Ишмаэль Бих

Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата

Посвящается памяти нья ндже, нья кеке, нья ндиг-ге сиа и каяньи (отца и матери, братьев и бабушки).

Духи моих родных всегда рядом, они живут во мне и придают мне сил.

Посвящается всем детям в Сьерра-Леоне, у которых отняли детство.

Посвящается памяти Уолтера (Уолли) Шуера, с благодарностью за его щедрость и доброту, а также за то, что научил меня хорошим манерам.

Нью-Йорк, 1998 г.

…Как-то мои школьные друзья заподозрили, что я не рассказал им всей правды о своей прошлой жизни.

– Почему все-таки ты уехал из Сьерра-Леоне?

– Потому что там началась война.

– Ты был свидетелем боев?

– Все жители страны так или иначе сталкивались с этим.

– То есть ты видел своими глазами, как бегут люди с автоматами и стреляют друг в друга?

– Да, и не раз.

– Круто!

Легкая улыбка скользнула по моим губам.

– Расскажи нам об этом как-нибудь поподробнее.

– Да, когда-нибудь обязательно расскажу.

Глава 1

Много разных историй довелось нам слышать об этой войне, но казалось, все это происходит в каком-то далеком, неведомом краю. Только когда через наш городок потянулись вереницы беженцев, стало понятно – в стране что-то неладно. Люди, пешком прошедшие сотни километров, поведали о том, как убивали их родственников и сжигали дома. Иногда кто-то из соседей из сострадания соглашался приютить у себя несчастных странников, но те в большинстве случаев отказывались оставаться, так как считали, что рано или поздно боевики доберутся и сюда. Дети беженцев не играли с нами. Они вздрагивали, услышав гулкие удары топора о деревянную колоду, или замирали от стука камней по жестяным крышам – мы с ребятами любили стрелять по птицам из рогаток. Взрослые, покинувшие зону военных действий, мало отличались от своих испуганных чад: беседуя с нашими старейшинами, они вдруг замолкали, терялись, забывали, о чем шла речь. Сказывались усталость и недоедание, но не только. Было ясно: то, что пережили эти люди, глубоко ранило их души. Однако даже если бы они рассказали нам всю правду, мы бы не поверили.

Временами мне казалось, что все беженцы преувеличивают опасность. Что я знал тогда о войнах? Читал о них в книгах и видел в кино, например, в своем любимом фильме «Рэмбо: первая кровь»; слышал сообщения Би-би-си о боях в соседней Либерии. Сознание десятилетнего ребенка не могло вместить трагедию, разрушившую жизнь беженцев.

Впервые война коснулась нашей семьи, когда мне было двенадцать лет, в январе 1993 года. Мы с моим братом Джуниором и нашим общим другом Таллои (оба были на год старше меня) отправились в соседний городок Маттру Джонг, чтобы принять участие в конкурсе самодеятельности, который проводили наши знакомые. Мой лучший друг Мохамед не смог пойти, потому что они с отцом занялись ремонтом соломенной кровли кухни.

За четыре года до этого мы вчетвером – Джуниор, Таллои, Мохамед и я – организовали рэп-группу. Впервые рэп мы услышали в поселке Мобимби: там обосновалось много иностранцев, работавших в той же американской компании, что и мой отец. Мы часто ходили в Мобимби, чтобы поплавать в бассейне, посмотреть огромный цветной телевизор и просто потолкаться среди белых людей, отдыхавших после работы. Однажды по телевидению показали видеоролик: молодые чернокожие парни, ритмично пританцовывая, скороговоркой произносили какой-то замысловатый текст. Зрелище просто завораживало – мы застыли на месте, пытаясь разобрать слова[1]. Потом внизу экрана всплыла надпись: «The Shugarhill Gang, Rapper’s Delight»[2]. Джуниор тут же записал название группы. Впоследствии мы приходили в Мобимби через выходные, чтобы снова посмотреть подобные клипы. Тогда мы еще не знали, как называется этот музыкальный стиль, но меня поразило, что чернокожие ребята так быстро шпарили по-английски и так здорово двигались.

Позже, когда Джуниор пошел в среднюю школу, он подружился с мальчишками, которые многое порассказали ему о западной музыке и разных танцевальных направлениях. Он купил кассеты и во время каникул научил меня и моих друзей новым движениям. Потом выяснилось, что это хип-хоп. Мне нравился и танец, и слова – в них была особая поэзия, к тому же заучивание их позволяло совершенствовать английский. Как-то днем, когда мы с Джуниором, Мохамедом и Таллои разучивали песню I Know You Got Soul[3], которую написал хип-хоповый дуэт Eric B. & Rakim, пришел с работы отец. Он стоял и некоторое время слушал, прислонясь к косяку двери нашего кирпичного дома с жестяной крышей. А потом воскликнул: «Вы хоть понимаете, о чем все это?» – и тут же развернулся и ушел, так быстро, что Джуниор не успел ничего ответить. Отец уютно устроился в гамаке в тени манговых, апельсиновых, гуавовых деревьев и включил радиоприемник, чтобы послушать новости Би-би-си.

– Вот это правильная английская речь, которую вам следовало бы усвоить, – прокричал он нам из сада.

Пока папа слушал новости, Джуниор показывал нам основные шаги: мы переносили вперед и назад то правую, то левую ногу. Потом нечто похожее повторили руками, тряхнули плечами, качнули головой. «Это называется «бегущий человек», – пояснил брат. А затем мы под музыку повторили все, что выучили, двигаясь в такт и беззвучно проговаривая слова. Пора было возвращаться к ежевечерним обязанностям, принести воду, почистить лампы, но каждый мог уже лихо выдавать рэперские фразочки вроде «Peace, boy» и «I’m out»[4]. Над поселком тем временем плыла другая музыка – пение вечерних птиц и стрекотание цикад.

Утром мы собрались в Маттру Джонг: загрузили в рюкзаки тетрадки, в которых были записаны слова разучиваемых нами песен, карманы набили кассетами с рэп-записями. В те дни последним криком моды было напяливать на себя много слоев одежды. Мы обрядились в мешковатые джинсы, под которыми скрывались шорты и тренировочные штаны – в них удобно танцевать. Верх тоже был в полном порядке: майка, футболка, толстовка, а вдобавок еще и рубашка с длинными рукавами. На ногах – по три пары носков, тщательно закатанных вниз, чтобы крейпсы – незавязанные, с торчащими языками кроссовки – выглядели более массивно, как у настоящих рэперов.

Днем, конечно, во всем этом становилось жарко, и часть слоев приходилось снимать. Тогда я, как и мои друзья, нес одежду на плечах. Мы вырядились так, потому что это было круто, и даже не подозревали, насколько пригодится нам подобный запас вещей. Собираясь вернуться на следующий день, мы ни с кем не попрощались и никого особенно не ставили в известность о своем путешествии. Нам и в голову не приходило, что мы покидаем дом навсегда.

Двадцать пять километров до Маттру Джонга решено было проделать пешком, чтобы не тратить денег. Стоял прекрасный летний день, солнце еще не начало припекать, идти было легко и приятно. По дороге мы болтали обо всем на свете, смеялись, играли в салки. С собой у нас были рогатки, чтобы стрелять в птиц и обезьян, часто попадавшихся нам по дороге. У пары речушек мы остановились, чтобы искупаться. Через одну из них был перекинут мост. Издалека послышался шум машины или автобуса. Может, нас подбросят до города? Пришлось срочно вылезать из реки и спешно одеваться. Я выскочил на берег раньше, чем Таллои и Джуниор, схватил их одежду и помчался через мост. Они бросились за мной, надеясь, что догонят меня еще до того, как появится машина, но не тут-то было: небольшой грузовичок показался у моста, когда голые мальчишки были на самой его середине. Им пришлось спешно ретироваться обратно к реке. Девчонки в кузове засмеялись, водитель вовсю сигналил. Ох уж и повеселились мы тогда! Остаток пути ребята припоминали мне ту шутку и пытались отыграться. Правда, им это не удалось.

Около двух часов пополудни мы прибыли в Кабати – деревню, где жила моя бабушка Мами Кпана – так звали ее в селении. Она была высокой, с благородным овалом лица, высокими скулами и выразительными карими глазами. Так она мне и запомнилась – стоящая вдали, уперев руки в бока или обхватив ими голову. Посмотришь на нее, и становится ясно, от кого моя мать унаследовала ровную темную кожу, белоснежные зубы и складки на шее. Моего деда все называли камор – учитель. Он был известным знатоком Корана и арабского языка, а также целителем, знаменитым на всю деревню и даже за ее пределами.

В Кабати мы перекусили, немного отдохнули и приготовились к тому, чтобы проделать оставшиеся десять километров пути. Бабушка уговаривала переночевать здесь, но мы ответили, что спешим, и пообещали, что зайдем к ней на обратном пути.

– Как у тебя сейчас отношения с отцом? – мягко спрашивала она, и в ее голосе звучало беспокойство. – Почему вы не в школе? И почему ты такой худой?

Вопросов было много, но я пропускал их мимо ушей. Она проводила нас до конца деревни и долго смотрела вслед, пока мы спускались с холма. Палку, на которую бабушка опиралась при ходьбе, она переложила в левую руку, чтобы махать нам правой – это считается хорошей приметой и добрым напутствием.

В Маттру Джонг мы пришли часа через два и сразу встретились со старыми приятелями – Гибриллой, Калоко и Халилу. Вместе мы отправились на Бо-роуд, где до поздней ночи толпились уличные торговцы, продающие много всего съестного. Купив вареных земляных орехов, мы принялись уплетать их, оживленно обсуждая планы на завтра. Надо было посмотреть зал, где будет проходить местный смотр талантов, и порепетировать там. Спать улеглись на веранде в доме Халилу. В этой маленькой комнатке стояла лишь одна узкая кровать, и мы вчетвером (хозяин и три гостя – Гибрилла и Калоко вернулись к себе домой) легли поперек матраса. Ноги остались навесу. Мне, впрочем, удалось кое-как поджать их, потому что я был меньше ростом, чем мои товарищи.

На следующий день Джуниор и Таллои сидели дома, дожидаясь, пока придут из школы наши товарищи. Обычно занятия заканчивались около двух часов, но они вернулись раньше. Я чистил свои крейпсы и считал отжимания: брат и Таллои затеяли соревнование. Гибрилла и Калоко зашли на веранду и присоединились к состязанию. Выбившийся из сил Таллои, задыхаясь, спросил почему ребята пришли так рано. На это Гибрилла ответил: «Учителя говорят, что повстанцы напали на Могбвемо». Это же наш родной поселок!

В Маттру Джонг отменили занятия, пока не прояснится ситуация. Мы были озадачены и не знали, что делать дальше. По словам учителей, днем боевики захватили районы, где находились рудники. Их вылазка застала жителей врасплох: внезапная стрельба вызвала страшную неразбериху. Отцы семейств устремились с работы домой, но там никого не нашли. Куда подевались их родные, было неизвестно. Матери с плачем бросились к школам, рекам, колонкам с водой, чтобы увести детей подальше от опасности. А те, в свою очередь, побежали домой, разминувшись с родителями, носившимися по улицам в поисках своих чад. Тем временем огонь усилился, и мирные жители, оставив попытки воссоединиться со своими семьями, покинули город.

«В школе говорят, что следующим будет Маттру Джонг». Гибрилла поднялся с бетонного пола. Мы с Джуниором и Таллои подхватили рюкзаки и вместе с друзьями направились к пристани. Там скопилось много беженцев с рудников. Среди них были знакомые, но никто не мог сказать, что сталось с нашими родными. Они рассказали, что нападение было слишком неожиданным и в панике все попрятались кто куда.

Более трех часов мы просидели на берегу в надежде встретить кого-то из близких или получить о них какие-нибудь сведения. Но никаких вестей не было. Из-за реки все прибывал народ, но знакомые лица уже перестали попадаться. А время шло, день казался на удивление обыденным. Солнце мирно светило, плыли белые облака, птицы пели, ветки деревьев шелестели на легком ветерке. Трудно было поверить, что где-то идет война и что она разрушила мой дом. Мне все это не казалось реальным. Мы лишь вчера покинули родной город, и ни о каком приближении повстанцев не было и речи.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Гибрилла. Воцарилось молчание. Вскоре его нарушил Таллои.

– Пока не поздно, нужно идти обратно и пытаться отыскать своих, – сказал он.

Мы с Джуниором кивнули в знак согласия.

Всего за три дня до этих событий я в последний раз видел отца. Он медленно шел с работы. Под мышкой у него была жесткая шляпа, которую он обычно надевал на службу. Стоял жаркий день, и по его лицу струился пот. Я сидел на веранде. Я уже давно не виделся с ним: моя новая мачеха опять расстроила наши с ним отношения. Но на этот раз он мне улыбался, поднимаясь по ступенькам. Отец внимательно посмотрел на меня и собирался уже заговорить, но тут из дома вышла мачеха. Папа отвел глаза, а потом мельком взглянул на жену. Та делала вид, что совсем меня не замечает. Они стали что-то тихонько обсуждать, а я, проглотив слезы обиды, покинул веранду и направился к Джуниору, который на перекрестке ждал попутку. Мы собирались поехать в соседнее селение, находившееся примерно в шести километрах, чтобы навестить мать.

До недавнего времени отец оплачивал наше обучение в школе, и мы жили у него, а с мамой виделись только в выходные и во время каникул. Теперь он отказался платить, и мы стали ездить к матери раз в два-три дня. В тот день мы отыскали ее на рынке и еще некоторое время бродили с ней вдоль рядов – она покупала продукты на ужин. Вначале мама показалась мне мрачной, но когда увидела нас и обняла, лицо ее прояснилось. Она сказала, что наш младший брат Ибрагим сейчас в школе и что нам нужно забрать его по дороге с рынка. Когда мы шли все вместе, она держала нас за руки, но все равно время от времени останавливалась и оглядывала с ног до головы – как бы хотела удостовериться, что мы действительно здесь, рядом.

Вдруг мама произнесла:

– Простите, мальчики! Так жаль, что сейчас у меня нет денег, чтобы вы снова ходили в школу. Но мы решим этот вопрос. – И после минутной паузы спросила: – А как отец?

– У него все в порядке. Я его видел сегодня днем, – ответил я. Джуниор ничего не сказал.

Глядя прямо ему в глаза, мама заметила:

– Ваш отец – хороший человек, и он очень вас любит. Просто ему не везет с женщинами.

Мы застали восьмилетнего Ибрагима во дворе школы: он играл с друзьями в футбол. Для своего возраста он смотрелся на поле очень неплохо. Завидев нас, брат позабыл все на свете и бросился нам на шею. Потом он стал мериться со мной ростом, чтобы узнать, сильно ли вырос. Мама засмеялась. Маленькое круглое личико Ибрагима сияло счастьем, в складках шеи, точно таких же, как у матери, собрались капельки пота. Вчетвером мы двинулись домой. По дороге я взял младшего брата за руку, а он рассказывал мне про школу и уговаривал пойти с ним погонять мяч вечером.

После развода мама так и не вышла замуж и посвятила себя воспитанию Ибрагима. Она говорила, что иногда тот спрашивает об отце. Когда мы еще учились в школе, она несколько раз привозила Ибрагима к папе. Мать растроганно смотрела, как тот обнимает маленького сына. «Насколько же эти двое рады видеть друг друга!» – думала она, и на ее глаза наворачивались слезы.

В тот раз мы пробыли у мамы два дня, а потом уехали. Теперь, стоя на переправе в Маттру Джонге, я представлял, как отец спешит с работы со шляпой в руках, а мама с плачем бежит в школу за моим братишкой. Меня охватила тоска.

И вот мы с Джуниором и Таллои запрыгнули в лодку, с грустью помахали стоявшим на берегу друзьям, оставшимся в Маттру Джонге, и переправились на другую сторону реки. Оказалось, что здесь собирается толпа, и все спешат в только что покинутый нами поселок. Мы двигались в противоположную сторону, и какая-то босая женщина со шлепанцами в руках, проходя мимо нас и не глядя нам в глаза, вдруг пробормотала: «Там, куда вы направляетесь, пролилось слишком много крови. Все добрые духи покинули эту землю!» В кустах поблизости слышались надрывные голоса матерей, которые причитали: «Нгувор, гбор му ма у» – «Господи, помоги нам», а потом выкрикивали имена своих потерянных детей: «Юсуфу, Джабу, Фодэй…» Видели мы и одиноко бредущих детей вслед за толпой малышей, без рубашек, часто в одних лишь трусиках. «Нья ндже у, нья кеке у» – «Мама, папа, где вы?» – плакали они. Многие люди продолжали бежать, хотя опасность осталась далеко позади. В толпе скитались беспризорные собаки, время от времени останавливаясь и принюхиваясь, будто искали хозяев, – они тоже казались растерянными. У меня внутри все сжалось.

Мы прошли десять километров и оказались в Кабати, деревне, где жила моя бабушка. Селение будто вымерло. На песке виднелись многочисленные следы. Они вели к лесу, плотной стеной встававшему сразу за домами.

Ближе к вечеру в заброшенное селение стали прибывать все новые беженцы из района рудников. Улицы наполнились их голосами, воплями детей, потерявших родителей и уставших от долгой дороги. Крики голодных младенцев заглушили пение птиц и стрекот кузнечиков. Мы расположились на веранде бабушкиного дома и ждали, что будет.

– Как вы думаете, ребята, стоит ли нам все-таки возвращаться в Могбвемо? – спросил Джуниор.

Но не успели мы и рта раскрыть, чтобы ответить ему, как послышался шум мотора. Все, кто шел по дороге, бросились в сторону леса. Мы последовали их примеру, но далеко убежать не успели. Сердце у меня оглушительно стучало, дыхание участилось. Микроавтобус «Фольксваген» остановился прямо перед дедовским домом. Из нашего укрытия было видно, что сидящие в нем люди не вооружены. Мои друзья, как и другие беженцы, стали выбираться из кустов. Водитель не вышел, а фактически вывалился из машины и упал на колени на обочине. Он харкал кровью, на руке виднелась кровоточащая рана. Когда рвота закончилась, он заплакал. Его слезы поразили меня до глубины души: я впервые видел, чтобы взрослый человек рыдал, как ребенок. Вышедшая из микроавтобуса женщина обняла его и умоляла встать. Мужчина поднялся на ноги, открыл пассажирскую дверь, и из нее выпала другая женщина, из ушей у которой хлестала кровь. Окружающие люди закрыли руками глаза детей, чтобы те не видели ужасную сцену.

В салоне микроавтобуса было еще три трупа – две девочки и мальчик. Их кровью были измазаны все сиденья и потолок машины. Я хотел отвернуться, но не смог: ноги не слушались, да и все тело будто окоченело. Позже мы узнали, что этот человек пытался покинуть зону конфликта, но повстанцы расстреляли его автомобиль, убив практически всех членов семьи. Единственным, хоть и весьма малым утешением для несчастного отца семейства служило то, что он сможет хотя бы похоронить их. Обнимавшая его женщина, которая теперь плакала вместе с ним, сказала, что он хотя бы будет знать место их упокоения. Кажется, она знала об этой страшной войне несколько больше, чем все мы.

Ветер затих, вечерний свет быстро угасал, приближалась ночь. На закате мы увидели, как через деревню бегут все новые пострадавшие. Среди них был мужчина, который нес на руках мертвого мальчика. Он думал, что его сын еще жив. Отец был весь залит кровью убитого, но продолжал машинально приговаривать: «Сейчас-сейчас, доберемся до больницы, сынок. Все будет хорошо». Только эта призрачная надежда и придавала ему силы двигаться вперед. За ним бежали несколько мужчин и женщин, которых по пути ранило шальными пулями. Многие из них не замечали болтающихся лоскутов кожи и кровоточащих ссадин, пока кто-нибудь не указывал на эти раны. Тут некоторые падали в обморок или на них накатывала рвота. У меня закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Я почувствовал, что земля уходит из-под ног, а голоса слышатся как бы издалека. Тело сотрясалось от мелкой дрожи.

Я отчетливо помню последний страшный эпизод того дня. Мать с маленькой девочкой за плечами бежала куда глаза глядят. Все платье женщины было заляпано кровью, за ней тянулся багровый след. Несколько пуль попали в спину дочери и застряли в ее теле. Это спасло матери жизнь. Она остановилась, выбившись из сил, прямо напротив нас, села на землю и обняла мертвого ребенка. Глаза девочки были открыты, на губах застыла невинная и наивная улыбка. Было видно, как пули торчат из припухших отверстий на безжизненном теле. Женщина прижала малышку к себе и стала укачивать. От боли и потрясения она не могла даже плакать.

Мы с ребятами переглянулись и без слов поняли друг друга. Нужно срочно возвращаться в Маттру Джонг. Нашего дома в Могбвемо больше нет. Родители, если они живы, вряд ли остались в селении. Некоторые из раненых говорили, что следующая цель боевиков – Кабати. Конечно, нам не хотелось здесь оставаться. Даже те, кто почти не мог ходить, старались поскорее уползти отсюда. Мы поспешили в обратный путь, а у меня из головы не выходил образ той женщины с маленькой дочкой. Я шел как в тумане. Мучила жажда, но даже когда я попил воды, облегчения не почувствовал. В глазах того ребенка я прочитал страшную правду: все кончено, все погибло, все потеряно…

Всякий раз, когда я спрашивал отца, чем жила моя страна сразу после обретения независимости в 1961 году, он отмахивался: «Это было так давно, за девятнадцать лет до твоего рождения». Британское колониальное владычество в Сьерра-Леоне длилось с 1808 года. В начале шестидесятых годов первым премьер-министром самостоятельного государства стал сэр Милтон Маргаи. Он пришел к власти под знаменами Народной партии Сьерра-Леоне (НПСЛ). После его смерти в 1964-м у руля встал его единокровный брат сэр Альберт Маргаи. Однако в 1967 году на выборах победила другая партия – Всенародный конгресс (ВНК) под председательством Сиаки Стивенса. Вскоре после этого в стране произошел военный переворот. Вернуть себе законную власть Стивенс смог только в 1968-м, после чего принял жесткое решение – ввел в стране однопартийную систему. ВНК провозглашался единственным законным партийным объединением. Именно тогда началась вся эта «грязная политика», как выражался отец. Интересно, что бы он сказал о той войне, от которой мне сейчас пришлось бежать? Я не раз слышал, что взрослые называли ее революционно-освободительной, утверждая, что только так народ может свергнуть коррумпированное правительство. Но почему же свободолюбивые повстанцы убивают мирных жителей, детей? Зачем они застрелили ту маленькую девочку? Некому было задать все эти вопросы. Голова раскалывалась от воспоминаний о том, что я видел. Я шел в Маттру Джонг, пугаясь того, что ждет впереди, страшась маячивших вдалеке гор, шарахаясь от каждого куста на обочине дороги.

Мы прибыли в город поздно ночью. Джуниор и Таллои рассказали друзьям о том, что нам пришлось пережить. Я все это время тихо стоял в стороне, пытаясь понять, происходило ли все это на самом деле или мне просто померещилось. Когда в ту ночь мне наконец удалось задремать, я увидел кошмарный сон. Мне снилось, что меня ранили в бок. Люди вокруг бегут, каждый спасается, как может, и никто не хочет помочь мне. Я пытаюсь отползти в кусты, но вдруг откуда ни возьмись надо мной нависает человек с автоматом. Он ставит ногу мне на живот, но я не могу разглядеть его лица, потому что он стоит против солнца. Боевик направляет ствол туда, где у меня уже зияет рана, и нажимает на курок…

Тут я проснулся в холодном поту и даже не сразу решился прикоснуться к месту несуществующего ранения. Мне стало жутко еще и от осознания, что теперь очень сложно было отличить сон от яви.

Каждое утро мы ходили на пристань в Маттру Джонге в надежде получить хоть какие-то вести из дома. Но через неделю поток беженцев сократился, так что ждать уже было нечего. В город вошли правительственные войска. Были организованы посты на берегу и на перекрестках. Военные считали, что нападения боевиков следует ожидать из-за реки, поэтому на причале они установили тяжелую артиллерию. В семь вечера начинался комендантский час. Ночи были беспокойными: сидеть весь вечер дома без дела тяжело, но и ложиться так рано спать не получается. Как-то днем к нам в гости пришли Гибрилла и Калоко. Вшестером мы сидели на веранде и обсуждали сложившееся положение.

– Не думаю, чтобы это безумие продлилось долго, – тихо произнес Джуниор и посмотрел на меня, будто пытался меня уверить в том, что скоро мы сможем вернуться домой.

– Через месяц-два все закончится, – откликнулся Таллои, потупившись.

– Я слышал, что национальная армия уже направляется в район рудников, чтобы покончить с повстанцами, – неуверенно сказал Гибрилла.

Мы сошлись во мнении: это лишь краткий период нестабильности, он не продлится более трех месяцев, надо лишь набраться терпения и подождать.

Джуниор, Таллои и я в то время много слушали рэп и старались запомнить как можно больше песен. Это помогало отвлекаться от мрачных мыслей и волнений.

Naughty by Nature, LL Cool J, Run-D.M.C., Heavy D & the Boyz – мы захватили из дома только эти записи да одежду, которая была на нас надета в несколько слоев. Помню, как-то, сидя на веранде, мы слушали Now That We Found Love[5] в исполнении Heavy D & the Boyz и наблюдали, как слегка покачиваются на ветру кроны деревьев на окраине города.

Я закрыл глаза, и тут же всплыли ужасные картины, виденные в Кабати. Чтобы прогнать кошмар, я стал вспоминать, какой была деревня до того, как туда пришла война.

С восточной стороны к поселению, где жила моя бабушка, вплотную подходил густой лес. С запада тянулись кофейные плантации. Из джунглей вытекала небольшая речушка. Она извивалась у крайних домов деревни, огибала молодые пальмы и заканчивалась на заболоченной пустоши. Дальше начинались банановые поля, уходившие за горизонт. Главная дорога, пролегавшая через Кабати, была незамощенной, c рытвинами и ямами, в которых скапливалась вода. Днем в этих лужах с удовольствием купались утки. На задах каждого домика имелся небольшой сад с манговыми деревьями: там гнездилось множество птиц.

Утром солнце вставало из-за леса. Его лучи вначале тонкими стрелами пронизывали листву, а потом из-за вершин постепенно выкатывался золотой шар. Явление светила сопровождалось вороньим граем и щебетом воробьев, возвещавших начало нового дня. Вечером мы наблюдали, как в джунглях с дерева на дерево прыгают обезьяны – в это время они возвращались к месту ночлега. На кофейных плантациях хлопотали куры, пряча цыплят от ястреба. Под легким ветерком трепетали листья пальм. Иногда было видно, как в ранних сумерках по стволу карабкается собиратель пальмового сока[6].

В сумерках деревню наполняли новые звуки: в лесу трещали ветки, а в домах мололи рис в ступках. Там и сям слышалась перекличка голосов жителей, испуганные птицы взлетали над деревьями, а потом со щебетом возвращались обратно. Под кваканье лягушек и жаб, стрекот кузнечиков, уханье сов наступала ночь. Над соломенными крышами деревенских кухонь вился дымок. Люди, возвращались с полей с фонариками или факелами.

«Мы должны стараться быть такими, как луна» – эту фразу часто повторял один старик в Кабати. Он всегда так напутствовал соседей, проходивших мимо его дома и спешивших к реке, чтобы набрать воды, поохотиться или выпить пальмового вина на берегу. То же он говорил работникам, отправлявшимся на плантации. Как-то я спросил у бабушки, что значат эти слова. И она объяснила: эта поговорка напоминает человеку, что всегда нужно вести себя наилучшим, благороднейшим образом, быть добрым и внимательным к окружающим. Люди часто недовольны солнцем: то оно нестерпимо жарит, то надолго прячется за тучи, так что становится холодно и идет дождь. А луна всем всегда приносит радость. Лунный свет дарит счастье, хотя каждый понимает это счастье по-своему. Дети играют с тенями и резвятся в лунном свете, взрослые собираются на перекрестках, беседуют и пляшут всю ночь напролет. Луна веселит сердце. Вот почему нужно попытаться уподобиться ей.

– Ну, ладно, – прервала тогда свой рассказ бабушка. – Кажется, ты голоден. Пойду приготовлю тебе пюре из кассавы[7].

После того, как она рассказала мне о луне, я другими глазами посмотрел на свою жизнь. Каждую ночь, когда в небе появлялось это светило, я выходил в сад, ложился на траву и внимательно смотрел в небо. Мне хотелось понять, почему луна так притягивает взоры и отчего люди так радуются ее появлению. С восхищением и трепетом я стал замечать разные фигуры на ее бледном лике. Иногда я различал мужской профиль с короткой бородкой и в шапочке, как у моряка. В другой раз мне привиделся дровосек с топором, а еще – женщина, укачивающая на груди младенца. Всякий раз, когда я сейчас устремляю свой взгляд на эту царицу тьмы, я снова и снова вижу те же образы, что и тогда, когда мне было всего шесть лет. И это утешает меня: значит, какая-то частица детства еще живет в моей душе.

Глава 2

…Я иду по городу, воздух которого пропитан запахами крови и обугленной плоти, и толкаю перед собой ржавую тележку. Издалека доносятся приглушенные стоны тех, чей дух в эту минуту покидает истерзанные тела. Я прохожу мимо умирающих. У многих нет рук или ног. Внутренности вываливаются из пулевых отверстий в животе или груди; мозг вытекает через уши и ноздри. Мухи до того остервенели от такого пиршества, что на лету падают в лужи крови и тонут в них. Глаза людей, находящихся при смерти, алее крови, которая сочится из свежих ран. Изможденные лица настолько худы, что кости, кажется, вот-вот прорвут тончайший покров кожи. Мои драные крейпсы насквозь пропитаны кровью. Она ручьями стекает с коротких штанов цвета хаки, которые на мне надеты. У меня ничего не болит, и я не могу понять, ранен ли я. За спиной я ощущаю тяжесть и тепло разогревшегося на солнце металла – это автомат «АК-47». Когда же я последний раз стрелял из него? Мой мозг будто бы пронзен иглами, что-то мешает сосредоточиться. Я с трудом различаю, день сейчас или ночь. В моей тележке чей-то труп, завернутый в белую простыню, но я не знаю, почему везу на кладбище именно это тело.

Дойдя до места захоронения, я с трудом поднимаю труп. Такое впечатление, что он сопротивляется. Из последних сил тащу его на руках, подыскивая подходящее место для захоронения. Тут появляется боль. Она пронизывает каждую клеточку от самых ступней, поднимается вверх по позвоночнику, так что невозможно и шагу ступить. Я падаю на землю в обнимку с мертвецом. На простыне проступают багровые пятна. Устроив тело на земле, я начинаю медленно разматывать саван снизу. От ног до шеи вся плоть изрешечена пулями. Одна пробила кадык, так что в горле зияет дыра. Я приподнимаю кусок ткани, закрывающий лицо… И узнаю в нем себя самого.

Я очнулся в холодном поту на прохладном деревянном полу, на который упал некоторое время назад. Надо включить свет – это поможет быстрее вырваться из ледяных щупалец кошмарного видения. И тут – пронизывающая боль в позвоночнике. Ощупываю одну из стен комнаты – это неоштукатуренный кирпич, стильный элемент дизайна.

Прислушиваюсь к звукам рэпа, которые доносятся из проезжающей мимо дома машины. Встряхиваюсь, пытаюсь подумать о новой жизни, которая открывается передо мной сейчас. Я уже месяц в Нью-Йорке, но мое сознание по-прежнему рвется туда, через океан, в покинутую мною Сьерра-Леоне. Я снова и снова вижу себя шагающим с автоматом Калашникова через кофейную плантацию в составе небольшого отряда. В нем в основном мальчишки и всего несколько взрослых. Мы движемся к ближайшему городку, чтобы захватить там одежду и продовольствие. На окраине плантации наш отряд тогда неожиданно наткнулся на другую вооруженную группу, пересекавшую футбольное поле – оно примыкало к деревне, от которой остались лишь руины. Мы открыли огонь и палили без остановки, пока не перебили всех до единого «конкурентов». Потом мы деловито обыскали мертвецов, забрали боеприпасы и провизию. Что-то съели тут же, рядом с трупами, хотя из их ран хлестали реки крови. В ту группу входили такие же юнцы, как и мы, но нас это мало беспокоило.

Я поднялся с пола, смочил холодной водой полотенце и повязал его на голову. Заснуть было страшно, но и бодрствовать не легче – постоянно накатывали тяжкие воспоминания. Ах, если бы можно выкинуть из головы всю эту грязь, навсегда отделаться от нее. Хотя, конечно, я понимаю, что этот опыт составляет неотъемлемую часть моей жизни. Он сформировал меня как личность. В ту ночь я совсем не спал, ждал рассвета, чтобы можно было полностью погрузиться в новые заботы. Нужно попробовать снова стать счастливым, ведь когда был ребенком, я знал, что такое счастье. Способность радоваться жизни сохранилась где-то в глубине моей натуры, несмотря на то, что я пережил страшные минуты, когда смерть казалась высшим благом. В те дни в Америке я, кажется, существовал одновременно в трех мирах: в реальности, мире снов и мире воспоминаний.

Глава 3

Мы провели в Маттру Джонге больше времени, чем думали. О наших близких по-прежнему не было никаких вестей. Оставалось лишь надеяться, что им удалось спастись. Было непонятно, чего еще можно ждать.

Ходили слухи, что боевики обосновались в Сумбуйе, городке примерно в сорока километрах к северо-востоку от Маттру Джонга. Вскоре эту информацию подтвердили очевидцы. Люди, которых бандиты пощадили во время сумбуйской резни, приносили листовки и рассказывали о произошедшем. В воззваниях бесхитростно сообщалось, что скоро повстанцы придут и сюда и хотят встретить теплый прием населения. Они, оказывается, сражаются за нас! Один из вестников, молодой человек, показал выжженные на его теле горячим штыком буквы «ОРФ» – Объединенный революционный фронт. Помимо этого, пламенные борцы за свободу отрезали ему все пальцы, кроме больших. Они это называли «единственная любовь». Дело в том, что до войны люди иногда показывали друг другу поднятый большой палец, как бы признаваясь: «Ты моя единственная любовь». Жест сначала вошел в обиход поклонников регги, а потом распространился в народе.

Выслушав сообщение, принесенное искалеченным посланцем, обитатели Маттру Джонга ужаснулись. Большинство ушло в лес в ту же ночь. Но родители Халилу, у которого мы жили, попросили нас задержаться немного и помочь им унести часть вещей, в том случае, если через несколько дней ситуация ухудшится и придется уходить надолго.

В ту ночь я впервые осознал, что именно присутствие людей, телесное и духовное, вдыхает жизнь в любое поселение. Когда почти все покинули Маттру Джонг, он стал каким-то жутковатым: улицы казались мрачнее и страшнее, ночи темнее. Вокруг висела звенящая, тревожная тишина, сводившая меня с ума. Если раньше перед закатом пели птицы и стрекотали цикады, то теперь их не было слышно. Сумерки сгущались быстро, будто тьма падала на дома. Луна не показывалась, воздух был неподвижен. Создавалось впечатление, что сама природа замерла в ожидании чего-то страшного.

После того как большая часть населения на неделю укрылась в лесу, в Маттру Джонг явилось еще несколько вестников, что заставило почти всех оставшихся горожан тоже на некоторое время уйти. Но в назначенный день повстанцы не явились, и люди постепенно стали возвращаться. Когда жизнь вошла в привычное русло, мы получили новую «депешу» от боевиков. На этот раз ее принес известный католический епископ, который во время своих миссионерских странствий столкнулся с вооруженными бандитами. Его не пытали, только угрожали: пообещали, что, если он не донесет весть до Маттру Джонга, они его из-под земли достанут. Поговорив с епископом, люди опять побежали в лес. А нас снова оставили в городе, но на этот раз не для того, чтобы постепенно переносить вещи семейства Халилу: мы уже все спрятали в укромном месте. Нам нужно было следить за домом, а также докупить кое-какие продукты – соль, перец, рис, рыбу, а потом отнести в убежище, где находились родственники нашего друга.

Город пустовал еще десять дней, но повстанцы снова не пришли. Что оставалось думать? Что они и не придут. Маттру Джонг опять ожил. Открылись школы, люди вернулись к привычным занятиям. Миновало еще пять дней. Все было мирно, и даже солдаты правительственных войск расслабились и перевели дух.

Иногда вечерами я в одиночестве отправлялся на прогулку по соседним кварталам. Я видел, как женщины готовят ужин, и это мне напоминало то, как мама возилась на кухне. Вообще, мальчиков к плите не подпускали, но для меня делалось исключение. Мать говорила: «Ты должен научиться готовить, это тебе понадобится, когда ты будешь жить, как палампо (холостяк). – Тут она поворачивалась ко мне и давала попробовать кусочек сушеной рыбы, а затем продолжала: – Но не оставайся одиноким навсегда. Я хочу внуков».

Вот что вспоминалось мне, когда я бродил по узким, посыпанным щебенкой дорожкам городской окраины.

Когда повстанцы наконец явились в город, я готовил обед. Рис уже сварился, а суп из окры[8] закипал на плите. И тут раздался один-единственный выстрел, который эхом разнесся по всему городу. Джуниор, Таллои, Калоко, Гибрилла и Халилу, находившиеся в доме, тут же выбежали на улицу.

– Вы слышали? – спрашивали они друг друга.

Я замер. Может, стреляли правительственные солдаты? Через минуту послышались три автоматные очереди. Мы заволновались, но кто-то из ребят попытался успокоить остальных: «Это солдаты проверяют оружие». Потом все затихло минут на пятнадцать, и я вернулся на кухню. Но стоило мне только вывалить рис на блюдо, как началась настоящая перестрелка. Пули громко застучали по жестяным крышам домов. Громоподобный обстрел в считаные секунды вызвал в городе панику. Рассуждать трезво никто не мог. Все кричали, разбегались в разные стороны, толкали друг друга, спотыкались о тела упавших. Люди бежали, не взяв с собой ничего. Цель была одна – спастись. Матери теряли детей, и отчаянные вопли малышей иногда перекрывали звук автоматных очередей. Семьи побросали вещи – все то, что накопили за целую жизнь. Мое сердце бешено колотилось, каждый выстрел гулко отдавался в мозгу.

На самом деле в этот момент боевики палили в воздух. Они входили в город чуть ли не пританцовывая, выстроившись цепью, которая образовывала широкий полукруг.

В Маттру Джонг с одной стороны ведет широкая дорога, с другой можно попасть в него через переправу на реке Джонг. Отряд пришел по первому пути и постепенно оттеснял жителей к воде. Многие настолько испугались, что попрыгали в реку. Но сил, чтобы плыть, у них не осталось. Правительственные войска, похоже, заранее знали об атаке. Солдатам кто-то сообщил, что число боевиков превосходит численность гарнизона, поэтому они оставили поселок еще до нападения банды. Это было сюрпризом для нас: мы с Джуниором, Таллои, Халилу, Гибриллой и Калоко поначалу бросились в штаб, надеясь найти там защиту. Но там валялась лишь гора мешков с песком. Несколько минут мы стояли в растерянности, а потом побежали туда, где, как нам казалось, меньше стреляли.

К реке вела одна главная улица, и толпа жителей бежала именно по ней. Женщины звали детей, но не могли дозваться, а потерянные малыши кричали и плакали, не находя родителей. Мы с ребятами старались держаться вместе и не терять друг друга из виду. Нам пришлось пересечь грязное болото у подножия небольшого холма. Мы видели, что несколько горожан застряли в грязи и что среди них есть больные и инвалиды, которым никто не протянул руку помощи, потому что это значило бы подвергнуть опасности собственную жизнь.

И тут начался настоящий кошмар. Боевики уже не стреляли в воздух, а целились в людей. Они не хотели, чтобы население покидало город, потому что во время столкновений с регулярной армией обычно прикрывались мирными жителями как живым щитом. Захватывая города и деревни, они старались вынудить их обителей, особенно женщин и детей, остаться. Это позволяло отряду дольше продержаться в населенном пункте: чтобы сохранить жизнь гражданских лиц, армии приходилось тщательнее готовить операции по ликвидации бандитов, так что «зачистки» откладывались на неопределенный срок.

За болотом поднимался небольшой покрытый кустарником холм, на вершину которого мы забрались. Отсюда нам хорошо была видна широкая и открытая со всех сторон главная дорога, по которой двигался поток беженцев. Заметив, что люди стремительно покидают город, боевики пытались отрезать им путь к отступлению, закидывая улицу активно-реактивными гранатами, расстреливая толпу из пулеметов G3 и автоматов «АК-47». Но нам не оставалось ничего другого, как только под огнем двигаться к реке. Для нас, подростков, более рискованно было оставаться в городе, чем лезть под пули на дороге. Дело в том, что юношей боевики немедленно рекрутировали в свои отряды и при этом выжигали аббревиатуру «ОРФ» на теле в любом месте, где им вздумается. Это само по себе страшно, но ужас еще и в том, что после эта метка делает тебя отверженным: солдаты правительственных войск не давали себе труда разбираться, входил ли ты в состав банды или был в плену. Они убивали потенциальных пособников повстанцев без суда и следствия. Так же поступали и обычные граждане, пытавшиеся защититься любыми доступными им способами.

Перебегая от одного куста к другому, мы добрались до дороги и даже кое-как пересекли ее. Кругом гремели взрывы, я и мои друзья не раз были на краю гибели, но все равно пригнувшись бежали вперед, стараясь держаться вместе. Приходилось перепрыгивать через мертвые тела и огибать горящие сухие деревья. Почти добравшись до укрытия, мы припустили еще быстрее и нырнули в кусты. Граната разорвалась прямо за нами. Людям, которые бежали сзади, повезло меньше. Кого-то убило на месте, кого-то ранило осколком. Помню, как один мужчина истошно кричал, что он ослеп и ничего вокруг не видит. Он звал и умолял, но никто из прятавшихся поблизости не рискнул прийти ему на помощь. Вскоре его накрыл новый взрыв: куски плоти и кровавые брызги разлетелись во все стороны, окропив листву вокруг. Все это произошло очень быстро, буквально в считаные секунды.

Вскоре после того, как мы пересекли дорогу, бандиты послали нескольких человек, чтобы поймать всех прячущихся в кустах на обочине. Нас долго преследовали, стреляли в спину. Мы бежали без остановки более часа. Удивительно, что у нас хватило сил на то, чтобы бежать так долго и быстро. Я не чувствовал усталости и, казалось, даже не вспотел. Впереди был Таллои, за ним Джуниор и дальше я. Время от времени брат выкрикивал мое имя, чтобы удостовериться, что я не отстал. Помню, как тоскливо звучали эти выкрики. Всякий раз, когда я отвечал, голос у меня дрожал. За мной следовали Гибрилла, Калоко и Халилу. Я слышал их тяжелое, прерывистое дыхание. Кто-то из них всхлипывал и изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться. Таллои всегда считался самым быстроногим из нас, но в этот вечер мы от него не отставали. После долгой погони боевики махнули рукой и вернулись в Маттру Джонг. А мы двинулись дальше.

Глава 4

Несколько дней мы вшестером брели по узеньким тропам не более полуметра шириной. По обе стороны тянулись густые кустарники. Джуниор всегда шагал впереди меня. Он не махал руками, как обычно, когда беззаботно возвращался из школы домой. Мне хотелось знать, о чем он думает, но я не решался спросить: большую часть времени все молчали, и я боялся нарушить эту тишину. Я все время вспоминал родных, гадал, где они сейчас, увижу ли я их когда-нибудь снова. Только бы они были в безопасности, только бы не очень переживали за нашу с братом судьбу. На глаза наворачивались слезы, но не было сил плакать, слишком уж мучил голод.

Мы спали в покинутых деревнях на голой земле. Перебивались сырой маниокой и каждый день просыпались с надеждой, что найдем какую-нибудь нормальную еду. Как-то мы проходили через селение, где росли апельсиновые деревья, кокосовые пальмы, бананы. Халилу лучше всех нас умел лазать, так что он забирался наверх и сбрасывал нам все, что было хоть сколько-нибудь пригодно в пищу. Бананы были совсем незрелые, и мы решили сварить их в очаге в одном из сарайчиков-кухонь. Видимо, люди убежали отсюда, увидев нас, потому что огонь еще теплился – его явно недавно разожгли. Пресные и невкусные бананы (у нас не было ни соли, ни сахара, ни других приправ) были все же съедены подчистую – надо же чем-то заполнить желудки. Потом мы закусили апельсинами и кокосами. Ничего более существенного в деревне не нашлось. С каждым днем голод усиливался, так что начинал болеть живот и кружилась голова. Другого выхода, кроме как попробовать проникнуть обратно в Маттру Джонг, у нас не было. Мы найдем оставленные в доме деньги и купим еду. Так же собирались поступить и те немногие беженцы, которых мы встречали на своем пути.

Мы вернулись в Маттру Джонг и прошли по заброшенному и затихшему поселку, не узнавая его улиц. Еды не было, все, что готовилось, осталось разбросанным в кухнях и испортилось. Везде валялись человеческие тела, перевернутая мебель, одежда и другие вещи. Как-то зайдя на веранду дома, мы обнаружили старика в кресле. Он сидел так, будто спал, но во лбу зияло пулевое отверстие. Рядом с крыльцом лежали трупы двух мужчин. Их конечности и гениталии были отрезаны и свалены в кучу. Мачете, с помощью которого было совершено это надругательство над телами, валялся тут же, рядом. Меня вырвало, а потом пробрал озноб. Но останавливаться нельзя было, пришлось бежать дальше.

Мы перебегали от дома к дому на цыпочках с максимальной осторожностью; подолгу стояли, прислонившись к стене, и присматривались к узеньким гравийным дорожкам между домами, прежде чем пересечь их. Как-то после подобной перебежки мы услышали шаги неподалеку. Укрыться было негде, поэтому мы понеслись к веранде, стараясь производить как можно меньше шума, и спрятались за сваленными здесь бетонными блоками. Выглядывая из-за них, мы увидели, как мимо прошли два боевика в мешковатых джинсах, шлепанцах и белых футболках. Их головы были повязаны красными платками, а за спиной висели автоматы. Они сопровождали группу молодых женщин, которые несли кастрюли, мешки с рисом, ступки с пестами. Мы проводили эту процессию взглядом, пока она не скрылась за поворотом, а затем пошли дальше. Наконец мы добрались до дома Халилу. Двери были выломаны, внутри все перевернуто вверх дном. Дом, как и все другие жилища в городе, был разграблен. В дверной раме виднелась дыра от пули, на веранде стояли разбитые стаканы с логотипом пива «Стар», очень популярного в Сьерра-Леоне. На полу валялись пустые пачки от сигарет. Поживиться было нечем. Из съестного мы нашли только рис в мешках, которые тяжело тащить с собой – такой груз сильно замедлил бы наши перемещения. Но, к счастью, мой тайник с деньгами под половицей за кроватью повстанцы не обнаружили. Сунув пакет с купюрами в кроссовку, я вместе с ребятами двинулся обратно к болоту.

Здесь мы встретились с несколькими другими горожанами, с которыми познакомились во время недавних странствий, и стали думать, как пересечь открытое пространство в районе главной дороги. Решили переползать группами по три человека. Первая удачно перебралась на другую сторону дороги и дала сигнал нам. Я был во второй группе с Таллои и еще одним человеком. На середине пути друзья дали знак остановиться и замереть. Потом снова махнули рукой, что можно двигаться вперед. Вокруг лежали мертвые тела и роились мухи. Наконец мы достигли кустарника на обочине и оттуда увидели, что на пристани устроен сторожевой пост: боевики находились на вышке, откуда прекрасно просматривается дорога. Когда ее переползал Джуниор с двумя товарищами, у одного из ребят что-то выпало из кармана и гулко ударилось о металлическую поверхность валявшегося на дороге казана. Звук был достаточно резким, чтобы привлечь внимание часовых. Они направили автоматы в нашу сторону. С внутренним трепетом я следил, как мой брат застыл и притворился мертвым. В городе послышались выстрелы, это отвлекло бандитов, и они повернулись в другую сторону, так что Джуниор и двое других благополучно перебрались к нам. Лицо брата было все в пыли, даже между зубами застряла грязь. Он тяжело дышал и судорожно сжимал кулаки. Один мальчик в последней группе двигался слишком медленно, потому что тащил тяжелую сумку – набрал вещей в родительском доме. В результате его заметили с вышки и открыли огонь. Несколько боевиков покинули пост и побежали в нашем направлении, стреляя на ходу. Мы громким шепотом увещевали медлительного парня: «Бросай сумку и беги! Они приближаются! Давай же, ну!» Но он нас не слушал. Уже когда он бежал по лесу, сумка застряла между пнями, а мальчишка остановился и упрямо тащил ее на себя, отстав от нас, удирающих со всех ног от погони. Нам снова удалось уйти, но тот подросток, из-за которого повстанцы обнаружили нашу группу, так и не догнал нас.

Теперь можно было немного перевести дух: на закате мы медленно брели, глядя на огромное красное солнце и захватываемое по краям тьмой ясное небо. К вечеру мы пришли во вполне обитаемую деревню, где кипела жизнь.

Мы поздравляли друг друга с удачной операцией. Это было хоть и относительное, но все-таки счастье: у нас имелись деньги, и мы могли купить продукты на ужин – вареный рис с маниоковыми или картофельными листьями. Из окрестных хижин доносились аппетитные запахи. Когда мы приблизились к рынку в центре поселка, у нас в желудках играли марши. Но, к нашему разочарованию, на прилавках совсем не было готовой еды. Торговцев, предлагавших суп из окры или листьев картофеля и маниоки, приготовленных с сушеной рыбой на густом пальмовом масле, след простыл. Видимо, одни решили приберечь продовольствие на случай близившихся бедствий, а другие по каким-то другим причинам не пошли на рынок.

Мы так рисковали, возвращаясь за деньгами, но они оказались абсолютно бесполезными! Не стоило отправляться в Маттру Джонг: дорога туда и обратно абсолютно вымотала нас, и в результате мы еще больше устали и проголодались. Мне хотелось найти виноватого в том, что поход был бесплодным. Однако винить было некого. Обсудив положение, мы пришли к философскому выводу, что надо смириться: так уж сложились обстоятельства. Потом я понял, что подобное нередко случается во время войны: все очень быстро меняется, и никто не в состоянии держать ситуацию под контролем. Это был необходимый урок, который пришлось усвоить. Впоследствии он очень пригодился для выработки правильной тактики выживания. В ту ночь голод заставил нас украсть еду у спящих жителей деревни. Иначе бы мы не дотянули до утра.

Глава 5

От недоедания было больно даже пить воду. Пищевод сводили спазмы. Возникало ощущение, будто что-то внутри гложет тебя. Губы пересохли, суставы ослабели и болели. Проводя пальцами по бокам, я легко нащупывал ребра. Где раздобыть еду, мы так и не придумали. Один раз наведались на маниоковое поле, но украденных плодов надолго не хватило. Ни птицы, ни животные, например кролики, нам не попадались. Все мы стали более раздражительными и старались реже разговаривать и даже сидели поодаль друг от друга: казалось, когда все вместе, голод мучит сильнее.

Однажды вечером мы заметили гуляющего мальчугана. В каждой руке у него было по початку вареной кукурузы. Парню было лет пять, он с удовольствием уплетал свое лакомство, поочередно откусывая от обоих початков. Мы ни о чем не договаривались и даже не переглянулись. Просто догнали мальчика и с быстротой молнии отобрали у него кукурузу. Добычу разделили на шестерых, так что каждому досталось немного. Тем временем малыш с плачем побежал к родителям. Те не пошли с нами разбираться: наверное, поняли, что шесть подростков обидели их сынишку только потому, что ужасно хотели есть. Позже тем же вечером мать мальчонки принесла каждому из нас по початку. Мне было неловко принимать от нее такой подарок, но в нашем положении игра в благородство была неуместна.

Не знаю, как называлась та деревня, и ни разу ни у кого этого не спрашивал. Я был слишком занят вопросами ежедневного выживания. Мы не запоминали названий других городков и селений, через которые проходили. Сложно точно восстановить в памяти и путь, по которому шли. Помню только, что голод заставил нас снова вернуться в Маттру Джонг. Да, это было рискованно, но голод заглушил голос разума.

Стояло лето, трава на солнце пожухла. Желтоватые поля обрамляло веселое зеленое море леса.

По одному из таких полей мы шагали плотной группкой, сняв рубашки. Кое-кто из моих друзей накинул их на плечи или на головы, чтобы не пекло солнце. Вдруг прямо перед нами из высокой травы вынырнули трое вооруженных людей. Это были молодые ребята не старше двадцати лет. Три автомата были направлены в грудь Гибриллы, шедшего впереди. Один из боевиков медленно приставил холодный ствол к подбородку моего друга и со смехом обратился к своим спутникам: «Смотрите, он испугался, как мокрая обезьяна». Два других повстанца прошли мимо меня. Я старался не смотреть им в глаза и потупился. Но тут парень с автоматом движением зачехленного штыка заставил меня поднять голову. Внимательно глядя на меня, он вынул штык из ножен и насадил на ствол автомата. Меня всего трясло, даже губы дрожали. Он холодно усмехнулся. Боевики препроводили нас в ближайшую деревню, которую мы недавно миновали. Один из наших конвойных был одет в майку цвета хаки и джинсы; его голова была повязана красной тряпкой. Двое других красовались в джинсовых куртках и штанах. На ногах – совсем новые кроссовки «Адидас», а на макушках лихо сидели развернутые козырьками назад бейсболки. У каждого на запястьях обеих рук поблескивало по нескольку дорогих часов. Это была добыча, отнятая силой у жертв или вынесенная из разграбленных домов и магазинов.

По дороге бандиты много чего говорили. По-моему, они нам угрожали, но я был не в состоянии разобрать слов. Я шел как во сне и ни о чем не мог думать. Только одна мысль занимала мое сознание: пришел мой час, сейчас я погибну.

На подступах к деревне двое боевиков побежали вперед. «С нами остался всего один, а нас шестеро», – подумал я. Но у него был полуавтоматический пулемет, а поясом ему служил широкий патронташ. Оставшийся с нами конвоир выстроил нас в два ряда по три человека и велел заложить руки за голову, а потом наставил на нас дуло пулемета и через некоторое время крикнул: «Если хоть один сделает резкое движение, я убью всех. Старайтесь даже не дышать, а то это будет ваш последний вздох». Он засмеялся, и его смех гулким эхом отозвался в лесу. Мне оставалось только молиться о том, чтобы никто из ребят не спугнул его и не пытался даже почесаться. Затылок у меня взмок: я ожидал выстрела в любую минуту.

Когда мы пришли в деревню, выяснилось, что те двое собрали всех, кто оставался в поселении. Нас встречали человек пятнадцать, в основном юные мальчишки, но были и девчонки. Пришли и несколько взрослых. Нас выстроили перед всеми ними во дворе дома на окраине. Сразу за оградой начинались джунгли. Темнело, и чтобы всех было хорошо видно, вооруженные люди поставили большие фонари на ступы, в которых обычно толкли рис.

Так мы стояли под прицелом автоматов, но тут послышался скрип досок деревянного мостика, который вел к главным воротам деревни. Через него в это время переходил старик, недавно бежавший из Маттру Джонга. Самый молодой из повстанцев отправился к мостику и привел этого человека. Мужчине было около шестидесяти, но он казался совсем немощным. Лицо испещрили морщины, оно осунулось от голода и постоянного страха. Кто-то из бандитов толкнул его на землю, а потом направил на него дуло автомата и заставил подняться. Старику это удалось, хоть и с трудом. Колени у него дрожали. Повстанцы смеялись и заставили нас смеяться. Что нам оставалось делать, когда нам угрожал расстрел? Я громко хохотал, хотя в душе плакал. Я попытался напрячь руки и ноги, чтобы унять дрожь, но от этого они стали трястись еще сильнее. Так мы и стояли под прицелом и смотрели, как допрашивают пожилого человека.

– Почему ты покинул Маттру Джонг? – спросил один из боевиков, рассматривая штык и измеряя его размер пальцами. Затем он приставил лезвие к шее старика. – Идеальная длина, – прокомментировал он, проводя им в миллиметрах от шеи. – Ну, так что? Ты будешь отвечать на мой вопрос?

При этом на лбу у бандита вздулись вены, свирепые глаза налились кровью. Старик стоял ни жив ни мертв, судорожно моргая. До того, как началась война, никто и представить себе не мог, что юноша может так грубо говорить с пожилым человеком. Нас вырастили в традиции, в которой проявление неуважения к старейшинам собственной семьи и всего селения было немыслимым.

– Я искал своих родных. – Старику удалось взять себя в руки и отдышаться, хотя голос у него был испуганный.

Парень с автоматом, стоявший в сторонке и куривший, прислонившись к дереву, внезапно выпрямился, подошел ближе и направил ствол старику в пах.

– Ты сбежал из Маттру Джонга, потому что ты нас не любишь. – Тут он приставил дуло ко лбу жертвы и продолжал. – Ты сбежал, потому что тебе не нравится то, как мы боремся за свободу. Так?

Старик закрыл глаза и горько зарыдал.

«Что же это за освободительное движение, – думал я. – Кому они хотят дать волю и каким образом?» У меня осталась только одна свобода – свобода мысли. И я прибегнул к ней, потому что этого никто не мог видеть. Пока длился допрос, один из бандитов размалевал стены всех домов в деревне, написав на них уродливыми буквами «ОРФ». Вряд ли он вообще был знаком с алфавитом. Похоже, он знал только эти буквы. Покончив с этим занятием, он тоже подошел к пожилому мужчине и приставил к его виску автомат.

– Хочешь что-то сказать напоследок? – Старик к тому времени уже не мог говорить. Губы его зашевелились, но никаких звуков мы не услышали. Мучитель нажал курок, сверкнула вспышка. Я отвел глаза. Колени у меня подкашивались, сердце бешено колотилось. Когда я снова взглянул на старика, он потешно крутился на одном месте, как собака, пытающаяся поймать муху, севшую на хвост. При этом он кричал: «Моя голова, мои мозги!» Вокруг все смеялись. Потом он остановился, медленно поднял руки к лицу – так делают люди, боящиеся взглянуть на себя в зеркало. «Я все вижу? Все слышу?» – выкрикнул он и упал без чувств. Оказывается, выстрел не попал в голову – его специально направили чуть в сторону, но он прогремел в непосредственной близости от виска несчастного. Его реакция очень позабавила мучителей.

Потом боевики повернулись к нам и заявили, что из тех, кто находится здесь, в этом дворе, они будут выбирать рекрутов для повстанческой армии. Именно за этим, как они сказали, их патруль и был послан в деревню. Всем, мужчинам, женщинам и даже детям младше меня, приказали выстроиться в шеренгу. Повстанцы проходили вдоль ряда и внимательно смотрели каждому в глаза. Сначала велели шагнуть вперед Халилу, потом мне, потом отобрали еще нескольких человек. Мы должны были сформировать новый строй, встав напротив первого и лицом к тем, кто там остался. Джуниора почему-то забраковали. Я, будущий боевик, смотрел на него с небольшого расстояния, но теперь мне казалось, что нас разделяет пропасть, а наша связь стремительно истончается и рвется. Он опустил голову, чтобы не глядеть мне в глаза. К счастью, боевики почему-то решили начать процедуру отбора заново. Один из них заявил, что все, оказавшиеся в новом строю, трясутся, как девчонки, а слабаки освободительному движению не нужны.

