Визбор Юрий Иосифович

т.1 Стихотворения и песни

Ю. И. Визбор

Стихотворения и песни

Первопропевец

Вступительная статья

По новейшим свидетельствам — он вышел на первое место по «исполняемости».

Дети забыли — внуки вспомнили?

И запели песни, которые, казалось, наглухо остались в тех отошедших временах, где этими песнями перекликались молодые тогда будущие их деды?

«Рожденные в года глухие», эти песни откатились в историю, когда грянула Гласность. В ней все потонуло. Ну, пели у костров. Ну, передавали из верных рук в верные руки катушки магнитофонных записей. Потом запели у концертных микрофонов, в открытую. Дым повыветрился, стало меньше огня, больше блеска. К нашим поэтам пристали странные зарубежные определения: шансонье, барды, менестрели. Потом возникло косноязычное, заикающееся буквосочетание КСП. Расцвело это КСП в 60-е годы: из интимного «я» песня вышла на всеобщее «мы», завоевала эстраду, продемонстрировала скептикам всесоюзный размах. Потом мероприятие свернулось, измельчало; «каэспэшники» из знаменитостей «всесоюзных» стали «местными» — городскими, районными. По ходу 70-х жанр, порожденный поколением послевоенных мечтателей, все более воспринимался как нечто сентиментально-слабосильное. По словам Юрия Гребенщикова, «должны были прийти ребята более нервные, ироничные, непримиримые, крутые» — представители поколения, которое вообще «не знало общественных взлетов в годы, когда все предлагалось принимать на веру», а оно не хотело. Не буду спорить с Ю. Гребенщиковым по поводу тех изящных определений, которые он дает временам, а нравы он определяет вполне точно.

«Нервные ребята» пришли, и самодеятельная песня съежилась под напором рока. А потом и «нервные» попятились под давлением более молодых конкурентов. Кто стал бы вживаться в тихие вздохи, вырывавшиеся когда-то у молодых людей, которым теперь было за шестьдесят? Кто вспомнил бы, что эти вздохи были первой формой протеста против бодрого обязательного официоза — формой спасения личности? Кому все это могло сгодиться, когда и сам допотопный официоз (я имею в виду певшиеся артистами по радио песни) приказал долго жить, да так, что его уже как бы вообще не существовало?

Но история непредсказуема; запасники ее памяти неспроста так обширны; они могут сослужить службу в самой неожиданной ситуации. Тихая гитара способна вернуть ощущение личности в противовес не только коллективному самогипнозу, ведущему на физзарядку эпохи партпроса и комвоса, но и коллективному самогипнозу в духе «металла», новой эйфории эпохи Рынка и Базара. Всяко бывает. Дети оттолкнулись — внуки могут вспомнить, как их дедушки в эпоху Первой Оттепели, в 1956 году, пели у костров. Могут почувствовать, что такое «тайная свобода» — свобода гитарного аккорда, свобода пропеть с улыбкой: «Снова нас ведут куда-то, и не ясен нам маршрут…» Могут спросить: кто же это спел, кто так улыбнулся когда-то, кто был первым?

Кто начал? Кто эту «костровую» песню вывел на уровень поэзии? Кто первый взял гитару и, подойдя к микрофону, стал не читать стихи, а петь их? Кто — у истока традиции?

Обычно отвечают: Окуджава. Отвечают: Высоцкий. У людей есть основания думать так. Но если быть точными, то у истоков современной звучащей лирики стоит Визбор. Юрий Визбор. Было время недолгое, полтора-два года в конце пятидесятых, когда именно он, ярко выделившийся, как бы выплывший из волн широко разлившейся тогда студенческой песни, единолично овладел вниманием и сердцами слушателей. Это было до Окуджавы, до Высоцкого, до Кима и Коваля, до Новеллы Матвеевой, пожалуй, даже до Городницкого и Ады Якушевой.

Магнитофонные ленты, передаваемые из дома в дом, и живые голоса, подхватывающие песню от костра к костру, были словно отражением облика самого Визбора, веселого, желтоволосого, круглолицего парня в ковбойке, который не то пел, не то шептал, не то рассказывал:

Лыжи у печки стоят,

Гаснет закат за горой…

В самом начале шестидесятых мы недолгое время довольно часто встречались. Я переживал первую безоглядную влюбленность в его песни. С огромным допотопным магнитофоном в рюкзаке я таскался к нему на Неглинку, в старинный дом с широченной лестницей, в комнату о двух окошках, выходящих на скверик ЦУМа. Тот древний дом казался памятником архитектуры, где и жить-то неловко. Он и стал для меня с тех пор памятником — памятью о нем, о Визборе, о его стихах и о стихах, его окружавших: «И в этом доме два окна не спят из-за меня…» Записав тогда очередную катушку его песен, мы как-то заговорили о том, кто в каких бывал маршрутах, и он показал мне несколько горных пейзажей, свежо и романтично исполненных в гуаши. Я спросил: «И это тоже ты?» Он скромно улыбнулся и кивнул. Тут я брякнул: «Зачем ты разбрасываешься? Тебя сгубят твои таланты. Все разлетится». Улыбка его сошла; я подумал, что попал в больное место, я не возвращался более к этой теме.

Он был и впрямь ярко, раскидисто, нерасчетливо талантлив. Песни его уже пело студенчество, это был главный его козырь, дар, его судьба. Но еще писал он прозу, которую уже начинал, кажется, понемногу печатать. И эти гуаши на листах ватмана: «Зеленые озера да черточки лесов…» Главное же — этот, в секунду покорявший вас, уверенный артистизм его! Внешность проказника, «рыжего Шванке», и потаенная печаль в уголках рта — ясно же было, что кино не должно пропустить такого прирожденного артиста.

И не пропустило. Он сыграл свои роли, написал свои пейзажи, издал свои рассказы. Он прокрутился, пробезумствовал, пропел, проликовал, прогрустил отмеренные ему пятьдесят лет. Теперь, слушая его смеющееся пение, я думаю о том, что судьба соблазняла его, отманивала в сторону, отводила от главного его дара. От того главного, что он все-таки сделал.

Он создал современную студенческую песню.

Он дал своему поколению голос, дал жанр, и именно с его голоса, с его легкой руки пошло уже поветрие и явились менестрели следующих поколений — принцип был распознан, почин подхвачен, создалась традиция, артистическая система, оказавшая влияние на поэзию и ставшая ее частью.

Визбор немного потерялся в лавине, им самим вызванной. Аудитория множилась и дробилась; из студенческой среды новый песенный стиль взлетел в профессиональную литературную сферу, где немедленно воцарился Булат Окуджава; новая песенная культура пробудила дальние от студенчества края народа, всколыхнула массу, которую выразил и покорил Владимир Высоцкий. Визбор уступал первому в чистоте тона, второму — в темпераменте, в остроте и резкости типизма; он оставался прежде всего певцом студенчества, романтиком послевоенного поколения, мальчиком оттепельных лет, а жизнь бежала дальше. И сам он, Визбор, старался не отстать — гулял со своей гитарой счастливо и ярко; песенная его лирика летала над хибинскими и забайкальскими лесами, над ледниками Кавказа и песками Средней Азии — над всей сказочной страной по имени Хала-бала.

В нем было что-то от бродяги, от счастливого гуляки — в Визборе-репортере, Визборе-журналисте, Визборе-шутнике, Визборе-горнолыжнике, только иногда это запойное кружение вдруг осекалось в его стихе внезапной и непонятой тревогой:

… И лишь меня всё ждут в порту,

Где замолчат турбины Ту…

И кончилось. Замолчали турбины. Пришла пора собирать его стихи и вчитываться в них. Пришла пора понять то место, какое занял Юрий Визбор в нашей лирике. В истории новейшей русской поэзии.

Сложность была в том, что в официальную советскую поэзию он плохо вписался, хотя интонации, найденные Визбором-поэтом, были в ходу в лирике 70–80-х годов: и простое мужество, и неожиданная прямота исповеди; неофициальная же аудитория Визбора-певца — то самое студенчество пятидесятых — шестидесятых годов, которое когда-то первым расслышало его, — среда эта понемногу растворялась. Его давние слушатели — работающий костяк интеллигенции оттепельных и застойных лет — по ходу Перестройки стали сходить в тень.

Но эти люди не дали стихам Визбора забыться.

Иногда думается: вернуться бы сейчас в тот далекий шестьдесят первый год, когда сидели мы вдвоем около огромного доисторического магнитофона и рассматривали оранжевые и синие горы на его гуашках, а за окнами летел снег на кустарники у ЦУМа, вернуться и сказать: «Не думай-ка, брат, ни о чем! Разбрасывайся! Пой, пиши, рисуй, играй! Не бойся! Не пропадут твои песни! Не пропадут».

Или еще с его интонацией: «Уже изготовлены пули, что мимо тебя просвистят».

Так что же это за интонация?

Шутили: у Визбора даже гитара смеется! В его голосе искрилось какое-то полускрытое ликование, у него улыбались каждое слово, каждый звук; эта свободно играющая радость окрашивала любую песню, даже грустную. Вечер его памяти в декабре 1984 года (готовили для его живого пятидесятилетия, а вышел — траурный) показал, сколь прочна его популярность. Я не забуду этого гигантского зала: люди словно замерли от переполнявших их слез, но не решались их пролить — такие со сцены неслись ликующие, искрящиеся его песни. А в зале как раз и сидели постаревшие студенты пятидесятых годов, работающая интеллигенция…

Визбор был и остался ее поэтом, выразителем ее душевности, ее судьбы. Нашей судьбы.

Он — поэт товарищества, поэт контакта, поэт тесных человеческих связей. Это чувствуешь, когда сравниваешь его душевную контактность с потаенным одиночеством маленького солдата из песен Окуджавы, который если и скажет: «Возьмемся за руки, друзья…», то тут же и прибавит: «…чтоб не пропасть поодиночке». Или с крутой мятежностью героя песен Высоцкого: тот полагается только на свои силы, а если идет в связке, то опять-таки — потому что смерть его сторожит. А герой Визбора в связке и в цепочке — легко и естественно. Человек с рюкзаком и ледорубом на крутом склоне, на накренившейся палубе, за рулем мчащейся машины, за штурвалом взмывающего самолета — он всегда улыбается. Визбор — это тепло дружеских рук, улыбка солидарности, ликование встречи.

Его символы — тропа, уходящая в туман, тропа, по круче взбирающаяся к солнцу. Его язык — скупые жесты: мужская немногословность, стесняющаяся самой себя, как бы прячущая свою силу. Никакой выспренности, все почти по-домашнему просто: лыжи у печки, качнувшийся вагон, намокшая палатка… Дом на колесах. Романтическая мечта выношена не в воображении джеклондоновского героя, а в сознании реального послевоенного студента из тех самых детей войны, что выжили в страшные годы, выросли на «горбатых улицах», а потом, выучившись, освоив книжные премудрости, закинули за плечи рюкзаки и пошли осваивать эту землю. Визбор с его нехитрыми, покоряющими мелодиями, с его душевностью, с его улыбающимся компанейским обликом — романтик этого поколения. Поэт доблести, выпестованной в нежном и ранимом сердце. Поэт улыбки, в которой из-под уверенности бывалого человека все еще видно потрясение мальчика, глядевшего в глаза войне.

Все это имело смысл — в контексте его эпохи. Эпоха кончилась. Поколение Визбора, удерживавшее юношескую мечтательность, надеялось завещать свою мечту людям будущего, но люди будущего возмечтали о другом. «Крутое» поколение, выбравшее пепси, запело иные песни. С точки зрения нового поколения, не знавшего «общественных взлетов» и не желавшего ничего «принимать на веру», смеющаяся гитара Визбора была не более чем «прикол шестидесятников», мало что значивший в реве мировой эстрады.

И вот внуки… Не думал я, что они подрастут так быстро и что именно их спрос выведет Визбора через каких-нибудь десять-двенадцать лет после его ухода в число самых «поющихся» авторов.

Почему именно Визбор? Или это связано с меняющимся психологическим фоном: с тем, что людей 80-х годов одолела по отношению к шестидесятникам презрительная непримиримость, а у людей 90-х по закону маятника возникла по 60-м ностальгия? «Потерянное» поколение, вышедшее из «эпохи застоя» с остервенелым (и понятным) желанием сокрушить все, что этим «застоем пахнет», в том числе и наследие губошлепов-шестидесятников, все чаще обнаруживает себя среди демократических развалин, а из-за спины уже поднимается новое поколение, для которого свобода (в том числе и свобода взять на прилавке диск Визбора — просто взять и купить, а не рвать из цензурной глотки и не переписывать тайком из верных рук), — эта свобода есть нечто само собой разумеющееся. И вот внуки начинают по-новому ощущать воздух, которым дышали деды, когда тайно вынашивали нынешнюю громкую свободу в тогдашних тихих песнях.

Конечно, до тогдашних страстей внукам — как до лампы. Но, может быть, именно тут и таится секрет того, что именно Визбор за пределами тогдашней «борьбы» оказывается самым «поющимся». Положим, Визбор легко вписывается в обязательные лейтмотивы своего времени, а Окуджава и Высоцкий с этими лейтмотивами воюют. Визбор пишет в 1956 году: «Мы учимся уверенно любого бить врага», в 1959-м: «Коммунизм возводить молодым», в 1970-м сравнивает стадион с «полем битвы», а в 1974-м славит «кожаную кепку, маузер в руке».

Люди следующего поколения, выломившиеся из комиссарских мифов и ушедшие в «глухую нетовщину», искали у отцов совсем другого. Они и у Окуджавы подхватывали не патетику «пыльных шлемов», а иронию «песенок протеста» (как с неподдельной аристократической невозмутимостью определил свой жанр сам автор «Леньки Королева»). О Высоцком и говорить нечего: весь из ярости состоит, из бунта.

А тут — никакого «протеста»:

Море синее сверкает,

Чайки белые снуют —

и идет на этом пейзаже солнечный, рыжий герой — ни на что не намекает, просто песенку поет.

На ЧТО «не намекает»?

На то самое, с чем яростно воюет Высоцкий и через что с брезгливостью «переступает» Окуджава: на тупость, глупость, косность человеческую. На то, о чем и сам Визбор в тяжкую минуту говорит (с улыбкой «солнечного клоуна»… и между прочим цитируя великий фильм, в котором были предвещаны шестидесятники):

Ты наивно предлагаешь

Мне лекарства от обид…

Дорогая, дорогая,

Я не ранен, я убит.

Первопроходцев убивают. Поэтому их часто воображают в облике тяжелых воинов, ощетиненных оружием, проламывающихся сквозь дебри. А первопроходец-то идет — как по облаку. Иначе он недалеко уйдет. По его следу движутся тяжелые воины, а он — разведчик, вестник — летит на крыльях.

И память о нем остается — легкая, «вечная», освобожденная и от «обязательных лейтмотивов», и от непременного против них «протеста».

Как солнечный зайчик, бежит по черной земле. И песня у него — легкая.

Первопропевец.

П. Аннинский

1. Охотный ряд (1951–1961)

МАДАГАСКАР

Чутко горы спят,

Южный Крест залез на небо,

Спустились вниз в долину облака.

Осторожней, друг, —

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

Может стать, что смерть

Ты найдешь за океаном,

Но все же ты от смерти не беги.

Осторожней, друг, —

Даль подернулась туманом,

Сними с плеча свой верный карабин.

Ночью труден путь,

На востоке воздух серый,

Но вскоре солнце встанет из-за скал.

Осторожней, друг, —

Тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар.

Южный Крест погас

В золотом рассветном небе,

Поднялись из долины облака.

Осторожней, друг, —

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

10 декабря 1952

«Лишь утром снега берегут…»

Лишь утром снега берегут

Остатки ночной тишины.

Стоял альпинист на снегу

У скал красноватой стены.

И кончив вязать на себе

Веревку, ведущую к другу,

Пожал он багровой Ушбе

Холодную скальную руку.

1952

«Где небо состоит из тьмы и снега…»

Где небо состоит из тьмы и снега

И не приходит радостью для глаз,

Я вспоминаю острый скальный гребень,

Нахарский лес, вечерний Учкулан.

Бушующую пену Гондарая.

Лазурь Бадук. Глухой Кичкинекол.

Рассветы Теберды. Девчонку Раю.

Вершин далеких снежный частокол.

Забытый кош в туманной Гвандре где-то,

На ледниках — пустые диски мин.

Большую Марку в золоте рассвета.

Большую дружбу сорока восьми.

1952

ТЕБЕРДА

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

Теберда, Теберда, я хотел бы всегда

Жить в горах над твоею волной.

Серебрей серебра там бурунная рать

По ущелью бурлит, не смолкая,

Там в туманной дали бастионом стоит

Синеватая Белалакая.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Нет красивей твоих тополей.

Я б остался всегда коротать здесь года,

Если б не было русских полей.

Я б остался, поверь, если б как-то в метель

Я б одну не довел бы домой.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

7 мая 1952

ПАРЕНЬ ИЗ КЕНТУККИ

Этот летчик был мальчишка

Из далекого Кентукки.

Дул в бейсбол, зевал над книжкой,

Продавал бананов штуки.

Что б ни делал он на свете,

Песню пел, что всем знакома:

«О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!»

Мир для парня очень прост —

В мире сорок восемь звезд,

Где прикажут — там воюй,

А помрешь — так не горюй.

И разносит песню ветер

По всему аэродрому:

«О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!»

Автомат приник к стене —

Пить полезно на войне.

Нынче вылетов не жди —

Пятый день идут дожди.

Он с утра лежит в кювете,

Мечет молнии и громы:

«О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!»

Под крылом страна чужая,

Бомбы землю разрывают.

Хмур радист, хандрит пилот, —

Что вы, парни, за народ?

Ничего, что день невесел,

Мы вернемся, выпьем рома.

О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!

Но однажды утром рано

Он был сбит в бою тараном,

И он бредит на рассвете,

Превратившись в груду лома:

«О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!»

11 февраля 1953

СТАРЫЕ ЕЛИ

Полночь в зените,

Лунные нити

На снегу.

Прошлой весною

Были с тобою —

Той весны забыть не могу.

Старые ели

Чуть поседели.

Снегом пушистым лед замело.

В небе морозном

Ясные звезды,

И от месяца так светло.

Помню все встречи,

Каждый наш вечер

Наизусть.

В роще весенней,

В чаще сирени

Ты шепнула мне: «Не вернусь!»

Все же я знаю —

Будем, родная,

Мы вдвоем.

Новой весною

Вместе с тобою

Эту песню мы пропоем.

Ноябрь 1953

ГИМН МГПИ

Мирно засыпает родная страна,

И в московском небе золотая луна.

Ночью над Союзом и над нашим вузом

Медленно слетает тишина.

Пусть нам издалёка зачеты грозят,

Думать каждый час об этом все же нельзя.

С песней кончил день ты,

Мы с тобой студенты —

Это значит, мы с тобой друзья.

Много впереди путей-дорог,

И уходит поезд на восток.

Светлые года

Будем мы всегда

Вспоминать.

Много впереди хороших встреч,

Но мы будем помнить и беречь

Новогодний зал,

Милые глаза,

Институт.

Институт подпишет последний приказ:

Дали Забайкалья, Сахалин или Кавказ.

В мае или в марте

Взглянешь ты на карту,

Вспомнишь ты друзей, а значит, нас.

Но пока не кончен студенческий год,

Ждет нас не один еще серьезный зачет.

С песней кончил день ты —

Так поют студенты, —

Это значит, молодость поет.

11 декабря 1953

КАРАКАЯ

Камень чуть качнулся вперед

И ринулся вниз, к реке.

Двадцать один непутевый год

Повис на правой руке.

Только удара черная плеть

Да пустота позади,

Только пальцы на рыжей скале

И цифра — двадцать один.

…Я долго курил над пропастью снежной,

Теперь я не мог не понять:

Ночь, любимая спит безмятежно,

Но втихомолку молится мать!

1953

«Черная вершина мерзлой ели…»

Черная вершина мерзлой ели

Над вечерней синевой лугов.

Свернуты декабрьские метели

В серые перины облаков.

Вот плетень, скосившийся убого,

Огонек — как видно, от костра.

Санная скрипучая дорога

Не спеша спускается с бугра.

На бугре в снегу стоят осины…

Родина! Ты слышишь ли меня?

Выплывает вечер темно-синий

Из небес старинного литья.

Декабрь 1953

«Тихий вечер спустился над Камою…»

Тихий вечер спустился над Камою,

Над тайгой разметался закат.

Ты сегодня с надеждой упрямою

Ждешь письма от московских ребят.

Вечера ожиданьем отмечены,

Писем тоже дождаться нельзя.

Мимолетной случайною встречею

Не порадуют даже друзья.

И когда с голубою порошею

Унесется надежды тепло,

Постучится прохожий непрошеный

В занесенное снегом стекло.

Может, ты прослезишься нечаянно,

Провожая его поутру,

И, разлукою вновь опечалена,

Ты не стой, ты не плачь на ветру.

И о встрече теперь не загадывай,

Когда вьюга над крышей шумит:

Самый верный и самый догадливый

Вновь в окошко твое постучит.

26 января 1954 Удмуртия

КАРЕЛЬСКИЙ ВАЛЬС

Кончен день морозный,

Свет зари погас.

За соседним озером

Ждет ночевка нас.

Не грусти дорогою,

Что далек твой дом,

Ты узнаешь многое

На пути своем.

Дружбе настоящей,

Верности без слов

Нас научат чащи

Северных лесов.

Встанем утром рано мы

И уйдем на юг.

Заметет буранами

Белую лыжню.

Дали карельских озер

Будут нам часто сниться,

Юности нашей простор

В далях этих озер.

1954

«Ты обычно стоишь в стороне…»

Ты обычно стоишь в стороне,

И огни твои черные светятся.

По твоей персональной вине

Нам нельзя после лекции встретиться.

Я стоял, я смотрел, я глядел.

Ты стояла, смотрела, глядела.

У меня было множество дел,

У тебя вовсе не было дела.

Бросил я курсовую писать,

Не пошел я на три заседания…

Если хочешь — могу показать

Протокол курсового собрания.

Про меня уже все говорят,

Что тринадцать часов опоздания.

Ты учти, что уже деканат

На меня обращает внимание.

Значит, надо к декану прийти,

Обо всем самому позаботиться,

А не то разойдутся пути —

Институт улетит, не воротится.

Осень 1954

«Вьется речка синей лентой…»

Вьется речка синей лентой,

Над Москвой встает рассвет…

Что сегодня мы — студенты,

Пусть узнает целый свет.

Нас сюда вели дороги

Изо всех концов страны,

Ведь недаром педагоги

Дружбой верною сильны.

Но настанет расставанье,

Годы быстро промелькнут,

И уйдут в воспоминанье

Пироговка, институт.

Над Москвою солнце всходит,

Золотит наш старый дом…

Пусть любой у нас находит

То, что счастьем мы зовем.

И кого печаль тревожит

Или, скажем, много бед,

Приходите — вам поможет

Наш веселый факультет.

Пусть нам в странствиях нелегких

Вечно светят, как маяк,

Институт на Пироговке,

Наша молодость, друзья.

Осень 1954

«Жить бы мне, товарищи, возле Мелитополя…»

Жить бы мне, товарищи, возле Мелитополя,

Слушать песни девичьи да траву косить,

Встретить бы мне девушку над рекой у тополя,

Встретить, да такую, чтобы не забыть.

Но живу я в том краю, там, где дни короткие,

В области Архангельской с детства рыбаком.

Северные девушки с гордою походкою

Вдоль по нашей улице ходят вечерком.

И однажды девушку я увидел во поле:

Белая косыночка, русая коса.

Может быть, товарищи, и не надо тополя,

Коль растет над озером елочка-краса.

13 марта 1954

«Я нисколько не печалюсь…»

Я нисколько не печалюсь,

Не тревожусь ни о ком.

У ларька Союзпечати

Мы встречались вечерком.

Он носил стального цвета

Макинтош через плечо…

Говорят, что все поэты

Любят очень горячо.

Летом были мы в походе.

Как-то раз, поев обед,

Он сказал мне, что приходит

К голове его сюжет.

Обещал он мне к рассвету

Написать один стишок…

Говорят, что все поэты

Пишут очень хорошо.

Но не верьте впредь поэтам:

На обман они легки.

Этой ночью до рассвета

Он сушил свои носки.

И обиды нет при этом,

Просто стало веселей.

Говорят, что часть поэтов

Просто ходят по земле.

1954

КИЧКИНЕКОЛ

Над вершиной тонкой ели

Небо стиснули хребты.

Здесь суровые метели,

Здесь волшебные цветы.

Здесь рассматривают скалы

Отдаленные края.

Перевалы, перевалы,

Горы — молодость моя!

На любой дороге дальней,

Как бы ни был путь тяжел

Вспоминал я этот скальный

Перевал Кичкинекол.

Разделяя две долины,

Окунувшись в высоте,

Он лежал у ног вершины,

Примостившись на хребте.

Я бы век не знал покоя,

Обошел бы полстраны,

Чтоб дотронуться рукою

До его голубизны.

Пусть мне в странствиях грядущих

Вечно светят, как маяк,

Перевалы, скалы, кручи,

Горы — молодость моя!

Сентябрь 1954

«По ущелью тропка вьется…»

По ущелью тропка вьется,

Бушует горная река,

И, как в песенке поется,

Твоя дорога далека.

А впереди снега и льды

Лежат на перевалах,

А впереди конец пути

И море блещет в скалах.

И, конечно, над снегами

Ты вспомнишь о Москве не раз,

А увидишь под ногами

Свою страну, родной Кавказ.

Но ты не стой, ты песню пой,

А в песне той поется:

По ущелью тропка вьется

Далеко.

1954

«Рекламы погасли уже…»

Рекламы погасли уже,

И площадь большая нема,

А где-то вверху, на седьмом этаже,

Качает сынишку мать.

О, сколько долгих ночей

С тобой мы проведем…

Отец твой далёко-далёко…

Пускай тебе, сын мой, приснится:

Амурские сопки и берег высокий —

Недремлющая граница.

Такою же ночью, Алеша,

Бродили мы с ним допоздна..

Не слушай меня, засыпай, мой хороший,

Придет и твоя пора.

1955

«Стук колес дробнее, поезд дальше мчится…»

Стук колес дробнее, поезд дальше мчится,

В мареве рассвета растаяла Москва.

Мы сегодня едем учить, а не учиться,

Это к нам относятся слова:

Прощайте, дорогие друзья!

О вас забывать нам нельзя —

Быть может, мы и встретимся когда-нибудь,

А пока вам — счастливый путь,

Дорогие друзья!

Где-нибудь в Сибири, в дальней деревушке,

Будет жить учитель из города Москвы.

По ночам мигает огонек в избушке

И доносит ветер запахи травы.

И взмахнет старушка ласково рукою,

Набегут на сердце хорошие слова.

До свиданья, милый город над рекою,

Пожелай нам счастья, Москва.

Весна 1955

ПЕСНЯ О СЧАСТЬЕ

Спросил я однажды соседа про счастье —

Он был, по признанию всех, не дурак.

Долго решал он проблему счастья,

И вывод он свой сформулировал так:

Об этом счастье, бездумном счастье,

Много думаем и поем.

С этим счастьем одно несчастье —

Мы, конечно, его не найдем.

Спросил я тогда аспиранта про счастье —

Он был, по признанию всех, не дурак.

Месяц решал он проблему счастья,

И вывод он свой сформулировал так:

Об этом счастье, бездумном счастье

Много думаем и поем.

С этим счастьем одно несчастье —

Мы в науке его не найдем.

Спросил я тогда девчонку про счастье,

Вопрос для девчонки был просто пустяк.

«Ну что тебе спеть про это, про счастье?»

И мне она спела примерно так:

«Что в этом счастье? Какой в нем прок?

Не надо много думать о нем.

Я знаю — оно по дороге в метро.

Я оделась уже — пойдем?»

1955

«Прощай, Москва, созвездие дорог!..»

Прощай, Москва, созвездие дорог!

Пусть осень встретит нас весенним громом.

Вагон, который едет на восток,

На время станет нашим общим домом.

Прощай, Москва! За дальними лесами,

В бездонной синеве иной земли

Лежат пути, не пройденные нами,

Лежат и ждут, чтоб их, мой друг, прошли.

1955

ВЕРБОВАННЫЕ

Крик паровоза ушел в леса.

Поезд продолжил рейс.

Двести четыре стальных колеса

Стукнули в стыки рельс.

И каждый вагон отрабатывал такт:

Москва — Воркута, Москва — Воркута.

Вагонные стекла свет лили,

Но в каждом вагоне люди пошлили.

Пехотный майор приставал к проводнице,

Майорша брюзжала, что здесь ей не спится.

Три парня, конечно, мечтали напиться,

А пышная дама — о жизни в столице.

И все это ело, дышало, неслось,

И всем надоело, и всем не спалось.

И каждый вагон отрабатывал такт:

Москва — Воркута, Москва — Воркута.

А в том бесплацкартном всеобщем вагоне

Лишь в тамбуре можно укрыться от вони.

И в тамбуре стынут сердитые лица,

И всем не сидится, не ждется, не спится —

Когда же окончится их маята?

Москва — Воркута…

Но в каждой душе, размещенной на полке,

Надежда была, про себя, втихомолку:

Что где-нибудь здесь вот, на этой дороге

Есть, кроме разлуки, зимы и тревоги,

Нехитрое счастье. Простая мечта.

Москва — Воркута…

За дальними соснами кончился день.

Наш поезд везет разных людей:

Кому-то потеха, кому-то слеза,

Кому еще ехать, а мне вот — слезать.

А мне вот сегодняшней ночью решать,

Каким будет путь и каков будет шаг,

Какая звезда там взошла вдалеке

И что за синица зажата в руке.

И стоит ли мне из-за этой синицы

Бежать в распрекрасные двери столицы?

Иль лучше шагнуть мне в пустые леса,

Чтоб эту звезду раздобыть в небесах?

Но нет мне ответа. Молчит темнота.

Грохочет дорога Москва — Воркута.

21 августа 1955 ст. Кизема

«Дождик опять моросит с утра…»

Дождик опять моросит с утра,

Слабо горит восток.

Путь наш лежит по глухим горам,

Где не бывал никто.

Где-то вдали, где-то вдали

Горный шумит поток.

Хмурый туман над долиной встал,

Дымно костры горят.

Желтый листок на тетрадь упал —

Пятое октября.

Где-то вдали, где-то вдали

Есть за дождем заря.

24 сентября 1955 ст. Кизема

«Ночь. За дальним перевалом…»

Ночь. За дальним перевалом

Встал кровавым глазом Марс,

И с тревогой смотрят скалы

В тишину ледовых масс.

Ночь. Запрятав в камни воды,

Притаившись, тек поток.

И боялся до восхода

Приоткрыть глаза восток.

Гулко грохнули громады,

Закачался перевал,

Застучали камнепады

По обломкам мокрых скал.

Из-за гребня, дико воя,

Понеслись снега в налет.

И казалось, все живое

Этой глыбою снесет.

В эту ночь под перевалом

На морене Джаловчат

Восемь парней ночевало

И одиннадцать девчат.

Утром серые туманы

Вновь полезли узнавать,

Где мы там, в палатках рваных,

Живы, что ли, мы опять?

Мелкий дождик пискнул тонко,

И туман разинул рот:

Деловитая девчонка

Открывала банку шпрот.

30 сентября 1955

СЛУЧАЙ НА УЧЕНИЯХ

Приказ короток, но нелегок путь.

Мы тянем связь по балкам и пригоркам,

И время не дает нам отдохнуть,

Достать кисет и закурить махорку.

Под вечер по едва заметной тропке

К опушке леса вышел наш отряд.

Уже темнело. За далекой сопкой

Горел багровый северный закат.

Оттуда ветер леденящий дул,

Там угасали снежные вершины…

Послышался вдруг всхлип: «Я не пойду,

Я больше не могу, я не машина!

Зачем все это, теперь ведь не война?

И нет уж сил ложиться в снег.

Я не могу, товарищ старшина,

Не за себя я говорю — за всех».

…У каждого — и груз, и автомат,

У каждого в ногах тяжелый гуд.

И нам казалось: покраснел закат

За этого, сидящего в снегу.

И нам казалось: сделай он хоть шаг,

Хоть шаг назад — нам гнева не сдержать.

Но старшина ответил не спеша:

«Приказ получен — надо выполнять!»

Глубокой ночью, выполнив приказ,

Мы возвратились в батальон родной.

Шатало ветром каждого из нас

И пробирало стужей ледяной.

А мы гадали: что получит тот,

Который молча курит в стороне?

Наряд, арест иль общий наш бойкот?

И взгляды обращались к старшине.

Кругом была такая тишина…

В глазах у всех — один немой вопрос.

И больше всех уставший старшина

Построил нас и тихо произнес:

«Сегодняшним поступком вы, Кравцов,

Могли сорвать серьезное заданье.

Я знаю — отношение бойцов

Послужит вам суровым наказаньем.

Мы все служить не можем, не учась,

Ведь каждый наш поход — упорный бой,

Бой с непогодой, за прямую связь,

Бой за выносливость — с самим собой.

Мы учимся, чтоб побеждать и жить!

Надеюсь, ясно, что вам говорят?

Катушки и всё прочее сложить

И не шуметь в казарме… Люди спят».

Ноябрь — декабрь 1955

НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

Ветер влетает на площадь,

В елях седых шелестя.

Флаги республик полощет

Тридцать восьмой октябрь.

Взявши равненье на славу,

Стягов сверкает рать.

Кто там шагает правой?

Левой надо шагать!

Плечи расправив гордо,

К заводу другой завод —

Гордость нашего города

Площадью Красной идет.

Грохотом, гулом оваций

Вспенен трибунный ряд.

Люди далеких наций,

За руки взявшись, стоят.

Вихрем летят аккорды.

Вот она, слава! Вот!

Слава нашего города

Площадью Красной идет.

Славные будни державы

Не уставай воспевать.

Кто там шагает правой?

Левой надо шагать!

Ноябрь 1955

ДОЖДИ

Дожди оставили следы:

Кадушки, полные воды,

Песок размытый во дворе,

Промокший столб на пустыре.

И, вылив порцию свою

На нас, дожди ушли на юг.

К тебе дожди ушли скорей,

Где нет морозов в сентябре,

Где в октябре еще цветы,

Где без меня не мерзнешь ты.

Дожди оставили следы,

Но к низу каменной гряды

В конце концов стекут ручьи,

И солнце в небо постучит

И перестанет заходить.

Пришла весна, прошли дожди,

А в сердце северном моем

Они открыли водоем

И собираются сюда.

Дожди, ночные холода,

Залив наш в ветреные дни,

Далеких городов огни

И уходящие суда —

Все собираются сюда…

Пройдут дожди по городам,

По крышам и по проводам,

И над вечернею Москвой.

Они отыщут домик твой.

Ты праздно выглянешь в окно

И вдруг подумаешь: «Давно

Мне с севера привета нет…»

И не поймешь, что этот дождь

Как раз и есть тебе привет.

Весна 1956

«Я в прихожей оставил рюкзак…»

Я в прихожей оставил рюкзак,

На минутку зашел, чтоб снова

Заглянуть в голубые глаза

И услышать одно лишь слово.

Ведь тебя я все-таки люблю

Той любовью твердой,

О любви тебя я не молю,

Я ведь парень гордый.

Бьется в скалах горная река,

В берегах суровых.

Я уеду к синим ледникам,

Так скажи лишь слово.

До гранитных холодных камней

Понесет меня поезд снова,

На востоке в таежной стране

Буду ждать я одно лишь слово.

Июль 1956

СИНИЕ ГОРЫ

Я помню тот край окрыленный,

Там горы веселой толпой

Сходились у речки зеленой,

Как будто бы на водопой.

Я помню Баксана просторы,

Долины в снегу золотом…

Ой горы, вы синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

Здесь часто с тоской небывалой

Я думал, мечтал о тебе.

Туманы ползли с перевалов

Навстречу неясной судьбе.

Звенели гитар переборы,

И слушали их под окном

Ой горы, ой синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

Пусть речка шумит на закатах

И блещет зеленой волной.

Уходишь ты вечно куда-то,

А горы повсюду со мной.

Тебя я увижу не скоро,

Но счастлив я только в одном:

Ой горы, ой синие горы,

Вершины, покрытые льдом.

1956

МАЛЕНЬКИЙ РАДИСТ

В архангельском порту

Причалил ледокол,

В работе и в поту

Он дальний путь прошел.

В эфире тихий свист —

Далекая земля.

Я маленький радист

С большого корабля.

Тяжел был дальний путь

И труден вешний лед,

Хотят все отдохнуть,

А я хочу в поход.

На скальном островке,

Затерянном в морях,

Зимует вдалеке

Радисточка моя.

И там среди камней

Стояли мы часок,

Но объясниться с ней,

Представьте, я не мог.

Но я сказал: скорей

Волну мою лови —

Пусть точки и тире

Расскажут о любви.

Радиограммы лист

Подписываю я.

Я маленький радист

С большого корабля.

1956

«Чад, перегар бензиновый…»

Чад, перегар бензиновый.

В воздухе вой висит

Девяноста пяти лошадиных

И пяти человеческих сил.

Словно мы стали сами

Валами, цепями, поршнями,

Ревущими на рассвете

В этом проклятом кювете.

Словно с машиной братья мы,

Как корабль кораблю.

Бревна вместе с проклятьями

Падают в колею.

Падают, тонут, скрываются,

Захлебываются в снегу.

Шофера голос срывается:

— Крышка! Кончай! Не могу!

Видели мерзлые ветви,

Как мы легли на настил,

Как остывали под ветром

Сто измученных сил.

Как умирали снежинки,

Падая на капот,

Как на щеках морщинки

Перепрыгивал пот.

Но кто-то плечо шинели

Вдруг деранул с плеча —

Долго ли, в самом деле,

Будем мы здесь торчать?

И, сокрушив законы,

Вечных устоев курсив,

Вдруг поднялись миллионы

Нечеловеческих сил.

Стали огромными плечи,

Лес лег травой к ногам…

Ясно, что крыть было нечем

Этим густым снегам.

Долго еще под ветром

Нам трястись и курить.

ЗИЛ глотал километры,

Мы — свои сухари.

Мимо неслись селения,

Мотор вперед уносил

Обычнейшее явление —

Пять человеческих сил.

Осень 1956

«Вот я снова готов идти…»

Вот я снова готов идти

По ревущему, как прибой,

По немереному пути

До тебя и до встреч с тобой.

Вон уходит в море звезда,

Переделанная в строку,

Вот дымятся сзади года,

Переплавленные в тоску.

Солнце, вскинув рассветный луч,

Землю вновь идет открывать,

Обещая в морях разлук

Возвращений и встреч острова.

Но уж видно, как ни верти,

Что за этим рассветом алым

Есть конец одного пути

И другого пути начало.

Так ликуй на острой воде

Ночи близкое пораженье!

Здравствуй, день, синеглазый день!

Мой поклон твоему рожденью.

20 ноября 1956

НЕ ГРУСТИ, СЕРЖАНТ

Я смутно помню огни вокзала,

В ночном тумане гудки дрожат.

Ты улыбнулась и мне сказала:

— Не надо слишком грустить, сержант.

А поезд дальше на север мчится,

Толкуют люди: забудь о ней.

А мне улыбка твоя приснится

И две полоски твоих бровей.

Наверно, скоро устанет осень —

Давно в Хибинах снега лежат.

И там, наверно, никто не спросит:

О чем ночами грустишь, сержант?

28 ноября 1956

ЗАКУРИ

Закури, дорогой, закури.

Может, завтра с восходом зари

Ты на линию выйдешь опять

Повреждение где-то искать.

Или в сумерках в наш батальон

Зазвонит полевой телефон,

И прикажет зеленая нить:

Связи нет, отправляйтесь чинить.

Ты на лыжах укатишь туда,

Где оборванные провода.

Может, ветер порвал, может, снег

Или, скажем, чужой человек.

И на склоне с покатой горы

Ты найдешь тот проклятый обрыв,

Про который дежурный сказал,

Про который узнал генерал.

На столбе, превратившемся в лед,

Ветер пальцы твои обожжет,

Будет губы твои леденить —

Не придется тебе закурить.

Но оттуда доложишь ты нам:

Неисправность устранена!

Ты вернешься к восходу зари.

Закури, дорогой, закури.

25 января 1957

«Сделана в дымных больших городах…»

Сделана в дымных больших городах

И охраняется в темных складах

Пуля, которая в первом бою

С треском шинель продырявит мою.

Мало. Сработан рабочим седым

Взрыв, заключенный в осколки и дым,

Взрыв, что, ударив по пыльной листве,

Бросит меня на рассвете в кювет.

С юга и севера плещет вода.

Спущены в воду стальные суда,

Ждущие часа и ждущие дня

Кинуть ревущий десант на меня.

И наконец, сотни тысяч людей

Трудятся порознь, неведомо где

Лишь для того, чтобы ночью иль днем

Был я низвергнут небесным огнем,

Чтобы я был размозжен и разбит,

Полностью выжжен и насмерть убит.

…Лапник сырой. Вся палатка в дыму.

Что я им сделал? Никак не пойму.

Апрель 1957

«Не знаю, сможет ли ель расти…»

Не знаю, сможет ли ель расти —

Уж больно она стара,

Наверно, ей хочется погрустить

В осенние вечера.

Она стоит на серой скале

И вечно смотрит туда,

Откуда приходят в желтый лес

Белые холода.

Но ей иногда не по себе,

И она опускает взгляд:

В нее влюблен голубой хребет

Северных горных гряд.

Весна 1957

ДОРОГА НА ГРАНИЦУ

Не осуди, товарищ строгий,

Мое молчание, когда

По колеям крутой дороги

Бежит весенняя вода.

Бежит, сама того не зная,

Что нет движенья без следа.

Озера синью набухают,

И синевой сияет даль.

Сияет даль… Не оттого ли

Нам нашу песню не разжечь,

Что из-под снега в этом поле

Выходят спины блиндажей?

Выходят черные бойницы

И обгорелые столбы,

Как обгоревшие страницы

Далекой бешеной борьбы.

Так не спеши вперед, дорога, —

Мы тоже путники твои,

Как те, которым так немного

Прожить отмерили бои,

Как те, которые не в силах

Ответить на свинец свинцом,

Не погребенные в могилы

И не опознаны в лицо…

Но жизнь строга и неизбежна,

И на прибрежные кусты

Ложится пламенная нежность

Рассветов редкой красоты.

Весна дотошная, лихая,

Воды неистовой страда,

Озера синью набухают,

И синевой сияет даль,

И снег стареет на вершинах.

А под высоким, звонким днем

Ревут военные машины,

Взбираясь на крутой подъем,

Взбираясь на такие кручи,

Где оступиться — и не жить!

И где на валунах могучих

Стоят все те же блиндажи…

2 мая 1957

«Пустое болтают, что счастье где-то…»

Пустое болтают, что счастье где-то

У синего моря, у дальней горы.

Подошел к телефону, кинул монету

И со Счастьем — пожалуйста! — говори.

Свободно ли Счастье в шесть часов?

Как смотрит оно на весну, на погоду?

Считает ли нужным до синих носов

Топтать по Петровке снег и воду?

Счастье торопится — надо решать,

Счастье волнуется, часто дыша.

Послушайте, Счастье, в ваших глазах

Такой замечательный свет.

Я вам о многом могу рассказать —

Пойдемте гулять по Москве.

Закат, обрамленный лбами домов,

Будет красиво звучать.

Хотите — я вам расскажу про любовь,

Хотите — буду молчать.

А помните — боль расстояний,

Тоски сжималось кольцо,

В бликах полярных сияний

Я видел ваше лицо.

Друзья в справедливом споре

Твердили: наводишь тень —

Это ж магнитное поле

Колеблется в высоте.

Явление очень сложное,

Не так-то легко рассказать.

А я смотрел, завороженный,

И видел лицо и глаза…

Ах, Счастье, погода ясная!

Я счастлив, представьте, вновь.

Какая ж она прекрасная,

Московская

Любовь!

1957

ПРОСТЫЕ СЛОВА

Солдатский поэт написал стихи,

Хорошие и простые, —

О том, как рассветы на речке тихи

В весенние дни золотые,

Как провода над полями гудят,

А вдаль убегают ряды столбов —

К селу, где раскинулся новый сад,

А в саду том — любовь.

Один солдат прочитал газету

(Он был в стихах профан).

Он взял стихотворение это

И положил в карман.

Газете лихая досталась судьбина —

Газету протерло ремнем карабина,

Потом от горячего сильного тела

Газета потела, потела, потела.

Потом уж в сугробе, на склоне покатом,

Газета промокла вместе с солдатом.

Но встал на ночевку усталый отряд —

Просохла газета, просох и солдат.

И вспомнились парню родные места —

Река, луговая трава…

И он молчаливым друзьям прочитал

Хорошие эти слова:

Про осень в далеком краю лесном,

Про сад и ряды столбов.

И каждый вздохнул — у каждого дом,

У каждого где-то любовь.

Беседа сама собой полилась,

А за беседой — шутки.

И газета, конечно, вся разошлась

На нужные очень закрутки.

Газета сгорела. С рассветом отряд

Ушел за далекий увал.

Газета сгорела. Но в сердце солдат

Остались большие слова.

Сентябрь 1957

ПИНОЗЕРО. СЕНТЯБРЬ

Здравствуйте! Я снова прибыл к вам,

Чтоб сказать вам теплые слова.

Я пришел, отделавшись от дел,

Вечерком на горы поглядеть,

С речкой глаз на глаз потолковать,

Разузнать, как чувствует трава,

И, оставив позади леса,

Поклониться этим небесам.

Здравствуйте! Уже в который раз

Я вот не могу уйти от вас.

Многие говаривали мне,

Что пустыня в этой стороне.

Место заключения. Тайга.

Север. Невозможные снега.

В тех словах, конечно, есть резон.

Вот я прибыл в местный гарнизон.

Ветер в сопках. Синева долин.

Белый замороженный залив.

Здесь учился жизни боевой:

Песни петь, чеканить строевой,

Надо — обходиться без воды,

Лес пилить и понимать следы,

Понимать значенье рубежа,

Сутками не спавши, связь держать,

Находить желанным дым костра

И прекрасным — отдых до утра.

И, шагая по глухим лесам,

Без наук я научился сам,

Чувствуя, что дело горячо,

Подставлять усталое плечо,

Резать гимнастерку на бинты

В неких положениях крутых

И смеяться через боль, когда

Нестерпимы больше холода.

И в ночах, далеких от Москвы,

Солнечных, дождливых, снеговых,

Я любовь, потерянную мной,

Вновь нашел нелегкою ценой.

Как же мне тебя благодарить

И какой подарок подарить,

Как же расплатиться мне с тобой,

Край мой, бесконечно голубой?

Я — не гость, считающий часы,

Я, москвич, представь себе — твой сын.

Сентябрь 1957

РОМАНТИКИ

У романтиков одна дорога:

Обойдя все страны и моря,

Возвратясь, у своего порога

Отдавать навеки якоря.

И смотреть нездешними глазами,

Коротать с соседом вечера,

Слушать леса древние сказанья,

Подпевать бродяге у костра.

По глухой проселочной дороге

Он придет, минуя города,

Чтобы здесь, на стареньком пороге,

Доживать последние года.

Постоит он у забитой двери,

Никому ни слова не сказав:

Все равно рассказам не поверят,

Не поверят старческим слезам.

Много нас скиталось по чужбине,

Баламутя души на пути,

Много нас осталось там и ныне,

Не прийти им больше, не прийти,

Не смотреть нездешними глазами,

Не сидеть с соседом до утра

И не слушать древние сказанья,

И не петь с бродягой у костра.

1957

«Зимний вечер синий…»

Зимний вечер синий

Лес закутал в иней,

Под луною ели

Стали голубей.

Замели снежинки

Все пути-тропинки,

Замели метели

Память о тебе.

Я и сам не знаю,

Рядом с кем шагаю

По путям вечерним,

По глухим ночам.

Лес стоит, как в сказке,

И нехитрой ласки

Хочется, наверно,

И тебе сейчас.

А с тобою в паре

Ходит статный парень,

Отчего же часто

Ты вздыхаешь вновь?

В этот вечер синий

Слишком нежен иней,

Слишком больно гаснет

Старая любовь.

Январь 1958

«Ветер в соснах высоких качается…»

Ветер в соснах высоких качается,

Мелкий дождик стучит по спине.

Где-то в Арктике шторм начинается,

Мокнут спины холодных камней.

Часовой у обрыва прибрежного

Закрывает от брызг автомат,

Молча смотрит на море мятежное,

Вспоминая знакомых девчат.

А в землянке сырой и нетопленой,

Где вповалку солдаты лежат,

Что-то пишет в тетрадке потрепанной

Никогда не писавший сержант.

Пишет он с перекурами частыми,

Тень коптилки скользит за рукой.

Говорят, что ночами ненастными

И любимым без нас нелегко.

Ветер в соснах высоких качается,

Мелкий дождь по пилотке стучит.

Это ясно, что песня кончается,

Но любовь никогда не молчит.

Февраль 1958

«Прощай, Москва, не надо слов и слез…»

Прощай, Москва, не надо слов и слез,

Скажу тебе сегодня по секрету:

Не знаешь ты, что я тебя увез,

В душе своей ношу тебя по свету.

Не знаешь ты, что, если у костра

Глаза подернет дым воспоминаний,

По длинным, одиноким вечерам

К тебе ходить я буду на свиданья.

Мне здесь знаком, наверно, каждый дом,

Тебе на память подарил я детство,

А молодость и солнечный задор

Ты, город мой, оставил мне в наследство.

Прощай, Москва, в сиянье гордых звезд,

Прими слова прощального привета.

Не знаешь ты, что я тебя увез,

В душе своей ношу тебя по свету.

Февраль 1958

ВЕСЕЛЫЙ РЕПОРТЕР

Нет на земле человека такого,

Радио кто б не слыхал.

Но вам никто не расскажет толково

О том, как собрать материал.

Рассказать вам про жизнь репортера —

Это будет долгий разговор.

Под сырой землей, на гребнях диких гор

Он бывал — веселый репортер.

Мчатся экспрессы, автобусы мчатся,

Всюду нам надо поспеть.

И недоспать нам приходится часто,

И песен своих недопеть.

Если однажды ракета украсит

Лунный унылый простор,

Будет на ней не из песни «мой Вася»,

А будет наш брат — репортер.

Покажи мне того репортера,

Кто прожил спокойно жизнь свою,

Он найдет приют, конечно, не в раю,

Но возьмет у черта интервью.

Февраль 1958

ЖАК ЛОНДРЕЙ

Жак Лондрей, уроженец Парижа,

Переехал в другие края.

Жак Лондрей перебрался поближе

К лучезарным французским морям.

Он идет по шикарному пляжу,

А вокруг красота, красота:

Толигэ, толигэ, дювуляже,

Тра-та-та-та, та-та-та, тра-та-та.

Он, вниманием женским согретый,

Никогда и нигде не скулил,

Он блондинок любил и брюнеток,

А шатенок он тоже любил.

Только солнце за скалами ляжет,

И к устам примыкают уста:

Толигэ, толигэ, дювуляже,

Тра-та-та-та, та-та-та, тра-та-та.

Жак Лондрей кончил жизнь очень просто —

Он родною женой был убит.

И за это огромного роста

Ему памятник вечный стоит.

Он стоит, возвышаясь над пляжем,

А на бронзе написано так:

Толигэ, толигэ, дювуляже,

Тра-та-та-та, та-та-та, тра-та-та.

1958

«Он идет по кривому переулку…»

Он идет по кривому переулку,

Он с работы возвращается домой.

Облака, как потолок,

Гонит ветер на восток,

Тащит пыль по грязной мостовой.

Вот стоит большой кирпичный корпус,

Пляшет в окнах городской закат.

Там в квартире в два окна

Приготовила жена

Из одной картошины салат.

А когда погаснут в небе звезды

И покажется, что жить уже невмочь,

Курит он во тьме ночной

Над промокшей мостовой

И о чем-то думает всю ночь.

Он идет по кривому переулку,

Он с работы возвращается домой.

Облака, как потолок,

Гонит ветер на восток,

Тащит пыль по грязной мостовой.

28 мая 1956–1958

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

Вечер спрятался на крышу,

В тишине шаги звенят.

Может, ты меня услышишь,

Может, ты поймешь меня.

Облаков вечерних пятна

Наплывают на зарю.

Неужели непонятно

То, что в песне говорю?

Подобрать мне трудно сразу

В песню нужные слова,

Потому что я ни разу

Никого не целовал.

С крыши ночь зарю снимает

И спускается с небес.

Эта песня, понимаешь,

Посвящается тебе!

Лето 1958

МАМА, Я ХОЧУ ДОМОЙ

Снова нас ведут куда-то,

И не ясен нам маршрут.

Видно, горы виноваты —

Не сидим ни там, ни тут.

Снова в горы и по тропам

С рюкзаками за спиной.

Груз под силу лишь циклопам!

Мама, я хочу домой!

Дома все же как-то лучше,

Ну а здесь придется нам

Целый день бродить по кручам,

По ужасным ледникам.

Будем ползать постоянно

По веревке основной

И питаться кашей манной, —

Мама, я хочу домой!

Не хочу я каши манной,

Мама, я хочу домой!

Склоны круче, ближе тучи,

Камни сыплются гурьбой.

На пожарный всякий случай

Мы связались меж собой.

Мы идем по ледопаду,

Где, представьте, путь такой:

Хочешь, стой, а хочешь, падай, —

Мама, я хочу домой!

Не хочу я что-то падать.

Мама, я хочу домой!

Снова нас ведут куда-то,

Снова я несу рюкзак.

До чего же мне, ребята,

Надоело жить вот так!

Телеграмма уж готова,

Ни одной в ней запятой,

В ней всего четыре слова:

«Мама, я хочу домой!»

1958, Тянь-Шань

ВЕРЕВОЧКА

Ты ножкой двинула

Чуть на вершок,

Какао вылила

На мой мешок.

Спустила с высоты

Ты град камней,

Разбила ногу ты

И сердце мне.

Я ногу щупаю

На леднике.

Какао хлюпает

В моем мешке.

Всю смену я больной —

Хожу, томлюсь.

Наверно, я с тобой

Не развяжусь.

Связал нас черт с тобой,

Связал нас черт с тобой,

Связал нас черт с тобой

Веревочкой одной.

1958 Тянь-Шань

«Ах, дорога, дорога, знакомая синяя птица!..»

Ах, дорога, дорога, знакомая синяя птица!

Мне давно полюбилась крутая твоя полоса.

Зной пустынь, шум тайги, золотые степные зарницы

У истоков твоих основали свои полюса.

По лицу твоему проползают ночные туманы,

Караваны машин топчут шинами тело твое,

Над твоей головой зажигаются звезд караваны,

А в ногах твоих солнце, как путник твой вечный, встает.

Ах, дорога, дорога, куда же летишь ты, куда ты?

— Я лечу по горам, удивляюсь, куда ж занесло.

Я беру и швыряю бубновые масти заката

На твое ветровое, видавшее виды стекло.

Как веселые зайцы, выпрыгивают повороты,

Развеваются ветры, как плащ за моею спиной.

Дорогая дорога, живущего мира ворота,

Отворись предо мной, отворись предо мной.

Октябрь 1958

«Вот вы тоже плавали когда-то…»

Вот вы тоже плавали когда-то.

Сделав ряд «решительных шагов»,

Протирали свой иллюминатор,

Ожидая новых берегов.

По ночам мигали города,

Новых стран красивые названья.

Плыли мы неведомо куда

По путям надежды и познанья.

И когда вокруг полно огней

И не кончен рейс, на корабле

Мы не слишком помнили о ней —

Нами позаброшенной земле.

Мы ушли, и каждый — за своим.

Вот корабль форштевнем воду режет

К берегам пока еще глухим

И, наверно, к милым побережьям.

Но, причалив к вымышленным далям,

Перейдя условные мосты,

Мы однажды с горечью познали

Фикцию кричащей красоты,

Слабость деревянных пьедесталов,

Пустоту, ненужность громких фраз.

Господи! Какой нам показалась

Нами позабытая земля!

Мы рванулись к ящикам почтовым,

Мы в бреду курили по ночам,

Мы на все, на все были готовы,

Лишь бы увидать ее причал.

И ворвался ветер — чист и свеж,

Дней закуролесила вода.

Я держусь за поручни надежд

И до боли вглядываюсь вдаль.

Вот она — знакомая земля.

Стукнет дверь подъезда. Час настал.

Я схожу на берег с корабля,

Про который слышали — пропал.

Про который думали — ушел,

Может быть, придет, а может, нет,

И который связи был лишен

Целый ряд серьезных долгих лет.

1958

«Бегут, бегут, бегут колеса…»

Бегут, бегут, бегут колеса

В тумане ночном.

Давай закурим папиросу

И песню начнем —

Про то, как горные отроги

Блестят под луной,

Про то, как разные дороги

Приводят к одной.

Холодный ветер шебуршится

В предутренний час.

Кому-то в эту ночь не спится

И снится про нас.

Про нас, про наши разговоры,

Про горный поток,

Про то, как ходят через горы

Две пары сапог.

У нас другой дороги нету —

Уж так повелось:

Встречать холодные рассветы

Под рокот колес.

И длинных писем в час прощанья

Ты не обещай.

Ну что ж, товарищ, до свиданья,

А может, прощай!

Декабрь 1958

РАЗЛУКА

Вот флаг на мачте бьется,

Горит в ночи звезда.

Механик наш смеется

И курит, как всегда.

Смеется, смеется,

А пламя в топке бьется,

И кто-то расстается

С судьбою навсегда.

И каждому придется

Измерить этот путь,

Где песня не поется

И негде отдохнуть.

Придется, придется,

А сердце к сердцу рвется,

И флаг на мачте бьется —

Тяжелый долгий путь.

Но кто-то вновь вернется,

Полсвета исходив,

Волна на берег рвется

Припасть к его груди.

На берег, на берег,

В который свято верят,

Который, как надежда,

Синеет впереди.

Разлука, разлука,

Дрожит в окне звезда.

Разлука, разлука,

Ночные поезда.

1958

СИНИЕ СНЕГА

Ты уйдешь усталая,

Слов не говоря,

И погаснет алая

Зимняя заря.

И дорогу ровную

Заметет пурга,

Злые подмосковные

Синие снега.

Будут ночи черные

Мчаться без следа,

Как туманы горные,

Будут плыть года.

Но любовь зачалена

Навсегда моя

На крутых, отчаянных

Мертвых якорях.

Ты не пишешь писем мне,

Телеграмм не шлешь,

В неизвестной стороне

Без меня живешь.

Но однажды вечером,

Сердце потеряв,

Ты поймешь, как мечется

Алая заря.

Мой характер ангельский

Ты тогда поймешь.

Прилетишь с Архангельска,

С Воркуты придешь.

На дорогу ровную

Не мети, пурга,

Стайте, подмосковные

Синие снега.

1959

ДОЛИНА МЕЧТЫ

Есть долина мечты

В отдаленных горах,

Там сверкают цветы

На альпийских лугах.

Там рассветы роняют на сосны

Первый блеск золотого луча,

Там веселые горные весны

По ущельям ручьями звучат.

Это так высоко,

Что оттуда,

С этих гор кувырком

Три тысячи лет

Падает эхо.

А под боком вот тут,

Где хожу и живу,

Я встречаю мечту

Каждый день наяву.

Нам не нужно ни ссоры, ни встречи,

Нам все ясно без жестов и слов.

И копеечной маленькой свечкой

Где-то теплится наша любовь.

Это так далеко,

Что оттуда

Сквозь туман ледников

Три тысячи лет

Тянется эхо.

4 февраля 1959

ЗДРАВСТВУЙ, ОСЕНЬ

Снова просеки костром горят.

Здравствуй, осень, милая моя, —

Полустанки и полутона,

Заплутавшие во снах.

В легкой грустности твоих шагов,

В ожидании твоих снегов

Ветром сорванные облака

На моих лежат руках.

Понимаешь ли — в глаза гляжу,

Понимаешь ли — такая жуть…

У лесного черного ручья

О любви поют друзья.

В этом свет какой-то заключен.

Я касаюсь до луны плечом,

Я плащом черпаю синеву,

Звезды падают в траву.

Дорогая осень, ты сама

Покажи свои нам закрома,

Золотые сундуки зари

Перед нами отвори.

За опушку спрячь ты облака,

За опушкой погаси закат,

За опушкой, где живет луна,

Бродит девочка — Весна.

1959

РОССИЯ

Любовь моя, Россия,

Люблю, пока живу,

Дожди твои косые,

Полян твоих траву,

Дорог твоих скитанья,

Лихих твоих ребят.

И нету оправданья

Не любящим тебя.

Любовь моя, Россия,

Ты с каждым днем сильней.

Тебя в груди носили

Солдаты на войне,

Шинелью укрывали

И на руках несли,

От пуль оберегали,

От горя сберегли.

Любовь моя, Россия,

Немало над тобой

Невзгоды моросили

Осеннею порой.

Но ты за далью синей

Звездой надежд живешь,

Любовь моя, Россия,

Спасение мое!

1960

ОХОТНЫЙ РЯД

Нажми, водитель, тормоз наконец,

Ты нас тиранил три часа подряд.

Слезайте, граждане, приехали, конец —

Охотный ряд, Охотный ряд!

Когда-то здесь горланили купцы,

Москву будила зимняя заря,

И над сугробами звенели бубенцы —

Охотный ряд, Охотный ряд!

Здесь бродит Запад, гидов теребя,

На «Метрополь» колхозники глядят.

Как неохота уезжать мне от тебя,

Охотный ряд, Охотный ряд!

Вот дымный берег юности моей,

И гавань встреч, и порт ночных утрат,

Вот перекресток ста пятнадцати морей —

Охотный ряд, Охотный ряд!

Нажми, водитель, тормоз наконец,

Ты нас тиранил три часа подряд.

Слезайте, граждане, приехали, конец —

Охотный ряд, Охотный ряд!

1960

ПОДМОСКОВНАЯ

Тихим вечером, звездным вечером

Бродит по лесу листопад.

Елки тянутся к небу свечками,

И в туман уходит тропа.

Над ночной рекой, речкой Истрою,

Нам бродить с тобой допоздна,

Среднерусская, сердцу близкая,

Подмосковная сторона.

Шепчут в сумерках обещания

Губы девичьи и глаза…

Нам ли сетовать на скитания,

В сотый раз покинув вокзал?

Вот вагон качнул звезды низкие,

И бежит, бежит вдоль окна

Среднерусская, сердцу близкая,

Подмосковная сторона.

За Звенигород тучи тянутся,

Под Подлипками льют дожди,

В проливных дождях тонут станции,

Ожидая нас впереди.

И пускай гроза где-то рыскает —

Мне с тобой она не страшна,

Среднерусская, сердцу близкая,

Подмосковная сторона.

Где-то плещется море синее,

Мчатся белые поезда,

А на севере тонут в инее

Предрассветные города.

По земле тебя не разыскивать,

Изо всех краев ты видна,

Среднерусская, сердцу близкая,

Подмосковная сторона.

1960

ШХЕЛЬДА

Кончилось лето жаркое,

Шхельда белым-бела.

Осень, дождями шаркая,

В гости ко мне пришла.

Снова туманы, вижу я,

Свесились с гор крутых…

Осень — девчонка рыжая,

Ясная, словно ты.

Что ты так смотришь пристально, —

Толком я не пойму.

Мне, словно зимней пристани,

Маяться одному,

Тихие зори праздновать,

Молча грустить во тьме…

Наши дороги разные,

И перекрестков нет.

Ты ж ведь большая умница —

Вытри с лица слезу.

Горы снегами пудрятся,

Вот и сидим внизу.

Снова дожди тоскливые,

А наверху метет…

Песни, как версты, длинные

Парень один поет.

1960 Кавказ

СОЛНЦЕ ДРОЖИТ В ВОДЕ

Солнце дрожит в воде,

Вечер уходит вдаль.

