой амазонки!

Но пока он стоял с разинутым ртом, Юлия бросила презрительно:

– Твой fallo отныне обойдется без меня, так же как и твое творчество. Если тебе не нужна муза, то и ты не нужен ей. Мне безумно жаль расставаться с Джованниной, сердце мое обливается кровью от неизбежности разлуки с ней. И плачу я из-за разлуки именно с ней, а не с тобой. Но даже ради нее я не собираюсь терпеть унижения от какого-то марателя нотных станов. Прощай!

И она ушла.

Вернее, не ушла, а уехала – в Геную, к деду, – оставив Джованни и проклинать ее, и оплакивать свою потерю…

Вскоре Литта понял, что Юлия стала не просто женщиной, но даже чересчур женщиной. Мужчины смотрели на нее жадными глазами, чувствуя, что в ней живет неутолимая тяга к любовным приключениям. Дважды она вступала в тайную связь со знатными итальянцами. Правда, это длилось недолго. Литта установил слежку за Юлией и узнал, что синьоры – а оба они были женаты – поспешили разорвать отношения с ней, потому что были явно напуганы ее пылкостью и опасались за свое здоровье, а также репутацию.

К сожалению, она за свою репутацию ничуть не боялась! Литте донесли, что Юлия ночами уходит из дому и ищет приключений в порту. Она заводила любовников на ночь – просто для того, чтобы утолить плотский голод, который ее терзал.

Литта ужаснулся…

Неведомо, кто были эти мужчины, эти моряки, которым Юлия отдавалась, какими мерзкими болезнями они могли ее заразить. И если кто-то узнает, чем занимается здесь русская графиня, какая же черная слава пойдет о ней по Италии, а потом и переметнется в Россию! Ведь в Италии полным-полно русских, а на чужой роток не накинешь платок! Каким позором будет покрыто имя Юлии Пален (и имя ее семьи, о чем не забывал Литта)! Она лишит себя будущего, ей никогда не сделать приличной партии. А самое страшное – она опозорит русского императора… Ведь если станет известно, что бывшая фаворитка русского государя таскается по кабакам и спит с кем попало, как портовая шлюха, – Боже, как станут насмехаться над ним досужие сплетники во всех королевских домах и министерских кабинетах Европы!

Если бы Литта не поседел уже давно – он старательно пудрил волосы вовсе не потому, что был таким уж истовым приверженцем старинной моды, а просто чтобы скрыть седину, – он поседел бы в тот миг, когда до него дошло: из-за Юлии он, друг покойного императора Павла, может опорочить имя его сына, нынешнего российского самодержца!

Как верный вассал Литта не мог допустить позора своего синьора. Он решил устроить будущее Юлии независимо от ее желания – для ее же блага в конце концов!

Путешествие по Италии длилось уже больше трех лет, и за это время Литта не единожды получал из России письма о том, что к Юлии готов посвататься тот или иной богатый и знатный молодой человек. Письма эти были подписаны неизвестным Литте именем, однако некий тайный знак, повторявшийся от письма к письму, давал ему знать, что они отправлены по приказу императора Александра, который помнил слово, некогда данное Литте, и пытался достойно устроить судьбу Юлии. Прежде Литта сообщал об этих партиях Юлии, однако она ни о каком замужестве и слышать не хотела. Поэтому Литта – от ее имени – отвечал вежливым отказом на все предложения. Но теперь отказам пришел конец.

– Кто там у нас нынче? – проворчал он, вскрывая очередное послание. – Так, Самойлов Николай… ага, графини Екатерины Сергеевны сынок? Хороша была в своей время, надеюсь, и сын в нее. На Литейном живут, помню, помню… Ну, Самойлов так Самойлов!

В Петербург немедленно отправлена была депеша о нижайшей благодарности, согласии принять сватовство молодого графа Самойлова и скором возвращении Литты с внучкой, а Юлии дед-отец изъявил свою непререкаемую волю. Она, конечно, заартачилась было, но Литта оставался тверд:

– Возвращаться не желаешь? И замуж не пойдешь? Сделай милость, сиди здесь, только знай: ни гроша не получишь ни от меня, ни от бабки.

– Никогда не поверю, что мой миленький дедушка решится со мной так жестоко поступить, – расхохоталась Юлия.

«Миленький дедушка», возможно, и не решился бы, а вот отцу делать больше нечего», – подумал Литта, а вслух сказал:

– Выезжаем немедленно.

– Но я… как же? – изумилась Юлия. – Я не могу так быстро собраться! Мои вещи… картины, коллекции…

– Потом привезут, – отмахнулся Литта. – Поедем налегке.

– Нет! – вскинула голову Юлия. – Хочешь, чтобы я голодала? Что же, мне на панель идти?

– А сейчас ты что в порту делаешь? – буркнул Литта.

Юлия оторопела, слова не могла сказать. Мысль, что дед все знает, пригвоздила ее к месту.

– Жизнь свою не губи, – тихо сказал Литта. – Имя мое не марай. Я не заслужил этого. Все, в чем я виноват, это в том, что любил тебя безмерно. А получаю в ответ… Но знаешь ли, как в русских да малороссийских деревнях метят дом, в котором потаскуха живет? Мажут ворота дерьмом. Ты что же, хочешь, чтобы и в нашем доме на Миллионной были ворота дерьмом измазаны?

– Да ведь там и ворот-то нету, – попыталась усмехнуться Юлия побелевшими губами – и получила в ответ пощечину, потом другую, третью… Она взвизгнула так, что в окнах стекла задрожали, – и рухнула без чувств.

Литта смотрел на нее схватившись за сердце. Он так любил свое дорогое дитя, что был готов ради нее на все. Даже на то, что другие, гораздо более благочестивые родители, сочли бы безбожным и безнравственным. Однако Литта был не в силах противиться желаниям Юлии… И к чему это привело?

Он с ужасом осознал, что устал любить это прекрасное и жестокое существо. Оказывается, даже от беззаветной родительской любви можно устать…

Литта тяжело опустился в кресло, чувствуя себя беспомощным и слабым, но услышал, как по лестнице топочет прислуга, переполошенная пронзительным визгом Юлии, и принял привычный невозмутимый вид.

– Ах! – вскричала горничная Юлии, вбежавшая первой. – Синьорина! Синьорина Джулия!..

В затылок ей дышали дворецкий и два лакея.

– Карета готова? – невозмутимым тоном спросил Литта поднимаясь. – Превосходно. Берите синьорину и несите туда. А ты, Симонетта, тащи подушки и перины да пару одеял. Не позабудь корзинку с едой на первое время. Для синьорины Джулии прихвати плащ и белье. Ну и себе что-нибудь возьми. Едешь с нами. Отправляемся через полчаса, но если что-то не будет готово, пеняйте на себя!

В доме все закрутилось, завертелось, замелькало – и ровно в назначенный срок легкая и быстрая дорожная карета графа Литты выехала из ворот виллы.

Когда Юлия очнулась, она сначала ударилась в слезы и плакала так долго, что Симонетта принялась рыдать в унисон с ней и даже истерически покрикивать.

Тут Юлия немножко успокоилась и даже принялась утешать горничную. С Литтой молодая женщина вела себя так, словно ничего не произошло и отъезд был делом давно решенным. Он тоже больше ничем ее не упрекнул. Так и вернулись в Россию. А там оставалось только не сводить с Юлии глаз до свадьбы, после чего вздохнуть с облегчением.

Правда, ненадолго…

До Литты почти сразу после свадьбы начали доходить слухи о том, что особенного ладу между супругами Самойловыми нет. А буквально вчера он узнал о какой-то безумной эскападе, устроенной Юлией перед павловскими конногвардейскими казармами из-за какого-то корнетика. Что-то вроде факельного шествия с пением оперных арий. Можно не сомневаться, что это была какая-нибудь из арий Пачини. Небось та самая, которой Юлия когда-то в Неаполе сразила наповал своего композитора. Или новую какую-нибудь теперь распевает? Из недавно оконченной и поставленной в театре Сан-Карло в Неаполе (добился-таки своего Пачини!) оперы «L’ultimo giorno di Pompei», «Последний день Помпеи» – либретто которой основано на том сюжете, который придумала Юлия?..

Эх, вечно она готова gettare le perle ai porci, как говорят в Италии… метать бисер перед свиньями, как говорят в России!

Хотя, между прочим, как слышал Литта, Пачини после Юлии переметнулся в объятия не чьи-нибудь, а самой Полины Бонапарт, герцогини Боргезе, сестры великого Наполеона… Премьера его оперы «La schiava in Bagdad», «Багдадский невольник», состоялась сначала в ее дворце, а только потом – в Teatro Carignano в Турине!

Ладно, Пачини – еще ничего, мрачно кивнул сам себе Литта. Это было еще небольшое зло.

Но Мишковский явно из породы этих самых porci. Зачем же его принесло – с такими двусмысленными подходцами? Что ж там еще стряслось?

А что-то стряслось, это очевидно…

Литта молча смотрел на визитера – молча, ни о чем не спрашивая, но так настойчиво, что Мишковский заерзал и принялся дергать за концы веревочки, которой был перевязан его пакет:

– Извольте взглянуть, ваше сиятельство.

Он развернул пакет, и Литта увидел кипу бумаг, написанных почерком Юлии.

Письма, любовные письма, мелькнула мысль. Эта дурочка стала любовницей управляющего, и теперь Мишковский хочет ее шантажировать. Ясно… Неясно только, сколько этот пройдоха запросит за слова любви и страсти.

Литте было противно читать эти самые слова любви и страсти, которые его дочь обращала к такому ничтожеству, как лукавоглазый Мишковский, но все же он заставил себя взять один листок. Нехотя скользнул по нему глазами – и оторопел…

Какая любовь? Какая страсть?!

«Сим удостоверяю, что я, графиня Юлия Самойлова, обязуюсь выплатить господину Мишковскому пятьдесят тысяч рублей».

«Графиня Самойлова берет на себя обязательство заплатить подателю сего сто тысяч рублей».

«Александру Яковлевичу Мишковскому выплатить по предъявлению письма сего семьдесят тысяч рублей»…

Юлий Помпеевич переворошил бумаги, не веря глазам. Цифры и буквы плясали перед ним, как маленькие чертенята в театре теней, и он никак не мог сообразить, на сколько же тысяч рублей тут расписок подадено.

Кажется, Литта безотчетно произнес это вслух, а может, Мишковский прочел его мысли, потому что он приподнялся и угодливо подсказал:

– Всего на восемьсот тысяч расписочек-с, ваше сиятельство.

– Что? – прохрипел Литта, разрывая шитый жемчугом ворот, который внезапно сделался тесен. – Что ты сказал?!

– Восемьсот ты… – начал было повторять Мишковский, но не договорил: пухлый, украшенный увесистыми перстнями кулак Литты врезался в его смазливую, хоть и жуликоватую физиономию.

Рим, 1827 год

Графиня Юлия Павловна Самойлова прибыла в «вечный город» в компании с доказательством своей супружеской измены после череды невообразимых скандалов, разразившихся в Петербурге.

Перепалки с мужем стали для Юлии привычными – собственно, она их даже сама желала устраивать, чтобы упрочить в графе Николае Александровиче желание развестись, – но страшная ссора с дедом и бабкой едва не лишила ее привычной уверенности в себе. Подлец Мишковский предъявил заемные письма графу Литте и едва не уложил того в гроб. По такому случаю бабушка, графиня Екатерина Васильевна, даже простилась с привычной ленью, соизволила подняться с любимого дивана, встала в патетическую позу и заявила, что внучку больше у себя не примет. Все-таки восемьсот тысяч рублей – непомерная сумма, и выдать на нее векселей невесть кому могло только совершенно безмозглое существо.

Оскорбленная Юлия кинулась к деду, но он держался непривычно сурово и сказал, что устал от ее причуд, а потому ей бы лучше сейчас уехать. В деньгах он ее стеснять не станет, но пусть Юлия знает, что ни одно из заемных писем оплачивать он не станет. Поэтому пусть рассчитывает лишь на те средства, которые у нее есть: наличные в дорожной шкатулке, которую будут охранять двое надежных слуг, и в виде векселей, которые он, Литта, выпишет своим знакомым банкирам в Париже и Риме. Если Юлии взбредет в голову посетить и другие города, ей прежде нужно будет заручиться финансовыми поручительствами у этих банкиров, а они станут надзирать за ее издержками и не допускать растрат.

Юлия разъярилась было, но скоро смирилась. Она вообще не способна была долго злиться, тем паче когда понимала, что набедокурила, да крепко. Однако неприятные ощущения, вызванные угрызениями совести, необходимо было развеять как можно скорее, поэтому она и в самом деле поспешно отправилась в путь, прихватив с собой любимую горничную Симонетту, всего одну карету с багажом и постелью, а в качестве комнатной собачки – юного Сен-При.

Сен-При вышел в отпуск по болезни (доктора подозревали чахотку и советовали отдохнуть от тягот военной службы) и отправился подлечить хворь в Италию.

Юлия сначала радовалась этому: мальчишка был хорош необычайно, что в танце, что в любви; к тому же графине Самойловой по-прежнему требовались веские доказательства измены – для вожделенного развода. Свободы она хотела с прежней страстностью, однако вскоре оказалось, что Сен-При такой же камень на шее, как и любой другой мужчина, который считает, что может предъявить на божественную Юлию хоть какие-то права и ограничивать ее возможности. Этим он мало отличался от законного – все еще! – супруга.

Слишком уж влюблен, глупец! И слишком самонадеян, если уверен, что может надолго привлечь такую женщину, как Юлия!

Едва Юлия и Эммануил поселились в одной из вилл, принадлежащих графу Литте, как узнали о похоронах очаровательной девушки, красавицы римлянки Аделаиды Демулен. Она утопилась в Тибре от несчастной любви. Конечно, хоронить ее на кладбище было невозможно (католическая церковь, так же как и православная, считала самоубийство великим грехом), однако Аделаида была так прелестна, добра, ее так любили все, кто знал ее, что люди тянулись в дом, где она жила: уронить последнюю слезу и осыпать гроб цветами, прежде чем бедняжку зароют где-нибудь в тихом, уединенном месте, на неосвященной земле.

Юлия ужасно растрогалась, услышав эту историю от своего мажордома, который объяснил, почему он отпустил нескольких слуг как раз в день приезда госпожи. Она тотчас простила эту ему оплошность и заявила, что тоже намерена отдать последний долг Аделаиде Демулен.

– Как странно, что у нее французская фамилия, – удивилась Юлия.

– Говорят, кто-то из ее далеких предков был француз, – пояснил мажордом. – Но девушка – истинная итальянка, прекрасная римлянка. Но, да простит меня синьора, я бы не советовал ей посещать дом покойницы.

– Это еще почему? – вскинула брови графиня.

Мажордом колебался, подбирая слова.

– Ну, что там не так? – нетерпеливо воскликнула Юлия.

– Да простит меня эччеленца, – вкрадчиво проговорил мажордом, – но, если вы туда отправитесь, ни в коем случае не упоминайте, что прибыли из России.

– Вообще я и не собиралась этого делать, – усмехнулась Юлия, – но все же можно узнать, почему нельзя?

– Да видите ли, – молвил мажордом, – прекрасная Аделаида покончила с собой, потому что ее бросил любовник… а этим любовником был русский художник. Теперь, конечно, при слове «русский» все начинают браниться и махать кулаками.

– Как интересно! – возбужденно воскликнула было Юлия, но тут же спохватилась: – Я хочу сказать, как ужасно! А кто этот художник?

– Не знаю имени этого злого грешника и знать не желаю, – благочестиво опустил глаза мажордом.

Юлия изобразила сочувственный вздох, но Сен-При видел, как горят ее глаза, и понимал, что интерес к этому русскому художнику, который стал причиной смерти прекрасной Аделаиды, уже поселился в ее сердце.

В ее равнодушном к бедам других, в ее жадном до удовольствий, в ее любопытном, ледяном, в ее пылком сердце…

Сен-При страшно не хотелось идти смотреть на покойницу, однако Юлия настояла. Она отлично умела вынудить его делать все, что ей угодно! И как же мстительна она была, как жестоко и утонченно заставляла расплачиваться за непослушание!.. Эммануил слышал, что есть такие зелья – гашиш, опий – которые лишают человека свободы. Раз отведав их, так к ним привыкаешь, что жить без них не можешь и на все готов, только бы попробовать снова и снова. Таким зельем стала для него Юлия. Чтобы вновь и вновь прикасаться к этому опьяняющему телу, Эммануил был готов на все. Она поработила его, она измучила его… Она лишила его воли и превратила в свою игрушку…

Ну конечно, Сен-При потащился за ней – потащился на Испанскую лестницу, неподалеку от которой, на виа Систина, как сообщил дворецкий, жила бедная modella.

– Кто? – переспросил Сен-При, и Юлия пояснила:

– Так итальянцы называют натурщиц. О, пойдем скорее! Ты увидишь их во всей красе!

Чуть не прыгая от нетерпения и предвкушения небольшого приключения, Юлия велела заложить коляску, и скоро она и Сен-При уже стояли около церкви Тринита де Монти, на небольшой площади, от которой вела вниз длинная широкая лестница в три пролета, с террасами и балюстрадами. Это была самая длинная лестница, виденная Сен-При: оказывается, в ней было 125 ступеней. Но гораздо интереснее, чем считать ступеньки, было глазеть на мужчин и женщин, одетых в яркие народные костюмы и сидевших на ступеньках там и сям.

Это выглядело необычайно живописно – в сочетании с ярким солнцем, голубым небом, белизной мрамора… Там были в основном старые люди, которые с наслаждением грелись под ярким и все еще жарким осенним солнцем. «Да, – почему-то подумал Сен-При, – не в одной России старые кости зябнут!»

Старухи вязали чулки, старики ничего не делали, а только поглядывали по сторонам, словно в ожидании художника, который запечатлел бы их живописность.

– Хм, – удивленно сказала Юлия, – но куда же подевались молодые девицы? Их тут обычно довольно много, и они поразительно красивы…

Одна старуха услышала ее слова и сообщила, что все девушки пошли на виа Систина, где нынче провожают в последний путь одну из их подруг.

И она махнула в сторону, куда-то туда, где между черепичными крышами моталось по ветру белье, развешанное для просушки. Дома там стояли стена к стене, дворов при них не имелось – едва можно было различить какие-то закоулки, что-то вроде полутемных каменных колодцев…

Где-то там находился и дом злополучной Аделаиды.

– Ах да! – воскликнула Юлия громко. – Я и позабыла!

И она быстро перекрестилась, обратившись к вершине церкви Тринита де Монти.

Сен-При глянул почти в ужасе.

Как забыла? Забыла, зачем они сюда пришли?!

Да, забыла…

Это было вполне в ее духе!

Она жила одной минутой, не жалея о прошлом, не заглядывая в будущее, исступленно наслаждаясь настоящим.