– Нам нужны сильные, стойкие ребята, а не эти слюнтяи, – сказал он, и нас пинками отправили обратно в первую шеренгу. Джуниор вновь оказался рядом со мной и мягко толкнул меня в бок. Я взглянул на брата снизу вверх, а он кивнул и погладил меня по голове.

– Стойте прямо, сейчас произведем окончательный отбор, – гаркнул один из вооруженных людей. Джуниор перестал гладить меня по голове. На этот раз его взяли, а меня нет. Те, кто оказался не нужен боевикам, были препровождены к реке. За нами следовали новые рекруты.

Указав на нас, повстанцы объявили: «Сейчас вы, новобранцы, пройдете посвящение в солдаты. Вам предстоит расстрелять этих людей. Вы увидите их кровь, и это укрепит ваш боевой дух. Не бойтесь, вы их больше никогда не встретите, если только не верите в загробную жизнь». Тут говоривший ударил себя кулаком в грудь и захохотал.

Я покосился на Джуниора. Его веки покраснели, он едва сдерживал слезы. Кулаки его были сжаты, руки тряслись. Я тихо заплакал и вдруг почувствовал головокружение. Один из новобранцев склонился к земле – его рвало. Боевики толкнули его вперед, к приговоренным к смерти. Он упал, и его ударили по лицу прикладом. Со лба его потекли струйки крови.

– Не волнуйтесь, будущие герои, сейчас вам представится возможность проявить себя, – со смехом сказал один из повстанцев рекрутам.

На берегу нас заставили встать на колени и поднять руки за голову. Вдруг из деревни послышались громкие хлопки. Это были выстрелы. Двое боевиков спрятались за ближайшими деревьями, а третий лег на землю и направил автомат туда, откуда доносились звуки.

– Может, они… – начал лежащий рядом с нами бандит, но его речь снова была прервана стрельбой. Наши мучители открыли ответный огонь, а тем временем мы все разбежались в разные стороны, пытаясь добежать до джунглей и спрятаться там. Тогда повстанцы начали стрелять нам вслед. Я бежал что есть мочи, забрался глубоко в чащу леса и упал на землю за сухим бревном. Выстрелы приближались, и я начал отползать дальше. Помню, одна пуля ударилась в ствол дерева прямо над моей головой. Гильза упала рядом. Я замер и затаил дыхание. Надо мной со свистом пролетали пули. В ночи они светились красным светом. Сердце бешено колотилось, дыхание было тяжелым, и я закрыл руками нос и рот, чтобы его не так было слышно.

Некоторых беглецов поймали. Я слышал крики: их, вероятно, пытали. В какой-то момент по лесу прокатился пронзительный женский вопль. От этого звука кровь застыла у меня в жилах. Я стиснул зубы и почувствовал соленый вкус на губах. Потом пополз дальше в лес, отыскал яму у дерева и пролежал там неподвижно несколько часов. Боевики все это время были в деревне. Я слышал, как они ругаются и стреляют. Потом они притворились, будто ушли, и кто-то из спасшихся у реки вернулся в селение. Но его поймали и били – я слышал. Через несколько минут до меня донеслись автоматные очереди, а затем в небо поднялся столб густого дыма. Лес осветился заревом: деревню подожгли.

Примерно через час стрельба постепенно стала затихать, боевики ушли. Я лежал под деревом и думал, что делать дальше. Тут неподалеку послышался шепот. Сначала я испугался, а потом узнал голоса – это были Джуниор и мои друзья! Оказалось, что они бежали в том же направлении, что и я. Но окликнуть их мне было страшно. Надо было подождать, чтобы удостовериться, что это именно они. «Кажется, ушли», – произнес тихо мой брат. Сомнений быть не могло, и я непроизвольно выкрикнул:

– Джуниор, Таллои, Калоко, Гибрилла, Халилу, это вы? – Голоса притихли, и я снова позвал: – Джуниор, ты меня слышишь?

– Да, мы здесь, за сгнившим бревном.

Друзья вытащили меня из ямы. Мы медленно поползли в сторону деревни и вскоре нашли дорогу в другое поселение, где некоторое время назад провели несколько голодных дней.

Идти пришлось почти всю ночь. Никто не проронил ни звука. Я брел по дороге, но ног не чувствовал. Лишь время от времени мы с братом переглядывались, и он ласково улыбался. Я знал: в тот страшный момент у реки он был в отчаянии, но ничего не мог сделать, чтобы спасти меня.

Добравшись до деревни, мы разожгли костер и просидели у огня до зари. Все молчали: каждый, казалось, погрузился в собственные мысли. Только утром мы заговорили. Было ощущение, что ребята очнулись от ночного кошмара или от видения, которое заставляет пересмотреть всю жизнь и по-новому оценить положение. Все согласились, что на следующий день надо покинуть деревню и отправиться куда-нибудь подальше от этих мест в более безопасный район. Никто из нас, правда, понятия не имел, где можно чувствовать себя спокойно и как туда добираться. Но мы твердо решили, что будем искать. Днем постирали одежду – без мыла, просто сполоснули ее в реке и оставили сохнуть на солнце, а сами голые сидели в кустах поблизости. Ранним утром следующего дня нужно было отправляться в путь.

Глава 6

Нас было слишком много: компания, состоявшая из шести подростков, привлекала нежелательное внимание. И в то же время нам нужно было держаться вместе: так легче выжить и преодолевать ежедневно возникавшие житейские трудности. Мирные жители побаивались юношей нашего возраста. Ходили слухи, что боевики заставляют мальчишек вступать в отряды, расстреливать собственные семьи, поджигать деревни. Такие подростки объединялись в особые банды, которые грабили, убивали, калечили простых крестьян. Жертвы подобных расправ ходили по селениям, рассказывая ужасные истории и демонстрируя увечья. Завидев нас, многие вспоминали об этих случаях и в панике убегали. А некоторые даже пытались первыми напасть, чтобы защитить себя, своих близких и свое имущество. Это заставило нас обходить стороной деревни и пробираться через лес. Так было спокойнее и нам, и обитателям селений. Таковы неизбежные последствия гражданской войны: люди перестали доверять друг другу, любой чужак казался врагом. Даже знакомые относились друг к другу настороженно.

Однажды мы благополучно миновали деревню, пройдя через примыкающий к ней перелесок. Но как только вышли в поле, нам преградили дорогу несколько крепких мускулистых мужчин. Они были вооружены мачете и охотничьими ружьями. Это был отряд самообороны селения. Оказывается, нас приказал задержать и препроводить к нему местный староста.

Во дворе дома старосты собралась большая толпа. Все ждали возвращения отряда. Несколько верзил толкнули нас вперед, так что мы упали. Ноги нам связали толстыми веревками, а руки заломили так далеко за спину, что локти соприкасались. Грудная клетка трещала от натяжения. Плача от боли, я попытался перекатиться на спину, но от этого стало еще хуже.

– Кто вы? Боевики или их разведчики? – стукнул посохом о землю староста.

– Нет, – ответили мы с дрожью в голосе.

Старик разозлился.

– Если вы не скажете правды, я велю своим людям привязать к вашим ногам камни и бросить вас в реку! – прорычал он.

Мы попытались объяснить, что произошла страшная ошибка. Мы – простые школьники. Жители тем временем кричали: «Утопить бандитов!»

Парни из отряда самообороны подошли к нам и стали обыскивать карманы. У меня нашли кассету и подали ее главному. Тот выразил желание послушать эту музыку. Принесли магнитофон, и оттуда раздался речитатив:

You down with OPP (Yeah you know me).

You down with OPP (Yeah you know me).

You down with OPP (Yeah you know me)

Who’s down with OPP (Every last homie)[9].

Староста нажал на кнопку, музыка смолкла. Он задумчиво поглаживал бороду.

– Скажи-ка, – обратился он ко мне. – Откуда у вас иностранные записи?

Я ответил, что мы пели в рэп-группе. Старик не знал, что такое рэп, и я постарался, как мог, объяснить.

– Это похоже на притчи, только на языке белых людей, – заключил я. А еще упомянул, что мы учились петь и танцевать в Маттру Джонге, где находилась наша школа.

– В Маттру Джонге? – переспросил староста и подозвал молодого человека, который был родом из этого города. Он спросил, знает ли нас этот юноша и слышал ли, чтобы мы выступали с «притчами на языке белых людей». Оказалось, что парень знает всех нас по именам и видел наши выступления! Нам он был не знаком, но мы улыбнулись ему тепло и приветливо, как будто тоже его узнали. Он спас нам жизнь.

Нас развязали и принесли поесть – немного маниоки и копченой рыбы. Мы поблагодарили жителей деревни, перекусили и заторопились дальше. Глава селения и несколько охранников предложили нам остаться с ними, но мы отказались. Еще раз выразив жителям признательность за гостеприимство, мы отправились своим путем, потому что знали: рано или поздно повстанцы доберутся и сюда.

Мы медленно брели по тропинке, пролегавшей через густой лес. Ветки деревьев лениво качал слабый ветерок. Небо будто заволокло дымом, и сквозь серую пелену виднелось тусклое солнце. К вечеру на горизонте показалась заброшенная деревенька. В ней было всего шесть домиков из сырцового кирпича. Мы присели на земляной пол одной из веранд. Я посмотрел на Джуниора. По его лицу струился пот. Последнее время он был особенно молчалив. Он на мгновение глянул на меня и улыбнулся, но потом снова помрачнел. Брат поднялся и вышел в сад, долго и неподвижно смотрел на закат, пока солнце не скрылось за горизонтом. Потом он вернулся на веранду, поднял камешек и остаток вечера играл с ним. Я наблюдал за его движениями, надеясь, что наши взгляды встретятся. Может, тогда он скажет, что сейчас с ним происходит. Но он так и не поднял головы. Все перекатывал в руках камень и смотрел в пол.

Когда-то давно Джуниор учил меня играть в «блинчики». Мы ходили на реку с ведрами, и однажды он рассказал, что научился волшебному искусству кидать камешки так, что они не тонут. Брат ловко отклонил корпус в сторону и послал камешек вдоль поверхности воды так, что он будто отскакивал от водной глади. Каждый последующий улетал все дальше предыдущего. Я тоже попробовал, но у меня никак не получалось. Тогда он пообещал, что как-нибудь, когда будет больше времени, обязательно научит меня. Потом мы водрузили тяжелые ведра с водой на голову и пошли домой. По дороге я поскользнулся и разлил воду. Джуниор отдал мне свое ведро, а сам вернулся к реке. Когда он, позже, пришел домой, то первое, о чем спросил, – не ушибся ли я. «Все в порядке», – ответил я, но он все равно внимательно осмотрел мои локти и колени, а потом принялся меня щекотать. В тот вечер, когда я пристально наблюдал за ним в чужой деревне, в чужом доме, мне очень хотелось, чтобы он спросил, как тогда: «Как ты себя чувствуешь?»

Четверо наших друзей глядели на верхушки деревьев перелеска, который обрамлял селение. Гибрилла сидел, упершись подбородком в колени. Нос у него подергивался, как от нервного тика. Он судорожно выдохнул. Таллои все время притопывал ногой, будто старался таким образом отвлечь себя от мрачных мыслей. Калоко никак не мог удобно устроиться, без конца вертелся и каждый раз, меняя положение, тяжело вздыхал. А вот Халилу сидел спокойно. Его лицо ничего не выражало, и казалось, душа его витала где-то вдали от тела. Мне хотелось знать, что чувствует и о чем думает Джуниор, но в тот вечер я никак не мог найти удачный момент, чтобы заговорить с ним. Теперь я страшно жалею об этом.

На следующее утро через это селение прошла большая группа беженцев. Среди них была женщина, которая узнала Гибриллу. Она сказала, что его тетя находится в деревне примерно в пятидесяти километрах от этой. Женщина объяснила, как туда добраться. Мы набили карманы неспелыми апельсинами (есть их было невозможно – слишком кислые. Но другой провизии у нас не было) и снова двинулись в путь.

Деревенька Каматор находилась очень далеко от Маттру Джонга, который по-прежнему удерживали боевики, но ее жители были начеку и были готовы бежать при первом появлении повстанцев. Они предоставили нам кров и пищу, но мы должны были отработать, выполняя роль дозорных. В пяти километрах от деревни находился высокий холм. С его вершины прекрасно просматривалась ведущая к селению дорога. Около месяца мы весь день с раннего утра до позднего вечера проводили на часах. Но ничего не происходило. Конечно, мы слишком хорошо знали, что бандиты рано или поздно придут и сюда. И все же постепенно теряли бдительность.

Приближался сезон полевых работ. Начались дожди, влага пропитала почву. Птицы принялись вить гнезда в кронах манговых деревьев. Каждое утро выпадала роса: и трава, и земля были совершенно мокрые. К середине дня в воздухе стоял такой сильный и пьянящий аромат, что мне хотелось броситься на землю и кататься по ней. Мой дядя в шутку говорил, что в это время хорошо умереть. Солнце вставало очень рано и плыло по ярко-голубому безоблачному небу. Трава на обочине дороги выгорела – часть была совсем сухой, а часть еще зеленой. В ней хорошо видны были муравьи, которые тащили пищу в свои жилища.

Селяне решили, что боевики уже не придут. Как мы ни старались убедить их в обратном, они стояли на своем. Нас сняли с вахты и отправили на сельскохозяйственные работы. Начались новые испытания.

В моей семье никто не занимался земледелием. Крестьянский труд я наблюдал только со стороны, поэтому не знал, насколько он тяжек. В те летние месяцы 1993 года, помогая жителям Каматора, в котором практически все были заняты в сельском хозяйстве, я понял, как непроста жизнь земледельца.

До гражданской войны я иногда навещал бабушку в сезон полевых работ. Но единственное, что она поручала мне делать, так это перед сбором урожая поливать вином землю по периметру поля. Это было частью ритуала: так люди благодарили богов и духов предков за то, что те напитали почву плодородными соками и помогли вырастить много риса и других плодов.

Обитатели Каматора первым делом велели нам подготовить к посеву большой участок размером с футбольное поле. Взглянув на «фронт работ», я сразу понял: дело худо. Весь участок порос жестким кустарником, на нем было много пальм, и вокруг каждой примостилось по нескольку других деревьев, чьи ветки спутались между собой. Земля была усыпана пожухлыми листьями, отчего казалась совсем черной. Под гнилой листвой громко копошились термиты.

Ежедневно нам приходилось пробираться через кустарник и проводить часы, согнувшись в три погибели, орудуя мачете и топором. Деревья нужно было срубать как можно ниже, ближе к земле, иначе они быстро вырастут снова и не дадут взойти урожаю. Иногда, сильно размахнувшись, под тяжестью топора кто-то из нас терял равновесие и улетал в кусты, где лежал некоторое время, потирая натруженные руки и плечи. Когда родственник Гибриллы наблюдал такие сцены, он всегда качал головой и говорил: «Эх вы, избалованные городские мальчишки!»

В первый день работ мы пришли на участок с дядей Гибриллы. Каждому из нас он выделил кусок, который нужно было очистить от кустарника. Мы возились на своих мини-участках дня три, а дядя выполнил ту же самую работу за три часа. Когда я впервые взял в руки мотыгу, он не мог удержаться от смеха, глядя, как я держу ее. А потом показал, как правильно выкорчевывать куст. Он делал это фактически одним ударом, а я потратил тучу сил и времени, заходя с разных сторон.

Две недели прошли в страшных мучениях. Постоянно болела спина, все мышцы ныли. Но ужаснее всего было то, что я содрал кожу на ладонях. Они распухли и покрылись волдырями, ведь я не привык каждый день орудовать тесаком и топором.

После того как кусты были выкорчеваны, мы на некоторое время оставили их сушиться на солнце, а потом сожгли и долго смотрели, как густой черный дым поднимается в лазурное летнее небо.

После этого нам поручили сажать маниоку. Для этого нужно было часами стоять согнувшись и делать мотыгой небольшие лунки в земле. Периодически мы прерывались, чтобы отдохнуть, но не бездельничали, а разрезали черенки маниоки на маленькие кусочки и помещали их в лунки. Вокруг нас кипела жизнь, но мы ее почти не замечали: крестьяне рядом с нами занимались своим делом, напевая себе под нос, в ближайшем перелеске щебетали птицы, шумели ветви. Время от времени с нами здоровались соседи, шедшие на работу в поля и огороды или возвращавшиеся в деревню. В конце дня я иногда сидел на бревне на небольшой деревенской площади и смотрел, как дети играют и дерутся. Один мальчик лет семи всегда первым затевал бучу, и его мать обычно вытаскивала его из драки за ухо и тащила домой. Он напомнил мне меня самого. Я был очень задиристым ребенком. Помню, как часто я пытался побить ребят в школе и у реки. Тех, кого не мог одолеть, издалека забрасывал камнями. Дело в том, что мы с Джуниором жили с отцом, без матери, которая была далеко, и это в каком-то смысле делало нас изгоями. В обществе не понимали и осуждали разведенных. То, что у нас в семье что-то не так, было ясно даже маленьким детям. За нашими спинами всегда шептались:

– Ах, бедные мальчики, – вздыхал кто-то из взрослых.

– Растут, как сорняки, никто за ними толком не присматривает, – озабоченно качали головой прохожие.

Меня ужасно сердило, что нас жалеют, и я мстил, как мог. Я отыскивал детей тех, кто очень уж сокрушался по нашему с братом поводу, и давал им жестокого пинка. Особенно доставалось ребятам, многозначительно поглядывавшим на нас, как бы давая понять: «О вас часто говорят мои родители».

Мы долго работали в полях Каматора, но я так и не привык к тяжелому крестьянскому труду. Единственной отрадой были дневные перерывы в работе, во время которых мы ходили на реку купаться. Я с головой погружался в воду, садился на ровное песчаное дно, и меня уносило вниз по течению. Затем я выныривал, шел обратно, снова надевал грязную одежду и возвращался к своим обязанностям.

Самое печальное, что наши труды пропали зря, потому что потом пришли повстанцы, и все пошло прахом. Люди разбежались, оставив урожай, зарастающий сорняками. Взращенные нами плоды съели животные.

Именно тогда, во время нападения на деревню Каматор, мы с друзьями потеряли друг друга. Именно там и тогда я последний раз видел моего старшего брата Джуниора.

Глава 7

Боевики напали на Каматор неожиданно. Ничто не предвещало скорой беды: до нас уже давно не доходили никакие слухи о них, не было сведений даже о том, что они где-то поблизости – ближе, чем в ста километрах от деревни. И вдруг откуда ни возьмись появился отряд.

Было около восьми часов вечера, когда мусульмане обычно совершают вечерний намаз – последний в течение дня. Имам не подозревал о том, что в это время происходило за пределами мечети, а когда понял, было уже слишком поздно. Он стоял впереди всех лицом к востоку и читал длинную суру, а когда началась молитва, никому из присутствующих не разрешалось произносить ни слова на темы, не касающиеся общения с Аллахом. Я тогда не пошел в мечеть, а Калоко был там. Он рассказал, что, как только люди поняли, что в селение вошли повстанцы, они стали быстро и тихо покидать здание по одному, оставив имама завершать намаз. Некоторые пытались шепотом предупредить его, но он их не слушал. Его схватили боевики и потребовали, чтобы он указал, где именно в лесах прячутся его односельчане. Когда имам отказался, его скрутили по рукам и ногам, привязали к железному столбу и подожгли. Бандиты не сожгли его тело полностью, но он умер от ожогов и дыма. Обугленный труп оставили там же, на площади. Калоко видел все это, потому что укрылся в кустах неподалеку.

Во время нападения Джуниор находился на веранде, где мы обычно спали. Я сидел на ступеньках крыльца. Все случилось настолько внезапно, что я сразу ринулся в лес. Времени, чтобы зайти в дом и поискать брата, не было. В ту ночь я спал один, прислонившись к дереву. Утром мне удалось отыскать Калоко, и мы вместе вернулись в деревню. Тело имама все еще оставалось на площади. По судорожно стиснутым зубам было видно, что в последние минуты жизни этот человек испытал страшные мучения. Повстанцы сожгли все дома в деревне. Нигде не было признаков жизни. Тщетно мы искали в поселке и далеко в лесу наших друзей. Их мы так и не нашли, но встретили одно знакомое семейство. Его глава предложил нам прятаться в их укрытии в лесу за болотом. Там мы оставались две недели, которые тянулись, как долгие месяцы. Дни текли невыносимо медленно. Я часами думал о том, что же будет дальше. Придет ли конец этому безумию? Есть ли у меня будущее, или я обречен всю жизнь скитаться в лесах? Я вспоминал Джуниора, Гибриллу, Таллои и Халилу. Удалось ли им спастись? Я потерял все – дом, родных, друзей.

Мне вспомнилось, как мы переехали в Могбвемо. Отец совершил ритуал освящения нового дома. Он пригласил в гости соседей и во время застолья встал и сказал: «Я молю богов и духов предков о том, чтобы моя семья всегда оставалась единой, чтобы ничто не могло разлучить нас». Тут он посмотрел на нас: мама держала на руках младшего брата, а мы с Джуниором стояли рядышком – у каждого во рту по ириске.

Тогда поднялся один из старейшин и добавил: «Я молю богов и духов предков, чтобы ваша семья всегда была вместе, даже после того, как кто-то из вас уйдет в мир духов. Мы просим за эту семью и за всю общину». И он воздел руки к небу. Отец подошел к матери и подозвал нас с братом. Он обнял всех нас, и все гости зааплодировали. Фотограф сделал несколько снимков на память.

Я изо всех сил надавил на веки, чтобы остановить слезы. Как же хотелось, чтобы родные снова были рядом со мной.

Раз в несколько дней мы с риском для жизни ходили в Каматор посмотреть, не вернулись ли его обитатели. И всякий раз оказывалось, что мы зря подвергаем себя опасности. Деревня была пуста. Кругом стояла пугающая тишина. Я вздрагивал от любого порыва ветра, шевелившего солому на крышах. Ничьих следов не было видно. Похоже, даже ящерица не отваживалась проползти через селение. Птицы не пели, цикады умолкли. Мои шаги гулко раздавались в округе и заглушали громкий стук сердца. Мне казалось, будто моя душа уже покинула тело и где-то скитается. Во время наших вылазок мы с Калоко брали с собой веники и заметали собственные следы, чтобы по ним нельзя было обнаружить наше укрытие. Когда мы в последний раз наведались в деревню, то увидели там бродячих собак, терзавших останки имама. Один пес грыз руку, другому досталась нога. В небе кружили стервятники, тоже нацелившиеся на добычу.

Жизнь в постоянном страхе была невыносимой и угнетающей. Казалось, я постоянно, днем и ночью, ожидаю смерти. Поэтому я решил отправиться туда, где было бы спокойнее и безопаснее. Но Калоко боялся покидать насиженное место. Он считал, что, уйдя из джунглей, мы двинемся навстречу неминуемой гибели. Мой друг предпочел оставаться там, на болоте.

Никаких вещей я не собирал – у меня просто ничего не было. Приготовления в путь были простыми: набил карманы апельсинами, завязал потуже шнурки порванных крейпсов – вот и все. Я простился со всеми, кто прятался на болоте, и пошел на запад. Когда я вышел из леса на дорогу, на меня вдруг накатила такая горькая тоска, что слезы сами собой потекли ручьем. Отчего именно я плакал, не знаю. Возможно, от страха перед той неизвестностью, которая ждала меня впереди. Я пристроился на обочине и сидел там до тех пор, пока не перестал рыдать. А потом двинулся дальше.

За целый день пути я никого не встретил ни на дороге, ни в деревнях, через которые проходил. Кругом не видно было ничьих следов, и единственными сопровождавшими меня звуками были отголоски моих собственных шагов и шум моего дыхания.

За пять суток мне не встретилось ни одного живого человека. Ночью я спал в оставленных селениях, а каждое утро на свой страх и риск выбирал направление, в котором буду идти весь следующий день. Главной задачей было уйти как можно дальше от тех мест, где орудовали боевики.

Запас апельсинов кончился в первый же день. Но в селениях мне иногда удавалось набрать новых плодов. Временами попадались поля маниоки. Я выкапывал клубни и ел их сырыми. Почти во всех деревнях росли кокосовые пальмы, но я не умел на них забираться: несколько раз пробовал, и ничего не получалось. Однако в один прекрасный день мне вдруг это удалось. Как-то раз я, ужасно страдая от голода и жажды, пришел в селение, где было совершенно нечем поживиться, кроме кокосов. Они небрежно свисали с дерева, будто дразня меня и призывая сорвать поскорее. Не могу объяснить, что случилось, но вдруг я в мгновение ока вскарабкался на пальму. У меня даже не было времени осознать, что, собственно, я делаю, и подивиться тому, как внезапно мне удалось освоить это непростое искусство. Собрав несколько орехов, я быстро спустился и стал искать, чем бы расколоть их. К счастью, поблизости нашелся старый мачете, который мне удалось кое-как приспособить для моих целей. Поев, я отправился отдыхать в гамаке возле одного из домов.

Через некоторое время я проснулся и решил, что хорошо отдохнул. Теперь у меня хватит сил, чтобы снова вскарабкаться на пальму и набрать кокосов в дорогу. Но на этот раз мне удалось подняться не выше чем до середины ствола. Я штурмовал пальму снова и снова и каждый раз с все меньшим успехом. До этого я многие месяцы не смеялся, но тут захохотал. Думаю, этот удивительный феномен заслуживает более пристального научного изучения.

На третий день мне наконец удалось встретить людей. В то утро я рано покинул деревню, в которой ночевал, и вышел на дорогу, ведущую к следующему населенному пункту. Вдруг впереди послышались голоса. Они то звучали громче, то затихали в зависимости от направления ветра. Я свернул с тропы и крадучись пошел вдоль по обочине, стараясь не шуршать сухой листвой. Из-за кустов я увидел восемь человек у реки – четырех мальчиков примерно моего возраста, то есть лет двенадцати, двух девочек, мужчину и женщину. Они купались: именно их голоса я слышал с дороги. Понаблюдав некоторое время, я понял, что они не представляют опасности, и решил, что тоже пойду поплавать. Надо было вернуться на тропинку и приблизиться к берегу оттуда, чтобы не напугать все семейство.

Мужчина заметил меня первым. «Kushe-oo. How de body, sir»[10], – поздоровался я. Он внимательно изучал мою улыбающуюся физиономию, но ничего не ответил. «Может, он не говорит на крио», – подумал я и повторил приветствие на менде, языке моего племени: «Бу-ва. Би га уйн йе на», – мужчина молча смотрел на меня. Тогда я разделся и нырнул в речной поток, а когда вынырнул, увидел, что все восемь человек, не вылезая из воды, стоят и наблюдают за мной.

– Откуда ты и куда идешь? – спросил глава семьи. Оказалось, что он из племени менде, но язык крио тоже знает.

– Я из Маттру Джонга, а куда направляюсь, не знаю, – ответил я и вытер лицо. – А вы с семьей куда держите путь?

Он проигнорировал вопрос: сделал вид, будто не слышит. Я потом еще долго расспрашивал, не знает ли он, как быстрее добраться до Бонте, острова на юге Сьерра-Леоне. Говорили, что сейчас это самое спокойное место во всей стране. Мужчина сказал, что если я буду продолжать двигаться в сторону моря, то ближе к побережью рано или поздно встречу кого-то, кто лучше знает дорогу к острову. По его тону было понятно, что он не доверяет мне и не хочет, чтобы я прибился к ним. Я глянул на любопытные и слегка насмешливые лица детей и женщины. С одной стороны, хорошо, что есть возможность хоть с кем-то поговорить. И в то же время так грустно, что война разрушила все связи и сделала практически невозможным общение между незнакомыми людьми. Верить нельзя никому, даже двенадцатилетнему подростку. Я вышел на берег, поблагодарил своего собеседника и пошел своей дорогой туда, куда он мне указал, – к морю.

К сожалению, я не знаю названий деревень, в которых останавливался по пути и добывал себе пропитание. Спросить было не у кого, а указателей и табличек в этой части страны никогда не водилось.

Глава 8

Я шел два дня без сна и отдыха, как если бы кто-то гнался за мной, и лишь изредка останавливался у какого-нибудь ручья, чтобы напиться. Случалось, я пугался собственной тени и бежал, не оглядываясь, несколько километров. Природа, воздух представлялись жестокими убийцами; возникало странное ощущение, что весь мир задался целью свернуть мне шею. Должно быть, меня мучил голод, и в то же время аппетита не было, к тому же не было сил искать пищу. Я проходил через выжженные деревни. Везде беспорядочно валялись мертвые тела мужчин, женщин, детей самых разных возрастов, как будто здесь прошел страшный смерч. Смерть уже давно освободила этих покойников от участия в безумном спектакле, который разыгрывался в нашей стране, но в глазах их по-прежнему читался ужас. Я видел отрезанные головы, раздавленные бетонными блоками останки. В некоторые реки стекло столько крови, что от обилия ее сгустков замедлилось течение. Каждый раз, видя такие сцены, я невольно представлял себе предшествовавшую им резню и ускорял шаг. Временами я закрывал глаза, чтобы не смотреть и не думать, но сознание отказывалось отключаться и продолжало рисовать перед моим мысленным взором страшные образы. От страха все тело сводили судороги, начались головокружения и галлюцинации. Я замечал трепет листьев на деревьях, но движения ветра не чувствовал.

На третий день пути я зашел далеко в лес. Вокруг меня высились огромные деревья, их ветки и кроны застилали все небо. Не помню, как я оказался в чаще, но стремительно приближались сумерки, и надо было срочно найти место для ночлега. Я забрался на относительно невысокое дерево: его ветви сплетались с ветвями соседнего, образуя что-то вроде гамака. Там, между небом и землей, я проспал всю ночь.

На следующее утро я решил покинуть лес, хотя идти было тяжело: спину ломило от того, что я спал на дереве. Неподалеку попался источник. Я присел рядом с ним, чтобы немного отдохнуть, и вдруг почувствовал, что за мной кто-то следит. Оказалось, что на меня уставилась огромная черная змея. Еще мгновение – и она ретировалась в кусты. Пришлось отыскать крепкую палку, которой можно было бы отмахиваться в случае нападения подобных обитателей леса. Встать не было сил. Я сидел и перебирал сухие листья, чтобы отвлечься от страшных мыслей. Но они все равно мучили меня, прогнать их не было никакой возможности. Затем я побрел дальше, прощупывая землю перед собой палкой. Я ходил по лесу до вечера, но в конце концов оказался у того же дерева, на котором провел предыдущую ночь. Тут стало понятно, что я заблудился и понадобится еще много времени, чтобы выбраться из леса. Что ж, оставалось лишь постараться сделать свое временное пристанище максимально удобным для сна. Для этого я навалил на переплетенные ветви сухой листвы. Ложе стало чуточку помягче.

Устроив себе «дом», я пошел изучать его окрестности и проложил несколько тропинок среди листвы. Одна вела к источнику, возле которого я недавно познакомился со своей соседкой – змеей. Подойдя к воде, я заметил ее товарку, которая как раз утоляла жажду. Она заметила меня и замерла. Я пошел дальше и услышал, что она уползла в кусты. На земле я прочертил несколько «маршрутов», чтобы лучше ориентироваться на местности, а после этого сел и стал думать, как же выбраться отсюда. Но никакие идеи в голову не приходили. От любых размышлений становилось страшно. Вскоре я пришел к выводу, что, возможно, лучше пока побыть здесь. Потерявшийся в чаще, одинокий, я думал о том, что в лесу все же буду в относительной безопасности.

Рядом с источником росло несколько деревьев, на которых поспели незнакомые мне плоды. Каждое утро сюда прилетали птицы, чтобы полакомиться ими. Я тоже решил попробовать. Никакой другой еды все равно не было. Выбор был небогат: отведать неизвестный фрукт и, возможно, отравиться или просто умереть от голода. Пришлось рискнуть. Если птицы от этого не погибают, может, и для меня это не смертельно? Все еще терзаясь сомнениями, я сорвал плод, похожий по форме на лимон. Кожица у него была яркая, красно-желтая, а внутри – сочная и упругая мякоть с маленькими косточками. Фрукт распространял очень привлекательный аромат, похожий на спелый манго, апельсин и еще что-то приятное. Вкус его, правда, оказался не так хорош, как запах, но был вполне терпимым. Я съел, наверное, штук двенадцать плодов, запил их водой и сел под дерево ждать, что со мной будет.

Вспомнилось, как мы с Джуниором приезжали в Кабати и гуляли с дедом по дорожкам вокруг кофейных плантаций, находившихся рядом с деревней. Он показывал нам лекарственные растения и деревья, кору которых используют в медицине. Во время каждого нашего визита дедушка давал нам особое снадобье для активизации работы мозга и улучшения памяти. Чтобы изготовить свое чудо-средство, он сначала специальными чернилами, сделанными тоже из лекарственного растения, наносил слова арабской молитвы на специальную ритуальную табличку, затем смывал надпись, а воду собирал в бутылочку. Ее мы увозили с собой. Нужно было держать в тайне то, что у нас имеется такой стимулятор, и принимать его во время подготовки к экзаменам. Средство было очень действенным! В младших классах, да и потом несколько лет в средней школе я прекрасно запоминал все, чему нас учили, и знания долго сохранялись у меня в памяти. Иногда снадобье оказывало такой мощное действие, что я мог припомнить во всех деталях прочитанные страницы учебника. Они будто отпечатывались в сознании. Это было лишь одно из многочисленных чудес, происходивших со мной в детстве. До сих пор у меня отличная фотографическая память, которая сохраняет в первозданном и точном виде все события моей повседневной жизни.

Я стал осматриваться, пытаясь найти растение, которое, как говорил дед, нейтрализует действие ядов. Оно могло мне понадобиться, если окажется, что я отравился плодами, но никаких лекарственных трав поблизости не нашел.

Когда через два часа никакие симптомы отравления так и не проявились, я решил, что мне следует помыться. Я уже давно этого не делал. Вся моя одежда ужасно испачкалась, кроссовки почти развалились, а тело стало липким от грязи. Мыла под рукой не было, но в лесу нашлось то, что могло его заменить. Этот секрет я узнал как-то летом от бабушки. Нужно было сжать в руке пучок травы определенного вида, и она давала чудесную пену, которая не только очищала кожу, но и придавала ей свежий запах.

Затем я постирал одежду, вернее, сполоснул ее и разложил на земле, чтобы высохла. Сидя голышом, я чистил зубы кусочком мягкой древесины. В этот момент из чащи вышел олень[11], подозрительно посмотрел на меня и пошел дальше по своим делам. Любые мысли я гнал от себя подальше, вместо этого прислушиваясь к звукам леса – пению птиц, крикам макак и хохоту павианов.

Наступил вечер. Одежда была еще влажной, но я все равно надел ее, чтобы тепло тела высушило ее побыстрее, до наступления ночи. Неизвестный фрукт оказался неядовитым, поэтому на ужин я съел еще несколько штук. Я питался им и весь следующий день: другой еды у меня не было. Плодов было много, но рано или поздно они бы все равно кончились. К тому же мне казалось, что птицы бросают на меня недобрые взгляды – я стремительно уничтожал то, что раньше безраздельно принадлежало им.

Тяжелее всего в лесу было от одиночества. От него хотелось выть каждый день. А еще, когда нечем заняться, в голову лезут самые мрачные мысли. Мне это не нравилось, и я всячески пытался отвлечься от размышлений, но тщетно. Сначала я дал зарок игнорировать любую всплывающую мысль и ни в коем случае не обдумывать и не анализировать ее – слишком уж сильную душевную боль это причиняло. Я ел, пил воду и раз в два дня мылся, а почти все остальное время боролся с собой: только бы не думать о том, что мне довелось увидеть и пережить, и о том, что ждет меня в будущем. Трудно было не беспокоиться о себе, о семье и о друзьях. Но чем больше я старался отключить сознание, тем «тяжелее» становилась моя голова, тем дольше тянулись дни и беспокойнее становились ночи. Я не мог спать, потому что боялся, что чувства и образы, которые я гнал от себя в светлое время суток, явятся мне во сне.

Ежедневно я бродил в поисках еды и попытках найти тропу, которая вывела бы из леса. На меня могли напасть дикие звери – леопарды, львы, лесные свиньи. Поэтому я старался быстро, почти бегом, перебегать от дерева к дереву, чтобы иметь возможность быстро забраться наверх и переждать опасность. Однако казалось, что я забираюсь глубже и глубже в чащу. Я все упорнее старался выбраться из нее, но стволы вокруг казались все выше и неприступнее. По таким сложно карабкаться, и на них почти не попадалось веток, подходящих для сна.

Однажды вечером я подыскивал дерево с развесистыми ветвями, чтобы устроиться на ночлег, как вдруг услышал странные звуки. Тогда еще мне было невдомек, что за звери издают подобный визг. Но шум приближался, и я на всякий случай забрался повыше и оттуда увидел стадо лесных свиней, приближавшихся к месту моего укрытия. Я никогда раньше не видел этих животных и поразился, какие же они огромные. Каждая из них, встав на задние ноги, была бы выше меня, и у каждой из пасти торчали острые клыки. Когда они пробегали мимо моего дерева, одна из самых крупных остановилась и стала принюхиваться, вертя головой в разных направлениях – видимо, учуяла меня. Прошло некоторое время, стадо скрылось из виду, я слез и пошел прочь, но неожиданно наткнулся на двух огромных свиней, вероятно, отставших. Они погнались за мной. Я пробежал около километра в поисках дерева, на которое можно быстро взобраться одним прыжком. Наконец такое нашлось. Они остановились и стали рыть землю у его корней и при этом так громко хрюкали, что ушедшее вперед стадо вернулось. Все вместе свиньи пытались перегрызть корни у основания дерева, а я тем временем залезал все выше и выше. Наконец животные оставили попытки достать меня и убрались прочь, потому что уже застрекотали кузнечики, возвещая наступление ночи.

Когда-то бабушка рассказывала мне легенду о знаменитом охотнике, который умел превращаться в лесную свинью. Он присоединялся к стаду «сородичей», приводил его на открытую поляну, где находилась заранее подготовленная яма, оборачивался снова человеком и убивал всех, кто попал в ловушку. Однажды, когда охотник в очередной раз проделывал свой магический трюк, маленький поросенок подсмотрел, что для превращения в человека тот поедает особую траву. Детеныш рассказал о своем открытии всему стаду, и свиньи уничтожили это растение по всему лесу. И вот оборотень в очередной раз подвел к ловушке своих жертв, но не смог найти волшебного снадобья и вернуться в человеческий образ. Лесные свиньи растерзали его. Но с тех пор они подозрительно относятся ко всем людям, считая, будто они приходят в лес для того, чтобы отомстить за охотника.

После того как дикие животные удалились, я некоторое время вглядывался в ночь, чтобы удостовериться, что мне ничего не угрожает. После этого слез с дерева и побежал куда глаза глядят. К рассвету я хотел быть подальше от этих мест, поскольку опасался, что днем опять могу встретиться с лесными свиньями. Я шел и шел, пока сумерки снова не окутали лес. Совы вылетали из своих убежищ и кружили между деревьями, чтобы размяться перед ночной охотой. Шагая быстро, но бесшумно, я случайно наступил на хвост змеи. Она зашипела, но все-таки не напала, а испуганно уползла в кусты. Я бросился удирать со всех ног и бежал довольно долго. Когда мне было шесть лет, дед ввел мне под кожу особую сыворотку, защищающую от укуса любой змеи и позволяющую даже заклинать их – останавливать их движение по тропам, пока я не пройду. Правда, в школьные годы я начал сомневаться в действии вакцины и в своих способностях заклинателя змей. И вскоре этот дар исчез.

Когда я был маленьким, отец часто говорил: «Пока ты жив, есть надежда, что все изменится к лучшему и что что-то хорошее еще случится в жизни. Если судьба исчерпала запас отпущенных человеку благ, он умирает». В своих скитаниях я вспоминал эти слова, и они подбадривали меня, не позволяли пасть духом, придавали смысл существованию и помогали двигаться вперед даже тогда, когда я совсем не понимал, куда и зачем иду.

Целый месяц я пробыл в лесу, не встретив ни единого человека. Меня окружали лишь животные – обезьяны, олени, лесные свиньи. Но с ними нельзя было поговорить. Иногда олень останавливался и с любопытством разглядывал меня. Временами я с интересом наблюдал за обезьяньими детенышами, которые учились прыгать с одной лианы на другую.

Потрескивание веток звучало для меня как музыка. Бывали дни, когда я часами слушал, как оно эхом прокатывается по лесу и затихает где-то вдали, в непроходимой глуши.

И вот настал день, когда я наконец снова встретился с людьми. Я медленно шел, пошатываясь от голода, усталости, боли в спине. Ноги заплетались еще и потому, что брюки были мне страшно велики. Их я подобрал в одной из заброшенных деревень – они одиноко висели на воткнутой в землю палке. Чтобы штаны не падали при ходьбе, пришлось подвязать их веревкой.

В то утро на перекрестке, где две тропы сливались в одну, я внезапно увидел группу мальчишек примерно моего возраста. Мы подошли к развилке одновременно с разных сторон и когда заметили друг друга, то в страхе замерли. Бежать я был уже не в состоянии и молча стоял, уставившись на незнакомцев. И тут заметил, что троих из шести я знаю. Я улыбнулся и вздохнул с облегчением – напряжение, неуверенность, паника исчезли. Ребят, которых я узнал, звали Альхаджи, Муса и Канеи. Они учились со мной в школе в Маттру Джонге. Мы не были близкими друзьями, скорее приятелями. Как-то раз нас четверых выпороли за то, что мы повздорили с одним старшеклассником. Наказание, по нашему общему мнению, было совершенно незаслуженным.

Мы пожали друг другу руки. По знакам, нанесенным на щеки, и чертам лица моих новых спутников можно было определить, кто из какого племени. Альхаджи и Саиду были темне, а Канеи, Джума, Муса и Мориба – менде. Они сказали, что направляются в селение Йеле в районе Бонте. По слухам, там безопасно, потому что в деревне стоят правительственные войска.

Я молча пошел за ребятами, держась на некотором расстоянии, пытаясь запомнить все имена. Похоже, я отвык от людей, и мне было неловко в их присутствии. Канеи, парень лет шестнадцати – постарше остальных, – обернулся и спросил, где я был и что видел. Я улыбнулся и ничего не ответил. Тогда он подошел ближе и ободряюще похлопал меня по плечу, будто знал, что мне довелось пережить.

– Не бойся, все наладится. Все будет хорошо, потерпи еще немного, – сказал он и снова потрепал меня по плечу. Я кивнул и опять улыбнулся.

Итак, я снова примкнул к группе подростков. Нас было семеро. Это в каком-то смысле осложняло мое положение, но оставаться в одиночестве мне больше не хотелось. Еще недавно мы были доверчивыми и простодушными детьми, но страх превратил многих подростков, таких же, как мы, в чудовищ. Случайные прохожие в ужасе шарахались от нас, хотя мы всего лишь хотели спросить дорогу. Иногда мы бежали им вслед, крича: «Вы нас не за тех принимаете!» – но люди только больше пугались.

На седьмой день пути мы встретили древнего старика, который едва мог ходить. Он сидел на веранде дома посреди деревни. Его лицо было таким морщинистым, что казалось неживым, хотя его темная кожа блестела. Он говорил медленно, долго шамкая перед тем, как произнести каждое слово, и при этом на лбу у него вздувались вены.

– Все убежали, когда услышали, что «семеро мальчишек» направляются сюда. Я не мог бежать. Поэтому они оставили меня здесь. Никто не понес меня на себе, да и я не хотел быть обузой, – поведал он.

Мы объяснили, откуда мы и куда направляемся. Старик попросил нас побыть с ним еще немного и побеседовать.

– Вы, ребята, должно быть, голодны. Там в сарае было немного батата. Можете приготовить его для меня и для себя? – попросил он вежливо.

Когда все мы почти закончили есть, он неторопливо сказал:

– Дети мои, сердце нашего народа ожесточилось. Люди больше не доверяют друг другу. Несколько лет назад в этой деревне вас бы гостеприимно встретили. Я надеюсь, что вы, мальчики, найдете безопасное убежище до того, как кто-нибудь, движимый недоверием и страхом, причинит вам вред.

Он начертил клюкой на земле карту.

– Вот так вы сможете добраться до Йеле, – сказал он.

– Как вас зовут? – спросил Канеи у старика.

Старик улыбнулся, будто знал, что кто-то из нас обязательно задаст этот вопрос.

– Вам не нужно знать мое имя. Когда придете в следующую деревню, просто сошлитесь на меня, как на старика, оставшегося позади.

Он посмотрел на нас и мягко, без капли грусти, промолвил:

– Я не доживу до конца этой войны. Не называю вам своего имени, чтобы оставить в вашей памяти место для других, более важных вещей. Если вам удастся выжить, запомните меня, как старика, встреченного на пути. Вам, мальчики, уже стоит поторопиться.

Он указал нам клюкой на открывшуюся перед нами дорогу, а когда мы ушли, стер ногой карту, махнул нам правой рукой и кивнул. Перед тем, как деревня совсем исчезнет из виду, я решил бросить прощальный взгляд на этого доброго человека. Он сидел, опустив голову и опершись руками на палку. Мне было ясно: он знал, что дни его сочтены, и уже не боялся за себя. Он беспокоился за нас.

Кто-то пустил слух, что по деревням ходят «семеро юнцов». Нас принимали за банду боевиков. Мы не раз подвергались нападениям здоровенных мужчин, вооруженных ножами и готовых нас зарезать. Но каким-то чудом всякий раз нам удавалось уверить нападавших, что мы просто дети, бегущие от ужасов войны. Иногда я смотрел на сверкающие лезвия, с трепетом думая о том, какой именно будет боль, если эта острая сталь вонзится в мою плоть. Однако временами голод мучил так сильно, что было уже все равно, зарежут меня или нет. В больших селениях, где нам случалось останавливаться на ночлег, рядом с нами на всю ночь выставляли охрану. А когда мы отправлялись на реку, чтобы постирать одежду, матери хватали младенцев и в панике убегали.

Глава 9

Однажды утром, сразу после того, как мы миновали покинутую деревню, до нашего слуха донесся странный шум. Он напоминал рев мощных двигателей, или далекие раскаты грома, или грохот металлических цилиндров, катящихся по асфальтовому шоссе. Мы поспешили к обочине дороги и легли на землю за кустами. Все растерялись и с недоумением переглядывались. Даже Канеи, который, казалось, был опытнее и знал больше нас, не мог объяснить природу этих звуков. Ребята выжидающе смотрели на него, но лицо его выражало лишь озадаченность.

– Надо выяснить, что это, иначе мы не сможем двигаться дальше в Йеле, – прошептал наконец он и пополз вперед. Мы последовали за ним, стараясь поменьше шуршать прошлогодней листвой, которой была покрыта земля. Шум усиливался. Подул ветер, верхушки деревьев закачались. Подняв головы, мы увидели вдалеке лишь лазурное небо и больше ничего. Канеи нерешительно приподнялся и сел на корточки, из-за кустов озирая окрестности.

– Там вода, много воды, целый океан! И песок, много песка! – сказал он, продолжая вглядываться в даль.

– А откуда такие звуки? – спросил Альхаджи.

– Я ничего не вижу, кроме песка и волн, – отозвался наш «вожак», а потом махнул рукой, чтобы мы подползли ближе. Мы уселись на корточках рядом с ним и некоторое время глазели вправо и влево, пытаясь отыскать источник громовых раскатов. Не сказав ни слова, Канеи вышел из-за кустов и пошел по песку к кромке воды.

Перед нами лежал Атлантический океан. То, что мы приняли за рев двигателей, оказалось шумом прибоя. Я раньше бывал на побережье, но в маленьких бухтах. Такого широкого и протяженного берега я еще не видел. Песчаная полоса тянулась вдаль. Пронзительно синее небо на горизонте сливалось с водой. Мои зрачки расширились, губы сами собой растянулись в широкой улыбке. Даже после того кошмара, который пришлось пережить, душа не разучилась восхищаться красотой природы. Забыв о своих бедах, я с восторгом любовался открывшимся передо мной зрелищем.

Мы подошли ближе к воде и глядели на океан. Штормило: мощные валы накатывали один на другой. Вот первый из них ударился о берег с такой силой, что, наверное, мог бы переломать ноги любому из нас. Следующий был еще выше и еще сильней. А третий оказался настолько огромным, что мы отскочили назад. С грохотом волна обрушилась на песок, так что его частички взметнулись высоко в воздух. Мы сделали несколько шагов вперед и посмотрели, что выбросило на берег штормом. Здесь были водоросли и мелкий мусор, а также довольно крупные крабы. У них, наверное, не хватило сил, чтобы зацепиться за океаническое дно, но при этом они не погибли от удара.

Решено было идти дальше вдоль берега. Все это напоминало спокойную прогулку, потому что здесь нам, скорее всего, не грозили никакие опасности. Мы резвились, играли в салки, кувыркались на песке. Потом взяли старую рубашку Альхаджи, скомкали и обвязали веревкой, сделав из нее некое подобие мяча, и принялись гонять в футбол. Всякий раз, когда кто-то забивал гол, он исполнял импровизированный танец-соукоус[12]. Мы кричали, смеялись, распевали песни, которые когда-то разучили в школе.

К океану мы вышли ранним утром, еще до рассвета, а к полудню набрели на небольшую рыбацкую деревушку. Когда, прибавив шагу, мы приблизились к ней, нас охватила тревога. Все лачуги были пусты. Создавалось впечатление, что люди только что их покинули. В очагах догорал огонь, кругом валялись перевернутые ступки с рисом, опрокинутые ведра с водой. Первое, что пришло нам в голову, – здесь побывали повстанцы. Пока мы гадали, куда все подевались, из-за домов появились рыбаки, вооруженные ножами и гарпунами. Наготове у них были сети, чтобы схватить и связать непрошеных гостей. От удивления никто из нас и не пытался бежать. Мы стали кричать на всех известных нам племенных наречиях (на семерых у нас было восемнадцать языков): «У нас нет оружия! Мы не причиним вам никакого вреда, позвольте нам идти дальше своей дорогой!» Но нас схватили, бросили на землю, связали руки и повели к старосте деревни.

Оказывается, рыбаки заранее узнали о нашем приближении. Они решили, что к ним направляются боевики, и предприняли меры, чтобы защитить себя, свои семьи и дома. Ничего удивительного в такой реакции не было, но мы не ожидали, что столкнемся с ней здесь, в относительно спокойном районе страны. Нас подробно и с большой подозрительностью допросили: откуда мы родом? Куда идем и почему выбрали именно эту дорогу? Альхаджи (он был самым высоким из нас, поэтому его нередко принимали за самого старшего) попытался объяснить старосте, что мы просто беженцы. После этого мужчины сняли с нас изорванные и стоптанные кроссовки, развязали руки и вытолкали вон из селения, крича, улюлюкая и потрясая гарпунами вслед нам.

Мы припустили что есть духу, чтобы поскорее удалиться от негостеприимных рыбаков на безопасное расстояние. Лишь позже стало понятно, какую пытку они нам уготовили. Идти босиком по раскаленному песку было просто невозможно. Солнце стояло в зените, воздух прогрелся до пятидесяти градусов, деревья, дающие тень, в окрестностях не росли. Ступни невыносимо жгло, будто идешь по горячему, только что уложенному асфальту. Останавливаться тоже нельзя было, иначе ноги совсем бы обуглились, приходилось все время двигаться вперед, полагаясь лишь на то, что со временем привыкнешь к жару. Пробовали шлепать вдоль прибоя – не получалось: штормовые волны не давали удержать равновесие, мокрый песок проваливался под тяжестью тела. Несколько часов я выл от боли, а потом ступни онемели. Мне пришлось идти на деревянных ногах.

До самого заката мы брели по палимому солнцем побережью. Пожалуй, никогда в жизни я так не жаждал приближения ночи. Хотелось верить, что с ее наступлением мои мучения кончатся. Но как только спала жара, вернулась чувствительность. Каждое движение причиняло боль, песчинки забивались под распухшую от ожогов кожу, усугубляя страдания. Я с трудом преодолел еще несколько километров пути, уже не веря в то, что останусь жив после такого марш-броска. По лицу струился пот, тело содрогалось от боли. Наконец мы дошли до одинокой хижины, стоящей прямо на песке. Войдя в нее, ребята молча расселись на бревнах вокруг очага. Мы были не в силах говорить. У меня в глазах стояли слезы, но от жажды и усталости я не мог даже плакать по-настоящему. Взглянув на своих спутников, я понял, что они тоже беззвучно рыдают.

Я нерешительно глянул на свои ноги. Со ступней свисали лоскуты кожи с прилипшими к ним сгустками запекшейся крови и песчинками. Выглядело это так, будто кто-то намеренно лезвием ножа счищал кожу и отрезал куски плоти на участке от пятки до носка. В тоске я, стараясь не думать о своих ранах, поднял глаза к небу, которое виднелось сквозь маленькое круглое отверстие в соломенной крыше.

Мы сидели некоторое время в тишине, и тут в лачугу явился ее хозяин. Он молча посмотрел на испуганные лица незваных гостей и собирался уже выйти, как вдруг заметил наши увечья. Муса в этот момент как раз пытался удалить со ступни песок. Остальные сидели, обхватив колени руками и подняв ноги так, чтобы они не касались земляного пола. Хозяин сделал знак Мусе, чтобы тот прекратил свое занятие, покачал головой и ушел.

Через несколько минут он вернулся с корзиной, наполненной какими-то растениями. Не проронив ни звука, он развел огонь, подержал над ним эти лекарственные травы, а затем разложил под нашими поднятыми ступнями. Дым от тлеющей зеленой массы окутал наши ноги, и вскоре боль утихла. Хозяин снова покинул свое жилище и чуть позже принес нам рыбный суп, рис, бидон воды и сделал приглашающий жест, предлагая подкрепиться. Потом он опять появился перед нами, но на этот раз с сетью, веслами и большим фонарем.

– You peekin dem dae fell betteh, right?[13] – спросил он с широкой улыбкой и, не дожидаясь ответа, сообщил, что уходит в море на всю ночь ловить рыбу, а потом указал, где лежат матрасы. Его не интересовало, откуда мы и как нас зовут. Думаю, в тот момент это было неважно. Он дал нам специальную мазь и велел обязательно смазать ею ступни перед сном. Мы тут же молча улеглись и провалились в забытье.

На следующее утро незнакомец опять принес нам еды и с улыбкой заметил, что рад видеть нас чуть окрепшими. Правда, нормально ходить еще было трудно: на улице мы не показывались, а коротали время, ковыляя по хижине из угла в угол и потешаясь над собственной неуклюжестью.

Канеи похвастался, что он, мол, отличный футболист. На это Муса кинул ему пустую скорлупу от земляного ореха. Канеи уже собирался отбить пас, но тут же решил, что удар, пожалуй, причинит ему боль, и поспешно отдернул ногу. При этом он ушиб ступню о камень, обхватил ее руками и принялся дуть.

– Что же ты за футболист, если боишься ореховой скорлупы? – засмеялся Муса. Мы все тоже рассмеялись.

Муса был коренастый крепыш с круглой физиономией и маленькими, такими же округлыми, как лицо, оттопыренными ушами. Его черные глаза навыкате загорались веселым огнем и почти выпрыгивали из орбит всякий раз, когда он пытался нас в чем-то убедить.

Канеи, напротив, был худым парнем с вытянутым лицом, всегда сохранявшим выражение спокойствия. Он очень тщательно ухаживал за своими короткими и очень темными волосами. Каждое утро или в другое время суток, когда мы оказывались у реки или ручья, он мыл голову и тщательно приглаживал прическу.

– Ты что, на свидание собираешься? – подначивал его Альхаджи.

Голос у Канеи был негромкий, но он говорил с большим достоинством. И вообще он лучше всех нас умел находить выход из критических ситуаций и разумно решать возникающие проблемы.

Альхаджи всегда бурно жестикулировал. Он простирал свои длинные руки к собеседнику, как бы пытаясь схватить его за грудки. Альхаджи был очень дружен с Джумой: они обычно шли рядом и беседовали. Джума все время кивал, как бы соглашаясь со всем, что говорит его долговязый приятель. Сам он мало жестикулировал. У него была стариковская привычка держать руки сцепленными за спиной. Он всегда покачивал головой из стороны в сторону, в такт произносимым словам.

Саиду и Мориба были почти такими же малоразговорчивыми, как и я. Они часто сидели вместе в сторонке от компании. Саиду страдал одышкой – ему тяжело было долго шагать. У него были большие уши: когда он прислушивался, они будто бы вставали торчком, как у испуганного оленя. Мориба при этом всегда замечал, что у его друга, должно быть, обостренный слух.

Я, как уже говорилось, был самым тихим в этой компании.

Канеи, Альхаджи и Муса учились со мной в средней школе, но мы редко вспоминали прошлое и особенно старательно обходили темы, касающиеся семьи и родственников. Помимо текущих вопросов, связанных с нашим путешествием, мы почти ничего не обсуждали. Лишь пару раз говорили о футболе и о школьной жизни.

Ожоги зажили на четвертый день нашего пребывания на побережье. В тот же вечер мы в первый раз вышли на улицу, чтобы обследовать окрестности хижины. Оказалось, что она находится всего в полумиле от деревни. Ночью был хорошо виден дым над крышами кухонь.

Прошла неделя. Хозяин домика приносил нам воду и еду утром и вечером. На вид ему было чуть больше двадцати лет. Он всегда ходил без рубашки. Помню, что у него были очень белые зубы, а как-то утром я заметил, что он жует кусочек мягкой древесины. Когда я поинтересовался, как его зовут, он тихо рассмеялся и сказал:

– Не важно. Так будет спокойнее и вам, и мне.

На пятый день наш спаситель повел нас прогуляться вдоль побережья. По дороге мы разговорились. Оказалось, что он принадлежит к народу шербро – одному из многих населяющих Сьерра-Леоне племен. Когда мы рассказали ему о своем бегстве из Маттру Джонга, ему это показалось невероятным. Он слышал что-то о войне, но не мог поверить в то, что люди способны совершить такие страшные преступления против своих же сограждан. Он сам родился и вырос в близлежащей деревне и никогда не покидал ее. Все необходимое для жизни сюда привозили торговцы: они выменивали одежду, рис, другие продукты на рыбу и соль, так что местным жителям не нужно было ехать на рынок. А еще он с большим воодушевлением сообщил, что собирается вскоре жениться.

На вопрос, почему его хижина находится в стороне от селения, он ответил, что она используется только для хранения рыболовных снастей и для вяления рыбы во время сезона дождей.

Мы достигли уютной бухты, где не было большой волны. Наш провожатый велел нам сесть у прибоя и опустить ноги в воду. Он пояснил, что морская соль полезна для заживления ран и действует как болеутоляющее и обеззараживающее средство. Сам он устроился в сторонке и внимательно смотрел на нас. Я время от времени оборачивался и встречался с ним взглядом. При этом он улыбался, так что зубы сверкали белизной на его смуглом лице. Прохладный ветер с океана смешивался с теплыми сухими воздушными потоками с континента. Сидеть так было очень приятно. Мне ужасно хотелось узнать имя нашего благодетеля, но я сдерживал свое любопытство.

