Павел Саксонов-Лепше-фон-Штайн

Можайский — 5: Кирилов и другие

Сериал на бумаге

…Всё, чего я прошу, — не выносить мусор из моей избы!..

Кириловъ[1]

Из докладной записки ген.-л. Клейгельса Н.В.:

«С мнением Митрофана Андреевича нельзя не согласиться: обнародование настолько тревожащих данных о нечистоплотности пожарных чинов может грозить утерей доверия к пожарной службе в целом, в особенности учитывая то обстоятельство, что совсем еще недавнее и потому свежее в памяти горожан происшествие в доме Струбинского[2] и без этого нанесло серьезный урон ее репутации. Мы только-только начали восстанавливаться: новый скандал Градоначальству решительно не нужен».

«Ни в коей мере мои предложения не относятся к цензуре, пусть таковыми и кажутся на сторонний взгляд. Заявления иных из репортеров, будто бы я поступаю злонамеренно и преследую — с целью ее подавления — свободу подачи сведений о происшествиях, действительности не соответствуют. Я руководствуюсь исключительно соображениями целесообразности и общего блага, а также памятуя о том, что репортерам свойственны преувеличения и самые досадные искажения: те три или четыре негодяя, пойманные нами за руку на грязных делишках, неизбежно в газетных публикациях превратятся в десятки, а то и в полный состав столичной пожарной команды».

«Необходимо знать: мы проводим большую работу по реформированию и созданию наисовременнейшей пожарной команды — такой, какая была бы примером для всей Европы и лучших заокеанских государств. Вот о чем следует давать публикации: именно с этими нашими усилиями должны знакомиться жители столицы, должны обсуждать их, должны гордиться ими и, безусловно, всецело поддерживать. Пусть — прежде всего другого — редакторы периодических изданий печатают статьи и новости об этом, и только потом уже можно будет подумать о критике: но критике здоровой, а не огульной, как ее можно ждать прямо сейчас».

«Полагаю полезным довести до сведения:

работы по сокращению количества временных резервов с заменой их на резервы постоянные продолжается;

ежедневные учения по каждым из двух смежных частей введены в постоянную практику;

изменена система перевода чинов с низших окладов на высшие: по специальной программе экзаменов;

составлено ходатайство об устроении пожарного водопровода: с сильным напором и кранами, расположенными не далее как в 50 — 100 саженях один от другого, что позволило бы сократить количество бочек в командах и, как следствие, время прибытия на происшествия;

планомерно увеличивается количество паровых труб: к 1904 году мы планируем довести их число до одиннадцати;

при Московской, Нарвской, Спасской, Васильевской и Шлиссельбургской частях обустроены санитарные станции со всем необходимым для подачи неотложной медицинской помощи пострадавшим в пожарах;

чины команды — одними из первых в столице — снабжены ручными электрическими фонарями;

на зимнее время введены в эксплоатацию паровые обогреватели для отогревания замерзших рукавов;

все пожарные части оборудованы телефонами;

изменена система подачи тревоги: с колокольной вручную на электрическую;

на вооружение команд поставлены водораспылительные насосы «Победа» конструкции А.А. Сергеева;

в тесном сотрудничестве с г-ном Фрезе ведется работа по созданию пожарного автомобиля: наиболее вероятный срок начала производства — конец 1903 — начало 1904 года[3];

не оставлены без внимания речные нужды[4]…»

«По моему глубокому личному убеждению, Митрофан Андреевич — в высшей степени тот человек, которому самою судьбой предначертано стать если и не основателем собственно столичной пожарной службы, то ее великим реформатором и основоположником тех стандартов и правил, которые останутся в службе непререкаемым авторитетом и сто, и двести лет спустя. Я не знаю другого человека, который лучше подходил бы на эту роль и более, чем Митрофан Андреевич, заслуживал уважения, восхищения и любви!»

«Если и нужно о чем-то писать, то вот о чем. И если и нужно что-то выставлять напоказ, то это. Усердие, добросовестность, одержимость стремлением к лучшему — вот то, что отличает современную пожарную команду Петербурга. А вовсе не что-то иное».

Клейгельсъ[5]

Николай Васильевич эмоционален, но прав по существу. Ужас произошедшего не должен помешать становлению команды и не должен быть предан широкой огласке. Прошу Вас[6] лично за этим проследить.

Ни(неразборчиво)[7]

Сказанное Михаилом Фроловичем потрясло всех нас, но к обсуждению не привело: обсуждать было нечего. Никто из нас не знал, что могли бы значить загадочные намеки в предсмертной записке Ильи Борисовича, не говоря уже о том, как получилось, что адресована она была генералу Самойлову! Впрочем, одно-два соображения все же были высказаны, особенно Гессом: Вадим Арнольдович основывался на собственном опыте беседы с Молжаниновым. Но если Вы, любезный читатель, не возражаете, эти догадки, как и саму беседу, я помещу существенно ниже: вслед за рассказом Митрофана Андреевича. Возможно, это несколько расстроит последовательность изложения, но зато окажется ближе к тому, что на самом деле происходило в моей гостиной.

А происходило следующее.

Михаил Фролович, вполне насладившись произведенным эффектом, был, тем не менее, вынужден сделать очевидно унизительное признание:

— Вы, господа, понимаете: обнаружив такую предсмертную записку, я должен был ехать на Фонтанку[8], причем незамедлительно. Позвонив судебному следователю и оставив Висковатова в обществе прибежавшего на свист городового, я сел в уже приведенную надзирателем коляску, и мы покатили. Путь не сказать что был очень близким: времени поразмышлять у меня хватило. Но размышления эти как-то не слишком продвинули меня вперед. Поэтому к прибытию в Министерство я больше запасся вопросами, нежели имел ответов на них.

В Министерстве, однако, меня не приняли, направив в Канцелярию на Пантелеймоновской[9]. Пришлось ехать туда. Но и там я только потерял время: после нескольких минут показной суеты мне рекомендовали отправиться в Департамент полиции[10], где, по словам канцеляристов, и находились нужные мне люди. Хорошо еще, лишь через двор и пришлось перейти! И что же вы думаете?

— Опять развернули?

— Именно, Митрофан Андреевич! Именно!

— Куда же на этот раз?

— На Фурштатскую[11], в Главное Управление отдельного корпуса жандармов!

— Это еще вполне логично.

— Может быть. Но я уже устал от беготни. Как-никак, а у меня и ночь была бессонной… — Чулицкий покосился на Можайского, — и с самого утра я только и делал, что носился туда-сюда, туда-сюда…

— Сочувствую! — Кирилов погладил усы.

Мне показалось, что этим движением Митрофан Андреевич прикрыл невольную улыбку. Так, вероятно, показалось и Чулицкому, потому что он, перестав коситься на Можайского, с подозрением воззрился прямо на брант-майора.

Однако выражение лица Митрофана Андреевича было уже совершенно серьезно:

— Так что же на Фурштатской? — спросил он, бестрепетно глядя на хмурого Чулицкого.

— О, — воскликнул тогда Михаил Фролович и даже побагровел от неприятного воспоминания, — если раньше я думал, что унижение — это когда тебя, подобно волану для бадминтона, переадресовывают из одного кабинета в другой, из здания в здание, то теперь я понял, что был глубоко неправ.

— Вы меня пугаете!

— А вы послушайте!

— Да?

Михаил Фролович прищурился:

— Вышел ко мне этакий ухарь в чине поручика… морда — во! Глазки пустые, на губах ухмылочка, руки едва ли не за ремень заложены.

«Что вам?» — спросил он без всяких «здравия желаю», «ваше высокородие», отдания чести и прочих подобных политесов. Вот так: «что вам?» И чуть ли не сплюнул, собака!

Я, понятное дело, дал хаму укорот, да куда там! Он только шире ухмыльнулся и повторил вопрос: чего, мол, мне нужно… «Откуда же тебя поперли, дорогуша?[12]» — подумал я и вынужден был смириться.

— К Самойлову!

«Не положено!»

— Чулицкий! — рявкнул я. — Начальник Сыскной полиции!

«Да хоть черта подземной канцелярии! Не положено и всё тут!»

И улыбается, и улыбается…

«Ах, вот ты как…» — мысленно произнес я и схватил наглеца за портупею, дернув на себя так, что он мигом оказался в моих объятьях:

— Смирно стоять! Кругом! Под трибунал! Распустились!

Но гад мгновенно вырвался, отскочил на шаг, поправил ремни и… припустился прочь.

— Куда?! — закричал я вслед, но молодчик уже скрылся в одном из кабинетов.

Тогда я пошел наугад. Но уже через минуту меня окружили высыпавшие невесть откуда жандармы. Они оттеснили меня к стене, причем поручик тот, тоже оказавшийся среди них, размахивал — ни много, ни мало! — внушительных размеров револьвером и громче всех требовал свалить меня с ног, связать и сволочь в камеру: камеры ведь тут же, под боком, находились!

Честно признаюсь: я струхнул. Вот ведь какая штука: сколько раз на бандитов ходил, сколько в опасных засадах бывать доводилось, сколько смерти на своем веку перевидал, а к такому повороту событий не оказался подготовлен! Да и как к такому подготовиться можно? Разбой средь белого дня — и тот не ошеломил бы меня больше!

— Господа, господа! — залепетал я. — Вы что: умами тронулись?

«Молчать! Смирно стоять!» — явно передразнивая меня, процедил поручик и принялся меня обшаривать: самым натуральным образом!

— Что вы делаете?

«Молчать!»

Из моих карманов извлекли портсигар, бумажник, мой собственный револьвер и, наконец, адресованную Самойлову записку.

«Так-так-так… что это у нас тут?» — поручик увидел адрес и явно заинтересовался.

В собственные руки… Его превосходительству… Заварушка…

«Откуда это?»

Я не ответил.

«Где взял?»

Негодяй перешел на «ты», но и это я проигнорировал, решив, раз уж мир сошел с ума, принять сие прискорбное обстоятельство молча.

«Не советую запираться!»

Мерзавец чуть отступил и замахнулся…

— Замахнулся?! — одновременно вскричали все мы: получилось хором и громко.

— Клянусь, господа! — Михаил Фролович вскинул правую руку к сердцу. — Клянусь! Еще мгновение, и он бы меня ударил!

— Невероятно!

— Это еще мягко сказано… я сам не поверил своим глазам!

— И?

— Обошлось.

Чулицкий вздохнул.

— Одумался?

— Вот еще! Просто, — еще один вздох, — на мое, по-видимому, счастье за спинами этих молодчиков раздался требовательный голос:

«Что здесь происходит?» — вопросил некто, невидимый мне.

Жандармы, как один, обернулись и расступились. Перед нами — собственной своею персоной — стоял Самойлов.

«Что здесь происходит?» — повторил он.

«Взяли злоумышленника!» — отрапортовал поручик. — «Проник с оружием…»

Подлец вытянул ладонь, удерживая на ней мой собственный револьвер.

«…угрожал! Требовал вас, ваше высокопревосходительство! Божился, что тотчас застрелит!»

— Вы лжете! — закричал я.

Самойлов перевел взгляд с поручика на меня и, нужно хоть в этом отдать ему должное, побледнел от гнева:

«Ополоумел? Какой злоумышленник?! Это же Чулицкий!»

Поручик нагло окинул меня взглядом и отчеканил:

«Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Вломился. Лично мне нанес побои. Оборвал портупею. Едва не завладел моим табельным оружием…»

Самойлов побледнел еще больше, велев страшным, придушенным шепотом:

«Да ты никак пьян? А ну — дыхни!»

Поручик дыхнул.

Тогда Самойлов с полной растерянностью уставился уже на меня:

«Трезвый… что здесь происходит? Зачем вы напали на моих людей?»

У меня голова пошла кругом. Ноги подкосились. Если бы меня не подхватили под руки, я, вероятно, опустился бы на пол.

«Ну?» — тон Самойлова снова стал требовательным, но теперь уже не в отношении его спятивших от безнаказанности людей, а ко мне самому. — «Немедленно объяснитесь!»

— Александр Александрович!

«Ваше высоко…»

— Александр Александрович! — перебил я Самойлова. — Да что же это! Дело у меня до вас! Илью Борисовича Некрасова знаете?

Самойлов вздрогнул и как-то воровато оглянулся вокруг.

«Ну! Причем тут Некрасов?» — быстро подступил он ко мне вплотную, отстранив поручика и понизив голос.

— Убили его. Зарезали!

«Как — зарезали! Когда?»

— Минувшей ночью.

«Где?»

— В гимназии Видемана.

Самойлов нахмурился, что-то соображая. Затем он вновь отступил от меня:

«Зачем же вы ко мне явились?»

— Но…

«Зачем, я вас спрашиваю? Какое это ко мне имеет отношение?»

Поручик кашлянул, привлекая к себе внимание:

«Ваше высокопревосходительство…»

«Чего тебе?» — Самойлов недовольно посмотрел на поручика.

«Записка… вот».

Подлец протянул генералу отобранную у меня записку. Тот развернул ее, быстро прочитал, опять побледнел, превратившись лицом в подобие бледной немочи, сунул записку в карман и, схватив меня за рукав, стремительно вытащил из окружения жандармов:

«Разойтись!» — приказал он.

Жандармы повиновались.

«Следуйте за мной! Живо!»

И мы пошли по коридорам, минуя один кабинет за другим, пока, наконец, не пришли к собственному кабинету Самойлова и не заперлись в нем.

«Садитесь», — кивок на стул подле стола.

Я сел.

«Рассказывайте!»

Я рассказал.

Самойлов выслушал, не перебивая, но становясь все более мрачным буквально на глазах. Едва я закончил, он взялся за телефон.

«Наконец-то, — подумал я, — хоть что-то прояснится!»

Но не тут-то было!

Самойлов, заметив, что я внимательно за ним наблюдаю, поместил трубку обратно на рычаг, так и не совершив вызов:

«Вы можете быть свободны, господин Чулицкий!» — бросил он мне, глядя на меня с недобрым прищуром.

— Но Александр Александрович! — потребовал было я.

Самойлов тихонько стукнул кулаком по крышке стола и повторил:

«Вы можете быть свободны, господин Чулицкий».

Я не тронулся с места.

«Ступайте!»

Рука Самойлова потянулась к кнопке звонка.

Я, сообразив, что в следующий миг заместитель шефа вызовет жандармов, поднялся со стула и двинулся к двери.

— Напрасно вы так, Александр Александрович!

И вдруг — уж и не знаю: не показалось ли мне — по лицу Самойлова скользнула тень сомнения и чего-то, что я принял за выражение раскаяния.

Раскаяние — не раскаяние, но генерал тоже поднялся:

«Ступайте, ступайте, Михаил Фролович», — произнес, уже не приказывая, он. — «Поверьте: вам здесь больше нечего делать!»

Я — ошеломленный даже больше, чем давешним нападением на меня — кивнул и вышел восвояси.

Что делать дальше, лично мне — скажу откровенно — было неясно. Я вернулся к себе на Офицерскую и попытался дозвониться до Можайского… — Чулицкий вновь покосился на его сиятельство, но тот никак на взгляд не отреагировал. — В конце концов, мы вместе разрабатывали план, и вот — буквально на глазах — весь этот план летел в Тартарары, тем более что мне донесли и о выходке Вадима Арнольдовича…

Теперь Чулицкий посмотрел на Гесса. Вадим Арнольдович понурился.

— …в результате которой мы получили еще один труп совершенно непонятной природы и задержанного явно до времени Молжанинова.

— Не до времени, — Гесс.

— Теперь-то мы знаем это, — кивнул Чулицкий, — но тогда… Что мне оставалось? Я, что называется, рвал и метал! Можайского на месте не было… Впрочем, разумом я понимал, что он — исходя из нашего же плана — и не должен был прохлаждаться в участке, но… Вы понимаете! То обстоятельство, что я буквально оказался отрезан от всех и не имел ни малейшего представления о том, кто и где находился и чем занимался, бесило меня так, что один из моих чиновников для поручений — вы его знаете, господа, Лукащук…

Я припомнил: хитроватый малоросс, порою бесивший своей навязчивостью.

— …перепуганный моими припадками, послал в аптеку за каплями и чуть ли не силой заставил меня проглотить половину флакончика!

Чулицкий — едва-едва, бледной тенью — улыбнулся.

— Снадобье меня немного успокоило. А может, просто оглушило. Но ненадолго. Вскоре появился Сергей Ильич…

Инихов тоже улыбнулся.

— …и рассказал мне такое, что я снова взбесился!

— Немудрено! — Инихов развел руками. — Если бы я знал о том приеме в жандармерии, который… В общем, если бы я знал, не стал бы рассказывать о собственных злоключениях. Но я не знал и рассказал.

— Да.

Инихов и Чулицкий — вдвоем, не сговариваясь — воззрились на Митрофана Андреевича. Брант-майор покраснел.

— Да. — Повторил Чулицкий. — Рассказал. И это стало последней каплей!

— Господа, господа…

Митрофан Андреевич смущенно погладил усы. Чулицкий, однако, только рукой махнул:

— Полно! Теперь-то уже что? А в ту минуту я взвился с навязчивой мыслью: «Что, — билась эта мысль в моей голове, — все эти люди о себе возомнили? Кто дал им право издеваться над сыском?»

— Михаил Фролович страшно ругался! — подтвердил Инихов. — Я, как и Лукащук до меня, уж испугался: всё, удар сейчас Михаила Фроловича хватит! Спасать человека нужно! И заставил его принять еще капель сорок аптечного снадобья.

— Я не хотел, — мимолетная улыбка, — даже вырывался и фыркал водой из стакана, но разве с Сергеем Ильичом, когда он разойдется, совладаешь! Заставил меня, шельмец, проглотить настойку!

Инихов хихикнул:

— Если честно, понятия не имел, что капли возымеют такое действие!

— Какое? — заинтригованно спросил я.

Чулицкий посмотрел на меня, на мою памятную книжку, на карандаш в моих пальцах, но, пожав плечами — какая, мол, разница? — пояснил, понимая, что поясняет на публику[13]:

— Если первая доза на какое-то время просто оглушила меня, то вторая как будто влетела в голову артиллерийским снарядом, разорвалась в ней и выбила всё, что в наших мозгах отвечает за координацию: движений, речи… всякую вообще координацию. Ноги мои удлинились: я с удивлением смотрел, как пол кабинета покачивался где-то в отдалении. Руки приобрели поразительную, но совершенно неконтролируемую гибкость: за что бы я ни пытался взяться, непременно промахивался мимо; зато ухватывал и то, до чего в здравом состоянии и не помышлял бы дотянуться! В голове поселилась удивительная ясность: отстраненная от мгновения бытия, словно и не моя вовсе. Язык же едва шевелился: со стороны, полагаю, мою речь можно было принять за нечленораздельное мычание пьяного!

Инихов подтвердил:

— Да, так и казалось.

Чулицкий:

— Возможно, такое общее действие было вызвано не только передозировкой, но и чрезмерными возлияниями ночью, но факт оставался фактом: говоря непредвзято, я более ни на что не годился!

Дыша отнюдь не тяжело, я повалился в кресло и вдруг осознал: да что же это? Ведь есть, есть еще дело! И даже не одно. О чем мы договаривались с Можайским? Что я задержу и допрошу не одного, а нескольких подозреваемых из числа получивших наследство родственников! А я, завозившись с Некрасовым и странным воскрешением его дядюшки, напрочь обо всем этом забыл…

«Инихов!» — закричал тогда я…

— Попытались закричать, — поправил Сергей Ильич.

— Да, — согласился Чулицкий, — попытался…

«Инихов!» — попытался закричать я. — «Вели заложить коляску! Мы отправляемся!»

«Куда?»

«Подай список!»

— Я, — пояснил Сергей Ильич, — сразу же понял, что речь о погибших в пожарах и наследовавших им родственниках, взял список со стола и подал Михаилу Фроловичу.

— А я, — Чулицкий, — начал перелистывать его непослушными пальцами.

«Вот! — я, наконец, выбрал фамилию. — Это неподалеку. Едем!»

— Мы, — Инихов, — действительно поехали, хотя и немалого труда мне стоило сопроводить Михаила Фроловича по лестнице. И еще большего — подсадить в коляску!

— Да. — Чулицкий — Но мы поехали.

— И зря.

— Как так? — Можайский.

— А вот так. — Больше Чулицкий не улыбался. — В адресе нужного нам человека не оказалось: выбыл.

— Тогда, — Инихов, — мы поехали в другой адрес.

— И тоже зря.

— Ну-ка, — Можайский, — ну-ка!

— Выбыл!

— Дай-ка догадаюсь: вы поехали в третий адрес…

— И тоже напрасно!

— Выбыл?

— Как чертом унесло!

— И в четвертом?

— И в нем!

— И далее по списку?

— Почти.

— Значит, кого-то взяли?

— Нет, но…

— Что?

— В одном из адресов мы обнаружили вот это… — Чулицкий достал из кармана обрывок телеграммы.

Можайский выхватил обрывок у него из рук и вслух прочитал остававшиеся на бланке слова:

…Gallo… conferma tra i… treno da… stazione…

— Это на итальянском!

Чулицкий иронично хмыкнул:

— Уж догадались!

— Я знаю, откуда телеграмма!

— Из Венеции.

Его сиятельство оторопел: он явно не ожидал такой ретивости от Михаила Фроловича.

— Как вы…

Чулицкий принял бланк обратно в свои руки:

— На почте сказали. Не каждый все-таки день иностранные телеграммы в затрапезную меблирашку доставляют!

— Ах, вот оно что! — в голосе Можайского послышался намек на злорадство. — А я-то уж было вообразил…

— Отель Сан-Галло, — отмахнулся Чулицкий. — Мы уже отправили запрос, но подтверждения ранее чем завтра ждать не приходится.

— Понятно…

— Зато мне ничего не понятно! — я. — Кто уехал в Венецию? Куда исчезли все родственники? Разве они, как мы установили, не такие же жертвы — вроде Некрасова?

Чулицкий, Инихов и Можайский переглянулись. Ответил Чулицкий:

— Я сам ничего не понимаю. Но если славящийся своей сообразительностью князь…

Можайский замахал руками:

— Тут я пас!

— Я тоже, — в ответ на мой безмолвный вопрос заявил и Сергей Ильич.

Я захлопнул памятную книжку:

— Это что же получается? Ерунда какая-то! А Некрасов? Он-то почему не исчез? Не может ли быть так, господа…

— Предлагаю, — перебил меня Чулицкий, — не делать теперь поспешные выводы. Давайте дождемся ответа из Венеции!

— Завтра, говорите?

— Должен быть завтра.

— Гм…

Если бы я знал, что уже через час или около того мою гостиную охватит пламя, а еще спустя несколько часов целый квартал выгорит дотла, я бы, несомненно, проявил большую настойчивость. Но я не знал. Никто из нас не знал. И мы, даже в мыслях не имея подобное развитие событий, уже в третий, если я не сбился со счета, раз за это совещание упустили возможность предотвратить великое бедствие!

— Хорошо, — согласился я, — завтра так завтра.

— Значит, засим, — улыбнулся — опять мимолетно! — Чулицкий, — я завершаю рассказ: осталось добавить немногое. Наездившись по адресам, найдя в одном из них обрывок телеграфного бланка и установив отправителя, мы с Сергеем Ильичом наскоро перекусили — меня при этом, извините за подробность, вывернуло…

— Лекарство!

— Да: отравился я все же… так вот: мы наскоро перекусили и поспешили сюда. К вам, Сушкин! И вот мы здесь.

— За что большое вам человеческое спасибо!

Чулицкий ухмыльнулся:

— «Спасибо» на хлеб не намажешь, но раз уж мы с вами такие давние и… гм… добрые знакомцы… и раз уж… э… Можайский попросил… то отчего же нет? А есть ведь и еще один момент…

— Какой? — с понятным подозрением осведомился я.

— Говорят, вам голову минувшей ночью собирались проломить, да вот беда: с дворником перепутали!

Я нахмурился:

— Хорош предмет для шуток, нечего сказать!

— А я и не шучу, — парировал, снова став серьезным, Чулицкий. — Это происшествие, как мне кажется, чрезвычайно важно, и мы напрасно не уделили ему должного внимания. А уж настойчивость, с какой на вас устраиваются покушения[14], и вовсе заслуживает отдельного обсуждения. Вы явно играете в происходящем какую-то особенно важную роль, пусть даже ни мы, ни вы сами о ней — о роли этой — ничего и не знаем.

Я пренебрежительно пожал плечами:

— Скорее всего, просто месть за участие. С репортерами такое случается.

Чулицкий покачал головой:

— Не думаю. В общую канву обычная месть никак не укладывается.

— Тогда что же?

— Не знаю.

— Я, — Можайский, — согласен с Михаилом Фроловичем. Мы явно имеем дело с чем-то… необычным. И лично я не удивлюсь, если даже теперь, когда все основные фигуранты объявлены в розыск либо задержаны, покушения не прекратятся. Более того: я не удивлюсь, если именно теперь они станут еще решительней!

Я посмотрел на его сиятельство с испугом — уже второй раз за сутки он проявлял настойчивость в предостережениях на мой счет; мое пренебрежение как ветром сдуло:

— Ты же не хочешь сказать…

— Не знаю.

Как и Чулицкий ранее, Можайский более не добавил ничего.

Мне стало совсем не по себе.

— Кхм… — покашлял Митрофан Андреевич. — Что-то мы совсем в за упокой ударились! А между тем, работа проделана быстрая и немалая, и результаты этой работы скорее впечатляют, нежели внушают пессимизм. Разве не так?

Это замечание разом изменило ход беседы, и мы вновь, как это ни грустно, лишились возможности прояснить некоторые из тех лежавших на поверхности мотивов, знание которых могло бы предотвратить серьезные бедствия.

Как бы там ни было, но теперь уже ничего не попишешь. Мне остается только, придерживаясь реальной последовательности, поведать о происходившем далее в моей гостиной: передать рассказ Митрофана Андреевича и рассказ Вадима Арнольдовича. Впрочем, о «приключениях» Вадима Арнольдовича — позже.

Итак, Митрофан Андреевич сказал:

— Не вижу оснований для пессимизма. Общими усилиями мы раскрыли масштабное преступление, даже, если можно так выразиться, целую вереницу преступлений. Очистили ряды нашей службы — в первую очередь, я свою имею в виду — от затесавшихся в нее проходимцев и негодяев. Этого ли мало? Лично я так не считаю. Неужели так считаете вы?

Мы переглянулись.

— Пожалуй, нет, — Чулицкий.

— Согласен, — Можайский.

— Есть в ваших словах сермяжная правда, — Инихов.

Любимов и Монтинин тоже утвердительно кивнули.

Саевич не проронил ни слова, но к нему сказанное Митрофаном Андреевичем уж точно не относилось.

На лице Вадима Арнольдовича — на какой-то миг — появилось сомнение, но и он в итоге согласился:

— Мы, конечно, все не так себе представляли, но… результат есть результат. С этим не поспоришь.

Иван Пантелеймонович:

— История недавно была: караульный застрелил пьяного…

— Иван Пантелеймонович!

— …который полез к нему обниматься. А потом выяснилось, что пьяный и пьяным-то не был, просто прикинулся. Винтовку хотел отобрать. Караульному поначалу влетело, но потом…

— Знаю, знаю, — Чулицкий с улыбкой. — Его медалью поощрили.

— Точно!

— Предотвращенное преступление в результате ошибки. Да: наш случай, очень похоже!

— Вот и я говорю: благие намерения мостят дорогу не только в ад!

Мы все невольно усмехнулись.

Я уже позабыл о собственных тревогах и тоже присоединился к общей похвальбе:

— Кому как, а мне-то верно барыши привалили. Ошибка или нет, но материал я выдам такой, что все от зависти полопаются! Редкая удача!

Все заулыбались и мне: удивительно, но наивная радость нежданной выгоде почему-то не озлобляет, а веселит людей.

— И кстати о материале: Митрофан Андреевич!

— Да?

— Ваша очередь пополнить мою памятную книжку!

Я помахал блокнотом, уже почти заполненным, но все еще готовым принять новые откровения. На худой конец, в моем кабинете было немало еще таких же блокнотов — в полной боевой готовности.

Митрофан Андреевич погладил усы и — при всеобщем внимании — приступил к рассказу.

— Прежде всего, господа, я должен еще раз извиниться: перед вами, Сергей Ильич, и перед вами, мой юный друг…

Инихов сморщил лицо в благодушной гримасе, Любимов слегка покраснел.

— Признаю: мое поведение было… э… некрасивым. Я нагрубил вам и даже оскорбил вас, причем, что самое скверное, — взгляд в сторону поручика, — налицо безответность младшего перед старшим: не только по возрасту, но и по чину. Впрочем, вы-то, поручик… но ладно!

— Вы меня тоже извините, Митрофан Андреевич: не сдержался!

— Забудем.

Я уже говорил в самом начале этих моих записок, что столкновение между Кириловым и Любимовым носило характер столь бурный и было настолько нелицеприятным, что вряд ли оба они — брант-майор и младший офицер полиции — смогли бы когда-нибудь о нем позабыть. Говорил я и то, что наш юный друг явно затаил серьезную обиду, и в его лице Митрофан Андреевич приобрел врага. Поэтому новые взаимные извинения и новые заверения в том, что они приняты, меня не обманули: я видел ясно и несомненно — и старший, и младший не примирились друг с другом, а лишь отстранились от новых выяснений отношений, от явной враждебности в отношении друг друга перейдя к вежливому отчуждению.

Меня это огорчало: оба они были хороши — каждый по-своему. Хороши не в смысле виновности, а в самом прямом смысле: как люди и как работники. Каждый был честен той совестливой честностью, какая единственно и отличает людей без всяких скидок благородных от людей со скидками. И каждый из них двоих в работе видел свой долг перед обществом, а не вереницу наполненных скучными и обременительными обязанностями дней.

Жаль, но я ничего не мог поделать для того, чтобы эти люди смогли примириться искренно. Меня, повторю, это огорчало, и это огорчение как раз и вынудило меня написать эти строки.

— Когда Сергей Ильич и поручик ушли из моего кабинета, — продолжил, между тем, Кирилов, — я еще какое-то время в бешенстве метался от стола к окну и обратно. Список нечистых на руку чинов пожарной команды оскорблял меня до глубины души — самим своим наличием. Ну, кто бы мог подумать! Сколько сил, сколько энергии, сколько времени я вкладывал изо дня в день: в обустройство моих подчиненных, в образование, в расширение кругозора! Сколько ходатайствовал о прибавках к жалованию и ведь добивался прибавок! Мне удалось даже то, на чем не смогли настоять мои предшественники: существенное увеличение штата, что снизило напряженность и нагрузку на каждого из чинов по отдельности! И вот — благодарность: темные делишки, явные вымогательства, воровство, преступный сговор… участие в убийствах.

Усы Митрофана Андреевича встопорщились.

— В убийствах! — с каким-то остервенением повторил он. — Люди, долг которых — защита и спасение, оказываются убийцами! Да слыханно ли такое? Осерчал я сильно. Да что там — сильно… правильнее сказать, разум мой помутился от нанесенного мне оскорбления! Нет, господа, не моему самолюбию, как можно подумать, а моей… моей… — Митрофан Андреевич никак не мог подобрать нужное слово и от этого пришел в еще большее волнение. — Моей вере в человека!

Прозвучало это напыщенно, но, очевидно, правильно отражало суть.

— Успокоиться было нелегко. Да я и не успокоился, если честно. Просто мало-помалу напряжение — апоплексическое, если позволите — спало, и я, побуждаемый гневом без лишней экспрессии, начал действовать. Прежде всего, я еще раз, более внимательно, просмотрел доставленный список и систематизировал его. Поручик… — кивок в сторону нашего юного друга, — потрудился на славу, но все же кое-что упустил. Это не в упрек, а просто констатация: нужно быть знатоком пожарного дела, чтобы суметь уловить определенные тонкости и дефиниции. Во-первых, это касается системы поощрений. Во-вторых, распорядка дня. Знание деталей позволило мне, с одной стороны, исключить из списка несколько человек, а с другой — напротив, пополнить список теми, кого поручик упустил из виду. Но, повторю, именно работа Николая Вячеславовича позволила мне быстро и без лишних отвлечений проделать и свою собственную работу: основы были заложены, фундамент крепок, оставалось только навести лоск.

— Вы уверены, что исключили тех, кого нужно? — Можайский.

— Понимаю ваше заступничество…

— Это не заступничество: это — законный интерес.

Митрофан Андреевич, как будто в нерешительности, потеребил свой ус, но ответил твердо:

— Уверен.

Можайский вздохнул:

— Ну что же…

— Юрий Михайлович!

— Да?

— Я сделал все, как полагается!

— Не сомневаюсь, мой друг, не сомневаюсь.

Можайский — прищуром — потушил улыбку в своих глазах и улыбнулся губами. Его обычно мрачное в угрюмой неподвижности лицо на мгновение обрело человечность снисхождения к простительным промашкам.

Наш юный друг опять слегка покраснел, но теперь уже от удовольствия.

— Не стоит придавать моим словам такое насыщенное значение, — Митрофан Андреевич перевел взгляд с «нашего князя» на поручика и обратно. — Я, повторю, ни в чем не упрекаю молодого человека. Напротив: хвалю. Редкая дотошность, редкое умение подмечать совсем неочевидное… мало кто, имея к тому же столь ограниченное время, справился бы с этой работой столь же хорошо. Всего лишь недостаток опыта и знаний, но знаний специфических: таких, какие и с опытом полицейской работы приходят далеко не всегда. В конце концов, что общего между пожарными и наружной полицией кроме того, что и вы, и мы состоим на службе одного градоначальства? Наконец, замечу, ваше участие в расследовании — дело вообще… non-spécialisé[15].

— Мы поняли, продолжайте.

Митрофан Андреевич, вероятно, решив, что его пояснения приняты холодно, пожал плечами: мол, коли так, то и Бог с вами. Это его ощущение не соответствовало действительности, но Можайский не стал его опровергать.

— В общем, господа, откорректировал я список и пошел навестить покойника.

— Кого?! — Инихов подскочил из кресла.

Я от неожиданности тоже дернулся и уронил карандаш:

— Кого?! — задал я такой же вопрос.

— Кого?! — воскликнул Гесс.

— Кого? — попятился Монтинин.

— Покойники! — донеслось с дивана.

Я посмотрел в ту сторону и обнаружил доктора, приподнявшегося на локте с видом совершенно осоловелым.

— Покойники! — повторил Михаил Георгиевич. — Вы не поверите, но как раз сегодня…

Что произошло «сегодня» и какое к этому касательство имели покойники, мы так и не услышали: Михаил Георгиевич снова повалился на подушку и засопел в блаженном забытьи.

Митрофан Андреевич рассмеялся:

— Успокойтесь, господа! Я же фигурально!

— С этим делом уже и не поймешь, что фигурально, а что нет! — проворчал Инихов, вновь усаживаясь поудобней.

— И не говорите! — Чулицкий.

Михаил Фролович вообще-то оставался спокоен и даже развеселился практически так же, как сам Митрофан Андреевич, но и он не упустил возможность поворчать:

— И не говорите! — повторил он. — Эдак скоро мы от любого оборота речи в обморок будем хлопаться! Что, впрочем, ничуть не означает отсутствие необходимости выбирать выражения!

Митрофан Андреевич бросил на Чулицкого скептический взгляд, но возражать не стал.

— К покойнику, господа, — тут же пояснил он, — это значит по адресу его прежнего жительства.

— А! — Можайский. — Но такой покойник у нас — это…

— Правильно: Василий Бочаров.

— А разве пожарные чины не в казармах проживают?

— В казармах. Но эта обязанность никак не мешает иметь и собственное жилье. Кроме того, у Бочарова были, если вы помните, две сестры: родная и сводная. Они-то и занимали постоянно квартиру, которую из своих средств содержал их брат. Собственно, странные обстоятельства смерти одной из сестер, а равно и странное имущественное распоряжение другой, пожертвовавшей доставшийся ей капитал в эмеритальную кассу, и стали тем основанием, которое заставило вас… вас, Юрий Михайлович, и вас, Николай Вячеславович… включить Бочарова в список подозреваемых.

— Да, верно.

— Вот на эту квартиру я и отправился первым делом.

— За кем она сейчас?

— По-прежнему за сводной сестрой Бочарова.

— Гм… начинаю понимать.

— Разумеется. — Митрофан Андреевич кивнул. — Самое очевидное — начать с нее.

— Сыщики!.. — проворчал Чулицкий. — Это же надо: мы целую ночь заседали, а до такого не додумались!

Митрофан Андреевич улыбнулся:

— На любую старуху бывает проруха или, как говаривал один мой старинный знакомец, «если есть что откручивать, инструмент тоже найдется!» Вы просто не посмотрели на полочке… хотя, чего уж скрывать, я удивился тому, что сестру Бочарова вы обошли вниманием!

Можайский смущенно хмыкнул.