Вот уж который день

Я прихожу сюда —

Слышать, как ты поешь,

Видеть, как ты плывешь.

Парус крылом взмахнет,

Сердце на миг замрет.

Но вот пришла зима,

Речка белым-бела,

Свернуты паруса,

Хмурятся небеса.

Снег и печаль кругом

Кружатся в ноябре,

И не махнет крылом

Парусник на заре.

Вот и любовь прошла,

Речка белым-бела,

Свернуты паруса,

Хмурятся небеса.

Снег и печаль кругом

Кружатся в ноябре,

И не махнет крылом

Парусник на заре.

1960

АСТРОНОМЫ

Ночами долго курят астрономы,

Колышет космос звезды-ковыли,

Там в океане пламя неземного,

Вскипают бури неземной любви.

Какой корабль, надеждой окруженный,

Рванется разузнать, что там в огне?

Какие убиваться будут жены

Сгоревших в неразгаданной стране?

И долго это горе будет плавать

И голосить у ветра на крыле,

И долго свет созвездий будет плакать

Над памятью сгоревших кораблей.

Но кто-нибудь опять начнет атаки,

Чтоб засветить открытий фонари…

Но ты держись подальше этой драки,

Но ты не открывай меня — сгоришь!

1960

«Что ж делать нам? Железный путь великий…»

Что ж делать нам? Железный путь великий

Трясет теплушку множество часов.

Закат распял оранжевые блики

В окне, за краем северных лесов.

Что ж делать нам? Мы курим папиросы.

Сидим. Лежим на разные лады.

Решаем наболевшие вопросы:

Как скучно. Как достать ведро воды.

Какие бабы есть теперь на свете

В балете, скажем, или в оперетте.

Кого напоминают облака

И как от жестких нар болят бока.

Гремит состав по сопкам по горбатым,

Лежат на полках наши автоматы.

Лежат, пока черед их не настал.

Ведь через час — условленный сигнал!

Ведь через час — прыжок на талый снег.

Противник справа (справа же успех!).

Ура, ура! Беги, мой друг, беги,

Пусть хвоя приглушит твои шаги,

Шаги-прыжки по странным облакам,

Как будто ты — сплошной невеликан —

Бежишь на великанский пулемет, —

Захочет он — Галактику убьет!

Но в прорези прицела — не звезда,

А в прорези — травинка-лебеда,

А над травой — вершина бытия:

В зеленой каске голова твоя.

Стальной боек грохочет исступленно

В пустые окна холостых патронов,

И гильзы вылетают. Мы — шутя!

Играются два малые дитя —

Армейская дивизия с полком.

Армейская коллизия с дымком.

Потом, с врагом обнявшись, мы поем,

Петрозаводскую мы водку пьем

И, пулеметы вытащив из рва,

Потом с врагом прослужим года два

И демобилизуемся. И скоро —

Живет в нас город. И мы сами — город.

Мы ходим на гражданскую работу,

Мы водку пьем за северную роту,

Которая в густых снегах потела

И, в общем, воскресала всякий раз.

…И в прорезь нешутейного прицела

Внимательно рассматривала нас.

1960

В ТВОЕЙ ДУШЕ

Глухим путем геологи шагают,

Немым камням давая имена,

А я сто лет в душе твоей плутаю

И не могу никак тебя узнать.

Вот я иду по тем исканьям длинным,

Готовый встретить радость иль печаль.

Я выхожу на синие вершины

И вижу даль опять, сплошную даль.

Привет, друзья, из лабиринтов улиц —

Я ухожу с надеждой на крыле.

Давно домой геологи вернулись,

А мне тебя искать еще сто лет!

1961

ПАРЕНЬ HOC

Он возвращался с работы поздно,

Он пас на полянах овец и коз.

Звали его пастухом колхозным

Иль просто парень по кличке Нос.

Носу его старики удивлялись:

Вот если бы хлеб на полях так рос!

Девушки с фермы обидно смеялись:

Вот едет парень по кличке Нос!

Парень уехал, и мы допустим:

Была обида, но только всерьез.

Нос не причина особой грусти —

Решил наш парень по кличке Нос.

И как-то однажды на тихую пристань

Кто-то приехал и весть принес:

Стал знаменитым в стране машинистом

Наш славный парень по кличке Нос.

В колхозе собралось собранье. Не скрою,

Что был на повестке один лишь вопрос:

Можно ли стать настоящим героем,

Имея, скажем, нормальный нос?

И тут же собрание весть облетела:

Приехал герой, и он речь произнес.

«Нос, скажем прямо, не первое дело», —

Сказал наш парень по кличке Нос.

И снова составы по шпалам шпарят,

И парень ведет свой электровоз.

Вот он каким оказался, парень,

Вот этот парень по кличке Нос.

1958

2. Синий перекресток (1961–1969)

«На плато Расвумчорр не приходит весна…»

На плато Расвумчорр не приходит весна,

На плато Расвумчорр все снега да снега,

Все зима да зима, все ветров кутерьма,

Восемнадцать ребят, три недели пурга.

Мы сидим за столом, курим крепкий табак.

Через час вылезать нам на крышу Хибин

И ломиться сквозь вой, продираться сквозь мрак,

Головой упираясь в проклятье пурги.

А пока мы сидим за дощатым столом.

Курит старший механик столичный «Дукат»,

Привезенный сюда сквозь жестокий циклон

В двух карманах московского пиджака.

Он сидит и грустит неизвестно о чем,

Мой милейший механик, начальник дорог.

Через час ему биться с плато Расвумчорр,

По дороге идя впереди тракторов.

Потому что дорога несчастий полна

И бульдозеру нужно мужское плечо,

Потому что сюда не приходит весна —

На затылок Хибин, на плато Расвумчорр.

По сегодняшний день, по сегодняшний час

Мы как черти здоровы, есть харч и табак,

Мы еще не устали друзей выручать,

Мы еще не привыкли сидеть на бобах.

Нас идет восемнадцать здоровых мужчин,

Забинтованных снегом, потертых судьбой, —

Восемнадцать разлук, восемнадцать причин,

Восемнадцать надежд на рассвет голубой.

Что вам снится, девчата, в неведомых снах?

Если снег и разлука, то это не сон…

На плато Расвумчорр не приходит весна —

Мы идем через вьюгу, надежду несем.

1961

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

Ну так что же рассказать о зиме?

То она как серебро, то как медь.

Это холодно, когда без огня,

А кому-то холода без меня.

Синий вечер два окна стерегут,

В черной просеке две сказки живут,

И нанизано рожденье луны

На хрустальное копье тишины.

Ну так что же рассказать о зиме?

Поднял оттепель февраль на корме,

Выгибает облаков паруса,

И качаются в ночах полюса.

И восходит над дорогой звезда,

И уходят из Москвы поезда…

Зря сидишь ты по ночам у огня —

Не согреет он тебя без меня.

1961 Пос. Турист

ДОМБАЙСКИЙ ВАЛЬС

Лыжи у печки стоят,

Гаснет закат за горой.

Месяц кончается март,

Скоро нам ехать домой.

Здравствуйте, хмурые дни,

Горное солнце, прощай!

Мы навсегда сохраним

В сердце своем этот край.

Нас провожает с тобой

Гордый красавец Эрцог,

Нас ожидает с тобой

Марево дальних дорог.

Вот и окончился круг —

Помни, надейся, скучай!

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай.

Что ж ты стоишь на тропе,

Что ж ты не хочешь идти?

Нам надо песню запеть,

Нам надо меньше грустить.

Снизу кричат поезда —

Правда, кончается март…

Ранняя всходит звезда,

Где-то лавины шумят.

19 апреля 1961 Кавказ

СЛАЛОМИСТЫ

Три тыщи лет стоял Кавказ,

И было грустно так без нас,

Ходили барсы по тропе,

Не опасаясь КСП.

Слаломисты, слаломисты —

Ленинградцы, москвичи.

Снег пушистый, воздух чистый,

Принял старт — быстрее мчи!

Но вот на склоне новички,

На грудь повесили значки

И нацепили «мукачи» —

Они не едут, хоть кричи.

Туман спускается с вершин,

На склоне ночью ни души,

Лишь метеоры за окном

Горят на спуске скоростном.

Живем мы в разных городах,

Где нету снега, нету льда,

Но лето — это ж ведь не век,

Опять услышит Алибек:

Слаломисты, слаломисты —

Ленинградцы, москвичи.

Снег пушистый, воздух чистый,

Принял старт — быстрее мчи!

1961

ВОЛЧЬИ ВОРОТА

Через скальные Волчьи ворота

Мы прошли по высокой тропе.

В них самих было мрачное что-то,

И хотелось идти и не петь.

Вверх ушли мы по снежному следу,

И остались ворота вдали.

Мы прошли через многие беды,

Через эти ворота прошли.

Снова ветры нас горные сушат,

Выдувают тоску из души.

Продаем мы бессмертные души

За одно откровенье вершин.

Все спешим мы к тому повороту,

Где пылает огонь без причин.

Так заприте ж вы Волчьи ворота

И в ломбард заложите ключи.

Дружбой мы, слава Богу, богаты

И пока еще крепки в беде.

Но смотри — поднял руки заката

К небесам умирающий день.

Все зовет он на помощь кого-то,

Ну, а кто-то не может помочь.

Открываются Волчьи ворота,

Пропуская к созвездиям ночь.

1961

ХИЖИНА

Лучами солнечными выжжены,

Красивые и беззаботные,

Мы жили десять дней на хижине

Под Алибекским ледником —

Там горы солнцем не обижены,

А по февральским вечерам

Горят окошки нашей хижины,

Мешая спать большим горам.

Известные своей решимостью,

Несемся мы по склонам солнечным,

И лишь одной непогрешимостью

Мы держимся в крутых снегах.

Пускай в долинах будет хуже нам,

Но не привыкли мы сутулиться.

Всегда верны мы нашим хижинам

И не завидуем дворцам:

Там горы солнцем не обижены,

А по февральским вечерам

Горят окошки нашей хижины,

Мешая спать большим горам.

1962

ЗИМНИЙ ЛАГЕРЬ «АЛИБЕК»

Не бубни ты эту фразу:

«Будь счастливым целый век».

Нагадай мне лучше сразу

Зимний лагерь «Алибек»,

Зимний лагерь, за которым

Синих гор не сосчитать.

Кто хоть раз увидел горы —

Тот вернется к ним опять.

Солнце рыжее на лыжах,

Солнце лижет наши лбы,

И в глазах твоих я вижу

Два светила голубых.

От такого кругозора

Как же дров не наломать?

Кто хоть раз увидел горы

Тот вернется к ним опять.

Догорает наша песня,

Как вечерняя свеча,

И свисают два созвездья

С перевального плеча.

И заснуть нам всем не скоро,

И потом еще не спать.

Кто хоть раз увидел горы —

Тот вернется к ним опять.

1962

«Спокойно, дружище, спокойно!..»

В. Самойловичу

Спокойно, дружище, спокойно!

У нас еще все впереди.

Пусть шпилем ночной колокольни

Беда ковыряет в груди —

Не путай конец и кончину:

Рассветы, как прежде, трубят.

Кручина твоя — не причина,

А только ступень для тебя.

По этим истертым ступеням,

По горю, разлукам, слезам

Идем, схоронив нетерпенье

В промытых ветрами глазах.

Виденья видали ночные

У паперти северных гор,

Качали мы звезды лесные

На черных глазищах озер.

Спокойно, дружище, спокойно!

И пить нам, и весело петь.

Еще в предстоящие войны

Тебе предстоит уцелеть.

Уже и рассветы проснулись,

Что к жизни тебя возвратят,

Уже изготовлены пули,

Что мимо тебя просвистят.

1962

СЛЕДЫ

Оставь свою печаль до будущей весны —

На север улетают самолеты.

Гремит ночной полет по просекам лесным,

Ночной полет — не время для полета.

Мы бросили к чертям пшеничные хлеба,

Сменили на махорку сигареты.

Выходит, что у нас попутная судьба,

Один рассвет, ладонями согретый.

Таятся в облаках неспелые дожди,

И рано подводить еще итоги:

У этих облаков метели впереди,

Да и у нас — дороги да дороги.

Ни мартовские льды,

Ни вечная жара,

Ни обелиски под звездой жестяной

Не оборвут следы

К пылающим кострам,

К непройденным вершинам безымянным.

1962

АБАКАН — ТАЙШЕТ

Мы не турки и не янки,

Просто каски белые.

По горам идем саянским

И дорогу делаем.

Мы всегда, всегда готовы

И к удаче и к беде.

Разгоняем тихим словом

Подгулявших медведей.

И дорога, словно сам ты,

Рубит мощь любой стены.

Ну-ка шляпы, экскурсанты,

Скидывайте с лысины.

От Тайшета к Абакану

Не кончаются туманы,

По туманам до Тайшета

Тянем мы дорогу эту.

1962

ХАМАР-ДАБАН

Забудь про все, забудь про все,

Ты не поэт, не новосел,

Ты просто парень из тайги —

Один винчестер, две ноги.

Тайга вокруг, тайга — закон.

Открыта банка тесаком,

А под ногами сквозь туман

Хрустит хребет Хамар-Дабан.

И жизнь легка — под рюкзаком

Шагай, не думай ни о ком,

И нету славы впереди,

А впереди одни дожди.

За перевалом умер день,

За перевалом нет людей,

И вроде нет на свете стран,

Где нет хребта Хамар-Дабан.

В мешочек сердца положи

Не что-нибудь, а эту жизнь,

Ведь будут тысячи столиц

Перед тобою падать ниц,

И будут тысячи побед,

А снится все-таки тебе

Одно и то же: сквозь туман

Хрустит хребет Хамар-Дабан.

1962

ТУРБИНЫ ТУ

Горит фонарик на крыле.

Всю ночь качаются во мгле

Два альпинистских рюкзака,

Пять манекенщиц на показ,

За орденами в Душанбе

Два капитана КГБ —

Сто пассажиров на борту

Несут сквозь ночь турбины Ту.

Звенят айсбали в рюкзаках,

Пять манекенщиц на боках.

А капитаны в ночь глядят,

Они по должности не спят.

В буфете тайно от зевак

Три стюардессы пьют коньяк…

Всю ночь таранят черноту

Турбины Ту, турбины Ту.

Никто не ждет их. Рюкзаки

Переночуют у реки.

Пять манекенщиц будут спать,

Добыв в гостинице кровать.

А капитаны, те в такси

Погонят — Боже упаси!

И лишь меня всё ждут в порту,

Где замолчат турбины Ту.

1962 Ленинградский аэропорт

«Вставайте, граф! Рассвет уже полощется…»

Вставайте, граф! Рассвет уже полощется,

Из-за озерной выглянув воды.

И, кстати, та вчерашняя молочница

Уже поднялась, полная беды.

Она была робка и молчалива,

Но, ваша честь, от вас не утаю:

Вы, несомненно, сделали счастливой

Ее саму и всю ее семью.

Вставайте, граф! Уже друзья с мультуками

Коней седлают около крыльца,

Уж горожане радостными звуками

Готовы в вас приветствовать отца.

Не хмурьте лоб! Коль было согрешение,

То будет время обо всем забыть.

Вставайте! Мир ждет вашего решения:

Быть иль не быть, любить иль не любить.

И граф встает. Ладонью бьет будильник,

Берет гантели, смотрит на дома

И безнадежно лезет в холодильник,

А там зима, пустынная зима.

Он выйдет в город, вспомнит вечер давешний:

Где был, что ел, кто доставал питье.

У перекрестка встретит он товарища,

У остановки подождет ее.

Она придет и глянет мимоходом,

Что было ночью — будто трын-трава.

«Привет!» — «Привет! Хорошая погода!..

Тебе в метро? А мне ведь на трамвай!..»

И продают на перекрестках сливы,

И обтекает постовых народ…

Шагает граф. Он хочет быть счастливым,

И он не хочет, чтоб наоборот.

Осень 1962

ПЕСНЯ О ПОЭТАХ

Не замечая бабьего лета,

Синих рассветов, теплых ветров,

Служат поэты в госкомитетах,

Ездят в такси, а чаще в метро.

Им бы, поэтам, плавать бы в море,

Лед бы рубить им на ледниках,

Знать бы им счастье, мыкать бы горе,

Камни таскать бы им в рюкзаках.

Ни за какие крупные деньги

Им не ужиться в этих стенах,

Шапка в меху — да вот не по Сеньке,

Всем хорошо, да только не нам.

Видно, поэтам кто-то накаркал:

Жить — не дожив, идти — не дойдя,

Плакать медведем из зоопарка

По перелескам в серых дождях.

1963

КОМАНДИРОВКА

Никто не ждет меня,

Не курит у огня,

Не дышит на окно,

Не бережет вино.

Стараюсь быть постарше,

Ведь знаю наперед —

Лишь Женя-секретарша

Отметит мой приход.

Ботиночки пылят,

В кармане ни рубля,

Спускаюсь с синих гор

Судьбе наперекор.

Печалью не окован,

Вдоль речки голубой

Иду, командирован

В себя самим собой.

А если вдруг песок

Не сдержит колесо,

Наследники мои

Не ринутся в бои.

Под нос мурлыча марши,

Несу я под плащом

Для Жени-секретарши

Финансовый отчет.

1963

«Не устало небо плакать…»

Не устало небо плакать

Над несчастьями людей.

Мы идем сквозь дождь и слякоть,

Через грохот площадей.

Мы идем, несем печали,

Бережем их под пальто.

Ни хирурги, ни медали —

Не поможет нам ничто.

Мы с тобой уедем в горы,

К перевалам голубым

И к вершинам тем, с которых

Все несчастья — просто дым,

Все законы — незаконны!

Ну, а память — заживет.

Только жены будут — жены

Даже с этаких высот.

Там сойдет одна лавина,

Встанет новая заря,

И на солнечных вершинах

Наши бедствия сгорят.

Горы, мудры и туманны,

Встанут выше облаков

И залижут наши раны

Языками ледников.

1963

«А распахнутые ветра…»

А распахнутые ветра

Снова в наши края стучатся.

К синеглазым своим горам

Не пора ли нам возвращаться?

Ну, а что нас ждет впереди?

Вон висят над чашей долины

Непролившиеся дожди,

Притаившиеся лавины.

Снова ломится в небо день,

Колет надвое боль разлуки,

И беда неизвестно где

Потирает спросонья руки.

Ты судьбу свою не суди —

Много раз на дорогу хлынут

Непролившиеся дожди,

Притаившиеся лавины.

Звезды падают нам к ногам.

Покидаем мы наши горы,

Унося на щеках нагар

Неразбившихся метеоров.

Так живем и несем в груди

По московским мытарствам длинным

Непролившиеся дожди,

Притаившиеся лавины.

1963

ГОРНОЛЫЖНАЯ

А кто там в сером свитере

И в шапочке такой,

Подобно искусителю,

Нам знак дает рукой?

А взмах руки со склона,

Со склона, со склона,

Как будто бы с балкона

Испанского дворца.

А горы, как сеньоры,

Сеньоры, сеньоры,

Глядят на нас с укором,

Судачат без конца.

А кто там в красной курточке

Собой не дорожит?

Рисует, словно шуточки,

На склонах виражи.

Лечу по краю тени я,

По краю синих льдов,

Через переплетения

Сверкающих следов.

Найду себе другую жизнь

У северной воды —

Там не такие виражи

Откалывают льды.

1965

ДОЧКА БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЫ

Ночью вершины светятся,

Влез на Домбай Сатурн,

Чаша Большой Медведицы

Черпает черноту.

Странная невесомая

Синяя бирюза.

Над ледниками сонными

Видятся мне глаза.

Звезды по небу мечутся,

Словно их кто зовет.

Дочка Большой Медведицы

Свита из света звезд.

Звякает полночь струнами,

Гаснет огонь в печи.

Под проливными лунами

Мы всё молчим в ночи.

Дочка Большой Медведицы,

Можешь спросить ребят:

Через года и месяцы

Выдумал я тебя.

Вот уж рассветом метится

Розовый небосвод —

Дочку Большой Медведицы

Мама домой зовет!

Март 1963

СИНИЙ ПЕРЕКРЕСТОК

Ищи меня сегодня среди морских дорог,

За островами, за большой водою,

За синим перекрестком двенадцати ветров,

За самой ненаглядною зарею.

Здесь горы не снимают снегов седых одежд

И ветер — лишь неверности порука.

Я здесь построил остров — страну сплошных надежд

С проливами Свиданье и Разлука.

Не присылай мне писем — сама себя пришли,

Не спрашивая тонкого совета.

На нежных побережьях кочующей земли

Который год всё ждут тебя рассветы.

Пока качает полночь усталый материк,

Я солнце собираю на дорогах.

Потом его увозят на флагах корабли,

Сгрузив туман у моего порога.

Туман плывет над морем, в душе моей туман,

Все кажется так просто и непросто…

Держись, моя столица, зеленый океан,

Двенадцать ветров, синий перекресток!

1963

ОКЕАН

А мы сидим и просто курим…

Над океаном снег летит.

Мы перешли вот эти бури,

Которых вам не перейти.

Мы сквозь такие мчались беды,

Что отрывались от земли.

Мы не попали в домоседы,

Но и в пираты не пошли.

Лежит на скалах неудачник,

Вспоров обшивку о туман.

Листает ветер наш задачник —

Непостижимый океан.

И все мы знаем: вон оттуда,

Из-за причального плеча,

Встает бесформенное чудо

И семафорит по ночам.

Быть может, утро нам поможет

Дороги наши выбирать,

Искать дороги в бездорожье,

Неразрешимое решать.

Не утонуть бы нам сегодня!

Стакан грохочет о стакан,

И, как подвыпивший подводник,

Всю ночь рыдает океан.

1963

ОСТРОВ ПУТЯТИН

Снова плывут на закате

Мимо него корабли —

Маленький остров Путятин

Возле Великой земли.

Плаваем мы не от скуки,

Ищем не просто тревог:

Штопаем раны разлуки

Серою ниткой дорог.

Нам это все не впервые —

Письма с Востока писать.

Тучи плывут грозовые

По часовым поясам.

Свистнут морские пассаты

По городским площадям,

В старых домах адресаты

Почту опять поглядят.

Все мы, конечно, вернемся —

Въедут в закат поезда,

Девушкам мы поклянемся

Не уезжать никогда.

Только с какой это стати

Снятся нам всё корабли?

Маленький остров Путятин

Возле Великой земли…

1963

КУРИЛЬСКИЕ ОСТРОВА

Замотало нас невозможно,

Закрутило туда-сюда,

Оттоптали в ночи таежной

Забайкальские поезда.

А вообще-то все трын-трава —

Здесь Курильские острова,

Что являют прекрасный вид

Бессердечности и любви.

Здесь дымит вулкан Тятя-яма.

Только черти и дураки

Не готовятся постоянно

Каждый час откинуть коньки.

Над вошедшим в гавань «японцем»

Пароходов несется крик,

Утро нас угощает солнцем,

Самолетами — материк.

Но сюда неизбежно манит

Это буйствие всех стихий,

И отсюда бредут в тумане

Наши песни и наши стихи.

Здесь не Рио и не Москва,

Здесь Курильские острова,

Что являют прекрасный вид

Бессердечности и любви.

1963

ПЯТНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ ОКЛАДА

А большего нам и не надо,

Пусть большее будет потом.

Пятнадцать процентов оклада

Нам платят за Дальний Восток.

За тайные слезы разлуки,

За явную прядь с серебром,

За наши шершавые руки

Над нашим неярким костром.

Небрежно бросая окурки,

Мы утром уходим в туман,

Мы носим потертые куртки

И любим дразнить океан.

И нет никаких фармацевтов

На праздниках наших ребят,

Все те же пятнадцать процентов

Прислали они за себя.

Ах, шуточки эти не просты —

Нам крепко бы спать по ночам,

Но слышится тяжкая поступь

Седого как лунь трубача.

Он верность трубит, только верность

И нам выдает вновь и вновь

Пятнадцать процентов за серость

И только тоску за любовь.

1963

КОМАНДИР ПОДЛОДКИ

Вот что я видел: курит командир.

Он командир большой подводной лодки,

Он спичку зажигает у груди

И прикрывает свет ее пилоткой.

Подлодка, скинув море со спины,

Вновь палубу подставила муссонам,

С подветренной цепляясь стороны

Антеннами за пояс Ориона.

Глядит он в море — в море нет ни рыб,

Нет памяти трагических походов,

Нет водорослей, нет солнечной игры

На рубках затонувших пароходов.

Глядит он в море — в море есть вода,

Скрывающая черные глубины,

А под водой — подводные суда:

Чужие лодки — черные дельфины.

Глядит на берег — нет цветов на нем,

Нет девушек, нет хариусов в реках.

Он видит там чужой ракетодром,

Чужую власть чужого человека.

Мой командир не молод, но не сед.

Он каждый день бывает в отделенье,

Где на сигарах атомных торпед

Ребята спят, поют, едят варенье.

Антенны ожидания полны,

Приказ несет нелегкую заботу,

Смыкаются две черные волны

Над кораблем, дежурящим по флоту.

И снова нет ни неба, ни земли,

И снова ситуация такая:

Дежурные по флоту корабли

Россию по ночам оберегают.

1963

КАРИБСКАЯ ПЕСНЯ

А начиналось дело вот как:

Погасла желтая заря,

И наша серая подлодка

В себя вобрала якоря.

И белокурые морячки

Нам машут с бережка платком:

Ни происшествий вам, ни качки,

И девять футов под килем.

А потопить нас, братцы, — хрен-то

И в ураган, и в полный штиль

Мы из любого дифферента

Торпеду вмажем вам под киль.

Мы вышли в море по приказу

И по приказу — по домам.

Мы возвращаемся на базу,

А на дворе уже зима.

Мы так обрадовались стуже,

Мы так соскучились по ней —

И пьют подводники на ужин

Плодово-выгодный портвейн.

1963

ДЕСАНТНИКИ СЛУШАЮТ МУЗЫКУ

Извиняюсь, но здесь не табор

И не кони на водопой —

Самоходки сошлись у штаба

Посреди метели слепой.

А десантники слушают музыку,

А у них за плечами у всех

Сорок пять километров мужества,

Перемноженного на снег.

Старшине бы сказать: «Курсанты,

Скоро утро, и нам спешить.

Парашюты после десанта

Надо тщательно просушить».

А десантники слушают музыку,

А у них за плечами у всех

Сорок пять километров мужества,

Перемноженного на снег.

Не из сказки и не из легенды —

С неба прыгнул курсантский взвод.

Разрывает «Спидолу» Гендель,

С автоматов капает лед.

Так десантники слушают музыку,

И у них за плечами у всех

Сорок пять километров мужества,

Перемноженного на снег.

1963

КАРАУЛЬНАЯ СЛУЖБА

Мы снова курим рыжую махорку,

Идем походным строем, где-то спим

И у костров глотаем дым прогорклый —

Путей далеких вековечный дым.

Двадцатый век. Осенняя суббота.

Пехота. Марш. Бессонные глаза…

Бредем мы по заржавленным болотам,

Как будто семь веков ушло назад.

И время повернулось. И упрямо,

Пожаров шапку сдвинув набекрень,

Пылают исторические драмы

На черных пепелищах деревень.

И на закатах вороны хлопочут,

И конь везет боярские дары,

И в пустоте большой осенней ночи

Мигают половецкие костры.

Но все не так — взамен кольчуги строгой

Имеются в наличии у нас

До бездорожья павшая дорога,

Две лычки, плащ-палатка и припас.

Тридцатый век, тебя б сюда — в двадцатый,

В махоркой закопченное житье,

В окопы, в Кандалакшу бы, в солдаты —

Измерил бы ты мужество свое.

Здесь круг Полярный днем закаты тушит,

Здесь служба караульная идет

И здесь веселый старшина Сивушин

Наряды знаменитые дает.

1963

ДОКЛАД

Разрешите войти, господин генерал.

Ваших верных солдат я всю ночь проверял:

По уставу ли сложены их рюкзаки,

Как побриты усы, как примкнуты штыки.

Они очень годны для атаки ночной,

Для удара в пустыне и в дождь проливной,

На горящую крышу и в полуподвал

Они очень годны, господин генерал.

Они могут из космоса бить по земле,

Они могут из города сделать скелет,

Но секретная служба доносит в досье:

Господин генерал, они думают все.

Они думают все о девчонках в цветах,

Они думают все о весенних садах

И о том, как бы вас уложить наповал…

Разрешите идти, господин генерал!

1963

ДАВНЫМ-ДАВНО

На Востоке, на Востоке

Сосны низкие растут.

Был там порт один далекий,

И бывало в том порту

Флагов пестрое ветрило,

Золотое полотно.

Как давно все это было,

Давным-давно…

И бывало, и бывало —

Океанская заря

На рассвете поднимала

Золотые якоря,

Флагов пестрое ветрило,

Золотое полотно.

Как давно все это было,

Давным-давно…

Капитаны, капитаны

Приходили в ресторан

И ругали рестораны,

Проклинали океан,

Флагов пестрое ветрило,

Золотое полотно.

Как давно все это было,

Давным-давно…

Промелькнули, промелькнули

Целый век и целый год.

Капитаны утонули,

Только в памяти живет

Флагов пестрое ветрило,

Золотое полотно.

Как давно все это было,

Давным-давно…

Мой дружище, мой дружище,

Мой товарищ дорогой,

Пусть тебя везде разыщет,

Будет пусть всегда с тобой

Флагов пестрое ветрило,

Золотое полотно.

Как давно все это было,

Давным-давно…

1963

БАЗУКА

В полуночном луче

С базукой на плече

Иду я посреди болот,

А в городе Перми,

За сорок восемь миль,

Меня моя красотка ждет.

Ах, как у ней тепло,

И тихо, и светло,

И харча всякого полно,

А нам до рубежа,

Как говорит сержант,

Еще метелиться всю ночь!

В лунищах вся земля,

И в синих журавлях,

И в черных зеркалах озер,

И в атомных судах,

И в танковых следах,

И в дырочках от лисьих нор.

Я на святую Русь

Базукой обопрусь,

По планке выверю прицел…

Вот это красота —

Поджег один я танк,

Ничуть не изменясь в лице.

Но где-то, черт возьми,

За десять тысяч миль,

Другой солдат, в других местах

В полуночном луче

С базукой на плече

Шагает поджигать свой танк.

1963

«Взметнулась вверх рука…»

Взметнулась вверх рука:

«Прощай! Пока!»

Покачивают ночь

На спинах облака.

Мужчина, не дури —

Кури, кури

До синих петухов,

До утренней зари.

А утром был таков —

Шагай легко

И мимо петухов,

И мимо облаков.

Задышит горячо

В твое плечо

Распахнутый рассвет,

Разрезанный лучом.

1963

«„Якоря не бросать“ — мы давно знаем старую заповедь…»

«Якоря не бросать» — мы давно знаем старую заповедь:

Не бросать их у стенок, где эти сигналы горят.

Якоря не бросать… Не читайте нам длинную проповедь —

Мы немножечко в курсе, где ставить теперь якоря.

Мы бросаем их в море, в холодную льдистую воду,

Мы выходим в эфир, и среди этой всей кутерьмы

Нам пропишут синоптики, словно лекарство, погоду,

А погоду на море, пожалуй что, делаем мы.

Мы бросаем потом якоря в полутемных квартирах,

Где за дверью растресканной тени соседей снуют.

Не галантной походкой — привыкли ходить по настилам —

Прогибаем паркет никуда не плывущих кают.

Словно малые дети, кричат по ночам пароходы,

Им по теплым заливам придется немало скучать.

И волнуются чайки от неудачной охоты,

И всю ночь якоря на шинели сурово молчат.

Но потом им блистать под тропическим солнцем и зноем,

На военных парадах, на шумных морских вечерах.

Якоря не бросать — это дело довольно простое,

Ну, а что оставлять нам — об этом подумать пора.

Мы не бросим и осень, не бросим и топких, и снежных,

Голубых, нескончаемых, вечно любимых дорог.

На чугунных цепях опустили мы наши надежды

У глухих континентов еще не открытых тревог.

1963

«Удел один — иди вперед…»

Удел один — иди вперед,

Дождят дожди, хрустит ли лед.

По параллелям по седым —

Твои костры, твои следы.

Устанет осень моросить,

Дождей у просек не спросить.

Но, как цветы, идут сквозь льды

Твои костры, твои следы.

Шагай, дружище, по горам,

Не приезжай ты в город к нам:

В толпе ни цели, ни цветов,

Ни параллелей, ни следов.

1963

МОСКВА СВЯТАЯ

О Москва, Москва святая!

В переулочках кривых

Тополиный пух летает

Вдоль умытых мостовых.

Может, есть красивей страны,

Может, лучше есть житье,

Я настаивать не стану —

Видно, каждому свое.

Я бродил по Заполярью,

Спал в сугробах, жил во льду,

Забредал в такие дали,

Что казалось — пропаду.

На высоких перевалах

В непутевом том краю

Ты мне руку подавала,

Руку сильную свою.

О Москва, Москва святая,

Я встречал тебя везде:

В синих просеках Алтая

И в далекой Кулунде.

Ты не просто город где-то,

Ты видна в любой ночи —

Развезли тебя по свету,

Словно песню, москвичи.

1963

ПОДМОСКОВНАЯ ЗИМА

По старинной по привычке

Мы садимся в электрички.

Ветры падают с откосов

И поземку теребят,

Про метель стучат колеса,

Только песня не про это,

Не про лето, не про осень —

Про меня и про тебя.

Будет утро греть на печке

Молоко в здоровых кружках,

Нарисует ночь русалку

Под Дейнеку на окне.

Будет все, как ты хотела,

Будет долгий звон хрустальный,

Если стукнуть лыжной палкой

Ровно в полночь по луне.

Вот и вся моя отрада.

Мне навстречу сосны, сосны

И такие полустанки,

Что вообще сойти с ума.

Вот и вся моя программа —

Не комедия, не драма,

А сплошные снегопады —

Подмосковная зима.

Декабрь 1963

ТЫ У МЕНЯ ОДНА

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна,

Словно в году весна,

Словно в степи сосна.

Нету другой такой

Ни за какой рекой,

Нет за туманами,

Дальними странами.

В инее провода,

В сумерках города.

Вот и взошла звезда,

Чтобы светить всегда,

Чтобы гореть в метель,

Чтобы стелить постель,

Чтобы качать всю ночь

У колыбели дочь.

Вот поворот какой

Делается с рекой.

Можешь отнять покой,

Можешь махнуть рукой,

Можешь отдать долги,

Можешь любить других,

Можешь совсем уйти,

Только свети, свети!

1964

«Заканчивай, приятель, ночевать…»

Заканчивай, приятель, ночевать,

Настало время зиму зимовать,

Настало время бросить свой верстак

И просто так подумать, просто так.

Загадывай желание-звезду,

Упавшую на скальную гряду,

Где ветры, парусами шевеля,

Колышут вересковые поля.

Огонь в своей лампаде пригаси,

Задумчивые думы пригласи,

Измученный, у ночи на краю

Выдумывай любимую свою.

По черным тропам горестных задач,

По синим рельсам радостных удач

Мотается по космосу Земля,

Колышет вересковые поля.

1964

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Пошел на взлет наш самолет,

Прижал к земле тоскливый вереск.

Махнул рукой второй пилот

На этот неуютный берег.

А на земле не то чтоб лес,

А просто редкие березы.

Лежат на штурманском столе

Еще не пройденные грозы.

Летим всю ночь по курсу «ноль».

Давным-давно нам надоело

Смотреть на жизнь через окно

И делать дело между делом.

А я не сплю. Благодарю

Свою судьбу за эту муку,

За то, что жизнь я подарю

Ночным полетам и разлукам.

Ночной полет — тяжелая работа,

Ночной полет — не видно ничего,

Ночной полет — не время для полетов,

Ночной полет — полночный разговор.

1964

«Да обойдут тебя лавины…»

Да обойдут тебя лавины

В непредугаданный твой час!

Снега со льдом наполовину

Лежат, как будто про запас,

По чью-то душу, чью-то душу…

Но, я клянусь, не по твою!

Тебя и горе не задушит,

Тебя и годы не убьют.

Ты напиши мне, напиши мне,

Не поленись и напиши:

Какие новые вершины

Тебе видны среди вершин,

И что поделывают зори,

Твой синий путь переходя,

И как Домбай стоит в дозоре,

Подставив грудь косым дождям.

А мне все чудится ночами

От твоего тепло плеча.

Вот, четырьмя крестясь лучами,

Горит в ночи твоя свеча.

Дожди пролистывают даты,

Но видно мне и сквозь дожди —

Стоишь ты, грузный, бородатый,

И говоришь: «Не осуди!»

Ах, пустяки — какое дело!

И осужу — не осужу.

Мне лишь бы знать, что снегом белым

Еще покрыта Софруджу.

Мне лишь бы знать, что смерть не скоро

И что прожитого не жаль,

Что есть еще на свете горы,

Куда так просто убежать.

1964

РАССКАЗ ТЕХНОЛОГА ПЕТУХОВА

о своей встрече с делегатом форума

Сижу я как-то, братцы, с африканцем,

А он, представьте, мне и говорит:

В России, дескать, холодно купаться,

Поэтому здесь неприглядный вид.

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей,

Мы впереди планеты всей!

Потом мы с ним ударили по триста,

Он, представьте, мне и говорит:

В российских селах не танцуют твиста,

Поэтому здесь неприглядный вид.

Зато, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей,

Мы впереди планеты всей!

Потом залили это все шампанским.

Он говорит: вообще ты кто таков?

Я, говорит, наследник африканский.

Я, говорю, технолог Петухов.

Вот я, говорю, и делаю ракеты,

Перекрываю Енисей,

А также в области балета

Я впереди, говорю, планеты всей,

Я впереди планеты всей!

Проникся, говорит он, лучшим чувством,

Открой, говорит, весь главный ваш секрет!

Пожалуйста, говорю, советское искусство

В наш век, говорю, сильнее всех ракет.

Но все ж, говорю, мы делаем ракеты

И перекрыли Енисей,

А также в области балета

Мы впереди, говорю, планеты всей

Мы впереди планеты всей.

1964

ХАЛА-БАЛА

Заблестели купола —

Глядь, страна Хала-бала:

Отворяют ворота,

Выплывают три кита,

А на них Хала-бала.

У страны Халы-балы

Невеселые делы:

Ни прописки, ни угла,

Ни рекламного села —

Лишь одна Хала-бала.

В той стране Хале-бале

Сорок восемь королей.

С ними всеми, весела,

Королева там жила,

Но и та — Хала-бала.

Зато уж мужики там молодцы,

Все они халабальцы:

Начищают купола

И звонят в колокола —

Вот и все у них дела.

1965

ВОДНЫЕ ЛЫЖИ

А ну-ка попробуй, подобно стреле,

Лететь не по небу и не по земле —

По солнечным граням, под лунным лучом

И ветер таранить упрямым плечом!

А водные лыжи летят по воде,

А водные лыжи приводят к беде,

Но только не к той, за которой ЦИТО,

А к той, что косыночкой машет с плотов.

Запрятавшись между прибрежных ракит,

Тоскуют над этой рекой рыбаки,

Суровые все, как Иван Калита:

Родились рыбачить, не могут летать.

Бросай же ракетку, бросай же багор

И дуй в нашу секцию — племя богов!

Из древних писаний известно ведь нам,

Что могут лишь боги летать по волнам.

1966

ЛИРИЧЕСКАЯ-ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ

А была она солнышка краше.

Каждым утром по-царски легко

Выпивала стакан простокваши,

Отвергала пятьсот женихов.

Бились ядра о черные скалы,

Гренадеры топтали жнивье…

Три великих страны воевало

За прекрасные губы ее.

Пусть профессоры тут не скрывают

Про ужасное наше житье:

Ведь шестая война мировая

Получилася из-за нее.

По ракетам и антиракетам

Антиантиракеты неслись,

В синих бликах землянского света

На луне пять дивизий дрались.

После этой ужасной батальи

Женихам изменился подсчет,

Кто хотел бы за нежную талью

И касался наследства насчет.

На останках огромных пожарищ

Питекантроп готовил копье…

Шесть родов кровожадных сражались

За прекрасные губы ее.

1964

ОКРАИНА ЗЕМНАЯ

Я на земле бываю редко,

Ты адрес мой другой имей:

На карте маленькая клетка,

Вся в голубом, в цветах морей.

Там ветры волны нагоняют,

Там в шторм работают суда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

Под самой северной звездою

И без луны, и при луне

Здесь тралы ходят под водою,

Разинув пасти в глубине,

И рыбы длинные не знают,

Какая движется беда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

С бортов, ветрами иссеченных,

Мы зорче вроде бы вдвойне.

Вот фотографии девчонок

Качают штормы на стене.

Приснись мне, женщина лесная,

По облакам приди сюда…

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

Мы словно пахари на поле,

И тралы родственны плугам,

Но только снегом дышит полюс,

Сгоняя штормы к берегам.

То вечный день, то ночь без края —

Свидетель нашего труда.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

И даже там, на теплом юге,

Где вроде создан рай земной,

Качают сны мои фелюги,

Качают койку подо мной.

Что красота мне расписная?

Мне корешей своих видать.

Гремит окраина земная —

Пересоленная вода.

Весна 1965

ТРАЛФЛОТ

Ты думаешь так: капитанская кепка,

Прощальный гудок, в море вышел рыбак.

Ты в этом во всем ошибаешься крепко, —

Все вроде бы так, а вообще-то не так.

Я в рубке стою, я ору беспрестанно,

Я чистый пират: пистолет и серьга.

Матросов своих, наименее пьяных,

Я ставлю на вахту — стоять на ногах.

Держитесь, ребята, пока не отчалим!

Тралмейстер толкнул сапогом материк.

Два дня нас качали земные печали,

Теперь успокоит нас Север-старик.

По белой ладони полночного моря

Плывет мой корабль — представитель земли,

И Кольский залив нам гудками повторит

Слова, что нам жены сказать не могли.

Слова, что любовницы недошептали,

Слова, что текли по подушке слезой,

И даже слова, о которых молчали

Спокойные девушки, что на разок.

А нам-то чего — мы герои улова,

Нам море пахать поперек изобат.

Мы дали начальству железное слово —

Превысить заданье, судьба не судьба.

Вот так мы уходим, мой друг, на рыбалку,

Вот так будет завтра и было вчера.

И вахту ночную с названьем «собака»

Стоим и хватаемся за леера.

И если осудит нас кто за усталость —

Пожалуйте бриться, вот мой пароход.

Ты с нами поплавай хоть самую малость,

Потом же, товарищ, сердись на тралфлот.

Весна 1965

«Штили выметая облаками…»

Штили выметая облаками

И спускаясь с этих облаков,

Штормы ходят с мокрыми руками

И стучатся в стекла маяков.

Это все не очень-то красиво —

Вечера уходят без следа.

Огонек лампады керосинной

Светит на ушедшие года.

Разорви сомнительные путы,

Как ты есть, предстань перед грозой.

Линия страдания как будто

Тянется за черный горизонт.

И как будто страшную потерю

Океан оплакивает мой,

Как несостоятельный истерик

Бьется все о камни головой.

Мы переживем все эти муки,

Мы вернемся к синим чудесам,

Тяжкую замедленность разлуки

На кострах мы пустим к небесам.

Белым чайкам сухари мы скормим,

Песням продадимся мы в рабы,

Будем понимать мы эти штормы

Как желанный повод для борьбы.

Весна 1965

БОСАНОВА

Ни шагов, ни шороха… И снова

Тишина гремящая стоит.

Грустные напевы босановы

Кружатся над вечером твоим.

Грустные сгорают сигареты,

Дальние уходят поезда,

К южным городам увозят лето,

Чтобы осень привезти сюда.

Только я прошу тебя — ни слова!

Видишь, месяц спрятался в стогах.

Южным странам песни босановы,

Северным — напевы о снегах.

Вот как получается все странно —

Слышу я на этом берегу

Через невозможные пространства

Все, что песни в сердце берегут.

Просека уходит в поднебесье,

Как тропа до края облаков.

То ли мне слышна вот эта песня,

То ли близко, то ли далеко?

Яхты заворачивают в гавань,

Птицы укрываются травой.

Только нам с тобой, как листьям, плавать

На опушке счастья моего.

Весна 1965

УТРЕННИЙ РЕЙС МОСКВА — ЛЕНИНГРАД

Горит лампада под иконой,

Спешит философ на экзамен.

Плывут по Охте полусонной

Трамваи с грустными глазами.

И заняты обычным делом

Четыре ветра над верстами

По городам заледенелым,

По белым ставням.

Поземка бьет в стальные двери,

Приказы свернуты петлею,

Турбины Ту ревут, как звери,

И мы прощаемся с землею.

На целый час сплошного неба,

На шестьдесят веков горячих.

И под крылом земные недра

Открыты зрячим.

Вот пехотинец роет снова

Окопы маленькой лопатой.

На черных просеках сосновых

Лежат немецкие гранаты.

Лежат, разложены по нишам,

Под голубой звездою Вегой,

По черным ящикам, прогнившим

Под талым снегом.

Лежат на сопках отдаленных

Во тьме лихие командиры,

Лежат работники района

В своих протопленных квартирах.

Лежит провинция глухая,

Встают строительные роты,

И долго песня затихает

За поворотом.

Лежат заботы на мужчинах,

На их плечах тяжелым небом.

Пылает ножик перочинный,

Очнувшись рядом с черствым хлебом.

Лежит поэт на красных нарах,

И над его стоят постелью

Заиндевелые гитары

Поморских елей.

Лежат торжественные думы,

На облаках найдя спасенье.

Вот набираем высоту мы

По тыще метров за мгновенье.

Летим, как Божие созданье —

Неповторимое, слепое, —

На невозможное свиданье

С самим собою.

1968

ТРИ МИНУТЫ ТИШИНЫ

По судну «Кострома» стучит вода,

В сетях антенн качается звезда,

А мы стоим и курим — мы должны

Услышать три минуты тишины.

Молчат во всех морях все корабли,

Молчат морские станции земли,

И ты ключом, приятель, не стучи,

Ты эти три минуты помолчи.

Быть может, на каком борту пожар,

Пробоина в корме острей ножа?

А может быть, арктические льды

Корабль не выпускают из беды?

Но тишина плывет, как океан.

Радист сказал: «Порядок, капитан».

То осень бьет в антенны, то зима,

Шесть баллов бьют по судну «Кострома».

Весна 1965

«КОСТРОМА»

То ли снег принесло с земли,

То ли дождь, не пойму сама.

И зовут меня корабли:

«Кострома», — кричат, — «Кострома»!

Лето мне — что зима для вас,

А зимою — опять зима,

Пляшут волны то твист, то вальс,

«Кострома», — стучат, — «Кострома»!

И немало жестоких ран

Оставляют на мне шторма,

Что ни рейс — на обшивке шрам.

«Кострома», держись, «Кострома»!

Но и в центре полярных вьюг,

Где, казалось, сойдешь с ума,

Я на север шла и на юг —

«Кострома», вперед, «Кострома»!

Оставляю я след вдали,

Рыбой тяжки мои трюма,

И антенны зовут с земли:

«Кострома» моя, «Кострома»!

Привезу я ваших ребят

И два дня отдохну сама,

И товарищи мне трубят:

«Кострома» пришла, «Кострома»!

Весна 1965 Норвежское море

ТРЕТИЙ ШТУРМАН

Я родился на волжском просторе

И, конечно, в душе капитан.

Шла ты, Волга, в Каспийское море,

А пришла в мировой океан.

Во дворе, меж военных развалин,

Где белье, где стучит домино,

Паруса путешествий вставали

И вставала страна за страной.

То на «Бигле», а то на «Палладе» я

Вез в мечтах романтический груз.

И явилась однажды Исландия.

Покачнуло корабль «Златоуст»,

И не вышел я к ней на свидание.

Я лежу — кандидат в мертвецы.

Трое суток лежу без сознания.

Только слышу: аппендицит.

Только вижу: фельдшер-милаха

Все меняет на мне белье,

Лед заталкивает под рубаху,

Над термометром слезы льет.

И лежит рядом кореш мой, Мишка,

Говорит, как на Страшном суде:

«Нам обоим, выходит, крышка.

Оперировать надо. А где?»

Но на грани бреда и яви

Слышим — будто с самих облаков,

Что согласен город Рейкьявик

Попытаться спасти рыбаков.

Нас с Мишаней перегружали —

Осторожно, не расплескать!

Тормоза у машин визжали,

И трубил «Златоуст»: «Пока!»

Умирал. Воскресал опять я.

Падал с солнца на снежный наст.

В госпитальном лифте распятие

Очень грустно смотрело на нас.

Операция. Утро. «Можете

Их кормить». И томатный сок

Нам давали из чайных ложечек,

Причитая: «Храни вас Бог!»

Нам идут и идут послания

От чужих людей, от дружков.

Нам здоровья желает Исландия,

Край потомственных рыбаков.

Но приходит конец печали —

«Полежал, браток, на боку!»

Мы по русскому хлебу скучали

И по русскому языку.

И не можете вы представить

Это чувство: опять спасен!

До свидания, город Рейкьявик,

И спасибо тебе за все!

Май 1965 Норвежское море

СТАРМЕХ

На море снег, на море снег,

Вот две воды собрались вместе.

Вздыхая на крутой волне,

Наш «рыбачок» квадрат свой крестит.

И чей-то плач и чей-то смех

В радиограммы проникает,

Голубоглазый мой стармех

Экзюпери всю ночь читает.

На море снег, на море снег.

Ночной полет. И почта срочна.

Ты приготовься, мой стармех:

Пилот погибнет. Это точно.

Стармех бросает коробок

И курит «Солнце» — сигарету.

К стеклу прильнув широким лбом,

Глядит на мокрую планету.

Ты сам мне лучше расскажи,

Как ты в ночи неразрешимой

Метелей белые ножи

Разламывал своей машиной.

Как, пробиваясь через льды,

Где — помнишь? — винт свое не дожил,

Корабль твой вышел из беды,

На айсберг с мачтами похожий.

И как вставали корабли

Поверх волны — и зло, и круто.

И Антуан Экзюпери

Вот здесь скрестил с тобой маршруты.

На море снег, на море снег,

И не видать в погоде сдвига.

Рукой замасленной стармех

Сжимает маленькую книгу.

Издалека, издалека,

У океанов в изголовье,

Запрятав мачты в облака,

Идет наш тральщик. Рыбу ловит.

Май 1965 Норвежское море

КАПИТАН

У рыбаков повсюду

Примета из примет:

Корреспондент на судно —

Улова нет как нет.

Конечно, это шутки —

Работаешь, не ждешь.

Бывает, что за сутки

Недельный план возьмешь.

Бывает и другое.

Но труд везде один.

Судьба — она судьбою,

А ты вперед гляди…

И под конец резонно

Добавил капитан:

— У рыб — свои законы,

У рыбаков — свой план.

Май 1965 Норвежское море

РЕКА НЕГЛИНКА

Трактора стоят среди дороги,

Замерзают черти на ветру,

И размеров сорок пятых ноги

Жмутся к придорожному костру.

На снежинку падает снежинка,

Заметая дальние края.

Как ты далеко, река Неглинка —

Улица московская моя.

Здесь другие реки, покрупнее,

Прорубей дымятся зеркала.

Тросы на морозе каменеют,

Рвутся тросы, словно из стекла.

Ой, да что столица мне, ребята,

Мне шагать бы с вами целый век,

Чтоб сказали где-то и когда-то:

«Вот москвич — хороший человек».

И любая малая былинка

Мерзнет посреди сибирских льдов.

Реки, реки — ни одной Неглинки,

Только лишь названья городов.

На снежинку падает снежинка,

Заметая дальние края.

Как ты далеко, река Неглинка —

Улица московская моя.

Весна 1965

«…Как песни, перетертые до дыр…»

…Как песни, перетертые до дыр,

Свистали над колышущимся строем!

И запевала — младший командир, —

Горланил я про самое простое.

И тем те песни были хороши,

Что музе в них присутствовать не нужно,

Но можно было крикнуть от души.

Бессмысленно. Всем вместе. Очень дружно.

Пропахли дни дыханьем костровым

Смолистых дней в полуночном сожженье

И запахом болотистой травы,

Меж валунов наполненной движеньем.

Спешит и обжигается солдат —

Таранит котелок горячей каши.

На ель свой крест повесил медсанбат,

А вот торчат антенны роты нашей.

И часовой выспрашивал пароль,

И ветер жмет в ущелье непогоду,

И слышен сквозь морзянку рок энд ролл,

Тогда еще входивший в моду.

Радисты мы. Таинственная связь

Рождается под нашими руками:

К столу сражений подаем мы связь —

Напиток драгоценный. Пить глотками.

Но нет войны. Мы курим на подножке

Моей радиостанции. И вот

Рассвет луну засовывает в ножны

Ущелья каменистого того.

Выходит день на праздничную сцену,

И ветры, парусами шевеля,

Качают одинокую антенну,

Колышут вересковые поля.

А в южных городах встают девчонки

И в институты разные спешат,

И крестят, как детей, свои зачетки,

И с ужасом шпаргалками шуршат.

А в северных морях от юта к баку

Штормище ходит, ветрами ревет,

И вахту под названием «собака»

Стоит, упершись в палубы, тралфлот.

Играют зорю юные горнисты,

Чиновник появляется, надут,

И сильные ребята-альпинисты

По гребню пика Башкара идут.

И мир стучит в ладони и в ладошки,

И, кум, как говорится, королю,

На вытертой дорогами подножке

Я — вскоре вольный человек — курю.

В двери темнеет рыльце автомата…

Ах, связь! То перекур, то перегон,

И дорог дружбы воинский закон,

И все же тяжко. На душе — заплата.

Три долгих года. Связи батальон.

А если вдруг они… а мы… ах, если…

Мы бы — три года строили дома

Иль тискали б девчонок, сидя в кресле,

Или кино пристроились снимать,

Или неслись бы лыжником на фирне,

Или копали важный водоем…

Но все три года я бубню в эфире:

«Цирконий, я Коллекция — прием!»

И слышится мой голос вдохновенный

По всей стране — от Колы до Курил,

Что нам, непритязательным военным,

Выплачивают золотом зари.

Три года. Речка бьет по перекатам.

Горох морзянки сыплется в ночи.

Поет певец. И через все закаты

Мне молодость затворами стучит.

Весна 1965

ПОМИНКИ

Памяти А. Сардановского

— Ну вот и поминки за нашим столом.

— Ты знаешь, приятель, давай о другом.

— Давай, если хочешь. Красивый закат.

— Закат — то, что надо, красивый закат.

— А как на работе? — Нормально пока.

— А правда, как горы, стоят облака?

— Действительно, горы. Как сказочный сон.

— А сколько он падал? — Там метров шестьсот.

— А что ты глядишь там? — Картинки гляжу.

— А что ты там шепчешь? — Я песню твержу.

— Ту самую песню? — Какую ж еще…

Ту самую песню, про слезы со щек.

— Так как же нам жить? Проклинать ли Кавказ?

И верить ли в счастье? — Ты знаешь, я пас.

Лишь сердце прижало кинжалом к скале…

— Так выпьем, пожалуй… — Пожалуй, налей…

1965

«В горах дожди, в горах седое небо…»

В горах дожди, в горах седое небо,

В горах грохочут горы по горам,

Гремит поток, вчера лишь бывший снегом,

Грохочут глины, твердые вчера.

А нам легко! Над нами солнца желоб

И облаков веселые стога,

И лишь река с известием тяжелым,

Как скороход, бежит издалека,

И если я надолго умолкаю,

А вроде солнце светит впереди,

Не говори: «С чего река такая?»

А просто знай — в горах идут дожди.

1965

РЕПОРТАЖ С ТРАССЫ ХОРОГ — ОШ

Дорог на свете много,

Но выше не найдешь —

От города Хорога

В далекий город Ош.

По кручам каменистым,

Смотри, не оборвись!

Машины — альпинисты

Карабкаются ввысь.

Бензин имей, во-первых,

Резиной дорожи

И главный козырь — нервы, —

Смотри, не растранжирь.

Держи баранку строго,

Иначе не пройдешь

От города Хорога

В далекий город Ош.

И, скуку не приемля,

Кричу я на пути:

«Остановите Землю,

Я здесь хочу сойти!»

Но прыгает дорога,

Трясет машину дрожь

От города Хорога

В далекий город Ош.

И мерзли мы, бывало,

И ветер нас сгибал,

И много перевалов

Дарила нам судьба.

Ну что ж, приятель, трогай!

Костер наш был хорош.

В Хорог твоя дорога,

А наша — в город Ош.

1965

ТРАССА ХОРОГ — ОШ

А зимою трасса белая,

А в июле трасса пыльная,

На подъемы очень смелая,

Аварийностью обильная.

Снегопадами известная

И жарою знаменитая,

Для разъездов очень тесная,

Над обрывами пробитая.

Вдоль по этой трассе-трассушке,

Замерзая у обочины,

Всё стоят большие камушки,

Ледниками порасточены.

Ох ты, трасса моя, трассина,

Путь-дороженька Памирова —

То ледник имени Красина,

То хребет имени Кирова.

Ох ты, трасса бесконечная,

Боль-тоска моя студеная,

То любовь моя беспечная,

То жена неразведенная.

Надоела ты мне до смерти —

Всё задачи раззадачивай,

Серпантиновые росписи

Всё вглухую заворачивай.

Да кончай же ты, корявая,

Прыгать ломаною веткою!

Мне не жаль себя, кудрявого,

Жаль машину мне советскую.

1965

СЕРЕГА САНИН

С моим Серегой мы шагаем по Петровке,

По самой бровке, по самой бровке.

Жуем мороженое мы без остановки —

В тайге мороженого нам не подают.

То взлет, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И почты не жди.

Идет молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

Идет на взлет по полосе мой друг Серега,

Мой друг Серега, Серега Санин.

Сереге Санину легко под небесами,

Другого парня в пекло не пошлют.

Два дня искали мы в тайге капот и крылья,

Два дня искали мы Серегу.

А он чуть-чуть не долетел, совсем немного

Не дотянул он до посадочных огней.

То взлет, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И почты не жди.

Идет молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

1965

ТАКСИ

— Свободен? — Куда везти?

— Да прямо давай крути.

— А… прямо. По пути.

Поедем, не загрустим.

И крутится в стеклах снег.

— Наверно, спешишь к жене?

— Ошибка, жены-то нет.

— К знакомой? — Опять не к ней.

— Сегодня у нас среда?

— Сегодня у нас беда.

— Да брось ты, все ерунда.

А все же везти куда?

А счетчик такси стучит,

И ночь уносит меня.

От разных квартир ключи

В кармане моем звенят.

— Направо? — Нельзя никак.

— Налево? — Одна тоска.

Давай-ка вперед пока,

Прибавь-ка, браток, газка.

1965

ТОСТ ЗА ЖЕНЬКУ

— Так выпьем, ребята, за Женьку!

За Женечку пить хорошо!

Вы помните, сколько сражений

Я с именем Женьки прошел.

И падали годы на шпалы,

И ветры неслись шелестя…

О, сколько любимых пропало

По тем непутевым путям!

И в грохоте самосожженья

Забыли мы их навсегда.

Но Женя… Вы помните? Женя…

Я с ней приходил ведь сюда —

Тогда, в девятнадцатом веке…

Да вспомните вы, черт возьми!

Мне дом представляется некий —

В Воронеже или в Перми.

То утро вставало неброско,

Лишь отсветы на полу,

«Голландкою» пахло и воском,

И шторой, примерзшей к стеклу.

А мы будто только с охоты.

Я помню такой кабинет…

И пили мы мерзкое что-то,

Похожее на «Каберне».

Но все же напились порядком,

И каждый из нас толковал:

«Ах, ах, молодая дворянка,

Всю жизнь я такую искал…»

Ну, вспомнили? То-то. И верно,

Ни разу с тех пор не встречал

Я женщины более верных

И более чистых начал.

Не помню ничьих я объятий,

Ни губ я не помню, ни рук…

— Так где ж твоя Женька, приятель?

Сюда ее, в дружеский круг!

— Да где-то гуляет отважно,

На пляже каком-то лежит…

Но это не важно, не важно:

Я крикну — она прибежит.

— Ну что, гражданин, ты остался

Один. Закрывать нам пора!

— А он заплатил? — Рассчитался.

Намерен сидеть до утра?

— Да нет.

По привычке нахмурясь,

Я вышел из прошлого прочь…

Гостиница «Арктика», Мурманск.

Глухая полярная ночь.

1965

ПРОЩАНИЕ С СИБИРЬЮ

А за бортом — представляешь, как дует!

Вот и уходит Сибирь в горизонт.

В чахлой тайге и по талому льду я

Понатаскался в этот сезон.

Мало ли что может позже присниться,

Но не забыть мне рек синеву

И на борту бортпроводницу —

Чтоб проводить нас с Сибири в Москву.

Вдруг без нее мы заблудимся в чаще,

Ладно бы в чаще — в сплошных облаках.

Вдруг без нее о любви настоящей

Нам за полгода не вспомнить никак.

Старой Москвой эту рану замою,

Может, к несчастью, уеду на юг.

Злые снега заметают зимовье,

Солнце встает из непуганых вьюг.

1965

РАКЕТНЫЙ ЧАСОВОЙ

И вновь в поход — сигнал тревоги слышен,

И убран гюйс, и холоден закат.

Мы писем вам, девчата, не допишем

И не докурим свой «Дукат».

И вновь легко форштевень волны режет,

И ночь радаром щупает старпом.

И видит он ночные побережья,

И видит море целиком.

Звезда морей, сегодня посвети нам!

Держись, приятель, крепче у руля!

Ведь за кормой ракетной бригантины

Лежит советская земля!

И словно свет огромного вулкана

Ночную мглу разрезал пополам:

За край земли, за гребень океана

Ушла ракетная стрела.

Встает рассвет у дальних гарнизонов,

Несет коней в тревоге боевой.

Идет хозяин синих горизонтов —

Простой ракетный часовой!

1965

АРХЕОЛОГИ

Воскреси мне луну золотую

Над жнивьем некрещеной Руси,

Половчанку, жену молодую,

Постарайся, дружок, воскреси.

Эх, кочевники, археологи,

Из веков глядит темнота.

Архигении, архиолухи,

Что ж копаете, да не там?

Наши деды, история наша,

Из могил нам кричат: «Пособи!»

Кандалами гремит Кандалакша,

И острогами стонет Сибирь.

Бурят землю для нефти ребята,

Горняки о металлах скорбят.

Мы ж не бурим, мы ходим с лопатой,

В прошлом веке мы ищем себя.

1965

ЗЕЛЕНОЕ ПЕРО

Кому — чины, кому — награды,

Кому — пробраться в важное бюро,

А нашей Галке ничего не надо,

А ей — зеленое перо.

Не для крыла перо ей надо,

Не для того, чтоб совершать добро.

Всем — по чарке лимонада,

А ей — зеленое перо.

Зажегся Марс на небосклоне,

Как рыбы, спят все станции метро.

Пускай другие достают «болоньи»,

А ей — зеленое перо.

К ней женихи бегут отарой.

Суют ключи ей от других миров.

Пою ей песни сам я под гитару,

А ей — зеленое перо.

Она пройдет с пером в берете

Сквозь этот мир, устроенный хитро.

Вот почему — нам все проблемы эти,

А ей — зеленое перо.

1965

БЕЗБОЖНИКИ

На проезжей на дороженьке,

Что приводит в старый Рим,

Повстречалися безбожники

Трем спасителям святым.

И у древней у обители,

Над которой херувим,

Говорили те спасители

Тем безбожникам худым:

«Бросьте вы свои идеюшки

Да беритесь за кресты,

Сдайте дядьке, иудеюшки,

Запрещенные листы

Да идите по дороженьке,

Что приводит в старый Рим.

Ну а в Риме мы, безбожники,

По душам поговорим».

И ответили безбожники:

«Не сдаемся мы живьем,

А мы, свободные художники,

И без Бога проживем.

Мы не громкоговорители,

Не живем мы на заказ.

До свидания, спасители,

Помолитеся за нас».

1965

ЧУДО

На этом свете нет чудес,

Хотя поверий груда.

