Алексей Дуров, Елена Варющенко

Прямые пути

Пути прямые

К Господу ведут.

А путь прямой

Всегда укажет cердце.

Но в лабиринты

Грешных, на беду,

Влечет обманом

Черный герцог

Глава 1

Несколько десятков беженцев пробирались через леса Трехречья. Жалкое зрелище — растерянные, затравленные, усталые, они брели по собственной земле, ставшей вдруг злой и враждебной, стремились к границе. Но не выполнять же указ о переселении народа побережья, для его якобы, пользы. Не доверяет народ таким указам с глубокой древности, потому и существует до сих пор. Если Император не желал зла побережникам, то зачем тогда заставы на дорогах, патрули в городах, разъезды егерей в лесах?

Говорили, что соседние князья побережников не выдают, хотя Рес сомневался: зачем им брать на себя чужие беды?

Плакали дети, кричали навьюченные ослы. Вчера на стоянке между двумя родичами вспыхнула ссора из-за места у костра, дошло до поножовщины. Рес услышал крики и вместе с одним из проводников бросился разнимать драчунов. Не дело это, если еще между собой распри начнутся. Разняли, конечно, хотя один из буянов, ослепленный яростью, бросился на проводника. Но его быстро успокоили рукоятью тесака по голове.

В лесу было влажно и сумрачно. Нижние ветви деревьев переплетались, образуя непроходимые заросли, через которые приходилось прорубаться тесаками, что сильно замедляло движение.

Неожиданно шедшая впереди Реса девушка зацепилась за сук большим холщевым мешком, что несла на спине. Мешок порвался, и на землю посыпались туго скрученные свитки. Рес удивился: большинство беженцев тащили мешки, но несли в них еду или ценности, которые легко продать. А кому нужны свитки?

Никто кроме Реса не обратил на девушку внимания, и несколько ног тут же потопали прямо по свиткам, вдавливая их в землю.

— Стойте! Не надо! — запищала девчонка и начала метаться среди людей, торопливо поднимая свитки, но их было слишком много и, не помещаясь у нее в руках, они стали снова падать на землю.

Девчонка в отчаянии всхлипнула.

Рес отметил, что никогда не встречал ее раньше. Хотя она и была так же стройна, черноволоса и светлоглаза, как все люди побережья, черты лица казались особенно тонкими, а кожа необычайно бледной.

Не долго думая, Рес вытряхнул пожитки из пустой на две трети котомки и предложил:

— Складывай сюда.

Пробормотав:

— Спасибо, — она начала быстро скидывать свитки в котомку, Рес тем временем завязал дыру в ее мешке, чтобы было в чем нести свои вещи.

Когда закончили собираться, остальные беженцы уже скрылись из вида.

Девушка подняла последний свиток и, положив в мешок, улыбнулась:

— Небо на твоей стороне.

— Как тебя зовут? — спросил Рес.

— Леск. А тебя?

Он назвался.

— Надо догонять остальных. Нехорошо оставаться одним…

Но они не догнали. По совершенно дурацкой причине — Рес наступил на оброненный кем-то нож. Шел, шел, высматривал беженцев впереди, хотя надо было под ноги смотреть, вдруг почувствовал боль. Шел бы и дальше, но Леск увидела кровь, засуетилась — чуть не силой усадила Реса на траву, стянула сапог, принялась промывать рану из фляги, засыпать какие-то порошки, которые нашлись у нее в поясной сумке. Хватило бы наскоро перевязать, чтобы не задерживаться, но Леск принялась рассказывать, как люди умирали из-за пустяковых царапин, причем говорила это таким видом, как будто Рес дитя неразумное.

— Если бы от каждой царапины умирали, на свете уже и людей бы не было, — проворчал Рес. И все же сопротивляться ее заботе не стал, потому как и сам знал про случаи с царапинами.

Пока Леск перевязывала ногу, Рес разглядел новую знакомую получше. На вид лет восемнадцать-двадцать, хотя возраст побережниц с первого взгляда не угадаешь — иные и под сорок двадцатилетними смотрятся. Худенькая, она, тем не менее, не казалась хрупкой, а напоминала скорее прочную и гибкую струну. Когда Леск наклонялась, ворот ее длинной рубахи распахивался и Рес смог увидеть маленькую крепкую грудь. С левой стороны на белой коже темнела татуировка, которую он сначала принял за родимое пятно — настолько маленькой и размытой она была. Похоже, что ее пытались вывести, и оттого края рисунка смазались. До сих пор ни у одной женщины побережья Рес не видел татуировок, но поразило его даже не это — там был изображен дракон, древний враг людей.

Правда ни сам Рес, ни кто-либо из его родичей живых драконов не видели, потому как их изгнали из человеческих земель тысячелетия назад, но кто не слышал легенд и преданий? Еще мальчишкой он обожал подбираться к костру, вокруг которого сидели взрослые, и слушать рассказы о драконах — отвратительных, покрытых чешуей чудовищах, настолько огромных, что, появляясь в небе, они закрывали собой солнце, и на землю спускался мрак. «Горе тому селению, которое накрывала его крылатая тень, — говорил сказитель, и его запавшие темно-серые глаза, в свете догорающего костра казались черными. — Из пасти чудовища вырывалось пламя, уничтожающее крепости, с такой легкостью, будто это тонкие лучинки».

Почувствовав на себе взгляд Реса, Леск подняла голову и, покраснев, торопливо запахнула ворот.

— Откуда у тебя эта татуировка? — спросил он.

Она отвела глаза.

— Так откуда? Да не бойся меня, я тебе зла не желаю.

Она бросила на него неприязненный взгляд и промолчала.

Рес вдруг подумал, что ей слишком тяжело об этом говорить. Возможно, с этой татуировкой связано что-то слишком личное или тяжелое. Тогда лучше не нависать — у каждого есть право на тайну.

— Давай-ка поторопимся, — проворчал он, пытаясь скрыть смущение.

Затем натянул целый сапог на раненую ногу — Леск настояла, что ее надо держать в сухости, — и захромал дальше.

Нога болела несильно, хороши у Леск снадобья, но все равно слишком медленно шел. Однако темнело, и на ночь обоз должен был остановиться.

Вскоре лес поредел, и запахло болотом. Рес всматривался в дорогу под ногами — искал следы беженцев. Леск тоже беспокоилась и постоянно шептала что-то.

Он сначала прислушивался, надеясь выловить знакомые слова, но это был совершенно чужой язык.

— Что это ты там шепчешь? — спросил он, когда идти молча стало совсем грустно.

— Заклинания, что должны путь открыть, — с достоинством сказала она.

Рес даже хмыкнул: заклинания. Глупости все это.

— Слыхал я про одних заклинателей, — сказал он. — Давно это было. Подступили к их городу со всех сторон враги, а жители нет, чтобы к обороне готовиться, собрались на главной площади и давай заклинания читать, чтобы врагов тех ветром сдуло. Пока читали, враги стены сломали, в город ворвались и перебили всех.

Леск промолчала, только глазами гневно зыркнула.

«Ага, голубушка, нечего ответить?» — обрадовался Рес и, оглядевшись по сторонам, с улыбкой спросил:

— И что же твои заклинания ничего не открывают? Сколько идем, а все одно — лес вокруг, да дорога под ногами.

— Не каждому дано увидеть путь.

— А-а! Ну конечно! — протянул он с деланным уважением, после чего усмехнулся так, чтобы она увидела.

Некоторое время шли молча. Рес со снисходительной улыбкой поглядывал на Леск. Та шла, сдвинув брови и время от времени открывала рот, будто хотела что-то сказать, но затем опять плотно смыкала губы. Наконец все-таки выдала:

— Значит, в заклинания ты не веришь?

— Не верю.

— А в травы мои веришь?

— Ну, ты сравнила! Травы, это всем известно — целебные.

— Слова тоже целебные бывают, — быстро сказала она. — И силу имеют, и вес.

Он помолчал, прежде чем ответить. С последним не поспоришь — такая в словах сила, что до разрыва сердца довести можно. Он же говорил именно о заклинаниях. Не желая зря пререкаться, Рес только хмыкнул:

— Да, а главное, их может быть много. Вон у тебя мешок какой.

И тут же подумал, что нехорошо получается — Леск тащит всю дорогу свои свитки, а он даже не догадался предложить помощь. Может она оттого и ершистая такая?

— И вообще, — сказал он, пряча за грубостью смущение, — давай-ка я его понесу. А то тебя из-за него и не видно. Катится такой мешок на ножках… по дорожке…

Леск тихо и приятно рассмеялась, с готовностью передала ему мешок. Все еще ощущая неловкость, он вырвался вперед.

Когда совсем стемнело, под ногами зачавкало. Видимо, не заметили развилку и забрели в болото — не помогли заклинания.

— Возвращаемся! — решил Рес.

Развернулись, пошли обратно, вроде бы вышли на твердую почву, но вскоре под ногами снова зачавкало.

Рес еще надеялся выбраться из болота — выйти на дорогу и догнать обоз. Наломал веток с болотных кустов, чтобы сделать факел, но сухое на ощупь дерево горело плохо. Выломал палку подлиннее и прощупывал ей путь перед собой, как слепец. Медленно, а по-другому слишком опасно.

— Может, подождем до утра? — неуверенно предложила Леск.

— Нас ждать не будут! — строго сказал он.

Этого Рес боялся больше всего. Нельзя отрываться от своих, потому что беженцы не куда попало, лишь бы подальше, бегут. Их ведут к границе знающие проводники, которые заранее изучили тайные тропы и, что важнее всего, договорились со служивыми Пахотных равнин и пограничной стражей. А если где случайный разъезд встретится, то у проводников и золото есть, чтобы откупиться, а не хватит золота, так пойдут в ход клинки. Одним словом, прорвемся. А вдвоем — что вдвоем? Одно слово: э-эх!

Радует, что хоть Леск хлопот не доставляет. Держится неплохо, без нытья, хотя конечно заметно, что боится. Если раньше шагала с надменным видом, будто говоря: «Ну раз уж так получилось, пойдем вместе, а вообще-то ты для меня неподходящая компания», — то сейчас держалась к Ресу поближе. Вот только заклинания свои бормочет, не переставая, а они уже один раз сегодня не помогли. Разве что Рес до той развилки отвлек Леск от колдовства.

Они бродили по болоту всю ночь. А когда засерело пасмурное небо, обнаружили, что уже и леса не видно, сплошное болото вокруг. По крайней мере, разобрались, где север, где восток, в какую сторону возвращаться. Но и то непросто вышло — уже видели лес в двух сотнях шагов, а путь все перегораживали топи да промоины глубокие. Даже страшно становилось — как не утонули ночью. Невольно вспомнились заклинания Леск. Неужели и правда они уберегли?

Снова пришлось плутать, как и ночью. Когда вышли все-таки к лесу, то рухнули на траву и уснули. И проспали до следующего утра.

Проснувшись, сгрызли пополам сухарь из мешка Реса, Леск перевязала ему ногу, и пошли искать дорогу. Как ни странно нашли, и даже вышли к той самой развилке, на которой не туда свернули больше суток назад. И следы обоза увидели сразу. Ходко пошли по ним.

То ли от пережитых вместе приключений, то ли еще отчего, но Леск постепенно стала меняться. Пропало это дурацкое высокомерие, которое Реса в ней сначала раздражало, и Рес даже пару раз ловил на себе ее заинтересованные взгляды.

— Из какого ты рода? — неожиданно спросила она.

У Реса мелькнула мысль соврать, приписать себе родственников познаменитее, но не любил он ложь. Затягивает она так, что потом сам не будешь знать, как выбраться. Поэтому сказал, как есть:

— Из безродных я. Мать — война, отца не знаю.

— Это как?

— Да так. Когда в Алмазном княжестве смута случилась два с половиной десятка лет назад, то беженцы оттуда на равнины шли, и люди побережья среди них были. А меня какая-то девочка, из наших, на руках принесла.

— Неужели тебя не взяли в приемыши?!

— Взяли. Приняла меня семья торговцев, но усыновлять не стали, на случай, если настоящие мои родители найдутся. Может, и найдутся еще… Растили, как своего — и грамоте выучили, и сыт-одет был. Не попрекнули ни разу, даже в наследстве у меня доля есть, да только мало там, все больше дочерям приданое.

— Но ты не из круга торговцев, торговцы раньше ушли.

— Да, я из круга мастеров дерева. Это плотники да столяры. Вышло так — я после учебы на верфи подрабатывал, ну и понравилось мне, аж сам захотел в корабелы. Но они учеников со стороны редко берут, а то слишком много желающих. Можно в долю войти, да только для этого, кроме денег, надо опыт мастера по дереву или еще какой, на верфи нужный. А мне все хотелось в корабелы, и, как семнадцать сравнялось, пошел я на заработки, плотничать. Сперва повезло, мост через Стремнину строили, хорошо заработал. А потом все никак денежную работу найти не мог — из-за тонкокостости все. Хотят же плотников поздоровее с виду нанять, то есть, если по правде, причину, чтобы много не платить выискивают. А так-то я жилистый. Ну и пошел я в армейские плотники — там на тонкокостость не смотрят, всех берут, лишь бы знал, как топор держать.

— Армии нужно много плотников? Но ведь сейчас мир.

— Мир, но к войне готовимся. Сперва-то осадные башни ладили мы. Половину времени ладим, а половину — в затылках чешем, зачем это Императору осадные башни? В Холодной степи нет крепостей, в Лунном княжестве крепостцы низенькие, только и есть, что вал с частоколом, в Алмазном сплошь перевалы, по горным тропам башню и разобранной не протянешь. Ну, на Закатных островах крепость есть одна, а башен мы с полсотни настроили. В Империи меднолицых, говорят, крепостей много, да только далековато она. Шесть стран между нами, как-никак. По всему выходило, что башнями, которые мы для имперской армии делали, только и можно штурмовать, что имперские крепости. Вот тогда и пошли разговоры про смуту.

— Это когда? Сколько лет назад?

— Четыре года.

— Я думала, позже. И что, до сих пор башни строят? Сколько их уже?

— Уже не строят. Видать, сообразило начальство армейское, что смысла в башнях нет, и прекратило это дело. Два месяца мы без работы сидели, а деньги получали. Благодать, аж не верится, только в армии такое бывает. Хотя знали мы, что на флот нас переводят. Думали — на верфи, а нет, оказалось, что корабельными плотниками. За неделю только узнали, как отправили нас.

— Так ты был моряком?

— Зачем моряком? Разве не побережник? Тому заплатил, того развеселил, того разжалобил и попал на речную галеру, что по реке Бездонной патрулировала. Не то, что моряки месяцами в походах, с цингой да с голодом в обнимку. А на реке — вот он берег, в любой деревне мясом да вином разжиться можно…

— Вам разрешали пить вино?!

— Не то, чтобы… Капитан, из морских крыс попался, пять раз тонул, в сражениях бывал, от абордажей отбивал корабль. Не то, чтоб строг был, но порядок на судне берег. И правильно дело поставил — дурной работы матросам не придумывал, а учебу устроил — на морских тесаках драться да из лука стрелять заставлял. А кто на тесаках чаще побеждает или из лука метко попадает, тем приплачивал, на берег отпускал чаще. Так вот.

— Но ты ушел с флота?

— Дошел слушок, что галеру с реки на море переводят. Ну и сошел я — срок вышел уже, золота поднакопилось. Хотел уже из плотников в столяры податься, тем боле, что разучились совсем цеховые мастера работать.

— Как — разучились?

— А так и разучились, у простых мужиков стулья-лавки лучше выходят, чем у мастеров из цеха. А у меня — совсем хорошо. Выкупил я сарай старый, обустроил там мастерскую. Уже и заказы первые сделал на совесть, уже и жениться подумывал. А тут прибегает малец, говорит, советник императора указ издал, чтобы всех побережников переселять на Песчаный полуостров, что уходить надо. Это в Медвежьем Колодце было, я там еще и не перезнакомился со всеми тамошними побережниками, в клин не вошел. А вот, не забыли меня, не оставили. А вот и ночевка!

Рес замолчал, устав от длинной речи. Вообще он был не охотник долгие беседы вести, а тут что-то нашло.

Они вышли на полянку со свежими кострищами — здесь явно ночевал обоз. И что самое главное: далеко уйти он не мог — если поспешат, то к следующее ночевке обязательно догонят своих.

— А ты из какого рода? — опять попытался Рес что-нибудь разузнать о спутнице.

— Из собирателей раковин.

Название Ресу ни о чем не сказало — род большой, расселился по всей империи.

— У, — протянул он. — И что, у вас в роду все заклинатели?

Она помедлила с ответом, а затем тихо, и как будто виновато сказала:

— Я не заклинательница, а переписчица. Меня еще в детстве отдали в ученицы к служителям большого хранилища свитков. А потом оказалось, что у меня есть способности к языкам, потому хранители стали обучать меня ремеслу переводчицы.

— Так ты переводила на самом деле?

— И переводила, и списки иноязычных свитков делала — на том же языке. Кроме того, переписываю я чисто и красиво, мало в расход уходит — а потому мне доверили переписывать важные свитки. В том числе и с заклинаниями. А заклинания я знаю потому что, переписывая их, кое-что запомнила. У меня хорошая память.

— Ну так, понятно, память нужна, чтобы язык выучить. Где же сейчас все твои? Почему ты идешь одна?

Она пожала худенькими плечами:

— Не знаю. Нас — переписчиков — всех собрали и сказали, что нужно уходить. А я задержалась — нужно было найти один важный список старой хроники на высоком языке Лунного княжества в вашем хранилище, а хранитель, который знал этот язык, уже ушел. Вот так я и осталась одна, — Леск улыбнулась смущенно и робко, будто говоря: «Да, вот такая я есть — не великая колдунья, какой хотела казаться, а обычная заблудившаяся девчонка с несуразно большим, набитым всякой чепухой мешком».

Лес расступился, и снова открылось болото. Но тут уже путь шел по гати — следы обоза на болотистой почве особенно заметны.

— Да что там такое? — забеспокоился Рес.

Гать обрывалась. Подошли поближе, и стало понятно, что она разрушена. И тоже недавно. Все ясно, беженцы возможную погоню отрезали.

— Я читала про такие гати, — с непонятным спокойствием заговорила Леск. — Их строят ненадежными. Нужно выбить несколько клиньев, и гать… сама расползается.

— В этот раз бросили, — глухо пробормотал Рес.

— Может быть, еще переберемся? — спросила Леск с отчаянной надеждой.

— Попробуем.

Рес вырубил в ближайшем кустарнике два посоха, и беглецы сошли с гати.

Двигались по широкой дуге, потому что в месте, где разрушена гать, была самая трясина. Но и дальше сплошь упирались в топи, не было пути.

* * *

Уже наступил вечер, и багровый диск солнца опускался за подернутую ряской водную пустыню, а они все бродили и бродили, ощупывая посохами дорогу. Внезапно Леск остановилась:

— Давай передохнем.

— Потом отдыхать будем, — хмуро процедил Рес. Ему до тошноты надоело это мерзкое болото. Здесь даже комары не летали. И ветра не было, а воздух казался живым и хищным. Будто затаившееся животное, он ловил влажным губастым ртом каждое твое слово и переваривал в своем отвратительном чреве.

Несмотря на возражение Реса, Леск остановилась.

— Как тут спокойно, — тихо произнесла она, и плотный воздух тут же проглотил ее слова. — Я читала, что где-то за землями Десятого племени есть Черные Топи, откуда человеку невозможно выбраться. Это проклятое место. Чем дольше по нему ходишь, тем сильнее оно сужается, будто веревка на мешке затягивается. В конце концов, тебя со всех сторон обступает трясина, последний островок тверди проваливается, и ты тонешь.

Рес передернул плечами — и без того тошно, а она еще со своими ужасами — и с ухмылкой спросил:

— Ты хоть одну веселую историю знаешь? Что у тебя все так безнадежно? Если ногу поцарапал, то обязательно насмерть, в болоте заблудился — тоже. Тебя, наверное, на праздники вовсе не зовут.

Она возмущенно фыркнула и быстро пошла вперед, спиной выражая обиду. Почесав затылок, Рес хотел крикнуть, чтобы сильно не торопилась, как вдруг Леск ступила на совершенно надежную с виду кочку и тут же начала тонуть. Да так резво, что почти сразу затянуло по пояс. Рес растерялся на мгновение, а потом, ругаясь сквозь зубы, быстро, но осторожно подобрался к ней. Леск смотрела на него дикими от ужаса глазами, тянула руки. Рес вовремя ткнул палкой вниз перед собой, и та ушла глубоко — топь, еще шаг, увяз бы тоже.

— Хватайся! — приказал Рес и протянул палку, но Леск не смогла дотянуться. Трясина затягивала ее так стремительно, что на поверхности уже остались плечи, руки и голова. Реса взяли злость и досада: наверняка ведь дергает ногами, как лягушка, потому и тонет так быстро.

— Ты тише там! — крикнул он, ложась на мох, чтобы распределить свой вес — тогда затягивать не будет. — Не дрыгайся!

— Я и не дрыгаюсь! — прошипела Леск.

Рес ползком подобрался поближе, протянул посох:

— Хватайся!

Ее тонкие, испачканные в бурой жиже руки скользнули по палке и выпустили ее. Проклятье всем богам, палка действительно слишком гладкая, еще и сужается.

— Я не могу! — прошептала Леск с отчаянием.

— Нет, ты можешь! Ну-ка давай живо!

Она попыталась снова и опять выпустила.

— Я не могу… — теперь она уже заплакала.

— Подожди. Соберись. Просто схвати ее и не отпускай.

— Как?!

— Зубами!

По ее лицу скользнула слабая улыбка.

— Сейчас я подберусь.

— Хо… — она поперхнулась водой, которая дошла уже до подбородка и закашлялась.

Ощущая, как поверхность под ним приминается и покачивается, словно спина гигантского животного, Рес подполз еще ближе и засунул посох в воду. Сначала ничего не происходило, потом он ощутил, как что-то тянет.

— Схватилась? — спросил он.

По ее глазам он прочитал «Да». Теперь оставалось вытянуть и ее и себя самого. Отползал пятками вперед, подтягивал палку, снова отползал. Топь равнодушно отпускала добычу, которая не переставала бормотать не то заклинания, не то молитву, не то ругательства.

А как потом ругался Рес! Еще никогда в жизни ни на кого так не орал. Пока собирал хворост и разводил костер — они как раз вышли на сухое место — все припомнил: и рассказы ее, которыми она только неприятности притягивает и что по болоту ходить не умеет. Больше всего свиткам досталось. Леск, низко опустив голову, молча выливала грязь из сапог, и только когда он начинал кричать слишком громко, вздрагивала. Потом встала и, оборвав его на полуслове, сказала: «Я пошла одежду сушить».

И скрылась за невысоким кустарником. Рес посмотрел ей вслед. Мелькнуло желание подсмотреть, как раздевается, но у побережников тонкий слух, не подкрадешься. А Леск еще и гордячка, совсем обозлиться на Реса может.

Эх, все-таки досадно как-то у них все выходит. Немного посидел, глядя на болотные кочки и решил, что свою одежду тоже нужно просушить. Разложил ее на траве, щурясь, посмотрел на стоящее в зените солнце: должна быстро высохнуть.

Он слышал, как шуршит одежда Леск.

— Ты так и не рассказала, откуда у тебя татуировка, — сказал Рес, удобно устраиваясь на траве. По растущей рядом травинке взбирался маленький жучок. Вот он не удержался и, выпустив травинку, упал на землю.

— Я… не знаю, — ответила после недолгого молчания Леск.

— Как так?

— Она всегда была, сколько я себя помню.

— Нет, подожди, — он даже приподнялся. — Пусть была… и не любопытно было, откуда она взялась? Да я бы на твоем месте измучил всех вопросами.

Леск тихо рассмеялась и сказала:

— Я расспрашивала, но никто знал ответа. Потом мать рассказала, что на самом деле я не из их рода. Отец нашел меня в лесу, когда я была совсем маленькой. Они тогда еще сильно удивились, как это меня звери не разорвали…

Она помолчала, а потом совсем тихо добавила:

— Мне всегда казалось, что они меня немного боятся. Наверное, потому и в ученицы отдали, чтобы с глаз долой сбыть. Чужая я им была… несмотря на то, что кроме их, иной семьи не помню и не знаю.

Как Рес и думал, одежда высохла быстро. Услышав, что Леск шуршит тканью, оделся. Все лучше в сухом, чем в мокром, хоть какое оно грязное. Зато грязь затвердела, отвалилась, оставшиеся куски неприятно царапали кожу.

— Ну ты как, готова? — спросил Рес.

— Да.

Леск вышла из-за куста, поправляя поясную сумку. Вроде обычную — из непромокаемой кожи и затягивается туго, в таких носят огниво и трут, чтобы не промокли, но у Леск там явно гораздо больше всякого наложено.

— Ладно, идем дальше, — сухо сказал Рес и, не оборачиваясь, пошел вперед. — Только под ноги смотри. Больше я за тобой по трясине лазать не буду.

Однако так получилось, что на этот раз провалился сам, хотя и дорогу прощупывал. Леск подскочила, протянула посох и кричит:

— Сначала свитки!

Хотел их в воду бросить, но испугался, что тогда его Леск и вытягивать не станет. Поднял над головой мешок и зашвырнул на твердое, а потом и за посох ухватился. Леск с трудом, но вытащила.

Выбравшись, сказал:

— Читай свои заклинания, они, по-моему, помогают. Ночью мы не проваливались.

— Заклинания только для ночи… чтобы находить дорогу во мраке.

— А для дня нету?

— Есть, но я их не помню.

Чтобы обойти разрушенную часть гати, потребовалось полдня. Все же обошли, ходко двинулись дальше. И уже в сумерках вышли к еще одному месту, где гать была не разрушена, но попросту уходила в болото.

— Мы их не догоним, — тихо сказала Леск.

Рес посмотрел на нее, ничего не сказал. Задумался даже: а не двинуться ли еще раз в обход? Темнеет, но им не впервой ночными болотами ходить, заклинания Леск спасут от трясины.

Но тут же вспомнил, как провалился, как обволакивала, затягивала топь. И решил ночевать здесь, на гати.

Разожгли костер, накипятили воды, наполнили фляжки — Леск настояла, говорила, что от сырой болотной воды заболеть можно. Сварили тюрю из последних сухарей и собранных на болоте улиток, испекли на углях корень камыша. Леск сидела молча, сосредоточенно глядя на костер, и в его бликах глаза ее казались очень темными. Рес вспомнил про татуировку.

— Скажи, а ты совсем не помнишь, как в том лесу очутилась?

По тому как Леск нахмурила брови, он понял, что вопрос ей неприятен.

— Совсем, — угрюмо сказала она.

— Понятно… — он подумал, что в ее рассказах всегда есть белые места, которые сложно объяснить. Взять, например, историю про то, как она отстала от других переписчиков. Ладно бы убежала с пустыми руками, но унесла мешок со свитками, которыми очень дорожит, значит, там важное что написано. И получается, никто из старших не проследил, как идут сборы. Все просто ушли и бросили важные свитки? Нет, так не бывает.

Когда он высказал свои соображения вслух, Леск как-то вся съежилась, некоторое время молчала, кусая нижнюю губу, а потом, не глядя в сторону Реса, начала рассказ:

— Это случилось два дня назад. Я была в хранилище — искала один важный свиток, — как вдруг услышала наверху шум. Хранилище у нас глубоко под землей, и обычно звуки сверху в него не проникают, тут же было ясно слышно, как что-то грохочет. Я уже собралась пойти посмотреть, в чем дело, открыла дверь, как вдруг услышала странный шелест. Будто по коридору ползет большая змея. И тут со мной случилось что-то странное, словно бы столбняк напал: все слышу и вижу, а пошевелиться не могу. Ни рук ни ног не чувствую и шея не поворачивается. Хотела закричать, но не смогла… будто горло смолой залили. Тут шелест приблизился, и я увидела, что по коридору ползет огромная черная гадина: тело гибкое, длинное, лапки короткие, с человеческими пальцами, а глаза огромные, зеленые и светятся. И злость в них такая… словами не передать, видеть нужно. Будто все ненависть мира в одном взгляде.

Не знаю, что бы со мной было, как вдруг слышу мужские голоса и шаги. Гадина тоже услышала, отвернулась от меня и поползла назад. Я же в тот же миг почувствовала, как морок сходит, снова стала ощущать руки и ноги. Я побежала обратно в хранилище, закрыла дверь на засов, заложила поленом — там очаг был. Слышу, в коридоре крики охранников, лязг и скрежет мечей, как будто бьют по камню. Я схватила мешок, кинулась к столу. Стала складывать в него все свитки, какие были. Набрала больше половины мешка, когда из коридора услышала крики, потом хрипы.

Потом все смолкло, и тут же в дверь ударило так, что она содрогнулась, и полено затрещало. А ведь дверь и засов делали прочными, чтобы могли выдержать малый армейский таран.

Я собрала последние свитки и побежала к потайной двери в подземный ход, он тянется насквозь через весь город и выходит далеко за стенами, в овражке.

Она замолчала, обхватив себя за вздрагивающие плечи, будто мерзла. Рес снял куртку и, укутав ее, сел рядом. Она доверчиво прижалась к нему, и замерла тихонько всхлипывая.

А с утра Леск как будто пожалела о своей откровенности и доверчивости — заспорила, с какой стороны обходить топь, слева или справа. Ресу казалось, что справа посуше и потверже, а Леск припомнила древний-предревний свиток, где советовали, если можно, все слева обходить, по солнцу — это, якобы, приманит удачу.

Рес доказывал:

— Плывет корабль, впереди остров, справа глубина, слева мель. Чего ему слева-то обплывать?

— Если известно, что слева мель…

— А если неизвестно? Мель-то с любой стороны может быть. Смотря, с какой стороны к острову подплывешь, даже. А у нас тут справа явственно суше.

— Не обязательно. Возможно, там скрытые топи, как вчера.

— Тогда — как хочешь. Хочешь — слева иди, а я так пойду. Свитки твои тебе оставить?

Обход не потребовался, гать была просто притоплена, прикрыта водой. Однако неожиданно привела к зарослям камышей, совершенно нетронутым — не проходили здесь беженцы.

— Должно быть, на гати развилка была под водой, — хмуро предположила Леск. — Я слышала, как проводники обсуждали, куда сворачивать на болоте. А они влево хотели! Я же говорила! Так бы мы к левой ветке вышли!

— Может, они вообще утопли, — огрызнулся Рес.

— Как-то у тебя все безнадежно, — ядовито припомнила она его собственные слова.

Сейчас шутка уже не показалась такой уж удачной.

Оставалось признать, что беженцы ушли слишком далеко, не настигнуть их. Даже если идти день и ночь. А ведь они уже могли переправиться через Стремнину. Это значит, что Рес и Леск не просто отстали, они отбились. Мало того, заблудились.

— Надо поискать развилку, — упрашивала Леск.

— Нет. Отбились мы от своих, сами по себе теперь. Надо выбираться из болота.

Боялся, что Леск заплачет. Но она удержалась, только снова начала бормотать заклинания.

Не так просто оказалось из болота выбраться, потому что Рес не знал, где проходит гать. Все посохами путь прощупывали, и несколько раз в настоящих тупиках оказывались.

И опять бродили до темноты, под вечер уже не дорогу, а хоть какое сухое место искали. Не нашли, пришлось Ресу нарубить камыша и сложить кучей, чтобы получился островок. Ночевали сидя, оперевшись спиной о спину. Как ни странно, выспались, причем Рес уснул первым.

А утром в свете зари увидели верхушки деревьев в какой-то полусотне шагов. И трясин больше не встретилось.

Выбрались на берег, разожгли костер. Первой решилась заговорить Леск:

— Надо пробираться к границе. Тайную тропу мы уже не найдем, придется так, по дорогам.

— В нас сразу распознают людей побережья. Как ты собираешься цвет глаз скрыть?

Но Леск порылась в поясной сумке, вытащила глиняный пузырек:

— Это трава-красавка, глаза станут темными. И надо поискать что-нибудь, чтобы подкрасить кожу.

— Хорошо. Похоже, другого выхода нет.

Идти лесом оказалось много приятнее, чем брести по болоту — под ногами твердь, в дырявом сапоге не хлюпает, деревья прикрывают от солнца, птички поют. Вот только страшнее в лесу, потому что можно людей встретить.

В первом же ручье Рес и Леск по очереди выстирали одежду, Рес к тому же придумал подбить куртки травой, чтобы скрыть тонкокостость. Приучались, поглядывая друг на друга, идти ссутулившись и чуть враскоряку — как крестьяне ходят. Даже нашли в лесу, чем подкрасить кожу — недозрелый дикий орех. Со смуглыми лицами, черными глазами и темными волосами можно надеяться, что сойдут за южан. К тому же Рес немного знал южанский язык — от гребцов на галере нахватался, а Леск так и в совершенстве на нем говорила.

Поужинали собранными за день грибами, переночевали. И с утра закапали в глаза настой красавки, натерли лица и руки ореховым соком — потому что Рес видел зарубку на дереве.

Хорошо, был настороже и обратил внимание на дальний крик сороки. Прислушались и уловили собачье тявканье, пока что тоже далекое.

Рес схватил котомку:

— Уходим по ручью!

— Подожди… — Леск торопливо рылась в напоясной сумке. Вытащила полотняный мешочек с угольной пометкой: — Пряная трава!

Быстро рассыпали несколько щепотей и вступили в воду. Холодная струйка опять просочилась в сапог через дырку в подошве.

Побрели вверх, прислушивались. Доносилось все то же тявканье, треск сухих веток — раскатистый, под тяжелым кем-то, скорее всего — под копытами лошадей. И даже несомненное бряцанье оружия.

Нет, это не простые охотники или лесорубы, это охотники на людей, разъезд.

Ручей тек по дну небольшого оврага, сильно заросшего — приходилось продираться сквозь ветки. Аккуратно, чтобы не сломать, следов лишних не оставить.

Рес увидел то, что нужно: достаточно низкая толстая ветка. Отдал котомку Леск, осторожно, чтобы не ободрать кору, ухватился, подтянулся и перекинул ногу. Леск молча протянула ему поклажу.

Когда повесил мешки на сук, хотел спуститься, чтобы помочь Леск, но она сама забралась на ветку и уже лезла навстречу с беличьей ловкостью. И следов не оставляла.

Забрались повыше и устроились в гуще листвы. Все также прислушивались — донеслось, как громко заскулила собака, видать пряной травы вдохнула. Потом ругань послышалась, голос молодой, звонкий.

Беглецы замерли, Леск взялась, было, что-то бормотать, но, к счастью, замолкла.

Приближались хлюпающие шаги и размеренный конский топот, как будто с разных направлений. Медленно приближались, от этого только страшнее было. Ясно же, что ищут что-то, высматривают.

Появились всадники, четверо ехали по одной стороне оврага — передний вел в поводу оседланную лошадь, — пятеро по другой. Серые кафтаны, кривые мечи в деревянных ножнах, дваждыизогнутые луки, короткие пики, круглые щиты — легкая конница. Хорошо, что не егеря.

Служивые внимательно всматривались в землю, видимо, выискивали следы.

И плещущие шаги разъяснились — по ручью шел десятый служивый, тоже следы на берегах высматривал. Рядом с ним бежала лохматая собака, до сих пор чихала и поскуливала.

К большой удаче беглецов, служивые так и не додумались смотреть наверх, даже там, где толстые ветки низко над ручьем. Егеря бы додумались обязательно. А эти — проехали и скоро скрылись за стволами.

Беглецы еще долго вслушивались, как удаляются стук копыт, бряцанье мечей, хлюпанье сапог в ручье. Не сразу решились спуститься.

Потом было непонятно куда идти — конники уехали на северо-восток, и беглецам туда надо. Но не возвращаться же к болоту.

Решили идти на север.

Вскоре встретились еще зарубки на деревьях. Потом и пеньки начали попадаться, кострища, другие следы людей. А там и на дорогу вышли — малую, немощеную.

Подправили траву под куртками, рассмотрели друг друга — ровно ли закрашены лица.

Рес увидел следы на земле:

— Похоже, селение там. Видишь этот след? Вышел человек из леса, повернул туда.

— А нам нужно в селение? Оно на западе, а нам на восток.

— Не в лесу же сидеть, видишь, конники с собаками ищут нас, — рассудил Рес, выходя на дорогу. — На всех собак пряной травы не хватит. Мне думается, нам в открытую, не таясь пробираться даже и сподручнее. Сперва, конечно, издали глянем. А в селении конями разживемся, припасами. Ты как, верхом ездишь?

— Конечно! Я же переписчица!

Рес скрыл недоумение:

— Ну да, хранилища свитков нынче большие, с одного края в другой только на коне и успеешь, чтобы в дороге не ночевать.

Леск сдержанно усмехнулась:

— Старые переписчики могут годами работать в одном хранилище. А тех, кто помоложе, отправляют в другие хранилища, чтобы сделать списки с тамошних свитков.

— А чего не попросить, чтобы там сами переписали, что надо, а потом передали с оказией? Не доверяете чужим переписчикам?

— Не доверяют. Кроме того, не хотят платить за их работу. И без того доступ в иные хранилища весьма недешев.

— Стало быть, пришлось тебе поездить?

— Пришлось. От Алмазного княжества до Закатных островов бывала.

Рес поневоле заподозрил, что его спутница не только переписчица, еще причастна к неким тайным и темным делам: разъезжает по всей Империи, знает много языков, в их числе редкие, память у Леск крепкая. Наверняка передавала тайные сообщения, возможно, и сама не знала точно, во что вмешивается.

Шли все также настороженно, потому, заслышав далекий топот копыт и скрип телеги, метнулись в кусты.

Леск сразу зашептала какое-то особенно яростное заклинание и стала рисовать пальцами в воздухе загадочные знаки, но Рес пихнул ее в бок. Надоела! Она зыркнула на него серыми глазищами, но шептать перестала. Только обветренные губы беззвучно шевелились.

Сперва из леса появилась лошадь, потом телега, а на ней двое крестьян, по черным волосам и мощному сложению — люди рек, хотя один слишком остролицый, может быть и полукровка. Правил другой мужик, толстый, основательный.

Когда проезжали мимо места, где укрылись Рес и Леск, раздался треск, и у телеги отвалилось колесо. Редкостное невезение, так бы проехали себе трехречники, а теперь неведомо, сколько беглецам в траве таиться, пока крестьяне ось не починят. А может не в везении дело, может это Леск наколдовала. Только зачем ей? Ошиблась в заклинаниях? Спросить бы, сказать бы, что хватит колдовства, да крестьяне могут услышать. Впрочем, она и сама замолчала.

Леск тронула Реса за рукав, и когда он обернулся, указала на телегу. Рогожа сползла на бок, и стало видно, что под ней лежит женщина в крестьянской одежде. Глаза завязаны серой тряпкой, длинные черные волосы спутались, а давно нестиранная рубаха задралась, обнажив худые ноги. Женщина не шевелилась.

— Ы-ий-йй, — запричитал остролицый, поднимаясь с земли и осматривая колесо. — Вот беда, так беда! Чего же мы делать дальше будем?

— Починим и дальше поедем, — сердито осадил его толстяк.

Подойдя к колесу, он, кряхтя, наклонился, поднял его, покатил к телеге.

Остролицый, между тем, торопливо накрыл женщину рогожей и вполголоса произнес:

— Говорил тебе, брат, добром это не кончится! Не жили богато, нечего надеяться. Давай по-человечески похороним Аксоль и не будем души свои чернить.

— Не будем души чернить! — передразнил толстяк. — Поздненько же ты каяться взялся! Думать надо было, когда в сарайку ее зазывал, да удавку на шее затягивал…

— Врешь! — вскрикнул остролицый. — Я не затягивал, а только тебе подавал. И потом, а вдруг родичи ее шум поднимут? Аксоль хоть и блаженная, но все-таки не чужая им была! Как искать начнут, да на нас выйдут?

— Не зови беду, постылый! С чего бы им на нас выйти? Никто не видел, как ты Аксоль в сарайку зазывал, а что пропала, так я ее плат и кушак на берегу оставил. Все так и решат, что пошла дура купаться, да потонула. Ты лучше думай о том, сколько нам золота заплатят, когда мы ее как побережницу сдадим.

— Думаешь, заплатят, не обманут? Эти служивые из равнинников, жадные, стало быть.

— Не обманут. Это ж самого Императора указ, чтобы за побережников награду выплачивать, за живых или мертвых. Против Императора служивые не пойдут.

— И зачем я только рассказал тебе про награду? — поежился остролицый.

— Не ной, а лучше поищи какую жердь да чурбак к ней, — приказал толстяк. — Надо скорее телегу приподнять, да колесо на место приделать. А то наберут сколько надо побережников, и будем с этой мертвячкой мыкаться.

Остролицый потерянно посмотрел по сторонам. Было заметно, что углубляться в лес ему совсем не хочется.

— А коли не поверят нам, что побережницу привезли? — опять занудил он.

— Как не поверят, — прокряхтел толстяк, пытаясь в одиночку приладить колесо. — Побережников узнать можно по тонкокосности, волосам черным и белым глазам. Глаза я выколол ей, волосы у ней завсегда черные были. А уж тонкокостнее Асколь во всей округе не сыщешь, — он хохотнул.

В этот момент колесо отскочило и ударило его по ноге.

— Ай! — толстяк повернул к брату побагровевшее лицо и заорал: — Я тебя куда отправил? Ну-ка живо ищи чурбан!

— Где я его найду? — поежился он.

— В лесу, дурак!

Увидев, что остролицый так и топчется на месте, он рыкнул:

— Ты, Шило, меня не зли, а то доведешь — я и тебя за побережника выдам.

— У меня глаза не белые, — быстро ответил тот.

— А вот я их и тебе выколю, и все сразу поверят, — усмехнулся толстяк, и по его тяжелому, угрюмому взгляду невозможно было понять, шутит он или нет.

Похоже, остролицый тоже не захотел проверять. Только нервно усмехнулся и засеменил прямо к Ресу и Леск. Беглецы переглянулись.

— Ну, где же твой оградительный круг? — шепнул Рес.

Леск растерянно потерла нос и, прошептав какое-то заклинание, щелкнула в сторону остролицего пальцами.

Тот продолжал топать, как ни в чем не бывало. Рес медленно вытянул из ножен тесак.

— Сейчас… — шепнула Леск, — как же там было… имсиль… нет… а, вот!

Она снова что-то прошептала и щелкнула пальцами.

В тот же миг на месте, где только что стоял остролицый, взметнулся вверх огненный столб, опалил нижние ветви деревьев и выжег вокруг траву. Толстяк заорал дурниной, отскочил и, запутавшись в брошенных на землю вожжах, упал. А лошадь тем временем испуганно заржала, встала на дыбы и рванула с места, понесла. Перекошенная телега пошла юзом. Толстяк подхватился, было, но вожжи подсекли ему ноги, и он снова рухнул. Его поволокло рядом с телегой, бедолага громко орал и все пытался откатиться, чтобы не попасть под колесо.

Когда крик толстяка затих вдалеке, Рес и Леск вышли на дорогу. Об остролицем напоминала только выжженная трава, о толстяке — капли крови на дороге. И вроде не за что жалеть этих двоих, а все равно на душе стало темно. Рес украдкой взглянул на Леск: она была хмурой и подавленной, похоже, ее тоже не обрадовала смерть крестьян.

— Это ты наколдовала? — хрипло спросил Рес.

Леск растерянно молчала. Потом, тоже хрипло, выдавила:

— Я читала ограждающие заклинания, а не огненные. Может, это было что-то другое?

Рес посмотрел на черное пятно:

— На сухую грозу похоже…

И тут же понял, что с виду выгоревшее место смутно напоминает татуировку на груди Леск. Вздохнул:

— Да только не бывает такого: сперва ось прямо напротив нас сломалась, потом молния без дождя прямо в нашего врага… в опасного для нас человека… Так, ты больше не колдуй. Разве в крайнем случае совсем. И то подумай.

Леск сглотнула, торопливо кивнула несколько раз, соглашаясь.

— Идем отсюда, — решил Рес. — Наверняка служивые и молнию эту видели, и крики могли услыхать. А телега-то прямо к кордону пошла наверняка, раз крестьяне везли эту Аксоль служивым.

Правда, не совсем понятно, почему кордон на восток от селения, вроде бы лучше на западе ставить, на въезде. Должно быть, здесь легче патрулировать лес, потому что болото подходит близко к дороге.

— И что же это за был указ? — тихо спросила Леск.

Рес вздохнул:

— Да понятно, что за указ, награду за нас назначили. Раньше крестьянам все равно было, что мимо них побережники целыми обозами из империи сбегают, и даже служивым было все равно, если им прямого приказа не отдавали. А теперь все наших ловить кинутся. Уже не пройдешь так просто. Только припозднился Император с указом, почти все сбежали уже.

— Думаешь?

— А как же? Обоз-то наш с самого Каменного мыса шел, а мы в Медвежьем Колодце дожидались по схронам, чтобы вместе с ним идти. Потому как в обозе бойцов не хватало. Кроме того, если бы за нами еще какой обоз шел, не стали бы наши гать разваливать. Последние мы.

Глава 2

Когда через пару тысяч шагов услышали недовольные голоса, поначалу сошли в кусты. Но голосов всего три, по говору — крестьяне.

Рес вздохнул и вышел на дорогу, Леск хотела его удержать. Передумала. Если в беглецах легко разглядеть побережников, то лучше узнать это прямо сейчас, пусть всего трое разглядят.

— Только ты спокойно себя веди, зря на них не пялься, — распоряжался Рес. — Поздороваемся, может, я спрошу чего, и дальше пойдем. А ты молчи лучше. И колдовать не надо — ежели чего, у меня свое колдовство есть, верное, — и похлопал по рукояти тесака.

Беглецы ступали тихо, крестьяне же топали и шаркали, потому, когда увидели Реса и Леск, замерли.

Крепкие, кряжистые мужики, хотя одеты-обуты бедно. В руках у одного, конопатого, корявая дубинка, у двух других — колья.

Беглецы шли, не сбавляя шаг, Рес хотел вежливо поздороваться, но конопатый вдруг поднял дубинку и, с горящими радостной жадностью глазами, бросился вперед.

Рес выхватил тесак, выступил навстречу. Успел заметить, что Леск достала нож, и держит его у бедра, стоя вполоборота — готова защищаться.

Конопатый ударил с мощным, из-за головы, замахом, целился как будто и не в голову, а в плечо, что ли. Рес «слил» дубинку по тесаку и хлестко ударил конопатого обухом по переносице, навстречу. Противник рухнул без сознания, а Рес, поигрывая клинком, мягко двинулся к двум другим крестьянам, на лицах которых недоумение сменилось испугом. Один из них, толстый и плешивый, выступил вперед, неумело — медленно, размашисто и слишком ритмично — раскручивая кол перед собой. Чего это он удумал — на палках против побережника? Да еще и сам ничего не умеет — Рес легко попал в ритм и шлепнул плоскостью тесака по сжимающим кол пальцам. Кол улетел в кусты, крестьянин взвыл от боли, согнулся, а Рес двинул его в лоб дужкой — не сильно, чтобы только повалить. Третий крестьянин бросил свое горе-оружие и убежал — да не по дороге, а в лес.

Рес склонился над упавшим, занес тесак:

— Чего это вы удумали, дурни?

Крестьянин сглотнул, моргнул два раза, перевел взгляд с тесака на лицо Реса. Видимо, уже со смертью здоровался, а этот страшный человек со страшным оружием пока что никого убивать не думает, только вопросы спрашивает.

— Ну! — подогнал Рес. — Чего на путников кидаетесь?

— Это не я, это Глоб! — пробубнил крестьянин.

Видимо, Глоб — это тот, с дубинкой.

— А Глоб чего удумал?! — прикрикнул Рес. — Да и вообще, чего вы по лесу с дрекольем да дубьем?

— Так побережников ловим!

— А мы при чем? Или не знаете, как побережника отличить?

— Да это Глоб все, не знаю, чего он! А мы-то знаем, что у побережников глаза белые.

Рес спрятал тесак в ножны:

— Сдать бы вас, дурней, стражникам за разбой. Поразвлечетесь в холодной, потом в петлях спляшете.

Крестьянин сел, потер свежую шишку на лбу. Посмотрел на ножны с тесаком. Неуверенно улыбнулся.

— И зачем побережники тебе? Солить их будешь на зиму, или как? — насмехался Рес. Он догадывался, что услышит в ответ.

— Так награду ж за них обещали. Что за живых, что за мертвых, сам Император указал.

— А ты что ж, с колом хотел побережника одолеть?

— Так жидковаты ж они! На кулаках или в борьбе потешной не сравнятся с нами… или с вами, южанами.

Рес мог поспорить, но надо ли? Может, пускай эти дурни как можно меньше знают про людей побережья? Решил все же сказать правду, припугнуть селян:

— Потешная борьба это когда голыми, и маслом мажутся? У нас ее благородной борьбой зовут. Конечно, побережники в ней проигрывают, потому как и взаправду жидковаты. Но есть и рыбацкая борьба, когда в куртках из грубого полотна. Так в рыбацкой борьбе побережники на равных, потому как ловкостью да умением берут. Оно нужнее силы в рыбацкой борьбе. И кулаки у побережников легковаты, а все равно в кулачных боях они побеждают — увертливостью берут и бьют точно. А на палках или ножах побережникам вовсе равных нет. И на клинках неплохо машутся, и стреляют лихо.

— Это они нарочно напридумывали борьбу свою рыбацкую и все такое. По-честному одолеть не могут, так подлостью берут, — цедил плешивый, отряхиваясь.

— Так и есть, — важно согласился Рес, ему даже польстило. — А не страшно тебе за ними гоняться? Отомстить же могут.

— Отомстить? Да как, если я их страже сдам?

Рес тяжело уставился на крестьянина. Со вздохом просветил:

— У них порука. Клин за клин, круг за круг, а дороги и вовсе перепутаны. Вот сдашь ты побережника, а у них не родичи, так друзья, и уже сейчас за границей. И при золоте все — наймут лихих людей, отомстить чтобы. Хорошо, тебя одного на нож посадят, а то — все селение ваше сравняют. Подлый же народ.

Крестьянин, который уже стоял на ногах, снова сел. Мощно заскреб в затылке.

Рес хотел порасспросить его, что впереди за селение, есть ли там стража. Но подошедшая Леск тихо цикнула зубами, и Рес, подумав, решил, что расспросы будут выглядеть подозрительно. Обычно-то путники знают, куда идут.

Крестьянин все же встал, пошел приводить в сознание Глоба — похлопал по щекам, и тот со стоном очнулся. Рес был настороже — вдруг Глоб как-то разглядел в беглецах побережников, потому и бросился. Но на вопрос плешивого:

— Ты чего на южан-то бросился? Разве они побережники? — Глоб замямлил что-то невразумительное. Потом неуклюже попросил прощения, признал себя дурнем. Так, видите ли, хотел наловить побережников — уже и награду мысленно потратил, — что бросился на первых встречных путников.

Рес и Леск пошли дальше. В подлеске явственно зашуршало, Рес, осторожно скосив глаза, разглядел третьего крестьянина — все же вернулся посмотреть, что происходит.

— Я думала, ты их убьешь, — с явным облегчением, что ошиблась, сказала Леск.

— А смысл? Чтобы за нами еще и как за убийцами гнались? Ты же видела, только этот Глоб на нас кинулся, остальные двое не распознали в нас побережников. Только зря ты за нож схватилась, у южан женщины сражаться не умеют.

— Южане разные, на юге живут десятки народов. У некоторых женщинам действительно запрещено прикасаться к оружию, но не у всех.

— Это ты в свитках вычитала?

— Не только.