Инихов сделал вид, что занят новой сигарой, которую он только что извлек из портсигара.

Наш юный друг нахмурился:

— Но позвольте!

— Что?

— Если все остальные исчезли, то…

— Нет. — Митрофан Андреевич покачал головой. — Сестра Бочарова никуда не исчезла. Как и Некрасов, она продолжала жить в той же квартире, которую занимала до смерти брата.

— Удивительно!

— Нет. — Митрофан Андреевич вновь покачал головой. — Если с Некрасовым — да, удивительно, или если с исчезновением остальных удивительно — как угодно, то с сестрой Бочарова ситуация в корне иная.

— Почему?

— Во-первых, — начал загибать пальцы Митрофан Андреевич, — сам Бочаров не являлся ни жертвой направленного против него преступления, в каковые жертвы вы поначалу записали всех мнимых погорельцев, ни преступником, инсценировавшим собственную гибель в огне. Бочаров действительно погиб, и его смерть, по всей видимости, стала результатом несчастного случая. Во-вторых, смерть его родной сестры — освежите в памяти даты — наступила не в тот же промежуток времени, что у других. И я уверен, что если посмотреть медицинское заключение, то и причина смерти окажется иной… жаль, прямо сейчас мы этого установить не можем…

Митрофан Андреевич покосился на спавшего доктора.

— …но, тем не менее, лично я, руководствуясь только рассказом другой сестры, готов тельца поставить против яйца, что и эта смерть не стала следствием преступления!

Взгляды всех устремились на Можайского. Его сиятельство чуть отступил и, склонив голову к плечу — напомню, свойственный ему рефлекторный жест, — вяло, без энтузиазма всплеснул руками:

— Я-то что?

— Можайский!

— Да говорю же, я тут ни при чем!

Чулицкий сделал шаг вперед:

— Конечно, конечно!

Пришлось вмешаться мне:

— Отчасти, Михаил Фролович, в этом и я виноват.

Чулицкий быстро поворотился ко мне:

— Да?

— Да, — с изрядным мужеством, хотя и с неприятным ощущением в области желудка, подтвердил я. — Это я, предложив Можайскому версию, не проверил детали. Так стройно всё получалось!

— Но, — тут же не остался в долгу поначалу решивший все отрицать Можайский, — Бочарова предложил все-таки я…

— Можайский!

— Да, Михаил Фролович, — ты прав, — его сиятельство уже с большей искренностью развел руками, — вина, конечно, моя. Это я эффектно подсунул Бочарова Никите: еще при первом нашем разговоре на эту тему. Когда Никита огорошил меня подборкой собранных им фактов, я тоже — каюсь! — решил его поразить…

Его сиятельство посмотрел на меня:

— Уж извини…

Я кивнул.

— В свете собранных Никитой фактов смерть Бочарова вспомнилась мне сразу. Она совершенно — по внешним обстоятельствам — подходила под общие описания: человек погибает в огне, у него остаются родственники, один из которых — прямой наследник — тоже вскоре умирает, а другой распоряжается наследством в пользу благотворителей. Я не подумал о том, что это могло быть простым совпадением!

— Совпадением? — изумился наш юный друг.

— Вероятно, да.

— Но что же получается? Бочаров — не преступник?

— В том смысле, в каком мы полагали, — безусловно, преступник. Думаю, своим рассказом Митрофан Андреевич это подтвердит.

Кирилов утвердительно кивнул.

— А во всем остальном?

— Нет.

— И его сводная сестра ни в чем не виновата?

— Она не виновата в смерти родной сестры.

— А в чем же еще тогда ей быть виноватой?

Можайский взглянул на Митрофана Андреевича. Тот вновь утвердительно кивнул.

— Она имела дело с Кальбергом.

— Вот как!

— Да.

— Но зачем, если не она повинна в окружавших ее смертях?

— Думаю, это мы лучше узнаем из рассказа Митрофана Андреевича.

Поручик посмотрел на брант-майора и, поколебавшись немного, спросил:

— Неужели она призналась?

— У нее выбора не оставалось.

— Как так?

— Давайте я все-таки всё расскажу по порядку!

И снова вмешался я:

— Именно что по порядку! Я настаиваю на этом. Взгляните…

Я веером распушил страницы памятной книжки — заполненные торопливыми записями, полные помарок, отчеркиваний, вычеркиваний, сносок, пометок, стрелок и указаний вроде «смотри там», «на предыдущем листе», «дополнить десятой строчкой»…

— Куда это годится? С одного на другое, с первого на двадцатое… сплошные отступления, нить повествования вообще утрачена! Да мне придется месяц во всем этом порядок наводить, чтобы хоть какой-то лоск навести и в печать подать! Так что, Митрофан Андреевич, хоть вы — прошу вас — говорите по делу и без вот этих… — я наспех перевернул несколько страниц. — Без вот этих «с хмурого неба сыпал мокрый снежок», «было скользко, и я едва не растянулся, запутавшись в полах пальто», «кирпичная стена казалась особенно мрачной»… Тьфу! Кружок любителей словесности, да и только! Уверяю вас, я сам, если сочту это нужным, добавлю и стену кровавого кирпича, и завывающий в окнах ветер, и то, как вы, отозвавшись на внезапное прикосновение омертвелой руки, вздрогнули всем телом! А главное, главное — последовательность. И если вдруг вам вздумается рассказать, в каком купе какого поезда вы ехали в Париж, дайте знать заранее: я не стану записывать!

По гостиной полетели смешки. Митрофан Андреевич тоже усмехнулся и поспешил меня заверить:

— Успокойтесь, Сушкин. В отличие от предыдущих ораторов, я — не Цицерон. Скорее уж… Цезарь[16]!

Эта шутливая похвальба вызвала новую волну смешков.

— Смейтесь, смейтесь, господа! — воскликнул я. — А вот мне совсем не до смеха.

И снова я с грустью посмотрел на свои хаотичные записи.

— Ладно, ладно, — Чулицкий, — молчим!

— Я могу начинать?

Митрофан Андреевич уперся кулаком в бок, изящно выгнув левую руку. Я только головой покачал. Тогда полковник принял естественный вид и — уже без всякой театральщины — продолжил прерванный расспросами рассказ.

— Итак, господа, первым делом я отправился к сводной сестре Бочарова, положившись на то, что эта девица по-прежнему проживает в квартире своего погибшего брата. Так оно и оказалось: дверь мне открыла она сама, в чем не было никаких сомнений — мне, пусть и мельком, дважды или трижды доводилось ее встречать на «семейных» собраниях[17] чинов пожарной команды, а память на лица у меня отменная. «Что же вы, сударыня, совсем нас позабыли?» — спросил я эту особу, явно при виде меня растерявшуюся.

«Ваше высокоблагородие! Митрофан Андреевич!»

— Здравствуйте, Анастасия… — я замялся, припоминая отчество: оно было иным, нежели у Бочарова и другой сестры, и почему-то вылетело у меня из головы.

«Маркеловна», — подсказала она.

— Здравствуйте, Анастасия Маркеловна! Вы позволите?

Не дожидаясь формального разрешения, я шагнул через порог, оказавшись сначала в крохотной прихожей, а в следующий миг — в такой же игрушечной гостиной. Квартира была совсем невелика, обходилась, похоже, недорого, но казалась уютной. И уж чего в ней не было вовсе, так это — намека на отчаянную нужду, в которой, рассуждая здраво, должна была обретаться оставшаяся совсем в одиночестве и без всяких средств к существованию женщина.

Это обстоятельство настолько бросалось в глаза, что в первую голову я заговорил о нем:

— До меня дошли слухи, — заявил я, с любопытством оглядываясь, — что вы оказались в затруднительном положении. Рад, что слухи оказались ложными. И все же: развейте окончательно мои сомнения — вы ведь не нуждаетесь?

Анастасия вспыхнула, но от чего — смущения, каких-то опасений или гнева — я поначалу не понял:

«Нет, ваше высокоблагородие, не нуждаюсь!»

— Ах, сударыня! Давайте обойдемся без формальностей. Называйте меня просто Митрофаном Андреевичем. Ваш брат…

«Хорошо, Митрофан Андреевич, — сразу же перебила меня Анастасия, — пусть будет так. Так чему же на самом деле я обязана вашим визитом?»

— Помилуйте…

Начал я, но снова был перебит:

«Митрофан Андреевич! Вы же не думаете, что я — дурочка какая-нибудь?»

Пришлось признать очевидное:

— Напротив, Анастасия Маркеловна. Вижу, ума вам не занимать!»

«Так что же вас привело ко мне?»

— Вы позволите? — кивнул я стул и придвинул его к себе.

И снова Анастасия вспыхнула! Похоже, мое присутствие все-таки не смущало, а злило ее:

«Раз уж вы здесь, пожалуйста!»

Я сел. Анастасия села напротив.

— Значит, начистоту?

«Говорите!»

— Только что вскрылись очень странные обстоятельства. Во-первых, — я начал, не снимая перчатку, загибать пальцы, — собственно гибель вашего брата. Точнее, не гибель даже, а то, что ей предшествовало. Скажите: вы знали, чем занимался ваш брат?

Анастасия прищурилась:

«Разве не пожары тушил?»

— Анастасия Маркеловна, — я укоризненно покачал головой, — мы же договорились: начистоту!

Она — с какой-то откровенной даже — злобой усмехнулась:

«Ничего подобного! Мы, Митрофан Андреевич, договорились о том, что начистоту станете говорить вы. Обо мне и речи не было!»

На мгновение я опешил от такого заявления, но тут же взял себя в руки:

— Давайте без софистики. Вы — женщина умная, что мне уже пришлось признать, и поэтому должны понимать: наша беседа — одолжение с моей стороны в память о прошлом. Если вам мое одолжение не по вкусу, разговор мы можем продолжить в тюрьме.

Анастасия опять усмехнулась:

«Вы говорите о моем уме, но, видит Бог, в глубине души все-таки считаете меня дурой. Как и всякую, полагаю, женщину. Или… вы сами верите в то, что делаете мне одолжение?»

— Анастасия Маркеловна!

«Что? Что «Анастасия Маркеловна»? Будь у вас хоть что-нибудь против меня, никаких одолжений вы делать не стали бы! Разве не так?»

Я не нашел, что ответить.

«Вот видите! — продолжила наступление Анастасия. — Вам нечего на это сказать. Вы не возражаете. А это значит только одно: против меня у вас ничего нет. Лишь подозрения. Вы не со знанием пришли, а за знанием!»

По всему выходило, что я, понадеявшись быстро прижать подозрительную сестричку к стенке, сам оказался к ней прижат. И тогда я не нашел ничего лучшего, как извиниться:

— Да, Анастасия Маркеловна, вы правы: к вам привело меня подозрение, а не уверенность. Не знание, а желание его получить. Но вы должны меня извинить: столько несчастий за какой-то час обрушилось на мою голову… Тут любой потерялся бы, что уж обо мне говорить. Ведь я для своих людей по-отечески во всем старался!

И вот тогда сестра Бочарова сменила гнев на милость:

«Вы тоже меня простите, Митрофан Андреевич: не со зла я на вас накинулась. От усталости!»

— Вы устали?

«Да. Хранить все это в себе. Встречаться с прежними сослуживцами брата и отводить глаза… вот вы давеча спросили, почему я вас совсем позабыла. А ведь всё просто: не могла я больше ни с кем из вас видеться!»

— Значит, — хмуро спросил я, — вы и впрямь обо всем знали?

«Не совсем, — Анастасия покачала головой. — Не сразу».

— Что вы имеете в виду?

«При жизни брата, — пояснила она, — у меня порою возникали подозрения, но дальше подозрений не шло. Брат был человеком отзывчивым, добрым, и все эти его качества быстро подозрения развеивали. Посудите сами: можно ли всерьез считать, что вечерами совершает преступления тот, кто утром раздает малышам конфеты?»

— Ваш брат, — удивился я, — раздавал конфеты детям?

«Я образно», — сухо ответила Анастасия.

— Ах, да, конечно! Извините.

«А тут еще и наша сестра, Клавочка…»

— Что?

Анастасия вздохнула:

«Светлым была человеком и очень любила Васю. Я несколько раз обращала ее внимание на кое-какие странности, но она только отмахивалась: быть, мол, такого не может. А уж не ей ли — при ее-то всепроникающей светлости — было не отличить хорошее от злого и порядочное от преступного?»

Я с сомнением посмотрел на Анастасию Маркеловну:

— Чаще бывает наоборот: добрые люди как раз и не видят зла!

Анастасия кивнула:

«Вот именно. Теперь-то я понимаю, но тогда мне казалось…» — она запнулась и побледнела. — «Ах! — воскликнула она. — Какой же я была слепой! А ведь всего-то и нужно было, что слушать самое себя. И не было бы тогда всех этих несчастий. Не умерла бы Клава. Не пришлось бы мне бежать от общества подруг и забывать знакомства… Всё, всё было бы иначе!»

— Вот что, — я наклонился вперед и коснулся руки Анастасии, — расскажите-ка все по порядку.

Анастасия Маркеловна ненадолго задумалась, а потом рассказала:

«Вася, брат наш, был из отставных: вы знаете, Митрофан Андреевич…»

Я кивнул: разумеется, Бочаров был из отставных[18]. И хотя при наборе чинов лично я, в отличие от моих предшественников в должности, прежде всего, смотрю не на прошлые заслуги, а на пригодность к пожарному делу — даже экзамены ввел с высочайшего позволения[19], — однако, при наличии равных во всем прочем кандидатов, предпочтение отдаю отставным. С ними не то чтобы меньше мороки — здесь еще бабушка надвое сказала, — но в целом, их обучение новым обязанностям получается более… более… как бы это сказать?

— Оптимизированным?

— О! Верно подмечено, Михаил Фролович: оптимизированным. Отставные уже приучены к дисциплине, а в нашем деле, как и в военном, без дисциплины никуда. Они приучены к тяготам, а в нашем деле тягот — с избытком. Наконец, жизнь в коллективе — большая ее часть — для них не в диковину, а мы — вы сами это подметили…

— Можайский это подметил.

— Какая разница?

— Вы правы: никакой.

— Ладно: как Юрий Михайлович подметил, большую часть жизни мы проводим в казармах и вообще — в обществе друг друга. Даже если дни выдаются спокойными[20], времени мы не теряем: учения, учеба[21]… много всего. А лучше всего к такому распорядку приучены — опять же — отставные. Поэтому и отставных в моей команде — большее, нежели статских, количество. Василий Бочаров был одним из них.

— Понятно.

— Вот потому-то я и кивнул в ответ Анастасии Маркеловне: да, мол, конечно, знаю. Она тоже кивнула и продолжила:

«Когда Вася вышел из полка и решил испытать себя на пожарной службе, мы с Клавой — буду откровенной — испугались. Много нехорошего поговаривали об этой службе: и трудна-де, и оплачивается никудышно, и опасна не в меру, и продвижения в ней никакого. А уж что говорили о заведенных в ней порядках… волосы дыбом вставали. Как будто не о государственной службе речь заходила, а о каторге, причем не политической, где, как говорят, еще какое-то уважение друг к другу имеется, а с отбросами — ворами, грабителями, убийцами!»

Я, услышав такие характеристики, ничуть не обиделся: Анастасия явно имела в виду минувшие дни, еще до моего назначения, а тогда многое и впрямь было иначе и очень сильно оставляло желать лучшего. Анастасия тут же это и подтвердила:

«Вы, Митрофан Андреевич, на свой счет ничего из этого не принимайте: при вас всё изменилось кардинально! Но тогда… тогда — совсем другое дело. И мы не на шутку испугались. Зачем было идти в такую службу? Неужели крепкому, здоровому человеку не нашлось бы никакой другой работы?»

Я в сомнении покачал головой: отставные были извечной проблемой столицы, уж слишком много их скапливалось.

Анастасия меня поняла:

«Вася так же считал и о том же нам заявил: не найду, мол, другую работу. А если не найду в кратчайшие сроки, то вышлют нас по указу в глухую тьму-таракань, и будем мы там куковать всю оставшуюся жизнь!»

— Он правду говорил, — подтвердил я. — Выбор у отставных невелик: мы, полиция, иногда — вахтеры и дворники… Но в дворники устроиться сложнее всего.

«Да-да, Митрофан Андреевич: так и Вася сказал! Уж мы и по фабрикам ему предлагали походить, но он, пару дней по проходным помыкавшись, еще тверже решил в пожарные… Ну, не странно ли это?»

— Что именно? — спросил я.

«Почему деревенщину всякую на фабрики берут, а солдатами брезгуют?»

— Не брезгуют, Анастасия Маркеловна, — пояснил я, — опасаются. Да и невыгодно их нанимать.

«Почему же невыгодно?»

— Как вам сказать…

«Так и скажите».

— Организованные они. И к обществу привычные. Для них авторитет — хороший офицер. А мастера они и в грош не ставят. Кто такой для них этот мастер? Не лучше, чем они сами, а то и похуже: они-то всякого повидали, а что видел мастер кроме своих станков? В общем, Анастасия Маркеловна, ни драть с отставных три шкуры не получится, ни к порядку призвать в случае чего. Напротив даже: вот именно, что в случае чего они еще и отпор дадут, и революцию местного масштаба сделают!

Анастасия, не возражая, вздохнула:

«Получается, служить за Отечество — пожалуйста. Работать в Отечестве — нельзя!»

— Получается, так.

«Несправедливо!»

— Что поделать?

«Пенсию платить!»

Теперь уже я вздохнул:

— По инвалидности — извольте. По старости и непригодности к работам — тоже. А крепким и здоровым пенсии никогда на Руси не платили!

«И напрасно!»

— Возможно. Но мы, сударыня, отвлеклись.

Я попросил Анастасию вернуться к сути, что она тут же и сделала:

«Да, конечно, Митрофан Андреевич: простите… Итак, всего-то что пару дней и помыкавшись по заводским проходным, Василий пошел наниматься в пожарные. Почему в пожарные? Почему не в полицию хотя бы? Мы не знали. Он же на все наши вопросы только смеялся: призвание, мол, у него такое — пожары тушить. А в полиции якобы служат не наигравшиеся в фельдфебелей фельдфебели и те, кто мечтал о широкой лычке[22], да так ее и не выслужил!»

— Доля истины в этом есть…

Митрофан Андреевич брякнул это, нимало не задумавшись. Я покосился на Можайского, но его сиятельство остался невозмутим. Посмотрел на Чулицкого с Иниховым, но они ничуть не взволновались. Гесс же, Любимов и Монтинин вообще, казалось, пропустили обидное замечание Митрофана Андреевича мимо ушей.

— … да и нельзя понять, что лучше: нож под ребро получить или сгореть на пожаре… ах! Что я такое говорю!

Я, — Митрофан Андреевич, — смутился: это же надо — брякнуть такое сестре человека, который именно что сгорел на пожаре, погиб в огне, умирал долго и особенно страшно и мучительно! Пусть даже и был он, как выяснилось, человеком нечистоплотным, но разве это причина — настолько забыться?

Впрочем, Анастасия Маркеловна в ужас от моей бестактности не пришла:

«Вы удивитесь, — только и сказала она, — но Вася — слово в слово! — заявил нам то же».

— Все равно: извините…

«Да что уж там… хотя, признаюсь, когда мы тело увидели, да еще и отчет потом прочитали… этого, как бишь его! — репортера…»

— Сушкина?

«Сушкина, верно!»

Я ощутил, что бледнею. Митрофан Андреевич заметил это и махнул рукой:

— Не бледнейте, Сушкин: работа у вас такая. У каждого из нас свои недостатки!

Я поморщился: это уже явно было лишним.

Митрофан Андреевич, оценив мою реакцию, усмехнулся:

— Да бросьте, Никита Аристархович! Сами ведь знаете: слог у вас… леденящий!

— Ну…

— Да-да: леденящий, не спорьте. Я сам иногда, почитывая ваши репортажи, мурашками покрываюсь! Что уж говорить о женщинах!

Я решил не вдаваться в дискуссии. Митрофан Андреевич, поняв это, снова усмехнулся и продолжил:

— Призналась Анастасия, что совсем и ей, и ее сестре плохо стало, когда они отчет о том пожаре прочитали.

«Ужасно было! Такие подробности, сердце разрывалось!»

— Успокойтесь, Анастасия Маркеловна. Смею вас заверить, репортер этот, Сушкин, и об ударе ножом написал бы не менее кошмарно. Удивительно, как его репортажи цензуру проходят. Мне говорили… а впрочем, неважно, что мне говорили. Не принимайте к сердцу. Давайте вообще позабудем такие подробности: для дела они не существенны. Просто расскажите, что вообще происходило с вашим братом.

Анастасия согласилась:

«Да, конечно, — сказала она, — теперь-то уже такие подробности неважны… А брат… что — брат? Пошел он устраиваться, да в тот же день, как пошел, и принят был на службу! Еще через день он уже в форме ходил, а через два — переселился в казарму, оставив нас с сестрой… нет, не в этой квартире: в другой, — пояснила Анастасия, подметив, что я невольно окинул взглядом гостиную. — Мы тогда даже не квартиру, а комнаты снимали. И не здесь, а Петровской стороне…»

Я в некотором замешательстве посмотрел на Анастасию, но она и на это поспешила с объяснением:

«Простите: по привычке «Петровская» говорю. Уж и не знаю, откуда она взялась, привычка эта… а вообще, конечно, на Петербургской[23]. В самом ее отдалении, на Песочной[24], комнаты снимали».

— Понятно.

«В эту квартиру, — продолжила она, — мы переселились позже. Когда у брата с деньгами попроще стало…»

— Значит, попроще?

«Вот именно». — Анастасия нахмурилась. — «И это стало первой странностью из тех, какие я подметила за братом. Вот вы, Митрофан Андреевич…»

Она, как давеча, зло прищурилась, словно и не было между нами достигнутого понимания:

«…не верите в то, что у нижнего чина пожарной команды может с деньгами попроще стать, правда?»

Я ответил, осторожно подбирая слова:

— Как вам сказать… существуют разные обстоятельства. Если говорить о жаловании, то оно, конечно, невелико и вряд ли может стать источником благополучия. Во всяком случае, — я вновь невольно окинул взглядом пусть и маленькую, но уютную гостиную, — оплачивать из жалования нижнего чина эту или подобную квартиру не получится. Однако…

Я запнулся.

«Что — однако?»

— Однако есть наградные, и вот их количество может простираться до некоторых… гм… вполне приличных сумм. Я так скажу: приличных настолько, чтобы что-то уже себе позволить.

«Но не эту квартиру?»

— Гм… А сколько вы за нее платите, простите за нескромный вопрос?

Анастасия назвала сумму.

Эта сумма была сравнительно невелика — сравнительно с моим, например, должностным окладом или с вашими окладами, господа… — полупоклон в сторону Можайского, Чулицкого и Инихова. — Даже, пожалуй, и вы, поручик, и вы штабс-ротмистр, смогли бы ее осилить. И вы, разумеется, Вадим Арнольдович…

Гесс пожал плечами: он проживал в собственном, доставшемся ему от родителей доме, и вопросы квартирных аренд не занимали его совершенно.

— …но, — подвел итог Митрофан Андреевич, — для нижнего чина даже с обычными по службе наградными и такая сумма выглядела великоватой. Анастасия настаивала на точном ответе, и я был вынужден признать ее правоту: нет, не мог ее брат, будь он человеком честным, оплачивать такое жилище и — в придачу — содержать двух, не имевших никаких иных средств к существованию, сестер.

«Вот видите, — воскликнула тогда, продолжая щуриться, Анастасия Маркеловна, — я была права! Откуда у брата появились деньги, коль скоро правительство ни в грош не ставит его работу?»

Я пропустил мимо ушей ее колкое замечание о правительстве и вместо того поинтересовался:

— Хорошо: а сам-то он что говорил по этому поводу? Ведь вы наверняка задавали ему вопросы!

Анастасия кивнула:

«Задавали. Конечно, задавали: как же без этого? Перемена была разительной! Перебраться из плохоньких комнат в эту квартиру дорогого стоило… в самом прямом смысле — дорогого».

— Что же он отвечал?

«Ничего».

— Простите, Анастасия Маркеловна, но этого просто не может быть!

Я с недоверием покачал головой, всем своим видом выражая сожаление в том, что мы по-прежнему не находили общий язык. Однако Анастасия возразила:

«Вы неправильно меня поняли, Митрофан Андреевич. Говорить-то он говорил, но то, что он говорил, невозможно было принять ни разумом, ни на веру!»

— Поясните.

«Сначала — когда он только огорошил нас известием о том, что мы переезжаем — Вася сослался на щедрую премию, выписанную всем чинам непосредственно Градоначальством за участие в беспримерном, как он выразился, тушении пожара на пристанях, едва не ставшем причиной гибели множества судов, буяна и целого квартала фабричных и жилых домов…»

Я попытался вспомнить что-то подобное, но навскидку в голову мне ничего не пришло. В любом случае, «щедрая премия» от Градоначальства звучало и впрямь настолько неправдоподобно, что я только крякнул и не преминул это заметить:

— В такое действительно поверить… сложно.

Анастасия злорадно усмехнулась:

«Уж кому, как не вам, об этом лучше других известно!»

А вот эти слова задели меня за живое:

— Напрасно вы так, Анастасия Маркеловна, — я вздохнул и посмотрел на нее с печалью. — Лично я — с тех вообще дней, как принял начальство, делаю всё возможное для устроения быта моих подчиненных.

Анастасия сбавила тон, хотя и продолжала щуриться:

«Знаю, Митрофан Андреевич. Вы — хороший начальник. Вас побаиваются, но уважают».

— Так что же, — вернулся я к теме, — вы не поверили насчет премии?

«Не поверила: так правильнее будет сказать. Клава, сестра, та поверила безоговорочно».

— Вот как!

«Да. Но я — нет. Я даже спросила: на мой взгляд, резонно. Ну, хорошо, сказала я. Премия — премией, но как вся она выйдет, чем дальше квартиру оплачивать будем?»

— Действительно, — поддакнул я, — справедливый вопрос!

«Еще бы! К хорошему привыкаешь быстро. Вернуться в комнаты на Петровском, а то и похуже, было бы сильным ударом».

— Понимаю. И что же: каким был ответ?

«Он отшутился. Мол, будет время, будет и пища».

— И всё?

«И всё».

— Но вы переехали?

«Да».

Мы помолчали, думая каждый о своем. А может, и об одном и том же: Анастасия поглядывала на меня с таким видом, словно ее мысли следовали за моими и даже опережали их. Наконец, я уточнил:

— Вы сказали, что премия была лишь первой отговоркой. Значит, были и другие? Потом?

Анастасия ответила незамедлительно:

«Да, были и другие».

— Расскажите о них.

Анастасия рассказала:

«Мы уже месяцев пять проживали в этой квартире, когда случилось первое затруднение. Однажды — подходил срок ежемесячного платежа — я (на Клаву в таких вопросах полагаться было нельзя: неземной она была человек)… я, повторю, с тревогой обнаружила, что денег решительно не хватает. Обычно Василий еженедельно приносил те или иные суммы на текущие расходы и — раз в месяц и сверх того — на уплату квартирных. А тут — уже и неделя минула, и день платежа подходил, а Вася не шел. Тогда я сама отправилась в казармы: должны же мы были знать, к чему готовиться!»

«Команда была на выезде, но ожидание оказалось недолгим: в тот раз пожар потушили быстро — каким-то пустячным оказался пожар, — и все вернулись почти без промедления. Вася был среди прочих, он сразу меня увидел и, как был — в прокопченной форме, в каске, подошел ко мне».

«Извини, старушка, — сказал он мне, приобняв за плечи, хотя и с осторожностью: чтобы не запачкать. — Знаю, что деньги нужны, но подожди до вечера. Вечером я или сам занесу, или пришлю кого-нибудь, если тревога будет».

«Но что случилось? — спросила я. — Отчего задержка?»

«Человека, который должен мне денег, не было в городе. Только сегодня вернулся».

«Кто-то должен тебе деньги? — изумилась я. — Но за что?»

Василий замялся, но все же ответил или — решила я — скорее, нашелся с ответом:

«Пустяки! — засмеялся он. — Обычное дело. Не бери в голову…»

«А все-таки?»

«Ох, старушка! Ты все такая же требовательная, как в детстве!»

«Вася!»

«Ну, хорошо, хорошо… Пять дней назад мы тушили особняк Грулье-Кожезухиной… слышала верно об этом пожаре?»

Я кивнула: как не слышать, когда о нем все газеты трубили?

«Мадам Грулье, — похоже, на этот раз брат рассмеялся совершенно искренне, — обещала нам огромное вознаграждение, если мы шпицев ее из огня спасем. Вот и…»

«Шпицев?» — перебила я.

«Ну да, шпицев! — Вася жестами подтвердил, что имел в виду маленьких таких собачек. — У нее их целый выводок. Ты не поверишь: тридцать шесть штук!»

«Тридцать шесть!»

«Именно!»

«Так вы их спасли?»

«Спасли? Спасли?!» — брат, уже вообще не сдерживаясь, захохотал.

Вокруг нас начали собираться другие чины. Некоторых из них я знала. Кто-то поинтересовался, что за веселье у нас такое.

«Ах, шпицы!» — воскликнул вопрошавший, услышав ответ, и тоже разразился смехом.

«Да что с вами?» — я начала терять терпение. — «Вася!»

Брат перестал смеяться, хотя по его щекам по-прежнему катились слезы. Он вытер их ладонью, размазывая смоченную слезами сажу:

«Мы только и делали, что этих шпицев спасали! Представь: пламя бушует, перекрытия рушатся, окна со звоном вылетают, а мы — всей командой — носимся в этом аду и покрикиваем: Адель! Фидель! Жизель! Рауль! Хватаем собачек на руки и выносим их наружу, словно детишек малых. А на улице… во дворе…»

Смех вновь начал разбирать брата.

«А во дворе стоят оба: супруг и супруга. Мосье Грулье и мадам Грулье-Кожезухина. Мадам подхватывает собачек, сажает их на поводки и привязывает, всякий раз пересчитывая, к ограде. Жизелечка! Аделечка! Миленькие! Испугались! У, противный пожар… у, мы его накажем! Двадцать! Только двадцать! Еще шестнадцать! Рауль! Фидель!..»

«А мосье, — подхватил кто-то из команды, — едва не плачет!»

«Да-да: чуть не рыдает!»

«Да почему, господи ты боже мой?»

«Да как же! — общий хохот. — Спасаем-то мы собачек, а не здание!»

Я прикусила губу.

«Мы собачек спасаем, а дом горит! И никто им не занимается: все за Фиделем с Раулем носятся!»

«Так тебе, — обратилась я к Васе, — за спасение Фиделя деньги обещали?»

И вот тут произошла еще одна странность: брат резко перестал смеяться и — даже, как мне показалось, с испугом каким-то — оглянулся на своих сослуживцев. Но они, заведенные воспоминанием, продолжали веселиться, а мой вопрос то ли не расслышали, то ли он их не заинтересовал. Причем я почему-то склонна была считать, что первое.

— Почему?

«Иначе с чего бы вдруг Вася начал с испугом оглядываться?»

— Гм…

«Я собралась уже повторить вопрос, но брат схватил меня за руку»:

«Подожди, подожди, не так громко!» — попросил он, уводя меня чуть в сторону от общей компании.

«Что-то не так?» — поинтересовалась я.

«Конечно, не так, — ответил он. — У нас не принято пересчитывать деньги в карманах друг друга».

«Но разве вы не одно вознаграждение на всех получили?»

«Так-то оно так, но…»

«Что?»

«Видишь ли, — брат заговорил совсем уж странно, — помимо общего вознаграждения, есть еще и частные награды…»

Я перебил:

— Но это, Анастасия Маркеловна, как раз и правда! Звучит, согласен, неправдоподобно, а все же имеет место быть. Некоторые домовладельцы особо отмечают понравившихся им в работе пожарных чинов, выдавая им — отдельно от остальных — те или иные вознаграждения. И понятно, что далеко не всегда об этом говорят во всеуслышание: как-никак, а зависть и чувство обиды — эмоции сильные. Они способны внести разлад в общее дело. Поэтому мы, классные чины, вообще не приветствуем такого рода награды, но так как помешать их выдаче не можем, рекомендуем хотя бы не очень распространяться о них.

Анастасия отрицательно мотнула головой:

«Нет, я не об этом».

— О чем же тогда?

«О том, что Вася дальше сказал».

— Что же он сказал?

«Что награду в индивидуальном порядке ему должен выплатить сам Грулье, а вовсе не его супруга, помешанная на своих собачках!»

Тогда и я удивился:

— Сам Грулье? Но за что? За то, что его дом выгорел дотла?

«Хороший вопрос, не так ли?»

Я задумался: Грулье, Грулье… дело-то и впрямь было громкое. Да вот и вы, Сушкин…

Митрофан Андреевич кивнул в мою сторону. Я навострил уши.

— Вот и вы, Сушкин, писали о нем.

— Верно. — Я тоже вспомнил эту историю. — Писал. Происшествие было странным и потому привлекло мое внимание. Но не из-за шпицев, хотя на них-то и сосредоточились мои коллеги, а из-за самих обстоятельств возникновения. Вы ведь помните их?

Митрофан Андреевич потер ладонями:

— Вот! О них-то, обстоятельствах этих, я и припомнил тогда: не без вашей, замечу, помощи.

Я благодарно поклонился.

— Да, — продолжил Митрофан Андреевич развивать свою мысль, — на память мне сразу пришли подмеченные вами странности, почему-то ускользнувшие от внимания других…

Я хмыкнул: саркастически. Митрофан Андреевич понял правильно:

— Ну да, ну да, Никита Аристархович: вы — лучший репортер столицы. Неоспоримо!

Я снова поклонился.

— Странностей и впрямь хватало. Взять хотя бы время возгорания. Независимо от сезона, наибольшее их количество неизменно приходится на вечерние часы: от семи до десяти вечера, а тут тревогу подняли в восьмом часу утра, когда обычно ничего не происходит. Нет, конечно, и в это время случаются происшествия, но очень редко, а главное — не в жилых, как правило, помещениях, а в фабричных, когда в пересменки ослабевает бдительность. В богатых же домах — а дом Грулье был, несомненно, именно таким — мы вообще, пожалуй, ничего подобного дотоле не регистрировали[25].

— Верно.

— Далее. — Митрофан Андреевич бросил на меня взгляд. — Место возгорания. Как нам удалось установить, пожар возник не в кухне, чего еще можно было бы ждать, и не в дымоходах, что тоже еще было бы хоть как-то объяснимо[26], а… в оранжерее!

— Точно!

— Представляете, господа? В оранжерее!

— Действительно странно! — Инихов.

— Но и это еще не все!

— Как!

— А вот так! Самое, пожалуй, поразительное заключалось в том, что вызов поступил не из дома Грулье, а совсем из другого места: из кладовой инструментальной лавки на Андреевском рынке, причем — уж не знаю, как Сушкин это выяснил — лавка была обворована!

— Обворована! — Инихов.

Я же пожал плечами:

— Да, обворована. Выяснил же я это просто. Едва я заприметил одни на другие накладывавшиеся странности, как «а» — отправился на телефонную станцию и побеседовал с той барышней, которая осуществила соединение абонента с пожарной частью… исходил я из того, господа, что такое соединение не сразу позабудешь… и «б» — узнав, что вызов поступил из лавки Кирилова…

— Кирилова?!

— Александра Ивановича, арендатора лавки.

Инихов улыбнулся:

— Вот так совпадение!

Я тоже улыбнулся, но скептически:

— Нет, не совпадение.

— Да что вы? — Инихов вытянулся вперед. — Не совпадение?

— Ни в коем случае. Это — глупый розыгрыш.

— Ах, вот как!

— Да.

— Что же: поджигатель… ведь, полагаю, речь идет о поджоге?

Мы с Митрофаном Андреевичем одновременно кивнули.

— Значит, поджигатель нарочно выбрал кладовую торговца с фамилией нашего уважаемого брант-майора?

— Именно.

— Но почему вы так решили?

— А вот почему… — я помассировал лоб и поправил прическу. — Придя в лавку, я застал в ней как самого Александра Ивановича, так и владельца помещения, Кёнига: Леопольд Леопольдович…

— Минутку! — Можайский. — Не тот ли это Леопольд Леопольдович, который однажды приходил ко мне с жалобой на… Лысоватый, плотный, нос картошкой?

Я подтвердил:

— Он самый.

Можайский склонил голову к плечу:

— Чудны дела Твои, Господи!

— А что такое?

— Этот Кёниг однажды получил престранное письмо. В нем некто, кого нам так и не удалось установить…

Я подхватил, перебивая:

— …писал о том, что в высшей степени неприлично сдавать в аренду рыночное помещение торговцу с фамилией Кирилов!

Можайский:

— Вот именно! Но ты-то как…

— Так я же и рассказываю!

Можайский жестом показал, что слушает. Все остальные тоже сгрудились вокруг меня.

