Павел Саксонов-Лепше-фон-Штайн

Можайский — 7: завершение

Сериал на бумаге

Кроме ремонта церкви, произведен с разрешения городской Управы ремонт здания, в котором помещались могильщики, дворники и прачечная. Вследствие увеличения штата могильщиков, ветхое помещение, где они жили, оказалось невозможно тесным: на 18 квадратных саженях при 3½ аршинах высоты помещались кухня и спальня для 18 могильщиков, кроме того, над нарами на протянутых веревках сушилась мокрая одежда могильщиков, а на русской печи сушились мокрые сапоги. Такое состояние не могло быть дольше терпимо, почему необходимо было немедленно принять меры к устройству отдельного помещения для кухни, столовой и спальни, а также дать отдельную сушилку для просушивания мокрого платья и обуви могильщиков. Недостаток времени и средств заставил решиться утилизировать для спальни могильщиков пустой, ничем незанятый барак, когда-то спешно построенный в холерное время на случай заболевания служащих холерою; к чему и было приступлено немедленно по выходе разрешения городской Управы.

Снаружи оборвана обшивка всего дома; оборвана подшивка потолка; верхний настил снят; чистый и черный полы сняты; перегородки выломаны, сломаны развалившаяся русская печь и пришедшая в ветхость железная печь, сломано ветхое отхожее место: разобран сгнивший люк, и все сделано вновь. Все деревянное здание переконопачено новою паклей с обеих сторон…

Отчет СПб городской санитарной комиссии.

Плодотворная трудом, благородными поступками и здоровыми радостями жизнь — вот основное условие здоровья. Честное стремление быть: для семьи — добрым членом; в своем деле — хорошим исполнителем; для Родины — верным своему долгу гражданином, — дает жизни ценное содержание.

Справочник СПб Градоначальства.

1.

Туман обволакивал площадь Сан-Марко так, что создавалось впечатление, будто он спускается с крыш — прокураций, нового атрия, базилики. На самом же деле он полз от пьяцетты: с Большого канала и лагуны. Площадь — пустынная — была мокра и мрачна, колокольня до половины исчезла из виду.

Приподняв воротник пальто, Можайский поежился: давненько он не был в Венеции и уже позабыл, насколько неприютным может быть этот — пропахший тиной, стоячей водой и нечистотами — город.

«И занесла же меня нелегкая…» — подумал князь и отступил под арки.

Середина марта — в Европе март уже перешагнул за середину[1] — даже на юге выдалась хмурой: с затяжными дождями, низким клочковатым небом, редким солнцем и сильными ветрами. Ветра хотя бы разгоняли туман, но нынешний день оказался исключением: в вышних сферах что-то переменилось, ветер спал, и с лагуны тотчас начало заволакивать.

Настроение у Можайского было ни к черту: он уже несколько дней находился в Венеции, но все еще не продвинулся ни на шаг. Утрами его терроризировали назойливые чиновники, днем раздирали на части торговцы, вечерами — всякие местечковые сумасшедшие, отчего-то славшие и славшие ему приглашения: извольте, мол, принчипе[2], оказать нам честь и так далее.

Проблема возникла из-за того, что о прибытии Можайского невесть как и откуда узнал Джанпьетро Таламини — венецианский репортер и владелец Иль Гадзетино[3]. Этот милый во все остальное время человек написал передовицу, согласно которой выходило, что суа эцелендза[4] — Можайский принчипе — был никто иной, как подлинный герой нашего времени: блестящий офицер, спаситель сотен душ, выдающийся сыщик и криминалист.

«Что, — задавался вопросом Таламини, — привело в наш древний город борца с преступностью из Северной Пальмиры? Ответа нет, но тайна эта — волнующая, интригующая — достойна нашего общего внимания. Ибо, — тут следовала иллюстрация: перепечатка из русской газеты фотографии страшного пожара, — его сиятельство — не тот человек, который занимается пустяками. Из достоверного источника нам стало известно, что речь — ни много и ни мало! — может идти о вовлеченности кого-то из наших важных персон в недавние чудовищные события, посеявшие страх и ужас в столице великой империи! Сами обстоятельства прибытия в наш город его сиятельства — почти без багажа, под именем без титула — дают основательный намек: отнюдь не красоты и зрелища привлекли под сень святого Марка крупнейшего российского эксперта по преступному миру. Мы — читатель должен об этом узнать…»

Впрочем, сам Можайский догадывался, откуда милейший синьор Таламини почерпнул информацию.

«Ну, Сушкин, — прочитав передовицу и в сердцах отшвырнув газету, подумал в тот день Юрий Михайлович, — ну, погоди!»

Всё складывалось не просто плохо, а хуже некуда.

2.

Намерение Можайского выехать заграницу наделало шума. Только, в отличие от почти публичного скандала, вызванного статьей в венецианской газете, столичный шум затронул узкий круг.

Прежде всего, Можайского потребовал к себе фон Нолькен — полицмейстер IV отделения, в которое входил участок Юрия Михайловича.

— Извольте объясниться! — с порога начал Карл Станиславович.

Можайский — неизменно честный до оторопи — оказался в затруднительном положении. Лгать он не хотел, сказать правду — не мог.

Нолькен крутил и так, и этак, щипцы менял на испанские сапоги[5], но Можайский был непреклонен: молчал по существу и только извинялся.

Тогда настала очередь Клейгельса.

Николай Васильевич принял «нашего князя» в своем доме на Гороховой, усадил в удобное кресло, напоил чаем, поинтересовался общим ходом дел — домашних, не служебных — и вообще проявил себя в этой странной беседе не столько начальствующим лицом, сколько старшим товарищем, едва ли даже не отечески снисходительным старшим родственником.

Этот прием — обычно очень эффективный — тронул Можайского, но также не заставил переменить намерения.

— Но объясните хотя бы, что именно вы задумали? — попросил, поглаживая свои знаменитые баки, Николай Васильевич.

Можайский замялся: как и в случае с Нолькеном, лгать он не хотел, а сказать правду не мог. Если только отчасти?

— Николай Васильевич! — решился он наконец. — Не хочу прибегать к моральному шантажу, но вынужден это сделать. Прошу вас, дайте честное слово, что дальше вашего дома сказанное мною не пойдет!

Клейгельс перестал поглаживать баки и нахмурился:

— Вы же понимаете, такое слово я дать не могу.

— То есть вам придется сделать доклад?

— Безусловно.

Ситуация зашла в тупик.

Можайский поблагодарил за чай, поднялся из кресла и покинул особняк на Гороховой.

3.

Далее — уже не в такой благодушной атмосфере — были встречи с Сергеем Эрастовичем[6], с Дмитрием Сергеевичем[7], с Иваном Николаевичем[8].

Сергей Эрастович рвал и метал: он подозревал, что Можайский каким-то образом оказался посвящен в отношения Молжанинова и власти, и совершенно искренне опасался, что Можайский своим неуместным вмешательством — Сергей Эрастович так и выразился: «неуместным вмешательством» — сорвет уже начавшуюся операцию. Однако в чем заключалась операция и что за нужда такая заставила Молжанинова срочно отправиться в Италию, Сергей Эрастович разъяснить отказался. Получилось так, что оба они — и сам Сергей Эрастович, и Можайский — уперлись рогом и словно сговорились стоять насмерть: каждый по свою сторону баррикад.

— Уволю! К черту! — кричал Зволянский, но при этом косился на Можайского умным глазом, во взгляде которого что-то поблескивало: в самой глубине, почти неуловимо.

— Как вам будет угодно! — отвечал Можайский, покусывая пухлую нижнюю губу и прищурившись: чтобы притушить в своем собственном взгляде страшную улыбку.

Увольнения, конечно, не последовало: Сергей Эрастович понимал, что этой низкой в своей бессмысленности мерой «нашего князя» не остановить.

Дмитрий Сергеевич пошел еще дальше и пригрозил арестом. Юрий Михайлович сделал полупоклон и вышел восвояси.

— Что за… человек! — воскликнул Дмитрий Сергеевич и, махнув рукой, отправился в столовую: наступило время второго завтрака.

А вот с Иваном Николаевичем сложилось иначе.

Во-первых, Дурново сразу же дал понять, что всякое запирательство бессмысленно:

— Здесь вам не там! — умно, глубокомысленно, но пугающе расплывчато заявил он.

Во-вторых, он снизошел до того, что выложил карты на стол:

— Не понимаю, отчего это вас не посвятили в курс дела, раз уж вы все равно затерлись!

И, наконец, в-третьих, он так посмотрел на Можайского, что его сиятельство вздрогнул:

«Из этого кабинета, — решил про себя Можайский, — я точно в каземат угожу. А этого допустить никак нельзя!»

— Ну-с, говорите: что вам понадобилось в Венеции?

И Можайский всё рассказал.

Иван Николаевич выслушал. Его ордынское лицо, всегда как будто опухшее, вспухло, казалось, еще больше. Раскосые глаза совсем превратились в щелочки.

— Вот оно, значит, как… — протянул он настолько зловеще, что находись в кабинете клетка с канарейкой, несчастная птица тотчас упала бы замертво!

— Увы, но — да: именно так… ваше высокопревосходительство!

Дурново нахмурился еще больше:

— Говорите вы убедительно, но точно ли это?

— Полагаю, да.

— Полагаете! — Председатель Комитета министров перешел на пугающий шепот. — Полагаете! Но этого мало!

Можайский еще раз прошелся по доказательствам, каковые, впрочем, всё равно оставались не более чем его личными соображениями, логическими построениями, интуитивным допущением, на что Иван Николаевич и не преминул указать:

— Это всё, — также шепотом и зловеще растягивая слова заявил он, — очень интересно. Но этого мало!

— Боюсь, — приуныл Можайский, — ничего другого я вам, ваше высокопревосходительство, предложить не могу.

Дурново задумался.

Думал он долго: даже не минуты, а четверть часа, двадцать минут… и только потом вынес окончательный вердикт:

— Ваши предположения лишены доказательной базы, а потому, милостивый государь, действовать официально мы не можем. Задуманное вами — авантюра чистой воды. А это означает, что касательства к ней мы также иметь не можем. То, что вы собираетесь сделать, — компрометация… да! — шепот на мгновение превратился в оклик. — Да! Компрометация: даже не спорьте. Компрометацию же мы тем более допустить не имеем права. И что же тогда остается?

— Что? — спросил Можайский, предчувствуя худое.

Однако предчувствия «нашего князя» обманули:

— А то, — ответил Дурново, — что вам придется действовать на собственные страх и риск… осознавая при этом всю полноту ответственности и перед нами!

— Но ведь я и собирался…

— Нет! — хмурые складки на лбу Дурново внезапно разгладились. — Нет. Вы собирались просто действовать. Просто на собственные страх и риск. Теперь же вам — в случае неудачи — придется держать ответ не только перед… итальянцами, буде они вас сцапают, но и перед Отечеством. И уж поверьте мне: этот спрос окажется куда строже! Ну как: вы готовы?

— Да, ваше высокопревосходительство!

— Тогда зайдите в канцелярию Министерства иностранных дел… где-нибудь к закрытию. Вам выправят документы.

— Какие еще документы? — не понял Можайский.

Дурново усмехнулся, да так, что от этой усмешки кровь у любого могла бы свернуться в венах:

— Вы что же: думали по собственному паспорту ехать?

— Ну… да.

Можайский растерялся окончательно, а Дурново совсем развеселился — на адский какой-то манер:

— Не дождетесь! — заявил он. — Нет больше князя Можайского.

— А… а кто же есть?

— Гм… — лукавый блеск. — Как вам… Мызин — нижегородский мещанин?

— Мызин!

— Не нравится?

— Нет, но…

— Ладно-ладно… пусть будет просто Можайский. Скажем, отставной чиновник таможенного ведомства, возомнивший себя поэтом и решивший набраться вдохновения в Венеции.

— Но я не умею писать стихи!

— Придется научиться!

Можайский вышел на улицу немного оглушенным. С одной стороны, он получил ровно то, что хотел — понимание и возможность действовать. Но с другой, он оказался в престранном положении человека, для которого внезапно закрылись все двери — все привычные двери: те самые, за которыми он настолько привык искать ответы на заданные самому себе вопросы. Не было больше яхт-клубов, блестящих гостиных с их снятыми с болтливых языков сплетнями, чайных с милыми дамами, видевшими в нем образец своеобразной галантности, даже контор, владельцы которых чем-нибудь да были ему обязаны.

Не было больше и банка: Можайский — просто, не князь — не мог при нужде пополнить бумажник отложенным жалованием или накопившейся рентой.

«Придется прямо сейчас опустошить счет и ехать с наличными!» — решил он тогда и, усевшись в коляску, велел Ивану Пантелеймоновичу отправляться на Невский.

— Минуточку! — откуда-то сбоку вынырнул человек в форме. — Господин Можайский?

— Да.

— Прошу вас покинуть коляску: это — собственность Департамента полиции!

Можайский ошеломленно вылез обратно на мостовую и отправился через мост[9] к остановке омнибуса.

4.

Еще до вечера, когда ему нужно было явиться в канцелярию Министерства иностранных дел, Можайский управился с самыми неотложными делами: снял деньги со счета, превратив их частью в бумаги на предъявителя иностранных обществ, а частью — в золото; собрал дорожный саквояж — скромный, как и подобало мелкому отставному чиновнику, вдруг вообразившему себя поэтом и на сбережения всей жизни отправившемуся в дорогостоящее путешествие по Италии; купил билет — не первого класса, как он привык, а какой-то сомнительный, но зато недорогой… А потом — отправился к Сушкину.

Не сказать, что Никита Аристархович встретил Можайского с распростертыми объятиями: у репортера не ладилась работа, а сверх того — послышались первые тревожные звоночки; отправленные им в редакцию первые страницы записок вернулись с многочисленными цензорскими помарками и настоятельным требованием изменить вот то, вот то и вот это!

— Да ты, я вижу, в путешествие собрался? — хмуро поинтересовался Никита Аристархович, пропуская Можайского в гостиную.

— А ты, я вижу, — в тон ответил Можайский, — никак не устроишься по-человечески?

Сушкин быстро огляделся и мрачно кивнул:

— С этим переездом столько хлопот…

Гостиная Никиты Аристарховича и в самом деле являла собою жалкое зрелище: мебели почти никакой, паркет устлан обрывками газет, стены не оклеены обоями… Пожар дорого обошелся знаменитому репортеру: не в смысле финансовых потрясений, а в разлаженности быта, поскольку — это известно всем — не так-то просто устроиться на новом месте!

— Ну, рассказывай…

Можайский уселся на нехорошего вида стул и — Сушкину он привык доверять — поведал о своих не то приключениях, не то злоключениях.

Доселе мрачный, Никита Аристархович повеселел:

— Твоей беде я поспособствую! — заявил, ничтоже сумняшеся, он.

Прозвучало это двусмысленно, и он поспешил исправиться:

— Помогу я тебе в твоих затруднениях! И не благодари: твои проблемы — сущий пустяк!

Можайский насторожился, но все же не настолько, насколько следовало бы:

— Что ты имеешь в виду?

— А… — Сушкин махнул рукой, показывая, что и говорить тут не о чем. — Не бери в голову…

И Можайский не взял, пожалев об этом только уже в Венеции.

5.

Телефон разрывался на части: Сушкин не торопился к нему, а Можайский — подавно. Приятели — пожалуй, «нашего князя» и репортера можно назвать именно так — болтали о том – о сем: перебирали детали произошедших событий, сверялись с записями Никиты Аристарховича… в общем, работали, хотя по правде сказать — назвать их болтовню работой было невозможно. Правда, Никита Аристархович еще и делал пометки — новые, основанные на том, что ему рассказывал Можайский, — но и это больше походило на расслабленные посиделки, чем на труд человека, всерьез взявшегося за дело. Вот и разрывался телефон: приятели махнули на него рукой.

Вызов прекратился.

— Значит, ты полагаешь…

— Да: на мой взгляд, это очевидно. Но ты мне вот что поясни… помнишь, еще в самом начале, ты обратил мое внимание на случай с купцом… как бишь его…

— Да-да, был такой: здоровяк, у него сердце не выдержало, и…

— Он самый! Ну так вот…

И снова загремел телефон.

— Вот ведь неугомонные!

— Может, возьмешь?

Сушкин, поднимаясь со стула, скорчил гримасу:

— Придется, пожалуй… какой, однако, настырный попался субъект!

— Давай-давай…

Можайский, ожидая, чтобы Сушкин управился с вызовом, закурил, а сам Никита Аристархович подошел к аппарату и снял трубку с рычага:

— Алло! — не скрывая раздражения, рявкнул он. — Сушкин у аппарата!

И тут гримаса исчезла с лица Никиты Аристарховича:

— Ах, это вы, Вадим Арнольдович! Что? Можайский? Да, у меня…

Сушкин помахал Можайскому рукой, но тот уже и сам поспешил к нему:

— Гесс?

— Он, — ответил Никита Аристархович, передавая Можайскому трубку.

— Да, Вадим Арнольдович, слушаю…

Теперь уже на лице Можайского появилась гримаса:

— Вадим Арнольдович! Помилуйте! Что вы такое говорите?

Из трубки понеслась сбивчивая, эмоциональная речь, но стоявший тут же Сушкин разобрать ее не смог. Однако он смог понять, что Гесс на чем-то явно настаивал, и это что-то вызывало живейшее неудовольствие «нашего князя».

Можайский и впрямь попытался завершить беседу решительно:

— Нет, Вадим Арнольдович, это никак невозможно!

Но из трубки полился новый поток то ли доводов, то ли уговоров. Можайский слушал их, а затем сдался:

— Ну, хорошо… приходите. Только… только я ничего не обещаю!

— Что случилось? — спросил Сушкин, когда Можайский повесил трубку обратно на рычаг. — Чего хотел Гесс?

— Он сейчас сам придет, — буркнул Можайский и вернулся к стулу.

6.

Теперь в гостиной Сушкина сидели трое: сам Никита Аристарховича, «наш князь» и Вадим Арнольдович. Вадим Арнольдович был чрезвычайно взволнован, красен лицом и сбивчив на язык:

— Вы должны… нет, Юрий Михайлович: обязаны мне разрешить!

Гесс, сидя, размахивал руками, отчего тело его покачивалось на стуле, а сам стул, казалось, вот-вот опрокинется.

— Обязаны!

— Но Вадим Арнольдович, — отбивался Можайский, — вы же понимаете: это решаю не я!

— Так объясните Дурново!

— Да как же я ему объясню? За кого вы меня принимаете?

Гесс так посмотрел на Можайского, что стало ясно: если он за кого-то и принимал его сиятельство, то за такую персону, статусу которой позавидовал бы сам Зевс.

— Вы просто не хотите!

Гесс уже едва ли не плакал.

Никита Аристархович наблюдал всю эту сцену с нескрываемым изумлением.

Можайский тяжело вздохнул:

— Да у нас и времени уже не остается…

Гесс встрепенулся:

— Ах! — воскликнул он. — Если дело только во времени, то оно еще есть! Я… вот… изволите видеть…

Рука Вадима Арнольдовича метнулась к внутреннему карману сюртука.

— Что это? — спросил, прищурясь, Можайский.

— Билет!

— Гм… а ну-ка…

Гесс протянул Можайскому билет, а тот принял его и начал рассматривать — и так, и эдак, и со всех вообще сторон, как будто сомневаясь в его подлинности.

— А вот еще…

Гесс вынул из кармана бумажник, а из бумажника пачку каких-то бумаг.

— А это что?

Гесс протянул Можайскому и бумаги.

— Деньги!

— Ну… да: векселя на предъявителя в венецианский банк!

Глаза Можайского, после приключившегося с ним несчастья не знавшие ничего, кроме навечно застывшей в них жуткой улыбки, вдруг помутнели, улыбка заволоклась пеленой, почти погасла. И было это настолько удивительно, что и сам Гесс, и видевший то же самое Сушкин вздрогнули, а по их спинам пробежали мурашки.

— Вадим Арнольдович… — начал было Можайский, но голос его сорвался. — Вадим Арнольдович, дорогой…

Гесс поднялся:

— Юрий Михайлович! Если вы…

Поднялся и Можайский:

— Молчите!

Гесс застыл.

Можайский подошел к телефону:

— Алло, барышня? Сто шестьдесят девять, пожалуйста… Иван Николаевич? Да, это Можайский… да поменялось… вы только не волнуйтесь… тут вот какое дело… — голос Можайского стал твердым. — Гесс едет со мной!

7.

Хлопот по сборам и проводов, разумеется, не было. Поздно вечером, за пару часов до того получившие в Канцелярии новые паспорта Можайский и Гесс, сопровождаемые только Сушкиным и Любимовым — уже назначенным исполняющим должность младшего помощника пристава, — явились на вокзал: к отходившему заграницу поезду.

На перроне было людно. Носильщики не уставали загружать багажный вагон и вагоны первого класса. У вагона, в котором должны были ехать Можайский и Гесс, перетоптывались, разбившись на кучки, пассажиры скромного вида. Табачный дым, смешиваясь с паром, поднимался к навесу.

— Прохладно! — поежился поручик.

— Ничего, — отозвался Сушкин, — в вагоне топят и чай подадут… или нет?

— Не знаю, — усмехнулся Можайский. — Как полагаете, Вадим Арнольдович: в нашем вагоне чай разносят?

Гесс похожим образом усмехнулся и пожал плечами:

— Вот уж не ведаю!

— Юрий Михайлович!

Поручик потянул Можайского за рукав. Сушкин отвернулся: он явно — не спрашивайте, откуда — знал, что последует дальше. Отвернулся и Гесс. Точнее, не отвернулся даже, а немного нервно отошел в сторонку и сделал вид, что роется в карманах в поисках папирос.

— Юрий Михайлович!

— Да? — Можайский, видя общее смущение, насторожился. — Что?

— Здесь… — Поручик сунул руку в карман. — В общем…

— Что? Что?

— Мы подумали…

— Да говорите же! Что еще произошло?

Можайский уже был не насторожен — встревожен. Нам достоверно неизвестно, о чем он думал в этот момент, но того, что произошло в действительности, он совершенно точно не ожидал.

Поручик достал из кармана даже на вид плотно набитый бумажник:

— Мы подумали, что вам понадобятся деньги. Венеция… э… Венеция — это так дорого!

Поручик схватил руку Можайского и сунул ему в ладонь бумажник.

Можайский, не веря своим глазам, держал ладонь — с лежавшим на ней бумажником — протянутой к поручику. Затем пальцы сжались, сжимая и бумажник. Затем бумажник был положен в карман.

Не говоря ни слова, Можайский обнял поручика и похлопал его по спине.

Со стороны паровоза послышался свисток.

— Господа, господа, — тут же засуетился кондуктор, — поезд отправляется! Прошу в вагон! Занимайте места!

Можайский и Гесс пожали Сушкину и поручику руки. Гесс первым прошел в вагон. Юрий Михайлович, уже поднявшись на ступеньку, задержался и, повернувшись к Сушкину и поручику, просто сказал:

— Прощайте, друзья!

И тоже исчез в вагоне.

Кондуктор встал в двери с фонарем в руке.

Поезд тронулся.

Минуту спустя красный хвостовой огонь ушел за изгиб перрона и рельсов и стал невидим.

— Пойдемте? — Сушкин взял поручика под руку.

— Да, пойдемте, — ответил поручик.

Оба они прошли в здание вокзала, а там — на площадь и в коляску.

Ни тот, ни другой еще понятия не имели, что и на их головы вот-вот посыплются приключения!

8.

Как мы уже говорили, в Венеции Можайский — и Гесс, разумеется — с неприятным для себя изумлением обнаружил, что все усилия российских властей отмежеваться от возможных дипломатических затруднений в связи с незаконной деятельностью на территории иностранного государства пошли прахом: в местной газете вышла обширная публикация, посвященная и самому Можайскому, и его профессиональным занятиям, и вставшей перед ним проблемой — необходимостью осуществлять следственные мероприятия за, мягко говоря, пределами его юрисдикции. Инкогнито Можайского оказалось раскрыто, что с первых же минут обернулось настоящей катастрофой.

Во-первых, уже на Санта-Лючии[10] его, что называется, подхватили под белы рученьки, а если точнее — прямо с поезда препроводили в полицейский участок, где ему пришлось дать первые объяснения. Беседа, несмотря на внешнее радушие местных чинов, получилась весьма неприятной для обеих сторон.

Во-вторых, ему определили место жительства. Вместо скромного отеля, в котором он, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание, рассчитывал остановиться, его едва ли не силком препроводили в роскошный палаццо, где — и тоже едва ли не силком — препоручили вышколенной, но уж очень внимательной прислуге. Из этого обстоятельства вытекало совершенно ясно: отправиться куда-либо тайком не получится.

В-третьих, уже с первого же полудня дворец наводнился торговцами разного рода пошлостью, чего сам Можайский на дух не переносил. Есть категория путешествующих лиц, которым покупки дрянных сувениров и даже само общение с торговцами — обсуждение предстоящих покупок — доставляют удовольствие, но Можайский к их числу не принадлежал. Вольно или невольно — как угадать? — венецианские власти устроили ему изысканную, но оттого совсем уж изощренную пытку.

В-четвертых, его разрывали на части приглашениями. Он был засыпан карточками и записками, причем от некоторых отмахнуться было решительно невозможно. Но что еще хуже, он оказался поставлен в положение человека, обязанного давать и ответные приемы. Таким образом, то время, которое могло бы проводиться с пользой, оказывалось выброшенным на ветер!

В-пятых, не приходилось сомневаться: люди, охоту на которых замыслил Можайский, оказались предупреждены о нависшей над ними опасностью, а это означало одно из двух: либо они исчезнут, либо предпримут ответные действия… какие именно? — любой из вариантов представлялся не слишком приятным.

Получалось, что Сушкин — а именно его, как мы помним, подозревал Можайский в предоставлении информации синьору Таламини — оказал Юрию Михайловичу медвежью услугу. Полагая помочь ему в затруднительной ситуации, репортер, напротив, довел ситуацию до полного совершенства. В том смысле, что она, ситуация эта, стала совершенно отчаянной!

На фоне всего этого некоторые несомненные выгоды оказывались несущественными.

Прежде всего, необходимо отметить действия нашего консула в Венеции — действительного статского советника Сунди Ильи Анастасьевича. Поначалу он был поставлен в тупик, но едва опомнился, действовать начал так, что каналы вспенились. Именно вмешательству Ильи Анастасьевича Можайский был обязан тем, что закрытое слушание о его положении его же перспективах закончилось в его пользу, а не высылкой за пределы Италии.

Далее, следует вообще отметить сплоченную работу нашего дипломатического корпуса, предотвратившего самый настоящий и, возможно, самый грандиозный скандал за всю историю наших — и без того непростых — отношений с Итальянским королевством[11]. И тут основная заслуга — собственно Чрезвычайного и полномочного посла Александра Ивановича Нелидова, пользовавшегося большим уважением у римского правительства, и первого секретаря посольства — барона Модеста Николаевича Корфа. Здесь, конечно, не место и не время описывать предпринятые ими шаги, но, пожалуй, стоит сказать, что следствием их явилась зрительная слепота итальянского правительства на нелегальное — да еще и по фальшивым документам! — присутствие в стране иностранного уполномоченного следователя. Разумеется, в тонкостях организации нашей полицейской службы итальянцы не разбирались, и это было только к счастью: трудно сказать, согласились бы они на временную слепоту, если бы знали, что никаким следователем Можайский не был!

И последняя выгода: Можайский смог обеспечивать себя без оглядки на наличные средства. Впрочем, эта выгода ему самому казалась совсем уж незаслуживающей внимания.

Тем не менее — несмотря на сплоченность русских перед внешними неприятностями, — влетело «нашему князю» крепко. Уже вскоре после того, как вся эта, заваренная Сушкиным, каша закипела, он получил телеграмму лично от Дурново:

Знал вскл Достоевский вскл

Можайскому сделалось одновременно и неприятно, и смешно: Иван Николаевич — наверное с тем, чтобы чужие не поняли — весьма причудливо обозвал его идиотом[12]!

А затем последовало развернутое послание, переданное через дипломатическую почту. Приводить его целиком нет никакого смысла, но пару характерных выдержек — можно:

Болван! — писал Иван Николаевич. — Как вы могли настолько бездарно провалиться?

И добавлял:

Ну, погодите у меня! Вернетесь, понюхаете сырости! А покамест примите к сведению: без птичкиной головы уж лучше совсем не возвращайтесь!

Письмо произвело на Можайского сильное впечатление. Он живо представил казематы Петропавловской крепости, и ему сделалось не по себе. Конечно, он понимал, что Иван Николаевич шутит — бросает угрозу, выполнять каковую не собирается. А все же… все же…

— Что вы об этом скажете?

Вадим Арнольдович прочитал и пожал плечами:

— Он и сам понимает, что мы влипли, хотя и не знает, почему. Его угрозы — пустой звук, а вот…

— Да я не об угрозах вовсе! Я о… — Можайский вернул себе письмо и сверился с текстом. — О птичкиной голове. Что вы об этом скажете?

Гесс снова только и сделал, что пожал плечами:

— Постараемся, но вы же видите, как всё пошло… наперекосяк! Добудем ли мы эту голову? Еще вопрос!

Можайский кивнул:

— Вы правы: вопрос.

Обменявшись этими нехитрыми мнениями, Можайский и Гесс разошлись, каждый занявшись своими собственными делами. А почему так — чуть ниже.

9.

Когда Можайского «повязали» на Санта-Лючии, Гесса — по невероятно счастливой случайности — с ним не было. По такой же случайности синьор Таламини в своей статье не обмолвился о Гессе ни словом. Очевидно, Сушкин просто не счел нужным сообщать своему итальянскому респонденту еще и о Вадиме Арнольдовиче. Когда же поезд прибыл на вокзал, Гесс замешкался в вагоне-ресторане: собственно, ресторан уже был закрыт, но русскому путешественнику позволили закончить запоздалый завтрак. Вот так и получилось, что при задержании своего начальника Вадим Арнольдович не присутствовал, а сам факт того, что Можайский задержан, обнаружил, выглянув в окно: в тот самый момент, когда Вадим Арнольдович собирался отправить в рот кусок поджаренной колбаски, Можайский в сопровождении нескольких полицейских прошел по перрону.

Первым побуждением Вадима Арнольдовича было, конечно, бросить всё — колбаску, недопитый бокал легкого красного вина и любезно поглядывавшего из-за стойки стюарда, — чтобы сломя голову помчаться за новостями и собственно невесть куда уводившимся Можайским. Но природный здравый смысл тут же остудил этот порыв, нашептав на ухо очевидную истину: если в пасти оказалась голова, совершенно незачем засовывать в нее же и руки с ногами! Поэтому Гесс спокойно закончил завтракать, а после — с таким же олимпийским спокойствием проследовал в купе, где это олимпийское спокойствие сменилось на мгновение тревогой: исчез не только саквояж Можайского, но и его — Гесса — собственный!

«Что за ** ***?!» — чисто по-русски воскликнул Вадим Арнольдович, однако и теперь здравый смысл пришел ему на выручку. — «А!» — пробормотал Вадим Арнольдович. — «Понимаю!»

Он и в самом деле всё понял правильно: Можайский, спасая своего помощника от задержания, прихватил и его саквояж — в надежде, что вошедшая в пословицу небрежность итальянских полицейских и на этот раз немножко затмит им разум и не позволит увязать два и два. Можайский решил, что если саквояж Гесса оставить на месте, то уже сразу возникнет вопрос о спутнике. Но если саквояж Гесса взять, как ни в чем не бывало, с собой, то полицейские решат, что в купе Можайский ехал один. Так и вышло: любезный капитан, помогая принчипе с багажом, не удосужился расспросить поездную обслугу о количестве путешественников.

Гесс остался на воле!

«Но что теперь?» — подумал Вадим Арнольдович.

И решил:

«Отправлюсь-ка я в тот самый отель, о котором говорил Юрий Михайлович!»

Как выяснилось чуть позже, решение было правильным: оно соответствовало тому, чего от Гесса ожидал Можайский.

10.

Отель, в который въехал — или вплыл? — Вадим Арнольдович, находился в месте весьма примечательном, но давно уже пришедшем в упадок. Здание — некогда весьма импозантный особняк — с трех сторон окружалось водой: двумя каналами и речкой. Выглядело это чарующе, но… внешняя штукатурка здания давно не обновлялась, выходившая на речку стена имела явные признаки разрушения, с кровли местами исчезли декоративные балясины — любимое украшение эпохи Возрождения и всех тех, кто подделывается под ее стилистику.

Внутренние помещения, отведенные под номера, оказались подстать внешнему облику дома: сырые, плохо вентилируемые, обставленные скудно и мебелью настолько ветхой, что на тот же стул было страшно присесть, а кровать, казалось, не выдержит и первой на ней ночёвки. Реальность, разумеется, оказалась не настолько пугающей — мебель держалась вполне себе уверенно, — но мрачное впечатление убогости это ничуть не сглаживало.

Синьору Джессу — так, взглянув на его паспорт, Вадима Арнольдовича тут же окрестил портье — позволили выбирать: отель не мог похвастаться обилием постояльцев. Собственно, постояльцев-то и было всего — одна престарелая супружеская пара из Швейцарии и один совсем молоденький студент-англичанин. Гесс выбрал номер на первом этаже и окном выходивший на единственную «сухую» сторону — в улицу, сухопутной дорогой соединявшую отель с остальным городом. Соображение, согласно которому Гесс поступил именно так, было очень простым: так можно было незаметно ускользнуть и незаметно же вернуться.

В отеле не было телефона. Это обстоятельство поначалу огорчило Вадима Арнольдовича, но затем он просто махнул на него рукой: с кем ему было связываться по проводам? Что же до Можайского, то князь, очевидно, найдет способ коммуникаций — как только освободится, разумеется.

Разумеется, так и получилось.

Уже к вечеру, когда небо над Венецией — дотоле серое — пошло черными и багровыми пятнами, Гесс получил первую весточку:

Флориан. Если можете — прямо сейчас. Если не можете, постарайтесь в течение часа. Буду за столиком не один. Не подходите: возьмите другой столик, наблюдайте и ждите. Смотрите в оба: полагаю, вам будет на что полюбоваться.

М.

Записку доставил какой-то неопрятного вида мальчишка, сразу же потребовавший с Вадима Арнольдовича деньги:

— Soldi, soldi! — требовал он, вытянув к Вадиму Арнольдовичу ладошку.

А когда Вадим Арнольдович, порывшись по карманам, положил в нее несколько монеток достоинством по пять чентезимо[13] — он сам получил их ранее в ресторане поезда, — скорчил недовольную рожицу:

— Taccagno![14]

— Ступай, ступай, малыш! — ответил, нимало не смутившись, Гесс.

Мальчишка сплюнул и удалился.

11.

Войдя в кафе, Гесс неприятно поразился царившей в нем атмосферой.

Поначалу, попроси его кто-нибудь об этом, он даже не смог бы эту атмосферу охарактеризовать — по крайней мере, внятно, — но уже через минуту он понял, что именно его так смутило: разнузданность под маской благочиния! Впрочем, и такое определение было бы слишком расплывчатым, но лучшего на ум не приходило.

Практически все столики были заняты: парами, компаниями, одинокими посетителями. На первый взгляд, ничего необычного и уже тем более странного в этом не было, но стоило приглядеться, как становилось ясно: все эти пары и компании состояли исключительно из сводников и сведенных, а посетители, пока еще не нашедшие пару, постреливали взглядами по сторонам так, что становилось не по себе.

«Вот тебе и Флориан!» — подумал Гесс, отыскивая свободное местечко[15].

Это мысленное восклицание вполне укладывалось в психологию Вадима Арнольдовича, и вообще достаточно чопорного, и не привыкшего, в частности, к обилию женщин в публичном месте: в России такого рода заведений, как это венецианское кафе, было еще сравнительно мало… да что там — мало! В столице если такое и было, то разве что одно-единственное, на Невском, да и то: даже в нем такого явного стремления, придя в одиночку, уйти под ночь не одному, не наблюдалось!

«Публичный дом, да и только!» — оформил Вадим Арнольдович новую мысль. — «Однако!»

Но было — строго между нами — и кое что еще, что, помимо непривычной атмосферы, смутило Гесса. Как ни стыдно было бы в этом признаться, но причина лежала на поверхности: одежда. Да: Вадим Арнольдович, не ожидавший ничего подобного, оказался неподобающе одет!

Вообще, готовясь к выходу — а времени, как мы помним, у него было совсем немного, — Вадим Арнольдович достаточно критично отнесся к своему костюму. Дорожное платье, которое всё еще — на момент получения записки от Можайского — было на нем, он переменил на вполне добротную «тройку»: темный однобортный пиджак, брюки в полоску, жилет на пяти пуговицах. Сорочка была белоснежной и с отложным воротником. Галстук — неброский. Довершали картину котелок и довольно внушительного вида трость: с такими в Европе уже почти не ходили; разве что в сельской местности еще можно было такие встретить — у прогуливавшихся господ и безлошадных коммунальных врачей.

Этот костюм смотрелся хорошо. Но — не в Флориане!

Едва Гесс переступил порог, в его глазах запестрело: краски, искры, оттенки струились со всех сторон и, подступаясь к Вадиму Арнольдовичу, словно бы в изумлении замирали — это что еще за явление?

Едва Гесс переступил через порог, он понял: в своем добротном, но мрачноватом костюме он выглядел пугалом для собравшихся в кафе людей и, что еще хуже, выделялся из их среды так же, как на свадьбе выделялся бы зашедший на рёв баяна могильщик. Это второе обстоятельство било по нервам и заставляло ежиться.

«Вот попал!» — в очередной раз подумал Гесс, сумрачно констатируя очевидное. — «Этак не я в наблюдателях окажусь, за мной наблюдать не устанут!»

Но делать было нечего: найдя местечко, Вадим Арнольдович присел и начал — уже более внимательно — осматривать помещение.

— Коза дезидера?[16] — отвлек его немного насмешливый голос.

Гесс поднял взгляд и встретился им с и вправду смеявшимися глазами официанта. Это было довольно обидно, но понять официанта не составляло труда: не каждый день увидишь в заведении такого посетителя!

— Кофе! — буркнул Вадим Арнольдович и поспешил отвернуться.

— Э тутто куи?[17] — не удержался официант.

— Всё! — зло прошипел Вадим Арнольдович, не поворачивая головы.

Официант щелкнул каблуками — в этом Вадиму Арнольдовичу тоже послышалась насмешка — и удалился.

«Черт знает что такое!»

— Что вы, синьор! Антонио — превосходный малый!

Вадим Арнольдович повернул голову и едва не вскрикнул от ужаса: к его столику подошла — и руку в атласной перчатке уже положила на спинку свободного стула! — разодетая в цветастые шелка матрона.

— Антонио — мастер на все руки и прыток… если вы понимаете, о чем я!

— Сударыня, — начал Гесс, но его язык отказывался работать должным образом. — Сударыня…

— О, синьор! Не смущайтесь! — матрона сделала движение сесть.

И вот тогда к Вадиму Арнольдовичу вернулась уверенность:

— Не сметь! — воскликнул он. — Убирайся!

Матрона на мгновение опешила, а затем, привлекая к столику всеобщее внимание, разразилась воистину площадной бранью. По залу полетели смешки.

— Гварда!

— Гварда![18]

Но Гесс уже полностью оправился от первых впечатлений и снова стал самим собой: к нему вернулась не только уверенность, но и определенная властность — всё-таки он был из России, страны, как известно, господ! Да и служба в российской полиции наложила свой отпечаток на его характер…

Гесс решительно поднялся из-за стола и, схватив матрону под локоть, поволок ее на выход. Матрона визжала и отбивалась, но сил противостоять закаленному систематическими занятиями в полицейском спортзале Вадиму Арнольдовичу у нее, разумеется, быть не могло. Очень скоро она оказалась снаружи, тогда как Вадим Арнольдович остался внутри.

Его возвращение за столик можно было назвать триумфальным: в зале царила мертвая тишина. Смолк даже дотоле пиликавший что-то оркестр. Все взгляды были устремлены на него, а он — усмехнувшись открыто и даже презрительно — пальцем поманил другого официанта — Антонио видно не было — и приказал стремительно подбежавшему человеку:

— Десерт к кофе на ваше усмотрение! И поживей!

— Си, синьор!

Официант улетел исполнять.

— Ну-с, — Вадим Арнольдович уже не думал про себя, а говорил вслух, — теперь можно и осмотреться!

12.

Можайского он обнаружил сидевшим почти в самом центре зала в компании двух пестро одетых господ и трех не менее пестрого вида девиц. Девицы, впрочем, производили сравнительно приятное впечатление: то ли их ремесло еще не успело на них отразиться, то ли они и не были профессионалками. Тем не менее, Вадим Арнольдович был удивлен: не тем, конечно, что его начальник оказался в компании девиц — эка, в общем-то, невидаль! — а его обликом в целом: его сиятельство своими одеждами настолько походил на местную шутовскую публику, что оторопь брала!

— Ну и ну!

Тем временем, Можайский и его спутники открыто смотрели на Гесса и, посмеиваясь, обменивались шутками — явно на его, Гесса, счет.

Вадим Арнольдович нахмурился.

И вдруг из-за столика Можайского послышался совсем уж громкий смех:

— Прего, прего! — восклицал один из спутников князя, а одна из девиц даже захлопала в ладоши.

Можайский позвал официанта. Тот подошел, выслушал, закивал головой и — с улыбкой — отправился за заказом. Через минуту он вернулся с помещенной в серебряное ведерко бутылкой шампанского, бумагой, пером[19] и чернильницей.

Можайский принялся что-то писать, а его спутники склонили к нему головы, заглядывая в листок. На их лицах появилось недоумение, но Можайский тут же вновь развеселил их комментариями.

— Сплендидо!

— Маньифико!

Официант принял небрежно сложенную пополам бумагу и понес ее — с бутылкой в ведерке — к столику Гесса. Вадим Арнольдович прищурился.

— Синьор! — торжественно провозгласил официант, подавая послание. — Позволите открыть бутылку?

— Окажите любезность!

Откуда-то появился еще и бокал, официант негромко хлопнул пробкой и наполнил его. Гесс же погрузился в чтение.

А вы, я посмотрю, молодец! Не растерялись. Признаюсь, я уже и не знал, как с вами связаться, но повод вы подали великолепный! Мои спутники — на них не обращайте внимания: один из них — аристократико локале[20], а второй — полицейский агент — уверены, что в этой записке я высмеиваю ваше поведение… синьоры и синьоры любят пошутить!

Так вот, милый Вадим Арнольдович: обстановка, в которую мы с вами угодили, крайне напряженная. Я нахожусь под постоянным наблюдением, поэтому свободно действовать можете только вы. Прямо сейчас возьмите на заметку сидящего слева от вас — через стол — господина: полагаю, он покажется вам знакомым, а если нет — не беда. Просто следуйте за ним, когда он покинет кафе. Проследите, куда он направится и, по возможности, установите его местожительства.

Далее. Гостиница Сан Галло находится здесь же, поблизости: буквально в двух шагах от площади, прямо за прокурациями. Меня заверили, что никаких русских в ней нет, равно как нет, получается, и Молжанинова, но вы проверьте это. Только будьте осторожны: дело нешуточное. Придумайте что-нибудь со свойственной вам, в чем я убедился, находчивостью. Чувствую, нас решили поводить за носы!

И последнее на сегодня: сейчас подойдите к моему столику и учините что-нибудь вроде скандала — это будет ожидаемой реакцией, без каковой сопровождающий меня полицейский может что-нибудь заподозрить. Вы понимаете: итальянцы и сами настолько горячи, что и во всех других ожидают увидеть такую же горячность.

Связаться со мной вы сможете вот по такому адресу: палаццо Мантони. Но сделайте это только при самой настоятельной необходимости. Если ее не будет, ждите моих инструкций: я найду способ — навроде того, посредством которого вы уже получили мою записку в вашей собственной гостинице.

Ну, с Богом! Действуйте!

Вадим Арнольдович тщательно — на множество кусков — порвал листок и поднялся. Официант — не переставая, впрочем, улыбаться — благоразумно отошел от столика на шаг.

— Синьор? — спросил он Вадима Арнольдовича.

— Моменто! — покосился на официанта Вадим Арнольдович и взял в руку бокал.

Далее последовала возмутительная сцена: Гесс — с бокалом в руке — проделал — не спеша, под любопытными взглядами посетителей кафе — путь до столика Можайского и встал подле него, совершив церемонный полупоклон.

— Эгреджио синьоре![21] — сухо вымолвил он. — Вы нанесли мне оскорбление, что совершенно недопустимо для порядочного человека. Полагаю, вы не откажетесь встретиться со мною завтра…

Вадим Арнольдович деланно запнулся и перевел оледеневший взгляд на того, кого он посчитал — из двоих спутников-мужчин Можайского — полицейским агентом:

— Где у вас тут принято стреляться?

Агент — если только это и вправду был агент — поперхнулся:

— Стреляться? Стреляться? — затараторил он. — Почему стреляться?

— А вот почему! — ответил ему Гесс и выплеснул в лицо Можайского шампанское.

Шампанское, впрочем, в лицо его сиятельству не попало: уж очень ловок оказался Вадим Арнольдович, вроде бы и проделавший всё, что было необходимо, но так, что жидкость и брызги по большей части оказались просто на столе.

Можайский, отряхиваясь салфеткой, встал. Его всегда мрачное лицо сделалось настолько зловещим, что тут же — не медля ни секунды — на Можайского навалились оба его спутника, также повскакивавшие из-за стола.

— Стойте, стойте! — кричал один.

— Остановитесь! — вторил другой.

Девицы хлопали ресницами, но — это было очевидно до смешного — без всякого страха.

Можайский высвободился из объятий:

— Но, господа! — «возмутился» он. — Вы же видите: мне нанесено страшное… нет: чудовищное оскорбление! Такое только кровью смывается! Не знаю, как у вас, а у нас в России…

— К черту Россию! Синьор извинится! — агент — или это был не агент? — умоляюще посмотрел на Вадима Арнольдовича. — Синьор! Мы просто пошутили! Примите наши самые искренние извинения! Вы — настоящий продэ[22]! Прошу вас, извинитесь и вы перед эцелендза! Шампанское в лицо — это уже слишком!

Гесс насупился, но внимательный наблюдатель смог бы заметить в глубине его глаз неосторожные смешинки. К счастью для Вадима Арнольдовича, внимательных наблюдателей в компании Можайского не нашлось.

— Так вы что же: тоже из России? — спросил Можайского Вадим Арнольдович.

Можайский мрачно кивнул:

— Как видите… сударь!

— А почему вас называют эцелендзой?

— Позвольте представиться: князь Юрий Михайлович Можайский!

— Ах, князь… Можайский… позвольте: это не вы ли — тот самый полицейский, о котором в столице ходят разные байки?

— Байки? — не понял агент. — Что такое байки?

— Раконти[23], — пояснил Гесс.

— А! Раконти! Понял! Понял! Но ведь это замечательно!

— Куда уж лучше! — буркнул Можайский и протянул Вадиму Арнольдовичу руку. — Мир?

Вадим Арнольдович согласился:

— Мир!

— Браво!

— Браво!

— Присоединяйтесь к нам!

— Нет, господа, извините: я уж как-нибудь за собственным столиком посижу!

Вадим Арнольдович — однако улыбнувшись на прощание — отошел от Можайского и венецианцев и вернулся к себе.

Никто и не заметил, что Можайский-то представился, а вот Вадим Арнольдович — нет!

13.

«Кто бы это мог быть?» — думал Вадим Арнольдович, поглядывая на человека, сидевшего через столик от него.

Этого человека, несмотря на заверения Можайского, он не узнал. Более того: человек этот и просто знакомым ему не показался!

«Ничего не понимаю…» — думал Вадим Арнольдович, перебирая лица в собственной памяти.

Между тем, человек — полный, барственный, совсем не похожий на венецианца или итальянца — поманил к себе официанта и громко, не стесняясь собственного голоса, попросил счет.

«А ведь он — русский!» — тут же решил Вадим Арнольдович, услышав и акцент, и характерное пренебрежительное отношение к правилам чужого языка. — «Несомненно русский!»

Человек рассчитался и поднялся из-за стола. Вадим Арнольдович тоже подозвал официанта.

Еще через минуту оба — незнакомец впереди, Гесс следом — оказались на площади.

«Куда теперь?»

Человек, казалось, тоже сомневался: он огляделся по сторонам, приметив при этом и Гесса, но не моргнув и глазом; покусал губы, как бы размышляя, а затем вернулся в галерею прокураций и пошел по ней, не обращая на следовавшего за ним Гесса никакого внимания.

Из галереи человек свернул в узенький проход, рассекавший здание и соединявший площадь с крошечным мостком через речушку, названия которой Вадим Арнольдович не знал. Перешел, поднявшись по ступеням, через мостик и вошел в невероятно узкую улочку, на первом же из зданий которой Вадим Арнольдович приметил табличку с названием моста, но, как ни странно, не речушки — Cavalletto.

«Художники тут что ли обитают?»[24] — подумал Гесс, втискиваясь следом за незнакомцем в темный проход.

На слежку это уже никак не походило: укрыться было негде ни тому, кого преследовали, ни тому, кто следил. Гесс и незнакомец так и шли друг за другом и на виду. Впрочем, Гесс начал подозревать, что незнакомец и не видит в нем, в Гессе, преследователя, очевидно, принимая его за простого спутника, которому тоже нужно в эти места.

А потом улочка раздалась вширь, и оба оказались на миниатюрной площади. Незнакомец остановился и снова начал озираться. Остановился и Гесс. И тоже начал озираться, делая вид, что тоже пребывает в недоумении.

— Скузо, синьоре…

Гесс вздрогнул: озираясь по сторонам, он и не заметил, как незнакомец решительно шагнул к нему.

— Скузо, — повторил человек, — театро… э…

Гесс, пораженный, смотрел на человека во все глаза. Рука того метнулась к кармашку на груди: на свет показался сложенный листочек. Человек развернул его и прочитал:

— Театро Сан Галло… это здесь?

— Понятия не имею! — ответил Гесс, от изумления даже отступив на шаг. — Театр? Вы уверены?

— Да вот: смотрите сами!

Человек протянул Гессу бумажку. Гесс принял ее и действительно прочитал:

San Marco, campo San Gallo, teatro San Gallo.

— Так это что же: и есть площадь Сан Галло? — воскликнул Гесс, возвращая бумажку.

— Ну… да… очевидно!

Незнакомец завертел головой, и Гесс — вместе с ним.

— Чертовы макаронники! — выругался незнакомец. — Хоть бы один указатель повесили!

— Венецианцы — не макаронники, — машинально поправил Гесс, в глубине души, однако, полностью согласный со своим удивительным «подопечным».

«Может, Юрий Михайлович ошибся?»

— Какая разница! — парировал человек. — Где мы, черт побери? Вы можете это сказать?

— Нет!

Незнакомец шагнул в сторону и задрал голову:

— А это еще что такое?

Гесс последовал его примеру и обнаружил, что здание, своею боковой стеной составлявшее улочку, с портала оказалось чем-то вроде церкви… или и вправду церковью?

— Ad majorem Dei et…

— Maria…

— Да вот и крест!

Крест и в самом деле примостился сбоку, на щипце, почти неразличимый.

— Про церковь мне ничего не говорили! — пожал плечами незнакомец.

— А что вы вообще здесь делаете? — напрямую брякнул Гесс.

— Вы не поверите! — незнакомец не насторожился, не подумал увиливать, не задал Гессу встречный вопрос: он просто начал фонтанировать объяснением! — Вы не поверите! Еще неделю назад я мирно проживал в своей квартире на Васильевском острове, никого, что называется, не трогая и полагая в душе, что и меня трогать никто не собирается! Но третьего дня я получил письмо с вложенной в него вот этой запиской…

Человек опять протянул Гессу ту самую бумажку, на которой был написан адрес.

— В письме один хорошо знакомый мне человек — знакомый по прежней жизни…

Вадим Арнольдович навострил уши: «По прежней жизни? Гм-гм… А может, Юрий Михайлович и не ошибся?»

Человек как будто уловил мысль Вадима Арнольдовича и пояснил:

— Я познакомился с ним по службе. Мой полк тогда находился в Афганистане…

— Кальберг! — закричал, хватая человека за руку, Гесс. — Кальберг!

Человек отшатнулся:

— Кальберг? — переспросил он. — Почему Кальберг? Впрочем, барона я тоже знаю, но…

Вадим Арнольдович заметил, что в первый раз за всё это время во взгляде незнакомца появилось выражение недоверия и даже чего-то похожего на испуг.

— Послушайте! — отступая еще на один шаг, требовательно произнес незнакомец. — А вы-то, собственно, кто такой? Это ведь вы учинили скандал в кафе? А потом… потом я заметил вас и на площади![25] Вы следите за мной?!

Вадим Арнольдович растерялся: как быть?

— Отвечайте!

Незнакомец смотрел на Вадима Арнольдовича в упор, и взгляд его был грозен. То добродушие, которое свойственно облику многих русских, вот только что еще пребывавших в сытой уверенности своего превосходства над окружающим миром, испарилось без следа. Незнакомец теперь походил не на барственного увальня, а на готового отчаянно защищаться солдата. Вадим Арнольдович приметил то, что ускользнуло от его внимания при первой оценке: осанка незнакомца выдавала в нем отставного военного, причем, похоже, в немалом чине.

Это наблюдение вполне соответствовало и замечанию незнакомца о службе в полку.

— Минутку! — попросил тогда Гесс. — Минутку! Я вам не враг. Я… как бы это сказать…

— Уж говорите как есть!

— Я — полицейский, — признался Гесс.

Послышался вздох облегчения:

— Полицейский? — на всякий случай уточнил незнакомец. — То есть — наш, русский?

Вадим Арнольдович кивнул:

— Васильевская полицейская часть. Старший помощник участкового пристава…

— Можайского!

Внезапно незнакомец широко улыбнулся и вновь — уже без опаски и с прежним своим безобидным видом — приблизился к Вадиму Арнольдовичу.

— Ну конечно! — едва ли не проворковал он. — Как же я сразу вас не узнал?

Гесс растерялся еще больше:

— А вы должны были меня узнать?

Незнакомец рассмеялся:

— Да вы, голубчик, меня совсем не слушаете! Говорю же: я проживаю на Васильевском острове! Ну, посмотрите на меня!

Гесс всмотрелся, всё еще ничего не понимая: ведь он уже «производил осмотр», но так и не узнал этого человека!