Стоит плотина до небес,

Но это ведь не чудо.

Я по ледовым гребням лез,

Я знаю слов значенье.

На этом свете нет чудес —

Одно лишь исключенье.

Никем не узнан, не любим,

Сомненьями богатый,

Я жил смотрителем лавин

И сторожем заката.

Стояли горы у дверей,

Зажав долины-блюда,

Как совещание зверей,

И звери ждали чуда.

И чудо вышло на порог,

Зажмурилось от снега.

И чудо сделало снежок

И запустило в небо.

Снежок распался на снежки…

И тот рисунок школьный

От звезд отламывал куски,

И было больно-больно.

А чудо, весело смеясь,

Конфеточку сосало,

Толкало в пропасти меня,

Но в пропасть не бросало.

Снега ударили с небес,

Мир задрожал от гуда.

На этом свете нет чудес —

Одно лишь, в общем, чудо!

1965

«Я гляжу сквозь тебя, вижу синие горы…»

Я гляжу сквозь тебя, вижу синие горы,

Сквозь глаза, сквозь глаза — на пространства земли,

Где летят журавли, где лежат командоры,

Где боками стучат о причал корабли.

Гребни каменных гор машут сорванным снегом,

В мачтах молний встает, как дредноут, гроза,

И плывут облака по глазам, как по небу,

И стекает луны золотая слеза.

Я иду сквозь тайгу по весне белокрылой,

По колено в воде по разливам бреду…

Я иду сквозь тебя, пока есть мои силы,

Даже если уже никуда не иду.

1965

«Знаком ли ты с Землей?..»

— Знаком ли ты с Землей?

— Да вроде бы знаком.

— А чей тут дом стоит?

— Да вроде общий дом.

А может, это твой.

Внимательно смотри,

Ведь нет земли такой

В других концах Земли.

Вот крыша в доме том —

Ледовый океан,

Вот погреб в доме том —

Хакассии туман.

И дверь за облака,

И море у ворот,

В одном окне — закат,

В другом окне — восход.

Он твой, конечно, твой —

И крыша, и крыльцо

С звездой над головой,

С могилами отцов.

И реками пьяна

Непройденная ширь,

Страны моей весна —

Желанная Сибирь.

1966

«Июльские снега — не спутай их с другими…»

Июльские снега — не спутай их с другими.

Июльские снега, Памирское плато…

Приветствую тебя! Твержу твое я имя,

Но ветры мне трубят типичное не то.

А мне твердят одно: ты должен быть, ты должен —

Прозрачным, как стекло, и твердым, как наган.

В июле будет зной, а в январе морозы,

А мне пример такой — июльские снега.

Все вроде хорошо, и все в порядке вроде.

Я там-то все прошел, я там-то не солгал.

Привет тебе, привет! Как памятник свободе,

Пылают в синеве июльские снега.

13 июля 1966

«Над киностудией свирепствует зима…»

Над киностудией свирепствует зима:

Стоят фанерные орудия в снегу,

Поземка ломится в картонные дома,

Растут сугробы на фальшивом берегу.

В ночном буфете пьют актеры теплый чай,

Устав от света, как от жизни старики.

По павильонам постановщики стучат

И строят лестницы, дворцы, материки.

И лишь пожарник в новых валенках — топ-топ,

Ночной патруль, суровый взгляд из-под руки —

Не загорелись бы, не вспыхнули бы чтоб

Все эти лестницы, дворцы, материки,

Не провалился бы к чертям весь этот мир,

И сто дредноутов не сели бы на мель.

Не спи, пожарник! Ты хозяин всех квартир

И добрый гений свежекрашеных земель.

Но ты ведь слышишь, часовые-то — топ-топ,

Наган у пояса, ах, если б лишь наган!

Но ты ведь видишь, как ракетам прямо в лоб

Ревут и хлещут озверевшие снега.

Ракеты с берега, ракеты с корабля —

По тихим улицам, по сонным площадям…

И нет пожарника, и брошена земля,

Лишь два полковника за шашками сидят.

1966

КУРСАНТ

Не пожелай ни дождика, ни снега,

А пожелай, чтоб было нам светло.

В полглобуса локаторное небо,

Полмира проплывает под крылом.

Плывут леса и города:

А вы куда, ребята, вы куда?

— А хоть куда — а хоть в десант,

Такое звание — курсант.

И, рассекая синие пространства,

Пересекая желтый след луны,

Выходят на задание курсанты,

Летающие парни — летуны.

Мигнет далекая звезда:

А вы куда, ребята, вы куда?

— А хоть куда — а хоть в десант,

Такое звание — курсант.

И никому об этом не расскажешь,

Как ветры гимнастерку теребят,

Как двигатель взревает на форсаже,

Отталкивая землю от себя.

Плывут леса и города:

А вы куда, ребята, вы куда?

— А хоть куда — а хоть в десант,

Такое звание — курсант.

1966

ПРОПАЛИ ВСЕ ЗВУКИ

Пропали, пропали все звуки,

И странная, странная тишь,

Как будто не крылья, а руки,

Как ласточка, выгнув, летишь.

Как будто бежишь по песку ты,

А двигатель, правда, стоит.

Секунды, секунды, секунды —

Последние шансы твои.

Случись же такое вот дело —

Я сам же хотел в небеса, —

Я летчик — товарищ Гастелло,

Я Пашка — обычный курсант.

Я падаю взрывчатым телом,

А крыши согнулись и ждут.

Я, кажется, знаю, что сделать,

Чтоб эту не сделать беду.

1966

ДА БУДЕТ СТАРТ

На заре стартуют корабли,

Гром трясет окрестные дороги.

От Земли на поиски земли,

От тревоги к будущей тревоге.

Мы построим лестницу до звезд,

Мы пройдем сквозь черные циклоны

От смоленских солнечных берез

До туманных далей Оберона.

Не кричите — крик не долетит,

Не пишите — почта не доходит.

Утопают дальние пути

Там, где солнце новое восходит.

Нет привала на пути крутом,

Где гроза сшибается с грозою.

До свиданья. Плавится бетон.

Звездолет становится звездою.

Мы построим лестницу до звезд,

Мы пройдем сквозь черные циклоны

От смоленских солнечных берез

До туманных далей Оберона.

1966

СНЕГОПАД

И ты приди сюда и в холод, и в жару,

На высокую планету простаков.

Розовеет к вечеру Донгузорун,

И Эльбрус пошит из красных облаков.

И снегопад на белом свете, снегопад,

Просыпаются столетия в снегу.

Где дорога, а где мелкая тропа,

Разобрать я в снегопаде не могу.

И ты представь, что не лежит вдали Москва

И не создан до сих пор еще Коран —

В мире есть два одиноких существа:

Человек и эта белая гора.

Но с вершины через скальные ножи

Ты посмотришь вниз, как с мачты корабля:

Под ногами что-то плоское лежит

И печально называется Земля.

И снегопад на белом свете, снегопад,

Просыпается столетие в снегу.

Где дорога, а где мелкая тропа,

Разобрать я в снегопаде не могу.

1966

НАКРА

Вот тебе горы, вот тебе небеса, а вот моя рука.

Вот тебе скалы — это тоже немало — и еще река.

За полчаса до утренней синеющей зари

С товарищем по паре сигарет ты искури

И вверх иди — туда, где стоит всегда Накра,

Накра, Накра — белая гора.

Накру как Накру накрывает жара, но в основном ветра.

Если уж холод, то уже холод такой, что не махнешь рукой.

Тихонечко по полочкам, по скальным островам,

Зацепочки с иголочку, но чтоб не спасовать!

Ведь есть еще места, где не так проста Накра,

Накра, Накра — белая гора.

В этом году есть немало причин тебе вернуться вниз,

Кроме того, надо сердце лечить, и больше не влюбись.

И ты идешь по льду, который блещет, как слюда,

И ты увидишь то, что не видел никогда,

Когда очутится под тобою вся Накра,

Накра, Накра — белая гора.

1966

АЗИАТСКАЯ ПЕСНЯ

Ты как хочешь: пиши не пиши,

Только вслед мне рукой помаши.

Самолет, мой отчаянный друг,

Высоту набирает звеня.

Самолет улетает на юг,

Где давно ожидают меня

Азиатские желтые реки,

Азиатские белые горы,

Раз увидел — так это навеки,

А забудешь — так это не скоро.

Азиатские пыльные тропы,

Азиатские старые люди,

И кусочек моей Европы

У пропеллера в белом блюде.

Мне закаты читают Коран,

Мне опять — вечера, вечера.

Вот налево разлегся Тибет,

И виднеется справа Сибирь,

И тоска по тебе, по тебе,

И разлучные версты судьбы.

Я с друзьями хожу и пою,

Я зарю бирюзовую пью,

И вот здесь, посреди ледников,

Что висят перед нами стеной,

Я плыву к тебе, как ледокол,

Оставляя, представь, за спиной

Азиатские желтые реки,

Азиатские белые горы,

Раз увидел — так это навеки,

А забудешь — так это не скоро.

Азиатские пыльные тропы,

Азиатские старые люди,

И кусочек моей Европы

У пропеллера в белом блюде.

1966

ГОРНОЛЫЖНИК

О, как стартует горнолыжник!

Он весь в стремительном броске,

И дни непрожитые жизни

Висят, висят на волоске,

И снега жесткая фанера

Среди мелькающих опор…

Он разбивает атмосферу —

Непостижимый метеор.

Лети, но помни, крепко помни,

Что все дается только раз:

И снега пламенные комья,

И эта страшная гора.

Но мир не видим и не слышен:

Минуя тысячу смертей,

Ты жизнь свою несешь на лыжах,

На черных пиках скоростей.

Зачем ты эту взял орбиту?

К чему отчаянный твой бег?

Ты сам себя ведешь на битву,

И оттого ты — человек.

Несчастий белые кинжалы,

Как плащ, трепещут за спиной…

Ведь жизнь — такой же спуск, пожалуй,

И, к сожаленью, скоростной.

1966

БРИГИТТА

Приходи ко мне, Бригитта,

Как стемнеет, приходи.

Все, что было, — позабыто.

Все, что будет, — впереди.

От рассвета до заката

Всюду грустно на земле.

Лишь глаза твои — как карта

Для заблудших кораблей.

Но старпом не верит липе,

Ночь старпому не указ.

Я несусь, как чайный клипер,

Ну не клипер, так баркас.

На борту пылают битвы,

Разногласья до крови…

Паруса мои пробиты

Бомбардиршами любви.

Я несусь куда-то мимо

И с похмелья поутру

Городницкого и Кима

Песни громкие ору.

Мне подтягивает свита,

Бьет бутылки до зари…

О Бригитта, о Бригитта,

Путь мой дальний озари!

Но я устал от этой роли,

Не пират я в этот раз.

Я сажусь на мотороллер,

Нажимаю полный газ,

Обгоняю пару МАЗов,

Привожу в инфаркт ГАИ…

Ох, какая ты зараза,

Даже рифмы не подобрать!

1966

ИРКУТСК

А ты говоришь: «Люблю!»

А я говорю: «Не лги!»

Буксирному кораблю

Всю жизнь отдавать долги.

Приставлен мой путь к виску,

Дороги звенит струна

Туда, где встает Иркутск,

По-видимому, спьяна.

Ах, как бы теперь легла

Рука на твое плечо!

Земля до того кругла,

Что свидимся мы еще.

По мокрому по песку

Твой след замела волна,

И грустно вздохнул Иркутск,

Наверно таки, спьяна.

А ты говоришь: «Постой!»

А я говорю: «Дела!»

Лечу в черноте пустой,

Как ангел, но без крыла.

И день без тебя — в тоску,

И ночь без тебя больна.

Навстречу летит Иркутск,

Уж точно таки, спьяна.

1967

ПЕСНЯ АЛЬПИНИСТОВ

Вот это для мужчин —

Рюкзак и ледоруб,

И нет таких причин,

Чтоб не вступать в игру.

А есть такой закон —

Движение вперед,

И кто с ним не знаком,

Навряд ли нас поймет.

Прощайте вы, прощайте,

Писать не обещайте,

Но обещайте помнить

И не гасить костры

До после восхожденья,

До будущей горы!

И нет там ничего —

Ни золота, ни руд,

Там только-то всего,

Что гребень слишком крут.

И слышен сердца стук,

И страшен снегопад,

И очень дорог друг,

И слишком близок ад.

Но есть такое там,

И этим путь хорош,

Чего в других местах

Не купишь, не найдешь:

С утра подъем, с утра,

И до вершины бой.

Отыщешь ты в горах

Победу над собой.

Прощайте вы, прощайте,

Писать не обещайте,

Но обещайте помнить

И не гасить костры

До после восхожденья,

До будущей горы!

Лето 1967 Памир

ПИК ЛЕНИНА

Статный парень, товарищ мой —

Он приехал издалека, —

Из страны, где тепло зимой

И другая шумит река.

И заснуть бы нам всем пора,

Но хороший пошел разговор.

И сидят у костра семь стран,

У подножья Памирских гор.

Переводчик не нужен нам,

Мы поймем друг друга без слов,

Снег и ветер — все пополам,

Пополам — мороз и тепло.

И твои, товарищ, бои

Оставляют меня без сна.

Государства у нас свои,

Революция в нас одна.

Мы идем по крутым снегам,

И метет, понимаешь, метет,

Упирается в грудь пурга,

На щеках намерзает лед.

Но сгибает спину гора

И крутой восходит маршрут —

Поднимаются вверх семь стран,

Вместе к Ленину все идут!

Лето 1967 Памир

ГРИБЫ

По краю воронок — березок столбы,

По краю воронок — грибы да грибы.

Автобус провоет за чахлым леском.

Туман над Невою, как в сердце ком.

А кто здесь с войны сыроежкой пророс?

Так это ж пехота, никак не матрос.

Матрос от снаряда имел поцелуй

И вырос в отдельно стоящий валуй.

По минному полю шагает взрывник,

По бывшему минному полю — грибник,

Он в каске, как дьявол, очки со слюдой,

Бордовая «ява» — как конь молодой.

Несут грибники на закуску грибы…

Проносит санрота гробы да гробы…

Морская пехота, зенитная часть,

Саперная рота и два трубача.

А ну-ка, ребята, отдайте грибы!

Пускай они снова врастают в гробы!

Откинутся доски, земля отлетит,

И ротный построиться роте велит.

И снова — атака, и снова — «ура!»,

Опять из-за танков палит немчура.

Нельзя им сторонкой уйти от судьбы —

Воронки, воронки… грибы да грибы…

1967

ЛОДЕЙНОЕ ПОЛЕ

На поле Лодейном

Не видно лодей,

Лодейное поле —

Могилы людей.

Над полем Лодейным

Бушует зима

И светит звезда

Под названием Марс.

На Марсе — порядок

И полный покой,

На Марсе не видно

Войны никакой.

А тут то и дело

Стучатся в окно:

«Вставай-ка, товарищ,

Запахло войной!

Запахло войной,

Загремело вдали.

Подводные лодки

Под воду ушли.

И ты, дорогой,

Оторвись от жены.

Не кто ты другой,

А надёжа страны».

Надёжа надёжей —

Иду по двору,

Несу под одёжей

Поношенный труп.

Готов хоть на полюс,

Но только, браток,

На поле Лодейное

Я не ходок.

1967

ВСЁ НАВСТРЕЧУ ОБЛАКА

Я сижу, ох, хорошо я сижу!

Не ворочаюсь, лишь глазом вожу.

Глянешь влево — все собачья мура,

А направо — все тундра да тундра.

Закурю я сигаретку «Трезор»,

Погляжу я на капот-горизонт.

Не встречается любовь мне пока…

Всё навстречу облака, облака.

Мне в отряде говорят кореша:

— Ты, Аркадий, просто парень-душа.

Ты пилот, — мне говорят, — золотой

И вообще ты молоток холостой.

Ну а я на топчане все лежу,

Все мужей к законным женам вожу.

Не встречается жена мне пока…

Всё навстречу облака, облака.

Я за столик преотлично сажусь,

Будто я на ВПП захожу:

— Я гражданку вроде видел в кино?

Познакомимся! Пилот Иванов.

Да не суйся ты червонцем, не гадь!

Вот полярные — так это ж деньга!

Дайте девочке моей коньяка.

Всё навстречу облака, облака…

1967

КАПИТАН ВВС ДОНЦОВ

А наземный пост с хрипотцой донес,

Что у «тридцать второй» машины при взлете

С левым шасси какой-то вопрос

И оно бесполезно висит в полете.

А человек, сидящий верхом на турбине,

Капитан ВВС Донцов,

Он — памятник ныне, он — память отныне

И орден, в конце концов!

И ночных полетов руководитель

Стал кричать в синеву:

— Войдите в вираж! В пике войдите!

Но помнить: внизу живут!

А «тридцать второй» кричит:

«На брюхо Сажусь, и делу хана!

А пенсию — официантке Валюхе,

Она мне вроде жена…»

И красные строчки — посадочный знак,

И красный удар — в бетон!

Прекрасные ветры в открытый колпак,

И кто-то целует потом…

А человек, сидевший верхом на турбине,

Капитан ВВС Донцов,

Майор он отныне, инструктор отныне,

Женат он, в конце концов!

1967

«А зима будет большая…»

А зима будет большая…

Вот, гляди-ка, за рекой

Осень тихо умирает,

Машет желтою рукой.

Плачут мокрые осины,

Плачет дедушка Арбат,

Плачет синяя Россия,

Превратившись в листопад.

И, сугробы сокрушая,

Солнце брызнет по весне…

А зима будет большая —

Только сумерки да снег.

1967

«По переулку в синяках…»

По переулку в синяках

Ночная тьма, ночная тьма.

Сидит в портовых кабаках

Ночная долгая зима.

И каблуками в шар земной,

И кулаками по столу…

Чужое горе за спиной,

Щека, прижатая к стеклу.

И длинный вечер без любви,

И странный город без огней,

И протекает ночь в крови,

Асфальт белеет при луне.

И как же быть, и как же быть?

В какие верить чудеса?

Колеса крутятся судьбы,

Кричат с пластинок голоса.

Ты только тихо мне шепни

Свои безумные слова,

Ты только молча намекни,

Что ты жива, что ты жива.

1967

«Саянская ГЭС: затяжные дожди…»

Саянская ГЭС: затяжные дожди

И лес — то седой, то рыжий.

Саянская ГЭС, ты ко мне приходи —

Закрою глаза и увижу.

Вот это навек, так сказать, навсегда

Зеленой тайгой по сердцу:

Как пахнет река, как стучат в неводах

Луны золотые серпы.

И падают дни, как листы сентября,

И ночи длинны, как горы,

И смотрит на нас ледяная заря,

А нам разогреть бы моторы.

И вроде бы я навидался чудес,

Скитаясь всю жизнь по свету,

Но в сны мне стучит та Саянская ГЭС,

Которой еще и нету.

Все так же течет ледяная река,

И снегом полны овраги.

Саянская ГЭС только в наших руках

И только чуть-чуть на бумаге.

1968

«Корабли расстаются, как женщины…»

Корабли расстаются, как женщины:

Всё судачат, всё хрипло кричат.

Кораблям где-то встречи обещаны,

И рюкзак брошен в угол с плеча.

А за окнами Арктика, бесконечные льды,

Черно-белая графика невеселой воды.

Только где-то на севере, далеко-далеко,

Будто солнце просеяли решета облаков.

Ты стоишь, словно белая истина.

Ты молчишь, как великая скорбь.

Подожди, дай разлуку мне выстрадать:

Путь до встречи не легок, не скор.

Ну прощай! Небо хмурится к вечеру,

И гудки надо льдами скулят.

Ну прощай! Здесь и сравнивать нечего:

Мы и есть — эти два корабля.

А за окнами Арктика, бесконечные льды,

Черно-белая графика невеселой воды.

Только где-то на Севере, далеко-далеко,

Будто солнце просеяли решета облаков.

Август 1968 Дизель-электроход «Обь» Арктика

«А море серое…»

А море серое

Всю ночь качается,

И ничего вокруг

Не приключается.

Не приключается…

Вода соленая,

И на локаторе

Тоска зеленая.

И тихо в кубрике

Гитара звякает.

Ах, в наших плаваньях

Бывало всякое.

Бывало всякое,

Порой хорошее,

Но только в памяти

Травой заросшее.

И молчаливые

Всю навигацию,

Чужие девочки

Висят на рации.

Висят на рации —

Одна в купальнике,

А три под зонтиком

Стоят под пальмами.

А море серое

Всю ночь качается,

Вот и ушла любовь —

Не возвращается.

Не возвращается…

Погода портится.

И никому печаль

Твоя не вспомнится.

Август — сентябрь 1968 Дизель-электроход «Обь» Арктика

ПЕСЕНКА О ЗФИ

Посмотри-ка ты ночью туда,

Где Полярная светит звезда,

И пиши теперь письма свои

На архипелаг ЗФИ.

О ЗФИ,

Синие горы,

Мне не забыть снега твои,

Твои просторы.

Мы сойдем на льды,

Мы найдем следы.

Здесь надежды лежат

У замерзшей воды.

Вот какая там есть широта,

Вот какая там есть долгота.

И, седой совсем,

Здесь ходил Нансен,

И, спасая других,

Здесь погиб Амундсен.

Вот какая там есть широта,

Вот какая там есть долгота.

О ЗФИ,

Синие горы,

Мне не забыть снега твои,

Твои просторы.

Август 1968 Дизель-электроход «Обь» Земля Франца-Иосифа

ПОЛЯРНОЕ КОЛЬЦО

Опять приходят непогоды

Через Полярное кольцо.

И криком гонят пароходы

Из памяти твое лицо.

И далеко в краю счастливом

Страна цветов, земля людей.

И льды уходят из залива

Эскадрой белых лебедей.

И слушает радист бессменный

И чей-то плач, и чей-то смех.

Всю ночь кружатся над антенной

Последний дождь и первый снег.

И нет тебя, и слава Богу,

Что здесь один плыву без сна,

Что эта тяжкая дорога

Тебе никак не суждена.

Минуй тебя вся эта нежить,

Будь все печали не твои,

Приди к тебе вся моя нежность

Радиограммой с ЗФИ.

И в час полуночный и странный

Не прячь от звезд свое лицо,

Смотри — на пальце безымянном

Горит Полярное кольцо.

1968

СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ

А мама пишет письма:

«До скорого, пока!»

Я для нее не мичман,

А просто — в моряках.

Под городом под Вологдой

Все думает она:

«Раз Северный — так холодно,

Раз флот — то по волнам».

А где-то идут корабли,

Сигнальщик натянет капот.

И пять океанов земли

Качают Северный флот.

Но разве ей ответишь,

Какие тут дела?

Приказ уйти на месяц

Подлодка приняла.

Нагни пониже голову —

Воды идет стена.

Раз Северный — так холодно,

Раз флот — то по волнам.

И нет побережий вдали,

Лишь гидролокатор поет.

И пять океанов земли

Качают Северный флот.

Ты, мама, не печалься —

Под штормом, подо льдом,

Усталые отчасти,

Мы в порт родной придем.

Простеганная солоно,

Судьба досталась нам.

Раз Северный — так холодно,

Раз флот — то по волнам.

А где-то идут корабли,

Сигнальщик натянет капот.

И пять океанов земли

Качают Северный флот.

1968

ПЕСНЯ О СЕВЕРОМОРЦАХ

И снова тревожные метеосводки

Предчувствуют ветров полет.

Обросшие льдами подводные лодки

Уходят под паковый лед.

Под звездами где-то пилоты летят,

Локаторный верен дозор.

Стальными глазами ракеты глядят

За черный от бурь горизонт.

И штурман проложит далекий маршрут,

Где ветер в лицо да в лицо.

Идут корабли, и подлодки идут

Дорогой героев-отцов.

Покуда наше сердце бьется,

Мы будем здесь стоять, сильны,

Мы — моряки-североморцы,

Северовоины страны.

1968

«Я бы новую жизнь своровал бы, как вор…»

Я бы новую жизнь своровал бы, как вор,

Я бы летчиком стал, это знаю я точно.

И команду такую: «Винты на упор!» —

Отдавал бы, как Бог, домодедовской ночью.

Под моею рукой чей-то город лежит,

И крепчает мороз, и долдонят капели.

И постели метелей, и звезд миражи

Освещали б мой путь в синеглазом апреле.

Ну а будь у меня двадцать жизней подряд,

Я бы стал бы врачом районной больницы.

И не ждал ничего, и лечил бы ребят,

И крестьян бы учил, как им не простудиться.

Под моею рукой чьи-то жизни лежат,

Я им новая мать, я их снова рожаю.

И в затылок мне дышит старик Гиппократ,

И меня в отпуска все село провожает.

Ну а будь у меня сто веков впереди,

Я бы песни забыл, я бы стал астрономом.

И прогнал бы друзей, просыпался б один,

Навсегда отрешась от успеха земного.

Под моею рукой чьи-то звезды лежат.

Я спускаюсь в кафе, будто всплывшая лодка.

Здесь по-прежнему жизнь! Тороплюсь я назад

И по небу иду капитанской походкой.

Но ведь я пошутил. Я спускаюсь с небес,

Перед утром курю, как солдат перед боем.

Свой единственный век отдаю я тебе —

Все, что будет со мной, это будет с тобою.

Под моею рукой твои плечи лежат,

И проходит сквозь нас дня и ночи граница.

И у сына в руке старый мишка зажат,

Как усталый король, обнимающий принца.

1968

РЕПОРТАЖ О РАКЕТЧИКАХ

Тонкой стрункой висит паутинка,

И от солнца смычок косой.

Мы с майором идем по тропинке

В пасторальнейшем из лесов.

Все меняется в волнах рассвета,

Все у времени на крыле…

Неподвижно стоят лишь ракеты

На вращающейся земле.

По бетонным бункерам гулким —

Тишина, одна тишина.

Перекрестки — как переулки,

Одинокий фонарь — луна.

Шутки в сторону — дверь распахнулась,

Глубина молчит бирюзой,

И из пропасти впрямь пахнуло

Небывалой еще грозой.

Машинально достал папиросу.

«Не положено». — «Виноват!»

Мне б как раз задавать вопросы,

Ну а я не найду слова.

Перед мощью стою такою,

Что в глаза никогда не видал,

И стараюсь казаться спокойным,

И гляжу на этот металл.

Что бы сделали с нашей планетой

И особенно с нашей страной,

Если б не было этой ракеты,

И не только ее одной.

И майор задумался что-то,

Смотрит мимо в свое, в свое…

Может, вспомнил он ту пехоту,

С кем прошел через дым боев,

Как в прицелах «сорокапяток»

Танки шли посреди жнивья,

Как стояли насмерть ребята

Возле города Верея.

Наверху, над толщей бетона,

Происходит все тот же день,

Провода поют монотонно,

Солнце прыгает по воде.

И красиво, очень красиво

Над землей стоит высота.

Я майору сказал: «Спасибо!»

Просто так сказал, просто так.

И запрыгала вновь машина,

Колесом попав в колею.

У майора два чудных сына

Строят планер — носы в клею.

Ах как рады мальчишки лету —

Рыба в речке, картошка в золе…

Неподвижно стоят ракеты

На вращающейся земле.

1968

«В кабинете Гагарина тихо…»

В кабинете Гагарина тихо.

Тихо-тихо. Часы не идут…

Где-то вспыхнул тот пламенный вихрь

И закрыл облаками звезду.

Только тихо пройдут экскурсанты,

Только звякнет за шторой луна.

И висит невесомым десантом

Неоконченная тишина.

Но Гагарин покоя не ведал —

Жил он в грохоте мощных ракет,

И победы и горькие беды

Он встречал со штурвалом в руке.

И всех тех, кто порвал с тишиною,

Кто по звездной дороге пошел,

Он их вел за своею кормою,

Хоть и маленький, но ледокол.

Я над краем стола наклоняюсь,

Словно в пропасть без края гляжу,

Улыбаюсь я и удивляюсь,

И нахлынувших слез не стыжусь.

Со стены молча смотрят портреты,

Лунный глобус застыл на столе,

И соборы стоят, как ракеты,

На старинной смоленской земле.

Снова тянет сырыми лугами.

Звездный город стихает во сне.

Понимаете, Юрий Гагарин,

Как несладко стоять в тишине,

Потому что грохочут рассветы,

Заливаются птицы в полях…

Впрочем, вам ли рассказывать это,

Человеку с планеты Земля.

1969

БОТИК

Один рефрижератор — представитель капстраны —

Попался раз в нешуточную вьюгу,

А в миле от гиганта поперек морской волны

Шел ботик по фамилии «Калуга».

А тот рефрижератор, что вез рыбу для капстран,

Вдруг протаранил ботик молчаливо.

На таре из-под «Двина» только виден капитан

Хорошего армянского розлива…

Что же ботик потопили?

Был в нем новый патефон

И портрет Эдиты Пьехи,

И курительный салон.

«Ду ю спик инглиш, падлы? — Капитан кричит седой. —

Француженка, быть может, мать твоя?

А может, вы совсем уже, пардон, шпрехен зи дойч?»

И с судна отвечают: «Йа, йа, йа!»

Советское правительство послало документ

И навело ракеты на балбесов.

А ботику отгрохали огромный монумент,

Которым и гордится вся Одесса.

Август 1968 Дизель-электроход «Обь»

РЕСПУБЛИКА ТУВА

Вот и все. Заправлены моторы.

Внесена пятерка за багаж.

Впереди лежит тот край, который

Если взял, то больше не отдашь.

А республика Тува живет без публики,

По лесам-то, по лесам-то тишина.

По полянам ходят мишки — ушки круглые,

И летающих тарелок до хрена.

Закури, но погаси окурок!

Тут тебе не площадь Ногина.

Лето сбросило соболью шкуру,

Рыжиной тайга заражена.

А республика Тува живет без публики,

По лесам-то, по лесам-то тишина.

По полянам ходят мишки — ушки круглые,

И летающих тарелок до хрена.

1968

3. Осенние дожди

(1970–1974)

СРЕТЕНСКИЙ ДВОР

А в тени снег лежит, как гора,

Будто снег тот к весне не причастен.

Ходит дворник и мерзлый февраль

Колет ломом на мелкие части.

Во дворах-то не видно земли,

Лужи — морем, асфальт — перешейком,

И плывут в тех морях корабли

С парусами в косую линейку.

Здравствуй, здравствуй, мой сретенский двор!

Вспоминаю сквозь памяти дюны:

Вот стоит, подпирая забор,

На войну опоздавшая юность.

Вот тельняшка — от стирки бела,

Вот сапог — он гармонью, надраен.

Вот такая в те годы была

Униформа московских окраин.

Много знали мы, дети войны,

Дружно били врагов-спекулянтов

И неслись по дворам проходным

По короткому крику «атанда!».

Кто мы были? Шпана не шпана,

Безотцовщина с улиц горбатых,

Где, как рыбы, всплывали со дна

Серебристые аэростаты.

Видел я суету и простор,

Речь чужих побережий я слышал.

Я вплываю в свой сретенский двор,

Словно в порт, из которого вышел.

Но пусты мои трюмы, в пыли…

Лишь надежды — и тех на копейку…

Ах, вернуть бы мне те корабли

С парусами в косую линейку!

1970

«Не провожай меня, не провожай…»

Не провожай меня, не провожай.

Ты жди меня, а провожать не надо.

Лежит земля, туманами свежа,

Лежит моя дорога, как награда.

Но каждый день, прожитый без тебя,

Еще придет со мною расплатиться,

Еще в долинах мне ветры протрубят,

Что, уезжая, надо бы проститься.

Мой странный мир обрадуется мне,

Придут рассветы у огня погреться,

И по гитарной старенькой струне

Сползет роса и упадет на сердце.

И запоют ребята у костра,

И затрубит лосиха электричкой,

И будто бы ни пуха ни пера

От старых дней и от моих привычек.

Но каждый день наращивает стон,

И он растет стремительно и грозно,

И я кричу в помятый микрофон:

«Ты приезжай, пока еще не поздно!

Пока луна, как острие ножа,

Пока ледок на лужах утром тает,

Пока земля туманами свежа,

Пока к нам вертолеты прилетают».

1970

«О, посмотри, какие облака…»

О, посмотри, какие облака

Возведены вдоль нашего романа,

Как будто бы минувшие века

Дают нам знак, таинственный и странный.

И странное обилие цветов,

И странно, что кафе не закрывают.

И женщины в оранжевых пальто

Бесшумно, как кувшинки, проплывают.

О, посмотри хотя бы на себя

В минутном отражении витрины,

Где манекены редкие скорбят

И катятся волнистые машины,

Где тонкая колеблется рука

Среди незамечательных прохожих,

Где ты стоишь, похожа на зверька

И на смешного ангела похожа.

Прошу тебя, пожалуйста, спаси,

Не брось меня на каменную муку…

Но женщина, ведущая такси,

Находит дом с названием «Разлука».

И ты уходишь весело, легко —

Пустеет двор, пустеет мирозданье.

И ласковые днища облаков

Всю ночь стоят над миром в ожиданье.

О, посмотри, какие облака

Возведены вдоль нашего романа,

Как будто бы минувшие века

Дают нам знак, таинственный и странный.

1970

ВЕЛОСИПЕД

Пахнет луна сосной.

По тишине лесной

Катятся по тропе

Я и велосипед.

Медленно цепь кручу —

Еду, куда хочу.

Шины на колесе

Ширкают по росе.

То ли вдали лиман,

То ли вблизи туман,

То ли блестит костел,

То ли горит костер.

Кто же там, у костра?

Это ж моя сестра.

Нет уж, моя жена.

Нет, это просто весна.

Рядом сидит пацан,

Худенький сам с лица

И кандидат в мужья.

Боже, да это ж я!

Я на себя гляжу.

Нету чудес — твержу.

Нету чудес, а все ж

Я это, я — похож.

Дым от костра встает.

Парень обнял ее,

Пальцами у лица,

Вот и целуются.

Я не пошел к костру,

Я зашагал к утру,

Мимо огня в крови,

Мимо своей любви.

1970

ПОМНИ ВОЙНУ

Помни войну, пусть далёка она и туманна.

Годы идут, командиры уходят в запас.

Помни войну! Это, право же, вовсе не странно —

Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.

Гром поездов. Гром лавин на осеннем Кавказе.

Падает снег. Ночью староста пьет самогон.

Тлеет костер. Партизаны остались без связи.

Унтер содрал серебро со старинных икон.

Помни войну! Стелет простынь нарком в кабинете.

Рота — ура! Коммунисты — идти впереди!

Помни войну! Это мы — ленинградские дети —

Прямо в глаза с фотографий жестоких глядим.

Тихо, браток. В печку брошены детские лыжи.

Русский народ роет в белой земле блиндажи.

Тихо, браток! Подпусти их немного поближе —

Нам-то не жить, но и этим подонкам не жить.

Помни войну, пусть далёка она и туманна.

Годы идут, командиры уходят в запас.

Помни войну! Это, право же, вовсе не странно —

Помнить все то, что когда-то касалось всех нас.

1970

ВАНЮША ИЗ ТЮМЕНИ

В седом лесу под Юхновом лежат густые тени,

И ели, как свидетели безмолвные, стоят.

А в роте, в снег зарывшейся, Ванюша из Тюмени

Единственный оставшийся нераненый солдат.

А поле очень ровное за лесом начиналось,

Там немцы шли атакою и танки впереди.

Для них война короткая как будто бы кончалась,

Но кто-то бил из ельника, один, совсем один.

Он кончил школу сельскую, зачитывался Грином,

Вчера сидел за партою, сегодня — первый бой.

Единственный оставшийся с горячим карабином,

С короткой биографией, с великою судьбой.

Когда же вы в молчании склонитесь на колени

К солдату неизвестному, к бессмертному огню,

То вспомните, пожалуйста, Ванюшу из Тюмени,

Который пал за Родину под Юхновом в бою.

1970

ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН

Там, в маленьком кафе

На углу Шенхаузераллеи,

Где четыре старухи ежедневно

Обсуждают итоги

Первой и второй мировой войны…

Там, в маленьком кафе

На углу Шенхаузераллеи,

Где из окон видны еще руины,

Где безногий человек

С самого утра все глядит в стакан…

Там, в маленьком кафе

Посредине города Берлина,

На углу двадцатого столетья,

На опасном перекрестке

Двух противоборствующих систем…

Там, в маленьком кафе

Посреди задымленной Европы,

На груди у небольшой планеты,

Что вращается по скучной

Круговой орбите вокруг звезды…

Там, в маленьком кафе,

Ничего такого не случилось,

Просто мы по-русски говорили

И сказали старухи:

«Надо было раньше добить англичан».

1970 Западный Берлин

НОВАЯ ЗЕМЛЯ

В голове моего математика

Вся Вселенная встала вверх дном,

А у Новой Земли ходит Арктика,

Ходит Арктика ходуном.

Ходят белые льды, как дредноуты,

Бьются, будто бы богатыри.

Ах давно бы ты мне, ах давно бы ты

Написала б странички две-три.

Написала б ты мне про Голландию,

Где большие тюльпаны растут,

Написала б ты мне про Шотландию,

Где печальные песни поют.

Но никак не приходит послание,

И от этого грустно в груди.

Ни тебя, ни письма, ни Голландии —

Только этот очкарик нудит.

Понудит он и все ухмыляется,

Блещет лысины розовый круг.

А под лысиной так получается,

Что Америке скоро — каюк.

А в Америке парни усталые

Всё хлопочут, чтоб мы померли.

Дайте землю, товарищи, старую!

Не хочу больше Новой Земли.

С математиком, серым, как олово,

Скоро бросим прощанья слезу.

Привезет он в Москву свою голову,

Я другое совсем привезу.

1970

ПЕСНЯ О ПОДВОДНИКАХ

Задраены верхние люки,

Штурвала блестит колесо.

По поводу долгой разлуки

Нам выдан «Абрау-Дюрсо».

Прощайте, красотки!

Прощай, небосвод!

Подводная лодка

Уходит под лед.

Подводная лодка —

Морская гроза,

Под черной пилоткой —

Стальные глаза.

Под грустную музыку Верди

Компасы дают перебой,

Голодные ходят медведи

У штурмана над головой.

По многим известным причинам

Нам женщины все хороши.

Стоят на сугробе мужчины,

Но на полюсе нет ни души!

Прощайте, красотки!

Прощай, небосвод!

Подводная лодка

Уходит под лед.

Подводная лодка —

Морская гроза,

Под черной пилоткой —

Стальные глаза.

1970

«Веселая любовь моя…»

Веселая любовь моя,

Зеленая и белая,

Где ж ты живешь, в каких краях?

Что ж ты без меня делаешь?

Кто там стоит в тени берез,

В том пиджачке вельветовом?

Чьи это клятвы произнес

Ветер хмельной под ветками?

Где-то вдали, совсем вдали,

Над проливными ивами,

Ходят веселые корабли

В эту страну счастливую.

Веселая любовь моя,

Зеленая и белая,

Где ж ты живешь, в каких краях?

Что ж ты без меня делаешь?

1970

ТЕЛЕФОН

Слушаю. Да. Алло!

Что за шутки с утра?

Я?.. Почему удивлен?

Я даже очень рад.

Я даже закурю.

Здравствуй, прошло сто лет.

Сто лет прошло, говорю.

Я не спешу. Нет.

(Телефон-автомат у нее,

Телефон на столе у меня…

Это осень, это жнивье,

Талый снег вчерашнего дня.)

Что у нас за дела?

Да как-то все разбрелись.

Верочка родила,

Славины развелись,

Я получил отдел,

Санька съездил в Париж…

Все в суматохе дел.

Ну, а ты что молчишь?

А правда, что говорят?..

А кто он, коль не секрет?

А, военный моряк,

В общем, жгучий брюнет.

А сына как назвала?

Спасибо. Не ожидал.

Значит, жизнь удалась?

Все прошло без следа?

(Телефон-автомат у нее,

Телефон на столе у меня…

Это осень, это жнивье,

Талый снег вчерашнего дня.)

1970

КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Вот прекрасная оценка

Наших бедствий на бегу —

Католическая церковь

На высоком берегу.

Что-то светлое так манит

Через темное окно —

Католическая пани,

Словно белое вино.

Католичка — не простая,

А загадочная сплошь —

Назидательно листает

Католическую ложь.

«О, мой друг, я понимаю,

Ваше чувство не ново.

Я внимательно внимаю,

Но не более того».

А потом в траве пожухлой

Мы лежали у сосны,

Было тихо, было жутко

От такой голубизны.

И с тех пор одна зацепка:

Разыскать я не могу

Католическую церковь

На высоком берегу.

Что ни баба — то промашка,

Что ни камень — то скала:

Видно, черная монашка

Мне дорогу перешла.

Дай мне Бог держаться цепко,

Подари мне сквозь пургу

Католическую церковь

На высоком берегу.

1970

КОРЧМА

У дороги корчма,

Над дорогой метель,

На поленьях зима,

А в глазищах апрель,

А в глазищах судьба

Изготовлена мне:

То ль курная изба,

То ли губы в вине.

Входит медленный кот,

Важный, как кардинал,

Мягкой лапою трет

На груди ордена

И мечтает, уснув,

Как уходит зима,

Как он гонит весну

По зеленым холмам.

А в горячей золе

Остывают дожди,

А у Па-де-Кале

Незнакомка сидит,

Незнакомка сидит

Со вчерашнего дня,

Грустно в море глядит,

Ожидает меня.

Завалите меня

Антарктическим льдом,

Но верните меня

В этот сказочный дом:

У дороги корчма,

Над дорогой метель,

На поленьях зима,

А в глазищах апрель.

1970

ПЕСНЯ ОБ ОСЕНИ

Лето село в зарю,

За сентябрь, за погоду.

Лето пало на юг,

Словно кануло в воду.

От него лишь следы

Для тебя, дорогая,

Фиолетовый дым —

В парках листья сжигают.

Вороха те легки

Золотых эполетов

И горят, как стихи

Позабытых поэтов.

Бессердечен и юн,

Ветер с севера дует,

То ль сгребает июнь,

То ли август скирдует.

Словно два журавля

По веселому морю,

Словно два косаря

По вечернем полю,

Мы по лету прошли —

Только губы горели,

И над нами неслись,

Словно звезды, недели.

Солнца желтый моток —

Лето плыло неярко,

Словно синий платок

Над зеленой байдаркой.

И леса те пусты,

Все пусты, дорогая,

И горят не листы —

Наше лето сжигают.

1970

ВОСКРЕСЕНЬЕ В МОСКВЕ

Звук одинокой трубы…

Двор по-осеннему пуст.

Словно забытый бобыль,

Зябнет березовый куст.

Два беспризорных щенка

Возятся в мокрой траве.

К стеклам прижата щека…

Вот воскресенье в Москве.

Вот телефонный привет —

Жди невеселых гостей.

Двигает мебель сосед,

Вечером будет хоккей.

О, не молчи, мой трубач!

Пой свою песню без слов,

Плачь в одиночестве, плачь —

Это уходит любовь.

Мне бы, неведомо где,

Почту такую достать,

Чтобы заклеить тот день,

Чтобы тебе отослать.

Ты-то порвешь сгоряча

Этот чудесный конверт

С песней того трубача

И с воскресеньем в Москве…

Вот зажигают огни

В ближних домах и вдали.

Кто-то в квартиру звонит —

Кажется, гости пришли.

1970

ОСЕННИЕ ДОЖДИ

Видно, нечего нам больше скрывать,

Все нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

И не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовем со стены.

Все, что было, мы не будем беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены,

Все мосты, все перекрестки дорог,

Все прошептанные клятвы в ночи.

Каждый предал все, что мог, все, что мог, —

Мы немножечко о том помолчим.

И слуга войдет с оплывшей свечой,

Стукнет ставня на ветру, на ветру.

О как я тебя люблю горячо —

Это годы не сотрут, не сотрут.

Всех друзей мы позовем, позовем,

Мы набьем картошкой старый рюкзак.

Спросят люди: «Что за шум, что за гром?»

Мы ответим: «Просто так, просто так!»

Просто нечего нам больше скрывать,

Все нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

1970

А ПАРНИ ЛЕЖАТ

Памяти оставшихся на далекой тропе

Поникшие ветви висят над холмами.

Спят вечным покоем ушедшие парни.

Оборваны тропы погибших ребят.

Здесь время проходит, шагая неслышно,

Здесь люди молчат — разговоры излишни.

Далекое — ближе… А парни лежат.

Плечами к плечу они шли вместе с нами

И беды других на себя принимали.

Их ждут где-то мамы. А парни лежат.

Костровые ночи плывут в поднебесье.

Другие поют их неспетые песни.

Далёко невесты. А парни лежат.

Но память о них бьется пламенем вечным.

Меня этот свет от сомненья излечит

И сделает крепче. А парни лежат…

1970

«Его девиз — назад ни шагу!..»

Памяти М. Хергиани

Его девиз — назад ни шагу!

Стена высокая крута.

Его профессия — отвага.

Его призванье — высота.

Прожить бы так, не знав сомненья

высокой песней среди дня.

Он ставил горы на колени,

Пред ними голову склоня.

А дальше будто бы в тумане

Весь без него двадцатый век.

Ах, Миша, Миша Хергиани!

Неповторимый человек…

1970

Я ДУМАЮ О ВАС

Разрешите вам напомнить о себе,

О своей незамечательной судьбе.

Я как раз на верхней полочке лежу,

В данном случае бездельничаю — жуть!

Люди заняты исканием дорог,

Люди целятся ракетой в лунный рог,

Люди ищут настоящие слова,

Ну, а я лежу и думаю о вас.

С этой мысли пользы, право, никакой.

Вот промчался скорый поезд над рекой.

О реке бы мне подумать в самый раз,

Ну, а я лежу и думаю о вас.

А народу — просто полное купе,

Кто-то в карты, кто-то хочет просто спеть,

Чья-то нежная клонится голова,

Ну, а я лежу и думаю о вас.

Я-то думаю, что думаете вы,

Как вы были замечательно правы,

Рассказав мне поучительный рассказ,

Что не нужно больше думать мне о вас,

Что любовь ненастья быстренько сотрут,

Что единственное счастье — это труд.

Я, ей-Богу, понимал вас в этот час,

Но, представьте, я-то думал все о вас.

1970

«А мы уходим в эти горы…»

А мы уходим в эти горы,

На самый верх, на небеса,

Чтобы забыть про ваши взоры,

Про ваши синие глаза.

Ах, вы забудьте, ах, вы оставьте

Свои ужасные черты,

Ах, вы им памятник поставьте

И поглядите с высоты

На ваши тяжкие вериги —

Пустых условностей кольцо,

На ваши глупые интриги,

На ваше милое лицо.

Какая там идет дорога,

Что огибает тупики,

Какая видится тревога,

Какие пишутся стихи,

Какая ночь висит над миром

И чем наполнена луна,

Какие строятся кумиры,

Какая в мире тишина…

Все эти штуки совместите

В интеллигентной голове.

Ах, вы поймите, вы поймите

Себя вот в этой тишине!

1969–1971

В ЯЛТЕ НОЯБРЬ

В Ялте ноябрь.

Ветер гонит по набережной

Желтые жухлые листья платанов.

Волны, ревя, разбиваются о парапет,

Будто хотят добежать до ларька,

Где торгуют горячим бульоном…

В Ялте ноябрь.

В Ялте пусто, как в летнем кино,

Где только что шла французская драма,

Где до сих пор не остыли моторы проекторов

И лишь экран глуповато глядит,

Освещенный косым фонарем…

В Ялте ноябрь.

Там, в далеких норвежских горах,

Возле избы, где живут пожилые крестьяне,

Этот циклон родился,

И, пройдя всю Европу,

Он, обессиленный, все ж холодит ваши щеки.

В Ялте ноябрь.

Разрешите о том пожалеть

И с легким трепетом взять вас под руку.

В нашем кино

Приключений осталось немного,

Так будем судьбе благодарны

За этот печальный, оброненный кем-то билет…

1971

РОМАНС

О яхта, мой корабль! Мне пассажир твой снится.

Дощатый старый пирс, лиловая заря,

Как вы присели к нам, загадочная птица, —

Ведь надо ж отдохнуть, летя через моря.

Нам дали солнца стог, нас ветром наградили,

Нам выпала весна с оврагами в снегу,

И караваны яхт в то утро выходили —

Веселые щенки на мартовском лугу.

О взгляды в тишине! О молнии украдкой!

И отвечали мне вы крыльями ресниц.

То было все для вас случайною посадкой —

Лесной аэродром на трассе двух столиц.

Вы вышли из меня, летали вы немало,

И вот вернулись вы на тот дощатый пирс.

Но желтый лист упал, как будто все пропало,

И снеговые тучи в небе поднялись.

Зеленая весна осталась за горами,

И вы молчите зря, и курите вы зря,

Ведь караваны яхт влекутся катерами

К печальным берегам седого ноября.

1971

ПОГОДА

Вот и снова пал туман на полосу аэродрома,

И алмазинки дождя на крыльях вогнутых дрожат.

Ах как грустно это все, как это все давно знакомо.

А по радио твердят, что здесь никто не виноват.

Погода, погода,

С заката, с восхода

Тянется погода, погода —

Циклон свиданий и разлук.

За туманом, за дождем, за много сотен километров

Есть другой аэродром, где много всякой синевы.

Там стоит мой человек и щурится от теплых ветров,

И не знает, что пока задержан вылет из Москвы.

Много мы прошли погод, погод и ясных, и ненастных.

Ждали мы друг друга в снег, друг друга ждали под дождем.

Что ж, наверно, это все, пожалуй, было не напрасно.

Много ждали мы с тобой — туман, надеюсь, переждем.

Погода, погода,

С заката, с восхода

Тянется погода, погода —

Циклон свиданий и разлук.

1971

«Маркшейдер мне сказал: „Ты лучше ляг…“»

Маркшейдер мне сказал: «Ты лучше ляг.

Пойди в тенек, пока спадет погода».

Здесь даже с небом сходится земля,

Как челюсти огромных сковородок.

Здесь нету ни дождей, ни облаков,

Здесь не было всемирного потопа.

Восточная Европа далеко —

На западе Восточная Европа.

Бульдозера вгрызаются в песок,

Он строится, как будто бы в сугробы.

Ах, лучше пулю дайте мне в висок,

Но землю я хочу увидеть, чтобы:

Тропиночка сверкает под ногой,

На варежку снижаются снежинки…

Маркшейдер говорит: «Слышь, дорогой,

Я пить тебе принес. Да не спеши ты!»

Лежу я под машиной и дышу,

И что-то совершается такое,

О чем я доложить не доложу,

Но что пропахло потом и тоскою,

Чего, как муху, не смахнешь с лица,

Что зябнет в сердце, как аккорд гитарный…

Маркшейдер говорит: «Держись, пацан,

Щас вертолет прибудет санитарный».

Прощайте, неумытая братва,

Пустыня — море. Встретимся на суше!

Газопровод наш Бухара — Москва

Пылает в перегретых наших душах.

Гремят, как невозможные басы,

Пропеллеров оранжевые пятна.

Восточная Европа, я твой сын!

Возьми меня, пожалуйста, обратно!

1971

БЕЛЫЙ ПАРОХОДИК

— Здравствуй, белый пароходик,

Увези меня отсюда

В край, куда ничто не ходит —

Ни машины, ни верблюды,

Где кончаются концерты,

Не снимаются картины,

Где играют с чистым сердцем

Синебокие дельфины.

— Здравствуй, мальчик на причале,

Здравствуй, мальчик поседевший,

Расскажи ты мне вначале —

Что там в мире надоевшем?

Я один, по мне топочут

Ноги-ноги, грузы-грузы…

У спины моей хлопочут

Невеселые медузы.

— Что там в мире? Все как было,

Только ветры стали злее,

Только солнце чуть остыло,

Только вымокли аллеи.

Я один, по мне топочут

Ночи-ночи, муки-муки…

За спиной моей хлопочут

Ненадежнейшие руки.

— Грустный мальчик, до свиданья,

Не возьму тебя с собою.

Где-то слышатся рыданья

Над нелепою судьбою.

Размножает громкий рупор

Расфальшивые романсы,

И выходит с шуткой глупой

Человек для конферанса.

— Пароходик, мой любимый,

Что же ты сказал такое?

Не плыви куда-то мимо,

Я хочу в страну покоя.

Глупый мальчик, я ведь тертый,

Тертый берегом и морем,

Я плыву от порта к порту,

Я иду от горя к горю.

1971

ПЕСНЯ-РЕПОРТАЖ О СТРОИТЕЛЯХ КАМАЗА

Ты пойми, что такое КамАЗ:

Это сотни ревущих моторов,

Это сотен ветров кутерьма

На широких прикамских просторах.

И стоит на виду всей страны

Город Набережные Челны.

Ты пойми, что такое КамАЗ:

Это парни — не парни, а боги!

Это вьюжная наша зима,

Это тяжкие наши дороги!

И трудом дни и ночи полны —

Город Набережные Челны.

Ты поймешь, что такое КамАЗ,

Если станешь к обочине тракта

И проедешь, товарищ, хоть раз

На машине с названием «вахта».

И далеко огни нам видны —

Город Набережные Челны.

Ты поймешь, что такое КамАЗ,

Если сердце твое не дремало,

Если здесь побеждал ты не раз,

И все мало тебе, и все мало…

Адрес подвига, адрес весны —

Город Набережные Челны.

1971

МАЛЕНЬКАЯ ПОЧТА КАМАЗА

В переулке, вдоль садочков,

Где заборов размыкается кольцо,

Вот он, домик старой почты

С покосившимся от времени крыльцом.

Печь железная в сторонке

По причине ранней осени горит,

В узкой будке парень громкий

С кем-то, видно, очень близким говорит:

«Здравствуй, дорогая!

Как ты поживаешь там сейчас?

Здравствуй, дорогая!

Это я звоню тебе, КамАЗ!»

У крыльца пустует скрепер,

Два бульдозера уткнулись в коновязь —

Через годы, через степи

Их хозяевам понадобилась связь.

Ждут Одессу, ждут столицу

И неведомый Тюкалинск тоже ждут.

Свет огня бежит по лицам.

Сколько раз слыхали стены эти тут:

«Здравствуй, дорогая!

Как ты поживаешь там сейчас?

Здравствуй, дорогая!

Это я звоню тебе, КамАЗ!»

А за полем, недалеко,

Паруса домов восходят торопясь.

Там раскинулся широко

Посреди степных просторов наш КамАЗ.

Мчатся МАЗы, мчатся ветры,

И столбами ходят синие дожди,

Клонит ветер к окнам ветки,

Чей-то голос в проводок одно твердит:

«Здравствуй, дорогая!

Как ты поживаешь там сейчас?

Здравствуй, дорогая!

Это я звоню тебе, КамАЗ!»

В старой почте пусто стало,

Два бульдозера ушли, как корабли,

Гасит лампы сторож старый,

Будто гасит разговоры до зари.

Новый город с новой почтой,

С новой жизнью, с новым видом из окна.

Это правда, это точно,

Что отсюда даль высокая видна.

Май 1972

ТРИ СОСНЫ

Ах, какая пропажа — пропала зима!

Ну не гнаться ж за нею на север?

Умирают снега, воды сходят с ума,

И апрель свои песни посеял.

Ну да что до меня — это мне не дано:

Не дари мне ни осень, ни лето,

Подари мне февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Полоса по лесам золотая легла,

Ветер в двери скребет, как бродяга.

Я тихонечко сяду у края стола,

Никому ни в надежду, ни в тягость.

Все глядят на тебя — я гляжу на одно:

Как вдали проплывает корветом

Мой веселый февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Ах, как мало я сделал на этой земле:

Не крещен, не учен, не натружен,

Не похож на грозу, не подобен скале,

Только детям да матери нужен.

Ну да что же вы всё про кино, про кино —

Жизнь не кончена, песня не спета:

Вот вам, братцы, февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Поклянусь хоть на Библии, хоть на кресте,

Что родился не за пустяками:

То ль писать мне Христа на суровом холсте,

То ль волшебный разыскивать камень.

Дорогие мои, не виновно вино,

На огонь не наложено вето,

А виновен февраль — три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

1972

РАССКАЗ ВЕТЕРАНА

Мы это дело разом увидали,

Как роты две поднялись из земли

И рукава по локоть закатали,

И к нам с Виталий Палычем пошли.

А солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,

Постой, подпустим ближе, дорогой».

И тихо в мире, только временами

Травиночка в прицеле задрожит.

Кусочек леса редкого за нами,

А дальше — поле, Родина лежит.

И солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,

Постой, подпустим ближе, дорогой».

Окопчик наш — последняя квартира,

Другой не будет, видно, нам дано.

И черные проклятые мундиры

Подходят, как в замедленном кино.

И солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Но нет уже судьбы у нас другой,

И я кричу: «Давай, Виталий Палыч,

Давай на всю катушку, дорогой!»

…Мои года, как поезда, проходят,

Но прихожу туда хоть раз в году,

Где пахота заботливо обходит

Печальную фанерную звезду,

Где солнце жарит — чтоб оно пропало! —

Где не было судьбы у нас другой…

И я шепчу: «Прости, Виталий Палыч,

Прости мне, что я выжил, дорогой».

1972

ВЕРЕСКОВЫЙ КУСТ

Вот хорошо: и тихо, и достойно,

Ни городов, ни шума, ни звонков.

Ветру открыты все четыре стороны,

Мачта сосны и парус облаков.

Из-под сырой травы желтеет осень,

Вешнее солнце щиплет щеки нам.

Ты говоришь: «Куда это нас сносит?

Я несказанно так удивлена…»

Вересковый куст, словно лодка,

И далёко-далёко земля.

Вересковый куст, словно лодка,

А в лодке ни весел, ни руля.

И, торопливых слов не понимая,

Руки раскинув в небе пустом,

Вся ты плывешь в синей воде мая

Брошенным в реку белым крестом.

Версты любви — их вдоволь было, вдоволь —

За горизонт ушли, за облака,

Только вот жалко вереск тот медовый,

Да и, пожалуй, тех мест не разыскать.

17 апреля 1972

СОЛНЫШКО

— Солнышко! Помнишь ли ты наш апрель?

— Да, конечно, мой любимый.

— Солнышко! — Что же вспоминать теперь?

Годы прошли как туман.

— Солнышко! Я надолго улетал.

— Что ж изменишь, мой любимый?

— Солнышко! — Ну каким ты странным стал.

Годы прошли как туман.

— Солнышко! Ну взойди еще, взойди!

— Нет, уже поздно, мой любимый.

— Солнышко! — За окном стучат дожди.

Годы прошли как туман.

Осень бродит по сырым полям,

Видно, пришло ее время.

И скоро в снег укроется земля,

В белый снег, и будет зима.

1972

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Качка, Каспий, волны, вечно шумящие, — здрасьте!

Здравствуй, мой возникший средь моря очаг.

Море, Каспий, будто крашено синею краской —

Это мой высокий рабочий причал.

Остров в море мы сварили своими руками,

Верной дружбой и нефтяников, и моряков.

Здесь мы вместе достаем через воду и камень

Солнце, погребенное в толще веков.

Нашей дружбе не нужны ни слова, ни пароли,

Просто нужно быть немного погоды сильней.

Наши губы солоны от непрошеной соли,

Наши судьбы — биография трудных морей.

Если Каспий черной краскою красит просторы,

Остров в море принимает шторма, как бои.

Ждите сводок, ждите радиопереговоров,

Верьте в нефтяных робинзонов своих.

И когда вышки встают над волной,

В сердце волненье не скроешь:

Будто по морю плывет голубой

Остров сокровищ.

Май 1972

ОДЕССА

И вновь передо мной красавица Одесса,

Волнующий момент свидания пришел.

По случаю сему позвольте приодеться,

Позвольте подойти к вам с трепетной душой.

Прошу у вас руки, красавица Одесса,

Позвольте вас обнять по-дружески пока.

Я, правда, вам писал из юности, из детства:

Эпистолярный стиль — не стиль для моряка.

А мне все плыть и плыть к тебе, моя Одесса,

Из северных морей стучаться в твой эфир,

И от любви такой мне никуда не деться —

Одна на всю округу, одна на целый мир.

Пока еще жива надежда на надежду,

Я помню вас всегда среди зеленых стран,

Пока еще корабль с названьем тихим «Нежность»

Из гавани души не вышел в океан.

25 июня 1972

ШЕРЕМЕТЬЕВО

Где-то в небе возникли высокие звуки,

Будто тихо и нежно кто-то тронул струну.

О великое счастье — после дальней разлуки

Возвратиться обратно в родную страну.

Возвратиться не кем-то, не вчерашним талантом,

Осознавшим ошибки парижской зимой,

Не прощенным за старость седым эмигрантом,

А вернуться с работы. С работы — домой.

Ни дожди, ни метели, ни жаркое пламя

Не сломали, Россия, твои рубежи,

И высокие звезды встают над лесами,

И серебряный месяц в овраге лежит.

В шереметьевской роще — березы, березы.

Молча девочка держит цветок полевой.

Ты прости мне, Россия, невольные слезы —

Просто долго мечталось о встрече с тобой.

26 июля 1972

ЗАЙКА

Кем приходишься мне ты — не знаю,

Но приходишься кем-то навек.

Так туманная речка лесная

Прибегает к скрещению рек.

Звезды чиркают по небу косо,

И созвездья висят за окном.

Ты мой космос, дружок, ты мой космос,

Ты мой космос, я твой астроном.

Изучаю тебя, обличая

В самом полном собранье грехов,

Но меж дней череды замечаю

Запустенье иных берегов.

В суетных приключеньях так просто

Мне тебя подарил горизонт.

Ты мой остров, дружок, ты мой остров,

Ты мой остров, я твой Робинзон.

Я по улицам бешеным шляюсь,

Я впросак попадаю не раз.

Я побег от тебя замышляю

И маршруты коплю про запас.

Но ресниц твоих черные шпаги

Конвоиров имеют талант.

Ты мой лагерь, дружок, ты мой лагерь,

Ты мой лагерь, я твой арестант.

То довольна ты, то недовольна,

То ты памятник, то карусель.

Знать, в тебе поселился привольно

Разножанровый месяц апрель.

С кем сравню я тебя, угадай-ка!

Хочешь правду? Так правду узнай:

Ты мой зайка, дружок, ты мой зайка,

Ты мой зайка, я дед твой Мазай.

14 сентября 1972

ПЕСНЯ О МОСКВЕ

Утро к нам приходит круто,

Надвигается горой.

О, московские маршруты,

О метро, метро, метро!

Переезды, переходы,

Перекрикивания,

Белокаменные всходы

Новостроек по краям.

И на улице просторной

Закипел прибой людской

Вдоль по Авиамоторной,

Вдоль по Автозаводской.

В заводских цехах глазастых

Свет горит среди ночей.

О шоссе Энтузиастов,

О дорога москвичей!

Жить без страха, без оглядки —

Так столица нам велит.

Ведь несут ее палатки

Оба полюса земли.

И слышны ее приветы,

Где других приветов нет,

И видны ее ракеты

У таинственных планет.

Перед трудным перевалом

Ты приди к ее стенам —

Здесь берет свое начало

Вся советская страна.

Эти крыши — как рассказы,

Эти окна — как слова…

Хоть и строилась не сразу,

Но зато навек Москва.

Городами на рассвете

Тихо бродит синева.

Но Москва одна на свете,

Но Москва всегда Москва!

20 сентября 1972

ЦЕНА ЖИЗНИ

«Товарищ генерал, вот добровольцы —

Двадцать два гвардейца и их командир

Построены по вашему…» — «Отставить, вольно!

Значит, вы, ребята, пойдете впереди.

Все сдали документы и сдали медали.

К бою готовы, можно сказать…

Видали укрепленья?» — «В бинокль видали». —

«Без моста, ребята, нам город не взять».

Этот город называется Полоцк,

Он войною на две части расколот,

Он расколот на две части рекою,

Полной тихого лесного покоя.

Словно старец, он велик и спокоен,

Со своих на мир глядит колоколен,

К лесу узкие поля убегают —

Белорусская земля дорогая.

«Задача такова: в город ворваться,

Мост захватить и от взрыва спасти.