— Значит, помимо Александра Ивановича, арендатора, застал я в лавке и ее владельца — Леопольда Леопольдовича. Леопольд Леопольдович, что называется, рвал и метал и поначалу вообще намеревался вытолкать меня взашей, едва услышав, что я — репортер. Но стоило мне представиться и объясниться, как он не просто даже гнев сменил на милость, а буквально втащил меня в помещение и засыпал информацией. Прежде всего, он показал мне — Александр Иванович следовал за нами этакой безмолвной тенью — развороченные и в хаосе валявшиеся товары: различный инструмент, скобяные принадлежности и прочее, чем вообще велась торговля в этой лавке.

«Вы видите! Вы видите!» — причитал он. — «Видите, в каком всё состоянии!»

— Но вам-то что за печаль? — поинтересовался я. — Вы же не владелец товара?

«Здесь и мой товар тоже!»

— А!

«Да, милостивый государь! И мой тоже!»

— Что-нибудь пропало?

«Да!»

— Что же?

Леопольд Леопольдович начал перечислять:

«Алмазные резаки…»

Я насторожился.

«…потайной фонарь…»

— Электрический?

«Нет: керосиновый!»

Я вздрогнул.

«…рычаг для взлома вышедших из строя замков…»

— Фомка?

Леопольд Леопольдович поморщился:

«Рычаг», — отрезал он.

— Что-то еще?

«Большой моток просмоленной бечевы…»

Картина стала совершенно ясной.

«…и пачка парафиновых свечей с борными фитилями[27]».

На фоне всего остального свечи были уже излишеством, но, видимо, обворовавший лавку человек отличался маниакальной предусмотрительностью. Непонятным мне оставалось одно: зачем вообще он сообщил о возгорании и почему это сделал из лавки. Отчасти — и сам того не подозревая — меня тут же просветил Леопольд Леопольдович:

«А еще вот это! Это! Какова наглость!» — воскликнул он, протягивая мне скомканный лист писчей бумаги.

Я принял лист и, расправив его, прочитал отпечатанный на ремингтоне[28] текст:

Непилично сдавть в аренду помещение человеку с фамилией Кирилов.

Именно так — с пропуском буквы «эр», что говорило о поспешности печати и о том, что человек, отпечатавший текст либо и не заметил пропуск вовсе, либо, заметив, не стал о том печалиться.

Сама пишущая машинка нашлась здесь же, в лавке: я лично сравнил шрифты и пришел к выводу, что печатали на ней.

— Кирилов, — протянул я и обернулся к Александру Ивановичу. — Ваша фамилия — «Кирилов»?

«Да», — подтвердил он.

— Именно так — с одной буквой «эль»?

«Да».

— Почему?

«Откуда мне знать?»

— Гм…

«Что такого особенного вы в этом нашли?» — спросил Леопольд Леопольдович, ничего не понимая.

— Ну, как же, — пояснил я, — ведь это — фамилия брант-майора, Митрофана Андреевича!

Леопольд Леопольдович онемел.

— Да, — продолжил я разоблачения, — а если учесть и то, что из лавки сообщили о возгорании…

«Каком еще возгорании?» — вскричал тогда Леопольд Леопольдович и мертвецки побледнел.

— В доме Грулье. Вы еще ничего не слышали?

«Нет».

— Дом Грулье полыхает. Прямо сейчас. А вызвали команду отсюда.

Леопольд Леопольдович схватился за голову:

«Не может быть!»

— Еще как может!

«Катастрофа!»

— Не думаю.

«Я пропал!»

— Да нет же!

«Всё кончено!»

— Успокойтесь! — Я взял Леопольда Леопольдовича под руку и вывел на свежий воздух. — Налицо — заговор и злая шутка. Но не против вас и не над вами. Я даже догадываюсь, кто этот наш остроумец…

«Кто?»

— Вот что, — сказал, не отвечая, я. — Ступайте-ка вы с этой бумажкой к Можайскому…

«Приставу?»

— К нему… и расскажите всё, как есть.

— Так это ты направил его ко мне!

Можайский смотрел на меня своим страшным улыбающимся взглядом, и в кои-то веки я немного смутился:

— Ну…

— А почему не сам пришел?

Я отвел собственный взгляд и помялся:

— Работы много было и вообще…

— Ну, ты и жук!

Чулицкий, Инихов и Кирилов одновременно хихикнули.

— Не смейтесь, господа! — Можайский продолжал смотреть на меня с леденившей кровь улыбкой в глазах. — Я с ног тогда сбился, чтобы понять, что к чему. А разгадка — вот она, всегда под носом была!

— Так Кёниг, — Чулицкий, — о пожаре тебе не рассказал?

— Рассказать-то рассказал, да что толку!

Все снова — взглядами — сошлись на мне:

— Ну, — Кирилов, — так кем же был мой тайный обожатель?

Мое смущение прошло. Ответил я просто, но гордо:

— Грулье, разумеется. Кто же еще?

— Грулье!

— Конечно. Именно он и лавку обворовал, и записку напечатал, и поджог в собственном доме устроил. Потому-то он и пожарных из лавки вызвал: не мог он сделать это от себя.

— Но почему?

— Да где же вы видели рыщущего по дому в семь утра богатого обывателя? Уж слишком много к нему возникло бы вопросов!

— Но зачем тогда, — не сдавался Кирилов, — он вообще вызвал команду? Зачем устроил поджог? Зачем записку эту нелепую оставил? И зачем в лавку забрался, а не купил потребное для своего злодейства?

Я усмехнулся:

— Из наведенных справок мне стало известно вот что. Во-первых, Грулье изрядно промотался. В последние перед пожаром месяцы у него начались серьезные финансовые затруднения. Вплоть до того, что ему угрожали конфискацией дома…

— Так прозаично?

— Так ведь всё обычно очень прозаично…

Я тоже усмехнулся, поняв, что заговорил стихами.

— Хорошо: с поджогом понятно — страховка…

— Разумеется.

— Но всё остальное?

— И с остальным всё так же просто. Из тех же источников я узнал, во-вторых, и то, что этот жулик, как ни странно, был без ума от своей жены…

— Мадам Кожезухиной?

— О других его женах, — буркнул я, — мне ничего не известно!

— Извините, Сушкин! Ну?

— Так вот. Будучи без ума от своей жены, он никак не мог подвергнуть совсем уж неумеренному риску ни ее, ни… ее собачек!

Усы Кирилова вздыбились:

— Да вы с ума сошли!

Митрофан Андреевич даже отшатнулся от меня, решив, что я над ним издевался, но я успел схватить его за рукав и поспешил заверить:

— Кроме шуток, Митрофан Андреевич!

Кирилов смягчился:

— Ну и ну! — оторопело выговорил он, однако уже без обиды.

— Его расчет, — тогда продолжил я, — был великолепно прост. Устроив поджог в оранжерее, он получил время сбегать обратно в лавку — она по-прежнему оставалась незапертой — и вызвать пожарную команду. И вот за это-то время пожар уже должен был перекинуться и на дом — это гарантировало нормальный, если можно так выразиться, ущерб, — и при этом не быть еще таким, чтобы жена могла в нем пострадать. То же справедливо и для собачек. А дальше собачкам отводилась роль препятствия: мошенник знал, что жена скорее позволит дому выгореть дотла, чем погибнуть своим питомцам. Его расчет целиком и полностью оправдался: не успела команда прибыть по вызову, как мадам Кожезухина назначила щедрое вознаграждение за спасение шпицев. Это, как вы знаете, обрекло дом, но позволило избежать жертв среди населявших его животных. Таким образом, довольными остались все, кроме страхового общества!

— Только не говорите, что страховым обществом была «Неопалимая Пальмира» Кальберга!

— Нет-нет, — я решительно отмахнулся от такой догадки, — ни Кальберг, ни его «Пальмира» тут совершенно ни при чем!

Удивительно, но вокруг меня послышались облегченные вздохи: Кальберг, очевидно, мерещился повсюду.

— Ладно, — тогда продолжил «допрос» Митрофан Андреевич, — а лавка и записка?

— Что касается лавки, то здесь сработал врожденный инстинкт: Грулье оказался не только маниакально запасливым поджигателем, но и невероятно дотошным следователем. Прежде чем окончательно решиться на преступление, он просчитал все возможные варианты, буквально вжился в шкуру гипотетических судейского или сыскного[29]. Он полностью реконструировал последствия пожара, прикинул, что можно будет, а что нельзя найти в пепелище. Кроме того, он шаг за шагом проследил сам за собой и понял, что выявить его по его же покупкам особенного труда не составит. Конечно, тут он перестарался: в столице ежедневно продается огромное количество фонарей, керосина, бечевы и свечей, так что искать неизвестного покупателя — что иголку в стоге сена. Хотя, возможно, он рассуждал и так: если следствие сразу же станет исходить из версии поджога, то первым, кто неизбежно окажется под подозрением, будет именно он, Грулье. Ведь именно он, Грулье, является основным — да что там: единственным! — выгодополучателем от пожара. А коли так, то следствие отнюдь не неизвестного начнет искать, а попросту вооружится его же, Грулье, фотографией. И это — конец. Кроме того, большинство лавок, где можно приобрести фонарь, керосин и прочее, — заведения мелкие, круг клиентов — сложившийся и более или менее постоянный, владельцы этих лавок и служащие скорее всего запомнят стороннего покупателя и поэтому легко опознают его по фотографической карточке. В крупных же магазинах, коих, как это ни удивительно, у нас наперечет, Грулье и без того хорошо известен: как-никак, а именно в крупных магазинах он и является завсегдатаем. Отсюда-то и растут ноги: что оставалось делать? Вариантов лишь два. Первый — подворовывать потихоньку в собственном доме и, таким образом, сделать запас всего, что необходимо для поджога. Вряд ли жена, не интересовавшаяся ничем кроме своих собачек, или горничная, которая, готов поклясться, и сама не была безгрешной, заметили бы пропажу и, заметив, подняли бы скандал. Но все же, такой вариант исключить до конца было никак нельзя: у женщин, как известно, семь пятниц на неделе, и то, что шесть из них проходят в безмятежной невнимательности, ничуть не означает, что и в седьмую будет так же! Второй вариант — обворовать магазин. Или лавку на том же рынке: еще проще. Правда, тут Грулье по отчаянной неопытности не учел один очень существенный момент: пусть даже в рыночную лавку вломиться проще, нежели в магазин, но лавок на рынке много, а значит, существует немалый риск того, что даже ночью в каких-то из них окажутся люди. Проще говоря, свидетели. А если учесть и то, что в лавку ему необходимо было не только вломиться, но затем и вернуться, чтобы вызвать пожарных, риск оказаться замеченным возрастал многократно. Впрочем, возможно и так, что всё это Грулье отлично понимал и принял в расчет, но вынужден был поступить именно так, исходя из соображений времени. Все-таки бегать куда-то уж слишком далеко он не мог. Я, господа, чуть позже проверил: помимо нескольких лавок подходящей направленности на Андреевском рынке, в относительной близости от особняка Грулье находились еще три — отдельными магазинами. Но одна из них отпадала сразу: она помещалась в прямом соседстве — дверь в дверь — с кондитерским магазином, работа в котором шла круглосуточно. В этом магазине не только торговали навынос — днем, но и готовили различные сладости на заказ — как правило, по ночам. Обворовать вторую было бы проще, но и с ней могли возникнуть затруднения: рядом с входом в нее — так уж получилось — помещалась дворницкая домовладения, а значит, в любой момент мог появиться кто-то из ее обитателей, не говоря уже о том, что оба входа — в дворницкую и в лавку — неплохо просматривались с поста наблюдения[30]. Нужно было иметь недюжинный опыт взломщика, чтобы тенью промелькнуть мимо дежурного, ломая дверь, а затем — убраться восвояси, снова вернуться и снова сбежать! Что же до третьей, то, на первый взгляд, она подходила идеально. Я, помнится, даже удивился, почему не ее, а лавку на рынке выбрал Грулье. Но, как это обычно бывает, разгадка оказалась чрезвычайно проста. В доме напротив квартиру во втором этаже занимала бессонная старушка — большая любительница подолгу — что днем, что ночью — коротать часы у окна. Несомненно, она бы увидела всё и даже смогла бы во взломщике опознать самого Грулье. Я побеседовал с ней и выяснил: нашего поджигателя она знала — по внешности — очень даже неплохо. Очевидно, что и Грулье знал об этом стеснительном обстоятельстве и потому-то обошел лавку стороной. Итак, у него — учитывая, повторю, временны́е ограничения — выбор оставался нехитрым: рынок. На самом же рынке лавок тоже было несколько: было из чего выбирать. Но… арендатор одной из них — той, что за номером тридцать девять по Бугскому переулку — носил поразительную фамилию: Кирилов! И это случайное совпадение решило дело.

— Но подождите! — перебил меня Митрофан Андреевич. — Как это вяжется с такой… такой предусмотрительностью? Если Грулье предусмотрел буквально всё для того, чтобы остаться не пойманным, зачем же он выбрал именно эту лавку, да еще и записку оставил?

Я улыбнулся:

— А вот тут уже свою роль сыграло другое врожденное качество: склонность к шарадам, веселью, розыгрышам. На самом-то деле Грулье — человек совсем неплохой. Не окажись он в настолько затруднительных обстоятельствах, мысли о преступлении ему бы и в голову не пришли! Мне удалось узнать, что в среде своих знакомых этот человек имел репутацию записного весельчака, которого хлебом не корми — дай совершить какую-нибудь забавную проделку! Как видим, не смог он удержаться и в новом для себя положении — вора и поджигателя. Представляю, как бедолага…

— Бедолага?!

— Поставьте себя на его место…

Лицо Митрофана Андреевича пошло пятнами:

— Нет уж, увольте!

— Ну, как пожелаете… — я вновь улыбнулся, а Митрофан Андреевич фыркнул. — Так вот: представляю, как этот… э… господин мучился и терзался! С одной стороны, необходимость сделать всё так, чтобы комар и носа не подточил. А с другой, такая исключительная возможность великолепно подшутить! Да, господа! Девяносто девять человек из ста, окажись они в подобном же положении, выбрали бы, несомненно, первое. Но Грулье оказался одним на сотню и выбрал второе.

— Псих! Натуральный псих!

— Да полно… итак, явился он в лавку, нашарил нужные ему вещи, не побоялся засветить огонь, чтобы тут же, на свободно стоявшей машинке, отпечатать загадочное послание владельцу, бросился к оранжерее, устроил поджог, вернулся в лавку, вызвал по телефону пожарную команду, снова побежал домой… И ведь заметьте: его план, несмотря ни на что, сработал. Возникли, правда, определенные трудности с получением страхового возмещения: с подачи Митрофана Андреевича, рассказавшего страховщикам о подмеченных странностях, общество долго вело расследование. Но, тем не менее, прямых улик против Грулье не обнаружилось, и возмещение ему все-таки выдали.

Я закончил рассказ.

— Но почему же ты, — Можайский, — не сообщил обо всем этом раньше?

На этот раз я не смутился:

— Видишь ли, по мере того, как я проводил собственное расследование, этот Грулье нравился мне все больше и больше. Он, как я уже говорил, и человеком-то оказался совсем неплохим — просто попавшим в отчаянное положение. И устроил все так, чтобы никто — даже собачки! — не пострадал. А ведь чего было проще, как взять и запалить без всяких затей? Наконец, я не видел достаточно веской причины идти в полицию со своими разоблачениями. Свой долг честного обывателя я выполнил: направил к тебе Кёнига с запиской, а также напечатал в газете отчет. В этом моем отчете было достаточно деталей для того, чтобы понять, кто именно виновен в поджоге. Достаточно деталей для того, чтобы, поняв, шаг за шагом провести точно такое же расследование, какое провел я сам, и установить все те же самые факты. Я ли виноват, что никто ничего подобного не сделал?

Можайский покачал головой.

Чулицкий издал какой-то подозрительный звук — что-то вроде покашливания — и обратился к Инихову:

— Гм… гм-гм… Мне послышалось или Сушкин и впрямь о чем-то говорил?

Инихов:

— Послышалось, Михаил Фролович: Сушкин все эти десять минут был нем, как рыба!

— М…да. Староват я стал. Туговат на уши…

Митрофан Андреевич посмотрел на одного, на другого, переступил с ноги на ноги и выпалил:

— Да чтоб вам!

— А что такое, Митрофан Андреевич?

Брант-майор рассердился не на шутку:

— Я все понимаю, господа, сам, в конце концов, жалостлив до невозможности, но нельзя же так! Хотим мы того или нет, поджог — преступление. Я…

— Вам жаль тех денег, которые получил Грулье?

— Да причем здесь деньги! — Митрофан Андреевич топнул так, что вибрация прошла по всей гостиной. — Пожар — не шутка! Пожар — опаснейшее бедствие…

— Но ведь никто не пострадал?

— А как же мои люди? Вы отдаете себе отчет в том, что на каждом пожаре мои люди рискуют жизнью?

Мы — все — переглянулись: в словах Митрофана Андреевича было разумное зерно. По всему и впрямь выходило так, что если о жене и собачках Грулье подумал, то служащих пожарной команды в расчет не принял никак. А ведь любой из них мог, выполняя то ли свой долг, то ли пожелание мадам Грулье-Кожезухиной, получить увечья и даже погибнуть!

Этическая дилемма, которой, как мне прежде казалось, не существовало, замаячила перед нами в полный рост.

— Вот то-то и оно, господа! — продолжал кипятиться Митрофан Андреевич. — Если каждый хороший человек в этом городе начнет решать свои проблемы при помощи поджогов, то неизбежно будут и жертвы. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так через год. Но будут! Вы понимаете это?

Пришлось согласиться.

— А это значит, — развил мысль Митрофан Андреевич, — что всем таким хорошим людям нужно давать по рукам! И очень больно! И начать необходимо с этого вашего Грулье!

— Почему с него?

— Да потому что вот он!

Я вздохнул:

— При всем уважении, Митрофан Андреевич, но я показаний не дам.

Кирилов вперил в меня наполнившийся озлобленностью взгляд:

— Это еще почему? Вы же согласились с тем, что такое поведение недопустимо!

— Согласиться-то согласился, — я снова вздохнул, — но любой из этих господ…

Я поочередно указал на Можайского, Чулицкого, Инихова, Гесса, Любимова, Монтинина:

— …любой из этих господ-полицейских скажет вам, что законы обратной силы не имеют. И то, что решено сегодня, не может распространяться на вчера.

Митрофан Андреевич оторопел:

— Что? — растерянно спросил он. И повторил: «Что?»

На выручку мне подоспел Можайский:

— Я и сам, Митрофан Андреевич, — потерпевшая сторона. Сушкин и меня обвел вокруг пальца. Заставил, можно сказать, побегать без всякой пользы… А все же зла на него держать невозможно. И в этой конкретной ситуации он верно говорит: что было — прошло. Или, если угодно, кто старое помянет, тому глаз вон. Можно еще и вот что припомнить: однажды к старому, уже на смертном одре лежавшему, фараону пришли будущие министры его готовившегося вступить на престол сына…

Митрофан Андреевич не сдержался:

— Какой фараон? Что вы несете?

Можайский:

— Тот, который, умирая, завещал[31]: крепко царство памятью и законами. Законами — потому что без них всё погружается в хаос. А памятью — потому что она хранит и произвол.

Митрофан Андреевич:

— Вы в своем уме? Какие законы? Какая память? Вы о чем вообще?

Можайский:

— О том, что даже фараон — варвар, несомненно: достаточно вспомнить, как его порода удерживала в рабстве целый народ[32] — понимал: котлеты необходимо беречь от мух. А именно: память — памятью, а законы — законами. Память подсказывает, какие законы принимать и хранить, а законы, в свою очередь, ограждают от памятного произвола. Но, ограждая теперь, не простираются на то, что уже миновало. Иначе неизбежен конфликт.

Митрофан Андреевич нахмурился:

— Вы предлагаете мне помнить и в то же время забыть?

Можайский согласно кивнул:

— Вот именно. Помните о том, что было. Имейте это в виду, принимая решения в настоящем и в будущем, но забудьте о конкретных персоналиях: они уже в прошлом. Власть ваших решений на них не должна распространяться!

Митрофан Андреевич повернулся ко мне:

— Ну, Сушкин! Я этого вам никогда не забуду! Уж лучше бы вы ничего не говорили!

Я — искренне, обескуражено — развел руками:

— Теперь-то и я понимаю, что своим рассказом поставил вас в неловкое положение. Но…

— Уж очень захотелось похвастать!

— Не без того.

Я вновь смутился и так — в смущении — робко улыбнулся.

Митрофан Андреевич смотрел на меня холодно, но постепенно холод и та, возникшая было, озлобленность, которой еще минуту назад наполнился его взгляд, начали отступать. Наконец, лицо нашего справедливого во всем брант-майора дернулось в насмешливой гримасе, и Митрофан Андреевич произнес:

— Черт с вами, Сушкин. Забыть, так забыть. Но учтите: с этой минуты я глаз не спущу с ваших похождений. И если в будущем я на мгновение хотя бы заподозрю, что вы опять покрываете какого-нибудь хорошего человека, я немедленно призову вас к ответу. И вы — даже не спорьте! — расскажете мне все и сразу же!

— Договорились. Но должен признаться, ваше условие достаточно тяжело.

Митрофан Андреевич пожал плечами:

— Это вам в качестве гонорара.

— Поменьше бы таких гонораров! — вырвалось у меня, но от спора по существу я воздержался.

Чулицкий:

— Вернемся к Анастасии Маркеловне?

Митрофан Андреевич хлопнул себя по лбу:

— Совсем мне голову заморочили! На чем я остановился?

Посыпались подсказки.

Митрофан Андреевич повертелся от одного к другому, покивал головой и продолжил прерванный этим, приведенным выше, внезапным отступлением рассказ:

— Значит, — переспросил я Анастасию Маркеловну, — ваш брат заявил, будто вознаграждение предложил ему Грулье?

«Да», — еще раз подтвердила она. — «И это показалось мне совсем уж неправдоподобным!»

— Понимаю, — согласился я.

«Получалось, человек дал денег за бездействие. За то, что дом его сгорел. Но позже меня осенило: а почему, собственно, и нет?»

— То есть?

«Я, — пояснила Анастасия, — вот что подумала: допустим, обстоятельства сложились так, что у этого Грулье возникла необходимость в деньгах. Тогда пожар — настоящий подарок, ведь дом наверняка был застрахован! Но если это правда, то и деньги, предложенные пожарным, — не такая уж и бессмыслица. Просто…»

— Что?

«Просто вопрос в соотношении нужды, уплаченных сумм и страхового возмещения!»

Я, господа, не стал вдаваться в подробности: вы понимаете, меня интересовало другое. Поэтому я оставил в стороне связанные с Грулье вопросы и поинтересовался размером якобы полученного Бочаровым вознаграждения.

Анастасия подумала и ответила нерешительно:

«Точную сумму, конечно, я назвать не сумею. Могу лишь сказать, что была она достаточно приличной».

— Но хоть какой-то порядок?

«Я о порядке и говорю».

— Простите, не понял?

Анастасия взглянула на меня уже не просто озлобленно. К ее озлобленности прибавилась досада:

«Мы договорились, что деньги на квартирную плату Вася или сам принесет вечером — если не будет тревог, — или с кем-нибудь передаст: мол, только к вечеру Грулье, на время перебравшийся за город, приедет в Петербург. Встреча с ним была назначена на пять: тут же, неподалеку; буквально за углом от пожарной части. В день пожара этот господин наличности не имел — вся она была растрачена его супругой, раздававшей деньги направо и налево за спасение собачек, поэтому уговор с Виталием вышел таким: немного подождать, зато и получить побольше».

«Я вернулась домой. Клава, сестра, по своему обыкновению занималась чем-то воздушным: чем именно, не вспомню. Кажется, вышивала какой-то узор. Но даже она почти с порога приметила мое беспокойство».

«Что с тобой?» — спросила она.

Я рассказала о странном разговоре с братом.

«Разве тут есть о чем тревожиться?»

«Как ты не понимаешь! — помню, я едва не сорвалась на крик. — Дело явно нечисто!»

«Да отчего же?»

«Да оттого же, — передразнила я сестру, — что никто не станет просто так платить пожарному крупное вознаграждение за то, что этот пожарный не сумел спасти дом!»

Клава призадумалась, но хватило ее ненадолго. Спустя мгновение-другое она вновь вернулась на круги своя:

«Наверное, ты что-нибудь перепутала», — заявила она и посмотрела на меня так простодушно, что у меня — грех это, но честно скажу — возникло желание чем-нибудь треснуть ее по голове и треснуть пребольно.

«Глупая! Ничего я не перепутала!»

Клава только вздохнула и снова занялась своими делами.

— А дальше?

«Дальше, — Анастасия тоже вздохнула, — потянулись часы ожидания. Вы, Митрофан Андреевич, возможно, знаете, как это бывает».

Я кивнул:

— Да, разумеется.

«Я переделала всё, что только могла, по дому: прибралась в комнатах и в гостиной, навела порядок в кухне, почистила столовые приборы…»

— Почистили? — удивленно перебил я. — Они что же у вас — серебряные?

Анастасия поднялась со стула, вышла из гостиной, а затем, вернувшись, протянула мне ложку. Это была чайная ложечка: с красивой, но незамысловатой гравировкой на ручке, и позолоченным черпалом. Однако, несмотря на внешнее богатство прибора, по-настоящему дорогим он не был. Я узнал в этой ложке часть из тех многочисленных наборов, которые средней руки рачительные хозяйки скупают в оптовых лавках: эти наборы изготавливаются в одной форме и никакой художественной ценности собой не представляют. Фактически, оплата происходит за металл по весу с прибавкой небольшой добавочной стоимости. Тем не менее, и это для квартиры нижнего пожарного чина было немного чересчур.

Анастасия правильно истолковала мое молчание: я — молча — вертел в пальцах поданную мне ложку, глядя то на нее, то на женщину:

«Вы правы, Митрофан Андреевич. Странный предмет для нашего дома. Но вот так мы и жили: представляете? И это — после отвратительных комнат на выселках!»

— Да уж.

«Значит, ждала я брата, — не забирая у меня ложку, вернулась к рассказу Анастасия, — а у самой в голове одна нехорошая мысль за другой появлялись. Время тянулось медленно, часы как будто растянулись намокшей бельевой веревкой. Но вот, наконец, начало смеркаться, а там и звонок из прихожей послышался».

Я открыла. На пороге стоял Василий: собственной персоной.

«Ну вот, сестренка, и я!» — сказал он и, приобняв, поцеловал меня в щечку. — «Тревоги не случилось, но я ненадолго. Угости меня чаем, да я и пойду!»

Мы прошли в гостиную. Клава уже была там: сидела за столом и улыбалась. На столе в приличном порядке были расставлены чайные приборы — на всех нас, — но не хватало сахарницы. Как обычно, Клава если не то, так это забывала.

«Привет, Клавушка!» — брат и ее, пригнувшись к ней, поцеловал, а затем и сам уселся на стул.

Я сходила в кухню и вернулась с сахаром и щипчиками.

Вася и Клава о чем-то весело болтали, чай дымился в их чашках, на середине стола лежали пачка ассигнаций и россыпь золота и серебра.

«Принес?» — спросила я, подавая сахар и кивнув на деньги.

«А как же!» — ответил Вася. — «Обещал — получи!»

— Минутку, — снова перебил я. — Что значит «получи»?

«Клава, — пояснила Анастасия, — к ведению наших семейных финансов отношения не имела. Я говорила уже, Митрофан Андреевич: полагаться на нее в таких вопросах было никак нельзя. Поэтому деньги Вася передавал мне, а я уже вела им счет и распределяла по нуждам».

— Ага, понятно!

«Сумма оказалась внушительной».

— Но вы же вот только что утверждали, что не назовете ее?

Анастасия ахнула:

«Что вы такое говорите?»

— Но…

«Митрофан Андреевич! — взгляд Анастасии снова наполнился злостью вперемешку с досадой. — Вы совсем меня не слушаете?»

— Сударыня…

«Я, — она начала буквально чеканить, — сказала только, что не назову всю сумму вознаграждения, полученного братом!»

Я, признаюсь, смутился: ведь правда!

— Прошу вас, Анастасия Маркеловна, — извинился я, — не подумайте дурного: я вас внимательно слушаю! Только мысли разбегаются: уж очень скверно всё!

Взгляд Анастасии немного смягчился:

«Хорошо, я понимаю».

— Так что там с суммой, лежавшей на столе? Она оказалась внушительной?

«Да, — повторила Анастасия, — внушительной. Четыреста рублей ассигнациями и еще пятьдесят — серебром и золотом».

Я едва не присвистнул: услышать о таких деньгах я не ожидал никак!

Анастасия заметила, насколько поразила меня, и зримо опечалилась:

«Вы, Митрофан Андреевич, — грустно произнесла она, — удивлены. А уж как я была удивлена! Что же это, — спросила я брата, — ты столько денег получил?»

«Больше, — с гордостью ответил он. — Но часть я поместил на сбережение!»

«Еще больше!» — воскликнула я и онемела в полной растерянности.

«Еще больше! — подтвердил брат и рассмеялся. — Не смотри на меня так, сестренка! Что же плохого в том, что я заработал столько денег?»

Вы понимаете, Митрофан Андреевич? Понимаете, насколько ненормально это было?

Лицо Анастасии пошло некрасивым пятнами, шея и уши побагровели.

— Понимаю, — согласился я и добавил: «Очень хорошо понимаю».

Мы помолчали немного, а затем Анастасия Маркеловна продолжила:

«Присутствие улыбавшейся Клавы сдерживало меня, связывало по рукам и ногам. В ее присутствии я не могла открыто потребовать у брата перестать смеяться и рассказать всё без утайки. Я только и смогла, что покачать головой и всем своим видом выразить недоверие. Вася смеяться перестал, но к откровениям это не привело: он нахохлился и, уткнувшись в чашку с чаем, более за вечер не обратился ко мне ни разу».

— А ваша сестра?

«Она, как это часто бывает с…»

Анастасия запнулась, а мне померещилось, что она едва не произнесла «с дурочками».

«…бывает с людьми тонкой душевной организации, что-то подметила, но это что-то наложилось на ее собственные чувства, и чувства эти перевесили. Клава — поначалу недоуменно — посмотрела на меня, на Васю, а потом за… щебетала», — Анастасия все-таки не удержалась, — «о чем-то своем: настолько возвышенном, что ни меня, ни брата ее слова не заинтересовали».

Я едва удержал усмешку, но вид сохранил серьезный. Впрочем, до смеху мне и впрямь не было:

— Продолжайте, — попросил я.

Анастасия вздохнула:

«Так мы и просидели до конца чаепития. Вася — уткнувшимся в чашку. Я — встревоженная происходившими непонятными вещами. Клава — витая в облаках. А потом Василий встал, попрощался и ушел».

— Но деньги остались у вас?

«Да, конечно».

— Дальше!

«Неоднократно на протяжении месяца я пыталась поговорить с Клавой, но всякий раз наталкивалась на непонимание или…»

— Или?

«Возможно, — с некоторым сомнением в голосе произнесла Анастасия, — это было не столько непонимание, сколько… сопротивление что ли: глухое, но осознанное. Во всяком случае, однажды — но только однажды! — я получила этому своему предположению косвенное подтверждение, хотя и некрасиво получилось. Однако…»

— А что случилось?

Анастасия поколебалась: рассказывать или нет? Но я настаивал, и она рассказала:

«Как-то утром я вышла пройтись по магазинам: у нас подходили к концу запасы чая, да и всякой другой всячины тоже не помешало бы прикупить. Вообще, больших концов я не совершаю: ни к чему, как мне кажется, тратить средства на поездки, если и по соседству имеется всё необходимое. Наш, Андреевский, рынок — место вполне приличное, а лавок в нем столько, что и на самый взыскательный вкус можно найти товары. Мы же — и вовсе публика простая…»

Я, по-прежнему удерживая в пальцах серебряную ложечку, подавил улыбку.

«…поэтому рынок — самое то, что нам необходимо. Ходьбы до него — да вы и сами это видите — минуты три-четыре. Много — пять. А если с корзиной[33] — уже обратно, — то, с передышками, максимум десять. На самом же рынке времени, конечно, уходит намного больше. Обычно…» — Анастасия быстро прикинула что-то в уме. — «Обычно не менее часа, а то и двух. Но в то утро поход за покупками как-то сразу не задался. Сначала на меня — слепой недотепа! — налетел Гришка Онищин: он тогда в младших помощниках нашего дворника ходил. Это сейчас он уже старшим заделался, а тогда… ну, да что там: мальчишка, что с него взять! Тащил, повернувшись к арке спиной, какую-то доску и меня не заметил. Доску он выронил, я едва не упала, он меня подхватил: своими ручищами в грязных перчатках! Измазал жакет: я его насилу потом очистила… Дальше — больше: за час, наверное, до того прошел дождь — настоящий потоп, — и вот, по мостовой текли целые реки, а движение было плотным. Какой-то ухарь в пролетке проехал по луже так, что меня и еще нескольких прохожих обдало грязью с ног до головы! Представляете?»

Я, разумеется, понял возмущение Анастасии и выразил сочувствие.

«Тут уж — ничего не поделать! — пришлось возвращаться: не идти же на виду у всех в таком виде!»

— Действительно!

«Я вернулась домой и оторопела: из моей спальни раздавалось бормотание. Приглушенное, такое, как будто два человека спорили между собой о чем-то важном и никак не могли прийти к соглашению. Но почему в моей спальне? И кто они вообще такие? Я шагнула вперед…»

— Неужели вы ничуть не испугались? — невольно восхитился я.

Анастасия возмутилась:

«Испугалась? А с какой, позвольте спросить, стати?»

Я не нашелся с ответом, только пробормотал:

— Ну, всякое ведь случается…

«Может, и так», — неожиданно мирно — по контрасту с давешним возмущением — согласилась Анастасия. — «Но в тот момент я как-то не подумала об этом».

— И?

«Шагнула вперед и распахнула дверь!»

— А там?

«Вы удивитесь!»

— Догадываюсь!

«Не было в моей спальне никаких споривших между собой людей!»

— Значит…

Я наклонился со стула вперед, уже и впрямь более или менее догадываясь, что сейчас услышу.

Анастасия тоже наклонилась — в направлении меня — и понизила голос почти до шепота:

«На кровати сидела Клава. Она держала в руках мою счетную книгу и, перелистывая страницы, говорила сама с собой!»

Я откинулся обратно на спинку стула, Анастасия проделал такой же маневр.

— Я понимаю так, что это стало для вас полной неожиданностью?

«Более или менее».

— И как же ваша сестра объяснила свое поведение?

«Сначала… — голос Анастасии стал нормальным, от шепота не осталось и следа. — Сначала она просто замолчала. Какое-то время мы вот так — молча — смотрели друг на друга, и в ее глазах явственно читалось удивление. А потом она просто спросила: «ты?» Я, разумеется, ничего не ответила на эту нелепость, и тогда сестра пояснила»:

«Не ожидала, что ты вернешься так рано!»

«Вернулась, как видишь», — хмыкнула я.

«Что-то не так?»

Она попыталась увести разговор в сторону, но я решительно ее оборвала:

«Что ты здесь делаешь?»

Прямо ответить на мой вопрос ей, очевидно, было совестно или просто неловко, поэтому она забормотала какую-то околесицу, от которой я так же, как и ранее, решительно отмахнулась:

«Прекрати! — потребовала я. — Я же вижу: ты рылась в моих вещах, достала книгу, смотрела ее и… говорила. Что же ты говорила? Я не расслышала!»

Клава отложила гроссбух и поднялась с кровати. Мы оказались лицом к лицу. Росту в нас было примерно одинаково, поэтому мы, стоя друг против друга, прямо смотрели друг другу в глаза. Если я поразилась, застав Клаву в моей спальне, то теперь мое удивление стало безмерным: никогда я не видела, чтобы у сестры был такой ясный, чистый, осмысленный взгляд! И это, признаюсь, произвело на меня очень гнетущее впечатление. Это было…

— Анастасия замолчала, подбирая выражение, а я, не отрываясь, смотрел на ее лицо. Лицо это сильно изменилось. Если вот только что оно было злым, хмурым и с кучей еще других оттенков, но ни разу — подавленным, то в это мгновение именно что подавленность вкупе с растерянностью и даже страхом царила на нем. Перемена была пугающей. Я понял, что эта женщина совсем не так сильна, как могло показаться. И понял то, что страх для нее — не просто неприятное ощущение, а сильный побудительный мотив: мотив к действиям быстрым, почти неосознанным и непременно опасным для окружающих. Практически тут же выяснилось, что я не ошибся. Анастасия подобрала, наконец, нужное выражение, а затем… Впрочем, всё по порядку.