— Не узнаете?

— Нет.

— Давайте вернемся в кафе, — предложил человек и, не дожидаясь согласия, начал протискиваться обратно в улочку.

— Эй! — закричал Гесс. — Подождите!

Человек обернулся:

— Да полноте! Идите за мной! Не знаю пока, что вы тут с Можайским затеяли, но, кажется, это интересно!

— Но…

Человек махнул рукой и бодро зашагал по улочке. Вадиму Арнольдовичу не оставалось ничего, как следовать за ним.

«Фантасмагория какая-то, честное слово!» — подумал он.

А затем подумал и вот еще что:

«У Юрия Михайловича глаза на лоб полезут!»

14.

Можайского, однако, в кафе уже не оказалось: и он, и вся его компания, еще минут десять назад сидевшие во Флориане, уже ушли.

Официант — тот самый Антонио — при виде возвратившегося Гесса выразил радостное удивление. Другой официант, увидев всё еще таинственного для Гесса незнакомца, тоже удивился и тоже радостно. Оба этих официанта стремглав бросились к нашей парочке, наперебой предлагая столик.

— Тише, тише! — взмолился незнакомец. — Вы нас на куски порвете!

— Еще кофе?

— Еще шампанского?

— Еще десерта?

— Никаких дам?

Гесс и незнакомец переглянулись и разом расхохотались:

— Бардак, ведь правда? Ну чистый ведь бардак!

— И не говорите!

Оркестр — очевидно, в нем тоже заводилой был какой-нибудь радостный чудак — прервал неспешно-романтичное треньканье и выдал вдруг несчастного ди Луну из Трубадура Верди.

Гесс перестал смеяться и поморщился:

— Совсем рехнулись![26]

Официанты — по-прежнему оба — подхватили своих обожаемых клиентов под руки и чуть ли не силой проводили за свободный столик.

— Моменто!

— Моменто!

— Интересно, что они задумали?

— Какую-нибудь глупость очевидно!

Так оно и оказалось: пару минут спустя на столик оказались водруженными какие-то совершенно невероятные блюда на до вульгарности роскошной посуде. Но самый «изыск» представлял собою торт, при взгляде на который становилось страшно. Даже при самом беглом осмотре становилось ясно, что в это творение кулинарии кондитер намешал десятки ингредиентов, большинство из которых между собою не сочетались вовсе, либо сочетались плохо.

— Как хотите, — сказал Вадиму Арнольдовичу незнакомец, — но я это есть не буду!

— Я тоже! — согласился Гесс. — Подозреваю, что эта… гм… конструкция — из завалящих. Ее всучили нам, чтобы покрыть убытки!

Незнакомец кивнул:

— За идиотов принимают, ясно!

— Вот именно!

Поскольку Гесс и незнакомец говорили между собой по-русски, официанты из их обмена репликами не поняли ни слова. Они продолжали улыбаться, суетиться, навязывать услуги и, в конце концов, так надоели, что Гесс не выдержал:

— Оставьте нас в покое! — прикрикнул он на обоих. — Дайте нам спокойно поговорить!

Антонио — по виду — обиделся: надулся и тут же отошел.

Тот, что постарше и более опытный, сделался сама любезность и тоже через мгновение удалился: с полупоклоном от себя и несколькими лирами — от «русских путешественников».

— Теперь-то мы можем поговорить?

— Да, пожалуй… Итак: что вы мне хотели рассказать?

15.

— Прежде всего, позвольте представиться, а то ведь неудобно получается! — незнакомец улыбнулся. — Вы представились, а я до сих пор — нет.

Гесс навострил уши.

— Анутин Владимир Львович, генерал-майор в отставке.

Гесс невольно привскочил со стула:

— Анутин!

Владимир Львович снова улыбнулся:

— Ну, слава Богу: хотя бы фамилию мою вы знаете!

Гесс — медленно, пристально глядя на генерала — уселся обратно на стул:

— Вы — брат Константина Львовича?

Владимир развел руками:

— Конечно.

— Какой ужас! То есть… я не это хотел сказать…

Гесс покраснел.

— Полноте: то — дела уже минувших дней. Но теперь вы понимаете, почему я уединился в своей квартире на нашем благословенном острове[27] и в сердце своем надеялся, что никому до меня не образуется дела!

— Понимаю[28].

Владимир Львович помешал ложечкой в чашке.

— Однако несколько дней тому назад — я уже вам это говорил — мне передали послание от человека, которого я некогда неплохо знал: в те времена, когда мой полк стоял в Афганистане… не в том, конечно, смысле, что это я командовал полком, а в том, что я служил в нем.

— Да-да, я понимаю… — Гесс слегка наклонился вперед. — А бой на Кушке? Вы в нем принимали участие?

Во взгляде Владимира Львовича появилось выражение удовольствия:

— Да, конечно! Славное было дело!

— А Кальберг?

— И снова он! — выражение удовольствия исчезло из взгляда Владимира Львовича, Владимир Львович нахмурился. — Почему вы все время так и норовите увязать меня с этим человеком?

Гесс, что называется, всплеснул руками:

— Понимаете, он вот где у нас!

— Нет, не понимаю: я-то здесь причем?

Пришлось рассказать Владимиру Львовичу всё.

Владимир Львович выслушал и кратко резюмировал:

— Мерзавец! Впрочем, я всегда это знал!

Гесс осторожно спросил:

— Вы узнали Кальберга еще там… при Кушке?

Владимир Львович покачал головой:

— Нет. Кальберг у нас не появлялся. Но позже… ну, как — позже? — сам себя поправил Владимир Львович. — Где-то через несколько дней распространились слухи об участии на противной стороне какого-то поляка. Экстремиста, как модно было тогда говорить. Или националиста, что выражало суть точнее. Имени его не знали, но сама природа слухов такова, что прямые домыслы в них частенько идут рука об руку с правдой. А правда заключалась в том, что этому поляку имя все-таки присваивали. Только не Кальберга, а что-то очень похожее, но это что-то похожее, разумеется, в списках генерал-губернаторства[29] не значилось. Вот тогда бы еще прислушаться к слухам, провести параллели, но… вы же знаете, Вадим Арнольдович, как это у нас бывает: разгильдяйство у нас в крови, а если еще и кровь бурлит одержанной победой, то и вовсе каждый на всё кладет с большим, уж извините, прибором!

Гесс вздохнул:

— Это так!

— Вот поэтому-то подлинное имя поляка и не выяснили по горячим следам. А позже… позже уже и дела до него никому не стало. О нем попросту забыли: навалилось множество других дел — одно другого требовательней. Мы занимались и войной, и дипломатией, и снабжением, и торжествами, и строевыми работами… как завещал Суворов? — тяжело в учении, легко в бою! И то, что бой — один из многих — выигран вот только что, никак не означает, что учения можно забыть.

Гесс, как человек гражданский, вежливо покивал головой, мало, однако, понимая, насколько тяжело приходилось нашим войскам.

— За всей этой суетой, — продолжал, между тем, Владимир Львович, — многое повылетало из наших голов и из моей — в том числе, пусть даже моя собственная голова в то время была намного моложе!

Владимир Львович — теперь ему было лет около пятидесяти — опять улыбнулся, но на этот раз немножко грустно:

— Да… и волос седых тогда еще не было, и морщин — поменьше, и… а уж стройным каким я был — заглядение! Вы не поверите, глядя на меня сейчас, но тогда меня считали красавцем! В нашем полку только Венечка Заболоцкий — он тогда поручиком был — мог со мною тягаться по части… ну, по этой самой части!

Глаза Владимира Львовича задорно блеснули, ясно указывая Гессу на то, что и теперь отставной генерал-майор не утратил интереса к особам противоположного пола.

Гесс окинул взглядом раздобревшего, отяжелевшего, местами обвисшего, но именно на этом фоне отличавшегося броско-безупречной осанкой и отменной выправкой Владимира Львовича и даже немного позавидовал ему:

— Охотно верю… но что же дальше?

Владимир Львович спохватился:

— Бога ради простите, Вадим Арнольдович… воспоминания… значит, так. Примерно через год я краем уха услышал одну занимательную беседу, свидетелем которой мне быть никак не следовало. Да я, собственно, свидетелем и не был: краем уха — это буквально. Я проходил мимо штаба и у завалинки остановился поправить портупею. Окно оказалось открытым, и я услышал… говорили трое, но только один из голосов я узнал: это был наш командир. Кем были двое других, я не знаю и ныне.

«Вы уверены?» — спрашивал баритон.

«Абсолютно!» — отвечал командир.

«Но как он оказался здесь?» — это уже спросил второй незнакомец.

«Да я-то почем знаю?» — командир.

«Но он же должен был вам рассказать!»

«Да ведь я и говорю: его рассказ показался мне странным. Барон явно что-то темнил и не договаривал. Зачем иначе я вас вызвал?»

Баритон:

«Ерунда какая-то!»

Второй:

«Кальберг весьма состоятелен и делает большие успехи в обществе. Но он — не хлыст. За ним…»

— Тут я достаточно оправился и ушел. Но имя — Кальберг — запало мне в душу. Где я его уже слышал? Этим вопросом я промучился до вечера, а ночью, когда я без сна ворочался на постели, меня осенило: да ведь не о Кальберге я слышал! А о том — о поляке, но имя поляка уж очень похоже звучало! Не один ли и тот же это человек?

— И вы рассказали…

— Нет, — Владимир Львович досадливо поморщился, — не рассказал. Наутро я уже обо всем забыл. А когда вспоминал — временами на меня накатывало, — то снова и снова что-нибудь да мешало мне. А потом и время ушло, и вспоминаться всё это стало реже и реже.

— Понятно…

— Увы. Но когда Кальберг пошел в гору и превратился… ну, вы и сами знаете: в эдакого спортсмена-аристократа — лошади, автомобили, рекорд за рекордом… В общем, когда его именем запестрели газеты, память вернулась ко мне. Я навел кое какие справки и выяснил: ничтоже сумняшеся, этот человек рассказывает байку о своем участии в бое при Кушке! Якобы он оказался в нашем расположении случайно — с экспедицией географической! — но так как армии пришли в движение, деваться ему было некуда, и он тоже был вынужден драться! Дерзость… да что там — наглость этого человека меня поразила: ведь еще немало и в жизни, и в здравии оставалось свидетелей: как же он не боялся, что его разоблачат? А потом я понял: уж очень недосягаемым он стал; его круг общения настолько разошелся с кругами тех, кто мог бы его поставить на место, что и бояться ему было совершенно нечего!

— Но на этот-то раз вы…

— Нет.

— Да как же?

Теперь уже вздохнул Владимир Львович:

— На меня обрушились семейные бедствия. Мой брат…

Гесс побледнел:

— Извините, я не подумал…

— Ничего, ничего… — Владимир Львович взялся за чашку с остывшим кофе и сделал глоток. — Мне тяжело пришлось. Да и не только мне: всем, кто знал моего брата и сочувствовал ему. Тут уж, вы понимаете, не до разоблачений какого-то проходимца… а потом — эта история с племянницей. Она окончательно выбила меня из колеи, и я плюнул на всё: да пропади оно всё пропадом! К сожалению, уехать из города я не мог — финансы не позволяли, — вот и заперся у себя в квартире, быстро превратившись в отшельника, в бирюка!

— А письмо?

— Да: пришло письмо.

— От кого? — Гесс снова наклонился вперед, ожидая откровения. — Вы так и не назвали имени!

Владимир Львович пожал плечами:

— Я уже говорил: от старого знакомца.

— Это я слышал… но что за знакомец-то?

Владимир Львович прищурился:

— Хороший человек. Я знал его со времени службы в полку, хотя сам он у нас и не служил.

— Как так?

— Очень просто. — Владимир Львович допил кофе и сделал знак официанту. Антонио — он, видимо, решил исправить свою давешнюю оплошность с чаевыми и первым поспешил к столику — принес новые кофейник и сливочник, а старые прибрал. — Очень просто, — повторил Владимир Львович, наполняя чашку. — Его прикомандировали к нам от хозяйственной части. Был он тогда еще совсем молодым человеком и находился в учении. Отец похлопотал — вы же знаете, как это у нас бывает: со связями и с деньгами многое можно совершить в обход существующих правил… да, так вот: отец похлопотал и сына пристроили — на год, кажется — в унтер-офицерскую должность…

— Фурьером что ли?

Владимир Львович поморщился:

— Да нет: каким еще фурьером? При полковом штабе помощником военного чиновника.

— Ах, вот как! И?

— Вообще, конечно, мы поначалу восприняли такое назначение в штыки: какой-то молодчик невесть через кого с перспективой производства в офицеры — при том, что в нашем полку имелись собственные кандидаты… полк-то наш был боевой, мы друг за дружку — вот как стояли!

Владимир Львович скрестил пальцы, показывая крепость уз.

— Понимаю!

— Но черт оказался не настолько страшен, каким его намалевало наше воображение. Новый назначенец явился и… быстро пришелся ко двору. Был это милейший юноша… ну, не юноша уже, конечно, но славный паренек. Представляете? — художник!

Гесса буквально подбросило на стуле:

— Художник?! — вскричал он.

— Именно! — подтвердил Владимир Львович, весьма довольный реакцией своего собеседника. — И неплохой, должен вам заметить. По части своих новых обязанностей он не знал вообще ничего и не особенно в них вникал…

— К удовольствию чиновника, полагаю… — пробурчал Гесс, глядя на Владимира Львовича во все глаза.

Владимир Львович хмыкнул:

— Не без того!

— Прошу вас, дальше!

Во взгляде генерала появилось сдержанное удивление:

— Э, молодой человек! Да вы никак уже знаете, о ком я говорю?

— Возможно!

— Так может…

— Нет-нет! — Гесс умоляюще вытянул руку. — Прошу вас, продолжайте: это не просто интересно… это может кое что объяснить!

— Ну, коли так…

На какое-то мгновение Владимир Львович отвернулся. По его лицу — Гесс этого видеть не мог — пробежало выражение смущения и даже сожаления. Анутин пробормотал что-то неразборчивое, но что — также осталось неизвестным.

— Хорошо, извольте! — Владимир Львович снова сидел лицом к лицу с Гессом. — Помощник чиновника из него был никудышный, а вот художник из него получился отменный. В короткое время он снискал общую нашу — офицеров — любовь. И не портретами какими-то — не подумайте! — хотя и портретов он нарисовал целую кучу, а поразительными, я бы сказал — невероятно жизненными зарисовками из жизни полка. Чего только не было в его альбоме! Да и сам альбом уже через несколько месяцев превратился в…

Владимир Львович запнулся, подыскивая слово.

— В летопись? — подсказал Гесс.

— Вот, точно! — подхватил Владимир Львович. — В этакую рисованную летопись. За первым альбомом последовал второй, за вторым третьим… Вечерами мы рассматривали за день появившиеся зарисовки и то умирали от смеха, то наполнялись гордостью! И за себя, и за полк, и за нашего — так странно, но так на счастье обретенного — собственного художника! Младшие чины тоже обожали Сёму…

— Сёму!

— Ну, да: Семёна…

— Дальше!

— Сёма носился с ними без всякого зазнайства, общался как с равными, помогал чем мог, а многим и письма домой с картинками делал! Вот это — письма с картинками — пользовалось особенным спросом. Можно сказать, к Семёну очередь за ними стояла, и он никому не отказывал. Мне доводилось встречать миллионерских сынков, но таких — никогда! Мало-помалу, прояснилась и вся история: с его назначением и прочим. А с ясностью пришло и сочувствие. Оказалось, что молодой человек состоял в конфронтации с собственным отцом, не желая участвовать в делах семейного предприятия. Он жаждал путешествий по миру, романтики италийского неба, сплина английского кирпича… в общем, мечтал о славе живописца, а выходило совсем иначе. Обозленный отец перестал давать ему деньги, а затем и вовсе услал подальше с глаз. И не в Венецию какую… — Владимир Львович вздохнул, метнув направо и налево взгляд, отразившийся в мраморе и зеркалах Флориана. — А в захолустье, где тогда стоял наш полк. Это — чего уж грехи таить — было жестоким решением, тем более что никакой прямой нужды в нем не было. Просто настоящее самодурство. Из этих… знаете… старообрядных. Есть такие застывшие во времени купчики: вроде бы всё при них — деньги, имущество, положение, но… как носили вышиванку под кафтаном да бороду лопатой, так и носят. Как если щи деревянной ложкой, так и едят.

Гесс, соглашаясь, кивнул.

— Отец Семёна оказался из таких. Он и помыслить не мог, чтобы его сын — плоть от его плоти — сделался каким-то мазилой, маляром. И никакие соображения на него не действовали. Позже мне стало известно, что к старому Якову даже из Академии — художеств, нашей, столичной — приходили: просили не юродствовать, отдать им сына, а буде он сам содержать его не захочет, так они стипендию ему определят… да куда там! Собственно, после этого визита, Яков и услал Семёна подальше.

— Ужасно…

— Да, ужасно.

Глаза Гесса вспыхнули новым огоньком:

— Но, судя по вашему рассказу, Се… Семён Яковлевич ничуть не обозлился?

Владимир Львович покусал в сомнении губы, а потом махнул рукой:

— Ну, как не обозлился? Обозлился, конечно. Да и кто бы на его месте не обозлился?

— Но ведь вы только что нарисовали такую благостную картину его существования в полку…

Новый взмах:

— А товарищи-то тут причем? Против нас-то Сёма ничего не имел. Напротив: мы ему семью заменили!

— А в целом?

— А в целом, конечно, рвал и метал бедняга.

— Ну, хорошо… а дальше?

— А дальше грянул гром!

Гесс не понял:

— Какой еще гром?

— Известно какой, — усмехнулся Владимир Львович, — орудийный!

— Вы хотите сказать…

— Да. Наш полк перевели на рубежи. А там уже неспокойно было. Привольная — а какая неволя в средней полосе? — жизнь закончилась. Начались суровые будни. Бывало, что и с ружейными выстрелами: нет-нет, да постреливали…

— А пушки?

— Дошло и до пушек.

— И Семён…

— Семён и тут проявил себя удивительным образом. Солдат из него оказался примерно такой же, как и чиновник — никудышный то бишь, зато… Вы бы видели этого безумца! Ни в сказке сказать, ни пером описать! Чистый Пушкин! Сядет на барабан — справа стреляют, слева стреляют, сзади наши давят, спереди — враг — и рисует, рисует, рисует… Пули — вжик, вжик: то фуражку с головы собьют, то карандаш прямо в пальцах на щепы разделают… Однажды картечь легла почти у его ног: его всего песком посекло — неделю потом ранки от гноя чистили… И хоть бы что! Как заколдованный! Ну и, конечно, пример такого бесстрашия очень на всех положительно действовал, хотя, признаюсь, смотреть на всё это было не очень-то и приятно. Сердце не столько радовалось, сколько в пятки то и дело проваливалось. А от страха за сумасшедшего даже подташнивало! Тем не менее, свою работу — добровольно, заметьте, им на себя взятую — Сёма выполнил на высшую отметку. Может, вы тоже помните рисунки, заполонившие наши газеты, особенно после Кушки?

— Да, — признал Гесс, — помню. Правда, не как вчера, вы понимаете…

— Конечно, конечно, Вадим Арнольдович! — генерал улыбнулся. — Вы еще молоды, чтобы те события и отчеты о них как вчера припоминать!

Гесс тоже улыбнулся.

— Так вот, рисунки эти — все с натуры были сделаны. И все — собственным нашего полка художником! Пусть и самозваным в каком-то смысле.

— И что же, — спросил Гесс, — даже такое признание не смягчило отца Семёна Яковлевича?

— Какое там — смягчило! — лицо Владимира Львовича исказилось гримасой. — Наоборот: совсем обозлило. До бешенства, до каления!

— Откуда вы знаете?

Вопрос прозвучал грубо, но Владимир Яковлевич кивнул:

— Понимаю ваше сомнение. Однако Сёма нам показал письмо.

— Какое письмо?

— Из дома, понятно!

— Ну да, верно… и в том письме?

— Столько в нем желчи было, что оторопь брала! Сёма чуть не плакал. Да ведь что же тут сделаешь: плачь – не плачь…

— Чем же кончилось дело?

— Известно чем: покинул нас Сёма! Вслед за письмом почти одновременно прибыли приказ по части и группа сопровождения. В приказе значилось увольнение, а группа… домашние это были, отец послал. Собрали они Сёму, погрузили на транспорт и были таковы!

Владимир Львович замолчал.

— С тех пор вы больше его не видели? — спросил тогда Гесс.

— Отчего же? Видел. — ответил Владимир Львович. — Но это уже — совсем другая история!

16.

— Расскажите! — попросил Гесс, взглянув на часы. — Всё интереснее и интереснее становится!

Владимир Львович тоже посмотрел на часы и нахмурился:

— Послушайте, — засуетился он, — а что же с театром? С ним-то что делать?

— Разберемся! — заверил Владимира Львовича Гесс. — Было бы с чем… вот с чем, и нужно для начала понять!

Владимир Львович задумался, а потом согласился:

— Да, пожалуй… странностей уж слишком много. Так что вы хотите еще узнать?

— При каких обстоятельствах вы снова встретились с Молжаниновым?

Владимир Львович покивал головой:

— Да, обстоятельства, которые снова свели меня с Сёмой, веселыми уж точно я не назову. Началось с того, что мой брат вошел в деловые отношения с купеческой братией — хлебозаводчиками, железнодорожниками… в общем, решил поучаствовать в поставках зерна из наших южных губерний в губернии северные. Какие в таких предприятиях царят нравы, вам лучше не знать, замечу только, что нравы — жесткие, жестокие даже. Как бы там ни было, но поначалу всё складывалось довольно успешно. Возможно, свою роль играло имя моего брата: к нему проявляли деликатное отношение. Но потом всё как-то разом разладилось. Потянулись тяжбы, брат… гм…

— Понимаю, продолжайте.

Во взгляде Владимира Львовича промелькнула благодарность: Гесс деликатно дал генералу возможность обойти стороной психические неурядицы.

— Из прежних партнеров лишь несколько человек проявили к брату известную снисходительность. Среди них — Латыкин, основатель Общества Северных и Южных железных дорог, и князь Витбург-Измайловский. Во всяком случае, так считалось.

— Да, я помню, — вставил Гесс, — Юрий Михайлович об этом говорил. Кажется, и газеты об этом писали.

Владимир Львович наклонил голову:

— Совершенно верно. Но о чем они не писали, так это — об участии в деле еще одного человека. Причем куда более крупного, нежели Витбург и Латыкин, по части поданного против него иска. Я сам узнал об этом случайно: уже когда подводили невеселые итоги… Вы, разумеется, догадываетесь: человеком этим был никто иной, как Сёма, к тому времени ставший известным и всеми уважаемым Семеном Яковлевичем Молжаниновым. Как Сёме удалось избежать публикаций, не спрашивайте: не знаю. Но факт остается фактом: никто, кроме самого узкого круга лиц, состоявшего, прежде всего, из юристов и мирового судьи, не знал о его вовлеченности в это скандальное дело. А вовлеченность, как выяснилось, была грандиозной! Сёма шесть раз выдавал кредиты моему брату. Шесть раз кредиты оказывались выброшенными на ветер. А как итог — огромная сумма, которую мой брат задолжал Семёну и…

Владимир Львович покраснел.

Гесс не торопил.

— …и с такою вот, — решился, наконец, Владимир Львович, — безумною неблагодарностью решил скостить себе при помощи несправедливой тяжбы!

Повисла тишина: не считая, конечно, того, что оркестр наигрывал что-то, а из-за соседних столиков неслись обрывки бесед, позвякивание приборов, шуршание дамских платьев.

Вадим Арнольдович размышлял. Владимир Львович переживал прошедшее.

Наконец, Вадим Арнольдович попросил уточнить:

— Скажите, это Молжанинов — я имею в виду, он сам — рассказал вам о кредитах и о том, что тяжба вашего брата против него была несправедливой?

Владимир Львович вздрогнул, его брови выгнулись:

— Что вы этим хотите сказать? — спросил он с тревогой в голосе.

Гесс стал совсем хмурым:

— Просто ответьте на вопрос.

— Ну… — Владимир Львович мгновение поколебался. — Даже не знаю. Получается, сам.

— Поясните, пожалуйста!

— Видите ли, — пояснил Анутин, — когда мы с поверенными, разбирая бумаги, наткнулись на записи о сделках с Молжаниновым, я просто оторопел. «Не может быть!» — такова была моя первая мысль. Особенно поражали суммы. И, разумеется, имя контрагента: Семен Яковлевич Молжанинов! Наш полковой художник! То есть нет, поймите меня правильно: я, разумеется, знал, что наш Сёма резко пошел в гору и — художник он или нет, отметал он саму идею заниматься делами или просто она таилась где-то в глубине его души… так вот: я, безусловно, знал, что Сёма сколотил изрядное состояние. Даже не состояние — слово не то, — а колоссальный капитал, превратившись в едва ли не одного из самых богатых наших соотечественников. Но я и помыслить не мог, чтобы он имел какие-то дела с моим братом! Откуда? С чего бы? А потом я решил так: не иначе, это наше полковое прошлое подтолкнуло его к такого рода благотворительности — снабжать деньгами брата старого товарища! Я был ошеломлен и растроган одновременно. Особенно принимая во внимание то, что Семён так скромно замял историю с невозвращенными кредитами и процентами, не говоря уже о бессовестной тяжбе против него самого! Конечно, едва бумаги оказались в моих руках, я отправился с Семёну. А как иначе? Мог ли я не выразить благодарность человеку, который, получалось, столько сделал даже не для моего несчастного брата, а для всего моего семейства, оставив без движения обременительные претензии и не давая ход порочащим слухам?

— И он вас принял?

— О, конечно! — Владимир Львович прояснился лицом, хотя тревога с недоумением из его взгляда никуда не делись. — Конечно, принял. И еще как! Примерно так, как я и мог надеяться, если бы лелеял романтические чувства о встрече старых друзей. Он встретил меня не просто с распростертыми объятиями, а как самого желанного, самого драгоценного гостя, какого только ему могло послать провидение!

— Вас это не удивило?

— Ничуть. Я ведь уже говорил, что Сёма недаром стал всеобщим любимцем. Он был человеком… души необыкновенной и сердца настолько широкого, насколько вообще широким может быть человеческое сердце!

— Гм…

К тревоге и недоумению во взгляде Владимира Львовича добавился испуг — скептицизм Гесса не прошел мимо внимания генерала:

— Вы полагаете… — начал было он.

Гесс покачал головой:

— Пока еще ни в чем нельзя быть уверенным. Но… есть у меня сомнения.

— На чем они основаны?

— Об этом — позже, хорошо? Просто расскажите мне всё!

Владимир Львович покачал головой — с грустью:

— Будь по-вашему…

— Итак?

— Встреча состоялась… радостно. Мы пообедали, перешли в курительную… у Сёмы этакий причудливый дом: верхний этаж целиком отделен от остальных и…

— Я знаю, — сухо перебил Гесс. — Довелось побывать.

— А! Ну, хорошо… — Владимир Львович порылся по карманам и достал портсигар. Тут же рядом образовался Антонио со спичкой.

Спичка чиркнула, вспыхнул огонек, еще секунду спустя от Владимира Львовича потянулись ароматные — русского, ни с каким иным спутать невозможно! — нити табачного дыма.

— В курительной, — продолжил, пуская дым, Владимир Львович, — я показал Семену бумаги: все эти расписки, контракты и прочее, что оказалось у меня по разбору Костиных дел. Сёма взял их, бегло просмотрел, а потом вернул мне — с советом просто бросить их в печку: чтобы не смущали ни меня, ни других, кто может еще на них наткнуться.

«Дело прошлое и… ты понимаешь: ни к чему теперь его ворошить!»

«Да как же! — не уступил я. — Здесь ведь, в бумагах этих, целое состояние! Твое состояние! Не могу я бросить его в печку!»

— Тогда он снова принял у меня бумаги и сам швырнул их в камин.

— Сжег! — ахнул Гесс.

— Сжег. — подтвердил Владимир Львович.

— Каков… — Гесс оборвал самого себя. — Продолжайте.

— Да, собственно, это и всё. Ну, рассказал он мне еще о тех сделках, о том, как неудачи буквально преследовали моего брата. О том, что и его, Семена, личное вмешательство уже не смогло исправить дела. А потом мы расстались: я ушел. И что бы, Вадим Арнольдович, вы ни хотели сказать мне сейчас, тогда у меня на душе было светло и радостно. Погода, правда, подкачала: как сейчас помню. Шел дождь, прямо поливал: холодный, тяжелый… ну да это и понятно: дело-то уже к зиме шло, а в нашем климате — не то что здесь!

Владимир Львович кивнул в сторону окна.

— Хотя и здесь, похоже… гм…

Гесс тоже хмыкнул: площадь за окном превратилась в море фонтанчиков. Припустившийся с почти уже черного неба дождь каждой своею каплей разбивался о плиты, полнил щели меж ними и лился потоком — по едва заметному уклону — в сторону колокольни.

17.

— Значит, — отвернувшись от окна, продолжил Гесс, — на днях вы получили письмо?

— Да, — подхватил Владимир Львович, — получил. И очень, признаюсь, удивился, причем, если можно так выразиться, сразу двум обстоятельствам. Во-первых, конечно, самому факту: с чего бы Семену писать мне, если можно просто снять трубку с рычага и соединиться со мной напрямую? Как-никак, а мой номер есть в абонентском справочнике! Когда я его только оформлял, дороговато было, не очень-то мне и по средствам — тогдашним, но после стало полегче: компания перешла в собственность Города и…

— Да-да, это я знаю! — Гесс невольно улыбнулся, припомнив опросные листы, один из которых он, будучи весьма педантичным человеком, заполнил лично. — Такая же история![30]

— Вот и странно было, что Семен написал, а не позвонил.

— А второе обстоятельство?

— Само письмо.

— То есть?

— Видите ли, — пояснил Владимир Львович, — я говорю «письмо», но на деле это была скорее записка, так как почтой она отправлена не была. Ее доставил мне курьер, но тоже не служебный, а какой-то… подозрительный.

Гесс — очевидно, это было его манерой, когда он становился особенно внимательным — в который уже раз за эту беседу наклонился вперед — к собеседнику. Казалось, даже сами уши Вадима Арнольдовича слегка повернулись в сторону генерала: чтобы не пропустить ни слова.

— Что вы имеете в виду? — спросил Гесс. — Что значит «подозрительным»?

— Да вот то и значит. Это был — как бы сказать? — старик или почти старик. Во всяком случае, если этому человеку и было не так уж много лет, то выглядел он достаточно паршиво. Наверное, жизни провел тяжелую, тревожную, вот и состарился прежде времени. Но главной его отличительной чертой было вовсе не это. Самым странным, что было в нем, оказались его манеры…

— Манеры!

— Да, представьте себе! — подтвердил Владимир Львович. — Вы, скорее всего, уже не встречали вживую старых господских слуг…

Глаза Вадима Арнольдовича сузились:

— Господских слуг?

— Именно: важных таких, самоуверенных, как будто не ставящих вас лично ни в медный грош…

— Ну-ка, ну-ка…

— Значит, встречали? — тут же удивился Владимир Львович.

— Похоже, да. И совсем недавно!

Теперь сузились и глаза Владимира Львовича:

— Позвольте поинтересоваться: где?

Гесс еще больше наклонился к генералу:

— А как вы сами думаете?

Наклонился вперед и Владимир Львович — ему, по его плотной фигуре, сделать это было тяжеловато, но он сделал!

— Неужто у Сёмы?

— Вам, — зачем-то ушел от прямого ответа Гесс, — что-нибудь говорит фамилия «Талобелов»?

Владимир Львович задумался, но потом отрицательно покачал головой:

— Никогда не слышал. А кто это?

— Полагаю, — тогда уже ответил Гесс, — этот ваш старомодный слуга. Старик. Курьер, доставивший вам записку от Молжанинова. Что, кстати, куда более странно, чем всё остальное…

Владимир Львович вопросительно посмотрел на Гесса, и тот объяснил:

— Мы — Юрий Михайлович и я — полагаем, что Талобелов — когда-то он, кстати, был из наших, из полиции… так вот: мы полагаем, что он должен был выехать из России вместе с Молжаниновым. Ведь Молжанинов из России выехал, не так ли?

— Да ведь вы сами это прекрасно знаете! — немедленно, но и не менее удивленно воскликнул Владимир Львович. — Разве нет?

— Теоретически, — подтвердил Гесс и откинулся обратно на спинку стула.

— Как так — теоретически?

— Очень просто. — Гесс, сам того не замечая, повторил машинальный жест Можайского: склонил голову к плечу, словно так ему думалось лучше. — Мы знаем, что Молжанинов должен был выехать в Италию. Мы знаем, что его должен был сопровождать Талобелов. Мы даже знаем, что оба они обзавелись билетами — их, говоря точнее, мы, полиция, и снабдили билетами! Знаем мы и то, что оба они сели в вагон и не выходили из него, пока поезд не тронулся. Но дальше — всё. И то, что вы рассказываете мне о письме и о личности того, кто это письмо вам передал, заставляет меня усомниться в справедливости наших знаний. Если только…

Гесс замолчал.

— Если только? — переспросил Владимир Львович.

— Если только, — кивнул Гесс, — это всё не какие-то маневры. В конце концов…

Гесс снова замолчал, не став развивать ту мысль, которая, очевидно, скрывалась за этим его «в конце концов».

— А скажите-ка вот что… — заговорил он несколько мгновений спустя, вполне уже, вероятно, свою мысль обдумав. — Когда точно Талобелов принес вам записку?

Владимир Львович назвал день.

— Гм…

— Что? Не складывается?

— Да, — был вынужден признать Гесс, — не складывается. В этот день Молжанинов с Талобеловым уже должны были находиться здесь. По крайней мере, в Италии.

— Но, может, Сёма и находился, тогда как этот ваш… Талобелов — нет? — предположил Владимир Львович. — Да и точно ли записку мне передал именно он? Мало ли какие совпадения бывают?

— Не верю я в совпадения на ухабах! — проворчал Гесс. — В обычной жизни — да, но в таком деле…

Опять повисла тишина, нарушаемая только звуками жизни Флориана. На этот раз Гесс и Владимир Львович молчали дольше и, так сказать, упорнее, погруженный каждый в свои собственные размышления и — это было видно по лицу отставного генерала — воспоминания.

— Ну, хорошо, — Гесс заговорил первым. — Давайте посмотри на это ваше письмо. Оно при вас?

— Да, конечно, — сразу же отозвался Владимир Львович и полез в карман. — Держите!

Гесс принял бумагу — добротную, но без всяких вензелей и прочих подобных украшательств — и развернул ее.

— Можно?

— Читайте, читайте: что уж теперь!

Гесс прочитал:

Володенька, дорогой, обстоятельства сложились так, что мне нужна твоя помощь. Ты — стратег, храбрец, воин, а я — ты знаешь — хоть и не трус, но солдатом не был никогда.

Дело, сразу скажу, отчаянное, смертельное, с риском таким, какого мы не видали и под картечью. Даже тогда, сидя на барабане и рисуя, я имел менее шансов получить пулю в лоб, нежели сейчас. Вот потому-то мне и нужен человек, на которого я не просто могу положиться, прикрывая себе спину, а доверять которому могу безоговорочно.

Ты, разумеется, вправе отказаться: все-таки если что-то и связывает нас, то это — дела минувшие и молодые, а ныне мы оба отяжелели, погрязли в быту, обжились, и та романтика, которая была нам свойственна когда-то, теперь уже не кажется настолько привлекательной.

Да и нет никакой романтики в том, о чем я тебя прошу. Наоборот: сплошные грязь и ужас.

И все же… все же, Володя, я очень на тебя полагаюсь! У меня, поверишь, нет в целом мире никого, к кому еще я мог бы обратиться!

Не могу написать всего в этом письме: кто знает, в чьи руки оно попадет? Поэтому, если ты согласишься, всё расскажу при личной встрече. А встреча эта — в Венеции! Когда тебе передадут этот призыв о помощи, я уже буду находиться на месте. Если можешь — приезжай: жду!

К письму прилагаю деньги: достаточно для всех расходов. Остановись в каком-нибудь отеле неподалеку от площади святого Марка: так будет и лучше, и ближе. В отель — я узнаю о твоем прибытии из газет — тебе доставят еще одну записку: с адресом и временем, когда мы встретимся.

Твой — С.М.

— Интересно… — растягивая слоги, выговорил Гесс, возвращая письмо Владимиру Львовичу. — Точно ли это — почерк Молжанинова?

— Никаких сомнений!

— Гм… а почему — «из газет»?

Владимир Львович пожал плечами:

— Не знаю.

— Но о вашем прибытии сообщили?

— Да.

Владимир Львович махнул рукой. Антонио мгновенно образовался рядом со столиком.

— Газету! Ту, что с хроникой… вчерашнюю!

Антонио тут же исчез, чтобы появиться ровно через полминуты — с аккуратно сложенной газетой в руке:

— Прего, синьоре!

Владимир Львович принял газету, развернул, нашел нужное и, указывая на заметку пальцем, протянул газету Гессу:

Синьор Анутин, генерал-майор российской армии, прибыл сегодня утром в Венецию для знакомства с достопримечательностями и продолжительного отдыха. Как сообщает наш источник, высокопоставленный русский путешественник пробудет в городе, по меньшей мере, до конца месяца, после чего проследует на юг Королевства[31] или на Капри, где — по неподтвержденным сведениям — у синьора Анутина имеется собственная дача.

— Дачи у меня, конечно же, никакой нет! Откуда они это взяли, ума не приложу!

— Куда интереснее, кто этот самый источник? — Гесс вернул газету Владимиру Львовичу, а тот немедленно от нее избавился, отдав Антонио. — И с вами связались? В отеле? Как и говорилось в письме от Молжанинова?

— Да. Но не совсем так, как я почему-то думал.

— Поясните!

Владимир Львович достал из внутреннего кармана ту самую записочку, которую он уже показывал Гессу — при встрече у церкви, когда пути обоих — преследователя и преследуемого — пересеклись.

— Видите? Это — всё, что я получил!

Гесс снова взялся за ту записку:

— San Marco, campo San Gallo, teatro San Gallo, — прочитал он. — И всё?

— Всё.

— Чертовщина какая-то!

— Но почерк по-прежнему Сёмы!

— Но почему на итальянском?

— Может, чтобы адрес не перепутать?

— Возможно…

Гесс начал вертеть клочок бумажки и так, и этак, даже понюхал его, но ничего нового не обнаружил. И вдруг, возвращая его Владимиру Львовичу, он случайно пронес пальцы прямо над пламенем романтично зажженной свечи.

Владимир Львович вскрикнул:

— Невероятно!

Гесс побледнел, отдернул руку с бумажкой от пламени и всмотрелся в проявившиеся знаки…

— Что это? — не веря своим глазам, спросил он больше самого себя, нежели Владимира Львовича.

Ответил, однако, именно Владимир Львович, причем ответил со смехом:

— Лимонный сок! Ну, Сёма, ну припомнил!

— Что припомнил? — Гесс по-прежнему был ошарашен и не верил уже не только своим глазам, но и ушам.

Владимир Львович засмеялся пуще прежнего:

— От полковника мы так скрывались! Дело-то молодое, барышни… а так — вроде бы самое обычное и в меру скучное письмо из дому: поди догадайся, что в нем бесенята попрятались и на полночь к свиданию зовут! Эх…

Послезавтра по адресу! В десять от полудня. С.М.

— Но к чему такие сложности?!

— Значит, есть причины!

— Но постойте! — Гесс нахмурился. — Послезавтра — это завтра!

— Поучается так!

— В десять вечера… В театре Сан Галло… не в отеле…

— Не в отеле? — переспросил Владимир Львович.

— Не обращайте внимания! — Гесс отмахнулся от вопроса. — Мне нужно срочно связаться с Можайским! Я…

Гесс вскочил из-за столика, но дальше случилось нечто, что оледенило его и приковало к месту.

От входа в зал послышался вскрик.

Вадим Арнольдович повернул голову.

— Вы!

— Вы!

На Вадима Арнольдовича смотрел явно не ожидавший его увидеть Талобелов. Нижняя челюсть старика слегка отвалилась от верхней, за тонкими губами желтели нездоровые зубы.

А далее Талобелов круто повернулся и выбежал вон.

Вадим Арнольдович так и остался стоять подле столика — растерянный и ничего не понимающий.

18.

Когда поезд, на котором уехали Можайский и Гесс, скрылся за поворотом путей, Любимов и Сушкин вышли с вокзала и сели в дожидавшуюся их коляску. Ни тот, повторим, ни другой даже не подозревали, что вовсе не «нашему князю» и его помощнику уже в ближайшее время предстояло ухнуть в пучину странных и даже пугающих приключений. Мы говорим «приключений», но речь должна идти о событиях, то есть о том, что сваливается на головы независимо от желания носителей этих самых голов.

Было довольно морозно, хотя в столицу пришла очередная волна оттепелей. Возможно, поручик и репортер ощущали что-то навроде озноба: проводы были сердечными, но тяжелыми, похмельными, как если бы и те, кого провожали, и те, кто провожал, перебрали с чувствами и теперь расплачивались за это собственным дурным самочувствием.

Оба — поручик и репортер — ежились в своих пальто, хлопали руками в перчатках, то и дело поправляли шарфы… и если Сушкину шарф еще вполне служил по назначению, то шарф Любимова — дорогой, неуставной — больше украшал своего владельца, нежели давал ему тепло.

— Брр… — встряхнулся, влезая в коляску, Сушкин. — Что за погода!

Поручик взглянул на темное небо, на лунную тень — Луна подсвечивала тучи, но сама из-за туч не показывалась, — на капли воды, осевшие на кожаном верхе коляски, и тоже передернул плечами:

— Я уже третий день простужен. Если так и дальше пойдет, слягу!

Сушкин бросил на поручика сочувственный взгляд и предложил:

— По грогу?

— Да где же его об эту пору сыскать? — вяло возразил поручик, но в его глазах появился интерес.

— Доверьтесь мне! — Сушкин хлопнул своего молодого друга по плечу. — Я знаю одно местечко… Трогай!

Возница тронул коляску и та покатила.

19.

Пробуждение было очень мучительным.

Поручик насилу разлепил опухшие веки и, застонав, поспешил снова закрыть глаза. Но уже в следующий миг он распахнул их: с испугом, почти отчаянно — ощущая, как всё его существо захлестнула ледяная волна.

Рядом заворочался репортер. Сушкин тоже стонал, но открывать глаза не торопился. Поручик, чувствуя, что волосы на его голове стоят дыбом, дернулся в его сторону, толкнул локтем и, не имея сил сидеть, повалился на спину.

— Сушкин, Сушкин… — забормотал он. Голос его срывался, хрипел, булькал. — Сушкин!

Репортер — по-прежнему со стоном — провел ладонью по глазам и приподнялся на локте. А в следующее мгновение его подбросило так, как будто под ним развернулась пружина:

— Что? Как? Где мы?

Вопросы сыпались из него, но и его голос больше напоминал воронье карканье, нежели человеческую речь, и уж точно совсем не походил на его обычный приятный баритон.

— Где мы? — повторил он, безумно озираясь. — Я ничего не вижу! Поручик! Вы где?

— Я здесь… — поручик тоже попытался встать, но у него не получилось.

— Где? — не понял Сушкин.

— Здесь, рядом…

Сушкин присел на корточки, пошарил руками и наткнулся на друга.

— Я не могу встать… голова… кружится… и раскалывается…

— А чем так пахнет?

— Не знаю, не чувствую…

Сушкин и сам почувствовал головокружение, а следом за ним — приступ тошноты. Но он сумел с ними справиться и начал рыться в карманах:

— Ничего не понимаю, — бормотал он, — что происходит? Как мы здесь очутились? Да и где это — здесь? И эта вонь… Господи! Да чем же так пахнет?!

Чиркнула спичка: Сушкин зажег ее и на миг, когда пламя только вспыхнуло, зажмурился. А когда он открыл глаза и понял, что именно его окружало, заорал:

— Матерь Божья!

Огонек погас.

— Поручик! Поручик!

— Что?

— Мы влипли!

20.

Поручик и репортер сидели на влажной утрамбованной земле и старались не дышать. Шарф репортера укутывал шею поручика, а собственный шарф поручика — эта дорогая тряпка — был повязан вокруг его головы и уже успел изрядно промокнуть: затылок молодого человека был рассечен, кровь из раны хотя и не била фонтаном, но — капля по капле — сочилась упорно, настойчиво, не прекращаясь и не сворачиваясь. Поручика била дрожь. Он ощущал себя так плохо, как до сих пор не ощущал вообще никогда. И в этом не было ничего удивительного: с кровью из него уходила жизнь.

Сушкин, едва обнаружив, что поручик ранен, причем тяжело, сделал всё, что от него зависело: перевязал рану, напялил на поручика собственные шарф и даже пальто — набросив его поверх пальто молодого человека, — но сделать что-то еще не мог. Не мог позвать на помощь, не мог отвезти поручика в больницу, не мог хотя бы избавить его от страшных вони и зрелища. Точнее, от зрелища избавить мог, но это значило бы погасить костерок — единственный источник хоть какого-то тепла и хоть какого-то иного запаха. Поручик сам отрицательно качнул головой, когда Сушкин предложил погасить огонь: со светом было жутко, но без него, казалось, будет еще хуже.

А жути вокруг хватало!

Во-первых, место, в котором очнулись Любимов и Сушкин, было ничем иным как склепом: кладбищенским, настоящим.

Во-вторых, этот склеп был действующим. Не в том, разумеется, смысле, что кто-то его возвел для семейных нужд да так пока и не использовал, а в самом прямом: склеп — весьма и весьма скромный по размерам — был буквально набит покойниками в разной стадии разложения. Именно они и пахли так, что Сушкина и Любимова постоянно мутило.

Это обстоятельство — не приступы тошноты, а обилие покойников — было чрезвычайно странным. Не было похоже на то, что склеп использовался членами одной семьи, ведь не могло быть так, чтобы членов одной и той же семьи выкашивала смерть в сравнительно короткий промежуток времени. Впрочем, старых останков тоже хватало, но их вид тревожил не меньше, чем вид многочисленных трупов, брошенных в склеп за последние максимум полгода – год. Эти — старые — останки были уж очень стары: по сотне, а то и больше лет каждым, но и сам их вид заставлял задуматься.

Старые, частью мумифицировавшиеся, частью оголившиеся до костей тела были замотаны в то ли в просмоленные, то ли измазанные дегтем или чем-то подобным тряпки, отчего эти тряпки довольно хорошо сохранились. Сушкину показалось, что тряпки, в которые были замотаны останки, — не саваны, в какие укутывают покойников, а что-то вроде простыней или даже мешков: сшитых грубыми стежками, наспех, без тщания и уважения. На нескольких «мешках» виднелись какие-то метки, сделанные краской, но разобрать их не представлялось возможным: краска расплылась, засохла и местами отшелушилась. Но вид у знаков был чрезвычайно зловещим: уже сам цвет — по-видимому, изначально охряной — заставлял съеживаться — в недоумении и дурном предчувствии.

Наконец — это в-третьих, — трупы (что старые, что «новые») лежали без всяких видимых атрибутов человеческого погребения. В склепе не было ни гробов, ни хотя бы того, что могло от гробов остаться, ни каких-то предметов, какие, бывает, дают усопшим в сопровождение. Здесь было несколько детских трупиков, но — ни одной игрушки. Женские трупы, но — никаких украшений. Мужские, но — ни колец, ни булавок, ни курительных трубок… ничего, что мы, не так уж, как может показаться, далеко и ушедшие от язычества, склонны укладывать в могилы дорогих нам людей!

Всё это, описанное выше, проступило не сразу, ведь и сам костерок, разведенный Сушкиным прямо на утрамбованной земле, появился не в миг.

Как мы уже говорили, в кармане у репортера нашлись спички, и в первые минуты после страшного открытия он жег их одну за другой, в изумлении и с ужасом рассматривая всё новые и новые подробности. Но вскоре спичек стало совсем мало, и вот тогда-то Сушкин и решился развести костер. Читателю эта идея может показаться безумной — какой нормальный человек станет жечь огонь в замкнутом помещении? — но на самом деле идея Сушкина была вполне здравой. Еще запаливая спичку за спичкой, он обратил внимание на колебания пламени, а уж вывод напрашивался сам собой: пусть слабо, но склеп проветривался; сжечь содержавшийся в нем кислород и умереть от удушья поручику и репортеру не угрожало. С другой стороны, тепло обоим было необходимо, особенно поручику: в склепе температура воздуха хотя и была повыше нуля, если считать по современному нам Цельсию, но явно незначительно.

Но что же использовать в качестве топлива? Будь в склепе гробы, они, как это ни страшно, могли бы пойти на дрова — в конце концов, нужды живых приоритетнее традиционных представлений о кощунстве, — но гробов-то и не было! Кости топливом служить не могли, да и не решился бы Сушкин на такое: гробы – гробами, но человеческие останки — совсем иное! Оставались странные тряпки, пропитанные каким-то веществом, и вот они-то и пошли сначала на растопку, а затем — на поддержание огня. Как оказалось, горели они хорошо и при этом неспешно. Очевидно, то вещество, которым их пропитали, и впрямь оказалось чем-то вроде смолы или дегтя, так что тряпки превратились в подобие фитиля.

Костер давал не только свет и тепло, но и густой, в каком-то смысле даже приятный запах. И это его качество оказалось почти настолько же ценным, как теплотворность. Запах — можно сказать, аромат — хотя бы отчасти перебивал страшную вонь разлагавшихся трупов. Победить ее до конца он не мог, но и то, что было, было, несомненно, к лучшему.

Усадив поручика — он опер его спиною о стену, — Сушкин уселся и сам: рыскать по склепу в поисках выхода не было никакого смысла. Дверь виднелась отчетливо, но была заперта. Каменная кладка выглядела надежно.

— Как же нас угораздило? — спросил Сушкин, не ожидая, впрочем, ответа.

Поручик вздохнул и закрыл глаза.

21.

Коляска ехала долго: путь до названного Сушкиным адреса был неблизким, а движение на улицах, несмотря на неранний вечер, плотным. Почти всю дорогу репортер и поручик молчали, каждый отдавшись своим собственным мыслям: каждому было о чем беспокоиться, а поручик к тому же и вовсе не был расположен к легкой беседе по причине и впрямь замучившей его простуды. Только однажды… нет: дважды… они обменялись репликами. В первый раз это было простым уточнением:

— Мы что же, на Ваську возвращаемся?

— Почти. Только заедем на минутку еще в одно место.

Во второй — выражением удивления и ответом на него с удовольствием:

— Разве здесь могут быть какие-нибудь заведения?

— Еще как могут! Скоро сами увидите!

Вскоре после первого обмена репликами — коляска уже переехала через Николаевский мост — Сушкин велел вознице остановиться подле красивого доходного дома, в первом, высоко приподнятом над цокольным, этаже которого находилась редакция одной из малотиражных газет. Сушкин не обмолвился об этом ни словом, но поручик и сам увидел табличку над ярко освещенным парадным. Как говорится, череда странностей началась.

Непонятно было, что вообще могло понадобиться репортеру в этом издании: газета, что называется, была местного розливу — обслуживала один небольшой район и далее этого района не распространялась. Кроме того, в газете печатались в основном частные объявления — все эти «сдам», «сниму», «порядочная семья гарантирует», «гарнитур для гостиной недорого» и так далее. Статей же — основного промысла Сушкина — в ней было совсем немного, появлялись они спорадично, отнюдь не в каждом номере, а качество их оставляло желать много лучшего. Фельетонов же — еще один сушкинский конек — в ней отродясь не бывало: очевидно, редактор и сам понимал, насколько жалкими вышли бы публикации.

Далее: яркое освещение. Помнится, мы уже говорили, что во время описываемых событий Васильевская часть нашей столицы от других районов города отличалась в очень невыгодную сторону. Несмотря на усилия властей хоть как-то призвать к порядку владельцев Газового общества — или воззвать хотя бы к их совести, — газ к фонарям поступал отвратительного качества, в темное время суток даже центральные улицы были погружены в полумрак, а электрическое освещение было редкостью. Если в других районах старые фонари активно заменялись на новые, а счет им шел уже не на сотни даже, а на тысячи, то в Васильевской части упорное сопротивление газовщиков тормозило работы, случались и провокации, и даже акты прямого саботажа. Тот факт, что парадное доходного дома было ярко освещено, свидетельствовал, прежде всего, о немалых доходах собственника, которому удалось в частном порядке электрифицировать здание: стоило это дорого, а денежки, как известно, любят весьма привередливый счет.

Дом, конечно, выглядел солидно, но зато висевшие по его фасаду таблички и вывески о солидности не свидетельствовали никак. Та же, скажем, газета, судя по всему разместившаяся в нескольких помещениях, вряд ли смогла бы осилить адекватную затратам на содержание дома арендную плату. Сомнительного вида погребок — из тех, в какие любят захаживать небогатые студенты — тоже. Галантерейный магазин отпугивал почтенную публику барахольного вида — они «красовались» в витрине — предметами верхней одежды: их как будто сняли с витрин модных ателье, где они выставлялись лет эдак десять назад. Притулившаяся у входа во флигель аптека казалась пережитком тех злополучных времен, когда для занятия фармацией особые разрешения и дипломы не требовались. Что же до квартир, то, судя по множеству разнообразных занавесей и штор, «украшавших» окна второго и третьего этажей, то их в доме попросту не было: складывалось впечатление, что жилые помещения поделены на комнаты и углы — как в самых дешевых клоповниках.

Поручик, всем этим заинтригованный донельзя, очень пожалел, что рядом не было Можайского: уж кто-кто, а Юрий Михайлович — признанный знаток своего участка и его обитателей — наверняка бы смог немало интересного рассказать и о владельцах таинственного дома, и о его арендаторах и обитателях. Но рядом — на углу — стоял городовой, и поручик, коротко свистнув, подозвал его к коляске. Увидев младшего помощника пристава, городовой подбежал и вытянулся по струнке.

— Что это за дом? — спросил поручик.

— Померанцевой, вашбродь! — ответил городовой.

— Кто такая?

Городовой — против устава — переступил с ноги на ногу, пожевал усы и даже похлопал себя по бокам, всем своим видом показывая свое затруднение.

— В чем дело? — удивился поручик.

— Да карга она, вашбродь! — выпалил вдруг городовой. — Ведьма старая! Одной ногой в могиле стоит, а вторую никак не спустит. А ведь сколько облегчения это могло бы принести! Сколько облегчения!

