Лоуренс Уильям Л.

Люди и атомы

Автор —физик, журналист и редактор по вопросам науки газеты «Нью-Йорк тайме» — Уильям Лоуренс рассказывает об открытии расщепления ядер урана, повествует о начале атомного века, описывает историю создания атомного оружия в США. Он останавливается и на перспективах мирного использования ядерной энергии.

Живо и интересно рассказывает Лоуренс о ядерно-физических исследованиях крупнейших ученых мира: итальянца Э. Ферми, датчанина Н. Бора, француженки И. Жолио-Кюри и других физиков, внесших значительный вклад в использование атомной энергии. Параллельно автор популярно излагает основные принципы экспериментальных физических исследований.

Книга интересна и полезна самому широкому кругу читателей.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ФЛОРЕНС

Приношу глубокую благодарность за неоценимую помощь в подготовке этой рукописи:

моей невестке, г-же Эрнест П. Постлетвейт, и

моему редактору, г-же Мари Моссоба Берлингхофф.

УДК 539.17(09)

Предисловие к русскому изданию

Книга «Люди и атомы» написана известным американским журналистом Уильямом Лоуренсом. В период создания в США ядерного оружия Лоуренс был научным редактором газеты «Нью-Йорк тайме», но на него пал выбор — и он стал официальным историографом по американскому ядерному оружию. Лоуренс пользовался большим доверием генерала Гровса — организатора производства американского, ядерного оружия.

Лоуренс был единственным корреспондентом, присутствовавшим при проведении первых ядерных испытаний в Нью-Мексико, Неваде, на Тихом океане, и единственным журналистом, наблюдавшим уничтожение одного из японских городов — Нагасаки.

В книге «Теперь об этом можно рассказать»* Л. Гровс пишет:

«Лоуренс был широко известен как блестящий журналист, пишущий о науке, поэтому, тщательно проверив все, что о нем было известно, я решил поговорить с главным редактором «Нью-Йорк тайме» Джеймсом... Обсуждая условия «аренды» Лоуренса, мы договорились в целях сохранения тайны и облегчения положения редактора, что Лоуренс останется формально в штате газеты, но его заработная плата будет идти за счет проекта (имеется в виду Манхэттенский проект.— В. Е.). Я попросил Джеймса держать эту договоренность в секрете, однако никогда впоследствии не интересовался, знают

* Л. Гровс. «Теперь об этом можно рассказать». Атомиздат, 1964, стр. 270.

ли в редакции газеты о том, где находится и что делает Лоуренс. Джеймс объяснил всем, что Лоуренс получил специальное задание, и впоследствии организовал публикацию статьи с его подписью, написанной якобы из Лондона».

Далее Гровс говорит о том, что Лоуренс «присутствовал на испытаниях в Аламогордо и даже был послан на Тиниан*. Правда, он не успел прибыть туда, чтобы быть включенным в число наблюдателей, участвовавших в операции, но он увидел все приготовления к полету.

Во время налета на Нагасаки Лоуренс находился в качестве наблюдателя на самолете, несшем регистрирующую аппаратуру. В последнем случае он выступал в качестве общего корреспондента всех агентств, и единственным ограничением этой его деятельности с нашей стороны была проверка написанного им очерка с точки зрения соблюдения секретности. Именно этот очерк и получил тогда вполне заслуженно премию Пулитцера как лучший очерк года.

За несколько недель до испытания в Аламогордо Лоуренс при содействии так называемого Временного комитета помогал составить текст официального коммюнике, впоследствии одобренного Стимсоном ** и президентом. В этом довольно пространном тексте основное внимание было сосредоточено на описании гигантской разрушительной силы атомного взрыва. После испытания в Аламогордо в него были внесены небольшие поправки.

Кроме заявления президента готовился также соответствующий текст заявления военного министра, которое должно было быть опубликовано вслед за первым. Был заготовлен также ряд официальных заявлений по поводу различных аспектов проекта, которые должны были быть сделаны соответствующими ответственными лицами в разных частях страны. Эти заявления должны были, конечно, строго регламентироваться».

Гровс видел в Лоуренсе человека, способного подготовить такую информацию, чтобы потрясти мир сообщением о мощи США, недоступной ни одной стране.

Гровс не ошибся в своем выборе.

* С острова Тиниан стартовал самолет с первой атомной бомбой для бомбардировки Хиросимы.

** Г. Стимсон был в этот период военным министром США.

В книге «Люди и атомы» охвачен период с 1939 по 1959 г. Она содержит краткое популярное изложение истории развития работ по ядерной физике, хотя не точное и не совсем объективное, но все же представляющее известный интерес.

Лоуренс имел возможность встречаться и разговаривать с наиболее крупными представителями науки, создающими ядерное оружие, и наблюдать их работу.

История проведения первых научных работ и описание начальной стадии организации атомной промышленности США являются наиболее интересными частями книги Лоуренса. Однако рассказ о работе ученых зачастую превращается у Лоуренса в прославление «военной и промышленной мощи США».

Признавая несомненные успехи советской науки и техники, Лоуренс вместе с тем замалчивает вклад советской науки в развитие ядерной физики и радиохимии и, перечисляя имена многих ученых, не называет ни одного русского.

Даже подробно описывая открытие Первой международной конференции в Женеве и демонстрацию небольшого американского атомного реактора в специально приспособленном для этого здании, Лоуренс остается верен себе. Он подробно излагает все детали этого простого сооружения и затем переходит к описанию «свечения в реакторе».

«Неожиданно свет выключили, и мы оказались в полной темноте в течение, как нам показалось, очень долгого времени.

Но вот снизу, из глубины, которая казалась еще глубже, чем была в действительности, появилось слабое голубое мерцание. Постепенно и незаметно мерцание становилось все ярче и ярче, пока решетка реактора не засветилась беловато-голубым светом. Вокруг нее появился ореол неземного зеленовато-голубоватого цвета, быстро принявшего различные фиолетовые оттенки. Он становился все более ярким; фиолетовый огонь как бы проникал сквозь окружавшее его кольцо стали, заливая всех нас жутким, странным, холодным фиолетовым светом, который будто исходил не из земного источника, а из самых глубин космоса, как это и было на самом деле. Фиолетовое облако все росло, расширяясь кругами, пока, казалось, не проникло сквозь стены комнаты.

Когда снова зажгли свет и мы постепенно вернулись к действительности, я вспомнил другие случаи, когда наблюдал ту же силу, исходящую из внутренних глубин микрокосмоса — цитадели атомов, из которых состоит материальный мир» (стр. 236).

Так же как и Лоуренсу, мне довелось побывать в то время в Женеве и наблюдать удивительное свечение, так ярко описанное автором книги «Люди и атомы». Но я хорошо помню и другое: тогда с уст всех участников конференции не сходило имя советского ученого, не только открывшего это явление, но и объяснившего его. «Свечение Черенкова» и «излучение Черенкова» — это были слова, наиболее часто повторяемые при осмотре американского атомного реактора, установленного тогда в Женеве.

Кстати сказать, за это фундаментальное открытие Павел Алексеевич Черенков получил в 1958 г. Нобелевскую премию.

Принижение возможностей науки других стран уже не раз ставило Запад перед лицом «неожиданных» для них фактов.

Когда-то Гровс утверждал, что Советский Союз не сможет создать ядерное оружие ранее чем через 10— 15 лет. Испытание советской атомной бомбы в 1949 г. потрясло всех недругов нашей страны — оно было для них неожиданным и ошеломило так же, как и известие о запуске русскими первого спутника.

Как и адмирал Риковер — создатель американских атомных подводных лодок, Лоуренс пытается создать впечатление, что США обладают непревзойденной мощью не только на суше и в воздухе, но и на море:

«Спущенные на воду атомные подводные лодки и те, что за ними последуют, могут завоевать первенство на море, подобно тому, как железный корабль в свое время изгнал деревянный» (стр. 268).

Как это хвастливое заявление Лоуренса расходится с тем, что говорит советский адмирал С. Г. Горшков:

«Основу боевой мощи качественно нового советского Военно-Морского Флота составляют атомные подводные лодки. Способность длительно находиться в море, успешно обнаруживать и атаковывать быстроходные надводные корабли в удаленных районах, преследовать и уничтожать подводные лодки противника, укрывающиеся то ли под толщей воды океанов, то ли под ледяным покровом Арктики, способность наносить уничтожающие удары по любым объектам делают наши подводные лодки кораблями многоцелевого назначения. Ударная мощь атомных подводных лодок удачно сочетается с большими возможностями морской ракетоносной авиации.

Наши кораблестроители создали и замечательные надводные корабли, оснастили их дальнебойными само- наводящими ракетами, совершенным оружием и в том числе противолодочными, зенитными и противоминными, разнообразными средствами радиоэлектроники.

По своим тактическим свойствам они вполне отвечают современным средствам ведения боевых действий на море».

Пропагандируя мощь США, автор пытается прикрыть ее пацифистской мантией: «Такое сверхоружие можно рассматривать и как щит, который защищает свободный мир от агрессии» (стр. 263).

Лоуренс пытается внушить мысль, якобы наличие у США ядерного оружия служит гарантией того, что ни одна страна, какой бы сильной она ни была, не рискнет начать термоядерную войну. Но право использования ядерного оружия американские сторонники военного решения конфликтов, возникающих между государствами, оставляют за собой.

Рассуждая о том, когда и где может быть использовано ядерное оружие, Лоуренс приводит слова бывшего председателя Комиссии по атомной энергии США Гордона Дина:

«Если сложится такая обстановка, что нам после тщательного обсуждения придется прибегнуть к атомному оружию, то мы сможем применить это оружие там, где его использование будет наиболее эффективным с военной точки зрения, и если оно не будет более разрушительным, чем это необходимо» (стр. 265).

Лоуренс говорит о том, что сокровенной мечтой человечества является «запрещение тотальных агрессивных войн», но он ничего не говорит о локальных войнах.

А как же быть с ними?

На этот вопрос мы получаем ответ из сообщений печати о том, что в агрессивной войне, проводимой во Вьетнаме, США думают использовать ядерное оружие. Не имея возможности подавить освободительную борьбу вьетнамского народа обычными средствами военной техники, а также с помощью напалма и отравляющих веществ, американские правящие круги готовятся к тому, чтобы применить во Вьетнаме ядерное оружие.

В печати появились сообщения о том, что США намереваются передать в руки марионеточного правительства в Сайгоне атомные бомбы старого образца и вооружить американскую оккупационную армию современным ядерным оружием.

«Ядерный гигант» — США, которому Лоуренс старается придать черты пацифиста, стоящего на страже «свободного мира», на самом деле является основным смутьяном, нарушителем спокойствия, создающим конфликты на всех континентах нашей планеты.

В вопросах использования ядерного оружия Лоуренс разделяет взгляды Эдварда Теллера.

«Эдвард Теллер убеждает нас принять концепцию ограниченной войны»,— писал Дж. Ньюмен в журнале «Сайентифик Америкен».

«Можно вести ограниченную войну, которая не выйдет за определенные рамки ограничений,— утверждает Теллер.— Тотальная война никогда не будет представлять для нас какого-либо интереса, и нам не следует ее начинать... Если же тотальная война вспыхнет в условиях ограниченной ядерной войны, то мы к ней будем подготовлены лучше, чем в мирное время».

«Если я правильно понимаю ход мыслей Теллера,— говорит Дж. Ньюмен,— то это означает, что он советует США начать как можно скорее ограниченную ядерную войну и продолжать ее в течение неограниченного периода времени».

Лоуренс, так же как и Теллер, воспевает небольшие атомные бомбы: «Преимущества небольших атомных бомб, которые могут применяться в качестве тактического оружия против вражеских армий на поле боя, огромны. Большие стратегические бомбы, как атомные, так и водородные, имеют ограниченные возможности применения. Прежде всего они подходят лишь для крупных промышленных центров».

Лоуренс убеждает, что «тактические атомные бомбы свободны от этих недостатков. Они небольшие, поэтому их нельзя применять против крупных городов» (стр. 264).

«Как это ни парадоксально, наше тяжелое положение в деле создания самого мощного оборонительного оружия — единственного оружия, которое могло уравновесить подавляющее превосходство противника в живой силе, сложилось не в результате шпионской или диверсионной вражеской деятельности, это не было также результатом нашей халатности или небрежности,— пишет Лоуренс.— Как ни странно, все произошло из-за того, что водородная бомба оказалась слишком «хорошим» оружием — настолько мощным, что оно может уничтожить сотни миллионов людей, не разбирая, кто друг, а кто враг» (стр. 202).

«Противником» и «врагом» Лоуренс считает Советский Союз.

На страницах книги Лоуренс нигде ни одним словом не упоминает о том, для каких целей производилось испытание американской атомной бомбы: ведь гитлеровская Германия была уже разбита Советской Армией, а Япония находилась накануне капитуляции.

Лоуренс лишь вскользь упоминает о том, что «точные обстоятельства, при которых бомба будет применена, в то время были не известны... Было лишь точно известно, что бомба не будет готова для применения против Германии» (стр. 145).

Лоуренсу не могли не быть известны соображения генерала Гровса о том, для кого в действительности предназначалась атомная бомба, ибо Гровс еще в 1942 г. говорил об этом: «Я уже тогда не питал никаких иллюзий относительно того, что Россия является врагом и что проект строится на этой основе».

Известный английский физик П. Блэккетт писал, что «применение атомной бомбы было не столько последним военным актом второй мировой войны, сколько первой большой операцией в холодной дипломатической войне с СССР, ведущейся в настоящее время».

Весной 1945 г. двое ученых, немало содействовавших созданию атомной бомбы,— Лео Сциллард и Альберт Эйнштейн,— стремясь остановить ход событий, обратились к Рузвельту с письмом (Рузвельт умер, не успев прочитать это письмо). Среди ученых стали возникать подозрения в связи с интенсивным проведением работ над атомной бомбой, несмотря на разгром фашистской Германии.

«Весь 1943 и отчасти 1944 г.,— писал впоследствии Сдиллард,— нас преследовал страх, что немцам удастся сделать атомную бомбу раньше, чем мы высадимся в Европе... Но когда в 1945 г. нас избавили от этого страха, мы с ужасом стали думать, какие же еще опасные планы строит американское правительство, планы, направленные против других стран» (курсив мой.— В. Л.).

Обладание атомной бомбой опьянило многих государственных деятелей США и дало им повод претендовать на мировое господство.

«Хотим мы этого или не хотим, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром»,— самодовольно заявил в декабре 1945 г. президент Трумэн, излагая названную его именем доктрину американского империализма, суть которой можно выразить двумя словами — мировое господство.

Но у Лоуренса нет ни одной строчки об этом, так же как нет никакого упоминания о реакции мировой общественности на создание в США ядерного оружия, его использование для разрушения японских городов и угрозу применять в будущем.

В самих Соединенных Штатах многие ученые, принимавшие участие в создании ядерного оружия, вскоре после испытания первой атомной бомбы отказались от сотрудничества с американским правительством и положили начало движению за ядерное разоружение.

Многие ученые, занимавшиеся атомными исследованиями в Лос-Аламосе, Чикаго, Ок-Ридже и Нью-Йорке, «решили объединиться, чтобы информировать общественность о происходящем, вырвать контроль над атомом из рук военных и выдвинуть идею международного соглашения, запрещающего атомное оружие»,— пишет М. Рузе в книге «Роберт Оппенгеймер и атомная бомба» *.

Всемирный конгресс сторонников мира в воззвании, принятом на сессии, происходившей в Стокгольме в марте 1950 г., потребовал «безусловного запрещения атомного оружия, как оружия устрашения и массового уничтожения людей».

* М. Рузе «Роберт Оппенгеймер и атомная бомба». М., Атомиздат, 1964, стр. 70.

В воззвании было сказано, что «правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества и должно рассматриваться как военный преступник».

Итоги сессии показали, что движение народов против подготовки новой войны и применения атомного оружия находится на подъеме и встречает широкую поддержку во многих странах.

Докеры Франции,,,Италии, Бельгии, Голландии стали отказываться разгружать американское оружие. Их примеру последовали рабочие других стран и континентов.

Отношение нашей страны к ядерному оружию отчетливо определено в Заявлении Советского правительства, опубликованном еще в декабре 1953 г.

«Что касается Советского Союза, то его позиция совершенно ясна,— говорится в заявлении.— Она состоит в том, чтобы обратить великое открытие человеческого разума не против цивилизации, а на ее всесторонний прогресс, не на массовое истребление людей, а на мирные нужды, на всемерное обеспечение подъема благосостояния населения».

Этой позиции Советский Союз придерживается с самого начала, когда поступило известие о создании в США первой атомной бомбы, и до последних дней.

В ряде мест своей книги Лоуренс пишет о невозможности и недопустимости войны с использованием ядер- ного оружия, но это звучит у него так, как будто он не может и не хочет допустить ее со стороны других стран, зато пытается найти оправдание использованию ядер- ного оружия Америкой.

Вместе с тем перед Лоуренсом возникает и страх возмездия. Он не может не оценить и мощи Советского Союза. Он предупреждает об опасности, проистекающей от самоуверенности, «которая способствовала сильной недооценке возможностей Советского Союза и его технического и военного потенциалов. Это опасное состояние ума породило во всем нашем обществе, от простых людей вплоть до высших кругов, настроение самоуспокоенности, которое, если его не пресечь, может привести к самым серьезным последствиям».

«К счастью, мы во-время пробудились,— пишет далее Лоуренс,— и, как это ни странно, именно сама Россия, грубо растолкав, привела нас в чувство. Этот день нашего пробуждения, который должен стать историческим днем с технической и политической точек зрения, был день 4 октября 1957 г., когда весь мир потрясло известие о том, что русские вывели на орбиту вокруг Земли первый в мире искусственный спутник» (стр. 266).

Здесь опять Лоуренс пытается внушить мысль о том, что советский народ является противником США: «...американский народ, к своему огорчению, узнал, что позволил противнику уйти вперед в развитии самого опасного из всех видов оружия — межконтинентальной баллистической ракеты. Огорчение американского народа усиливалось по мере целого ряда неудачных запусков спутников, гораздо меньших по весу, чем русские. Тогда весь мир узнал, что Россия намного опередила Соединенные Штаты в создании межконтинентальных снарядов дальнего радиуса действия».

Нельзя не согласиться с Лоуренсом, когда он говорит, что «ни одна страна, какой бы мощной она ни была, не осмелится развязать агрессивную войну, так как эта война означала бы самоубийство для самого агрессора. Даже Гитлер не осмелился бы начать войну, в которой не было бы победителя» (стр. 263). И далее: «Водородная бомба сделала мир во всем мире неизбежным».

Но Лоуренс забывает о таких маньяках, как Гитлер, которые могут ввергнуть мир в ядерную катастрофу. Вместе с тем он хочет видеть будущий мир под управлением США.

Несколько глав книги посвящены варварскому акту второй мировой войны — разрушению Хиросимы и Нагасаки.

Лоуренс красочно описывает последствия бомбардировки Хиросимы.

«В госпиталях и на пунктах первой помощи скончалось от одной трети до половины раненых... Не хватало всего: врачей, санитаров, перевязочного материала, лекарств... В течение нескольких дней с утра до ночи мимо миссии проходили похоронные процессии, которые несли мертвых в небольшую долину неподалеку. Там в шести местах сжигали мертвых. Люди приносили с собой дрова и сами сжигали трупы» (стр. 182).

Описывая ужасы атомной бомбардировки и страдания оставшихся в живых жителей города, Лоуренс пытается показать, будто бы эта варварская бомбардировка не вызвала у японского народа никаких чувств возмущения и ненависти к тем, кто использовал атомную бомбу против мирных жителей города.

«В те дни никто из нас не слышал от японцев никаких выпадов против американцев, никто не говорил о мщении»,— приводит Лоуренс слова очевидца катастрофы— немца-миссионера(стр. 184).

«Во время войны я не сталкивался с чувствами ненависти по отношению к противнику со стороны населения, хотя печать старалась раздуть такие чувства»,— старается убедить Лоуренс читателей книги.

Ему самому недостает еще утверждать, что население Японии встретило американцев улыбками, аплодисментами и букетами цветов.

Но кто этому поверит, если даже через двадцать лет многие японцы — жители Хиросимы, оставшиеся в живых, еще не излечились от последствий радиоактивного облучения и не могут без возмущения говорить о действиях «цивилизованных варваров»?!

В книге есть интереснейшие страницы о героизме ученых, занятых мирным трудом.

Одна из удачных глав книги посвящена подвигу участников норвежского сопротивления.

Ярко и подробно Лоуренс описывает борьбу норвежских патриотов — участников Сопротивления и членов специальной группы, которые поставили своей целью сорвать производство тяжелой воды на «Норск Хайдро» и не допустить вывоз ее из Норвегии в Германию. Описанию этой героической эпопеи в книге отведена целая глава — «Новый поход викингов».

Убедительно и образно Лоуренс пишет о том, что принесет людям мирное использование атомной энергии.

«Человек нашел способ создавать среду из нейтронов, в которой можно зажечь атомный костер, более мощный, чем любой другой, когда-либо зажигаемый на Земле. С его помощью человек сможет создать новую цивилизацию, превратить Землю в край изобилия, ликвидировать нищету и болезни и возвратиться в утраченный «земной рай» (стр. 24). И далее: «Огромные силы атома могут быть использованы для преобразования пустынь, то есть, образно выражаясь, могут увеличить поверхность Земли, превратив ныне необитаемые пустыни в цветущие сады. С помощью энергии атома можно обнаруживать залежи полезных ископаемых, скрытые сейчас в недоступных местах; кондиционировать воздух на обширных территориях тропических стран, полярных и субарктических земель, таким образом расширив жизненное пространство для все увеличивающегося населения земного шара. Это не просто мечта современного Жюля Верна. Это реальность. Атомная революция уже началась...»

Действительно, если достижения науки направить на созидание, а не на разрушение и истребление, то человечество вступит в новый, «золотой век».

Пути к полному удовлетворению людей в энергии ныне открыты.

В настоящее время во многих странах мира введены в действие большие атомные электростанции и проектируются еще большие.

Помимо использования процессов деления ведутся интенсивные работы по овладению процессами управляемого ядерного синтеза. Когда эта проблема найдет практическое разрешение, источником энергии будут служить воды Мирового океана.

Многочисленными успехами отмечены пути развития многих других областей науки и техники. Эти достижения позволяют на новой основе производить все, что необходимо человеку: одежду, обувь, жилье, продукты питания.

Разум говорит нам о том, что современные научные открытия настойчиво требуют запретить войны и развивать сотрудничество в использовании всех завоеваний науки и техники для блага людей и прогресса человечества.

На Земле должен быть установлен вечный мир между народами.

В. С. Емельянов

ПРОЛОГ

В этот вечер в нашу жизнь вошел атом

Флоренс Д. Лоуренс

Этот туманный февральский вечер 1939 г. навсегда останется в моей памяти.

Мы шли с Биллом по северной части Саттон-Плейс в направлении моста Куинсборо. Мост был едва виден сквозь густую мглу. С Ист-Ривера доносился рев сирен. По мосту в ту и другую сторону двигались бесконечные цепочки огней машин. Мелькание неоновых реклам за рекой придавало небу красноватый оттенок.

Казалось, голос Билла доносился издалека, и слова, которые я услышала, сделали ощутимым то, что раньше было лишь туманным предчувствием.

Билл только что вернулся с заседания Американского физического общества в Колумбийском университете, где Нильс Бор и Энрико Ферми, два величайших физика, изложили свои взгляды относительно одного из самых выдающихся открытий всех времен — расщепления атома урана.

Первые сообщения об открытии явления, названного делением урана, поступили из Германии в начале января 1939 г., но об истинном значении этого открытия не догадывались до сообщения двух немецких эмигрантов, работавших в то время в Швеции и Дании. До сих пор полагали, что расщепление атома урана имеет узкое применение, являясь лишь лабораторным методом исследования тайн атома. Но более тщательное изучение данного явления Бором и Ферми коренным образом изменило подобные представления. На заседании они заявили, что имеются весьма серьезные основания считать деление атома связанным с «цепной реакцией», иначе говоря, человек наконец сможет обуздать огромную энергию, заключенную в атоме.

Не в столь тревожное время это открытие дало бы новый колоссальный источник энергии для невиданного подъема жизненного уровня всего человечества, создания настоящего рая на Земле. Увы, в то время то, что могло, стать чудом ближайшего будущего, грозило превратиться в кошмар настоящего. Тогда неизбежность войны была совершенно ясна, и поэтому ключ к атому означал, что Гитлер может получить в свое распоряжение величайшую разрушительную силу, когда-либо известную миру, в миллионы раз более разрушительную, чем тротил.

И хотя ни Бор, ни Ферми, ни кто-либо другой на заседании не намекнул даже на отдаленную возможность создания атомной бомбы, для каждого, кто был знаком с фактами, стало очевидным, что, если Бор и Ферми правы в своих догадках, деление урана может дать немцам в руки апокалипсическое * оружие.

* Апокалипсис — часть библии, содержащая мистическое пророчество о конце света.— Прим. ред.

«Расщепление атомов всего лишь одного килограмма урана эквивалентно взрыву 20 тысяч тонн тротила,— услышала я слова Билла.— Одна атомная бомба может уничтожить сердце любого города Земли. И страна, которая первой получит это оружие, будет господствовать над миром».

Как журналист и один из старейших работников «Нью-Йорк тайме», Билл считал своим долгом рассказать свободному миру об опасности, угрожающей человечеству. Пробудив мир, можно превратить атом в щит свободы, а не в орудие порабощения. Но можно ли пробудить мир и осознает ли человечество во-время угрожающую ему опасность?

...Когда мы остановились у железной ограды в конце 57-й улицы, Билл закончил рассказ, который убедил меня в том, что скоро наш мир и образ жизни будут перестроены.

Прошло немногим более пяти месяцев после Мюнхена. Если только свободному миру не было суждено полностью капитулировать, вторая мировая война казалась неизбежной в ближайшем будущем. Провозгласив в законе о нейтралитете «плати и вези» («Cash and Carry») *, Америка объявила миру, что в случае войны американцы не придут на помощь, как это было в первой мировой войне. Поэтому казалось весьма сомнительным, что конгресс согласится ассигновать какие-либо средства на фантастическое оружие, возможность создания которого даже большинство ученых расценивали скептически, а обыватель считал совершенно невероятным.

В этих условиях казалось вполне возможным, что Гитлер будет первым обладателем атомной бомбы и мир встанет перед выбором: капитуляция или гибель.

Мы вернулись домой в мрачном настроении.

В этот вечер в нашу жизнь вошел атом.

* По этому пункту «Закона о нейтралитете», принятом конгрессом США 31/VIII 1935 г., воюющие страны могли закупать в США сырье и другие материалы (кроме оружия) при условии, что они будут экспортированы не на американских кораблях и станут иностранной собственностью еще до того, как их вывезут из США.— Прим. ред.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Второе пришествие Прометея

ГЛАВА 1 «Неофициальное заседание»

Заседание в Колумбийском университете состоялось в пятницу 24 февраля 1939 г. в лекционном зале № 401 Пьюпин-холла на физическом факультете. Это неофициальное заседание, состоявшееся в конце обычной программы ежегодного собрания Американского физического общества, явилось одним из наиболее выдающихся в истории этого общества и науки вообще. На нем сверх программы «обсуждался вопрос о расщеплении атомов урана».

Докладчики — Нильс Бор из Дании и Энрико Ферми из Италии — были наиболее осведомленными людьми в данном вопросе. Бор являлся основоположником современной концепции строения атома, Ферми провел серию важных экспериментов, которые непосредственно привели к открытию деления урана. Благодаря счастливому совпадению они оба оказались в Соединенных Штатах в одно и то же время.

«Выступления обоих ученых сверх программы,— сообщила в субботнем номере «Нью-Йорк тайме» от 25 февраля 1939 г.,— захватили внимание аудитории, состоящей из 200 выдающихся физиков. Все присутствующие были буквально заворожены докладами о «самом сенсационном открытии в современной физике со времени открытия радиоактивности более сорока лет назад».

Речь идет о том..., что под влиянием бомбардировки урана медленной нейтральной частицей (нейтроном) с энергией всего в одну тридцатую электронвольта атом урана расщепляется на два осколка, каждый из которых является радиоактивным атомным «пушечным ядром» с огромной энергией—100 миллионов электронвольт. Это самое большое количество энергии, когда-либо освобожденной человеком на Земле.

Профессора Бор и Ферми сообщили, что работа над новейшим «фонтаном атомной энергии» лихорадочно проводится во многих лабораториях как у нас, так и в Европе. Эта крупнейшая «охота» в области современной физики является новой вехой в подчинении человеку элементов и самым важным шагом, сделанным наукой в деле превращения одних элементов в другие и использования огромных запасов энергии, заключенной в ядре атома.

Новый метод освобождения атомной энергии и превращения элементов рассматривается как самый короткий путь, который предстоит проделать в поисках современного «философского камня». Обсуждение данного вопроса двумя величайшими авторитетами в этой области явилось полной неожиданностью для физиков, собравшихся на объединенное заседание Американского физического общества и Оптического общества Америки, так как в официальной программе не было даже намека на предстоящее событие.

Профессор Бор заявил, что так как открытие произошло совсем недавно, а исследования проводятся слишком поспешно, то большая часть полученных результатов еще должна быть сопоставлена и объяснена. Все это было настолько неожиданным, что ученые были просто потрясены, но все единодушны в том, что физики находятся накануне новых исторических открытий».

Атмосфера в лекционном зале была напряженной. Нам предоставилась редкая возможность созерцать гений в действии. Это было восхитительное зрелище. Человеческий интеллект требовал от Природы открыть свои тайны, которые были скрыты от него с тех пор, как человек впервые начал изумляться и думать.

Одной из этих тайн и был закон цепной реакции. Он провозглашал, что даже один расщепленный атом урана может служить «космической спичкой», способной разжечь атомный пожар, или стать детонатором атомного взрыва в бомбе.

Второй основной закон уранового распада (открытый Бором совместно с его бывшим учеником, профессором Джоном А. Уилером из Принстона) гласил, что для этого годен лишь очень редкий и трудно выделяемый вид урана, известный как уран-235, или U235.

Математические символы, которые Бор и Ферми писали на доске, в переводе на обычный язык означали, что человек нашел средство разжечь новый огонь, в миллионы раз более мощный, чем любой из огней на Земле, порожденных солнечной энергией. Действительно, это был огонь, порожденный тем же источником космической энергии, которая позволяет Солнцу и мириадам светящихся звезд и сверхсолнц космоса излучать свет и тепло в течение миллиардов лет без каких-либо заметных признаков ослабления.

Знаменитая формула Эйнштейна дала нам ключ к огромной энергии, заключенной даже в незначительном количестве вещества. На основе этой формулы было подсчитано, что одна тридцатая грамма воды, будучи полностью переведенной в чистую энергию, способна дать количество тепла, достаточное для того, чтобы превратить одну тысячу тонн воды в пар. А в грамме воды имеется запас энергии, достаточный, чтобы поднять груз весом в миллион тонн на вершину горы высотой в десять километров. Глоток воздуха может давать энергию мощному самолету в течение года; пригоршня снега способна целый год обогревать большой жилой дом; картонный железнодорожный билетик в состоянии провести тяжелый пассажирский поезд несколько раз вокруг земного шара; стакан воды способен в течение года давать энергию электростанции мощностью 100 тысяч киловатт; в десятицентовой монетке (вес ее 2,5 грамма) заключена энергия, эквивалентная энергии, освобождаемой при взрыве 50 тысяч тонн тротила.

Хотя о существовании этой космической сокровищницы знали в течение десятилетий, считалось, что она всегда будет оставаться за пределами досягаемости человека *. Считалось, что только Солнце и гигантские звезды могут черпать энергию из этого космического фонтана. Лишь звезды обладали ключом к этой сокровищнице, ключом, который казался слишком большим, чтобы уместиться на Земле — крошечной пылинке в глубинах космического пространства.

Всего за несколько месяцев до этого заседания я спросил Эйнштейна, не настало ли время, когда человек сможет найти этот ключ.

«Нет,— ответил он,— мы как плохие стрелки, стреляющие в птиц вслепую там, где их очень мало!». Он имел в виду, что в то время надо было стрелять миллионами миллиардов атомных «пуль» и только ценой громадных затрат энергии можно было заставить несколько атомов выделить ничтожную часть заключенной в них энергии. Целью этих экспериментов было получение новых знаний о строении атома и внутренней структуре материи; они не давали даже намека на то, что человек сможет использовать энергию атома в своих практических целях. Никогда в своих даже самых смелых мечтах ученые не осмеливались надеяться, что можно будет получать огромные количества энергии, освобожденные при расщеплении урана.

Как для обычного огня нужен кислород, так и расщепление урана может быть осуществлено лишь с по

* Это утверждение автора неверно. Замечательный советский ученый академик В. И. Вернадский еще в феврале 1922 г. писал: «Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою жизнь, как он захочет. Это может случиться через столетие. Но ясно, что это должно быть» — Прим, научн., ред.

мощью нейтрона — одной из двух основных частиц, из которых построены ядра всех атомов. Беда заключалась в том, что все нейтроны во Вселенной прочно связаны внутри ядер атомов, и на Земле не было известно силы, которая могла бы вышибить их в количествах, достаточных для расщепления атомов большой массы урана. Ученые расщепляли несколько атомов урана, но это было все равно, что чиркнуть атомной спичкой, которая гасла так же быстро, как и обычная в условиях

отсутствия кислорода.

Положение казалось безнадежным. Но в тот вечер в Колумбийском университете я услышал, как Ферми произнес два слова, которым предстояло навсегда изменить судьбу людей: «Цепная реакция!».

Прежде чем смысл этих слов стал мне понятен, прошла как будто вечность. Каждый атом урана при расщеплении, говорили Ферми и Бор, автоматически выделяет по крайней мере два нейтрона, способных расщепить еще два атома. Эти два атома в свою очередь выделяют четыре нейтрона, которые могут расщепить четыре атома, тем самым высвободится еще восемь нейтронов, и так далее в геометрической прогрессии.

Простой подсчет показывает, что число атомов, умножаемое на два на каждой последующей ступени, достигнет тысячи (округленно) в первые десять ступеней и будет продолжать умножаться на тысячу на каждом из последующих десятков ступеней, достигая миллиона на двадцатой ступени, миллиарда — на тридцатой, триллиона— на сороковой и т. д. На восьмидесятой ступени число атомов, которые будут расщеплены цепной реакцией, достигнет астрономической цифры: триллион триллионов— числа, выражаемого единицей с 24 нулями! Это число равно количеству атомов, содержащихся примерно в одном фунте урана *.

Человек нашел способ создавать среду из нейтронов, в которой можно зажечь атомный костер, более мощный, чем любой другой, когда-либо зажигаемый на Земле. С его помощью человек сможет создать новую цивилизацию, превратить Землю в край изобилия, ликвидировать нищету и болезни и возвратиться в утраченный «земной рай».

* 1 фунт = 453,6 г.— Прим. перев.

Помню, как я сказал самому себе: «Это второе пришествие Прометея, наконец освобожденного от плена, который продолжался почти пятьсот тысяч лет. На этот раз он принес огонь от того пламени, которое зажгло звезды».

Я с восхищением смотрел на странные символы и иероглифы, которые писал на доске Ферми и по ходу дела растолковывал Бор. Я все еще грезил наяву о том, что будет означать для будущего «второе пришествие Прометея», как вдруг очнулся от страшной мысли.

Этот новый огонь Прометея, подумал я, может быть использован Гитлером как самое разрушительное оружие в истории. И так как открытие распада урана было сделано в Германии более месяца назад, то, по-видимому, нацистские ученые уже работают над этим проектом.

Я спросил своего хорошего друга и руководителя, профессора Джона Р. Даннинга из Колумбийского университета, сидевшего рядом со мной, во сколько раз количество энергии, освобождаемой в результате распада урана, больше энергии, выделяемой при взрыве того же количества тротила.

—Эта энергия в двадцать миллионов раз больше энергии, освобождаемой тротилом,— ответил он.— Расщепление одного килограмма урана, таким образом, означает освобождение энергии, эквивалентной взрыву двадцати миллионов килограммов, или двадцати тысяч тонн, тротила.

—Допустим, цепная реакция началась,— продолжал я.— Как быстро будет она идти? Сколько времени потребуется для того, чтобы расщепить, например, килограмм урана?

Профессор Даннинг улыбнулся.

—Я думаю,— сказал он,— что потребуется около одной миллионной доли секунды или около того. Беда в том, что в настоящее время нет возможности получить хотя бы одну миллионную долю грамма чистого урана- 235. А получение килограмма урана-235 при нынешнем уровне знаний находится за пределами возможностей.

Уран существует в природе в смеси двух основных разновидностей, или изотопов. Самым распространенным, составляющим 99,3% всех запасов природного урана, является уран-238, называемый так потому, что его ядро состоит из 238 основных строительных блоков вещества. Другая его разновидность — уран-235 с ядром, состоящим из 235 основных частиц (92 положительно заряженные частицы и 143 частицы, нейтральные в электрическом отношении,— нейтроны), составляет лишь 0,7% всего природного урана.

Именно эта редкая разновидность урана, говорил Бор физикам, будет поддерживать саморазвивающуюся цепную реакцию и, таким образом, явится исходным элементом, для освобождения атомной энергии в широком масштабе. При регулируемой скорости эта реакция может быть использована в качестве мощного источника энергии, в три миллиона раз превышающей энергию угля; при нерегулируемой скорости — в двадцать миллионов раз мощность тротила.

С другой стороны, продолжал Бор, тяжелый уран-238, бесполезный в качестве атомного топлива или взрывчатого вещества, может служить в качестве гасителя атомного пламени, задерживая распространение атомного огня в легком уране. То есть, говоря более научным языком, уран-238 поглотит большую долю нейтронов, необходимых для поддержания цепной реакции в уране-235.

Это было одновременно и плохим, и хорошим известием. Плохим потому, что в го время считалось невозможным получить уран-235 в чистом виде, свободном от урана-238 — гасителя атомного пламени, а это означало, что использование атомной энергии носило лишь теоретический характер. С другой стороны, это и успокаивало, так как невозможность отделения 0,7% урана-235 от 99,3% урана-238 означала, что создание атомной взрывчатки также являлось только теоретическим вопросом.

Я поинтересовался, нельзя ли найти простой способ отделения урана-235 от урана-238. Прогресс науки строится на том, что всегда кто-то сумеет сделать «невозможное». А вдруг фашистские ученые найдут способ сконцентрировать уран-235!

Я решил посоветоваться с Ферми и Бором. Как только заседание закончилось, я попросил профессора Даннинга представить меня ученым и прямо спросил этих двух великих людей: «Может ли небольшое количество урана-235, скажем килограмм, быть использовано как бомба, по мощности взрыва эквивалентная тысячам тонн тротила?».

Лишь через несколько лет я узнал от Ферми, как он и Бор среагировали на мой вопрос. Тогда я даже не мог подозревать, что они совместно с другими ведущими учеными— беженцами из нацистских и фашистских стран — уже тайно обсуждали планы предупреждения американского правительства об опасности, грозящей миру.

Не мог я также знать и того, что Бор, Ферми и другие пионеры в деле освоения атомной энергии уже подумывали о необходимости добровольного засекречивания ими этих работ.

После паузы, достаточно продолжительной, чтобы я понял, что задал довольно щекотливый вопрос, Ферми ответил, медленно и тщательно подбирая слова:

—Мы не должны делать поспешных выводов. Все это так ново... Нам надо еще много узнать, прежде чем мы сможем дать ответ. На это уйдут годы.

—Сколько, по вашему мнению, на это потребуется времени? — спросил я.

Только через шесть лет он мне объяснил, что умышленно ответил так, чтобы разочаровать меня:

—. По крайней мере двадцать пять, а возможно, и пятьдесят лет.

Помня, как первая мировая война стимулировала развитие авиации и радио, я счел его оценку слишком осторожной.

—Допустим, Гитлер решит, что это именно то оружие, которое ему необходимо для завоевания мира,— настаивал я,— разве не исключена возможность значительного сокращения этого срока?

—Ничто не является невозможным,— ответил он,— но это крайне маловероятно. Слишком много нам еще надо узнать.

—Все может оказаться значительно проще, чем вы думаете,— настаивал я.— Возможно, все, что нужно,— это эффективный метод концентрирования урана-235 в количестве нескольких килограммов.

—На это может потребоваться много лет. А мы должны еще найти доказательство тому, что цепная реакция действительно будет иметь место.

—Как можно экспериментально доказать, протекает или нет цепная реакция в уране, если невозможно отделить уран-235 в количествах, необходимых для осуществления такой реакции?

Ферми немного подумал и улыбнулся своей характерной улыбкой,

—Может быть, мы сделаем это довольно просто, вообще не отделяя уран-235. Прежде всего возьмем большой кусок природного урана, содержащего 0,7% урана-235. Затем пробуравим в куске большую дыру и заполним ее радием и бериллием. Это обеспечит нас нейтронами, необходимыми для начала процесса. Потом положим этот кусок в открытой местности, далеко от населенных пунктов, допустим где-нибудь в Канзасе, и подождем, когда пойдет дождь. (Вода замедляет нейтроны, уменьшая их энергию настолько, что они могут расщепить лишь атомы урана-235.)

То, что описывал Ферми, как теперь известно, являлось грубым прототипом ядерного реактора, или атомного котла — силовой установки атомного века.

—Работать такой атомный котел будет следующим образом. «Пули» (ядра атомов гелия), которые вылетят из радия в результате его естественного распада, вышибут нейтроны из ядер атомов бериллия. Дождевая вода замедлит нейтроны до необходимой скорости, при которой их сможет притянуть лишь уран-235, так же, как железные опилки, разбросанные в куче песка, притягиваются к мощному магниту.

Медленные нейтроны расщепят атомы с выделением нейтронов; те в свою очередь также замедлятся падающими каплями дождя, расщепят новое количество атомов урана-235 и, следовательно, освободят новую порцию нейтронов, т. е. начнется самопроизвольная цепная реакция, которая превратится в гигантский атомный пожар.

Мы все рассмеялись. Но после этого вечера жизнь для всех нас перестала идти по-прежнему.

ГЛАВА 2. Чудо, которое спасло мир

Есть такая древняя сказка о трех принцах Серендипа. Путешествуя по свету, они случайно или благодаря своему уму находили то, что даже не искали. Ссылаясь на эту сказку, Гораций Волполь создал слово «серендипность» (serendipity), что означает «дар находить ценные или приятные вещи, которые не ищешь».

Истории науки известны яркие примеры серендипности; многие из величайших открытий были сделаны волей случая. Подъем воды в ванне дал Архимеду ключ к открытию закона плавающих тел, на принципе которого основана конструкция всех кораблей. Падающее яблоко привело Исаака Ньютона к установлению закона всеобщего тяготения — одного из величайших открытий всех времен, которое позволило ему сформулировать законы движения, управляющие вращением планет и всех небесных тел в мировом пространстве. Когда Майкл Фарадей заметил, что электрический ток индуцируется в проводе, перемещаемом поперек силовых линий магнитного поля, он пришел к чудесному выводу о возможности превращения механической энергии непосредственно в электрическую — фундаментальное открытие, которое в современный век сделало возможным получение дешевой электроэнергии.

Хотя пути, которые привели к этим и многим другим открытиям, были найдены случайно, потребовалось вдохновение гения, чтобы эти случайные находки превратить в великие открытия. Как заявил великий Пастер, «случай помогает подготовленному уму». Многие важные открытия не были сделаны потому, что ум наблюдателя не был подготовлен к восприятию виденного.

И почти во всех таких случаях плохая подготовка умов к восприятию нового — в некоторых случаях даже умов гениальных — была прямым результатом предвзятых представлений.

Самым знаменитым примером серендипности является, безусловно, пример Колумба. Наметив прямой путь в Индию и заранее решив, что этот путь приведет его именно туда, Колумб никак не мог заставить себя признать факт открытия им нового континента.

Открытие ядерного распада — это самый яркий пример выдающегося, возможно, величайшего в истории человечества современного открытия, осуществленного серендипно. Так же, как это было с Колумбом, умы первооткрывателей и их последователей были совершенно не подготовлены к восприятию нового. Предвзятые представления мешали признанию новых фактов.

Однако в данном случае неподготовленность многих самых блестящих умов мира оказалась благом для человечества. Мир все еще не представляет — и об этом здесь говорится впервые — ту жизненно важную роль, которую это беспрецедентное проявление коллективной интеллектуальной слепоты сыграло в сохранении всех заветных ценностей цивилизации Запада.

Если бы не эта слепота, Гитлер имел бы атомную бомбу в начале второй мировой войны, и нет сомнений в том, что он остался бы ее единственным обладателем.

Дело в том, что расщепление атома урана, сделавшее возможным создание атомной бомбы, впервые было осуществлено весной 1934 г., почти за пять лет до начала второй мировой войны. Это произошло в Римском университете, а руководителем группы, которая произвела расщепление атома урана, был не кто иной, как Энрико Ферми.

Но, согласно всем признанным в то время законам физики, на Земле не было силы, которая могла бы расщепить атом. Никто из самых выдающихся физиков мира, включая Эйнштейна, Планка, Резерфорда и Бора, не верил, что вообще возможно это сделать. Поэтому Ферми и его талантливые сотрудники, наблюдая расщепление атомов, не смогли тогда понять происходящего.

В течение почти пяти лет выдающиеся специалисты по ядерной физике и радиохимии многих стран, включая Ирен Жолио-Кюри — лауреата Нобелевской премии, дочь известных Марии и Пьера Кюри, открывателей радия и полония, тысячи раз повторяли эксперименты Ферми с ураном. Они наблюдали аналогичное явление, которое, если бы их умы были свободны от предвзятых представлений, не смогли бы истолковать иначе, как результат расщепления атомов урана на два более легких элемента, сопровождающееся выделением большого количества ядерной энергии. Но так велика была сила предвзятых представлений, даже когда они были ошибочными, что ученые не смогли прийти к единственно логичному выводу, который мог бы объяснить происходящее перед их глазами.

С содроганием думаешь о том, что мир находился буквально на пороге катастрофы, когда молодой Ферми и его небольшая группа из четырех человек — Эдуардо Амальди, Оскар Д’Агостино, Франко Разетти и Эмилио Сегрё — стояли в изумлении, созерцая странные продукты, образовавшиеся в результате бомбардировки незначительного количества урана при помощи нейтронной пушки. Ею служила стеклянная трубка длиной 12,5 сантиметров, из которой вылетал поток нейтронов, выбиваемых из атомов бериллия мощными ядерными «пулями» радия. Если бы они поняли, что происходит в их довольно простой экспериментальной камере, секрет как атомной, так и водородной бомбы был бы открыт еще в мае 1934 г., а это могло дать Гитлеру уже тогда такое грозное оружие.

Тот факт, что Ферми и многие другие выдающиеся умы в области ядерной физики и химии не смогли понять природу и значение потрясающего явления, которое они наблюдали, должно войти в историю как великое пятилетнее чудо.

Это было великим чудом, которое спасло мир.

В 1925 г. Ида Ноддак работала вместе с мужем над открытием элемента рения. В публикации 1934 г. она допускала возможность, что Ферми действительно расщепил атом урана.

«Можно также с равным основанием считать,— рассуждала она,— что в этом новом типе ядерного распада, осуществленного с помощью нейтронов, имеют место важные ядерные реакции, отличающиеся от реакций, наблюдавшихся до сих пор... Можно допустить, что при бомбардировке нейтронами тяжелых ядер (таких, как уран) они раскалываются на несколько крупных осколков, которые на деле являются изотопами (двойниками) известных элементов, а не соседями подвергнутых облучению элементов».

Как стало известно после пяти лет неудачных исканий, она была, безусловно, права. Но в то время никто даже не счел нужным обратить внимание на ее слова.

Здесь мы сталкиваемся с одним из величайших парадоксов истории. Весь человеческий прогресс — это результат исканий прогрессивного «открытого» разума в неизвестном. Однако в данном случае мы имеем ярчайшую иллюстрацию того, как ум «закрытый», полный предрассудков, спасает цивилизацию. Не означает ли это, что такой ум иногда желателен, чтобы служить тормозом для слишком быстрого прогресса? Не надо ли нам умышленно несколько замедлить скорость нашего познания природы, чтобы предотвратить злоупотребление этими знаниями со стороны звероподобных и сумасшедших людей, находящихся у власти? Не надо ли нам обуздать творческий ум?

Конечно нет. События 1934 г. показывают как раз противоположное. Вместо замедления работы творческого ума руководители цивилизованных наций должны понять необходимость двигаться быстрее, чтобы догнать захватывающее дух движение науки.

Если бы это произошло в 1934 г., не было бы опасности того, что Гитлер станет первым обладателем ядер- ного оружия. Напротив, если бы только открытие ядер- ного деления было понято в 1934 г., когда Ферми первым расщепил атом урана, и если бы политические и военные руководители оценили колоссальные возможности этого открытия, свободный мир с его гораздо большими промышленными и научными ресурсами первым бы создал ядерное оружие. В этих условиях Гитлер, столкнувшись с возможностью ядерного разрушения, мог бы вообще воздержаться от развязывания ядерной войны.

Безусловно, только потому, что политические и военные руководители свободного мира не смогли правильно оценить опасность наличия атомного арсенала в руках Гитлера, так же как они не смогли правильно оценить опасность, которую представляла для свободного мира немецкая машина обычных средств уничтожения, неспособность ведущих ученых мира оценивать не предвзято факты стала явным преимуществом. «Открытый» ум может стать опасностью лишь тогда, когда он действует в общественном и политическом климате наглухо «закрытых» умов.

Обозревая события с 1934 г. до конца 1938 г., можно лишь радоваться, что благосклонная судьба охраняла свободный мир и защищала его от сил зла. Она не дала атомную бомбу в руки злейшего его врага, ослепив самые проницательные глаза человечества.

«Как же вы пропустили это?» — спросил я Ферми в 1945 г. в его лаборатории в Лос-Аламосе (штат Нью- Мексико) .

Когда он ответил, я впервые полностью осознал все значение того чуда, которое не дало атомную бомбу в руки Гитлера и позволило нам опередить Советский Союз на четыре года.

«Тонкая полоска алюминиевой фольги толщиной в три мила (тысячная доля дюйма *) помешала нам увидеть то, что действительно происходит»,— ответил он.

Наличие алюминиевой фольги было довольно логичным. Ферми.и другие исследователи атома, которые повторяли его опыт, считали, что они создают в своей камере новые элементы из урана, более тяжелые, чем уран. Они считали, что такие трансурановые элементы будут выделять мощную радиацию определенного радиуса действия. Тонкая полоска алюминиевой фольги должна была служить «радиационным ситом», отсеивающим излучение малого радиуса действия, исходящее от урана, но пропускающее более проникающую радиацию новых элементов.

Однако алюминиевая фольга толщиной в три мила была достаточно толста и не дала Ферми возможность наблюдать выделение совершенно необычной радиационной энергии, настолько мощной, что это могло быть объяснено лишь расщеплением атома урана.

Если бы не этот щит из алюминиевой фольги, Ферми увидел бы на экране осциллографа, соединенном с аппаратом, эти излучения, которые проявились бы в виде изломанных высоких пиков на вибрирующей зеленой линии.

Беспрецедентная высота этих зеленых пиков, являвшихся своего рода атомным термометром, подсказала бы Ферми, что в его урановой камере происходит громадное космическое извержение с выделением огромного количества энергии — порядка 200 миллионов электрон- вольт.

Потрясающий взрыв атомного вулкана мог привести лишь к единственному заключению: происходит расщепление атома урана.

Однако крохотная полоска алюминиевой фольги, помещенная между летящими осколками расщепленных атомов урана и экраном осциллографа, скрыла от глаз людей захватывающее дух зрелище ядерной силы.

Через несколько лет я спросил Ферми, не сожалеет ли он о том, что упустил возможность осуществить одно из величайших открытий всех времен.

«Я рад, что так получилось»,— спокойно ответил он.

* 1 дюйм = 2,54 см.— Прим. перев.

Катастрофа чуть не произошла в 1936 г. в лаборатории двух швейцарских физиков, которые, как и многие другие, пытались понять странное явление, наблюдаемое при повторении опыта Ферми с ураном.

Однажды они забыли поставить алюминиевую фольгу в урановую камеру, и когда посмотрели на экран, то были поражены видом изломанных зеленых вершин, которые поднимались на невероятную высоту. Чем больше они смотрели, тем менее понятным казалось им все происходящее.

«Проклятый аппарат искрит»,— решили они.

Поэтому они выбросили «испорченный аппарат» и продолжали опыт на другом аппарате, поведение которого было «нормальным». И в этот раз, и в дальнейшем они не забывали помещать алюминиевую фольгу внутрь камеры.

ГЛАВА 3

Примесь, которая изменила ход истории

Утром в понедельник 2 января 1939 г. Энрико Ферми стоял на палубе парохода «Франкония» и смотрел на силуэты зданий Нью-Йорка и статую Свободы. Рядом с ним стояли его жена Лаура и двое детей — Нелла и Джулио, восьми и трех лет.

«Мы стали основателями американской ветви семьи Ферми»,— сказал Ферми.

Он на редкость удачно выбрал время для своего приезда, но не мог даже приблизительно догадываться о той роли, которую должен был сыграть в истории Америки и свободного мира.

10 декабря 1938 г. Ферми получил Нобелевскую премию в области физики за «открытие новых радиоактивных элементов, полученных нейтронным облучением, и за связанное с этим открытие ядерных реакций, вызванных медленными нейтронами». После того как Муссолини по примеру Гитлера ввел антисемитские законы, жизнь семьи Ферми стала невыносимой, так как Лаура Ферми происходила из известной еврейской семьи, проживавшей в Италии в течение многих поколений. Поэтому, когда Ферми отправился в Швецию получать Нобелевскую премию, он забрал с собой всю семью, решив больше не возвращаться в фашистскую Италию.

Конечно, американские университеты гордились тем, что могли пригласить к себе физика, занимавшего такое высокое положение в научном мире. Из нескольких предложений он выбрал преподавание в Колумбийском университете— одном из основных мировых центров атомной физики.

В то время десятки великих ученых, художников, писателей и мыслителей прибыли в нашу страну, чтобы продолжать свою работу в атмосфере свободы. Наиболее известным среди них был Альберт Эйнштейн, который приехал в 1933 г. Все они без исключения внесли большой вклад в наше наследие, материальное и духовное; принесли нам, молодой нации, культурные сокровища, которые будут обогащать нашу страну в течение целых поколений.

В то утро Ферми думал о том, что сможет продолжать свои мирные исследования атомного ядра. Но судьба решила иначе. Ученый не пробыл в Америке и трех месяцев, как ему пришлось заняться созданием самого страшного оружия в мире.

Когда он прибыл сюда, то еще не знал об одном из самых выдающихся научных открытий, сделанном недавно в Германии. В больших химических лабораториях Института кайзера Вильгельма в Берлине за несколько дней до рождества были завершены эксперименты исторического значения. В сущности, это были те же эксперименты, которые впервые осуществили Ферми и его группа в 1934 г.— трансмутация урана обстрелом его ядер нейтронами. Но способы, примененные на этот раз, требовали особо чистой радиохимической техники — этой новой научной области.

Эксперименты явились кульминационным моментом в одном из великих научных сражений за первенство, хотя никто из участников этого сражения даже смутно не представлял себе значения победы. На карту был поставлен престиж не только отдельных лиц, но и двух наций. Снова это была борьба Германии против Франции; на этот раз группа из двух крупных немецких ученых бросила вызов выдающемуся французскому ученому. Еще большее величие сражению придавал тот факт, что двое из главных его участников были женщины, признанные в то время как выдающиеся ученые мира.

В германской группе были Отто Ган, первый радиохимик мира, и Лиза Мейтнер, прославленный на весь мир ядерный физик. Французская сторона была представлена пользующейся такой же всемирной известностью Ирен Жолио-Кюри. Как и ее мать, Ирен вместе со своим мужем, Фредериком Жолио-Кюри, получила Нобелевскую премию в области химии за открытие явления искусственной радиоактивности — образование из обычных устойчивых элементов большого количества элементов, похожих на естественный радий, который был открыт родителями Ирен. Это выдающееся открытие указало путь к синтезу ряда радиоактивных изотопов, многие из которых играют жизненно важную роль в химии живых организмов. Это дало в руки человечества самые мощные после открытия микроскопа орудия для изучения жизненного процесса.

Будучи дочерью знаменитых родителей, Ирен Кюри старалась превзойти их. Говоря словами Лизы Мейтнер, «казалось, она боялась, что на нее будут смотреть скорее как на дочь своей матери, чем как на самостоятельного ученого». Она прежде всего хотела достичь успехов своей матери, получившей две Нобелевские премии: одну в области химии, другую в области физики,— честь, которой удостоились лишь однажды во всей истории Нобелевской премии. И, как мы сейчас увидим, она была очень близка к получению не только двух, а даже трех Нобелевских премий: еще одной в химии и другой в физике, но ей пришлось испытать горькое разочарование, так как в последнюю минуту обе медали были «перехвачены» соперниками.

Первое большое разочарование ее ожидало в 1932 г. Вместе со своим мужем она стремилась определить природу таинственной мощной радиации, наблюдаемой в 1930 г. Вальтером Боте — ведущим немецким ядерным физиком-экспериментатором. В 1932 г. они были близки к этому. Однако открытие, которое оказалось одним из величайших в современной науке, каким-то образом ускользнуло от них.

В лаборатории Кавендиша Кэмбриджского университета, возглавляемой тогда великим лордом Резерфордом, один из учеников Резерфорда Джеймс Чедвик также был занят поисками таинственного луча. Иронией судьбы одно из наблюдений Жолио-Кюри подсказало Чедвику правильное направление в исследованиях. А через месяц он сделал одно из самых потрясающих заявлений в истории науки: оказывается, таинственный луч является нейтроном, одним из основных строительных кирпичиков Вселенной — частицей, которой суждено было открыть дорогу в атомный век.

За это открытие Чедвик в 1935 г. был награжден Нобелевской премией в области физики — желанная награда, которую чуть не получила Ирен Жолио-Кюри.

Чедвик удостоился ее, потому что был знаком с докладом Резерфорда, сделанным в 1920 г., в котором отец экспериментальной ядерной физики предсказал существование нейтрона. Как говорят, Фредерик Жолио-Кюри с горечью сказал, после того как Чедвик закончил объяснение истинного значения наблюдений Жолио-Кюри, что если бы он и его жена прочитали этот доклад, то они и сами открыли бы нейтрон.

Когда 4 июня 1934 г. умерла Мария Кюри, Ирен Жолио-Кюри в возрасте тридцати шести лет уже достигла вершины своей научной славы, открыв (вместе со своим мужем) искусственную радиоактивность и тем самым значительно расширив размеры обширных владений, где ее мать была суверенной владычицей. Это единственный пример в истории науки, когда величие в одной из выдающихся областей знания передалось по наследственности от матери к дочери.

Но в отличие от матери Ирен Жолио-Кюри имела сильного противника. Лиза Мейтнер, хотя и была менее известна миру, в то время достигла большой популярности за открытия в области радиоактивности. И как это часто происходит с учеными, работающими в одной области, на научных конгрессах Мейтнер смело оспаривала открытия своей французской соперницы.

Лиза Мейтнер родилась в Вене в еврейской семье 7 ноября 1878 г. и была, таким образом, почти на девятнадцать лет старше Ирен, которая родилась 12 сентября 1897 г. В возрасте двадцати лет, когда Ирен был год, Лиза, изучающая в то время технические науки в Венском университете, была потрясена сообщениями об открытии полония и радия Пьером и Марией Кюри. Это открытие, одна из величайших вех в истории, определило выбор Лизы. Она посвятила себя изучению атомной физики, тогда новой области науки. Ее решение, которое через сорок лет оказало глубокое воздействие на ход истории науки, было принято под влиянием того, что одним из выдающихся пионеров освоения этой захватывающей новой области науки была женщина.

В 1908 г., когда Лизе было тридцать лет, исследования привели ее в Берлинский университет — тогда один из величайших мировых центров атомной физики. Здесь она изучала теоретическую физику с Максом Планком, открывателем квантовой теории — одной из самых революционных концепций в истории, за которую Планк получил Нобелевскую премию в области физики в 1918 г. И в это же время она начала свою экспериментальную работу с Отто Ганом, который учился под руководством Резерфорда. Это сотрудничество продолжалось тридцать лет.

Группа Гана и Лизы Мейтнер получила всемирное признание за их вклад в исследования радиоактивности, впервые проливший свет на образование продуктов распада радия, актиния и тория и на естественное превращение этих элементов с помощью алхимии природы. В 1917 г. они открыли редкий элемент протактиний, который занял 91-е место в периодической системе и заполнил пустое место между торием (порядковый номер 90) и ураном (номер 92). Они назвали его протактинием, так как их исследования показали, что он превращается в актиний, 89-й элемент.

Необычные радиоактивные элементы, полученные Ферми в 1934 г. бомбардировкой урана нейтронами, вызвали сенсацию в научном мире. Во всех ведущих лабораториях применялись хитроумнейшие приемы современной науки для определения природы этих странных элементов. Сейчас мы знаем, что они были новыми радиоактивными видами элементов с массой, почти вдвое меньшей массы атома урана, т. е. осколками расщепленных атомов урана. Но, согласно принятым в то время концепциям, расщепление атома считалось невозможным. Поэтому ученые продолжали ошибочно искать элементы тяжелее урана там, где их не было.

Среди самых опытных и хорошо известных исследователей в этой области были, конечно, Отто Ган и Лиза Мейтнер в Берлине и Ирен Жолио-Кюри вместе со своими сотрудниками в Париже. А в 1937 г. группа Гана — Мейтнер с помощью другого выдающегося радиохимика, Фрица Штрассмана, начала проводить опыты, которые могли проложить новые пути в научной пустыне. В 1938 г. они были заняты этими экспериментами, когда нацистские расовые законы прервали научную деятельность Лизы Мейтнер в Германии.

Хотя Лиза Мейтнер жила и работала в Берлине в течение тридцати лет, она сохранила свое австрийское подданство. После прихода Гитлера к власти в 1933 г. ей позволили продолжать работать в Институте кайзера Вильгельма, хотя она была еврейкой. Однако, когда немцы в марте 1938 г. оккупировали ее родину, на Лизу Мейтнер распространились нацистские расовые законы. Ее уволили, несмотря на вмешательство Гана и личное обращение Планка к Гитлеру. Узнав, что нацисты не позволят Лизе эмигрировать, голландские коллеги добыли ей разрешение на въезд в Голландию без паспорта. Приехав в Копенгаген, она посетила известный Институт теоретической физики, возглавляемый Нильсом Бором, где ее племянник Отто Р. Фриш, также бежавший из Германии, занимал ведущее положение. Оттуда она направилась в Стокгольм, где ее ожидало почетное место в штате сотрудников Физического института.

Изгнание Лизы Мейтнер положило конец ее тридцатилетнему плодотворному сотрудничеству с «петушком» (ган по-немецки петух), но не прервало их дружбы. Имена Гана и Мейтнер были настолько тесно связаны как в Германии, так и за ее пределами, что упоминание одного неизбежно вызывало в уме имя другого. Ган рассказывал о забавном эпизоде: когда однажды на научном конгрессе к Лизе Мейтнер обратился ее коллега, она рассеянно ответила: «Мне кажется, вы меня спутали с профессором Ганом».

Непосредственно перед изгнанием Мейтнер совместно с Ганом и Штрассманом завершила сложную серию опытов, которые, казалось, наконец навели порядок среди элементов. После отъезда Лизы Мейтнер Ган продолжал вместе со Штрассманом свои исследования того, что он считал трансурановыми элементами. При этом он поддерживал личную связь с Мейтнер, информировал ее о своих успехах, просил вносить предложения и высказывать критические замечания. Казалось, что все последующие эксперименты подтверждали результаты, достигнутые ими до отъезда Лизы. Они не сомневались в том, что бомбардировка урана нейтронами привела к созданию четырех новых элементов, находящихся за ураном (92-й элемент), т. е. 93, 94, 95 и 96-го элементов, а также нескольких более тяжелых видов (изотопов) самого урана.

Но Ирен Жолио-Кюри нарушила этот стройный порядок. Работая вместе с Павлом Савичем — талантливым югославским радиохимиком, она обнаружила новый элемент. Химические свойства этого элемента напоминали свойства актиния (89-й элемент), и для него с большим трудом можно было найти место в рамках схемы Гана — Мейтнер — Штрассмана. Но Ирен Жолио- Кюри, используя методику, впервые разработанную ее матерью, представила доказательства того, что радиоактивный элемент X не мог быть актинием. Действительно, элемент X вел себя во всех отношениях как редкоземельный металл — лантан, 57-й элемент, атомный вес которого на 100 единиц меньше атомного веса урана. Если это лантан, рассуждала она, то, значит, атом урана оказался расколотым на две почти равные части. Но Ирен Жолио-Кюри, используя очень остроумные химические способы исследования, сочла — увы, ошибочно,— что это вещество не лантан, а новый трансурановый элемент, во всех отношениях отличающийся от элементов в стройной схеме Гана и его коллег.

Велико же было удивление Гана, когда летом 1938 г. он ознакомился с докладом Кюри — Савича. По словам очевидца, канадского радиохимика Л. Дж. Кука, который в это время находился в Берлине, Ган сказал, что этого не может быть и что Кюри и Савич «очень сильно запутались».

Беда была в том, что Кюри и Савич действительно «очень запутались», но совсем не так, как думал Ган. Вскоре сам Ган обнаружил, что таинственный элемент X, открытый Ирен Жолио-Кюри, был в действительности не чем иным, как лантаном с атомным весом, равным половине атомного веса урана. Кюри открыла урановый распад, но не смогла понять этого.

Второй раз за шесть лет Ирен Жолио-Кюри упустила возможность сделать открытие, за которое другой, а именно Отто Ган, получил Нобелевскую премию. Если бы ей немного повезло, она стала бы единственным ученым как среди мужчин, так и среди женщин, получившим три Нобелевские премии, и таким образом, превзошла бы свою мать.

Второе разочарование Ирен Жолио-Кюри явилось результатом злополучной ошибки. Еще в ранних экспериментах она наблюдала, что когда обычный лантан вводился в раствор, содержавший элемент X, то этот элемент осаждался вместе с лантаном. Это означало, что химические свойства элемента X были сходными со свойствами лантана, но отсюда, конечно, не следовало, что оба элемента тождественны.

Чтобы установить, идентичны два элемента или нет, применяют химические методы, с помощью которых определяют возможность их разделения. Идентичные элементы, конечно, нельзя разделить, потому что они совершенно одинаково реагируют на химическое воздействие. Поэтому, когда имеется смесь двух элементов, где один известен, а другой нет, невозможность разделения их каким-либо химическим путем является прямым доказательством идентичности этих двух элементов. С другой стороны, если установлено, что они могут быть разделены,— это явное доказательство их неидентичности.

Это как раз и хотела сделать Ирен Жолио-Кюри, стараясь определить, является ли элемент X радиоактивным видом (изотопом) лантана или нет, но по странному стечению обстоятельств пришла к неправильному выводу. Она считала, и об этом сообщала, что ей удалось отделить радиоэлемент X от лантана. Однако через несколько месяцев Ган доказал, что эти два элемента идентичны, и поэтому их никак нельзя разделить. Таким образом, она действительно «очень запуталась», придя в конце концов к заключению, что элемент X не является лантаном.

Ее неудача объяснялась главным образом присутствием в исследуемом ею растворе примеси с химическими свойствами, сходными со свойствами лантана. Именно эта примесь и была отделена от элемента X и лантана, в то время как лантан остался прочно связанным с элементом X. Но, к сожалению, Ирен Жолио-Кюри приняла примесь за лантан. Итак, то, что она не прочитала доклад Резерфорда, стоило ей потери Нобелевской премии в области физики, а ее неспособность обнаружить наличие примеси лишила ее третьей Нобелевской премии, которую ей присудили бы за открытие уранового распада.

До последних дней (она умерла в 1956 г.) Ирен Жолио-Кюри особенно огорчало то, что метод, примененный для отделения лантана от элемента X, был разработан ее матерью.

Эта примесь сыграла огромную роль в мировой истории. Не будь ее, открытие уранового распада произошло бы в мае 1938 г., а не в декабре. А это значит, что атомная бомба была бы готова уже в феврале, а не в августе 1945 г. и, таким образом, вторая мировая война могла бы окончиться на шесть месяцев, а может быть, и на год раньше.

Так эта небольшая примесь изменила ход истории.

ГЛАВА 4

Открытие деления

Отто Ган и Фриц Штрассман стали охотиться за неуловимым элементом Ирен Жолио-Кюри, который как бы маскировался то под лантан, то под тяжелый элемент актиний. Однако при более внимательном изучении оказалось, как обнаружила Ирен Жолио-Кюри, что это не лантан и не актиний, а совершенно другой элемент, расположенный в периодической системе за ураном.

Оба ученых так и не нашли «трансурановый» элемент Ирен Жолио-Кюри, похожий на лантан. Вместо этого они обнаружили три не виданных до сих пор вещества, которые, как их убедили опыты, являлись тремя новыми видами радия. До этого не было известно, что уран, 92-й элемент, превращается в какую-либо разновидность радия, 88-й элемент, и это было само по себе уже знаменательным событием. Но и оно померкло перед удивительным открытием, которое последовало затем.

Ган и Штрассман, при всем их неверии, тщательно изучали один из трех элементов, который сначала принимали за новый изотоп радия. Их исследования показали, что это новый радиоактивный изотоп бария, 56-го элемента, с атомным весом, немногим больше половины веса урана.

И если созерцание невозможного, которое происходило перед их недоверчивым взором, не было само по себе неожиданностью, то появление в химическом «вареве» другого вещества казалось просто невероятным: вторым из трех новых разновидностей мнимого радия оказался радиоактивный изотоп лантана — 57-го элемента, соседа бария по периодической таблице элементов! Действительно, это был тот самый лантан, который впервые увидела Ирен Жолио-Кюри, когда наличие примеси привело ее к выводу, что это не лантан.

«Возможно ли это?»,— спрашивали они друг друга. Это было подобно тому, как если бы они положили в инкубатор страусиное яйцо, а вылупились бы цыпленок и голубь.

Сначала ученые не поверили своим глазам и были убеждены, что допустили какую-то ошибку, хотя их эксперименты отличались скрупулезной точностью. Однако когда они попытались обнаружить эту ошибку, то не смогли найти ни одного слабого звена в цепи своих доказательств. Тогда ученые провели целую серию хитроумных и тонких экспериментов, но каждый опыт давал все новые и новые убедительные доказательства того, что эти элементы действительно являются радиоактивными изотопами бария и лантана. Положение еще более усугубилось, когда у них появились серьезные основания считать третий из элементов новым радиоактивным изотопом церия, 58-го элемента.