– Вам, ребята, нужно приходить сюда каждый вечер. Ванны с морской водой способствуют исцелению, так что менее чем через неделю вы будете совершенно здоровы, – сказал мужчина.

Он посмотрел на небо и увидел, что стремительно набегающие облака почти закрыли звезды.

– Мне надо пойти за лодкой, – сказал хозяин хижины, – а вы отправляйтесь домой, потому что скоро пойдет дождь. – И он побежал в направлении деревни.

– Какой счастливый, довольный жизнью человек, – вздохнул Альхаджи. – Ох, если бы я мог быть на его месте!

– Да, очень хороший человек. Хотелось бы знать, как его зовут, – тихо отозвался Канеи.

Мы все согласились с ними, а потом каждый снова погрузился в свои мысли. Из задумчивости нас вывели крупные капли дождя, упавшие с неба. Мы и забыли, о чем предупредил нас наш новый друг. Пришлось бегом возвращаться в хижину, где мы расселись вокруг костра, чтобы просушить мокрую одежду, а потом принялись ужинать вяленой рыбой.

Две недели мы прожили в рыбацком домике на берегу океана. Мы почти поправились. Но как-то рано утром в дом вошла пожилая женщина и сказала, что нам немедленно надо оставить это жилище. Это была мать хозяина. Как я понял, она давно знала о том, что тот приютил нас, а вот обитатели деревни узнали об этом только что.

– Они бегут сюда, чтобы схватить вас, – предупредила женщина.

Она дала нам с собой воды и вяленой рыбы. У нас не было времени, чтобы толком поблагодарить ее и сына за гостеприимство. Но, кажется, она понимала наши чувства и в тот момент беспокоилась о нашей безопасности больше, чем о чем-либо другом.

– Дети мои, вам надо спешить. В добрый путь! – Голос ее дрожал. Утирая слезы, она вышла и поспешила обратно в деревню.

Но далеко убежать мы не успели. Двенадцать мужчин догнали нас, повалили всех семерых на землю и связали нам руки. По правде говоря, я догадывался, что так все и кончится, поэтому остановился, подошел к одному из преследователей и сам протянул руки, чтобы тот скрутил их. Он с недоверием смотрел на меня и даже дал знак спешившему за ним товарищу, вооруженному палкой и мачете, чтобы он был настороже. Пока мужчина затягивал веревку на моих запястьях, он на секунду встретился со мной глазами. Я вложил всю свою душу в этот взгляд, пытаясь дать ему понять, что я всего лишь двенадцатилетний мальчишка. Но по его лицу было понятно, что он не знает жалости, а беспокоится лишь о своей безопасности и спокойствии своих сородичей.

Нас привели в деревню и усадили на песок во дворе возле дома старосты. Я уже бывал в такой ситуации, но для моих спутников все это, вероятно, было внове. Я заметил, что они всхлипывают и с трудом сдерживают слезы. Мне было не по себе: в прошлый раз меня спасло то, что в деревне нашелся мальчишка, ходивший в нашу школу и потому знавший меня. Но сейчас Маттру Джонг остался далеко позади. Слишком далеко!

Большинство деревенских рыбаков ходили без рубашек, но староста был одет очень богато. На нем красовался традиционный хлопковый балахон; замысловатый вышитый узор желтого и коричневого цвета покрывал грудь и кайму выреза. На ногах были совсем новые коричневые кожаные сандалии, а в руках – посох с искусной резьбой, изображавшей лодки, птиц, разных животных. Посох был увенчан набалдашником в виде львиной головы.

Некоторое время старейшина внимательно рассматривал нас. Когда его взгляд остановился на мне, я попытался выдавить из себя нечто, похожее на улыбку. Но он лишь раздраженно сплюнул листья колы, которые жевал, как жвачку, и произнес сурово:

– Вы, дети, совсем отбились от рук и превратились в маленьких дьяволят. Но не на тех напали! – Он указал на нас посохом. – Ваша песенка спета. Мы утопим вас в океане. Даже такие мерзавцы и плуты, как вы, не смогут выбраться из пучины живьем. Разденьте их, – скомандовал он поймавшим нас мужчинам.

Я дрожал от страха, но плакать не мог. Альхаджи тоже весь трясся, но попробовал что-то сказать. При этом старик разгневался еще больше. Он ударил палкой о ножку скамьи, на которой сидел, и закричал:

– Не хочу слушать возражений из уст этого чертова отродья!

Приютивший нас рыбак и его мать стояли в толпе. Всякий раз, когда староста называл нас дьяволятами и повышал голос, женщина в страхе хватала сына за руку. Когда с меня стаскивали одежду, из кармана выпало несколько кассет. Их подняли и передали главному. Он внимательно изучил лица рэперов на обложках. Его явно озадачила фотография группы Naughty by Nature: трое крепких насупившихся парней воинственного вида стоят среди груды камней, а вдали за ними – фонарный столб. Староста потребовал, чтобы принесли магнитофон. Один из жителей предположил, что эти записи могли попасть к подросткам только двумя путями: либо мы их украли, либо мы иностранные наемники[14]. Старейшина, похоже, склонялся к первому варианту и совершенно проигнорировал второй. Он показался ему глупым.

– Посмотри на них, разве эти мальчишки могут быть наемниками? – И он снова принялся рассматривать кассеты. Хорошо хоть, что он назвал нас просто мальчишками и перестал клеймить, как чертенят. Сидеть голым на песке было очень неудобно. Я страшно разволновался: сама мысль о том, что за всем может последовать, сводила меня с ума.

Я, как мог, старался взять себя в руки, чтобы ужас не отразился у меня на лице. Но от этого физиономия моя совсем перекосилась; все мышцы нервно подергивались. Мы ждали вердикта: казнят нас или все-таки помилуют.

И вот принесли магнитофон, вставили кассету и нажали на кнопку с надписью «play». Раздались знакомые звуки:

OPP how can I explain it.

I’ll take frame by frame it.

To have y’all jumpin’ shall we singin’ it.

O is for Other, P is for People scratchin’ temple…

Все внимательно слушали, подняв брови и качая головами. Люди пытались понять, что это за музыка. Одни стояли поодаль, прислонившись к стенам своих глинобитных жилищ, другие сидели на земле или на перевернутых ступах.

Мужчины задрали низ легких брюк, женщины поправили платки. Дети таращились на нас: кто-то стоял, засунув руки в карманы, кто-то ковырял в носу…

Неожиданно староста остановил песню.

– Поднимите его и подведите ко мне, – приказал он.

Когда я подошел, старик начал расспрашивать, откуда у меня эта кассета и зачем я слушаю эту музыку. Пришлось, как всегда, объяснять, что это называется «рэп» и что мы с братом и с друзьями (не с этими мальчишками, с которыми я путешествую сейчас, а с другими) когда-то любили слушать такие песни и даже исполняли их сами, участвуя в конкурсах самодеятельности. Видно, его заинтересовал мой рассказ – суровый взгляд немного смягчился. Староста велел принести мне мои штаны.

– А ну-ка покажи, как вы с братом и друзьями танцевали!

Снова включили музыку, и я стал подпевать и танцевать под ОРР — здесь же на песке, босиком. Я не испытал ни драйва, ни удовольствия. Нужно было думать о словах и следить за ритмом – раньше все это получалось само собой, и текст мне не приходилось вспоминать. Я прыгал, наклонялся вперед и назад, выделывал сложные движения руками и ногами, всячески стараясь отвлечься от мыслей о том, что смерть совсем близко и вскоре, возможно, меня утопят в море.

Тем временем морщины на лбу сурового старосты разгладились. Нет, он еще не улыбался, но вздохнул так, что я уловил его мысли: «Ох уж эти дети!» – наверное, подумал он. Когда песня окончилась, он почесал бороду, а потом заявил, что ему понравился танец, да и стихи показались ему «интересными». Он попросил поставить другую кассету. И я спел вместе с LL Cool J. песню I Need Love:

When I’m alone in the room sometimes I stare at the wall

And in the back of my mind I hear my conscience call[15].

Все это время старик наклонял голову то вправо, то влево, как бы пытаясь прислушаться и разобрать слова. Я следил за ним, опасаясь, что он опять начнет хмуриться. Но лицо его теперь просветлело. Он был доволен, приказал развязать руки моим друзьям и вернуть всем нам одежду.

После этого староста объявил жителям деревни, что произошла ошибка. Это не бандиты, а всего лишь дети, которые искали безопасное пристанище. Он поинтересовался, проникли ли мы в хижину по собственной инициативе или хозяин пригласил нас пожить в ней и знал о нас все это время. Я уверил его, что мы забрались в дом на берегу сами и ни с кем из деревни не контактировали вплоть до сегодняшнего утра. После этого нас отпустили, но приказали как можно скорее уйти подальше от деревни. Перед тем, как мы оставили ее, старейшина осмотрел следы веревок у нас на запястьях. Он качал головой и посмеивался, но мне показалось, это был смех сквозь слезы.

Глава 10

Тяжелее всего мне было примириться с тем, что я не знал, когда же закончатся мои скитания. Путь казался бесконечным, и это выматывало и морально, и физически. Никакой цели в жизни у меня не было. Я все время куда-то бежал – из одного пункта в другой, а судьба посылала все новые и новые испытания с повторяющимися сюжетами. Я тащился позади своих спутников, погрузившись в глубокие раздумья о нынешнем положении. Главной задачей каждого дня было простое выживание. В некоторых деревнях к нам относились неплохо – кормили и приносили воду. Но разве это можно было назвать счастьем? Было понятно, что все это временно и что скоро надо будет бежать дальше. Глубокого удовлетворения и покоя моя душа не знала. В каком-то смысле пребывать в постоянном унынии было легче, чем переживать бурные перепады настроений, по многу раз переходя от одного эмоционального состояния к другому. И я предался тоске. Она не давала останавливаться, гнала вперед. При этом я не испытывал разочарований, потому что всегда ожидал худшего.

Иногда по ночам мне было трудно уснуть. Я часами смотрел в темноту и ждал, пока мои глаза полностью привыкнут к ней и начнут различать окружающие предметы. Мне вспоминались родные и близкие, и я гадал, что с ними сталось, живы ли они.

Как-то вечером я сидел на площади в заброшенной деревне и думал о своем нескончаемом путешествии и о том, что ждет меня в будущем. Взглянув на небо, я увидел луну, на которую наплывали тяжелые тучи. Несколько раз они пытались полностью поглотить ее, но ночное светило снова и снова пробивалось сквозь облака, сгущавшиеся все больше. Тут я вспомнил, какую мысль высказал недавно Саиду после того, как мы в очередной раз чудом спаслись после нападения местных жителей, вооруженных пиками и топорами. Измученные этим новым испытанием, мы добрели до веранды пустующего дома. Джума, Мориба и Муса быстро заснули, а Альхаджи, Канеи, Саиду и я неподвижно сидели, вслушиваясь в ночные шорохи. Почти абсолютную сумеречную тишину нарушало лишь мерное и тяжелое дыхание Саиду. Так прошло несколько часов, но вдруг Саиду прервал молчание. Его голос был глубоким и ровным, будто не сам он произносил слова, а его устами говорил кто-то другой:

– Сколько еще раз нам придется встретиться лицом к лицу со смертью? Когда же мы обретем покой? – спросил он.

И затем, выдержав паузу, длившуюся несколько минут, продолжал:

– Каждый раз, когда нас хватают и собираются убить, я закрываю глаза в ожидании конца. Я все еще жив, но ежедневная готовность принять смерть приводит к тому, что какая-то часть меня постепенно умирает. Скоро вся моя душа будет мертва, и лишь осиротевшее тело будет идти вместе с вами. Вы это заметите: то, что останется от меня, будет тихим и бесчувственным.

Он подул на замерзшие ладони, лег на пол и задышал еще глубже и громче. Мы поняли, что он заснул. Через некоторое время сон одолел Канеи и Альхаджи. А я все сидел на деревянной скамье, прислонившись к стене, и размышлял о том, что только что услышал. Трудно было отделаться от мысли, что в этих скитаниях в поисках безопасности я точно так же, как и Саиду, постепенно умираю. Я погрузился в забытье только к утру, когда свежий предрассветный ветер окончательно одурманил меня и спас от мучительных раздумий.

Да, многое нам пришлось пережить в дороге. И все же случались приятные моменты, краткие мгновения счастья. Так, однажды утром мы пришли в деревню и увидели, что мужчины собираются на охоту. Они предложили нам пойти с ними. В тот день нам всем вместе удалось поймать несколько дикобразов и оленя. После этого старший среди охотников крикнул, указывая на нас: «Ну, сегодня у нас будет славный пир, и вы, чужаки, тоже присоединяйтесь!» Остальные захлопали в ладоши и с песнями двинулись обратно к деревне, неся сети и туши пойманных животных на плечах. Мы шли в хвосте этой процессии.

В селении женщины и дети встретили нас аплодисментами. Была середина дня, небо голубело над нами, а легкий ветерок постепенно набирал силу. Один из охотников разделил часть добычи между несколькими семействами, а часть оставил для общей трапезы и отдал женщинам, которые должны были его приготовить. Мы слонялись по деревне и помогали хозяйкам носить воду для варки мяса. Большинство мужчин вернулись к работе в поле.

Некоторое время я бродил по улицам в одиночестве, а потом нашел на одной из веранд гамак и устроился в нем. Медленно покачиваясь из стороны в сторону, я вспоминал детство.

В гостях у бабушки я часто спал в гамаке в саду неподалеку от фермы: просыпался и видел, как она склоняется надо мной, смотрит мне в глаза, гладит по голове. Она много играла со мной, щекотала, а потом приносила что-нибудь поесть, например, огурец. Мы с Джуниором иногда дрались за то, кто первым заберется в гамак. Если он одерживал верх, я потом тихо подбирался и ослаблял веревки, так что брат падал. Он расстраивался и уходил. Бабушка наблюдала за моими проделками и, посмеиваясь, звала меня карселои, что значит «паучок». В сказках племени менде часто рассказывают о пауке, который все время разыгрывает и обманывает других, чтобы достичь своих целей, но всегда сам страдает от своих проделок.

Предаваясь таким мыслям, я раскачивался все сильнее и наконец выпал из гамака. Снова залезать в него было лень, и я уселся на земле и стал думать о двух своих братьях, отце, матери, бабушке. Я так скучал по ним!

Заложив руки за голову, я лег на землю и попытался представить себе их лица. Они казались теперь такими далекими! Чтобы хотя бы мысленно приблизить их, нужно было разбередить болезненные воспоминания. Мне не хватало мягких и теплых прикосновений бабушкиных морщинистых рук, маминых крепких объятий (когда я навещал, ее она сжимала меня так сильно, будто пыталась защитить от чего-то или от кого-то).

Я вспомнил, как отец звонко смеялся, когда мы с ним играли в футбол, и как он иногда по вечерам гонялся за мной с чашкой холодной воды – пытался облить меня, чтобы заставить принять душ. Мне почудилось, что я снова чувствую руку старшего брата на плече, как раньше, по дороге в школу. Джуниор нередко толкал меня локтем в бок, намекая, что сейчас надо бы помолчать, а то потом об этом пожалею.

И образ младшего братишки тоже встал передо мной. Мы с ним были настолько похожи, что он иногда прикрывался моим именем: нашалив, говорил малознакомым людям, что его зовут Ишмаэль. Сначала мне было трудно вызвать в себе эти воспоминания, но когда я погрузился в них, меня охватила такая тоска, что прямо все кости заныли. Я пошел к реке, нырнул, а потом сел на дно. Но это не помогло. Сбежать от мрачных мыслей было невозможно.

Вечером, когда все вернулись с полевых работ, приготовленное мясо вынесли в центр деревни и разложили по блюдам. Из каждого блюда ели по семь человек. После трапезы ударили в барабаны, все взялись за руки и водили хороводы под луной. В перерыве между песнями один из мужчин встал и объявил, что, когда все устанут танцевать («А когда это будет, неизвестно», – весело заметил он), наши гости расскажут всем свою историю. Он поднял руки и дал знак барабанщикам, что пора продолжать. Глядя на этот праздник, я вспомнил, как мы у себя в городе отмечали окончание года. Женщины пели песни обо всем, что случилось за этот год: о слухах и сплетнях, о радостях и печалях, о ссорах и примирениях.

Интересно, о чем бы они спели по окончании нынешней войны? Трудно представить себе…

Интересно, почему жители этой деревни так добры к нам? Но я старался не углубляться в размышления, а просто получать удовольствие от происходящего.

Селяне плясали всю ночь, а потом отправились спать. Нам надо было отправляться в путь рано утром, так что мы так и не рассказали о том, что пережили. С собой нам дали немного копченого мяса и баклажку с водой. Когда мы проходили по улице, старики, уже сидящие на верандах в ожидании, пока пригреет утреннее солнышко, благословляли нас:

– Пусть духи предков пребудут с вами, дети!

Мы вышли на дорогу, и я обернулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на гостеприимное селение. Было раннее утро. Только что прокричал петух, как бы разгоняя предрассветные густые сумерки и останавливая бесконечный звон цикад. Солнце поднималось медленно, но тени, притаившиеся за домами и сарайчиками, уже начали бледнеть. После прошлой бурной ночи в ушах у меня до сих пор звучал бой барабанов. Все было хорошо, но я не чувствовал себя счастливым. Я зашагал прочь от деревни и тут увидел, что ребята идут по песку, пританцовывая и пародируя виденные накануне пляски.

– А ну-ка, покажи, что ты умеешь! – Меня окружили и начали ритмично прихлопывать. Отказать им было невозможно. И я начал вращать бедрами в такт хлопкам. Они присоединились к моему танцу. Мы положили руки друг другу на плечи и пошли вперед, смеясь, напевая и раскачиваясь из стороны в сторону. В руках у меня был мешочек с копченым мясом, и я крутил его над головой. Веселое выдалось утро, но через некоторое время все постепенно притихли. Видимо, осознавали, что жизнь подарила нам радость и покой лишь ненадолго. Дальше мы шли не спеша в полном молчании.

К концу дня вода, которую нам дали с собой, закончилась. Ближе к ночи на нашем пути нам встретилась еще одна деревня. Точнее, это было лишь подобие селения. Оно состояло только из одного капитального дома и кухни, которая находилась чуть ли не в километре от него. Здесь были разбросаны покрытые плесенью кастрюли. Неподалеку мы отыскали погреб для продуктов. Странное это было место.

– Да, такую деревеньку легко было бы захватить повстанцам, – сказал со смехом Джума.

Мы слонялись по двору, пытаясь отыскать следы присутствия человека. Здесь когда-то, по-видимому, делали пальмовое масло – по полу были разбросаны очищенные от скорлупы кокосы. На реке покачивалась лодка, которой давно никто не пользовался, так что она поросла водорослями. Мы вернулись к дому, расселись на бревнах у крыльца и стали решать, где будем спать. И тут Муса решил вдруг рассказать нам сказку о пауке Бра.

– Нет, не надо! – запротестовали все. Мы чуть ли не наизусть знали все эти истории. Мусу это ничуть не смутило.

– Сказки о Бра хороши, даже если ты уже много раз их слышал, – заявил он. – Моя мама говорила, что любое повествование стоит того, чтобы его выслушали. Так что прошу внимания, я коротко.

Он откашлялся и начал.

– Паук Бра жил в селении, вокруг которого располагалось много других деревень. По окончании сбора урожая жители каждого селения собирались на большой пир. Так они праздновали завершение сезона полевых работ. Вино лилось рекой, столы ломились от яств, и все люди так наедались, что их животы начинали лосниться, так что в них можно было увидеть отражение соседа.

– Это что еще такое? – Мы были поражены неожиданной деталью, которую Муса добавил к известной сказке.

– Я как рассказчик имею право предложить вам собственную версию тех событий. Когда дойдет черед до вас, будете рассказывать по-своему.

Муса встал. Мы пристально смотрели на него, с интересом ожидая, какими еще подробностями он приправит знакомую историю. Потом он снова сел и продолжал:

– В каждой деревне готовились разные блюда, которыми особенно славились местные хозяйки. Там, где жил паук, отлично делали суп из окры и рыбы на пальмовом масле. Ммм… Ням-ням! В соседних селениях хорошо готовили мясо в листьях маниоки, блюда из картофельной ботвы и многое другое. Каждый житель этих мест мог прийти на пир в любую из деревень. Но паук Бра решил посетить их все, что, конечно, было уж чересчур. Чтобы осуществить свою мечту, он составил хитроумный план. За несколько месяцев до праздника он начал собирать обрывки веревки и сплетать их вместе. Пока его соплеменники носили на главную площадь дрова, заготавливали рис и толкли его, чтобы освободить от шелухи, Бра возился на своей веранде с веревками, замеряя их длину.

Мужчины уходили и приходили с охоты, а он тем временем выкладывал веревки вдоль дорог, ведущих в каждое из окрестных селений. Концы он вручал старостам и просил привязать их к дереву в центре деревни. «Пусть ваши люди дернут за веревку, когда еда будет готова», – просил он всех старост своим гнусавым голосом.

Неделю до пира паук голодал. Так он готовился к будущему празднику желудка. Наконец настал знаменательный день. Бра уселся на веранде и обвязал все веревки вокруг живота. Он весь дрожал от нетерпения, изо рта капала слюна, потому что вокруг уже витали ароматы копченого мяса, вяленой рыбы, похлебок и другого варева.

К несчастью, во всех селениях праздник начался практически одновременно, и все вожди приказали людям тянуть за концы веревок. Само собой, паук повис в воздухе над собственным домом и висел так, дергаясь во всех возможных направлениях. Вначале он кричал и звал на помощь. Но грохот барабанов и пение жителей заглушили его мольбы. Он видел, как односельчане собираются вокруг накрытых столов, как они облизывают пальцы по завершении трапезы, как дети идут к реке, обсасывая косточки от курятины, козлятины, оленины. Всякий раз, когда он пытался ослабить свои путы, на другом конце начинали тянуть еще сильнее: люди думали, что вот сейчас он освободился и уже готов навестить их. В конце дня несчастного Бра заметил маленький мальчик. Он позвал старших, и те перерезали веревки. Очутившись вновь на земле, паук попросил, чтобы ему поскорее принесли поесть, но уже ничего не осталось. Везде пир был окончен. Бра так и остался голодным. А от того, что его так долго тянули в разные стороны, у всех пауков теперь тонкая «талия».

– После твоей сказки мне захотелось есть, – сказал, потягиваясь, Альхаджи. – Хотя история хорошая. Я никогда не слышал такого варианта.

Это было сказано с иронией. Мы все засмеялись – Муса и вправду много нафантазировал.

К этому времени уже стемнело. Небеса будто бы свернулись так, что голубая «сторона» оказалась внутри, а снаружи виднелась лишь черная бархатная «подкладка». Мы поставили остаток воды и еды у дверей и стали готовиться ко сну.

Всю ночь я просидел в комнате рядом со спящими друзьями, но уснуть мне удалось только перед рассветом. Я вспоминал, как иногда поздним вечером сидел с бабушкой у камина. Она все приговаривала:

– Ты так быстро растешь! Кажется, что я еще вчера была на церемонии наречения имени, которую мы устраивали для тебя.

Она смотрела на меня, ее красивое лицо сияло. Несколько раз я слышал от нее рассказ об этом обряде, и хотя сам потом был свидетелем подобных церемоний, мне запомнилось именно то, что говорила бабушка.

Собрались все соседи. Еды было в изобилии, ее готовили заранее и всем миром. Рано утром мужчины закалывали овцу, разделывали тушу и раздавали мясо хозяйкам, которые считались лучшими стряпухами. Каждая из них делала к празднику свое коронное блюдо.

Мужчины толпились во дворе, громко приветствуя друг друга, пожимая руки, смеясь. Под ногами у них крутились мальчишки: слушали разговоры взрослых, помогали по хозяйству – резали кур или кололи дрова.

Неподалеку в отдельно стоящих кухнях с соломенными крышами женщины толкли рис в ступках и пели, поигрывая при этом пестами. Иногда они высоко подбрасывали пест и, прежде чем поймать его, делали несколько хлопков. Хозяйки постарше и поопытнее успевали, пока пест летел, не только хлопнуть в ладоши, но и исполнить короткий «танец» со сложной жестикуляцией, в соответствии с содержанием песни. Эти ритуальные жесты обычно имели благодарственный смысл.

В кухне девочки, сидя на земляном полу, раздували угли под огромными кастрюлями. Они дули на огонь, махали над очагом бамбуковыми веерами или старыми тарелками.

Уже к девяти часам утра угощение было готово. Гости и хозяева облачались в свою лучшую одежду. Особенно красивыми были женщины – в легких юбках, цветастых платьях, балахонах, расшитых яркими узорами. Вокруг талии они повязывали пояса-лаппеи — широкие, собранные в складки куски ткани. Головы также повязывали шарфами, иногда придавая этим уборам самые невероятные формы. Все были в приподнятом настроении и ждали начала церемонии, которая длилась обычно до полудня.

– Чуть позже пришел имам, – рассказывала бабушка. – Ему передали большой металлический поднос с леве (рисовой пастой) и выложенными по кругу орешками колы, а также калебасы – сосуды из тыквы-горлинки. Имам устроился на стуле в центре сада, неторопливо закатал рукава белоснежного одеяния, перемешал леве и разделил его на несколько тщательно сформированных кучек. Сверху каждой он водрузил по ореху колы, а затем прочитал несколько сур из Корана, произнес молитву и окропил землю водой, приглашая духов предков присоединиться к собранию.

Имам подал знак матери, велев ей подойти поближе и показать ему младенца.

До этого дня меня не выносили из дома во двор. Мама преклонила колени перед имамом и приподняла меня повыше. Тот окропил водой мой лоб, произнес молитвы, а затем возвестил всем имя новорожденного. «Нарекаем его Ишмаэль!» – объявил он, и все присутствующие зааплодировали. Женщины принялись петь и танцевать. Мать передала младенца отцу, и тот поднял меня высоко вверх, чтобы всем было видно. Потом малыш обычно «ходил по рукам» – его должен был подержать каждый из гостей. Так он становится членом общины, которая с этого момента в ответе за него и обязана заботиться о его благополучии.

Внесли еду на огромных блюдах. Вначале к трапезе приступили старейшины – все они ели с одной большой тарелки. Потом подали угощение мужчинам, следом позвали мальчиков, и лишь после этого свою долю еды получили женщины и девочки. Затем все плясали и пели. Во время веселья меня передали на руки пожилым женщинам, не участвовавшим в танцах. Они обнимали меня, смеялись и называли «маленький муж». Уже тогда они мне стали рассказывать истории о жизни племени. Каждый раз, когда я улыбался, старушки радостно кивали: «Смотрите, ему нравится слушать сказки! Ты, малыш, родился в правильном месте».

У меня на губах сама собой заиграла улыбка, когда я вспомнил счастливое лицо бабушки, много раз рассказывавшей мне об этом событии. Мои друзья уже давно спали, похрапывая во сне. Подул предрассветный ветерок, и у меня тоже стали слипаться глаза.

Проснувшись утром, мы обнаружили, что копченое мясо исчезло. Мы стали винить друг друга и чуть не переругались. Канеи внимательно рассматривал Мусу, будто искал остатки съеденного мяса вокруг его рта. Муса разозлился и полез в драку. Я уже готовился разнимать их, как вдруг Саиду указал нам на разорванный мешок, валявшийся в углу веранды.

– Похоже, мясо съела собака, правда ведь? – сказал он, демонстрируя нам жеваные края мешка. – Никто из нас не виноват. Видите, мешок по-прежнему завязан? – Саиду продемонстрировал узел. – Кто бы это ни был, вор еще где-то поблизости.

Он взял палку и отправился обследовать кусты.

– Теперь ты видишь, это не я, – заявил Муса и последовал за Саиду, сердито отпихнув Канеи.

– Это какое-то животное, – предположил Мориба, изучая следы на земле. Некоторые бродили по двору, кто-то пошел к реке – туда вели следы. Мы думали уже бросить поиски, когда Саиду закричал из-за сарая, служившего хранилищем продуктов.

– Я нашел злого вора. Вот он!

Мы все побежали туда, чтобы взглянуть, кто это. Там и вправду сидела собака, дожевывавшая остатки мяса. Увидев нас, она залаяла и сгребла остатки пищи тощими ногами, защищая их от нас.

– Гадкий пес! Это наше мясо! – закричал Альхаджи, выхватил палку из рук Саиду и погнался за собакой. Та схватила свою добычу в зубы и исчезла в кустах. Саиду покачал головой, взял баллон с водой и пошел к дороге, чтобы продолжить путешествие. Мы все двинулись за ним, в том числе и Альхаджи, все не выпускавший из рук палку.

Весь день мы искали по обочинам какие-нибудь съедобные плоды. В пути ребята мало разговаривали, но вечером, когда остановились, чтобы передохнуть, завели такой разговор.

– Надо было убить ту собаку! – медленно произнес Альхаджи, ложась на землю.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Да, зачем? Что бы это дало? – Мориба присел.

– Я хотел убить ее, потому что она съела единственную пищу, которая была у нас с собой, – рявкнул Альхаджи.

– Мы могли бы ее съесть, – заметил Муса.

– Не думаю. Ее мясо, вероятно, невкусное, да и не было бы возможности его как следует приготовить, – я повернулся к Мусе, который лежал на спине рядом со мной.

– Как вам самим не противно! Мне гадко от одной мысли о таком обеде! – воскликнул Джума.

– Значит, так… – Муса поднялся.

– Сейчас он нам расскажет какую-нибудь сказку, – вздохнул Альхаджи.

Муса повернулся к нему.

– Ну, не совсем сказку, – он выдержал паузу. – Мой отец когда-то работал на малайзийскую компанию. Он говорил, что в Малайзии едят собак. Так что если бы Альхаджи убил пса, я бы с удовольствием попробовал его мясо. А когда я снова увижу папу, то смогу рассказать ему, каково оно на вкус. Отец вряд ли на меня разозлится: в такой ситуации, думаю, он бы меня оправдал, – заключил мальчик.

Все притихли, каждый подумал о своих родных и близких. Муса разбудил в нас воспоминания, которые мы боялись тревожить.

Во время атаки боевиков на Маттру Джонг Муса был дома с отцом, а мать ушла на рынок купить рыбы к ужину. Услышав стрельбу, они двинулись к рынку, нашли маму и все вместе побежали из города. Женщина почему-то отстала и потерялась в толпе, но они заметили это, только достигнув ближайшего селения. Отец велел Мусе ждать его в деревне, а сам решил вернуться немного назад, чтобы отыскать жену. Сын не хотел оставаться, но глава семьи настаивал, что пойдет один. Стоило ему уйти, как на селение напали бандиты, и Мусе пришлось спасаться. С тех пор он все время в пути и так и не получил никаких вестей о своих родителях.

Альхаджи в момент нападения на город был у реки. Он примчался домой, никого там не застал, долго стоял в растерянности и звал родителей, двух братьев и сестру.

Канеи потерял в суматохе трех братьев и двух сестер. Он бежал вместе с родителями. Совместно с другими мирными жителями они попытались переправиться на другую сторону Джонга. Но когда лодка была посередине реки, ее начали обстреливать повстанцы. Люди заметались в панике, лодка перевернулась. Канеи собрал все силы и быстро доплыл до берега. Уже оттуда он наблюдал, как его попутчики пытаются остаться на плаву, кричат и барахтаются в воде. Многие утонули, а боевики лишь смеялись, глядя на них. Всю ночь Канеи вместе с выжившими брел к следующему населенному пункту и плакал. Там он встретил тех, кто якобы видел, что его родителям удалось выбраться на берег. Надежда на то, что он еще отыщет их, все эти месяцы воодушевляла Канеи и давала силы идти вперед.

Джума и Мориба жили по соседству. В день захвата города их дома были разрушены взрывами гранат. Оба мальчика побежали к пристани, чтобы найти родителей (те были торговцами). Но там никого из их близких не оказалось. Поиски в лесу, где ранее пряталась семья, тоже не дали результатов.

Семейству Саиду не удалось покинуть поселок. Мальчик вместе с отцом, матерью и тремя сестрами девятнадцати, семнадцати и пятнадцати лет всю первую ночь прятался под кроватями. Утром его отправили на чердак, чтобы он взял остатки риса, необходимые для побега. В этот момент в их жилище ворвались боевики. Затаив дыхание Саиду сидел наверху и слушал вопли насилуемых сестер. Отец пытался вступиться за них, но его ударили прикладом. Мать рыдала и причитала, проклиная себя за то, что дала жизнь дочерям и обрекла их на жизнь в этом безумном мире. Насильники издевались над своими жертвами несколько часов, а потом собрали все имущество семьи и заставили отца и мать нести эти вещи туда, куда они укажут. Девушек тоже забрали с собой.

– Я постоянно ношу в себе боль и ужас, которые в тот день пережили родители и сестры, – признался он нам. – Когда дом опустел, я спустился вниз. Ноги у меня подкашивались, в горле стоял ком, но слез не было. Мне казалось, что из меня безжалостно вытянули все жилы. Я как сейчас помню этот кошмар и все время думаю о том, что произошло тогда. В чем, в чем были виноваты мои сестры?

Так закончил Саиду свою историю, которую рассказал как-то ночью в заброшенной деревне. Я слушал, стиснув зубы. Теперь стало понятно, почему он всегда такой тихий.

– Надо двигаться дальше, – печально сказал Канеи и отряхнул от пыли штаны. Все согласились, что можно идти и в темноте. В течение дня мы искали еду и спали по очереди. Ночью нашей постоянной спутницей была луна. Иногда она пряталась за плотными облаками, но потом снова появлялась. Она провожала нас в лес и поджидала на выходе из него. Днем она бледнела и исчезала, но стоило сгуститься сумеркам, она опять освещала дорогу. Иногда на черном небе мы видели падающие звезды, но они вспыхивали и исчезали слишком быстро, так что мы не успевали загадать желание.

Раньше под ночными небесами мы рассказывали разные истории. Однако теперь будто бы сами звезды пытались нам что-то поведать, о чем-то предупредить, сверкая и с яркими вспышками сталкиваясь друг с другом. Луна пряталась, чтобы не видеть происходящего.

Дни тоже стояли странные. Солнце стремительно поднималось над горизонтом и сразу начинало слепить глаза. Облака проносились в синеве, наползая на соседние, поглощая друг друга и принимая причудливые формы.

Как-то днем мы обследовали оставленную деревушку, как всегда, пытаясь найти что-то съестное. Вдруг недалеко от нас упала ворона. Она не была мертва, но летать не могла. Все мы понимали, что здесь что-то не так. Но голод мучил, пищи не было, и нам оставалось только съесть несчастную птицу. Мы очистили ее от перьев, и тут Мориба спросил, какой сегодня день. Ребята задумались, пытаясь вспомнить последний день нормальной, человеческой жизни. Молчание прервал Канеи.

– Сегодня праздничный день, – со смехом сказал он. – Можешь называть его, как тебе вздумается.

– День какой-то нехороший. Мне не по себе, – отозвался Муса. – Может, нам не стоит есть эту птицу?

– Что ж, если падение вороны – знак проклятия или дурное предзнаменование, то это меня не пугает. Все ужасное с нами уже произошло. Так что я буду обедать. А ты волен поступать так, как тебе вздумается.

И он замурлыкал себе под нос какую-то песенку. Когда Канеи перестал петь, в воздухе повисла какая-то жуткая тишина. Облака остановили свой бег, ветер затих, ни одна веточка не колыхалась. Природа замерла в ожидании страшных событий.

Иногда ночь говорит с человеком на своем особом языке. Но люди почти никогда не прислушиваются к ее шепоту. Вскоре после того, как мы съели ворону, сгустились сумерки. Тьма накатила быстро и показалась какой-то особенно плотной. Мы шли по открытой местности, а не по узкой лесной тропе, но все равно каждый из нас с трудом мог различить силуэт идущего рядом. Мы даже взялись за руки. Хотелось остановиться, дождаться утра, но сделать привал прямо посреди дороги было невозможно, поэтому пришлось продолжить путь. Через несколько часов мы набрели на деревянный мостик, перекинутый через спокойную, можно даже сказать, сонную речку. Мы уже собирались пройти по мосту, как вдруг услышали приближающиеся шаги с противоположной стороны. Ребята расцепили руки и спрятались за кустами. Я лег на землю рядом с Альхаджи, Джумой и Саиду.

Я увидел троих мужчин в белых рубахах. Двое были повыше, один пониже. Под мышкой каждый нес одежду. Они тоже держались за руки, а когда сошли с моста на нашей стороне, то остановились: может, заподозрили, что здесь кто-то есть. Один сказал что-то другому еле слышно. Разобрать слова было сложно, они напоминали тихий гул, будто у говорящих сильно заложен нос. Потом двое высоких мужчин стали тянуть маленького в разные стороны. Один настаивал, что надо идти туда, откуда пришли мы, другой считал, что в противоположном направлении. Они начали ссориться. Мое сердце забилось быстрее, я попытался разглядеть их лица, но было слишком темно. Наконец они договорились и прошли мимо нас.

Через несколько минут мы вышли из-за кустов. Все тяжело дышали и не могли вымолвить ни слова. Канеи устроил перекличку, назвав всех нас по именам. Саиду не отзывался. Мы стали искать его и нашли тихо лежащим в кустах. Его трясли за плечи, но он не реагировал. Альхаджи и Джума заплакали. Мы с Канеи вытащили его на дорогу и сели рядом. Тело нашего друга было абсолютно неподвижным. Руки у меня страшно тряслись. В голове крутились тяжкие мысли. Так мы сидел долго – одни в ночи, гадая, что делать. Не помню, кто из моих товарищей в какой-то момент прошептал: «Может, это оттого, что мы съели ту птицу». Почти все плакали, но у меня слез не было. Я смотрел в темноту, будто искал чего-то.

Дневной свет прогнал ночь как-то уж очень быстро. Тьма рассеялась, над нами сияло голубое небо. Мы сидели посреди дороги, Саиду неподвижно лежал рядом. На лбу у него виднелись капельки пота, рот был слега приоткрыт. Я приложил ладонь к его носу, чтобы проверить, дышит ли он. Все встали и вопросительно посмотрели на меня, ожидая вердикта.

– Не могу понять, – признался я.

Каждый стал щупать свой лоб. Лица ребят были озадаченными. Никто не решался сказать, чего он опасается, хотя опасения были не беспочвенными.

– Что же нам теперь делать? – спросил Мориба.

– Нельзя же вечно здесь стоять, – заметил Муса.

– Придется нести его на себе до следующей деревни, даже если до нее далеко, – сказал Канеи с расстановкой. – Давайте поднимем его.

Мы поставили Саиду на ноги, Канеи взвалил его себе на плечи и перенес через мост. Речушка весело журчала, вода с плеском перекатывалась через камни и ядра кокосов. Когда мы выбрались на другой берег, Саиду закашлялся. Канеи посадил его на землю, все столпились вокруг. В течение нескольких минут Саиду рвало, а потом он вытер рот и произнес:

– Вчера на мосту мы видели призраков. Я в этом уверен.

Мы все с ним согласились.

– Я, видимо, потерял сознание, когда они заговорили.

Он попытался встать, мы все поддерживали его.

– Ничего, все в порядке. Пойдем, – оттолкнул он наши руки.

– Ты вернулся из мира мертвых другим человеком, – пошутил Муса.

Мы все засмеялись и двинулись дальше. Стоял погожий день. Страхи остались позади, но руки у меня снова тряслись, уж не знаю почему. По дороге мы не раз спрашивали Саиду, как он себя чувствует, пока не пришли в следующую деревню.

К полудню мы добрались до обитаемого поселения и с удивлением увидели, что жизнь здесь кипит, несмотря на идущую в стране войну. Это был первый крупный населенный пункт на нашем пути. Городок был полон звуков, как одна большая торговая площадь. На улицах играли музыканты, женщины танцевали, бегали дети, от кухонь шел аппетитный запах листьев маниоки – их готовили в густом пальмовом масле.

Мы искали место, где можно отдохнуть подальше от посторонних глаз, и на пути заметили в толпе знакомые лица. Кто-то нам вяло помахал. Отыскав бревно под манговым деревом, мы уселись, чтобы перевести дух. Тут подошла незнакомая женщина и села напротив нас.

– Ты! – указала она на меня. – Я тебя знаю.

Я ее никогда не видел, но она уверяла, что знакома с нашей семьей, и рассказала, что несколько недель назад сюда приходил Джуниор и разыскивал меня. Эта женщина видела моих отца, мать и младшего брата в соседнем селении в двух днях пути отсюда. Объяснив, как туда добраться, она добавила:

– Там много народу из Маттру Джонга и Сьерра-Рутиле – района рудников. Все вы найдете там своих близких или сможете что-то узнать о них.

Женщина поднялась и, пританцовывая под плывущую над домами музыку соукоус, удалилась. Мы все засмеялись. Мне хотелось идти дальше прямо сейчас, но все-таки ребята решили переночевать здесь. К тому же надо было дать Саиду отдохнуть как следует, хотя он и уверял нас, что чувствует себя нормально. Я был так рад, что мои родители и братья нашли друг друга. «Наверное, мать с отцом снова вместе!» – думал я.

Мы отправились на речку, плавали, играли в прятки, в догонялки и жмурки, громко кричали друг другу «ку-ку». Настроение было отличное.

Вечером мы украли у кого-то из жителей кастрюлю с рисом и листьями маниоки, съели все это под кофейными деревьями на окраине, вымыли кастрюлю и вернули ее хозяевам.

Спать нам было негде, и мы устроились на веранде чьего-то дома, когда обитатели ушли внутрь.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Ребята похрапывали, а у меня опять затряслись руки. Снова навалились тяжелые предчувствия. По улицам бегали собаки и выли.

Альхаджи проснулся и сел рядом со мной.

– Меня разбудили собаки, – пожаловался он.

– А мне вообще не спится, – ответил я.

– Может быть, это оттого, что ты ждешь встречи со своими, – усмехнулся он. – Мне тоже не терпится. – Он встал. – Как-то странно воют собаки, правда?

Одна из них приблизилась к веранде, села неподалеку и жалобно заскулила. К ней присоединились другие. Душераздирающие звуки!

– Да, она плачет, как человек, – сказал я.

– И мне так кажется, – Альхаджи зевнул. – Думаю, собаки видят то, что незаметно людям. Тут что-то не так. – Он сел.

Мы тихо просидели полночи. Псы продолжали выть до самого утра. На заре жители деревни начали просыпаться, закричали младенцы. Нам надо было уходить с чужой веранды. Мы с Альхаджи стали будить наших товарищей. Когда принялись трясти Саиду, тот не открыл глаза.

– Вставай, надо идти! – мы вовсю расталкивали его, потому что услышали, что хозяева дома сейчас выйдут.

– Саиду, Саиду! – умолял Канеи. – Может, он опять потерял сознание?

На пороге дома появился мужчина и поздоровался с нами. В руках у него была бутылка с водой. Он улыбнулся и сказал, что знает, что мы ночевали на его веранде.

– Это поможет поднять его, – мужчина побрызгал холодной на голову нашего друга.

Но тот не шелохнулся. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в пыльную землю. Его бледные ладони были неестественно вывернуты наружу, влажный лоб наморщен, рот слега приоткрыт, в уголках глаз стояли слезы, а на щеках виднелись дорожки от них. Хозяин дома присел и пощупал его пульс.

– Мальчики, у вас есть знакомые в этом селении? – обратился он к нам.

Мы покачали головами. Тогда он спросил, глядя на Альхаджи:

– Кто из вас самый старший?

Канеи поднял руку. Они отошли в сторону, и мужчина что-то прошептал ему на ухо. Канеи заплакал, уткнувшись в его плечо. Тут до нас стало доходить, что Саиду покинул нас. Все рыдали, но я не мог плакать. Слезы стояли в глазах, живот свело, голова кружилась, а руки снова начали трястись. Сердце билось медленно, но удары его были тяжелыми. Хозяин дома и Канеи ушли и вернулись еще с двумя жителями городка и деревянными носилками, на которые положили тело. Нам велели следовать за носилками.

Труп омыли и приготовили к погребению в тот же день. Его завернули в белую простыню и положили в деревянный гроб, установленный в доме того человека, на чьей веранде мы спали.

– Среди вас есть его родственники? – спросил высокий худой мужчина, распоряжавшийся в этом городке похоронами. Мы отрицательно покачали головами. Мне показалось, что таким образом мы как бы отвергаем Саиду, нашего друга и спутника. Он был нам как брат. Но все же нас спрашивали именно о кровном родстве. По традиции, близкие люди должны давать согласие на проведение обряда.

– Кто-нибудь из вас знал его семью? – мужчина выжидающе посмотрел на нас.

– Я знал, – откликнулся Канеи.

Тот подозвал его к себе – распорядитель стоял с другой стороны гроба. Я пытался разобрать, о чем он говорил, следил за жестикуляцией его правой руки, в то время как левую он положил на плечо Канеи. Тот что-то ответил, долго кивал, а потом вернулся к нам. Мы сидели на стульях вдоль стены – их специально принесли для начала церемонии похорон. На ней присутствовали только мы, распорядитель и хозяин дома.

Гроб вынесли из дома, и маленькая процессия направилась по улицам поселка к кладбищу. Жители окрестных домов тихо сидели на верандах. Когда мы проходили мимо, они вставали.

Я отказывался верить, что Саиду действительно умер. Мне все казалось, что он просто потерял сознание и скоро встанет. То, что он уже никогда не поднимется, дошло до меня, только когда его в одном саване опустили в зияющую могилу и могильщики начали засыпать ее землей. От Саиду осталась лишь память. Горло у меня перехватило, стало трудно дышать. Распорядитель похорон, спрашивавший о родственниках мальчика, начал читать суры. Тут я тихо заплакал. Слезы капали на землю, и летняя пыль быстро поглощала эту влагу. Мужчины обложили свежий холм камнями, чтобы укрепить его.

Потом все ушли, а мы остались на кладбище. Вокруг были такие же могильные холмики, как у Саиду. Лишь на немногих из них стояли палки с табличками, остальные погребения были безымянными. Наш друг стал одним из таких анонимных мертвецов. Мы просидели на кладбище много часов, как бы ожидая чего-то.

Мы были совсем мальчиками – к тому времени всем было по тринадцать, кроме Канеи (он на три года старше), а таким юнцам трудно бывает разобраться в своих чувствах. Я не мог понять собственных ощущений. Это было похоже на тревогу и озадаченность, от которых спазм сводил внутренности.

Вечером мы ушли с кладбища. На улицах было тихо. Мы сели на бревно под манговым деревом, на котором отдыхали вчера. Никто и не думал о том, чтобы устроиться где-то на ночлег. Канеи объяснил, почему Саиду похоронили прямо сегодня: в городе есть обычай, что мертвое тело нельзя оставлять на ночь. Надо было либо подчиниться правилам, либо уносить его отсюда. На эту тираду никто не ответил. Мы молчали. Тут снова завыли собаки и выли почти всю ночь, вымотав нам душу.

Мы слонялись по улицам. Многие жители не спали. Когда псы на время затихали или убегали на другой конец города, было слышно, как перешептываются обитатели домов. Я вспомнил, как несколько недель назад Саиду говорил, что какая-то часть его души умирает с каждым днем нашего путешествия. Наверное, вся она умерла в тот вечер, когда мы отбились от напавших на нас крестьян с мачете, топорами и палками. Уже тогда его голос звучал очень странно. Руки и ноги у меня затряслись, и это продолжалось всю ночь. Сердце сдавил страх: когда мы присели отдохнуть, я постоянно окликал своих друзей, боясь, что если кто-то из них заснет, то уже не проснется. Рано утром Канеи объявил, что с восходом солнца мы покинем селение и пойдем в следующую деревню.

– Не могу выносить больше этот вой. Он сводит меня с ума, – сказал он.

Мы пошли в дом человека, на веранде у которого умер Саиду, и поблагодарили его за помощь.

– Вы всегда будете помнить, где лежит ваш товарищ, – сказал он. Я кивнул, но при этом понимал: вероятность того, что мы сюда вернемся, ничтожно мала. Будущее было неопределенным, целью каждого дня было простое выживание.

Когда мы тронулись в путь, жители выстроились вдоль дороги, чтобы проводить нас. Мне это было неприятно: примерно так же они провожали погребальную процессию. Мы вышли на дорогу к деревне, в которой мы надеялись найти своих близких. Путь пролегал через ту самую окраину, где находилось кладбище. Ребята остановились. Лучи солнца освещали могилы. Подул легкий ветерок, ветви деревьев закачались, как бы махая нам на прощание. У меня по спине пробежали мурашки, будто кто-то тихонько подул мне в шею. Я обернулся, увидел поднимающийся над домами дымок, проследил, как его клубы растворяются в синеве неба, и зашагал прочь. Здесь мы оставили своего друга. Моя бабушка сказала бы, что краткий земной путь Саиду завершился. А нам надо продолжать идти, хотя мы тоже в этом мире лишь странники.

По дороге все плакали. Послышался крик петуха, а потом затих вдали. Мы шли молча. Но в глазах у каждого стоял немой вопрос: кто следующий? Нужно было шагать быстро, чтобы преодолеть за день как можно большее расстояние. Ночь пугала всех. Никто не знал, какие еще испытания принесет она нам.

Глава 11

Мы шли молча всю ночь, а потом остановились, расположились на обочине и прислушались к пению птиц, пробудившихся на заре. Мориба сел в сторонке, как он обычно сидел со своим другом Саиду, и всхлипнул. Потом еще и еще раз. В руках он крутил веточку – играя с ней, пытался развеять отчаяние. Все остальные кроме меня тоже заплакали и подвинулись ближе к Мориба, который теперь уже рыдал в голос. Но я так и остался поодаль и закрыл лицо руками, чтобы остановить слезы. Через несколько минут все немного успокоились и двинулись дальше, не сказав друг другу ни слова. Мы знали, что нет времени долго предаваться скорби. Ради самосохранения надо все время бежать вперед.

– Скорее бы добраться до этой деревни, – сказал Альхаджи. – Ох, как крепко я обниму маму, когда найду ее! – Он улыбнулся. – Правда, она всегда жаловалась, что я своими объятиями чуть не переломал ей все кости, и предупреждала: «Если ты меня любишь и не хочешь моей смерти, будь поосторожней!»

Мы захихикали.

– Мне кажется, нам удастся отыскать своих, – заговорил Канеи. – Во всяком случае, мы хоть что-то узнаем о них. – Он потянулся вверх, как будто пытался достать до солнца. Потом повернулся к Альхаджи, на губах у которого играла улыбка. – Я слышал, у тебя очень красивая сестра. Мы ведь с тобой останемся друзьями, да?

Тут уж все засмеялись.

Альхаджи запрыгнул на спину Канеи, и они стали кататься по траве и бороться, а потом встали и догнали нас. Настроение у них улучшилось, они напевали песню S.E. Rogie Nor Look Me Bad Eye, Nor Weih Me Lek Det[16]. Остальные стали подпевать. На мгновение все снова почувствовали себя счастливыми, но вскоре опять погрузились в раздумья и дальше шли в тишине.

Половина неба была голубой, но другую закрыли облака. Они казались неподвижными. Потом подул слабый ветерок, хрустнула ветка в лесу. Далекое эхо донесло до нас странные звуки, похожие на крик или плач. Не я один обратил на это внимание, мои друзья тоже остановились и прислушались. Тем временем ветер становился сильнее. Листья на деревьях шумно зашелестели. Сломалось еще несколько веток, гул в чаще леса теперь был слышнее. Стволы раскачивались из стороны в сторону, будто страдали от боли. Набежали тучи, и стало темно. Вскоре начался ливень, сопровождаемый громом и молнией. Он продолжался минут пятнадцать, а потом небо вновь очистилось. Мы растерялись, не знали, что делать дальше, но продолжали идти в промокшей насквозь одежде, надеясь, что солнце высушит ее. Ночью снова пошел дождь. Струи больно хлестали по лицу, заливая глаза. Мы шли, без конца утираясь рукавами, чтобы видеть дорогу, но быстро выбились из сил и сели под какими-то развесистыми кронами, чтобы переждать ненастье. Когда сверкала молния, мне было видно, кто под каким деревом сидит. Каждый из ребят обхватил руками колени и уткнулся в них лицом.

Ночь длилась долго, никак не наступал рассвет. Дождь прекратился, когда было уже совсем светло. Мы все дрожали от холода, руки были бледные, кожа на пальцах сморщилась от сырости.

– Мы похожи на вымокших цыплят, – сказал со смехом Муса, когда все вышли из-под деревьев. Отыскав большую поляну, ребята разложили на кустах рубашки и сели на траву греться на солнце.

Был уже почти полдень, когда мы натянули еще влажную одежду и снова отправились в путь. Через несколько часов вдали послышался крик петуха. Муса высоко подпрыгнул от радости. Мои друзья засмеялись.

Наконец мы приблизились к деревне, в которой надеялись найти своих родных. Я не мог сдержать улыбки. Лес остался позади, теперь вдоль дороги тянулись кофейные деревья. Мы слышали, как толкут в ступках рис, временами ветер доносил до нас голоса людей. Было понятно, что селение вполне обитаемо. Мы прибавили шаг. За кофейной плантацией тянулась банановая. Там мы увидели пожилого человека, который срезал спелые плоды. Его лицо поначалу невозможно было рассмотреть.

– Добрый день! – громко поздоровался Канеи.

Мужчина выглянул из банановых зарослей, стер пот со лба и пошел нам навстречу. Он медленно пробирался через шуршащие сухие листья и наконец приблизился к нам.

Я вспомнил его! Правда, он сильно постарел и похудел с тех пор, как я последний раз его видел. Его звали Газему, нгор Газему[17]. Он был убежденный холостяк. Все гадали, почему он никак не женится. Старики говорили: «Этот человек уже достаточно самостоятелен и независим и мог бы найти себе хорошую жену. Но ему нравится одиночество. Он ценит свободу». Газему никогда не спорил с ними, его не волновало, что о нем судачат. Он сам готовил еду, а когда неохота было готовить, ел гари[18] с медом. Как-то раз он целую неделю только этим и питался. Тогда моя мать решила носить ему по вечерам еду. «Гари в таком количестве очень вредно», – заявила, а Газему лишь улыбнулся и почесал в затылке.

Выйдя на край плантации, Газему внимательно вгляделся в наши лица, а потом его лицо расплылось в улыбке. Тут я окончательно уверился, что это именно он, потому что у него не было одного переднего зуба.

– Мальчики, не поможете ли мне отнести бананы в деревню? – Он сказал это таким тоном, которым взрослые часто говорят с детьми, не ожидая отказа.

– Давайте, ребята. – Он сделал знак, показывающий, что надо войти в заросли. Один за другим мои друзья прошли мимо него, а он сопровождал все это смешным движением, будто тянул нас на веревке. Когда я поравнялся с ним, он положил мне руку на плечо, а другой погладил по голове.

– Ты все такой же проказник? – и он в шутку ухватил меня за нос.

– Сейчас мне не до проказ…

– Да, я вижу, какой ты грустный. У тебя был в детстве очень ясный взгляд, и все лицо сияло. Мы обсуждали с твоими родителями это необычное свойство твоей физиономии. Мы думали, это от того, что ты всегда чувствуешь себя счастливым. Твоя мать говорила, что ты все время улыбаешься, даже во сне. Потом ты подрос и стал злиться и хулиганить, но лицо твое сияло еще больше. Так что мы уже и не знали, как связать эту особенность с твоим характером. И вот, пожалуйста, – ясный взгляд потух.

Газему замолчал и пристально посмотрел на меня. Потом он прошел вперед и стал объяснять моим товарищам, что нести связки бананов надо на плечах, а не на голове, иначе они разломятся пополам.

Я подхватил свою часть ноши, подождал, пока старик соберет с земли бутыль с водой, мачете и свою связку бананов, а потом спросил: «Так как же вы…» Но он перебил:

– Родители и братья очень обрадуются. Они все время вспоминали о тебе и молились, чтобы опасность обошла тебя стороной. Твоя мать ежедневно умоляла богов и духов предков, чтобы они вернули ей сына целым и невредимым. Твой старший брат пошел на поиски, но вернулся около недели назад огорченный. Думаю, он винит себя в том, что ты потерялся.

Я слушал все это, открыв рот, и даже выронил из рук бананы. Но старик продолжал идти, так что я быстро подхватил связку и последовал за ним.

– Они так удивятся, когда увидят тебя! – говорил он.

Газему медленно плелся впереди. А у меня перехватило дыхание, и я не мог вымолвить ни слова. Мне хотелось все бросить и бежать со всех ног в деревню. Веки у меня подергивались, в виске что-то бешено пульсировало, мыслей не было. Сердце разрывалось от тоски и надежды. Но я шел по узкой тропе и никак не смог бы обогнать всех, кто был передо мной.

Через несколько минут мы подошли к реке. Я обрадовался, потому что многие селения стоят прямо у реки, так что я решил, что мы почти у цели. Но нет, это было не так.

– Деревня находится за холмом, – сказал Газему. Холм был высокий, по обе стороны тропы лежали валуны, а особенно крупные камни, которые люди не смогли выворотить, так и остались посреди дороги. Когда наконец мы по извилистому пути добрались до вершины, все так устали, что решили отдохнуть. Меня раздосадовало, что опять выходит заминка, и я сел в стороне на камень, принявшись разглядывать пыльную коричневую ленту дороги, спускавшейся по склону. Внизу виднелся лес, а за ним уже можно было различить соломенные и жестяные крыши домов. Какая-то часть меня уже летела туда, вниз, но другая часть пребывала на вершине в томительном ожидании. Газему пустил по кругу бутылку с водой. Я отказался пить. Когда бутыль вернулась к хозяину, все встали, взвалили связки бананов на плечи и стали спускаться. Я шел первым, чтобы никто уже не мог меня задержать.

Спускаясь вниз, мы услышали выстрелы. Собаки громко лаяли, люди кричали и плакали. Мы бросили бананы и побежали вниз, чтобы нас не заметили на открытом склоне. Над деревней поднимался густой черный дым. Из него вылетали яркие искры.

Мы спрятались в кустах неподалеку от селения и слушали выстрелы и вопли мужчин, женщин, детей. Одни рыдали, другие причитали, третьи стонали. Потом все стихло. Воздух был неподвижен, весь мир тревожно вслушивался: что же будет? Я сказал Газему, что хочу пойти в деревню. Он пытался удержать меня, но я оттолкнул его и помчался вперед, не чуя под собой ног. Когда я прибежал в селение, то увидел, что все дома объяты огнем. Земля была усеяна гильзами, как манговыми листьями поутру. Я не знал, где искать своих. Тут подоспел Газему и ребята. Мы стояли и смотрели на горящую деревню. От жара меня прошиб пот, но страха не было. Я бегал между домами. Раскаленные гвозди выскакивали из жестяных крыш и падали на соломенные, так что пожар быстро распространялся. Тут мы услышали где-то поблизости крики и стук. Мы побежали к окраине, где росли кофейные деревья, и увидели большой сарай, в котором были заперты люди. Пламя уже полыхало внутри, его сполохи виднелись в окнах и в дырах кровли. Мы схватили ступу и выбили ею дверь. Слишком поздно! Из дома выбежали только двое – женщина и маленький ребенок. Одежда на них горела, и они стали носиться по улице, налетая на все предметы, попадавшиеся на их пути, и пытаясь сбить огонь. Вдруг женщина упала и больше не двигалась. Малыш пронзительно завизжал, прислонился к дереву и замер. Мы стояли как вкопанные. В моей голове все еще звучал последний крик ребенка. С ним, как мне казалось, моя собственная душа покинула тело.