Моста не отдавать, держаться, держаться

До подхода наших танковых сил.

А мы-то поспешим, мы выйдем на взгорье,

Прикроем артиллерией смелый десант.

Как ваша фамилия?» — «Лейтенант Григорьев!» —

«Успеха вам, товарищ старший лейтенант!»

Беги вперед, беги, стальная пехота —

Двадцать два гвардейца и их командир.

Драконовским огнем ревут пулеметы,

Охрана в укрепленьях предмостных сидит.

Да нет, она бежит! В рассветном тумане

Грохочут по настилу ее сапоги,

И мост теперь уж наш! Гвардейцы, вниманье:

С двух сторон враги, с двух сторон враги!

Четырнадцать атак лавой тугою

Бились об этот малый десант.

Спасибо вам за все, товарищ Григорьев —

Командир десанта, старший лейтенант.

Вот берег и река, грохотом полны,

И мост под танками тихо дрожит…

Товарищ генерал, приказ ваш исполнен,

Да некому об этом вам доложить.

31 января 1973

«Так вот мое начало…»

Так вот мое начало,

Вот сверкающий бетон

И выгнутый на взлете самолет…

Судьба меня качала,

Но и сам я не святой,

Я сам толкал ее на поворот.

Простеганные ветрами

И сбоку, и в упор,

Приятели из памяти встают:

Разбойными корветами,

Вернувшимися в порт,

Покуривают трубочки: «Салют!»

Моя ж дорога синяя

Летит за острова,

Где ждут меня на выгнутой горе

Подернутая инеем

Пожухлая трава

И пепел разговоров на заре.

Так вот обломок шпаги,

Переломленной о сталь,

Вот первое дыхание строки.

Вот чистый лист бумаги,

Вот непройденная даль,

И море вытекает из реки.

Отбросив все случайное,

Забудем суету,

С наивной верой понесем мы вновь

Веселое отчаянье,

Скупую доброту,

Надежду на последнюю любовь.

И с мыслями, которые

Едва наметят путь,

Тропа должна несмелая пройти.

Диспетчеры истории —

Пройдем мы, ту тропу

В широкую дорогу превратив.

Так вот мое начало,

Вот сверкающий бетон

И выгнутый на взлете самолет…

Судьба меня качала,

Но и сам я не святой,

Я сам толкал ее на поворот.

1964–1973

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Всей семьей, конечно, не иначе,

Посреди недели занятой

Мы смотрели вместе передачу

Под таким названьем: «Артлото».

Все в ней дружно пели и плясали,

Словно час нагрянул торжества.

Были очень крупные детали,

Были очень легкие слова.

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег.

А когда погасла наша рама,

Мы рванулись к стеклам: Боже мой! —

Начиналась осенью программа,

А закончилась уже зимой.

Все, конечно, хором загалдели:

Снег лежал, как пуховой платок.

Видно, мы чего-то проглядели,

Проглядев программу «Артлото».

На фонарь шел снег и на дорогу,

Был предельно чист он и суров,

Будто шло послание от Бога,

Передача с неземных миров.

Там велись великие беседы,

Подводя неведомый итог,

Там никто, пожалуй, и не ведал

О каком-то нашем «Артлото».

Был бы здесь какой-нибудь провидец,

Он сказал бы: «Бросьте ерунду —

Первый снег нам предстоит увидеть

Календарно в будущем году».

Только будет ли нам та удача?

Будет год ли, будет ли ясней?

Повторят ли снова передачу

Под таким названьем: «Первый снег»?

Мы смотрели телевизор,

А за окнами шел снег…

Февраль 1973

БУХТА ПЕВЕК

Отчего поет человек? —

Потому что он очень мудрый.

Льды приходят в бухту Певек,

Горы пудрятся нежной пудрой.

Человек идет по горам,

И несладко ему, хоть тресни.

За него мы — по двести грамм —

По стакану особой песни.

Он берет винтовку и плуг —

Охранять и пахать планету.

Человек человеку — друг,

Если все понимают это.

Ветер вьюгу поет с листа,

Заливает закаты кровью.

Ох, красивая широта,

Романтическое зимовье.

Отчего же ему не петь,

Если горе непоправимо,

Если вновь на лунном серпе

Возникает лицо любимой?

Он сидит себе у костра,

Он еще тыщу раз воскреснет!

За него мы — по двести грамм —

По стакану особой песни!

24 мая 1973

«О, великое искусство киносъемки!..»

О, великое искусство киносъемки!

О, рекламных объявлений суета!

Вот написано по центру, не в сторонке:

В главных ролях, мол, снимались тот и та.

Тот и та, у них то свадьбы, то разводы,

Тот и та, у них «фольксваген» дорогой,

Их приветствуют арабские народы

И развратом потрясает их Стокгольм.

Тот и та — у них не вьюжит и не каплет,

Шумный дом, гостеприимство до зари.

И известный всей стране товарищ Каплер

Про артистов с теплотою говорил.

Так уходит жизнь на встречи, вечеринки,

На выслушиванье всякой чепухи,

На интрижки, на рубашки, на ботинки

И другие невеселые грехи.

Ну а роли, где ж, ребята, ваши роли?

Где ж такие, чтоб не плакать не могли?

Мелковато, суетливо — и не боле,

Слабой тенью по экранам вы прошли.

И замечено одним, потом другими,

Что не та как будто стала та чета.

Тот не тот — осталось имя, только имя,

Да и та уже, пожалуй, что не та.

Что ж, видать, не получилось жизни с лёта,

Слава юбкой покрутила и ушла.

Так на списанные веком самолеты

Надвигается бульдозера скала.

Нет, не надо, наши крылья не обмякли!

Нас по-прежнему волнует высота.

Старый конь не портит борозду, не так ли?

Нам летать еще, родимые, летать.

Но в бульдозере сомнений ни на йоту,

Он, рожденный ползать, знает это сам,

И хрустят, поднявши крылья, самолеты,

Будто руки воздымая к небесам.

А потом уж тишина, и стихли споры —

Старых фильмов пожелтевшая трава…

Ой, ребята, не ходите вы в актеры —

Это, правда, дорогие, не для вас.

Вам бы слушать на полянах птичий гомон,

Вам во льдах водить усталые суда.

Что кино? Оно найдет себе другого.

Ну а мать? А мать сыночка никогда.

18 июня 1973

МИЛАЯ МОЯ

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Тих и печален ручей у янтарной сосны.

Пеплом несмелым подернулись угли костра.

Вот и окончилось все — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полет.

Крылья расправил искатель разлук — самолет,

И потихонечку пятится трап от крыла —

Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны —

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!

12 июля 1973

«Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь…»

Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь

И узнаешь с первого же взгляда.

Мне бы только знать, что где-то ты живешь,

И клянусь, мне большего не надо.

Снова в синем небе журавли трубят.

Я брожу по краскам листопада.

Мне б хотя бы мельком повидать тебя,

И клянусь, мне большего не надо.

Дай мне руку, слово для меня скажи,

Ты моя тревога и награда.

Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь,

И клянусь, мне большего не надо.

19 июля 1973

«Пора в дорогу, старина…»

Пора в дорогу, старина.

Пора действительно в дорогу…

Лежит великая страна —

Струна.

Струна…

Жена застыла у порога.

Пора в дорогу, старина,

Пора действительно в дорогу.

И люди, будто бы леса,

Стоят, стоят перед тобою,

И песни, словно небеса,

Летят дорогой голубою.

Пора в дорогу, старина.

Пора действительно в дорогу…

Струна, жена и стремена —

Твои три счастья, три итога.

Июль 1973

НОЧНАЯ ДОРОГА

Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,

Чем ночная песня шин.

Длинной-длинной серой ниткой стоптанных дорог

Штопаем ранения души.

Словно чья-то сигарета — стоп-сигнал в ночах:

Кто-то тоже держит путь.

Незнакомец, незнакомка, здравствуй и прощай, —

Можно только фарами мигнуть.

То повиснет над мотором ранняя звезда,

То на стекла брызнет дождь.

За спиною остаются два твоих следа,

Значит, не бесследно ты живешь.

В два конца идет дорога, но себе не лги —

Нам в обратный путь нельзя.

Слава Богу, мой дружище, есть у нас враги,

Значит, есть, наверно, и друзья.

Не верь разлукам, старина, их круг —

Лишь сон, ей-Богу.

Придут другие времена, мой друг,

Ты верь в дорогу.

Нет дороге окончанья, есть зато ее итог:

Дороги трудны, но хуже без дорог.

1 августа 1973

ИМЕЮТСЯ СВОБОДНЫЕ ТАКСИ

Ах, знаете вы тот аэропорт,

Где толпы пассажиров многотонны,

Где самолеты кружатся толпой

Над полосой горячего бетона?

Небрит, несовершенен, но красив,

Я слушал там, как приглашенье к старту:

«Имеются свободные такси

В Алупку, Феодосию и в Ялту».

Увы, но я там был случайный гость,

Не для меня маршруты эти были:

Меня ждала страна сплошных снегов —

Суровые арктические мили.

И там, где ветер айсберги носил,

Я говорил: «Не вешать нос, ребята:

Имеются свободные такси

В Алупку, Феодосию и в Ялту».

Забросила судьба туда меня

Через одно созданье дорогое,

Которое решило поменять

Одно, как говорится, на другое.

И, до конца ее не расспросив,

Я ей сказал чуть-чуть холодновато:

«Имеются свободные такси

В Алупку, Феодосию и в Ялту».

Вот так живу за тридевять земель,

Курю табак на баке пакетбота.

Язычник, поклоняюсь я зиме,

Помноженной на тяжкую работу.

Когда-нибудь и я паду без сил

На той земле, что праздностью объята.

Имеются свободные такси

В Алупку, Феодосию и в Ялту.

2 августа 1973

«Надеюсь видеть вас счастливыми…»

Надеюсь видеть вас счастливыми,

Не юной красотой красивыми,

На шумных встречах — молчаливыми,

С детьми — талантливо-игривыми.

Надеюсь, ваши приключения,

Пожары ваши и метелицы

Не привели вас к заключению,

Что ничего уж не изменится.

Надеюсь видеть вас, счищающих

Тугую грязь с сапог поношенных,

Крамольным глазом возмущающих

Ханжей и критиков непрошеных.

Надеюсь, дети ваши здравствуют

И шествуют тропой отважною,

Растут ужасные, лобастые

И замышляют нечто важное.

Надеюсь видеть вас спокойными

Перед болезнями и войнами,

Перед годами и разлуками,

Перед сомненьями и муками.

Надеюсь, что листы падучие

Не означают нам предснежия,

А просто сорваны по случаю

Грозою летнею и свежею.

5 ноября 1973

«Я иду на ледоколе…»

Я иду на ледоколе,

Ледокол идет по льду.

То, трудяга, поле колет,

То ледовую гряду.

То прокуренною глоткой

Крикнет, жалуясь, в туман,

То зовет с метеосводкой

Город Мурманск, то есть Мурма́нск.

И какое б положенье

Ни имели б мы во льдах,

Знают наше продвиженье

Все окрестные суда.

Даже спутник с неба целит,

В объективы нас берет,

Смотрит, как для мирных целей

Мы долбаем крепкий лед.

И какой-нибудь подводник,

С бакенбардами брюнет,

Наш маршрут во льдах проводит,

Навалившись на планшет.

У подводника гитара

И ракет большой запас,

И мурлычет, как котяра,

Гирокомпас, то есть компа́с.

Но никто из них не видит

В чудо-технику свою,

Что нетрезвый, как Овидий,

Я на палубе стою,

Что, прогноз опровергая,

Штормы весело трубят,

Что печально, дорогая,

Жить на свете без тебя.

16 октября 1973

ЧУКОТКА

Мы стояли с пилотом ледовой проводки,

С ледокола смотрели на гаснущий день.

Тихо плыл перед нами белый берег Чукотки

И какой-то кораблик на зеленой воде.

Там стояла девчонка, по-простому одета,

И казалось, в тот вечер ей было легко,

И, рукой заслонившись от вечернего света,

С любопытством глядела на наш ледокол.

Вот и все приключенье. Да и вспомнить — чего там?

Пароходик прошлепал, волнишка прошла.

Но вздохнул очень странно командир вертолета,

Философски заметив: «Вот такие дела».

Ледокол тот за старость из полярки списали,

Вертолетчик женился, на юге сидит.

Да и тот пароходик все ходит едва ли,

И на нем та девчонка едва ли стоит.

А потом будут в жизни дары и находки,

Много встреч, много странствий и много людей…

Отчего же мне снится белый берег Чукотки

И какой-то кораблик на зеленой воде?

15–24 октября 1973

«Там, где пел для нас прибой…»

Там, где пел для нас прибой,

Я иду теперь с другой.

Солнце на ее плечах,

Чайки в синеве кричат.

А я, представь себе, молчу,

Ключи какие-то кручу…

Зачем поехал я на юг

Память ворошить свою?

Вот пустует скамья,

Где сидели ты и я.

Мне другая говорит:

Что случилось? Что болит?

Да так, я говорю, пустяк, —

Мотив не вспомню я никак,

Мотив, который я любил,

Помнил, а теперь забыл…

Ноябрь 1973

ПЕРВЫЙ ТРАМВАЙ

Над городом, над липами белесыми

Стоит мороз, пуская синеву.

С мохнатыми от инея колесами

Трамваи отправляются в Москву.

Ведь каждый день связать им нужно заново

Провинций отдаленные моря:

В Черемушках, Черкизово, Чертаново

«Давай поедем в город» — говорят.

Сиреневый рассвет на крышах ежится,

И рельсы поворотные визжат,

И пальцами протопленные рожицы

На ледяных окошечках дрожат.

Снега над нашим городом посеяны,

Мороз стекает с купола Земли,

Как будто шел по северу рассеянный

И крынку с белым холодом пролил.

Да здравствуют московские трамвайщики —

Рассветных судеб временный причал,

Будильников вернейшие товарищи,

Товарищи встающих по ночам!

С потертыми билетами сезонными

Плывем мы в океан большого дня,

И воротник пальто демисезонного,

Как флаг зимы на кораблях, поднят.

Пока в Москве немногие увидели

Сегодняшнего утра первый свет,

Привет вам, обитатели обители,

Катящейся по утренней Москве!

5 января 1974

ПОРА ПОДУМАТЬ О СЕБЕ

Да, мой любимый, все долги

Мы заплатили непростой своей судьбе.

Мы жили судьбами других, —

Пора подумать о себе.

А наши годы все скользят,

Как птицы осени, летящие на юг.

Нас не оставили друзья,

Но как редеет этот круг!

Как наши дети подросли —

Вот верный счетчик нашим общим временам.

Уйдут, как в море корабли,

И торопливый поцелуй оставят нам.

Да, наша молодость прошла,

Но, знаешь, есть одна идея у меня:

Давай забросим все дела

И съездим к морю на три дня.

И будет в нашей жизни миг,

Когда простой весенний луч

Порвет завесу низких туч,

Затеяв детскую игру,

И ветры, будто бы друзья,

Слетятся к нашему костру.

29 апреля 1974

«Не сотвори себе кумира…»

Не сотвори себе кумира

Из невеликих мелочей —

Из обстановки и квартиры,

Из посещения врачей,

Из воскресенья и субботы,

Из размышлений о судьбе.

В конце концов, не в наши годы

Унынье позволять себе.

Не сотвори себе кумира,

Ведя житейские бои,

Из неизбежных и унылых

Подсчетов прибылей своих.

И может, ты прошел полмира

В исканьях счастья своего —

Не сотвори себе кумира

Ни из себя, ни из него.

Не сотвори себе кумира

Из памяти своей земли,

Из тех бойцов и командиров,

Что до победы не дошли.

Из истин — выбери простые,

Что не подвластны временам,

И сотвори себе Россию,

Как сотворила нас она!

12–18 мая 1974

«Если ты уйдешь…»

Если ты уйдешь,

Станет мне темно,

Словно день ты взял,

Словно ночь пришла под мое окно,

Не горящая ни одной звездой.

Словно птицы все улетели прочь

И осталась мне только ночь да ночь,

Если ты уйдешь…

Если ты уйдешь,

Как мне дальше жить,

Вечерами мне ожидать кого?

И ночной огонь для кого сложить?

И куда мне плыть среди бурных волн?

И куда девать дней своих запас?

И с какой звезды не сводить мне глаз?

Если ты уйдешь…

Если ты уйдешь,

Опустеет сад,

Опустеет мир, опустеет дом,

Холода пойдут по пустым лесам,

Реки спрячутся под тяжелым льдом.

И в пустой ночи — тьма без берегов,

Половицы скрип — тень твоих шагов…

Если ты уйдешь…

Но лишь с тобой я жизнью полна,

Как парус — мечтой, как светом — весна.

Босые дожди, как дети, пройдут,

И встанут цветы в моем саду.

О, подари мне жизнь свою!

Скажи мне только — я люблю!

15–17 июня 1974

ОГОНЬ В НОЧИ

В простых вещах покой ищи.

Пускай тебе приснится

Окно в ночи, огонь в печи

И милая девица.

И чтоб свечою голубой

Плыла бы ночь большая,

Свою судьбу с другой судьбой

В ночи перемешаем.

Когда-то радовавший нас,

Забудем груз регалий.

Сожжем былые времена,

Как нас они сжигали.

И будто пара лебедей,

Друг друга полюбивших,

Простим простивших нас людей,

Простим и непростивших.

Вот вам от полночи ключи,

Пускай тебе приснится

Окно в ночи, огонь в печи

И милая девица.

7–9 июля 1974 Румыния

ГДЕ НЕТ ТЕБЯ

Возьму я и поеду далеко

В глубь себя,

Где мне легко,

Где нет тебя.

Давно я собираюсь в этот путь.

Мне б туда Хоть как-нибудь,

Где нет тебя.

Прости, прости меня, пожалуйста,

За то, что я люблю тебя,

Но мне твоей не надо жалости,

А нужен дом и нужен мир,

Где нет тебя.

И все вокруг одобрят жизнь мою,

Что теперь

Я в том раю,

Где нет тебя.

На свете есть, представь себе, края,

Где живу

Один лишь я,

Где нет тебя.

Прости, прости меня, пожалуйста,

За то, что я люблю тебя,

Но мне твоей не надо жалости,

А нужен дом и нужен мир,

Где нет тебя.

29 июня — 3 июля 1974 Румыния

«Какие слова у дождя? — Никаких…»

Какие слова у дождя? — Никаких.

Он тихо на старую землю ложится,

И вот на земле уж ничто не пылится,

Ничто не болит и не давят долги.

Какие слова у меня? — Тишина.

Немая луна всю пустыню заполнит

И так стережет эту белую полночь,

Что только тобой эта полночь полна.

Какие слова у тебя? — Красота.

Ты белое платье по миру проносишь

И запахи ливней в ладонях приносишь,

И льет на пустыни мои доброта.

Какие слова у дорог? — Торжество.

Мы мчимся по ливням, любовь постигая.

И редкие звезды сквозь тучи мигают,

И капли дрожат на стекле ветровом.

20 сентября 1974

«Последний день зимы нам выдан для сомненья…»

Последний день зимы нам выдан для сомненья:

Уж так ли хороша грядущая весна?

Уж так ли ни к чему теней переплетенья

На мартовских снегах писали письмена?

А что же до меня, не верю я ни зною,

Ни вареву листвы, ни краскам дорогим:

Художница моя рисует белизною,

А чистый белый цвет — он чище всех других.

Последний день зимы, невысохший проселок…

Ведут зиму на казнь, на теплый эшафот.

Не уподобься им, бессмысленно веселым, —

Будь тихим мудрецом, все зная наперед.

Останься сам собой, не путай труд и тщенье,

Бенгальские огни и солнца торжество.

Из общей суеты, из шумного теченья

Не сотвори себе кумира своего.

23 сентября 1974

«Что ж ты нигде не живешь?..»

Что ж ты нигде не живешь?

Все без тебя происходит:

Новое солнце восходит,

Слышится детский галдеж,

Чей-то пиджак на траве,

Чья-то гармонь мировая.

Тут, понимаешь, в Москве,

Все без тебя поживают.

Что ж ты нигде не живешь?

Старые клятвы забыты.

В грохоте новых событий

Имя твое не найдешь.

Сын твой приходит с катка —

Рослый, красивый, упрямый —

И говорит старикам:

«Здравствуйте, папа и мама».

Что ж ты нигде не живешь?

Мы-то пока поживаем,

Мало чего успеваем,

Но презираем за ложь…

Но бережем за тепло

Старые добрые песни.

Ну постарайся, воскресни —

Время чудес не прошло.

8–13 декабря 1974

УЛЕТАЕМ

А. Вагину

Листьев маленький остаток

Осень поздняя кружила.

Вот он, странный полустанок

Для воздушных пассажиров.

Слабый ветер ностальгии

На ресницах наших тает.

До свиданья, дорогие, —

Улетаем, улетаем.

Мы в надежде и тревоге

Ждем в дороге перемены,

Ожидая, что дороги

Заврачуют боль измены.

В голубой косынке неба

Белым крестиком мы таем…

От того, кто был и не был,

Улетаем, улетаем.

Нам бы встать да оглянуться,

Оглядеться б, но задаром

Мы все крутимся, как блюдца

Неприкаянных радаров.

Ах, какая осень лисья!

Ах, какая синь густая!

Наши судьбы — словно листья, —

Улетаем, улетаем.

Ну так где ж он, черт крылатый

На крылатом крокодиле?

Ах, какими мы, ребята,

Невезучими родились!

Может, снег на наши лица

Вдруг падет да не растает…

Постараемся присниться,

Улетаем, улетаем.

20 декабря 1974

4. Сон под пятницу

(1975–1979)

ПОСЕЛОК ТУРИСТ

Гонит ночь облака. Мы сидим без огня,

Но тревога никак не покинет меня.

Будто кто-то в окне ждет неведомых бед —

Неизвестнейший мне, но знакомый тебе.

А ветер летит поперек небосвода и ветви ломает,

И звезды, представьте, сквозь тучи мигают

Над белой зимою поселка Турист, над снегами

Нашей прекрасной любви.

И заснуть нам пора, только сон не идет,

И наш дом, как корабль, через вьюгу плывет.

Что за ветер гудит! Видно, дело к весне.

Ну, да кто ж там стоит в запотелом окне?

Это ветры трубят предвесенний салют.

Как люблю я тебя, как безумно люблю!

Эта ночь как во сне, этот сон без конца…

Чье лицо там в окне? Никакого лица.

А ветер летит поперек небосвода и ветви ломает,

И звезды, представьте, сквозь тучи мигают

Над белой зимою поселка Турист, над снегами

Нашей прекрасной любви.

8–18 апреля 1975

ТАТЬЯНА

Старый берег очищая от тумана,

Веет ветер, синий ветер вешних дней.

О Татьяна, Татьяна, Татьяна —

Любимое имя любимой моей.

Ах, каким я стану славным капитаном,

Чтобы ты меня встречала из морей.

О Татьяна, Татьяна, Татьяна —

Любимое имя любимой моей.

И пройду я удивительные страны,

Отбиваясь от красавиц и зверей.

О Татьяна, Татьяна, Татьяна —

Любимое имя любимой моей.

30 марта 1975

«Сигарета к сигарете, дым под лампою…»

Сигарета к сигарете, дым под лампою.

Здравствуй, вечер катастрофы, час дождя!

Ходит музыка печальная и слабая,

Листья кружатся, в снега переходя.

Наш невесел разговор и не ко времени.

Ах, как будто бы ко времени беда!

Мы так много заплатили за прозрение,

Что, пожалуй, обнищали навсегда.

Не пытай меня ни ласкою, ни жалостью —

Как ни странно, я о прошлом не грущу.

Если можешь, ты прости меня, пожалуйста, —

Вдруг и я тебя когда-нибудь прощу.

Синий дым плывет над нами мягкой вечностью.

Чиркнет спичка — сигарета вспыхнет вновь.

За окном с зонтами ходит человечество,

Обокраденное нами на любовь.

10–12 июня 1975

«Наполним музыкой сердца!..»

А. П. Межирову

Наполним музыкой сердца!

Устроим праздники из буден.

Своих мучителей забудем.

Вот сквер — пройдемся ж до конца.

Найдем любимейшую дверь,

За ней ряд кресел золоченых,

Куда с восторгом увлеченных

Внесем мы тихий груз своих потерь.

Какая музыка была,

Какая музыка звучала!

Она совсем не поучала,

А лишь тихонечко звала.

Звала добро считать добром

И хлеб считать благодеяньем,

Страданье вылечить страданьем,

А душу греть вином или огнем.

И светел полуночный зал.

Нас гений издали приметил,

И, разглядев, кивком отметил,

И даль иную показал.

Там было очень хорошо,

И все вселяло там надежды,

Что сменит жизнь свои одежды…

Наполним музыкой сердца!

Устроим праздники из буден.

Своих мучителей забудем.

Вот сквер — пройдемся ж до конца.

Найдем любимейшую дверь,

За ней ряд кресел золоченых,

Куда с восторгом увлеченных

Внесем мы тихий груз своих потерь.

2 июля 1975

«А будет это так: заплачет ночь дискантом…»

А будет это так: заплачет ночь дискантом

И ржавый ломкий лист зацепит за луну,

И белый-белый снег падет с небес десантом,

Чтоб черным городам придать голубизну.

И тучи набегут, созвездьями гонимы.

Поднимем воротник, как парус декабря,

И старый-старый пес с глазами пилигрима

Закинет морду вверх при желтых фонарях.

Друзья мои, друзья, начать бы все сначала,

На влажных берегах разбить свои шатры,

Валяться б на досках нагретого причала

И видеть, как дымят далекие костры.

Еще придет зима в созвездии удачи,

И легкая лыжня помчится от дверей,

И, может быть, тогда удастся нам иначе,

Иначе, чем теперь, прожить остаток дней.

21 ноября 1975

ЖЕНЩИНА

Три авоськи, три коробки —

Ну, попробуй унеси!

Участились что-то пробки —

Нет ни левых, ни такси.

Эй, шоферы, стойте, братцы,

Стой, товарищ сатана!

Мне б в Чертаново добраться,

Помогите ж, я одна!..

Я приеду, суп поставлю,

Я линолеум протру,

Ваську вымыться заставлю,

Катьке сопельки утру.

Муж приходит, тьмы угрюмей,

Впереди несет живот,

В тренировочном костюме

К телевизору идет.

Руку мне кладет на спину —

Ух, не трогал бы меня,

Нелюбимый, нелюбимый,

Нелюбимушка моя.

Вот уж вечер к ночи клонит,

Вот делам потерян счет.

Он из спальни: «Тоня, Тоня,

Где ж ты возишься еще?»

Ну, а я-то примечаю:

Голос сонный — в самый раз,

Я из кухни отвечаю:

«Спи, голубчик, я сейчас».

Он от водки и салата

Захрапит, хоть рот зашей.

У меня — восьмое марта,

Женский праздник на душе.

Я уставлюсь на дорогу —

Месяц по небу идет.

День прошел — и слава Богу,

Вот уж новый настает.

Мне б куда уехать, что ли,

К добрым людям и траве…

Я одна, как в чистом поле,

В людном городе Москве.

2 июля 1975

СЕМЕЙНЫЙ ДИАЛОГ

— Что за погода! Как эти сумерки ужасны!

Как черный воздух налип на крыши и асфальт…

— А я устала. Моталась целый день напрасно.

Была у Сашки, купила мыло и кефаль.

Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете!

Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер.

Как все поет вокруг и птицы весело щебечут.

Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!

— Как бьется сердце! Ну отчего так бьется сердце?

— Все от погоды. Меняет климат свой земля.

— Зачем живу я? Куда от этого мне деться?

— Пойди, мой милый, пойди немножечко приляг.

— Ну что молчишь ты? Ну что молчишь ты, что с тобою?

— Да ничего же, сижу, гляжу себе в окно.

— Послушай, милый, наверно, с женщиной другою

Ты жил бы так же? — Наверно, так же. Все равно.

Как нам хорошо, как хорошо нам жить на свете!

Дождь, видимо, прошел. Наступит скоро теплый вечер.

Как все поет вокруг и птицы весело щебечут.

Ах, дорогой мой друг, как хорошо нам вдвоем с тобой!

19 апреля 1975

ДЕРЕВНЯ НОВЛЯНКИ

Давайте сюда коня!

Бутылки сюда, баранки!

Везите, друзья, меня

В деревню мою — Новлянки!

В Новлянках умы крепки.

В Новлянках дымы да санки,

Да в валенках старики,

Да слово само — Новлянки.

Там кот сидит у окна

И щурится на проселок.

Там волчья висит луна

Над шлемами серых елок.

Там подлости никакой,

Там жисть — картофь да поленья,

А если уж бьют — то рукой,

А вовсе не заявленьем.

Там в рамочке на стене

Висит капитан запаса.

И «боинг» шумит в окне

Компании, б…, «Люфтганза».

Пока серебры снега

Под черным лучом лунищи,

Дорога нам дорога

В родимые пепелища.

Везите ж меня туда,

Где вечный покой обещан,

Подальше от нарсуда,

Подальше от черных женщин.

За что же меня в Москву,

В ущелья ее, в гулянки?

…Мне чудится наяву

Деревня моя — Новлянки.

3 февраля — 29 марта 1976

«Впереди лежит хребет скальный…»

В. Смехову

Впереди лежит хребет скальный,

Позади течет река — Время.

Если б я собрался в путь дальний,

Я бы Смехова позвал Веню.

Несмотря на то, что он умный

И талантлив больше, чем нужно,

Мы прошли бы этот путь трудный,

И прошли бы, я надеюсь, дружно.

Никакого не держа дела,

Раздвигая впереди ветки,

Шли бы мы и, увидав девок,

Мы б кричали: «Эй, привет, девки!»

На паромах пели б мы песни,

Ночевали б под любым кровом.

Поражал бы Веня всех местных

Заковыристым своим словом.

Я бы сам гитарный гриф вспенил,

Так бы вспенил, что конец свету!

Я бы выпил, говорю, Веня,

Да здоровья, дорогой, нету!

Ну а он свое твердит, вторит:

Воспарим, мол, говорит, в выси!

Дескать, пьяному почем горе,

Ну, а трезвому какой смысл?

Так бы шли мы по земле летней,

По березовым лесам к югу,

Предоставив всем другим сплетни,

Не продав и не предав друга.

А от дружбы что же нам нужно?

Чтобы сердце от нее пело,

Чтоб была она мужской дружбой,

А не просто городским делом.

Апрель — 3 мая 1976

НЕ ЖАЛЕЙТЕ МЕНЯ

В то лето шли дожди и плакала погода

Над тем, что впереди не виделось исхода.

И в стареньком плаще среди людей по лужам,

Как будто средь вещей, шагал я неуклюже.

В то лето шли дожди и рушились надежды,

Что Бог нас наградит за преданность и нежность,

Что спилим эту муть — гнилые ветви сада,

Что все когда-нибудь устроится как надо.

В то лето шли дожди и было очень сыро,

В то лето впереди лишь осень нам светила.

Но пряталась одна банальная мыслишка:

Грядущая весна — неначатая книжка.

Не жалейте меня, не жалейте,

Что теперь говорить: «Чья вина?»

Вы вино по стаканам разлейте

И скажите: «Привет, старина!»

В кровь израненные именами,

Выпьем, братцы, теперь без прикрас

Мы за женщин, оставленных нами,

И за женщин, оставивших нас.

15 июля 1976 Фанские горы, альплагерь «Варзоб»

«Охота, охота, охота…»

Охота, охота, охота

На старых богатых мужей.

Красавиц стальная пехота

На приступ бежит рубежей.

Летят бомбардирши удачи,

На Минском шоссе — словно шлях,

Неверные ангелы к дачам

Слетаются на «жигулях».

И катит Лариска на «тачке» —

Ей все богачи хороши,

В окошко изжеванной жвачкой

Уж выплюнут Бог из души.

Ах Ларка, она выступала

В стрелках — в «Спартаке» и в «Труде».

Сперва по мишеням стреляла,

Потом научилась — в людей.

Водители смотрят игриво:

Во девочка — просто весна…

Ребята! Скажите спасибо,

Что мимо несется она.

Я был в тех пустых подземельях,

Я краем души задевал

То веру в сплошное безверье,

То лжи безнадежный оскал.

Давай мы туда не поедем,

Давай мы туда не пойдем,

Давай, как простые медведи,

В лесу мы своем проживем.

В лесу нашем — песни да кеды,

В лесу не слыхать дележа,

И самые страшные беды —

Так это болезнь медвежат.

…И в час, когда шастают грозы

И капель стучит воронье,

Мне чудятся Ларкины слезы

Проигранной жизни ее.

Но нет в этом деле науки.

Учение — будто не впрок.

Стрелки, поплевавши на руки,

Вновь палец кладут на курок…

21 июля 1976 Фанские горы, Поляна Тэпэ

ХУЖЕ, ЧЕМ БЫЛО, НЕ БУДЕТ

Оставим в Москве разговоры,

Возьмем всю наличность души —

Нам встречу назначили горы,

И мы на свиданье спешим.

Нас память терзает и судит,

Но я говорю: «Не горюй!

Ведь хуже, чем было, не будет —

Я точно тебе говорю».

Опасная наша дорога,

Возможен печальный конец,

Но мы приближаемся к Богу,

Счищая всю накипь с сердец.

Ах, где вы, красавицы, где вы?

Ни плач ваш не слышен, ни смех.

Младые и средние девы,

Прощайте — ушли мы наверх.

И смотрит на мир величаво,

На мир суеты и машин,

Великая наша держава

Другим неподвластных вершин.

Нас память терзает и судит,

Но я говорю: «Не горюй!

Ведь хуже, чем было, не будет —

Я точно тебе говорю».

21 июля 1976 Фанские горы, альплагерь «Варзоб»

РЕЧНОЙ ТРАМВАЙ

По самой длинной улице Москвы,

По самой тихой улице Москвы,

Где нет листвы, но много синевы,

Там наш трамвай скользит вдоль мостовых.

Ах наш трамвай без рельсов и звонков —

Здесь не нужны ни песни, ни слова.

И мне с тобой так просто и легко,

Как будто здесь уже и не Москва.

А в летних парках развеселья дым,

Легка любовь и ненадежна грусть,

И мы на это с палубы глядим,

Той пьесы скуку зная наизусть.

Но наш вояж на счастье обречен,

И не вспугнуть бы это невзначай.

И лишь к плечу касается плечо,

Когда волна волнует наш трамвай.

От столкновений на бортах клеймо.

О, наши судьбы — словно корабли:

Немного краски, временный ремонт —

И вот опять мы в плаванье ушли.

Конечный пункт. Асфальтовый причал.

Мы входим в жизнь, покинув тихий рай.

Ах, если б нас до старости качал

Наш замечательный речной трамвай!

22 июля 1976 Фанские горы, Поляна Тэпэ

Я ВЕРНУЛСЯ

Здравствуй, здравствуй, я вернулся!

Я к разлуке прикоснулся,

Я покинул край, в котором

Лишь одни большие горы,

Меж горами перевалы, —

В том краю ты не бывала —

Там звезда есть голубая,

В ней угадывал тебя я.

Здравствуй, здравствуй, друг мой вечный!

Вот и кофе, вот и свечи,

Вот созвездье голубое,

Вот и мы вдвоем с тобою.

Наши дни бегут к закату,

Мы, как малые ребята,

Взявшись за руки, клянемся —

То ли плачем, то ль смеемся.

Здравствуй, здравствуй, милый случай!

Здравствуй, храбрый мой попутчик!

Разреши идти с тобою

За звездою голубою

И на рынок за хлебами,

И с корзиной за грибами

И нести вдвоем в корзинке

Наших жизней половинки.

27 июля 1976 Фанские горы

«Тропа альпинистов — не просто тропа…»

Тропа альпинистов — не просто тропа:

Тропа альпинистов — дорога надежды,

Что раз ты сюда хоть однажды попал,

То что-то случится иное, чем прежде.

Тропа альпинистов — не просто тропа:

Тропа альпинистов — дорога раздумий

О судьбах миров, о жестокости скал,

О женщинах наших, которых мы любим,

Которые вне той смертельной игры,

Какую с горами ведем ненароком.

Любимые нам не видны и с горы,

И даже с горы чрезвычайно высокой.

Июль 1976 Фанские горы, альплагерь «Варзоб»

ФАНСКИЕ ГОРЫ

Я сердце оставил в Фанских горах,

Теперь бессердечный хожу по равнинам,

И в тихих беседах и в шумных пирах

Я молча мечтаю о синих вершинах.

Когда мы уедем, уйдем, улетим,

Когда оседлаем мы наши машины —

Какими здесь станут пустыми пути,

Как будут без нас одиноки вершины!

Лежит мое сердце на трудном пути,

Где гребень высок, где багряные скалы,

Лежит мое сердце, не хочет уйти,

По маленькой рации шлет мне сигналы.

Я делаю вид, что прекрасно живу,

Пытаюсь на шутки друзей улыбнуться,

Но к сердцу покинутому моему

Мне в Фанские горы придется вернуться.

28 июля 1976 Фанские горы

БЕЛЫЙ СНЕГ

На белом свете есть прекрасный белый цвет —

Он все цвета собрал как будто бы в букет.

По краскам осени хожу я, как во сне,

И жду, когда вернется тихий белый снег.

На белом облаке неспелые дожди.

Ты приходи и никуда не уходи.

На белом море белым солнцем день оббит.

Ты полюби и никогда не разлюби.

О белизна твоей протянутой руки…

И льет луна на крыши белые стихи.

Лежит под лампой белый снег твоих страниц,

И сквозь снега я вижу лес твоих ресниц.

Потом был поезд, и какой-то человек

Сметал метлой с перрона тихий белый снег,

Чтоб от следов твоих не стало и следа,

И мы смеялись, чтобы вдруг не зарыдать.

И все на свете перепутались цвета

В одну лишь краску под названьем «темнота»,

Ведь в ту страну сплошных озер, лесов и рек

Ты увезла с собою тихий белый снег.

На белом свете есть прекрасный белый цвет —

Он все цвета собрал как будто бы в букет.

По краскам осени хожу я, как во сне,

И жду, когда вернется тихий белый снег.

24 сентября 1976

«Осколок луны над антеннами колок…»

Осколок луны над антеннами колок,

И вновь виражом начинается жизнь.

Ты в сердце свое этот лунный осколок,

Как знак рубежа, навсегда положи.

Ведь дело мужчин — пересилив тревогу,

Надежно держать чуть дрожащий штурвал

И молча глядеть на ночную дорогу,

Чтоб компас души верный путь указал.

Нас грохот турбин постоянно находит,

Чужих городов нам мелькают огни.

От прошлых времен мы, конечно, уходим,

И все ж, уходя, дорогой, оглянись.

И в час неудач так неловки движенья,

И кажется вдруг, что уж все решено,

Что жизнь состоит из одних поражений,

А наши победы забыты давно.

Вот скрылась луна, как ночная бегунья,

Сквозь тучи видны лишь ее миражи.

Но дело все в том, что придет полнолунье

И полная радость, и полная жизнь.

Ведь дело мужчин — пересилив тревогу,

Надежно держать чуть дрожащий штурвал

И молча глядеть на ночную дорогу,

Чтоб компас души верный путь указал.

18–25 сентября 1976

ФЛОТ НЕ ОПОЗОРИМ

Куда девались звезды,

Упавшие в моря?

Маяк кричит тревожно.

Я говорю серьезно:

Пока еще не поздно —

Списаться с корабля.

Корабль наш имеет

Трубу и задний ход.

Труба дымит опасно,

Винты скрипят ужасно,

И никому не ясно,

Чем кончится поход.

Но, в общем, нет печали,

Досады даже нет.

Видали вы едва ли

Все то, что мы видали.

На вас не напасешься,

Ребята, сигарет.

Но мы в морях не раз встречали зори

И пили спирт, болтаясь между льдин.

Мы все пройдем, но флот не опозорим,

Мы все пропьем, но флот не посрамим.

6 ноября 1975–1976

КАК Я ЛЕТЕЛ НА САМОЛЕТЕ

Правдивая история о том, как я летел на самолете и во время полета размышлял о том, что происходит в разных концах моей жизни

А жена моя сейчас зажигает зажигалку

И закуривает «Яву», и мурлыкает эфир,

И какой-то нехороший говорит ей: «Слушай, Галка,

Не смотри на вещи мрачно — как прекрасен этот мир!

Ну, а может быть, сейчас нам с тобою повезет,

Ну, а может, разобьется этот самый самолет».

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла,

И все мы тут желаем пораньше приземлиться.

(Но, Боже мой, не раньше, чем сказано в расписании,

утвержденном Министерством гражданской авиации.)

А у штурмана товарища Семенова Настроение паршивое вообще:

Он резонно понимает, что не далее как в полдень

Съел какую-то субстанцию в борще.

И болит его желудок, а на сердце все сосет:

Ну когда ж товарищ штурман,

Наш замечательный работник,

Он жену себе в четвертый раз найдет?

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

И летим мы, все летим, пролетаем город Нежин,

И оттуда умный мальчик в телескоп на нас глядит.

Телескоп весь ледяной, город Нежин весь заснежен,

Мальчик видит наш фонарик и волнуется в груди.

Он-то думает, что мы на летающей тарелке.

Умный мальчик, ты ошибся, мы ведь местные, свои.

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

И сижу я тут, сижу, весь пристегнутый ремнями,

И скопленье населенья наблюдаю под собой.

И вся жизнь моя летит разноцветными огнями,

И летающих тарелок в небе явный разнобой.

И я думаю, что прав композитор Д. Тухманов

И поэт В. Харитонов, что заметили однажды

После тщательных раздумий и проверки многократной,

Что действительно прекрасен этот мир.

И все это происходит, пока самолет наш мчится

И с криком рвется воздух чуть впереди крыла.

Февраль — март 1977

МАНЕЖ

Когда кончается сезон удачи

И ветер, как афиши, рвет последние листы надежды,

Когда сложилось так, а не иначе,

То, значит, время грим снимать и пересматривать одежды.

Когда бы жизнь свою я начал снова,

В ней были б горы и моря, ну и немножечко успеха,

В ней были б ты да я, да шум сосновый,

А остальное подождет, а остальное мне не к спеху.

Но снова я на вас гляжу с надеждой,

Хотя наивно это все — я это ясно понимаю

И все-таки надежде той внимаю,

Поскольку очень вас люблю, как не любил ни разу прежде.

Просто жизнь моя — манеж,

Белый круг, со всех сторон освещенный.

Просто жизнь моя — манеж,

На коварство и любовь обреченный.

Ветер сумеречный свеж.

Подарите мне любовь, подарите.

Просто жизнь моя — манеж,

Ну а вы, мой друг, мне кажется, зритель.

Октябрь 1976 — 3 апреля 1977

ПЕСНЯ О ПЕСНЕ

Там, где лыжники летят по снегу,

Где неистовое солнце

О щеку красотки трется

Щекой,

Там однажды сочинился,

Сам собой ко мне явился

Вот мотив

Какой:

Пура-пу-пам…

Он забавным показался —

Сразу я подумал,

Что, наверно, это песня

Про какой-то курорт,

Где отпускники гуляют

И веселый джаз играет

Этот

Фокстрот:

Пура-пу-пам…

Но потом мне показалось,

Будто это песня человека,

У которого на сердце

Болит.

Чтобы скрыть свое несчастье,

Он, отчаявшись отчасти,

Тихо бубнит:

Пура-пу-пам…

Нет, решил я, этого не надо.

Будут в этой песне горы

И вершина под названьем

Донгузорун-Гетче-Чегет-Карабаши.

Будут розовеющие скалы

И крутые перевалы,

И все то, что нужно нам

Для души.

(И я стал сочинять:)

Как хорошо,

Что есть на свете горы,

Что есть на свете горы —

Вершина красоты…

(А дальше не сочинилось.)

Пура-пу-пам…

Но потом, критически помыслив,

Я решил, что продвигаюсь

По ошибочному явно

Пути,

Потому что без любимой

Мне не то что эти горы —

Шагу

Не пройти!

Как хорошо,

Что есть на свете горы,

Что есть на свете горы —

Вершина красоты…

Как хорошо,

Что есть на свете горы,

Но также крайне важно,

Что есть на свете ты!

3 апреля 1977 Терскол

СОРОКАЛЕТЬЕ

Нас исполняет музыка по лицам,

Нас исполняют судьбы, как по нотам,

Записанным в нестойкие страницы

Каким-то все напутавшим Фаготом.

В тех нотах есть живущие фигуры

И те, кто попрощались, улетая,

Но в самой середине партитуры

Есть наша с вами песенка простая.

Смотрите, не забудьте позвонить

В тот час, когда настанет непогода,

Какое б ни случилось время года, —

Чтоб этот час нам вместе пережить.

Смотрите ж, догадайтесь промолчать,

Когда нахлынет небо голубое,

Чтоб эта мысль явилась нам обоим —

Друг друга ненароком повстречать.

В наш век всему простому мало места —

Из старого лишь моден перстень старый.

Я сам поклонник джазовых оркестров,

Но верю в семиструнную гитару.

И верю, что разлука есть потеря,

Что честь должна быть спасена мгновенно.

Я вас люблю — я в это тоже верю,

Хоть это, говорят, несовременно.

Что было, то забудется едва ли.

Сорокалетье взяв за середину,

Мы постоим на этом перевале

И молча двинем в новую долину.

Там каждый шаг дороже ровно вдвое,

Там в счет идет, что раньше не считалось.

Там нам, моя любимая, с тобою

Еще вторая молодость осталась.

Май — 6 июня 1977 Памир

ДВА КОГУТАЯ

Приду сюда хотя б весной

И встану в час заката —

Два Когутая надо мной,

Как два балкарских брата.

Пойду туда тропой лесной,

Взойду по снежным скатам —

Два Когутая надо мной,

Как два балкарских брата.

Внизу остался мир смешной,

Сомненьями богатый, —

Два Когутая надо мной,

Как два балкарских брата.

Потом уеду в край иной,

Но будет память свята —

Два Когутая надо мной,

Как два балкарских брата.

21 июня 1977 Памир

ХОДИКИ

Когда в мой дом любимая вошла,

В нем книги лишь в углу лежали валом.

Любимая сказала: «Это мало.

Нам нужен дом». Любовь у нас была.

И мы пошли со старым рюкзаком,

Чтоб совершить покупки коренные.

И мы купили ходики стенные,

И чайник мы купили со свистком.

Потом пришли иные рубежи,

Мы обрастали разными вещами,

Которые украсить обещали

И без того украшенную жизнь.

Снега летели, письмами шурша,

Ложились письма на мои палатки,

Что дома, слава Богу, все в порядке,

Лишь ходики немножечко спешат.

С любимой мы прожили сотню лет,

Да что я говорю — прожили двести,

И показалось мне, что в новом месте

Горит поярче предвечерний свет

И говорятся тихие слова,

Которые не сказывались, право,

Поэтому, не мудрствуя лукаво,

Пора спешить туда, где синева.

С тех пор я много берегов сменил.

В своей стране и в отдаленных странах

Я вспоминал с навязчивостью странной,

Как часто эти ходики чинил.

Под ними чай другой мужчина пьет,

И те часы ни в чем не виноваты,

Они всего единожды женаты,

Но, как хозяин их, спешат вперед.

Ах, лучше нет огня, который не потухнет,

И лучше дома нет, чем собственный твой дом,

Где ходики стучат старательно на кухне,

Где милая моя и чайник со свистком.

28 июня 1977 Памир

ГОРЫ — ЭТО ВЕЧНОЕ СВИДАНИЕ

Здравствуйте, товарищи участники!

Ветер мнет палаток паруса.

Горы, накрахмаленные тщательно,

Гордо подпирают небеса.

Радостным пусть будет расставание,

Наши огорчения не в счет.

Горы — это вечное свидание

С теми, кто ушел и кто придет.

Ах, зачем вам эти приключения?

Можно жить, ребята, не спеша.

Но исполнен важного значения

Каждый высоту дающий шаг.

За горою вечер догорающий.

Путь наш и не легок, и не скор.

И живут в сердцах у нас товарищи,

Те, кто больше не увидит гор.

Но потом, вернувшись с восхождения,

Чаю мы напьемся от души,

И горит в глазах до изумления

Солнце, принесенное с вершин.

Радостным пусть будет расставание,

Наши огорчения не в счет.

Горы — это вечное свидание

С теми, кто ушел и кто придет.

29 июня 1977 Памир

ПАМИРСКАЯ ПЕСНЯ

Ну как же тебе рассказать, что такое гора?

Гора — это небо, покрытое камнем и снегом,

А в небе мороз неземной, неземная жара

И ветер такой, что нигде, кроме неба, и не был.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

Гора — это прежде всего, понимаешь, друзья,

С которыми вместе по трудной дороге шагаешь.

Гора — это мудрая лекция «Вечность и я».

Гора — это думы мои о тебе, дорогая.

В палатке-памирке моей зажигалась свеча,

Как будто звезда загоралась на небе высоком,

И слабая нота, рожденная в блеске луча,

Надеюсь, к тебе долетала, хоть это далёко.

Вот так и ложится на сердце гора за горой,

Их радость и тяжесть, повенчанные высотою.

Мы снова уходим, хоть нам и не сладко порой, —

Уж лучше тяжелое сердце, чем сердце пустое.

Ищите, ищите мой голос в эфире,

Немного охрипший — на то есть причины,

Ведь наши памирки стоят на Памире,

А мы чуть повыше, чем эти вершины.

5 июля 1977 Памир

ИЗЛИШНИЙ ВЕС

Разговор двух дам, подслушанный правдивым автором в ресторане аэропорта города Челябинска в то время, когда туда по случаю непогоды совершали посадки самолеты с различных направлений.

— Я не поняла: вы заказали?

— Нет, не приходил еще, злодей.

В этих ресторанах при вокзале

Нас и не считают за людей.

— Я во Владик жму из Ленинграда,

Муж там без меня на стенку влез. (А вы?)

— Владика и даром мне не надо,

Я в Мацесту, сбросить лишний вес.

Излишний вес — он словно бес,

Он цепко держит наши органы в осаде,

А также виден он и спереди и сзади,

Чтоб он исчез, излишний вес!

— Встаньте, дорогая, и пройдитесь.

Ой-ой-ой, вот тут у вас висит.

— Крошка, при моем-то аппетите

Еле помещаюсь я в такси.

— Говорят, мосластым нет проходу,

Пышных щас — не очень… говорят.

— Крошка, это ж западная мода,

Наш-то что имеет, то и рад.

— Что я говорю — не ешьте на ночь,

После восемнадцати — антракт.

— Ну, а если гости к нам нагрянут?

— Гости пусть рубают, что хотят.

Надо съездить в город Мелитополь,

Бабка варит там супец один,

Выпьешь — станешь стройною, как тополь,

Как артист Никулин Валентин.

— Ну, а эти, извиняюсь, йоги?

— Крошка, это ж сумасшедший дом.

Я однажды завернула ноги (в позу «лотос») —

Еле развязала их потом.

— Где ж официант, будь он неладен?

— Вон он, приближается, злодей. (Будьте добры!)

Мне четыре порции оладий (со сметаной).

— Мне картошки, пива и сельдей!

6–7 июля 1977 Памир

СОЛНЦЕ ЗА ГОРУ ЗАХОДИТ

Вот и начинается беда —

Если что, так это мне всегда!

Солнце за гору заходит,

Черва к черве не приходит,

Через час настанут холода.

На горе сижу я, как на пне.

Если невезуха — это мне.

Солнце за гору заходит,

Пика к пике не приходит,

Через час настанут холода.

А товарищ «Примою» дымит,

Все переживает, аж кряхтит.

Солнце за гору заходит,

Трефа к трефе не приходит,

Через час настанут холода.

В небе зажигается звезда,

Где-то жмут ночные поезда.

Солнце за гору заходит,

Быстро жизнь моя проходит…

Через час настанут холода.

9–10 июля 1977 Памир

КОГДА ПРИДЕТ МОЙ ПАРОХОД

Мой дальний порт туманы стерегут.

Приходят пароходы и уходят —

Они в морях призвание находят,

Лишь только я стою на берегу.

Я жду один знакомый силуэт,

Мой час еще не пробил, дорогие.

Уходят в море разные другие,

Лишь только для меня отхода нет.

Когда ж придет мой пароход, пусть не спеша,

Который голубой весь, не иначе,

А на борту написано — «Удача»,

А на корме сигнал — «Не обижайте малыша»?

На пароходе маленьком моем

Матросы — удальцы и кавалеры,

А если веселы они не в меру,

То это дело мы переживем.

Переживем туманы мы и лед,

Я сам поставлю паруса надежды,

Чтоб было так, как не бывало прежде,

Чтобы скорей пришло то, что придет.

Плыви, мой пароход, плыви скорей,

Куда другие и не заплывают,

Их компасы неправильны бывают

В широтах мной придуманных морей.

Они на карты не нанесены,

И в лоциях морей тех самых нету,

Но, несмотря, товарищи, на это,

В них многие бывали спасены.

30 июля 1977

ТИХООКЕАНСКАЯ ЗВЕЗДА

Вы теперь к разлукам привыкайте,

К пуританству телеграфных строк.

Вы теперь, пожалуйста, на карте

Отыщите порт Владивосток.

Там, оставив берег за кормою,

В море отправляются суда.

Тихо там восходит надо мною

Тихоокеанская звезда.

Вы теперь, пожалуйста, простите

Все ошибки сухопутных дней.

Вы теперь, пожалуйста, любите

Нас и посильней, и поверней.

Вы в комод другие звезды спрячьте,

Чтобы вам виднелась иногда

Тихо восходящая над мачтой

Тихоокеанская звезда.

На перрон приморского вокзала

Мы придем, когда наступит срок.

Поезда отсюда — лишь на запад,

Пароходы — только на восток.

В жизни может многое случиться,

Но теперь сквозь все мои года

Тихо будет надо мной светиться

Тихоокеанская звезда.

10–11 августа 1977 Владивосток — Москва

«Ах, что за дни такие настают?..»

Ах, что за дни такие настают?

Куда приводит вешняя дорога?

Она ведет, ни мало и ни много,

В запретный сад, на улицу твою.

Ах, больше ты не выбежишь ко мне

По мокрым плитам авиавокзала,

Не скажешь, что в беспамятстве сказала,

Не поцелуешь пальцы на струне.

Как жаль, моя любимая, как жаль,

Что льдистая дорожка так поката,

Что радость не предвидится пока что,

Поскольку не предвидится печаль.

Как тяжелы вериги доброты!

Как вероятен ход невероятный,

Который путь с названием «обратный»

Низводит до глубокой правоты.

Прощай, моя любимая! Итак,

Я поджигаю мост на самом деле.

И спички, ты представь, не отсырели,

И легок мой обшарпанный рюкзак.

7–8 января 1978

ТАЛЛИН

Покидаю город Таллин,

Состоящий из проталин,

На сырых ветрах стоящий,

Уважающий сельдей,

В море синее глядящий,

Работящий и гулящий,

И отчасти состоящий

Из невыпивших людей.

Что мне шпили, что мне тальи —

Я уехал от Натальи.

С морем борется гремящий

Пароход мой, как Антей,

Переборками скрипящий,

Как большой и старый ящик,

И отчасти состоящий

Из несломанных частей.

Где ты, милый город Таллин?

Я плутаю без Натальи.

Это было настоящим,

Остальное — небольшим.

И на палубе гудящей

Я стою, во тьме курящий

И отчасти состоящий

Из нераненой души.

Возвращусь я в город Таллин,

Состоящий из Натальи,

По сырым ночам не спящей,

Ожидающей вестей.

И всецело состоящей,

И всецело состоящей,

И всецело состоящей

Из любимых мной частей.

21 марта 1978

НА РЕКЕ МГА

Вот автобус преогромный, словно желтый паровоз.

Пассажиры пожилые, все в очках для наблюденья.

Это шофер заграничный немцев западных привез

На поляночку лесную, где гуляют привиденья.

Речка тихая играет, птичка Божия поет,

Ходят парочки в обнимку, блещут зори и закаты.

Привиденья получают небогатый продпаек,

Пишут письма перед боем. Проверяют автоматы.

Немцы старые выходят и платочки достают,

Молча смотрят на ромашки, на цветы иван-да-марья.

А в лесу, готовясь к бою, привидения снуют

И на родственников ближних обращают ноль вниманья.

Тридцать лет усталый ротный все твердит один приказ,

Тридцать лет дымок струится над жестяной кружкой с чаем,

Тридцать лет звонит ефрейтор в недалекий штаб полка,

Но ни разу в тридцать лет штаб полка не отвечает.

И без крика и без грома бой идет, ужасный бой,

Ежедневно повторяясь, как заевшая пластинка…

Уезжает тот автобус, пыль волочит за собой,

И в поселке дачном дети — все с жевательной резинкой.

1973 — 4 апреля 1978

АПРЕЛЬСКАЯ ПРОГУЛКА

Есть тайная печаль в весне первоначальной,

Когда последний снег нам несказанно жаль,

Когда в пустых лесах негромко и случайно

Из дальнего окна доносится рояль.

И ветер там вершит круженье занавески,

Там от движенья нот чуть звякает хрусталь.

Там девочка моя, еще ничья невеста,

Играет, чтоб весну сопровождал рояль.

Ребята! Нам пора, пока мы не сменили

Веселую печаль на черную печаль,

Пока своим богам нигде не изменили, —

В программах наших судьб передают рояль.

И будет счастье нам, пока легко и смело

Та девочка творит над миром пастораль,

Пока по всей земле, во все ее пределы

Из дальнего окна доносится рояль.

17–22 мая 1978 Иркутск — Москва

САД ВЕРШИН

Мы входим в горы, словно входим в сад:

Его верха в цветенье белоснежном,

Его стволы отвесны и безбрежны,

И ледники, как лепестки, висят.

В саду вершин растут свои плоды,

Они трудом и дружбой достаются,

И те плоды нигде не продаются,

Поскольку их названия горды.

Мы женщин не пускаем в этот сад,

Поэтому не пахнет там изменой.

Почтительно склонив свои антенны,

За нами только спутники следят.

В саду вершин растет одна гора,

Которая всех выше и прекрасней.

И потому, что путь туда опасней,

На эту гору выйти нам пора!

А путь наш чист, а путь не близок —

На гребни гор, на полюса.

Есть человеку вечный вызов

В горах, в морях и в небесах.

11–12 июля 1978 Памир

ПАМЯТИ УШЕДШИХ

Как хочется прожить еще сто лет,

Ну пусть не сто — хотя бы половину,

И вдоволь наваляться на траве,

Любить и быть немножечко любимым.

И знать, что среди шумных площадей

И тысяч улиц, залитых огнями,

Есть Родина, есть несколько людей,

Которых называем мы друзьями.

Мы шумно расстаемся у машин,

У самолетов и кабриолетов,

Загнав пинками в самый край души

Предчувствия и всякие приметы.

Но тайна мироздания лежит

На телеграмме тяжело и чисто,

Что слово «смерть», равно как слово «жизнь»,

Не производит множественных чисел.

Лучшие ребята из ребят

Раньше всех уходят — это странно.

Что ж, не будем плакать непрестанно,

Мертвые нам это не простят.

Мы видали в жизни их не раз —

И святых, и грешных, и усталых,—

Будем же их помнить неустанно,

Как они бы помнили про нас!

Когда от потрясения и тьмы

Очнешься, чтоб утрату подытожить,

То кажется, что жизнь ты взял взаймы

У тех, кому немножечко ты должен.

Но лишь герой скрывается во мгле,

Должны герои новые явиться,

Иначе равновесье на земле

Не сможет никогда восстановиться.

14 июля 1978 Памир

«Передо мною горы и река…»

Передо мною горы и река.

Никак к разлуке я не привыкаю.

Я молча, как вершина, протыкаю

Всех этих дней сплошные облака.

Ты проживаешь сумрачно во мне,

Как тайное предчувствие бессмертья,

Хоть годы нам отпущены по смете, —

Огонь звезды горит в любом огне.

Когда луна взойдет, свеча ночей,

Мне кажется, что ты идешь к палатке.

Я понимаю, ложь бывает сладкой,

Но засыпаю с ложью на плече.

Мне снится платье старое твое,

Которое люблю я больше новых.

Ах, дело не во снах и не в обновах,

А в том, что без тебя мне не житье.

Отвесы гор, теченья белых рек

Заставят где-нибудь остановиться.

Я знаю — будет за меня молиться

Один — и очень добрый — человек.

Огней аэродромная строка

Закончит многоточьем это лето,

И в море домодедовского света

Впадет разлука, будто бы река.

Мой друг! Я не могу тебя забыть.

Господь соединил хребты и воды,

Пустынь и льдов различные природы,

Вершины гор соединил с восходом

И нас с тобой, мой друг, соединил.

16 июля 1978 Памир

«СПАРТАК» НА ПАМИРЕ

Однажды весной вдохновенной

В одной из московских квартир

Собрались совсем не худые спортсмены,

И речь у них шла про Памир:

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый увесистый я.

Отправлены разные грузы,

И ошский базар взял нас в плен:

Шурпа, помидоры, лепешки, арбузы,

Салол с белладонной, пурген…

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый усидчивый я.

Окончился путь некороткий,

Гора перед нами встает.

Присутствие чая, отсутствие водки —

Да разве тут трезвый взойдет?!

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый задумчивый я.

Мы вышли, отбросив сомненья,

Таща рюкзаки по жаре.

У каждого было особое мненье,

Как лезть нам по этой горе.

Аркаша, Алеша, Юраша, Климаша

И самый настойчивый я.

Один уронил общий спальник —

Он в пропасть летел, как топор;

Другой молотком зашарашил по пальцу —

Но всех вместе радует спорт:

Аркашу, Алешу, Юрашу, Климашу

И даже, представьте, меня!

И были, сказать откровенно,

Помянуты в трудных местах

И белые горы, и дикие стены,

И общество наше «Спартак»

Аркашей, Алешей, Юрашей, Климашей

И самым воспитанным мной.

С горы мы пришли с синяками,

Тут жены нам «радио» шлют:

С такими, как вы, говорят, долбаками

Пускай уж другие живут —

С Аркашей, Алешей, Юрашей, Климашей

И с самым порядочным мной.

Мы приняли это как вызов,

Решили, что всё — нам пора

Остаться под видом обычных киргизов

И лазить всю жизнь по горам.

16 июля 1978 Памир

ЦЫГАНОЧКА

Я на рельсы выхожу,

На страну свою гляжу:

Где ж за гранью снежных зим

Есть открытый магазин?

Денег нету ни хрена,

Нет ни пива, ни вина,

Ни бутылочки пустой,

Ни кроватки на постой.

Вижу полдень, вижу день,

Вижу судьбы всех людей,

В запыленное окно

Вижу длинное кино.

Вот мелькают города —

Ярославль, Вологда.

Вот мелькают наши дни,

Как далекие огни.

Где же ждет меня жена,

Одинока и бледна?

Где ж найти такую грудь,

Чтоб в теньке ее вздремнуть?

Омск, Томск, Москва, Чита, Челябинск.

Омск, Томск, Москва, Чита, Челябинск.

1978

РАССКАЗ ЖЕНЩИНЫ,

или Случай у метро «Площадь Революции», перешедший в случай на 15-й Парковой улице

Он за мною, видно, шел,

Взял за локоть: «Слушай, Люся,

Будет очень хорошо,

Я живу в отдельном люксе».

У него усы густы

И глаза, как две букашки,

И виднеются кусты

Из-за ворота рубашки.

Я не Люся, говорю,

А зовут меня Тамара,

И такого не терплю,

И такие мне не пара…

Десять лет варила суп,

Десять лет белье стирала,

Десять лет в очередях

Колбасу я доставала,

Десять лет учила я

Сверхсекретное чего-то,

Десять лет сидела я

У окошка на работе,

Сердце стачивая в кровь,

Десять лет дите растила —

Что ж осталось на любовь?

Полтора годка от силы.

Не смутился он ничуть,

Только глазом гладит платье:

«Я за вечер заплачу,

Сколько за год тебе платят».