Сомнений в этом быть не могло: химические исследования подтверждали, что бомбардировка урана нейтронами очень малой энергии (около одной четвертой электронвольта) приводила к образованию трех радиоактивных видов легких элементов — бария, лантана и церия, соответственно 56, 57 и 58-го элементов.

Откуда могли появиться эти три легких элемента? Ничто никогда не возникает из ничего, поэтому было ясно, что единственным источником этих элементов был атом урана. Это означало, что нейтрон расщепил ядро тяжелого атома урана на три почти равные части — барий, лантан и церий, каждый из которых являлся одним из осколков ядра урана.

Так оно и было в действительности, как об этом через несколько недель узнал изумленный мир. Но Ган и Штрассман были химиками и хорошо знали, что в соответствии с общепринятыми концепциями физики расщепление атома урана было невероятным. Для них, химиков, было слишком большой самоуверенностью бросать вызов таким прославленным именам в области физики, как Эйнштейн, Планк, Бор и Ферми. Как через несколько лет сказал мне Ган, «физики бы этого не позволили».

Однако как химики они были уверены, что радиоактивные изотопы бария, лантана и церия, безусловно, созданы в результате бомбардировки урана нейтронами, хотя их истинная природа все еще оставалась неясной для физиков. Как бы то ни было, Ган и Штрассман сознавали, что сделали великое открытие, которое должно проложить путь к новым областям знаний. И они отдавали себе отчет в том, что соревнуются со своим старым соперником — Ирен Жолио-Кюри, которая в любую минуту может понять свою ошибку и объявить всему миру, что она получила лантан из урана и, возможно, расщепила атом урана.

Поэтому, даже не закончив полностью свои опыты, Ган и Штрассман подготовили детальный научный доклад о проведенных ими эпохальных опытах, проявляя при этом большую осторожность, чтобы не наступить на пятки своим коллегам-физикам. Описав свое открытие, ученые сделали заключение, которое являлось одним из самых странных в анналах истории науки, что они лишь сообщают результаты своих наблюдений, но отказываются делать из них какие-либо выводы.

В сущности, Ган и Штрассман заявили, что как химики они могут лишь сообщить, что три элемента, которые ранее принимали за радий, на деле являются барием, лантаном и церием.

Однако добавили, проявляя тем самым пример интеллектуальной осторожности, что «как ядерные химики, тесно примыкающие к физикам», они не могут заставить себя «совершить этот скачок, столь противоречащий всем явлениям, до сих пор наблюдавшимся в ядерной физике».

«В конце концов,— заключали ученые,— возможно, что редкое стечение случайностей привело нас к ошибочным наблюдениям».

Оградив себя, таким образом, от любой насмешки со стороны ядерщиков, они все же решили поспешить с утверждением своего приоритета на открытие. Поэтому 22 декабря 1938 г. Ган и Штрассман направили свой исторический доклад в немецкий научный еженедельник «Ди Натюрвиссеншафтен».

Чтобы убедиться в том, что доклад будет напечатан в самом скором времени, Ган позвонил директору издательства, доктору Паулю Розбауду, своему личному другу. Доктор заверил его, что статья появится в выпуске от 6 января 1939 г. Этот срок был значительно короче срока, обычного для научных публикаций, но для Гана он показался бесконечным. Ведь за эти две недели Ирен Жолио-Кюри в любой день могла перехватить великий приз из его рук!

Прежде чем рассказать о своем изумительном открытии кому бы то ни было, Ган написал Лизе Мейтнер в Стокгольм, подробно сообщая ей о своих экспериментах и невероятных результатах, с которыми столкнулись он и Штрассман. С волнением он ждал ее ответа — ведь она была одним из ведущих физиков мира, наблюдательным аналитиком и острым критиком. Сочтет ли Лиза его выводы смешными, как они казались им самим сначала? Обнаружит ли какие-то серьезные ошибки в методе, которые он просмотрел? Пострадает ли его репутация химика, которая создавалась в течение многих лет?

Письмо Гана застало Лизу Мейтнер в отеле в маленьком городке Кунгельв — небольшом курортном местечке около Гетеборга, почти безлюдном в зимнее время, куда она приехала навестить своих друзей на рождественские каникулы. Вместе с нею был ее племянник, Отто Р. Фриш, который хотел провести с тетушкой ее первые каникулы в эмиграции и заодно серьезно поговорить с ней о будущих своих работах. Но судьба решила иначе.

Новости, полученные от Гана, были равносильны атомному взрыву в мозгу Лизы Мейтнер. Она перечитала письмо несколько раз, и чем больше его читала, тем фантастичнее оно казалось. Действительно, здесь имела место аномалия: две науки противоречили друг другу — химики открыли факты, которые, как уверяли физики, противоречили природе. Однако за долгие годы совместной работы Лиза Мейтнер знала Гана как серьезного химика и почти полностью исключала возможность ошибки в скрупулезных опытах своих коллег. Если наблюдения Гана и Штрассмана верны, это могло лишь означать, что новое революционное открытие снова было сделано се- рендипно.

Природа нового явления потрясла Лизу Мейтнер. Она знала, что барий может появиться лишь при расщеплении ядра атома урана, состоящего из 92 положительных атомных единиц (протонов), на два более легких элемента, состоящих из 56 и 36 положительных частиц, что соответствует барию и инертному газу — криптону. Но все известные законы физики утверждали, что такое космическое расщепление противоречит основному закону природы. Если же такое расщепление произошло, то этот закон должен быть коренным образом изменен.

Мейтнер была довольна присутствием племянника Отто, молодого физика со свежим умом,— вдвоем они обязательно найдут ответ на эту загадку. Лиза чувствовала, что в барии скрыта одна из величайших тайн природы, послание от святая святых космоса. Само провидение послало ей племянника, чтобы помочь истолковать это послание.

Однако, к полному ее смятению, когда она рассказала племяннику о том, что обнаружил Ган, он отказался слушать. «Невероятно!»,— воскликнул он. Обсуждать нечто невозможное было пустой тратой времени. Он хотел обсуждать только свой собственный проект — ведь это одна из главных причин его визита.

Когда тетушка стала настаивать, он предложил ей прогуляться. Небольшой моцион и немного воздуха, подумал он,— это все, что нужно, чтобы привести ее в чувство. Поэтому они отправились на прогулку: она пешком, а он на лыжах. Должно быть, это было странное зрелище: крохотная шестидесятилетная старушка, плетущаяся через большие заснеженные поля, рядом с тридцатичетырехлетним мужчиной; она — оживленная, жестикулирующая, очевидно, отчаянно старающаяся разъяснить свою точку зрения, он — безразличный, поглощенный своими мыслями, иногда покачивающий с недоверием головой. Если ей и удалось пробить брешь в его укоренившихся взглядах, то этого не было заметно, когда они вернулись в гостиницу.

Но весомые аргументы, выдвинутые гибким умом его тетушки, наконец сумели преодолеть сопротивление Отто. В последующие дни в провинциальной гостинице проходили оживленные дискуссии, в результате которых появилась новая величественная концепция.

«Ей потребовалось довольно много усилий, чтобы заставить меня слушать,— вспоминал он через пятнадцать лет,— но, в конце концов, мы начали спорить о природе открытия, сделанного Ганом, и постепенно поняли, что распад ядра урана на две почти равные части — процесс, совершенно отличный от распада ядра радия, и его надо рассматривать совсем по-иному».

Это не было похоже, продолжал он, на распад ядра радия путем испускания одного ядра гелия за две тысячи лет, «а скорее постепенная деформация уранового ядра, его удлинение, появление талии и, наконец, деление на две половины... Самой поразительной чертой этой новой формы ядерной реакции было высвобождение огромной энергии».

Открытие деления ядра урана поразило Отто Фриша. «Я был настолько взволнован, что не знал, как поступить дальше,— писал он.— Я чувствовал, что это нечто намного превосходит мои возможности». Своей матери — сестре Лизы Мейтнер — он писал в это время: «Я чувствую себя как человек, который, пробираясь сквозь джунгли, не желая этого, поймал за хвост слона и сейчас не знает, что с ним делать».

Первое, что Отто Фриш и доктор Мейтнер решили предпринять, это рассказать об открытии Гана и своем истолковании этого открытия Нильсу Бору, который тогда собирался уезжать в Соединенные Штаты. Итак, 6 января, в день, когда доклад Гана и Штрассмана был опубликован в Германии, Фриш поехал в Копенгаген. Когда он рассказал все Бору, великий физик хлопнул себя по лбу.

«Как мы могли не замечать этого так долго!» — воскликнул Бор в полном изумлении. Он был настолько взволнован, что лишь с трудом заставил себя сесть на пароход, отправлявшийся в Швецию, где в последнюю минуту пересел на корабль, отходящий в Соединенные Штаты.

ГЛАВА 5

Америка узнает об открытии деления урана

На следующий день, 7 января 1939 г., на борту шведско-американского корабля «Дроттнингхолм» Бор отплыл из Гетеборга (Швеция) в Соединенные Штаты. Он собирался провести несколько месяцев в Институте прогрессивных исследований в Принстоне (штат Нью-Джерси), где Эйнштейн разрабатывал свою знаменитую теорию относительности. Ни Бор, ни Эйнштейн не могли догадываться, что в скором времени вопросы, гораздо более близкие к нашей Земле, потребуют от них отложить размышления о проблемах космоса.

Воскресенье 15 января, когда пароход, на котором находился Бор, приближался к нью-йоркской гавани, Фриш провел в лаборатории Бора решающий эксперимент, не оставивший сомнений в правильности истолкования им и Лизой Мейтнер эксперимента Гана. При помощи удивительно простого аппарата: кусочка урана в ионизационной камере; трубки с радием и бериллием, служащих в качестве источника нейтронов; пары наушников от телефона и усилителя — он продемонстрировал, что бомбардировка урана нейтронами приводит к появлению на экране осциллографа самых сильных электрических импульсов, когда-либо до этого наблюдаемых. Высота этих импульсов служила своего рода атомным термометром, регистрирующим количество энергии, освобождаемой в камере.

И он стоял со смешанным чувством волнения и страха, наблюдая с изумлением, которое может быть испытано лишь теми, кому довелось снять завесу с одной из тайн природы. Фриш увидел, что атомный термометр показал энергию, в 50 миллионов раз большую, чем энергия, освобождаемая при сжигании одного атома водорода в кислороде.

Это было именно то количество энергии, которое, по расчетам его и Лизы Мейтнер, должно высвободиться, если ядро атома урана будет расщеплено на две почти равные части. Таким образом, впервые было показано, что деление урана может происходить в земных условиях, поэтому 15 января 1939 г. можно считать днем рождения атомного века.

Эксперимент Фриша был сходен с экспериментом, впервые проведенным Ферми и его коллегами. Однако этот эксперимент имел одно существенное отличие: на этот раз не было полоски алюминиевой фольги толщиной в три мила, которая скрывала атомный вулкан, извергавшийся внутри камеры.

На следующий день, в понедельник 16 января 1939 г., через две недели после приезда Ферми в Соединенные Штаты, Мейтнер и Фриш послали свою историческую статью в английский научный журнал «Нейчур», озаглавленную «Деление урана с помощью нейтронов — новый тип ядерной реакции». Статья была результатом продолжительного междугородного разговора по телефону Мейтнер из Стокгольма и Фриша из Копенгагена, и ее опубликование явилось вехой в истории науки.

Изложив основные научные предпосылки своих выводов, они написали строки, которые затем стали знаменитыми:

«Поэтому кажется возможным, что ядро урана обладает лишь небольшой стабильностью и может после захвата нейтрона разделиться на два ядра примерно равной величины... Эти два ядра будут отталкивать друг друга (потому что оба они несут большие положительные заряды) и должны получить общую кинетическую энергию около 200 миллионов электронвольт, как это рассчитано по ядерному радиусу и заряду».

Эта энергия в три миллиона раз больше тепловой энергии, содержащейся в угле, и в двадцать миллионов раз больше взрывчатой энергии тротила, взятых в сопоставимых весовых количествах.

В статье, которая появилась в «Нейчур» 11 февраля 1939 г., Мейтнер и Фриш окрестили «новый тип ядерной реакции» «ядерным делением», как впоследствии объяснил Фриш, из-за «...поразительного внешнего сходства реакции с процессом деления, с помощью которого размножаются бактерии».

В тот же день, 16 января, Фриш направил в «Нейчур» вторую статью с описанием проведенного им накануне опыта, продемонстрировавшего реальность ядерного деления. Эта статья, озаглавленная «Физическое свидетельство разделения тяжелых ядер под действием нейтронной бомбардировки», была впервые опубликована 18 февраля в приложении к журналу «Нейчур», т. е. через неделю после опубликования статьи Мейтнер и Фриша.

Именно в этот исторический понедельник Бор прибыл в Нью-Йорк. Однако, когда во второй половине дня он приехал в Принстон, то направился не к Эйнштейну, чтобы обсуждать абстрактные теории космоса, а к своему ученику Джону Арчибальду Уилеру, ассистенту профессора физики в Принстонском университете, чтобы сообщить ему об опыте Гана и Штрассмана и истолковании, данном ему Мейтнер и Фришем. Они вместе обсудили потенциальное значение открытия, и молодой Уилер, которому было тогда двадцать семь лет, наметил план проведения специального заседания в Принстоне. На заседание были приглашены лучшие американские физики, чтобы детально проанализировать сообщение Бора. Один из них — Уиллис Лэм, двадцатипятилетний преподаватель физики в Колумбийском университете, через 16 лет получил Нобелевскую премию в области физики.

В среду, 25 января 1939 г., во второй половине дня Уиллис Лэм, задыхаясь, ворвался в лабораторию Ферми в Колумбийском университете.

«Бор сообщил удивительную новость!» — объявил он. Как через пятнадцать лет вспоминал Ферми, Лэм был «очень возбужден».

Ферми и сам был потрясен известием. Прошло почти пять лет после того, как он первым провел эксперимент, и все это время ученые блуждали в мире научной фантастики. Нет свидетелей, что он, как и Бор, хлопнул себя по лбу. Но, как показывает история, своей дальнейшей работой Ферми более чем компенсировал свою неспособность разглядеть ту громадную новую область знаний, открывателем которой являлся.

К этому времени Ферми пробыл в Соединенных Штатах около трех недель. День 25 января определил его жизненный путь на следующие семь лет.

Вместе с профессорами Джорджем Б. Пегрэмом и Джоном Р. Даннингом он обсудил возможность постановки эксперимента по делению ядра урана. Но сам Ферми не стал ждать проведения эксперимента. На следующее утро, в четверг 26 января, у него состоялось важное свидание с Бором в Вашингтоне, где была намечена встреча по вопросам теоретической физики в Университете Джорджа Вашингтона.

Около семи часов вечера 25 января Даннинг направился в циклотронную лабораторию, расположенную в подвале Пьюпин-холла. Там он встретил доктора Фрэнсиса Дж. Слэка, профессора физики из Дербилтского университета, читавшего лекции в Колумбийском университете, и доктора Юджина Т. Бута. Вместе они начали конструировать аппарат, в котором должно было впервые в западном полушарии совершиться деление урана.

Внутри металлической камеры на некотором расстоянии параллельно друг другу Даннинг поместил две металлические пластины. Одна из пластин была покрыта окисью урана, вторая должна была захватывать любые частицы, слетающие с покрытой ураном пластины. Эта пластина была соединена с сеткой первой лампы многокаскадного усилителя; выход усилителя вел к трубке осциллографа.

В камере находился небольшой стеклянный сосуд с порошком бериллия и радия — смеси, служившей источником нейтронов. Это была нейтронная пушка того же типа, что и у Ферми.

Потом Даннинг передвинул нейтронную пушку ближе к пластине, покрытой ураном, и стал следить за танцующей линией на экране. В темноте подвала ученые наблюдали за странной блестящей зеленой линией, подпрыгивающей очень высоко вверх. Чем ближе к урану перемещалась нейтронная пушка, тем выше был пик.

Танцующая зеленая линия являлась красноречивым свидетельством деления урана на металлической пластине. Действительно, это было взрывом миниатюрной атомной бомбы, хотя в то время они еще не думали о бомбах.

Все были в приподнятом настроении, но Даннинг хотел проверить все до конца. Снова и снова он приближал нейтронную пушку к урановой пластине. Снова и снова резко подскакивала зеленая линия на экране.

Было одиннадцать часов вечера, когда трое ученых из Колумбийского университета закончили эксперименты. В то время они еще не знали, что Фриш опередил их на десять дней.

Рано утром Ферми и Бор вошли в аудиторию Университета Джорджа Вашингтона, где только что началось заседание, посвященное свойствам гелия при крайне низких температурах. Не замечая ничего вокруг, они сидели на задних рядах, разговаривали, жестикулировали и что- то записывали на обороте конвертов. Прошел слух, что два лауреата Нобелевской премии должны сообщить о новом открытии. Скоро все сидевшие в зале были охвачены возбуждением. Оратор на трибуне продолжал говорить о странном поведении гелия при температуре, близкой к абсолютному нулю, но никто не обращал на него никакого внимания. Все присутствующие с нетерпением ждали звонка, возвещающего о том, что время оратора истекло.

И когда, наконец, звонок прозвенел и председатель предложил перейти к дискуссии, взгляды всех присутствующих устремились к великому Бору, который пошел к трибуне. Его рассказ поразил ученых, и каждый был готов, как и Бор, хлопнуть себя по лбу.

Они были похожи на мольеровского Журдена, который открыл, что всю жизнь говорил прозой, не подозревая об этом. Со времени первого опыта Ферми в 1934 г. они расщепляли атомы урана, не представляя, что они делают.

Когда настала очередь выступать Ферми, он улыбнулся, и вместе с ним заулыбались все присутствующие. Хотя Ферми узнал о ядерном делении всего сутки назад, лишь сейчас он понял истинный смысл неуловимого, сбивающего с толку явления, которое наблюдал в течение пяти лет странствий в атомных дебрях. В миг просветления кусочки мозаики сошлись вместе, и, наконец, открылась истинная картина.

В своем выступлении Ферми допустил возможность испускания нейтронов в процессе ядерного деления. Это было догадкой о цепной реакции, хотя слова «цепная реакция» в то утро не были произнесены.

Один за другим молодые физики поспешно покидали аудиторию, даже не дослушав до конца Бора. Физики из Института Карнеги (Вашингтон) и Университета Джонса Хопкинса помчались прямо в свои лаборатории, надеясь первыми провести эксперимент по делению. Приезжие бросились к ближайшему телефону, чтобы сообщить великую новость своим коллегам, в надежде, что они первыми расщепят атомы урана. Ведь Бор еще и сам не знал о классическом эксперименте Фриша, и никто еще не знал об опыте, проведенном в Колумбийском университете накануне Д. Р. Даннингом, Ф. Дж. Слэком и Ю. Т. Бутом.

Лишь через неделю один из сыновей Бора написал отцу из Копенгагена, что 15 января, за десять дней до опыта в Колумбийском университете, Фриш обнаружил большие электрические импульсы. Через несколько лет Фриш сообщил: «Я не написал ему сам, желая сначала все проверить и выяснить ряд вопросов, однако рассказал о полученных результатах его сыну».

Известия, принесенные Бором, были подобны мощнейшему взрыву бомбы на научном заседании. В интеллектуальной форме это был предшественник взрыва атомной бомбы, в создании которой Ферми и Бор должны были сыграть ведущую роль.

ГЛАВА 6

„Рассказ о Сотворении"

3 марта 1939 г. Лео Сциллард и Уолтер Зинн поставили в Колумбийском университете простой опыт.

«После двухдневной подготовки,— писал через несколько лет Сциллард,— все было закончено, и нам оставалось лишь повернуть выключатель, сесть и смотреть на экран осциллографа.

Появление вспышек света на экране могло означать, что в процессе деления урана излучались нейтроны, а это, в свою очередь, означало, что освобождение атомной энергии в больших масштабах было не за горами.

Мы повернули выключатель и увидели вспышки.

Некоторое время мы наблюдали за ними, а затем все выключили и пошли домой.

В ту ночь у меня почти не оставалось сомнений, что мир ждет беда».

Вспышки света, которые в тот вечер наблюдали Сциллард и Зинн, ясно показали возможность цепной реакции. Они дали первое экспериментальное доказательство того, что огромная энергия, освобождаемая при делении урана, может быть использована или в атомном реакторе, или в атомной бомбе, равной по разрушительной силе тысячам обычных бомб той же величины.

Открытие самопроизвольного процесса деления атомов урана было самостоятельно сделано почти в одно и то же время, но с применением различных методов двумя другими группами ученых: группой X. фон Хальбана младшего, Фредерика Жолио-Кюри и Льва Коварски в Париже и группой Ферми и Герберта Л. Андерсона в Колумбийском университете. Эти исторические открытия явились серьезным обоснованием предположений Ферми и Бора о возможности цепной реакции. Однако некоторые серьезные препятствия все еще не позволяли перейти от небольших лабораторных опытов к атомным реакторам или к атомным бомбам.

Бор пришел к выводу, что одна из основных трудностей состоит в том, что лишь легкий уран-235 является расщепляющимся элементом, в то время как тяжелый уран-238 поглощает значительное число нейтронов, необходимых для цепной реакции. Так как в природе эти две разновидности урана находятся в смеси, где соотношение между тяжелым и легким ураном равняется 140 : 1, очевидно, что 140 атомов не расщепляющегося тяжелого урана будут соперничать с одним атомом легкого урана за каждый нейтрон.

С самого начала стало ясно, что для создания атомной бомбы необходимо отделить 0,7% урана-235 от 99,3% урана-238. Но сделать это практически пока было невозможно.

Не надо быть специалистом, чтобы понять, почему химическим путем нельзя отделить легкий уран от гораздо более доступного тяжелого. Отделение одного элемента, например серебра, от другого, например меди, основано на использовании различия в их химических свойствах и реакциях. Можно подобрать условия, при которых в осадок выпадает серебро, а не медь, в результате чего одно отделится от другого.

Но такие методы совершенно неприменимы в отношении двух изотопов урана. Хотя один из них легче другого на три атомные единицы, тем не менее они являются одним и тем же элементом и обладают одинаковыми химическими свойствами. Поэтому до сих пор не были разработаны химические методы их разделения.

Существует прибор, масс-спектрометр, который может разделять разновидности одного и того же элемента, включая легкий и тяжелый уран, электромагнитным способом. Но скорость разделения при помощи масс-спектрометра настолько невелика, что потребовалось бы 27 тысяч лет, чтобы получить один грамм, и 27 миллионов лет, чтобы получить один килограмм легкого урана. Или, если хотите, вам потребовалось бы 27 миллионов спектрометров, чтобы получить один килограмм урана за год. Очевидно, что при помощи масс-спектрометра дело получения урана-235 — ключевого элемента для атомной энергии и атомной бомбы — недалеко бы ушло.

Однако никто, ни Ферми, ни Эйнштейн, не могли гарантировать, что нельзя сделать открытие, которое бы позволило просто и быстро отделять уран-235 в количествах, достаточных для производства атомных бомб. А так как бомба в руках Гитлера дала бы ему возможность покорить весь мир с помощью силы, ученым свободного мира надо было отдать всю свою энергию делу создания ядерного оружия. Если такие попытки оказались бы бесплодными, у нас, во всяком случае, была бы некоторая доля уверенности, что немецкие ученые также потерпели неудачу.

Одновременно английские ученые, которые отнеслись к делу гораздо серьезнее, чем наши, уже обдумывали такую попытку. Они надеялись применить газодиффузионный метод, основанный на принципе, известном под названием закона Грэхэма.

В соответствии с этим законом, если два газа, один из которых легче другого, пропустить через фильтр с ничтожно малыми отверстиями, то через него пройдет несколько больше легкого газа, чем тяжелого. Когда разница в молекулярных весах газов очень мала, как в случае урана-235 и 238, взятых в газообразной форме, их надо тысячи раз пропустить через фильтр; при этом на каждой стадии содержание легкого газа увеличивается до тех пор, пока на последней стадии не достигнет 100%. Так как уран — твердое вещество, его надо сначала превратить в газообразный фтористый уран — соединение урана и фтора.

Это тот самый метод, который впоследствии применили в Ок-Ридже (штат Теннесси), где в 1944 г. был сооружен гигантский газодиффузионный завод (стоимостью 500 миллионов долларов); на нем была произведена значительная часть урана-235 для бомбы, сброшенной на Хиросиму. После окончания войны мы построили еще много газодиффузионных заводов для отделения урана- 235: в Ок-Ридже, в Падьюке (штат Кентукки) и в Портсмуте (штат Огайо), стоимость которых составляет много миллионов долларов. Газодиффузионные заводы производят уран-235 также в Англии и Советском Союзе.

Но в 1939 г. никто не поддержал английских ученых, считавших газодиффузионный метод самым многообещающим и фактически единственно возможным методом получения урана=235 в больших количествах. Лишь в конце 1942 г. над этим стали задумываться ученые Соединенных Штатов. Один только ученый из Колумбийского университета, инженер и физик Даннинг, ясно представлял себе огромные возможности этого метода, но долгое время его мнение игнорировали.

Закон газовой диффузии был впервые сформулирован великим шотландским химиком Томасом Грэхэмом в 1829 г. и разработан в 1896 г. английским физиком лордом Рейли, лауреатом Нобелевской премии. Почему для всех наших ученых, за исключением Даннинга, потребовалось так много времени, чтобы понять значение закона Грэхэма для будущего,— остается непостижимой тайной человеческого мозга.

К счастью, немецкие ученые оказались в равной степени близоруки и не заметили великой «добычи», которая была так близка. Нельзя не задуматься над тем, каким был бы современный мир, если бы решение о строительстве газодиффузионного завода было принято не в 1942 г., а в 1939 или в 1940 г.

Насколько я знаю, ни Ферми, ни Бор, ни кто-либо другой среди первооткрывателей деления урана даже не подозревали о возможности применения закона Грэхэма для отделения урана-235. Газодиффузионный завод был громадным химико-технологическим сооружением, а химия — предмет, совершенно чуждый ядерным физикам. Именно это деление науки на части, каждая из которых совершенно изолирована от другой, в значительной степени привело к тому, что ядерщики не смогли применить принципы химической науки к решению своих проблем. Даннинг являлся исключением: он был как инженером-химиком, так и ядерным физиком-эксперимента- тором.

Я так же, как и ядерные физики, не знал о законе Грэхэма, а Даннинг, если он и думал об этом в то время, не поделился со мной своими мыслями.

Так как никто из ученых не разделял моих опасений в отношении возможности создания атомной бомбы, я считал, что еще не настало время для обсуждения этого вопроса на страницах газеты, и решил подождать, пока не появятся основания для такого сообщения, чтобы оно могло повлиять на общественное мнение и предупредило бы наших военных и гражданских руководителей о громадной опасности, с которой может столкнуться свободный мир в недалеком будущем. Я прочитал все последние сообщения о делении урана в научных журналах, как американских, так и зарубежных, и решил во что бы то ни стало получить интервью у какого-нибудь иностранного ученого, особенно из Германии, приехавшего сюда с визитом или эмигрировавшего.

Один из вопросов, который я обычно задавал иностранным ученым, касался местопребывания известных немецких ученых и их работы. «А что сейчас делает Гейзенберг? — спрашивал я между прочим.— Где Ган? Продолжает ли он работать над делением?»

Постепенно мне стало ясно, что ведущие немецкие ученые, физики и химики, оставляли свои лаборатории и переходили работать в одно место — Институт кайзера Вильгельма в Берлине.

Картина стала особенно наглядной, когда 28 апреля 1940 г. из Германии прибыл химик, лауреат Нобелевской премии, доктор Петер И. У. Дебай, голландец по происхождению. Вскоре после его приезда я побеседовал с ним на заседании Американского химического общества. Разговор подтвердил то, о чем до сих пор я лишь догадывался.

Профессор Дебай работал в Институте кайзера Вильгельма в Берлине. Неожиданно начальство объявило ему, что его лаборатория нужна «для других целей». Он стал осторожно выяснять причину этого, и оказалось, что большая часть института предоставлена для исследований урана.

Это было особенно неприятно услышать, если учесть, что оккупация демократической Чехословакии дала немцам богатейшие в Европе урановые шахты, а вторжение в Норвегию в апреле 1940 г.— единственный завод по производству тяжелой воды, вещества, которое может служить эффективным замедлителем нейтронов в атомном реакторе.

Другое важное событие произошло в физических лабораториях Колумбийского университета. При помощи масс-спектрометра в Миннессотском университете и исследовательских лабораториях компании «Дженерал электрик» в Шенектади (штат Нью-Йорк) были получены два крохотных образца чистого урана-235. Оба образца были срочно направлены в Колумбийский университет для проверки утверждения Бора — Уилера, что лишь уран-235 может быть разделен нейтронами, скорость которых будет замедлена до 22 метров в секунду, а тяжелый уран-238 при этом останется неизменным. Опыты, проведенные доктором Даннингом, убедительно подтвердили абсолютную правильность теории.

Этот опыт имел важное значение в нескольких отношениях. Доказательство того, что лишь легкий изотоп урана может быть разделен медленными нейтронами, легло в основу атомных установок будущего. Подтверждение первой части теории давало уверенность в том, что и вторая ее половина, т. е. теория цепной реакции, также абсолютно правильна.

Я решил: настало время сделать важное сообщение.

Однако, чтобы рассказать об этом подробно, потребуется много газетных колонок, гораздо больше места, чем мог дать мне редактор. Более того, я хотел быть уверенным, что репортаж, который напишу, не будет сокращен в вечерних выпусках газеты, чтобы освободить место для других новостей.

Поэтому я пошел к моему редактору, ныне покойному Эдвину Л. (Джимми) Джеймсу, выдающемуся газетчику и настоящему джентльмену из Виргинии.

Чтобы сэкономить время, я заранее подготовил меморандум, в котором давал научное обоснование статьи, описывал деятельность немцев, а также научное и военное значение этого открытия для современного мира.

Джимми Джеймс мог оценить по достоинству хороший рассказ, но сейчас он, по-видимому, считал, что я злоупотребляю его доверием.

—Где и у кого ты узнал это? — спросил он.

—У ведущих физиков, таких, как Энрико Ферми и Нильс Бор,— ответил я.— В Колумбийском университете и у известных ученых, приехавших из Германии. Мне потребовалось более года терпеливого сбора информации для того, чтобы подготовить это сообщение.

Это произвело на него впечатление.

—Ступай и пиши,— сказал он.

—Мне потребуется много места, чтобы толком сообщить об этом,— ответил я.

—Можешь получить полторы колонки,— сказал он.

—Мне нужно больше.

—Тогда получай две колонки. Ты ведь знаешь, идет война.

—Это может оказаться величайшей новостью времен войны,— настаивал я.— Это стоит по крайней мере пяти колонок, а мне, возможно, потребуются и все семь.

Я увидел, что он собирается сказать мне что-то саркастическое, и опередил его.

—Не вздумай рассказывать мне избитый анекдот о том, что история создания мира изложена в десяти строках. Это была работа бога, и я не смогу достичь такого совершенства. Если бы ты был редактором «Космической газеты» и репортер предложил бы тебе рассказ о сотворении мира в жалких десять строк, ты бы его немедленно уволил.

Джимми захохотал:

—Убирайся! Пиши, сколько хочешь, мы сократим.

—Лучше этого не делай,— ответил я.— Может быть, именно редактор «Космической газеты» сократил рассказ о сотворении до десяти строк!

Мой репортаж, занимавший почти семь колонок, появился на первой странице воскресного номера «Нью- Йорк тайме» от 5 мая 1940 г. Заголовок звучал так:

ИСТОЧНИК АТОМНОЙ ЭНЕРГИИ ОГРОМНОЙ МОЩИ,

ОТКРЫТЫЙ НАУКОЙ

ОБНАРУЖЕНА РАЗНОВИДНОСТЬ УРАНА, ОБЛАДАЮЩАЯ ЭНЕРГИЕЙ В 5 МИЛЛИОНОВ РАЗ БОЛЬШЕ УГЛЯ.

ГЕРМАНИЯ СТРЕМИТСЯ К ЭТОМУ.

* * *

УЧЕНЫМ ПРИКАЗАНО ПОСВЯТИТЬ ВСЕ ВРЕМЯ ИССЛЕДОВАНИЯМ.

* * *

В КОЛУМБИЙСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ ПРОВЕДЕНЫ ОПЫТЫ.

В течение двух месяцев все было спокойно. Я был полностью разочарован и уже решил снова попытаться написать статью в «Сетерди ивнинг пост», когда произошло нечто совершенно неожиданное и забавное. Был в то время такой сенатор из Калифорнии Шеридан Дауни, который предложил средство для ликвидации безработицы — гарантированную всеобщую занятость. Прочитав мою статью в «Нью-Йорк тайме», он пришел к выводу, что атомная энергия покончит с производством угля и нефти и таким образом резко увеличит число безработных. Это, считал он, дает ему новый мощный аргумент в пользу его тезиса о гарантированной всеобщей занятости как эффективной «экономической вакцине» против наступающей промышленной революции на основе атомной энергии.

5 августа 1940 г., ровно через три месяца после опубликования моей статьи в «Нью-Йорк тайме», сенатор Дауни произнес длинную речь в сенате. Сначала он процитировал первые абзацы из моего репортажа, который по его просьбе был полностью опубликован 15 августа того года в приложении к номеру «Конгрессшнл рекорд». Эта речь интересна тем, что являет собой странную смесь фактов и игры воображения.

Она начиналась так:

«Господин президент, в 1929 г. мы увидели начало первичного экономического кризиса, в который сейчас погружена страна. Год назад начало войны бросило нас во вторичный кризис. Прежде чем мы сумели разобраться, что такое кризис 1929 г., война вновь угрожает нам и сбивает нас с толку.

Господин президент, я хотел бы остановиться на возможности третьего кризиса, с которым мы, очевидно, скоро столкнемся. Я делаю это в надежде, что американские руководители ясно представляют себе те отчаянные условия, с которыми мы столкнемся через три-четыре года. Я процитирую статью из «Нью-Йорк тайме», написанную одним из наших крупнейших химиков. После опубликования статьи три месяца назад последующие открытия показали, что развитие, о котором говорится в статье, происходит гораздо быстрее.

Я прочту вам лишь небольшой отрывок, но прошу разрешения опубликовать эту статью полностью в «Рекорде» рядом с моей речью. (Это было сделано.— Прим, автора.)

«Как вчера стало известно, в ходе экспериментов, проведенных на физическом факультете Колумбийского университета, впервые в чистом виде было получено естественное вещество, имеющееся в изобилии во многих частях Земли, один фунт которого способен давать энергию, равную запасу энергии пяти миллионов фунтов угля или трех миллионов фунтов бензина.

Профессор Джон Р. Даннинг, физик Колумбийского университета, возглавляющий научную группу, исследования которой доказали наличие колоссальной энергии, заключенной во вновь выделенном веществе, сказал своему коллеге, что улучшение методов извлечения этого вещества является единственным шагом, который остается сделать, чтобы превратить его в новый источник энергии. Другие ведущие физики согласились с ним.

Было сообщено, что кусок нового вещества, родственного урану и известного как уран-235, весом от пяти до десяти фунтов сможет приводить в движение океанское судно или океанскую подводную лодку в течение неопределенно долгого периода времени без пополнения горючего, так как такой кусок будет производить энергию, равную энергии 25—50 миллионов фунтов угля или 15—30 миллионов фунтов бензина».

Господин президент, многие из величайших химиков мира предвидят возможность раскрытия тайны атомной энергии менее чем через пять лет. Химики Германии уже, возможно, опередили наших ученых в этом вопросе.

В течение последних пятидесяти лет ученые предвидели возможность получения неиссякаемого источника дешевой энергии, которым может стать атом. За последний год было сделано решающее открытие, и, если его коммерческое использование станет совершившимся фактом,— а как об этом пишут даже осторожные ученые мира, это обязательно произойдет,— мы с вами станем свидетелями гибели нашей нефтеперерабатывающей и угольной промышленности, коммунального хозяйства и многого другого. Мы вновь увидим изменение облика Земли, подобно тому, как радио, самолеты и средства быстрого сообщения изменили ее лицо за последние двадцать пять лет.

Американские бизнесмены считают, что дальнейшее исследование любой формы энергии, которую можно столь дешево производить и которая приведет к гибели огромной части нашего предпринимательства, должно быть прекращено правительством. Но, увы, господин президент, немецкие химики работают день и ночь, стараясь усовершенствовать овладение этой новой формой энергии, и, если мы будем только плестись за ними, это приведет к огромной катастрофе для американской цивилизации.

Поэтому, господин президент, я заявляю, что было бы хорошо, если бы государственные деятели Америки заглянули намного вперед. Как ни важны сами по себе самолеты, флот и воинская повинность, необходимо отдавать себе отчет в том, что может произойти со страной через два-три года или через пять лет.

Возможно, некоторые сенаторы интересуются, какое отношение имеет атомная энергия к обсуждению данной темы. Я отвечу на этот вопрос: пока не поздно, мы должны в незамедлительном порядке учредить право на всеобщую и полную занятость. Другими словами, если атомная энергия уничтожит некоторые отрасли промышленности и принесет нам дешевую и неограниченную энергию и большое богатство, то у общества в целом не будет причин для огорчения при условии, что все граждане будут обеспечены работой. Но если мы по-прежнему будем загружать нашу промышленность и фермы примерно на шестьдесят процентов их производственной мощности и при этом неизмеримо увеличим существующую производительность, число безработных в этом случае неимоверно возрастет и катастрофа неминуема».

Так как сенатор интересовался лишь тем, как атомная энергия повлияет на безработицу, он совершенно игнорировал тот факт, который в то время вызывал у меня гораздо большее беспокойство, а именно, что Германия предпринимала большие усилия по использованию атома для военных целей. Он не упомянул и об огромных военных последствиях использования атомной энергии, которые на деле были основной причиной, побудившей меня написать эту статью.

В абзаце, озаглавленном «Нацисты расширяют исследования», я написал следующее:

«Основной причиной, почему ученые не хотят открыто говорить об этом событии, расцениваемом как путь в век атомной энергии, о котором столько мечтали, и потому считающимся одним из величайших, если не самым величайшим открытием в современной науке, являются ужасные последствия, которые это открытие будет иметь для возможного исхода европейской войны-

Через довольно надежные источники просочились сведения о том, что нацистское правительство... приказало своим крупнейшим ученым приложить все усилия для решения этой проблемы. Стало известно, что немецким ученым, работающим в этой области,— физикам, химикам и инженерам — приказано прекратить все другие исследования и посвятить себя целиком этой работе. Стало известно, что все научные работники лихорадочно выполняют свои задания в лабораториях Института кайзера Вильгельма в Берлине.

Американские ученые не знают, что делают их немецкие коллеги... Разработаны новые методы выделения вещества (урана-235) в практических целях, но эти методы и расчеты хранятся в тайне будут переданы только правительству Соединенных Штатов, которое распорядится ими, как оно сочтет нужным».

В разделе, озаглавленном «Потрясающая взрывчатая сила», я написал:

«Подсчитано, что в одном фунте урана-235 содержится столько же энергии, сколько в 15 тысячах тонн (30 миллионов фунтов) тротила (300 вагонов по 50 тонн тротила в каждом). Если бы взрыв одного фунта урана-235 произошел бы в течение одной тысячной секунды, как это происходит с обычным тротилом, то было бы достигнуто давление порядка 100 миллиардов атмосфер (100 биллионов), то есть в миллион раз больше давления, создаваемого тротилом или нитроглицерином».

Позже было установлено, что один фунт урана-235 по взрывной силе равен 10 тысячам тонн тротила, но он взрывается в течение одной десятимиллионной доли секунды, то есть в тысячу раз быстрее тротила. Поэтому и разрушительная сила урана оказалась в тысячу раз больше, чем ранее предполагалось.

Меня крайне разочаровало, что статья в «Нью-Йорк тайме» не произвела того впечатления, на которое я рассчитывал. Я полагал, что мой репортаж, материал для которого был с трудом собран в течение года, произведет в высших сферах такой же эффект, как и историческое письмо Эйнштейна президенту Рузвельту. Решил сделать новую попытку, надеясь, что статья во влиятельном журнале с большим тиражом, таком, как «Сетерди ивнинг пост», где история будет изложена во всех драматических подробностях с указанием возможных последствий, пробудит общественное мнение и расшевелит наших руководителей в Вашингтоне.

Статью, озаглавленную «Атом сдается», я представил в «Пост» в начале июня 1940 г. Тот факт, что спустя четырнадцать лет редакторы «Пост» решили включить ее в «Сокровища Сетерди ивнинг пост» — сборник, охарактеризованный ими как «собрание самых блестящих статей более чем за два столетия»,— свидетельствует о значимости статьи. Однако она поставила их перед дилеммой. Хотя осторожная и очень надежная «Нью- Йорк тайме» опубликовала статью на первой полосе, редакторов «Пост» одолевали сомнения, настолько сильные, что, прежде чем принять мою статью для публикации, они настаивали, чтобы она получила одобрение и даже не одного, а трех ведущих физиков, имена которых не упоминались в статье.

Хотя я был возмущен таким очевидным недоверием к моей надежности как журналиста, но все же решил принять их условия, какими бы унизительными они ни были. Я очень хотел, чтобы этот вопрос стал известен общественности как можно быстрее, поэтому направил статью профессору Артуру X. Комптону, лауреату Нобелевской премии в области физики, работавшему тогда в Чикаго; профессору Эдвину Макмиллану из Калифорнийского университета (получившему вместе с другим ученым Нобелевскую премию по химии в 1951 г. за работы, которые привели к открытию плутония) и профессору Филиппу М. Морсу из Массачусетского технологического института.

Комптон, Макмиллан и Морс полностью одобрили статью, после того как я внес несколько незначительных изменений, предложенных ими. Я представил слегка измененный текст статьи в «Пост» вместе с их отзывами, и ее приняли к опубликованию. Она появилась в номере от 7 сентября 1940 г.

В предисловии к этой статье в сборнике «Сокровища Сетерди ивнинг пост» было написано:

«За пять лет до взрыва в Хиросиме «Пост» опубликовала яркий отчет об открытиях, которые сделали его возможным. В статье также рассказывалось, как нацистские ученые отчаянно пытались использовать атомную энергию для военных целей. Дальше этого автор не пошел, хотя знал столько же, сколько и любой другой человек о возможностях атомной бомбы».

Самое меньшее, на что я рассчитывал после опубликования статьи,— это вызов в правительственное учреждение (или сразу в несколько) в Вашингтоне для сообщения новых деталей по этому важному вопросу. Однако ничего не произошло. Конгресс все еще был распущен на каникулы; шла захватывающая президентская избирательная кампания, и, казалось, никто не интересовался атомом.

Но, как я узнал через пять лет, статья имела интересные последствия.

В 1942 г., после принятия решения о начале проведения интенсивных работ по созданию атомной бомбы, редакторам «Пост» было предложено изъять номер от 7 сентября 1940 г. из обращения. Такой же приказ был отдан всем библиотекам страны. Имя каждого, кто спрашивал этот номер, записывалось под каким-нибудь предлогом, и ФБР выясняла его личность.

В начале весны 1945 г., после того как меня допустили в узкий круг создателей атомной бомбы, я, к своему изумлению, узнал, что моя статья засекречена и что мне не разрешается носить ее с собой. На номере журнала, который был у меня в портфеле, поставили штамп «секретно» и торжественно заперли в большой сейф.

Через несколько лет после бомбардировки Хиросимы «Сетерди ивнинг пост» переопубликовала мою статью тиражом во много тысяч экземпляров под заголовком «Рассказ об атомной бомбе появился в «Сетерди ивнинг пост» 7 сентября 1940 г.»

Под этим заголовком редакторы «Пост» провозглашали всему миру следующее:

«Открытие и первоначальные работы, которые привели к созданию атомной бомбы — потрясающему новому оружию, называемому величайшим достижением организованной науки, были подробно описаны в данной статье, перепечатанной из «Сетерди ивнинг пост» от 7 сентября 1940 г.

«Один фунт чистого урана-235 может обладать взрывной силой, эквивалентной 15 тысячам тонн тротила»,— предсказывал тогда Уильям Л. Лоуренс, автор статьи в «Пост», тот самый человек, которого Военное министерство попросило подготовить официальное коммюнике от 6 августа 1945 г.

Здесь рассказано о том, как ученые-эмигранты помогали создать атомную бомбу, как начиналось соревнование с Германией за обладание этим оружием, а также описана гигантская работа, проделанная до введения секретности.

«Пост» сообщила эти известия своим читателям со всеми вытекающими из этого последствиями целых пять лет назад и предлагает Вам сейчас эту статью в уверенности, что Вас заинтересует закулисная история научных открытий, которые привели к расщеплению и обузданию атома».

Я никогда не забуду эпизода, который произошел за несколько дней до моего отъезда на Тиниан — крошечный островок в Марианском архипелаге, в 160 километрах от Гуама, являвшийся секретной атомной базой для бомбардировщиков «Б-29», которые сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки.

Однажды в июле 1945 г., когда я был занят подготовкой окончательного варианта коммюнике, которое должно было быть опубликовано после взрыва бомбы, меня вызвали к незнакомому мне полковнику военной разведки. Все происходило на пятом этаже здания, занимаемого службой «Манхэттенского проекта» (условное наименование работ по созданию атомной бомбы). В настоящее время здесь помещается Государственный департамент.

Полковник держался очень официально.

—У нас есть плохие сведения о вас,— сказал он, казалось бы, сурово. После паузы он добавил: —Мы только что получили данные, что вы помогаете немцам.

—Что за глупая шутка! — взорвался я.

—Доказательства у меня здесь,— ответил он, все еще сохраняя официальный тон.

Он подошел к большому сейфу и вытащил досье. На первых страницах, тщательно покрытых целлофаном, была моя статья от 7 сентября 1940 г. в английском оригинале, а на каждой противостоящей странице был полный перевод текста на немецкий язык. Полковник рассмеялся.

—Мы только что захватили это в одной из немецких лабораторий,— сказал он.

Эта статья была последней за время войны среди американских публикаций, научных и популярных, где содержалось упоминание об атомной энергии. С этого времени и до 6 августа 1945 г., когда президент Трумэн объявил об атомной бомбардировке Хиросимы, эта тема была за непроницаемым занавесом, скрывавшим все, что касалось атомной проблемы.

ГЛАВА 7

Гитлер мог получить атомную бомбу в 1943 г.

Начиная с 1945 г., когда об успешном создании нами атомной бомбы стало известно всему миру, мы находимся под впечатлением, что с момента объявления об открытии деления урана в январе 1939 г. до самого конца военных действий в Европе в мае 1945 г. шла смертельная «битва лабораторий». Наши ученые вели напряженную гонку с учеными Германии, стремясь не дать нацистам возможность стать первыми обладателями оружия, которое обеспечило бы им мировое господство.

До сих пор многие верят, что, когда Германия потерпела поражение, ее ученые стояли на пороге создания оружия, которое позволило бы Гитлеру в последнюю минуту превратить поражение в победу. Увы, все это лишь вымысел. На самом деле в течение трех лет мы практически стояли на месте, несмотря на поступавшие из Германии зловещие сообщения о том, что Гитлер отдал приказ ведущим ученым и инженерам страны поставить огромную энергию ядерного деления на службу вермахту.

В эти решающие годы, когда на карту была поставлена судьба цивилизации, не происходило никакой гонки. И мы лишь можем благодарить счастливую звезду за то, что Гитлер не сумел понять необходимости такой гонки, которая помогла бы ему создать «тысячелетний рейх».

Нам просто повезло, что германские руководители еще меньше поняли потенциальные возможности ядерного деления, чем влиятельные американцы. Если бы в 1939 г. или хотя бы в 1940 г. они осознали, что в течение сравнительно небольшого периода времени можно создать бомбу, основанную на принципе ядерного деления, к весне 1944 г., за несколько месяцев до высадки в Нормандии, у них уже было бы атомное оружие.

Один из создателей проекта атомной бомбы, профессор Лео Сциллард, заявил в 1945 г. перед сенатской комиссией, что если бы в 1940 г. немцы знали некоторые факты, известные нашим ученым, «они могли бы начать работы по созданию атомного оружия (в 1940 г.) и, приложив максимум усилий, успешно завершили бы их к весне 1944 г. Они победили бы прежде, чем у нас появилась возможность осуществить вторжение в Европу».

«Отсутствие обмена информацией в различных отраслях науки, имевшее место в работах над атомом с ноября 1940 г. и далее,— заявил Сциллард,— послужило причиной того, что мы не сумели понять, что легкий уран (уран-235) можно получать в количествах, достаточных для производства атомных бомб. Нам следовало бы знать об этом осенью 1940 г.».

«Так же как и немцы, мы не сумели бы понять этого,— продолжал профессор Сциллард,— если бы, к счастью, английские ученые не были в большей степени связаны между собой. Они смогли сопоставить простые вещи и в середине 1941 г. передали свои выводы правительству Соединенных Штатов. Если бы в Соединенных Штатах пришли к этим выводам осенью 1940 г., весьма вероятно, что мы создали бы бомбу до начала вторжения в Европу».

Здесь сенатор Миллард Е. Тайдингс из Мэриленда задал следующие вопросы:

Сенатор Тайдингс. Допустим, Гитлер понял бы, что эту штуку можно создать. Допустим, он пришел бы к такому выводу в 1939 г., когда было открыто деление урана, собрал бы тогда всех ученых и инженеров, которые имелись в его распоряжении, и сказал: «Я хочу, чтобы вы сделали все возможное для создания атомной бомбы, говоря другими словами, оружия смерти, более смертоносного, чем любое другое. Мы дадим в ваше распоряжение все средства государства, все его ресурсы».

Если бы это произошло в 1939 г. и в это дело были вовлечены все имевшиеся тогда в наличии в Германии инженеры, ученые, материалы и промышленные предприятия, мог ли бы Гитлер создать бомбу раньше нас?

Доктор Сциллард. Я полностью убежден, что он получил бы ее за 18 месяцев до нас.

Сенатор Тайдингс. Он бы имел ее за 18 месяцев до нас?

Доктор Сциллард. Мы могли создать ее на 18 месяцев раньше, однако немцы с их развитой химической промышленностью смогли бы сделать то же самое.

Сенатор Тайдингс. Почему вы считаете, что ученые Германии, которые были тогда преданы концепции Гитлера, не смогли убедить его в реальной возможности создания бомбы и ее решающем действии на исход войны?

Доктор Сциллард. Они ошиблись в том же, что и мы. Они не сложили вместе два и два. Мы не сумели этого сделать, так как эти две двойки были в разных отраслях науки — порознь. То есть люди, изучающие свойства урана и знающие, сколько его нужно для бомбы, не имели представления о том, как извлечь легкий уран (уран-235) в достаточном количестве.

Сенатор Тайдингс. Чем вы можете объяснить, что немцы не смогли этого сделать?

Доктор Сциллард. Я не могу объяснить это за немцев. Хотя они и были разбиты на маленькие группы, но не теряли между собой связи.

Сенатор Тайдингс. А вам не кажется, что свободному обмену мнениями мешала нацистская система?

Доктор Сциллард. Возможно, но у меня нет достаточно хорошего объяснения этому. Я думаю, что это было делом случая.

Сенатор Тайдингс. Просто удача?

Доктор Сциллард. Да, удача.

Затем сенатор Тайдингс спросил доктора Сцилларда, что, по его мнению, произошло бы, если бы многие видные ученые не эмигрировали из Германии.

Доктор Сциллард. Я не знаю. Трудно сказать, что могло бы случиться.

Сенатор Тайдингс. Можно ли предположить, что это могло бы изменить весь ход работ по созданию атомной бомбы в Германии?

Доктор Сциллард. Могу только сказать, что трое немцев, эмигрировавших в Англию и внесших большой вклад в дело создания атомной бомбы, покинули Германию в 1933 г. В 1941 г. в Англии большинство английских физиков были заняты работой над радаром и другими вопросами, а у этих эмигрантов, не допущенных до работ, которые считались крайне важными для войны, было больше свободного времени, чем у их английских коллег, и больше возможности думать о таких далеких проблемах, как проблема создания атомной бомбы.

Этими тремя немецкими эмигрантами, у которых было больше свободного времени, чем у их английских коллег, думать о таких далеких проблемах, как проблема создания атомной бомбы, были доктор Фрэнсис Е. Симон (получивший титул баронета в 1954 г.), доктор Рудольф Пайерлс и Отто Р. Фриш (по прозвищу Деление). В составе английской научной группы они приехали в Лос- Аламос, чтобы помочь нам в создании атомной бомбы, в то самое время, когда мы считали, что действительно соревнуемся с Германией. В Лос-Аламосе их исследования не были просто раздумьями в свободное время.

Лишь 6 декабря 1941 г., за день до нападения Японии на Пирл-Харбор, после того как английские ученые показали нам, что создание атомной бомбы весьма реально, и когда оказалось, что мы позволили немцам опередить нас на целых три года, наконец было решено начать работы. Но и тогда большая часть 1942 г. ушла на организационную работу, и лишь весной 1943 г. началось строительство наших гигантских заводов для производства атомных бомб.

Отдавая должное такому авторитету, как доктор Сциллард, следует сказать, что не только отсутствие взаимосвязи между различными отраслями науки привело к мучительной задержке, которая могла стоить жизни свободному миру. Существовали более глубокие причины, и они были ясно изложены профессором Генри де Вольф-Смитом в его официальном сообщении о работах над атомной бомбой.

«Американцы-ядерщики,— писал профессор Смит,— настолько не привыкли к мысли об использовании своих научных исследований в военных целях, что почти не представляли, что им нужно делать. Отсюда первые попытки, с одной стороны, ограничить публикацию (об атомных исследованиях) и, с другой, заручиться правительственной поддержкой предпринимались главным образом несколькими физиками-иностранцами, сгруппировавшимися вокруг Лео Сцилларда, среди которых были Юджин Вигнер, Эдвард Теллер, Виктор Ф. Вайскопф и Энрико Ферми».

Из этих пяти, внесших впоследствии большой вклад в создание атомной бомбы, Ферми был наиболее известен. Но он находился в Соединенных Штатах всего несколько недель и по своему характеру не подходил для ведения переговоров с военными и политическими деятелями. Вскоре, однако, он обнаружил, что выполняет трудную роль, стараясь объяснить премудрости ядерной физики деятелям в Вашингтоне, которые никогда не слышали о нейтроне и еще меньше беспокоились об этом.

Эта пятерка (к ней затем примкнул Альберт Эйнштейн) вела упорную борьбу, которая казалась безнадежной. Когда из Германии просочились сведения о работе над атомной бомбой, ученые почувствовали, что находятся в положении узника из рассказа Эдгара По «Колодец и маятник» *. Урановый маятник опускался все ниже и ниже над крепко спящим и не желавшим пробуждаться миром.

16 марта 1939 г., в день, когда Германия оккупировала то, что оставалось от Чехословацкой республики, Ферми прибыл в Вашингтон. Он вез с собой рекомендательное письмо от покойного профессора Джорджа Б. Пегрэма, бывшего тогда деканом Колумбийского университета, в управление начальнику штаба военно-морского флота адмиралу С. К. Хуперу. Пегрэм, известный физик, занимавший высокое положение, сообщал адмиралу об опытах, проведенных в Колумбийском университете, которые, «...возможно, означают, что уран можно использовать как взрывчатое вещество, способное высвободить в миллион раз больше энергии, чем любые другие взрывчатки».

«Я сам чувствую,— писал декан Пегрэм,— малую вероятность достижения этого, но мои коллеги и я думаем, что не следует исключать даже малейшую возможность... В области ядерной физики нет человека более компетентного, чем Энрико Ферми...»

Вооружившись такой рекомендацией, на следующий день рано утром Ферми появился в Морском министерстве. Насколько известно, он так и не увидел самого адмирала. Вскоре он был принят двумя молодыми офицерами в чине старших лейтенантов. Этим удивленным молодым людям профессор Ферми изложил на своем ломаном английском языке значение деления урана для военных целей. Даже в то время он счел возможным предположить осуществление контролируемой цепной реакции с медленными нейтронами, что означало бы создание атомных реакторов для подводных лодок и других военно-морских судов, или же прохождение цепной реакции с быстрыми нейтронами, которая позволила бы создать атомные бомбы, в миллионы раз более мощные, чем любые другие известные в то время взрывчатые вещества.

* В этом рассказе описываются муки узника инквизиции, привязанного к полу камеры, на потолке которой раскачивается маятник с острой секирой на конце. День за днем секира опускается все ближе и ближе к горлу узника.— Прим, перев.

Военно-морские офицеры терпеливо и вежливо выслушали Ферми и попросили в дальнейшем держать их в курсе дела. Но, как гласит распространенная в научных кругах легенда, не успел Ферми уйти, как один сказал другому: «Этот итальяшка — сумасшедший!»

На этом дело застыло на несколько месяцев, в течение которых возможная деятельность немцев вызывала все большее и большее беспокойство пятерки Ферми.

Наконец, по предложению Сцилларда, наиболее светского человека из пятерки, они приняли решение: для того чтобы заставить действовать, они должны добраться до самого президента. И лишь одного из них президент примет и выслушает с уважением — Альберта Эйнштейна.

С этой целью к Эйнштейну отправилась делегация во главе со Сциллардом. Эйнштейн покачал головой.

—Я не знаком с президентом, и президент не знает меня.

—Он знает и уважает вас. Вы — единственный человек, которого он выслушает. Для Америки и всего мира крайне необходимо что-либо предпринять. Нельзя терять ни минуты.

Так как Эйнштейн все же отказался лично пойти к президенту, то пошли на компромисс и решили направить президенту письмо, подписанное Эйнштейном. Однако, когда письмо было готово для подписи, Эйнштейн уехал отдыхать в Лонг-Айленд.

Итак, 2 августа 1939 г. доктор Теллер *, у которого была машина, приехал на Лонг-Айленд с документом, который потом стал историческим. Оригинал документа хранится в Библиотеке имени Франклина Д. Рузвельта в Гайд-парке. В этом письме человек, который рисковал своей жизнью, проповедуя в Германии во время первой

* Автор неточно излагает события. С письмом к Эйнштейну направились двое ученых: Лео Сдиллард и Эдвард Теллер.— Прим. ред.

мировой войны пацифизм, призывал к «быстрым действиям, если это необходимо», для создания самого разрушительного оружия, когда-либо создаваемого наукой. Ирония была в том, что формула этого мягкого по характеру человека легла в основу атомного оружия.

Теллер — человек, который примерно через двенадцать лет создал оружие, сделавшее атомную бомбу устаревшей, сидел молча, пока Эйнштейн читал письмо. Эйнштейн подписал письмо и пошел к парусной яхте. Теллер вернулся в Принстон.

Вот текст письма Эйнштейна:

Альберт Эйнштейн Олд Гроув-роуд Нассау-Пойнт Пеконик, Лонг-Айленд

2 августа 1939 г.

Ф. Д. Рузвельту

Президенту Соединенных Штатов Белый дом

Вашингтон, Округ Колумбия Сэр,

Ознакомившись в рукописи с недавними работами Э. Ферми и Л. Сцилларда, я пришел к выводу, что в самом ближайшем будущем можно будет превратить элемент уран в новый и важный источник энергии. Некоторые моменты создавшегося положения требуют, как мне кажется, внимательного изучения и, в случае необходимости, быстрых действий правительства. Поэтому я считаю своим долгом довести до Вашего сведения следующие факты и предложения.

За последние четыре месяца работы Жолио во Франции, равно как и работы Ферми и Сцилларда в Америке, сделали возможным провести цепную ядерную реакцию в большом количестве урана, с помощью которой можно будет выделить огромную энергию и новые элементы, подобные радию. Сейчас кажется почти бесспорным, что этого можно достичь в ближайшем будущем.

Это новое явление может навести на мысль об изготовлении соответствующих бомб... нового типа, обладающих чрезвычайной мощностью. Одна такая бомба, доставленная на борту корабля и взорванная в порту, может уничтожить и весь порт и все, что есть на примыкающей к нему территории. Однако такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для транспортировки по воздуху.

Соединенные Штаты располагают небольшими запасами урановой руды, да и та имеет низкое содержание урана. Хорошая руда имеется в Канаде и в оккупированной немцами Чехословакии, а самые мощные запасы урана находятся в Бельгийском Конго.

Ввиду сложившейся обстановки, возможно, Вы сочтете целесообразным установить постоянный контакт между Правительством и группой физиков, которые работают над цепной реакцией в Америке.

Такой неофициальный контакт могло бы установить лицо, пользующееся Вашим доверием. В его задачи входило бы следующее:

а)связаться с министерствами, информировать их о ходе дел и давать рекомендации Правительству о необходимых действиях, обращая особое внимание на решение задачи по обеспечению поставок урановой руды в Соединенные Штаты;

б)ускорить экспериментальные работы, которые в настоящее время осуществляются в рамках бюджетов университетских лабораторий, обеспечивая необходимые средства, если такие средства потребуются, используя свои связи с частными лицами, которые пожелают внести свой вклад в это дело, и, возможно, заручившись поддержкой заводских лабораторий, имеющих необходимое оборудование.

Насколько я понимаю, Германия прекратила продажу урана из захваченных чехословацких рудников. Возможно, такие решительные действия объясняются тем, что Вайцзекер, сын заместителя статс- секретаря Германии, откомандирован в Институт кайзера Вильгельма в Берлине, где теперь ведутся работы по урану, дублирующие американские.

Искренне ваш

Альберт Эйнштейн.

Однако написать такое письмо — одно, а добиться передачи его надлежащему лицу, в особенности, когда таким лицом являлся президент Соединенных Штатов,— совсем другое дело. Все были согласны, что не следует посылать такое письмо по почте. Его должен лично передать президенту человек, способный детально объяснить суть дела и доказать крайнюю необходимость срочных действий.

Но шли недели, а они не могли найти в научных кругах лица, внушающего доверие Белому дому, кто бы согласился передать послание Эйнштейна Рузвельту. В конце концов остановились на экономисте Александре Саксе, которого Сциллард усиленно накачал тонкостями теории ядерного деления.

Прошло более двух месяцев со дня подписания письма, и лишь И октября 1939 г. Сакс, который иногда выполнял роль неофициального советника президента, добился аудиенции в Белом доме. Он прочитал президенту письмо Эйнштейна и выдержки из памятной записки, подготовленной доктором Сциллардом, в которой в популярной форме излагался смысл и потенциальное значение уранового распада.

Президент внимательно выслушал его и прочел письмо Эйнштейна.

—Вы хотите, чтобы нацисты не взорвали нас,— сказал Рузвельт.

—Именно так,— ответил Сакс.

Президент вызвал своего секретаря по военным вопросам, бригадного генерала Эдвина М. Уотсона, по прозвищу Па.

—Па,— сказал президент,— это требует действий.

Широко распространено мнение, что письмо Эйнштейна послужило толчком, который немедленно привел в движение двухмиллиардные работы по созданию атомной бомбы. К сожалению, это лишь хорошая сказка, не имеющая под собой никаких оснований. Трагичная истина заключается в том, что письмо Эйнштейна почти не послужило толчком к началу каких-либо действий, оно не сыграло никакой роли в последующих решениях о начале больших работ над атомной бомбой. Если бы заранее знать, какой эффект произведет это письмо, его можно было бы вообще не писать.

Более чем два мучительных года, в течение которых Гитлер мог покорить или уничтожить весь мир, прошли без всяких действий. Письмо Эйнштейна покрывалось пылью где-то в шкафах Белого дома. Лишь в конце 1941 г., через два года и два месяца после представления письма президенту, было, наконец, принято решение о создании бомбы.

Толчком этому послужил приезд в Соединенные Штаты английского ученого доктора М. Л. Е. Олифанта. Он привез известия, которые нельзя было игнорировать. Английские ученые, находившиеся на расстоянии многих километров от нас и с самого начала ясно представлявшие грозящую миру опасность, провели серию экспериментов, почти полностью доказавших возможность достаточно быстрого создания атомной бомбы, чтобы пустить ее в ход против Германии. Более того, Англия была готова вложить миллионы в эти работы, и ее ученые приглашали нас присоединиться к ним, предлагая поделиться своими знаниями, несмотря на то, что в то время у нас почти нечего было предложить им в этой области.

«Если бы конгресс знал истинную историю создания атомной бомбы,— заметил в 1945 г. доктор Сциллард,— я не сомневаюсь, что он учредил бы специальную медаль за заслуги для иностранцев, сующих нос не в свое дело, и доктор Олифант был бы первым из награжденных».

Этому же доктору Олифанту в 1951 г. в течение нескольких месяцев отказывали в визе, когда он хотел принять участие в научной конференции, проходившей в Америке.

Единственным следствием письма Эйнштейна было создание комиссии «для расследования вопроса», которая стала известна под названием Консультативного комитета по урану. Комитет в составе армейского подполковника и военно-морского офицера, возглавляемый доктором Лайменом Дж. Бриггсом, бывшим в то время директором Национального бюро стандартов, через десять дней провел свое первое заседание.

На заседание были приглашены ученые, имена которых остались неизвестны. Можно только сказать, что большинство из них были лишены чувства перспективы. Как впоследствии сообщил сенату Сакс, многие ученые высказались против государственной поддержки таких работ.

В это время, заявил Сакс, его задача состояла в том, чтобы убедить «этих джентльменов от науки и правительственных чиновников, включая офицеров армии и военно-морского флота, отказаться от ...„предвзятого недоверия"».

1 ноября 1939 г. президенту был представлен доклад со следующим заявлением.

«При расщеплении атомов урана выделяется огромное количество тепла. Если управлять цепной реакцией таким образом, что она будет развиваться постепенно, ее, очевидно, можно использовать как постоянный источник энергии для подводных лодок, что позволит обходиться без больших аккумуляторных батарей.

Если реакция будет носить характер взрыва, то эта энергия станет основой для создания бомб, разрушительная способность которых превзойдет все известное до сих пор.

В настоящее время возможность применения этой реакции в военной и военно-морской области следует считать отдаленной, потому что до сих пор не доказана вероятность цепной реакции в массе урана. Однако, учитывая огромную важность этих урановых реакций и их потенциальную военную ценность, мы считаем, что необходимо обеспечить соответствующую поддержку для тщательного изучения данного предмета.

Мы считаем, что такое исследование заслуживает прямой финансовой поддержки правительства».

Несмотря на эту рекомендацию, средства не были выделены. Представители армии и военно-морского флота говорили: «Ну, это все еще очень далеко. Мы не знаем, что это такое. Давайте подождем и посмотрим».

За шесть месяцев после вручения письма Эйнштейна дело почти не сдвинулось с места. Сакс переговорил с Эйнштейном, и 7 марта 1940 г. Эйнштейн направил Саксу новое письмо для передачи президенту Рузвельту. В нем Эйнштейн писал:

«С начала войны в Германии усилился интерес к урану. Сейчас я узнал, что в Германии в обстановке большой секретности проводятся исследовательские работы, в частности в Институте физики, одном из филиалов Института кайзера Вильгельма. Этот институт передан в ведение правительства, и в настоящее время группа физиков под руководством К. Ф. фон Вайцзекера работает там над проблемами урана в сотрудничестве с Институтом химии. Бывший директор института отстранен от руководства, очевидно, до окончания войны».

Приблизительно в это же время из бюджета армии и военно-морского флота США были выделены первые средства на проведение исследований. Это была незначительная сумма в 6 тысяч долларов. А в течение последующих двух лет общая сумма средств, ассигнованных на проект, который с 1943 по 1945 г. обошелся в 2 миллиарда долларов, составила 300 тысяч долларов, внесенных 16 различными учреждениями. Как говорил профессор Смит:

«...Размеры расхода — это лишь примерный показатель деятельности. Поэтому интересно сравнить эту цифру в 300 тысяч долларов в 1940—1941 гг. с другими расходами на военные исследования. К ноябрю 1941 г. общий бюджет, одобренный ИКГО (Исследовательским комитетом по вопросам государственной обороны) для радиационной лаборатории в Массачусетском технологическом институте, составлял несколько миллионов долларов. Даже на сравнительно небольшой проект секции S отдела А ИКГО было ассигновано и израсходовано 136 тысяч долларов, на работу, которая оказалась ценной, но, без сомнения, потенциально менее значительной, чем работа над ураном».

В свете того, что мы знаем сегодня, задумываешься, как изменился бы ход истории, если бы мы развернули наши работы по созданию атомной бомбы летом или осенью 1939 г., тотчас же после письма Эйнштейна президенту. Без сомнения, если бы мы это сделали, бомба была бы готова не к середине 1945 г., а к концу 1943 г., когда Германия все еще оккупировала значительную часть России, а Япония контролировала большую часть бассейна Тихого океана.

Разумно предположить, что можно было избежать многих наших послевоенных трудностей с Советским Союзом и Китаем. Без сомнения, никогда не было бы подписано в феврале 1945 г. Ялтинское соглашение, в котором русские добились важных уступок в Китае в обмен на их обещание присоединиться к нам в военных действиях против Японии.

ГЛАВА 8

Атомный Давид с пращой

Для Ферми и небольшой группы эмигрантов, получавших от своих коллег из-за границы тревожные сообщения о привлечении все большего числа ведущих немецких ученых и инженеров к работе над урановой проблемой в Институте кайзера Вильгельма в Берлине, 1940 г. тянулся мучительно медленно. Чем внимательнее они изучали поступающие из Германии скудные и-отрывочные сведения, тем более убеждались в возможности использования деления урана для создания самого разрушительного оружия.

Они ясно представляли, что главное в атомной проблеме — это точное экспериментальное доказательство возможности цепной реакции, которая зажжет атомный огонь или-взорвет атомную бомбу. Для этого было необходимо сконцентрировать достаточное количество делящегося элемента — урана-235.

В свете теорий группы Ферми, самопроизвольная цепная реакция может выделить при соответствующем управлении огромное количество атомной энергии для нужд промышленности, а бесконтрольная цепная реакция может дать взрывную силу, в миллионы раз большую, чем тротил. Управляемая цепная реакция подобна контролируемому сгоранию бензина в двигателе автомобиля, а неуправляемая — горящей спичке, брошенной в бак с бензином.

Ученые знали, что получение определенных доказательств возможности цепной реакции означало бы необходимость срочной организации работ по созданию атомной бомбы, так как была большая вероятность того, что немцы уже опередили нас и, возможно, находятся на пороге создания этого оружия. С другой стороны, если исследования откроют какой-нибудь неизвестный фактор, который сделает невозможным цепную реакцию, у нас будут доказательства того, что немцы не смогут создать атомную бомбу.