Газему куда-то ушел, но вскоре мы услышали его вопли с другого конца деревни и бросились туда. Более двадцати трупов лежали в ряд лицами вниз. Из их ран все еще сочилась кровь. Она сливалась в единый кровавый ручей, струившийся по дороге. Газему рыдал все громче по мере того, как переворачивал каждого из убитых и заглядывал ему в лицо. В основном это были мужчины до тридцати и несколько совсем молодых ребят. У некоторых были открыты глаза, зрачки расширены. На лицах застыли гримасы ужаса. Было ясно, какие чувства терзали их, пока они ждали выстрела в затылок. Некоторые наглотались дорожной пыли – вероятно, с последним вздохом.

На другой улице мы нашли полусожженные останки тех, кому удалось вырваться из горящих домов. Но далеко убежать они не смогли – умерли здесь же от ран и ожогов. Видимо, перед смертью они корчились в муках, стиснув зубы. Одни тела лежали в неестественном положении, другие застыли в позе эмбриона.

Огонь стал униматься, а я все бегал по деревне и искал чего-то – и в то же время боялся найти. Я с замиранием сердца вглядывался в обожженные лица мертвецов. Но разобрать человеческие черты было почти невозможно, да и трупов было слишком много.

– Твои жили вон в том доме, – указал Газему на выгоревшее строение. Двери и окна уничтожил огонь, но стены и балки еще тлели.

Мое тело оцепенело. Только зрачки бегали, а веки медленно опускались и поднимались. Я попытался встряхнуть ноги и руки, чтобы кровь прилила к ним, но не устоял и упал на землю, закрыв лицо ладонями. Голова раскалывалась; казалось, глаза сейчас выпрыгнут из орбит. От боли ступор прошел, и я ринулся в дом, в котором еще клубился дым и сильно пахло гарью. На полу виднелись кучи пепла. Человеческих останков видно не было. Я взвыл. Я плакал и пинал ногами все вокруг, не чувствуя ни боли, ни жара от тлеющих стен. Руки словно отнялись. Газему с мальчишками выволокли меня, бившегося в истерике, из дома.

– Я их искал везде, но не нашел, – сказал старик. К тому времени я сидел на земле, в грязи, вытянув ноги и обхватив руками голову. Внутри меня бушевали горе и ярость. В груди клокотало, сердце бешено стучало. Я ощущал неимоверную тяжесть в голове и плечах. Будто какое-то неподъемное бремя свалилось на меня.

Если бы мы не останавливались там, на холме, если бы не встретили Газему, я мог бы увидеть своих родных! Я приложил ладони к ушам и со всей силой сжал голову. Не помня себя, я подошел к Газему и со всей силы сжал его горло, пытаясь задушить.

– Тяжело дышать! – прохрипел он и оттолкнул меня. Я упал, потом схватил валявшийся рядом тяжелый металлический пест и запустил его в старика. У того из носа пошла кровь. Друзья схватили меня за руки и оттащили в сторону. Газему печально посмотрел на меня и сказал:

– Я не знал, что все так обернется…

Он сел под манговым деревом и попытался остановить кровавые струйки.

Ребята свалили меня с ног, уложили на землю, а сами горячо заспорили, кто из нас прав. Одни говорили, что по вине Газему мы не смогли увидеться с близкими. Другие считали, что, если бы не он, все мы были бы уже мертвы. Мне было все равно. Я хотел обнять отца и мать, даже если надо было тут же умереть вместе с ними. Между мальчишками завязалась драка. Они ругались, колотили друг друга, пинались. Альхаджи толкнул Джуму, тот отлетел к стене одного из домов, и у него загорелись штаны. Он взвыл и стал кататься по грязной земле, чтобы сбить пламя. Потом он поднял камень, метнул его в своего обидчика и попал ему в затылок. Потекла кровь. В ярости Альхаджи снова бросился на Джуму, но тут вмешался Газему. Он развел дерущихся в стороны и перевязал Альхаджи голову какой-то ветошью. Все притихли. Так и сидели на развалинах деревни, терзаемые отчаянием и злобой. Казалось, что здесь наше путешествие и подойдет к концу.

Через некоторое время Газему медленно проговорил:

– Никто из нас не виноват в случившемся.

Я снова вспыхнул и хотел опять броситься на него. Но тут мы услышали громкие голоса. Какие-то люди направлялись к деревне. Мы добежали до ближайшей кофейной плантации, легли на землю и стали наблюдать.

Отряд из более чем десятка боевиков вошел в селение. Они смеялись, похлопывали друг друга по спине. Двое из них на вид казались чуть старше меня. На их одежде была кровь. У одного в руках была отрезанная голова. Он держал ее за волосы. Лицо жертвы было перекошено от боли, будто человек все еще мог что-то чувствовать. Из шеи сочилась кровь. Другой бандит нес баллон с бензином и большой коробок спичек. Они уселись на землю и принялись играть в карты. По ходу дела они курили марихуану и похвалялись своими подвигами.

– Мы, кажется, сожгли сегодня три деревни, – со смехом сказал тощий парнишка, который, по-моему, был особенно горд этим и очень доволен собой.

С ним согласился мужчина постарше, единственный из всех одетый в военный камуфляж:

– Да, три деревни за несколько часов – это здорово.

Он помолчал, поигрывая своим «G3», а потом продолжал:

– Особенно мне понравилось здесь. Мы всех прикончили, никто не выжил. Вот как хорошо получилось! Мы выполнили приказ уничтожить всех. Так что командир будет доволен, когда прибудет сюда.

Мужчина посмотрел на других боевиков: те прервали карточную игру и внимательно слушали его. Они закивали головами, одобряя сказанное. Поздравив друг друга с успехом, они снова вернулись к картам.

– Правда, из двух других деревень некоторые улизнули, – сказал бандит, стоявший рядом. Он почесал подбородок, будто размышляя, почему это произошло, а потом изрек: – Жители, наверное, увидели дым, поднимающийся над этим селением, и поняли: что-то неладно. Надо будет сменить тактику и нападать на все деревни в округе одновременно.

Остальные не придали его словам большого значения. Он явно пользовался меньшим авторитетом, чем человек в камуфляже.

Боевики еще долго играли, болтали, а иногда вдруг, без видимых причин, начинали палить в воздух. Кто-то из моих товарищей сделал неловкое движение, и кофейные листья зашуршали. Повстанцы оторвались от карт и прислушались.

Потом большинство разбежались в разные стороны и залегли в укрытия, а двое пошли в нашу сторону, выставив вперед дула автоматов. Они быстро приблизились и вдруг пригнулись. Мы все внезапно, как по команде, сорвались с места и побежали в сторону джунглей. Газему был первым, он знал дорогу. Нам вслед засвистели пули.

Добравшись до края леса, старик чуть подождал отставших и сказал:

– Нужно двигаться по тропинке все время прямо.

Когда я поравнялся с ним, на его лице появилось некоторое подобие улыбки, от чего я, сам не знаю отчего, снова пришел в ярость. Пробежав мимо него, я углубился в лес по узкой, поросшей травой дорожке. Передо мной был Альхаджи, который, как ныряльщик, быстро раздвигал кусты и двигался вперед, то скрываемый ими, то снова оказываясь на виду. Ветки больно хлестали меня по лицу, но не могли заставить остановиться. Тропа закончилась, а мы все бежали, пока не стемнело и не показалась луна. Позади по-прежнему слышны были выстрелы, красными огоньками прорезавшие сумерки. Потом луна и звезды скрылись, и пошел дождь, который спас нас от преследователей. Они, видимо, махнули рукой и вернулись обратно.

Всю ночь мы просидели под мокрыми кустами, пытаясь отдышаться после такой погони. Газему вдруг заплакал, как ребенок. Меня это очень напугало: в детстве мне внушили, что мужчины плачут только от полной безысходности. Он стал корчиться и стонать от боли. Когда мы решились наконец приблизиться к нему, то поняли, в чем дело. Его ранили в правую ногу – она отекла, а рана воспалилась. Рукой Газему придерживал правый бок. Альхаджи осторожно отвел его ладонь и увидел, что бок тоже прострелен. Видимо, старик зажимал пулевое отверстие, а теперь из него рекой хлынула кровь. На лбу у него появилась испарина. Альхаджи попросил меня подержать рану, пока он поищет, чем ее перевязать. Газему смотрел на меня, его глаза затуманились, но он сделал слабую попытку поднять правую руку и взять меня за запястье, чтобы помочь остановить кровь. Однако ее струи все равно сочились между моими пальцами. Газему уже не всхлипывал, слезы тихо катились по его щекам. Муса больше не мог выносить вида крови и потерял сознание. Мы с Альхаджи сняли со старика рубашку и обвязали вокруг его живота. Муса очнулся и вместе с остальными напряженно наблюдал за тем, что мы делаем.

Еле дышавший Газему все-таки умудрился объяснить нам, что поблизости находится вали[19]. В ночи мы сбились с пути и свернули не туда. Нужно вернуться немного назад, и тогда он покажет, как найти тропу. Он обхватил нас с Альхаджи за плечи, мы подняли его и стали медленно пробираться через заросли кустарника, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы отдохнуть и стереть пот со лба раненого.

К середине дня Газему стал задыхаться. Тело его сотрясалось. Он попросил нас усадить его на землю и согнулся пополам, держась за живот и стеная от боли. Начались рвотные позывы, потом он лег на спину и уставился в небо. Вскоре мы заметили последнюю судорогу – сначала спазм свел ноги, потом дрогнули руки и, наконец, слабо шевельнулись пальцы. Глаза были открыты, остановившийся взгляд устремлен куда-то ввысь, к вершинам деревьев.

– Понесем его дальше, – голос Альхаджи прерывался. Мы снова закинули его руки себе на плечи и потащили вперед. Ладони его были холодными, но тело хранило остатки тепла, и рана по-прежнему кровила. Мы молчали. Все и так понимали, что произошло.

Когда мы наконец добрались до вали, глаза Газему были все еще открыты. Альхаджи закрыл их. Мы сели рядом с трупом. Кровь старика осталась у меня на ладонях и запястьях, и в носу его еще виднелись запекшиеся сгустки. Теперь я жалел, что швырнул в него пестом. Я тихо заплакал. Но по-настоящему рыдать уже не мог.

Солнце близилось к закату, оно уносило с собой жизнь Газему. Я сидел, ни о чем не думая. Мне казалось, что мое лицо окаменело. Когда налетел свежий вечерний ветерок, я понял, что его дуновения не доставляют мне ни капли удовольствия, хотя должны бы. Всю ночь я не мог уснуть. На глазах выступали слезы и тут же высыхали, не пролившись. Я не знал, что делать дальше. Вспоминая предсмертную агонию Газему и то, как постепенно затихало его истерзанное тело, я завидовал ему.

Глава 12

Наверное, мы шли несколько дней – точнее не скажу, – когда вдруг увидели перед собой двоих мужчин, взявших нас на прицел. Жестом они велели нам подойти ближе. Мы прошли между двумя шеренгами военных с автоматами «АК-47», пулеметами «G3» и гранатами на поясе. У них были странные, очень темные лица, будто присыпанные угольной пылью, и очень красные глаза. Они пристально рассматривали нас. В конце строя мы увидели тела четырех человек в военной форме, насквозь пропитанной кровью. Один из них лежал на животе, глаза его были широко раскрыты, но взгляд остановился. Часть внутренностей вывалилась наружу, на землю. Я отвернулся, но тут же наткнулся на раненого с проломленным черепом. В голове зияла дыра, там что-то пульсировало, он еще дышал. Мне стало дурно, тошнота подкатила к горлу, вокруг все поплыло. Один из солдат, что-то жевавший и с улыбкой наблюдавший за мной, отпил из бутыли с водой, а остаток воды выплеснул прямо мне в лицо.

– Ничего, привыкнешь. Со временем все привыкают, – сказал он.

Вдруг неподалеку раздались выстрелы. Солдаты засуетились и велели нам следовать за ними. Мы выбежали к реке, где покачивались на волнах алюминиевые моторные лодки. Здесь тоже были трупы – тела одиннадцати-тринадцатилетних мальчишек в армейских шортах, сваленные на берегу. Я и мои друзья старались не смотреть в ту сторону. Тем временем автоматные очереди приближались. Мы поспешно забрались в лодки, и тут из-за кустов кто-то бросил гранату. До воды она не долетела, а разорвалась раньше. Речка была стремительной, вода у порогов выше по течению бурлила. Из-за кустов выскочил человек в камуфляжных штанах и стал стрелять. Один из солдат, сидевший в моей лодке, открыл огонь и убил нападавшего. Мы двинулись вниз по реке, и военные высадили нас у одного из ее притоков. Конвойный проводил нас в Йеле, деревню, в которой стояли правительственные войска. Это селение считалось относительно большим – более десяти домов. И почти все они были заняты солдатами. Кусты вокруг деревни были вырублены, за исключением тех, что росли на пристани, где мы высадились. Как нам объяснили, это было сделано, чтобы неприятель не мог подкрасться незаметно.

Вначале казалось, что в Йеле нам ничто не угрожает. Жители деревни и военные весело болтали, смеялись, говорили о погоде, охоте, посевном сезоне – и ни слова о войне. Поначалу мы не понимали, почему они ведут себя так беззаботно. Но со временем улыбающиеся и приветливые люди вокруг уверили нас, что беспокоиться не о чем, все в порядке. Единственное, что омрачало им радость жизни, так это присутствие сирот. Таких, как мы, мальчишек от семи до шестнадцати лет было здесь около тридцати. Но наша жизнь была сносной, спокойной, и никто, казалось, не собирался отнимать у нас детство.

Сирот поселили в большом недостроенном здании из цементных блоков. Вместо крыши было натянуто брезентовое полотнище. Спали мы на полу, по двое на одном тонком одеяле. Гарнизонный штаб занимал похожий недостроенный дом неподалеку. Там солдаты проводили вечера в своем кругу, не приглашая в компанию мирных жителей. Они смотрели кино, слушали музыку, смеялись и курили марихуану. Запах ее распространялся по всей деревне.

В течение дня солдаты гуляли по деревне и общались с местными жителями. А дети из нашего «приюта» помогали по хозяйству. Мы с Канеи носили воду из реки и мыли посуду. Наши друзья работали на кухне: резали баклажаны, лук, мясо и участвовали в приготовлении еды. Я старался все время занимать себя каким-нибудь делом, чтобы отвлечься от мрачных мыслей и страшных головных болей. Но обычно к полудню вся работа была уже сделана, обед и ужин приготовлены. Нам оставалось только сидеть на веранде, выходившей на центральную площадь деревни, и наблюдать за жизнью соседей. Родители искали вшей в головах у младенцев, девчонки пели и играли в ладушки. Мальчишки гоняли в футбол, иногда вместе с молодыми солдатами. Их выкрики и были слышны далеко, у самой реки. Жизнь текла спокойно и весело, будто не было поблизости никакой войны.

Я вспоминал, как сам играл в футбол. Мы с Джуниором попали в команду вскоре после того, как родители перебрались в Могбвемо, поселок в районе рудников. Помню один из финальных матчей, который выиграла моя команда. Отец с матерью присутствовали на игре, и в конце мама громко аплодировала и широко улыбалась. Она просто вся светилась от гордости за нас. Отец подошел ко мне и потрепал по плечу, а потом поднял вверх мою правую руку, показывая всем, что для него я главный герой матча. То же самое он проделал с Джуниором. Мама принесла нам воды. Пока мы пили, она обмахивала нас краем шарфа, повязанного на голове. От восторга пульс у меня зашкаливал, пот ручьем лил со лба. Помню его соленый вкус на губах. Тогда, стоя рядом с родными, я чувствовал себя так легко и прекрасно, что готов был взлететь. Хотелось, чтобы это счастье продлилось как можно дольше, не только потому, что я обрадовался победе. Улыбки родителей доставляли мне такое удовольствие, что все внутри пело и ликовало.

В спортивных играх в Йеле я не принимал участия, а уходил за дом и сидел там в одиночестве, уставившись в небо. Мигрень постепенно затихала, становилось чуть легче на душе. Мне не хотелось никому рассказывать, что происходит со мной. Я не упомянул об этих симптомах, когда «доктор-сержант», как называли военного фельдшера в деревне, устроил прием больных. Жители пришли к нему со своими недугами и привели на осмотр детей. Он мог помочь справиться с простудой, жаром, другими болезнями. Но его не интересовало, мучают ли тебя головные боли и ночные кошмары.

Вечерами при свете луны, скупые лучи которой проникали к нам через окна, Альхаджи, Джума, Мориба и Канеи играли в шарики на бетонном полу. Муса, талантливый рассказчик, завоевал признание мальчишек и перед сном каждый раз выдавал разные истории. А я забивался в угол и сидел там, стиснув зубы, чтобы друзья не заметили, как болит у меня голова. Перед глазами снова вставали всполохи огня и страшные сцены, свидетелем которых мне довелось стать, в сознании звучали предсмертные крики женщин и детей. Я беззвучно рыдал, в висках дико стучало, будто в мозгу ухал колокол. Когда приступы на время прекращались, мне удавалось поспать, но недолго – мучили кошмары. Однажды мне приснилось, что меня ранили в голову. Я лежал в луже крови, а люди безучастно проходили мимо, куда-то бежали. Вдруг рядом появилась собака и стала жадно лакать мою кровь. Ей было вкусно, и от удовольствия она оскалилась. Я хотел отпугнуть ее, но не мог пошевелиться. Я боялся, что она бросится на меня и загрызет, однако проснулся в ужасе еще до того, как этот жуткий, невероятный кошмар стал бы явью в моем сне. Меня лихорадило. Заснуть в ту ночь уже не удалось.

Но однажды утром все в деревне пришло в движение. Было непонятно, отчего это произошло, но все пребывали в тревожном ожидании – что-то должно случиться. Гарнизон собрался на площади, все были в форме, при оружии и со всем снаряжением, собранным в ранцы или прикрепленном к ремням. Сбоку у солдат висели штыки в ножнах, под мышкой они держали каски. «Смирно!» – «Вольно!» – «Смирно!» – «Вольно!» Мы слышали эти повторяющиеся команды инструктора по строевой подготовке, когда шли с Альхаджи за водой. На обратном пути инструкторская «разминка» уже закончилась. Перед строем стоял лейтенант Джабати с заложенными за спину руками. Он наставлял солдат в течение нескольких часов, перед тем, как отпустить их обедать. Мы проходили мимо по разным хозяйственным делам много раз, но разобрать, что именно он говорил, не могли. Оставалось только наблюдать и гадать, о чем же сообщил командир.

Вечером военные чистили автоматы, несколько раз давали проверочные очереди в воздух, от чего малыши в страхе хватались за ноги взрослых и прятались за их спины. Солдаты курили табак и марихуану, одни играли в карты, другие шутили и смеялись, третьи в большой палатке смотрели кино до поздней ночи.

Лейтенант Джабати сидел в одиночестве на веранде дома, где он квартировал, и читал книгу. Он не отрывал от нее глаз, даже когда солдаты, смотревшие неподалеку фильм-боевик, громко свистели или вскрикивали, пораженные размером и удивительными свойствами оружия киногероев. Лейтенант отвлекся и осмотрелся только тогда, когда вокруг все стихло. Поймав мой взгляд, он подозвал меня к себе. Это был высокий смуглолицый человек, почти лысый, с замечательными большими глазами. Лицо у него было круглым, как будто он что-то прятал за щеками. Он казался очень спокойным, но за внешней невозмутимостью скрывались уверенность и властность – его уважали и побаивались. Мне было страшно смотреть ему прямо в глаза.

– Тебе хватает еды? – спросил он.

– Да, – ответил я, пытаясь рассмотреть, что он читает.

– Это Шекспир, – лейтенант показал мне обложку книги. – Трагедия «Юлий Цезарь». Ты слышал о таком?

– Я читал «Юлия Цезаря» в школе.

– Помнишь что-нибудь оттуда?

– «Трус и до смерти часто умирает, но смерть лишь раз изведывает храбрый…»[20]– начал я, и он помог мне вспомнить весь отрывок. Потом его лицо снова приняло суровое выражение, и он снова углубился в чтение, забыв обо мне. Я глядел, как вены вздуваются у него на лбу, когда он напряженно размышляет над текстом или предается другим каким-то мыслям. Стало темнеть, и я на цыпочках ушел прочь.

Когда мне было лет семь, я часто приходил на центральную площадь в Могбвемо, чтобы прочитать фрагменты трагедий Шекспира членам городского совета. В конце недели мужчины обычно собирались, рассаживались на длинных деревянных скамьях и обсуждали общественные дела. После заседания звали меня. Отец прокашливался и призывал всех соблюдать тишину. Он сидел впереди, скрестив руки на груди и улыбаясь своей широкой, открытой улыбкой, которая надолго запечатлелась в моем сознании. Я забирался на скамью, размахивал палкой, как мечом, и декламировал:

«О римляне, сограждане, друзья! Меня своим вниманьем удостойте…»[21]

Больше всего старейшины любили монологи из «Юлия Цезаря» и «Макбета», так что я часто читал их, причем с большим удовольствием. Мне казалось, что таким образом можно продемонстрировать всем, как я преуспел в изучении английского.

Я еще не спал, когда услышал, как гарнизон покидает деревню. Это случилось среди ночи, и эхо их марша еще долго и страшно звенело в воздухе над селением. В деревне осталось всего десять военных, которые целый день несли вахту на ее окраинах. Вечером, с началом сумерек, был объявлен комендантский час – его начало было обозначено несколькими автоматными очередями в воздух. Всем было приказано сидеть в домах, желательно на полу. В тот вечер Муса не рассказывал своих историй, а Мориба с другими мальчишками не играли в шары. Мы сидели молча, прислонившись спиной к стенам и прислушиваясь к отдаленным выстрелам. Перед рассветом из-за облаков показалась луна и заглянула к нам в открытое окно. Вскоре пропел петух, и ночное светило погасло.

Утром, еще до того как встало солнце, военные вернулись в деревню, но далеко не все. Некогда начищенные до блеска ботинки были покрыты грязью. Солдаты тихо сидели порознь, крепко сжимая автоматы, будто боялись выпустить их из рук. Молодой парень, примостившийся на кирпичах рядом с кухней, сложил руки на коленях, уткнулся в них головой и раскачивался из стороны в сторону. Потом он встал, прошелся по деревне и вернулся на прежнее место. Так он уходил и возвращался несколько раз. Лейтенант Джабати с кем-то говорил по рации, но в какой-то момент с досадой швырнул ее об стену и вошел в здание штаба. Жители деревни не обсуждали друг с другом происходящее, а лишь наблюдали, как рассудок покидает солдат, и понимали, что происходит что-то нехорошее.

Днем вернулись еще около двадцати военных. Лейтенант был явно удивлен и обрадован, когда увидел, что они входят в деревню, но быстро взял себя в руки и больше не демонстрировал своих чувств окружающим. Все, кто остался в живых и не был ранен, немного отдохнули, почистили оружие, привели в порядок форму и снова отправились в бой. Теперь уже нечего было скрывать: стало ясно, что зона боевых действий совсем близко. Вскоре автоматные очереди донеслись из леса, находившегося недалеко от деревни. Охранявшие нас солдаты велели всем спрятаться в домах. Бой шел совсем рядом, выстрелы прерывали пение птиц и стрекот кузнечиков. Ночью наступило недолгое затишье, и во время этой передышки военные опять вернулись в селение. С собой они принесли несколько раненых, но те все равно умерли во время операции, проводимой в полевых условиях при свете тусклой лампы. Убитые остались в лесу. Нескольких пленных боевиков выстроили у стены и расстреляли.

Такая же история повторилась на следующий день и в последующие дни. Все меньше солдат возвращались из зоны боев. Военные, остававшиеся в селении, от недосыпания и тревоги стали палить в кого попало, в том числе и в мирных жителей, вышедших среди ночи по нужде.

Тогда лейтенант велел своим людям собрать обитателей деревни на площади и объявил:

– В лесу засели боевики, которые хотят уничтожить всех нас. Мы пытались дать им отпор, сражались самоотверженно, но выгнать повстанцев не смогли. Их слишком много. Деревня окружена со всех сторон, – Джабати сделал круговое движение руками. – Бандиты не уйдут, пока не захватят селение. Им нужны провизия и оружие.

Тут он остановился, а потом медленно продолжил:

– Некоторые из вас оказались здесь потому, что повстанцы убили всех ваших близких. Здесь вы чувствовали себя в безопасности, но теперь ситуация изменилась. Необходимо, чтобы мужчины и юноши помогли нам отразить атаку боевиков и защитить деревню. Если вы не хотите сражаться и помогать нам в быту – это ваше право. Но мы не сможем кормить вас. Вам придется уйти. Здесь останутся лишь те, кто на нашей стороне – кто будет готовить нам еду, носить боеприпасы, стрелять. В общем, в селении достаточно женщин, чтобы заниматься кухней, так что мужчины и мальчики составят ополчение. Пришло время отомстить за свои семьи и не дать повстанцам сделать сиротами еще и других детей.

Он тяжело вздохнул.

– Завтра утром те, кто с нами, должны прийти сюда. Мы распределим обязанности.

Он повернулся и покинул площадь, сопровождаемый солдатами.

Мы все стояли молча, а потом медленно пошли домой – приближался комендантский час. Сидя на одеялах, мы с Альхаджи, Мусой, Джумой, Канеи и Мориба стали обсуждать, что нам делать.

– Если боевики ворвутся сюда, то убьют всех. Они посчитают, что все мы так или иначе пособничали их врагам или оставлены военными как шпионы. Именно на это намекал сейчас командир, – рассуждал Альхаджи о том, какой выбор стоит перед нами. Остальные мальчишки поднялись и подошли поближе.

– Нам ничего не остается, как принять его предложение, – снова заговорил Альхаджи. – Пока лучше не покидать деревню.

Он вздохнул. Все понимали, что на самом деле у нас нет выбора. Уйти отсюда было бы равносильно самоубийству.

– Внимание! Приказ лейтенанта! Всем срочно собраться на площади! – кричал в мегафон солдат. В мгновение ока площадь заполнилась народом. Все ждали этого момента: когда же нам объявят, что мы должны делать для того, чтобы защититься от бандитов.

Часом раньше мы с друзьями сидели в кухне у окна. Лица ребят были неподвижны, не выражали никаких чувств, лишь в глазах иногда мелькала тоска. Я пытался поймать взгляд кого-нибудь из них, но они отворачивались. Позавтракать я тоже не мог – страх лишил меня всякого аппетита.

Мы поспешили на площадь и смешались с толпой. Издалека послышалось несколько выстрелов, а когда они затихли, над деревней повисла тягостная тишина.

Лейтенант встал на несколько кирпичей, чтобы его все видели. Он выждал, пока все вокруг совсем смолкнет, а потом подал знак солдатам, и те принесли два трупа. Это были мужчина и мальчишка – наши односельчане. Кровь, пропитавшая их одежду, еще не успела засохнуть, глаза были открыты. Люди отводили глаза, малыши заплакали. Лейтенант откашлялся и, не дожидаясь, пока крики и плач смолкнут, начал говорить. Во время его речи все снова притихли.

– Простите, что я устроил вам это страшное зрелище, особенно в присутствии детей. Но ведь многие из вас уже видели смерть близких и даже сами бывали на краю гибели.

Он указал на тела и с грустью сказал:

– Этот человек и его сын решили сегодня утром покинуть деревню, хотя я и предупреждал их об опасности. Но мужчина не хотел воевать, и я отпустил его. Посмотрите, чем это кончилось. Повстанцы расстреляли их, когда они пробирались через просеку. Мои люди принесли тела обратно, и я решил показать это вам, чтобы вы осознали, в каком мы положении.

Лейтенант говорил около часа. Он перечислил все зверства боевиков: как те отрезали людям головы на глазах у их родственников, сжигали целые деревни со всеми обитателями, заставляли сыновей совокупляться с матерями, разрубали пополам младенцев, потому что те слишком громко плакали, распарывали животы беременным женщинам, вынимали оттуда малышей и убивали их… Он сплюнул на землю и еще долго описывал ужасы и пытки, пока не упомянул все, что, по его мнению, могло касаться каждого из присутствующих.

– В них не осталось ничего человеческого, – завершил свою речь лейтенант. – Они не заслуживают того, чтобы их оставили в живых. Поэтому мы должны уничтожить всех до единого. Относитесь к этому, как к важной миссии по искоренению великого зла, как к высокому служению своей стране.

Джабати вытащил пистолет и сделал два выстрела в воздух. Слушатели закричали:

– Мы убьем их! Мы сотрем их с лица земли!

Все мы ненавидели боевиков и были готовы сделать все возможное, чтобы не допустить их в селение. Лица у окружающих сделались суровыми и напряженными. Даже погода изменилась под стать настроению жителей: утреннее солнце спряталось за тучи, деревню окутала дымка. Казалось, небеса вскоре обрушатся на землю. И я, и мои друзья испытывали смешанные чувства – ярость и страх одновременно. Джума смотрел на окрестные леса, заложив руки за спину, Мориба обхватил голову руками, Канеи уставился себе под ноги, Муса скрестил руки на груди, Альхаджи прикрыл левой ладонью глаза, а я подбоченился и расставил ноги, чтобы они меньше тряслись.

Женщинам и девочкам велели дежурить по кухне, а всех остальных отправили на склад амуниции, где раньше солдаты отдыхали, курили марихуану и смотрели кино.

Когда мы подошли к зданию склада, навстречу нам вышел сержант с пулеметом «G3». Он встал у двери, улыбнулся, поднял пулемет и пустил несколько очередей в небо. От неожиданности все попадали на землю, а он засмеялся и вошел в здание. Последовав за ним, мы увидели, что здесь нет крыши. У стены выстроились ящики с одеждой и оружием, накрытые брезентом. Лишь небольшой участок склада оставался свободным, и в нем на остове барабана стоял огромный телевизор, а в нескольких метрах от него – генератор и канистры с бензином. Старший сержант повел нас в дальнюю часть помещения, где никто из нас еще не бывал. Из палаток стали выбираться солдаты, чтобы посмотреть на прибывшее «пополнение» – нас было около тридцати мальчишек от тринадцати до шестнадцати лет. Плюс двое еще совсем маленьких – семи и одиннадцати. Их звали Шеку и Джозайя. А Канеи к тому времени уже исполнилось семнадцать.

Один из солдат, одетый в штатское и со свистком на шее, подошел к стеллажу с автоматами и выдал каждому из нас по «калашникову» («АК-47»). Когда он подошел ко мне, я отвел глаза, но он поднял мне подборок и заставил смотреть прямо на него. Только после этого он вручил мне оружие, которое я взял трясущимися руками. Потом он выдал мне магазин с патронами, и я задрожал еще сильнее.

– Похоже, у вас есть нечто общее, – заключил он после того, как внимательно изучил всю компанию. – Вы боитесь смотреть в глаза мужчине и боитесь держать оружие. Руки у вас так и ходят ходуном, будто дуло направленно вам в голову.

Он прошелся вдоль строя и добавил, подняв вверх «АК-47»:

– Этот автомат скоро станет частью вас самих, так что лучше научиться не бояться его. На сегодня все.

Вечером я стоял у входа в свою палатку и ждал: может, кто-то из друзей выйдет, чтобы поболтать. Но никто не вышел. В какой-то момент, правда, вылез Альхаджи и некоторое время смотрел в мою сторону. Потом он отвернулся и потупился. Я уже собирался подойти к нему, но он опять нырнул в палатку. Я вдохнул прохладный ночной воздух, в котором плавал запах марихуаны. Я вздохнул и пошел спать, но заснуть не мог – всю ночь сидел на брезенте, опустив голову на руки, ни о чем особенно не думая. В какой-то момент мне пришло в голову, что это первая бессонная ночь без мигрени. Я стал размышлять, почему вдруг боли прекратились, но тут пропел петух. На улице по-прежнему было темно, но сбившийся с ритма вестник зари кукарекал снова и снова, пока наконец не наступило утро.

Когда в шесть утра колокол прозвонил побудку, мои соседи по палатке, самые младшие из нас Шеку и Джозайя, все еще спали. Пора было подниматься и идти на учения. Я слегка потряс каждого из них за плечо, но они лишь перевернулись на другой бок и не открыли глаза. Тогда я стал стягивать их с коврика за ноги и шлепать, пока они не проснулись. Тем временем солдаты ходили по палаткам и вытаскивали из них всех, кто не успел подняться. Некоторых обливали водой из ведра.

Мы выстроились на площадке для учений. Всем выдали новые крейпсы, армейские шорты и футболки разных цветов. Кому-то досталась футболка Adidas, другим – Nike, а мне – черная с надписью Reebok Pump. Только одно было приятно во всем происходящем – у меня появилась наконец новая обувь.

Надевая шорты, я снял свои штаны, в карманах которых лежали кассеты с рэпом. Штаны тут же подхватил солдат и кинул в костер, специально разведенный для того, чтобы сжечь наши старые вещи. Я бросился было к огню, но пленка уже начала плавиться. На глаза навернулись слезы, губы затряслись… Я отвернулся.

Облаченные в новую одежду мальчишки выстроились в шеренгу – ноги врозь, руки по швам. Так мы стояли и ждали начала учений. В это время вернулись с передовой несколько солдат. Они пополнили запас патронов, рассовали по карманам гранаты. У некоторых на лицах и форме была кровь, но, похоже, они этого не замечали или просто не обращали на это никакого внимания. Быстро позавтракав, они отдохнули несколько минут – постояли, прислонившись к стене и закрыв глаза. А затем вновь отправились туда, куда им явно не хотелось возвращаться. Крепко стиснув автомат, они бежали к вырубке, за которой виднелся лес.

Шеку и Джозайя все время старались встать поближе ко мне. Видимо, они считали, что раз уж живут со мной в одной палатке, то я им вроде старшего брата. На учениях они повторяли все движения, глядя на меня, а не на инструктора, который назвался капралом Гадафи. Это был молодой парень, моложе лейтенанта, но абсолютно лысый. Лицо у него было суровое и волевое, отчего он казался старше своих лет. Даже когда Гадафи улыбался, у него было такое выражение, будто он съел что-то кислое.

Сначала мы несколько минут бегали вокруг здания, а потом стали учиться ползать по-пластунски в кустах недалеко от площадки. Капрал Гадафи поднимал кулак вверх, затем опускал его, и по этому знаку мы падали на землю и быстро ползли через заросли кустарника, стараясь производить как можно меньше шума. Нужно было добраться до определенного дерева, затем, пригнувшись, перебежать от одного дерева к другому и возвратиться на площадку. Гадафи мало говорил во время тренировок. Он ограничивался короткими ремарками, вроде «неплохо», «ужасно», «быстрее». Команды он чаще всего отдавал, подавая знаки руками. Капрал объяснил, что в боевых условиях мы будем общаться только так. Указав на просеку, он сказал: «Одно слово там – и вы получите пулю в лоб». Тут он ухмыльнулся и уставился на нас, видимо, намекая, что мы тоже должны смеяться.

Мы долго отрабатывали перебежки и ползание, а потом нам разрешили перекусить хлебом с намазанным на него заварным кремом. Капрал дал нам на перекус всего одну минуту. Все, что мы не успели доесть, у нас отбиралось. Поначалу никто не укладывался в отведенное время, но уже через неделю каждый мог уплести любой продукт за шестьдесят секунд. Это был единственный навык, в котором мы быстро достигли совершенства.

После позднего завтрака мы снова встали в строй. Капрал раздал всем автоматы Калашникова. Когда подошла моя очередь, он пристально посмотрел мне в глаза, как бы давая понять, что сейчас вручит мне что-то особо ценное. Затем ткнул пальцем мне в грудь, обошел кругом и снова уставился на меня. Его темное лицо подергивалось, так же как и веки красных, воспаленных глаз. Он оскалился, будто собрался напасть. У меня затряслись колени, но капрал ухмыльнулся. Я уже собирался изобразить ответную улыбку, но его физиономия снова стала серьезной. На лбу проступили вены. Не отрывая взгляда от меня, он потянулся к деревянной коробке и достал «АК», вынул из него рожок и протянул мне двумя руками. Я колебался секунду-другую, и он с силой ударил меня автоматом в грудь. Я сжал холодный металл дрожащими пальцами и побежал в конец строя, не решаясь взглянуть на то, что мне вручили. Раньше я никогда не держал в руках оружия, и оно вызывало у меня страх. Единственное, что хоть как-то его напоминало, было игрушечное ружье, сделанное из бамбука. Мы с ребятами сами делали такие, когда нам было семь лет, и играли в войну на кофейных плантациях и в недостроенных домах. Мы кричали «пух-пух», и тот, кто успевал произнести это первым, объявлял другому, что тот убит.

Во второй половине дня мы продолжили тренировки. На этот раз с автоматами, но без патронов. Мы ползали с «АК» за спиной и, держа его в руках, бегали с ним вокруг зданий. Автоматы были несколько тяжеловаты для Шеку и Джозайи. Мальчики постоянно роняли их и снова подбирали. После обеда, длившегося всего минуту, мы перешли к другим занятиям – отправились в находящуюся неподалеку банановую рощу, чтобы отрабатывать штыковые удары на банановых деревьях.

– Представьте себе, что это враги, которые убили ваших родных и близких. Они в ответе за все, что случилось с вами, – кричал капрал.

– Так-то вы расправляетесь с теми, кто уничтожил всю вашу семью! – воскликнул он чуть позже. – Я бы сделал это вот так.

Гадафи вытащил штык и стал с остервенением колоть банановое дерево:

– Сначала я нанесу удар в живот, потом в шею, потом в сердце. Я вырежу у него сердце и покажу ему, а потом выколю ему глаза. Помните о том, что пытки, которым подверглись ваши родители, были еще более жестокими! Продолжайте.

Он вытер лезвие о банановый лист. Нас его пример довел до такого исступления, что мы с яростью набросились на стволы банановых деревьев и наносили удары, пока те не повалились на землю.

– Хорошо, – кивнул капрал и подумал о чем-то своем, от чего улыбка задержалась на его лице чуть дольше, чем обычно. Еще много раз во время учений он повторял эту фразу: «Представьте себе, что перед вами враги, которые убили ваших родных и близких. Они в ответе за все, что случилось с вами».

В тот день мы научились вставлять рожок в автомат и освоили другие базовые навыки обращения с ним. «Не нужно ставить «АК» на предохранитель, это отнимет у вас время в критический момент», – объяснял капрал. Вечером мы учились стрелять по фанерным мишеням, подвешенным к невысоким деревьям на краю леса. Шеку и Джозайя были не в состоянии удержать автомат, и капрал подставил им стул, на спинку которого можно было опереться для большей устойчивости. В конце дня нас научили разбирать и смазывать автоматы. Они были такие старые, что нередко давали осечки или вообще выходили из строя.

Когда мы вернулись в деревню вечером, мои соседи по палатке сразу отключились. Они уже не улыбались во сне. «Пух, пух, бум!» – шептал Шеку, а Джозайя бормотал: «Раз, два», – под такой счет мы отрабатывали колющие движения на банановой плантации. Я страшно утомился, но спать не мог. В ушах звенели выстрелы, все мышцы болели, натертый указательный палец нарывал. Днем не было времени обдумать все происходящее, но теперь можно было предаться размышлениям. Да, я могу разбудить в себе гнев, могу представить, как я зарежу или застрелю боевика. «Повстанцы в ответе за все, что случилось с вами». Я представил, что захватываю в плен нескольких бандитов, запираю их в доме, обливаю стены бензином и подношу спичку. Все смотрят, как горит здание, и смеются.

От этих мыслей меня отвлекло какое-то мурлыканье. Мальчик по имени Лансана, спавший через три палатки от нашей, напевал во сне. Он никогда не пел этих песен, когда бодрствовал. Петь во сне он начал именно в тот день, когда мы учились стрелять. Его голос гулко разносился над домами и затихал вдали.

Глава 13

Кажется, в одно из воскресений капрал вдруг устроил нам выходной. Он провел ладонью по плоской стороне штыка и заявил:

– Если вы верующие (я имею в виду христиан), помолитесь своему богу сегодня, потому что другого раза может и не представиться. Свободны!

Мы пошли на площадь и стали гонять в футбол, не переодеваясь – в камуфляжных шортах и новых, недавно выданных нам крейпсах. Вдруг мимо прошел лейтенант. Мы остановились и отдали ему честь, на что он сказал:

– Продолжайте. Я хочу посмотреть, как мои солдаты играют.

И уселся с книгой неподалеку, снова взявшись за «Юлия Цезаря».

Набегавшись, ребята решили пойти искупаться. День был солнечный. Мы бежали к реке, прохладный ветерок приятно овевал тело, высушивая капли пота. Несколько минут мы ныряли и кувыркались, хватали друг друга за ноги. Потом разделились на две группы, каждая из которых пыталась захватить как можно больше пловцов из команды противника.

Тут пришел капрал и объявил:

– Собирайтесь! Увольнение окончено.

Все побежали за ним обратно в деревню, по дороге успев еще немного поиграть в салки.

Когда мы вернулись в «казарму», нам велели быстро почистить и смазать автоматы, раздали ранцы, подсумки и поставили перед нами два ящика с боеприпасами. В одном были снаряженные рожки, а в другом – патроны россыпью. Капрал велел взять как можно больше, сколько удастся унести.

– Но все-таки слишком много не берите, чтобы при необходимости вы могли быстро бежать, – заметил он.

Собирая ранец и боеприпасы, я посмотрел по сторонам и заметил, что военные делают то же самое, что и мы. Руки у меня затряслись, пульс участился. Все остальные мальчишки шутили и смеялись. Они думали, что мы готовимся к очередным учениям, но я-то уже знал, что это не так. Я увидел, что Альхаджи прислонился к стене и прижал автомат к груди, как мать прижимает младенца. Он тоже все понял.

– Солдаты, встать! – крикнул капрал. А потом ненадолго вышел, чтобы переодеться. Гадафи вернулся в камуфляже, с ранцем и сумкой, заполненными патронами. В руках у него был пулемет «G3», под мышкой – каска. Мы построились, и он проверил нашу готовность. Все мальчишки были одеты в армейские шорты и футболки цвета хаки. Капрал выдал нам зеленые наголовные повязки и объявил:

– Если вы увидите в лесу человека без такой повязки или такой каски, как у меня, без колебаний стреляйте!

Последние два слова он произнес очень громко и с особым ударением. Теперь уже все поняли, что мы отправляемся не на учения. Повязывая на голову кусок ткани, стоявший рядом со мной Шеку вдруг покачнулся и завалился назад. Он набил в рюкзак слишком много патронов и гранат. Капрал вынул оттуда несколько магазинов и помог мальчику подняться. На лбу у того видны были капли пота, губы дрожали.

– Ваши товарищи, – сказал капрал, указывая на взрослых солдат, – возьмут с собой побольше боеприпасов, так что не тащите лишнего. А теперь расслабьтесь, через несколько минут отправляемся в лес.

И он ушел. Мы сели на землю. Каждый, казалось, погрузился в собственные мысли. Пения птиц, доносившегося с улицы, теперь не было слышно. Его заглушали щелчки взводимых курков и предохранителей: солдаты проверяли готовность оружия к бою. Шеку и Джозайя сидели рядом со мной. Глаза у них были грустными и влажными. Что я мог сделать? Только потрепать их по волосам и утешить обещанием, что все будет хорошо. Я встал и подошел к Альхаджи и остальным моим друзьям. Мы договорились, что постараемся держаться вместе, что бы ни случилось.

Тут явился молодой солдат с пакетом, наполненным какими-то таблетками. Вернее, это были капсулы белого цвета. Он раздал каждому из нас по одной капсуле и по стакану воды.

– Капрал сказал, что это зарядит вас энергией, – пояснил парень с загадочной улыбкой.

Как только мы проглотили таблетки, пришло время выступать. Впереди шли взрослые. Некоторые из них по двое несли тяжелые ящики с боеприпасами. Другие были вооружены полуавтоматическими пулеметами и гранатами. Я нес автомат в правой руке, направив ствол в землю. Запасной магазин был примотан к автомату скотчем. На левом бедре у меня висел штык, а в сумке через плечо и в рюкзаке были припасены патроны, забитые в рожки и просто россыпью. Джозайя и Шеку с трудом тащили свои «АК-47» – они по-прежнему были для них слишком велики и тяжелы.

Предполагалось, что тем же вечером мы вернемся в деревню, поэтому еды и воды мы с собой не брали.

Перед уходом к нам зашел лейтенант и, посмотрев на наши сборы, сказал:

– В лесу много ручьев, не берите с собой питья[22].

Он развернулся и оставил нас опять наедине с капралом, который пояснил:

– Лучше взять больше боеприпасов, чем тащить провизию. Если патронов много, ты всегда найдешь себе пропитание. А с одной лишь едой точно не доживешь до конца дня.

Жители деревни, женщины и старики, стояли на верандах и провожали наш отряд, возглавляемый опытными военными. Мы направились к вырубке, за которой виднелся лес. На руках у матери заплакал ребенок, будто знал, что нас там ждет. Ярко светило солнце, и за нами тянулись длинные темные тени.

Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса, как в тот день. Даже прошмыгнувшая под ногами ящерка заставляла меня содрогнуться всем телом. Дул легкий ветерок, но у меня в ушах он гудел, как ураган, так что я стискивал зубы, чтобы не закричать. Я с трудом сдерживал слезы и очень крепко сжимал автомат, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Мы вошли в чащу. Все держали автоматы так, будто только они гарантировали нам выживание, и сдерживали дыхание, чтобы оно не выдало нас и не привело на край гибели. Во главе моей колонны шел лейтенант. Он поднял вверх кулак и остановился. Потом медленно опустил руку: мы присели на корточки и стали внимательно оглядывать местность. Мне хотелось повернуться и посмотреть, какое сейчас выражение лица у моих друзей, но я боялся пошевелиться. Отряд снова двинулся вперед, тихо пробрался через кусты и вышел к болоту. Здесь мы залегли, устроив засаду и направив стволы «АК» перед собой. Все лежали плашмя и чего-то ждали. Рядом со мной был Джозайя, а за ним Шеку. С другой стороны от меня находился взрослый солдат, а дальше – мои друзья Муса и Джума. Я попытался поймать их взгляд, но взоры их были устремлены на невидимую цель на болоте. У меня началась резь в глазах, они стали слезиться, боль усилилась и стала отдавать в голову. Уши у меня горели, вены на руках вздулись и бешено пульсировали, будто жили своей отдельной от всего организма жизнью. Мы тихо лежали, как охотники в засаде. Пальцы поглаживали спусковые крючки. Тишина казалась невыносимой.

Вдруг вдали закачались невысокие деревья. Где-то в джунглях прошли боевики. Их еще не было видно, но лейтенант передал по цепочке: «Стреляем по моей команде». Каждый по принципу домино поворачивался к соседу и шепотом передавал приказ. Вскоре из-за низкой полосы кустарника показалась группа людей в гражданской одежде. Они махнули рукой кому-то, и из леса вышли еще боевики. Некоторые из них были совсем молодыми – такие же дети, как я. Они сели в рядок и стали, бурно жестикулируя, обсуждать, как им атаковать. Лейтенант велел бросить гранату, но командир повстанцев услышал из леса эхо этой команды и успел крикнуть своим: «Отходим!» Взрыв унес жизни лишь нескольких бандитов, чьи останки разлетелись в разные стороны. Потом началась перестрелка. Я лежал, выставив автомат вперед, но был не в состоянии стрелять. Указательный палец не слушался. Перед глазами все закружилось. Мне почудилось, что земля перевернулась, и я сейчас соскользну с нее, так что я судорожно обхватил одной рукой ствол стоящего рядом дерева. Мыслей в голове не было. Звук автоматных очередей и крики умирающих долетали до меня как бы издалека. Все происходящее казалось мне кошмарным сном. Вдруг в лицо мне ударила струя крови. Рот у меня был слегка приоткрыт, так что я почувствовал ее вкус на губах. Я сплюнул и протер глаза и тут увидел, что это кровь покачивающегося недалеко от меня солдата. Красные струи хлестали фонтаном из многочисленных пулевых отверстий в его теле. Зрачки его были расширены, и он все еще не выпускал из рук оружия. Я не мог оторвать от него взгляда и тут услышал пронзительный и душераздирающий крик Джозайи. Он звал маму! Этот вопль звенел у меня в ушах, пока я не почувствовал, что рассудок совсем покидает меня.

Солнечные зайчики состязались в проворстве со вспышками выстрелов, воздух был прошит пулями, они летели из всех направлений одновременно. Возле небольшой пальмы собралась уже целая гора мертвых тел. Вся земля вокруг была залита кровью. Я поискал глазами Джозайю. Взрывом гранаты его тощее тельце подбросило вверх, и он упал на большой пень. Он еще дрыгал ногами, но крик на его устах уже почти замер. Я подполз ближе и заглянул мальчику в глаза. В них стояли слезы, губы шевелились, но говорить он уже не мог. Пока я смотрел, глаза его налились кровью и из карих стали багровыми. Он потянулся к моему плечу, будто хотел ухватиться за него и сползти с обрубка дерева, на котором застрял. Но вдруг он застыл и больше не двигался. На мгновение у меня отказал слух: не было слышно выстрелов, весь мир замер. Закрыв глаза Джозайи, я потянул его тело на себя. Оказалось, что у него перебит позвоночник. Я уложил труп на землю и наклонился, чтобы поднять автомат. Мне было невдомек, что я встал с земли, чтобы снять Джозайю с того пня, и вдруг кто-то потянул меня за ногу. Это был капрал. Он что-то говорил, но я его не понимал. Губы его двигались, лицо казалось испуганным. Гадафи снова потянул меня вниз, я упал, и от удара моя минутная глухота прошла.

– Ложись! – кричал капрал. – Стреляй!

И с этими словами он пополз обратно на свою позицию.

Я проследил за ним взглядом и увидел Мусу, лежащего с пробитой головой. Руки его казались совсем расслабленными и безжизненными. Я повернулся к болоту: его пытались пересечь вооруженные люди. Мое лицо, руки, футболка, сумка были забрызганы кровью. Я поднял автомат и нажал на курок. Я выстрелил в человека и убил его. В ту же секунду в моем сознании ожили все те страшные образы, которые я видел с самого начала этой войны. Я стрелял, а череда кошмаров проходила перед моим мысленным взором. Всякий раз, останавливаясь, чтобы сменить рожок, я представлял двоих своих мертвых товарищей и с новым ожесточением начинал палить во врага. Казалось, я уничтожил все, что двигалось. И тут пришел приказ отступить. Нам предстояло сменить тактику.

Забрав оружие и боеприпасы наших погибших друзей, мы оставили их тела в лесу. Джунгли, как показалось мне в тот момент, ожили, будто в деревья вселились души умерших. Ветви сплелись между собой, как берутся за руки люди, стволы гнулись, будто совершали молитвенные поклоны.

Пригнувшись, мы прошли через лес и устроили новую засаду в нескольких километрах от предыдущей. Снова пришлось ждать. Вечерело. Одинокий кузнечик вздумал завести свою песню, но никто из собратьев его не поддержал, и он затих в ночи. Я лежал рядом с капралом. Глаза его были еще более красными, чем обычно. Он не обращал никакого внимания на то, что я его рассматриваю. Вскоре мы услышали шаги, и мой сосед тут же прицелился. Из-за кустов появились несколько вооруженных взрослых мужчин и мальчишек. Они пробежали под деревьями и опять скрылись в чаще. Вскоре они приблизились к нам, и мы открыли огонь. Шедшие впереди упали, остальных мы погнали к болоту, но там им удалось скрыться. На болоте уже копошились крабы, выедая глаза мертвых. Везде были разбросаны искалеченные тела и их фрагменты. Вода в трясине стала красной от крови. Мы осмотрели трупы убитых повстанцев и забрали у них оружие и боеприпасы.

Меня не пугали мертвые тела. Я относился к ним с брезгливым презрением и переворачивал несколькими ударами ноги. Мне удалось добыть пулемет «G3», некоторое количество патронов и пистолет, который капрал забрал себе. Я обратил внимание, что многие погибшие боевики, в том числе и подростки, были увешаны дорогими украшениями. Бусы и цепочки на шее, на запястьях по нескольку (у некоторых даже более пяти!) золотых часов. У одного парня, чьи нечесаные волосы были сейчас мокрыми от крови, на футболке красовалось изображение Тупака Шакура и надпись «All Eyez On Me»[23]. Мы потеряли убитыми несколько взрослых солдат, а также двоих моих друзей – Мусу и Джозайю. Муса, отличный рассказчик, покинул этот мир. Некому теперь потешить нас сказками перед сном и рассмешить в тяжелые моменты жизни. Что до Джозайи… Эх, если бы я не разбудил его тогда, в то утро первых учений, может, он и не попал бы сегодня на передовую!

Мы вернулись в деревню ночью и сели рядом со штабом, прислонившись к стене. Вокруг было тихо. Будто испугавшись этой тишины, все принялись очищать от крови и смазывать свои автоматы и оружие, захваченное у противника. Пришлось дать несколько очередей в воздух, чтобы проверить его боеспособность. Я пошел ужинать, но есть не смог, только выпил воды. Я ничего не чувствовал – ни голода, ни жажды, ни боли. На пути к своей палатке я ударился о бетонное ограждение. Колено кровило, но при этом не чувствовалось жжения от ссадины. Я лег на спину, а на грудь положил свой «АК-47». Трофейный «G3» тоже лежал рядом. В голове у меня было пусто. Я долго смотрел в потолок, пока мне не удалось на время забыться. Приснилось, что я снимаю с пня тело Джозайи, а потом ко мне подходит вооруженный человек, упирается ботинком в грудь, а ко лбу приставляет дуло автомата. В этот момент я проснулся и изрешетил всю палатку пулями, пока не израсходовал все тридцать зарядов рожка. Вскоре пришли капрал с лейтенантом и вывели меня на улицу. Меня трясло как в лихорадке, и они начали плескать воду мне в лицо, а потом дали еще несколько белых капсул. Больше я не спал ни в ту ночь, ни во всю последующую неделю. За это время мы сделали еще две вылазки в лес, и я уже без колебаний стрелял во врага.

Глава 14

Страшные головные боли, которые, как я потом узнал, назывались мигренями, перестали мучить меня, как только я начал вести обычный для солдата образ жизни. Днем, вместо того чтобы играть в футбол на площади деревни, я стоял в карауле на окраине. Я курил марихуану и нюхал браун-браун – смесь кокаина и пороха. Этот порошок всегда был в изобилии рассыпан на солдатском столе. И, конечно, я часто принимал те белые таблетки. Зависимость от них быстро дала о себе знать. После капсулы я ощущал невероятный прилив энергии. Первый раз, когда я принял все вышеперечисленные наркотики практически одновременно, меня так прошиб пот, что пришлось сорвать с себя всю одежду. Тело сводили судороги, зрение затуманилось, на несколько минут пропал слух. Я бесцельно, в каком-то странном раже слонялся по деревне, ощущая одновременно дикое возбуждение и потерю чувствительности. Но потом я привык к этим ощущениям. После нескольких доз наркотика я становился неутомимым и равнодушным. Я мог обходиться без сна несколько недель. По ночам мы смотрели боевики «Рэмбо: первая кровь», «Рэмбо II», «Коммандо» и многие другие. Источником питания для телевизора служил генератор или автомобильный аккумулятор. Мы все хотели походить на Рэмбо и с нетерпением ждали, когда представится возможность применить почерпнутые у него приемы.

Когда у нас заканчивалась еда, наркотики, боеприпасы или бензин, необходимый для еженощного просмотра фильмов, мы отправлялись грабить лагеря боевиков, расположенные в лесах, городках и деревнях. Захаживали мы и в мирные селения, чтобы взять рекрутов и поживиться всяким другим добром.

– Хорошие новости от наших лазутчиков! Через пять минут отправляемся на операцию. Мы уничтожим повстанцев и отберем у них запасы, которые на самом деле принадлежат нам, – объявлял лейтенант.

Он по-прежнему выглядел уверенным и сильным. Улыбка иногда начинала играть на его лице, но быстро исчезала. Мы надевали на голову зеленые повязки, чтобы отличать своих от чужих, и шли в бой. Теперь впереди шли уже мальчишки, а не взрослые солдаты. Мы не задавали лишних вопросов, никто не давал нам карт местности. Нам сказано было идти по тропе прямо, и мы шли, ожидая последующих указаний. Иногда мы брели по лесным тропам часами, останавливаясь только для того, чтобы съесть сардины или солонину с гари, вдохнуть щепотку кокаина или браун-брауна, принять несколько белых капсул. Комбинация нескольких наркотических средств вызывала прилив сил и ожесточение души. Я больше не думал о том, что могу умереть, а убивать других было просто, как воды напиться. Во время того первого боя я научился отключать сознание. К тому же мозг и память перестали сохранять проходящие перед глазами страшные картины. Во всяком случае, мне казалось, что я уже не обращаю на них внимания и не веду им счета.

После того как мы делали остановку, чтобы перекусить и принять наркотики, старшие обычно ложились подремать, а младшие стояли на часах. Я, как правило, дежурил вместе с Альхаджи. Мы соревновались, кто быстрее перезарядит автомат.

– Когда-нибудь я в одиночку захвачу целую деревню, как Рэмбо, – сказал мне как-то мой друг и улыбнулся новой цели, которую он себе поставил.

– А мне бы хотелось иметь собственную базуку[24], как Коммандо. Вот было бы здорово! – ответил я, и мы оба засмеялись.

Перед тем как подойти к базе боевиков, мы обычно сходили с тропы и крались по лесу. Завидев лагерь, мы окружали его и ожидали команды лейтенанта. Повстанцы слонялись по улицам, некоторые дремали сидя, прислонившись к стенам домов, а молодежь, в том числе и мальчишки нашего возраста, стояли на часах и передавали друг другу марихуану. Всякий раз, когда я смотрел на боевиков во время тех вылазок, ярость вскипала у меня в душе, потому что они были похожи на людей, игравших в карты на руинах деревни, где погибли мои родители. Так что когда командир отдавал приказ стрелять, я старался убить как можно больше врагов. Но от этого мне не становилось легче. После перестрелки мы входили в лагерь, приканчивали раненых и обыскивали дома. Мы выносили оттуда канистры с бензином, огромное количество марихуаны и кокаина, кипы одежды, обувь, продукты – рис, вяленую рыбу, соль, гари и многое другое. Мирных жителей – мужчин, женщин, мальчишек и девчонок, прячущихся в хижинах, – мы заставляли нести все это добро в нашу деревню.

После одного кровопролитного боя, жертвами которого стали, помимо прочего, много мирных селян, мы захватили в плен нескольких боевиков. Их раздели и связали так туго, что грудная клетка была натянута, как кожа на барабан.