А она очень хорошо держалась. Страшно ей было, как и Ресу впрочем, но сохраняла спокойствие. Дела-то неважны у беглецов — от обоза отбились, служивые даже в этой глухомани ловят побережников, еще и крестьяне присоединились к ловле. Рядом смерть, тут бы многие крепкие мужики от страха задергались, а Леск как будто и не боится почти.

Скоро лес закончился, потянулись поля, впереди виднелся островок зелени и вились дымки — окруженное садами селение. А хлеб-то в полях дозрел, убирать пора, пока не осыпался, почему никого не видно? Праздник у них, что ли?

Все же некоторые делянки убраны, хлеб увязан в снопы. А на одной даже работники нашлись — двое молодых крестьян в одних только набедренных повязках, широких шляпах из коры и деревянных туфлях косили хлеб особыми маленькими косами. Похожи между собой, видимо братья.

Рес вежливо поздоровался, спросил:

— Чего урожай-то не убирают?

— А побережников лесами ловят! Как указ услышали, так в лес и кинулись всем Заболотьем, староста первый.

— А вы чего?

— А, пустое это, чего у нас побережникам-то идти, через Заболотье? Они южнее пойдут или, может, болотами, там гати есть тайные. Да и поздно уже. Когда у них исход начался? Разбежались уже, разве кто отстал. Да и не по-людски как-то, людей ловить. Пусть их служивые ловят, вон их сколь нагнали. А тут хлеб надо убирать и взаправду. Мы-то свою ниву убрали, уже и на ток жены возят, а это подбатрачиваем у Гутара за два снопа, пока он побережников в лесу ищет.

Услышав про два снопа, Леск удивленно хмыкнула — обычно батракам платят один сноп.

Рес посомневался, и все-таки решил расспросить:

— А чего сюда служивых прислали, если здесь побережники не пойдут?

— А их не так, чтобы много, три разъезда, один на дороге в кордоне стоит, два других по лесам с собаками патрулируют. Да и не егеря они, серокафтанники. Егеря в других местах стоят, где взаправду побережники могут идти.

Хотелось порасспросить говорливого селянина еще, но смущал второй, молчаливый — стоял, опираясь на косу, смотрел хмуро.

Рес решил, что и так узнал много: селение называется Заболотье, легкой конницы в этих местах три разъезда, крестьяне знают про тайные гати на болотах, и относительно императорского указа подтвердилось. Все же спросил, есть ли в Заболотье дом для странников — и крестьянин объяснил, да так, что захочешь, не заблудишься. Не только все до единой приметы, по которым надо сворачивать, но и признаки, что свернули неправильно, сообщил. А потом добавил, что дом для странников сейчас переполнен мелкими купцами, потому что на восток от селения кордон служивых, которые побережников ловят, но и не только, могут товар разворошить и попортить, могут выручку отобрать — и не докажешь ничего. И насоветовал, у кого еще в селении можно заночевать.

Второй крестьянин давно уже вернулся к косьбе.

Рес хотел, было, расспросить про лошадей, однако решил, что достаточно.

Двинулись дальше. Еще раз напомнил Леск, чтобы зря не разговаривала, она не возразила.

Вошли в селение. Обычные для Трехречья бревенчатые жилища прячутся в зелени садов. Да, пустовато, в основном попадаются женщины — с красными платками на головах и кушаками на поясах, метут землю длинными рубахами. А мужики, стало быть, в лесах.

На одном плетне висел огромный деревянный сапог — так у народа рек обозначаются мастерские башмачников. Рес смело вошел во двор, постучал в дверь, крикнул:

— Здесь сапоги чинят?

Открыла немолодая женщина:

— Чинят, когда дома. А сейчас в лесу все чинильщики. Готовые сапоги продать могу, если найдутся по ноге тебе. У нас даже по новым обычаям пошитые есть — левый с правым разные, то бишь один для левой ноги, а другой для правой. Вот, гляди. Если не на ту ногу перепутать, то далеко не загуляешь, а если верно надеть, тогда будто вовсе без сапог.

Сапоги пришлись впору, хотя смотрелись не очень. Рес посомневался, спросил, сколько стоят. Начал, было, цену сбивать, но женщина торговалась очень неуверенно — видимо, не умела, — и Рес не стал напирать, нечестно это. Да и женщина от расстройства, что продешевила, может беглецам навредить. Или муж ее.

Упрятали старые сапоги в мешок, чтобы потом зарыть в укромном месте, и отправились в дом для странников — может, и хорош совет крестьянина ночевать у обычных жителей, но, пожалуй, будет слишком приметно.

Дом для странников оказался заодно кабаком, и вправду переполненным — лошади привязаны под временным навесом, стало быть, в конюшне места нет.

Предчувствуя, что все же придется искать ночевку в другом месте, Рес заговорил с хозяйкой — хозяин тоже был в лесу. Но пустая комната нашлась, предпоследняя. Откуда тогда лишние лошади?

Едва принесли ужин — кашу с салом и ягодное вино, — к беглецам подсел смуглокожий человек и затараторил на языке южан, Рес понимал через слово, а отвечать и не рискнул бы. Выручила Леск — говорила свободно, сама что-то спрашивала. Насколько понял Рес, южанин обрадовался, увидев соплеменников, расспрашивает, кто они и откуда, о себе рассказывает, сетует, что с торговлей сложности — южные товары в Трехречье покупают охотно, но отсюда на юг везти нечего, кроме мехов, да и те северянам нужнее. Пустая ходка получается. А Леск еще и не соглашалась, говорила про какие-то медные самородки и даже убедила торговца. А может из вежливости спорить не стал — южане, они такие.

А Рес распознал на соседней лавке торговца лошадьми — вот откуда они лишние под навесом. Подсел, стал осторожно расспрашивать. И вскоре уже торговался за пару степняцких коней. Такие и нужны беглецам — выносливые, неприхотливые, приспособленные для дальних переходов.

Торговец, едва первый раз сбросил цену, оборвал торговлю:

— Чего сейчас по темноте-то перекидываться? С утра выберешь, и по рукам ударим. А сами-то вы откуда, что за товар? А то южане что-то меньше торговать стали.

Рес принялся пересказывать только что услышанные жалобы южного торговца:

— А чем торговать-то? Вот привезли мы ткани, вино, кожу выделанную, рыбу сушеную, продали. А обратно чего везти такого, чтобы у нас на юге не было? Или чтобы лучше нашего, или дешевле? Из Трехречья хоть лошадей тяжеловозных можно перегонять, мед в бочках, из восточных городов — железо, с северо-запада соль, а из-за Стремнины чего? Меха, которыми воз не загрузишь, да и не нужны они на юге особо. Выходит, только золото да серебро из ходки везу, даже возы с лошадями продал. И то: вино здесь выпьют, из тканей одежи нашьют да сносят же, новое везти надо. А золоту сносу нет, потеряет разве кто, и все равно ж найдут. Выходит, что на юге золота все больше, на севере все меньше. Потому цены растут на юге, а если по правде — золото дешевеет.

Тут же еще один торговец встрял — не южанин, из озерного народа, судя по одежде и рыжим волосам, но тоже, как оказалось, с юга:

— А еще кордоны эти, что побережников ловят. Я с Каменного мыса масло вез на равнины, так едва серебра хватило на каждом кордоне откупаться — все норовили в бочки заглянуть, не прячутся ли там побережники. Хорошо, не решился через лес объезжать кордоны, а то один попутчик мой объехал, а его лесной разъезд по следам нагнал, так и вовсе половину товара отобрали. Вино он вез. И задержки эти сплошные, так бы уже давно обернулся, на юге уже был бы. А там же от побережников сколько всего осталось — дома, мастерские, земли, скотина, корабли даже, и все по дешевке с торгов идет. Только успевай делить. Я теперь не успею. Уже и здесь бы все масло продал, да кому?

— И корабли остались? — удивился торговец лошадьми. — Чего ж они на кораблях своих не сбежали?

— А потому что флот имперский все море патрулирует, что и не проскочишь на купеческом корабле. На быстроходном боте можно, на рыбацких тоже легко — им против ветра ходить проще.

— Не так было, — возразил еще один торговец — седой, но еще крепкий старик. — Побережники в круги собирались, по ремеслам. За рыбацкие и быстроходные суда круг моряков отвечал, а за купеческие — купеческий круг. Так моряки у них решили морем уходить, купцы сушей. У побережников даже разбойный круг есть. И даже круг убийц.

Рес знал, что на самом деле побережники не использовали для бегства только те корабли, до которых стража добралась раньше, еще в портах. А проскочить мимо императорского флота на самом деле просто — всего лишь ночью без огней. Главное вырваться в открытый океан, а там можно имперцев не бояться. Что касается круга убийц и разбойного, то не было их. Иногда сами побережники в шутку называли разбойниками круг наемников — и вот, пошла слава.

— У них не только круги были, — рассуждал озерник, — еще клинья и дороги. Клинья, это если побережники рядом жили, то в клин соединялись, в каждом селении клин был, а то и больше. А дороги — это между родственниками. Порой, так на разных концах империи побережники одной дороги жили, а то и в разных странах.

Рес слушал разговоры о своем народе молча. Ему с самого начала любопытно было, как другие относятся к изгнанию побережников. Видел, что цеховые мастера рады — они и раньше на побережников косо смотрели. А купцам и крестьянам оказалось все равно, даже не прочь поживиться за счет изгнанных. Лучше бы ненавидели. Впрочем, еще возненавидят — гонения на людей побережья в империи не вечны, как и сама империя, рано или поздно вернутся потомки изгнанников, а дома и земли их предков заняты. Даже если не потребуют вернуть свое, все равно новые хозяева возненавидят побережников. Бывало уже такое, не раз бывало, и с народом побережья тоже.

Вдруг разговоры в кабаке стихли, все обернулись к дверям — вошли, побрякивая кривыми мечами, четверо серокафтанников. Трое — с нашивками десятников, один — совсем молодой, должно быть за прислужника.

— Ну что, купчишки, собрали серебришко? — громко спросил вислоусый десятник со шрамами на лбу, левой щеке и справа на подбородке. Двое других десятников были похожи между собой — высокие, плечистые, русоволосые, с бородками клинышком.

Толстый купец-южанин встал, с достоинством подошел к вислоусому, протянул объемистый кошель.

Десятник взял кошель, подбросил — внутри звякнуло — и, ни слова не говоря, отправился к ближайшему пустому столу.

Серокафтанники расселись на лавках, вислоусый развязал кошель, высыпал на стол горку серебряных колец и дисков — даже и золотые чешуйки поблескивали — разделил на три кучки. И десятники принялись считать деньги.

Вот, почему купцы задерживаются — им скинуться надо было, а то служивым лень каждого купца по отдельности тормошить. Ну и другой смысл есть — десятка, что стоит в кордоне, берет дань с тех, кто на дороге проезжает, а две других десятки, что в разъездах, только с тех, кого в лесу поймают, это гораздо меньше выходит. Но разъезды кордону нужны, чтобы купцы его через лес не обходили, стало быть, надо дань на всех делить поровну. И чтобы видно было, сколько серебра заплачено, чтобы не утаил никто.

Серокафтанники закончили считать, один из бородачей объявил:

— Все верно, сходится, — и отпил из принесенной хозяйкой кружки.

Потом десятники перекинули серебро из кучки в кучку, чтобы поровну вышло, убрали добычу в свои кошели и взялись за тушеного с луком барашка.

Остальные облегченно загомонили, в кабаке снова стало шумно.

А Рес прислушивался к разговору серокафтанников. Те говорили негромко, только чтобы друг друга расслышать, но у людей побережья весьма тонкий слух.

Продолжался какой-то разговор:

— Чего его искать-то? — недовольно тянул один бородач. — Ну, прошел кто-то, чего ему быть побережником обязательно? Они другими путями уходят.

— А я сызнова говорю, что не спроста он со стороны болот пехом пришел, — напирал вислоусый. — И меж мужиков заговорили, что побережник отомстить могут, думаешь зазря? Не, сказал им кто-то, пригрозил. Может этот, с дырявым сапогом, первым шел, навроде разведчика, может за ним целый обоз.

— Так и что? Пусть идут, нам же прибыль, — усмехалася второй бородач.

— А вот стрельнут по тебе из кустов, будет тебе убыль заместо прибыли. Это здешнее мужичье думает, что побережники слабаки, а я-то знаю их, видал, как на палках машутся, как стрелы мечут. И десятники первые на прицеле. Да и сухая гроза неспроста оказаться может.

— А чего? — пожал плечами вислоусый. — Ударила всухую молния, лошадь и понесло, мужик выпал, в вожжах запутался, еще и колесо отлетело с рывка-то — это ж телега, а не коляска быстрая. Хотя, еще вызнать надо, что за мертвячку он вез.

— Может, и она со страху померла? — предположил второй бородач.

— Не, — уверенно возразил первый бородач. — Удавили ее. А в том самом месте, где молния ударила, тоже след дырявого сапога был. Может, просто сошел он с дороги поглядеть, что за пятно горелое, тем боле, что за телегой кровавый след остался. А может он и пугнул лошадь огненным порошком каким, а то и колдовством — вдруг не врут про колдовство-то?

— Ладно, — раздраженно согласился вислоусый. — И как его искать-то?

— Первым делом здесь у всех сапоги просмотреть. Потом — селян поспрошать, что за новые люди ходили, может, у кого сапоги были дырявые.

— Думаешь — найдем? — сомневался второй бородач.

— Думаю, поискать надо. Где-то он есть, может и здесь прямо. Вон того черного видал? Руки его? Ладонь широкая, а пальцы длинные — у побережников так.

— Так черный же! — насмехнулся вислоусый. — И глаза черные!

— Так руки же! Или тот горец, видишь, у него нос какой? У горцев крючками, а у этого ровный.

— Может, полукровка? — предположил вислоусый.

— Может. А вот как с полукровками? Брать их, не брать? И чего заплатят за них, полцены, как за половину побережника?

Второй бородач хмыкнул:

— Если полукровок брать, то и четвертькровок тогда. А там и всех, у кого хоть какой предок побережник, а это половина империи. Разве только наши чистоту крови соблюли.

— А так и надо, — твердо сказал первый бородач. — Чистоту крови блюсти надо.

Чистокровные? Серокафтанники по внешности и говору были из народа равнин, их предки часто женились на пленницах. В том числе и на побережницах.

Рес давно уже подал глазами знак Леск, но она никак не могла вырваться от говорливого южанина. Наконец, подошла, шепотом спросила:

— Ты слышал? Я слышала. Нужно уходить.

Нужно, а как, чтобы не заподозрили? Уплачено за ночлег, если требовать деньги назад, это внимание привлечет, если не требовать, так уйти, тоже подозрение вызовет. Могут и погоню устроить.

Рес изобразил возмущение, заговорил громко, чтобы услышали за соседними столами, но не дальше:

— Чего, сейчас прямо идти? Да хоть бы выспаться сперва! Ночь не подождет он?

Леск приняла игру:

— Чем быстрее, тем лучше.

— О-ох. Давай, хоть полночи поспим, а то с усталости проторгуемся!

Потом наморщил лоб, посмотрел на торговца лошадьми:

— Давай, прямо сейчас по рукам ударим, я при факелах твоих лошадей погляжу. А то видишь, нам рано ехать завтра.

— Не к добру на ночь по рукам бить, — покачал головой торговец.

— Почему? — спросила Леск.

— Примета плохая.

Леск очень удивилась:

— Примета? Так что, и в кабаке ночью расплатиться нельзя?

— Да, что за примета? — добавил Рес. — Не слышал я про такое, а не раз уже лошадей под вечер покупал, да и продавал.

— Это у меня своя примета!

Это он сам захотел лишних денег с покупателей стянуть.

— А если у кого будет примета с утра ничего не покупать? — усмехнулся Рес. И оглянулся — будто бы других лошадников высматривал.

Так что попросили у хозяйки лампу, пошли в конюшню. Торговец начал, было, расхваливать какую-то лошадь, но Рес оборвал, взялся выбирать сам. Хорошие были кони, разницы особой не видно. Выбрал наугад, не объясняя, почему. Торговец не отговаривал, но и не одобрил выбор.

Потом долго торговались, Рес жаловался, что не выспится, торговец — что вообще спать не сможет, если продаст лошадей себе в убыток. Все же ударили по рукам. Торговец остался невозмутимым, непонятно, много ли Рес ему переплатил. По крайней мере, лошади продавались с седлами и уздечками, а мог торговец и отдельную плату попросить — иные даже за подковы, что уже к лошадиным копытам прибиты, отдельно просят.

Рес отсчитал деньги, поставил отпечаток пальца в купчей и отправился в их с Леск комнату.

Обстановка небогатая: бревенчатые стены и земляной пол, в него вбиты четыре кола, а на них растянута плотная циновка. А на циновке лежала Леск и спала.

Зато было окно, достаточно широкое, из него как раз видно двор и конюшню.

Рес устроился перед окном на чурбаке, стал ждать.

Из кабака вышел серокафтанник — второй бородач, — отвязал лошадь, запрыгнул в седло и уехал — видимо, на кордон. Неужели — не спят, сторожат дорогу? Хотя служивые пили вино, этот шел твердо и на лошадь ловко забрался.

А Рес надеялся проскочить мимо кордона в темноте. Еще и ночь светлая, полнолуние. Попытаться обойти через лес? Для этого надо хотя бы знать здешние места, а беглецы даже не могут сказать точно, где на дороге стоит кордон.

Шум в кабаке стих совершенно, свет в окнах погас. Рес поджег лучину, осторожно разбудил Леск, и они вылезли в окно. Зашли в конюшни, принялись торопливо седлать лошадей при неверном свете лучины.

И вдруг послышались осторожные шаги трех человек. Леск быстро скрылась в глубине конюшни, Рес принял невозмутимый вид. Чего бы соврать? Скажет, что обронил чего-то в конюшне, когда лошадей покупал.

Вошли двое серокафтанников — вислоусый и молодой, который слегка покачивался и смотрел мутно — перебрал все же. А вислоусый выглядел кристально трезвым. Подошел, тяжело ступая:

— Куда собрался, купчишка?

— Да… я тут это… ножик обронил!

— Обронил? А чего лошади оседланы? — и рванул из ножен меч.

Рес взмахом руки погасил лучину, выхватил тесак и по памяти ударил вислоусого плашмя. В твердое попал — то есть, куда целил, в голову. Вислоусый с шорохом осел.

Послышался свист клинка и стук — молодой махнул мечом наугад, всадил в дерево. Рес скользнул вперед и ударил на звук дыхания. Опять в твердое.

Наткнулся на воткнутый во что-то меч, нащупаы рукоять, выдернул. Нет, непривычное оружие — развесовка не по руке, слишком утяжелено к острию.

Рес вздохнул и вышел из конюшни под лунный свет, держа тесак слева — где-то там затаился третий серокафтанник. Вот он — стоял с мечом наготове и сразу атаковал выпадом. Со звоном ударилась сталь о сталь.

Разошлись, присмотрелись друг к другу. Меч служивого длиннее и удары его тяжелые, зато тесак Реса вертче.

Служивый ринулся вперед, атаковал обманом — перевел в ударе меч слева направо, Рес только благодаря легкости клинка защитился. Ударил в ответ, враг подставил обух меча, атаковал снизу, Рес мягко «слил» удар.

Рес отступал, вилял, стараясь раскачать и вытянуть врага на себя, тот удерживал расстояние, атаковал коварно и мощно. Хорошо, что Рес знал все его хитрости. Сумел даже подловить на выпаде — сломал ритм, подшагнул не назад, а вперед и коротко ударил в руку. Но прорубить плотный рукав кафтана не вышло. Служивый даже меч не уронил и решил взять напором, обрушил самые мощные удары — не очень-то правильно, если у противника клинок короче, лучше держать расстояние, оно преимущество дает. А у побережников приемы есть особые для напористых и злых врагов: Рес, отступая, сделал вид, что споткнулся, даже опустил тесак. Служивый мощно махнул мечом справа наискось, а Рес ушел вниз и влево и молниеносным выпадом всадил тесак врагу под ложечку. Тот согнулся и рухнул. А в двух шагах у него за спиной уже подбегала Леск с ножом наготове.

— Выводи лошадей, — скомандовал Рес.

Накатила тошнота, но как-то взял себя в руки. Вытер тесак об серый кафтан мертвого врага и срезал с его пояса кошель — обычай такой у побережников, трофеи брать. Чаще коней или оружие себе оставляют, но меч убитого слишком приметен — навершие рукояти костяное, в виде медвежьей головы с глазами из полированного камня, такой меч могут узнать другие серокафтанники. А кони служивых и вовсе клейменые тавром легкой конницы и подковы тоже армейские, особые — приметнее некуда.

Леск подвела лошадей. Торопливо затянули подпруги, приладили мешки и забрались в седла.

— На запад, — решил Рес. — На востоке кордон близко, а на западе далеко, аж возле Нового Бора.

— И всех, кто на восток едет, пропускают без расспросов, — добавила Леск. — Я слышала.

Странное дело, Рес только что убил человека, но почти ничего не чувствовал. Ни отвращения, ни ужаса, ни радости, ни даже гордости за свое умение сражаться.

Глава 3

Они гнали лошадей всю ночь, иных бы загнали, но степняцкие даже и не взмылились. Когда начало светать, перешли на шаг.

Рес чувствовал, что еще немного, и упадет с седла от усталости, но Леск заметила и, порывшись в поясной сумке, достала мешочек с красным порошком:

— Потри этим десны, сил придаст.

Действительно помогло — спать уже не хотелось, тело легким стало. Только шумело в голове слегка, как у пьяного.

Время от времени останавливались, вслушивались, не донесется ли стук копыт. Не может быть, чтобы беглецам простили смерть десятника, должны погоню снарядить. Вряд ли сразу — по головам вислоусого и молодого Рес приложился крепко, насмерть не убил, но до утра служивые проваляются, если их кто в чувство не приведет. Да и потом головы у них болеть будут так, что не до погони.

Однако селяне или купцы могли услышать звон клинков или увидеть поединок, а потом привести в чувство оглушенных серокафтанников. Тогда погоня настигает, особенно если сменных лошадей прихватили.

Но далекого топота не слышно, сорочьего крика, который сопровождал беглецов с утра, тоже сзади не доносится, значит, пока не гонятся.

Кордон беглецы увидели издалека — походный шалаш, костер, трое серокафтанников лежат на траве. Еще двое о чем-то толкуют со смуглокожим южанином, явно купцом. Перед кордоном с западной стороны стоит вереница из пяти телег с какими-то мешками, коробами, бочками. Служивые ничем не лучше разбойников.

А на Реса и Леск служивые всего-то по разу взглянули. И вправду на запад можно ехать свободно.

Рес думал, что кордон стоит перед селением, но нет, до Нового Бора беглецы добрались уже к полудню. Тоже никто хлеб с полей не убирал, на улицах совсем пусто, даже женщин не видно. Неужто и здесь все селяне кинулись в лес побережников ловить?

Задерживаться не стали, только наполнили фляги у колодца и купили в местном кабаке лепех с соленым творогом. Сжевали по одной в седлах.

От погони, судя по всему, оторвались, а дальше-то как?

— Может, повернем на север, а с переправой через Стремнину договоримся с плотогонами? — предложила Леск, видимо, ей, как и Ресу, не хотелось убегать в противоположную от границы сторону.

— Мест не знаем. Вдруг между нами и Стремниной бурелом или болото какое? Да и, если есть здесь лесные разъезды, то наши следы найдут, погонятся. Дорога ведет к Мосту Тивага, там и переправимся. И надо бы нам личину сменить, вдруг будут искать двоих южан. Одежу новую надо, это точно.

Заночевать пришлось в лесу — развели костер для тепла, стреножили лошадей и завалились на кучах листьев. Если бы в эту ночь их настигла погоня или обнаружил разъезд, то взяли бы сонными. Слишком устали беглецы.

Проснулись жутко голодные и сразу влезли на коней. Оставшиеся лепехи съели также в седлах — погоня там сзади, или нет погони, а спешить надо. Скоро дорога раздвоилась, свернули вправо, к городу Мост Тивага.

Встретилась целая вереница телег — несколько купеческих обозов сразу. Тоже где-то серебром скидывались, чтобы кордон пройти, тоже задержались, теперь так и едут, вместе. Уже обычаи особые появляются, как будто надолго кордоны на дорогах выставлены. Может и надолго — сейчас на побережников гонения, а там еще на кого Император взъестся.

Лес закончился, потянулись поля. Показались неказистые серые стены города Мост Тивага, справа заблестела река.

Открытая вода постоянно притягивала взгляд Реса, да и Леск поглядывала. Правду говорят, что в крови народа побережья речная вода с морской перемешана, где нет моря или большой реки, там и побережники не селятся. Леск даже предложила:

— Может, нам подняться по Стремнине? На купеческой барже или собственной лодке?

— Большие реки в империи тоже патрулируются, а уж в последнее время к обычным патрульным галерам другие служивые присоединились. По Бездонной тяжелая пехота на лодках рыскала.

— Пехота?

— Ну. Набрали среди пехотинцев таких, кто умел лодкой управлять, и послали.

Ворота в город были открыты и не охранялись, зато внутри издалека видно стражников — бродят по улицам пятерками, присматриваются к прохожим. Неужто были обозы побережников, которые рисковали передвигаться через города? Или стражники ловят одиночек, таких, как Леск и Рес? Или еще кого-то?

Городишко так себе, грязный и пованивает, горожане выглядят болезненно. Не даром побережники предпочитают в слободах селиться, вне городских стен.

Зато много кабаков, беглецы выбрали самый неприметный. Сняли комнату, оставили лошадей в конюшне. Рес наконец-то посмотрел, что в трофейном кошеле — довольно много там было серебра и золота. Выгодно это, в кордоне стоять. Но лучше трофейные деньги пока не тратить, вдруг приметны они чем-то, вдруг опознают их.

Первым делом надо было приодеться и купить припасов в дорогу. Решили не таскаться по улицам вдвоем, чтобы незаметнее, Рес пошел за едой, Леск — за одеждой.

Рес закупился сушеной рыбой и сухарями, подобрал седельные сумки и пару новых заплечных мешков. Когда вернулся в кабак, Леск была уже в комнате — смешивала краски для волос, пробовала срезанными у себя прядями. Когда добилась, чтобы цвет был русый с рыжиной, удовлетворенно кивнула.

— И в кого же мы будем краситься? — удивился Рес. — Такие вот рыжеватые, да с серыми глазами — это же народ пустошей, дворяне сплошные либо их слуги!

— Ими и будем притворяться. Смотри, что я купила.

И Леск показала два набора одежды, женский и мужской. Все тонкой ярко-зеленой ткани, пуговицы и застежки посеребряные, с гербом: три кольца, перевитые виноградной лозой. Простой рисунок, а занчит и род, которому герб принадлежит, древний, уважаемый, всех из этого рода другие дворяне знают наперечет.

— Это чей герб? — недовольно спросил Рес, ему мысль притворяться дворянами не нравилась.

— Род медного ножа.

— А, ну этих, хотя бы, много. Может и сами всех своих не знают. Да только сможем ли мы дворянами прикидываться?

Леск пожала плечами:

— Держись с достоинством, сдержано, говори без простецких словечек. Если вырвется одно, делай вид, что в шутку, многие дворяне полагают, что это смешно…

— С этим-то я управлюсь, невелика наука. Да только вдруг мы какого дворянина встретим?

— И что?

— А вдруг распознает нас как-то? К примеру, дворяне друг у друга всю родословную помнят, как степняки всех своих предков до самой войны с драконами, а то и раньше.

— У дворян не принято обсуждать родословные. Считается неприличным.

— А одежа? Впору будет? Им же их собственные портные шьют, точно по телу чтоб.

— Все равно придется подкладывать тряпки, чтобы нашу тонкокостость скрыть. Не бойся, шить я умею.

— Да я и сам могу. Выйдет ли, боюсь. А второе, чего боюсь — у дворян оружие знатное. Клинок дымчатой стали знаешь, сколько стоит? Селение можно построить и заселить. И оно же все с гербами на рукоятях.

— Оружие мы подберем. Дымчатой стали не обещаю, но у перекупщиков можно купить очень хорошие клинки.

— Краденые? А гербы?

— Герб обычно ставится на навершии, иногда на крестовине, и то, и другое можно заменить. А многие дворяне не хотят портить оружие гербами, хотя бы потому, что герб может быть поврежден в поединке. Они подвешивают пуговицы с гербами на темляках, запасные пуговицы есть.

— Где ты вообще нашла эту одежу?

— В лавке перекупщика — какой-то дворянин заказал одежду себе и сестре у портного, а потом не выкупил. Портной отнес перекупщику.

— Да, тут повезло. А клинки у того перекупщика были?

— У другого.

Отправились, не мешкая — Рес рассудил, что надо начать с оружия, если его не подберут, то и волосы красить бессмысленно.

Скупщик Ресу не понравился — суетливый, потливый, с заискивающей улыбочкой, а глаза как у дохлой рыбы. Наверняка доносчик, беглецам нельзя с такими людьми даже видеться. Рес развернулся бы и ушел, но увидел с порога меч.

Длинный, слегка изогнутый клинок, отлично можно и колоть, и рубить, сталь не дымчатая, но все равно очень хорошая, литая, широченные гарда и дужка надежно защищают кисть, в то же время не мешают вертеть мечом как угодно, развесовка такая, что точка равновесия, кажется, прямо в рукояти. Ножны красного дерева не подойдут к зеленой одежде, но этот меч совершенно не обязан к чему-то там подходить. Имеет право быть самим собой.

Рес понял, что никуда без меча не уйдет. И в цене сошлись — Рес сумел прикинуться, что товар его не очень-то интересует, а скупщик не знал настоящей цены мечу.

Вернулись в кабак, поужинали похлебкой и засели подшивать одежду. Леск подсказывала, где подкладывать больше ткани, где меньше, и получилось неплохо. А когда перекрасили волосы, Рес натянул дворянскую одежу и увидел в зеркале настоящего дворянина. Даже дорогу захотелось себе уступить. И неприятно, что не похож на побережника — все-таки, каждый народ собой гордится, а других, пусть неосознанно, презирает. Ничего, одежу сменить недолго, а краску Леск нарочно подобрала нестойкую, волосы придется подкрашивать каждые пару дней.

Свитки переложили Леск в седельные сумки, другие пожитки — в новые заплечные мешки. Рес раздумывал, брать или не брать с собой тесак, раз есть такой отличный меч. Леск уговорила тесак оставить, сказала, что многие дворяне возят с собой для хозяйственных надобностей простые топорики, ножи, да и тесаки, когда путешествуют без слуг. И добавила:

— Этот клинок уже испил крови, а новый меч еще чист.

Опять какое-то колдовство. И все равно потертые ножны, исцарапанная дужка и потемневшая рукоять работяги-тесака не смотрелись рядом с изяществом меча.

Упрятал тесак в седельную сумку.

Легли спать. В одной постели, но не раздеваясь и спиной к спине. Рес попытался приобнять Леск — не позволила. Неуступчивость и гордость побережниц не зря в пословицу вошла.

С утра действовали осторожно: из кабака выбрались все также, под видом южан, меч вынесли замотанным в рогожу, дворянскую одежду аккуратно свернутой в мешках. С конями в поводу вышли из города. Укрылись в кустах, быстро переоделись и стерли маслом ореховый сок с лиц и рук. А когда вернулись на дорогу, то направились к другим воротам, на случай, если кто-то запомнил коней.

Все встречные кланялись беглецам, как настоящим дворянам. В основном-то встречались крестьяне, которые возвращались из города с покупками. В городе начали кланяться еще ниже, кое-кто на колени становился, а некоторые старики даже падали ниц, в городскую грязь. Рес изо всех сил старался не смотреть, Леск же держалась непринужденно, как будто и вправду дворянка.

Не понимал Рес, зачем эти поклоны нужны, сам никогда дворянам не кланялся. Дорогу уступал, закон есть закон, но чтобы вот так вот изгибаться перед человеком, которого и не встретишь больше, которому все равно, кланяются встречные или нет, Ресу казалось бессмысленным. Впрочем, далеко не всем дворянам все равно, многих поклоны раздражают — Рес это точно знал, потому что подслушивал тонким слухом побережника разговоры дворян-офицеров.

Выехали на набережную к причалу.

— А где мост? — удивилась Леск.

Рес объяснил:

— А нет моста, так и не построили. Собирались, даже городу имя поменяли, но не собрались до сих пор. Паром есть, вон он.

Паромный плот был готов отчаливать — загружен почти полностью, для двоих всадников едва хватало места. И паромщики начали сгонять на берег успевших погрузиться крестьян, чтобы господа не теснились среди холопов или не ждали, пока паром переплывет Стремнину и вернется. А крестьяне и не подумали возражать, только кланялись. Очень неловко было. К тому же, Рес не знал, как ведут себя дворяне в случаях вроде этого. Хорошо, Леск знала, сказала паромщику:

— Не стоит.

Тот истово поклонился, махнул крестьянам, которые успели сойти с плота, что можно на него возвращаться. Вернулись не все.

Во время переправы Рес с удовольствием разглядывал речную гладь, вдыхал запах воды. Действительно жаль, что беглецам нельзя передвигаться по реке.

Когда сошли на берег, Рес с тоской оглянулся.

Нет, нельзя так тосковать из-за реки. Чтобы отвлечься, Рес выхватил меч, крутанул и взмахнул им несколько раз, как будто отражал удары и выпады.

Леск понимающе ухмыльнулась:

— Едва берешь в руки, и хочется кого-нибудь зарубить?

— Или хотя бы заколоть, — согласился Рес.

На другом берегу уже не город, так, несколько лавчонок и кабачков у дороги, причал для парома.

Зашли в один кабачок поесть. И там им подали самое лучшее — жесткую, как якорный канат говядину и кислое розовое вино, разбавленное раза в три-четыре. Просто говядина и вино редкость в здешних местах, только для господ пища. А еще нужно держать спину прямой, лицо невозмутимым, локти прижатыми к бокам. Не так уж хорошо быть дворянином.

— Не возражаете, если я присоединюсь к вашему обществу? — это сказал немолодой, но крепкий мужчина, седоватый, высокий, жилистый. С узким прямым мечом на поясе и в богатой синей одеже, на пуговицах герб с волком и раскрытой ладонью. Еще один дворянин — то, чего Рес боялся. И быстро же встретился, в первый день.

— Нет, конечно, присаживайтесь, — с замиранием сердца ответил Рес — вдруг дворянин сразу заметит, что с самозванцами любезничает?

Тот не заметил, с достоинством опустился на лавку. Представился:

— Тоумос Иэй.

Рес назвался Малтивк Нэй, Леск — Малтивк Гис. Хорошо, что заранее придумали себе дворянские имена.

Иэй посмотрел в тарелки беглецов:

— Вам следовало заказать вареную рыбу или дикую утку и пиво. Здесь они гораздо лучше, чем говядина, а тем более вино, — и махнул рукой хозяину: — В три раза больше.

Хозяин почти немедленно принес три тарелки с исходящими паром рыбинами и три кружки — исхитрился же удержать все это в руках, да еще и кланяться.

Рес не раз слышал, что у знати есть какие-то особые правила, по которым надо вести себя за едой, но рыбу Иэй грубо разламывал руками, будто какой-нибудь простой рыбак у костерка на берегу. А пиво пил с достоинством, маленькими глотками.

Насчет разговоров у знати тоже есть правила — за едой надо говорить о еде. И всегда по очереди, рассказал что-то, будь добр выслушать, что тебе расскажут. Мало того, болтовня обязательна, молчать невежливо. Хотя, не только дворяне, но и многие люди попроще неловко себя чувствуют, когда сидят рядом и молчат. Побережники никогда не понимали, почему. Как может оскорбить молчание? Разве что если не отвечают на вопрос, но если вопросов и не задает никто, то какой смысл в лишней болтовне?

Пока ели и пили, Иэй успел похвастаться, какой замечательный повар в родовом имении Тоумосов, какая вкусная у него получается рыба из тамошнего пруда — сочная, нежная, с хрустящей корочкой, с приправами, и так далее. Аж промелькнуло желание ехать к Иэю в гости. Рес рассказал про хрустящих морских окуней, а Леск очень вкусно расписала жареного в масле лосося, тоже захотелось попробовать.

Когда доели, допили и дослушали рассказ Леск, Иэй щедро выложил на стол серебряный диск, а сдачи не попросил, так и пошел к выходу. Да, есть такой обычай у дворян, щедрость показывать. Рес засомневался — платить ему, или не надо? Одного диска хватило бы и за всю рыбу с пивом, и за говядину с вином, и все равно сдачу можно требовать. Леск показала глазами, что лучше раскошелиться, тоже щедрость показать, раз уж дворянами притворяются.

Оказалось, что беглецам с Иэем по пути. Рес бы и не против свернуть куда-то, лишь бы с дворянином не ехать — опять же придется болтовню поддерживать. И ладно бы только слушать, но и самому надо что-то говорить. Но дорога всего одна, и по ней либо вперед, на север, либо обратно, к парому.

Сначала поболтали о лошадях, степняцких коней Иэй одобрил, но осторожно, чтобы не обидеть, заявил, что его жеребец из родовых конюшен Тоумосов лучше. Конь и вправду был хорош — здоровенный вороной, мощно сложенный, даже страшный. Иэй сказал, что это особая боевая порода, приспособленная и для дальних походов, и для сражений. Разговор перескочил на оружие, Иэй сказал, что имперские конники зря вооружаются кривыми мечами, нужны прямые однолезвийные, потому что с коней на полном скаку лучше колоть, а не рубить. С конным боем Рес знаком не был, потому аккуратно перевел разговор на пешие поединки, стал доказывать, что лезвием можно убивать не хуже, чем острием.

Иэй, выслушав Реса, остановил коня, спрыгнул и выхватил меч. Дымчатой стали, между прочим.

Чего это он? Чем Рес так оскорбил дворянина, что тот сразу на поединок вызывает? И почему Леск смотрит без испуга, а с любопытством? А потому что поединок будет не настоящий, не насмерть и даже не до крови. Для настоящих у дворян тоже особые правила есть — сперва вызывают, потом договариваются где, когда и каким оружием, еще судьи какие-то нужны.

Ну, если для потехи, то даже любопытно помахать мечами с дворянином. Рес тоже соскочил на землю и достал оружие.

Сошлись, Иэй встал твердо, в полоборота, выставил меч на вытянутой руке острием вперед и чуть вниз. Знакомая повадка — будет сражаться от защиты, вилять, подкрадываться, отражать удары и сразу колоть в руку. Опасный противник, для рубящего удара и не подберешься к нему.

Рес рубанул снизу, будто хотел отвести клинок Иэя, и сразу одернул руку. Но Иэй встретил атаку — правильно, ближней частью меча, — и сделал выпад — да, в предплечье целился. В последнее мгновение остановился, чтобы не ранить. Вовремя Рес руку убрал, иначе непонятно, как оно сложилось бы в настоящем бою, воткнулся бы меч или нет. Пожалуй, что оцарапал бы.

Зазвенела сталь, Иэй и Рес закружили на дороге. Дворянин хорош оказался — ловкий, быстрый, умелый. Атаковал, прикрываясь оружием — правильно, так и надо. Но на этом Рес и поймал Иэя — угадал, когда тот атаковать не будет, навалился, снес защиту и рубанул, целясь в бок. В последнее мгновение остановил клинок, понятное дело.

— Хорошо, — сказал Иэй, — но в бою кольчуга защитит от такого удара.

Снова разошлись, снова сошлись. Один раз острие Иэева меча остановилось у груди Реса, но и Рес удачно «рубанул» Иэя сначала по ребрам, во второй раз — по руке.

И тот остановился. Видимо, потешные поединки у знати ведутся до трех побед.

— А вы опасный соперник, — признал Иэй. — Умеете сражаться умом и подстраиваться под своих соперников.

Влезли на коней и двинулись дальше. Иэй совершенно не расстроился из-за своего поражение в потешном поединке, рассуждал о разных приемах мечевого боя, Рес легко поддерживал разговор — ему было, о чем рассказать. Даже Леск порой вставляла слово-другое.

— В наше время бой на мечах переживает упадок, — жаловался Иэй. — Поединки до смерти между дворянами запрещены Императором. Это правильный запрет, империя теряла слишком многих по ничтожным причинам, но уже нет смысла изучать искусство поединка.

— Неужели? А на случай войны? — возразил Рес. — Или для защиты от разбойников?

— В современной войне меч стал вспомогательным оружием. А чтобы отбиться от разбойников, сложное умение не требуется, всего лишь несколько отточенных ударов и защит, и многие дворяне ограничиваются только этим. Но отточенные приемы делают бойца предсказуемым, а сам он не готов к тому, что его противник применит какой-либо необычный прием. Мастерство может быть утрачено безвозвратно, и многое уже потеряно.

Рес не согласился, взялся перечислять мастеров, которые живы, здоровы и учеников десятки набирают. Иэй на какого-то мастера поморщился, назвал его приемы не годными для настоящего боя. Снова взялись рассуждать про приемы, стойки, движения ногами. И неожиданно Иэй похвалил побережников:

— А у народа побережья мечевой бой тем и хорош, что позволяет подстраиваться, а потом и управлять противником. Мало того, побережники обучаются всего лишь бою на палках, но все, чему научились, потом подходит и для мечей, коротких и длинных, и для легких пик, и для дубинок.

Рес даже растерялся, отвернул на всякий лицо — вдруг на нем удивление высветилось. Не ожидал он, что про побережников могут сказать что-то хорошее, тем более — дворянин, слуга Императора.

— Да, — вздохнула Леск, — с изгнанием людей побережья для империи потеряно их мастерство. И не только боевое.

— Но был ли у нас выбор? — поднял бровь Иэй. — Люди побережья слишком независимы, они плохо вписывались в империю. На первый взгляд кажется, что такой немногочисленный и не слишком нахрапистый народ безвреден, однако это не так.

— Законов не нарушали, — осторожно вставил Рес. — Пока советники императора не решили их переселить, побережники были законопослушными. Впрочем, вынужден признать, что не знаком с людьми побережья.

Сказав это, Рес еще раз отвернулся — ухмылку скрыть.

— А я вел дела с ними довольно часто, — сказал Иэй. — Люди побережья не признавали власть императора.

— Неужели?! — ахнула Леск.

— Да, это так. Слова их собственных вожаков обладали для них гораздо большим весом, чем распоряжения дворян, указы императорских советников, даже законы империи.

— Вожаков? — переспросила Леск. Дворянин повернулся к ней:

— Вы знаете об их делении на клинья, круги и дороги? Народом побережья управляют вожаки этих клиньев, кругов и дорог. И договариваться с ними очень трудно, они умеют торговаться. Ведь народ побережья живет торговлей уже шесть тысяч лет. Особенно трудно добиться чего-либо от вожаков дорог, они очень строгие хранители обычаев. С вожаками кругов и клиньев проще, но всегда приходится искать решения, выгодные обеим сторонам, идти на уступки. А вы знаете, что вожаков клиньев побережники выбирают сами? В Сырых Рудниках наместник нашел возможность повлиять на выборы, чтобы вожаком тамошнего клина стал самый сговорчивый среди уважаемых побережников, но золото было потрачено зря — все равно приходилось торговаться.

Рес с трудом удержался, чтобы не поправить Иэя: вожаки у волчьих стай и разбойничьих ватаг, а предводители побережников называются по-другому. У дорог — старейшины, у клиньев — клинные, у кругов — первые мастера. К тому же и власти у них у всех нет, нужны они в основном для того, чтобы представлять общину перед имперскими советниками.

— И ни один побережник никогда не проявит истинной преданности Императору, — закончил Иэй.

— Да, это опасно, — кивнула Леск. — Другие народы могли научиться подобным обычаям у побережников. Но и польза от побережников была. Помните, как они спасли империю от черной горячки?

Иэй покачал головой:

— Их вожаки действительно хранят древние знания. Но ведь они отказались передать свитки в большие книгохранилища империи, не пожелали делиться. Они не хотят быть частью империи. Даже не женятся на женщинах других народов.

На самом деле женятся, хотя и редко. Ну не нужны трехречницы побережникам, кто захочет жену в два раза шире себя самого. И сварливые жадные равнинницы не устраивают, и рабски покорные женщины некоторых народов юга мало кому из побережников нравятся. Однако сам Рес не так давно выбирал себе невесту и приглядывался к бойкой девушке из светловолосых зеленоглазых людей моря.

— Можно было предвидеть, что побережники не отдадут свитки, ведь это не просто записи, а древние реликвии их народа, — неожиданно и неосторожно возразила Леск. — То же самое, что бронзовое оружие предков и семейные алтари для нас.

— Побережники опасны именно тем, что их крайне трудно предвидеть, — вздохнул Иэй. — Их, следует признать, удачное бегство из империи, тому подтверждение. Имперская армия была готова к бунту побережников на Песчаном полуострове, даже к немедленному — бунт был в неизбежен в любом случае хотя бы потому, что на Песчаном полуострове не хватает питьевой воды. Мы были готовы, что побережники будут сопротивляться, попытаются сбежать по пути. Но большинство из них успели покинуть империю еще до того, как гонцы распространили указ о переселении. Указ еще не был скреплен подписями, а побережники уже грузились на корабли и собирали обозы.

Рес почувствовал гордость. А кто бы не почувствовал, обдурив Императора со всеми его советниками, армией, флотом и стражей. Придумали тоже, переселять целый народ туда, где и воды, оказывается, нет, а потом удивляются, что народ разбежался.

Подъехали к кордону — служивые из тяжелой пехоты задерживали телеги, причем в обоих направлениях, присматривались к прохожим. Дворян задерживать не посмели, наоборот, кланялись.

А Иэй, когда проехали кордон, недовольно заметил:

— Подорожную не спрашивают. Все же, указы распространяются по империи слишком медленно.

Само слово «подорожное» здорово настораживало. Да что там — пугало. Надо немедленно выяснить, что этот такое, но как?

Первой додумалась Леск:

— Уже нужны подорожные?

— Да, — кивнул Иэй, — все указы подписаны, гонцы разосланы. У вас нет подорожных? В таком случае, вам следует получить их в ближайшем городе.

— Не вышло бы задержки, — осторожно усомнился Рес.

— Дворянам подорожные выдают очень быстро, в первую очередь им.

— А у вас подорожная есть? — полюбопытствовала Леск.

Правильный вопрос, надо бы поглядеть, что оно такое. Хотя, Иэй может от дворянской сдержанности не показать, ограничится словом: «Да».

Показал — небольшой свиток, исписанный до половины. И с печатью императорского наместника. Вчитываться беглецы не стали, чтобы не выглядело подозрительно, но ясно, что небыстро такие свитки выдают.

— Сам наместник, — заметила Леск.

— Да, — важно кивнул Иэй, — было принято решение, что выдавать подорожные имеют право исключительно наместники или же назначенные наместниками помощники. Таким образом, дороги империи будут лишь для тех, кто приносит пользу империи. В ином случае, путешествие бессмысленно, и не следует его разрешать.

Рес не знал, что сказать. Хорошо, что Леск нашлась, а то было бы невежливо:

— Иногда для пользы империи требуется быстрота.

— Да, но количество лиц, которым действительно может потребоваться быстрое перемещение, ограничено. Им будут выданы постоянные подорожные. Как видите, все продумано.

— В новом деле невозможно продумать все, — осторожно заметил Рес. — Наверняка время от времени не смогут ездить по дорогам те, кому надо. А те, кому не надо, все равно будут ездить.

— Да, ошибки возможны, но это не причина бездействовать.

— Кроме того, польза не всегда очевидна, — осмелел Рес.

— Разве? А вы можете привести пример? Вот зачем едете вы?

— На свадьбу Лиэй Тамай и Сето Тогиур, — выдал Рес заранее придуманное Леск объяснение.

— Вот видите, — со значением улыбнулся Иэй.

Рес даже задумался — какую пользу империи может принести свадьба? Старые враги через семейную связь мирятся? Общие дела заводят, как у побережников в дорогах? Но в дорогах сперва женитьба, а потом дела, если всем выгодно, а ради одного только золота семьи не создаются. А может, на дворянских свадьбах сделки устраиваются, переговоры проводят, как на сборищах торговых кругов… нет, что-то тут не то, сборища у торговцев для того и нужны с самого начала, чтобы всем кругом принимать важные для всех решения, противоречия разглаживать. А поесть, выпить, побороться да наперегонки побегать — это в довесок идет, скуку развеять. Или дворяне так редко собираются вместе, что всем сразу занимаются — и свадьбами, и делами? А что мешает собираться почаще?

— И все же, мне кажется, что выдачу подорожних следовало доверить не только императорским наместникам. Можно и городским советникам, и старостам селений.

— Вы, видимо, не знакомы с жадностью старост и низших советников, — холодно возразил Иэй. — Они будут выдавать подорожные за серебро, медь и даже за дрова или сено. И по дорогам будут передвигаться исключительно те, чьи поездки бесполезны для империи. Нет, подорожные должны выдавать исключительно верные слуги Императора.

Рес едва не ляпнул, что верность императору непонятно, чем мерить, но вовремя сообразил, что Иэй имеет ввиду дворян. Возразил по-другому:

— А кто будет проверять подорожные? Те же, кто сейчас в кордонах поставлен?

— Есть предложения устроить особую дорожную службу. Однако ставить в кордоны старослужащих выглядит правильным решением, поскольку теперь они заняты важным делом и в мирное время. Служивые не должны маяться бездельем, но устраивать постоянные учения слишком накладно для императорской казны.

— А не окажется ли, что они не менее жадны, чем старосты? Не выйдет ли так, что пропускать через кордоны будут не тех, у кого есть подорожная, а исключительно тех, кто заплатит?

Иэй с превосходством улыбнулся:

— Потом и было принято решение о том, что выдавать подорожные имеют право исключительно наместники. В таком случае, если служивый не пропустит человека, обладающего подорожной, он противоречит воле Императора.

— Не стоит недооценивать человеческую жадность и изобретательность, — не сдавался Рес. — Наверняка найдутся умельцы, которые будут подделывать подорожные.

— Но это можно приравнять к фальшивомонетничеству!

— А разве в империи нет фальшивомонетчиков? Кроме того, имперские воры достаточно хитры, они устроят торговлю поддельными подорожными так, что покупающий их не увидит ни умельца, ни даже посредника. И служивый на кордоне может не пропустить любого на том основании, что подорожная выглядит поддельной.

— Но это же легко проверить. Всего лишь послать запрос тому наместнику, имя которого указано в подорожной, выяснить, выписывал он ее или нет.

— Да, но это займет время, очень многие предпочтут дать взятку, чтобы не задерживаться.

— Подобные возможности предусмотрены: если подорожная окажется неподдельной, служивый будет наказан. В то же время, предусмотрены поощрения тем, кто поймает путников с поддельными подорожными.

— И, наверное, за то, что с поддельной подорожной пропустил, тоже наказывать будут?

— Нет, тогда служивые в кордонах будут чувствовать себя слишком неуверенно. Они же не обучены отличать подделки.

— И все равно будут и без подорожных пропускать. За серебро.

— В каждом кордоне дворянина не поставишь, — добавила Леск.

— На Пахотных равнинах и возле границ в кордоны ставят дворян из гвардейского ополчения, — сообщил Иэй. — Но вы правы, в тех кордонах, где нет дворян, служивые берут взятки. В одном из селений Трехречья десятника даже зарезали, чтобы отобрать у него кошель с серебром. Вероятно, придется ужесточать наказания за взятки.

Рес опять отвернулся, чтобы глаза спрятать — понял, про какого десятника речь. А беглецы так надеялись обогнать вести.

— Зарезали десятника? — взялась выпытывать Леск. — Неужели у него не было меча? Или напали в темноте?