Из Калифорнийского университета поступило сообщение, что инертный, не расщепляющийся тяжелый уран- 238 может быть превращен с помощью нейтронов в совершенно новый, не существующий в природе 94-й элемент, расположенный на две ступеньки атомной лестницы выше урана (92-го элемента).

Это открытие было особенно важным в связи с тем, что 94-й элемент, позднее названный плутонием, был так же эффективен в качестве расщепляющегося элемента, как и недоступный уран-235. Особенно большое значение имело то обстоятельство, что плутоний отличался от урана в химическом отношении, и поэтому его можно было отделить от урана-238. Другими словами, препятствие, которое делало невозможным отделение урана-235 от урана-238, могло быть полностью преодолено, если бы мы обошлись без урана-235.

Но как только был найден путь для обхода одного из серьезных препятствий, выдвинутых природой, ученые столкнулись с другими трудностями. Производство плутония из урана-238 требовало огромного количества нейтронов, и единственный путь получения этих нейтронов — деление урана-235 в ходе цепной реакции, само протекание которой было невозможно ввиду наличия не расщепляющегося урана-238!

«Это просто зловредность природы»,— вздыхал Ферми.

Действительно, природа вела злую игру с человеком. Сначала она показала ему элемент, который был ключом для энергетической установки космоса, но смешала этот элемент с большим количеством другой его разновидности, которая мешала зажечь атомный огонь. Затем она повертела перед носом человека другим элементом, также подходящим для этих целей, который мог быть создан из самого гасителя огня, но при этом поставила создание нового элемента в зависимость от горения атомного огня, что было невозможно из-за присутствия гасителя огня.

Однако с самого начала Бор и Уилер предположили, что у элемента, похищающего нейтроны и гасящего огонь, есть одно слабое место, "которое, если его полностью использовать, устранит возникшее препятствие. Их выводы показали, что беспокойный уран-238 может выполнять свою роль похитителя нейтронов — что мешало ходу цепной реакции — лишь при строго определенных условиях. Изменение этих условий ослабит его силу.

Выводы Бора и Уилера явились серьезным основанием для того, чтобы считать, что уран-235 может быть расщеплен нейтронами большой энергии, несущимися со скоростью более чем 220 тысяч метров в секунду, так же как и очень медленными нейтронами, заторможенными замедлителем до скорости 22 метра в секунду. Бор и Уилер показали, что «нейтронный вор» — уран-238 — может похищать нейтроны лишь высоких скоростей, в то время как уран-235 имеет пристрастие к медленным нейтронам, движущимся на малых скоростях, и притягивает их к ядру прежде, чем «нейтронный вор» в ядре урана- 238 захватит их. Другими словами, это означало, что уран-238 совершенно бессилен помешать началу и ходу цепной реакции в уране-235, вызванной нейтронами, замедленными до крайне малых скоростей — не более 22 метров в секунду.

Сценой для показа этого нового научного триумфа должно было служить сооружение, возведенное из блоков естественной смеси урана и больших блоков графита — того вида углерода, который употребляется в обычных карандашах. По мнению Ферми, это был самый экономичный замедлитель нейтронов.

Ферми, Сциллард и их коллеги подсчитали, что в таком сооружении вылетевшие из урана-235 нейтроны, пройдя через слой графита в сорок сантиметров, снизят свою скорость до 22 метров в секунду. Медленные нейтроны, оказавшись, таким образом, за пределами досягаемости «нейтронного вора», смогут начать самоподдерживающуюся цепную реакцию в уране-235.

Медленные нейтроны, движущиеся со скоростью 22 метра в секунду, будут вести себя по отношению к урану-235 как мощные магниты, притягивающие железные опилки, разбросанные в огромной куче песка.

Управление таким атомным огнем можно осуществить, регулируя число нейтронов, находящихся в этой конструкции, в любой данный отрезок времени. Это можно сделать с помощью стержней, изготовленных из соответствующих элементов, таких, как бор и кадмий, которые сильно притягивают нейтроны. Если число нейтронов становится слишком большим, а это может повести к бесконтрольному атомному пожару, в установку автоматически вводятся стержни из бора и кадмия. С другой стороны, если нейтронов становится слишком мало, стержни выдвигаются. Стержни размечаются на дюймы, и каждый дюйм соответствует способности поглощать определенное число нейтронов.

Решетка из графитовых блоков, поставленных вперемежку через определенные интервалы с блоками из естественного урана и стержнями из кадмия и бора, должна считаться одним из величайших технических достижений в истории человечества. С момента появления замысла этой конструкции дорога в атомный век была открыта.

ГЛАВА 9

Первый атомный огонь

После того как армия и флот выделили в 1940 г. Колумбийскому университету 6 тысяч долларов, Ферми закупил огромное, по тем масштабам, количество графита. Чистого металлического урана тогда не было, и ему пришлось воспользоваться окисью урана. А так как и графит, и окись урана — вещества черного цвета и с ними пришлось много возиться, то вскоре Ферми и его бригада «каменщиков» с седьмого этажа Пьюпин-холла стали похожи на шахтеров, и их жены недоумевали, ибо ученые обязались соблюдать секретность и не могли им ничего объяснить.

«Мы знали, что о наших делах ходят слухи,— вспоминал Ферми за несколько месяцев до своей смерти, в ноябре 1955 г.,— но, в конце концов...»

Из графита они воздвигали колонны высотой в 3 и шириной в 1,2 метра. Впервые Ферми имел дело с таким большим устройством, что ему приходилось вскарабкиваться по лестнице, чтобы попасть на его верх. «Я не настолько высокий»,— говорил он. Наконец колонна из графита уперлась в потолок, но оказалось, что она все еще слишком мала. Тогда Ферми пошел к декану Пегрэму — человеку, «который мог творить чудеса в университете»,— и объяснил ему, что им нужна «по-настоящему большая комната».

«Пегрэм ответил, что церковь, по-видимому, не со.- всем подходящее место для физической лаборатории, но я сказал, что церковь как раз нам подошла бы больше всего,— рассказывал Ферми.— Поэтому Пегрэм начал рыскать по территории университета. Мы с ним лазили по темным коридорам и под трубами центрального отопления и, наконец, в Шермерхорн-холле нашли большую комнату, хотя и не церковь, но нечто сравнимое с нею по величине».

«Здесь,— продолжал Ферми,— мы стали возводить наше сооружение, которое тогда нам казалось самым большим на свете. Правда, если бы сейчас кто-нибудь решил взглянуть на это сооружение, ему, возможно, надо было бы рассматривать его чуть ли не через увеличительное стекло. Но для того времени оно казалось действительно большим. Это было сооружение из графитовых блоков, среди которых своеобразным узором были поставлены банки, кубические банки с окисью урана.

Вы знаете, что графит — черный. Черной является и окись урана. И если вы имеете дело с многими тоннами обоих веществ, вы тоже становитесь очень черным. Кроме того, для переноски этих тонн нужна физическая сила. Мы были довольно сильными людьми, но ведь прежде всего мы были мыслителями.

Поэтому декан Пегрэм подумал и сказал: «Да, эта работа несколько превышает ваши силенки, но в Колумбийском университете есть футбольная команда из дюжины очень крепких парней, которые берут почасовую работу, чтобы оплатить свое пребывание в колледже. Почему бы вам не нанять их?».

Это была чудесная мысль. Было просто приятно руководить работой этих крепких ребят, которые упаковывали уран, запихивая его в банки, ворочая мешками по 25 или 45 килограммов с такой же легкостью, как кто- либо другой передвигает тяжесть в полтора или два килограмма. Они перебрасывали эти банки так, что черная пыль стояла столбом».

В начале 1942 г. Ферми и его команду вместе с графито-урановым сооружением перевели в Чикаго, который стал центром исследований цепной реакции. Организация, осуществляющая атомный проект и руководимая профессором Артуром X. Комптоном, получила кодовое наименование — «Металлургическая лаборатория».

2 декабря 1942 г. в мрачном здании Стэгг-Филда Чикагского университета был проведен ответственный эксперимент, доказавший возможность создания атомной бомбы и означавший официальное открытие атомного века. В этот день после многих месяцев напряженного труда в обстановке большой секретности ученые узнали, что всего один расщепленный атом урана может освободить энергию, достаточную для расщепления двух других атомов, два атома расщепят четыре, и так далее в геометрической прогрессии. Это означало, что в ходе самопроизвольной цепной реакции произойдет атомный взрыв, подобный взрыву цепочки ракет.

В тот исторический декабрьский день они закончили первую атомную печь (именуемую также «котлом», или «ядерным реактором») из блоков урана и графита, в которой был зажжен первый атомный огонь на Земле. Действительно, это был первый огонь на Земле, происходивший не от солнечного света. Фактически он был также первым атомным взрывом, хотя и небольшим и контролируемым. Во всяком случае ученые рассчитывали, что сумеют удержать его под контролем. Но они не были в этом полностью уверены, и их мучили кошмарные видения чикагского пожара, более разрушительного, чем тот, причиной которого была корова госпожи О’Лири *. Конечно, они приготовили все известные науке средства для тушения огня, но так как никто из них до сих пор не зажигал атомного костра, они не могли дать точной гарантии того, что средства управления, испытанные до сих пор лишь в масштабах небольшой лаборатории, сработают.

Все происходившее в тот день представляло собой сочетание смешного и серьезного. Урано-графитовое сооружение было заключено в смешной резиновый «шар», который, как они сначала считали, был необходим для успеха, но оказался совершенно лишним.

Зная, что кадмий и бор для атомного огня то же, что вода для обычного огня, они вставили многочисленные

* Существует предание, что известный пожар в Чикаго возник из-за коровы, которая опрокинула свечку.— Прим, перев.

стержни из этих двух элементов в стратегически важные места в атомной печке. Для страховки на платформе, расположенной над печью, стояли двое молодых ученых. Молчаливые и напряженные, они держали ведра, наполненные раствором соли кадмия. Их прозвали «бригадой самоубийц». Два часа они находились там, ожидая сигнала к действию.

Наконец великий момент наступил. Ферми приказал своему помощнику Джорджу Вайлу выдвинуть последний контрольный стержень «еще на фут» *. Все другие стержни уже были извлечены.

«Это должно привести все в действие»,— сказал Ферми доктору Комптону, стоявшему рядом с ним на балконе над печью.

Прошли четыре напряженные минуты. Но вот нейтронные счетчики защелкали все громче и громче. Ферми, быстро производивший расчеты на логарифмической линейке, неожиданно защелкнул линейку, и этот звук был поглощен треском приборов. Ферми выглядел спокойным, задумчивым, как капитан корабля, входящего в порт.

По чикагскому времени было 15 часов 25 минут. Движущийся грифель самописца, фиксирующий все происходящее внутри атомной печи, поднимался все выше, выше и выше, вычерчивая прямую вертикальную линию, которая не переходила в горизонтальную, как это происходило до сих пор. Это означало, что внутри печи идет цепная реакция.

«Реакция самопроизвольная»,— сказал Ферми среди громкого щелканья нейтронных счетчиков. Его напряженное и усталое лицо расплылось в широкую улыбку.

Атомному огню разрешили гореть в течение двадцати восьми минут. Затем Ферми дал сигнал, и огонь был погашен. Человек освободил энергию атомного ядра и доказал, что он может контролировать ее по своей воле.

В то время как в Стэгг-Филде проводился опыт, в трех кварталах от этого места, в Экхарт-холле, в комнате № 209 решался вопрос о строительстве гигантских плутониевых заводов. Тогда эти заводы, стоимость которых оценивалась примерно в 400 миллионов долларов, существовали лишь в воображении, потому что успех операции зависел от цепной реакции, а никто не знал, возможна ли она вообще. Однако компании «Дюпон» все же было предложено развернуть проектные работы и строительство. Время решало все.

1 фут = 0,305 м.— Прим. перев.

Никто из участников этого совещания, включая нескольких ведущих инженеров фирмы «Дюпон», не имел ни малейшего представления о том, что происходит в Стэгг-Филде. Они спорили два дня, так и не придя ни к какому выводу. Когда эксперимент в университете стал приближаться к кульминационной точке, доктор Комптон пригласил туда доктора Крофорда X. Гриневальта, бывшего в то время членом правления компании «Дюпон», а затем ставшего ее президентом. Пока шла цепная реакция, доктор Комптон объяснил ему, в чем дело.

Доктор Гриневальт помчался назад в Экхарт-холл.

— Джентльмены,— объявил он,— нет никакой необходимости в продолжении дискуссии!

«Хотя он и поклялся, что будет соблюдать тайну,— рассказывал мне доктор Комптон,— достаточно было взглянуть на него, чтобы узнать секрет. Глаза Гриневальта готовы были выпрыгнуть из орбит».

Через несколько минут по междугородному телефону состоялся неподготовленный заранее исторический разговор между доктором Комптоном из Чикаго и президентом Гарвардского университета доктором Джеймсом Брайантом Конэнтом из Кембриджа.

Комптон. Джим, это я, Артур. Я думаю, тебе интересно узнать, что итальянский мореплаватель только что прибыл в Новый Свет?

Конэнт. Что? Уже?

Комптон. Да, Земля оказалась меньше, чем предполагали, и он прибыл на несколько дней раньше, чем рассчитывал.

Конэнт. Хорошо ли встретили его туземцы?

Комптон. О да. Все благополучно высадились.

Конэнт. Чудесные новости. Я буду рад узнать, что вы обнаружили на новом континенте.

...Когда огонь погасили, доктор Вигнер с ловкостью фокусника вытащил бутылку кьянти. Все молча выпили из бумажных стаканчиков.

Когда они вышли из тщательно охраняемых ворот раньше обычного, удивленный охранник спросил: «Послушайте, док, что-нибудь случилось?».

И если бы они могли, то ответили бы: «О да, конечно!

Мы только что доказали возможность создания атомной бомбы и атомного реактора и нашли способ превращения бесполезного вида урана — урана-238 — в наиболее полезный расщепляющийся элемент, годный и как сверхвзрывчатка для атомных бомб, и как сверхтопливо для производства огромного количества промышленной энергии.

Да, конечно, мы только что создали нейтронную машину, машину для превращения элементов. Действительно, мы нашли философский камень».

...Совершенно случайно в тот вечер Энрико и Лаура Ферми пригласили нескольких «металлургов» с их женами к себе домой. К удивлению Лауры, каждый из приглашенных мужчин, входя, крепко пожимал руку Ферми и тихо говорил: «Поздравляю».

«Что происходит? — спрашивала Лаура.— С чем поздравляют Энрико?».

Не добившись удовлетворительного ответа от мужчин, Лаура обратилась к Леоне Вудс — единственной женщине среди «металлургов». Леона, которая впоследствии вышла замуж за доктора Джона Маршалла, одного из «металлургов», наклонилась к ней и прошептала: «Тсс! Он потопил японского адмирала».

«Вы смеетесь надо мной»,— обиделась Лаура. Но Леона заверила ее, что говорит совершенно серьезно, и ее поддержали мужчины, которые стали подсмеиваться над бедной Лаурой за недооценку способностей своего мужа.

Лауру охватили сомнения. Может быть, и в самом делеeв этом была доля правды? А вдруг Энрико открыл какой-нибудь «энергетический луч», который может из Чикаго потопить в Тихом океане корабль?

В последующие дни она безуспешно пыталась рассеять свои сомнения.

—Энрико, ты действительно потопил японского адмирала?

—Разве? — спрашивал Энрико с непроницаемым лицом.

—Значит, ты не потопил японского адмирала!

—Разве нет? — спрашивал Энрико с тем же озорным непроницаемым выражением.

Лишь после Хиросимы Лаура узнала, в чем дело.

ГЛАВА 10

Новый поход викингов

Когда в апреле 1940 г. немцы вторглись в Норвегию, английские ученые тотчас же обратили внимание правительства на необходимость вести наблюдение за заводом водородного электролиза фирмы «Норск Хайдро» в Веморке (провинция Телемарк). Этот завод был крупнейшим производителем тяжелой воды, то есть такой воды, где атомы водорода заменены на дейтерий — разновидность (изотоп) водорода с атомным весом вдвое больше обычного водорода: его атомная масса равна 2, а не 1. В природе тяжелая вода существует в смеси с обычной водой в соотношении 1 :6400, то есть в 6400 литрах обычной воды содержится всего один литр тяжелой. Производство тяжелой воды осуществляется с помощью электролиза (разделение путем пропускания электрического тока), и в 1940 г. получение тяжелой воды в больших количествах было процессом чрезвычайно медленным.

Тяжелая вода оказалась самым эффективным замедлителем нейтронов и, следовательно, самым идеальным веществом для применения в котле. А так как возможность производства плутония для атомных бомб в таком котле стала весьма вероятной, было ясно, что обладание немцами единственным в мире заводом, производящим тяжелую воду в промышленном масштабе, давало им исключительные преимущества.

Уже в сентябре 1939 г. немецкие ученые объявили, что производство тяжелой воды может стать необходимым для их военной программы. В мае 1940 г., после вторжения немцев в Норвегию, английское Министерство по вопросам экономической войны получило тревожные сообщения о том, что немцы дали руководству фирмы «Норск Хайдро» указание увеличить производство тяжелой воды до 1360 килограммов в год. В 1942 г. поступили сведения о том, что Германия вновь приказала увеличить производство до 4536 килограммов.

Эти шаги Германии требовали немедленных ответных действий. К этому времени английские ученые были уверены, что, имея в достаточном количестве тяжелую воду и уран, они смогут пустить в ход котел цепной реакции.

Так как немцы запретили вывоз урана из Чехословакии, стало очевидным, что они намеревались построить атомные реакторы с целью производства плутония для атомных бомб или применения в качестве двигателей подводных лодок.

Об этом Министерство по вопросам экономической войны доложило силам Сопротивления — союзнической организации, которой было поручено координировать действия движения Сопротивления в оккупированных странах при поддержке местного населения.

Один из участников норвежского Сопротивления, который 17 марта 1942 г. захватил норвежское каботажное судно «Галтзунд» и переправился на нем из Норвегии в Абердин, довольно хорошо знал окрестности Веморка и был знаком с некоторыми из инженеров «Норск Хайдро». Его звали Эйнар Скиннарланд.

Капитана Скиннарланда, или просто Эйнара, как его звали в то время, наскоро обучили и, дав точные инструкции, сбросили 28 марта на парашюте в Телемарке. Начиная с этого дня он принимал постоянное участие в операциях, связанных с тяжелой водой.

На следующий месяц была создана десантная группа, которую должны были выбросить на помощь Эйнару, но сначала этому мешала плохая погода, а затем увеличилась продолжительность дня, и ночные полеты пришлось отложить до осени.

В июле 1942 г., получив новые тревожные сообщения, Управление Военного министерства обратилось к командованию союзных войск с просьбой совершить нападение на Веморк. Оно настаивало на том, чтобы эти действия были проведены без малейшего промедления.

Тогда командование союзных войск попросило силы Сопротивления выделить небольшую группу людей, которые могли бы служить проводниками и собирать разведывательные данные, необходимые для совершения диверсионного нападения на завод. Само нападение должно было быть осуществлено позднее войсками союзников, которые будут доставлены на планере.

«С самого начала было ясно,— гласило официальное английское сообщение,— что операция крайне опасна. Из всех стран Норвегия наименее удобна для посадки планера. Там мало посадочных площадок, горы — скалистые и неприступные — теснятся друг к другу, пересеченная местность создает воздушные ямы и атмосферные течения. Погода осенью 1942 г. была ужасной».

К списку трудностей следует добавить и то, что завод «Норск Хайдро» находился на вершине высокой скалы, возвышающейся над прекрасной долиной Лунной реки, и был неприступен с фронта и флангов, находясь под надежной охраной немецкого гарнизона.

Единственный возможный подход был с тыла.

Для этого надо было высадиться на высоком плато, по крутой горе спуститься в долину и затем снова вскарабкаться на отвесную скалу. Разумеется, высадку следовало совершить за много километров от долины, в пустынной части заснеженных гор.

Командование силами Сопротивления выделило передовой отряд из двух офицеров и двух унтер-офицеров норвежской роты Линя. Она была названа так в честь капитана Мартина Линя, норвежского солдата, убитого 27 декабря 1941 г. в бою при высадке десанта в Маалой.

Руководителем отряда был Йенс Антон Поулсон. В группу входили Арне Кьелструп, Клаус Хельберг и Кнут Хаугланд (который впоследствии приобрел всемирную известность, проплыв на прославленном плоту «Кон- Тики» через Тихий океан). Вскоре после высадки отряда к нему присоединился Эйнар, ставший радистом.

Кнут Хаугланд, с которым я имел удовольствие встретиться в Осло после окончания войны, принимал участие в четырех крупных операциях. Однако, когда я попытался выразить мое восхищение его подвигами, он с исключительной скромностью сказал:«Вы слишком

добры и переоцениваете мои заслуги. Я просто пытался делать то, что делали тысячи других во время войны».

Передовая группа получила кодовое название «Ласточка». Вслед за ней должна была прибыть группа подрывников, специально обученных для выполнения данного задания.

Две попытки высадить группу в сентябре провалились из-за сильной облачности. Наконец, в 23.30 вечера 15 октября 1942 г. «Ласточка» была выброшена па парашютах на склоне гор к востоку от Фьярефит в Сонгэдале вместе с оборудованием в виде контейнеров и свертков.

Отряду потребовалось два дня для того, чтобы собрать оборудование и разобраться в нем. Половину съестных припасов и оборудования, в которых не было острой необходимости, спрятали на «основном складе», к которому «Ласточка» должна была отступить после завершения операции.

Стояла чудесная погода, и на вершинах гор виднелись лишь небольшие участки, покрытые снегом. Но 21 октября началась сильная снежная буря, через несколько часов наступила настоящая зима, и земля покрылась снегом. Вскоре «Ласточка» двинулась в район операции.

Начальник отряда и Клаус Хельберг с полными рюкзаками отправились на лыжах в Халгедал, где, как они знали, была хижина. До наступления темноты они так и не смогли найти ее и лишь позже узнали, что хижину снесли. Сквозь туман и мглу им пришлось проделать обратный путь.

Оставшиеся двое безуспешно пытались установить радиосвязь с Лондоном. Топлива для печек не хватало, и поэтому им приходилось избегать горных троп, где нельзя было нарубить дров; они решили продвигаться через Сонгадал, где росли березовые леса и стояли хижины.

На следующий день 22 октября они начали свой трудный путь, надеясь, что при строгой экономии им хватит пищи на тридцать дней. Им было приказано не устанавливать связи с местным населением, за исключением крайней необходимости.

«На большой высоте,— писал Йенс в своем дневнике,— человек не может тащить на себе груз более тридцати килограммов». Так как оборудование состояло из восьми таких грузов, то каждому из четырех человек группы приходилось трижды в день проделывать один и тот же путь.

Местность сильно пересеченная, снег глубокий. Когда люди сходили с протоптанной лыжни, они проваливались в снег по колено. Было не холодно, и снег прилипал к лыжам. Протоптанную ими лыжню, которую они хотели сохранить для отступления, замело снегом. Озера, болота и реки плохо замерзли, и их приходилось переходить лишь в определенных местах. Лед был покрыт водой, и ноги все время были промокшими.

В связи с этим их дневные переходы были «огорчительно короткими», как писал в отчете начальник отряда. За день продвигались вперед лишь на несколько километров. В первый же день начальник сломал лыжную палку. Прошел целый месяц, прежде чем он смог сделать себе новую.

После двухдневного перехода достигли пустого крестьянского домика в Барунутене, где нашли мясо и муку и впервые после высадки досыта наелись. Здесь же нашли и санки.

Через шесть дней подошли к Рейнару. Начиналась населенная местность. Усталость брала свое. У Йенса на левой руке образовался нарыв, и ему приходилось держать руку на перевязи. В Англии в период подготовки все были в хорошей форме, однако огромная физическая нагрузка при скудном питании основательно вымотала. Суточный рацион состоял из четвертой части кусочка пеммикана *, двух горстей овсяной и пшеничной муки, четырех бисквитов, небольшого количества масла, сыра, сахара и шоколада.

Клауса послали назад в Барунутен, чтобы забрать из дома все съестное, которое он был в силах унести. Арне и начальник пошли вперед разведать дорогу. Радист Эй- нар остался, чтобы снова попытаться установить связь с Лондоном. Встреча членов группы была назначена на 3 ноября.

Клаус дошел до Барунутена и вернулся назад, проделав путь в восемьдесят километров в ужасных условиях. Как впоследствии заметил Йенс, «он подтвердил правильность старой пословицы: настоящий человек — это тот, кто идет, пока у него есть силы, и потом проходит еще вдвое больше».

Йенс и Арне ушли недалеко. Йенс провалился под лед, переходя через реку. Это с ним случилось уже во второй раз. На следующий день они вновь попытались перейти реку, но лед еще не окреп, и им пришлось повернуть назад. Уставшие, они вернулись в Реймар, где радист сообщил, что аккумуляторы сели как раз в тот момент, когда ему, наконец, удалось установить связь с Лондоном. Надо было менять планы, так как завершение миссии сейчас зависело от того, удастся ли достать новый аккумулятор

6 ноября, совершенно измученные, достигли основной базы в Сандватне. Переход занял пятнадцать дней.

* Пеммикан — мясные кубики.— Прим, перев.

Клаус раздобыл аккумулятор у управляющего местной гидростанцией в Мосванне.

Прежде всего им надо было установить радиосвязь с Англией. Соорудили мачту для антенны, и опять неудача — на этот раз отсырел радиопередатчик.

Прошло целых трое суток, прежде чем отряд установил связь с Англией. После этого рация работала уже бесперебойно. Они приготовились к встрече планеров.

Офицеры в штабе сил Сопротивления вздохнули с облегчением, услышав в эфире позывные «Ласточки», хотя полученные сведения и были довольно тревожными: завод усиленно охранялся гарнизоном, вокруг него немцы возвели проволочные заграждения и протянули трубопровод, по которому подавалась вода для заводских динамомашин.

В Англии на курсах полным ходом шла подготовка к диверсионным актам с использованием макетов и моделей оборудования завода, данные о котором были переданы «Ласточкой». Отборные воздушнодесантные части обучались подрывным работам. Работая в трудных условиях на высоте 1200 метров при температуре ниже нуля, «Ласточка» ежедневно точно и пунктуально передавала сообщения о состоянии погоды и другую ценную информацию.

19 ноября из Шотландии вылетели два самолета с планерами, на борту которых находились парашютисты. Миссия кончилась трагически. Один самолет и оба планера разбились на юго-западном побережье Норвегии в 160 километрах от цели.

Сообщение Лондона о катастрофе явилось тяжелым ударом для «Ласточки». Было печально и горько слышать это, тем более, что погода в районе действия «Ласточки» в течение последующих дней улучшилась. Но они с радостью узнали, что в следующий период новолуния будет предпринята новая попытка.

В повторной операции приняли участие лишь участники сил Сопротивления. Для штурмовой группы были отобраны шесть добровольцев из роты Линя, прошедших интенсивную специальную подготовку.

Задача усложнилась. Допрос, которому подвергли немцы оставшихся в живых десантников, помог им догадаться о целях операции. Гарнизон в Рьюкане был еще более усилен; окрестности завода прочесывались в поисках диверсантов, многие ни в чем не виновные норвежцы были арестованы.

Немецкий рейхскомиссар Йозеф Тербовен и генерал фон Фалькенхорст лично проинспектировали систему обороны Веморка.

Силам Сопротивления повезло, что в их составе находился ныне покойный майор Лейф Тронстэд, бывший профессор промышленной химии в университете Трондхеймса. Его должность в Норвегии в то время позволяла ему отлично знать все, связанное с тяжелой водой и заводом в Веморке. «Ласточка» терпеливо ждала, продолжала вести наблюдения и посылать сообщения, работая среди снегов и льдов и испытывая недостаток в пище. Тем временем мощность источников питания радиопередатчика постепенно ослабевала. Положение осложнялось и тем, что у всех, за исключением начальника, начались желудочные заболевания и простуда. Еды не хватало, ели олений мох. Эйнар нашел ружье и несколько патронов. Каждый день Йенс уходил на поиски оленей, но погода была плохой, и он возвращался ни с чем. Запасы топлива подходили к концу.

19 декабря Эйнар отправился в Ланге, чтобы, как он выразился, «стащить еды». На следующий день вернулся с рыбой, которую крестьяне зарыли в землю. 23 декабря погода прояснилась, и Йенс, наконец, подстрелил оленя. Они хорошо отпраздновали рождество, пируя целый день.

Отряду, проходившему подготовку в Англии, приходилось проявлять такую же выдержку и испытывать еще большее нервное напряжение. Хотя их обучение было завершено и они были готовы к отлету, отправке мешала плохая погода. В ночь на 23 января 1943 г. они вылетели в Норвегию, но, покружив над Телемарком в течение двух часов, повернули назад, так как туман скрывал место высадки и опознавательные огни, зажженные «Ласточкой».

10 февраля 1943 г. «Ласточка» сообщила о точном расположении всех часовых и охранников в Веморке. В ночь на 16 февраля на лед озера Скрукен, в сорока восьми километрах к северо-западу от места действий «Ласточки», были выброшены на парашютах шесть норвежцев из сил Сопротивления. Из Лондона предупредили о прибытии группы, но с ней надо было соединиться, а проделать путь в сорок восемь километров в условиях норвежской зимы равносильно тому, что пройти четыреста восемьдесят километров по более ровной местности и в более теплую погоду.

Вторая группа получила условное наименование «Гуннерсайд». Героями этой современной саги, о которых ранее нигде не писали, были Иоахим Роннеберг (начальник), Каспер Идланд, Фредрик Кайзер, Ганс Сторхауг, Биргер Стремшейм и Гуннер Сюверстэд.

Когда через четыре месяца после приземления «Ласточки» шестерка «Гуннерсайда» наконец высадилась в Норвегии, к ним присоединился один из пятерки «Ласточки» — Кнут Хаугланд.

Группа «Гуннерсайд» совершила прыжок с высоты в три тысячи метров удачно. Правда, один из парашютов с четырьмя рюкзаками протащило на полтора километра от места приземления, и он попал в трещину, откуда его пришлось вытаскивать. Спальный мешок и два рюкзака были повреждены, остальные вещи не пострадали.

На следующий день оборудование было разгружено, а все необходимое вновь запаковано. На снегу поставили вехи. В четыре часа утра, когда приготовления были закончены, снегопад уже скрыл все следы высадки и зарытых вещей. Они заснули в пустом охотничьем домике.

К 17 часам все было готово для начала похода. Снег лежал крепким настом, и светила луна. Вещевые мешки весили по тридцать килограммов, а двое саней — по пятьдесят килограммов каждые. После тяжелого часового перехода метель настолько усилилась, что было невозможно найти дорогу. Иоахим (начальник) приказал вернуться в охотничий домик, и к восьми часам вечера они вновь оказались там. Было очень холодно, с запада дул сильный ветер со снегом.

На следующий день началась сильная снежная буря. Наружу было невозможно выйти. Все чувствовали себя неважно из-за перемены климата. Двое сильно простудились.

Снегопад продолжался два дня. Группа попыталась добраться до склада с едой, но пришлось отказаться от этого из-за опасности заблудиться. Ночью сорвало колпак дымовой трубы.

На следующий день было ясно и не так ветрено, но снег продолжал идти. Попытались найти еду, но снежная буря так изменила местность, что даже вех не было видно. Трехчасовые поиски оказались безрезультатными. В конце дня предприняли последнюю попытку и, наконец, нашли один контейнер. Его местонахождение отметили на карте.

На следующий день, 21 февраля, вновь разыгралась снежная буря. Видимость практически отсутствовала. Все очень устали, а двое простуженных серьезно заболели.

22 февраля буря, наконец, прекратилась. Погода улучшилась, и начальник приказал выступать в полдень.

На следующий день они встревожились, увидев около Каллунга двух бородатых лыжников в штатском. Иоахим приказал одному из своих надеть для маскировки лыжный костюм и штатскую лыжную шапку и выяснить, кто эти незнакомцы. Если его спросят, то должен был ответить, что он егерь и объезжает свой округ. Остальная часть группы укрылась.

Некоторое время члены группы «Гуннерсайд» сидели молча в ожидании. Рука каждого была на кобуре пистолета. Потом неожиданно среди завывания ветра прозвучали, как описывает Иоахим, «три радостных возгласа». Наконец-то «Гуннерсайд» встретился с «Ласточкой»!

Наступил великий час, которого они так долго ждали. В тот вечер в уединенной горной хижине одиннадцать членов группы «Ласточки» и «Гуннерсайда» разработали план наступления. Не зная истинного значения своей миссии, каждый из них понимал, что должен принять участие в большой битве. Каждый из них должен был действовать с точностью до долей секунды.

За месяцы ожидания «Ласточка» собрала всю информацию, необходимую для того, чтобы перехитрить врага. Члены группы знали точное число немецких и норвежских часовых на каждом посту, внутри и за оградой завода, точное время смены караулов. Они знали каждый вход и выход, точное расположение каждой двери и каждого окна, подземных туннелей и труб, по которым можно было войти и выйти.

До определенного момента одиннадцать человек должны были действовать как единая группа, а затем каждый самостоятельно. Пароль был — «Пиккадилли». Отзыв — «Лейсестер-сквер».

Договорились, что если кто-либо попадет в плен, то должен покончить жизнь самоубийством.

Было облачно, не холодно и ветрено. Базу — домик в Фьосбуддалене — покинули в восемь вечера 27 февраля. Сначала шли на лыжах, но затем пришлось идти пешком по Мосваннской дороге. Двигаться вдоль телефонной линии было тяжело из-за сильно пересеченной местности, в снег проваливались по пояс. Когда на дороге появились два автобуса с ночной сменой из Рьюкана, пришлось спрятаться под мостом Вааер. Добрались до просеки, где проходила линия электропередачи. Сильно таяло, дорога покрылась льдом.

Лыжи и рюкзаки спрятали недалеко от просеки и в 10 часов вечера начали спускаться по крутому и скользкому склону к реке. На реке лед еле держался. Идти можно было лишь по снежному насту, под которым был слой воды толщиной в 7,5 сантиметра.

Перейдя через реку, вскарабкались на скалу 10 метров высотой, чтобы выйти к Веморкской железной дороге. До ворот заводской железной дороги было около 500 метров. Сильный западный ветер доносил слабое жужжание заводских машин. Хорошо были видны дорога и завод.

Здесь они прождали до полуночи и увидали, как смена караула прошла через мост. Съели то, что у них было в карманах, и снова начальник проверил, насколько каждый участник группы уяснил свою задачу.

Осторожно продвинулись к складским помещениям, находящимся в девяноста метрах от заводских ворот. Здесь одного из группы послали вперед, чтобы открыть ворота слесарными плоскогубцами, а семеро его прикрывали. Группа из четырех подрывников стояла наготове.

Заводские ворота, запертые на засов и цепь, открыли без особого труда. Очутившись за оградой, группа прикрытия заняла свои посты, в то время как подрывники открывали вторые ворота, расположенные в девяти метрах ниже первых.

Иоахим остановился и прислушался. Кругом было спокойно. Видимость хорошая; ярко светила луна, а затемнение на фабрике никуда не годилось.

По условному сигналу подрывники двинулись вперед к подвалу завода, через который они надеялись попасть внутрь. Дверь подвала оказалась запертой, взломать ее не удалось. Также неудачно окончилась попытка открыть дверь, ведущую на первый этаж. В окне цеха высокой концентрации — их конечной цели — был виден часовой.

В поисках туннеля для кабеля — единственного теперь возможного пути внутрь — они разделились. Наконец Иоахим нашел вход, и они один за другим проникли в лабиринт труб. Через отверстие в потолке туннеля можно было видеть цех.

Каждая минута была дорога. Так как двух других подрывников нигде не было видно, они решили сами подготовить взрыв и вошли в комнату, расположенную рядом с цехом высокой концентрации. Дверь, ведущая в цех, оказалась открытой, и подрывники захватили часового-норвежца врасплох. Чтобы никто их не побеспокоил, они заперли двойные двери между баками с тяжелой водой и соседней комнатой. Один из участников группы следил за часовым, который был испуган, но в то же время вел себя послушно и спокойно.

Иоахим быстро и легко заложил заряды. Модели, на которых он тренировался в Англии, были точными копиями этого цеха. Уже половина взрывчатки была уложена на место, когда позади раздался звон разбитого стекла. Иоахим обернулся. В окне, ведущем во внутренний двор, показалась голова. Это был третий из группы подрывников, который, не найдя туннеля для кабеля, решил действовать самостоятельно. Он и четвертый участник группы влезли в окно, помогли Иоахиму заложить остальную взрывчатку и дважды проверили ее, пока начальник подсоединял взрыватели. Сигнала тревоги все еще не было.

Они подожгли оба шнура. Иоахим приказал пленному часовому-норвежцу в целях безопасности подняться на верхний этаж. Затем они побежали вниз.

Когда они находились в двадцати метрах от двери подвала, раздался взрыв. У главного входа часового не было: его отозвали с поста. Они выскочили в ворота и вскарабкались на полотно железной дороги.

На миг Иоахим оглянулся назад и прислушался. Кроме слабого жужжания машин, ничего не было слышно.

Около 1300 килограммов тяжелой воды — количество, во много раз превышающее общие запасы тяжелой воды во всем мире,— было уничтожено вместе с наиболее важными частями оборудования цеха высокой концентрации.

Пройдя в плохую погоду на лыжах и в военном снаряжении 400 километров, преодолев огромные трудности, пятерка «Гуннерсайда» перешла шведскую границу. Вскоре их переправили в Англию.

Шестой член их группы, Кнут, остался в Норвегии для выполнения нового задания. Группа «Ласточка» тоже осталась на месте, чтобы сообщить о достигнутых результатах, а затем прекратила свое существование.

В Норвегии остались лишь Клаус и Эйнар, ставший к тому времени исключительно опытным радистом. От них в Лондоне узнали, что в Веморк немедленно после катастрофы прибыл генерал фон Фалькенхорст, немецкий главнокомандующий в Норвегии. Он охарактеризовал операцию как «сильнейший удар, который когда- либо мне приходилось переносить».

На рапорте сил Сопротивления о действиях «Гуннерсайда» и «Ласточки» премьер-министр Черчилль написал: «Что сделано для награждения этих людей?». Они получили восемь английских и девять норвежских военных наград.

Реакция фон Фалькенхорста была бурной. Немецких часовых наказали и заменили другими. Снова гестаповцы стали рыскать по Рьюкану и арестовывать многих не виновных ни в чем норвежцев. Горные части патрулировали район, случалось, что по ошибке они обстреливали друг друга. Немецкие разведывательные самолеты кружили над районом, один из них разбился. Немцы врывались в горные хижины и сжигали их.

Клаус был единственным участником экспедиции, который встретился с противником. На высоком плато Хардингервидда 25 марта 1943 г. он наткнулся на трех немцев, которые появились на холме в сотне метров от него и открыли стрельбу. Клаус развернулся и помчался на лыжах, однако после двухчасовой гонки понял, что один из немцев неизбежно его догонит. Лучше всего об этом рассказывал он сам:

«Я повернулся, вынул кольт и выстрелил. К своей радости, обнаружил, что у немца был лишь люгер, таким образом, тот, кто первым израсходует патроны, должен проиграть. Поэтому я больше не стрелял, а стоял, как мишень, на расстоянии 150 футов от стрелявшего. Немец истратил на меня все патроны, повернулся и помчался назад. Я выстрелил. Он зашатался и, наконец, остановился, повиснув на лыжных палках. Я постарался вовремя убраться, так как двое других могли вскоре подойти. Через полчаса совсем стемнело. А еще через два часа я свалился со скалы, пролетел вниз 120 футов, повредил правое*плечо и сломал правую руку».

На следующий день Клаус наткнулся на другой большой патруль, но сумел обмануть немцев, и они даже направили его к немецкому доктору, дав провожатого. Доктор оказал ему помощь и отправил в больничной машине в гостиницу «Баркедил турист», где ему отвели номер. Когда настала ночь, в гостиницу вместе со своим штабом прибыл рейхскомиссар Норвегии Тербовен и потребовал их разместить. Клауса не побеспокоили, а Тербовен занял соседний номер.

На следующее утро всех обитателей гостиницы, включая Клауса, посадили в автобус и отправили в концлагерь в Грини, так как одна из женщин, находившихся в гостинице, отказалась удовлетворить требования Тербовена. Проявив большую хитрость, Клаус с помощью этой женщины сумел отвлечь внимание охранника и пересел ближе к двери. Когда стало смеркаться, он, улучив минуту, открыл дверь и выпрыгнул. Поднявшись, он бросился через поле к лесу, слыша позади себя взрывы гранат, брошенных охранником, и свист пуль из автомата мотоциклиста, сопровождавшего автобус. Клаусу удалось убежать, и после дальнейших приключений он сумел уехать в Англию.

Дирекция завода «Норск Хайдро» пыталась убедить немцев в необходимости сократить вдвое производство тяжелой воды, но их просьбу не удовлетворили.

В Англии Объединенный комитет начальников штабов решил применить к немцам более веские способы внушения. 16 ноября 1943 г. мощные соединения 8-й бомбардировочной американской авиационной дивизии разбомбили Веморкскую гидростанцию и завод электролиза. Было уничтожено еще 54 килограмма тяжелой воды.

Дирекция «Норск Хайдро» вновь обратилась со своей просьбой, и на этот раз немцы были вынуждены согласиться. 30 ноября 1943 г. неизменный Эйнар сообщил, что получен приказ все установки по производству тяжелой воды в Веморке демонтировать для отправки в Германию. 7 февраля 1944 г. он сообщил, что оборудование должно быть перевезено в течение недели.

Военное ведомство в Лондоне приказало принять немедленные меры для уничтожения груза в пути. К вечеру из Лондона было получено согласие министра обороны Норвегии на совершение нападения, несмотря на риск возможных репрессий против мирного населения Норвегии.

Немедленно об этом было сообщено Эйнару и Кнуту Хаугланду, последнему из группы «Гуннерсайд», который в это время находился в восьмидесяти километрах от Эйнара. Кнут получил задание присоединиться к Эйнару и проследить за тем, чтобы остаток тяжелой воды не попал в Германию. В то же время другой группе сил Сопротивления был дан приказ идти в Скиен и помешать разгрузке в порту специального груза, который поступит из Рьюкана.

10 февраля Кнут получил разрешение выполнить предложенный им план затопления плота «Хайдро» на озере Тиннсё. На этом плоту контейнеры с оставшейся тяжелой водой должны были быть переправлены в Гамбург. В ответе Кнута перечислялись все контейнеры, готовые к отправке.

Противник был настороже. В долину Рыокан были направлены специальные части СС. Два самолета ежедневно кружили над головами; вдоль железной дороги от Веморка до пристани была усилена охрана. Но в результате чьей-то оплошности ни один часовой не был поставлен на охрану самого плота «Хайдро».

Вот как рассказывает об этом Кнут — начальник группы подрывников.

«В воскресенье 20 февраля в час ночи я и трое моих товарищей покинули Рыокан на машине, которую раздобыли специально для этой цели. Я взошел на борт «Хайдро» с двумя людьми, а третий (Эйнар) остался на берегу у машины.

Почти вся команда корабля собралась внизу у длинного стола. Там шла азартная игра в карты. Лишь машинист и кочегар остались в котельной, поэтому туда идти не стоило. Мы зашли в одну из кают, но здесь нас обнаружил норвежский часовой. Слава богу, он оказался хорошим норвежцем. Мы ему сказали, что скрываемся от гестапо, и он разрешил нам остаться.

Оставив одного в каюте для прикрытия, мы с товарищем выбрались через иллюминатор и пробрались к носовой части. Я положил взрывчатку в трюм, надеясь, что при взрыве дыра в носовой части, подняв корму плота, немедленно выведет его из строя. Подвесив взрывчатку к обоим стрингерам, подсоединил ее к часовым механизмам, сделанным мною специально для этой цели из будильников. Взрывчатки должно было хватить, чтобы потопить плот за четыре-пять минут.

Часовой механизм был поставлен на 10.45 утра. По моим расчетам, это было самое подходящее для взрыва время. Как я выяснил в свое прошлое посещение «Хайдро», к этому времени паром должен будет находиться в самом удобном месте для затопления.

К четырем часам утра мы закончили работу и ушли. На машине добрались до Йондала и в тот же воскресный вечер оказались в Осло».

Рано утром в понедельник Эйнар читал квислинговскую газету «Фритт Фольк», где под жирными заголовками сообщалось о таинственном затоплении «Хайдро» 20 февраля около 11 часов утра. После сильного взрыва носовая часть корабля заполнилась водой. Винт и руль были сильно повреждены, несколько грузовиков свалилось с палубы в глубокие воды озера Тиннсё.

Позднее «Ласточка» в лице Кнута сообщила по радио, что вместе с кораблем потонуло 1732 килограмма сырья для производства тяжелой воды.

В дальнейшем члены группы, находившиеся в Скиене, жаловались, что они долго ждали прибытия специального груза и даже установили наблюдение и подготовились к уничтожению корабля, который должен был перевезти груз в Гамбург, но он так и не прибыл.

Двое героев этой саги отдали жизнь за то, чтобы нацистам не удалось восстановить завод тяжелой воды в Веморке. Одним из них был профессор Лейф Тронстэд, отлично знавший завод, который он проектировал и которым руководил. Именно он познакомил людей «Ласточки» и «Гуннерсайда» с каждым уголком завода. Другим был Гуннер Сюверстэд, его лаборант, который входил в шестерку «Гуннерсайда».

Они уже находились в безопасности на английской земле, когда разведка сообщила профессору Тронстэду очень тревожные новости о том, что нацисты создают «Фау-3» с атомной боеголовкой — оружие, с помощью которого они надеются завершить войну. Он также узнал, что завод тяжелой воды вновь возобновил работу.

«Я должен вернуться в Норвегию и сам уничтожить завод»,— заявил он командованию союзных войск. Поэтому осенью 1944 г. профессор Тронстэд, совершив предварительно несколько учебных прыжков, вместе с инженером Сюверстэдом спрыгнул на парашюте в горах Телемарка.

Их выдал придурковатый квислинговец и после отчаянного сопротивления схватил гестаповский патруль. Меньше чем за два месяца до освобождения Норвегии немцы увели профессора и его лаборанта в горы и там расстреляли. Они сожгли их тела и развеяли пепел над снегами Норвегии.

ГЛАВА 11

Мы получили атомную бомбу по ошибке

Подвиги «Ласточки» и «Гуннерсайда» серьезно помешали немцам в осуществлении их атомной программы, однако существовали опасения, что немецкие ученые все же намного опередили нас. К этому времени стало ясно, что мы потеряли несколько драгоценных лет — с начала 1939 г., когда в Германии было объявлено об открытии деления атома, до нападения на Пирл-Харбор, когда мы, наконец, приняли решение начать работы по созданию атомной бомбы. Все сообщения разведки убеждали нас в том, что немцы энергично работают над созданием атомного оружия и атомных реакторов для подводных лодок, самолетов и промышленности.

Однако, к счастью, эта информация оказалась далекой от истины. Если бы мы знали, как были далеки немцы от создания атомной бомбы, то, без сомнения, не истратили бы два миллиарда долларов на то, чтобы их догнать.

Почти до конца 1944 г. вся наша информация о работах немецких ученых основывались на слухах и догадках.

Только впоследствии мы получили сведения из первых рук.

Истинные факты были настолько поразительны, что им сначала отказывались верить. Но когда один за другим были захвачены и допрошены несколько немецких ученых-атомников, конфисковано их лабораторное оборудование и научные записи и тщательно изучены их атомные установки, у нас уже не осталось ни малейших сомнений в том, что немцы не только не обогнали нас, а напротив, безнадежно отстали.

В середине 1944 г. после освобождения Франции Министерство обороны направило туда миссию под кодовым наименованием «Алсос» с целью установить, как далеко продвинулись немцы в создании атомной бомбы.

«Алсос» по-гречески «роща». Это условное название образовалось от имени генерал-майора (сейчас генерал- лейтенанта в отставке) Лесли Р. Гровса, начальника работ по атомной бомбе («гровс» по-английски «рощи»).

«Алсос» являлась военно-научной миссией. Ее военным начальником был полковник Борис Т. Паш, а научным руководителем доктор Самюэль А. Гоудсмит (выходец из Голландии, получивший образование в США), который знал всех ведущих ученых Германии и где их можно отыскать. Эта миссия оценивалась как «хороший пример сотрудничества ученых и вооруженных сил».

Сэм Гоудсмит, как звали его в кругу многочисленных друзей (и я горд тем, что нахожусь в их числе), ученых и людей, далеких от науки, является одним из самых выдающихся физиков мира. Вместе с профессором Джорджем Е. Уленбеком, также родом из Голландии (в настоящее время работает в Мичиганском университете), он в возрасте двадцати трех лет открыл в 1925 г. одно из основных явлений атомного мира — спин электрона; то, почему он не получил Нобелевской премии в области физики за это выдающееся открытие, остается загадкой, которую могут объяснить лишь члены Шведского комитета по присуждению Нобелевской премии. Если они не могут этого объяснить, а все физики уверены, что они никогда не смогут этого сделать, то еще не поздно исправить совершенную несправедливость

Первый успех миссии «Алсос» относится ко времени освобождения Страсбурга в ноябре 1944 г. Там они нашли документы, которые «сразу подняли завесу секретности». «В сообщении, которое с виду казалось невинным, содержалось огромное количество секретной информации, понятной каждому, кто разбирался в ней», а Сэм Гоудсмит был как раз таким человеком.

Они узнали имена и адреса всех ведущих немецких ученых, а также местоположение их лабораторий. С этого времени началась неотступная погоня. Часто небольшие военные отряды «Алсоса» пересекали линию немецкой обороны перед наступающими американскими частями, чтобы врасплох захватить в плен немецкого ученого вместе с оборудованием его лаборатории и научными расчетами.

Таким необычным и не совсем законным способом один за другим были похищены и затем тщательно допрошены ведущие немецкие ученые. Информацию собирали по частям. К концу 1944 г. картина стала ясной, и мы узнали правду о работах немцев над атомной бомбой.

К моменту взрыва над Хиросимой первой атомной бомбы десять ведущих немецких ученых-атомников, ядер- ных физиков и химиков были интернированы в Фарм- холле — загородной английской вилле XVIII века, расположенной среди зеленых лугов и высоких деревьев Годманчестера, недалеко от Кембриджа. В их числе были Вернер Гейзенберг и Макс фон Лауэ — два ведущих физика с мировым именем, оба лауреаты Нобелевской премии, и Отто Ган, открывший деление урана, за что получил Нобелевскую премию в области химии. Остальными были Карл Фридрих фон Вайцзекер, выдающийся физик; Вальтер Герлах — руководитель германских ядерных исследований; Курт Дибнер, Эрих Багге и Пауль Гартек — специалисты по изотопному разделению; Карл Уирц и Хорст Коршинг. Фон Лауэ всегда открыто осуждал нацистский режим. Ган, хотя и не выступал столь откровенно, также не сочувствовал нацистам. Остальные были прежде всего немецкими националистами, которые наивно верили, что нацистские злодеяния — это лишь временный период в истории Германии.

Все их длительные научные дискуссии, так же как личные разговоры и застольные беседы, записывались при помощи тайных микрофонов. По неизвестным причинам эти записи все еще считаются совершенно секретными и спрятаны в архивах английской и американской разведок, но Сэм Гоудсмит имел возможность прослушать большинство записей до того, как они были засекречены. Особенно его интересовала реакция немецких ученых, работавших над немецким атомным проектом, на сообщение английского радио о том, что на Хиросиму сброшена атомная бомба. Это ярко изложено в официальном отчете Гоудсмита* (Нью-Йорк, Генри Шуман, 1947 г.):

«В обеденное время 6 августа интернированные немецкие физики узнали о Хиросиме. Первой их реакцией было явное недоверие. «Это невозможно»,— сказали они.

В конце концов, они ведь сами несколько лет работали над урановой проблемой и убедились, что получить атомную бомбу за такое короткое время почти невозможно. Так как же могли это сделать американцы? Это абсурд!

Один из них заявил: «Это не может быть атомной бомбой. Вернее всего, это просто пропаганда. Может быть, у американцев появилось какое-нибудь новое взрывчатое вещество или необыкновенно большая бомба, которую они решили именовать «атомной», но это далеко не то, что можно было бы назвать атомной бомбой. Это не имеет ничего общего с урановой проблемой».

Порешив на этом, немецкие ученые спокойно закончили обед. В девять часов вечера они услышали по радио подробное сообщение. Эффект, который оно произвело на них, был потрясающим. Весь их мир рухнул. Одним ударом было покончено с их самоуверенностью, и вера в свое научное превосходство сменилась острым чувством отчаяния и пустоты».

Преодолев этот удар, немецкие ученые долго пытались разгадать механизм действия бомбы. Прошел целый день, прежде чем Гейзенберг, наконец, осознал истинное значение достижения противника.

Он собрал своих коллег и прочел им лекцию о том, как американцы сделали атомную бомбу. По мере его рассказа все постепенно падали духом. Как они могли потерпеть неудачу там, где американцы добились успеха? Можно ли перенести такой удар по престижу немецкой науки?

* С. Г оудсмит. Миссия «Алсос». Госатомиздат, 1962, стр. 107.

Они все еще были интернированы, когда в Германии и за ее пределами широко распространилась версия, оправдывающая их перед лицом мира и истории. Она сводилась к следующему: немецкие ученые не работали над созданием атомной бомбы по соображениям морали и гуманности. Они не только не рекомендовали создание такой бомбы, но им даже удалось отвлечь внимание нацистских руководителей от «такого бесчеловечного оружия».

Как свидетельствует Сэм Гоудсмит, это было явной ложью, так как полностью опровергается записями их разговоров, которые они вели после сообщения о взрыве американской бомбы. За исключением Отто Гана и фон Лауэ, немецкие ученые не настаивали на создании атомной бомбы лишь потому, что сами не верили в эту возможность, а вовсе не из-за соображений морали и гуманности. Убежденные в своем превосходстве, немецкие ученые были уверены, что если они не смогли создать атомной бомбы, то уж ученые других стран тем более не смогут этого сделать. Поэтому так велико было их потрясение, когда они узнали, что американские, английские и другие ученые, главным образом беженцы из Германии, совершили то, что они сами считали невозможным.

Это полностью подтверждается записями профессора Багге, одного из интернированных ученых. В своем дневнике, опубликованном в 41-м томе «Германской энциклопедии Робвольта» (от «Уранового деления» до «Колдер- холл»), на следующий день после сообщения о взрыве атомной бомбы профессор Багге писал:

«Четверг, 7 августа 1945 г.

Вчера мы услышали интересные новости. Английское радио сообщило, что на Японию была сброшена атомная бомба. Мы услышали это сенсационное известие во время обеда. Немедленно началась оживленная дискуссия относительно того, возможно ли это и правильно ли мы все поняли. Гейзенберг настаивает на том, что «...возможно, у них есть новое взрывчатое вещество с атомарным водородом или кислородом или что-то в этом роде...» Ган совершенно потрясен и хочет надеяться, что Гейзенберг нрав, так как содрогается при одной мысли, что его собственное открытие могло быть использовано для военных целей. Гартек рассчитывает, что даже при наиболее благоприятных условиях взрывная сила атомарного водорода или кислорода не превышает более чем в 10 раз мощность любого известного взрывчатого вещества, в то время как в сообщении говорилось о том, что мощность бомбы в 20 000 раз превышает взрывную силу одной тонны тротила. Это может быть лишь урановой бомбой. Фон Лауэ и Герлах сильно потрясены. Герлах считает, что этому трудно поверить, и предлагает подождать следующей радиопередачи в девять часов вечера. Фон Вайцзекер попросил Гейзенберга подробно изложить свою точку зрения, и Гейзенберг снова повторил, что он не может поверить в создание бомбы. Однако, выслушав доводы Гартека, которого поддержал Ган, он заколебался и сейчас тоже считает, что лучше все-таки подождать следующей радиопередачи. Дибнер же полагает, что это атомная бомба, и Коршинг поддерживает его, считая, что американцы создали взрывчатый атомный материал путем разделения изотопов урана методом газовой диффузии. Во всяком случае ясно, что взрывчатый материал можно было создать лишь путем разделения изотопов, хотя также вероятно применение для разделения масс- спектрометра (то есть электромагнитного метода), который использовался нами».

Как рассказывал мне профессор Гоудсмит, немцы были убеждены, что жизни одного поколения не хватит для создания атомной бомбы, однако главным их заблуждением была вера в свое научное превосходство. Это нашло свое отражение в секретном официальном письме, направленном 8 июля 1943 г. руководителем немецких исследований по атомной бомбе в штаб Геринга. В письме, которое было впоследствии конфисковано «Алсосом»,говорится:

«Как видите, работа (по урану) довольно значительно продвинулась за несколько месяцев. Хотя она и не приведет в скором времени к созданию взрывчатых веществ или двигателей, она все же дает уверенность в том, что в этой области противник не сможет создать ничего неожиданного для нас».

Это было написано спустя семь с лишним месяцев после того, как Энрико Ферми и его группа зажгли первый атомный огонь в Чикагском университете, и спустя два месяца после того, как начал осуществляться «проект Манхэттена».

Даже в своих попытках создать «урановую машину» (так называли немцы ядерный реактор), что само по себе не противоречило соображениям морали, немецкие ученые безнадежно отстали. В то время как Ферми и его группа впервые осуществили 2 декабря 1942 г. цепную реакцию, немцы даже к концу войны были еще далеки от этого. «Немецкий проект атомного реактора,— сказал мне профессор Гоудсмит,— можно было назвать примитивным. Они совершенно упустили из виду необходимость регулирования, и в многочисленных секретных сообщениях управляющие стержни упоминаются лишь между прочим. Как считали Дибнер и Багге, разгром союзниками норвежского завода тяжелой воды был основной причиной того, почему их примитивный реактор не мог работать».

В рассказе об операции «Алсос» я хочу упомянуть об одном трагическом эпизоде. В Гааге Сэм Гоудсмит посетил дом, где он родился и где прошли его детство и отрочество.

В маленькой комнате, где он провел много часов своей жизни, Гоудсмит увидел разбросанные бумаги, среди них свои школьные табели, которые так тщательно сохраняли его родители. Вот застекленная веранда, где его мать любила завтракать... Вот здесь стояло пианино... Садик за домом был запущен. Остался лишь куст сирени.

«Находясь здесь, среди развалин, которые некогда были моим домом (пишет доктор Гоудсмит*), я был охвачен тяжелым чувством, которое испытали все те, у кого нацисты убили семью, родственников и друзей,— ужасающее чувство своей вины. Может быть, я мог бы спасти их? Ведь у моих родителей уже были американские визы. Все было готово. Всего за четыре дня до вторжения немцев в Нидерланды они получили документы на право выезда в США.

Но было уже слишком поздно! Если бы я немного поспешил, если бы не отложил посещение бюро по иммиграции на неделю, если бы написал необходимые письма немного раньше, конечно, я бы вовремя спас их от нацистов. Сейчас же я рыдал, испытывая огромное чувство вины. Потом я узнал, что это чувство испытали многие, кто потерял своих близких от рук нацистов. Увы! Мои

* См. сноску на стр. 104.

родители были всего лишь двумя среди шести миллионов жертв, которых увезли в грязных, битком набитых вагонах для перевозки скота в концентрационные лагеря, откуда никто не возвращался.

Мир всегда восхищался немецкой аккуратностью. Немцы всегда были такими педантичными; у них необыкновенно развито чувство точности. Вот почему они сохранили в папках аккуратные отчеты о своих злодеяниях, которые мы обнаружили позже в Германии. И вот почему я точно знаю, когда мои отец и слепая мать были отправлены на смерть в газовую камеру. Это был день семидесятилетия моего отца».

Я прекрасно понимаю чувства Сэма Гоудсмита. Немцы сделали то же самое и с моей больной семидесятилетней матерью, моей сестрой и полуслепым братом, когда заняли мою родную деревню Салантай в Литве и уничтожили всех ее жителей.

ГЛАВА 12

Моя жизнь в стране атома

Вскоре после нападения на Пирл-Харбор ведущие физики нашей страны стали один за другим исчезать неизвестно куда. В научных журналах перестали освещаться вопросы уранового деления и все, относящееся к атомной энергии. Занавес секретности, настолько плотный, что его можно было физически ощущать, скрыл все, касающееся атома. Я чувствовал, что происходит что-то необычное, но лишь в 1943 г., когда собрал по частям имевшуюся информацию, понял, что где-то в штатах Теннесси, Вашингтон и Нью-Мексико происходит нечто серьезное.

В то же время меня очень волновало, чем занимаются немцы. Я был уверен, что мы позволили им вырваться вперед. Сумеем ли мы догнать их и перегнать? Никто не мог дать мне ответа. Да и не с кем было поговорить, так как казалось, что все физики страны внезапно куда-то исчезли.

Я продолжал писать статьи, посвященные секретному оружию, с помощью которого, как хвастались Гитлер и Геббельс, немцы скоро одержат победу. Но после Пирл- Харбора учредили ведомство добровольной цензуры печати, директором которого был Байрон Прайс, и все статьи, имевшие отношение к урану, атомной энергии, атомному оружию, задерживались.

Я писал статью за статьей и представлял их в ведомство Байрона Прайса, но они возвращались с неизменной просьбой воздержаться от публикации. Даже рассуждения о том, что делает противник, были под запретом. Мне объяснили, что не нужно, чтобы противник знал, какими сведениями мы о нем располагаем, а любое рассуждение может повредить нашей разведке в попытках установить, чем занимается противник.

Так продолжалось до начала весны 1945 г., пока однажды ко мне не пришел Джимми Джеймс.

—Я получил письмо от генерала Лесли Гровса. Он хочет повидать тебя.

—Как ты думаешь, что ему надо?

—Не знаю. Тебе лучше быть на месте. Он завтра сюда зайдет.

Когда я встретился с генералом, он только предложил мне принять участие в совершенно секретной военной работе под его начальством. Подумав, что, возможно, это атомные работы, я решил рискнуть.

«Если вы хотите, чтобы я что-то написал,— сказал я,— то дайте мне доступ к первоисточникам. Надеюсь, вы разрешите мне посетить Теннесси, Вашингтон и Нью- Мексико».

Генерал Гровс недовольно поморщился. Но Джеймс, который беседовал с ним до того, как меня вызвали, от души рассмеялся.

«Ты поедешь еще дальше!» — сказал он. Возможно, генерал Гровс сказал ему, что хочет, чтобы я описал первую атомную бомбардировку Японии. Однако мне он даже не намекал на это в течение первых недель.

Так я стал официальным историком работ по созданию атомной бомбы.

Я обнаружил, что в течение двух лет, начиная с мая 1943 г., мы создали тайную империю, раскинувшуюся от Соединенных Штатов и Канады до Бельгийского Конго. Эта империя носила название «Инженерный район Манхэттена». Мы построили три засекреченных города, численность населения одного из них, Ок-Риджа в Теннесси, достигла восьмидесяти тысяч — он стал пятым по величине городом в штате. Его называли «Собачий выгон», или просто «Выгон», но для меня, когда я впервые посетил его, это был «Шангри-Ла» Юга *.

Были еще два других засекреченных города, в штате Вашингтон,— Ричланд и скрытый среди каньонов Нью- Мексико Лос-Аламос.

Сам факт того, что эти города были построены и заселены в течение двух лет, был достаточно удивительным. Но не это заставило меня думать, что я вижу мираж. Мысль о том, что я страдаю галлюцинацией, порождались содержимым этих городов и странной атмосферой нереальности, окружавшей их.

В Ок-Ридже я повсюду встречался с «невозможным», куда бы ни шел. Установка, которую до войны я мог поднять одной рукой, растянулась на несколько городских кварталов. Здесь были овальные здания, в которых находились магниты величиной с ипподром — и действительно, их так и называли ипподромами. Я впервые увидел прототип ядерного реактора, выделяющего в пять тысяч раз больше энергии, чем реактор, с помощью которого Ферми впервые зажег атомный огонь. Когда я стоял перед ним, не веря своим глазам, мне сказали, что это лишь небольшая модель: «Подождите, вот посмотрите настоящие ядерные реакторы в Ханфорде (штат Вашингтон)». В этих гигантских реакторах, построенных в полупустынном районе, занимающем площадь в тысячу пятьсот квадратных километров, человек впервые получил искусственный элемент плутоний в количестве, вполне достаточном для создания атомных бомб. Административным центром этих заводов был Ричланд, а своеобразным мозговым центром — Лос-Аламос, самый небольшой из трех городов по населению. Здесь под руководством доктора Дж. Роберта Оппенгеймера элита ученых работала как гигантский сложный мозг, посвящая миллионы человеко-часов созданию того, что они называли «утварью», что в миллионную долю секунды могло бы выделить огромное количество энергии.

* «Собачий выгон» (Dogpatch) — название деревни, где живут невероятно отсталые и бедные горцы Теннесси, из популярного фантастического комикса Ал Каппа «Лил Абнер». «Шангри-Ла» — долина в горах Тибета, местопребывание гармоничного общества философов, построенного на принципах умеренности и терпимости, из популярного в 30-х годах романа американского писателя Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт».— Прим, перев.

Я никогда не забуду тот трепет, который испытал, впервые увидев в полупустынном районе штата Вашингтон гигантские заводы, известные под названием «Ханфорд Инжиниринг Уоркс», где современные алхимики создавали атомные бомбы. В тот вечер под свежим впечатлением я попытался выразить свои чувства словами. Вот что я написал:

«Созерцание этих атомных заводов, стоящих здесь в своем первозданном величии,— самое потрясающее и внушающее трепет зрелище современности. Нет никакого признака, ни малейшего намека, что внутри этих огромных рукотворных сооружений пылает гигантский космический пожар, который никогда в таком виде не горел на Земле. Глядя на них, будто созерцаешь воплощение в жизнь видения грядущего мира, как его мог видеть Микеланджело, и это так же трудно поддается описанию, как Великий каньон в Аризоне, как Девятая симфония Бетховена...

В этих прометеевских сооружениях, которые могут стоять как вечные памятники человеческому разуму, бросающему вызов природе, работают такие мощные космические силы, которые никогда не освобождались на нашей планете за миллион лет человеческого существования, а возможно, и за три миллиарда лет существования Земли.

Здесь, в Ханфорде, впервые в истории человек может наблюдать акт созидания материи. Здесь в величественной тишине,— заводы работают в такой тишине, что можно услышать биение собственного сердца,— рождаются новые элементы, то, чего не происходило со времен Сотворения.

Нет никаких сомнений, что это веха, открывающая новый век культуры,— атомный век (или ядерный, как предпочитают называть его некоторые ученые). Все великие исторические периоды — век железа, бронзовый век, век пара и электричества, каждый из которых революционизировал жизненные условия,— наступали незаметно, и люди не замечали наступления нового этапа, пока полностью не начинали ощущать его результатов. Сейчас же впервые в истории многовековой борьбы с силами природы человек присутствует при рождении новой эры на своей планете, полностью понимая ее титанические возможности совершать добро или зло.

Успокаиваешься лишь, когда видишь замечательную систему автоматического контроля и контроля над контролем, созданного для укрепления пут, связывающих этого созданного человеком Титана. Оставшись без контроля даже на долю секунды, гигант взбесится. Несмотря на огромные размеры, его механизмы и контрольные приборы работают с точностью самых хрупких драгоценных часов, чувствительных, как скрипка Страдивариуса. Малейшее отклонение от нормального поведения— и в ход вступает автоматический контроль, который может немедленно остановить Титана».

Жизнь в засекреченных городах была полна контрастов. Как отмечал Р. Л. Дюффус в «Нью-Йорк тайме», здесь «различные столетия жили бок о бок». Всего несколько лет назад население Ок-Риджа и соседней с ним деревушки Хэппи-Вэлли, являвшееся потомками жителей холмов Теннесси, прозябало на истощенной земле в условиях, мало чем отличающихся от тех, которые существовали несколько веков назад. «Сейчас, совершив гигантский скачок,— писал Дюффус,— они оказались в двадцать первом веке. На одной стороне дороги стоят высокие трубы для рассеяния радиоактивных отходов расщепления атомов, а на другой — простая деревянная хижина, обмазанная глиной и побеленная, в которой жили еще три года назад».

В Стране атома я должен был находиться инкогнито в основном потому, что мое присутствие могло ослабить бдительность, так как люди могли подумать, что все атомные секреты скоро будут опубликованы в газетах. Поэтому о моем присутствии поставили в известность лишь нескольких ведущих ученых на каждом заводе.

Однако во время моей первой поездки в Лос-Аламос я попал в довольно неловкое положение.

Я приехал туда ранним воскресным утром в мае 1945 г. и провел весь день с доктором Оппенгеймером и офицером безопасности; оба они, естественно, знали о моей миссии. В тот же вечер, когда я сидел в своем номере в гостинице «Блю Лодж» и перебирал в уме чудеса, которые увидел сам и о которых слышал ранее, раздался стук в дверь. Доктор Оппенгеймер и его помощник, доктор Самюэль К. Аллисон из Чикагского университета, пришли пригласить меня на вечеринку. Первого, кого я встретил в этот вечер, был Ферми, который играл на веранде в какую-то игру. Я не встречался с ним много лет и был очень рад узнать, где он скрывается. Я легонько похлопал его по плечу, и когда он повернулся и увидел меня, то рассмеялся. Это было похоже на смех ребенка, играющего в прятки, когда его наконец находят.

В зале было очень весело. Оркестр, состоящий из физиков, играл венские вальсы. Весело вальсировали многие крупные ученые, которые исчезли после Пирл-Харбора. Здесь, на плато в Нью-Мексико, я обнаружил затерянный мир.

Но как только я вошел в комнату, музыка и танцы немедленно прекратились. Остолбенев, как будто они увидели призрак, оркестранты и танцующие с удивлением смотрели на меня. Я мог прочитать их мысли: «Как, черт бы его побрал, он попал сюда? Не разгласили ли тайну? Где полковник Тайлер? Мы должны сейчас же сообщить ему. Что-то нужно предпринять немедленно. Его нужно задержать и держать под арестом...» Никто не подавал вида, что знает меня.

Полковник Джеральд Р. Тайлер отвечал за охрану Лос-Аламоса от непрошеных посетителей. Естественно, он знал о моем приезде и, кстати, был первым человеком, которого я повидал здесь.

Полковник Тайлер сидел на балконе, наслаждаясь танцами и музыкой, когда двое молодых ученых, запыхавшись, подбежали к нему.

«Полковник,— выпалил один из них,— видите этого парня? Его зовут Лоуренс, это—репортер «Нью-Йорк тайме»!

Полковник Тайлер заверил их, что знает об этом и что за мной тщательно следят. Он посоветовал продолжать танцы и игры, как если бы ничего не произошло.