– Откуда вы взяли все эти боеприпасы? – спросил капрал одного из повстанцев, мужчину с сильно спутанной бородой. Тот плюнул спрашивавшему в лицо, а капрал молниеносно выстрелил в обидчика. Убитый упал на землю, из пулевого отверстия на лбу медленно вытекала кровь. Мы одобрили поступок Гадафи восторженными выкриками и, поравнявшись с ним, отдали ему честь. Неожиданно пули ударили в грудь и голову одного из моих товарищей, мальчишки по имени Лансана. Стрелял кто-то из повстанцев, спрятавшихся в кустах. Мы тут же рассеялись по всей деревне и вскоре поймали боевика – молодого мускулистого парня. Лейтенант, недолго думая, полоснул его по горлу лезвием штыка. Молодой человек некоторое время метался по деревне, а потом упал и больше не двигался. Мы снова закричали, засвистели и, подняв автоматы, дали на радостях несколько очередей в воздух.

– Если кто-то вздумает с нами шутки шутить, пристрелите его, – сказал лейтенант, оглядывая пленных. Мы подожгли соломенные крыши хижин и ушли, уведя всех захваченных с собой. Языки огня взвились за нашими спинами. Вначале они бились, как в агонии, а потом заплясали на послеполуденном ветерке.

– Наша задача, – лейтенант указал на себя и на нас, – защищать мирных жителей, и мы сделаем все возможное, чтобы они чувствовали себя в безопасности.

Тут он обернулся к селянам и продолжал:

– Перед нами стоят непростые задачи, но мои солдаты – сильные и волевые люди, готовые на все для блага страны. Мы не такие, как повстанцы – отбросы общества, убивающие людей без всякой на то причины. Мы убиваем ради высокой цели, ради спокойной жизни народа. Так что вы должны уважительно относиться к вашим защитникам и той службе, которую они несут.

Он говорил еще долго. Речь его, с одной стороны, была направлена на то, чтобы оправдать наши действия в глазах простых крестьян. С другой – он таким образом пытался поддержать наш боевой дух. Стоя в строю и сжимая автомат, я был доволен и горд: теперь я на службе, занят важным и серьезным делом, а не просто бегу от кого-то куда глаза глядят. У меня теперь есть оружие. Как часто говаривал капрал: «Сейчас этот автомат – источник вашей силы и авторитета. Если вы будете умело пользоваться им, он защитит вас от опасности и обеспечит всем необходимым».

Не помню, что побудило лейтенанта произнести ту речь. Многое вообще делалось без особой причины или без объяснений. Иногда прямо посреди просмотра фильма нам приказывали отправиться в очередной рейд. Мы возвращались через несколько часов, уничтожив тучу людей, и продолжали смотреть кино, будто отлучались на прогулку. У нас было всего три вида занятий: военные операции, кино и наркотики. Никто не оставался в одиночестве и не предавался размышлениям. Беседуя друг с другом, мы обсуждали только трюки киногероев или впечатляющие выходки лейтенанта, капрала или кого-то из боевых товарищей, убивших врага каким-то особым и изощренным способом. Ничего другого в нашей жизни будто бы и не существовало.

На следующее утро после той самой речи лейтенанта должна была состояться казнь захваченных боевиков. Ее предполагалось провести тем же способом, который продемонстрировал недавно лейтенант. Пленников было пятеро, а желающих их прикончить – гораздо больше. Поэтому капрал отобрал для проведения показательной экзекуции нескольких человек: Канеи, меня и еще трех мальчишек. Повстанцев выстроили в ряд на плацу. Руки у них были связаны. По команде Гадафи мы должны были перерезать им горло. Тот, чья жертва умрет быстрее, будет считаться победителем этого импровизированного конкурса.

Мы достали из ножен штыки. Нужно было смотреть в глаза тем, кого отправляешь на тот свет, и я заранее стал приглядываться к доставшемуся мне боевику. Накануне его долго избивали, так что лицо его отекло. Взгляд остановился: он будто бы уставился на какой-то предмет за моей спиной. В целом этот человек казался спокойным, только губы были напряженно сжаты. Жертва мало интересовала меня: это был просто еще один из повстанцев, ответственных за гибель моей семьи. К тому времени я уже свято уверовал в навязанную нам формулу.

Я ждал отмашки капрала. Тот подал сигнал, выстрелив из пистолета. Тогда я схватил пленника за голову и одним плавным движением полоснул ножом по горлу. Лезвие скользнуло вдоль кадыка. Глаза мужчины округлились, он на секунду как-то удивленно и испуганно глянул прямо на меня. С таким выражением на лице он и застыл, а потом повалился вперед и испустил дух. Я отпихнул тело, вытер лезвие штыка об одежду казненного и отрапортовал о выполненном задании капралу, который замерял время таймером. Остальные пленники бились в агонии в руках своих палачей. Некоторые еще шевелились, лежа на земле. Я стал победителем соревнования, второе место занял Канеи. Зрители – взрослые солдаты и мальчишки-рекруты – зааплодировали так, будто я совершил подвиг. Мне присвоили звание младшего лейтенанта, а Канеи – младшего сержанта. Мы отметили это событие, приняв в тот день дополнительную дозу наркотиков и посмотрев больше фильмов, чем обычно.

Теперь у меня была собственная палатка, но я в ней не спал, потому что не нуждался в сне. Иногда в ночи тихий ветерок доносил до меня отдаленные звуки песен, что напевал во сне Лансана. Казалось, что после его гибели деревья стали нашептывать те же самые мелодии. Некоторое время я прислушивался к ним, а потом несколькими автоматными очередями, выпущенными в воздух, прогонял наваждение.

Глава 15

Моим домом стали джунгли, где мы нередко ночевали, и деревни, которые захватывали и превращали в свои базы. Семьей для меня был отряд, а защитником и кормильцем – автомат. Я следовал простому правилу «убивай или будешь убит», а об остальном не задумывался. Прошло больше двух лет, как я служил в армии, и я привык к тому, что убийства – неотъемлемая часть обычной, повседневной жизни. Жалости я не знал. Детство как-то незаметно кончилось, и сердце мое, казалось, окаменело. Смену дня и ночи я замечал, потому что луна и солнце исправно сменяли друг друга на небосклоне, но меня не волновало, воскресенье сегодня или пятница.

Я считал свою жизнь нормальной. Но все начало меняться в те памятные недели января 1996 года. Мне тогда было пятнадцать.

Как-то утром я и еще двадцать моих товарищей отправились в Бауйю, чтобы взять там еду и боеприпасы. Маленький городок располагался к югу от нашего лагеря, в одном дне пешего пути. Мои друзья Альхаджи и Канеи тоже были в этом отряде. В Бауйе мы надеялись повидаться с Джумой, который служил в местном гарнизоне. Было интересно послушать его солдатские байки, узнать, сколько убитых на его счету. А я, помимо прочего, думал встретить там лейтенанта. Может, у него найдется время снова обсудить со мной Шекспира.

Мы шли двумя колоннами по краю пыльной дороги и всматривались красными глазами в плотные кусты, росшие на обочине. К окрестностям Бауйи мы приблизились незадолго до захода солнца и спрятались в кустарнике. Тем временем наш командир отправился в город – предупредить о приходе отряда, чтобы нас не приняли за неприятеля и не открыли огонь. Мы ждали его возвращения, сидя на земле, прислонившись к стволам деревьев. Вскоре он появился в конце дороги и дал нам знак, что можно идти. Я закинул автомат на плечо и зашагал вперед. В городке, служившем одним из форпостов правительственных войск, были дома из бетонных блоков, гораздо больше тех, что встречались в большинстве деревень. Мы кивали солдатам, расквартированным в разных частях города, но никого из знакомых не встретили. Наконец мы отыскали Джуму. Он сидел в гамаке на выходящей к лесу веранде каменного дома. Рядом с ним лежал полуавтоматический пулемет. Джума был задумчив. Мы тихонько подкрались к нему, но напугать не смогли – он услышал шаги и повернулся. Лицо его теперь казалось старше, он перестал качать головой, когда говорил. Обменявшись рукопожатиями, мы стали рассматривать пулемет.

– Я вижу, ты теперь предпочитаешь более тяжелое оружие, – шутливым тоном заметил Альхаджи.

– Да, что тут сказать, «АК» для меня теперь – это вчерашний день, – ответил Джума, и все рассмеялись.

Мы пообещали, что вернемся еще к нему через несколько минут, и отправились на склад за продуктами и боеприпасами. Пока мы возились на складе, пришел командир и сказал, что лейтенант просит нас остаться на ночь, а также объявил, что ужин готов. Я не был голоден, поэтому один направился снова к Джуме, а Альхаджи и Канеи пошли есть. Некоторое время мы сидели в тишине, а потом он произнес:

– Я завтра рано утром отправляюсь в рейд, так что мы можем уже не увидеться до вашего ухода.

Он помолчал, пробежал пальцами по черному металлу пулемета и сказал:

– Во время последней операции я убил владельца этой штуковины. Но прежде чем я до него добрался, он уложил много наших. Однако теперь я тоже задам жару боевикам с помощью этого пулемета.

Он ухмыльнулся, я лихо хлопнул его по подставленной пятерне, и мы оба засмеялись.

Тут нас позвали на вечернюю поверку, которая проводилась в одном из дворов в центре города. Это была не просто перекличка, но и время общения командиров с солдатами. Джума подхватил пулемет, положил руку мне на плечо, и так, в обнимку, мы двинулись туда. Лейтенант Джабати был в хорошем расположении духа. Многие из тех, под чьим началом мы воевали в первые месяцы своей службы, например, старший сержант Мансараи и капрал Гадафи, к тому моменту давно погибли, но лейтенанту удивительным образом удавалось остаться целым и невредимым. Не менее поражало и то, что он быстро нашел замену выбывшим командирам, поставив вместо них новых, таких же бесстрашных и дисциплинированных. Я хотел побеседовать с Джабати о Шекспире, но он был занят – обходил всех собравшихся и со всеми обменивался рукопожатиями. Наконец лейтенант подошел ко мне, крепко сжал мою руку и сказал:

– Макбет храним судьбой, пока Бирнамский лес не выйдет в бой на Дунсинанский холм[25]…

Потом он кивнул мне и громко объявил:

– Я оставляю вас, господа, – поклонился, помахал рукой и вышел.

Мы подняли автоматы и проводили его громкими криками, а после этого запели национальный гимн: «High we exalt thee, realm of the free, great is the love we have for thee…»[26]

Всю ночь мы болтали, курили, нюхали кокаин и браун-браун, которого было в Бауйе вдоволь. Говорили в основном о том, какого хорошего качества здесь наркотики.

В предрассветных сумерках Джума и еще несколько солдат отправились в рейд. Мы с Альхаджи и Канеи пожали ему руку и пообещали провести с ним больше времени в следующий раз, когда наведаемся в город. Джума улыбнулся, подхватил свой пулемет и исчез в темноте.

Через несколько часов в город въехал грузовик. Из кузова выпрыгнули несколько человек в идеально чистых синих джинсах и белоснежных футболках с крупной надписью UNICEF[27]. Один из них был белый, другой смуглый, но не чернокожий – наверное, ливанец[28]. Еще двое мужчин были местными: у одного были нарисованы магические знаки на щеках, а у второго – на руках. Такие же узоры наносил мне дед, чтобы защитить от укусов змей. Эти люди были умытыми и холеными, они явно не участвовали в боевых действиях. Спросив, как найти дом лейтенанта, они отправились туда. Тот уже ждал их. Они все вместе уселись на веранде и долго что-то обсуждали. Мы сидели под манговым деревом, чистили оружие и наблюдали за ними. Через некоторое время лейтенант пожал иностранцам руки и позвал рядового, охранявшего его дом. После этого солдат подбежал к нам, а затем и к остальным мальчишкам, велев всем построиться на центральной площади. «Приказ лейтенанта!» – возвестил он. Мы привыкли быстро выполнять все распоряжения, поэтому тут же отправились, куда было указано, выстроились в шеренгу, ожидая, что нам объявят об очередной зачистке лагеря боевиков.

Лейтенант встал перед строем. Мы отдали ему честь.

– Вольно, ребята, – сказал он и медленно прошелся вдоль строя. Его гости шли за ним и улыбались.

– Те, на кого я укажу, выйдите вперед и постройтесь в колонну возле этого рядового. Ясно? – распорядился командир с дальнего конца шеренги.

– Да, сэр! – выкрикнули мы и снова отдали честь. Улыбки исчезли с лиц сотрудников ЮНИСЕФ.

– Вольно, – снова повторил лейтенант. – Ты, ты… – выбирал он, идя в обратную сторону. Когда он указал на меня, я внимательно посмотрел на него, но он проигнорировал мой взгляд и пошел дальше. Всего он отобрал пятнадцать человек, в том числе и Альхаджи. А Канеи остался, может, потому, что был старше. Командир объявил:

– Вытащите из автоматов рожки с патронами, поставьте оружие на предохранитель и положите его на землю.

Мы выполнили приказ, и гости, особенно два иностранца, снова повеселели.

– Смирно! Вперед марш! – скомандовал рядовой, и мы последовали за лейтенантом к грузовику, в котором приехали четыре незнакомца.

Джабати обернулся, мы остановились.

– Вы отлично сражались. Вы знаете, что такое солдатское братство, и это чувство навсегда останется с вами. Я горд, что мне довелось служить своей стране плечом к плечу с вами, мальчишки! Но теперь ваша служба окончена. Эти люди, – он указал на приехавших, – позаботятся о том, чтобы вы окончили школу, и постараются обеспечить ваше будущее.

Больше он ничего не сказал. Улыбнулся и ушел, велев другим солдатам забрать у нас все военное снаряжение. Я спрятал штык в белье и незаметно сунул гранату в карман. Когда рядовой подошел, чтобы обыскать меня, я оттолкнул его и заявил, что убью, если он до меня дотронется. Солдат не стал возражать и пошел отбирать снаряжение у другого мальчишки.

Что же такое происходит? Мы с недоумением смотрели вслед удалявшемуся лейтенанту. Почему он отдал нас в распоряжение каких-то штатских? Мы-то думали, что будем воевать до конца. Гарнизон был нашей семьей. И вот вдруг нас лишают ее, ничего не объяснив. Несколько солдат забрали у нас оружие, а другие следили, чтобы мы не сбежали. Пока мы стояли возле грузовика, я снова оглянулся на лейтенанта. Тот стоял на веранде, заложив руки за спину, и смотрел в другую сторону, на видневшийся за городом лес. Ситуация была непонятной, но во мне вскипали тревога и ярость. Я ведь ни на день не расставался с оружием с тех пор, как меня заставили служить.

В кузове грузовика сидели три солдата военной полиции. Я сразу догадался, кто они такие, по их идеальной выправке и состоянию оружия. Брюки у них были заправлены в ботинки, а рубашки – в брюки. Их лица излучали благодушие: нет и следа суровости и упрямства, как у тех, кто много раз побывал в бою. Автоматы, поставленные на предохранитель, сияли так, что становилось ясно: из них ни разу не стреляли. Солдаты жестом показали нам, что надо забраться в кузов. Мы расселись по двум скамьям друг напротив друга. Тут к нам присоединились два сотрудника ЮНИСЕФ – один со знаками на щеках и ливанец. Полицейские закрыли задний борт и перекинули одну ногу в кузов, а другую оставили снаружи.

Машина тронулась. Я был вне себя от злости. Необходимость покинуть базу казалась мне абсурдом. Я взглянул на озадаченное лицо Альхаджи, а потом с завистью покосился на автоматы, которые сжимали в руках сопровождающие нас военные. Люди из ЮНИСЕФ улыбались. Грузовик выехал на грунтовую дорогу и набирал скорость, поднимая клубы легкой коричневой пыли. Было совершенно непонятно, куда нас везут.

Мы ехали много часов, и все это время я злился и томился. Мы привыкли везде ходить пешком и вообще давно уже не сидели без дела так долго. Я стал подумывать о том, чтобы захватить грузовик и заставить водителя вернуть нас в Бауйю. Но всякий раз, когда я собирался вырвать автомат из рук солдата военной полиции, мы подъезжали к контрольно-пропускному пункту, и наши сопровождающие выходили. Про гранату в кармане шортов я забыл. Мне никак не удавалось успокоиться, и в какой-то момент я заметил, что жду очередного поста с нетерпением. Их было много, очень много, и они вносили хоть какую-то перемену в однообразие дороги. Мы не переговаривались друг с другом, сидели тихо, только временами перемигивались с Альхаджи, ожидая момента, когда можно будет напасть на солдат и вытолкнуть их из грузовика.

И вот мы достигли последнего КПП, где было очень много военных – в красивой форме и при полном вооружении. Отполированные деревянные приклады их абсолютно новых автоматов Калашникова сияли. Они принадлежали к внутренним войскам, как и сопровождавшие грузовик полицейские. «Эти пороху не нюхали, – мрачно думал я. – Они знать не знают, что происходит в лесах по всей стране».

Мы свернули с грунтовой дороги и въехали в город. Асфальтовые улицы были запружены машинами. Я никогда в жизни не видел столько автомобилей, грузовиков, автобусов. «Мерседесы», «Тойоты», «Мазды», «Шевроле» нетерпеливо сигналили, из их окон раздавалась громкая музыка. Я по-прежнему не знал, где мы, но начал догадываться, что мы прибыли во Фритаун, столицу Сьерра-Леоне. Но зачем мы здесь? Загадка!

Грузовик, покачиваясь, медленно полз по забитой машинами улице. Вскоре стемнело, зажглись фонари. Витрины магазинов и даже киосков были подсвечены. Меня поразило, как много везде огней и при этом совершенно не слышно жужжания генераторов. Я любовался городом, таким ярким и шумным, но тут грузовик свернул в переулок и запрыгал по ухабистой дороге. Трясло так, будто мы попали в бетономешалку. Это продолжалось несколько минут, а потом машина остановились. Солдаты военной полиции велели нам выйти и следовать за улыбчивыми людьми в белоснежных футболках.

Мы вошли на огороженную территорию, на которой рядами стояли дома. Везде горел свет, а на верандах и на ступеньках у входа сидели мальчишки примерно нашего возраста – пятнадцати лет и чуть старше. Они не обратили на нас особого внимания, но по их лицам было видно, что они тоже озадачены и не знают, зачем их сюда привезли. Иностранец, похожий на ливанца, сделал знак, приглашая нас войти в дом. Лицо его просто сияло от счастья. В большом помещении в два ряда стояли двуспальные кровати.

Он указал нам, где чья кровать, а также распределил шкафчики. В каждом лежало мыло, зубная щетка и паста, полотенце, чистая рубашка и несколько футболок. Кровати были застелены белым постельным бельем, имелись подушки, одеяла. Но никто из нас не выразил особого восторга, во всяком случае, такого, какого ожидал наш сопровождающий. «У нас есть еще целая куча крейпсов. Завтра вы подберете себе подходящий размер», – сказал он и вышел, насвистывая какую-то мелодию. Мы стояли в спальне, уставившись на кровати, будто никогда не видели ничего подобного.

– Пойдемте в столовую, там приготовили еду, – позвал нас наш соотечественник с магическими знаками на лице. Мы снова прошли мимо ребят, прибывших ранее. Теперь они смотрели на нас с некоторым любопытством. На них была обычная гражданская одежда, но глаза у них были такие же красные, как у нас, а лица – хмурые, напряженные и грязные. Мне казалось, что я улавливаю исходящий от них запах джунглей.

Ужин ждал нас в большом зале с длинным столом. Мы расселись вдоль одной его стороны, а сотрудник прошел в комнатку в дальнем конце. Он напевал смутно знакомую мелодию, раскладывая рис по плошкам, а потом внес их на большом подносе. Выдав каждому по миске, он вернулся в кухню за своей порцией. Но к моменту, когда он вернулся, чтобы разделить с нами трапезу, мы уже все съели. Мужчина был поражен и стал озираться вокруг, гадая, что такого мы могли сделать с едой. Однако он быстро взял себя в руки и принялся за рис. Тут явились два иностранца со счастливыми физиономиями и позвали его куда-то. Прихватив с собой миску, он вышел из кухни вслед за коллегами. Мы сидели в полной тишине около минуты, а потом Альхаджи спросил, нет ли у кого с собой марихуаны или кокаина. У одного из мальчишек нашлось немного травы, ее разделили поровну, но на каждого пришлось слишком мало.

– Где бы здесь раздобыть хороших наркотиков? – спросил один из ребят.

Все задумались над этой проблемой, а тем временем вернулся сотрудник, который раздавал еду. Он привел еще около двадцати мальчишек.

– Это новоприбывшие, – объяснил он нам, а затем повернулся к ним. – Я сейчас принесу вам поесть. Только, пожалуйста, не торопитесь. Нет необходимости есть быстро.

Мальчишки разместились на другой стороне стола напротив нас и уплели рис с такой же скоростью, как и мы.

Сотрудник ЮНИСЕФ принюхался и спросил:

– Кто здесь курил марихуану?

На его вопрос никто не обратил внимания, так что он сел и больше ничего не говорил.

Мы в упор уставились на новоприбывших, а они – на нас.

Первым молчание нарушил Альхаджи.

– Откуда вы, ребята? – спросил он.

У тех округлились глаза, будто им этим вопросом нанесли оскорбление. Один из новоприбывших, наголо бритый парень, казавшийся чуть старше остальных, встал и сжал кулаки:

– А вы какого черта спрашиваете? Мы что, здесь для того, чтобы отвечать ублюдкам типа тебя?

Он перегнулся через стол и навис над Альхаджи. Тот поднялся и сильно толкнул обидчика, который упал, но тут же поднялся и, выхватив штык, одним прыжком запрыгнул на столешницу и очутился рядом с моим другом. Все вскочили, готовые броситься в драку.

– Прекратите, ребята! – закричал сотрудник ЮНИСЕФ, но его никто не слушал. Я вытащил гранату, вставил пальцы в чеку и угрожающе крикнул:

– Отвечайте на вопрос, или это будет ваш последний ужин, ребята!

– Мы из района Коно, – сказал парень со штыком.

– А, из «алмазного края», – протянул Альхаджи. Я все еще держал гранату у всех на виду, поэтому мог позволить себе со всей строгостью произнести:

– Вы сражались в правительственных войсках или на стороне повстанцев?

– Я что, по-твоему, похож на боевика? – возмутился бритый. – Мы служили в армии! Повстанцы убили моих родителей и сожгли мою деревню, а ты как раз очень напоминаешь одного из тех бандитов.

– Ну, значит, мы все в этой войне были на одной стороне, – заключил Альхаджи.

Все снова уселись на места, хотя по-прежнему поглядывали друг на друга с недоверием. Однако сам факт, что все мы принадлежали к так называемой «армии», сражавшейся в разных районах страны, немного нас успокоил, и мы стали выяснять, кто к какой базе был приписан. Населенные пункты, которые называли наши новые знакомые, и имена командовавших гарнизонами лейтенантов были нам совершенно незнакомы. Я объяснил им, что мы прибыли сюда за несколько минут до них. А они рассказали, что на них тоже пал случайный выбор командира, который велел им следовать с прибывшими в лагерь незнакомцами. Никто из нас не знал, почему вдруг командиры отослали нас сюда. Все мы были отличными солдатами, готовыми биться до победного конца. Один из мальчишек предположил, что иностранцы заплатили офицерам, чтобы те отпустили нас. На это никто ничего не ответил. Во время той беседы я все время сжимал в руке гранату и в какой-то момент повернулся к раздававшему еду человеку. Он сидел с краю и весь трясся, на лбу у него выступила испарина. Протянув к нему руку, я спросил:

– А ты не знаешь, почему нас выдали вам, жалким гражданским?

Мужчина полез под стол, подумав, наверное, что я сейчас брошу гранату. Он явно был не в состоянии отвечать.

– Что взять с этого труса? Пойдем спросим у других мальчишек, – предложил парень со штыком. Его звали Мамбу. Потом мы с ним подружились.

Оставив нашего провожатого сидеть под столом, мы вышли из кухни и направились к веранде ближайшего из домов. Недалеко от крыльца сидели трое солдат военной полиции. Они разговаривали и не обратили на нас внимания. Двух иностранцев нигде не было видно. Мы подошли к спокойно сидящим у входа в дом ребятам.

– Вы не знаете, почему командиры выдали вас этим жалким трусам? – спросил Альхаджи. Те молча встали и злобно уставились на него.

– Вы что, оглохли? – возмутился Альхаджи и повернулся ко мне. – Они тоже ничего не знают.

– Мы не желаем, чтобы нас беспокоили, – сказал угрожающе один из сидевших на веранде. – И не желаем отвечать штатским вроде тебя.

– Мы не штатские. Уж если кто штатский, так это ты, – недобрым голосом сказал Мамбу, подходя ближе. – Вы одеты в обычную одежду, а не в форму. Разве уважающие себя военные будут носить такое? Или местные слабаки заставили вас переодеться? Значит, никудышные из вас солдаты…

– Мы сражались за Объединенный революционный фронт против правительственных войск, боролись за свободу, а «армия» убила мою семью и разрушила мой дом! Всякий раз, как я увижу этих уродов, буду убивать их! – воскликнул стоявший на крыльце и стащил с себя футболку, готовясь к бою. На руке у него было вытатуировано «ОРФ».

– Это боевики! – только и успел крикнуть Мамбу. Противник не дал ему достать штык, а молниеносно нанес удар в лицо. Мамбу упал, а когда встал, из носа у него шла кровь. Мальчишки-повстанцы выхватили ножи и бросились на нас. Это было, как на войне. Наверное, наивным иностранцам казалось, что стоит увезти нас из зоны боевых действий, как мы тут же перестанем ненавидеть друг друга. Им и в голову не приходило, что смена среды обитания в одночасье не вернет нам нормального отношения к жизни. Мы были опасными, озлобленными, натасканными на убийство юнцами. Процесс реабилитации только начинался, и эта стычка была первым уроком, который пришлось усвоить нашим благодетелям.

Когда повстанцы двинулись к нам, я бросил в них гранату. Но взрыв раздался не сразу, так что все успели разбежаться и укрыться – большей частью с разных сторон крыльца. Потом все ринулись в центральный двор, где завязалась драка. У одних были штыки, а у других – нет. Невооруженный парень схватил меня за горло и начал душить. Он напал сзади, поэтому я не мог заколоть его прямым ударом, а стал со всей силы отпихивать локтями, пока он не разжал пальцы. Когда я развернулся, то увидел, что он держится руками за живот. Я пырнул его штыком, лезвие застряло, и его пришлось выдергивать с силой. Мой противник упал, и я стал пинать его в лицо ногами, а когда готовился прикончить последним ударом штыка, кто-то вдруг полоснул меня по руке. Это был мальчишка из революционного фронта. Он бы убил меня, если бы не Альхаджи, который вовремя вонзил лезвие в его спину. Тот покачнулся и упал лицом вниз. Мой друг вытащил нож из раны, и мы стали бить парня ногами, пока он не прекратил дергаться. Я не знал, умер он или потерял сознание. Мне было все равно. Во время стычки никто не вопил и не плакал. В конце концов, мы несколько лет воевали и привыкли к подобным переделкам, да и действие наркотиков еще не прошло.

Через несколько минут во двор вбежали полицейские и двое сьерралеонцев, которые привезли нас в этот центр. Они закричали: «Остановитесь! Хватит!», разняли дерущихся и оттащили в сторону раненых. Но это лишь усугубило ситуацию. Мы сбили солдат с ног и отняли у них два автомата. Один достался нам, сторонникам правительственных войск, другой – повстанцам. Третий полицейский сбежал, чтобы не попасть в руки ни одной из группировок.

Один «АК» захватил Мамбу. Он выстрелил первым и попал в повстанца раньше, чем тот успел снять оружие с предохранителя. Парень упал, выронив «калашников», его товарищи попытались поднять автомат, но Мамбу стрелял во всякого, кто предпринимал такую попытку. Нескольких он убил, других ранил. Но наши враги упорствовали, и кому-то наконец удалось завладеть оружием. Он убил двоих наших, причем одного застрелил в упор. Перед тем как упасть, смертельно раненному удалось пырнуть повстанца в живот ножом, так что тот выронил «калашников» и рухнул на землю рядом со своей жертвой.

Бой длился уже минут двадцать, когда в ворота вбежали еще несколько полицейских и попытались остановить схватку. Однако мы продолжали колоть и резать друг друга, а также тех, кто пытался нас разнять. Солдаты дали несколько очередей в воздух, но нас это не остановило, так что им пришлось применить силу. Самых буйных взяли на прицел, других оттащили. Шесть человек были убиты: двое с нашей стороны, четверо – со стороны боевиков. Раненых было много, в том числе двое наших соотечественников, которые сопровождали грузовик.

Приехал военный санитарный автомобиль и увез мертвых и раненых, прорезая ночную тишину протяжным воем сирены. Когда я смотрел на удаляющиеся мигающие огни, у меня закружилась голова. На моей руке кровила небольшая рана. Я специально спрятал ее от медиков, потому что не хотел ехать в госпиталь. К тому же порез был пустяковым. Я смыл кровь и посыпал рану солью, а потом перемотал тряпицей. Во время схватки Мамбу выколол одному парню глаз. Потом до нас доходили странные слухи, будто его возили за границу на операцию и там ему вставили кошачий глаз или что-то в этом роде. Мы все восхищались Мамбу. Он действовал в бою быстро и беспощадно. «Хорошо было бы иметь такого товарища в моем отряде», – думал я.

Полиция выставила охрану, чтобы предотвратить новые стычки, а мы, «армейские», тем временем отправились в кухню, чтобы вновь чем-нибудь поживиться там. Мы ели и обсуждали бой. Мамбу рассказал, что, когда выколол своему противнику глаз, тот бросился на него, но не мог толком разглядеть, куда бежит, поэтому наткнулся на стену, больно ударился головой и потерял сознание. Все засмеялись, а потом подхватили нашего героя и стали качать. Бой позабавил нас, возможность «позвенеть оружием» стала приятным завершением унылого и однообразного дня, проведенного в дороге. Это на время отвлекло всех от тяжких размышлений о том, почему командиры предали нас.

Празднование победы было прервано появлением солдат, которые наставили на нас автоматы и приказали следовать за ними. Их угрожающий вид не произвел на нас впечатления, и мы, смеясь, покинули столовую. Нас препроводили к стоящим во дворе военным грузовикам. Мы были так счастливы, что расправились с ребятами-повстанцами, что и не подумали напасть на солдат. К тому же их было довольно много. Похоже, их предупредили, что с такими «детьми», как мы, лучше быть настороже. Еще несколько полицейских стояли возле машин, крепко сжимая автоматы и не спуская с нас глаз.

– Может, они отвезут нас на фронт, – предположил Альхаджи. Эта мысль вдохновила нас, и все, маршируя к машинам, дружно запели национальный гимн.

Но нас отправили не обратно в леса, а перевели в Бенин-хоум, еще один реабилитационный центр, расположенный в восточном пригороде столицы – Кисси, находившемся в некотором удалении от Фритауна. Этот интернат когда-то носил название Исправительной школы и был государственной колонией для несовершеннолетних правонарушителей. На этот раз солдаты военной полиции тщательно обыскали всех. Кровь врага была еще свежа – она была везде: на нашей одежде, на руках, на ногах. В моей голове все еще звучал давний приказ лейтенанта: «Отныне и навсегда мы будем убивать всех повстанцев, которые встретятся на нашем пути. Пленных мы не берем!» Я улыбнулся, довольный тем, как мы сегодня разделались с неприятелем, а потом опять задумался: так зачем же нас привезли сюда?

Полицейские не оставляли своих постов всю ночь и наблюдали за тем, как мы сидим на веранде, уставившись в темноту. Я не мог думать ни о чем, кроме как об оставленном в лесу отряде. Кому достанется мой «G3»? Какой фильм сейчас смотрят ребята? Хороши ли сегодня у них марихуана и кокаин? Наркотиков у них наверняка достаточно…

– Эй, ребята, может, у вас найдется немного тафе (марихуаны)? – спросил Мамбу полицейских, но те ничего не ответили.

Действие наркотиков, принятых мной накануне, видимо, постепенно заканчивалось. Я слонялся взад-вперед по коридору, не находя себе места. Снова начала болеть голова.

Глава 16

Вести себя так, как требовали от нас эти штатские, было совершенно невыносимо. Их голоса, даже когда нас приглашали на завтрак, злили меня настолько, что я в бешенстве колотил кулаками по стенам, тумбочкам и любым попавшим под руку предметам. Еще несколько дней назад мы вершили их судьбы, решали, жить им или умереть. Как можно теперь делать что-то под их руководством? Мы отказывали им во всем, о чем бы ни просили, принимая от них только еду. Утром в столовой давали хлеб и чай, а на обед и ужин – рис и суп. Супы были разные: из листьев маниоки, из картофельной ботвы, из окры и прочие. Но нам не хватало главного – оружия и наркотиков.

Каждый раз в столовой к нам подходили медсестры и персонал центра и уговаривали пройти в медпункте обследование и индивидуальное психологическое консультирование. Но нам была ненавистна сама мысль об этом. Поэтому, когда эти доброжелатели только лишь открывали рот, чтобы завести свою песню, мы бросали в них ложки, миски, продукты, скамейки. Иногда гнались за ними и избивали. Как-то раз, разогнав медсестер и сотрудников, мы поймали повара, напялили ему ведро на голову и заставили вслепую метаться по кухне. В конце концов он наткнулся на горячую кастрюлю, обжег руку и согласился наливать нам побольше молока в чай.

После таких выходок к нам уже боялись приближаться, так что первую неделю мы были в основном предоставлены сами себе и бесцельно слонялись по комнатам. Именно тогда у меня началась ломка: мне так не хватало кокаина и марихуаны, что я несколько раз свертывал пустой листок бумаги и пытался раскурить его. Временами я обшаривал карманы армейских шортов, которые по-прежнему носил, в поисках хотя бы крошек наркотиков. Как-то мы с мальчишками вломились в медпункт и украли какие-то обезболивающие средства. Там были белые и сероватые таблетки, а также капсулы красного и желтого цвета. Таблетки растолкли, содержимое капсул высыпали, все перемешали и съели, но желаемого эффекта не получили. День ото дня мы все больше мучились и злились. На этом фоне разгоралась жажда насилия. Утром мы подкарауливали проходящих мимо жителей пригорода, которые шли к колонке, чтобы набрать воды, и избивали их. Если нам не удавалось никого поймать, мы закидывали прохожих камнями. Наши соседи убегали, побросав ведра, и мы с хохотом крушили их. Несколько человек мы покалечили так, что их пришлось везти в больницу. Вскоре горожане перестали ходить мимо реабилитационного центра. Персонал тоже старался не подходить близко, и через некоторое время мы стали драться друг с другом. За этим занятием проходили целые дни.

Мы часами дрались без всякого повода, прерываясь только на еду, и во время таких боев поломали почти всю мебель и не раз выкидывали из окон матрасы. Когда звонил колокол, призывавший нас на обед или ужин, мы вытирали измазанные кровью руки, ноги, губы и шли в столовую. Ночью, устав от драк, мы рассаживались во дворе на матрасах и сидели тихо до самого утра, пока нас не приглашали на завтрак. По возвращении всегда оказывалось, что матрасы убраны с улицы и разложены по кроватям. Мы снова тащили их на улицу, проклиная тех, кто внес их в дом. Однажды во время ночных посиделок пошел дождь. Это никого не смутило: мы так и остались сидеть на матрасах. Вытирая воду, хлещущую по лицу, мальчишки прислушивались к стуку капель по черепичной крыше и громкому бульканью в водостоках. Через час дождь кончился, и все, как и в предыдущие дни, досидели до зари. То, что некогда было матрасами, превратилось в грязные и мокрые губки.

После завтрака выяснилось, что на этот раз матрасы никто не убирал. Солнца в тот день было немного, так что к вечеру они не высохли. Мальчишки разозлились и решили найти кладовщика по имени Поппай, бывшего военного, один глаз у которого смотрел куда-то в сторону. Отыскав его, мы потребовали сухие матрасы.

– Придется подождать, пока высохнут те, что вы оставили на улице, – ответил он.

– Нельзя позволять штатским так разговаривать с нами, – произнес кто-то из ребят. Все шумно поддержали его и набросились на кладовщика. Удары посыпались на голову бедного Поппая. Кто-то сбил его с ног, он упал, обхватил голову, а мы долго и безжалостно били его ногами, а потом ушли, оставив свою недвижную и окровавленную жертву лежать на земле. С криками ликования вернулись мы на свою веранду. Потом все притихли, а на меня снова накатила ярость: я скучал по своим боевым товарищам и душа вновь жаждала насилия.

Охранник центра позже отвез кладовщика в больницу. Через несколько дней в обеденное время его выписали. Хромая, он прошелся по столовой и с улыбкой сказал:

– Я не виню вас в том, что вы сделали со мной.

Нас это взбесило. Мы хотели, чтобы «эти штатские» (так мы называли всех работников центра) видели в нас солдат, сильных и опасных, способных уничтожить их. Но большинство сотрудников вели себя так же, как кладовщик: мы причиняли им боль, а они лишь улыбались в ответ, будто сговорились не обращать внимания на наши выходки. И чем больше терпения и понимания они проявляли, тем больше мы ненавидели их.

У меня снова начали трястись руки, приступы мигрени стали мучить с новой силой. Казалось, что в голове гулко стучит по наковальне большой кузнечный молот. От этого беспрестанного, невыносимого и резкого шума все мое тело напрягалось, мышцы болели, вены вздувались. Я скрючивался и катался по полу возле кровати или на веранде. Никто не обращал на это внимания: каждый по-своему боролся со страшными симптомами ломки. Альхаджи, например, тузил бетонные опоры одного из домов, пока не разбил руки в кровь и не обнажились костяшки пальцев. Тогда его отвели в медпункт и несколько дней кололи снотворное, чтобы он не причинил себе еще большего вреда.

Однажды я решил разбить стекла в классах. Не помню, почему я пустил в ход кулаки, вместо того чтобы, подобно остальным, кидать камни. В одном из окон моя рука застряла. Я с трудом извлек ее оттуда, но остановить кровь не мог, так что пришлось идти в медпункт. Я надеялся украсть там бинты и лекарства и обработать рану самостоятельно. Однако медсестра заставила меня сесть на стул и стала вынимать загнанные глубоко под кожу острые осколки. Вытаскивая каждый из них, она поворачивала голову и внимательно заглядывала мне в глаза. Девушка пыталась уловить гримасу боли или страдания, но лицо мое оставалось совершенно бесстрастным. Это ее озадачивало, но она продолжала трудиться над кровоточащими ранами. Я абсолютно ничего не чувствовал. Мне ничего от нее не нужно было, остановить бы кровотечение, и все.

– Сейчас будет больно, – сказала она перед тем, как начать обрабатывать порезы.

А после того, как перебинтовала мне руку, поинтересовалась:

– Как тебя зовут?

Я ничего не ответил.

– Приходи завтра, я поменяю повязку. – Она попыталась погладить меня по голове, но я оттолкнул ее руку и вышел.

Конечно, к медсестре я на следующий день не пошел, но все равно оказался на больничной койке, потеряв сознание на веранде во время приступа мигрени. Очнувшись на кровати в медпункте, я увидел ту же девушку. Она протирала мне лоб влажной марлей. Я схватил ее за руку, оттолкнул и выбежал на улицу.

Усевшись на солнце, я стал раскачиваться вперед и назад. Все тело ломило, в горле пересохло, начало тошнить. Меня вырвало чем-то вязким и зеленым, после чего я снова отключился, а пришел в себя через несколько часов. Возле меня снова стояла та же медсестра. Она протянула стакан воды:

– Можешь, конечно, опять уйти, но я тебе очень советую все-таки провести ночь здесь. – Она погрозила мне пальцем, как мать, делающая выговор упрямому малышу.

Я выпил воды, а стакан швырнул об стену. Она вскочила со стула. Я попытался встать и сбежать, но не смог даже сесть на кровати. Медсестра приблизилась, улыбнулась и сделала мне укол. Потом укутала меня в одеяло и пошла подметать осколки. Мне хотелось скинуть одеяло, но не удалось даже шевельнуть пальцем. Навалилась слабость, глаза начали слипаться.

Когда я проснулся, то услышал рядом шепот медсестры, которая тихонько говорила с кем-то. Я не мог понять, который час, день сейчас или ночь. В виске что-то пульсировало. Постучав рукой по краю кровати, чтобы привлечь внимание девушки, я спросил:

– Сколько времени я здесь пробыл?

– О! Кто это у нас подал голос? Осторожнее с рукой! – отозвалась она.

Я привстал и увидел, что в комнате находится военный. Первое, что пришло мне в голову: сейчас он увезет меня обратно на фронт. Но, рассмотрев его получше, я понял, что он здесь по другому делу. Это был чисто и хорошо одетый – не как полевой командир – офицер в чине лейтенанта, без оружия. Он, видимо, приехал с инспекцией – посмотреть, какую медицинскую и психологическую помощь нам здесь оказывают. Но при этом явно больше интересовался медсестрой, чем мною. «Я тоже когда-то был лейтенантом, – подумал я. – Точнее, младшим лейтенантом».

Меня как младшего лейтенанта назначили командиром небольшого отряда для выполнения коротких разведзаданий. Лейтенант Джабати и капрал Гадафи отобрали в отряд моих старых товарищей – Альхаджи, Канеи, Джуму и Мориба. Мы снова были вместе, но теперь уже не бежали от войны, а были ее участниками. В наши обязанности входило подыскивать деревни, в которых имеются запасы еды, наркотиков, бензина, оружия и патронов. Добытую информацию мы передавали капралу, и тогда в селение направлялось большое подразделение солдат. Они убивали его обитателей, чтобы добыть все необходимое для нашего выживания.

Во время одной из разведывательных вылазок мы случайно наткнулись на одну деревню. Считалось, что до ближайшего населенного пункта три дня пути, но уже через стуки ветерок донес до нас запах жарящейся на пальмовом масле еды. Стоял чудесный солнечный день на исходе лета. Я и мои товарищи сошли с тропы и стали пробираться по кустам. Как только за деревьями показались соломенные крыши, все легли на землю и поползли по-пластунски к деревне, чтобы посмотреть, что там происходит. Вдоль околицы лениво бродили несколько вооруженных мужчин. Рядом с каждым домом стояли тюки с вещами: похоже, боевики собирались уходить отсюда. Если бы мы отправились обратно на базу, чтобы привести с собой отряд побольше, то упустили бы повстанцев и не завладели их провизией. Поэтому решено было атаковать селение прямо сейчас. Я отдал приказ своим друзьям занять позиции в ключевых точках вокруг деревни, откуда им хорошо будут видны ее улицы. Мы с Альхаджи подождали несколько минут, пока ребята рассредоточатся; после этого мы с ним должны были подобраться поближе и первыми открыть огонь, дав тем самым знак остальным. Альхаджи и я вернулись на главную тропу и поползли по ее обочинам. У нас было два гранатомета и пять гранат. Мы были уже совсем близко, и я взял на прицел группу боевиков, которую хотел расстрелять первой. Но тут мой товарищ тронул меня за плечо и прошептал на ухо, что хотел бы в этой ситуации опробовать некоторые «приемы Рэмбо». Не успел я возразить, как он уже начал наносить маскировочную раскраску, размазывая по лицу придорожную грязь с помощью слюны и припрятанной в рюкзаке воды. Альхаджи закинул автомат за спину, вытащил штык и провел пальцем по плоской стороне лезвия, а потом пополз вперед, держа это оружие перед собой. Он двигался медленно, освещенный полуденным солнцем. Оно согревало теплом раскинувшееся перед нами селение, обитатели которого не знали, что скоро мы устроим им «темную».

Когда Альхаджи исчез из виду, я навел гранатомет на площадь, где собралось больше всего боевиков, чтобы прикрыть огнем своего друга. Через несколько минут я увидел, как он, пригнувшись, мелкими перебежками пробирается между домами. Временами он замирал, присев и вжавшись спиной в стену, чтобы его не заметили. Он потихоньку проскользнул за спину разморенного солнцем часового, который положил автомат себе на колени. Зажав ему рот, Альхаджи быстро полоснул часового по горлу ножом. Таким же образом он расправился еще с несколькими повстанцами, стоящими на постах, но при этом совершил одну ошибку – не спрятал тела убитых. Я с удовольствием наблюдал за виртуозными маневрами быстро прячущегося Альхаджи, когда один из боевиков вернулся на пост, увидел напарника мертвым и побежал к остальным, чтобы сообщить им о случившемся. Нельзя было позволить ему донести эту весть, и я убил его выстрелом из «G3», а затем выпустил несколько гранат туда, где было особенно много вооруженных людей.

Началась перестрелка. Я не знал, где Альхаджи, но еще не успела стихнуть стрельба, как он ползком вернулся ко мне. Я чуть не убил его, но вовремя узнал своего измазанного грязью Рэмбо. Обстреливая деревню с разных сторон, мы уничтожали всех, кто попадал на мушку, не дав ни единого промаха! Все мальчишки к тому времени стали отличными снайперами, а наш небольшой рост обеспечивал нам преимущество: можно было прятаться даже за совсем низенькими кустами и выпускать очередь во взрослых, которые никак не могли понять, откуда на них летят пули. Мы с Альхаджи израсходовали весь запас гранат и только после этого решили, что деревня у нас под контролем. Теперь можно войти в нее.

Мы прошли по улицам, убивая всякого, кто высовывался из дома или сарая. В какой-то момент стало ясно, что некому нести награбленное нами добро. Поэтому я послал Канеи и Мориба обратно на базу за подмогой. Ребята ушли, прихватив с собой часть боеприпасов, принадлежавших мертвым повстанцам – некоторые из них лежали, все еще крепко сжимая в руках оружие. Джума, Альхаджи и я остались в деревне. Но мы не сидели среди трупов, тюков с одеждой, коробок с патронами и мешков с наркотиками, а спрятались в окрестных кустах и пристально наблюдали за тем, что творится в деревне. Время от времени один из нас возвращался туда, чтобы принести что-то поесть и покурить.

Мы сидели в засаде два дня, а потом вернулись Канеи и Мориба. Они привели капрала, нескольких солдат и крестьян, которые помогли нам перенести трофеи на базу.

– Теперь мы обеспечены всем необходимым на несколько месяцев. Молодцы, парни! – поздравил нас капрал. Мы отсалютовали ему и все вместе двинулись в обратный путь. После того рейда Альхаджи получил прозвище Маленький Рэмбо. Впоследствии он всячески старался соответствовать этому высокому званию. А меня окрестили Зеленой Змейкой, потому что я умел выбирать самые невероятные укрытия – прятаться на деревьях или за крошечными кустиками. С этих точек, оставаясь незамеченным, я мог расстрелять целое селение. Кличку мне придумал сам лейтенант. Он сказал:

– С виду ты не страшный, но на самом деле ты очень опасен. Ты умеешь сливаться с природой, как зеленая змейка. Когда тебе необходимо, ты знаешь, как обмануть, заманить, уничтожить.

Я был горд этой похвалой и во время каждой вылазки действовал так, чтобы оправдать надежды командира.

Я долго смотрел в белый потолок. Его наискосок пересекала глубокая трещина. До меня доносились приглушенные голоса: сдавленный шепоток лейтенанта, короткие смешки медсестры. Я повернул голову и глянул на них. Девушка широко улыбалась, ей явно нравились отпускаемые офицером шутки. Я встал и направился к выходу.

– Пей побольше воды, и ты скоро выздоровеешь. Завтра вечером приходи на осмотр, – крикнула мне вслед медсестра.

– Как тебе вообще здесь? – поинтересовался военный.

Я посмотрел на него с отвращением и сплюнул на землю. Он поежился. «Еще один городской слюнтяй», – думал я, выходя в холл.

Двое ребят играли на веранде в настольный теннис. Многие мальчишки толпились вокруг и с интересом наблюдали за игрой.

Прошло уже более месяца с тех пор, как нас привезли сюда. Большинство справились с ломкой, хотя нередко случалось, что кто-то неожиданно падал в обморок или ни с того ни с сего у него начиналась рвота. К концу второго месяца реабилитации почти у всех прошли и эти симптомы. Но все мы по-прежнему были в угнетенном состоянии духа, а так как теперь было время все обдумать и оценить, то на поверхность сознания стали всплывать тяжкие воспоминания. Последствия пережитого громко заявляли о себе.

Всякий раз, когда я открывал кран, мне казалось, что оттуда хлещет кровь. Я долго и пристально смотрел на струю: она постепенно светлела и превращалась в обычную воду, и только после этого я мог напиться или принять душ. Иногда кто-то из ребята вдруг выбегал из здания с криками: «Боевики идут!» Порой я видел, как мальчишки помладше сидели возле камня и плакали, рассказывая, что это их мертвые родные. Бывало, что мы подстерегали сотрудников центра, связывали их и допрашивали, где их отряд и где они прячут еду, наркотики, оружие и боеприпасы.

Через два месяца пребывания в центре нам впервые выдали учебники, ручки, карандаши и сказали, что каждый день с десяти до двенадцати надо ходить на уроки. В тот же вечер мы устроили из школьных принадлежностей большой костер. Но на следующий день нам вручили новые тетради и учебники. Мы снова спалили их, однако персонал продолжал снабжать нас всем необходимым для учебы. Правда, в этом случае они уже не говорили: «Ты ни в чем не виноват», – как делали обычно, когда журили за жестокое и недетское поведение.

Как-то раз мы увидели сложенные на веранде коробки со школьными принадлежностями. Мамбу предложил продать все это.

– Кто их купит? Да и потом, все нас боятся, – возразили ему некоторые ребята.

– Мы найдем торговца, который возьмет все оптом, – уверял Мамбу.

Мы загрузили свои трофеи в пластиковые пакеты и вшестером отправились на местный рынок. Там нам удалось отыскать нужного человека, который с радостью купил все, что мы ему предложили. Он был очень доволен и сказал, что и в будущем будет рад приобретать у нас школьные принадлежности.

– Меня не интересует, откуда это у вас. Может, вы их украли. Мне-то что? Ваш товар – мои деньги, – сказал он, протянув Мамбу пачку купюр. Тот широко улыбнулся и пересчитал хрустящие банкноты. А потом поднес их к нашим носам, чтобы мы вдохнули запах:

– Это хорошие деньги. Я знаю, что говорю.

Мы побежали обратно в центр, чтобы успеть к обеду. После еды Мамбу раздал каждому из мальчишек его долю. В холле стало шумно: все обсуждали, на что потратят полученные деньги. Продавать ручки и учебники было явно выгоднее и интереснее, чем сжигать их.

Кто-то купил кока-колу и ириски, кто-то – другие мелочи, а мы с Мамбу и Альхаджи решили отправиться во Фритаун. Как туда добраться, мы не знали, было известно только, что до центра города должен ходить какой-то общественный транспорт.

В то утро мы наскоро позавтракали и покинули столовую по одному. Я сделал вид, что иду на обследование в медпункт. Мамбу немного погодя вернулся в столовую, якобы за добавкой, а потом выпрыгнул из окна кухни. Альхаджи направился в сторону туалетов. Нам не хотелось, чтобы другие мальчишки узнали о наших планах: вдруг все они увяжутся с нами? Тогда сотрудники поднимут тревогу.

Вскоре мы встретились на автобусной остановке неподалеку от реабилитационного центра и встали в очередь.

– Вы когда-нибудь бывали в этом городе? – спросил нас Альхаджи.

– Нет, – ответил я.

– А меня собирались отправить учиться в столичную школу, но потом началась война, и все планы рухнули. Я слышал, что во Фритауне очень красиво, – сказал мой друг.

– Ну, это мы скоро увидим, – произнес Мамбу. – Автобус идет.

В салоне гремела музыка соукоус. Пассажиры громко, как на рынке, переговаривались между собой. Мы уселись на задних сиденьях и стали смотреть в окно. Мимо проплывали дома и маленькие магазинчики. Какой-то мужчина стал танцевать в проходе. К нему присоединились еще несколько человек, в том числе и Мамбу. Мы смеялись и хлопали в такт музыке.

Мы вышли на Кисси-стрит, оживленной улице недалеко от центральной площади. Здесь было людно, жители спешили по своим делам, будто в стране все было благополучно. По обе стороны от дороги располагались большие магазины, а на тротуарах толпились уличные торговцы. Мы смотрели на эту незнакомую нам жизнь во все глаза, нас переполняли эмоции.

– Я вам говорил, что будет здорово, – воскликнул Мамбу и высоко подпрыгнул от восторга.

– Посмотри, какой высокий дом, – показал я рукой на одно из зданий.

– И вон тот тоже высокий, – откликнулся Альхаджи.

– Интересно, как люди забираются на самые верхние этажи? – поинтересовался Мамбу.

Мы медленно шли и восхищались количеством машин, обилием ливанских лавочек с разными лакомствами. Я постоянно задирал голову вверх, рассматривая дома, так что вскоре у меня заболела шея. Вокруг было множество магазинчиков, где торговали продуктами, одеждой, магнитофонами, кассетами и прочими товарами. В городе было шумно: казалось, что множество людей одновременно громко кричат, смеются, ссорятся. Мы спросили, как пройти к Хлопковому дереву[29] – национальному символу Сьерра-Леоне и одной из главных достопримечательностей столицы. Добравшись до него, мы застыли, раскрыв рты. Раньше нам доводилось видеть его только на купюрах. И вот мы здесь, стоим под ним в самом сердце города, на пересечении Сиака Стивенс-стрит и Падемба-роуд. Крона огромного дерева была зеленой, но кора казалась очень старой. Перед тем как двинуться дальше, Альхаджи воскликнул:

– Кому расскажешь – не поверят!

Мы гуляли целый день, покупали мороженое и напитки Vimto[30]. Мороженое было трудно есть: оно мгновенно таяло под жарким полуденным солнцем. Откусывать от рожка не получалось, я только и делал, что слизывал сладкие струйки, текшие по рукам и между пальцами. Во второй половине дня машин и людей на улицах стало больше. Знакомых лиц в толпе не было. Все куда-то спешили. Я шел впереди, а Мамбу и Альхаджи – за мной. Они все время спрашивали, куда идти дальше, в какой переулок повернуть… Казалось, что мы снова на фронте и я старший в отряде.

Ближе к вечеру мы решили, что нужно возвращаться к автобусной остановке и ехать в реабилитационный центр, чтобы не опоздать на ужин. Но тут выяснилось, что у нас не осталось денег на обратные билеты.

– Надо сесть поближе к выходу. Недалеко от нашей остановки мы спрыгнем и убежим, – предложил Мамбу.

В автобусе мы вели себя тихо, внимательно наблюдая, как молодой кондуктор перед каждой остановкой собирает плату с выходящих пассажиров. Когда мы подъезжали к нужному нам пункту, парень попросил поднять руки тех, кто выходит. Он прошел по ряду, взял с каждого деньги, а потом встал в дверях, чтобы никто не проскользнул мимо него. Я приблизился к выходу, положив руку в карман, будто собираюсь достать оттуда купюры, и в какой-то момент резко оттолкнул кондуктора. Мы втроем выскочили и, смеясь, понеслись по улице. Некоторое время парень преследовал нас, а потом махнул рукой.

Вечером мы взахлеб рассказывали своим товарищам об огромных зданиях, шумных улицах, магазинах, машинах. Все захотели побывать в столице. Сотрудникам центра ничего не оставалось, как организовать в выходные поездки в столицу, чтобы мальчишки не убегали туда сами. Но некоторым из нас этого было мало: нам хотелось выбираться в город чаще, чем раз в неделю.

Не знаю почему, но через некоторое время торговцы перестали покупать школьные принадлежности. Мы готовы были отдавать их дешевле, но желающих не находилось. Других источников получения денег у нас не было, поэтому самостоятельные вылазки во Фритаун стали невозможны. Во всяком случае, так часто, как хотелось бы, мы туда уже не ездили. А для того, чтобы заработать право отправиться туда в выходные, нужно было посещать занятия. Нас заставили учиться.

Никакой программы обучения, по большому счету, в центре не было. На математике мы упражнялись в сложении, умножении, делении в столбик. На английском читали книги, разучивали орфографию. Иногда учитель читал вслух, а мы под его диктовку записывали текст в тетради. Он говорил, что это «хорошо тренирует память». Никто особенно не сосредоточивался на получении знаний. Просто нужно было высидеть определенное количество уроков, чтобы нам разрешили ехать в город в выходные. Иногда между мальчишками вспыхивали потасовки или они начинали тыкать друг друга карандашами. Учитель не обращал на это внимания и продолжал говорить. Рано или поздно драки затихали, но тогда мы начинали разговаривать – обсуждали, какие корабли видели в порту Кру-бэй, как вертолет пролетел прямо над нами, когда мы шли по Лайтфут Бостон-стрит.

В конце учитель обычно заявлял: «Ничего. Вы не виноваты в том, что не можете усидеть в классе тихо. Со временем вы этому научитесь». Мы злились, кидали в него карандаши, и он поспешно выходил за дверь.

После уроков все шли на обед, потом играли в футбол или настольный теннис. По ночам многих по-прежнему мучили кошмары. Одни просыпались с криками в холодном поту и били себя по голове, чтобы прогнать страшные образы, продолжавшие терзать бывших солдат не только во сне, но и наяву. Другие вскакивали среди ночи и бросались душить тех, кто лежал на соседней кровати. Их оттаскивали, но они продолжали бегать и метаться по дому, иногда выбегая на улицу. Из-за этих происшествий персоналу приходилось каждую ночь дежурить возле нас. Но, несмотря на постоянное присутствие сотрудников, почти каждое утро обнаруживалось, что несколько мальчишек прячутся в траве за футбольным полем. Мы не помнили, что было ночью и как мы туда попадали.

Через несколько месяцев я привык засыпать без снотворного. Но даже после этого я просыпался каждый час. Мне снилось, что безликий вооруженный боевик связал меня и приставил кривое лезвие ножа к моему горлу. Я даже чувствовал боль в шее, будто нож уже полоснул по ней. Посыпаясь в поту, я начинал брыкаться и пинать невидимого противника, выбегал на улицу, падал на футбольное поле, обхватывал руками колени и перекатывался вперед-назад. У меня никак не получалось вспомнить детство, как я ни старался. Впечатления войны перекрыли все, что было до этого. Надо было сломать барьер, прежде чем возродились бы хоть какие-то образы довоенной жизни.

Сезон дождей в Сьерра-Леоне начинается в мае и длится до октября, а самые сильные ливни идут в июле, августе и сентябре. Ранней весной повстанцы выбили наш гарнизон с базы, на которой меня призвали в армию и где я прошел подготовку. В перестрелке погиб Мориба. Мы не хоронили его, а оставили тело там, где беднягу настигла пуля: мой друг сидел, прислонившись к стене дома. Из его рта вытекала струйка крови. Уйдя из лагеря, мы почти не вспоминали о нем. Оплакивание мертвых не входило в привычку у тех, кто только и делал, что убивал других ради собственного выживания.

Мы долго скитались по лесу, пытаясь найти новый лагерь до сезона дождей. Но нам не удавалось ничего отыскать. Большинство окрестных деревень были сожжены либо нами же, либо другими отрядами армии или боевиками. Лейтенант был очень раздосадован и объявил, что мы будем бродить по джунглям без остановки, пока не найдем подходящее место.