Городовой сокрушенно покачал головой и, не дожидаясь формального разрешения, вернулся на пост.

Поручик уже вообще ничего не понимал. Он было протянул руку, чтобы остановить городового, но тут появился Сушкин и сел в коляску.

— Трогай!

Возница тронул, коляска покатилась по линии, а там — через Большой проспект к Среднему, к Малому и, наконец, к Винному мосту[32].

22.

Сушкин был хмур. Если бы не это, поручик, вполне возможно, решился бы открыто его расспросить, но выражение лица репортера было таким, что поручик попросту не решился. Больше того: он уже начал сомневаться в правильности вообще всей этой затеи — отправиться невесть куда лечиться грогом, а проще говоря — пьянствовать! Однако время текло, неспешная езда затягивалась, выражение лица Сушкина менялось. Из хмурого и мрачного оно — постепенно как-то — превратилось сначала просто в задумчивое, а затем и в безмятежное: как в самые лучшие денечки. Тогда-то — уже у Винного моста — и состоялся второй обмен репликами. Тогда-то Сушкин и ответил почти что радостно:

— Еще как могут! Скоро сами увидите!

Поручик уже собрался было вернуться к намерению расспросить репортера о странном доме, но тут его внимание отвлекло куда более интересное здание — трубочной фабрики[33], сиявшей, несмотря на поздний час, всеми своими окнами.

Эта фабрика — на удивление импозантная — могла отвлечь кого угодно, не только поручика, который вообще (по молодости, возможно, лет) не уставал поражаться своему городу: тому, насколько причудливо в нем смешивались несовместимые, казалось бы, архитектурные стили. А далее коляска свернула в длинный узкий проулок, только из-за своей длины и называвшийся улицей.

Окружение переменилось мгновенно. Если фабрика — что с фабриками вообще бывает чрезвычайно редко — радовала глаз, то вдруг появившиеся справа и слева дома — нет. И это еще очень мягко сказано! Уродство этих домов превышало всякое вероятие. Казалось решительно невозможным, чтобы их возводили люди, находившиеся в здравых уме и памяти. Казалось решительно невозможным, чтобы они вообще существовали, пусть даже и в таком глухом уголке.

Поручик во все глаза смотрел по сторонам и ужасался. Раз или два с его языка было готово сорваться крепкое словцо, но язык немел, и слова застревали в горле. Только когда, наконец, коляска остановилась напротив совершенно невероятного строения, поручик все-таки воскликнул:

— Куда вы, черт побери, меня завезли?

Сушкин — уже вполне оправившийся от своей удрученности — ухмыльнулся:

— Уверен, здесь вы не были никогда!

Поручик только и выдохнул:

— Да уж!

23.

Дом кривился и кривлялся. На первый взгляд он — в плане — казался треугольным, но уже на второй становилось очевидно, что это не так. Просто его стены сходились под немыслимым углом, а фасад оказывался настолько узким, что на нем едва-едва помещались несколько окон. А уж эти окна и вовсе заставляли морщиться: расположенные на разных уровнях, но при этом на одних и тех же этажах, они и размеров были разных! Узкие, широкие, высокие, низкие, они безумствовали в какой-то феерической пляске, заставляя голову кружиться, а мозг — отключаться. Потому что никакая голова и никакой мозг не могли смириться с отвратительным разбродом и шатанием, сотворенными по умыслу какого-то сумасшедшего!

Наружная штукатурка дома местами отвалилась, обнажив какой-то уродливый строительный материал. Это не был кирпич; во всяком случае, если это и был кирпич, то бросовый — то ли оставшийся от забракованной партии, то ли являвшийся следствием неудачного эксперимента с формами для выделки. Строительные блоки были разной величины, неправильных форм, омерзительного цвета. Если бы дом был построен из, что называется, «дикого камня», это еще можно было бы понять, но камнем в постройке даже не пахло.

— Ч-что это? — вопросил изумленный поручик.

Сушкин пожал плечами:

— Понятия не имею. Дому уже лет сто… какое там — полтораста, живых свидетелей давно не осталось!

— И в нем живут люди?

— Нет, что вы!

Окна и впрямь не светились огнями: ни одно из них. Но стекла в них были целыми, и это казалось тем более странным, если дом, как уверял репортер, был давно заброшен.

— Да нет, — поправился Сушкин, — вы не так меня поняли. В доме, конечно, никто не живет, но он по-прежнему используется по назначению.

— Что же это за назначение такое?

Сушкин заговорщицки подмигнул:

— Давайте вместе посмотрим!

Оба — поручик следом за репортером — обошли фасад стороной и, хлюпая обувкой по неубранному снегу, двинулись вдоль боковой стены.

В самом конце этой стены — далее она изломом уходила за ограду — Сушкин остановился у низкой и в темноте почти неприметной двери:

— Нам сюда!

Тук-тук… тук… тук-тук-тук… — забарабанил он по деревяшке, явно подавая условный знак тем, кто мог бы находиться за дверью.

— Сигнал?

— Да: вход только для «своих».

— А мы — «свои»? — недоверчиво — и на то у него были очень веские основания — спросил поручик и даже попятился.

— Почти.

— Как это — почти?

Сушкин не успел ответить: дверь медленно приоткрылась. Теперь поручик и вовсе отшатнулся.

— Кто такие? — спросила высунувшаяся в щель между косяком и створкой чудовищная морда. — Чего надо?

— Да это я, Кузьмич, открывай!

Сушкин достал из кармана спички и чиркнул.

Огонек засиял в темноте настолько ярко, что морда — или Кузьмич? — вскрикнула, прикрывая глаза грязной рукой, а поручик разглядел существо во всех кошмарных подробностях.

Кузьмич оказался карликом: могучего телосложения, буквально напитывающим атмосферу вокруг себя флюидами колоссальной силы, но — все-таки карликом, причем на редкость уродливым. Его лицо являло дикую смесь младенчества и самой древней старости. Пальцы на руках были искривлены артритом — становилось понятно, почему в руке у Кузьмича не было хотя бы фонаря. Волосы росли клоками, не покрывая и половины головы и образуя множество самого неприятного вида проплешин. Кожа казалась пятнистой и полосатой. Глаза мертвенно белели из-под прикрывавших их пальцев, но при этом слепыми не были.

— Боже милостивый! — поручик всё пятился и пятился.

Сушкин схватил его за рукав и вернул к себе:

— Успокойтесь!

— Да ведь он болен проказой!

— Ну да! А что тут такого?

Поручик едва не задохнулся от возмущения:

— Что тут такого? Что тут такого?!

Неожиданно карлик — Кузьмич, — наблюдавший за этой сценой (спичка уже погасла), рассмеялся:

— Забавный у тебя приятель, Никита!

— Так мы войдем?

Карлик распахнул дверь и посторонился:

— Давай!

Сушкин поволок за собой упиравшегося поручика, объясняя ему уже на ходу:

— Да успокойтесь вы наконец! Кузьмич болен, но это — незаразная форма проказы. Вам ничто не угрожает!

— Да где же мы? — уже чуть ли не со стоном спросил поручик, высвобождаясь из хватки репортера.

— Смотрите!

Распахнулась еще одна дверь, в поручика и Сушкина одновременно ударили волны света и специфической вони. Поручик понял, что он оказался в низкопробном кабаке, в притоне, и не в сказочном каком-нибудь, а в самом что ни на есть настоящем! Не в одном из тех притонов, какими похвалялась далекая от этой части города Сенная и которые на самом деле всего-то и были что затрапезными малинами затрапезных уголовников, а в таком, о каких говорили только шепотом и только тщательно оглядевшись по сторонам.

Это был такой притон, которому даже в сводках по Градоначальству не находилось места. Такой, существование которого не отражалось даже в сводках по участкам — еще до того, как они, сводки эти, попадали на общий стол для сведения их в единую отчетность.

Это был притон самого что ни на есть дна или самой что ни на есть вершины, где даже тень закона, тень общежития, тень человеческих уставов не осмелилась бы появиться!

Поручик, поняв, куда завлек его Сушкин, встал как вкопанный. Его лоб немедленно покрылся испариной. Щеки мертвенно побледнели, а уши, напротив, загорелись огнем.

— Вы с ума сошли, правда? — пролепетал он, рефлекторно схватившись рукой за ремень: за то его место, где должна была висеть кобура с револьвером, но где сейчас ее — как и револьвера — не было.

Сушкин улыбнулся:

— Всё в порядке. Сейчас мы получим наш грог!

24.

— Видите ли, — рассказывал Сушкин, с явным удовольствием потягивая кипяток из причудливой смеси спирта, какого-то вина и чего-то еще, что отдавало в нос резким, но, как ни странно, отнюдь не отвращавшим запахом: именно эту смесь в притоне с иронией называли грогом. — Видите ли, мой друг, тут получилась настоящая загогулина…

Поручик, всё еще временами ошеломленно озиравшийся, сидел рядом и тоже тянул напиток, который и ему — на удивление — пришелся по вкусу. Он даже спросил у подавшего стаканы человека точные ингредиенты, но тот лишь хмуро отмахнулся: мол, пей, голубчик, и не лезь со своими пустяками!

— Возможно, вы помните мою нашумевшую статью о распоряжении нашего досточтимого Николая Васильевича[34] запретить всякую торговлю спиртными после десяти часов вечера с попутной выдачей особенных разрешений и обязательством получивших такие разрешения кабаков выкрашивать двери зеленой краской…

Поручик вежливо кивнул, хотя именно эта статья и ускользнула от его внимания. Сушкин с немым укором приподнял брови, но тут же пояснил:

— Статья действительно вызвала переполох. Меня даже вызывали в Канцелярию Градоначальства, равно как, впрочем, и редактора Листка, а заодно и пропустивших статью чиновников цензуры. Досталось нам на орехи крепко, но я твердо стоял на своем: распоряжение смысла не имеет совершенно, если, конечно, речь не идет о наживе для узкого круга лиц. Николай Васильевич рвал и метал, грозил и требовал опровержения, однако…

По губам Сушкина скользнула ироничная улыбка.

— …однако нам удалось договориться.

— Что? — поручик даже поперхнулся от неожиданности. — В каком смысле — договориться?

— В самом что ни на есть тривиальном: я попросту дал взятку!

— Взятку! — ахнул поручик. — Николаю Васильевичу? Но…

Удивление поручика могло показаться странным только на первый взгляд.

Все, разумеется, знали, что взяточничество в Градоначальстве было поставлено на самую широкую ногу: генерал-лейтенант Клейгельс и сам любил пожить, и другим не запрещал… при условии, разумеется, равномерности доходов. Говоря проще, брать следовало в строгом соответствии с чином, и этим негласным правилом вкупе с негласным разрешением чиновники и служащие Градоначальства, включая и полицию, пользовались без всякого стеснения. Коррупцией — как сказали бы мы — была заражена вся система: с самого верха и до самого низа. Попытки обуздать ее проваливались с оглушительным треском. Кажется, мы уже упоминали забавный прецедент, когда — по инициативе министра внутренних дел и лучших юристов Империи — сначала под следствием, а потом и на скамье подсудимых оказались десятки и даже сотни людей, обвиненных в самом махровом взяточничестве. Под раздачу попал даже любимец и верный подручный Николая Васильевича ротмистр Галле — именно как ротмистр он и вошел в столичную историю, хотя на самом деле в момент процесса он уже имел куда более высокий чин. Однако в ходе судебных разбирательств дело начало потихоньку разваливаться, а там — и вовсе закончилось позорным пшиком. Оправдали и отпустили — с сохранением чинов и должностей — всех, за исключением только какого-то бедолаги, что называется оказавшегося не в том месте и не в тот час. Этот бедолага — полицейский в скромном звании — оказался единственным, на кого нашлось достаточное количество улик. И только он едва не отправился отбывать наказание. Едва — потому что и он освободился практически из зала суда по удивительным образом подоспевшей амнистии! Эта амнистия оказалась настолько кстати, что не замедлил распространиться слух: своя рука руку моет и своих людей не сдает!

Не помогало ничто: ни знания, ни юридическая подкованность, ни гениальность в следственном и прокурорском делах… честные намерения оказались совершенно бессильными перед созданной Николаем Васильевичем системой!

Тем не менее, каждый, кто с этой системой сталкивался напрямую — будь он даже самым что ни на есть кристально честным человеком, — поневоле отдавал ей восхищенное должное: никогда еще в России не было настолько же прекрасно отлаженного и функционального механизма! Никогда еще безусловное зло не творилось с такими находчивостью и остроумием! Но главное — никогда еще зло не срасталось настолько неразрывно с прекрасным исполнением замешанными в нем людьми своих прямых должностных обязанностей: никогда еще Градоначальство не работало лучше, эффективней и с поразительною пользой для горожан!

Что же тогда могло удивить поручика, прекрасно знавшего все эти обстоятельства, ибо и сам он был — не больше и не меньше — их составною частью?

Всё просто: Николай Васильевич лично взятки никогда не брал! Только однажды он не удержался в дорогом ресторане, когда ему подали счет: уронив на пол несколько рублей, он поднял с пола… без малого тысячу; расплатился по счету и спокойно ушел. Но и этот случай пересказывали больше как анекдот: ныне мы никак не можем утверждать, что он произошел наверняка.

Деньги к Николаю Васильевичу поступали иначе. И уж конечно, он не стал бы их брать у репортера, каким бы известным этот репортер ни был. Само предположение такого казалось настолько абсурдным, что оторопь поручика становится понятной. Но и этого мало: еще большей дикостью выглядело бахвальство Сушкина, со свойственной ему простотой заявившего, будто, ратуя против коррупции в деле о разрешениях на торговлю, он тут же эту самую коррупцию поощрил, да еще и лично в руки ее заводиле!

— Никита Аристархович! Помилуйте! — воскликнул поручик. — Что вы такое говорите?

Сушкин усмехнулся:

— Вы неверно меня поняли. Само собою, денег я не давал, но зато дал нечто куда более ценное!

— Что?

— Слово!

Поручик захлопал глазами:

— Слово? Какое еще слово?

— Честное, разумеется! — еще одна усмешка.

— Вы что-то пообещали! — догадался поручик.

— Именно.

— Но что?

Сушкин — усмешка ушла из его взгляда и с губ — пристально посмотрел на поручика и задал встречный и совсем уж странный вопрос:

— Как по-вашему, какую ценность я из себя представляю?

Поручик задумался, а затем переспросил:

— Лично вы?

— Скажем так: не лично я как человеческое существо и единица нашего славного общества, а лично я как репортер?

— Ну…

— Смелее!

— Боюсь, это прозвучит обидно…

— Не бойтесь!

Тогда поручик выпалил:

— Уж извините, Никита Аристархович, но на мой взгляд — никакой!

Сушкин, похоже, ожидал чего-то иного. Теперь уже он растерянно захлопал глазами:

— Простите?

Поручик поспешил оправдаться:

— Поймите меня правильно! Вы, конечно, отличный репортер и замечательный человек… хороший товарищ и вообще… с вами — как бы это сказать? — то весело, то не соскучишься… ну, вот как сейчас, к примеру… однако…

— Что — однако?

— Вы не делаете ничего такого, что приносило бы очевидную пользу. Подумайте сами! Взять, допустим, крестьянина: он…

— Пьет!

— Да нет: он хлеб выращивает…

— Морковку?

— И ее тоже.

— А я, стало быть, нет?

Сушкин нахмурился, его взгляд стал грозен.

Это не то чтобы испугало поручика: скорее, сконфузило — еще больше, чем в первые мгновения вынужденных откровений.

— Вы, — тем не менее, твердо произнес поручик, — нет!

— Понятно… — протянул Сушкин и забарабанил пальцами по столу.

25.

Тягостное молчание длилось сравнительно долго. И Сушкин, и поручик успели — не спеша и не глядя друг на друга — допить стаканы, а человек, подавший их в первый раз, успел заменить их на новые.

«Грог» снова дымился. Резкий, странный, но не пугавший запах снова поднимался к носам. И эти носы — красные отнюдь не только от выпитого — клевали к столу, как пара цапель, каждая из которых обосновалась в своем болоте.

Но время шло и, как говорится, лечило. Первым — он вообще был очень отходчив — заговорил репортер:

— Вы меня удивили, Николай Вячеславович… неприятно — вынужден признаться — удивили… ну да ладно! Историю-то выслушать хотите?

— Никита Аристархович! — в глазах уже не слишком трезвого поручика заблестели слезы. — Дорогой мой! Простите меня!

— Давайте не будем спешить: я хочу получить искренние извинения, а это возможно, если только вы возьмете на себя судейскую роль!

— Всё что угодно!

— Вот и славно! — Сушкин не выдержал и ухмыльнулся. — Тогда слушайте и судите!

И репортер заговорил. Вкратце его история сводилась к следующему.

У Николая Васильевича не было никакой законной возможности повлиять на Сушкина и заставить его принести публичные извинения. Цензура, по какому-то недоразумению пропустившая сушкинскую статью, сделала свое «черное» дело: что вышло — то вышло. Можно было сколько угодно грозить репортеру самыми неприятными последствиями, но факт оставался непреложным и ясно понятным обоим: ни обратиться в суд и привлечь таким образом Сушкина к ответственности, ни сделать что-то иное, что хоть как-то укладывалось бы в рамки действующего законодательства, Николай Васильевич не мог.

Но была и оборотная сторона, причем тем более страшная, что Николай Васильевич пребывал — после прочтения статьи — даже не в скверном расположении духа, а в самом что ни на есть оголтелом бешенстве. Эта сторона заключалась в той изумительной легкости, с какою градоначальник мог запустить в действие негласные — незаконные — репрессивные механизмы, а именно: шантаж владельцев и редакторов столичной периодики и финансовое удушение самого репортера.

Шантаж казался самым очевидным действием: что может быть проще, нежели запугать редакторов повышением внимания цензуры к их изданиям? Что может быть проще, нежели загубить издание бесконечными придирками, запрещая к публикации номер за номером? Какие подписчики согласились бы ждать и какие рекламодатели согласились бы оплачивать публикации в номер за номером не выходящем издании?

Ныне нам всё это может показаться достаточно странным, но реальность того времени была именно такова: говорить о свободе прессы не приходилось. Да что там — прессы! Не приходилось говорить о свободе любого вообще печатного слова, независимо от того, в каком формате оно готовилось выйти. Это сейчас мы настолько привыкли к многообразию источников информации, в том числе и к таким, которые никак вообще не зависят от внешних обстоятельств, что готовы лишь усмехнуться, когда кто-то всерьез начинает рассуждать о цензуре. А тогда всё было совершенно иначе! Ни мир вообще, ни Россия в частности еще не приблизились даже к эпохе полной глобализации процессов и их оторванности от управленческих государственных машин.

Шантаж редакторов периодических изданий, с которыми сотрудничал Сушкин, был бы — вне всяких сомнений — очень эффективным средством. Даже самые смелые и вольнолюбивые из редакторов в конечно итоге признали бы свое поражение и дали репортеру от ворот поворот: каким бы известным он ни был и насколько бы выгодным ни было сотрудничество с ним.

Сушкин это понимал. Понимал он и то, что, потеряв по факту работу в столице, он не найдет ее нигде вообще: почта работала исправно, а уж телефон — подавно. Свойские отношения между властьпредержащими всех без исключения уровней гарантировали: в провинции репортера задушат так же, как в Петербурге его задушил Николай Васильевич.

Отсюда вывод: необходимо было искать компромисс. И это оба — и Николай Васильевич, и Сушкин — тоже прекрасно понимали.

К чему же мог свестись компромисс между этими двумя не на шутку схлестнувшимися людьми? Что касается Николая Васильевича, то он был в явном затруднении: ничего положительного ему в голову не приходило. А так как он, будучи — заметим в скобках — давним поклонником творчества Сушкина, действовать круто отнюдь не хотел, пусть даже и кипел от переполнявшей его ярости, то его лицо краснело всё больше и больше не только от гнева, но и от понятного смущения. А вот что касается нашего репортера, то его голова работала лихорадочно, одна идея сменяла другую, рассматривалась, отметалась, забывалась… и выход, как показалось при первом приближении, был найден!

— Николай Васильевич, — издалека подступился Сушкин, — я слышал о кое-каких затруднениях на Голодай-острове[35]?

Клейгельс, буквально метавшийся по обширному кабинету своего гороховского дома и не ожидавший услышать что-то подобное, круто остановился. По кабинету секундой пролетел мелодичный звон резко всколыхнувшихся на груди генерала медалей и орденов.

— О каких еще затруднениях?

— Говорят, обнаружен новый притон: дьявольское совершенно местечко!

Николай Васильевич нахмурился:

— Вам-то это откуда известно?

Сушкин пожал плечами:

— Неважно… но есть у меня одно предложение… не знаю, впрочем, как вы к нему отнесетесь!

Николай Васильевич нахмурился еще больше и буркнул с очень большим сомнением в голосе:

— Что еще за предложение?

Сушкин прищурился:

— Я мог бы собрать информацию об этом притоне… вы понимаете: кто, что, зачем, откуда… полагаю, мы оба извлекли бы из этого определенную выгоду. Вы — как голова полиции и опора общественного порядка. Я — как репортер.

Николай Васильевич смотрел на Сушкина и ничего не говорил. Тогда Сушкин пустился в более подробные объяснения:

— Насколько мне известно, сейчас никто из вас — я говорю о полиции — не имеет ясного представления о том, что это за притон. Всё, за что вы можете поручиться, это — его отличие от притонов Сенной и тому подобных… э… малин. А так как вы — люди опытные и повидавшие виды, вас это смущает, настораживает и даже пугает. Правильно ли я понимаю, что вы подозреваете в этом притоне нечто вроде штаба тайной преступной организации, перед которой всякие воровские сообщества — что дети с конфетами перед вооруженным грабителем?

Николай Васильевич кивнул, но по-прежнему молча и также молча и настороженно глядя на Сушкина.

— Агенту проникнуть в такое… гм… заведение не представляется возможным: его быстро разоблачат, а последствия окажутся самыми ужасными… для агента, разумеется. Но для репортера нет ничего невозможного. Я…

— Вы вообще в своем уме? — заговорил, наконец, Николай Васильевич. — Кем вы себя возомнили? Никитой Добрыничем[36]?

Сушкин вкрадчиво улыбнулся:

— Нет, конечно, — ответил он. — На богатырскую роль я не претендую: какой из меня богатырь?

— А раз так…

— Но у меня, — Сушкин перебил Николая Васильевича без всякого смущения непочтительностью, — есть определенный дар: я очень легко схожусь с людьми… кем бы они ни были!

Взгляд Николая Васильевича из настороженного, а после — ироничного, стал недоуменным:

— Что вы такое говорите? — спросил Николай Васильевич. — Вы что же: на равную ногу ставите безобидный сброд, в среде которого — я знаю — вы нередко добываете сюжеты для своих… заметок…

Николай Васильевич опять густо покраснел, в мыслях невольно вернувшись к злополучной статье о предполагаемой коррупции.

— …и, — отбросив эту мысль, продолжил он, — отчаянными головорезами, опаснее которых нет во всей Европе? Вы серьезно или вы шутите так?

Сушкин покачал головой:

— Люди есть люди. Знание людей — мой хлеб, если позволите так выразиться. Неважно, чем люди занимаются и до какой степени моральной деградации они докатились. У каждого в сердце хранится потаенная надежда на понимание. Даже у самого отвратительного негодяя. Да вы и сами, Николай Васильевич, — Сушкин осмелел настолько, что подмигнул градоначальнику, — за годы своей службы не единожды и не дважды имели дело с этим явлением. Припомните, например, Кривошея по прозвищу Лесник: уж на что свирепый был тип, на что полоумный — от его злодейств кровь стыла в жилах, — но и он на допросах раскрылся в ответ на доброе слово и поданную ему надежду понять и простить!

Николай Васильевич закусил губу.

— Или тот гатчинский потрошитель?

Николай Васильевич провел рукой по своей выдающейся раздвоенной бороде: кончики бороды собрались воедино, в кулаке, а в глазах Николая Васильевича промелькнуло что-то странное — пояснить словами это выражение никто бы не смог.

— А Меровей? Имечко-то какое взял себе сошедший с ума учитель! Помните Меровея?

Николай Васильевич кивнул.

— Он кисти рук своим жертвам отрубал… а чем закончилось? Разрыдался, когда его погладили по голове!

— Ну, хорошо! — Николай Васильевич прошел к столу и уселся за него, показав Сушкину на стул напротив. — Допустим. Но всё это — маньяки, психопаты. В нашем же случае речь идет о хладнокровных мерзавцах. Что вы на это скажете?

Сушкин тоже сел и ненадолго задумался.

— Пожалуй, — заявил он вскоре, — это и к лучшему: здоровый рассудок имеет больше глубин, чем больной. Получается как с пробкой: чем глубже вы ее погружаете, тем сильнее она стремится к поверхности. Чем больше глубина, тем труднее на ней удержаться! Загоните желание быть понятым в самые потаенные уголки своего сознания, и оно, желание это, будет еще настойчивей колотиться в макушку. Особенно по ночам, когда стирается грань между вымыслом и реальностью, а связи с реальным миром ослабевают донельзя!

Николай Васильевич вздрогнул:

— Откуда вы это взяли?

Сушкин слегка побледнел:

— Говорю же: я понимаю людей!

Николай Васильевич взглянул на репортера так, что любой другой не смог бы выдержать этот взгляд. Но Сушкин сидел спокойно и так же спокойно смотрел Николаю Васильевичу прямо в глаза.

Николай Васильевич вздохнул:

— Странный вы человек, Никита Аристархович… ну да Бог вам судья! Итак, что именно вы предлагаете?

— Я, — бледность ушла с лица репортера, — предлагаю действовать как нельзя проще. Без всяких этих ваших следственных и полицейских штучек: без конспирации и прочей подобной ерунды, которая чаще всего и становится причиной, скажем так, непонимания между людьми. Я…

— Да вы, я вижу, сама простота: особенно в подборе выражений!

Сушкин спохватился:

— Говоря просто, я просто явлюсь в этот притон и побеседую с его обитателями по душам!

— И вас, — подхватил Николай Васильевич, — просто прирежут. Как — уж простите — барана!

Сушкин не удержался от улыбки:

— Возможно. Но все же — вряд ли.

— И тем не менее, — возразил Николай Васильевич, — этого «всё же» достаточно, чтобы я не позволил вам пуститься в такую… авантюру!

Сушкин опять улыбнулся:

— Боюсь, Николай Васильевич, мы вновь возвращаемся к нашему спору о том, что возможно, а что — не очень.

— То есть?

— Ну как же: в вашей ли власти запретить мне действовать так, как я этого хочу и при условии, конечно, что сам я никаких законов нарушать не намерен?

Николай Васильевич не только понял, но и восхитился:

— Нет, Сушкин, — сказал он, тоже улыбаясь, — я дал вам неверную характеристику: вы — не странный человек. Вы — самый отчаянный засранец, каких я только видел на своем веку, а уж засранцев-то я повидал немало! Будь по вашему!

Николай Васильевич встал, поднялся со стула и Сушкин:

— Значит, по рукам?

— По рукам!

— И все обиды прощены?

— Полностью!

Сушкин поклонился и вышел.

26.

— Я, — говорил Сушкин, потягивая «грог», — поступил именно так, как и сказал Николаю Васильевичу. С той только разницей, что отправился в притон не тем же вечером, а на следующее утро. Мне показалось, что утро — более подходящее время для такого рода визитов!

Резоны мои были таковы.

Во-первых, если уж речь и впрямь идет о притоне, то поздний вечер и ночь — время самой-самой активности, а лезть в логово медведя аккуратно когда он голоден — не более чем разновидность суицида.

Во-вторых, утро для ночных пташек — период расслабленности: вроде бы как всё уже сделано, а что не сделано — отложено. Расслабленный же организм отзывчивей на доводы рассудка и на воззвания к остаткам совести.

Наконец, в-третьих, утро — вообще не те часы в сутках, в которые — если, конечно, верить статистике преступлений — люди, кем бы они ни были, склонны махать кулаками, палить из револьверов или натягивать на пальцы кастеты. Утром не происходит ничего. Разбойник и жертва мирно соседствуют за яичницей или что они там предпочитают на завтрак!

Я рассуждал именно так и поэтому, повторю, именно утром — достаточно рано — отправился в адрес.

Свет едва-едва занимался, но вообще светало быстро, и когда я оказался подле этого самого дома, только в проулке еще оставались ночные тени. Вид дома по первому впечатлению поразил меня не меньше, чем вас. Да что там — не меньше! Я стоял, буквально разинув рот, и пялился, пялился, пялился на этот страх Господень, не в силах оторваться от созерцания! Какие только уродства мне ни доводилось встречать за мою репортерскую деятельность, но ничего подобного я доселе не видел! Я даже не предполагал, что нечто подобное может существовать в природе, даже в провинции где-нибудь, а уж чтобы в столице…

Как бы там ни было, но за этим занятием — ошарашенным разглядыванием дома — меня и застали. Я даже не заметил, как кто-то появился у меня со спины: человек возник ниоткуда, и только когда он хлопнул — несильно — меня по плечу, я понял, что уже не один.

Сказать, что я подскочил, — не сказать ничего! Я взвился едва ли не до небес: ведь и у меня тоже есть нервы! А затем круто обернулся и оказался лицом к лицу с ухмылявшимся типом самой неприятной наружности: одет он был бедно и грязно, головной убор не носил, волосы не мыл, руки не укрывал перчатками… Его руки вообще произвели на меня самое гнетущее впечатление. Вы когда-нибудь видели руки крестьянина?

— Ну… — поручик растерялся: вопрос застал его врасплох.

— А я, — продолжил Сушкин, — видел, и не раз. Руки крестьянина грубы, сильны, бывают грязными, но это — руки человека трудового. У типа же, который хлопнул меня по плечу, были руки бездельника!

— Как это?

— Очень просто. Его пальцы не носили следов никакого труда. Они не были деформированы профессией. Вот, посмотрите! — Сушкин вытянул перед поручиком свою собственную ладонь. — Замечаете что-нибудь особенное?

Поручик присмотрелся и кивнул:

— Указательный палец немного искривлен, на его боковине — шишка.

— Верно! — Сушкин посмотрел на поручика с одобрением. — Это — следствие того, что я много пишу. Таким образом, только по одной этой характерной примете наблюдательный человек сразу же скажет: господа, перед нами бумагомаратель! А вот по вашим собственным рукам…

Поручик непроизвольно спрятал руки под стол.

Сушкин усмехнулся:

— По вашим собственным рукам, Николай Вячеславович, ясно безошибочно: вы — солдат. Вы провели годы в упражнениях с саблей и продолжаете упражняться.

— Однако!

— Да.

— И?

— Вот я и говорю: у того человека были руки бездельника! А знаете, что это означало?

— Что?

— Не больше и не меньше: передо мной — состоятельный господин, причем состоятельный от рождения! И состоятельный настолько, что ему вообще никогда не было нужды заниматься хоть чем-то. И при этом — порочный до мозга костей, потому что только полностью развращенному человеку уютно без работы.

Это неожиданное утверждение заставило поручика усомниться:

— Да бросьте! — воскликнул он. — Это — ерунда. Это…

Сушкин перебил:

— Нет, мой друг, не ерунда. Насколько бы ни был богат человек, какой бы досуг он ни мог себе обеспечить, его всё равно подбивает на деятельность. Нормальный, здоровый — физически и душевно; главное, конечно, душевно… так вот: здоровый человек не знает покоя в досуге. Он учится, когда время учения. Воюет, когда время войны. Служит по ведомствам, когда время службы. А если и не служит, то трудится иначе: то Пушкиным, то Гоголем, то Брюлловым каким… а нет — так Пржевальским на частный манер! Или даже просто вдет хозяйство, вникая в его тонкости вроде лучших сортов озимых или усовершенствованной конструкции сеялки! Но чтобы человек был празден совершенно — такого не бывает. Совершенная праздность — болезнь, тяжелое душевное расстройство, а совершенно праздный может быть только одним — законченным в злодействе негодяем!

Поручик, не слишком убежденный, покачал головой.

— Вы напрасно сомневаетесь, — тут же откликнулся Сушкин. — Попробуйте — вот так, сходу — назвать хотя бы одно имя совершенно праздного человека. Если вы уверены в своей правоте, должен же быть у вас хоть один подобный знакомец!

Поручик задумался, затем нахмурился. В какое-то мгновение с его губ было готово сорваться чье-то имя, но не сорвалось: поручик вдруг нахмурился еще больше, покачал — но уже в свой собственный адрес — головой и признал свое поражение:

— Нет, не могу.

— Вот видите!

— Но та среда, в которой я вращаюсь… — поручик все же решил попробовать еще одно возражение.

Сушкин отмел это возражение сразу:

— Среда тут ни при чем, поверьте мне на слово. А если не желаете верить — проверьте.

— Но как?

— Да просто! Возьмите адресный справочник.

Ресницы поручика захлопали, Сушкин, ухмыльнувшись, пояснил:

— Напротив имени каждого адресата есть его звание, а помимо того — занятия и увлечения, хотя бы косвенно. Вот, допустим, что вам скажет такая характеристика? — Общество попечения о бедности и больных детях…

— Ну, это понятно!

— А любая другая характеристика?

Поручик посмотрел на Сушкина даже с каким-то раздражением и махнул рукой:

— Я понял: искать бездельников в адресной книге бессмысленно!

— Именно, мой друг, именно!

27.

— Признаюсь, мое сердце ёкнуло, а душа скользнула к пяткам. Я многое себе представлял — многое, что могу увидеть и с чем или с кем могу столкнуться, — но такого — нет, не представлял! Мне и в голову не пришло, что ранним утром в темном переулке напротив сумасшедшего своим видом дома и — по сведениям полиции — страшного притона меня похлопает по плечу человек, выглядевший как опустившийся оборванец, но на деле являвшийся замаскировавшимся богачом!

Человек же явно ждал объяснений. Его губы растягивались в ухмылке, но взгляд был твердым и очень… холодным. Ледяным. Ощущение исходившего от них могильного холода усиливал их собственный цвет: голубой, почти прозрачный, какой-то не вполне естественный. Такой, словно в глаза себе человек накапал какое-то снадобье, притушившее их блеск.

Я смотрел на него и не знал, что сказать: впервые, наверное, в жизни я растерялся настолько, что потерял дар речи! Человек же, напротив, этот дар обрел, причем, когда он заговорил, мне стало ясно, что уж терпение-то его точно на исходе:

«Экий ты, братец, неразговорчивый! — заявил он с места. — Немой что ли?»

Я отрицательно покачал головой.

«А что же молчишь, как снулая рыба?»

— Кто вы? — наконец, очнулся я от какого-то слабившего морока. — Откуда вы здесь?

Человек посмотрел на меня насмешливо, его брови выгнулись дугой, нос сморщился как будто перед приступом гомерического хохота:

«Вот так поворот! Так это я докладываться должен?»

Вы, поручик, не поверите, но я кивнул! Кивнул и уставился прямо в эти его странные притушенные глаза! Взгляд их снова стал ледяным, но уже не просто ледяным, а — это чувствовалось — растерянно-требовательным. Человек не мог поверить, что это с ним происходило наяву: точно так же, как я не мог поверить, что и со мной всё это в действительности! Получалось, внезапно мы оба оказались в одинаковом положении!

Это соображение немного меня приободрило, и я снова заговорил:

— Позвольте представиться: Сушкин. Никита Аристархович, если угодно.

Человек моргнул и ответил скорее машинально, чем по здравому рассуждению:

— Сугробин. Андрей Гаврилович.

Услышав это, я отпрянул и ошарашенно переспросил:

— Граф Сугробин?!

Но человек уже понял, что — по растерянности — натворил, и, ринувшись ко мне, схватил меня локоть, да так, что я скривился от пронзившей меня, как током, боли.

— А ну-ка — за мной! И не дергайся!

Он потащил меня вглубь проулка, и с каждым нашим шагом вперед становилось всё темнее и темнее. Небо уже голубело, а там, под пьяной стеной ненормального дома, всё еще местами царил предрассветный сумрак, а местами — царила ночь.

— Пустите! — крикнул я не без надежды, что меня услышит не только Сугробин, но и какой-нибудь случайный прохожий, который мог бы позвать на помощь: городового или еще кого — неважно.

Прохожих, однако, в таком месте, разумеется, не было, а до городового было примерно так же, как до Луны: последнего я видел только при входе в улицу, от которой проулок находился — да вы и сами это видели — на расстоянии доброй сотни сажени.

Тем не менее, Сугробин остановился и даже выпустил мой локоть из жуткой хватки.

— Ну, что кричишь? — спросил он.

Я удивился: в голосе этого странного человека угрозы больше не было! Он стоял, смотрел на меня и ждал. Я же потер онемевший локоть и уточнил, терзаясь сомнениями:

— Куда вы меня тащите? Что вам нужно?

Неожиданно Сугробин улыбнулся — бесхитростно, без холода в глазах:

— Послушай, друг! — сказал он. — Я вот что подумал: а не тот ли ты Сушкин Никита Аристархович, который репортер? Не ты ли в Листке статьи да фельетоны печатаешь?

Мое удивление стало полным:

— Я! — ответил я. — А вы что же — читали?

— Да уж представь себе! — рассмеялся он. — У тебя — талант! Талантище! Я понимаю так, что ты самостоятельно повсюду рыщешь и сведения добываешь?

— Да, — подтвердил я, все еще не придя в себя от такого неожиданного поворота событий. — Самостоятельно.

— И здесь ты, разумеется, не случайно?

— Нет.

— Новую статью сочиняешь?

— Ну…

Вы понимаете, поручик, я замялся: пришел-то я не только для того, чтобы материал для статьи добыть! Но как об этом было сказать на редкость подозрительному графу, если, конечно — а в этом я до конца уверен не был, — моим захватчиком и в самом деле был носитель такого известного имени? Уж очень активным и спорым оказался этот бездельник: настолько активным, что я такого никак не ожидал!

Сугробин подметил мою нерешительность и, к моему ужасу, тут же правильно ее истолковал:

— Только не говори, — по-прежнему улыбаясь, заявил он, — что ты — полицейский агент!

У меня мурашки по коже побежали, но…

— Что? Что? — поручик взволнованно подался вперед, едва не опрокинув стаканы. — Что?

— Я, — ответил Сушкин, — сделал невозможное!

— Но что?

— Я признался!

Поручик откинулся на спинку стула и недоверчиво переспросил:

— Признались?

— Да, — подтвердил Сушкин, — признался. Сам не знаю, как это вышло и почему, но факт остается фактом: несмотря на охвативший меня чуть ли не животный страх, я выложил графу все обстоятельства дела.

— А он?

— Выслушал. На удивление спокойно: он явно ожидал услышать нечто подобное, отчего я и сказал прежде — точно определил причину моего замешательства!

Пока я рассказывал, рассвело и в проулке, но при дневном свете ни проулок, ни здание, подле стены которого мы стояли, выглядеть приветливее не стали.

Закончив рассказ, я поежился, ожидая приговор и даже внутренне приготовившись совсем не за так расстаться с жизнью. Видите ли, поручик, я, конечно же, понимал, что в таком месте графу стоило только свистнуть, чтобы меня окружила толпа его то ли подручных, то ли сообщников — роль Сугробина во всей этой истории с притоном мне еще не была ясна. И — полагаю, в такой ситуации это простительно — я очень боялся…

— Да, конечно: кто бы не боялся?

— Вот-вот! Но всё же я не настолько трус, чтобы совсем уж не постоять за себя. Граф, разумеется, захватил меня врасплох, но теперь-то я не был расплошен! Об одном я только жалел: положившись на собственные умствования относительно природы бандитов вообще и их привычек в частности, я не взял с собой никакого оружия, хотя мысль прихватить его у меня и была! Если бы в кармане моего пальто лежал мой старый добрый револьвер, я бы чувствовал себя уверенней. Но револьвера не было. Как не было и ничего другого, что могло бы сойти за оружие. Даже моя трость была не более чем легкой прогулочной палкой: с такою ни на кого не выйдешь! И все же, я был готов хотя бы кулаки и ноги в ход пустить, пусть даже это и было бы безнадежно!

Но ничего этого не потребовалось. Сугробин, выслушав меня, лишь коротко кивнул и показал на дверцу в стене: эту дверцу я ранее как-то и не приметил.

— Давай-ка войдем! — предложил он. — Нам есть о чем поговорить. Что-то мне подсказывает, что мы придем к определенному соглашению!

Приглашение не очень меня вдохновило, но, в конце-то концов, разве не туда — внутрь притона — я и стремился попасть? Конечно, когда я собирался в «экспедицию», всё это мне представлялось несколько иначе, но разве не Бог располагает, когда человек занимается планированием?

В общем, я согласился.

Сугробин постучал в дверь: условленным образом.

Дверь отворилась, и я — ровно как вы давеча — в ужасе отшатнулся:

— Прокаженный! — вскричал я.

Сугробин взял меня за руку — не так, как он схватил меня же за локоть — и, кивнув в сторону отвратительного карлика, успокоил:

— Он не заразен.

Карлик хихикнул, но в его белесых глазах я совершенно отчетливо увидел горькую обиду. И — да, поручик, вот так — мне стало стыдно!

Очевидно, карлик понял это по изменившемуся выражению моего лица. Он прищурился, затем вздохнул, а затем произнес слово в слово то, что он сказал и при виде вас:

— Забавный у тебя приятель, Андрюша!

Потом он посторонился, и мы — я вслед за Сугробиным — вошли в дом.

28.

— Это был действительно притон и действительно тот самый, о котором шли такие упорные слухи. Но — вы сами видите — в отличие от обычных малин, здесь нет той свалки, которая присуща настоящим дешевым кабакам, облюбованным дешевой же уголовной шпаной. Нет здесь и вызывающе безвкусной роскоши, какая свойственна малинам другого рода — тем, в которых заправилами являются люди, возомнившие себя вожаками уголовного мира. Вы видите нечто иное, но что именно вы видите, вы и сами, думаю, охарактеризовать не сможете!

Сушкин посмотрел на поручика с заметной иронией во взгляде, но на этот раз поручик не оправдал его надежд:

— Отчего же, — возразил Николай Вячеславович Никите Аристарховичу, — смогу!

— Ну-ка?

Поручик нарочито осмотрелся и перечислил:

— Прежде всего, — начал он, — поражает необычная планировка помещения. Я даже не говорю о его незаурядных размерах: наверное, встречаются заведения и с залами поболе этого, хотя мне о таких ничего неизвестно. Нет: дело не в размерах. Размеры — лишь следствие того, что зал занимает весь цокольный этаж этого и без того странного дома. А вот именно планировка весьма примечательна. Обратите внимание — хотя о чем это я: вы-то, конечно, уже давно на это внимание обратили! Так вот: зал разделен надвое, но не так, как это принято в обычных ресторанах или всякого рода погребках и трактирах — не в горизонтальной, если можно так выразиться, плоскости, а в вертикальной.

Поручик указал рукой на дальний конец помещения, и впрямь отделенный от остальной части уводившими вверх — на что-то вроде эстрады — ступенями. Однако то, на что указал поручик, эстрадой вовсе не являлось: там, в возвышенной части, также стояли столики, два или три из которых были заняты ужинавшими и одновременно с тем что-то бурно обсуждавшими посетителями.

— Верно, — согласился Сушкин. — Это весьма необычно. А дальше?

Теперь поручик кивнул в сторону «барной стойки»: приходится взять это определение в кавычки, так как в подлинном, привычном для нас понимании то, что мы — простоты ради — назвали барной стойкой, ею являлось не в большей степени, чем возвышение в дальнем конце — эстрадой.

— Это, черт меня побери, куртина[37]! Самая настоящая. Можете написать представление на меня, чтобы меня никогда не повышали в чине, но я готов поставить тельца против яйца, что эту штуковину возвели только с одною целью — выдержать осаду, причем огневую!

Сушкин кивнул:

— Не стану принимать пари: проиграю. Что-то еще?

Поручик задрал подбородок и посмотрел вверх:

— Любопытная конструкция у этих… гм… люстр. Да и топливо они используют примечательное!

Сушкин усмехнулся:

— Вижу, вам палец в рот не клади! Вы правы: в люстрах используется масло — отсюда, кстати, отчасти и та вонь, которая поначалу поражает при входе. Света от фитилей — кот наплакал, но зато масло в светильниках сильно разогрето. И если его опрокинуть на присутствующих…

— А проделать это, — подхватил поручик, — чрезвычайно просто!

И поручик указал на сложную — соединявшую воедино все люстры — систему шнуров, сплетавшуюся в итоге в один, уходивший за «барную стойку».

— Да.

— Тот, кто это придумал, мыслил стратегически. Он обустроил не просто место для встреч уголовных элементов, а такое место, в котором — при нужде — можно дать бой маленькой армии, причем бой этот — выиграть!

— Именно!

— Но все же: какова роль возвышения?

Сушкин — он сидел к возвышению вполоборота — на мгновение обернулся, а затем пояснил:

— Это — президиум. Та часть, с позволения сказать, сенатской курии, доступ в которую позволен лишь самым из самых. Этакое собрание принцепсов[38] тайного общества! Правление: всегда на виду, но всегда вне досягаемости.

Поручик тоже бросил еще один взгляд на возвышение:

— Значит, те люди…

— Да: мы имеем своего рода честь лицезреть некоторых из предводителей!

Взгляд поручика стал более внимательным, напряженным.

— Да не пяльтесь вы так! — тут же одернул поручика Сушкин. — В конце концов, это просто неприлично!

Поручик покраснел:

— Простите…

Сушкин помотал головой:

— Передо мной-то за что извинятся? Главное, чтобы эти господа не подумали плохо на наш счет. Остальное неважно. Но если пялиться на них так, словно они — выставленные в зоопарке диковинные животные, неприятностей не избежать: это я вам гарантирую.

Поручик поспешил отвести взгляд от сидевших на возвышении людей и вопросительно посмотрел на Сушкина:

— Ну, хорошо: с этим всё вроде бы ясно. Но о чем же вы договорились с Сугробиным? Как прошла ваша встреча? А самое интересное — что вы потом рассказали Клейгельсу?

Сушкин сделал глоток, отставил стакан и рассказал.

29.

— Мы прошли как раз на возвышение, что было неудивительно: Сугробин, как выяснилось тут же, являлся одним из заводил и даже чуть больше — его имя и связи были бесценным вкладом в организацию, которая вообще — сама по себе — особенной аристократичностью похвастаться не могла.

Утром здесь было не то что сейчас. Это сейчас вы видите тьму народа, а утром здесь было практически пусто, отчего помещение казалось еще больше. Удивительно — я и сам уже этому удивился, — но хотя бы этот мой расчет оказался верным. Утрами здешняя публика не утруждала себя занятиями, обсуждениями и вообще чем бы то ни было, что — по идее — делают такого рода люди.

Зал, повторю, поражал своими размерами еще больше, чем ныне. Я, устроившись рядом с Сугробиным за столиком на возвышении, рассматривал открывшийся мне вид с нескрываемым удивлением.

«Внушительно, правда?» — спросил меня Сугробин.

«Это еще мягко сказано!» — ответил я и тут же отвлекся на появившегося невесть откуда человека. Похоже, манера внезапных появлений из ниоткуда была характерной чертой всех местных «обывателей»!

«Вот что: подай-ка нам картофеля с маслом, гренок с чесночным соусом да кровяных колбасок — на завтрак больше и не с руки! А питья, мне — пива, этому господину — вина. Принеси из наших красных запасов: господин — лакомка, ему дребедень не подавай!»

Человек испарился.

«Ты уж извини, что я за тебя, Никита Аристархович, заказ сделал. Но — сам понимаешь: здешнюю кухню я знаю не в пример лучше!»

Я только и мог, что просто кивнуть:

«Какие могут быть возражения? — ответил я. — Да и вообще я завтракать не собирался!»

«А вот это ты зря! — Сугробин в шутку погрозил мне пальцем. — Знаешь, как у нас говорят? Кто не ест, тот не работает, а завтрак — важнейшая из трапез! Неужели не знал?»

Я растерянно покачал головой.

«Да как же? — изумился Сугробин. — Где же твоя репортерская выучка? Эрудированность? С завтраком мы получаем не только бодрость. Завтрак наперед, на все грядущие сутки, определяет статус нашего организма: хорошо ли мы будем себя ощущать? Здоровыми? Или болезненно и вообще неприятно? Правильная пища на завтрак — залог прекрасного дня, отличного вечера и отменной ночи! Не обед, Никита Аристархович, и уж тем более не ужин. Завтрак!»

Я, что называется, не верил своим ушам: меньше всего на свете я мог предположить, что буду беседовать в притоне о такой ерунде! Я даже подумал, что это было что-то вроде отвлекающего маневра, и — на всякий случай — еще раз внимательно огляделся. Угрожающего, однако, не было ровно ничего, как не было и чего-то, от чего Сугробин своими странными речами мог пытаться отвлечь мое внимание. Нет, поручик: как это ни удивительно, он говорил совершенно серьезно и без всякой задней мысли[39]!

Я слушал, но вот опять появился человек — на этот раз с подносом, — и Сугробин замолчал.

Мы молча смотрели, как человек ловко расставлял с подноса на стол заказанное: тарелки с дымившимся картофелем, политым растопленным свежим сливочным маслом, блюда с колбасками, соусник, гренки, приборы наконец — вилки и ножи. Затем — уже наполненную пивом кружку и сверх того — кувшин, а для мня — бокал и пока еще закрытую бутылку вина.

Я взял бутылку и начал разглядывать этикетку. Это был сотерн, причем чрезвычайно редкий — из черного винограда[40]. Вино вообще мало подходящее для утра; во всяком случае, на мой сугубо консервативный вкус. Но само по себе оно было превосходно! Откуда в таком месте могла появиться такая бутылка осталось загадкой, потому что на мой немой вопрос Сугробин только усмехнулся, отказавшись давать пояснения. Всё, что он счел нужным сказать, это то, что Шато де Каденак…

— Постойте! — воскликнул поручик. — Как вы сказали? Шато де Каденак?

— Ну да, — недоуменно подтвердил Сушкин, — Шато де Каденак. А что такого? Это — вино, которое…

— Да нет же! — перебил Сушкина поручик. — Неужто вы сами всё позабыли?

— Да что же?

— Каденак! Фамилия Базиля! Легенда о рыцаре... — поручик все более и более понижал тон и закончил почти шепотом: «Кальберг!»

Сушкин вздрогнул. Настал его черт залиться краской:

— Признаюсь, да: без своих записей я словно без головы… их столько было! А разбирая их, я до рассказа… Митрофана Андреевича, верно?

Поручик кивнул.

— …до рассказа Митрофана Андреевича о Бочарове еще не дошел!

— Но тогда-то, еще тогда — разве вы…

Сушкин нахмурился:

— Странно, но — нет. И тогда я этого не припомнил. Наверное, виной тому ваш собственный рассказ!

— Мой рассказ?!

Поручик изумился, но Сушкин совершенно серьезно подтвердил уже сказанное:

— Да, мой друг, ваш собственный рассказ. Вы так увлекательно рассказывали о своем приключении… гм… в бывшем винном погребе Кальберга, что я, похоже, больше увязал рассказ Митрофана Андреевича с вашим, нежели с более давним — Сугробина. Ведь и вы упоминали медок, сотерн… разве нет?

Поручик вздохнул:

— Да, было дело.

— Вот так и получилось, что…

— Но теперь-то!

— А теперь, — Сушкин пригнулся к столу и понизил голос, — теперь мы с вами очутились в презабавнейшей ситуации. Сотерн. Чрезвычайно редкий. Коллекционный… полагаю, мы выяснили, откуда он взялся!

Поручик тоже пригнулся к столу:

— Что будем делать?

Сушкин, словно пребывал в некоторой нерешительности, пожевал губами и только потом предложил:

— Боюсь, ни прямо здесь, ни прямо сейчас мы с вами ничего сделать не сможем. Нам нужно как-то убраться отсюда: потихоньку. Так, чтобы наш уход не показался странным. Однако и это… не так-то просто. Нужен маневр!

— Что вы хотите сказать?

— Покамест сидим как ни в чем не бывало. Пьем наш «грог» и мило болтаем. Не делаем строгих лиц, не выдаем своих открытий явными выражениями наших лиц. Если их еще не успели подметить, нам, возможно, и повезет. Но если на нас уже обратили внимание…

— На нас не могли не обратить внимание!

— Вы имеете в виду, что всем известно, кто мы такие?

— Конечно!

— Нет, это — пустяки.

Сушкин взглядом обвел помещение и невольно улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь? — немедленно спросил поручик.

— Давайте-ка я закончу рассказ: тогда вы лучше поймете суть происходящего и наше с вами собственное место в нем. Заодно и время скоротаем… неприметно. А потом просто встанем и уйдем. Полагаю, так будет хорошо.

Во взгляде поручика — уже в который раз! — появилось сомнение, но настаивать на чем-то ином он не стал.

Как выяснилось уже вскоре — напрасно.

30.

— Человек — я вновь поразился той ловкости, с какою он изображал из себя официанта…

— Изображал?

— Конечно: рожа-то у него отнюдь не лилейной была… да вы сами посмотрите: один из таких «официантов» нам грог подавал!

Поручик припомнил внешность подававшего «грог» человека: двухметрового роста детина с кулаками что пудовые гири, стянутыми к затылку волосами, покрытыми поверх каким-то подобием короткой косынки, на косой сажени плечах — свободный кафтан: не иначе как для того, чтобы развернуться при случае легче было; на ногах — высокие сапоги с подозрительно оттопыренными голенищами…

«Уж не оружие ли в них какое припрятано?» — подумал поручик и согласился с репортером:

— Да, пожалуй, назвать таких людей официантами — немножко погрешить против истины!

Сушкин кивнул:

— Вот именно. Если в других заведениях официанты, половые, мальчики — не более чем черновой люд, то здесь это — элита. Боевое подразделение: имейте это в виду, если вдруг нам придется… гм… отступать с некоторым шумом.

— Буду иметь.

— Вот и славно… — Сушкин на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — На чем я остановился? Ах, да! Собственно, мое удивление ловкостью, с какою молодчик обращался с приборами, а затем и с бутылкой — он откупорил ее самым заправским образом, как будто немало лет проработал сомелье, — и породил мой первый — правда, выраженный пока еще без слов — вопрос. Говоря проще, я так посмотрел сначала на «официанта», а затем на Сугробина, что граф не выдержал и расхохотался. И, конечно, тут же пояснил, что к чему.