– Ну что ж, идем, раз пришли! – сказала Юлия и повлекла Сен-При к группе девушек, которые толпились на узком тротуарчике. По обе стороны квартала улицу перегородили козлами – чтобы веттурини не направляли свои экипажи мимо дома, где лежит несчастная покойница.

По пути Юлия заявила, что хочет купить цветов. Стоило ей это сказать, как многочисленные цветочницы с корзинками роз бросились к ней и принялись наперебой расхваливать свой товар. Каждый букетик стоил двадцать чентезимо. Чтобы ни одной девушке не было обидно, Юлия купила по букету у каждой из них и, чтобы не уколоться о шипы, обернула цветы своей тонкой черной шалью, которую прихватила в знак почтения к похоронам. Теперь она осталась в одном платье, по обыкновению алом, но солнце так палило, что было почти жарко.

– Ты не хочешь снять сюртук? – весело спросила Юлия, но Эммануила все время знобило (не зря его так охотно отпустили в Италию – здоровье поправлять!), да и неприлично было бы остаться на улице в одной рубашке. Он качнул головой.

Все девушки, пришедшие проводить Аделаиду, в знак траура покрыли головы черными косыночками, но это не затмевало яркости их наряда: цветные юбки, цветные передники, белоснежные сорочки, алые или черные вышитые короткие безрукавки…

– Какие красотки, верно? – прошептала Юлия, но Сен-При пожал плечами:

– Может быть, если бы я увидел их в окружении пейзажа их родных деревень, они были бы красивы, но разве ты не видишь, что город уже растлил их?

Ему и в самом деле казалось, что на каждом этом молодом лице лежит выражение какой-то нахально-вульгарной развязности, какого-то холодного бесстыдства. У девушек были откровенно бесстыжие глаза, будто у женщин определенного пошиба. Да такими они и были, продавая свою красоту за деньги. Свои черные глаза, свои черные волосы, свои яркие губы, свои оливковые, точеные лица…

Судя по рассказам Юлии, они позировали художникам на лестнице, однако могли отправиться и в их мастерские, а там… Понятно, что происходило там, и судьба Аделаиды Демулен была тому подтверждением!

– Нужно отнести на гроб цветы, – пробормотала Юлия. – Ты пойдешь со мной или подождешь здесь?

Сен-При с ужасом взглянул на свою неугомонную возлюбленную. Неужели она войдет в этот мрачный дом, откуда слышны истошные крики плакальщиц, которым время от времени вторит собравшаяся на улице стайка натурщиц?.. Какой-то брат Христов в коричневом плаще с капюшоном пытался войти и утихомирить грешников, оплакивающих грешницу, однако его быстро и без всякого уважения выставили, да так, что он упал на мостовую и никак не мог подняться.

Сен-При подошел к нему и протянул руку, чтобы помочь встать. Исхудалое лицо монаха было искажено болью и ожесточением.

– Подите к черту! – проворчал он, отталкивая руку Сен-При, потом кое-как поднялся, подобрал полы рясы и кинулся прочь, громко прищелкивая по стертым камням веревочными сандалиями. На углу обернулся и крикнул: – В преисподнюю! Всем вам место в преисподней!

Толпа проводила его гоготом, который долго не стихал, словно все забыли, что собрались на проводы покойницы.

Сен-При огляделся. Хохочущие лица, на которых лежали мрачные тени высоких домов и нависших крыш, показались ему так ужасны, словно он и впрямь оказался в преисподней. И одним из прислужников сатаны почудилась фигура высокой женщины в алом платье. Он вспомнил, как Юлия появилась в Павловских казармах… С тех пор ее пристрастие к алому цвету не изменилось. И лицо ее было так же прекрасно, но сейчас на нем лежал отпечаток какого-то почти неприличного возбуждения.

Цветов при ней уже не было.

Юлия подхватила Сен-При под руку и повлекла за собой. Она была чуть выше его ростом, к тому же он очень исхудал в последнее время, и сейчас вдруг показался себе какой-то полудохлой, парализованной мухой, которую тащит в свое гнездо оса, чтобы там сожрать, когда придет охота.

– Девушка, похоже, была очень красива, но сейчас она выглядит ужасно, – быстро, оживленно и громко говорила Юлия, словно обсуждала некую картину или театральную премьеру. – Удивляюсь отсутствию какого бы то ни было чувства красоты у ее родственников. Выставить напоказ это зеленое, распухшее лицо… Я покрыла ее своей шалью и осыпала розами. Так она выглядит гораздо красивее.

Сен-При вдруг затрясло от омерзения. Он попытался вырвать свою руку, но Юлия, стремительно идущая вперед, этого даже не заметила.

– Но самое главное, – громко говорила она, – я узнала имя того художника, из-за которого она утопилась. Он в самом деле русский, его зовут Карл Брюллов. Кажется, я слышала о каком-то скандале – еще в России – в связи с этим именем… Речь шла вроде бы о картине для императорской семьи…

В эту минуту в церкви Трините де Монти зазвонили колокола.

– Ах, – воскликнула Юлия, – имя этого художника похоже на колокольный звон!

И она пропела своим чудным, колдовским, чарующим голосом в унисон ударам колокола:

– Карл! Брюл-л-л-ов!

Сен-При вслушался. В самом деле, похоже!

А еще похоже на похоронный звон…

Очень может быть, кому-то показалось бы: это звон по бедняжке Аделаиде, покойнице, – но Сен-При отчего-то был совершенно уверен, что колокол звонит по нему, по его будущему, когда выпевает:

– Карл! Брюл-л-л-ов! Карл! Брюл-л-лов!..

Рим, Флоренция, 1827 год

Юлия не ошибалась, когда вспоминала некий петербургский скандал, связанный с именем художника Карла Брюллова. Такой скандал в самом деле произошел.

Несколько лет назад Брюллов написал прелестную картину «Итальянское утро». Очень красивая молодая женщина, освещенная мягкими лучами утреннего солнца, умывалась под струями фонтана. Картина вызвала восторг сначала у весьма искушенной итальянской публики, затем в петербургском «Обществе поощрения художников». Это Общество купило картину, а спустя несколько лет подарило ее Александре Федоровне, жене императора Николая I. Потом императорская семья захотела получить парную к «Утру» картину, и Брюллов написал «Итальянский полдень».

Полотно было выставлено в Петербурге, но успеха не имело. Натурщица показалась не изящна, она не соответствовала «классическим идеалам» красоты. Художнику было отправлено послание следующего содержания: «Ваша модель была более приятных, нежели изящных соразмерностей, и хотя по предмету картины не требовалось слишком строгого выбора, но он не был бы излишним, поелику целью художества вообще должна быть избранная натура в изящнейшем виде, а изящные соразмерности не суть удел людей известного класса».

Брюллов оскорбился, порвал с «Обществом» и снова уехал в Италию. Здесь его ждала верная Аделаида – та самая натурщица, которая, по мнению «Общества», была недостаточно изящна и не соответствовала канонам красоты.

Хотел Брюллов этого или нет, но петербургский скандал произвел на него сильное впечатление. И теперь он смотрел на Аделаиду новыми глазами и именно ее винил в провале картины. У него хватило жестокости рассказать ей о том, что картина успеха не имела, более того – перессорила его со всеми прежними друзьями, а может быть, даже разгневала императора. Он сказал, что будет искать новую натурщицу, а Аделаиду больше не хочет рисовать.

Для нее это значило одно – Карл ее больше не любит, у него будет новая любовница.

Бедная девушка металась между отчаянием и ревностью, она валялась у Брюллова в ногах, но что значили для него слезы какой-то modella c Итальянской лестницы? Этих modelli там чуть ли не больше, чем ступенек!

Он прогнал Аделаиду, отказывался от встреч с ней, убегал через черный ход из дому, когда она рыдала перед дверью… и вскоре волны Тибра вынесли ее тело на берег.

В самоубийстве Аделаиды люди, которым была известна эта история (да она всему Риму была известна, ибо, по мнению людей сведущих, нигде не сплетничают столько, сколько в Риме!), справедливо обвинили Брюллова.

Кого-то это от него отвратило, но взбалмошную графиню Юлию Самойлову только привлекло.

Художник, да еще и русский, да еще и со скандальной славой…

Юлия почуяла родственную душу – и ни о ком теперь думать не могла, кроме Брюллова.

Кто такой, интересно? И что у него за душой, кроме смерти ревнивой натурщицы?

В Риме, как обычно, было много русских, и Юлии не преминули рассказать о Брюллове:

– Холоден, как лед. Бедная девушка засыпала его нежными письмами, а он их даже не распечатывал! Конечно, он глуховат на одно ухо – еще в детстве ударил отец, – но не слышать признаний Аделаиды было невозможно! Страшный эгоист, для него ничего не существует, кроме него самого. Как ни странно, именно это равнодушие ко всем на свете и обеспечивает ему невиданный успех у женщин! Бедняжка Аделаида – лишь одна из многих. Маркиза Висконти-Арагона с ума по нему сходила. Возила его по Италии, осыпала подарками. И что только прекрасные дамы в нем находят? Роста маленького, рыжий… – презрительно пожимали плечами одни.

– Небольшой рост его заключает в себе атлетические формы: эта широкая и высокая грудь, эти мощные плечи… не говорю уж о его прекрасной голове! Он невольно обращает на себя внимание всякого. Я не знаю мужского лица прекраснее его. Он красавец! – восхищались другие.

Слов нет, Юлию в человеке творческом интересовали мужские достоинства, но еще больше – само творчество. Также было и с Пачини. Он был, безусловно, талантлив. А этот Брюллов – он талантлив или нет?

Постепенно Юлия узнавала о нем все больше и больше.

Ему нет еще и тридцати. Родился в Петербурге, предки его были французами, потом онеметчились, и именно из Германии один из них – по фамилии Брюлло – был приглашен императрицей Екатериной, увлеченной созданием русского порцелина, то есть фарфора, на только что созданный завод лепщиком глины. Потомки того Брюлло были граверами, рисовальщиками… Один из них, Поль Брюлло, художник-миниатюрист, стал преподавателем Академии художеств, куда поступили учиться его сыновья – Александр (талантливый архитектор!) и Карл… Ну вот этот самый, из-за которого и покончила с собой бедняжка Аделаида.

Оказывается, Карл Брюллов стал учеником Академии в возрасте десяти лет. Отец научил его рисовать. В Академии Карл мигом стал первым среди своих товарищей, однако искренне считал брата Александра гораздо талантливее себя. Егоров, преподаватель Брюллова в Академии, искренне восхищался той чистотой античного штриха, которым обладал ученик. Товарищи нередко просили его поправлять их рисунки, и тихонько по ночам, в спальнях, он выправлял выкраденные из классов этюды. Когда наступило время конкурсов, молодой художник сумел из сухих поз академических натурщиков воссоздавать аллегорические картины, не довольствуясь точной передачей нагого тела, но выискивая мотив, почему именно в такой позе может быть изображен человек. В 1819 году он получил малую золотую медаль именно за такой этюд, превращенный им в картину «Нарцисс, смотрящий в воду».

Через два года Брюллов получил первую золотую медаль за программу «Авраам и три ангела». Сюжет этот был предложен академическим советом для испытания сил молодых художников при одновременном изображении чудесного и реального. Миловидность ангелов, благородство типа Авраама, добросовестно изображенный пейзаж искупали ту античную барельефность композиции, которая составляла неизбежное требование всякой академической программы того времени.

Получив медаль, поощряемый первыми успехами, Брюллов счел себя человеком вполне состоявшимся и даже решился жениться. Он давно вздыхал по дочери своего профессора Андрея Ивановича Иванова и вот теперь сделал ей предложение. Мария Андреевна была к нему неравнодушна… однако отказала. Честно говоря, она побаивалась необузданной страстности этого рыжего гения, а в его особенный художественный дар, в его грядущий грандиозный успех не слишком-то верила.

После отказа Марии Андреевны Брюллов грустил, как он полагал, от разбитого сердца. Одна работа была его исцелением.

В то время и образовалось в Петербурге «Общество поощрения художеств», которое нашло дарование Брюллова необыкновенным и определило отправить его в чужие края на собственное иждивение. Общество снабдило Брюллова инструкцией, из которой следовало, что пенсионер [14]должен писать в Петербург свои впечатления, которые он вынесет из обозрения европейских галерей; далее был совет заняться серьезным чтением и изучить практические языки настолько, чтобы «писать отчеты на диалекте той земли, в которой будет находиться». Маршрут путешествия был такой: три месяца в Дрездене, для изучения Корреджо, Рафаэля и Ван Дейка; затем следовали Мюнхен, где предложено было пробыть месяца два; а в конце концов следовала Италия – Милан, Флоренция и Рим.

Брюллов был обуреваем темами и идеями: то он писал Юдифь, то Олега у ворот Царьграда, то библейские сюжеты, то вакханалии. Потом он получил через русское посольство заказ сделать копию с «Афинской школы» Рафаэля, этой огромной фрески. Работа заняла четыре года; одновременно он написал четырнадцать портретов и картин, поражая итальянцев своим странным, холодноватым талантом и пылкостью натуры.

Вскоре произошла уже упомянутая ссора Брюллова с «Обществом поощрения художников» из-за картины «Итальянский полдень». Теперь Брюллов уехал из Рима в Тоскану – во Флоренцию, куда его зазвал, спасая от злой молвы, князь Григорий Иванович Гагарин, посол при Тосканском дворе.

Рассказывали еще, что Брюллов согласился на приглашение очень неохотно, потому что хотел ехать не во Флоренцию, а в Помпеи – якобы он задумал новую картину о событиях незапамятной древности, когда извержение Везувия уничтожило город.

Услышав это, Юлия едва не рассмеялась.

Да уж… совпадениями богата жизнь! Не зря ей вдруг вспомнился Пачини!

Теперь Юлия грезила Флоренцией. Она велела собираться в путь.

Сен-При брать с собой она не собиралась, но Эммануил заартачился – не хотел оставаться в Риме. Как Юлия ни злилась, каких ссор ни устраивала, он был тверд. Или едет с ней, или возвращается в Россию.

Наконец Юлия сдалась. Пусть едет, пригодится! Не бегать же, как в юные годы, в порт в поисках мужчины, когда вдруг плотская тоска сделается неодолимой. А Сен-При, хотя и ослабел в последнее время и сделался почти до невыносимости нуден, умел доставить чувственное наслаждение. Он был необычайно нежен. И хотя Юлии в последнее время нежность казалась пресной, хотелось чего-то поострей и даже погрубей, она еще не готова была покинуть Сен-При.

Неизвестно еще, как сложится с Брюлловым во Флоренции…

Хотя она не сомневалась – сложится!

Флоренция, 1827 год

– Юлия! Юлия! Он даже вздрогнул от звука своего голоса…

Словно заблудившийся ребенок жалобно зовет на помощь…

Да, жалобно. Вон с каким сочувствием смотрит на него вбежавшая горничная Юлии!

– Чего изволит синьор Эммануэле?

– Симонетта, попросите графиню зайти ко мне. Я, кажется, нездоров.

– А-ах… – протянула горничная. – Ах… не прикажете ли послать за врачом?

– Не нужно врача, попросите графиню зайти!

Симонетта на миг опустила глаза, а когда вновь подняла их, взгляд ее был уже не сочувственным, а лживым:

– Мне очень жаль, но контесса Джулия уехала рано утром. Контесса пыталась разбудить синьора Эммануэле, однако синьор очень крепко спал, поэтому контесса отбыла одна, но она просила передать синьору свою любовь. Не прикажете ли все-таки послать за врачом, эччеленца?

Этот «синьор Эммануэле», которого прежде звали Эммануилом Сен-При, этот «эччеленца», который некогда числился поручиком лейб-гвардейского гусарского полка, отвел взгляд.

Ну да… он уснул уже на рассвете, потому что никак не мог усмирить тоску и мучительные размышления. Юлия – контесса Джулия тож – в последнее время выставляла Сен-При из своей спальни, чуть утолив вечерний плотский голод. Если сей голод донимал ее и по утрам, она сама прибегала в комнату любовника. Если не донимал – не прибегала, а валялась в постели до полудня, но чаще всего вставала рано и куда-нибудь уезжала, не давая себе труда уведомить Сен-При.

Симонетта врет, конечно, будто контесса Джулия пыталась разбудить синьора Эммануэле. Зачем он ей там, куда она отправилась?

Сен-При вспомнил, как боялся таких же ее исчезновений в Милане. Часто бывало так же – он просыпался в одиночестве и узнавал, что Юлия уехала. Куда?! Однажды Сен-При только сделал вид, что спит. Он услышал, что она поспешно собирается, выскочил из постели, оделся и проследил за ней.

К его изумлению, Юлия шла пешком, что облегчало слежку. Спустя несколько минут молодая женщина вошла в неприметную – потайную, нарочно утроенную для тайных свиданий дверь – как подсказала жгучая ревность Сен-При! – и тотчас оттуда послышался ее счастливый, беззаботный смех. Так радостно Юлия никогда не встречала его, уколола Сен-При его верная спутница ревность, и, конечно, он тоже проскользнул в дверцу… и застыл столбом, застав Юлию не в объятиях какого-то молодого красавца, а державшей на руках девочку лет десяти, необычайно хорошенькую, даже красивую, и обещавшую стать еще красивей. Девочка отвечала ей жаркими поцелуями и восторженными благодарностями за какие-то сладости, игрушки, ноты, книги, за меха, присланные из России…

Первой мыслью Сен-При было вот что: он видит тайную, внебрачную дочь своей возлюбленной. Он ничуть не сомневался, что до встречи с ним Юлия пережила не одну бурную любовную историю – с ее-то страстной неистовостью, с ее-то темпераментом, который и возбуждал Сен-При безмерно, и обессиливал его порой до полного изнеможения.

Чахотка, какого черта! Имя этой чахотки было – Юлия Самойлова!..

Все смертельные болезни носили ее имя… Так же, впрочем, как и все самые благодетельные лекарства.

В то утро Сен-При скрылся из сада, как он думал, незамеченным, но разве могло что-то остаться незамеченным Юлией?!

Вернувшись, она заявила, что видела его слежку и не может простить оскорбления. Сен-При рыдал как дитя и валялся в ногах у этой безжалостной богини. Вдоволь его помучив и заставив бессчетное количество раз молить о прощении, целовать ей ноги и руки, произнести тысячу и одну клятву в том, что больше он никогда – ни-ког-да! – не посмеет за ней следить, Юлия небрежно созналась, что эта девочка – вовсе не плод ее тайного греха, а просто дочь ее прежнего любовника Джованни Пачини. Этой девочке она спасла жизнь, а потому считает ее своей приемной дочерью. Она дала слово Пачини, что никогда не оставит маленькую Джованнину, если с ним или с его женой что-нибудь случится. Конечно, жене Пачини видеть Юлию невыносимо, она запретила им с Джованниной встречаться, однако сейчас она беременна, положение свое переносит очень тяжело, врачи не велят ей вставать, и видеться со своей «приемной дочерью» Юлии стало гораздо легче.