Я играла в мяч ручной

За спортивные награды,

И была я центровой,

И бросочек был — что надо.

Я авосечку-суму

Из руки переложила,

Кавалеру своему

Меж букашек засветила!

Мне до «Щелковской» метро,

А от «Щелковской» — автобус,

А в авоське шесть кило

Овощных консервов «Глобус».

Открываю тихо дверь —

Дочка долбит фортепьяно,

Ну, а мой любимый зверь —

Он лежит, конечно, пьяный.

Снять ботиночки с него,

Не тревожа, постаралась,

От получки от его

Трешка мятая осталась.

На плите чаек стоит,

Дочка сладко засыпает,

За окном моим ГАИ

Громко частников ругает.

Глянешь в телик — дым и чад:

Поколенье молодое —

Все с гитарами, кричат,

Как перед большой бедою.

Убрала я со стола,

Своего пригрела Пашку…

Все же мало я дала

Тому гаду меж букашек.

17 июля 1978 Памир

НАСТАНЕТ ДЕНЬ

Если изумрудную долину

Речкой разделить наполовину,

Вкруг поставить горы

И открыть просторы —

Будет юго-западный Памир.

Здесь красивы горы и опасны,

Здесь ходил Лукницкий и Некрасов,

Этот день вчерашний

Стал немного нашим,

Как и юго-западный Памир.

Так редки здесь белые палатки,

Здесь что ни вершина, то загадки.

Здесь нужны фигуры,

Здесь не шуры-муры —

Это юго-западный Памир.

Ты всего нам выдал понемногу —

Горы, солнце, песню и дорогу,

Выдал нам удачу

И друзей в придачу

Этот юго-западный Памир.

Настанет день, растают горы за горами,

Но мы тебя от этой участи спасем.

Настанет день, но ты не расстаешься с нами —

О наш Памир!

Как в рюкзаке, тебя в душе мы унесем.

18–19 июля 1978 Памир

Я В ДОЛГУ ПЕРЕД ВАМИ

Снег над лагерем валит,

Гнет палатки в дугу…

Я в долгу перед вами,

Словно в белом снегу.

Я всю память листаю,

Завалясь на кровать,

Я в Москву улетаю,

Чтобы долг свой отдать.

Где же вы пропадали? —

Этих лет и не счесть.

Отчего не писали? —

Я бы знал, что вы есть.

И московский автобус,

Столь банальный на вид,

Обогнул бы весь глобус

От беды до любви.

Претендуя на имя

И ваши права,

Шли ко мне всё иные

Имена и слова.

То трубил я охоту,

То я путал следы,

То туман над болотом

Принимал за сады.

То я строил квартиры,

В которых не жил,

То владел я полмиром,

В котором тужил…

От хлопот тех осталось —

Чемодан да рюкзак,

Книги, письма и жалость,

Что все вышло не так.

Спит пилот на диване —

Кто ж летает в пургу?

Я в долгу перед вами,

Словно в белом снегу.

Отчего так не скоро

И с оглядкой бежит

Телеграмма, которой

Ожидаешь всю жизнь?

18–24 июля 1978 Памир

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЙ ВАЛЬС

В это утро шел снег.

Этой осенью шел он однажды,

Но — растаял… Теперь

Электрички несутся в снегу.

Этой ночью был сон,

Сон, по-моему, вещий и важный.

Мы уходим гулять,

Этот сон вспомнить я не могу.

А кто-то кружит, кружит над нами

И требует посадки,

Но ему-то помогут,

А нам-то как быть?

Что забыть, что любить?

В даль какую бежать без оглядки

Меж сугробов сомнений

По льдистой тропинке любви?

Переделкино спит

После скучных субботних веселий

И не знает еще,

Что настала уж зимняя жизнь.

Мы неспешно идем,

Мы справляем любви новоселье,

И нетоптаный снег

Удивительно кстати лежит.

Ах, какая зима

Опустилась в то утро на плечи

Золотым куполам,

Под которыми свет мы нашли.

И не гаснет огонь,

И возносятся сосны, как свечи,

И Борис Леонидыч

Как будто бы рядом стоит.

А кто-то кружит, кружит над нами

И требует посадки,

Но ему-то помогут,

А нам-то как быть?

Что забыть, что любить?

В даль какую бежать без оглядки

Меж сугробов сомнений

По льдистой тропинке любви?

24 июля 1978 Памир

«Есть в Родине моей такая грусть…»

Есть в Родине моей такая грусть,

Какую описать я не берусь.

Я только знаю — эта грусть светла

И никогда душе не тяжела.

Ну что за тайна в сумрачных полях,

В тропинке, огибающей овраг,

И в листьях, что плывут себе, легки,

По черным зеркалам лесной реки.

Июль 1978

НЕПОГОДА В ГОРАХ

Свечка темно горит,

Дождик в окно стучит,

Лето — сплошной обман,

В соснах висит туман.

Врут все мои друзья,

Что, мол, придет рассвет,

Что, дескать, есть края,

Где непогоды нет.

И не пробьет тех туч

Солнца густая кровь,

Их лишь разгонит луч,

Луч тот — твоя любовь.

Непогода в горах, непогода!

В эту смену с погодой прокол,

Будто плачет о ком-то природа

В нашем лагере «Узункол».

Нам-то что? Мы в тепле и в уюте

И весь вечер гоняем чаи.

Лишь бы те, кто сейчас на маршруте,

Завтра в лагерь спуститься б смогли.

17–20 августа 1978 Альплагерь «Узункол»

МНОГОГОЛОСЬЕ

О, мой пресветлый отчий край!

О голоса его и звоны!

В какую высь ни залетай —

Всё над тобой его иконы.

И происходит торжество

В его лесах, в его колосьях.

Мне вечно слышится его

Многоголосье.

Какой покой в его лесах,

Как в них черны и влажны реки!

Какие храмы в небесах

Над ним возведены навеки!

И происходит торжество

В его лесах, в его колосьях.

Мне вечно слышится его

Многоголосье.

Я — как скрещенье многих дней,

И слышу я в лугах росистых

И голоса моих друзей,

И голоса с небес российских.

И происходит торжество

В его лесах, в его колосьях.

Мне вечно слышится его

Многоголосье.

Август — 21 сентября 1978 Альплагерь «Узункол» — Москва

«Когда горит звезда с названием „Беда“…»

Когда горит звезда с названием «Беда»,

Когда бессильны все машины века,

Когда в беде такой надежды никакой,

Тогда надежда лишь на человека.

Ты не брось меня в страшной беде,

Когда силы мои на исходе.

Человек состоит из людей,

Что однажды на помощь приходят.

От слабости не раз друзья спасали нас,

До настоящей дружбы нас возвысив.

Но иногда для нас рука друзей нужна,

Рука в прямом, не в переносном смысле.

И где б я ни бывал, повсюду узнавал

Содружество высоких параллелей.

Мне без него нельзя — спасибо вам, друзья,

За то, что вы друзья на самом деле.

7–8 октября 1978 Внуково

«Что скажу я тебе — ты не слушай…»

Что скажу я тебе — ты не слушай,

Я ведь так, несерьезно скажу.

Просто я свою бедную душу

На ладони твои положу.

Сдвинем чаши, забудем итоги.

Что-то все-таки было не зря,

Коль стою я у края дороги,

Растеряв все свои козыря.

Ах, зачем там в ночи запрягают

Не пригодных к погоне коней?

Это ж годы мои убегают

Стаей птиц по багряной луне.

Всю неделю стучали морозы

По окошку рукой костяной,

И копили печали березы,

Чтобы вдоволь поплакать весной.

Ни стихам не поверив, ни прозе,

Мы молчим, ничего не сказав,

Вот на этом жестоком морозе

Доверяя лишь только глазам.

8–9 февраля 1979

РЕЧКА НАРА

Лучше нет для нас подарка,

Чем зеленая байдарка.

У костра сидит Тамарка,

Режет ножиком хлеба.

И волнует нас с тобою

Нечто очень голубое —

То ли речка, то ли ночка,

То ли общая судьба.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пущи,

Через нас с тобой, плывущих

По смешному океану

Под названьем «Наша жизнь».

Лучше нет для нас призванья,

Чем бесплодные скитанья,

Чем наивные желанья

Собеседника понять.

Но, весну предполагая,

Томка веточкой играет,

Одновременно ругая

Невиновного меня.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пуши,

Через нас с тобой, плывущих

По веселому проливу

Под названьем «Наша жизнь».

Лучше нету того свету,

Но туда охоты нету,

Если только кто «с приветом»,

То пожалуйста — вперед!

Были реки, были горы,

Будут новые просторы,

И закончится не скоро

Наш байдарочный поход.

Так давай споем на пару

Про Тамару, про гитару

И про речку нашу Нару,

Что, как девочка, бежит

Через рощи, через пущи,

Через нас с тобой, плывущих

По коротенькой речушке

Под названьем «Наша жизнь».

1978 — 13 апреля 1979

САД НАДЕЖД

Тайна моя, мой единственный клад,

Молча вхожу я в свой маленький сад.

Там не тюльпаны, не вишни в цвету —

Там — наши надежды.

Я святые слова, как цветы, собираю.

Только, Боже, кому их отдать?

Чей костер там в тумане мигает?

Уж не твой ли, моя дорогая,

Не меня ли ты вышла встречать?

Я надежды свои на тебя возлагаю.

Встреться мне только раз, только раз.

Дни проходят, моя дорогая,

Словно дым над сырыми лугами,

И летят, и летят мимо нас.

Грозы и бури, мороз, снегопад

Мяли надежды, губили мой сад —

Но воскресал он во все времена:

В этом саду все весна да весна.

Как я долго иду, суету раздвигая,

Как боюсь я не встретить зарю…

Подожди у огня, дорогая,

Я тебе свою жизнь предлагаю.

Я тебя, понимаешь, люблю.

28–29 мая 1979

БЕЛАЯ СОВА

Ну что ж, давай прощаться, тундра пестрая,

Держим курс на северо-восток.

Но прежде, чем проститься с этим островом,

Взглянем на него еще разок.

И в памяти воскреснут другие острова,

Которые нам видеть довелось…

Кружит над нашим островом полярная сова,

Сонная, как вахтенный матрос.

Прощай, но эту встречу не забудь, не зачеркни.

Путь наш — в отдаленные края.

Но ты, будь человеком, раз в полгода мне черкни:

Север. До востребования.

И «Капитан Сорокин» — наш красивый ледокол —

Скворешник наклоняет свой едва,

И снялся со швартовых этот остров и ушел,

Белый, как полярная сова.

Не ходим мы налево — в иностранные моря:

Нам морей со льдом хватает тут.

Послали нас сюда и дали роль поводыря,

А дальше ледокола не пошлют.

Любите нас, девчата, чтоб кружилась голова,

Чтоб полюбить нам Север не пришлось.

Над нашею судьбой кружит полярная сова,

Серьезная, как вахтенный матрос.

Август 1979 Арктика, ледокол «Капитан Сорокин»

«В Аркашиной квартире живут чужие люди…»

В Аркашиной квартире живут чужие люди,

Ни Юли, ни Аркаши давно в тех стенах нет.

Там также не сижу я с картошечкой в мундире,

И вовсе не Аркашин горит на кухне свет.

Неужто эти годы прошли на самом деле,

Пока мы разбирались — кто теща, кто свекровь?

Куда же мы глядели, покуда все галдели

И бойко рифмовали слова «любовь» и «кровь»?

В Аркашиной квартире бывали эти рифмы

Не в виде сочинений, а в виде высоты.

Там даже красовалась неясным логарифмом

Абстрактная картина для общей красоты.

Нам это все досталось не в качестве наживы,

И был неповторимым наш грошевой уют.

Ах, слава Богу, братцы, что все мы вроде живы

И все, что мы имели, уже не украдут.

Мы были так богаты чужой и общей болью,

Наивною моралью, желаньем петь да петь.

Все это оплатили любовью мы и кровью —

Не дай нам Бог, ребята, в дальнейшем обеднеть.

В Аркашиной квартире всё бродят наши тени,

На кухне выпивают и курят у окна.

Абстрактная картина — судеб переплетенье,

И так несправедливо, что жизнь у нас одна.

Август 1979 Мурманск

«Обучаю играть на гитаре…»

Обучаю играть на гитаре

Ледокольщика Сашу Седых.

Ледокол по торосу ударит —

Саша крепче прихватит лады.

Ученик мне достался упрямый,

Он струну теребит от души.

У него на столе телеграмма:

«Разлюбила. Прощай. Не пиши».

Улыбаясь на фотокартинке,

С нами дама во льдах колесит.

Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка,

Иностранный поселок Тикси.

Я гитарой не сильно владею

И с ладами порой не в ладах:

Обучался у местных злодеев

В тополиных московских дворах.

Но для Саши я бог, между прочим, —

Без гитары ему не житье.

Странным именем Визбор Иосич

Он мне дарит почтенье свое.

Ах, коварное это коварство

Дальнобойный имеет гарпун.

Оборона теперь и лекарство —

Семь гитарных потрепанных струн.

Говорит он мне: «Это детали.

Ну, ошиблась в своей суете…»

Обучаю играть на гитаре

И учусь у людей доброте.

Улыбаясь на фотокартинке,

С нами дама во льдах колесит.

Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка,

Иностранный поселок Тикси.

1979 Арктика — Москва

СОН ПОД ПЯТНИЦУ

Попробуем заснуть под пятницу,

Под пятницу, под пятницу.

Во сне вся жизнь на нас накатится

Салазками под Новый год.

Бретельки в довоенном платьице,

И шар воздушный катится…

Четверг за нас за всех расплатится

И чистых пятнице сдает.

И все, что с нами дальше сбудется,

Ах, сбудется, ах, сбудется,

Пройдя по этой смутной улице,

Чтоб знали мы в конце концов,

Что много лет за нами, старыми,

Бредет во тьме кварталами

Какое-то весьма усталое

И дорогое нам лицо.

А Новый год и ель зеленая,

Зеленая, зеленая,

Свеча, гореньем утомленная,

И некий милый человек…

И пахнет корка мандаринная,

Звезда висит старинная,

И детство — все такое длинное,

И наш такой короткий век.

Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу,

Сумятицу, сумятицу,

И лишь к утру на нас накатится

Догадка, что была в крови:

Все оттого, что сон под пятницу,

Под пятницу, под пятницу

Нам дан затем, чтобы не спрятаться

От нашей собственной любви.

29 декабря 1979 Москва

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

К вопросу о привлечении к массовым киносъемкам местного населения, а также о некоторых аспектах изучения английского языка в отдаленных сельских местностях

Сильно глэд, вэри рад! — мы с Тамарой

Страшно инглиш долбаем на пару.

Вот первач — он по-ихнему виски,

А комбайнер — «вайт хоре» по-английски.

Я Тамаре намек на объятья…

Дресс не трожь, — говорит, — это платье.

И вообще прекрати все желанья,

Коль не знаешь предмету названья.

Через край, — говорю, — это лишне!

Ай донт край, — говорю, — только внешне,

Ю кен си, — говорю, — мои чувства,

Энд биг лав, — говорю, — мне не чужда!

Раз в контору к нам, чист и шикарен,

Завалился какой-то очкарик

И с Тамаркой на инглиш лопочут,

Будто скрыть от меня что-то хочут.

Я ему так слегка намекаю:

Дескать, тоже я сленг понимаю

И могу ему фасе раскрасить.

Томка: Фэйс, — говорит, — а не фасе!

Ну Тамарка совсем озверела,

Свое дресс выходное надела.

Я, мол, синема стар — не с базару,

Энд фор ми ты, Василий, не пара.

И Тамарка, понятно, туморроу

Стала кинозвездой режиссеров,

Что снимали в колхозе «Суворов»

Сериалку про жизнь комбайнеров.

Целый месяц брожу как в тумане,

Даже длинные мани не манят.

Про Тамарку узнал от подружек:

Там в кино — как у нас, но похуже.

Возвратилась с неясной улыбкой:

Мол, прости, дескать, вышла ошибка.

Я ей так говорю: брошу виски,

Но ни слова, май лав, по-английски.

1979

Примечания для не изучавших английский язык или изучавших его в отдаленных сельских местностях:

ай донт край (I don’t cry) — я не плачу;

вайт хорс (wight horse) — комбайнер;

вэри (very) — очень;

глэд (glad) — счастлив;

дресс (dress) — платье;

инглиш (English) — английский язык;

май лав (my love) — моя любовь;

мани (money) — деньги;

синема стар (cinema star) — кинозвезда;

сленг (slang) — жаргон;

туморроу (tomorrow) — завтра, назавтра;

фэйс (face) — лицо;

энд биг лав (and big love) — и большая любовь;

энд фор ми (and for me) — и для меня;

ю кен си (You can see) — ты можешь видеть.

5. Прикосновение к земле

(1980–1984)

«Поведаю вам таинство одно…»

Поведаю вам таинство одно:

Уж сколько раз на свете исчезали

Империи, религии, регальи

И уходили города на дно,

Но сквозь пожары, бедствия и кровь,

Одну и ту ж свершая пантомиму

И для времен совсем неуязвима,

Шла девочка по имени Любовь.

Идет Любовь. Звучат ее шаги,

Как эхо долгожданного свиданья,

Ее шаги волнуют мирозданье,

И между звезд расходятся круги.

Пред ней равны рабы и господа.

Ей нипочем яд лести или злости.

Когда она хоть раз приходит в гости,

В наш дом приходит счастье навсегда.

18 февраля 1980

«Не ищи чудес прекрасней…»

Не ищи чудес прекрасней

И наивней, и опасней,

Не ищи надежд прекрасней,

Чем весенняя любовь.

Эти ломаные ветки,

Эти с ветками кокетки,

Эти ранние продукты,

Эта юная морковь…

Население столицы

В глубь кварталов удалится,

Чтоб к различным небылицам

Приобщиться в кратком сне.

Лишь возлюбленная пара —

Я, Тамара и гитара —

Ходим — в рифму — по бульварам,

А без рифмы — по весне.

Май 1980

«Давайте прощаться, друзья…»

Давайте прощаться, друзья…

Немного устала гитара,

Ее благородная тара

Полна нашей болью до дна.

За все расплатившись сполна,

Расходимся мы понемногу,

И дальняя наша дорога

Уже за спиною видна.

Давайте прощаться, друзья…

Кто знает — представится ль случай,

Чтоб без суеты неминучей

В глаза поглядеть не скользя?

Такая уж даль позвала,

Где истина неугасима,

А фальшь уже невыносима.

Такая уж песня пришла…

Давайте прощаться, друзья,

Чтоб к этому не возвращаться:

Зовут нас к себе домочадцы,

Чтоб вновь собралась вся семья.

Но, даже дожив до седин,

Мы гоним с усмешкою осень:

«Мадам, мне всего сорок восемь,

А вам уже — двадцать один».

29–30 мая 1980

ЭКИПАЖУ РЮМИН — ПОПОВ

В закаты, как в пожарища,

Вгоняя полный вес,

Летят мои товарищи

По пустоте небес —

Не ангелы господние,

Не деды новогодние:

Один из испытателей,

Другой из ВВС.

Мужское общежитие

Во всей своей красе,

Где каждое событие

Разделено на всех.

А ЦУП дает задания

(Спасибо за внимание!),

И крутятся товарищи,

Как белки в колесе.

Не каждый день случается

Здесь маленький досуг,

Ведь станция вращается,

Работа — словно круг:

То штатная, то срочная,

А вдруг и сверхурочная, —

Дай Бог нам меньше подвигов

С тяжелым словом «вдруг».

Когда-нибудь закончится

Обилие чудес —

Вернутся к нам в Сокольники

Соколики с небес

Земные — это правильно, —

Но все ж немножко ангелы:

Один из испытателей,

Другой из ВВС.

Лето 1980 Литва, noс. Побраде

«Какое небо над Москвой!..»

Какое небо над Москвой!

Не вознамерился ль Создатель

К какой-нибудь особой дате

Потешить душу синевой?

И небо наделить тотчас

Незамедлительным движеньем,

Пиры как будто и сраженья

Продемонстрировав для нас?

А может — праздник небольшой,

Протирка неба происходит.

Над нами медленно восходит

«Кристалл» — стиральный порошок.

Хоть разъяснили нам давно,

Что в небе — пустота и небыль,

Но слова два — душа и небо —

Всё слиться норовят в одно.

Лети, лети, моя душа,

За облака, за перевалы.

Не жаль, что прожито так мало,

А жаль, что жизнь так хороша.

Что у дороги на краю

Мечта нелепая осталась —

Сменить и мудрость, и усталость

На юность глупую свою.

Упрек за это бы — кому,

Что, суеверней печенега,

Стою перед огромным небом,

Причастен будто бы к нему?

За загнанного в кровь коня,

За дом с разбитыми сердцами

И за обеды с подлецами

Прости, о Господи, меня!

25–26 августа 1980

ТРЯХНЕМ-КА, БРАТЦЫ, СТАРИНОЙ

Ну как нам быть со стариной?

Нам старину забыть едва ли.

Жужжа карманною луной,

Мы легким шагом в час ночной

Девиц к подъездам провожали.

Бывало — множество любвей

Вставало из-за горизонта,

И гнали мы своих коней

И к девам княжеских кровей,

И к Люське — даме гарнизонной.

Грехов щемящее колье

Таинственно нас украшало.

Мы поверяли то досье

Друзьям, стихам, которые

Нам напечатать не мешало б.

Теперь уж мы не так легки.

Не так играем и рискуем,

И тайные свои грехи

В душе храним мы, как стихи,

Которые не публикуем.

А в оконечных временах

Надежда нам дана такая:

Поскольку жизнь у нас одна,

Любовь все спишет, как война

Последняя и мировая.

27 августа — 1 сентября 1980

ЛЕДОВАЯ РАЗВЕДКА

Прощай, патруль! Мне больше не скрипеть

В твоих унтах, кожанках, шлемах, брюках.

Закатный снег, как смерзшуюся медь,

Уж не рубить под самолетным брюхом.

Не прятать за спокойствием испуг,

Когда твой друг не прилетает снова,

Не почитать за самый сладкий звук

Унылый тон мотора поршневого.

Прощай, патруль! Не помни про меня.

Ломать дрова умеем мы с размахом.

Я форменную куртку променял

На фирменную, кажется, рубаху.

Прощайте, островов моих стада!

Я — женщиной поломанная ветка.

Прощайте, льдом помятые суда,

Прощай, моя ледовая разведка.

Не упрекни, не выскажись вослед.

Грехи пытаясь умолить стихами.

Я спутал всё — зимовье и балет,

И запах псов с французскими духами.

Прощай, патруль! Во снах не посещай.

Беглец твой, право, памяти не стоит.

Залезу в гроб гражданского плаща

И пропаду в пустынях новостроек.

А душу разорвет мне не кларнет,

Не творчество поэта Острового,

А нота, долетевшая ко мне

От авиамотора поршневого.

20 февраля — 17 сентября 1980

НИНОН

Когда Нинон была мала,

Ей мама как-то изрекла

Совет, весьма полезный для судьбы:

«Тебе замужество к лицу,

Но не спеши бежать к венцу —

Пускай скотина ходит вкруг избы».

И описать не в состоянии перо

Твое великолепье и добро!

Глава семьи, замечу вновь,

Не я, не ты и не свекровь —

Главой семьи является любовь!

Ходило множество скотин

Вокруг прекраснейшей из Нин,

Лишь я не появлялся в доме том.

Я жизнь изведал хорошо,

Огонь и воду я прошел,

И вот сюрприз — попался на простом.

Моя семья — твоя семья,

Мои друзья — твои друзья,

У нас в стране муж и жена равны.

Как хорошо, что мы с тобой

Не встретились порой младой,

Поскольку были б щас разведены.

Итак, я подвожу итог:

Все хорошо, что было в срок,

И хорошо бы это не забыть.

Но лишь такая есть печаль:

Ужасно хочется мычать,

Поскольку ходишь сам вокруг избы.

27 сентября 1980

ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕХОТЕ

Нас везут в медсанбат, двух почти что калек,

Выполнявших приказ не совсем осторожно.

Я намерен еще протянуть пару лет,

Если это, конечно, в природе возможно.

Мой товарищ лежит и клянет шепотком

Агрессивные страны, нейтральные — тоже.

Я ж на чутких врачей уповаю тайком,

Если это, конечно, в природе возможно.

Перед нами в снегах лесотундра лежит,

Медицинская лошадь бредет осторожно.

Я надеюсь еще на счастливую жизнь,

Если это, конечно, в природе возможно.

Так и еду я к вам в этих грустных санях.

Что же вас попросить, чтоб вам было несложно?

Я хочу, чтобы вы не забыли меня,

Если это, конечно, в природе возможно.

22 октября 1980

«Мы вышли из зоны циклона…»

Мы вышли из зоны циклона,

Из своры штормов и дождей.

У всех появилась законно

Одна из бессмертных идей:

Граненых стаканов касанье —

Как славно, друзья, уцелеть!

Оставил циклон на прощанье

Лишь вмятину в правой скуле.

Он наши машины проверил,

И души, злодей, закружил,

И каждую нашу потерю

Из вороха лжи обнажил.

Порядок серьезно нарушив,

Сидим мы всю ночь напролет,

Поскольку спасти наши души

Никто, кроме нас, не придет.

И с нами в моряцкой одежде,

Суровых мужчин посреди,

Добрейшая дама — Надежда,

Как все, со стаканом сидит.

Не вписана в роль судовую,

Паек здесь имеет и кров,

Ведя свою жизнь трудовую

Среди в основном моряков.

Так с песнями мы отдыхаем,

Глаголу рассудка не вняв.

Заплачет четвертый механик,

Надежду за талью обняв,

И, вилку стальную калеча,

В любовь нас свою посвятит,

И, чтоб описать эти речи,

Не можно и буквы найти.

Не скрою, и я, дорогая,

Не в меру был весел тогда,

Когда поживал, полагая,

Что ты — не такая беда,

Что вольным плыву кочегаром,

Семь бед оставляя вдали,

Слегка задевая гитарой

За меридианы Земли.

Рассвет, на красивости падкий,

Встает перед днем трудовым.

Друзья мои в полном порядке,

Храпят по каютам своим.

Циклон удалился на сушу,

Оставив пейзаж на столе,

И спиртом промытые души,

И вмятину в правой скуле.

10 декабря 1980 Переделкино

ЛЮСИ,

или «Вставайте, граф» — двадцать лет спустя

Он поздно проснулся, нашел сигарету

И комнату видел сквозь сон:

Губною помадой на старой газете

Написан ее телефон,

И блюдце с горою вечерних окурков,

Стакан с недопитым вином,

И ночи прожитой облезлая шкурка,

И микрорайон за окном.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За рубль пятьдесят, дорогая Люси.

Потом он печально и неторопливо

Убрал все ночные следы

И даже отмыл след раздавленной сливы

Стаканом горячей воды.

Потом, в довершение к общим печалям,

Он вспомнил жену невзначай.

Потом позвонили и в трубке молчали,

Но он-то ведь знал, кто молчал.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За два рубля, дорогая Люси.

Потом он прошелся на фоне заката

И в парке попал в темноту,

Где молча держали за тальи солдаты

Больших учениц ПэТэУ,

Где в пасти эстрады туркмен в тюбетейке

На скрипке играл Дебюсси,

Где мы целовались с тобой на скамейке,

О, моя дорогая Люси.

Он глянул на нас, пробираясь на ощупь

В лесу своей темной тоски,

Подумав про нас, что счастливыми, в общем,

Бывают одни дураки.

Причислив себя неожиданно к умным,

Он тут же воскликнул: «Осел!» —

Поскольку еще сохранился в нем юмор,

А значит, пропало не все.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За два пятьдесят, дорогая Люси.

Он твердо решил, что начнет в понедельник

Свою настоящую жизнь:

Зарядка, работа, презрение к деньгам,

Отсутствие всяческой лжи.

Но он-то пока пребывал в воскресенье

И чувствовал влажной спиной:

Эпоха непрухи, звезда невезенья

Работают и в выходной.

Итак, моя дорогая Люси,

Шанс на любовь свою не упусти.

Жить только болью, только любовью!

Все остальное — такси.

За просто так, дорогая Люси.

26 февраля — 1 марта 1981

СТРУНА И КИСТЬ

Ю. Мориц

А в юности куда нас ни несло!

В какие мы ни забредали воды!

Но время громких свадеб истекло,

Сменившись гордым временем разводов.

С годами развелись мы насовсем

С тем, что казалось тенью золотою,

А оказалось, в сущности, ничем —

Участием во всем и суетою.

Но нас сопровождают, как пажи,

Река, и лес, и лист, под ноги павший,

Прощающие нам всю нашу жизнь

С терпеньем близких родственников наших.

И странно — но нисходит благодать

От грустного времен передвиженья,

Когда уж легче песню написать,

Чем описать процесс стихосложенья.

Мы делали работу как могли,

Чего бы там про нас ни говорили,

Мы даже отрывались от земли

И в этом совершенство находили.

Струна, и кисть, и вечное перо —

Нам вечные на этом свете братья!

Из всех ремесел воспоем добро,

Из всех объятий — детские объятья.

1 апреля 1981

«Нам бы выпить перед стартом…»

В. Алексееву

Песня, в которой факты совершенно не соответствуют действительности, написанная лишь для поддержания высокой работоспособности экипажа в космосе.

Нам бы выпить перед стартом,

Но другие помешают.

Лишь бы старая «семерка»

Отработала б свой план.

Если даст отказ вторая —

Мы в Алтае иль в Китае.

Если третья откажет —

Здравствуй, Тихий океан.

Наше верное корыто

Нас выводит на орбиту,

Тут бы нам как раз и выпить

Вдалеке от строгих стен,

Но за малым остановка:

Предстоит как раз стыковка,

И приходит тут на память

Рукавишников Н. Н.

Мы вплываем автоматом

С другом-братом-демократом

В коммунальную квартиру

Под названием «Салют».

ЦУП волнуется, допустим,

Но и повод не пропустит:

Вова, Витя и другие,

Без сомнения, нальют.

Что ж, у нас терпенья хватит,

Нам Земля за всё заплатит,

Лишь бы выдала, как надо,

КДУ поток огня.

Скажут люди: эти двое

Есть действительно герои —

При такой бывать закуске

И ни разу не принять!

7 мая 1981

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЗЕМЛЕ

У всех, кто ввысь отправился когда-то,

У всех горевших в плазме кораблей

Есть важный и последний из этапов —

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

Мы постепенно счастье познавали,

Исследуя среди ночных полей

С любимыми на теплом сеновале

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

То женщины казались нам наградой,

То подвиги нам виделись вдали,

И лишь с годами мы познали радость

В кругу обыкновеннейшей земли,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

Когда-нибудь, столь ветреный вначале,

Огонь погаснет в пепельной золе.

Дай Бог тогда нам встретить без печали

Этап прикосновения к земле,

Где с посохом синеющих дождей

Пройдет сентябрь по цинковой воде,

Где клены наметут свои листки

На мокрую скамейку у реки.

13–15 мая 1981

НОЧЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ

Э. Уразбаевой

Двадцать первого числа

При немыслимом свеченье,

При негаснущей заре

Мы плывем невесть куда,

Наблюдая за кормой

Летних вод перемещенье,

Наблюдая за собой

Уходящие года.

Наш случайный коллектив,

Расположенный к остротам,

Расположен на борту

Небольшого катерка.

Комментируем слегка

Все, что нам за поворотом

Открывает сквозь июнь

Проходящая река.

Костерок на мокрый луг

Стелет дым горизонтальный,

Допризывники вдвоем

Ловят рыбу у реки.

Им бы Родину стеречь,

Строго вглядываясь в дали,

А они, представь себе,

Все глядят на поплавки.

И не важно, милый друг,

Все, что было накануне,

Все, что с нами совершат

Тишина и высота.

Только было бы всегда

Двадцать первое июня,

Только б следующий день

Никогда бы не настал.

2–3 июня 1981

ОКТЯБРЬ. САДОВОЕ КОЛЬЦО

Г. Волчек

Налей чайку зеленого, налей!

Кусок асфальта, мокрые машины,

Высотных зданий сизые вершины —

Таков пейзаж из форточки моей.

А мы все ждем прекрасных перемен,

Каких-то разговоров в чьей-то даче,

Как будто обязательно удачи

Приходят огорчениям взамен.

Все тот же вид из моего окна,

Все те же телефонные приветы,

И времени неслышные приметы

Листом осенним достигают дна.

Налей винца зеленого, налей!

Друзей необязательные речи,

Надежды ненадежнейшие плечи —

Таков пейзаж из форточки моей.

Налей тоски зелененькой, налей!..

Картошка, лук, порезанный на части,

И прочие сомножители счастья —

Таков пейзаж из форточки моей.

А мы все ждем прекрасных перемен,

Каких-то разговоров в чьей-то даче,

Как будто обязательно удачи

Приходят огорчениям взамен.

Май — июнь 1981

ЛЕДИ

Песня, начатая в Восточно-Сибирском море и дописанная на Черном море

О, моя дорогая, моя несравненная леди!

Ледокол мой печален, и штурман мой смотрит на юг,

И представьте себе, что звезда из созвездия Лебедь

Непосредственно в медную форточку смотрит мою.

Непосредственно в эту же форточку ветер влетает,

Называвшийся в разных местах то муссон, то пассат,

Он влетает и с явной усмешкою письма читает,

Не отправленные, потому что пропал адресат.

Где же, детка моя, я тебя проморгал и не понял?

Где, подружка моя, разошелся с тобой на пути?

Где, гитарой бренча, прошагал мимо тихих симфоний,

Полагая, что эти концерты еще впереди?

И беспечно я лил на баранину соус «ткемали»,

И картинки смотрел по утрам на обоях чужих,

И меня принимали, которые не понимали,

И считали, что счастье является качеством лжи.

Одиночество шлялось за мной и в волнистых витринах

Отражалось печальной фигурой в потертом плаще.

За фигурой по мокрым асфальтам катились машины —

Абсолютно пустые, без всяких шоферов вообще.

И в пустынных вагонах метро я летел через годы,

И в безлюдных портах провожал и встречал сам себя,

И водили со мной хороводы одни непогоды,

И все было на этой земле без тебя, без тебя.

Кто-то рядом ходил и чего-то бубнил — я не слышал.

Телевизор мне тыкал красавиц в лицо — я ослеп.

И, надеясь на старого друга и горные лыжи,

Я пока пребываю на этой пустынной земле.

О, моя дорогая, моя несравненная леди!

Ледокол мой буксует во льдах, выбиваясь из сил…

Золотая подружка моя из созвездия Лебедь —

Не забудь. Упади. Обнадежь. Догадайся. Спаси.

1979 — 18 августа 1981 Туапсе

ХИБИНЫ

Что есть на земле — всё стремятся укрыть

Снега в бесконечном посеве.

Представьте себе, что возможно любить

Страну под названием Север.

Забудутся песни и споры,

Но там, где мы шли на подъем,

Вот эти Хибинские горы

Останутся в сердце моем.

Зажги свой костер у подножья сосны.

Здесь горы о мужестве помнят,

Здесь в варежке держит фонарик луны

Глухая полярная полночь.

И всем, кто ходил в этих синих снегах,

Кто этой умылся водою,

Представьте, навечно она дорога —

Земля под Полярной звездою.

И если огонь на суровой заре

Погаснет, воскреснуть не смея,

Я сердцем прижмусь к этой мерзлой земле

И, может, ее отогрею.

Апрель — 25 сентября 1981

СПУТНИКИ

По прекрасному Чюрлёнису,

Иногда — по Остроухову

Мчались мы с одной знакомою

На машине «жигули».

Заезжали в Левитана мы,

В октябри его пожухлые,

Направлялись мы к Волошину,

Заправлялись, как могли.

По республике Цветаевой,

Через область Заболоцкого

С нами шла высоковольтная

Окуджавская струна.

Поднимались даже в горы мы,

Покидая землю плоскую,

Между пиком барда Пушкина

И вершиной Пастернак.

Некто Вольфганг Амадеевич

Слал нам ноты из-за облака,

Друг наш Николай Васильевич

Улыбался сквозь туман.

Слава Богу, мы оставили

Топь софроновскую побоку,

И заезжий двор Ошанина,

И пустыню Налбалдян.

Между Грином и Волошиным

На последнем переходе мы

Возвели шатер брезентовый,

Осветив его костром.

И собрали мы сторонников

Рифмы, кисти и мелодии,

И, представьте, тесно не было

Нам за крошечным столом!

Сентябрь-декабрь 1981

«Одинокий гитарист…»

Одинокий гитарист

В придорожном ресторане.

Черной свечкой кипарис

Между звездами в окне.

Он играет и поет,

Сидя будто в черной раме,

Море Черное за ним

При прожекторной луне.

Наш милейший рулевой

На дороге нелюдимой,

Исстрадав без сигарет,

Сделал этот поворот.

Ах, удача, Боже мой,

Услыхать в стране родимой

Человеческую речь

В изложенье нежных нот.

Ресторан полупустой.

Две танцующие пары.

Два дружинника сидят,

Обеспечивая мир.

Одинокий гитарист

С добрым Генделем на пару

Поднимают к небесам

Этот маленький трактир.

И витает, как дымок,

Христианская идея,

Что когда-то повезет,

Если вдруг не повезло.

Он играет и поет,

Все надеясь и надеясь,

Что когда-нибудь добро

Победит в борьбе со злом.

Ах, как трудно будет нам,

Если мы ему поверим:

С этим веком наш роман

Бессердечен и нечист.

Но спасает нас в ночи

От позорного безверья

Колокольчик под дугой —

Одинокий гитарист.

18–19 января 1982 Ялта

«Вот уходит наше время…»

Вот уходит наше время,

Вот редеет наше племя.

Время кружится над всеми

Легкомысленно, как снег,

На ребячьей скачет ножке,

На игрушечном коне

По тропинке, по дорожке,

По ромашкам, по лыжне.

И пока оно уходит,

Ничего не происходит.

Солнце за гору заходит,

Оставляя нас луне.

Мы глядим за ним в окошко,

Видим белый след саней

На тропинке, на дорожке,

На ромашках, на лыжне.

Все, что было, то и было,

И, представьте, было мило.

Все, что память не забыла,

Повышается в цене.

Мы надеемся немножко,

Что вернется все к весне

По тропинке, по дорожке,

По растаявшей лыжне.

Мы-то тайно полагаем,

Что не в первый раз шагаем,

Что за этим черным гаем

Будто ждет нас новый лес,

Что уйдем мы понарошку,

Сменим скрипку на кларнет

И, играя на дорожке,

Мы продолжим на лыжне…

2–9 февраля 1982

РАБОТА

Забудется печаль и письма от кого-то,

На смену миражам приходят рубежи,

Но первая тропа с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Покинет нас любовь, друзей займут заботы,

Детей растащит мир — он им принадлежит,

Но первая строка с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Пусть в перечне побед недостает чего-то,

Нам не к лицу о том, товарищ мой, тужить,

Ведь первая печаль с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

Когда уходим мы к неведомым высотам,

За нами в небе след искрящийся лежит.

И первая любовь с названием «работа»

Останется при нас оставшуюся жизнь.

10 февраля 1982

ПРОГУЛКА

Пока уходят облака,

Устав от снеговой работы,

Луна поглядывает в ноты,

Чтобы сыграть наверняка.

Сыграть ей надо в эту ночь

В сугробах множество мелодий,

Круги зажечь на небосводе,

Чтоб привидениям помочь.

Еще задача на бегу

В ее сегодняшнем круженье:

Явиться синим продолженьем

Твоей фигуры на снегу.

Чтоб ты, продавливая наст,

Сказала б будто мимоходом:

— Какая чудная погода!

Какая полная луна!

Чтоб я, измученный медведь,

Давно лишившийся покоя,

В тебе увидел бы такое,

Что в свете дня не разглядеть.

11 марта 1982

КАНДАЛАКША-56

Ах, как мы шли по Кандалакше!

Была дорога далека.

Как проносили судьбы наши

В зеленых вещевых мешках!

В какие верили мы веры! —

Таких теперь и не сыскать.

Как мы теряли чувство меры! —

Теперь уж так не потерять.

Когда закатные останки

Сгорали в сопках, как свеча,

Тогда нас поджидали Таньки

В родных болоньевых плащах.

Среди других стоит, гляжу я,

И синим брызгает опять

Моя коварная рыжуля,

Звезда сберкассы номер пять.

Щекой молочною пылая,

Мне говорит она слова:

— Сержант, конечно, погуляем,

Но только чтоб без баловства!

Меня ж совсем не то задачит:

Мне доложил один дружок,

Что некто летчик-перехватчик

На танцах сделал ей намек.

Я подступаю к ней с допросом:

Мол, какова пилота цель?

Она смеется и смеется

И носом тычется в шинель.

Как все забылось очень скоро —

Снега, друзья, житье-бытье…

Лишь в памяти горят озера

Под рыжей челкою ее.

Мурманской ветки полустанки

Мелькают в снеговой пыли…

Куда ж девались наши Таньки?

Небось за летчиков пошли.

16–20 марта 1982 Кировск

УКУШЕННЫЙ,

или Печальная баллада о несчастном укушенном

Ах, жертва я доверия,

Беды своей родитель!

Вот слышу из-за двери я:

«Укушенный, войдите!»

Вошел: «Мое почтение».

Разделся не спеша.

«Где место укушения?»

Я говорю: «Душа».

Тут в кабинете бывшие

Мне душу теребят:

«Скажите, укусившая

Какая из себя?»

Я говорю: «Обычная,

И рост не с бугая.

Такая симпатичная,

Не думал, что змея».

Тут на меня обрушились,

Ругают все кругом:

«Какой же вы, укушенный,

Дурак, мол, дураком!

Известно ведь заранее,

Что есть разрыв большой

Меж внутренним содержанием

И внешней красотой.

И сблизились излишне вы,

Поверив той красе.

Змея кусает ближнего —

Об этом знают все».

«Не имеет, — говорю, — значения

Теперь уж ничего.

Какое б мне лечение?

Таблетки иль чего?»

Мне говорит: «Послушайте, —

Одна из этих дам, —

Я дам совет, укушенный:

Не верьте вы людям.

Вот, скажем, к вам приблизились

С любовью, как туман.

А вы твердите мысленно:

Обман, кругом обман!»

«Нет, — говорю, — красавица,

Без веры не пойдет:

Уж лучше пусть кусаются —

Само потом пройдет».

Я вышел в ночь столичную

С огнями по краям…

Такая симпатичная!

Не думал, что змея.

8–12 апреля 1982 Пахра

ПЕСЕНКА О НАИВНЫХ ТАЙНАХ

Один ответственный… квартиросъемщик

Сказал женщине, не имеющей прописки на его жилплощади:

— Дорогая, нам лучше выйти порознь…

А она ему ответила: — Мой друг!

Я люблю, когда утром играет тихая музыка.

А он ей сказал: — …иначе нас могут увидеть соседи.

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал один поэт,

Уж полночь близится, а Германна все нет.

Целый день она писала водоотталкивающей краской

Лозунг «Спорт — это здоровье»,

Хотя она сама из спортивных занятий

Увлекалась лишь закручиванием бигудей.

А он целый день доставал запчасти

И даже водил кого-то в кафе «Фиалка»,

А к вечеру добыл два рыбных заказа,

Которые сменял на два билета на Таганку.

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал другой поэт,

Уж сорок близится, а счастия все нет.

Они созвонились поздно вечером, после программы «Время»,

Когда бюро прогнозов наобещало нам солнце,

А в окно было видно, как собираются дожди.

Она ему сказала: — Милый мой,

У меня есть замечательное предложение:

Давай мы с тобой поженимся!

А он ей ответил: — Созвонимся…

Наивны наши тайны, секретики стары,

Когда ж мы кончим врать, на самом деле?

Где ж станция с названьем «Правдивые миры»?

Но, как сказал один брюнет,

Уж рельсы кончились, а станции все нет.

Весна 1979 — 19 мая 1982

ТЕПЛЫЙ СТАН

Песня об истинной морской и нелогичной любви четвертого помощника Севы Калошина

Мы подъехали к Теплому Стану.

— Эй, водитель такси, отвернись!

— Дорогой, я вас ждать не устану!

— Дорогая, ты вся моя жизнь!

Ах, не судьи себе мы, не судьи,

Случай ходит у нас по пятам.

А вокруг, будто тысячи судеб,

Зажигает огни Теплый Стан.

Я из Внукова ангелом взмою

В отдаленные очень края,

Я еще от предчувствия взвою,

Поседею еще от вранья.

Память ваших измен тень наложит

На мое волевое лицо.

Это ж только цыгане — за ножик,

Мы ж — за рюмку, и дело с концом.

Ах, друзья меня крепко осудят,

Но я даю телеграмму: «Встречай!»

И с посудой шатаюсь по судну,

Захожу к корешам невзначай.

Вы из теплого прибыли края,

Я по северным плавал местам.

И, в окне Теплый Стан наблюдая,

Обнимаю я ваш теплый стан.

17 мая 1982

ДЕНЬГИ

Теперь толкуют о деньгах

В любых заброшенных снегах,

В портах, постелях, поездах,

Под всяким мелким зодиаком.

Тот век рассыпался, как мел,

Который словом жить умел,

Что начиналось с буквы «Л»,

Заканчиваясь мягким знаком.

О, жгучий взгляд из-под бровей!

Листанье сборника кровей!

Что было содержаньем дней,

То стало приложеньем вроде.

Вот новоявленный Моцарт,

Сродни менялам и купцам,

Забыв про двор, где ждут сердца,

К двору монетному подходит.

Все на продажу понеслось,

И что продать, увы, нашлось:

В цене все то, что удалось,

И спрос не сходит на интриги.

Явились всюду чудеса,

Рубли раздув, как паруса,

И рыцарские голоса

Смехоподобны, как вериги.

Моя надежда на того,

Кто, не присвоив ничего,

Свое святое естество

Сберег в дворцах или в бараках,

Кто посреди обычных дел

За словом следовать посмел,

Что начиналось с буквы «Л»,

Заканчиваясь мягким знаком.

18–21 мая 1982 Пахра

ТРЕТИЙ ПОЛЮС

Когда перед тобою возникает

Красивая и трудная гора,

Такие мысли в душу проникают,

Что снова выйти нам в поход пора.

И мы выходим в мир суровый этот,

Где суждено не каждому пройти,

Где видно, как качаются планеты

На коромысле Млечного Пути.

Туда не занесет

Ни лифт, ни вертолет,

Там не помогут важные бумаги.

Туда, мой друг, — пешком,

И только с рюкзаком,

И лишь в сопровождении отваги.

Представьте, что не тают там в тумане

Следы людей, прошедших раньше нас.

Там слышен голос Миши Хергиани,

Спина Крыленко сквозь пургу видна.

Но вечно будем мы туда стремиться,

К возвышенным над суетой местам,

Поскольку человеку, как и птице,

Дана такая радость — высота.

Прославим тех, кто был на Эвересте,

Кто третий полюс мира покорил,

Кто, кроме личной альпинистской чести,

Честь Родины своей не уронил!

И если где-нибудь гора найдется

Повыше эверестовских высот,

Из наших кто-нибудь туда прорвется,

Не хватит дня — так ночью он взойдет!

Туда не занесет

Ни лифт, ни вертолет,

Там не помогут важные бумаги.

Туда, мой друг, — пешком,

И только с рюкзаком,

И лишь в сопровождении отваги.

8 июня 1982

ПИСЬМО

Памяти Владимира Высоцкого

Пишу тебе, Володя, с Садового кольца,

Где с неба льют раздробленные воды.

Все в мире ожидает законного конца,

И только не кончается погода.

А впрочем, бесконечны наветы и вранье,

И те, кому не выдал Бог таланта,

Лишь в этом утверждают присутствие свое,

Пытаясь обкусать ступни гигантам.

Да черта ли в них проку! О чем-нибудь другом…

Вот мельница — она уж развалилась…

На Кудринской недавно такой ударил гром,

Что всё ГАИ тайком перекрестилось.

Все те же разговоры — почем и что иметь.

Из моды вышли «М» по кличке «Бони».

Теперь никто не хочет хотя бы умереть

Лишь для того, чтоб вышел первый сборник.

Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса,

Мы скоро соберемся воедино,

И наши в общем хоре сольются голоса,

И Млечный Путь задует в наши спины.

А где же наши беды? Остались мелюзгой

И слава, и вельможный гнев кого-то…

Откроет печку Гоголь чугунной кочергой,

И свет огня блеснет в пенсне Фагота…

Пока хватает силы смеяться над бедой,

Беспечней мы, чем в праздник эскимосы.

Как говорил однажды датчанин молодой:

Была, мол, не была — а там посмотрим.

Все так же мир прекрасен, как рыженький пацан,

Все так же, извини, прекрасны розы…

Привет тебе, Володя, с Садового кольца,

Где льют дожди, похожие на слезы.

11 июня 1982

«Не плачь обо мне, Украина!..»

Не плачь обо мне, Украина!

Литва золотая — не плачь,

Когда меня вывезет к тыну,

Зевая от скуки, палач.

Когда канцелярская курва

На липком от пива столе

Напишет бумагу такую,

Что нет, мол, меня на земле.

1982

«С побитыми шляться глазами…»

С побитыми шляться глазами,

В потертое прячась пальто,

И петь, заливаясь слезами.

И жить, несмотря ни на что!

1982

«Блажен, кто поражен летящей пулей…»

Блажен, кто поражен летящей пулей,

Которую враги в него пульнули

И прилегли на травке у реки —

Смотреть, как жизнь из жертвы вытекает.

О, это смерть не самая плохая!

Ну, по сравненью с жизнью — пустяки.

Блажен, кому поможет в этом деле

Полузнакомка юная в постели

Из племени джинсового бродяг.

Вот тут-то случай обнажит причины!

Достойнейшая доля для мужчины —

Уйти на дно, не опуская флаг.

Блажен, кого минует кров больницы,

Где думой не позволят насладиться

Натужные усилия врачей, —

И родственников дальних очертанья

Лишаются уже очарованья

Из-за переполнения очей.

О, как разнообразны переходы

Под новые, сомнительные своды,

Как легок спуск в печальное метро,

Где множество теней мы обнаружим,

Сраженных потрясающим оружьем,

Которому название — перо.

Железное, гусиное, стальное,

За тридцать шесть копеек покупное —

Оно страшнее пули на лету:

Его во тьму души своей макают,

Высокий лоб кому-то протыкают

И дальше пишут красным по листу.

И, мукою бездействия томимы,

Кусают перья наши анонимы,

Вчера — пажи, теперь — клеветники,

Факультативно кончившие школу

Учителя Игнатия Лойолы —

Любимые его ученики.

Блажен, кто сохранил веселье лада,

Кому в укор противников награда

И чистой дружбы пролитая кровь.

Кто верит в свет надежд неистребимых,

Что нас любовь минует нелюбимых,

Равно как и любимых — нелюбовь!

Март — 30 апреля 1983 Переделкино — Пахра

ФУНКЦИЯ ЗАКАТА

А функция заката такова:

Печаля нас, возвысить наши души,

Спокойствия природы не нарушив,

Переиначить мысли и слова

И выяснить при тлеющей звезде,

Зажатой между солнцем и луною,

Что жизнь могла быть, в общем-то, иною,

Да только вот не очень ясно — где.

Из треснувшей чернильницы небес

Прольется ночь и скроет мир во мраке,

И, как сказал философ Ю. Карякин,

Не разберешь, где трасса, где объезд, —

Все для того, чтоб время потекло

В безбрежность неминуемой разлуки,

Чтоб на прощанье ласковые руки

Дарили нам дежурное тепло.

Но в том беда, что стоит сделать шаг

По первой из непройденных дорожек,

И во сто крат покажется дороже

Любой застрявший в памяти пустяк,

Чтоб ощутить в полночный этот час,

Как некие неведомые нити,

Сходящиеся в сумрачном зените,

Натянутся, удерживая нас.

Не будем же загадывать пока

Свои приобретенья и утраты,

А подождем явления заката —

Оно произойдет наверняка,

Чтоб всякие умолкли голоса

И скрежеты, и топоты дневные,

И наступили хлопоты иные,

И утренняя выпала роса.

1983–86

«Вновь приносят зарницы…»

Вновь приносят зарницы

Запах северных сосен.

Пожелай мне дорогу

И звезду на заре:

Все мне снится да снится

Эта рыжая осень,

Все трунит у порога

Заполярный экспресс.

Я уеду на Север,

Где бушуют циклоны,

Где веселые песни

О дорогах трубят,

Где полярных сияний

Золотые короны

Каждый вечер рихтуют

Пять знакомых ребят.

На глухих побережьях,

На заснеженных скалах

Душу так заморозит,

Что вовек не согреть,

Но на самом проклятом

Ледяном перевале

Пожелай мне дорогу

И звезду на заре.

Март 1983

АВТО

Увы, мои друзья, уж поздно стать пилотом,

Балетною звездой, художником Дали,

Но можно сесть в авто с разбитым катафотом,

Чтоб повидать все то, что видится вдали.

Итак, мы просто так летим по поворотам,

Наивные гонцы высоких скоростей.

На миг сверкнет авто с разбитым катафотом

В серебряном шару росинки на листе.

А может, приступить к невиданным полетам?

И руль легко идет к коленям, как штурвал,

И вот летит авто с разбитым катафотом

Там, где еще никто ни разу не летал!

Как просто, черт возьми, с себя стряхнуть болото,

До солнца долететь и возродиться вновь —

Вот дом мой, вот авто с разбитым катафотом,

Вот старые друзья, а вот моя любовь!

Но я спускаюсь вниз. Пардон — сигналит кто-то.

Мне — левый поворот на стрелку и домой.

Вплетается Пегас с разбитым катафотом

В табун чужих коней, как в старое ярмо.

Май — 6 июня 1983 Пахра

ВОЛЕЙБОЛ НА СРЕТЕНКЕ

А помнишь, друг, команду с нашего двора,

Послевоенный — над веревкой — волейбол,

Пока для секции нам сетку не украл

Четвертый номер — Коля Зять, известный вор.

А первый номер на подаче — Владик Коп,

Владелец страшного кирзового мяча,

Который если попадал кому-то в лоб,

То можно смерть установить и без врача.

А наш защитник, пятый номер — Макс Шароль,

Который дикими прыжками знаменит,

А также тем, что он по алгебре король,

Но в этом двор его нисколько не винит.

Саид Гиреев, нашей дворничихи сын,

Торговец краденым и пламенный игрок.

Серега Мухин, отпускающий усы,

И на распасе — скромный автор этих строк.

Да, вот это наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

А вот противник — он нахал и скандалист,

На игры носит он то бритву, то наган:

Здесь капитанствует известный террорист,

Сын ассирийца, ассириец Лев Уран,

Известный тем, что, перед властью не дрожа,

Зверю-директору он партой угрожал,

И парту бросил он с шестого этажа,

Но, к сожалению для школы, не попал.

А вот и сходятся два танка, два ферзя,

Вот наша Эльба, встреча войск далеких стран:

Идет походкой воровскою Коля Зять,

Навстречу — руки в брюки — Левочка Уран.

Вот тут как раз и начинается кино.

И подливает в это блюдо остроты

Белова Танечка, глядящая в окно, —

Внутрирайонный гений чистой красоты.

Ну что, без драки? Волейбол так волейбол!

Ножи отставлены до встречи роковой,

И Коля Зять уже ужасный ставит «кол»,

Взлетев, как Щагин, над веревкой бельевой.

Да, и это наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

…Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец.

И тридцать лет прошло — о Боже, тридцать лет! —

И говорит мне ассириец продавец:

«Конечно, помню волейбол. Но мяса нет!»

Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка,

Потом опять, потом отбился от ребят.

А Коля Зять пошел в десантные войска,

И там, по слухам, он вполне нашел себя.

А Макс Шароль — опять защитник и герой,

Имеет личность он секретную и кров.

Он так усердствовал над бомбой гробовой,

Что стал членкором по фамилии Петров.

А Владик Коп подался в городок Сидней,

Где океан, балет и выпивка с утра,

Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней,

Но нету также ни кола и ни двора.

Ну, кол-то ладно — не об этом разговор, —

Дай Бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат.

Но где найдет он старый сретенский наш двор? —

Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль.

Ну что же, каждый выбрал веру и житье,

Полсотни игр у смерти выиграв подряд.

И лишь майор десантных войск Н. Н. Зятьев

Лежит простреленный под городом Герат.

Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь!

Мы стали все твоею общею судьбой:

Те, кто был втянут в этот несерьезный матч

И кто повязан стал веревкой бельевой.

Да, уходит наше поколение —

Рудиментом в нынешних мирах,

Словно полужесткие крепления

Или радиолы во дворах.

27 июня — 6 октября 1983

РАДУГА

Диалог о соотношении возвышенного и земного

— Смотри-ка, моя дорогая, к нам радуга в гости!

Какие законы Ньютона — лучей преломленье!

— Ах, глупенький, радуга — это ведь временный мостик

От неба до поля, от вечности и до мгновенья.

— Смотри-ка, моя дорогая, вот веточка мая!

— Ах, глупенький, это привет от далеких созвездий.

— Какая ж ты умная, право, моя дорогая…

— Конечно, мой милый, ведь в небо смотреть интересней.

— Но хлеб-то, моя дорогая, рождается в поле!

Смотри-ка, засеяно поле пшеницей озимой.

— А небо засеяно звездами, глупенький Коля…

Ах, что-то сегодня с тобою мы несовместимы.

— Ну как же на небе нам жить без крылечка и хлеба?

Пристроимся где-нибудь здесь в ожидании чуда.

— Согласна, но будем поглядывать в синее небо,

Поскольку уж если придут чудеса, то оттуда.

То листья, то вести, то снег, то весна,

То блестки надежд на цветных парашютах.

Разломанным яблоком всходит луна,

По сходням на берег стекают минуты,

Как капли времен без границ и без дна…

Октябрь — 31 октября 1983 Пахра

«Забытый миллионами людей…»

Забытый миллионами людей,

Исхлестанный студеными ветрами,

Скатился за Москву вчерашний день,

Оставив только пламя за лесами.

Вот в этот день без знака, без судьбы,

Без предзнаменований очень хмурых

Я был несложным образом убит

Под розовым и пыльным абажуром.

И две ноги снесли меня к огням.

Извилин состраданием влекомы,

Приветствовали пьяницы меня,

Которым горе всякое знакомо.

И зажигали странные огни,

И говорили — рано ставить крест:

Кто умер — память вечная о них,

А кто воскрес — воистину воскрес.

И каждый день все дворники Москвы

Свершают этот грандиозный факт,

Счищая с предрассветных мостовых

Вчерашний день, налипший на асфальт.

Ноябрь 1983

ЦЕЙСКАЯ

Вот и опять между сосен открылась картина:

Путь к небесам, что стенами из камня зажат.

Здесь на рассвет золотые взирают вершины

И ледники, как замерзшее небо, лежат.

Эти хребты нам сулили и радость, и беды,

Издалека звали нас, чтобы мы их прошли.

Эти снега нас не раз приводили к победам,

А иногда приводили от дружбы к любви.

Здесь к нам с тобой, победив городские химеры,

Ясный покой приходил и в словах, и в слезах.

Если ж уйдем, то уйдем обязательно с верой,

С верой, что вслед нам помолится старый Монах.

Этот в белых снегах

Горнолыжный лицей —

Панацея от наших несчастий.

Мы не верим словам,

Но в альплагере «Цей»

Все мы счастливы были отчасти.

4–9 марта 1984 Альплагерь «Цей»

6. Песни для эстрады, театра и кино

ПЕСНЯ ЛЕСОРУБОВ

Нас поезд далекий привез

Из теплого нашего края.

Трещал над лесами мороз,

И вьюга свистела шальная.

Немало тяжелых потов

Стекло на промерзшую робу,

Немало сосновых стволов

Легло в голубые сугробы.

Окончился праведный труд,

Окончились наши тревоги,

И в домиках люди живут

На сделанной нами дороге.

Сегодня в дождливую ночь

На Север мы вновь уезжаем.

Простит нас жена или дочь,

И встретит дорога чужая.

Наверно, мы ввек не забудем

Рассветы в седых небесах.

Идут лесорубы в леса —

Дорогу рабочим людям!

Сентябрь 1955

УЧЕНИЯ

Дымит под елкой кухонька,

Горит вдали закат,

За лесом пушки охают

Уж целый час подряд.

Уж вечер к ночи клонится,

И, у костра присев,

Мы на мотив «Поклонницы»

Поем такой припев:

Учения, учения,

На север назначения.

Вперед по Заполярью мы идем.

Тревога за тревогою…

Измотаны дорогою,

Идут, идут машины на подъем.

Заката зорька чистая

Темнеет по краям.

Сторонушка лесистая,

Сторонушка моя…

Мы учимся уверенно

Любого бить врага,

И наша честь проверена

В походах и снегах.

Апрель 1956

СОРТАВАЛА

Помню, помню край сосновый,

Что красою знаменит.

Там у леса дом тесовый

По-над озером стоит,

Там рассвет кидает алый

Свет на дальние края…

Сортавала, Сортавала —

Дом мой, родина моя.

Там дорогою лесною

У поселка на краю

Под высокою сосною

Встретил я любовь свою.

Вечерами там, бывало,

Заходил к подружке я…

Сортавала, Сортавала —

Дом мой, родина моя.

К своему родному краю

Мы любовь в сердцах храним,

С ним в груди мы умираем

И живем мы вместе с ним.

И в походах на привалах

Напевает нам баян:

Сортавала, Сортавала —

Дом мой, родина моя.

Наша часть стоит у моря,

У скалистых берегов.

Корабли идут в дозоре,

И врагам отпор готов,

И в суровых этих скалах

Я стою, тебя храня,

Сортавала, Сортавала —

Дом мой, родина моя.

Май 1956

«ПОБЕДНАЯ» ПЕСЕНКА

С детских лет я не считался домоседом,

Десять верст я за дорогу не сочту

И с большим трудом купил себе «победу» —

Голубую синекрылую мечту.

Я теперь куда хочу, туда и еду:

Хоть на дачу, хоть на службу, хоть в Сибирь.

Улыбается орудовцам «победа» —

Синекрылый легковой автомобиль.

Но вот тут и начались сплошные беды,

Автосчастье обернулось миражом:

Обделило синекрылую «победу»

Домовое главначальство гаражом.

Чтоб достать себе запчасти для «победы»,

У жены машинку швейную сломал.

В наказание лишен теперь обеда.

Каково мне? Это надо понимать.

И, кончая эту грустную беседу,

Посоветовать вам искренне хочу:

Я могу вам уступить свою «победу» —

Вы о том не пожалеете ничуть.

И теперь меня поймет,

Без сомненья, только тот,

Кто машину для себя приобретет.

Февраль 1957

ПЕСНЯ СВЯЗИСТОВ

По горам, горам лесистым,

По полям родной земли

Мы, военные связисты,

Много трудных верст прошли.

Связисты не уронят честь свою —

Она добыта в яростном бою,

Ее добыли смелые сердца —

Она ведет к победе до конца.

Землю холода сковали,

С севера пурга неслась,

Много мы с тобой, товарищ,

Сил вложили в эту связь.

Над палаткой бились ветры,

Но, спустясь с большой горы,

Ты на много километров

Уходил искать обрыв.

Вот высокую антенну

Месяц серебрит лучом,

И радист в ночную смену

Наклонился над ключом.

По горам, горам лесистым,

По полям родной земли

Мы, военные связисты,

Много трудных верст прошли.

1957

МАРШ МОЛОДЫХ СТРОИТЕЛЕЙ

Мы немало, товарищ, с тобою

Штурмовали суровых преград,

И опять на лесах новостроек

Наши песни сегодня звучат!

Это мы

Пробуждаем просторы земли!

Это мы

В небе новые звезды зажгли!

Слышишь голос гудков,

Слышишь шелест колосьев,

Слышишь песню станков?

Это мы!

Знаем — будут бессонные ночи,

Будут новых высот рубежи.

Будет гордое слово — рабочий —

В наших смелых дерзаниях жить!

От карпатских долин до Таймыра

Мы идем по дорогам крутым.

Коммунизм — это молодость мира,

И его возводить молодым!