«Дорогой мой! Ты, разумеется, прав: никакие это не официанты. А ловкость их происходит от умения обращаться с чем хочешь и когда хочешь. Это — наша гвардия, если угодно: ибо чем мы хуже Его Императорского Величества? У Николая — гренадеры. У нас — … э…»

Сугробин отхлебнул пива и жестом отпустил дожидавшегося распоряжений «официанта».

«У нас, — повторил он, когда «официант» ушел, — самые умелые и самые отчаянные головорезы. За весь мир не поручусь — говорят, такие же еще и в Японии встречаются, — а вот за Европу — точно. Ты что-нибудь слышал о сицилийской мафии?»

Вопрос не показался мне странным. Он даже не застал меня врасплох: помните? — мы с Николаем Васильевичем уже проводили такую параллель!

«Да, конечно, — ответил я. — Вы хотите сказать, что превосходите эту организацию?»

Сугробин довольно подтвердил:

«Безусловно. Где сицилийцы и где мы? Наша власть простирается от моря до моря с запада на восток и от моря до моря с севера на юг. Миллионы квадратных верст — и все наши! А какие богатства на этих верстах разбросаны! Веришь, за год мы имеем обороту в без малого сто миллионов рублей!»

А вот эта информация меня ошарашила:

«Сто миллионов рублей?» — недоверчиво переспросил я.

«Сто миллионов!» — повторил Сугробин. — «Сам понимаешь, при таком размахе, куда там макаронникам с нами тягаться!»

«Но… — я даже начал слегка заикаться. — Но… это просто невероятно!»

«А то ж!»

Сугробин снова расхохотался, а затем, отсмеявшись, посмотрел на меня настолько серьезно, что я вздрогнул:

«Но к этому мы еще вернемся», — заявил он, глядя на меня своими притушенными глазами и не моргая. — «Я покажу тебе наши учетные книги, чтобы сомнений не оставалось!»

Я растерялся:

«Господи! — воскликнул я. — А это еще зачем?»

«И к этому мы тоже еще вернемся. А пока — давай есть!»

Не говоря более ни слова, Сугробин начал поглощать свой завтрак.

Я был вынужден последовать его примеру и, должен признаться, сделал это — на удивление самому себе! — не без удовольствия. Еда оказалась приготовленной превосходно. Картофель был проварен ровно настолько, чтобы рассыпаться во рту, а не расползаться в клейкую массу. Масло — вологодское — будто едва, секунду назад, перестали взбивать из лучших сливок. Гренки — именно гренки, а не пережаренный хлеб. А соус — выше всяких похвал. Правда, его чесночная основа была не к месту ни по времени суток, ни к моему вину, однако сам по себе он был настолько хорош, что я отбросил всякое стеснение и — под одобрительный взгляд Сугробина — навалился на него, чувствуя, что всё преходяще, а вот вкус — нет!

Сотерн, пусть он и не вязался с поданными на стол блюдами, тоже оказался великолепен. До тех пор мне всего-то два или три раза доводилось пить сотерн из черного винограда, но те вина были ничто в сравнении с бутылкой из «красных запасов» удивительного притона! Извините, поручик, но — честное слово! — не могу удержаться от того, чтобы не припомнить это ощущение еще раз: если бы раньше мне сказали, что бывают вина, за которые искренне не жаль заплатить большие деньги, я бы рассмеялся такому чудаку в лицо. Но теперь я пил с таким наслаждением, с таким наслаждением смаковал каждый глоток, что сомнений у меня не осталось: за такое произведение искусства не жаль отдать никакие суммы!

Завтрак, однако, подошел к концу. Опять из ниоткуда материализовался громилоподобный «официант», прибрался на столе, подал пепельницы и курительные наборы: перед Сугробиным появились машинка для резки сигар и коробка с сигарами, передо мной — папиросница.

Такое разделение удивило меня не меньше, чем ранее — вид самого «официанта» и — снова без слов — я взглядом задал Сугробину вопрос.

Граф ответил просто:

«У тебя табачные крошки чуть ниже верхней пуговицы сюртука. Такое бывает только если человек курит папиросы, предварительно — на весу — обстукивая их о портсигар. Мы, знаешь ли, не лыком шиты!»

Я невольно опустил взгляд и посмотрел на свой сюртук: и впрямь — крошки были! Я смахнул их и покачал головой:

«Вижу, что не лыком шиты!»

Сугробин улыбнулся:

«Ну что: поговорим?»

Приятная сытость и легкое — не шумящее в голове — ощущение опьянения придали мне смелости и какого-то удальства:

«Поговорим!» — согласился я и небрежно закурил.

Сугробин тоже закурил — на это ему потребовалось чуть больше времени: сигара разгоралась плохо — и окатил меня очередным холодным взглядом.

31.

— Давай, — сказал он, выпуская кольца табачного дыма, — расставим все точки над «i». Прежде всего: мы заключаем сделку. Второе: сделка у нас трехсторонняя. Наконец, условия сделки между тобой и нами диктуем мы; условия между нами и Клейгельсом — обсуждаются. В этом случае ты — посредник.

— Но с чего ты решил, — я не то чтобы не согласился, а просто выразил естественное сомнение, перейдя заодно на «ты» — что Николай Васильевич вообще пойдет на сделку?

Сугробин одобрил мой переход — «правильно, меньше церемоний: не институтки поди!» — и пояснил насчет Клейгельса:

— Наш досточтимый градоначальник — человек умный. Он поймет: разогнать нас не в его силах, тогда как сотрудничество с нами может оказаться весьма полезным».

Я не поверил своим ушам:

— Сотрудничество? Между полицией и уголовниками?

Сугробин поморщился:

— Какие же мы уголовники?

— Но…

— Постой-ка! Да ведь ты вообще ничего о нас не знаешь, правда? И Клейгельс тоже? Ты здесь — разведка боем, а не просто агент?

Я был вынужден подтвердить.

Сугробин почесал лоб, отложил сигару и посмотрел на меня уже не столько холодно, сколько задумчиво.

— Ну что же, — наконец, сказал он, — давай объяснимся. Мы, Никита Аристархович, не банда в привычном понимании этого слова. Мы не грабим простых обывателей, не вламываемся в дома, не лазаем через форточки. И уж, конечно, среди нас нет таких, кто орудовал бы ножом ради какого-то кошелька. Ничего подобного. Мы… да знаешь ли ты английский?

— Английский? — я даже подскочил. — Причем тут английский?

— Термин в нем есть интересный. Businessman. Часто его отождествляют с merchant, но это — ошибка. Так знаешь ты или нет?

Я кивнул, признавая владение этим языком:

— Да.

— Значит, поймешь, что я имею в виду: мы — бизнесмены!

Но я не понял:

— Что за ерунда? — грубо, но искренне спросил я. — Какие, к черту, бизнесмены?

Сугробин пожал плечами:

— Эх ты, — беззлобно парировал он, — деревня! Мы — деловые люди. Разбой нам ни к чему. А вот силовые методы решения некоторых вопросов — случаются. Но это — защита нашего предприятия, а не бандитизм. Разницу улавливаешь?

— Нет.

— Тьфу…

Взгляд Сугробина стал укоризненным, а я поспешил задать новый вопрос:

— Хорошо: что же у вас за предприятие?

Сугробин потянулся к лежавшей в пепельнице сигаре, но передумал:

— Простое у нас предприятие. И очень сложное в то же самое время. Мы обеспечиваем бесперебойные поставки, охрану, развиваем инфраструктуру, способствуем созданию предприятий, обеспечиваем кредит, берем на себя гарантии. Разнообразие нашей деятельности на первый взгляд велико, но всё это разнообразие в итоге сводится к одному: нам платят за то, что мы обеспечиваем порядок и процветание.

До меня начало доходить:

— Вы занимаетесь вымогательством?

— Нет. — Сугробин покачал головой. — Не вымогательством. Мы вообще ничего ни у кого не вымогаем, тем более что сотрудничество с нами строится на сугубо добровольной основе. Именно поэтому мы вынуждены не только защищать наших… гм… клиентов, но и защищать самих себя. Впрочем, иногда и нанося упредительные удары. Справедливо сказать, что уголовный мир — наш бич. Но не менее справедливым будет и утверждение, что мы — бич уголовного мира. Наши интересы конфликтуют, и потому мы постоянно находимся в состоянии войны. А это состояние делает нас такими же изгоями, как и уголовников… Довольно обременительное состояние, — усмехнувшись, добавил после паузы Сугробин, — и не слишком комфортное.

Он слегка отодвинулся от стола и обвел себя руками, как бы показывая, на какие жертвы приходится идти порядочному человеку, оказавшемуся в таких обстоятельствах.

Я поневоле был вынужден еще раз всмотреться в облик Андрея Гавриловича, снова подметив уже отошедшие было куда-то на периферию сознания грязные волосы, отвратительную одежку… вообще весь этот маскарад, превращавший некогда светского человека, завсегдатая, как я помнил, самых известных салонов в отъявленного и законченного бродягу самого непотребного вида.

— У всего — ты видишь — есть оборотная сторона. Утверждение, что за всё необходим расплачиваться, в отношении нас справедливо самым убедительным образом! Но жертвы — жертвами, а дела — делами. Не могу сказать, что моя роль так уж мне и не нравится. Пожалуй, даже наоборот: с тех пор, как я за нее ухватился, я стал воистину совсем другим человеком!

Вот в это я мог поверить, причем безо всякого труда. Очевидно, Сугробин заметил выражение сарказма, проскользнувшее по моему лицу, потому что его взгляд снова стал неприятно-холодным, а его словно притушенные, обесцвеченные глаза потускнели еще больше. Выглядело это очень неприятно, и я вновь испугался. По моей спине, как и давеча на улице, побежали мурашки.

Сугробин остался довольным произведенным эффектом. Взяв из пепельницы слегка дымившуюся сигару, он растянул ее заново и задымил с видом полного удовлетворения.

Так мы просидели с минуту — не меньше. Получилась довольно затянутая «театральная пауза».

Наконец, Сугробин вернул сигару в пепельницу и снова заговорил.

— Наше предприятие — не только крупнейшее такого рода, но и единственное в России. То, что ты видишь здесь, — столичное отделение. А вообще у нас по всей Империи имеются отделения. Координировать работу сложно, но мы справляемся. А вот чего нам не хватает, так это — понимания со стороны местных властей, считая, разумеется, и здешние. Мы — в данном случае я говорю от имени всего руководства — заинтересованы… в исправлении такой ситуации на, скажем так, более для нас благоприятную. Мы можем многое предложить полиции. В обмен, конечно, на определенную снисходительность к нашим собственным… мелким шалостям. Взять к примеру события двухнедельной давности: знаешь о них?

Я сразу же догадался, о чем он говорил. Да и вы, поручик, наверняка уже припомнили ту страшную, необычную и загадочную бойню, которая приключилась неподалеку от пьяных углов: не совсем на Сенной, а южнее — там, где влияние Сенной, казалось бы, уже не так велико. В тот день или, точнее, в ту ночь были убиты — и самым при этом зверским образом — восемь человек, известных полиции как заводилы воровского мира. Улик на месте бойни не оказалось никаких, но косвенным образом удалось установить, что все эти люди имели отношение к не менее дерзкому, даже наглому ограблению почтового поезда, из-за подстроенной неисправности путей вставшего почти на полчаса неподалеку от сортировочной. Поезд был выпотрошен дотла, а его груз уже на следующий день — безумство, не так ли? — начал всплывать то там, то здесь.

— Да, — ответил я Сугробину, — знаю. И это ты называешь мелкими шалостями? Ведь это, я так понимаю, ваших рук дело?

Сугробин ухмыльнулся:

— Наших.

— Мило!

Я припомнил вид буквально в клочья истерзанных тел, отрезанные головы, отрубленные руки, и меня передернуло.

Сугробин ухмыльнулся еще раз:

— Жестокость — единственный аргумент, который более или менее понимают эти создания. Поэтому приходится быть жестокими.

— Но что у вас-то был за интерес в этом поезде?

— С этим поездом был отправлен груз нашего клиента. Груз пропал. Мы выплатили страховую премию…

— Так вы еще и страховщики?

— А ты как думал? Разумеется!

— И?

— Мы выплатили премию. И наказали тех, кто организовал грабеж. Разумеется, наши прямые — денежные — потери это нам не вернуло, как, впрочем, и сам груз: балбесы уже избавились от него, но… косвенная прибыль перекрывает убытки. Готов пари держать: нескоро еще кто-либо позарится на отправления наших клиентов! А это значит, что и наши премии останутся при нас.

Я слушал и не мог отделаться от ощущения, что всё это происходит не со мной. Более дикую беседу я не смог бы представить даже в том случае, если бы сам решил сочинить что-то подобное! Неужели в какой-то версте отсюда уже закипала обычная трудовая жизнь, а в паре вёрст — открывались конторы? В том числе и такие, владельцы которых вели дела с графом Сугробиным — или как он им представлялся — и с теми, кто готов был решать проблемы разбоя разбоем не только не меньшим, но и более страшным? Нет! — думал я. — Это просто какая-то фантасмагория! Однако увы: фантасмагорией это не было, всё и в самом деле происходило взаправду.

Сам собой с моего языка слетел недоуменный вопрос:

— Отчего же они — твои клиенты — не обращаются в обычные страховые общества? Какая тому причина?

Сугробин прищурился:

— Причина проста: у нас хорошие скидки.

Я обомлел:

— Скидки?

— Конечно. Ведь мы, повторю, деловые люди!

32.

Сугробин — с видом сладострастным, с явным удовольствием на лице — дымил сигарой, а я обдумывал его предложение.

«Стало быть, — думал я, — сделка. Трехсторонняя. В одной из частей которой мне отводится роль посредника… для того ли я навязался Николаю Васильевичу со своим собственным предложением, чтобы теперь превратиться в посредника между полицией и людьми, поставившими себя даже не вне закона, а выше любого закона, и диктовавшими свою волю всем категориям общества — даже его отбросам?»

Положение казалось мне сложным и — как бы это сказать? — аморальным. Я собственными глазами видел последствия учиненной людьми Сугробина бойни и никак не мог признать за кем бы то ни было права творить такое: ни прикрываясь соображениями дела, ни «просто» по совести. С другой стороны, я, что называется, был загнан в угол: по сути, граф не ставил меня перед выбором — становиться посредником или нет. Граф поставил мне ультиматум, невыполнение которого…

Вот тут я в собственных мыслях запнулся. Нужно отметить, что никаких прямых угроз в мой адрес не прозвучало. Сугробин ничего не сказал о моей собственной участи в том гипотетическом случае, если я откажусь от сделки вообще и от посредничества в частности. При этом мне как-то совсем не улыбалось задавать на этот счет наводящие вопросы и вообще делать какие-то уточнения. Все-таки определенная — уж простите за тавтологию — неопределенность оставалась каким-то подобием спасательного круга, тогда как ясное представление о будущем не оставляло пространства для маневров вообще.

Но это — вы понимаете, поручик — было не более чем казуистикой, умствованиями, поэтому нет ничего удивительного в том, что их со всею силой стремился заглушить страх — опасение за собственную жизнь. Я, поверьте, меньше всего хотел, чтобы однажды утром меня нашли… вот таким: истерзанным, с отрезанной головой и прочими прелестями!

— Верю!

— Перед лицом такой перспективы даже совесть забилась в какой-то дальний уголок, а ее нашептывания о силе духа звучали тихо, слабо и неубедительно. Я посматривал на дымившего Сугробина — он, по-видимому, не обращал на меня внимания, дав мне волю обдумать всё хорошенько — и меня охватывал озноб. И зачем я только ввязался в эту авантюру?

Выяснилось, однако, что граф не упускал меня из виду, и все мои душевные метания и следствие их — сомнения — внимательно подмечал по менявшемуся выражению моего лица. Когда я окончательно запутался в собственных мыслях и чувствах, он снова отложил сигару и, глядя на меня в упор своими неприятными глазами, сказал:

— Полно, Сушкин! Тебя никто не неволит. Хочешь — соглашайся. Нет — так нет. Но с соблюдением, разумеется, одного условия и притом — непременного. Causa sine qua non, если ты еще помнишь школьный курс латыни.

Я вздрогнул, в моём собственном взгляде появился вопрос.

— Условие это простое: ты ничего не пишешь о нас.

— А Клейгельс?

— Это, — Сугробин неопределенно махнул рукой, — твое личное дело.

Я поспешил уточить:

— То есть я могу ему обо всем рассказать?

Сугробин кивнул:

— Можешь.

Я изумился:

— Правда?

— Правда.

— Но…

Я так и не добавил ни слова: меня осенило! Да ведь Сугробин этим разрешением сам за меня и решал мою дальнейшую роль! Ведь очевидно: он — не более и не менее — рассчитывал на то, что Николай Васильевич, услышав от меня правдивый отчет об этом невероятном сообществе невероятных людей, заинтересуется настолько, что немедленно потребует уточнений, а это означало мою дальнейшую вовлеченность в события и, как следствие, выполнение именно что посреднической миссии!

Сугробин понял, что я понял, и усмехнулся:

— Ты же видишь: нам нет никакого смысла с тобой… расправляться. Нам нет и нужды ставить тебе ультиматумы — о чем, признайся, ты уже было подумал… Ты сам поставил себя в такое положение, когда любые твои действия — да хоть бы и бездействие! — оборачивается к нашим интересам. Прямо ли, косвенно, с реальной выгодой или потенциальной — неважно. Главное — ты поневоле стал инструментом в наших руках. Нам делать ничего не нужно. Единственная вещь, какая нам могла бы повредить — буду с тобой откровенен, — это несогласованные с нами публикации. Зная тебя как человека бойкого, умного и задиристого, я представляю себе и то, что ты, дай тебе волю, мог бы о нас понаписать. А это — совершись такое — означало бы формирование общественного мнения. Причем, полагаю, в негативную для нас сторону. В свою очередь, общественное мнение — явление, которым нельзя пренебрегать: ни в коем случае! Общественное мнение способно разрушить нашу систему, уведя из нее клиентов и закрыв — по моральным соображением — дорогу новым. Люди начнут от нас шарахаться… и всякое такое. Согласен?

В моем горле появился комок. Я сглотнул и согласился:

— Да, в твоих словах есть смысл.

— И ты, уверен, еще не раз к нему вернешься, обдумывая, как тебе поступить: нельзя ли как-то меня обойти?

Я похолодел: Сугробин читал мои мысли!

Впрочем, сам Сугробин только шире заулыбался:

— Не смущайся: это — естественно. Но к сведению прими обязательно: меня — нас — обойти нельзя! Наша с тобою сторона сделки носит характер жесткий и неменяемый. Ты не можешь писать о нас что-то, что не будет одобрено личной мной. Ты не можешь передавать сведения о нас каким-либо третьим лицам, за исключением Николая Васильевича, каковой Николай Васильевич уже и должен будет решать, как этими сведениями распорядиться. Наконец, ты не можешь отказаться от роли посредника, если таковая роль будет тебе предложена Николаем Васильевичем. Мы твою кандидатуру всецело поддерживаем, но окончательный выбор за ним — градоначальником. В конце концов, это и его город тоже и даже больше того: именно он отвечает за порядок в нем и нормальное течение жизни. Правда — это ты ему передай — если он предложит другую кандидатуру, мы не согласимся.

Мне стало совсем нехорошо: вот тебе и нет никаких ультиматумов!

— А чтобы ты не слишком расстраивался, — Сугробин неожиданно мне подмигнул, — я кое что дам тебе!

— Что? — вяло, без интереса спросил я.

— Тебе понравится, уверяю!

Сугробин оглянулся в зал и поманил кого-то решительным жестом. Из-за одного из столиков поднялся совсем уж странный человек: издали он был похож на крестьянина, что было весьма неожиданно для такого места. Но когда он подошел ближе, я понял, что ошибся. Этот человек крестьянином не был. От него, конечно, разило землей, но совсем иного толка. Человек — в грубых, измазанных сапогах, в грубом, не до конца просохшем от ночного дождя армяке с измазанными не менее чем сапоги полами, с грубыми руками, в мозолистые ладони которых намертво въелась грязь — этот человек бы никем иным, как могильщиком!

— Могильщиком? — заморгал от удивления поручик.

— Могильщиком, — подтвердил Сушкин. — Я видел таких на кладбищах. Все они выглядят почти одинаково. Спутать могильщика с кем-либо еще невозможно! Да я и не спутал: подошедший к нам человек и в самом деле оказался могильщиком.

— Но что он здесь делал и зачем понадобился… графу? — поручик через силу выдавил из себя титул, как будто он, титул этот, никак не должен был принадлежать бандиту вроде Сугробина. — И какое это всё имело отношение к вам?

— А вот какое! — Сушкин поднял со стола стакан с почти уже остывшим «грогом» и сделал глоток.

Поручик к своему стакану не притронулся.

33.

«Позвольте представить, — с церемонной изысканностью приступил к процедуре знакомства Сугробин, — Никита Аристархович Сушкин… Фомич!»

Это «Фомич» на фоне изящного вступления резануло мой слух, а сам факт того, что представляли мне как-никак могильщика, заставил меня насторожиться и даже внутренне съежиться. «Уж не прием ли это запугивания?» — подумал я, но эта мысль оказалась ошибочной.

Сугробин — вот демократ! — пригласил Фомича присесть за наш стол, что Фомич тут же и проделал: без тени улыбки, без смущения, вообще без каких-либо чувств. Складывалось впечатление, что сидеть за графским столом для него не в диковинку.

— Изволь заметить, — начал Сугробин объяснения, — Фомич — работник кладбища…

— Могильщик, если точнее! — не удержался я.

— Совершенно верно! — не моргнув и глазом, подтвердил Сугробин. — Могильщик. Так сказать, та самая рука, в которую в конце концов падает любая обрезанная нить[41].

— Но зачем он здесь?

— В качестве свидетеля.

— Свидетеля чего?

— А вот послушайте…

Сугробин как-то неприметно изменился. Что именно в нем изменилось, я и сам не смог бы объяснить, попроси у меня кто-нибудь сделать это. Но изменение было, а вот в какую сторону — добрую или, напротив, злую — пока еще оставалось неясным.

— Вижу, Никита Аристархович, ты нас уже совсем в отъявленные злодеи записал, но вот тебе повод изменить свое мнение. Видишь ли, мы не только о собственной прибыли думаем, и не только о том, чтобы наших клиентов оградить от разного рода неприятностей — пусть и не… гм… совсем законным путем. Нет, уважаемый! Мы также проявляем заботу о меньших людях: о трудовом, так сказать, населении нашей великой Империи, поскольку — я понимаю это так — к трудовым слоям далеко не все относят тех бедолаг, что рискуют деньгами, создавая мощь и процветание этой самой Империи…

Мои брови выгнулись.

— Ты не смотри на мой пафос, — поспешил добавить Сугробин. — Сейчас я говорю не только искренне, но и с полным осознанием нашей миссии: мы сами, конечно, ее на себя возложили, но от этого ее суть не меняется. Так вот. Значительную часть наших доходов мы тратим на создание хороших условий труда. Чаще всего — буду до конца откровенен — это не требует от нас каких-то серьезных усилий. Всё происходит просто и буднично. Но бывают и такие случаи, в которых даже мы оказываемся практически бессильными. Вот этот — с могильщиками — случай как раз из таких. Мы наткнулись на стену непонимания, на глухое сопротивление, на…

Сугробин запнулся, но быстро нашелся:

— …на патриархальное представление о том, какою должна быть работа этих людей! Ты, полагаю, не раз и не два видел могильщиков за исполнением ими своих прямых обязанностей. Но видел ли ты когда-нибудь, в каких условиях они не трудятся, а живут?

Я был вынужден сознаться в своем невежестве:

— Никогда не интересовался…

— Напрасно! — перебил меня Сугробин, ожидавший именно такого ответа. — Напрасно, Никита Аристархович! Ибо зрелище твоим глазам предстало бы преудивительное. Странно, но, тем не менее, факт: отправляя близких нам людей в последний их путь, мы менее всего обращаем внимание на тех, кто этот путь обустраивает. А ведь это — не только странно, но и глупо… безответственно, если позволишь. От устроителей дорог — шоссейных, железных — мы ожидаем знания ими дела, тщательного выполнения инструкций, следим за тем, чтобы всё так и шло. А когда они — устроители эти — оказываются в сложных условиях, мы приходим на помощь, обустраивая их быт и давая им то, что скрашивает их нелегкую жизнь. И это — правильно! Ведь от них прямо зависит наша собственная безопасность: кто же хочет разбиться в коляске или в сошедшем с полотна вагоне? А возросшие скорости? Автомобиль! Ты хотел бы разбиться в автомобиле?

Я, разумеется, в отрицании мотнул головой.

— И я не хотел бы. И вот — мы оба, — когда на обсуждение выносят вопрос об отпуске средств на служащих дороги, мы, повторю, голосуем «за». Ведь ты голосуешь «за», правда?

На этот раз я кивнул, подтверждая:

— Конечно!

Мне тут же вспомнился случай, когда гласные[42] так насели на князя Хилкова[43], что тот в сердцах воскликнул: «Можно подумать, я летаю по воздуху!» Была создана специальная комиссия, в итоге выделившая весьма кругленькую сумму на ремонт пришедшего в опасную негодность участка дороги на московском направлении.

— Конечно! — воскликнул я. — А как же иначе?

— Вот именно: как же иначе?

— Но причем тут могильщики?

— По-твоему, — Сугробин покосился на Фомича, но тот оставался совершенно невозмутимым, — забота о путях для живых настолько важнее заботы о путях для мертвых, что этой, второю, заботой можно пренебречь?

— Да о чем ты говоришь? — я уже вообще ничего не понимал.

— Ну как же!

Сугробин снова покосился на Фомича, и это меня насторожило: несмотря на заявления графа о его, графа, полных искренности и откровенности, что-то тут было не так! Но что? Это мне предстояло выяснить, хотя — забегая вперед — я так ничего и не выяснил. А если еще точнее: выяснять оказалось нечего. Впечатление, произведенное на меня странными косыми взглядами в сторону Фомича, оказалось ложным.

— Сам посуди. Куда же это годиться — оставлять близких нам людей на произвол тех, кто лишен даже самого необходимого? Кто холоден, голоден, стеснен — и не только в переносном, но и в самом прямом смыслах? Как можно не обращать внимание на тех, кто занят настолько важным делом — подготовкой последнего приюта? Какие же мы после этого православные?

Фомич негромко крякнул.

— Ну, христиане? — поправился граф, бросив на Фомича очередной взгляд искоса. — Фомич, — пояснил он мне — имеет друзей — коллег, если угодно — на лютеранском кладбище. А лютеране пусть и крестятся неверно, однако тоже, как ни крути, веруют в Христа!

Я — уже в самом настоящем отчаянии — замотал головой:

— Господи! — вырвалось из меня. — Ты можешь говорить прямо? Что ты хочешь сказать? И что требуется от меня?

Сугробин вздохнул:

— Да ведь я и говорю…

— Но я по-прежнему ничего не понимаю!

— Хорошо: будем проще.

— Ну, слава Богу!

По губам Сугробина скользнула улыбка, и эта улыбка показалась мне не менее странной, чем косые взгляды в сторону Фомича. Но, как тут же выяснилось, улыбка — как и взгляды — ничего особенного в себе не таила.

— Как я уже говорил, мы помогаем обустраивать быт. Чаще всего никаких проблем в этой нашей деятельности мы не встречаем. Но всё же иногда наталкиваемся на препятствия. С препятствиями мы столкнулись и теперь: захотев помочь столичным могильщикам. Уж не знаю, почему, но почему-то никто из городской Управы и слышать не желает, чтобы отпустить сравнительно скромную сумму на реконструкцию жилых помещений для занятых копанием могил. А ведь нынешние…

— Подожди! — перебил я. — Отпустить сумму? Но ведь ты говорил, что это вы даете деньги? Как же так?

Сугробин пояснил:

— Мы не всегда можем выделить деньги прямо: для этого нужен официоз, а у нас, как ты понимаешь, с официозом туго. Как правило, мы остаемся в тени, находя людей, посредничество которых не бросается в глаза: заинтересованные стороны остаются в убеждении, что средства поступают из законных источников. В некоторых случаях мы даже находим подступы к тем же городским управам: создается впечатление, что деньги выделяет непосредственно город. К счастью, финансовые отчеты наших городов по-прежнему настолько запутаны и — нередко — противоречивы, что укрыть в них происхождение сравнительно небольших сумм не составляет особого труда. Но теперь мы почему-то оказались подле глухой стены! Никто не хочет и близко подступиться к рассмотрению вопроса об улучшении быта столичных могильщиков. И я вообще не понимаю: почему именно так! Ведь те условия, в каких ныне существуют могильщики, — это не ужас даже и даже не страх Божий. Это — бесчеловечность. Представляешь, да? Бесчеловечность в отношении тех, кто подготавливает всё для наиболее человечных проводов! А чтобы не быть голословным, я предлагаю тебе самому отправиться в маленькое путешествие по кладбищам, благо до некоторых из них — рукой подать[44].

Это предложение не вызвало во мне всплеск энтузиазма, но, признаться, я был весьма заинтригован!

Раньше мне и впрямь как-то не доводилось задумываться о кладбищенском быте… да и кто из нас задумывается о таких вещах — положив-то руку на сердце? Однако кое-какие тревожные слухи до меня доходили, но не настолько, впрочем, тревожные, чтобы я бросил всё и занялся только этой проблемой. Теперь же, похоже, мне представлялся случай изучить ситуацию вплотную, причем — и это тоже было похоже — какого-то выбора — согласиться или отказаться — у меня и не было.

Я прикинул и так, и эдак и пришел к вполне естественному выводу: если то, о чем говорил Сугробин, соответствовало истине, в моих руках оказывался такой материал, какому позавидовал бы любой репортер! И тогда я понял: вот что имел в виду граф, говоря, что что-то даст мне и что это что-то мне обязательно понравится!

Если я не ошибался и во всем этом не было никакого подвоха, со стороны Сугробина это выглядело… деликатно и мило: получалось, он таким необычным способом расплачивался со мной за доставленные мне неприятности — и те, что уже выпали на мою долю, и те, какие еще должны были пасть на меня.

Мой страх прошел. В сердце зажегся знакомый огонек азарта. Даже энтузиазм, и тот появился!

— Согласен! — сказал я.

Сугробин снова стал чрезвычайно серьезным, а его взгляд — чрезвычайно холодным:

— И статью об этом напишешь?

— Если всё подтвердится, — пообещал я, — непременно!

— Договорились!

Сугробин встал из-за стола. Поднялся и Фомич. Подняться пришлось и мне.

— Ну, — попрощался со мной Сугробиной, — вот тебе, Никита Аристархович, в помощь Фомич: ступайте. Потом возвращайся: обсудим детали всего остального.

Напоминание о том, что мы и впрямь еще далеко не закончили, подействовало на меня подобно ушату холодной воды. Но это ощущение быстро прошло. Мы с Фомичом вышли из притона и пешком отправились на первое кладбище.

34.

Наше «путешествие» по кладбищем вышло долгим и утомительным, хотя вплоть до последней минуты — минуты возвращения в притон — никакой усталости я не ощущал. Напротив: с каждым шагом всё более открывавшийся мне новый и потому совершенно незнакомый мир захватывал меня, приводил в смущение и негодование, наполнял и множеством других эмоций. Держать все эти эмоции в себе оказалось невыносимым, и я, попросив Фомича немного обождать, забежал в какую-то захудалую писчебумажную лавку, располагавшуюся недалеко от ворот, и взял в ней карандаш, машинку для его очистки и толстый блокнот. Вооружившись таким — подобающим репортеру — образом, я сразу почувствовал себя легче. Теперь, вслед за Фомичом переходя от одного кошмара к другому, от одной безысходности к другой, я заполнял листы блокнота — не всегда последовательными, поспешными, но исключительно правдивыми записями. Это привычное дело облегчило меня, и я уже мог смотреть на вещи не только через завесу чувств, но и с должной мерой критицизма.

Утро давно настало — ясное, как и обещало голубевшее на рассвете небо, — а затем перешло и в яркий, солнечный день. И в этот день — веселый, жизнерадостный — особенным контрастом смотрелись убогие домики, свежие могилы, тяжелая, сырая, напитавшаяся вчерашним ливнем земля.

«Изволите видеть, — говорил Фомич, вводя меня в очередную жилую постройку, — на десяти квадратных саженях[45] — нары. Здесь живут двенадцать человек. Здесь же они обсушивают одежку. Здесь же — сапоги. Здесь же — кухня…»

В нос бил застоявшийся, уже невозможный к проветриванию запах плохо вымытых человеческих тел, вечно грязной одежды, отвратительной пищи. Я смотрел на грубо сколоченные нары, на протянутые под потолком веревки, на которых висели все возможные предметы одежды — от армяков до исподнего, на печку, поверх которой, на жалкой имитации полатей, стояли несколько пар перепачканных землей сапог, а внутри — на чадившем больше в помещение, нежели в трубу огне — котел с кипевшим в нем варевом из круп, причем настолько сорных, непромытых, что на поверхности варева образовалась густая серая пена…

Я смотрел на всё это и не верил своим глазам: как такое возможно? Мыслимое ли дело, чтобы люди жили в таких условиях, питались такою пищей, соседствовали с могилами и сами как будто оказались заживо погребенными?

Потолок едва достигал трех с небольшим аршин[46]: подпрыгнув, я легко дотронулся до него рукой, отдернув ее, впрочем, тут же: от легкого касания на меня посыпался плохо втертый в поверхность мел — песчаной струйкой, что говорило и о качестве пущенных на побелку материалов!

«Изволите видеть…» — Фомич рассказывал и рассказывал: ему было что рассказать!

На каждом из кладбищ к нам обязательно присоединялись местные. В основном это были люди в возрасте: не сказать, что старики, но и первая, и вторая их молодость миновали уже давно. Лица всех были угрюмы. От каждого веяло… такой безысходностью, что волосы дыбом вставали! Все эти люди жили словно во сне: от живого воображения в них не осталось ничего — ни надежды на перемены к лучшему, ни жажды действовать, чтобы хоть что-то изменить. И я понимал их: трудно сохранить воображение и саму человечность, день за днем проживая в условиях, которые и скотскими-то назвать невозможно: скотину в крестьянских дворах содержат лучше!

С другой стороны, каждому было что рассказать, пусть даже все эти рассказы и были однотипными. Слушая их, я оледеневал: мое сердце сжималось, гнев — холодный, расчётливый — поднимался из самых глубин моего естества, наполняя меня какою-то глыбой арктического льда — искрящегося, острого, готового резать хотя бы и сталь! В голове отчетливо выкристаллизовалась мысль: «Ну, я вам покажу!»

Под этими «вы» я, понятное дело, подразумевал не могильщиков, а тех, кто поставил их в такие условия жизни. Тех, кто еще вчера живых людей превратил в бродящих ныне по кладбищам мертвецов.

Я принял решение: статье — быть! И черт меня побери, если это будет не лучшая из моих, когда-либо написанных, статей!

— И вы правда ее написали? — поручик нахмурился, силясь припомнить, читал ли он что-то подобное или нет, и по всему было видно, что ничего подобного он припомнить не мог. — Когда она вышла?

Сушкин пожал плечами:

— Написал. И даже не одну, а целую серию статей, но…

Сушкин запнулся, а поручик посмотрел на него вопросительно:

— Но?

— Мой собственный Листок отказался напечатать и первую. Редактор так и сказал мне: «Вы с ума сошли, Никита Аристархович!»

— Неужели так и сказал?

— Слово в слово! И ведь что самое обидное, он оказался недалек от истины. Правда, не знаю: я ли сошел с ума или мир окончательно спятил, но куда бы я ни приходил со своими бумагами, всюду меня поджидал отказ. Тогда — оставив редакторов — я напрямую обратился к владельцам изданий, но и они, едва лишь вникнув в поставленные мною вопросы, отшатывались от меня, как от безумца. И самой мягкой формой отказа, какую я встретил, были слова одного господина: «Напрасный труд: цензура не пропустит!»

— Цензура!

— Да.

— И вы…

— Это натолкнуло меня на мысль: пойти прямо в Министерство внутренних дел[47].

— Пошли?

— Разумеется.

— И?

— Меня приняли, выслушали, приняли к прочтению написанные мною статьи, а потом… потом просто сказали, что не видят причины обращения: мол, это к ним касательства не имеет.

— Как так!

— А вот так. Я мог печатать совершенно свободно!

Поручик тряхнул головой:

— Я не ослышался? Вам было дано разрешение?

— Вот именно: разрешение было дано. Но это ничего не изменило. Даже имея на руках это самое разрешение, я попусту терял время, обивая пороги сначала столичных, а затем и губернских издательств. Все словно сговорились: материал не пускать!

— Ничего не понимаю!

— Я тоже уже ничего не понимал. Но однажды нашелся человек, который просветил меня в моем невежестве. Этот человек попросил сохранить его анонимность, поэтому даже сейчас… вы понимаете…

Поручик кивнул:

— Неважно. Так что же он вам сказал?

Сушкин отпил уже совершенно остывшего «грога» и поразил поручика еще больше:

— Оказалось, мою статью — самую первую — случайно увидел член Правительствующего Синода[48]. Статья ему категорически не понравилась, причем его возражения было бы трудно оспорить логически. Он попенял на то, что широкое освещение такого вопроса способно — не более и не менее — привести к ненужным возбуждению и брожению народных масс, вообще достаточно остро реагирующих на явные проявления несправедливости. А так как время ныне не самое спокойное, то лучше бы ничего подобного не делать!

В чем-то он — должен согласиться — был прав. Его доводы были… разумны. Однако их бесчеловечность просто бросалась в глаза и вызвала во мне приступ того самого возмущения, о котором этот человек так беспокоился. Я решил, что дело не оставлю и, чего бы мне это ни стоило, своего добьюсь!

— Но если никто не хотел печатать, то как же…

— Просто. — Глаза Сушкина зловеще засияли. — Настолько просто, что я и сам удивился: как эта мысль не пришла в мою голову раньше?

— Не понимаю!

— Я обратился к Сугробину.

— Черт!

— Черт или не черт, но мы легко сговорились, тем более что это было и в интересах самого графа. Он дал мне денег, и я, предъявив разрешение Министерства, отпечатал статьи брошюрой в независимой типографии.

— А!

— Да.

— И эта брошюра?..

— Магазины ее не приняли, газеты объявлений о ней не поместили. Но это было уже неважно. Сугробин поставил своих людей на самых бойких углах, и люди эти всучивали мою брошюру прохожим!

— Поразительно!

— Еще бы!

— Однако, могло ли это дать результат?

Зловещий огонек в глазах Сушкина угас, репортер улыбнулся:

— Не только могло, но и дало.

— Не может быть!

— Еще как может! Уже через день от начала акции распространения брошюры мне позвонил никто иной, как лично Павел Иванович Лелянов[49]. Павел Иванович был сдержанно-вежлив, но чувствовалось, что в настроении он пребывал далеко не лучшем. Мы побеседовали по телефону, а далее — в Думе. Не могу сказать, что наша беседа носила бурный характер, но и вполне мирной назвать я тоже ее не могу. Как бы там ни было, но мне удалось убедить Павла Ивановича в своей правоте, а всё же…

— Что?

— Не знаю, знаете ли вы… однако за Павлом Ивановичем есть один, но очень значительный грешок. Павел Иванович — не подумайте, что я за глаза его ругаю — мямля. Он многое говорит, но мало что из сказанного им претворяется в жизнь. У него обширные и самые благородные планы, вот только из планов этих до реализации не доходит и десятая часть! Павел Иванович скор на обещания, но едва наступает время браться за дело, непременно находится множество препятствий, мешающих данное слово сдержать. И ведь не по злобе, а… как ни странно, вполне объективно. Просто Павел Иванович, берясь за что-то, не всегда учитывает реальное положение вещей. Его идеи — не столько проекты, сколько прожекты, а подхваченные им чужие идеи имеют грустное свойство превращаться в такие же[50]. В общем, зная за ним эту его особенность, я не слишком доверился его личному согласию с моим мнением о срочной необходимости изменения быта кладбищенских служащих. Его собственное согласие значило не больше, чем если бы он дал обещание доставить в столицу к следующему Рождеству прошлогодний снег. Поэтому я, подобно английским бульдогам, вцепился в него, буквально вгрызся в его горло, но заставил дать совершенно иное слово, а именно: собрать гласных и организовать реальные слушания.

Вот это — сбор гласных на слушания — было Павлу Ивановичу по силам. Вот это обещание он выполнил, и уже через неделю я, пользуясь его приглашением, присутствовал на слушаниях, а затем и сам выступил в роли приглашенного докладчика.

Выслушали меня со всею серьезностью. Некоторые из гласных даже держали перед собой мою брошюру: кто-то ее получил прямо на улице, другие — озаботились ее раздобыть. В итоге было решено создать комиссию, которая целиком войдет в курс дела, произведет должное расследование и — по его итогам — даст рекомендации к действиям. Если же рекомендации окажутся положительными, то еще и представит расходную смету: сколько денег потребуется выделить из городского бюджета.

Тут я снова взял слово и огорошил почтенных господ заявлением о том, что деньги, в общем-то, уже все найдены, так как и смета на работы тоже имеется.

Сначала в зале царила тишина. Потом послышались первые робкие вопросы, а когда я начал давать пояснения, меня буквально утопли в гвалте, выкриках и прочем подобном безобразии! Не знаю, всегда ли так в нашей Управе проходят обсуждения не по заранее спланированному сценарию, но в тот раз приключилось именно так.

Прежде всего, разумеется, почтенная публика возжелала узнать, кто и с чего бы вдруг решил финансировать проект — априори невыгодный и никаких доходов не сулящий. И эту настойчивость — желание докопаться до истины — я, конечно, понять могу. Что может быть проще? Ведь первое, что приходит на ум — подкуп или стремление обязать на будущее, тогда как быть кому-то обязанным никто из гласных не хотел. Однако — вы понимаете — я не мог за здорово живешь раскрыть источник получения средств и поэтому мне пришлось пойти на хитрость. Я представил дело так, будто сами могильщики организовали что-то вроде товарищества взаимопомощи — мало ли у нас таких? — и, на удивление удачно распорядившись собранными средствами, заказали проведение необходимых изыскательских работ. И уже по факту их проведения якобы выяснилось, что средств и на осуществление самих работ достаточно!

— И вам поверили? — удивился поручик.

Сушкин улыбнулся:

— Не сразу. Но в конечном итоге — да!

— Невероятно!

— О, — Сушкин уже не улыбался, а ухмылялся, — это не так уж и удивительно, если учесть, что всеми необходимыми свидетельствами и доказательствами меня снабдил Сугробин!

— Опять он!

— Конечно. Да без него и не вышло бы обвести господ гласных вокруг пальца!

— Но зачем вообще понадобился этот обман, если, насколько я понимаю, Город и так уже был готов выделить средства?

Сушкин мотнул головой:

— Не выделить средства, а создать комиссию. А уж что бы решила комиссия — одному Богу только известно! Вы же знаете, как это у нас бывает: много слов, много рвения, а выливается всё в позорный пшик… Вы посмотрите, кто у нас в гласных: зря что ли Павел Иванович — их лидер?

Поручик нахмурился, но вынужден был согласиться:

— М-да… пожалуй! Хотя и не так всё однозначно, конечно…

— Конечно. Но рисковать мы не могли.

— И что же сделал Сугробин?

— Снабдил меня всеми необходимыми фальшивками: уставом общества могильщиков, отчетностью с банковского счета о движениях средств, договором о проведении инспекционных работ и составлении сметы — с весьма почтенным и хорошо известным бюро… в таком, в общем, всё духе! Заметьте при этом, что пусть я и говорю «фальшивки», но в действительности ни одна из бумаг липовой не была. Нет: все они были самыми что ни на есть настоящими, вот только никакие могильщики самостоятельно ни в какое общество не организовывались, а сделали всё это за них лично Сугробин и его доверенные люди. Впрочем, сами могильщики, конечно е, были поставлены в известность и ничуть против такого поворота не возражали. Да и с чего бы им возражать?

— Действительно… — на лице поручика появилась тревога. — Но всё же я не понимаю природу такой… удивительно настойчивости графа! Бывают благотворители, бывают и бескорыстные, но что-то мне нашептывает, что это — не о нем.

Сушкин вздохнул:

— Вообще-то я тоже об этом раздумывал и, можете мне поверить, не раз. Сугробин и в самом деле не тот совсем человек, который начал бы так — уж извините за дурацкий каламбур — рыть носом землю ради невесть чего. Его пылкие речи о заботливости, о необходимости помогать обездоленным и прочее, и прочее, и прочее ничуть меня не убеждали: на фоне-то его обесцвеченных глаз и ледяного взгляда! Но мои собственные размышления ни к чему не привели: я так и не смог найти корыстный мотив в этом его поступке. Если вы сможете — извольте. Буду рад ознакомиться.

— А не мог ли Кальберг…

— О Кальберге я ничего не знал! — перебил поручика Сушкин. — Помните?

Поручик кивнул, но возразил:

— Тогда не знали, но теперь-то мы знаем!

— Вы полагаете, в деле с могильщиками все-таки замешан Кальберг?

— Во всяком случае, это не исключено.

Оба задумались, но — было похоже — причинную связь ни репортер, ни поручик не находили.

— Ладно, — сказал тогда Николай Вячеславович, — а дальше-то что?

Сушкин тоже встрепенулся:

— Вы о гласных? — уточнил он.

— Да.

— Они изменили свое постановление о комиссии: вместо уполномоченной на проверку изложенных мною фактов и прочего создали уже окончательную — ответственную за проведение всех необходимых работ… да разве вы сами не подметили никаких изменений на наших кладбищах? Вон, совсем недавно последняя из реконструкций завершилась — на Смоленском. Живут теперь могильщики в новеньком доме, а старый сарай, служивший им пристанищем, ободран, отчасти разобран и перестраивается под хозяйственные нужды. Любо-дорого посмотреть!

— Да нет… — поручик с сомнением пожал плечами, — как будто и не приметил… Да я ведь на кладбищах почти и не бываю! Бог миловал!

— Ах, ну да, конечно… Это я о Монтинине вспомнил! Ведь это он вот только что побывал на Смоленском — когда могилу Акулины Олимпиевны обнаружил. Вот он-то и мог обратить внимание на разительные перемены… даже странно, что он ничего о них не сказал!

— Да ведь ему не до них было!

— Тоже верно!

— Ну, а Клейгельс?

— Клейгельс? — удивился Сушкин. — Что — Клейгельс?

— Ну как же? — поручик напомнил Сушкину о его обязательстве стать посредником между Сугробиным с его организацией и Николаем Васильевичем с его полицией. — Как он отреагировал?

— Ах, вот вы о чем! Я, разумеется, всё ему рассказал: ничего не скрывая и не скупясь на комментарии. Как вы можете догадаться, мои комментарии были отнюдь не лестными, даже ровно наоборот: я постарался сгустить краски, чтобы представить организацию Сугробина в максимально мрачном свете, так как — на мой взгляд — именно в таком свете она казалась бы наиболее близкой к реальности. Но…

Сушкин сморщил лоб и горько усмехнулся.

— Неужели Николай Васильевич пошел на сотрудничество? — ахнул поручик.

— Нет, что вы! — поспешил разуверить его репортер. — Бог с вами! Какое может сотрудничество с такими людьми? Слава Богу, наша полиция еще не докатилась до такой степени подлости, чтобы при помощи одних бандитов расправляться с другими ил совершать какие-то подобные «подвиги»!

— Ну, спасибо!

Сушкин спохватился:

— Извините, я не то хотел сказать…

— Чего уж там!

— Да нет, мой друг, правда! Я имел в виду, что несмотря на множество очевидных злоупотреблений — вы же не станете их отрицать? — всего этого взяточничества, начиная с самого мелкого, когда городовые извозчиков заставляют платить…

Поручик покраснел.

— Так вот. Несмотря на все эти… гм… шалости, вы — полицейские — сохраняете все же достаточно представления о том, что можно, а чего нельзя. О том, что — злодеяние в глазах закона, а что — в глазах еще и совести. А значит, несмотря на все соблазны, бандитам и разного рода отребью в вашей среде ловить совершенно нечего!

Вот так и Николай Васильевич. Он меня внимательно выслушал, покачал головой, узнав о дерзком предложении Сугробина, но предложения вступить в контакт с преступниками не принял.

«Передайте, — сказал он мне, — этому Сугробину, что он напрасно рот разинул: не на тот пирожок покусился! Никакого сотрудничества между нами не будет… и вот еще что: пожалуйста, добавьте к этому, что денег мне предлагать тоже не нужно! А то знаю я эту публику: сейчас начнется! Они ведь как полагают? Что если… если… э… всякие слухи о людях ходят, то слухи эти непременно действительности соответствуют!»

«Непременно передам и скажу!» — ответил я.

«И больше мы к этой теме возвращаться не будем!»

«Очень хорошо: не будем».

— Но что же тогда, — не понял поручик, — вас огорчило?

Сушкин пояснил:

— Отказ Николая Васильевича лично мне показался недальновидным.

— То есть?

— Да просто, мой друг, просто! Судите сами, какая редкая, исключительная, можно сказать, возможность задавать организацию, на счету которой — уверен! — отнюдь не одна такая бойня, о которой мы оба помним! А что получилось?

— Что?

— Да всего-то — пустяк. Теперь этот притон за версту обходят и даже в полицейских сводках не упоминают!

35.

— А между тем, — Сушкин наклонился поближе к поручику и приглушил голос, — здесь немало любопытных вещей стало происходить! Можете мне верить: с тех пор я не раз и не два побывал здесь — едва ли не завсегдатаем сделался — и многое уже приметил: перемены разительные. Черт меня побери, если Сугробин со своими людьми еще и в политику не замешался! Видите вон того человека?

Поручик — осторожно, повинуясь предостережению Сушкина — бросил взгляд через плечо.

— Вижу. А с ним-то что не так?

Вопрос казался справедливым. Человек, на которого указал репортер и которого, несмотря на предосторожности, достаточно внимательно рассмотрел поручик, ничем особенным из общего фона посетителей не выделялся. Разве что очками: в тонкой оправе и приличного качества, что было достаточно странно вкупе с бедной рабочей одеждой. Впрочем, если подумать, то и одежда казалась странной: рабочей она была на первый взгляд, а при более тщательном рассмотрении напоминала скорее военный китель — не из тех, какие были приняты в действующих войсках, а что-то вроде помеси между военным фасоном и собственной прихотью портного. Карманов на этом кителе было явно больше, чем нужно, а пуговицы выглядели плоскими, а не выпуклыми.

Вообще, человек, говоря беспристрастно, имел довольно незаурядную внешность. Лет ему было, наверное, около тридцати, то есть молодость его уже миновала, но возраст был самым расцветным, самым исполненным силы — совокупности той, что духу дает тело, а телу — дух. Однако лицо человека выглядело усталым и даже истощенным. В принципе, лица многих рабочих выглядели так, но больше из-за еженедельных — по выплате окладов — и неумеренных посиделок в кабаках, но этот человек вовсе не был похож на любителя заложить за воротник. Усталость его лица, истощение — если уж причиной их явилась не болезнь — должны были иметь в своей основе что-то другое. И это что-то другое не могло не тревожить.

— Кто он? — спросил поручик.

Сушкин, услышав в голосе поручика тревожную нотку, довольно кивнул:

— Я заметил его несколько месяцев тому назад. Мое любопытство оказалось настолько нескромным, что я… э… взял на себя смелость за ним проследить. Он квартирует неподалеку, а работает — тоже поблизости: на патронном заводе.

— Все-таки рабочий?

— Не совсем. — Сушкин совсем уж перегнулся через стол. — То есть рабочий-то он — рабочий, но вот с чем он работает — попробуйте-ка догадаться!

Поручик еще раз осторожно всмотрелся в подозрительного человека и на этот раз заметил то, что при первом осмотре ускользнуло от его внимания. Впрочем, этому — первой оплошности — виною была не рассеянность поручика или его же невнимательность, а объективная обстановка. В прошлый раз человек держал руки под столом, а в этот — правой рукой потянулся к кружке, а левой — к хлебу.

— Руки! — едва не воскликнул поручик, но вовремя охолонился. — Руки! Они у него в типографской краске!

— Вот!

— Но откуда типографская краска на патронном заводе?

Сушкин подмигнул:

— И еще вопрос: откуда на патронном заводе листовки?

Объяснения — что за листовки — были излишни: поручик всё понял:

— Подпольщик!

Сушкин едва заметно тряхнул головой:

— Очень на то похоже.

Дыхание поручика участилось, на щеках появился румянец, уши стали рубиновыми:

— А знаете что, Никита Аристархович? — спросил он Сушкина с такой интонацией в голосе, что Сушкин вздрогнул.

— Что?

— Мы с вами влипли куда сильнее, чем это казалось раньше!

36.

Сушкин помахал рукой, привлекая к себе внимание «официанта». «Официант» немедленно подошел к столику, но, вместо того чтобы согласиться произвести расчет, попросил немного подождать: мол, до репортера и его гостя есть дело у еще одного посетителя. Много времени это не отнимет, а уважить человека необходимо: положение у него такое!

— Началось?

— Посмотрим!

Долго ждать и впрямь не пришлось: тот самый человек, который ранее заинтересовал Сушкина, а буквально только что озаботил поручика, встал из-за своего столика и, подойдя, к столу наших сунувших головы в пекло героев, мягко — выговор у него был каким-то истеричным, но тон — в противоположность выговору — вполне дружелюбным — спросил:

— Могу ли я присесть, господа?

Сушкин жестом указал на свободный стул.

— Благодарю!

Человек сел. Руки он аккуратно сложил на столешнице. Поручик в волнении откинулся на спинку: теперь, вблизи, он приметил еще и то, что никак не мог рассмотреть с расстояния в полумраке помещения — руки незнакомца и вправду были испачканы типографской краской, но не только тою, какая идет на обычные газеты — и листовки, — но и цветной! А из цветов преобладали синюшный и какого-то странного, коричневатого оттенка: такой иногда используется в казенных типографиях.

Сушкин тоже заметил эти цвета и тоже откинулся к спинке своего стула. На его лице явно отразилось охватившее его волнение.

Человек — было бы странно, если бы этого не произошло — заметил реакцию обоих — репортера и поручика, — перевел взгляд с них на свои руки, пожевал губами, а затем слабо улыбнулся:

— Да, пачкливая, — употребил он странное слово, — краска. И въедливая. Что, должен признаться, доставляет определенные неудобства. Но ничего не поделать! Приходится работать и с такой!