— Я не знаю всех подробностей, я спускался по Стремнине на барке и перекинулся несколькими словами с капитаном патрульной галеры, который, в свою очередь, незадолго до этого узнал про убийство десятника от встреченного на берегу разъезда легкой конницы. Известно, что убийца южанин, что десятник успел выхватить меч. Вероятно, убийца владеет приемами народа дельты, которые позволяют победить мечника с помощью ножа и намотанной на вторую руку ткани. Также возможно, что убийца на самом деле побережник, просто загорелый или же подкрасил каким-то способом кожу на лице.

— А больше ничего не выяснили? Нам не следует передать какие-либо приметы убийцы?

— Ничего существенного. Убийцу сопровождала женщина, они купили коней у торговца, однако служивые разъезда не знали, какие были у коней тавра и подковы. Вот еще одна причина, по которой необходимы подорожные. Не только, чтобы ловить убийц, ведь ездить будут гораздо меньше, и кошели служивых будут не так тяжелы от взяток. Уменьшится соблазн для грабителей.

— Не пострадает ли торговля? — задала очень справедливый вопрос Леск.

— А нужна ли торговля в том виде, как она есть сейчас? Приносит ли она пользу империи? Ведь торговцы чаще везут разнообразные предметы роскоши, чем действительно необходимые товары. Например, с юга на север везут вино и теснят северных пивоваров, которые вынуждены варить дешевое и потому плохое пиво. А северное виноделие сохранилось лишь в некоторых имениях, как семейная гордость.

— Северное виноделие действительно проиграло южному, — согласилась Леск. — Хотя на севере есть очень неплохие вина. Но с пивоварением, на мой взгляд, все наоборот, пивовары вынуждены варить такое пиво, чтобы оно выигрывало у южных вин. И как быть с теми товарами, которые необходимы? Не роскошь? Если остановится торговля, то кто будет снабжать лесом и дровами Пахотные равнины?

— Если торговля приносит пользу империи, купцу будет легко получить подорожную. Кроме того, снабжение Пахотных равнин лесом настолько важное дело, что его нельзя доверять случайным одиночным купцам, оно должно осуществляться имперскими советниками.

Они еще много о чем поговорили. Про урожаи, Иэй постоянно вспоминал свое имение, не рассказать про свое было бы невежливо. И здесь Леск выручила, наговорила правдоподобного, Ресу оставалось только поддакивать. Про новые законы, в которых собирались запретить ношение меча всем, кроме дворян — Иэй не одобрил, сказал, что мечи нужны для самозащиты, а если простые люди сами не смогут себя защитить, то кто же их будет защищать? Однако почему-то решил, что крестьяне все равно не способны овладеть мечевым боем. Заговорили, можно ли производить в дворянство за заслуги перед империей, Иэй был против — он полагал, что у каждого в империи должно быть свое место, и все дворянские места заняты. Но согласился, что можно ввести какое-то особое сословие с особыми привилегиями, не дворянскими, но повыше купеческих, чтобы можно было в него крестьян и ремесленников переводить за заслуги. Потому что если только золотом награждать, казна опустеет.

Наконец, доехали до развилки и распрощались. Иэю прямо, Ресу и Леск направо.

Когда дворянин скрылся из виду, Рес чуть с коня не упал от облегчения. Все время ждал, что Иэй заявит: «Вы не дворяне, вы самозванцы!» И за словами приходилось следить, не думал, что сложно оно так. И не уверен был, что управился, потому и спросил Леск:

— Ну что, вышло у меня?

— Вышло. Если бы Иэй хоть что-то заподозрил, он бы сказал напрямую. В наше время дворяне открыты.

— Да, жалко, что мы враги.

— Тебе понравился Иэй?! — удивилась Леск.

— Ну да. Гляди, хороший такой дядька, простой, без спеси дворянской, а она ведь есть у некоторых, хоть и не показывают. И преданность императору эта его…

— Что?!

— То есть, я ее не понимаю, конечно. Однако не для себя человек живет, не для брюха своего.

Леск задумчиво хмыкнула. Побережники действительно плохо понимают, откуда берется преданность, в их языке и слова такого нет. Есть «верность», но она больше супружеская. Или вообще про собак.

— Он только показался тебе открытым, — твердо заявила Леск.

— Да ладно! Сразу ж видно, говорил, что думал, если не согласен, то так и говорил. Вежливо, ну так а что в этом плохого? Жаль, что враг он нам…

— Ты не понимаешь. Знать по сути своей двулична, дворяне всегда действуют не от сердца, а по обычаям. Так их воспитывают. Могут даже сами верить в то, что говорят, потому что долго повторяют.

— Ты так хорошо рассказываешь, как будто сама из дворян.

— Мой род благороднее, чем Иэя Тоумоса.

Рес уставился непонимающе — не было с начала времен дворян среди побережников, а в роду Собирателей Раковин даже купеческого сословия мало. А Леск объяснила:

— Мои предки никогда никому зла не делали. Если и брались за оружие, то чтобы защитить себя или других. А дворянские предки друг друга со свету сживали да крестьян обирали до голодухи. Тоумосы добыли богатство речным разбоем. И не говори, что это давно было, можно и недавнее вспомнить. Сейчас дворянам поклоны не нужны, а всего-то двести лет назад головы рубили тем крестьянам, кто не кланялся, и это считалось правильным, оправданным. Я читала в свитках, как они доказывали, что простой народ должен быть нищим для его же пользы, и что война необходима.

— Ну… хотя бы не гордятся.

— Да, замалчивают.

Вокруг было уже не Трехречье, Пахотные равнины. Никаких лесов, одни только поля, в основном убранные. И селений нет — каждая крестьянская семья живет на своей земле, обособлено дом строит.

По дороге встречались в основном мужчины — все угрюмые, ссутуленные работой. У очень многих сломаны, аж сплющены носы, не хватает зубов — для народа равнин подраться на кулаках первейшее дело после работы и выпивки. Кланялись, но тоже угрюмо как-то, можно и за неуважение принять.

А дорога разветвилась, расползлась между огороженных полей. Остановили крестьянина на телеге, путь спросить, но тот не знал, как им на большую дорогу выбраться. Просто не знал — никогда в жизни дальше кабака не выбирался. Расспросили, хотя бы, где кабак — там-то можно дорогу узнать. К тому же солнце к закату шло, надо было ночлег искать.

Добрались уже к вечерней заре.

Странный кабак тут — ладно, что как сарай построен, а не как дом, но тишина непривычна. Люди внутри есть, много — Рес слышал, как кружки постукивают, жидкость плещется, другие звуки. Но молча, ладно без песен да беззлобных перебранок, как у южан, но и разговоров не слышно. Таковы равнинники — в кабаках напиваются и уходят.

Вошли, Леск первой — у дворян принято женщин пропускать. Да, народу много, и одни только мужчины. Все повернулись, согнулись в поклонах, кроме совсем уж пьяных.

Рес водил глазами, выискивая хозяина. И тут один из совсем пьяных встал, направился к Леск. Подошел, остановился в шаге. И вдруг ринулся вперед с расставленными руками, схватил ее за плечи и попытался прижать. Не смог — она молниеносно извернулась и бросила пьяного через себя, с громким хрустом обрушила на утоптанный земляной пол. Отскочила, выхватила нож, и Рес с мечом подоспел. Стоял над хрипящим от боли пьяницей, раздумывая, чем бы его ударить: плашмя или лезвием.

Остальные все также молчали, Рес посмотрел и увидел в их взглядах радостное ожидание.

Пьяный, похоже, протрезвел, отполз на спине, перепугано глядя на меч. Рес загнал клинок в ножны — мужичье разочарованно выдохнуло, — громко позвал:

— Хозяин!

Подсеменил, часто кланяясь, мужик в грязной рубахе, забормотал:

— Чего угодно благородным господам?

— Две комнаты.

— Комнаты? А… да нету у нас-то. Это в доме для странников, это дальше по дороге, за перекрестком.

Леск развернулась и вышла, Рес за ней.

— Ты должен был его убить, — заявила Леск, когда уже отъехали от кабака. — Или хотя бы порезать ему лицо. Дворяне не прощают, если кто нападает на их женщин.

— А тебе не надо было свое борцовское умение показывать.

— Да. Не надо было.

— Где и научилась-то? Зачем борьба переписчикам?

— Мать научила.

Все же, непростая у Реса спутница. Мало того, что языки знает и память отменная, еще прикидываться умеет, бороться, да и фехтует, пожалуй. Наверняка с тайными делами связана, а Ресу не говорит, не доверяет, хотя он сам перед Леск раскрылся. И как им дальше без доверия?

Подумав, Рес решил, что всякий человек имеет право на тайну. Тем более, что тайна может оказаться не Леск, а чужая.

Глава 4

К Холодному Потоку выехали совершенно неожиданно — хотя кусты вокруг были явно приречными, но тянулись долго. И вдруг, когда Рес уже сомневался, не заблудились ли они с Леск, открылась покрытая мелкой рябью водная гладь. Широкая река, северный берег едва виднеется.

Естественно, залюбовались, у Реса аж дыхание перехватило. Плеск волн слаще пения, от запаха в голове дурман, как от крепкого вина. Как будто домой вернулся, даже появилось ложное чувство, что на берегу реки можно ничего не бояться.

Повернули коней налево, вверх по реке. Постоянно на воду глядели — и налюбоваться не могли, и высматривали, кто бы переправил, но река почему-то была пустынна.

Рес уже подумывал, не переправиться ли самостоятельно — степняцкие кони воды не боятся, специально приучены. Но, во-первых, слишком широкая река, во-вторых, не зря Холодным Потоком называется — вода как лед.

Солнце клонилось к западу, когда Леск вдруг замахала рукой. Приглядевшись, Рес рассмотрел возле противоположного берега подвижную черточку.

— Это люди потока, — объяснила Леск, — квай ирт.

Рес смотрел, как черточка растет, приближаясь, вот уже понятно, что это лодка, что в ней два человека. Вспоминал, что знает про народ потока — до сих пор ни одного из них не видел. Вспомнилось немного, к примеру, что сами себя они называют людьми реки, так и переводится «квай ирт», но в империи уже есть один народ рек, более многочисленный. Вот и переименовали, чтобы путаницы не было. Еще, что люди потока до сих пор промышляют речным разбоем, и что они очень суеверны — непонятно, как одно с другим сочетается, ведь по-настоящему суеверные люди не причиняют зла. Еще, что у людей потока трудно отличить мужчин от женщин, потому что у мужчин не растет борода.

В песок почти беззвучно ткнулась длинная узкая лодка из бересты, вся изукрашенная колдовскими рисунками. Люди потока оказались невысокими, ловкими, черные волосы заплетены в косы. Слабые подбородки, острые носы, очень гладкая кожа — наверное, можно мужчин с женщинами перепутать, но Рес распознал сразу, по глазам — женщина на корме, мужчина на носу. Одеты просто, по-крестьянски, только рубахи расшиты волшебными знаками. И по шесть амулетов на шеях.

Первым, не здороваясь, заговорил мужчина поточник:

— Зачем звали?

— Нам нужно перебраться через реку, — ответил Рес. Они с Леск договорились притворяться не дворянами, а дворянскими слугами, будто отстали, заблудились, а подорожные остались у хозяев. — Мы спешим очень… Мы заплатим, — и показал два серебряных кольца.

— Кони не переплывут, вода холодная.

— А нельзя ли перевезти и коней тоже?

— Плот нужен двулодочный. В селении есть плоты, можно пригнать. Но переберетесь, а там что? Там лес дикий, а дальше разъезды, побережников ищут.

— Мы-то не побережники, — честно соврал Рес.

— А все равно задержат вас, подорожную спросят. Есть подорожная?

— Нет, у хозяина осталась. Потому нам и надо как можно быстрее с ним встретиться.

— И где встретиться хочешь?

— Надеемся догнать его у Трех Кузниц.

Поточник прищурился, посмотрел в глаза Ресу, Леск, на коней взглянул. Кивнул на кольца:

— Два кольца даешь, чтобы реку переплыть. А дашь десять раз по два, чтобы до Бурного Плеса доплыть быстрее, чем всадник по дороге доберется?

— Но это вверх по реке.

— А над берегом, где течения нет.

— Хорошо, по рукам.

Беглецы расседлали коней и отпустили. Все равно их давно уже надо было сменить — если ищут служивые убийцу десятника, то им тавра и подковы известны, однако негде на малых дорогах Пахотных Равнин купить лошадей, чтобы подошли дворянам.

Беглецы переоделись в простое, а дворянское платье старательно свернули и спрятали в мешках, чтобы не помялось.

Леск переложила в мешок свитки — правильно, человек с седельными сумками, но без лошади странно смотрится. Рес спрятал под одеждой тесак, меч перевесил на спину, а то в лодке будет мешаться.

У поточников нашлись два лишних весла — особой формы и веревкой обвязанные, чтобы тихо грести.

Рес заявил, что сядет на корме. Поточник хотел что-то возразить, но Рес не поддался — не доверял он поточникам. Помнил про их разбойничьи наклонности, потому хотел, чтобы за спиной не было никого — боялся веслом по голове получить.

Когда забирались в лодку, Леск пробормотала что-то, быстро нарисовала рукой в воздухе несколько знаков. Рес испугался, вдруг суеверные поточники не захотят везти ведьму, но, похоже, Леск знала, что делала — поточница одобрительно кивнула:

— Хорошее колдовство. Если подействует, хорошо будет.

Оттолкнулись от берега и налегли на весла. Любой побережник в лодке как дома, а весло ему — продолжение руки, но поточники Реса удивили — кажется, и не сильно налегали, а лодка неслась так резво, что даже страшно. Стал повторять движения, попал в ритм, потом и Леск приспособилась — и лодка уже не плыла, летела.

— Как вас зовут? — спросил Рес, и Леск негодующе дернула головой. Нельзя имена спрашивать? А почему?

— Настоящее имя человека — тайна, — ответил поточник. — Называй меня Север.

— А меня — Волна, — добавила поточница. — А вас как называть?

Ответила Леск:

— Переписчица и Плотник.

Волна не согласилась:

— Не подходят имена. Лучше называть вас Боец и Колдунья.

Леск не возразила, Рес тоже. Не так уж плохо называться Бойцом. Или Боец — Леск, поточники у других народов тоже мужчин от женщин не отличают?

Рес наслаждался речным простором, греблей, скоростью. А поточники, оказывается, внимания не теряли — плыли спокойно и вдруг повернули к берегу, в камыши. Все молча, но как будто услышали что-то. И через некоторое время Рес различил знакомый звук — плеск больших весел, — а потом и голоса — веселые, беззаботные даже. Нет, не военная это галера. Хотел сказать поточнику, но тот и сам догадался:

— Купец.

Когда вывели лодку из камыша, действительно увидели купеческое судно — шло по течению, еще и на веслах, видимо, спешил торгаш. Рес не сдержал любопытства:

— Как ты узнал, что они приближаются? Их же не видно было.

— Река сказала.

То ли врал, чтобы тайн не выдавать, то ли и вправду с рекой разговаривал, то ли Рес понял неверно.

До темноты все же попался речной патруль на лодке, но поточники снова как-то почуяли его издалека. Пристали к берегу, вытащили лодку и укрылись в прибрежных кустах. Явно привычны прятаться от служивых.

Рес был уверен, что с заходом солнца пристанут на ночевку, но нет, гнали дальше, в полной темноте. Время от времени поточники командовали побережникам, правее брать или левее. Рес мог сказать, где берег — по тихому шуму листвы, плеску мелких волн, журчанию воды под лодкой. Но все же не решился бы плыть ночью.

Иногда видели на берегу огоньки, и на всякий случай брали от них подальше.

Гнали всю ночь, и, как ни странно, Рес не устал. Как будто силой от реки напитывался. Остановились уже на утренней заре — завели лодку в неприметную заводь. Ступили на песок — тут и навалилась усталость неимоверная, пришлось у Леск красного порошка просить. Немного, только чтобы спать чутко.

Спать люди побережья устроились подальше от людей потока, в густых зарослях, через которые невозможно пробраться бесшумно. Поточники и не пробовали — Рес сдерживался, чтобы не заснуть, прислушивался, но не услышал ни слова. Повозились поточники, и скоро можно было расслышать их сонное сопение. Удивительно молчаливые люди.

Когда Рес и Леск проснулись, Север уже набрал дров и разводил костер, а Волна удила рыбу. Сразу попросила Леск:

— Приманить не поможешь?

Та начала читать заклятия, приплясывать. И Волна быстро надергала с десяток рыбин. То ли место удачное, то ли заклинания действуют. После Трехречья Рес верил в колдовство — вернее, знал, что оно работает, сам же видел. Однако до сих пор сомневался, что от него может быть польза.

— Ты хорошая колдунья, — говорила Волна, разделывая улов. — Ты воду слышишь, и вода тебя слышит. Но зачем дворянам слуги-колдуны?

— Моя хозяйка не знает, что умею колдовать, — врала на ходу Леск.

— Тверк-тиак-ошель-стинт, — кивнул Север.

— Что?

— Так квай ирт других называют, — ответила Волна.

— Вас так нельзя называть, — успокоил Север. — Вы слушать умеете. Вам не надо, а вы умеете.

Длинновато для названия всех подряд чужаков. И Леск губы поджала чуть обиженно, пока Север не успокоил. Рес спросил у нее на языке побережников, как переводится, она ответила:

— Слепой, глухой, лишенный осязания, немой. Они еще говорят тверк-тиак, чтобы не так длинно.

Погнали лодку дальше. Ночь выпала не кромешная — небо ясное, и луна светит, — так что поточникам и подсказывать ничего не надо.

Трижды встречали обозначенные фонарями большие суда. Но даже не приставали к берегу, просто обходили подальше. Все равно суда стояли на якорях — все, кроме поточников, боятся плавать по реке ночью. И хорошо, спешить надо, потому что скоро дождь начнется — Рес видел явные приметы.

И опять усталости не было, хотя махал веслом, не останавливаясь. Он-то ладно, к плотницкому топору привычный, но Леск же только и упражнялась, что с кисточкой для письма, а тоже не устает.

С ранними сумерками погода начала портиться — ветер задул, тучи нанесло. А люди потока будто обрадовались — все гнали к верху. Только пересекли реку, легко догадаться, зачем — непогода идет с северо-запада, и правый берег прикроет от ветра. Для высокой волны лодка не приспособлена.

Север раздал отрезы из вощеной ткани — от дождя прикрываться, — объяснил:

— В дождь никто нас не увидит, все попрячутся. Можно открыто плыть.

Люди потока укутались в ткань плотно, только руки с веслами наружу торчат, а Рес и Леск так не умели, все время у них ткань разматывалась. Ресу еще и меч мешал. В конце концов, Север помог побережнику, Волна побережнице. И поплыли дальше.

Дождь полил сильный, скрыл мир пеленой. К счастью, без молний — в грозу на воде слишком опасно. И ветер был, так что порадовала предусмотрительность поточников — дальше к середине реки поднялись волны, а от противоположного берега даже шум прибоя доносился, хоть и слабее морского.

Так и гнали лодку сквозь дождь, назло всем кордонам и патрулям. Рес, пожалуй, всю жизнь оставшуюся налегал бы на весло, чтобы только вперед. Порой, казалось, что нет ничего, кроме воды, дождя, лодки и скорости, но Рес стряхивал наваждение.

За полдень Север неожиданно распорядился:

— Влево.

Рес оглянулся — никого не увидел, пустынна река. Зачем же тогда влево? Но разглядел впереди водовороты — слабенькие, однако значили они, что в этом месте сливаются два потока, то есть, в реку впадает приток. И большой.

Лодка действительно прошла устье, и уже плыла по реке, которая была уже Холодного Потока. И все же широкая, судоходная. Что же это за приток? Ближайший такой большой вверх по реке, это Змейка, но далеко он. Не выдержал, спросил у Севера, и тот подтвердил — да, Змейка. Добавил:

— Вправо, пристаем.

Подогнали лодку к берегу, Рес услышал и почуял, что недалеко город. Чудеса, от того места, где беглецы встретили поточников до города Бурное Плесо дней пять пути на лошадях рысью, а по реке еще дольше. Но Леск совсем не удивлена. Ее колдовство или людей потока? Без колдовства обойтись не могло.

Вышли на берег, и сразу навалилась усталость. Кое-как встряхнувшись, Рес задрал рубаху, вытащил из повязки двадцать колец и протянул Северу. А тот даже не пошевелился:

— Не возьму.

Рес едва не выпустил серебро из руки:

— Почему?!

— Я мог за вас двоих по десятку золотых чешуек получить. Я знаю, что вы побережники. Но вы воду слышите, а Колдунью и вода слышит. Мы своих не выдаем — небо не прощает.

Рес сунул серебро в карман:

— И как же ты догадался?

— Вы коней оставили. Любой из тверк-тиак захотел бы продать, повел бы в ближайшее селение. Или хоть усомнился бы, перед тем, как отпускать так просто. Нет в вас жадности тверк-тиак.

Жадность-то у побережников есть, все, кому приходилось торговаться с ними, подтвердят. Но, когда беглецы отпускали коней, было не время для жадности. Просто глупо задерживаться, только чтобы продать что-то.

Впрочем, побережникам уже тысячи лет известно, что достаток дает свободу, а богатство отбирает.

— Если доберетесь до селения Тенетного, можете просить помощи, — добавил Север. — Вас не выдадут, как мы не выдали.

— А где это Тенетное? — предложение было очень заманчивым.

— Выше Низкого Моста на полперехода.

— На реке? А почему мы прямо туда не поплыли?

— Низкий Мост не пройдешь. Холодным Потоком целый большой караван побережников проплыл еще в начале исхода. И реку перекрыли, в Низком Мосту все время с берегов смотрят и все лодки обыскивают. Ночью реку цепями перегораживают, и на всех мостах факельщики стоят. И в лодках с факелами плавают.

У Реса было много вопросов, но поточники сели в лодку и уплыли, не прощаясь. Пришлось спрашивать Леск:

— И как же мы так быстро доплыли? Колдовство?

— Да, колдовство, заклинание прямой тропы.

Еще одна легенда. Это заклинание знали степняцкие шаманы, но последний из них лет семьсот назад умер в изгнании.

— Так река же, а не степь! — удивлялся Рес. — Про прямые тропы я слыхал, это по которым ближе в обход, чем напрямую, так?

— Река схожа с прямой тропой, больше того, заклинание прямой тропы на реках действует лучше.

— А это ты колдовала, или обереги поточников нас разогнали так?

— Оберег защищает, а не призывает иные силы.

— Разве?

— Не веришь? Я сейчас покажу…

И принялась рыться в мешке, свиток какой-то искала.

— Отдохни лучше, — посоветовал Рес.

Они лежали на траве в густых кустах, жевали зачерствевшие лепехи — восстанавливали силы после гребли. В том, что Леск способна колдовать, Рес не сомневался. Однако не был уверен, что у нее получится правильное колдовство. На Холодном Потоке получилось правильно, потому и заподозрил, что не Леск разогнала лодку.

— Колдовство зависит от местности, — все равно объясняла Леск. — На Холодном Потоке заклинание прямой тропы подействовало, в других местах не подействует. В Трехречье совсем не работают скрывающие заклинания, на Пахотных равнинах — огненные. Может быть потому, что их слишком часто использовали.

Отдохнули, переоделись в дворянское, чтобы зря стража не цеплялась, и отправились в Бурное Плесо.

Город сильно разросся за стены небольшой деревянной крепости, беглецы прошли по тропинке между огородами, потому между глухими заборами. И оказались на городской улице.

Горожане — русоволосые, голубоглазые, ходят с топорами за поясом и ножами за голенищем, как принято у их народа — людей леса. Северного, понятно, а то у южан тоже люди леса есть. Да и на севере раньше два народа леса было, один имперские советники переназвали народом рощ, чтобы не путаться. Одетым как дворяне беглецам лесовики дорогу уступали, но кланялись только самые старые, и то неглубоко.

Первым делом надо было купить лошадей и еды в дорогу. Расспросили прохожего, и оказалось, что лошадьми в самом городе торгуют только раз в двенадцать дней на ярмарках, но за городом по дороге в Три Кузницы есть конюшня, где можно купить в любое время. Ресу и Леск как раз нужно было в Три Кузницы, узнали дорогу и пошли. Насторожило, что конюшня «в полутысяче шагов за кордоном». И до сих пор неизвестно, дошел сюда императорский указ про подорожные, или нет.

Вышли из города, похожего на большую деревню, издалека увидели: вереница телег, рывками движется, явно кордон дорогу перекрыл. Видимо, здесь тоже «узкое место» — дорога проходит близко к Холодному Потоку, можно не только ее перегородить, но и за рекой присматривать. А с другой стороны дороги — засеянные поля, по большой дуге кордон обходить придется. Пожалуй, что и не обойдешь — видны вдалеке за полями деревья, не Змейки ли это прибрежные заросли?

Тогда только по дороге, разве что ночью через поля попробовать, но как потом покупать лошадей?

Лесовики народ оборотистый, обстоятельный — устроили перед кордоном торговлю, раз тут толпится много людей. Издалека видны румяные горки булочек и стопки лепешек, благоухает над угольями вымоченное в вине мясо со специями, шкварчит в глубоких сковородах рыба.

Рес оставил Леск подальше от кордона, сам пошел осмотреться. Купил дорожных сухарей. И заметил во взгляде торговки удивление: чего это дворянин в простецких сушках нашел? Плохо, запомнить может торговка. Даже засомневался, стоит ли здесь еще что-то покупать, но соблазнился, увидев копченый сыр, который пузатый купец продавал прямо с телеги. Самое то в дороге, так что Рес взял два круга.

Когда укладывал покупки в мешок, к телеге подошел пахнущий сыроварней мужик, испуганно заговорил с купцом:

— Это ты не мой сыр-то продаешь?!

— И твой тоже. Чей же еще-то?

— А чего в Кузницы не везешь-то?

— А подорожной нет. Аж за шестнадцать дней помощник вызывает. Да и то, дадут ли подорожную-то.

— Разорение… Слышь, а как не дадут-то?! Это ж и мне разорение, и тем мужикам, у кого я молоко скупаю… да и тебе!

— Не бойся, у Лаиса подорожная есть, потому как он из Кузниц гвозди возит для имперских надобностей.

— Да не хватит ему серебра, сыр-то весь выкупать! И торговцы в Кузницах не знают его.

— А я с ним письмо передал тем торговцам, чтобы сыром нашим торговали. Лаис отвозить будет, те торговать. Только чтоб по-честному надо все, через стряпчего, а то потом не докажешь ничего. А тут я торгую, чтоб без дела не сидеть. Да и чего бы подорожную не давать мне-то? Мастеровым-то в кузницах есть чего-то надо, я им сыр-то и вожу, да рыбу, да копчености.

— А ежели скажет помощник наместника, что копчености мастеровым не нужны, что роскошь это лишняя?

— Ну так соль возить буду. Без соли-то никуда, а до сих пор только Танкрис один возил ее-то.

Рес невольно усмехнулся — приспосабливается народ к новой жизни. Иэй бы порадовался, что все купцы теперь хотят возить товар ради блага Империи, но для блага ли? Хватит ли мудрости у наместника, тем более у помощника его, разобрать, что благо, а что вред? И до чего же глупо получается — чтобы из Бурного Плеса в Три Кузницы попасть, в соседний город всего лишь, подорожная нужна.

Подслушал Рес и еще один разговор — двое парней на легкой одноконной коляске, с виду младшие советники, переговаривались тихо, но разобрать можно, если слух как у людей побережья:

— …ладно, служивым, а остальным что делать? И так полмесяца мужичье по лесам следы выискивало. Если бы хоть много наловили, а то все отставшие какие-то, одиночки, да большинство оказалась не побережниками, а случайными бродягами.

— То, что бродяг выловили, тоже хорошо, тоже благо для Империи. А обязательным сделали, потому, что потеряли мужики охоту ловить побережников. Никто уже не хочет идти в леса или патрулировать реки.

— С чего вдруг?! Золота не хотят?

— Бояться стали. Просто не ждали, что побережники станут отбиваться, а так — то одному зубы выбили, как на ночевку беглых вышел, то другого подстрелили, когда сам в засаде с самострелом сидел. А кто и сгинул вовсе, да как раз там, где потом тайные дороги нашлись. А есть же и те, кто про тайные дороги знал, но не сказал. В Сырой Коре знаешь, что было? Старик один, лесничий, побережников за золото переправлял через Холодный Поток. Пока указ не вышел, а старик как раз обоз один спровадил. Ну и доложился служивым, за доклад тоже золото положено, хоть меньше, чем за поимку. Но за обоз старику немало перепало бы. Догнать обоз служивые догнали, а взять не смогли — отстрелялись побережники из луков, а сами второй раз через Холодный Поток переправились. Только и досталось служивым, что один боец, который оставался последним на берегу, стрелы пускал, будто много их. Самый никчемный остался, старый уже. Взяли его, а он понял, кто доложился, да и рассказал служивым, что старик тот, лесничий, три десятка чешуек за переправу взял с побережников, а это вроде как помощь врагу. Лесничего в колодки. Может и отпустили бы, если б он все золото, что с побережников взял, в казну выдал, да на самом деле только полтора десятка чешуек старику было заплачено всего. Уж как он оправдывался, не верили ему, что всего полтора десятка. Так и пошел на рудники на старости лет.

— Подлый народ. И как их ловить? Они уже все разбежались, остались только одиночки. Да и опасно ловить, они на границе силой прорывались, стражники только гибли зря. В каждом обозе по десятку бойцов, да соединялись еще обозы, а бабы у побережников тоже из луков бьют, да и в рукопашную могут. И кто селян в лес погонит, кто проверять будет, были они в лесу, или не было? Снова со старост спрашивать? Так наврут же, как всегда.

— А вот пускай мужичье все тайные тропы да переправы выдаст. Не может быть, чтобы не знало. Даже если больше побрежников ни одного не поймают, все толк будет. А по лесам гонять сейчас не время, хлеб осыпается.

Рес сообразил, что слишком долго стоит на обочине, рассматривая непонятно что у себя под ногами, и отошел, хотя любопытно было, что еще советники расскажут про новый указ. Задумался — неужто и вправду каждый теперь обязан ловить беглецов? Неужели мало оказалось пообещать награду? И еще вспомнилось, что в обозе, от которого они с Леск отбились, главный проводник по имени Сэн был действительно очень стар, хотя и не дряхлый. И лучник отменный. И наврать, сколько золота заплачено за переправу, чтобы отомстить старику-доносчику — Сэна хитрость, наслышан Рес про этого человека. Выходит, обоз уже за границей, если стычка со стражей была аж в Сырой Коре.

Так, отвлекшись на собственные мысли, Рес нечаянно подошел слишком близко к кордону. Увидел: семь человек служивых, беловолосые люди моря. Морские лучники, судя по красным курткам с костяными бляхами. Далеко их от моря занесло. А старший кордона из народа пустошей, и куртка его расшита серебром, значит — дворянин из гвардейского ополчения. Плохо дело, этот не постесняется спросить подорожную у другого дворянина, не проедешь, глядя мимо служивых, как удавалось на Пахотных Равнинах.

Однако подорожные спрашивали не у всех, местных крестьян пропускали. Еще бы, без них в городе голодуха будет. Только быстро, но сноровисто проверяли, не прячется ли кто в телегах.

Вот, пропустили еще одну телегу в город, в ней сидели женщина и трое парней, один из них сказал остальным:

— Я ж говорил, пропустят. А то, выходит, из дома до ветру без подорожной нельзя выходить.

Попытаться пройти кордон под личинами крестьян? Ненадежно — десятник, вполне может статься, всех местных знает. Дворяне, они такие, память на лица у них крепкая.

Тем более что служивые обратили внимание на Реса. Сначала один глянул и сказал что-то, потом второй, потом трое сразу. Дворянская одежа привлекла? Нет, и дальше поглядывают, но исподтишка. Не понравилось Ресу их внимание.

Изобразив на лице скуку, подошел ближе, остановился возле телеги, с которой бойко продавали горячие лепешки. Покупатели сразу расступились, пропуская дворянина, пришлось купить несколько лепешек. И слух напряг, аж в ушах зашумело. Не зря прислушивался: один служивый сказал, очевидно, десятнику:

— Может, беличьей стрелой его в голову? Прямо отсюда? Близко же! Улучу, как отвернется он, чтобы не видел, как целюсь, и навскидку.

— Во-первых, может быть не он, — а это явно десятник, дворянский выговор. — Конечно, мы можем потом извиниться, и он поймет, но не стоит зря стрелять в дворянина. Во-вторых, он не один, с ним женщина, ее тоже нужно взять. Тинкерен, пройди рядом с ним, посмотри его пуговицы, если на них герб рода медного ножа, почеши в затылке.

— И тогда — стрелой?

— Пожалуй, да. И сообщим городской страже, пусть проверят всех женщин.

— А может — проследим за этим, а? Он же к женщине своей так и так пойдет. А потом и так через кордон пойдут, нам дождаться только.

— Нет, побережники слишком хитры, нужно брать наверняка. Только, смотри, случайно не почешись.

— Да что ж я?.. Да и не дворянин он — без коня, и со всеми ждет, пока передние кордон пройдут, а его ж пропустить обязаны.

— Да, вероятно, не привык.

Рес повернулся, и пошел от кордона. Слегка вилял, чтобы сбить прицел, прислушивался, не скрипнет ли, изгибаясь в руках служивого, лук. Очень хотелось обернуться, и даже глянул один раз назад — как будто узор на телеге разглядывал, проходя мимо. Служивые внимательно смотрели вслед.

Рес вильнул влево-вправо — хотел скрыться за лошадьми и телегами. Но, оглянувшись, разглядел красную куртку вдалеке над толпой — кто-то из лучников забрался на коня. Увидев издалека Леск, глазами показал ей, что бежать надо.

Вошли в город, укрылись за каким-то кустом и рванули. Сейчас служивые бросятся в погоню. А богато одетым дворянам не так просто спрятаться посреди улицы, любой прохожий запомнит, а потом укажет, куда пошли.

Пробежали пахнущую пекарнями и сыроварнями ремесленную часть города и оказались в путанице узких проходов между какими-то глухими сараями — должно быть, зимние склады, сейчас пустые. И безлюдно здесь.

Издалека донеслись звуки рожков и свистков — служивые подняли городскую стражу. Теперь выяснят, куда побежали побержники, начнут прочесывать.

Рес швырнул купленные лепешки и свою котомку в один проход, потянул Леск в другой. Выхватил у нее из рук мешок со свитками, но бросать не рискнул — некогда беглецам между собой препираться. Дважды свернули, перемахнули забор, пересекли широкую улицу — к счастью безлюдную, — и Рес увидел в тупичке между сараями заросли лопухов. Там и спрятались — улеглись на землю между толстых стеблей.

Готовы были ждать долго, но очень скоро послышались шаги, и мимо прошли четверо морских лучников с конями в поводу — в узких проходах между сараями верхом не разгонишься, у пешего получится быстрее.

Беглецы выждали, пока шаги стихнут, побежали обратно. Рес отчаянно соображал, что же делать: переодеться в простое, попытаться обойти кордон через поля или вдоль речного берега? Захватить лошадей и надеяться на скорость? Или к реке прорваться — вдруг заклинание прямой тропы снова подействует?

Только они заблудились между сараев, в тупик попали. Вернулись, свернули в другую сторону. И прямо-таки едва не врезались в троих служивых — двое в красных куртках, один — тот самый дворянин-десятник из гвардейского ополчения. Тоже коней в поводу вели.

Все пятеро растерялись на несколько мгновений, потом — схватились за оружие. Ближний служивый — хорошо, не дальний — держал в руке лук. Молниеносно выхватил из-за спины стрелу — беличью, со смоляным шариком вместо острого наконечника. Но Рес уже ринулся вперед, выхватил меч и, продолжая движение, рубанул по верхнему плечу лука. Тетива лопнула, служивый подался назад — не отступил, отклонился, как будто нарочно подставлял ногу. И Рес резко пнул его в колено, одновременно поворачиваясь к другим врагам. Под каблуком хрустнуло, служивый рухнул, завыл.

Тем временем второй служивый уже атаковал мечом сбоку. Приняв удар на обух, Рес всадил ему острие обводящим в руку — у Иэя этот прием позаимствовал. Меч служивого глухо стукнулся о дорогу, брызнула кровь, когда Рес выдернул свой клинок.

Остался один противник, дворянин. Он не спешил, направил прямой меч черной стали Ресу в глаза. Аккуратно приблизился, атаковал сложным выпадом, с переводом острия. Рес отбился коротким махом, ударил обводящим, а дворянин, вместо защиты, опять провел выпад. Меч Реса попал дворянину по туловищу, но, прорубив куртку, только звякнул о метал — у дворянина была пододета кольчуга. Отбить меч врага Рес не успевал никак, и уклониться тоже не успел — острие с силой ткнулось в бок. Но тоже звякнуло — о скрытый под одеждой тесак. Достать бы его, но несподручно. Разошлись, дворянин вильнул в сторону — явно хотел развернуть Реса. Зачем — неважно, поддаваться нельзя, Рес не развернулся, а шагнул в ту же сторону и чуть отступил. Правильно — успел заметить краем глаза быстрое движение, отклонился, и между врагами пролетел, вертясь, нож — первый служивый метнул. Может, нож и воткнулся бы, а нет — все равно рука дрогнуть могла. Дворянин атаковал двойным ударом, отвел обманный выпад Реса, связал, ответил коротким сверху. Осторожничал, явно старался оттеснить противника к служивым — они, хоть и раненые, но на подлый удар в спину еще способны, мечи при них. А о том, что Рес тоже не один, забыл — Леск подскочила к дворянину сзади и накинула ему на шею поясок, потом, развернувшись, дернула. Даже предупреждающие возгласы служивых опередила — они тоже не ждали такой прыти от женщины. И затянула крепко — дворянин выронил меч, схватился обеими руками за шею. Хрипеть, и то не мог, только рот разинул и глаза вытаращил. Рес оглушил дворянина плоскостью меча, стянул с него пояс и стал быстро связывать. Лошади непонимающе косились, отошли подальше. Не убежали бы — пригодятся.

Леск подошла к раненому в руку служивому — он был уже весь в крови, пытался хоть как-то себя перевязать, помогая зубами. Сказала таким злым голосом, что даже Рес испугался:

— Если что — глаза выдавлю.

И принялась помогать. Зря время теряют, ведь тут и другие служивые рыщут вместе с городской стражей. Впрочем, шагов не слышно, значит, немного времени еще есть… Лишь бы эти крик не подняли, однако побоятся — беззащитны перед Ресом и Леск.

Поглядывая на первого служивого, который неуверенно тянулся к рукояти меча, Рес привел в чувство дворянина хлопками по щекам, жестко спросил:

— Не соизволите ли объяснить, почему вы и ваши люди на нас набросились?

Дворянин хмыкнул:

— А почему вы от нас убегали?

Совершенно спокойно говорил, как будто вел застольную беседу. Еще и шутит. Даже завидно.

— Таким образом, недоразумение разъяснилось, и вы не будете нас преследовать?

— Я ничего не обещаю…

— Да? В таком случае, и я ничего не могу обещать.

— Если вы меня убьете, серьезно раните или ограбите, вам не спрятаться даже в империи меднолицых, — с деланной скукой объяснил очевидное дворянин.

— Одним убитым дворянином больше, одним меньше. Нас и так преследуют, правда, я не понимаю, откуда столько чести. Кого мы разозлили?

Дворянин посмотрел на Леск, которая затягивала служивому повязку, потом в глаза Ресу:

— Старого Тоумоса.

— А… И чем же?!

— Вы его обманули, притворялись дворянами, — стало быть, этот ополченец тоже знает про обман. Стоит ли и дальше притворяться? Вряд ли получится, но не признаваться же, что врал:

— А почему он решил, что мы не дворяне?

— Вы сражались на мечах, как побережник. Вы ломали ритм поединка, а Тоумос потом уже, когда вы расстались, случайно узнал, что так сражаются побережники. Другие мастера навязывают свой ритм, подстраиваются под чужой, но атаковать против ритма — это умение народа побережья.

— Мало ли кто так сражается, побережники из своего мастерства тайны не делали!

— Да, не делали, — усмехнулся дворянин.

Ясно, Иэй заподозрил, проверил, есть ли в роду медных ножей люди с именами Малтвик Ней и Малтвик Гис. Может, и нашлись, да не те оказались, с которыми Иэй ел рыбу за одним столом и обсуждал имперские законы. И все равно неясно, почему приметы Реса и Леск разослали по всем кордонам, даже убийства серокафтанника мало для такого пристального внимания.

— И как же вам передали наши приметы? — продолжал расспрашивать Рес — надо побольше вытянуть из дворянина, пока он болтливый. — Гонец бы не успел с Пахотных Равнин, никак не успел.

— По цепочке огней. А потом — с почтовыми соколами.

Рес не сразу вспомнил, что это за цепочка, потому как она мало кому доступна: на вершинах каждой из Пограничных гор поставлены мощные масляные фонари, снабженные особыми устройствами из множества дверец, чтобы можно было быстро мигать. Так и передают сообщения — сочетаниями из коротких и длинных вспышек, вроде перестукивания в тюрьмах или морского «языка барабанов». Только на своем, тайном языке, да меняется он все время, чтобы враги не прознали имперские тайны. Понятно, что много сообщений по цепочке не передашь, потому не всем она доступна, далеко не всем. Рес аж растерялся:

— Но… цепочкой огней только может пользоваться имперская разведка, да сам Император…

Дворянин усмехнулся:

— А вы не знали, кто такой Иэй Тоумос? Он второй советник по разведке. Он должен был предвидеть, какими способами одиночные побережники смогут бежать из империи. И ваш способ, притворяться дворянами, он тоже предвидел. Еще до вашей встречи.

Да, теперь понятно — дворянская честь Иэя действительно пострадала, но не его собственная, а честь слуги Императора. Все-таки ошибкой было дворянами прикидываться…

— Я ответил на ваши вопросы, может быть вы ответите на мои? — вдруг спросил дворянин. — К примеру, как вам удалось настолько быстро добраться до Бурного Плеса от Пахотных равнин?

— Это не наша тайна! — резко ответила Леск. И сказала перевязанному только что служивому: — У тебя пробита жила, кровь я остановила, не истечешь, но надо быстрее к лекарю, а то можешь остаться без руки.

Подхватила свой мешок со свитками, и направилась к лошадям.

Гнедой под дорогим седлом — видимо, дворянский конь — не дался, отбежал, косясь со злостью и страхом. Но два других оказались не против сменить хозяев. Ага, им не впервые — у них тавра егерские. Понятно, откуда у морских лучников кони.

— Найдите свою судьбу, — попрощался дворянин, как принято у почитателей видящих духов. И стало понятно, почему он так охотно отвечал на вопросы Реса — его вера одобряет милосердие, которое Леск проявила к раненому в руку служивому. Помогать врагам империи никакой дворянин не будет, но этот попытался уговорить их сдаться — тогда у беглецов есть хоть какая-то возможность уцелеть. Если не выяснят, что это Рес убил десятника серокафтанников, и что Леск колдунья.

Забрались в седла, тронули коней. Рес расслышал слово дворянина:

— Не нужно.

Оглянулся, увидел, что перевязанный Леск служивый поигрывает коротким метательным ножом — держит левой рукой за лезвие, покачивает, смотрит в спины беглецам задумчиво. После того, как ему жизнь спасли, еще и сомневается. Впрочем, побережники с детства учатся принимать такие вещи спокойно: «Есть круг кузнецов, есть круг мудрецов, есть даже круг бездельников, но нет круга хороших людей».

Выбрались на достаточно широкую улицу, Рес посмотрел влево, вправо. Леск решила:

— К Змейке!

— Заклинание прямой тропы?..

— Да!

Они пронеслись по улицам города, прохожие едва успевали отскакивать. Вломились в чей-то двор, пересекли огород — под копытами хрустели мелкие тыквы, — подняли пыль на стерне. А вот и прибрежные кусты, и берег достаточно пологий.

Что дальше, искать лодку? Плыть вместе с лошадьми? Бросить их? Леск, похоже, не знала.

Все решилось само собой — кони пошли прибрежной отмелью, заливая друг друга и седоков брызгами. Леск неуверенно прочитала заклинания, нарисовала в воздухе знаки. И берег словно рванулся назад, словно очень быстрое течение понесло вверх по реке. Лошади не то испуганно, не то восторженно заржали, шаг не убавили.

А подгонять их не было смысла — берега и так неслись мимо со скоростью стрел. Правый, дальний, хотя бы равномерно двигался, а левый вообще какими-то кусками мелькал. Появлялись впереди обрывы, коряги, люди с разинутыми ртами на берегу или в лодках, даже селения небольшие, и сразу исчезали. Не растворялись в воздухе, а как-то по-другому, быстро и незаметно, как волки в кустах скрываются. И отмель под копытами коней не заканчивалась, хотя на любой реке должны были встретиться препятствия — коряги те же или прибрежные омуты. Разошлась Леск, переколдовала, не вышло бы беды. Несколько раз, когда мелькали впереди селения или люди, Рес оглядывался — и действительно снова их видел, сзади. Кроме того, брызги из-под копыт уже не летели на лошадей и людей, исчезали куда-то.

Пожалуй, жители прибрежных селений Змейки теперь новых легенд напридумывают. О призрачных речных всадниках. А имперская разведка близко подойдет к догадке, как Рес и Леск сумели быстро добраться до Бурного Плеса. Переколдовала Леск, перестаралась.

Остановились, когда уже вечерело, Леск сказала:

— Заклинание прямой тропы больше не действует. Река слишком маленькая…

И действительно, Змейка здорово сузилась. Сколько же они проскакали?!

Вывели лошадей на берег, в сосновый лес. А усталость не меньше, чем после гребли, да и кони тяжело дышат, хотя всего лишь шагом шли.

Рес спрыгнул на песок, осмотрелся. На этом берегу светлый сосновый лес, на том тоже.

— Где же мы?

— Не знаю, — растерянно ответила Леск. — Надо посмотреть карту. Но, похоже, мы сильно ушли на север.

— А надо на восток!

Осмотрели лошадей, пересчитали, что есть в наличии. Котомка Реса с сухарями, копченым сыром и кое-какими нужными в дороге мелочами осталась в Бурном Плесе. Но висел под левую руку Леск чехол с луком и десятком стрел. Лук из новых — тяжелый, сборный, тетива вощеная, воды не боится, а натянута крестом, так что, когда взводишь лук, сперва тяжело идет, а потом легко, можно долго целиться, и рука не онемеет. Кроме того, к седлам были приторочены сумки — в обеих полупустые фляги с водой, по куску сыра и по две лепешки, разные мелочи — шила, бритвы, мыльная вода. Моряне народ чистоплотный. А у Реса чехол для лука пустой, зато с другой стороны приторочено свернутое одеяло.

Услышали далекий плеск, скрылись между стволов и увидели: по реке спускался небольшой плот, а на нем двое просто одетых рыжеволосых мужиков и двое служивых в зеленых кафтанах — егеря. А ведь на прибережном песке остались следы копыт, и егеря их заметили, засуетились.

Беглецы осторожно отвели лошадей подальше от берега. Рес приготовил лук, Леск что-то очень тихо зашептала.

Плот приблизился к берегу, мужики уперлись в дно шестами, чтобы течением не сносило. Один служивый, помоложе, спрыгнул в воду, поднимая сапогами волну, вышел на сухое и, присмотревшись к следам, крикнул через плечо:

— Наши.

— Да мы тут на конях не были! — крикнул в ответ второй служивый.

— Ну… егерские это подковы, кто-то из наших проходил.

— А-а. Егерей уже в лесах больше, чем зайцев. А откуда след-то? Вроде из реки вышли.

— Может, переправились где, а тут по отмели ехали. Видишь, место хорошее, чтобы выехать.

Служивый вернулся на плот, мужики вытянули из реки шесты, и скоро плот скрылся.

— Речной патруль? — предположил Рес. — Даже тут?

— Не знаю.

— Тогда вдоль реки не идем.

Неприятное решение, как будто оборвалось что-то внутри.

— А повезло, что кони егерские, — рассуждал Рес. — За своих приняли… Притворялись мы южанами, дворянами, теперь еще и егерями. А что, одежа у нас зеленая, издалека сойдет за кафтан их. Главное к людям не приближаться.

— Долго притворяться не сможем.

Да, действительно, хоть и удрали Рес и Леск из Бурного Плеса, но не выйдет в этот раз беды за спиной оставить — не пожалеет имперская разведка почтовых соколов, и разнесутся вести о беглецах по всему северу. Да и по всей империи, потому что цепочка огней тоже будет задействована. Скоро узнают егеря, что можно верить не всем следам егерских лошадей. Нужно менять одежду, лошадей, личину.

Леск порылась в мешке, нашла свиток с картой. Все равно непонятно было, далеко ли унесла беглецов прямая тропа — ширину реки по карте не угадаешь. Но по всей Змейке расположено немало селений аж до Озерного края, так что лучше от реки удалиться.

Влезли в седла и двинулись на север. Сначала поднимались, потом вниз местность пошла. А потом и стемнело совсем, так что, стреножив лошадей, нагребли кучу хвои, накрыли одеялом — лежка на ночь. Сжевали по половине лепешки. Костер разводить не рискнули — местность незнакомая. Хоть и кажется дикой, но вдруг где-то недалеко стоянка лесорубов или охотничья заимка. А спали по очереди, по полночи. Ресу пришлось снова просить у Леск красный порошок, чтобы отстоять свою половину первым, но потом разбудил Леск, не мешкая — ему о себе надо думать ради них обоих.

А Леск Реса растолкала на рассвете. Тоже правильно, нечего задерживаться.

Съели лепешку на двоих и отправились дальше. Очень безлюдным выглядел лес, диким. Ни следа человеческого или хоть лошадиного, ни зарубок на деревьях, ни кострищ, хоть бы и прошлогодних.

Леск проверяла, какое колдовство здесь действует — бормотала что-то, рисовала знаки в воздухе, в мешок за свитками лазила. Ничего не нашла.

Стали попадаться болотца, озерца, ручейки. А впереди просвет какой-то виден — опушка? Нет, вроде бы вода поблескивает.

Беглецы выехали из леса, и открылось обширное водное пространство, противоположный берег едва угадывается. Кружат речные чайки, мелкая волна плещется об разноцветную гальку.

— Если окажется, что это река Бездонная… — сипло начал Рес.

— Это не река, — перебила Леск.

Действительно, Рес не чувствовал себя возле реки.

— Так что это, озеро? Такое большое?

— Вероятно, мы в Озерном крае.

— Доставай карту.

Развернули свиток. Да, есть озеро Клешня, как раз в переходе от Змейки. Но до чего же далеко от Бурного Плеса! Леск надо научиться себя сдерживать. Потому что течет Змейка вначале на юго-восток, потом уже на юг поворачивает, так и впадает в Холодный поток.

— Выходит, мы, если от Пахотных Равнин считать, на запад сместились больше, чем на восток. А больше всего — на север, как будто нам туда и надо. И что теперь делать?.. Может, на запад пойдем, к морю? Найдем способ уплыть на Закатные острова.

— Да, другого пути нет. На восток нас не пустят.

Рес сомневался, что их пустят и на запад. Если даже Озерный край кишит егерями, то морской путь из империи тем более перекрыт. Пересидеть бы где-то, пока охота на побережников утихнет. Да хоть прямо тут, возле озера Клешня — вряд ли сюда часто егеря наведываются, следов их не видно. Они, скорее, патрулируют узкие перешейки между озерами, которые не обойдешь по суше. И наверняка кто-нибудь из местных за самими озерами присматривает.

Нет, это желание спрятаться — от страха, точнее — от испуга. Как у животных, которые, осознав смертельную опасность, замирают в неподвижности, вместо того, чтобы бежать или сопротивляться. А кто не испугается, если за ним погонится имперская разведка?

Сосредоточился на карте, кое-чего придумал. Чтобы придумку проверить, спросил Леск:

— Если бы ты командовала егерями, то куда отправила бы разъезды?