«Это было, — повторила она, — как если бы в домашней кошечке внезапно обнаружилась коварная и смертельно опасная рысь. Дикая, исполненная потаенных желаний и мило мурлычущая только до той поры, пока желания эти совпадают с поступками приютившего ее человека. Я испугалась и отступила на шаг. Но если я полагала избавиться так от прямой угрозы — а угроза буквально лилась из Клавы, — то я ошиблась. Едва я сделала шаг назад, как Клава настолько же вновь приблизилась ко мне. Я еще отступила. И снова Клава шагнула ко мне. Со следующим шагом я оказалась в коридоре, а Клава — прямо в дверном проеме. Она — освещенная лившимся на нее со спины дневным светом — казалась мне из полусумрака коридора каким-то демоном… Демоницей, — поправилась Анастасия, — готовой ринуться на меня и растерзать в клочья! И тогда… тогда…»

— Что — тогда?

«Тогда я ринулась первой!»

Я уточнил:

— Вы что же — напали на свою сестру?

Анастасия на мгновение замялась, но вынуждена была ответить утвердительно:

«Да. Но поймите меня правильно…»

— Я понимаю, не сомневайтесь!

Мои слова прозвучали двусмысленно. Анастасия сочла необходимым пояснить:

«Я защищалась!»

— Да, конечно, — кивнул я, но и эти мои слова и знак согласия Анастасию не удовлетворили.

«Я говорю правду!» — требовательно воскликнула она.

Я сдался:

— Анастасия Маркеловна! — по моей спине бежали мурашки, сердце тревожно стучало, но голос был ровен. Я даже постарался придать ему оттенок сочувствия, но не уверен, что именно это у меня получилось. — Анастасия Маркеловна! Я верю вам, успокойтесь. Рассказывайте, что было дальше!

Взгляд Анастасии стал оценивающим. Очевидно, оценка оказалась удовлетворительной, потому что напряжение, буквально витавшее в воздухе, вдруг спало: как-то внезапно, само собой, исчезло бе следа.

«Я, — продолжила рассказ Анастасия, — набросилась на сестру и, схватив ее за волосы, поволокла обратно в комнату. Клава… не сопротивлялась: только повизгивала. В комнате я бросила ее обратно на постель, нависла над ней и перехватила руки с волос на горло…»

Я вздрогнул, но сделал вид, что просто зябко повел плечами: в гостиной действительно было не жарко, пальто я расстегнул еще в прихожей, а шарф и вовсе снял, перебросив его через руку.

«…она захрипела и только тогда стала вырываться. Билась ногами, царапалась ногтями, а ногти у нее были изрядными: не то что у меня!»

Анастасия вытянула вперед руки: так, чтобы я мог взглянуть на ее ногти. Они и впрямь оказались коротко стрижеными, что прямо свидетельствовало о склонности хозяйки заниматься работами по дому самостоятельно.

«Клава никогда не работала, даже в самые тяжелые для нашей семьи дни. Когда еще были живы родители, на ее защиту неизменно вставали они, заверяя нас с братом в том, что грех это — пристраивать к работам такого светлого человека. Мол, душевная организация Клавы такова, что ей в инокини было бы лучше податься, в старицы, да только не по возрасту еще и не по чину: не так-то просто теперь попасть в монастырь мещанской девчушке!»

— Смотря в какой, но в целом, — поддакнул я, — да, непросто. Монастырским хозяйствам отчаянно не хватает средств, поэтому и принимать они стараются с пожертвованиями, с этакими членскими взносами за право состоять в клубе.

«Вот-вот! — Анастасия улыбнулась, причем впервые — благодарно. — То же самое говорили и папа с мамой, а мы тогда уже бедствовали: перебивались, что называется, с хлеба на воду».

— Значит, ни в монастырь отдать вы Клаву не могли, ни к работам не приучали?

«Именно, Митрофан Андреевич! Именно. Когда родители умерли — а случилось это как-то вдруг, и ушли они друг за другом с коротким промежутком, — мы остались втроем: Вася, Клава и я. Вася работал как проклятый. Я тоже работала, как могла: шила, стирала, но разве швеей и прачкой много заработаешь? А Клава — нет. Клава по-прежнему порхала в горних высях и даже по дому — по нашим скромным углам — ничего не делала. А ведь возьмись она хотя бы за это, хотя бы за домашнюю работу, нам с братом всё было бы легче!»

— Но она не бралась…

«Нет».

— А вы не пробовали ее заставить?

Анастасия посмотрела на меня с печалью:

«Нет, что вы! Родители настолько приучили нас к мысли, что Клаве работать нельзя, что грех заставлять ее работать… Мы настолько с ней, с мыслью этой, сжились, что и речь не заводили о чем-то подобном. Только умилялись: вот, мол, и в нашей семье своя святая душа имеется!»

— Хороша душа, нечего сказать… — пробормотал я скорее себе, нежели Анастасии.

«Да, — кивнула, услышав, она, — всё так. Но понимание того, что всё это никуда не годится, к нам не приходило. Может быть, только раз-другой я, умаявшись больше обычного, подступала к Клаве с упреками, но она так смотрела на меня и так невинно и радостно улыбалась… Да и Вася тут же спешил меня успокоить, и ему это удавалось!»

— Гм…

«А потом стало еще хуже».

— Еще? Куда уж больше?

«Брата забрали в армию».

— Ах, да! — воскликнул я. — Конечно! Но как же так получилось? Разве он не мог выправить льготы?

«Помилуйте, Митрофан Андреевич, — Анастасия покачала головой, — какие льготы?»

— Да как же! — изумился я. — По семейному положению хотя бы!

Анастасия удивилась не меньше:

«Как это — по семейному положению?»

— Помилуйте: разве вам неизвестен закон о правилах воинской повинности?

«Впервые слышу!»

— Невероятно…

Я во все глаза смотрел на Анастасию. Так вот оно что! — забрезжило у меня в голове. Бочаров-то, похоже, просто сбежал: настолько ему опостылела жизнь со своими сестрами, одна из которых — блаженная! Даже армия показалась ему райским местечком…

«Митрофан Андреевич!» — Анастасия окликнула меня так, словно я выпал из реальности. — «Что с вами?»

— Нет-нет, ничего, — поспешил заверить я, а сам мысленно прибавил: «все-то тебя норовят обмануть, голубушка… почему так?»

«Вы говорили о льготах!»

— Да, о льготах…

«Так что же с ними?»

— Вашему брату, Анастасия Маркеловна, полагалась, как я уже пояснил, льгота по семейному положению. Согласно закону, освобождаются от действительной службы единственные братья при сестрах-сиротах.

«Это правда?»

— Конечно. Есть еще разного рода отсрочки: по образованию, по имущественному положению, но…

«Это неважно!» — перебила меня Анастасия. — «Значит», — повторила она за мной, — «единственный брат при сестрах-сиротах?»

— Да, — еще раз подтвердил я и отвел взгляд.

«Какой негодяй!» — констатировала тогда Анастасия, но куда спокойнее, нежели я ожидал. — «Смылся! Бросил меня одну со святой нахлебницей на руках! Вот ведь…»

Далее последовало красочное, но непечатное определение, которое я, с вашего общего позволения, пропущу. Впрочем, и это определение было высказано Анастасией на удивление спокойно: без истерики женщины, узнавшей вдруг, что ее нагло и жестоко обманули.

— Получается, так.

«Пять лет[34]! — подвела итог Анастасия. — Пять лет, пока он прохлаждался в войсках, я в одиночку тянула лямку!»

— Прохлаждался, — машинально поправил я, — это, пожалуй, сильно сказано: все-таки служба в армии — не отдых на пикнике!

«Пусть так. А все же…»

Анастасия замолчала.

Я тоже молчал, решив не поторапливать ее.

Наконец, она заговорила:

«Вот так жизнь у меня получилась… Кругом — обман. Одно утешение: брат, как-никак, но вспомнил о нас и вернулся. Теперь я даже не могу понять: зачем?»

Я призадумался: а ведь и правда — зачем? Не совесть же его, в самом деле, замучила?

— А вы сами как думаете? — поинтересовался я, полагая, что ей хоть что-нибудь подскажет свойственная женщинам интуиция. Или, возможно, знание чего-то, о чем она до сих пор не задумывалась.

Но Анастасия только пожала плечами:

«Не знаю. Ничего в голову не идет».

— Хорошо, — вздохнул я. — Оставим это… так что там было с вашей сестрой?

«А!» — как бы встряхнулась, возвращаясь к тому воспоминанию, она. — «Что было? Да ничего и не было. Душить-то я ее начала, но так и не придушила. И ведь, что самое удивительное, не потому что она — сестра мне, а потому что она изменилась так же внезапно, как и до этого».

— То есть?

«В какой-то момент она перестала сопротивляться, обмякла, взгляд ее затуманился обычным для нее образом. А из уст потекли странные слова… как сейчас их помню: раз барашек, два барашек, третий облачко толкает… блеет что-то — не пойму: то ли к богу он взывает, то ли песнь поет кому… раз барашек, два барашек, третий бьет копытцем воду: кап на землю, кап другую — гонит засуху он злую!»

Я разжала руки и отпрянула.

— А она что?

«Она приподнялась, спустила с кровати ноги и снова взяла в руки мою счетную книгу. Начала пролистывать ее. И улыбалась!»

Лицо Анастасии исказилось гримасой отвращения.

— Что же вы сделали?

«Ничего».

— Совсем ничего?

«Совсем».

Мой взгляд невольно устремился на ее руки, и она подметила это:

«Ах, ну да, конечно!» — сказала она тогда. — «Я вышла из спальни и отправилась в кухню, где в шкафчике у нас хранилась карболка[35]: мои руки были исцарапаны, их следовало обработать. Этим я и занялась, провозившись с царапинами минут, наверное, десять. А потом перешла в гостиную. Сестра уже сидела там, за столом и как ни в чем не бывало. Ни о чем расспрашивать ее я больше не рискнула, а она сделала вид, что ничего и не было: не было ее просветления, не было угрозы, с какой она преследовала меня по спальне, не было схватки, когда я едва не задушила ее… к чертовой матери!»

Я сделал вид, что не расслышал: Анастасия явно не сдержалась, потому что, едва малопристойное восклицание это вырвалось из нее, она покраснела и стрельнула в меня настороженным взглядом.

— И с тех пор…

«Да, — подтвердила она. — С тех пор мы к этой теме не возвращались ни разу. Жизнь продолжалась в прежнем русле».

— Значит, и подозрениями насчет брата вы больше не пытались делиться с ней?

«Наоборот», — Анастасия даже усмехнулась, — «делилась еще несколько раз. Говорю же: всё продолжилось как прежде, а значит и в этом смысле тоже!»

— Ах, вот как!

«Да. Но она все так же делала вид, что ничего не понимает или просто не разделяет мои опасения. Однажды мы даже крупно поговорили на этот счет, причем Клава привела немало разумных доводов, почему не стоит домогаться правды, даже если — паче чаяния — какая-то нехорошая правда и существует».

Я насторожился:

— Что за доводы?

«Как будто вы не понимаете, Митрофан Андреевич!»

— Не понимаю.

«Подумайте: какие доводы могут быть у женщины, привыкшей жить в безделье, а в последнее время еще и в комфорте?»

— Вот так прямо и корыстно?

«Нет, конечно: не настолько прямо. Но истинный смысл сводился именно к этому».

— Ну что же… — кажется, вздыхать становилось моей второй натурой, потому что я опять вздохнул. — С этим мы более или менее разобрались. Теперь давайте вернемся непосредственно к вашему брату, а также к тому, что вообще происходило в течение всего этого времени.

«Давайте», — согласилась Анастасия. — «Спрашивайте: я буду отвечать».

— Вы говорили, что у вас имелись еще какие-то подозрения?

«Да. И немало. Но самое, пожалуй, серьезное — помимо странно и неожиданно крупных сумм вознаграждений — было рождено совсем уж непонятным происшествием. Приключилось оно месяца через четыре после пожара Грулье, а может — пять или даже шесть: точно не вспомню. Скажу только, что был прекрасный солнечный день: вот это врезалось в мою память».

— Продолжайте.

«Я возвращалась от… впрочем, неважно: к делу это отношения не имеет. День, как я уже сказала, был солнечный, погода вообще была не по-городски прекрасной, из головы ушли тревоги, настроение было приподнятым: я даже напевала что-то себе под нос, вызывая, подозреваю, не самые одобрительные взгляды шедших мне навстречу людей. И вдруг — как отрезало! На перекрестке Румянцевской площади и третьей линии, под самым эркером дома Девриена, стояли мой брат и два еще каких-то человека: оба на вид чрезвычайно респектабельные, но один — благообразный, а другой — на удивление уродливый…»

Я встрепенулся:

— Уродливый? Опишите его!

Анастасия без труда описала человека, в котором, господа, и я без всякого труда опознал барона Кальберга:

«Высокий, мощный, совершенно безволосый…»

— Он был без шляпы?

«Шляпу он держал в руке».

— Дальше!

«Понимаете, Митрофан Андреевич, — Анастасия передернула плечами: очевидно, Кальберг произвел на нее очень неприятное впечатление, — бывают лысые люди. Да что там: лысых сколько угодно! Но чтобы у человека волос не было вообще… Странное и жуткое впечатление: ни бровей, ни ресниц, ни баков, ни бороды… как будто незаконченная кукла с почему-то ожившим лицом!»

— Кальберг! — воскликнул я.

«Да, — неожиданно для меня подтвердила Анастасия, — Иван Казимирович».

— Вы что же — знакомы?

Анастасия сделала неопределенный жест рукой: мол, понимайте, как знаете. Но я настаивал, и ей пришлось ответить:

«И да, и нет, Митрофан Андреевич. В тот день, о котором речь, я еще не знала Ивана Казимировича. Мы позже познакомились».

— Позже! Когда?

«Существенно позже».

— Точнее!

«Значит, случившееся в тот, о котором я начала рассказывать, день вас больше не интересует?»

Я задумался: а так ли уж важны все эти происшествия, частные мелочи и прочее, что происходило в жизни Бочарова и его сестер? Что дает знание о них: и мне лично, и моим людям, и следствию? Ответ напрашивался сам собой: пожалуй, что ничего. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы изменить к лучшему то положение, в котором оказалась моя команда: всё равно, как ни крути и что ни узнавай, предстояло тяжелое разбирательство с не менее тяжелыми последствиями! Но с другой стороны, — это мне тоже пришло на ум и засело в нем острой занозой, — можно ли подходить к вопросу с настолько эгоистической точки зрения? Разве мои проблемы и проблемы моих подчиненных — всё, на чем свет сошелся клином? А ну как если именно в тех частностях и деталях промелькнет что-то, что сможет помочь следствию в целом? Правда, неясно, как именно я опознаю важное и отличу нужное от ненужного, но… В общем, поколебавшись, я принял решение: пусть обременительное для меня, но хотя бы успокаивавшее мою совесть.

— Нет-нет, подождите, — пошел я на попятную. — Давайте все же по порядку. Бог с ним, с Кальбергом: к нему мы вернемся в нужную очередь!

Анастасия кивнула:

«Хорошо».

— Говорите!

«Значит, увидела я брата в компании двух этих респектабельных господ и очень удивилась. Настолько, что, сначала импульсивно решив к ним подойти, я это решение переменила и, быстро перейдя через улицу, юркнула в сад — случайно или нет, в калитке не было кассира[36], — пробежала по аллее и спряталась за деревом. Разумеется, слышать я ничего не могла — от брата и его собеседников меня отделяли метров десять, по линиям катились экипажи, а звон из музыкального павильона на стороне Румянцевского спуска был слышен даже здесь, — зато я всё отлично видела, и то, что я видела, не укладывалось в моей голове!»

— Что же вы видели?

«Все трое — брат, барон, хоть я тогда и не знала, что это — барон, и другой, вальяжный, господин вели себя не просто как давние знакомцы, но даже чуть ли не как друзья! Представляете? Кто — брат, а кто — они? Пожарный в нижних чинах и явные денежные мешки? Пусть даже в этом есть какое-то преувеличение: скажем, не по-дружески, а по-приятельски они себя вели, но разве суть от этого меняется? Что скажете, Митрофан Андреевич?»

Я согласился:

— Действительно странно!

«Вот и мне так показалось!»

— Но почему вы вообще решили, что Кальберг, Мо… — я спохватился и оборвал себя на полуслове.

Вы понимаете, господа: во втором участнике встречи — в этом, со слов Анастасии, вальяжном господине, — лично я сразу заподозрил Молжанинова. Кем еще мог быть этот господин, если не усложнять и не плодить лишние сущности? Вот потому-то я едва и не произнес его фамилию. Однако тут же сообразил: если с Кальбергом уже всё прояснилось, то с Молжаниновым — нет. Не будет ли лучше подождать и, не называя имени, послушать, что скажет Анастасия?

Возможно, вы сочтете это совсем уж за quelqu’une aliénation mentale[37], но именно так я себя и повел. Впрочем, это-то и вскрыло сразу же то обстоятельство, что, в отличие от Кальберга, Молжанинова Анастасия не знала.

«Вы что-то сказали, Митрофан Андреевич?» — спросила Анастасия, едва я оборвал себя на полуслове.

— Нет, ничего, — быстро ответил я.

Анастасия, однако, уже в свою очередь проявила настойчивость — прямо как давеча я насчет Кальберга:

«Мне показалось, вы произнесли какую-то фамилию!»

— Вот именно, — возразил я, — вам показалось!

«Разве не вы предложили быть откровенными?»

Я слегка покраснел:

— В чем же вы меня упрекаете?

«Вы знаете, кем был тот, третий, человек, но почему-то не хотите сказать!»

— Помилуйте, Анастасия Маркеловна! Да с чего бы вдруг я стану проявлять такую скрытность? Этот человек настолько важен?

Так же, как прежде задумался я, задумалась Анастасия. О чем она думала, я, понятное дело, знать не мог, но, похоже, она просто перебирала в памяти события и впечатления от них, потому что буквально несколько мгновений спустя она ответила с изрядной долей сомнения в голосе:

«Нет. Пожалуй, неважен».

Я было хотел спросить, уверена ли она в этом, но правила моей же собственной конспирологии это запрещали, и вместо того, чтобы задать вопрос, я просто воскликнул:

— Вот видите!

Но Анастасия не сдалась:

«И все же, вы его знаете!»

— Что вы! — упрямо возразил я.

«Не отрицайте!»

— Анастасия Маркеловна, — тогда ушел от прямого ответа я, — но ведь это вы должны назвать мне его имя!

От такого Анастасия даже руками всплеснула:

«Но я-то, я — не знаю его!»

— Анастасия Маркеловна!

«Я правду говорю!» — буквально вздыбилась она, а ее взгляд снова наполнился злобой.

— Почему я должен вам верить?

Это было совсем невежливо, но что мне оставалось?

Анастасия онемела на мгновение, а затем, наклонившись ко мне, схватила меня за руку:

«А вы послушайте!»

Мне стало неловко. Я понимал, почему, пусть даже эта женщина и становилась мне с каждой минутой все менее симпатичной.

— Слушаю, — буркнул я и отнял руку.

Анастасия откинулась обратно на спинку стула:

«Вижу, вы ко мне несправедливы, Митрофан Андреевич. Отчего же?»

Я покраснел еще сильнее:

— Вы не даете мне повода, Анастасия Маркеловна. Что ни слово, то… ложь!»

«Ложь?»

— Конечно.

«Не понимаю».

Казалось, она была искренна. Собственно, это было именно то, чего я и добивался, но средства явно были нехороши. Совесть кольнула меня раз, другой, а потом и вовсе встала на дыбы. Я не выдержал и извинился:

— Прошу вас, Анастасия Маркеловна, — сказал я, — не берите в голову и не принимайте близко к сердцу: извините служаку! Язык мой — враг мой и всякое такое… вы понимаете?

Она прищурилась, нахмурилась, затем усмехнулась, а после и вовсе рассмеялась — злое выражение ушло с ее лица, взгляд смягчился:

«Ладно, пусть будет по-вашему: допустим, я всё понимаю и готова вас извинить. Но готовы ли и вы отнестись ко мне с бо́льшим сочувствием?»

Я кивнул несмотря на то, что ничего подобного не чувствовал, а только стыдился самого себя. Анастасия же приняла мой кивок за полное согласие и, похоже, примирилась со мной. Получилось так, что мы заключили нечто подобное пакту если и не о взаимном доверии, то хотя бы о взаимном ненападении. Или я заключил… не знаю. Сложно это всё, господа. И даже сейчас, пересказывая вам всё это, я и сам не всё до конца понимаю, и мне, как это ни странно, по-прежнему…

Митрофан Андреевич запнулся.

— …не по себе, — закончил он мысль.

Я захлопнул памятную книжку и зачем-то решил вмешаться:

— Хороший вы человек, Митрофан Андреевич, совестливый! В наше время…

Митрофан Андреевич посмотрел на меня сердито и не менее сердито возразил:

— Молчите, Сушкин! Пишите себе, но молча!

Я вспыхнул: отповедь показалась мне незаслуженной.

Митрофан Андреевич тоже решил, что перегнул палку и, подойдя ко мне, тронул за плечо:

— Сегодня решительно не мой день, Никита Аристархович. Решительно!

— Будем считать так, — ответил я холодно, но все же не отстранившись.

Тогда Митрофан Андреевич сам отошел и — похоже, вздыхать и впрямь вошло у него в привычку — шумно вздохнул:

— Вернемся к нашим баранам…

Послышался смешок.

Я быстро огляделся, но на лицах ни у кого из тех, кто находился в моей гостиной, не было ни смешинки. Все они казались серьезными и сосредоточенными. Пожалуй, даже слишком. Уж один-то из них точно только что хихикнул!

— Иван Пантелеймонович! — требовательно обратился я к можайскому вознице. — Над чем это вы смеетесь?

Однако моя догадка оказалась неверной, и от этого вышло только хуже.

Иван Пантелеймонович почесал свою лысую голову, затем покачал ею, затем сдвинул к переносице брови, затем…

— Цеп, побивающий других, бьет самое себя! — как-то особенно деликатно провозгласил он, что совсем не вязалось со смыслом им сказанного. — Вам, сударь, следует знать это… да вы и знаете, я полагаю! Вопрос лишь в том — и, между прочим, я на него ищу ответ аккуратно с нашей первой встречи, — кто сами вы есть: цеп или другие?

— Иван Пантелеймонович…

— Да, сударь! — Иван Пантелеймонович не дал мне высказаться. — Да! Кто вы?

Я растерялся:

— Но…

И вновь Иван Пантелеймонович меня перебил:

— Нет: вы не должны отвечать.

— Помилуй!

— Вам нужно решить. А уж что вы решите, пусть остается с вами: так надежней.

Можайский:

— Иван Пантелеймонович! Ты и меня пугаешь!

Иван Пантелеймонович сгреб в руку свою окладистую бороду и — хитро заблестевшими глазами — воззрился на его сиятельство:

— А и то ведь, батюшка: по месту и почет!

Эта загадочная фраза, никак, по-видимому, не связанная с предыдущими, положила конец препирательствам: кто-то недоуменно смотрел на Ивана Пантелеймоновича, кто-то — посообразительней, возможно — отвернулся, пряча улыбку, а кто-то — как я, например, и его сиятельство — пожал плечами.

Митрофан Андреевич так и вовсе махнул на Ивана Пантелеймоновича рукой:

— Ладно, пошутили и хватит!

— Хватит, хватит, — подхватили тогда мы все, — продолжайте, Митрофан Андреевич!

Кирилов продолжил:

— Как бы там ни было и какие бы чувства мы с Анастасией ни испытывали друг к другу, но на этот раз, похоже, нам удалось прийти к окончательному соглашению беседовать без утайки.

«Я правду вам говорю, — повторила Анастасия, — того, второго, человека я не только видела в первый раз в жизни, но и после никогда не встречала. Что же до его имени, то я, конечно, пыталась выспросить его у брата, но тот лишь отмахнулся: мол, никто и звать никак!»

— Хорошо, — поверил я. — Так что же вы увидели, стоя в саду?

«Они беседовали. О чем — не знаю: как я уже сказала, от них меня отделяло метров десять и шумно было вокруг; слышать их разговор я не могла. Но вот что интересно: мало-помалу беседа превратилась в спор — настолько оживленный, что начала привлекать к себе внимание. Сначала — прохожих… прохожие и вовсе проявляли недовольство: брат, барон и тот, другой, стояли так, что занимали чуть ли не всю ширину тротуара. Вы ведь знаете, Митрофан Андреевич, тротуар в том месте и так неширок, а трое стоящих на нем людей — и вовсе изрядная помеха движению».

— Да, знаю. Очень неудачное место для болтовни — под эркером Девриена!

«Вот-вот. — Анастасия покивала головой. — Но если поначалу прохожие еще хоть как-то мирились, то после — когда все начала размахивать руками, топтаться и чуть ли не за грудки друг друга хватать…»

— Даже так?

«Именно!»

— И?

«Люди начали открыто выражать возмущение. Какой-то благообразный старичок — профессор, наверное…»

— Почему профессор?

«Козлиная бородка, очочки на шнурке…»

— Понятно!

«Профессор этот сердито оттолкнул наступившего ему на ногу барона — даром, что барон был вдвое против него — и, перехватив трость за середину, так затряс ею перед спорщиками, что те невольно попятились. Впрочем, барон практически тут же пришел в себя, приложил к груди шляпу и сделал что-то вроде полупоклона, явно прося прощения. Профессор смягчился — барон… я это позже узнала… умел быть очень любезным — и, тоже приподняв шляпу, ушел восвояси. А вот дальше спорщиками заинтересовался городовой!»

— Минуту! — Можайский.

— Что такое?

— Да ведь мне докладывали об этой стычке!

Митрофан Андреевич:

— Неужели?

— Да. День, конечно, точно не вспомню, но было сообщение на утреннем докладе околоточных. Ваша Анастасия Маркеловна…

— Наша, — мгновенно поправил Можайского Митрофан Андреевич.

— Наша, — не стал спорить Можайский, — Анастасия Маркеловна на удивление точно подметила детали, в том числе и по профессору. Профессора, кстати, даже искать не пришлось: он попал под телегу практически тут же — на Университетской набережной. Происшествие под эркером так его расстроило, что он, потеряв бдительность, вышел на набережной прямо на мостовую и сразу был сбит ломовиком. Оба происшествия в итоге объединили в одно, однако предъявлять обвинения было уже некому.

Митрофан Андреевич:

— Да, я знаю: всех троих забрали в участок…

Можайский:

— …но выпустили еще до уточнения обстоятельств ранения профессора.

— Я только одно не понимаю…

Устремленный на Можайского взгляд Митрофана Андреевича стал вопросительным.

— Почему не задержали позже?

— Вот именно! Согласитесь…

— Нет-нет, Митрофан Андреевич! — Можайский передернул плечами. — Нашей вины здесь нет: все трое, оказавшись в участке, представились чужими именами. Да так ловко, что беглая проверка подлог не обнаружила. А когда стали известны подробности происшествия с профессором, и мы, естественно, поставили в известность судебного следователя, выявилось: названные люди ни в чем не виноваты и вообще не находились где-нибудь поблизости от набережной или сада!

— Они что же, — удивился Митрофан Андреевич, — представились именами реально существующих людей?

— В том-то и дело! — Плечи Можайского снова дернулись. — Потому-то проверка и не выявила расхождений. Ловко придумано… Ведь что у нас есть для установления личности? Лишь карточки с записями. А записи показали, что все трое — почтенные обыватели, местные жители, ни в чем дурном или подозрительном не замешанные. Один — купец второй гильдии, другой, если память не изменяет, — булочник…

— Булочник?!

— Ну, да: булочник… А что в этом такого?

— Гм…

— Вам что-то кажется странным?

Митрофан Андреевич дернул себя за ус и едва приметно улыбнулся:

— Лично вы, Юрий Михайлович: кого из этой троицы вы согласны принять за булочника?

Можайский прищурился:

— Кальберга и Молжанинова я знаю: уж точно не их. Но Бочарова я в глаза никогда не видел…

— А как вообще выглядит пожарный, вы представляете?

— Если вы имеете в виду…

— Без формы опознать сможете?

Можайский задумался.

Вопрос Митрофана Андреевича заинтересовал и всех остальных. Со всех сторон посыпались предположения, но ни одно из них Митрофана Андреевича не удовлетворило. Наконец, когда идеи стали совсем уж детски абсурдными, он — снисходительно к нашей недогадливости — пояснил:

— Пожарные каждый день возятся с углями, золой и прочим подобным. Да: делают они это в рукавицах, но даже рукавицы не в полной мере защищают от грязи: такая грязь вездесуща. Испачкавшись раз, отмыться можно. И дважды, и трижды. Но не когда имеешь дело с этой грязью каждый божий день! В этом смысле пожарные подобны шахтерам-углекопам: пока не выйдут в отставку, вынуждены мириться с въевшейся в кожу и под ногти сажей. А где вы, господа, видели булочников с такими руками?

Можайский остолбенел.

— Вот и получается, что вы, Юрий Михайлович, прошляпили… да: прошляпили, уж извините за выражение, очевидный подлог! Ведь ясно же: если никто из представившихся булочником быть им никак не может, то и другие лгут не менее нагло! Как же вас так угораздило?

Мне показалось, что «нашего князя» удар от такого промаха хватит, и я поспешил ему на выручку — благо, и он не раз приходил на выручку мне:

— Разве ты видел их?

Однако Можайский только поморщился:

— Причем тут это?

— Но если ты никого из них не видел, когда их доставили в участок…

— Брось, Никита: это неважно! Митрофан Андреевич прав: непростительный промах!

— Но…

— Никаких «но»! Моя вина: я не только сам не додумался до такой очевидной вещи, но и своим подчиненным не разъяснил!

— Да не Шерлок же ты Холмс, в самом деле!

— Глупости: не нужно быть этим fictional character[38], чтобы дойти до таких прописных истин!

Я отступился.

— Как же так… — пробормотал Можайский и взялся за стакан. — Как же так?

Удивительное дело, но тот же Чулицкий, настолько охотно пинавший «нашего князя» при всяком удобном и не слишком случае, ситуацией не воспользовался. Напротив: Михаил Фролович был бледен, на его лице красовалось выражение досады, а сам он, не говоря ни слова, присоединился к Можайскому: взял другой стакан и тоже плеснул себе водки.

Полицейские, сплоченные, очевидно, общим промахом и солидарные в том, что личное их отсутствие при его совершении ничуть этот промах не умаляло, тихонько чокнулись и выпили, напоминая явившихся на кладбище плакальщиков.

К Чулицкому и Можайскому присоединился Инихов. Сергей Ильич сунул в карман нераскуренную сигару и попросил стакан и для себя. Я подал.

— Вот, молодые люди, — сказал Инихов, обращаясь к оробевшим поручику и штабс-ротмистру, — запоминайте, учитесь на наших ошибках, не повторяйте наши промахи! Иначе и вам когда-нибудь придется испытать такой позор!

Любимов и Монтинин воздержались от замечаний.

Гесс же, как-то особенно вжавшись в спинку стула, испустил вздох и поразил всех нас признанием:

— У вас, господа, хоть какое-то извинение имеется. У меня же и такого нет! Ведь это я оформлял показания…

— Вы? — Митрофан Андреевич повернулся к Гессу. — Вы?

Гесс печально кивнул головой и подтвердил:

— Да, я. Отчетливо припоминаю этот случай. Дежурным офицером по участку был именно я. За безобразную склоку на улице доставили весьма колоритную троицу…

— Но как же вы, — перебил Гесса Митрофан Андреевич, — Кальберга не узнали?

Еще один покаянный вздох:

— Я и не мог его узнать, потому что…

— Потому что?

— …я не видел его!

Теперь уже не только Митрофан Андреевич, но и все мы изумленно уставились — в буквальном смысле этого слова — на Гесса. А Чулицкий так и вовсе брякнул откровенно:

— Пьяны вы были что ли?

Гесс покачал головой:

— Нет, не пьян. Хуже.

— Да что же может быть хуже?

— Я не дал себе труд затребовать Кальберга в приемную!

— Как так?

— Вот так.

— Ничего не понимаю! — лоб Михаила Фроловича сморщился. — Их — всех троих — привели в участок?

— Да.

— И вы занимались оформлением происшествия?

— Да.

— Но при этом Кальберга в участке не было?

— Не было.

— Да как такое возможно?!

Третий покаянный вздох:

— И не только Кальберга, но и Молжанинова тоже.

— ***?!

— Всё просто.

— Да объясните же, наконец!

Побивая рекорд Митрофана Андреевича, Гесс вздохнул в четвертый раз:

— Торопился я очень. Мое дежурство подходило к концу и… и… я пораньше хотел уйти: встреча у меня была назначена.

— Никак — с девицей?

Гесс покраснел.

— Ну, дальше?

— У нас порядком так заведено: по одному опрашивать, если компания поступила. Вот и ввели в приемную одного: Бочарова. То есть, — поправился Гесс, — это теперь я знаю, что доставленный был Бочаровым, а тогда он представился Андриановым Михаилом Ивановичем, булочником с восемнадцатой линии. Я проверил: есть такой. Записал показания… Андрианов, то есть Бочаров, рассказал, что спор у него из сущего пустяка с приятелями вышел: не верили они, что если на Николаевском мосту встать лицом к дому Рубана[39], можно увидеть крест Андрея Первозванного[40]! Представляете? И впрямь ведь вздор какой! Сделал я предписание в мировой участок[41], да и выпустил с богом этого Андрианова…

Гесс испустил пятый вздох.

Мы переглянулись.

— …и двух других тоже, даже не затребовав их в приемную. Велел Андрианову, чтобы он передал им: на каждого протокол в мировой участок поступит, пусть ждут. А до тех пор — свободны!

— М-да…

— Увы! — Гесс чуть не плакал. — Я даже не посмотрел на них! Составил по шаблону еще два протокола и сам ушел! И руки! Эти грязные руки! Ну почему они-то не привлекли моего внимания?!

Можайский, отставив стакан, подошел к стулу, на котором сидел совершенно убитый Вадим Арнольдович, и похлопал своего помощника по плечу:

— Ну, будет, будет…

Гесс и впрямь всхлипнул, но тут же мотнул головой и взял себя в руки.

Митрофан Андреевич кашлянул:

— Кхм… кхм… Анастасия… э?

— Да-да, Митрофан Андреевич, — поворотился к нему «наш князь», — продолжайте что ли…

Полковник еще раз кашлянул.

— Ну, значит… поначалу только прохожие выражали недовольство нашей троицей, но после, когда, как, повторю, сказала Анастасия, в ход пошло настоящее насилие, вмешался и городовой. Сценка с полицейским оказалась довольно бурной, но непродолжительной: спорщики, оставив собственные разногласия, попытались было что-то ему втолковать, но тот, послушав мгновение-другое, выхватил свисток и засвистел. Так всех и замели. Впрочем, сопротивления они не оказали и поэтому… как видите Вадим Арнольдович, не так уж вы и виноваты… в участок их доставили без насилия и даже с известным почетом. Как показалось Анастасии, в момент задержания Кальберг сунул в руку полицейскому деньги. А Молжанинов — неизвестный Анастасии вальяжный господин — проделал то же самое, но почему-то украдкой!

Можайский поморщился:

— Взяточники! Впрочем, господа… ну да ладно[42]!

Митрофан Андреевич покачал головой:

— Вы не поняли, Юрий Михайлович: деньги, причем не стесняясь, дал Кальберг. А Молжанинов сделал то же, но… украдкой!

— И что с того?

— А то, — Митрофан Андреевич улыбнулся, — что никакие это были не деньги!

Можайский застыл. Чулицкий схватил полковника за руку:

— Не деньги? А что тогда?

— А вот что, господа!

С лицом серьезным, но все же не без выражения удовольствия произведенным эффектом, Митрофан Андреевич вынул из кармана небольшой листок. Чулицкий тут же выхватил его из пальцев полковника:

— Ну-ка, что здесь?

Листок оказался короткой запиской, составленной, вероятно, много заранее — еще до встречи под эркером, — и был он вырван из карманной записной книжки. Вот вырван — наспех, вслепую: край у него был неровным, с недостатком большого — очевидно, не пошедшего из скрепы — куска.

Все кончено: меж нами связи нет…

Пушкин?

— Что за чертовщина? — воскликнул Чулицкий.

— Шифр, я полагаю.

— Но кому записка адресована?

— Этого, боюсь, мы не узнаем уже никогда. Если только не спросим у самого Молжанинова!

Можайский:

— Но как она у вас оказалась?

Митрофан Андреевич:

— Забрал у Анастасии.

— А к ней она как попала?

— Проще простого! — Митрофан Андреевич усмехнулся. — Сунуть-то ее Молжанинов полицейскому сунул, да тот растеряхой оказался: выпала записка у него из кармана! Анастасия — когда нашу троицу замели, бросившаяся вслед за всеми — ее подобрала и сохранила.

— Позволите?