Именно ради нее она и приехала в Милан, именно ради нее застряла в этом городе. Конечно, у нее, как и везде, здесь виллы, к тому же здесь Ла Скала, однако крепче всего ее держала в Милане именно эта девочка! Ну хорошо, тогда Юлия убедила Сен-При, что не изменяет ему, что не лжет ему.

Но здесь, во Флоренции? Неужели у нее и здесь обнаружится приемная дочь?

Как бы не так!

Наверное, она у кого-нибудь из русских, которых сейчас, как и всегда, множество в Италии, тем паче – во Флоренции. Может быть, укатила в имение Гротта-Феррата, которое принадлежало посланнику князю Гагарину.

Эммануила она никогда не брала с собой туда. Почему?

Ясно, почему – не хотела, чтобы он ей мешал!

В чем же он ей мешал?

Легко догадаться… она гоняется за этим русским художником, как его… Брюлловым. А может быть, уже и настигла добычу.

Но Сен-При об этом узнает последним, если вообще узнает. В этом он мало отличается от мужа, которого бросила Юлия…

Возможно, скоро она бросит и его.

Словно ветром ледяным повеяло из отворенного окна, за которым сиял жаркий сентябрьский день!

Сен-При угрюмо приказал Симонетте уйти, однако своего лакея Микеле не позвал, решил сам одеться. Не хотелось видеть перед собой еще одну лживую итальянскую физиономию.

Физиономии эти ему преизрядно осточертели, как и сама Италия, впрочем.

Сен-При подошел к окну. Флоренция сияла и сверкала под утренним солнцем – еще ласковым, но уже не палящим. Сен-При вспомнил, как легко и хорошо стало у него на душе, когда с высоты дорожного поворота открылся этот окруженный зелеными холмами, мирно покоившийся среди них белый мраморный городок. Чудилось, он весь залит листвой и цветами, он обвеваем особенным воздухом – удивительно мягким, душистым, словно бы напоенным блаженством… Чудилось, все здесь светло и прекрасно, гармонично и приветливо. Особенно остро это чувствовалось после Рима.

Юлия только плечами пожимала, когда он пытался объяснить свое состояние и нежелание оставаться в одиночестве в Риме. Она уверяла, что он чрезмерно чувствителен, что на него такое впечатление произвела смерть той натурщицы…

Да, произвела, Сен-При не собирался этого скрывать и не стыдился своей впечатлительности. Он никогда не видел Аделаиду Демулен наяву – ни живой, ни мертвой, – но во сне часто… Она приходила к Сен-При, одетая в такой же национальный наряд римлянки, в какие одевались модели на Итальянской лестнице, вот только лицо у нее было закрыто черной кружевной шалью Юлии, а в руках она держала те самые розы, которыми когда-то осыпала ее Юлия. Розы уже увяли и пахли тленом, Сен-При отчетливо ощущал этот запах даже во сне.

Сквозь черное кружево Аделаида смотрела на Сен-При, а потом начинала отступать, и он шел за ней, повинуясь силе ее магнетического взгляда, шел и шел, пока она не вступала под какую-то мрачную черную колоннаду, за которой все было затянуто клубящимся черным дымом, изредка освещаемым огненными сполохами. Сен-При чудилось, что он слышит треск горящего дерева, бульканье кипящей смолы и запах серы. Конечно, девушка-самоубийца подводила его к вратам ада, в который отправилась за свой грех…

Во сне он испытывал ужас, леденящий ужас, останавливался и более не следовал за Аделаидой. Она медленно исчезала, исчезала мрачная колоннада, Сен-При просыпался… И начинал жалеть, что не последовал за Аделаидой.

Может быть, тогда он не проснулся бы!

А иногда Сен-При снилось, что он тонет в Тибре. Мертвое тело с головой, окутанной черным кружевом, колышется на волнах – это тело Аделаиды, рядом качаются в воде увядшие розы, а Сен-При увлекает на дно камень, который висит на его шее. Камнем была голова Юлии, которая вдруг открывала рот и начинала распевать:

О, как безрассудна, о, как беспощадна любовь…

Подсуден ли тот, кто под властью ее

совершит преступленье?

Отыщет ли кто хоть одно оправданье ему?

Поверит ли в тяготы страсти,

безумные муки – ну хоть на мгновенье?

Сен-При вскидывался в постели, дрожа, и требовалось немалое время, чтобы прийти в себя, унять эту дрожь испуганного животного. Но на смену бездумному страху приходили размышления, а они были чуть ли не ужасней снов.

Нередко Эммануил думал, разглядывая себя в зеркало:

«Существовал ли когда-нибудь человек, который свою жизнь, судьбу, военную карьеру, доброе имя свое и своей семьи бросил бы под хвост бродячему псу, испытывая при этом великое наслаждение и благословляя небеса, которые его привели к такой участи?

В это трудно поверить, а между тем такой человек существовал и по-прежнему существует. Вот он, стоит передо мной. Это его исхудалое, постаревшее лицо вижу я. Его виски, которые – в двадцать-то два года! – уже засеребрились сединой. Его запавшие, окруженные тенями глаза. Это его мрачный, безрадостный взор встречаю я.

Что происходит? Где я? Что со мной?..»

Порой приходила Сен-При на память сцена, когда он, после первой ночи с неведомой обольстительницей, проснулся в телеге, полной соломы, услышал заливистый храп – и решил было с перепугу, что ночная красавица перевоплотилась в ужасное чудище. Тогда храпел крестьянин, и Сен-При посмеялся над своим страхом. А между тем страх был пророческим, теперь он это понял! И Юлия в самом деле в чудище перевоплотилась.

Хотя нет, она всегда этим чудищем была… Но лишь теперь он это осознал и понял.

Такие мысли начали терзать Сен-При в Риме, он привез их во Флоренцию… зачем?

Затем, что нужно прекратить все это. Нужно уехать. Нужно развязаться с Юлией. Если он вернется в Петербург, может быть, еще удастся сложить и как-то склеить свою разбитую жизнь. Чахотка… Да лучше умереть от чахотки в России, чем влачить в Италии это существование комнатной собачонки, которая только и ждет подачки от хозяйки!

А хозяйка уйдет – и позабудет накормить бедную левретку…

Сен-При набросил шлафрок и пошел в спальню Юлии. Жаль, что ее нет! У него достало бы сил сейчас бросить ей в лицо, что он уходит, что все кончено!

Но стоило ему увидеть постель Юлии, пахнущую ее телом, нет, пахнущую вечерним слиянием двух тел, – как силы оставили его, и он упал в эту постель, накрылся с головой, зарылся в подушки, жадно упиваясь восхитительным ароматом исчезающего… или уже исчезнувшего? – счастья.

Где она? Почему охладела? Неужели Сен-При больше не нужен ей?

Эммануил с ужасом чувствовал, что любовь, которая только что казалась умершей, воскресает. Если бы Юлия стала прежней…

Если бы Юлия стала прежней! Если бы она вернулась!

Кто-то вошел в дверь и остановился на пороге.

Сен-При рванулся было из душистых покрывал, но услышал смешок Симонетты – и замер.

– Ну пусти, – бормотала горничная. – Ну пус-сти, Микеле!

Микеле не пускал, и судя по звукам, которые доносились до Сен-При, яростно целовал горничную, а она постанывала от удовольствия.

Итак, субретка госпожи и лакей ее любовника – тоже любовники. Совершенно водевильная ситуация!

Сен-При едва сдержал смешок.

– Пойдем туда, в постель, ну, Симонетта! – бормотал Микеле.

– Это постель госпожи! – противилась горничная. – А если она узнает?!

– Как?! – засмеялся Микеле. – Как узнает? Она уехала! Мы можем столько раз поваляться на этих перинах, сколько захотим. А потом поменяешь простыни, да и все. Ну давай, Симонетта, ложись!

Но субретка противилась и норовила переменить тему разговора:

– Кстати, ты сказал синьору Эммануэле, что синьора Джулия уехала на неделю?

– Еще нет, синьор не звал меня. Ну, давай…

– А-а! – закричала Симонетта, увидев Сен-При, который выбирался из постели.

Он посмотрел на ее перепуганное личико, перевел взгляд на лакея, который стоял с разинутым ртом, и расхохотался.

Нет, и правда – водевиль, ну сущий водевиль!

– И куда уехала синьора Джулия? – сквозь смех еле выговорил Эммануил.

– В Неаполь, – пробормотала Симонетта. – Кажется… а потом и в Помпеи.

– В Помпеи! – закатывался хохотом Сен-При. – В Помпеи! А почему… А почему ничего не сказала мне?

– Я точно не знаю, – голос Симонетты дрожал, – кажется, она не хотела огорчать синьора.

– Не хотела огорчать, – задыхаясь, повторил Сен-При, – не хотела!

Вдруг он замер, уставившись в дверь. Только что там никого не было, кроме Микеле, испуганно привалившегося к притолоке, словно внезапное явление синьора Эммануэле лишило его всяких сил, а теперь Сен-При отчетливо видел женскую фигуру в римском национальном костюме, с головой, прикрытой черной кружевной шалью. В руках незнакомка держала увядшие розы.

Хотя почему он называет ее незнакомкой? Сен-При ее отлично знал! Это Аделаида Демулен. Значит, он видел пророческие сны… Вот она и пришла за ним. Куда поведет? К мрачным колоннам, за которыми сгущается адский мрак? Или на дно реки?

Не пойти с Аделаидой он не может. Не может! Но он сам решит, каким путем идти.

Сен-При наконец-то выбрался из кровати – Симонетта и Микеле отшатнулись, с ужасом глядя на его хохочущий рот и полные слез глаза, – заглянул на минуту к себе в комнату, надел брюки, сунул ноги в сапоги, прихватил еще одну вещь, без которой самому выбрать свой путь было бы невозможно, и поспешил за Аделаидой, которая уже выходила из дома.

– Синьор Эммануэле, постойте! – донесся издалека жалобный женский крик, но Сен-При не оглянулся – он уже забыл о доме, из которого ушел, о людях, которых оставил.

Аделаида неторопливо двигалась к окраине Флоренции, которая не зря называлась городом цветов. Флоренция была просто залита цветами – ими торговали на каждом шагу; даже на огромных мраморных скамьях, тянущихся вдоль стен палаццо Строцци, разложены были тысячи цветов, и Сен-При взял одну белую розу.

Цветочница улыбнулась было его улыбке, потом всхлипнула, посмотрев в его залитые слезами глаза, потом испуганно перекрестилась, глядя на тот предмет, который он держал в руке (в одной роза, в другой – та вещь), начала озираться, явно готовая созвать людей, и Сен-При понял, что надо спешить.

Аделаида уже исчезла куда-то, наверное, все же спустилась к реке, но Сен-При не хотел туда идти. Придется искать среди камней голову Юлии, привязывать на шею… Это долго, к тому же Юлия уехала в Неаполь, нет, в Помпеи, и пепел Везувия заметет ее след…

Она уехала в Помпеи и там поет сейчас ту самую арию другому, и этот другой трепещет от звуков ее голоса и ее взгляда, как трепетал Сен-При…

Он больше не мог идти, больше не мог терпеть свои мучения!

Свернул в первый попавшийся проулок и привалился к стене какого-то дома. Тощая бродячая шавка прянула от него, поджав хвост. Сен-При стало жалко ее – ведь он сейчас и сам был бродячая шавка! – он начал было подзывать собачонку, но та не пошла, а начала на него лаять.

– Молчи! – погрозил Сен-При пистолетом. – Людей созовешь!

Собака лаять перестала, но завыла, да так жалобно, что Сен-При непременно заплакал бы, когда бы глаза его уже не были полны слез.

Все расплывалось перед ним. Впрочем, он знал, что и так не промахнется. Цель была близка…

Негромко пропел, вернее, прохрипел:

О, как безрассудна, о, как беспощадна любовь…

Подсуден ли тот, кто под властью ее совершит преступленье?

Потом погладил себя по груди, нащупывая место, где бешено колотилось сердце, приставил туда пистолет и спустил курок.

Лепестки белой розы стали алыми.

Жизнь покинула Эммануила Сен-При мгновенно… Смятенная душа, стеная и раскаиваясь, понеслась вслед за Аделиной Демулен к мрачным колоннам, за которыми клубился адский мрак и ядовитый запах серы отравлял все вокруг. А собака, сначала прянувшая в сторону от выстрела, вскоре осмелела, бочком-бочком приблизилась к неподвижному телу и начала лизать кровь, которая окропила землю вокруг.

Флоренция, Помпеи, 1827 год

Брюллов тосковал во Флоренции. Слишком спокойным казался ему этот город после Рима – величественного, строгого и пугающего. Когда Брюллов бродил по «вечному городу», он невольно затаивал дыхание с тем священным ужасом, который овладевает человеком, очутившимся лицом к лицу с внезапно восставшими перед ним тенями прошлого. Ему чудилось, будто из каждой песчинки римской почвы восстает такая тень, и всюду, со всех сторон окружали его эти тени, и не было ему от них покоя; на каждом шагу смотрел он в мертвые очи, готовые прочесть вслух повесть минувшего, омрачить настоящее и напророчить безрадостное грядущее.

Ему нравилось это состояние общности со временем. Именно оно было залогом успеха всякой картины на историческую тему, а именно о такой картине он начал мечтать с тех пор, как услышал оперу Пачини «Последний день Помпеи».

Музыка была прекрасна, но больше всего тронул Брюллова сюжет. История любви, клеветы, ревности была так же стара и банальна, как история всякой жизни и всякой смерти, однако то, что эта история осталась погребенной под пеплом Везувия – ведь никому неведомо, спаслись ли Октавия и ее муж после того, как на глазах у них погиб злополучный Аппий, – придавало ей особенный трагизм и трогательность. Умница Пачини, как хорошо, что он выбрал этот простой, жизненный и задушевный сюжет, а не сбился на упоение величественностью трагедии, избавил своих зрителей и слушателей от неизбежного воспевания мести богов за грехи жителей Помпеи. Довольно, что все виды искусства бессчетное число раз пережевывали возмездие небес жителям Содома и Гоморры!

Слушая эту прекрасную музыку – особенно ария Октавии о безнадежной любви показалась ему трогательна. Ведь, судя по ней, жена Саллюстия могла быть влюблена в Аппия, но отвергла его из чувства долга, из верности мужу! – Брюллов ощутил почти неистовое желание запечатлеть эту музыку на полотне.

Нет, конечно, он не собирался сделать иллюстрацию к опере. Его картина будет населена совсем другими людьми. На ней найдется место и старости, и юности, и материнской любви, и любви страстной, и творчеству…

Он словно бы видел эти фигуры, угнетенные мрачным заревом, которое вставало над Помпеями.

Натурщики – ну, натурщиков он найдет. Натурщицы… при этом слове Брюллов невольно содрогнулся.

С тех пор как он получил известие о смерти Аделаиды Демулен, он не написал ни одного портрета женщины, не сделал ни одного наброска женского лица. Нет, милое личико Аделаиды не смотрело на него со всех сторон – однако другие лица, не отмеченные печатью любви и смерти, казались теперь невыразительными, пресными, унылыми до такой степени, что их не то что рисовать – смотреть на них было тошно!

Он надеялся, что флорентийки окажутся привлекательней римлянок, однако ничего не изменилось в знаменитом городе цветов. Он постепенно приходил к мысли, что из Флоренции пора уезжать. Как ни жаль огорчать дорогого Гагарина, который с Брюллова только что пылинки не сдувает, а все же придется. Нужно ехать в Помпеи, подышать этим воздухом, еще напоенным пеплом Везувия!

Однако дни шли за днями, а он все еще оставался во Флоренции. Странная лень овладела им. Замысел картины, казавшийся еще совсем недавно-таки живым и ярким, блекнул в воображении, словно бы пылью покрывался.

«Может быть, со мной покончено? – мучительно размышлял Брюллов. – Может быть, это отвращение к натурщицам, краскам, кистям, мольберту – признак моей смерти как художника? Может быть, страдалица Аделаида унесла с собой мой талант?»

Дни шли за днями, но ничего не происходило, кроме этих горьких, мучительных размышлений, которые раз от разу становились все более горькими и мучительными и влекли за собой все более безнадежное состояние.

И вот однажды…

Во двор поместья князя Гагарина на полном скаку влетела карета. День был ветреный, и Брюллову, который в это мгновение стоял на крыльце и с восхищением наблюдал за взмыленными лошадьми (редко увидишь такую великолепную упряжку!), показалось, что высокая женщина в развевающемся алом платье, с разлетевшимися по ветру черными волосами была вырвана из кареты порывом этого самого ветра и заброшена на террасу, не коснувшись ногами презренного земного праха.

В ней все показалось слишком – слишком высокая, слишком красивая, слишком… неодолимая. Она смотрела на Брюллова сверху вниз, нисколько не стесняясь своего великолепного роста, она блестела глазами, словно хотела ослепить его, она сверкала зубами, словно хотела его укусить, у нее были яркие губы, которые чудились разгоревшимися от поцелуев… Одна из тех страстных вакханок, которых он так любил изображать, умирая от вожделения рядом с экстатической страстью, которая, увы, существовала раньше лишь в его воображении.

И вот она – живая! Во плоти!

Какая натура… Какая натурщица для картины о последнем дне Помпей!

Замысел, затянувшийся было пеплом лени, вновь вспыхнул в сердце художника, словно бы зажженный этими пылкими очами.

Некоторое время красавица испепеляла его взором, и ее черным глазам напрасно пытались противиться холодноватые серо-зеленые, словно речная вода, глаза Карла. Произошло невероятное: не вода загасила огонь, а огонь зажег воду!

С этого мгновения Брюлловым владело лишь одно желание – как можно скорее затащить эту красавицу в свою мастерскую и там нарисовать. А потом овладеть ею.

Впрочем, до мастерской он боялся не дотерпеть, а потому готов был утолить свое внезапно вспыхнувшее вожделение где придется, пусть бы прямо здесь, на террасе Гротта-Феррара…

Нарисовать можно потом!

Увы, появился хозяин. Пришлось делать взаимные реверансы. Красавица – оказалось, ее зовут графиня Юлия Самойлова – заговорила, и Карл даже не понял, чем он был поражен сильнее: звуком ее чувственного, насмешливого голоса – или тем, что в этой хорошенькой головке роились какие-то мысли.

Нет, не какие-то, отнюдь нет!

– Я слышала, вы хотите писать гибель Помпей? Слышали оперу Пачини «L’Ultimo giorno di Pomрei»? Она имела огромный успех по всей Италии. Композитор – мой добрый друг.

Графиня произнесла эти слова, чуть облизнувшись, и Карл внезапно рассвирепел – от неистовой ревности к этому Пачини.

– Ежели вы хотите писать этот самый l’ultimo giorno, – произнесла Юлия Самойлова, глядя ему в глаза и прекрасно понимая, какой пожар раздувает в его чреслах, – вам надобно съездить на место помпейских раскопок, перечитать Плиния, копировать позы найденных под пеплом помпейцев… Кстати, я знаю Помпеи. Была там однажды и давно собираюсь вновь. Хотите поехать со мною?