Начались ливни. Сначала они были короткими, потом зарядили, не прекращаясь. Мы забирались в глубокую чащу и пытались прятаться под развесистыми кронами деревьев. Но листва их не могла сдержать обильные потоки воды. Так что мы неделями бродили по насквозь отсыревшему лесу.

Однажды утром под проливным дождем вдруг кто-то открыл по нам огонь. Мы забросали неприятеля гранатами, но от сырости они не взрывались. В результате нам пришлось отступить. Нас почти не преследовали, поэтому мы вскоре собрались с силами и решили, не откладывая, найти и атаковать нападавших. Лейтенант сказал: «Они приведут нас в свой лагерь», и мы двинулись вслед за врагом. Бой шел под струями дождя целый день. Тяжелые капли смывали кровь с листьев, и деревья оставались относительно «чистыми». Но под кустами лежало так много убитых, что мокрая почва была уже не в состоянии впитывать реки сочившейся из их тел крови. Багровые лужи стояли на поверхности, будто отторгаемые землей.

Ближе к вечеру повстанцы стали отходить. Убегая, они оставили умирать одного из раненых, которого мы подобрали. Лейтенант спросил его, где их база. Боевик не ответил. Кто-то из наших обвязал веревку вокруг его шеи и тащил за собой, пока мы гнались за неприятелем. От такой пытки несчастный, конечно, умер. Ночью враг прекратил отступление и начал отстреливаться. Как выяснилось, повстанцы почти дошли до лагеря и не хотели сдавать его нам.

– Применяем засадную тактику «кало-кало», – отдал приказ лейтенант. Наш отряд разделился на две группы. Первая открыла огонь, а потом притворилась, что отходит. Боевики ринулись следом, но тут попали в засаду, устроенную второй группой. Мы тихо вышли из-за кустов и напали на врага сзади. Такой тактический маневр мы повторяли несколько раз за ту ночь и нанесли неприятелю серьезный урон. Утром нам удалось наконец войти в деревню. Мы убили оставшихся боевиков, которые не хотели покидать лагерь, а восьмерых взяли в плен. Связав им руки и ноги, оставили их под дождем.

В домах горели очаги. Здесь было запасено много дров и провизии. Боевики хорошо подготовились к сезону дождей, но теперь плоды их трудов достались нам. Мы нашли какую-то одежду, с удовольствием переоделись в сухое и сели у огня, чтобы согреться и высушить обувь. Я сидел, сжимая автомат, и улыбался, радуясь теплу и крыше над головой. Но, вытянув ноги к очагу, увидел, что они очень бледные, а кожа начала гноиться.

Наслаждаться покоем пришлось недолго. Очень скоро боевики снова атаковали нас. Уж очень им не хотелось сдавать нам базовый лагерь. Услышав выстрелы, мы переглянулись, сердито перезарядили оружие и пошли отражать новый натиск повстанцев. Перестрелка длилась всю ночь и весь следующий день. Ни одна сторона не хотела оставить деревню другой, но в конце концов мы уничтожили почти всех нападавших и взяли еще нескольких пленных. Остатки отряда ретировались в холодные и сырые джунгли. Нас так разъярило упорство неприятеля, что мы не застрелили тех, кто попал к нам в руки, а решили изощренно наказать их. «Жалко тратить на них патроны», – заявил лейтенант. Он велел вручить им лопаты и заставил под дулом автоматов копать могилы. Мы сидели под навесами, курили марихуану и смотрели, как они возятся в грязи. Если кто-то замедлял движение, мы обстреливали его, целясь чуть в сторону, и пленный начинал шевелиться быстрее. Когда с этим было покончено, мы связали их и штыками перерезали сухожилия на ногах. Некоторые истошно кричали, и тогда мы смеялись и пинали их, чтобы они замолчали. Потом столкнули каждого в яму и стали забрасывать мокрой землей. Они испугались, почти каждый пытался встать, но мы продолжали закидывать их грязью. На особо буйных мы направляли автоматы, и те через некоторое время смирились и тихо лежали, с безнадежностью глядя на нас. Потом еще долго земля «ходила ходуном», слышались стоны, пленники пытались высвободить руки и вылезти из ям. Когда все стихло, мы ушли.

– По крайней мере, мы достойно похоронили их, – сказал кто-то, и все засмеялись. Я тоже улыбался, направляясь к очагу.

Сидя в тепле, я заметил, что у меня все тело в ссадинах и синяках. Их было множество – на спине, руках, ногах. Альхаджи помог мне перевязать некоторые раны и смазать синяки – у повстанцев было припасено много медикаментов. Я понял, что все эти травмы получил от пуль, которые пролетали рядом, едва задевая меня и не причиняя серьезного вреда. Мой организм был слишком накачан наркотиками, а боевой азарт был слишком велик, так что я не ведал ни страха, ни боли и не понимал, какой опасности ежедневно подвергаюсь. Помню, мы с Альхаджи считали, сколько же на мне синяков, и хохотали.

Утром я почувствовал, что кто-то укутал меня в одеяло. Сотрудники центра нашли меня на улице, подняли с земли и повели к корпусу. «Ты не виноват в том, что произошло, ты это переживешь, преодолеешь», – нашептывал мне чей-то голос по дороге.

Глава 17

Я не заходил в медпункт с тех пор, как покинул его несколько месяцев назад, когда медсестру навещал жалкий городской лейтенантишка. Девушка махнула на меня рукой – ей никак не удавалось залучить меня на очередной осмотр. Но однажды днем во время турнира по настольному теннису, на который пришли посмотреть все сотрудники центра, кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел медсестру. Она была высокого роста, в белом халате и белой шапочке. Впервые я прямо посмотрел ей в лицо. Зубы у нее были белоснежные, и они ярко выделялись на фоне гладкой темной кожи. Обаятельная улыбка делала ее еще красивее. Большие карие глаза светились добротой. Медсестра приветливо посмотрела на меня и протянула бутылку кока-колы.

– Зайди ко мне, когда захочешь, – сказала она, улыбаясь, а потом развернулась и ушла.

Бутылка была холодной. Я так и застыл, держа ее в руках. Мы с Альхаджи ушли из зала, где играли в теннис, и сели на камень, чтобы выпить подаренный напиток.

– А ты ей нравишься, – произнес мой друг со смешком.

Я ничего не ответил. Альхаджи не унимался:

– А она тебе как?

– Не знаю. Она старше. И она вроде за воспитателя здесь, – ответил я.

– Все понятно. Ты хочешь сказать, что боишься женщин, – кивнул Альхаджи.

– Я не думаю, что нравлюсь ей в том смысле, который ты вкладываешь в эти слова.

Я глянул на своего приятеля. Он явно потешался надо мной.

Мы допили бутылку, Альхаджи ушел, а я решил пойти в медпункт. Подойдя к двери, я осторожно приоткрыл ее и увидел, что сестра говорит по телефону. Она знаком велела мне войти и сесть, улыбнулась и взглянула на меня так, что я понял: она рада видеть меня, а не просто улыбается чему-то, что ей сказали на том конце провода. Я огляделся и увидел на стене таблицу. В нее были внесены имена всех находившихся в центре мальчишек. Практически напротив всех стояли галочки, а иногда и несколько. Это значит, что они побывали на осмотре по крайней мере один раз. Рядом с моей фамилией отметок не было. Тем временем девушка положила трубку, сняла листок с таблицей и положила его в шкафчик. Потом она пододвинула стул поближе ко мне и села рядом. Я думал, она задаст мне какой-то вопрос о войне, но вместо этого она спокойно спросила:

– Как тебя зовут?

Странно. Я думал, она знает мое имя.

– Вы знаете, как, – сердито буркнул я.

– Может, и знаю, но хочу, чтобы ты сам назвал мне его, – настаивала она. Глаза ее расширились.

– Ну ладно, ладно. Ишмаэль.

– Отличное имя, – кивнула она. – А меня зовут Эстер. Надеюсь, мы будем друзьями.

– А вы уверены, что хотите дружить со мной? – спросил я. Она немного подумала и ответила.

– Может, и не уверена.

Мы помолчали. Я не знал, что говорить. К тому же на этом этапе своей жизни я никому не верил. Я постиг непростую науку выживания и умел сам о себе позаботиться. Слишком много времени в своей недолгой жизни я был предоставлен сам себе. Мне было не на кого опереться, и, честно говоря, мне нравилось одиночество. Так было проще выжить. Люди вроде лейтенанта Джабати, которому я доверял и которому подчинялся, подвели меня. Как теперь полагаться на кого-то, особенно на взрослых? Я с подозрением относился к ним и не мог понять их намерений, потому что пришел к выводу, что люди дружат, когда хотят использовать друг друга. Так что предложение медсестры я оставил без внимания и уставился в окно.

– Я работник центра, и не более. Если ты хочешь быть мне другом, тебе следует предложить мне дружбу, а я подумаю, стоит ли тебе доверять.

Я невольно улыбнулся, ведь мне в голову пришла та же мысль. Девушку вначале смутило неожиданное изменение выражения моего лица, но потом она сказала:

– У тебя такая хорошая улыбка! Улыбайся почаще.

Я тут же помрачнел и нахмурился.

– Привезти тебе что-то из города? – спросила Эстер, но я ничего не ответил.

– Ладно, на сегодня довольно, – заключила она.

Через несколько дней после нашего первого разговора медсестра сделала мне подарок. Я стоял во дворе и смотрел, как ребята натягивают волейбольную сетку. Тут появился Альхаджи. Он заходил в медпункт на осмотр и передал, что сестра Эстер хочет меня видеть. Я думал посмотреть матч, но Альхаджи потянул меня к медпункту и буквально дотащил до двери, а потом с силой втолкнул туда и убежал, хихикая. Упав на пол, я поглядел вверх. Девушка сидела за столом, что-то писала и улыбалась.

– Альхаджи сказал, что вы меня звали, – сказал я, поднимаясь на ноги.

Она кинула мне пакетик. Я взвесил его в руке. Что бы это могло быть и зачем она мне это дала? Эстер смотрела на меня и ждала, когда я открою подарок. Развернув упаковку, я подпрыгнул от радости, обнял ее, но тут же пожалел, что дал волю чувствам, и сурово спросил:

– Почему вы мне купили плеер и кассету? Мы ведь еще не стали друзьями. И откуда вы знаете, что я люблю рэп?

– Сядь, пожалуйста, – сказала она, взяла плеер, вставила в него батарейки, кассету и снова протянула мне. Я надел наушники и услышал песню Run-D.M.C. It’s Like That And That The Way It Is[31]. Я качал головой в такт музыке, а девушка на мгновение сняла с моей головы наушники и заявила:

– Пока ты слушаешь, я осмотрю тебя.

Пришлось согласиться: снять рубашку, встать на весы. Она проверила язык, посветила фонариком в зрачки… Я был так поглощен музыкой, вслушиваясь в каждое слово песни, что меня все это мало заботило. Но когда она стала осматривать ноги, то заметила шрамы на левой лодыжке. Снова сняв с меня наушники, медсестра поинтересовалась:

– Откуда у тебя это?

– Следы пуль, – буднично ответил я.

Глаза ее погрустнели, и голос задрожал:

– Ты расскажешь мне, как это случилось? Это необходимо, чтобы я могла назначить лекарство.

Вначале я не хотел ничего рассказывать, но она уверила меня, что сможет подобрать эффективное лечение, только если я объясню, как именно получил ранения и, главное, чем их обрабатывали. Так что я поведал ей свою историю не по своей воле. Но мне казалось, что, услышав страшные подробности моей жизни, она ужаснется, начнет меня бояться и перестанет приставать с вопросами.

Я низко опустил голову и пустился в воспоминания о совсем еще недавнем прошлом. Эстер очень внимательно, не отрываясь, смотрела на меня.

Прошло более года с тех пор, как меня призвали в армию. Настал второй за время моей службы сезон засухи, и в нашем гарнизоне в который раз подошли к концу еда и боеприпасы. Для решения этой проблемы нам, как всегда, надо было совершить набег на какое-нибудь селение, где есть все необходимое. Мой отряд отправился в разведку. Мы отыскали деревню и целый день наблюдали за ней из ближайшего леса. Оказалось, что вооруженных людей там больше, чем солдат в гарнизоне лейтенанта Джабати. Все они были хорошо экипированы, и автоматы у них были новее наших. Я не был уверен, что в деревне стояли боевики, потому что среди них практически не было подростков, как во всех других отрядах повстанцев, с которыми нам доводилось сталкиваться. Некоторые из селян ходили в камуфляжной форме, другие – в обычной гражданской одежде. Вернувшись в свой лагерь, мы доложили обо всем лейтенанту, и практически все солдаты выступили в рейд. На прежней базе осталось всего двое часовых.

До обнаруженной нами деревни было три дня пешего пути. Решено было захватить ее и перебазироваться туда, а не тащить добытое продовольствие и оружие в наш старый лагерь. Мы отправились в путь вечером и шли быстрым шагом всю ночь, временами переходя даже на легкий бег. Раз в сутки мы делали привал, чтобы поесть, утолить жажду, принять наркотики. Мы взяли с собой все запасы патронов и гранат, автоматы, полуавтоматические пулеметы. У каждого было по два «АК» – один на спине, другой в руках. На третье утро лейтенант дал нам отдохнуть дольше, чем в предыдущие дни. После этого мы совершили последний длинный марш-бросок. К вечеру вдали показалась деревня.

В ней было много манговых, апельсиновых, гуавовых деревьев. Наверное, ее жители когда-то занимались выращиванием фруктов и тщательно ухаживали за садами. Мы окружили селение с трех сторон и ждали приказа лейтенанта. Сидя в засаде, я и мои товарищи постепенно пришли к неожиданному выводу: в деревне никого нет! Лежащий рядом со мной лейтенант бросил взгляд на меня. Вид у него был озадаченный. Я шепнул, что несколько дней назад тут было полно вооруженных людей. Почему же сейчас так пустынно? Вскоре по улице с громким лаем пробежала собака. Еще примерно через час в селение вошли пятеро мужчин с автоматами. Они взяли с одной из веранд какие-то корзины и двинулись к реке. Мы заподозрили неладное, как вдруг сзади раздался выстрел. Стало ясно, что нас заманили в ловушку. Противник пытался выгнать нас из леса и заставить переместиться в деревню. Там, на открытой местности, будет легче с нами расправиться.

Перестрелка шла всю ночь, а утром нам ничего не оставалось, кроме как войти в селение. Именно этого и добивался враг. К тому времени мы потеряли пятерых товарищей, а оставшиеся, как могли, продолжали отражать натиск неприятеля. Снайперы спрятались в кронах плодовых деревьев и вели оттуда шквальный огонь. Мы рассредоточились и решили перебежками добраться до другого конца деревни, пригибаясь и прячась за домами, когда это возможно. Нужно было убираться отсюда подобру-поздорову, но для начала следовало расправиться с засевшими на ветках боевиками. Мощными очередями мы расстреливали деревья. Тех, кто не был убит сразу, мы приканчивали еще до того, как они успевали упасть на землю. Чтобы передохнуть и решить, что делать дальше, необходимо было добраться до укрытия, предварительно создав коридор для прохода через плотную завесу обрушивавшегося на нас со всех сторон огня. Мы направили свои автоматы и пулеметы в сторону леса и, уничтожая все живое на своем пути, прорвались в джунгли. Здесь мы снова собрались вместе, и лейтенант коротко напутствовал нас своими обычными увещеваниями: надо биться, не щадя сил, чтобы захватить деревню, иначе придется долго скитаться по лесу в поисках другого базового лагеря.

Почти у всех наших бойцов кровили ссадины и царапины, но это не мешало им продолжать сражаться. У меня и некоторых моих товарищей было много небольших пулевых ран, но мы просто не обращали на них внимания. Первую контратаку мы предприняли, чтобы отбить у врага тела погибших и заполучить их оружие. Во время второй вылазки мы попытались взять под контроль деревню. За двадцать четыре часа наш отряд несколько раз отступал и прорывался вперед, каждый раз пополняя запасы благодаря захваченным у убитых врагов трофеям. Наконец нам удалось сломить сопротивление противника. Стрельба затихла, кусты за манговыми деревьями долго оставались неподвижными. Казалось, селение теперь в наших руках.

Но когда я зашел в одну из хижин и стал набивать рюкзак обнаруженными там боеприпасами, на нас вновь обрушился огонь. Три пули попали мне в левую ногу. Две прошли навылет, а третья засела в ступне. Идти было невозможно. Я лег, стал стрелять в ту сторону, откуда были выпущены настигшие меня пули, и разрядил целый магазин на один небольшой участок кустарника. Помню, в позвоночнике начинало покалывать, нога опухла, однако особенной боли я не чувствовал – слишком был накачан наркотиками. Сержант медицинской службы оттащил меня с передовой в один из домов и попытался вынуть пулю. Каждый раз, когда он отнимал руки от раны, я видел, что они в крови по локоть. Он часто протирал мне лоб влажной тряпкой. Веки у меня отяжелели, и я потерял сознание.

Не знаю, что было со мной дальше, но очнулся я только на следующий день. Ногу пронизывала адская боль, будто в нее забивали гвозди или перерезали вены. Из глаз брызнули слезы, но кричать не было сил. Напрягая зрение, я попытался понять, где нахожусь. Я лежал на кровати в хижине с соломенной крышей. Потолок поплыл у меня перед глазами. Выстрелов не было слышно, и я пришел к выводу, что неприятеля окончательно прогнали. От этого на мгновение стало легче на душе, но тут ногу обожгло новой болевой волной. Все тело напряглось, я судорожно сжал края кровати, стиснул зубы и прикрыл веки. Послышались шаги, и в комнату вошли несколько человек. Когда они подошли ко мне и завели разговор, я узнал их голоса.

– Парень очень страдает, а обезболивающих у нас здесь нет. Все они остались в прежнем лагере, – вздохнул сержант-медик. – Можно послать кого-то за лекарствами, но это шесть дней туда и обратно. Раненый не дождется помощи и умрет от болевого шока.

– Тогда придется отправить его туда, – произнес лейтенант. – Нам все равно нужно кое-что забрать со старой базы. Сделайте все возможное, чтобы доставить его туда живым.

С этими словами он развернулся и вышел.

– Есть, сэр, – ответил врач и вздохнул еще более тяжело и печально.

Я приоткрыл глаза. Образы теперь не расплывались. Передо мной было потное и озабоченное лицо доктора. Я попытался улыбнуться ему. Услышанные только что слова тронули меня настолько, что я мысленно поклялся: когда выздоровею, буду сражаться, как лев, не щадя жизни ради своих товарищей.

– Мы тебе поможем. Держись, потерпи немного, молодой человек, – ласково сказал сержант и сел на кровать, чтобы снова осмотреть мою ногу.

– Есть, сэр, – я попытался отдать честь, но он мягко придержал мою руку.

Вскоре в дом вошли двое солдат. Они сказали, что лейтенант послал их, чтобы отнести раненого в старый лагерь. Меня переложили с кровати в гамак и вынесли на улицу. В первый момент солнце ослепило меня, а потом надо мной закачались кроны деревьев – мы покинули селение и вступили в джунгли. Путешествие показалось мне бесконечным. Я много раз терял сознание и вновь приходил в себя. Голоса товарищей по оружию я слышал, но они были гулкими и далекими, будто долетающими до меня из другого мира.

Наконец мы пришли в лагерь, и доктор тут же принялся за дело. Сначала он сделал какой-то укол. Что это было, я не знаю, да и вряд ли мог поинтересоваться, находясь в полуобморочном состоянии. А еще мне дали кокаин, потому что организм мучился и терзался от недостатка наркотика. Операция началась еще до того, как подействовали обезболивающие вещества. Солдаты держали меня за руки и запихнули тряпку мне в рот. Кривыми ножницами хирург залез мне в рану и попытался достать пулю. Я чувствовал, как он ворочает кусок металла внутри моей плоти. Боль была ужасающей, тело содрогалось, кости ломило. Когда я уже решил, что больше не выдержу, доктор резким движением извлек пулю из ноги. Позвоночник свело, что-то резко ударило в шею, и сознание покинуло меня.

Я пришел в сознание утром следующего дня. Оглядевшись, я увидел на столе хирургические инструменты, а рядом с ними лежала тряпка, вся испачканная кровью. Интересно, сколько же крови я потерял во время операции? Нога была перевязана. Я ощупал повязку руками, а потом встал и, прыгая на одной ноге, выбрался на улицу. На крыльце сидели солдаты и доктор.

– Где мое оружие? – спросил я их.

Мне подали «G3», и я тут же принялся чистить его, не глядя ни на кого, а затем уселся на землю, прислонился к стене и дал несколько очередей в воздух. Меня не волновало, что нога у меня забинтована. Я курил марихуану, ел, баловался кокаином и браун-брауном. Так прошло три дня, а потом мы отправились на новую базу, устроенную в только что захваченной деревне. Уходя, мы облили соломенные крыши хижин керосином и подожгли их, а также кинули несколько гранат в стены домов. Мы всегда разоряли лагерь, который покидали, чтобы враг не мог воспользоваться им. Меня опять несли по лесной тропе в гамаке двое солдат, но на этот раз я крепко сжимал автомат и с интересом глядел по сторонам.

Еще три недели я слонялся по новому лагерю, не имея возможности ходить на задания и временно передав обязанности командира отряда Альхаджи. Я проводил долгие часы, принимая наркотики и без конца чистя автомат. Врач промывал мои раны и приговаривал: «Тебе повезло!» Я так не считал, а думал, что все дело в том, что я храбр и умею сражаться. Тогда я и не подозревал: выживание в той войне, да и в любой вообще, не связано с тем, насколько солдат смел и хорошо подготовлен. Просто почему-то мне казалось, что смерть меня не возьмет.

Вскоре в джунглях поблизости появились боевики. Лейтенант знал, что они придут, и теперь важно было не подпустить их к лагерю. Я потуже перевязал рану, взял автомат и пошел с товарищами «на охоту». Мы перебили большую часть незваных гостей, а несколько человек взяли в плен и привели на базу.

– Эти люди виновны в том, что твоя нога изрешечена пулями, – указал лейтенант на пленных. – Надо сделать все, чтобы им больше не представилась возможность стрелять в тебя и твоих братьев по оружию.

Я не уверен, что среди захваченных были те, кто стрелял в меня, но это не имело значения. Всем шестерым связали руки и выстроили в шеренгу. Я прострелил каждому ноги и целый день наблюдал, как они мучаются, а потом пустил каждому пулю в лоб, чтобы они прекратили стонать. Перед казнью я смотрел приговоренным в глаза и наблюдал, как угасает в них надежда, как останавливается взгляд. И только тогда нажимал на курок. Вид этих мрачных лиц был мне неприятен.

Я завершил свой рассказ. В глазах у Эстер стояли слезы. Она не знала, что делать – погладить меня по голове или обнять. В результате она не сделала ни того, ни другого. Но сказала:

– Ты не виноват в том, что произошло. Ты просто был маленьким мальчишкой, которого заставили участвовать в кровавой бойне. Если ты захочешь еще что-то рассказать, я всегда готова тебя выслушать.

Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь встретиться со мной глазами и таким образом еще раз уверить в том, что действительно постарается мне помочь. Мне стало не по себе. Зачем я рассказал о своих переживаниях чужому человеку, да еще и не военному? Ненавижу вечную присказку «ты ни в чем не виноват», которую повторяли все сотрудники центра всякий раз, когда кто-то говорил о войне.

Я встал и направился к двери. А девушка сказала мне вслед:

– Я договорюсь о полном обследовании в Коннотском госпитале[32]. – Потом помолчала и добавила: – А плеер пусть останется у меня, ладно? Ты же не хочешь, чтобы другие завидовали тебе или даже украли его. Он будет здесь, можешь прийти и послушать музыку в любой день.

На это я ничего не ответил, а лишь швырнул плеер ей и ушел, заткнув уши, чтобы не слышать надоевшей фразы: «Ты ни в чем не виноват».

В тот вечер я сидел на веранде и слушал, как ребята обсуждают волейбольный матч, который я пропустил. Попытался вспомнить детство, но у меня не получалось. Перед глазами вместо этого вставала другая картина: как я первый раз перерезал человеку горло. Образы всплывали в сознании яркими вспышками. Так молния на мгновения освещает весь мир среди темной и грозовой ночи. Во время каждой вспышки в моей голове звучали страшные крики, от которых пробирала дрожь. Я вошел в дом, сел на кровать лицом к стене и попытался ни о чем вообще не думать. Но сильная мигрень мешала заснуть. Я прижал лоб к холодному бетонному полу, однако это не принесло облегчения. Я пошел в душ и сунул голову под ледяную струю – тоже не помогло. Боль была такой сильной, что я не мог переносить ее молча – лежал пластом и громко стонал. Позвали ночную сиделку, та дала мне снотворного, но забыться все равно не удалось, даже когда мигрень прошла. Я боялся ночных кошмаров, которые обязательно пришли бы, как только я смежу веки.

Эстер настояла, чтобы я рассказал ей некоторые из моих снов. Она сидела и тихо слушала, а если хотела что-то прокомментировать, предварительно спрашивала разрешения: «Хочешь, я скажу тебе кое-что насчет того, что ты видел…» Обычно я отвечал: «Не хочу» – и просил плеер.

Однажды утром Эстер пришла в центр, хотя в этот день у нее был выходной. На этот раз на ней была не белая медицинская форма, а джинсовая юбка. Она приехала на светлой «Тойоте», в которой сидели также двое мужчин. Один – водитель, а второй – сотрудник ДЛК, «Дети в локальных конфликтах»[33]. Эта католическая миссия вместе с ЮНИСЕФ и другими некоммерческими организациями создает и курирует такие реабилитационные центры, как наш.

– Мы хотели отвезти тебя в больницу на обследование, а после этого покатали бы тебя по городу, – радостно сказала мне Эстер. – Что скажешь?

– Ладно, – согласился я. Поездки в город всегда доставляли мне удовольствие. – А можем взять с собой моего друга Альхаджи?

– Конечно, – ответила она сразу, будто знала, что я об этом попрошу.

По пути сотрудник ДЛК представился:

– Меня зовут Лесли, очень приятно познакомиться, господа. – Он сидел на переднем сиденье и повернулся назад, чтобы пожать нам руки. Потом снова сел прямо и стал изучать нас в зеркало заднего вида.

Мы сидели сзади, Эстер заняла место между мной и Альхаджи. Она щекотала нас, а временами раскидывала руки в стороны и обнимала нас обоих за плечи. Я слегка отстранился, потому что мне не нравились эти нежности. Тогда она чуть отвернулась и обеими руками обхватила Альхаджи. Я стал смотреть в другую сторону, но девушка слегка толкнула меня локтем в бок, а потом снова положила мне руку на плечо.

В центре города Эстер показал нам телеграф, разные магазины, здание ООН[34], Хлопковое дерево. На Уоллас Джонсон-стрит из лавок доносились звуки музыки и перезвон колокольчиков – так торговцы привлекали посетителей. Мальчишки и девчонки разносили прохладительные напитки и выкрикивали: «Лед, лед!..» – или «Холодная имбирная газировка!» Город всегда поражал меня яркими красками, шумом и разнообразием. Люди спешили по своим делам, оживленная торговля создавала особый гул, который ни с чем не перепутаешь. Я с любопытством наблюдал, как владелец магазинчика одежды секонд-хенд подбрасывал свои товары высоко в воздух, чтобы залучить к себе прохожих. Тут машина остановилась: мы подъехали к больнице, где мне предстояло пройти обследование.

Доктор долго щупал места ранений и надавливал на них, изучал шрамы от пуль и все время спрашивал: «Ты что-нибудь чувствуешь? А здесь?» Все это начало меня раздражать, но тут он заявил, что обследование закончено. Я оделся и вышел в коридор, где меня ждали Эстер, Лесли и Альхаджи. Все они улыбались. Девушка ухватила меня за нос, чтобы как-то развеселить. Мы прошли к рынку, который проехали на пути к врачу. Я тут же «прилип» к музыкальному киоску и стал рассматривать горы кассет. Эстер и Альхаджи заинтересовались футбольными майками, и она купила ему одну. А для меня Лесли приобрел альбом Боба Марли Exodus. Все мое детство прошло под музыку регги, но я уже давно ее не слушал. Глядя на кассету, я попытался припомнить песни, и у меня сильно разболелась голова. Видимо, Эстер это заметила, взяла у меня из рук кассету и спрятала в сумочку.

– Кто хочет кока-колы? – спросила она.

Я обрадовался и во всю прыть побежал к палатке с напитками. Каждому купили по бутылке. Кола была ледяная и приятно холодила зубы. Я с удовольствием потягивал ее в машине на обратном пути. Настроение у меня было отличное, и я все время улыбался.

Видимо, Лесли решил, что настал удачный момент, чтобы поговорить о деле, и сказал, что ему поручили шефство надо мной и еще несколькими мальчишками. Помимо прочего, он должен был найти для меня приемную семью, в которой я буду жить по окончании реабилитации.

– Можешь обращаться ко мне в любое время и по любому поводу. Для этого достаточно зайти к Эстер. Она позвонит мне, – сказал он.

Я кивнул – во рту у меня было горлышко бутылки кока-колы.

В тот вечер перед тем, как сесть в машину и ехать домой, Эстер отвела меня в сторону и чуть нагнула голову, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. Я отвел взгляд, но ее это не смутило.

– Я оставлю у себя кассету Боба Марли, – сказала она. – Приходи завтра и сможешь ее послушать.

Потом она села на заднее сиденье, помахала мне и уехала. Альхаджи надел новую майку и бегал по площадке, изображая футболиста. Когда мы пришли на веранду, все в восторге стали рассматривать его обновку. Она была цветов национального флага – зелено-сине-белая, с номером «11» на спине. Альхаджи, красуясь, ходил взад-вперед. Наконец он остановился и заявил:

– Я знаю город как свои пять пальцев. Мне известно, где купить хорошие вещи.

Он носился с этой футболкой целую неделю, снимая ее, только чтобы принять душ. Мой друг прекрасно понимал, что ее обязательно попробуют стащить. Ему удалось даже на ней подзаработать. Он одалживал ее мальчишкам на пару часов, а те взамен отдавали ему свою пасту, мыло, уступали обед и прочее. К выходным у него скопилось достаточно пасты и других мелких предметов, которые можно было продать – что он и сделал на небольшом открытом рынке, расположенном в другом конце нашего городка.

На следующий день после поездки в город я сразу после уроков отправился в медпункт. Мне пришлось ждать Эстер. Она пришла и удивилась, что я сижу на крылечке. Девушка потрепала меня по голове и сказала:

– Хорошие новости! Пришли результаты твоего обследования. Ничего серьезного у тебя не нашли. Надо будет принимать определенное лекарство, а через несколько месяцев снова пройти осмотр.

Она открыла дверь, я молча прошел за ней. Она знала, что мне нужно, и тут же протянула мне кассету и плеер, а вместе с ними и очень красивый блокнот и ручку.

– Можешь здесь записывать слова песен, а потом мы с тобой вместе их разучим.

И она стала кому-то звонить.

Откуда же Эстер узнала, что мне нравится разучивать песни? Я подумал об этом, но не спросил. Позже, уже покинув реабилитационный центр, я выяснил, что Эстер просмотрела анкеты, которые мы заполняли в начале обучения. Нам это тестирование представили как экзамен. Вначале нужно было написать общие сведения о себе. Вопросы были простые, не пробуждавшие никаких болезненных воспоминаний: «Какую музыку вы любите?», «Вам нравится регги? И если да, то какие исполнители?», «Почему вы слушаете музыку, что это вам дает?». Эти темы мы обсуждали иногда на школьных коротких семинарах и вполне могли письменно ответить на них в анкете. Потом эти ответы передавали медсестрам, воспитателям и другим людям, отвечавшим за психологическую поддержку ребят в центре.

Теперь я уже с нетерпением ждал Эстер каждый день. Она приходила на работу днем. Я пел ей песни, которые выучивал за день. Заучивание текстов не оставляло времени на мысли о войне. Я привык к Эстер и часто говорил с ней о стихах Боба Марли, а иногда и о Run-D.M.C. Правда, она в основном слушала. Дважды в неделю приезжал Лесли, и ему я тоже пел свои любимые песни, а он с удовольствием рассказывал мне об истории растафарианства[35]. Мне нравилась история Эфиопии, а также сказания о встрече царицы Савской и царя Соломона. Мне было близко то, что эти люди преодолели длинный путь, чтобы достичь поставленной цели. Как мне хотелось, чтобы мое странствие было бы столь же осмысленным и радостным, как их путешествие навстречу друг другу!

В одну из ночей я заучивал очередную песню и заснул за этим занятием. До этого долгие месяцы меня мучила бессонница, но ночных кошмаров не было, видимо, потому что я спал очень мало и поверхностно, а бодрствуя, все время слушал песни Боба Марли и записывал слова. Но в тот вечер я провалился в глубокое забытье, и новые ужасы, совсем не такие, какие являлись раньше, потрясли меня до глубины души. Вначале мне снилось, что мы с моим братом Джуниором купаемся реке на окраине Маттру Джонга. Мы ныряли и доставали со дна устриц[36], клали их на камень и снова бежали к воде, соревнуясь, кто больше наберет. Выиграл Джуниор. Потом мы наперегонки побежали домой. На столе стояли кастрюли с едой, но никого из родных рядом не было. Я повернулся к брату, чтобы узнать, где все, но он тоже исчез. Я остался один в темноте, стал искать лампу и вскоре нашел ее. Мне стало страшно, лоб покрыла испарина. Я вошел в гостиную, пошарил на столе и нащупал коробок спичек. При свете лампы я вдруг увидел, что в комнате много людей. В ночи меня незаметно окружили вооруженные ножами и автоматами мужчины. Их фигуры были хорошо видны, а лица скрывались во мраке, будто это были безголовые существа. Между ними завязался бой: они стреляли друг в друга, кололи, перерезали друг другу глотки. Но мертвецы быстро поднимались на ноги, правда, лишь за тем, чтобы снова быть убитыми. Потоки крови заполнили комнату, ее уровень быстро поднимался. Боевики выли, стонали, наводя на меня тоску. Я закрыл уши, чтобы не слышать этих звуков, но тогда я начал ощущать их страдания. Всякий раз, когда кого-то резали, мне было больно. У меня начинала хлестать кровь из той же части тела, что и у жертвы. Крови было столько, что можно было утонуть. Я начал плакать, и тут дверь отворилась, красные реки хлынули в нее, и я, весь в крови, тоже выбежал из комнаты. Передо мной стояли родители и оба брата. Они улыбались, будто ничего страшного не происходило, и мы никогда не разлучались.

– Садись, разбойник, – произнес папа.

– Да не обращай ты на него внимания, – весело сказала мама.

Я сел лицом к отцу, но есть вместе со всеми не смог. Все члены у меня онемели. А мои родные вроде и не замечали, что я весь измазан кровью. Тут начался ливень, и все убежали в дом, оставив меня на улице. Я посидел под дождем – его струи омыли меня, – поднялся и решил войти в дом, но он уже исчез, будто испарился.

Я озадаченно озирался и тут проснулся, обнаружив, что во сне упал с кровати.

Поднявшись с пола, я вышел на крыльцо и всмотрелся в темноту, не будучи уверенным, случилось ли все это во сне или наяву. Семья приснилась мне впервые с тех пор, как я покинул родной дом.

На следующий день я пришел к Эстер. Она заметила, что меня что-то беспокоит.

– Хочешь прилечь? – спросила девушка почти шепотом.

– Прошлой ночью я видел страшный сон. Не знаю, что все это значит, – сказал я, глядя в сторону.

Она подошла и села рядом.

– Расскажи мне его, если хочешь.

Я ничего не ответил.

– Ты можешь говорить о том, что видел, как будто меня здесь нет. Я буду молчать и не произнесу ни слова, если ты не попросишь меня об этом.

Мы посидели в тишине, а потом я почему-то все-таки решился рассказать тот сон.

Сначала она только слушала, но постепенно стала задавать вопросы о моей жизни до и во время войны.

– Ты не виноват ни в чем из того, что случилось с тобой, – упрямо твердила она, заканчивая этой фразой каждый наш разговор.

Конечно, я тысячу раз слышал такое из уст всех сотрудников центра. Честно говоря, я ненавидел эту формулу. Но все-таки в тот день в медпункте я поверил, что это действительно так. Смысл сказанного проник в мое сознание и в мое сердце, наверное, благодаря искренности, с которой говорила Эстер. Это не значит, что я больше не испытывал вины за то, что совершил. Просто мне легче было нести бремя раскаяния и появились силы, чтобы что-то вспоминать, обдумывать, оценивать. Чем больше я беседовал с Эстер, тем более отвратительными мне казались некоторые подробности моей солдатской жизни. Правда, я не подавал вида, поскольку еще не вполне доверял этой девушке. Просто мне нравилось говорить с ней, потому что она не осуждала меня. Она всегда смотрела на меня с доброжелательной улыбкой, как обычно смотрят на ребенка.

Однажды Эстер пригласила меня к себе домой. Она приготовила ужин, мы поели, а потом пошли гулять по городу. Мы пришли на пристань, находившуюся в конце Родон-стрит. Светила луна, мы сидели на молу и смотрели на нее. Я рассказал Эстер, что в детстве различал причудливые фигуры на поверхности этого желтого диска. Ее это поразило. Мы стали разглядывать луну вместе и описывать, что видим. Мне померещилось, что я снова, как много лет назад, вижу женщину с младенцем на руках. На пути домой я уже не смотрел с восхищением на городские огни, а уставился в небо. Казалось, луна плывет за нами.

Когда я был маленьким, бабушка уверяла меня, что небеса говорят с теми, кто готов смотреть и слушать. Она часто напоминала:

– В небе ты всегда найдешь ответы на все вопросы и объяснения всему: всякой боли, всякому страданию, любой радости и любой загадке.

В ту ночь я так хотел, чтобы небеса снова открыли мне свои тайны.

Глава 18

Как-то раз, когда шел уже пятый месяц моего пребывания в Бенин-хоуме, я сидел на камне за школой. Подошла Эстер. Она тихонько села рядом. В руках у нее был мой блокнот-песенник.

– У меня такое чувство, что мне совершенно незачем жить, – медленно произнес я. – У меня нет семьи, я совершенно одинок. Мне никто никогда не расскажет, каким я был в младенчестве.

Тут я слегка всхлипнул.

Эстер обняла меня обеими руками и притянула к себе. А потом слегка встряхнула, чтобы я прислушался к тому, что она сейчас скажет.

– Представь, что я – твоя семья, твоя сестра.

– Но у меня не было сестры, – ответил я.

– Ну а теперь есть. В этом плюс приобретения новой семьи. Могут появиться родственники, которых раньше не было. – Она посмотрела мне прямо в глаза, ожидая моего ответа.

– Ладно, будь моей сестрой, но только временно. – Я сделал особое ударение на последнем слове.

– Меня это устраивает. Зайдешь завтра навестить свою временную родственницу? – Она закрыла лицо руками, как бы показывая, что будет в отчаянии, если я откажу.

– Хорошо, хорошо, не надо так переживать, – воскликнул я, и мы оба засмеялись.

Когда Эстер смеялась, она напоминала мне Эбигейл, девочку, с которой мы учились два семестра в средней школе в городе Бо. Временами мне очень хотелось, чтобы эта Эбигейл оказалась рядом: мы могли бы поговорить о тех временах, когда еще не было войны. Мне так хотелось хохотать от души, предаваясь веселью всем своим существом, ни о чем не думая и не беспокоясь, как мы когда-то смеялись с той девочкой. Но теперь это было невозможно. После смеха всегда накатывала грусть, от которой не было спасения.

Иногда я потихоньку наблюдал за Эстер, когда она заполняла какие-то рабочие бумаги. Она чувствовала, что я изучаю ее лицо, и, не глядя, кидала в меня скомканным листом. Я улыбался и клал листок в карман, делая вид, что этот пустой лист – важное послание, письмо, посланное ею мне.

Вскоре Эстер ушла, а я так и остался сидеть на камне. Она несколько раз оборачивалась, чтобы помахать мне. А потом скрылась за корпусами. Я улыбнулся ей вслед и на время позабыл о своем одиночестве.

На следующий день Эстер объявила, что в центр приедут гости, и сотрудники просят ребят устроить небольшой самодеятельный концерт. Каждый должен решить, что он хочет исполнить.

– Ты мог бы спеть песню в стиле регги, – предложила девушка.

– Может, прочесть монолог из трагедий Шекспира? – спросил я.

– И это неплохо, но я считаю, что тебе в любом случае надо выступить с каким-то музыкальным номером, – и она обняла меня.

Эстер мне очень нравилась, но я старался не показывать этого. Всякий раз, когда она обнимала меня или просто клала руки на плечи, я тут же пытался высвободиться. Но стоило ей уйти, как я с тоской смотрел ей вслед. У нее была удивительно грациозная походка. Она ходила, будто плыла. Каждый день после уроков я бежал к ней, чтобы рассказать, как прошел день. Мои друзья Мамбу и Альхаджи подтрунивали надо мной:

– Твоя подружка сегодня здесь, Ишмаэль. Мы тебя, наверно, уже не увидим после обеда?

В один прекрасный день во двор въехал кортеж автомобилей. К нам прибыли гости из Европейской комиссии, ООН, ЮНИСЕФ и еще нескольких неправительственных организаций. Посетители были в костюмах и при галстуках. Перед тем, как осмотреть центр, они пожали друг другу руки. Некоторые мальчишки увивались за ними, но мы с Мамбу остались сидеть на веранде. Гости улыбались, временами поправляли галстуки, что-то записывали в блокноты, которые все время держали наготове. Некоторые из них заглянули в спальни, другие сняли пиджаки и стали мериться силами с мальчишками в армрестлинге или участвовали в перетягивании каната. Потом всех препроводили в празднично украшенную столовую. Вначале директор центра господин Камара произнес вступительное слово, а потом начался концерт. Ребята рассказывали истории о пауке Бра и лесных чудовищах, исполняли танцы разных племен. Я прочел монолог из «Юлия Цезаря», а потом показал короткую сценку в стиле хип-хоп о возвращении с войны юного солдата. Я, подначиваемый Эстер, сам ее сочинил.

После того концерта я стал местной знаменитостью. Господин Камара как-то пригласил меня в свой кабинет и сказал:

– Ты и твои друзья произвели на гостей большое впечатление. Теперь они уверены в том, что ты сможешь полностью восстановиться после пережитого.

Меня вполне порадовало и то, что у меня снова появилась возможность выступать перед публикой, на этот раз уже в мирной и спокойной обстановке. Но у директора были на меня большие виды.

– Не хочешь ли стать официальным представителем нашего центра? – с воодушевлением спросил он.

– Как так? Что мне надо будет делать? – засомневался я. Это, наверное, все-таки слишком…

– Ну, ты мог бы выступать на разных встречах и собраниях, посвященных участию подростков в войне. Поначалу, если ты не против, мы будем писать для тебя тексты. Тебе нужно будет просто зачитывать их. А потом, когда почувствуешь себя уверенней, сможешь составлять обращения к аудитории сам.

Лицо его было абсолютно серьезным, и я понял, что он не шутит. Уже через неделю я произносил во Фритауне речи, рассказывая о юных солдатах и призывая оградить детей от участия в боях. «Нас можно вернуть к нормальной жизни!» – подчеркивал я, указывая на себя, как на успешно прошедшего трудный реабилитационный период. Я всегда говорил, что верю в способность детей преодолеть боль и страдания. Главное, дать им возможность вернуться к мирному существованию.

В конце шестого месяца пребывания в реабилитационном центре туда прибыл Мохамед, мой друг детства. Последний раз я видел его накануне ухода из Могбвемо с Таллои и Джуниором. Мы отправились на конкурс самодеятельности в Маттру Джонг, а Мохамед не смог составить нам компанию, потому что помогал отцу чинить крышу кухни. Я часто гадал, что с ним сталось, и не верил, что увижусь с ним снова. В тот вечер я вернулся после выступления в средней школе Святого Эдуарда и увидел бледного мальчишку с выпирающими скулами, сидевшего в одиночестве на крыльце. Его лицо показалось мне знакомым, но я не был уверен, встречал ли его раньше. Я подошел ближе, и тут он подпрыгнул от радости.

– Эй, парень, не узнаешь меня?! – воскликнул Мохамед. Он тут же показал хорошо знакомое мне танцевальное движение «бегущий человек» и запел Here Comes The Hammer[37].

Я сразу включился в танец и подхватил мелодию, вспомнив, как мы всей рэп-группой репетировали эту песню. Мы хлопнули друг друга по ладоням, а потом обнялись. Мохамед по-прежнему был выше меня. Мы вместе уселись на ступеньки и ударились в воспоминания о детских проказах.

– Какое же прекрасное было время, – сказал наконец мой старый друг. – Мы танцевали, выступали на конкурсах, разучивали новые движения, гоняли в футбол, пока не падали от усталости… Кажется, что все это было давным-давно. Так странно… – Он посмотрел куда-то в сторону.

– Я знаю, знаю, – отозвался я.

– Ты был трудным подростком, – напомнил он.

– Я знаю, знаю…

Шел седьмой месяц моей реабилитации, когда в центр приехал Лесли и вызвал меня для важного разговора. Он ждал в медпункте, а когда я вошел в комнату, сразу встал и поздоровался. Лицо его выражало и радость, и грусть одновременно. Пришлось спросить, что с ним случилось.

– У вас все в порядке? – Я глядел на него с беспокойством.

– Да. – Он почесал в затылке и что-то пробормотал себе под нос. – Мне больно снова говорить с тобой об этом. – Он прошелся по комнате. – Но я не могу дольше скрывать от тебя: мы не смогли найти никого из твоих родственников, так что нам придется подыскать тебе приемную семью во Фритауне. Надеюсь, ты поймешь: иначе нельзя. Я буду следить за твоей судьбой и по завершении реабилитации и помогу наладить новую жизнь.

Он сел и, глядя мне в глаза, добавил:

– Может, хочешь что-то спросить? Или тебя что-то беспокоит?

– Да, думаю, мне есть что на это ответить. – И я рассказал, что до войны отец как-то упоминал, будто мой дядя живет в столице. Но я никогда его не видел и, конечно, понятия не имею, как его отыскать.

– А как его зовут? – поинтересовался Лесли.

– Его зовут Томми. Отец говорил, что он плотник.

Лесли записал в тетрадку имя загадочного дяди, а после этого сказал:

– Ничего не обещаю, но попробую отыскать его. Я скоро снова тебя навещу. – Он помолчал, потом похлопал меня по плечу и добавил: – Я слышал, дела у тебя идут хорошо. Так держать!

С этими словами он вышел из комнаты.

По правде говоря, я совсем не рассчитывал, что он найдет моего родственника в огромном городе, имея столь скудные сведения о нем. Я пошел в соседнюю комнату, чтобы поговорить с Эстер. Она раскладывала по стенным шкафчикам новую партию лекарств и бинтов. Заметив, что я стою в дверях, она улыбнулась, не отрываясь от работы. Я сел и стал ждать, пока она закончит.

– Как прошла встреча с Лесли? – спросила она после того, как разобрала последнюю коробку с медикаментами. Я пересказал ей нашу беседу, вставив в конце скептическое замечание, что не верю в возможность отыскать дядю. Она внимательно выслушала меня, а потом заметила:

– Кто знает… Может, ему это удастся.

Как-то в субботу я сидел и болтал с Эстер и Мохамедом, как вдруг в комнату вошел Лесли. Он широко улыбался. Я подумал, что он, наверное, нашел приемную семью для меня. Это значило, что скоро мне придется «репатриироваться» – таким термином мы называли возвращение юного солдата в общество, к нормальной мирной жизни.

– Что нового? – спросила Эстер. Лесли внимательно изучил мою любопытную физиономию, а потом вернулся к двери и отворил ее. Вошел высокий человек с длинными руками. Приятная и чуть застенчивая улыбка играла на его лице, придавая ему детское выражение. Он смотрел прямо и держался просто. На отца он не был похож – кожа его была темнее.

– Вот твой дядя, – гордо объявил Лесли.

– Здравствуй, Ишмаэль, – произнес тот на крио, подошел к стулу, на котором я сидел, наклонился и крепко обнял меня. Я опешил – руки безвольно повисли, я не мог пошевелиться.

«А что, если этот человек только притворяется, что он мой родственник?» – подумалось мне. Мужчина разжал руки. Я увидел, что он плачет. Слезы были настоящие, искренние! И тут я поверил, что это действительно близкий мне человек, потому что в моем племени мужчины плачут крайне редко.

Он присел на корточки рядом со мной и произнес:

– Прости, что я никогда не приезжал к вам в гости раньше. Как было бы хорошо, если бы мы узнали друг друга еще до войны. Но прошлого не вернешь. Придется знакомиться сейчас. Я понимаю, на твою долю выпало много горя. Лесли мне все рассказал, – тут он глянул на него с благодарностью и добавил: – После того, как окончится твой курс реабилитации, ты сможешь жить со мной. Я считаю тебя своим сыном. Я живу скромно, но вполне смогу предоставить тебе кров, еду и подарить тебе свою любовь и тепло.

Он снова раскрыл объятия.

Меня так давно никто не называл сыном! Я не знал, что на это ответить. Но все, похоже, ждали моей реакции. Я повернулся к дяде, улыбнулся и сказал:

– Спасибо, что навестили меня. Я очень благодарен за то, что вы предлагаете мне поселиться у вас, но я ведь вас совершенно не знаю.

И виновато опустил голову.

– Я уже говорил тебе: что было – прошло. Начнем потихоньку узнавать друг друга. Я твой родственник, чем это не повод для взаимной симпатии? – сказал он, усмехнувшись, и погладил меня по голове.

Я встал и обнял его. Он прижал меня к себе еще крепче, чем раньше, и поцеловал в лоб. Мы немного помолчали, а потом он снова заговорил:

– Сейчас, к сожалению, мне надо уходить: надо закончить работу в дальнем районе города. Но теперь я буду навещать тебя каждые выходные. И я хотел бы, чтобы ты побывал у меня в гостях. Если ты не против, конечно. Посмотришь, как я живу, познакомишься с моей женой и детьми. Это теперь и твоя семья. – Голос его дрогнул, он старался сдержать рыдания. Он снова потрепал меня по голове одной рукой, а другую подал Лесли.

– Сэр, с этого дня я буду регулярно сообщать вам о том, как идут дела у этого молодого человека, – заверил сотрудник ДЛК.

– Спасибо, – ответил дядя. Он взял меня за руку, и мы вместе прошли к микроавтобусу, на котором они с Лесли приехали. Перед тем как сесть в машину, дядя еще раз обнял меня:

– Ты похож на отца. Таким он был, когда мы росли вместе. Надеюсь, впрочем, что ты не такой упрямый. – Он засмеялся, и мне тоже стало весело. Мы с Эстер и Мохамедом помахали ему на прощание.

– Похоже, это очень приятный человек, – произнесла Эстер, когда микроавтобус скрылся из виду.

– Поздравляю, дружище! У тебя теперь есть семья, которая приютит тебя и укроет от житейских бурь, – заметил Мохамед.

– Да, похоже, это так. – Я не знал, что делать с этим «счастьем». Я не мог позволить себе по-настоящему радоваться. Предыдущий опыт показывал, что счастье слишком мимолетно и хрупко.

– Ладно тебе, гляди веселее. – Мохамед подергал меня за уши, а потом они с Эстер подхватили меня на руки и, смеясь, понесли в медпункт. Там медсестра поставила кассету Боба Марли, и мы втроем стали подпевать песне Three Little Birds. «Не беспокойся ни о чем, – пелось в ней, – потому что все будет хорошо».

В тот же вечер я коротал время на веранде в компании Альхаджи, Мамбу и Мохамеда. Мы часто сидели молча во мраке. Ночную тишину прорезал далекий звук сирены «Скорой помощи». Я задумался, что сейчас делает мой дядя: представил себе, как он собирает за столом все семейство и рассказывает обо мне. Вот он начал всхлипывать, и все домочадцы присоединились к нему. Хорошо бы, если бы они как следует выплакались до моего прибытия. Мне всегда неловко, когда люди рыдают, слушая о том, что мне пришлось пережить. Я поглядел на Альхаджи и Мамбу, уставившихся в темноту. Хотелось обсудить с ними внезапное появление дяди, но было как-то неудобно. Ведь их родные пока не нашлись. А еще я не хотел нарушать тишину, которая снова воцарилась в пригороде после того, как «Скорая помощь» исчезла в ночи.

Дядя, как и обещал, приехал навестить меня в ближайшие после его первого визита выходные.

– Мой дядя идет, – сказал я Эстер. – Я видел его на дороге у мангового дерева.

– Ты, кажется, рад. – Она положила ручку и внимательно посмотрела на меня. – Я же тебе говорила, что он производит впечатление хорошего и надежного человека.

Вскоре дядя вошел к нам, утер струившийся со лба пот носовым платком, обнял меня и поздоровался с Эстер. Потом, немного отстранившись, он широко улыбнулся. Я перестал напрягаться и улыбнулся в ответ. Он поставил сумку на пол и достал оттуда печенье и бутылку холодной имбирной газировки, пояснив:

– Я подумал, что перед прогулкой тебе понадобится немного подкрепиться. – С этими словами он протянул мне угощение.

– Вы можете пройтись по гравиевой дорожке, которая ведет на вершину холма, – предложила Эстер. Мы оба кивнули в знак согласия. – Когда вы вернетесь, я уже уйду. Очень рада видеть вас снова, сэр. – Она поглядела на дядю, а потом повернулась ко мне. – Увидимся завтра.

Мы с дядей вышли из медпункта и направились к холму, на который указала Эстер. Вначале мы молчали. Я прислушивался к шороху камешков под ногами. Иногда было слышно, как тропинку перебегает ящерка, а потом забирается по стволу дерева. Я чувствовал, что дядя смотрит на меня.

– Как вообще у тебя дела? С тобой хорошо обращаются в центре? – спросил он.

– Да, все хорошо, – ответил я.

– Надеюсь, ты не такой тихоня, каким был твой отец. – Он снова вытер пот со лба. – Папа когда-нибудь рассказывал тебе о доме, в котором вырос?

– Да, иногда он что-то вспоминал, но не так много, как мне сейчас хотелось бы. – Я все время глядел под ноги, но тут поднял голову и на мгновение поймал дядин взгляд. Лицо у него было доброе и приветливое. Я снова стал смотреть по сторонам.

Ближе к вершине холма тропка стала совсем узкой. Я рассказал дяде, что отец всегда говорил о брате, вспоминая о своих детских приключениях. Вот, например, одно из них: как-то раз они пошли в лес за хворостом и разбередили улей дикий пчел. Мальчики попытались убежать, но рой преследовал их. Отец был ниже ростом, поэтому пчелы атаковали голову дяди. Чтобы избавиться от насекомых, они решили нырнуть в реку, но пчелы кружили над поверхностью воды и не давали вынырнуть. Когда дольше задерживать дыхание не было сил, пришлось вылезать из реки и нестись в деревню. Туда за ними полетел и рой.

– Да, я помню этот случай, – отозвался дядя. – Наши односельчане очень разозлились, потому что пчелы жалили стариков и маленьких детей, которые не могли спрятаться от них. Мы с твоим отцом вбежали в дом, захлопнули дверь и забились в кровать. Какая суматоха поднялась в деревне, и как мы потом хохотали над этим! – Дядя засмеялся, и я тоже. Потом он вздохнул и сказал: – Мы с твоим отцом были такими шалунами! И ты такой же. Я не буду слишком строг, если ты будешь проказничать. Это было бы несправедливо. – Он положил руки мне на плечи.

– Думаю, время, когда можно было шалить, ушло, – печально произнес я.

– Ах, ты же все еще мальчишка. Ты можешь себе позволить немного побыть непослушным, – ответил дядя.

Мы опять помолчали, слушая, как вечерний ветерок шелестит в кронах деревьев.

Мне нравилось гулять с дядей. Я мог свободно говорить с ним о своем детстве, о годах, проведенных рядом с отцом и братом. Мне надо было вспомнить все это, снова мысленно пережить счастливые минуты, которые случались в моей жизни до войны. Но чем больше я рассказывал об отце, тем больше скучал по матери и младшему братишке. Увы, большую часть жизни я провел вдали от них. Мне было грустно от того, что возможность общения с ними навсегда упущена. Я посетовал на это в разговоре с дядей. Но что он мог поделать? Он только слушал. Он не был знаком ни с моей матерью, ни с младшим братом. Чтобы хоть как-то утолить мою тоску по ним, он расспрашивал меня о тех временах, когда вся семья жила вместе в Маттру Джонге. Но и это мне не сильно помогло: родители развелись, когда я был мал, и мне почти ничего не удалось вспомнить об их совместной жизни.

Во время прогулок я хорошо узнал дядю, привык к нему и с нетерпением ждал его визитов в выходные. Он всегда привозил мне какие-нибудь подарки и рассказывал, как прошла у него неделя. Одному клиенту он достроил крышу, а другому сделал отличный стол и планирует завтра закончить его, отполировав столешницу и ножки. Говорил он и о том, как хорошо его дети учатся в школе, а также передавал приветы от жены. Я рассказывал ему о соревнованиях по футболу и настольному теннису, в которых принимал участие, и о концертах для гостей, если таковые случались у нас на неделе. Мы столько раз гуляли по одной и той же гравиевой дорожке, что я, наверное, мог бы пройти по ней с закрытыми глазами, безошибочно минуя крупные валуны.

В один из выходных дядя повез меня знакомиться с семьей. Была суббота, солнце светило так ярко, что наши собственные тени были неразличимы. Дядя жил в Нью-Ингленд-вилле – гористом районе в западной части Фритауна. Он приехал за мной в Бенин-хоум рано. Мы сели в шумный и тряский грузовик и на нем добрались до центра города. В дороге мы молчали, но потом нас развеселили наши попутчики: эти двое громко обсуждали, какое пальмовое вино лучше – с живого или поваленного дерева. Мы вышли, а они все еще спорили. Когда мы медленно шли к дому дяди, он положил мне руку на плечо. Я чувствовал себя очень счастливым, правда, немного беспокоился, примут ли меня его родные так же тепло, как он, не расспрашивая о тяжких военных годах.

Почти на вершине холма он остановился и предупредил:

– Я рассказал жене о том, как ты служил в армии, но ничего не говорил детям о твоем участии в войне. Думаю, они пока не в состоянии понять это правильно, так, как взрослые. Надеюсь, ты не в обиде на это?

На душе у меня полегчало, я кивнул, и мы пошли дальше.

Спустившись с одного холма и поднявшись на следующий по песчаной тропке, мы увидели нужный нам дом. Окна его смотрели на город, а с веранды была видна бухта и стоящие в ней корабли. Место, которое должно было стать мне вторым домом, было очень живописным. Но здесь не было ни электричества, ни водопровода. Кухню устроили в отдельном сарайчике из оцинкованного железа. Под манговым деревом в дальнем углу дворика стояли туалет и куле – душевая кабинка. Все это очень напоминало жилища в Маттру Джонге.

Когда мы взошли на веранду, навстречу нам вышла жена дяди. Ее лицо сияло, будто она всю жизнь ждала этой встречи. Она потуже завязала передник, а потом стиснула меня в объятиях так крепко, что я не мог вдохнуть. Отпустив меня, тетушка сделала шаг назад, снова приблизилась и ласково ущипнула меня за щеку.