Музыка и танцы возобновились, а вскоре мы пришли к выводу, что слишком многие в Лос-Аламосе знают меня, и поэтому им следует рассказать о моей миссии.

ГЛАВА 13

О людях и атомах

Утром в пятницу 27 января 1939 г. физик Луис Альварец, высокий двадцатисемилетний блондин, сидел в кресле парикмахера в «Стивенс Юньон» в Калифорнийском университете. Он спокойно просматривал газету, когда ему бросился в глаза заголовок: «Атом урана разделен на две половины, высвобождено 200 миллионов электронвольт энергии».

Доктор Альварец вскочил с кресла. Изумленные парикмахер и посетители, сидевшие в очереди, увидели, как он выбежал из парикмахерской, наполовину подстриженный, с салфеткой, туго завязанной вокруг шеи. С газетой в руке, с салфеткой, развевающейся на ветру, он бежал в гору так быстро, как только позволяли ему силы. Не обращая внимания на удивленных прохожих, он, задыхаясь, ворвался в радиационную лабораторию университета. Коллеги Альвареца — физики-атомники — тотчас перестали удивляться появлению его в таком виде, когда услышали об открытии, которое привело к появлению атомной бомбы.

Это одна из не выдуманных историй, которые любят рассказывать ученые-атомники, -вспоминая исторические 1939—1945 гг. Таких историй много, потому что в истории атома, в тяжелом деле обуздания ядерной энергии — мощнейшего оружия разрушения, когда-либо созданного,— есть и свои забавные моменты.

Ученые-атомники любят рассказывать истории о профессоре Боре, который был по-настоящему рассеянным профессором.

Когда осенью 1940 г. нацисты вторглись в Данию, профессор Бор был арестован в Копенгагене. Немецкие ученые, очень ценившие Бора, заступились за него перед нацистскими властями, и ему разрешили продолжать работу в своей лаборатории. Его самым большим сокровищем была пинта тяжелой воды. Чтобы она не попала в руки немцев, Бор перелил ее в большую зеленую бутылку из-под датского пива и поставил в холодильник.

Осенью 1943 г., когда работы по созданию американской атомной бомбы развернулись вовсю, ученые США пришли к выводу, что огромные знания профессора Бора неоценимы, и поэтому однажды темной ночью его под видом рыбака на рыбацкой лодке под защитой английских подводных лодок переправили в Швецию, откуда доставили в Англию на английском истребителе. Бор оставил в Копенгагене все свои вещи, забрав с собой лишь свою драгоценную зеленую бутылку с тяжелой водой.

У профессора Бора, человека плотного телосложения, была настолько большая голова, что, когда он сел в самолет, который вынужден был лететь на очень большой высоте, ни одна из стандартных кислородных масок не подошла ему. В результате, когда самолет приземлился в Англии, великий физик потерял сознание из-за недостатка кислорода.

Когда его привели в чувство, то он прежде всего схватил зеленую бутылку с тяжелой водой. Однако, к своему смятению, обнаружил, что в спешке взял из холодильника другую зеленую бутылку — с добрым датским пивом!

Датским подпольщикам было приказано найти драгоценную бутылку профессора Бора прежде, чем ее обнаружат немцы. Похищение бутылки явилось одним из героических подвигов войны, так как ее надо было вынести из-под носа охраны, которую немцы выставили у лаборатории доктора Бора, как только обнаружили его исчезновение.

Датское же пиво выпили в честь датских подпольщиков, когда они доставили обещанную бутылку с тяжелой водой.

В лаборатории профессора Бора была и другая бутылка— химический сосуд с азотной кислотой. Немцы, занявшие лабораторию, не обратили на нее никакого внимания. В кислоте была растворена большая золотая медаль доктора Бора, медаль лауреата Нобелевской премии, которую он получил в 1922 г. и которая была спрятана там до конца войны, чтобы не стать добычей немцев. По возвращении доктора Бора золото извлекли из азотной кислоты и восстановили медаль во всем ее блеске.

Как только на гигантских заводах Ок-Риджа (штат Теннесси) был получен первый небольшой кусочек урана-235, его отвезли со специальным курьером в Лос- Аламос (штат Нью-Мексико), где создавалась атомная бомба. Курьеру, который вел машину, конечно, не сказали, что находится в драгоценной коробочке, но он слышал жуткие истории о том, что производят в Ок-Ридже, включая и рассказ о«луче смерти», и чем дальше он ехал, тем больше нервничал. Он решил при первом же подозрительном признаке в поведении коробочки, спрятанной позади него, бежать что есть сил.

Когда он проезжал по длинному мосту, то неожиданно услышал сзади громкий выстрел. Как одержимый, он выпрыгнул из машины и побежал так быстро, как никогда не бегал в своей жизни. Потом, измученный, остановился, чтобы проверить, цел ли он. А тем временем за его машиной уже вырос громадный хвост других, нетерпеливо сигналящих машин.

Когда он осторожно вернулся к брошенной машине, то, к своему удивлению, обнаружил, что как машина, так и коробочка целы. Но едва он сел за руль и приготовился продолжать путь, как снова раздался громкий выстрел, и снова инстинкт самосохранения заставил его помчаться из всех сил прочь. Лишь после того, как разозленный полисмен догнал его на мотоцикле и курьер предъявил правительственные документы, он узнал,' что выстрелы доносились с расположенного поблизости военного полигона, где испытывались новые артиллерийские снаряды.

...Жизнь в Ок-Ридже проходила в атмосфере нереальности. Люди работали на огромных заводах, потребляющих громадное количество сырья, а из ворот заводов выезжали лишь длинные вереницы пустых грузовиков.

Когда я спросил одного рабочего, что, по его мнению, он здесь создает, услышал в ответ: «Я здесь делаю доллар тридцать пять центов в час»,— во время войны для этой части страны это считалось высокой оплатой за неквалифицированный труд. Другие полагали, что все это — грандиозная панама *.

«Готов держать пари,— заметил один из них,— то, что они здесь производят, можно купить где-нибудь дешевле».

Была в ходу шутка: «Здесь делают передние части лошадей, которые посылают в Вашингтон для сборки». Многие верили, что все работы — осуществление плана миссис Рузвельт по превращению негров в белых. Это вызывало такое отвращение у некоторых, что они отказывались продолжать работу.

В моем кабинете в Ок-Ридже, где я обычно писал, стояла большая красная металлическая мусорная корзина, на которой большими белыми буквами было написано: «сжигайте». В нее я бросал все испорченные листы бумаги, предварительно порвав на мелкие кусочки. Каждый день в пять часов в кабинет входили двое вооруженных до зубов часовых с тележкой, подвозили мусорную корзину к печке и тщательно сжигали ее содержимое. Позже я узнал, что этим часовым поручили такую работу лишь после того, как было точно установлено, что они оба неграмотные.

*Панама — крупное мошенничество с подкупом должностных лиц.— Прим, ред.

Естественно, что работы принесли процветание многим окрестным районам, и в одном городке местная торговая палата решила дать обед в честь крупного офицера, отвечавшего за работу завода в Ханфорде (штат Вашингтон). После того как было произнесено много речей и выпито еще большее число коктейлей, герой торжества поднялся, чтобы сделать важное сообщение, и это сильно взволновало аудиторию.

«Все вы такие лояльные граждане,— сказал он,— что я испросил и получил специальное разрешение сообщить вам с условием сохранения абсолютной тайны, что мы делаем на этих заводах».

Наступило гробовое молчание; все наклонились вперед, вслушиваясь в каждое слово.

«Мы делаем,— сказал он и перешел на шепот,— механизмы для выкидышей» *.

Необходимость абсолютной секретности создавала много затруднительных положений. Так, однажды младший лейтенант флота, участвовавший в работах, заболел психическим расстройством и начал говорить об ужасном оружии, которое скоро уничтожит мир. Было слишком рискованно помещать его в обычный военно-морской госпиталь для умалишенных, так как, к несчастью, его бред был весьма осмысленным, понятным даже для человека с элементарными знаниями физики. Единственным выходом было построить для него специальное крыло в госпитале Ок-Риджа и подобрать после тщательной проверки группу врачей-психиатров, сестер, нянек и охранников. Для того чтобы больной не говорил, врачи согласились держать его продолжительное время на снотворном. Как только он начинал говорить, сестра тут же делала ему укол.

* В оригинале «wheels — for miscarriages». Здесь игра слов: «wheels» по-английски «колеса», а в переносном значении «механизм», «carriage» — «карета», «miscarriage» — «выкидыш».— Прим, переводчика.

Семье младшего лейтенанта сказали, что он выполняет секретное задание на море. Однако его военно-морским начальникам сказали правду о том, что несчастный молодой человек «спятил». Скоро в Ок-Ридж прибыл крупный военно-морской офицер, чтобы лично узнать, в чем дело. Этот офицер-медик очень расстроился, когда обнаружил, что специальное крыло психиатрического отделения было построено по спецификациям сухопутных войск, что, по-видимому, являлось неслыханным нарушением правил. Поэтому пришлось перестроить это крыло и подобрать новый штат в соответствии с военно-морскими спецификациями.

...Все выдающиеся ученые, присутствие которых могло вызвать подозрение, находились под вымышленными именами. У наиболее известных было даже несколько псевдонимов. Например, доктор Бор был известен в Лос- Аламосе как Николас Бейкер или более фамильярно дядя Ник, доктор Ферми был Генри Фармером, доктор Вигнер — Юджином Вагнером.

Однажды, когда Фармер и Вагнер выезжали с охраняемой территории гигантского плутониевого завода в Ханфорде (штат Вашингтон), их остановил часовой. Фар- мер предъявил свое удостоверение с фотографией и карточку водителя, а Вагнер не смог найти своих документов.

У часового был список тех, кому можно входить или выходить с завода. «Ваша фамилия?» — спросил он.

Рассеянный профессор сначала пробормотал «Вигнер», потом быстро поправился на «Вагнер».

Это вызвало подозрение у часового: Вагнер был в списке, а Вигнер — нет. Он повернулся к Фармеру, которого видел несколько раз. «Этого человека зовут Вагнер?» — спросил он.

«Его зовут Вагнер. Это так же верно, как и то, что я Фармер»,— торжественно заверил часового Ферми, и тот пропустил их.

...У доктора Комптона, которому приходилось разъезжать по основным установкам, разбросанным по всей стране, было несколько псевдонимов. Его знали под фамилией Комас в Ханфорде * и как Комсток — на востоке.

* Город Ханфорд расположен в западной части США — Прим.ред.

Однажды, когда он ехал с женой из Ок-Риджа в Гатлинберг (штат Теннесси), ему и его жене было предписано зарегистрироваться в отеле как господин и госпожа Д. Холли. Их сын Артур, армейский капитан, приехал к ним во время короткого отпуска, и это создало неловкую ситуацию, так как сын считал, что армейский офицер никак не может находиться под вымышленным именем.

Изобретательная жена Комптона, Бетти, нашлась и на этот раз. Представляя своего сына, она очень невнятно произносила его имя. Однажды, когда настоящее имя сына нельзя было скрыть, Бетти Комптон представила его как «капитан Комптон — мой сын от первого брака». Конечно, как сказал доктор Комптон, это было «уловкой, но в то же время совершенно точным заявлением».

Однажды, когда доктор Комптон садился в самолет в Ханфорде, ему вручили билет на имя Блэка («блэк» по- английски «черный»). Поздно ночью самолет приземлился в Шайенне (штат Вайоминг), и доктор Комптон, который спал во время долгого перелета, вышел размяться. По дороге назад его остановила стюардесса, которая, как это было принято в военное время, тщательно проверяла документы пассажиров.

Доктор Комптон растерялся. Он помнил, что у него вымышленное имя, означающее какой-то цвет, но не был уверен — черный или коричневый. Он решил сделать ставку на черный, и ему позволили сесть в самолет.

В другой раз, когда он летел из Калифорнии в Нью- Йорк, его разбудила стюардесса, чтобы узнать его имя. Еще не совсем проснувшись, он прежде посмотрел в иллюминатор, надеясь выяснить, если это возможно, в какой части страны находится — ведь у него были разные имена на востоке и западе страны. Но за окном было темно, и Комптон повернулся к стюардессе.

«Где мы?» — спросил он. На этот раз он находился еще в более трудном положении, чем в Шайенне, так как даже не посмотрел билет и не знал, на какое имя он выписан.

К счастью, в этот момент к нему на помощь пришел телохранитель, который обычно его сопровождал. Охранник сидел в кресле сзади Комптона и спал, когда подошла стюардесса. Проснувшись, он протянул ей оба билета— свой и господина Комаса.

...Для охраны наиболее ответственных ученых, а скорее всего опасаясь их рассеянности, генерал Гровс выделил специальных телохранителей из военной разведки.

В обязанности охранников входило сопровождать ученых, путешествовать с ними, носить их совершенно секретные документы в портфелях, приделанных цепочкой к запястьям, и помогать во всем, в том числе и напоминать им их имена.

Телохранителей отбирали с учетом как физических качеств, так и умственного развития. Охранник доктора Комптона Джулиан Берначчи окончил юридический факультет и работал в чикагской полиции. Джулиан был полезен доктору Комптону во многих отношениях, особенно в наблюдении за тем, чтобы тот неумышленно не нарушил строжайшие предписания безопасности.

У Ферми тоже был свой вооруженный охранник, уроженец Иллинойса и сын эмигрантов из Северной Италии, Джон Баудино. Как и телохранитель доктора Комптона, Баудино был человеком атлетического сложения и адвокатом по образованию. Кроме того, он был любознателен и хотел воспользоваться своим положением опекуна Ферми, чтобы узнать побольше о физике. Ферми, превосходный педагог, пришел в восторг. Скоро Баудино уже умел управлять первым реактором, который был переведен в Аргоннскую лабораторию в тридцати двух километрах от Чикаго, и помогал Ферми и другим ученым в экспериментах. Однажды Ферми сказал: «Скоро Баудино понадобится свой собственный телохранитель. Он слишком много знает!»

...Ныне покойный Роберт Р. Паттерсон, а тогда заместитель военного министра, оплачивал стоимость работ по проекту. Однажды в сентябре 1944 г. он крайне обеспокоился, обнаружив, что выделил около двух миллиардов долларов на операцию, о которой почти ничего не знал. А вдруг это жульничество? А вдруг парламентская комиссия по расследованию выставит его на всенародный суд, и он будет вынужден сознаться, что выплатил два миллиарда долларов, даже не дав себе труда узнать, что там действительно происходит?

Поэтому он направил нью-йоркского ииженера-строителя Майкла Мэдигана, своего специального помощника, чтобы разобраться в этом деле. Мэдиган поехал и увидел такое, о чем не мог и мечтать ни один инженер: громадные здания, занимающие площадь в тысячи акров; новые города, не нанесенные на карту; тысячи новых сооружений, которые претворяли в жизнь невозможное; магниты гигантских размеров. Он также увидел, как на заводы непрерывным потоком, день и ночь, прибывают тысячи тонн сырья, но никогда не замечал, чтобы что-нибудь выходило из них. Чем больше он смотрел, тем более фантастичным казалось ему это предприятие.

Наконец Мэдиган вернулся и доложил Паттерсону: «Я побывал везде, все видел и могу сообщить, что вам не о чем беспокоиться».

Помолчав, он добавил: «Послушайте! Если эта штука сработает, они ничего не будут расследовать! А если она не сработает,., если она не сработает,— повторил он,— то и подавно они ничего не будут расследовать!»

Он сделал паузу, ожидая, когда его слова дойдут до сознания Паттерсона, и закончил: «Мы в армии создали много сумасшедших вещей, которые могли бы стать предметом расследований. Но рядом с этой безумной вещью все самое сумасшедшее, что мы делали, кажется разумным!»

...Одно забавное происшествие случилось -вскоре после завершения строительства ханфордских плутониевых заводов. Неожиданно ночью заводы погрузились в полную темноту, и все остановилось. Расследованием было установлено, что японский аэростат перелетел через Тихий океан и приземлился прямо на линию электропередачи, подающей ток заводам, произведя тем самым короткое замыкание. Японцы так и не узнали, что один из их аэростатов на целый час прекратил производство материала для атомной бомбы.

На этих заводах производился плутоний для бомбы, которая уничтожила Нагасаки.

ГЛАВА 14

Письмо редактору

Вскоре после того, как я стал работать в системе «Проект Манхэттена», генерал Гровс попросил меня составить список тем, которые я намеревался осветить в печати. В пункте 26-м значилось: «Отчет очевидца об испытании 15 июля в Нью-Мексико», к которому я в скобках добавил «если только очевидец выживет». Пункт 27-й касался отчета очевидца об атомной бомбардировке Японии, снова с добавлением «если очевидец выживет». Когда 15 июня я запротестовал и заявил генералу Гровсу, что мой наблюдательный пункт расположен слишком далеко («Как я могу написать рассказ очевидца, если нахожусь в двадцати милях * от места действия?»), он коротко заметил, что очень заинтересован в том, чтобы очевидец остался в живых.

Примерно в середине мая 1945 г. генерал Гровс вызвал меня в свой кабинет в Вашингтоне и показал карту Нью-Мексико, где точка рядом с Аламогордо была обведена большим красным кружком. Тщательно взвешивая слова, он сообщил мне, что в пределах этого кружка примерно 15 июля, через два месяца, будет испытана атомная бомба.

«Зачем взрывать атомную бомбу на американской земле?» — запротестовал я.

«А что если она не взорвется? — спокойно спросил генерал.— Тогда мы преподнесем ее японцам как на блюдечке. Если она не сработает, мы узнаем почему. Если она не так уж хороша, как мы рассчитывали, мы также узнаем, в чем дело».

Затем он проинструктировал меня. Он указал на четыре варианта, возможных в случае, если бомба взорвется. Я должен был заранее подготовить четыре официальных сообщения на каждый случай, не разглашая, конечно, тайны.

Первые два варианта были простыми: оглушительный взрыв, слышный на много тысяч километров, сопровождаемый сильной вспышкой света, но без нанесения какого-либо материального ущерба и без человеческих жертв; и аналогичный взрыв, лишь немногим сильнее, который будет слышен и виден на большей площади и причинит некоторый материальный ущерб.

Третий вариант, который я должен был заранее описать, вызвал большие трудности, так как здесь речь шла об еще более мощном взрыве, при котором наносился значительный материальный ущерб и имелись человеческие жертвы.

* 1 миля = 1,6 км — Прим, перев.

Но самым трудным оказался четвертый вариант. Надо было описать огромный материальный ущерб и причину возможной гибели многих ведущих ученых страны. А чем объяснить их появление в пустыне в такой ранний час? И так как генерал Гровс сказал мне, что я должен быть среди привилегированных лиц— очевидцев испытания, то было ясно, что в четвертом сообщении должно быть извещение и о моей кончине.

Я подготовил жуткую историю о случайном взрыве нескольких больших складов с новым мощным взрывчатым веществом, не указывая, однако, что это за вещество. Что же касается присутствия там ученых, я объяснил это случайным совпадением, одним из тех, что часто имеют место. Просто у доктора Оппенгеймера в этой части Нью-Мексико есть ранчо, и все произошло из-за того, что он пригласил своих коллег провести уикэнд в Нью- Мексико. То, что они были здесь, не имело ничего общего со взрывом.

У меня было задание заранее подготовить несколько статей о создании атомной бомбы, которые должны быть опубликованы в день, когда на Японию будет сброшена первая бомба, и переданы газетам вслед за сообщением президента Трумэна по радио о бомбардировке. План пришлось изменить, так как в это время президент находился в Потсдаме. Статья, подготовленная еще в мае 1945 г., легла в основу получасового выступления президента Трумэна по радио, а также выступления военного министра Генри Л. Стимсона на следующий день после бомбардировки Хиросимы.

К четвергу 12 июля я подготовил все статьи по собранным мною материалам и был готов отправиться в Аламогордо и дальше. Отчитавшись (я надеюсь, правдоподобно) в безвременной и несчастной кончине доктора Ванневара Буша, директора Управления научных исследований, доктора Конэнта, Ферми, сэра Джеймса Чедвика, Эрнеста О. Лоуренса, доктора Оппенгеймера и многих других выдающихся ученых и покончив с последними неотложными делами (включая составление собственного завещания), я счел необходимым предупредить «Нью-Йорк тайме» о приближении часа раскрытия Большого Секрета.

Я очень беспокоился, что новости об атомной бомбе придут к моменту сдачи номера в набор и что бедные редакторы окажутся в отчаянном положении. Поэтому, не нарушая секретности, я напечатал письмо Джеймсу — единственное письмо, которое послал во внешний мир, за исключением, конечно, писем жене. Я не сохранил копии этого письма и совершенно забыл о нем, когда однажды через несколько лет Джеймс вернул его мне. Вот оно:

«Секретно. Четверг, 12 июля 1945 г.

Дорогой Джеймс!

Прости меня, что не писал раньше. С тех пор как я уехал, я был более занят, чем однорукий человек из известного анекдота, приклеивающий обои. Я много ездил и видел столько, что голова идет кругом. Вообще за последние два месяца мне приходится непрерывно изумляться, а впереди меня ждут еще большие сюрпризы.

История эта значительнее, фантастичнее, необычнее и удивительнее, чем я мог себе представить. Когда она станет известна, это будет восьмое чудо света, это будет как второе пришествие Христа. Это явится одним из величайших событий для нашего и последующих поколений. В день, когда это произойдет, надо будет оставить двадцать столбцов. Может, я слишком преувеличиваю, но, когда наступит время, ты согласишься, что я скорее недооценивал это событие.

Постараюсь сделать все возможное и предупредить тебя заранее (через соответствующие каналы), чтобы у тебя было время подготовиться. Мы надеемся, что сможем влиять на ход событий, но все в воле божьей.

Это не просто большая новость, для которой достаточно одной статьи. Когда это Великое Событие произойдет, надо будет поместить по крайней мере двадцать пять статей на первой полосе. Когда это случится, ты, безусловно, взвесишь все аспекты этого события — национальные, международные, политические, дипломатические, экономические и другие. После этого события мир уже не останется прежним. В нашей цивилизации наступит новая эра, последствия которой как с военной, так и с промышленной точки зрения будут огромны.

Я буду занят вплоть до Великого Дня. Как ты уже знаешь, мне чадо будет уехать отсюда в другие места. Никто еще не знает точной даты. При сложившихся обстоятельствах я рассчитываю вернуться на работу между 15 сентября и 1 октября. Надеюсь, что успею раньше, однако мне дадут знать лишь в последнюю минуту, а тогда, возможно, я не смогу известить тебя до «событий».

Кроме того, это не только большая честь описать одну из величайших страниц современной истории, но и реальная возможность оказать какую-то услугу своей стране. Правильная трактовка этого события очень важна для будущего. Я надеюсь, что смогу выполнить такое ответственное задание.

Я знаю, что, когда наступит время, «Нью-Йорк тайме» будет единственной газетой, которая правдиво опишет это событие, несмотря на то, что мой вклад не будет столь уж значительным. Как бы я хотел хорошо справиться со своей задачей!

Я посоветую властям проконсультировать тебя перед публикацией сообщений. Надеюсь, что в это время ты будешь в городе.

В настоящее время я — один из немногих людей на свете, который знает все, за исключением сроков. Система безопасности является настолько жесткой, что я боюсь даже разговаривать сам с собой. Моя личность также засекречена, и я часто пробираюсь окольными путями, опасаясь, что кто-нибудь может узнать меня.

Хотя эта работа захватывающая и увлекательная, она является одновременно и тяжелым бременем. Слишком трудно написать сенсационное сообщение, поставить на нем гриф «Совершенно секретно» и запереть в сейф. Я предвкушаю тот день, когда смогу откопать эти статьи и побежать с ними к ближайшему телеграфу.

В моем продолжительном отсутствии есть еще один плюс. После того как это свершится, я буду единственным, кто будет знать все из первых рук, а это даст «Нью-Йорк тайме» значительное преимущество. Однако надо, чтобы некоторое время часть этих сообщений подождала.

Жена ничего не знает о моем задании и, возможно, будет потрясена, когда узнает об этом. Я очень благодарен за твою доброту по отношению к ней и, если она когда-либо обратится за помощью, надеюсь, что это не будет тебе слишком в тягость. Люди все время пристают к ней с расспросами, куда я уехал, и это действует ей на нервы, и без того слишком расстроенные из-за того, что она находится в полной неизвестности относительно моего местопребывания.

Скоро наступит время, когда она не будет получать от меня известий в течение длительного периода «затемнения», хотя я ее заранее предупредил не ждать от меня писем в течение некоторого времени из-за «правил цензуры». Я знаю, что ты не будешь возражать, если она позвонит тебе, чтобы узнать новости, и заранее благодарю.

Надеюсь, что скоро снова увидимся. Возможно, мой стол сейчас слишком чист, а это, наверное, тебе кажется неестественным. И, как обычно, я давно не стригся.

С наилучшими пожеланиями, всегда

Искренне твой

Билл Лоуренс

Р. S. Мой постоянный адрес сейчас п/я 2610

Вашингтон, Округ Колумбия».

ГЛАВА 15

Атомный век наступил

Рождение атомного века я наблюдал, стоя на склона холма, в северо-западной части авиабазы Аламогордо, расположенной в пустыне Нью-Мексико в 200 километрах к юго-востоку от Альбукерке. Холм, известный в период подготовки испытания под названием Холма Ком- паниа, находится в 32 километрах к северо-западу от «Нуля» (кодовое наименование, данное точке, избранной для испытания атомной бомбы). Занимаемая «Нулем» и Холмом Компаниа площадь длиной 38 и шириной 29 километров получила условное название Троица.

Бомбу поместили на стальную башню 30 метров высотой. В 15 километрах к юго-западу была расположена базовая станция, где находился главный штаб научного командования, начальником которого являлся профессор Кеннет Т. Бейнбридж из Гарвардского университета. Рядом разместились бараки, в которых жили ученые, столовая, почта и другие строения. Ученые во главе с доктором Оппенгеймером жили как солдаты на фронте, наблюдая за всеми деталями подготовки испытания.

В воскресный полдень здесь собрались генерал Гровс, его помощник бригадный генерал Томас Ф. Фаррелл — герой первой мировой войны, доктор Ферми, доктор Ко- нэнт, доктор Буш, профессор Роберт Ф. Бахер из Корнелла, полковник Стэффорд Л. Уоррен — радиолог из Рочестерского университета и около 150 других ведущих ученых, занятых работами над атомной бомбой.

На базовой станции находился высохший пруд площадью 45 квадратных метров, окруженный земляным барьером в 2,5 метра высотой. За этим барьером было выкопано несколько траншей глубиной 0,9, шириной 2,1 и длиной 7,5 метра. По команде, данной по радио за минуту до взрыва, все наблюдатели на базовой станции должны были залечь в своих траншеях, повернув лицо к земле и отвернувшись от места взрыва. Но большинство из нас остались стоять на Холме Компаниа.

По мере приближения момента взрыва в районе нашего наблюдательного поста на Холме атмосфера становилась все напряженнее. Сначала мы съели наши походные завтраки. В пустыне похолодало, и многие из нас, одетые легко, дрожали от холода. Несколько раз начинал моросить дождь, и частые вспышки молний заставляли нас поворачиваться в сторону «Нуля». Поступили тревожные сообщения о том, что испытания придется отложить из-за плохой погоды. Радиоустановка, которую мы захватили с собой для поддержания связи с базовой станцией, все время выходила из строя, и когда ее, наконец, наладили, раздался шум какого-то оркестра, который грозил заглушить ожидаемый сигнал. Было известно, что в небе летают две специально оборудованные сверхкрепости «Б-29», производящие наблюдения и записывающие показания в верхних слоях атмосферы, но мы не могли ни видеть их, ни слышать. Мы продолжали всматриваться в темноту.

Неожиданно в 5 часов 29 минут 50 секунд из радиопередатчика раздался голос, который в темноте, казалось, доносился с небес: «Минус десять секунд!» В облаках вспыхнула зеленая ракета, медленно опустилась, повисла, потускнела и исчезла в темноте.

Снова прозвучал голос: «Минус три секунды!» Спустилась другая зеленая ракета. Над пустыней царило молчание. Небольшими группами мы двигались в направлении «Нуля». На востоке появились первые проблески зари.

И в этот момент как будто из недр Земли появился свет, свет не этого мира, а многих солнц, соединенных воедино. Это был такой восход, какого никогда не видел мир,— громадное зеленое сверхсолнце поднялось в доли секунды на высоту более чем 2,5 тысячи метров. Оно поднималось все выше, пока не достигло облаков, освещая землю и все небо ослепительно ярким светом.

Этот громадный огненный шар диаметром почти в 1,5 километра поднимался, меняя цвет от темно-пурпурного до оранжевого, расширяясь, увеличиваясь,— природная сила, освобожденная от пут, которыми была связана миллиарды лет. На какое-то мгновение свет стал каким-то неземным, зеленым. Такое свечение наблюдается в короне Солнца во время полного затмения.

Этот момент показался нам вечностью. Время остановилось. Пространство сжалось до острия булавки. Казалось, что Земля раскололась и небеса разверзлись. Было ощущение, что тебе довелось наблюдать Рождение мира.

Вслед за огненным шаром с земли поднялось громадное облако. Сначала это была гигантская колонна, которая затем приняла формы фантастически огромного гриба. Громадная гора, рожденная за несколько секунд (а не за миллионы лет), поднималась все выше и выше* содрогаясь в своем движении. Она достигла разноцветных облаков, пробила их своей вершиной и продолжала подниматься, пока не достигла высоты в 12,5 тысячи метров— на 3,5 тысячи метров больше, чем высочайшая гора на Земле!

В течение этого очень короткого, но кажущегося необычайно долгим периода не было слышно ни единого звука. Я видел силуэты людей, стоявших неподвижно небольшими группами, как растения в пустыне. Вновь рожденная гора — гигант среди пигмеев хребта Сьерра- Оскуро — стояла, опираясь па тучи, как огнедышащий вулкан.

Потом из этой тишины возник громовой раскат. В течение короткого времени то, что мы видели, повторилось в звуке. Казалось, тысячи мощных фугасных бомб разорвались одновременно и в одном месте. Гром прокатился по пустыне, отозвался от Сьерра-Оскуро, эхо накладывалось на эхо. Земля задрожала под ногами, как будто началось землетрясение. Мы почувствовали горячее дыхание взрыва.

Оглушительный грохот раздался через сто секунд после вспышки — первый крик новорожденного мира.

Он оживил молчаливые, неподвижные силуэты, дал им голос. Небольшие группы людей, стоявшие до сих пор неподвижно, заплясали, оглашая воздух громкими криками. Их танец напоминал танец первобытных людей на весенних празднествах, посвященных огню.

Люди хлопали в ладоши, подпрыгивали — так земной человек выражал радость по поводу рождения новой силы, которая давала ему возможность освободиться от пут земного тяготения.

Танец первобытного человека продолжался несколько секунд, в которых выразился целый период эволюции за 10 000 лет. За эти несколько секунд первобытный человек вновь превратился в современного.

Солнце уже поднималось над горизонтом, когда наш караван двинулся назад к Альбукерке и Лос-Аламосу. Мы смотрели на солнце сквозь дымчатые стекла, чтобы сравнить его с тем зрелищем, которое только что видели.

«Солнце и в подметки ему не годится!» — заметил кто-то.

Когда мы приехали в Лос-Аламос, я пошел к доктору Оппенгеймеру. Он выглядел усталым и озабоченным. Я спросил его, что он чувствовал в момент взрыва.

«В это мгновение,— услышал я в ответ,— у меня в мозгу промелькнул отрывок из «Бхагавад-Гиты» — священной индийской поэмы: «Я стал смертью, сокруши- тельницей миров!»».

Никогда не забуду, какое огромное впечатление произвели на меня эти слова, сказанные поэтом и мечтателем, одним из самых культурных людей, призванным судьбой привязать выдающееся достижение человеческого интеллекта к колеснице Смерти.

В это утро за завтраком в уютной столовой «Лос- Аламос Лодж» первым заговорил доктор Джордж Кистяковский из Гарвардского университета. Хотя он сидел рядом со мной, голос его, казалось, доносился откуда-то издалека. И слова, которые я услышал, до сих пор звучат у меня в ушах:

«Можно представить, что примерно так будет выглядеть День страшного суда,— сказал он.— Я уверен,— добавил он после паузы,— что конец мира, который увидит последний человек в последнюю миллисекунду существования Земли, будет очень похож на то, что мы видели».

В наступившей тишине прозвучал другой голос — мой собственный, который также доносился как бы издалека.

«Возможно, что и так,— сказал я,— но вполне вероятно, что если бы первый человек присутствовал в момент Сотворения мира, когда бог сказал «Да будет свет!», он увидел бы нечто похожее на то, что мы видели».

Я ждал ответа, который так и не последовал, а в моем сознании промелькнул отрывок из дневника братьев Гонкур, где описывался разговор за обедом в Париже 7 апреля 1869 г. Сейчас я знаю этот отрывок наизусть.

«Они говорили о предсказании Вертело, что через сто лет благодаря физической и химической наукам человек узнает, из чего состоит атом, и сможет по своей воле регулировать, выключать и зажигать солнце, как газовую лампу. Тогда Клод Бернард сказал, что через сто лет человек с помощью физиологической науки настолько овладеет органическим законом, что, подобно богу, создаст жизнь.

Мы не возражали против этого, но решили, что, когда в науке наступит такое время, бог, тряся своей белой бородой, спустится вниз на Землю и, гремя связкой ключей, скажет человечеству то, что говорят в пять часов в «Салоне»: „Закрываем, господа!"

Я очнулся от своих раздумий. У нас еще оставалось двадцать четыре года до «закрытия». За это время многое еще предстояло сделать. До взрыва я очень беспокоился, что у меня не хватит слов описать то, что, возможно, не будет поддаваться описанию. К моей радости, слова лились легко, как будто мне их подсказывал внутренний голос.

Не отдавая себе отчета, что делаю, я взял блокнот и карандаш и начал лихорадочно писать, словно только что проснулся и отчаянно стараюсь запомнить сон, прежде чем возвращение к действительности сотрет его из моей памяти:

«Атомный век начался ровно в 5 часов 30 минут утра 16 июля 1945 г. на кусочке полупустынной земли в восьмидесяти километрах по прямой от Аламогордо (штат Нью-Мексико), за несколько минут до наступления дня в этой части Земли.

В этот великий исторический момент, который можно сравнить лишь с тем моментом, когда человек впервые поставил себе на службу огонь, огромная энергия, заключенная в сердце атома, была впервые высвобождена в виде вспышки пламени, какой никто никогда не видел на этой планете, осветив на короткое мгновение землю и небо светом многих сверхсолнц.

Первозданный огонь, первый огонь на Земле, не порожденный Солнцем, был вызван взрывом первой атомной бомбы. Это явилось кульминационным пунктом одной из величайших драм в истории нашей страны и цивилизованного общества — итог соревнования ученых Америки и Германии в деле создания атомной бомбы.

Атомная вспышка в Нью-Мексико стала великим итогом огромных усилий ученых в течение последних четырех лет. Она явилась утвердительным ответом на вопрос: «Сработает ли она?»

За вспышкой раздался раскат мощного грома, который был слышен на сотни километров. Эхо несколько раз отозвалось от далеких гор и находящегося рядом хребта Сьерра-Оскуро, гремя так, как будто источником его была сила, исходящая из недр Земли.

Холмы сказали «да» и горы присоединили свое «да». Казалось, что Земля заговорила, и внезапно осветившиеся облака и небо присоединились к утвердительному ответу. Атомная энергия — да!

Это было подобно величественному финалу мощной симфонии природы, очаровывающей и пугающей, воодушевляющей и подавляющей, зловещей, сокрушительной, полной больших надежд и больших опасений»*

...В тот день я встретил ныне покойного доктора Лоуренса, одного из тех, кто был со мной на горе в пустыне.

—Какой день в истории! — воскликнул он.

—Кажется, что мы присутствовали при Втором пришествии Христа,— ответил я.

Тогда мне пришло в голову, что Оппи, и я, и многие другие получили глубокое религиозное откровение, став свидетелями события, родственного сверхъестественному.

...Через несколько дней после испытания бомбы в Аламогордо я попал в неловкое положение. Я только что вернулся к себе в Ок-Ридж и готовился к отъезду на остров Тиниан в Марианском архипелаге, где должен был выполнить главную часть моего задания — пролететь с атомной бомбой над Японией.

В Ок-Ридже не было никого, с кем бы я мог поделиться своими мыслями и опасениями, потому что мне запретили говорить с кем-либо о моей миссии. Но у меня было несколько хороших друзей среди ученых, которым было известно, что я готовлю технический отчет о некоторых аспектах работы заводов Ок-Риджа. Одним из них был доктор Джеймс Р. Коу младший, которого все звали просто Джерри Коу, он давно приглашал меня к себе.

После возвращения из Аламогордо- я зашел к Коу. Мне хотелось попрощаться с ним, но, конечно, я не мог рассказать, где был и куда направляюсь.

Мы сидели за кофе, любуясь теннесийскими горами в заходящих лучах солнца. Должно быть, я был занят своими мыслями, потому что не заметил, как в комнату вошел молодой человек с очень милой женой и еще одна молодая пара. Я не разобрал их имен, но приход нежданных гостей, очевидно, смутил хозяев, так как мое присутствие в Ок-Ридже, так же как и мое имя, должно было оставаться в тайне почти для всех.

Вскоре под каким-то предлогом Джерри отозвал меня в сторону и сообщил, что этот молодой человек — Ричард Геман (ставший впоследствии известным романистом). В то время он находился на военной службе, но ходил в штатском, выполняя особые поручения для окриджской газеты «Джорнэл». Репортер местной газеты, всегда занятый поисками материала для статей, был сейчас самым неподходящим гостем; что же касается меня, то я содрогнулся при мысли, что могу быть узнанным. Так как ситуация становилась с каждой минутой все более неловкой, посетители вскоре удалились. Прошло более года, прежде чем я вновь услышал о Гемане, прочитав его восхитительный очерк, озаглавленный «Мои три минуты с Уильямом Л. Лоуренсом», в котором он вспоминал тот эпизод в доме Коу в Ок-Ридже.

«После того как на Хиросиму сбросили бомбу и ограничения в Ок-Ридже были немного ослаблены,— писал Геман,— можно было, наконец, произнести слова «атом» и «уран», не боясь, что тебя подслушивает враг или агент из органов безопасности. Тогда я смог проверить у Коу правильность своих впечатлений о неудачном визите.

Они мне сказали, что в тот день Лоуренс вернулся после своей поездки в пустыню в штате Нью-Мексико, где произошел первый экспериментальный взрыв. Как и все свидетели этого эпохального события, он был глубоко потрясен виденным и в течение нескольких дней не мог думать ни о чем другом *.

Когда супруги Коу рассказали мне об этом, я стал вспоминать, как выглядел Лоуренс в тот воскресный день, и думаю, что сейчас понимаю смысл его взгляда, когда он сидел, глядя на закат. Это не был взгляд Уильяма Л. Лоуренса, научного обозревателя. Это был взгляд человека, который удостоился чести взглянуть через дырку в стене, скрывающей тайну Вселенной, и был поражен увиденным, потрясен созерцанием собственного ничтожества и думал о том, к чему все это приведет. Я никогда не забуду этого взгляда...»

ГЛАВА 16

Гора огня

Многие из всемирно известных ученых ездили по дороге из Санта-Фе в Лос-Аламос инкогнито. По этой дороге перевозили готовую продукцию для Аламогордо, Хиросимы и Нагасаки. Это была всего лишь маленькая дорога, но летом 1945 г. она превратилась в величайшую магистраль мира. По ней перевозили вещество, которое изменило ход истории.

* Конечно, тогда супруги Коу не знали об этом, потому что мне было запрещено говорить об испытании кому бы то ни было. Но среди ученых, которые смогли сопоставить ряд фактов, ходили слухи, что в Нью-Мексико было проведено испытание.

Лишь по этой дороге можно было добраться до Лос- Аламоса. Горы Хемес окружают его с запада, а хребет Сангре-де-Кристо с пиком Тручас высотой 3140 метров — с востока. Глубокие каньоны закрывают доступ с севера и юга. Кругом памятники славного прошлого — индейские, испанские, мексиканские, американские. На севере находятся памятники доисторических времен. На юге — остатки пещерных поселений, охраняемые Бандельерским национальным музеем. К западу от каньона Фрихолес за горами Хемес расположен Валье-Гранде — самый крупный потухший вулкан на Земле, кратер которого достигает двадцати четырех километров в диаметре. К юго- западу за индейскими поселениями племени пуэбло — Кочити и Санто-Доминго — расположен покинутый жителями «город-призрак» — Блэнд. К востоку за Рио- Гранде раскинулась северная часть Долины смерти.

По мере продвижения от Санта-Фе к Эспаньоле как бы пересекаешь границу, отделяющую сегодняшний день от вчерашнего. Где-то между Эспаньолой и Лос-Аламосом перешагиваешь через пропасть между днем вчерашним и завтрашним. И неожиданно обнаруживаешь, что попал в двадцать первый век.

К лету 1945 г. большинство ученых жили со своими семьями в Лос-Аламосе уже в течение двух с половиной лет. Для мира они исчезли совершенно бесследно. Встречая их всех здесь, чувствовал, что попал в затерянный мир. Горы, каньоны и плато служили для него хорошей декорацией.

В глубоком каньоне можно было видеть большое сооружение, наполовину скрытое под землей. Там работали люди с самым мощным взрывчатым веществом на земле.

Никогда не забуду, как однажды я зашел в здание, где был установлен гарвардский циклотрон. Перед установкой лежала горка небольших кубиков. Я небрежно поднял один из них.

—Что это такое? — спросил я профессора Роберта Р. Вильсона, ответственного за работу.

—Уран-235 — ответил он.

Я взглянул на горку кубиков. Их было достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город, но между ними находились поглотители нейтронов, которые не позволяли массе стать критической.

В своих комнатках выдающиеся ученые часами чертили цветными мелками на досках или писали карандашом в блокнотах. Часто в дальних каньонах можно было слышать звуки мощных взрывов. Поистине это было эхом взрывов идей в мозгу людей. Там, в каньонах, взрываясь, претворялись в жизнь математические формулы, ранее написанные на досках и в блокнотах. Одновременно тысячи таких идей взорвались над Аламогордо и Японией.

Испытание в Аламогордо явилось кульминационным пунктом серии других испытаний, более величественных и значительно более дерзких. Как только было получено такое количество делящегося материала, которого, как показали расчеты, было достаточно для образования критической массы, начались испытания. В ходе одного такого испытания было создано странное сооружение, получившее название «гильотина». Оно состояло из большой деревянной рамы, разделенной двумя вертикальными параллельно расположенными стальными стержнями. К каждому стержню прикрепили по большому куску делящегося вещества. Наверху, между стержнями, подвесили меньший кусок вещества. Вместе три куска составляли критическую массу. По сигналу «палач» отпускал меньший кусок, он падал, попадая в пространство между двумя большими кусками, в результате чего в течение доли секунды образовывалась критическая масса. «Гильотина» была оборудована нейтронными счетчиками, которые регистрировали нейтронный поток в момент образования критической массы.

В другой серии опытов построили котел, содержащий уран и замедлитель,— реактор на медленных нейтронах. Постепенно убирая замедлитель, изменяли характер процесса — от реакции на медленных нейтронах до реакции на быстрых нейтронах,— приближаясь к условиям, существующим в бомбе.

Модель атомной бомбы была установлена в полуподземном сооружении в одном из каньонов. Ученые придумали серию чрезвычайно чувствительных методов автоматического контроля, которые должны были остановить реакцию в нужный момент. За каньоном, залитым лунным светом, стояли шесть машин с заведенными моторами, шоферы которых были готовы в любую минуту вывезти всех из каньона. Ответственным за испытания был Доктор О. Р. Фриш, тот самый Отто Фриш, который вместе с доктором Лизой Мейтнер первым понял все значение деления урана.

Контрольный механизм сработал. На рассвете доктор Фриш и его небольшая группа вернулись домой на плато. Они были готовы к Аламогордо.

Огромное огненное облако, поднявшееся над Нью- Мексико на высоту более 12,5 километра, символизировало погребальный огонь над могилой Японской империи. Те немногие избранные, которые присутствовали при испытании, поняли в момент взрыва, что новое оружие сыграет решающую роль за сравнительно короткий период времени. На Земле не было силы, которая могла противостоять первобытной силе, освобожденной из этих бомб.

Через десять минут после взрыва между генералами Фарреллом и Гровсом состоялся следующий диалог:

Генерал Фаррелл: Война окончена!

Генерал Гровс: Да, она будет окончена, как только мы бросим одну или две бомбы на Японию!

За несколько дней до испытания мы получили роковое предупреждение, которое заставило нас в последнюю минуту принять меры предосторожности и тем самым предотвратить возможную катастрофу, опасность которой до этого никто не подозревал. В размещенную на башне бомбу, которая была наполнена обычным взрывчатым веществом, но в остальном являлась точной копией атомной бомбы, во время грозы попала молния и взорвала ее. Этот случай заставил принять меры предосторожности, чтобы не дать молнии произвести первый атомный взрыв, возможно, в то время, когда ученые еще находились вблизи установки.

Северо-западная часть базы Аламогордо площадью в 5 тысяч квадратных километров была выбрана местом испытания из-за ее удаленности, изолированности, недоступности и благоприятных метеорологических условий. Все, относившееся к испытанию бомбы,— место, где она была установлена на башне, время, назначенное для взрыва, так же как и сама бомба — все называлось «Нулем» (условное название эксперимента). Для всех посвященных «Нуль» стал центром Вселенной. Время и пространство начинались и заканчивались на «Нуле». «Нуль» был центром жизни. Все думали только о «Нуле» и о «нулевом часе», или, точнее, о «нулевой микросекунде».

Перевозка бомбы на расстояние более 320 километров от Лос-Аламоса к «Нулю» являлась серьезной проблемой, связанной с вопросами техники безопасности и соблюдения секретности. Утром в четверг 12 июля 1945 г. в сопровождении вооруженной охраны и ученых несколько частей сложной конструкции было отправлено из Лос- Аламоса и прибыло во второй половине дня в «Нуль». Утром в пятницу из Лос-Аламоса выехал другой конвой и прибыл в «Нуль» через девять часов. Профессора Бахер и Кистяковский отвечали за сборку основных узлов.

Была организована проверка каждого узла. За неделю группа ведущих радиологов под руководством полковника Уоррена приступила к созданию сети радиологических станций для измерения радиационных эффектов взрыва на различном расстоянии.

Окончательная сборка бомбы началась в ночь на 12 июля на старом ранчо. Специальные группы отвечали за различные узлы сборки. Так как многие составные части бомбы прибывали из дальних мест, ученые очень волновались. Они не исключали возможности неудачи и отлично понимали, что каждое неловкое движение может поднять в воздух и их самих, и завод. А некоторых пугал призрак слишком большой удачи.

Доктор Бахер отвечал за сборку сердцевины. Было пережито несколько неприятных минут, когда центральную секцию бомбы заело и она никак не шла вперед. Однако доктор Бахер не растерялся и был уверен, что все уладится. Через три минуты, которые показались вечностью, секция постепенно встала на свое место, и остальная сборка была завершена без происшествий.

В субботу 14 июля бомбу подняли на верх стальной башни. Два дня шла подготовительная работа под аккомпанемент вспышек молний и громовых раскатов. Кроме детонатора на башне были установлены все приборы для определения «биения пульса» и других реакций бомбы.

Последними обследовали башню с находящейся на ней космической бомбой доктор Бэндбридж, доктор Кистяковский и лейтенант Говард С. Буш из Бруклина

(штат Нью-Йорк) —начальник военно-полицейской группы. Эти трое заняли пост на верху башни в час ночи и покинули его за 30 минут до «нуль-часа»; их силуэты время от времени освещались вспышками молний. Если они и думали о бомбе, которая* взорвалась от удара молнии на этой же башне, то не подавали вида. Нам они показались в эти минуты очень одинокими, такими маленькими и в то же время такими большими людьми, бросающими вызов богам.

Перед Взрывом некоторые из присутствующих опасались, что может начаться неконтролируемая цепная реакция в атмосфере, хотя это полностью противоречило всем известным сведениям об энергии, скрытой в делящемся веществе. Один из молодых ученых настолько разнервничался, что по совету врачей его пришлось удалить с места испытания.

«Нуль-час» приближался, а в потемневшем небе все сверкали молнии и лил дождь. Погода мешала наблюдению за испытанием с воздуха. Многие помощники доктора Оппенгеймера были очень обеспокоены сложившейся обстановкой, а некоторые даже настаивали, чтобы испытание, назначенное на четыре часа утра, вообще отменили. Генерал Гровс и доктор Оппенгеймер то и дело выходили из домика контрольного поста, чтобы взглянуть на небо, и уверяли друг друга, что одна или две из видимых звезд стали более яркими.

«Я пытался оградить его,— вспоминал генерал Гровс,— от докучливых помощников, которых волновала неустойчивая погода. К 3.30 мы решили, что, возможно, взорвем в 5.30. К четырем часам дождь прекратился, но почти все небо было покрыто тучами. С течением времени мы все больше утверждались в своем решении».

Несколько наблюдательных пунктов поддерживали радиосвязь с контрольным постом, находящимся в 10 километрах от места испытания, и за двадцать минут до взрыва доктор Аллисон, помощник директора Лос-Аламоса, взял микрофон радиоустановки и начал передавать: «Минус двадцать минут», «Минус пятнадцать минут» и То д. Это довело напряжение до крайней точки. Как рассказывал генерал Фаррелл, последние несколько секунд до взрыва были гораздо более тяжелыми, чем те, которые он пережил в окопах первой мировой войны в ожидании сигнала к наступлению. Доктор Конэнт сказал, что он ранее не представлял, что секунды могут тянуться так бесконечно.

В докладе Военному министерству генерал Фаррелл описал свои впечатления об этих последних долгих секундах до «нуля» и последовавших мгновениях, которые, казалось, длились вечность:

«По мере того как промежутки времени сокращались и измерение стало идти в секундах, а не в минутах, напряжение нарастало скачками. Все в этой комнате знали об ужасных последствиях того, что могло бы случиться. Хотя ученые чувствовали, что их расчеты должны быть правильными и что бомба должна взорваться, все-таки у всех оставались сомнения. Чувства многих можно было описать словами: «Господи, верую; помоги моему неверию».

Мы шли в неизвестное и не знали, что нас ожидает. Многие из присутствующих молились и молились, можно сказать, гораздо усерднее, чем когда бы то ни было. Если взрыв будет успешным, это оправдает несколько лет интенсивной работы десятков тысяч человек — государственных деятелей, ученых, инженеров, солдат и многих других людей разных профессий.

В это короткое мгновение в далекой пустыне в Нью- Мексико неожиданно и удивительным образом созрел удивительный плод умственных и физических усилий всех этих людей. Доктор Оппенгеймер, на плечах которого лежало это тяжелое бремя, казался все более напряженным по мере того, как проходили последние секунды. Он почти не дышал. Чтобы удержаться на ногах, он схватился за столб. В последние несколько секунд он смотрел прямо перед собой и, наконец, прокричал: «Сейчас!», и в ту же секунду сверкнула эта потрясающая вспышка света, за которой последовал глубокий рокот взрыва. Лицо Оппенгеймера разгладилось и на нем появилось выражение полного облегчения. Несколько человек, которые стояли возле убежища, наблюдая световой эффект, были сбиты с ног взрывной волной.

Напряжение в комнате спало, и все начали поздравлять друг друга... Что бы дальше ни случилось, сейчас все знали, что научная работа, считавшаяся невозможной, выполнена. Атомное деление не будет больше считаться плодом фантазии физиков-теоретиков. Это новая сила, предназначенная для свершения добра или зла.

Доктор Конэнт пожал руку генералу Гровсу. То же сделал и доктор Буш, стоявший по другую сторону от генерала. Доктор Кистяковский вне себя от радости обнял доктора Оппенгеймера. Другие также безмерно радовались. В эти несколько минут сдерживаемые до сих пор эмоции вырвались наружу, и все сразу поняли, что взрыв намного превзошел самые оптимистические надежды ученых...

Теперь мы чувствовали, что, если даже и произойдет нечто неожиданное в ходе нынешней войны, у нас есть средство обеспечить ее быстрое завершение и спасти жизнь тысячам американцев. А в будущую жизнь вошло нечто большое и новое, которое должно оказаться неизмеримо более важным, чем открытие электричества или любые другие великие открытия, так повлиявшие на наше существование».

Ближе всего к месту испытания бомбы был населенный пункт Карризозо с населением в 1500 человек, находящийся в 48 километрах к востоку. Если бы во время испытания ветер подул на восток, то могла возникнуть реальная опасность того, что радиоактивное облако опустится на спящий город, и его ничего не подозревающие жители окажутся жертвами смертоносных осадков.

Чтобы избежать этого, несколько сот армейских грузовиков с солдатами, получившими подробные инструкции, ночью окружили Карризозо. Если бы ветер подул в этом направлении, люди в грузовиках приступили бы к действиям по сигналу, данному по радио. Каждой группе был заранее указан квартал и дан приказ входить в дома, будить людей и увозить их в безопасное место, применяя, если понадобится, силу, не давая одеться и не тратя времени на объяснения.

Хотя жители Карризозо были, без сомнения, разбужены взрывом, они не знали, какой еще больший сюрприз их ожидал бы с переменой направления ветра. Единственными жертвами, кроме гремучих змей и небольших зверьков — обитателей пустыни, оказались бурые коровы, которые паслись в нескольких километрах от места взрыва и на шкурах которых появились серые пятна от радиоактивного воздействия.

Эти «радиоактивные» коровы и их потомство потом тщательно обследовались на предмет генетических и других последствий радиации. В Соединенных Штатах они стали своего рода эквивалентом «священных коров».

Всех военных, размещенных в районе взрыва, заранее предупредили о необходимости в назначенный час покинуть казармы и залечь в специально для этого вырытых глубоких окопах. Им сказали,— разумеется, не раскрывая природу эксперимента,— что будет испытано новое мощное взрывчатое вещество. В суете никто не вспомнил о солдате из Теннесси, срок увольнения которого истекал как раз в понедельник в пять часов утра, т. е. за полчаса до испытания. Он же вернулся после трех дней свободы, вина, женщин и песен пьяным и, не заметив странной пустоты казарм, свалился на кровать. Он проснулся от мощного толчка, как он считал, землетрясения, вышвырнувшего его из постели. Он открыл глаза, и его ослепил свет, который не был похож на свет этого мира.

Вернувшиеся через час после взрыва солдаты обнаружили в казарме безумца, который бессвязно говорил о «гневе господнем», «судном дне» и о грехе напиваться в день воскресный. Медицинское освидетельствование установило, что истерия вызвана потрясением. Было также установлено, что он ослеплен светом многих солнц, сконцентрированных в одной вспышке.

К счастью, рассудок и зрение солдата восстановились после нескольких недель тщательного медицинского и психиатрического лечения в госпитале. Вернувшись к исполнению своих служебных обязанностей, он заявил, что дал зарок никогда не пить. Довольно-таки радикальный способ лечения от алкоголизма!

...Атомная бомба являлась продуктом величайшей за всю историю человечества концентрации умственных усилий многих исследователей на создание одного изобретения. Были затрачены миллионы человеко-часов на разработку «устройства», которое выделяло энергию за миллионную долю секунды. И, однако, никто из ученых не был уверен, сработает ли оно.

Я хорошо помню атмосферу неуверенности, царившей в Лос-Аламосе до самой последней минуты испытания. Здесь рождался «ребенок стоимостью в два миллиарда долларов», но никто из «акушерок» не мог гарантировать, что этот ребенок не окажется мертворожденным.

Над всеми тяготел кошмар возможного провала, под которым понималось все — от полной неудачи до того, что взрыв окажется эквивалентным взрыву всего дюжины обычных фугасок.

Настроение ученых было очень нервозным.

Однажды, когда уверенность в успешном завершении испытания находилась на крайне низком уровне, кто-то сочинил четверостишье, известное теперь как «Блюз Лос- Аламоса»:

Трумэна топор над ними занесен,

Покорно казни ждут ученые мужи,

В их головах родился слишком громкий звон,

На свет явились лишь пустышки-чертежи.

Для разрядки напряжения, нараставшего по мере приближения часа испытания, организовали тотализатор, в который вносили по доллару, записывая свои предположения относительно силы взрыва в тротиловом эквиваленте.

Тогда еще никто не мог предположить, что мощность взрыва атомной бомбы окажется эквивалентной взрыву двадцати тысяч тонн тротила. Доктор Оппенгеймер считал, что сила взрыва будет всего в три сотни тонн. Победитель пари, лауреат Нобелевской премии доктор И. И. Раби из Колумбийского университета, который присоединился к участникам тотализатора, когда все низшие цифры были уже разобраны, назвал цифру, которую все, в том числе и он сам, считали невероятной — 18 тысяч тонн. Однако даже он ошибся на две тысячи тонн — на две сотни мощных фугасок времен войны!

Когда результаты испытания превзошли все ожидания, счастливый Ферми вернулся домой в Лос-Аламос на своей потрепанной машине, радостно подпрыгивавшей на опасной дороге, которая шла по краю обрывистых каньонов. Одна из шин его колымаги, которой он заменил проколотую, была наполнена драгоценным газом — аргоном. Эта шина была последней.

...В работах принимал участие ряд опытных инженеров-практиков, которые смотрели на университетских ученых как на «длинноволосых» чудаков и считали многие их идеи почти безумными. Это вызывало некоторые трения, пока дело не дошло до генерала Гровса, который и сам был хорошим инженером. Он немедленно созвал совещание всех ведущих инженеров, занятых в проекте, и произнес характерную для него короткую речь.

«Послушайте,— сказал он,— было очень трудно собрать всех этих сумасшедших вместе и заставить их работать с нами. Теперь вы работайте с ними!»

С тех пор под бдительным оком генерала Гровса все шло более или менее гладко, подспудно же тлело давнее презрение человека «практики» к «мечтателю» и наоборот, и каждая из сторон готовила заранее свои оправдания, для того чтобы свалить на другую всю вину в случае неудачи. Однако все испарилось в огромном облаке атомной пыли, которое поднялось более чем на двенадцать тысяч метров над пустыней Нью-Мексико. В тот раз один из инженеров, следивших за ходом испытания из глубокого рва, на расстоянии 16 километров от места взрыва, сказал ученым величайший комплимент, который когда-либо делал «человек практики» «мечтателю». Став свидетелем того, как неземная многоцветная гора, увенчанная грибообразной вершиной, поднималась и расширялась, а мощные раскаты грома отражались эхом от окружающих гор, он, как только вновь обрел дар речи, сказал: «Господи Исусе, эти длинноволосые свершили чудо!»

Вид апокалипсического облака в Аламогордо привел меня в состояние шока, который со временем становился все сильнее. Я не мог заставить себя перестать думать о видении в пустыне. И ко всему прочему я волновался в связи с новым заданием.

Меня беспокоили следующие вещи.

Смогу ли я написать хороший очерк, достойный данного события?

Выживу ли я, чтобы написать очерк?

Даже если я туда доберусь и хорошо выполню задание, увидит ли свет моя статья?

- Эти профессиональные заботы газетчика, которому была предоставлена честь раньше всех других сообщить о величайшем событии всех времен, естественно, стояли на первом месте. Но у меня были и личные заботы. Мне запретили сообщать кому-либо, даже моей жене, где я нахожусь. Мне также сказали, что в течение нескольких недель наступит период особой секретности, в течение которого мне нельзя будет писать даже жене.

Чтобы рассеять страхи, которые могли бы у нее возникнуть, и подозрения, что я выполняю какое-то опасное военное задание, мне было приказано сказать ей, что я отправляюсь на выполнение совершенно секретной ми с* сии в Лондон и что ей не следует ждать от меня известий в течение некоторого времени. Они обещали сообщать ей обо мне из Вашингтона.

Чтобы сделать версию о моей поездке в Лондон более правдоподобной, какой-то умный человек из Вашингтона договорился с «Нью-Йорк тайме» о том, чтобы в газете появилась заметка из Лондона за моей подписью. Я об этом узнал, только когда вернулся домой и Флоренс показала мне вырезку, которую она до сих пор хранит.

До настоящего дня я не знаю, кто это сделал, но, без сомнения, кто-то из «Манхэттенского района» Вашингтона попросил об этом Джеймса, чтобы успокоить Флоренс. Я всегда буду благодарен неизвестному другу за проявленную им доброту.

ГЛАВА 17

Применять или не применять?

15 марта 1945 г. ныне покойный Генри Л. Стимсон присутствовал на завтраке, устроенном в Белом доме президентом Рузвельтом. В то время Стимсон был военным министром и членом кабинета, непосредственно отвечавшим за осуществление «Манхэттенского проекта». Кроме того, он был старшим советником президента Рузвельта по использованию атомной энергии в военных целях. Он прибыл по приглашению президента, чтобы обсудить ряд важных дел, связанных с работами, которые приближались к концу.

Прежде всего он дал объяснения по поводу «нервозной» памятной записки от безымянного «выдающегося государственного деятеля». Автор записки выражал беспокойство по поводу слухов о разбазаривании средств в «Манхэттенском проекте», предупреждал, что «это может кончиться катастрофой», и предлагал создать комиссию из ученых для расследования, «так как ходят слухи, что Ванневар Буш и Джим Конэнт надули президента».

Аналогичное мнение было высказано президенту Трумэну адмиралом Уильямом Д. Леги. После того как Ванневар Буш объяснил президенту принципы устройства бомбы, Леги сказал Трумэну: «Это самая дурацкая штука, какую мы только делали. Такая бомба не взорвется, и я это утверждаю как специалист по взрывчатым веществам».

Стимсон заверил президента Рузвельта, что эти слухи совершенно необоснованны и «довольно глупы». Он передал ему список ученых, занятых в проекте, которые почти все были выдающимися физиками, а четверо — лауреатами Нобелевской премии в области физики. Только плохо информированные люди, заявил он, могут придерживаться подобных взглядов.

Затем он рассказал президенту о дальнейших планах. Совершенно случайно он правильно предсказал, что бомба будет готова через четыре месяца. И действительно, точно через четыре месяца, 15 июля, бомба была помещена на стальную башню в пустыне Нью-Мексико для испытания. Ранее президент Рузвельт неоднократно говорил Стимсону «о своем понимании потенциально катастрофических возможностей нашей работы» и о «тяжелой ответственности, которая лежит на нас за попытку открыть дверь такому разрушительному оружию». Так как сейчас «двери, наконец, должны были открыться», Стимсон предупреждал президента, «как важно быть готовыми».

Затем он проинформировал президента о существовании двух мнений в отношении будущего контроля над атомной энергией и над атомной бомбой после войны в случае, если ее можно будет создать. Одна группа считала, что атомная энергия должна быть засекречена и контроль передан в руки тех, «кто контролирует ее сейчас», а именно: Соединенным Штатам Америки, Англии и Канаде. Другие призывали к международному контролю, «основанному на свободе науки и информации». «Это,— заявил Стимсон президенту,— надо решить до того, как будет сброшена первая бомба». «Более того,— добавил он,— президент должен быть готов выступить с обращением к народу, как только это произойдет». Президент с ним согласился.

О применении бомбы даже не упоминалось во время разговора. Не обсуждался этот вопрос и в дальнейшем. В своей исторической статье в февральском номере «Харпере мэгэзин» за 1947 г. Стимсон писал:

«Никогда с 1941 по 1945 г. я не слышал, чтобы президент или какой-либо другой член правительства заявил, что атомная энергия не должна применяться в войне... В ходе войны нашей общей целью было сначала создать атомное оружие, а затем применить его. Считалось, что атомное оружие явится новым и невероятно мощным взрывчатым средством, применение которого так же законно, как и использование любого другого смертоносного взрывчатого вещества в современной войне. Вся цель работ состояла в том, чтобы создать оружие войны; ничто другое не оправдало бы таких затрат времени и средств в военное время...

Политика, которой постоянно следовали президент Рузвельт и его советники, была простой. Она сводилась к тому, чтобы не жалеть усилий для создания атомного оружия в самом недалеком будущем. Причины для такой политики были также просты... В 1941 и 1942 гг. считалось, что они (немцы) обогнали нас, и было очень важно, чтобы они не стали первыми обладателями атомного оружия на поле боя. Более того, если бы мы стали первыми создателями бомбы, у нас появилось бы мощное средство сократить сроки войны и свести до минимума разрушения».

Это была последняя встреча Стимсона с Рузвельтом. Следующий его визит 25 апреля 1945 г. в Белый дом был связан с посвящением президента Трумэна в тайны работ над атомной бомбой. Трумэн впервые узнал о бомбе раньше, в частном разговоре с Джеймсом Р. Бирнсом, который в то время не занимал официального поста, но Стимсон был первым, кто рассказал новому президенту всю фантастическую историю «Манхэттенского проекта», скрываемого ранее от Трумэна (пока он был сенатором), и почти от всех остальных членов конгресса.

Так же, как и во время последней встречи с Рузвельтом, беседа Стимсона с Трумэном касалась главным образом политических и дипломатических последствий применения бомбы. О том, как, когда и где она будет применена и будет ли применена вообще, речи не было. Точные обстоятельства, при которых бомба будет применена, в то время были неизвестны. Не знали даже, взорвется ли бомба вообще. Всех посвященных мучила тогда мысль, что, когда где-то в середине июля 1945 г. дело дойдет до испытания, все сведется к неудаче стоимостью в два миллиарда долларов. Было лишь точно известно, что бомба не будет готова для применения против Германии.

В тот-апрельский день при первой беседе с Трумэном Стимсон исходил из предположения успешного испытания бомбы и говорил о проблемах необычайной сложности этого для послевоенной политики страны. Уже тогда было ясно, что если не разработать эффективных средств международного контроля, появление самой разрушительной силы в истории поставит под угрозу само существование цивилизации.

В ожидании же завершения работ и испытания бомбы Стимсон предложил, а президент одобрил создание специального консультативного комитета из гражданских лиц и ученых для определения целесообразности применения атомной бомбы и, в случае положительного решения этого вопроса, места, времени и способа ее применения.

Беседа Стимсона с Трумэном, вступившим на пост президента менее двух недель назад, записана в меморандуме, который должен занять место в ряду великих исторических документов нашего времени:

«1. Весьма вероятно, что через четыре месяца мы закончим создание самого ужасного оружия, которое когда- либо знало человечество; с помощью одной такой бомбы можно уничтожить целый город.

2.Хотя мы создали это оружие вместе с Соединенным королевством, в настоящее время мы единолично контролируем ресурсы, с помощью которых США могут создавать и применять это оружие, и никакая другая страна не сможет добиться этого в течение ряда лет.

3.Тем не менее практически нет сомнений в том, что мы не вечно будем оставаться в таком положении:

а)различные данные, связанные с открытием бомбы и с ее производством, широко известны ученым многих стран, хотя лишь немногие сейчас знакомы со всем процессом создания бомбы;

б)создание атомной бомбы современными методами требует больших научных и производственных усилий и затрат сырья, что в настоящее время является почти полной монополией Соединенных Штатов и Соединенного королевства, но весьма вероятно, что ученые откроют более легкие и более дешевые способы производства и будут применяться более широко распространенные материалы. Следовательно, вполне вероятно, что в будущем станет возможным создание атомных бомб меньшими

не

странами или даже группами стран или, по крайней мере, одной большой страной за гораздо более короткий срок.

4.В результате может наступить время, когда такое оружие будет создаваться тайно и применяться без предупреждения как эффективное средство разрушения. Применить это оружие может агрессивная страна или группа стран против одной страны или группы стран, даже если последние являются большими и более сильными. С его помощью ничего не подозревающее государство может быть за несколько дней захвачено значительно меньшим государством...

5.Сохранение мира на Земле при настоящем уровне морального развития общества, который значительно ниже уровня его технического развития, окажется в конце концов в полной зависимости от такого оружия. Другими словами, современная цивилизация может быть полностью уничтожена.

6.Создание любой организации по сохранению мира во всем мире без учета руководителями нашей могучей державы мощи этого нового оружия, по-видимому, совершенно нереально. Никакая система контроля, которая до сих пор рассматривалась, не смогла бы сдерживать эту угрозу. Как внутри любой страны, так и между странами мира контроль над этим оружием представлял бы большую трудность и был бы связан с такой тщательной инспекцией и внутренним контролем, о которых мы до сих пор не задумывались.

7.Более того, в свете нашего отношения к этому оружию рассмотрение вопроса о передаче другим странам части прав собственности на него и в случае такой передачи изучение условий, на которых оно произойдет, должно стать главным вопросом нашей внешней политики. Мы не должны отказываться от определенной моральной ответственности, возникшей в результате нашей руководящей роли в войне и в создании этого оружия, за любую мировую катастрофу, которая может произойти.

8.С другой стороны, если проблема правильного использования этого оружия может быть решена, мы смогли бы обеспечить мир во всем мире, и наша цивилизация была бы спасена.

9.Как отмечено в докладе генерала Гровса, предприняты шаги в направлении создания комитета специалистов, который даст рекомендации относительно действий исполнительной и законодательной властей, когда секретность будет частично ослаблена. Комитет также даст рекомендации относительно мер, которые сейчас следует предпринять Военному министерству в предвидении послевоенных проблем. Разумеется, все рекомендации должны быть представлены на утверждение президенту».

Вслед за этим президент учредил комитет специалистов. Этот комитет, известный под названием «Временного», получил полномочия давать рекомендации президенту но различным вопросам, которые, как заявил Стимсон, возникли в результате «нашего, по видимому, приближающегося успеха в деле создания атомного оружия». Стимсон сам возглавил комитет, но основную работу по его руководству выполнял Джордж Л. Гаррисон, президент нью-йоркской страховой компании «Лайф Иншюэренс» и специальный советник в министерстве Стимсона; в отсутствие Стимсона он исполнял обязанности председателя.

Другими членами комитета были: Джемс Ф. Бирнс, тогда еще частное лицо, личный представитель Трумэна; Ральф А. Бард, заместитель военно-морского министра; Уильям Л. Клейтон, помощник государственного секретаря; Ванневар Буш, директор Управления научных исследований и усовершенствований (УНИУ) и президент Института Карнеги в Вашингтоне; Карл Т. Комптон, начальник канцелярии полевой службы при УНИУ и президент Массачусетского технологического института; Джеймс Брайант Конэнт, председатель Исследовательского комитета по вопросам государственной обороны (ИКГО) и президент Гарвардского университета.

В помощь Временному комитету Стимсон пригласил четырех видных ядерных физиков, которые играли важную роль в атомных работах с самого их начала. Это были доктора Артур X. Комптон, Энрико Ферми и Эрнест

О.Лоуренс — все лауреаты Нобелевской премии в области физики, а также Ю. Роберт Оппенгеймер — научный руководитель лаборатории Лос-Аламоса, где завершалось создание атомной бомбы.