– Что? – пробормотал Брюллов.

Свидетель этой сцены господин посол Гагарин только вздохнул. Он успел хорошо изучить натуру человека, которому покровительствовал!

За внешностью молодого эллинского бога скрывался космос, в котором враждебные начала были перемешаны и то извергались вулканом страстей, то лились сладостным блеском. Он весь был страсть, он ничего не делал спокойно, как делают обыкновенные люди. Когда в нем кипели страсти, взрыв их был ужасен, и тот, кто стоял ближе, тому и доставалось больше.

Сейчас ближе всех к нему стояла графиня Самойлова, и Гагарин, который был очень наслышан об этой даме, подумал, что эти двое – воистину одна сатана и два сапога пара…

– Хотите поехать со мною? – повторила в это мгновение Юлия. – Хотите?

– Куда? – выдохнул Брюллов, едва ли слыша себя, и тут же, не ожидая ответа, выпалил:

– Хочу!

Он влетел в карету, словно его зашвырнули туда бесы сладострастия.

Великолепная упряжка понесла… И Карл понял, что в мастерскую ехать не обязательно. Карета вполне ее заменила.

И в том, что он нарисует Юлию, и не раз, Карл совершенно не сомневался.

Рим, 1828 год

– Отныне мы будем вместе всегда, навеки, нераздельно. Вспомнят меня – тотчас вспомнят и тебя. А если зайдет речь о твоих чудачествах и страстях, графиня Юлия Самойлова, скажут, что я, твой художник Карл Брюллов, был предметом одной из них.

– Самой пылкой страсти! Самой невероятной! Самой восхитительной!

– О, ты… ты лгунья!

– Но я твоя лгунья!

– Моя, моя самая обворожительная лгунья на свете!

И два нагих тела сплелись в объятии на кроваво-алом бархатном покрывале, брошенном прямо на деревянный помост, где художник устраивал своих натурщиков, чтобы ноги их не зябли на мраморном полу мастерской.

Насытившись друг другом, они лежали, глядя в высокий, тающий во мраке (уже вечерело) потолок, украшенный фресками, поблекшими от времени, – лежали, то обмениваясь усталыми, ленивыми поцелуями, то одновременно поворачивая головы к огромному полотну, установленному у стены на прочных держателях. Картине было еще далеко до завершения, но уже сейчас краски этого полотна были столь насыщенны и живы, что спорить с их внутренним свечением наступающей ночной тьме было бессмысленно. Эти краски озаряли и согревали тела любовников ярче и теплее пламени костра. Они же питали и поддерживали их неспешный разговор.

– Моя грудь…

– Твоя грудь?

– Моя грудь слишком роскошна на этой картине.

– Твоя грудь на этой картине даже совершеннее, чем в жизни!

– Ах так?!

Звук шутливой пощечины.

– Мои глаза…

– Твои глаза?

– Знаю, что ты сейчас скажешь! Что мои глаза на картине даже обворожительнее, чем в жизни.

– О нет, это невозможно. Даже моя кисть не в силах передать красоты твоих очей, мое итальянское солнце!

Звук долгого, долгого поцелуя.

– И все же моя грудь…

– Погоди, не трогай меня, я устал. Что ты хочешь сказать?

– Тебя станут упрекать за то, что ты бросил меня на мостовую в самой соблазнительной позе, да еще обнажив мою грудь.

– Что поделаешь! Эпоха требует нагого тела! Ты же знаешь, как развращена публика. Поверь, я бы с удовольствием обнажил у тебя что-нибудь еще, но это сочтут неприличным критики-ханжи. Освищут! А к груди не придерешься, потому что на картине ты – мать, твоя грудь давала молоко младенцу… То есть я хочу сказать, грудь той красавицы-брюнетки, которую я «бросил на мостовую в самой соблазнительной позе», давала молоко ее ребенку.

– О, этот ребенок слишком большой для того, чтобы быть грудным. Хоть я не слишком много понимаю в детях, но мне кажется, ему лет пять, не меньше! А скажи, почему грудных детей художники вообще не изображают? Даже младенец Христос на полотнах всегда чрезмерно велик для того, чтобы его кормила Мадонна.

– Ты охальница и богохульница!

Звонкий хохот:

– Да, ты прав, я такая.

Снова поцелуй, страстный шепот, вздохи и смех.

– Еще знаешь, в чем ошибка? Я, которая лежу на мостовой, выставив все свои прелести на всеобщее обозрение, и я, прикрывающая двух дочерей, – мы слишком близко. Пристрастный взгляд не может не обнаружить между нами сходство. И какой-нибудь твой недоброжелатель (ты же понимаешь, у тебя не только одни поклонники и поклонницы, но и завистников полно!) скажет: сколь убога фантазия у этого художника. Он пишет одно и то же женское лицо!

– О, какой ужас! Я весь дрожу! Как же я раньше не заметил, что изобразил тебя на этом полотне дважды… нет, даже трижды! Конечно, разве я мог удержаться и не написать самое прекрасное, самое любимое лицо на свете? Посмотри в левый угол моей картины. Видишь там рыжеволосого юношу, который несет ящик с кистями? Это художник. Рядом с ним девушка с кувшином, которая словно бы сама не знает, испугана она или нет. Это ты, моя бесстрашная возлюбленная, и красота твоя сияет, словно полдень, даже среди мрака и ужаса извержения Везувиева. Это мы с тобой, любовь моя. Это мы с тобой. Эта картина останется лучшим, величайшим нашим творением. Это памятник нашей любви. Отныне мы будем вместе всегда, навеки!

– Тогда иди ко мне, ну! Скорей!

Двое набросились друг на друга с пылом, который можно было назвать безумным.

Тела содрогались в унисон, страстные стоны рвались из груди, как вдруг раздался громкий крик – но это был отнюдь не крик наслаждения, а мучительный крик боли, – и тело мужчины, несколько раз конвульсивно дернувшись, застыло.

Юлия приподнялась.

– Бришка, – удивленно позвала она, – что с тобой?..

Брюллов молчал, и, как она ни тормошила его, ни шлепала по щекам, ни окликала ласково, испуганно, сердито, он не отзывался и не шевелился.

Наконец Юлия припала ухом к его груди и, не уловив биения, закричала, зарычала, завыла…

На крик вбежала горничная в одной сорочке, всплеснула руками:

– Синьора Джулия! Синьор Карло! Святая Мадонна! Что случилось?!

– Не знаю! – прокричала Юлия. – Он вдруг стал как мертвый ни с того, ни с сего!

Горничная опытный глазом окинула нагую фигуру хозяйки, нагого мужчину…

«Ни с того, ни с сего? – мысленно повторила она с тайным вздохом. – Ох, синьора… мало вам бедного синьора Эммануэле, теперь вы и этого в могилу свели своим пылом и своим телом!»

Однако она на всякий случай прижала руку ко рту, чтобы не упомянуть злосчастного Сен-При даже звуком, даже невзначай. Вернувшись из Рима, где его похоронили на кладбище Кампо Санто (такова была воля родителей, которые понимали, что доставить его труп в Россию невозможно, к тому же, после отставки старшего Сен-При с поста губернатора они намеревались жить во Франции, которая гораздо ближе к Италии, чем к России), синьора Юлия запретила любые разговоры о том, что произошло во Флоренции. Под страхом увольнения и… вырывания языка у того, кто хоть словом обмолвится об Эммануиле Сен-При.

Никто из слуг не сомневался, что она способна осуществить обе угрозы!

Симонетта хорошо знала свою госпожу и понимала, что она приказала себе не думать о Сен-При, ибо воспоминания о нем могли отравить жизнь кому угодно.

Приказов Юлии слушались не только слуги, но и она сама!

– Нужен доктор! – воскликнула тем временем Юлия и вскочила. – Скорее! Ты знаешь, где найти доктора?

– Синьора, синьора! – замахала руками Симонетта. – Какой сейчас доктор? Ночь карнавала!

– Позови кого-нибудь из его слуг! – приказала Юлия. – Они должны знать эти улицы, они могут вспомнить, где живет доктор!

– Всех слуг отпустили на карнавал! – зарыдала Симонетта.

Юлия больше не слушала. Сунув ноги в свои туфельки, брошенные посреди комнаты, кое-как обмотала щиколотки лентами и, завернувшись в алое покрывало, валявшееся на помосте, ринулась к двери.

Прокатилась, едва не падая, по ступенькам – и выскочила на улочку, ведущую на Корсо.

Очередная ночь Пасхального карнавала шла к исходу, самые заядлые гуляки уже разбредались по домам или оседали в трактирах, чтобы подкрепиться после ночных веселий, и на Корсо было пусто.

Главная улица Рима была длинной, но очень узкой, да еще сдавленной по обе стороны высокими домами, отчего казалась еще уже. Мостовая была густо усыпана песком – днем здесь бегали лошади без седоков, что называлось Carnaval dei barderi. Почти из каждого окна вывешены были куски разноцветного коленкора или ковры, причем иные свешивались так низко, что загораживали вывески, во множестве укрепленные возле парадных. Наверняка где-нибудь здесь была вывеска врача, но поди найди где!

– Синьора Джулия! – послышался сзади задыхающийся голос, и Симонетта, одетая так же скудно, как ее госпожа, догнала Юлию. – Я вспомнила! В прошлый ваш приезд я видела одну женщину, которая стучала в какую-то дверь и кричала: «Синьор доктор! Скорей! Скорей!»

– В какую дверь?! – встрепенулась Юлия. – Покажи.

– Да я не помню… я забыла! – заплакала Симонетта. – Эти ковры, эти занавеси, этот мусор кругом…

Юлия безнадежно огляделась. Корсо, такая нарядная и праздничная днем, сейчас, на исходе ночи, выглядела одной огромной помойкой. Ветер рвал со стен клочья афиш, на которых были напечатаны правила проведения карнавала и обещания властей выдать премию за лучшее убранство балконов, за наилучшие маскарадные процессии. Все углы были завалены, словно снежными сугробами, белыми шариками – конфетти, которое делали из смеси муки и извести. Продавали их фунтами – по два сантима за фунт. Набирали их по несколько фунтов сразу, высыпали в особую сумку, вроде мешка на лямках, надетого на плечо, и зашвыривали на балконы с помощью некой воронки на палке. Конфетти пребольно било по физиономии, оттого сидящие на балконах защищали лица проволочной сеткой.

Валялись по обочинам не одни конфетти, но также и раздавленные, переломанные цветы – и так называемые «стрелы любви». Представьте себе луковицу с листьями из полосок разноцветной гофрированной бумаги – такова «стрела любви». Днем они во множестве летали с балкона на балкон, и Юлия вспомнила, как то сердился, то смеялся Бришка, когда на их балкон залетало особенно много таких стрел, и все были направлены в Юлию – ее сияющую красоту не могла скрыть даже проволочная маска, которая защищала ее лицо от конфетти.

Господи, да где же найти доктора?! Юлия с ужасом подумала, что ненаглядный Бришка мог уже умереть, пока она мечется тут, среди остатков карнавального мусора.

– У кого бы спросить?.. – пробормотала Юлия в отчаянии – и радостно встрепенулась, заметив в свете дальнего фонаря фигуру карабинера, появившегося из какого-то проулка.

Он был, как и положено, в черных панталонах и сюртуке, напоминающем фрак, только полы его были оторочены красным, при белых эполетах и белом аксельбанте, в треугольной шляпе с сине-красным плюмажем. Высокие сапоги, белые перчатки и белая сабля с белым прибором довершали сей наряд.

Карабинер, конечно, знает, где найти доктора!

Юлия уже метнулась было к нему, но Симонетта схватила ее за руку, да так крепко, что Юлия попятилась в тень, куда тащила ее горничная.

Сверкнула гневно глазами:

– Ты с ума сошла?!

– Нельзя попадаться ему на глаза, синьора! – испуганно лепетала Симонетта. – Как мы одеты? Мы ведь совсем не одеты! Он примет нас за шлюх и утащит в ближайший участок!

– Да я сама утащу его в ближайший участок того света, если он только не покажет мне, где найти врача! – прошипела Юлия и, оттолкнув, снова выскочила на мостовую.

Карабинер еще не видел женщин – он был слишком занят тем, чтоб отодвинуть ковер, свисавший сверху и загораживающий какую-то дверь, а потом вставить ключ в замочную скважину. Ковер оказался слишком длинен и толст, он вырывался из рук, и ключ никак не желал попадать куда следует.

– Святая мадонна! – прошептала вдруг Симонетта. – Я вспомнила! Врач живет именно там, за этой дверью! Именно там, куда хочет войти карабинер!

– Зачем же он туда рвется? – задумчиво сказала Юлия. – Неужели доктор чем-то провинился, и этот полисотто хочет его арестовать? Но откуда у него взялся ключ от жилья доктора?..

В это мгновение «полисотто» (так в Риме иногда, с толикой презрения, именовали карабинеров) уронил ключ и громко выругался, а потом отстегнул пояс и отшвырнул его вместе с саблей. Амуниция упала на мостовую, издав глухой деревянный стук. Туда же полетела треуголка. Карабинер расстегнул крючки мундира, который, похоже, был ему маловат, и снова приступил к открыванию двери, громко ворча:

– Клянусь Эскулапом, это свинство – не попасть к себе домой. Попадись мне каналья-слесарь, который сделал этот ключ, я вскрою его живым!

– Он такой же карабинер, как я – император Наполеон, – хохотнула Юлия. – На нем маскарадный костюм, а сабля – просто деревяшка! Это тот, кто нам нужен!

Она бросилась к крыльцу:

– Синьор доктор! Пожалуйста, синьор!

«Карабинер» слегка повернул голову, явно недовольный, но заметив перед собой женщину, чья роскошная фигура была весьма условно обернута красным покрывалом, резко обернулся:

– Клянусь Эскулапом! Что стряслось, красавица? Неужели немедленно аборт понадобился?

И захохотал, очень довольный своим остроумием.

– Мой друг, русский художник, умирает, – не обращая внимания на оскорбительную шутку, быстро сказала Юлия.

– Что с ним? – Голос доктора мигом утратил шутливость. – Подстрелили? Ударили ножом?

– Нет, он вдруг… он вдруг забился в конвульсиях и перестал дышать.

Рассказывая, Юлия словно бы опять пережила те страшные мгновения. Руки ее от волнения затряслись и невзначай выпустили края покрывала. Она успела подхватить соскользнувшую ткань, но доктор увидел достаточно, чтобы глаза его изумленно и восхищенно расширились.

– Клянусь Эскулапом… – протянул он. – Ваш друг был на вас, когда его поразил приступ?

Юлия вскинула голову. Прямота или дерзость – неважно, это было ей всегда по вкусу. И она ответила так же прямо и дерзко:

– Да, он был на мне и со мной.

– Хотел бы я оказаться на его месте, – почти простонал доктор, и губы его чувственно приоткрылись, словно для поцелуя.

Юлия всматривалась в его лицо. Уличный фонарь раскачивало ветром, однако можно было видеть, что доктор довольно молод и пригож собой, а его короткая бородка, обливающая челюсти (итальянцы шли наперекор с европейской модой в своей страстной любви бородам!), выглядела чистой и ухоженной.

Впрочем, это не имело никакого значения. Окажись он уродливым горбуном или даже прокаженным, она исполнила бы его желание, только бы спасти ненаглядного Бришку!

– Вы окажетесь на его месте, – сказала она спокойно, – если вернете к жизни моего друга. Идемте скорей!

– Вообще-то я предпочитаю плату вперед, – ухмыльнулся молодой человек.

– А я расплачиваюсь только за услуги, – сказала Юлия и, сорвав с пальца бриллиантовый перстень, швырнула его к ногам доктора. – Вот. Это задаток. Берите его себе – и пошли, но имейте в виду: если мой друг умрет, я задушу вас отнюдь не в объятиях.

– Пожалуй, вы сможете, – проворчал доктор, поднимая перстень и надевая его на палец. – Момент, синьора, я только возьму чемоданчик с инструментами.

Италия, 1829–1835 годы

«Никто в мире не восхищается тобою и не любит так тебя, как твоя верная подруга…»

«Мой дружка Бришка… Люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе приверженная Юлия Самойлова».

«Люблю тебя, обожаю, я тебе предана, и рекомендую себя твоей дружбе. Она для меня – самая драгоценная вещь на свете!»

«Скажи мне, где живешь и кого любишь? Нану или другую? Целую тебя и, верно, буду писать тебе часто!»

«О тебе рассказывают какие-то ужасные вещи, а я весело хохочу, узнавая тебя в каждой мелочи. Делаю для тебя список с послания ко мне княгини Долгорукой из Флоренции. Она помнит наши с тобой отношения и не сомневается, что мы расстались, как и положено слишком пылким любовникам, ненавидя друг друга. Это ее тешит, и она полагает своим долгом ставить меня в известность о каждой твоей проказе. Вот что именно она написала, надеюсь, это тебя повеселит: «Брюллов меня просто бесит. Я его просила прийти ко мне, я стучалась к нему в мастерскую, но он не показался. Вчера я думала застать его у князя Гагарина, но он не пришел… это оригинал, для которого не существует доводов рассудка!» А из Рима мне сообщили, что маркиза Висконти, твоя бывшая любовница, которой ты обещал рисунок, никак не могла зазвать тебя к себе. Вернее, ты приходил, но не шел дальше привратницкой, удерживаемый там красотою дочери швейцара. Напрасно маркиза и ее гости изнывали от нетерпения: мой Бришка, налюбовавшись юной красавицей, уходил домой. Наконец маркиза Висконти сама отправилась в привратницкую со словами «Противная девчонка! Если твое общество для Брюллова дороже общества моего и моих титулованных друзей, так скажи ему, что ты желаешь иметь его рисунок, но отдашь его мне!»

Вдоволь смеялась я, надеюсь, весело и тебе! Твой брат истинное чудо, и то, что он собирается сделать с Графской Славянкой, перестройку которой, как ты помнишь, я решила ему поручить, обещает истинное чудо красоты!»

Брюллов осторожно сложил письма, исписанные знакомым почерком – настолько стремительным и размашистым, что на листке умещались всего два-три предложения, оттого все письма Юлии были очень объемистыми и увесистыми. Вспомнил, что брат Александр присылал ему в свое время копию с письма от графини Самойловой. В этом письме заключалась не столько просьба, сколько приказ:

« Милостивый государь! Вы меня не знаете и, конечно, никогда не слыхали обо мне, но я рекомендую себя Вам как подругу Вашего брата Карла и как человека, умеющего ценить редкий талант и гений этого необыкновенного человека…. В качестве друга Вашего брата я решаюсь писать Вам и просить Вас быть архитектором дачи, которую я собираюсь строить в моем имении в Славянке, близ Петербурга. Мне дорого иметь архитектором того, кто носит имя Брюллова… И потому я жду Вашего согласия на постройку моего дома и позволю себе тогда прислать Вам все нужные указания. Скульптуру и живопись взяли на себя С. Гальберг и С. Щедрин».