– Добро пожаловать, сынок, – сказала она.

Она была невысокого роста, с очень темной кожей, круглыми щечками и искрящимися глазами. У них с дядей не было собственных детей, и они воспитывали нескольких ребят из семей родственников. Детей было четверо: старший Элли и три девочки – Матильда, Кона и самая младшая, шестилетняя Сомбо. Все они бросили свои дела и вышли на веранду, чтобы обнять «брата» – так меня им представил дядя.

– Здорово, что в семье будет еще один парень, – заявил Элли, обнимая меня. Они с дядей переглянулись и засмеялись. Я улыбнулся. В тот день я мало говорил и вел себя тихо. Познакомившись со мной, все разошлись по своим делам, а я остался сидеть с дядей и тетей на веранде. Мне очень нравился вид на город, и я мог подолгу рассматривать дома и корабли. Всякий раз, когда я поворачивался к дяде, он широко улыбался. Тетушка без конца носила мне большие тарелки с рисом, рыбой, тушеными овощами и бананами. Она заставила меня съесть так много, что живот у меня раздулся. После еды дядя показал мне свой верстак и столярные инструменты, которые стояли прямо во дворе и занимали большую его часть.

– Если тебя интересует столярное дело, могу взять тебя в ученики. Но, зная твоего отца, могу предположить, что ты предпочтешь школу ремесленным занятиям, – сказал дядя.

Я на это ничего не ответил.

Тут пришел Элли и спросил, можно ли мне пойти с ним на футбольный матч местных команд. Дядя разрешил, но сказал, что я сам могу выбрать – хочу ли я идти туда.

Мы с Элли направились в конец улицы, где находилось футбольное поле. Это место называлось Брукфилдс.

– Я рад, что ты будешь жить с нами, – уверял меня Элли, пока мы ждали начала игры. – Можешь поселиться в моей комнате.

Он был старше и уже оканчивал среднюю школу. По всему было видно, что этот жизнерадостный парень очень дисциплинированный и организованный. Он говорил очень складно и немного, только по делу.

С другой стороны поля нам помахала рукой симпатичная девушка с очаровательной улыбкой. Я уже собирался спросить, кто это, но Элли опередил меня:

– Это наша двоюродная сестра. Она живет у приемных родителей на другой стороне улицы от нас. Ее зовут Амината. Ты с ней скоро познакомишься.

Как выяснилось, она была дочерью еще одного – единокровного – брата моего отца. Позже я особенно подружился именно с Элли и Аминатой; они были мне ближе, чем остальные дети из новообретенной семьи.

Во время длительных прогулок с дядей я узнал, что у моего деда было много жен, поэтому у отца много братьев. О существовании некоторых из них он вообще не знал. Но со стороны бабушки братьев не было – у нее папа был единственным ребенком.

За игрой следить не получалось: я мог думать только о новых родственниках, которых я только что обрел и о существовании которых раньше и не подозревал. Я был счастлив, но по привычке не подавал вида. Элли много смеялся во время матча, а я не мог выдавить из себя даже улыбки. Когда мы вернулись домой, дядя проводил меня обратно в реабилитационный центр. По пути к автобусу он держал меня за руку. В дороге я все время молчал, только в самом конце поблагодарил дядю, когда тот дал мне деньги на транспорт на случай, если я сам захочу навестить его. У входа на нашу территорию он обнял меня и сказал на прощание:

– Скоро увидимся, сынок.

Глава 19

Меня предупредили о предстоящей «репатриации» за две недели до того, как я должен был покинуть Бенин-хоум. Лесли сказал, что мне предстоит вернуться в семью и налаживать нормальную жизнь. Те две недели показались мне более долгими и томительными, чем восемь месяцев, проведенных в реабилитационном центре. Смогу ли я снова жить в семье? Долгие годы я был предоставлен сам себе и жил без чьего бы то ни было руководства. Мне не хотелось бы показаться черствым и неблагодарным, если я буду вести себя слишком уж независимо и отстраненно. Дядя ведь не обязан был брать меня к себе. И потом, что делать, когда мучают мигрени и ночные кошмары? Как я объясню новым родственникам, особенно детям, периодические приступы тоски и уныния? Их не всегда возможно скрыть, они отражаются у меня на лице… Ответов на эти вопросы не было. Я поделился своими сомнениями с Эстер. Она уверила, что беспокоиться нечего, все будет нормально. Но простых слов ободрения мне было мало.

Ночами я лежал в кровати, уставившись в потолок, и думал. Почему мне удалось выжить в этой войне? Почему все мои близкие родственники погибли, а я остался невредимым? Сплошные загадки! Играть в настольный теннис и футбол расхотелось, но, правда, к Эстер меня тянуло каждый день. Я здоровался и спрашивал, как у нее дела, а потом погружался в свои мысли. Что же мне делать потом, после ухода из центра? Иногда Эстер приходилось щелкать пальцами перед моим носом, чтобы вернуть меня к реальности. Вечерами мы подолгу молча сидели на веранде с Мохамедом, Альхаджи и Мамбу, но я даже не замечал, как они ближе к ночи вставали с нашей длинной скамьи и уходили спать.

И вот наконец настал день отъезда. Вещей у меня было немного, и я их все сложил в большой пакет. Туда поместились пара кроссовок, четыре футболки, три пары шортов, зубная щетка и паста, крем для кожи, плеер и несколько кассет, две рубашки с длинным рукавом, две пары брюк и галстук – выходную одежду мне принесли для выступлений на конференциях. Собравшись, я сел и стал ждать. Сердце мое учащенно билось, прямо как в тот день, когда мама впервые привезла меня в школу-интернат. И вот послышался гул мотора. Подскакивая на ухабистой дороге, к центру приблизился микроавтобус. Я подхватил пакет и пошел к медпункту – именно оттуда меня должны были забрать. Мамбу, Мохамед и Альхаджи пришли меня проводить. Из медпункта вышла улыбающаяся Эстер. Автобус подъехал к воротам и припарковался возле них. Рядом с водителем сидел Лесли, он должен был сопроводить меня в мой новый дом.

Послеполуденное небо было ясным, но солнце светило как-то тускло, а в тот момент вообще спряталось за единственное набежавшее облачко.

– Надо идти, – сказал я друзьям дрожащим голосом. Я протянул руку Мохамеду, но он рванулся вперед, и мы крепко обняли друг друга. Мамбу не стал дожидаться, пока друг детства отпустит меня, и присоединился к нашим объятиям. Он сжал меня так крепко, будто прощался навсегда. (Родственники Мамбу нашлись, но отказались брать его к себе. Потом я узнал, что он опять отправился воевать.) Последним подошел Альхаджи. Он сжал мою руку, и мы долго смотрели друг другу в глаза, вспоминая все, что нам довелось пережить вместе. Потом я похлопал его по плечу, а он улыбнулся: понял, что этот жест означает нечто вроде «все у нас будет хорошо». Я его после этого больше никогда не видел, потому что он часто переезжал из одной приемной семьи в другую. На прощание Альхаджи сделал шаг назад, отдал мне честь и прошептал: «До свидания, командир отряда!» Я опять похлопал его по плечу, но не стал отдавать честь. Тут приблизилась Эстер. В глазах у нее стояли слезы. Она обняла меня крепче, чем обычно, но я не мог ответить ей тем же, потому что изо всех сил пытался сдержать рыдания. Девушка подала мне листок.

– Это мой адрес. Приходи, когда захочешь, – сказала она.

Я действительно пришел к ней через несколько недель. Время посещения оказалось не очень удачным – ей нужно было уходить на работу. Она обняла меня, и на этот раз я тоже крепко сжал ее в объятиях. Она засмеялась, слегка отстранилась, внимательно посмотрела на меня и произнесла:

– Приходи в следующие выходные, у нас будет больше времени, чтобы пообщаться, ладно?

На ней была белая форма. Она собиралась ехать в центр, чтобы помогать другим сломленным войной мальчишкам. Наверное, тяжело выслушивать столько трагических историй, принимая близко к сердцу. Мне приходилось жить лишь с одной, моей собственной, и то это было тяжело. Ночные кошмары продолжали мучить меня. Зачем же она это делает? Зачем они все это делают?

Я много думал об этом. Каждый из нас пошел своей дорогой. В тот день я видел Эстер в последний раз. Я любил ее, но так и не признался ей в этом.

Дядя подхватил меня на руки сразу после того, как я вышел из микроавтобуса. Он отнес меня на веранду.

– Я сегодня встретил тебя, как вождя племени! Но теперь ты можешь коснуться земли и с этого мгновения снова становишься обычным мальчиком, – со смехом сказал он и поставил меня на пол. Я улыбался, хотя очень нервничал. Мои новые родственники – брат Элли и три сестры, Матильда, Коно и Сомбо, по очереди обняли меня. Их лица сияли.

– Ты, наверное, голоден. Я тебе приготовила праздничное блюдо – сакие томбои, – сказала тетя.

В честь моего прибытия она сделала цыпленка с листьями маниоки. Курицу в Сьерра-Леоне едят редко, только в торжественных случаях. В большинстве семей готовят ее по большим праздникам, на Рождество или Новый год. Тетушка Саллай взяла меня за руку и усадила рядом с дядей на скамью. Сюда же, на веранду, она принесла нам еду на большом блюде. Мы с дядей ели руками из одной тарелки. Было очень вкусно, и я облизал пальцы, испачканные жирным пальмовым маслом. Дядя поглядел на меня и произнес с хохотом:

– Саллай, ты привадила еще одного. Теперь он отсюда никуда не денется!

После того, как мы помыли руки, был вызван Элли. Двадцатиоднолетнему[38] молодому человеку велели показать мне мое спальное место. Я подхватил пакет с вещами и пошел в соседний домик, находившийся сразу за главным, в котором спали старшие. Туда вела дорожка, которую аккуратно обрамляли по обе стороны ряды камешков.

Элли придержал для меня дверь, и мы вошли в чистую комнату. В ней царил идеальный порядок. Кровать была заправлена, выглаженная одежда висела на вешалках, обувь ровным рядом стояла вдоль стены, выложенный коричневой плиткой пол был вымыт до блеска. Элли сказал, что мне придется спать на полу, и достал из-под кровати матрас, пояснив, что нужно каждое утро скатывать его и убирать под кровать. Он объяснил, какие обязанности по поддержанию чистоты и порядка мне надо будет выполнять, а потом я вернулся на веранду и сел рядом с дядей. Тот положил руку мне на плечо и шутливо подергал меня за нос.

– Ты хорошо знаешь город? – спросил он.

– Не очень.

– Если хочешь, Элли как-нибудь покажет его тебе. Или ты можешь сам погулять, а если заблудишься, попытаешься найти дорогу. Это тоже неплохой способ знакомства с местностью, – добавил он со смешком.

Тут по городу разнесся призыв муэдзина.

– Мне нужно на намаз. Если что-то понадобится, спроси у брата или сестер. – С этим словами он взял чайничек с крыльца и совершил омовение рук. Закончив ритуал, он пошел по дорожке к подножию холма в ближайшую мечеть. Тетя вышла из комнаты, повязывая голову шарфом, и последовала за своим супругом.

Я вздохнул и остался сидеть в одиночестве на веранде. Волнение прошло, но теперь я почувствовал, что скучаю по Бенин-хоуму. Позже вечером, когда старшие возвратились с намаза, вся семья собралась вокруг магнитофона на веранде и приготовилась слушать народные сказания в записи. Довольный дядя потер руки, потом нажал на кнопку, и знаменитый сказитель Леле Гбомба поведал нам, как некий человек отправился путешествовать по миру, а сердце забыл дома. Я уже слышал эту историю, когда был маленьким. Ее рассказывали в бабушкиной деревне. По ходу повествования все члены дядиной семьи много смеялись, а я лишь улыбался и вообще в тот вечер говорил мало, да и в последующие дни вел себя очень тихо. Но постепенно я привык к новым родственникам и научился радоваться обществу людей, всегда чувствующих себя счастливыми.

Через пару дней после переезда к дяде Элли выдал мне выходные ботинки, красивую рубашку и стильный ремень.

– Если хочешь быть настоящим джентльменом, ты должен соответствующим образом одеваться, – сказал он, смеясь. Я собирался спросить, зачем он принес мне все это, но он уже начал объяснять.

– Хочу, чтобы ты немного развлекся, поэтому сегодня мы пойдем на танцы. Но это секрет от всех остальных. Мы уйдем, когда дядюшка уснет.

В ту ночь мы тихо выскользнули из дому и пошли в бар на дискотеку. По дороге я вспоминал, как ходил на танцы с друзьями, когда учился в средней школе. Я даже помню, что это были «тематические» вечера с разными названиями: «Снова в школу», «Переменка», «Ночь Боба Марли» и так далее. Мы веселились до рассвета, а потом снимали промокшие от пота рубашки и шли в интернат, наслаждаясь утренним ветерком, овевавшим наши разгоряченные тела. Тогда я был по-настоящему счастлив.

– Ну, вот мы и пришли, – объявил Элли, дернув меня за рукав и прищелкнув пальцами. У клуба толпилась молодежь, все стояли в очереди на вход. Юноши были хорошо одеты – в тщательно отглаженных брюках и аккуратно заправленных в них рубашках. Рядом с ними стояли девушки в красивых цветастых платьях и на каблуках, из-за чего некоторые из них казались выше, чем их кавалеры. Губы у девушек были ярко накрашены. Элли возбужденно переговаривался с кем-то, стоящим впереди. Я ждал молча, рассматривая цветные лампочки у входной двери. Кроме них, там еще был большой синий прожектор, в свете которого белые рубашки приобретали необычный оттенок. Наконец мы подошли к двери. Элли заплатил за нас обоих. Музыка показалась мне очень громкой, а может, я просто отвык – не был в пабе уже много лет. Я прошел за братом в бар, мы отыскали столик и уселись на высокие табуретки.

– Я пошел на танцпол, – громко прокричал Элли, чтобы я его услышал. И он растворился в толпе. Некоторое время я сидел, оглядывая помещение и посетителей, а потом потихоньку начал танцевать где-то в углу площадки. Вдруг какая-то девушка с очень темной кожей и ослепительной улыбкой схватила меня за руку и в мгновение ока вытащила в самую середину. Она танцевала рядом. Я оглянулся на Элли, который к тому времени стоял у стойки. Он показал мне поднятый большой палец. Я стал вслушиваться в ритм, и он быстро проник в самую глубину моего существа, не оставив места для посторонних мыслей. Мы с девушкой протанцевали композицию в стиле рэггаморфи[39], а потом начался медленный танец. Моя партнерша притянула меня к себе, так что я даже слышал биение ее сердца. Я мягко взял ее руку, и мы покачивались в такт музыке. Она пыталась заглянуть мне в глаза, но я отвел взгляд. В середине песни какие-то старшие ребята увели ее к выходу, но ей удалось повернуться и помахать мне.

– А ты, парень, быстрый. Я все видел! – Элли снова подошел ко мне. Он развернулся и пошел к барной стойке, и я следом за ним. Мы встали спиной к бару и лицом к танцполу. Брат улыбался.

– Да я ничего такого не делал. Она просто захотела потанцевать со мной. Не мог же я ей отказать, – оправдывался я.

– Точно, ничего не надо говорить, и женщины сами побегут за тобой, – сказал он шутливым тоном.

Я не хотел больше поддерживать беседу. На меня накатили воспоминания о том, как мы напали на маленький городок, как раз когда в местной школе шла дискотека. В моей голове снова зазвучали крики испуганных учителей и учеников, перед глазами встала обагренная кровью танцплощадка. Элли дотронулся до моего плеча и вернул меня к действительности. Я улыбнулся, но на душе было тоскливо, и утолить эту горечь было трудно.

Мы протанцевали до утра и вернулись до того, как дядя проснулся.

Через несколько дней я один отправился вечером в тот бар и встретил там девушку, с которой танцевал. Ее звали Зайнаб.

– Прости, что в прошлый раз так получилось, – сказала она. – Мой брат решил вернуться домой, и мне нужно было уйти с ним, иначе бы родители стали беспокоиться.

На этот раз она, как и я, пришла одна.

Я встречался с ней три недели. Но потом она стала задавать слишком много вопросов. Откуда я родом? Каково мне было расти «в глуши»? Она называла провинциальную часть страны особым словом на крио, которое было в ходу в основном во Фритауне. Так здесь именовали отсталые сельские районы с простыми нравами и традиционным укладом жизни. Я не хотел подробно рассказывать о себе, и вскоре Зайнаб решила, что не стоит иметь со мной дело. Та же история повторялась, когда я встречался с другими столичными девушками. Они хотели побольше узнать обо мне, но я не желал открываться. Меня все это не сильно беспокоило. Одиночество мне было по душе.

Лесли приехал, чтобы навестить меня и узнать, как идут дела. Он поинтересовался, как я себя чувствую. Мне очень хотелось рассказать ему о недавнем жестоком приступе мигрени, сопровождавшемся страшным видением. В моем сознании всплыл образ сжигаемой деревни; множество голосов молили о помощи. В тот момент мышцы шеи страшно напряглись, а голова отяжелела, будто огромный камень навалился на плечи. Но вместо того, чтобы пожаловаться на все это, я заявил Лесли, что все в порядке. Он вынул блокнот и стал что-то писать. Покончив с этим занятием, он повернулся ко мне:

– У меня есть предложение. Очень серьезное.

– Я заметил: вы всегда приносите интересные известия, – пошутил я.

– Это очень важно, – повторил он, еще раз посмотрел в блокнот, а потом произнес: – Вскоре будет проводиться собеседование, чтобы отобрать двоих ребят, которые поедут в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Они должны рассказать о жизни детей в Сьерра-Леоне и о том, какая помощь может быть им необходима. Господин Камара, директор центра, где ты проходил реабилитацию, считает, что тебе следует поучаствовать в отборе. Если тебя это заинтересовало, вот адрес.

Он вырвал страничку из блокнота и подал мне. Пока я читал, что там написано, он продолжал:

– Я могу пойти с тобой, если хочешь. Тогда зайди за мной в офис. И оденься получше, когда пойдешь на эту встречу, ладно?

Он пристально посмотрел на меня, стараясь по выражению моего лица понять, согласен ли я. Я ничего не сказал. Он, улыбаясь, ушел, заявив напоследок:

– Уверен, что ты придешь в назначенный день!

И вот этот день настал. Оделся я, как обычно: кроссовки, выходные черные брюки, зеленая рубашка с длинным рукавом. Ее я заправил в брюки, уже идя по Сиака Стивенс-стрит, по адресу, который дал Лесли. Я никому не сказал, куда ухожу. Мне хотелось посоветоваться с Элли, но смущало то, что в этом случае придется рассказать ему о себе гораздо больше, чем он знает. То есть больше, чем счел нужным открыть ему дядя.

Было около полудня, но асфальт уже сильно раскалился. Я видел, как на дорогу приземлился гонимый ветерком тонкий полиэтиленовый пакет и тут же расплавился. Мимо проезжали маршрутки пода-пода. Кондукторы, завлекая клиентов, громко выкрикивали, по какому маршруту пойдет машина. В нескольких метрах от меня остановился микроавтобус. Оттуда выскочил водитель и стал поливать кипящий двигатель из канистры.

– Эта машина пьет больше воды, чем корова, – ругался он.

Я шел очень медленно, но майка у меня под рубашкой все равно быстро намокла.

Найдя нужный дом, я остановился и, замерев в восхищении, принялся рассматривать его: он был очень высокий! Потом я вошел в холл. Там уже собралось около двадцати мальчишек, и все были одеты лучше, чем я. Родители давали им последние наставления и напутствия перед собеседованием. Я стал изучать конструкцию огромных бетонных опор, на которых держались перекрытия. Мне всегда было интересно, как же люди ухитряются воздвигать такие массивные опоры. В это время какой-то человек дотронулся до моего плеча и спросил, не на собеседование ли я пришел. Я кивнул, и он указал мне на металлический контейнер с открытой дверью, в который уже «загрузились» все другие кандидаты. Я неуверенно последовал за ними. Мальчишки посмеялись надо мной, а я стоял, совершенно не понимая, что нужно нажать кнопку, чтобы контейнер поехал. Я ведь никогда раньше не видел лифта и к тому же не знал, куда надо ехать. Парень в голубой рубашке протиснулся мимо меня и нажал кнопку с номером пять. В ней зажглась лампочка, металлические двери захлопнулись. Я огляделся по сторонам: все были спокойными, и я понял, что все нормально. Контейнер быстро понесся вверх. Лица моих попутчиков остались такими же невозмутимыми. Когда двери открылись, я вышел последним. Мы оказались в большом помещении с коричневыми кожаными диванами. У дальней стены за столом сидел служащий. Он показал мне рукой, чтобы я сел куда-нибудь. Другие ребята уже расселись без особого приглашения. Я устроился поодаль и стал смотреть по сторонам. В окне виднелись крыши окрестных зданий, и я решил подойти ближе, чтобы понять, насколько высоко над землей нахожусь. Но стоило мне двинуться к окну, как служащий громко назвал мое имя.

Меня пригласили в кабинет, где в глубоком кожаном кресле сидел мужчина с очень светлой кожей (я не уверен, был ли он сьерралеонцем или нет).

– Садись и подожди буквально минутку, – сказал он по-английски, пролистал какие-то бумаги, взял телефон, набрал номер, сказал только одну фразу: «Даю добро», – и тут же положил трубку.

Он повернулся ко мне, некоторое время изучающе разглядывал, а потом стал задавать вопросы на английском языке, очень медленно и внятно:

– Как тебя зовут? – При этом он глянул в лежащий у него на столе список.

– Ишмаэль, – ответил я, и он поставил галочку на листке еще до того, как я успел назвать свою фамилию.

– Почему ты хочешь поехать в штаб-квартиру ООН и рассказать о положение детей в своей стране? – Он оторвался от документов и заглянул мне в глаза.

– Я жил в той части Сьерра-Леоне, где идут боевые действия. Так что я не только пострадал от войны, но и участвовал в ней. Я по опыту знаю, что там происходит, и лучше понимаю ситуацию, чем все эти городские мальчишки, которые явились на собеседование. Что они смогут рассказать? Им ничего не известно; они знают лишь то, что сообщают в новостях.

Мужчина за столом почему-то улыбался. Меня это немного разозлило.

– Тебе есть что добавить? – спросил он.

– Нет, кроме того, что мне непонятно, чему вы все время улыбаетесь, – я откинулся на мягкую спинку кожаного стула.

– Можешь идти, – сказал интервьюер все с той же улыбкой.

Я встал и покинул комнату, не затворяя за собой дверь. Подойдя к металлическим дверям устройства, которое доставило меня сюда, я несколько минут озадаченно стоял, но ничего не происходило. Я не знал, что надо сделать, чтобы спуститься вниз. Мальчишки вокруг начали смеяться. Тогда служащий встал из-за конторки, подошел ко мне и нажал на кнопку в стене. Двери тут же открылись, я вошел. Клерк нажал кнопку с номером один и помахал мне на прощание. Я стал думать, за что нужно держаться, чтобы не упасть, но контейнер уже прибыл на первый этаж. Я вышел на улицу и еще несколько минут рассматривал здание, думая, что надо будет рассказать Мохамеду, когда я увижу его, как здорово все устроено внутри.

Я медленно шел домой, наблюдая за проезжающими мимо машинами; о собеседовании особо не размышлял, только все не мог понять, чему улыбался тот человек. Я говорил то, что думаю, и тема беседы была невеселая. Вдруг мимо меня пронесся кортеж из нескольких автомобилей. Там были микроавтобусы – военный эскорт – и несколько машин «Мерседес-Бенц» с национальными флагами на капоте. Тонированные стекла автомобилей не давали возможности разглядеть, кто находится внутри. Вернувшись домой, я поинтересовался у Элли, что за важная персона разъезжает по городу с такой помпой. Тот ответил, что это Теджан Кабба, новый президент, лидер Народной партии Сьерра-Леоне, победивший на выборах полгода назад, в марте 1996 года. Я никогда не слышал об этом человеке.

В тот вечер дядя принес домой мешок земляных орехов. Тетушка Саллай сварила их и выложила на большой поднос. Мы все – тетя, дядя, Элли, Коно, Матильда, Сомбо и я – уселись вокруг стола, ели орехи и слушали очередную историю Леле Гбомба. На этот раз он поведал о том, как подружился с одним мальчиком еще до того, как они оба родились на свет. Их матери жили по соседству и забеременели одновременно, так что два малыша начали общаться, еще находясь в материнских утробах. Рассказчик ярко и смешно описал разные перипетии перинатального существования героев: как они вместе охотятся, играют в игры, прислушиваются к звукам внешнего мира… У сюжета было столько неожиданных и невероятных поворотов, что слушатели постоянно оставались в напряжении, ожидая развязки интриги. Мои родные хохотали еще долго после того, как прослушали кассету. Я тоже стал смеяться. Меня развеселило то, что дядя никак не мог ничего сказать – приступы смеха не давали ему произнести ни слова.

– Надо будет еще как-нибудь послушать эту историю, – сказал он наконец, все еще хихикая. – Так хохотать очень полезно для души.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

Как-то утром на пороге нашего дома появился господин Камара. Он приехал на автобусе ДЛК. Директор сообщил, что несколько дней назад было принято решение отправить меня в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Я, правда, никому, кроме Мохамеда, не говорил о том, что ходил на то собеседование. Мне не верилось, что у меня есть шанс куда-то поехать.

– Доброе утро, – сказал директор, взглянув на часы, чтобы убедиться, что все еще утро.

– Здравствуйте, – ответил я.

– Ты готов отправиться в город, чтобы начать приготовления к поездке? – спросил он по-английски. Директор знал, что мне предстоит выступать в ООН, и поэтому считал нужным говорить теперь со мной только на этом языке.

Камара пришел к нам около полудня, когда дядя отлучился по рабочим делам. Но тетя была дома, возилась на кухне, и по ее глазам я понял, что она обязательно расскажет мужу об этом визите. Так что мне в любом случае придется поговорить с дядей о конференции в Америке.

Я попрощался с тетушкой, запрыгнул в микроавтобус, и мы поехали делать мне паспорт.

Казалось, все жители города в тот день решили обратиться за паспортами, чтобы покинуть страну. К счастью, господин Камара заранее записался на конкретное время, так что нам не пришлось стоять в длинной очереди. Директор подал в окошко мою фотографию, заполненные анкеты и плату за изготовление документа. Круглолицый чиновник внимательно посмотрел все бумаги и попросил мое свидетельство о рождении.

– Вам нужно представить доказательства, что вы родились в нашей стране, – сказал он.

Меня это ужасно раздосадовало. Я сказал, что, когда в дом приходит война, люди очень часто не успевают забрать с собой все документы. Но он продолжал настаивать, что свидетельство необходимо, а я вышел из себя настолько, что чуть не ударил его. Он никак не хотел понимать, о чем я толкую. Тогда Камара отвел меня в сторону и мягко попросил успокоиться и посидеть на скамье, пока он сам обо всем договорится. Вскоре он все же был вынужден позвать начальника. Мы провели несколько часов в ожидании, пока кто-то откопал копию моего свидетельства о рождении. Нам сказали, что за паспортом можно прийти через четыре дня.

– Ну, первый этап позади, – сказал господин Камара. – Теперь надо будет делать визу.

Я молчал, потому что все еще злился, а кроме того, очень устал и хотел поскорее добраться домой.

Дядя уже ждал меня. Он улыбнулся, когда я поздоровался с ним, и тут же спросил:

– Что там у тебя происходит?

Я рассказал, что меня приглашают в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке, чтобы выступить с речью о войне и участии детей в ней. Дядя не поверил.

– Многим раздают такие лживые обещания. Не дай заморочить себе голову напрасными надеждами, сынок, – посоветовал он.

С тех пор каждое утро, уходя на работу, он в шутку уточнял:

– Как там у нас идет подготовка к поездке в Америку?

Тем временем господин Камара повел меня по магазинам. Мы купили чемодан и какую-то одежду – в основном рубашки с длинными рукавами, выходные брюки, а также традиционные яркие костюмы из вощеной ткани с замысловатой вышивкой вокруг горловины и на рукавах и с тесьмой по краю штанов. Я показал все эти вещи дяде, но он все еще не верил в реальность моего отъезда.

– Может, тебе просто предложили сменить имидж, чтобы ты выглядел более «по-африкански» и перестал носить свои любимые широкие штаны, – смеялся он.

Иногда мы с дядей гуляли по вечерам после того, как он возвращался с работы. Он расспрашивал, как у меня дела. Я всегда отвечал, что все в порядке. Он клал мне свои длинные руки на плечи и прижимал к себе. Я чувствовал: дядя понимает, что я хочу рассказать ему кое-что, но не могу подобрать слова. Я не говорил ему, что когда с братом и сестрами иду в соседний перелесок собирать хворост, то всякий раз вспоминаю эпизоды своего недавнего прошлого. Вот я вижу дерево с красным грибком, покрывающим кору, и тут же в сознании всплывают расстрелы пленников, которых мы часто привязывали к стволам. Кровь жертв впитывалась в кору, и эти пятна оставались на ней навсегда. Они не сходили даже после сезона дождей. Мне было больно видеть маленьких детей, обнимающих отца или мать или держащих обоих родителей за руки и перепрыгивающих через лужи. Мне так хотелось повернуть время вспять, чтобы можно было снова вернуться в детство и чтобы судьба сложилась иначе.

Мне сказали, что в понедельник в американском посольстве мне надо встретиться с неким доктором Тамбой. Рано утром я шел на эту встречу и смотрел, как постепенно просыпается город. Сначала эхом пронесся призыв муэдзина с минарета центральной мечети, потом улицы наводнил общественный транспорт. Кондукторы пода-пода высовывались из двери рядом с водителем и кричали: «В Ламли, в Ламли» или: «Конго-таун…» Я пришел задолго до открытия, но у ворот посольства уже выстроилась длинная очередь. На лицах у людей была написана тревога, глаза их были грустными, будто они ожидали приговора суда, который решит, казнить их или помиловать. Я не знал, что мне делать, и пристроился в хвост очереди. Примерно через час прибыл доктор Тамба. С ним пришел второй парень, отправляющийся в Нью-Йорк. Наш сопровождающий выглядел очень солидно, и, похоже, ему не нужно было стоять на улице и дожидаться приема. Юноша, которого он привел, тоже участвовал в боевых действиях, будучи подростком. Он пожал мне руку и представился: «Меня зовут Ба. Я очень рад, что мы вдвоем с тобой поедем в это путешествие». Интересно, что бы ему на это ответил мой дядя? Что-то вроде: «Не дайте себя обмануть фальшивыми обещаниями, молодой человек»?

Мы сели на одну из низких скамеечек во дворе посольства и ждали, пока нас позовут на собеседование. Оно проходило так: белая женщина разговаривала с пришедшими через стекло. Ее голос проходил через специальные колонки внизу герметичного окна.

– Какова цель вашего визита в Соединенные Штаты? – спрашивала она, ни на кого не глядя, уткнувшись в лежащие перед ней бумаги.

Когда подошла наша очередь, оказалось, что у дамы за стеклом уже есть наши документы. На меня она не смотрела, а быстро пролистала страницы чистого паспорта. Я не мог понять, почему все организовано так, что никакой человеческий контакт консула с подающим заявку на визу невозможен.

– Говорите в микрофон, – сказала женщина. – Какова цель вашего визита в Соединенные Штаты?

– Я еду на конференцию.

– На какую конференцию?

– Она посвящена проблемам, возникающим у детей в разных странах, – объяснил я.

– Где она будет проводиться?

– В штаб-квартире ООН в Нью-Йорке.

– Вы можете предоставить какие-нибудь гарантии своего возвращения на родину? – Пока я обдумывал этот вопрос, она продолжала: – Есть ли у вас имущество или банковский счет, которые послужат залогом того, что вы вернетесь обратно?

Горькая усмешка появилась у меня на лице. Мне хотелось спросить, знает ли она что-нибудь о том, как живут люди в нашей стране? Если бы она подняла глаза и взглянула на меня, может, она не задала бы двух последних вопросов. Ни один подросток в Сьерра-Леоне не имеет банковского счета и даже не мечтает о том, чтобы завести его. Не говоря уже об имуществе. Тогда доктор Тамба сказал, что он назначен нашим сопровождающим от ДЛК и обеспечит наше возвращение домой по окончании конференции.

Женщина задала мне последний вопрос:

– У вас есть знакомые в США?

– Нет, я никогда не выезжал за пределы страны. Более того, я только недавно первый раз в жизни побывал в столице Сьерра-Леоне.

Она отложила паспорт и сказала:

– Приходите в четыре тридцать.

Мы вышли. Доктор Тамба объявил, что нам дали визы. Он сам должен забрать паспорта и хранить их у себя до дня отъезда. Наконец я начал верить в то, что эта поездка действительно состоится, хотя свой паспорт я в руках не держал и видел его лишь мельком.

На мне была футболка и традиционные африканские легкие штаны коричневого цвета. Внизу они были расшиты причудливыми зигзагами. В правой руке я нес чемодан. В таком виде я, выйдя из комнаты Элли, предстал перед сидящим на веранде дядей.

– Вот, отправляюсь в аэропорт, – сказал я, улыбаясь и ожидая его саркастических комментариев.

– Отлично. Позвони мне, когда доберешься до Америки. Правда, у меня нет телефона. Но он есть в доме Аминаты. Позвони туда, и она позовет меня, – сказал он со смешком.

– Да, обязательно. – Я тоже посмеивался.

– Дети, идите сюда, попрощайтесь с братом. Я не знаю, куда он едет, но ему нужны наши напутствия и благословения, – позвал дядя.

На веранду вышли Матильда, Коно и Сомбо. В руках у них были ведра, они как раз собирались за водой. Девочки обняли меня и пожелали счастливого пути. Потом из кухни вышла тетушка. От нее пахло дымом.

– Где бы ты ни был, ты должен источать аромат родного дома. Так что я сейчас поделюсь с тобой моими «духами», – и она обняла меня.

А потом засмеялась и отошла в сторону.

Дядя встал, прижал меня к себе, положил мне руки на плечи и сказал:

– Желаю тебе всего хорошего. Увидимся за ужином, – и он опять уселся на стул на веранде.

Глава 20

Мое представление о Нью-Йорке сформировалось под влиянием рэпа. Мне казалось, что здесь люди совершенно безнаказанно убивают друг друга на улицах. По тротуарам никто не ходит, а все только и делают, что разъезжают на спорткарах из одного ночного клуба в другой. Сплошной разгул преступности и насилия. Мне вовсе не улыбалось оказаться в таком сумасшедшем доме. Всего этого мне хватало и на родине.

Было уже темно, когда самолет приземлился в международном аэропорту имени Кеннеди. Я спросил доктора Тамбу, почему так рано стемнело.

– Потому что сейчас зима, – ответил он.

– Ага, – кивнул я, хотя объяснение ничего не прояснило[40]. Слово «зима» я встречал в пьесах Шекспира, а сейчас подумал, что надо снова посмотреть в словаре, что именно оно означает.

Доктор Тамба взял наши паспорта. Он вел переговоры со всеми миграционными службами. Мы получили багаж и вышли на улицу через автоматически раздвигающиеся двери. Я подумал, что, может, рискованно вот так сразу выходить в город, но доктор Тамба шел впереди без тени волнения. Как только мы с Ба покинули зал прилета, нам в лицо ударил ледяной ветер. У меня пошли мурашки по коже, лицо и руки тут же окоченели, зубы застучали, а уши, казалось, сейчас отвалятся. Холод был пронизывающим: в льняных штанах и футболке я чувствовал себя так, будто иду по улице совершенно голым. Дрожа, я был вынужден вбежать обратно в здание аэропорта. Раньше я и знать не знал, что такое мороз. И как здесь люди живут? Я потирал руки и прыгал на одном месте, чтобы согреться. Ба стоял на улице рядом с Тамбой, обхватив себя руками за плечи. Его тоже трясло. По неведомой причине у нашего сопровождающего оказалась с собой куртка, а у нас – нет. Я ждал внутри, пока доктор поймал такси, а потом быстро выбежал, сел в машину и захлопнул за собой дверь. С неба падало что-то белое, собиравшееся в кучки на земле. «Интересно, что это?» – недоумевал я. Доктор Тамба сказал водителю, куда мы едем, прочитав написанный на бумажке адрес.

– Вы в первый раз в нашем городе, ребята? Смотрите, какой чудесный сегодня снегопад! – обратился к нам таксист.

– Да, они в Нью-Йорке впервые, – сказал представитель ДЛК и запрятал подальше наши документы.

Я никогда не слышал слова «снег». В Сьерра-Леоне у нас нет повода обсуждать такого рода природные явления. Но в фильмах о Рождестве я видел какие-то белые хлопья, поэтому решил, что здесь, наверное, каждый день Рождество.

Когда мы въехали в город, я увидел подсвеченные небоскребы, силуэты которых прорезали темноту, как яркие стрелы. Издалека казалось, что некоторые здания целиком состоят из разноцветных огней. Весь город горел и переливался: меня все это так поразило, что просто глаза разбегались. Я думал, что во Фритауне видел высокие здания, но эти были намного выше. Их крыши подпирали небеса. Вокруг было множество машин, все нетерпеливо сигналили, даже когда стояли на красный свет. И тут я заметил, что по тротуарам ходят люди. И даже потер глаза, чтобы удостовериться в том, что это не мираж. Человек может вот так просто прогуляться по центру Нью-Йорка! Здесь совсем не так опасно, как я думал. Очень даже безопасно. Электричество горело ярче, чем на улицах столицы Сьерра-Леоне, при этом я нигде не видел столбов и вышек с проводами.

Мы приехали в отель Vanderbilt YMCA[41] на Сорок седьмой улице и с чемоданами в руках прошли в холл гостиницы вслед за доктором Тамбой. На стойке регистрации каждому выдали ключи от его номера. Впервые у меня была собственная комната. И даже с телевизором! В номере было ужасно жарко. Я снял всю одежду и ночь напролет смотрел разные передачи, истекая потом. «Странное место, – думал я. – На улице очень холодно, а в помещении слишком жарко». Только через два дня выяснилось: все дело в том, что батареи включены на полную мощность. Я и не подумал, что их можно отключить, и даже не знал, как выглядит радиатор.

Наутро я спустился в ресторан. Пятьдесят семь ребят из двадцати трех стран мира тоже пришли на завтрак. Это были участники Первого международного детского парламента при ООН. Здесь были представители Ливана, Камбоджи, Косова, Бразилии, Норвегии, Йемена, Мозамбика, Палестины, Гватемалы, США (дети из Нью-Йорка), ЮАР, Перу, Северной Ирландии, Индии, Папуа – Новой Гвинеи, Малави. И я еще не всех перечислил! Пока я искал Ба и доктора Тамбу, ко мне подошла белая женщина и представилась:

– Меня зовут Кристен. Я из Норвегии.

– А я Ишмаэль из Сьерра-Леоне, – я пожал ее руку, после чего она открыла конверт, где были специальные наклейки, и налепила мне на рубашку мое имя. Потом она улыбнулась и пригласила подойти к столу с разными блюдами, у которого уже толпился народ. Сама она отправилась раздавать такие же наклейки другим ребятам. Передо мной стояли двое мальчишек, говорившие между собой на каком-то чудном языке. Они знали, что надо здесь брать, но я-то не имел представления о том, что это за пища и из каких продуктов она приготовлена. Вообще непривычная еда стала для меня настоящей проблемой в этот приезд в Америку. Часто я заказывал «то же самое, что и сосед» или просто накладывал себе то же, что и другие. Иногда по счастливому стечению обстоятельств мне нравилась оказавшаяся в тарелке еда. Но чаще бывало наоборот. Я спросил доктора Тамбу, можно ли здесь найти рис и рыбу, тушенные на пальмовом масле, или листья маниоки, или суп из окры. Он улыбнулся и ответил старой пословицей: «В Риме поступай, как римлянин».

«Надо было привезти с собой еду из дома. Это позволило бы мне продержаться, пока я разберусь в местной кухне», – думал я, потягивая апельсиновый сок.

После завтрака мы прошли два квартала, дрожа от холода, и добрались до здания, где должна была проходить конференция. Все еще шел снег, начавшийся накануне. Но на мне были лишь легкие выходные брюки и рубашка с длинными рукавами. По дороге я думал, что не хотел бы жить в стране с таким неприятным климатом. Здесь все время приходится заботиться о том, чтобы от мороза не отвалились нос, уши или все лицо.

В первый же день пребывания в Нью-Йорке мы много часов общались друг с другом. Некоторые дети рисковали жизнью, предпринимая поездку на эту конференцию. Другие преодолели огромные расстояния и даже пробирались в соседние страны, откуда летают самолеты в США. Стоило только поговорить с этими ребятами всего несколько минут, и становилось понятно: у них было трудное детство, и большинству из них после конференции предстоит вернуться туда, где их ждут новые тревоги и лишения. Когда каждый рассказал немного о себе, мы сели в круг. Организаторы представили нам программу и основные темы конференции.

Среди ее устроителей и ведущих были в основном сотрудники разных некоммерческих организаций. Но одна невысокая женщина с длинными темными волосами назвалась «сказительницей». Это меня удивило, и я стал слушать ее с удвоенным вниманием. Она много жестикулировала и говорила очень четко и ясно, вкладывая в каждое слово особое чувство. Звали ее Лора Симмз. Она познакомила нас со своей помощницей – Терезой Плейр. Та была светлокожей, хотя и с африканскими чертами лица. В руках она держала барабан. Я тут же решил, что обязательно пойду к ним на семинар. Лора сказала, что научит нас рассказывать истории из своей жизни так, что слушатели не смогут оторваться. Мне было любопытно, как же белая женщина, выросшая в Нью-Йорке, стала профессиональной сказительницей.

В то утро Лора все время пристально рассматривала нас с Ба. Я и не подозревал, что она заметила, как легко мы одеты – в одни лишь рубашки и брюки. Мы все время садились поближе к батарее, обхватывали свои тощие тела руками, чтобы легче было согреться, но все равно постоянно тряслись от пробиравшего до костей холода. Перед обедом Лора подошла к нам и спросила:

– У вас есть теплые вещи?

Мы помотали головами. Лицо ее скривилось в страдальческой гримасе, затмившей на мгновение улыбку. В тот же вечер она принесла нам куртки, шапки и перчатки. Во всей этой «амуниции» я чувствовал себя, как в полной камуфляжной форме. Казалось, я стал намного толще. И в то же время было здорово, что теперь я могу подольше бывать на улице и гулять по городу после семинаров. Через много лет Лора предложила мне забрать одну из ее зимних курток. Я отказался: это же женская вещь. Она рассмеялась и напомнила, что в дни первой нашей встречи я так мерз, что даже не обратил внимания, что ношу женские вещи.

За время конференции мы с Ба особенно сблизились с Лорой и Терезой. Иногда «сказительница» развлекала нас историями, которые я слышал когда-то в детстве. Меня поразило, что представитель другой расы, живущий по другую сторону Атлантического океана, знает легенды моего народа. Через много лет, когда Лора стала моей приемной матерью, мы часто гадали с ней – что это было, случайность или перст судьбы? Я вырос среди людей, где высоко ценят сказителей, и много лет спустя невероятным образом попал в американскую семью, где сохраняют ту же традицию, нетипичную для западного мира.

На второй день я позвонил во Фритаун. Трубку взяла Амината.

– Привет. Можно мне поговорить с дядей? – спросил я.

– Я пойду позову его. Перезвони через две минуты. – Она повесила трубку. Когда я перезвонил, ответил дядя.

– Я в Нью-Йорке, – сообщил я ему.

– Пожалуй, теперь я тебе верю, – отозвался он, – ведь я не видел тебя здесь уже пару дней, – раздался его сдавленный смешок. Я открыл окно в номере и дал ему послушать звуки большого города.

– Да, это не похоже на Фритаун. – Потом помолчал немного и продолжал: – Ну и как тебе там?

– Здесь ужасающе холодно! – ответил я и засмеялся.

– А! Наверное, это ритуальное испытание, необходимое, чтобы мир белых людей принял тебя. Расскажешь обо всем этом, когда вернешься. Если есть возможность, пореже выходи на улицу.

Пока мы говорили, у меня перед глазами стояла гравийная дорога перед дядиным домом. Я даже начал ощущать аромат тетушкиного супа из земляного ореха.

Каждое утро мы бежали через пургу в конференц-зал, находившийся на нашей же улице, но в другом здании. Там мы старались спокойно и без эмоций разобраться, что происходит в наших странах и как избавить детей от страданий. После этих долгих дискуссий в глазах у всех присутствующих начинала светиться надежда. К нам возвращалась вера в то, что мы еще можем стать счастливыми. Похоже, раны затягиваются, когда говоришь о своей боли, рассказываешь о ней миру и ищешь способы покончить с вызвавшими ее причинами.

Вечером второго дня мы с Мадокой из Малави шли по Сорок седьмой улице и не подозревали, что приближаемся к самому сердцу Нью-Йорка – Таймс-сквер. Мы увлеченно разглядывали дома и толпу спешащих куда-то людей, как вдруг в глаза нам ударили пучки света. Везде были огни, а на огромных экранах мелькали изображения. Мы переглянулись. Каким же притягательным, оживленным и ярким показалось нам это место! На одном из экранов появились мужчина и женщина в одном белье. Я решил, что это, наверное, реклама. А Мадока указал на них пальцем и засмеялся. На стены других зданий проецировались музыкальные клипы, а еще где-то мелькали бегущие строки с какими-то цифрами. Свет сиял, лампочки мигали, картинки быстро менялись. Мы застыли на углу как завороженные. А когда смогли наконец оторвать взгляд от всего этого многообразия, отправились гулять по Бродвею. Там мы бродили много часов, рассматривая витрины. Я настолько был захвачен всей этой толчеей, сверканием стекла и величием зданий, обилием сигналящих машин, что не замечал холода. Ближе к ночи мы вернулись в гостиницу и рассказали остальным ребятам о том, что видели. После этого вся группа каждый вечер ходила на Таймс-сквер.

Мы с Мадокой побывали в некоторых примечательных местах еще до запланированной обзорной экскурсии. В один из дней сходили на площадь Рокфеллер-плаза, где была наряжена огромная елка и стояли большие статуи ангелов. Люди катались на коньках: они нарезали круги по катку, а мы никак не могли понять, почему им нравится такое однообразное занятие. В какой-то вечер мы отправились во Всемирный торговый центр с мистером Райтом, канадцем, с которым познакомились в гостинице. В другой раз все пятьдесят семь участников конференции спустились в метро, чтобы доехать до Морского порта на Саут-стрит. По дороге я с недоумением спросил у Мадоки, почему все пассажиры молчат. Он огляделся по сторонам и тоже признал, что здесь люди в общественном транспорте ведут себя совсем не так, как в Африке. Шанта, работавшая на нашей конференции фотографом (потом, когда я переехал в США, она стала мне тетей), навела на нас объектив, а мы с Мадокой позировали ей. В каждой из поездок по городу я мысленно составлял список того, о чем надо будет обязательно рассказать дяде, брату и сестрам, Мохамеду. Но мне казалось, что они все равно не поверят.

В последний день конференции каждый из детей должен был выступить с короткой речью перед членами Экономического и социального совета ООН (ЭКОСОС). Нужно было рассказать немного о своей стране и тех проблемах, с которой сталкиваются дети. В зале сидели дипломаты и прочие важные персоны. Все они были в костюмах и галстуках, держались очень прямо и строго и со всей серьезностью слушали наши доклады. Я гордо восседал на стуле перед табличкой «Сьерра-Леоне» и ждал своей очереди. Речь мне написали заранее еще во Фритауне, но я решил говорить не по написанному, а так, как подскажет сердце. За несколько минут я поведал аудитории о том, что мне довелось пережить, и выразил надежду на скорое окончание войны: только таким образом, по моему мнению, можно было прекратить вовлечение в нее детей. Начиналось мое выступление так:

– Я из Сьерра-Леоне. Главная беда, постигшая детей в нашей стране, – это гражданская междоусобица. Им приходится покидать родной дом, многие теряют родных и близких, подолгу скрываются в лесах. В результате некоторые просто вынуждены участвовать в боевых действиях. Мальчишки становятся солдатами или помогают военным переносить награбленное добро из одной деревни в другую, или выполняют другие поручения и совсем не детские задания. Это происходит оттого, что у сирот нет близких, которые могли бы вступиться за них. Дети страдают от голода, холода и страха. Привычная их жизнь разрушена, и личное участие в войне остается для многих единственным способом встроиться в новую реальность. Я пошел служить в армию из-за того, что потерял всю семью и мне попросту было нечего есть. Я хотел отомстить за смерть моих родственников. А еще хотел добыть себе пропитание, и никто, кроме военных, не мог мне в этом помочь. Жизнь солдата нелегка, но у меня не было выбора. Не бойтесь: я прошел курс реабилитации и теперь не представляю ни для кого опасности. Я больше не солдат, я обычный мальчик. Теперь я понимаю, что все люди – братья. Из того, что произошло со мной, я сделал один главный вывод: месть – это зло. Я начал воевать, чтобы выжить и отомстить за погибшую семью, но быстро понял, что мне придется убивать других. Семья погибшего захочет отомстить мне. Одно убийство последует за другим, и мести не будет конца…

После того, как выступили все делегаты, мы вместе спели песню, которую написали за время конференции. Потом стали петь другие песни. Мы плакали, смеялись, танцевали. Все, что происходило в тот вечер, тронуло меня до глубины души. Нам не хотелось расставаться. К тому же многие из нас возвращались туда, где не было ни мира, ни спокойствия. Мы с Мадокой обнялись и вместе прыгали под музыку. Ба плясал радом с другой группой ребят. Даже доктор Тамба, который сидел в зале и смотрел на нас, заулыбался – впервые с нашего прибытия в Нью-Йорк. После танцев Лора отвела меня в сторону и сказала, что ей очень понравилось мое выступление.

В тот вечер мы все отправились в индийский ресторан. Я порадовался, что хоть кто-то в этой части света готовит рис. Мы много съели, болтая обо всем на свете, а потом обменялись адресами и отправились в гости к Лоре в Ист-Вилледж[42]. Я никак не мог понять, почему этот район называется «деревней» – он не был похож ни на одно из селений, которые я видел. Тогда я не знал, что это место станет в будущем моим домом. По стенам были развешаны гобелены ручной работы, привезенные из разных частей света. На полках стояли книги со сказаниями народов мира. С ними соседствовали причудливые фигурки животных. На столах были расставлены глиняные вазы, украшенные изображениями экзотических птиц, лежали странные музыкальные инструменты из бамбука и других природных материалов. Дом был большой, в нем поместились все пятьдесят семь гостей. Сначала мы сидели в гостиной и рассказывали разные истории и сказки. А потом всю ночь танцевали. Это был идеальный прощальный вечер, проведенный в идеальном месте: дом был таким же необычным и интересным, как его хозяйка и его гости. Здесь всем было уютно, потому что каждый находил что-то близкое и родное для себя. Мне показалось, что я побывал совсем в другом городе, настолько это место отличалось от того Нью-Йорка, с которым я познакомился за прошедшую неделю.

На следующий день Лора и Шанта проводили меня, Ба и доктора Тамбу в аэропорт. Сначала мы ехали в машине молча, но постепенно начали всхлипывать (все, кроме доктора Тамбы, конечно). Обнимаясь и прощаясь в аэропорту, мы уже рыдали в голос. Лора и Шанта записали свои адреса и телефоны и велели нам обязательно связаться с ними.

Мы улетели из Нью-Йорка 15 ноября 1996 года. Через восемь дней мне должно было исполниться шестнадцать лет. По дороге домой мне казалось, что все это был сон, от которого не хотелось пробуждаться. Было грустно оттого, что я покидаю Америку, и в то же время радостно: ведь удалось познакомиться с новыми людьми, увидеть мир за пределами Сьерра-Леоне. Даже если по возвращении на родину мне предстоит умереть, я теперь знаю, что память обо мне останется и будет жить где-то далеко, на другом краю света.

Глава 21

Иногда по вечерам мы собирались всей семьей (включая Мохамеда, который жил теперь с нами), и я рассказывал родным о поездке в Америку. Я подробно описывал мельчайшие детали – летное поле, аэропорт, самолет, как выглядят облака, когда глядишь из иллюминатора. У меня снова замирало все внутри, когда я вспоминал, как ступил на движущуюся дорожку в аэропорту Амстердама. Я никогда не видел такого скопления белых людей: все хватали багаж и разбегались в разные стороны. Я рассказывал о людях, с которыми встречался; о том, какие высокие в Нью-Йорке здания, об услышанных на улицах ругательствах. Я постарался доступно объяснить, что такое снег и почему так рано темнеет.

– Кажется, это было довольно странное путешествие, – приговаривал дядя.

А мне временами казалось, что все происходило лишь в моем воображении.

Мы с Мохамедом снова пошли учиться – нас отправили в школу Святого Эдуарда. Я был очень рад этому. Мне вспоминалось, как здорово было в младших классах слушать каждое утро звук метлы, подметавшей опавшие за ночь манговые листья, и громкий щебет птиц, переговаривавшихся в этот ранний час на повышенных тонах. Наша начальная школа была очень маленькой – крошечный домик, выстроенный из сырцовых кирпичей, с металлической крышей. В нем не было ни дверей, ни бетонного пола, и вообще он был слишком мал, чтобы вместить всех учеников. Обычно уроки проводились на улице в тени манговых деревьев.

Мохамед мало что помнил из первых лет учебы. Ну, разве что недостаток письменных принадлежностей да работу в школьном огороде. Мы помогали учителям вскапывать грядки и ухаживать за садом. Им годами не платили зарплаты, так что земледелие было для них единственным способом добыть себе пропитание. Чем больше мы с другом все это обсуждали, тем больше я понимал, что отвык от школьной дисциплины, домашних заданий. Я забыл, что это значит – сидеть тихо на уроке, общаться с одноклассниками, играть с ними и подтрунивать над ними. Но мне очень хотелось вернуться к этой жизни.

Однако в первый же день оказалось, что соученики нас побаиваются. Они старались держаться от нас подальше, будто мы с Мохамедом могли вскочить и ни с того ни с сего кого-то убить. Каким-то образом все узнали, что мы были солдатами. Война не только лишила нас детства, но и до сих пор продолжала калечить наши судьбы. Ее страшный отпечаток сказывался во всем, что бы мы ни делали.

Мы обычно шли в школу очень медленно. По дороге я мог подумать о жизни и о своем будущем. Я был уверен, что хуже, чем было, уже не будет. Эта мысль всегда вызывала улыбку. Мне все еще не удалось до конца вновь привыкнуть к жизни в семье. Зато семья стала больше. Я стал говорить всем, что Мохамед – мой брат. Тогда ничего не нужно было объяснять. Мне – и это было понятно – не удастся совсем забыть о прошлом, и в то же время не хотелось больше обсуждать его, чтобы в полную силу жить настоящим.

Двадцать пятого мая 1997 года я, как всегда, проснулся рано и сидел на плоском камне за домом, ожидая, когда проснется город. Но вместо обычных утренних звуков послышались выстрелы, доносившиеся от Дома правительства и здания парламента. Пальба разбудила моих родственников. Мы с дядей стояли на веранде и с тревогой смотрели на город. Соседи тоже беспокойно вглядывались в даль. Мы не знали, что происходит, но видели, что по Подемба-роуд бегут солдаты, а по площади возле тюрьмы разъезжают армейские грузовики.

Стреляли все больше и больше. Теперь пальба доносилась из разных районов города. Растерянные горожане, дрожа от страха, наблюдали происходящее со своих веранд. Мы с Мохамедом переглядывались: «Опять? Только не это!» – читалось во взгляде моего друга. После обеда двери центральной тюрьмы распахнулись. Новое правительство не только выпустило заключенных, но и вооружило их. Некоторые сразу отправились к судьям, вынесшим им приговор, и к юристам, участвовавшим в процессах, чтобы убить этих людей и их семьи. Если в доме никого не оказывалось, его поджигали. Другие бывшие заключенные присоединились к солдатам, которые грабили магазины. Дым от пожарищ поднялся в небо и заволок весь город.

Вдохновитель путча выступил по радио и объявил себя новым президентом Сьерра-Леоне. Его звали Джонни Пол Корома, и он возглавлял Революционный совет вооруженных сил (РСВС). Совет был сформирован из офицеров армии Сьерра-Леоне для свержения демократически избранного президента Теджана Каббы. По-английски новый глава государства говорил отвратительно. Столь же мерзкими были его попытки оправдать переворот. Он посоветовал гражданам заняться своими делами, заверив, что ситуация под контролем. Его речь почти заглушали слышавшиеся поблизости выстрелы, взрывы, крики солдат.

Вечером по радио сообщили, что повстанцы из ОРФ и правительственные войска объединили свои усилия ради свержения гражданского правительства и что все это делается «в интересах нации». Солдаты и боевики, раньше находившиеся в зоне военных действий в лесах, хлынули в столицу. Всю страну захлестнула волна беззакония. Мне все это было ненавистно. Возвращаться к прежней жизни я не желал. Это значило, что на сей раз мне вряд ли удастся уцелеть.

Бойцы РСВС и Объединенного революционного фронта добрались до банковских хранилищ. Они взрывали бронированные двери гранатами или другими средствами и изымали деньги. Иногда они останавливали на улицах прохожих, обыскивали их и отбирали все, что находили. Ими были заняты все средние школы и университетские общежития. Нам было нечем заняться, оставалось только сидеть целый день на веранде без дела. Дядя решил закончить возведение нового дома – я понемногу помогал ему со строительством с тех пор, как переехал из реабилитационного центра. Утром мы отправлялись на этот участок, работали полдня, пока не начиналась послеполуденная стрельба, а потом бежали домой и прятались под кроватями. Но вскоре стало опасно просто долго находиться на улице – очень многих людей убили шальные пули. Так что мы решили пока подождать с окончанием строительства.

Вооруженные люди разграбили все продовольственные магазины и рынки столицы, а из-за общей нестабильности ввоз в город продуктов из-за границы и из деревни прекратился. Чтобы хоть что-то купить, необходимо было пробраться в центр Фритауна, в самую гущу беспорядков. Лора Симмз несколько раз присылала мне деньги, и мне удалось приберечь некоторую сумму. Так что мы с Мохамедом решили отправиться на поиски какой-нибудь еды – гари, консервированных сардин, риса. Я понимал, что рискую: можно было нарваться в городе на моих бывших братьев по оружию, которые убили бы меня, узнав, что я уклоняюсь от участия в войне. Но просто сидеть дома я тоже не мог. Надо было добыть провизии.

Мы слышали, что где-то в центре есть черный рынок. Торговцы приезжают во двор заброшенного дома и продают там продукты, которые иначе как здесь простые люди, не имеющие связи с военными, достать не смогут. Все товары предлагались по двойной цене, но это был единственный доступный нам источник продовольствия. И мы решили двинуться туда. Выйдя из дома очень рано, мы пошли по улицам, с трепетом ожидая, что можем наткнуться на знакомых. Низко опустив головы, проскользнули мимо юных повстанцев и солдат. В заброшенный двор мы пришли, когда продавцы только начали раскладывать продукты. Нам удалось купить рис, немного пальмового масла, рыбу и соль. Тем временем народ стал прибывать – все поспешно совершали покупки, приценивались – у кого на что хватит денег.