Заключительное совещание Комитета по вопросам применения бомбы состоялось в кабинете Стимсона 31 мая 1945 г. Кроме членов Комитета и научной группы, в качестве военных советников присутствовали начальник штаба сухопутных войск США генерал Джордж С. Маршалл и военный руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Лесли Р. Гровс.

Как пишет доктор Комптон в своих воспоминаниях «В поисках атома», Стимсон открыл это историческое заседание следующим заявлением:

«Господа, нам предстоит дать рекомендацию относительно действия, которое может изменить ход истории. Скоро в наших руках будет оружие, совершенно беспрецедентное по своей разрушительной силе. Основным вопросом, тревожащим всех сейчас, является война. Наша задача состоит в том, чтобы быстро и успешно ее завершить. Сейчас мы можем с уверенностью сказать, что новое оружие, находящееся в наших руках, обладает сокрушительной силой. Мы обязаны* применить его, тщательно все взвесив и продумав. Сейчас для нас самое важное — это определить, как применение нами нового оружия будет выглядеть с точки зрения истории».

«На этом заседании генерал Маршалл и я,— заявил Стимсон,— высказали мысль о том, что атомную энергию надо рассматривать не только с точки зрения ее военного значения, но также как новый этап в отношениях между Человеком и Вселенной».

Временный комитет также тщательно рассмотрел ряд других способов использования бомбы, кроме сброса ее напоенный объект без предварительного предупреждения. Один из вариантов предусматривал предупреждение противника. В соответствии с другим вариантом предлагалось провести демонстрационный взрыв бомбы в не населенной местности США. Эти предложения были отвергнуты как непрактичные и связанные с большим риском.

Причины такого решения очевидны. До первого испытания атомной бомбы оставалось еще четыре месяца, и никто не мог сказать наверняка, будет ли это испытание успешным. Даже если предположить, что испытание первой бомбы пройдет успешно, не было никакой гарантии, что вторая бомба взорвется. Далее, если и испытание в Нью-Мексико в условиях наземного контроля пройдет благополучно, это не будет означать, что бомба, сброшенная с самолета, обязательно взорвется.

Более того, одним из основных преимуществ этой бомбы был элемент неожиданности. Так как единственной целью применения бомбы было возможно более быстрое завершение войны и спасение жизни многим американцам и японцам, элемент неожиданности должен был сыграть важную роль как удобный предлог для принятия императором и его военными советниками капитуляции на почетных условиях.

Говоря словами Стимсона, «...для того чтобы добиться от императора и его военных советников капитуляции, надо было нанести им такой сокрушительный удар, чтобы они полностью уверовали в нашу способность разрушить империю. Такой удар спасет гораздо больше жизней американцев и японцев, чем уничтожит».

1 июня 1945 г., тщательно взвесив все «за» и «против» и посоветовавшись с группой ученых, Временный комитет единодушно принял следующий рекомендации.

1.Необходимо сбросить бомбу на Японию, причем как можно быстрее.

2.Бомба должна быть сброшена на двойную цель — т. е. на военный объект или военный завод, окруженный жилыми домами или прочими легко поддающимися разрушению постройками.

3.Бомбу следует сбросить, не предупреждая противника о характере данного оружия.

Впоследствии Бард изменил свою точку зрения и отказался поддержать третью рекомендацию.

Временный комитет также рассмотрел различные предложения других ученых, участвовавших в работах над проектом, особенно доклад атомной лаборатории Чикагского университета, в котором выражались серьезные сомнения относительно целесообразности использования атомной бомбы. Тщательно обсудив эти соображения, группа ученых пришла к следующему выводу.

«Мнения наших коллег относительно использования первой атомной бомбы не единодушны. Имеются различные предложения, в том числе о чисто технической демонстрации нового вида оружия и о военном его применении с целью заставить противника капитулировать.

Те, кто выступает за чисто техническую демонстрацию, хотят объявить применение атомного оружия вне закона и боятся, что в случае применения оружия сейчас в будущих переговорах о капитуляции мы не сможем быть объективными. Другие подчеркивают возможность спасения жизни американцам путем немедленного применения оружия и считают, что это улучшит международное положение США. Они более озабочены предотвращением войны, чем запрещением оружия специального* вида. Мы ближе к взглядам последних; мы не можем предложить какой-либо технической демонстрации, которая могла бы положить конец войне; мы не видим приемлемой альтернативы кроме прямого военного применения (курсив мой.— У. Л.).

Что касается общих аспектов атомной энергии, то ясно, что мы, ученые, не обладаем на нее правом собственности. Правда, мы находимся в числе тех немногих граждан страны, кто имел возможность размышлять над этими проблемами в течение последних лет. Однако мы не настаиваем на особой компетенции в решении политических, социальных и военных проблем, возникших в связи с появлением атомной энергии».

Дав рекомендации по вопросу о применении бомбы, Временный комитет утвердил заявление, которое должен был сделать президент после сброса первой атомной бомбы. Заявление было подготовлено мною 16 мая. Это был предварительный набросок выступления президента Трумэна по радио, которое должно было состояться в момент применения атомной бомбы против Японии. В нем объявлялось всему миру, что мы «применили против Японии самое разрушительное оружие в истории, бомбу настолько мощную, что взрыв ее эквивалентен взрыву 20 тысяч тонн тротила... Это атомная бомба. Ее взрывная сила имеет своим источником огромную энергию, заключенную внутри атома, энергию, в миллионы раз большую, чем любой вид энергии, известной на Земле... Она на несколько месяцев, а может быть, и лет сократит продолжительность войны. Она спасет драгоценную жизнь многим американцам».

Президент Трумэн возвращался с Потсдамской конференции на крейсере «Огаста», когда произошла бомбардировка Хиросимы. Мой предварительный набросок лег в основу двух заранее подготовленных официальных сообщений, опубликованных в Вашингтоне в тот же день, 6 августа. Один был опубликован Белым домом от имени президента Трумэна, другой — Военным министерством от имени министра Стимсона.

Временный комитет сыграл важную роль в решении вопроса о применении бомбы, и его рекомендации носили совещательный характер. Окончательное решение оставалось за президентом Трумэном, и прошло еще два месяца, прежде чем оно было принято. Президент не принимал решения до последней минуты. Он вел продолжительные беседы с военными руководителями и с премьер- министром Англии Уинстоном Черчиллем, которые единодушно высказались за применение бомбы.

Однако фактически окончательное решение приняла Япония, когда 28 июля премьер Судзуки заявил представителям прессы, что Япония игнорирует Потсдамскую декларацию от 26 июля, в которой ей предлагался выбор между почетной капитуляцией, с одной стороны, и «неизбежным и полным уничтожением», с другой. Это было обычное заявление для прессы, адресованное исключительно японскому народу. Однако союзники истолковали его как непринятие Потсдамской декларации, что окончательно убедило Трумэна и Черчилля в том, что применение бомбы — единственный путь к скорейшему завершению войны.

Была выдвинута теория, что мы применили бомбу из политических, а не из военных соображений, стремясь окончить войну с Японией прежде, чем Советский Союз сможет в нее вступить. Сторонники этой точки зрения, особенно профессор физики П. М. С. Блэккетт, лауреат Нобелевской премии, указывали на то, что вторжение в Японию, которое должно стоить жизни миллиону американцев и двум миллионам японцев, не намечалось раньше 1 ноября 1945 г. «Если это так,— спрашивает профессор Блэккетт,— то почему мы не подождали с применением бомбы до 1 ноября? Тем временем мы могли бы проводить интенсивные воздушные бомбардировки и осуществить военно-морскую блокаду, если бы и это не привело к капитуляции, то тогда мы могли бы применить бомбы до начала вторжения».

Хотя с первого взгляда ход рассуждений кажется логичным, здесь полностью игнорируются факты.

В своем заявлении перед Комитетом вооруженных сил и Комиссией по иностранным делам У. Аврелл Гарриман, бывший тогда специальным помощником президента, заявил, что «в Потсдаме, более чем через пять месяцев после Ялты, Объединенный комитет начальников штабов вооруженных сил все еще планировал вторжение на Японские острова и считал необходимым участие Советского Союза в тихоокеанской войне».

Рассказывая о Потсдамской конференции доктору Артуру X. Комптону, президент Трумэн особо подчеркивал тот факт, что американцы стремились заручиться поддержкой России. Доктор Комптон вспоминает:

«Почти каждый раз он (Трумэн), встречаясь со Сталиным (в Потсдаме), спрашивал, скоро ли начнется наступление русских армий в Манчжурии. Если (а это сейчас, по-видимому, возможно) наступление русских начнется одновременно с сокрушительной демонстрацией мощных новых бомб, это приведет в чувство даже преисполненных решимости японских милитаристов. «8 августа,— объявил Сталин,— самый ранний срок, когда советские войска на Манчжурском фронте смогут быть приведены в полную боевую готовность».

Как объяснил мне Трумэн, на этом основывалась тщательно продуманная американская стратегия».

Дело в том, что мы совсем не были уверены, что атомные бомбы сами по себе достаточны для быстрого завершения войны. Как отмечал доктор Комптон, «даже в случае атомной бомбардировки и объявления Россией войны было почти невозможно добиться капитуляции японского правительства».

Более того, даже если атомная бомбардировка и привела бы к капитуляции Японии до официального объявления ей Советским Союзом войны, мы не смогли бы задержать вторжения советских войск в Манчжурию. Как сказал Гарриман адмиралу Леги, «Россия вступила бы в войну независимо от наших действий».

Возникает вопрос: если все это так, то почему мы не подождали до 1 ноября в расчете на то, что Япония капитулирует раньше намеченной даты вторжения? Одно объяснение дал на этот вопрос министр Стимсон, отметив, что обычные бомбы за три месяца, с августа по ноябрь, причинили бы больше разрушений, чем одна атомная. Другое объяснение сводится к тому, что в течение этого времени мы рисковали бы жизнью нескольких тысяч американцев.

Министр Стимсон сказал по этому поводу:

«Моя главная цель состоит в том, чтобы победоносно завершить войну ценой наименьших жертв среди солдат, которых я помогал растить. В свете имеющихся альтернатив я верю, что никто в нашем положении, неся такое бремя ответственности и обладая оружием, способным спасти многие жизни и закончить войну, не удержался бы от его применения и не смог бы после этого глядеть в лицо своим соотечественникам».

Были и такие, кто утверждал, что в решении о применении бомбы значительную роль сыграло желание оправдать израсходованные два миллиарда долларов на Манхэттенский проект. Но это слишком даже для профессора Блэккетта. «Человеческий ум,— писал он в своей книге «Страх, война и бомба»,— вряд ли мог создать теорию о применении бомбы более оскорбительную для американского народа».

Когда министру Стимсону были переданы на утверждение детальные планы атомного нападения на Японию, он вычеркнул «при полном одобрении президента Трумэна» из списка предложенных целей город Киото. «Хотя это была цель исключительно важная в военном отношении,— писал он в журнале «Харпере»,— Киото — древняя столица Японии и храм японского искусства и культуры. Мы решили пощадить его». Он одобрил другие четыре цели — Хиросиму, Кокуру, Нагасаки и Ниигату.

Впервые Трумэн сказал Сталину об атомной бомбе 24 июля, во время Потсдамской конференции, которая открылась на следующий день после испытания в Нью- Мексико, о чем Трумэн был немедленно извещен. По рекомендации своих главных советников он «между прочим» сообщил Сталину о том, что у американцев есть новое оружие невероятной разрушительной силы. Как вспоминает Трумэн, Сталин «не проявил особого интереса. Он только сказал, что рад это услышать и надеется, что мы сумеем как следует использовать его против японцев». Как мы узнали спустя пять лет, Сталин знал все о бомбе даже раньше Трумэна.

В тот же день Трумэн отдал распоряжение Военному министерству проинструктировать главнокомандующего тихоокеанским военно-воздушным флотом генерала Карла Спаатса о необходимости сбросить бомбу на Японию после 3 августа, как только позволит погода. Однако этот приказ подлежал изменению в случае, если бы в последнюю минуту Япония приняла Потсдамскую декларацию от 26 июля. Трумэн ждал до 2 или 3 августа, прежде чем дал окончательное разрешение. В это время он находился на борту «Огасты», направляющейся в США.

«Решение о применении атомной бомбы,— писал министр Стимсон,— обрекло на гибель свыше сотни тысяч японцев. Никакое объяснение не может изменить этого факта, и я не хочу ничего приукрашивать. Но это умышленное, продуманное уничтожение двух городов было наиболее правильным решением. Разрушение Хиросимы и Нагасаки положило конец японской войне, положило конец разрушительным бомбардировкам и все стягивающейся блокаде; это покончило с ужасным призраком столкновения великих сухопутных армий.

На этом последнем великом событии второй мировой войны мы вновь убедились, что война — это смерть. Война двадцатого века стала постепенно более варварской, более разрушительной, более низменной во всех ее проявлениях. Сейчас, после освобождения атомной энергии, способность человека к самоуничтожению стала почти полной. Бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, завершили войну. Они также совершенно ясно показали, что никакой другой войны никогда не должно быть. Этот урок должны заучить все простые люди и руководители стран, и я считаю, что, когда они его выучат, мы найдем путь к прочному миру. Иного выбора нет».

ГЛАВА 18

Смерть города

Я прибыл на Тиниан на три дня позже назначенного срока. Сначала мне пришлось ожидать самолета на аэродроме Гамильтон, около Сан-Франциско, а затем я потерял еще один драгоценный день, когда «С-54», пролетев половину пути (к аэродрому Хикэм, Гавайские острова), повернул назад. Я не имел представления, куда лечу, и лишь оказавшись в воскресенье, 5 августа, на острове Гуам, узнал, где конечный пункт моей поездки.

В 2.30 дня первая атомная бомба, которую должны были сбросить на крупный город с высокой плотностью населения, была вынесена из сборочного помещения для погрузки в самолет-доставщик «Б-29». Кортеж, похожий на похоронную процессию, возглавляла машина с военной полицией, за которой ехал грузовик с покрытой брезентом бомбой, что делало ее похожей на гигантский труп. За грузовиком следовала машина с генералом Фарреллом, контр-адмиралом Уильямом Парнеллом и военно-морским офицером связи, а затем джип с капитаном Джеймсом Ноланом — экспертом-радиологом, и капитаном Дж. Леонардом Чеширом — знаменитым летчиком британских военно-воздушных сил, бывшим тогда членом английской военной миссии в Соединенных Штатах.

Прилетев на остров, я узнал от командующего генерала Фаррелла, что прибыл слишком поздно, чтобы принять участие в операции. Меня охватило отчаяние от того, что упущена блестящая возможность. Генерал Фаррелл сказал, что я смогу принять участие в следующем налете, намеченном на субботу, 11 августа, но мне казалось, что этот день наступит лишь через тысячи лет.

К концу дня бомба была подвешена к бомбовому отсеку самолета «Б-29», специально приспособленного для данного случая. Командир самолета, полковник Поль У. Тиббетс младший, назвал самолет «Энола Гэй» в честь своей матери. На бомбе было сделано много надписей, шутливых и торжественных.

В тот вечер я присутствовал на инструктаже в зале заседаний, похожем на амбар. Когда полковник Тиббетс поднялся на трибуну, воцарилась напряженная тишина, ощущаемая почти физически.

«Наступает ночь, которую все мы так ждали,— сказал он 509-й смешанной авиагруппе 20-й воздушной армии.— Это проверка результатов нашей многомесячной тренировки. Скоро станет известно, справились мы с заданием или нет. Этот налет изменит ход истории. Мы вылетаем, чтобы сбросить бомбу, не похожую на то, что вы до сих пор когда-либо видели или о чем когда-либо слышали. В этой бомбе содержится взрывная сила, эквивалентная взрыву двадцати тысяч тонн тротила. Это настолько мощная бомба, что наши действия будут отличаться от действий при обычной бомбардировке».

Затем он объяснил план налета. У отряда будет три выборочные цели в зависимости от состояния погоды. Первая цель — Хиросима. Вторая — город Кокура па острове Кюсю. Третья — Нагасаки, также на Кюсю. За час до старта бомбардировщика должны вылететь три самолета-метеоразведчика, в задачи которых входит определение видимости над этими целями, так как в интересах абсолютной точности бомбу надо сбросить при визуальном наблюдении.

В полночь состоялся еще один инструктаж. Летчикам рассказали, что произошло во время испытаний в Аламогордо. Каждому члену экипажа «Б-29» были выданы очки со специальными стеклами-фильтрами, какие применяются при сварке, и их предупредили, что нельзя смотреть невооруженным глазом на вспышку, которая последует за взрывом бомбы. Инструктаж закончился молитвой за успех задания; капелланом был капитан Уильям Б. Дауни из лютеранской церкви в Миннеанополисе.

Мы молча покинули помещение и пошли в столовую, где нас ждал традиционный ужин перед полетом.

Точно в 2.45 ночи по марианскому времени с трех параллельных дорожек взлетели три «Б-29». Затаив дыхание, мы смотрели, как ведомая полковником Тиббетсом «Энола Гэй» оторвалась от земли лишь за несколько метров до конца дорожки, грациозно поднялась и исчезла в северном направлении.

Вся ночь прошла в тревожном ожидании. Мы знали, что, если самолет метеослужбы сообщит о хорошей видимости, бомба будет сброшена на Хиросиму в 9.15 утра, и ожидали вскоре услышать сообщение полковника Тиббетса.

Точно в 9.30 над просторами Тихого океана прозвучало: «Задание успешно выполнено!»

Около трех часов дня мы увидели «Энолу Гэй», подлетающую с севера. Серебряное тело машины сверкало в лучах солнца на фоне синего океана и ясного голубого неба. Мы посмотрели на часы, чтобы заметить время приземления. Было точно три часа дня по марианскому времени, понедельник, 6 августа 1945 г. Первое атомное боевое задание закончилось успешно после полета протяженностью в пять тысяч километров в течение 12 часов 15 минут.

«Энола Гэй» достигла главного острова Японии в 8.50 и направилась к своей исходной точке, откуда должна была лететь прямо на цель. Точка была достигнута в 9.11. С этого момента началась удивительная по согласованности работа бомбардира майора Томаса У. Фереби из Моксвилла (штат Северная Каролина), штурмана капитана Теодора Дж. Ван Кирка (по прозвищу «Голландец») из Нортумберленда (штат Пенсильвания) и оператора радиолокационной установки сержанта Джо А. Стиборика из Тейлора (штат Техас).

«Эноле Гэй» предстояло пролететь четыре минуты до совершенно открытой, не закрытой тучами, цели. Майор Фереби отрегулировал механизм наводки бомбы. Великий миг наступил. Фереби нацелил бомбу на Хиросиму и сбросил ее.

В «Эноле Гэй» сначала увидели маленькую ярко светящуюся точку. В один миг она превратилась в колоссальный малиновый шар диаметром около 800 метров. Затем этот огромный огненный шар неожиданно взорвался и превратился в массу огня и фиолетовых облаков. Из него вылетали гигантские концентрические белые кольца тумана, как будто сама Земля выпускала громадные кольца дыма.

На какое-то мгновенье вся масса огня, казалось, замерла. Вдруг из клубящихся фиолетовых туч поднялся огромный белый столб дыма. Он рос все выше и выше, пока не достиг высоты в три тысячи метров.

Затем наступила новая фаза. Колонна высотой в три километра неожиданно превратилась в гигантский гриб, у основания которого на расстоянии в пять километров бушевали пылевые бури. Гриб рос и рос, поднимаясь до невероятной высоты перед изумленными глазами членов экипажа «Энолы Гэй» и других самолетов «Б-29», которые сопровождали ее как самолеты технической и фотослужбы.

Гриб продолжал подниматься вверх, пока не достиг высоты в 13,5—15 километров, разделившись на несколько слоев бело-кремового цвета с аловатым оттенком, ясно различимых среди белых облаков.

Вслед за вспышкой раздался взрыв, который был слышен за сотни километров вокруг. Он отозвался эхом от холмов к востоку и западу от Хиросимы. Взрывная и отраженная волны ударили по «Эноле Гэй», и она задрожала, хотя была уже в нескольких километрах от места взрыва.

Члены экипажа «Энолы Гэй» все еще видели огромную колонну клубящихся пыли и дыма на расстоянии более чем шестьсот километров. «Она была настолько плотной, что по ней, казалось, можно было ходить»,— рассказывал потом один из членов команды.

Вот что докладывал ныне покойный капитан (затем контр-адмирал) Уильям С. Парсонс («Дики») сразу по возвращении:

«Это было ужасное зрелище. Огромное облако пыли покрыло все. Основание нижней части гриба, масса фиолетово-серой пыли в пять километров диаметром, кипела — вся местность кипела. Огромное белое облако отделилось от вершины гриба и поднялось вверх. Затем в воздух поднялось второе белое облако и помчалось вслед за первым. Вершина гриба также кипела, это была кипящая крутящаяся масса. Дым от гриба поднялся до высоты, где мы находились; затем появился другой крутящийся гриб. Сбоку поднялась еще одна колонна дыма, поднимавшаяся под углом в сорок пять градусов к земле. Казалось, что дым от гигантского пожара поднялся вверх и снова опускается на землю. Фиолетовые облака и языки пламени вились вокруг. Было такое впечатление, что весь город стерт в порошок».

Одновременно с приготовлениями для второго удара по японским милитаристам в том случае, если они не извлекут урока из первого, были приняты другие меры. Надо было проинформировать японский народ, что его ждет, если он не обратится к императору с петицией о заключении мира. Вот текст листовки, которая, размноженная миллионным тиражом, была сброшена над Японией:

«К японскому народу.

Америка просит вас немедленно обратить внимание на то, что написано в этой листовке.

Мы обладаем самым разрушительным взрывчатым веществом, которое когда-либо создавалось человеком. Одна из только что созданных атомных бомб имеет взрывную силу, равную такому количеству фугасок, которое могут сбросить 2000 наших гигантских «Б-29» во время одного налета. Задумайтесь над этим ужасным фактором; мы заверяем вас, что все это абсолютная истина.

Мы только что начали применять это оружие против вашей родины. Если вы все еще сомневаетесь, поинтересуйтесь, что случилось в Хиросиме, где была сброшена всего одна атомная бомба.

Прежде чем применить такую бомбу для уничтожения военных объектов, при помощи которых милитаристы продолжают эту бесполезную войну, мы просим вас обратиться с петицией к императору, чтобы положить конец войне. Наш президент определил для вас тринадцать условий почетной капитуляции. Мы призываем вас принять эти условия и приступить к созиданию новой, лучшей и миролюбивой Японии.

Вы должны немедленно прекратить вооруженное сопротивление. В противном случае мы полны решимости применить эту бомбу и другие мощные виды оружия для того, чтобы быстро завершить войну с помощью силы».

В конце июня 1945 г. основная часть взрывчатого вещества для хиросимской бомбы была доставлена на остров Тиниан на крейсере «Индианаполис». Через несколько дней после доставки этого драгоценного груза «Индианаполис» был торпедирован японцами на пути в Филиппины. Почти весь экипаж погиб. Впоследствии это привело к ошибочному сообщению о том, что японцы затопили судно с атомной бомбой. Как мы затем узнали, японцы совершенно не знали о миссии «Индианаполиса», и его гибель была трагической случайностью.

Известия о гибели крейсера дошли до Тиниана во время сборки атомной бомбы для Хиросимы. На бомбе большими буквами была сделана надпись «От парней «Индианаполиса».

Примерно за неделю до того, как первая бомба была сброшена на Японию, генерал Фаррелл посетил адмирала Честера У. Нимица в штабе, чтобы ознакомить его с заданием и согласовать действия с военно-морским флотом. В конце совещания адмирал Нимиц подозвал генерала Фаррелла к окну и показал ему остров, находящийся в нескольких километрах.

«Это остров Рота,— сказал командующий военно- морским флотом.— Там живет примерно три тысячи японцев. Они следят за нашими действиями и посылают в Японию разведывательную информацию. Это очень нас беспокоит, но они не стоят десантной операции. Почему бы не сбросить небольшую атомную бомбу на Рота?»

«К сожалению, адмирал,— ответил генерал Фаррелл,— все наши атомные бомбы — большие».

Капитан Парсонс, военно-морской эксперт по вопросам снабжения и «оружейник» бомбы, был крайне обеспокоен, когда за день до намеченного налета на Хиросиму в конце взлетной дорожки подряд разбились и сгорели четыре «Б-29». Если бы это случилось с «Б-29», на борту которого была атомная бомба, могла произойти одна из величайших катастроф войны. Весь Тиниан, наша крупнейшая военно-воздушная база на Тихом океане с двумя тысячами «Б-29» и 150 тысячами военнослужащих, мог превратиться в облако радиоактивной пыли.

Итак, капитан отправился к генералу Фарреллу с предложением произвести окончательную сборку бомбы, когда самолет будет находиться в воздухе в нескольких тысячах километров от Тиниана. В том случае, если бы самолет разбился и загорелся при взлете, ядерный взрыв был бы невозможен.

—Вы когда-либо собирали взрывной механизм подобной бомбы раньше? — спросил генерал Фаррелл.

—Нет, но у меня целый день впереди,— последовал ответ.

В воскресенье, 5 августа, к полудню по марианскому времени Дики Парсонс был уверен, что овладел сложным механизмом последних ступеней сборки атомной бомбы. Но генерал Фаррелл и все, кто был в курсе дела, не спали всю ночь, волнуясь, сможет ли Парсонс проделать эту сборку в воздухе. Как мы узнали позже, лишь в 7.30 утра, всего за час сорок пять минут до бомбардировки, капитан Парсонс закончил работу.

Перед подъемом капитан Парсонс взял у одного из офицеров контрразведки автоматический пистолет. Он был единственным человеком на борту самолета, кто знал все секреты механизма бомбы, и в случае вынужденной посадки на вражеской территории не собирался сдаваться в плен.

Пилоты и экипаж пятнадцати «Б-29», выделенных для атомных бомбардировок, были в течение нескольких месяцев объектом шуток и насмешек всех военнослужащих Тиниана. Лишь полковник Тиббетс знал, в чем дело. В то время как Тиниан являлся основной базой, откуда каждую ночь вылетали сотни «Б-29», 509-я авиагруппа под командованием полковника Тиббетса выполняла групповые учебные полеты (по три «Б-29»), имея на борту модель атомной бомбы. Даже японцы начали смеяться над ними, не зная, что эти полеты совершаются с целью притупить их бдительность к моменту налета на Японию трех бомбардировщиков «Б-29» с атомной бомбой.

Но когда в полдень 7 августа на Тиниане услышали выступление президента Трумэна по радио, 509-я авиагруппа стала предметом гордости всего Тиниана.

ГЛАВА 19

В 12. 01 над Нагасаки

Вечером 8 августа на Тиниане в хижине, служившей офицерским клубом, шла азартная карточная игра. Я пил пиво вместе с Уильямом Дж. Пенни, выдающимся английским ученым, работавшим в Лос-Аламосе (впоследствии он руководил английской программой ядерного вооружения), и с несколькими членами американской научной группы, когда курьер принес мне записку от генерала Фаррелла. Мне предлагалось в качестве официального репортера участвовать во втором атомном налете, который должен был начаться рано утром.

Наши радостные вопли едва не прекратили игру. Доктор Пенни, сейчас сэр Уильям Пенни, и полковник авиации Чешир были .назначены Уинстоном Черчиллем (когда он еще был премьер-министром) наблюдателями за первой атомной бомбардировкой, а сейчас являлись официальными представителями нового премьер-министра Клемента Эттли.

Майор Фереби, который два с половиной дня назад сбросил бомбу на Хиросиму, услышав, что я лечу, тотчас же взял меня под свою опеку. Он довез меня на своем джипе и позаботился о том, чтобы меня полностью экипировали как летчика, выполняющего боевую операцию на «Б-29», т. е. выдали парашют, спасательную лодку, кислородную маску. А майор Фереби дал впридачу свой собственный спасательный пояс и показал, как им пользоваться. Затем он направил меня на инструктаж, после чего отвез на летное поле. Я никогда не забуду заботы, проявленной Томом Фереби в тот вечер.

Я забрался в нос «Б-29» — самолета технической службы, который должен был лететь непосредственно за «номером 77» — самолетом с бомбой. Было тесно, и я примостился на жестком металлическом ящике. Пилотировал корабль капитан Фредерик С. Бок из Гринвилла (штат Мичиган), изучавший философию в Чикагском университете. Ночь была темная и тревожная.

В 3.50 утра 9 августа наш самолет поднялся в воздух. Я вытащил блокнот и начал вести записи. Заголовок гласил: «Полет с атомной бомбой в Японию, четверг, 9 августа». Это был первый и единственный в своем роде заголовок в истории. В первом абзаце говорилось:

«Мы летим бомбить Японию. Наше соединение эквивалентно 2000, а возможно, и 4000 сверхкрепостей «Б-29», хотя состоит всего из трех специально сконструированных самолетов «Б-29», причем два из них не несут бомб. Но наш флагман, находящийся в 900 метрах впереди нас, летит с новой атомной бомбой, второй за последние три дня, в которой сосредоточена взрывная сила, эквивалентная 20 тысячам, а при благоприятных условиях — 40 тысячам тонн тротила».

Мы летели на северо-запад, взяв прямой курс на Японию. Лишь несколько звезд просвечивали сквозь облака, и время от времени вспышки молний озаряли небо. Метеосводка предсказывала грозы почти на всем пути, но в конце его обещала ясную погоду. Гроза разразилась через час после того, как мы покинули Тиниан.

Мы продолжали лететь в ночной мгле. Вскоре пересекли полосу грозы и продолжали лететь вперед и вперед, прямо к Империи. Первые проблески рассвета появились вскоре после пяти часов. К 5.50 рассвело.

Бомбардир, старший лейтенант Чарльз Леви из Филадельфии, подошел ко мне и предложил занять его место в первом ряду в прозрачной носовой части самолета. С этой наблюдательной точки на высоте 5 тысяч метров над Тихим океаном я мог видеть на сотни километров вокруг, по горизонтали и вертикали. На этой высоте океан внизу и небо вверху, казалось, сливались в один огромный шар. В блокноте я записал:

«Я нахожусь как бы внутри небесного свода, пролетая над гигантскими горами белых кучевых облаков, чувствуя себя подвешенным в бесконечном пространстве.

Сзади слышен шум моторов, но он становится незаметным на фоне окружающего тебя величия, и вскоре это величие тебя поглощает. Наступает момент, когда пространство поглощает время, и минуты, кажущиеся бесконечностью, заполнены гнетущим одиночеством, как будто вся жизнь внезапно покинула Землю, а ты остался один-один-единственныйуцелевший, п кажется, что ты бесконечно долго мчишься в межпланетном пространстве.

Но вскоре мои мысли возвращаются к цели полета. Где-то впереди за этими огромными горами белых туч лежит Япония, страна нашего врага. Примерно через четыре часа один из ее городов — или Кокура, наша основная цель, или Нагасаки, наша запасная цель — будет стерт с лица земли самым мощным оружием, которое когда-либо создавалось. В мгновение, которое нельзя измерить никакими часами, смерч с небес превратит в прах тысячи зданий города и десятки тысяч его обитателей. Но сейчас никто еще не знает, который из двух городов, избранных в качестве цели, будет уничтожен.

Окончательный выбор сделает судьба. Ветры, дующие над Японией, примут решение. Если они закроют Кокуру тяжелыми тучами, город будет спасен, во всяком случае на ближайшее время. Его обитатели не узнают, что ветер благосклонной судьбы пронесся над их головами. Но тот же ветер обречет Нагасаки.

Наши самолеты метеослужбы летят впереди, чтобы определить направление ветра. За полчаса до прибытия к цели мы будем знать, что решили ветры».

Высота 10 тысяч метров, девять часов утра. Мы находимся над японскими водами, вблизи от суши. Штурман подозвал меня, чтобы показать изображение на радаре. Я увидел контуры места, где был наш сборный пункт. Скоро мы встретим флагмана и начнем последний этап пути.

В 9.12 мы достигли Якошимы — сборного пункта, расположенного к юго-западу от острова Кюсю, и здесь, в тысяче двухстах метрах впереди, нас поджидал самолет номер 77 с атомным грузом. Я увидел, что штурман, лейтенант Леонард А. Годфри из Гринфилда (штат Массачусетс), и радист, сержант Ральф Д. Кэрри из Хупстона (штат Иллинойс), надели парашюты, я поступил так же.

Самолеты начали делать круги. В маленьких городках на побережье не подозревали о нашем присутствии. Мы продолжали кружить, ожидая третьего самолета из нашего соединения.

Как только мы достигли Якошимы, судьба начала издеваться над нами. Несчастья начались с того, что третий самолет из группы, который должен был сфотографировать бомбардировку, не присоединился к нам в назначенное время. Мы кружили и кружили, как нам показалось, бесконечно долго над островком. Прошло более сорока пяти минут, когда на бомбардировщике решили больше не ждать.

Было 9.56, когда мы направились к береговой линии. Самолеты метеослужбы, опередившие нас на полчаса, сообщили о хорошей видимости над Кокурой и над Нагасаки. Но мы потеряли более чем три четверти часа времени, и, когда добрались до Кокуры, погода переменилась и тяжелые тучи закрыли цель. Мы нашли город на экране радара, но нам был дан приказ совершить визуальную бомбардировку, преимуществом которой являлась высокая точность. Это означало, что нам придется кружить, пока в тучах не откроется окно, которое покажет избранную цель. Однако ветры судьбы решили иначе.

Самолет номер 77 совершал большие круги над городом. Мы следовали за ним. Но Кокура оставалась скрытой. Нам нужна была небольшая дырка в белом занавесе, который протянулся на много километров под нами. Тучи боролись против самого мощного оружия человека.

На карту было поставлено скорейшее завершение войны. Развернуться и улететь, чтобы попытаться совершить налет на следующее утро,— означало затянуть войну по крайней мере на один день, а каждый день войны уносит много жизней. Прошло слишком много времени после сообщения метеосамолета о хорошей видимости над Нагасаки, поэтому у нас не было никакой гарантии, что сейчас она и там будет лучше.

Мы совершали третий круг над Кокурой и шел уже второй час нашего пребывания над Японией, когда я неожиданно увидел большие черные круги, прорезающие белое море туч. Я машинально следил за ними, наблюдая, как они поднимаются все выше и приближаются к нам, не понимая, однако, что это означает.

Неожиданно я пришел в себя: «Это зенитки! Японцы стреляют в нас!».

Я насчитал пятнадцать черных кругов, появляющихся быстро один за другим, но, к счастью, они были слишком низко. Затем появилось еще восемь, уже на нашей высоте, но далеко слева.

Я потрогал кольцо парашюта. Смогу ли я это сделать? Я никогда не прыгал с парашютом, а сейчас мы летели на высоте более девятисот метров, да еще и над водой. Я был намного старше всех в самолете и знал, что мои шансы благополучно прыгнуть на воду и уцелеть не так блестящи, как у молодых членов экипажа, находящихся в расцвете сил.

Я повернулся к радисту сержанту Кэрри, молодому человеку двадцати одного года, и показал ему блокнот, в котором был описан полет до настоящего момента.

—Если нам придется прыгать,— сказал я,— не сможете ли вы захватить с собой этот блокнот? Передайте его первому американскому офицеру, которого встретите, как только вернетесь в американский лагерь, и скажите ему, что это рассказ о нашем полете к Кокуре и Нагасаки до того момента, как нам пришлось выброситься.

—Не беспокойтесь,— ответил сержант Кэрри, который, очевидно, не так волновался.

Перед отъездом из Вашингтона мне вручили внушительного вида документ с отпечатками моих пальцев и фотографией, где говорилось, что мне присвоено звание «условный полковник», дающее все привилегии полковника. Но через карточку крупными красными буквами было написано: «Действительно только при захвате в плен».

«Какой дьявольский путь стать полковником!» — подумал я, трогая кольцо парашюта и представляя себе, как, приземлившись, потрясаю этим документом и заявляю врагу: «А вот и полковник Лоуренс!».

Когда черные круги стали приближаться к нам, я сказал себе: «Каждую минуту ты можешь стать полковником!».

Как только нам удалось выйти из радиуса действия зениток, из туч появилась эскадрилья японских истребителей. Приближение истребителей и зенитный огонь из Кокуры, наконец, заставили пилота флагманского самолета изменить курс. Судьба избрала Нагасаки.

Тщательная проверка состояния горючего показала, что на номере 77, который вылетел с нехваткой горючего в 2600 литров (никто не знал, как это получилось), горючего хватит лишь на полет до цели и что в случае, если бомба не будет сброшена и, таким образом, вес самолета не будет облегчен, у него не хватит горючего, чтобы добраться до запасной посадочной площадки в Окинаве.

Мы полетели к югу вдоль пролива, в 11.33 пересекли береговую линию и направились прямо к Нагасаки, который находился в 100 километрах к западу. Чем ближе мы приближались к цели, тем больше падали духом: Нагасаки также оказался скрытым завесой облаков.

Как мы будем бросать бомбу? С помощью радара, если не удастся найти разрыв в облаках, т. е. рискуя промахнуться, или же будем искать просвет, пока останется горючего лишь для того, чтобы добраться до нашего спасательного судна в японских водах? А может быть, пойдем и на большее — будем продолжать искать просвет в облаках, пока не сбросим бомбу, а затем выбросимся на вражескую территорию? Что значат несчастья или гибель горстки людей в двух бомбардировщиках, когда речь идет об окончании войны?

Это должны были решить пилот и бомбардир, и им следовало быстро принимать решение. В самолете, который летел впереди нас, решалась и наша судьба, и их собственная.

Приближаемся к цели. Через несколько минут все будет ясно. Облака внизу по-прежнему непроницаемы.

И вдруг в последнюю минуту появился просвет. На несколько мгновений Нагасаки показался в дневном свете.

Наши часы показывали полдень. Шли последние секунды. Одна, две, три... Десять, двадцать, тридцать, сорок... Пятьдесят... Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять...

12.01. Мы над Нагасаки.

Услышав условный сигнал по радио, мы надели защитные очки и стали внимательно наблюдать за маневрами флагмана, находившегося в 800 метрах от нас.

«Пошла!» — воскликнул кто-то.

От нижней части номера 77 отделился черный предмет и полетел вниз.

Наш «Б-29» резко повернул в сторону, чтобы выйти из радиуса действия бомбы, но, несмотря на то, что мы повернули в противоположном направлении и что в самолете было светло, через защитные стекла мы увидели мощную вспышку, и самолет залило нестерпимо ярким светом.

После первой вспышки мы сняли очки, но свет продолжал сиять, голубовато-зеленый свет, который озарял все небо вокруг. Взрывная волна необычайной силы ударила по нашему кораблю, и он задребезжал от носа до хвоста. Затем друг за другом последовало еще четыре взрыва, при этом каждый раз казалось, что по самолету со всех сторон стреляют из пушек.

Наблюдатели, сидящие в хвосте самолета, увидели гигантский шар огня, который, казалось, поднимался из недр Земли, изрыгая огромные белые кольца дыма. Затем мы увидели гигантский столб фиолетового огня в три тысячи метров высотой, который мчался вверх с огромной скоростью.

Когда наш самолет повернул в направлении атомного взрыва, столб фиолетового огня уже поднялся на нашу высоту. Прошло всего сорок пять секунд.

Пораженные, мы смотрели, как он несется вверх подобно метеору, только летящему не из Космоса, а от Земли. По мере того, как он мчался к небу сквозь белые облака, он становился все более живым. Это уже не был дым, пыль или даже облако огня — это было живое существо, новый организм, рожденный на наших глазах.

На первой стадии его эволюции, в течение которой миллионы лет проходили за секунды, масса приобрела вид гигантской пирамиды с диаметром основания пять километров и полтора километра у вершины. Основание ее было коричневым, центр — янтарным, вершина — белой.

Потом, когда уже казалось, что эта колонна застыла, на ее вершине вырос гигантский гриб, который увеличил ее высоту до 13,5 тысяч метров.

Грибообразная вершина еще более казалась живой, кипя и пенясь белой яростью, то мчась вверх, то спускаясь вниз; это было подобно тысячам гейзеров, слитых воедино.

Гриб бился в первозданной ярости, как зверь, рвущий путы. Через несколько секунд он освободился от гигантской опоры и с колоссальной скоростью устремился вверх, в стратосферу, на высоту около восемнадцати тысяч метров. Но в тот же миг на столбе стал образовываться новый гриб, меньше, чем первый. Казалось, что у чудовища вырастает новая голова. Оторвавшийся же гриб изменил свою форму, превратился в цветок с повернутыми к земле гигантскими лепестками, бело-кремовыми с внешней стороны и розовыми — изнутри. Он все еще сохранял такую форму, когда мы последний раз взглянули на него с расстояния в триста километров.

Отсюда можно было видеть кипящий многоцветный столб. Это была гигантская гора из разноцветных радуг. Много живой материи ушло на ее расцветку.

Трясущаяся вершина столба поднялась на большую высоту, пройдя сквозь белые облака. Она походила на доисторическое чудовище с длинной шерстью на шее, клочья которой разметались во все стороны.

Когда в полдень с почти пустыми баками мы приземлились в Окинаве, то там, к нашей радости, мы увидели самолет номер 77. Уже при посадке на взлетно-посадочной дорожке два его мотора заглохли из-за нехватки горючего. Когда номер 77 приближался к Окинаве, пилот, не совершая круга над аэродромом, просигнализировал, что идет на вынужденную посадку. Он подал надлежащий световой сигнал, но тот не сработал. Тогда команда стала посылать все световые сигналы, какие имелись в коде «Б-29», включая и сигнал «На борту раненые». Когда самолет приземлился, около него собрались санитарные и ремонтные машины, врачи, сестры из Красного креста и священники.

Пока мы заправлялись, нам сообщили, что Советский Союз объявил войну Японии.

В высших военных кругах долго не верили, что две маленькие бомбы разрушили Хиросиму и Нагасаки. Вскоре после налета на Нагасаки я был в сборочном цехе, когда его показывали генерал-лейтенанту Спаатсу, который тогда командовал стратегической авиацией Тихого океана, и нескольким другим высшим офицерам авиации. Экскурсоводом был молодой доктор Чарльз П. Бейкер из Корнельского университета. Им показали среди прочего контейнер, в котором прибыла взрывчатка для нагасакской бомбы. Небольшие размеры контейнера удивили генерала Спаатса.

—Вы хотите сказать,— спросил он,—что в этом контейнере был взрыватель, который начал цепную реакцию в атмосфере?

—О, нет, генерал,— запротестовал очень удивленный доктор Бейкер,— именно так, как я сказал. Весь взрыв произошел от вещества, содержавшегося в этом контейнере.

— Молодой человек,— сказал генерал Спаатс тоном человека, слишком умудренного опытом, чтобы попасть впросак,— вы можете в это верить, но я нет!

Одно из самых необычных в истории писем написали трое физиков Калифорнийского университета, члены научной группы на острове Тиниан, которые собирали атомную бомбу. Авторами этого первого и единственного письма, отправленного с атомной бомбой, были доктор Альварец, доктор Роберт Сербер (работающий сейчас в Колумбийском университете) и доктор Филипп Моррисон (работающий сейчас в Корнельском университете).

Письмо было адресовано доктору Риокичи Сагане, профессору физики имперского университета в Токио, который учился вместе с ними в Калифорнийском университете в 1935 г.

Альварец сделал три экземпляра этого письма. Их прикрепили к радиозондам, которые были сброшены над Нагасаки вместе с бомбой.

Текст письма был следующий:

«Главный штаб атомного командования.

9 августа 1945 г.

профессору Р. Сагане

От трех его бывших научных коллег.

Мы шлем вам это личное послание с просьбой использовать все ваше влияние как ядерного физика, пользующегося авторитетом, чтобы предупредить Генеральный штаб Японии об ужасных последствиях продолжения войны для вашего народа.

В течение нескольких лет вы знали, что атомную бомбу можно создать, если какая-либо страна согласится нести огромные расходы, связанные с подготовкой необходимых материалов. Сейчас, как вы могли убедиться, мы создали заводы по производству таких веществ, и поэтому вы не можете сомневаться, что вся продукция этих заводов, работающих по 24 часа в день, будет взорвана на вашей родине.

За последние три недели мы провели экспериментальный взрыв одной бомбы в американской пустыне, вторую взорвали в Хиросиме и третью — этим утром.

Мы умоляем вас убедить в правдивости этих фактов ваших руководителей и сделать все возможное, чтобы прекратить разрушение и уничтожение жизней, что может привести лишь к полному уничтожению всех ваших городов. Применение этого прекрасного открытия в военных целях вызывает у пас, ученых, сожаление, но мы можем вас заверить, что если Япония немедленно не капитулирует, этот ливень атомных бомб усилится многократно».

Один из трех экземпляров этого письма попал в руки японского военно-морского офицера, и его передали Сагане, который подтвердил подлинность авторства письма. В начале 1946 г. Сагане передал письмо доктору Уилсону Комптону, одному из знаменитых братьев Комптонов, который находился тогда в Японии, с просьбой разыскать его авторов. Наконец, письмо попало к Альварецу, который написал на нем «Моему другу Сагане с приветом», подписал и послал обратно.

Вскоре Альварец получил письмо от Сагане.

«Дорогой Луис,— писал он,— мне было очень приятно получить письмо, которое стало свидетелем окончания войны...»

ГЛАВА 20

В 9.15 над Хиросимой

Утро 6 августа 1945 г. в Хиросиме было ясным и солнечным. В семь часов по хиросимскому времени прозвучал сигнал воздушной тревоги — высоко в небе появился американский самолет. Это был самолет метеослужбы, который летел перед «Энолой Гэй», чтобы проверить условия видимости. Никто не обратил на него внимания, и в восемь часов (по тинианскому времени в самолете «Энола Гэй» было девять) прозвучал отбой. Все население Хиросимы, стар и млад, занялось своими делами. До Страшного Суда осталось пятнадцать минут.

До этого понедельника лишь несколько случайных бомб упали на Хиросиму, не причинив ей особого ущерба. В то время как многие близлежащие города были один за другим разрушены, Хиросима ни разу не подверглась серьезной бомбардировке. Над городом почти ежедневно появлялись разведывательные самолеты, но, к общему удивлению, ни один из них не сбрасывал бомб, которые нанесли бы большой ущерб. У многих эта «привилегия» вызывала тревогу, в городе ходили фантастические слухи, что противник приготовил для них что-то особенное. Однако никто не принимал эти слухи всерьез.

Фактически же разведывательные самолеты выполняли двойную задачу. Во-первых, они должны были оказывать чисто психологическое воздействие на жителей этого города и трех других городов, избранных объектами атомной бомбардировки — Кокуру, Нагасаки и Ниигату,— приучая их к тому, что соединение из трех самолетов, летящее на большой высоте—примерно в девять тысяч метров, не сбрасывает мощные бомбы. Во- вторых, в этих полетах группа самых опытных бомбардиров обучалась исключительной точности бомбометания. Бомбы, которые сбрасывали «разведывательные» самолеты, были точными копиями атомных бомб: их размеры, форма, вес полностью соответствовали атомной бомбе, только вместо атомного заряда в них находилось небольшое количество обычной взрывчатки. Модели атомных бомб сбрасывали с той же высоты, с которой нужно было сбросить настоящую бомбу, т. е. гораздо больше той, к которой привыкли наши бомбометатели, поэтому и требовалась дополнительная тренировка.

Этот план выполнялся настолько хорошо, что полеты наших самолетов стали предметом насмешек в регулярных передачах' Токийской Розы для Соединенных Штатов. «У вас остались лишь небольшие группы по три самолета,— издевалась она,— и бомбы, которые они сбрасывают,— просто пустышки».

В то утро преподобный Джон А. Симес, тридцатидевятилетний немец, сидел в своей комнате в здании школы иезуитов в Нагатсуке и смотрел в окно. Шесть месяцев назад философская и теологическая секции иезуитской миссии в Японии были эвакуированы сюда из разрушенного Токио, где отец Симес являлся профессором философии в Католическом университете. Миссия расположилась в полутора километрах от Хиросимы, на склоне холма; внизу, в долине, находился город. Из окна отцу Симесу открывалась целая панорама города.

Неожиданно — это было в 8.14 по хиросимскому времени— вся долина осветилась желто-зеленым светом, похожим на грандиозную магниевую вспышку, и отец Симес почувствовал волну теплого воздуха. Он подбежал к окну, чтобы посмотреть, в чем дело, но ничего не увидел, кроме яркого зелено-желтого света. Когда он направился к двери, ему даже в голову не пришло, что этот свет может быть связан со взрывом бомбы.

Отходя от окна, он услышал не очень громкий взрыв, который, казалось, доносился издалека, и в тот же миг в доме с дребезгом вылетели окна. Это произошло через десять секунд после вспышки света. Его осыпало осколками стекла. Всю оконную раму вдавило внутрь комнаты. Тогда отец Симес понял, что это была бомба, и ему показалось, что она взорвалась прямо над домом или где-то поблизости.

Порезы от оконного стекла на руках и голове кровоточили. Когда отец Симес попытался открыть дверь, то обнаружил, что ее выдавило наружу взрывной волной и она не открывается. С большим трудом ему удалось немного приоткрыть ее и выбраться в коридор, куда выходили двери других комнат. Там царил хаос. Все окна были разбиты и двери вышиблены наружу. Книжные полки в коридоре обвалились. Большинство его коллег были ранены осколками стекла. У некоторых порезы кровоточили, но никто не был серьезно ранен. В его комнате стена напротив окна, у которого он сидел, была поцарапана большим осколком стекла.

Они подошли к фасаду дома, чтобы посмотреть, куда упала бомба. Юго-восточная часть дома оказалась сильно поврежденной, но воронки нигде не было видно. Здесь не уцелело ни одной двери, ни одного окна. Воздушная волна проникла в дом с юго-востока, однако дом устоял, хотя и был построен по-японски, на деревянном каркасе. Лишь у фасада часовни, примыкавшей к дому, сломались три опоры.

Там, в долине, в восьмистах метрах от них по направлению к городу несколько крестьянских домов были охвачены огнем, а на противоположном склоне горел лес. Несколько монахов пошли помогать тушить пожар. Пока они пытались навести порядок, началась гроза и пошел дождь. Над городом поднимались клубы дыма, и они услышали несколько небольших взрывов. Отец Симес пришел к выводу, что в долине разорвалась необычайно мощная зажигательная бомба. Кто-то из миссионеров заметил, как над городом на большой высоте в момент взрыва пролетели три самолета, но сам отец Симес ничего не видел.

Примерно через полчаса после взрыва из города непрерывным потоком хлынули люди. Их становилось все больше и больше. Некоторые направились в послушничество. Иезуиты оказывали пострадавшим первую помощь, относили их в часовню, мыли и укладывали на соломенные цыновки, которые обычно лежат на полу в японских домах. У некоторых были ужасные раны на спине и конечностях. Небольшое количество мази, которое имелось в миссии, было потрачено на лечение ожогов. Отец Ректор, до посвящения изучавший медицину, лечил раненых, но бинты и лекарства скоро кончились, и ему пришлось ограничиться лишь промыванием ран.

А раненые все прибывали и прибывали. Легкораненые тащили на себе тяжелораненых. Здесь были и раненые солдаты, и матери, которые на руках несли обожженных детей. Крестьяне из соседних домов уже' не могли разместить у себя всех нуждавшихся в помощи. «Наши дома полны раненых и умирающих. Не можете ли вы помочь нам и забрать самых тяжелораненых?» — просили они. Раненые стекались из всех районов города. Все, кто в момент взрыва был на улице, получили ожоги, особенно те, кто был легко одет или же у кого часть тела оставалась неприкрытой. По всему городу вспыхнули пожары. Иезуиты пришли к выводу, что эпицентр взрыва находился на окраине города, около вокзала Иокагава, в трех километрах от Чиколы. Они стали беспокоиться об отце Коппе, который в это утро пошел туда, чтобы отслужить мессу в детском доме при женском монастыре.

К полудню вся большая часовня и библиотека миссии были заполнены тяжелоранеными. Поток беженцев из города продолжался. Наконец, примерно в час дня вернулся отец Копп с монахинями. Женский монастырь и все дома вокруг были сожжены дотла. У Коппа были кровоточащие раны на голове и шее, а на правой ладони большой ожог. Он уже выходил из женского монастыря, когда внезапно увидел вспышку света и его обдало волной нагретого воздуха — на руке образовался большой волдырь. Окна были выбиты взрывом. Ему показалось, что бомба взорвалась где-то неподалеку. Монастырь, также построенный на деревянном каркасе, устоял, но вскоре стало ясно, что и он сгорит, так как со всех сторон к нему подступало пламя, а воды для тушения не хватало. Монахини едва успели вынести некоторые вещи из дома и зарыть их на открытой площадке. Огонь охватил дом, и они с трудом добрались до миссии, идя вдоль берега реки и по горящим улицам.

Вскоре стало известно, что весь город разрушен взрывом и горит. Что стало с настоятелем миссии и тремя другими миссионерами, которые находились в центре города в главном помещении миссии? До этого времени иезуиты не вспоминали о них, так как не думали, что взрыв бомбы разрушил весь город. К тому же они считали, что без особой необходимости идти в город не следует, так как боялись, что население очень возбуждено и может выместить свои чувства на любом белом иностранце.

Некоторые тяжелораненные беженцы падали от усталости у дороги. Их подбирали отцы Штольте и Эрлингхаген и относили к пункту первой помощи, разместившемуся в деревенской школе. Раны смазывали йодом, но очищать их не было возможности. Не хватало ни мазей, ни бинтов. Пострадавших клали на пол, и им никто уже больше ничем не мог помочь.

«Что можно было сделать,— писал Симес в своих воспоминаниях о бомбардировке Хиросимы — единственном описании очевидца,— когда отсутствовали все необходимые средства. В сложившихся условиях было почти бессмысленно размещать у нас раненых. Многие из беженцев не были ранены. Потрясенные катастрофой, они совершенно растерялись и бесцельно куда-то шли, даже не задумываясь об оказании помощи пострадавшим. Их интересовало лишь спасение собственных семей.

В эти дни нам стало ясно, что при чрезвычайных обстоятельствах японцы безынициативны и неорганизованны. Они не могли организовать спасательные работы, когда еще что-то можно было спасти объединенными усилиями, и совершенно пассивно относились к происшедшей катастрофе. Когда мы призывали их принять участие в спасательных работах, они все охотно помогали, но мало что делали по собственной инициативе».

Примерно в четыре часа после полудня пришел студент богословия с двумя детьми из детского дома, которые жили в приходском доме и в сгоревших соседних зданиях. Он сообщил, что настоятель миссии Ла Салле и отец Шиффер серьезно ранены и укрылись в парке Асано на берегу реки. Они слишком ослабли, чтобы идти.

Миссионеры спешно разыскали пару носилок, и семь человек отправились в город. Отец Ректор захватил с собой еду и лекарства. Чем ближе они подходили к городу, тем больше были видны следы разрушения и тем труднее им становилось продвигаться. Дома на окраине города сильно пострадали. Многие из них были разрушены или сожжены. Ближе к центру города сгорели почти все дома. Там, где ранее стоял город, зияла огромная выжженная рана.

Миссионеры шли по улице вдоль берега реки среди горящих и дымящихся руин. Дважды им пришлось спасаться в реке от дыма и огня. Люди, получившие страшные ожоги, взывали к ним о помощи. По пути они встречали много мертвых и умирающих. По мосту Мисаса, который ведет во внутреннюю часть города, прошла большая группа солдат, получивших ожоги. Многие были на костылях; легкораненые помогали тяжелораненым — бесконечная процессия человеческого горя.

На мосту с поникшими головами стояли брошенные лошади, на боках которых виднелись сильные ожоги. Единственным уцелевшим домом было бетонное здание местного госпиталя. Однако внутри него все выгорело. Это здание служило миссионерам ориентиром.

Наконец, они достигли входа в парк. Многие из жителей города нашли здесь убежище, но в некоторых местах парка горели даже зеленые деревья. Дорожки и мостики были завалены стволами деревьев и стали почти непроходимыми. Миссионерам сказали, что поднявшийся после пожара сильный ветер вырвал с корнем большие деревья.

Темнело. Лишь кое-где еще полыхали отсветы пожаров.

Их товарищи оказались в дальнем конце парка на берегу реки. Отец Шиффер лежал на земле бледный, как призрак. У него была глубокая рана за ухом, и он потерял так много крови, что не было уверенности, выживет ли он. У настоятеля монастыря оказалась глубокая рана на ноге. Отцы Числик и Кляйнзорге получили легкие ранения, но были совершенно измучены.

Во время еды они рассказывали о пережитом. Было четверть девятого (именно в это время в Нагатсука услышали взрыв), когда они увидели яркую вспышку света, за которой последовал грохот разбиваемых окон, обрушивающихся стен и ломающейся мебели. Их засыпало осколками стекла и обломками. На отца Шиффера завалилась стена, и ему сильно повредило голову. Настоятель был ранен в спину осколками стекла и потерял много крови.

Все внутри дома было разрушено, но деревянный каркас дома уцелел. Им, как и миссионерам в Нагатсука, показалось, что бомба взорвалась где-то поблизости. Церковь, школа и все близлежащие здания рухнули, дети звали на помощь. С большим трудом их вытащили из-под развалин школы. Удалось спасти нескольких детей и из близлежащих домов. Даже настоятель и отец Шиффер, несмотря на свои раны, помогали другим и потеряли при этом очень много крови.

Тем временем пламя вспыхнувших невдалеке пожаров приближалось к ним. Стало ясно, что скоро все будет охвачено огнем. Из монастыря удалось вынести кое- какие вещи и зарыть на открытой площадке перед церковью, но в спешке они не смогли найти некоторые ценности и необходимые вещи. Надо было бежать из дома, так как пожар скоро преградил бы им обратный путь. Секретарь миссии Фукай совершенно потерял голову. Он не хотел уходить из дома, говоря, что не хочет пережить гибель своей родины. Он был совершенно невредим. Отец Кляйнзорге вытащил его из дома на спине и силой увел.

Они проходили мимо домов, под развалинами которых были погребены люди, взывавшие о спасении, но ничего нельзя было сделать. Фукай не захотел идти дальше и остался. Больше о нем никто ничего не слышал.

Миссионеры нашли убежище в парке на берегу реки. Сильный ветер с корнем вырывал большие деревья и швырял их высоко в небо. Когда ветер достиг реки, поднялась волна высотой в 90 метров. К счастью, шторм не причинил им вреда, хотя на некотором расстоянии от них многих людей смыло в реку. Вокруг были раненные, обезумевшие от горя люди, потерявшие близких, которые были погребены под развалинами или потеряны во время бегства. Раненым не оказывалась помощь, и многие умирали.

Переноска раненных миссионеров была связана с большими трудностями. В темноте было невозможно как следует перевязать их раны, и они открывались при каждом движении. Миссионеры вынесли страшные муки и потеряли много крови, пока их несли на носилках через поваленные деревья в темном парке.

«Ашелом спасения,— писал отец Симес,— в этой трудной ситуации оказался японский протестантский пастор. Он принес лодку и предложил перевезти наших раненых вверх по течению до места, откуда путь к миссии был легче. Сначала мы поставили в лодку носилки с отцом Шиффером и двумя миссионерами, которые должны были сопровождать его. Мы рассчитывали вернуться с лодкой за настоятелем. Через полчаса лодка вернулась, и пастор попросил нас спасти двух детей, которых он видел в реке. Мы спасли их. У детей были сильные ожоги. Вскоре у них начались судороги, и они скончались тут же, в парке».

Настоятеля, как и отца Шиффера, перевезли в лодке. Студент богословия и отец Симес сопровождали его. У отца Числика нашлось достаточно сил, чтобы дойти с ними пешком до Нагатсуки. Отец же Кляйнзорге не мог идти так далеко, и они оставили его и управляющего миссией до утра. С другой стороны реки доносилось ржанье лошадей, которым угрожал огонь.

Миссионеры высадились на выступавшей из берега песчаной косе. Она вся была заполнена ранеными, которые звали на помощь, так как были слишком слабы, чтобы двигаться, и боялись, что во время прилива их зальет водой. Но спасательная группа должна была продолжать свой путь, пока, наконец, не достигла места, где их поджидали остальные миссионеры вместе с отцом Шиффером.

Первая спасательная группа привезла сюда большой ящик свежих рисовых пирожков, но некому было раздавать их многочисленным раненым, лежавшим повсюду. Миссионеры роздали их тем, кто был рядом, а остальную часть взяли себе. Раненые просили воды, но помочь можно было лишь немногим. Издалека доносились крики о помощи, но добраться до развалин, откуда раздавались крики, было совершенно невозможно.

По дороге шел отряд солдат, и их офицер, заметив, что миссионеры говорят на иностранном языке, вытащил саблю и, угрожая ею, потребовал ответить, кто они такие. Отец Лорес схватил его за руки и сообщил ему, кто они. Тогда тот успокоился и сказал, что принял их за американцев — по городу ходили слухи о десанте парашютистов.

Несмотря на теплую летнюю ночь и жар от горящего города, настоятель, одетый лишь в рубашку и брюки, жаловался на холод. Один из миссионеров отдал ему свой пиджак, а отец Симес — рубашку. «Без рубашки,— писал он,— в такую жару было удобнее».

Наступила ночь. Так как среди миссионеров не нашлось четырех достаточно сильных людей, чтобы нести двое носилок, они решили сначала отнести отца Шиффера на окраину города. Оттуда другая группа доставит его в Нагатсуки; остальные должны были вернуться назад за настоятелем.

Отец Симес был одним из носильщиков. Студент богословия шел впереди, чтобы предупреждать о бесчисленных проводах, балках и обломках, которые мешали их продвижению и которые они не могли видеть в темноте. Несмотря на все меры предосторожности, они спотыкались, а их ноги путались в проволоке. Отец Крюгер упал и уронил носилки. От удара Шиффер потерял сознание, и его вырвало. Они прошли мимо раненого, сидевшего в одиночестве среди горящих развалин, которого Симес видел еще по пути в город.

На мосту Мисаса встретили отцов Таппе и Люмерра, которые пришли из Нагатсуки. Они откопали из-под развалин в сорока пяти метрах от дороги целую семью. Отец семейства был уже мертв. Миссионеры вытащили двух девочек и положили у обочины дороги. Мать все еще находилась под балками дома. Они хотели сначала спасти ее, а затем поспешить на помощь к своим.

На окраине города священники положили носилки на землю и оставили двух людей с отцом Шиффером до тех пор, пока не придет помощь из Нагатсуки. Остальные отправились за настоятелем.

К этому времени большинство развалин догорело. Тьма скрыла множество трупов и раненых. Изредка доносились призывы о помощи. Воздух был наполнен острым запахом горелого мяса. Человек, мимо которого они проходили в прошлый раз, все еще находился здесь.

Настоятелю, спина которого была буквально забита осколками стекла, было очень больно лежать на носилках, сооруженных из досок. На узкой улочке на окраине города миссионерам пришлось посторониться, чтобы пропустить машину. При этом они оступились и упали в канаву глубиной метра в два, которую не разглядели в темноте. Несмотря на сильную боль, настоятель попытался даже острить. При падении носилки развалились, и миссионерам пришлось ждать, пока из Нагатсуки привезут тележку. Вскоре пришел некий Кинджо с тележкой, которую он нашел в разрушенном доме. Он положил на нее настоятеля и повез, стараясь по возможности избегать глубоких ям на дороге.

Наконец, в половине пятого утра они добрались до миссии. Их спасательная экспедиция продолжалась почти двенадцать часов, тогда как в другое время дойти до города и обратно можно за два часа. Только здесь оба раненых были как следует перевязаны.

Отец Симес проспал два часа на полу, так как кто-то занял его постель. Затем он отслужил мессу: это был день 7 августа — годовщина основания ордена иезуитов. Потом все отправились спасать отца Кляйнзорге и других, нуждавшихся в помощи.

Миссионеры пошли с тележкой. При свете дня перед ними открылась ужасная картина: там, где когда-то стоял город, повсюду виднелись пепел и руины. Осталось лишь несколько остовов зданий. Берега реки были покрыты трупами и ранеными. Особенно много обгоревших трупов лежало на улице в районе Хакашима.

Повсюду были видны страшно изуродованные люди, слышались призывы о помощи. Прямо у их ног упала старуха, которая вела за собой девочку. Они положили их на тележку и повезли в госпиталь, у входа в который был организован перевязочный пункт. Раненые там лежали рядами. Бинтовали лишь очень тяжелораненых. Миссионеры отвезли одного солдата и старуху к госпиталю, но не могли перевезти всех, кто лежал на солнцепеке.

«Можно было без конца перетаскивать людей к госпиталю, но мы сомневались, выживут ли они, так как даже на перевязочном пункте не могли оказать им эффективной помощи»,— вспоминал потом отец Симес. Позже они обнаружили, что раненые, пролежав в вы- жженых коридорах госпиталя в течение нескольких дней, умирали.

Сейчас миссионеры шли в парк, и поэтому были вынуждены оставлять раненых на произвол судьбы. Проходя мимо места, где раньше стояла церковь, они откопали некоторые вещи, зарытые накануне, все же остальное полностью сгорело. Среди развалин они нашли кусочки расплавленных церковных сосудов.

В парке они положили на тележку эконома и спасенную мать с двумя детьми. Отец Кляйнзорге был в силах с помощью отца Нобухара добраться до дома пешком. По дороге они вновь прошли мимо мертвых и раненых в районе Хакашима, и снова нигде не было видно спасательных отрядов.

На мосту Мисаса лежала семья, которую вчера вытащили из-под развалин отцы Таппе и Люмер. Для защиты от солнца на их головы был положен лист жести. Миссионеры не смогли взять их с собой, так как тележка была заполнена. Они дали им и тем, кто был поблизости, воды и решили вывезти их потом. В три часа дня они снова вернулись в Нагатсука.

Немного поев и попив, отцы Штольте, Люмер, Эрлингхаген и Симес отправились за этой семьей. Отец Кляйнзорге попросил, чтобы они спасли также двух детей, которые потеряли свою мать и лежали возле него в парке. По пути с миссионерами здоровались незнакомые люди, которые заметили, что они спасают пострадавших. Сейчас им уже встречались группы людей, перетаскивающих на носилках раненых.

Когда они дошли до моста Мисаса, семьи там не оказалось. В городе уже работал отряд солдат, подбиравший на улицах раненых и убитых. Прошло более тридцати часов, прежде чем появилась первая спасательная группа, присланная властями.

Отряд отца Симеса отыскал в парке обоих детей и забрал с собой. Шестилетний мальчик был невредим, а двенадцатилетняя девочка с ожогами на голове, руках и ногах пролежала в течение тринадцати часов без ухода. Левая часть ее лица и левый глаз были покрыты кровью и гноем, и сначала им показалось, что она потеряла глаз. Когда рану промыли, они увидели, что глаз цел — просто от гноя слиплись веки.

На обратном пути они захватили с собой еще одну группу из трех беженцев. Те прежде всего поинтересовались национальностью миссионеров — видимо, тоже боялись, что это американские парашютисты.

Священники взяли под свою опеку пятьдесят беженцев, которые потеряли все. Большинство из них были ранены, а у некоторых были опасные ожоги. Отец Ректор как мог лечил раны, располагая лишь небольшим количеством лекарств, собранных с большим трудом. Зачастую ему приходилось ограничиваться одним промыванием ран. Даже люди с небольшими ожогами на теле очень ослабли, у всех расстроился желудок. Соседние дома были забиты ранеными. Отец Ректор ежедневно осматривал больных и работал как заботливый врач и добрый самаритянин.

Трое из ста сильно обгоревших скончались в последующие дни; у них неожиданно исчез пульс и остановилось дыхание. Казалось удивительным, что среди самих миссионеров так мало жертв. В госпиталях и на пунктах первой помощи скончалось от одной трети до половины раненых. Многие умирали потому, что за ними не было ухода. Не хватало всего: врачей, санитаров, перевязочного материала, лекарств.

В ближайшей деревне в течение нескольких дней отряд солдат был занят исключительно сбором трупов и их кремацией.

В течение нескольких дней с утра до ночи мимо миссии проходили похоронные процессии, которые несли мертвых в небольшую долину неподалеку. Там в шести местах сжигали мертвых. Люди приносили с собой дрова и сами сжигали трупы. Отцы Люмер и Лорес обнаружили в соседнем доме труп, который распух и начал разлагаться. Они отнесли его в долину и сожгли. До темной ночи маленькая долина освещалась огнями костров.

Миссионеры постарались разыскать знакомых и родственников тех беженцев, которых они разместили у себя. Родные и близкие часто обнаруживались через несколько недель в отдаленных деревнях или госпиталях, но о многих не было никаких известий, очевидно, они погибли. Миссионеры очень обрадовались, когда им удалось найти мать двух детей из парка. Ее считали погибшей. Она вновь встретилась с детьми после трехнедельной разлуки. Их слезы радости по поводу встречи смешались со слезами скорби о тех, кто, по-видимому, погиб.

Лишь постепенно размеры катастрофы, постигшей 6 августа Хиросиму, дошли до сознания отца Симеса. Он пережил катастрофу и был свидетелем ее отдельных моментов. Все впечатления постепенно слились воедино. В своем классическом отчете он писал:

«Вот что произошло за одну секунду с городом: в результате взрыва одной бомбы в 8.15 почти весь город был уничтожен. Уцелели лишь некоторые окраины в южной и восточной частях города. Бомба разорвалась над центром города. В результате взрыва небольшие японские' домики, которые составляют 99% всех строений, были разрушены или взлетели в воздух. Кто находился в домах, были погребены под развалинами. Кто был на улице, получили ожоги, вызванные действием лучей, которые испускало взрывчатое вещество бомбы. Там, где излучение было большим, вспыхнули пожары, быстро распространившиеся по городу.

Жар, который шел от центра, вызвал ураганный ветер. Этот ветер разнес пламя пожаров по всему городу. Те, кто попал под развалины и кого не смогли быстро освободить, погибли. В радиусе шести километров от эпицентра взрыва все дома были повреждены и многие из них рухнули и загорелись. Даже на расстоянии в пятнадцать километров в зданиях были выбиты окна.

Возникли слухи, что самолеты противника сбросили фугасные и зажигательные бомбы над всем городом и что это вызвало взрыв п пожары. Некоторые утверждали, что видели, как самолеты сбросили парашют с грузом, который взорвался на высоте 1000 метров. Газеты называли бомбу атомной и указывали, что при взрыве, вызванном расщеплением атомов урана, выделялись гамма-лучи, но никто не знал ничего определенного о природе бомбы.