Да, Юлия не только не желала и не умела слышать «нет», но даже допустить не могла, что такое «нет» вообще может прозвучать в ее адрес!

Прошло уже несколько лет с тех пор, как они расстались, поняв невозможность жить рядом друг с другом. После того как Брюллов едва не испустил дух в объятиях своей чрезмерно пылкой возлюбленной, она осознала, что может совершить страшное преступление против искусства, если останется с ним рядом. Кроме того, он ведь потребует от нее вечной верности: стать женой такого ревнивца – это все равно, что уйти в монастырь!

Брюллов до сих пор не мог забыть, как очнулся после слишком крепкого сна (ему так казалось, хотя на самом деле он был на грани смерти от нервного и физического истощения, к которому привела его страсть Юлии), лежа на помосте в своей мастерской, плотно укутанный в одеяла, с горячими кирпичами у ног, со вкусом вина и пряностей во рту, с висками, еще горящими от растираний, весь пропахший ароматическими маслами и одурманенный их ароматом. Он долго лежал, вслушиваясь в странные звуки и стоны, которые раздавались почти рядом, через стену, пока не сообразил, что это звуки – пылкого соития, а стоны издает какой-то мужчина, которого настиг оргазм.

Эти звуки возбудили Брюллова и пробудили в нем интерес к жизни. Не зря все женщины, которые были его любовницами, сравнивали его с фавном, сатиром, а то и Приапом. Физическая страсть была ему так же необходима, как творческое вдохновение, и очень часто служила основой для этого вдохновения. Он спал со всеми женщинами, которые ему позировали, но ни одна не вдохновляла его так, как Юлия. «Вирсавия», в образе которой он ее написал, могла и святого сбить с пути истинного своей вызывающей чувственностью, и именно работа над этой картиной положила начало его хронической усталости.

Но сейчас он чувствовал себя отдохнувшим и желал Юлию. Где же она? И кто там занимается любовью – за стенкой?

Наверное, это хорошенькая Симонетта – горничная Юлии. Самому Брюллову она казалась редкостно пресной, однако лакеи его и Юлии наперебой норовили выказать Симонетте свое расположение.

Наверное, они и сейчас этим занимаются.

Но где же Юлия?..

Кое-как разворошив одеяла, в которые был запеленат, и обернув чресла покрывалом, Карл выполз из мастерской, цепляясь за стенки и тихонько позвав:

– Юлия! Юлия!

Но язык присох к гортани, когда, заглянув в соседнюю комнату, Брюллов увидел ее – прямо на полу она самозабвенно и страстно отдавалась какому-то чернобородому молодцу с мускулистым волосатым телом.

– Юлия! – взвизгнул Карл в ярости, бросаясь вперед и готовый убить изменницу собственными кулаками, но на беду, чтобы стиснуть эти самые кулаки, ему пришлось выпустить из рук покрывало, которым он прикрывал свои чресла.

Покрывало упало на пол, Брюллов запутался в нем и упал… на любовников, содрогания которых были прерваны в самый пылкий миг.

– Бришка! – взвизгнула Юлия в полном восторге, выскальзывая из-под неизвестного мужчины и принимая Брюллова в свои объятия. Она целовала его с каким-то животным, неутоленным исступлением, и мстительность его сменилась вожделением.

– Бришка, любовь моя! – кричала Юлия, смеясь, плача и принимая его в свое лоно. – Этот человек спас тебе жизнь. Он доктор, он чудо-доктор! Я думала, что потеряла тебя. Я была безутешна, я хотела умереть вместе с тобой, но потом, когда ты ожил, я должна была отблагодарить его, ты понимаешь…

– Но я остался еще не отблагодаренным! – с детской обидой прорычал доктор, падая сверху на слившуюся в страстном объятии пару, пытаясь оттолкнуть Брюллова и лобызая Юлию. – И я хочу получить свое!

– Ты получишь, получишь! – хохотала она, открывая объятия им обоим. – И ты тоже свое получишь!..

Это было той самой вакханалией, о которых Брюллов раньше имел лишь отдаленное представление, но теперь на собственном опыте убедился, сколь захватывающим и обессиливающим было это деяние. Насколько он помнил, посреди нескончаемого любодейства он дважды терял сознание, был приводим в чувство своим напарником соперником – и снова и снова сливался на пару с ним с Юлией – и длилось это до тех пор, пока сил не лишились все трое.

Потом доктор кое-как ушел, а Брюллов и Юлия спали почти сутки. Очнувшись от сна, они обнялись и зарыдали, испытывая то облегчение, которое могут испытать и понять только люди, приговоренные было к смерти, но внезапно получившие помилование.

Потом наступила неминуемая реакция на страшное напряжение, испытанное в ту ночь, когда смерть почти отняла Брюллова у Юлии. Они почти не разговаривали, почти не виделись. Юлия уехала на свою виллу, Брюллов отлеживался в мастерской.

Вскоре между ними состоялся тот печальный разговор, когда они сказали друг другу, что, если хотят жить, то должны расстаться.

Для Брюллова жить – означало прежде всего творить, писать. Когда Юлия уехала в Милан, единственное, что удерживало его от желания броситься вслед за ней, была работа над «Последним днем Помпеи».

Работая, он не переставал думать о Юлии.

Они побоялись не просто убить друг друга физически, но уничтожить свою любовь. Оба были птицами свободными, свободными…

Может быть, размышлял Карл, они встретились лишь для того, чтобы красота Юлии была запечатлена в веках? Может быть, не она была Музой Брюллова, а Брюллов – орудием влюбленной в Юлию вечности?..

Ведь картина «Последний день Помпеи» уже принадлежала вечности – это было понятно сразу, как только она была закончена. Нет, как только начата! Вернее, как только была задумана…

Брюллов решил запечатлеть бегство жителей Помпей через Геркуланские ворота. Для изображения он выбрал улицу, лежащую за городскими воротами, на месте ее пересечения с кладбищенской улицей. На картине боролись два освещения: красное, собственно от извержения, и синевато-желтое, которым осветила первый план сверкающая молния. Небо было затянуто густыми, черными клубами дыма, так что дневной свет ниоткуда не проникал…

Конечно, то, что изобразил Брюллов, было далеко от той ужасной картины, которую рисовал в своих записках Плиний. Тот особенно подчеркивал обстоятельство, что всё вокруг тонуло во мраке, сыпался такой густой пепел, что надо было беспрерывно его стряхивать, чтобы не оказаться навсегда засыпанным.

Некий французский критик, описывая впечатление от картины Брюллова, иронизировал: она-де создана совершенно в тоне манерных мелодий и цветистых декораций оперы Пачини, в ней масса театральности.

Ну что же, критик не ошибся… Ибо музой для Пачини и Брюллова была одна и та же женщина.

Упреков в чрезмерной декоративности, патетичности было много. И в чрезмерной красивости… Разумеется, разговоры о пресловутой груди и соблазнительной позе тоже велись. Но при всем при том любовник Юлии Самойловой взлетел на гребне такого триумфа, который мало кто из художников испытывал.

Успех «Последнего дня Помпеи» был громадный не только за границей, но и в Петербурге. Этой был апофеоз славы Брюллова – слово «гений» раздавалось со всех сторон. Неприятности с императорской семьей из-за «Итальянского полдня» канули в Лету! Академия преклонялась перед Брюлловым; молодые художники считали за честь быть его учениками.

Частенько приходили восторженные, любовные и одновременно дружеские письма от Юлии.

В одном из них он, кроме ободряющего: «Скоро увидимся!»– прочел загадочную строку: «Поздравь меня, Бришка, я стала матерью!»

Рим, 1831 год

Агнесса Пачини умерла в родах, и Джованни остался вдовцом с двумя дочерьми. Старшая, как известно, звалась Джованнина в честь отца, ну а младшую, согласно последней воле Агнессы, окрестили Амацилией.

Многочисленные родственники, принявшие на себя заботу о девочках, советовали вдовцу как можно скорей жениться (разумеется, выждав год траура, как же иначе?) и немедленно составили список самое малое из десяти невест, но Джованни с выражением приличной печали ответил, что сам найдет нежную мать своим малюткам.

«Нежная мать» у него и в самом деле была уже на примете, и сделаться таковой эта особа совершенно не возражала – беда была лишь в том, что выходить замуж за Джованни она не соглашалась ни в коем случае.

– Ах, милый, – хохотала она, сверкая зубами и запрокидывая голову так, что ее сливочная стройная шея напрягалась, как струна. – Никогда в жизни, хоть умри. Я уже побывала замужем по необходимости, потом чуть не вышла замуж по страстной любви – и поняла, что узы брака не дня меня. Мне нужна свобода, чтобы быть счастливой! И меньше всего я гожусь на то, чтобы скромно оттенять таланты своего супруга. Я могу быть любовницей, другом, причем верным, – но только не женой! Я всегда буду жить своей жизнью. Однако я совершенно не возражаю против того, чтобы помочь тебе в воспитании дочерей. Больше сделать для тебя я ничего не могу, а это развяжет руки тебе и сделает счастливой меня. Я буду возить их с собой по белу свету, мы станем кочевать из Италии в Россию, во Францию, в Германию… Они увидят мир и ни в чем не будут знать отказа! Они получат образование и приданое, они будут богаты и довольны жизнью! Даю тебе в этом мое слово – слово графини Самойловой!

Да, легко догадаться, что особой, на которой мечтал жениться Пачини, была именно она, Юлия Самойлова!

Конечно, Пачини оскорбился и категорически отказался отдать дочерей Юлии. Он даже попытался запретить их встречи, однако вскоре убедился, что это бессмысленно: каким-то удивительным образом, подкупом, лаской ли Юлия умудрялась располагать к себе самую строгую охрану, которую Пачини пытался приставлять к детям. В конце концов он махнул рукой и больше не запрещал Юлии не только навещать девочек, но и возить их с собой, куда ей заблагорассудится.

Собственно, это было очень хорошо, что дети под ее присмотром! Теперь Пачини мог вполне отдаться творчеству. Но беда состояла в том, что с творчеством дела обстояли не слишком ладно. Его опера «Корсар», премьера которой состоялась в Риме, провалилась.

Юлия как раз в это время тоже оказалась в Риме, и она, конечно, была в театре Аполло на спектакле, а потом явилась в директорскую ложу утешать старинного приятеля.

Публика уже разошлась, огни погасли, театром вмиг овладел тот особенный холодный сырой мрак, который немедленно овладевает огромными нетоплеными зданиями, лишь только в них гаснет свет, и Юлия демонстративно куталась в горностаевый мех (она уверяла, что именно горностай в сочетании с алым архатом служит наилучшим фоном для ее красоты, и не ошибалась… Впрочем, горностай служил бы лучшим фоном для чего угодно!), подрагивала плечами, постукивала зубами и уверяла, что ставить премьеры в этом театре, который больше похож на казарму, в котором нет ничего праздничного и радостного, – дурная затея.

– Сюда просто не хочется идти, и я понимаю зрителей!

– Ради Господа Бога, – зло сказал Пачини. – Не считай меня дураком! Что значит – не хочется идти? В зале не было ни одного свободного места!

– Да, я это заметила, – спокойно кивнула Юлия. – Но я заметила еще кое-что. Здесь нынче не было подлинных ценителей оперы. Такое ощущение, что собрались люди случайные. Большинство этих зрителей совершенно не умели себя вести! Одновременно начинали шикать и свистеть, лишь только раздавались аплодисменты, а иногда они аплодировали, как идиоты, только начиналась выигрышная ария или сцена, и заглушали голоса актеров. А когда упал занавес, они все, как один, ринулись к выходу, толкаясь и грохоча креслами. Что это за невежи?! Как они сюда попали?!

– Случайные люди? Невежи? – невесело ухмыльнулся Пачини. – О, дитя! Совсем нет! Они именно что неслучайные! Это клака!

– Что? – удивилась Юлия.

– Неужели ты и впрямь не знаешь? – Пачини был поражен. – При каждом театре есть организация лиц, которые живут тем, что освистывают, зашикивают или, наоборот, превозносят до небес актера или целый спектакль. Помнишь, «Севильский цирюльник» Россини провалился здесь же, в театре Аполло? Его провалила клака Пазиелли, у которого был собственный «Севильский цирюльник» и который совершенно не желал видеть рядом с собой соперника.

– Не могу поверить… – пробормотала Юлия.

– О, да ты просто не обращала внимания на те события, которые происходят в зрительном зале, а не на сцене. Клака – это страшная сила! Говорят, она зародились еще во времена Нерона: тиран-император лично баловался актерством и очень нуждался в аплодисментах, которые тешили бы его тщеславие. Ну, приближенные и старались, отбивая ладони, – свои и наемные.

– Все пути ведут в Рим… Вернее, из Рима! – усмехнулась Юлия. – И как ты думаешь, чья же это клака позаботилась провалить твой спектакль?

– Да я почти уверен, что постарался Беллини! – с ненавистью сказал Пачини. – Этот самонадеянный мальчишка – ему едва исполнилось тридцать! – привозил сюда свою оперу «Сомнамбула», однако в Аполло ее не поставили, сочли скучной и затянутой. Кое-как ему удалось пристроить ее в Милане, в театре Каркано, и он решил мне отомстить: ведь я-то премьеризировал в Аполло.

– Ну, его можно понять! – ласково сказала Юлия. – Что такое Каркано по сравнению с римским Аполло! Ты восторжествуешь над ним, когда твоего «Корсара» поставит Ла Скала! Я знаю, ты уже подписал все договоры с дирекцией…

– После сегодняшнего провала я даже не знаю, действительны ли они, – чуть не плача, проговорил Пачини. – И ты недооцениваешь Беллини! Его новая опера «Норма» выходит на сцену Ла Скала за месяц до моего «Корсара». И если будет успех, ею вполне могут заменить мою постановку – после сегодняшнего-то провала…

– Норма? – презрительно переспросила Юлия. – Ну и название! Норма, форма…

– Это имя главной героини, – пояснил Пачини. – Разве ты не знаешь пьесу Алессандро Суме «Норма, или Детоубийство»? Либретто написал Феличе Романи, и можешь не сомневаться – это хорошее либретто. Беллини сделает все, чтобы уничтожить мою оперу снова! Ему хочется пролезть в репертуарный план Ла Скала и закрепиться там! И ему это удастся, с его-то деньгами и с его дружками-клакерами!

– С его-то деньгами? – презрительно повторила Юлия. – О чем ты говоришь? Не смеши.

Она о чем-то подумала, расхаживая по тесной коробочке ложи, и вдруг расхохоталась – по своему обыкновению, буйно, залихватски, даже пронзительно.

– Послушай, Пачини… На что ты готов, чтобы твой «Корсар», загубленный сегодня, воскрес в Ла Скала через несколько месяцев, а эта, как ее… «Форма»…

– «Норма»!

– Да какая разница! – раздраженно бросила Юлия. – На что ты готов, чтобы отплатить Беллини его же монетой и провалить премьеру этой, как ее… – Она нарочно пощелкала пальцами, словно не могла вспомнить названия.

– На все! – вскричал Пачини.

– На все… – повторила Юлия, улыбаясь, и взглянула на своего друга искоса и так лукаво, что ему почудилось, будто в черных глазах ее проблеснули синие бесовские огоньки. – На все?.. Ну, тогда приготовься подписать договор с дьяволом, друг мой, вернее, с дьяволицей. Только она потребует не душу твою, а кое-что дороже…

– Что ты имеешь в виду? – спросил насторожившийся Пачини.

– Твоих дочерей, – усмехнулась Юлия. – Они официально, с оформлением всех необходимых бумаг, станут моими воспитанницами, и я получу полное право забирать их с собой в Россию, путешествовать с ними по миру, устраивать их жизнь и заботиться о них. Взамен ты получишь сокрушительный провал этого неблагозвучного творения Беллини – и столь же сокрушительный успех своего «Корсара», после чего с тобой, конечно, подпишут договор на новую постановку.

– Перестань, Юлия, что это за торг! – поморщился Пачини. – Я знаю, ты на многое способна, однако чтобы навредить Беллини с его клакой…

– Нужна клака побольше и лучше оплачиваемая, только и всего! – продолжила Юлия. – Ну что? Согласен? Соглашайся, потому что девочек я все равно у тебя заберу, пусть даже мне придется вывезти их из Италии в корзинах с цветами, но тогда ты останешься ни с чем – и Беллини тебя обскачет!

Пачини пожал плечами:

– Ты не сможешь этого сделать.

– А если смогу?

– Хорошо. Как только ты провалишь «Норму», мы вернемся к этому разговору, – сказал Пачини насмешливо.

– А я ее провалю! – задорно пообещала Юлия.

Пачини снова пожал плечами…

Санкт-Петербург, 1827–1832 годы

В жизни иных людей каждый день что-то меняется, а иные просыпаются в том же настроении, в коем ложатся спать, и так – из вечера в утро, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год. Постоянным припевом жизни графа Николая Самойлова было: «Да пропади все пропадом! Ну почему я такой несчастный?!»

Право, кабы некто всеведущий был обречен подслушивать его стенания, уже не выдержал бы – сбежал от такого ужасного уныния!

С женой-изменницей он был разведен, и приятели графа разделились на два лагеря. Одни считали его дураком, упускающим свое счастье, и советовали примириться с Юлией Павловной, которая, по слухам, вела жизнь бурную, но все же узами брака себя ни с кем не связала. Другие же советовали ему ежедневно ставить свечки Николаю Чудотворцу, который избавил его от жизни с этой блудницей, прыгающей из одной постели в другую, даже не пытаясь связывать себя узами брака.

Не прочь примирить Николая с бывшей супругой был, например, друг Сашка Пушкин, который считал Юлию воплощением красоты и гармонии, и даже ее метания по мужчинам, даже ужасная кончина их общего знакомого, бедного Сен-При, в этом его не разубедила. Пушкин полагал, что его слова о «беззаконной комете в кругу расчисленном светил», пусть не о Юлии им сказанные, как нельзя лучше к ней пристали, самые что ни на есть для нее точные, ибо существуют женщины, красота которых – так же, скажем, как красота природы и ее явлений! – необорима и является всеобщим достоянием. Нелепо же ревновать луну, которая всем освещает путь, или солнце, которое всех согревает. Ну, заодно оно и обжигает, но ведь никому не приходит в голову его проклинать, верно?

Александр Сергеевич был настолько убежден в исключительности Юлии Павловны как явления природы, что всегда заступался за нее, когда начинались сплетни. Он восторженно цитировал письмо сестры своей, Ольги Сергеевны Павлищевой: «Проезжала ли через Варшаву графиня Самойлова? Вытворяла ли она свои фокусы, то есть уселась ли на облучке вместе с кучером, с трубкой во рту и в мужской шляпе на своей завитой и растрепанной голове? Она презабавная и, я думаю, немного не в себе», – и уверял, что умение ни в грош не ставить общественное мнение есть признак великой и необыкновенной личности.