Когда мы уже собирались уходить с рынка, к нему подъехал открытый «Лендровер». Вооруженные люди выпрыгнули из него еще до того, как машина остановилась. Они приблизились к толпе горожан и дали несколько предупредительных выстрелов в воздух. Командир в мегафон приказал всем бросить сумки с продуктами, завести руки за голову и лечь лицом на землю. Одна женщина заметалась и попыталась убежать. Солдат с красной повязкой на голове выстрелил ей в голову. Она вскрикнула и навзничь упала на камни. Это вызвало еще большую панику, все бросились врассыпную. Мы схватили свои покупки и тоже побежали, пригибаясь под пулями. Все это было мне очень, очень знакомо.

На пути нам встретился еще один «Лендровер» с военными. Они открыли огонь по продавцам и покупателям. Кого-то сбивали с ног ударами прикладов. Нам удалось спрятаться за стеной, разделявшей двор, где был рынок, и главную улицу. Потом мы быстро, но с большой осторожностью стали пробираться дворами в гавань. Из самого дальнего ее конца – кладбища отживших свое судов и суденышек – мы снова вывернули на основную магистраль города, зажали продукты под мышкой и побежали. До дома оставался последний относительно небольшой отрезок пути. Недалеко от Хлопкового дерева в самом центре города мы наткнулись на марш протеста. Люди в белых футболках и с белыми повязками на головах несли плакаты вроде «Остановите бойню!». Мы попробовали обойти митингующих и свернули за угол. И вдруг оказались лицом к лицу с группой вооруженных мужчин. Некоторые были в гражданской одежде, кто-то – в военной форме. Они бежали нам навстречу, готовясь разогнать митинг. Нам некуда было деться, и, повернув обратно, мы смешались с толпой протестующих. В нее выстрелили слезоточивым газом. У многих началась рвота и пошла носом кровь. Все устремились к Кисси-стрит. Мы с Мохамедом неслись со всех ног, стараясь в суматохе не потерять друг друга. Дышать было невозможно, в горле щипало, будто я вдохнул жгучих специй. Я прикрыл нос рукой, а другой еще крепче сжал мешок с едой. По щекам текли слезы, веки отяжелели, глаза резало. Ярость и отчаяние вскипали внутри, но я старался взять себя в руки. Нельзя было терять присутствия духа и ввязываться в драку. Я знал, что меня тут же прикончат, я ведь теперь гражданское лицо.

Мы бежали вместе со всеми, пытаясь вырваться из толпы и добраться до дома. У меня сильно болело горло, а Мохамед кашлял так, что у него на шее вздулись вены. Наконец нам удалось вырваться из людского потока. Мы жадно припали к колонке с водой. Вдруг к нам приблизилась еще одна толпа. Ее преследовали солдаты. Мы снова рванули вперед, не выпуская из рук сумок с продуктами.

Теперь мы оказались в гуще недовольных студентов на улице, по обеим сторонам которой плотными рядами возвышались многоэтажные здания. Над ней завис вертолет. Он начал медленно снижаться, двигаясь прямо на людей. Было понятно, что сейчас начнется. Поэтому мы бросились к ближайшей водосточной канаве и спрятались в ней. Вертолет был уже метрах в двадцати пяти от земли и тут стал кружить, заставляя колонну протестующих разбежаться по обеим сторонам проезжей части. Из вертолета раздались пулеметные очереди. Студенты пытались укрыться, спасая свои жизни. Шумная улица, только что пестревшая множеством плакатов, за несколько минут превратилась в безмолвное поле боя. Везде лежали убитые и раненые, души которых готовились покинуть бренные тела.

Мохамед и я нырнули в переулок, в конце которого был забор, а за ним – главный проспект. Тут был военный пикет. Вооруженные люди патрулировали весь район. Мы спрятались еще в одной канаве и пролежали там шесть часов, дожидаясь ночи. Под покровом тьмы было легче уворачиваться от пуль, потому что можно было проследить траектории по оставляемому ими красному следу. С нами коротали время другие люди. Студент в голубой футболке постоянно утирал ее краем мокрый лоб. Молодая женщина, наверное, лет двадцати с небольшим, уткнулась лицом в колени, дрожала и раскачивалась из стороны в сторону. Прислонившись спиной к стенке ямы, сидел, обхватив руками голову, мужчина с бородой. Его рубашка была испачкана пятнами чужой крови. Все, что происходило сейчас в городе, казалось мне сущим кошмаром, но все же стрельба и беспорядки пугали меня меньше, чем всех этих людей, не знавших войны. Они столкнулись с ней впервые, и на них было больно смотреть. Хотелось верить, что дядюшка не очень беспокоится сейчас за нас. Послышались новые выстрелы, и мимо проплыло облако слезоточивого газа. Мы зажали носы и дождались, пока ветер погонит газ дальше. Ночь все не наступала, ожидание казалось бесконечным. Но сумерки окутали город в положенный им час, и мы наконец добрались до дома – пригибаясь и мелкими перебежками перемещаясь от одного здания к другому, иногда перелезая через заборы.

Дядя сидел на веранде. В глазах у него стояли слезы. Когда я поздоровался с ним, он вскочил, будто увидел привидение. Он обнял нас, долго не отпускал от себя и попросил пообещать, что мы больше не будем ходить в город. Но нам пришлось бывать там еще не раз. Больше негде было достать продукты.

Стрельба не прекращалась все следующие пять месяцев. Она стала новым привычным «звуковым фоном» города. По утрам семейства собирались на верандах, держа детей на руках, все следили, как бродят по городу большие и малые группы людей с автоматами. Они грабили, насиловали, убивали, творили все, что их душе угодно. Всякий раз, когда завязывалась активная перестрелка, матери вздрагивали и крепче прижимали к себе своих чад. Есть простым людям было нечего, они питались в основном сырым, вымоченным в воде рисом с сахаром и гари с солью. Многие регулярно слушали радио, надеясь, что скоро придут хорошие новости. Иногда над городом поднималось несколько столбов дыма. Это значило, что солдаты снова подожгли чьи-то дома. Мы слышали, как они хохотали, наблюдая за пламенем. Как-то вечером сосед, который жил через несколько домов от нас, поймал неофициальную радиостанцию, на которой новое правительство обвиняли в преступлениях против гражданского населения. Прошло всего несколько минут, как к его дому подъехал грузовик с солдатами. Они вытащили хозяина, его жену и двух старших сыновей на улицу и расстреляли. Тела сбросили в канаву поблизости. Моего дядю, наблюдавшего эту сцену, вывернуло.

Первые три недели со дня путча все были настолько напуганы, что боялись покидать свои жилища. Но вскоре горожане привыкли к перестрелкам и к безумию, творившемуся вокруг. Люди вновь занялись своими повседневными делами, ходили за продуктами, хотя опасность погибнуть от шальной пули оставалась. Дети играли во дворе, угадывая, из чего произведен выстрел – из «АК-47», «G3» или гранатомета. Я в основном тихо сидел вместе с Мохамедом на плоском камне за домом и думал о том, как несколько лет убегал от войны, но она все равно снова настигла меня. Дальше бежать некуда.

Почти полгода я не общался с Лорой. До переворота мы с ней активно переписывались. Она мне рассказывала о своей жизни и просила меня быть осторожным. Письма от нее приходили из разных частей света – она много путешествовала, выступая с рассказами и собирая фольклор. Уже после начала беспорядков я несколько раз попытался позвонить ей таким образом, чтобы она оплатила звонок[43], но у меня ничего не получалось. Международная связь, предоставляемая Sierra-tel, государственной телефонной компанией, больше не работала.

Каждый день мы с дядей и всеми домашними сидели на веранде и смотрели на город. Сказки в записи уже не слушали, потому что комендантский час наступал еще засветло. Дядя все меньше смеялся и все чаще вздыхал. Надежда, что жизнь наладится, еще не испарилась, но с каждым днем ситуация ухудшалась.

Дядя заболел. Как-то утром, сидя на веранде, он пожаловался на недомогание. К вечеру поднялась температура. Он лежал в спальне и стонал. Мы с Элли пошли в соседний магазин и купили кое-какие лекарства, но день ото дня дядю лихорадило все больше. Тетушка Саллей заставляла его есть, однако после еды у него всегда начиналась рвота. Все больницы и поликлиники были закрыты. Мы рыскали по городу в поисках врача или медсестры, но те, кто еще не бежал из города, боялись покидать дома, потому что не знали, смогут ли туда вернуться. В один из вечеров я сидел рядом с дядей, протирая ему лоб влажной марлей. И вдруг он упал с кровати. Я подхватил на руки его тощее и длинное тело и прижал его голову к своей груди. Скулы похудевшего, некогда круглого лица резко выдавались вперед. Он посмотрел на меня, и я понял по его глазам, что он сдался и не может больше бороться. Я умолял его не оставлять нас. Губы его шевельнулись, он попытался произнести что-то, но слова замерли у него на устах. Дядя умер. Я сидел, все еще обнимая его, и думал о том, как мне передать страшную новость тете, которая ушла на кухню вскипятить воды. Вскоре она вернулась и уронила чашку с кипятком, облив себя и меня. Она отказывалась верить, что ее муж умер. Его тело все еще лежало у меня на коленях. По моим щекам текли слезы. Я впал в оцепенение и не мог ни встать со стула, ни вообще пошевелиться. Прибежали Элли и Мохамед и положили труп на кровать. Через несколько минут мне удалось подняться. Я пошел за дом и колотил кулаками ствол мангового дерева, пока Мохамед не оттащил меня от него. Я в очередной раз потерял все. Смириться с этим было невозможно.

Мои браться и сестры плакали, причитая:

– Кто же теперь о нас позаботится? Почему несчастье постигло нас в такие тяжелые времена?

Из города доносились выстрелы. Люди с автоматами продолжали бесчинствовать.

Похороны состоялись на следующее утро. Несмотря на нестабильность и беспорядки, много людей пришли проститься с дядей. Я шел за гробом; каждый шаг болезненно отдавался у меня в сердце. Мы с Мохамедом, Элли и сестрами держались за руки. Тетя собиралась идти с нами, но потеряла сознание прямо перед выходом. На кладбище имам прочитал несколько сур, а затем гроб опустили в яму и засыпали его землей. Все разошлись, каждый спешил по своим делам. Но мы с Мохамедом еще долго сидели на земле рядом со свежей могилой. Я говорил с дядей: просил прощения за то, что мы не смогли найти тех, кто помог бы ему. Так хотелось надеяться, что он знал, как сильно я любил его. Я мечтал, чтобы он дожил до того времени, когда я стану самостоятельным и взрослым. Высказав все то, что было у меня на душе, я положил руки на холмик и тихо заплакал. Не знаю, сколько времени я так просидел и как долго рыдал. Был уже вечер, скоро должен был начаться комендантский час. Мы с Мохамедом побежали домой, пока солдаты не начали стрелять.

Через несколько дней после похорон я наконец дозвонился до Лоры. Я спросил, могу ли остановиться у нее, если мне удастся бежать из страны и добраться до Нью-Йорка. Она сказала, что примет меня.

– Нет, подумай как следует, – переспросил я. – Если я окажусь в Нью-Йорке, могу я пожить в твоем доме?

– Да, – повторила она.

– Тогда будем считать, что я уже на месте, – ответил я и сказал, что позвоню, когда доберусь до Конакри, столицы Гвинеи, граничащей со Сьерра-Леоне. Там не было войны, и это был единственный путь, каким можно было выбраться за рубеж. Мне нужно было бежать из Фритауна, иначе я в конечном итоге буду призван в армию. А если откажусь служить, мои бывшие боевые товарищи убьют меня. Я знал, что некоторым моим друзьям по реабилитационному центру уже пришлось снова взяться за оружие.

Я покинул город рано утром на седьмые сутки после дядиной смерти. Никого кроме Мохамеда я не посвятил в свои планы. Он должен был рассказать обо всем тетушке после того, как у нее завершится траур. Она заперлась у себя и последние дни ни с кем не разговаривала. Тридцать первого октября 1997 года я вышел из дома в предрассветных сумерках, когда комендантский час еще не окончился. Мне надо было уйти из города до восхода солнца. В этот час ходить было безопаснее: некоторые постовые еще спали, а бодрствующим было трудно разглядеть меня на расстоянии из-за утреннего тумана. Из города доносились отдельные выстрелы. Легкий ветерок неприятно холодил лицо. В воздухе пахло разлагающимися трупами и порохом. Я пожал руку Мохамеду.

– Я тебе сообщу, где мне удалось устроиться, – сказал я ему.

Он похлопал меня по плечу и ничего не ответил.

При себе у меня была только старая грязная сумка с небольшим запасом одежды. Путешествовать с хорошим чемоданом было опасно. Люди с автоматами могут решить, что там что-то ценное, и, недолго думая, подстрелят тебя. Я уходил в сумерках, оставляя Мохамеда одного на веранде. И тут мне стало страшно. Какое знакомое чувство: это со мной уже было! Я остановился на минуту возле электрического столба, глубоко вдохнул и сделал несколько энергичных боксерских выпадов. «Надо постараться выбраться отсюда, – подумал я. – А если не удастся, что ж, тогда опять пойду в армию». Размышлять о том, что будет дальше, не хотелось.

Я быстро шел вдоль водосточных канав, в которых можно было спрятаться, услышав приближение машины. Прохожих на улицах не было. Иногда мне приходилось обходить блокпосты, либо пробираясь по канавам, либо по задам дворов. Так я благополучно добрался до старого, ныне, как считалось, не действующего автовокзала на окраине. Там было много мужчин (на вид лет тридцати), некоторое количество женщин, а также несколько семей с детьми пяти и более лет. Они все выстроились в очередь возле обшарпанной стены. Одни держали узлы с вещами, другие взяли на руки малышей.

Я прошел в конец очереди и присел на корточки, чтобы нащупать пяткой спрятанные в правом носке деньги и удостовериться, что они на месте. Мужчина передо мной все время что-то бормотал себе под нос и шагал туда-сюда, от стены и обратно. Так прошло несколько минут, и тут один человек, стоявший вместе со всеми в очереди, сказал, что он водитель автобуса, и пригласил всех следовать за ним.

Мы прошли мимо полуразвалившихся бетонных стен. На площадке стоял автобус, покрашенный в темный цвет. Даже диски на колесах были черные. Это было сделано для того, чтобы его невозможно было различить в ночи. Автобус выехал из города какими-то неведомыми тропами. Выбранной водителем дорогой, видимо, давно никто не пользовался. Казалось, мы пробираемся по кустам. Ветви и сучья хлестали по бортам. Так он медленно пробирался по кочкам во мгле, пока не взошло солнце. Помню, один раз всем пришлось выйти, чтобы автобус мог въехать на невысокий холм. Пассажиры молчали, их лица были напряженными и испуганными. Они понимали, что все еще не покинули окрестностей города, а значит, опасность где-то рядом. Потом все снова расселись по местам, и через час водитель высадил нас у старого моста.

Мы заплатили за проезд и пошли по ржавому металлическому настилу. На мост заходили с осторожностью – не более чем по двое сразу. Впереди ждал долгий путь: мы шли целый день к остановке, на которую на следующее утро должен был прибыть другой автобус. Только таким образом можно было покинуть Фритаун. Все другие направления контролировали боевики и солдаты, поставленные новым правительством. Они запрещали гражданским покидать город и нередко расстреливали беженцев.

На станции собралось человек тридцать. Все расселись на земле и приготовились коротать ночь. Никто не переговаривался; люди вели себя тихо, потому что понимали: весь этот ужас еще не окончился. Родители нашептывали что-то на ухо детям, боясь говорить вслух. Кто-то уставился в землю, кто-то играл с камешками. Ветер доносил звуки отдаленных выстрелов. Я сидел на краю канавы и жевал сухой рис – небольшой его запас имелся у меня в пакете. Когда же прекратится мое бесконечное бегство от войны? Что будет, если автобус завтра не придет?

Об этом способе покинуть город рассказал мне сосед. Он уверял, что это единственный возможный путь. Пока обстоятельства складывались благополучно, но на душе у меня было неспокойно, потому что я знал, как быстро все меняется в военное время.

Я убрал рис в сумку и прошел по дороге в поисках места для ночлега. Некоторые люди спали прямо под кустами рядом с остановкой. Так они сразу услышат рев мотора и точно не пропустят автобус. Чуть дальше еще несколько человек расчищали себе площадку под сплетенными ветвями сливовых деревьев. Они сгребли в сторону сухую листву, а свежую собрали в кучки, послужившие своего рода подголовниками. Один мужчина сделал себе веник из веток и активно орудовал им. Я перепрыгнул через канаву, сел, прислонившись к дереву, и просидел так почти всю ночь, думая о дяде, родителях, братьях, друзьях. Почему все вокруг умирают, а я остаюсь в живых? Чтобы перестать злиться на судьбу, я некоторое время ходил взад-вперед по тропинке.

Утром все встали, отряхнулись, некоторые даже умылись росой. Мужчины стряхнули ее с листьев и тщательно протерли ею лица и головы. В томительном ожидании прошло несколько утренних часов, и вот наконец мы услышали где-то вдалеке шум мотора. Уверенности, что это именно наш транспорт, не было, поэтому все подхватили сумки и спрятались в кустах на обочине. Гул приближался, и вот уже показался автобус. Люди повыскакивали на дорогу и стали махать, пока он не остановился. Пассажиры быстро загрузились в него, и водитель тут же нажал на газ. Кондуктор ходил по проходу и собирал плату. Я заплатил полцены, потому что был моложее восемнадцати лет, но «половина билета» в тот момент стоила дороже, чем полная его стоимость в мирное время. Я смотрел в окно на проплывавшие мимо деревья.

Вдруг автобус замедлил ход, а вместо деревьев в окне показались солдаты со здоровенными автоматами, наставленными на нас. Пассажирам приказали выйти, мы прошли мимо сооруженных поперек дороги заграждений. Я огляделся и увидел в кустах много вооруженных людей с полуавтоматическими пулеметами и гранатометами. Я так пристально рассматривал их, что чуть не столкнулся лоб в лоб с военным, который шел к автобусу. Он глянул на меня налитыми кровью глазами. В них я прочитал угрозу: «Я могу прикончить тебя, и ничего мне за это не будет». Я хорошо знал этот взгляд.

Автобус обыскали, но что хотели найти, никто из нас не понял. Через несколько минут мы снова расселись по местам. Машина плавно тронулась вперед, я проводил взглядом баррикаду и вспомнил, как брал приступом такие заграждения. Пришлось срочно прогнать мимолетное воспоминание, чтобы не погружаться глубоко в прошлое. Такого рода контрольных пунктов на пути было много, и везде солдаты вели себя по-разному. Некоторые требовали денег даже с тех пассажиров, у которых документы были в порядке. Если откажешься платить, тебя могут отправить обратно в город. Те, у кого не было средств, оставляли на этих КПП украшения, часы и любое ценное имущество. Всякий раз, как начиналась очередная проверка, я читал про себя молитвы, которые, я надеялся, должны помочь мне преодолеть все испытания.

Около четырех часов дня автобус прибыл на конечный пункт – в городок Камбия. Впервые с тех пор, как мы покинули Фритаун, я увидел слабое подобие улыбки на лицах некоторых пассажиров. Но вскоре они снова помрачнели. Поднялся ропот, потому что пришли пограничники и потребовали плату за разрешение пересечь границу. Все полезли кто в носок, кто за отворот брюк, кто в повязанный на голову тюрбан, чтобы достать оттуда остатки сбережений. Женщина с двумя мальчиками лет семи умоляла офицера не отбирать последнее. Деньги, как она говорила, были нужны ей, чтобы прокормить сыновей в Конакри. Но пограничник и не думал убирать протянутую за мздой руку и прикрикнул на нее, приказав отойти в сторону. Мне было тошно смотреть, как военные требуют взятки со своих же соотечественников, бегущих от войны. Почему нужно платить за возможность выехать из страны? За каждый штамп о пересечении границы у нас просили по триста леоне[44], что составляло примерно двойную месячную зарплату.

Получив нужную печать, я пошел вперед и оказался на пограничной территории, принадлежавшей Гвинее. Город Конакри находился в восьмидесяти километрах отсюда, поэтому я ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до автобуса, который доставит меня в столицу. Я старался не думать о том, что не знаю ни одного из языков, на которых говорят в Гвинее[45]. Сперва меня это немного беспокоило, но я был так счастлив, что сумел выбраться живым из Сьерра-Леоне, что другие тревоги на время отошли на второй план.

Автобусы в Конакри стояли за пограничной полосой, патрулируемой гвинейскими солдатами. На «ничейной земле» отирались менялы, предлагавшие иностранцам купить валюту Гвинеи[46] по совершенно произвольному, из головы взятому курсу. Я думал, что военные должны были бы возражать против нелегального обмена, но они не проявляли к этому никакого интереса. Я поменял деньги и пошел на паспортный контроль. Здесь толпилось много солдат, которые не говорили по-английски или притворялись, что не понимают. Автоматы у них были сняты с предохранителей, стволы выставлены вперед, будто они все время ждали провокаций. Я старался не смотреть им в глаза, потому что боялся, что они прочтут в моем взгляде мое прошлое и узнают, что я тоже когда-то служил в армии, а теперь бегу от этой незавидной доли.

Все эмигранты перед тем, как отправиться в автобус, должны были пройти досмотр в темно-коричневом деревянном домишке. Там солдаты вскрывали багаж, в то время как его владельцы выходили на улицу и предъявляли документы офицерам. Когда я зашел в дом, мою сумку грубо разорвали и вытряхнули ее содержимое на пол. Но я быстро все собрал и уложил в пакет, потому что вещей было немного: две рубашки, две майки, три пары штанов.

Когда я вышел после досмотра, мне показалось, что на меня смотрят все находящиеся во дворе пограничники. Надо было показать документы, но кому именно? Конторок было очень много, и я не знал, к какой идти. Солдаты, одетые в форму, сидели при полном вооружении в тени манговых деревьев. Одни повесили автоматы на спинку стула, другие положили на стол, дулом к деревянному «таможенному пункту». Это делалось намеренно, чтобы люди нервничали. Так проще вымогать у них деньги.

Пограничник с сигарой в зубах, развалившийся за крайним справа столом, жестом велел мне подойти к нему. Он протянул руку за документами. Я вложил в нее паспорт, не глядя ему в лицо. Он говорил на незнакомом мне языке. Военный сунул мой паспорт в нагрудный карман, вытащил изо рта сигару, потом положил руки на стол и мрачно уставился на меня. Я опустил голову, но он поднял мой подбородок, заставляя смотреть прямо. Он снова вынул сигару и снова изучил мои документы. Глаза у него налились кровью, но на лице появилась ухмылка. Он сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, пристально рассматривая меня. Я криво улыбнулся, и тогда он засмеялся, произнес что-то непонятное и выставил вперед руку ладонью вверх. Теперь усмешка исчезла с его губ. Пришлось сунуть в ладонь несколько купюр. Он понюхал их, убрал в карман, вернул мне паспорт и показал, что я могу идти к воротам.

За ними стояло в ряд много автобусов, и непонятно было, какой из них следует в Конакри. Я попытался спросить, но никто не понимал меня. По-французски я знал только слово «бонжур», но от него не было никакой пользы.

Бродя в поисках автобуса, я случайно столкнулся с прохожим.

– Watch wussai you dae go[47], – буркнул он на крио.

– Me na sorry, sir. – Я решил завязать разговор. – How de body?[48]

– Me body fine en waitin you dae do na ya so me pekin?[49]

Я объяснил, что ищу автобус на Конакри. Незнакомец ехал туда же.

В автобусе было полно народу, и большую часть пути я стоял.

На отрезке пути в восемьдесят километров было более пятнадцати блок-постов. И везде солдаты немилосердно обирали проезжающих. Все КПП выглядели примерно одинаково: у обочины джипы с установленными на них пулеметами, двое солдат у металлического заграждения, под тентом справа еще несколько военных. На некоторых остановках встречались хижины, в которых досматривали пассажиров. Для сьерралеонцев действовал единый «тариф» взятки. Тех, кто не мог заплатить, выкидывали из автобусов. Мне было интересно, куда деваются эти люди. Неужели их действительно высылают из страны? Благодаря помощи встреченного у границы соотечественника мне удалось преодолеть несколько блокпостов, ничего не заплатив. Большинство солдат думали, что я его сын, поэтому проверяли документы только у него, а меня не трогали. С него брали плату за двоих, но он, похоже, не замечал этого. Для него важно было побыстрее добраться до Конакри, а деньги – не проблема.

На одном из пунктов солдаты завели меня в комнату для досмотра и велели раздеться. Вначале мне очень не хотелось снимать одежду, но потом я увидел, что одного из отказавшихся от этой процедуры они бросили на пол и порвали на нем рубашку и штаны. Пришлось подчиниться. Один из постовых отобрал мой любимый ремень с пряжкой в виде головы льва. Я бежал к автобусу, поддерживая брюки рукой, крепко сжимая зубы и кулаки, чтобы сдержать гнев.

На последнем КПП обыскивавший меня солдат велел поднять руки за голову. Штаны упали. Некоторые пассажиры засмеялись. Солдат подвязал их шнурком, который оказался у него с собой. После этого он вытащил из моего кармана паспорт, пролистал его и вернул мне. Я встал в очередь: люди ждали, чтобы им поставили отметку о въезде. Меня трясло от возмущения, но я понимал, что надо успокоиться, иначе не видать мне Конакри. Прокатился слух, что стоимость отметки – значительная сумма, равная примерно тремстам леоне. У меня осталось всего сто, и они мне нужны были для продолжения путешествия. Что же делать? Я проделал такой путь, и все напрасно… Даже если я захочу вернуться во Фритаун, у меня не хватит на это денег. На глаза навернулись слезы. Выхода из сложившегося положения я не видел и нервничал все больше. Меня уже всего трясло от ужаса, как вдруг я увидел, что человек, только что получивший нужный штамп, выронил две из многочисленных имевшихся у него сумок. В тот момент он как раз огибал блокпост и направлялся к нашему автобусу. После некоторых колебаний я решил рискнуть: тихонько вышел из очереди, подхватил эти сумки и последовал за их владельцем. Я забрался в самый конец салона, вжался в сиденье, косо поглядывая в окно, чтобы удостовериться, что солдаты не смотрят в мою сторону. Все пассажиры вернулись на свои места. Проверяющие не заметили моего исчезновения. Автобус тронулся и стал медленно набирать скорость. Я въехал в страну нелегально и знал, что из-за этого потом возникнут неприятности.

По пути я начал волноваться из-за того, что не знаю, что буду делать, когда наконец приеду в столицу Гвинеи. Я слышал, что посол Сьерра-Леоне позволяет беженцам на несколько дней остановиться на территории дипмиссии, но не знал, где находится посольство. Рядом со мной сидел парень из племени фулани[50]. Он сказал, что жил когда-то во Фритауне. Мы говорили о том, что война сделала с нашей страной. Потом он дал мне свой телефон и предложил звонить, если понадобится помощь в Конакри. Я хотел признаться, что мне негде остановиться, но пока собирался с духом, он уже вышел. Я стал озираться, пытаясь отыскать земляка, с которым садился в автобус, но его не было. Вскоре мы остановились у огромного автовокзала. Это была конечная станция. Я вышел и долго смотрел, как пассажиры покидают перрон. Вздохнув и положив руки на голову, я добрел до скамейки и сел. Потом закрыл лицо руками. «Нельзя сидеть здесь всю ночь», – бормотал я себе под нос.

Рядом с вокзалом стояло множество такси. Большинство пассажиров автобуса расселись по этим машинам и уехали. Мне, одинокому иностранцу, не следовало долго торчать поздно вечером на пустой остановке. И я взял такси. Водитель спросил что-то по-французски. Я понял, что он, вероятно, хочет узнать, куда мне ехать.

– В консульство, нет, в посольство Сьерра-Леоне, – сказал я ему.

В окно были видны вышки электропередачи и подвешенные к проводам, качающиеся на ветру фонари. Их свет был ярче луны. Машина остановилась возле посольства, и водитель указал мне на зелено-бело-синий флаг, чтобы подтвердить, что доставил меня в нужное место. Я кивнул и расплатился.

Охранники обратились ко мне на крио и попросили предъявить паспорт. Я показал его, и они разрешили мне войти.

На территории находилось человек пятьдесят, вероятно, таких же беженцев, как и я. Большинство лежали на матрасах в открытом дворе. Рядом стояли их узлы и чемоданы. Некоторые готовились ко сну, доставая матрасы из сумок. Как я понял, люди только ночевали здесь и покидали посольство в дневные часы. Я отыскал свободный угол, сел на пол и прислонился к стене, тяжело дыша. Люди, лежавшие вокруг, навеяли мне воспоминания о нескольких деревнях, которые я проходил, когда бежал от войны. Что со мной будет завтра? Какие испытания принесет новый день? Мне стало страшно и тоскливо. И в то же время я был рад, что Фритаун остался далеко позади, и теперь меня никто не заставит снова взяться за оружие. Это было слабым, но все же утешением. Я достал из пакета остатки риса и принялся жевать их. Недалеко от меня сидела женщина. С ней было двое детей – мальчик и девочка лет семи, не более. Она рассказывала им какую-то сказку, но шепотом, чтобы не мешать другим людям. Я следил за ее жестикуляцией и тут вспомнил одну притчу, которую слышал много раз, когда был маленьким.

Поздно ночью мы сидели в родной деревне у костра, протянув руки к огню. Дети слушали разные сказки и следили за тем, как луна и звезды совершают свой путь по небосводу. Раскаленные угли бросали яркие отсветы на наши лица, а серебристый дым ровными струйками поднимался вверх. Па Сесай, дед одного из моих друзей, в ту ночь поведал нам много интересного. Но перед тем, как начать последний рассказ, он несколько раз повторил:

– Это очень, очень важная история.

А затем откашлялся и начал.

– Жил-был охотник, который отправился в лес, чтобы убить обезьяну. Стоило ему войти в джунгли, как он увидел то, что искал: обезьяна удобно устроилась на нижней ветке одного из деревьев. Она не обратила на человека никакого внимания, даже когда услышала шуршание сухой листвы под его ногами. Охотник вплотную приблизился к ней сзади, поднял ружье и прицелился. Он уже собирался нажать курок, как вдруг обезьяна сказала: «Если выстрелишь в меня, твоя мать умрет. А если не выстрелишь – твой отец умрет». При этом она не двинулась с места, продолжала что-то жевать и время от времени почесывала голову или живот.

– Что бы вы сделали на месте охотника? – спросил па Сесай.

Эту историю рассказывали в моей деревне каждый год. Рассказчик (как правило, кто-то из старейшин) ставил перед маленькими слушателями неразрешимый вопрос в присутствии их родителей. И каждого из детей просили дать на него ответ. Но ответа никто не знал, да и если бы он был, вряд ли можно было что-то сказать при маме и папе. Старейшина тоже никогда не открывал правильного решения этой задачи. Всякий раз, когда на таких посиделках очередь доходила до меня, я говорил, что должен подумать. Конечно, рассказчику это не нравилось.

Мы с друзьями, да и все дети от шести до двенадцати лет, которые обычно собирались у костра, потом активно обсуждали, как же выйти из положения, чтобы избежать смерти одного из близких. Но ничего придумать не могли. Стреляешь ты в обезьяну или нет, все равно кто-то умрет.

В ту ночь, о которой я рассказываю, мы вместе с другими ребятами придумали ответ. Правда, он был сразу отвергнут. Мы сказали па Сесаю, что, если бы были охотниками, не стали бы искать обезьяну. Мало, что ли, других животных, на которых можно охотиться? Олени, например.

– Нет, так не годится, – заявил старик. – Условия задачи предполагают, что вы оказываетесь на месте человека, который уже поднял ружье и должен принять решение.

Он разломил орех колы пополам и, улыбнувшись, положил кусочек себе в рот.

На самом деле еще в семилетнем возрасте я нашел ответ, который показался мне верным. Однако я ни с кем его не обсуждал – боялся, что мама огорчится. Но для себя я решил, что все-таки выстрелил бы в обезьяну, чтобы она больше никого не ставила перед таким жестоким выбором.

Историческая справка

Считается, хотя это и не зафиксировано в письменных источниках, что народ буллом (он же шербро) жил на побережье Сьерра-Леоне ранее XIII столетия, до того, как европейцы впервые попали в эти края. К началу XV века многие племена из различных частей Африки мигрировали на территорию будущего Сьерра-Леоне и осели там. Среди них было и племя темне. Оно заняло север побережья, а менде, другое крупное племя, – южную часть страны. Кроме них в различных районах республики живет еще пятнадцать племен.

1462 г. Начинается письменная история Сьерра-Леоне: на побережье высаживаются португальские путешественники, которые назвали горы, окружающие территорию нынешнего Фритауна, Сьерра-Лиоа (Львиные горы), поскольку хребет напоминает фигуру льва.

1500 – начало 1700-х. Европейские торговцы регулярно останавливаются на мысе Сьерра-Леоне и обменивают одежду и изделия из металла на слоновую кость, древесину и – изредка и в небольших количествах – рабов.

1652 г. Из Сьерра-Леоне в Северную Америку (а именно, на острова Карибского моря, располагающиеся неподалеку от южного побережья нынешних США) впервые были привезены рабы.

1700–1800 гг. Работорговля процветает. Из Сьерра-Леоне на плантации Южной Каролины и Джорджии прибывают рабы, которые особенно ценятся, поскольку обладают навыками выращивания риса.

1787 г. Британские аболиционисты[51] помогли четырем сотням освобожденных рабов из Соединенных Штатов, Новой Шотландии[52] и Великобритании вернуться в Африку и основать в Сьерра-Леоне так называемую «Провинцию Свободы». Эти крио (от слова «креол». – Ред.), как их стали называть, происходили из разных областей Африки.

1791 г. Еще несколько групп освобожденных невольников прибыли в «Провинцию Свободы», и скоро основанное там поселение получает название «Фритаун» (буквально: «свободный город». – Ред.). Сейчас это столица Сьерра-Леоне.

1792 г. Фритаун становится одной из первых британских колоний в Западной Африке.

1800 г. Во Фритаун прибывают освобожденные рабы с Ямайки.

1808 г. Сьерра-Леоне становится британской коронной колонией[53].

1821–1874 гг. Фритаун является резиденцией британского губернатора, который также управляет Золотым Берегом (ныне Гана) и Гамбией.

1827 г. Основан Фура-бэй-колледж, который быстро становится центром притяжения для англоговорящих африканцев Западной Африки. В течение более чем столетия он являлся единственным по-европейски устроенным университетом в Западной Африке южнее Сахары.

1839 г. Невольники, перевозившиеся работорговым судном «Амистад», восстали. Их предводитель, Сенгбе Пиэ, или Джозеф Синк (под этим именем его знали в Соединенных Штатах), был молодым человеком из сьерра-леонского племени менде.

1898 г. Британия вводит в Сьерра-Леоне налог с домовладения, постановив, что жители новообразованного протектората должны платить в зависимости от размеров своей хижины. Таким образом оплачивались «услуги» британской администрации. Эта мера вызвала два восстания во внутренних районах страны, одно из которых было поднято племенем темне, а другое – племенем менде.

1951 г. Британцы вводят в Сьерра-Леоне конституцию, дающую права местному населению. Таким образом постепенно подготавливается деколонизация страны.

1953 г. Создается местное правительство; на пост главного министра англичане утвердили кандидатуру сэра Милтона Маргаи.

1960 г. По завершении успешных переговоров в Лондоне по вопросам конституции Милтон Маргаи становится премьер-министром.

1961 г., 27 апреля. Сьерра-Леоне становится независимым государством, а Милтон Маргаи – его первым премьер-министром. Страна выбрала парламентскую систему в составе Содружества наций[54]. На следующий год Народная пария Сьерра-Леоне (НПСЛ) выбирает Милтона Маргаи, который привел страну к независимости, выигрывает первые всеобщие выборы с общепринятым в мире возрастным цензом.

1964 г. Милтон Маргаи умирает, и премьер-министром становится его единокровный брат сэр Альберт Маргаи.

1967 г., май. На выборах партия Всенародный конгресс (ВНК) выиграла большинство мест в парламенте. Соответственно, генерал-губернатор, представляющий британского монарха, провозгласил Сиаку Стивенса, лидера ВНК и мэра Фритауна, новым премьер-министром. Через несколько часов Стивенс и Альберт Маргаи были посажены под домашний арест бригадным генералом Дэвидом Лансаной, главнокомандующим вооруженными силами республики. Это было сделано под тем предлогом, что формирование правительства следовало бы отложить до завершения выборов племенных представителей в парламент. Вскоре другая группа офицеров составила еще один заговор, а за ним последовал третий переворот, известный как «мятеж сержантов».

1968 г. С возвращением страны к гражданскому правлению Сиака Стивенс наконец вступил в должность премьер-министра. Однако спокойствие окончательно не установилось. В ноябре, когда начались беспорядки в некоторых провинциях, было введено чрезвычайное положение.

1971 г. Правительству удалось предотвратить новый переворот[55]. Кроме того, была одобрена республиканская конституция, и Сиака Стивенс стал первым президентом республики.

1974 г. Против правительства предпринят еще один военный переворот.

1977 г. Студенты выходят на демонстрации, протестуя против правительственной коррупции и растраты государственных средств.

1978 г. Конституция отменена, все партии, кроме правящей ВНК, запрещены. Сьерра-Леоне становится однопартийным государством с ВНК в роли единственной легальной партии.

1985 г. Сиака Стивенс уходит в отставку и утверждает генерал-майора Джозефа Саиду Момо следующим президентом Сьерра-Леоне. Во время правления ВНК во главе с Момо усугубляются злоупотребления властей.

1991 г., март. Небольшая группировка, назвавшая себя Объединенный революционный фронт (ОРФ), под руководством бывшего капрала Фоде Санко начала нападать на деревни в восточной части Сьерра-Леоне на границе с Либерией. Первоначально группировка состояла из повстанцев Чарльза Тейлора[56] и некоторого числа наемников из Буркина-Фасо[57]. Они ставили целью освободить страну от коррумпированного правительства ВНК. Через несколько месяцев военных действий ОРФ установил контроль над алмазными копями в Коно и отбросил правительственные войска к Фритауну.

1992 г., апрель. Группа молодых офицеров во главе с капитаном Валентайном Страссером осуществила военный переворот. Момо бежал за границу. Был учрежден Национальный временный правящий совет (НВПС), который в борьбе с повстанцами оказался столь же беспомощным, как и правительство Момо. Все большая часть территории страны оказывалась в руках бойцов ОРФ.

1995 г. Силы ОРФ контролируют большую часть территории Сьерра-Леоне и стоят буквально у ворот Фритауна. Пытаясь взять ситуацию под свой контроль, НВПС[58] через частные фирмы привлек несколько сотен наемников. Уже через месяц они оттеснили силы ОРФ в анклавы у границ страны.

1996 г. Валентайн Страссер свергнут. На смену ему приходит его министр обороны бригадный генерал Джулиус Маада Био. По требованию общества и из-за давления извне НВПС[59] во главе с Маадой Био согласился передать власть гражданскому правительству путем проведения президентских и парламентских выборов. Они состоялись в марте 1996 г. Президентом стал Ахмад Тиджан Кабба, дипломат, проработавший в ООН свыше двадцати лет, выступавший под флагом Народной партии Сьерра-Леоне.

1997 г., май. Кабба свергнут Революционным советом вооруженных сил (РСВС) – военной хунтой, возглавляемой генерал-лейтенантом Джонни Полом Коромой. Мятежники предложили представителям ОРФ войти в состав правительства.

1998 г., март. РСВС свергнут миротворческими силами группы наблюдателей (ЭКОМОГ) организации ЭКОВАС[60], ключевую роль в которой играет Нигерия. Демократически избранное правительство президента Каббы вернулось к исполнению обязанностей.

1999 г., январь. ОРФ предпринимает новую попытку свержения правительства. Военные действия вновь ведутся в некоторых районах Фритауна, тысячи людей убиты и ранены. Через несколько недель силы ЭКОМОГ отражают нападение ОРФ.

1999 г. июль. В Ломе, столице республики Того, президентом Каббой и главой ОРФ Фодэ Санко подписано мирное соглашение. Оно гарантировало повстанцам места в правительстве, а представителям всех противоборствующих сил – освобождение от преследования. Однако правительство действовало крайне неэффективно, и по крайней мере половина страны оставалась под контролем повстанцев. В октябре Совет Безопасности ООН учреждает миссию ООН в Сьерра-Леоне, чтобы помочь сторонам прийти к мирному соглашению.

2000 г., апрель – май. Боевики активизировались, происходит новая вспышка насилия. Силы ОРФ берут в заложники несколько сотен солдат-миротворцев миссии ООН, захватив их оружие и военное снаряжение. В мае члены ОРФ расстреливают и убивают не менее двадцати человек, собравшихся у дома Санко во Фритауне на демонстрацию против зверств боевиков. В результате этих прямых нарушений мирного соглашения Санко и другие руководители ОРФ арестованы, и группировка теряет свои позиции в правительстве. В начале мая в Абудже, столице Федеративной Республики Нигерия, подписано новое перемирие. Тем не менее план РДР (разоружение, демобилизация, реинтеграция) не сработал, и военные действия продолжились.

2000 г., май. Ситуация в стране обостряется настолько, что британские войска, входящие в состав миротворческих сил ООН, вынуждены провести операцию «Поллисер» по эвакуации иностранных граждан. Англичанам удается стабилизировать положение и склонить противоборствующие силы к перемирию и окончанию гражданской войны.

2001 г. Подписано второе мирное соглашение в Абудже. Оно становится основой для возобновления реализации плана РДР в более серьезных, чем ранее, масштабах. Это приводит к заметному снижению интенсивности военных действий. Проходит разоружение, и правительство постепенно возвращает себе контроль над территориями, находившимися в руках повстанцев.

2002 г., январь. Президент Кабба официально объявляет об окончании гражданской войны.

2002 г., май. Президент Кабба и его партия, НПСЛ, одерживают решительную победу на президентских и парламентских выборах. Кабба переизбран на пятилетний срок.

2002 г., 28 июля. Британцы выводят из страны свой воинский контингент из 200 человек, находившийся здесь с 2000 г. Сто пять человек остаются в Сьерра-Леоне в качестве военных советников.

2002 г., лето. Начинают свою работу Комиссия по примирению и согласию и Особый суд. Они созданы для того, чтобы предоставить трибуну как жертвам насилия, так и нарушителям прав человека: это должно облегчить окончательное примирение. Затем правительство Сьерра-Леоне обратилось в ООН с просьбой учредить особый трибунал по Сьерра-Леоне, под юрисдикцию которого подпали бы те, «кто несет серьезную ответственность за преступления против человечности, военные преступления и серьезные нарушения международного гуманитарного права, а также соответствующих законодательных норм Сьерра-Леоне, имевшие место на территории Сьерра-Леоне в период с 30 ноября 1996 г.».

2002 г., ноябрь. Начинается постепенный вывод миротворческого контингента ООН, достигшего на тот момент численности в 17500 человек.

2004 г., октябрь. Комиссия по примирению и согласию представляет правительству свой окончательный доклад, однако его обнародование откладывается до августа 2005 г. из-за проблем с редактированием и печатью. В июне 2005 г. правительство опубликовало Белую книгу[61], приняв одни и отклонив другие предложения комиссии. В определенных общественных кругах сочли реакцию правительства слабовыраженной и раскритиковали его за неспособность воплотить в жизнь рекомендации, данные в докладе.

2005 г., декабрь. Официально завершается миротворческая миссия сил ООН, учреждается Постоянная миссия ООН в Сьерра-Леоне, которая получает мандат на миротворческую деятельность в этой стране.

2006 г., март. После консультаций с новоизбранным президентом Либерии Элен Джонсон-Серлиф президент Нигерии Олусегун Обасанджо предоставляет либерийским властям право взять под стражу Чарльза Тейлора, проживающего в Нигерии в эмиграции. Два дня спустя Тейлор попытался бежать из Нигерии, но был схвачен и ранним утром 29 марта под конвоем солдат ООН доставлен во Фритаун. Он немедленно водворен в тюрьму ООН, где ожидает приговора Специального трибунала по Сьерра-Леоне за одиннадцать военных преступлений[62].

Благодарности

Я и не надеялся, что доживу до совершеннолетия, еще менее мне верилось, что когда-нибудь напишу книгу. В своей «второй жизни», начавшейся после переезда в США, я встретил множество замечательных людей. Их сердца были открыты мне навстречу; их дома становились мне домом. Они верили в меня и поддерживали во всех начинаниях. Без них эти воспоминания никогда бы не увидели свет. Я неизмеримо благодарен моим близким, прежде всего приемной матери Лоре Симмз за ее самоотверженный и неутомимый труд. Она помогла мне перебраться в Соединенные Штаты, она дарила мне свою любовь, помогала советом, приютила меня, когда у меня не было крыши над головой. Она дала мне отдохнуть от нескончаемых скитаний и насладиться последними днями уходящего детства. Спасибо моим новым родственникам: Хизер Грир, Фрэн Сильверберг и Шанте Блоемен за то, что всегда умели выслушать, были добры, щедры, внимательны, оказывали мне эмоциональную поддержку и были рядом в очень важные минуты моей жизни. Благодарю мою названую сестру Эрику Хенеген за доверие, честность и любовь, а также за долгие ночные разговоры, в ходе которых мы вместе пытались отыскать глубинный смысл того, что со всеми нами происходит. Благодарю названого брата Бернарда Матамбо за дружбу и мудрые советы. Нас роднят общие мечты и чаяния; мы бок о бок, не щадя сил, трудились для того, чтоб воплотить их в жизнь. Бернард научил меня радоваться жизни и помог плодотворно и увлеченно работать в те долгие часы, которые я проводил вечерами в библиотеке. Спасибо, брат, что был рядом в те незабываемые времена.

Дорогие мои двоюродная сестра Амината и Мохамед, друг детства! Как хорошо, что нам снова удалось отыскать друг друга. Я вам очень обязан, потому что теперь мне есть с кем разделить воспоминания о счастливых днях моего далекого прошлого.

Я также в долгу перед семьей Шуер и в особенности перед Мардж Шуер. Огромное спасибо за постоянную финансовую поддержку, позволившую мне получить образование и достичь того, о чем не смел и мечтать. Благодарю всех сотрудников фондов Blue Ridge и Four Oaks Foundation. Спасибо Джозефу Коттону и Трейси за то, что они заботились обо мне, как о младшем брате, и направляли меня на путь истинный. Спасибо Мэри Собел за беспокойство обо мне; спасибо Лизе за все!

Хочу выразить также признательность профессорам Оберлинского колледжа. Профессор Лори Макмиллин помогла мне поверить в себя и серьезно взяться за публицистику. Профессор Дэн Чеон стал мне другом, проявлял отеческое терпение, был всегда откровенен, подбадривал меня в ходе написания воспоминаний. Большая благодарность профессору Сильвии Ватанабе за поддержку, дружбу, консультативную помощь и неустанные попытки развить во мне творческое начало. Спасибо профессорам Якубу Саака и Бену Шиффу – я высоко ценю их советы.

Благодарю моих дорогих друзей Пола Фогеля и Иветт Челом: вы постоянно пеклись о моем благополучии, радушно принимали меня у себя дома в то время, когда писалась эта книга. Вы стали одними из первых моих читателей: спасибо за подсказки и предложения! Я очень признателен также Присцилле Хеинтер, Джо Беккеру, Пэм Брунс за ободрение, дружескую поддержку и помощь в работе над черновиками.

Мне повезло, что моим агентом стал Айра Силверберг. Я восхищаюсь его проницательностью, профессионализмом и терпением. Именно он объяснил мне, как устроен издательский мир; без его руководства я бы растерялся и не смог довести дело до конца. Сердечно благодарю редактора Сару Кричтон за ее самоотверженный труд. Спасибо за честность и бережное обращение с материалом, в котором не раз встречались очень личные моменты и «эмоционально заряженные» эпизоды. Наши дружеские беседы до и после официальных встреч способствовали тому, что мне легче было пройти все непростые этапы подготовки книги к публикации. Мне очень понравилось работать с Сарой, и я многому научился в ходе общения с ней. Благодарю Роуз Личтер-Марк за то, что следила за ходом проекта и не давала мне отступать от намеченного плана. Спасибо всем сотрудникам издательства Farrar, Straus and Girox за их преданность делу и доброе отношение ко мне.

Я очень признателен моим друзьям Мелвину Хеменесу, Мэтту Муру, Лорен Хаймен и Мариелле Рамсей. Они не забывали меня, всегда поддерживали и в то же время с пониманием отнеслись к тому, что мне необходимо некоторое уединение, чтобы завершить книгу. Спасибо всем, кто распахнул свои двери и сердца.

И, наконец, не могу не поблагодарить Даниэль Фогель за постоянную эмоциональную поддержку. За любовь, терпение, понимание, которые она дарила мне все время работы над книгой. Без ее дружеского участия и заботы было бы очень нелегко трудиться над этим проектом, особенно параллельно с учебой в Оберлинском колледже.

Об авторе

Ишмаэль Бих родился в Сьерра-Леоне в 1980 г. В 1998 г. он переехал в Соединенные Штаты, где закончил среднее образование, проучившись два года в старших классах Международной школы ООН в Нью-Йорке. В 2004 г. получил степень бакалавра политологии в Оберлинском колледже[63]. Бих является членом Наблюдательного комитета отдела по правам ребенка организации Human Rights Watch. Он выступал в ООН, в Совете по международным отношениям, в Центре критических угроз и возможностей реагирования в Ворфайтингской лаборатории Корпуса морской пехоты США. Его книга вышла в британском издательстве Vespertine Press, а также напечатана в журнале LIT. Ишмаэль Бих живет сейчас в Нью-Йорке.

Примечания

1

Почти 90 % населения Сьерра-Леоне говорит на аборигенных племенных языках менде и темне. Английский является официальным языком страны, но большая часть населения им не владеет. Однако существует крио – креольский язык на основе английского. На нем говорят потомки освобожденных рабов с Антильских островов, вернувшихся когда-то на «историческую родину». Он понятен примерно 95 % населения. Наш герой – выходец из среднего класса, его отец работает в американской компании, так что неудивительно, что он и его друзья довольно свободно владеют английским. – Ред.

2

Rapper’s Delight – дебютный сингл американской группы Shugarhill Gang. Появившись в 1979 г. и заняв 36-е место в хит-параде (несомненный успех), он ознаменовал собой начало эпохи рэпа на американской эстраде. – Ред.

3

Знаю, что у тебя есть душа.

4

Что-то вроде «Ша, малыш» и «Я пас».

5

«Теперь, когда мы обрели любовь».

6

Сахаристый сок некоторых видов африканских пальм применяется для изготовления так называемого пальмового вина – приятного на вкус алкогольного напитка. Получают его путем естественного брожения. – Ред.

7

Кассава – мука из клубней маниоки, корнеплода, выращиваемого в Африке. – Ред.

8

Окра (бамия) – овощная культура. В пищу употребляют плоды – мясистые стручки длиной до 25 см, наполненные семенами. – Ред.

9

Цитируется популярная песня под названием О.Р.Р., исполненная американской рэп-группой Naughty by Nature в 1991 г. В изобилующем сленгом тексте провокационного содержания говорится, что любой, девушка или парень, может с легкостью изменить своему постоянному сексуальному партнеру. Ни подросткам из школы в Маттру Джонге, ни простым крестьянам из Сьерра-Леоне реальный смысл этой песни не был понятен. – Ред.

10

Приветствие на языке крио. – Ред.

11

В лесах Западной Африки в сравнительно небольших количествах водится благородный олень. – Ред.

12

Соукоус – современный танец, в котором сочетаются африканские, бразильские и джазовые ритмы. – Ред.

13

Ноги уже стали получше, правда? (крио)

14

На стороне ОРФ в боевых действиях принимали участие многочисленные иностранные наемники, особенно на начальном этапе гражданской войны в Сьерра-Леоне. – Ред.

15

Когда я остаюсь один в комнате и сижу, уставившись в стену, иногда на задворках сознания начинает звучать голос совести.

16

Не смотри на меня таким тяжелым, оценивающим взглядом. (Искаж. англ.).

17

Нгор – уважительное обращение к старшему.

18

Гари – тертая и высушенная маниока.

19

Вали – место поблизости от деревни, где обычно обрабатывают зерна кофе и другие плоды с плантаций.

20

У. Шекспир. «Юлий Цезарь», пер. П. Козлова. – Пер.

21

У. Шекспир. «Юлий Цезарь», пер. П. Козлова. – Пер.

22

Опасно раненным в живот очень хочется пить, однако вода для них, как правило, смертельно опасна. В описанных обстоятельствах у тяжелораненых, как следует из вышеизложенного, практически не было возможности выжить. Лейтенант, объясняя свои указания другими соображениями, чтобы психологически не травмировать новобранцев, провел инструктаж, основываясь на требованиях британского военного устава, так или иначе скопированного в армии Сьерра-Леоне. – Ред.

23

Тупак Шакур – американский рэпер и актер. Двойной альбом All Eyez On Me («Все смотрят на меня») 1996 г. девять раз получал платиновый статус. Явный анахронизм: во время описываемых событий альбом еще не вышел в свет. – Ред.

24

Базука – реактивный противотанковый гранатомет. – Пер.

25

Бирнамский лес находится в шотландском графстве Перт. Макбет, герой одноименной трагедии Шекспира, незаконно занял престол. Опасаясь покушений на свою власть, он спрашивает духов, не грозит ли ему опасность. Те отвечают: ты не будешь побежден, пока Бирнамский лес не пойдет на Дунсинанский замок (его резиденция). Макбет считает, что он в безопасности: лес не может воевать. Но повстанцы, проходя через Бирнамский лес, обламывают с деревьев ветки с целью маскировки. Вооруженное столкновение оканчивается поражением и гибелью Макбета. – Ред.

26

«Хвала тебе, страна свободы,//Мы сердцем преданы тебе…» – Пер.

27

ЮНИСЕФ – детский фонд ООН, международная организация, занимающаяся оказанием помощи детям. – Ред.

28

Автор, вероятно, имеет в виду араба. Скорее всего, он имел представление об этом народе по контактам с ливанцами (или по рассказам о них). Именно ливанцы составляют большинство крупной арабской общины Фритауна. – Ред.

29

Хлопковое дерево растет в тропических зонах Америки и Африки. Созревшие плоды содержат грубые волокна, отчасти напоминающие хлопок, используемые, например, для теплоизоляции и набивки матрасов или мягких игрушек. В 1792 г. освобожденные англичанами чернокожие рабы, сражавшиеся на стороне Великобритании в американской Войне за независимость, основали под хлопковым деревом неподалеку от побережья Атлантики Фритаун – будущую столицу Сьерра-Леоне. Оно сохранилось до наших дней. – Ред.

30

Марка британских безалкогольных напитков. – Ред.

31

«Это так, и так тому и быть». – Пер.

32

Коннотский госпиталь открыт герцогом Коннотским во Фритауне в 1912 г. В наши дни – главная государственная больница Сьерра-Леоне. – Ред.

33

Английское название – Children Associated with the War. – Ред.

34

Офис миротворческой миссии ООН в Сьерра-Леоне. Располагается в центре Фритауна, неподалеку от Хлопкового дерева. – Ред.

35

Растафарианство – религиозное движение христианского толка, возникшее на Ямайке в 1930-е гг. Основа мировоззрения – учение о возвращении всех негритянских народов в «землю обетованную» – Эфиопию. Согласно эфиопским легендам, царица Савская была родом именно из этой страны, а правившие здесь до 1974 г. императоры якобы являлись прямыми потомками царицы и царя Соломона. Таким образом, Эфиопия в глазах растаманов (т. е. адептов растафарианства) становится своего рода «вторым Израилем», священной страной чернокожих. Музыкальный стиль регги, появившийся на Ямайке в 1960-е гг., тесно связан с идеологией растафарианства. Признанным классиком регги является уроженец Ямайки Боб Марли. – Ред.

36

Помимо морских существуют и речные, прессноводные устрицы. – Ред.

37

«А вот и Хэммер» – песня американского рэпера Эм-Си Хэммера. – Ред.

38

Так у автора. Ранее указывалось, что Элли оканчивает среднюю школу. – Ред.

39

Рэггаморфи – стиль современной диджейской музыки, основанный на регги. – Ред.

40

Сьерра-Леоне находится всего несколькими градусами севернее экватора, так что годовые колебания длительности светового дня в этой стране весьма незначительны. – Ред.

41

В этой гостинице часто останавливаются делегации ООН. – Пер.

42

Ист-Вилледж – район на о. Манхэттен в Нью-Йорке. – Ред.

43

В США широко распространена практика collect calls – звонок за счет принимающей стороны. – Пер.

44

Леоне – денежная единица Сьерра-Леоне. – Ред.

45

Государственный язык Гвинеи – бывшей колонии Франции – французский. Около 40 % населения говорит на языке фульбе, около 30 % – на мандинка, порядка 20 % – на сусу. Остальные пользуются другими племенными языками. – Ред.

46

Денежная единица Гвинеи – гвинейский франк. – Ред.

47

Смотри, куда идешь. – Пер.

48

Извините. Здравствуйте. Как дела? – Пер.

49

У меня все отлично, а что ты тут делаешь? – Пер.

50

Фулани (фула, более распространенное название – фульбе) – многочисленная народность, проживающая в Западной и Центральной Африке, в частности в Сьерра-Леоне и Гвинее. – Пер.

51

Борцы за освобождение чернокожих рабов. – Ред.

52

Новая Шотландия – бывшая британская колония в Северной Америке, ныне – провинция Канады. – Ред.

53

Коронная колония – зависимая от Великобритании территория, управление которой непосредственно осуществляется назначаемым Лондоном губернатором. – Ред.

54

Содружество наций – независимые государства – бывшие колонии Британской империи, главой которых формально в настоящее время является королева Великобритании. – Ред.

55

Для подавления мятежа сил не хватало, и Стивенс обратился за военной помощью к соседней Гвинее. Гвинейские войска находились в Сьерра-Леоне в течение двух лет. – Ред.

56

Чарльз Тейлор – либерийский полевой командир, политик. В начале 1990-х – руководитель антиправительственной повстанческой армии. В гражданской войне в Сьерра-Леоне активно поддерживал повстанцев. – Ред.

57

Это не совсем так. Ядро группировки составили сьерра-леонские радикалы, прошедшие обучение в Либерии. – Ред.

58

Еще в 1992 г. НВПС был переименован в Высший государственный совет. – Ред.

59

См. выше.

60

ЭКОВАС – русская передача английской аббревиатуры ECOWAS: Economic Community of West African States (Экономическое сообщество стран Западной Африки); ЭКОМОГ – Economic Community Monitoring Group – группа наблюдателей и миротворческие войска. – Ред.

61

Белая книга – сборник документов и свидетельств о массовых преступлениях против человечности. – Ред.

62

Трибунал ООН 30 мая 2012 г. приговорил Тейлора к 50 годам тюремного заключения, признав его виновным по всем пунктам обвинения. – Ред.

63

Оберлинский колледж – частный гуманитарный университет в г. Оберлин (штат Огайо).

Content

Ишмаэль Бих
Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Историческая справка

Благодарности

Об авторе

Примечания