— Кто вы? — спросил поручик.

— Разве я еще не представился? — деланно удивился человек. — Ну, извольте: Михаил Иванович. А фамилия — это лишнее.

Человек продолжал говорить мягко, но истеричности в его выговоре прибавилось. Поручик даже подумал, что эта истеричность — следствие привычки произносить речи перед многолюдными и шумными собраниями. Так ли это было или нет, спросить он не решился. Человек же таких объяснений не дал.

— И что же, — заговорил тогда Сушкин, — вас, Михаил Иванович, привлекло в нашу скромную компанию?

Михаил Иванович тихонько засмеялся:

— Решил ответить любезностью на любезность. Я заметил, что вы живо мною интересуетесь, и вот — хочу задать вам вопрос: чему обязан, господа?

Ответить на этот вопрос прямо было довольно затруднительно. Репортер и поручик переглянулись.

— Вас, — продолжил, не дождавшись ответа, Михаил Иванович, — я знаю.

Михаил Иванович кивнул Сушкину.

— Вы — репортер. Известный. Пишете всякую.. э… вы уж простите… хрень.

Сушкин побледнел.

— Не обижайтесь, Никита Аристархович, ведь вы и впрямь… э… страшно далеки от народа, а сейчас такое время, когда любые данные Богом таланты следовало бы направить на поддержку низов.

Сушкин и поручик снова переглянулись.

— Люди исстрадались настолько, что любую помощь приемлют с благодарностью. А уж если помощь эта… существенна, если она связана с просвещением — а ведь вы, Никита Аристархович, могли бы просвещать! — тогда и благодарность… шире, ощутимей.

— Позвольте! — набрался решимости Сушкин. — Вы что же: митингуете перед нами?

Михаил Иванович в свой черед побледнел, но остался дружелюбным на прежний манер:

— Нет, и в мыслях не было, — ответил он. — Всего лишь… обрисовываю ситуацию.

Эти постоянные заминки в речи Михаила Ивановича пугали. Казалось, сей странный персонаж нарочно подбирал такие слова и выражения, за какими могло скрываться всё что угодно и смысл которых можно было подменить в любой момент!

— Вы нам угрожаете? — спросил Сушкин.

— До определенной степени, — неожиданно легко согласился Михаил Иванович.

— Но что вам от нас нужно?

Михаил Иванович посмотрел на поручика:

— Никиту Аристарховича я знаю: хороший, добрый человек, пусть и непутевый и… невыдержанный идейно. А вот кто вы такой, милостивый государь?

Поручик, одетый не в форму, а в статское, невольно окинул взглядом свои сюртук и брюки, в которых вроде бы ничто не выдавало его принадлежность к полиции.

— Сапоги, — любезно подсказал Михаил Иванович.

Поручик выставил из-под стола ногу и посмотрел на сапог. Сапог и в самом деле был армейским.

— Вы, я полагаю, офицер?

— Поручик Любимов, — представился Николай Вячеславович, решив не упоминать о полиции.

Это, однако, не помогло.

— Служите в полиции, не так ли?

— Откуда вы знаете?

Михаил Иванович пожал плечами:

— Помилуйте! — взгляд его стал немножко укоризненным, как будто бы Михаил Иванович пенял поручику на его, поручика, неуважение к умственным способностям собеседника. — Помилуйте! Да разве может что-то остаться в тайне после стольких громких событий? Вы — из Резерва на службе в участке Можайского?

— Уже нет.

— Как так? — неподдельно удивился Михаил Иванович.

— Уже не из Резерва, — пояснил поручик, поняв, что скрываться бессмысленно. — Назначен на должность младшего помощника пристава.

— А! — Михаил Иванович задумчиво кивнул. — Понимаю. Награда нашла героя: за миллион… или сколько вы сдали в казну? — чин младшего помощника пристава. Неплохо. Совсем неплохо! При условии, конечно, что вы сами не считаете, что продешевили!

Поручик из бледного сделался красным и злым:

— Я, милостивый государь, так не считаю! Я Отечеству своему служу, а не по митингам поджгательным шляюсь! Я, милостивый государь, не печатаю листовки самого возмутительного содержания! И еще, чего я не делаю, так это…

Поручик перегнулся через стол и схватил руку Михаила Ивановича.

— Пустите! — немедленно зашипел Михаил Иванович. Всё дружелюбие слетело с него мигом. — Немедленно отпустите!

Но поручик и не думал его отпускать. Он только усилил хватку и, притягивая руку Михаила Ивановича всё ближе и ближе под мутный свет масляного светильника, вытянул ее, наконец, на совершенно освещенное пространство у стола:

— И еще, чего я не делаю, — повторил поручик, — так это — не печатаю фальшивые деньги и облигации!

— Николай Вячеславович! — воскликнул Сушкин, бледнея уже до синюшности. — Отпустите его.

— Но вы согласны со мной?

— Да, но…

Сушкин кивнул куда-то в сторону. Поручик обернулся и отпустил руку своего «пленника».

Михаил Иванович начал тереть запястье. Его глаза злобно поблескивали из-за очков. Истощенное лицо скривилось в такой гримасе, за которой не было уже ничего интеллигентного и даже почти ничего разумного.

А за спиной и сбоку от поручика выстроились люди. Среди этих людей был и тот самый «официант», который подавал поручику и репортеру «грог» и вообще обслуживал наших героев. Громила. Элитный боец — по недавнему определению самого Сушкина.

Этот громила выглядел особенно грозно: в позе готовой молниеносно атаковать ядовитой змеи.

— Господа! — заговорил Сушкин, непонятно к кому обращаясь. — Мне кажется… это маленькое недоразумение можно разрешить и мирным путем. Андрей Гаврилович… Сугробин граф… позовите его. Уверен, всё разъяснится к общему нашему удовлетворению!

Но ничего не разъяснилось.

Сугробина, разумеется, позвали — как не позвать? — но и он, даже не присев за столик, лишь покачал головой и только извинился:

— Прости, Никита Аристархович, но уж очень много ты и твои дружки наломали дров. Это не может остаться безнаказанным.

— Да каких еще дров?! — буквально возопил Сушкин.

— Собственно, — не отвечая, продолжил Сугробин, — вы и так уже должны были… исчезнуть. Если бы не оплошность минёра…

— Минёра?!

— Да: он неверно рассчитал заряд. Отчего случился пожар, а не взрыв подобающей силы.

— Так это твоих рук дело?

Сушкин вскочил со стула и бросился на Сугробина, но тут же был схвачен и беспомощно повис на руках заломавших его людей.

— Сволочь! — ему только и оставалось, что сплюнуть.

Сугробин вздохнул и, надо заметить, вздохнул и в самом деле печально:

— Ты не серчай, Никита Аристархович… но дело есть дело. Зачем ты полез в могилы? Какого черта направил этого… как его?

Сугробин с выражением вопроса на лице посмотрел на Михаила Ивановича.

— Монтинина, — подсказал Михаил Иванович.

— Зачем ты направил Монтинина к склепу?

У Сушкина голова пошла кругом: он ничего не понимал.

— К какому склепу? Кого направил? Ты о чем?

Новый вздох:

— Зря я тебя на кладбища посылал… нет, ты, конечно, молодец: помог. Но… знать бы заранее, чем это обернется! Ты хоть представляешь, на какую сумму нас в итоге нагрели? Куда ты их спрятал?

— Спрятал — что?

— Облигации, черт тебя подери!

Сугробин, начиная злиться, как ранее уже разозлился и Михаил Иванович, перешел почти на крик.

— Какие облигации? Поручик! Вы-то хоть что-нибудь понимаете?

По-прежнему сидевший на стуле поручик развел руками:

— Нет. Все облигации, о которых мне известно, были в чемодане студентов.

Услышавший это Сугробин досадливо поморщился:

— В чемодане были настоящие облигации. Черт с ними! Где фальшивые?! На сто миллионов рублей в разных выпусках? Где они, я вас спрашиваю! Обоих!

К поручику тоже подскочили и заломали. Со стула он упал на пол, где был поставлен на колени.

— Ну? — не унимался Сугробин. — Где они? Никита Аристархович!

Сушкин смотрел исподлобья, но глазами расширенными от изумления: какая-то мозаика начала складываться в его голове.

— Никита Аристархович! Ты же разумный человек! И не первый день нас знаешь! Мы доверяли тебе, а ты… Эх! — Сугробин закусил губу, в его взгляде — на смену печали — появилось презрение. — Скажи хотя бы, зачем они тебе? Они же фальшивые, ты с ними всё равно ничего не сможешь сделать! Только попадешься…

Сугробин перевел взгляд на поручика:

— Ну, а ты, поручик? Ты-то какого дьявола во всё это замешался? Взял бы себе миллион да ушел бы по-тихому! Чего тебе не хватало?

Возражать не имело смысла: поручик это понял и промолчал. А в следующее мгновение у него потемнело в глазах.

Сушкин, увидев, как его друга внезапно и что есть силы хватили полной бутылкой по голове, дико вскрикнул и попытался вырваться из рук державших его людей.

Поручик — без стона — повалился ничком и замер.

Следом повалился и Сушкин.

37.

В склепе не было никаких перемен. Костерок из пропитанных непонятным составом тряпок по-прежнему горел, по-прежнему освещая страшное помещение с наваленными в нем трупами. Поручик по-прежнему сидел, прислонившись к стене и более не приходя в сознание. Сушкин сидел рядом, и по виду его невозможно было понять — думал ли он о чем-то, нет… корил ли себя за случившееся, искал ли выход из ситуации? Его лицо было бесстрастным. Взгляд — того спокойствия, какое можно уже назвать отсутствием, отрешенностью.

Неизвестно, сколько времени так могло продолжаться. Известно лишь то, что каждая уходившая минута приближала смерть: прежде всего, к поручику. Но и к Сушкину тоже. Ведь даже не будучи раненым — его, как выяснилось, только оглушили, — он не мог продержать долго без пищи и воды. А ни того, ни другого в склепе, разумеется, не было. Правда, из-под закрытой двери — в щель у пола — задувало немного снегу, но толку от этого было чуть.

Эта щель наглядно — если бы кто-то в нее всматривался — демонстрировала смену периодов суток за дверью. Поначалу почти незаметная — только снег выдавал ее присутствие, — она посерела: рассвело. Затем появился голубоватый оттенок: похоже, пасмурное утро сменилось солнечным днем. А далее — снова серость, но еще не вечерняя, а больше похожая на облачность. Снег, лежавший подле щели, зашевелился: ветер снаружи усилился. Под дверь начало задувать сильнее. Послышался протяжный свист. А вот потом уже свет начал меркнуть: явился вечер — ранний, как это и должно весной, хмурый и быстрый. Вскоре щель потемнела настолько, что ни Сушкин, наблюдай он за ней, ни сам Господь Бог не заметили бы, как — сначала легонько, робко — от щели потекло. Но уже через несколько минут водяное пятно расширилось, перестало вмещаться в щербинки и ямки и ринулось настоящим потоком внутрь.

Сушкин очнулся: игнорировать потоп было невозможно.

— Этого еще не хватало! — пробормотал репортер, поднимаясь на ноги и подхватывая из костерка горевшую тряпку. — Что за напасть?

Подойдя к двери и осветив пространство подле нее, он с изумлением отпрянул: лилось рекой! Наклонившись, Сушкин подставил под щель ладонь и обнаружил, что воздух из нее шел теплый. Это могло означать только одно: в Город нежданно нагрянула настоящая весна и к ночи температура не снизилась до заморозков, а поднялась.

Но было и еще одно обстоятельство, которое Сушкин обнаружил сразу же: лившаяся в склеп вода никак не могла образоваться из таявшего в окрестностях склепа снега. Уж очень специфический от нее шел запах: густой, промышленный, если можно так выразиться, свойственный только столичным рекам, речушкам и каналам, намертво забитым стоками заводов и фабрик и топливом пароходов и катеров — тою угольной пылью, которая, оседая в воде, не растворяется в ней, но придает горьковатые привкус и аромат.

— Наводнение?

Сушкин похолодел, хотя в склепе было уже совсем не холодно. И понял, где именно этот склеп находился.

Понимание этого едва не повергло его в панику. Он рефлекторно отбросил подальше горевшую тряпку и, не жалея ботинок, вступил в лившуюся из-под двери воду и прижался к двери. По всему его телу побежали мурашки. Волосы на голове встали дыбом. Тайна странных знаков, намалеванных краской, раскрылась.

«Смоленка! — проносилось в голове Сушкина. — Холера!»

Но далее здравомыслие взяло верх:

«Нужно что-то делать!» — решил он и шагнул от двери в глубину склепа.

Что-то делать нужно было и впрямь, причем делать быстро. Даже не потому, что зараза, бушевавшая здесь несколько десятилетий назад, все еще могла сохранять свою силу (Сушкин понятия не имел, насколько живуча или, напротив, неустойчив эта дрянь), а потому, что наводнение — если река, протекавшая прямо за оградой кладбища, действительно вышла из берегов — могло не просто притопить оказавшийся на его путь склеп, а затопить его совершенно! Грозная слава столичных наводнений не оставляла места сомнениям и отрешенным размышлениям на тему возможности или невозможности такого поворота.

Сушкин, превозмогая ужас и брезгливость, выхватил из костра еще одну тряпку — побольше, — свернул ее в жгут и раздул огонь так, чтобы получилось что-то навроде сильного факела. Склеп немедленно осветился полностью, картина происходившего стала ясна во всех подробностях.

— Поручик, поручик!

Сушкин, склонившись над молодым человеком, теребил его за плечо, не слишком заботясь о последствиях: если бы даже такое обращение и нанесло раненому какой-то дополнительный вред, вряд ли он шел бы в сравнение с неминуемой угрозой утопления.

— Поручик!

Любимов открыл глаза. Секунду-другую их взгляд был бессмысленным, но затем прояснился и наполнился тревогой. Поручик кашлянул, попытался сплюнуть — ничего не вышло, так как горло у него пересохло — и спросил сухим, надтреснутым голосом:

— Что случилось? Удалось выяснить, где мы находимся? Помощь пришла?

Сушкин немедленно сел перед поручиком на корточки — так, чтобы их лица оказали напротив друг друга:

— Слушайте меня внимательно. Никакой помощи нет и не будет. Мы — на холерном участке Смоленского кладбища, прямо возле ограды. За оградой — река. Река вышла из берегов. Наводнение усиливается с каждой минутой. Склеп затапливает водой. Если мы не выберемся из него прямо сейчас, потом уже будет поздно!

— Холера! — глаза поручика расширились, несмотря на бивший прямо в них свет от импровизированного факела.

— Да, но это уже неважно. Мы тонем, поручик! Тонем! Понимаете?

Любимов — с трудом, с гримасой боли на лице — повернул голову и посмотрел в ту сторону, откуда и до него донесся шум лившейся в склеп воды. За время — ту буквально минуту, — которое прошло от сделанного Сушкиным открытия, воды стало еще больше. Она уже не просто вливалась в щель: она била из щели напором, вздуваясь и порыкивая, разбрызгиваясь фонтанами и всё более и более затапливая пол.

— Костер!

Сушкин обернулся: поручик верно подметил! Вода разливалась озером, огибала сваленные в беспорядке тела, поднималась за ними, как за плотинами, а затем устремлялась в глубины склепа, затапливая всё пространство. С минуту на минуту костер должен был неминуемо потухнуть.

Сушкин отскочил от поручика и бросился к огню. Выхватил из него еще несколько тряпок, поступил с ними так же, как он поступил с первой — превратил их в подобие факелов — и, вернувшись к поручику, передал эти «факелы» ему. Поручик взял их и постарался держать так, чтобы они не опаляли его. Это было непросто, пламя колебалось, норовя отдельными языками броситься поручику в лицу, но он терпел, не в силах поднять руки и удерживать их на весу.

Сушкин заметался по склепу.

— Должен же быть какой-нибудь выход! — подгонял он самого себя. — Должен! Ну же, ну!

Вода прибывала. Поручик, по-прежнему сидевший у стены, оказался уже сидящим в болоте. Его одежда начала промокать. По телу побежала дрожь. Поручик старался справляться с ней, но у него не очень получалось. И вот уже — совершенно против такого бессильный — он вовсю стучал зубами, да так, что стук отчетливо разносился по всему склепу.

— Н-н-н-ашли?

— Сейчас, сейчас!

— П-п-торопитесь!

Сушкин взял себя в руки и перестал метаться от стены к стене без всякой системы. Бросив взгляд вниз, он обнаружил, что стоит уже по щиколотку в воде. Разбрызгивая ее, он начал планомерный обход периметра, подсвечивая стены и временами постукивая в них.

Сложенные из кирпича, стены почти не отзывались: отзвук на стук был слабым, едва уловимым для слуха. Но вдруг что-то — не звук, нет — привлекло внимание репортера. Он ближе поднес факел к стене и радостно вскрикнул:

— Господи! Кажется, спасены!

— Ч-ч-то т-там?

— Раствор! Раствор отсырел и почти разрушился! Похоже, это наводнение — не первое, в каком наш старый, добрый, милый склеп успел побывать!

И в самом деле: приглядевшись внимательно, Сушкин обнаружил, что местами скреплявший кирпичи раствор выглядел… ненормально: каким-то раскрошенным, легко поддававшимся под пальцами и — стоило к нему прикоснуться — струйкой осыпавшимся из под кирпичей. Сами кирпичи при этом немного смещались вниз, влекомые естественной силой тяжести.

— А ну-ка!

Сушкин надавил на стену плечом. Стена хотя и выдержала давление, но явственно дрогнула. Из всех видимых щелей уже не струйками, а потоками посыпался цемент.

— Ну!

Сушкин надавил сильнее, но результат остался прежним. Тогда репортер отошел насколько мог дальше и, взяв короткий, но мощный разбег, бросился на стену всей массой своего тела.

Стена — как будто нехотя, как будто бы еще размышляя, сдаться окончательно или нет — зашелестела звуками, характерно зазвенела кирпичом, а потом — медленно, как во сне — начала заваливаться.

Сушкин отскочил.

— Поручик!

— С-с-лышу!

— Получилось!

— Д-да!

В образовавшийся пролом немедленно хлынула вода, но Сушкина это уже не волновало. Он бросился к поручику, выхватил у него из рук ставшие ненужными «факелы» и, отшвырнув их прочь — они немедленно с шипением погасли, — подхватил его на спину и так, согнувшись в три погибели, донес его сначала до пролома, а затем и вынес из склепа.

На «улице» творилось невообразимое. Со стороны ограды всё превратилось в потоп. Потоп разливался широко, всеохватно, не оставляя незатронутым ни одного уголка Смоленского кладбища со стороны реки. Именно это обстоятельство — обширность места и всеохватность наводнения — замедлили, как понял Сушкин, наступление воды и дали ему время найти выход из склепа.

Но больше его внимание привлекло другое.

На другой стороне кладбища — там еще сохранялся снежный покров — сияло множество огней. Но не просто сияло, а мельтешило: огни передвигались, на первый взгляд, хаотично, но на второй, разумно — от могилы к могиле, от склепа к склепу. Просто люди, державшие фонари, рассыпались повсеместно, отчего и складывалось впечатление огненного, сверкавшего, отражавшегося от снега и наледей хаоса.

Слышались крики и окрики. В этих криках Сушкин разобрал свое собственное имя, а затем и имя поручика.

— Сюда! Сюда! — закричал он в ответ и, по-прежнему удерживая поручика на спине, двинулся в сторону огней.

— Сушкин!

— Мы здесь!

— Я слышу их, слышу!

Огни немедленно — сужающейся вереницей — устремились вперед.

— Монтинин!

Сушкин, глядя на выскочившего прямо на него человека в форме конного стражника и с фонарем в руке, едва не зарыдал.

— Монтинин!

— Сушкин!

Иван Сергеевич — это и вправду был он — передал фонарь какому-то другому человеку и подхватил поручика на себя:

— Ранен?

— Сильно.

— Вот черт! Коляску! Где коляска?

Под храп почти обезумевшей лошади на аллею влетела коляска.

Иван Сергеевич уложил поручика на сиденье и вскочил на козлы рядом с возницей. Сушкин устроился на полу.

— В больницу!

Коляска понеслась.

38.

Владимир Львович потянул Гесса за рукав и Гесс очнулся.

— Что произошло? — настойчиво спрашивал Владимир Львович, упустивший из виду появление во Флориане, а затем и бегство из него Талобелова.

— Вы его видели? Видели?

— Кого?

— Талобелова! Старика, который приносил вам письмо!

Владимир Львович покачал головой:

— Нет. Так это на него вы так отреагировали? Он здесь?

— Убежал!

Гесс сел обратно за столик.

— Получается, он всё же в Венеции.

— Да. Но теперь он знает и о моем присутствии здесь. А раньше — очень на то похоже — он этого не знал… интересно!

Гесс прищурился.

— Это так важно?

— Полагаю, — ответил Гесс, — да. Более того: полагаю, ситуация изменилась кардинально. Если на меня доселе никто не обращал внимания — я имею в виду местные власти, — то теперь и мне с минуту на минуту приходится ожидать… задержания.

— Арест? — изумился Владимир Львович. — Но почему?

— Не арест, — поправил Гесс, — просто… как бы это сказать?.. любезное предложение не вмешиваться в ход событий. Вот чего я жду. Именно это случилось и с его сиятельством, когда мы прибыли на вокзал. Если бы я тогда находился в купе, а не в ресторане, меня повязали бы по рукам и ногам так же, как и Юрия Михайловича! Подозреваю, Талобелов — и Молжанинов, разумеется — никак не желают нашего участия… сейчас уже Талобелов наверняка в полиции: рассказывает обо мне. Так сказать, срывает с моего случайного инкогнито маску…

— Но зачем? — еще больше удивился Владимир Львович. — Какая в этом нужда Семёну и… и… этому вашему Талобелову?

Гесс пожал плечами:

— Догадываюсь, но точно пока ничего сказать не могу… вот что, Владимир Львович! Давайте-ка уйдем отсюда! Я вовсе не хочу оказаться в участке или как тут у них называются отделения. А еще — мне нужно срочно связаться с князем… Нет, — добавил Гесс, глядя на то, как Владимир Львович быстро засобирался, — ну кто бы мог подумать, что всё так повернется?

39.

Гесс и Владимир Львович, выйдя из Флориана, едва успели нырнуть в рассекавший Прокурации проулок и затаиться в нем: через площадь торопливым шагом — и явно не только из-за дождя — шли трое мужчин, один — в статском и два — в форме карабинеров. Дождь застил им глаза, укрывал аркаду пеленою водяной взвеси, поэтому, даже несмотря на ярко освещенные витрины, агент и карабинеры не заметили поспешного отступления Вадима Арнольдовича и генерала.

— Держу пари, — усмехнулся Гесс, — это за мной!

— Не буду спорить! — согласился Владимир Львович. — Смотрите!

Агент и карабинеры вошли в аркаду, карабинеры встали около двери Флориана, агент направился внутрь. Через минуту он выскочил обратно и принялся с растерянным видом озираться. Один из карабинеров задал какой-то вопрос — с расстояния не было слышно, какой именно — и тогда агент начал что-то говорить, бешено жестикулируя. Карабинеры — один вправо, другой влево — побежали. Сам агент остался у входа во Флориан, как будто больше ему нечем было заняться. Однако лицо его, несмотря на то, что тело проявило такую нерадивость, оставалось отчасти растерянным, отчасти взволнованным: агент явно терзался в душе осознанием не только проваленного задания, но и того, что не носится теперь вместе с карабинерами в поисках беглецов.

— Вы хорошо знаете город? — спросил Гесс очевидную глупость.

Владимир Львович нахмурился:

— И двух шагов без поводыря не сделаю! Вы же видели…

— Да, верно, — вздохнул Гесс и потянул Владимира Львовича дальше в проулок.

Карабинер стремительно приближался. Даже не выглядывая из проулка, можно было по топоту понять, что еще секунда-другая, и взгляд карабинера обшарит проход. Укрыться в нем было решительно негде, но дальше — метров через двадцать — виднелся горбатый мост: настолько изогнутый, что с одной стороны крохотной набережной не было видно другую сторону. Что побудило старинного мастера выстроить такую нелепицу, было загадкой, но для Гесса и Владимира Львовича она пришлась весьма кстати.

— Бежим!

Двадцать метров они преодолели словно на крыльях. Даже генерал, несмотря на давно не тренированное тело и выражавший протесты желудок, парил, казалось, над древней мостовой, вознесся по выщербленным ступеням и слетел по таким же, но уже с другой стороны моста, ступеням в спасительное укрытие.

— Не понимаю, зачем я это делаю! — пробурчал, оказавшись в безопасности, генерал. — За мной-то никто не охотится!

— Во-первых, — немедленно ответил Гесс, — ваше утверждение спорно. А во-вторых, вы мне нужны.

— Для чего?

— Вы должны помочь мне связаться с князем. Дело не терпит никаких отлагательств. Сейчас я напишу записку, а вы отнесете ее в палаццо…

Гесс дернул головой, скривился, даже притопнул ногой.

— В чем дело?

— Да как его бишь!

— Вы забыли название?

Гесс утвердительно и яростно кивнул:

— Черт меня дернул порвать бумагу! Ма… мо…

— Мантони?

Гесс так и подпрыгнул:

— Точно! А вы откуда знаете?

Владимир Львович пояснил:

— Просто предположил. Палаццо Мантони — известная достопримечательность местного масштаба. В путеводителе прочитал… нужно было, — добавил Владимир Львович с некоторым смущением, — что-то читать в дороге!

— Лучше бы и я хоть что-то прочитал… — пробормотал Гесс, но объяснение его удовлетворило. — Найдете этот дворец?

Владимир Львович пожал плечами:

— Спрошу. Насколько я понимаю, в одиночку мне бояться нечего. Это лишь в вашем обществе, — Владимир Львович по-доброму улыбнулся, чтобы сгладить немного грубоватую шутку, — я рискую тем, что первый же встречный может схватить меня за шиворот и поволочь на съезжую!

— Да, пожалуй…

Гесс вынул из внутреннего кармана памятную книжку и быстро набросал текст адресованной Можайскому записки:

Юрий Михайлович!

Вот человек, обратить внимание на которого Вы мне посоветовали: он лично расскажет Вам о произошедших после Вашего ухода из Флориана событиях, а заодно и ту историю, которую он рассказал мне. История весьма любопытная и на многое, как мне кажется, проливающая свет.

Выслушайте его и примите решение.

Вы узнаете, что некоторые из наших предположений — в частности, на предмет отеля Сан-Галло — оказались ошибочными. Вы узнаете, что всё — прямо déjà vu, ей Богу! — пошло наперекосяк.

Я буду ждать в моей гостинице — Вы знаете, где это. Полагаю, местным церберам еще нескоро удастся меня обнаружить, принимая во внимание их нерасторопность и не слишком большое желание думать головой. И всё же, прошу Вас: поспешите. В любом случае, время нас поджимает и от этого никуда не деться!

Если до ночи (в крайности — до утра) я не получу ответ, буду считать, что дело совсем плохо и начну поступать по собственному разумению. Боюсь только, этого окажется недостаточным для выполнения нашей с Вами миссии.

Гесс.

Вырвав листок из книжки и сложив его пополам, Вадим Арнольдович вручил его Владимиру Львовичу, а далее дал генералу краткую напутственную инструкцию:

— Скорее всего, Владимир Львович, вы правы, думая, что вам — вне моего общества — опасаться нечего. Тем не менее, настоятельно прошу вас проявить осторожность и действовать не столько сообразно обстоятельствам, сколько предвосхищая их. Вы — человек военный, и вам как никому другому лучше знать: предупрежден, значит — вооружен. Постарайтесь проникнуть во дворец… да как его, черт бы его побрал!

— Мантони.

— Постарайтесь проникнуть в этот проклятый Мантони как-нибудь так, чтобы вызвать не слишком много вопросов. Понимаю теперь, когда и во дворце наверняка предупрежден о моем появлении, сделать это не так-то просто. Но вы что-нибудь придумайте: попробуйте, прошу вас! На карту — поверьте, я ничуть не преувеличиваю — поставлена безопасность нашего с вами Отечества. И от того, как мы — теперь уже, слава Богу, втроем — справимся здесь, многое зависит и там. Но если придумать ничего не получится, действуйте прямо: как бы там ни было, но сейчас нам важно установить связь и принять соответствующие решения. Это важнее конспирации. Ну, с Богом!

Владимир Львович с сомнением покрутил бумагу в руках, а затем сунул ее в карман.

— Не нравится мне идея письменных переговоров!

— Мне тоже. Боюсь, однако, — Гесс удрученно вздохнул, — иного выбора у нас нет. Без этой записки Юрий Михайлович может вам не поверить. Считайте, что она — верительная грамота.

Владимир Львович тоже вздохнул:

— Дожили: русскому офицеру уже без верительных грамот обойтись нельзя… ну да ладно! С Богом, говорите? Что ж, молодой человек: с Богом!

Вадим Арнольдович и Владимир Львович пожали друг другу руки и разошлись. Вадим Арнольдович, убедившись в том, что карабинеры и агент покинули площадь, направился в гостиницу. Владимир Львович — блуждать по улицам и улочкам в поисках пресловутого палаццо Мантони.

40.

В гостиницу Гесс вернулся через окно: мы уже говорили о том, что снятый Вадимом Арнольдовичем номер имел замечательное преимущество перед всеми другими — возможность незаметно покидать гостиницу и столь же незаметно в нее возвращаться. И хотя никаких других преимуществ у номера не было, этого оказалось достаточно, чтобы еще с поезда настороженный Вадим Арнольдович предпочел именно его.

В номере было неуютно, а ливший за окном дождь и вовсе превращал потянувшиеся часы ожидания в забористую тоску: на душе у Вадима Арнольдовича скребли кошки, под ложечкой неприятно тянуло, между лопатками ощущался холодок. Голова работала напряженно, но крайне неэффективно: мысли носились хаотичным галопом и даже не по кругу, а как бы очерченные им — в любые стороны, но только в строго заданных пределах.

Уже через час Вадим Арнольдович пожалел, что не прихватил с собой из Флориана какую-нибудь бутылочку. Конечно, можно было спросить бутылку и стакан у портье, но удивлять портье своим невесть откуда взявшимся появлением Вадим Арнольдович не хотел. Как-никак, выглядело бы это и впрямь достаточно странно: уйти через дверь и, н пройдя через нее снова, оказаться, тем не менее, в номере!

Вадим Арнольдович терзался и мучился. Он, кляня принятые им меры предосторожности, то прохаживался по номеру, то усаживался в ветхое кресло и ерзал в нем до тех пор, пока вновь не вскакивал на ноги и не возобновлял «прогулку». А затем его осенило:

— Ну и дурак же я! — повеселевшим голосом воскликнул он и… снова вылез в окно.

— Signore? — приветствовал портье вошедшего через дверь и отряхивавшегося от капель дождя Гесса. — Чьяве[51]?

— Нет-нет! — остановил портье Гесс. — У меня другая просьба… видите ли, я тут приятеля встретил… гм… неподалеку. Он — студент, человек совсем небогатый, не может позволить себе посидеть в кафе: лишних денег нет. Мы сговорились, что я с собою выпивку принесу. Но… вот какое дело: не знаю, где тут магазины, да и закрыты они уже, вероятно… Да и кафе, пожалуй, тоже! Вы не могли бы меня… как-нибудь выручить?

Портье, слушая сбивчивые и явно не слишком правдоподобные объяснения Гесса, улыбался всё шире и шире, очевидно, думая про себя что-то не слишком пристойное. Но вслух свои догадки он выразить не посмел, хотя иностранец — а Гесс и в его глазах был явным иностранцем — сам поставил себя в положение панибратства.

— Конечно-конечно, синьор! Всё что угодно! Моменто!

Портье быстро вышел из-за стойки и уже направился было куда-то внутрь дома, но вдруг обернулся и, не переставая улыбаться, спросил:

— Но синьор, конечно же, знает, чего это будет стоить?

Гесс на мгновение растерялся — он никак не предполагал столкнуться с откровенным вымогательством, — но затем просто махнул рукой:

— Несите!

Портье скрылся, а в холл вернулся через пару минут. В обеих руках он держал по бутылке вина. Это было не совсем то, на что надеялся Гесс — «эх, водочки бы!» — но делать было нечего:

— Благодарю! — заулыбался он в ответ, доставая из кармана бумажник. — Очень, очень любезно с вашей стороны!

Когда с финансовой формальностью было покончено, Гесс подхватил бутылки и, взмахнув одною из них в радостном прощании, заспешил к двери. Еще через минуту он снова был в своем номере. Окно, скрипнув, затворилось: даже если бы в гостиницу прямо сейчас ввались карабинеры, портье лично разуверил бы их — «Что вы, господа! Русский путешественник? Никакого русского путешественника в гостинице нет!»

41.

Самое смешное — а может, и неприятное — заключалось в том, что карабинеры и тот же агент, что «засветился» на площади, в гостиницу всё-таки заявились: Вадим Арнольдович, настолько пренебрежительно отозвавшийся об итальянской полиции в своей записке к Можайскому, был удивлен не на шутку.

«Ну и ну!» — подумал он, прислушиваясь к шуму из холла и доносившимся из него же громким голосам.

Впрочем, догадка Вадима Арнольдовича насчет нерасторопности итальянцев была недалека от истины. Правда на этот раз заключалась всего лишь в том, что агенту устроили феноменальную выволочку: на кону — объяснили ему — стояла не только честь мундира, но и политическая составляющая! А потому — внушили ему — кровь из носу, но сбежавшего русского полицейского — найти и… не применяя к нему насилие, любезно препроводить его в компанию к уже попавшемуся в силки принчипе.

Агенту, чей ум — нужно заметить, отнюдь не ленивый от природы — пришпорили таким назидательным образом, мгновенно пришло в голову соображение: если уж русский вообще остановился в отеле (допустим, что это так), то выбрать он должен был неприметный и без телефонной связи. Ведь первое, несомненно, что сделал бы любой полицейский, получивший задание разыскать человека, — это сел бы на телефон и обзвонил по списку имевшиеся в городе гостиницы!

Венеция совсем невелика, и хотя отелей разного рода в ней не один и не два, их количество вряд ли можно назвать непомерным. Тем не менее, агенту понадобилось почти полтора часа на то, чтобы объявиться в гостинице Гесса, да и то — она всего лишь была на очереди в списке, а потому и визит в нее можно считать не удачей, а плановой закономерностью.

Однако и удача была не на стороне агента. Явившись туда, где, как говорится, совсем-совсем горячо, он так и не сумел извлечь плоды из своих догадок. Гесс со своими походами через окно и бутылками настолько — сам того не зная — задурил голову портье, что тот не просто искренне, а в не вызывавших ни малейших сомнений выражениях охарактеризовал своего жильца с такой стороны, что агент тут же перестал им интересоваться! Для порядку покрутившись в гостинице еще минут пять, он ушел сам и увел за собою всех своих людей, не выставив ни пост, ни наблюдение.

Гесс — укрывшись за шторой — видел, как итальянцы уходили:

«Вот лопоухие!» — подумал он, усмехнулся и тут же вернулся к прерванному было занятию — потягиванию оказавшегося совсем неплохим винца прямо из горлышка бутылки.

Попивая вино — стаканов у него не было, — Гесс то и дело подносил бутылку к губам, отчего губы его приобрели забавный вид: неравномерно окрашенные, они производили впечатление неумело вымазанных в помаде. Пусть вино и оказалось на удивление неплохим, но было оно совсем молодым и всё еще, как если бы сок винограда едва-едва отжали, активно красило всё, с чем соприкасалось.

Гесс этого не замечал. Зеркало в номере было, но свет не горел, да и вряд ли Вадим Арнольдович стал бы рассматривать себя в зеркале! Он просто сидел, не спеша пил и ждал. А ожидание затягивалось всё больше и больше. К счастью, в отличие от первого часа, нервы Гесса под легким воздействием алкоголя подуспокоились: Вадим Арнольдович уже не испытывал желания бегать из угла в угол, стаптывая ботинки и утруждая ноги.

Что же до мыслей Гесса, то и они замедлили ход и перестали хаотично метаться. Теперь они текли плавно, давая время оценить себя и не грозя головными болями и прочими подобными неприятностями. Думал же Гесс вот о чем:

«Если бы к нам на Ваську заявились иностранцы… ну, положим, из Скотланд-Ярда… и если бы эти иностранцы принялись проводить розыскные мероприятия, целью которых был бы арест наших же подданных, какою была бы моя реакция при условии, что я — министр внутренних дел?»

Гесс представил себя в министерском кресле и улыбнулся: ему показалось, что смотрелся бы он неплохо.

«Полагаю, вряд ли я был бы обрадован… да что там! Говоря откровенно, я был бы взбешен! С чего бы это какие-то англосаксы…»

Как и многие вообще, Гесс, несмотря на свои кое-какие не вовсе русские привычки, будучи душою истинно русским человеком, ко всяким инородцам относился с известным пренебрежением. Это пренебрежение шло не от желания унизить — никаких подобных желаний у русского человека нет, — а от глубокой, врожденной, впитанной с материнским молоком и утвержденной особенным — земельным, почвенным — воздухом России уверенности в своем превосходстве, что, говоря по правде, не такой уж и грех. Ведь если и вправду и без предвзятости присмотреться, любому это превосходство станет очевидно: как можно равнять искреннего в своих побуждениях русского с неизменно таящими камень за пазухой европейцами? Честность и вера в справедливость; уверенность в силе, основанной на правде; готовность к бескорыстному самопожертвованию; любовь не к словоблудию, химерами свобод прикрывающему алчность, а к свободе поступать по совести — вот вкратце то, что отличает русского человека от продукта европейской «цивилизации».

«…какие-то англосаксы начали бы рыскать по моим владениям? Да шиш им с маслом, а еще лучше — без! Ишь — удумали!»

Гесс настолько живо представил себе эту картину — рыскающих по Васильевскому острову сыщиков из Скотланд-Ярда, — что разозлился не на шутку.

«Хау ду ю ду, понимаешь! Я бы вам показал хау ду ю ду!»

Гесс прикоснулся пальцами правой руки к воротнику и даже удивился тому, что не обнаружил на нем петлиц хотя бы статского советника.

«Гм…» — подумал он тогда. — «Но коли так, то, может быть, и наши клятые друзья-итальянцы имеют ту же природу возмущения?»

Гесс кивнул самому себе:

«Что-то в этом есть… да: что-то есть. Но… всё равно — не так!»

В памяти Гесса всплыл обрывок фальшивой облигации и вся вообще история с фальшивками, каким-то причудливым боком прошедшая по всему расследованию. А еще — не самые приязненные отношения Итальянского королевства и России. А еще — явно подрывная деятельность Кальберга, каковая деятельность была обусловлена соображениями национализма. А ведь, как известно, националистические соображения легко берут себе в союзники другие националистические соображения. Скажем… австрийские! Ведь и сама фамилия «Кальберг»… как бы это помягче сказать?.. не очень-то польская!

Гесс несколько раз задумчиво произнес эту, ставшую уже жутковатой, фамилию:

«Кальберг, Кальберг… да еще и барон…»

Свою собственную фамилию, корнями — и даже, возможно, более близкими — уходившую куда-то в неметчину, Вадим Арнольдович припоминать не стал: о себе он знал совершенно точно, что русский и точка!

«Но причем тут Италия?»

Гесс прикинул и так, и эдак, но ни к чему путному не пришел. Правда, на какой-то миг ему показалось, что он нащупал что-то похожее на истину, однако истина от него ускользнула.

Загадок хватало. Так, например, всё тот же Кальберг, взятый в Плюссе, без всякого на него нажима рассказал о самих пожарах — как они были устроены, какая и каким членам организации отводилась в поджогах роль… Но ни слова, ни полслова он не сказал ни о чем другом, что — учитывая уже новые обстоятельства — особенно интересовало следствие. Он наотрез отказался давать пояснения о своих взаимоотношениях с Молжаниновым, о роли фальшивок — зачем они вообще понадобились? — о, наконец, зачем-то спешно выехавших в Италию тех, кого следствие по-прежнему считало заказчиками преступлений.

Этот отъезд в Италию — ни много, ни мало! — нескольких десятков людей вообще всех поставил в тупик. И ладно, если бы его — хотя бы с натяжкой — можно было объяснить обычным бегством от правосудия: не получалось дать такое простое объяснение! В самом деле: зачем бежать в Италию, если государства поближе и при этом находящиеся с Россией ничуть не в лучших отношениях?

«Допустим, однако, — думал далее Гесс, — итальянцы не менее нашего пекутся о внешней стороне дела: о том, чтобы в посторонних глазах не возникло ощущение игры под чужую дудку. Но если так, почему они сами не проводят расследование, оперевшись на уже полученную от нас информацию? Зачем — по сути — укрывают странную компанию не то беглецов, не то актеров замысловатой пьесы, весь смысл которой — не более чем фарс?»

Словечко «фарс» направило мысли Гесса в новую сторону:

«А фарс ли? Кальберг, конечно, тот еще шутник — такому в голову запросто могли прийти остроумные решения, — но ранее все его поступки объяснялись логикой и были подчинены совершенно конкретным целям. Вряд ли фарс — это то, что может быть целью такого человека!»

И — Молжанинов:

«Что он — совсем не тот, за кого себя выдает, равно как и его подручный — Талобелов, — уже очевидно. Но ему-то зачем понадобилась эта совсем уж дикая выходка? И зачем он вызвал Анутина? Ничего не понимаю!»

Сделав очередной глоток, Вадим Арнольдович отставил бутылку и прислушался: дождь за окном продолжал молотить мостовую и звонко бился в водосточную трубу. Но к этим звукам добавился еще один — поскребывание.

«Это еще что такое?» — удивился Гесс, встал из кресла и подошел к окну.

Немного сдвинув штору, он выглянул на улицу и поневоле отшатнулся: прямо на него смотрело лицо, искаженное гримасой укоризны.

42.

— Ну, наконец-то!

Гесс отступил от окна, давая возможность забраться в номер Можайскому и генералу Анутину. Оба — Можайский и генерал — выглядели так, словно час провели в канале: прямо в одежде. Они вымокли до нитки, стучали зубами и, заметив бутылку вина, едва не столкнулись лбами, бросившись к ней одновременно!

— Вы что, оглохли? — поинтересовался «наш князь», дожидаясь очереди: Анутин завладел бутылкой первым.

— Извините! Я не слышал!

— Просто замечательно! Стучим-стучим…

Можайский сбросил с себя пальто и начал топтаться и похлопывать себя по бокам. Камин в комнате не был растоплен, поэтому греться приходилось только таким образом.

— Я…

— Как обычно, мечтали!

Гесс от обиды вздернул голову, но Можайский его опередил:

— Ладно, пустое! Вы хорошо поработали вечером, а это…

— Но позвольте! — Гесс, поняв, что ворчание Можайского — не более чем реакция на долгое ожидание под дождем, снова обрел уверенность в себе и решился перебить начальника. — Позвольте: а как вы сбежали из дворца?

Анутин, едва не поперхнувшись очередным глотком вина, отнял бутылку от губ и, передав ее Можайскому, расхохотался.

Гесс вздрогнул и немедленно подскочил к генералу:

— Тише, тише! Весь дом перебудите!

Генерал оборвал свой смех и виновато захихикал уже куда-то в пол.

Можайский напился и, передав бутылку уже обратно Гессу, пояснил пришедшему в полное изумление Вадиму Арнольдовичу:

— По водосточной трубе!

— По водосточной трубе?!

— Именно! Очень, знаете ли, удобная штука, Вадим Арнольдович, очень! При случае — рекомендую!

— Но…

— Меня поместили в третьем этаже: не слишком-то, нужно заметить, любезно с их стороны. Но зато караула у стен не выставили и даже по двум причинам сразу. Во-первых, им и в голову не пришло, что из третьего этажа можно сбежать… вы же видели, какие тут этажи?

— Да…

— А во-вторых, под окнами был только причал. Прыгать — если уж прыгать — пришлось бы либо на сваи, либо прямо в канал, что тоже довольно неприятно!

— Кажется, начинаю понимать…

— Но отведенные мне покои, по счастью, оказались угловыми. А что у любого здания — даже в Венеции — есть на углу?

— Труба!

— Точно! — Можайский довольно потер руками. — Водосточная труба! А еще итальянцы обожают делать широкие карнизы: по ним так удобно, выйдя из окна, подбираться к трубам!

Гесс, забыв о данном Анутину предупреждении, засмеялся. Отсмеявшись, он восхитился:

— Ну, Юрий Михайлович, вы даёте!

Можайский изобразил полупоклон.

— А вы, Владимир Львович? Вы-то как?

Анутин заулыбался:

— Так ведь и я — тоже! Не удалось мне, молодой человек, исполнить ваши пожелания: проникнуть в палаццо Мантони незамеченным оказалось невозможно. Князя охраняли так, словно перед ними был претендент на венецианский престол[52], а не путешественник из России, пусть и… достаточно сомнительный!

Как и многое другое, характеристика «достаточно сомнительный» была всего лишь шуткой.

— Меня, — продолжал Анутин, — взяли под белы рученьки, едва я только изъявил желание повидать его сиятельство. К счастью, обыскивать не стали! Иначе и ваша записка, молодой человек, плакала бы горючими слезами. Но — обыскивали меня или нет — заточили меня первостатейно! Хотя и не без удобств. Уж не знаю, с кем они там связывались, но телефон трещал без умолку, а потом меня провели — представьте себе! — всё в тот же третий этаж, где и поместили в приятную на вид, но явно не для слишком высокопоставленных гостей опочивальню. Не дав никаких объяснений — извиняться, конечно, извинялись — меня заперли и оставили одного.

— А вы?

— А я — человек венный, пусть даже и в прошлом. Меня такими штучками не смутить! — генерал продолжал улыбаться, и весь его вид, само выражение его лица ясно показывали, что ситуация, в которой он неожиданно для себя оказался, не столько доставляла ему неудобства, сколько невероятно радовала: «Эх! — даже воскликнул он. — Вот и косточки удалось поразмять! А то засиделся я, засиделся!» — Да, Вадим Арнольдович: чего я на своем веку не видел такого, что в этой спальне могло бы меня задержать? Разумеется, первым делом я осмотрел окно и обнаружил карниз. Превосходный, широкий карниз! Даже мне с моим некстати образовавшимся от праздности животиком…

Владимир Львович погладил себя по животу.

— …не составляло труда перейти по нему в соседнее помещение. Или вообще куда-то еще: куда бы мне захотелось. Правда, в пределах только третьего этажа, но разве для начала и этого мало?

Гесс, не перебивая, восхищенно качал головой.

— Выйдя на карниз и пройдя по нему, я заглянул в другое окно и обнаружил князя. Раньше мы не встречались, но Можайского я знал по описанию: Можайского по описанию знают все! А уж я-то, как житель Васильевского острова… ну, вы понимаете!

Гесс кивнул.

— И вот, стоя на карнизе, я постучал в стекло. Юрий Михайлович — он сидел в кресле и что-то читал…

— Francesca da Rimini[53]д’Аннунцио[54]… Думал, понравится, а оказалось дрянь!

— …Юрий Михайлович отложил книжку и, словно так оно и должно было быть, махнул рукой: входите, мол! Правда, тут же опомнился — стук-то шел со стороны закрытого окна! — поднялся из кресла, подошел к окну и отворил его. Я вошел.

«Владимир Львович?» — приветствовал меня Можайский. — «Прошу вас, заходите!»

«Вы меня знаете?»

«Имел честь знать вашего брата».

«Ах, да: конечно!»

Я пожал протянутую мне руку…

— Подождите! — вот тут уже Гесс не удержался. — Так вы, — эти слова были обращены к Можайскому, — не видели во Владимире Львовиче… э… Владимир Львович, прошу меня извинить!.. подозреваемого?

Можайский посмотрел на Гесса своими вечно улыбавшимися глазами и улыбнулся заодно и губами:

— Нет, конечно, но присутствие генерала Анутина в Венеции меня не только удивило, но и насторожило. Я решил, что таких совпадений не бывает, хотя — видит Бог! — в совпадения я вообще-то верю.

Гесс нахмурился:

— Могли бы мне прямо сказать!

— Нет, не мог: в простой записке всего не выразить, а кроме того, я хотел, чтобы и вы составили мнение: вы, Вадим Арнольдович, человек удивительный! Без всякого преувеличения скажу: ваше мнение не раз позволяло мне самому избежать неприятных ошибок. Так что…

Можайский развел руками.

Гесс вздохнул:

— Вечно я в роли апостола второго призыва оказываюсь!

Эта странная метафора[55] никому не показалась смешной. Напротив: улыбки исчезли с губ как Можайского, так и Владимира Львовича. Владимир Львович так и вовсе посуровел:

— Вы бы думали, что говорите, молодой человек! — произнес он, не слишком, впрочем, строго, но и без мягкости.

Гесс опомнился:

— Я не это имел в виду! — начал он было оправдываться, но Владимир Львович его оборвал:

— Мы поняли, что не это.

Наступила неловкая тишина, конец которой положил Можайский:

— Господа! — отхлебнув из бутылки и поставив бутылку на стол, заявил он. — Скоро начнет светать. Не думаю, что лазить через окна при свете дня — хорошая идея. Поэтому я предлагаю закругляться. Как мы с Владимиром Львовичем сбежали из дворца, вроде бы прояснилось…

Гесс, так и не услышавший окончания истории, был вынужден согласиться.

— …теперь же давайте определимся с нашими дальнейшими действиями!

Владимир Львович сел на кровать. Можайский — в кресло.

Гесс остался стоять, соображая в уме, как преподнести товарищам идею, неожиданно пришедшую ему на ум. Эта идея, несмотря на всё ее великолепие, и самому Вадиму Арнольдовичу казалась настолько… дикой, что он попросту растерялся!

43.

— Прежде всего, Вадим Арнольдович, — начал, поерзав в кресле, Можайский, — у меня есть новость… да не маячьте вы так: присядьте ей Богу!

Гесс, всё еще размышлявший о собственной идее, вздрогнул и поспешил — присоединившись к Владимиру Львовичу — присесть на краешек кровати. Усесться с удобством — развалившись и, скажем, закинув ногу на ногу — он побоялся: кровать и впрямь не давала ощущения надежности. Как только Гесс на ней добавил к массе тела Владимира Львовича массу своего собственного тела, она жалобно скрипнула и перекосилась.

— Да-да, Юрий Михайлович, я слушаю… что за новость?

Можайский покачал головой, но от комментариев воздержался.

— Незадолго до… — быстрый взгляд в сторону Анутина, — прихода Владимира Львовича я получил вот это по дипломатическому каналу из нашего посольства в Риме.

Можайский вынул из кармана письмо. Судя по тому, что убористый почерк покрывал — с обеих сторон — несколько страниц, письмо было весьма информативным, но зачитывать его целиком Можайский не стал.

— На наших друзей напали.

Гесс едва не подскочил, но вовремя спохватился — кровать могла бы и рухнуть — и только живо спросил:

— Напали? Где? Когда? На кого именно из наших друзей?

— На Сушкина и Любимова, — ответил Можайский. — В Петербурге. Сразу же после нашего с вами, Владимир Арнольдович, отъезда…

Можайский полуобернулся — так, чтобы лучше видеть Анутина — и пояснил специально для генерала:

— Сушкин — репортер из Листка…

— Как же, как же! — немедленно отозвался Владимир Львович. — Читаю, знаю…

— Любимов — мой младший помощник.

Лоб Владимира Львовича пошел морщинами, во взгляде появилось сомнение узнавания — то ли узнал, то ли нет, но имя вроде бы знакомое:

— Постойте! — Владимир Львович решил уточнить. — Любимов… Не сын ли это Славы Любимова? Он по какому ведомству: гражданскому или военному?

— Поручик, — без лишних подробностей пояснил Можайский.

— Николай?

— Да.

— Значит, он!

Можайский смотрел на Владимира Львовича своими улыбающимися глазами и явно ожидал продолжения. Владимир Львович не замедлил:

— Слава — тоже мой бывший сослуживец… мир его праху! Отличный был человек. Николая, по большому счету, я и не знал никогда, но наслышан о нем: пока Слава был жив, мы переписывались…

— Переписывались?

— Да. Выйдя в отставку, он поселился в имении: дела уж больно расстроены были. Так что видеться — мы не виделись, но связь не теряли. Он писал мне, что сын пошел по его стопам: училище и всякое такое… а потом всё кончилось: Слава умер, и последнее, что я узнал — Николай был выпущен в полк. Однако в последнее время до меня стали доходить слухи, что у нас в участке — на острове я имею в виду[56] — появился резервист с такою же точно фамилией. Фамилия, конечно, не редкая, но слишком уж много совпадений было в доходивших до меня слухах. Одно только не сходилось: с чего бы Николаю полк на полицию променять? Но…

— В полиции ныне опасностей больше, — совершенно серьезно сказал Можайский.

Владимир Львович понял мгновенно:

— Ах, вот оно что!

— Именно.

— Значит, никаких сомнений: это — сын Вячеслава!

Можайский кивнул и собрался что-то еще сказать, но тут вмешался Гесс:

— Господа! — воскликнул он. — Всё это замечательно, но что с ними?

Можайский перевел взгляд на Гесса:

— Сушкин в порядке, поручик — в больнице. Он ранен, и весьма тяжело. Ему разбили голову. А еще он подхватил пневмонию. Борьба за него идет не на жизнь, а насмерть.

— Но как это случилось?

— Их угораздило попасть в притон на Голодае.

— Но зачем, прости, Господи?!

— Сушкин предложил.

— Сушкин?

— Да.

Гесс смотрел на Можайского с тем выражением удивления на лице, какое иногда имитируют клоуны в цирке. Только было это совсем не смешно, и никто поэтому не смеялся.

— Сушкин, — сухо пояснил Можайский, — когда-то познакомился с владельцем этого притона. Более того: владелец помог ему в кое каких мелочах, хотя и неприятностей с его подачи тоже хватало. Зачем Сушкин потащил туда поручика — одному Богу ведомо, но для нас важно другое. Нам, господа, — Можайский обратился уже к обоим — не только к Гессу, но и к Владимиру Львовичу, — невероятно повезло!

— Как?!

— Звучит, конечно, странно, — согласился Можайский, — но, тем не менее, это действительно так: нам повезло.

— Ушам своим не верю!

— Но поверить придется: слушайте.

И тогда Можайский рассказал о ставших ему известными из письма фактах, считая и те, что относились к фальшивым бумагам.