А когда Юлия ненадолго приехала в Санкт-Петербург по делам бабкиного наследства (после смерти Екатерины Васильевны Литты-Скавронской) и завела стремительный и бурный, как извержение вулкана, роман с французским послом в России, Пьером-Луи-Огюстом Ферроном, графом де ла Ферроне, после чего граф совершенно забросил министерскую деятельность и знай гонялся за этой «беззаконной кометой», которой, как выяснилось, он совершенно не был нужен, которая просто желала разнообразить скучные бумажные хлопоты с помощью нового любовника, – Пушкин чуть ли не единственный не осуждал Юлию и сочувствовал графу Ферроне. Прочие судили беспутную Юлию и потерявшего голову посланника очень строго.

Вообще похождения графини Самойловой обсуждались чуть ли не с большим интересом, чем новые произведения знаменитого и всеми любимого поэта! Однажды, будучи в гостях у Завадовских и, как обычно, расточая комплименты Прекрасной Елене – графине Елене Михайловне, – Пушкин сложил экспромт и вписал его в альбом хозяйке:

Всё в ней гармония, всё диво,

Всё выше мира и страстей;

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей;

Она кругом себя взирает:

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сиянье исчезает.

Куда бы ты не поспешал,

Хоть на любовное свиданье,

Какое б в сердце не питал

Ты сокровенное мечтанье, —

Но встретясь с ней, смущенный, ты

Вдруг остановишься невольно,

Благоговея богомольно

Перед святыней красоты.

Конечно, графиня Завадовская показывала свой альбом всем и каждому, горда была безмерно, не сомневаясь, что стихотворение именно ей посвящено, однако в том-то и дело, что никакого имени там не значилось, стояло название стихотворения «Красавица», вот и все. Однако вскоре Сашка-охальник, за что-то за Завадовскую обидясь, в своем кружку уверял, что не одна-де она в мире красавица, что его, Сашкина, Пушкина стало быть, жена (он называл ее женка) Натали куда красивей Прекрасной Елены, так что, запросто может быть, он именно о ней думал, когда сей экспромт писал… А ведь есть-де еще на свете графиня Юлия Самойлова, прекрасная, как полуденное солнце Италии!

Граф Николай Александрович, при котором сия сцена и сей разговор происходили, только хмыкнул: не может быть, чтобы о Юлии стихотворение! Это Юлия-то покоится стыдливо? Это в ней-то все выше страстей? Да она ведь сплошная бесстыдная страсть! Одно правда: нет у нее подруг. Она любила только мужчин, подруг при себе не держала, а женщины, само собой, ее на дух не выносили.

Однако, к изумлению графа Николая, в самом ближайшем его окружении сыскалась-таки особа женского пола, которая то и дело Юлию нахваливала, приписывая ей достоинства и вовсе не существующие. Самое удивительное, что особой сей была матушка Николая, графиня Екатерина Сергеевна Самойлова.

Похвалы ее, впрочем, объяснялись легко и просто: Николай не переставал играть, причем исключительно проигрывать, и выплачивать его проигрыши матушке изрядно надоело. Состояние Самойловых со временем поистощилось, а состояние бывшей невестки, которая недавно вот только что получила наследство после бабушки, чудилось воистину неисчерпаемым. Теперь Графская Славянка, которая некогда была приданым Юлии, потом на время перешла к Николаю, потом, после развода Самойловых, снова принадлежала Юлии Павловне.

Ходили слухи, что перестройку имения она поручила брату одного из самых знаменитых своих любовников – архитектору Александру Брюллову – и деньжищ туда вбухивается несчитано. Никакого воображения не хватает, чтобы представить, что из всех этих деньжищ может получиться!

Матушка Екатерина Сергеевна знай заводила беседы о том, какой это райский уголок и как было бы чудесно там вновь очутиться. Однако Николай слишком хорошо помнил яростную дуэль, случившуюся неподалеку от Славянки. Он был не из тех, кто с охотой воскрешает унизительные или печальные воспоминания.

Хотя было одно воспоминание, которое воскресало в его душе само собой и никак не давало ему покоя. Однако связано оно было отнюдь не с бывшей женой!

…Слух распустил первейший петербургский сплетник и здешний почт-директор Константин Яковлевич Булгаков, который везде, где ни бывал, цитировал письмо своего брата, первейшего московского сплетника и тамошнего почт-директора Александра Яковлевича, Булгакова тож:

«Слышал ли ты, что горцы сделали набег на всех ехавших от теплых вод на кислые? Тут попалась и М.И. Корсакова, которая была ограблена до рубашки, а какого-то полковника убили. У Корсаковой ни минуты без авантюров!»

Затем Константин Яковлевич, пользуясь своими полномочиями совать нос во всякую корреспонденцию, узнал: Корсакову не только ограбили, но похитили у нее дочь и всех слуг! Людей на Кавказе похищали часто, этому никто не удивился, только пожалели бедную Алину, ибо на Кавказ Марья Ивановна Римская-Корсакова отправилась именно с ней: по слухам, Алина все страдала множеством хворей с той поры, как граф Самойлов предпочел ей Юлию Пален.

Легко вообразить, что после сего известия сделалось с Николаем Александровичем! Он уже начал было проситься в отставку, чтобы ехать выручать свою непозабытую любовь, как из Москвы вернулся Сашка Пушкин и привез следующие новости: Алина хоть и уверяла всех направо и налево, будто с ума сходит по Самойлову, однако очень даже поощряла всякого, кто за ней непрочь приволокнуться, и позволяла им всевозможные вольности. В числе «приволокнувшихся» был и сам Александр Сергеевич, по такому случаю разразившийся следующей льстивой поэзою:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесной!..

Но полно, полно; перестань:

Ты заплатил безумству дань.

– И какому же безумству ты заплатил дань? – взревел было Николай Самойлов, в чьем сердце вдруг ожили все демоны ревности, но Пушкин только плечами пожал:

– Безумству за всякой прозрачной юбкой бегать и под всякий подол, с намерением поднятый, заглядывать. Остынь! Алинушка твоя о тебе и думать давно позабыла и ко всякому добра. А на Кавказ они с матерю поехали вовсе не сердечные горести лечить, а брюхо врачевать, в коем сделалось несварение от непомерности скушанного. Алинушка зело раздобрела, сердечные горести аппетита у ней не отняли! Так что угомонись и судьбу свою не ломай, что было, то прошло, а что прошло, то миновало и быльем поросло.

Беспутный и шалый Пушкин порой казался таким благоразумным, что просто оторопь брала. Николай удивился – но приятеля послушался, тем паче что от московского Булгакова вскоре явилось опровержение пугающих слухов:

«Рассказывали, как магометанский какой-то князек с Каспийского моря покупал Корсакову дочь, а потом хотел увезти, потом сватался, с тем, что она может сохранить свою веру, но с турками негоциации редко удаются! Марья Ивановна мало переменилась, а дочь, нахожу, подурнела».

Спустя еще малое время Александр Яковлевич уточнил, что в Алину страстно влюбился некий мусульманский князь с каспийских берегов, который сначала пожелал купить ее, предлагая сразу же 300 тысяч рублей задатка, затем, не получив согласия, пожелал ее просто увезти, то есть похитить, и в конце концов с явным опозданием посватался. Все это приключение, к счастью, завершилось без последствий, а чрезмерно пылким поклонником красавицы Алины оказался Шахмал Тарковский Мехти, дагестанский князь и генерал русской службы.

– Ну и глупа же Алина! – был вынесен единогласный вердикт света. – Уж настолько в девках засиделась, что вполне могла бы за этого Мехтиева пойти! А то ведь начнет сейчас чудесить, как все старые девки!

Впрочем, на судьбе Алины рано ставили крест. Видимо, несостоявшееся романтическое похищение вновь сделало ее интересной для женихов, ибо вскоре она вышла замуж за одного из князей Вяземских – правда, не московского, а псковского помещика. Николай его знал, ибо сей Вяземский был некогда кавалергардом и, как и сам Самойлов, увлекался конституционными дурачествами и похаживал на собрания Северного общества. После 14 декабря был он из кавалергардов переведен в драгунский полк, а там и в отставку вышел, поехал в свое имение, но долго высидеть там не смог: то и знай наведывался к московским карточным столам, выигрывая-проигрывая по десятки тысяч. Алина тоже, как могла, проматывала мужнино богатство, жизнь вела совершенно пустую и бездеятельную. После балов спать ложилась в три ночи, едва продирала глаза во втором часу пополудни, утренний чай был для нее в четыре, обед – в семь… Почувствовав себя барыней (в материнском доме барышням Корсаковым чуть ли не все приходилось делать самим, на прислугу денег не было!), бивала многочисленную теперь дворню, изводила всех домашних привередливостью и брезгливостью своей и с мужем жила не гладко.

Графиня Екатерина Сергеевна Самойлова чуть ли не ежедневно благодарила Господа Бога и императора Александра Павловича, что не дали Николеньке попасть под Алинину власть. Сам же Николенька был по-прежнему убежден, что жизнь его обманула, что ему не везет ни в карты, ни в любви, что он несчастнейший из людей… Однако, когда прошел слух, что имение Графская Славянка вскоре будет устроено и готово к приему хозяйки, любопытство начало его потихоньку подгрызать, и он почти с нетерпением ожидал приезда бывшей супруги.

Однако и его, и прочих ожидания были обмануты: Юлия снова и снова откладывала возвращении в Россию, ибо у нее имелись дела поважнее!

Милан, 1831–1832 годы

В сентябре 1831 года, за два месяца до премьеры «Нормы» и за полтора месяца до начала продажи билетов на этот спектакль, к Беллини явился капо, то есть глава миланских клакёров синьор Герардески (в самом деле изрядный знаток и ценитель оперного пения, ибо он приходился родственником композитору Филиппо Герардески) и сообщил, что спектаклю угрожает опасность.

– Среди кассиров Ла Скала ходят слухи, будто некая особа предлагает весьма большие деньги за все места на галерке и в ярусах. Сами понимаете, синьор Беллини, что это может означать.

Беллини был итальянцем, а значит, отлично знал силу и возможности клаки: он тоже слышал миф, а может, и не миф о клаке, зародившейся во времена Нерона… И сейчас он сообразил, что особа, о которой говорит Герардески, задумала усадить на заранее купленных местах противников Беллини – и освистать его оперу.

К этому должен быть готов каждый композитор, который не дружит с клакой. Но Беллини дружил! И был убежден, что дружба – дело обоюдное!

– Но как же так, синьор Герардески? – спросил он возмущенно. – Вы – известное лицо, вы капо миланской клаки, однако, получается, здесь есть еще одна клака, о которой вы ничего не знаете? И она более могущественная, чем ваша? Возможно, на будущее композиторам придется иметь дело с ней, а не с вами?

Герардески усмехнулся:

– Синьор, Милан – это мой город, Ла Скала – это мой театр, и я не пущу сюда никого, вы понимаете? Никого постороннего. Но, конечно, я должен быть уверен, что мои старания будут должным образом вознаграждены.

Беллини поджал губы. Так вот в чем дело… Герардески хочет получить больше условленной суммы! Это обыкновенный шантаж. Было вполне принято, что композитор (или актер, или дирижер… et cetera), желающий удачной премьеры, с лихвой оплачивает билеты для клакеров и отдает капо все контрамарки, которые он потом продает либо своим знакомым, либо случайным лицам. Это и составляло собственный доход главы клаки. Но Герардески желает получить побольше, вот и придумал какого-то соперника.

Это было подло, это было против правил, однако Беллини не мог допустить, чтобы успех обошел «Норму» стороной. Он считал ее шедевром и говорил друзьям: «Случись кораблекрушение, первая из моих опер, которую я буду спасать даже ценой собственной жизни, это «Норма».

И вот кораблекрушение на носу. Настала пора спасать «Норму»!

Скрепя сердце композитору пришлось согласиться на сделку. Было очень жаль денег, однако теперь получена возможность вполне отдаться постановке. Беллини надеялся, что та часть от сбора, которую он должен получить, покроет с лихвой все расходы на клаку – и премьера пройдет блестяще!

Как только билеты поступили в продажу, Беллини получил условный знак от Герардески, что галерка принадлежит ему, а значит, композитору теперь не о чем тревожиться. Впрочем, Беллини уже и не тревожился, а радостно потирал руки: все билеты были раскуплены мгновенно. Таким ажиотажем не могла похвастать ни одна премьера!

Театральное общество Милана встревожилось: почти никто из знатоков и завсегдатаев не смог достать билет, а те, что были, шли втридорога у барышников… О невозможности посетить премьеру не волновались только обладатели лож или кресел, абонированных на весь сезон.

И вот настал вечер спектакля. Театр был переполнен. Беллини, который вместе с актерами подглядывал – как водилось, водится и будет водиться! – в щелку между половинками занавеса, был в восторге: продались даже стоячие места! Это обещало грандиозный успех! А народу все пребывало…

Прозвенел второй звонок, но третьего не давали и не давали. В зале нарастал недовольный гул. Особенно много шума неслось с галерки. Нервничал дирижер, актеры, сам Беллини. Никто ничего не объяснял.

Наконец прибежал помощник режиссера и, поминутно извиняясь, сообщил, что в театре народу значительно больше, чем мест. На все места на галерке и почти все кресла партера продано по два билета.

Фальшивые билеты, бывало, выбрасывали в продажу театральные аферисты, однако отличить их рукомесло от подлинных билетов и контрамарок бывало очень легко. Ужас состоял в том, что билеты, которые предъявляли сейчас, были подлинными все!

Кассиры только плечами пожимали, ощупывая и чуть ли не на зуб пробуя каждый билет. Что за путаница произошла, они не понимали. Каждый кассир мог бы поклясться, что у него не было второго комплекта!

Но кто-то же эти билеты продал!

Кое-как дело уладилось: принесли дополнительные стулья, мужчины галантно уступили дамам партер, и все столпились в проходах и на лестницах, ну а обитатели галерки для экономии пространства выдохнули и решили больше не вдыхать.

Представление началось на полтора часа позже условленного времени.

Однако благоговейная тишина в зрительном зале – эти столь дорогие актерам и композитору, эти прекрасные и священные минуты всеобщего внимания! – длилась недолго. Почти сразу после первых же аккордов в зале начали вспыхивать какие-то потасовки: кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то кого-то толкнул, кто-то оторвал шлейф у платья чужой дамы и был за это наказан пощечиной, кто-то уронил загодя приготовленный букет и теперь пытался разыскать цветы под ногами столпившейся публики, кто-то упал без чувств, у кого-то сделался приступ мигрени, кому-то срочно понадобилось выйти, кто-то пытался урезонить шумящую публику, отчего шуму делалось еще больше…

Действие на сцене остановилось, потом пошло опять… Актеры были уже на нервах. Прима – сама Джудитта Паста, для которой и на вилле которой, собственно, и была написана «Норма», – сбивалась с голоса. Лучшая ария оперы – «Каста дива» – потерялась в смехе, шиканье, ссорах, даже драках публики.

Такого скандала Ла Скала еще не знала… И не узнает никогда!

Провал был полный, публика уходила со спектакля толпами.

Прима лежала в обмороке, Беллини мечтал дойти до Олоны и утопиться. Герардески никак не мог заставить своих клакеров аплодировать: рядом обязательно находился какой-нибудь забияка, который мешал это сделать, а то и в драку лез.

Карабинеры, нарочно вызванные директором для наведения порядка, не вмешивались, а только хихикали над задирами и этим подливали масла в огонь.

Постепенно, впрочем, театр утих. «Норму» так и не доиграли. Джудитту Пасту привели в чувство, Беллини дали успокоительного, Герардески просто сбежал, в ужасе подсчитывая, сколько тысяч лир ему придется вернуть Беллини…

Однако Беллини их не взял. Случилось нечто, выходящее за пределы его понимания, «Норма» провалилась, но жизнь на этом не останавливалась: он знал, что Герардески ему еще пригодится и ссориться с ним не следует. К тому же выручка от продажи билетов и в самом деле с лихвой окупила все его расходы и сгладила ужасное впечатление от спектакля.

Была опаска, что люди начнут возвращать билеты в кассу, но этого не сделал никто.

Ну разумеется! Билеты ведь были оплачены Юлией Самойловой – а также организация этого беспрецедентного провала, режиссировал который знаменитый chef dе la claque de Paris, глава клаки Парижа Мишель Марешаль. Он же привез из Франции множество разнообразных «статистов».

Путешествие тоже оплачивала Юлия, которая совершенно изумительным образом умела добиваться своего.

Правда, Беллини пришлось на другой же день выложить немалую сумму, чтобы остановить публикацию в миланских газетах репортажей о провале «Нормы», но цель оправдывала средства. Проскользнуло лишь сообщение, что спектакль перенесен на два месяца.

Повторять его раньше этого срока дирекция отказалась: итальянцы суеверны!

Декорации «Нормы» разобрали, и Ла Скала теперь готовилась к постановке «Корсара» Пачини.

– Ну что? – лукаво спросила Юлия, навестив отца Джованнины и Амацилии. – Я же тебе говорила, а ты, бедняга, не верил! Теперь готов подписать договор?

– Это была просто проверка, – уклончиво ответил Пачини. – Провалы ты умеешь организовывать отлично, но успех – куда более сложная задача. Вот если премьера «Корсара» в Ла Скала пройдет блестяще, тогда, может быть, и поговорим.

Юлия некоторое время смотрела на него в упор своими прекрасными глазами, и Пачини с изумлением обнаружил, что безупречная графиня Самойлова чуточку косит…

Через мгновение мраморная белизна ее лица вдруг сменилась румянцем, и Юлия хрипло, даже чуть задыхаясь, проговорила:

– Или ты сию минуту поклянешься Святой Мадонной и Иисусом Христом, что отдаешь мне девочек, или мои клакёры освищут тебя и втопчут в такую грязь, от которой имя Пачини уже никогда не будет отмыто. Более того, клянусь, что отныне любая твоя премьера будет освистана, да так, что еще годы в ушах звенеть будет.

Только сейчас до Пачини дошло, что косить Юлия стала от гнева!

Ему показалось, что он – злосчастный Парис, дерзнувший не отдать золотое яблоко Юноне и навеки ее прогневивший. Что теперь будет?!

– Конечно, я клянусь… – пролепетал он, не скрывая испуга, – клянусь Святой Мадонной, девочки твои, если «Корсар» будет принят хорошо…

Приступ олимпийского гнева мигом развеялся, Юлия улыбнулась:

– Хорошо?! Ты меня умиляешь… Тебя на руках будут носить в Милане! Можешь не сомневаться!

«Корсар» и в самом деле прошел с блеском! Клака Герардески, которой неизвестная дама под вуалью заплатила баснословную сумму за поддержку спектакля, превзошла на галерке самое себя. Однако всем действом снова руководил Марешаль, а Герардески смиренно учился у этого великого человека.