Она нахмурилась, долго смотрела на карту. Решила:

— Между озер, здесь, здесь, здесь, здесь обязательно… здесь, если есть лишние люди. Хорошо бы реки патрулировать, но не обязательно по берегу — можно поставить тайных наблюдателей, на случай, если кто-то по рекам поплывет. И время от времени проверять места удобных переправ, нет ли там следов. И, если люди еще останутся, отправить их на патрулирование диких мест — пусть ищут следы, расспрашивают озерников. Не знаю, как они устроят патрулирование озер, но что-то наверняка сделано. Могли и моряков для этого вызвать, хотя они нужны, чтобы ловить беглецов на море… И егеря в других местах нужнее, раз даже Трехречье серокафтанники патрулируют. Не уверена, что здесь так уж много егерей, Озерный край в стороне от коротких путей бегства из империи.

Рес не со всеми ее соображениями согласился бы, но в главном беглецы сошлись:

— Значит, на севере Озерного края нет егерей.

— Да, там пограничная стража… Но пограничников перевели в другие места — по этому признаку наши предводители поняли, что пора бежать из империи. А даже если не перевели раньше, то должны были сейчас — не побегут же побережники в Драконью Пустошь.

— Значит, мы можем пройти на севере — из Озерного края не вырвемся, но доберемся до реки Тихой, а она тоже впадает в Холодный поток. На ней заклинание прямой тропы подействует?

— Не знаю. Я даже не уверена, что заклинание сработает, если спускаться по реке, а не подниматься. Но попробовать стоит.

И они двинулись на север. Не так уж далеко было, по карте всего четыре перехода, но приходилось огибать озера, болота, два раза — возделанные поля вокруг селений. А один раз не смогли проехать между двух озер — необозначенное на карте маленькое селение перегородило путь. Зато подслушали разговор охотников: издалека увидели сквозь листву обычные для озерников ярко-рыжие волосы, затаились, поглаживая лошадей, чтобы те не шумели. Доносились два голоса, хруст, тихое чавканье — видимо, озерники перекусывали. Сперва обсуждали добытых куропаток, потом урожай, сходились, что в этом году не лучший, но далеко не худший. Потом донеслось:

— Так ты много рыбы навялил?

— А то. Как на озера в патрули гоняли, так я верши ставил и удочку закидывал, чтобы не совсем зазря. И так в самую страду пришлось, едва успели хлеб убрать, пока не осыпался. А что, тебе нужна рыба вяленая?

— Не. А что, продавать ее будешь?

— Не, погожу. И, я мыслю, надо бы сеть под дожди забросить, еще рыбы навялить.

— В дожди не свялится.

— Так насолить, накоптить. Повезло нам, что тот купец с солью без подорожной у нас застрял.

— А то. Так мыслишь, сгодятся запасы? Может, и хлеба припрятать?

— Лучше б не сгодились. Но, коли сгодятся, то лучше б и припрятать. Можно и мясца, как осенняя охота начнется.

— Да, войной пахнет. Побережников погнали, у горцев наместников поменяли, купец сказал. Служивых подтягивают, подорожные эти придумали, чтобы порядок навести в империи, стало быть.

— Ну, до нас-то война не докатится. Лишь бы ополчение не объявили.

— С кем воевать будем? С драконами? Тогда и до нас может…

— Да ну! Скажешь тоже. Тогда бы пограничников не переводили на восток. Не, с другим кем. Со степняками, либо с Лунным княжеством. Либо на море с кем, к примеру, в Алмазное княжество с моря высадимся, и надо будет флот их разбить сперва, а там и на суше сражаться.

Они говорили так, будто действительно собирались сами воевать со степняками или вторгаться с моря в Алмазное княжество. Чувствовали себя частью империи — то, чего люди побережья никогда не понимали и не поймут.

Потом озерники принялись обсуждать семейные дела, и беглецы, чтобы зря не терять время, двинулись дальше, в обход.

— Так будет война? — нахмурившись, спросила Леск.

— Наверное. Озерники такие беды всегда заранее чуяли. Да и я думаю, будет что-то — может, и не зря мы осадные башни строили. И флот Император не просто так гоняет, да и, опять же, не просто так с подорожными этими… и с побережниками. Порядок наводят…

— Из-за побережников вся армия дороги сторожит, — усомнилась Леск. — И чтобы проверять подорожные, тоже нужны служивые. А кто будет воевать?

— Вот именно, служивых не достает, так и наберут новых. А в кордонах и так много их стоит, и поменьше можно. Тем более, что с подорожными этими по дорогам ездить перестанут скоро совсем. Да только неужто Император нас переселять взялся, чтобы армию большую набрать?

— Император ничего не делает по одной-единственной причине. Да, ты прав, это запах войны. Как во времена Новых Дорог, перед завоеванием юга. Но против кого будем воевать в этот раз?

— У Императора бы спросить. Против степняков себе дороже — ни одному правителю не нужны такие подданные, а Императора даже наш народ не устроил. И степь их голодная не нужна никому, кроме них самих. Разве подати с них брать.

Леск усмехнулась:

— Лунному княжеству принадлежит речка Меловая, где кочуют несколько степняцких родов. С них собирали подати, но это оказалось слишком дорого, больше тратили, чем собирали.

— А сейчас не собирают. Да, слыхал. Пожалуй, и взаправду не со степняками война. И не с Лунным княжеством — там каждый селянин боец, как у нас, побережников, а каждое селение — крепость, и сквозь Пограничные горы ж воевать придется. Есть у степняков пословица умная: чтобы глаза не выцарапали друг друга, дан человеку нос. Вот Пограничные горы такой нос и есть. А уж с Алмазным княжеством и вовсе не стоит воевать — сквозь горы не прорвемся, с моря берег захватить — так флот у них, хоть меньше имперского, да не хуже. А если и захватят так дальше те же горы. Да и берег только до зимних штормов удержат, пока подкрепления смогут подвозить. А ведь соседи и договориться между собой могут. Имперцы в Лунное княжество, а степняки соберутся, и в Лесной край.

— Может, война будет где-нибудь за морем? В империи меднолицых?

— Далековато. И ненадежно, как и с высадкой в Алмазном княжестве. Хотя как там дела, не знаешь?

— Не слишком хорошо, насколько мне известно. Морские торговцы из наших говорили, что страна в упадке.

— А я слыхал, в круге портных жаловались, что ткани из империи меднолицых хуже стали. Как и у цеховиков у нас в империи. Так что не упадок у них, застой.

— Как и у нас. Возможно, дело зашло гораздо дальше, чем у нас. А Император решил не допустить у нас такого же застоя… Нет, что-то здесь неправильно. Мы не все знаем.

На самом деле беглецам было не до судеб империи. Слишком уж неясны их собственные судьбы, потому особо не обсуждали и не задумывались, с кем будет война. Может быть, и зря.

Обсуждали другое, к примеру, как бы личину сменить. Можно было покрасить волосы в рыжий цвет, сменить одежу на местную, подшить ее, чтобы скрыть тонкокостость, и притворяться озерниками. Уж во всяком случае, желательно лошадей перековать — если беглецов ищут по всей империи, то наверняка знают, что они на егерских конях с армейскими подковами. Но для всего этого надо было попасть в селение. А там собаки, а озерники народ подозрительный, в диких лесах живут, потому, как только слышат лай, сразу взводят самострелы.

Рес предлагал взять наглостью — среди дня въехать в селение и открыто перековать лошадей. Можно заплатить кузнецу, чтобы помалкивал про армейские подковы. А Леск дальше пошла — сказала, что кузнеца правильнее будет убить, да так, чтобы на случайную смерть похоже. Решили, что слишком явный это след будет. С облегчением — нет желания души чернить, как бы страшно ни было за свои жизни.

На четвертый день пути повезло — начался дождь, ливень. И беглецы пустили коней вскачь — нужно было уйти подальше, пока вода смывает следы.

Дождь еще не кончился, но пришлось перейти на шаг — кони устали. Степняцкие выносливее. И неприхотливее: спокойно объедали придорожные кусты, а потом с подозрением косились на зерно в кормушках конюшен. Этим же, армейским, приходилось выискивать полянки с травой. Лишние следы оставались, да и задержки раздражали. Но все лучше, чем без лошадей.

Сами беглецы обходились грибами, ягодами, орехами, кореньями, рыбешкой из озер и ручьев. Не голодали. У Реса совершенно некстати началась простуда после дождя, но Леск быстро вылечила его целебным порошком из своей поясной сумки.

Когда дождь кончился, развели большой костер, обсушились и выспались в тепле — как всегда по очереди, как всегда Рес сторожил первым. Дальше двинулись с прежней осторожностью — самый север Озерного края недалеко, уже можно встретить пограничную стражу. Рес рассудил, что если можно двигаться осторожно и с оглядкой, то так и надо делать, потому время от времени передвигались заячьими петлями — возвращались по кругу, пока не пересекали собственный след, присматривались — не появились ли рядом еще следы, не преследует ли кто. Пока что погони не было. Вообще безлюдными выглядели леса — и раньше вдалеке от селений редко встречались признаки людей, а сейчас вовсе исчезли.

Местность стала болотистой, хотя на карте этого не обозначено. И Рес решил, что пора сворачивать на запад, к озеру Выверт, из которого вытекает река Тихая.

Неожиданно сплошной лес сменился пустырями, перелесками, кустарниками, заболоченными низинами. Сделали еще одну петлю — широкую, пришлось огибать заросшее камышом мелководное озеро — и в этот раз обнаружили, что вдоль их собственных следов тянется еще несколько. Рес насчитал восемь преследователей, Леск утверждала, что все десять. Подковы явно армейские, но знаки на них незнакомые. Не егерские точно, пограничной стражи, наверное.

Рес испугался. Уже привык, что заячьи петли делаются зря, уже поверил, что нечего бояться, что безопасно доберутся до Тихой. Леск быстро заговорила:

— Когда увидят, что мы развернулись, то поймут, что это заячья петля, могут сразу повернуть обратно… или разделятся — половина дальше по следу пойдет, половина…

Рес молча стронул коня, погнал на запад, но севернее, чтобы оставлять другой след.

Перевалили три холма, и впереди снова показались заросли камышей вдоль озерного берега — к счастью, его край шел на северо-запад, по пути. А потом увидели издалека еще кое-что: двойные кресты на высоких шестах. И можно разглядеть свободную от кустов и деревьев распаханную полосу — это граница Равнинной империи и Драконьей Пустоши. У Реса возникло чувство, что смотрит с края бездны, как будто пересечет он границу и потеряет себя, потеряет всякую надежду. И, как и бездна, Драконья Пустошь притягивала взгляд. Ничем с виду не отличалась местность по разные стороны границы, странным это казалось — ведь там, на севере, уже не человеческий мир.

А здесь человеческий — перевалили беглецы холм и увидели людей. Полтора-два десятка всадников в черных плащах пограничной стражи и на крепконогих, быстрых лошадях. Даже можно разглядеть самострелы за спинами.

Рес и Леск сразу повернули в кусты, остановились в растерянности. Что делать? Возвращаться навстречу преследователям, попытаться проскочить мимо них? Если те идут по следу правильно, то растянулись цепью, чтобы наверняка заметить беглецов, не проскочишь. Или затаиться здесь, пропустить этот разъезд, потом — дальше на запад, на полном скаку? Но ведь найдут служивые след беглецов и пустятся в погоню, а лошади у них лучше, не уйти. Положение отчаянное, хуже некуда: с двух сторон враги, с третьей — камыш, с четвертой — Драконья Пустошь. Может, сыграть в «лесную войну» — расстреливать врагов из укрытия? Одного Рес убьет, может — двоих. Может быть, Леск одного успеет броском ножа. Но вряд ли больше. Обложат, как зверей, и прикончат, не спасут даже обостренные чувства побережников, как и зверей не спасают. Или после первого выстрела Реса пустят служивые коней вскачь, с рысканьем, чтобы прицел ему сбить, навалятся и расстреляют из самострелов.

— На север, — сипло выдохнула Леск и погнала к границе.

Рес зло простонал сквозь зубы и повернул за ней.

Границу проскочил, не останавливаясь, чтобы не передумать. И сразу навалилось отчаяние. Потому что до границы Рес был врагом всего лишь Равнинной империи, а после — все люди враги Реса. Кроме Леск, но до чего же это мало, всего один человек на свете, который не желает тебе зла.

Поднявшись на холм, Рес с тоской оглянулся, и оказалось, что тосковать не время: пограничники тоже пересекли границу и скакали по следам беглецов. А как же древний договор с драконами?!

— Может, здесь еще не Драконья Пустошь?! — крикнул на скаку Рес. — Ничейная земля?!

— Я не знаю! — откликнулась Леск.

Беглецы гнали коней, оглядывались с возвышенностей. Пограничники не отставали — наоборот, приближались. У них всегда были хорошие лошади.

— Одного нет! — крикнула Леск, когда оглянулась с вершины очередного холма. — Один пограничник отстал!

— Назад гонцом отправился! — предположил Рес.

Неожиданно дорогу перегородила полоса кустов — слишком пышных, густых, как будто береговых. То ли там овраг, то ли озеро, то ли река — все равно пришлось поворачивать. Лучше направо, слева тоже кусты густоваты. Не поскакали бы пограничники наперерез… между прочим, отставший служивый мог на перехват отправиться, в одиночку — чтобы беглецы не догадались. Откуда ему знать, как ловко Леск умеет считать. Одному служивому достаточно будет задержать беглецов совсем немного.

Потому Рес прислушивался — и услышал топот копыт справа впереди. Осадил коня, наложил стрелу на тетиву, вторую прижал пальцем к спине лука, чтобы стрелять сразу.

Леск тоже остановилась:

— Что?!. - однако и сама расслышала топот. Выхватила нож и перевернула, чтобы держать за лезвие.

Верховой пограничник выскочил из кустов шагах в двадцати и не сразу увидел беглецов, не успел вскинуть самострел — Рес выстрелил первым. В шею лошади — не хотел убивать человека. Но, когда лошадь рухнула, пограничник крепко ударился об землю и задергался в агонии — шею сломал или череп проломил.

А Леск рванула вперед, свесилась из седла по-степняцки и подхватила самострел. Трофей взяла.

Поскакали дальше. Все также оглядывались с возвышенностей — служивые не отставали, наоборот. Еще бы — их разозлила смерть товарища.

Рес отчаянно искал выход. К примеру, отпустить лошадей и пересидеть на деревьях…

Вдруг на небольшом, не слишком крутом спуске лошадь Реса споткнулась и с громким ржанием упала на бок. Сам Рес приложился о землю чувствительно, но не было времени даже застонать. С ругательствами поднялся. А лошадь не смогла — ногу сломала.

Проклиная всех богов и небо, Рес подхватил лук, стрелы и уселся позади Леск.

Поскакали дальше, однако скоро стало понятно, что одна наполовину загнанная лошадь не вынесет двоих человек, даже легких тонкокостых побережников.

Потому, когда переезжали неглубокий ручей, Рес соскочил в воду, напоследок даже хлопнул лошадь по крупу, чтобы подогнать. Леск оглянулась с отчаянием — ободряюще махнул ей, чтобы не задерживалась. Ускакала.

Рес не знал, что будет делать дальше. Можно спрятаться или уйти по ручью, чтобы пропустить пограничников, а Леск пусть как-то отрывается сама. Можно попытаться задержать погоню — в лесную войну сыграть, чтобы спасти Леск. Что лучше, что правильнее?

Выбрался повыше и затаился в кустах. Присматривался, прислушивался. Но служивые все не появлялись, только доносилось жалобное ржание брошенной лошади. Да и то затихло, донеслось неритмичное шуршание травы под копытами — как-то бедная тварь встала, захромала на трех ногах.

А служивых не было. Рес гнал от себя надежду, чтобы не спугнуть удачу — он, как ни удивительно, после месяцев бегства и страха еще не готов был умереть.

Долго ждал. Солнце уже прикоснулось к небокраю, когда поверил — отстала погоня. За время, что Рес прождал пограничников, они могли доползти до его засады на брюхе.

Когда стало понятно, что погоня не появится — видимо, беглецы пересекли ничейную полосу, а в Драконью Пустошь служивые углубляться не решились, — Рес немного растерялся. Стоит ли радоваться — от людей-то спасся, но как спасется от драконов? Даже неизвестно, сторожат ли они границу со своей стороны. Надо было раньше думать, хотя бы у Леск расспрашивать.

Отправился за ней по следам. Пока шел, стемнело. И в неверном свете луны наткнулся на мертвую лошадь Леск — не выдержала, пала от гонки. Следов в темноте не разобрать, потому крикнул:

— Это я, Рес.

Зашуршали кусты, послышались шаги, и Леск вышла с направленным в землю самострелом. Спросила сдавленно:

— Пограничники отстали?

— Да.

— Значит, мы уже в Драконьей Пустоши.

— А до того была ничейная полоса?

— Да. Я надеялась, что мы в ней оторвемся.

Глава 5

Они все реже со страхом оглядывались, и все чаще со страхом всматривались вперед. Позади смерть, впереди неизвестность, возможно тоже смерть.

Позади осталась Равнинная Империя, а вместе с ней — указ первого министра о переселении народа побережья, заставы солдат на дорогах, патрули стражников в городах, разъезды егерей в лесах. Указ Императора о награде за каждого побережника, живого или мертвого — самый коварный ход. К счастью, запоздалый, большинство побережников скрылись в соседних государствах. А меньшинство… Плохо оказаться в меньшинстве.

По древнему договору, любого человека, проникшего в Драконью Пустошь, убьют. Либо драконы, либо свои, люди, когда нарушитель границы вернется на равнины. Драконам тоже запрещено посещать человеческие земли, и тоже под страхом смерти.

Среди свитков Леск нашелся список очень древней карты, посмотрели ее и решили идти дальше на север — к реке Колдунье, надеясь, что на ней тоже есть прямая тропа. А там уже решат, вверх направиться, чтобы потом пробраться в Холодную Степь, или вниз, к морю. Не хотелось углубляться в драконью страну, но что делать? Возможно, что не так уж здесь опасно. Тысячелетия люди не видели драконов, не бывали в Пустоши. А если кто-нибудь и попадал сюда, то предпочел не рассказывать.

Беглецы шли по непривычно безлюдной местности. Кустарники, пустыри, мелкие перелески, узловатые одиночные сосны, болотца, озерца, ручьи. Озера кишели рыбой и дикими утками, во множестве попадались куропатки, зайцы. Рес охотился с луком или рыбачил, Леск собирала грибы и орехи — пищи хватало, можно было приберечь последние сухари.

Рес еще невдалеке от границы принялся расспрашивать Леск:

— И где здесь драконы?

— Я не знаю. Но мы их увидим. Они большие.

— Лишь бы они нас не увидели…

Когда стало понятно, что погоня отстала совсем, взялся за расспросы основательнее:

— Когда нам лучше двигаться, днем или ночью?

— Что?

— Драконы ночные звери, или дневные?

— Они не звери.

— И все-таки, ночью или днем они спят?

Леск задумалась. И не ответила, а стала рассуждать вслух:

— Трудно сказать. В легендах путаница. Большинство битв и поединков людей с драконами происходили днем.

— Так то битвы, воевать когда угодно приходится. А если мир, то днем драконы спят или ночью?

— Раз больше всего они воевали днем, то… С другой стороны, драконы нападали на человеческие укрепления почти всегда ночью. Может быть, потому что в темноте легче напасть внезапно.

— Не, в укреплениях стража не спит даже сейчас, когда мир, а уж на войне с драконами и вовсе не спала бы. Не получится внезапно, а заплутать в темноте, на своих напасть — можно. Ночь как слепая лошадь, не поймешь, куда вынесет. Разве что драконы видят в темноте.

Леск снова задумалась.

— По многим легендам драконы живут в глубоких пещерах. Или во дворцах, но это, скорее, сказки.

— Стало быть, в темноте они видят?

— Вероятно. Но в тех легендах, где люди проникали в пещеры драконов, люди не брали с собой факелов или светильников… Есть легенда о Салгуре… Салгур долго плутал по пещерам под горой Тон в темноте, на ощупь. И вышел в зал, где жил дракон Увр. В легенде сказано, что зал был освещен блеском драконьего золота.

— Но золото не светится!

— Да, не светится, то есть в зале были другие светильники. А, раз они были, значит, драконам нужен свет.

— Значит, нам нужно идти ночью?

— В другой легенде дракон разговаривает с шаманом третьего племени в темноте и замечает, что шаман потянулся за оружием.

— И какая легенда врет?

— Неизвестно. Обе записаны с чужих слов, и самые первые записи не сохранились. Только поздние списки, к тому же в переводах с древних языков.

— Понятно, переписчики с переводчиками напутали. Зря Император требовал наши хранилища списков, если там такая путаница. Вернее, зря мы их не отдали, так бы не пришлось бежать из империи.

— Император ничего не делает по единственной причине. Народ побережья преследуют потому, что наши ремесленники теснили цеховых мастеров, наши земледельцы выращивали хорошие урожаи в любые годы, потому их труднее закабалить. А имперские дворяне наделали долгов нашим ювелирам. И наши обычаи слишком отличаются от имперских. Хотя бы то, что нашим женщинам можно быть грамотными и владеть оружием… всего и не перечислишь. Пожалуй, главная причина — Императору нужно, чтобы в его государстве была только знать и темные забитые холопы. Если бы мы отдали свитки, нас бы это все равно не спасло.

— Хотя бы время потянули. Ты и сейчас тащишь их… лучше бы сухарей больше взяли.

— Нет. Эти свитки подлинные, древние. Записи на них достоверны.

— Ладно, пока не голодаем. А там, может быть, на растопку пойдут.

— Нет, — сказано было спокойно до равнодушия, но Рес понял, что лучше свиткам не угрожать. Иначе поругаются, и закончится тем, что Леск зарежет Реса сонным. Они и без того почему-то отдалились друг от друга, когда пересекли границу.

Больше в тот день не разговаривали. Но с утра Рес снова стал расспрашивать:

— И все же, неужели ничего нельзя сказать про драконов наверняка? Может быть, их вообще не было?

— Кое-что можно сказать, — ответила Леск, подумав. — Драконы были, потому что война с ними описана в самых разных свитках, составленных в разных странах. Большие битвы описаны одинаково или очень похоже. А недавно нашли ту пещеру под горой Тон и тот зал, в котором Салгур нашел дракона. По легенде. Золота или следов дракона не нашли, но пещера такая же.

— А я там был! И только сейчас подумал — ход в пещеру узкий, как же дракон туда попал? И как выбрался, когда проспорил Салгуру?

— Был еще один ход, его замуровали позже.

— А… насколько большими были драконы? У нас рассказывали, что с гору, но я не верю. Тот, кто это придумал, никогда не видел гор, слышал только, что они большие.

— Да, с гору это слишком, наверняка преувеличили. Чаще в свитках описаны другие размеры — высотой с дерево, длиной в двести локтей, величиной с двух слонов. И то могли преувеличить. В тайных свитках десяти племен написано, что детеныши драконов размером с корову, а в хрониках Юга, что размером с осла.

— А чего так не сходится? Преувеличили?

— Может быть. А может быть, в древности ослы были больше.

— Или коровы меньше. Не, тогда дракон с гору быть не может. Если дракон с гору, а детеныш с корову, то это как если бы человеческие дети были с пылинку.

Леск покачала головой:

— Многие животные растут всю жизнь — рыбы, ящерицы, змеи. Может быть и драконы… Может быть, по-настоящему старый, древний дракон, мог вырасти с гору…

— Если драконы большие, это хорошо, заметим их издалека. Странно, что мы их до сих пор не заметили… Но хорошо.

— Драконам больше нравится жить в старых лесах или в скалах. Они и потребовали себе Драконью Пустошь из-за лесов Большой Дельты, Верховых гор и береговых утесов. Кроме того… по всем легендам драконы ненавидят людей, потому решили поселиться от них как можно дальше. Оставили широкую ничейную полосу.

— Ненавидят людей? А почему?

— В разных свитках пишут разное. В наших хрониках написано, что драконы воплощение Первичного Зла, но… наши хроники самые поздние. В записях народа равнин — что не воплощение, а создание, в легендах Юга — драконы это слуги безглазого демона Ри, врага людей, и выполняют его приказ. Правда, тогда непонятно, почему драконы отступили. А шаманы девяти племен полагают, что драконы наоборот воплощение Неба, и людей ненавидят за несовершенство и пороки. Вернее, не могут их терпеть рядом с собой. Драконы уничтожили бы людей, но Небо не позволило, приказало им заключить мир.

Однако так и не выяснили когда драконы спят — ночью или днем. Рес самолично решил, что днем идти безопаснее — если драконы и вправду большие, их будет видно издалека. Леск, правда, заметила, что по многим легендам и хроникам, драконы умеют лихо прятаться — меняют цвет своей шкуры наподобие осьминогов. И что у драконов невероятно острые глаза, им заметить человека легче, чем человеку дракона.

— Но если они еще и в темноте видят, то ночью им нас еще легче заметить, — тяжело вздохнул Рес.

Так и шли — днем осторожно прокрадывались, старались не оставлять следов, ночью прятались в самых густых кустах. Спали по очереди. Костры разводили в углублениях и в темноте.

Леск уже не надо было спрашивать про драконов, сама рассказывала. Например, заметила, что Рес поглядывает на небо, и сказала:

— Вряд ли драконы умеют летать. Про летающих драконов упоминается только в очень поздних, а потому сомнительных записях. Тогда драконов уже не видели. И на всех древних изображениях драконы без крыльев.

Боялась Леск, не могла не думать о драконах.

Рес тоже боялся. А в то, что драконы умеют летать, он и сам не верил — такие большие твари далеко не улетят. Просто присматривался к облакам, чтобы предугадать погоду.

Потом Леск заговорила о драконьих предпочтениях в еде, мясо они любят или плоды. Полдня болтала про свитки, хроники, легенды, пересказала длинный спор каких-то знатоков. И все, чтобы под вечер сделать вывод: драконы всеядные, как и люди. Или про еще один спор рассказывала: на четырех лапах ходят драконы, или на двух. Кто-то полторы тысячи лет назад доказывал, что на четырех, и ничего никому не доказал. Даже Рес знал, что на двух. Просто Леск пыталась отвлечься — каждый по-своему борется со страхом, — и совсем уже успокоилась, верила, что не встретят беглецы драконов.

А Рес успокоиться не мог. Он видел то, что занятая своими мыслями попутчица не замечала: им не попадались крупные звери. Ни лосей, ни оленей, ни кабанов нету, даже следы не встречаются. А драконы, во-первых, мясо едят, во-вторых, большие — стало быть, зайцы да куропатки для них не добыча. Не драконы ли распугали всю крупную дичь?

Увидев, что Рес ложится спать, не выпуская из рук лук и стрелу, Леск ухмыльнулась:

— Ты надеешься застрелить дракона? Их шкуру не пробивали даже из самострелов в упор. Можно убить дракона стрелой в глаз, но, если ты видишь глаз дракона, значит и дракон видит тебя. Он уклонится от стрелы.

— Как же их убивали?!

— Не знаю. В легендах ничего не указано точно, кроме нескольких упоминаний про очень мощные самострелы. Но много написано про ужас, который внушает дракон. Люди, когда видели дракона, не могли двигаться от ужаса и становились беззащитны, даже убежать не могли. Лишь отчаянные храбрецы могли противостоять драконам. В легендах десяти племен сказано, что ничего не боятся лишь чистые душой, приближенные к Небу, потому они и могут победить воплощения Неба, то есть драконов. Правда, точно известно, что люди равнин на войне с драконами пили для храбрости разные снадобья, а это противоречит верованиям десяти племен, у них запрещено одурманивать себя.

— Знаю, даже пива не пьют. Сейчас бы пива…

Леск аж споткнулась от удивления. Потом хмыкнула — поняла, что Рес всего лишь хорохорится, а на самом деле ему тоже страшно. И зачем-то напугала еще сильнее:

— Как бы храбры ни были человеческие воины, сколько бы снадобий ни выпили, большинство все равно гибли в поединках с драконами.

А Ресу не хотелось признавать себя таким уж слабым и беспомощным:

— Как вообще люди уцелели в той войне? Если драконы так сильны и так ненавидят людей, то почему они не уничтожили их?

— Люди никогда не понимали драконов. Но соглашение предложили драконы, и получили все, что требовали, то есть, люди были на все согласны, лишь бы выжить. Вероятно, драконы ненавидят людей, но им достаточно никогда людей не видеть, а уничтожать всех до единого не обязательно.

— И чего они нас ненавидят? Что мы им плохого сделали? Только не вспоминай снова, что там в свитках…

Тем не менее, Леск вспомнила какой-то древний свиток, в нем было написано, что люди творят слишком много зла.

— Но не все! — возражал Рес. — И все больше друг другу.

— У людей зло порождает зло. Только у людей. Мы сами это видели… почувствовали на себе.

— А мы-то что?! Это на нас охотятся!

— Сначала Император всего лишь хотел, чтобы побережники полностью ему подчинялись. Но мы не просто отказались подчиниться, мы взялись за оружие, с боем прорывались через границу. Это разозлило Императора, и он издал указ о вознаграждении. Зло порождает зло.

Так и шли. Постепенно страх уходил, привыкали. Теряли осторожность. Рес даже стал больше волноваться, что им делать, когда дойдут до Колдуньи, чем о драконах. Если пойдут вниз по реке, к морю, то потом придется строить лодку или плот, чтобы плыть к Рыбачьим островам. Не попасть бы в шторм, не заблудиться бы в море. И народишко на островах не самый приветливый. А на восток, к степнякам — так у них тоже граница с Драконьей Пустошью охраняется.

В одном из ручьев Рес разглядел маленькую рыбешку с темно-бордовой чешуей, молодь красной рыбы — стало быть, ручей связан с морем, впадает в Колдунью или ее приток. Пошли вдоль ручья — Леск надеялась, что на нем появится прямая тропа где-нибудь пониже. Да и можно будет соорудить плот и плыть — все лучше, чем по нехоженым местам сапоги стаптывать.

За два дня пути ручеек расширился, стал речушкой. Видимо, она здорово разливалась весной — по берегам тянулись луга и песчаные отмели, зря Рес боялся, что будут сплошные непролазные заросли.

На третий день пути вдоль речушки вовсе пески с редкими кустарниками потянулись, как возле моря бывает, где земля просолена. Только вдалеке видны были заросли погуще.

Погода начала портиться. Небо затянуло тучами, порывами ветра несло песок.

— Будет буря, — ворчал Рес, оглядываясь в поисках укрытия. Самое простое — нарезать стожок травы, как-то укрепить, и переждать под ним, но не встречалось подходящего луга, все песок да песок. Зато зайцев много разбегалось — видать, они всю траву повыедали, бывает и такое, где нет охотников.

Взобрались на очередной холмик и разглядели вдалеке какие-то строения. Удивленно уставились друг на друга.

— Это драконы? — требовательно спросил Рес. — Драконы умеют строить дома?

— Дворцы… — неуверенно ответила Леск. Подумав, добавила: — Драконы очень стойкие существа, они не боятся ни холода, ни жары, дома им не нужны.

— Стало быть, люди. А что, драконов здесь не попадается, может, кто и поселился. Из людей. Ну, пойдем, посмотрим.

Осторожно подкрались кустами, пригляделись. Несколько строений разной величины, выглядят добротными. Нижние части сложены из хорошо подогнанных камней, верхние из бревен, крыши травяные, но аккуратные. А забранные слюдой окна прямоугольные, а не ромбами. На равнинах так не строят.

Людей не видно. Нет поленницы, не сушится одежда — даже веревок или жердей для нее нет. Нигде не валяется утварь. Жаль, что вокруг домов песок, притом мелкий — ветер стер все следы.

Впрочем, и так понятно, что дома пустуют.

И все равно Рес не захотел рисковать:

— Проберемся в ту пристроечку, что без окон. К ней, видишь, тоже все стены глухие выходят, не заметят нас, если кто в окно выглянет. Темноты бы дождаться, но не успеем до бури. Бурю пересидим, и уйдем сразу, лучше бы тоже затемно… Нет, можно и присоединиться к местным, только сперва очень даже желательно узнать, что за люди тут — издали присмотреться.

Леск не стала спорить — осторожность Реса уже не раз спасала их жизни. Да и во многих других случаях прав оказывался Рес — хотя в писанных премудростях Леск разбирается хорошо, разводить костры без дыма, чистить рыбу да путать следы — этому учить ее пришлось. И многому еще надо бы ей научиться.

В пристроечке вход был завешен толстой циновкой, Рес решил утром прихватить ее с собой, сгодится. По стенам пучки сушеных трав, и недавно их повесили — запах не выветрился совсем. Стало быть, не такие уж заброшенные дома. Рес прижался ухом к стене, но ничего не услышал. Задумался, что безопаснее — пойти проверить, позаглядывать осторожно в окна, или не высовываться. Так ничего и не надумал, потому не высовывался.

Долго сидели, прислушивались. Наконец, подняв фонтанчики песка, упали первые тяжелые капли. Буря пришла настоящая, с мощными струями дождя, громом, молниями и завыванием ветра. В такую погоду, пожалуй, и драконы из своих пещер не вылезут, а люди из домов — тем более.

Беглецы развернули одеяло. Рес в который уже раз попытался приласкать Леск, но она, как всегда, отказала. Женщины побережья очень разборчивы, потому мужчины побережья очень настойчивы.

Рес честно отдежурил свою половину ночи, пободрствовал еще немного. Осторожно разбудил Леск, улегся на одеяло и уснул без снов.

Проснулся, когда Леск ухватила его за плечо. Лицо у нее было перепуганным, Рес хотел спросить, в чем дело, но она быстро прижала ладонь к его рту. Потому что снаружи доносились шаги, причем странные — одновременно тяжелые и мягкие.

Может спрятаться под пучками травы? Леск, видимо, тоже об этом подумала, взялась за один пучок, но раздался неожиданно громкий шорох. И тут же звук шагов приблизился.

Рес нашарил стрелу и лук, уставился на вход в пристройку.

Циновка откинулась… Гребенчатая лобастая голова, толстые усы, острые тонкие уши. Ярко-синие даже в свете утренней зари глаза с вертикальным зрачком. Стройное, поджарое туловище с широкой грудью наклонено вперед, но сутулым не кажется, почему-то наводит на мысль о кошках. Крепкие когтистые руки — одна удерживает циновку на входе, — мощные ноги со странными ступнями, даже можно разглядеть длинный тонкий хвост с жалом на кончике. Дракон. Только маленький, не больше лошади…

Неожиданно Рес осознал, что не может пошевелиться. Но не испугался, как перед этим не успел испугаться дракона — страха не было. И даже удивления не было. Полнейшее равнодушие, больше ничего.

Дракон откинул циновку наверх и вошел. Взял Реса в левую руку, Леск — в другую. Не схватил грубо, как хищник добычу, а подвел руки под грудь, прижал, поднял — осторожно, как мать ребенка. Развернулся и вышел из подсобки. Ладонь Реса случайно прикоснулась к драконьей ноге — зеленоватая кожа оказалась сухой и гладкой.

Рес не мог двигаться, пугаться и удивляться, но думать мог. Например, разъяснились рассказы Леск про страх перед драконами, от которого люди даже бежать не могли — не страх это был, а особая сила, возможно колдовство, хотя и не верят в него. Люди не верят, а драконы пользуются. Отмечал Рес и другие странности — дракон слишком маленький, вероятно детеныш. Не разорвал беглецов на месте — вероятно, взрослые драконы еще не рассказали ему о людях. Сейчас принесет добычу родителям, расскажут они ему, что это за жуткие твари, и объяснят, как с ними надо поступать.

А были и другие драконы, тоже небольшие — жаль, только краем глаза их видно, не присмотришься. Копались в каких-то корзинах, что-то перетаскивали, поглядывали в сторону людей. Двигались быстро и изящно.

Дракон повернул на восток и через десяток обычных шагов ринулся. Рес смотрел вниз, потому только и увидел, как песок под драконьими ногами расплылся в мутную дымку. Сквозь нее промелькнули смятая жухлая трава, снова песок — крупнее и светлее, чем в драконьем селении, — мелководье с разноцветной галькой на дне, прошлогодняя хвоя. Краем глаза виднелось, что по сторонам тоже что-то расплывчатое мелькает. Ясно было, что это уж точно волшебство, вроде прямой тропы.

На пятом шаге дракона дымка исчезла, и перед глазами Реса оказалась сочная зеленая трава. Донесся запах большой реки, краем глаза ивовые кусты видны.

Дракон аккуратно положил людей на траву и отступил на пару шагов.

И тут же отпустило — Рес снова мог и двигаться, и бояться, и удивляться. Только сумятица в голове, даже страх сквозь нее не пробивается. Уж очень странно все…

Чуть очухавшись, стал потихоньку отодвигаться. Ясно, что далеко не убежит, дракон его снова обездвижит. Но будет очень глупым не попробовать. Может, хотя бы отвлечет дракона от Леск, чтобы она спаслась.

А дракон резко развернулся и… исчез с тихим хлопком. Просто быстро скрылся в кустах, как испуганная рыбка в водорослях или мышь в траве. Но до кустов-то неблизко, шагов двадцать — то есть, дракон ушел прямой тропой.

Только люди начали подниматься, неуверенно оглядываясь, сказать ничего не успели, как дракон снова появился — выметнулся шагах в пяти, испугал. В руках у него были дорожные мешки Реса и Леск, лук, самострел, одеяло. Подошел, положил вещи на траву и отступил, глядя на людей.

Прогнав отупение, Рес встал, взял свой мешок и закинул за спину. Леск тоже.

Дракон выпрямился, как показалось Ресу — с удовлетворением, будто доволен был, что не зря притащил людям их вещи.

Леск шагнула, было, к дракону, но Рес ухватил ее за руку и не пустил. Она уставилась возмущенно и непонимающе, даже вырываться начала. А дракон снова исчез с хлопком.

— Надо бежать, пока родители этого малыша не появились, — объяснился Рес.

— Какие родители?! — воскликнула Леск. Однако, нахмурившись и поправив мешок со свитками, двинулась быстрым шагом — и старалась не оставлять следов.

— Это были драконы? — спросил Рес.

— Да. Вне всяких сомнений, совпадают с изображениями, статуэтками, описаниями… Только… маленькие. Но не детеныши.

— Да?! Неужто взрослые?!

— Ты видел морщинки над коленями? Они появляются во время линьки, а линяют драконы раз в два года. Даже если раз в год… У нашего дракона их было не меньше сотни, я успела насчитать восемьдесят четыре.

Когда это она успела? Да еще и собственный дракон у беглецов появился. Двухсотлетний.

— Это точно? — не поверил Рес. — Такой старый дракон?

— У других морщинок было меньше. Кроме того, точно так же, по морщинкам, определяют, сколько лет змеиным кошкам с коралловых островов. А змеиные кошки очень похожи на драконов, как я теперь вижу. А ты разве не видел детенышей?

— Нет. А были?

— Да, маленькие, с собак, но уже резвые.

— Маленькие… Выходит, ошиблись твои свитки?

— Преувеличили.

— Ага, каждый переписчик добавлял понемногу от себя. И про то, что драконы ненавидят людей тоже, выходит, преувеличили?

— Да, странно что они нас отпустили… Как человек, в дом которому забралась какая-нибудь безобидная ящерица. Просто вынес и отпустил. Свитки могли ошибиться, но древний договор… Неужели драконы решили его не соблюдать? Или договор фальшивый? Я не знаю, что думать.

— Возможно, у драконов тоже есть легенды про людей. И люди там ростом с дерево, летают и плюются огнем.

Глава 6

К большой реке беглецы вышли на закате, хотя запах уловили уже давно, да и водную гладь издалека увидели. И уже тогда было веселее. У Леск, которая после встречи с драконами стала слишком задумчивой — спотыкалась, отвечала невопопад — и то глаза загорелись. Беглецы словно домой вернулись, словно силой напитались от текучей воды.

Берег оказался глинистый, однако Рес все равно не выдержал — разделся, не стесняясь, и с разгону бросился воду. Холодновата, но терпимо. Заплыл далеко, порезвился всласть. Вернулся к своей одежде, стуча зубами — Леск не было, а ее следы вели к кустам. Постыдилась раздеваться перед Ресом.

Потом закинули снасти и сразу выловили двух крупных пучеглазых лещей. Которых тут же запекли на углях — устроили себе пир.

— Прямая тропа здесь есть? — спросил Рес, отделяя от костей сочное белое мясо.

— Да, есть, и очень сильная.

— И куда мы по ней? Вверх, вниз?

— Стоит ли нам вообще из Драконьей Пустоши выбираться? — хмурилась Леск. — Мы слишком мало знаем. Хотя… мы можем прорваться в Холодную Степь. Река Клинок впадает в Колдунью, но начинается в Степи. И там, где пересекает границу Пустоши, достаточно широкая, то есть, на ней должна быть прямая тропа. Может быть, и проскочим, если ночью или в тумане. Только бы степняки не заметили, что снова действуют прямые тропы. Тогда нужно торопиться — ведь рано или поздно заметят, и будут готовы… А может и не стоит торопиться, лучше действительно остаться здесь?

— Не люблю я, когда непонятно, что делать, — проворчал Рес. — Даже толком не знаем, где мы!

На самом деле примерно знали — когда дракон их отпустил, Леск заметила, на какой высоте солнце. Потом, учитывая, что из драконьего селения беглецов унесли на рассвете, высчитала хитрым способом, как далеко на востоке они оказались. Все же, слишком приблизительно получалось.

— Ты уверен, что нам нужно покидать Пустошь? — вздыхала Леск.

— А что еще делать? — усмехнулся Рес.

— Драконы нас отпустили. Обошлись с нами гораздо лучше, чем люди. А если люди узнают, что мы нарушили древний договор…

— Надо, чтобы не узнали. Проберемся поглубже в Холодную Степь, найдем наших. А как они могут узнать? Только от нас.

— Но безопаснее оставаться здесь.

Леск явно не хотела уходить. А Рес хотел:

— Безопаснее оставаться там, где знаешь, чего бояться. Что мы знаем про драконов?

— Что они нас отпустили.

— А я запомнил, как они нас обездвижили. И меня это пугает сильнее, чем, если бы драконы были с гору размером.

— Но… неужели тебе не любопытно? Мы же теряем такие возможности…

— Возможности чего?

— Узнать новое! То, что может пригодиться людям. И нашему народу!

— Мы и так узнали немало — что драконы небольшие, что они умеют обездвиживать, что они нас отпустили. Нужно донести до людей хотя бы эти знания. До нашего круга мудрецов.

Леск не согласилась. Едва вовсе не поругались, однако Рес придумал, как ее убедить:

— Может, уже ходил кто-то сюда, может, и его драконы отпускали. А он взял, и остался здесь дальше разведывать, да так и не вернулся. Уж не знаю, почему. Может, здесь аж так хорошо, что и возвращаться к людям не захочешь, а может драконы только в первый раз отпускают, а потом едят. Да наверняка ходил кто-нибудь — за тысячи лет-то, — и тоже не захотел в человеческие земли возвращаться. Потому и нет в твоих свитках правды про драконов, легенды одни.

— Подумаем, — вздохнула Леск. — Давай, пока что прямой тропой не пойдем, а осмотримся. Может быть, не зря дракон нас сюда принес, в это место?

— Ну, давай осмотримся.

Спать решили, как всегда, по очереди, Рес дежурил первым. Сидел у костерка, прислушивался — а Леск все не засыпала, судя по дыханию. Глянул на нее, встретился с взглядом блестящих глаз. Почему-то слегка оробев, Рес придвинулся и взял ее за руку. Она позволила. И не стала отстраняться или отталкивать, когда поцеловал в губы. А потом жарко ответила на поцелуй, прижалась всем телом, зашарила руками Ресу по спине и затылку. Очень страстно на ласки отвечала, самого Реса здорово завела.

Аж до следующего полудня беглецы будто соревновались в ненасытности. Потом отсыпались, вечером перекусили сухарями и запеченными на углях речными улитками. И снова прильнули друг к другу.

Кто-то посмеялся бы, что Леск и Рес так долго тянули, кто-то осудил бы, что занимаются любовью, не заключив брака. Кто-то поздравил бы, что двое нашли друг друга. Но все, кто мог посмеяться, осудить, поздравить остались в человеческих землях. Бессмысленно соблюдать очень многие обычаи и правила или нарушать их целенаправленно.

Только на третий день страсть чуть отступила, беглецы решили, что пора бы и осматриваться. Шли вдоль берега, поглядывая друг на друга, улыбались.

— Леск, ты пойдешь замуж за меня? — спросил Рес, как следует подумав. — Навряд ли, чтобы в Драконьей Пустоши храм хоть какой нашелся и служитель, чтобы нас повенчал, но, может, потом как-то…

— Мы можем пожениться по древнему обычаю народа дельты, — неожиданно тихо ответила Леск. — Переступить через клинок, отпить вина из одной чаши, а остаток вылить в море.

— Так ты согласна?

— Да, — сказала она еще тише.

— Жаль, до моря далековато. Река сойдет?

— Да, она же впадает в море.

— Осталось вина раздобыть. Заменить бы чем.

Леск, порывшись в поясной сумке, достала пузырек с коричневатой жидкостью:

— Это вроде очень крепкого вина. Им протирают руки, чтобы не занести гниль в кровь через открытые раны.

— Двух глотков не наберется. Разбавим?

Вместо чаши приспособили котелок. Когда разбавленное раз в десять целительское вино вылилось в Колдунью, Рес на всякий случай уточнил:

— Нам теперь надо сделать одинаковые татуировки?

— Нет, по древним обычаям людей дельты мы считаемся супругами с того мгновения, как вылили вино, а татуировки — чтобы никто не сомневался. И к чужим супругам не приставали. А по имперским законам нужны свидетели, записи в свитках храмов.

— Так без татуировок и свидетелей мы и не докажем, что поженились.

— А кому доказывать, — беззаботно пожала плечами Леск.

Как будто ничего и не изменилось, но Рес почувствовал себя по-другому — женатым человеком. Посолиднел в собственных глазах. И Леск тоже заважничала.

Беглецам было хорошо. Они не льнули друг к другу все свободное время, как молодожены делают — Ресу пришло в голову, что это тоже имеет смысл только среди других людей, ведь неженатым нельзя обниматься на виду у всех, а супругам можно. Но Ресу было хорошо уже оттого, что они с Леск соприкасались хотя бы плечами, что видел ее, слышал шаги, чувствовал присутствие.

Осматриваться они пошли не то на пятый день, не то на седьмой — потерялись во времени из-за страсти. Пошли вверх по реке, вдыхали чистый воздух, птичек слушали. По-прежнему не встречали ни высоких деревьев, ни следов крупных животных. Чего было дракону тащить людей аж сюда?

Однако вскоре нашли если не ответ, то подсказку — длинную ровную щепку, прибитую рекой к берегу. Рес долго вертел находку в руках.

— Что там? — не выдержала Леск.

— Это обломок от старой бочки. Или деревянного ведра. Видишь, с этой стороны вода была все время. Доска старая, пару лет ей, но отломилась дня три назад.

— Откуда ты?.. А, ты же плотник. Три дня? Далековато.

— Могло быть по-всякому. Мы ж не знаем, сколько болталась эта щепка в воде возле берега. И знаешь, я бы сказал, что доску эту люди сделали, а не драконы. Видишь, как тут остругано — силой приходилось, и лезвие с разгону соскальзывало. А у драконов силы побольше явно, у них не должно так соскальзывать. Да и грубовата работа, у драконов потоньше все было. Доска не пилой на раме выпилена, даже рубанком по ней не проходили, только топором работали.

— Люди… Да, это возможно — если драконы не убивают нарушителей древнего договора, то… здесь могли появиться целые селения. А доска плохо остругана — это значит, что хорошие плотники им нужны?

— Это значит, что наша одежа им покажется слишком новой и роскошной.

Леск удивленно нахмурилась. Еще бы — их застиранными лохмотьями даже бедняк побрезгует. Рес объяснил:

— У них, может такое быть, и ткани уже не осталось, в шкурах ходят. В заячьих да лисьих — крупного-то зверя нету здесь. И уж так наша одежа им понравится, что они ее себе возьмут, силой причем. Могут же.

— Ты надеешься, что мы сможем притвориться… местными?

— Просто я думаю, спешить не надо, сперва издалека посмотрим, что к чему. Может, вообще не надо нам соваться, может, люди здесь опаснее драконов.

Отправились вверх по реке — оттуда щепку принесло. И к вечеру увидели далеко впереди дымок. Несколько струек.

Леск забеспокоилась:

— Драконы или люди?!

— Люди.

— Откуда ты знаешь?!

— По дыму. Он слишком похож на дым от огня, разведенного людьми.

— Понятно.

— Есть и другие признаки — дикие утки пугливее, видишь? Не приближаются на выстрел.

— Так что, пойдем к дыму?

— Сперва издалека присмотримся. Я бы местным не доверял, но… Может — наших найдем, побережники вполне могли и сюда тоже сбежать. Если семьи с детьми, то они не стали бы выбираться из Драконьей Пустоши, как мы. Затаились бы, и постарались переждать, пока охота на побережников утихнет. А где искать наших, если не возле реки?

— Даже если… Наши давно уже перебрались бы хоть на Рыбацкие острова. Наврали бы, что не нарушали договор. Надо было и нам не вдоль границы пробираться, а сразу через нее. Только дождя дождаться, чтобы следы смыл. Так бы уж точно не встретили пограничников, и никто не знал бы, что мы нарушили древний договор.

— Так а кто же знал, что драконы на самом деле безопасны?

Перед выходом осмотрели одежу — нет ли прорех. Рес на всякий случай замотал меч в тряпки и пристроил за спиной под колчаном — вдруг здесь какие-нибудь древние обычаи, по которым только знать имеет право носить оружие.

Отправились вдоль реки. Леск неуверенно читала какие-то заклинания.

Долгое время не встречалось человеческих следов, разве что дичь пуганая, раньше-то в Пустоши едва под ноги не кидалась. Впрочем, Рес подстрелил несколько куропаток.

Путь преградила мелкая речка — приток Колдуньи. Разделись и перешли вброд, держа вещи над головой.

Тут-то и появились следы людей — срубленные ветки. Леск нашла охотничий силок, присмотрелись и поняли, что он сделан из человеческих волос.

Следов стало больше, появились тропки, вырубки. Расслышав далекий плеск весла, вышли к Колдунье и затаились в кустах. И увидели человека в долбленке. Плыл вверх по течению вдоль берега, одежда из облезлых, вероятно — плохо выделанных заячьих шкурок, лодка и весло очень грубой работы. Но, раз долбленка, значит, где-то относительно недалеко есть и большие деревья, не сплошь одни кусты в Драконьей Пустоши. Вряд ли аж из самой Великой Дельты лодка приплыла. А волосы и борода лодочника — ярко-рыжего цвета. Неужели озерник?! Этот народ держится за свою землю крепко, их предки вышли к озерам еще в те времена, когда там не было людей. Тысячелетия назад. В другие земли иногда отправляются — в основном по торговым делам, — но всегда возвращаются обратно. Может — из другого народа лодочник? Горцы тоже рыжие бывают, да и предки народа озер не прямо в озерном краю возникли, пришли откуда-то, может быть — отсюда, а этот рыжий потомок тех, кто так и не ушел. Но лодочник тихо напевал в ритме гребков, и Леск узнала язык озерников, мало того — одну из их не самых старых песенок.

Лодочник привстал, опершись на борта, снова сел, устроился поудобнее. При этом одна нога, правая, мелькнула над бортом, и беглецы разглядели кое-что важное: во-первых, обута нога была в сапожок из рыбьей кожи, неплохо сработанный, во-вторых, из-за голенища торчала рукоять ножа, костяная и с навершием в виде птичьей головы. В империи давно не украшают охотничьи и рыбацкие ножи, то есть — местная работа, не такие уж неумехи здешние люди.