Сколько людей стали жертвами этой бомбы? Те, кто пережил катастрофу, оценивают число погибших по крайней мере в 100 тысяч. Население Хиросимы составляло 400 тысяч По официальным данным число погибших к 1 сентября равнялось 70 тысячам, не считая пропавших без вести, . .и 130 тысячам раненых, из которых 43 500 были тяжелоранеными.

Наша собственная оценка, основанная на подсчете жертв среди людей, которых мы знали лично, показывает, что цифра 100 тысяч убитых не преувеличена. Около нас были два барака, в каждом из которых жило сорок рабочих-корейцев. В день катастрофы все они работали на улицах Хиросимы. Четверо вернулись в один барак и шестнадцать — в другой Шестьсот учениц протестантской женской школы работали на фабрике. Вернулось лишь тридцать или сорок. Большинство крестьянских семей из соседних домов потеряли одного или более своих родственников, работавших на фабриках в городе. Наш сосед Тамура потерял двух детей, он сам был тяжело ранен, так как в тот день находился в городе. Наш послушник потерял двоих — отца и сына, т. е. в семье из пяти членов было по крайней мере две жертвы, считая лишь убитых и тяжелораненных.

Погибли мэр города, президент центрального района страны, военный комендант города, корейский принц, который служил офицером в Хиросиме, а также много других высших офицеров. Тридцать два профессора университета оказались или убитыми, или тяжелоранеными. Особенно большие потери наблюдались среди солдат. Саперный батальон был почти полностью уничтожен; его казармы находились недалеко от эпицентра взрыва.

(Верховное союзническое командование сообщило в феврале 1946 г., что число жертв в Хиросиме в результате атомной бомбардировки составило: убитых и скончавшихся от ран 78 150; пропавших без вести 13 963; тяжелораненых 9 428, легкораненых 27 997.)-

Тысячи раненых, которые затем умерли, без сомнения, могли быть спасены, если бы им был обеспечен надлежащий уход; спасательные работы для такой катастрофы не были предусмотрены; так как весь город был уничтожен одним ударом, все, что было подготовлено для спасательных работ, оказалось уничтоженным, а в окраинных районах ничего не делалось в этом отношении. Многие раненые скончались, потому что были ослаблены недоеданием и у них отсутствовала сопротивляемость. Те, кто сохранил силы и получал хороший уход, постепенно залечили ожоги, полученные при взрыве бомбы

Были п такие, которые, несмотря на хороший прогноз врачей, внезапно умирали. У них были лишь небольшие раны, однако они умирали через неделю, после того как начиналось воспаление гортани и полости рта. Сначала нам казалось, что это вызвано попаданием в легкие частиц вещее та бомбы Позже комиссия установила, что гамма-излучение взрыва поражало внутренние органы

людей. Действие гамма-излучения аналогично действию рентгеновского излучения и приводит к уменьшению количества белых кровяных шариков.

Лишь в нескольких известных мне случаях скончались люди, у которых не было внешних ожогов. Отцы Кляйнзорге и Числик, которые находились вблизи центра взрыва, но не получили ожогов, через четырнадцать дней почувствовали слабость. До этого времени их небольшие раны заживали, но, начиная с этого момента, состояние ран стало ухудшаться, и к настоящему времени (в сентябре 1945 г.) они все еще не зажили. Лечащий врач поставил диагноз: лейкопения (недостаток белых кровяных шариков). Очевидно, в какой-то степени правы те, кто заявляет, что радиация действует на кровь. Я, однако, считаю, что прежде всего такое состояние объясняется общей слабостью и недоеданием.

Ходили слухи, что развалины города излучают смертоносные лучи, будто рабочие, которые расчищали город, скончались и центр города будет в течение некоторого времени необитаем. Я сомневаюсь, правда ли это, так как работал вместе с другими людьми в разрушенном городе в течение нескольких часов после взрыва и с нами ничего не произошло.

В те дни никто из нас не слышал от японцев никаких выпадов против американцев, никто не говорил о мщении. Японцы приняли этот ужасный удар как часть страданий войны.., которые надо вынести без жалоб.

Во время войны я не сталкивался с чувством ненависти по отношению к противнику со стороны населения, хотя печать старалась раздуть такие чувства. После побед в начале войны к противнику испытывали презрение, но когда развернулось их наступление и особенно после начала налетов величественных «Б-29», люди стали поражаться техническому совершенству Америки.

Дух японцев иллюстрирует следующий эпизод. Через несколько дней после атомной бомбардировки к нам пришел секретарь университета, который стал утверждать, что японцы якобы могут уничтожить Сан-Франциско такой же бомбой. Сомнительно, что он сам верил своим словам. Он просто хотел, чтобы мы, иностранцы, поверили, что японцы могут совершать подобные открытия. В своей национальной гордости он так увлекся, что убедил самого себя.

Японцы намекали, что принцип устройства новой бомбы — это японское открытие. Лишь нехватка сырья, говорили они, помешала Японии завершить ее создание. Тем временем немцы довели открытие до следующей стадии. Американцы же, узнав секрет от немцев, создали бомбу.

Мы обсуждали этическую сторону применения бомбы. Некоторые относят ее к той же категории, что и отравляющие газы, и возражают против ее применения в отношении гражданского населения. Другие считают, что так как в Японии шла тотальная война, при которой нет разницы между солдатами и гражданским населением, то бомба сама по себе является эффективным средством, способным прекратить кровопролитие, заставить Японию капитулировать и, таким образом, избежать всеобщего уничтожения.

Мне кажется логичным, что тот, кто поддерживает тотальную войну в принципе, не может жаловаться на войну против гражданского населения. Суть дела в том, может ли быть оправдана тотальная война в ее нынешнем виде, даже если она служит справедливой цели. Не несет ли она с собой материального и духовного зла, перекрывающего любые хорошие последствия, к которым она может привести? Когда наши моралисты наконец дадут ясный ответ на этот вопрос?»

ГЛАВА 21

Секреты атомной бомбы

После окончания войны среди ученых начались споры по вопросу о целесообразности расходования огромных научных и материальных ресурсов на создание водородной бомбы. Прежде всего, никто тогда не знал, можно ли вообще создать такое оружие. Во-вторых, многие считали, что атомная бомба является достаточно мощным средством и в наших интересах направить все свои усилия на совершенствование этого вида оружия.

Но обстановка резко изменилась, когда президент Трумэн объявил, что русские провели испытание атомной бомбы 23 сентября 1949 г. Вскоре стало ясно, что в этой гонке поставлено на карту наше существование и что Советский Союз развернет работы по созданию такого оружия, если есть хотя бы отдаленная надежда на успех.

Поэтому в конце января 1950 г. президент Трумэн опубликовал приказ, в котором Комиссии по атомной энергии предписывалось «продолжать работу над так называемой водородной бомбой, или сверхбомбой». Как мы узнали через три с половиной года, Россия уже значительно опередила нас в создании водородной бомбы. Летом 1953 г. Россия объявила потрясенному миру об успешном испытании термоядерной бомбы, которая была сброшена на большой высоте с бомбардировщика, тогда как наши испытания в ноябре 1952 г. и в марте 1954 г. были взрывами наземных устройств, представлявших собой громадные сооружения, занимавшие большую часть острова. Лишь в мае 1956 г., спустя почти три года после успешного испытания Советским Союзом данного вида оружия, мы, наконец, сумели провести испытание водородной бомбы, которая была сброшена с самолета «Б-52».

В эти роковые годы, между августом 1953 г. и маем 1956 г., Советский Союз был единственной державой в Мире, обладавшей запасом водородных бомб. Все эти три года у нас не было ни одной бомбы мегатонной мощности. Те, кто требовал в 1956 г. прекращения испытаний водородных бомб, не подозревали о том,— и это скрывалось от нашего народа и всего мира,— что русские на три года ушли вперед, в течение которых они смогли накопить многомегатонный запас баллистических снарядов среднего радиуса действия с термоядерными боеголовками, в то время как мы лишь начали создавать такой запас. Следует также иметь в виду, что до 1958 г. у русских было пять лет, в течение которых они могли проектировать и испытывать усовершенствованные виды термоядерного оружия как для обороны, так и для нападения, в то время как у нас было всего два года.

Приказ президента Эйзенхауэра от 15 декабря 1953 г. предписывал всем работникам полиции, как федеральной, так и государственной, сообщать все, что касается нарушения приказа, местным представителям ФБР. Вслед за предписанием Белого дома шло описание атомных устройств и их составных частей, включая описание двух основных типов атомной бомбы. Все это было разослано работникам полиции 1 января 1954 г. Эдгаром Гувером, директором ФБР.

«Опубликование описания атомных устройств,— писал Гувер,—одобрено Комиссией по атомной энергии, Национальным советом безопасности и президентом, чтобы дать возможность распознать атомное устройство или его части, если они попадутся на глаза».

Главная цель действий Гувера состояла в том, чтобы предупредить все полицейские агентства о возможности нелегального провоза вражескими агентами в Соединенные Штаты атомных бомб для совершения диверсионных актов.

Чтобы понять принципы устройства атомной бомбы, надо помнить одно — это критическая масса, определенное количество расщепляющегося вещества. Любое количество меньше этой массы не взорвется. Как только масса достигнет критической величины, автоматически в течение миллионной доли секунды произойдет взрыв.

Истинная величина критической массы засекречена, но английский физик Олифант оценивает ее в пределах между десятью и тридцатью килограммами.

Таким образом, если, например, критическая масса равняется 10 килограммам, то такое количество нельзя держать в одном куске, так как он немедленно взорвется. Поэтому в одной бомбе эти десять килограммов разделены на две части, например, на восемь и два килограмма в каждом куске, и помещены в противоположных концах снаряда. В нужный момент обе части соединяются с помощью орудийного механизма, создавая таким образом критическую массу, которая мгновенно взрывается.

Другой способ получения критической массы состоит в увеличении плотности расщепляющегося материала путем оказания быстрого и равномерного давления на всю его поверхность. Например, массу делящегося вещества в количестве девяти килограммов можно из подкритической довести до критической, если подвергнуть ее большому равномерному давлению.

Такой способ увеличения плотности вещества называют имплозией, что значит «взрыв внутрь», в противоположность эксплозии — «взрыв наружу».

Читателю, видимо, интересно ознакомиться с описанием атомной бомбы, разосланным Гувером всем агентам полиции. Вот его полный текст.

«21 декабря 1953 г.

Для того чтобы граждане Соединенных Штатов могли оказывать разумную помощь в обороне нашей страны, они должны быть достаточно хорошо проинформированы относительно атомного оружия. Это позволит им распознать бомбы или части бомбы при нелегальной перевозке их в Соединенные Штаты вражескими агентами.

Невозможно сказать заранее, как будет точно выглядеть иностранная атомная бомба. В то же время можно объяснить основные принципы ее конструкции. Для этого следует рассказать о материалах, необходимых для создания любой атомной бомбы.

Атомный взрыв происходит, когда (1) определенное количество расщепляющегося материала, разделенного на два или более куска, соединяются вместе в один кусок и (2) когда определенное количество расщепляющегося материала мгновенно уплотняется при обжатии.

Основное в этих способах — чтобы массы расщепляющегося материала пришли в быстрое движение. "'Известно, что это можно выполнить с помощью взрывчатых веществ.

Таким образом, в первом случае следует обращать внимание па устройства, похожие на орудийный ствол, с помощью которою взрывчатое вещество направляет один кусок расщепляющегося материала из казенной части орудия по стволу к другому куску расщепляющегося материала, прочно закрепленному в дульном срезе орудия.

Во втором случае надо искать устройство, которое использует взрывчатое вещество для сдавливания, уплотнения расщепляющегося материала. Чтобы объяснить, как работает такое устройство, поясним понятие «имплозия».

Значение слова «эксплозия» знакомо многим. «Имплозия» означает «взрыв внутрь» в отличие от «взрыва наружу» при эксплозии. Чтобы осуществить имплозию, нужен взрывчатый материал, способный взрываться внутрь.

Ученым, которые работали над первой атомной бомбой, была необходима имплозия для сдавливания ядерного вещества, обеспечивающего затем атомную эксплозию. Они решили эту проблему, соорудив большой шар из взрывчатого материала и поместив в центре его расщепляющееся вещество, которое хотели сдавить.

Вместо одного детонатора поставили несколько детонаторов вокруг шара и соединили их проводами так, что они запускались одновременно. Понятно, что если бы был применен один детонатор, то шар взорвался бы лишь в одной точке, и взрывная волна прошла бы через шар насквозь. Несколько же детонаторов вокруг шара обеспечивают создание сферической взрывной волны, направленной внутрь к центру шара.

Когда сферическая взрывная волна достигает расщепляющегося материала, у этой массы нет места, куда бы она могла давить, и она давит на себя и, таким образом, сдавливается.

В очень упрощенной форме мы объяснили основные принципы устройства атомной бомбы. Имея в виду эти принципы, следует отметить, что устройство орудийного типа состоит из двух основных частей — орудийного ствола и расщепляющегося материала, а устройство имплозийного типа имеет заряды взрывчатого вещества, которое может быть использовано для сооружения шара, и опять-таки расщепляющееся вещество.

Таким образом, мы сможем защитить себя и свою страну, если будем в состоянии распознать любой из трех основных компонентов бомбы, а именно:

1)расщепляющийся материал;

2)устройство в виде орудийного ствола;

3)взрывчатое вещество для имплозии.

Чтобы обнаружить эти основные компоненты, мы должны иметь о них некоторое понятие. Расщепляющееся вещество — уран и (или) плутоний — это очень тяжелые металлы, которые весят вдвое больше, чем такой же объем свинца. Кусок этого тяжелого расщепляющегося вещества весом в пятьдесят фунтов имеет примерно пять дюймов в диаметре, а если форма его сферическая, то он имеет величину мяча для тенниса.

Так как и тот, и другой материал может быть покрыт другими металлами или пластмассой или ему может быть придана любая форма, следует обращать особое внимание на предметы, которые слишком тяжелы для своих размеров. Величина кусков невелика, и их можно унести в кармане.

Устройство типа орудийного ствола может быть сделано из стали. Диаметр канала в таком стволе не менее двух и не более десяти дюймов. При таких размерах канала внешний диаметр орудийного ствола будет минимум пять и максимум двенадцать дюймов. Оба конца ствола могут быть закрыты замковыми устройствами, так что канал ствола не будет виден. Орудийную трубку и два замка можно перенести как три отдельные части; в этом случае внутренний канал будет виден. Расщепляющееся вещество для такого орудия может быть спрятано внутри, обычно на концах орудийного ствола, или же находиться в отдельных пакетах.

Все устройство можно представить в виде орудийного ствола, с помощью которого снарядом из расщепляющегося вещества стреляют в снаряд-втулку из расщепляющегося вещества, находящегося в дульном срезе орудия. Длина всего устройства не превышает двух с половиной футов.

Куски взрывчатых веществ для имплозии, очевидно, будут сделаны такой формы, что могут стать частью шарообразной поверхности. Большинство сильно взрывчатых веществ — бежевого цвета, маслянистые на ощупь и вдвое тяжелее равного объема воды».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Водородная бомба

ГЛАВА 22

Нас катапультировали в водородный век

С теоретической точки зрения создание водородной бомбы не явилось секретом. Принципы ее устройства были известны задолго до создания атомной бомбы. В течение многих лет теоретическая физика предсказывала, что при определенных условиях легкие элементы, такие, как водород, могут синтезироваться с освобождением колоссального количества энергии.

Еще за месяц до открытия деления урана профессор Ганс Бете из Корнельского университета создал первую логичную теорию происхождения солнечной энергии. Согласно этой теории солнечная энергия в виде света и тепла выделяется в результате превращения четырех атомов водорода в один атом гелия со скоростью расхода 500 миллионов тонн водорода в секунду. При этом получается 496 миллионов тонн гелия. Энергия, высвобождаемая в течение каждой секунды в ходе реакции, эквивалентна энергии, содержащейся в 12 квадриллионах тонн угля, что в миллион раз превышает все угольные запасы Соединенных Штатов.

Хотя все это было хорошо известно, ученые были уверены, что при тогдашнем уровне знаний эта огромная сокровищница космической энергии останется навсегда за пределами досягаемости человека. Для ядерного синтеза водорода требуется температура в 20 млн.°С, в то время как самая высокая температура, которую можно было получить на Земле, равнялась примерно 6000° С. У нас был громадный запас космического топлива — водорода, но, к сожалению, не было спички, чтобы зажечь его: ни одна спичка не могла бы дать пламя по крайней мере в 20 млн.° С.

Когда ученые Лос-Аламоса, одним из руководителей которых был Бете, работали над созданием атомной бомбы из урана-235 или плутония, они знали, что успех в создании атомной бомбы даст им ключ к космической сокровищнице энергии синтеза, до сих пор являющейся монополией Солнца и звезд. Эксперименты и расчеты показывали, что при взрыве атомной бомбы из урана-235 или плутония развивается температура в 55 млн.°С, что в три раза выше температуры в центре Солнца. Наконец- то удалось найти «спичку», способную зажечь космический огонь ядерного синтеза!

Это означало также, что усовершенствованная атомная бомба может служить детонатором для взрыва гораздо более мощной водородной бомбы, взрывная мощность которой практически неограниченна.

Однако между Солнцем и атомной бомбой была существенная разница, которая казалась непреодолимым препятствием на пути осуществления ядерного синтеза на Земле. Внутри Солнца температура в 20 миллионов градусов поддерживается постоянно, поэтому процесс синтеза гелия идет с постоянной скоростью. Хотя температура внутри атомной бомбы в три раза выше, чем в центре Солнца, она удерживается в течение времени, совершенно недостаточного для превращения обычного водорода в гелий. Это все равно, что зажигать сигарету на ветру, когда у вас всего одна спичка: если ветер достигает ураганной скорости, то совершенно ясно, что вы не успеете зажечь сигарету. Этот неумолимый фактор времени с самого начала заставил ученых прийти к выводу, что на Земле нельзя осуществить процесс синтеза, происходящий на Солнце с обычным водородом, атомный вес которого равен единице.

В январе 1950 г. своим приказом «продолжать работу» президент Трумэн фактически предписывал Комиссии по атомной энергии выяснить возможность создания водородной бомбы.

Исследования в Лос-Аламосе в 1944 и 1945 гг. показали, что можно осуществить ядерную реакцию синтеза лишь соединением двух тяжелых изотопов водорода — дейтерия (водород с атомным весом 2) и трития (водород с атомным весом 3).

Это сразу же создало большие трудности, так как тритий не существует в природе и для его создания необходимы затраты больших средств и дорогих стратегических материалов. Так, для производства одного килограмма трития требуется восемьдесят килограммов плутония — расщепляющегося элемента, искусственно созданного для атомной бомбы.

Дело осложнялось еще и тем, что тритий — это радиоактивный элемент с периодом полураспада 12 лет. Другими словами, один килограмм трития в 1958 г. превратится в полкилограмма в 1970 г. Другое серьезное препятствие заключалось в том, что как дейтерий, так и тритий не может быть синтезирован в обычном для него газообразном состоянии, а должен быть сначала превращен в жидкое вещество. Жидкий же водород кипит (т. е. превращается в газообразное состояние) при температуре минус 253° С и давлении одна атмосфера. Для превращения в жидкость его следует охладить в жидком воздухе при температуре минус 192° С и давлении 180 атмосфер.

Транспортировать газообразный водород можно только в герметическом баллоне, находящемся внутри сосуда с жидким воздухом. Эти требования создавали большие трудности при его производстве, транспортировке и хранении.

Создавалось парадоксальное положение. Перед синтезом двух разновидностей водорода, который происходит при температуре выше 50 млн.°С, эти вещества следует охладить до температуры, близкой к абсолютному нулю! Естественно, возникал вопрос: удастся ли сохранить вещество в жидком состоянии даже в течение одной миллионной доли секунды при температуре 50 млн.°С, необходимой для синтеза?

К июню 1951 г. наша программа создания водородной бомбы переживала тяжелый кризис. Именно тогда покойный Гордон Дин, бывший в то время председателем Комиссии по атомной энергии, решил провести совещание руководителей работ. На это совещание, состоявшееся в Институте прогрессивных исследований в Принстоне (штат Нью-Джерси), «прибыли доктора фон Нейманн, Ферми, Бете, Теллер, Уиллер, Норрис Брэдбери, Лотар Норхайм, и каждый из них мог внести большой вклад в это дело». За столом сидели руководители всех лабораторий во главе с доктором Оппенгеймером.

В гнетущей обстановке поднялся доктор Теллер и спокойно подошел к доске. «Он принес на совещание свой собственный оригинальный подход к термоядерному оружию,— вспоминал потом Дин.— Тогда это были лишь теоретические предпосылки. На доске чертились схемы. Делались расчеты». У участников совещания появилась надежда. К концу второго дня у «всех присутствующих появилось ощущение, что впервые мы что-то имеем хотя бы в области идей». Уныние сменилось энтузиазмом, и у всех создалось впечатление, что, наконец, «мы можем на что-то надеяться в будущем».

С этого дня работы по созданию водородной бомбы пошли полным ходом. «Работа закрутилась и закрутилась очень быстро». Через четыре дня Комиссия по атомной энергии приняла обязательство построить новый завод, хотя в то время у нее, как заявил Дин, не было на это средств.

Через год, в июне, мы были в состоянии, говоря словами Дина, «завершить работу над этим устройством». Устройство перевели на атолл Эниветок и взорвали 1 ноября 1952 г. Мощность взрыва составляла пять мегатонн (пять миллионов тонн) тротила. Затем в марте и в апреле 1954 г. были произведены еще три взрыва большей мощности. С тех пор было испытано много других конструкций бомб.

Хотя открытие, которое совершило переворот в науке и сделало возможным создание водородной бомбы, все еще является секретом, легко отгадать основные принципы ее устройства. Казалось совершенно нелепым, что до осуществления реакции между веществами при температуре 50 млн.°С их следует хранить при температуре, близкой к абсолютному нулю. Единственным путем устранить такое невозможное требование был отказ от превращения водорода в жидкое состояние.

Надо было соединить газообразный водород с каким- то веществом так, чтобы водород стал частью твердого соединения, способного сохраняться при обычной комнатной температуре.

Существуют различные твердые соединения, содержащие водород. Одно из них кажется наиболее подходящим и фактически единственным соединением, которое может служить основной составной частью водородной бомбы.

Это специально созданное новое вещество, известное под названием дейтерид лития-6, представляет собой соединение редкого легкого изотопа металлического лития, состоящего из трех протонов и трех нейтронов, с дейтерием, или тяжелым водородом, ядро которого состоит из одного протона и одного нейтрона.

Соединение лития и дейтерия при комнатной температуре является твердым веществом. Один атом лития-6 в этом соединении связан с одним атомом дейтерия (водород-2), поэтому общий молекулярный вес соединения равен 8. Другими словами, в восьми килограммах соединения содержится шесть килограммов легкого лития-6 . и два килограмма тяжелого водорода-2.

Литий-6 не встречается в природе в чистом виде. Как и расщепляющийся элемент уран-235, литий существует в смеси двух своих разновидностей: одного — с атомным весом 6 и другого — с атомным весом 7. Тяжелый литий-7 составляет 92,5% природного лития, и лишь 7,5%—это его легкий изотоп.

Так как различные виды одного и того же элемента невозможно разделить химическим путем, необходимо было построить специальный завод по разделению изотопов для получения чистого лития-6. Этот завод и являлся тем «новым заводом», контракт на строительство которого, как сообщил Дин, был подписан через четыре дня после заседания Комиссии в июне 1951 г. в Принстоне, хотя в ее бюджете не было для этого средств.

Дейтерид лития-6 очень важен по двум причинам. Он не только обеспечивает возможность хранения дейтерия при комнатной температуре и, таким образом, исключает необходимость превращения его в жидкое состояние при температуре, близкой к абсолютному нулю. Он также делает возможным получение трития — второго элемента, необходимого для создания водородной бомбы в конечной стадии — в самый момент ее взрыва. Дело в том, что в дейтериде лития содержится в виде твердого вещества не только водород-2, но потенциально имеется и водород-3.

Это чудо совершают нейтроны, выделяемые детонатором — атомным «снарядом». Нейтрон, попадающий в ядро атома лития-6, образует составной элемент из трех протонов и четырех нейтронов. При попадании нейтрона большой энергии составное ядро становится крайне неустойчивым и немедленно распадается на две части: водород-3 (тритий) с ядром из одного протона и двух нейтронов и гелий с ядром из двух протонов и двух нейтронов.

Меньше чем за миллионную долю секунды взрыв атомной бомбы освобождает дейтерий и тритий и в тоже время создает температуру более чем в 50 млн.°С, при которой дейтерий и тритий синтезируются за миллиардные доли секунды.

Возможна и другая, хотя и менее вероятная, реакция синтеза. Две ядерные частицы дейтерия (один протон и один нейтрон) могут при высокой температуре ядер- ного деления соединиться с ядром лития (три протона и три нейтрона), образовав ядро из четырех протонов и четырех нейтронов. Это ядро очень неустойчивой разновидности бериллия, которое немедленно распадется на два ядра гелия, содержащих по два протона и два нейтрона. При синтезе одного килограмма исходных продуктов освободится огромная энергия, эквивалентная 60 000 тонн тротила, что в три раза больше взрывной силы атомной бомбы.

Получение нового химического соединения, позволившего создать водородную бомбу, показывает, что может быть в принципе создано еще более страшное оружие — кобальтовая бомба.

Кобальтовая бомба — это в сущности та же водородная бомба, но в качестве материала для корпуса, внутри которого находятся активные вещества, вместо стали, превращающейся при взрыве в слабо радиоактивное облако пара, используется кобальт. Превратившись при взрыве в пар, кобальт образует радиоактивное облако в 320 раз смертоноснее радия.

Об этом виде водородной бомбы Альберт Эйнштейн сказал: «Если удастся ее создать, то радиоактивное отравление атмосферы, а следовательно, уничтожение всякой жизни на Земле станет в пределах технических возможностей».

В то время как в реакции деления используется лишь один процент (по весу) расщепляющихся элементов — урана-235 или плутония, при синтезе ядер дейтерия и трития (реакция D—Т) используется до 20% общего веса двух изотопов водорода. При синтезе ядер 600 граммов трития с ядрами 400 граммов дейтерия, т. е. одного килограмма, выделится 200 граммов свободных нейтронов. Это небольшое количество нейтронов вызовет образование 12 килограммов смертоносного кобальта (атомный вес его 60), радиоактивность которого эквивалентна громадному количеству (3832 килограмма!) радия.

Кобальтовую бомбу можно взорвать на пустой барже в середине океана; вес ее может быть любым. Если к обычным компонентам добавить около тонны дейтерия в виде твердого соединения, то такое чудовище, синтезируясь в гелий, выделит до ИЗ килограммов свободных нейтронов. Они сделают радиоактивными 7,5 тонны радиоактивного кобальта, что эквивалентно почти 2,3 миллиона килограммов радия.

По мнению профессора Гаррисона Брауна, радиохимика из Калифорнийского технологического института, если кобальтовую бомбу с одной тонной дейтерия взорвать в Тихом океане в тысяче километров к западу от Калифорнии, то через день после взрыва радиоактивная пыль достигнет Калифорнии, а через четыре-пять дней — Нью-Йорка и уничтожит жизнь на всем своем пути.

Он добавляет: «Аналогичным образом, если западные державы взорвут водородно-кобальтовые бомбы на долготе Праги, то они уничтожат всю жизнь на площади в 2300 километров ширины (от Ленинграда до Одессы) и в 3000—4800 километров длины (от Праги до Уральских гор). Это привело бы к созданию невиданной в истории «выжженной земли».

Профессор Сциллард подсчитал, что 400 однотонных кобальтовых бомб выделят такое количество радиоактивного излучения, которого будет достаточно, чтобы уничтожить все живое на Земле.

ГЛАВА 23

Почему не может быть новой войны?

Это произошло за час до рассвета в понедельник 21 мая 1956 г. в северной части Тихого океана. Я стоял на палубе флагманского военного корабля «Маунт МакКинли» и наблюдал за взрывом первой экспериментальной американской водородной бомбы.

Бомба была сброшена в районе острова Наму атолла Бикини с бомбардировщика «Б-52», имевшего в то время самую высокую скорость в мире. Взрыв произошел на высоте около 5 тысяч метров, в то время как бомба была сброшена с высоты 16 километров.

Хотя водородные бомбы огромной разрушительной силы и ранее взрывались на тихоокеанском полигоне на Маршальских островах, это была первая транспортабельная бомба, которая могла нанести катастрофический удар по любому агрессору. Это была первая бомба, способная донести до потенциального противника апокалипсическую силу мегатонною разрушения, эквивалентную миллионам тонн тротила.

Через темные очки я наблюдал за тем, как над сине-черными просторами Тихого океана поднималось сверхсолнце, заливая все ослепительным зелено-белым светом, сила которого в какой-то миг была равна свету пятисот полуденных солнц. Потрясенный, я смотрел, как на глазах рос огромный огненный шар, диаметр которого в доли секунды достиг шести с половиной километров, что в двадцать раз превышало диаметр огненного шара атомных бомб, разрушивших Хиросиму и Нагасаки.

Почти в течение часа после исчезновения огненного шара я с изумлением следил за громадным многоцветным облаком, рожденным в гигантской колонне огня. Это облако поднималось и расширялось, пока кипящий гриб на ее вершине не поднялся примерно на сорок километров в стратосферу и не закрыл участок неба длиной в полторы сотни километров, окрашенный лучами восходящего солнца.

Я видел своими глазами, что огненный шар и грибообразное облако меньших размеров сделали с городом Нагасаки, и был потрясен, представив, что может сделать водородная бомба, взрыв которой я сейчас наблюдал, с такими великими городами мира, как Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго, Париж, Лондон, Рим или Москва. Но тут мне пришла в голову утешительная мысль, в правоте которой я все более убеждался после этого исторического утра.

Это громадное сверкающее облако и его грибообразная вершина, думал я, в действительности являются как бы зонтиком, который навсегда защитит человечество от угрозы уничтожения в случае любой атомной войны.

Растущее сверхсолнце казалось мне символом восхода новой эры, в которой станет невозможным любая большая война, потому что ни один агрессор не сможет теперь развязать войну, не рискуя, что сам будет немедленно полностью уничтожен.

Этот покрывающий весь мир «зонтик», как я впоследствии убедился, будет защищать нас повсеместно до тех пор, пока не настанет время, а оно должно настать, когда человечество сможет перековать атомные мечи на орала, обуздав гигантскую силу водорода в океанах и вступив в эру такого изобилия, о котором мир никогда еще не осмеливался мечтать.

Тем, кто хотел бы прекращения нами испытания в Тихом океане, я бы сказал: «Эти испытания и испытания других будущих совершенных моделей являются эффективным суррогатом войны. Я уверен, и история это засвидетельствует, что третья мировая война произошла и была выиграна на тихоокеанском полигоне на Маршальских островах без потери единой человеческой жизни и без нанесения малейшего ущерба какому-либо населенному пункту на Земле».

То, что это не просто пустые мечты, может быть подтверждено рядом простых фактов. Атомная бомба, взорванная в пустыне Нью-Мексико 16 июля 1945 г., была того же образца, что и бомба, которая через три недели после этого, как я сам видел, превратила город Нагасаки в атомную пыль, поднявшуюся в небо на восемнадцать тысяч метров. Эта бомба несла заряд, эквивалентный двадцати тысячам тонн тротила, т. е. ее взрывная сила составляла двадцать килотонн.

Сейчас, когда мы измеряем мощность бомбы мегатоннами— величиной, эквивалентной миллионам тонн тротила,— бомба мощностью порядка нескольких килотонн кажется по сравнению с ней сущим пустяком, к тому же устаревшим.

Тем не менее это устаревшее сейчас атомное оружие равнялось 2000 десятитонных фугасок, казавшихся в начале второй мировой войны настоящими чудовищами. Чтобы осуществить бомбардировку, равноценную бомбардировке Нагасаки, потребовалось бы по крайней мере две тысячи самолетов «Б-29» — самых больших бомбардировщиков времен второй мировой войны, каждый из которых стоил около одного миллиона долларов. С экипажем из девяти человек на каждом бомбардировщике такой налет потребовал бы 18 тысяч хорошо обученных молодых американских летчиков. Нагасакскую же бомбу вез всего один «Б-29» с экипажем из девяти человек.

Через несколько лет этот эквивалент в виде фугасных бомб настолько устарел, что не годился даже в качестве сравнения для детонатора многомегатонной водородной бомбы. Для взрыва такой водородной бомбы у нас существуют усовершенствованные модели обычных атомных бомб (с применением урана-235 или плутония) мощностью в пятьсот килотонн (тротиловый эквивалент 500 тысяч тонн) или меньшие бомбы, но гораздо большей мощности, чем бомбы, сброшенные на города Японии.

После успешного испытания нашей первой транспортабельной многомегатонной водородной бомбы мы вступили в мегатонный век, когда сила взрыва одной водородной бомбы, находящейся на борту самолета и сброшенной на цель, намного превосходит мощность всех взрывчатых веществ, сброшенных на Германию, Италию и Японию, вместе взятых, в течение всей второй мировой войны.

Действительно, мощность десятимегатонной бомбы, примерно равной той, взрыв которой я наблюдал на Бикини, в пять раз больше мощности всех взрывчатых веществ, сброшенных в течение второй мировой войны военно-воздушными силами всех ее участников.

Что произойдет, если десятимегатонная бомба будет сброшена на город? Мы можем себе это представить на основании официальных данных Комиссии по атомной энергии, где приводятся последствия взрыва бомбы мощностью в пять мегатонн (тротиловый эквивалент пять миллионов тонн) во время испытаний в ноябре 1952 г. Этот взрыв, известный под условным названием «Майк», причинил самые большие разрушения, которые когда- либо наблюдались во время испытаний,— полное уничтожение всего в радиусе пяти километров, сильные и умеренные повреждения в радиусе одиннадцати километров, легкий ущерб в радиусе до шестнадцати километров.

Если бы такой взрыв произошел в Вашингтоне с эпицентром в Капитолии *, это стерло бы с лица Земли территорию от Арлингтонского кладбища на западе до реки Анакоста на востоке и от Солдатского дома на севере до Боллинг Филд на юге.

При взрыве этой пятимегатонной бомбы образовался бы самый большой огненный шар с максимальным диаметром пять с половиной километров, который смог бы занять площадь, равную одной четвертой части острова Манхэттен — сердца Нью-Йорка. Если бы эпицентр взрыва находился там, где расположен Эмпайр Стейт Билдинг, то огненный шар занял бы пространство между Вашингтон-сквером и Центральным парком.

Такой взрыв стер с лица Земли остров Элугелаб, на котором происходили испытания, оставив вместо него кратер диаметром в полтора километра, куда можно было бы поместить четырнадцать зданий Пентагона. Глубина кратера равняется 52 метрам, т. е. высоте семнадцатиэтажного здания.

Через две минуты после взрыва появилось грибообразное облако, которое поднялось на высоту 12 000 метров— это высота 32 зданий Эмпайр Стейт Билдинг. Через десять минут основание облака поднялось в стратосферу на высоту 40 километров, а шляпка гриба высотой в шестнадцать километров растянулась на полторы сотни километров.

* Здание конгресса США.— Прим. переводчика

Однако и это апокалипсическое оружие кажется пигмеем по сравнению с двумя водородными бомбами, взорванными на большой высоте над островом Джонстон в 1120 километрах к юго-западу от Гонолулу во время испытаний под шифром «Хардтэк» в 1958 г. Первое испытание— «Тик» — было произведено около полуночи 31 июля 1958 г. на высоте 61 тысяча метров. Второе — «Апельсин» — на высоте 30,5 тысяч метров в ночь на 11 августа 1958 г. Оба термоядерных устройства — первые мегатонные бомбы, взорванные Соединенными Штатами в стратосфере.

Во время испытания «Тика» возник яркий огненный шар, который стал быстро расти и подниматься со скоростью примерно до 1,6 километра в секунду. У основания шара появилось сияние — первое небесное сияние, созданное человеком, которое быстро распространилось к северу. Диаметр огненного шара увеличился до 17 километров за 0,3 секунды и до 28 километров за 3,5 секунды. Шар ослепительно сверкал в течение пяти минут.

Огненный шар «Апельсина» рос медленнее, и его сияние, которое не было столь ярким, как у «Тика», появилось лишь после того, как шар поднялся.

Взрыв прервал радиосвязь на тысячи километров вокруг, вызвал затемнение на экранах радаров и частично ослепил кроликов на растоянии более 480 километров от места взрыва.

Это смертоносное оружие, которое, постоянно совершенствуясь, уменьшается в размерах и увеличивается в мощности, является гарантией того, что ни одна страна, какой бы сильной она ни была, не рискнет начать термоядерную войну.

ГЛАВА 24

„Чистая" водородная бомба

В течение 1954—1955 гг. свободный мир пережил, сам того не сознавая, тяжелый кризис, который грозил крахом его системе обороны, лишив ее самого мощного оружия, предохраняющего от тотальной агрессии. В течение двух роковых лет мы чуть было не потеряли водородную бомбу. Фактически мы ее потеряли, хотя ни мы, ни русские в то время этого полностью не сознавали. Лишь сейчас, когда опасность, к счастью, миновала, можно, не выходя за рамки дозволенного, рассказать об одном из самых роковых кризисов современности.

Как это ни парадоксально, наше тяжелое положение в деле создания самого мощного оборонительного оружия— единственного оружия, которое могло уравновесить подавляющее превосходство противника в живой силе,— сложилось не в результате шпионской или диверсионной вражеской деятельности, это не было также результатом нашей халатности или небрежности. Как ни странно, все произошло из-за того, что водородная бомба оказалась слишком «хорошим» оружием — настолько мощным, что оно может уничтожить сотни миллионов людей, не разбирая, кто друг, а кто враг. Но самым ужасным было то, что водородное оружие оказалось настолько «грязным», что его применение грозило отразиться на наследственности человека, на будущих поколениях.

Очевидно, столь грязное оружие, способное калечить и убивать несметные миллионы людей, равно как и нерожденные поколения, не могло быть применено ни при каких условиях. Даже если мы открыто и не заявим об отказе от этого оружия, Советский Союз и другие страны знают, что применение его нашей или любой другой страной немыслимо. Это, разумеется, означает, что такое оружие нельзя рассматривать как средство отражения агрессии, и поэтому обладание им стало бы бессмысленным.

В своем докладе, сделанном при закрытых дверях перед сенатской подкомиссией 25 мая 1956 г. (опубликованном 28 июня), начальник Управления научных исследований и усовершенствований генерал-лейтенант Джеймс М. Гэвин заявил, что «тотальное ядерное нападение военно-воздушных сил на Советский Союз приведет к нескольким сотням миллионов жертв, которые могут быть и с той, и с другой стороны, в зависимости от направления ветра».

Наш запас водородных бомб мог не только стать бесполезным как средство сдерживания агрессии, но и превратиться в самое мощное пропагандистское оружие, направленное против нас самих.

Эта идея завоевала миллионы сторонников не только в коммунистическом мире и среди нейтральных стран, но и в нашей стране, где проблема запрещения дальнейших испытаний мощных водородных бомб превратилась в один из главных вопросов предвыборной президентской кампании 1956 г. В совместном советско-индийском заявлении от 13 декабря 1955 г. говорилось, что «государственные деятели обеих стран желают еще раз выразить свое твердое убеждение в том, что должно быть осуществлено безусловное запрещение производства, применения и испытания ядерного и термоядерного оружия». В своем рождественском послании 1955 г. папа Пий XII заявил: «Мы хотим обратить ваше внимание на недавнее предложение, направленное на прекращение испытаний ядерного оружия на основе международного соглашения». Эдлай Стивенсон, выступая в апреле и мае 1956 г., за несколько месяцев до того, как он был выдвинут кандидатом на пост президента от демократической партии, предложил, чтобы «мы объявили о добровольном прекращении дальнейших испытаний водородных бомб и обратились к России с предложением поступить так же».

Впоследствии он заменил это предложение проектом заключения соглашения с СССР о прекращении испытаний мощных водородных бомб.

Истинный смысл вопроса «испытывать или не испытывать» был разъяснен выдающимся внешнеполитическим экспертом, бывшим послом в Советском Союзе Джорджем Ф. Кеннэном, профессором Института прогрессивных исследований в Принстоне. 19 октября 1956 г. профессор Кеннэн заявил:

«Сотни миллионов людей еще не убеждены, что в этом вопросе (запрещение испытаний водородных бомб) Вашингтон охраняет их интересы, интересы их детей, короче говоря, интересы будущего человечества. Нельзя игнорировать чувства этих миллионов».

То, что ужасные радиоактивные осадки действительно вызывали беспокойство наших руководителей, стало ясно после выступления президента Эйзенхауэра на пресс-конференции за несколько дней до тихоокеанских испытаний 1956 г. Он заявил, что одна из основных целей программы предстоящих ядерных испытаний состоит в создании оружия с «меньшим количеством осадков».

В заявлении Льюиса Л. Страусса, бывшего тогда председателем Комиссии по атомной энергии, а затем в заявлении самого президента Эйзенхауэра в ходе избирательной кампании 1956 г. говорилось, что нам удалось создать «чистую» водородную бомбу.

Испытания именно этого «чистого» оружия я наблюдал утром 21 мая с палубы флагманского корабля «Маунт Мак-Кинли» у атолла Бикини.

19 июня, менее чем два месяца спустя, Страусс заявил, что испытания 1956 г. показали, что массовые жертвы от осадков «не являются обязательным последствием применения больших ядерных бомб». Как сообщил Страусс, «максимальный эффект оружия, испытанного в Тихом океане весной и летом 1956 г., был получен в непосредственной близости от цели с минимальной опасностью выпадения радиоактивных осадков». Эти испытания «подтвердили,— добавил Страусс,— что существует много факторов, включая оперативные, которые позволяют уменьшить выпадение осадков при ядерных взрывах до таких размеров, о которых до сих пор и не подозревали».

«Таким образом,— заключил Страусс,— текущие испытания (1956 г.) оказались важны не только с военной точки зрения, но и с общечеловеческой».

Под «оперативными факторами», о которых говорил Страусс, подразумевался взрыв многомегатонной водородной бомбы на большой высоте, примерно девять тысяч метров, т. е. на расстоянии, превышающем радиус громадного огненного шара, образующегося в момент взрыва. Когда взрыв происходит на высоте, превышающей этот радиус (от 5 до 6,5 километра), огненный шар не касается земли или водной поверхности и поэтому не поднимает при взрыве тысячи тонн земли или воды, зараженных радиоактивными частицами и образующих гигантское облако, дающее смертоносные осадки.

Однако предположение Страусса о том, что существует много факторов, кроме чисто оперативных, «которые позволяют уменьшить выпадение осадков при ядерных взрывах», может означать только одно — уменьшение количества используемого расщепляющегося материала, прежде всего урана, который является основным источником опасных осадков.

Эта мысль была еще. раз высказана президентом Эйзенхауэром в заявлении от 23 октября 1956 г.

«Самые последние испытания,— заявил президент,— дают нам возможность обуздать и дисциплинировать наше оружие, резко сокращая выпадение осадков и позволяя более точно направлять его на военную цель, если в этом будет необходимость. Можно надеяться на дальнейший прогресс в этом направлении».

Означает ли это, что мы создали водородную бомбу, чистую на 100%? Так как в качестве детонаторов водородных бомб служат обычные атомные бомбы и так как все атомные бомбы в зависимости от их размеров вызывают образование определенного количества осадков, то ясно, что и любая водородная бомба образует при взрыве радиоактивные осадки.

С другой стороны, основываясь на реакции ядерного синтеза, можно создать такую водородную бомбу, в которой «маленькая» атомная бомба мощностью в пятьдесят тысяч тонн тротила может поджечь водородную бомбу мощностью в пять мегатонн (пять миллионов тонн тротила). А это означает сокращение выпадения опасных осадков до 1 % общего количества выделяемой мощности вместо более 80% в «грязной» бомбе.

Конечно, конструкция «чистой» водородной бомбы засекречена. Но, основываясь на некоторых фактах, известных многим, можно догадываться, что лежит в основе процесса очищения. Короче говоря, мы знаем, что от 80 до 90% опасных радиоактивных осадков возникает при делении (т. е. расщеплении) атомов «грязного» элемента. Поэтому ясно, что для создания «чистой» бомбы необходимо удалить «грязный» элемент из процесса, происходящего внутри бомбы. Но, как будет показано в дальнейшем, это связано с огромными трудностями, которые одно время казались непреодолимыми.

Природа «грязного» элемента была впервые раскрыта в работах японских физиков, опубликовавших подробный отчет в двух томах с результатами тщательного анализа смертоносного радиоактивного пепла, который выпал на японское рыболовное судно после взрыва «грязной» водородной бомбы 1 марта 1954 г. около Бикини.

Эти исследования показали, что образование гигантского облака радиоактивной пыли, заразившего площадь в восемнадцать тысяч квадратных километров, не было вызвано присутствием в бомбе ни водорода, ни одного из двух расщепляющихся элементов — урана-235 или плутония, которые служат детонаторами в водородных бомбах.

Установлено, что благодаря странному чуду трансформации образование гигантского ядовитого грибообразного облака и более 90% взрывной силы бомбы мощностью пятнадцать мегатонн (тротиловый эквивалент пятнадцать миллионов тонн) приходятся на очень мирную разновидность урана — уран-238 — дешевый и самый распространенный вид элемента, составляющий более 99% всего природного урана.

Анализы, проведенные японцами, показали, что тайна «грязной» водородной бомбы заключается в успешном превращении урана «Доктор Джекилл» в уран «Мистер Хайд» *. При синтезе водородных элементов за одну десятимиллионную долю секунды, в течение которой бомба еще представляет единое целое, выделяется огромное количество нейтронов такой большой энергии, что они способны расщепить атомы урана-238.

В отличие от элементов обычной атомной бомбы, которые могут мгновенно взрываться при достижении сравнительно небольшой критической массы, для основного компонента водородной бомбы — урана-238 — нет предела, и это делает его особенно устрашающим для человечества. Так как уран-238 по своей природе является «мягким доктором Джекиллом» до момента взрыва, в бомбу можно поместить любое его количество в зависимости от того, какой мощности должен быть взрыв. Од- номегатонная бомба взорвет пятьдесят килограммов элемента «Джекилл и Хайд», а бомба в двадцать мегатонн— около тысячи килограммов этого «грязного» элемента.

Так как наличие вещества «Джекилл и Хайд» определяет степень загрязненности водородной бомбы (это в основном бомба из урана-238), очевидно, что единственной возможностью создать «чистую» водородную бомбу

* Названия «Доктор Джекилл» и «Мистер Хайд» взяты из фантастического рассказа Р. Стивенсона, в котором мягкий и воспитанный доктор Джекилл, выпив определенное снадобье, может превращаться в злого и распутного мистера Хайда.— Прим, переводчика.

является удаление «грязного» элемента. Но так как уран-238 образует не только 80—90% осадков, но п составляет почти 80% взрывной силы бомбы, то задача походит на предложение сделать омлет без яиц и яблочный пирог без яблок.

Единственная возможность получения «чистой» водородной бомбы, совершенно не образующей радиоактивных осадков, за исключением лишь небольшого их количества от атомной бомбы-детонатора,— это создание оружия, взрывная сила которого имеет своим источником исключительно процесс ядерного синтеза водорода. Но здесь природа выдвинула, казалось бы, непреодолимое препятствие. Для создания «чистой» водородной бомбы необходимо наличие двух тяжелых изотопов водорода — водорода-2 и водорода-3. Водород-2, или дейтерий, вдвое тяжелее обычного водорода и составляет 0,02% мировых водных запасов, из которых его можно легко выделить с помощью электричества. Но водород-3, или тритий, вес которого в три раза больше обычного водорода, исчез на Земле миллионы лет назад.

Тритий можно искусственно получить в ядерном реакторе при облучении легкого лития-6, который должен быть сначала отделен от тяжелого лития-7, составляющего 92,5% лития в природе. Нейтрон, выделяемый при делении урана-235 в реакторе, попадает в ядро лития-6, которое состоит из трех протонов и трех нейтронов. При этом образуются два газа — тритий, ядро которого состоит из одного протона и двух нейтронов, и гелий, ядро которого состоит из двух протонов и двух нейтронов. На общую массу ядер трития и гелия приходится, таким образом, три протона и три нейтрона ядра бывшего лития-6 плюс дополнительный нейтрон, образовавшийся при делении урана.

Получение трития в большом количестве, необходимом для создания запаса «чистых» водородных бомб порядка нескольких мегатонн с взрывной силой, создаваемой исключительно за счет синтеза дейтерия и трития (не принимая во внимание взрывную силу атомной бомбы-детонатора),— процесс исключительно дорогой, требующий наличия большого числа ядерных реакторов стоимостью много миллионов долларов.

Однако, как уже отмечалось, есть основания предполагать, что наши ученые разработали простой и дешевый метод получения трития в самой бомбе в ходе процесса синтеза. Это достигается помещением в бомбу специального твердого соединения — дейтерида лития, который состоит из лития-6 и водорода-2.

Когда атомная бомба-детонатор взрывается, нейтроны, выделяемые в ходе этого процесса, попадают в литий-6 и превращают его в тритий и гелий, как об этом уже ранее говорилось. Под влиянием температуры в 50 млн.°С тритий, полученный таким образом, образует с водородом-2 неустойчивое соединение, что приводит к гигантскому взрыву, вызванному исключительно «чистым» процессом синтеза трития и дейтерия. При этом выделяется незначительное количество опасных радиоактивных осадков.

Как отмечалось в докладе Комиссии по атомной энергии (июль 1956 г.), представленном Конгрессу, за уменьшение количества осадков и за возможность еще большего их уменьшения приходится платить сокращением мощности бомбы. Но бомба даже в одну или две мегатонны является достаточно мощной, чтобы разрушить любой большой город, и, таким образом, она выполняет свою миссию как мощное сдерживающее средство в нашем оборонительном арсенале. Более того, устранение «грязного» элемента делает бомбу гораздо легче.

Действительно, тихоокеанские испытания 1956 г. включали испытания не только водородных бомб мощностью порядка нескольких мегатонн, но и гораздо меньших водородных бомб, создание которых стало возможным в результате удаления тяжелого «грязного» изотопа. Эти небольшие водородные бомбы намного увеличили потенциал «чистого» оружия как средства обороны. Их можно использовать как боеголовки в радиоуправляемых ракетах, как мощное оборонительное средство в случае воздушного нападения и как транспортабельное оружие, которое может доставляться сверхзвуковыми реактивными самолетами.

Все эти известные факты позволяют сделать вывод, что нам удалось сделать водородную бомбу более «гуманной», ограничив ее громадную убийственную силу одним только огнем и взрывом и превратив ее из радиоактивного чудовища, которое черпает большую часть своих сил из «грязного» элемента, в оружие локального действия.

ГЛАВА 25

Алиса в стране грома

В момент испытания многомегатонной бомбы в атолле Эниветок, в нескольких сотнях километров от места испытаний, в самый момент взрыва у туземки Маршальских островов родилась девочка. Ее назвали Алисой, в честь Алисы Страусс — жены тогдашнего председателя Комиссии по атомной энергии, которая подарила молодой матери целое состояние из десяти свиней. Рано или поздно кто-нибудь будет называть эту девочку «Алисой в стране грома» *.

«Страна грома» — это большое пространство темно-синих и изумрудно-зеленых вод Тихого океана, занимающее площадь почти в миллион квадратных километров. Ее земные владения состоят из двух атоллов — Эниветок и Бикини — цепочки крохотных коралловых островков, окружающих огромные лагуны площадью в сотни квадратных километров. Когда приезжаешь туда, то попадаешь на остатки разбитых надежд созидателей Германской, а затем Японской империй. Например, на Энау — одном из островков атолла Эниветок — растет лес аккуратно посаженных кокосовых пальм. Все коралловое основание острова на несколько акров покрыто толстым слоем жирного чернозема. Тысячи тонн этого чернозема были перевезены до первой мировой войны из Шварцвальда для выполнения честолюбивого плана по превращению коралловых островков в богатые сельскохозяйственные колонии Германии.

Японцы, в свою очередь, превратили эти острова в опорные базы Микронезийской крепости, которая должна была служить одним из плацдармов для завоевания Тихоокеанского пространства. Сейчас Энау является местом отдыха американских обитателей «страны грома». Здесь есть клуб и бар с большим запасом напитков.

Я хорошо запомнил эти атоллы еще со своего первого посещения их во время операции «Перекресток» — первого атомного испытания па Бикини летом 1946 г. Главный остров атолла Бикини, под названием Бикини,

* По-английски созвучно названию популярной детской книги Льюиса Кэррола «Алиса в стране чудес».— Прим. перев.

был тогда настоящим маленьким раем. Покрытый высокими тенистыми пальмами и рощами кокосовых деревьев, остров со всех сторон омывался зелеными водами океана, в которых отражались кораллы.

Мое внимание тогда привлекла одна из рощ около пляжа. В свое время я предсказал, что ее сметет атомный взрыв, но ошибся. С тех пор роща получила название «роща Уильяма Л. Лоуренса». Роща сохранилась во всем своем великолепии. Но в остальном рай на острове напоминает библейский в двух отношениях: вход туда запрещен, так как на острове находятся совершенно секретные установки, а на пляже — крупная надпись: «Не ешьте плодов с деревьев, они отравлены». Почва, деревья и все их плоды стали опасно радиоактивными.

Аналогичные объявления висят на деревьях, которые растут в «перевезенном Шварцвальде». Они предупреждают о запретных плодах с древа знания атомного века.

День, намеченный для взрыва, получил условное название «День Д». Нам потребовалось целых четыре дня, чтобы завершить согласование перемещения кораблей, самолетов, материалов и людей, необходимых для проведения испытания. Эти четыре дня подготовки были известны как «Д минус 4», «Д минус 3», «Д минус 2» и «Д минус 1». После того как испытания пришлось несколько раз переносить на другой день из-за ветра, который от поверхности земли до высоты 30,5 тысячи метров дул в нежелательном направлении, уже нельзя было возвращаться к «Д минус 4», и мы застыли на «Д минус 2».

Так как окончательное решение о взрыве должно было быть принято в последнюю минуту, мы, ложась спать, не знали, что принесет ночь. Испытание должно было состояться за час до рассвета, поэтому мы каждый раз просили разбудить нас в четыре пятнадцать ночи. Моряк, на обязанности которого лежало будить нас, прибывал точно в положенное время и объявлял: «Четыре пятнадцать, сэр, вам вставать не надо». Даже утром в день «Д», назначенный для испытания, когда моряк сказал только: «Четыре пятнадцать», я не знал, не отменят ли испытание в последнюю минуту. Так уже происходило дважды.

Фотографам было запрещено делать снимки, пока не пройдет пятнадцать секунд после взрыва. Когда сотрудник безопасности отсчитывал четверть минуты, на небе появилось маленькое облачко, а к пятнадцатой секунде оно уже почти скрыло величественное зрелище огненного шара. Проклятия фотографов все еще звучат в моих ушах.

Я никогда не забуду заголовка к заметке одного корреспондента вечерней газеты. Хотя он являлся видным политическим репортером из Вашингтона, его знания ядерной терминологии были довольно элементарны. Заголовок выглядел так:

«Мегатонна, мегатонна, это чертовская бомба!»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Оглядываясь назад

ГЛАВА 26

Свет из глубин

Атомному «восходу» в Аламогордо в июле 1945 г. предшествовала заря, которая начала заниматься почти полвека назад. Первые слабые проблески этой зари, невидимые человеческому глазу, появились в один облачный парижский день 1896 г. на фотографической пластинке в темном ящике стола, где ее хранил рассеянный профессор физики. Как ни странно, заря новой эры на Земле, достигшая своей кульминации почти через пятьдесят лет, и свет не солнечного

происхождения явились следствием того, что в тот серый зимний день солнце было спрятано за тучами. Прошло еще несколько лет, прежде чем смысл этого свечения был понят и его значение правильно истолковано.

Странное свечение из внутреннего мира, казавшееся в то время сверхъестественным, было впервые замечено Анри Беккерелем — профессором физики Парижского музея естественной истории. Он был признанным всемирным авторитетом в области люминесценции — способности некоторых веществ испускать свет после воздействия на них солнечных лучей или других видов излучения. В это время, в начале 1896 г., его особенно интересовали рентгеновские лучи — эта глубокопроникающая радиация, случайно открытая в Германии в ноябре 1895 г. Вильгельмом Конрадом Рентгеном. Больше всего привлекло его внимание предположение великого математика Анри Пуанкаре о том, что между рентгеновскими лучами и люминесценцией стекла рентгеновской трубки в месте выхода лучей существует прямая связь. Если это так, рассуждал Беккерель, люминесценция естественных веществ также может сопровождаться испусканием рентгеновских лучей, а значит, рентгеновские лучи можно получать более просто и экономично, без рентгеновских трубок и высокого напряжения.

Известие об открытии рентгеновских лучей потрясло мир. Эти таинственные лучи обладали способностью проникать через тело, одежду, дерево и металл. Люди говорили, что лучи буквально «видят сквозь все», могут проникать через стены домов и перегородки комнат, сквозь одежду. Каждая викторианская красавица могла стать леди Годайвой *, беспомощной под взглядом любопытных, вооруженных биноклями с рентгеновскими лучами. Викторианские девушки краснели при одном упоминании о рентгеновских лучах, а пожилые джентльмены с удовольствием вели беседы на эту тему в своих клубах.

Газеты всего мира публиковали всевозможные фантастические рассказы со страшными изображениями костей рук и ног живых людей. У воскресных приложений был бум. Некоторые нью-йоркские газеты писали о

* Женщина из средневековой английской легенды, которая в обнаженном виде проехалась верхом на коне по улицам Ковентри.— Прим, перев.

том, что новые лучи могут фотографировать души умерших. Одна газета сообщила, что в Колледже врачей и хирургов рентгеновские лучи применяются для проектирования анатомических диаграмм прямо в мозг студентов, что дает им более прочные знания, чем обычные методы учебы.

Один член законодательного собрания в Нью-Джерси внес в палату представителей законопроект, запрещающий использование рентгеновских лучей в театральных биноклях. Одна лондонская фирма рекламировала одежду, «обеспечивающую защиту от рентгеновских лучей». А лондонская «Пэлл Мэлл газетт» метала громы и молнии в передовой статье: «Нам надоели рентгеновские лучи. Возможно, самое лучшее, что надо сделать цивилизованным странам,— это объединиться и сжечь все рентгеновские лучи, казнить всех изобретателей, собрать все оборудование в мире и утопить его в океане. Пусть рыбы разглядывают свои кости, если им угодно, но не мы».

Однако для Анри Беккереля рентгеновские лучи являлись новым мощным прожектором, способным осветить темные «пещеры» природы. Прежде всего он должен был установить, связано ли каким-либо образом рентгеновское излучение с люминесценцией. Ответ на этот вопрос должны были дать два простых опыта. Во- первых, надо подержать на солнце подходящее вещество, пока оно не начнет сильно люминесцировать. Тогда ученый сможет определить, обладает ли люминесценция способностью рентгеновского излучения засвечивать фотографическую пластинку, завернутую в непроницаемую для обычного света толстую темную бумагу.

Отец Анри, Эдмон Беккерель, тщательно изучал явление люминесценции и связанное с ним явление фосфоресценции. В результате исследований в музее была собрана большая коллекция веществ, обладающих одним из этих свойств. Неизвестно почему, но Анри выбрал из коллекции соль урана — того самого элемента, который через сорок три года открыл эру атомного века.

Почему он взял именно соль урана? Чутье? Научная интуиция? Простая случайность? Никто этого не знает. Но независимо от причины можно считать одним из самых странных совпадений в истории то, что Беккерель выбрал один единственный естественный элемент, который можно использовать как атомное топливо или взрывчатое вещество, один единственный элемент, без которого нельзя создать ни атомную, ни водородную бомбу, ни атомные реакторы.

Из сотен образцов он взял лишь один, который был ключом к атому.

Взяв образец, Беккерель выставил его на солнце, пока не началась сильная люминесценция, а затем поместил рядом фотографическую пластинку, завернутую в черную бумагу, непроницаемую для обычного света. Он был вознагражден радостью искателя, которому природа открывает важный секрет. Проявив тщательно защищенную от обычного света пластинку, Беккерель к своему восторгу увидел, что она потемнела под действием каких- то таинственных лучей, которые проникли сквозь темную бумагу, а это было характерным для рентгеновских лучей. Без сомнения, сильная люминесценция могла вызывать рентгеновское излучение. Необходимо лишь подержать люминесцирующее вещество на солнце.

Но пока он готовился еще раз повторить свой эксперимент, тяжелые черные тучи закрыли солнце, которое ему было нужно для люминесценции урана.

И тут произошла одна из тех странных случайностей, которые имеют огромные последствия. Так как солнечного света не было и опыт был отложен, Беккерель положил в ящик стола нераскрытую пачку свежих фотографических пластинок, завернутых, как обычно, в толстую темную бумагу во избежание засвечивания. А сверху на пластинки он совершенно неумышленно положил кусочек соли урана.

Однако, когда в течение двух последующих дней солнце так и не появилось, Анри Беккерель стал терять терпение, но тут вспомнил, что, прежде чем тучи закрыли солнце, он в течение нескольких мгновений держал образец урана на солнечном свете. Зная, что некоторые соли урана фосфоресцируют, т. е. продолжают светиться в течение некоторого времени в темноте после того, как их подвергли действию солнечного света, Анри решил проверить, не заставило ли даже кратковременное солнечное облучение испускать рентгеновские лучи соль урана.

К своему величайшему изумлению, проявив пластинки, Беккерель обнаружил, что они потемнели гораздо сильнее, чем в предыдущих опытах, когда уран подвергался воздействию более яркого солнечного света и в течение более длительного времени. Поставив еще один опыт с новыми пластинками и образцом урана, который не был подвергнут солнечному облучению, он вскоре убедился, что солнечное облучение не влияет на потемнение фотографической пластинки. Внутри урана находилось другое «солнце», которое выделяло лучи гораздо более мощные, чем солнечный свет.

Дальнейшие опыты показали, что лучи, получившие сначала название лучей Беккереля, не зависят от внешних условий. Что еще более поразительно, сила излучения оставалась неизменной в течение любого промежутка времени. «Куст пожирался огнем и при этом оставался нетронутым».

Беккерель открыл радиоактивность — явление, которое дало человеку самый важный ключ к Вселенной и открыло ему ворота в новые миры, сверкающие столь ярко, что человеческий глаз мог различить лишь их контуры.

ГЛАВА 27

Видение в сарае для трупов

Эти таинственные лучи, испускаемые ураном и открытые Беккерелем, явились первым предвестником существования новой силы в природе, силы, которая через несколько лет была признана основной движущей силой космоса. Эта сила заключена в сердце вещества — в ядрах атомов, из которых состоит вся Вселенная.

Но через шесть лет, в 1902 г., человеческие глаза увидели исходящие из вещества лучи космического огня, когда Мария и Пьер Кюри наконец выделили несколько гранов радия из тонны урановой смолки — основной урансодержащей руды.

Действительно, открытие радия в 1898 г. самой знаменитой в истории науки супружеской парой и получение первых ничтожных кусочков этого чудесного элемента после почти четырехлетпего титанического труда неизбежно шаг за шагом привело через тридцать шесть лет запутанного пути к атомному веку.

Марии Кюри-Склодовской, уроженке Польши, шел тогда тридцать второй год. Пьер Кюри, блестящий ученый и преподаватель физики и химии в муниципальной школе, был на восемь лет старше. Они поженились в 1895 г.; их первая дочь, Ирен, родилась в 1897 г., а вторая, Ева,— в 1904 г. В течение одиннадцати лет, вплоть до смерти Пьера в 1906 г.— он попал под фургон с пивом,— жизнь супругов была счастливой. История их любви— одна из самых красивых. Всю свою жизнь они посвятили друг другу и поискам нового.

Супруги Кюри открыли новый элемент, даже два элемента, заметив, что отходы урановой смолки после извлечения урана выделяют радиацию более мощную, чем радиация урана. Тщательно фракционируя отходы руды и определяя способность каждой фракции ионизировать воздух, Мария обнаружила, что одна из них испускает особенно сильное излучение. Мария пришла к выводу, что обнаружен неизвестный до сих пор элемент. Она назвала его полонием в честь порабощенной царизмом Польши, которую она покинула семь лет назад и переехала во Францию в поисках свободы и знаний.

К ее исследованиям подключился муж. Совместными усилиями они обнаружили, что излучение в отходах урановой смолки шло не от одной, а от двух различных в химическом отношении фракций. Это могло означать только одно: кроме полония руда содержит какой-то другой неизвестный радиоактивный элемент. В статье, опубликованной ими на следующий день после рождества 1898 г. в «Трудах Французской Академии наук», Мария и Пьер Кюри предложили назвать новый радиоактивный элемент радием.

«Радиоактивность радия должна быть огромной»,— сообщали они академикам, которые, как и все академики с незапамятных времен, относились к их открытию довольно скептически.

«Ну, мы им докажем»,— сказали Мария и Пьер Кюри.

И они начали один из самых смелых научных подвигов— настоящие аргонавты в поисках сокровища, гораздо более ценного, чем золотое руно. Искали два таинственных и исключительно редких элемента, постоянно посылавших сигналы на языке, до сих пор неведомом человеку. Но для того чтобы расшифровать код, скрытый в послании двух элементов, надо было добыть ощутимое количество, по крайней мере несколько гранов полония или радия из горы урановой смолки, в которую их спрятала природа.

Мария и Пьер четыре года непрерывно трудились в жалком сарае, в самых ужасных условиях, прежде чем смогли выделить ничтожное количество неуловимого радия. В начале 1899 г., когда они начали работу с тонной отбросов производства урановых солей (подарок австрийского правительства), они надеялись, что из нее можно будет получить около десяти килограммов радия и полония. Однако после четырехлетнего изнурительного труда был выделен всего жалкий дециграмм (одна десятая грамма) соли радия из целой тонны смолки — одна часть на десять миллионов!

Как мы сейчас знаем, в урановой смолке содержится 3 —4 • 10-7% радия. В тонне минерала, содержащего 60% Урана, имеется лишь 0,2 грамма радия. Как ни мало это количество, оно в пять тысяч раз больше содержания полония, и Кюри установили, что выделить полоний в чистом виде невозможно. Они смогли обнаружить это вещество, так как его излучение в четыре тысячи раз интенсивнее, чем радия, т. е. одна часть полония выделяет радиацию, равную радиации четырех тысяч частей радия.

Деревянный сарай с дырявой крышей, в котором родился новый век в физике, раньше служил студентам медицинского факультета Сорбонны для препарирования во время занятий по анатомии. Затем его забросили, так как он не подходил для хранения трупов. Летом в сарае стояла удушающая жара, зимой было страшно холодно. Когда шел дождь, вода капала через дырявую стеклянную крышу на рабочие столы и на пол. Старая чугунная печка с ржавой трубой почти не грела. Самодельные установки Кюри не были снабжены вытяжными трубами для удаления ядовитых газов, поэтому значительную часть работы им пришлось выполнять на открытом воздухе во дворе.

«В этом жалком старом сарае,— писала впоследствии Мария,— прошли самые лучшие и счастливые годы нашей жизни, годы, полностью посвященные работе. Часто мне целыми днями приходилось помешивать кипящую массу металлической палкой в рост человека. Вечером я падала от усталости».

Являясь как бы повитухами при рождении двух новых элементов, Пьер и Мария одновременно растили свою дочь.

Так проходили годы. Новому столетию исполнилось два года, а Ирен Кюри — четыре. Огромная гора урановой смолки была постепенно превращена в высококонцентрированные растворы, обладающие сильной радиоактивностью. Многочисленные стеклянные колбы с этими растворами стояли на старых столах и полках заброшенного сарая для трупов. По мере того как растворы в колбах обогащались радием, Мария становилась все более нетерпеливой, а их жалкий сарай все больше превращался в храм.

«Я не знаю, что это будет и на что оно будет похоже»,— говорила она, а Пьер отвечал: «Я хотел бы, чтобы у него был очень красивый цвет».

И, наконец, наступил тот осенний вечер 1902 г., который Мария запомнила на всю жизнь, вечер, когда звезды падали на крышу сарая на улице Ломон. Мария покормила и выкупала Ирен, уложила ее в постельку и долго сидела в темноте, пока ребенок не уснул. Затем она на цыпочках спустилась по лестнице к Пьеру, который ходил взад и вперед по комнате, и занялась шитьем — стала подрубать новый фартук для Ирен. Однако вскоре ею овладело беспокойство.

«Давай на минутку сходим и посмотрим, что у нас там делается»,— сказала она.

Пьер также хотел вернуться в сарай, который они покинули два часа назад; как писала Ева Кюри в известной биографии своей матери «Мадам Кюри», «радий, интересный, как живое существо, манящий, как любовь, звал их к себе».

Вместе с дедушкой Кюри — врачом, отошедшим уже от дел, который жил с молодыми супругами после смерти своей жены и помогал в уходе за их дочерью, Мария и Пьер шли рука об руку на свидание со своей судьбой.

Пусть Ева сама расскажет об этом вечере:

«...они пришли на улицу Ломон и пересекли небольшой дворик Пьер вставил ключ в замок. Дверь заскрипела, как скрипела тысячи раз, и впустила в их царство, в мир их мечты.

«Не зажигай лампу»,— сказала Мария в темноте Потом она добавила со смехом: «Помнишь тот день, когда ты сказал мне: «Я хотел бы, чтобы радий был красивого цвета?»

Действительность оказалась более очаровательной, чем простое желание Пьера. У радия было нечто лучшее, чем «красивый цвет»: он сам по себе светился. И в мрачном сарае, где за неимением шкафов драгоценные стеклянные колбочки стояли на столах или на полках, прикрепленных к стенам, они увидели их контуры, освещенные фосфоресцирующим голубоватым светом.

«Смотри!.. Смотри!» — прошептала Мари.

В кромешной темноте она осторожно двинулась вперед, огляделась, нашла соломенное кресло и, не промолвив ни слова, села. Их лица были повернуты к бледному сиянию, таинственному источнику радиации, к радию — их радию. Мария наклонилась вперед. Она смотрела на радий, как всего час назад смотрела на спящего ребенка.

Пьер осторожно коснулся ее волос.

Она навсегда запомнила этот волшебный вечер».

Все человечество также никогда не забудет об этом видении в сарае для трупов.

ГЛАВА 28

Цитадель космоса

Таинственный зеленовато-голубой свет, который наблюдали Пьер и Мария Кюри в тот вечер 1902 г., был поистине сигналом из другого мира. Хотя они не смогли понять до конца смысл странного свечения в заброшенном сарае, тем не менее интуитивно чувствовали, что прибыли на берега нового царства материи, в котором никогда до сих пор не бывал человек.