Можайский принял от Чулицкого записку и перечитал ее:

— Все кончено: меж нами связи нет… Пушкин?

— Вы что-то придумали? — Митрофан Андреевич.

— Записка, — Можайский вернул листок Чулицкому, — явно составлена так, чтобы никого не скомпрометировать, попади она в руки не по назначению. В том числе — а возможно, и в первую очередь! — самого автора, то бишь — Молжанинова. Написана она явно загодя, а значит, является условным сигналом: не призывом на помощь, не сообщением каких-то сведений и не чем-то подобным еще. Нет: это — просто сигнал. И, полагаю, смысл его очевиден: всё кончено. Не больше и не меньше. Но не просто кончено, как могла бы закончиться выполненная работа, а кончено насильственно, то есть провалом. Меж нами связи нет… Понимаете? Возможно, конечно, и то, что речь не о провале, а вообще о прекращении отношений: в виду возросшего риска или других подобных обстоятельств. Но лично я…

Можайский на мгновение прикусил свою пухлую нижнюю губу.

— …лично я склонен думать, что это все же — сигнал о провале.

— Записка Некрасова! — вскричал Чулицкий.

— Точно! — кивнул Можайский.

— А Молжанинов…

— …там тоже промелькнул.

— Значит…

— Сигнал адресован одному из двух: директору Департамента полиции или… шефу жандармов!

— Зволянскому или Самойлову!

— Но ни тот, ни другой его так и не получили!

— Более того: сигнал оказался ложным. Очевидно, Молжанинов чего-то испугался во время задержания и… Но после-то он, получается, какие-то контакты с ними поддерживал: или с одним из них, или с обоими разом.

— Нет: точно чертовщина какая-то!

— А если еще и вспомнить о биографии Кальберга…

— Вы эту его… афганскую эскападу имеете в виду?

— Да.

— Гм…

— И эти еще бумаги…

— Фальшивые?

— Да.

— Гм…

— А убийство Брута!

— Секретаря!

— Да.

— Вы же не хотите сказать…

Усы Митрофана Андреевича приняли параллельное полу положение. Раскосые глаза сузились еще больше. Лицо побагровело.

Можайский:

— Похоже, господа… — голос его сиятельства был тих, но не так, как шепот, а словно дуновение холодного ветерка в жаркий день. — Похоже, вся наша история — мешанина уголовщины и политического! Влипли мы с вами, господа.

Чулицкий:

— И Самойлов вытолкал меня взашей…

Можайский:

— А Молжанинов завтра уезжает… кстати, куда?

— За границу.

— Да, — Можайский нетерпеливо взмахнул рукой, — но куда именно?

Чулицкий ойкнул:

— Италия! Италия!

— Италия… — как эхо, повторил Можайский.

— Италия! — воскликнул Инихов.

— Венеция! — не удержался и я.

— Сан-Галло! — Гесс.

— Пропавшие жертвы! — Любимов.

— Или не жертвы? — Монтинин.

— Я вообще уже ничего не понимаю!

Мы разом обернулись на этот голос: говорил Саевич.

Григорий Александрович, о присутствии которого мы, признаюсь, уже и позабыли, выглядел странно: необъяснимо растерянно, растерянно, так сказать, без всякой нужды. Если только и он принял невероятные повороты следствия так же близко к сердцу, как и господа полицейские и как, например, я — официальный историограф процесса? Но, позвольте спросить, с чего бы это?

Вопрос напрашивался сам собой и, разумеется, был задан.

Чулицкий:

— Вы что-то от нас утаили?

Саевич растерялся еще больше:

— Нет, ничего, но…

— Что — «но»?

— Я тут припомнил кое-что…

— Говорите!

Саевич оглядел нас одного за другим и вдруг огорошил:

— О Сан-Галло говорил и Кальберг!

Чулицкий так и подскочил:

— Что же вы молчали? Когда?

— Я только что вспомнил: еще при первой нашей встрече… понимаете, совсем из головы вылетело!

— Ну? Что он говорил?

— Мимоходом это было…

— Да говорите же!

— Мы уже в «Аквариуме» были…

— Да к дьяволу, где вы были! Что Кальберг говорил?

Саевич тут же зачастил:

— Я пожаловался на вечную промозглость Петербурга и на то, как мне хотелось бы хоть раз побывать в Италии. Под ее, как уверяют, вечно синим небом и даже зимою жарким солнцем…

Чулицкий погрозил Саевичу кулаком.

— Да-да, Михаил Фролович, понимаю… так вот: Кальберг тогда пожал плечами и заявил, что не знает в мире более мерзкий город, нежели Венеция. А уж ее отели, стоящие на каналах, и вовсе, мол, кошмар для чувствительных — особенно к ревматизму — людей.

«Однажды, — это он так сказал, — довелось мне на мою голову остановиться в Сан-Галло: вот, доложу я вам, местечко! Думал, вечный насморк мне обеспечен! Но хуже то, что в эту проклятую гостиницу мне и поныне иногда возвращаться приходится!»

— Но зачем, — спросил его я. — Разве в Венеции нет других отелей?

«Есть, конечно. Но… дела того требуют. Я ведь, Григорий Александрович, жизнь, увы, провожу не праздную. Хотелось бы, конечно, но… то да сё, так или иначе, а увлечения мои большой суеты требуют. Спортивные мероприятия, если только хочешь быть среди первых, — штука не только затратная, но и хлопотная!»

— Но причем тут отель?

«А в нем, — вздохнул барон, — регулярные встречи мотористов проходят. Вот мне и приходится на них присутствовать. Выведывать, так сказать, секреты и секретики. Ведь я почему рекорд на трассе Петербург — Москва установил? Как думаете?»

— Не знаю, — признался я.

«Да потому, Григорий Александрович, что раздобыл чертеж масленки! Стоило мне это счета за несколько бочек превосходного вина и… недельной пневмонии».

Саевич замолчал.

Чулицкий:

— И это всё?

— Да.

Чулицкий немного помедлил, а потом, отвернувшись от Саевича, уныло произнес:

— М-да… Недалеко же мы продвинулись!

Немедленно раздался хор голосов: сначала стройный, а затем разделившийся. Одни соглашались с Михаилом Фроловичем, другие, напротив, спорили с ним, доказывая, что знаний получено немало.

— В любом случае, — говорил, например, Монтинин, — это уже кое-что!

— Да, — вторил Монтинину поручик, — нужно изменить телеграмму, отправить новую!

— Господа, господа! — тут же осаживал наших юных друзей Инихов. — Что именно вы предлагаете? Что написать в телеграмме?

Монтинин и Любимов пожимали плечами, трясли головами, размахивали руками, но все их предложения сводились к одному: дать запрос на предмет наличия в Сан-Галло поименно всех, кто проходит по делу о пожарах.

— Это понятно! — возражал Инихов. — А дальше то что?

— Ну…

— Ну…

Так и шла вся эта сумятица какое-то время. А потом решительно вмешался Можайский:

— Хватит! — заявил он. — Подведем итоги позже. А до тех пор — во всяком случае, прямо сейчас — понятно одно: в наших силах совсем немногое. И это немногое — собрать все вообще детали, какие каждому из нас известны.

Его сиятельство повелительным жестом велел замолчать поручику, открывшему было рот для новых возражений. Мельком посмотрел на Чулицкого, Гесса и Саевича. Задержался взглядом на Митрофане Андреевиче.

— Вас, господа, — сказал он Саевичу и Чулицкому, — мы уже выслушали. Очередь Вадима Арнольдовича еще не пришла. А у вас, Митрофан Андреевич, есть еще что-то?

Хор голосов умолк. Все мы — в молчании — сосредоточились взглядами на Митрофане Андреевиче.

Полковник погладил усы, пожевал губами и на наши взгляды ответил почему-то ставшим вдруг вялым взглядом своих слегка раскосых глаз.

Мы ждали, полковник не торопился с ответом.

— В принципе, — ответил он наконец, — всё остальное — мелочи, простое течение событий, касающееся больше моих людей, чем нашего дела в целом. Если только смерть сестры Анастасии и Бочарова… да и в ней, как я уже говорил, нет ничего, что могло бы заинтересовать полицию и следствие. Даже не знаю… не уверен: стоит ли тратить на это время?

Тишина.

— Может, лучше сразу предоставить слово Вадиму Арнольдовичу?

Гесс начал подниматься со стула, но Можайский его остановил:

— Подождите, — сказал он своему помощнику.

Гесс снова уселся.

— Рассказывайте, Митрофан Андреевич. — Его сиятельство кивнул куда-то или на кого-то: неопределенно. — Видите, как всё получается? Что ни оратор, то открытия, и чаще всего — неожиданные. Откуда нам знать, что у вас в голове и на какую дорожку выведут кажущиеся вам незначительными мелочи?

Не сказать, что полковник обрадовался предложению Можайского, но веских причин возражать у него не нашлось:

— Хорошо, — был вынужден согласиться он, — будь по-вашему.

— Вот и славно! — подытожил Можайский. — Рассаживайтесь, господа, рассаживайтесь… — это уже ко всем нам. — Незачем толпиться! А ты, — ко мне, — записывай всё, что можно. Есть у меня подозрение, что с твоими записями нам еще предстоит повозиться!

— Да, конечно, — подтвердил я готовность продолжить писать. — Только одно мгновение!

Я вышел из гостиной и, пройдя в кабинет, наскоро очинил карандаш и взял новый блокнот: прежний уже заполнился.

Какое счастье, что я тогда не оставил заполненный блокнот в кабинете! А ведь такая мысль у меня была. Я даже бросил его на стол, но тут же передумал и сунул его в карман: вдруг пригодится для справок? Только это — случайное, в общем — обстоятельство и спасло мои записи от гибели в огне. Кому могло прийти в голову, что уже вот-вот негодяй совершит поджог, и вся моя квартира выгорит дотла?

Итак, заполненный блокнот я сунул в карман пиджака, очинил карандаш и вернулся в гостиную.

— Готов? — спросил меня Можайский?

— Готов! — ответил я.

— Тогда, — Можайский повернулся к Митрофану Андреевичу, — прошу вас.

Митрофан Андреевич дождался, чтобы его сиятельство устроился в кресле и, сам продолжая стоять, вернулся к своему рассказу.

— Когда всю нашу троицу забрали в участок, Анастасия бросилась следом, стараясь, однако, не привлекать к себе внимание. У рынка[43] она осмотрелась и очень вовремя: оба господина — Кальберг и Молжанинов — стояли в компании полицейского чина неподалеку и явно никуда не собирались. Бочарова с ними не было. Но так как участок — вот он — был, что называется, здесь же, Анастасия сообразила, что произошло: первым на беседу с дежурным отвели ее брата, а двум другим дебоширам — одетым с претензией и явно относившимся к более высокой прослойке общества — позволили дожидаться снаружи. Анастасия притаилась у городских лавок[44].

События развивались неспешно, но и не медленно. Несколько минут спустя из участка вышел Бочаров. Он подошел к Кальбергу, Молжанинову и полицейскому, что-то сказал последнему, и тот, привычным жестом отдав честь, удалился. Троица осталась предоставленной самой себе, что означало явное освобождение от ареста, задержания или чего уж там вообразила себе Анастасия. Впрочем, еще минуту спустя произошло волнующее событие, но и оно осталось без последствий…

Митрофан Андреевич бросил взгляд на Гесса. Тот уловил его и вздрогнул.

— Из участка вышел полицейский чиновник в чине коллежского асессора и было направился прямиком к Молжанинову, Кальбергу и Бочарову, все еще остававшимся на месте, но затем круто изменил направление своего движения и, перебежав через проспект, скрылся в Волжском переулке.

Гесс покраснел:

— Я торопился… не заметил…

— Да, мы уже слышали это!

— Я просто… просто решил сократить дорогу: через дворы гутхейлевской фабрики!

— Бывает…

— Довольно, господа!

И Гесс, и даже Митрофан Андреевич — даром, что и чином был выше — всполошились от окрика: один с облегчением, другой — с виноватой полуулыбкой.

— Довольно! — повторил Можайский и вновь откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Митрофан Андреевич без всяких переходов продолжил:

— Появление чиновника вызвало переполох. Кальберг стремительно поднял воротник пальто и, нахлобучив на голову шляпу, отвернулся. Молжанинов встал бочком и прикрылся Бочаровым. Тревога, однако, оказалась ложной, и как только чиновник бросился бежать через проспект, Кальберг и Молжанинов заулыбались, а Молжанинов даже похлопал Бочарова по спине. Дальше все трое стронулись, наконец-то, с места и пошли в противоположную сторону: прямо вдоль проспекта и словно бы к пожарной части. Так оно и оказалось, только Молжанинов и Кальберг, не доходя до перехода к части, распрощались с Бочаровым и, взяв извозчика, укатили восвояси. Бочаров же остался стоять, причем на его лице Анастасия ясно читала большое удовольствие.

«Братец!» — вкрадчиво начала она, буквально подкравшись.

Бочаров так и подскочил:

«Ты?» — воскликнул он с искренним изумлением и не менее искренним неудовольствием, которое тут же сменило на его лице то выражение чуть ли не счастья, только что виденное на нем Анастасией. — «Что ты здесь делаешь?»

«Да вот…»

«Ты что же, следишь за мной?»

«Выходит, так!»

Теперь на лице Бочарова появилось выражение испуга:

«Давно?» — поспешно спросил он и почему-то сунул руку в карман.

«От Румянцевского сада», — ответила Анастасия и напряглась: что-то в брате ее испугало.

Бочаров же вынул руку из кармана. К своему не то удивлению, не то ужасу Анастасия увидела целый ворох зажатых в ней ассигнаций[45] самого разного, но преимущественно крупного достоинства. Определить на глаз общую сумму не представлялось возможным, но навскидку денег было едва ли не на две-три тысячи: купюрами по пятьдесят и сто рублей.

«Что это?» — воскликнула, попятившись, Анастасия.

«Вот, возьми», — вместо ответа сказал Бочаров и, поделив ворох примерно пополам, протянул сестре деньги. — «Я не скоро еще приду, это — на хозяйство!»

Остальное он сунул обратно в карман.

Анастасия деньги взяла, но вопросов у нее меньше не стало:

«Откуда они? Тебе их те люди дали?»

«Какие люди?» — попытался извернуться Бочаров.

«С которыми ты чуть не подрался у сада!»

«Я? Подрался?»

«Престань!» — Анастасия вполне уже оправилась от непонятного испуга и налетела на брата со всей решимостью… гм…

Митрофан Андреевич усмехнулся:

— Со всей решимостью опытной скандалистки.

«Я же всё видела! И как ты разговаривал с ними, и как вы чуть не подрались, и как вас в полицию забрали! Кто они? Отвечай!»

Теперь уже Бочаров начал пятиться, отступая от взбеленившейся сестры на проезжую часть проспекта. Послышался грубый окрик. Бочаров отскочил, вынырнув буквально из-под копыт шарахнувшейся в оглоблях ломовой лошади. Анастасия мертвой хваткой вцепилась ему в рукав:

«Сбежать решил?»

«Как — сбежать? Почему сбежать? Куда?» — заголосил Бочаров. — «Вот ведь чума! Да пусти ты меня!»

Он рванулся. Анастасия выпустила рукав.

«Чего тебе нужно?»

«Отвечай! Кто эти люди?»

Бочаров, как показалось Анастасии, сдался:

«Страховщики», — заявил он.

«Какие еще страховщики?»

«Какие-какие… обычные! Тот, что амбал… ну, лысый такой, здоровый…»

«Я поняла!»

«Он, — закивал Бочаров, — из страхового от огня…»

«Только не ври! Проверю!»

«Да не вру я!»

«Ну!»

«Из Пальмиры он!»

Анастасия припомнила название: действительно, такое общество существовало.

«А второй?» — тогда спросила она.

«Из…»

Бочаров запнулся. Анастасия подумала, что брат просто не успел придумать, и снова набросилась на него, опять вцепившись ему в рукав:

«Значит, все-таки врешь!» — рявкнула она.

«Нет!» — взвизгнул Бочаров, вырываясь. — «Просто…»

«Что?»

«Он… ну…»

«Говори!»

«Он тоже из Пальмиры!»

Анастасия выпустила брата:

«Тоже? Как так?»

«А что в этом такого?»

И впрямь, — подумала Анастасия, — что в этом такого? Но тут же ей в голову пришли другие соображения:

«Но что у тебя с ними общего? За что они тебе деньги дают? И почему вы чуть не подрались? И с какой такой стати тайно встречаетесь?»

Бочаров ухватился за последний вопрос:

«Да почему же тайно?» — переспросил он. — «Ничего не тайно!»

«Да как же не тайно, если вы…»

«Ну и что!» — перебил сестру Бочаров. — «Решили на свежем воздухе встретиться!»

«Зачем?»

«Вот ведь заладила!»

«Зачем?» — не сдавалась Анастасия.

Бочаров понял, что от ответов ему не уйти — при условии, конечно, если тут же не дать сестрице по голове и не сбросить ее под колеса одного из мчавшихся по проспекту экипажей!

— Почти не сомневаюсь, господа, — Митрофан Андреевич прищурился, — в других условиях этот молодчик не стал бы церемониться, хотя… кто его, конечно, знает? Не зря же он вернулся к сестрам, имея полную возможность этого не делать! Пусть даже, как мы понимаем, сестры ему понадобились — moi, en tout cas, je ne reste pas dans le doute![46] — только для того, чтобы легче проникнуть в службу… как-никак, но семейное положение — хорошая рекомендация благонадежности! И все же, он мог найти и другие способы… тем более, отставной… Эх!

Митрофан Андреевич вздохнул.

— Отставной… — повторил он и грустно покачал головой: Бочаров — да и не только он, впрочем — своим поведением, похоже, разрушил в полковнике безусловную веру в преимущества отслуживших в армии.

— Значит, Анастасии ничего не угрожало?

Митрофан Андреевич пожал плечами:

— Не думаю, чтобы что-то угрожало, во всяком случае, тогда. Но, повторю, держать пари я бы не стал!

— Так что же дальше?

— А дальше Бочаров начал плести всякую ахинею. Точнее, Анастасии показалось, что ее брат совсем уж заврался, но я — в свете уже известного нам — сразу же понял: Бочаров довольно умело перемешивал правду и выдумки. Сотворил этакий mélange[47] из mensonge[48] вполне себе imprudent[49] и la vérité pure[50]! Анастасия слушала и только диву давалась.

Прежде всего, Бочаров взял с нее твердое слово никому ничего не говорить: мол, права она — то, за чем она застала его и господ из страхового общества, не вполне законно, и если — не приведи Господь — всё это вскроется, худо будет всем, начиная с него самого. Сама Анастасия тоже, разумеется, пострадает: его-то, Бочарова, непременно уволят, а значит, семья останется без верного заработка… Да что там — заработка! Без хороших денег!

Я уже говорил, господа: Анастасия быстро привыкла к хорошему и прежние комнаты на Петровской стороне вспоминала с содроганием. Перспектива вернуться в них или в подобные пугала ее. Вот потому-то Бочарову, несмотря на явное неудовольствие сестры, и удалось так просто заручиться ее молчанием!

А дальше он рассказал ей, на первый взгляд, совершенно невероятную историю.

«Однажды после выезда — мы уже вернулись в часть — ко мне подошел странного вида человек: этакая помесь барственности и жуликоватости. И знаешь, что он сделал? Попробуй догадаться!»

Анастасия наотрез отказалась играть в угадайки.

«Денег мне дал! — сказал тогда Бочаров. — Представляешь? Ни «здравствуй», ни «до свидания»… ничего. Просто вынул из кармана сто рублей десятками и сунул их мне в руку!»

«А ты?»

«А что я? Взял, конечно!»

«И даже не спросил, за что?»

Бочаров постучал костяшками пальцев по лбу:

«За дурака меня принимаешь? Разумеется, спросил!»

«Ответ, похоже, тебя удовлетворил, — буркнула Анастасия, — раз деньги не вернул… а ты ведь не вернул?»

Взгляд Бочарова стал снисходительным:

«Э! — протянул Бочаров. — Да это ты у нас оказывается дурочка!»

«Что ты мелешь!»

Но на этот раз гнев сестры не испугал, а позабавил паршивца:

«Забыла что ли поговорку? — хихикая, спросил он. — «Дают — бери? А еще — что упало, то пропало!»

«Значит, — наконец, дошло до Анастасии, — ты бы не вернул эти деньги даже в том случае, если бы разъяснения человека тебе не понравились?»

«Ну конечно!» — весело подтвердил Бочаров.

Анастасия — женщина, в общем-то, честная, пусть даже и совращенная с пути праведного потребностями к излишествам — только головой покачала. В ее глазах — это она так сказала — можно было прочитать явственное «ну ты, братец, и гад!»

Так это или нет, но взгляд Анастасии Бочарова не смутил ни капельки. Напротив: с каждой минутой он становился всё увереннее; былой испуг исчез совершенно. Отпустив еще остроту-другую, он вернулся к своей истории:

«Вы что же, — спросил я странного господина, — пострадали в пожаре?»

«Пострадал? — удивился господин. — С чего вы это взяли?»

«А сто рублей за что?»

«Нравитесь вы мне!»

Услышав это, Бочаров отшатнулся: ему, разумеется, доводилось слышать о разного рода молодчиках, погрязших в содомском грехе — нередко из общества, но часто и просто с улицы. Но чтобы такие люди вот так, нагло и совершенно открыто, подыскивали себе партнеров, он не ожидал.

Первым побуждением Бочарова было… нет, господа: не швырнуть обратно и — желательно — в физиономию наглецу полученные сто рублей! Ни в коем случае. Тут уж, как сказал сам Бочаров, что упало, то пропало: возвращать деньги он не собирался ни при каких обстоятельствах — не на того напали! Первым его побуждением было дать содомиту крепкого тумака: так, чтобы грохнулся тот на панель и встал с нее не скоро. Бочаров даже руку занес, но…

Полубарин — полумошенник опередил его:

«Э, мил человек! — воскликнул он, ловко отпрыгивая в сторону. — С ума ты что ли спятил?»

Бочаров растерялся: глаза странного человека блестели настолько выразительным смехом, что трудно было сочесть этот смех с обидой, какая, несомненно, должна была постигнуть содомита. Кулак разжался сам по себе. Рука опустилась.

«Так вы не из этих?»

Странный человек расхохотался:

«Бог с тобой, голубчик! Я дело тебе предлагаю, а до твоих филейных прелестей дела мне нет никакого!»

Бочаров быстро огляделся по сторонам: не слышит ли кто? Но рядом никого не было, только несколько человек возились с трубным ходом[51], подправляя не то колесо, не то державшую колесо ось.

«Что за дело?» — спросил тогда Бочаров и подошел к человеку поближе: чтобы уж наверняка никто не услышал.

Человек пошел еще дальше: приблизился к Бочарову совсем уж вплотную и, взяв его за пуговицу мундира, склонился устами чуть ли не к самому его уху:

«Как думаешь, — задал он странный и неожиданный вопрос, — сколько денег можно поднять на пожаре?»

«Что значит — поднять?» — не понял Бочаров.

Человек — очевидно, поясняя — задал новый вопрос:

«Вот если ты застрахуешь у меня квартиру, а она сгорит, сколько я на этом заработаю?»

«Заработаешь? — удивился Бочаров. — Потеряешь!»

Человек усмехнулся:

«Это если я тебе страховое возмещение выплачу!»

В голове Бочарова будто прояснилось, но не до конца:

«А ты не выплатишь? Но как?»

Человек отлип от Бочарова и, маня его за собою пальцем, пошел в сторонку: прочь со двора, на улицу, к проспекту. Бочаров, понятное дело, следовал за ним как привязанный.

Уже там, на проспекте — перейдя через него и встав немного поодаль от стройки[52]: чтобы не зашибло — человек, уверенный теперь, что до посторонних ушей точно ничего не дойдет, пояснил свободно:

«Законным образом не выплатить тебе возмещение я могу только в двух случаях: если будет доказан умышленный поджог — тобою же, и если будет доказана твоя вина в возникновении пожара… да ты и сам понимаешь: пожалел денег на прочистку труб от сажи, керосинку оставил без присмотра, какие-нибудь легковоспламеняющиеся жидкости хранил в непосредственной близости от огня… что еще?»

«О, — Бочаров оказался в своей стихии, — много чего еще!»

«Вот именно, — подхватил человек, — но есть проблема!»

«Понимаю!» — Бочаров действительно понял всё.

«Вот видишь! — обрадовался человек. — Ну как: сработаемся?»

Понять-то замысел Бочаров понял, но его воплощение…

«Всё не так просто…» — протянул он и даже — вот негодяй! — пригорюнился.

Человек же наоборот — стал совсем деловым. Его манеры неожиданно огрубели, словно потеряли стеснительность первого впечатления.

«Очень хорошо, что ты об этом прямо заговорил!» — заявил он. — «Правильный подход: все трудности должны быть ясны от начала и до конца. Иначе…»

По губам человека скользнула недобрая улыбка:

«Иначе, — повторил он, — климат нашей благословенной столицы покажется райским в сравнении с тем, что за Уралом!»

Бочаров смекнул, что речь — о каторге, и невольно вздрогнул. Но испугаться — так, чтобы бежать от проходимца, выдать его, исправиться — нет, не испугался. Сто рублей приятно полнили карман, а будущие доходы — если, конечно, придумать, как обойти трудности — и вовсе обещались быть нешуточными.

«Я вот чего не понимаю, — зашел он с другой стороны, — не проще ли обратиться к экспертам?»

Человек понял, что Бочаров имел в виду проводившиеся по заказам страховых обществ экспертизы и покачал головой:

«Не всегда, мой друг, не всегда! У нас, конечно, есть и свои эксперты, но загвоздка в том, что по вступившему в силу закону возможно любое количество экспертиз! Если у кого-то возникнут сомнения — а ведь они возникнут, правда?»

Бочаров хмыкнул.

«Так вот: если у кого-то возникнут сомнения, он окажется вправе требовать другой экспертизы и с другим составом экспертов! Понимаешь затруднение?»

«Всех не купишь!»

«Точно!»

Негодяи обменялись одинаково горестными взглядами…

— Подождите! — вдруг перебил Митрофана Андреевича Инихов. — Так кто же это был? Насколько я понял из описания, не Кальберг?

— Нет, не он, — ответил Митрофан Андреевич.

— И не Молжанинов?

— Увы, и не он!

— Увы?

— Увы! — подтвердил Митрофан Андреевич. — Мне было бы проще…

— А! — воскликнул Инихов. — Понимаю: кто-то из ваших?

— Да, — снова подтвердил Митрофан Андреевич. — Из моих!

— Ну-ну…

Инихов замолчал.

Митрофан Андреевич в очередной раз вздохнул:

— Умножение сущностей вам, господа, не на руку, я понимаю, но… стыд-то какой! Уж лучше бы обошлось без этого!

— Вы его взяли? — Чулицкий.

— Куда там! Улизнул.

— Прямо напасть какая-то! Все улизнули!

Можайский:

— К счастью, не все!

Чулицкий поморщился:

— Никто не должен был улизнуть!

Можайский:

— Телефон работает исправно.

Чулицкий сплюнул прямо на мой паркет. Я возмутился:

— Михаил Фролович! — воскликнул я.

Чулицкий рефлекторно отдернул ногу, которой только что наступил на собственный плевок, и виновато вжал голову в плечи:

— Прошу прощения, Сушкин! — пробормотал он и — бочком, бочком — отодвинулся от места своего преступления.

Я было насупился, но тут же махнул рукой: бардак и разруха уже и без всяких плевков завладели моей гостиной — стоило ли огорчаться из-за лишней капли? Разломанный стол, валявшиеся повсеместно пустые и полные бутылки, осколки стакана, пошедшее трещинами кресло… на этом фоне вовсе не плевок казался неуместным, а начищенный до блеска паркет! В моей голове даже промелькнула мысль на время следующих совещаний — буде таковые состоятся — выносить из гостиной мебель, а пол застилать соломой или присыпать опилками: по типу того, как это делают в кабаках! Впрочем, вам, дорогой читатель, уже известно, что эта мысль — как и многое другое — пропала втуне: чуть позже моя квартира сгорела, а вместе с ней сгорел и весь дом, и все дома в округе тоже сгорели… не станешь ведь вызывать пожарных загодя, решив пригласить к себе полицию!

Между тем, Митрофан Андреевич… — смешно, не так ли? Только что я думал о пожарных, а глава-то их — брант-майор собственной персоной — уже находился у меня! — Между тем, повторю, Митрофан Андреевич снова завладел инициативой:

— Далеко ему не уйти! Я разослал телеграммы по всем пожарным командам Европы и Америки. Из чувства солидарности — уверяю вас — мерзавца из-под земли достанут!

Забегая вперед, скажу: в этом своем убеждении Митрофан Андреевич ничуть не ошибся. Не прошло и пары недель после всех описанных на этих страницах событий, как из Лондона поступило сообщение:

Встречайте посылку, полковник!

И следом за сообщением — телеграмма из Ревеля:

Уведомляем прибытие пароходом «Frank» ящика адрес СПб пожарной команды тчк Ящик странный тчк Пахнет бальзамом тчк Что делать впрс

Митрофан Андреевич — да и многие другие тоже — всполошились, не сразу поняв, о чем шла речь. Но так как самым простым способом всё прояснить было принять странное отправление, то и ответная телеграмма оказалась соответствующей:

Ждем поездом.

На следующие сутки ящик прибыл в Петербург. Открыл его — под общим надзором — узнавший запах доктор Шонин, Михаил Георгиевич:

— Запах средства для бальзамирования трупов!

— Что за черт?

Едва крышка была снята, все отшатнулись: согнутый в три погибели, в ящике лежал синего вида и, разумеется, мертвый человек.

— Проскурин! — закричал не своим голосом Митрофан Андреевич.

— То самый негодяй, который…

Митрофан Андреевич, недобро улыбаясь, захлопал в ладоши:

— Я так и знал: от нашего брата просто так не скроешься!

К трупу прилагалась записка, которую также обнаружил доктор Шонин и которая — в сильно смягченном переводе — звучала так:

Дорогой полковник!

Пациент выразил решительное несогласие вернуться в клинику, а так как наши законы не позволяют настаивать на возвращении, пришлось пациента немножко подправить: накачать бальзамом и в таком виде посадить на пароход.

Всегда Ваш,

Уэллс[53].

Оригинал записки, разумеется, тут же уничтожили. Ящик же и его содержимое закопали на задворках пригородного кладбища.

— Да, господа, — повторил Митрофан Андреевич, — из-под земли достанут!.. Но вернемся, однако, к нашим баранам. Стало быть, оба мерзавца обменялись одинаково горестными взглядами, и с той минуты между ними установилась прочная связь. По одному только взгляду оба они поняли, что стоят друг друга и могут друг другу доверять. Не удивительно ли? Хорошие люди годами, бывает, бьются за расположение к себе, а подлецы узнают друг друга с первых минут общения! Впрочем, это всё лирика. А горькая правда заключается в том, что Проскурин и Бочаров действительно нашли общий язык. Весь остаток дня — тревог больше не было — они провели в кабачке неподалеку от части, совещаясь и составляя планы на будущее. Оба являлись знатоками пожарного дела. Оба были — вынужден это признать! — людьми отчаянной смелости и потому рассматривали любые, даже, казалось, самые невероятные возможности устранить те или иные сложности, стоявшие на пути реализации их планов…

Митрофан Андреевич оборвал сам себя и пояснил:

— Я говорю «их планов», но это не совсем, а точнее совсем не так. Уже вскоре выяснилось: за Проскуриным притаились куда более значимые фигуры. Впрочем, узнав об этом, Бочаров ничуть не удивился. Наоборот: его доверие к партнеру только возросло, ибо с самого начала было понятно — не мог Проскурин в одиночку замыслить всё это, не говоря уже том, чтобы подступиться к страховым обществам и экспертам!

Не знаю, на каком именно этапе всплыла фамилия Кальберга, но она всплыла. Бочаров не поверил собственным ушам:

«Кальберг? — удивился он. — Тот самый спортсмен?»

«Он самый!» — ухмыльнулся Проскурин.

«Ну и дела!»

А вот Молжанинов как-то и почему-то прошел мимо. Возможно, в то время и сам Проскурин ничего не знал о его участии в предприятии, но, скорее всего, сами Кальберг и Молжанинов запретили ему распространяться на этот счет.

Как бы там ни было, но в общих чертах дело было обрисовано, и выглядело оно так: в каждой из пожарных частей столицы подбирался надежный человек, в обязанности которого входило следующее…

Митрофан Андреевич начал загибать пальцы:

— Во-первых, — в свободное от работы время — проводить негласные инспекции застрахованных домов и квартир, расположенных в зоне ответственности данной конкретной пожарной части. Во-вторых, — по итогам этих инспекций — составлять наметки возможных действий в случае пожара: доставить на место какой-нибудь предмет — допустим, неисправную горелку; повредить газопровод — если освещение было газовым; закоротить «козой» электропроводку, если в доме было электричество; забить дымовые трубы похожим на сажу мусором… и еще тысяча всего! В-третьих, — и это, разумеется, самое сложное — непосредственно воплощать наметки в жизнь.

Вот это третье и вызывало больше всего вопросов: совсем непросто действовать на виду у всех, да еще и в экстремальной обстановке! Как-никак, но одно — тайком проникнуть в какой-нибудь дом, и совсем другое — орудовать во время пожара… Но вместе с тем, именно от безупречного выполнения этого пункта зависел исход расследования причин возгорания: всё нужно было сделать так, чтобы даже у самого что ни на есть независимого эксперта не возникло никаких сомнений. И даже больше того! — чтобы инспектор буквально сам набрел на идею: вот это, а не что-то иное, и стало причиной трагедии.

Как видим, господа, в первое время речь об умышленных поджогах не шла: всё ограничивалось мошенничеством с выплатами страховых возмещений. Но затем — уже когда Бочаров прошел, что называется, испытание боем, заговорили и о них. Но и тогда никто еще не обмолвился об убийствах.

«Как ты смотришь на то, чтобы утереть нос парочке банкиров?» — однажды спросил Проскурин Бочарова.

«Они застраховали свои дома в Пальмире?» — спросил Бочаров.

«Лучше: они вот-вот выдадут кругленькую сумму под залог застрахованного дома!»

«А нам-то что с того?» — не понял Бочаров.

«Пойдем, — предложил Проскурин, — прогуляемся к барону!»

В конторе «Неопалимой Пальмиры» — в той самой, на Невском[54] — Кальберг и рассказал Бочарову смысл новой аферы.

На этот раз уже не страховщик выступал инициатором мошенничества, а сам страхователь. Все юридические тонкости я выяснить не сумел, но суть сводилась к следующему: еще до оформления залога на имя владельца дома заключалось очень и очень выгодное страховое соглашение. Это соглашение было настолько заманчивым, что у банкиров не оставалось сомнений: сделка по залогу рисков не сулила, а значит, можно было ее заключать на сходных для заемщика условиях. Заемщик получал деньги. Возвращать их он, разумеется, не собирался…

— Но дом-то, — Инихов, — для чего сжигать?

Митрофан Андреевич:

— Для сокрытия улик.

— Каких улик?

— Резко завышенной оценки.

Инихов:

— Разве оценку залога проводят не банковские эксперты?

— Как правило, они.

— Откуда же взяться завышенной оценке?

— Этот же самый вопрос задал и Бочаров — Кальбергу!

— И?

— А вот послушайте… Известно ли вам, Сергей Ильич, что стоимость недвижимого имущества зависит от множества разнообразных факторов?

— Допустим.

— А известно ли вам, что модернизация — один из таких факторов?

Инихов пожал плечами:

— Ремонт что ли?

— Да, ремонт.

— Готов поверить.

Тут Митрофан Андреевич улыбнулся:

— А как, по-вашему, оценивается проведенный ремонт?

Инихов задумался.

— Ну… посмотреть необходимо, пощупать…

Митрофан Андреевич рассмеялся:

— Посмотрели, пощупали, а дальше?

Инихов заморгал:

— Наверное, счета посмотреть?

— Вот, Сергей Ильич! В точку! Счета посмотреть!

— А эти счета…

— Соответствующие.

— И всё? Так просто?

— Нет, конечно, — Митрофан Андреевич в шутку погрозил Инихову пальцем. — Не так всё просто. В банках тоже не дураки сидят: на каждую товарную позицию имеют приблизительные сметы. В этом смысле к ним на кривой козе не подъедешь и не заявишь: мол, господа хорошие, я тут краску за рубль купил… при том, что цена этой краске — пять копеек в базарный день!

— Тогда я ничего не понимаю!

Митрофан Андреевич опять рассмеялся:

— А если посмотреть и пощупать?

— Вы хотите сказать…

— Именно! — Митрофан Андреевич подошел к стене и провел рукой по обоям. — Хорошие обои?

Я не понял, кому был задан этот вопрос, но решил, что мне: все-таки обои были моими!