Зашагали дальше. Кусты пошли особенно густые, да еще и коряг много, так что продвигались медленно. Солнце клонилось к западу, Рес подумывал о ночлеге. Но следы людей попадались все чаще — пеньки, тропинки. Перья уток, гусей и куропаток — видимо, местные охотники ощипывают добытых птиц по дороге домой. Запахло селением… неприятно запахло, пованивает, а это плохо, с нечистоплотными лучше не связываться. И голоса доносились как будто пьяные. Зато не слышно собачьего лая, и не пахнет собаками.

К селению вышли совершенно неожиданно, вся чувствительность побережников не помогла. Потому что жилища — низкие подслеповатые мазанки с травяными крышами — стояли прямо посреди зарослей. И беглецы едва не уперлись в стену носами. Странно все это — вокруг своих домов люди обычно расчищают землю, устраивают огороды. В какую бы глухомань не занесло, лук, перец и чеснок выращивают обязательно, а не найдется семян — пересаживают поближе к дому лесную малину, смородину, землянику.

Беглецы отступили, свернули к реке. На песке лежали вверх дном с десяток лодок, еще две были в воде, привязанные к деревьям. В основном остроносые долбленки, три берестянки, но одна — обычная дощатая. Рес не выдержал — оглянулся по сторонам, не смотрит ли кто, подошел посмотреть внимательнее. Лодка, как лодка, много таких по самым разным рекам, озерам и морям плавает. Сработана хорошо, доски явно рамочной пилой выпилены.

Вернулся к Леск, зашептал:

— Похоже, здесь задворки, глухомань. Дикие места, но где-то есть и земли освоенные. Твое заклинание прямой тропы работает тут?

— Да.

— Тогда, давай я пройдусь по селению. Если что — вон лодка в воде, только веревку перерезать.

— Я без тебя не останусь!

— Слушай, но…

— За меня не бойся — самострел и нож при мне, вилять на бегу, чтобы сбить прицел, я умею, а еще здесь действует огненное волшебство. Я это чувствую.

Рес тоже умел вилять, чтобы сбить прицел, и знал, что это непросто. Наверное, поэтому не стал возражать.

Двинулись по тропинке между мазанок. И почти сразу встретили немолодую женщину в мешковатой одеже из заячьих шкурок и с вязанкой хвороста за плечами. Беглецы замерли, а женщина осмотрела их и завистливо поджала губы. Неприветливо поздоровалась — на общем имперском языке и с обычным северным выговором. Беглецы ответили. Надо было что-то спросить, но Ресу ничего не пришло в голову от неожиданности, женщина так и ушла.

— Из какого она народа? — тихо спросил Рес, потому что не смог распознать. По сложению сошла бы за горянку, но глаза черные, как у южан, и нос крючковатый.

— Она смешанной крови, — уверенно заявила Леск. — Но не это важно, она нас за своих приняла, вот, что важно.

— Да, не удивилась особо. Хотя, мы рядом с ней щеголями настоящими кажемся.

Дошли до очень длинной мазанки — это из нее доносились пьяные голоса. Кроме того, пахло пищей.

— Кабак, — сразу определила Леск.

— Стало быть, люди тут не дикие живут. Дикари кабаков не строят, тем и отличаются от народов развитых. Ну что, зайдем?

— Ты первый.

Рес открыл плетеную из лозы дверь и вошел. Как ни удивительно, внутри было достаточно светло благодаря странным лампам — решетчатые шары с яблоко размером, внутри что-то ярко светится, трудно понять, что. Столы и табуреты — плетеные из прутьев, как корзины. Только кривобокие все. А людей хватало — все пили, ели, болтали. Мужчины и женщины примерно пополам. Кое-кто уже валялся на земляном полу. На Реса глянули, но почти сразу же отвели глаза. Стало быть, незнакомцы в этом кабаке не редкость. Не такая уж глушь, выходит.

Рес услышал, что за ним вошла Леск, и двинулся, выискивая глазами хозяина.

Шли по самому широкому проходу между столами. И вдруг навстречу поднялся здоровяк, с виду из народа равнин, нагло уставился на Леск, скривил губы в ухмылке:

— Тоща малость. Ничего, сойдешь.

Рес быстро заступил жену, поймал взгляд здоровяка, уставился по-особому пристально, улыбнулся — у народа дельты это называется «глухой взгляд», можно слегка напугать противника, выиграть необходимые мгновения даже у хорошего, опытного бойца, если он сам этой хитрости не знает. Можно вообще запугать так, что развернется и убежит. Впрочем, с оружием в руках и глухим взглядом можно добиться больше, чем с одним только глухим взглядом, так что Рес выхватил тесак. Капитан галеры, на которой служил Рес, обучал подчиненных быстро выхватывать клинок откуда угодно до молниеносности. Можно было тем же движением и здоровяка ударить — он все Ресу в глаза смотрел, как зачарованный, отшатнулся только, когда уже поздно было, острие наставлено.

Здоровяк посмотрел на тесак, потом — на лук, подвешенный у Реса за спиной. Надо же, как сильно глухой взгляд подействовал, противник уже сам выискивает, чего бояться. Замямлил:

— Э… э-э… извини… обознался я!

Отступил спиной вперед, споткнулся о спящего на земле пьяного и грохнулся. Застонал, отползая.

Рес отвернулся и пошел дальше. Его провожали уважительные взгляды.

— Зря ты сразу за тесак схватился, — тихо, чтобы только Рес расслышал, сказала Леск на языке побережников. — Мы не знаем, что здесь за порядки, могли все остальные наброситься…

— Могли, — вздохнул Рес. А он не мог сдерживаться, когда Леск обижают. Еще и хорошо, что обошлось без крови.

Нашли хозяина — сидел на видном месте за столом из досок, хотя и довольно шатким. Рес спросил:

— Здесь можно заячьи шкурки продать?

— А вон, Хидух сидит, он скупает. Хидух! Вот, к тебе.

Рес снял с пояса связку куропаток:

— Нужны?

— Сгодятся.

— Тогда в обмен ты нас накормишь-напоишь.

В глазах кабатчика молнией полыхнула жадность, и Рес поправился:

— Два раза, сейчас и утром. И смотри, чтобы хорошо было все! — и провел рукой по тетиве лука. Жадность сменилась страхом.

Рес и Леск подошли к Хидуху — крепкому лесовику, одетому получше большинства всех, кого беглецы здесь встретили — в рыбью кожу, а ведь даже на хозяине кабака были заячьи шкурки. Торговец не носит то, что скупает. Он сидел за столом с еще несколькими местными, цедил что-то из большой деревянной кружки. Отошли за отдельный стол, Рес достали из мешка пять шкурок, выложил перед Хидухом. В свое время на всякий случай сохранил их — выкладывал на муравейник, чтобы муравьи объели мездру, потом растягивал на раздвоенной ветке и нес с собой, пока шкурки не высыхали на солнце.

Хидух тщательно пересмотрел товар, в восторг не пришел, но остался доволен. Спросил:

— Что возьмете? Есть иголки, полотно, пуговицы, веревки. Есть ножи и топоры, но за самый дешевый нож этого мало.

Значит, полотно у них есть.

Рес, пока разговаривал с кабатчиком, услышал, как кто-то сказал: «Сейчас-то денег нету», — так что и сам ответил Хидуху:

— Нам бы деньгами.

Хидух удивился. Еще раз пощупал шкурки. Пожал плечами:

— Дам медяху за все.

Рес, естественно, не согласился:

— Мало. Давай по медяхе штука.

— Что?! Да медяху лисья стоит! Ты что, лису от зайца не отличаешь?!

— Почему не отличаю? Очень даже отличаю. И не только по шкуре, но и по следу, и по звуку шагов могу. За лисью шкуру я бы побольше, чем одну медяху спросил.

Хидух почти закричал: и что шкурки плохие — невыделанные, летние, пересушенные, — и что не может он ничего покупать себе в убыток, а то с голоду помрет, и что небо не простит Ресу жадности. Очень неестественно Хидух возмущался.

Рес же спокойно дослушал и принялся объяснять — шкурки на самом деле отличные, ничего, что летние, не только теплые шубы нужны, но и полегче одежа, выделанная шкурка еще дороже стоила бы, а небо накажет за жадность скорее Хидуха, чем Реса. Посоветовал Хидуху самому зайца выследить, подстрелить, освежевать, шкурку выделать. Потом стал увлеченно, в красках рассказывать, как добыл каждого зайца. В конце концов, Хидух был окончательно сломлен и подавлен, согласился отдать четыре медяхи за пять шкурок, и то одну Рес уступил по доброте — ну не умел Хидух торговаться. И врать тоже не умел, Рес видел, что не разорится он на шкурках. Останется с прибылью, хоть и небольшой.

Медяхами оказались бронзовые диски — как имперские серебряные размером, но не такие ровные. Хидух забрал шкурки и вернулся за свой стол. А как же обмыть сделку? Или здесь не принято? Странно, во всех человеческих странах принято.

Хозяин принес обещанное за куропаток угощение — жареная утка, вареный судак, грибы, объемистый кувшин и целая миска любимого лакомства имперской знати — икры красной рыбы. Ни хлеба, ни сыра, ни овощей. А Рес так надеялся. Посуда деревянная или глиняная, грубая. Косточек для еды не было, только в икре ложка — одна на двоих. Пришлось есть как все в этом кабаке — руками, а мокрого полотенца или чаши с водой тоже не принесли. Все-таки одичали местные, Рес и Леск, хоть и бродили по лесам уже не первый день, всегда ели косточками, пока Рес не оставил свои вместе с мешком в Бурном Плесе. Но и после этого заострял и обжигал на огне палочки.

Готовили в кабаке так себе — утка жестковата, грибы пережарены, рыба пересолена, а в кувшине брага из вываренного кленового сока — недобродившая и кислая, отвратная. Только икра хороша. В империи даже небедный человек может так и не попробовать икру за всю жизнь, дорого слишком. А Ресу повезло — в его приемной семье иногда покупали на праздник маленькую банку. Потому что деньги деньгами, а жизнь одна у человека.

Беглецы не только ели и пили, но и присматривались, прислушивались. К примеру, Рес так и не понял, откуда свет в сетчатых шарах, что освещают кабак. Всматривался — вроде бы, закреплено что-то маленькое на тонких проволочках посередине шара, но слишком ярко оно светится — колдовство, не иначе. А сами светильники выглядят слишком добротно сработанными, как для здешних мест — из тонкой проволоки (а ее надо уметь прокатывать), и переплетение очень аккуратное.

Большинство в кабаке было людьми смешанной крови, но Рес увидел и лесовиков, равнинников, горцев. За одним столом с Хидухом сидел явный поточник, даже с оберегами на шее, причем их было не шесть, а десятка два-три. Леск тоже заметила:

— У этого поточника восемь оберегов совершенно лишние. Разве что его суеверия не такие, как у других квай ирт.

А еще Рес увидел за дальним столом двоих мужчин в полотняной одеже, а не в шкурках, как остальные. Но это, допустим, неудивительно, раз Хидух предлагал полотно в оплату, другое удержало взгляд Реса — один из хорошо одетых был островянином. Настоящим, даже волосы в масле. А люди островов не могут без моря. Побережники и моряне, хоть и предпочитают жить на берегах, вполне селятся посреди пустыни, где вода только в колодцах, и неплохо себя чувствуют, но островяне вдали от моря чахнут, больше месяца-двух не выдерживают. Не умирают, с ума не сходят, зато тоскуют сильно. То злятся просто так на всех и все подряд, то слезу пускают, особенно женщины, то полное равнодушие на них накатывает. Спят плохо, едят мало и без удовольствия, да еще и много пьют. А этот островянин тосковать не собирался — сидел спокойно, слушал собеседника, посмеивался, прихлебывал из кружки. Недавно с моря значит, к тому же скоро к морю вернется, иначе бы уже сейчас тоска проявилась. Неужели спустится вниз по Колдунье? А может быть — и дальше пойдет, в человеческие страны? Может, он торговлю ведет — икру отсюда возит. И сюда найдется, что привезти, например выпивку — самое поганое вино лучше здешней браги. Нет, слишком островянин спокоен. Как будто море совсем недалеко… может быть, так и есть, а карта Леск неправильная?

Рес осознал, что слишком долго пялится на островянина, но тот как будто не заметил. Странно. Местные вообще казались невнимательными — друг друга не слушали, а только ждали, пока собеседник договорит, чтобы вставить свое слово.

Разговоры в кабаке велись скучные: про семейные дела, про погоду, про еду и выпивку. Но из пустой болтовни можно много полезного узнать, если вдумываться. Например, донеслось от соседнего стола:

— Все-таки надо бы нам и рыбы запасти сушеной, соленой можно. И чтобы не только на зиму. А то будет, как в этом году — отдали за еду все, что на икре заработали.

Или еще — женщина смешанной крови говорила с Хидухом:

— Так не уступишь бочонки-то? Ну, ты посуди, чем мы за них заплатим-то, пока нереста нет? Потом-то икрой рассчитаемся, а без бочонков в чем икру держать-то? В коробах снова протухнет.

— А разве вам можно верить? Бочку возьмете, а платить откажетесь. Вот если бы предложили что в залог.

— Да если бы было у нас что в залог, стали бы мы просить-то?! Уступи бочонок-то, не черни душу!

Стало быть, только икрой местные и живут. От нереста до нереста, и берут только икру, рыбу выбрасывают. А в остальное время едва не голодают. Хотя меньше чем в одном переходе полно дичи, а в реке рыбы хватает. Странные люди.

И с законами у них не все слава небу, раз могут взять бочонки и не расплатиться. Но души чернить боятся, это хорошо.

Расслышал Рес и голос того здоровяка-равнинника, что к Леск приставал:

— А чего он? Откуда я знать мог, что он взъестся так? Да и не делал я ничего, сказал только, что она тощая…

— А твою сестру тощей назовут? — вальяжно и презрительно протянули в ответ. Рес осторожно глянул, чей это голос — высокого предгорника, он сидел напротив равнинника, пил прямо из кувшина.

— Так я же сказал, что она сойдет, — визгливо мямлил здоровяк.

— А про твою сестру так скажут? Привык ты тут, что тебя все боятся. Осторожнее надо быть тебе. Поглядел бы, что эти двое похожи между собой, брат и сестра значит.

— Да видел я!

— А лука у него не видел? Считай, повезло тебе, что он тесак достал. А мог подстеречь тебя и стрелу в спину всадить. А может еще и всадит.

Здоровяк стал испуганно оглядываться, однако Реса и Леск не заметил. Встал и, все оглядываясь, вышел из кабака. Предгорник посмеивался, глядя ему в спину.

— И как тебе здешние люди? — тихо спросила Леск на языке побережников.

— Беспомощные они какие-то, — усмехнулся Рес. — Беззащитные. Драться не умеют, торговаться не умеют, врать и то не умеют. Этот, который к тебе приставать надумал, не тесака моего испугался и не лука, а глухого взгляда.

— Ну?!

— Да так и есть. Одичали они тут совсем, позабывали все. Готовить, и то не умеют. И бражка у них поганая.

— Да, это странно. Здесь есть лесовики, предгорники. Но ничего, кроме кленовой браги и медовухи здесь не пьют — я не чувствую запаха пива или вина.

Леск не зря вспомнила лесовиков и предгорников: про людей леса в империи говорят, что они умеют варить пиво даже из камня, а про людей предгорий — что способны вырастить виноград даже на морском дне. Рес понюхал бражку, предложил:

— Может, медовухи попросить? А то эта бражка…

— Не стоит, медовуха еще хуже, судя по запаху.

— Лесовики, предгорники — а островянина заметила?

— Да. Вероятно, он не видел моря никогда в жизни, вырос здесь. Страсть островян к морю происходит от их воспитания. Мне местные кажутся скорее ленивыми, чем беззащитными. Как будто им незачем стараться, ничего не беспокоит…

К их столу подошел неряшливый даже в сравнении с местными старик, уставился слезящимися глазками и напористо спросил:

— А вы кто такие?!

Рес из уважения к старости не стал огрызаться, вежливо уточнил:

— Ты спрашиваешь про имена?

— Да кому нужны имена! Кто вы такие, скажи!

— На этот вопрос можно по-разному ответить, и все будет правдой.

Старик наморщил лоб, два раза моргнул:

— Из какого вы народа?! Что-то я вашей масти не видел до сих пор!

Рес остро почувствовал: влипли. Лихорадочно обдумывал, чего бы соврать.

Леск, видимо, решила: если не знаешь, что соврать, говори правду. И ответила старику:

— Мы люди побережья.

— Нет таких! — горячился старик.

— Как — нет?! — возмутился Рес. — А кто же тогда мы?!

— А вот не знаю, кто вы! Вот и спрашиваю!

— То есть, ты знаешь все народы, а нашего не знаешь, потому спросил, кто мы? Тебе ответили, что мы побережники. Теперь будешь знать.

— Нет такого народа!

На них смотрели. С любопытством. Подошел тот предгорник, что со здоровяком-равнинником разговаривал:

— Строн, ты чего опять разбуянился?

— А вот эти… говорят, побережники они, а нет таких.

Рес осторожно потянулся к тесаку.

— Вот пусть они к Шелтаку идут, раз их нет! — размахивал руками Строн.

— С чего вдруг? — устало вздохнул предгорник. — Ты уже получил медяшку за то, что относишь колдуну еду.

После слов про колдуна Леск подалась вперед, предложила:

— Можем и мы сходить, если нам заплатят.

— Чего это вам заплатят?! — возмутился Строн. — Это мне платят!

— Но ведь к колдуну пойдем мы, значит и нам должны платить.

Строн отступил, глаза у него забегали. Беззащитны и беспомощны…

— А раз нас двое, то платить нам должны две медяшки, — добавил Рес.

— Но… э… это… — поскуливал Строн.

— Не пойдет, — усмехнулся предгорник. — Бочонок икры два серебряных диска стоит, но это не значит, что если один бочонок трое принесут, каждому из них по два диска положено.

— Хорошо, — согласился Рес. — Сходим к колдуну за одну медяшку.

— А как же я?.. — испугался Строн.

Предгорник досадливо поморщился:

— Да сходишь уже к Шелтаку, — и с любопытством обратился к Ресу: — А вы и вправду побережники? Не знал, что люди из вашего народа есть на Колдунье.

— Значит, мы все-таки есть, — ядовито заметила Леск.

Предгорник улыбнулся. Спросил:

— Зачем вам колдун?

— Да… — пожал плечами Рес. — Не нужен он нам. Это я просто Строна дразнил.

— А я бы посмотрела на колдуна, — равнодушно добавила Леск.

— На Шелтака? — поднял брови предгорник. — Можете пойти посмотреть. Не знаю, что вы там такого увидите.

— Ну, давай посмотрим, — как бы нехотя согласился Рес.

Строн как раз забрал у хозяина кабака корзинку и повернулся к выходу, беглецы, подхватив вещи, пошли за ним. Рес снова поймал несколько удивленных взглядов — сначала на кувшин с бражкой смотрели, который на столе остался, потом на беглецов — они только сели и разлили, а здесь, наверное, всегда допивают до конца. А предгорник и вовсе щурился с подозрением.

Прошли по тропинке за Строном, который хмуро посматривал то через плечо на беглецов, то в корзинку — там, кроме свертков из лопухов, лежала глиняная бутыль.

Долго шли, тысячи три шагов. Хотелось порасспросить Строна — что за колдун этот Шелтак, как тут вообще люди живут. Но слишком уж старик был недружелюбен.

Жилищем колдуна оказался шалаш, даже не мазанка. Старый и покосившийся, много лет ему. И пованивает.

На куче травы перед шалашом развалился старик. Седой, сморщенный, красноносый, одет в полотняную рубаху и штаны, но — ветхие, латаные, причем многие латки из тех же заячьих шкурок. Поднялся, посмотрел мутным взглядом на Строна:

— Принес? Давай, — голос сиплый, как у пьяницы.

Пьяница и есть: первым делом схватил бутыль и вытянул пробку. Глянул внутрь, потом удивленно — на Строна. Наверное, тот до сих пор не приносил полную бутыль, не мог сдержаться.

Колдун отхлебнул, поморщился:

— Та же бражка!

— А нет больше ничего! — оправдывался Строн. — Мед только есть, так он вовсе кислый.

— Так спросили бы, чтоб Хидух привез чего получше! Нет больше ничего… Или принес бы тогда побольше.

— Куда тебе больше, и так три бутыли в день!

— А это вот сколько хочу, столько выпиваю! Возьму, и не буду колдовать, как фоликсы придут! Куда вы тогда денетесь?

— Тогда они и тебя того…

— А я уйду отсюда! Вниз по реке уйду! И только себя самого защищать буду, а вас всех пусть фоликсы жрут! Так и передай всем.

— А где же ты бражку возьмешь?! Где?!

Колдун сник, вжал голову в плечи. Чего ему бояться: маленькие клены встречались повсюду, рощицами, если не упустить время да взяться, то можно на весь год сока запасти. Да и меда добыть можно. Конечно, посуда нужна — бочки, бутыли, — но трудно ли ее достать? Только из-за посуды колдун испугался? Наверное. И все равно зло выкрикнул:

— Найду где-нибудь бражку! Так и передай всем, что найду! Итесу особенно передай!

Строн тоже немного испугался:

— Чего так сразу — уйду, найду. Мы же про тебя печемся, ты и так по три бутыли бражки за день приговариваешь, куда больше.

Шелтак остыл совсем, пробормотал:

— Ладно.

— Так я ничего передавать не буду тогда? — заискивающе тянул Строн, пятясь. Похоже, он не фоликсов загадочных боялся, а потерять медяшку — плату за то, что еду Шелтаку носит. Еще, если колдун и вправду уйдет, могут сказать, что Строн виноват — непочтителен был, разозлил колдуна. Так и ушел Строн, пятясь.

Шелтак развернул лопух — внутри был кусок жареной утятины, — отпил из бутыли, крякнул, заел. Реса и Леск как будто не замечал.

— Так вы колдун? — осторожно спросила Леск.

Старик ощетинился:

— Что, колдовство мое вызнать хочешь?! А не вызнаешь ты ничего, не скажу я тебе! Уходи отсюдова! И ты тоже уходи, а то в мух попревращаю! Хворь нашлю, живыми сгниете, ссохнете!

Схватил корзинку и скрылся в шалаше. И продолжил там злобно бормотать.

— Пойдем, — вздохнул Рес.

По дороге обратно в селение Рес первым делом спросил:

— Кто такие фоликсы?

— Я раньше не слышала этого слова. Но «фоли» на высоком языке пятого племени значит «змея» или «змеиная кожа».

— Да?! Но змея и кожа ее вроде как не одно.

— У нас скорняки называют лисью шкурку лисой. «Фолик» будет значить «похожий на змею» или «в змеиной коже, но не змея». А «фоликс»… «С» в конце слов значит «большой», «огромный». Тогда «фоликс» — «огромное змееподобное».

Она говорила очень спокойно, но — наверняка боялась, не могла не вспомнить ту огромную гадину с лапами. И страх передался Ресу. Взялся успокаивать жену и себя заодно:

— Видать, не так уж они страшны, фоликсы эти, раз даже колдун этот, Шелтак от них защищает. Да он и не похож на колдуна, на жулика похож. Колдунов я мало знаю, считай — тебя одну, а жуликов насмотрелся.

— Думаешь, его зря кормят?

— Поят его точно зря. Может и знает одно заклинание, но и только.

— У него есть оберег, а колдовать он не умеет. Я при нем колдовала, чтобы оберег найти, а он не заметил. Но оберег почуяла, в шалаше он.

— Ага… а местные знают?

— Местные нелюбопытны.

— О, а чем кабак освещался, тоже колдовство? Я так и не разглядел, чего там за проволокой, отвлекся.

— Нет, это не колдовство, это камень-светляк. Если его прокалить как следует, то потом долго светится.

— Не встречал до сих пор такого.

— Да, в империи камни-светляки есть только на украшениях высшей знати. Раньше их было гораздо больше, тысячелетия назад даже рудокопы брали их под землю, но со временем камень-светляк тускнеет и перестает светиться.

— А здесь, стало быть, еще остались.

— Да. Но я читала в одном свитке, что камни-светляки покупали в Городе В Облаках, то есть, они сделаны, не из земли их добывали. Может быть, местные узнали секрет, как их делать.

— Ну, не совсем местные — фонари уж больно тонко сработаны, как для этого селения.

Когда вышли к мазанкам, уже вечерело. Направились к кабаку, чтобы устроиться на ночь, но прямо на пороге встретил предгорник — по всей видимости, он главный в селении, вроде старосты или клинного. Сам представился Итесом, свои имена беглецы назвали честно. Итес спросил:

— Так вы пришли из империи?

Отрицать бессмысленно — начнет ведь расспрашивать, кто такие, где родились, где жили, кто родственники. А признаваться, пожалуй, безопасно раз встречает побережников один и безоружный. И смотрит всего лишь с любопытством.

— Пойдемте, — живо сказал Итес. — Туда.

Привел к накрытому столу, за которым уже сидели тот самый островянин, что здорово удивил Реса, и его хорошо одетый собеседник — человек смешанной крови, звали его Ог. Островянин так и не представился — поздоровался, а дальше вовсе молчал. Ресу и Леск сразу придвинули по большой миске икры.

— Так вы действительно побережники, — восхищенно покачал головой Ог. — Слышал о вашем народе, особенно в последнее время много говорят. Но вы первые побережники на Колдунье. С незапамятных времен, пожалуй.

Ресу аж икры расхотелось. Он не надеялся встретить здесь своих, как-то не задумывался до сих пор об этом. Однако снова зашевелилось чувство одиночества, пришлось смотреть на Леск, чтобы его прогнать.

— А почему о нас много говорят? — спросила Леск.

— Потому что ваш народ из империи выгнали, чего же еще?

— Так у вас есть связь с империей? — подался вперед Рес.

— Нет, к нам пришла семья степняков — от долгов сбежали. Они и рассказали нам.

— На самом деле нас не выгоняли из империи, — зачем-то объяснила Леск. — Нас не хотели выпускать.

— Да? Расскажете как-нибудь — надо бы записать. Вам пришлось очень тяжело в Драконьей Пустоши?

— Да нет, в империи тяжелее было, — улыбнулся Рес. — А чего нам должно было быть тяжело? Дичи и рыбы хватало, погода хорошая.

— Но… ваш народ… вы же горожане? Вы же народ торговцев?

— Не только. Я вырос в семье торговцев, но сам плотник.

— По нашим записям побережники — ловкие, но честные торговцы.

— Да торговцы среди нас даже не в большинстве. Те, что есть, и правда ловкие, а честные — это уже не кого попадешь.

— В большом круге торговцев следят, чтобы дела велись честно, — уточнила Леск. — Но некоторые все равно решаются на обман.

Рес тихонько цыкнул языком — знак Леск, чтобы не слишком откровенничала. А то разболтает, что побережники слишком независимы, даже собственные правила не уважают до конца.

— А вы… тоже не торговка? — спросил Итис.

— Я переписчица.

— Переписчица? И что же вы переписывали?

— Старые свитки, которые совсем обветшали. И делала списки с новых свитков, чтобы хранить одни и те же знания в разных местах. Еще переводила с разных языков.

— Переводила? — оживился Ог. — И сколько языков вы знаете?

Когда Леск закончила перечислять, у Итеса отвисла челюсть. Ог остался невозмутимым, даже пошутил:

— И все?

— Не, — покачал головой Рес. — Она еще имперский знает и наш — язык побережников, то есть. В империи много народов живет, так что и языки знать приходится. Даже в самой глухомани по четыре языка знают — свой, общий имперский и соседских пару. А я, к примеру, семь знаю, читаю на пяти. Восьмой даже учил — степняцкий, но с живыми степняками не говорил почти.

— Вас нужно обязательно отвезти к Первым Порогам, — решил Ог. — Немедленно!

— Так стемнеет скоро! — возмутился Рес.

— Вот в Первых Порогов и заночуете.

— Ну… если вы говорите, что успеем…

— Успеем.

Попрощавшись с кабатчиком, Итесом и островянином, взяли вещи и пошли к берегу. Спустили на воду дощатую лодку. Ог взмахнул веслом, отвел лодку на три десятка шагов от берега и, не переставая грести, быстро забормотал — знакомое заклинание прямой тропы. Пришлось Ресу, когда лодка рванулась вперед, вцепиться руками в борта и вертеть головой с вытаращенными глазами. Изображать, что удивился, пусть Ог думает, что это волшебство незнакомо беглецам. Леск тоже притворялась удивленной:

— Это колдовство?

— Да, — самодовольно отвечал Ог, — заклинание прямой тропы.

— Я о нем читала, но… я не знала, что колдовство действует! Я думала, что это все выдумки.

— Потому не побоялись идти к Шелтаку?

— Да… мне было любопытно посмотреть на колдуна. А он действительно защищает от фоликсов? И… кто такие фоликсы — огромные змеи?

— Не совсем змеи, у них есть ноги. Хотя они похожи на змей. И огромные. Фоликсы приходят каждую осень, иногда в конце лета — как раз, когда идет на нерест красная рыба. В разгар нереста.

— А, так они рыбу едят?

— Не только. Они охотники, потому в Драконьей Пустоши не осталось крупных животных. И потому фоликсы задерживаются недолго. Зайцы и куропатки для них слишком мелкая добыча.

— А люди… достаточно крупная добыча?

— Да. Правда, в последний год фоликсов не было.

— Мы и следов их не видели.

— О, они умеют не оставлять следов.

— А больших деревьев тут нет тоже из-за них? — зря, наверное, Леск про фоликсов расспрашивает, надо про прямую тропу, другое колдовство — и просто так любопытно, и Ог может заподозрить, что прямые тропы беглецам знакомы. Но для Леск фоликсы важнее — наверняка та змеюка, которая разгромила хранилище свитков, была фоликсом.

— Да, они уничтожают большие деревья, — отвечал Ог. — Остаются только кусты, кроме того, ветер заносит семена кленов и сосен. Но деревья не вырастают большими.

— Но откуда они берутся? Фоликсы?

— Мы не знаем наверняка. Знаем, что из-под земли. Драконам известно, откуда взялись фоликсы, но они не говорят.

— А кстати, как же драконы? Вы же нарушаете древний договор! И мы тоже нарушаем…

— Драконы понимают древний договор неправильно. Там сказано, что жизнь того, кто пересек границу, больше ему не принадлежит, но ведь это не значит, что нарушителя обязательно нужно убивать… так думают драконы.

— Может быть, это мы неправильно понимаем договор? Ведь его составили драконы.

— Может и так. Драконы свою жизнь ценят, и лишних угроз ей создавать не будут.

— А вы… разговаривали с драконами?

— Нет. Драконы разрешили нам жить на Колдунье, но в свои селения не пускают. Если кто-нибудь туда случайно попадет, его выставляют. Отправляют к нам.

— К фоликсам? — опять Леск к этим змеюкам возвращается, Ог уже бровью шевельнул, что-то про себя отмечая.

— Фоликсы не добираются до Первых Порогов.

— А до этого селения, из которого мы плывем…

— Оно называется Кустики. И появилось из-за Шелтока, когда он поселился там. Он охотился на лис, приходил в Первые Пороги, выменивал шкурки на брагу. Проговорился, что не боится фоликсов потому, что знает особые заклинания. И рядом с его заимкой поселились другие охотники, а потом появилось селение. Там удобная отмель, чтобы брать красную рыбу во время нереста.

— И Шелток потребовал, чтобы его кормили, — продолжил Рес вместо Ога. — За то, что защищает от фоликсов. А вы это заклинание знаете?

— Конечно, я же колдун. Но я не стану селиться среди фоликсов, у меня слишком много дел… в других местах. В Кустиках поселились те, кому не нашлось места больше нигде.

Тем временем на берегах реки появились большие деревья — значит, в эти места змеюки не добираются. Ресу стало как-то спокойнее. А когда разглядел в прибрежных кустах косулю и вовсе повеселел.

— И все же, как вы уживаетесь с драконами? — допытывалась Леск.

— А как вы уживаетесь с темнокожими дикарями южных островов? Или с рыбами из океанских глубин? Мы и драконы слишком далеко друг от друга. Мы почти не встречаемся.

На берегу показались строения — длинные дощатые сараи без окон, скорее всего склады, — и Ог причалил.

Рес не чувствовал, чтобы здесь жило много людей — ни звуков, ни запахов, свойственных большим селениям. Да и на маленькое не тянет.

Помогли Огу вытащить лодку и двинулись вглубь леса по тропе. Может быть, селение дальше от берега? Разве что очень далеко.

А Ог, не сбавляя шагу, принялся снова бормотать и знаки руками изображать. Опять заклинание прямой тропы? Не слишком ли много колдовства?

Как только Ог закончил, мир резко и неожиданно, как палкой по голове, изменился: свет вечерней зари побледнел, воздух стал чуть холоднее и чуть прозрачнее, шелест листьев — громче и звонче, исчез тихий плеск Колдуньи… и появились человеческие голоса, стуки, скрипы. Запахи тоже поменялись, ясно, что рядом селение. Да вот оно — лес расступился, и можно любоваться небольшим городком. Без стены, вокруг много огородов, дома — бревенчатые, низкие. А в середине возвышаются рядом темная пирамида храма всех богов и белая башня храма неба. Странно, обычно храмы строят на разных площадях, подальше один от другого, а в маленьких городках и не нужно ставить башню и пирамиду, достаточно небольших кумирен. Впрочем, хватает странностей.

— Это было снова заклинание прямой тропы? — спросила Леск.

Ог кивнул:

— Да, оно.

Леск быстро и резко выдохнула через нос — знак для Реса, что Ог соврал. Да Рес и сам заметил — побережникам с их чувствительностью легче угадать по голосу, ложь звучит или правда, особенно если говорит не побережник и спокойно. Даже поговорка такая есть: «Хочешь соврать — кричи». Леск продолжила расспрашивать:

— И где же мы оказались?

— Это и есть город Первые Пороги. А где он точно находится… трудно сказать.

Леск еще раз резко выдохнула через нос.

Городок казался обыкновенным. Дома, какие принято строить у лесовиков, окна слюдяные. Дорога вымощена смесью мелких камешков и глины — в империи до сих пор такое встречается местами. Люди обычные, большинство — смешанной крови, но и в человеческих странах нечистокровных хватает, особенно в городах. Пожалуй, их побольше, чем побережников.

Нет, не так здесь все, непривычно. Особенно неуместными храмы смотрятся: от пирамиды прошли в стороне, зато достаточно близко к башне, и Рес сбился с шага от удивления — башня была не побелена известью, а облицована мрамором, или даже целиком из мрамора выстроена. Но ведь храм неба это не башня, это люди. Стены башни следует белить каждую весну, а где стены не белены, где за башней не следят, там нет храма. Может быть, это не храм неба? А что тогда?

И люди местные слишком уж в открытую пялятся на Реса и Леск, некоторые тоже спотыкаются. В империи не пялятся, не так уж много осталось глухоманей, где чужаки редкость, и даже там поглядывают исподтишка, а не таращат глаза. Ресу под чужими взглядами неуютно было.

А еще чувствовалось, что недалеко море — в переходе, не больше. Тогда понятно, почему островянин в Кустиках был так спокоен. Непонятно, где же на самом деле находится селение Первые Пороги. На востоке материка? Там, вроде бы, другая растительность, какие-то стелющиеся деревья, трава в рост человека. Впрочем, может быть и байки все это моряцкие. Тем не менее, Рес присматривался к деревьям и кустам, и обнаружил, что некоторые никогда раньше не видел. Он бы запомнил колючий куст с мелкими овальными листочками и красными ягодами. А знакомые растения все равно как-то непривычно выглядели — у сосен иголки длинноваты, у кленов листья слишком вытянутые.

Ог провел беглецов по главной улице, свернул на малозаметную тропку и вывел к большому дому — почему-то сразу понятно, что это не просто жилище, здесь сосредоточена власть.

Вошли внутрь через массивную двойную дверь, обшитую изнутри бронзой — дом к защите подготовлен. Хотя довольно давно, старая бронза.

— Вы женаты? — спросил Ог.

Рес и Леск с гордостью подтвердили.

— Тогда вас можно селить в одной комнате. — Вроде бы Ог сказал это с удовлетворением, но все же слышалось, что не хочется ему оставлять беглецов вдвоем.

Открыл еще одну дверь:

— Это комната для гостей.

Пожелал глубокого сна и ушел.

Небогато в комнате — голые бревенчатые стены, пол застлан циновками, маленькое мутное окошко. Зато настоящая кровать, а не растянутая кожа. Большая, на двоих — вот радость-то, давненько уже на кучах листьев ночуют. И все же — либо скудно здесь живут, либо не рады гостям.

Вошли, замерли, навострили уши — если кто-то подслушивает, его присутствие можно уловить по дыханию, запаху, стуку сердца. Только чувствительность нужна, как у побрежников.

В большом доме оказалось достаточно звуков и запахов, а близких вроде бы нет. Рес прислонял к стенам зажатый в зубах нож, Леск прослушивала их с помощью найденной в комнате глиняной кружки. Выяснили, что за правой от окна стеной кто-то есть, затаился. Поэтому улеглись в постель и говорили очень тихо, на ухо друг другу. И на языке побережников, понятное дело, к тому же искаженном — с перепутанным порядком слов, пропущенными слогами и лишними окончаниями. Кому язык побережников не родной, не поймет.

— Я не верю Огу, — шептала Леск.

— Ага, врет он много. А уж сколько всего не знает — и про драконов, и откуда фоликсы берутся, и про оберег… того колдуна, как его… Шелтока. Говорил, что Шелток колдовством фоликсов отгоняет. А уж про то, где мы сейчас, про эти Первые Пороги… Я, так не понимаю, где это мы.

— Усложненное заклинание прямой тропы. Понимаешь, обычное заклинание прямой тропы приближает далекие части мира, а это — действует наоборот, раздвигает близкие части мира, а между ними оказывается… что-то еще, что-то другое.

— Другой мир?

— Возможно.

— Ты уверена?

— Я очень хорошо расслышала заклинание, почувствовала, как оно работает. Я уверена.

— А мы сами сможем выбраться?

— Да, даже ты в одиночку сможешь — достаточно просто идти обратно по тропе, и тебя… вынесет обратно.

— Я без тебя не уйду.

Из-за стены донесся тихий шорох, потом шаги — скрывавшийся там соглядатай, видимо, решил, что побережники уже спят, и ушел. Им еще было о чем поговорить, но слишком долго лежали, прижавшись, соприкасались щеками, шептали друг другу на ухо, так что принялись стаскивать друг с друга одежду.

Уснули далеко за полночь, проснулись поздно. Рес первым — лежал не двигаясь, смотрел на жену. Однако пришлось вставать и одеваться — за дверью кто-то был, явно ждал. Это оказалась девочка лет двенадцати, по внешности — из народа предгорий. Она объяснила, где можно умыться, позавтракать, добавила, что Кадьор уже ждет.

— Правитель местный? — уточнил Рес.

— У нас нет правителя, — гордо ответила девочка, — Кадьор не правитель, он советник.

— Чей советник?

— Всех!

Рес хотел, было, спросить, хорошие ли советы дает Кадьор, но передумал.

Завтракали под навесом на свежем воздухе — та же девочка принесла откуда-то горячие лепешки, овечий сыр, отвар из лесных трав с медом и самое странное — фрукты с далекого юга. Апельсины и ананасы. Невероятно вкусно.

— В Кустиках ни хлеба, ни сыра не было, — заметил Рес на искаженном языке побережников.

Леск рассудила:

— Туда только местные колдуны могут ходить. То есть, дойти может кто угодно, но чтобы вернуться, нужно колдовство.

— Многовато здесь колдунов.

— Когда-то на них в человеческих странах охотились, очень многие колдуны исчезли неизвестно куда.

— Сюда сбежали.

— Похоже. Особенно странной кажется история двухсотлетней давности, когда полностью исчезло тайное общество шаманов Пятого племени. А выжить в диких местах колдуну легче. И легче найти других колдунов.

— А фрукты эти — они-то тут откуда? Опять заклинание прямой тропы обращенное?

— Усложненное. Да, наверняка.

— Так тогда, выходит, часто они за фруктами ходят…

— Возможно. А может быть — носят фрукты только для себя.

Кадьор оказался явным трехречником, ждал беглецов в небольшом дворике, в тени кустов. Полноватый, с открытым добродушным лицом, он так радостно поздоровался и так доброжелательно улыбнулся, что у Реса засосало под ложечкой, рука сама потянулась к тесаку, а лицо стало глуповатым и доверчивым.

Когда Кадьор спросил имена побережников, Рес едва удержался, чтобы не соврать. И Леск тоже чуть помедлила перед тем, как ответить. Врать особого смысла не было, наоборот — если Кадьор колдун, то он может чувствовать ложь, Леск рассказывала про особые заклинания для этого.

— Так вы действительно люди побережья? — с подкупающей простотой любопытствовал Кадьор. — Вас действительно изгнали из империи?

— Да я же говорю — нет! — возмущенно развел руками Рес. И понял, что дальше отвечать на вопросы придется ему, раз начал. Лучше бы Леск разговаривала, она начитанная, а Рес притворялся бы немногословным.

— Но что же произошло?

— Да нас наоборот выпускать не хотели. Сперва хотели всех собрать на Песчаном полуострове, а мы в бега, так на нас и вовсе охотиться стали.

— То есть, Император решил уничтожить народ побережников?

— Всех-то не уничтожил бы, мы ж не только в Равнинной империи живем. По Горькой реке, что из Холодной степи через страну девяти племен течет, и вовсе только наши живут от среднего течения до самой дельты, хотя там не расселишься особо, скудные места. И все равно — наша земля. А так везде побережники есть, даже в империи меднолицых три небольших общины серебряной дороги есть.

— Серебряной дороги?

Пришлось объяснять, что такое дороги у побережников, чем они отличаются от родов. Казалось бы, что такого — выходит женщина замуж, переходит в род мужа, но ведь для своих родителей она не чужая и дети ее не чужие, так разные роды объединяются, дорога образуется. А Кадьору почему-то непонятно, как все побережники до сих пор в одну дорогу не слились — ведь даже если бы слились, все равно разделились бы.

Многое пришлось объяснять, порой — совершенно очевидное для любого жителя империи. Не понимал Кадьор, к примеру, почему общеимперские указы оглашают через два месяца, как подпишут — ведь очень просто это, гонцы должны указ до самой дальней границы доставить. Думал, что наместникам подчиняется армия, и удивлялся, почему не так. Спрашивал, почему в империи мало разбойников — будто не знал, кто такие егеря и чем они занимаются.

Однако порой Кадьор уж очень к месту вопросы задавал, как будто уже знал ответ. К примеру, когда Рес сказал, что многие побережники бежали из империи морем, Кадьор спросил, почему имперский флот их не остановил — словно знал, что военные корабли патрулировали море, и беглецам пришлось ночью проскальзывать. Откуда-то было Кадьору известно, что на Пахотных равнинах нет и быть не может тайных дорог — однако нужно равнины увидеть, чтобы самому до этого додуматься.

А почему Кадьор не спросил, как расставлены на дорогах кордоны, сколько в каждом служивых? Про патрули в лесах тоже вопросов не задавал. Любой торговец, даже не собираясь никуда ехать, обязательно захотел бы узнать про кордоны как можно больше — просто так, на будущее.

— А разве граница империи с Холодной Степью, Лунным княжеством и Алмазным княжеством не охраняется? — спрашивал Кадьор. Глупый вопрос.

— Понятное дело, что охраняется. А что?

— Но каким образом побережники пересекли границу? Неужели пограничников можно подкупить?

Вот, после глупого вопроса опять слишком правильный — сотниками у пограничников в основном дворяне, их не подкупишь, потому что и так богатые. Это не значит, что граница непроходима, наверняка нашлись среди дворян-пограничников такие, кто предпочел выпустить побережников, не задерживая. Для пользы империи. Да и порой достаточно с десятником сговориться.

— Не знаю я, мы ж отбились от наших, — вздыхал Рес. — Так что не знаю, как обозы через границы шли. Думаю, тайные тропы там есть все-таки.

— Неужели можно незаметно провести через границу целый обоз?

— А что? Ежели через все кордоны внутри империи можно, то и через границу тоже можно, наверное.

Вероятно, Кадьор клонил к тому, что можно прорваться силой. Но пусть уж клонит увереннее, поближе к сути вопроса подберется.

Вот — закачал головой:

— Все же, мне кажется, слишком многих беглецов из вашего народа задержали бы на границе. Вы же не могли сражаться с пограничной стражей?

— Да… могли на самом деле. Ежели всего один разъезд с целым обозом встретится, то могли и прорваться.

— Но ведь пришлось бы противостоять обученным воинам!

— А чего? Мы тоже с детства самого палками машем, из луков стреляем.

— С палками против мечей?

— А чего? Можно и палкой от меча отбиться. Хотя, конечно, у нас не палки были. Тесак, так у каждого побережника найдется, а у кого и меч. Луки у многих есть. У меня вот.

На самом деле Рес до исхода побережников из империи так и не разжился луком. Однако не рассказывать же про стычку в Бурном Плесе.

— Но разве можно противостоять мечнику с тесаком?

— Это смотря у кого тесак и у кого меч. Я вот, могу с тесаком против меча.

— Так вы хороший боец, — задумчиво поднял бровь Кадьор.

— Кое-чего могу, — скромно пожал плечами Рес. В детстве и юности он средне дрался на палках — не лучше и не хуже других, зато потом, на галере, здорово поупражнялся с тесаком, так что сейчас был опытнее многих. Не случайно выходил победителем в поединках с людьми пустошей. Однако неужели Кадьор только и хотел узнать, хороший ли боец Рес? Мог бы просто спросить.

А Кадьор повернулся к Леск:

— А вы действительно владеете всеми языками?

Она усмехнулась:

— Всеми языками не владеет никто.

— Даже боги? — с непонятным каким-то намеком спросил Кадьор, помедлив. Не нарушила бы Леск обычаи здешние — кто его знает, что тут позволено, а что запрещено говорить про богов. В землях десяти племен приходится крайне осторожным быть, а если это оттуда сюда бежали опальные шаманы, то надо осторожничать вдвойне.

Леск уточнила:

— Я смертная, и не могу говорить от имени богов, только от имени людей. Человек не может знать все языки.

Кадьор покивал, похоже, его устроило, как выкрутилась Леск. И начал расспрашивать про жизнь переписчиков — где живут, по многу ли переписывают, даже что едят. Рес ждал каверзы и надеялся, что Леск тоже ждет. Вот оно, Кадьор спросил:

— А вам не приходилось переписывать сочинения, которые кого-либо оскорбляют?

— Приходилось даже такие, которые оскорбляют меня саму.

Кадьор хотел что-то сказать, но промолчал — должно быть, понял, что обидит Леск. Мол, невелика должность переписчицы, чтобы на уважаемых сочинителей обижаться. А Леск продолжила:

— Любое сочинение кого-нибудь оскорбит. А те, которые оскорбляют всех, мы не переписываем.

Кадьор еще покивал, хмыкнул, спросил:

— И какое же оскорбившее вас сочинение вам пришлось переписывать?

Леск ответила без запинки:

— «О сущности человеческой» Сугинея из рода лесных кошек, он доказывал, что только народ пустошей можно считать людьми, а все остальные — не более, чем животные.

Кадьор неодобрительно нахмурился:

— Но ведь подобное сочинение оскорбляет всех!

— Кроме имперских дворян. Многие из них покупали список с этого свитка.

— Да… действительно.

Советние еще порасспрашивал Леск о том, что ей приходилось переписывать, потом Реса про его жизнь в империи. И, наконец-то, перешел к делу:

— Мы слишком мало знаем об империи. В последнее время почти никто не нарушает древний договор, мы узнаем новости раз в несколько лет. Нам нужны свои люди в человеческих странах, в Равнинной империи — в первую очередь.

Рес развел руками:

— Из нас разведчиков не получится, не в империи уж точно. В других странах… даже не знаю.

— Но вы можете обучить разведчиков.

— Э… чему обучить?

— Правильно себя вести, не выделяться. Кроме того — сражаться, владеть языками. Все это необходимо разведчикам. А еще нам бы пригодилось ваше знание языков — у нас есть хранилище свитков, довольно большое. И очень многие сочинения нам непонятны. Мы даже не знаем, на каких языках они написаны.

— И что нам за это будет? — спросил Рес напрямую, раз уж притворяется простаком.

— Вам? Ну… вы можете жить и питаться в этом доме… и кроме того… э… пять медях в день.

— А это много? Сколько у вас стоит кружка пива?

— Пива? Э… кружка браги стоит медяшку. В медяхе пять медяшек.

Глава 7

Они согласились — а что было делать? Поторговались, конечно, уговорили Кадьора добавить медяху. И пошли бродить по городку — за работу надо было браться только на следующий день.

— Стало быть, здесь колдуны за главных стали, — удивлялся Рес.

— Вероятно, здесь много колдунов. В человеческих землях их мало было, боялись их. И рано или поздно убивали или изгоняли.

— Тоже правда. А этот Кадьор — странный он. То, кажется, слишком много знает, как будто и сам в империи живет… да не живет даже — разъезжает по ней, как имперский гонец. А то совсем простых вещей не понимает. И если он разведкой заняться хочет, то лучше пусть подумает, не его это дело. Знаю я флотских разведчиков — въедливей щелока. Гребец с нашей галеры раньше на маяке служил, и к ним военный двухмачтовик с Закатных островов заплывал. Всего-то вдали показался, а разведчик потом всех служивых по полдня расспрашивал, кто что видел и запомнил. И записывал все. А Кадьор этот даже и не спросил у нас, как граница империи с Драконьей Пустошью охраняется, и как мы ее перешли.

— А я так и не дождалась, когда он спросит про цены, — вставила Леск. — Ведь это очень важно для разведчиков, так и выявляли чужаков — если те переплачивали на рынках. Я читала.

Первым делом заглянули в храмы. В пирамиде служитель был высокий, худой, с тяжелым мрачным взглядом, а в башне — толстенький и добродушный. Когда священнослужителей хотят высмеять, их изображают такими, в точности. Храм неба внутри ухоженный, со свежей росписью. Правда, моления — сплошь платные, а священные знаки продаются слишком уж простые. Леск взяла и купила один, объяснила потом:

— Он защищает от колдовства. Действительно защищает.

— Так это оберег на самом деле, а не священный знак?

— Да, а служитель — колдун.

Рес задумался. Ну не положено служителям неба с колдовством баловаться, им надо на вопросы про чистоту душ отвечать. Неправильный здесь храм неба.

А в пирамиде были перечислены далеко не все имена богов — раза в три меньше надписей на алтаре, чем в империи. И — знаками общего имперского языка, хотя в человеческих землях давно уже принято писать имена богов на языках тех народов, которые им молятся. И здесь тоже продавали обереги.

— Имя Суандр до сих пор записано с ошибкой, — шептала Леск на искаженном языке побережников. — Суандл. Восемьсот лет назад исправили… А имя Тригх вообще нельзя записывать — это бог народа пустынь, у них запрещено записывать имена.

— А как же тогда…

— В храмах вместо имени Тригх стоит треугольник.

— А… да, помню.

— Нет, здесь не хватает слишком многих имен.

— Хочешь сказать им?..

— Давай сначала осмотримся.

Служитель посматривал на побережников подозрительно, так что вышли из пирамиды.

По шуму и запаху отыскали кабак, взяли по кружке кленовой браги — здесь она была гораздо лучше, чем в Кустиках, — и сыра на закуску — давно мечтали. Тут же вокруг собралась толпа с вопросами: кто такие, неужто только вчера из империи, неужто вправду побережники, неужто их вправду из империи выгнали, а за что выгали-то, а как там вообще в империи жизнь. На последний вопрос Рес ответил с намеком:

— Не так, как здесь. В храмах всех богов гораздо больше имен на алтарях.