Как мы поняли лишь недавно, полвека спустя, свет в том жалком сарае означал, что на Земле можно зажечь огонь, в миллионы раз более мощный, чем обычный. Источник его был тот же, что и сверхсолнца, которое вспыхнуло над пустыней Нью-Мексико в июле 1945 г. С того момента, как он был увиден, наступление атомного века стало неизбежным. Человек достиг самого критического для него за все время своего существования поворотного пункта.

Вскоре свет, увиденный супругами Кюри, заинтересовал Эрнеста Резерфорда, уроженца Новой Зеландии, сотрудника физического факультета Мак-Гиллского университета в Монреале (Канада). В руках выдающегося ученого этот свет превратился в мощный прожектор, освещающий темный лабиринт вещества, сердце атомов — кирпичиков, из которых построен Космос.

При свете этого прожектора Резерфорд сделал великое открытие — почти все количество вещества, из которого состоит Вселенная, сосредоточено в неизмеримо малых, положительно заряженных ядрах, находящихся в центре атомов. Он открыл внутреннюю цитадель материальной Вселенной — ядро атома.

Ядро, как скоро понял молодой Резерфорд, содержит 99,98% вещества атома, и, однако, о чудо, занимает всего одну триллионную часть его объема. Это означало, что атом, а следовательно, и все вещество, составленное из атомов, почти полностью состоит из пустоты. А это, в свою очередь, означало, что плотность вещества в ядре в сто триллионов раз больше обычной плотности вещества на Земле.

Излучение радия показало, что атом в целом — это миниатюрная модель солнечной системы. Положительное ядро — это «солнце», а вокруг него, подобно планетам, вращаются по определенным орбитам отрицательно заряженные электроны. Эти орбиты находятся на сравнительно большом расстоянии от «солнца», и диаметр их в десять тысяч раз больше, чем диаметр ядра.

Дальнейшие исследования открытых Резерфордом новых горизонтов микромира, которые были проведены Альбертом Эйнштейном, Максом Планком и Нильсом Бором, вскоре показали, что ядра являются источниками энергии, движущей мир во всем его бесконечном разнообразии, источником силы, без которой Вселенная и материя, из которой она состоит, никогда не могли бы возникнуть.

Человек дошел до Последней границы, которую он никогда не сможет переступить.

❖ ❖ ❖

И однако задолго до открытия ядра и фонтанирующей скважины огромной энергии внутри него стало ясно, что огни, горящие в радии, и свет, излучаемый им, шли из источника, неизвестного до сих пор на Земле.

С самого начала супруги Кюри поняли, что радий обладает свойствами, которые не подчиняются известным законам природы. Они своими глазами увидели библейское чудо — горящий куст. «И он посмотрел, и куст загорелся пламенем, и куст не сгорел в огне». Перед ними было вещество, которое день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем излучало свет и тепло с одинаковой силой, без малейшего намека на то, что может сгореть до конца.

Они не могли ни ускорить, ни замедлить этот процесс, ни повлиять на него изменением внешних условий. Не влияли на него и никакие изменения температуры или давления.

Даже помещение радия в бескислородную среду не изменило хода процесса, хотя ни одно топливо не может гореть без кислорода.

Этот горящий куст в XX веке сулил не только одному народу, а всем народам мира «вывести их... к Земле обетованной, изобилующей молоком и медом».

Через два года после того, как супруги Кюри увидели свет в сарае для трупов, первым, кто открыл новую «Землю обетованную», был молодой человек двадцати пяти лет — Альберт Эйнштейн.

ГЛАВА 29

Один из „творцов Вселенной"

В 1904 г. Альберта Эйнштейна, бывшего тогда скромным молодым человеком двадцати пяти лет, можно было видеть с детской коляской на улицах Берна (Швейцария). Время от времени, не обращая внимания на идущий транспорт, он останавливался, вынимал блокнот, который лежал в коляске рядом с его сыном Альбертом, и писал какие-то математические знаки.

Эти формулы породили одну из самых замечательных идей в ходе вековой борьбы человека за овладение тайной Вселенной. На их основе возникла атомная бомба, которая, если смотреть с точки зрения интеллектуальной и духовной истории человечества, может оказаться, как горячо надеялся Эйнштейн, лишь небольшим «побочным продуктом».

С помощью этих формул Эйнштейн создавал теорию относительности. В детской коляске вместе с его маленьким сыном была запись эйнштейновской Вселенной, громадной, конечной и бесконечной четырехмерной Вселенной, по сравнению с которой привычная Вселенная, существующая в абсолютном трехмерном пространстве и абсолютном времени прошлого, настоящего и будущего, становилась простой субъективной тенью.

В свободное время после утомительного рабочего дня в Правительственном патентном бюро в Берне, где он работал инспектором с окладом 600 долларов в год, Эйнштейн созидал свою Вселенную.

Через несколько месяцев, в 1905 г., эти записи из блокнота были опубликованы в научных журналах и ознаменовали собой начало новой эпохи. Одна из работ, озаглавленная «К электродинамике движущихся тел» и занимавшая всего тридцать одну страницу, являлась первым изложением того, что впоследствии стало известно как специальная теория относительности. Ни сам Эйнштейн, ни мир, в котором он жил, ни человеческое представление о Вселенной не могли оставаться неизменными после этого.

В последующие годы Эйнштейн опубликовал много научных работ, отличавшихся необыкновенной оригинальностью и интеллектуальной смелостью. Братство физиков, особенно видные физики, с самого начала поняли, что среди них появился новый гений. А с течением времени его слава проникла в другие научные круги, и к 1920 г. имя Эйнштейна стало синонимом теории относительности, о которой в то время была распространена шутка, что эту теорию могут понять лишь двенадцать человек во всем мире.

Это была специальная теория относительности, которая выражается всемирно известным математическим уравнением: Е = mc^2, где Е означает энергию, т — массу, с2 — квадрат скорости света.

В уравнении этом — настолько простом, что оно понятно любому школьнику,— выражена одна из самых смелых идей в истории человечества, а именно: масса и энергия, которые до 1905 г. считались совершенно различными категориями, на деле представляют собой различные проявления одной и той же реальности.

Эйнштейновская формула раскрыла изумленному и сперва скептически настроенному научному миру, что масса — это энергия, так сказать, в замороженном состоянии, а то, что мы в обиходе именуем энергией (тепло, свет, электричество, движение)—это проявление материи в «текучей» форме, как лед — это вода в твердом состоянии, а вода — лед в жидком состоянии.

Следовательно, вся энергия независимо от того, в какой форме она находится,— луч ли это света, электрический ток или движущийся предмет,— на деле представляет собой материальную субстанцию с определенной массой, причем чем больше энергия, тем больше ее масса.

Предмет при дневном свете весит больше, чем тот же предмет в темноте. Горящая электрическая лампочка тяжелее, чем лампочка незажженная. Стакан горячего чая весит больше, чем такое же количество холодного чая. Энергия движения, приданная мячу бейсболистом, делает мяч тяжелее такого же мяча, находящегося в состоянии покоя. Когда мяч ловят, дополнительный вес его энергии движения передается в перчатку игрока в виде тепла. Две половинки земляного ореха весят меньше, чем целый орех; разница в весе равняется энергии, которая удерживала две половинки вместе. И по той же причине две половинки расщепленного атома весят меньше целого атома, а разница приходится на энергию, с помощью которой две половинки атома удерживаются вместе.

Формула показывала, что масса т, равная одному грамму, заключает в себе в замороженном состоянии энергию, равную в эргах (единицах энергии) квадрату скорости света в сантиметрах в секунду. Так как скорость света равна 30 миллиардам сантиметров в секунду, то в одном грамме вещества содержится в замороженном состоянии энергия в 900 миллиардов эрг, или 25 миллионов киловатт-часов. Это равно энергии гидроэлектростанции Гранд Кули Дэм, вырабатываемой при ее полной мощности в течение двенадцати с половиной часов.

Первое подтверждение формулы, как предположил сам Эйнштейн, очевидно, заключается в неисчерпаемости энергии, излучаемой вновь открытыми радиоактивными элементами— радием и полонием. Эта формула явилась одним из краеугольных камней в современной концепции атома, которая привела к открытию того, что вся энергия Вселенной заключена в атомном ядре.

Но самое большое доказательство, самое яркое подтверждение, которое когда-либо давалось умственной концепции, было получено утром 16 июля 1945 г. при взрыве первой атомной бомбы в пустыне Нью-Мексико. Для всего остального мира это было продемонстрировано уничтожением Хиросимы и Нагасаки.

Взрыв атомной бомбы означал первое на Земле превращение массы в энергию, осуществленное в большом масштабе. В каждой из атомных бомб небольшое количество массы урана-235 или плутония было «разморожено» и сделано «текучим». Общее количество превращенной массы равнялось приблизительно одному грамму, т. е. около 2/б массы десятицентовой монетки, зато освобожденная энергия была эквивалентна более чем 20 000 тонн тротила.

Как ни странно, именно Эйнштейн, выдающийся пацифист своего века, подписал историческое письмо президенту Рузвельту, призывая его начать работу по созданию атомной бомбы. И хотя с началом работ не очень торопились, сомнительно, что кто-либо другой, кроме Эйнштейна, мог заставить президента обратить внимание на дело, которое в то время казалось более фантастичным, чем любой роман Жюля Верна или Герберта Уэльса.

Ни один человек не получил при жизни такого всеобщего признания, как Альберт Эйнштейн. Неизвестный клерк Патентного бюро в Швейцарии, он неожиданно взлетел, как ракета, над современным ему интеллектуальным миром и был признан научной элитой и всем миром как один из гигантов человеческой мысли.

Эйнштейну было всего двадцать шесть лет, когда он впервые объявил миру свою специальную теорию относительности, которая произвела революцию в человеческих представлениях о пространстве и времени, материи, энергии и свете и дала совершенно новое и гораздо более глубокое представление о Вселенной. Ему было тридцать шесть лет, когда он изложил свою общую теорию относительности, значительно расширившую сферу применения специальной теории и явившуюся основой новой революционной концепции тяготения. Но это не было единственным вкладом, который он внес в человеческое знание.

За последние пятьдесят лет современная наука сделала большой шаг вперед благодаря двум концепциям, имеющим огромное значение. Одной из них была теория относительности, другой — квантовая теория, раскрывающая основные свойства материи и излучения и принципы их взаимодействия. Хотя Макс Планк являлся основателем квантовой теории, установив, что излучение происходит не непрерывно, а определенными дозами, или квантами, именно Эйнштейн превратил эту теорию в одну из основ современной науки и заложил фундамент современного представления о силах, действующих во Вселенной.

Эйнштейн дал первое объяснение фотоэлектрического эффекта, объяснение принципа, который лежит в основе фотоэлемента, сделавшего возможным создание звукового кино, радио, телевидения, видеотелефона, электронного микроскопа и многих других великих открытий современности. Он первым объяснил явление, известное как броуновское движение, которое являлось лучшим прямым доказательством существования молекул и которое позволило человеку впервые наблюдать за их движением и определять их число в любом данном объеме*.

«Теория относительности Эйнштейна,— писал Бертран Рассел в 1924 г.,— является, вероятно, величайшим синтетическим достижением человеческого интеллекта до наших дней. Она суммирует математические и физические знания, накопленные более чем за 2000 лет. Чистая геометрия от Пифагора до Римана, динамика и астрономия Галилея и Ньютона, теория электромагнетизма, созданная на основе исследований Фарадея, Максвелла и их последователей,— все они влились, в несколько измененном виде, в теорию Эйнштейна».

Прогресс человечества в значительной степени определяется интеллектуальным синтезом того, что ранее представляли собой не связанные друг с другом концепции.

Синтез Фарадеем магнетизма и электричества в объединенную концепцию электромагнетизма привел к открытию им закона электромагнитной индукции — основного принципа работы динамомашины, открывшего век электричества.

Синтез Максвеллом на основе одних только математических выкладок электромагнетизма и света привел к открытию электромагнитных волн и, таким образом, к веку радио и телевидения.

Аналогичным образом формулы Эйнштейна, которые объединили пространство и время, массу и энергию, привели к наступлению атомного века и одновременно дали человеку новое представление о его Вселенной.

По мнению Джорджа Бернарда Шоу, за всю известную нам историю человечества лишь восемь человек —

* Броуновское движение впервые научно объяснил французский ученый Пьер Перрен, поставив свои знаменитые четыре опыта.— Прим, научн., ред.

Пифагор, Аристотель, Птолемей, Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон и Эйнштейн — смогли синтезировать всю совокупность знаний своего века в новое представление о Вселенной, более грандиозное, чем представления их предшественников.

«Даже среди этих восьми человек,— добавил Шоу,— я должен отметить некоторых особо. Я бы назвал их «Творцами Вселенной», в то время как остальные лишь подправляли Вселенную. Лишь трое из них создавали Вселенные». Хотя он не назвал этих троих, вполне ясно, что Эйнштейн был одним из них, очевидно, вместе с Пифагором и Ньютоном.

Всю свою жизнь Эйнштейн провел в уединении на вершине научного Синая, откуда время от времени спускался с новыми всеобъемлющими законами, которые объясняли тайны мироздания. В своих поисках нового понимания основных законов, управляющих Вселенной, он искал простые общие принципы, определяющие различные проявления космоса. В своих специальной и общей теориях относительности, которые произвели самую величайшую революцию в умах людей после открытия Ньютона, он объединил понятия пространства и времени, массы и энергии, тяготения и инерции — всего того, что в то время считалось самостоятельными, абсолютными категориями,— в единую всеобъемлющую концепцию.

Но, совершив то, что Рассел называет «величайшим синтетическим достижением человеческого интеллекта», Эйнштейн все еще сталкивался с фактом, который глубоко его беспокоил: Вселенная, какой она открылась ему через призму теории относительности, казалось, двигалась двумя параллельными потоками, или «полями»,— гравитационным и электромагнитным. Причем лишь первый мог быть непосредственно объяснен геометрией мира — кривизной четырехмерного единства пространства и времени. Убежденный, что оба потока имеют общее начало во все еще скрытой от него космической геометрии, Эйнштейн посвятил всю свою жизнь, начиная с 1916 г. и до смерти, поискам общей природы двух главных космических потоков.

С преданностью жреца науки в течение более половины своей жизни он искал простую систему логически связанных между собой законов, выраженных математическими формулами, которые объединили бы гравитационное поле с электромагнитным в «теорию единого поля».

Таким образом, Эйнштейн собирался свести всю материальную Вселенную к нескольким основным понятиям, которые бы объединили все многообразные и, казалось бы, не связанные друг с другом явления в единую всеобщую систему.

Но заветная цель ускользала от него, как призрак, и постепенно привела его к изоляции в научном мире. В 1929 г., после тринадцати лет огромных усилий, ему показалось, что он достиг цели, однако, тщательно все проверив, понял, что ошибся.

В 1950 г. Эйнштейн считал, что до цели осталось рукой подать и что он преодолел «все препятствия, за исключением одного». В марте 1953 г. он был убежден, что, наконец, преодолел это единственное препятствие и, таким образом, добился успеха, венчающего работу всей его жизни. Однако он с горечью замечал, что «не нашел еще практического способа сопоставить теорию с экспериментальными данными»,— критическое испытание для любой теории.

Самым неприятным было то, что в его теории поля не нашлось места для атома и его составных частиц (электронов, протонов и нейтронов), которые казались «аномалиями в поле», как ложка дегтя в огромной бочке меда. Несмотря на эти недостатки, его уверенность в том, что концепция чистого поля, свободного от «аномалий», т. е. концепция строения атома как частицы и атомного характера энергии, является единственным правильным подходом к упорядочению Вселенной и что со временем у «поля» найдется место для «непослушного ребенка» микрокосмоса — атома и громадных сил, заключенных внутри него.

За поисками Эйнштейном объединенной теории поля— на деле поисками единой системы законов, управляющих Вселенной звезд и галактик и Вселенной атомов, из которых состоят звезды и галактики,— стоял один из величайших научных споров в истории человеческой мысли, касающийся основных положений, разделяющих философов в течение многих веков: монизм против дуализма, последовательность против прерывистости, причинность против случайности, свободная воля против детерминизма.

Эйнштейн верил, что физическая Вселенная — это одно непрерывное поле, управляемое логической системой законов, в соответствии с которыми каждое индивидуальное событие неумолимо управляется неизменными законами причинности. С другой стороны, огромное большинство современных физиков отстаивают квантовую теорию и как следствие ее — прерывность Вселенной, состоящей из отдельных частиц и квантов (атомов) энергии, где вероятность заменяется причинностью и детерминизм — случайностью.

В соответствии с квантовой теорией, одним из основателей которой был сам Эйнштейн, физическая Вселенная двойственна по своей природе: все в ней обладает свойствами и частиц, и волн. Эта теория (относится только к атому, в то время как теория относительности применима и ко Вселенной в целом) является одним из краеугольных камней гейзенбергского принципа неопределенности, в соответствии с которым невозможно заранее предсказать отдельные события, так как все знание основывается на вероятности и в лучшем случае может выполнять функции статистики в природе. Более того, принцип неопределенности вел к принятию современными физиками (за исключением Эйнштейна) положения о том, что детерминизма и причинности в природе нет.

Эйнштейн находился в гордом одиночестве. Признавая, что с помощью квантовой теории были блестяще раскрыты многие тайны атома и явление радиации, которые не могла объяснить ни одна другая теория, он тем не менее настаивал, что теория прерывистости и неопределенности, двойственности частицы и волны, и Вселенной, не управляемой причиной и следствием, является «незаконченной теорией» и в конечном счете будут открыты законы последовательной единой Вселенной; зная их, можно будет предсказывать любое событие.

«Не могу поверить,— говорил он,— что бог играет в кости с космосом». «Скорее,— говорил он в другой раз,— бог хитроумен, но он не зловреден».

Как это ни парадоксально, с течением времени образ Эйнштейна — человека стал все более и более туманным, а легенды о нем все шире распространялись среди масс. Люди знали его не только как создателя теории Вселенной, смысл которой они и не надеялись понять, но и как гражданина мира, одного из выдающихся духовных руководителей века, символ человеческого духа и его возвышенных надежд.

Доктор Филипп Фрэнк, биограф Эйнштейна, писал о нем в 1947 г.:

«Мир, окружавший Эйнштейна, сильно изменился с тех пор, как он опубликовал свои первые открытия..., но его отношение к окружающему миру не изменилось. Он остался индивидуалистом, который предпочитал не вступать в общественные отношения, и в то же время продолжал быть борцом за социальное равенство и братство людей.

Многие выдающиеся ученые жили в знаменитом университетском городке (Принстоне), но ни один из них не видел в Эйнштейне очередную знаменитость города. Для жителей Принстона, как и для всего мира, он был не просто великим ученым, а скорее легендарной фигурой двадцатого века. Дела и слова Эйнштейна не просто записывались и обсуждались как факты, а каждое его слово имело символическое значение...»

«Святой», «благородный», «милый» — так характеризовал его каждый, кто знал его хотя бы немного. Он излучал юмор, теплоту и доброту. Он любил шутки и живо на них реагировал.

Жители Принстона часто видели Эйнштейна во время прогулки; знакомая фигура — и все же незнакомец, сосед— и в то же время гость из другого мира. По мере того как он старел, его потусторонность возрастала, однако человечность не ослабевала.

Эйнштейн не придавал никакого значения своему внешнему виду. Принстонцы, молодые и старые, вскоре привыкли видеть длинноволосую фигуру в свитере и неглаженых широких брюках, с вязаной шапкой на голове.

«Моя нелюдимость всегда находилась в странном противоречии со страстным стремлением к социальной справедливости и социальной ответственности,— писал он.— Я — лошадь, годная для одной упряжки, и не создан для тандема. Я никогда не принадлежал всем сердцем стране или государству, друзьям или даже моей семье. Эти связи всегда сопровождались некоторой отчужденностью, и желание уйти в себя усиливалось с годами.

Иногда такая изоляция горька, но я не жалею, что лишен понимания и симпатии других людей. Конечно, я что-то теряю от этого, но я вознагражден независимостью от обычаев, мнений и предрассудков других людей, и меня не соблазняет перспектива воздвигнуть душевное равновесие на таких зыбких основах».

Эта независимость взглядов часто делала Эйнштейна объектом споров, если он отстаивал какое-нибудь крайне непопулярное дело. В Германии во время первой мировой войны он объявил себя убежденным пацифистом и навлек на свою голову бурю злобной ругани со всех сторон. Когда, нарушив договор, немцы вторглись в Бельгию, выдающиеся деятели немецкого искусства и науки подписали «Манифест 92 германских интеллигентов», где утверждалось, что «германская культура и германский милитаризм» идентичны. Эйнштейн отказался его подписать и снова столкнулся с травлей и гневом толпы.

Но он никогда не колебался, если совесть подсказывала ему, какой курс взять, даже если таковой и был непопулярен.

Эйнштейн был суровым критиком современных методов образования. «Просто чудо,— говорил он,— что современные методы преподавания все еще не совсем задушили святую любознательность, так как это хрупкое растеньице, помимо стимулирования, нуждается прежде всего в свободе».

Эйнштейн неоднократно подчеркивал, что его политическим идеалом является демократия. «Различия, разделяющие общественные классы,— писал он.—... ложны. В конце концов они зиждутся на силе. Я уверен, что вырождение есть следствие любого деспотизма, потому что насилие неизбежно привлекает моральных уродов...» Это было написано за два года до прихода Гитлера к власти.

Любовь к угнетенным сделала его страстным сторонником сионизма.

В ноябре 1952 г. после смерти Хайма Вейцмана Эйнштейна спросили, не согласится ли он стать президентом Израиля. Он ответил, что глубоко тронут предложением, но не считает свою кандидатуру подходящей для этой должности. Он сказал, что никогда не брался за работу, которая не могла его удовлетворить, и считает себя неспособным к общественной деятельности.

6 августа 1945 г., когда весь мир был потрясен сообщением о взрыве атомной бомбы над Японией, миллионы людей осознали смысл теории относительности. С этого времени судьба человека повисла на тонкой математической нити.

Эйнштейн потратил много времени и сил, стремясь объяснить миру опасность, которую таит в себе атомная бомба. Он стал председателем Чрезвычайного комитета ученых-атомников, организованного с целью заставить американский народ осознать потенциальные ужасы атомной войны и необходимость международного контроля над атомной энергией. Он верил, что истинного мира можно достичь лишь путем всеобщего разоружения и создания «ограниченного всемирного правительства» — «наднационального юридического и исполнительного органа, обладающего полномочиями принимать решения, непосредственно касающиеся безопасности народов».

Во время отдыха Эйнштейн любил играть на скрипке или рояле, который стоял в его маленьком кабинете. Особенно любил исполнять трио и квартеты со своими друзьями.

«В моей жизни,— сказал он однажды, объясняя свою большую любовь к музыке,— взгляд на мир глазами художника играл большую роль. В конце концов, работа ученого-исследователя развивается на почве воображения. Как артист создает свои образы отчасти интуитивно, так и ученый должен обладать большой долей интуиции».

Не будучи последователем какой-либо формальной, догматичной религии, как и все истинные мистики, Эйнштейн был глубоко религиозен. Он называл это космической религией, которую определял как стремление человека, испытывающего такое религиозное чувство, «ощутить общность существования как единство, полное значения».

«Я утверждаю,— писал он в «Нью-Йорк тайме» от 9 ноября 1930 г.— что это чувство является самой главной и благородной движущей силой всякого научного исследования. Тот, кто недооценивает огромных усилий, и прежде всего преданности делу, без чего невозможны научные открытия, не может судить о силе этого чувства, которое способно породить идею, совершенно оторванную от настоящей практической жизни .

Самое красивое и глубокое чувство, которое мы можем испытывать — это мистицизм. Это источник всего истинного в искусстве и науке. Тот, кому недоступны чувства, кто не может остановиться, чтобы удивиться и замереть в очаровании, подобен мертвому: его глаза закрыты. Это созерцание тайны жизни, хотя оно и связано со страхом, породило религию Сознание, что вещи, недоступные для нас, действительно существуют, и проявляется как высшая мудрость и сверкающая красота, которые наши ограниченные чувства почти не в состоянии постигнуть. Это знание и лежит в основе истинной религиозности. В' этом смысле, и только в этом, я причисляю себя к людям глубоко религиозным.

Я не могу представить себе бога, который вознаграждает или наказывает, цели которого аналогичны нашим, короче говоря, бога, являющегося отражением человеческой слабости. Также я не могу поверить и в то, что человек переживает смерть своего тела, хотя в слабых душах теплятся такие мысли, порожденные страхом или смешным эгоизмом. Мне достаточно созерцать тайну сознательной жизни, которая увековечивает себя в вечности, размышлять о чудесном строении Вселенной, которую мы можем смутно разглядеть, и попытаться смиренно понять хотя бы ничтожную часть интеллекта, проявляющегося в природе.

Моя религия заключается в смиренном восхищении ясным высшим духом, проявляющимся в тех мелочах, которые мы можем осознать нашими слабыми умами. Эта глубокая эмоциональная убежденность в присутствии высшей разумной силы, которая проявляется в непознаваемой Вселенной, и представляет мою идею о боге».

«Самой непонятной вещью в мире,— говорил он в другой раз,— является то, что он познаваем» *.

В 1921 г., когда Эйнштейн впервые посетил Соединенные Штаты, интерес к теории относительности и ее значению был настолько велик, что член палаты представителей Дж. Дж. Киндред (штат Нью-Йорк) попросил разрешения спикера палаты поместить популярное изложение теории относительности в «Конгрешнл рекорд».

У члена палаты представителей Дэвида И. Уолша (штат-Масачусетс) были сомнения-на-этот счет.

—Собирается ли джентльмен из Нью-Йорка изложить предмет таким образом, что мы поймем теорию? — спросил он.

—Я старательно изучал теорию три недели и, наконец, что-то начал понимать,— ответил Киндред.

—А какие законы можно будет принимать на основе этой теории? — не унимался Уолш.

На это Киндред ответил:

—На ее основе можно будет принимать законы будущего с учетом связи с космосом.

* Приведя ряд отрывочных высказываний Эйнштейна, Лоуренс пытается показать, что «Эйнштейн был глубоко религиозен», хотя для такого утверждения у автора нет достаточных оснований. Даже приведенная Лоуренсом фраза Эйнштейна — «самой непонятной вещью в мире является то, что он познаваем» — говорит об обратном.— Прим. научн. ред.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Заглядывая вперед

ГЛАВА 30

Обещание будущего

Вдаль, насколько видеть мог я, бросил в будущее взор,

Видел новый дивный мир, чудеса грядущих лет;

Видел в небе проплывают корабли, на мачтах их — паруса волшебные,

Драгоценные товары до краев переполняли эти корабли восхода..

Барабанов дробь умолкла, свернуты знамена битвы

По решению Совета Федерации Всемирной.

Там свой суд вершит разумный воля большинства народа

И прекрасная Земля будет мирно и спокойно

Спать в объятиях закона.

ТЕННИСОН «Локели холл».

В понедельник 8 августа 1955 г., в день открытия Первой международной конференции по мирному использованию атомной энергии в Женеве, я был среди ученых- атомников многих стран. Здесь были и представители Советского Союза.

Затаив дыхание, все окружили большой круглый стальной бак, заполненный примерно пятьюдесятью тысячами литров кристально чистой воды. Это происходило в специальном здании, непосредственно за Дворцом Наций. Здесь был выставлен ядерный реактор Соединенных Штатов, первый атомный реактор, когда-либо выставляемый на всеобщее обозрение на Земле. Все присутствующие, включая русских, сознавали, что стали свидетелями одного из великих событий в истории, когда Атлант двадцатого века, несущий на своих плечах новый мир, должен был впервые появиться на сцену. Умудренные ученые, даже рационалисты и откровенные атеисты, стояли, широко раскрыв глаза, с видом ожидания и изумления, как дети вокруг увешанной подарками рождественской елки. Сознательно или бессознательно, каждый присутствовавший понимал, что должен стать свидетелем появления нового Прометея с даром, значительно более богатым, чем дар Прометеева огня, который вывел Человека из пещеры на дорогу к звездам.

Ничего необычного не было в громадном аквариуме, который создатели назвали «реактор-бассейн». Бак имел в диаметре три метра и глубину шесть с половиной метров. Нижняя часть его на пять с половиной метров была углублена в землю. На дне бака находилось странное сооружение в виде поддерживаемой снизу решетки высотой около полутора метров. Это была сердцевина реактора, загруженного приблизительно 18 килограммами урана, обогащенного 3,6 килограмма делящегося изотопа этого элемента. Можно сказать, что количество топлива было довольно незначительным. Однако не такое уж незначительное, если представить, что эти 3,6 килограмма могут выделить энергию, эквивалентную 72 тысячам тонн тротила или 90 миллионам киловатт-часов энергии.

Но огромная энергия в этом реакторе не выделялась со скоростью взрыва. Этот гигант работал под полным контролем, вырабатывая на номинальном энергетическом уровне всего десять киловатт, а на максимальном уровне— не более 100 киловатт электроэнергии. В решетку были вставлены три регулирующих стержня, предназначенных для поддержания горения топлива с постоянной скоростью. Вода выполняла три функции — как охладитель для отвода огромного количества выделяемого тепла, как замедлитель скорости нейтронов, возникающих при делении урана и поддерживающих горение атомного огня, и как щит против опасной радиации, выделяемой в ходе процесса. Водяной щит, таким образом, давал возможность наблюдать за работой реактора.

Неожиданно свет выключили, и мы оказались в полной темноте в течение, как нам показалось, очень долгого времени. Но вот снизу, из глубины, которая казалась еще глубже, чем была в действительности, появилось слабое голубое мерцание. Постепенно и незаметно мерцание становилось все ярче и ярче, пока решетка реактора не засветилась беловато-голубым светом. Вокруг нее появился ореол неземного зеленовато-голубоватого цвета, быстро принявшего различные фиолетовые оттенки. Он становился все более ярким; фиолетовый огонь как бы проникал сквозь окружавшее его кольцо стали, заливая всех нас жутким странным холодным фиолетовым светом, который будто исходил не из земного источника, а из самих глубин космоса, как это и было на самом деле. Фиолетовое облако все росло, расширяясь кругами, пока, казалось, не проникло сквозь стены комнаты.

Когда снова зажгли свет и мы постепенно вернулись к действительности, я вспомнил другие случаи, когда наблюдал ту же силу, исходящую из внутренних глубин микрокосмоса — цитадели атомов, из которых состоит материальный мир. Перед моим взором опять возник фиолетово-зеленый шар огня, который поднялся над пустыней около Аламогордо в неконтролируемой никем вспышке пламени, вобравшей в себя свет более чем сотен полуденных солнц. Вспомнил я и фиолетово-зеленое солнце над японским городом Нагасаки, и подводный взрыв примитивной атомной бомбы на Бикини, эквивалентной всего каким-то двадцати тысячам тонн тротила; вспомнил, как она подняла на высоту около двух с половиной километров столб воды весом в десять миллионов тонн. И перед моим взором вновь предстало громадное грибообразное облако — взрыв водородной бомбы на атолле Эниветок, мощность которой была эквивалентна почти пятнадцати миллионам тонн тротила. По сравнению с ними небольшая установка, которую увидели в тот августовский день в Женеве, высвобождающая крохотную энергию всего в десять киловатт, не производила никакого впечатления. И все же она впечатляла значительно больше всех этих бомб, вместе взятых.

«Это оружие неизмеримо более мощное, чем любая атомная или водородная бомба, чем любой склад атомных или водородных бомб»,— сказал я своему соседу, когда наша группа медленно выходила из здания на улицу, залитую женевским солнцем. Только теперь я заметил, что моим соседом был член советской делегации ученых-атомников. Он не ответил, и я не знаю, понимал ли он по-английски. Но улыбка и кивок головы этого человек были более знаменательны, чем простое понимание человеческих слов. Они означали взаимопонимание народов всех стран Востока и Запада. Когда я поднял глаза и увидел перед собой Дворец Наций, это монументальное здание — в прошлом резиденция Лиги Наций, а ныне штаб-квартира Организации Объединенных Наций— приобрело в моих глазах совершенно новое значение.

Ядерный реактор, продемонстрированный в Женеве, был лишь небольшим прототипом современного реактора (энергетические реакторы сейчас строятся во многих странах, включая Соединенные Штаты). Он давал людям надежду на получение энергии в неограниченных количествах, с помощью которой можно будет создать высокоразвитую цивилизацию с необыкновенно высоким уровнем жизни. Именно по этой причине он значил неизмеримо больше любого количества атомных и водородных бомб. Он покорит мир, созидая, а не разрушая, давая жизнь, а не отнимая ее. Это не склады атомных и водородных бомб, которые могут быть в любой момент пущены в ход потенциальным агрессором, прежде чем у его жертвы появится возможность нанести ответный удар. Это — позитивная сила, которая делает мир неизбежным, так как полностью устраняет основную причину всех больших войн в истории. С помощью атомной электростанции человек, наконец, сможет получить энергию, необходимую ему для достижения, полного изобилия, что навсегда положит конец распрям между народами.

Эта мысль была удачно высказана в 1956 г. Гарольдом Е. Стассеном, специальным помощником президента по вопросам разоружения, на заседании правления Национальной промышленной ассоциации в Нью-Йорке.

«Выражаясь образно,— сказал он,— каждое государство получило в свое распоряжение неразвитую ядерную страну, равную по размерам его собственной территории, которую оно может развивать и эксплуатировать, не ссорясь с соперниками. В этих условиях захват или притязания на территорию другой развитой страны с неизбежным риском взаимного уничтожения — настоящая глупость. Это непреложная истина атомного века, которая постепенно повсюду проникает в умы людей».

Одним из самых знаменательных моментов на конференции в Женеве была готовность всех стран, включая Советский Союз, обмениваться знанием и опытом в области мирного использования атомной энергии. Это само по себе уже означало большой шаг вперед в деле устранения угрозы атомной войны, так как делало возможным установление международного контроля над атомной энергией. Но самым значительным событием для будущего человечества было появление уверенности в том, что впервые за годы своего существования на Земле человек, наконец, получил в свое распоряжение неиссякаемый источник энергии, источник, достаточный для того, чтобы удовлетворить все его потребности на все времена.

Из каждого научного доклада, представленного мировыми авторитетами в этой области, становилось ясно, что страх остаться в будущем без энергии — дело прошлого. Высокоразвитые страны больше не должны беспокоиться, что запасы угля или нефти иссякнут в течение ближайшего столетия. А народы Азии, Африки и других слаборазвитых стран не должна больше волновать проблема низкого уровня жизни. Во многих странах обнаружены запасы ядерного топлива—урана и тория, до сих пор считавшихся редкими элементами,— запасы, которых хватит на тысячи, а скорее всего, на миллионы лет. Но, кроме того, ученые полагают, что найдут в сравнительно недалеком будущем, возможно, лет через двадцать, способ укротить силу водородной бомбы и использовать ее в промышленных целях. Когда наступит этот день, а он, конечно, наступит задолго до того, как запасы урана и тория истощатся, воды океанов обеспечат человека энергией из своего практически неограниченного запаса тяжелой разновидности водорода — запаса, которого, по расчетам специалистов, хватит на миллиард лет.

Таким образом, на Женевской конференции стало ясно, что человек впервые за свою жизнь на Земле стоит на пороге величайшей промышленной, социальной и экономической революции. Из цивилизации, ограниченной и сдерживаемой нуждой, человек выйдет на широкие просторы цивилизации, основанной на изобилии. Из мира, раздираемого враждой и войнами, он войдет в новый мир, построенный на братстве, в мир, который предоставит человеку все возможности для развития его в физическом, интеллектуальном и духовном отношениях.

Ирония заключается в том, что этот будущий великий потенциал, который человек сможет реализовать, только сохраняя мир со своими ближними соседями, является продуктом величайшей и самой разрушительной войны в истории. «Из идущего вышло ядомое и из сильного вышло сладкое»,— вот современное решение загадки Самсона.

Сами по себе 99,3% природного урана и все 100% природного тория не являются атомным топливом, но их можно превратить с помощью современной «алхимии» в высокоэффективное ядерное топливо, один килограмм которого содержит энергию, эквивалентную 3000 тонн угля, т. е. в отношении 3 000 000 : 1.

Бесполезная разновидность урана может быть превращена в плутоний, а «инертный» торий — в высокоактивный вид урана, известный как уран-233. Ни плутоний, ни уран-233 в природе не существуют. Оба превращения совершаются в ядерном реакторе, который выполняет эту функцию помимо своей роли энергетической установки. Еще более чудесно, что усовершенствованные модели ядерных реакторов, известные под названием реакторов-размножителей, возмещают топливо, которое сжигают, с процентами, при этом некоторые типы реакторов-размножителей производят до двух килограммов плутония на каждый сожженный килограмм.

Хотя атомная энергия не заменит угля, нефти или гидроэнергии в тех странах, где эти энергетические ресурсы имеются в большом количестве, она станет мощным источником энергии в тех странах, где обычных видов топлива недостаточно. Однако она найдет свое применение и в тех высокоразвитых странах, где обычные виды топлива слишком дороги, а также будет служить дополнительным источником энергии.

Огромные силы атома могут быть использованы для преобразования пустынь, т. е., образно выражаясь, могут увеличить поверхность Земли, превратив ныне необитаемые пустыни в цветущие сады. С помощью энергии атома можно обнаружить залежи полезных ископаемых, скрытые сейчас в недоступных-местах; кондиционировать воздух на обширных территориях тропических стран, полярных и субарктических земель, расширив таким образом жизненное пространство для все увеличивающегося населения земного шара.

Это не просто мечта современного Жюля Верна. Это реальность. Атомная революция уже началась; это видно из того, что наши ведущие компании вкладывают многие миллионы долларов в строительство атомных энергетических установок. Несколько таких установок уже работает у нас, в Англии и в Советском Союзе, и еще больше их строится. Атомные энергетические установки повели «Наутилус» — первую американскую подводную лодку с атомным двигателем,— а затем и «Скейт» в их исторические рейсы к Северному полюсу. Строятся огромные ядерные торговые корабли, а вслед за ними появятся самолеты с ядерными реакторами. Ядерные ракеты и космические корабли для полета на Луну и планеты, способные развивать скорость в полтора миллиона километров в час, могут стать реальностью в течение жизни одного поколения.

Так как у нас имеется изобилие обычных видов топлива и гидроресурсов, мы может использовать их для производства дешевой электроэнергии. Однако стоимость ядерной энергии постоянно снижается, и можно ожидать, что уже в следующем десятилетии, примерно в 1970 г., она будет успешно конкурировать с энергией обычных видов топлива.

Все говорит за то, что в течение следующей четверти века стоимость этого вида энергии станет настолько низкой, что лишь гидроэнергия — единственный вид энергии, который производится без расхода топлива,— сможет конкурировать с ядерной энергией.

Эта точка зрения была высказана Страуссом в 1954 г.

«Можно без преувеличения сказать,— заявил он,— что наши дети будут получать в дот настолько дешевое электричество, что его незачем будет измерять счетчиками. Они будут вспоминать о великих периодах голода в отдельных районах мира лишь как о далеком прошлом, будут свободно плавать по морям, под водой и летать по воздуху с минимальным риском и на больших скоростях и будут жить больше, чем мы, по мере того, как болезни будут отступать и человек поймет, что вызывает старость. Таков прогноз на век мира».

Означает ли это, что уголь и нефть станут бесполезными? Никоим образом. Например, каменноугольная смола — это неиссякаемый источник многих ценных веществ, таких, как нейлон, духи, пластмассы и целый ряд других важных химических соединений, в том числе сульфамидных препаратов, спасающих жизнь человеку. Аспирин также производится из каменноугольной смолы. А несмотря на изобилие атомного богатства и энергии, головная боль у человека останется. То же справедливо и в отношении производных нефти, в частности одного из основных ингредиентов синтетического каучука.

Какой бы дешевой ни стала атомная энергия, всегда будет нужен бензин, потому что массивные экраны, необходимые для защиты от излучения, делают ее применение в автомобилях непрактичным.

Кроме огромного количества энергии с помощью ядер- ных установок можно получать различные виды излучения, которые могут быть применены в целом ряде химических и промышленных процессов. Предполагают, что продукты деления, клинкеры атомной печи, могут произвести революцию в деле хранения и стерилизации пищи и лекарств. Исследования в этой области уже показали возможность сохранения свежими мяса, овощей и молочных продуктов с помощью облучения осколками деления атомов. Это может привести к большой экономии, сберечь от порчи огромное количество столь необходимых продуктов.

Применение атомной радиации для стерилизации лекарств также обещает ряд важных благ в области здравоохранения. Например, в процессе стерилизации высокими температурами снижаются сила и эффективность действия лекарств. С помощью же излучений стерилизацию можно осуществить при комнатной температуре.

Но излучения продуктов деления, как они ни важны сами по себе, представляют собой лишь небольшую часть благ, которые открывает радиация для будущего человечества. Ядерный реактор — это поистине философский камень, с помощью которого можно будет создавать по заказу новые радиоактивные элементы, каждый для определенной цели.

Эти искусственные радиоактивные элементы открывают практически неограниченные горизонты в отношении лечения и предупреждения болезней; они являютск как бы прожекторами, с помощью которых можно исследовать важнейшие процессы природы, в том числе основные процессы человеческого организма в здоровом состоянии и при болезни, в молодости и в старости.

Например, радиоактивный изотоп иода в силу его способности накапливаться в щитовидной железе применяют для обнаружения и лечения рака этой железы, при этом радиоактивный иод облучает только опухоль, не затрагивая здоровых тканей. Жизнь многих людей была продлена с помощью этого нового продукта «атомной печи».

В десятках научных учреждений ведутся исследования по разработке новых методов использования радиоактивных элементов для борьбы с раком других органов тела. Например, в Брукхэйвенской национальной лаборатории Комиссии по атомной энергии в Аптоне (штат Нью-Йорк) проводятся исследования по применению атомов радиоактивного бора в качестве управляемых снарядов против смертельного вида опухоли головного мозга.

В ядерном реакторе обычные элементы можно превращать в дешевые заменители радия, доступные для больниц. Один из них — радиоактивный кобальт, испускающий излучение в сотни раз более мощное, чем излучение радия. Этот «радий бедняка» оказался полезным при лечении раковых опухолей внутренних органов, которые слишком трудно лечить хирургическими средствами или обычными видами радиации.

Но самая заманчивая перспектива в использовании этих искусственных радиоэлементов открывается для исследования тайн природы и различных химических процессов, постоянно происходящих с огромными скоростями в растениях, животных и человеке, начиная с высших форм жизни и кончая самыми низкоорганизованными бактериями и вирусами.

Эти искусственные радиоэлементы могут служить разведчиками, если их вводить в растения вместе с удобрениями или в организм животных и людей вместе с пищей в качестве заменителей потребляемых элементов. Затем с помощью счетчиков Гейгера или других регистрирующих приборов определяют, где находятся радиоактивные вещества. Это впервые дало возможность точно определить механизм очень сложных процессов, происходящих в живом организме.

С помощью этого радиоактивного прожектора можно, например, узнать, какое удобрение и в каком количестве требуется данному растению на каждой стадии роста. Располагая такими данными, человек сможет выращивать богатые урожаи. Мы сможем обнаружить, какие отклонения в организме человека вызывают рак, повышение давления, сердечные заболевания, артрит, диабет и другие тяжелые болезни, и, таким образом, будем иметь возможность заранее устранить причины, вызывающие развитие этих заболеваний.

Одной из самых сокровенных тайн природы, которую мы надеемся изучить, применяя искусственные радиоэлементы, является процесс фотосинтеза. Благодаря ему стала возможной жизнь; это процесс создания пищи из воды, почвы и углекислого газа воздуха с помощью энергии солнечного света и путем постоянного возобновления кислородного запаса в атмосфере. Фотосинтез также дал нам ископаемые виды топлива — уголь и нефть — и хранящуюся в них энергию солнечного света, падающего на Землю 200—400 миллионов лет назад.

Раскрытие тайны фотосинтеза, по-видимому, через Несколько десятилетий откроет манящую перспективу возможности искусственного проведения этого процесса, который сейчас под силу лишь зеленым растениям и некоторым низшим видам бактерий. Тогда из углекислого газа и воды можно будет в изобилии производить еду для миллионов людей и поставить на службу человеку практически неограниченную энергию Солнца.

Это лишь некоторые перспективы, которые атомный век открывает перед нами, и чем скорее человек осознает их, тем быстрее они дадут плоды.

Сенатор Клинтон П. Андерсон (штат Нью-Мексико), бывший тогда председателем Объединенного комитета конгресса по атомной энергии и одним из представителей нашей страны на Женевской конференции, незадолго до открытия конференции, в июле 1955 г., сказал: «Столетие назад Гюго написал: «Единственное, что сильнее топота марширующих сапог,— это идея, час которой пробил» *.

Я считаю, что пробил час новой великой идеи и что. если нам суждено победить, мы должны отстаивать ее перед миром. Я говорю о получении дешевой атомной энергии, доступной в изобилии для людей всего мира.

Будем надеяться, что когда-нибудь мы сможем сказать:«В Женеве идея, более сильная, чем топот марширующих сапог, впервые заставила людей двигаться к новому городу — городу, богатому силой атома, направленной на отстаивание интересов мира».

ГЛАВА 31

Атомы против старости

В течение ближайшего десятилетия я вижу наступление великого золотого века в медицине. Я вижу прогресс во многих областях знаний — в физике, химии и в так называемых науках о жизни, развивающихся с такой быстротой, что в ближайшем будущем будет, наконец, найден способ предупреждать все ужасные болезни, калечившие и убивавшие людей на протяжении веков.

Многие выдающиеся деятели этих областей науки сейчас надеются, что четыре проклятия человечества — рак, психические расстройства, сердечно-сосудистые заболевания и вирусные болезни — будут поставлены под контроль уже в ближайшем будущем.

Эта победа, когда она наступит, будет результатом не какого-нибудь отдельного открытия, а правильного понимания основных причин этих заболеваний. Прогресс в этом направлении развивается настолько быстро, что любое лекарство или исследовательская работа, о которых сообщается сегодня, завтра уже устаревает. Но в какой бы форме это ни проявилось, конечный результат будет порожден новыми знаниями.

Мы начинаем понимать неумолимый процесс старения. Правильное понимание этого процесса приведет к

* Сенатор Клинтон П. Андерсон неверно процитировал Виктора Гюго.,В оригинале говорится: «Можно отразить наступление армий, но нельзя отразить наступление идей».— Прим, автора.

созданию как средств его предотвращения, так и лечения, что обуздает такие губительные болезни, как рак и сердечно-сосудистые заболевания, подобно тому, как мы уже сумели обуздать инфекционные заболевания путем вакцинации, санитарных мероприятий и антибиотиков.

Вчерашняя мечта о том, что человек победит болезни, которые преследовали его на протяжении всей истории человечества, становится реальностью. Скачок в нашем познании секретов жизни настолько грандиозен, что открытия, которые, как ожидались, произойдут через 25— 50 лет, если не позже, могут быть сделаны менее чем через 10 лет, а некоторые из них — даже через 5 лет.

Ученый, который недавно лишь смутно сознавал возможность некоторого прогресса в преодолении болезней, сейчас твердо уверен, что в ближайшем будущем будут достигнуты огромные успехи в этом отношении. Чувствуется возможность победы, и авторитеты в области медицины, многие из которых еще вчера были пессимистами, сейчас убеждены, что ужасные болезни будут побеждены. Самым серьезным основанием для такого оптимизма служат необыкновенные успехи, достигнутые в исследовании самих истоков жизни, до сих пор лежащих далеко за пределами возможности познания человеком. Эти исследования стали возможны благодаря созданию новых приемов и средств, включая радиоактивные изотопы, с помощью которых ученые смогли проникнуть в сокровенные тайны жизни.

Все недавние победы в современной науке, включая обуздание атомной энергии, как сказал недавно доктор Морис Л. Тейнтер, «кажутся незначительными рядом с величественным развитием нашего современного Золотого Века Медицины».

«Медицина сегодня,— заявил доктор Тейнтер, всемирно известный фармаколог,— совершает большие чудеса, чем, например, атомная энергия, так как в этом Золотом Веке Медицины мы сознательно разработали методику и научную философию, которые, наконец, позволят нам сразиться с самой смертью, и в этой схватке наши силы будут постоянно возрастать».

Потребовалось одно великое открытие, чтобы проложить путь к покорению инфекционных заболеваний: менее чем 100 лет назад Луи Пастер открыл бактериальную природу инфекционных болезней. Аналогичным образом победы современной хирургии являются результатом открытия эфирной анестезии, сделанного немногим более 100 лет назад. Но даже это событие, каким бы оно ни было само по себе великим, не имело бы большого значения без открытия бактериальной природы инфекции, что непосредственно привело к великой эре антисептической хирургии.

Сейчас новые технические достижения привели нас на порог эры, еще более многообещающей, чем открытая Пастером. Эти достижения означают, что мы находимся на пороге нового великого открытия, которое, по моему мнению, даст нам ключ к пониманию природы всех губительных заболеваний.

Уже известно, на что необходимо направить основные усилия, и огромная армия научных работников оснащена высокосовершенным оборудованием и хитроумными приборами для перехода в решительное наступление на крепостную стену, за которой природа скрыла свои важные тайны жизни. Сейчас стало ясно, что в основе разрушительных болезней, преследующих человека в пожилом возрасте, лежит процесс, управляющий скоростью старения. Поэтому решающая победа в битве против этих болезней наступит, когда мы прорвемся через массивную стену нашего невежества и изучим процесс старения и причины, почему одни из нас стареют быстрее физически и умственно, а другие сохраняют юношескую энергию в течение многих лет.

Так же, как открытие общей причины инфекционных заболеваний дало возможность предотвращать их возникновение и осуществлять над ними контроль, открытие основного механизма, управляющего скоростью старения, приведет к созданию эффективных «тормозов», которые остановят скатывание наших жизней под гору, и мужчины и женщины будут оставаться в расцвете сил в течение многих десятилетий. Замедлив скорость старения, мы сможем предотвратить перерождение тканей, что, как сейчас считают многие, является проявлением процесса старения или, скорее, его скорости.

Великое открытие Пастера стало возможным благодаря микроскопу, который позволил ему обнаружить бактерии, вызывающие заболевания. Открытие тайны старости стало возможным благодаря новому оружию, считающемуся «крупнейшим изобретением после микроскопа»,— радиоактивным изотопам — чудесным продуктам «атомной печи». Эти радиоактивные разновидности обычных элементов открыли человеку много широких «окон», через которые он сможет наблюдать жизнь во всех ее разнообразных проявлениях. Изотопы могут быть введены в тела живых животных, а об их передвижениях по запутанным темным лабиринтам организма сообщит их излучение. Таким,образом, человек впервые получил возможность исследовать до сих пор скрытые от него тайны жизни.

При помощи всевидящего «космического микроскопа», излучения, испускаемого ядрами атомов — внутренней святыней микромира,— мы начинаем различать первые слабые очертания механизма, управляющего скоростью старения. Фактически мы находимся на пороге открытия одной из основных причин, а может быть, и единственной причины, почему некоторые из нас стареют в 50 лет или около этого, в то время как другие сохраняют умственную и физическую бодрость в восемьдесят и даже в девяносто лет.

Давно известно, что существуют два основных вида иммунитета. Один является приобретенным, или искусственным. Он вызывается контактом с определенными видами бацилл, и в этом случае человек приобретает иммунитет против данной конкретной бациллы на определенный период времени, иногда на всю жизнь. Но есть и другой вид иммунитета, который не имеет ничего общего с первым — это врожденный иммунитет, который не конкретен, а наделяет человека высокой сопротивляемостью к инфекциям, вызываемым бактериями, к вирусам вообще. Однако мы знаем очень мало об этом важном виде естественного иммунитета — части индивидуальной конституции, передаваемой по наследству.

Годы исследований проблемы «старения как физиологического процесса», проведенные профессором Генри С. Симмоом в Колледже врачей и хирургов при Колумбийском университете, привели его к интересной гипотезе о роли, которую играет естественная, врожденная сопротивляемость организма на продолжительность жизни человека. «Ежегодно 90% смертей в Соединенных Штатах,— писал профессор Симмс,— бывает вызвано главным образом прогрессирующей потерей сопротивляемости болезням с возрастом». Им установлено, что минимальное число смертных случаев приходится на возраст 10 лет, когда умирает всего один ребенок из 1200.

Эти цифры открыли интересный факт. Если сопротивляемость организма удерживать на уровне сопротивляемости десятилетнего ребенка в течение всей человеческой жизни, то, как подсчитал Симмс, продолжительность нашей жизни составит 800 лет и более.

Профессор Симмс одним из первых подобрал ключ к тайне, почему одни люди стареют быстрее других. Скорость «тикания биологических часов», которые находятся внутри организма, зависит, как показывают его исследования, от постепенной потери естественного врожденного иммунитета. Человек с большой продолжительностью жизни обладает как бы «тормозами», которые останавливают это постепенное уменьшение общей сопротивляемости. Чем более эффективно работают «тормоза», тем медленнее тикают «биологические часы» и тем меньше изнашивается организм.

Еще более столетия назад Оливер Уэнделл Холмс, признавая роль наследственности в продолжительности жизни человека, прописал рецепт долголетия. Тем, кто хочет прожить долго, он советовал за несколько лет до рождения «поместить объявление о том, что ему требуются родители, которые принадлежат к семьям, известным своим долголетием».

До последнего времени рецепт долголетия Холмса имел ту же ценность, что и 100 лет назад. Хотя мы многое узнали о приобретенном иммунитете и о том, как создать его искусственно путем вакцинации, практически ничего не известно о естественном иммунитете.

Но в августе 1954 г. группа ученых Западного университета (г. Кливленд), возглавляемая профессором Луи Пиллемером, объявила о замечательном открытии — выделении из сыворотки животных и человека нового белкового вещества, которое играет большую роль в создании иммунитета. Новое, полученное из сыворотки вещество, которое они назвали «пропердин» (от латинского слова perdire'—разрушать), может оказаться одним из самых важных для жизни веществ, так как предварительными исследованиями установлено, что оно способно играть существенную роль в сохранении естественной сопротивляемости к инфекционным и неинфекционным заболеваниям.

Разрабатываются все более совершенные технические методы, приближающие нас к «химическому источнику вечной молодости», скрытому природой с момента появления жизни на Земле.

При помощи электронного микроскопа, который увеличивает объекты в 100 000 раз, и радиоактивного излучения мы раскрываем строение белка — элементарной молекулы жизни — и наблюдаем за жизнью на ее примитивном молекулярном уровне. Мы получаем важные сведения о химизме наследственности и строении материалов, с помощью которых эта наследственность передается. Мы открываем, что даже в мельчайших частицах живого вещества существует глубокая связь между их строением и биологической активностью и что даже незначительное изменение строения молекулы вещества может повлиять на наследственность организма. Изучение мышечных тканей показывает нам, как живые организмы используют энергию, которая поддерживает их существование. И мы, наконец, начинаем преодолевать трудности в исследовании головного мозга, что позволит осуществлять контроль за химическими процессами в мозгу и предотвращать нарушения деятельности центральной нервной системы.

С помощью излучения ядра атома мы скоро получим ответ на одну из величайших загадок жизни — как протекают химические процессы, управляющие скоростью старения. Когда мы получим ответ — а мы его, безусловно, получим по крайней мере в течение ближайших десятилетий,— то сможем выполнить предписание Оливера Уэнделла Холмса. Только вместо того чтобы помещать объявления о поисках родителей с наследственным долголетием мы будем создавать химические эквиваленты таких родителей уже после нашего рождения.

Именно это имел в виду доктор Тейнтер, когда заявил, что «мы сознательно разработали методику и научную философию, которые, наконец, позволят нам сразиться с самой смертью, и в этой схватке наши силы будут постоянно возрастать».

Хотя смерть является неизбежной частью жизни и «синтетические» Мафусаилы и невозможны, и нежелательны, все сейчас говорит за то, что в ближайшем будущем продолжительность человеческой жизни можно будет продлить более чем до ста лет.

И что важнее всего — мы станем моложе. Замедлив скорость процесса старения, мы превратим старость в зрелые годы, а зрелый возраст — в расцвет жизни. И тогда молодость не будет растрачена в юности.

И, может быть, через двадцать лет мы станем на двадцать лет моложе.

ГЛАВА 32

Атомные орала и магнитные бутылки

19 сентября 1957 г. в 10 часов по тихоокеанскому времени на атомном полигоне около Лас-Вегаса (штат Невада) на глубине 270 метров под вершиной вулканической столовой горы Рейнир был произведен глубокий подземный взрыв «крохотной» атомной бомбы, взрывная сила которой была эквивалентна всего 1700 тоннам тротила. Этот взрыв ознаменовал начало нового периода в истории атомного века и имел огромное значение как для мирного, так и для военного использования атомной энергии.

Испытание явилось первым определенным доказательством того, что атомную бомбу, большую или маленькою, можно успешно испытывать под землей. Одновременно оно показало, что радиоактивность, выделяемая в результате ядерного взрыва, остается под землей, не выходя наружу и, следовательно, не увеличивая естествен-, ной радиоактивности атмосферы и почвы. Этим раз и навсегда был решен тревожный вопрос о радиоактивных осадках, который беспокоил человечество.

Открытие того, что ядерное оружие всех типов может испытываться, не образуя каких-либо осадков, давало возможность Соединенным Штатам и другим странам навсегда отказаться от испытаний ядерного оружия в атмосфере. Такой отказ означал бы громадную психологическую победу Соединенных Штатов в великой битве за умы людей.

Это испытание также показало огромные возможности использования мирных атомных взрывов в промышленных целях. Такими взрывами можно быстро удалить огромное количество породы: так, рейнирский «Малыш» при взрыве разрушил 400 000 топи скальной породы. Тепло, выделившееся при взрыве, можно задержать в горе и затем использовать для производства пара. При помощи таких взрывов можно создавать глубокие гавани, заставить снова фонтанировать старые нефтяные скважины. Скальные породы, ставшие радиоактивными под облучением атомного взрыва, можно использовать в качестве источника изотопов для разнообразных нужд промышленности, биологии, медицины и сельского хозяйства.

О всех этих и других возможностях использования подземных взрывов доложил доктор Уиллард Ф. Либби, бывший в то время научным членом Комиссии по атомной энергии, выступая в начале 1958 г. перед Сенатской подкомиссией по иностранным делам. Среди других возможных способов использования подземных взрывов были названы: облучение различных материалов с целью их изменения в результате ядерных реакций; использование огромного давления, создаваемого взрывом, для превращения угля и окиси алюминия в алмазы, сапфиры, рубины и другие драгоценные камни; дальнейшие исследования строения земной коры с помощью сейсмического анализа колебаний поверхности, вызванных глубокими подземными взрывами.

Основываясь на результатах подземного испытания в Неваде, Комиссия по атомной энергии (КАЭ) начала изучать возможности использования энергии атомных и водородных бомб, взорванных под землей. Это исследование, получившее название «Проекта Плаушер» *, проводится учеными-атомниками в Ливерморской лаборатории КАЭ (штат Калифорния).

В июне 1958 г. КАЭ объявила о начале практических исследований группой ученых целесообразности создания гавани в северо-западной части Аляски между мысами Сеппингс и Томпсон, севернее Полярного круга. Указывалось, что отсутствие гавани сдерживает освоение огромных запасов полезных ископаемых и ловлю рыбы в этом районе.

В то время ученые Ливерморской лаборатории полагали, что четыре тщательно направленных взрыва водородных бомб создадут гавань глубиной 90 метров и канал, который откроет доступ в закрытую льдами Северную Аляску. Доктор Джеральд Джонсон, заместитель

* «Плаушер» по-английски — плуг, орало,— Прим, перев.

директора лаборатории, заявил, что земляные работы «обойдутся в десять раз дешевле обычных методов».

В 1958 г. в задачи «Проекта Плаушер» входило следующее.

1.Освоение нефтяных месторождений. Подземный водородный взрыв, произведенный в районе нефтеносных песков, выделит такое огромное количество тепла, что заставит фонтанировать содержащуюся в них густую нефть. Одно такое месторождение тяжелых фракций нефти в районе озера Атабаска с толщиной нефтеносного слоя 30,5^ метра оценивается в сорок миллионов долларов на каждый квадратный километр.

Другим богатым источником нефти являются сланцевые формации. До настоящего времени использование этих месторождений считалось нерентабельным из-за высокой стоимости разработки сланца, нагревания его для извлечения нефти и последующего удаления пустой породы.

Подземный взрыв водородной бомбы в районе расположения нефтеносных сланцев разогреет породу, выделит нефть для перекачки и позволит избавиться от необходимости решать сложную проблему устранения пустой породы.

2.Создание водных запасов. Ученые, работающие над осуществлением «Проекта Плаушер», считают, что в бесплодных районах, где осадки не проникают в почву из-за наличия водонепроницаемых скальных пород, подземный водородный взрыв может разрушить эти породы и позволит воде проникнуть в землю, где она будет скапливаться в огромных подземных резервуарах. Доктор Гарольд Браун, другой заместитель директора Ливермор- ской лаборатории, заявил, что взрыв мощностью в одну мегатонну (эквивалентен 1 миллиону тонн тротила) может сокрушить достаточное количество скальных пород, чтобы создать резервуар для 300 миллиардов литров воды.

3.Создание резервуаров тепла. Ученые отмечают, что при подземном взрыве водородной бомбы выделяется огромное количество тепла. Это тепло можно сохранять в больших подземных пещерах, предварительно заполненных водой. Тепло будут извлекать из пара. Можно также извлекать тепло из скальных пород, разрушенных взрывом, продувая через эти породы газ.Используя тепло, выделяемое при взрыве водородной бомбы, можно также решить проблему опреснения большого количества морской воды.

4.Использование бедных пород. Существует возможность экономичного использования бедных пород при помощи так называемого процесса выщелачивания. Произведя подземный водородный взрыв, можно добраться до недоступных залежей руды, например медной, и вывести на поверхность породы выщелачивающую жидкость с растворимыми соединениями ценных минералов.

5.Производство радиоактивных изотопов. С помощью подземных ядерных взрывов можно получать огромное количество радиоактивных изотопов, если применять подходящие материалы для «окутывания». В настоящее время в ядерных реакторах производятся такие изотопы в небольших количествах, достаточных для удовлетворения насущных потребностей медицины, биологии, сельского хозяйства и промышленности. Подземные взрывы позволят создавать их в таком количестве, что они станут дополнительным источником энергии.

Хотя большинство идей «Проекта Плаушер» выглядит привлекательно с теоретической точки зрения, существует необходимость найти им экспериментальное подтверждение, заявил доктор Браун. Однако, добавил он, даже если одна из этих идей окажется реальной, она даст прибыль во много миллиардов долларов. Запасы тяжелого водорода, применяемого в водородных бомбах, практически неистощимы, так как он содержится во всех водах и сравнительно дешев.

Прежде чем воплотить эти идеи в жизнь, надо разрешить целый ряд сложных проблем. Как сказал доктор Эдвард Теллер, «Проектом Плаушер» пытаются установить, что является просто теорией, а что можно претворить в жизнь». Хотя осуществление «Проекта Плаушер» не является основной задачей лаборатории, ученые считают, что у него большое будущее.

На Второй международной конференции по мирному использованию атомной энергии, состоявшейся в Женеве в сентябре 1958 г., ведущие ученые в области термоядерных процессов из Соединенных Штатов, Англии и Советского Союза сообщили о значительном прогрессе, достигнутом в исследованиях по применению реакции ядер- ного синтеза (которая используется при взрыве водородных бомб) в контролируемом процессе. Эта реакция сможет обеспечить человечество практически неограниченным источником энергии более чем на миллиард лет*. В докладах, которые были самыми обстоятельными из всех представленных до настоящего времени этими тремя странами, сообщалось, что обуздание водородной, бомбы является лишь вопросом времени.

В простейшей форме реакция водородного синтеза, известная на техническом языке как термоядерная реакция,— это слияние четырех ядер обычного водорода, самого легкого элемента в природе, в одно ядро гелия, атомный вес которого немногим меньше атомного веса четырех атомов водорода. Именно этот процесс лежит в основе непрерывного выделения Солнцем огромного количества энергии в виде тепла и света, что делает возможным жизнь на нашей планете.

Когда четыре ядра атомов водорода сливаются и образуют одно ядро гелия, небольшое количество массы ядра водорода (0,7%) превращается в энергию. Этот процесс в грандиозных масштабах происходит на Солнце, где ежесекундно 600 миллионов тонн водорода синтезируются в 596 миллионов тонн гелия.

Процесс синтеза легкого водорода на Солнце происходит в течение цикла, продолжающегося миллионы лет, поэтому использовать легкую разновидность водорода в земных условиях, при которых реакция должна происходить в течение секунд, невозможно. На нашей планете можно использовать водород, состоящий из тяжелых изотопов этого элемента — дейтерия и трития. Огромное количество дейтерия содержится в океанах планеты. Тритий в природе не существует, но его можно получить искусственно из легкого элемента — лития.

Однако на пути синтезирования ядер дейтерия или смеси дейтерия и трития стоят два препятствия, которые мешают производству электричества в промышленных масштабах. Первое — огромная температура, необходимая для осуществления реакции синтеза, и второе — проблема создания сосуда, который мог бы содержать газообразный водород после того, как он доведен до требуемой температуры.

Более того, горение водородного огня, выделяющего больше энергии, чем требуется для его поддержания, должно происходить самопроизвольно, так же как обычный уголь или дрова продолжают гореть сами по себе, после того как их подожгут.

Чтобы зажечь дейтериевый огонь, требуется температура 370 млн.°С, т. е. в 12—18 раз больше температуры в недрах Солнца. Чтобы разжечь костер из смеси дейтерия и трития, который горел бы сам по себе, необходима более низкая температура — около 50 млн.°С. Однако тритий является дорогостоящим элементом, так как в свободном виде в природе он не существует и его количество зависит от запасов лития в земной коре, которые весьма ограниченны.

Непреодолимой трудностью на пути создания миниатюрного солнца на Земле является обязательное условие получения необыкновенно высоких температур. Высокая температура в водородной бомбе сохраняется в течение миллионной доли секунды; этого достаточно, чтобы придать термоядерной реакции скорость взрыва, однако совершенно недостаточно, чтобы осуществить регулируемую реакцию при постоянной скорости. Даже если такая температура и будет достигнута, на Земле не существует такого материала, который бы немедленно не испарился при температуре, превышающей 6000°С.

Так как из земных материалов невозможно создать какой-либо подходящий контейнер для хранения газообразного водорода при температуре синтеза, ученые изобрели сосуд, называемый магнитной бутылкой*. В нем силовые магнитные линии, действующие на расстоянии, буквально сжимают газообразный дейтерий (его температура достигает нескольких миллионов градусов) в очень узкий луч, после того как через газ был пропущен электрический ток.

Действие магнитной бутылки основано на трех хорошо известных фактах: 1) газ, например водород, может быть разделен на отрицательные электроны и положительные протоны с помощью электрического разряда. Такой ионизованный газ называется плазмой; 2) электрический ток, пропущенный через ионизованный газ, поднимает его температуру; чем больше ток, тем выше температура. Это дает возможность достичь температуры во много миллионов градусов; 3) наконец, такой ионизованный газ можно превратить в очень узкий луч

* Точнее — магнитной ловушкой.— Прим. ред.

при помощи действующих на расстоянии магнитных силовых линий, которые частицы газа не могут пересечь. Вместо этого частицам приходится двигаться по спиралям внутри мощного магнитного поля, не прикасаясь к стенкам сосуда. Таким образом, можно создать сосуд, в котором узкий луч газа нагрет до температуры во много миллионов градусов, в то время как стенки сосуда остаются холодными, так как ни одна частица плазмы не может покинуть магнитную тюрьму и уйти на стенку.

Существует несколько видов магнитных бутылок. Но у всех них один большой недостаток: они «протекают».

При термоядерном сгорании одного килограмма дейтерия может выделиться энергия, равная 100 миллионам киловатт-часов электроэнергии. Хотя в воде на 6400 ядер обычного водорода приходится одно ядро дейтерия, общее количество дейтерия, содержащегося в океанах и озерах мира, огромно.

Как отметил профессор Лаймен Спитцер младший из Принстона, «если бы энергия, заключенная в этих ядрах дейтерия, была высвобождена в ходе контролируемой реакции и использована для получения электроэнергии, то человечество получило бы фактически неистощимый источник энергии. По самой осторожной оценке энергии дейтерия, содержащегося в водах океанов, хватит более чем на миллиард лет, даже если потребление энергии возрастет во много раз».

Кроме того, что запасы дейтерия на Земле почти неисчерпаемы, производство энергии с помощью термоядерных реакций имеет еще три больших преимущества: 1) это топливо имеется повсюду на Земле, так что любая страна сможет обеспечить себя энергией; 2) при этом процессе не возникают продукты деления, обладающие огромной радиоактивностью, как это имеет место при делении урана.и плутония; 3) в центре реактора гамма-излучение незначительно, что требует меньшего экранирования и что, следовательно, уменьшает вес реактора. Кроме того, процесс синтеза открывает возможность непосредственного производства электроэнергии.

Как сообщила Комиссия по атомной энергии в своем полугодовом отчете конгрессу летом 1957 г., применение радиоактивных изотопов дало американской промышленности 400 миллионов долларов дохода. Профессор Либби предсказал, что к 1960 г. доходы промышленности и сельского хозяйства благодаря мирному использованию радиоактивных изотопов «достигнут 5 миллиардов долларов в год, при этом расходы правительства на получение изотопов не превысят 20 миллионов долларов».

Комиссия в своем докладе также сообщила, что к середине 1957 г. число больных, для лечения которых применялись радиоактивные изотопы, составляло примерно миллион человек.

Особенно широкое применение радиоактивные изотопы находят в диагностике: для исследования функции щитовидной железы, определения объема крови, местонахождения опухолей и исследования деятельности печени. Изотопы применяются при лечении базедовой болезни, рака щитовидной железы, болезней крови — по- лицитемии (избыток красных кровяных шариков) и лейкемии (избыток белых кровяных шариков), сердечных заболеваний, легочного к перитонального скопления жидкости, рака кожи, а также для внешнего облучения тела и в случае повреждений глаза. В настоящее время в Соединенных Штатах работает более сотни терапевтических (радиационных) установок.

Радиоактивные материалы являются важным орудием во многих сельскохозяйственных исследованиях. Применение изотопов способствует лучшему использованию удобрений: созданию новых совершенных регуляторов роста, гербицидов и т. д.; усовершенствованию методов борьбы против болезней растений; получению данных о потребностях животных в питании; усовершенствованию методов борьбы против болезней животных; борьбе против вредных насекомых с помощью стерилизации; использованию инсектицидов; получению точной информации о миграции и зимовке, а также выведению новых, улучшенных пород животных и видов растений.