— Не подлежит сомнению явная связь между этим… скажем так: синдикатом… и организацией Кальберга. Синдикат выкупил — представляете? — не получил, а именно выкупил у Кальберга фальшивые облигации. Как рассказал Сугробин — его взяли сразу же после того, как Сушкин дал собственные показания, — сделка прошла по щадящим условиям: пять копеек за рубль. Таким образом, на руках у синдиката оказалось бумаг на сто миллионов, а заплачено за них было пять миллионов. Деньги тоже немалые, но куда больше должна была стать прибыль с выручки. И хотя Сугробин со своими людьми не рассчитывал выручить все сто миллионов, но примерно на половину надеялся. Вот почему он так… взбесился, когда неожиданно выяснилось: бумаги пропали! Мало того, что синдикат лишился пяти миллионов рублей, так еще и потерял около пятидесяти потенциальных!

— Но зачем Сугробину всё это вообще понадобилось?

Можайский только руками развел:

— Жадность, я полагаю.

— Значит, Кальберг…

— Да: Кальберг ловко всё просчитал. После первых неудач с фальшивыми облигациями он призадумался. Его — это, конечно, еще предстоит выяснить, но, думаю, так оно примерно и было… его, повторю, наниматели забили тревогу: фальшивки нужно было внедрить! Кровь из носу, но — нужно. Из всех… нехороших сил, на какие Кальберг мог положиться или с какими мог без труда вступить в контакт, он обратил внимание на две: на преступный синдикат Сугробина, созданный едва ли не по образу и подобию итальянской мафии, и на доморощенных революционеров, не только вечно испытывающих нужду в деньгах, но и также готовых якшаться с любою сволочью, какая только пообещает им поддержку. Так он вышел не только на графа, но и на подполье. А в подполье его идею — он предложил организовать профессиональную типографию — подхватили с радость. Кальберг пообещал поставить оборудование и подбросить материалов: краску, бумагу… в общем, всё, что необходимо для почти безразмерной печати провокационных листовок, брошюр и книг. В обмен же потребовал привлечь настоящих мастеров, способных создать и оттиски государственных ценных бумаг. Подпольщики согласились. Так заработала самая массовая столичная типография экстремистов, а Кальберг получил великолепного качества фальшивки.

— И…

— Нет. Распространить самостоятельно он эти бумаги не мог: слишком велик объем и слишком велик риск — ведь после провала своих первых опытов он уже находился под наблюдением известных персон, причем под наблюдением именно по этому вопросу. Поэтому он и решил положиться на врожденностью жадность тех, для кого деньги не средство, а вечная цель. То есть — на преступников. Но, разумеется, простые уголовники ему также не подходили: что могут сделать простые уголовники? — ничего! А вот синдикат Сугробина — совсем другое дело! Была всего лишь одна загвоздка: Сугробин, каким бы негодяем он ни был, мог, что называется, и мать родную за несколько тысяч продать, но торговать Россией — это вряд ли.

— Подождите! — Владимир Львович. — Вы хотите сказать, что целью бумаг был подрыв нашей экономики?

— Конечно. Что же еще? Но не просто экономики. Хозяева Кальберга собирались нанести удар по самому важному сектору — доверию к займам. Представляете, насколько сильно было бы подорвано это доверие, окажись на руках у граждан сто миллионов в фальшивых облигациях?

Владимир Львович невольно побледнел, представив себе последствия.

— Спасло нас только чудо. Бумаги не успели поступить в обращение из-за… того же всё Сушкина, господа!

Гесс и Владимир Львович переглянулись.

— Этот чудак настолько серьезно воспринял просьбу Сугробина помочь ему в деле улучшения быта кладбищенских служителей, что взялся за проблему не за страх, а на совесть. Он, обивая пороги различных ведомств и распихивая по редакциям свои статьи, достал всех и каждого так, что даже выражение «сидит в печенках» не могло бы в полной мере описать, как именно он надоел людям! Сушкин добрался даже до Павла Ивановича Лелянова, который был вынужден собрать внеочередное собрание гласных городской Думы и — по итогам — создать профильную комиссию… в общем, господа, наш борзописец — долгих ему лет! — катая снежки, накатал такой огромный ком, что этот ком, покатившись, начал сметать все прежние порядки. Сугробин не ожидал ничего подобного: он думал, что обойдется мелочами, ерундой — где-то крышу подновят, где-то краской пройдутся… но вышло совсем иначе.

— Но зачем Сугробину вообще понадобились эти улучшения?

— О, он это охотно пояснил: терять-то ему уже нечего…

— Так зачем же?

— Служители кладбищ являлись важными в его организации людьми. Не штатными, конечно и если так можно выразиться, а чем-то вроде агентов на комиссии. Эти люди помогали ему укрывать следы преступлений: тогда, когда такие следы скрывать было необходимо…

— Что значит — когда было необходимо? — удивился Владимир Львович.

— А то и значит, — ответил Можайский. — Иногда Сугробин работал на эффект: ради устрашения. В таких случаях ничего прятать было не нужно.

— А, — протянул, передернувшись, Владимир Львович, — понимаю: публичность. Так и власти некоторых стран порой поступают: казнят захваченных преступников или противников особенно жестоко и у всех на виду. Мерзко, но эффективно… иногда.

— Совершенно верно.

— А дальше?

— Просто. Развитая Сушкиным непомерная активность всё пустила под откос, причем в самом прямом смысле. На кладбищах начались планомерные реконструкции жилых помещений. И вот однажды… — Можайский усмехнулся, — дело дошло и до Смоленского кладбища, где у Сугробина был тайник. Именно в этот тайник он и поместил полученные от Кальберга фальшивые бумаги. А сам тайник находился… нет, ну что за чудо! — в обшивке барака, в котором проживали могильщики! Сугробин, конечно, бросился было опустошить его, но опоздал: кто-то опустошил его раньше. Когда — в ходе реконструкции — обшивку содрали, фальшивки и обнаружились. Но кто их забрал? Сугробин сразу же понял, что не мы — то есть, не полиция. Ведь скандал не разразился и не было никаких иных признаков того, что бумаги попали в руки официальных лиц. И тогда Сугробин подумал… на Сушкина! Он почему-то решил, что репортер польстился на них, то ли не зная о том, что они фальшивые, то ли решив самостоятельно пустить их в оборот и сильно на этом обогатиться. Вывод, разумеется, очевидно абсурдный, но только для честного человека. Сугробин же был настолько ослеплен своею собственной подленькой душонкой, что и другим приписывал схожие качества характера! Он ведь, собственно, только потому и с Кальбергом согласился сотрудничать, что тому — барону то бишь — удалось надавить на его слабость: ненасытную жажду денег. Он даже позволил барону убедить себя в том, что такое грандиозное количество фальшивок ущерба государству не нанесет! Представьте себе, но и на допросе Сугробин продолжал уверять, что основною целью было всё ровно наоборот: подорвать не кредит российских властей, а кредит иностранных обществ! Мол, он, Сугробин, якобы собирался сбывать бумаги не российским покупателям, а иностранным!

— Но какая разница?

— Вот именно: никакой.

— Но он поверил в то, что сбыт иностранцам не принесет России вреда?

— Да: жадность его ослепила.

— Удивительно!

И снова вмешался Гесс:

— Но откуда обрывок той же бумаги взялся у Молжанинова?

— Хороший вопрос, Вадим Арнольдович! Вот на него-то, надеюсь, мы скоро получим ответ!

Гесс пристально посмотрел сначала на князя, затем на Владимира Львовича, затем снова на князя:

— А знаете что? — задал он риторический вопрос. — Что-то тут всё же не так!

Владимир Львович:

— Что именно? На мой взгляд, всё логично…

— Да, — согласился Гесс, — вроде бы всё логично.

— Что же тогда вас тревожит?

— Не знаю. Просто предчувствие!

Можайский, чтобы слегка притушить улыбку в глазах, прищурился и улыбнулся губами:

— Думаю, Вадим Арнольдович, у вас реакция. Мы столько раз оказывались на ложном пути, что вам и теперь мерещатся ошибки.

— Вы полагаете?

— Да.

Гесс вздохнул и пожал плечами:

— Что же: возможно.

Но Вадим Арнольдович зря поспешил согласиться. Как показало скорое будущее, предчувствия его не обманули!

44.

— Но если бумаги пропали, и взял их не Сушкин, то кто же? — спросил Владимир Львович.

Можайский затруднился с ответом, но какой-никакой ответ все-таки попытался дать:

— Допросы еще продолжаются, как, собственно, и само следствие. Бумаги пропали — факт. Но кто их взял и зачем — пока не установлено. Лично я — на основании прочитанного в письме — склоняюсь к самому простому варианту: их умыкнули могильщики.

— Господи! — воскликнул Владимир Львович. — Но им-то они зачем?

— Да просто…

— Не понимаю!

— Могильщики, — пояснил Можайский, — оказались теми людьми, которым добраться до бумаг было проще всего. Конечно, остаются еще и рабочие, непосредственно осуществлявшие разборку барака, но если бы на бумаги наткнулись они, это всплыло бы непременно: незаметно распихать по карманам на сто миллионов облигаций они бы вряд ли смогли. А вот могильщики… этим не составляло никакого труда перепрятать находку. А уж зачем — другой вопрос. Скорее всего, их настолько измучила бедность, что неожиданно свалившееся на них колоссальное богатство напрочь затуманило им головы. Уверен: пройдет еще немного времени, и фальшивки начнут потихоньку всплывать. Готов пари заключить: их попытаются сдать прямиком в контору Государственного банка или в одно из его двадцати девяти столичных отделений. Причем — готов и в этом случае спорить — на пробу предложат совсем немного. Я не успел послать телеграмму, но, думаю, к такому же выводу пришли и на месте. Надеюсь, во всех отделениях поставили посты, особенно в двух наших — василеостровских: они ближе всего к Смоленскому кладбищу. Если я прав, уже на днях кто-нибудь из могильщиков попадется.

— Но Сугробин…

— Вы спрашиваете, почему он не подумал о том же?

— Вот именно.

— Скорее всего, подумал. Но — слишком поздно. Слишком уж он зациклился на Сушкине, а потом еще и на нашем юном друге: я поручика имею в виду. Даже до убийства дошел. Но еще прежде…

— Что?

Можайский повернулся к Гессу:

— Помните покушение на Сушкина?

— Накануне пожара?

— Да.

— Конечно. Мы решили, что лысый гигант, ломившийся в парадное сушкинского дома, был Кальбергом. Так сказать, собственной персоной!

— Точно. Так вот: это и был Кальберг, но действовал он явно не один. Дворник — тот, который спугнул взломщика и тут же получил по голове — дал смутные показания, настаивая на том, что видел еще какую-то тень. Мы, помнится, даже пошутили что-то насчет привидений или призраков, прячущихся по крышам… Или это я не с вами шутил, а с самим Сушкиным?

— Наверное, с Сушкиным, — немного растерянно предположил Вадим Арнольдович. — Я такого не помню!

Можайский махнул рукой:

— Неважно! Суть в другом. Кальберг был обеспокоен пропажей бумаг не меньше Сугробина. Какой удар! Вы только подумайте, господа: столько усилий, чтобы наладить наконец-то производство высококлассных подделок, и всё насмарку из-за какой-то нелепой случайности! Но из-за случайности ли? Как и Сугробин, Кальберг в первую голову заподозрил нашего бравого репортера. Ему показалась странной и неуместной проявленная им активность в деле переустройства быта служителей кладбищ. Но кроме того, именно Сушкин в его глазах оказывался тем человеком, который запросто мог и оказаться в разобранном сарае, и прикарманить найденные в нем облигации, и с легкостью вынести их с кладбища и припрятать до лучших времен. Кальберг — в отличие от Сугробина, полагавшего за Сушкиным обычную жадность — к репортеру относился неприязненно и с тем высокомерием, какое вообще свойственно сторонней публике в отношении газетных писак. С его точки зрения, все они — газетчики — не более чем продажные твари, за мзду готовые присочинить абсолютной чепухи. И как же с такими шаткими моральными устоями не польститься на миллионы и миллионы найденных по случаю денег? И ведь что самое невероятное, Кальберг, на своем веку немало повидавший репортеров и журналистов и прекрасно разбиравшийся в специфике их профессий, был не так уж и далек от истины. Ни для кого не секрет, что многие из этой братии — вылитый портрет отвратительного склочничества, гнусной лжи и самой постыдной бессовестности. А коли именно таковы многие из них, с чего бы делать исключение для одного? И Кальберг не сделал. Узнав от Сугробина о краже и выслушав его соображения о виновном, он согласился с выводами графа и предложил нанести удар. Говоря проще — вломиться к Сушкину и либо отобрать у него похищенные бумаги, если бумаги эти находились прямо в квартире, либо заставить Сушкина признаться в том, куда он их спрятал. Должен заметить, Никите повезло чрезвычайно! Попади Сугробин и Кальберг к нему в квартиру, дело бы закончилось очень скверно.

— И вы думаете, что пожар…

— Уже и не сомневаюсь в этом!

— Но зачем?

— Сугробин уже признался, что пожар — его рук дело. Точнее, его людей. Что самое страшное, мы тоже не расстались с жизнями лишь по чистой случайности: человек неверно рассчитал мощность зарядов, так что всего лишь полыхнуло. А должно было рвануть!

— Боже мой!

— А вот зачем Сугробин это проделал… здесь всё тоже на редкость просто. Когда — благодаря выставленному нами оцеплению и устроенной засаде с приводом всех в участок — Сугробин и Кальберг поняли, что подобраться к Сушкину они не смогут, их осенила печальная, но умная мысль: уничтожить. Собственно, не столько самого Сушкина, сколько бумаги. Попади они разом — в таком количестве! — в наши руки, дело было бы швах. И поэтому как ни было грустно приговорить всю эту великолепную партию, но выбора у них не оставалось. Они исходили из вполне здраво вытекавшего из их заблуждений предположения, что бумаги всё же находятся в квартире либо спрятаны где-то в доме. А коли так, нужно было дом уничтожить и желательно — без остатка. В труху, если позволите это сравнение. Только полные руины могли послужить достаточной гарантией исчезновения столь страшной и губительной улики!

Можайский замолчал, откинувшись на спинку кресла. Владимир Львович тоже молчал — потрясенно. А Гесс о чем-то задумался.

— Да, — нарушил он тишину, — это похоже на правду. Но меня продолжает беспокоить обрывок фальшивой облигации у Молжанинова! Вспомним, что между Молжаниновым и Кальбергом развернулось настоящее противостояние… откуда тогда у Семена Яковлевича могла взяться кальберговская фальшивка? Нелепо думать, что он ее украл!

— Возможно, — с непонятным равнодушием предположил Можайский, — ее доставил Молжанинову агент: человек, одновременно входивший в организацию Кальберга и в то же самое время работавший на Молжанинова.

Гесс наморщил лоб, а затем причмокнул:

— Слишком много допущений… сложно всё это! И еще один момент…

— Да?

— За каким, извините, чертом Кальбергу и Молжанинову понадобилось вывозить людей в Италию?

— Вы опять?

— Конечно! Извините, Юрий Михайлович, но отделаться от мысли, что нас водят за нос, я всё-таки не могу!

Можайский встал из кресла и прошелся по номеру. Номер был невелик и поэтому хождения от двери к окну и обратно оказывались… какими-то сумбурными или, во всяком случае, производили впечатление именно сумбура.

— Италия, Италия… — бормотал Можайский, не глядя ни на Гесса, ни на Владимира Львовича.

Гесс, однако, и Владимир Львович напротив — внимательно следили за метавшимся князем и не менее внимательно вслушивались в его слова.

— Италия… почему Италия? Неужели мы и впрямь что-то упускаем из виду? И почему… театр? Что за прихоть такая?

Внезапно князь резко остановился:

— А ведь Кальберг — шпион! — громко сказал он.

— Да, мы это уже знаем.

— Не только диверсант, но и шпион! — настаивал Можайский.

Гесс и Владимир Львович переглянулись. Гесс повторил:

— Да, Юрий Михайлович, мы это знаем!

Можайский встал вплотную к кровати и, глядя на Гесса и Владимира Львовича сверху вниз, сказал уже в третий раз:

— Шпион, господа! Понимаете?

Владимир Львович аккуратно подвинулся на кровати: так, чтобы оказаться чуть дальше от Можайского.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил он.

— А вот что! — по вечно мрачному лицу Можайского неуловимой тенью проскользнуло выражение торжества. По крайней мере — спроси их кто-нибудь об этом, — и Гесс, и Владимир Львович могли бы за это поручиться. — Вот что я хочу сказать: мы действительно упустили очень важный момент. И этот момент — наниматели Кальберга. Мы почему-то решили… ну, хорошо: подспудно думали, что это — англичане. Мы исходили из фактов биографии Кальберга: его участия — но не с той стороны — в сражении при Кушке, его польского национализма, а ведь Польша — ни для кого не секрет — волнуема рукой из-за Ла-Манша… Но так ли это? Действительно ли он — британский агент? Давайте представим, что нет.

— Но чей тогда?

— А вот подумаем… Италия! Почему всё в конце концов сошлось здесь? Почему — я вас спрашиваю, господа — мы с вами прямо сейчас сидим не в Петербурге, не в Лондоне… не в Берлине, наконец? Почему — в Венеции? Что здесь есть такого, что могло бы привлечь шпионов, работавших и в России? Ну-ка?

И снова Гесс и Владимир Львович переглянулись, причем во взгляде Гесса промелькнуло выражение того самого понимания, какое уже однажды появлялось в нем: совсем недавно, в то время, когда он сам размышлял, ожидая вестей от Можайского. Но и в этот раз понимание, на мгновение появившись, от Гесса ускользнуло.

— Юрий Михайлович! — попросил он. — Не томите!

Можайский кивнул:

— Хорошо.

— Вы что-то сообразили? — спросил Владимир Львович.

— Надеюсь, да, — ответил Можайский. — Судите сами. В настоящий момент на континенте имеется союз. И этот союз — между Германией, Австрией и… да, господа: Италией[57]! Союз сильный, направленный, в том числе, и против нашей державы. Но в нем имеется очень слабое звено. Это звено — Италия и есть. Не секрет, что Италия прямо поставила условием своего присоединения отказ от действий против Британии в том случае, если Британия каким-нибудь образом вступит в войну. Италия попросту блокирована английским флотом и — в случае чего — оказывается под таким ударом и в таком месте, против которого и где ни Германия, ни Австро-Венгрия подать ей помощь не в состоянии. В противоположность союзу Тройственному и для противостояния ему, мы — Россия, Англия и Франция — заключили или находимся на стадии подготовки заключения двусторонних договоренностей. С Францией — вы знаете — такой договор у нас уже есть.

— Но…

— Да, Вадим Арнольдович, я помню: еще в Петербурге мы обсуждали Францию, а вы рассказывали нам об отношении к ней Талобелова. Нам казалось естественным клясть французов на все корки. Лично я от своего мнения не отказываюсь и ныне: французы, конечно, нам союзники, но это — своевольные, ветреные и очень слабые союзники. Франция лишь по видимости является великой державой, а на деле она ни технически, ни — и это важнее — морально не подготовлена к сколько-нибудь серьезным противостояниям. Не удивлюсь, если в грядущих событиях именно Франция подбросит нам проблем: то ли предательством, то ли поражениями… неважно[58]. Прямо сейчас нам куда важнее другое: мы были бы непрочь оторвать Италию от Тройственного союза, а немцы и австрийцы, понятно, наоборот — хотели бы Италию удержать. Из сводок и новостей известно, что итальянское правительство колеблется. Даже поговаривают, что оно уже пошло на сепаратное соглашение с той же Францией — воздержаться от участия в войне, если на Францию нападет Германия. Но это, разумеется, только слухи. Однако в каждом слухе имеется и доля правды: иначе устойчивые слухи и не появляются на свет. И вот, господа, что-то мне подсказывает: мы оказались втянутыми — ни много, ни мало! — в борьбу за это королевство!

И снова Гесс и Владимир Львович переглянулись.

— Этим многое можно объяснить. В том числе и то, что нас приняли… гм… с такою прохладцей. Что же до Венеции, то и с этим тогда всё становится ясно: именно в Венеции до сих пор сильная австрийская агентурная сеть!

— Но Молжанинов?

— Не знаю!

Можайский подошел к окну и выглянул на улицу.

По-прежнему шел дождь. По-прежнему было неуютно.

— Не знаю! — повторил Можайский, отворачиваясь от окна. — Однако, светает. Нам пора определиться с дальнейшим.

Гесс и Владимир Львович поднялись с кровати и встали в центре комнаты, ожидая распоряжений. Почему-то оба они решили, что у Можайского уже сформировался план действий. Гесс так и вовсе поверил в это настолько, что его собственная идея, которую он еще четверть часа готов был предложить на общее обсуждение, отступила в его голове на задний план. Хотя и не померкла окончательно.

Можайский удивленно посмотрел на вставших… мы говорим «удивленно», потому что иначе нельзя сказать: на самом-то деле выражение постоянно мрачного лица Можайского ничуть не изменилось, а вечная улыбка никуда не делась из его глаз. И все же, удивление явственно проявилось: в чем-то, что объяснить или описать затруднительно.

— Господа?

Владимир Львович, откинув пиджак, достал из-за ремня внушительных размеров револьвер и, переломив его пополам, проверил содержимое барабана:

— Начинаем? — с лихими искринками во взгляде вопросил он.

Можайский положил руку на руку Владимира Львовича и прикрыл таким образом револьвер:

— Куда вы спешите? Нужно еще подумать!

45.

Все трое сидели теперь за обшарпанным столиком и разглядывали пару карт, а точнее — планов, которые удивительным образом оказались в одном из карманов Можайского. «Наш князь» — как пояснил он сам — прихватил их, зная, что они непременно понадобятся.

План побольше был планом той части Венеции, где находился театр Сан-Галло: за площадью Сан-Марко, Прокурациями и одноименной Прокурациям речушкой. Второй — поменьше — был планом самого театра: небольшого, но с весьма запутанной системой входов, выходов, сообщающихся коридоров и помещений.

— Откуда он у вас? — поинтересовался Гесс.

— Сам не понимаю, — ответил Можайский. — Лежал в ящике стола отведенного мне покоя. Но это удачно вышло!

Гесс с сомнением покосился на Можайского, но промолчал. На душе у Вадима Арнольдовича всё отчетливее становилось хуже, всё яростнее скреблись кошки, всё требовательней заявлял о себе какой-то протест. Но формального повода протестовать не было, и Вадим Арнольдович не давал протесту вырваться наружу. Однако столь — удачно ли? — но точно кстати завалявшийся в ящике план театра насторожил его: уж очень это походило на подсказку. А подсказка в такого рода делах — явный признак засады!

«Даже странно, — думал Вадим Арнольдович, — что Юрий Михайлович этого не замечает!»

Гесс, разумеется, ошибался: Можайский, обнаружив план в «дворцовом» столе, насторожился отнюдь не меньше своего помощника, причем у него как раз для этого имелся куда более веский повод. Дело в том, что он уже осматривал все ящики и прочие места, в которых было бы можно обнаружить что-нибудь интересное, и этого плана раньше не было нигде! Сам собой напрашивался вывод: план подбросили. И вывод этот оказывался тем более занятным, что подбросивший как будто заранее предполагал, как повернется дело: о театре-то Можайский узнал только от Владимира Львовича! Получалось, некий «доброхот» невероятным образом предвидел не только то, что он, Можайский, выйдет на след театра, отбросив версию с гостиницей того же названия, но также и то, что ему, Можайскому, удастся провести охрану и сбежать от наблюдения! Кем был этот «доброхот»? Каковы были его истинные побудительные мотивы? Что он подготовил — и подготовил ли? — в том месте, куда, как он точно знал, Можайский непременно отправится, и в самое ближайшее время?

Но эти размышления, пугавшие его самого, Можайский держал при себе: осторожность мешала ему поделиться ими с Гессом. Возможно, не потому, что остаться с Гессом наедине было бы невежливо по отношению к Владимиру Львовичу, а потому, что Можайский знал, как его помощник отреагирует на такую новость. Вадим Арнольдович наверняка начал бы протестовать против необдуманных поступков и постарался бы доказать невозможность следовать путем, подсказанным новым неизвестным игроком. Можайский так и слышал эти возражения: в лучшем случае — арест по какому-нибудь тяжкому обвинению, в худшем — смерть. И наверняка — бесчестие!

По всему выходило так, что оба они — и сам Можайский, и Вадим Арнольдович — оказались пешками в чужой игре. Причем, что самое неприятное, выходило и так, что пешками их вовлекли в игру еще тогда — на вокзале, когда Можайского задержали, а Гесса якобы не заметили. И вся эта возня, все эти нелепые передвижения, Флориан, неожиданные встречи… Вот взять, к примеру, Владимира Львовича: что он несомненно тот, за кого себя выдает — факт. Но откуда он так вовремя появился? Молжанинов вызвал письмом? И прямиком туда, где Владимир Львович мог встретить Гесса, чтобы для начала прогуляться с ним к театру, а потом и попасть к самому Можайскому?

А Талобелов? Зачем он вообще пришел в кафе? А главное — зачем повел себя настолько нелепо? Уж кто-кто, а Талобелов был совсем не тот человек, чтобы сначала в растерянности постоять с отвисшей нижней челюстью, а затем убежать, сверкая пятками! Скорее уж он сделал бы так, что это Гесс куда-нибудь помчался!

Но… разве Гесс никуда не помчался? Помчался! И еще как!

А эти неумелые действия полицейского агента и карабинеров?

— Скажите, Вадим Арнольдович, они что же: и по номерам не прошлись?

Гесс, отвлеченный от собственных невеселых мыслей этим неожиданным вопросом, не сразу понял, о ком и о каких номерах спросил Можайский, но поняв, подтвердил:

— Нет. Портье…

— Ну да, ну да… конечно!

Владимир Львович внимательно посмотрел на одного, на второго и вдруг констатировал:

— Не нравится мне выражение ваших лиц, господа!

Можайский вздрогнул: давно уже никто ничего не говорил ему о его изуродованном лице, на котором вечной памятью о морской трагедии застыло несменяемое мрачное выражение. Однако Владимир Львович, и сам поняв, что его слова прозвучали очень двусмысленно и даже неприлично, поспешил исправиться:

— У вас такой вид, словно вы о чем-то подозреваете, но сказать друг другу не решаетесь… не знаю, как точнее объяснить, но можете мне поверить: так оно и есть. Я, слава Богу, многое по службе повидал. От меня укрыться не так-то и просто!

Можайский и Гесс поневоле окинули друг друга взглядами, а потом разом посмотрели на Владимира Львовича.

— Неужели и вправду заметно? — спросил Можайский.

— У меня действительно такое выражение лица? — спросил Гесс.

Владимир Львович дважды кивнул: Можайскому и Гессу.

— Ну, господа, не томитесь: выкладывайте! Что у вас еще приключилось?

Первым выпалил Гесс:

— Это засада!

Владимир Львович кивнул в третий раз:

— Согласен! А вы что скажете, Юрий Михайлович?

Можайский на мгновение закусил свою нижнюю пухлую губу, как бы решая — ответить прямо или нет, но все же ответил:

— Согласен в Вадимом Арнольдовичем. А что скажете вы?

Владимир Львович кивнул в четвертый раз, принимая вопрос — и акцент в вопросе — как должное:

— Я полагаю так же. Это — засада, господа. Нас заманивают в ловушку, но ситуация такова, что мы не можем проигнорировать приглашение. Партия составлена грубовато, но выверено. Мы — не только вы, но и я — зачем-то понадобились тем, кто эту партию разыгрывает. Были приложены явно немалые усилия для того, чтобы всё обернулось именно так, как мы видим это прямо сейчас. Наша задача — встроиться в партию, но не пешками. Весь юмор заключается в том, что не только мы понимаем это, но и те, кто нас решил подергать за веревочки. Они знают, что мы знаем. Вы понимаете?

— Что вы предлагаете?

Владимир Львович усмехнулся:

— Ничего. Или, если угодно, я предлагаю не миндальничать.

Владимир Львович снова достал револьвер и положил его на стол поверх планов.

— Вы предлагаете… стрелять?

— Ни в коем случае. Но я очень хочу посмотреть в глаза Семёну, а сделать это — я понимаю так — без… устрашения не очень-то получится. Или получится, но не с той позиции, с какой хотелось бы мне. Говоря проще, я предлагаю не стесняться с насилием, но постараться всё же до кровопролития не доводить.

Можайский посмотрел на Гесса:

— А вы что думаете?

Гесс резким движением руки выдернул из-под револьвера планы, аккуратно сложил их и, протянув Можайскому, ответил так:

— Я предлагаю действовать дерзко и просто. Давайте просто явимся в этот чертов театр — ни от кого не скрываясь и ничего не тая — и собственными глазами посмотрим, что в нем происходит! Собрание назначено на вечер — если, разумеется, верить письму Молжанинова к Владимиру Львовичу. Оружие при нас — или при Владимире Львовиче — не более чем ответ на просьбу самого Молжанинова. Помните? — он сам попросил вооружиться. Если к нам и возникнут какие-нибудь претензии, у нас будет что на них возразить. Будет у нас и преимущество — честность. В то время, как остальные явно темнят и плетут запутанные интриги, мы окажемся едва ли не единственными, кто лукавству противопоставит прямоту. А в таких случаях — когда все вокруг уже вконец изолгались — прямота производит эффект слона в посудной лавке: кто не спрятался, слон не виноват! И если я не ошибаюсь, нет ни у кого каких-то верных средств против оказавшегося в лавке слона!

Можайский склонил голову к плечу:

— Ва-банк?

— Ва-банк!

— Ну что же… — вздох. — Ваше предложение мне импонирует. Владимир Львович?

Владимир Львович пожал плечами:

— Оно разумно. Но имеет один недостаток, причем очень существенный.

— Какой?

— Полноте! Неужели вы сами не видите?

Можайский и Гесс посмотрели на Владимира Львовича выжидательно, и тот пояснил:

— Если мы проиграем, то разом и навсегда. Это, господа, не ломберный стол, из-за которого, проигравшись, можно послать за новой пачкой банкнот — оказался бы рядом лакей, готовый сбегать за толику чаевых!

— Это всё так, но что конкретно вы можете возразить?

Владимир Львович протянул к Можайскому руку:

— Планы, пожалуйста!

Можайский дал ему планы.

Владимир Львович вновь развернул их:

— Я предлагаю разделиться. Мы…

— Что, простите? — переспросил Можайский.

— Разделиться, — повторил Владимир Львович. — Давайте превратим театр в наш собственный ломберный стол, а одного из нас — в того самого лакея, который может прийти на выручку. Мы — я и Вадим Арнольдович — последуем плану Вадима Арнольдовича и явимся в театр открыто: кого из нас ждут — уже не имеет значения, но, полагаю, именно наше появление и ожидается прежде всего. Не зря же конкретное приглашение прислано мне, а Вадима Арнольдовича обихаживал сам Талобелов!

Гесс и Можайский — в который уже раз — переглянулись.

— Вы же, Юрий Михайлович, займете позицию скрытную: пусть наши кукловоды немножко подергаются. Им будет известно, что вы — где-то рядом, но где именно и что именно вы должны предпринять, для них останется загадкой. Ваша задача — наблюдать за наблюдателями, коих, готов поклясться, будет достаточно. А потом — ударить им в тыл. При условии, разумеется, что в этом возникнет необходимость!

Владимир Львович расписывал детали операции так, словно командовал в собственном штабе. Вся его фигура — осанистая, но с возрастом и от долгой праздности отяжелевшая, оплывшая — подтянулась, в лице появилась уверенность командира, ни на минуту не сомневавшегося в правильности принятого им решения и от своих офицеров ожидавшего того же. Точнее, не ожидавшего даже, а преисполненного веры в своих офицеров ровно такой же, как и в самого себя.

Эта перемена была разительна. Она заставляла считаться с собой, тем более что Можайский и был офицером, а Гесс — вышколенным, привыкшим к подчинению чиновником. Возражения по существу оказывались неуместными.

Но возражения по мелочам — возможными. И Можайский этим воспользовался:

— Владимир Львович, — сказал он, уже держась по-военному строго, — позвольте напомнить вам, что мы до конца не уверены, кто и на чьей стороне, и в особенности — сам Молжанинов и его подручный — Талобелов. Да, оснований подозревать в них противников у нас достаточно, но и этого мало для того, чтобы действовать… круто. Предлагаю не забывать об этом и — по возможности — дождаться конца представления! Вы позволите?

Можайский взял со стола револьвер. Владимир Львович, нахмурившись, смотрел на то, как Юрий Михайлович разряжал барабан, аккуратно ставя патроны рядком.

— Не уверен, что это хорошая идея! — наконец, выговорил он, но спорить не стал.

Вместо этого он подхватил патроны и сунул их в карман, не слишком заботясь о том, чтобы при случае их можно было легко достать: всё равно быстро зарядить револьвер заново у него не получилось бы.

— Так лучше?

Можайский согласился:

— Намного.

— Вот и хорошо… — Владимир Львович расстелил по столу оба плана. — А теперь, господа, прошу смотреть сюда…

46.

Дождь, поливавший Венецию с минувшего вечера, закончился, но лучше не стало. Город заволокло туманом, усилились запах тины и вонь нечистот. Со стороны судоходного пути не доносилось ни звука, а сама площадь — Сан-Марко — была пустынна и тиха. Кафе в Прокурациях еще работали, огни витрин размазывались по туману желтыми пятнами, но посетителей было мало, залы и помещеньица пустовали, обслуга маялась от безделья, кондитеры и повара — от неприятного чувства даром растраченных усилий.

Можайский уже с полчаса бродил по площади, привлекая к себе внимание тех, кто мог бы притаиться в тумане. Его шаги — в обычное время их заглушал бы человеческий гомон — звонко отдавались по плитам, но и этот звук, едва отлетев от Можайского, затихал, угасал в тумане.

Было так неуютно, что Юрий Михайлович то и дело поеживался. Ему не нравилась выпавшая на его долю роль: быть и охотником, и добычей одновременно. Ему не нравилось то, что сам он ничего не видел, но — как знать? — возможно, уже находился под наблюдением. Утешало одно: соображения, пришедшие ему в голову накануне, попали, похоже, в точку: никто не спешил его задержать, никто не проявлял к нему интереса, никто не обращался к нему с неуместными и потому подозрительными вопросами. Очевидно, ему и впрямь позволили сбежать из дворца, чтобы он смог явиться в театр. И не абы как, а предварительно обеспечив прощением проворонивших его полицейских и муниципальных чинов. Очевидно, и задержание на вокзале, и помещение под что-то вроде домашнего ареста, и подброшенный в ящик стола план театра Сан-Галло, и легкость побега — всё это было частью плана, призванного сложить с кого-то обвинения в бездеятельности или нелояльности.

«Что ж, — усмехнулся про себя Можайский, — коли так, это совсем неплохо!»

Но сомнение оставалось, подпитываясь множеством странностей и неизбежно рождавшейся подозрительностью.

Через полчаса нелепых блужданий в тумане — однажды Можайский едва не налетел на колокольню, обнаружив ее только в самый последний момент — Юрий Михайлович решил, что сделал довольно из порученного ему Владимиром Львовичем, и если уж кто-то и должен был его обнаружить, то обнаружил, и не единожды. Жаль только, что сам он так никого и не увидел.

Подняв воротник пальто, Можайский отступил под аркаду и занял позицию у колонны — между пятнами света, источником которых были магазин и кафе. Заметить его на такой позиции было уже, напротив, практически невозможно, что и дало немедленные результаты.

Не успел Можайский потянуться в карман за папиросами, как из тумана площади вынырнула сначала одна, а затем и другая фигура. Первая фигура — человека рослого и внушительной комплекции — отличалась невероятной мрачностью одеяния: Юрий Михайлович даже не сразу понял, что именно в этом одеянии производило такое впечатление. Но уже через мгновение он сообразил: человек облачился в старомодный наряд кладбищенского служителя — длиннополый сюртук с разрезными фалдами, высокий, сильно суживающийся кверху, цилиндр, мешковатые черные брюки, заметно обвисшие на коленках, ботинки без намека на лак.

Выскочив из тумана, любитель странных нарядов принялся озираться: он явно искал потерянную цель.

«Так-так! — подумал Можайский. — Очаровательная компания!»

А вот вторая фигура оказалась знакомой: ею был тот самый «местечковый аристократ», который давешним вечером сопровождал Можайского в кафе и стал свидетелем бурного выяснения отношений между Можайским и Гессом.

«А это уже интересно!»

Аристократ — если только он и вправду был таковым, в чем Можайский уже вполне справедливо усомнился («надо же: и этот — агент!») — повел себя ровно так же, как и буффон и потусторонними замашками: выскочив из тумана под аркаду, он начал озираться в поисках пропавшего Можайского.

Оба человека встретились взглядами — Юрий Михайлович это подметил, — но тут же равнодушно разошлись. Было похоже, что каждый из них знал другого, но признаваться в этом не хотел даже самому себе. Складывалось впечатление, что они — представители разных лагерей.

«Понять бы еще, кто из какого, и какой, собственно, наш… если, конечно, наш лагерь здесь вообще имеется!»

«Могильщик» заглянул в магазин. «Аристократ» — в кафе. Через минуту они поменялись местами: «аристократ» прошел в магазин, «могильщик» — в кафе.

Можайский наблюдал за ними и прикидывал, как быть, если они разойдутся в разные стороны. Это было вполне возможно, даже несмотря на то, что у обоих, казалось, была единая цель. За кем из них продолжать наблюдение? За первым или за вторым? За тем, который направится к театру, или за тем, который пойдет куда-то еще?

Дилемма не могла разрешиться без очевидного разочарования: у нее попросту не было единственно верного решения! К счастью, однако, для Можайского, делать выбор не пришлось: оба человека — «могильщик» и «аристократ», — метнув друг в друга новую порцию делано-равнодушных взглядов, заняли одинаковую позицию — у прохода к мосту Cavalletto.

«Чудесно! — тут же решил Можайский. — Кто бы они ни были сами и кто бы за ними не стоял, все они принимают нас за идиотов… мяч на нашей стороне поля!»

Можайский улыбнулся и, едва удержавшись от того, чтобы похлопать обоих чудаков по спинам, тихонько вышел обратно на площадь и прошел по ней с полсотни шагов. А там он снова вернулся в аркаду и придирчиво рассмотрел витрину какого-то кафе.

«Гм… сойдет».

Можайский вошел в кафе, с удовольствием скинул с себя пальто и, усевшись за столик, заказал кофе и бренди:

— Бренди побольше!

— Si, signore!

Официант, кивнув, бросился исполнять поручение: Можайский оказался первым посетителем за последние три четверти часа!

47.

— Вы уверены, что это здесь? — Гесс, не спеша покинуть гондолу, всматривался в туман, почти целиком укрывавший дом и узкий причал перед ним. — Что-то я не вижу никаких проходов!

Владимир Львович сверился с планом:

— Должно быть здесь!

— Но где же проход?

Гондольер, которому надоела эта — оскорблявшая его — возня с картографическим планом, легонько стукнул ногой о палубу и ткнул рукою в туман:

— Ла[59]!

— Ла-то — ла, — проворчал Гесс, собираясь, тем не менее, покинуть лодку, — но черт меня побери, если я хоть что-нибудь вижу в этом проклятом тумане!

— Да будет вам! — возразил Владимир Львович, тоже приготовившись шагнуть на причал. — Туман нам только на руку!

— Это зачем же, если уж мы решили играть в открытую?

— Затем же, зачем мы переулками решили на сотопортегу пробраться!

— Наверное, —сменил тему Гесс, — Можайский уже на площади.

— Да, пожалуй, — согласился Владимир Львович и тут же вполголоса выругался, поскользнувшись на мокрых досках. — Да здесь сам черт ногу сломит!

— Вот и я о том же! — подхватил Гесс, осторожно делая шажок за шажком.

Гондола отчалила и тут же скрылась в тумане.

— Ну и марево! Даже звуки теряются!

С реки и вправду не доносилось ни звука, хотя гондола — по идее — должна была журчать разрезаемою водой, а весло — хоть как-то, но плескаться.

Владимир Львович напряг глаза, попытавшись разглядеть хоть что-то, но безуспешно.

— Вы не думаете, — спросил тогда Гесс после небольшой паузы, — что этот милый человек просто затаился поблизости?

Владимир Львович хмыкнул:

— Возможно.

— Давайте подождем. Если он здесь, то скоро вернется к причалу!

Владимир Львович ухватил Гесса за руку и решительно потащил прочь:

— Незачем. Если он и остался, нам от этого ни тепло, ни холодно. Наша конечная цель ему всё равно известна — при условии, разумеется, что он подослан. А коли так, следить за нами ему нет никакой нужды. Он просто обойдет нас по какой-нибудь соседней улочке, не отображенной на плане, и доложит о нашем скором появлении.

— Но мы могли бы его обезвредить!

— Да Бог с ним! Пусть делает, что должен. Человеком больше, человеком меньше — нам-то что? Если мы правы, нас и так поджидают, по меньшей мере, два или три десятка невесть как настроенных соотечественников. Не считая Семёна и Талобелова. И не считая местных агентов и карабинеров. Что нам с какого-то гондольера?

С этим рассуждением Гесс был вынужден согласиться, но беспокойство его не оставило. Впрочем, во всём этом — в беспокойстве, в сомнениях, в определенном осознании собственной беспомощности — не было уже никакого смысла. Дело стремительно приближалось к развязке — какою бы она ни грозилась быть, — и Гесс это прекрасно понимал. Время беспокоиться ушло безвозвратно. Наступило время действовать без оглядки.

Пройдя с причала немного в сторону — туда, куда рукой указал вышедший из себя гондольер, — Владимир Львович и Гесс и в самом деле оказались перед входом в узенький проулок: настолько узкий, что идти бок о бок они уже не могли. Владимир Львович пошел вперед — время от времени пытаясь свериться с планом, — Гесс — за ним: стараясь держаться не далее чем в шаге позади — иначе в плотном тумане можно было потерять друг друга.

— Если что, кричите! — предложил, обернувшись, Владимир Львович.

Гесс согласно кивнул, и Владимир Львович увидел этот кивок только благодаря тому, что прямо в тот момент и он, и Гесс оказались под освещенным окном.

— Вы хоть что-нибудь в этом плане различаете? — спросил Вадим Арнольдович, кивая теперь на сложенную в несколько раз карту, которую Владимир Львович держал в руке, то и дело поднося ее прямо к глазам.

— Не очень, — признался Владимир Львович.

— Черт!

— Ничего… идти здесь, в общем-то, больше и некуда…

— Вы полагаете?

И словно в подтверждение этому — сомнению, мы имеем в виду — проулок неожиданно разветвился. Владимир Львович и Гесс в нерешительности встали на миниатюрном подобии перекрестка. Со всех сторон на них наваливались темные стены домов и только две прорези между ними — прямо и чуточку вправо — оказывались свободными для движения.

— Ну, и куда теперь?

Владимир Львович в очередной раз поднес план к самым глазам, что-то пробормотал, а потом решительно сунул план в карман:

— Понятия не имею! — невесело признался он. — На карте нет ничего подобного. Но если следовать логике…

— Прямо!

— Да нет же! — возразил генерал. — Направо!

— Не может быть! — не уступил Гесс. — Мы…

— Послушайте! — Владимир Львович заговорил уверенно, хотя и по-прежнему — это было понятно — без всякого веселья. — Театр находится за линией домов, прямо примыкающих к речке. От Скоа… тьфу ты их с этими названиями… камини мы шли наискось, забирая вглубь… квартала или как тут называется этот вселенский хаос… а значит, мы отошли от первой линии и теперь должны повернуть направо, чтобы снова на нее вернуться!

— Но…

Гессу в мгновение ока представился весь их поход по проулку. Быть может, проулок и забирал куда-то вглубь — как выразился Владимир Львович, — но делал он это прихотливыми изгибами, заставляя то и дело поворачивать и обходить углы: туда-сюда, туда-сюда… О какой ориентации в таких условиях могла идти речь? Какими бы логичными ни казались доводы Владимира Львовича, не менее логичными были бы и рассуждения от противного. Что Вадим Арнольдович и не замедлил заметить:

— Если у вас нет в голове встроенного компаса, вряд ли вы можете быть уверенным в своей правоте!

Владимир Львович не обиделся:

— Встроенного компаса у меня, конечно же, нет. Но есть кое-что получше!

— Что?

— Нюх!

— Нюх? — растерянно переспросил Гесс, не понимая, шутит генерал или говорит серьезно. — О чем вы?

Владимир Львович втянул носом воздух и жестом приказал Вадиму Арнольдовичу сделать то же самое. Вадим Арнольдович подчинился.

— Ну и ну! — тут же повеселел он. — Не могу поверить!

Владимир Львович похлопал его по спине и резюмировал:

— Принюхивайтесь, молодой человек, принюхивайтесь: верный путь не всегда приметен для глаза, но часто заметен на нюх!

48.

С той стороны развилки, куда Владимир Львович и Гесс повернули, повинуясь настойчивому призыву обоняния, и в самом деле пахло. Собственно, запах — тины — шел отовсюду, но именно со стороны проулка он доносился особенно сильно, и это — Владимир Львович был, что называется, прав на все сто — являлось лучшим свидетельством близости реки.

Проулок сделал пару изгибов, в одном из мест дома расступились, образуя еще один проход, из прохода запахло еще сильнее, а туман в этом месте казался особенно густым.

— Видите? Видите? — не удержался Владимир Львович и засмеялся как ребенок: своей сообразительности. — Там — канал!

— Река! — немедленно поправил Гесс.

— Ну, река… — ответил Владимир Львович. — Неважно!

Еще несколько шагов и улочка — совершенно неожиданно для обоих — превратилась в миниатюрную площадь: в ту самую, где накануне Гесс и Владимир Львович познакомились.

— Пришли!

— Похоже на то!

Впрочем, похоже как раз и не было. И церковь «античного вида», и красивое здание в строгом классическом стиле, и прилепившиеся друг к дружке домики без вида и цвета — всё это, то есть всё то, что и составляло площадь, окружая ее и формируя, едва проступало из густого тумана, являя собою зрелище невероятно причудливое.

Несколько фонарей тщетно старались развеять неприятного вида белесый сумрак. Огни освещенных окон выделялись застывшими кляксами, не давая света даже в самой близи от себя. Что-то тихонько поскрипывало. Понизу веял ветерок, открывая мелкий булыжник. И вообще на площади было прохладней, нежели в узком переулке.

— Вроде бы с этой стороны? — спросил Гесс, указывая на домики.

— Да.

— Поищем!

Гесс и Владимир Львович, вплотную подойдя к стенам, принялись буквально на ощупь обшаривать их в поисках дверей и табличек.

— Сюда!

Владимир Львович первым обнаружил нужные и подозвал к себе замешкавшегося Гесса.

— Входим?

— С Богом!

Без стука — просто распахнув дверь — Владимир Львович и Гесс вошли в помещение.

49.

На пару секунд они ослепли: помещение — холл — было ярко освещено сразу из многих источников. Горели свечи в канделябрах. Горели электрические люстры. Холл был невелик, но светильников в нем оказалось столько, что создавалось впечатление легкого сумасшествия, нереальности: если и мира, то неземного.

Привыкнув к яркому свету, Владимир Львович и Гесс внимательно осмотрелись.

Справа — что-то вроде конторки или билетной кассы. И никого.

Слева — витрины со всякой пустячной мелочью: как будто и не театр вовсе, а сувенирная лавка. И тоже никого.

Прямо — ступени и лестница. Перед лестницей — дверь в какую-то другую комнату.

— Давайте проверим!

В комнате, однако, тоже никого не было, а сама она оказалась чем-то вроде гримерки: первый признак того, что Гесс и Владимир Львович попали все-таки в театр, а не куда-то еще.

Оставался только один путь —по лестнице.

— За мной!

Лестница привела на второй этаж, и Гесс с Владимиром Львовичем одновременно ахнули: весь этот этаж представлял собою зал. Входивший в него человек попадал в него неожиданно, внезапно для самого себя, и первым его ощущением становилась растерянность. Но Гесс и Владимир Львович ахнули вовсе не от растерянности.

Как и холл на первом этаже, зал был невелик, хотя и побольше холла. Часть его занимала сцена, явно не рассчитанная на постановку особенно зрелищных спектаклей: для этого попросту не хватало места. Скорее уж, на сцене играли какие-нибудь монологи или давали представления наподобие миниатюр, не требовавших большого количества участников и множества декораций.

Перед сценой — прямо от входа — полукругом и в несколько рядов располагались кресла: несколько десятков, то есть тоже совсем немного, что лишь подтверждало первое впечатление — театр специализировался на избранном и для избранных. Даже пустующие, кресла только подчеркивали компактность заведения, но Владимир Львович и Вадим Арнольдович увидели совершенно иную картину.

Едва они вошли, десятки лиц одновременно повернулись в их сторону. Свет в зале был приглушен, отчего ни Владимир Львович, ни Гесс толком не могли рассмотреть эти лица. И все же они каким-то инстинктом определили в них родственные себе — русские или, если угодно, российские. Можно сколько угодно считать небылицей способность людей определять в толпе своих соотечественников, но факт от этого не перестанет быть фактом: такая способность существует, а наиболее остро она проявляется в минуты несомненной опасности.

В том, что зал буквально переполняла угроза, сомневаться не приходилось. И у Владимира Львовича, и у Вадима Арнольдовича волосы на голове встали дыбом, по спине побежали мурашки, ладони увлажнились. Владимир Львович даже сунул руку в карман пальто, нащупывая револьвер, но револьвер, однако, так и не вынул.

— Похоже, нас заждались! — шепотом сказал он Гессу.

Гесс — через силу, не сводя глаз с повернувшихся в их сторону лиц — кивнул, соглашаясь:

— Да: очень на то похоже!

И тут позади кто-то кашлянул.

Владимир Львович и Гесс, так и подскочив, немедленно обернулись:

— Вы! — воскликнул Гесс.

— Семён! — воскликнул Владимир Львович.

Молжанинов поклонился, взял обоих своих гостей под руки и провел на свободные места:

— Посидите покамест тут, — предложил он, — буквально еще минуту, и я к вам присоединюсь!

50.

Прошла минута, затем другая, но ничего не менялось. Разве что сидевшие в креслах люди потеряли к Владимиру Львовичу и Гессу интерес: все они отвернулись и превратились в нечто странное.

Мы говорим «странное», потому что собрание этих людей совсем не походило на театральное. И даже если принять во внимание необычный характер сборища — и не театральный вовсе, — странного меньше не становится.

Во-первых, в зале царила полная тишина, чего никогда не бывает в нормальных условиях.

Во-вторых, создавалось стойкое впечатление того, что Владимир Львович и Гесс были единственными из сидевших в креслах людей, которые знали друг друга: остальные — сосед с соседом — знакомыми не были: ни прежде, ни теперь, когда какая-то или чья-то прихоть свела их вместе.

Наконец, никто из этих людей даже не пытался познакомиться с соседями: все они просто сидели — молча, неподвижно, вперившись в сцену. И это было особенно жутко. Сейчас, в наше время, любой из нас, попади он в такое общество, сразу же подобрал бы эпитет — «зомби». Но Владимир Львович и Гесс такого эпитета не знали, хотя и в их душах тоже зашевелился такой же точно неприятный гадливый червячок, какой зашевелился бы и в наших.

— Посмотрите на них, — наклонившись к Гессу, прошептал Владимир Львович, — они словно…

Владимир Львович запнулся, подбирая слово.

— …не отдают себе отчет в том, где находятся и что их ожидает, — подхватил Гесс, давая определение расплывчатое, но, тем не менее, вполне подходившее к ситуации. — Кажется, они спят!

— Именно! — согласился Владимир Львович. — Что это с ними?

— Может, — высказал предположение Гесс, — их чем-нибудь опоили?

Владимир Львович обвел помещение взглядом, но никакого питья — бутылок, бокалов или чего-то подобного — не обнаружил.

— Возможно, конечно, — сказал он тогда, — но…

И тут возвратился Молжанинов.

Семён Яковлевич уселся рядом с Владимиром Львовичем, и тот слегка отодвинулся:

— Что здесь происходит? — спросил он: уже не вполголоса, как обращался к Гессу, а вполне отчетливо. — Как это понимать?

Вместо ответа Молжанинов задал встречный вопрос:

— Оружие при тебе?

Владимир Львович похлопал себя по карману.

Молжанинов удовлетворенно кивнул и, немного перегнувшись через Владимира Львовича, обратился к Гессу:

— Здравствуйте, Вадим Арнольдович! Рад, что и вы пришли. Но где же Юрий Михайлович?

Гесс, как и сам Молжанинов в случае с Владимиром Львовичем, вместо ответа задал встречный вопрос:

— А где господин Талобелов?

Молжанинов слегка дернулся, как будто через него пропустили слабый электрический ток, и махнул рукой в сторону сцены:

— Там. Сейчас появится. Но вы не ответили на мой вопрос…

— Юрий Михайлович, — перебил Молжанинова Гесс, — подойдет в удобное для него время!

— Ах, вот как!

Молжанинов нахмурился.

— Вам что-то не нравится? — спросил тогда Гесс.

— Гм… да… или нет… даже не знаю, что и сказать!

— А все же, — Владимир Львович, — что здесь творится?

Молжанинов дернулся еще раз, поерзал в кресле и, наконец, ответил, но так, что понятней не стало:

— Чертовщина! — выпалил он. — Вот что здесь происходит. Сейчас вы и сами в этом убедитесь!

И снова к Гессу:

— А у вас-то, Вадим Арнольдович, оружие есть? А то ведь Владимиру я написал, предупредил, а вот вы…

Гесс пристально — насколько позволял полумрак — посмотрел на Молжанинова и явно помедлил с ответом, что Молжанинов не преминул заметить:

— Прошу вас, говорите откровенно! — попросил он, и Гессу даже показалось, что в голосе Семена Яковлевича появились взволнованные нотки. — Возможно, от этого зависит ваша жизнь!

— Нет, — честно тогда ответил Гесс. — Оружия у меня нет.

Молжанинов полез в карман, достал из него миниатюрный браунинг новейшей модели — такие только-только стали входить в обиход, преимущественно у склонных к эскападам европейских дам — и протянул его Гессу:

— Тогда возьмите!

Гесс, колеблясь, браунинг принял, взвесил его на ладони, проверил заряд — все патроны оказались на месте:

— Вы уверены?

— Еще бы! — ответил Молжанинов и из другого кармана достал еще один револьвер. — Держите ухо востро и, Бога ради, не оплошайте!