— Так у нас же только истинные боги, не то, что там.

Теперь не знаешь, считать ли здешнюю пирамиду храмом всех богов. Ведь если какому-то богу искренне молятся, его имя обязательно должно быть записано на алтаре, а истинный бог или нет — не смертным судить, не в человеческих это силах. Потому на всякий случай надо отдавать почести всем выдуманным богам — такова суть храма.

Переночевали в той же комнате, а утром Рес увидел своих учеников — ждали под дверью спальни. И даже не сразу сообразил с ними поздороваться, — это были дети лет десяти-двенадцати, четыре мальчика и одна девочка. Один — из народа равнин, уже держал себя гордо, второй — кряжистый, медлительный трехречник, остальные — из лесовиков, потому добродушные и независимые.

Рес отправился искать Кадьора. Нашел в том же дворике с кустами, осторожно заговорил:

— Тут какая-то ошибка. Пришли ко мне дети, пятеро, и говорят, что они мои ученики. Аж даже девочка среди них есть.

— Почему ошибка?

— Но не посылать же детей в империю! Если из них взаправду хотят разведчиков сделать, тогда это тем более ошибка…

— Не беспокойтесь, им еще нужно учиться. Никто не собирается отправлять их в империю завтра.

— И сколько им еще?

— Два-три года…

— Да все равно — рано!

Кадьор озадаченно нахмурился:

— Но вы же не будете спорить, что дети вызовут гораздо меньше подозрений.

— Буду! Такой хитростью имперскую разведку не обманешь.

— Вы переоцениваете имперскую разведку.

— Да вы ее, я вижу, недооцениваете!

Кадьор помолчал, глядя в глаза Ресу. Заговорил примирительно:

— Послушайте, вы нам нужны. Ваши ученики отправятся в империю так или иначе, будете вы их учить или нет. И чем лучше вы их выучите, чем больше они узнают, тем легче им будет остаться незаметными в империи. Вы нам нужны. И мы вам нужны. Куда вы пойдете? В Кустики? Не думаю, что вам там понравится. В человеческих странах вас ждет смерть за нарушение договора, в Драконьей Пустоши вам не спастись от фоликсов, а если вы попадете к драконам, то они все равно переправят вас сюда.

Хоть как примирительно, чуть ли не просительно говорил Кадьор, все равно это была угроза. Рес тоже помолчал, глядя в глаза Кадьору, длинно вздохнул:

— Отправятся, так или иначе. Ладно, я буду их учить.

Развернулся и ушел. Может, и не стоило противоречить так в открытую. Однако пускай Кадьор думает, что Рес человек простой, предсказуемый, безопасный. И побережники никуда из Первых Порогов не денутся. Да и куда им деваться…

Позавтракали все вместе — Рес, Леск и пятеро учеников. Заодно познакомились.

И Рес взялся учить детей палочному бою. Специально для этого был выделен дворик с песчаной площадкой, но начал капать мелкий дождик, так что переместились в оружейный зал. Небогато там было — на стенах пики, топоры, всего пять мечей неважной стали, уже не раз переточенных, два простых лука и очень старый самострел. Учебные доспехи ученики принесли с собой — они оказались плетеными из прутьев, как в древних легендах, и закрывали далеко не все уязвимые места. А палок для упражнений не нашлось, только затупленные железные мечи, но ими тоже можно убить или покалечить. Рес тяжело вздохнул, вышел под дождь и срубил несколько подходящих палок в ближайших кустах.

За завтраком ученики сказали, что уже кое-что умеют. Рес проверил — свел их между собой в потешных поединках, сам вызвал мальчишку-трехречника. И понял — придется переучивать. Точнее — заново учить. Приемы у них у всех были старые, на тяжелые двуручные мечи рассчитанные. И неотточенные совершенно — от мощных, размашистых ударов трехречника Рес легко уворачивался и обозначал атаки в голову, сердце, живот. Дети удивленно моргали, а равнинник даже с возмущением смотрел — им внушали, что надо сражаться стойко, не отступать. Их к строевому бою готовили, к войне, а не разведке! К чему могли, к тому и готовили, но лучше бы научили полотенца вышивать, все больше для разведчика толку.

Десять лет поздновато, чтобы приступать к палочному бою, но делать нечего. Рес начал с самых основ — стойка, хват палки, простейшие атаки и защиты. Хотя ученики отнеслись ответственно — слушались, правильные вопросы задавали. Прервались на обед и продолжили на воздухе — дождь кончился.

Под вечер прозвучал далекий свист, и дети сказали, что это их вызывают на занятия по тайным знаниям — колдовству, по всей видимости. Ученики ушли, а Рес отправился проведать Леск.

Нашел ее в совсем маленьком книгохранилище — не зал, комната, освещенная уже знакомыми проволочными светильниками. Все стены в полках, на них множество свитков. Есть и сшитые вместе стопки сушеных пальмовых листьев, выделанных рыбьих кож, пергамента. Настоящая древность, как и сохранились-то такие старые записи — уже сотни лет пишут на пропитанной лаком бумаге, которую удобно скручивать в свитки для сохранности.

Леск сидела за столом, брала из оной аккуратной горки свиток, смотрела заголовок, записывала что-то, клала свиток в другую горку. Объяснила:

— Переписываю, что здесь есть. Много свитков на языках, которые Кадьор не знает, он посмотрит перепись, решит, что мне переводить сначала, что потом. Смотри, что здесь.

Это было зеркало на стене. Не металлическое, не стеклянное, а из полированного камня. И неровное — чуть скособоченным овалом, а деревянная оправа повторяла неровность.

— Это волшебное зеркало, — сказала Леск.

Рес недоверчиво рассматривал свое отражение:

— А откуда ты знаешь?

— Я попробовала заклинание дальнего виденья. И видела своих родственников, свой род. Строят мазанки в Круге Ветров. Не веришь?

Рес верил в колдовство — а что оставалось, если Леск его показывала? Но волшебные зеркала это даже не из легенд — из сказок и небылиц.

— Хочешь проверить? — спросила Леск слишком спокойно.

— Умеешь ты уговаривать.

Она засмеялась:

— Что ты хочешь увидеть?

— Да… так сразу и не… что там с войной?

— Войной?

— Да, с кем империя воевать будет? Зеркало это покажет?

Леск нахмурилась, тихо забормотала заклинание. А Рес его узнал:

— Эй, это же скороговорка лучников! Чтобы стрелять метче!

Леск не остановилась, а в конце отчетливо произнесла слово «Война», почему-то на языке людей рек.

И тускловатое отражение Реса в зеркале исчезло, его сменил яркий и четкий вид с высоты, как будто с горы — словно это не зеркало, а окно в стене. А за ним, внизу на земле — сражение в самом разгаре. Высоковато, трудно разглядеть подробности, но многое понятно: сошлись две армии. Одна, та, что слева, судя по отполированным доспехам и раскрашенным щитам — Лунного княжества, вторая, по островерхим шапкам — степняки. Лунники оборонялись в плотном пешем строю обратной подковой, прикрываясь щитами от стрел и ощетинившись пиками — хороший строй против конницы. Но степняки спешились, выстроились сами. Передний ряд захватывал пики лунников крюками и двузубцами, второй — хлестал через головы первого кистенями на длинных рукоятях, шипастые шары легко сокрушали и щиты, и доспехи. А третьим рядом стояли конники, неторопливо выцеливая, выпускали стрелы в промежутки между щитами. Рес представил себя в первом ряду армии лунников — пика уже захвачена крюком, того и гляди сверху обрушится шар кистеня, от него можно увернуться даже в строю, но для этого надо выглянуть из-за щита, тут и полетит в тебя стрела. Бежать некуда, прижаться к земле — затопчут. Бросить бы бесполезную пику, выхватить меч, ринуться на степняков… некоторые лунники так и делали — ломали строй, и в брешь тут же летели десятки стрел, поражая не закрытые щитами бока, вламывались пешие степняки, раздавая удары. Лунникам оставалось только отступать — и они пятились. И на каждом шагу оставляли убитых. Увидев, как брызнула кровь из чьего-то перерубленного горла, Рес с болезненной остротой осознал, что в зеркале не просто картинка, а настоящая война и смерти настоящие. И до того понимал, но — умом, а не сердцем. Появилось малодушное желание отвернуться.

Леск повела перед зеркалом рукой — изображение переместилось, как будто Рес верхом на птице сидел и любовался битвой. Вот птица остановилась в воздухе над правым краем войска лунников, перелетела им в тыл. Потом вдруг мир в зеркале опрокинулся, стало видно только безоблачное синее небо. Леск тихо ругнулась, снова повела рукой — изображение качнулось, и теперь они видели землю строго сверху, как будто окно не в стене, а в полу… На траве — несколько десятков окровавленных трупов, лучники Лунного княжества, судя по стеганным курткам и колчанам стрел с белым оперением. Леск все же настроила так, что можно было видеть битву целиком. Происходило сражение на выходе из ущелья между невысоких гор — скорее всего, северо-восток княжества. Лунники отступали, уводили степняков к россыпям крупных камней, растягивали ряды — надеялись сражаться рассеянным строем, свести общую битву к множеству поединков. А степняки были и не против — выхватывали свои излюбленные прямые мечи, смело начинали схватку и чаще всего побеждали. Потом пешие степняки резко, видимо по приказу, расступились, и в поредевшие ряды лунников клином ворвалась конница. Лунники смешались, их строй распался окончательно, степняки рубили их с коней мечами, взрезали палашами, крушили дубинами. Несмотря на большое расстояние, было видно, как брызжет кровь. Рука Леск дрогнула, изображение снова переместилось.

— Хватит, — сказал Рес.

Леск сглотнула:

— Надо посмотреть… кто командует.

Она поводила рукой, нашла несколько белоснежных шатров — ставка вождя степняков. Приблизила — стало видно плотную кучку вооруженных всадников, и среди них самого вождя. Могучий мужчина в самом расцвете верхом на огромном вороном коне, в расшитом серебром кафтане и красных шароварах. А рядом на обычной степняцкой лошади — хрупкий с виду человек в простой полотняной одежде. Леск еще приблизила. Смолистые волосы, светлые глаза, сложение… это был побережник. Рес и Леск долго рассматривали соплеменника, а тот не двигался, невозмутимости степняков подражал. Наконец, вождь тронул коня вперед, побережник поехал рядом.

Леск еще поводила рукой. Битва завершилась, немногие выжившие лунники стояли на коленях, опустив головы и сложив руки на груди — сдавались. Леск сделала так, что высота стала просто огромной — будто на карту смотришь, горы пригорками кажутся. Прошептала что-то, и картинка в зеркале исчезла, сменилась обычным отражением книгохранилища с Ресом и Леск.

— Не нужно колдовать здесь слишком часто, — объяснила Леск. — Кадьор может заметить.

— А так не заметит?

— Думаю, нет.

Рес кивнул на волшебное зеркало:

— Странно, что он его прямо так повесил. Я бы спрятал… или это он решил спрятать на самом видном месте? Думал, тайники будут искать, а на то, что в открытую на стене висит, не глянут даже?

— Нет, это было бы глупо. Слишком странно смотрится зеркало в книгохранилище. Скорее всего, у Кадьора много волшебных зеркал, а это он повесил здесь, чтобы далеко не ходить, если нужно будет что-то посмотреть.

— Да, наверное. Только… что это было? Какая-то старая война?

— Волшебные зеркала показывают то, что есть прямо сейчас, прошлое или будущее не показывают.

— Выходит, лунники со степняками прямо сейчас воюют?! Чего это они?!

— Не знаю. И, выходит, лунники не такие уж хорошие воины, как принято считать.

— Почему? А, ты думаешь, раз здесь разгромили, тогда вообще ничего не могут? Но здесь-то понятно, почему разгромили: от лунников всего-навсего ополченцы воевали, а от степняков — телохранители вождей, гвардия, если по имперски. Спешенными — точно они, уж больно мечи хороши. Да и командовали лунниками совсем плохо — видишь, степняки лучников перебили всех. Какой-то наместник Лунного княжества, видать, в приграничных селениях ополчение собрал и на степь двинул, все надеется закрепиться на север от гор. А степняки им навстречу отборные войска. Непонятно только, как успели — телохранители возле ставки степняцкой живут, сейчас это город Круг Ветров — далеко до любой границы.

— Очень просто — прошли прямой тропой.

— Заклинанием?! Да у степняков и колдунов-то нету давно, прогнали всех!

— Теперь есть. Тот побережник, наверняка это он провел войско прямой тропой.

Вечером снова отправились в кабак. Может, и не стоило Леск идти — в прошлый раз там других женщин не было, а на нее посматривали не то со злорадством, не то с сочувствием. Если здесь кабаки только для мужчин, то почему не разобъяснят с самого начала? Видно же, что Рес и Леск люди новые, порядков местных не знают. Или здешние обычаи должны быть понятны из самых общих соображений? А из каких? Они же разные могут быть. Что у одних народов доблесть, то у других — трусость, а у третьих — глупость. Как бы выяснить, что тут за порядки?

Рес осмотрелся, нашел, что нужно: рыжебородый мужик смешанной крови — беглецы уже знали, что таких здесь называют средняками — сидел за столом один, отпивал неторопливо из кружки. Явно растягивал, чтобы на дольше хватило. Рес взял кувшин браги, подсел к средняку и молча налил ему. Вскоре выслушивал жалобы пополам с советами:

— Вот зря ты жену привел сюда. Не любят колдуны, когда женщины пьют с мужьями. Им надо, чтобы жены мужей изводили за пьянство. Так разве одна кружка в день — пьянство? Вот скажи?

Рес пожал плечами — если согласиться, то выйдет как бы намек, что средняк уже четвертую допивает, причем две за счет Реса.

— А потом же обязательно припомнят на весеннее равноденствие, — вздыхал средняк.

— И что сделают?

— А возьмут и решат, что ты для промежутка не нужен. И выгонят.

— Промежутка?

Средняк удивленно посмотрел на Реса, хохотнул:

— А ты что, не знаешь, куда попал? Весь Первый Порог и есть промежуток. В промежутке все — и город, и поля, даже море.

— И что это означает?

— А то, что идти отсюда некуда, куда не пойдешь, все равно возле Колдуньи окажешься, на тропе от прибрежных складов до смолокурни. Даже если к югу уйти да в море заплыть, все равно на Колдунье окажешься. Что правда — на воде, а не в лесу, с воды только на воду выпускает. А обратно только колдуны могут вернуть, а их попробуй уговори. Потому страшно далеко от города уходить.

— А могут и насильно выгнать?

— И выгоняют. Каждое равноденствие кого-то ненужного находят. Или если кто провинился слишком…

— А сами не уходите?

— Зачем?! Уйдешь — а потом куда?! В Кустики — так и там не примут, у них все места на отмели размечены. Разве помрет там кто или сюда оттуда кого заберут, или в другие промежутки. А вверх по реке — то же самое, в поселения так просто не возьмут, а в промежуток — с колдуном договариваться надо.

— А за что могут выгнать? К примеру?

— Так чуть не за что угодно! Разоришься — выгонят, разбогатеешь слишком — все равно выгонят. Кузнец у нас был, хороший кузнец, так его выгнали, что молчаливый был слишком.

— Чего?! Да разве болтливые кузнецы бывают?!

— Тот даже как для кузнеца молчал много. По правде, не только за молчаливость выгнали его, он вдовый был, а по новой жениться не хотел. За что угодно могут погнать. Даже и не говорят, бывает, просто скажут, что не нужен, и все, проваливай.

— А отказаться?

— Да ты вообще ничего не знаешь! Откажешься — вглубь отправят.

— Куда?

— А есть такие промежутки, с которых без колдуна не выберешься. А отбиваться надумаешь, так сожгут огнем колдовским.

— Огнем?

— Ну! Глянет на тебя, заклинание пролопочет, а ты уже и поджаренный, как поросенок на вертеле. А одного тут, было, прямо в доме сожгли столбом огненным. И пепла не осталось, дым только.

Рес сразу же вспомнил самое начало их с Леск затянувшегося бегства, когда она сожгла остролицего селянина — тоже огненным столбом, и тоже пепла не осталось. Ошиблась в заклинаниях — а не ошиблись ли и тут? Нету же никакого смысла дом сжигать вместе с хозяином.

— Так промежутки бывают разные? — спросила Леск. Смотрела в сторону, но все равно было видно, что ее глаза блестят от любопытства. Рес свои спрятал на всякий случай — тоже не терпелось узнать, что за промежутки.

— Одинаковых не бывает. Наверное. Оно так: где прямая тропа есть, там есть и промежутки, попадаются. И всякие они, есть простые, как наш, есть глубокие — несколько промежутков вместе слеплено, идешь по одному, до края доходишь, и уже в другом оказываешься. И так вечно можно бродить, пока колдун какой не выведет. Ну, есть широкие промежутки, это целый мир, считай, и из любого места можно обратно вернуться, если колдовать умеешь.

— Целый мир?! — не сдержался Рес.

— Да, целый, однако толку с них нет, с миров этих. То пустыня сплошь, то море, то темень все время, то холод. А то и заняты миры, да такими тварями, что фоликсы нестрашными кажутся. А то и настоящий целый мир, навроде нашего. Но такое редко бывает, пара мест на всю Колдунью.

У Реса пересохло во рту. Сразу вспомнились сказки про горячие реки, про серный ветер, про страну тьмы и страну холода, про всевозможных чудовищ.

А средняк спокойно рассказывает, скучающе даже. Вырос с этими знаниями, потому и не поражается. Рес же так впечатлился, что нужные вопросы задавать забыл, и беседа сползла на достоинства кленовой браги, ее преимущества перед медовухой.

Рес сидел в полуоборот ко входу и увидел, как в кабак зашел служитель всех богов. Почему-то никто не посмотрел на него, не то, чтобы почтение выказать какое-то. Кажется, вовсе не заметили, даже кабатчик, хотя колдун прошел совсем рядом с ним, едва не задел. Странные здесь обычаи. Но лучше их соблюдать, чем нарушать — Рес перевел глаза на средняка, за колдуном краем глаза присматривал. И скоро с огромным удивлением обнаружил, что и сам от служителя отвлекся, хотя тот бродил между столов, прислушивался, присматривался, чуть ли не во рты заглядывал. А Ресу важнее кажутся рассуждения средняка о том, что брагу и медовуху нельзя смешивать ни при каких условиях, едва ли не яд получается. Аж поперхнулся брагой от удивления, закашлялся — и как раз, когда средняк доказывал, что брагу лучше смешивать с молоком, чем с медовухой. Средняк, видимо, так и понял, что Рес ему не верит, возмутился:

— Да точно тебе говорю! От браги с медовухой помереть можно, а от браги с молоком чего будет?!

— Живот скрутит. А от этого тоже помереть можно.

Колдун, между прочим, стоял уже рядом — совершенно незаметно подкрался, — пристально смотрел на Леск. Бросил взгляд на Реса — тяжелый, такие спиной чувствуются, от таких спящие просыпаются, а Рес едва заметил. И почти сразу опять забыл про колдуна, даже не запомнил, как тот ушел. Однако вспомнил сразу после этого, испугался малость.

— Это было колдовство? — тихо спросил Рес на искаженном языке побережников.

— Да, — ответила Леск ровным голосом, насколько Рес знал жену, это значило, что она напугана.

Кувшин опустел, у средняка заплетался язык, да и темнело уже, потому побережники вышли из кабака. По дороге к большому дому тихо обсуждали:

— Это было скрывающее заклинание, — объясняла Леск.

— Вроде того, вместо которого у тебя огненный столб получился?

— Да, это было оно. Эти два заклинания очень легко перепутать. А здесь… выходит, здесь действует и волшебство разума, и огненное волшебство, и прямые тропы.

— И волшебство зеркал еще.

— Это тоже волшебство разума.

— Ага… Ты бы разобъяснила мне про колдовство побольше. А почему мы его видели? То есть, плохо видели, отвлекались, но местные вообще не видели его.

— Не знаю. Может быть, дело в том, что мы побережники, нам наша чувствительность помогает. А может — в чем-то другом дело.

— Чувствительность нам здорово помогает. А тот огненный столб, который тут был, которым дом чей-то сожгли — тоже ошибка, как думаешь?

— Наверняка.

— А как ты не заметила, что здесь любое волшебство действует? Ты же всегда проверяешь, вроде бы.

— Я не могла поверить. Это… почти невозможно, скрытые силы просто… разошлись бы в разные стороны. Рассеялись.

— Так мы же в промежутке, может тут не так?

— Наверняка. Наверняка потому и расположили колдуны город прямо здесь.

— Ну, я бы сказал, что прячутся они. От фоликсов или от драконов.

— Нет, фоликсы им не страшны — оберег, как у Шелтака, сделать легко. А драконы… от них вряд ли спрячешься в промежутке. Я думаю, они сами в промежутках живут, иначе бы встречались гораздо чаще. В своей-то стране.

— Надо было еще про промежутки порасспрашивать. А может и не надо, может опасно это — колдуны, видишь, как за всем тут присматривают. Им же не понравится, что мы тут вынюхиваем. А крепко они тут узду держат — за всем сразу следят. От власти пьяные, что ли. И не взбунтуешься. Прямо как в старину, когда колдуны правителями были.

— Из колдунов получаются плохие правители, чтобы управлять множеством людей, умения колдовать мало… оно вообще не нужно. С небольшой общиной колдун управится легко — удержит людей страхом или заработает уважение. Но на целый народ, даже на большое селение, колдовства мало, колдун не может уследить за всеми подданными сразу в одиночку. И обязательно будет свергнут. Так и происходило с шаманами десяти племен. Правителю необходимы помощники — сторонники, сподвижники, дворяне, гвардия. Доносчики нужны. А шаманы пытались править в одиночку, потому и утратили власть. Одно время правители набирали колдунов в свиту, но быстро перестали им доверять — колдуны слишком часто участвовали в заговорах. В Холодной Степи казалось, что не обойтись без шаманов, ведь они водили войска прямыми тропами. Однако слишком шаманы много за это требовали. Все время помогали то заговорщикам, то бунтовщикам, а то и вовсе врагам — как-то войска лунников провели к Синей горе. Шаманов и прогнали.

— Ага, всех сразу, чтобы никого не пропустить. И хорошо же вышло — степняцкие набеги на нет сошли, да и у степняков никто стад не угоняет. А сейчас, похоже, заново все началось. Мы же видели. Причем колдун-то из наших оказался.

— Может быть, началось, а может быть, и не прекращалось. Я сегодня пыталась разглядеть императорский дворец в зеркале — и ничего не увидела, дворец защищен особым колдовством. Есть заклинания от подглядывания, я читала… правда, не запомнила.

— Выходит, на службе Императора есть колдуны?

— Может быть. А может быть, дворец защищен старым оберегом. Всего лишь.

На следующий день Леск так торопилась в книгохранилище, что это могло показаться подозрительным. Рес даже нарочно задержал жену, изобразил нежную улыбку, взял за руку, посмотрел в глаза, сказал нежно, тихо, на искаженном языке побережников:

— Не суетись слишком, а то заподозрят колдуны.

Ученики уже ждали Реса, и не просто сидели, а махали палками — повторяли вчерашние уроки. Однако видно, что рано приступать к учебным поединкам, толку не будет. Дети еще даже не привыкли к мысли, что в поединке можно уворачиваться, уклоняться, играть расстоянием.

Рес натянул веревку, сказал, что под нее надо научиться подныривать. Трехречник веревку потрогал, попробовал пригнуться. Не поверил:

— Как под нее нырять? Проползать по земле?

— Нет, — ответил Рес и показал, как.

Естественно, у детей не получалось так же ловко и быстро. Неуклюжий трехречник кряхтел, спиной и макушкой цеплялся. Равнинник и вовсе упал, пробормотал обиженно:

— Мы так низко кланяться не приучены.

Рес вздохнул, показал, как надо подныривать, еще раз, только медленно, разделил сложное движение на простые — низко присесть, вытянуть ногу под веревку, переместить на нее вес, не поднимаясь. И детям сказал начинать не торопясь, постепенно ускоряться. Дело пошло лучше, хотя вряд ли ученики превзойдут учителя — им не хватит природной гибкости.

Когда Рес объяснял, что умение подныривать под веревку пригодится, чтобы уворачиваться от меча или кулака, донесся звон — что-то рзбилось. Потом раздался резкий крик Кадьора:

— Остановите поберажницу, остановите ее!!!

А потом, почти сразу, крик Леск в соседнем дворике:

— Рес!!!

Он перемахнул забор, проломился сквозь кусты, оцарапав нос. Выхватил тесак — Леск стояла на противоположной стороне дворика к забору спиной, пригнувшись и с кривоватым шестом в руках, а перед ней — двое мужиков в кольчугах наставили острия двуручных мечей. Без шлемов — ошибка, Рес подскочил и оглушил одного плоскостью тесака по голове. А будь противник в шлеме — всадил бы нож в спину, навалившись, крупноячеистая кольчуга не защитила бы. Второй кольчужник с разворота рубанул сверху — Рес легко увернулся и выбил меч хитрым ударом в основание лезвия, возле гарды. Обезоруженный противник отпрянул, да не туда — Леск оглушила его шестом, тоже по голове.

Из-за угла послышался топот, голос Кадьора:

— Только живой ее, живой!

Побережники выбежали через калитку на улицу, бросились на север, к лесу, чтобы выбраться из промежутка. У Леск на спине болтался ее мешок со свитками — с собой брала в книгохранилище, боялась в спальне оставлять, — а в руках она держала объемистый сверток. Рес его перехватил — тяжеленький, камень там, что ли.

Пересекли чей-то двор, сад, засеянное поле, побежали лесом. Перешли на шаг — погони не слышно, а силы понадобятся. Леск, на ходу порывшись в своем мешке, вытащила оттуда свиток и торопливо прочитала с него заклинание — объяснила, что оно должно скрыть беглецов от волшебных зеркал.

А вот и граница промежутка, выглядит, как очень густой лесной сумрак. Рес боялся погони с собаками и еще — что их встретят в обычном мире. Это же так просто, раз все выходят из промежутка в одно и то же место. Хуже всего, если колдун нападет исподтишка. Однако, когда мир вокруг изменился, никто не встретил беглецов. Наверное, не могли колдуны предположить, что кто-то может добровольно сбежать из их промежутка, привыкли, что наоборот — выгонять надо.

Леск вынула из поясной сумки мешочек с пряной травой, рассеяла ее — правильно, в промежутке собаки были. Потом беглецы, шагая по выступающим из земли корням, чтобы не оставлять следов, укрылись в подлеске и стали ждать погони. Будь больше времени — бежали бы к Колдунье, чтобы захватить там лодку и уйти прямной тропой, но преследователи верхом догонят. Вся надежда оставалась — вернуться в промежуток, как погоня мимо проскочит. Если, конечно, Кадьор не догадался еще, что Леск тоже умеет колдовать.

— Так что случилось? — спросил Рес.

— Не знаю. Я переписывала, даже в зеркало не смотрела. А тут слышу, Кадьор говорит тихо, зло так: «Живой ее берите, можно ранить, но не тяжело, тогда легче будет управиться с мужем. Первым я войду, потом врываетесь вы». Я зеркало схватила, окно выбила, выскочила. Кадьор сразу за мной ворвался в хранилище, но в окно не пролез. Я за угол успела, когда он закричал: «Остановите побережницу».

— Я слышал.

— И тут эти двое выскочили, непонятно откуда. Я и тебя позвала сразу.

— Успела. А тут что, зеркало?

— Да. Оно неухватистое, я и завернула в занавеску.

А Рес успел расстроиться, что больше ничего не увидит в зеркале. Впрочем, сначала надо убежать от погони. Опять.

— И чего они на тебя накинулись? — досадовал Рес.

— Я не знаю. Скорее всего, мы совершили какое-то кощунство… еще я по своей воле рылась в свитках, а не только составляла перепись. Но ничего такого не видела!

— Или на нас донесли — просто так, лишь бы подлость сделать… Или заметили, что с зеркалом возишься?

— Сегодня я в него не смотрела.

— А, не важно, удрать бы. Давай, в зеркале глянем, что там делается?

Рес развенул занавеску — зеркало оказалось похожим на горбушку округлым камнем с плоским отполированным срезом. Леск натравила его на «погоню за мной» — сразу увидели, что по городку к лесу движется отряд верховых кольчужников. Леск насчитала двадцать одного. И Кадьор среди них был, мрачный и злой. А собак не взяли — зря Леск пряную траву потратила.

Она спрятала зеркало, Рес приготовил тесак. Жаль, меч и лук в спальне остались. Надо было хоть у оглушенных кольчужников забрать оружие. Леск забормотала заклинание.

А вот и погоня — воздух над тропой дрогнул, возникли кольчужники на лошадях. Немедленно поскакали тропой к Колдунье — все же думали, что беглецам больше некуда идти, не догадались, что Леск сама может открыть путь в промежуток.

Она и открыла, и беглецы окольным путем поспешили к городку. На ходу натерли лица и руки соком дикого ореха — еще с Трехречье запас остался — и закапали в глаза настой красавки. Надеялись, опять сойдут за южан или хотя бы полукровок. Жаль, тонкокостость не скроешь.

Вроде удалось сменить личину — несколько встреченных горожан особого внимания не обратили. Так и вышли беглецы на дорогу, которая вела к морю. Грунтовая, утоптанная и совсем пустая, петляет между полей и перелесков. Все время прислушивались, не донесется ли сзади стук копыт. Да, пожалуй, и шум спереди мог значить опасность — у колдунов есть способы очень быстрой связи, так что могли сообщить по всему промежутку, что ловят побережников.

Стук копыт донесся сзади. Но к нему примешивалось тарахтенье колес, да и лошадей было не больше трех. Очень не похоже на погоню, так что Рес и Леск не стали прятаться.

Из-за поворота показалась легкая повозка, запряженная парой сытых гнедых. Рес поднял руку, и повозка остановилась рядом.

— Подвезти?! — спросил возница, весело улыбающийся лесовик. — Садитесь!

Ему поговорить хотелось.

Беглецы назвались южанскими именами — Хадик и Фрира, Рес соврал, что колдуны направили его к приморскому селению, чтобы чинить причал — слышал в кабаке краем уха, что давно пора.

— Наконец-то! — кивнул возница, его звали Ксаи. — Там все плотники на верфи заняты, а причал того гляди развалится.

Остаток пути говорил в основном Ксаи. Он возил рыбу в город — колдуны любят свежую морскую, потому выделили Ксаи легкую быструю повозку и хороших лошадей. Сам он здесь родился, всю жизнь прожил в промежутке. Больше того, чувствовалось, что боится его покидать. Но уверенно заявлял, что нужен советникам и служителям, может не трястись перед равноденствиями.

— Я даже случайно не могу уйти из промежутка, — веселился Ксаи. — Потому что только по этой дороге гоняю, оно даже вернее, чем просто в городе жить. Когда-то ведь выйти из города придется, и можно случайно не туда свернуть, потому что не знаешь, что вокруг, где границы промежутка. Случалось такое, а колдуны не всякому позволят вернуться.

— И часто такое… случается? — спросила зачем-то Леск.

— С горожанами редко, — охотно отвечал Ксаи. — Чаще всего — с рыбаками. Зазевается рыбак, глядь — уже на Колдунье, а не в море. Но рыбкаков колдуны возвращают почти всегда, рыба нужна. А вот моряки — тем приходится осторожничать особо. Рыбацкую лодку можно сушей дотянуть до перехода, а корабль — только окольными путями, через другие промежутки. Морякам такое не прощают, не пускают сюда больше. А то, еще бывает, что мачты сломаются — ветер в промежутке и на Колдунье разный может быть.

Рес удивился, что здесь и корабли есть. Очень хотелось спросить, зачем они, однако вдруг и так все знают? Конечно, если Ксаи заподозрит что-то, можно пустить в ход тесак, но очень не хотелось отвечать злом на добро.

Впрочем, возница сам выболтал:

— Ага, есть у нас и корабли на море — вглубь ходят, в другие промежутки. Ананасы привозят, апельсины — вы, небось, такого и не пробовали у себя в Плавильне.

Почему он решил, что Хадик и Фрира из селения Плавильня, трудно сказать.

Рес, изобразив страх — легко получилось, — спросил, далеко ли от берега граница промежутка. Ксаи не знал — а зачем ему, он же не собирается плавать в море.

Въехали на холм — и море открылось. Безбрежная синева притянула взгляд и не отпускала, Рес даже болтовню Ксаи почти не слышал — пил глазами простор. Рассудком отметил крохотную, отгороженную молом бухту с причалом и десятком малых судов, два двухмачтовика, стоявших на якорях в открытом море. Настолько засмотрелся, что и не заметил, как въехали в селение. А вот оно морю не соответствовало — сбившиеся в тесную кучку мазанки, воняет тухлыми рыбьими потрохами и нужником, люди смотрят угрюмо, с завистью.

Ксаи высадил беглецов на окраине, подробно объяснил, как пройти к здешнему советнику. Рес расспросил, где тут причал — в том смысле, что сначала надо бы оценить, сколько предстоит работы, а потом уж с советником говорить. Ксаи удивился, но все равно объяснил.

Хоть и спешили беглецы, селение обошли по краю — оттуда какой-то шум доносился, пьяные крики. То ли праздник, то ли большая драка.

Причал действительно требовал починки. Молил о ней, грозил, что развалится. А суденышки возле него разные, есть парочка хороших. Беглецы неторопливо, изображая беззаботное спокойствие, направились к «гонцу» — небольшой кораблик, но океанский, явно построенный где-то на Закатных островах. Паруса косые треугольные, снасти сложные, на блоках, благодаря чему управлять можно и в одиночку, само судно размером не больше одномачтовика, но, кроме главной мачты, есть еще малая на корме, под дополнительный парус — это делает суденышко очень вертким. И никого на борту не было — видно, что белеет прямо посреди бушприта пятно помета чайки, даже самый нечистоплотный моряк такого не стерпел бы долго. Все суда у причала были пришвартованы веревками, а этот — еще и железной цепью. Рес, оглянувшись, не смотрит ли кто, с одного удара разрубил ее тесаком.

Повезло с ветром — от берега дул, попутный. Рес и Леск оттолкнулись шестами и подняли паруса. Никто не всполошился, что «гонца» угоняют. Парень, ладивший снасти на большом рыбацком боте, глянул удивленно и тут же отвернулся.

Их не задержали. Пожалуй, могли не выпустить бухты, да и в море достать колдовством. А еще те два больших судна могли перехватить. Но — никто не думал мешать, видимо, местные представить себе не могли, что кто-то решится вот так, запросто угнать корабль. Запредельное это для них. Еще бы, если молчаливость считается преступлением.

Название корабля на парусе было выведено незнакомым Ресу письмом. Леск, объяснила:

— Здесь написано: «Фупа». Это женское имя.

Имя красивым не показалось, вообще не подходило «гонцу».

— И что оно означает?

— В переводе с древнего языка южан «Фупа» — «Плодовитая».

— Да уж… Может, еще переименуем. А куда сейчас? Просто по ветру?

Леск лишь неуверенно пожала плечами.

«Фупа» под свежим ветром шла хорошо, чуть покачиваясь. А небокрай… приближался. Да, как-то ближе становилась граница воды и неба, мало того, если с суши она выглядела четкой, как и должно быть, то сейчас было видно, что плавно переходит небесная синева в морскую. Так облака кажутся резко очерченными издали, но не вблизи.

Кораблик уверенно подходил к размытому небокраю. Рес все пытался разглядеть черту, где заканчивается море, но не получалось: чуть поднимешь взгляд — синева, чуть опустишь — вода. Будто черта от взгляда убегает. Наваждение… Оглянулся, увидел привычно четкий берег, обыкновенные волны — и как-то полегчало. Снова посмотрел на границу — и накатило замешательство, словно в родном, с раннего детства в подробностях знакомом городе заблудился. Забормотал чего-то, что сам не понял. Леск поняла и ответила:

— Промежуток — не мир, это отпечаток другого мира. Или отражение. Но промежутки не могут быть… такими же совершенными.

Рес взял себя в руки, успокоился. Решил:

— Надо убрать паруса — тот… Ксаи говорил, что мачты могут поломаться, если ветер резко изменится. Хоть у нас и «гонец», а все равно…

Убрали. Кораблик понесло ветром в нужную сторону — к границе промежутка, — но слишком медленно. А на одном из двухмачтовиков паруса поднимали — все же заметили, что «Фупа» уходит из промежутка. Здесь-то догнать не успевают — Рес и Леск снова поднимут парус, если что. Но преследователи могут теперь и сами пройти границу, гнаться и по Колдунье, чтобы не отпускать преступников.

— Давай посмотрим в зеркале, что на том корабле, — предложил Рес. — Или не, лучше — на Кадьора глянем!

Но у Леск возникла мысль еще лучше — скрыла заклинанием «Фупу», чтобы и на нее нельзя было натравливать волшебные зеркала.

Как бы то ни было, «Фупа» вышла из промежутка раньше, чем двухмачтовик повернул в ее сторону. Мир резко, ошеломляюще изменился. Хотя и небо тоже синее, хотя и вода вокруг — но все другое. Да, это была река Колдунья — вон те самые сараи, к которым не так давно Ог привел прямой тропой. И кольчужники стояли на берегу с разинутыми ртами. И Кадьор с ними — первым очухался и принялся командовать, размахивая руками. Кольчужники тут же сноровисто погрузились в две большие дощатые лодки. Тем временем Леск торопливо читала заклинание прямной тропы, а Рес успел поставить парус — поймал вечерний ветерок. Слабый, под таким не разгонишься, а кольчужники на лодках быстро приближались. Да еще и западный — то есть, пришлось идти вверх, против течения. Надо бы вниз…

Берега рваниулись назад — сработало заклинание Леск.

А преследователи не отставали. Но и не приближались, так и шли их две большие лодки рядом. То ли Кадьор успел и сам заклинание прочитать, то ли колдовства Леск на три судна хватило. Кольчужники едва шевелили веслами, а Ресу приходилось внимательно следить за парусом — он все время чуть полоскал, ведь прямая тропа виляет вместе с рекой, а ветер дует ровно. Потому нужно было все время подруливать. Да еще и назад коситься, прислушиваться — гонится ведь не кто попало, а настоящий колдун, это пострашнее целого отряда егерей.

Один из кольчужников потянул из колчана стрелу, однако донесся приказ Кадьора:

— Не стреляй!

— А что делать? — растеряно спросили с другой лодки.

— Ждать!

— Чего? Пока он уйдет в промежуток? А в какой? Вдруг — в морской или к звездовикам?

— Морской вниз по течению, а к звездовикам их Илеас не пустит. — И Кадьор закричал, явно обращаясь к Ресу: — Эй, побережник! Почему ты не сказал сразу, что колдун?! Ты пришел, чтобы украсть зеркало?! И надеешься сбежать?!

— С чего ты взял, что я колдун?! — крикнул в ответ Рес.

Кадьор засмеялся:

— Вы, побережники, глупы! Вы умеете колдовать, но не колдуете, даже чтобы защитить себя!

— Да?! А что же я делаю сейчас?!

— Сейчас ты совершаешь глупость! Если бы ты просто пришел ко мне и признался, что умеешь колдовать, то уже был бы богатым! Ты был бы моим первым помощником!

Вранье Кадьора не скрывал даже крик. Любопытно, он надеется убедить Реса? Или не настолько глуп? А зачем тогда разговор затеял — время потянуть?

— Не обижайся, — начал Рес таким голосом, что кто угодно обиделся бы, — но быть твоим помощником честь небольшая!

— Ты не представляешь, кто я такой! — возмутился Кадьор.

— Представляю, — с холодком внутри возражал Рес, страшно злить колдуна. — Ты собирался отправить в разведку детей.

— Сворачивай! — неожиданно выкрикнула Леск.

Рес послушался — и «Фупа» резко замедлилась, сошла с тропы. Лодки преследователей… просто исчезли. Нигде не видно, как ни вглядывайся.

— Спускаем парус! — продолжала распоряжаться Леск. Пока возились со снастями, объяснила: — Здесь вход в промежуток. Они подумают, что мы туда ушли, а мы — вниз по реке.

— Ветер неподходящий — встречный! Вилять придется…

— Хватит и течения…

Однако зачем-то потребовалось развернуть судно по течению носом. И маленький задний парус оставили — чтобы быстро сойти с тропы, если понадобится.

Леск быстро прочитала заклинание — «Фупа» опять ринулась. Теперь уже не надо было все время подруливать, течение виляет вместе с рекой, как-никак. А Леск взялась за волшебное зеркало. В конце скороговорки лучников произнесла: «Илеас», — она тоже расслышала разговор Кадьора с кольчужникам, в который раз уже тонкий слух помогает побережникам. Но в зеркале ничего не появилось.

— Не работает, — разочаровался Рес.

— Нет, этот Илеас скрыт заклинанием, как императорский дворец. Как и мы сейчас.

Она натравила зеркало на «ниже Илеаса» — сработало, увидели реку сверху. Леск попыталась увеличить высоту, с какой смотрела — снова все расплылось.

— Да ну его, того Илеаса, мы ж от него плывем! — сообразил Рес. — У нас на пути нет ничего?!

Леск быстро просмотрела Колдунью вниз от «Фупы» — и дважды изображение расплывалось. Есть там что-то скрытое, не исключено — засада. Тогда Леск спросила у зеркала «вход в морской промежуток» — показало, и отмель там была приметная. Рес сразу принялся высматривать — не пропустить бы с разгону.

Тем временем, Леск попыталась натравить зеркало на Кадьора — опять ничего, колдун тоже прикрылся волшебством, чтобы не подсматривали.

А нужную отмель все же проскочили шагов на тысячу. Рес поздно ее увидел, хорошо, Леск почуяла вход в промежуток. Что делать — развернули «Фупу» малым парусом, подняли главный.

— А ты уверена, что нам туда надо? — сомневался Рес. — В тот промежуток? Если местные здесь засаду не оставили, тогда, наверное, не самый лучший промежуток. Может быть, как раз с чудовищами. Или неглубокий промежуток, вроде того же Первого Порога.

— Нет, здесь глубокий. Чувствуется… завершенность.

— Тогда — с чудовищами.

— Так что же делать? Либо в этот промежуток, либо в засады. Мы можем рискнуть — уйдем в промежуток и сразу вернемся. Хотя бы узнаем, почему в туда нельзя.

— Если успеем, если чудовища сразу нас не сожрут. Давай воды наберем, а то кто его знает, что там и сколько мы там будем, а тут два бочонка из трех пустые.

— Когда ты успел проверить?

— Да постучал.

— А еда?..

— Есть что-то в трюме — мешки, рыба сушеная. На «гонцах» всегда держат неприкосновенный запас.

Ведро нашлось только одно, так что бочонки наполнял Рес, а Леск тем временем все возилась с зеркалом. Раз за разом шептала скороговорку лучшиков, в конце произносила: «Лодки у перехода», — на разных языках. Где-то после пятого раза воскликнула:

— Есть!

В сгущающихся сумерках было заметно, что из зеркала льется свет. Рес заглянул: снова как будто окно в полу, видна бугристая поверхность, покрытая чем-то вроде бурой чешуи, из нее беспорядочно торчат толстые белые иглы, иногда выстраиваются рядами, в которых между иглами растянуты полупрозрачные пленки — на рыбьи плавники похоже. И прямо на «чешуе», отогнув по три иглы, стоят лодки с преследователями. Кольчужники упираются веслами в «чешую», чтобы лодки не опрокинулись, вертят головами — не испуганно, скорее — с любопытством. Или высматривают что-то.

Рес пораженно покачал головой:

— Это в промежутке?

— Не знаю… наверное в том, возле которого мы свернули с тропы.

— А где колдун?

— Не знаю. Наверное, отошел. Ага, вот он!

Да, Кадьор появился — рассматривал что-то под ногами. Рес аж в затылке зачесал:

— Он же скрыт заклинанием, вроде.

— Понимаешь, когда произносят скрывающее заклинание, оно действует на то, на что обратит его колдун. Можно скрыть целый город, и любой горожанин будет скрыт, даже если уйдет из города. Кадьор был скрыт, кольчужники тоже, а лодка — нет, рядом с ней не читали скрывающих заклинаний. Я натравила зеркало на лодку.

— Так тогда можно было и на кольчуги натравить.

— Кольчуги тоже были скрыты. Можно скрыть все, что вокруг тебя на тысячи шагов, только придется читать заклинания долго. — И вдруг сказала ровным голосом: — Фоликс.

Рес обернулся, присмотрелся — далеко, тысячи за полторы шагов, в кустах извивалось что-то стремительное, серебристое. Как будто змея в траве. Замер фоликс, повернул голову. И нырнул в реку, понесся, извиваясь, к «Фупе». Рес не знал, за что хвататься, как спастись. Леск выкрикивала заклинания — сейчас только на колдовство надежда… Но чудовище приближалось слишком быстро, не успеет Леск. Рес выхватил нож и взял за лезвие, готовясь метнуть — может быть, сумеет поразить тварь в глаз. Унять бы только дрожь в руках.

Внезапно фоликс развернулся и поплыл в другую сторону. Не совсем от «Фупы», скорее — от чего-то, что выше по реке и ближе к правому берегу. Рес едва не уронил нож от облегчения, хотел Леск обнять, но она удивилась:

— Это не я! — и оглянулась вокруг.

— Может, сам уплыл? — предположил Рес, тоже оглядываясь. Проследил, от чего удирает фоликс — и разглядел узкую длинную лодку, а в ней семь кольчужников. Опять глаза отвели колдовством. Недалеко лодка, в трехстах шагах по носу, и четко видны луки, яркое оперение стрел. Почему-то кольчужники гребут неторопливо. И не стреляют, хотя ветер с их стороны… не потому ли, что сидящий впереди читает заклинание и рисует рукой в воздухе знаки?

— Это он отпугнул фоликса, — объяснила Леск.

— И до сих пор отпугивает?

— Да. Ой, мы почти… — и принялась спешно читать заклинание — то самое, что в промежуток переносит, Рес уже разбирался.

Колдун, похоже, увидел, что делает Леск, крикнул что-то, и остальные шестеро кольчужников налегли на весла, их лодка ринулась к «Фупе». Рес уже готовился метнуть нож в колдуна, когда мир резко изменился: свет стал неверным, рассеянным, синее небо побледнело, вода вздыбилась волнами, а свежий ветер очень неудачно ударил в плоскость паруса, от чего «Фупу» резко качнуло. Хорошо, что Рес был готов — выхватил тесак и перерубил шкот, а так бы перевернулись. И хорошо, что Леск тоже была готова — успела пригнуться, пропуская над собой гик.

Рес с помощью малого кормового паруса быстро повернул «Фупу» носом на волну, Леск привязала новый шкот. У преследователей дела были куда хуже: их лодка не годилась для высокой волны. Двое кольчужников барахтали веслами, пытаясь хоть что-то сделать, и не получалось у них, не выравнивали лодку по волне. Четверо других вычерпывали воду сапогами, колдун торопливо читал заклинание.

Лодка с кольчужниками исчезла, донесся хлопок.

Глава 8

Первым делом беглецы выровняли суденышко, потом осмотрелись. Вода — со всех сторон. Небо бледное, с едва заметными пятнами и разводами, а солнца нет, как будто все небо светится, потому и свет рассеянный, без тени. Вода, по запаху, пресная, зря бочонки из Колдуньи наполняли.

— Морской промежуток, — усмехнулся Рес.

— Повезло нам, — кивнула Леск. — А что дальше будем делать?

— Что делать… Они за нами не погонятся?

— Думаешь, могут?

— Могут, но не видел в их бухте судов быстроходнее «гонца». Я бы на их месте не рисковал гнаться. Так, главное хотел спросить: мы можем где угодно выйти из промежутка, так? И где мы окажемся, снова на Колдунье?

— Нет. В совсем другом месте окажемся, как будто… как будто мы в нашем мире прошли. Если здесь проплывем на запад полперехода выйдем из промежутка, то окажемся на полперехода западнее от входа в промежуток.

— Точно? Хотя, чего им бояться тогда, что мы в промежуток уйдем, если могут нас на выходе поджидать, еще и в самом промежутке ловить.

— Это точно, я это чувствую. Я не могу объяснить, но мы, колдуны, чувствуем себя в центре мира, как будто весь мир вокруг нас вращается. Это мало что дает, но в Первом Пороге я чувствовала, что, куда бы не шла, остаюсь на одном месте, а здесь — перемещаюсь.

— А говорила, что не можешь объяснить. Так нам теперь нельзя выходить из промежутка, на суше окажемся. Придется так и плыть на запад, пока нельзя будет в море из промежутка выйти. И ветер неподходящий.

— Да… Но в какой стороне запад?!

— Там, вроде, как я запомнил. Мы, перед тем, как в промежуток уйти, вроде как на восток-северо-восток шли, и я запомнил по небу, вон то пятно по носу было… только поднялось оно.

Леск присмотрелась к пятну и, пробормотав что-то про широту-долготу, спустилась в каюту. Рес тоже — никогда еще там не был. Леск сразу открыла шкиперский сундук, достала свитки морских карт, сложный прибор с кривой линейкой, похожий на прицел больших камнеметов, и что-то вроде самострела с очень сложным спуском — из зубчатых колес, а на прикладе изображено молодое со старыми глазами лицо Аситы, богини времени.

Выбравшись со всем этим из каюты, Леск обложилась картами и достала волшебное зеркало. Рес смотрел, как она колдует с зеркалом, наводит «прицел» на небесные пятна, возится с «самострелом». Рес любовался ее сосредоточенным лицом и слушал объяснения: все это нужно было, чтобы отмечать на карте положение корабля и прокладывать путь. Леск говорила: «Мерять широту-долготу». С широтой проще — с помощью «прицела» померять угол между направлениями на Северную Звезду и небокраем, это и будет широта. А для долготы нужно время отмерять — «самострелом», который назывался «лук Аситы». Если его взвести, то спускаться он будет медленно, Леск объяснила:

— Видишь метки? Каждая из них — тысяча вдохов Аситы. А этот диск оборачивается за один вдох Аситы, метки на нем — шаги Аситы. Как раз пятдесят шагов. Если лук работает, если его вовремя взводить, то узнать долготу легко — чем дальше на запад, тем позже наступает полдень.

Ну а с помощью волшебного зеркала Леск установила, какое из пятен на здешнем небе соответствует Северной Звезде, какое — солнцу. Здешние сутки могли отличаться по длительности от обычных земных, однако Леск, понаблюдав за небесными пятнами, убедилась, что все в порядке — время пересчитывать не надо.

Здесь, похоже, был вечный день, однако в обычном мире на Колдунье уже совсем стемнело, так что Леск легла спать. Рес остался на руле, воспользовавшись красным порошком из поясной сумки Леск, чтобы взбодриться — хотел увести «Фупу» подальше, вдруг Кадьор с дружками все же рискнет погнаться. Может и догнать — вдруг колдуны умеют выслеживать корабли в море, кто их знает, — потому нельзя обоим беглецам спать одновременно. Смотрел Рес вокруг и удивлялся — еще утром он был в совсем другом промежутке, учил детей сражаться, и вот теперь оказался посреди бескрайнего, возможно — бесконечного пресного моря. Дождался, пока жена проснется и сменит его на руле, и сам завалился.

Проснувшись, сменил Леск, а она пошла готовить завтрак, заодно по-быстрому осмотрела судно. Вскоре принесла горячие хлебцы из сухарей, солонину и бодрящий травяной отвар. Докладывала:

— Есть припасы — соленое мясо, сушеная рыба, мука, хлебцы, крупа, зерно.

— Зерно это хорошо — оно, проросшее, спасает от цинги.