Хоть Рим и был родиной клаки (если вспомнить о Нероне), однако именно во Франции искусство клакёрства было поднято на должную высоту – с тем изяществом и размахом, которые умеют придавать делу французы. Марешаль являлся истинным маэстро своего дела! При его участии было создано некое «Общество страхования драматических успехов». Именно после этого клакёры стали использоваться отнюдь не только для успеха, но и для провала пьесы. Если стояла такая задача, они должны были отпускать во время спектакля неодобрительные замечания, шипеть, свистеть, топать ногами… и даже откровенно хулиганить, что и было отлично проделано в Милане.

Парижская клака была сложной организацией. В нее входили клакёры разных «профессий»: обычные «аплодёры», иначе говоря, «хлопальщики»; «хохотуны», которые должны были смеяться в комических местах спектакля; «плакальщики», пускавшие слезу и громко всхлипывавшие в самых патетических сценах; «знатоки», которые делали во время спектакля восхищенные замечания относительно игры актеров и обращавшие внимание на тонкости их мастерства. Существовали также «обморочницы» – особая группа женщин-клакёров, которые лишались чувств в самые трогательные или страшные мгновения действия.

Марешаль был первым шефом клаки, который понял: мнение зрителей о спектакле следует создавать еще до поднятия занавеса и непременно поддерживать его во время антрактов.

Мишель Марешаль подходил к своей деятельности очень серьезно. Он всегда присутствовал на генеральной репетиции спектакля и, держа в руках листки с переписанным им самим либретто, ставил в нем карандашом некие кабалистические знаки, понятные лишь ему, отмечая, какие места спектакля надо «подогреть» и какие средства лучше для этого использовать. Он с необыкновенной точностью и чутьем опытного постановщика рассчитывал, где должны звучать аплодисменты и какой силы, где необходимы восторженные крики, а где плач… Он создавал партитуру своего спектакля в спектакле!

Собственно, клака Марешаля работала не только в театре, но и в модных местах – кафе, на бульварах, где клакёры заводили разговоры о премьере…

Стараниями Марешаля успех «Корсара» был исключительный! Пачини и в самом деле вынесли из театра на руках. Кто нес – не суть важно, главное – несли. Совершенно, как обещала Юлия! Некуда было деваться, пришлось слово держать: отныне Джованнина и Амацилия Пачини официально считались воспитанницами русской графини Юлии Самойловой.

Теперь можно было и в Россию воротиться…

Но, чтобы вполне насладиться своим триумфом, Юлия привезла к Брюллову двух своихдевочек и потребовала написать их портреты.

Брюллов был так счастлив снова увидеть Юлию, снова заключить ее в свои объятия, что создал четыре безусловных шедевра.

Сама Юлия стала моделью для сверкающей нагой «Вирсавии». Был создан прелестный, прозрачный акварельный портрет Джованнины Пачини. Джованнина и Амацилия вместе запечатлены на картине «Всадница», так и пышущей той роскошной жизнью, которую Юлия создала для своих недавно обретенных дочерей. Но в особенный, почти экстатический восторг итальянская публика пришла от портрета «Графиня Юлия Самойлова с воспитанницей Джованниной Пачини и арапчонком», а его создателя теперь взахлеб сравнивали с гениальными Рубенcом и Ван Дейком.

Красота Юлии на этом полотне не поддается никакому описанию. Слова меркнут… и становится понятно, что каждая картина в самом деле была написана двумя этими любящими людьми совместно: кистью Брюллова – и сияющей красотой Юлии Самойловой.

Санкт-Петербург, Рига, 1835—18З9 годы

В 1835 году Брюллов был отозван в Петербург – Россия жаждала увенчать его лавровым венком.

Вернувшись в Петербург, художник был принят Николаем I, а потом начал работу над историческим полотном «Осада Пскова». Для этого через две недели после торжеств в Академии художеств в его честь, состоявшихся 11 июня, он отбыл в Псков.

Работа над картиной продолжалась почти восемь лет, но так и не была завершена. Мечта Брюллова – создать более значительное, чем «Последний день Помпеи», произведение – не сбылась, поэтому он не обращался больше к историческим сюжетам.

Зато за это время Брюллов написал, создал целую галерею портретов своих современников, которые принадлежат к его удачам: княгини Елизаветы Павловны Салтыковой, графа Антония Перовского (писателя Антона Погорельского), Василия Андреевича Жуковского, Ивана Андреевича Крылова.

Мода на Брюллова была невероятная! Его донимали заказами как частными, так и государственными: император и весь свет относились к нему как к придворному художнику.

В январе 1937 года сам Пушкин побывал в мастерской художника. Одна из акварелей привела его в такой восторг, что поэт попросил ее в подарок. Когда же Брюллов ответил, что работа уже продана, Пушкин в шутку опустился на колени, настаивая на своей просьбе. Чтобы как-то смягчить отказ, Брюллов предложил написать его портрет и портрет Натальи Николаевны и даже назначил время первого сеанса. Увы, условленный день окажется следующим после роковой дуэли…

В одном из писем Пушкин описывал жене свое посещение Перовского, который повздорил с Брюлловым, и перемежал восхищение его этюдами бранью:

– Заметь, как прекрасно этот подлец нарисовал всадника, мошенник такой! Как он сумел, эта свинья, выразить свою канальскую, гениальную мысль, мерзавец он, бестия! Как нарисовал он всю эту группу, пьяница он, мошенник и негодяй…

Однако Брюллов был недоволен всем: и работой, и жизнью, и даже невероятной популярностью своей. Погорельский не зря называл его пьяницей: кутежи и дебоши на какое-то время начали всерьез поглощать модного художника.

Просыпаясь после очередной попойки, Карл начинал размышлять. И, как человек разумный, приходил к выводу, что в Петербурге, в круговороте светской жизни и светских заказов, он не может совершенствоваться. Ему грозило почить на лаврах, а это для художника – значит именно почить – умереть. Он рвался в Италию, но заказы от высочайших особ и иконы для соборов, доставлявшие ему, между прочим, отличный заработок, не отпускали. Единственный заказ, который на время воодушевил его, была работа для купола Исаакиевского собора, где он должен был написать несколько святых покровителей членов императорской фамилии. Вспоминая Микеланджело, Брюллов готов был расписать целое небо и с таким рвением занимался работой, что нередко являлся в собор раньше своих учеников.

Увы, это вдохновение скоро остыло: отрешенные от простых человеческих чувств, тем паче – от бурных страстей облики святых наводили тоску на художника, самую суть которого составляли неистовая страстность и чувственность.

Именно в это время ему показалось, что он найдет спасение в любви. Но не к Юлии…

В новой любви!

В другой любви!

В любви к другой женщине.

Графская Славянка, Санкт-Петербург, 1835–1839 годы

– Что-то у меня в глазах зелено и голова кругом, – слабым голосом сказал Сергей Львович Пушкин, пошатываясь и хватаясь за руку дочери.

Ольга Сергеевна испуганно всматривалась в его лицо. Недавно у них в имении отравился сын кухарки – наелся какой-то ядовитой травы, схожей с петрушкой, вот и у него в глазах было зелено и голова кругом шла. Но здесь негде, вроде, было папеньке отравиться… Обед, которым Пушкиных потчевали в Графской Славянке, оказался выше всех похвал: изобилен, вкусен, без всяких европейских глупостей, рассчитан на грубый русский желудок – и при этом изыскан. Но, может быть, папенька просто обкушались? Немудрено, так все вкусно, с таким искусством приготовлено было!

– Ты в банной комнате была? – спросил между тем Сергей Львович громким оживленным шепотом. – Непременно сходи! Она вся розовая, а вместо простого оконного стекла – цветное, тоже розовое, и его волшебством все там кажутся светло-розовыми. Сад и небо чрез это стекло приобретают бесподобную окраску, а воздух кажется воспламененным. Говорят, это напоминает небо Италии, но, признаюсь, у меня от этого заболели глаза… небось потому все и представляется зеленым.

Ольга Сергеевна облегченно вздохнула и улыбнулась. Но охота смотреть ванную (банную, как говорил отец) комнату пропала. Да и, честно говоря, насмотрелась она уже на чудеса вновь отстроенной Графской Славянки!

У многочисленных гостей, прибывших на новоселье, глаза разбегались, все были единодушны во мнении, что это – истинное сокровище, что невозможно представить себе ничего более элегантного в смысле мебелей и всевозможных украшений. Все ходили тараща глаза и охая.

К слову сказать, атмосфера Графской Славянки была не музейно-благоговейная, а очень веселая. И в самом здании не наблюдалось никакой помпезности. Расположение комнат в этом двухэтажном строении с классическим главным фасадом с непременными львами у парадной лестницы и романтическим – садовым было очень продуманным и удобным. Не было привычных для многих барских усадеб парадных просторных гостиных и длинных анфилад, зато было множество не слишком больших, замкнутых, уютных комнат различной формы, с эркерами, из которых открывались чудесные виды, с уютными нишами для встроенных мягких диванчиков, с цветниками и увитыми зеленью трельяжами.

В самом центре дома был устроен большой бальный зал, разделявший его и через лоджию соединявшийся с садом. К залу примыкал вестибюль, а по соседству разместились гостиные, столовая с буфетной и бильярдная.

В парадной зале Славянки висел портрет Юлии. Написал его Петр Басин, художник, приятель Брюллова. Портрет получился сдержанным – просто отчет о внешности графини: была-де на свете вот такая красавица, одна из многих…

Собственно, зачем нужен был портрет, когда все глаз не сводили с живой, подлинной графини Самойловой?

На втором этаже разместились комнаты воспитанниц Юлии, которые вызывали у гостей едва ли не больше интереса, чем сама хозяйка. Слухи ходили, будто они дочери, а может, и племянницы какого-то итальянского композитора, и для каждой девочки Юлия из своего колоссального состояния выделила миллион рублей.

Этому мало кто верил, но сами такие разговоры впечатляли необычайно.

Девочки, впрочем, были тихи, скромны, к гостям не выходили.

Ольга Сергеевна знала, что муж и брат Александр ждут ее писем о том, как прошел праздник, и запоминала каждую мелочь.

Сама графиня Юлия интересовала ее необычайно! Вспомнилось, как отзывалась о ней графиня Зинаида Ивановна Юсупова: «Это истинный Дон Жуан в юбке, с той лишь разницей, что статую командора она пригласила бы не к ужину, а в постель. Обожает эпатировать публику, хлебом ее не корми, дай только выставить на всеобщее обозрение свои проказы. Истинная героиня Понсон дю Террайля или вовсе Поля де Кока, фривольнейшего из всех французских писателей!»

И воспоминание оказалось, что называется, в руку…

Почтенные гости постепенно разъезжались. Порывался отбыть и старший Пушкин, но Ольге Сергееве было жаль лишиться каких-то особенных впечатлений, и она уговорила отца остаться. Тогда он отправился в одну из маленьких гостиных, устроился там на диванчике и решил вздремнуть, ибо привык всегда спать после обеда – и не желал и теперь изменить этому правилу.

В это самое время прибыли кавалергарды, которые не смогли быть на праздничном обеде. Впрочем, для них обещали собрать застолье чуть погодя, зато подносили в серебряных ведрах шампанское. Есть молодым господам не хотелось – им хотелось веселиться, и шампанское для этого годилось как нельзя лучше.

– Сейчас будет особенное веселье! – объявила графиня Самойлова. – Господа, вообразим, что мы в романе Поля де Кока «Белый Дом».

Ольга Сергеевна сделала большие глаза. Роман она читала, хотя, конечно, он был из тех, которые приличной женщине читать не следовало, а тем паче – публично признаваться, что она его читала.

Это брат Сашка книжку ей подсунул и потом долго хохотал, когда сестра кривила губы.

Но кавалергарды признаться в том, что знакомы с творчеством Поля де Кока, совершенно не стыдились. Это была компания веселых, привлекательных и при этом совершенно несносных молодых людей – весьма родовитых, а порой и очень богатых фамилий. Именно их, знала Ольга Сергеевна, называли повесами. Дело было не только в картежничестве, пьянстве или бретерстве завзятых дуэлянтов. Повесничанье – дерзость, эпатирование приличий – было в большой моде среди гвардейской молодежи. Ольге Сергеевне было бы их очень неловко осуждать, потому что в ответ на упреки в несообразном поведении молодые люди очень любили читать из Пушкина, из его «Послания Каверину» (Каверин был среди них образцом повесы):

И черни презирай угрюмое роптанье;

Она не ведает, что дружно можно жить

С Кифером, портиком, и с книгой, и бокалом,

Что ум высокий можно скрыть

Безумной шалости под легким покрывалом.

В свете постоянно ходили рассказы об этих «безумных шалостях» – иногда более, иногда менее невинных. Похоже, одна из них как раз началась…

В сад вбежали несколько крестьянок. Большинство были хороши собой и весьма нарядны, другие уже в годах, и их, чудилось, привели прямо от печки или из коровника. Но все крестьянки были уже немного пьяны: лица их раскраснелись, глаза блестели, говорили они невнятно и смеялись слишком громко.

При виде их дамы, оставшиеся еще в усадьбе, ощутили себя скандализованными, особенно когда самые молодые кавалергарды начали бесстыдно лапать хорошеньких поселянок.

Впрочем, Юлия резко прикрикнула – и девок оставили в покое. Это не остановило исхода большинства дам – но самые любопытные остались, в их числе Ольга Сергеевна, которая, однако, думала, что роль корреспондентки, ею на себя взятая, оказывается более щекотливой, чем ей казалось вначале.

Тем временем всех провели на опушку сада, где загодя был вбит в землю высокий столб. На вершине громоздились какие-то яркие свертки. Хозяйка заявила, что там привязаны подарки: сарафан и повойник. Какая баба первой вскарабкается на высокий шест, той эти призы и достанутся.

Ольга Сергеевна выдержала еще пять минут, а потом отправилась будить отца. Вслед за ней убежали из сада оставшиеся женщины, скандализованные до онемения.

Остались только подвыпившие мужчины, и не надо было стараться напрягать воображение, чтобы представить, чтоони могли узреть, когда крестьянки поочередно полезли на столб. Это сословие панталон не носит!

Потом Ольга Сергеевна узнала, что приз получила баба лет сорока пяти, толстая и некрасивая. Однако муж ее, прослышав о забаве, прибежал, поколотил жену и все выигранное побросал в костер. Тогда графиня велела дать ей другой сарафан и другой повойник и приказала носить его всегда как награду за ловкость.

Назавтра весь Петербург обсуждал это празднество. Императору также было доложено о непристойной забаве. Конечно, графиня могла в своем доме выделывать все что угодно, однако участие в такой мерзости офицеров показалось государю позорным и оскорбительным для чести мундира.

Кара не замедлила воспоследовать. Всех кавалергардов, участников этой развеселой компании, уволили из гвардии и перевели в армейские полки.

В свете долго об этой истории шушукались. Услышав о ней, Николай Самойлов понял, что никогда не поедет в Славянку и не станет искать встреч с Юлией. Он и сам охальничал, бывало, так, что хоть святых выноси, а все же невыносимо противно вдруг сделалось, когда представил себе голые бабьи зады, вознесенные над толпой ржущих офицеров.

– Никогда! – сказал он маменьке Екатерине Сергеевне, которая никак не унималась в своем желании помирить сына и Юлию. – Слово даю – только через мой труп!

Екатерина Сергеевна залилась слезами и на время от сына отвязалась.

Однако, несмотря на скандал, народу в Графскую Славянку ездить меньше не стало! Столы там ломились от яств, вино лилось рекой, забавы устраивали одна другой затейливее и скоромнее, оркестры играли чудесные, танцевать можно было хоть до упаду, и вечера у графини Самойловой в чудесном саду пленяют так, что вследствие этого Царской Село пустело!

Ходили слухи, будто Николай Павлович предложил графине продать ему Графскую Славянку. Юлия-де усмехнулась:

– Скажите государю, что ездили не в Славянку, а к графине Самойловой, и где бы она ни была, будут продолжать к ней ездить.

Одним прекрасным вечером графиня отправилась на Елагин остров и доехала до той стрелки, где в то время пел только соловей и вторила ему унылая песнь рыбака со взморья.

Став на эту стрелку, Юлия сказала:

– Вот сюда будут приезжать к графине Самойловой.

И в самом деле, рассказывают, что со следующего дня в дикий уголок Елагинского острова начали приезжать поклонники графини. В каких-нибудь две-три недели Елагинская стрелка стала местом собраний для всего аристократического и элегантного общества Петербурга.

Графине Самойловой сообщили о неудовольствии императора. Это недовольство еще пуще возросло, когда Юлия Павловна выстроила – руками все того же Александра Брюллова – дачу на этом самом Елагином острове. И там снова стали происходить непристойные скандалы… Новый французский посланник Проспер де Барант жаловался, что его сын Эрнест намерен из-за графини Самойловой, которая ему в матери годится, стреляться с одним из тех красавчиков итальянцев, которых она навезла в Славянку для непристойных утех.

Ни в какие матери, конечно, Юлия Баранту не годилась, пожалуй, что в старшие сестры, но для молвы всякая пожива хороша.

Когда слухи дошли до императора, он предложил Юлии уехать из столиц и передохнуть где-нибудь вдали от света – при условии не появляться ни в Москве, ни в Петербурге.

Юлия продала Славянку графу Воронцову-Дашкову, а у него вскоре перекупил имение император, назвав его на свой лад – Царская Славянка.

Ну а графиня Самойлова снова уехала в Италию. Девочки Пачини, само собой, отправились с ней вместе.

Санкт-Петербург, 1835–1839 годы

На званом вечере в доме Зауэрвейда, придворного баталиста и любимца императора, Брюллова познакомили с прекрасной музыкантшей – дочерью рижского бургомистра Федора Тимма. Ее звали Эмилией, она была тиха, скромна, чиста, юна – воплощение кротости и непорочности. Ну сущий ангел! Рыжий демон почувствовал себя укрощенным и свободным от бесовских страстей: Брюллов влюбился и пригласил Эмилию позировать. Она согласилась. Брюллов упоенно написал портрет: тоненькая девушка в белоснежном платье – лесной тихий ландыш! – у рояля. Кстати, на рояле стояла именно что ваза с ландышами. Многим показалось странным, что фоном для фигуры нежной Эмилии был выбран красный занавес такого тревожного оттенка. Считалось, это было сделано для того, чтобы ярче оттенить ее нежную красоту. Однако интуитивный выбор Брюллова, возможно, не слишком-то понимающего, что он делает и почему, оказался безошибочным и роковым…

Влюбленный Карл сделал предложение. Ему было сорок, Эмилии – восемнадцать. И она, и ее отец предложение приняли с радостью. То есть Эмилия, конечно, потупляла глазки и прелестно краснела, однако шептала нежные, сбивчивые слова любви. Первой любви, был убежден тщеславный Карл…

В январе 1839 года состоялось венчание. И тут гости почуяли нечто неладное. «Я в жизнь мою не видел, да и не увижу такой красавицы, – вспоминал потом свидетель бракосочетания Тарас Шевченко. – В продолжение обряда Карл Павлович стоял глубоко задумавшись: он ни разу не взглянул на свою прекрасную невесту».

Почему? Да потому, что накануне он узнал правду о той почве, на которой растут такие вот цветы непорочности, как его Эмилия.