1959

ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА

Я много изъездил дорог:

Ищу и никак не найду

В созвездиях дальних миров

Свою голубую звезду.

Шли годы, мелькали дела,

Неслись по степям поезда,

А где-то, наверно, ждала

Меня голубая звезда.

Но вот загремел эшелон,

И даль мне иная видна:

Вот пристань — дощатый перрон,

Вот гавань моя — целина.

И флаг над палаткой стучит,

Не гаснут костры до утра,

И падают звезды в ночи

Под ноги к моим тракторам.

Ах, край мой родной — целина,

Открытие мира мое,

Мне юность однажды дана —

Тебе посвящаю ее!

Рождается день в ковылях,

На смену ребята идут

И пашут планету Земля —

Мою голубую звезду.

1961

ПЕСНЯ О ПРОХОЖЕМ

Путь прохожего несложен —

От угла и до угла.

Он идет себе, прохожий, —

Вот и все его дела.

Но он может быть при этом

И не признанным в лицо

Барабанщиком, поэтом,

Мушкетером и певцом.

Добрый путь тебе, прохожий,

Незнакомый мне пока.

Я в пути сегодня тоже —

Вот тебе моя рука.

Он в дома любые вхожий,

По пути ему со мной.

Он беду — хоть и прохожий —

Не проходит стороной:

Он всегда тебе поможет,

Он всегда поможет мне…

Уж не так-то прост прохожий

В молодой моей стране!

На дома закат положит

Яркий свет своих огней.

Вспоминаю я прохожих,

С кем прошел немало дней,

С кем делил тепло улыбок,

С кем махоркою коптил

И кому сказал «спасибо»,

Расставаясь на пути.

Весна 1965

ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПОБЕДОЙ

На поле битвы стадион похож.

Открыты страсти, как открыты шлюзы.

Ты в красной форме выступать идешь

От имени Советского Союза.

Нелегкие сраженья впереди,

Сигнальщики открытье протрубят,

И Родина с надеждою глядит

Не на кого-нибудь, а на тебя.

Пускай от рева все вокруг дрожит,

Пускай тебя чужие крики жалят,

А ты держись, товарищ, ты держись,

Как наши парни на войне держались.

Нелегкие сраженья впереди,

Сигнальщики открытье протрубят,

И Родина с надеждою глядит

Не на кого-нибудь, а на тебя.

1970

ПЕСНЯ О КРЕЙСЕРЕ «КИРОВ»

На крейсере «Киров» сыграли отбой.

Погасла полоска заката,

И вечер прилег голубой-голубой

Над синей волною Кронштадта.

За далью проливов гремит океан,

За далью остались бои.

И вот боец, седой ветеран,

В Балтийской эскадре стоит.

И люди не вправе забыть о войне,

Хотя бы минули столетья,

Великое имя стоит на броне,

Так вспомним же мы сорок третий.

Налеты, налеты, свинца ураган —

Нева от разрывов кипит.

И старый боец, седой ветеран,

В Балтийской эскадре стоит.

В полночной тиши меж усталых бойцов

По городу Киров шагает,

А крейсер его сквозь блокады кольцо

В бессмертие гордо вплывает.

Как рана, пылает Мамаев курган,

Гремят над Россией бои.

И старый боец, седой ветеран,

На страже отчизны стоит.

Я снова шагну на святую броню,

Дорогу знакомую выбрав,

За мной Ленинград, я ему поклонюсь

Над башнями главных калибров.

И видится сверху сквозь легкий туман,

Как рядом эскадра дымит

И старый боец, седой ветеран,

Среди комсомольцев стоит.

1971

ГОРЫ

Можно из сердца вычеркнуть песню,

Можно усесться, где интересней,

Скорые встречи вспомнишь не скоро,

Но не отнимешь у сердца горы.

Переплетенье жизненных линий,

Соединенье снега и лилий…

Приотворите горные двери —

Вот вам надежда в счастье поверить.

Здесь мы поближе к юности стали,

Здесь мы на лыжах вместе катались,

В синие дали вместе глядели

И увидали то, что хотели.

Горы не там, где кручи и камни,

Горы — в местах, где ходим мы с вами.

Ходим гурьбою, бьемся в заторах,

Носим с собою синие горы.

Ущелий берега

Заманчивы и странны —

И солнце, и снега,

И скалы, и туманы.

Март — апрель 1972

БЕЛАЯ ЗЕМЛЯ

На самый край белой земли, на краешек

Мы добрались, долгой тоской намаявшись.

Сердцем пойми эти снега, пожалуйста,

Вот тебе мир, делай его, не жалуйся.

Тлеет костер, варится суп с консервами,

Скажут про нас: были ребята первыми!

Вспомнит про нас кто-нибудь понимающий:

Дескать, прошли трудным путем товарищи.

В белых снегах ели стоят точеные,

По берегам скалы толпятся черные.

Тихо кругом, мой путь летит с каюрами,

Будто альбом листаю я с гравюрами.

Где мы пройдем — след наш крутой останется,

Где запоем — Север с тоской расстанется.

Здесь навсегда лягут дороги синие,

И города будут стоять красивые!

Ну а пока темень приходит быстрая…

Ты пожелай в этих снегах нам выстоять.

В путь нам пора — плаванье не кончается,

И трактора, как корабли, качаются.

Март — апрель 1972 Москва

ПЕСЕНКА ПРО ПОЧТУ

Можно сказать совершенно точно:

Много веков существует почта,

Добрая почта, которая

И твоя, и моя.

Можно письмо получить от друга

С дальнего севера или юга.

Трудно бы было нам весьма

Без верного друга — письма.

Раньше ужасное было дело —

Если на риф каравелла села,

То за исчезнувшей кормой

Шла бутылка-письмо.

И, по теченьям верша круженье,

Плыл этот знак кораблекрушенья.

Трудно было бы нам весьма

Без верного друга — письма.

И в заключенье отметить нужно:

Не обойтись нам без этой службы,

Что адресата найдет везде —

На земле, на воде

И в городах, на зимовках дальних,

Даже на станциях орбитальных,

Трудно было бы нам весьма

Без верного друга — письма.

Давайте, ребята,

Чьи судьбы крылаты,

Чья почта богата, —

Давайте о почте споем.

Март — апрель 1972

ДОМ НЕ ПРОСТО СЛОЖИТЬ

Дом не просто сложить

С крышей и крыльцом,

Будет солнце в нем жить

Радостным жильцом.

Полетит по снегам

Средь голубизны

Золотая пурга

Струганой сосны.

Будет жить в доме том

Путнику привет,

Будет кот под окном

И вечерний свет.

Пусть бушует зима,

Но в морозной мгле

Всё шагают дома

За палаткой вслед.

Дом! А в окнах отражение —

Мечтаний продолжение.

Будут наши поселения

Светить через тайгу.

Март — апрель 1972

ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ

Когда на море качка

И темень впереди,

Поди тоску запрячь-ка,

Поди не пропади.

Но средь валов кипящих

В ночную темноту

Глядит впередсмотрящий,

Стоящий на посту.

Глубины человека

Невидимы на взгляд,

Но в людях, словно в реках,

Течения бурлят.

В одних они похожи

На звонкую строку —

Грохочут в пенном ложе

И камни волокут.

В других лежит порою,

Недвижная всегда,

Заросшая травою

Стоячая вода.

И, пенясь на просторе,

Гранит круша и лед,

Шумит людское море,

Покой не признает.

Гляди на компас чаще,

Сверяй по сердцу путь,

Не спи, впередсмотрящий,

Не вздумай отдохнуть!

В томах морских инструкций

И в сотнях карт морских —

Нигде в них не найдутся

Глубины вод людских.

И путник, вдаль спешащий,

Проходит рубежи.

Ему, впередсмотрящий,

Дорогу укажи.

1972

РОДНЫЕ КРАЯ

Из разлук, из дорог, из краев отдаленных

Каждый день вижу я странный дом у реки,

Занавеску в окне между веток зеленых —

Там мои дорогие живут старики.

И в дождях и в пурге я шагаю упрямо,

По другим адресам писем слать не хочу,

А на солнце с крыльца смотрит старая мама —

Кто идет там тропинкой? Не я ли иду?

Я приду, я приду, все дела я заброшу

И увижу тогда то, что видел во сне:

Кто-то молча стоит у калитки заросшей,

Кто-то там приоткрыл занавеску в окне.

Мы ушли далеко, слышен гул перекличек —

Мы сквозь космос летим голубою звездой.

Но у русских людей есть старинный обычай

Возвращаться из странствий в родное гнездо.

1972

ДЛИННОКЛЮВАЯ ПТАХА

Длинноклювая птаха летит средь небес,

Длинноклювая птаха — искатель чудес.

Видно, время настало перемены одежд —

Отвалить от причала по курсу надежд.

Заблестит под тобою ширь далеких миров,

За кормою — погоня из веселых ветров,

И ведет нас без страха через ночи и дни

Длинноклювая птаха — смешной проводник.

Будут слезы забыты и кресты не спасут,

И кровавые битвы друзей унесут,

Но восстанет из праха среди новых небес

Длинноклювая птаха — искатель чудес.

Ни пиров, ни награды не будет в пути,

Почему же отрадно мне с тобою идти?

То ли к славе, то ль к плахе наши двинут следы…

Длинноклювая птаха — мужчин поводырь.

1972

Я ВАС ЛЮБЛЮ, СТОЛИЦА

Перед дальней дорогой встань на порог,

Ты увидишь, как много в мире дорог.

Но впадают пути, словно в песню слова,

В тот единственный город с названьем Москва.

Ты ко мне приходила в дальних краях,

Где в снегах проходила трасса моя.

Там, где стужа бывала и ветер бывал,

Ты мне руку давала, столица Москва.

В час, когда возникают звезды в пруду,

Я по синим бульварам молча иду.

Зажигаются окна, и свет их во мгле

Виден очень далеко на нашей земле.

Я вас люблю, столица!

Буду я вам служить!

Вечно любовь продлится,

Можно сказать — всю жизнь.

В сердце моем не гаснут слова

Признания вам в любви, моя Москва,

Моя Москва!

1973

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОРЬКИЙ

Этот город мне не просто город,

И река — не просто как река…

Тормозит устало поезд скорый,

Что привез меня издалека.

Множество морей меня качало,

Но мечтал о встрече я такой —

Здравствуйте, ребята-заводчане,

Здравствуй, милый город над рекой!

Повидал я многие столицы,

Но в душе я нес твои поля.

Разреши по-русски поклониться,

Нижненовгородская земля!

Новые машины узнавая,

Вижу я — дорога их светла:

Это впереди их фронтовая

Старая полуторка прошла.

Я твой грузовик встречал по свету.

И, хотя не верю в чудеса,

Я скажу: вращают всю планету

Все его четыре колеса.

22 апреля 1973

ВСТРЕЧА В ПУТИ

Где бы я ни бывал,

За какие б ни хаживал горы,

Я о встрече мечтал,

Что удастся хоть в гости зайти.

Здравствуй, старый мой друг,

Здравствуй, верный товарищ мой, город!

Вот и встретились мы,

И по-прежнему — оба в пути.

Много нас у тебя,

Горьковчан разбросало по свету,

Но взгляни-ка ты вдаль —

И увидишь своих сыновей

Там, где стройки кипят,

Где бессонно вращают планету

Миллионы колес

Знаменитой машины твоей.

Для тебя я пройду

Через дальние горы и воды,

Лишь бы ты проплывал

Под весенним крылом лебедей

На виду у земли,

На виду у родного народа,

На хорошем счету

У хороших и добрых людей.

Наши судьбы строги,

И пути наши вовсе не гладки.

Наши встречи — в обрез,

Так торопятся наши часы.

До свиданья, мой друг!

Вот уже объявили посадку,

И веселый пилот

Смотрит в синюю даль полосы.

17 мая 1973 Сочи

ДАВАЙ С ТОБОЮ ВСТРЕТИМСЯ

Давай с тобою встретимся,

Когда звезда засветится

И сквозь листву заблещут фонари.

В порядке обсуждения

Есть предложение:

Пройти по нашей улице, поговорить.

Я пригласил заранее

Тебя на совещание,

Чтоб впредь ты не опаздывала вновь.

По нашим отношениям

Прими решение,

Ведь на повестке дня стоит моя любовь.

Ну правда, шутки в сторону,

Давай поделим поровну

Мы нашу жизнь — и радость и беду.

Давно людьми замечено,

Что впору вместе нам —

Косыночка и кепочка вдвоем идут.

Рассвет воды касается…

Не уходи, красавица,

Весь город Горький виден нам с реки.

Идем тропой высокою,

Немножко окая,

С автозавода оба — словом, земляки.

Скользим над тротуарами

Единственною парой мы,

И с нами кружит каждая звезда.

Рождает то кружение

Рацпредложение:

Давай уж не расстанемся мы никогда.

22 мая 1973

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

Мой город просыпается,

Когда еще качается

Одна звезда на утренней воде,

Но солнце в небо просится,

В свой цех торопится,

Поскольку начинается рабочий день.

А утро к нам сбегает с горки,

Зовет нас в путь, волнует вновь.

Привет тебе, мой город Горький,

Моя судьба, моя любовь!

Увижу в утро ясное

Глаза твои прекрасные,

И мне в ответ улыбка промелькнет.

Искали бы дорогами

Друг друга долго мы,

Когда б не познакомил нас автозавод.

Идут мои приятели,

Как первооткрыватели,

Сама страна дала им тот маршрут.

И так уж получается,

Что мир вращается,

Пока такие парни по земле идут.

21 июня 1973

МНЕ НЕ ХВАТАЕТ ТЕБЯ

Где-то ходишь ты через дожди,

Проживаешь ты жизнью иною.

Говорят мне — весну подожди,

Все иначе предстанет весною.

Только в этой весне

Ветры грустно трубят —

Ты ведь знаешь, что мне

Не хватает тебя.

Говорят, есть таблетки для сна,

С ними полный покой обеспечен,

Есть в гитаре такая струна,

Что весельем печали все лечит.

Но не в лад той струне

Все другие скорбят —

Ты ведь знаешь, что мне

Не хватает тебя.

И еще мне советы дают:

Дескать, клин выбивается клином.

Хорошо, мол, уехать на юг,

Где сияет луна над долиной.

Но стою при луне

Я, платок теребя, —

Ты ведь знаешь, что мне

Не хватает тебя.

Я найду тебя, я не сдалась,

Я пройду сквозь метели и мели!

Для того и планета кругла,

Чтоб на ней перекрестки имелись.

Ни годам, ни судьбе

Нас с тобой не разнять,

Ты ведь знаешь — тебе

Не хватает меня

22 июня 1975

Я НЕ РАНЕН, Я — УБИТ

Ты твердишь, что эта рана —

Не смертельный эпизод,

Что болит — оно не странно,

Все в итоге заживет.

Ну, а я-то полагаю,

Что меня всерьез знобит.

Дорогая, дорогая,

Я не ранен, я — убит.

Посреди степного снега

Я лежу, и стынет кровь,

И стрелою печенега

В сердце воткнута любовь.

Ветер кудрями играет,

Сиротливо конь стоит…

Дорогая, дорогая,

Я не ранен, я — убит.

Ты словам моим внимаешь,

Улыбаешься едва,

Ты едва ли понимаешь

Эти самые слова.

Ты наивно предлагаешь

Мне лекарства от обид…

Дорогая, дорогая,

Я не ранен, я — убит.

Июнь 1973

ЗВЕЗДНЫЙ ВАЛЬС

Снова разлука к нам на порог.

Если взгрустнешь порой,

В небе потом найди огонек —

Наш заветный пароль.

Помни всегда в далеких краях:

Наша любовь чиста.

Пусть тебе светит словно маяк

Синяя высота.

Если гроза придет, как беда, —

Этой не верь беде:

Знай — над тучей блещет всегда

Небо наших надежд.

Там звезды вечные,

Как алмазные блещут города,

И светит там наша любовь веселая,

Звездочка-звезда.

2 августа 1973

ВРЕМЯ

Время!

По эпохам твоим я плыву

К пристани «завтра» от пристани старой «вчера».

Время,

Твои волны далёко зовут,

И математикой солоно пахнут ветра.

Время!

Ты отзывчиво, будто струна.

Ты необъятнее всех необъятных морей.

Время,

Я задумал тебя обогнать.

Ты извини, это дело всей жизни моей.

Время!

Протяни же мне руку свою:

Разом хочу увидать я закат и восход.

Время,

Где же север в тебе и где юг?

Нет ничего, только слышится слово «вперед»!

Время!

Поверни-ка ты лодку мою,

И поплывут сквозь меня и века, и друзья.

Время,

Я твоим часовым постою.

Стой, кто идет? Это я подхожу. Здравствуй, я!

Время!

Разреши мне хоть раз руку пожать

В синюю звездную даль отошедшим бойцам,

Время,

Кто остался на тех рубежах,

Но не пропали в веках, не пропали в сердцах.

Время!

Вижу я ополченцев Москвы.

Вижу — проходит конармия с песней большак.

Время,

Твои волны, конечно, правы,

Но путешествиям сердца нельзя помешать.

Время торопится, время спешит,

Время все время куда-то бежит.

Стой, отдохнем у степного огня —

Я погляжу на тебя, ну а ты — на меня.

4 сентября 1973

ПЕСНЯ О СООТНОШЕНИИ ВЫСОКИХ И НИЗКИХ МАТЕРИЙ

Как приятно парить в облаках

У возвышенных дум на крыле!

Но кончается время стиха,

Надо снова спускаться к земле.

Мы бы жили еще в темноте,

Тяготенья не зная закон,

Не съедал если б физик Ньютон

Перед каждым открытьем бекон.

Не помиришь ты пламень и лед,

Только принципы тут ни при чем,

И высоких материй полет

С низкой прозой, увы, обручен.

Суп да каша — пища наша,

Пища калорийная,

Пища калорийная,

Мыслями обильная.

Чурики-комарики,

Здравствуйте, очкарики!

Не глядите жалостно,

Кушайте, пожалуйста!

5 сентября 1973

ПРАВИЛА ДВИЖЕНИЯ

Вот страшная картина:

По городу идет

Опасная машина

С названьем «пешеход».

Но строго направляет

Потоки непосед

Красный, желтый

И зеленый свет.

И в море, и на суше,

И в небе наш полет.

Инспекции послушно,

Движение идет.

По-видимому, вскоре

Зажжется средь планет

Красный, желтый

И зеленый свет.

Права для пешеходов —

Права на переход,

Чтоб мимо переходов

Не шлялся пешеход.

Таблицу умноженья

Мы знаем с детских лет:

Красный, желтый

И зеленый свет.

Век движенья занятых людей —

Как сложенье многих скоростей.

Если ж не торопишься, идешь —

Всю Вселенную пройдешь.

Будь внимателен в пути!

Сентябрь 1973

ПЕСНЯ О БЫСТРОТЕКУЩЕМ ВРЕМЕНИ

Есть на земле вещество —

То, что дороже всего,

То, что отпущено нам

Поровну, всем пополам.

Встретим его мы везде —

В небе, в земле и в воде.

Мало, представьте, того —

Нам не уйти от него.

Вот происходят дела:

Только тайга здесь была,

Только была да сплыла —

Стройка огнями легла.

Новые стены встают,

Новые песни поют,

И, новостями полна,

Новая мчится луна.

Время шагало пешком,

Ехало время верхом,

Поездом мчалось в пути,

Нынче ракетой летит.

Время великих надежд:

Год превращается в день,

Век превращается в год —

Время такое идет.

Это — время,

Время нашей жизни.

Слушай, время, —

Мы обгоним тебя.

Сентябрь 1973

ПЕСЕНКА О ЛЮБВИ

Не греет любовь и не светит

Сквозь времени круговорот.

Любовь не живет на планете,

А тачку с планетой везет.

В пути ни конца, ни начала —

Как будто бы замкнутый круг,

Но вроде любовь обещала

Не выпустить тачку из рук.

Ах где вы, помощники, где вы?

Одной трудно ношу нести.

Лишь Вера с Надеждой — две девы

Любви помогают в пути.

И жду я всю ночь до рассвета,

Всю ночь не гашу я огня:

Уж раз ты везешь всю планету,

Возьми заодно и меня.

29 сентября 1973

ТАМ В РОССИИ

Там в России,

Там, за речкою Лопасней,

Есть деревня, есть поляна в васильках,

И огонь по ночам там не гаснет —

Это мама ждет меня издалека.

Как пройду я,

Как пройду по первопутку —

Все мечтаю я об этом без конца,

Как повешу таежную куртку

Рядом с кожаною курткою отца.

Но пока что,

Но пока что я не еду.

По палатке дождь таежный льет и льет.

Я отправлю письмо к тебе в среду,

Если в среду прилетит к нам вертолет.

Я приду к тебе с дальней дороги,

Перед дверью твоей постою.

Положи на меня все тревоги,

Словно старую руку свою.

1973

ПЕСНЯ О НОВОМ ГОРОДЕ

Я вижу этот город —

Он весь во мне лежит.

Я вижу этот город,

Как будто я в нем жил.

Плывут сады и зданья

Среди туманов рек,

И смотрят мирозданья

На двадцать первый век.

Я вижу этот город,

Во мне его следы —

И добрых разговоров,

И песен молодых.

Хочу, чтоб каждый вечер

В мир радость разносил.

Хочу, чтоб был он вечен

И вечно был красив.

Я вижу этот город,

Бегу к нему, спешу.

Я передвину горы

И песню завершу.

Сверкающим итогом

Он встанет, и тогда

Нас позовут в дорогу

Другие города.

Новая жизнь взойдет,

Белый прибой садов —

Там, где хоть раз пройдет

Сеятель городов.

10–11 ноября 1973

ПЕСНЯ О РОССИИ

Есть такой в природе час

Вечером глубоким —

Час, когда затянется

Дымкою земля

И откуда-то придет

Песня издалёка,

Будто стелется туман

По ночным полям.

В этой песне — старый дом,

Иней лег на травы,

Мать выходит на крыльцо,

Смотрит за луга.

За лугами все стоит

Клен ты мой кудрявый,

И ложатся на него

Белые снега.

До чего ж они милы

Сердцу, песни эти,

Чистым голосом души

Спеты средь полей.

До чего же хорошо

Жить на белом свете,

Со своим народом жить

На своей земле.

Здравствуй, встречный человек,

Здравствуй, вечер синий,

Здравствуй, белый самолет,

Мастер синевы.

Я с поклоном говорю:

Здравствуйте, Россия!

Ведь родителям у нас

Говорят на «вы».

11 ноября 1973

СТАРАЯ РЯБИНА

Ты не шли мне длинных писем:

Мне неплохо здесь —

Грею спину у огня.

Ты на старую рябину

Ленточку повесь,

Если ждешь по-прежнему меня.

Затем и жив я, чтоб идти к тебе,

К твоей рябине,

Чтоб к этой пристани назло судьбе

Ветра прибили.

Я поглажу ствол рукою —

Пусто-пусто на стволе…

Ну что ж, я опять один на всей земле.

Нету, нету в небе свету,

Да и неба нет.

Сто дорог в два конца.

Сяду, сяду в поезд скорый,

Скажет мне сосед:

«Ну-ка, выпей, парень-ка, винца».

Прощай, спасибо, что сожгла дотла

Все то, что было,

Что ты рябиною моей была,

Что ты любила.

В два конца бежит дорога,

Пусто-пусто на земле.

Дымится окурок на моем столе.

28 ноября 1973

ПЕСНЯ ОБ ОГНЕ

Каждому веку положено новое солнце.

Всходит оно с наковальни усталых богов.

Ну, а когда небосвод темнотою нальется,

Свет излучает осколок светила — огонь.

Здравствуй, огонь,

Мы твоей добротою согреты.

Здравствуй, огонь,

Подари нам раздумия вновь.

Здравствуй, огонь,

Отправляешь ты в космос ракеты.

Здравствуй, огонь,

Без тебя не зажжется любовь.

Научись разжигать костры,

Научись сотворять миры,

И с огнем ты приди в те места,

Где пока еще темнота.

Научись разжигать костры!

3 сентября 1973

БАЛЛАДА О ВИКТОРЕ ХАРА

Я вам песню спою об одном гитаристе,

Он чилийских мальчишек был вожак и кумир.

Я вам песню спою о веселом марксисте,

Он играл на гитаре, а слушал весь мир.

Но представьте себе, что и эта гитара

Для фашистов страшна, будто совесть земли.

В сентябре на допрос взяли Виктора Хара

И гитару его на допрос увели.

Чтоб бежать он не мог — его крепко связали,

Чтобы жить он не мог — расстреляли в ночи,

Чтоб играть он не мог — ему руки сломали, —

И у песни, ребята, есть свои палачи.

С голубых Кордильер открываются дали,

Океанские ветры звенят, как струна.

А гитару его сапогами ломали —

И гитара поэта бывает страшна.

Неоконченный век превращается в старый,

Но не все его песни, увы, хороши.

И сама по себе не играет гитара,

А дана человеку, как голос души.

Так играйте ж, друзья! Бейте в ваши гитары!

Воскрешайте шеренги великих имен!

Чтобы в ваших руках руки Виктора Хара

Продолжали бы песню грядущих времен.

1 декабря 1973

ХОР ВЕТЕРАНОВ

В сельском клубе в поздний час

Слышен звук баяна.

За окном плывет луна,

Прячась за сосну.

А на сцене хор поет

Старых ветеранов

Песню юности своей,

Песню про войну.

Тех негромких голосов

Набралось немного.

Самоучка-баянист

Жмет за ладом лад.

А за окнами бежит

Дальняя дорога,

Над дорогою стоит

Бронзовый солдат.

Он бы тоже с ними спел

Те слова простые,

Но поставлен на посту

И навек застыл.

На плечах его лежат

Листья золотые,

И у ног его растут

Белые цветы.

Ветеранов хор поет.

Хоть поет не сильно,

Но легко летит мотив

В дальние края.

Молча слушает тот хор

Синяя Россия,

Благодарная своим

Старым сыновьям.

17 января 1974

ДО СВИДАНЬЯ

До свиданья, дорогой мой, до свиданья!

К сожаленью, нам с тобой не по пути.

Расставанье переходит в расстоянье.

До свиданья, дорогой мой, не грусти.

Поезд наш летел и к радости, и к мукам,

Только мне придется с поезда сойти,

И на станции с названием «Разлука» —

До свиданья, дорогой мой, не грусти.

Нас короткая любовь с тобой венчала.

Если было что не так — меня прости.

Только жизнь не повторяется сначала.

До свиданья, дорогой мой, не грусти.

Верю я, что будет все у нас, как прежде,

Лишь дорогу нужно долгую пройти,

И до станции с названием «Надежда» —

До свиданья, дорогой мой, не грусти!

7 мая 1974

НАСЛЕДНИКИ ЭПОХ

Кожаная кепка,

Маузер в руке,

И положен крепко

Палец на курке.

Ожиданье боя,

Холодок в груди,

Только нам с тобою

Надо победить.

Наследники эпох —

Худые комиссары

По высохшей земле

Проходят, как дожди,

И синие глаза

Пылают, как пожары,

И красная звезда

Сияет впереди.

Мама, не печалься,

Не держи коня,

Только лишь с победой

Ожидай меня.

По дороге вьюжной

Надо мне пройти,

Если очень нужно —

Вслед перекрести.

Ехать нам по свету,

Ехать, песни петь,

Если хлеба нету —

Можно потерпеть.

Нет воды проточной —

Тоже не тужи,

Но без песни — точно

Нам уж не прожить.

Наследники эпох —

Худые комиссары

По высохшей земле

Проходят, как дожди,

И синие глаза

Пылают, как пожары,

И красная звезда

Сияет впереди.

12 мая 1974

ПОДАРИТЕ МНЕ МОРЕ

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

Поплыву я по морю, свою жизнь вспоминая,

Вспоминая свой город, где остались друзья,

Где все улицы в море, словно реки, впадают

И дома, как баркасы, на приколе стоят.

Что же мне еще надо? Да, пожалуй, и хватит.

Лишь бы старенький дизель безотказно служил,

Лишь бы руки устали на полуночной вахте,

Чтоб почувствовать снова, что пока что ты жив.

Лишь бы я возвращался, знаменитый и старый,

Лишь бы доски причала, проходя, прогибал,

Лишь бы старый товарищ, от работы усталый,

С молчаливой улыбкой руку мне пожимал.

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу —

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

23 мая 1974

ДО СВИДАНЬЯ, ДОРОГИЕ

Вот как будто бы сначала

Начинается судьба

У бетонного причала,

У последнего столба.

Здесь вдали остались бури,

Здесь земля уже близка,

Здесь косынку голубую

Я, прищурившись, искал.

И забудутся едва ли

Эти несколько минут:

Здесь меня когда-то ждали,

А теперь уже не ждут.

Белой пеной, мягкой лапой

Бьются волны о маяк.

Я схожу себе по трапу —

Независимый моряк.

Но все время призывают

Отдаленные моря,

Все куда-то уплывают,

Выбирают якоря.

Так и мы от чьих-то судеб,

Как от пирса, отошли,

Так от нас уходят люди,

Словно в море корабли.

До свиданья, дорогие,

Вам ни пуха ни пера!

Пусть вам встретятся другие,

Лишь попутные ветра!

Море синее сверкает,

Чайки белые снуют…

Ни на что не намекаю,

Просто песенку пою.

28 мая 1974

МОРСКИЕ ВОРОТА

Если вы хоть раз бывали в плаванье,

Если вам снились города —

Стало быть, в отдаленной гавани

Кто-то вас должен ожидать.

Там грустят все море отразившие

Синие-пресиние глаза —

Девушки, крепко полюбившие

Тех, кто крепко любит паруса.

Бегаем от полюса до полюса,

Бороды дружно завели.

Ждать, пока море успокоится,

Нам нельзя — не за этим шли.

Помните вы, помните, пожалуйста,

Нас, бродящих где-то по морям,

Там, где непогоды нас не жалуют,

Там, где нас помнят у руля.

В общем, нам в хорошее все верится,

А еще море нам дано.

Шарик наш потихоньку вертится,

В кубрике крутится кино.

Палуба промокшая качается,

Брызги долетают до кают…

Плаванье когда-нибудь кончается

Там, где нас родные люди ждут.

Такая работа:

Большая вода.

Морские ворота

Проходят суда

Дорогой знакомой,

Дорогой прямой,

Дорогой из дома,

Дорогой домой.

Май 1974

ПИРАТСКАЯ

Железная нога, железная рука,

Четыре пистолета и серьги по бокам,

Бесстрашные глаза, огромные носы,

И ветер шевелит роскошные усы.

Не бойтесь, моряки, погони за кормой.

Не бойтесь, моряки, ни мелей, ни штормов.

Не бойтесь, моряки, туманов на морях,

А бойтесь, моряки, согласье потерять.

На дальних берегах который год подряд

Девицы слезы льют и на море глядят.

Ты к этим берегам, приятель, не спеши:

Для дела — океан, а берег — для души.

Когда мы вместе,

Тогда нас пуля не берет,

Тогда и песня,

Как белый парус, нас несет.

12 июля 1974

СПАСИБО, СОЛДАТ

Я тебя узнаю

Среди многих и многих прохожих:

Ты идешь по земле,

Словно старый ее часовой.

Поклонюсь я тебе:

Ничего нет на свете дороже,

Чем победа твоя,

Чем твой подвиг в войне мировой.

Ах, какие орлы

На парадах идут пред тобою

И знамена несут,

И печатают весело шаг.

И некстати совсем

Вдруг слеза набегает порою,

Что-то щиплет глаза —

Может, ветер, а может, табак.

Где гремели бои,

Там идут пионерские тропы,

Где горела земля —

Дым картошки, костер средь полей.

У тебя за спиной

Половина великой Европы,

Перекопанная

Той саперной лопаткой твоей.

Спасибо, солдат,

За живых на земле,

За свет городов,

За цветенье полей,

За дедов седых

И за наших ребят.

Я сердцем своим говорю —

Спасибо, солдат!

8 января 1975

ЧЕЛОВЕК

Как хорошо,

Что земля большая.

Дождик прошел,

В небе синь густая.

Пролетел самолет,

Белый след оставил.

Нам бы тоже в полет

За своей мечтой.

Как хорошо

Жить на белом свете

Так, чтоб нашел

Паруса твой ветер.

Человек как стишок:

Может стать поэмой.

До чего ж хорошо

Человеком быть!

Как хорошо

Быть зимой и летом,

Как хорошо

Быть зарей над лесом,

Быть рекой небольшой,

Быть большой землею.

До чего ж хорошо

Человеком быть!

В путь нам пора —

Побывать бы всюду

И у костра

Вдруг поверить в чудо,

Переплыть сотни рек,

Сочинить сто песен…

Вот идет человек

По своей земле.

5–7 марта 1975 Деденево

ТВОЯ ДОРОГА

Собирайся в путь-дорогу,

Дорога длинна,

От родного порога

Начнется она.

Через горы, через ветры

Дорога лежит,

И бегут те километры

Под названьем «жизнь».

Дальние дали

Туманы таят,

Дальние дали —

Дорога твоя.

Хороши ли или плохи

Дороги тех дней —

Это дни твоей эпохи

И жизни твоей.

Ты не трать время даром,

Пройди этот путь,

В сложном мире, мире старом

Человеком будь.

Забери с собой в дорогу

О счастье мечту

И людей суди не строго —

Цени доброту.

Лезь тропой непроходимой,

Смотри с высоты.

Знай — земле твоей родимой

Очень нужен ты.

5 апреля 1975

ТРОПИНКА

Позовет меня тропинка,

Поманит меня,

У кудрявой у рябинки

Я кликну коня.

От родимого порога

Пойдем мы вперед.

Конь идет моей дорогой

И меня везет.

Конь ты мой белый,

Тропу не теряй,

Гордо и смело

До счастья шагай.

Где таится та тревога,

Что в сердце войдет?

Где найдется та дорога,

Что к милой идет?

Тихо движутся поляны,

А я не тужу —

Еду, еду сквозь туманы

Да вперед гляжу.

Конь ты мой белый,

Тропу не теряй,

Гордо и смело

До счастья шагай.

13–18 апреля 1975

ПЕСНЯ ОБ АЭРОФЛОТЕ

Это правда, друзья, что рожден человек,

Чтоб парить в небесах, чтобы гордо лететь

Над седою тайгой, над разливами рек,

Чтобы сверху на мир с восхищеньем смотреть.

А внизу города, как созвездья огней,

Тихо ходят часы на планете внизу,

Но два тонких крыла, распростертых над ней,

Время новых времен над землею везут.

Мы вам машем рукой, мы уходим в полет.

На рубашке зари блещет солнца медаль.

До свиданья, мой друг, — вот посадка идет,

И веселый пилот смотрит в синюю даль.

Около облака в солнечной области,

Около облака тонкая линия —

Дальний полет над бесконечностью…

Крылья отечества, ваше величество —

Аэрофлот.

Январь — апрель 1975

ТОВАРИЩ ЖЕНЩИНА

О женщина, начало всех начал,

О песня колыбельная над миром!

Какие ни рождались бы кумиры,

Их дальний путь венчает твой причал.

По улице ночной твои шаги

Звучат, как эхо позднего свиданья.

Твои шаги волнуют мирозданье,

И между звезд расходятся круги.

Ах, сколько б мы ни плыли за моря,

Верша вокруг земли свои вращенья,

Есть в нашем сердце компас возвращенья,

Товарищ мой, любимая моя!

И солнце — это ты,

И ты — мои мечты.

Растут цветы —

Они тебе обещаны.

И выше имени твоего

Нет в мире ничего,

Сударыня, богиня,

Товарищ женщина.

13–31 октября 1975

БАЛАЛАЙКА

Не пугайся огня,

Не ходи сторонкой,

Ах, ревнуйте меня

Только к струнам звонким.

Я весь свет обошел

С песнею летучей,

И сказать вам пришел

Я на всякий случай:

По душе, может, вам

Роль моей хозяйки?

Я всю жизнь вам отдам,

Кроме балалайки.

У подружки моей

В струнах есть мечтания.

Я хожу вместе с ней

К милой на свидание.

Играй, играй, балалаечка,

Звезда висит над лесочком.

Ах, балалаечка, балалаечка, балалаечка —

России удивительная дочка!

24–26 ноября 1975

СТАРЫЙ АРБАТ

Вечером поздним слышно далеко,

Город большой притих.

Вдруг донесется из чьих-то окон

Старый простой мотив.

Чувство такое в сердце воскреснет,

Что и постичь нельзя…

Так у Москвы есть старая песня —

Это Арбат, друзья.

Вот прохожу я ночью бессонной

Мимо имен и дат,

Мимо мелодий, мимо влюбленных —

Их повенчал Арбат.

Здесь будто время бьется о камни

И за собой влечет,

И в этой речке малою каплей

Сердце мое течет.

Знает едва ли улица эта,

Ставшая мне судьбой,

Что, уезжая к дальним рассветам,

Брал я ее с собой.

Сквозь расстоянья синей рекою

Вдаль мой Арбат спешит,

Перебирая доброй рукою

Струны моей души.

Среди хороших новых друзей,

Среди высоких новых огней —

Нет, не забыть мне той, дорогой моей

Дороги детства.

Ты мой любимый старый Арбат,

Неповторимый старый Арбат,

Всегда за мною ветры твои летят.

27 ноября — 5 декабря 1975

ПЕСНЯ О ЦИРКЕ

Какой же цирк без женщины, вы только посмотрите —

Ну как без королевы обходиться королям?

И вот взлетела женщина, как будто по орбите,

Указывая трассу межпланетным кораблям.

Вновь на арене женщина, как будто бы в атаке,

И снова купол цирка от оваций чуть дрожит.

И даже слово «мужество», как первый знак отваги,

Им пополам с мужчинами всерьез принадлежит.

А слово «цирк» означает круг,

А слово «круг» — это жизни смена,

И сколько радости его вокруг —

Всё для нас соберет арена.

5–10 декабря 1976

МЕДАЛЬ СТАЛИНГРАДА

Медаль Сталинграда, простая медаль.

Бывают и выше, чем эта награда.

Но чем-то особым блестит эта сталь,

Кружочек войны — медаль Сталинграда.

Еще предстоит по грязище и льду

Пройти пол-Европы сквозь пули, снаряды.

Но светит уже в сорок третьем году

Победы звезда — медаль Сталинграда.

С небес то дожди, то веселый снежок,

И жизнь протекает, представьте, как надо.

Я молча беру этот белый кружок

И молча целую медаль Сталинграда.

На пышную зелень травы капли крови упали.

Два цвета сошлись, стала степь мировым перекрестком.

Недаром два цвета великих у этой медали —

Зеленое поле с красною тонкой полоской.

14 декабря 1976

ДЕРЕВЯННЫЙ САМОЛЕТ

Зовет нас небо постоянно

И защитить себя зовет.

И вот летит — хоть деревянный,

Но все-таки военный самолет.

От пуль он защищен не слишком,

Построен не на долгий век.

Его пилот — совсем мальчишка,

Но все-таки военный человек.

Пусть летная трудна работа,

Опасность подступает — пусть!

Но жизнь — важнейший из полетов,

И нужно верный выбрать путь.

Лети, пилот, минуя смерти,

Минуя черный дым стрельбы,

Ведь пять печатей на конверте —

Полетный курс твоей судьбы.

И юность гордо пролетает

Над черной пропастью войны,

Но подвиг времени не знает —

Пред ним все возрасты равны.

И в опечатанном конверте

Письмо в бессмертие несет

Через огонь железной смерти

Тот деревянный самолет.

6–8 января 1978

ТРИ ЗВЕЗДЫ

Вновь — дорога, и путь, мне обещанный,

Самолет намотает на винт,

И разлука, упрямая женщина,

Вновь назначит проверку любви.

Три звезды мне даны, сердцу сказаны,

И без каждой на небе — изъян.

А в судьбе моей звезды те названы:

Дело жизни, любовь и друзья!

То крутыми шагаю отрогами,

То снега предо мною, то льды,

Но не гаснут над всеми дорогами

Три мои путеводных звезды!

Снова ждут нас свиданья и проводы,

Легких дней я тебе не сулю,

Но позволь мне без всякого повода

Вновь сказать, что тебя я люблю!

Пусть новые дни стоят у порога,

Пусть надежды сбываются вновь,

Пусть новою будет наша дорога,

Пусть будет старой наша любовь.

8–17 октября 1977

АЛЕКСАНДРА

Не сразу все устроилось,

Москва не сразу строилась,

Москва слезам не верила,

А верила любви.

Снегами запорошена,

Листвою заворожена,

Найдет тепло прохожему,

А деревцу — земли.

Александра, Александра,

Этот город — наш с тобою,

Стали мы его судьбою —

Ты вглядись в его лицо.

Что бы ни было вначале,

Утолит он все печали.

Вот и стало обручальным

Нам Садовое кольцо!

Москву рябины красили,

Дубы стояли князями,

Но не они, а ясени

Без спросу наросли.

Москва не зря надеется,

Что вся в листву оденется,

Москва найдет для деревца

Хоть краешек земли.

Александра, Александра,

Что там вьется перед нами?

Это ясень семенами

Кружит вальс над мостовой.

Ясень с видом деревенским

Приобщился к вальсам венским.

Он пробьется, Александра,

Он надышится Москвой.

Москва тревог не прятала,

Москва видала всякое,

Но беды все и горести

Склонялись перед ней.

Любовь Москвы не быстрая,

Но верная и чистая,

Поскольку материнская

Любовь других сильней.

Александра, Александра,

Этот город наш с тобою,

Стали мы его судьбою —

Ты вглядись в его лицо.

Чтобы ни было вначале,

Утолит он все печали.

Вот и стало обручальным

Нам Садовое кольцо!

26 мая 1979

ВОЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ

Доводилось нам сниматься

И на снимках улыбаться

Перед старым аппаратом

Под названьем «фотокор»,

Чтобы наши светотени

Сквозь военные метели

В дом родимый долетели

Под родительский надзор.

Так стояли мы с друзьями

В перерывах меж боями.

Сухопутьем и морями

Шли, куда велел приказ.

Встань, фотограф, в серединку

И сними нас всех в обнимку:

Может быть, на этом снимке

Вместе мы в последний раз.

Кто-нибудь потом вглядится

В наши судьбы, в наши лица,

В ту военную страницу,

Что уходит за кормой.

И остались годы эти

В униброме, в бромпортрете,

В фотографиях на память

Для отчизны дорогой.

18–21 октября 1979 Минск — Москва

КОГДА ПРИХОДИТ РЕВОЛЮЦИЯ

Хор:

Когда приходит революция,

То слышен гром издалека.

Когда приходит революция,

Тогда смещаются века.

Грохочет то землетрясение,

Трясет основу бытия,

И песня слышится весенняя:

— Я — революция твоя!

Солистка:

Я — революция твоя!

Приди ко мне, работник мой и зритель,

Рожденный мной слуга и повелитель,

И защити от воронья.

Я — революция твоя!

Солист:

Послушай, дорогая, я слыхал немало слов

О равенстве, о чести, о свободе,

Но что-то слишком громок звон твоих колоколов

И никакого счастья не приходит.

Ты говоришь, ты — есть бессмертия любовь,

Но танец твой — на лезвии ножа,

И я предвижу впереди и бедствия, и кровь,

И в случае провала не уверен я, что вновь

Тебя не низведут до мятежа.

Не буду я скрывать,

По мне — восходит свет,

Но я хотел бы знать,

Каков же твой ответ?

Хор:

Когда приходит революция,

Своим считай ее закон.

Забудь недели арифметику

Пред математикой времен

И верой в будущее выстели

Поход в далекие края.

Услышь высокий голос истины:

— Я — революция твоя!

21–23 февраля 1980 Чегет

ПРИТЯЖЕНЬЕ ЗВЕЗДНОГО ПРОСТРАНСТВА

Наверно, мы увидимся не скоро,

Поскольку улетаем далеко.

Наш порт — обыкновеннейшее поле

С сухой травой и с норами сурков.

В том поле, приготовленные к стартам,

Стоят без труб и весел корабли —

Ведь притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли.

Нам уходить от зелени и снега,

Нам постигать порядок неземной

И каждый шаг, ведущий прямо в небо,

Оплачивать космической ценой.

И не забыты в этом славном братстве

Товарищи, что к цели не дошли,

Но притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли.

Мы мчимся невеликою звездою

Над звездами вечерних городов,

Мы машем вам из космоса рукою,

Как машут с уходящих поездов.

И на Земле рожденный ветер странствий

Несет все дальше наши корабли —

Ведь притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли.

Март — апрель 1980

КОГДА МЫ ВЕРНЕМСЯ

Когда-нибудь, страшно подумать — когда,

Сбудется день иной, —

Тогда мы, дружище, вернемся туда,

Откуда ушли давно.

Тогда мы пробьемся сквозь полчища туч

И через все ветра,

И вот старый дом открывает наш ключ,

Бывавший в других мирах.

Когда мы вернемся,

Разлуку изъяв из груди,

Мы вам улыбнемся,

Мы скажем, что все позади.

Но, может, удастся нам снова

Достичь рубежа неземного,

Который легко достигался

Тогда, в молодые года.

Обнимем мы наших любимых подруг,

Скинем рюкзак с плеча,

В забытую жизнь, в замечательный круг

Бросимся сгоряча.

Там август, как вилы, вонзает лучи

Теплым стогам в бока,

Там тянут речные буксиры в ночи

На длинных тросах закат.

Другие ребята за нами пойдут

Дальше, чем мы с тобой,

А нам оставаться по-прежнему тут —

Что ж, отгремел наш бой.

Но если покажется путь невезуч

И что на покой пора —

Не даст нам покоя ни память, ни ключ,

Бывавший в других мирах.

Когда мы вернемся,

Разлуку изъяв из груди,

Мы вам улыбнемся,

Мы скажем, что все позади.

Но вряд ли удастся нам снова

Достичь рубежа неземного,

Который легко достигался

Тогда, в молодые года.

15–26 августа 1980

ТАКОВА СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Утром, лишь глаза я открою, —

Сразу мой вопрос получай:

Любишь ли меня, дорогой мой?

Быстро отвечай, отвечай!

Мне бы тут тебе показать бы

Это удивление в глазах:

Слушай, разве я перед свадьбой

Это все тебе не сказал?

Вместе всё пройдем мы с тобою,

Если мы всегда и везде

Чудо, что зовется любовью

Будем сберегать каждый день.

Такова семейная жизнь.

В этой жизни есть виражи,

Но глава семьи — вновь и вновь скажи —

Только лишь любовь.

22–23 июля 1981

7. Песни и стихи, написанные по случаю

«Над рекой рассвет встает…»

Над рекой рассвет встает,

Гаснет звездный хоровод,

И восходит над страной утра вестник.

Наш туристский лагерь встал,

Боевой звучит сигнал,

И, чеканя шаг, несется песня:

Пусть дождь нас ожидает на пути,

Пусть немало предстоит еще пройти,

День встает лучистый,

Снова в путь, туристы!

Пусть нам грозят морозы и снега,

Пусть яростно палатку рвет пурга,

Но песня нас зовет

Вперед!

Пусть дорога вдаль пылит,

Знает дело замполит,

И туристский лагерь дружен с песней звонкой.

Переправу наведем,

Где олень прошел, пройдем,

Ветру дружбы мы поем вдогонку:

Пусть дождь нас ожидает на пути,

Пусть немало предстоит еще пройти,

День встает лучистый,

Снова в путь, туристы!

Пусть нам грозят морозы и снега,

Пусть яростно палатку рвет пурга,

Но песня нас зовет

Вперед!

Наши реки широки,

Наши горы высоки,

И спокоен взгляд советского солдата.

Мы за мир, но если вновь

Враг пролить захочет кровь,

Наш туристский штык блеснет булатом!

1951

БИВУАК

Бивуак наш, словно Сочи:

Лапник греет, но не очень.

Залегли мы все в палатках,

Спится нам не очень сладко.

Снег глубокий — по колено.

Не горит в костре полено.

Парамоновы отроги

Будут помнить педагоги.

Все три группы приходили,

На костер, как волки, выли.

«Ну и дикая ночевка», —

Буркнул сам Маландин Вовка!

«Что притихли?» — крикнул Боря.

А носы у всех, как море.

Оторвалась тут подметка.

Холод — это, брат, не тетка!

Звезды светят, но не греют.

У костра туристы блеют.

Но шумят густые ели:

До чего ж вы надоели!

Наши шутки стали бедны,

Наши лица стали бледны.

Всю мы ноченьку не спали:

Всё природу побеждали.

А когда природа пала,

Нас осталось очень мало,

И, надев большие пимы,

До «Туриста» добрели мы.

28 марта 1952

ПУТЕВАЯ

Семафор нам блеснул, как зарница.

Свет зеленый зовет нас вперед.

До свиданья, родная столица,

Мы уходим в далекий поход.

А за окнами ели мелькают,

Поезд мерно на стыках стучит,

И, вагонную тишь разрывая,

Наша звонкая песня звучит:

Нас встречают везде, как знакомых,

Нам готовы и стол, и скамья,

И далёко от милого дома

Принимает родная семья.

По снегам голубым и искристым,

Мы по белым дорогам пройдем

И, закончив поход этот в Истре,

Мы друзьям эту песню споем.

Подтянувши получше крепленья,

Мы выходим, кончается день.

И мелькают уже в отдаленье

Огоньки небольших деревень.

Пусть дороги заносит нам снегом,

Пусть далёко тепло и постель,

Отдыхая от быстрого бега,

Мы поем сквозь пургу и метель:

Когда звезды горят в небосводе,

Мы подснежники рвем у межи

И бессонные ночи проводим,

Чтоб проблему вставанья решить.

И хоть мы не туризма доценты

И на лыжах несмело идем,

И хоть мало мужчин стопроцентных,

Мы уверенно песню поем:

Друг-турист, не забудь,

Уходя в дальний путь

И лыжню пролагая в снегах, —

Если время придет,

То в опасный поход

Ты вот так же пойдешь на врага!

1952

ПРОЩАЛЬНАЯ

В облаках стоят вершины,

Грозные в снегу.

По ущельям и долинам

Ручейки бегут.

Хорошо нам петь с тобою

В предвечерний час.

Уезжаем, уезжаем,

До свиданья, наш Кавказ!

Далеко от института,

Где шумит прибой,

Мы окончили маршруты

И спешим домой.

Но сегодня нам взгрустнулось

В предвечерний час.

Мы уходим, мы уходим,

До свиданья, наш Кавказ!

Отшумят зимы метели,

Вьюги отшумят,

И весенние капели

Снова зазвенят.

На московские просторы

Ляжет свет луча,

И потянет снова в горы

Этих парней и девчат.

В путь далекий по перевалам,

В путь далекий к снегам,

В путь далекий по диким скалам

И по солнечным горам.

До свиданья, родные горы,

До свиданья, наш Кавказ!

Уезжаем, но к тебе вернемся скоро,

И вернемся не раз!

1953

СЛЕЗА

Исходная песня — народная:

А, стало быть, скатилася слеза.

А, стало быть, на горючий, на песок.

А, стало быть, лежала та слеза.

А, стало быть, пока дворник не пришел.

А дворник, стало быть, в новенькой рубашке.

А дворник, стало быть, с новенькой метлой.

А дворник, стало быть, песни распевает,

А дворник, стало быть, и подмел слезу.

Городской комсомольский поэт-лирик: «Слеза молодежная»

Пускай слеза скатилася, пускай.

Мы едем, едем, едем на Алтай.

Мы едем, едем сеять и пахать.

Нам время строить, а слезе лежать.

Рубахи новой, дворник, не жалей,

Прощальную тоску метлой развей.

Слезу на сто процентов подмети —

У нас с тобой широкие пути.

До свиданья, бабушка,

Не горюй и не грусти,

Перед тобой широкие пути.

Деревенский поэт-лирик: «Слеза колхозная»

Скатилась укрупненная слеза

В колхозный переполненный амбар.

Твои, твои лучистые глаза

Для комбайнера ярче всяких фар.

Мою любовь в округе каждый знает,

Звезда на новой кофточке у ей.

Девчата где-то песни распевают,

Имеют, стал-быть, много трудодней.

Март 1954

СНОВА В ТУРГРАДЕ

Городок за озером вдали,

И леса торжественно стоят.

Хорошо, что снова мы пришли

В знаменитый песнями Турград.

И не только песнями, друзья!

До сих пор забыть я не могу,

Как трудилась дружная семья

Вот на этом самом берегу.

И опять знакомый уголок.

Над лесной поляной реет флаг.

Где б еще тебя я встретить мог,

Мой товарищ, ленинец, земляк?

Но, конечно, это не конец

Нашей дружбе, крепкой с давних пор.

Эй, дружок, подкинь еще дровец!

Разгорайся ярче, наш костер!

Всю бы жизнь я здесь прожить готов,

Чтобы вечно были мне видны

Синева задумчивых лесов,

Голубой простор моей страны.

17 ноября 1954

Ю. КИМУ

Говорим: поэт. Представляете — Пушкин.

Великий такой. Немного курчавый.

В Михайловской роще стоит на опушке

И смотрит вдаль величаво.

Правильно. Был товарищ такой.

Девятнадцатый век. Начало.

И все поэты вокруг него —

Как лодочки у причала.

Был Маяковский. Так. Хорошо.

Асеев — тоже неплохо.

Тихонов. Уткин. Межиров пришел.

Стоп, стоп! Тут другая эпоха.

Когда отсвистели гражданские пули,

Прошляпили знатоки:

У нас в Союзе родился Юлий,

Не Цезарь — а все же Ким.

Сейчас девятнадцатая весна

Греет ему глаза.

Сидит молодой поэт у окна

И видит такой пейзаж:

Косой забор. Дальше — лужи.

Еще подальше — завод.

Весна, разумеется. Время под ужин.

Наш пятьдесят пятый год.

И вот, услаждая поэта взор,

Пишет его рука:

«Весна набрела на косой забор,

Пробравшись по ручейкам.

Стекает вода с забора того,

Журчит, не умолкает…»

Да слушай, поэт, душа с нее вон —

Да пусть себе стекает!

А вот завхозу мало забот,

Что вор запчасти уносит.

И очень плохо, что тот забор

Стоит не прямо, а косо.

И очень плохо, что, обожая розы,

Афоризмы и философские разговоры,

Мы не хотим помочь ста завхозам

Починить сотню заборов.

Стишок писануть в дневничок Наташе

Может каждый, извиняюсь, дурак.

А в настоящей работе не скажешь:

Я маленький — чур-чура!

Рабочий работает. Повар варит.

Кондуктор рвет билет.

А чем занимаетесь вы, товарищ?

— А я… я поэт!

Старо, дорогой. И тема стара.

Никакие мы не певцы.

Хочу, чтоб поэт выдавал на-гора

Гигантской работы слова-образцы.

Чтоб приходили к его словам,

Как за советом в обком.

За это борюсь. И предлагаю вам

Бороться.

Делом.

Стихом.

1955

БОЛЬШОЙ ФОНАРЬ

Мы возвращались с работы поздно,

Темно на улице, хоть кричи.

Нам освещали дорогу звезды

С предельной мощностью в полсвечи.

Мы к коменданту приходим однажды:

— Иван Иваныч, на нас посмотри!

Долго ли будет ставить каждый

Сугубо личные фонари?

Дал нам примочку Иван Иваныч,

Сказал: «Не будет темно, как встарь!»

Вот и повесил он, глядя на ночь,

Назло всем звездам большой фонарь.

Радости нашей куда деваться?

Но одного не могли мы учесть:

Как же нам с девушками встречаться

При средней мощности в сто свечей?

Был комендант наш чуть-чуть поэтом

И сам догадался, что надо уже

Снять тот фонарь и сказать при этом:

— Любовь, конечно, требует жертв.

Снова идем мы с гулянья поздно,

Успеть бы выспаться до зари,

И не понять этим синим звездам,

Зачем нам старые фонари.

Февраль 1958

ВАЛЯБА

Я сам не знаю страну Китая.

Я знаю Сретенку, а это не Китай.

Так не грусти же ты, Валяба, по Китаю,

Не тереби свое китайское кольцо.

В Китае сейчас, наверно,

Без вас грустят безмерно

Десяток косоглазых

Китайских молодцов.

Я не инструктор и не конструктор,

Меня не выбрали в Московский горсовет,

Но, может, ты на это дело глянешь просто —

Ведь мы простые люди, черт, в конце концов!

Мы будем по субботам

Опять бежать с работы

И будем пить коньяк со Шляпцевым,

А также с Лабунцом.

Валяба, Валяба, не уезжай в Китай.

Валяба, Валяба, ты сердце мне отдай,

А после будет поздно — дни уходят навсегда.

Валябочка, Валяба, уйдут твои года.

Ноябрь 1959

АЛАМЕДИН

Под солнцем юга, около Тянь-Шаня,

В горах Киргизии Аламедин течет.

То шумен он, то снова тихим станет,

Но никогда шуметь не устает.

В Аламедине солнце не заходит,

С Аламедина не уходит снег,

Здесь кот ученый по цепи не ходит,

Зато приходит снежный человек.

В Аламедине есть поля и горы,

В Аламедине водка хороша,

И престарелой техникой упора

Здесь овладеть все лыжники спешат.

Аламедин, посмотри, какая база,

Она нас вновь готова

Принять на свой баланс.

1960

АНДРЮХА

Уж как-нибудь не в первый раз

Андрюха прибыл на Кавказ

Центральный, Центральный, Центральный.

Налево желоб снеговой,

Направо гребень ледяной

И скальный, и скальный, и скальный.

Имеет третий он разряд,

Ему чуждо, как говорят,

Бахвальство, бахвальство, бахвальство.

С Андрюхой вместе в новый мир

Приехал генерал Кушнир —

Начальство, начальство, начальство.

Андрюха хмурит черный глаз,

Здесь символ масс — противогаз,

И скоро, и скоро, и скоро

Он всю гармонию свою

Направил в нужную струю

С упора, с упора, с упора.

А кроме этого всего

Андрюха наш готовил — во! —

Заварку, заварку, заварку.

Ну а сегодня как-никак

Мы будем пить с тобой коньяк

И старку, и старку, и старку.

Зима 1960 Альплагерь «Улу-тау»

В. КОПАЛИНУ

На муромской дорожке

Стоял огромный вяз.

Поехал В. Копалин

С гитарой на Кавказ.

Сидит на перевале

Копалин мой родной,

Качает над Сванетией

Окованной ногой.

Сидел я на Донгузе

И вниз глядел с тоской,

Но солнечной Сванетии

Не видел под собой.

Там дождик лил из бочки,

А может, из ведра,

Как будто над Сванетией

Не небо, а дыра.

Я тама простудился,

Теперь хожу больной.

Поможем на лечение

Копейкой трудовой!

1961

ЦЕЛИННАЯ

Как-то раз у стен Целинограда

Ранним утром в дождик проливной

Появилась радиобригада

На предмет участья в посевной.

Дороги длинные, края целинные,

Куда свели нас разные пути.

Без вин, без курева, житья культурного —

Зачем наврал, Янчевский, — отпусти!

По степи мы долго колбасили,

Нас загнали в дальний перегон,

А потом попарно поместили

В плюшевый колчаковский вагон.

Пути далекие, купе высокие,

Куда свели нас разные пути.

Без вин, без курева, житья культурного —

Возьми вагон, Янчевский, — отпусти!

Здесь теперь целинная столица,

Здесь течет, шумит Ишим-река.

Говорят, что местные девицы

Здесь легко клюют на Черняка.

Края далекие, поля широкие,

Куда свели нас разные пути.

Без вин, без курева, житья культурного —

Зачем забрал, Янчевский, — отпусти!

И дождавшись этого участья

Не во сне, а прямо наяву,

Трактористы ахали от счастья,

Комбайнеры падали в траву.

Края далекие, поля широкие,

Куда свели нас разные пути.

Без вин, без курева, житья культурного —

Зачем забрал, Янчевский, — отпусти!

Май — июнь 1962

«Мы по полке без веревки, но с Арканом…»

Мы по полке без веревки, но с Арканом —

Но не с тем, которым ловят скакунов, —

Ковыряемся меж солнцем и туманом,

Как шпионы в гэдээровском кино.

Мы по полке без веревки, но с Арканом.

Скалолазанье рассудку вопреки.

А кругом стоят вершины-великаны,

Словно старые стоят большевики.

Мы без полки, без веревки, но с Арканом

Возвращаемся в хороший город Ош,

Ходим там по кабакам энд ресторанам,

Ну а в Оше все, что хочешь, ты найдешь.

1966

ПАРОДИЯ НА А. ГАЛИЧА

А маманя мечет баночку икорочки,

Да не всем гостям дает, а по выбору:

Этот парень, говорит, нашей Лорочки,

Агуджаву достает ей и Визберга.

Ну, тут гости все ко мне обращаются,

Будто я им Бышовец или Зыкина.

Ну а Лорка под столом все щипается,

Мол, завязывай налево позыркивать.

А я сверлю сквозь телевизор взором,

И мысль моя ясна, как бирюза:

Пора хватать подшивку «Кругозора»

И оторвись, куда глядят глаза…

1966

ПАРОДИЯ НА Ю. КИМА

Иди ко мне, любовь моя,

Иди, красотка недотрога.

Теперь посмотрим — ты и я, —

Что в нас от черта, что от Бога.

Твой муж, я слышал, очень строг,

И в нашем деле он — новатор.

Он только гладит, что и смог,

Как говорится — гладиатор.

Когда в долине грянет бой,

Ты знай, что мы стоим, не ноем,

Хоть и с разбитой головой,

Но, слава Богу, не с пустою.

1966

ШКОЛА КОБЕРИДЗЕ

Это школа,

Школа Коберидзе,

Школа Коберидзе,

Вам говорят.

Чтобы не «напидзе»,

Не «опохмелидзе»,

Это «не годидзе»,

Вам говорят.

Миша, Миша,

Миша Калатозов,

Отснимите дубель,

Вам говорят,

Ведь за этот дубель

Платят большой рубель

В итальянских лирах,

Вам говорят.

Питер, Питер,

Амо мольте выпить,

Амо мольте выпить,

Вам говорят.

К вам, начаелита,

Выпить асидити,

Чао дольче вита,

Вам говорят.

Это школа,

Школа Коберидзе,

Школа Коберидзе,

Вам говорят.

Чтобы не «напидзе»,

Не «опохмелидзе»,

Это «не годидзе»,

Вам говорят.

Август 1967 Дизель-электроход «Обь»

«Нажми, механик, тормоз наконец…»

Нажми, механик, тормоз наконец:

Нам била зад студеная волна.

Слезайте, граждане, приехали, конец —

Гора Чегет, кафе «Луна».

Кафе «Луна» и «чайники» вокруг,

Слетают шлемы прямо в пропастя,

А горнолыжники приюта не найдут —

Опорожняют емкостя.

И, костылем по палубе стуча,

Идет хозяйка этих дивных мест,

На желтой лыжине танцует ча-ча-ча

И рыбий жир пьет, как «Самтрест».

Пройдет апрель, настанет месяц май,

Ты снимешь гипс, наденешь «эпокси»,

Но ты смотри, вторую ногу не ломай:

По целику уж Боже упаси!

Потом сюда придет Жан-Клод Килли,

Пойдет на Шхельду в снеговую пыль.

Но только ты его за это не пили —

Ведь это он ходил годиль.

1 марта 1968

КАВКАЗСКАЯ ПЕСНЯ

Приэльбрусский луна

Выходил в свой квадрант,

Выходил на Чегет

Молодой диссертант.

На Чегет выходил

И на Накра глядел,

А на Накра Аркан

Со стаканом сидел.

Не стерпел диссертант,

Нацепил «фишера»

И, как демон, полез

На безвинный гора.

А за ним, как дурак,

Увязался и я.

Для здоровья — никак,

А долгов — до фига.

6 марта 1968

ПОДЪЕМНИК ТРОНЕТСЯ

На склоны снежные все собираются,

Подъемник тронется, Шарап останется.

Стена Донгузская, хребты высокие,

А лыжи узкие, зады широкие.

Ты у подъемника стоишь в эластике,

И контролерам ты все строишь глазики.