— Нам двоим хватит на месяц, не меньше, — продолжала Леск. — Даже при плохом ветре до моря хватит, лишь бы не штиль. Похоже, на «Фупе» когда-то занимались морской охотой — есть три мощных самострела, разобранный лук, разделочные ножи, есть запас соли и золы для шкур. Несколько тюленьих шкур нашлось. Все содержалось в порядке, но давно не использовалось, то есть в последнее время на «Фупе» занимались не охотой, а… другим. Пожалуй, делами темными и тайными — я нашла обрывок свитка, написанного тайными знаками. И еще есть стальная шкатулка с замком. А украшений на ней нет.

— Закрытая?

— Да, но лучше и не пытаться ее взломать — может взорваться или выпустить ядовитый пар. Или сожжет кислотой то, что внутри. Есть рыболовные снасти, одежда, инструменты, запасные паруса. Есть оружие — меч, топоры, тесаки, боевые крюки. Много всего.

— Да мы богачи!

— Если считать в серебре, то богаче, чем вчера. Но все — краденное.

Ресу стало спокойнее — с таким снаряжением можно пару лет просидеть на каких-нибудь безлюдных берегах, да в той же Драконьей Пустоши. А там, глядишь, подзабудут про нарушителей древнего договора, можно будет вернуться к людям. А то обидно — только нашли, где приткнуться, даже неплохо устроились. И — снова беглецы, плохим местом оказались Первые Пороги.

Уступив руль Леск, Рес тоже осмотрелся. Сначала взялся за меч — не такой он был, как оставленный в Первых Порогах, шире, короче, сильнее искривлен. Однако сталь неплохая — не литая, конечно, но все же приличная, — по весу и развесовке меч Реса устраивал, дужка с гардой тоже достаточно широкие, что позволяет увереннее действовать острием в поединках, рубить на дальнем расстоянии, не опасаясь за пальцы. Современное оружие, у кольчужников постарее было. И не только меч, самострелы со всего год, как изобретенными блочными воротами, с обоймами для стрел в прикладах — еще одно новшество. Лук сложный, плоский, тетива хранится в отдельной деревянной коробочке, а чтобы не отсырела, подложен мешочек гашеной извести — до этой хитрости тоже не так уж давно додумались. Тесаки обычные, такие делают уже много лет, однако эти — новенькие. И с клеймами большой кузницы, что Высоких Парусах. В общем, понятно, что «Фупа» приплыла в Первые Пороги из человеческих стран недавно. Не исключено, что ее угнали.

Бледное небо, свет без теней, вечный день без солнца были слишком непривычными, раздражали, мешали сосредоточиться, постоянно хотелось закрыть или отвести глаза. Леск заставила себя смотреть долго и пристально, пока не привыкла, Рес тоже попробовал — не помогло, только хуже стало. Чтобы отвлечься забросил в воду снасть-перемет с кусочком сушеной рыбы, и почти сразу клюнула огромная, в локоть длиной сельдь. Потом — еще одна, не меньше первой. Леск почистила, поджарила. На вкус — обычная селедка, наелись до отвала. Рыба — хорошая новость, раз она здесь водится, то можно плавать долго. И, пожалуй, стоит уйти как можно дальше — чтобы вернуться в обычный мир в таких местах, где никто не ждет встретить нарушителей древнего договора. Потому что слишком далеко от Драконьей Пустоши.

Когда наелись свежей рыбы, настроение улучшилось, и Рес предложил переименовать кораблик. Задумались. Не то, чтобы ничего подходящего не могли выбрать, наоборот, слишком много имен приходило в головы, и все подходящие. В конце концов, Леск сослалась на какое-то древнее суеверие и предложила переименовывать, но не слишком — назвали кораблик «Эйка», как богиню плодородия у людей побережья. И многих побережниц так зовут, от богини пошло.

Проснувшись на следующие сутки, Рес снова забросил снасть, поймал несколько тупоносых рыб с яркой, радужно переливающейся даже в здешнем рассеянном свете чешуей и нежным, сочным мясом. Когда доели, Леск попыталась измерять широту и долготу, но не смогла прицелиться на северную точку — «Эйку» слишком болтало. Ветер явно усиливался, волны тоже.

Леск начала колдовать с волшебным зеркалом. Рассказывала:

— Здесь никакое волшебство не действует, только зеркало слушается. Я все перепробовала.

— А заклинание прямой тропы?

— Мы и так на тропе. Можем только сойти с нее.

— Да? Но и в других местах тоже не всякое волшебство действует.

— Дело в том, что волшебство зеркал это волшебство разума. Волшебные слова, знаки, зеркала, чистый разум. А здесь мне подчиняется только зеркало.

— Может, потому, что оно не только здесь? Оно же как-то показывает другие места, значит, оно не только здесь, но и там тоже. И во всех остальных местах тоже.

Леск нахмурилась, задумалась. Покачала головой:

— Этим нужно заниматься отдельно и не здесь. — И вернулась к зеркалу, показывала Ресу, если в нем проявлялось что-то важное. Первым делом нашла приемных родственников Реса. Все с ними было хорошо — сбежали в Алмазное княжество, устроились в порту Старая Буря у дальней родни. Рес и сам посмотрел, порадовался за близких людей. Но и позавидовал им немного.

Леск проверила Колдунью — около входа в морской промежуток никаких засад не видно, хотя беглецы в четыре глаза осмотрели прибрежные кусты. Главное — видно сам вход, а колдуны ведь всегда пользуются скрывающими заклинаниями. Просмотрели по быстрому всю реку — нигде ничего не скрыто, значит и остальные засады убрали.

— Они наоборот себя выдают, — рассуждал Рес. — Раз что-то скрывают, значит, есть, чего скрывать. Дураки, что ли.

— Не обязательно, возможно, они пользуются скрывающим колдовством, когда это выгоднее всего. Впрочем, есть признаки, что они действительно глупые — считают других глупее себя.

Потом попробовали искать сушу здесь, в морском промежутке — Рес очень боялся врезаться в берег. Зеркало ничего не показывало.

— Вся суша скрыта колдовством? — удивился Рес.

— Скорее всего, здесь просто нет суши.

Леск повозилась еще, и зеркало показало серо-белые заснеженные торосы.

— Наверное, это лед на крайнем севере, — сказала Леск. — Или на крайнем юге. Я натравила зеркало не на сушу, а на твердь.

— Ага, стало быть, здесь тоже на самом севере холодно. Тогда и жаркие страны должны быть.

— Верно. И что?

— А то, что в нашем мире погода от солнца зависит. Где оно каждый день в зените бывает, там жарко, а где ниже всего над горизонтом поднимается, там холодно, так? А здесь никакого солнца не видно, и все равно где-то лед, а где-то, наверное, жара.

— Ты думаешь, здесь солнце на самом деле есть, просто мы его не видим?

— А можно посмотреть через зеркало, что там наверху?

Леск попробовала, но ничего не увидела — либо белесая муть, либо сплошная чернота. Попробовала найти в морском промежутке людей, и зеркало показало «Эйку», Реса и Леск, склонившихся над этим самым зеркалом. Рес даже голову задрал, высматривал, откуда это он сам на себя смотреть может. Ничего не увидел, кроме бледного неба.

Пытались заглянуть с помощью зеркала в таинственную стальную шкатулку. Открывать ее не решились, и правильно — когда Леск, повозившись, настроила зеркало так, что шкатулка выглядела полупрозрачной, стало видно, что в ней еще одна, а между шкатулками не то густое масло, не то мелкий порошок. Явно лучше не трогать его. Ну а в самом нутри — два тугих свитка. Да только прочитать их не вышло — не потому, что туго свернуты, с этим Леск бы управилась, но заполнены были сложной тайнописью.

Еще проверили на всякий случай, не водится ли в здешнем море каких-нибудь чудовищ. Не водилось.

— Слушай, ветер усиливается, — заметил Рес. — Нельзя глянуть, что там на северо-востоке? Вдруг буря идет?

Зеркало показало огромные валы, с которых ветер срывал пену. И беглецы свернули паруса, бросили плавучий якорь. Принялись задраивать и закреплять все, что можно, потом затягивали потуже.

Ветер усиливался медленно, но неуклонно. Достиг силы шторма, потом урагана, потом стал еще сильнее. Поднялись огромные, шагов двадцать в высоту, волны, похожие на горы из прозрачного хрусталя. «Эйка» то соскальзывала в ложбину между волнами — тогда на несколько мгновений наступало затишье, — то поднималась на гребень, и ветер обрушивался, как удар дубины. Плавучий якорь удерживал «Эйку» носом на волну, но все равно кораблик трясло и болтало. Скрипели сочленения, дрожали снасти. Большой корабль уже давно развалился бы, но «гонец» держался. А обычного для ураганов дождя, хотя бы туч — не было, впрочем, это хорошо.

Сначала Рес все время прислушивался к ветру, ждал, что тот начнет стихать. Потом не верил, что шторм закончится. Потом — привык, казалось, что на свете есть только ветер, волны и белесое небо, никогда не было и не будет ничего другого.

Тем не менее, буря стихла примерно на пятые сутки. Причем очень быстро, как будто это был порыв, а не ураган. Наступило полное безветрие, однако волны унялись не сразу — еще долго катились, становясь все ниже. До этого ветер, хоть натягивал снасти, помогал суденышку держаться ровно, а сейчас стало бросать и крутить гораздо сильнее. Скрипы усилились, новые появились. Рес попробовал утяжелить якорь, то выбирал, то вытравливал якорный канат. Если и помогало, то слабо. «Эйку» заливало пеной, порой обрушивались такие удары, что зубы лязгали. Леск боялась, что днище не выдержит и откроется течь, Рес успокаивал жену, хотя и сам боялся. Несчетное количество раз повторил на разные лады:

— Так весело еще никто не штилевал!

В конце концов, волны уменьшились до совершенно безопасной зыби, а потом и она исчезла, даже ряби не было. Океан превратился в зеркало, казалось, что «Эйка» зависла в бесконечном белесом пространстве.

Проверили кораблик, подтянули, что разболталось. Течь все же открылась — небольшая, с полведра в день, с такими десятки лет плавают, — но если подобные ураганы в промежутке случаются часто, то нужно отсюда убираться. Нужно, а нельзя — Леск измерила широту и долготу, наложила измерения на карту обычного мира, и получилось, что они окажутся на суше, посреди Пахотных равнин, если выйдут из промежутка.

Ветра не было долго, четверо суток. Но Рес и Леск не скучали — первым делом наловили и нажарили рыбы, а то все время урагана одной сухомяткой питались и забортной водой запивали. Потом отсыпались, занимались любовью, опять спали. Рес упражнялся с мечом и тесаками, Леск тоже присоединялась — хоть и не хватало ей силы в плече, чтобы рубануть, однако приемамов знала много. Еще училась быстро взводить и заряжать самострел.

В волшебное зеркало смотрели — проверяли, как там друзья, близкие, знакомые. Большинство побережников спаслись, только старый Сэн, проводник обоза, от которого Леск и Рес отбились, сидел в тюрьме Высокой Скалы. Особого уныния не показывал, обращались с ним хорошо. А вот Иэя Туомоса так в зеркале и не увидели — неужели советник разведки скрыт колдовством? Скорее всего, он просто был в столице, которая вся спрятана от колдовского подглядывания.

Кроме того, пытались разглядеть через зеркало другие промежутки, а еще лучше — миры. Первый Порог так и не посмотрели — конечно, колдуны его прикрыли. Удалось полюбоваться уже однажды виденным в зеркале промежутком с растениями-плавниками. Жаль, что нельзя просто сказать зеркалу, чтобы показало какой-нибудь промежуток, точнее надо распоряжаться, а Леск для этого не хватало знаний. Все же, кое-что удалось посмотреть: в одном промежутке увидели вроде как медленно кипящее море. В другом — россыпи совершенно прозрачных, как стекло, округлых глыб, и не скажешь какого они были размера, не с чем сравнивать. Может — песок это при большом увеличении. В третьем промежутке — темно, однако бегут непрерывными вереницами разноцветные огоньки по спутанным дорожкам, с высоты сложный светящийся узор получается. В четвертом — серая каменистая равнина, какую и в родном мире можно найти, но по ней текут реки из ярко-желтого дыма. В пятом — лес из огромных грибов с зеркальными шляпками. Ну и скучные промежутки попадались — то туман непроглядный, то темнота, то заснеженные сопки, то море, то пустыня.

А вот другие миры зеркало не показало. Леск полагала, что для этого посложнее колдовство надо, чем скороговорка лучников. Жаль, любопытно было бы посмотреть.

Когда Леск спала, Рес от скуки взялся читать свитки. Сочинения какого-то южанина Татая из рода горных зеркальщиков возмутили Реса, он высказал жене, когда она проснулась:

— Что за ерунда здесь написана?

— Что?

— Как будто у пауков по десять ног! Он что, никогда пауков не видел? Или в их времена пауки были десятиногие?

— Нет, вряд ли. Идол бога ткачей Манаона был создан в те времена, а на статуе бога изображен паук с восемью ногами. Вероятно, это ошибка переписчика.

— Да что вы все ошибаетесь! Ладно, с пауками может быть и ошибка, но он написал, что тяжелые предметы падают быстрее легких!

— А разве не так?

— А разве так?! Да все одинаково падает, тебе любой стрелок из тяжелого самострела или камнемета скажет! Они же расчеты делают, чтобы попасть навесом, а если цель движется — корабль там, — то и время надо знать, чтобы с опережением успеть.

— Но ведь перышко падает медленнее, чем камень.

— А птицы вообще не падают.

— Но ведь у птиц много перьев!

— Ну, знаешь, перьями хоть пятимачтовик нагрузи, он не взлетит. Тут другое совсем, воздух сопротивляется. Ветер же толкает парусники, а тут наоборот, воздух не дает быстрее падать.

— Возможно. Возможно, Татай ошибся, хотя он один из самых известных мудрецов старины.

— Ну… хорошо. Все равно у него неправильно написано, что легкие вещи медленнее падают. Сравнил бы два камня, лучше всего — круглых. А еще вот у него написано, что небо твердое, хотя уже тогда знали, что небо — бесконечная пустота.

— Это утверждали шаманы, а Татай им не верил.

— Сказкам верил. Больше похоже, что он из одной только враждебности с шаманами не соглашался, лишь бы не признавать, что они хоть в чем правы были. Не, нельзя Татаю верить.

— Он не бог, мог и ошибиться. Ты идешь по жизни без ошибок?

— Если верить сказкам и легендам, то боги тоже ошибаются.

— Вот видишь, даже они. А чтобы сказать, твердое небо или нет, нужно его потрогать. Впрочем, утверждение, что небо бесконечная пустота, правдоподобнее.

Штиль длился пять суток, потом поднялся свежий северо-восточный ветер. Рес научился измерять широту и долготу, прокладывал путь. Странное что-то прокладывалось, как будто «Эйка» шла рывками — то едва полперехода за день, то аж полтора десятка переходов. Леск говорила, что так и должно быть, она и сама чувствовала что-то такое своим колдовским чутьем.

Беглецы запаслись на Колдунье водой, а надо было дровами — запас на «Эйке» подходил к концу. Питались-то они свежей рыбой — ловилась все та же огромная сельдь и радужная тупоносая, иногда попадалась похожая на морского бородача, но на вкус другая. А рыбу надо было жарить или варить, побережники едят и сырую, но только морскую, а здесь она вся, как-никак, пресноводная. Сжигать по частям собственный кораблик не хотелось совсем, так что стали топить плиту сушеной рыбой. Сельдь сильно пахла, раздражала чуткие носы побережников, потому развешали на снастях в основном радужную.

Про волшебное зеркало не забывали. Несколько раз Леск пыталась натравить его на драконов, но ничего не получалось.

— Сбивается, — хмуро жаловалась Леск.

— Драконы тоже скрыты?

— Скрыты, но не тем заклинанием, что мы, столица империи или колдуны. Нас зеркало не показывает, а с драконами — сбивается, как будто заклинание прочитано с изъяном. Но я все правильно читаю!

Долго пыталась Леск увидеть драконов, по-всякому пробовала. Единственное, чего добилась — разглядела статую дракона в каком-то подземелье. Да и то зеркало почти сразу сбилось. Зато на фоликсов насмотрелись всласть — и по берегам Колдуньи их видели, и в самой реке, и в подземельях, и в каменистой пустыне — вероятно, тоже какой-то промежуток. Все фоликсы выглядели одинаковыми, как будто одно и то же существо всюду было. Рес едва не вздрагивал каждый раз, когда вспоминал, насколько эти змеи с ногами огромны, и видел, насколько они ловкие, стремительные.

— А про фоликсов легенд нету, — рассуждал Рес. — Разве что их с драконам перепутали… С теми, которых четвероногими называли. Или с морскими — фоликсы видишь, как ловко плавают. Хотя, фоликсов скорее с морскими змеями перепутали бы, морские драконы другое совсем.

Леск задумчиво покусала губы, покачала головой:

— В древних легендах нет упоминаний о битвах с драконами на море. Всегда воевали на суше. Хранитель Хилент предполагал, что в древности мореплавание не было развито, потому что корабли беззащитны перед летающими и огнедышащими драконами…

— Как это, нет упоминаний? — перебил Рес. — Про морских драконов вон, сколько баек, и все древние.

— Кто сказал, что древние? Знаю я ваши байки — придумываются тут же под кружечку пива. Чем кружка больше, тем легенда древнее, — фыркнула Леск.

— Про пиво, оно, может быть, и верно. А разве в свитках твоих про морских драконов не написано ничего совсем?

— Ничего, чему можно верить, — буркнула Леск. — Не бывает таких. Даже в древних свитках круга мореходов… В большом хранилище свитков есть немало дневников и воспоминаний, в которых шкиперы описывали плаванья. Про морских драконов не упоминают.

— И все же, — Рес не решался вот так сразу отбросить целую уйму не раз слышанных баек. — Мы уже знаем, что драконы не летают. Корабли они могут строить? Дома строят, так что и плот свяжут, а там и до корабля недалеко. Пара сотен лет всего. Может, они так ловко плавают, что и корабли им без надобности? Есть же байка еще времен войны с драконами, как они стаей напали на какой-то боевой корабль.

— Это выдумка. Все хранители знаний признают, что эта легенда неправдивая.

— Почему? Случаем не потому, что в ней драконы маленькие? А есть и другие байки, где небольшие они. К примеру, как морской дракон в верш попал, а потом рыбаков поубивал — есть такая.

Леск промолчала. Воспользовавшись этим, Рес небрежно заметил:

— И вообще, что значит «все хранители»? Может один ошибся, а остальные повторяют. Ты ж сама примеры приводила. Как с теми десятиногими пауками.

Леск не стала отвечать, задумалась. Потом спросила:

— Как думаешь, случайно вышло, что легенды врут?

— А это важно? — вздыхал Рес. — Даже если нарочно спутали зачем-то тысячу лет назад, сейчас все равно никто не вспомнит, зачем.

— А если есть какое-то тайное общество, которое до сих пор следит, чтобы не открылась правда? Ведь люди могут начать новую войну с драконами, если узнают. Или могут научиться подавлять человеческую волю, как драконы.

— Обездвиживать?

— Нас тогда не только обездвижили. Или ты не заметил?

— Ну… да, волю тоже.

— Представь себе, что отдадут человеческие правители за это знание?

— Слушай, а… а вдруг — уже?

— Ты говоришь про власть Императора над всеми подданными? Да, я об этом думала. Императору слишком доверяют. И слишком его уважают, в империи не услышишь даже шуток про Императора. Разве что в старых сказках.

Леск была права — народы империи невероятно законопослушны. Вернее — просто послушны, как рабочая скотина, представить себе не могут, что можно пойти наперекор власти. Если наместников и советников иногда обманывают, держат кулак за спиной, то указы, изданные лично Императором — исполняют со всей тщательностью. А не исполняют лишь отъявленные разбойники с черными душами, то есть, если идут наперекор, то до конца. Люди побережья не подчинились Императору, но они и народом империи себя не считали никогда. Граждане, однако не часть единого существа, как иногда говорят об империи дворяне. Мало того, в соседних странах люди редко позволяют себе шутить про Императора. Про своих правителей — сплошь и рядом, даже под страхом смертной казни, а Император неприкосновенен. Побережники, и те только между собой его обсуждают, иначе их могут объявить не то, что преступниками — безумцами. И Рес только сейчас понял, что одним лишь воспитанием все это не объяснишь. Волшебство, не иначе.

— Тогда, если узнать эту тайну, можно свалить Императора, а то и занять его место, — усмехнулся Рес.

— Тебе хочется славы Тимиара?

— Э… какой славы?

— Но ты же слышал сказки про Тимиара?

— Уж наслушался. В каждом доме свою рассказывают: то Тимиар сражался с демонам, то с богами, то против степняков. Начало одинаковое: влюбился в чью-то дочь, а отец ему задания давал, а потом все по-разному. И то он правителем был, то вором, то селянином.

— В самой первой сказке, от которой пошли все остальные, он был каменщиком. Влюбился в дочь торговца солью, тот согласился отдать дочь, но поставил три условия: принести таблички, лежащие в основе трона Северной империи, главную реликвию Служителей Трех Сил и светящуюся драгоценность из Города На Дне Моря. Тимиар принял условия. И выполнил их. Северная империя рухнула, распалась на сотню осколков. Служители Трех Сил бросили свои храмы и стали нищенствующими странствующими волхвами — проповедовали милосердие и чистоту душ. Город На Дне Моря сначала всплыл, потом взлетел и стал Городом В Облаках. Когда Тимиар принес купцу, что тот просил, то купец не сразу поверил. Потому что на табличках из основания трона всего лишь были описаны способы изготовления тяжелых луков, закалки стали и варки стекла, уже всем известные и усовершенствованные. Хотя в свое время благодаря этим знаниям Северная империя разрослась и стала могущественной. Впрочем, купец выгодно продал таблички правителю одного из осколков, который хотел возродить империю с собой во главе. Реликвией Служителей оказался череп основателя их храма. Впрочем, странствующие волхвы выкупили череп, чтобы сжечь в похоронном обряде. А светящаяся драгоценность оказалась просто крупным изумрудом, подсвеченным особой маленькой лампой. Впрочем, за изумруд хорошо заплатили ювелиры.

— Но хотя бы дочь купец отдал?

Леск не ответила, продолжила рассказывать:

— В одном древнем свитке сказано, что заданий было не три, а семь. После того, как Тимиар принес купцу светящуюся драгоценность, тот начал требовать оружие высших демонов. А потом — богов. И Тимиар приносил.

— И как же он управился с демонами?

— Стравливал их между собой.

— Ага. А с богами? Тоже стравливал?

— А вот это любопытно. В незапамятные времена бог Имир поверг темного бога Гасса волшебным дротиком. Тимиар украл в храме Имира наконечник дротика, наделал из него наконечников для стрел, потом подстерегал богов в их храмах и убивал в спину.

— Каких богов?!

— В том свитке указано, что есть разные рассказы. По одним погибли бог честности, бог изобилия, богиня чистоты и здоровья. По другим — те части мироздания, которыми управляли погибшие боги, тоже исчезли, даже не осталось названий.

— Ага… вот бы какого-то злого бога убить! Бога войны, там — ну ее.

Леск удивленно нахмурилась:

— Ты же боец.

— Я боец миролюбивый, не заметила? Меня вовсе не радует, что война скоро.

— И тебе жаль, что не можешь ее остановить, — кивнула Леск. — Значит, ты хочешь стать вторым Тимиаром.

— А ты, разве, не хочешь?

— Не хочу чернить свою душу. Представь, что будет, если власть Императора действительно волшебная, и он ее лишится?

— Войны не будет. Может смута выйти, а может просто погрызутся между собой дворяне, да и успокоятся. Неплохо было бы лишить Императора власти не совсем, а так, чуть ослабить натяг узды, чтобы не до войны ему стало.

— Может, тебе имя сменить? На Тимиар?

— Но я же согласен, что осторожно надо! А, кстати, то оружие богов, что Тиамар купцу принес, оно где сейчас?

— После смерти богов стало обычным оружием. Утратило силу.

Ресу захотелось посмотреть, что там происходит в Оружейных Дворах — вдруг станет понятно, с кем империя собралась воевать или зачем имперской армии осадные башни, которые там же в Дворах Рес же и строил. Леск натравила зеркало — поначалу ничего особенного не разглядели. Ковалось много наконечников для стрел и снарядов для тяжелых самострелов, латы с кольчугами делались, лошадиные в том числе — доспехов в имперской армии всегда не хватало — ладились самострелы и камнеметы. Но в одном кузнечном цехе, спрятанном за высоким забором, прилаживали самострельные приклады с какими-то сложными устройствами к длинным тонким трубкам. Там же, как оказалось, и сами трубки отливают, ровняют, закаливают по-особому — в смеси воды и масла. А трубки с прикладами — Леск назвала их трубными самострелами — заворачивали в промасленное полотно, укладывали в длинные железные сундуки с замками и везли куда-то на восток. Поискали еще, нашли — леса Трехречья, судя по высоким деревьям, длинная поляна, может быть — вырубка, в одном конце стоят служивые из горных лучников, а перед ними — трубные самострелы на особых рогулях. Служивые закладывали в трубки со стороны приклада серую колбаску со свинцово блестящим наконечником — округлым, как у беличьей стрелы — запирали хитроумным устройством. Упирались прикладами в плечи, целились. Из переднего, незакрытого конца трубки вырывалось пламя и дымок, после чего служивые отпирали трубку и закладывали новую колбаску.

— Стреляют, — предположил Рес. — А куда?

Леск поводила рукой над зеркалом. А вот и мишени — подвешенные к толстой ветке колоды. Судя по тому, как они дергались, раскачивались и закручивались, удары колодам доставались мощные. Леск приблизила одну из колод — видно множество дырок, трудно сказать, насколько глубоко в дерево входили беличьи наконечники. Однако при попаданиях вскользь отлетали очень крупные щепки.

Рес даже сглотнул:

— Сколько от стрелков до колод этих?

Леск подняла «окно в полу», прикинула:

— Шагов двести-триста.

— Ничего себе. От этих их трубных самострелов никакие латы, никакая кольчуга не защитит.

— Хорошая броня защитит.

— Разве что хорошая. И чем же это они стреляют, что в тех колбасках?

— Сам снарядик свинцовый, кажется, а что в колбаске… Может быть — огненный порошок? Однажды в Лиловых Камнях взорвался приготовленный для празднества кувшин с огненным порошком, и крышку подбросило очень высоко. А здесь взрыв… направили.

— Настоящий огненный порошок дыма побольше дает. Здесь что-то похожее, но другое все равно, я уверен. Может, поищем?

Цех, где делались колбаски-заряды, нашли в тех же Оружейных Дворах, но мало что поняли. Хлопья чего-то светло-серого замачивались в желтоватой жидкости, потом развешивались на просушку, потом их хитроумным устройством утаптывали в колбаску, сразу со свинцовым наконечником. Кроме маленьких колбасок делались и большие, и трубы для них тоже обнаружились — аж на Устричном Берегу, в закрытом сарае. Никто из них не стрелял, а Ресу хотелось посмотреть.

— Пожалуй, из такой трубки — точнее, трубы, — и фоликса убить можно, — восхищался он.

— Мы этого не знаем, — не соглашалась Леск.

— Не знаем. Вот любопытно мне, какое еще есть тайное оружие в империи? Можно как-то поискать?

Леск попробовала. И к ее собственному удивлению нашла — подводный корабль. Сначала увидели в зеркале: какой-то причал, возле него очень длинная бочка со скругленными концами, гладкой, словно вылизанной, надстройкой и складной мачтой, сейчас уложенной вдоль. Сзади у бочки был вроде как хвост — пышный пучок толстых, коротких ремней.

— Похоже на старую галеру-черепаху, — покачал головой Рес. — Только надстройка лишняя. И весел не видно, и хвост какой-то. Как он плавает, буксируют его?

— Можно поискать плывущий.

— Ага, поищи.

Леск нашла. Корабль шел в открытом море, поднимая небольшую волну, хотя мачта все также сложена, а весел не видно. Только хвост вращался, вспенивая воду.

— Этот хвост у него вместо весел, — догадался Рес. — Вроде бы не слишком быстро плывет, галеры, и те быстрее. Он что, тонет?!

Корабль действительно погружался. Не сбавляя хода. Вот уже только надстройка и мачта остались над водой, вот и мачта утонула. Осталась изогнутая трубка, и она поворачивалась.

Рес долго не знал, что сказать. Заявил:

— И все равно медленно плывет, парусник не догонит.

— Зато не зависит от ветра.

— Галера тоже. А можно глянуть, что внутри?

— Попробую.

Внутри увидели длинный вал, на нем круглые клетки, вроде беличьих, только большие. В клетках бежали не белки, а маленькие горные лошади. Мимо протискивались люди — вдоль левого борта к корме, вдоль правого к носу. Были еще тесные помещения со сложными устройствами. Освещение тусклое, зеленоватое, как от гнилушек.

— Могу себе представить, как там воняет, — поежилась Леск.

— И все же… подводный корабль! Вдруг и летающие корабли есть?

Летающих Леск не нашла.

— Тайное оружие, — задумчиво чесал затылок Рес. — И мы теперь про него знаем, потому что не скрыто оно заклинаниями. Видать, и вправду столицу какое-то совсем древнее колдовство скрывает, а нынешний император и знать не знает про колдовство, совсем не верит. И тогда выходит, что колдуны из Первого Порога знают и про трубные самострелы, и про подводные корабли. Все знают. И, небось, догадываются, с кем Император собрался воевать. Еще и донесут про тайное оружие.

— Кому?

— Врагам этим. Куда только имперская разведка смотрит?

— Может быть, они… знают?

— Может быть, они настолько не верят в колдовство, что… не верят. Ведь могли бы скрыть все тайное оружие заклинаниями. Могут они не знать про скрывающее волшебство?

— Трудно сказать.

— А эти твои свитки…

— Они тайные. Император требовал, чтобы их передали в главное имперское книгохранилище, и даже круг хранителей знаний был согласен, но внутренний круг переписчиков… мы спрятали свитки, отрицали, что они у нас есть. Имперская разведка может и не знать про скрывающее колдовство.

— А про волшебные зеркала? Это же сказка до сих пор. Колдунам и скрывать особо не надо было, что у них волшебные зеркала есть, все равно не поверил бы никто.

— Колдуны и не скрывают… особо.

Потом еще долго следили за тайным оружием. Видели, как подводные корабли не только ныряют, но и всплывают, как поднимают мачту и ходят под парусом — с попутным ветром и подгребая хвостом, пожалуй, могли и обогнать легкий парусник. Рес внимательно рассматривал устройства внутри подводных кораблей. Мало что понял. Главный вопрос: почему люди и лошади не задыхаются, когда корабль ныряет? Видели, как стреляют большие трубы, снаряды из них не просто пробивали мишень, а взрывались. Поставить такое оружие на корабли, и можно спокойно захватывать все побережья на свете, да и на суше ничто не остановит имперскую армию. Неужели Император хочет захватить весь мир? И где тогда укроется народ побережья?

— Давно хотел тебя попросить, — решился как-то Рес, — чтобы ты моих настоящих родителей нашла. Только… побаиваюсь я чего-то.

Леск поискала. Не нашла, со вздохом объяснила:

— Это значит, что они мертвы. Могу поискать могилы, но…

— Лучше не надо. Или… нет, все же найди.

Вместо могил в зеркале возникла река с ослепительно-голубой водой, густой лес вдоль берега.

— Река Самоцветная в Алмазном княжестве, — узнала Леск.

— Все сходится, — печально вздохнул Рес. — Где-то там меня и подобрали.

На следующий день Рес померил широту-долготу, наложил на карту родного мира. И не поверил тому, что получилось — метка оказалась уже в море, западнее гряды Рыбацких островов. До того все время «напротив суши» шли, точнее — Драконьей Пустоши. Положив «Эйку» в дрейф, проверил расчеты еще раз — сошлось. Леск и через волшебное зеркало смотрела — тоже выходило, что в западном океане окажутся.

— Это тут порядки такие, — предположил Рес, — если напротив суши плавать, корабль медленно идет, а напротив моря быстро. Тогда, если наугад, не меряя широту-долготу из морского промежутка выходить, скорее на суше окажешься, чем на воде. Зато теперь уж можем хоть до империи меднолицых за пару дней добраться.

— Лучше — к Западным островам. Достаточно далеко от империи и Драконьей Пустоши, возможно до них еще не дошли вести, что мы нарушили древний договор. И там есть селения наших.

— Наши-то везде есть. Однако все верно — глухомань нам самое то.

Западных островов «достигли» за полдня, даже проскочили на сотню тысяч шагов. Но возвращаться не стали — Леск не была уверена, что долгота-широта меряются точно, если выходить в родной мир близко к суше, можно прямо на сушу и угодить. Или на мель какую-нибудь, или на виду у людей из ничего появиться. Спустив паруса, посмотрели через зеркало то место в океане, где «Эйка» выйдет из промежутка — море там было, синее. На всякий случай посмотрели и вход в промежуток на Колдунье — что бы ни чуяла Леск, осторожность не повредит, вдруг все равно выйдут там же, где вошли. Засады не увидели, по реке плыли два фоликса, но Леск уже изготовила оберег, уверяла, что подействует не хуже, чем у Шелтака. На всякий случай подготовили оружие — зарядили самострелы, натянули лук, припрятали под рукой меч, тесаки и ножи.

И Леск прочитала заклинание.

Глава 9

Выход из промежутка был как удар — обрушилась синева неба и океана, ослепило, едва не обожгло солнце, опьянил запах морской воды. Рес — так даже растерялся немного, а Леск вообще испугалась, защитные заклинания принялась читать. Хотя радоваться надо, что не на Колдунье оказались.

Недолго думая, повели «Эйку» на восток, к людям. Ветер неподходящий, но спешить некуда — кто его знает, как встретят на Западных островах. Может быть, беглецы лишний день проживут потому, что не торопятся.

Ближайшими были острова Серая Птица и Лисичка.

— Маленькие островки-то, — пожал плечами Рес, глядя на карту.

— Да, но на Лисичке есть большое селение. И живут там не только люди островов, но и наши из рода режущей травы. Еще моряне из рода касаток.

Рес нахмурился, припоминая:

— Род режущей травы… среди них должны быть люди высокой дороги — это твоя дорога, нет?

— Моя! Нам повезло, что мы попали на Лисичку.

— И все-таки, будем осторожны. Через зеркало глянем?

Селение действительно было немаленькое, тысяч на пять человек. Окруженное огородами и садами, Леск объяснила, что это обычай народа островов — сады вдалеке от жилья, потому что жилье у островян — большие дома, в каждом живет по два-три десятка семей, а сад у каждой семьи свой. Даже здешние моряне и побережники частично восприняли обычай — строят по два, а то и по четыре дома с отдельными дворами, но с общими внутренними стенами.

Обсудили, что будут рассказывать соплеменникам.

— Может, скажешь, что ищешь родственников? — предложил Рес. — Что сначала мы с тобой сбежали на Закатные острова, там тебе рассказали, что кто-то из родных здесь, ты и направилась.

— А ты?

— Из моей дороги все равно вряд ли кто есть на запад от империи. Допустим, я тебя сопровождал, вместе бежали. Ну и до сих пор сопровождаю.

— Тогда мне придется назваться собственным именем, а вдруг имперская разведка как-то узнала наши имена и дороги?

— Ты боишься, что здесь есть люди из разведки?

— Может быть, их нет. Но могут появиться. Кроме того, вдруг на Закатных островах есть мои родные? Тогда здешние про них знают, иначе что они за побережники. Странно будет выглядеть, что я отправилась сюда. Лучше сказать, что мы из твоей дороги.

— Да, моих на Закатных островах точно никого нет. Соврем, что прослышали, будто здесь есть кто-то стальной дороги. Только бы не запутаться.

— Это верно, лжецам нужна крепкая память. А еще до Лисички могла дойти весть про нарушителей древнего договора… И не только весть, но и наши приметы. Причем такие, каких мы и сами у себя не замечали — иначе Иэй Туомос не был бы советником по разведке.

— Будем надеяться, что побережники своих не выдадут. Да и не ждет никто, что мы вернемся из Драконьей Пустоши, вспомни, чего про драконов рассказывают.

И все же беспокойно было.

Кроме того, Леск проверила, какое здесь действует колдовство, и была здорово озадачена:

— Здесь что-то не так. Во-первых, волшебные потоки усилились — это понятно, волшебство возвращается в мир. Но они слишком усилились.

— Возвращается волшебство? — удивился Рес. — Ты не говорила…

Леск хихикнула:

— А сам не заметил? Много ты волшебства раньше видел?

— Да пока тебя не встретил — вообще не видел. Но я-то думал, что вот, наконец-то настоящего колдуна встретил… колдунью. А чего это оно туда-сюда — то ушло, то пришло?

— В записях шаманов Пятого племени объясняется просто: в нашем мире накапливаются волшебные силы, перетекают потоками. Колдуны их тратят, когда-то, на войне с драконами, растратили почти все. Колдовать стало невозможно, колдовские умения стали не нужны и забылись. Сейчас запас волшебных сил постепенно накопился, а знания растеряны и рассеяны. Но что-то не так…

— Да уж, просто. Так, говоришь, потоки слишком сильные стали?

— Да, и еще… читала я один свиток в Первых Порогах — потоки, усиливаясь, должны расширяться, а они ускоряются.

— Может, это только здесь такое? Какой-то местный колдун мудрит — всю силу выкачивает?

Леск лишь вздохнула и покачала головой.

Когда появились морские птицы, беглецы не обрадовались, а насторожились. Потом увидели издалека точки на воде — рыбацкие лодки. Приближаться не стали — Леск сказала, что здешние рыбаки гораздо суевернее, чем даже люди потока. Очень боятся, что чужаки нарушат какое-то правило и рыба уйдет.

На горизонте, почти по носу стал заметен остров, Рес, помня виденное в зеркале, догадался, что это Серая Птица. Потом еще один, левее — Лисичка, к нему и направили «Эйку».

Вошли в бухту мимо бревенчатой башни маяка. Хорошо обустроено — множество ладных, правильно расположенных причалов. И дома на набережной добротные, обсаженные деревьями. У причалов не только лодки, но и суда побольше, есть и быстроходные парусники не хуже «Эйки».

Людей немного, в основном старики с удочками. Должно быть, взрослые на промыслах или в мастерских, дети в школах.

Причалили к первому же свободному месту возле большой лодки, в которой ладил снасть на морского рака парень с волосами намазанными маслом, как у островян принято. Здороваться не стали — за нож схватится, если отвлечь. Верят островяне, что разговоры перед промыслом могут отпугнуть рыбацкую удачу, но почему — непонятно.

И все же на «Эйку» поглядывали с любопытством. Рес и Леск, пришвартовав суденышко, ступили на доски причала. Вооруженные — Леск несла упрятанный в парусину самострел, Рес ограничился мечом и тесаком — решил оставить второй самострел и лук на «Эйке», мало ли, как там сложится.

Старик, рыбачивший с береговых камней, оставил удочку, ловко, молодые позавидуют, взобрался на причал и пошел навстречу. А ведь побережник, свой! Наконец-то… На голове у старика была кожаная шапочка, в руках — резная палка с костяным набалдашником. Шапочка и палка означали, что побережник не кто-нибудь, а клинный — один из местных предводителей. Рес вспомнил, почему клинные носят шапочки — от морян пришло. А к тем от людей дельты, у которых плешь считалась признаком солидности, глава рода или селения просто обязан быть плешивым, а лучше — лысым. Но люди моря не лысеют, и все тут. Бритые же головы вообще глупо смотрятся с точки зрения людей дельты — как если дети будут усы пририсовывать. Пришлось морянам шапочки придумывать.

Поздоровались на языке побережников. Клинный доброжелательно спросил:

— Вы из империи? Беженцы?

Рес и Леск только вздохнули.

— Неужели в империи еще остались наши? — удивлялся клинный.

— Больше не осталось, — опять вздохнул Рес.

Старик не улыбнулся — нет ничего смешного. Держался он с достоинством Иператора.

— К нам мало беженцев приплывает, империя далеко все же, — этими словами клинный вежливо намекал, что беглецов примут хорошо. Вот если толпами валят, тогда не хватает на всех гостеприимства.

Беглецы назвались только что вымышленными именами — Нив и Мира из рода ночного дождя стальной дороги. Не забыть бы, не запутаться. Клинного звали Глеш, он сразу пригласил беглецов к себе.

Пошли дальше по причалу, Глеш не стал забирать свою удочку, видимо, ее не тронут — то ли местные хорошо знают, чья она, то ли здесь вообще не принято брать чужое без спросу. Спросил:

— Почему вы добрались к нам, на Лисичку?

Рес объяснил, как уже договорились с Леск:

— Сперва мы на Рыбацкие острова высадились. Но там уже много беженцев, и с работой не очень. Местные-то не прочь были потесниться, но нам обузой быть не хочется. А у нас и родичей там не нашлось. Ну, деньги были, купили мы кораблик и сюда направились. А здесь видно будет — или продадим кораблик да во что вложимся, или морским извозом займемся.

— Продать кораблик будет легко, — кивнул Глеш, — храму неба как раз нужны быстроходные…

За разговором дошли до берега. Но ступить на него не успели — из какой-то будки выскочил местный стражник в отполированном бронзовом шлеме и с куцым мечом в руке, закричал:

— Это же они! — и бросился на Реса, замахиваясь из-за головы.

Что значит «они»? Дошла, все же, весть из империи с приметами нарушителей договора, как и боялись беглецы? Плохо…

Рес в одном движении выхватил меч и скользнул в сторону так, чтобы вытянуть стражника на себя, а Глеш оказался у того за спиной.

Стражник рубанул мощно, наискось, Рес защитился ударом в плоскость его меча… но не отбил клинок врага, а перерубил у основания. Неважная сталь. Стражник непонимающе уставился на обломок оружия, получил хороший удар дужкой снизу вверх в челюсть и рухнул.

А Глеш-то не вмешался. Мог, если не ударить стражника палкой, то хотя бы задержать его, окликнуть. Значит — решил не вмешиваться, значит — тоже враг…

Очень вовремя Рес это понял и посмотрел на Глеша — тот атаковал. Палкой. Ловко обвел меч, Рес едва успел защититься тесаком. Сам атаковал двойным, но Глеш легко, как будто предвидел, отбил атаку, ответил коротким, но тяжелым ударом в руку — от таких даже стальные перчатки не всегда защищали. Реса спасла широкая гарда меча.

Глеш был силен в палочном бою, слишком силен — защищался непринужденно, нападал молниеносно и коварно, Рес едва успевал прикрываться, от коротких, но мощных ударов по мечу отдавалось в руку. Пятился, чтобы удержать расстояние, уже не бил — отмахивался, лишь бы противника занять и самому не подставиться. И все равно пропустил тычок в ребра, аж равновесие потерял — и открылся. Глеш уже занес палку, но, вместо того, чтобы ударить, вильнул в сторону-вниз — в следующее мгновение щелкнул спуск самострела, и там, где только что было солнечное сплетение Глеша, просвистела стрела — Леск вступила.

Рес восстановил равновесие, рубанул, еле-еле отбился, все лучше понимая, что долго не выдержит. А Глеш еще и выхватил из-за спины рыбацкий нож — подлость готовит, метнет в упор или еще что. Леск ринулась в бой — правильно держала перед собой разряженный самострел, хотела взять им в зацеп палку Глеша, но почти сразу свалилась от тычка ею под дых. Глеш еще и ловко ушел в строну, прикрылся Леск от Реса. Она всего лишь выгадала несколько мгновений. Однако за эти мгновения Рес вспомнил Бурное Плесо, поединок с десятником морских лучников, звон клинка о сталь кольчуги… Атаковал глубоким выпадом, а потом, вместо того, чтобы защищаться от удара Глеша, сам рубанул — коротко, но на себя. Палка врезалась Ресу в бедро, да так, что рухнул, будто подрубленный, взвыл от боли. Зато почувствовал, что его меч вошел-таки в плоть.

Рес дернулся, отползая, держал оба клинка перед собой — ждал удара. И сквозь болевой туман увидел, что Глеш стоит на коленях и зажимает глубокую резаную рану на плече. Рядом раздались очень знакомые скрип и щелчок — Леск взвела самострел. Встала, тяжело дыша, отшвырнула ногой палку Глеша, потом его нож. Старик клинный смотрел прямо перед собой, кровь из раны тонкой струйкой заливала доски.

— Мы же одной дороги! — с яростным укором воскликнула Леск.

— Вы преступники, — глухо ответил Глеш. — Если вам помочь… даже если вас всего лишь отпустить, накажут всех нас… весь род режущей травы.

— Что ты врешь! — возмущалась Леск. — Глава совета на Лисичке из наших, побережник! Думаешь, я не знаю?!

— Вы преступники, — совсем отстраненно произнес Глеш.

Рес уже очухался, растер ушибленную ногу — как только кость выдержала. Увидел, что среди рыбаков на берегу и причалах поднялась суета — все спешат к месту поединка, многие с ножами и тесаками наготове. Рес встал, и похромал к причалу — к «Эйке». Леск помогала. Оглядывались — побережники сражаются до конца, если есть за что. Не найдется у Глеша метательного ножа или свинчатки, так хоть башмаком запустит. Но Глеш перевязывал себя рукавом, даже не смотрел вслед беглецам. Значит, не за что ему башмаками кидаться, не грозит ничего здешним побережникам за то, что нарушителей древнего договора отпустили. Или это Рес сам себя успокаивает?

Глеш все-таки бросил в спину беглецам — не нож, не ботинок, а слова:

— У вас больше нет дороги.

И понимай, как хочешь — то ли беглецов их собственный народ отвергает, то ли им податься некуда, то ли и то, и другое.

Вернулись на «Эйку». Повезло с ветром — хотя и не строго от берега, но и не встречный. Рес перерубил швартов, подняли паруса — и «гонец» разогнался, с шипением резал воду. Было опасение, что выход из залива перегородят какой-нибудь цепью или баржей, но не заведено ничего такого на Лисичке за ненадобностью.

Вырвались в открытое море, и зазвучали ритмичные удары носа о волны.

А на причалах собралось немало людей — тоже прыгали в лодки, налегали на весла или поднимали паруса. Суетились, в снастях путались. Несколько малых лодок вырвались из залива довольно быстро, но запрыгали на высокой волне и отстали, а большие суда были слишком тяжелы и неповоротливы — не им спорить в скорости с «гонцом».

Одним из последних отчалил десятивесельный ял, когда на нем подняли обширный прямой парус и налегли на весла, пошел быстро.

Рес, поставив Леск на руль, смотрел с кормы. Сначала отстали малые лодки, потом один за другим разворачивались большие. Наконец, остался только десятивесельник, он даже настигал. Поначалу Рес рассчитывал, что гребцы быстро устанут, но они, похоже, умели распределять силы, ял не терял скорости — приближался к «Эйке», хоть и медленно. Да и были гребцы на смену — в яле не десять человек, а больше двадцати. Рес разглядел сверкающий шлем стражника — может быть, того самого — и седую шевелюру Глеша. Шапочку клинный где-то потерял.

Рес терпеливо ждал, сжимая в руках шкот, смотрел на преследователей. Выносливый народ островяне, прямо неутомимыми кажутся — ял не теряет хода, хотя остров Лисичка уже скрылся из виду. Так ведь и настигнуть могут. Рес решил дождаться хотя бы, пока ял приблизится на расстояние выстрела из лука.

Но гребцы начали меняться гораздо раньше — два задних весла поднялись, уставшие гребцы встали, а свежие взяли у них весла. А Рес крикнул:

— Поворот!

Они с Леск быстро переложили паруса, и «гонец» пошел круто к ветру. Верный расчет: с яла донеслись приказы табанить, поворачивать, но уставшие гребцы послушались не сразу. Все же повернули, пошли наперерез. Даже приблизились на расстояние выстрела и выпустили несколько стрел — часть не долетела, остальные упали в воду за кормой «гонца». Не владели островяне навыками морских лучников. А Рес владел: наложил беличью стрелу, учел ветер и выстрелил. Стрела упала в ял — крика боли не донеслось, это и к лучшему, не хотел Рес попадать в человека, пугнуть только. И действительно напугал — весла ударили друг о друга, и ял потерял ход. Скоро отстал совсем — прямой парус не годился для плавания круто к ветру, к тому же свежему, при котором на одних веслах за «гонцом» не угонишься.

Рес смотрел, как исчезает за кормой ял преследователей. Думал. Что делать дальше? Куда вести судно, за что бороться? И есть ли вообще ответы на эти вопросы?

— Почему же нас не приняли, — пробормотал Рес тихо.

Но Леск услышала:

— Представь, что приходит к тебе человек черной души, убийца и насильник. И просит помощи. Пусть даже он твой ближний родственник — примешь ты его? Поможешь? А нарушить древний договор это… не многим лучше.

Рес вспомнил, как чувствовал себя первые дни в Драконьей Пустоши. Потом-то притерпелся, да еще и оказалось, что драконы совсем не страшные. Сейчас чувство вернулось.

Встряхнулся и спросил у Леск:

— Плывем обратно к Драконьей Пустоши, может быть, простят нас тамошние колдуны? Или попробуем спрятаться? Даже не знаю, что еще можно придумать — «Эйку» теперь запомнят.

Леск сглотнула. Подрагивала она, может быть — слезы сдерживала. Но думать ей расстройство не мешало — предложила:

— Надо поискать прямую тропу. Может быть успеем обогнать вести про «Эйку», а там — бросим ее… Попробуем изменить внешность.

Рес развил мысль:

— Притворимся южанами, не впервой… в третий раз получится. И попробуем узнать, по каким приметам нас ловят. Может, как-то изменим внешность.

До вечера решали, как быть. Леск додумалась пробираться в те места, где действует волшебство разума — чтобы можно было отводить людям глаза или «нацепить личину», то есть поменять внешность особыми заклинаниями. Рес предложил связаться с приемными родственниками — они-то должны помочь. Однако сам сомневался, ведь тех, кто помогает нарушителям договора с драконами, тоже наказывают смертью. Еще появился замысел связаться с кругом хранителей, если от него хоть кто-то остался — за ценные свитки, которые беглецы протащили на себе через половину материка и морской промежуток, хранители наверняка согласятся помочь. Да и колдунья им очень даже пригодится. А еще знания можно хранителям предложить: о прямых тропах, промежутках, волшебных зеркалах, имперском оружии и ныряющих кораблях. Про драконов, что они на самом деле маленькие, что владеют собственным волшебством. И что там нарушителей древнего договора не убивают, а позволяют им жить по-своему. Тогда, возможно, и люди свои законы изменят, хотя это уже слишком смелый замысел, Тимиару подошел бы, но не обычному человеку. Если хранителей не осталось, все равно найдется, к кому обратиться — к храмам всех богов и неба, тайным обществам, да хотя бы к той же имперской разведке. Сомнительно все, однако хоть какая надежда.

Пока что шли строго на север — искали прямую тропу, точнее — морское течение, вдоль которого она может проходить. В море течения чаще на восток или на запад идут, чем на север или юг.

Ветер не менялся. Стемнело, да еще и ночь вышла беззвездная. Рес прислушивался, далеко ли берег, уверенности не было. Подумывал положить «Эйку» в дрейф, чтобы не налететь на какой-нибудь остров в темноте, но Леск достала из шкиперского сундука очень полезную вещь — пустотелую железную стрелку, которая, брошенная в воду, всегда разворачивалась с юга на север. На руле стояли по очереди, потому сумели отдохнуть.

А в утренних сумерках увидели погоню — белоснежный парус не так уж далеко за кормой. Косой, четырехугольный, а когда преследователь рыскнул, стало понятно, что это «змея» — быстрый двухмачтовый кораблик. Как на «змее» умудрились обнаружить «Эйку» в темноте — загадка, Леск, естественно, предположила колдовство, Рес — случайность. Но преследователи настигали — «змея» мореходнее «гонца», из-за вогнутых бортов у носа не подпрыгивает на волнах, а режет их. Скоро и название на парусе можно было прочитать: «Кошка».