— Не просто хорошие, — ответил я, — а очень хорошие! Это…

Я не успел ничего добавить.

— Простите, Сушкин!

Митрофан Андреевич подцепил бумагу за шов и рванул. Послышался неприятный треск. Моя нижняя челюсть сама собой отпала от верхней. Глаза вылезли на лоб.

— Вот, — Митрофан Андреевич вернулся в центр гостиной с безобразно оторванным от целого куском, — полюбуйтесь!

Инихов поднялся из кресла и подошел к полковнику. За Иниховым подтянулись и другие. Только я стоял столбом на том же месте, где меня застала выходка Митрофана Андреевича. Я все никак не мог поверить в произошедшее! Но взгляд мой, то и дело упиравшийся в обезображенную стену, настойчиво меня заверял: да, акт вандализма мне не приснился!

— Митрофан Андреевич! — наконец, закричал я и ринулся в самую гущу столпившихся вокруг полковника людей. — Митрофан Андреевич!

Но все — даже его сиятельство! — недовольно на меня зашикали, призывая не мешать иллюстрации:

— Потом, Сушкин, потом!

— Не толкайтесь!

— Ай! Вы наступили мне на ногу!

— Никита! Держи себя в руках: подумаешь, обои…

Замечание Можайского упало на самое дно моего сердца, и я отступил. Признаюсь, не без зубовного скрежета, но вновь распахнув блокнот и приготовившись записывать… уж такова, читатель, наша репортерская доля!

Между тем, Митрофан Андреевич развернул самую настоящую демонстрацию:

— Смотрите внимательно, господа! — говорил он, манипулируя с бумагой. — Видите?

Ловко поддетая кончиками пальцев, обоина расслоилась на две составные части, а затем верхняя из них — еще на две.

— Что это значит?

— Это значит, что Сушкин не солгал: обои действительно превосходные…

— Были! — не удержавшись, ввернул я.

— Эти обои, — ни Митрофан Андреевич, ни другие не отреагировали на мое вмешательство, — изготовлены самым сложным из возможных способов, стоят очень дорого и предназначены не только для истинного украшения поверхностей, но и для длительной службы. Если бы…

Вот тут Митрофан Андреевич все же удостоил меня виноватым взглядом.

— Если бы, — повторил он, — не моя… не мой поступок, служить бы им еще и служить, радуя нашего гостеприимного хозяина!

Кто-то не выдержал: я услышал смешок.

— В равной степени, — продолжал Митрофан Андреевич, — это относится и к паркету… Смотрите!

И снова я не поверил своим глазам: безумный старик[55], лихо присев на корточки, подковырнул паркетину невесть откуда взявшимся ножичком и оторвал ее от пола. Паркетина тут же пошла по рукам.

— Обратите внимание, господа! — Митрофан Андреевич снова стоял во весь свой рост. — Это — тоже хороший, качественный материал. Древесина — дуб. Узор — ручная работа. Лак — наилучший. Полировка проводится регулярно…

Чулицкий:

— На зависть живут репортеры!

— Да. Но суть моих объяснений…

— Кажется, мы поняли, — Чулицкий перебил Митрофана Андреевича и в свой черед улыбнулся. — Не все то золото, что блестит, верно?

— Совершенно верно! — подтвердил Митрофан Андреевич и отшвырнул прочь вернувшуюся к нему паркетину.

— Значит…

— Значит, ввести в заблуждение оценочную комиссию — даже комиссию экспертов! — совсем не так сложно, как это кажется на первый взгляд. А вовремя и ловко подсунутые счета, удостоверяющие цены, вносят последнюю и решающую каплю. Подделок в наше время — великое множество, и на глаз, ни на ощупь отличить их от по-настоящему качественных материалов невозможно! Для того, чтобы дать действительное экспертное заключение, необходимо… гм… — еще один виноватый взгляд в мою сторону, — проделать примерно то же, что только что проделал я. То есть — совершить самые настоящие акты вандализма, на какие — вы понимаете — ни один собственник не даст своего согласия!

Звучало это, читатель, убедительно, но Инихов все-таки выразил сомнение:

— Но ведь в банках и такая вероятность должна быть известна!

Митрофан Андреевич согласно кивнул:

— Конечно.

— Но в таком случае…

— Нет.

— Почему?

— Потому что экспертам дается возможность оценить материалы!

Инихов растерялся:

— Но вы же сами только что сказали…

Митрофан Андреевич взял Инихова за руку и подвел к валявшейся поодаль паркетине:

— Возьмите ее! — коротко велел он.

Инихов поднял.

— Как по-вашему, — спросил тогда Митрофан Андреевич, — сколько таких паркетин пошло на отделку этой гостиной?

Инихов осмотрелся, начал прикидывать в уме… но я его опередил:

— Не трудитесь, Сергей Ильич, — сказал я. — Тысяча сто сорок две штуки!

Тогда Митрофан Андреевич обернулся ко мне:

— Это — полное число?

— Нет, — ответил я. — Были излишки.

— А почему?

— Невозможно подобрать полное количество, — пустился в объяснения я, — площадь помещения и площадь потребного количества паркетин не совпадают. Поэтому количество паркетин больше. Кроме того…

Я подошел к стене и поманил к себе Митрофана Андреевича и Сергея Ильича. Но подошли не только эти двое, но и остальные.

— Обратите внимание, — я указал рукой на низ стены: туда, где он прикрывался плинтусом. — Часть паркетин обрезаны.

И в самом деле: часть паркетин была обрезана так, что создавалась иллюзия, будто рисунок уходит вглубь стены.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул тогда Митрофан Андреевич. — Видите, господа? Сколько материала пропало втуне!

— Да, — вздохнул я. — Но тут уж ничего не попишешь…

— А вот и попишешь! — немедленно возразил Митрофан Андреевич. — И очень даже! Куда вы дели излишки?

— Ну, как — куда… — замялся я. — Продать их невозможно…

— Но ведь не выбросили?

— Бог с вами! Нет, конечно!

— Так куда же?

— Мастера и забрали.

— Нужно полагать, избавив вас от хлопот по избавлению от мусора?

— Верно.

Митрофан Андреевич широко развел руками:

— А потом всё это — обрезки паркета, его излишки, излишки обоев… ведь у обоев тоже были излишки?

Я подтвердил и это предположение.

— Стало быть, и обои, — продолжил Митрофан Андреевич, — а заодно, полагаю, и плитка с кухни, и побелка, и краска, и обивочный материал, и…

— Да, да, да! — всё подтвердил я.

— Всё досталось мастерам!

— Конечно!

— А после них — Кальбергу!

Я поперхнулся. Митрофан Андреевич хлопнул меня по спине:

— Крепитесь, мой друг! — совершенно серьезно сказал он.

Никто вокруг тоже ни смешка не издал, ни улыбнулся. Все были мрачными и сосредоточенными.

— Вот так, Сергей Ильич, и попадали качественные материалы мошенникам. Нашему дорогому барону — в их числе. Теперь понимаете?

Инихов — ступая тяжело — вернулся в свое кресло.

— Понятно, — усевшись, сказал он и достал сигару. — В ход шли подделки, а экспертам предъявлялись качественные остатки из других мест.

— Верно.

— Но стоит ли овчинка выделки?

— Что вы имеете в виду?

Инихов, раскурив сигару, пояснил:

— Какова доля качественного ремонта в стоимости дома или квартиры?

Лоб Митрофана Андреевича пошел морщинами, усы шевельнулись.

— По-разному. Однако…

— Сколько? — Инихов выдохнул дым. — И не забудьте еще и то обстоятельство, что ссуды под залог никогда не выдаются на полную стоимость залога!

Митрофан Андреевич кашлянул:

— Как вы посмотрите на сумму в две трети от оценки?

Инихов стремительно вынул сигару изо рта:

— Что? — воскликнул он. — Две трети?

— И даже больше.

— Да больше-то как? — изумился Инихов.

— А если мрамору подпустить? Позолоты?

— Тьфу!

— Вот вам и «тьфу!»

— Совсем народ ополоумел!

— Согласен!

Инихов и Митрофан Андреевич замолчали.

— Выходит, — спросил тогда Гесс, — поджог — и впрямь единственная возможность скрыть улики?

— Да. — Ответил Митрофан Андреевич. — Так как полученная сумма существенно превышала реальную стоимость имущества, и возвращать эти деньги никто не собирался, неизбежно возникал риск судебного преследования за подлог. Ведь банк, вступив во владение залогом, обязательно обнаружил бы, что его попросту надули!

— И тогда, как это часто бывает, было решено прикрыть одно преступление другим — еще более тяжким!

— Правильно.

— Я так понимаю, Бочаров согласился?

— Сразу же!

— А потом?

— А потом, наконец, дошло и до убийств.

— Минутку! — вмешался я. — А страховка?

Митрофан Андреевич посмотрел на меня с нескрываемым удивлением:

— Помилуйте, Сушкин! Какая страховка? Платить ее тоже никто не собирался!

— Но в этом случае, — я стоял на своем, — вся тяжесть ответственности падала бы на поджигателя! То есть — на страхователя! Ему пришлось бы возмещать банку убытки!

— Ничего подобного! — Митрофан Андреевич кивнул на Можайского. — Юрий Михайлович! Объясните вашему другу разницу между умыслом и случайностью.

— Да какая случайность! — перебил я начавшего было говорить Можайского. — Если страховку не платят, значит — умысел!

— Или, — теперь Можайский перебил меня, — невиновная небрежность.

— Невиновная небрежность? Ты в своем уме? Как такое возможно?

— Очень просто. — Можайский, пристально — даже театрально-пристально — глядя на меня, сделал шаг в сторону.

— Ты…

— Ой! — воскликнул он, не сводя с меня взгляда.

Послышался плотный хруст. Резко запахло водкой. Я перевел взгляд от глаз Можайского на пол и вскрикнул:

— Ты раздавил бутылку!

— Да что ты! — Можайский тоже посмотрел себе под ноги. — Вот ведь какая незадача!

— Ну, и что ты хочешь показать этой нелепой демонстрацией? — нахмурился я. — Разница очевидна!

— Совсем не настолько, как тебе кажется, — парировал Можайский.

— А я говорю…

— Послушай, — перебил меня Можайский. — У тебя ведь есть приходящая прислуга?

— Конечно. Да ты же сам знаешь: тетушка Поля…

— А если, допустим, — вновь перебил меня Можайский, — эта почтенная дама допустит какую-нибудь оплошность?

— Какую? — не понял я.

— Да вот хотя бы…

Можайский быстро осмотрелся, а затем — не найдя, очевидно, ничего подходящего в гостиной — даже высунулся в коридор и осмотрел и его. В коридоре, однако, тоже ничего не нашлось. Тогда Можайский совсем вышел из гостиной и исчез на полминуты — минуту.

Вернулся он с объемной бутылью.

— Зачем тебе керосин? — ахнул я.

— А вот зачем!

Можайский направился к камину, а во мне взметнулось недоброе предчувствие:

— Эй! — закричал я. — Остановись! Стой, говорю!

Но было поздно.

Можайский, на ходу откупорив бутылку, в несколько шагов подскочил к камину и, кочергой отбросив подальше тлевшие угли, сунул бутылку в камин.

Тогда уже ахнули все. Митрофан Андреевич подбежал к Можайскому и схватил его за руку:

— Что вы делаете, князь?!

— Посмотрим…

Митрофан Андреевич схватил кочергу и попытался подцепить уже разогревшуюся бутыль, но вышло еще хуже: бутыль опрокинулась, керосин хлынул на угли. К самой полке немедленно взвилось пламя. Митрофан Андреевич, чертыхаясь, отскочил.

— Что вы наделали!

Отпихивая нас, к камину подлетел Чулицкий:

— Невероятно! Глазам своим не верю!

И — как до него Митрофан Андреевич — отпрыгнул.

Пламя уже вырывалось наружу. Я в оцепенении смотрел на готовую вот-вот разразиться катастрофу.

За моей спиной послышался топот. К камину протиснулся поручик…

— Нет! — заорал Митрофан Андреевич, пытаясь перехватить нашего юного друга.

Однако поручик успел выплеснуть на пламя добрую половину эмалированного таза воды.

В следующий миг пламя вырвалось из камина и — по водяным дорожкам — начало растекаться по гостиной[56]. Я схватился за голову.

— Я не хотел… — начал бормотать поручик.

— Олух царя небесного! — закричал на него Митрофан Андреевич.

И тут — на счастье, хотя, как вы, читатель, помните, непродолжительное — кто-то вырвал из рук поручика таз с остатками воды. Наш юный друг ойкнул, но таз выпустил. Я круто повернулся к новому действующему лицу: им оказался Инихов.

Сергей Ильич — молча, сосредоточенно — сунул в таз подобранную где-то с пола скатерть, еще какое-то время назад покрывавшую разломанный чуть позже стол, вымочил ее в воде и швырнул на огненные дорожки. Скатерти хватило на все: она покрыла их разом, и все они разом потухли.

Я с облегчением вздохнул.

— Вот так, вот так… — тогда и только проговорил Инихов и снова вернулся в свое кресло.

— Отличная работа! — взглядом знатока оценил поступок Инихова Митрофан Андреевич.

— Ну, Можайский!

Мы обернулись на Чулицкого.

Красный, с взъерошенными волосами, Михаил Фролович так и сверкал глазами:

— Ну, Можайский! Это слишком даже для тебя!

Его сиятельство виновато развел руками:

— Не думал, что так получится!

— О чем же ты вообще думал?

— Да вот… — Можайский кивнул в мою сторону.

Взгляды всех устремились на меня. Я топнул:

— Отлично, господа, превосходно! Мебель испорчена, обои оторваны, паркет разломан! Что-нибудь еще? Прошу вас, не стесняйтесь! Нужен пожар? А давайте!

Только что суровый на вид, Митрофан Андреевич неожиданно хмыкнул и расплылся в улыбке. Его слегка раскосые глаза заискрились смехом:

— А ну-ка, Сушкин! Что вы на это скажете?

— Чтобы я еще раз…

— Нет, Сушкин, — оборвал меня Митрофан Андреевич, — вы не поняли. Если бы пожар и впрямь случился, кто был бы виноват?

Злость улетучилась. Я задумался.

По всему выходило, что налицо — сначала злой умысел, а потом — несчастный случай. Сначала Можайский нарочно сунул бутылку в камин, а потом поручик вы — сам не понимая, что творит — выплеснул на пламя таз воды. Но… позвольте: а как же я? Ведь всё происходило ровнехонько на моих глазах! Выходит, устраниться от ответственности я тоже не могу? Выходит, не вмешайся Сергей Ильич, плакала бы моя страховка? А что там говорил Можайский насчет приходящей прислуги? Что он имел в виду? Уж не то ли, что, во-первых, она, прислуга эта, может сотворить любое бедствие — намеренно или по невнимательности: неважно, — и что ее, прислуги, действия не снимают ответственность с нанимателя? Ведь между служащим и работодателем заключен договор взаимного доверия! А значит, работодатель полностью разделяет ответственность за все, что натворит прислуга даже в его отсутствие!

— Ну, Сушкин, — поинтересовался Митрофан Андреевич, — придумали что-нибудь?

— Вы хотите сказать, что в этом пожаре был бы — в конечном итоге — виновен я?

— Разве не так?

— Получается, так: вы — мои гости, я за вас отвечаю.

— Плакала бы страховка?

— Очевидно.

— Несмотря на то, что осознанной вины ни в каких из ваших поступков не было?

— Да.

— Вот видите!

Я был вынужден согласиться:

— Действительно просто.

— Так же, как вы теперь понимаете, и в случае с аферами Кальберга.

— Понимаю!

Мы, оставив мокрую, но, тем не менее, местами прогоревшую скатерть валяться как была, отошли от камина. Митрофан Андреевич налил мне водки, налил и себе. Мы выпили, и еще вопрос, кто в этой водке нуждался больше: я или он. С одной стороны, я натерпелся страха, но с другой, что может быть ужасней для пожарного, чем соучастие в поджоге?

В общем, мы выпили, а там уже и беседа вернулась в нормальное русло. Временами даже слышались шутки — преимущественно в адрес нашего юного друга, невольно чуть было не спалившего дом. Затем, когда общее напряжение рассеялось окончательно, разговор снова стал деловым, и мне опять пришлось браться за карандаш: нужно было записывать!

— К убийствам, — рассказывал Митрофан Андреевич, — Бочарова подвели не сразу, но все же подвели. Правда, сам он в них — непосредственно — участия не принимал: обязанности у него были другими. Но он о них знал, да и не мог не знать: с определенного времени все пожары, в которых он был задействован Кальбергом, были связаны с гибелью людей.

— Но разве мы не установили, — поручик, — что на самом деле в пожарах никто не погиб?

— Мы достоверно установили один такой случай, — Митрофан Андреевич, — и по аналогии распространили его на все остальные. Но даже если это и верно, вы явно забыли: в каждом пожаре находили трупы!

— Но, может быть, это так же, как и с Некрасовым-старшим? Умерший больничный пациент?

— Возможно.

— Но тогда…

— Но тогда, — перебил Митрофан Андреевич, — мы все равно имеем десятки трупов: тех несчастных, которых отравили смертельным уколом!

— Ах, черт!

— Вот именно.

Митрофан Андреевич выдержал паузу. Новых возражений ни от кого не последовало, и тогда он продолжил:

— Бочаров сделался полноправным членом шайки и к тому же — не последним в ней. Малый он был чрезвычайно смышленый, имел какое-никакое образование, в армии поднабрался манер и обтесался… в общем, настоящий был gentleman, как сказали бы наши друзья-англичане: если, разумеется, поближе не присматриваться! И это его «джентльменство», эта его осанистость, эта его выправка — всё это здорово ему помогало в выполнении возложенных на него обязанностей. Очень быстро он приобрел такой авторитет, что все остальные входившие в банду пожарные добровольно встали под его начало: вроде бы де юре и равные ему, а де факто — нет. Так и получилось, что даже сам Кальберг и сам Молжанинов оказались вынуждены считаться с ним. А это означало ни много — ни мало: огромные отчисления с прибыли. По сути, повторю, Бочаров в достаточно короткое время стал едва ли не полноправным вожаком: почти таким же, какими — до своей ссоры — были Кальберг и Молжанинов!

Можайский:

— Что-то не сходится, Митрофан Андреевич!

— Что именно?

— Вы говорите об огромных доходах, которые якобы имел Бочаров, но нам достоверно известно, что его сестра — эта самая Анастасия — отдала в эмеритальную кассу только семь тысяч рублей, причем эти семь тысяч составляли всё полученное ею наследство! Конечно, для нижнего чина пожарной команды и семь тысяч — деньги немалые, но для почти атамана преступной шайки? Нет, Митрофан Андреевич, что-то здесь не так!

Полковник выслушал Можайского и тут же — не смутившись и не задумавшись — ответил. Вероятно, он точно знал, о чем говорил:

— Всё верно, Юрий Михайлович. В кассу Анастасия внесла семь тысяч рублей, и ровно столько же составляло официальное наследство Бочарова. Но помимо официальной, так сказать, части, была и часть неофициальная. И не семь тысяч, а… вы крепко стоите на ногах?

— Говорите, я постараюсь не упасть!

— Двести с лишком тысяч.

Можайский был предупрежден, но его хвастливое заявление о крепости ног ему не помогло:

— Сколько? — воскликнул он и ухватился за спинку стула.

— Двести с лишком тысяч, — повторил Митрофан Андреевич, — но и это еще не все.

— Нет?

— Нет. К деньгам прилагалось очаровательное имение в Финляндском княжестве. А сверх того…

— Как! Еще что-то?

— Тот дом, в котором Бочаров снимал для сестер квартиру. Этот дом тоже оказался в его собственности!

Можайский потрясенно молчал. Впрочем, потрясенно молчали все. А Митрофан Андреевич добавил масла:

— То, что от вас, Юрий Михайлович, эти факты ускользнули, вполне простительно: и деньги, и поместье, и дом не были прямо оформлены на Бочарова. Легально, по закону то бишь, они находились в собственности небольшой управляющей компании, акционерного общества, львиная доля акций которого уже и была записана на проходимца. Причем общество это — иностранное, зарегистрировано во Франции, а здесь, в России вообще и в Петербурге в частности, оно работало по разрешительным документам, в которых директором числился некий мосье Каденак — бывший французский, а ныне — российский подданный. Но вот что интересно… знаете, как звали мосье Каденака?

— Только не говорите, — осенило Можайского, — что его имя — Базиль[57]!

— Совершенно верно: Базиль!

Можайский передернул плечами.

Митрофан Андреевич:

— Тем не менее, Юрий Михайлович, определенные справки вы все же могли навести! И если бы дали себе труд, то, как минимум, выяснили бы: вскоре после гибели брата и сестры Анастасия подавала в посольство Третьей Республики[58] ходатайство о признании ее законной наследницей AMF Société de gestion “Picard et compagnie”[59] — той самой сосьетэ, директором которой числился Базиль Каденак и в собственности которой находился — помимо прочего — дом с квартирой самой Анастасии!

Можайский потупился.

— В утешение вам могу сказать, — голос Митрофана Андреевича немного смягчился, — что и мне… да и вот: господам Инихову и Чулицкому, по-видимому, тоже… ничего подобного и в голову не пришло! И если бы я не встретился с Анастасией Маркеловной и… гм… не произвел бы на нее должного впечатления…

— Не запугали бы, говоря проще!

Митрофан Андреевич повернулся в сторону Гесса:

— Да, Вадим Арнольдович: можно и так сказать. Но ведь важен результат, правда?

Гесс, как до него Можайский, потупился.

— Так вот, господа, всем нам в утешение: я тоже узнал об этом совершенно случайно… по большому счету, никакой особенной заслуги в этом у меня и нет!

Митрофан Андреевич замолчал.

— Каденак! — вдруг вырвалось у меня. — Но разве это не вино?

Полковник усмехнулся:

— Я всё ждал: когда же кто-нибудь сообразит! Поздравляю, Сушкин: вы — первый!

— Так он еще и любителем изысканных вин являлся — этот ваш Бочаров? Как еще объяснить такой странный выбор фамилии?

Митрофан Андреевич пояснил, причем на удивление — в такой ситуации — серьезно:

— Нет, дело не во вкусе к хорошему вину и даже не в вине вообще. Дело в одной легенде, которую Бочарову рассказал Кальберг.

— Что за легенда? — спросил я.

— Не знаю, нужно ли…

— Прошу вас!

Вы, читатель, понимаете, что всё это уже — полное отступление, а потому с легким сердцем можете следующую страницу пропустить. Я изложил на ней в литературном виде услышанный от Митрофана Андреевича рассказ. Быль по его уверении. А точнее — по уверению барона Кальберга, который за бутылкой вина поведал о ней Бочарову; тот — сестре, а уже сестра — полковнику.

Возвращение домой

Первый месяц весны. Туман с реки поднимается так, что днем из долины не виден склон горы — только вершина, призрачный снег которой сливается с таким же призрачным небом. Ночью звезды тускнеют на фоне далекого белого пятна. Утром идет дождь. Уходящая вверх тропинка теряется в пелене. Замок на окраине деревни служит последним ясным ориентиром. Запах сырой земли, уже неспособной впитывать воду. Тяжелая глина липнет на обувь. Кусты очнулись от зимней спячки, их гибкие, влажные, красноватые ветви бьют по рукам и цепляются за одежду, словно удерживая тех, кто спешит узреть невиданное чудо. Им ничего не известно о том, что увидел старик Жозеф на старом перевале.

Старик Жозеф — алкоголик. Но даже он в пьяном бреду не смог бы такое придумать. От мала до велика, во главе с Каденаком, вся деревня карабкается по склону горы, скользит по камням и глине, цепляется за кусты, прислушиваясь к шороху дождя и упиваясь непонятным, сказочным чувством — надеждой на чудо. Ведь всем известно, что чудес не бывает, и всем известно, что сердцу так дороги чудеса. Одногодки Жозефа ухитряются качать головами. Молодежь, как заклятием, перебрасывается странными словами: "Неужели старый барон вернулся?" Бледный Пьер Каденак, исцарапанный и перепачканный, лопатками чует на себе многочисленные взгляды. Его хромая нога в который раз срывается с тропинки, пальцы хватаются за колючие ветки, с языка слетает ругательство.

Отец Лермит, приходской священник, сохраняет достоинство даже в подобранной к поясу сутане, с грязным воротничком и с постоянно съезжающими на кончик носа очками. Он лезет в гору сразу за Каденаком. Иногда он подталкивает его плечом, тот оборачивается, но, увидев священника, сдерживает брань. Отец Лермит улыбается. Мокрые губы шепчут: "Mea culpa". Его сердце едва не рвется на части в предвкушении чуда. А сзади напирает мясник, за ним — жена зеленщика, а там — и сам зеленщик, маленький, круглый, запыхавшийся. Школьный учитель — от головы процессии его не видно в тумане — как пастырь подгоняет толпу, замыкая ее своей широченной грудью и как бы обхватывая длиннющими руками. Из всех только старик Жозеф остался в деревне: проковыляв от дома к дому, устроив страшный переполох, он припал к горлышку водочной бутылки и свалился без чувств на ступенях церкви.

Старый перевал. Тропинка уходит вправо и предательски обрывается в пропасть. Отец Лермит едва не спихивает в нее Каденака, тот отшатывается, толпа замирает. Те, кому ничего не видно поверх голов, вытягиваются на цыпочках, а в первых рядах замешательство: чуть выше и чуть левее, на ложе истекающего ручьями снега покоятся три тела — молодого мужчины, собаки и лошади. Мужчина — в войлочной куртке с короткими рукавами, надетой на почти нетронутую ржавчиной кольчужную рубаху. Голова собаки лежит у него на коленях, а лошадь смотрит куда-то вверх и тянет повод из бесчувственных пальцев. На безымянном пальце — серебряное кольцо.

Осторожно, чтобы не сорваться в пропасть, встав на четвереньки, Каденак подбирается к холодной руке и, повертев ее так и сяк, снимает с пальца кольцо. На внутренней стороне — надпись: "Petrus dominus Cadenacaensis[60]". Толпа радостно вздыхает: чудо свершилось. Старый барон вернулся домой из крестового похода.

А девятьсот лет и три месяца тому назад Пьер Каденак спешился на старом перевале, сел на согретый солнцем валун, увидел у себя под ногами — в долине — гордую башню замка и был засыпан сошедшей лавиной. Двадцать лет спустя далекий предшественник отца Лермита велел выбить на камне пустой гробницы: "В год, когда Каденак вернется домой, урожай винограда будет особенно обильным".

— М-да… — Можайский потер подбородок. — А он — романтик!

— Кто? — не понял Митрофан Андреевич. — Кальберг или Бочаров?

— Оба.

Наступило непродолжительное молчание: все мы пытались переварить, осмыслить такое странное сочетание в этих людях — злодейство и романтизм. Но, повторю, общее молчание продолжалось недолго: вскоре Митрофан Андреевич вернулся к сути.

— Сотрудничество, — заговорил он, — было успешным и достаточно продолжительным, чтобы компаньоны — если их так позволительно назвать — составили себе вполне приличные капиталы. Но одна загадка меж ними оставалась. Как — уже позже, не во время того разговора напротив пожарной части — Бочаров признался Анастасии, он никак не мог сообразить: для чего вообще Кальбергу и Молжанинову понадобились эти аферы, в конце концов, отягощенные и убийствами! Ладно — он, сам Бочаров: бедняк от рождения, но с амбициями. Но более чем состоятельные Кальберг и Молжанинов? Им-то это зачем?

Однажды он попытался задать каждому из них прямой вопрос, но оба они только отшутились. Кальберг заявил что-то о врожденной тяге к опасностям: а что, мол, может быть опаснее преступлений? Молжанинов — о скуке общественной жизни и о том, какое это приятное чувство: знать, что тебя никто не знает.

Звучало вполне убедительно, но… не для Бочарова! Бочаров, уже немало поработавший с обоими и к обоим присмотревшийся, сразу понял: оба ему лгут. Причем, что самое любопытное, причины для лжи у обоих отнюдь не одинаковы. И тогда он решил заняться чем-то вроде собственного расследования.

— Отчаянный малый!

— Да. Отчаянный.

— И что же он выяснил?

— Практически ничего. — Митрофан Андреевич, слегка взъерошивая их, провел рукой по усам. — Не успел.

— А!

— Нет, Юрий Михайлович: вы неверно поняли.

— Гибель Бочарова — случайность?

— Да.

— Странно: в свете-то новых обстоятельств…

— Я тоже так подумал, но всё оказалось намного проще.

— Вот как?

Митрофан Андреевич кивнул:

— Да.

Можайский, гася улыбку в своих глазах, прищурился:

— Подождите: а что с той дракой? Из-за которой все трое угодили в участок?

— Ах, да! — спохватился Митрофан Андреевич. — Чуть не забыл! Но это понятно: повод для драки был и впрямь ничтожный. Вы, господа, — Митрофан Андреевич обратился уже ко всем, — будете смеяться, но Бочаров сказал Вадиму Арнольдовичу чистую правду: они всего лишь поспорили о том, можно ли с моста увидеть крест Андрея Первозванного!

— Да что вы!

— Смешно, да. Но — правда.

Можайский пожал плечами. Инихов, окутав себя клубами сигарного дыма, пробормотал:

— И чего только, оказывается, ни бывает…

Чулицкий, как и Можайский, пожал плечами:

— В конце концов, это неважно.

— Пожалуй, — согласился Митрофан Андреевич. — А что до гибели Бочарова, то она действительно оказалась не только случайной — никак не связанной с затеянным им расследованием, — но и вышла полной неожиданностью для Кальберга и Молжанинова, нанеся им существенный урон. Каждому из них по-разному, но каждому — ощутимый. Оставшись без своего лучшего подручного, они быстро перессорились, их люди разделились на два лагеря, дела пошли вкривь и вкось, а тут и мы подоспели!

— Интересно…

— К сожалению, — Митрофан Андреевич опять взъерошил усы: похоже, это было его привычкой, когда он находился в состоянии, близком к замешательству. — К сожалению, я практически ничего не могу добавить ни о том, что Бочарову удалось узнать о тайнах Кальберга и Молжанинова, ни о том, что послужило основной причиной их ссоры. Скажу только, что как-то вечером Бочаров пришел к сестрам в сильном расстройстве и сильно навеселе — уж извините за такой подбор выражений.

Клавдия сделала вид, что ничего не заметила, но Анастасия, дождавшись, когда «ангелочек», напившись чаю, выпорхнула из гостиной, подступила к брату с расспросами, и тот признался ей, что напал на какое-то страшное обстоятельство. Но что это было за обстоятельство, он не пояснил: сказал, что оно нуждается в проверке, а до того, мол, говорить о нем — напрасно кликать на свою голову беду. Единственное, что можно было принять хоть за какой-то намек с его стороны, это — брошенная им фраза:

«Всё не так, всё не так оказалось… Ну, Кальберг! Ну и гад!»

Анастасия, по ее признанию, мучила брата целый час, но Бочаров в тот раз оказался крепче камня: он ловко уходил от ответов, а потом — когда часы пробили десять — передал сестре очередную порцию денег и ушел.

Несколько дней от него не было никаких известий. А на пятый день случился тот самый пожар на фабрике Штольца, в ходе тушения которого он и погиб.

— И вы по-прежнему стоите на том, что это — случайность?

— Да: слушайте дальше!

— Гм…

— Известие о гибели брата сестры получили почти сразу после трагедии. Как говорится, еще не успели осесть последние клубы дыма, а я — лично — уже отправил нарочного, чтобы сообщить несчастным о приключившейся трагедии. Сам я не видел, как они приняли это известие, но нарочный рассказал мне позже, что не было ни слез, ни причитаний: только покорность судьбе и… страх. Представляете? Страх! Одна из сестер — какая именно, посланец не уточнил — перепугалась за то, что брат не успел выработать стаж на пенсию… или за то, что пенсия окажется настолько незначительной, что придется покинуть квартиру и вновь переселиться в убогие комнатушки…

— Анастасия!

— А вот и нет! — Митрофан Андреевич покачал головой. — Анастасия рассказала мне, что это была не она, а Клавдия. Сама-то она уже знала, что наследство окажется приличным, и не видела причин для беспокойства. А вот Клавдия… та удивила сестру совершенно! Впрочем, Анастасия сразу же припомнила случай с бухгалтерской книгой, и ее удивление прошло. Клавдия явно была в курсе всех финансовых дел, но только тех, которые проходили явно. Эти дела ее — не привыкшую ни к какой работе, а главное, и не желавшую ни к какой работе привыкать — устраивали целиком и полностью: наличные поступления были приличными, денег, в принципе, хватало и даже с определенным избытком. Но теперь, когда брата не стало… теперь начала маячить совсем иная перспектива! Сбережений у сестер не было практически никаких, о тайных аферах брата Клавдия не знала ничего, и поэтому ее страх был объясним и понятен. Согласитесь, быть ангелом во плоти куда удобнее в обстановке комфорта, а не отчаянной бедности!

— Да уж!

— Но вообще-то я хотел сказать не об этом. Дело в том, что сразу же после моего курьера к сестрам явился посланец барона, а вслед за ним — и сам барон, собственной своею персоной. Зачем понадобились такие сложности, спросите вы? Отвечу: посланец принес записку, в которой Кальберг выражал настояние поговорить с Анастасией с глазу на глаз: без участия в беседе второй сестры. Выставить это условие лично в присутствии Клавдии он не мог.

Получив записку, Анастасия сразу сообразила, что речь пойдет не просто о вещах серьезных, а о таких, какие могут угрожать ее собственному благополучию. Кто таков наш знаменитый спортсмен она уже была хорошо наслышана! Поэтому, решив барону не перечить, она и приняла поставленное ей условие. Однако удалить сестру из квартиры не было никакой возможности, поэтому, когда барон объявился, Анастасия увела его прочь, сказав Клавдии, будто Кальберг — старый друг, которого она, Клавдия, не знает в силу своего домоседства.

«Иван Казимирович нас обеих пригласил, но, думаю, тебе будет лучше остаться: помолись за нас обеих за бедного Васю!»

Возможно, Клавдия и была не прочь навязаться в компанию: ее страх остаться ни с чем должен был ее к этому подталкивать. Но образ ангельского человека не от мира сего тоже обязывал, а уж просьба о молитве — подавно. Вот так и получилось, что Кальберг и Анастасия, выйдя из дому, остались наедине.

Просто гулять по улицам им было не с руки. Кроме того, Анастасия, понимая, что ей, возможно, придется выдержать настоящий бой с по-настоящему страшным человеком, решила — уж такова она! — Митрофан Андреевич невольно и не без восхищения улыбнулся.

Я педантично занес это в блокнот, но потом вычеркнул. Зачем теперь я это обстоятельство восстановил — и сам не понимаю!

— …решила, — продолжил, улыбнувшись, Митрофан Андреевич, — напасть первой и сделать это на такой территории, на которой удобно будет ей, а не ее противнику! И что бы вы думали? Куда она повела барона?

Митрофан Андреевич обвел нас взглядом, но, не дождавшись никаких предположений, сам же ответил на свой вопрос:

— В пассаж на Невском, а там — в модные дамские магазины! Представляете?

Поручик и Монтинин, как и подобало добропорядочным молодым людям, немного смутились. Чулицкий, как будто услышав непристойность, нахмурился. Инихов усмехнулся. Как отреагировали другие, я не заметил: мое внимание почему-то сосредоточилось только на этих господах; возможно, потому что именно они находились в поле моего зрения в тот конкретный момент.

Лично я — усмехнулся:

— Отличный выбор!

Митрофан Андреевич тут же меня поддержал:

— И не говорите! Я тоже, услышав об этом от Анастасии, только и смог, что рассмеяться! Бедный Кальберг! На какое-то мгновение мне даже стало его немного жаль…

Мы с Митрофаном Андреевичем обменялись понимающими взглядами.

— Еще не подозревая, куда его направляют, Кальберг покорно сел в коляску — и не в свою, заметьте, оставшуюся у дома, а в наемную — и позволил Анастасии командовать. Очевидно, он настолько ощущал себя в превосходном положении, что решил не перечить женщине в положении незавидном. Анастасия же, отступив от своих обычных принципов не делать дальние концы, велела кучеру гнать на Невский: точный адрес, мол, она уже ближе к делу подскажет!

Когда коляска вырвалась на Невский и покатила к Пассажу, Кальберг впервые запротестовал:

«Анастасия Маркеловна, — попытался он образумить свою противницу, — разговор нам предстоит серьезный, обстоятельный, если позволите, дело ли это — вести его в магазинах?»

Анастасия, однако, была непреклонна, и тогда Кальберг пошел на решительное вмешательство: ткнув кучера в спину, он велел остановить коляску подле «Доминика»[61], что кучер немедленно и сделал. Кальберг быстро выскочил на панель и подал руку:

«Прошу вас!»

Но Анастасия, как ни в чем не бывало, продолжала сидеть. Кучер, почти не таясь, усмехался.