Ну что с девчоночкой на трассе станется?

Подъемник тронется, билет останется.

Начнет выпытывать кафе курящее

Про мою технику, столь не блестящую, —

Навру с три короба, пусть удивляются:

Кто обучал меня — их не касается.

Откроет душу мне спортсмен с лампасами,

Как одиноко жить — ему в пампасы бы.

Уйдет на трассу он и не оглянется,

Подъемник тронется — нога останется.

Март 1968

ШКОЛА РОКОТЯНА

Это школа, школа Рокотяна,

Школа Рокотяна, вам говорят.

Поворот налево, поворот направо,

Две дуги и снова, вам говорят.

Вима, Вима, Вима на «ямахе»,

Не крутите задом, вам говорят, —

Это не технично, не гигиенично

И не симпатично, вам говорят.

Боря Левин подорвал лавину,

Подорвал лавину, вам говорят,

Чтобы шла лавина, будто бы дрезина,

Но не к магазину, вам говорят.

Марья, Марья, не хватайте палку,

Не хватайте палку, вам говорят.

Это вам не прачка, это не трепачка

И не водокачка, вам говорят.

Не ходите в школу, в школу Рокотяна,

В школу Рокотяна, вам говорят.

Даже до «Иткола» не доедет школа

Без протокола, вам говорят.

Март 1968

И. ГОРДИНУ

Ах, Гордин, Игорь Гордин —

Чегетское дитя,

Наверное, на орден

Потянет, не шутя,

А орден тот за спуски

По белым простыням

Снегов, где каждый мускул

Стоит, как у коня.

Что пьет он и что ест он,

Ложится прямо в стих,

Зато бывает к месту

Он третьим на троих.

Он пропил три ракеты,

Сожрал один омлет

И вот опохмеляться

Приехал на Чегет.

А тут как раз рожденье,

А тут как раз пурга,

Ну как же нам не выпить,

Когда метут снега,

Когда видать по морде —

Ты можешь пить и есть,

Когда такие люди

В стране советской есть

(Как Игорь Гордин!).

Март 1968

ПАРА-ПОНЦИ

Мы летим, не беспокоясь,

Пара-понци-понци-по,

Всё на Север, всё на полюс,

Пара-понци-понци-по,

Вся команда у штурвала

И собака генерала,

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

Ветер дует над Европой,

Пара-понци-понци-по,

Дирижабль летит, как ухо,

Пара-понци-понци-по,

И, не выдержавши груза,

О торосы стукнул пузом,

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

Мы собрали все продукты,

Пара-понци-понци-по,

Пемикан, навоз и фрукты,

Пара-понци-понци-по,

И, на льды пустые глядя,

Тосковали лишь о дамах,

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

Мы на льдине загорели,

Пара-понци-понци-по,

И ничуть не похудели,

Пара-понци-понци-по,

Потому что как поэма

Заливное из Мальгрена.

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

Снова мы пришли на льдину,

Пара-понци-понци-по,

Снять совместную картину,

Пара-понци-понци-по,

Собрались со всей Европы —

Обмораживаем спины,

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

Повторится все сначала,

Пара-понци-понци-по,

Все ошибки генерала,

Пара-понци-понци-по,

Но, чтоб мы не тосковали,

Будет Клаша Кардинале,

Дама ле ми бьен дима,

Дама ле ми бьен дам.

1968

«Хэллоу, Левин! Ну как дела, Левин?..»

Хэллоу, Левин! Ну как дела, Левин?

Хорошо, что ты приехал на Чегет!

Тебя все ждут, Левин, дорогой Левин!

А Сасоровой поблизости нет как нет!

Ты посмотри, Левин, дорогой Левин!

Посмотри вокруг — какая благодать!

…………………………………

И сама хабаровская мать!

Зима 1969

Б…

Кот переступил порог,

Сон добыл себе дорог.

Вот уже ночник погас,

Вот уже последний час.

А ты не говоришь — молчишь,

А ты надежду не сулишь.

Как видно, нам с тобой пора

Съехать с твоего двора.

1969

«Что такое маскарад?..»

Что такое маскарад?

Из него ведь следует:

Маска к маске — маске рад.

Это кто? Исследуем.

Как зовут тебя, мимоза,

Краля окаянная?

Роза, Роза, Роза Николоза,

Роза Валерьяновна.

Отбиваясь от подруг,

Вижу твой платочек.

Ведьмы — бабы все вокруг,

Лишь один цветочек.

1970

Д. СУХАРЕВУ

Она мне ясно говорит,

Что лишь для физики открыт

Душевный мир ее волнений и терзаний.

А я ей ясно говорю:

«Ты погляди-ка на зарю,

Побродим мимо крупноблочных зданий».

Она мне говорит: «Я извиняюсь,

В науки я немедля удаляюсь,

И цель моих настойчивых расспросов —

Известный русский физик Ломоносов».

Тут вспоминаю я при ней:

Он не знаком с Лавуазье,

Но оба в колбах что-то темное варили,

В один и тот же день и час

Они закон нашли для нас,

Как будто в самом деле сговорились.

Вот так, — я говорю, — и мы с тобою

Могли бы жить единою судьбою.

Она мне: «Ждет меня один философ,

Неслабый русский физик Ломоносов».

Ну хорошо, — я говорю, —

Я сам себя перекую,

Я стану физиком, борцом и патриотом,

Чтоб протекали наши дни,

Как у Кюри с его Мари,

Хотя бы как у Бойля с Мариоттом.

Она мне: «Уберите ваши руки!

Мне чужды все подобные науки,

И не таких касается вопросов

Известный русский физик Ломоносов».

Тут я догадываться стал,

Что уж давно и неспроста

Все ходит мимо и поглядывает косо

Не аспирант, не ассистент —

Неуспевающий студент

Очкарик тихий Мишка Ломоносов.

Она уже теперь его невеста,

А я с печалью обхожу то место,

Где, каменный, не ведает износу

Великий русский физик Ломоносов.

23 июля 1973

НОВЫЙ ГОД

Вот вам и Новый год.

Мы обещали вам,

Что он опять придет,

Отрастет, как трава.

Нет никаких причин

Песню ему не спеть:

Год наступающий,

Год обещающий,

Верим мы в твой успех.

Вот, мужики, дела —

Слышен нам шум весны:

Это любовь пришла

В званье родной жены.

Милая ты моя!

Мой дорогой маяк!

В волнах качается,

Вдаль пробивается

Лодка, где ты и я.

Здравствуй, наш Новый год,

Маленький наш итог,

Год дорогих забот,

Год молодых дорог.

Не обдели теплом —

Не обнесем вином.

Горы высокие,

Дали далекие

Положи под нашим окном.

С Новым годом, с новым счастьем!

Значит, тост поднимем вновь

Мы за новые удачи

И за старую любовь.

31 декабря 1973

ТАНЕЧКА НИКИТИНА

В переулке бродит кот,

Словно привидение.

Вижу — девочка идет,

Просто заглядение.

Как зовут тебя, послушай,

Краля окаянная?

Таня, Танечка, Танюша,

Танечка Никитина.

Сохну, сохну я без сна,

Как цветок в асфальте:

Слышал, как поет она

«Музыку Вивальди».

Приобрел, как видно, я

Профиль простофили,

Так как девочка моя —

Видный биофизик.

Я прерву свое житье,

Утоплюсь, ей-Богу,

Ведь дружочек у нее —

Гармонист Серега.

Как зовут тебя, послушай,

Краля окаянная?

Таня, Танечка, Танюша,

Танечка Никитина.

31 декабря 1973

Э. КЛИМОВУ

Озабоченный народ

За поллитрою бегёт:

Отмечает вся Москва

День рожденья Климова.

У зубного у врача

Были руки скрипача,

Ну а руки стукачей

Подлинней, чем у врачей.

Слухи, черт, распущены:

Климов стал Распутиным.

Комитет в агонии —

Жуткая ирония.

Комитет основан наш,

В основанье — ералаш.

Основал же комитет

«Братья Климов Лимитед».

Если б Климов бы Элем

Не родился бы совсем,

Пила б нынче вся Москва,

Что скрывать — без Климова.

9 июля 1975

«На нашей Пулковской открылася квартира…»

На нашей Пулковской открылася квартира,

Там собирались альпинистские кумиры,

Туда съезжались и с Кавказа, и с Памира,

И всех Аркаша Мартыновский принимал.

Два полувимочки туда съезжались с гонок,

Бывал тут Жорик — популярный наш ребенок,

Который ездил на машине марки «волга»,

Сидел в тюрьме, но, к сожаленью, так недолго.

Здесь пел Хабаровский, но песнь его ни разу

Была не понята. Он спал на унитазе.

Здесь пил не раз, и, между прочим, хорошенько,

Нам всем известный воспитатель Кавуненко.

Здесь как-то раз отведал самой лучшей старки

Лауреат продаж машин различной марки,

Побочный сын Зеленограда и Парижа,

Знаток артисток и любитель горных лыжей.

Здесь без прописки и без паспорта, как белка,

Жил Слава Мельников, бывавший в переделках,

И, рассуждая о летающих тарелках,

Он ряд товарищей обидно обзывал.

Здесь пел Совков, читали здесь стихи поэты,

Артистки драмы исполняли здесь куплеты,

И представитель металлургов Запорожья

Здесь получил плохое прозвище Таксист.

Ах, дом Аркаши, будто он на косогоре,

И семь ветров и семь времен в его просторе.

В нем было счастье, в нем бывало наше горе,

За то советским людям этот дом и мил.

А что касается меня, скажу вам прямо:

Мне так мила прошедших судеб панорама…

Я ухожу, поправив белую панаму,

С любимой песнею Аркадия в душе:

(За то нам юность дана…).

18 октября 1975

«Ты представь, что при ветре свистящем…»

Памяти Геннадия Васильева

Ты представь, что при ветре свистящем

На земле тишина, тишина.

Ты представь себя в бездну летящим,

У которой ни края, ни дна.

Отгреметь в раскатах ледохода,

Наделить скворечники теплом

И навек растаять в час восхода,

Как снежинка тает над костром.

Не в горах, не в снегах нас разыщут,

Нас разыщут в напевах зари.

Перед тем, как уехать, дружище,

Всех друзей за столом собери.

Уж не спеть ни в шутку, ни серьезно,

Не будить гитарой острова.

Очень поздно, понимаешь, поздно

К нам приходят нужные слова.

Все на свете когда-то воскреснет,

Разгорится костер, как салют,

И тобою любимые песни

У костра твоего запоют.

Отгреметь в раскатах ледохода,

Наделить скворечники теплом

И навек растаять в час восхода,

Как снежинка тает над костром.

4–5 октября 1977

«Мы шли высокою горою…»

Мы шли высокою горою.

Жара сгущалась, как туман.

Нас было с Лехой ровно трое,

Конечно, третьим был Аркан.

Аркаша вышел из народу,

Но от народу убежал,

Но вместе с тем простую воду

Аркадий очень уважал.

Орел кружился над долиной,

Нас не спугнул его полет,

И над обос…й вершиной

Аркан как памятник встает.

Он очень кратко выражаться

Среди ракетчиков привык —

Сказал он: «Будет называться

Вершина эта Пик Садык».

Мы сразу вспомнили Татьяну

И наших жен, что ей под стать,

В которых нет совсем изъяну,

Характер если не считать.

Но, теме той не дав движенья,

Он к теме перешел иной,

Сказал: «Все ваши восхожденья

Перед ракетами — г…о!»

Дымилась, падая, ракета,

А от нее бежал расчет.

Кто хоть однажды видел это,

Тот хрен к ракете подойдет.

Но наш Аркан стоит на страже —

Не важно, трезв он или пьян, —

Поскольку имя его даже

Легко

рифмуется со словом «стакан».

18 октября 1978

«Он улыбнулся ей в табачном дым…»

Он улыбнулся ей в табачном дыме,

Она согнула щипаную бровь,

И вспыхнула тотчас же между ними

Большая настоящая любовь.

Чтоб жизнь бы протекала без заминки

Под песню «Голубого огонька»,

Принес он ей неновые ботинки

И очень новый томик Маршака.

Они взялись с упорством дилетантов

Осуществлять заветную мечту.

Он сшил себе костюм официантов,

Родители сложились на фату.

Три дня они имели по закону

И делали, что делать надлежит.

Сказал на свадьбе Тюрин, предместкома:

Главой семьи является мужик.

30 ноября 1978

«Кто с утра виноват, тот и днем виноват…»

Кто с утра виноват, тот и днем виноват.

Я виновен еще до рожденья —

Ведь решил моих родичей мудрый сенат,

Что в моем нерожденье — спасенье.

И мамаша пошла в заведенье одно,

Чтоб виновных уменьшилась квота,

Но у них в этот день был как раз выходной…

Так родился я по недосмотру.

С девяти до шести — виноват

И с семи до утра — виноват…

Ах, кому же за это виват,

Что я целую жизнь виноват?

Виноват перед другом, что вышел в чины,

Виноват перед тем, кто не вышел,

Виноват, что у друга немного жены…

……………………………………………

Апрель 1979

КАТЕ М

Обратись ко мне как к человеку,

Я ни капли тебе не совру.

Вспоминаю я Пополту-реку,

Вспоминаю я реку Угру.

Там на чистом калужском закате

Грохотал впереди водослив,

Там матрос Мартыновская Катя

За собою вела коллектив.

Коллектив состоял тот из мамы

И отца, что корму продавил

И, ныряя в бездонные ямы,

Невредимым из ям выходил.

Были страшными эти маневры

У порогов — кипенье страстей,

Там кричал командир очень нервный

На ни в чем не повинных детей.

И лишь Катя с ленивой тоскою

Суету озирала отцов,

И рулил Мартыновский доскою,

Предназначенной для огурцов.

Помнишь, Катя, деревню Рыляки,

Где к тебе три придурка пришли?

Наши палубы рвали собаки,

Но порвать до конца не могли!

14 июля 1979

«От Памира до Севана…»

От Памира до Севана

Всю страну прошли —

Лучше, чем поет Татьяна,

В мире не нашли.

Пьем коньяк душистый, сладкий,

Пьем и там и тут —

Голова моя в порядке,

Ноги не идут.

Гаснет дальней Альпухары

Золотистый тон,

Под призывный звон гитары

Едем в Вашингтон.

Пьем коньяк душистый, сладкий,

Пьем и там и тут —

Голова моя в порядке,

Ноги не идут.

Цветок Таджикистана —

Как песня весела!

Я твой муркет, Татьяна,

Ты мой аятолла!

Декабрь 1979

АРКАДИЮ М

Не секрет, что Аркан не растет в огороде —

Он в горах только диких растет.

Сорок лет — не секрет — к нам однажды приходят,

Годы чокнутся с нами — и снова вперед.

Не секрет, что Аркан — это часть коллектива,

И довольно весомая часть.

Он живет хорошо, пьет он очень красиво,

Только эта бы часть не попала в санчасть.

Не секрет, что Аркан обладает секретом,

Что секретов других поважней.

Я имею в виду не вино, не ракеты —

Я имею в виду круг старинных друзей.

Под общее мычание,

Под частное рычание,

Под дружеское ржание

Ведет свой караван

Большой Аркан для маленькой,

Для маленькой такой компании,

Для стройной такой компании

Огромный такой Аркан.

Осень 1979

АРКАШЕ

Стоит на столе простокваша,

Рассвет сделан из серебра.

Вставай на работу, Аркаша.

Вставай — на работу пора!

Пусть скажут мне — Визбор, не прав ты,

Но вижу я, будто во сне:

Стоят перед ним космонавты,

И каждый себе на уме.

Скрипит под Аркашей ступенька,

Горнист его выход горнит.

— Титов, подровняйся маленько!

Кубасов, живот подбери!

А дальше стоят, как бизоны,

Как вольное войско стрелков,

Строители до горизонта,

И с ними полковник Совков.

Свой нос закрывая недаром,

Аркан остается живой —

Смертельным разит перегаром

От наших строительных войск.

Совков это все понимает:

Работы, мол, невпроворот.

Аркан с пониманьем кивает

И орден Совкову дает.

А сбоку двора, где нечисто,

У старых разбитых ракет

С гитарами группа артистов

И Митя — узбекский поэт.

Аркаша весь в подписях тонет,

На нас только глазом косит,

Но нас-то Аркаша не тронет,

Ну, может, слегка пожурит.

Машина подходит с разбегу,

Помощник инструкцию ждет.

— Да, если звонить будет Рейган,

Я в главке, пускай подождет.

А шутка — нам власть и инспектор,

И ради его одного

В совсем искаженном аспекте

Я жизнь показал вам его.

Кто нашу оценит усталость?

Где наш Алибек и Памир?

Нам тяжкое время досталось —

Борьба за разрядку и мир.

Я, может быть, что приукрашу,

Но правду скажу только раз:

Вставай на работу, Аркаша,

Вставай — на работу пора.

15 ноября 1980

ТАТЬЯ…НА!

Однажды хотел я запеть про Татьяну,

И даже нашелся мотив.

За нею шли барды толпой, как бараны,

И весь комсомольский актив.

Была за границей Сережи подруга

В одну из опаснейших зим

И только под грубым давленьем супруга

Решилась зайти в магазин.

Не ходит Татьяна в кафе-рестораны,

Хозяйство сурово ведет.

Согласно закону святого Корана,

Все деньги ей муж отдает.

Твой голос, имея подобье органа,

Нам рвет пожилые сердца.

Мы любим тебя, дорогая Татьяна,

Как женщину, мать и отца.

Но в размер не влезает Татья —

на. Надо, наверно, подружка моя,

По рюмашке назначить друзьям.

17 декабря 1980

«Год кончается високосный…»

Год кончается високосный,

Нудный, будто телекино

Под названием «Шуркины вёсны»

Или Муркины — все равно.

Год кончается невезучий,

Вязкий, будто мерзлый тавот.

Отвратительный рев базуки —

Позывные года того.

В этот год тревог за эпоху

И артистам его удалось

Роль сыграть потрясающе плохо:

Много пьянствовали небось.

Лишь один Артист — всенародный —

Тихой смертью прославил тот год.

Пел по-разному, но свободно.

И сейчас, надеюсь, поет.

Заплетая черные косы

Азиатских мрачнейших дел,

Стал раскосым год високосный

И от косности окосел.

Год отсутствия утешенья,

Урожайный недобротой,

Год слежения, год глушенья,

Год скольжения над пустотой.

В этот год друзья расставались,

Барахлишко свое кроя,

И знакомые удалялись

В незнакомые нам края.

Год Василия, год Володи,

Год, где ценится корнеплод,

Год гадалок и их пародий,

И Валеры Рюмина год.

Ну, а мы поживали просто.

Изводили много чернил.

Чад своих наблюдали росты.

Лично я — машину чинил.

Разве только Саша Никитин

Даром времени не терял:

Красок Родины истребитель

Две картины нарисовал.

Одного вдохновенья ради

Он гуашью пачкал щеку

И в литовском селе Побраде

Жил на воле, будто якут.

Не по-детски и не игриво

Рисовал край лесов и воды.

Про литовский его период,

Я уверен, напишут труды.

Был, мол, гений пока не в зените,

Но создал, мол, шедевров ряд,

Что отец его — тоже Никитин —

Будто тайный был музыкант

И что мать отцу подпевала

И вела всей семьи дела,

И нисколько не напивалась,

Сколько б, в частности, ни пила.

Что смотреть ему телевизор

Разрешала часок-другой.

И что жил с ними некто Визбор

Со своей прекрасной женой.

Дальше звездочка. И курсивом

В сноске сказано таково,

Что жена, мол, добра-красива,

А про Визбора — ничего.

И на эту славу согласен,

И такая радость сойдет.

Сашкой, Танькой, Анькой прекрасен

Был совсем не прекрасный год.

И прекрасен еще друзьями

И в чужом, и в своем дому.

И живыми еще матерями —

Вот за это спасибо ему.

Лично я — человек непьющий,

Но за Новый год мой бокал,

Потому что год настающий

Тем хорош, что еще не настал.

1980

ЮЛИИ И АРКАДИЮ

В конце боевого столетья

В юбилеях и датах вечных

Наконец-то отметим мы …летие

Чего-то человеческого.

Товарищи, гляньте в тетради!

Ученые трудились не напрасно:

Юлия и Аркадий —

Переводим как «прекрасные».

Не знаю, сяду ли в лужу,

Сказав, что жена заранее

Дана как награда мужу,

А также как наказание.

Прекрасно жить спозаранку,

Но попробуй, милая, милый,

Двадцать лет оттянуть эту лямку —

Лично мне не под силу!

Позвольте же мне предложить вам,

Мой друг и моя подруга:

Пойдемте и дальше по жизни,

Любя и желая друг друга.

19 апреля 1981

АРКАДИЮ М

Раскинулась стройка широко,

Заказчики воют вдали,

Срок сдачи уже недалеко

И страшен, как кончик земли.

«Я, кажется, вовремя сбечь не сумел, —

Патрицию молвил патриций, —

У всех проарабов пол-литра в уме,

А не по-геройски трудиться!»

Товарищ смолчал. Он черпак подхватил,

Плеснув жигулевское пиво,

Дверь топки привычным толчком отворил —

Парную амбре охватило.

Окончив кидать, он напился воды

Мытищинской, правда, не чистой,

Хотел смыть тяжелой недели труды,

Но вспомнилась речь замминистра:

«Ты стройки не кончив, не смеешь бросать,

Устинов тобой недоволен,

К Вачнадзе ты должен пойти и сказать:

Баранников даст, если болен».

В предбанник спустился — Трубицына нет,

Дроздов все еще заседает,

Он вызвал служебный свой кабриолет,

Поехав к тем, кто ожидает.

Напрасно заказчики ждут свой объект,

Им скажут — они зарыдают.

А сроки всё шлют за приветом привет,

И след их вдали пропадает.

20 ноября 1983

Г. ШЕРГОВОЙ

А жизнь у нас вышла такая:

Пока все другие живут,

Мы фильмы о жизни снимаем

Длиною по тридцать минут.

И этой работы лавину

Имеют всю жизнь день и ночь

Друзья — Александр и Галина,

И Ксения — ихняя дочь.

Нашей дружбе старинной

Есть такая причина —

Александр и Галина,

И гряда долгих дней.

В том вы оба повинны,

Александр и Галина,

Что мы любим с годами

Вас сильней и сильней.

Все было — и буйные чаши,

И поиск гармонии слов,

Рытье поэтических пашен

И противотанковых рвов,

Осколок, упавший в излете,

Поэмы за ночь, за присест,

Сильнее, чем «Фауст» у Гете,

Сложней операции «Трест».

Наверно, тому есть причина,

Что делу не виден конец,

Что крутятся фильмов бобины

На роликах наших сердец.

Но все ж, несмотря на усталость,

Мы снова выходим в эфир.

Нам трудное время досталось:

Борьба за разрядку и мир.

19 сентября 1981

Иллюстрации

С мамой Марией Григорьевной. 1941

Футбольная команда пионерского лагеря. (Третий слева — Юрий Визбор). 1947

Выпускники московской средней школы. (Второй справа — Юрий Визбор). 1951

Группа студентов МГПИ им. В. И. Ленина. (Второй справа — Юрий Визбор). 1953

В туристском походе. 1963

Занятия в аэроклубе. 1950

Молодой радиожурналист. Начало 1960-х годов

Выступление в кафе «Аэлита». 1963

Ю. Визбор — радист первого класса, сержант Советской Армии. Кандалакша, 1957

Вид на Кузнецкий мост из окна квартиры, где жили Ю. Визбор и А. Якушева. 1959

С дочерью Татьяной. Лето 1961

Юрий Визбор. 1968

Юрий Визбор. Подмосковье, 60-е годы

Юрий Визбор. 70-е годы

На восхождении. 70-е годы

Спецкор «Кругозора» в Баренцевом море. 1968

С дочерью Анной. Москва, Черемушки, 1968

В редакции журнала «Кругозор». 1965

На концерте. 1978

Фестиваль им. Валерия Грушина под Самарой

Председатель жюри Грушинского фестиваля. 1978

Грушинский фестиваль. Юрий Визбор — капитан футбольной команды бардов. Июль 1978

Грушинский фестиваль. 1979

Александр Суханов, Юрий Визбор и Александр Городницкий. 1978

Александр Дольский и Юрий Визбор в жюри фестиваля. 1979

Булат Окуджава и Юрий Визбор. Тольятти, 1979

Юрий Визбор с Вениамином Смеховым. 1980

На концерте.1978

В горах Памира. 1978

Выступление Ю. Визбора. 1979

Александр Городницкий и Юрий Визбор. 1978

Юрий Визбор. 1983

Комментарии

В комментариях приводятся сведения о посвящениях и соавторах песен и стихов. В косых скобках приведены данные о первых журнально-газетных и книжных публикациях (без учета местной и многотиражной прессы), звездочкой (*) отмечены произведения, публикации которых неизвестны.

В заголовки песенных текстов вынесены устойчивые, не случайные названия. Существовавшие их варианты приводятся в комментариях.

В комментариях приведены также строфы песенных текстов, сохранившиеся в магнитозаписи в авторском исполнении или в рукописях, но не вошедшие в окончательный вариант. Варианты отдельных строк, за редким исключением, не приводятся.

Сведения об упомянутых в книге лицах содержатся в именном указателе. Исключение составляют ряд исторических лиц и близких друзей Ю. Визбора, упомянутые однократно. Сведения о них приведены непосредственно в комментариях.

Курсивом выделены собственные высказывания Ю. Визбора.

В ряде мест комментарии не унифицированы и «неравноподробны»: читателю предлагается максимальная информация, имеющаяся на данное время.

Подробный справочный аппарат (хроника жизни и творчества, алфавитный указатель произведений, указатель имен, а также указатель песен других авторов, исполнявшихся Ю. Визбором) содержится в Приложении ко 2-му тому.

В тексте комментариев даны ссылки на следующие книги:

ЯСО — Ю. Визбор. Я сердце оставил в синих горах / Сост. А. Азаров. — М.: Физкультура и спорт, 1986. — 1-е изд.

ЯСОЗ — Ю. Визбор. Я сердце оставил в синих горах / Сост. А. Азаров. — М.: Физкультура и спорт, 1989. — 3-е изд.

СВ — Ю. Визбор. Сад вершин / Сост. Л. Беленький, Р. Шипов. — М.: Прейскурантиздат, 1988.

Песни. — Ю. Визбор. Песни / Сост. С. Никитин. — М.: Сов. композитор, 1989.

НМС — Наполним музыкой сердца: Антология авторской песни / Сост. Р. Шипов. — М.: Сов. композитор, 1989.

ВСГ — Ю. Визбор. Верю в семиструнную гитару / Сост. А. Азаров. — М.: Аргус, 1994.

ИЛП — Ю. Визбор. И льет на пустыни мои доброта / Сост. И. Типатов, В. Ткачев. — Харьков, 1995.

1. Охотный ряд (1951–1961)

Мадагаскар. Песня. В музыке использована мелодия А. Цфасмана к популярному среди студенчества тех лет спектаклю Центрального театра кукол «Под шорох твоих ресниц» (пьеса Е. Сперанского) в постановке 50-х годов. /ЯСО, 31./ Ю. Визбор считал «Мадагаскар» своей первой песней. Дата написания по беловому автографу. По воспоминаниям С. Богдасаровой и О. Гинзбурга, песня была сочинена в институте на лекции в конце 1951 года. Позднее ряд строф к ней был дописан неизвестными авторами. Наиболее часто в самиздатских сборниках песен тех лет встречаются следующие строфы подобного происхождения:

Помнишь южный порт и накрашенные губы,

И купленный за доллар поцелуй.

Осторожней, друг, эти ласки слишком грубы —

Напрасно ими сердце не волнуй.

Тихо горы спят и колышатся лианы,

И чьи-то тени прячутся в кустах…

Осторожней, друг, бьют туземцев барабаны

В таинственной стране Мадагаскар.

Вот рассвет погас, на болотах стихли стоны,

Туманы поползли вниз по реке…

Осторожней, друг, береги свои патроны:

Мелькнули чьи-то тени вдалеке.

«…Лишь утром снега берегут…». /ЯСО, 31./ Ушба — вершина Центрального Кавказа.

«…Где небо состоит из тьмы и снега…» /ЯСО, 31./ Учкулан — ущелье Западного Кавказа; Гондарай — район Западного Кавказа; Бадуки — Бадукские озера в Домбайском районе Западного Кавказа; Теберда — река (и поселок) в Кабардино-Балкарии; Гвандра — вершина и район Западного Кавказа; Большая Марка, Кичкинекол — вершины Западного Кавказа.

Теберда. Песня. /ЯСО, 32./ Дата написания по беловому автографу. В музыке использована мелодия песни Е. Жарковского «Прощайте, скалистые горы». Белалакая — вершина Западного Кавказа.

Парень из Кентукки. Песня. Муз. С. Богдасаровой. /ИЛП, 10./ Тема связана с народно-освободительной войной вьетнамского народа с французской армией (1945–1954), которую поддерживали США. Кентукки — один из штатов США.

Старые ели. В соавт. с М. Кусургашевым. Песня. Муз. В. Красновского. /Ленинец. М.: МГПИ, 1961. 7 июня; Турист. 1974. № 7. С. 31; ИЛП, 11–12./ Первоначально вторая строфа исполнялась в следующей редакции:

Помню все встречи,

Каждый наш вечер

Наизусть.

В сердце осталась

Только усталость,

В сердце слышится только грусть.

Гимн МГПИ. В соавт. с Ю. Ряшенцевым. Песня. Муз. скомпонована В. Красновским, им же сочинена музыка припева. По словам В. Красновского, в запеве им была использована «мелодия блюза Семенова». Музыка этой песни (запев) была заимствована В. Красновским из какого-то концертного номера оркестра Фрумкина. Оркестр под руководством трубача Фрумкина играл в гостинице «Советская». Тогда это место называлось кинотеатр «Победа». Они играли дивертисмент, названия которого не помню. /Ленинец. М.: МГПИ, 1954. 30 декабря; Мол. эстрада. 1986. № 6. С. 103–104; ИЛП, 13./ Под названием «Гимн МГПИ» стала публиковаться в многотиражной газете МГПИ «Ленинец» со 2 апреля 1969 года. Ранее имела название «Мирно засыпает родная страна». МГПИ — Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина, в котором в 1951–1955 годах учился Ю. Визбор. Там же учились Ю. Ряшенцев, В. Красновский, М. Кусургашев, А. Якушева, В. Олеников.

Каракая. /ЯСО, 33./ Каракая — в переводе «Черная голова» — вершина Западного Кавказа.

«…Черная вершина мерзлой ели…» /ЯСО, 33./

«Тихий вечер спустился над Камою…» Посв. Н. Налимовой. В соавт. с М. Кусургашевым. Песня, мелодию к которой подобрал В. Красновский. В ее основу легла мелодия популярной песни неизвестного автора «Я смотрю на костер догорающий…». /ИЛП, 14./ В несколько иной редакции текст песни опубликован в рассказе Ю. Визбора «Подарок», в котором описаны реальные события, связанные с ее созданием.

Карельский вальс. Песня. Муз. С. Богдасаровой. /Песни молодости. Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1970. С. 244/. В 1956 г. при подготовке песни к исполнению в программе отдела молодежного вещания Главной редакции пропаганды Московского радио по предложению редакции две последние строки припева были изменены. Именно в этом варианте песня, исполненная по радио октетом МГПИ под руководством А. Якушевой, приобрела широкую известность. Исходный вариант припева, сохранившийся в студенческой среде МГПИ до сих пор:

Дали карельских озер

Будут нам часто сниться

И за вершинами гор,

И в столице родной.

«Ты обычно стоишь в стороне…»* Песня на муз. Б. Мокроусова к песне «Назначай поскорее свидание» (на стихи С. Смирнова).

«Вьется речка синей лентой…»* Песня. Муз. неизвестна (сведения о музыке отсутствуют).

«Жить бы мне, товарищи, возле Мелитополя…» Песня. Муз. С. Богдасаровой. /ИЛП. 15./

«Я нисколько не печалюсь…»* Песня. Муз. С. Богдасаровой.

Кичкинекол. /Приключения в горах: Лит. — худ. альм. 1961. Кн. 1. С. 46./ Кичкинекол — вершина Западного Кавказа.

«Рекламы погасли уже…» Посв. Алеше Кусургашеву, сыну М. Кусургашева от первого брака. Песня. Муз. С. Богдасаровой. /ИЛП, 17./

«Стук колес дробнее…» В соавт. с О. Гинзбургом. Песня. Муз. О. Гинзбурга. /ИЛП, 16–17./

Песня о счастье*. Песня. Муз. С. Богдасаровой.

Вербованные*. Другое название «Москва — Воркута».

«Дождик опять моросит с утра…». Песня. Муз. В. Красновского. /ЯСО, 34./

«Ночь. За дальним перевалом…» /Приключения в горах: Лит. — худ. альм. 1961. Кн. 1. С. 47./ Джаловчат — вершина в Домбайском районе Западного Кавказа.

Случай на учениях. /Патриот Родины. Петрозаводск, 1956. 22 янв./ Стихи опубликованы за подписью «Рядовой Ю. Визбор».

На Красной площади /Ленинец. М.: МГПИ, 1955. 7 ноября./

«Я в прихожей оставил рюкзак…»* Песня. Муз. С. Богдасаровой.

Синие горы. Песня. /Песни молодости. Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1970. С. 241./ Первая песня, музыка которой полностью принадлежит Ю. Визбору. Баксан — река в Баксанском ущелье Центрального Кавказа.

Маленький радист. Песня. /ИЛП, 22./ Первоначально четвертая строфа запева исполнялась в следующей редакции:

И там среди камней,

Обтесанных водой,

Зимует вместе с ней

Механик молодой.

«Чад, перегар бензиновый…»/ЯСОЗ, 44–45./

«Вот я снова готов идти…» /Ленинец. М.: МГПИ. 1957. 1 мая./ В публикацию не вошла следующая — пятая — строфа:

Есть непройденная межа

За оставленной сзади межою.

Мне, представьте, ничуть не жаль,

Что не видно пока покоя.

Не грусти, сержант. /ИЛП, 24./ На муз. В. Мурадели к песне «Поля России» (стихи А. Коваленкова) из кинофильма «Случай с ефрейтором Кочетковым» (1955), начинающейся строфой:

Поля России — места родные…

Здесь мы родились, здесь мы росли.

Здесь повстречали любовь впервые,

За наше счастье на подвиг шли.

Закури*. Песня. По мотивам и на мелодию популярной песни геологов, начинавшейся словами:

Закури, дорогой, закури.

Может, завтра с восходом зари

Ты уйдешь по тайге опять

Молибдена руду искать.

«Сделана в дымных больших городах…» /ЯСОЗ, 47–48./

«Не знаю, сможет ли ель расти…» /Ленинец. М.: МГПИ, 1957. 1 мая./

Дорога на границу. Другое название «На дороге Алакуртти — Куолоярви». /ЯСО, 34./ Алакуртти и Куолоярви — поселки в Мурманской обл., расположенные в 100–200 км от Кандалакши — места срочной службы Ю. Визбора в армии. В районе этих поселков во время Великой Отечественной войны проходила линия фронта.

«Пустое болтают, что счастье где-то…»* Петровка — улица в центре Москвы.

Простые слова. /Патриот Родины. Петрозаводск, 1957. 20 окт./

Пинозеро. Сентябрь (с. 57). /ИЛП, 28/. Пинозеро — озеро в Мурманской обл., в районе Кандалакши.

Романтики. В соавт. с М. Кусургашевым. Песня. /ЯСО, 34./

«Зимний вечер синий…» В соавт. с М. Кусургашевым. Песня. Муз. В. Оленикова. /ИЛП, 24./ Первоначальный вариант, существовавший в 1957 году, заметно отличался от окончательного. В частности, последняя строфа имела следующую редакцию:

И опять, как прежде,

Звезды снег свой нежный

Из безмолвной выси посылают вновь.

В этот вечер синий

Слишком нежен иней,

Слишком больно гаснет старая любовь.

«Ветер в соснах высоких качается…» Песня. Муз. С. Богдасаровой. /ИЛП, 31./

«Прощай, Москва, не надо слов и слез…» В соавт. с М. Кусургашевым. Песня. Муз. С. Богдасаровой. /Муз. жизнь. 1959. № 10. 2-я с. обл.; ЯСО, 36./

Веселый репортер. Песня. Муз. С. Богдасаровой. /Кругозор. 1966. № 12; ИЛП, 36./ Первоначальная редакция включала также следующую — последнюю — строфу:

Желтое море хлебов бесконечных,

Вечную радость пути,

Новые, сильные, теплые встречи

Сердце не в силах вместить.

Жак Лондрей. Песня. В припеве использована мелодия песни французского шансонье Ж. Брассанса «Славная Марго» (1953). /ИЛП, 30./

«Он идет по кривому переулку…». Песня на заимствованную мелодию. Две первые строфы написаны 28 мая 1956 г. /ИЛП, 31./

Вечерняя песня. В соавт. с М. Кусургашевым. Песня на заимствованную мелодию. По свидетельству М. Кусургашева, первоначальный текст песни включал третью строфу. /Моск. комсомолец. 1987. 27 сент.; ИЛП, 34./

Мама, я хочу домой. В соавт. с М. Левиным, М. Вотяковым и К. Рыжовым. Песня. Муз. М. Левина. /Грам. пластинка: Туристские песни. М.: Мелодия, 1966. ЗЗГД000937-8 ВСГ, гибкая; ЯСО, 37./ Прозвучала в к/ф «Мой папа капитан». В 1958 году в горах Тянь-Шаня мы пошли на восхождение и встретили группу, которая уже спускалась с гор. Остановились, поговорили. От них мы услышали песенку, где часто повторялось «Мама, я хочу домой». В пути мы слова забыли, а надоевший мотив все время мурлыкали. Чтобы хоть как-то отвязаться от него, мне пришлось самому додумать слова, и вот появилась песенка смешанного авторства — я и неизвестный мне предыдущий товарищ. То, что М. Вотяков и К. Рыжов были фактическими соавторами песни, засвидетельствовал М. Левин уже после кончины Ю. Визбора.

Первоначально вместо третьей исполнялись две следующие «укороченные» строфы:

Будем дюльфером спускаться

По скале крутой-крутой

И обратно подниматься…

Мама, я хочу домой!

Не хочу я подыматься!

Мама, я хочу домой!

Ночевать нам всем в палатках

На земле сырой-сырой,

Утром бегать на зарядку…

Мама, я хочу домой!

Не хочу я на зарядку!

Мама, я хочу домой!

В 1962 году для бригады журналистов, направленной на целину, Ю. Визбор сочинил следующую редакцию песни:

Трудно здесь без перепоя

Среди ветров и жары,

Где питаются тобою

Людоеды-комары.

Мы живем в палатках серых,

Дуют ветры за стеной…

Ни перин, ни шифоньеров —

Мама, я хочу домой!

Дома все же лучше как-то,

Ну а здесь все не по мне:

Залезай с утра на трактор

И трясись по целине.

Бегай к речке постоянно

По жаре на водопой.

Ни ситро, ни каши манной —

Мама, я хочу домой!

Ну хотя бы где-то рядом

Был в степи Центральный парк —

До чего же мне, ребята,

Надоело жить вот так…

Телеграмма уж готова,

Ни одной в ней запятой,

В ней всего четыре слова:

«Мама, я хочу домой!»

Веревочка. Песня. /ЯСО, 37./ Первоначально завершалась следующими строфами:

На скалы лезла ты,

Я страховал.

Вдруг загремела вниз —

Я не держал.

Лети же, черт с тобой,

Лети же, черт с тобой,

Никто не свяжет

Больше нас с тобой!

«Ах, дорога, дорога…». Песня. /Ленинец. М.: МГПИ, 1962. 4 января; Кругозор. 1965. № 10; ИЛП, 36./

«Бегут, бегут, бегут колеса…». Песня. Стихи и муз. в соавт. с А. Якушевой. /Якушева А. Я приглашаю вас в леса… М.: Вагант, 1995. С.36./

Разлука. Песня. /ИЛП, 36./

Синие снега. Песня. /ИЛП, 41/

Долина мечты*. Песня.

Здравствуй, осень. На мелодию песни П. Буна «Ты принадлежишь мне» из репертуара американского певца Э. Хампердинка. /ЯСО, 34./

Россия. Песня. На мелодию песни (1958) А. Эшпая «Москвичи» (стихи Е. Винокурова). /Спутник туриста: Песенник. Л.: Музыка, 1966. С. 8–11. Авт. не указан./ Первоначально завершалась следующей строфой (сохранилась не полностью):

Пусть годы долгой цепью

Идут за перевал,

…………………

Но вечно ты жива.

Стоят те три осины,

Да ветер у крыльца…

Любовь моя, Россия, —

Дорога без конца.

Охотный ряд. Песня. /ЯСО, 40./ «Метрополь» — название гостиницы и ресторана на улице Охотный ряд в Москве. Первоначально содержала дополнительную — четвертую — строфу:

Листает вечер суматоху лиц,

А по асфальту всё машины мчат…

О, сколько нежных встреч таят твои огни,

Охотный ряд, Охотный ряд!

Подмосковная. Песня. Известна на мелодию Ю. Визбора. Существует еще одна мелодия, принадлежащая С. Богдасаровой. /Кругозор. 1972. № 12./ Однажды утром, совсем рано, я вышел из палатки. Тихо шумела река Уча, молчали красивые подмосковные березы — не было грома, не было дождя, не метался ветер, не было ничего сверхобычного. Было знакомое и будто бы в первый раз увиденное Подмосковье… Вот так и складываются песни.

Шхельда. Песня. /Под гитару: Молодеж. турист, песни. Киев: Муз. Украина, 1969. Вып. 1. С. 70–73./ Шхельда — вершина Центрального Кавказа.

«Солнце дрожит в воде…». Песня./ЯСО, 40./

Астрономы. Песня. /ИЛП, 44./

В твоей душе*. Посв. В. Минаевой. Песня.

Парень Нос. Песня. /ИЛП, 37./ Датировка — по воспоминаниям автора. По свидетельствам друзей Ю. Визбора, песня написана значительно раньше — в годы учебы в институте.

2. Синий перекресток (1961–1969)

«На плато Расвумчорр…». Первая песня-репортаж. Опубликована в первом выпуске журнала «Кругозор». /Кругозор. 1964. № 1; ЯСО, 41/ Написана в поезде Мурманск — Москва после первого посещения плато, где я прожил неделю. Расвумчорр — плато в Хибинских горах (Кольский полуостров, Мурманская обл.).

Первоначально песня содержала также следующую — шестую — строфу:

А на крыше Хибин три недели пурга —

Стелет ветер мужчинам лихую постель,

И дрожат перевалы, и пляшут снега,

И пурга вылетает из труб пропастей.

На пластинке журнала «Кругозор» прозвучали следующие — последние — строфы, которых автор обычно не пел в концертах:

Этой ночью гремят под землею дожди,

По причине такой нам во сне не до сна.

Мы пробьемся сквозь гору и руку дадим

Горизонту тому, за которым весна.

У подножья плато в синей дымке страна.

Едут парни в составах за тысячи гор.

У кого — вышина, у кого — целина,

А у нас — апатит на плато Расвумчорр.

Вымышленные события, связанные с сочинением текста этой песни, явились основой сюжета рассказа «Ночь на плато».

Зимняя песня. Песня. /ЯСО, 42./

Домбайский вальс. Посв. В. Минаевой. Песня. /Кругозор. 1966. № 8 (частично); В эфире — «Юность»: Эстрада. 1967. Вып. 2. С. 105–106; ЯСО, 44./ Является первой песней, исполненной в космосе и транслировавшейся по Московскому радио. Пел ее космонавт А. Иванченков, избранный впоследствии почетным председателем Московского клуба самодеятельной песни. Домбай-Ульген (сокр. Домбай) и Эрцог — вершины Западного Кавказа.

Слаломисты. Песня на мелодию Франсуа Грете (Германия) к австрийскому кинофильму «12 девушек и один мужчина» (1958). /ЯСО, 49./ КСП — здесь — контрольно-спасательный пункт; мукачи — жаргонное название марки отечественных горных лыж, производившихся в 60-х годах в г. Мукачеве Львовской обл.; «Алибек» — альпинистский и горнолыжный лагерь в Домбайском районе Западного Кавказа. В районе лагеря находится одноименная вершина.

Волчьи ворота. Песня. /ЯСО, 42./

Хижина. Песня. Муз. Б. Левина. /Звени, гитара. М.: Музыка, 1971. С. 64–65./ Алибекский ледник — ледник на склоне одноименной вершины в Домбайском районе Западного Кавказа. Хижина — высокогорный приют для горнолыжников в районе лагеря «Алибек» рядом с Алибекским ледником.

Зимний лагерь «Алибек». Песня. На музыку С. Богдасаровой к песне «Я нисколько не печалюсь». «Алибек» — см. комментарий к песне «Слаломисты». /ЯСО, 44./

«Спокойно, дружище…». Песня. /ЯСО, 46./ В авт. исполнении вошла в к/ф «Июльский дождь», для которого была написана следующая редакция первой строфы:

Скрипят под ногами ступени —

Мол, прожил, и всё стороной.

Скрипят под ногами ступени,

А годы висят за спиной.

И куришь ты все беспокойно,

И тень под глазами лежит,

И зябнет походная койка,

И черная птица кружит.

Следы. Песня. /Кругозор. 1965. № 1; ЯСО, 45./ В 60-х годах иногда дополнялась следующей — третьей — строфой:

Простите, города, простите вновь и вновь:

Кому-то надо на Земле дежурить.

Ни деньги, ни указ, ни чья-нибудь любовь

Уж не вернут нас к желтым абажурам.

Отдельные строфы дописывались также неизвестными авторами.

Абакан — Тайшет. Песня. /ИЛП, 60./ Абакан и Тайшет — города соответственно в Красноярском крае и Иркутской обл.

Хамар-Дабан. Песня. /Спорт, жизнь России. 1967. № 3. С. 20; ЯСО, 43./ Хамар-Дабан — хребет на южном и юго-восточном побережьях озера Байкал. В горах Хамар-Дабана автор никогда не бывал. Сочинение песни было инициировано рассказами М. Кусургашева о туристском походе в районе этого хребта.

Турбины Ту. Песня. /ИЛП, 62./ Айсбаль (или айсбайль) — укороченный альпинистский ледоруб, у которого лопатка заменена молотком для забивания скальных и ледовых крючьев. В середине 60-х годов в радиопередаче Ленинградского радио автор спел песню в следующей редакции:

Горит фонарик на крыле.

Всю ночь качаются во мгле

Меж предрассветных облаков

Пять молодых выпускников,

Три капитана корабля,

Посол чужого короля —

Сто пассажиров на борту

Несут сквозь ночь турбины Ту.

Приснятся всем выпускникам

Одна студентка и декан,

Трем капитанам кораблей

Приснятся семьдесят морей.

Послу чужого короля

Всю ночь мерещится земля…

Всю ночь таранят черноту

Турбины Ту, турбины Ту.

Опять под нами города,

И подо льдами спит вода,

Лишь наш суровый командир

Всю ночь работает в эфир,

А бортмеханик все поет,

А бортрадист сигналы шлет,

И принимают их в порту,

Где замолчат турбины Ту.

«Вставайте, граф!..». Посв. А. Нелидову. Песня. /Семья. 1988. № 34. С. 16; ВСГ, 186–187./ Мультуки — вид древних ружей.

Песня о поэтах. Песня. /ИЛП, 70./

Командировка. Песня. /ИЛП, 65./

«Не устало небо плакать…». Песня./Спорт, жизнь России. 1967. № 3. С. 20; ЯСО, 47./

«А распахнутые ветра…». Песня./Спутник туриста: Песенник. Л.: Музыка, 1966. С. 25–27./

Горнолыжная. Посв. Т. Масленковой. Песня. /ЯСО, 51./ По свидетельству Б. Левина, в сером свитере — Т. Масленкова, в красной курточке — Ю. Визбор.

Дочка Большой Медведицы. Посв. Т. Масленковой. /ЯСО, 54./ Домбай-Ульген — вершина Западного Кавказа.

Синий перекресток. Песня. Муз. в соавт. с С. Богдасаровой. Другое название «Перекресток двенадцати ветров». /Песни юности: Сб. молодежных песен. Казань: Газ. — журн. изд-во Тат. обкома КПСС, 1969. С. 44–45; ЯСО, 62./ Вошла в пьесу Ю. Визбора и М. Захарова «Автоград-XXI».

Океан. Песня. /ИЛП, 71./

Остров Путятин. Песня. /ЯСО, 48./ Остров Путятин (Путятина) — остров в заливе Петра Великого в Японском море, в районе Владивостока.

Курильские острова. Песня. /ИЛП, 45./

Пятнадцать процентов оклада*. Песня.

Командир подлодки. Песня-репортаж. /Кругозор. 1964. № 2; ИЛП, 81./ Пояс Ориона — три близко расположенные звезды в экваториальном созвездии Орион.

Карибская песня. Песня. Другое название «Подлодка». /ИЛП, 74./ Тема связана с действиями Советского Союза во время Карибского кризиса 1962 г.

Десантники слушают музыку. Песня. /ИЛП, 78–79./ «Спидола» — марка портативного радиоприемника.

Караульная служба. Песня. /ИЛП, 189–190./ 15 июня 1991 года сотрудник Кандалакшской городской газеты «Нива» Валерий Семакин обратился к читателям этой газеты с вопросом «Кто знал Ю. Визбора?». На эту публикацию откликнулся старшина роты, где служил Ю. Визбор, житель Кандалакши А. Ф. Семушин («Нива». 1991. 29 июня).

Доклад. Песня. /ИЛП, 74–75./

Давным-давно. Песня. Другое название «На Востоке». /Кругозор. 1967. № 6 (частично); ВСГ, 32–33./ В качестве припева использованы начальные строки стихотворения Эдгара По «Заколдованный чертог» в пер. А. Голембы из рассказа «Падение дома Эшеров» (Эдгар По. Избранное. М.: Худ. лит., 1959. С. 125).

Базука. Песня. /ИЛП. 75–76./ Написана в Рязани, в десантном военном училище. Базука — американское название безоткатного орудия.

«Взметнулась вверх рука…». Песня. /ИЛП, 71–72./

«Якоря не бросать…». Песня. /ЯСО, 49./

«Удел один — иди вперед…». На мелодию песни «Хамар-Дабан». /ИЛП, 67./

Москва святая. Песня. /Турист. 1982. № 1; ЯСО, 45./ Кулунда — поселок в Алтайском крае. В 1982 г. журнал «Турист» по просьбе читателей организовал поиск автора этой песни, ставшей к тому времени весьма популярной среди молодежи. Рассказ Ю. Визбора об истории ее создания опубликован в № 10 журнала за тот же год.

Подмосковная зима. Песня. /Спорт. жизнь России. 1967. № 3. С. 20; ЯСО, 48./ Написана в Ленинграде, на Невском проспекте. Дейнека А. А. — сов. живописец и график.

«Ты у меня одна…». Посв. Т. Масленковой. Песня. /Муза странствий. Киев: Муз. Украина, 1969. Вып. 1. С.228–230./ В 60-х годах среди московских студентов была популярна песня, имевшая в качестве припева слова:

Во всем виновата весна

И ласковый месяц апрель.

Ты у меня одна —

И никому не верь.

Возможно, что строка из нее и подсказала Ю. Визбору тему песни.

«Заканчивай, приятель, ночевать…». Песня. /ИЛП, 82./

Ночной полет. Песня. /Кругозор. 1965. № 1; ЯСО, 50./

Для журнала «Кругозор» были написаны следующие редакции первой и последней строф:

Пошел на взлет наш самолет,

Мелькнул огромной рыбьей тенью,

Убрал шасси второй пилот,

Звезда качнулась на антенне.

Сквозь снег и лед лети вперед

В ночную смену иль в путину,

В свою грозу и в свой полет,

И это значит — по пути нам.

«Да обойдут тебя лавины…». Песня. Стихи и муз. в соавт. с А. Якушевой. /Спорт. жизнь России. 1967. № 3. С. 20; ЯСО. 50./ Домбай-Ульген и Софруджу — вершины Западного Кавказа.

Рассказ технолога Петухова. Песня. /Семья. 1988. № 34. С. 16; ИЛП, 87–88./ Другое полное название — «Рассказ технолога Петухова о своей встрече с делегатом форума стран Азии, Африки и Латинской Америки, которая состоялась 27 июля в кафе-мороженом „Звездочка“ в 17 часов 30 минут при искусственном освещении». Авторство песни ошибочно приписывалось и до сих пор иногда приписывается В. Высоцкому или А. Галичу. Песня вызвала резко негативную реакцию официальных органов. Чтобы по возможности избавить автора от преследования, редакция журнала «Кругозор» направила его в 1965 г. в продолжительную командировку.

Хала-бала. Посв. редакции журнала «Кругозор». Песня. /СВ, 80–81./ С английского «хала-бала» (hullabaloo) переводится как «крик, гам, шум». Первоначально песня завершалась следующей дополнительной строфой:

К ночи сдвинулась заря.

Я, как три богатыря,

Всё стою перед скалой,

Перед этою халой,

Перед этою балой.

Позже автор иногда завершал песню дополнительной строфой в следующей редакции:

Раздается тут звонок:

Вызывает лично Бог.

Говорит он: «Всем хвала

За хорошие дела!»

Все кричат: «Хала-бала!»

Водные лыжи. Песня. /ИЛП, 114./ ЦИТО — Центральный институт травматологии и ортопедии им. Н. Н. Приорова в Москве. Иван Калита — князь московский и владимирский (XIV век).

Лирическая-диалектическая. Песня. /СВ, 111–112./

Окраина земная. Песня-репортаж. /Кругозор. 1965. № 8; СВ, 88–90./

Тралфлот. Песня. /ЯСОЗ, 71–72./ Изобаты — нанесенные на карту линии одинаковой глубины водоема.

«Штили выметая облаками…». Песня. /ИЛП, 98./

Босанова. Песня на мелодию американского саксофониста Стена Гетца. /ЯСО, 49./

Утренний рейс Москва — Ленинград. Песня на мелодию Е. Клячкина к «Рождественскому романсу» (на стихи И. Бродского). /ИЛП, 135./ Охта — район Санкт-Петербурга. «Лежит поэт на красных нарах…» — имеется в виду находящийся в это время в ссылке И. Бродский.

Три минуты тишины. Песня. /Кругозор. 1965. № 8; ЯСО, 55./ Написана на Севере во время плавания на «Костроме» в Баренцевом и Норвежском морях.

«Кострома». Песня. /Кругозор. 1965. № 8; ИЛП, 96./ «Кострома» — рыболовный траулер.

Третий штурман. /Кругозор. 1965. № 8./ «Бигл» — военный парусный корвет (Великобритания), известный главным образом по кругосветной экспедиции 1831–1836 годов с участием Ч. Дарвина. «Паллада» — фрегат русского военного флота, совершивший в 1852–1855 годах плавание из Кронштадта в Японию с участием писателя И. А. Гончарова.

Стармех. /Кругозор. 1965. № 8./

Капитан. /Кругозор. 1965. № 8./

Река Неглинка. Песня. /ИЛП, 97./ Неглинка — улица Неглинная в центре Москвы, где Ю. Визбор жил в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов.

Поминки. Песня из цикла «Диалоги». /Неделя. 1966. № 1. С. 9; ВСГ, 246–247./ А. Сардановский — друг Ю. Визбора, скончавшийся после тяжелой болезни. Иногда исполнение этой песни автор посвящал М. Хергиани, выдающемуся советскому альпинисту, погибшему при восхождении.

«В горах дожди…». Песня. /ЯСО, 52./

Репортаж с трассы Хорог — Ош. Песня-репортаж. /Кругозор. 1965. № 10; ЯСО, 52./ Хорог — город в Горно-Бадахшанской обл. Таджикистана; Ош — город в Киргизии. Между этими городами проложен высокогорный Памирский тракт.

Трасса Хорог — Ош. Песня. /ИЛП, 106–107./ См. комментарий к предыдущей песне. Первоначально содержала дополнительную — шестую — строфу:

Ох ты, трасска моя тряская,

Перевалы перевальные,

Снежной линией обласканы,

Горы вычерчены скальные.

Серега Санин. Песня. /Товарищ песня: Песенник. 1968. Вып. 1. С. 31–32./ Написана на основе реальных событий, имевших место в 1958 году на одной из военных авиабаз в Казахстане.

Такси. Песня из цикла «Диалоги». /ВСГ, 78–79./

Тост за Женьку. Посв. Е. Ураловой. Песня. /ВСГ, 192–193./ «Голландка» — вид дровяной печи.

Прощание с Сибирью. Песня. /СВ, 86./

Ракетный часовой. Песня-репортаж. /Кругозор. 1965. № 3./ Гюйс — военно-морской флаг, который поднимается ежедневно во время якорной стоянки.

Археологи. Песня. /ИЛП, 93./ Прозвучала в к/ф «Утоление жажды» (1967). Кандалакша — город на Кольском полуострове, в Мурманской обл.

Зеленое перо. Посв. Г. Шерговой. Песня. /ИЛП.90./

Безбожники*. Песня.

Чудо. Песня. /ИЛП, 107–108./

«Я гляжу сквозь тебя…» (с. 164). Песня. /ЯСО, 58./ Написана в дер. Тишково под Москвой во время съемок к/ф «Июльский дождь».

«— Знаком ли ты с Землей?..». Песня./ЯСО, 56./

«Июльские снега…». Песня. /ЯСО, 57./

«Над киностудией свирепствует зима…». Песня. /ИЛП, 115./

Курсант. Посв. П. Шкляруку (1946–1966) — летчику-курсанту, который погиб в авиакатастрофе, спасая людей на земле. Песня. /Кругозор. 1966. № 12; ИЛП, 119./

Пропали все звуки Посв. П. Шкляруку (см. комментарий к предыдущей песне). Песня-репортаж. /Кругозор. 1966. № 12; ИЛП, 119–120./

Да будет старт. Песня. /Кругозор. 1966. № 4; Ветер романтики: Репертуар, сб. М.: Искусство, 1966. С. 106–109./ Оберон — спутник планеты Уран. Первоначально две последние строфы исполнялись в следующей редакции:

Быть тому, чему не миновать.

Если быть — приснись своим знакомым,

А живым вернешься, то опять

Поцелуй траву у космодрома.

Что мы ищем, то найдем потом

На чужих грохочущих рассветах.

До свиданья. Плавится бетон

На земле под белою ракетой.

Снегопад. Песня. /ЯСО, 56./ Донгузорун и Эльбрус — вершины Центрального Кавказа.

Накра. Песня. На мелодию американского композитора Тони Хача к песне «Нижний город», входившей в репертуар американского певца Фрэнка Синатры (1965). /ИЛП, 116–117./ Накра — вершина Главного Кавказского хребта.

Азиатская песня. Песня. /ЯСО, 57./ Горнолыжник. Посв. В. Мельникову. Песня. /ЯСО, 57./ Написана на Кавказе в районе горы Чегет (Баксанское ущелье) — популярном месте катания на горных лыжах.

Бригитта. Песня. Другое название «Пиратская Бригитта». /ИЛП, 85./ Чайный клипер — в XIX в. быстроходное парусное судно, служившее для перевозки чая.

Иркутск. Песня. /ИЛП, 123./

Песня альпинистов. Посв. В. Кавуненко. Песня. /Кругозор. 1967. № 10; ЯСО, 58–59./

Пик Ленина. Песня-репортаж. /Кругозор. 1967. № 10; ЯСО, 59./

Грибы. На мелодию песни А. Городницкого «За белым металлом». /ИЛП, 127./ «Ява» — марка мотоцикла чехословацкого производства.

Лодейное поле. На мелодию песни А. Городницкого «За белым металлом». /ИЛП, 128./ Вблизи г. Лодейное Поле Ленинградской обл. в 1941–1944 гг. проходила линия фронта; лишь 21 июня 1944 г. советские войска начали в этом районе наступление против немецких и финских войск.

Все навстречу облака. Песня. /ИЛП, 142./ ВПП — взлетно-посадочная полоса.

Капитан ВВС Донцов. Песня. /Клуб и худож. самодеятельность. 1978. № 23. С. 33; ВСГ, 84–85./ Написана в самолете Москва — Мурманск на основе реальных событий.

«А зима будет большая…». Песня./ВСГ, 47./

«По переулку в синяках…». Песня. /ИЛП. 125./

«Саянская ГЭС…». Песня./ИЛП, 129./В фильме «Мой папа капитан» (1969) в авторском исполнении прозвучала в следующей редакции, которую автор назвал «Сибирь»:

Река Енисей — то туман, то дожди,

И лес — то седой, то рыжий…

Река Енисей, ты ко мне приходи,

Закрою глаза — увижу.

Вот это навек, так сказать, навсегда

Зеленой сосной по сердцу,

Как пахнет река, как стучат в неводах

Луны золотые серпы.

И вроде бы я видел страны в красе,

Скитаясь всю жизнь по свету,

Но в сны мне стучит та река Енисей,

Прекрасней которой нету.

Река Енисей — то туман, то дожди,

И лес — то седой, то рыжий…

Река Енисей, ты ко мне приходи,

Закрою глаза — увижу.

«Корабли расстаются, как женщины…». Песня. Другое название «Арктика». /ЯСО, 60./ Первоначально содержала следующую — третью — дополнительную строфу запева:

Наши дни не усыпаны розами,

И дороги всё чаше вразброд —

Ты уйдешь зимовать под морозами,

Я ж на юге растаю как лед.

«А море серое…». Песня./ЯСО, 60./

Песенка о ЗФИ. Песня на мелодию английского композитора Лесли Рида «Последний вальс» (1967). Другое название «Песенка о Земле Франца-Иосифа». /Кругозор. 1968. № 12; ИЛП, 132–133./ ЗФИ — Земля Франца-Иосифа, архипелаг в Баренцевом море. Амундсен Р. (1872–1928) — норвежский полярный путешественник и исследователь. Нансен Ф. (1861–1930) — норвежский исследователь Арктики. Песня была написана для съемочной группы фильма «Красная палатка», при этом для участников съемочной экспедиции припев автор исполнял в следующей редакции:

О ЗФИ!

Ла тенда росса!

Мне не забыть снега твои,

Твои торосы.

Ла тенда росса (итал.) — красная палатка.

Полярное кольцо. Песня. /Кругозор. 1968. № 12; ИЛП, 136./ ЗФИ — Земля Франца-Иосифа.

Северный флот. Песня. /Кругозор. 1968. № 5; ИЛП, 137./

Песня о североморцах. Песня-репортаж./Кругозор. 1968. № 5; ИЛП, 140–141./

«Я бы новую жизнь…». Песня. /СВ, 49–51./ Домодедово — один из московских аэропортов. Гиппократ — выдающийся врач Древней Греции.

Репортаж о ракетчиках. Песня-репортаж. /Кругозор. 1968. № 9./ Верея — город в Московской обл.

«…B кабинете Гагарина…». Песня. /Кругозор. 1970. № 1./ Юрий Гагарин погиб в 1968 г.

Ботик. Песня. В музыке использованы народные интонации. /Вагант. 1991. № 3. С. 8; Смех сквозь струны. М.: РИФМЭ, 1995. С. 18–20./ «Двин» — марка армянского коньяка. Эдита Пьеха — популярная российская эстрадная певица.

Республика Тува. Песня. /ИЛП, 141./ Площадь Ногина — в советское время название Славянской площади в Москве.

3. Осенние дожди (1970–1974)

Сретенский двор. Песня. /ЯСО, 61./ Сретенка — улица в центре Москвы, где прошли детские и юношеские годы Ю. Визбора.

«Не провожай меня…». Песня. /ЯСО, 63./

«О, посмотри, какие облака…». Песня. /ИЛП. 157./

Велосипед. Песня. /ВСГ, 194./

Помни войну. Песня. /Молодежная эстрада. 1986. № 3. С. 94–95; ЯСО, 62./

Ванюша из Тюмени. Посв. курсантам Подольского военного училища. Песня на мелодию песни Б. Окуджавы «Прощание с Польшей». /ЯСО, 61./ В районе г. Юхнова Калужской обл. в 1941–1942 годах шли тяжелые бои.