Измерение, регистрация и наблюдение за толщиной изделий из различных веществ и материалов, таких, как пластмасса, резина, алюминий и табак, сообщил профессор Либби, уже принесли американским промышленникам 120 миллионов долларов дохода и «по-видимому, эта цифра через два-три года возрастет до 1 миллиарда долларов в год».

Новой областью применения радиоактивных изотопов является стимуляция работы нефтяных скважин. Уже сейчас доходы от применения изотопов составляют, как стало известно, 180 миллионов долларов в год. Эта новая сфера применения радиоактивных разведчиков, заявил профессор Либби, «является огромным потенциальным источником доходов для нашей нефтяной промышленности, так как позволяет из одного и того же участка извлечь гораздо больше нефти и с меньшими затратами. Мне кажется, что применение изотопов скоро будет приносить до одного миллиарда долларов дохода ежегодно».

Исключительно огромные возможности для применения изотопов открываются в области использования радиоактивных препаратов и продуктов органической химии. На опытной станции при Аргоннской национальной лаборатории КАЭ, недалеко от Чикаго, выращиваются различные лекарственные растения в атмосфере радиоактивного углекислого газа на почве, содержащей некоторые радиоактивные минералы. В результате «у нас теперь имеется настоящее национальное богатство в виде целого «склада», заполненного радиоактивными растениями многих видов, готовых для химической переработки, которая необходима при производстве нужных лекарственных и химических средств»,— заявил доктор Либби.

Эти радиоактивные сельскохозяйственные продукты представляют большую ценность для биохимических и медицинских исследований. Кроме того, сказал профессор Либби, они могут быть «особенно полезны в обычной медицинской практике, и врачи, возможно, скоро станут применять радиоактивные пилюли для диагностики».

«После приема больным пилюли радиоактивного сахара,— заявил он,— можно легко и просто проверить наличие у него диабета. Можно попросить больного надуть шар, а затем проверить содержание радиоактивного углекислого газа в выдыхаемом им воздухе. Можно также проверить наличие радиоактивного сахара в крови и моче в разное время».

Атомные реакторы, главным образом в Англии и Соединенных Штатах, уже произвели сотни миллионов киловатт-часов электроэнергии. Предсказывают, что к 1970 г. общая мощность атомных электростанций составит по' крайней мере 15 миллионов киловатт — примерно в пятьдесят раз больше, чем производится в настоящее время. Полагают, что стоимость атомной электроэнергии к концу 60-х годов в Соединенном Королевстве станет ниже стоимости электроэнергии, вырабатываемой обычными способами, и в период с 1963 по 1973 гг. сравняется в других странах, включая и ряд районов США.

Малогабаритным атомным установкам, которые могут быть использованы в качестве двигателей для ракет, кораблей, самолетов, был посвящен доклад представителей научной лаборатории Лос-Аламоса и Ливерморской лаборатории Калифорнийского университета США. В этих установках будет использоваться высокообогащенный уран,* а замедлителем служить графит. Опыты показывают, что подобный реактор может быть «очень небольшим и легким»: он представляет собой куб с ребром в 1,2 метра, в который загружено 60—80 килограммов урана-235.

В ядерной ракете водород может служить и как рабочее тело, и как охладитель: газ, проходя через реактор, нагревается, а выходя из него, создает тягу.

Атомные реакторы работали надежно, аварии случались редко и никакой опасности для обслуживающего персонала не возникало.

Доктор Чемберлен из Пенсильванского университета сообщил на конференции, что радиоактивные изотопы стали «точными инструментами». Например, сейчас можно снимать «замедленные фильмы» о протекании жизненных процессов, вводя в организм подопытных животных радиоактивные изотопы и затем замораживая их в жидком азоте (через определенные интервалы времени); таким образом получаются фотографические отпечатки каждой стадии процесса.

В докладе представителей Калифорнийского университета рассказывалось о применении «меченых» атомов для исследования жизненных процессов превращения в организме коров, свиней и кур пищи в молоко и яйца. Исследованы все стадии этих процессов внутри организма животного.

На конференции было заявлено, что существует необходимость в новых международных соглашениях для решения проблем, связанных с появлением транспортных реакторов, сбросом радиоактивных отходов в океан и возможным ущербом, который государство может причинить какой-либо другой стране за пределами своих национальных границ из-за аварий на реакторе.

Участники конференции пришли к выводу, что удаление отходов мирного использования атомной энергии в настоящее время не представляет опасности. Однако трудности возрастут, когда атомные реакторы распространятся по всему миру. Председатель заседания, посвященного этому вопросу, доктор Александр Гольдберг из Израиля, заметил, что «могильники» радиоактивных отходов становятся столь же сложными и дорогими, как саркофаги мумий египетских фараонов.

Была выражена уверенность, что разрабатываемые сейчас методы удаления опасных побочных продуктов атомного распада в твердых контейнерах из стекла или бетона будут надежными и эффективными. В канадском докладе было показано, что удаление радиоактивных отходов в таких контейнерах значительно повысит стоимость электричества, используемого в промышленных целях.

Представители СССР и США выражали беспокойство в связи с возможным сбросом отходов атомной промышленности в моря, но общее мнение было таково, что до сих пор сбрасывание отходов в океан осуществлялось в пределах норм безопасности *.

В октябре 1957 г. в Арден-хауз (Гарриман, штат Нью-Йорк) состоялось заседание Американской Ассамблеи— организации, связанной с Колумбийским университетом,— для обсуждения политики США в вопросах атомной энергетики. Участники конференции — шестьдесят пять ученых-атомников, промышленников, правительственных чиновников, редакторов газет и издателей, деятелей образования и представителей профсоюзов — рассмотрели политику Соединенных Штатов в отношении строительства атомных реакторов и высказали целый ряд соображений и рекомендаций, которые могут определить будущий курс страны в этой важной области.

В Соединенных Штатах в настоящее время имеются большие запасы естественного топливного сырья, которых хватит на многие годы. Поэтому участники конференции указали, что с точки зрения национальных интересов, настоящих и будущих, широкая программа строительства больших атомных станций нежелательна ввиду того, что атомные реакторы не смогут экономически конкурировать с обычными электростанциями.

* Представители СССР всегда, на всех конференциях и совещаниях, где обсуждался вопрос об удалении радиоактивных отходов, возражали против их сброса в моря.

А вот США не только не «выражали беспокойство», но, наоборот, установили практику сброса радиоактивных отходов атомной промышленности в Тихий океан и Мексиканский залив, что вызывает возмущение общественности как в самих Соединенных Штатах, так и в других странах мира.— Прим, научн. ред.

Однако участники Ассамблеи подчеркнули, что решения о типах, размерах и сроках создания ядерных реакторов не могут приниматься с учетом лишь энергетических нужд Соединенных Штатов. Большую роль в этом должны сыграть и соображения международного плана.

Конференция отметила, что в целом ряде стран энергично выдвигаются требования быстрого развития атомной энергии. В Англии потребности в энергии намного опережают возможности угольной промышленности. В Западной Европе аналогичные потребности вылились в создание Евратома — объединения шести стран — в интересах максимально быстрого строительства атомных станций. Программа строительства реакторов активно осуществляется в Советском Союзе. Исследования в области атомной энергетики проводятся и в менее индустриализованных и слаборазвитых странах Латинской Америки, Азии и Среднего Востока.

В заключительном докладе Ассамблеи говорилось:

«Большое международное признание речи президента Эйзенхауэра, посвященной мирному использованию атомной энергии, дало моральное психологическое преимущество Соединенным Штатам. Это открыло новые перспективы международного сотрудничества. Соединенные Штаты... должны энергично использовать это преимущество в тех странах, которые проводят или собираются проводить строительство атомных энергетических станций. Учитывая возможность конкуренции со стороны иностранных государств в связи с ростом потребности в энергии в этих странах, Соединенные Штаты не должны самоуспокаиваться».

Энергичные усилия американской промышленности и правительства США, говорилось далее в докладе, придадут программе строительства атомных станций жизненность и целенаправленность и ускорят развитие атомной энергетики в нашей стране. Это поможет решению внешнеполитических задач США по укреплению экономической мощи Западноевропейского сообщества, созданию интегрированной Западной Европы, даст нам опыт управления большими реакторами, что очень важно для нашей программы строительства.

Существует «настоятельная необходимость,— говорится в докладе,— внимательной переоценки всей программы развития атомной - энергетики Соединенных Штатов Америки. Такой пересмотр ясно определит задачи программы как с точки зрения перспективных национальных интересов Соединенных Штатов, так и с точки зрения современных внешнеполитических задач страны».

Нынешний курс был принят исходя из обстоятельств, существовавших в прошлом. Факторы, диктовавшие проведение этого курса, изменились, следовательно, программа и политика также должны быть изменены с учетом происшедших перемен.

Принимая во внимание факты, которые стали известны после утверждения закона об атомной энергии в 1954 г. относительно технической сложности, высокой стоимости и необходимости международного сотрудничества в работах по использованию атомной энергии, стало очевидным, говорилось в заявлении Ассамблеи, «что в настоящее время существует еще большая необходимость в государственной помощи и государственном руководстве». Быстрое развитие прогресса «требует, чтобы Комиссия по атомной энергии проявляла больше инициативы в руководстве работами». Участники конференции пришли к выводу, что Комиссия должна быстро разработать и распространить тщательно скоординированную программу деятельности государственных и частных учреждений и обеспечить для них необходимую финансовую поддержку.

Ассамблея пришла к выводу, что в интересах страны нельзя, чтобы осуществление программы атомной энергии сдерживалось разногласиями по вопросу о соотношении между государственным и частным секторами в атомной энергетике. В настоящее время, указывалось в докладе, «и государство, и частное предпринимательство имеют общие, а не противоположные интересы в развитии программы». Эти обстоятельства могут обеспечить их мирное сотрудничество, поэтому «необходимая государственная помощь должна оказываться и государственному, и частному сектору без дискриминации».

ГЛАВА 33

Сторож, еще ночь?

Сторож, еще ночь?

Сторож, еще ночь?

Сторож отвечает:

Приближается утро, но еще ночь.

ИСАЙЯ, XXI, ’11-12.

В 1954 г. произошел целый ряд важных событии в области развития атомной энергии. Этот год войдет в историю как год успешного испытания самого мощного оружия — пятнадцатимегатонной водородной бомбы, которая была взорвана в Тихом океане. Эта бомба в 750 раз мощнее первых атомных бомб, примененных против Хиросимы и Нагасаки. Она способна уничтожить любой город мира. Можно создать еще большие водородные бомбы, которые сосредоточат в себе мощь тысяч хиросимской или нагасакской бомб. Если же такие бомбы покрыть оболочкой из кобальта, то при взрыве образуется радиоактивное облако, способное передвигаться на тысячи километров, уничтожая все живое на своем пути. Они на тысячи лет могут превратить Землю в пустыню.

Однако, как это ни странно, благодаря созданию этого сверхоружия, находящегося в руках Соединенных Штатов и Советского Союза, имеется больше оснований для оптимизма, чем для пессимизма. Именно это разрушительное оружие является гарантией того, что ни одна страна, какой бы мощной она ни была, не осмелится развязать агрессивную войну, так как эта война означала бы самоубийство для самого агрессора. Даже Гитлер не осмелился бы начать войну, в которой не было бы победителя.

Поэтому такое сверхоружие можно рассматривать и как щит, который защищает свободный мир от агрессии.

Водородная бомба сделала мир во всем мире неизбежным. Она способствует осуществлению сокровенной мечты человечества — запрещению тотальных агрессивных войн.

Историки будущего обнаружат, что в середине XX века шла «третья мировая война». Она была первой и последней атомной войной, в которой Россия, с одной стороны, и Соединенные Штаты при поддержке Англии, Австралии и других членов НАТО, с другой, сражались с применением атомных и водородных бомб, которые взрывали сами на своей же территории. Действительными участниками войны были только несколько ученых и техников. И единственными случайными жертвами этой войны, вероятно, самой решающей войны в истории, оказались рыбаки-японцы, один из которых скончался, а более двадцати получили травмы от радиоактивного облучения.

Испытание тактического атомного оружия в Неваде означало вступление на арену истории оружия нового типа или, точнее, целой группы оружия, предназначенного для тактического применения против сил противника на поле боя, причем каждый вид оружия предназначался специально для конкретной ситуации.

Успешное испытание первых видов такого оружия ознаменовало начало новой эры в военном искусстве, эры, в которой превосходство в живой силе и обычной технике не имеет решающего значения. Эти испытания показали, что было бы самоубийством начать агрессивную «молниеносную» войну, в которой все решается быстрым прорывом ударных механизированных частей. Достаточно лишь нескольких тактических атомных бомб, которые будут сброшены с самолета или доставлены до цели атомной артиллерией, управляемыми снарядами, ракетами или комбинацией всех этих средств, чтобы превратить армию, какой бы громадной она ни была, в облако радиоактивной пыли вскоре после того, как она выступила, и задолго до того, как она пересекла границу страны — жертвы ее агрессии.

Преимущества небольших атомных бомб, которые могут применяться в качестве тактического оружия против вражеских армий на поле боя, огромны. Большие стратегические бомбы, как атомные, так и водородные, имеют ограниченные возможности применения. Прежде всего, они подходят лишь для крупных промышленных центров. Во-вторых, их применение неизбежно связано с уничтожением гражданского населения, т. е. с массовой бойней, которая вызывает отвращение у цивилизованного человечества.

Тактические атомные бомбы свободны от этих недостатков. Они небольшие, поэтому их нельзя применять против крупных городов. Их можно доставлять до цели на небольших самолетах, использовать в артиллерийских снарядах, в управляемых по радио снарядах или в ракетах с атомными боеголовками. Их можно использовать исключительно против армий на поле боя.

Имеет значение и то обстоятельство, что размер бомбы можно устанавливать в зависимости от объекта уничтожения: является ли это батальоном, бригадой или дивизией, сосредоточенной на небольшой территории. Бомбы могут быть специально предназначены для уничтожения противника, укрывшегося в дотах, в окопах или траншеях, а при желании могут применяться против такой техники противника, как танки, орудия и транспортные средства, а также аэродромы и склады горючего.

Как говорил покойный Гордон Дин, бывший одно время председателем Комиссии по атомной энергии: «Мы можем с полным основанием относиться к тактическому атомному оружию, лишенному зловещего покрова разрушения, который окутывает стратегический вид этого оружия, так же, как к обычному оружию. Другими словами, если сложится такая обстановка, что нам после тщательного обсуждения придется прибегнуть к атомному оружию, то мы сможем применить это оружие там, где его использование будет наиболее эффективным с военной точки зрения, и если оно не будет более разрушительным, чем это необходимо».

Этот вопрос не учитывает разницы между агрессивной войной и оборонительной битвой за существование. Во втором случае нет другого выбора, кроме использования для самосохранения любого имеющегося в нашем распоряжении оружия. В первом случае у агрессора есть выбор: напасть или не напасть. Поэтому невероятно, чтобы любой агрессор начал нападение, прекрасно зная с самого начала, что потеряет гораздо больше, чем сможет получить.

Действительно, все было бы хорошо в этом далеко не самом лучшем из миров, если бы не опасность, скрытая в нас самих, которая может уничтожить все преимущества, дарованные нам судьбой. Эта опасность — самоуверенность, которая способствовала сильной недооценке возможностей Советского Союза и его технического и военного потенциалов. Это опасное состояние ума породило во всем нашем обществе, от простых людей вплоть до высших кругов, настроение самоуспокоенности, которое, если его не пресечь, может привести к самым серьезным последствиям.

К счастью, мы во-время пробудились, и, как это ни странно, именно сама Россия, грубо растолкав, привела нас в чувство. Этот день нашего пробуждения, который должен стать историческим днем с технической и политической точек зрения, был день 4 октября 1957 г., когда весь мир потрясло известие о том, что русские вывели на орбиту вокруг Земли первый в мире искусственный спутник весом в 74 килограмма.

Мир немедленно выучил новое слово «спутник», а американский народ, к своему огорчению, узнал, что позволил противнику уйти вперед в развитии самого опасного из всех видов оружия — межконтинентальной баллистической ракеты, которая меньше чем за полчаса может доставить атомную или водородную боеголовку на расстояние более 10 000 километров.

Едва мир успел оправиться от потрясения, как советские ученые вывели на орбиту вокруг Земли второй спутник весом в 508 килограммов. Все были поражены, узнав, что на его борту находится собака Лайка — первое живое существо, которое вышло за пределы земного тяготения. Это открывало путь к полетам человека в космос.

Огорчение американского народа усиливалось по мере целого ряда неудачных запусков Соединенными Штатами спутников, гораздо меньших по весу, чем русские. Тогда весь мир узнал, что Россия намного опередила Соединенные Штаты в создании межконтинентальных снарядов дальнего радиуса действия.

К счастью, это огорчение и унижение было скрытым благословением, так как нам необходимо было потрясение, чтобы выйти из состояния самоуспокоенности. Американцы поняли, что время работает против них и что им надо действовать быстрее, чтобы догнать русских. В настоящее время нам еще много предстоит сделать, но темп, с которым мы движемся, внушает надежду.

После первых разочарований нам, наконец, удалось в 1958 г. запустить четыре небольших спутника с аппаратурой более сложной, чем у русских. Мы провели успешные испытания трех ракет типа «Атлас» — мощных межконтинентальных ракет нашей Воздушной армии длиной 24—27 метров, диаметром 2,7 метра и весом более 90 тонн, оснащенных двигателем и двумя вспомогательными устройствами, которые развивают тягу в 180 тысяч килограммов.

После успешного испытания «Атласа» 17 декабря 1957 г. Министерство обороны заявило, что «он летел по заданному курсу и приземлился в заданном районе». Министр авиации Джеймс X. Дуглас заявил сенатской подкомиссии, что «Атлас» будет готов к использованию в боевых операциях через два года, т. е. к концу 1959 г.

28 ноября 1958 г. «Атлас» впервые пролетел за полчаса весь намеченный путь от мыса Канаверал (штат Флорида) до южной части Атлантического океана.

Нам неизвестны были запасы межконтинентальных ракет у русских, но так как Россия начала производить эти ракеты раньше нас, то можно думать, что у них есть запас этого оружия, оснащенного атомными боеголовками и способного поражать цели на расстоянии от 10 до 11 тысяч километров. Мы также должны были примириться и с тем фактом, что лишь к середине 1960 г. и к началу 1961 г. мы сможем создать достаточно большой запас межконтинентальных ракет.

В ажиотаже, поднятом вокруг спутников, Америка и другие страны фактически упустили из вида замечательное достижение американской техники, давшее свободному миру оборонительное и наступательное оружие, которое может конкурировать с межконтинентальными ракетами. Я имею в виду захватывающие дух путешествия американских атомных подводных лодок в 1958 г.

3 августа 1958 г. первая в мире атомная подводная лодка «Наутилус» совершила свое первое подводное плавание в Северном Ледовитом океане, проплыв 3300 километров под толщей льда. 11 августа, через восемь дней, «Скейт» — третья атомная подводная лодка — пересекла Ледовитый океан в противоположном направлении. В марте 1958 г. «Скейт» установила новый рекорд скорости, пройдя Атлантический океан с запада на восток и с востока на запад. В октябре 1958 г. подводная лодка «Сивулф» поднялась на поверхность, пробыв под водой в течение шестидесяти дней.

В течение года мы спустили на воду еще три подводные лодки. Таким образом, к 1958 г. общее число атомных подводных лодок достигло восьми. Все они могут совершить кругосветное путешествие, не поднимаясь на поверхность, и могут пройти 100 000 километров без перезагрузки реакторов.

Кроме того, военно-морской флот располагает межконтинентальной баллистической ракетой среднего радиуса действия «Поларис», которая может быть запущена с подводной лодки, находящейся под водой.

Что все это означает? Это означает, что спущенные па воду атомные подводные лодки и те, что за ними последуют, могут завоевать первенство на море, подобно тому как железный корабль в свое время изгнал деревянный.

Все это дает обнадеживающий ответ на старый вопрос. Тем из нас, кто боится будущего и с тревогой спрашивает: «Сторож, еще ночь? Сторож, еще ночь?», можно ответить так же, как и в старину: «Приближается утро, но еще ночь!».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Атомный букварь

ГЛАВА 34

Вселенная, заключенная в атоме

Мир атома настолько фантастичен, что для его понимания требуется коренная ломка наших понятий о пространстве и времени.

Атомы так малы, что если бы каплю воды можно было увеличить до размеров Земли, то каждый атом в капле был бы меньше апельсина.

Одна капля воды состоит из 6000 миллиардов миллиардов (6 000 000 000 000 000 000 000) атомов водорода и кислорода, из которых на долю водорода приходится 4000 миллиардов миллиардов атомов.

И тем не менее атом имеет строение, сходное с нашей солнечной системой. В его непостижимо малом центре, радиус которого составляет менее одной триллионной сантиметра, находится относительно огромное «солнце»— ядро атома. Вокруг этого атомного «солнца» вращаются крошечные «планеты», которые движутся по определенным орбитам с тем же постоянством и в таком же соответствии с непреложными законами, как наша Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца.

Ядро атома состоит из двух основных строительных кирпичиков Вселенной — протонов и нейтронов. Обе эти частицы взаимопревращаемы, поэтому они имеют общее название — нуклоны. При возбуждении протон может стать нейтроном, а нейтрон может быть превращен природной «алхимией» в протон.

В атомной шкале как протоны, так и нейтроны имеют массу в одну атомную единицу. Например, атом водорода, ядро которого состоит только из одного протона, имеет атомную массу, равную единице. Атом гелия с ядром из двух протонов и двух нейтронов имеет атомную массу, равную четырем. Масса двойника, или изотопа, водорода, именуемого тяжелым водородом, или дейтерием, с ядром из одного протона и одного нейтрона равна двум, а атомная масса трития — третьей разновидности водорода, ядро которого состоит из одного протона и двух нейтронов,— равна трем.

Таким образом, изотоп является разновидностью того же самого элемента с тем же числом протонов в ядре, но с другим количеством нейтронов.

Например, самая распространенная разновидность урана — самого «тяжелого» из всех естественных элементов— имеет ядро, состоящее из 92 протонов и 146 нейтронов, т. е. из 238 частиц (нуклонов), почему этот изотоп и называется уран-238. Ядро второй разновидности урана состоит из того же числа протонов (92), но меньшего количества нейтронов (143). Таким образом, всего в нем содержится 235 нуклонов, откуда и происходит название этой разновидности — уран-235. Это двойник, или изотоп, урана, давший нам ключ к атомному веку.

«Планеты», вращающиеся по определенным орбитам вокруг «солнца» — ядра,— это электроны, частицы настолько сверхмикроскопические, что если бы на одну чашу весов положить один протон или один нейтрон, то на другую пришлось бы положить 2000 электронов. Но именно эта, по своим размерам приближающаяся к нулю, частица, самая малая единица массы во Вселенной, сделала возможным появление радио, телевидения, звукового кино, электронного микроскопа, гигантских вычислительных машин — машин, за несколько секунд решающих сложнейшие математические задачи, которые потребовали бы годы труда самых блестящих математиков,— а также еще тысячи и одного автоматического устройства, ставших обыденными в нашей повседневной жизни.

Да и электричеством мы обязаны именно электрону, что очевидно из самого названия этой частицы, хотя ко времени ее открытия в 1897 г. электричество уже было известно в течение 2500 лет и использовалось человеком почти сто лет. Электрический ток, как теперь известно, представляет собой направленный поток электронов в проводнике.

Электрон и протон — заряженные частицы. Количество заряда в каждом из них совершенно одинаково, однако заряды различаются по знаку, причем протон всегда обладает положительным зарядом, а электрон — отрицательным. Этот заряд является минимально возможным электрическим зарядом в природе и поэтому называется «атомом электричества». Атом электричества — это одна из основных констант природы.

За одну секунду пятидесятиваттная лампочка потребляет количество электричества, равное заряду трех миллиардов миллиардов электронов, т. е. три миллиарда миллиардов атомов электричества!

Нейтрон — единственный компонент атомного ядра, который не несет электрического заряда. В силу своей электрической нейтральности, что, кстати, видно из его названия, нейтрон имеет наибольшую проникающую способность из всех частиц в природе. Именно эта способность нейтрона проникать сквозь плотный электрический барьер, ограждающий ядра атомов, дала человеку ключ к атомному ядру и позволила расщепить на части ядро урана-235. Как мы уже знаем, именно нейтрону мы обязаны наступлением атомного века.

Говоря о протонах и нейтронах, надо всегда помнить о двух важных моментах. Первое — это то, что нейтроны и протоны могут переходить друг в друга. При определенных условиях протон теряет свой положительный заряд, излучая положительно заряженный электрон (позитрон), и превращается, таким образом, в нейтрон. Точно так же при возбуждении нейтрон теряет отрицательно заряженный электрон и превращается в протон.

Последний процесс используется для превращения не- расщепляемого урана — урана-238 — в плутоний и тория— в расщепляемый уран — уран-233. Вековая мечта алхимиков — превращение одних элементов в другие — становится возможной благодаря способности протонов переходить в нейтроны и наоборот.

Вторым чрезвычайно важным моментом, имеющим принципиальное значение для правильного понимания природы атомной энергии, является то, что каждый протон или нейтрон, находясь в ядре атома, весит меньше, чем в свободном состоянии, вне его. Потеря в весе компенсируется количеством энергии, необходимым для связи протона или нейтрона с другими частицами ядра.

Эта потеря в весе постепенно возрастает для элементов первой половины периодической системы и достигает своего наибольшего значения для ядра серебра, 47-го элемента, после чего постепенно уменьшается.

Следовательно, соединив два элемента, порядковый номер которых меньше серебра, получим новый элемент, протоны и нейтроны которого потеряют в весе, если его ядро легче ядра серебра, и увеличатся в весе, если оно тяжелее серебра.

При соединении любого элемента тяжелее серебра с другим элементом справедливо обратное положение. Например, если криптон и барий (ядра которых имеют соответственно 36 и 56 протонов) соединить в уран (92 протона в ядре), то вес протонов и нейтронов уранового ядра увеличится.

С другой стороны, при расщеплении уранового ядра на ядра криптона и бария каждый их протон и каждый их нейтрон потеряют в весе.

Увеличение веса всегда означает потерю в энергии, а потеря в весе — соответствующее приобретение в энергии, что находится в точном соответствии с формулой Эйнштейна об эквивалентности массы и энергии. Потеря в весе характеризует количество энергии, связывающее протон с протоном, нейтрон с протоном и нейтрон с нейтроном.

Таким образом, ядерная энергия может быть высвобождена двумя диаметрально противоположными способами. Первый—это деление, т. е. расщепление ядра тяжелого элемента на ядра двух более легких элементов. Второй — синтез, или соединение ядер двух легких элементов в одно ядро более тяжелого элемента. Как при расщеплении, так и при синтезе конечные элементы легче, чем исходные. А потеря массы проявляется в высвобождении громадного количества ядерной энергии.

Практически синтез в условиях Земли возможен только для двух изотопов водорода — дейтерия и трития, а расщепление — только для одного естественного элемента, урана-235, и двух искусственных элементов — урана-233 и плутония.

Итак, при синтезе двух легких атомов в один более тяжелый один плюс один дает меньше двух, а половина от двух — больше чем один.

Напротив, при расщеплении тяжелых элементов один плюс один дает больше двух, а половина от двух — меньше чем один. Такой сумасшедшей арифметикой приходится пользоваться, чтобы понять фантастический мир атомного ядра.

Формула Эйнштейна показала, что и массу, и энергию можно создавать и разрушать, но только в том смысле, что масса может превращаться в энергию и энергия в массу.

При горении угля в тепловую энергию превращается микроскопическое количество — треть миллионной части грамма на килограмм, т. е. треть миллиардной части всей сжигаемой массы. При этом не уничтожается ни одного атома, но каждый атом в процессе горения теряет треть одной миллиардной части своей первоначальной массы, которая и превращается в тепло.

При расщеплении урана в энергию превращается до тысячной части всей расщепляемой массы, что в три миллиона раз больше массы, превращаемой в энергию при сгорании угля. И в этом случае не уничтожается ни одного протона или нейтрона, но каждый из 92 протонов и 143 нейтронов теряет одну тысячную часть массы, которой он обладал до расщепления.

Когда атомные частицы разгоняются в гигантских ускорителях до скоростей, приближающихся к скорости света, т. е. до 297 000 километров в секунду, и затем ударяются о мишень из подходящего элемента, то громадная энергия, заключенная в этих частицах, превращается в пары материальных частиц, называемых мезонами. Мезоны— это цемент 'Вселенной, скрепляющий составные части атома.

Еще более замечательным достижением было превращение чистой энергии в протоны и нейтроны — эти «кирпичики Вселенной», из которых состоит материальный мир *. Этот эксперимент был впервые проведен в 1955 г. в Калифорнийском университете (г. Беркли) в радиационной лаборатории Эрнеста О. Лоуренса на беватроне — гигантском ускорителе, который разгоняет ядер- ные частицы до энергий, превышающих шесть миллиардов электронвольт, что вполне достаточно для создания самых тяжелых элементарных частиц материи из чистой энергии.

Эмилио Сегре, в свое время бывший одним из первых помощников Ферми, и его группа создали не только строительные кирпичики материи, но одновременно и строительные кирпичики «антивещества»,— понятия, противоположного тому, что мы понимаем под массой. Вместе с протоном они создали антипротон — эту неуловимую частицу, которую безрезультатно искали в природе и которая несет на себе не обычный положительный, а отрицательный элементарный заряд электричества. Вместе с отрицательным протоном они также создали антинейтрон, частицу, обладающую магнитными и другими свойствами, противоположными свойствам обычного нейтрона нашей Вселенной.

Другими словами, Эмилио Сегре и его коллеги сумели создать основные строительные кирпичики «антимира»— мира из атомов с положительно заряженными электронами, отрицательно заряженными протонами и антинейтронами, мира, который, как сейчас предполагают, существует где-то па окраинах космического пространства.

* Ни о каком превращении «чистой энергии» в протоны и нейтроны не может быть и речи. Лоуренс неправильно излагает ядерные процессы, имевшие место в проводившемся эксперименте.— Прим, научн. ред.

Если бы такой мир «антивещества» приблизился на достаточно близкое расстояние к миру нашей материи, то это привело бы к моментальной гибели как нашей Вселенной, так и ее зеркального отражения, оба мира в незримый промежуток времени превратились бы в чистую энергию *.

ГЛАВА 35

Новые измерения пространства и времени

В мире атомов и особенно в атомном ядре миллионная доля секунды — очень большой промежуток времени, миллиардная доля сантиметра — громадное расстояние, а триллионная доля грамма — огромная масса. -

Если какой-нибудь Фома неверующий станет в этом сомневаться, пусть он вспомнит о Хиросиме и Нагасаки и об острове в Тихом океане, который был стерт с лица земли взрывом. Ибо ничего этого не произошло бы, если бы не существовали меры измерения порядка миллионной доли секунды, миллиардной части сантиметра и триллионной доли грамма.

Нам следует как можно лучше освоить эти новые размеры, так как от этого во многом зависит наше будущее.

Радиус электрона, хотите — верьте, хотите — нет, равняется одной десятой триллионной сантиметра, что является, пожалуй, самой малой длиной в природе. Масса электрона меньше одной миллиардной миллиардной миллиардной грамма. В одной капле воды содержится 20 000 миллиардов миллиардов электронов, 20 000 миллиардов миллиардов протонов и 16 000 миллиардов миллиардов нейтронов.

Хотя масса протона или нейтрона приблизительно в две тысячи раз больше массы электрона (точнее, в 1838 раз), их радиус примерно такого же порядка, как и электрона. Таким образом, весом в один грамм обладают 600 000 миллиардов миллиардов протонов или нейтронов или более 1,1 миллиарда миллиардов миллиардов электронов.

Мир атома, напоминающий сказку о приключениях девочки Алисы в стране чудес, когда она вошла в зеркало, становится все более фантастичным по мере того, как мы углубляемся в глубь атома. Радиус его равен одной стомиллионной доле сантиметра, а радиус ядер встречающихся в природе элементов колеблется от пятнадцати сотых триллионной сантиметра для обычного водорода, т. е. первого и самого легкого элемента, до девяти десятых триллионной сантиметра для урана, последнего и самого тяжелого элемента, существующего в природе.

* Правильнее— в излучение.— Прим, научн., ред.

Это означает, что объем, занимаемый ядром и окружающими его электронами, равен приблизительно одной триллионной объема, занимаемого атомом в целом. Иными словами, атом состоит в основном из пустоты, причем на нее приходится 99,9 999 999 999% всего пространства, занимаемого атомом. И эта огромная пустота окружает силы, которые могли бы уничтожить человечество или «переделать его, как желало бы сердце!»

Так как масса в ядре атома занимает всего одну триллионную часть всего объема атома и так как 99— 98% ее сконцентрировано в сверхмикроскопическом объеме ядра, то, очевидно, плотность массы в ядре должна достигать колоссальных размеров.

И, действительно, дело обстоит именно так. Плотность массы в атомных ядрах составляет 240 триллионов граммов на один кубический сантиметр, в то время как плотность воды — один грамм на один кубический сантиметр.

Если бы атомы десятицентовой монеты уплотнить так же, как протоны и нейтроны в атомах серебра, из которого отчеканена монета, то она бы весила не два с половиной грамма, а 600 миллионов тонн! При нынешней цене за унцию чистого серебра 90,5 цента такая монета стоила бы 13 триллионов 32 миллиарда долларов.

Внутриядерные силы, связывающие частицы ядра, столь же огромны. Это становится очевидным, если рассмотреть природу электрических зарядов.

Как известно, одноименные электрические заряды отталкиваются с силой, обратно пропорциональной квадрату расстояния, т. е. чем ближе заряды, тем с большей силой они отталкиваются. Так как расстояния между положительно заряженными протонами в ядре атома измеряются десятыми долями триллионной сантиметра, то сила, с которой они отталкиваются, называемая кулоновской, громадна. Фредерик Содди — английский физик, лауреат Нобелевской премии за опыты, доказавшие существование атомных двойников (изотопов),— рассчитал, что два грамма протонов, т. е. четыре пятых веса десятицентовой монеты, помещенные на противоположных полюсах Земли, отталкивались бы с силой в двадцать шесть тонн.

Если бы эта сила взяла верх, то все атомы Вселенной, за исключением атома водорода, который состоит только из одного протона, рассыпались бы, и космос превратился бы в одно гигантское облако газообразного водорода. Да и вообще материальный мир с его колоссальными скоплениями звезд и галактик никогда бы не смог возникнуть.

А раз Вселенная существует, то это является абсолютным доказательством того, что внутри атомных ядер имеется громадная сила притяжения, которая намного превосходит силу электрического отталкивания.

Пока мы знаем очень мало об этой силе, но нам уже известно, что по своей величине она оставляет далеко позади все другие силы Вселенной, что она сконцентрирована в ядре атома и при определенных условиях небольшая частица этой силы может быть использована либо в оружии, которое могло бы отбросить человека до уровня пещерного жителя, либо как источник огромной энергии, которая открыла бы человеку двери в новую землю обетованную.

Эта сила называется ядерной энергией. Она соединяет всю Вселенную в непостижимых пространствах космоса. Благодаря ей существует Млечный Путь с его 100 миллиардами гигантских солнц, по сравнению с которыми наше Солнце с планетами является лишь незначительной частичкой, а также многие миллионы других галактик с размерами порядка Млечного Пути.

Эта сила дает возможность Солнцу каждую секунду излучать в космическое пространство энергию, равную той, которая заключена в дюжине квадриллионов тонн угля — процесс, продолжающийся уже около пяти миллиардов лет и который при данном темпе будет продолжаться по меньшей мере еще десять миллиардов лет. И лишь ничтожная доля этой излучаемой энергии падает на нашу Землю и создает условия, благодаря которым на ней существует жизнь.

ГЛАВА 36

Жизнь —это электрон

Все бесчисленные химические перестановки и комбинации элементов, чудесные химические реакции, благодаря которым существует все бесконечное разнообразие веществ, живых и неживых, естественных и искусственных, составляющих наш мир, возможны благодаря электрону, вращающемуся на внешних орбитах атома. Сама жизнь существует благодаря электрону.

Без электрона не было бы таких жизненно важных веществ, как вода (химическое соединение водорода и кислорода) и двуокись углерода (соединение углерода и кислорода), т. е. двух основных соединений, благодаря которым существуют растения и все другие формы жизни, включая человека.

Без электрона не было бы пищи и одежды, не было бы витаминов, гормонов, ферментов или любых других веществ, необходимых для химических процессов, поддерживающих огонь нашей жизни.

Деятельность центральной нервной системы, включая мозг человека,— это электрический процесс, связанный с производством сложных химических соединений в нервных окончаниях. Эти соединения, как и все другие соединения в бесконечном лабиринте жизненных процессов, создаются благодаря крошечным электрическим зарядам электрона.

Жизнь, насколько мы в состоянии ее понять, есть, электрическое явление с бесконечно разнообразными химическими превращениями, движущей силой которых является электрон.

Природа дала растущему растению одно из самых замечательных свойств — способность накапливать энергию солнечного света. Эта способность дает нам пищу, одежду, мебель, строительные материалы для домов и небоскребов, тепло, свет и электричество, основные виды топлива, благодаря которым возможны системы связи и путей сообщения, и, наконец, громадные промышленные предприятия, характерные для нашей цивилизации.

Все это создается энергией Солнца, накапливаемой растениями в процессе так называемого фотосинтеза. И хотя пока еще механизм этого явления во всех его подробностях остается одной из величайших загадок природы, нам все же известна его движущая сила — электрон.

Электрон совершает это чудо, создавая прежде всего хлорофилл — зеленую кровь растений, по своему химическому строению очень напоминающий красный пигмент крови. Хлорофилл служит как бы ловушкой для солнечного света, который затем используется электроном для создания многих и многих важнейших химических соединений — таких, как сахара, крахмалы, белки, витамины, целлюлоза — из воды почвы и двуокиси углерода воздуха.

И в этом процессе происходит еще одно величайшее чудо природы — солнечная энергия, накопленная в растении, превращается в химическую энергию, которую электроны сохраняют в растении и которая в дальнейшем используется животными или человеком.

Этот пойманный солнечный свет, превращаемый электроном в химическую энергию и накапливаемый им в растениях, высвобождается в нашем организме, снабжая нас жизненной энергией. Мы едим мясо животных, а земля кормит нас всевозможными фруктами и овощами, однако фактически кормят и поддерживают в нас жизнь солнечные лучи, которые дает нам электрон.

И уголь, и нефть, сжигаемые нами в топках и двигателях, также являются гигантскими резервуарами древнего солнечного света, пойманного электронами растений, которые росли на Земле около 200 миллионов лет назад, когда жизнь еще только начиналась, когда медленно появлялись и развивались всякие причудливые рыбы и не было даже ни малейшего намека на человека. Ибо уголь — это ископаемое растение, а нефть — также продукт жизнедеятельности некоторых форм бактерий, т. е. микроскопических растений, за миллионы лет превративших органическое вещество в жидкое топливо.

Таким образом, наши гигантские запасы нефти — это солнечный свет, пойманный электронами миллионы лет назад и используемый теперь нами. Мы зажигаем лампы, освещаем наши дома, поддерживаем огонь в топках, ездим на автомобилях, летаем на самолетах — и все это при помощи древних солнечных лучей, движущих наше общество. Эти лучи падали на Землю миллионы лет назад, а электрон поймал их и сохранил для нас.

Не только наши материальные потребности, но эстетические и культурные запросы также удовлетворяются вездесущим электроном. Скрипки, да и все другие музыкальные инструменты из дерева или металла, краски для картин, бумага, на которой пишут стихи и прозу, полотна для произведений искусства и еще тысячи материалов, как естественных, так и искусственных, без которых человек не поднялся бы выше уровня своих пещерных предков,— все они получены либо непосредственно из растений, либо сделаны при помощи солнечного света, пойманного электроном и накопленного в растении.

Ведь вся цивилизация обязана огню, а огонь — это химическая реакция, а все химические реакции протекают с участием внешних электронов, вращающихся, как планеты, по определенным орбитам вокруг своих солнц — ядер атомов.

Все это происходит благодаря одному из самых замечательных в природе циклов превращений, которому обязана существованием сама жизнь.

Электроны водорода, содержащегося в воде, и электроны углерода в двуокиси углерода воздуха накапливают солнечную энергию в создаваемых ими самых разнообразных химических соединениях.

Когда мы сжигаем дрова, уголь или нефть, то водород, входящий в состав этих веществ, соединяется с кислородом воздуха, образуя воду, а углерод соединяется с кислородом, образуя двуокись углерода; таким образом, в конечном результате получаются вещества, которые природа использует в начале цикла превращений.

В процессе этой быстрой регенерации воды и двуокиси углерода электроны излучают накопленную ими солнечную энергию в виде тепла и света.

При горении дров мы наблюдаем чудо возрождения первоначальных строительных кирпичиков растения, возникающих, как птица Феникс, из пламени, в котором снова ярко светится солнце вчерашнего дня.

Таким образом, электрон — наш друг. Он начал служить человеку за миллионы лет до того, как человек появился на Земле. Электрон дает нам огонь и жизнь. Огонь, который Прометей принес человеку с Олимпа, был электроном, излучающим солнечный свет.

А за электроном, как управляющая им сила, в центре микрокосмоса — атомного ядра — стоит нуклон. Количество электронов в атоме совершенно строго определяется количеством положительных электрических зарядов (протонов), имеющихся в нуклонах.

За исключением ядра самой легкой разновидности водорода — первого и самого легкого элемента в природе, состоящего из единственного протона,— ядра других атомов содержат протоны и нейтроны, причем последние, по всей видимости, играют роль колеса всемирного равновесия.

В легких элементах количество протонов и нейтронов приблизительно одинаково, т. е. на каждый протон приходится один нейтрон. Постепенно, с возрастанием атомного веса элементов, отношение числа нейтронов к числу протонов увеличивается, достигая наибольшего значения (92 протона на 146 нейтронов) в ядре урана — самого последнего и самого тяжелого из 92 элементов, существующих в природе.

Эти 92 протона, естественно, уравновешены 92 электронами, которые вращаются вокруг ядра по семи орбитам. Семь орбит, обозначаемых буквами К, L, М, N, О, Р и Q, имеют соответственно 2, 8, 18, 32, 21, 9 и 2 электрона. Орбита К, ближайшая к ядру, как бы соответствует орбите планеты Меркурий в нашей солнечной системе.

ГЛАВА 37

Ящик Пандоры*

Ферми и другие его единомышленники не стремились найти сундук с золотом на конце радуги. Они стремились к знаниям, позволившим бы расширить и углубить представление человека об окружающем его мире.

Они знали, что в ядре атома заключен ответ на некоторые самые основные загадки природы, загадки гигантских систем звезд, движущихся по своим орбитам в беспредельном космическом пространстве, и столь же огромных систем клеток, составляющих все живое — растения, животных и людей. И они искали ключ или, скорее, крошечную замочную скважину, через которую можно было бы увидеть хоть немногое из того, что находится за воротами, ведущими в эту цитадель Вселенной.

* Ящик Пандоры в переносном смысле означает источник всяких бед. По древнегреческому мифу Пандора — прекрасная женщина, созданная Гефестом,— вопреки запрещению Зевса открыла ящик, где были спрятаны несчастья, и они разлетелись по всему свету.— Прим, перев.

В маленький герметичный стеклянный сосуд Ферми поместил небольшое количество порошка бериллия, наполнил сосуд радоном — естественным радиоактивным газом, излучающим, как и радий, альфа-частицы, т. е. ядра атомов гелия. Очень немногие из этих ядер, не более чем один из каждой сотни тысяч, вылетающих с колоссальной скоростью из ядер радона, попадают в ядро атома бериллия. При таком столкновении происходит синтез ядер гелия и бериллия, т. е. точно такой же процесс, который наблюдается в неизмеримо большем масштабе при взрыве водородной бомбы. Таким образом, крошечный стеклянный сосуд являлся миниатюрным прототипом этого апокалипсического оружия.

Чтобы понять это явление, необходимо лишь произвести элементарные расчеты. Ядро атома гелия состоит из двух протонов и двух нейтронов, а ядро атома бериллия— из четырех протонов и пяти нейтронов. Таким образом, в сумме получается шесть протонов и семь нейтронов.

Когда ядра гелия сливаются с ядрами бериллия, в крошечном стеклянном сосуде происходит чудо сотворения: два протона и два нейтрона гелия сливаются с четырьмя протонами и четырьмя нейтронами бериллия, образуя таким образом необходимый для жизни элемент — углерод с ядром из шести протонов и шести нейтронов.

Когда же происходит слияние ядер двух легких элементов в более тяжелый элемент, около пяти сотых процента общего количества массы всего гелия и бериллия превращается в ядерную энергию, которая приблизительно в 1 500 000 раз больше энергии, высвобождаемой при сгорании такого же количества угля, и в десять миллионов раз больше взрывчатой силы тротила. Но все это, конечно, происходит в очень небольшом масштабе, так как сливаются всего несколько атомов.

Однако Ферми и его группу интересовало не получение углерода и не высвобождение энергии синтеза. Их интересовал седьмой нейтрон, освобождаемый в процессе превращения элементов. Они построили небольшой аппарат для синтеза, желая иметь источник свободных нейтронов, ведь свободные нейтроны — явление очень редкое во Вселенной, где все они накрепко связаны в ядрах атомов.

Этот небольшой стеклянный сосуд со смесью порошка бериллия и газа радона должен был служить Ферми нейтронной пушкой для получения изотопов элементов — тех элементов, которые в силу своей высокой радиоактивности давно исчезли на Земле,— или служить для создания совершенно новых, никогда ранее не существовавших в природе элементов.

Дело в том, что нейтрон — по-своему самый замечательный из основных компонентов природы. Так как он электрически нейтрален, то может проникать сквозь гигантскую стену положительного электричества, окружающую ядро атома, которое состоит из положительно заряженных протонов. Это свойство делает нейтрон самым мощным орудием для проникновения в цитадель Вселенной — атомное ядро — с целью изучения ее сокровенных тайн.

Другое замечательное свойство нейтрона — его способность подвергаться полному превращению. Когда нейтрон попадает в ядро атома, то при определенных условиях может потерять отрицательный электрон и таким образом стать протоном. Или же нейтрон может выбить положительный заряд у одного из протонов ядра, таким образом превратив его в нейтрон.

Итак, природа создала свои девяносто два элемента, от водорода — элемента № 1 (один протон в ядре) до урана — элемента № 92 (девяносто два протона в ядре), из определенного числа протонов, уравновешенных определенным, но не всегда равным числом нейтронов. Для устойчивых легких элементов отношение числа нейтронов к числу протонов равно один к одному. Для более тяжелых элементов это соотношение неуклонно возрастает. Например, как мы уже видели, ядро углерода содержит шесть протонов и шесть нейтронов, а ядро последнего и самого тяжелого природного элемента, урана, состоит из 92 протонов и 146 нейтронов, т. е. отношение числа протонов к числу нейтронов в нем составляет примерно 1 : 1,6.

Когда в ядро атома любого элемента стреляют лишним нейтроном, природа всячески старается восстановить утраченное равновесие. Она достигает этого несколькими путями: превращением нейтронов в протон, таким образом прибавляя еще один протон к ядру и создавая элемент, находящийся на одну ступеньку выше в периодической системе элементов, или превращением протона в нейтрон, что в свою очередь заставляет элемент спуститься на одну ступеньку ниже по природной лестнице.

Ферми и его группа первыми начали бомбардировать из своей нейтронной пушки ядра всех элементов, начиная с самого легкого (водорода) и кончая самым тяжелым (ураном). После целого ряда разочарований, когда, казалось, ничего не происходило, они начали пожинать богатый урожай радиоактивных элементов.'Один за другим элементы, бомбардируемые из нейтронной пушки, стали превращаться под действием нейтронов, излучаемых из маленького стеклянного сосуда, в доселе невиданные радиоактивные элементы.

И вот в 1934 г. наступил день, когда Ферми и его коллеги нацелили свою нейтронную пушку на цитадель самого тяжелого элемента в природе — на ядро урана, и в атомном мире поднялась настоящая буря.

Исследователи возлагали большие надежды на эксперимент с ураном, ибо этот элемент обещал принести ни с чем не сравнимые результаты. Природа создала девяносто два элемента, из которых уран был последним, и на этом остановилась. Если элементы тяжелее урана когда-нибудь и существовали, они уже давно исчезли. И вот Человек хочет пойти дальше, чем смогла Природа. Из урана, элемента 92, он создаст еще более тяжелый элемент, элемент 93. А после этого, возможно, даже и элемент 94. Он воздвигнет новые надстройки на здании, созданном Природой.

Большие надежды Ферми и его сотрудников основывались не просто на слепой удаче, а на результатах опытов, ранее проведенных с другими элементами. Они полагали. что ядро урана уже загружено до предела 146 нейтронами. Если выстрелить в него еще одним нейтроном, возможно, один из 147 нейтронов превратится в протон. А это будет означать искусственное создание нового, 93-го элемента, с ядром из 93 протонов и 146 нейтронов, который расположен за ураном.

Как мы сейчас знаем, именно это и происходит при попадании нейтрона в ядро урана-238. Один из нейтронов излучает отрицательный электрон, превращаясь в протон. Уран с атомным весом 238 (92 протона, 146 нейтронов) превращается, таким образом, в 93-й элемент (93 протона, 146 нейтронов), который назвали нептунием, так как он расположен за ураном.

И, как мы узнали спустя семь лет, нептуний существует немногим более двух дней. Один из его 146 нейтронов выбрасывает отрицательный электрон и становится протоном, таким образом увеличивая число протонов в ядре до 94. Другими словами, 93-й элемент — нептуний — спонтанно, т. е. самопроизвольно, превращается в 94-й (искусственный) элемент— плутоний.

Сейчас нет сомнений в том, что эти новые трансурановые элементы и были получены в приборе Ферми. Действительно, не только чисто теоретические рассуждения, но и предварительный химический анализ, казалось, ясно показывали, что создан 93-й элемент — элемент, расположенный за ураном. Однако Ферми был глубоко смущен, когда в мировой прессе появились сообщения, в которых говорилось о получении 93-го элемента как о безусловном факте. (В заголовке статьи на две колонки «Нью- Йорк тайме» писала: «Итальянец создает 93-й элемент бомбардировкой урана».)

Ферми искал более веское доказательство того, что им действительно создан 93-й элемент. Но чем больше опытов он проводил, тем более непонятным казалось явление. Вместо одного или двух элементов появилось множество, по-видимому, новых радиоактивных веществ, которые не поддавались идентификации.

На самом деле, как мы узнали через пять лет, в лаборатории Ферми произошло несколько исключительно важных явлений. Некоторые нейтроны проникли в ядро урана-238 и превратили его в 93-й элемент (нептуний), который спонтанно превратился через два дня в 94-й элемент (плутоний).

Но многие нейтроны не проникли в ядро урана-238. Вместо этого они попали в ядро- гораздо более редкой разновидности (изотопа) урана с атомным весом 235, на которую приходится лишь 0,7% природного урана. А когда нейтрон попадает в ядро урана-235, природа, действительно, сходит с ума. Нейтрон вместо того, чтобы остаться внутри ядра, превратив его в более тяжелый элемент, расщепляет ядро на две неравные части, создавая таким образом два легких элемента из одного тяжелого. Применяя современную терминологию, можно сказать, что ядро урана-235 делится, и это деление сопровождается выделением чудовищного количества ядерной энергии — энергии, которая требовалась, чтобы удерживать вместе две части ядра урана-235.

В ядре урана-235 92 протона могут быть разделены по-разному (например, 47—45, 48—44, 49—43, 50—42, 51—41, 56—36 и т. д.), поэтому при расщеплении ядра даже одного тяжелого элемента можно получить более тридцати легких элементов. А так как 143 нейтрона ядра урана-235 также можно расщепить по-разному — такое же количество протонов может быть соединено с различным количеством нейтронов,— то в результате при делении ядра урана можно создать до девяноста радиоактивных изотопов.

Когда Ферми проводил свои первые опыты, не было даже известно о существовании урана-235. Лишь в 1935 г., через год после исследований Ферми, было впервые открыто существование этого элемента — единственного элемента, сделавшего возможным наступление атомного века.

Это открытие должно стоять в ряду самых важных открытий в современной истории, потому что без этого изотопа было бы невозможно применять энергию атома, которая навсегда осталась бы недосягаемой. И, однако, лишь немногие знают имя открывателя, скромного пионера в искусстве определения редких изотопов природы— Артура Дж. Демпстера — профессора физики Чикагского университета.

Мир не обратил особого внимания на кончину этого физика-канадца 11 марта 1950 г., в возрасте 63 лет. Но без его открытия наступление атомного века было бы отложено на несколько лет. Когда-нибудь человечество воздвигнет памятник этому скромному труженику науки за его открытие ключевого изотопа атомного века.

Хотя Ферми, проводя опыты с ураном, не знал о существовании урана-235 и обнаружил его лишь через год, это ни в коей мере не умаляет значения Великого Чуда 1934 г. Даже ничего не зная о существовании урана-235, ученые разработали средства, которые, если бы их применили, привели бы к открытию уранового деления уже в 1934 г.

В лабораториях всего мира физики, повторяя опыты Ферми, самоотверженно трудились, стараясь пролить свет на странные шутки, которые выкидывала природа.

Ученые полагали, что из урана в экспериментальной камере получены новые элементы, но как они ни старались, все же не могли идентифицировать эти элементы. Физики считали, что эти элементы тяжелее урана, в то время как на самом деле они были элементами, вес которых составлял примерно половину атомного веса урана,— потомство урана, размножившееся делением, подобно живым клеткам.

ГЛАВА 38

Атомный Феникс

Разница между ядерным реактором и атомной бомбой заключается в том, что цепная реакция в бомбе, содержащей высококонцентрированный расщепляющийся материал, происходит за одну миллионную долю секунды, и вся энергия высвобождается в тысячу раз быстрее, чем при взрыве тротила. В ядерном же реакторе нейтроны замедляются с помощью замедлителя, например графита, так что энергия высвобождается на сравнительно небольшой регулируемой скорости.

Таким образом, атомная бомба — это неконтролируемый ядерный реактор. И, наоборот, ядерный реактор — это атомная бомба, находящаяся под контролем.

При расщеплении ядра тяжелого элемента на два легких элемента около 0,1% массы тяжелого атома превращается в ядерную энергию. Элемент, который может быть расщеплен таким образом, носит название делящегося элемента, или ядерного топлива.

Один килограмм ядерного топлива эквивалентен 23 миллиардам килокалорий, в то время как один килограмм высокосортного угля выделяет всего 7780 килокалорий. Другими словами, один килограмм ядерного топлива по энергетическому содержанию эквивалентен трем миллионам килограммов, или 3000 тонн высокосортного угля. Как взрывчатое вещество один килограмм ядерного топлива эквивалентен 20 000 тонн тротила.

Природа снабдила нас единственным видом естественного ядерного топлива — ураном-235. Кроме того, существуют еще два искусственно полученных вида ядерного топлива — плутоний и уран-233. Они созданы из двух неделящихся элементов — урана-238 и тория.

Уран, находящийся в природе, состоит из смеси двух разновидностей (изотопов) в соотношении 140 частей урана-238 на одну часть урана-235.

Другими словами, природа дает лишь 0,7% делящегося урана на 99,3% неделящегося. Таким образом, в одной тонне природного урана содержится лишь около 6,3 килограмма урана-235.

В ядерном реакторе, или атомном котле, уран-235 расщепляется нейтроном. Этот первый нейтрон может быть обусловлен космическим излучением Вселенной. Он служит искрой, которая зажигает ядерный огонь.

Каждое ядро урана-235 при расщеплении выделяет энергию в виде тепла, в три миллиона раз большую, чем энергия, выделяемая эквивалентным количеством угля. Кроме того, при этом освобождается в среднем 2,5 нейтрона, которые расщепляют новые атомы, т. е., в свою очередь, выделяют новые нейтроны и, таким образом, продолжают цепную реакцию. В отличие от обычного горения для этого процесса не требуется кислорода.

В ядерном реакторе около половины нейтронов, освобождаемых в процессе деления, идет на поддержание цепной реакции, т. е. на расщепление других атомов урана-235 и, следовательно, на выделение тепла. Другая половина попадает в ядро неделящегося урана-238.

Когда нейтрон попадает в ядро атома урана-238, он превращает его в новый элемент — плутоний, не существующий в природе. Таким образом, плутоний является делящимся элементом, который, как и уран-235, расщепляется нейтронами. Аналогичным образом, когда нейтрон попадает в торий, тот превращается в делящийся изотоп — уран-233, не существующий в природе.

Однако в реакторе, работающем на природном смешанном уране, только 80% нейтронов, не требующихся для поддержания цепной реакции, идет на превращение урана-238 в плутоний. Это означает, что в результате расщепления 6,3 килограмма урана-235, содержащихся в тонне природного урана, образуется лишь 5 килограммов плутония; они, в свою очередь, создадут лишь 4 килограмма и т. д. со скоростью, уменьшающейся на каждой стадии на 20%, так что всего окажется использованным лишь 3% всего урана.

На самом же деле в таком реакторе будет израсходовано урана значительно менее 3%, так как после работы в течение некоторого времени осколки расщепленных атомов (продукты деления, или ядерная зола) отравляют реактор, поглощая так много нейтронов, что оставшихся не хватает даже для поддержания цепной реакции. Поэтому приходится останавливать реактор, убирать тепловыделяющие элементы и устранять продукты деления, представляющие собой 90 радиоактивных изотопов, обращение с которыми требует особой осторожности. Именно на это уходит больше всего средств при использовании ядерного реактора этого типа.

Существует несколько типов ядерных реакторов; все они еще проходят экспериментальную проверку, и многие, без сомнения, будут пущены в ближайшие несколько лет. Некоторые реакторы работают на обогащенном топливе, где к естественному урану добавлено небольшое количество очищенного урана-235. Другим интересным видом реактора является гомогенный реактор, где ядерное топливо находится в виде раствора, из которого непрерывно удаляются продукты деления.

Но самым многообещающим реактором из всех является реактор-размножитель, способный воспроизводить больше ядерного топлива, чем потреблять.

Реактор-размножитель — это одно из современных чудес. Существует пословица: один пирог два раза не съешь. Тут вы можете не только два раза съесть один и тот же пирог, а напротив — чем больше вы съедаете пирога, тем больше его у вас остается.

В размножителе использовано то обстоятельство, что в результате деления одного ядра в среднем образуется 2,5 нейтрона. Так как для поддержания цепной реакции, т. е. для расщепления других атомов, нужен всего один нейтрон, то остается 1,5 нейтрона для превращения урана-238 в плутоний.

Таким образом, по мере использования каждого атома урана-235 в качестве топлива при идеальных условиях возникает полтора атома плутония (здесь 1,5 — коэффициент воспроизводства *).

* Коэффициент воспроизводства — это отношение числа атомов вторичного ядерного топлива к числу атомов израсходованного первичного топлива урана-235. В реакторах-размножителях он может быть больше единицы.— Прим. ред.

Делая скидку на потери, давайте предположим, что коэффициент воспроизводства равен 1,1. Это означает, что каждый килограмм урана-235, сгоревший как топливо, заменится 1,1 килограмма плутония. Следовательно, когда первоначальные 6,3 килограмма урана-235, содержащиеся в тонне природного урана, сгорят, выделив тепло, эквивалентное 21 000 тонн высокосортного угля, 6,9 килограмма делящегося урана-238 превратятся в такое же количество делящегося плутония.

Этот процесс будет продолжаться, пока вся тонна естественного урана не превратится в плутоний.

Другими словами, взяв тонну природного урана, содержащего лишь 6,3 килограмма урана-235, мы получим в результате процесса размножения целую тонну расщепляющегося материала, равного по тепловому эквиваленту 3 000 000 тонн высокосортного угля.

ГЛАВА 39

Атомный реактор будущего

Весной 1954 г. Комиссия по атомной энергии Соединенных Штатов Америки объявила о создании нового типа ядерного реактора для производства энергии в промышленных целях.

Эксперты оценивали новый реактор как реактор будущего, открывающий новые горизонты для получения дешевой атомной энергии в огромных масштабах. Вместо урана в качестве топлива в нем используется торий.

Взяв небольшое количество урана-235 — единственного ядерного топлива, существующего в природе,— в качестве инициатора реакции, можно осуществить превращение тория в уран-233 — гораздо более эффективное ядерное топливо, чем плутоний или уран-235.

Торий гораздо более распространен, чем уран. Его природные запасы в четыре раза превышают содержание урана в природе. Он содержится в монацитовых песках, огромные запасы которых имеются в Бразилии, Индии, Индонезии, Малайе и Цейлоне. В Америке торий находится на пляжах Флориды, в Северной и Южной Каролине, в Айдахо и многих других штатах, хотя обычно его месторождения разрознены и содержание тория в них невысокое.

Более того, имеются данные о том, что в континентальных пластах породы, кроме нефти, содержится пять минералов, в том числе монацит. Это подтверждается наличием этих минералов в песках около Джексонвилла (штат Флорида) и на побережье Мексиканского залива (штаты Техас и Луизиана).

В течение некоторого времени полагали, что торий может быть превращен в делящийся уран-233. Однако до сообщения Комиссии по атомной энергии никто не предполагал, что реактор с ураном-233, полученным из тория, может при использовании медленных нейтронов произвести больше ядерного топлива, чем израсходовать.

Это открытие имело первостепенное значение для развития экономичных промышленных энергетических атомных реакторов. Этот реактор-размножитель, способный создавать больше топлива, чем потребляет, является реактором будущего, он с успехом может конкурировать с обычными силовыми установками, использующими уголь и нефть.

Существуют два типа ядерных реакторов для расщепления ядерного топлива и выделения энергии. Одни используют быстрые нейтроны, движущиеся со скоростью более 2200 километров в секунду. Другие используют нейтроны, скорость которых уменьшена замедлителем до 2,2 километра в секунду.

Однако реактор на быстрых нейтронах имеет настолько малые габариты, что его трудно охлаждать и контролировать. По этой причине реактор на медленных нейтронах более удобен с чисто технической точки зрения. С другой стороны, в таком реакторе поглощается без пользы значительное число нейтронов, необходимых для поддержания горения ядерного огня. Потеря нейтронов имеет решающее значение и в реакторе-размножителе, в котором создается больше топлива, чем расходуется.

Таким образом, число нейтронов, выделяемых при каждом процессе деления, должно быть значительно больше двух, чтобы компенсировать потерю некоторых нейтронов в результате поглощения различными частями реактора.

В случае применения плутония, полученного в реакторе из неделящегося урана-238, число медленных нейтронов, израсходованных на деление, не превышает двух и может оказаться даже меньшим. Это означает, что естественный уран не может применяться в реакторе па медленных нейтронах для создания плутония в больших количествах, чем его было использовано.

С другой стороны, уран-233, полученный из тория, выделяет больше двух нейтронов, даже если его сжигать в реакторе на медленных нейтронах. Так как торий сам по себе не расщепляется медленными нейтронами, то потребуется небольшое количество урана-235, скажем, от 1 до 5%, чтобы зажечь ядерный огонь. Нейтроны из ура- на-235 превратят торий в уран-233, так что после использования первоначально взятого количества урана-235 уран-233 в реакторе на медленных нейтронах будет воспроизводить сам себя во все возрастающих количествах.

Каждый килограмм урана-235, плутония-239 или ура- на-233 эквивалентен трем миллионам килограммов угля. Следовательно, реактор-размножитель, содержащий тонну тория, обогащенного, скажем, 1% урана-235 (10 килограммов, что обойдется примерно в 300 000 долларов), выделит тепло, эквивалентное теплу от 3 миллионов тонн угля. При стоимости угля 10 долларов за тонну это равноценно производству тепловой энергии на сумму 30 миллионов долларов.

Этот реактор, известный как гомогенный ториевый реактор-размножитель, является частью программы строительства реакторов Комиссии по атомной энергии США. Он разрабатывается Ок-Риджской национальной лабораторией и имеет самые большие перспективы для будущего. Возможно, он найдет широкое применение в «атомном плане Маршалла», предложенном в декабре 1954 г. ныне покойным Джоном Джеем Гопкинсом, председателем и президентом корпорации «Дженерал дайнэмикс» — фирмы-строителя первых атомных подводных лодок.

Такие гомогенные ториевые реакторы смогут поставляться по ленд-лизу * Соединенными Штатами в страны Европы и Азии, которым не хватает топлива, и в другие

* Ленд-лиз — система передачи США взаймы или в аренду вооружения, боеприпасов, стратегического сырья, продовольствия и других материальных ресурсов странам, участвовавшим во второй мировой войне против гитлеровской Германии. Служил средством усиления зависимости этих стран от американских монополий.— Прим. ред.

слаборазвитые страны мира при условии соблюдения мер безопасности и контроля при эксплуатации.

Эти реакторы в конечном счете могут оказаться более мощным оружием, чем любой склад водородных бомб. Такой атомный ленд-лиз может перековать атомные мечи на атомные орала и превратить Землю в землю обетованную, полную изобилия для всего человечества.

Содержание

Предисловие к русскому изданию 5

Пролог — В этот вечер в нашу жизнь вошел атом Флоренс Д. Лоуренс 17

Часть первая. Второе пришествие Прометея 20

Глава 1. «Неофициальное заседание» .20

Глава 2. Чудо, которое спасло мир . 28

Глава 3. Примесь, которая изменила ход истории...34

Глава 4.Открытие деления 42

Глава 5. Америка узнает об открытии деления урана.47

Глава 6. «Рассказ о Сотворении» . 53

Глава 7.Гитлер мог получить атомнуюбомбу в1943 г. 66

Глава 8.Атомный Давид с пращой 77

Глава 9.Первый атомный огонь 80

Глава 10.Новый поход викингов 86

Глава 11. Мы получили атомную бомбупо ошибке..101

Глава 12.Моя жизнь в стране атома 108

Глава 13.О людях и атомах 113

Глава 14.Письмо редактору 121

Глава 15.Атомный век наступил 125

Глава 16.Гора огня 132

Глава 17. Применять или не применять? 143

Глава 18.Смерть города 155

Глава 19. В 12.01 над Нагасаки 162

Глава 20.В 9.15 над Хиросимой 171

Глава 21.Секреты атомной бомбы 185

Часть вторая.Водородная бомба 190

Глава 22.Нас катапультировали в водородный век...190

Глава 23.Почему не может быть новойвойны?....197

Глава 24.«Чистая» водородная бомба ... 201

Глава 25.Алиса в стране грома... 209

Часть третья. Оглядываясь назад . . .211

Глава 26. Свет из глубин 212

Глава 27. Видение в сарае для трупов 216

Глава 28. Цитадель космоса 220

Глава 29. Один из «творцов Вселенной» 222

Часть четвертая. Заглядывая вперед . . . . 234

Глава 30. Обещание будущего 234

Глава 31. Атомы против старости 244

Глава 32. Атомные орала и магнитные бутылки ....250

Глава 33. Сторож, еще ночь? 263

Часть пятая. Атомный букварь 269

Глава 34. Вселенная, заключенная в атоме   269

Глава 35. Новые измерения пространства и времени . .275

Глава 36. Жизнь — это электрон 278

Глава 37. Ящик Пандоры 281

Глава 38. Атомный Феникс  287

Глава 39. Атомный реактор будущего 290

У. Л. ЛОУРЕНС

ЛЮДИ И АТОМЫ

Тематический план 1966 г № 89

Редактор Р. А. 3 е л е и к о

Техн. редактор Н. А. Власова

Корректоры С. В. Смолян, Н. Ф. Щукина

Сдано в набор 13.V. 1966 г. Подписано в печать 6.IX 1966 г. Бумага 84 X 108Va2, № 2. Физ. печ. л. 9,25. Привед. печ. л. 15,45. Уч.-нзд. л. 15,3. Тираж 50 000 экз. Заказ изд. 1393. Цена 73 коп. Заказ тип. № 4093.

Атомиздат, К*31, ул. Жданова, 5/7.

Типография «Красный пролетарий» Политиздата. Москва, Краснопролетарская, 16.

Content

Лоуренс Уильям Л. Люди и атомы

Предисловие к русскому изданию

ПРОЛОГ В этот вечер в нашу жизнь вошел атом Флоренс Д. Лоуренс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Второе пришествие Прометея

ГЛАВА 1 «Неофициальное заседание»

ГЛАВА 2. Чудо, которое спасло мир

ГЛАВА 3 Примесь, которая изменила ход истории

ГЛАВА 4 Открытие деления

ГЛАВА 5 Америка узнает об открытии деления урана

ГЛАВА 6 „Рассказ о Сотворении"

ГЛАВА 7 Гитлер мог получить атомную бомбу в 1943 г.

ГЛАВА 8 Атомный Давид с пращой

ГЛАВА 9 Первый атомный огонь

ГЛАВА 10 Новый поход викингов

ГЛАВА 11 Мы получили атомную бомбу по ошибке

ГЛАВА 12 Моя жизнь в стране атома

ГЛАВА 13 О людях и атомах

ГЛАВА 14 Письмо редактору

ГЛАВА 15 Атомный век наступил

ГЛАВА 16 Гора огня

ГЛАВА 17 Применять или не применять?

ГЛАВА 18 Смерть города

ГЛАВА 19 В 12. 01 над Нагасаки

ГЛАВА 20 В 9.15 над Хиросимой

ГЛАВА 21 Секреты атомной бомбы

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Водородная бомба

ГЛАВА 22 Нас катапультировали в водородный век

ГЛАВА 23 Почему не может быть новой войны?

ГЛАВА 24 „Чистая" водородная бомба

ГЛАВА 25 Алиса в стране грома

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Оглядываясь назад

ГЛАВА 26 Свет из глубин

ГЛАВА 27 Видение в сарае для трупов

ГЛАВА 28 Цитадель космоса

ГЛАВА 29 Один из „творцов Вселенной"

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Заглядывая вперед

ГЛАВА 30 Обещание будущего

ГЛАВА 31 Атомы против старости

ГЛАВА 32 Атомные орала и магнитные бутылки

ГЛАВА 33 Сторож, еще ночь? Сторож, еще ночь?  Сторож, еще ночь? Сторож отвечает:  Приближается утро, но еще ночь. ИСАЙЯ, XXI, ’11-12.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Атомный букварь

ГЛАВА 34 Вселенная, заключенная в атоме

ГЛАВА 35 Новые измерения пространства и времени

ГЛАВА 36 Жизнь —это электрон

ГЛАВА 37 Ящик Пандоры*

ГЛАВА 38 Атомный Феникс

ГЛАВА 39 Атомный реактор будущего