Кальберг начал терять терпение. Его и без всяких дополнительных эффектов жутковатое лицо пошло пятнами. Голос сорвался на хриплый полушепот… Как мне призналась сама Анастасия, перепугало это ее изрядно, но, быстро осмотревшись по сторонам, она более или менее успокоилась: все-таки был белый день, Невский как обычно бурлил, жизни вокруг было столько, что никакому злодею и в голову не пришло бы решиться на преступление именно там! И все же, повторю, Анастасии оставалось не по себе. Она, пожалуй, лишь раз до этого видела Кальберга живьем — под эркером у Румянцевского сада, — но и прошлое впечатление оказалось достаточно сильным. Теперешнее же еще больше уверило ее: барон — человек чрезвычайно опасный!

Тем не менее, Анастасия решила не сдаваться. В ее планы ничуть не входило оказаться в многолюдном кафе, посетители которого — преимущественно мужчины. Ее рассуждение было справедливо: у «Доминика» не Кальберг, а именно она стала бы объектом пристального внимания, и именно она, а не Кальберг, чувствуя на себе множество любопытных взглядов, вступила бы в бой на малопригодной для себя территории!

«Вы решили купить пирожных?» — Анастасия решила сыграть в наивную дурочку. — «Ступайте, я подожду!»

Кальберг не обманулся и рассвирепел:

«Вот что, дамочка! — отбросив всякую вежливость, заявил он. — Или вы немедленно идете со мной, или разговор не состоится!»

Тогда и Анастасия отбросила притворство:

«Вот что, господин хороший! — отбила подачу она. — Или вы немедленно садитесь обратно в коляску и сопровождаете меня в Пассаж, или разговор и в самом деле не состоится!»

Кальберг опешил: такого сопротивления он не ожидал, и оно, сопротивление это, его, как опытного игрока, насторожило:

«Что вы имеете в виду?» — осторожно спросил он.

Анастасия ответила недвусмысленно:

«Это вам нужно со мной поговорить, а не мне с вами. Мне-то, милостивый государь, разговаривать с вами в сущности не о чем!»

«Ошибаетесь!» — сказал тогда Кальберг. — «То, что я собираюсь сказать, вас касается куда больше, нежели меня!»

«Да что вы!» — снова отбила подачу Анастасия. — «Уж не думаете ли вы, что я не знаю, о чем пойдет речь?»

Кальберг недобро прищурился. Одну руку он положил на борт коляски, а другой снял шляпу и обмахнул ею свое лицо. Это почти театральное представление, явно призванное произвести нешуточное впечатление, вызвало, однако, обратный эффект:

«Садитесь уж!» — бросила Кальбергу Анастасия, подбирая юбку и чуть сдвигаясь на сиденье. — «Мы только напрасно теряем время!»

«Нет, моя дорога всезнайка! Это вы спускайтесь сюда!»

«Еще одно слово, и я поеду в полицию…» — Анастасия тронула кучера, тот обернулся. — «Здесь ведь недалеко?»

«Быстрее ветра домчим: хоть на Мойку[62], хоть на Кирпичный[63]!»

«Я тебе домчу!» — Кальберг схватился за вожжи. — «Анастасия Маркеловна!»

«Вот как! Я вновь — Анастасия Маркеловна?»

Анастасия усмехнулась, Кальберг побледнел.

«Что вы такое говорите? Какая полиция?»

«Но ведь должна же я заявить права на наследство!»

«Помилуйте! Какое наследство?»

«От брата, разумеется!»

Теперь уже Кальберг усмехнулся:

«Стоит ли возиться из-за таких мелочей! Я…»

«Не знаю, что вы, — перебила Кальберга Анастасия, — но я повозиться намерена. Видите ли, дорогой барон, четверть миллиона рублей и…»

Кальберг вскочил в коляску:

«Какие еще четверть миллиона?» — прошипел он.

«Хотите об этом поговорить?»

В следующее мгновение коляска снова катилась по Невскому.

В Пассаже Кальберг безропотно — внешне, по крайней мере — брел за Анастасией из магазина в магазин. Анастасия же — по собственному ее признанию — буквально наслаждалась ситуацией. Она посетила Эмму Ваниянц, заглянула в «Кокетку», на добрых полчаса задержалась у «Аннет», но больше всего времени провела в «О бон гу» Михайловой и Гурьева, в «О бон марше» Романова и у старшего Боне[64]. У последнего она по самую макушку напиталась новостями парижской моды и перемерила столько шляпок, насколько у нее хватило сил!

Можете себе представить, господа, насколько был деморализован Кальберг к тому моменту, когда Анастасия соизволила, наконец, снизойти до разговора! А уж то, как она его начала, и вовсе повергло барона в прах, да так, что он уже перед этой женщиной не оправился!

«Окажите любезность, барон, — попросила Анастасия, кося на Кальберга кокетливым взглядом, — оплатите вот эту!»

«Вот этой» была высокая шляпа из белого бархата, шелкового атласа, с кружевом — бежевым с шоколадно-коричневой оторочкой, синелью и брошью хорошего золота и настоящим жемчугом.

«Отличный выбор, мадам!» — расхвалила Анастасию услужливая девушка.

Выбор и впрямь был сделан со вкусом, но Кальберг побагровел. Вряд ли его взволновала цена: денег у него было достаточно. А вот что его действительно могло возмутить, это — бесцеремонность, с какой Анастасия — ни много, ни мало — выставила себя… гм…

Митрофан Андреевич запнулся.

— Любовницей! — подсказал я.

— Сам знаю! — буркнул, краснея, Митрофан Андреевич. — Да, — продолжил он, — любовницей барона. Это его добило. С одной стороны, конечно, в таком предположении был и определенный лестный момент, но с другой — Анастасия как пара не очень-то ему подходила: женщина она приятная, но простоватая. Да и одета она была пусть и с определенным для своего круга шиком, но… вы понимаете?

Я кивнул:

— D’une manière vulgaire[65].

— Вот-вот! — подхватил Митрофан Андреевич. — Точно подмечено!

— И?

— Барышня из магазина смотрела на них — Анастасию и Кальберга — с нескрываемыми чувствами: с завистью в отношении Анастасии и с пренебрежением к барону, опустившемуся до такой странной для него спутницы. И это, как я уже сказал, добило барона окончательно. Швырнув деньги чуть ли не в лицо злополучной продавщице, он выскочил из магазина и стал дожидаться снаружи. А ждать ему пришлось немало: шляпу предстояло упаковать в коробку — со всеми тщанием и предосторожностями!

Когда, наконец, Анастасия вышла из магазина, держа в руке нарядную коробку, Кальберг уже находился в том помрачении рассудка, когда и лучший из игроков мало на что годится.

«Теперь мы можем поговорить». — милостиво предложила Анастасия.

«Но не здесь же!» — взмолился барон.

«Пойдемте».

Они вышли из Пассажа. Анастасия взяла барона под руку — Кальберг было, сопротивляясь, дернулся, но ему пришлось подчиниться и этой выходке — и повлекла его по Садовой.

«Вы ведь ничего не имеет против прогулки по Михайловскому саду?»

«Нет», — огрызнулся барон.

И, верите ли, господа, мне так и хочется добавить — «несчастный»!

Митрофан Андреевич на мгновение-другое умолк.

— В саду, — оправившись, продолжил он, — и состоялся тот самый разговор, ради которого Кальберг на свою голову и напросился к Анастасии.

«Итак, — начала женщина, — вас почему-то смутила названная мною цифра. Четверть миллиона. В чем дело, господин барон?»

Кальберг пробормотал что-то неразборчивое.

«Вы считаете, что это много?»

Тогда Кальберг вырвался из-под руки Анастасии и посмотрел на женщину с неподдельной злобой:

«Да вы хоть знаете, о каких деньгах идет речь?»

«О тех, полагаю, — ответила она, — которые на вашей службе заработал мой брат. А еще…»

Барон перебил Анастасию:

«Это ваш брат сказал вам, что он заработал именно столько?»

«Разумеется. Но и это…»

«Четверть миллиона?»

«Да!»

«Рублями?»

Теперь Анастасия растерялась:

«Что значит — рублями?» — спросила она, не поняв странное уточнение Кальберга.

Барон же задал новый вопрос:

«Кредитными билетами?»

«Да о чем вы, в конце концов!» — растерянность Анастасии сменилась гневом: она решила, что Кальберг вполне уже оправился после полученного в Пассаже урока и попросту над ней издевался!

«А!» — едва ли не зарычал Кальберг. — «А! Я так и думал! Ничего вы не знаете! И братец ваш ничего не знал! Четверть миллиона! Ха-ха! А резаную бумагу не желаете?»

Анастасия — до этого момента она и барон худо-бедно, но все же шли по дорожке — резко остановилась:

«Резаную бумагу?» — переспросила она.

«Вот именно!» — злорадно подтвердил барон. — «Бумагу!»

«О чем вы?»

«А как вы думаете, в чем держал свои накопления ваш брат?»

Анастасия задумалась, но на память ей ничего не пришло: Бочаров никогда не сообщал ей такие детали. Все, что ей было доподлинно известно, это — существование safe’а в столичной конторе Московского купеческого банка: Бочаров арендовал его за несколько месяцев до свей гибели, и аренда оставалась действительной еще добрых месяцев семь. Ключ от ящика лежал в запечатанном конверте, каковой конверт, в свою очередь, находился у поверенного. Именно он — этот поверенный — должен был вручить Анастасии конверт после того, как будет официально зачитано завещание. Может показаться странным, что Анастасия вообще об этом знала, но о своих распоряжениях ей рассказал сам Бочаров: возможно, предчувствуя недоброе или, что тоже возможно, опасаясь за свою жизнь в связи с начатым им расследованием относительно Кальберга.

«Не знаю», — честно призналась Анастасия.

«Тогда я вас просвещу!»

«То есть?»

Кальберг стащил с руки перчатку и щелкнул пальцами:

«Пуф!» — воскликнул он. — «В фальшивых облигациях ваш брат хранил свои сбережения. Вот в чем!»

На мгновение Анастасия застыла в понятном потрясении, но тут же опомнилась. Перед ее мысленным взором пронеслась недавняя сценка: при слове «полиция» барон хватает вожжи, а затем и вовсе вскакивает обратно в коляску.

«Ах, вот как!» — медленно, с расстановкой и с явной угрозой произнесла Анастасия. — «Вот, значит, как!»

Кальберг явно угрозу расслышал. Его лицо, только что насмешливое и с победительным выражением, резко изменилось:

«Вас это не смущает?»

Анастасия хохотнула:

«На мой взгляд, так даже лучше!»

Барон растерялся окончательно:

«Не понял?» — с выраженным удивлением протянул он и повторил: «Не понял?»

Анастасия тут же, издевательски улыбаясь, пояснила:

«Как вы думаете, что произойдет, когда я предъявлю эти бумаги к оплате?»

«Но вы не можете это сделать!» — воскликнул барон.

«Отчего же нет?»

«Но… но…» — барон начал запинаться, аргументы явно не шли ему на ум.

«Вот видите!» — Анастасия…

— Минутку! — я перебил Митрофана Андреевич, внутренне удивляясь тому, что никто еще не сделал того же. — Минутку!

— Да? — недовольно отвлекся на меня полковник.

— А не те же ли это бумаги, о которых уже заходила речь? В связи… э… — я быстро выхватил из кармана уже исписанный блокнот и начал быстро перелистывать странички. — В связи с Гольнбеком?

Митрофан Андреевич пожал плечами:

— Мне-то откуда знать?

Чулицкий:

— Скорее всего, да.

— Но тогда Кальбергу нечего было бояться!

— Почему?

— Ну, как же… — я перелистнул еще несколько страниц. — Вот же: разве не получилось так, что Кальберг оказался под покровительством самого…

Я замолчал, не рискуя произнести имя. Поняли меня, однако, все, а Чулицкий — так и вовсе пробормотал:

— Ох уж мне этот Бесков!

— Так чего же было бояться Кальбергу?

— А вот чего! — Можайский.

— Ну, прошу тебя, поясни!

Можайский прошелся по гостиной, на пару секунд задержался у окна, за которым по-прежнему свирепствовал лютый зимний шторм, и уже затем спокойно сказал:

— Кальберг дал слово, что бумаги — никакие: ни новые, ни старые — больше не всплывут. Только на этом условии… граф[66] согласился его прикрыть и не выдал: ни мне, ни Михаилу Фроловичу. И вдруг — о-па! Казначейству к уплате предъявляется фальшивок аж на четверть миллиона рублей! Ты представляешь, каким скандалом пахнет? Какой историей? Тут уж никаким фон Бесковым не прикроешься, не говоря уже о том, что и сам фон Бесков не замедлил бы выложить всю правду.

— Так что же…

— Да! — Можайский машинально склонил голову к плечу. Страшная улыбка в его глазах сияла в полную силу. — Сплошные случайности! Случайность на случайности и случайностью погоняет… столько всего происходило вокруг! Столько всего, что могло бы если не предотвратить преступления, то хотя бы помочь куда как раньше выйти на Кальберга и его сообщников… И ведь надо же быть такому, чтобы ни одна — уму непостижимо: ни одна! — из этих случайностей не выстрелила и не сразила Кальберга наповал! Вот и верь после этого сочинителям, выдумавшим принцип ружья[67]!

— Выходит, во власти Анастасии было уничтожить Кальберга!

— Вот именно.

— Теперь я понимаю…

Я быстро сделал несколько пометок, а потом — также на скорую руку — вычеркнул несколько более ранних пояснений. Можайский, Митрофан Андреевич, Чулицкий и остальные на удивление терпеливо ждали.

— Но вот чего я все-таки не понимаю, — я спрятал исписанный блокнот обратно в карман, а в нынешнем пару страниц заложил пальцем, — так это почему Анастасия осталась жива!

Можайский в раздумье прикусил пухлую нижнюю губу. Митрофан же Андреевич ответил сразу:

— Я тоже, когда услышал о самом настоящем шантаже и даже не зная еще о прочих фальшивках и об участии в деле… — полковник запнулся, — графа фон Бескова, поразился: как могло получиться, что Кальберг не решил проблему radicalement? Ведь это было бы так для него естественно! Что же его остановило? И я, разумеется, задал соответствующий вопрос Анастасии.

Анастасия только усмехнулась — в своей сухой, недоброй манере:

«Попробовал бы он!» — сказала она и добавила: «Конечно, я приняла меры!»

«Какие?» — спросил я.

«Оставила за собой несколько бумаг, а точнее — запечатала их вместе с пояснительной запиской в конверт и отправила на хранение поверенному».

«Да что такое поверенный для Кальберга? Почему его-то он не обворовал или не ограбил?»

«А как бы он это сделал?»

Я не понял:

«А в чем, собственно, сложность?»

«Только в том, — Анастасия вновь усмехнулась, но теперь уже в мой адрес, — что этот поверенный — малый и сам не промах и всякого такого рода документацию ни дома у себя, ни в конторе не хранит. Она…»

А дальше я не поверил собственным ушам:

«Она, — как что-то совершенно обыденное заявила Анастасия, — постоянно путешествует из адреса в адрес, в среднем за год совершая одно кругосветное путешествие!»

Я потерял дар речи.

— Кругосветное путешествие? — воскликнул пораженный Чулицкий.

— Кругосветное путешествие! — подтвердил Митрофан Андреевич. — Представляете? Оказывается, этот ловкач обзавелся по всему миру корреспондентами — и сам для других стал одним из звеньев в цепи — и всё, что требует особенно тщательного хранения при том, что хранение это может быть связано со смертельным риском, попросту отправляет гулять по миру. От корреспондента корреспонденту.

— Великолепно! — восхитился я.

— Вот и Кальберг, — улыбнулся Митрофан Андреевич, — едва узнал о том, какому поверенному Анастасия доверила бумаги и записку, был вынужден от нее отступиться. Даже больше: он, полагаю, и дня не пропускал без того, чтобы не помолиться за здоровье этой поразительной женщины!

Послышались смешки: хоть кто-то сумел поставить страшного барона на место!

— Так до чего же Анастасия договорилась с Кальбергом: не считая, понятно, гарантий своей безопасности?

— А вот до чего, — ответил Митрофан Андреевич. — Во-первых, Кальбергу пришлось согласиться обменять фальшивки на звонкую монету, причем без утайки: один к одному. Анастасия, по собственному ее признанию, хотела было поживиться и на этом, запросив повышенный курс, но тут уже Кальберг встал в позу:

«Анастасия Маркеловна! — заявил он. — Я сам пойду в полицию, если вы не прекратите жульничать!»

Это был своего рода комплимент, и женщина растаяла.

В общем, сошлись на «равноценном» обмене — рубль за рубль. Но помимо того, Кальберг взял на себя и дополнительную обязанность: помочь Анастасии с вступлением в другие составные части оставшегося от Бочарова наследства — имением в Финляндском княжестве и домом в Петербурге. То есть — управляющим обществом «Пикар и компания». Это второе оказалось достаточно хлопотным дельцем, но барон провернул и его.

И снова я перебил Митрофана Андреевича:

— Раз уж бумаги оказались фальшивыми, то как получилось, что компания и ее собственность оказались настоящими?

Митрофан Андреевич кивнул:

— Да, и у меня возник такой же вопрос, но всё оказалось достаточно просто!

— Как?

— Кальберг не предполагал ни то, что с Бочаровым случится несчастье, ни то, что его наследница окажется такой… пронырой. Как человек воистину деловой, он разложил риски своего предприятия по разным корзинам, и одной из таких корзин и стал, сам того не подозревая, Бочаров. Говоря проще, Кальберг считал, что подложно оформленное на Бочарова — акциями — иностранное общество остается такой же его, Кальберга, безусловной собственностью, как если бы акции были оформлены на него самого. В конце концов, общество — не наличность. Общество можно было доверить стороннему лицу!

— И он просчитался!

— Безусловно!

— Вот так провидец!

Можайский:

— Ничего особенного.

Мы — я и Митрофан Андреевич — вопросительно посмотрели на его сиятельство.

— Раз уж вы заговорили о Кальберге как о деловом человеке, — пояснил он, — то вы должны понимать: убытки для деловых людей — не новость, а обыденность. Здесь потерял, там получил… или наоборот.

— Но с Анастасии он ничего не получил!

— Вы в этом уверены?

Мы с Митрофаном Андреевичем переглянулись.

Митрофан Андреевич:

— Что же, по-вашему, он с нее получил?

Можайский вздохнул:

— Очередную не сразившую его случайность!

Я вздрогнул. Митрофан Андреевич тоже.

— Гм… если так смотреть на ситуацию…

— Почему бы и нет? — Можайский вздохнул еще раз. — Для «делового человека» такого сорта, как наш барон, это — совсем немало. Думаю, очень немало.

Мы были вынуждены согласиться.

На какое-то время в гостиной воцарилась почти полная тишина. «Почти» — потому что Инихов с изрядным шумом попыхивал сигарой, доктор сопел на диване, а наши молодые друзья — Любимов и Монтинин — вполголоса о чем-то переговаривались. О чем, расслышать я не мог, да меня, признаюсь, их задушевная беседа не очень-то интересовала!

Кроме того, в окно лупили градинки: сухо потрескивали, отскакивая от стекла, и ударились об отлив.

Пробили часы.

Чулицкий распахнул крышку своих — на цепочке — и сверился.

Можайский бросил взгляд на запястье: он — помнится, об этом я уже зачем-то говорил — носил офицерские, наручные.

Гесс подошел к Саевичу, и они, подобно поручику и штабс-ротмистру, тоже о чем-то заговорили вполголоса.

Без, если можно так выразиться, дела оставался только Иван Пантелеймонович, но этот доблестный потомок всех олимпийских чемпионов разом ничуть, по-видимому, не тяготился тем забвением, в котором оказался. Он, не привлекая к себе внимания, отошел к камину и, присев подле него на корточки, начал осматривать недавнее место едва не приключившегося пожара. Взяв валявшуюся там же кочергу, он пошевелил залитые угли: ни искры не посыпались, ни огонек не шевельнулся.

— Померли! — констатировал он и, снова поднявшись на ноги, вернулся в свой угол: за креслом, на котором обычно сидел Можайский.

Сам Можайский, однако, в кресле не сидел. Посмотрев на часы, он вернулся к своему недавнему занятию: погруженный в какие-то мысли, принялся расхаживать по гостиной.

Я же в полной мере воспользовался возникшей в рассказах передышкой: правил текст, вычитывая его куски, и делал памятные метки — чтобы потом, когда всё записанное мною начнет превращаться в связное повествование, не запутаться в нем самому и не запутать других.

Так протекло какое-то количество сравнительно спокойных минут. Сколько именно их было, я не скажу, но, вероятно, не так уж и мало, потому что когда тишину снова нарушил обращенный к Митрофану Андреевичу вопрос, Митрофан Андреевич успел настолько погрузиться в себя, что еле-еле выплыл на поверхность сознания.

— А что с Клавдией — сестрой Анастасии?

Вопрос был задан отложившим сигару Иниховым.

— Что? — переспросил Митрофан Андреевич. — Ах, Клавдия…

— Да: что с ней-то приключилось? Вы говорили, что она умерла естественной смертью, а не была убита. Как она умерла?

Митрофан Андреевич провел рукой по усам, его лоб пошел морщинами:

— Естественной смертью — не то выражение. Ее не убили, это — правда. Но и естественной ее смерть назвать невозможно!

— Что же случилось?

— Несчастный случай. Впрочем, — добавил тут же Митрофан Андреевич, — не будь вообще всей этой истории, не было бы, как ни парадоксально, и несчастного случая. Именно поэтому Анастасия — в первые минуты моего визита — сказала с такой убежденностью: не свяжись ее брат с Кальбергом, окажись она сама более прозорливой с самого начала, не сделай она тех шагов, какие сделала после, ничего бы с Клавдией не произошло. Была бы она жива и здорова — поныне!

— Ну, а все-таки?

Митрофан Андреевич — в который уже раз — слегка взъерошил усы:

— Неприятная история, даже вспоминать не хочу… Так было дело!

Я начал записывать.

— Несколько последовавших за встречей дней Анастасия и Кальберг — в полном согласии друг с другом — занимались упорядочиванием дел погибшего Бочарова, приведением в порядок его довольно обширного, но, если можно так выразиться, разрозненного наследства, улаживанием различных юридических тонкостей. Хлопот было много, времени они отнимали немало, присутствие Анастасии требовалось почти постоянное. И это — ее постоянные отлучки из дома — насторожило опасавшуюся за свою судьбу Клавдию. Она, Клавдия, почему-то решила, что сестра задумала избавиться от нее, хотя ни о чем таком — невероятно, но правда! — Анастасия даже не помышляла.

Однажды Кальберг пригласил Анастасию к себе в контору — в ту самую, где, как мы знаем, позже побывал Вадим Арнольдович: на Невском, в контору «Неопалимой Пальмиры». Там должна была состояться процедура освидетельствования каких-то документов, а затем — подписание бумаги, содержание которой и подтолкнуло Клавдию к решительным действиям.

Вадим Арнольдович, буде на то его собственное желание, может подтвердить, насколько трудно незваным посетителям проникнуть в помещения, занимаемые «Неопалимой Пальмирой»…

Гесс кивнул.

— … но может подтвердить и то, что служащих в конторе нет.

Еще один кивок.

— Не было их тогда: Кальберг сам отпирал и запирал входную дверь. Полагаю, в обычных обстоятельствах и то, и другое он проделывал со всем тщанием, но в тот день что-то его отвлекло, и дверь — после того, как он впустил Анастасию — осталась незапертой. Вот так-то — можно сказать, на свою беду — в контору и проникла Клавдия.

Проследить за сестрой Клавдия собиралась не раз, но всякий раз ей что-то мешало. По сути затворница, она не привыкла к многолюдству улиц и дорог, не умела вести себя так, чтобы действовать подобающе обстановке. В первую ее попытку затея провалилась вообще из-за сущего пустяка: ее, выходящую со двора, приметил дворник. Событие это было настолько удивительным, что дворник, здороваясь, и выразил свое удивление, да так громко, что не успевшая выйти из арки Анастасия услышала его восклицания, вернулась и буквально захватила сестру на «месте преступления». Последовало сумбурное объяснение, причем Клавдия упирала на какую-то возникшую у нее сугубо дамскую проблему, потребовавшую немедленного вмешательства. Ради чего, мол, она, Клавдия, и вышла из дома: в аптеку. Анастасия проводила сестру в аптеку, а затем обратно домой: после этого тут же ринуться в новое преследование Клавдия уже не решилась.

В другой раз ее подвел извозчик. Сам выход из двора прошел благополучно, а вот дальше… Дальше она увидела, что Анастасия усаживается в присланную за нею коляску. Угнаться за коляской пешком вряд ли было возможно, поэтому Клавдия решила остановить лихача. Но тот, едва услышав, что «барышня» предлагает слежку, поднял крик: то ли Клавдия слишком мало предложила ему за работу, то ли он и впрямь оказался непомерно порядочным… но как бы там ни было, дело для Клавдии закончилось совсем скверно: на шум подоспел городовой. Объясниться с ним начистоту Клавдия не могла: скорее всего, ее рассказ стал бы достоянием и Анастасии…

— Ничего подобного! — Можайский. — Без привода в участок — а лично я не вижу никаких оснований для привода, как, очевидно, не видел их и городовой… так вот: без привода в участок всё было бы так: городовой доложил бы о происшествии по смене; далее в известность был бы поставлен околоточный; наконец, околоточный рассказал бы о нем на утреннем докладе приставу. Дальше многое зависело бы от той характеристики, какую околоточный дал бы Клавдии[68]. Но что-то мне подсказывает, что эта характеристика была бы вполне удовлетворительной, а значит и пристав не стал бы давать происшествию какие-либо последствия. Конечно, околоточный — на собственные страх и риск — мог бы поставить Анастасию в известность о том, что ее собственная сестра зачем-то занимается слежкой за ней, но я не думаю, чтобы он это сделал. Вмешиваться в частную жизнь — не его задача. Более того: его задача — знать, но не лезть куда не просят!

Митрофан Андреевич выслушал разъяснения Можайского и только плечами пожал:

— Это знаете вы, но откуда об этом было знать Клавдии?

— Однако положение о наружной полиции…

— Господи! Юрий Михайлович! Да кто же его читает?

Можайский несколько раз хлопнул ресницами, отчего улыбка в его глазах мигнула маячным огнем.

— Но…

— Вы уже несколько лет в полиции, а все еще не приметили? Законы у нас знают только две категории лиц: сами законники и преступники! Обывателю они что есть, что нет их — совершенно по боку! Мы ведь не законами живем, а ощущениями. Подсказками сидящего в каждом из нас червячка. Скажет нам червячок «не делай этого», мы и не станем делать. Скажет — «вперед», мы и помчимся, закусив удила.

— Но…

— Не верите?

Митрофан Андреевич и Можайский смотрели друг на друга — один с улыбкой на губах, другой — с улыбкой в глазах. Наконец, Можайский сдался:

— Пусть так! — сказал он и махнул рукой.

Митрофан Андреевич вернулся к своему рассказу.

— Значит, не решилась Клавдия довериться городовому, и тот, припомнив ее в лицо, не нашел ничего лучшего, как велеть ей отправляться домой — во избежание.

— А вот это уже, — опять Можайский, — произвол.

Митрофан Андреевич улыбнулся и на это замечание:

— Да и Бог с ним!

Можайский склонил голову к плечу и закусил губу: он явно был если не рассержен, то, как минимум, расстроен такими, на его взгляд, дикими представлениями о его же собственной службе и его же собственных подчиненных!

Митрофан Андреевич улыбнулся в третий раз и снова вернулся к рассказу:

— Как бы ни обстояло дело со знанием Клавдией законов нашей Империи, но она вернулась домой. Откуда Анастасия — раз уж она рассказала об этом происшествии — узнала о выходке сестры, не подлежит сомнению: несмотря на заверения Юрия Михайловича, именно околоточный и поведал ей — по секрету, как человеку не совсем чужому…

— Что значит — не совсем чужому? — это уже я: определение Митрофана Андреевича показалось мне в высшей степени двусмысленным, и поэтому я, прежде чем его записывать, решил внести полную ясность.

Оказалось, однако, что Митрофан Андреевич говорил о совсем прозаической вещи: околоточный всего лишь видел в Анастасии несчастную, только-только потерявшую замечательного брата — пожарного, то есть человека, состоявшего на службе того же Градоначальства, что и он сам, околоточный.

— Ах, черт! — воскликнул тогда Можайский. — Об этом я как-то не подумал!

— Да ты вообще далеко не всегда даешь себе труд подумать! — Чулицкий, как повелось, не упустил случая съязвить.

Можайский отмахнулся.

— Да, — подтвердил Митрофан Андреевич, — околоточный оказался человеком сердобольным и поведал обо всем Анастасии. Он давно уже знал ее как рассудительную и добропорядочную домохозяйку, на руках которой находились не только повседневные хлопоты, но и странная — то ли от Бога, а то ли и от кого-то иного — сестра!

Анастасия пришла в замешательство. Она сразу сообразила, что именно не давало покоя Клавдии, но не могла решить: рассказывать ей правду или нет. В конце концов, она решила не открываться: уж очень ненадежным человеком казалась ей Клавдия, а дела пошли такие, что от них за версту попахивало самой настоящей уголовщиной!

— Кстати! — Чулицкий. — А с ней-то, с Анастасией этой, что мы будем делать? Выходит, все ее современное имущество — плод преступной деятельности брата и Кальберга! Не можем же мы это оставить совсем без последствий?

Вопрос Михаила Фроловича вызвал довольно бурное обсуждение, но я его, с вашего, читатель, позволения опущу: к делу оно не имеет никакого отношения, да и решено ничего практически не было. Мнения спорщиков разошлись настолько кардинально, что едва не дошло до крупной ссоры. В итоге вопрос оставили «на повестке», а именно — отложили до лучших времен, то есть до тех времен, когда закончено будет с основными моментами.

Итак, минут пятнадцать в моей гостиной полыхала бурная дискуссия, и уже потом, когда накал страстей поутих, Митрофан Андреевич получил возможность продолжить. Это он и сделал незамедлительно:

— А вот в третий раз, господа, Клавдии повезло. Но, вероятно, только потому, что ей не пришлось заниматься непосредственно слежкой. Обстоятельства повернулись к ней лицом: она случайно подслушала, как сестра говорила по телефону:

«На Невском? Хорошо. Завтра в десять».

И поэтому, когда Анастасия наутро засобиралась из дому, она особенно торопиться не стала. Позволив сестре спокойно уйти, оделась для выхода, вышла во двор, мило поболтала с опять приметившим ее дворником, перешла на улицу, взяла извозчика, назвала точный адрес и — наверное, где-то через полчаса после Анастасии — подъехала к дому, в котором помещалась контора «Неопалимой Пальмиры». Там она — все так же спокойно и не спеша — расплатилась и, предоставленная самой себе, направилась к парадному.

Дверь в парадное не запиралась: Клавдия без помех вошла. Поднялась по лестнице на этаж. Толкнула дверь в контору и… она сама не знала, насколько ей повезло: эта дверь тоже оказалась незапертой!

Едва очутившись внутри, она услышала голоса: разговаривали двое — Кальберг и Анастасия.

Клавдия, быстро убедившись в том, что никого больше в конторе не было, подкралась к той комнате, где своими делами занимались ее сестра и барон, и начала внимательно слушать.

«С этим, Анастасия Маркеловна, — говорил Кальберг, — покончено. Теперь нам нужно решить, как быть с официальной частью. Вы подумали над моим предложением?»

«Да, — ответила Анастасия, — и не могу сказать, что оно мне нравится!»

«Помилуйте! — в голосе барона появились нотки удивления. — Что же вас не устраивает?»

«Семь тысяч…» — начала было отвечать Анастасия, но барон ее перебил.

«Только, Анастасия Маркеловна, не говорите, что вам жаль этих денег!»

Послышался смешок:

«Жаль, конечно, — голос Анастасии. — Но не в этом дело!»

«В чем же тогда?»

«Если я их отдам, люди начнут задавать вопросы».

«Наоборот! — Кальберг заговорил с пылом несомненной убежденности в собственной правоте. — Наоборот: вопросы исчезнут сами собой. Людям нравятся трагические жесты и… трагические жертвы!»

«Вы не поняли, — тут же возразила Анастасия. — Возможно, людям понравится эта… гм… жертва, но что я стану отвечать, если меня спросят, на какие средства я существую?»

«Ах, вот вы о чем!»

«Разумеется!»

Голоса стихли, но зато послышались мерные шаги. Видеть этого Клавдия не могла, но это Кальберг начал расхаживать по кабинету: туда — сюда, туда — сюда…

«Ну что же! — вновь зазвучал его голос. — Определенный — и здравый при этом — смысл в вашем сомнении есть…»

«Какая неожиданность!» — Анастасия пошутила, но прозвучала шутка весьма саркастически.

«Да, — продолжил Кальберг, не обратив на шутку и заключавшийся ней сарказм никакого внимания, — смысл имеется. Но вы упускаете из виду вот что…»

Клавдия услышала металлическое позвякивание и от неожиданности — а также от испуга — высунула голову из-за дверного стояка и заглянула в комнату.

Кальберг стоял спиной к двери — подле внушительных размеров сейфа, наклонившись прямо в него и что-то в нем перебирая. Анастасия сидела на стуле: боком к двери и глядя на занятого манипуляциями барона.

Успокоившись на это счет, Клавдия быстро исчезла из дверного проема и вновь притаилась невидимо для сестры и Кальберга.

«Вот что вы упускаете из виду… — снова зазвучал голос барона. — Ознакомьтесь, прошу вас!»

Зашелестела бумага: Анастасия, читая, перебирала листы документа.

«Как интересно!» — наконец, воскликнула она.

«Вот именно! — подтвердил барон. — Ну что: теперь вы согласны?»

«Пожалуй, да… теперь согласна!»

«Тогда подпишите… — пауза. — Здесь и… здесь!»

Скрипа пера не было: вместо него раздался мягкий щелчок колпачка игловской ручки[69].

«Готово!»

«Поздравляю, Анастасия Маркеловна! Только что вы пожертвовали семь тысяч в эмеритальную кассу пожарной службы!»

Эти слова, произнесенные Кальбергом торжественно и одновременно немного насмешливо, произвели на бедную Клавдию страшное впечатление. Она, не помня себя, выскочила из-за двери — бледная лицом, с подергивающимися губами — и, к великому изумлению барона и Анастасии, предстала перед заговорщиками.

«Семь тысяч!» — после немой паузы закричала Клавдия. — «Семь тысяч!»

Кальберг и Анастасия смотрели на нее ошарашено и даже — от потрясения — не двинувшись с места.

«Это те самые семь тысяч, которые нам оставил Василий?»

Анастасия молча, как будто во сне или против воли, кивнула.

Клавдия подбежала к столу и схватила листок бумаги: подпись на нем еще не просохла.

«Как ты могла? Как могла? На что же я буду жить?!»

Анастасия вскочила со стула.

Клавдия, по-прежнему удерживая листок, попятилась.

«Стой!» — всплеснула руками Анастасия.

Клавдия ринулась к выходу.

«Остановись же!»

«Держите ее!»

Кальберг тоже сбросил с себя оцепенение. Оба они — он и Анастасия — бросились за убегавшей Клавдией.

Так они выскочили из конторы, сбежали — по пятам друг друга — по лестнице, вынырнули из здания прямо на Невский проспект и…

— Что?

— Что?

Митрофан Андреевич сглотнул:

— Поначалу они бежали сторонясь основной проезжей части[70]: в сторону Грибоедова[71] и Мойки. Но на перекрестке с Михайловской улицей Клавдия, обегая зачем-то столпившихся людей, неосторожно приняла вбок и тут же угодила под летевший экипаж. Сделать было ничего нельзя: ударом несчастную отбросило на рельсы[72], а там, как назло, проходила конка. Остановить вагон не удалось. Клавдию затащило под него и проволокло до самой думской башни[73]!

— Кошмар!

— Да уж… — Митрофан Андреевич поморщился. — Со слов Анастасии, картина, представшая их взорам после того, как вагон все же остановился, была просто чудовищной! Клавдию так изломало и так изуродовало, что, не погибни она прямо на глазах сестры, даже сестра не смогла бы ее опознать!

— Бедняжка…

— И все из-за денег!

— До чего только не доводит людей жажда достатка…

Митрофан Андреевич переводил взгляд с одного говорившего на другого, а потом оборвал их всех разом:

— Как бы там ни было, но, как видите, если Кальберг и причастен к ее гибели, то вовсе без умысла.

— А что же с бумагой стало?

— Ничего: на следующий день новую составили.

Это прозвучало настолько цинично, что все мы вздрогнули.

— Однако! — воскликнул поручик.

— М-да… — процедил сквозь клубы сигарного дыма Инихов.