Западный Берлин. Песня. /ИЛП, 145–146./ Шенхаузераллея — улица в центре Берлина.

Новая Земля. Песня. /ИЛП, 156./ Новая Земля — группа островов в Северном Ледовитом океане.

Песня о подводниках. Песня./ИЛП, 156./ «Абрау-Дюрсо» — здесь — вина заводов шампанских и столовых вин «Абрау-Дюрсо» в Краснодарском крае.

«Веселая любовь моя…». Песня на мелодию Северина Краевски «Кто-то, кого не знаешь» (Польша, 1967) из репертуара польского ансамбля «Червоне гитары». /ИЛП, 158–159./

Телефон. Песня из цикла «Диалоги». /ВСГ, 144–145./

Католическая церковь. Песня. /ВСГ, 278–279./

Корчма. Песня. /ИЛП, 144–145./

Песня об осени. Посв. Ю. Мартыновской. /ЯСО, 62./

Воскресенье в Москве. Песня. /Песни, 45./ Осенние дожди. Песня. /ВСГ, 146–147./

«Его девиз — назад ни шагу…». Памяти М. Хергиани — выдающегося советского альпиниста, погибшего 4 июля 1969 г. при восхождении в Итальянских Альпах. /Олимпийская панорама. 1986. № 2. С. 45; ИЛП, 220–221./

Я думаю о вас. Песня. /СВ, 108./ Написана в поезде Москва — Симферополь.

«В Ялте ноябрь…». Песня. Написана во время съемок в Ялте кинофильма «Ты и я». /Клуб и худож. самодеятельность. 1978. № 23. С. 35; ВСГ, 150–152./

Романс. Посв. Л. Любинской. Песня. /ЯСО, 64./

Погода. Песня. На мелодию песни французского композитора Френсиса Лея «Манчестер — Ливерпуль» (1970). /ИЛП, 163–164./

«Маркшейдер мне сказал…». Песня. /СВ, 101./ Маркшейдер — шахтный геодезист, обеспечивающий, в частности, прокладку трубопроводов и тоннелей.

Белый пароходик. Песня. /ЯСО, 63./

Песня-репортаж о строителях КамАЗа. /Кругозор. 1972. № 8; ИЛП, 164–165./ КамАЗ — Камский автомобильный завод.

Маленькая почта КамАЗа. Песня-репортаж. /Кругозор. 1972. № 12./

Три сосны. Посв. А. Шредерсу. Песня. /ЯСО, 65./ В первое время автор иногда включал в нее также следующую — четвертую — строфу:

Ты глядишь на меня, будто ищешь чего,

Ты хватаешь за слово любое,

Словно хочешь найти средь пути моего

То, что ты называешь любовью.

Но в душе это дело заметено,

Словно крик по ночи — безответно:

Там бушует февраль, три сосны под окном

И закат, задуваемый ветром.

Рассказ ветерана. Песня. /ЯСО, 66./Другое название «Виталий Палыч». Это прямая литзапись рассказа, услышанного мною на слете ветеранов…

Вересковый куст. Песня. /ЯСО, 65./

Солнышко. Песня. /ИЛП, 173./

Остров сокровищ. Песня-репортаж. /Кругозор. 1972. № 7./

Одесса. Песня. /ИЛП, 167–168./

Шереметьево (с. 238). Песня. /ЯСО, 66./ Другое название «Песня о России». Шереметьево — один из московских аэропортов.

Зайка. Песня. /ЯСОЗ, 94./

Песня о Москве. Песня-репортаж. /Кругозор. 1972. № 12; ИЛП, 171–172./

Цена жизни. Песня. /Кругозор. 1973. № 4; СВ, 63–65./ Другие названия «Песня о Полоцке», «Полоцк». Написана на основе реального эпизода при освобождении белорусского города Полоцка. Обычно автор завершал песню первой строкой припева, следовавшей за последней строфой запева.

«Так вот мое начало…». Песня. /ЯСОЗ, 98./ Четыре первые строфы относятся к 1964 году. Две последние написаны в 1973 году для спектакля «Автоград-XXI». Впоследствии автор согласился с их объединением с исходным текстом, однако в такой редакции авторское исполнение песни неизвестно.

Первый снег. Песня. Другое название «Артлото». /ВСГ, 198–199./

Бухта Певек. Песня. /ИЛП, 179./ Певек — бухта и поселок на берегу Восточно-Сибирского моря.

«О, великое искусство киносъемки…». Песня. /Библиография. 1994. № 4. С. 48–49; ИЛП, 187./ «Фольксваген» — марка автомашины производства Германии.

Милая моя. Посв. VI Грушинскому фестивалю песни, проходящему ежегодно в начале июля на Волге в районе Жигулей (под Самарой). /Клуб и худож. самодеятельность. 1977. № 15. С. 40. 3-я с. обл.; ЯСО, 67./ Другое название «Солнышко лесное».

«Мне твердят…». Песня. /ВСГ, 153./

«Пора в дорогу, старина…»*. «Пора в дорогу, старина» — начальные слова известной песни В. Ланцберга.

Ночная дорога. Песня. Муз. В. Берковского и С. Никитина. /ЯСО, 68./

«Надеюсь видеть вас счастливыми…». /Сов. библиография. 1989. № 1. С. 49./ Первоначальная редакция стихотворения включала также следующую — третью — строфу:

Надеюсь видеть вас усталыми,

Седыми, со щеками впалыми,

С глазниц печальными овалами

И с замыслами небывалыми.

Надеюсь, потому что верую,

Что наше время не кончается

И все, что с нами приключается,

Ведет нас на дорогу верную.

«Я иду на ледоколе…». Песня. /ВСГ, 279–281./ Овидий — древнеримский поэт, произведения которого отличаются иронической трактовкой любовной темы, насмешливым тоном по отношению к богам, героям, современности.

Чукотка. Песня. /Песни, 52./ Первоначально четвертая строфа имела следующую редакцию:

Ледокол тот за старость из полярки списали,

Вертолетчик разбился и теперь инвалид.

Да и тот пароходик все ходит едва ли,

И на нем та девчонка едва ли стоит.

Первый трамвай. /День поэзии. 1980. С. 209./ Черемушки, Черкизово, Чертаново — районы Москвы.

Пора подумать о себе. Песня. На мелодию песни французского композитора М. Леграна, входившей в репертуар французского певца Мишеля Сарду. Другое название «Моим друзьям». /Поэзия: Альманах. 1989. Вып. 53. С. 118–119; ИЛП, 190./

«Не сотвори себе кумира…». /Олимпийская панорама. 1986. № 2. С. 44; ЯСО, 69./

«Если ты уйдешь…»*. Песня. Запев на мелодию песни французского певца Ж. Бреля «Не покидай», которую в русском переводе со словами «Если ты уйдешь…» исполняла югославская певица Радмила Караклаич.

Огонь в ночи. Песня на собственную мелодию. /ЯСО, 71./ На муз. В. Бальчева вошла в т/ф «Миг удачи».

Где нет тебя. Песня. На народную перуанскую мелодию «Летит кондор», которая в обработке американского дуэта «Саймон и Гарфанкел» приобрела всемирную известность. /ИЛП, 195./

«Какие слова у дождя?..». Песня. /ЯСО, 72./

«Последний день зимы…». Песня./ЯСО, 70./

«Что ж ты нигде не живешь?..». Посв. Г. Снетковой — альпинистке, погибшей при восхождении. Песня. /Моск. комсомолец. 1987. 27 сент.; ИЛП, 208./ Первоначально исполнялась в концертах как стихи.

Улетаем. Посв. А. Вагину — ленинградскому живописцу, другу Ю. Визбора. Песня. /ЯСО, 72./

4. Сон под пятницу (1975–1979)

Поселок Турист. Песня. /ЯСО, 73./ Турист — поселок и станция в Московской обл., одно из любимых мест горнолыжников и туристов.

Татьяна*. Песня.

«Сигарета к сигарете…». Песня./Семья. 1988. № 34. С. 16; ВСГ, 171–172./

«Наполним музыкой сердца…». Песня./Собеседник. 1986. № 7. С. 14; СВ, 15–17./

Какая музыка была!

Какая музыка играла… —

строки из стихотворения А. Межирова «Музыка». В мелодии пятой строки куплета использована тема ноктюрна «Грезы любви» Ф. Листа. Последняя строка третьего куплета — вокализ.

«А будет это так…». Песня. /Олимпийская панорама. 1986. № 2. С. 45; ЯСО, 74./

Женщина. Песня. /В мире книг. 1988. № 12. С. 63–64; ВСГ, 282–283./

Семейный диалог. Песня. На мелодию песни из репертуара французского певца Э. Массиаса. /ИЛП, 202–203./

Деревня Новлянки. Песня. /ВСГ, 207–208./ Новлянки — деревня в районе станции Турист (Моск. обл). «Боинг» — название американской фирмы, производящей самолеты, а также самолетов этой фирмы. «Люфтганза» — немецкая авиакомпания.

«Впереди лежит хребет скальный…». Посв. В. Смехову. /ВСГ, 284–285./ Песня. На мелодию и по мотивам песни А. Краснопольского «Фантазия», начинающейся следующими строфами:

Все дела свои послав к Богу,

Всех забыв и позабыт всеми,

Я б ушел, а с собой в дорогу

Я Кирсанова бы взял Сеню.

Мы бы шли через лесов звоны

Осень, зиму и весну-лето,

Мы бы спали в стогах зеленых

В том краю, что на краю света.

Не жалейте меня. Песня. /Поэзия: Альманах. 1989. Вып. 53. С. 119; ИЛП, 213./

Хуже, чем было, не будет. Песня./ЯСО, 74./

Речной трамвай. Посв. Н. Тихоновой. Песня. /ЯСО, 75./

Я вернулся. Посв. Н. Тихоновой. Песня. Другое название «Здравствуй, я вернулся». /Клуб и худож. самодеятельность. 1978. № 23. С. 33; ЯСО, 96./

Фанские горы. Песня. /Турист. 1983. № 8. С. 25; ЯСО, 76./ Известна редакция, где слова «Фанские горы» заменены словами «синие горы». Фанские горы — горная система Западного Памира.

Белый снег. Песня на заимствованную мелодию. /ВСГ, 212–213./

«Осколок луны над антеннами колок…». Песня. /ЯСО, 77./ Прозвучала в к/ф «Дороги, которые мы выбираем» (1976) с дополнительной — последней — строфой:

И быстро бегут, то зимой упрекая,

То радость неся, где бушует весна,

Дороги, которые мы выбираем,

Дороги, которые выбрали нас.

Флот не опозорим. Песня. /ИЛП, 220./

Как я летел на самолете. Песня. /ИЛП, 210–211./ Нежин — город в Черниговской обл. Украины.

Манеж. Посв. Н. Тихоновой. Песня на мелодию французского шансонье Ш. Азнавура. Другое название «Сезон удачи». /ВСГ, 214–215./

Песня о песне. На мелодию песни «Месье ля мур» из репертуара французской певицы Далиды. /ИЛП, 210–211./ Донгузорун-Гетче-Чегет-Карабаши — вершина и район Центрального Кавказа.

Сорокалетье. Песня. /ЯСО, 78./ Фагот — персонаж романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Обычно за последней строфой запева припев не исполнялся.

Два Когутая. Песня. /ЯСО, 77./ Большой и Малый Когутаи — две вершины Центрального Кавказа.

Ходики. Песня. /Клуб и худож. самодеятельность. 1978. № 23. С. 32; СВ, 119–122./

Горы — это вечное свидание. Песня./ЯСО,77./

Памирская песня. Песня. /ЯСО, 78./

Излишний вес. Песня. В припеве использована мелодия американских композиторов Д. Фекариса и Ф. Перрена к песне «Я переживу» из репертуара канадской певицы Глории Гейнор (1978–1980). /ВСГ, 290–292./ Владик — Владивосток; Мацеста — курорт на Черноморском побережье Кавказа вблизи Сочи.

Солнце за гору заходит. Песня. /ИЛП, 229–230./

Когда придет мой пароход. Песня./ЯСО, 79./

Тихоокеанская звезда. Песня. Другая мелодия написана В. Берковским. /Собеседник. 1986. № 22. С. 15; ЯСО. 87./ Для к/ф «На полюс» была написана следующая редакция песни на мелодию С. Никитина (под назв. «Полярная звезда»):

Вы теперь к разлукам привыкайте,

К пуританству телеграфных строк.

Вы теперь, пожалуйста, на карте

Отыщите малый островок.

Там к своей мечте сквозь вьюги пламя

Мы шагаем в бесконечных льдах,

Там звезда высокая над нами —

Синяя Полярная звезда.

Лыжами истории касаясь

И в руке зажав меридиан,

Мы от одиночества спасаем

Этот Ледовитый океан.

Убегают тучи временами,

И маяк нам виден иногда —

Прямо впереди, почти над нами —

Синяя Полярная звезда.

Мы вернемся поздно или рано,

На вершине встанем в тесный круг.

Здесь материки и океаны

Круто опускаются на юг.

Нашей старой дружбе не забыться,

И теперь над нами навсегда

Гордо будет в облаках светиться

Синяя Полярная звезда.

«Ах, что за дни такие настают?..». Песня. /Слово лектора. 1989. № 7. С. 57; ВСГ, 142–143./ Написана в автобусе Донецк — Воронеж — Новгород.

Таллин. Песня. /ВСГ, 296–297./

На реке Мга. Песня. /СВ, 69./ Первоначально исполнялась в концертах как стихи. Мга — река в Ленинградской обл.

Апрельская прогулка. Песня. Другое название «Рояль». /ЯСО, 80./

Сад вершин. Песня. /ЯСО, 80./ Первоначально исполнялась в концертах как стихи.

Памяти ушедших. Памяти О. Коровкина — альпиниста, погибшего при восхождении. Песня. /ЯСО, 81./ Прозвучала в т/ф «Нежность к ревущему зверю» (1982). Первоначально была посвящена другому альпинисту — В. Некрасову, сообщение о гибели которого впоследствии оказалось ошибочным. После этого приобрела название «Памяти непогибшего друга». Затем, после гибели О. Коровкина, автор посвятил эту песню его памяти. Позднее свое исполнение песни он стал посвящать всем ушедшим друзьям, после чего она приобрела нынешнее название. Обычно автор завершал песню первой строкой припева, следовавшей за последней строфой запева.

«Передо мною горы и река…». Посв. Н. Тихоновой. Песня. /ЯСО, 83./ Обычно автор завершал песню первой строкой припева, следовавшей за последней строфой запева.

«Спартак» на Памире. Песня. Стилизация под А. Дольского. /ЯСО, 82./ Аркаша — Аркадий Мартыновский; Алеша — Алексей Лупиков; Юраша — Юрий Пискулов; Климаша — Вильям Климашин. Все — альпинисты, мастера спорта, друзья Ю. Визбора.

Цыганочка*. В соавт. с А. Городницким. Песня. Рассказ женщины. Песня. /ВСГ, 293–295./ Припев исполнялся за первой и третьей строфами запева.

Настанет день. Песня. В музыке использована популярная мелодия Г. Уоррена «Чаттануга чу-чу» из к/ф «Серенада Солнечной долины» (США, 1940). /ЯСО, 85./

Я в долгу перед вами. Песня. /ЯСО, 83./ Переделкинский вальс. Песня. Борис Леонидыч — Б. Л. Пастернак. /Авторская песня. 1992. № 1. С. 9; ИЛП, 244–245./

Непогода в горах. Песня. /ЯСО, 84./ «Узункол» — альплагерь ДСО «Спартак» в горах Западного Кавказа. Многоголосье. Песня. /ЯСО, 84./

«Когда горит звезда…». Песня. /ЯСО, 85./ «Что скажу я тебе…». Песня. На мелодию песни Б. Окуджавы «И когда удивительно близко…» (1959). /Слово лектора. 1989. № 7. С. 57./

Речка Нара. Песня. /ЯСО, 86./ Нара — река в Московской и Калужской обл., левый приток Оки.

Белая сова. В соавт. с Ю. Панюшкиным. Песня. На музыку и по мотивам песни Ю. Панюшкина «Прощание с островом Вайгач» (1978). /НМС, 126./

«В Аркашиной квартире…». Песня./Поэзия: Альманах. 1989. Вып. 53. С. 120; ИЛП, 254–255./ Юля и Аркаша — Юлия и Аркадий Мартыновские. В те годы их квартира находилась в Москве на Пулковской ул.

«Обучаю играть на гитаре…». Песня./Неделя. 1988. № 6. С. 16; Песни, 54./

Сон под пятницу. Песня. /ВСГ, 178–179./

Английский язык. Песня. /ИЛП, 258–259./

5. Прикосновение к земле (1980–1984)

«Поведаю вам таинство одно…». /ИЛП, 262./ «Давайте прощаться, друзья…» (с. 342). Песня. /Песни, 66./

Экипажу Рюмин — Попов (с. 343). Посв. экипажу космонавтов — В. В. Рюмину и Л. И. Попову. Песня./ЯСО, 89./ ЦУП — центр управления полетами.

Ледовая разведка. /Воздуш. транспорт. 1987. 5 февр./ Написана в самолетах Москва — Минеральные Воды и Москва — Алма-Ата.

Нинон*. Посв. Н. Тихоновой. Песня на заимствованную мелодию. Иногда исполнялся также следующий куплет:

Имела б мужа ты сейчас

Богаче нас во много раз, —

Обычнейший советский прохиндей,

Он приносил бы деньги в срок,

Имел бы связи и паек,

Но вот таких бы не имел друзей.

Воспоминания о пехоте. Песня. /ВСГ, 112–113./

«Мы вышли из зоны циклона…». Песня. /Поэзия: Альманах. 1989. Вып. 53. С. 120–121; ВСГ, 306–308./

Люси. Песня. На мелодию песни американского композитора Р. Боулинга «Люсиль» (1977), исполнявшейся американским певцом Кенни Роджерсом. /ВСГ, 209–211./

Струна и кисть. Песня. /ЯСО, 91./ Четыре последние строки третьей строфы иногда исполнялись в следующей редакции:

И вызывает ревность наших жен

Владеющая нами без отчета

И ждущая то с розой, то с ножом

Красавица по имени Работа.

«Нам бы выпить перед стартом…». Песня. /ИЛП, 275./ «Семерка» — тип ракеты-носителя; Вова и Витя — космонавты Владимир Савиных и Виктор Коваленок; КДУ — контрольная двигательная установка, тормозящая космический корабль. В 1979 г. космонавт Н. Рукавишников не состыковался с орбитальной станцией в связи с нарушением работы КДУ.

Прикосновение к земле. Песня. /ЯСО, 93./

Ночь летнего солнцестояния. Э. Уразбаева — исполнительница эстрадных песен. Песня. /ЯСО, 92./

Октябрь. Садовое кольцо. Песня. /Семья. 1988. № 34. С. 16; ВСГ, 228–230./

Леди. Посв. Н. Тихоновой. Песня. /Семья. 1988. № 34. С. 16; НМС, 155./

Хибины. Песня из т/ф «Город под Полярной звездой» (1982). Турист. 1982. № 10. С. 24; ЯСО, 92–93./ Хибинские горы — горная система на Кольском полуострове.

Спутники. Песня. /ЯСО, 93./ Вольфганг Амадеевич — Вольфганг Амадей Моцарт; Николай Васильевич — Н. В. Гоголь; «Топь софроновская» — имеется в виду творчество представителя официальной советской драматургии А. В. Софронова; «Пустыня Налбалдян» — автор намекает на творчество советского живописца, автора официальных портретов вождей Д. А. Налбандяна.

«Одинокий гитарист…». Песня. /Семья. 1988. № 34. С. 16; НМС, 97./

«Вот уходит наше время…». Песня./ЯСО, 94./

Работа. Песня. Прозвучала в т/ф «Нежность к ревущему зверю» (1982). /ЯСО, 94./

Прогулка. Песня. /Молодежная эстрада. 1986. № 3. С. 99–100; ЯСО, 95./

Кандалакша-56. Песня. Город Кандалакша Мурманской обл. — место срочной службы Ю. Визбора в армии. /ВСГ, 304–305./

Укушенный. Песня. /ВСГ, 308–309./

Песенка о наивных тайнах. Песня. /ИЛП, 288–289./

Теплый Стан. Песня. Теплый Стан — жилой район Москвы. /ВСГ, 302–303./

Деньги. Песня. /ЯСО, 95./

Третий полюс. Посв. советским альпинистам — восходителям на Эверест в 1982 г. Песня. /Песни радио, кино и телевидения. 1982. Вып. 45. С. 9–15; ЯСО, 96./

Письмо. Песня. /ЯСО, 97./ Садово-Кудринская — улица в центре Москвы; «Бони-М» — популярная в 70-е годы западная вокально-инструментальная группа; Фагот — персонаж романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

«Не плачь обо мне, Украина…» (с. 378). /ЯСОЗ,553./

«С побитыми шляться глазами…» (с. 379)./ЯСОЗ, 554./

«Блажен, кто поражен летящей пулей…». Песня. /Моск. комсомолец. 1987. 27 сент.; ВСГ, 326–327./ Лойола Игнатий (1491–1556) — основатель католического монашеского ордена иезуитов. Имя Лойолы стало синонимом лицемерия.

Функция заката. Песня. Не окончена. После смерти Ю. Визбора текст дописан А. Медведенко. Музыка принадлежит Ю. Визбору. /НМС, 64./ Желая процитировать Ю. Карякина, Визбор, скорее всего, имел в виду его слова: «Время — тоже Родина».

«Вновь приносят зарницы…»*. Рихтовать (спец.) — выравнивать (от нем. richten).

Авто. Песня. /ЯСО, 97./ Катафот — пассивный отражатель света.

Волейбол на Сретенке. Песня. /Юность. 1987. № 10. С. 92; СВ, 53–56./ Сретенка — улица в центре Москвы, где прошли детские и юношеские годы Ю. Визбора.

Радуга. Песня. /ВСГ, 318–321./

Цейская. Последняя песня Ю. Визбора. /ЯСО, 98./ Монах — вершина вблизи альплагеря «Цей». «Цей» — альпинистский и горнолыжный лагерь в Цейском ущелье Восточного Кавказа.

6. Песни для эстрады, театра и кино

Песня лесорубов*. Муз. неизвестна.

Учения*. Муз. неизвестна.

Сортавала*. Муз. неизвестна. Сортавала — город в Карелии, на берегу Ладожского озера.

«Победная» песенка*. В соавт. с М. Кусургашевым. Муз. неизвестна.

Песня связистов. Муз. В. Красновского. /Патриот Родины. Петрозаводск, 1957. 5 сент./ В публикации песни фамилия автора текста искажена: Ю. Висбор.

Марш молодых строителей. В соавт. с М. Кусургашевым. Муз. А. Пахмутовой. /Листовка-песенник. М.: Сов. композитор, 1960./

Голубая звезда. Муз. Г. Шангина-Березовского. /Мол. целинник. Целиноград, 1962. 4 авг./

Песня о прохожем*. Муз. неизвестна.

Возвращайтесь с победой*. Муз. неизвестна.

Песня о крейсере «Киров». Песня-репортаж. Муз. Е. Крылатова. /Кругозор. 1970. № 1./

Горы*. Муз. неизвестна.

Белая земля. Муз. П. Аедоницкого. Из т/ф «Масштабные ребята» (1971). /Аедоницкий П. Песни. М.: Сов. композитор, 1974. С. 39–42./ Публикуется по авторскому беловику. До 1995 года две первые строфы публиковались в следующей редакции:

На самый край белой земли, на краешек,

Мы добрались долгим путем, намаявшись.

Сердцем пойми ты этот миг, пожалуйста,

Вот тебе мир, делай его, не жалуйся.

Тлеет костер, варится суп с консервами.

Скажут про нас: были ребята первыми!

Но не видна из-за снегов трава еще,

Только слышна песня моих товарищей.

Песенка про почту. Муз. П. Аедоницкого. Из т/ф «Масштабные ребята» (1971). /Аедоницкий П. Песни. М.: Сов. композитор, 1978. С. 34–36./

Дом не просто сложить. Муз. П. Аедоницкого. Из т/ф «Масштабные ребята» (1971). /Ветер странствий. 1974. Вып. 9. С. 158; Аедоницкий П. Песни. М.: Сов. композитор, 1974. С. 43–45./

Впередсмотрящий*. Муз. неизвестна.

Родные края*. Муз. неизвестна.

Длинноклювая птаха*. Муз. неизвестна.

Я вас люблю, столица. Муз. П. Аедоницкого. /Товарищ песня: Песенник. 1974. Вып. 9. С. 42./ Стихи написаны на готовую мелодию. В окончательную редакцию не вошла следующая — третья — строфа:

Но суровая память вечно со мной —

То осеннее пламя, снег под Москвой.

И кремлевские звезды в защитных чехлах:

Им солдатскую форму война принесла.

Возвращение в Горький*. Муз. неизвестна.

Встреча в пути*. Муз. неизвестна.

Давай с тобою встретимся*. Муз. неизвестна.

Утренняя песня*. Муз. П. Аедоницкого.

Мне не хватает тебя. Муз. П. Аедоницкого. /Муз. жизнь. 1988. № 6. С. 15; Аедоницкий П. Мне не хватает тебя: Песни. М.: Сов. композитор, 1989. С.ЗЗ—36./ Отмечена дипломом конкурса «Песня-87».

Звездный вальс*. Муз. Ю. Казаряна.

Время*. Муз. неизвестна.

Песня о соотношении высоких и низких материй*. Песня для пьесы «Автоград-XXI». В пьесу не вошла, муз. неизвестна.

Правила движения*. Муз. Л. Лядовой.

Песня о быстротекущем времени*. Муз. Ген. Гладкова. Песня из пьесы «Автоград-XXI».

Песенка о любви. Муз. С. Никитина. Из спектакля театра МГУ, посвященного М. Светлову. Первая строфа принадлежит М. Светлову. /НМС, 148./ В окончательную редакцию песни, включенную в спектакль, не вошли две следующие строфы — четвертая и заключительная, написанные несколько позднее:

То лист полетит над лугами,

То солнце падет на снопы,

И снегом скрипит под ногами

Зеленая звездная пыль.

Возьми! Сколько б это ни длилось:

Хоть миг — это память навек.

Ну где ж на земле справедливость,

Когда полюбил человек?

Там в России*. Муз. Р. Манукова. Лопасня — река в Московской обл.

Песня о новом городе*. Другое название «Город мечты». Муз. Ген. Гладкова. Песня из пьесы «Автоград-ХХI».

Песня о России*. Муз. П. Аедоницкого.

Старая рябина*. Муз. неизвестна.

Песня об огне*. Муз. Ген. Гладкова. Из пьесы «Автоград-ХХI».

Баллада о Викторе Хара (с. 429). Муз. С. Никитина. Из к/ф «Я — гитара» (1975). /Турист. 1974. № 8. С. 31; Клуб и худож. самодеятельность. 1974. № 8. С. 36–37; ЯСО, 69./ Виктор Хара — известный чилийский певец и исполнитель собственных песен, убитый в 1973 году во время военного переворота в Чили.

Хор ветеранов*. Муз. неизвестна.

До свиданья*. Муз. неизвестна. Для к/ф «Здесь мужчины не годятся».

Наследники эпох*. Муз. неизвестна. Для к/ф «Здесь мужчины не годятся».

Подарите мне море. Муз. В. Берковского и С. Никитина. Из т/ф «Морские ворота» (1974). /Песни, 47–49./

До свиданья, дорогие. Муз. В. Берковского и С. Никитина. Из т/ф «Морские ворота» (1974). /Песни, 68–70./

Морские ворота. Муз. В. Берковского и С. Никитина. Из т/ф «Морские ворота» (1974). /СВ, 98./ Позднее автор включил песню в т/ф «Мурманск-198» (1979) в следующей редакции:

Если вы хоть раз бывали в плаванье,

Если вам снились города, —

Стало быть, в отдаленной гавани

Кто-то вас должен ожидать.

Здравствуйте, за море ходившие

И в свои приплывшие места

Штурманы, Север покорившие,

Севером помятые борта.

Такая работа:

То лед, то вода.

В высоких широтах

Проходят суда.

И снова знакомо

Бежит за кормой

Дорога из дома,

Дорога домой.

Бегаем у самого у полюса,

Сто штормов вроде бы прошли…

Ждать, пока море успокоится,

Нам нельзя: не за этим шли.

Палуба уж больше не качается,

Берег обещает нам уют…

Плаванье когда-нибудь кончается

Там, где нас родные люди ждут.

Пиратская. Муз. В. Берковского и С. Никитина. Из т/ф «Морские ворота» (1974). /ИЛП, 196–197./

Спасибо, солдат*. Муз. неизвестна.

Человек*. Муз. неизвестна.

Твоя дорога*. Муз. неизвестна. Для спектакля «Нахаленок» в Московском театре юного зрителя.

Тропинка*. Муз. неизвестна.

Песня об Аэрофлоте*. Муз. неизвестна.

Товарищ женщина*. Муз. неизвестна.

Балалайка* (с. 444). Муз. неизвестна.

Старый Арбат. Муз. П. Аедоницкого. /Песни наших дней. М.: Музыка, 1975./

Песня о цирке*. Муз. неизвестна.

Медаль Сталинграда*. Муз. неизвестна.

Деревянный самолет. Поcв. Аркадию Каманину — военному летчику, в 14 лет награжденному тремя боевыми наградами. Муз. В. Берковского из к/ф «И ты увидишь небо» (1978). /ВСГ, 130–131./

Три звезды. Муз. П. Аедоницкого. /Песни радио и кино. 1978. Вып. 244. С. 5–8; Товарищ песня: Песенник. 1983. Вып. 18. С. 18./

Александра. В соавт. с Д. Сухаревым. Муз. С. Никитина. Из к/ф «Москва слезам не верит» (1979). /Сов. экран. 1982. № 5. С. 3 обл.; Песенник-86. М.: Музыка, 1986. С. 40–42./ Дата по авт. блокноту и соответствует окончанию работы над первой и третьей строфами запева и припевом.

Военные фотографии. Муз. С. Никитина. Из т/ф «Мурманск-198» (1979). /Клуб и худож. самодеятельность. 1983. № 3; ЯСО, 87./

Когда приходит революция*. Муз. неизвестна.

Притяженье звездного пространства. Муз. С. Никитина. /Турист. 1981. № 4. С. 20; Песни, 60–62./ Из к/ф «Земля, улетаем надолго» (1980). Написана на основе стихотворения «Притяжение», датированного 5 января 1974 г.:

Когда, с тобою в постоянном споре,

Я слышу постоянно — не рискуй! —

Я вспоминаю выжженное поле,

Похожее на старую доску.

В том поле, приготовленные к трассам,

Стоят без труб и палуб корабли…

Ведь притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли.

Ах, друг мой сомневающийся, прав ты,

Когда ты мне о риске говоришь,

Но вот стоят живые космонавты

На фоне воскресающей зари.

Среди цветов печального убранства

Лежат все те, что к цели не дошли.

Но притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли.

Мы машем с самолетов вам рукою,

Пропахшие тайгою и рекой,

Уставшие, мы жаждем лишь покоя —

Но только в беспокойстве наш покой.

Прощайте! Мы напишем вам из странствий…

Как раньше мы заметить не могли,

Что притяженье звездного пространства

Сильнее притяжения Земли!

Для к/ф «Земля, улетаем надолго» была написана также следующая — вводная — строфа к песне:

«Человек во что бы то ни стало

Должен одолеть земную тяжесть», —

Так писал учитель Циолковский

В тихом среднерусском городке.

В городском саду играли вальсы,

Остывал песок на окских пляжах,

И звезда над городом Калугой

Поднималась в страшном далеке…

Когда мы вернемся. Поcв. В. Рюмину. Муз. С. Никитина. Из т/ф «Среди космических дорог — одна моя» (1981). /Кругозор. 1981. № 12; Песни, 63–65./ Другое назв. «Ключ».

Такова семейная жизнь*. Муз. П. Аедоницкого.

7. Песни и стихи, написанные по случаю

«Над рекой рассвет встает…»*. Песня на заимствованную мелодию.

Бивуак*. Песня. На мелодию популярной песни «На-ни-на» из репертуара В. Канделаки. Маландин В. Г. — один из организаторов туризма в МГПИ, друг Ю. Визбора в годы учебы в институте.

Путевая*. В соавт. с И. Мотяшовым. Песня на муз. Б. Мокроусова к «Песне защитников Москвы» на стихи А. Суркова («В атаку стальными рядами…»). Истра — город и река в Московской обл.

Прощальная*. Песня. На мелодию английской песни времен второй мировой войны «В путь далекий до Типерери…».

Слеза*. Песня. На мелодию русской народной песни «А, стало быть, скатилася слеза…». Написана к институтскому «капустнику».

Снова в Турграде*. Стихи и муз. в соавт. с С. Богуславским.

Ю. Киму*. Написано по поводу стихотворения Ю. Кима «Весна», опубликованного в 1955 году в стенной газете «Словесник» филологического факультета МГПИ (публикуется впервые):

Ветер,

Взволнованный и счастливый,

Бормочет, бормочет,

Тычется в черные руки деревьев,

Мокрых от радостных слез.

Ветер сегодня принес

Шум горизонтов лесных

И ручьев неразборчивый почерк.

В воздухе бродят инстинкты весны.

Оттаивают доски забора,

Оттаивают прошлогодние

Забытые запахи лета.

О людях

Не хочется думать сегодня:

И я,

И каждый из них —

Сегодня большие поэты.

Слушаем шум горизонтов лесных,

Шорохи мартовских веток.

В воздухе бродят инстинкты весны,

Проникая в сердце.

Где-то,

За спинами зданий

Одинокое,

Крикнуло эхо гудка.

Надо учиться дышать

большими-большими глотками,

с юга идут поезда.

1955

Тогда же, в 1955 г., Ю. Ким написал в ответ следующее стихотворение (публикуется впервые):

Если прийти в институт и вбежать

На самый третий этаж,

То можно с этого этажа

Упасть, замерев, — высота ж!

Но можно оттуда и не слезать:

Колоннищи держат карниз.

И только боишься, чтобы глаза

С очками не рухнули вниз.

В каменных клетках паркета бродят

Студенты, сплющенные высотой.

И в это время ко мне подходит

Проблема номер второй.

Подходит Эрик, руку суя

Так, чтоб не очень-то впасть в интимность,

Невозмутимей, чем даже своя

Изподочковая невозмутимость.

Он ждет Фельдблюма, а я семинара.

Пока — ни того, ни другого нет.

И я ему в тоне минора

Читаю «Весенний сонет»:

«И даже сквозь листьев желтую прель

Тебя я узнал, голубой апрель!»

Глядит на меня очковая кобра:

«Есть тут один… ничего себе образ».

Спокойный рядом чернеет Эрик.

И с ним соглашаясь даже,

Все ж так и дуешься себя же уверить,

Что ты не надул себя же.

Понимаешь ли, Юра, поэтому вот

Иногда неохота писать ничего.

Ну, а маю на выдумки эти вот

Наплевать с этажа, хоть и с третьего:

Пунцовея тремя концами,

Колотясь у ветров за плечами,

Он на шеи наши пацаньи

Закидывается в отчаянье.

И повсюду кипя и кидаясь вовсю,

Даже гулкие своды буфета

Превращает пылинками света

В жизнерадостную кисею.

И только одна буфетчица

Еще никак не просвечивается —

Но все же глаза буфетчины

Сугубо очеловечены.

Комсорг пошла и выбила чек.

Мы пьем с ней «Рижское пиво».

Комсорг — это рыжий чудак-человек

И тоже жизнелюбивый.

Она пьет красиво, без женской удали,

Лишь солнце вьется в горячие кудри.

И пиво мозгам придает объективность:

Где-то шум… где-то стол с грохотанием тащат…

Мы сидим… с удовольствием бойкотируясь

Институтом, за стенкой о нас болтающим…

А может, о мае, а не о нас…

А может, и не о нас и не о мае…

Но слышится каждый нюанс,

И каждый нюанс понимаем…

И вновь я читаю «Весенний сонет»

И даже не слышу слов:

Уплывает, примешиваясь к весне,

Глупое ремесло…

И мне наплевать на это не жаль

С того же, с третьего этажа.

Где бы достать еще шесть рублей

На пару бутылок горько-холодных?

Мне вот таких не решить проблем,

Тем более общенародных.

Через 22 года, в 1977 г., он добавил:

Привет, Юриосич! Вставайте, граф!

Рассвет полощет зори!

Никто не виновен — но кто же прав

В тогдашнем нашем споре?

Большой фонарь*. В соавт. с М. Кусургашевым. Песня на муз. С. Богдасаровой к песне «Парень Нос».

Валяба*. Песня на неаполитанскую мелодию «Фиалка». «Валя аба» (тюрк.) — старшая сестра. Валяба — Валентина Минаева. В. Г. Масловым была дописана третья строфа, которую Ю. Визбор, по свидетельствам его друзей, никогда не исполнял:

Так приходи же ко мне, Валяба, —

Я буду ждать тебя с полночи до утра!

Когда в последний раз прощались мы с тобою,

Казалось, было нам назначено судьбою,

Чтоб солнце улыбнулось,

И ты ко мне вернулась,

И ты ко мне вернулась —

Осчастливила собой.

Аламедин*. Песня. На мелодию популярной в 50-х годах песни «Али-Баба». Аламедин — река на северном Тянь-Шане в районе Бишкека.

Андрюха*. Поcв. А. Сардановскому. Песня на народную мелодию.

В. Копалину*. Песня. На мелодию русской народной песни «По Муромской дорожке». Донгузорун (сокр. Донгуз) — вершина Главного Кавказского хребта.

Целинная*. Песня. На мелодию популярной в конце 60-х годов песни неизвестного автора «Как-то в ресторане мы сидели…». Ишим — река, на которой стоит Целиноград.

«Мы по полке без веревки…»*. Песня. Аркан — Аркадий Мартыновский. Ош — город в Киргизии.

Пародия на А. Галича. Песня-стилизация. Первые две строфы — на мелодию песни А. Галича «Красный треугольник». /ИЛП, 117–118./ Не окончена. Агуджава и Визберг — искаженные фамилии Б. Окуджавы и Ю. Визбора.

Пародия на Ю. Кима. Песня-стилизация. На мелодию песни Ю. Кима. /ИЛП, 118./ Не окончена.

Школа Коберидзе*. Поcв. О. Коберидзе — известному советскому киноактеру. На мелодию известной песни «Это школа Соломона Шкляра…». Написана в процессе съемок фильма «Красная палатка». На итальянском языке амо мольте — очень люблю; чао, дольче вита — прощай, сладкая жизнь; асидити — кислота.

«Нажми, механик, тормоз наконец…»*. На мелодию Ю. Визбора к песне «Охотный ряд». «Самтрест» — московский завод столовых вин; «эпокси» — жаргонное название марки горных лыж; Килли Жан-Клод — известный французский горнолыжник; годиль — прием катания на горных лыжах; Шхельда — вершина Центрального Кавказа; на жаргоне горнолыжников и альпинистов «пойти на Шхельду» — пойти в туалет; «чайники» — начинающие горнолыжники.

Кавказская песня*. Песня на заимствованную мелодию. Аркан — Аркадий Мартыновский. «Фишера» — жаргонное название марки горных лыж. Накра, Чегет, Донгузорун — вершины Главного Кавказского хребта.

Подъемник тронется*. На муз. М. Таривердиева к песне «На Тихорецкую состав отправится…» (стихи М. Львовского). Шарап — прозвище начальника канатной дороги на склоне горы Чегет.

Школа Рокотяна*. Посв. С. Рокотяну. На мелодию песни «Это школа Соломона Шкляра…». Вима — Вениамин Гродзинский; «Ямаха» — фирма, производящая различное горнолыжное снаряжение; «Иткол» — гостиница в районе горы Чегет.

И. Гордину*. На мелодию песни М. Анчарова «Цыган Маша».

Пара-понци. Шуточная песня съемочной группы фильма «Красная палатка» на итальянскую народную мелодию. /ИЛП, 139–140./ Пемикан — сушеное мясо; Мальгрен — герой фильма. «Дама ле ми бьен дима, Дама ле ми бьен дам» (искаж. от итал.) «Да не ль ми бьен дина, да не ль ми бьен дам» — «Давай-ка еще раз, блондинка, давай-ка еще раз». В фильм «Красная палатка» вошли следующие строфы, также сочиненные Ю. Визбором:

Значит, будем веселиться,

Пара-понци-понци-пон,

Чтоб с тоски не удавиться,

Пара-понци-понци-пон,

Пусть метель бушует рядом,

Пусть ко льду примерз ты задом…

Ты попал в страну такую,

Пара-понци-понци-пон.

У тебя теперь соседи,

Пара-понци-понци-пон,

Только белые медведи,

Пара-понци-понци-пон,

Веселись и пой, дружище,

Если даже в гроб ложишься…

Ты попал в страну такую,

Пара-понци-понци-пон.

На снегу стоит палатка,

Пара-понци-понци-пон,

Словно красная заплатка,

Пара-понци-понии-пон,

Над палаткой днем и ночью

Черти мерзлые хохочут…

Ты попал в страну такую,

Пара-понци-понци-пон.

Пусть мороз тебя корежит,

Пара-понци-понци — пон,

Пусть весь мир помочь не может,

Пара…

«Хэллоу, Левин!..»*. Посв. Б. Левину. Песня на заимствованную мелодию. Написана в связи с приездом Б. Левина на Чегет после неудачной защиты им диссертации. Е. Сасорова — жена Б. Левина; хабаровская мать — намек на А. Хабаровского.

«Что такое маскарад?..»*. Песня. Посв. Т. Никитиной.

Д. Сухареву. Песня. На муз. В. Берковского к «Песенке о собачке Тябе» (стихи Д. Сухарева). /ИЛП, 181–182./

Танечка Никитина*. Посв. Т. Никитиной.

Э. Климову*. Песня на народную мелодию.

«На нашей Пулковской…»*. Посв. А. Мартыновскому. На мелодию известной песни «На Дерибасовской открылася пивная…». В песне поется о первой квартире Мартыновских. «Два полувимочки» — Вениамин (Вим) Гродзинский и Стас Б. Гесс-де-Кальве; Жорик — Георгий Цуканов; Таксист — B. Берковский, который в то время имел личную автомашину; в четвертом куплете поется о Д. Лисичкине. Впервые песня прозвучала 17 ноября 1975 г., в день рождения А. Мартыновского.

«Ты представь, что при ветре свистящем…». Посв. Ген. Васильеву. Песня в соавт. с В. Берковским, C. Никитиным и Д. Сухаревым. Текст Написан на основе стихов Ген. Васильева. /Комсомолец. Челябинск, 1979. 8 сент.; НМС, 230./

«Мы шли высокою горою…»*. Посв. А. Мартыновскому. На мелодию песни В. Баснера «На безымянной высоте». Леха — Алексей Лупиков. Пик Садык — подразумевается, что пик назван в честь Татьяны Никитиной, в девичестве Садыковой.

«Он улыбнулся ей в табачном дыме…»*. Не окончена.

«Кто с утра виноват…»*. Не окончена.

Кате М.*. Посв. Кате Мартыновской. На мелодию песни Б. Окуджавы «И когда удивительно близко…». Последняя строфа — на мелодию популярной песни «С добрым утром, тетя Хая». Пополта и Угра — реки в Смоленской и Калужской обл.

От Памира до Севана…*. Песня. Посв. Т. Никитиной. Запев на мелодию песни «Дорогой отца» из репертуара Джо Дассена. Муркет — по свидетельству Б. Левина, слово, придуманное Ю. Визбором и наиболее близко соответствующее слову «служитель» (в смысле: ваш покорный слуга). Имело хождение в горнолыжных лагерях, где бывал Ю. Визбор.

Гаснут дальней Альпухары

Золотистые края,

На призывный звон гитары

Выйди, милая моя! —

начальные строки Серенады Дон Жуана П. И. Чайковского на стихи А. К. Толстого.

Аркадию М.*. Посв. А. Мартыновскому. На мелодию «Песенки Ослика» С. Никитина.

Аркаше*. Посв. А. Мартыновскому. Песня на народную мелодию. Митя — Дмитрий Сухарев.

Татья…на!*. Посв. Т. Никитиной.

«Год кончается високосный…»* (с. 507). Василий — В. Шукшин; Володя (Артист всенародный) — В. Высоцкий; Сашка — сын С. и Т. Никитиных; Танька и Анька — дочери Ю. Визбора.

Юлии и Аркадию*. Посв. Ю. и А. Мартыновским. Написана к двадцатилетнему юбилею их совместной жизни.

Аркадию М.*. Посв. А. Мартыновскому. На мелодию песни «Раскинулось море широко». Устинов — в то время министр обороны СССР Д. Ф. Устинов.

Г. Шерговой. Песня. /Сов. библиография. 1989. № 1./ «Операция „Трест“» — телефильм (реж. Г. Шергова).

Content

Визбор Юрий Иосифович т.1 Стихотворения и песни

Ю. И. Визбор Стихотворения и песни

Первопропевец Вступительная статья

1. Охотный ряд (1951–1961)

МАДАГАСКАР

«Лишь утром снега берегут…»

«Где небо состоит из тьмы и снега…»

ТЕБЕРДА

ПАРЕНЬ ИЗ КЕНТУККИ

СТАРЫЕ ЕЛИ

ГИМН МГПИ

КАРАКАЯ

«Черная вершина мерзлой ели…»

«Тихий вечер спустился над Камою…»

КАРЕЛЬСКИЙ ВАЛЬС

«Ты обычно стоишь в стороне…»

«Вьется речка синей лентой…»

«Жить бы мне, товарищи, возле Мелитополя…»

«Я нисколько не печалюсь…»

КИЧКИНЕКОЛ

«По ущелью тропка вьется…»

«Рекламы погасли уже…»

«Стук колес дробнее, поезд дальше мчится…»

ПЕСНЯ О СЧАСТЬЕ

«Прощай, Москва, созвездие дорог!..»

ВЕРБОВАННЫЕ

«Дождик опять моросит с утра…»

«Ночь. За дальним перевалом…»

СЛУЧАЙ НА УЧЕНИЯХ

НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

ДОЖДИ

«Я в прихожей оставил рюкзак…»

СИНИЕ ГОРЫ

МАЛЕНЬКИЙ РАДИСТ

«Чад, перегар бензиновый…»

«Вот я снова готов идти…»

НЕ ГРУСТИ, СЕРЖАНТ

ЗАКУРИ

«Сделана в дымных больших городах…»

«Не знаю, сможет ли ель расти…»

ДОРОГА НА ГРАНИЦУ

«Пустое болтают, что счастье где-то…»

ПРОСТЫЕ СЛОВА

ПИНОЗЕРО. СЕНТЯБРЬ

РОМАНТИКИ

«Зимний вечер синий…»

«Ветер в соснах высоких качается…»

«Прощай, Москва, не надо слов и слез…»

ВЕСЕЛЫЙ РЕПОРТЕР

ЖАК ЛОНДРЕЙ

«Он идет по кривому переулку…»

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ

МАМА, Я ХОЧУ ДОМОЙ

ВЕРЕВОЧКА

«Ах, дорога, дорога, знакомая синяя птица!..»

«Вот вы тоже плавали когда-то…»

«Бегут, бегут, бегут колеса…»

РАЗЛУКА

СИНИЕ СНЕГА

ДОЛИНА МЕЧТЫ

ЗДРАВСТВУЙ, ОСЕНЬ

РОССИЯ

ОХОТНЫЙ РЯД

ПОДМОСКОВНАЯ

ШХЕЛЬДА

СОЛНЦЕ ДРОЖИТ В ВОДЕ

АСТРОНОМЫ

«Что ж делать нам? Железный путь великий…»

В ТВОЕЙ ДУШЕ

ПАРЕНЬ HOC

2. Синий перекресток (1961–1969)

«На плато Расвумчорр не приходит весна…»

ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ

ДОМБАЙСКИЙ ВАЛЬС

СЛАЛОМИСТЫ

ВОЛЧЬИ ВОРОТА

ХИЖИНА

ЗИМНИЙ ЛАГЕРЬ «АЛИБЕК»

«Спокойно, дружище, спокойно!..»

СЛЕДЫ

АБАКАН — ТАЙШЕТ

ХАМАР-ДАБАН

ТУРБИНЫ ТУ

«Вставайте, граф! Рассвет уже полощется…»

ПЕСНЯ О ПОЭТАХ

КОМАНДИРОВКА

«Не устало небо плакать…»

«А распахнутые ветра…»

ГОРНОЛЫЖНАЯ

ДОЧКА БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЫ

СИНИЙ ПЕРЕКРЕСТОК

ОКЕАН

ОСТРОВ ПУТЯТИН

КУРИЛЬСКИЕ ОСТРОВА

ПЯТНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ ОКЛАДА

КОМАНДИР ПОДЛОДКИ

КАРИБСКАЯ ПЕСНЯ

ДЕСАНТНИКИ СЛУШАЮТ МУЗЫКУ

КАРАУЛЬНАЯ СЛУЖБА

ДОКЛАД

ДАВНЫМ-ДАВНО

БАЗУКА

«Взметнулась вверх рука…»

«„Якоря не бросать“ — мы давно знаем старую заповедь…»

«Удел один — иди вперед…»

МОСКВА СВЯТАЯ

ПОДМОСКОВНАЯ ЗИМА

ТЫ У МЕНЯ ОДНА

«Заканчивай, приятель, ночевать…»

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

«Да обойдут тебя лавины…»

РАССКАЗ ТЕХНОЛОГА ПЕТУХОВА о своей встрече с делегатом форума

ХАЛА-БАЛА

ВОДНЫЕ ЛЫЖИ

ЛИРИЧЕСКАЯ-ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ

ОКРАИНА ЗЕМНАЯ

ТРАЛФЛОТ

«Штили выметая облаками…»

БОСАНОВА

УТРЕННИЙ РЕЙС МОСКВА — ЛЕНИНГРАД

ТРИ МИНУТЫ ТИШИНЫ

«КОСТРОМА»

ТРЕТИЙ ШТУРМАН

СТАРМЕХ

КАПИТАН

РЕКА НЕГЛИНКА

«…Как песни, перетертые до дыр…»

ПОМИНКИ

«В горах дожди, в горах седое небо…»

РЕПОРТАЖ С ТРАССЫ ХОРОГ — ОШ

ТРАССА ХОРОГ — ОШ

СЕРЕГА САНИН

ТАКСИ

ТОСТ ЗА ЖЕНЬКУ

ПРОЩАНИЕ С СИБИРЬЮ

РАКЕТНЫЙ ЧАСОВОЙ

АРХЕОЛОГИ

ЗЕЛЕНОЕ ПЕРО

БЕЗБОЖНИКИ

ЧУДО

«Я гляжу сквозь тебя, вижу синие горы…»

«Знаком ли ты с Землей?..»

«Июльские снега — не спутай их с другими…»

«Над киностудией свирепствует зима…»

КУРСАНТ

ПРОПАЛИ ВСЕ ЗВУКИ

ДА БУДЕТ СТАРТ

СНЕГОПАД

НАКРА

АЗИАТСКАЯ ПЕСНЯ

ГОРНОЛЫЖНИК

БРИГИТТА

ИРКУТСК

ПЕСНЯ АЛЬПИНИСТОВ

ПИК ЛЕНИНА

ГРИБЫ

ЛОДЕЙНОЕ ПОЛЕ

ВСЁ НАВСТРЕЧУ ОБЛАКА

КАПИТАН ВВС ДОНЦОВ

«А зима будет большая…»

«По переулку в синяках…»

«Саянская ГЭС: затяжные дожди…»

«Корабли расстаются, как женщины…»

«А море серое…»

ПЕСЕНКА О ЗФИ

ПОЛЯРНОЕ КОЛЬЦО

СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ

ПЕСНЯ О СЕВЕРОМОРЦАХ

«Я бы новую жизнь своровал бы, как вор…»

РЕПОРТАЖ О РАКЕТЧИКАХ

«В кабинете Гагарина тихо…»

БОТИК

РЕСПУБЛИКА ТУВА

3. Осенние дожди (1970–1974)

СРЕТЕНСКИЙ ДВОР

«Не провожай меня, не провожай…»

«О, посмотри, какие облака…»

ВЕЛОСИПЕД

ПОМНИ ВОЙНУ

ВАНЮША ИЗ ТЮМЕНИ

ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН

НОВАЯ ЗЕМЛЯ

ПЕСНЯ О ПОДВОДНИКАХ

«Веселая любовь моя…»

ТЕЛЕФОН

КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ

КОРЧМА

ПЕСНЯ ОБ ОСЕНИ

ВОСКРЕСЕНЬЕ В МОСКВЕ

ОСЕННИЕ ДОЖДИ

А ПАРНИ ЛЕЖАТ

«Его девиз — назад ни шагу!..»

Я ДУМАЮ О ВАС

«А мы уходим в эти горы…»

В ЯЛТЕ НОЯБРЬ

РОМАНС

ПОГОДА

«Маркшейдер мне сказал: „Ты лучше ляг…“»

БЕЛЫЙ ПАРОХОДИК

ПЕСНЯ-РЕПОРТАЖ О СТРОИТЕЛЯХ КАМАЗА

МАЛЕНЬКАЯ ПОЧТА КАМАЗА

ТРИ СОСНЫ

РАССКАЗ ВЕТЕРАНА

ВЕРЕСКОВЫЙ КУСТ

СОЛНЫШКО

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

ОДЕССА

ШЕРЕМЕТЬЕВО

ЗАЙКА

ПЕСНЯ О МОСКВЕ

ЦЕНА ЖИЗНИ

«Так вот мое начало…»

ПЕРВЫЙ СНЕГ

БУХТА ПЕВЕК

«О, великое искусство киносъемки!..»

МИЛАЯ МОЯ

«Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь…»

«Пора в дорогу, старина…»

НОЧНАЯ ДОРОГА

ИМЕЮТСЯ СВОБОДНЫЕ ТАКСИ

«Надеюсь видеть вас счастливыми…»

«Я иду на ледоколе…»

ЧУКОТКА

«Там, где пел для нас прибой…»

ПЕРВЫЙ ТРАМВАЙ

ПОРА ПОДУМАТЬ О СЕБЕ

«Не сотвори себе кумира…»

«Если ты уйдешь…»

ОГОНЬ В НОЧИ

ГДЕ НЕТ ТЕБЯ

«Какие слова у дождя? — Никаких…»

«Последний день зимы нам выдан для сомненья…»

«Что ж ты нигде не живешь?..»

УЛЕТАЕМ

4. Сон под пятницу (1975–1979)

ПОСЕЛОК ТУРИСТ

ТАТЬЯНА

«Сигарета к сигарете, дым под лампою…»

«Наполним музыкой сердца!..»

«А будет это так: заплачет ночь дискантом…»

ЖЕНЩИНА

СЕМЕЙНЫЙ ДИАЛОГ

ДЕРЕВНЯ НОВЛЯНКИ

«Впереди лежит хребет скальный…»

НЕ ЖАЛЕЙТЕ МЕНЯ

«Охота, охота, охота…»

ХУЖЕ, ЧЕМ БЫЛО, НЕ БУДЕТ

РЕЧНОЙ ТРАМВАЙ

Я ВЕРНУЛСЯ

«Тропа альпинистов — не просто тропа…»

ФАНСКИЕ ГОРЫ

БЕЛЫЙ СНЕГ

«Осколок луны над антеннами колок…»

ФЛОТ НЕ ОПОЗОРИМ

КАК Я ЛЕТЕЛ НА САМОЛЕТЕ

МАНЕЖ

ПЕСНЯ О ПЕСНЕ

СОРОКАЛЕТЬЕ

ДВА КОГУТАЯ

ХОДИКИ

ГОРЫ — ЭТО ВЕЧНОЕ СВИДАНИЕ

ПАМИРСКАЯ ПЕСНЯ

ИЗЛИШНИЙ ВЕС

СОЛНЦЕ ЗА ГОРУ ЗАХОДИТ

КОГДА ПРИДЕТ МОЙ ПАРОХОД

ТИХООКЕАНСКАЯ ЗВЕЗДА

«Ах, что за дни такие настают?..»

ТАЛЛИН

НА РЕКЕ МГА

АПРЕЛЬСКАЯ ПРОГУЛКА

САД ВЕРШИН

ПАМЯТИ УШЕДШИХ

«Передо мною горы и река…»

«СПАРТАК» НА ПАМИРЕ

ЦЫГАНОЧКА

РАССКАЗ ЖЕНЩИНЫ, или Случай у метро «Площадь Революции», перешедший в случай на 15-й Парковой улице

НАСТАНЕТ ДЕНЬ

Я В ДОЛГУ ПЕРЕД ВАМИ

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЙ ВАЛЬС

«Есть в Родине моей такая грусть…»

НЕПОГОДА В ГОРАХ

МНОГОГОЛОСЬЕ

«Когда горит звезда с названием „Беда“…»

«Что скажу я тебе — ты не слушай…»

РЕЧКА НАРА

САД НАДЕЖД

БЕЛАЯ СОВА

«В Аркашиной квартире живут чужие люди…»

«Обучаю играть на гитаре…»

СОН ПОД ПЯТНИЦУ

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

5. Прикосновение к земле (1980–1984)

«Поведаю вам таинство одно…»

«Не ищи чудес прекрасней…»

«Давайте прощаться, друзья…»

ЭКИПАЖУ РЮМИН — ПОПОВ

«Какое небо над Москвой!..»

ТРЯХНЕМ-КА, БРАТЦЫ, СТАРИНОЙ

ЛЕДОВАЯ РАЗВЕДКА

НИНОН

ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕХОТЕ

«Мы вышли из зоны циклона…»

ЛЮСИ, или «Вставайте, граф» — двадцать лет спустя

СТРУНА И КИСТЬ

«Нам бы выпить перед стартом…»

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЗЕМЛЕ

НОЧЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ

ОКТЯБРЬ. САДОВОЕ КОЛЬЦО

ЛЕДИ

ХИБИНЫ

СПУТНИКИ

«Одинокий гитарист…»

«Вот уходит наше время…»

РАБОТА

ПРОГУЛКА

КАНДАЛАКША-56

УКУШЕННЫЙ, или Печальная баллада о несчастном укушенном

ПЕСЕНКА О НАИВНЫХ ТАЙНАХ

ТЕПЛЫЙ СТАН

ДЕНЬГИ

ТРЕТИЙ ПОЛЮС

ПИСЬМО

«Не плачь обо мне, Украина!..»

«С побитыми шляться глазами…»

«Блажен, кто поражен летящей пулей…»

ФУНКЦИЯ ЗАКАТА

«Вновь приносят зарницы…»

АВТО

ВОЛЕЙБОЛ НА СРЕТЕНКЕ

РАДУГА

«Забытый миллионами людей…»

ЦЕЙСКАЯ

6. Песни для эстрады, театра и кино

ПЕСНЯ ЛЕСОРУБОВ

УЧЕНИЯ

СОРТАВАЛА

«ПОБЕДНАЯ» ПЕСЕНКА

ПЕСНЯ СВЯЗИСТОВ

МАРШ МОЛОДЫХ СТРОИТЕЛЕЙ

ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА

ПЕСНЯ О ПРОХОЖЕМ

ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПОБЕДОЙ

ПЕСНЯ О КРЕЙСЕРЕ «КИРОВ»

ГОРЫ

БЕЛАЯ ЗЕМЛЯ

ПЕСЕНКА ПРО ПОЧТУ

ДОМ НЕ ПРОСТО СЛОЖИТЬ

ВПЕРЕДСМОТРЯЩИЙ

РОДНЫЕ КРАЯ

ДЛИННОКЛЮВАЯ ПТАХА

Я ВАС ЛЮБЛЮ, СТОЛИЦА

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОРЬКИЙ

ВСТРЕЧА В ПУТИ

ДАВАЙ С ТОБОЮ ВСТРЕТИМСЯ

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

МНЕ НЕ ХВАТАЕТ ТЕБЯ

Я НЕ РАНЕН, Я — УБИТ

ЗВЕЗДНЫЙ ВАЛЬС

ВРЕМЯ

ПЕСНЯ О СООТНОШЕНИИ ВЫСОКИХ И НИЗКИХ МАТЕРИЙ

ПРАВИЛА ДВИЖЕНИЯ

ПЕСНЯ О БЫСТРОТЕКУЩЕМ ВРЕМЕНИ

ПЕСЕНКА О ЛЮБВИ

ТАМ В РОССИИ

ПЕСНЯ О НОВОМ ГОРОДЕ

ПЕСНЯ О РОССИИ

СТАРАЯ РЯБИНА

ПЕСНЯ ОБ ОГНЕ

БАЛЛАДА О ВИКТОРЕ ХАРА

ХОР ВЕТЕРАНОВ

ДО СВИДАНЬЯ

НАСЛЕДНИКИ ЭПОХ

ПОДАРИТЕ МНЕ МОРЕ

ДО СВИДАНЬЯ, ДОРОГИЕ

МОРСКИЕ ВОРОТА

ПИРАТСКАЯ

СПАСИБО, СОЛДАТ

ЧЕЛОВЕК

ТВОЯ ДОРОГА

ТРОПИНКА

ПЕСНЯ ОБ АЭРОФЛОТЕ

ТОВАРИЩ ЖЕНЩИНА

БАЛАЛАЙКА

СТАРЫЙ АРБАТ

ПЕСНЯ О ЦИРКЕ

МЕДАЛЬ СТАЛИНГРАДА

ДЕРЕВЯННЫЙ САМОЛЕТ

ТРИ ЗВЕЗДЫ

АЛЕКСАНДРА

ВОЕННЫЕ ФОТОГРАФИИ

КОГДА ПРИХОДИТ РЕВОЛЮЦИЯ

ПРИТЯЖЕНЬЕ ЗВЕЗДНОГО ПРОСТРАНСТВА

КОГДА МЫ ВЕРНЕМСЯ

ТАКОВА СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

7. Песни и стихи, написанные по случаю

«Над рекой рассвет встает…»

БИВУАК

ПУТЕВАЯ

ПРОЩАЛЬНАЯ

СЛЕЗА

СНОВА В ТУРГРАДЕ

Ю. КИМУ

БОЛЬШОЙ ФОНАРЬ

ВАЛЯБА

АЛАМЕДИН

АНДРЮХА

В. КОПАЛИНУ

ЦЕЛИННАЯ

«Мы по полке без веревки, но с Арканом…»

ПАРОДИЯ НА А. ГАЛИЧА

ПАРОДИЯ НА Ю. КИМА

ШКОЛА КОБЕРИДЗЕ

«Нажми, механик, тормоз наконец…»

КАВКАЗСКАЯ ПЕСНЯ

ПОДЪЕМНИК ТРОНЕТСЯ

ШКОЛА РОКОТЯНА

И. ГОРДИНУ

ПАРА-ПОНЦИ

«Хэллоу, Левин! Ну как дела, Левин?..»

Б…

«Что такое маскарад?..»

Д. СУХАРЕВУ

НОВЫЙ ГОД

ТАНЕЧКА НИКИТИНА

Э. КЛИМОВУ

«На нашей Пулковской открылася квартира…»

«Ты представь, что при ветре свистящем…»

«Мы шли высокою горою…»

«Он улыбнулся ей в табачном дым…»

«Кто с утра виноват, тот и днем виноват…»

КАТЕ М

«От Памира до Севана…»

АРКАДИЮ М

АРКАШЕ

ТАТЬЯ…НА!

«Год кончается високосный…»

ЮЛИИ И АРКАДИЮ

АРКАДИЮ М

Г. ШЕРГОВОЙ

Иллюстрации

Комментарии

1. Охотный ряд (1951–1961)

2. Синий перекресток (1961–1969)

3. Осенние дожди (1970–1974)

4. Сон под пятницу (1975–1979)

5. Прикосновение к земле (1980–1984)

6. Песни для эстрады, театра и кино

7. Песни и стихи, написанные по случаю