Гесс открыл было рот, но тут же его закрыл: свет на сцене стал ярче, привлекая к сцене всеобщее внимание.

— Начинается! — Молжанинов хлопнул сидевшего с ним рядом Владимира Львовича по колену. — Начинается!

Послышались шаркающие шаги.

На сцену — откуда-то изнутри помещения — вышел Талобелов.

51.

— Дамы и господа! — начал этот странный тип — не то легенда из прошлого, не то сомнительная личность настоящего: то ли борец за вышние интересы, то ли преступник. — Дамы и господа! Прошу внимания!

По залу, разрушая тягостную и неестественную тишину, пронесся шорох: люди зашевелились, как будто отходя от тягостного сна, и начали — не забывая, разумеется, о сцене, поглядывать по сторонам.

Гесс и Владимир Львович, удивленные обращением Талобелова, с неменьшим удивлением — поначалу это обстоятельство как-то ускользнуло от них — обнаружили, что, помимо мужчин, в зале действительно находились и женщины. Причем количество дам было сравнительно велико: на двух-трех мужчин приходилась одна женщина.

— Глазам своим не верю! — прокомментировал открытие Владимир Львович.

Гесс, отойдя от первого впечатления, пояснил:

— Этого нужно было ожидать. Среди заказчиков преступлений были и дамы. Я упустил это из вида, но…

— Тише, господа, — вмешался Молжанинов, — давайте слушать!

Гесс и Владимир Львович замолчали, всё своё внимание обратив на сцену.

— Я, — между тем, продолжал Талобелов, доставая из кармана какие-то списки, — буду называть адреса, а вы, пожалуйста, представляйтесь… всем всё понятно?

По залу снова пронесся шорох: люди закивали головами, кто-то приподнялся, кто-то взмахнул рукой.

— Фонарный переулок!

Поднялся довольно представительного вида мужчина с испитым, однако, лицом. Когда-то это лицо должно было быть очень красивым, но ныне оно являло собою жалкое зрелище. Судя по ряду очевидных примет, мужчине не было и сорока, но выглядел он лет на двадцать старше.

— Губарев! — отозвался он.

Талобелов сделал какую-то пометку в своем списке и торжественно провозгласил:

— Сорок восемь тысяч!

Мужчина поклонился и сел.

— Демидов переулок!

Из кресла — в другом ряду и наискось — поднялся еще один примечательный тип. По виду — вполне себе преуспевающий коммерсант: такого и наметанный глаз мог бы принять за солидного столичного купца первой гильдии, причем из модных. Одет он был самым изысканным образом, без малейшего изъяна или малейшей оплошности, к каковым мог бы придраться строгий ценитель или критик. На шнурке поблескивало дорогое пенсне. На запястье — тип провел рукою по превосходно уложенным волосам — оказались часы на ремешке, хотя ношение таких часов — наручных — еще не стало общим и покамест больше распространялось в армии и в полиции. В общем, безупречность с налетом надежности растекалась от этого человека почти осязаемыми волнами. И всё же… как говорится, наметанный глаз наметанному глазу — рознь. Вадим Арнольдович сразу же понял, что за респектабельной оболочкой скрывается жулик, при этом жулик скорее в прошлом, нежели прямо сейчас, но привычек своих не оставивший и по-прежнему готовый пуститься во все тяжкие.

— Синицын!

Талобелов сделал новую пометку и не менее торжественно, чем в предыдущем случае, провозгласил:

— Сто четырнадцать тысяч двести двадцать шесть… и мелочь!

Жулик — как до него и пьяница — поклонился, но, в отличие от пьяницы, оставшегося немым, усмехнулся и даже как-то кокетливо произнес:

— Мелочь можете оставить себе!

Талобелов — и это было не менее удивительным, чем всё остальное — совершенно серьезно поблагодарил:

— Очень щедро с вашей стороны, господин Синицын! Я это помечу особенным образом!

И он — Талобелов — и в самом деле добавил к первой пометке еще одну.

— Глиняная улица! — сделав пометку по Синицыну, продолжил Талобелов перечень.

Это название поразило Гесса:

— Не может быть! — не удержавшись, воскликнул он. — Как — Глиняная?

Владимир Львович и Молжанинов уставились на Гесса в недоумении.

— Что вас удивляет? — спросил Семён Яковлевич.

— Я не помню, чтобы на Глиняной улице…

— Там еще раньше мануфактура сгорела. Она что же — в поле вашего зрения не попала?

— Мы… мы… — Гесс даже начал запинаться. — Мы думали, только ваша фабрика… ну… того…

Молжанинов саркастически хмыкнул:

— Ищейки!

И больше не добавил ничего.

С кресла поднялась хрупкая дама, что поразило Вадима Арнольдовича еще больше: более даже, чем неожиданно выскочившая на свет Глиняная улица.

— Это еще кто? — спросил он.

— Слушайте! — отмахнулся Молжанинов.

— Карпова!

— Сто девяносто девять тысяч!

Дама дернула плечиком, отчего укрывавшая его накидка соскользнула, повиснув на локте.

— Как — сто девяносто девять? — вопрос дамы прозвучал требовательно, а ее голос был резким. — Мы договаривались иначе! Я…

— Сто девяносто девять! — решительно перебил Талобелов, пальцем показывая даме на кресло.

— Это — грабёж!

— Сядьте! Или вас выведут вон!

Дама побледнела, осеклась и села.

Талобелов обвел взглядом зал, но люди сидели тихо и явных протестов не заявляли.

— Воронежская улица!

На этот раз поднялся крепенький живчик лет шестидесяти пяти: седой, с коротко стрижеными — почти под ноль — волосами, хитро прищуренными глазками и находившимися в постоянном движении руками. Одет он был неприметно, но добротно: с тою расчетливой скупостью, какая одновременно выдает и приличный достаток, и нежелание попусту разбрасываться деньгами. Гесс невольно одобрил выбор одёжки.

— Фон Тир!

— Семьдесят пять тысяч!

Живчик потер ладонями и с самодовольным видом огляделся по сторонам: он словно призывал порадоваться вместе с ним удаче, но сочувствия ни в ком не встретил. Тогда он просто покивал присутствовавшим и уселся.

— Девятая линия!

Гесс напрягся.

Встала еще одна дама. В противоположность первой, эта оказалась дородной, пышущей здоровьем и глуповатой на вид. Вадим Арнольдович узнал ее.

— Капитонова!

— Сорок одна тысяча!

— Добавьте еще одну, — низким красивым голосом отозвалась Капитонова, — и будет правильно.

В руках у нее невесть откуда появилась памятная книжка.

— У меня записано так: на Марию Магдалину — тысяча двести, но двести, так уж и быть, я готова засчитать в чистую благотворительность!

Талобелов откровенно растерялся. Он переводил взгляд с лица Капитоновой на памятную книжку в ее руках и не мог понять, откуда в глуповатой на вид женщине взялась такая хватка. Но больше всего, похоже, его смутило не это противоречие, а то, что в тоне Капитоновой не было ни намека на угрозу или истерику. Напротив: тон казался матерински ласковым и если в нем и угадывался упрек, то разве что любящий — как в отношении случайно допустившего ошибку многообещающего чада.

— Вы позволите…

Талобелов решился и, быстро сойдя со сцены, прошел к Капитоновой. Та охотно протянула ему книжку.

— Гм… да… — листая страницы, был вынужден признать он. — Записи в полном порядке… Но как же так? Не могли же мы…

— У вас бухгалтерия хромает, — улыбнулась Капитонова, озаряя сбитого с толку старика сиянием великолепных — белых и крупных — зубов. — Я всегда говорила: господину барону следовало нанять толковую помощницу!

— Барону! — ахнул Гесс.

Владимир Львович метнул в Молжанинова вопросительный взгляд.

Молжанинов пожал плечами:

— Кальбергу, разумеется. А вы чего ожидали?

Незаметно для Молжанинова Владимир Львович сжал руку Гесса.

— Да, — говорил Талобелов, — тысяча двести на Магдалину… Значит, двести вы готовы простить?

Глаза Капитоновой — это было видно даже в полусумраке зала — увлажнились:

— Я бы и тысячу простила, но вы понимаете: сын у меня в гвардии, а это — расходы!

— Да-да, конечно, конечно… Я сделаю пометку!

— Стало быть, сорок две?

— Сорок две!

Капитонова села. Талобелов вернулся на сцену.

Зал притих. По лицам каждого становилось понятно, что на людей снизошла надежда выцарапать побольше. Вот только чего? — ни Вадим Арнольдович, ни Владимир Львович этого всё еще понять не могли. Точнее, они понимали, конечно, что речь шла о каких-то деньгах, но что это были за деньги? Оплата? Чего?

— Мария Магдалина… — хмурился Гесс. — Да не о больнице ли речь? У Тучкова моста?

— У нас, на Васильевском? — уточнил Владимир Львович.

— Да, она самая… во ведь досада!

— Что такое?

— Нет у нас с собою списков тех организаций и благотворительных обществ, куда наследники доставшиеся им капиталы перечисляли! А на память я и не скажу, была ли в их числе больница Марии Магдалины!

— А это важно?

Гесс ссутулился и покачал головой:

— Если я понимаю хоть что-нибудь из происходящего здесь, пусть меня до конца жизни повышенным окладом премируют!

Молжанинов:

— Вы не уловили суть?

— Суть чего?

— Тогда слушайте!

52.

Вернувшись на сцену, Талобелов вернулся и к собственным записям.

— Канареечная улица!

С кресла поднялся молодой человек неясных занятий. С одной стороны, было в нем что-то студенческое, но с другой — уж очень он для студента казался застенчивым. А его выговор — едва он заговорил — безошибочно выдавал в нем уроженца и воспитанника не самой близкой к столице деревни. Тем не менее, одежда молодого человека говорила об известных претензиях: если уж не на светскость, то хотя бы на принадлежность к более высокому кругу, нежели крестьянский. О том же свидетельствовали и руки юноши: такие же грубые, как и выговор, — большие, с толстыми, без отметин письменной работы пальцами — они, однако, были ухожены и чисты отнюдь не по случаю, а вследствие явной заботы.

— Философов!

На этот раз поразился Владимир Львович:

— Вот так фамилия[60]! Он что же — настоящий?

Гесс, узнавший и этого молодого человека, как давеча он узнал дородную даму, ответил утвердительно:

— Как ни странно, да. Самый что ни на есть настоящий!

— А выглядит, как… как…

— Плохо выглядит, если проще.

— Точно!

— Тем не менее, он — Философов.

— Чудны дела Твои, Господи!

Гесс и Владимир Львович вернули внимание сцене. На сцене Талобелов сделал очередную пометку в списках и провозгласил:

— Сто шестьдесят шесть тысяч!

Молодой человек скривился, попытался было сделать шаг вперед, но был остановлен впередистоящим креслом. Талобелов уже понял, что и на эту сумму последуют возражения — уже третьи за короткое время! — и отчаянно замахал на молодого человека рукой:

— Сядьте! Сядьте! Вам — ни копейкой больше! И еще за эти сто шестьдесят шесть скажите спасибо!

— А я вот сейчас за шиворот тебя прихвачу, мерзкий старикашка, — Философов начал выбираться из ряда, путаясь в креслах и шагая прямо по ногам сидевших в этом ряду людей, — тогда-то и посмотрим, кто и кому должен сказать спасибо!

Намерения молодого человека были совершенно очевидными и серьезными. Талобелов закусил свои чахлые губы и начал озираться, но не в страхе, а в поиске чего-то или кого-то. А потом — вероятно, это что-то найдя — быстро прошел в угол сцены и вернулся обратно уже с увесистой кочергой в руке.

— Он что — будет драться? — не поверил своим глазам Владимир Львович.

Гесс невольно потер живот — то самое место, куда всего лишь несколько дней назад Талобелов его самого ткнул подвернувшейся вилкой:

— Лично я не удивлюсь!

— Даже так?

Гесс молча кивнул.

Между тем, Талобелов не просто собирался драться. Он собирался первым напасть на молодого человека! Это стало понятным по его решительным действиям, едва он вооружился кочергой.

Соскочив со сцены, он ринулся к своему противнику и, воспользовавшись преимуществом — молодой человек всё еще пытался выбраться из-за ряда кресел, — обрушил на него серию коротких, но сильных ударов. Философов старался прикрываться руками, но получалось это плохо. Удары сыпались на него один за другим: быстро, безжалостно, с причавкиванием!

Вот правая рука молодого человека повисла плетью. Вот и левая тоже. Вот брызнула кровь из разбитого — переломанного в костный порошок — носа. Вот, наконец, неторопливым веером из проломленной головы во все стороны полетели мозги.

Молодой человек рухнул: уже в проход и уже нестрашный ни Талобелову, ни кому либо еще.

Наблюдая всё это, Гесс то и дело порывался броситься вперед, но его неизменно удерживал Владимир Львович, которого, в свою очередь, крепко держал Молжанинов.

— Но это убийство! Убийство! — кричал Вадим Арнольдович.

Но крик Вадима Арнольдовича, как, впрочем, и крики погибавшего молодого человека, тонул в захлестнувшем зал гаме. Со своих мест повскакивали все — не только Гесс! Но, в отличие от Гесса, все остальные хотя и покрикивали и повизгивали — особенно дамы, — хранили, тем не менее, нейтралитет и вмешиваться в жуткую расправу не собирались.

Когда всё кончилось, Талобелов отбросил в сторону кочергу и пальцем поманил какого-то здоровяка. Здоровяк немедленно подошел.

— Берите за ноги и понесли!

Подхватив убитого — Талобелов под руки, здоровяк — за ноги, — парочка — убийца и невольный сообщник — поволокла убитого прочь из прохода. Но далеко уволакивать не стала, бросив тело у края сцены: там было достаточно темно, чтобы труп не мозолил глаза, но главное — там труп никому и ничему не мешал.

— Невероятно! — пробормотал Гесс, ладонью вытирая мокрый лоб.

— Это еще цветочки, — отозвался Молжанинов. — Ягодки впереди!

53.

— Княжеский переулок!

— Пуговкин!

— Тридцать тысяч!

— Есть!

— Люблинский переулок!

— Малахова!

— Сорок девять тысяч!

Перекличка шла бойко. Пример Философова охолонил сидевших в зале людей, а вид Талобелова, с головы до ног перепачканного кровью и мозгами несчастного, служил наглядным напоминанием того, что с каждым может случиться — здесь и сейчас, — прояви он излишнюю строптивость.

— Институтский проспект!

— Жженов!

— Тридцать четыре!

Жженов — высокий худой старик, старше, и прилично, самого Талобелова — удрученно вздохнул. Очевидно, названная сумма никак его не устраивала. Однако возражать он не посмел и только потоптался немного, прежде чем сесть обратно в кресло. Весь его вид, выражение его лица свидетельствовали чуть ли не об отчаянии.

— А старичок-то продешевил! — прошептал Гесс, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Он-то что сделал? — спросил, тем не менее, Владимир Львович.

Гесс ответить не успел: его, как это ни странно, опередил Молжанинов:

— Весьма примечательный старичок, смею тебя уверить! У него был внук, получивший от матери — пришлой в семье старика — дачу в Лесном. Хорошую, добротную дачу. Плюс — участок и кое-какой капиталец… Точную цифру не скажу — не знаю, — но всяко больше тридцати четырех тысяч. И вот однажды утром — как водится, спозаранку — дача сгорела. А с нею вместе и внук. Насколько мне известно, расследование по горячим следам поджога не выявило: списали на неосторожное обращение с огнем. Кухарка, мол — деревенская дура, — в растопку керосину добавила: дрова сырыми были и заниматься не хотели.

— Да ты что!

— Дурость, конечно.

Гесс, причудливый извив памяти которого внезапно оживил перед его глазами «нашего князя», ставящего в растопленный камин бутылку с керосином, невольно хихикнул:

— Всякое бывает!

Владимир Львович и Молжанинов, ничего не знавшие о событиях в квартире Сушкина, удивленно посмотрели на Гесса, но от вопросов воздержались. Молжанинов, немного помолчав, только добавил к своему собственному рассказу:

— У внука был собственный сын — еще совсем крошка, лет, если память не изменяет, шести. На даче его не было, поэтому в пожаре он не пострадал. Но уже через неделю и его нашли мертвым!

Владимир Львович поморщился:

— Да этому старику…

— …скорее всего, ничего не будет! — подхватил Молжанинов. — Но, как видишь, определенное возмездие и его настигло: он явно рассчитывал на большее!

— Да что за деньги тут раздают?

— Скоро поймешь!

Владимир Львович хотел сказать что-то еще, но со сцены донеслось уж очень настойчивое:

— Муринский! Я говорю — Муринский! Где вы, черт побери?

Люди в зале переглядывались, как и Талобелов, не понимая, что вызвало задержку. И вдруг с самого заднего ряда донесся истошный женский вопль. Талобелов соскочил со сцены и бросился на крик. Гесс, Владимир Львович и Молжанинов тоже поднялись на ноги и обернулись.

Кричала действительно женщина — средних лет, приятная лицом, аккуратно одетая, но к обществу явно не принадлежавшая. Ее простое происхождение и положение выдавала обувь: женщина выбежала в проход, ее длинная юбка зацепилась за ручку кресла, стали видны ботинки — дешевые, сработанные по устаревшему фасону… такие настоящие дамы не носят!

— Что? Что? Что? — доносилось со всех сторон.

Гесс вытянулся во весь рост, стараясь лучше разглядеть происходившее:

— Там человек… в кресле… Без признаков жизни!

Владимир Львович сокрушенно покачал головой: он был слишком… представителен, чтобы вставать на цыпочки, а без этого рассмотреть что-либо не представлялось возможным: взгляд упирался в спины.

Гесс же видел: Талобелов подбежал к кричавшей женщине, не слишком вежливо отодвинул ее в сторонку, прошел между креслами и склонился над неподвижно сидевшим человеком. Несколько секунд он колдовал над ним, прикладывая пальцы к шее, оттягивая веки и совершая другие понятные Гессу манипуляции, но затем выпрямился и — с задумчивым видом — вышел в проход: к женщине.

— Успокойтесь, милочка! — сказал он, и женщина перестала кричать: как отрезало. — Ничего страшного не произошло.

— Но… но… он же умер?

— Умер! — констатировал Талобелов. — Сердечный приступ.

— Вы — доктор?

— Нет.

— А как же…

— Голубушка! — Талобелов начал сердиться. — Синюшные губы, влажная кожа… Удивляюсь я вам, знаете ли!

Женщина попятилась:

— Мне? — как-то странно спросила она и сделала еще один шаг — прочь от Талобелова.

— Вам, вам! — Талобелов, в свою очередь, сделал пару шагов в направлении отступавшей. — Должно быть, он сильно мучился?

— Кто? — женщина сделала вид, что не поняла вопрос.

— Да вот он! — Талобелов махнул рукой в сторону покойника. — Что вы ему подсыпали, чтобы вызвать сердечный приступ?

По залу пронесся вздох изумления.

Женщина отступила еще на шаг и взвизгнула:

— Я? Да как вы смеете!

Но Талобелов схватил ее за руку и, усмехаясь, начал эту руку выкручивать.

Женщина кричала, извивалась, звала на помощь, но на помощь ей никто не пришел.

— Неужели он и ее убьет? — ошеломленно спрашивал Гесс Молжанинова. — Неужели?

Молжанинов молчал.

Впрочем, до новой расправы со смертельным исходом на этот раз не дошло. Женщина разжала кулачок и Талобелов, тут же перестав выкручивать ей руку, подхватил выпавший на пол пузырек.

— Ну вот! — удовлетворенно произнес он, разглядывая этикетку. — Так я и думал… только один вопрос, сударыня: зачем вы это сделали?

Женщина, вот только что, казалось, пребывавшая в смятении и беспомощности, неожиданно гордо выпрямилась и сказала совершенно спокойно:

— Да гнида он был! Хотел, чтобы я замуж за него вышла. Тогда бы он и мою долю прибрал к своим гнусным ручонкам!

— Вы с ним знакомы? — удивился Талобелов.

— А то! — подтвердила женщина. — Соседи мы бывшие. Проходу он мне не давал!

— Ну и ну… — Талобелов покачал головой. — И чего только на свете не бывает! Но почему вы его сейчас на приступ спровоцировали, а не раньше?

— Ну… — женщина замялась: вероятно, правдивый ответ казался ей слишком опасным.

— Ну?

С Талобелова хотя и сошел облик звериной жестокости, но в целом вид его оставался грозен. Женщине пришлось решиться:

— Здесь труп удобнее спрятать… точнее, и прятать не нужно! Труп здесь — это ваша проблема, а не моя!

Талобелов, по-видимому, не ожидавший такое услышать, невольно отступил на шаг, но затем расхохотался:

— Остроумно, черт побери! Да, остроумно!

Женщина, поняв, что личной ей больше ничего не грозило, гордо вскинула голову. Талобелов же погрозил ей пальцем —

— Но больше так не делайте! —

и, развернувшись к ней спиной, пошел обратно на сцену.

— Так, — заявил он, снова взойдя на помост, — давайте отныне обходиться без сюрпризов! Вы меня поняли?

Люди в зале закивали, кто-то и вслух выразил согласие.

— Вот и хорошо… — Талобелов заглянул в свой список. — Баскова улица!

— Дробышев!

— Девяносто восемь тысяч!

Дробышев — хмурый и высокомерный — с головы до ног смерил Талобелова пронзительным взглядом:

— Почему не сто?

— Мы и так округлили в большую сторону!

Дробышев сел.

54.

— Потёмкинская!

— Залезницын!

— Семьдесят ровно!

Возражений не последовало.

— Но позвольте, — Гесса наконец-то озарило, — да ведь это что же получается? Как же мы раньше на это внимания не обратили?

Молжанинов, бросив на Гесса слегка насмешливый взгляд, улыбнулся:

— Очевидно, правда?

— По два человека с полицейской части!

— Вот именно!

— И дальше будет так же?

— Разумеется.

— Так выбор… заказчиков не был случайным?

Молжанинов улыбнулся еще шире:

— Ну надо же: сообразили! А я-то всё гадал: когда?

Гесс насупился.

— Скажите мне, Вадим Арнольдович, — Молжанинов, пусть и до известной степени в шутку, продолжал наседать, — как вы могли прохлопать такой простой порядок? Неужели он сразу не бросился вам в глаза?

— Не я работал со списками! — пробурчал Гесс, явно не желая вдаваться в подробности.

— А кто же? — не отступал Молжанинов. — Назовите этого «прозорливого» человека!

— Незачем! — отрезал Гесс. — Лучше вы поясните: чья идея?

Молжанинов прищурился:

— А вы как думаете?

— Ваша?

Молжанинов хмыкнул.

— Талобелова?

Молжанинов саркастически поджал губы.

— Кальберга?

— В точку!

— Гм…

— Теперь-то догадываетесь — зачем?

Гесс задумался.

55.

Первое, что вспомнилось Вадиму Арнольдовичу, были те самые «сушкинские списки», с которых всё и началось и с которыми в разных архивах работали как сам репортер, так и поручик Любимов. Эти списки были весьма сумбурными, а затем и вовсе загромоздились множеством справочного материала, различных выписок, уточнений и даже фотографий — тех самых, что сделали он сам, Вадим Арнольдович, и его старинный друг Саевич в конторе принадлежавшей Кальбергу «Неопалимой Пальмиры». Но эта загроможденность могла — и то лишь до известной степени — служить оправданием только того, почему потом, уже по ходу следствия, никто не обратил внимания на очевидное распределение возможных заказчиков преступлений парами по городским полицейским частям. Служить же оправданием совершенным она не могла никак: ничто и никто не мешали с самого начала ухватиться за ниточку, тем более что Сушкин и Любимов немало времени провели в архиве Адресного стола! Но там они занимались чем угодно, но только не упорядочиванием заказчиков! Выяснили они многое, но, как теперь оказывалось, вполне бесполезное.

Вадим Арнольдович провел ладонью по своему лицу, словно стремясь стереть с него появившееся на нем выражение недоумения, причиной которого стал новый — критический — взгляд на всю проведенную до сих пор работу. Новое, только что сделанное, открытие стало для Вадима Арнольдовича не просто, похоже, очередным свидетельством изначального блуждания Можайского и его людей — считая, разумеется, и самого Вадима Арнольдовича — в потемках и в этой тьме от ошибки к ошибке, но и доказательством того, что там, наверху, отделив наружную полицию от следствия, были совершенно правы. Наружная полиция следствие провалила полностью! Какими бы ни были таланты Можайского и его людей, насколько бы проницательным человеком ни был «наш князь», какими бы известностью и поддержкой он ни пользовался у населения собственного участка, всё это оказывалось пустым и жалким перед лицом отсутствия практического опыта и тех средств и связей, какими располагали профессиональные следователи!

«А что же тогда Чулицкий?» — подумал вдруг Вадим Арнольдович. — «Он-то — профессионал!»

Но тут же ему припомнились бесконечные сигары Инихова, постоянная раздражительность самого Михаила Фроловича, его совсем уж не по возрасту и положению влюбленность в какую-то продавщицу цветов из «Аквариума», а также то, что Михаил Фролович, если судить беспристрастно, звезд с неба как бы и не хватал.

«Может, оно и к лучшему, что он подаёт в отставку… но кто придет на его место?»

Вадим Арнольдович с разных сторон обдумал этот вопрос, а затем рассердился на себя еще больше: «Не об этом думать нужно, не об этом!»

В новом свете картина вырисовывалась достаточно ясно.

Кальберг — предположил Вадим Арнольдович — организовал целую структуру, деятельность которой он должен был направить на путь диверсий: прежде всего, экономического характера. К созданию же этой структуры он подошел весьма творчески. То ли не имея возможности, то ли не горя желанием связываться с откровенными уголовниками и прочим подобным сбродом, а также понимая, что простая вербовка неизбежно приведет к появлению в организации правительственных агентов, не говоря уже о том, что ни влиять всецело на обычных завербованных, ни поддерживать в их среде жесткую дисциплину он не сможет — понимая всё это, — повторил про себя Вадим Арнольдович, — Кальберг решил привлечь в организацию таких людей, которые:

во-первых, сами до сих пор ни в каких преступлениях замечены не были;

во-вторых, совершать преступления были готовы, причем сколь угодно мерзкие, лишь бы за это платили деньги;

в-третьих, оказались бы в полной зависимости от Кальберга, сразу по нескольким причинам: а) возможностью оказаться выданными правосудию; бэ) потому что найти сочувствие в хоть ком-то они не смогли бы никак; вэ) финансово.

«А как, — размышлял Вадим Арнольдович, — поставить всех этих людей в финансовую зависимость, да еще и в такую, выбраться из которой практически или совсем невозможно? Поставить в такую зависимость людей, которые если и готовы работать, то — по самой своей гнилой сущности — только за деньги, причем уплаченные вперед?»

Вадим Арнольдович побледнел. Пожары, убийства, бесчеловечность — всё предстало перед ним в таком освещении, от которого бросало в дрожь! Вадим Арнольдович понял: не было никакой финансовой заинтересованности ни у самого Кальберга, ни у Молжанинова. Страховое общество — глупость, направленная не на заработок, а на дымовую завесу, каковая завеса вполне себе удачно и сработала. Из всего, что было исследовано Можайским и его людьми, Чулицким и его помощником, значение имело только одно: благотворительные организации! Но именно им, увидев, что они никак между собою не связаны, никто и не уделил необходимого внимания. Никто не задался вопросом, зачем они вообще понадобились. А если и задался, то, натолкнувшись на логический тупик, отступился от этого вопроса и забросил его. Попросту говоря, отмахнулся!

«А ведь это так просто!» — сокрушался в своих мыслях Гесс. — «Что вообще может быть проще? Вот оно — гениальное в своей простоте решение!

И в самом деле, получалось именно так. Если Вадим Арнольдович был прав в своих догадках, Кальберг поступил чрезвычайно просто: он обещал компенсацию завтра при условии сегодня расстаться со всем имуществом. Мерзавцы, шедшие в его контору за исполнением заветной мечты — избавиться от надоевших близких, а заодно и поразжиться их, немалым, как правило, достоянием, — эти мерзавцы слепли от перспектив и восхищения перед Кальбергом. Они видели только одну сторону сделанного им предложения — от них отводились подозрения. Извечный постулат «виновен тот, кому преступление выгодно» в их случае оказывался нерабочим. Кому, скажите на милость, могло прийти в голову настаивать на обвинениях в адрес людей, добровольно пожертвовавших доставшиеся им состояния на самые благие цели? На все эти приюты, все эти общества способствования тому и общества ради процветания сего, на повивальных бабок, сирот, оставшихся без средств к существованию вдов мелких государственных служащих, больницы, бесплатную аптечную помощь и многое-многое другое? Какая ширма! Какой удачный ход!

Зарежьте в самом зародыше подозрение, пожертвуйте наследством, а завтра…

«Минуточку!» — подумал Вадим Арнольдович. — «А как он собирался возмещать потери? Или, что более точно, как он объяснял механизм возмещения?»

Гесс повернулся к Молжанинову и прямо спросил:

— То, что мы видим здесь, — расплата?

— Не совсем, — ответил Молжанинов.

— То есть?

Молжанинов внимательно посмотрел на Гесса и почти удовлетворенно кивнул:

— Вижу, почти до всего вы уже додумались. Вы спрашиваете себя, как все эти люди могли обмануться, поверив Кальбергу, не так ли?

— Да.

— Ну так и в этом нет ничего сложного!

— Поясните.

Молжанинов поладил себя по коленкам, немного помолчал, а затем ответил:

— Любому, даже если он вконец ослеплен, понятно: возврата средств из благотворительных обществ не бывает. Что бы и кто бы не стал утверждать в противовес такому очевидному положению вещей, придушить червячка сомнений это не помогло бы. Возможно, даже наоборот: обрабатываемый человек засомневался бы еще больше. Ведь это вполне разумно — ставить под сомнение уж слишком явную нелепость. И даже если человек… скажем так, не вполне разумен от своей природы, даже тогда он в первую очередь думает о собственном благе, а значит, видит и то, что не может интерпретировать иначе, как явный обман. Разумеется, Кальберг это прекрасно понимал и поэтому не мог давать разъяснений вроде наличия у него договоренностей с благотворительными обществами о возврате средств под какими-либо предлогами… вы ведь об этом в первую голову подумали?

Гесс признался:

— Грешен.

— Конечно же, нет: Кальберг действовал иначе. В качестве гарантии он предъявлял векселя моего предприятия, переписывая их на заказчиков.

— Ваши векселя! — Гесс так и подскочил. — А я-то никак не мог сообразить, в чем ваша роль заключалась!

Молжанинов скривился:

— Поверьте, так было нужно!

— Кому?

— Нам всем.

Гесс задумчиво посмотрел на Молжанинова, а затем констатировал холодно и с явным, как и прежде, озарением:

— Значит, сейчас, после переклички, все эти люди получат ваши деньги. Именно поэтому вы здесь. Всего лишь для того, чтобы этого не допустить.

На лице Молжанинова появилось искренне выражение ошеломленного удивления:

— Получат мои деньги? Я здесь для того, чтобы этому помешать? Да вы в своем уме?

— Не вижу иного объяснения!

— А я уж было решил, что вы и вправду сумели два и два как нужно сложить!

Молжанинов откинулся на спинку кресла, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но Гесс от отступил:

— Начнем с того, что вы грубо… нет: нагло обманули Владимира Львовича!

Владимир Львович встрепенулся.

Молжанинов снова принял позу собеседника, слегка наклонившись вперед, чтобы видеть Гесса, который сидел за Владимиром Львовичем и которого Владимир Львович загораживал своим внушительным телом.

— Да? — спросил он. — И в чем же это, позвольте полюбопытствовать?

— Вы, — ответил Гесс, — уничтожили документы, из которых следовало, что не брат Владимира Львовича был должен вам изрядную сумму, а вы — его брату!

Владимир Львович — пусть и приглушенно — вскрикнул:

— Что, черт возьми, это означает?

Гесс обратился уже к нему:

— Это прямо следует из вашего собственного рассказа. Ваш старый приятель, этот ваш бестрепетный художник с передовой, никудышный солдат, но верный товарищ и большой либерал… этот презривец семейного капитала и обожатель свободы… этот… рубаха-парень…

Эпитеты сыпались из Гесса, как пули из принятого недавно на вооружение пулемета Максима[61]. И, похоже, имели такой же эффект: оба — Владимир Львович и Молжанинов — дергались под их натиском, нагибались, разгибались, взмахивали руками, трясли головами… особенно Молжанинов, лицо которого налилось кровью до такой степени, что казалось, будто его вот-вот разорвет!

— …этот господин собственными руками разрушил не только благосостояние вашего брата, но и ваше собственное! И сделал это самым отвратительным, самым гнусным способом — прикрывшись личной благородства! Понятно теперь, откуда в нем такая прыть, зачем он примчался сюда, едва лишь стало известно об этом сборище! Кто-то решил, что он за общее благо помчался радеть, а он полетел спасать свои собственные денежки!

Гесс облизал губы. Паузой немедленно постарались воспользоваться Молжанинов и Владимир Львович. Перебивая друг друга и нимало не заботясь о том, что их могут услышать сидевшие в зале люди, они закричали:

— Вы с ума сошли!

— Что вы такое говорите!

— Ненормальный!

— Я собственными глазами видел эти бумаги! И мои поверенные тоже!

Теперь уже Гесс попал под обстрел и задергался, жестами и окликами стараясь его прекратить. Но у него не получалось.

Молжанинов:

— Да вы еще глупее, чем я решил при первой нашей встрече!

Владимир Львович:

— Это требует доказательств! Вы что же: думаете, я слеп, как крот?

Молжанинов:

— Зачем, по-вашему, это сборище устроено здесь, в Венеции?

Владимир Львович:

— Кажется, вы заигрались в сыщика, молодой человек!

Гесс затряс головой, а потом решительно встал из кресла:

— Ну, хватит! Этот цирк пора прекращать!

И шагнул в проход.

В зале немедленно воцарилась полная тишина. Замолчали откликавшиеся на вызовы люди. Замолчал делавший перекличку Талобелов.

Владимир Львович тоже вскочил и ухватил Гесса за руку:

— Что вы делаете?

Вскочил и Молжанинов:

— Володя, держи его! Он обезумел!

Но Гесс стряхнул со своей руки руку Владимира Львовича, отбежал по проходу между креслами на несколько шагов и, выхватив данный ему браунинг, щелкнул, взводя его, курком:

— Талобелов! — крикнул Вадим Арнольдович. — Слезай со сцены или стой, где стоишь! Иначе — стреляю!

Послышался еще один щелчок.

Грохнул, перекатываясь по залу, выстрел.

Зал заволокло пороховым дымом.

56.

Можайский не сразу понял, что произошло. Сидя в кафе, он спокойно попивал кофе и коньяк, надеясь отсидеться в тепле и в сравнительном уюте ровно до того момента, когда — по часам — ему следовало бы выдвинуться к театру. Поначалу всё так и шло: кофе оказался неплохим, коньяк — посредственным, но приемлемым, в кафе витали уютные ароматы, а из окна не было видно проклятущую площадь и напрочь поглотивший ее туман.

Текли минуты, прошел час. В голове его сиятельства было восхитительно пусто: никаких тягостных мыслей, никакого раздражения, никаких тревожных сигналов. Такое с ним случалось нечасто и то, что такое случилось теперь — когда, казалось бы, следовало быть настороже и в полной готовности к любым неприятностям, — походило на чудо. Этим чудом князь наслаждался в такой же исчерпывающей мере, в какой отдавал должное теплу, приятным ароматам, неплохому кофе и приемлемому коньяку.

Но затем всё как-то сразу пошло наперекосяк, хотя, повторим, «наш князь» не сразу понял, что случилось.

Неожиданно в кафе вбежал удивительного вида человек: его одежда была растерзана, лицо — в крови, одну руку — очевидно, сломанную — он поддерживал другой, а из его горла — вместо членораздельной речи — шли невразумительные всхлипывания. Тосковавший в глубине кафе официант встрепенулся, подскочил к человеку и поволок его куда-то прочь: в какое-то подсобное помещение — возможно, для того, чтобы своим странным видом он не смущал респектабельного посетителя.

Дальше — больше. Стеклянная входная дверь распахнулась с такою силой, что по всему кафе пролетел протяжный звон: только случайно стекла не вылетели вон. В дверь, толкаясь и ругаясь, вломились два карабинера — их Можайский не узнал, и они его — тоже.

— Где он? Где он? — кричали карабинеры, обшаривая взглядами помещение.

Можайский напрягся, решив, что речь — о нем, но карабинеры, отметив его присутствие, к нему не подошли: заметив проход в подсобное помещение, они помчались туда. Еще через минуту они вывели искалеченного человека, вбежавшего в кафе прежде них, и, не обращая внимания на его ранения, грубо поволокли его на выход.

— Давай, давай! — подталкивали они бедолагу, так и не обретшего способность говорить членораздельно.

Бедолага по-прежнему что-то выстанывал из себя, но что именно, понять не представлялось возможным.

— Официант! — Можайский махнул рукой.

Официант — бледный, даже зеленоватый — подскочил к столику:

— Да, синьор?

— Что это было?

— Не обращайте внимания… ничего страшного… кажется, где-то на кого-то напали!

— Но человек был ранен?

— Нет-нет, синьор! То есть — да, но…

— Его арестовали?

— Н-не знаю, синьор! То есть — да, но…

Можайский уже было собрался спросить что-то еще, но стеклянная дверь распахнулась снова, и снова — с таким же звоном, как и в первый раз.

— На помощь! — кричал влетевший в кафе человек. — На помощь! Убивают!

Можайский вскочил, но тут же опустился обратно на стул: с удивлением, граничившим с потрясением, он узнал в человеке жильца своего собственного участка — аптекаря, человека совершенно неприметного и вроде бы никогда не покидавшего не то что Петербург, но и Васильевский остров!

Официант, неправильно истолковав поведение Можайского, бросился к аптекарю и начал выталкивать его из кафе:

— Уходите! Уходите! — заглушая крики аптекаря, кричал он сам. — Вы пугаете моих посетителей!

Аптекарь растерянно оглядел совершенно пустое кафе и увидел Можайского.

— Вы! — завопил аптекарь, вырываясь из рук официанта. — Вы!

Можайский опять встал.

Официант растерянно отпустил аптекаря:

— Вы знакомы?

Можайский сделал шаг вперед. Аптекарь попятился к выходу.

— Стойте! — крикнул Можайский.

Но было поздно: аптекарь рванулся с места и, никем уже не подталкиваемый, сам вылетел наружу. Еще секунда, и он растворился в тумане.

57.

Можайский бежал под аркадой, и думать позабыв о поджидавших его полицейских. В его голове крутилась только одна мысль: «Театр!»

В проулке, однако, никого не было: полицейские исчезли. Это еще больше встревожило Можайского, и он побежал — насколько мог — быстрее. Вот позади остались проулок, мост, опять проулок… Этот последний развернулся в небольшую площадь, а площадь тонула в грохоте высаживаемой двери.

«Проклятье!»

У театра «Сан-Гало» собралась толпа: карабинеры, агенты… карабинеры колошматили в запертую дверь прикладами винтовок. В сутолоке, суматохе и дьявольском шуме на появление Можайского сначала никто не обратил внимания. Тогда Можайский сам, отбросив в сторону соображения конспирации, схватил за рукав показавшегося ему старшим агента и круто развернул его лицом к себе.

— Вы! — воскликнул агент, узнав Можайского. — Где вас черти носят?

— Что происходит? — спросил в свою очередь Можайский.

— Началась пальба, — ответил агент, — мы ринулись сюда, дверь поначалу была открыта… выскочили двое или трое, мы не успели их схватить… а потом дверь захлопнули! И мы не успели…

— Вы вообще ничего и никуда не успели! — рявкнул Можайский, перебивая агента. — Как ее могли захлопнуть прямо у вас перед носом?

Агент темпераментно ухватил себя за волосы и затопал ногами:

— Черт! Черт! Черт!

— Что с моими людьми?

— Не знаю!

— Молжанинов?

— Там!

— Талобелов?

— Наверное, тоже там…

— Ломайте! Ломайте же!

Удары прикладами возобновились, но дверь хотя и трещала, не поддавалась.

— У вас есть гранаты?

— Гранаты! — агент отшатнулся от Можайского. — Господи Иисусе! Зачем нам гранаты?!

— Чтобы дверь подорвать!

Агент вытаращился на Можайского так же, как мог бы вытаращиться врач из сумасшедшего дома на особенно зачудившего пациента:

— Вы спятили! Вы, русские, все ненормальные! Дай вам волю… а-а-а-х!

Что было бы, если бы русским дали волю, агент не успел договорить: неожиданно для всех театральная дверь распахнулась, да так, что сделавшие замах для нового удара карабинеры не устояли и повалились с ног. Через открывшийся проход — прямо по телам — на площадь ринулась было толпа совершенно безумного вида, но даже эти вконец обезумевшие, растерзанные, вопившие люди были вынуждены сначала остановиться, а потом и податься обратно — в холл — при виде нацеленных на них винтовок: не принимавшие участия во взломе двери карабинеры отреагировали мгновенно.

— Назад! — закричал кто-то. — Здесь целая армия!

— Вперед! — закричал агент.

И теперь уже карабинеры, растаптывая тех из своих сослуживцев, которые не успели подняться после падения, ринулись в дверь. Можайский — бледный, мрачный, еще более мрачный, чем обычно — последовал за ними.

Открывшаяся его взгляду картина поражала. Вся мебель, витрины, светильники… всё, что было в холле, оказалось разметано по сторонам, сломано, разбито, исковеркано. Каким чудом еще не занялся пожар, оставалось только гадать: повалившиеся свечи подпалили где-то бумагу, где-то — ткань, и всё это дымилось и чадило. Электрические лампы, лишившись своих плафонов, искрили нитями, шипели, выдавали разряды. Несколько человек валялись в неестественных позах: с первого же взгляда на них становилось ясно, что они мертвы.

Но хуже было то, что откуда-то из глубины здания продолжали раздаваться истошные вопли. Один за другим гремели револьверные выстрелы. Там — где-то в глубине — шел самый настоящий бой!

— Вперед! — продолжал кричать агент.

Карабинеры, оттесняя сгрудившихся в холле людей, продвигались к лестнице на второй этаж. Агент и Можайский — за ними.

Когда лестница осталась позади и все — карабинеры, агент и Можайский — ввалились в зал, — картина изменилась. Видимых разрушений в зале не было: только некоторые кресла оказались сорванными со своих мест и выброшенными чьею-то силой в проходы. Зато от запаха пороха было тяжело дышать, а крики оглушали. Глаза тоже видели не всё и не отчетливо: по залу стелилась пороховая дымка.

— Всем прекратить огонь! — перекрикивая вопли, приказал агент.

Как ни странно, но еще только что звучавшие выстрелы смолкли. Воцарилась напряженная тишина.

— Вставать и выходить по одному!

Зал зашевелился. То там, то здесь — то ближе, то дальше — с пола начали подниматься люди. Некоторые из них отбрасывали от себя самое разнообразное оружие: от огромных тяжелых револьверов до миниатюрных вещиц, больше напоминавших странные поделки в стиле старинных дуэльных пистолетов, разве что сильно уменьшенных в размерах.

— Не может быть! — шептал Можайский, явно не веря своим глазам. — Не может быть! Что за нелепица!

— Нелепица? — агент зло посмотрел на Можайского и страшно усмехнулся. — Нелепица?

— Это всё он! — раздался вдруг вопль откуда-то со стороны. — Он!

Агент и Можайский повернулись в сторону кричавшего.

Кричал толстячок самого — при других, разумеется, обстоятельствах — благообразного вида и даже с неразбившимся пенсне на шнурке. Толстячок тыкал пальчиком себе под ноги и пятился, пятился, делая вид, что сильно взволнован. Впрочем, возможно, он и действительно был сильно взволнован, вот только выражалось это волнение так, что первой на ум приходила клоунада.

— Это он начал стрелять!

Агент и Можайский прошли между кресел.

— Гесс! — воскликнул Можайский, первым увидев распростертое в проходе тело. — Гесс!

Агент попытался остановить его, но не смог: Можайский бросился вперед и упал на колени подле Вадима Арнольдовича.

Вадим Арнольдович лежал ничком — не шевелясь и не подавая никаких других признаков жизни. В его пальто зияла здоровенная, по краям опаленная, дырка. Пальто вокруг дырки намокло от крови.

— Гесс!

Можайский перевернул Вадима Арнольдовича на спину.

— Гесс…

Лицо Вадима Арнольдовича было бледно и строго.

58.

Кто-то положил ему руку на плечо, и Можайский повернул голову, обратив к человеку лицо. Удивительное дело: всегда мрачное, теперь лицо Можайского казалось просветленным — странным образом мрачность исчезла с него, разбитые брови не хмурились, тяжелый шрам между ними не стягивал их к переносице. Не менее удивительным было и то, что вечная и потому особенно жуткая улыбка исчезла из глаз: глаза Можайского заволокла пелена, из этой пелены вытекали — крупно, без стеснения — слезы. Казалось, слезы смыли улыбку. Из страшного взгляд превратился в растерянный и беспомощный.

— Это я виноват… — вымолвил человек, оказавшийся Молжаниновым.

Молжанинов, как и Можайский, вставший на колени подле тела Вадима Арнольдовича, выглядел плохо. Его одежда была изорвана, а местами — перепачкана кровью: чьей — своей или чужой, — понять было трудно. Губы запеклись. Глаза покраснели. На их фоне лицо выглядело синеватым.

— Я виноват, — повторил Молжанинов, глядя прямо в истекавшие слезами глаза Можайского. — Нужно было сразу всё рассказать, а я… «Слушайте, слушайте!» — только и заладил я. «Слушайте…» Еще и обзывался… Вот его нервы и не выдержали!

Можайский по-детски всхлипнул, но его взгляд прояснился:

— Что произошло? — спросил Юрий Михайлович, тыльной стороной ладони вытирая слезы. — Как… как это случилось?

— В какой-то момент он просто потерял над собой контроль. Решил, что все над ним издеваются. Мы — я и Володя — пытались его остановить, но он нас не слушал. Вскочил, выхватил револьвер и…

— Револьвер? — Можайский схватил Молжанинова за грудки. — Ты лжешь! У Гесса не было оружия!

Молжанинов, не попытавшись вырваться, понурился:

— Я ему дал. Думал, так будет лучше.

— Думал!

— А чего ты хочешь? — Молжанинов тоже перешел на «ты». — Ты хоть представляешь, куда засунул его: безоружного и наивного, как… даже не знаю, как кто! Михалыч, оглядись!

Теперь Молжанинов сбросил с себя хватку Можайского и сам схватил его за плечи и затряс, словно куклу.

— Оглянись вокруг себя, черт тебя побери! Ты что: не видишь — тут каждый второй при оружии! А еще дай себе труд — сочти: сколько здесь народу? Ну? Чего молчишь?

Можайский, сотрясаемый Молжаниновым, огляделся и понял:

— Боже!

— Вот тебе и «боже»! Тут раза в полтора больше народу, чем должно было быть! Прислушайся!

Можайский прислушался. Со стороны выхода из зала, где карабинеры по одному арестовывали и спроваживали вниз выходивших из зала людей, слышалась многоязыкая, а не только русская, речь. И хотя русская преобладала, ясно различались итальянская и немецкая. Допустим, итальянскую еще можно было списать на самих карабинеров — если закрыть глаза и не видеть говоривших, — но кем тогда были говорившие по-немецки?

Можайский повесил голову:

— Значит, ты дал ему револьвер…

— Да, — подхватил Молжанинов. — И он… решил им воспользоваться. Я-то думал, это будет попозже, когда и впрямь возникла бы нужда. Но… я ошибся. Проклятая конспирация! До последнего держался и ничего не говорил! Только дурацкие советы давал и посмеивался… Он и не выдержал. Вскочил и начал командовать. Велел Талобелову слезть со сцены. Направил на него ствол и…

— …ему выстрелили в спину.

Можайский и Молжанинов, отпрянув друг от друга, разом обернулись.

— Володя! — воскликнул Молжанинов, с облегчением проводя рукой по лицу. — Ты как?

Нависший над обоими генерал — встать запросто на колени рядом с ними ему не позволяла комплекция — был хмур, но не тревожен:

— Я-то нормально. А вот бедняге досталось! Но не расстраивайтесь, господа: я отомстил стрелявшему мерзавцу. Он, — Владимир Львович чуть-чуть поворотился и махнул рукой вдоль прохода, — вон там. Уложил его наповал. Родная мама не узнает!

Владимир Львович покачал в руке свой здоровенный тяжелый револьвер.

— Голову ему первым же выстрелом разнес. Вдребезги!

Можайский и Молжанинов невольно посмотрели туда, куда указывал Владимир Львович. В некотором отдалении действительно лежало тело. Но так как выстрелом оно было отброшено на спину и головой — или тем, что от нее осталось — лежало в направлении от них, нельзя было понять, и вправду ли голова разлетелась «вдребезги».

— Ну, — спросил Владимир Львович, — а вы-то чем занимаетесь? Почему не оказываете помощь бедолаге?

Вопрос прозвучал настолько дико, что Можайский и Молжанинов только и уставились на генерала — в немом изумлении.

Владимир Львович, видя это, обреченно пожал плечами, крякнул и все же присел на корточки.

— Гесс! — позвал он и потрепал Вадима Арнольдовича по лицу. — Вадим Арнольдович! Ау! Просыпайтесь!

Можайский и Молжанинов, не сговариваясь, сели на пятые точки.

Гесс шевельнулся, застонал и приоткрыл глаза. Его лицо уже не выглядело таким же мертвенно-бледным и строгим, каким еще пару минут назад его увидел Можайский. И все же на нем явственно читалось страдание:

— Рука… — Гесс сделал попытку приподняться, но тут же вновь повалился. Правда, почему-то не на спину, а на бок. — Лопатка…

Владимир Львович подхватил его:

— Так-так-так… ну-ка, посмотрим…

Можайский и Молжанинов были потрясены: Владимир Львович аккуратно — помогая себе невесть откуда появившимся в его ладони ножичком — освободил Гесса от пальто и… вынул из-за наспех подшитой подкладки внушительного вида дощечку.

Дощечка — целая доска, если уж говорить прямо — была пробита, да так, что от дыры во все стороны топорщились жуткого вида отщепы. Кроме того, доска треснула по всей своей длине, хотя и не развалилась надвое.

— Гм… — пробормотал Владимир Львович, — откладывая доску в сторону. — Внушительный калибр! Так с ясенем расправиться… но где же пуля?

Гесс опять негромко застонал, вращением глаз стараясь привлечь внимание к своей спине.

— Да ладно, ладно… а то не вижу! — ответил Владимир Львович. — М-да…

Между тем, Можайский подобрал отложенную Владимиром Львовичем доску и, поворачивая ее и так, и этак, рассматривал ее с таким непосредственным восторгом, что даже не верилось: точно ли это был тот самый человек, который вот только что едва не рыдал в голос?

— Что… что это? — спросил он, по-прежнему сидя на пятой точке, но поудобнее вытянув ноги. — Откуда?

— А! — отмахнулся Владимир Львович. — Не мешайте! Не видите: я занят!

— Но…

— Господи! — Владимир Львович повернулся к Можайскому, для чего ему пришлось оставить в покое Гесса. — Я ему дал. Старая привычка, еще со службы в Азии. Доспехов ныне не сыскать, да и не по форме доспехи, однако защищаться-то как-то нужно! Вы же знаете, что из себя представляют азиаты! Хлебом не корми: дай в спину выстрелить или нож всадить! И ведь до чего же меткие, заразы! Вот мы и придумали: за подкладку сюртука или шинели ясеневую дощечку вшивать. Ножом не пробивается вообще. От выстрелов тоже защищает, но тут уж как повезет: зависит от калибра, да и от типа оружия тоже. Если дульная скорость уж очень высока — пиши-пропало… Тем не менее, наш, обыкновенный, держит хорошо. И всё-таки есть у такой дощечки и недостатки. Основной — амортизация удара. Точнее — практически полное отсутствие амортизации. Ясень, конечно, дерево сравнительно упругое, но… недостаточно. Удар от пули получается внушительным. Во всяком случае, с ног сбивает только так! А там — и синяк здоровенный: как говорится, получите и распишитесь! И всё же, это лучше, чем пулю прямиком в сердце получить. Синяк пройдет, а сердце не заштопает ни один хирург. По крайней мере, я таких случаев не знаю!

Гесс возмущенно пошевелился, Владимир Львович легонько шлепнул его ладонью:

— Лежите смирно, молодой человек! — и, обращаясь по-прежнему к Можайскому с Молжаниновым: «Здесь, понятно, не Азия, но — я бы сказал — местечко еще похлеще: шпион на шпионе и шпионом погоняет. А где шпионы, там и предательство. А где предательство, там и удары в спину. Я-то к такого рода перипетиям более или менее службой подготовлен, а ваш человек, Юрий Михайлович… да что с него взять, с этого вашего Вадима Арнольдовича!»

Гесс опять пошевелился.

— Смирно лежать, я сказал! — Владимир Львович как бы в утешение подмигнул Вадиму Арнольдовичу: мол, не переживай, чиновник, и тебе солдатом доведется стать! — В общем, подумал я и решил: пусть он себе — от греха подальше — эту штуковину за подкладку положит!

Молжанинов ухмыльнулся:

— Ты в своем репертуаре!

— А то! — ответил Владимир Львович и отвернулся от Можайского и Молжанинова. — Пуля, пуля... — вернувшись к Гессу, забормотал он себе под нос, деликатно поворачивая Вадима Арнольдовича.

Гесс морщился и то бледнел, то краснел, стискивая зубы. Владимир Львович распорол его пиджак и сорочку и рассматривал рану.

Рана выглядела неважно, но, похоже, какой-то сиюминутной опасности не представляла.

— Гм… да… — ворчал Владимир Львович. — Досталось… Ну, ничего! Пуля — вот она: прямо под кожей.

И надавил пальцами.

Гесс, больше не сдерживаясь, заорал.

— Тише, тише, молодой человек… эка невидаль… подумаешь…

Владимир Львович надавил еще раз. Что-то чавкнуло.

— Господи… — закричал Гесс.

— Уже всё! — Владимир Львович вытянул перед собой ладонь и показал ее Гессу. — Оставить на память?

На ладони лежала сплющенная, в сгустках крови, свинцовая пуля внушительного размера.