Ну да, она была не девица…

Но это еще полбеды!

Ужас состоял в том, что у Эмилии был постоянный любовник, и этого человека Брюллов знал. Его звали Федор Тимм.

Отец Эмилии был ее растлителем и любовником.

Вот он, красный, тревожный фон, на котором проистекала жизнь девушки в белом платье!

Нежность, чистая, романтическая нежность, которую испытывал Карл к своей юной невесте, была так велика, что он даже готов был закрыть глаза на случившееся. Удалось бы это сделать или нет – вопрос другой, главное – он был на это готов. Однако Федор Тимм не смог расстаться с любовницей даже и после свадьбы. Впрочем, Эмилия тоже не мыслила жизни без него.

То есть Брюллов с ужасом понял: он сам оказался всего лишь занавесом – ведь по Риге и Петербургу поползли было сплетни о странных отношениях отца и дочери, а чем лучше их прикрыть, как не свадьбой с известным художником?

Тимм рассчитывал: Брюллов не сможет долее оставаться рядом с Эмилией, но скандала не захочет, жить станет вдали от нее, а она по-прежнему будет принадлежать любовнику, нося звание мужней жены и приличной дамы.

И эти расчеты едва не оправдались. Конечно, Брюллову не хотелось скандала… но существовать в такой позорной грязи было свыше его сил.

Он настаивал на разводе, Эмилия не соглашалась. По Петербургу поползли новые слухи – на сей раз о том, что Брюллов бьет свою юную, прелестную, как ландыш, жену, что она убегает из дому, ища спасения у родственников и друзей…

Брюллов тоже убегал из дому и тоже искал спасения у родственников и друзей, в частности в доме барона Клодта. Он забивался в детскую и плакал, словно сам был обиженным, потерявшимся ребенком.

Чтобы добиться разрешения на развод, Брюллову пришлось писать прошение на имя министра двора Волконского, а также давать письменное объяснение шефу жандармов и фактически второму лицу в государстве – Александру Христофоровичу Бенкендорфу:

«Убитый горем, обманутый, обесчещенный, оклеветанный, я осмеливаюсь обратиться к Вашей Светлости как главному моему начальнику и надеяться на великодушное покровительство Ваше…

Я влюбился страстно. Родители невесты, в особенности отец, тотчас составили план женить меня на ней… Девушка так искусно играла роль влюбленной, что я не подозревал обмана…

Теперь родители девушки и ее их приятели оклеветали меня в публике, приписав причину развода совсем другому обстоятельству, мнимой и никогда не бывалой ссоре моей с отцом за бутылкой шампанского, стараясь выдать меня за человека, преданного пьянству…»

«Я так сильно чувствовал свое несчастье, свой позор, разрушение всех надежд на домашнее счастье, что боялся лишиться ума»– вот лишь некоторые строки из этих унизительных, позорных объяснений.

Толпа обожает наблюдать крушение своих недавних кумиров. Очень многие знакомые отвернулись от Брюллова. Имя его все равно оказалось запятнанным – ведь это какой позор иметь такую жену!..

Развод был получен к концу года в связи с «крайне печальными отношениями между супругами». Об этих «отношениях» судачили многие, и Брюллов вынужден был поспешно покинуть Петербург.

Но – не один.

Фееричная графиня Самойлова вдруг явилась в Петербурге, спасая своего возлюбленного друга из той пучины черной меланхолии, в которую он уже совсем было погрузился.

Формально ее приезд был вызван хлопотами о получении наследства, ибо незадолго ее обожаемый отец (для всего света – дед, открывший ей тайну ее происхождения в прощальном письме), граф Литта, покинул пределы сего мира.

Джулио было семьдесят, однако он все еще считал себя малым хоть куда – да и был таковым. Вино, по отзывам знавших его людей, хлестал, как гусар на бивуаке. Рассказывают, будто накануне смерти Юлий Помпеевич опустошил громадную форму мороженого, рассчитанную на двенадцать порций, восхитился искусством своего повара:

– На этот раз мороженое было просто необыкновенным! – и отправился в мир иной, испытав последнее доступное ему бренное удовольствие.

Все его огромное состояние досталось Юлии.

Итак, она явилась в Петербург, где ее уже успели подзабыть и даже с трудом узнавали. «Она так переменилась, – записал в дневнике Константин Яковлевич Булгаков, петербургский почт-директор и знаменитый мемуарист, – что я бы не узнал ее, встретив на улице: похудела и лицо сделалось итальянским. В разговоре же она имеет итальянскую живость и сама приятна…»

Графиня Самойлова немедленно узнала главную злобу дня: историю с женитьбой и разводом своего бывшего любовника. И сразу Юлией были забыты все прочие дела: она кинулась в мастерскую Брюллова, несомая порывом вновь нахлынувшей любви – этой ее необыкновенной любви, в которой к безудержной женской страстности примешивался оттенок бескорыстной, почти мужской дружбы.

В самом деле, ее дружба приносила мужчинам счастье. Ее любовь…

При мысли об этом у всех в памяти всплывал Сен-При, но все знали, что о нем даже упоминать при Юлии нельзя.

И не упоминали.

Однако Карл Брюллов знал, что и дружба, и любовь Юлии – его счастье.

Они прильнули друг у другу и долго не могли разомкнуть объятий, почти с изумлением осознавая свою небывалую, другим непонятную близость. Наконец смогли вновь взглянуть друг на друга.

Юлия была ослепительна.

Карл был удручен, несчастен… но уже с кистью в руке.

– Жена моя – художество! – усмехнулся Брюллов, избегая объяснений.

Да эти объяснения и не были нужны. Потому что Юлия, эта страстная вакханка, немедленно принялась врачевать уязвленное мужское самолюбие друга самым доступным и самым приятным способом, и делала это так хорошо, что впервые в голосе раздавленного унижением Бришки появились те снисходительные торжествующие нотки, которые были ей так хорошо знакомы по Италии – ну да, помнится, они лежали на алом бархатном покрывале на помосте в его мастерской, сплетаясь телами и мыслями, и Карл свысока поучал Юлию, открывая тайны своего мастерства… Разумеется, мастерства художника, другим тайнам ее учить не нужно было. Она и сама могла кого хочешь научить!

Италия – Франция, середина XIX века

Карл Брюллов тоже начал портрет Юлии, своим любящим, а значит, вещим сердцем предугадав, что больше она в Россию не вернется. Именно поэтому картина получила такое странное название: «Графиня Ю. П. Самойлова, удаляющаяся с бала у персидского посланника с воспитанницей Амацилией Пачини».

Между Юлией и обществом, которое она покидает, Брюллов опустил тяжелую, ярко пылающую преграду занавеса (алого… опять алого!), словно отрезав от нее общество. Она сорвала маску, она предстает во всем откровенном блеске своей красоты, а за ее спиной колышутся смутные очертания маскарадных фигур. К этим невыразительным фигурам вернуться уже не захочется.

Так оно и вышло. В России ее больше ничто не держало. «Санкт-Петербургские ведомости» вскоре известили читателя, что графиня Самойлова покинула столицу, выехав в Европу… навсегда!

Уехала она не одна: увезла с собой «Бришку драгоценного», которого скрутила болезнь – скрутила в самом прямом смысле. Руки сводило судорогой, он не мог повернуть шею: сказалось нервное перенапряжение, да и сквозняки, которые терзали его на лесах под куполом Исаакиевского собора, будут еще долго напоминать о себе.

Солнце Италии, любовь Юлии на какое-то время вернули ему бодрость – но ненадолго.

– Я жил так, чтобы прожить на свете только сорок лет. Вместо сорока я прожил пятьдесят, следовательно, украл у вечности десять лет и не имею права жаловаться на судьбу. Мою жизнь можно уподобить свече, которую жгли с двух концов и посередине держали калеными клещами.

Страсть тоже была пережжена, как и жизнь. Это только говорится, что женщины стареют раньше! Карл Брюллов был старше Юлии всего на шесть лет, но он уже казался рядом с ней стариком, одержимым только своими хворями. Так что в конце концов Юлия пожала своими мраморными плечами – и удалилась с бала этой страсти, подобно тому, как она удалилась с бала у персидского посланника на картине Брюллова.

Он то уезжал на Мадейру, то возвращался в Петербург, то снова отбывал в Италию… Она путешествовала по Европе, надолго не задерживаясь ни в одном из своих великолепных поместий. Девочки выросли и стали ей скучны. Джованнина вышла замуж, а Амацилия с возрастом сделалась угрюмой и все хотела уйти в монастырь.

Они взрослели, а Юлия рядом с ними ощущала, что стареет. Но стареть для нее было невозможно. Нужно было выбирать: или девочки, или молодость, которую еще можно поймать. Само собой, она выбрала молодость!

Теперь ее окружали не девушки, а только юноши, и некоторые из ее любовников и впрямь годились ей в сыновья.

Было очень странно, однако любовников этих она подбирала словно под стать друг другу: все они были не слишком высокого роста, русоволосые, кареглазые, с тонкими чертами лица. Они быстро надоедали, и графиня даже не давала себе труда запомнить их имена. Всех называла одинаково: Эммануил, а на итальянский лад – Эммануэле.

И запрещала ставить в своих комнатах букеты из вошедших в моде двуцветных роз: с белыми и алыми, словно окрашенными кровью лепестками.

Прошло девять лет.

23 июня 1852 года Карл Брюллов, в очередной раз приехавший в Италию для лечения застарелого ревматизма сердца и поселившийся в селении Манциано, в семье своего преданного друга Антонио Титтони, внезапно скончался после тяжелого приступа. Незадолго до этого он написал картину «Ночь над Римом». Закончив ее, с закрытыми глазами ткнул кистью в полотно и велел похоронить его в этом месте. Оказалось, что он указал на кладбище Монте Тестаччо. Там его и погребли – точно в указанном месте.

Юлия всегда гордилась любовью, связывавшей ее и человека, которого она так любила и которым так восхищалась… Одним из величайших когда-либо существовавших гениев. Однако для нее, столь алчной до жизни, до страсти, до любви, до смеха и новых впечатлений, невыносимо было долго предаваться печали. Лучшим средством утешиться была новая любовь – и она не замедлила явиться!

Удивительно: образ страдающего, изможденного Брюллова произвел на Самойлову, похоже, очень сильное впечатление, потому что она обратила свое благосклонное внимание не на воплощение силы и здоровья, как следовало бы ожидать и как делала доселе, а на изможденное лицо, лихорадочно блестящие глаза, болезненный румянец молодого тенора-дебютанта Пери. Такое случается иногда со зрелыми красавицами. То ли неутоленный материнский инстинкт дает о себе знать, то ли ищет выхода переизбыток жизненных сил, которыми непременно нужно поделиться с другим, более слабым существом. То ли хочется оправдать свое слишком уж праздное существование, придать ему новый смысл тем, что ты, может быть, своей страстью вернешь к жизни обреченного…

Но если это не удалось с Брюлловым, почему должно было получиться с Джованни Пери?

Так или иначе, он был не похож на Эммануила Сен-При, так что и эту страницу своей жизни блистательная, жестокая, сентиментальная, бесчеловечная и жалостливая Юлия Самойлова перевернула.

Любовь…

Снова любовь!

Ах, какие только слухи ни ходили об этой связи! Будто графиня Юлия просто-напросто похитила бедного мальчика из театра после спектакля, во время которого его красота пронзила ей сердце! Слуги графини схватили его у артистического подъезда и втолкнули в карету. Не успел Джованни и слова сказать, как эччеленца запечатала ему рот поцелуем… что было дальше, об этом можно только догадываться.

И без труда догадаться…

Говорили также, что Джованни от бурной страсти настолько ослабел, что графиня на руках носит его из постели к столу и переносит обратно в постель.

В конце концов стали болтать, якобы он вообще не покидает постели, однако любовница продолжает им наслаждаться…

Да мало ли что говорят о красавицах, которые уязвляют убогое воображение людей самим фактом своего существования!

Кстати, Юлия вовсе не была любовницей Пери! Да и вообще графиня Юлия Самойлова уже не существовала на свете. Осталась просто-напросто синьора Джулия Пери: ведь немедленно после достопамятного похищения из театра влюбленная красавица повлекла свою драгоценную добычу под венец. Разумеется, венчались по католическому обряду – Юлия сменила веру. Строго говоря, менять ей было особенно нечего, ибо она была совершенно античная женщина, а никакая не христианка. Так или иначе, выйдя за иностранца, сменив веру, Юлия лишилась права на русский титул и все свои богатства, оставшиеся в России.

Впрочем, в Италии из ее состояния тоже оставалось еще немало… другое дело, что, привыкнув жить широко, очень широко, синьора Пери уже не могла остановиться и несколько поумерить траты. Когда денег стало не хватать, она продавала то одно, то другое… Последние дни Джованни были украшены великой любовью – последней, кажется, которая только могла вспыхнуть в сердце этой необыкновенной женщины – и выжечь его дотла.

Счастье Юлии не длилось и года. Похоронив мужа, она носила траур, который ей необыкновенно шел, – и разбивала теперь сердца именно тем, что солнце ее красоты было затянуто тучами.

Кстати, спустя год после кончины Пери умер в Петербурге и «красавец Алкивиад» Николай Самойлов.

О Господи, с ужасом подумала Юлия, да что же это делается на свете?! Умер Бришка, и Джованни, и Ники… А сколько еще друзей отправились в туманные дали на тот берег Ахеронта?! Какая тоска… этак ведь и я когда-нибудь последую за ними?!

Другое дело, что слишком сильной натурой обладала Юлия – она просто физиологическине была способна предаваться греху уныния. Она вернулась к жизни и задумалась о ее удобствах, которых теперь, лишившись титула, была лишена.

Самым простым способом вернуть титул было – выйти замуж. Однако места для любви в ее сердце уже не оставалось, поэтому Юлия решила выйти замуж по расчету. На какое-то время ее внимание привлек французский дипломат граф Шарль де Морне. Юлия отправилась с ним под венец… однако одной ночи хватило, чтобы понять: она слишком брезглива, чтобы продолжать быть вакханкой рядом с этим престарелым извращенцем. Юлия потребовала развода, ну а граф де Морне потребовал отступного. В астрономической сумме! Иначе грозил не дать развода. Или дать, но потребовать лишить жену столь желанного титула.

Юлия попыталась сторговаться с Морне. Сговорились, что ему будет выплачиваться ежегодно сумма, которая, как графиня Самойлова (так она стала зваться после развода, ну и на том спасибо!) вскоре поняла, оказалась для нее непосильной, разорительной…

Разорение, увы, вскоре и наступило, так что жизнь свою графиня Юлия заканчивала в Париже, лишенная всех своих баснословных богатств. О нет, она не нищенствовала, однако того, кто привык сорить деньгами, необходимость считать их способна свести с ума.

Кроме того, ее изрядно донимали тяжбы с родственниками. Да еще добро бы с какими-нибудь обиженными ею! Нет, безумно огорчала Юлию именно горячо любимая малютка Амацилия Пачини. Разумеется, Амацилию теперь никто бы не назвал малюткой. Она пережила два неудачных замужества и по-прежнему собиралась в монастырь, однако никак не могла отряхнуть со стоп своих прах земных пакостей – и затеяла со своей приемной матерью тяжбу из-за какого-то дома, который принадлежал Амацилии наравне с Джованниной не то по праву наследования, не то по договору удочерения. Это была весьма запутанная, скандальная и затянутая тяжба. Никто ничего не получил, потому что Амацилия ушла-таки в монастырь, а графиня Юлия покинула Италию, чтобы вскоре скончаться в Париже под бледным французским солнцем (ну да, по сравнению с итальянским-то!) и быть похороненной на кладбище Пер-Лашез в одном склепе со своим любимым мужем Джованни Пери.

Воистину любимым, если она перевезла его прах во Францию!

Да… но все же Юлия до последнего мига жизни свято хранила память о другой любви – не столь трагичной, буйной, молодой, сияющей, рожденной богами – покровителями искусства. Она не продавала картин Брюллова в самые тяжелые минуты жизни – их судьбой после смерти графини распорядились ее дальние родственники. Ведь эти картины были написаны ими совместно: кистью Карла Брюллова – и полуденной красотой Юлии Самойловой.

Картины эти остались, чтобы порождать у зрителей вечное сомнение: может быть, эти двое встретились лишь для того, чтобы красота Юлии была запечатлена в веках? Может быть, не она была музой Брюллова, а Брюллов – орудием влюбленной в Юлию вечности?..

Так или иначе, они остались вместе навсегда, навеки, нераздельно.

Примечания

1

Заемное письмо– так в России в описываемое время называли векселя, то есть письменные обязательства, даваемые заимодавцем, об уплате той или иной суммы предъявителю этой бумаги.

2

Я хочу царствовать! ( нем.)

3

Длина клинка кавалергардского палаша составляла 80 см.

4

Зад; отхожее место ( греч.).

5

В вершке 4,4 см.

6

Андрофилия– любовь мужчин, мужеложство.

7

Аршин– примерно 71 см, вершок – около 4,4 см; рост Александра Первого колебался между 179 и 180 см.

8

Неаполитанское королевство, объединяющее прилегающие к Неаполю области, существовало с 1282 по 1816 г., когда оно вошло в состав Королевства Обеих Сицилий.

9

Как таковая (итал.).

10

Ментик– форменная одежда гусар, очень короткая куртка, обшитая мехом и надетая поверх доломана. Как правило, ментик ради особого шика носили только на одном плече.

Доломан – тоже короткая, но чуть длиннее ментика суконная однобортная куртка со стоячим воротником, с галунами на груди.

11

И кишками последнего попа Сдавим шею последнего короля! ( франц.)

12

В Римской империи – градоначальник.

13

Один из командиров римского легиона.

14

В былые времена так называли всякого, пусть и молодого человека, который получал от какого-либо общества или организации деньги на содержание: pensio – платеж (лат.).

Content

Елена Арсеньева
Любимая муза Карла Брюллова

Санкт-Петербург, 1818 год

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

Елагин дворец в Санкт-Петербурге, 1818 год

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

Санкт-Петербург, 1818 год

Близ Графской Славянки под Санкт-Петербургом, 1827 год

Санкт-Петербург – Неаполь, 1819 год

Близ Павловска, 1827 год

Неаполь, 1819 год

Павловск, 1827 год

Неаполь, Помпеи, 1819 год

Санкт-Петербург, Москва, 1823–1827 годы

Санкт-Петербург, 1827 год

Рим, 1827 год

Рим, Флоренция, 1827 год

Флоренция, 1827 год

Флоренция, Помпеи, 1827 год

Рим, 1828 год

Италия, 1829–1835 годы

Рим, 1831 год

Санкт-Петербург, 1827–1832 годы

Милан, 1831–1832 годы

Санкт-Петербург, Рига, 1835—18З9 годы

Графская Славянка, Санкт-Петербург, 1835–1839 годы

Санкт-Петербург, 1835–1839 годы

Италия – Франция, середина XIX века

Примечания