— Вот так! — кивнул Митрофан Андреевич и, заложив руки за спину, отошел с середины гостиной.

Это, похоже, означало, что свой рассказ Митрофан Андреевич завершил полностью и добавить ему больше нечего. Меня, однако, такой поворот не устроил, и я потребовал продолжения:

— Минутку, Митрофан Андреевич! — требовательно обратился я к полковнику. — А как же всё остальное?

— Что именно? — не понял он.

— Ну как же! — Я помахал блокнотом. — Вы рассказали о Бочарове и его сестрах. Но что с остальными?

— С какими, черт побери, остальными?

— С пожарными! Замешанными!

— А… — протянул тогда Митрофан Андреевич и слегка покраснел. — Так что тут говорить? Ведь и так всё ясно…

Но я настаивал:

— Нет уж, Митрофан Андреевич: а то еще будут ко мне претензии — когда в печать всё это пойдет! — я еще раз взмахнул блокнотом, показывая, что имею в виду.

Полковник насупился:

— Я вообще не вижу необходимости в публикации!

— С час назад вы были иного мнения!

— То было час назад!

— Ну же, Митрофан Андреевич! — решил подольститься я. — Вы такой прекрасный рассказчик! Не чета…

Я покосился, а затем и кивнул на них, в сторону Саевича, Чулицкого и поручика.

— … иным! Прошу вас!

Митрофан Андреевич вздохнул и сдался:

— Черт с вами, Сушкин! Записывайте!

Я приготовился писать.

— Когда с Анастасией все более или менее прояснилось, и всякие детали, нужные мне для моего расследования, я окончательно из нее вымучил, мне оставалось только попрощаться. Что я и сделал, поднявшись со стула.

Анастасия проводила меня из гостиной и выпустила из квартиры.

Спустившись коляске и сев в нее, я крепко задумался: что было делать дальше?

С одной стороны, вроде бы всё было ясно: следовало вернуться к себе и, взяв эскорт из надежных людей, отправиться в части — задерживать подобных Бочарову негодяев. Можно было поступить и так: чтобы всё шло законным порядком, известить судебного следователя и переложить тяжелую ответственность за аресты на его плечи. Я, господа, не мог оправиться от нанесенного мне в спину удара: не мог, не желал смириться с мыслью, что столько времени за моей спиной действовала самая настоящая шайка разбойников, состоявшая из людей, которым я всецело доверял и для которых столько старался делать! Именно поэтому я и рассматривал малодушно идею свалить с себя обязанность действовать самостоятельно. Но при этом меня так раздирало желание посмотреть всем этим мерзавцам в глаза, так мучила надежда увидеть в них хоть что-то похожее на раскаяние, на осознание всей меры совершенной ими подлости, что это соображение мешало взять и отмахнуться от дальнейшего участия в деле!

С другой стороны, не только мучительное осознание моей слепоты, но и нежелание предавать случившееся широкой огласке заставляли меня усомниться в разумности обоих, казавшихся вполне очевидными, вариантов дальнейших действий. Что так, что эдак в ситуацию оказалось бы посвящено слишком много людей, и даже то соображение, что посвященных и так уже хватало…

— Не смотрите на меня так!

Митрофан Андреевич, только что косившийся на Чулицкого, отвел взгляд.

— …не могло меня вполне утешить. Скорее, наоборот: злило еще больше, отзываясь на сердце щемящей тоской.

Сидевший на козлах чин, потеряв, очевидно, терпение, обернулся ко мне и настойчиво поинтересовался:

«Куда теперь, вашвысбродь?»

— На Гончарную[74]! — решился я.

Мы покатили.

Как видите, я все-таки решил действовать сам, но и сопровождающих брать не стал. А на Гончарную отправился прежде всего потому, что именно там я надеялся найти Проскурина.

Дорогой я много чего еще передумал, но рассказывать об этом не стану: слишком уж личное… вы меня поняли, Сушкин?

— Конечно, конечно, Митрофан Андреевич! — немедленно, перестав записывать, отозвался я.

— Смотрите!

— Не о чем беспокоиться!

— Ну, хорошо… Приехал я, значит, на Гончарную, а там… ничего. То есть всё, разумеется, в порядке: люди на местах, готовность к тревогам полная: любо-дорого посмотреть! Да и выведенные во двор резервные[75] радовали глаз: все-таки что бы и кто бы ни говорил о ротмистре, но командир он дельный[76]! Однако того, ради которого я и явился, не было: его уже и след простыл!

Расспросы ни к чему не привели: никто не видел Проскурина уже больше суток. Я понял: негодяя предупредили, и он попросту скрылся.

Дальше нужно было ехать в какую-нибудь другую часть, но… я тут же сообразил: если преступная система оповещения налажена, нет никакой гарантии, что я, катаясь из части в часть, не буду всякий раз являться к опустевшему гнездышку! Пришлось поэтому отставить уязвленную гордость и сесть на телефон.

За несколько минут я оповестил следователей всех нужных участков, а сам — в качестве собственной цели — выбрал Казанскую часть, располагавшуюся ближе всех к моей собственной канцелярии. Там, — решил я, — мне будет проще — при необходимости — поддерживать связь и принимать решения по обстоятельствам.

Однако, несмотря на принятые мной предосторожности, на Офицерской[77] меня поджидал такой же сюрприз, как и на Гончарной: подозреваемый успел скрыться. Я метнулся было к Михаилу Фроловичу, но ни вас, Михаил Фролович, ни вас, Сергей Ильич, на месте не было.

Впрочем, как выяснилось чуть позже, этот — из Казанской — негодяй далеко не ушел. Уж не знаю, почему, но его об опасности оповестили буквально за несколько минут до моего появления, и он, голубчик, попался по поднятой тревоге буквально на соседней улице: его взял городовой, немедленно свистками вызвавший подкрепление, так как задержанный им малый оказался настоящим бугаем и полез в отчаянную драку.

Примерно то же — об этом мне, один за другим, сообщили следователи — приключилось и во всех других частях. Облава, едва не провалившаяся, увенчалась полным успехом, и уже через час или около того я смотрел на сгрудившихся передо мной восемнадцать отпетых мерзавцев[78]!

Зрелище, доложу я вам, господа, было и страшным и жалким одновременно! Каждый из этих восемнадцати был старым, проверенным, казалось бы, служащим. На груди у каждого красовались честно заслуженные медали. Лица каждого отражали годы напряженной жизни в борьбе с самой ужасной из стихий. Но все они стояли передо мной с потупленными взорами, омертвелые, бледные… иные были растерзаны в схватках с полицией, у двух или трех кровоточили губы и наливались здоровенные синяки.

— Что ж вы, б. р… — только и смог проговорить я, сам себя оборвав на слове «братцы».

Они молчали.

И тогда на меня нахлынула ярость: подобная той, какая уже охватывала меня сегодня — поручик и Сергей Ильич тому свидетели.

Я бросился в самую их толпу и, расталкивая их, расшвыривая, принялся сдирать с их мундиров медали. Я ждал сопротивления, но… его не было. Я словно бы оказался в окружении кукол — больших, искусно сделанных, но напрочь лишенных жизни и потому валившихся в стороны без всякой отдачи!

Очень скоро мои ладони переполнились сорванными наградами, и я — всё еще полный неописуемой злобы — бросил их на стол. Медали зазвенели, несколько из них упало на пол. Одна — это врезалось в мою память — зацепилась застежкой за сукно и повисла на кромке стола подобно бутафорской игрушке!

Тогда дар речи вернулся ко мне.

— Сволочи! — закричал я. — Подлецы!

Молчание.

— За что вы так со мной? Что я вам сделал?

Куклы пришли в движение. По кабинету пронесся ветерок.

— Чего вам не хватало?

Вперед выступил один — Фирсанов — и тихо произнес:

«Против вас, ваше высокоблагородие, мы никогда ничего не имели!»

Я посмотрел в глаза этому человеку: в глазах у него были смущение и твердость одновременно. Его лицо представляло собой поразительную смесь бледности и багровых, почти апоплексических, пятен.

— Не имели? — воскликнул я. — Ах, не имели? А как же тогда всё это понимать?!

Я махнул рукой в сторону окна: за ним, за его тяжелой, надвое раздвинутой сторой, во все стороны простирался наш огромный город — самый большой в России, самый большой в широтах Балтики, самый прекрасный в мире. На страже этого города годами стояли все мы, оберегая его от гибели в огне, который не раз в его истории угрожал ему исчезновением. Мы — это именно мы: я, Фирсанов, его и еще вчера — даже еще нынешним утром! — мои товарищи.

— Не имели? — повторил я.

«Так точно, ваше высокоблагородие!» — повтори и Фирсанов.

— Тогда объяснись, черт бы тебя побрал!

Я схватил его за грудки и начал трясти. Фирсанов не сопротивлялся. Его голова моталась из стороны в стороны, а бледность и апоплексические пятна на лице проявлялись всё четче.

Не знаю, сколько времени я мог бы так трясти бедолагу…

— О! — Чулицкий. — Значит, уже — бедолагу?

Митрофан Андреевич посмотрел на Чулицкого странно — с улыбкой на устах, но с глазами, влажными от рвавшихся из Митрофана Андреевича чувств:

— Да, — сказал он, — бедолагу. В отличие от Бочарова и Проскурина — негодяев сознательных, изобретательных, положительных[79], Фирсанов и другие семнадцать стоявших в моем кабинете чинов были простыми исполнителями чужой воли, ни в каких обсуждениях преступлений не участвовали, не говоря уже об их планировании и замыслах.

— Но участие их было добровольным!

— Да.

— И всё равно — бедолаги?

— Безусловно.

— Боюсь, полковник, — голос Чулицкого звучал сухо, — я вас не понимаю.

Митрофан Андреевич вздохнул:

— Видите ли, Михаил Фролович, каждый из них — человек семейный…

— Эка невидаль!

— Да: невелико отличие от множества других людей. Но…

— Но?

— Отличие, тем не менее, есть!

— И в чем же оно, позвольте спросить, заключается?

Пальцы обеих рук Митрофана Андреевича непроизвольно сжались в кулаки, тут же, впрочем, разжавшись.

— Детям каждого из этих людей Господь не дал здоровья.

Не ожидавший ничего подобного Чулицкий отшатнулся:

— Что вы имеете в виду? — воскликнул он.

Улыбка Митрофана Андреевича сделалась горькой:

— Я говорю без переносных смыслов. У каждого из них — и у Фирсанова, и у других — больны дети. Больны тяжело, хронически. Их лечение или, если угодно, излечение практически невозможно теми средствами, какие могут предложить бесплатные больничные стационары. А участковые врачи и вовсе могут лишь констатировать течение этих болезней. Только одно поддержание жизни этих детей стоит такого количества денег, что многие другие родители давно бы махнули рукой и положились на Бога. Ведь мало ли, в конце концов, таких, кого до зрелого возраста сносят на кладбище[80]?

Чулицкий нахмурился:

— Вы хотите сказать, что их соучастие…

— Да. Их соучастие — вынужденная мера доведенных до полного отчаяния людей!

Чулицкий сунул руку в карман и чем-то в нем побренчал.

— Слабое оправдание, — резюмировал он наконец.

— Уж какое есть! — огрызнулся Митрофан Андреевич.

— Если так рассуждать, мы можем далеко зайти. Это очень удобно: оправдывать преступления соображениями частной непреложности. Вот только удобство в этом — для самих преступников, а не для общества в целом. Но что еще хуже, так это то, что подобные оправдания насквозь эгоистичны и даже гнусны в своем стремлении переложить вину на внешние причины. Или вообще на окружающих людей. На систему. Понимаете, Митрофан Андреевич?

Полковник кивнул:

— Понимаю. И даже могу с вами согласиться. Но только при одном условии.

— Каком?

— Если вы заверите меня честным словом, что общество и впрямь ни при каких обстоятельствах не может подать таким обреченным руку помощи.

Чулицкий прищурился:

— Уж не о том ли вы, Митрофан Андреевич, что распределение богатств не очень-то справедливо?

— Богатства, — полковник пожал плечами, — пусть их. Но разве нельзя обеспечивать потребности?

Теперь Чулицкий усмехнулся:

— К хорошему привыкаешь быстро, Митрофан Андреевич. А привычка — страшное дело! Дайте мне рубль, пообещав давать по рублю ежедневно, и я спокойно на этот рубль проживу. Дайте мне два, случится то же самое. И ведь заметьте: ни в каком из вариантов я не буду чувствовать себя очень уж скверно. То есть да: я буду видеть, что вокруг меня — великое множество куда лучше обеспеченных людей, но и я со своими рублем или двумя с голоду не помру и без крыши над головой не останусь. Однако дайте мне сначала два рубля, а потом сократите довольствие до одного и… о! Вот тогда-то все чудеса моей натуры и выплывут в полной красе. Представляете? Вы приучили меня к белому хлебу вместо ржаного. Вы дали мне возможность прилично одеваться. Вы согласились с тем, что комнаты мне мало, а вот квартира — в самый раз. А потом — раз! И отобрали всё это. Я…

— Не вижу связи!

— Ну как же, Митрофан Андреевич! — Чулицкий вновь прищурился. — Вы думаете, дав человеку больше чем на кусок хлеба, вы измените человека к лучшему? А то и весь мир?

— Да что же плохого в том, чтобы жить по-человечески?

— По-человечески! — Чулицкий выговорил это так, что, казалось, его скепсис достиг предела. — По-человечески! А какова мера этой человечности? Квартира на пару комнат? Или на пять? Возможно, собственный домик? Или дом? Дворец? Именьице на несколько десятин? Или на несколько тысяч? А что по-человечески нужно есть на завтрак? Пару яиц? Или…

Чулицкий замолчал, а на его лице неожиданно появилось выражение растерянности.

Послышался смешок:

— Что, Михаил Фролович: не знаешь, как завтракают богачи?

— Да ну тебя, Можайский!

Чулицкий отмахнулся, но его сиятельство опять хохотнул:

— Хочешь, подскажу, что ныне в моде?

Тогда Чулицкий рассердился[81]:

— Ты не меняешься! Имеешь что возразить? Прошу! Нет? Молчи, Лукулл[82] новоявленный!

Губы Можайского так сильно растянулись в улыбке, что даже выражение его всегда мрачного лица изменилось:

— По существу, Михаил Фролович, с тобой можно согласиться. Но в целом — извини. Какими еще привычкам можно оправдать недостаток средств на выхаживание детей? Общество, в котором больные дети не получают помощь, само больно, причем настолько, что никакие кровопускания ему не помогут! Только кардинальное лечение!

Чулицкий отступил на шаг:

— Глупости! — возразил он. — Сегодня мы не лечим одни болезни, а завтра — и это неизбежно! — другие. Сегодня дети умирают от кори, но где гарантия, что завтра, научившись лечить корь, мы не станем обрекать их на смерть от чего-нибудь другого? И где, что намного хуже, гарантия того, что и эти, новые, болезни не смогут быть излеченными при помощи больших затрат, доступных лишь для очень немногих? Что тогда? Предложишь еще одно кардинальное лечение общества в целом? А потом — еще одно? И еще? И так — раз за разом? В стремлении к вообще недостижимой справедливости? Или ты полагаешь, будто возможно такое устройство общества, при котором все дети смогут получать равную помощь? Причем не равно хорошую, а просто усредненную, сиречь — равно плохую? Подумай: разве не всегда будет так, что кто-то окажется в положении привилегированном? По неважно какой причине и неважно по каким оправданиям? Да вот хотя бы: с чего ты взял, что медик, на руках которого находится его собственный тяжело больной ребенок, станет больше или хотя бы равное внимание уделять чужим детям? Станет изыскивать средства для помощи всем, а не прежде всего своему собственному ребенку? Разве всё зависит только от денег?

Улыбка исчезла с губ Можайского, отчего взгляд его всегда улыбающихся, а теперь и широко раскрытых глаз стал особенно страшным:

— Человеческую природу не изменить, это правда. Но стремиться к лучшему все же необходимо. И если дело обстоит так, что люди готовы совершать преступления из-за нужды, необходимо прикладывать усилия для ослабления этой нужды. А не искать оправдания для ее сохранения!

На это заявление Чулицкий не нашел возражений. По крайней мере, сразу. А дальше ему и не дали возразить: Инихов, а за ним — Гесс подошли к Можайскому и, встав по правую и левую руку от него, всем своим видом выразили полное сочувствие именно его, Можайского, утверждениям.

— И ты, Брут! — только и произнес Чулицкий, отходя к своему креслу и усаживаясь в него. — Ну что же, господа: давайте, ищите оправдания преступникам. А я — помолчу.

Михаил Фролович и в самом деле замолчал.

Инихов и Гесс переглянулись, а Можайский покачал головой:

— Удивительный ты человек, Михаил Фролович! И сердце у тебя есть… пусть и прикрытое жирком… а говоришь такие вещи!

Чулицкий фыркнул и демонстративно отвернулся.

— Сушкин, — обратился тогда ко мне Митрофан Андреевич. — Может, довольно?

Я понял, что полковник имел в виду: он хотел завершить рассказ, опустив завершавшие его детали. Вероятно, эти детали были таковы, что вспоминать их или, по крайней мере, говорить о них вслух и прилюдно Митрофан Андреевич не хотел.

— Без них точно можно обойтись? — спросил я, имея в виду как раз детали.

Митрофан Андреевич понял меня:

— Поверьте, можно.

— Гм…

Я нерешительно пошелестел страницами блокнота, а потом захлопнул его, заодно и сунув в карман карандаш.

— Значит — всё? — спросил — с облегчением — Митрофан Андреевич.

— Да. Только…

— Что?

— Не для записи и публикации, а строго между нами[83]…

— Ну?

— Чем кончилось дело в вашем кабинете? Вы же не хотите сказать, что всех отпустили?

Митрофан Андреевич сделался печальным:

— Нет, — в очередной раз вздохнув, признался он. — Конечно же, нет.

— А что тогда?

— Фирсанов, — скупо, неохотно пояснил Митрофан Андреевич, — умер. Остальные отправлены в камеры.

— Умер?! — ошарашенно вскричал я. — Как — умер?

Остальные, тоже не ожидавшие ничего подобного, присоединились к моему, мягко говоря, изумлению.

Гесс:

— Умер?

Любимов и Монтинин хором:

— Умер?

Можайский:

— Митрофан Андреевич?

Инихов:

— Как так?

Чулицкий, несмотря на свое заявление о нежелании говорить:

— Ну и ну!

Даже Саевич не сдержался:

— Черт возьми!

И только доктор, по-прежнему мирно спавший на диване, и Иван Пантелеймонович, просто проведший ладонью по своей совершенно лысой голове, остались безмолвными.

— Да, господа, — подтвердил Митрофан Андреевич. — Фирсанов умер.

— Но как это случилось?

— Удар.

— Но почему?

Митрофан Андреевич бросил на меня не слишком приязненный взгляд:

— Я — не доктор.

— Но…

— Послушайте, — Митрофан Андреевич сцепил пальцы рук в замок и выставил их вперед как бы в отчасти молитвенном, отчасти — в угрожающем жесте. Костяшки его пальцев побелели. — Послушайте: чего вы еще хотите? Признания в том, что смерть Фирсанова — моя вина? Ну так получайте!

Митрофан Андреевич шагнул ко мне.

— Получайте! — почти закричал он. — Да: я виноват. Я так сильно тряс несчастного, что у него кровь пошла носом. Меня оттащили от него, а самого Фирсанова усадили на стул. Вот тут бы и вызвать врача, обратить внимание на то, что Фирсанову совсем худо, так ведь нет! Вместо этого я всё требовал и требовал объяснений и не успокоился до тех пор, пока не получил их. Пока все эти люди — один за другим — не рассказали мне о своем бедственном положении. Пока все они не признались: даже помощь из кассы им перестали давать, так как они задолжали столько, что никакое жалование не могло уже покрывать их ссуды! Один за другим они рассказывали мне всё это, а я оставался беспощадным требователем. Моя гордость была так уязвлена, что я должен был упиваться их рассказами: только они давали мне утешение, свидетельствовали о том, что не я, как неважный и слепой руководитель, повинен в произошедшем, а злосчастное стечение обстоятельств! И пока они — вот так — утешали меня, Фирсанову становилось всё хуже. А потом…

Митрофан Андреевич запнулся.

— …потом он просто упал со стула.

Секундная тишина.

— Мы — все — подбежали к нему: даже я — наконец-то! — опомнился. Но было поздно. Он умер на наших руках, почти сразу потеряв сознание и больше в него не приходя.

Я покраснел:

— Прошу прощения, Митрофан Андреевич…

Полковник расцепил руки, сложил их за спиной и отступил от меня:

— Что вы, Сушкин, — сказал он с леденившим кровь спокойствием, — не за что. Зато видите, как всё удачно обернулось? Я выяснил причину, по которой мои люди пошли на преступления. И рассказал о ней вам. А вы напишите и выпустите в печать. Поди плохо?

Краска сбежала с моего лица, по спине пробежали мурашки:

— Митрофан Андреевич!

Митрофан Андреевич отвернулся.

-----------------------------------------------------------

Поддержать автора можно переводом любой суммы на любой из кошельков:

в системе Яндекс. деньги — 410011091853782

в системе WebMoney — R361475204874

Z312553969315

E407406578366

в системе RBK Money (RuPay) — RU923276360

Вопросы, пожелания? — paulsaxon собака yandex.ru

Примечания

1

Адресат неизвестен.

2

2 См. примечания в основной части книги.

3

3 Первый пожарный автомобиль (был поставлен на вооружение в Александро-Невскую часть) вышел из мастерской Фрезе 6 июля 1904 года.

4

4 Вероятно, имеется в виду пожарный флот: пароход, катер, специальные шлюпки, а также оборудование собственного специального эллинга, позволившее сократить время обслуживания пожарных судов и повысить качество ремонтных работ.

5

5 Николай Васильевич добился своего. Спустя всего несколько лет (впрочем, сам Николай Васильевич тогда уже вышел в отставку), в одной из петербургских газет появился восторженный и при этом совершенно искренний отзыв о пожарной службе:

…видная сторона деятельности Митрофана Андреевича заключается в том, что он привлек к пожарной службе способных лиц, которые и в настоящее время приносят огромную пользу в этом деле. Назовем Н. П. Требезова, Г. Н. Ревского, А. А. Язвицкого и других, которые с таким рвением принялись за свои новые обязанности и так все у них пошло успешно, что даже старые служаки подтянулись.

Кому ранее приходилось случайно проходить мимо пожарной части, тот, наверно, помнит, как происходила закладка пожарного обоза: шум, крики, подчас ругань прислуги, и даже лошади вторили служителям и как-то особенно громко ржали. А теперь? Теперь вся команда при закладе точно в рот воды набрала. Все хранят должное молчание, каждый делает то, что ему приказано брандмейстером.

Но вот проходит две минуты, и пожарный обоз готов к выезду. Брандмейстер быстро идет к линейке, садится, командует: «Шагом марш, садись, рысью!» И в полном порядке «серые герои» следуют к месту пожара.

Прибыли на пожар — опять молчание; каждый служитель делает свое дело, и только слышно громкий голос брандмейстера, который отдает приказания.

Вот ставят механическую лестницу, тоже почти без слов, лишь слышны указания и команды старшего при ней.

Пожар потушен!

Служители устали; их не заставляют, как было раньше, идти домой пешком. Нет, это уже отошло в область предания, так как теперь приказано, что служителям нужно поскорее добраться домой, чтобы после трудной работы привести обоз в порядок и, отдохнув, со свежими силами быть снова готовыми к борьбе с огненной стихией.

Не можем еще умолчать об одной реформе, введенной М. А. Кириловым. Нет более диких криков верхового (которого принято у нас называть скачком), это заменено рожком; на пожарной линейке стоит трубач, который во все время следования пожарных к месту пожара играет кавалерийские сигналы, чем предупреждает прохожих, кучеров и извозчиков. Этот трубный звук далеко слышен, и обыватели поспешно дают дорогу для проезда пожарных!

6

6 Адресат обращения неизвестен.

7

7 Николай (император)?

8

8 На Фонтанке, 57 находилось министерство внутренних дел.

9

9 Ныне улица Пестеля. По адресу Пантелеймоновская, 9 находились одновременно Канцелярия министра внутренних дел и Штаб отдельного корпуса жандармов.

10

10 Фонтанка, 16.

11

11 Фурштатская, 40.

12

12 Михаил Фролович намекает на негласные обстоятельства формирования жандармских корпусов: из переведенных — часто по неблаговидным причинам — офицеров гвардии.

13

13 Никита Аристархович не знал, что его отчет не пройдет цензуру и для широкой публики останется недоступным.

14

14 См. ранее: засаду около дома Никиты Аристарховича, задержание всех подозрительных лиц, появление, как полагали, барона Кальберга, якобы ускользнувшего прямо из участка.

15

15 Не входящее в обязанности или выходящее за рамки обязанностей. Митрофан Андреевич подбирает — попутно его же и создавая — мягкий термин для обозначения незаконной деятельности.

16

16 Возможно, Митрофан Андреевич намекает, с одной стороны, на многочасовые речи, которыми славился Цицерон, а с другой — на слова «veni, vidi, vici» («пришел, увидел, победил»), которыми Цезарь, не вдаваясь ни в какие подробности, описал свои войну с Боспорским царем Фарнаком и победу над ним.

17

17 Возможно, по случаю праздников или чего-то подобного. Вообще, Митрофан Андреевич славился своим стремлением всячески скрасить быт своих подчиненных, особенно нижних чинов.

18

18 Из прошедших действительную военную службу.

19

19 Лично императора. Само собой, без утверждения свыше Митрофан Андреевич не мог позволить себе вводить такого рода новшества. Впрочем, на самом деле это нововведение касалось, прежде всего, не вновь поступавших на пожарную службу, а их продвижения уже по службе; в частности, замещения вакансий более высоких чинов. Эта мера ввела элемент соревновательности и, как следствие, подняла общий уровень подготовки нижних чинов, но, тем не менее, никак не гарантировала от зачисления на службу малопригодных и нерадивых лиц.

20

20 То есть без выездов на пожары. Таких дней, однако, было чрезвычайно мало: столица горела практически каждый день и даже не по разу за день. Разве что у отдельных пожарных частей и Резерва, а не у всех частей разом, могли выдаваться «спокойные дни». Поэтому слова Митрофана Андреевича не стоит воспринимать буквально. Учения в частях и Резерве проводились вовсе не в зависимости от «пожарной обстановки», а ежедневно, что хотя и приводило к повышенным нагрузкам на чины, однако в короткие сроки действительно превратило петербургскую пожарную команду в лучшую в Европе.

21

21 Имеются в виду занятия в классах по самым разным предметам, включая даже просто коллективные чтения книг.

22

22 Примерно такая же, как у нынешних старших сержантов.

23

23 Ныне — Петроградская.

24

24 Вероятно, на Песочной улице, а не набережной, где жилых домов и не было (ныне — улица профессора Попова).

25

25 Рассказ Митрофана Андреевича полностью соответствует статистике.

26

26 Из-за сажи.

27

27 С фитилями, пропитанными борной кислотой. Такие фитили горят долго и почти не дают нагара, способного потушить свечу. Однако в сочетании с парафином, который плавится при очень низких — сравнительно, разумеется — температурах, их применение приводит к чрезвычайно быстрому сгоранию самой свечи, что очень неудобно в обычном быту. Но если задача именно в том, чтобы свеча и не потухла, и сгорела быстро, то лучшего сочетания — парафина и борных фитилей — не найти.

28

28 Сушкин использует название «Ремингтон» в том же обобщенном и обезличенном смысле, как мы используем, например, название «Ксерокс». То есть речь просто о пишущей машинке, а не о конкретной модели или производителе.

29

29 То есть судебного следователя или служащего Сыскной полиции.

30

30 C того места, где несли ночное дежурство дворники.

31

31 Юрий Михайлович, несомненно, всю присказку выдумал от начала и до конца, пусть даже в ней и прослеживается определенный намек на бытовавший в истории рассказ: только не о египетском фараоне, а о персидском царе, который запретил отменять однажды принятые законы, что привело в итоге к немалым затруднениям. А впрочем, в словах Юрия Михайловича сам черт ногу сломит: настолько они темны и невразумительны.

32

32 Очевидно, евреев.

33

33 Для продуктов.

34

34 Не совсем понятно, почему пять лет. Столько на действительной службе находились призывники, а Бочаров, судя по всему, должен был поступить на службу вольноопределяющимся. Даже если он имел за плечами только реальное училище, служить он должен был два года. Получается, что еще три года этот человек занимался неизвестно чем. Странно, что Митрофан Андреевич не обратил на это обстоятельство никакого внимания.

35

35 Карболовая кислота. Широко применялась в качестве антисептика.

36

36 Вход в Румянцевский сад во время описываемых событий был платным.

37

37 Психическое расстройство.

38

38 Вымышленным персонажем.

39

39 Университетская набережная, 25/6 линия ВО, 1.

40

40 Крест на колокольне собора св. Андрея Первозванного (Большой проспект ВО, 21/6 линия, 11).

41

41 Для вынесения решения о наложении штрафа или иного взыскания.

42

42 Без взяток в полиции не обходилось. Какими бы благородными идеями ни был преисполнен Юрий Михайлович, искоренить взяточничество в отдельно вверенном ему участке было ему не по силам. Впрочем, едва ли он и пытался делать что-то подобное: коррупция и взяточничество были всепроникающими, и сам он тоже имел с такого положения определенные выгоды. Чтобы сохранить лицо, полицейскому офицеру того времени требовалось поступать по совести в целом, а взятки, как известно, и доходы с них у нас никогда не считались чем-то бессовестным и как-то особенно порочащим.

43

43 Вероятно, Андреевского.

44

44 То есть у лавок, принадлежавших непосредственно городу, а не частным владельцам. Эти лавки также сдавались арендаторам, как и частные, но доход с аренды поступал в городскую казну. Находились они как внутри рынка (почти весь ряд вдоль 6 линии), так и снаружи: без малого три десятка лавок вдоль Большого проспекта.

45

45 Речь, как, впрочем, и везде ранее по тексту, не об ассигнациях как таковых, а о кредитных билетах, сменивших ассигнации в ходе денежных реформ. В «просторечии» — просто о бумажных деньгах, как бы они ни назывались официально: ассигнациями, кредитными билетами, банкнотами и т. д.

46

46 Во всяком случае, лично я не сомневаюсь!

47

47 (Le) мешанина.

48

48 (Le) ложь.

49

49 Нагл(ый)ая.

50

50 Чистая правда.

51

51 Телега с насосом для подачи воды.

52

52 Вероятно, Митрофан Андреевич имеет в виду строительство нынешнего дома 60 по Большому проспекту: никаких других подходящих по времени и месту строек на четной стороне проспекта тогда не было.

53

53 Капитан Уэллс — глава пожарной службы Лондона в 1896–1903 годах.

54

54 См. основную часть книги.

55

55 В момент описываемых событий Митрофану Андреевичу было 58 лет.

56

56 Тушить водой горящие нефтепродукты (бензин, керосин и т. п.) категорически нельзя. Все они легче воды и не смешиваются с ней. Если их попытаться залить водой, они всплывут и, растекаясь по поверхности водяного пятна, продолжат гореть.

57

57 Василий на французский лад.

58

58 Неофициальное название Франции в период с 1870 года по 1940 год.

59

59 Управляющая компания «Пикар и компания». «AMF» — аббревиатура, означающая наличие разрешения на предоставление услуг по управлению в том числе и финансовыми активами.

60

60 Пьер, сеньор де Каденак (буквально: «Пётр, господин Каденака»).

61

61 Невский, 24. Старейшее в России кафе.

62

62 Набережная Мойки, 10 — управление 1-го участка Казанской полицейской части.

63

63 Кирпичный переулок, 1–4 — управление 1-го участка Адмиралтейской полицейской части.

64

64 Митрофан Андреевич перечислил «модные» и «шляпные» магазины. «Кокетка» — «A la coquette»; «Аннет» — «Maison Annette»; «О бон гу» — «Au bon goût»; «О бон марше» — «Au bon Marché».

65

65 Вульгарным образом.

66

66 Фон Бесков, то есть — какой-то из Великих князей: мы помним, что какой именно по источникам установить не удалось.

67

67 Принцип того, что наличие всякой детали должно быть оправдано: «если на стене висит ружье, оно обязательно должно выстрелить».

68

68 В обязанности околоточного надзирателя (в Петербурге (на околоток в столице их приходилось два) — того из них, который занимался «внутренним наблюдением») входило знание всех без исключения жителей околотка, их занятий, семейных обстоятельств и т. п.

69

69 Вероятно, имеется в виду карманная перьевая ручка, за несколько лет до описываемых событий изобретенная в Америке и поступившая в продажу под маркой американской же компании Eagle pencil Company.

70

70 Во время описываемых событий Невский проспект еще не был явно разделен на тротуары для пешеходов и проезжую часть для транспорта. Люди ходили как им вздумается, коляски, телеги и т. п. могли катиться и останавливаться прямо возле домов. Единственным искусственным ограничением служили заделанные в мостовую столбики, но расстояние между ними не препятствовало ими пренебрегать. Городовые особенного внимания на создававшуюся мешанину прохожих и транспорта не обращали: четких правил дорожного движения еще не существовало.

71

71 Канала. То есть бежали в сторону Дворцовой площади и Александровского сада.

72

72 Невской линии конно-железной дороги.

73

73 Невский проспект, 31. Одна из старых доминант Петербурга. Башня служила не только местом собрания городской думы, но и вышкой телеграфа, а также — пожарной вышкой.

74

74 Очевидно, на Гончарную, 6, где размещалась Александро-Невская пожарная часть.

75

75 По смыслу текста речь идет уже не о пожарных, а о чинах или учащихся полицейского Резерва. Резерв находился в доме по Невскому, 91, и имел общий с Ал. — Невской пожарной частью двор.

76

76 Владислав Францевич Галле (1865 —?). Во время описываемых событий — исполняющий должность начальника полицейского Резерва. Что же до намеков («что бы и кто бы ни говорил»), то Митрофан Андреевич явно имеет в виду репутацию Галле как совершенно неумеренного взяточника и афериста, впрочем, как поговаривали, действовавшего не самостоятельно, а по указке лично Николая Васильевича Клейгельса. Оснований для таких предположений хватало. В частности, по городу ходила история о том, как ротмистр «продавал» лошадей из конюшни Николая Васильевича: всякий, желавший получить какое-нибудь разрешение (например, на ночную торговлю спиртным), должен был «купить» лошадь. Под видом лошади выступала старая и ни на что негодная кляча, за которую, однако, ротмистр заламывал цену наилучшего породистого рысака. Разумеется, «покупатели» деньги платили, но саму клячу не забирали, и она, эта кляча, вновь поступала «в продажу»!

77

77 Тот же адрес (Офицерская, 28, ныне — Декабристов), что и здание Казанской полицейской части и Сыскной полиции.

78

78 С постоянными резервами пожарных частей было двадцать, но Проскурин из Александро-Невской успел сбежать (его, как мы помним, позже доставили в Петербург мертвым), а часть по Дворцовому ведомству оказалась, по-видимому, незатронутой.

79

79 В «устаревшем» значении этого слова. Здесь — «законченных», «неисправимых».

80

80 В словах Митрофана Андреевича — намек на сравнительно с нашим временем тяжелую ситуацию с детской смертностью. И хотя была она не сказать, что как-то особенно выше, чем в других европейских странах начала XX века, она тем не менее была такова, что ее показатели вносили колоссальные поправки в цифру общей продолжительности жизни. Взрослые люди в Империи часто — намного чаще, нежели ныне — доживали до очень преклонных лет, но при всём этом средняя продолжительности жизни составляла немногим более тридцати лет! Причина — как раз в неблагополучных показателях младенческой и детской смертности.

81

81 Учитывая то, что Юрий Михайлович, как мы помним, был совсем не богат (о чем прекрасно знал и Михаил Фролович), его слова — едва-едва прикрытое издевательство.

82

82 Луций Лициний Лукулл (118 — 56 до н. э.) — римский политический деятель, консул 74 года, сподвижник и товарищ знаменитого диктатора Суллы. Отличался страстью к изысканным пиршествам, безмерность каковых была такова, что даже в Риме, где гастрономические изыски в аристократической среде являлись делом обычным, эти пиры вошли в поговорку, а всякий вообще неумеренный пир стал называться «лукулловым». Любопытно то, что свои безумства в еде Лукулл устраивал не только «на публику», но и вообще. Однажды его спросили, зачем он для одного себя велел приготовить столько изысканных блюд? «Ну как же! — ответил он. — Лукулл обедает у Лукулла!»

83

83 Как видим, Никита Аристархович не сдержал слова. Очевидно, репортеры во все времена имеют схожие представления о свободе прессы.

Content

Павел Саксонов-Лепше-фон-Штайн
Можайский — 5: Кирилов и другие
Сериал на бумаге

Примечания