— Что крови много, — «утешил» Владимир Львович откинувшего голову Гесса, — это хорошо. Сердце работает нормально: уж поверьте моем опыту! Вот если бы крови было мало или вообще не было… А так — красота да и только! Пальто в крови, дощечка в крови, пиджак в крови, рубашка — так и вовсе насквозь промокла… Замечательно!

— Куда уж лучше! — уже в полный голос и в полную грудь рявкнул Гесс. — Просто великолепно!

— Ну… — был вынужден признать Владимир Львович, — кое-какие досадные мелочи все же имеются. Занозы, будь они неладны! Но тут уж я ничем помочь не могу: доктор нужен!

— Занозы? — переспросил, улыбаясь, Можайский.

— Они, они самые! — подтвердил Владимир Львович. — И не улыбайтесь вы так! Эти занозы, уж извините за выражение, — не хрен собачий! Без хирурга, увы, не обойтись… ну, молодой человек, попробуете встать?

Гесс, поддерживаемый Владимиром Львовичем, сначала неуверенно приподнялся на локте, но затем — уже тверже — принял сидячее положение, а там и вовсе поднялся на ноги.

На ноги поднялись и Можайский с Молжаниновым.

— Постойте! — остановился вдруг Молжанинов, когда уже все, вчетвером, направились к выходу из зала. — А где же Талобелов?

Владимир Львович, Можайский и Гесс остановились и переглянулись.

59.

Талобелов и в самом деле исчез. Его не было ни среди живых — ни среди тех, кого только что арестовали, ни среди занятых арестами, — ни в числе мертвых. Мертвых, к слову — убитых и просто погибших, — хватало: из нескольких десятков собравшихся в зале людей добрая дюжина — не меньше — навсегда, как сказали бы романтики, смежила очи, именно в зале и найдя конец своим беспутно прожитым жизням. Погибших за ноги оттаскивали к сцене и оставляли подле нее до прибытия санитаров или тех, кто в Венеции должен был заниматься трупами.

Но, повторим, несмотря на немалое количество мертвых, Талобелова среди них не оказалось. Он просто исчез, но куда и почему — а главное, как: единственный выход из зала был перекрыт, как, собственно, и выход из театра — являлось первостатейной загадкой.

— Чудны дела Твои, Господи! — констатировал Можайский, когда ни живого Талобелова, ни мертвого в здании не нашли. — Как ему это удалось?

Молжанинов восхищенно пожал плечами:

— Гений, чего уж там!

Возможно, такая оценка и могла кому-то показаться несколько преувеличенной, но, судя по всему, не слишком сильно. С другой стороны, для нас Талобелов — фигура проходная, ничего, в общем-то, и не значащая, затесавшаяся в наше повествование только потому, что умолчать об этом персонаже было никак нельзя. Появился Талобелов внезапно и так же внезапно исчез. Как говорится, растворился Максим, да и *** бы с ним! Всё равно никаких дополнительных сведений о нем — даже о его истинной роли в описанных нами событиях — нам раздобыть не удалось: источники словно онемели. Косвенно это может свидетельствовать о чем угодно: уж слишком много возможных вариантов и версий, а так как наша задача — максимальная близость к правде, делать выбор между версиями или фантазировать от себя мы не считаем нужным.

***

Вечер для наших героев закончился по-разному.

Гесса доставили в больницу, где его прооперировали: удалили занозы, промыли и заштопали рану. Вадим Арнольдович мужественно перенес довольно мучительные процедуры — от общей анестезии он, не доверяя туземным лекарям, отказался, а препаратов для местной в больнице не нашлось, — но ослабел настолько, что был вынужден остаться в послеоперационной палате еще, как минимум, на день и уж на ночь — точно.

Молжанинова — к немалому удивлению его спутников — чуть ли не от дверей театра уволок за собою британский консул, невесть как и откуда появившийся на месте событий и только что не допущенный в самое их месиво.

— Однако, приятели у вас, Семен Яковлевич! — по-русски выразил неприятное впечатление Можайский.

— При случае расскажу! — ответил Молжанинов, но что именно он собирался рассказать и при каком таком случае, в тот вечер так и осталось непроясненным.

Что же до самого Можайского и оставшегося при нем Владимира Львовича, то их вполне ожидаемо забрали в полицию. Точнее, не в полицию как таковую, а в провинциальное управление карабинеров, находившееся там же, неподалеку — буквально в пяти минутах пешего хода от театра: у площади святого Захария.

В управлении — этим громким именем назывался скромного вида кирпичный особняк весьма затрапезной архитектуры — Можайского и Владимира Львовича встретили без почестей, но любезно. И если бы не вопли рвавшего на себе волосы главы венецианских карабинеров, было бы можно решить, что «нашего князя» и генерала пригласили на чашку ароматного кофе.

Кофе и в самом деле подали: в небольшом кабинете, где, помимо Юрия Михайловича и Владимира Львовича, находились еще и сам начальник карабинеров, а также — приятного вида господин, представившийся — ни много, ни мало — секретарем Его Королевского Величества короля Италии Виктора-Эммануила Третьего.

— Прошу вас, чувствуйте себя… как дома! — хмыкнул, приподняв брови, этот «секретарь», назвав заодно и свой титул — «маркиз далла Валле-Фонтанабуона».

Можайский поморщился: от титула за версту разило фальшивкой, а сам «секретарь и маркиз» скорее походил на опытного следователя, чем на дипломата или доверенное лицо монаршей особы. Но как бы там ни было, приходилось считаться именно с тем, как сам себя обозначил этот человек: других вариантов не было в принципе.

«Маркиз» подметил недоверие Можайского: по его — «маркиза» — губам скользнула улыбка, словно подтверждавшая догадку «нашего князя» и вместе с тем — извинявшаяся за вынужденную меру предосторожности.

— Согласен, здесь не слишком… уютно. Обстановку… комфортабельной не назвать. Но после того, что случилось — вы понимаете — предложить вам… комнаты в палаццо Мантони я не могу: слишком опасно!

— Для кого? — пробурчал Можайский, не рассчитывая на откровенный ответ.

Но откровенный — это было очевидно — ответ, тем не менее, прозвучал:

— Да вас, господа, для вас! — ответил «секретарь». — Не стану скрывать: ваша вечерняя выходка подтолкнула давно назревавшие события. Еще в полдень имелись определенные сомнения, но теперь их нет. Италия выходит из Тройственного союза! Мы — я имею в виду наше правительство — более не можем игнорировать наши подлинные интересы, каковые интересы… впрочем, неважно! Суть в том, что на вас объявлена охота: буквально только что — перед самым вашим… визитом — мне стали известны детали. Германский консул и консул Австро-Венгрии пообещали награду за ваши головы. Ситуация такова, что вы за пять минут ухитрились разрушить дело добрых полутора десятков лет, а заодно и прикончили парочку самых примечательных агентов этих двух государств!

Можайский и Владимир Львович переглянулись. Можайский возразил:

— Простите, но я не верю!

«Секретарь» с любопытством посмотрел на Можайского:

— Отчего же?

— Даже если считать, что всё остальное — правда, не в правилах дипломатии открывать свое бессилие нелепыми охотами на людей и чьи бы то ни было головы. Награда еще могла бы показаться более или менее логичной вчера или даже утром — если уж нас считали настолько опасными противниками, — но теперь, когда, как вы говорите, всё кончено, смысла в ней нет ни малейшего!

«Секретарь» — с неизменной улыбкой — переварил услышанное и пояснил:

— Вы были бы правы, если бы не одно «но». Всего лишь одно. Но такое, отмахнуться от которого невозможно. И вы ошибаетесь, предполагая, что кто-то считал вас — вас, князь, и вас, генерал — опасными противниками. Ничего подобного. Это, конечно, лестное для самолюбия предположение, но вынужден вас разочаровать: если вас за кого-то и принимали, то не за противников, а… за клоунов, уж извините за откровенность!

Владимир Львович побагровел и подался вперед. Можайский удержал его быстрым движением руки. «Секретарь» немножко отодвинулся прямо со стулом, но совсем чуть-чуть: по всему было видно, что его движение вызвано не испугом, а элементарным нежеланием оказаться втянутым в бессмысленную потасовку.

— Клоунов? — спросил Можайский. — Объяснитесь… господин маркиз!

«Маркиз» ответил незамедлительно:

— Видите ли, князь, о ваших планах, идеях и передвижениях нам всегда было известно заранее. Бывало даже так, что вы и сами-то еще не знали, что будете делать через час, а мы уже готовились. Разумеется, ваши следственные мероприятия в деле Кальберга нас волновали меньше всего. Нас волновали только последствия этих мероприятий. Если хотите, неизбежность того, что вы — человек, скажем так, упрямый — непременно заявитесь к нам и устроите здесь что-то вроде ада на выезде! К несчастью, предотвратить вашу поездку мы не могли: болван Кальберг, — «секретарь» сменил улыбку на презрительную усмешку, — сам устроил всё так, чтобы вы сюда отправились. А ведь мы его предупреждали: не нужно собирать свою потешную армию в Венеции! Мы говорили…

— Минутку! — перебил «секретаря» Можайский. — Я уже ничего не понимаю: вы на чьей стороне? А Кальберг?

«Секретарь» осторожно провел рукой по безупречной стрелке своей брючины, полюбовался игрою света на ткани…

— Почему вы молчите? — Можайский повторил вопрос.

— Как обычно, — ответил тогда «секретарь», — мы — на своей собственной стороне. Возможно, вы не расслышали или я не слишком понятно выразился — со мной такое бывает…

Улыбка вскользь…

— …но, кажется, я уже говорил, что еще в полдень у нас не было ясного представления о том, что именно нам следует предпринять: в рамках или вне рамок Союза…

— Всё-таки вы — дипломат! — не выдержав, воскликнул Можайский.

Правая бровь «секретаря» вопросительно выгнулась.

— Говорите много, — пояснил Можайский, — но по существу — ноль. Ни-че-го! А я-то было подумал, что вы — птица более высокого полета… ошибся, надо полагать!

«Секретарь» откинул голову и, пусть и невежливо, но зато от души рассмеялся.

Владимир Львович — локтем — толкнул Можайского в бок:

— Что это с ним?

Можайский ответил мрачно и даже напряженно:

— Кажется, Владимир Львович, плохи наши дела!

— Но что такое?

— Он, конечно, никакой не секретарь и не маркиз. И уж точно — не дипломат. Он — собственной своею персоной тот, кто за всем и стоит…

— Но кто?

Можайский почти незаметно пожал плечами:

— Понятия не имею! Важно другое: мы здорово отдавили ему ноги!

Во взгляде Владимира Львовича появилось сомнение, но он промолчал.

Между тем, «секретарь», отсмеявшись, снова сделался серьезным, что выразилось в том, что на его приятном лице вновь появилась подсвечивавшая его улыбка:

— Неважно, какого я полета птица, — сказал он. — Достаточно понять одно: никто другой не будет с вами настолько откровенен!

— Не вижу никакой откровенности! — возразил Можайский.

— Почему же? — парировал «секретарь» — Я откровенен… предельно. Вы хотели узнать, на чьей мы стороне? — я ответил: на своей собственной. Вы хотели узнать, на чьей стороне Кальберг? — отвечаю: разумеется, немцев. Странно, как вы не видите очевидное: до определенного момента наши интересы совпадали. А потом… ну, что было потом, вы и так знаете: Кальберг провалился. С треском. Оглушительно. Правда, вы поначалу связали всё это с обычной уголовщиной, но это-то как раз понятно. А вот дальше ваши подозрения начали развиваться в правильном направлении. И тогда всё пошло кувырком. Собственно, мы с самого начала неодобрительно относились к большинству идей Кальберга. Особенно с этой его доморощенной агентурой. А уж Молжанинова мы и вовсе сразу же забраковали. Но Кальберг, будь он неладен, стоял на своем, а мы оказались слабее самовлюбленных тевтонов! Им, изволите видеть, затея Кальберга показалась остроумной. Небывалой. Отличной маскировкой… а мы предупреждали! Настаивали на том, что это — нелепица, и чрезвычайно опасная к тому же! Это же надо — придумать: спалить едва ли не половину столицы Российской империи, и только ради того, чтобы надежно завербовать пару-другую десятков бессовестных дилетантов! Diavolo! Мало ему было проблем с фальшивыми облигациями. Мало ему было привлечь на свою сторону каких-то проходимцев из революционного сброда. Мало ему было довериться полицейскому агенту…

— Агенту?

— Да этому вашему Молжанинову!

И снова Можайский и Владимир Львович переглянулись.

— …так ведь нет: ему еще и в Наполеона поиграть захотелось[62]! Вот уж воистину: от ненависти до безумия — менее чем шаг…

— Но причем тут клоуны?

— Ах, это! — «секретарь» одарил Можайского и Владимира Львовича очередной приятной улыбкой. — А как же еще вас назвать? Не обижайтесь, господа, но ваши действия иначе как на клоунаду и не тянут! Что касается вас, господин Анутин…

«Секретарь» обратился напрямую к Владимиру Львовичу.

— …то копию с вашего приглашения мы получили загодя: еще до того, как вы сами его получили из рук Талобелова. Молжанинов писал импульсивно, мы навели справки и обнаружили, что вы — ходячие неприятности, пусть даже в последние годы вы удалились от дел. В былые времена всюду, где только вы появлялись, начинались пальба, мор… как это будет по-вашему?

— Мордобой?

— Вот-вот: мордобой!

И снова Можайский и Владимир Львович переглянулись, но на этот раз Владимир Львович выглядел немножко виноватым. Можайскому сразу припомнились неоправданно здоровенный револьвер и прямо-таки натуральная тяга побыстрее пустить его в ход… Он пристально посмотрел на Владимира Львовича и покачал головой.

— Мы поняли: Молжанинов, который и сам — всё, кстати, в результате ваших, князь, действий! — теперь «секретарь» обратился к Можайскому. — …который и сам оказался в тяжелом положении почти провалившегося агента и накануне полного краха давно подготовленной операции, решил пустить в ход тяжелую артиллерию: нарваться на грандиозный скандал сразу по нескольким линиям, считая, конечно, и дипломатическую! Нам это не понравилось, но делать было нечего: пришлось впустить господина Анутина в овчарню. А вот вы… мало нам было забот, так еще и вы со своим помощником на головы нам решили свалиться!

— Гесс!

— Да-да: господин Гесс, он самый!

— Это он «провалил» Молжанинова!

— Но с вашей подачи!

— Гм…

— В общем, нам стало ясно: будет даже не взрыв, а нечто совершенно грандиозное. У нас оставалось два варианта: или убить Молжанинова, или позволить вам всем… устроить потрясения. Мы выбрали второй, хотя и не были уверены в том, что это — правильный выбор. Понимаете, вы — лично вы, князь, — исходили из ошибочных теорий насчет Молжанинова, принимая его за врага. Вас, как нам стало известно, смутил обрывок фальшивой облигации, найденный в квартире этого человека, и вы — по своему зловредному обыкновению… да-да, не хмурьтесь: именно зловредному! — вы, я повторю, принялись одну фантазию накручивать на другую и так до тех пор, пока совсем уже не залезли в такие дебри, выхода из которых не было. Если бы вы сразу и не при должных обстоятельствах встретились с Молжаниновым, вы бы просто его убили, сорвав тем самым еще одну возможность компромисса.

— Компромисса?

— Конечно. — «Секретарь» кивнул. — Любой выход из какого бы то ни было союза, как, впрочем, и заключение любого союза — всегда компромисс. Или, если угодно, такие вещи всегда требуют компромиссных решений, каковые решения могут основываться только на действиях, которые никак иначе — ни в каком двусмысленном виде — истолковать невозможно. Как говорится, мы вам — факты, вы нам — свободу выбора. Иначе — открытая конфронтация. Возможно — в принципе, всё к этому и идет, — в будущем открытой конфронтации между европейскими державами избежать не удастся, но прямо сейчас в ней нет никакой нужды. Напротив: прямо сейчас — идеальный момент для компромиссных решений!

— Ах, вот как…

— Именно так! И вы своими действиями могли разрушить наши надежды, пусть даже мы и сами еще не вполне четко осознавали, на что, собственно, и какие именно мы питаем надежды. В любом случае, Молжанинов, раз уж мы сами решили его не трогать, был нужен нам живым и в полном здравии. Поэтому мы и задержали вас прямо по прибытии, дав вам время хоть сколько-нибудь охолониться.

— А Гесс?

— Его мы не стали брать. Нам было нужно, чтобы он встретился — без вас — или с самим Молжаниновым, или с господином Анутиным, который к вашему приезду уже день маялся в Венеции. Таким образом мы надеялись повлиять как на самого Гесса — из вас двоих он все-таки более внушаем, — так и на вас, принчипе. Чтобы вы сразу в ход кулаки и зубы не пустили. И, должен сказать, этот наш план сработал! А вот какого черта всё дальше пошло не так…

«Секретарь» — впервые за время беседы — нахмурился. Улыбка сошла с его лица, и это лицо мгновенно из чрезвычайно приятного превратилось в чрезвычайно же неприятное.

— Insulto! Что за побоище! Что за резня! Понятно, нам никто не поверит, что это не мы виноваты! И потому…

— …отнюдь не австрийцы и немцы, — подхватил Можайский, — назначили награды за наши головы, а лично вы. Чтобы мы не сболтнули лишнего.

«Секретарь» отодвинулся еще немного.

— Я только одного не понимаю: Молжанинов-то ушел. И Талобелов. Какая вам выгода от нашей смерти?

«Секретарь» почесал щетину на своей щеке и ответил просто:

— Талобелов уже не всплывет: его эпоха закончена. А Молжанинову рот заткнут англичане: им нужен не больше, чем вы — нам.

— Вы так уверены?

— Абсолютно!

Можайский покосился на Владимира Львовича. Тот сидел максимально прямо — насколько ему позволяла его грузная фигура — и слушал предельно внимательно. Предельно внимательно он подмечал и разные обстоятельства, то и дело калейдоскопом менявшиеся вокруг: вошел карабинер — забрал чашки с остывшим кофе; вышел начальник; вернулся карабинер — принес новые чашки…

Владимир Львович ответил на взгляд Можайского едва уловимым кивком.

Можайский вздохнул, принял со стола чашку дымившегося кофе, поднес ее к губам и вдруг — движением резким и быстрым — выплеснул кофе прямо в лицо «секретарю». «Секретарь» вскрикнул, отшатнулся, взмахнул руками, чтобы тут же прикрыть ими обожженное лицо, и грохнулся со стула навзничь.

Можайский и Владимир Львович быстро встали по сторонам двери.

Дверь распахнулась.

— Che[63]…

Только и успел произнести начальник карабинеров: с обеих сторон на него обрушились затрещины, и он повалился на пол.

60.

— Пока темно и удерживается туман, мы в относительной безопасности, — говорил, слегка задыхаясь от слишком уж быстрой для него ходьбы, Владимир Львович. — Но если, а вернее всего — когда туман рассеется, нас непременно схватят!

— Только при условии, что мы останемся в городе! — ответил Можайский.

Можайский и Владимир Львович, вырвавшись из управления карабинеров, сразу же нырнули в туман и начали быстро — иногда бегом — петлять по улочкам и пьяцеттам, то выбираясь на берега каналов и рек, то снова углубляясь в «сухопутную» застройку. Для Владимира Львовича темп оказался слишком бодрым: сказывались возраст и несколько лет, проведенных в полной праздности. Но Можайский дышал ровно, его шаг был уверенным, и если бы рядом с ним не пыхтел и отдувался генерал, он мог бы идти еще быстрее. Владимир Львович вполне оценил поведение «нашего князя» — учитывая ситуацию, в нем было определенное великодушие, — но ни ему, ни самому Можайскому и в голову не пришло заговорить на манер современных героев, когда один предлагает оставить его, а другой — упирается и заверяет товарища в том, что — буде возникнет такая необходимость — он его и на себе потащит.

— Из города мы выбраться не сможем! — возразил Владимир Львович, шаря по карманам в поисках платка.

— Ошибаетесь! — Можайский ухмыльнулся и протянул генералу свой собственный платок. — Еще как сможем!

Владимир Львович отер взмокший лоб и уточнил:

— Как именно? Все выходы наверняка уже оцеплены либо их вот-вот оцепят!

— Морем! — ответил Можайский.

Владимир Львович ахнул:

— Что вы задумали?

— Посмотрим, — ушел от прямого ответа Можайский и свернул в какой-то переулок, внезапно развернувшийся в довольно приличную площадь.

Оба остановились на границе — под прикрытием глухой стены видавшего виды особняка.

— Уверен, нас и здесь уже ждут!

— Может быть. Но… мы не можем поступить иначе!

С другой стороны площади тянулось приземистое двухэтажное здание. Это была та самая больница, в которую определили Гесса. По дороге сюда Можайский и Владимир Львович коротко поспорили.

«Первым делом, — натаивал Можайский, — нужно вызволить моего помощника. Его нельзя оставлять!»

«Само-собою, нельзя, — возражал Владимир Львович, — но если мы сами сунемся туда, нас обязательно сцапают. Они ведь первым делом там и выставят пост: знают, гады, что мы своих не бросаем!»

«Пост в больнице наверняка и так имеется».

«Но это человек или два, а не целая армия!»

«Что же вы предлагаете?»

«Нам нужно не в больницу попасть, а к нашему консулу. Ему будет проще вызволить Вадима Арнольдовича. При нем итальянцы не осмелятся…»

«Нет, — покачал головой Можайский, — у нас нет на это времени. Вы забыли, что в Венеции нашим собственным человеком мы не представлены: только почетным, а этот почетный — гражданин Итальянского королевства. В такой ситуации он бессилен. Разумеется, он свяжется с консулом в Милане, но пока суть да дело… Гесса просто убьют!»

«А если к англичанам?»

Можайский покосился на Владимира Львовича и тот пояснил:

«Они уже вытащили Молжанинова. Отчего бы им не вытащить и нас, и вашего помощника?»

Это было интересно предложение, но, совсем немного подумав, Можайский и его отверг:

«Мы не можем точно знать, какие отношения связывают вашего друга с британцами. Вполне возможно, «секретарь» сказал правду: они помогли Молжанинову скрыться только ради того, чтобы знать наверняка — уж он-то никому и ничего не скажет! Никогда. А это значит… вы понимаете».

Владимир Львович не нашелся с ответом, и вот они — Владимир Львович и Можайский — встали под стеной видавшего виды особняка, откуда открывался лучший вид на городскую больницу.

Правильнее сказать, вид должен был открываться, но этого не было. Туман хотя и поредел, но по-прежнему оставался достаточно плотным. Поэтому из него и тьмы — как-никак, ночь была в полном разгаре — виднелся лишь силуэт длинного приземистого здания.

Это здание целиком замыкало площадь, превращая ее в тупик. И самое неприятное заключалось в том, что никаких иных выходов не существовало: если бы кому-нибудь пришло в голову перекрыть переулок, Можайский и Владимир Львович, войдя на площадь, оказались бы в ловушке. Глупо было не предположить, что столь очевидная идея либо уже посетила противника, либо вот-вот его посетит.

— И что теперь?

— Дело, должен признаться, дрянь!

— Но мы входим?

— Разумеется. Держитесь рядом со мной.

Можайский подхватил Владимира Львовича под руку и вышел на площадь.

Ничего не произошло: никто не выскочил из тумана, нигде за спинами не послышались звук шагов и характерный лязг оружия. Только уже у входа в больницу от темного проема вдруг отделилась одиночная тень, вспыхнул фонарь и грубоватый голос потребовал остановиться.

— Кто такие?

Можайский приподнял шляпу — так, чтобы его лицо попало в пятно мутного света.

Тень сделала еще один шаг вперед, оказавшись полицейским агентом:

— Ах, это вы господа! Карабинеры с вами уже закончили?

— Именно так, — спокойно ответил Можайский. — А теперь нам нужно попасть внутрь. У нас для Гесса срочная информация!

— Бог с вами, принчипе! — изумился агент. — Третий час ночи! Ваш человек наверняка давно спит. Вчера ему крепко досталось. Подождите до утра!

Можайский вплотную подошел к агенту — настолько, что тот даже был вынужден немного попятиться:

— Мы не можем ждать. Мы пришли за Гессом и должны увести его с собой!

Мгновение-другое агент смотрел на Можайского растерянно, но затем на его лице появилось выражение брезгливости:

— Только не говорите мне, — воскликнул он, — что эти… — взмах руки куда-то, где, по-видимому, агент представлял себе логово карабинеров, — что эти… решили играть нечисто! Неужели я прав?

— Не совсем, — невольно и с облегчением улыбнулся Можайский, подметив брезгливость на лице агента. — Карабинеры тут ни при чем. Но они выполнят приказ. А если они его выполнят, нас всех убьют.

— Вот дерьмо! — агент погасил фонарь. — Идемте!

Владимир Львович дернул Можайского за рукав, как бы прося его повременить:

— Вы уверены?

Можайский пожал плечами:

— Откуда мне знать? Но какие у нас варианты?

Владимир Львович кивнул:

— Возможно, они и вправду действуют порознь.

— Возможно.

61.

Агент провел Можайского и Владимира Львовича прямо в палату, где, в недоступной для простых пациентов роскоши одиночества, томился или должен был томиться Вадим Арнольдович. Но, как агент и предсказывал, вместо беспокойного человека Можайский и Владимир Львович увидели человека, спавшего богатырским сном. Тому, очевидно, причиной была не только и даже не столько слабость от пережитого, считая и болезненную операцию, сколько молодость и крепкое от рождения здоровье.

— Гесс! — Можайский — сначала бережно, а потом и с силой — потряс Вадима Арнольдовича. — Гесс! Просыпайтесь!

— Может, его опоили опиатами?

Вопрос Владимира Львовича относился к агенту. Агент отрицательно мотнул головой:

— Вряд ли. Если уж он, как я слышал, отказался от анестезии при операции — не доверял нам, видите ли! — то с чего бы ему принимать снотворное на ночь?

— А если без его собственного ведома?

Взгляд агента, направленный на пустой столик подле кровати, был более чем красноречив:

— Просто трясите его сильнее!

Владимир Львович присоединился к Можайскому:

— Гесс! Гесс!

Вадим Арнольдович наконец-то открыл глаза и в испуге приподнялся на локте:

— Что происходит?

— Вставайте и собирайтесь: мы уходим!

Тон Можайского был категоричным, и Гесс, привыкший этому тону повиноваться беспрекословно, быстро вскочил с постели, натянул на себя брюки и сорочку, набросил поверх пиджак и… растерянно остановился:

— А мое пальто? — спросил он после паузы. — И ботинки?

Можайский недоуменно осмотрелся и чертыхнулся:

— Они забрали ботинки! Ну надо же!

Агент хохотнул:

— Однако!

Владимир Львович нахмурился:

— Не вижу ничего смешного: как он пойдет?

— Какой у вас размер? — спросил тогда агент.

Гесс назвал размер своей обуви.

— Сойдет… — агент начал разуваться.

— Что вы делаете?

— Вам нужнее!

Гесс не стал спорить. Собственно, никто спорить не стал. Только Можайский, прищурившись, поинтересовался:

— Почему вы нам помогаете?

Агент смутился:

— Я, — начал он, растягивая, против обычной манеры итальянцев, слова, — кажется, понимаю, что произошло. Вы оказались совсем не там и не в то время. По голове меня, конечно, не погладят, но вот увидите: через день или два они сами одумаются, спохватятся и только рады будут, что я помог вам выбраться из этой заварушки. В конце концов, мы — гостеприимный народ, а не… убийцы!

Прозвучало это не слишком убедительно, особенно учитывая всю италийскую историю, начиная с древнейших времен. Очевидно, и самому агенту пришли на ум многочисленные истории коварства, предательств и беспощадных решений, так сильно омрачавшие течение тысячелетий на Апеннинском полуострове. Он смутился еще больше и поспешил заверить:

— Как бы там ни было, но я-то у ж точно не убийца: можете мне поверить!

Вот это уже было сказано с искренней убежденностью. Можайский и Владимир Львович — по очереди — пожали агенту руку. Гесс, обувшись в его ботинки, сделал то же. Агент, тронутый и по-прежнему благородно смущенный, переминался с одной босой ноги на другую.

— Вы уж поспешите, — сказал он напоследок: когда Можайский, Владимир Львович и Гесс двинулись к выходу из палаты. — Иначе… моя жертва окажется напрасной!

62.

За те четверть часа, что наши герои провели в больнице, на улице произошли определенные изменения, и почти все они были к худшему.

Во-первых, поднялся ветер. Во-вторых, этот ветер — с лагуны — погнал туман, разрывая его и рассеивая, так что улицы постепенно очищались от него и светлели под темным еще, но усыпанном яркими звездами небом. В-третьих, ветер дул не стой стороны: так объяснил Можайский, ведя свой маленький отряд по направлению к порту.

— Трудновато нам будет выйти в море при таком ветре!

Впрочем, как раз это соображение меньше всего обеспокоило Владимира Львовича и Вадима Арнольдовича: в отличие от своего «командира», они вообще не были уверены в том, что им удастся добраться и до самого порта.

Однако главного затруднения, которого опасались все, не случилось: переулок — единственный выход с больничной площади — не был перекрыт карабинерами, что выглядело странным, но принято было как подарок судьбы.

— Странно! — проворчал Владимир Львович. — Не могут же они до такой степени не ловить мышей! Но всё же будем им благодарными!

Звук торопливых шагов, более не сдерживаемый и не поглощаемый туманом, разносился звонко и далеко.

— Мы шумим так, что только глухой нас может не услышать! — пожаловался Гесс, кутаясь в пиджак, но ходу не сбавляя.

— Нужно торопиться! — оправдывал отсутствие предосторожностей Можайский. — Еще час и даже на итальянских лодках начнется движение: будут меняться вахты. Тогда мы не сможем никого захватить врасплох!

— Да что вы вообще задумали? — недоумевал Владимир Львович, всё еще отказывавшийся всерьез поверить в затею Можайского уйти из Венеции морем.

— Увидите!

И они — Владимир Львович и Гесс — увидели!

Порт — как и всё вообще в Венеции — открылся взглядам неожиданно и сразу. Это был не тот порт, который многим из вас, дорогие читатели, знаком сегодня. Но как и сегодня, добраться до него, находясь непосредственно в Венеции, было не так-то просто: открыться-то взглядам он открылся, но словно видение — вроде бы близкое, но недостижимое!

— Это конец! — воскликнул Владимир Львович, глядя на широкое пространство воды, отделявшее их от порта, раскинувшегося на противоположном берегу лагуны. — Только не говорите, что теперь нам предстоит пуститься вплавь! Скажем, я утонуть, скорее всего, не утону, но что замерзну насмерть — точно! Вадим Арнольдович окочурится еще раньше: он уже и сейчас зубами вовсю стучит! Да и вы такое расстояние в ледяной воде не одолеете!

Гесс и впрямь дрожал — в отличие от Можайского и Владимира Львовича, одетых в теплые пальто, на нем был только пиджак, совершенно не годившийся для того, чтобы служить подходящей одежкой в ветреную — с северо-запада — ночь!

— О б-б бо мне н не думайте! — простучал он зубами. — Но плыть и вправду н-не хотелось бы!

— Плыть не придется, — успокоил Гесса Можайский. — У меня приготовлен сюрприз!

— Надеюсь, — Владимир Львович, — без изъяна!

— Я тоже надеюсь!

Можайский негромко, но протяжно засвистел.

Минуту или две никто не отзывался, но по их прошествии стало ясно, почему: из-за поворота улицы — создавалось именно такое впечатление — выплыла небольшая лодка; управлявший лодкой человек был занят настолько, что ему уж точно было не до ответных свистков!

Лодка шла тяжело: вода в канале под ветром бежала вспять и даже вспучивалась гребешками волн — таких обычно в Венеции не увидишь. Исключительно речная, для выхода в море неприспособленная, лодка болезненно реагировала даже на такое волнение и то и дело норовила развернуться лагом. Человек понукал ее, как необъезженную лошадь, и лодка, возвращаясь на курс, медленно продвигалась вперед.

— Что скажете? — в голосе Можайского проявились хвастливые нотки. — Как вам наше транспортное средство?

Гесс выпучил глаза, а Владимир Львович застонал:

— Вы на этом предлагаете нам бежать?

Можайский широко улыбнулся:

— Только до порта!

Лодка причалила.

— Как договаривались, принчипе! — откликнулся на приветствие Можайского лодочник. — Стало быть, абдза́[64]?

— Абзац, мой друг, полнейший абзац! — подтвердил Можайский.

— Ну, тогда садитесь!

Можайский, Владимир Львович и Гесс заняли места, и лодка вышла в лагуну.

63.

Над портом еще царила ночь. Ветер и здесь разогнал туман, а звездное небо, куполом объявшее пространство, светилось и мерцало даже ярче, нежели в самой Венеции. Однако здесь, в порту, жизнь замерла совершенно: в грузовой его оконечности приключилась забастовка — стоявшие под разгрузкой или загрузкой суда превратились в беспомощные обезлюдевшие корпуса, — а с пассажирской стороны сон и покой реяли над ошвартованными яхтами — роскошными игрушками миллионеров[65].

Лодка подошла к одной из яхт и аккуратно — так, чтобы ни плеск воды, ни стук весла о корпус не разбудили спавших — встала с нею борт о борт. Эта яхта представляла собою подлинное произведение искусства: такое, ныне каких на морях уже и не встретишь. Вооружением — гафельный шлюп[66] или даже тендер[67], она имела стремительные обводы зауженного корпуса, чрезвычайно близко к баку установленную мачту, как будто бы под яростным напором ветра клонившуюся к корме — на глаз казалось, что градус между палубой и мачтой едва ли составлял чуть больше половины прямого угла! — огромный, выдававшийся далеко за пределы кормы гик и почти отлого уходивший вперед бушприт, раскрепленный по-простецки: без блинда-гафеля и мартин-гика. Корпус яхты был угольно-черного цвета — настолько черного, что даже ночью — и даже если бы по небу расползались тучи, а не рассыпались звезды — он был прекрасно виден, причем издалека.

Еще когда лодка находилась на полпути к причалам, Можайский, вглядываясь в темноту, неожиданно привстал на банке и с волнением в голосе воскликнул:

— Не может быть! Глазам своим не верю!

Владимир Львович, с самого момента побега из управления карабинеров всюду ожидавший подвоха, насторожился:

— На этот-то раз что такое?

— Смотрите туда!

Владимир Львович посмотрел в указанном направлении, но так и не понял, что же настолько сильно взволновало Можайского.

— Да ведь это «Анабель»! Богом клянусь, господа: «Анабель»!

Сказано это было так, что теперь уже и Владимир Львович, и Гесс, и даже лодочник сообразили: происходило что-то и впрямь из ряда вон!

— «Анабель»? — переспросил Владимир Львович.

— Да! Яхта лорда Солтверка! Самая быстрая из всех, когда-либо ходивших под вымпелом Королевского клуба[68]!

Можайский азартно потер руками и велел лодочнику:

— Правь к ней!

Лодочник — с волнением, конечно, меньшим, чем у принчипе, но с уважением таким же — всмотрелся в низкий хищный силуэт и кивнул:

— Ей Богу: отличный выбор!

И лодка, как мы уже сказали, поборов течение и волны, аккуратно встала борт о борт с «Анабелью».

64.

Можайский — даром что, в отличие от Инихова, предпочитал папиросы — держал в руке огромную сигару и задумчиво смотрел на ее тлевший кончик. Рядом — в не меньшей задумчивости или, правильнее сказать, растерянности — стояли Гесс и Владимир Львович. Гесс держал в руке плотный, не сложенный для конверта лист бумаги. Владимир Львович — фонарь. Фонарь, отбрасывая свет аккуратным кругом, освещал натертые добела доски палубы и принайтовленные вдоль борта запасные части рангоута и такелажа. Никого из людей, кроме наших троих беглецов, — ни лорда Солтверка, ни команды — на «Анабели» не было.

Что на яхте не было никого, стало понятно сразу, едва Можайский, Владимир Львович и Гесс поднялись на борт. Все их предосторожности оказались ненужными: их встретил только подвешенный у нактоуза незадуваемый фонарь, затворки лампы которого были направлены так, чтобы свет падал на распахнутый люк в салон и ступени за этим самым люком.

— Что за ерунда? — удивился Можайский.

— Чует мое сердце, засада! — встревожился Владимир Львович.

— Странно! — только и вымолвил Гесс, кутаясь в пиджак и поеживаясь.

— Сойдем вниз? — предложил Можайский.

Внизу-то всё и разъяснилось.

Прихватив с собою с палубы фонарь, беглецы сошли в салон и первым, что они увидели, стал тот самый, плотный даже на вид — без ощупи, — внушительный лист бумаги с красивыми обрезами и гербом. Лист лежал на штурманском столе, прикрывая собою, как тут же выяснилось, ходовые карты. От верха до низа лист был заполнен изящного вида письменами, явно сделанными неторопливой рукой.

Dear George…

…прочитал Можайский.

Зная, насколько сильно влечет тебя к морю, я допустил, что из Венеции ты попытаешься скрыться именно так — захватив какое-нибудь судно. И хотя твои спутники — не моряки, люди они бывалые, а значит, за день-другой ты их поднатаскаешь.

Извини за сумбур: пишу за грогом — болит голова, температурю. На последнем переходе простыл: штормило, наш рулевой сломал себе руку, пришлось стоять вместо него вахту за вахтой… Ветер был, доложу я тебе, — на зависть! Да ты и сам его застанешь, если не окажешься настолько глуп, чтобы дать себя схватить. И если ты, как я полагаю, все-таки выйдешь в море, ты восхитишься: на крутых волнах Адриатики «Анабель» потряхивает, но идет она так, что дух захватывает!

Эх, где ты — наше лето позапрошлого года? Где наш с тобою переход через Атлантику, когда мы так легко надрали задницы и бошам, и лягушатникам, и звездно-полосатым? Всё изменилось: ты — погряз в своей полицейской работе, а я… да знаешь ли ты об этом? Я теперь состою при нашем посольстве в Риме.

О твоей затее мне стало известно загодя, и я сообразил: дело, в которое ты так неосмотрительно впутался, тебе решительно не по зубам. Не только потому, что уровень его — не уровень полиции. В первую очередь, всё в нем — сплошные интриги; клубок, о множестве нитей которого не подозревает почти никто. Даже я в своих мемуарах — засяду за них… кхе-кхе… лет через двадцать — не осмелюсь открыть всю правду, ограничившись разве что анекдотом: твоим спасением под носом у злого и коварного врага!

И кстати об этом враге: ты его должен был встретить — этого якобы секретаря Виктора-Эммануила. Человек он без совести, без чести и беспощадный до оторопи. Но если ты читаешь мое письмо, значит, ты от него покамест улизнул. Главное — не расслабляйся! Выводи «Анабель» из лагуны — и как можно скорее. Погоня будет — это я тебе гарантирую. И чем больше ты положишь миль между собою и «секретарем», тем более вероятно, что всё закончится благополучно.

«Анабель» имеет все необходимые припасы, а в ящике стола ты обнаружишь сигары. Знаю: ты больше любишь папиросы, но этих ваших здесь купить невозможно. Сигары же — те самые, что предпочитает наш первый лорд Адмиралтейства: помню, тебе они тоже пришлись по вкусу.

Первую часть курса смотри на обороте. В указанных координатах ты встретишь наш — британский я имею в виду — корабль: с него тебе передадут другое мое письмо. А там — на Гибралтар и Солент[69]. В Саутгемптоне ты и твои спутники будете в безопасности. Возвращайтесь оттуда в Россию и не забывайте обо мне: о твоем друге навеки —

Тоби, лорде Солтверке.

— Ах, Тоби, Тоби… — Можайский — бумагу у него забрал Вадим Арнольдович — улыбался. — Невероятный человек! Это же надо: перегнать сюда «Анабель», догадавшись, что мы…

— Вы ему доверяете? — перебил Можайского Владимир Львович.

— Да.

— А мне всё это кажется странным!

— Вы никогда не ходили с нами в море! Иначе… — Можайский пожал плечами. — Давайте-ка лучше осмотримся. Посветите мне!

Владимир Львович, склонившись над вставшим на колени Можайским, удерживал фонарь так, чтобы Юрий Михайлович мог видеть содержимое трюмов. Сам же Юрий Михайлович откидывал пайол[70] за пайолом и каждый раз удовлетворенно кивал головой: трюмы были наполнены всякой всячиной — аккуратными рядами консервов, мешками с крупами и сухарями, а в цистернах оказалось более чем достаточно пресной воды.

— Тоби, — в итоге констатировал Можайский, — загрузил «Анабель» под завязку: от голода и жажды мы не умрем! Теперь — на палубу!

На палубе (Гесс, только что приодевшийся в найденную в салоне робу, по-прежнему держал письмо, а Владимир Львович — фонарь) все трое встали у румпеля. Можайский закурил, задумчиво поглядывая то на устрашавши-красный в темноте кончик сигары, то на сложенные вдоль борта части рангоута, то на своих спутников.

— Что, господа, — наконец, произнес он, — дельце нам предстоит нелегкое?

Гесс вздрогнул и, не очень-то слушавшимися его пальцами сложив в несколько раз бумагу и сунув ее за пояс, запрокинул голову и не без робости посмотрел вверх — на клонившуюся мачту, от которой еще выше, через эзельгофт, убегала к звездам стеньга:

— Как… как мы с этим справимся?!

Можайский — без малейшего смущения — швырнул сигару за борт и усмехнулся:

— Перестаньте дрожать, Вадим Арнольдович! Вспомните, что ваш отец был членом императорского клуба и сам ходил на лодках поболе этой!

— Да, но я-то, — возразил Гесс, — человек сугубо сухопутный. У меня уже голова кругом идет!

Можайский повернулся к Владимиру Львовичу:

— Ну, а вы, генерал?

Владимир Львович невольно похлопал себя по животу и ответил со вздохом не без горечи:

— Господи, и где мои семнадцать лет?

— Ничего! — Можайский уже рассмеялся в голос. — К концу перехода вы станете стройным, как жердочка!

И, перегнувшись через борт:

— Друг мой, ты еще здесь?

— Здесь, принчипе! — отозвался лодочник.

— Тогда окажи любезность: перебрось швартовы!

Лодочник выполнил приказ.

«Анабель», ошвартованная к причалу кормой и теперь удерживаемая только якорем с носа, двинулась и начала угрожающе наваливаться на соседнюю яхту. Можайский тихонько выругался:

— Гесс, голубчик! Бегом на нос: выбирайте якорь!

Вадим Арнольдович убежал.

— Владимир Львович! На руль!

Генерал повесил фонарь и встал к румпелю.

«Анабель», выбирая слабину якорного каната, легонько пошла вперед.

Можайский начал быстро вращать одну лебедку — бросил. Перебежал к другой и тоже бросил… Его метания по палубе выглядели хаотичными, но странное дело — яхта начала преображаться, всё более одеваясь парусами: пока еще не забиравшими ветер, но уже готовыми вот-вот приняться за работу.

— Якорь… — послышалось неуверенное с носа, — чист? Кажется, так говорят?

Можайский закрепил шкот и, утерев лоб, отозвался:

— Всё верно, Вадим Арнольдович! Вы — молодец!

И — Владимиру Львовичу, вскрикнувшему вдруг под тою тяжестью, какой внезапно налился руль:

— Иду!

Вдвоем они навалились и «Анабель» вышла под ветер. И ровно в этот же момент из темноты послышались ругательства, показалась большая лодка под вёслами, сверкнули три или четыре вспышки: палили из ружей.

— Фермо! Фермо[71]!

Но было поздно. «Анабель» еще секунду или две помедлила, а затем, накренившись и почти забирая воду бортом, понеслась, как чемпионский жеребец при звуке стартового пистолета.

— А-ах! — воскликнул Гесс, уцепившись за штаг.

— Черт побери! — расхохотался, удерживая румпель, Владимир Львович.

— А я что говорил, господа?!

Можайский перегнулся через транец и сделал в темноту всем и тогда уже понятный жест —

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Поддержать автора можно переводом любой суммы на любой из кошельков:

в системе Яндекс.деньги — 410011091853782

в системе WebMoney — R361475204874

Z312553969315

E407406578366

в системе RBK Money (RuPay) — RU923276360

Вопросы, пожелания? — paulsaxon собака yandex.ru

Примечания

1

Россия жила по Юлианскому календарю, тогда как Италия — по Григорианскому. В России было самое начало марта, в Италии — его середина.

2

2 Князь (ит. Principe).

3

3 Il Gazzettino — старейшая из существующих поныне венецианских газет. Основана в 1887 году.

4

4 Sua Eccelenza — «его сиятельство».

5

5 Средневековые орудия пыток.

6

6 Зволянским — как с директором Департамента полиции Министерства внутренних дел.

7

7 Сипягиным — как с министром внутренних дел.

8

8 Дурново — как с председателем совета министров.

9

9 Вероятно, через Синий, вдоль которого находится Мариинский дворец, где, очевидно, и состоялась беседа Дурново и Можайского.

10

10 Железнодорожный вокзал в Венеции.

11

11 Россия входила в число государств, поначалу не признававших законность образования единого Итальянского королевства.

12

12 Намек на роман Достоевского «Идиот».

13

13 Centesimo — ченте́зимо — итальянская разменная монета, часть лиры. Вроде нашей копейки.

14

14 Скряга.

15

15 «Флориан» — одно из старейших венецианских кафе и, как считается, весьма респектабельное. Однако в описываемую эпоху оно, как и многие другие «респектабельные» кафе, больше служило местом встреч относительно обеспеченных развратников.

16

16 Чего изволите? (Cosa desidera?)

17

17 И это всё? (È tutto qui?)

18

18 Смотри, смотри!

19

19 Имеется в виду ручка со стальным пером.

20

20 Местный аристократишка.

21

21 Милостивый государь.

22

22 Храбрец.

23

23 Сказки.

24

24 Cavalletto — мольберт.

25

25 Святого Марка.

26

26 Возможно, руководителю оркестра показалось уместным приветствовать Вадима Арнольдовича такою музыкой: как-никак, ди Луна дрался на дуэли, а Вадим Арнольдович устроил в кафе переполох, якобы вызвав на дуэль Можайского. Но все же выбор мотива явно неудачен, учитывая общую трагичность оперы «Трубадур».

27

27 Васильевском.

28

28 О том, что приключилось с самим Константином Львовичем и с его дочерью, см. в первой части книги.

29

29 Варшавского. То есть — собственно Царства Польского.

30

30 Изначально телефонная сеть Петербурга и вся связанная с нею инфраструктура принадлежали компании Белл, но ко времени описываемых событий срок договора истек и всё это перешло в ведение городской Управы. «Отцами города» был разработан феноменальный по своим дерзости и, как уже вскоре выяснилось, дальновидности план действий: по модернизации сети, ее расширению, строительству и введению в эксплуатацию новых телефонных станций, но главное — по снижению абонентской платы с целью привлечения как можно большего количества новых абонентов. Согласно этому плану (возможно, вообще впервые в России) рассматривались сразу несколько вариантов «последствий» — от самого оптимистичного до самого пессимистичного. И на каждый из них предполагались свои мероприятия. Несмотря на целый ряд трудностей, с которыми в первый же год столкнулся Город — например, компания Белла оказалась не слишком честной на руку при оценке передававшейся Городу собственности, многие из проложенных ею линий оказались из некачественных материалов и т.д. — всё прошло по наилучшему сценарию. Абонентская плата снизилась очень существенно, новые линии были проложены, новая телефонная станция обустроена. Всему этому предшествовала — о чем и вспоминает Вадим Арнольдович — титаническая работа с населением: проведение анкетирования и т.п. Сейчас, когда мы все избалованы выбором и привыкли к тому, чтобы услуги предоставлялись нам незамедлительно и непременно качественно, можно только поражаться терпению граждан Петербурга, поначалу оказавшихся в не слишком завидном положении. Казалось, даже погодные условия оборачивались против новшеств Города и, как следствие, против абонентов, особенно новых, городской телефонной сети. В первую же осень — довольно свирепую, с обильными снегопадами — новые линии постоянно повреждались, тысячи абонентов оставались без связи. Но горожане, видя, с каким упорством шла работа, с какою самоотверженностью трудились городские телефонисты — в том числе и на обрывах, относились к трудностям с благодушным пониманием и в итоге выиграли, получив одну из самых современных на тот момент и надежных телефонных систем в мире.

31

31 Итальянского.

32

32 Ныне — Уральский. Старый Винный мост заменен существующим в 1974 году. Назывался «винным» из-за соседства с винными складами, обустроенными сразу же за ним в 1806-м году. Позже склады ликвидировали, но название сохранилось.

33

33 На фабрике производились патронные гильзы — «трубочки», — откуда и ее название. С 1869 года входила в состав так называемого Патронного завода, а с 1871 года управлялась выдающимся русским инженером-изобретателем, полковником (в будущем — генерал-лейтенантом) Василием Фомичом Петрушевским. Василий Фомич — брат выдающегося русского физика Ф.Ф. Петрушевского (о нем см. в первой части книги), автор изобретения безопасного производства и применения нитроглицерина. Именно его изобретение легло в основу динамита Альфреда Нобеля (открытие неустойчивости кислотных соединений в нитроглицерине, что привело к естественному выводу: необходимости нейтрализующего материала. Сам Петрушевский использовал оксид магния, а Нобель — диатомит, «горную муку»). Ныне трубочная фабрика входит в состав завода имени Калинина.

34

34 Клейгельса.

35

35 Ныне остров Декабристов.

36

36 Николай Васильевич иронизирует, переделывая имя Сушкина на былинный лад: от Добрыни Никитича.

37

37 Куртина — стена или вал между башнями или другими элементами укрепления.

38

38 Принцепс — буквально «первоприсутствующий». В республиканском Риме так назывался сенатор, чье имя возглавляло сенатские списки. Начиная с Августа, сугубо поначалу почетное звание постепенно превратилось в титул правящего императора. От этого титула происходит западноевропейский титул prince в значении «князь», когда речь идет о феодальном властителе, и в значении «принц», когда речь идет о наследнике.

39

39 Удивление Никиты Аристарховича — пустяк по сравнению с нашим собственным удивлением. Суть в том, что Сугробин на каком-то едва ли не животном уровне совершенно точно подметил чрезвычайно важную роль завтрака в жизни человека. Доказано, что завтрак действительно закладывает многое из того, как мы будем чувствовать себя на протяжении всего дня. Например, на завтрак категорически нельзя есть сладкое, что обусловлено происходящими в организме человека химическими процессами.

40

40 Сотерн, как правило, производится из белых сортов винограда.

41

41 Сугробин намекает на мойр или парок — богинь судьбы в греческой и римской мифологиях. А точнее — на одну из них: Атропос (Морту). Атропос (Морта) перерезала ножницами нить человеческой жизни, когда человеку приходило время умереть.

42

42 Члены Думы, но какой — из текста неясно. Возможно, речь идет о городской Управе Петербурга.

43

43 Князь Михаил Иванович Хилков (1834 — 1909) — министр путей сообщения в 1895 – 1905 годах.

44

44 Ныне — только Смоленское (лютеранское, «немецкое»), а во время описываемых событий — еще и Армянское. Кроме того, через речку — Смоленку — Смоленское православное кладбище.

45

45 Примерно 21 квадратный метр.

46

46 Менее двух с половиной метров.

47

47 С середины XIX века функции цензуры исполнялись МВД.

48

48 Высший орган, через который осуществлялось государственное управление в Русской православной Церкви. Учрежден Петром Первым.

49

49 П.И. Лелянов ( 1850 — 1932) — городской голова Петербурга в 1897 – 1905 годах и с 1916 года до 3 марта 1917-го. После Октябрьской революции эмигрировал во Францию.

50

50 Характеристика, данная Лелянову Никитой Аристарховичем, еще сравнительно мягкая. Преобладающим мнением современников Павел Иванович был признан самым некомпетентным городским главой за всю историю существования столичного самоуправления. Тем не менее, он пользовался личной поддержкой Николая Второго, что и позволило ему избираться на должность, несмотря на явное несоответствие ей.

51

51 Chiave — ключ.

52

52 Вероятно, Владимир Львович намекает на довольно непростые отношения между «коренными венецианцами», с одной стороны, и вообще итальянцами — с другой. Говорить всерьез о каких-то претендентах на титул дожа он не мог, так как должность и титул были упразднены еще Наполеоном, и даже сама Республика тогда же прекратила свое существование.

53

53 Трагедия итальянского писателя Габриэля д’Аннунцио.

54

54 Габриэль д’Аннунцио (1863 — 1938) — популярный (в том числе и в России начала 20-го века) итальянский писатель и деятель фашизма.

55

55 Вадим Арнольдович имеет в виду тех апостолов, которые не входили в число Двенадцати, то есть были призваны к учению и служению в последний год земной жизни Иисуса Христа.

56

56 На Васильевском.

57

57 Юрий Михайлович имеет в виду так называемый Тройственный союз, сложившийся между Германией, Австрией и Италией в 1879-82 годах и просуществовавший вплоть до начала XX века. Этот союз — чрезвычайно агрессивный — стал в итоге ответственным за развязывание Первой мировой войны.

58

58 Разумеется, Можайский в своей оценке ошибся совершенно.

59

59 Là! — там!

60

60 Философовы — один из древнейших русских дворянских родов.

61

61 Пулемет Максима был принят на вооружение российской армии в 1901 году, то есть менее чем голом ранее описываемых событий.

62

62 «Секретарь» намекает на пожар Москвы в 1812 году.

63

63 Что…

64

64 Венецианец произносит русское слово «абзац» (abzaz) с итальянским акцентом.

65

65 Во время описываемых событий яхтинг еще не был относительно доступным развлечением.

66

66 Шлюп — здесь одномачтовое парусное судно. Гафельный тип парусов — вариант косых парусов, в наше время почти полностью вытесненный «бермудским».

67

67 Тендер — одномачтовое парусное судно, в силу конструктивных особенностей способное нести больше парусов, чем шлюп.

68

68 Очевидно, Юрий Михайлович имеет в виду Королевский Темзинский яхт-клуб.

69

69 Пролив между островом Уайт и южным побережьем Англии.

70

70 Съемный деревянный настил вроде люка, прикрывающий грузовые и технические помещения на, как правило, небольших судах, где организация полноценных трюмов под нижней палубой невозможна.

71

71 Стой, стой!

Content

Павел Саксонов-Лепше-фон-Штайн
Можайский — 7: завершение
Сериал на бумаге

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48.

49.

50.

51.

52.

53.

54.

55.

56.

57.

58.

59.

60.

61.

62.

63.

64.

Примечания