Леск забормотала заклинания. А Рес, подумав, повернул так, что украл у «Кошки» ветер — заслонил своими парусами. Преследователи начали рыскать, но беглецы, благодаря верткости «гонца», всегда успевали заслонить им ветер снова. Внимательно всматриваясь, не готовятся ли на «Кошке» к повороту, Рес увидел, кто преследует: на носу, даже не расставив ноги для равновесия, стоял морянин, а на руле — побережник. Ветер развевал черные и белые волосы. Кроме того, со снастями возились двое островян. Плохо дело, моряне и побережники отлично понимают море, но каждый по-своему, а когда дополняют друг друга, то действительно возможны чудеса. Вполне способны в темноте по каким-то песням ветра и голосам волн обнаружить невидимое судно издалека. Пожалуй, и не уйдешь от них, сколько ветер не воруй. А Рес еще и разглядел у морянина на поясе боевой серп, у побрежника — два легких штурмовых крюка. Совершенно расхотелось сходиться с преследователями в рукопашную, видел Рес, что можно сотворить серпом или парными крюками, если умеючи, а эти двое наверняка умели, раз так вооружились.

Преследователи хотели и могли настигнуть «Эйку» быстрее: морянин отошел с носа, вернулся с островянином — они принесли и закрепили на носу тяжелый морской самострел. Островянин завертел ворот, морянин поставил стрелу с наконечником из нескольких широких лезвий — такими по парусам стреляют, чтобы их разорвать. А с «Фупы» не дотрелишь до «Кошки», нет достаточно дальнобойного оружия. Морянин выстрелил сразу, не выцеливая, но Рес был наготове — крутанул руль, «Эйка» рыскнула, и стрела ушла мимо, плюхнулась в воду. Больше преследователи не стреляли — поняли, что цель слишком уж верткая. И не ответишь им из лука — надо быть наготове, чтобы уворачиваться от стрел. Леск на руль поставить? Можно, а куда стрелять — парусам и кораблю стрелы вреда не причинят, по людям не хочется…

— Надо правее!!! — вдруг завопила Леск. — Здесь течение!!!

— Заклинание прямой?..

— Да!!! — она принялась выкрикивать заклинание, отчаянно размахивала руками. Видимо, испугалась очень.

И «Эйка» ринулась вперед. Не так здорово разогналася, как на Колдунье, всего лишь раза в два ускорилась, однако можно победно взглянуть на «Кошку»… которая тоже прибавила ходу и не отставала. Видимо, заклинание подействовало на оба судна, как с лодками Кадьора случилось. Но «Кошка» и не приближалась, хотя ветер у нее больше никто не воровал — так, наверное, заклинание действует, что теперь у двух корабликов совершенно одинаковая скорость. Или дело в том, что сейчас «Эйку» уже не подбрасывало на волнах — словно по тихой озерной глади шла, хотя волны никуда не делись, только мелькают быстрее. Тогда и уйти от «Кошки» можно… нет, скорости равные.

Преследователи не испугались. Даже островяне — они только относительно рыбы суеверные, а в остальных случаях не очень. Морянин начал снова взводить самострел. Неспеша.

— Рыскать опасно, — быстро сказала Леск. — Можно выйти из течения, заклинание перестанет действовать.

Рес, подумав, встал в полный рост на корме и принялся размахивать руками, изображая знаки языка моряков — очень надеялся, что преследователи его поймут: «Моя спутница колдунья. Она может сжечь вас волшебным огнем».

— Но я не могу! — возмутилась Леск. — Здесь нет огненного волшебства!

— Да соврал я!

— А…

Морянин оглянулся на побережника — перебросился с ним несколькими словами. Однако руку с ворота самострела убрал. Ответил тем же языком моряков: «Здесь не действует огненное волшебство».

— Ему-то откуда знать? — пробормотала Леск.

— Колдун, наверное, — предположил Рес. — Или наш колдун. Видишь, они знают о прямых тропах.

Замахал руками: «Ты твердо уверен, что не действует?»

Даже с такого расстояния было видно, что морянин улыбается: «Тогда почему она нас до сих пор не сожгла?»

«А зачем бы мы стали чернить души?» — удивился Рес.

На «Кошке», кажется, тоже удивились — переговаривались о чем-то.

— Если они порвут нам паруса, мы удержимся на прямой тропе? — спросил Рес.

— Если все порвут — не удержимся, ветром снесет, но нам хватит и малого, чтобы удержаться, только рулить старательно. А в малый с такого расстояния… можно попасть?

— Разве что у них полный трюм стрел. И то — не обязательно. Однако потопить «Эйку» они могут. Что у них там… Глянь через зеркало.

Рес снова замахал руками: «Боитесь?»

Морянин ответил: «Нам бояться нечего. Бояться нужно вам. Будете гнать, пока не упретесь в материк? Или дальше по Колдунье? Это течение начинается в ее устья. Или вы боитесь драконов меньше чем людей?»

А ведь правильно угадал.

«Так и сделаем, будем гнать до конца, — отвечал Рес. — Мы все равно уже нарушили древний договор. А вы еще нет. Так что бояться нужно вам».

На «Кошке» начался какой-то спор, все четверо руками размахивали. Побережник сходил в каюту, потом вышел на нос с маленькой бутылкой в руках. Отпив из нее, сплюнул на палубу — перед тем на островян покосился, им суеверие запрещает плевать в море. И стал вглядываться, морщась — видимо, в бутылке было что-то кислое для остроты зрения.

Побережник что-то сказал морянину, и тот замахал руками: «Вы Рес без рода и Леск из собирателей раковин?»

Откуда у него сомнения? Вроде бы, неоткуда им взяться…

Рес ответил уклончиво: «А какая разница?»

«Большая. Император расторг древний договор. Вы больше не преступники».

Ничего себе, новости. Естественно, не сразу вышло их осознать. А потом не поверилось — договору тысячи лет, и вдруг его расторгли? Как будто нарочно для Реса и Леск?! Да бывает ли вообще такое везение…

Леск уже колдовала с волшебным зеркалом. Сбивалась несколько раз в скороговорке лучников, потом смотрела расширенными глазами и губами шевелила. Промямлила дрожащим голосом:

— Так и есть, — и показала зеркало Ресу.

Там было видно: на какой-то грязноватой ткани лежит длинный лист бумаги, исписанный непонятными значками.

— И что тут написано? — спросил Рес.

Леск, растерянно моргнув, ответила:

— Это язык меднолицих, а написано… что они сказали — Император расторг договор. И драконам войну объявил…

— А я уж подумал — хорошие новости… Мир разваливается, а мы не знаем!

Тем временем на «Кошке» устали ждать, пока на «Эйке» очухаются от новостей, побережник замахал руками: «Откуда у вас кораблик?»

Рес не знал, что соврать, потому ответил честно: «Украли».

«Где?»

«В Драконьей Пустоши».

На «Кошке» побережник переглянулся с морянином и продолжил махать: «Ваше судно угнали не вы первые. Убили команду — семью южан и двух помощников. Женщина была беременна. Там нету железной шкатулки? Это большая ценность. За нее назначена награда. Если вы вернете шкатулку, то можете оставить себе кораблик. Как награду. Мы даже доплатим».

— Нас не за тех приняли, — зачем-то сообщил Рес очевидное.

Леск, пожав плечами, отправилась за шкатулкой, а Рес, чтобы зря не маячить, спросил: «Что в шкатулке?»

«Кое-что по колдовству», — уклоничиво ответил морянин. Не доверяет. Ну да ладно.

А раз предлагают серебро, то почему бы и не поторговаться: «Сколько заплатите?»

«Десять мер серебра», — ответил побережник. А морянин и оба островянина уставились на него с недоумением, что-то заговорили. Наверное: «Чего так много даешь?» Нет, скорее: «Чего цену занижаешь, торговая душа?» Побережник развел руками, мол: «Кто же торгует, не торгуясь? Это же ни себя не уважать, ни покупателя!» Морянин вздохнул, повернулся к «Эйке», передал: «Двадцать пять мер. И мы не торгуемся».

Леск принесла шкатулку, покзала. На «Кошке» живо подтвердили: она самая, то, что нужно. Рес, недолго думая, привязал шкатулку к поплавку и бросил за борт. Что правда, она сначала так и плыла рядом с «Эйкой» — чудеса прямой тропы, пришлось багром оттолкнуть. Тогда уж поплавок закачался на волнах, и с «Кошки» его подцепили, ловко подрулив.

Побережник уселся со шкатулкой на палубу, морянин и островянин принялись снимать и зачехлять самострел.

«Кто вы такие?» — передал Рес.

Как ни странно, морянин ответил: «Игарс из рода морских черепах, Ринк из рода горячих ручьев высокой дороги, Тинугварт и Гуккар с острова Серая Птица. Я и Ринк — служители неба из внешнего отряда, Тинугварт и Гуккар — наемники. Мы доставляем послания. Или еще что-то срочное».

Леск на всякий случай записала имена.

Потом оба кораблика сошли с тропы и развернулись, а Ринк выбросил за борт поплавок с привязанным к нему кошелем. Рес, поставив на руль Леск, выловил. Легковат кошель показался, так что заглянул внутрь — ага, не только серебро, но и золото, все в порядке.

А Леск очень внимательно смотрела на «Кошку». Надо бы с ними распрощаться и… И куда потом?

Тут на корму вышел Игарс и передал: «Не жалаете потравить?»

А почему бы и нет?

Повозившись со снастями, сошлись, и морянин ловко перепрыгнул на «Эйку». Серп он оставил на «Кошке» — у людей моря не принято ходить в гости с оружием. Сказал:

— Здравствуйте! — почему-то немного смущенно, и этим сразу внушил доверие.

Рес и Леск вежливо ответили, а Игарс уставился на рыбу, до сих пор развешенную кое-где на снастях — она, хоть и высохла, все еще сверкала радужной чешуей, причем гораздо ярче, чем в неверном свете морского промежутка. Потом Леск стала к рулю, Игарс и Рес устроились рядом — уселись прямо на палубу.

Игарс длинно вздохнул:

— Так вы, стало быть, в морском промежутке побывали?

— А что, так заметно? — удивилась Леск. Еще удивительнее, что морянин знает о промежутках и в открытую это признает.

— Еще бы не заметно, такая рыба только там и водится, больше нигде не выживает! Или вы еще в каком другом месте ее наловили?

— Да нет, в промежутке, — признался Рес.

— Ничего себе! И там ураганили?!

— Да… а откуда вы?..

— Да снасти у вас растянуты! А как же вы нас нашли… как вы там вообще путь прокладывали, колдовством?

— Колдовством, — осторожно подтвердила Леск.

— Повезло вам, что колдовать умеете.

— А что, так сложно путь проложить? — хмыкнул Рес.

— Это в морском промежутке-то несложно? Где север, где юг непонятно, не говоря уже, чтобы широту-долготу померить, а по лагу да по памяти скорее напротив суши окажешься, чем напротив воды, течения же там.

Рес понял, что пятна и разводы на небе морского промежутка можно разглядеть только чувствительными глазами побережников, другие люди кроме белесой мглы ничего не видят. А по лагу не получалось проложить путь всего лишь из-за течений, никакого колдовства.

— Ну а… даже если с моря в морской промежуток уйти? — предложил Рес. — Если с моря уйдешь, и недалеко от входа унесет, то все равно в море вынесет.

Игарс уставился на Реса, хохотнул, покачал головой:

— Вы морской промежуток прошли, а ничего про него не знаете. Все входы туда — с рек или озер, с пресной воды. С чем связано, непонятно, а есть такое. А на сушу вынесет — корабль в щепки сразу. Повезет, если только калекой останешься. Мало кому так везло, гибли в большинстве. А вы, получается, с Колдуньи в промежуток ушли? И не просто так, наверное, не из любопытства?

— Нет, конечно, — подтвердил Рес. — Там же фоликсы. И не только.

— Фоликсы?

— Змеюки такие, огромные.

Игарс не верил. Это было открытое, честное недоверие, подкупающее и располагающее. Люди не умеют аж так ловко притворяться.

— Там не только фоликсы, там и люди живут, — усмехнулся Рес.

Игарс тоже усмехнулся:

— Это понятно, не у фоликсов же вы «Фупу» угнали. — Он явно старался побольше выведать, потому Рес перевел разговор:

— Так что же там с войной? Когда началась, как идет?

— Началась… Двадцать два дня, как.

— А мы в морском промежутке болтались. И как идет?

— Никак не идет пока что. Сначала думали, имперская армия через границу в Драконью Пустошь вступит, а нет, вместо этого флот к драконьим берегам послали. И то — не высаживаются, только вдоль плавают. Многие надеются, что не будет войны с драконами, Император только новый договор заключит.

— То есть, сейчас идут переговоры? И как они? — живо спросил Рес. Ему совсем не хотелось воевать с драконами. Преступником быть — и то больше нравилось, потому что привычнее.

— Про переговоры не знаю, — качнул головой Игарс. — Служители не говорят.

— Служители?

— На больших боевых кораблях обязательно есть служители неба, они и докладывают своему храмовому начальству. По «длинной нити» — волшебство такое особое, с раковинами. Потому и мы знаем.

Леск рассказывала про «длинную нить»: моллюска-зубатку разнимают с особыми заклинаниями, потом, если стучать по одной створке, то стук слышен и в другой. Даже голос слышен, хотя очень тихо. Связь получается мгновенная. Хотя, конечно же, не все так просто: одна половинка должна все время находиться в том месте, где провели ритуал, в узле нитей. Леск знала только один такой узел — в землях Второго Племени, на границе с Холодной Степью. И там как раз находится очень древний храм неба. Наверное, в узле собрано множество створок, и служители могут передавать через него сообщения друг другу.

— Мы последнее время только и делаем, что по разным храмам на островах створки эти развозим, — рассказывал Игарс.

— Но волшебство «длинной нити» ненадежно, — вставила Леск. — Его можно заглушить довольно простым заклинанием. Причем — почти откуда угодно.

— Вы много знаете, — усмехнулся морянин. — Может, поделитесь знаниями? Храм неба заплатит. И укрытие даст — хоть древний договор и расторгнут, вам лучше пока не высовываться, имперская разведка все равно ищет вас из-за чего-то.

Рес и Леск переглянулись. Можно ли верить служителям? И стоит ли выдавать все тайны, какие знают?

Глава 10

Рес и Леск завтракали горячим молоком и сладкими булочками. Другие постояльцы заказывали кашу с салом, колбаски, сырные лепешки — но в кабаках Алмазного княжества все это немилосердно перчат, дырку в желудке получить можно с непривычки.

Эх, хорошо жилось на Горячей Черни — остров такой, далеко на юго-западе отсюда. Там в городке Высокий Прилив располагаются принадлежащие храму неба хранилище свитков и верфь — как раз для Реса и Леск работа нашлась, когда пришли туда на «Эйке». Кораблик сразу же продали, поселились у знакомого Ринка — старого южанина Гивы из знаменитых островных борцов. С их деньгами могли и дом собственный купить, но не были уверены, что обоснуются на Горячей Черни навсегда.

Ринк там же поселился, недалеко. Он, как оказалось, неплохой колдун, на «Кошке» плавал не только, чтобы створки зубаток по храмам развозить, но и изучал что-то с волшебными потоками связанное, Ресу непонятное. Захаживали к нему бывшие беглецы — Леск колдовские дела обсуждала, училась многому, сама учила. Рес упражнялся с Ринком на клинках, палках, без оружия — немало нового узнал и выучил.

Поначалу Ринк все расспрашивал о Драконьей Пустоши, потом Леск предложила все написать. Длинный свиток получился, и это еще не все в нем было выложено. И все равно прилично, например, Ринк не знал, как натравливать волшебные зеркала. Очень удивился, что всего лишь скороговоркой лучников.

Наконец-то избавились от свитков — Леск встретила в порту знакомого побережника из круга мореходов, через него передала весточку в круг хранителей. Возвращались потом Рес и Леск вечером от Ринка, встретил их молодой, не старше двадцати, парень-побережник, поздоровался и спросил:

— Вы Леск и Рес?

Когда подтвердили, прошептал — тайные слова какие-то, лишь хранителям понятные. Леск обрадовалась, тоже непонятно заговорила, но парень покачал головой:

— Я не хранитель, а наемник. Я только должен забрать свитки. Меня зовут Фолт.

Надо же, наемник. А вида совсем не грозного, разве что на поясе у него висели два необычных — чуть изогнутых вперед — тесака.

Пришли домой, и Леск тут же достала свой мешок со свитками — принялась раскладывать их, объясняя, какой из них к чему. Фолт кивал, укладывал их обратно в мешок. Держа в руках последний, спросил:

— Здесь все?

— Нет, — ответила Леск, — был один свиток, который показался мне очень опасным. И я его сожгла колдовским огнем.

— И что там было? — Хоть и спокойно Фолт спрашивал, однако тонкий слух побережника не обманешь, чувствовалось в голосе надежда, перемешанная со страхом.

— Там были зарисованы темные обереги… точнее — печати, они не защищали, а были источниками силы жизни-смерти, мне даже казалось, что сам свиток был источником. И я его сожгла, потому что… это слишком опасно.

Фолт медленно покачал головой:

— Это точно? Впрочем… понятно, почему свиток восьми печатей не могут найти — нет его! — он даже рассмеялся, сдержанно, однако с явным облегчением. — Восемь темных печатей. Перед самой войной с драконами их собрали и уничтожили серые волхвы. Но один из волхвов зарисовал печати на бумаге. И их свойства передались свитку, всех восьми. Хорошо, что это не сразу обнаружилось, только когда свиток получили шаманы седьмого племени. А они не решались пользоваться силой жизни-смерти. Волхвы бы решились. Потом случилась война с драконами, и свиток защищал земли племени. А потом источник волшебства закрылся, свиток потерялся. Нашли его наши хранители знаний лет триста назад, но не поняли, что это такое. А недавно он пробудился, и немногие из настоящих колдунов это почуяли. Наши — не почуяли, хотя рядом стояли, может и в руках его держали. Однако проболтались, и теперь все ищут свиток.

— Наверное, те, кто искал свиток, и послали того фоликса в хранилище свитков, — предполоджила Леск ровным голосом. — Наверное, это были колдуны Первого Порога. Они могли. И фоликсы им доступны.

О Первом Пороге Фолт не знал, но и задерживаться, чтобы выслушать историю беглецов, не мог — торопился доставить свитки хранителям.

Кроме свитков, вынесенных из империи, Леск и от себя один добавила — в нем были соображения насчет того, что происходит с волшебными потоками. Очень оно Леск беспокоило, и не только ее, Ринка еще, других колдунов. Реса — он лучше всех на свете понимал, что жена не будет так волноваться из-за ерунды. А тут еще и слишком усилилось целительское волшебство — кое-какие знахарские заговоры стали опасны. Знакомый знахарь говорил:

— Если принять слишком много лекарства, вреда будет больше, чем пользы. С колдовством то же самое, но сейчас… Как будто и без того сильное снадобье стало еще сильнее.

Из-за всего этого Леск уже не переписывала свитки, а заседала у Ринка с другими колдунами, пытались найти ответы. Заодно сама училась новым колдовским приемам — и что-то неровно у нее дело шло.

Как-то возвращался Рес с верфи, зашел к Ринку во дворик и видит: сидят Леск, Ринк и старая колдунья-южанка по имени Фадина. Все трое ошарашенные, а над столешницей висит в воздухе, медленно поворачиваясь, полупрозрачное белесое пятно — тех же очертаний, что на много раз виденной татуировке Леск.

— Так ты — ведьма вершины! — перепугано воскликнула Фадина. Отодвигаться начала, защитные знаки руками изображать.

— С чего ты взяла? — удивился Ринк. Он переводил взгляд то на Фадину, то на парящее пятно, то на Леск.

— У нее на пояснице такое же пятно, можете проверить! — заявила Фадина.

Все посмотрели на Реса. Даже Леск. Неужели придется рассказывать? Нет, Ринк и так все понял, отвернулся. Да и Фадина тоже:

— Значит не на пояснице, еще где-то… где только муж видит. И каждый раз, как она ведьмачит, такое же пятно остается!

— Я не ведьмачу, я колдую… — начала, было, Леск, но осеклась, нахмурилась. Видимо, чем-то одно от другого отличается.

— Ну так что, есть у тебя пятно?! — кричала Фадина.

Леск не отвечала, потому встрял Рес:

— Даже если есть, то…

— А если есть, значит опасная она!

— Почему? — спросили одновременно Рес и Леск.

— Потому что можешь управлять силами без всяких заклинаний! Еще и без посредника! А тут еще и дракон — значит опасная она, опаснее всех!

— Ее душа чистая, — успокоил Ринк. — Она ведь призвала духа охранителя, а они слушаются только чистых душ.

Фадина замялась:

— Но все же… без посредника…

Ринк задумчиво прищурился и спросил у Леск:

— Как так вышло, что ты то можешь колдовать, то нет? На этом пятне смотри — аж семь последовательностей наложилось, хотя у тебя с обеда не выходило ничего.

— Я не знаю… колдовская сила не всегда устойчива.

— Но колдовские умения очень устойчивы. Значит дело в силе.

— Я и говорю! — вступила Фадина. — Ведьма она!

— Что это значит?! — не выдержал Рес.

— Что она может управлять волшебной силой, не читая заклинаний, — терпеливо объяснил Ринк. — Просто направляет силу, а она сама делает то, что ты хочешь. Может быть, наша Леск даже ведьма вершины. И ее сила связана. Тем знаком, уж не знаю, где он у тебя, если не на пояснице.

— Связана? — Леск смотрела очень недоверчиво.

— Да. И это значит, что ты не можешь колдовать без посредника.

— И что Рес посредник, — успокоилась Фадина.

— А почему я не знаю? — возмутился Рес.

— Не знаю, почему ты не знаешь. Но Леск может колдовать только рядом с тобой.

Рес и Леск уставились друг на друга. Уж успели насмотреться за время бегства по-всякому, но сейчас у Леск в глазах совершенно новое выражение было — испуг какой-то.

— И что я должен… — замялся Рес, — просто стоять рядом с ней, чтобы она могла колдовать?

— Не просто, — задумчиво хмурился Ринк. — Посредники не только источники силы для ведьм или ведьмаков, но и должны о них заботиться, защищать — у обладающих силой слишком много врагов, а еще больше желающих силой воспользоваться. Причем ведьмы далеко не всегда могут защитить себя сами. И, кроме того, посредники должны были за подопечными присматривать. Это значит, что если ведьма задумает применить силу в преступных целях, то посредник должен ее остановить.

— Что, убить? — предположил Рес самое худшее.

— Если потребуется. Для того в посредники набирали детей с сильной естественной защитой от колдовства и специально готовили с раннего детства. Тайным приемам обучали, еще чему-то, даже не знаю, чему. Знаю, что им даже ядовитые зубы вживляли и вшивали под кожу метательные иглы.

Рес отстранился:

— Меня ни к чему не готовили.

Ринк вздохнул:

— Смута в Алмазном княжестве произошла слишком неожиданно. В том числе и для тайного круга посредников. Сейчас трудно сказать, что произошло с тобой, но предполагать можно: тебя отобрали, пробудили твое свойство посредника, но случился погром, или же твои родители отправились сражаться, или еще что-то случилось. Ты же подкидыш?

— Как и я, — тихо сказала Леск. — Но если Рес посредник, то и у него должны быть знаки? Как доказательство, что за ведьмой есть кому присматривать и чтобы… — тут она замялась. Рес приблизительно догадался, почему: с ведьмой трудновато управиться, однако можно лишить ее силы — разделить с посредником. — А у него никаких знаков нигде нету, — закончила Леск.

— Ну, есть восходящее солнце, но мне его на галере выкололи, — поправил Рес.

Фадина посмотрела на него:

— Ты давно брил голову?

— Никогда не брил… А что?!

Леск тут же начала ворошить Ресу волосы, всматриваясь. Будто блох искала, хорошо, никто посторонний не смотрел.

— Есть, — выдохнула Леск, когда добралась Ресу до затылка. — Только не дракон, а… кажется бабочка.

— Вторая ступень, — удовлетворенно кивнул Ринк. — Это значит, что Ресу трудно будет тебя остановить, хотя за источник силы он сойдет.

Рес невольно стал ощупывать свой затылок. Надо будет обязательно посмотреть через волшебное зеркало. Или как-то приспособить два обычных.

Леск растерянно опустила руки:

— Так мы что, и встретились не случайно? Нас притягивает, да? И мы не случайно отбились от обоза?

— Про обоз не знаю, но посредников и ведьм скорее отталкивает друг от друга, чем притягивает, чтобы не слишком сближались. Хотя, в каком-то смысле, и притягивает. Встретились вы неслучайно, а сошлись, выходит, вопреки всему. То есть — по любви, и никак иначе.

Рес и Леск снова посмотрели друг на друга по-новому.

— А я вообще не верил в волшебство, — пробормотал Рес.

— А оно и не действовало, — картинно развел руками Ринк.

— Ага, — кивнул Рес, — растратилось, а сейчас запас восстанавливается…

Фадина покачала головой:

— Волшебная сила не накапливается в нашем мире, а протекает через него, рассеиваясь. Из некоего источника — вероятно, выхода в другой мир через промежутки. Тысячелетия назад источник был перекрыт, и колдовство угасло. Не сразу, хотя бы потому, что далеко не вся сила рассеивается, кое-что накапливается в земле, камне, воде. В Холодной Степи заклинания прямых троп иногда действовали даже пятьсот лет назад. А четыреста лет назад — уже не действовали, все растратилось в тогдашних усобицах, когда колдуны одновременно вели прямыми тропами по нескольку армий. Осталась мелочь, в основном то, что накопилось в особых оберегах, которые называют печатями.

— И колдуны потеряли власть, — догадался Рес. — Вот почему они бежали в Драконью Пустошь — там есть входы в промежутки, в которых хватало силы… своей силы, да?

— Не знаю, но, пожалуй, да. Вероятно, даже можно выносить небольшой запас силы из промежутков — в печатях или как-то еще. Мы слишком мало знаем.

И это их здорово беспокоило. Из-за волшебных потоков все тех же. Засиживались с раннего утра допоздна, в хранилище свитков рылись. Расспрашивали через «длинную нить» других колдунов. С волшебными зеркалами много возились — их, оказывается, полно было в хранилищах храма неба. Тысячелетия без дела лежали. Однако зеркала начали часто сбоить — слишком многие люди запаслись оберегами от подглядывания. Жаль.

Ринк насоветовал Ресу, как упражняться с тяжестями, чтобы мышцы наросли — тонкокостость скрыть, ну и силы прибавить заодно. И Рес действительно потяжелел. С равнинником не спутают, но и побережника не враз заподозрят по сложению. Это так, на всякий случай, если Леск вынуждена будет скрываться-прятаться, или же отправится на какое-нибудь задание — все же, имперская разведка еще могла охотиться за оскорбившими дворянскую честь Иэя Туомоса беженцами.

В остальном хорошо жилось Ресу с Леск. Хотели пожениться, но выяснили в храме неба, что по второму разу бессмысленно — обряд дельтовиков считается, даже если без свидетелей. Подумывали ребенка завести. Ринк отсоветовал — время слишком неспокойное, опасно себя связывать, да и за детей страшно.

Впрочем, опасения не оправдывались, наоборот. Войны с драконами так и не случилось, просто Император заключил новый договор, и все человеческие страны с ним согласились. Теперь Драконья Пустошь уже не запретная для людей земля, а всего лишь еще одна страна. Можно свободно пересекать ее границу и нужно соблюдать тамошние правила — как и в человеческих государствах.

Император как-то вдруг изменил отношение к побережникам — отменил награду за их головы, больше не требовал у соседей, чтобы выдавали беженцев. Еще бы, учитывая, как к этим претензиям отнеслись. Из Алмазного княжества ответили письмом — через слово восхваляли в нем Императора, но это был твердый отказ. Из Лунного княжества тоже ответили письмом — сослались на договор, по которому обязаны выдавать только преступников, причем не всяких. Хотя и было, в чем обвинить некоторых побережников — убивали пограничников, когда прорывались из империи — однако очень трудно установить, кто именно из беженцев виновен. И лунники с чистой совестью никого не выдавали, объявляли доказательства неубедительными. На Закатных островах тянули время — долго не отвечали на послания Императора, наконец, отписались в изысканных выражениях, что подумают. А вожди степняков вообще заявили, что ни про каких беженцев к ним из Империи ничего не знают — прямое оскорбление, причина для войны. Однако обошлось. Неспроста все сразу пошли против империи, наверняка вожди побережников как-то все устроили. Может, колдовством, может так нашли, чем подкупить или запугать правителей и вождей.

И неожиданно Император начал войну где-то в других мирах. Что, зачем — непонятно. Зато наемников имперцы набирают толпами, все человеческие страны в союзники заманили — обещали долю в завоеванном, по нескольку целых миров каждому государству. Слухи ходили какие угодно, а волшебные зеркала сбоили, даже промежутки не показывали — Леск считала, что из-за драконов, ведь почти все пути в другие миры открывались из Драконьей Пустоши. То есть, получалось, изображения на волшебные зеркала через те же переходы передаются — а как же еще? Еще могло быть, что имперские войска в других мирах скрыли сопровождающие их колдуны, а заодно и переходы тоже спрятали от любителей подглядывать через зеркала.

Потом вдруг выяснилось, что есть в книгохранилищах Алмазного княжества свитки, которые могут разъяснить происходящее с волшебными потоками. Да только все на каких-то древних языках, что-то и на тайных. И Леск — едва ли не единственная, кто может на них читать, ее способности к языкам как-то связаны с даром ведьмы. Нет, другие знатоки были, но — либо староваты, чтобы отправляться в дорогу, либо доверия не заслуживали, либо еще где-то что-то переводили, не менее важное, что могло помочь с потоками этими. Рес, конечно, спросил, не слишком ли — через полмира тащиться, чтобы свитки переводить, но колдуны — а их много собралось на Горячей Черни — беззаботно отмахивались:

— Прямыми тропами пойдем, сейчас открылись особо быстрые.

Как ни странно, окончательное решение должен был принять Рес. Посредник не просто источник силы и надсмотрщик, на его ответственности все сколько-то сложные выборы. И Рес согласился — не на войну ведь собирались, а только в свитках порыться. Да и засиделся уже на одном месте. Конечно, занимался, наконец-то, любимым делом — строил корабли. Уже и до десятника дослужился. Однако волшебные потоки показались важнее.

В дорогу служители снабдили Реса и Леск раковинами зубатки, чтобы общаться заклинанием длинной нити, и маленьким, с ладонь, волшебным зеркалом. Еще взяли оружие, лекарства, несколько свитков в подарок книгочеям Алмазного княжества, теплой одежи, а то там сейчас нежарко. И золота по десятку мер.

Добрались на двухмачтовике «Сполох» — недавно построенном ходком «посланнике». Действительно быстро вышло: двое суток на юг, к морскому течению, потом полтора дня прямой тропой — на ночь с нее сходили, в темноте опасно пользоваться этим колдовством — еще трое суток к берегам Алмазного княжества.

Хранилище располагалось приморском городке, в большом доме. Огромное количество древней и новой писанины, но Леск разобралась с ходу — набрала кучу свитков и засела их читать, что-то записывала.

Рес, чтобы не маяться от безделья, тоже читал наугад, что на понятных ему языках.

Надолго они задержались, двадцать шесть дней в городке прожили. Поначалу каждый вечер связывались по «длинной нити» с искателями — Леск рассказывала, что уже успела проверить и сколько еще осталось.

А потом, на шестой день, створка зубатки не ответила.

— Кто-то разорвал «длинную нить», — очень спокойно предположила Леск.

— И что теперь?

— Ничего. Продолжаем.

И продолжила, оставив Реса волноваться, кто и зачем разрушил заклинание связи. Уж не из-за тех самых волшебных потоков дело? Да вообще привык уже сразу узнавать, если что важное в мире случается. К хорошему быстро привыкаешь.

А на восемнадцатый день Леск кое-что нашла в свитках:

— Кажется, я знаю, что нужно делать. Нужно отправиться к Белому Зеву и там… проверить, что с волшебными потоками.

— Что такое Белый Зев?

— Это севернее Холодной Степи, там сходится много прямых троп. Уже в стране драконов, но сейчас-то можно. И… там можно многое узнать. Там не то пещера, не то строение, а внутри — очень древнее святилище неведомого бога.

— И ты хочешь туда отправиться?

— Больше некому. А я боюсь, что остается мало времени. Прямой тропой быстро доберемся.

И Рес согласился чуть ли не с радостью — засиделся уже. Со свитками особо не скучал, однако самое время прогуляться-проветрится.

Они купили припасов, выносливых степняцких лошадей, теплой одежи. Меховые плащи, которые в Алмазном княжестве считаются особой роскошью, удалось взять задешево — зима здесь закончилась, торговцы сбрасывали товар, чтобы не залеживался. Местный книгочей — тихий старичок, чье уважение Леск успела заслужить знанием множества языков — выхлопотал для гостей-побережников бляхи княжеских чиновников, чтобы пограничная стража не задержала, мало ли. Еще оставалась опасность, что имперская разведка до сих пор ищет нарушителей древнего договора, потому Леск применила ею же придуманное заклинание, меняющее цвет глаз на карий с прозеленью. Неустойчивое волшебство, за день слабело, а с утра Леск его снова накладывала, однако сойдет. Даже вернее будет, чем волосы перекрашивать, потому что хитрость новая, неизвестная всяким там разведкам. Тонкокостость Леск под одеждой спрятала, а Ресу и не надо было — мышц хватало.

Глава 11

За четыре дня добрались до пограничной реки Самоцветной — вдоль нее удобная прямая тропа проходит, река-то течет аж из Холодной Степи через Лунное княжество. К реке выехали под вечер, так что заночевали в этом самом кабаке, где сейчас молоком с булочками завтракали.

Заодно прислушивались к разговорам.

Один постоялец, с виду простой крестьянин (хотя в Алмазном княжестве легко ошибиться) спрашивал другого, богато одетого торговца:

— Так чего там, в империи?

— Много чего, — рассеянно отвечал торговец, помешивая кашу в миске.

— Ну… а главное самое?

— Война в других мирах, чего уж главнее? Бойцы оттуда возвращаются, в основном — после ранений. Искалеченные есть, хотя мало что-то, в наших войнах больше.

— Да?! — загорелся крестьянин. — И с кем воюют?!

— С людьми по большей части. В других мирах тоже люди живут. А воюют так себе, наши лучше.

— По большей части?!

— Ага, и с не людьми тоже. С четвероногими какими-то, с мохнатыми, даже с летающими. Но это я только слухи передаю. Могли и приврать, могли вовсе выдумать. А сюда разве из других миров не возвращаются? Ваши тоже там воюют, союзники, как-никак.

— Прямо сюда не возвращаются, а где кто и вернулся… тоже ведь только слухи от них доходят. Стало быть, с империей войны не будет, раз их войска в других мирах заняты?

— Да какая война?! Союзники же!

— Ну а чего тогда они пограничную стражу снимать потребовали?

— Потому что своих пограничников тоже в другие миры отправили. Воевать или охранять чего — того не знаю. И, если бы война грозила, ваши бы стражу снимать не стали, наоборот. Ну, разве оттянули бы войска вглубь, и то не все.

В кабаках, как всегда, можно узнать многое.

Расплатившись, Рес и Леск оседлали коней и направились через селение вдоль реки. На площади увидели десяток стражников, телегу с высокими бортами. Подходили крестьяне — двое с пикой, один с боевым топором на длинном древке, один с шипастой палицей. И бросали оружие в телегу.

— Что тут происходит? — полюбопытствовал Рес, когда подъехал близко.

— Разоружаем, — угрюмо ответил десятник.

— Кого?

— Да лунников этих! Они все дворяне, стало быть, в княжеской гвардии состоят.

Рес вспомнил: после смуты нижняя долина Самоцветной опустела, сюда переселились несколько родов народа долин из Лунного княжества. Построились, распахали землю, даже немного воевали на стороне мятежников. До конца смуты жили под управлением собственных старейшин, потом новая власть, естественно, захотела, чтобы долина осталась частью Алмазного княжества. Старейшины долинников согласились при условии, что их признают дворянами. В Лунном княжестве простому человеку почти невозможно получить дворянство, недостижимая мечта это, но в Алмазном, хоть оно и соседнее, половина всех жителей могли бы щегольнуть знатным происхождением, уж так сложилось. Потому новый князь согласился на условия старейшин с легким сердцем, да еще и понял неправильно, признал дворянами вообще всех долинников. Подумаешь, на тридцать тысяч дворян больше. Все равно в Алмазном княжестве это никаких привилегий не дает, только обязанность служить в гвардии. А вояки из лунников хорошие, оружие у них свое, так что пусть себе гордятся знатностью, заодно землю возделывают и границу охраняют.

Стало понятно, с чего это Император потребовал у Алмазного князя «приграничные войска отвести или разоружить» — обычное войско проще и безопаснее отвести, чем разоружить, но как долинников отводить, если они тут живут с семьями и хозяйством? Если им сеять скоро?

А сотник ругался с мужиком, который притащил помятый железный горшок:

— Ты чего это припер?!

— Вы это, полегче, я дворянин, между прочим. Двадцать лет уже в дворянстве, так-то!

— О, демоны вечной бездны! Хорошо, ваша милость, с какой дури вы соизволили припереть дырявый горшок?

— Да не дырявый он! Помятый только слегка.

— Да хоть бы и вовсе ровный, как ты… вы им воевать собрались?!

— А с чего бы это мы надумали горшками воевать-то?!

— Да оружие надо нести было!

— Оружие?! А чего было толком не сказать, чего нести надо?! Мы-то на выселках откуда знаем?! Вижу, Тигат, сосед мой, секирки парные понес, потом Гур пику свою старую — я и подумал, что железо собирают. Думал, хорошо, что горшок несу, в нем железа поболе, чем в пике. А так бы я дубину выстрогал.

— Выстрогал?!

— А чем дубина не оружие?

— Так… Указ был — разоружить! То оружие, что есть принести обязаны, а не новое строгать!

Долинник уронил кувшин, разинул рот и вытаращил глаза. Потом жалостливо затянул в том смысле, из оружия у него только железные вилы, нужные для навоза, косы, чтобы траву скотине заготавливать, ножи, без которых хозяйка не сможет стряпать, и еще топор — вовсе вещь в хозяйстве необходимая.

— А серпа у тебя нет? — удивился стоявший рядом стражник.

— Ну… есть, но как же я без серпа-то?

Десятник вздохнул и отпустил мужика-дворянина взмахом руки.

Подошел следующий долинник, с виду кузнец, протянул дваждыизогнутый однолезвийный меч. Не нужно разбираться в тонкостях, чтобы понять: клинок только что выкован и закален, не отполирован даже.

— Ты тоже не знал, что разоружаться надо, а не просто оружие сдавать? — качал головой десятник.

Кузнец неопределенно развел руками. Десятник недовольно тянул:

— И чего же это ты принес? Хлеб этим резать? Или лозу рубить?

Кузнец медленно покачал головой, смотрел при этом прямо в глаза десятнику. Тот вздохнул, выхватил из ножен свой меч — прямой, отполированный, с темляком из серебряной нити:

— Вот это — меч! А это… не знаю, что это, для ножа длинновато, а на меч не похоже.

Кзнец сжал зубы и молниеносно взмахнул своим неполированным клинком — и половинка меча десятника с обреченным стуком хлопнулась на траву. Десятник оторопел. Долго смотрел на обломок своего меча, перевел взгляд на кузнеца:

— У меня же восточная сталь… была. Из чего твой… меч?

Кузнец наконец-то заговорил:

— Черная сталь.

— Разве?! — удивился Рес. Клинок кузнеца обычный был, серый, совсем не знаменитую черную сталь не похож.

— Внутри, — пояснил кузнец. Рес вспомнил: черная сталь очень дорогая, потому ее иногда соединяли с обычной, приваривали с двух сторон по пластине. Или же делали меч-лодку, когда снаружи хорошая сталь, а внутри, за основу — обычная. Но здесь она внутрь заварена.

— И как я теперь без меча? — жаловался десятник. Кузнец молча протянул ему свой, только что выкованный. Десятник несколько неуверенно взял, взмахнул, проверяя развесовку, посмотрел вдоль лезвия. Явно остался доволен, даже решил:

— Отполировать надо, чтобы не ржавел.

— И салом протирать, — кивнул кузнец.

— И много ты таких мечей выковал?

— Один.

— Только этот, то есть. Стало быть, мечей у тебя не заказывают?

Кузнец ответил не сразу и неопределенно, чтобы не соврать, зато очень для себя длинно:

— Тут все жадные. Они не хотят мечи в три слоя. Хотят целиком из черной стали.

А десятник, видимо, решил не уточнять, много ли кузнец черных клинков выковал, чтобы тому врать не пришлось. А если правду скажет — уже десятнику придется с обысками идти. Вместо этого другое спросил:

— Так ты и целиком из черной стали можешь меч выковать?

Кузнец с достоинством кивнул.

— И много можешь мечей выковать?

Кузнец очень красноречиво пожал плечами, мол: где-то и один меч много, где-то и тысячи мало. Кроме того, за всю жизнь можно много клинков наковать, а до сегодняшнего заката и одного не успеешь, а это — мало, с какой стороны не смотри.

— Вот за год, сколько можешь выковать? — уточнил десятник.

— С руды — полста.

— А не с руды?

— Со слитка — сто.

Десятник почесал бороду, что-то прикидывая. Сказал кузнецу:

— Ты не уходи пока, разговор есть. За пиво я плачу.

Кузнец согласно кивнул, отошел в сторонку.

Десятник повернулся к следующему долиннику, который принес старый боевой клевец.

Рес заглянул, что там в телеге — почти полная, но это не значит, что здешние долинники действительно разоружаются. В основном оружие было щербатое и гнутое, иногда — ржавое. И простые луки, и пики с наконечниками из гвоздей, дубины — свежевыстроганные и совсем старые, треснувшие. Кое-что могло разжечь любопытство у знатоков древностей и редкостей — листовидные бронзовые мечи, двулезвийные круглые топоры, невесть как занесенный в Алмазное княжество гарпун китобоя со Снежных островов. Обычные крестьянские вилы, косы, топоры лесорубов тоже в телеге лежали — не новые, естественно. Скребок для чистки рыбы был — вот уж что можно считать оружием только с огромной натяжкой.

Однако разглядел Рес в куче и два тесака во вполне еще новых кожаных ножнах. Вытащил, осмотрел — хорошая сталь, клинки ни разу не переточенные. Такие в ходу у побережников. Рес удивился, спросил у стоявшего рядом долинника:

— Кто это так расщедрился? Старейшина, небось? Хорошие ведь клинки!

— Почему — расщедрился? — едва не возмутился тот. — Сказано оружие сдавать, мы и сдаем все, что есть. У меня только лук нашелся и пика… ну, дубину выстрогал — откуда мне знать, зачем оружие понадобилось? А тесаки побережники принесли. У старого причала семья их живет, из империи беглые. В смуту отсюда бежали, теперь сюда.

— Всего одна семья?

— Одна, хотя еще своих ждали, да не дождались — их обозы, слава богам, южнее пошли, через Путь Костей.

— Почему — слава богам, тесноты боитесь?

— Тесноты не боимся, тем более, что побережники много земли и не просят. Эти сапожничают, огородничают, рыбу в Самоцветной ловят на продажу. Да только мнят о себе много они. А сами своего не берегут, потому как земли своей нету у них. Хотя и до чужого не жадные.

— То есть — не мешают?

— Ну… эти не мешают, да зачем нам тут чужаки, если мы и языка их не знаем? Гнать, конечно, не станем, сами приблудные, а все лучше, чтобы все свои вокруг.

Хорошо, хоть гнать не станут.

— Им и опасно здесь, — продолжал долинник задумчиво. — В Сухой Роще тоже их семья задержалась — дите приболело. Уже все обозы их прошли, когда заявился какой-то предгорник из империи, да начал мужиков подговаривать, чтобы побережников убили и награду за это получили с Императора. Мужики его едва прямо на месте не пришибли, да одумались — скрутили и страже сдали. Но это повезло побережникам, а если бы тот лесовик поумнее был, лихих людей нашел?

— Повезло, — сказала Леск ровным голосом.

— А как сапожничают? — спросил Рес, ему очень хотелось увидеть соплеменников. — Мне бы прошиву в сапогах поменять.

— Поменяют. Сапожничают-то хорошо, у них глаз цепкий от природы и пальцы чуткие, потому к ремеслу склонность.

— И как проехать?

— А вверх по Самоцветной, вдоль меж. Их мазанку издалека видно, там еще старые яблони.

Чтобы не петлять вместе с рекой, Рес и Леск сократили путь через вершину небольшого холма. И там встретили лунников — дворянина-мужика, что железный кувшин за оружие выдавал, и второго, помоложе, судя по внешности — сына первому. Они рыли яму.

— Что это вы копаете? — спросил Рес. Раз притворяется княжеским чиновником, значит надо обо всем расспрашивать.

— Так черное пиво прячем, — отвечал отец. — Времена-то неспокойные.

— Вы бы лучше зерно припрятали! — возмущенно посоветовала Леск.

— Зерно? Так пока из него пиво сваришь. А черное пиво — оно хорошо хранится, если в холодной земле.

Рес вздохнул, тронул лошадь. Сын сказал отцу тихо, но так, чтобы Рес все равно услышал:

— И что теперь, в другом месте прятать? Раз видели они, где мы копаем?

— Да не расскажут они никому. А каждый раз заново рыть — и не спрячем дотемна.

Ловко притворяются.

Шагов через двести Рес уловил чутким слухом побережника, как отец весело воскликнул:

— А ты говорил — заржавеют!

— Я не говорил, — спокойно возражал сын. — Подумал, но не говорил.

Рес и Леск не выдержали, вернулись, подсмотрели из-за кустов. Долинники стояли над перепачканным землей раскрытым сундуком, осматривали мечи черной стали. А через край сундука свешивалась блестящая кольчуга.

Вместо разоружения получилось вооружение — раньше мечи и доспехи в земле лежали, а сейчас их поближе перепрячут, чтобы под рукой. Не совсем понятно, зачем было оружие закапывать, вероятно, долинники предвидели разоружение — им могли и служители неба подсказать — и боялись обыска.

Мазанку и яблони действительно было видно издалека. Навстречу Ресу и Леск вышли мужчина, женщина, спокойный аккуратный мальчик лет десяти и вертлявая девочка лет восьми. Все черноволосые, светлокожие, светлоглазые, тонкокостные. Леск поздоровалась на языке побережников — и хозяева мазанки сразу признали своих, крашенные глаза и наращенные мышцы не обманули. Обрадовались, пригласили обедать.

Угощали небогато — зажаренные на открытом огне рыба и фрукты, свежий хлеб, редька с солью и маслом — но до чего же все было вкусно. Лучшие повара других народов так не приготовят. Да и оценят только побережники, нужна их чувствительность, чтобы уловить тонкости вкуса.

За едой хорошо поговорили на родном языке. Хозяев звали Зак и Сета. Из рода костяной иглы, Зак — темной дороги, Сета — высокой. Жили невдалеке от границы, потому из империи сбежали не с обозом, а сами. Много вывезти сумели, повезло. Подумывают перебраться в какую-нибудь слободу побережников, ближе к родственникам, а пока что задержались, чтобы денег накопить — много тут заказов от лунников. Своего-то мастера-сапожника меж них нету, обувку сами себе шили, потому грубая она была.

— Так почему вы тесаки отдали? — спросил Рес. — Хорошее же оружие!

Зак объяснил:

— Отдали что похуже, у нас целый сундук железа.

Рес, естественно, загорелся посмотреть. И здорово впечатлился — у хозяев действительно стоял в мазанке сундук, почти полный отличных клинков. Семейная ценность, в то же время, вполне боевое оружие. Все хорошие, было даже два черных меча и один дымчатый. И кинжал особо редкой сизой стали — уже целое богатство. Хотя Рес на месте Зака продал бы сизый клинок только при крайней нужде.

А Зак, глядя на восторг Реса, качнул головой, будто на что решился, и сообщил:

— Это еще не самое лучшее.

И достал из сундука рогожный сверток. В нем был завернута целая охапка мечей, сцепленных гардами попарно — длинный с коротким. На первый взгляд клинки казались покрытыми ровным слоем ржавчины, однако присмотришься, и видно, что на самом деле темно-золотистые — такой цвет еще редкостнее сизого. Прямые, узкие, с широкими гардами и мощными дужками. И цельнокованые — Рес ничего подобного не видел ни разу, всегда клинок отдельно выкован, а к нему крыж приделан. Зато эти звенели, как стеклянные.

Рес выбрал пару, что сверху лежала. Взмахнул несколько раз, изобразил защиты, сложные атаки с двумя мечами. Захотелось что-нибудь рубануть, Зак не возражал:

— Они все равно не тупятся.

— С недавнего времени? — живо полюбопытствовала Леск. — Раньше тупились? На цельнокованые клинки, закаленные в крови кузнеца, легко накладывать заговоры.

— Это же сколько надо крови?! — ужаснулась Сета.

— Ее просто добавляют в воду, в которой закаливают, — успокоил Зак. — А клинок и раньше не тупился, до того, как волшебство вернулось. Сталь хорошая.

— В глубокой древности кузнецы закаливали волшебные мечи в собственном теле, — добавила Леск. — Потом выяснили, что достаточно несколько капель крови в воде.

Пришлось снова успокаивать Сету, что золотистые мечи выкованы относительно недавно.

Рес перерубил лозину. И уставился на меч, потом крутанул его — показалось, что в ударе изменилась развесовка. Рубил еще лозу, тростник, дерюгу — и убедился: точка равновесия при ударах смещалась от рукояти к острию на пару ладоней. А Леск утверждала, что клинок еще и изгибается. Пораженно качала головой:

— Это очень непростое колдовство, дается только кузнецам. И далеко не каждому.

— Откуда у вас эти мечи? — спросил, наконец-то Рес у Зака.

— От прадеда. Он их для заговорщиков каких-то выковал, но разглядел, чего они на самом деле хотят, и передумал отдавать.

— Так не продадите? — вздохнул Рес. Он понимал, что волшебные клинки, да еще семейные ценности, да еще с легендой, не раздают кому попало, не стоит и надеяться. И денег не хватило бы.

Но Зак пожал плечами:

— А забирайте. Так отдадим — продавать прадед тоже заказал. Люди вы, сразу видно, неплохие, а мечам — чего в сундуке вылеживаться?

Ну да, зачем ему было мечи показывать, если собирался и дальше у себя их хранить.

Рес едва не отказался из скромности — не чувствовал себя достойным такого оружия. Но Леск подарок приняла, стала вычурно благодарить.

От гостеприимных соплеменников уезжали с заговоренными клинками на поясах — Леск тоже взяла пару по настоянию Зака. Он еще и ножны подобрал. Не то, чтобы совсем ничего не заплатили — оставили свои клинки, и Леск наколдовала для Зака, Сеты и их детей удачи, здоровья, еще чего-то.

— Повезло нам, — удивлялся Рес, в очередной раз выхватывая новый меч.

— Может быть, и не в везении дело. Может быть, нам помогают духи. Или другие силы.

— Этого не хватало.

Леск посмотрела вопросительно. Рес объяснил:

— Если повезло, то просто повезло и все, а если духи помогают, тогда мечи пригодятся нам. Драться придется, а мне не хочется. Хотя, если придется, то лучше хорошим оружием. И, кроме того, может, помогают нам духи, а может — наоборот, подлость устроили. Подведут мечи в бою, или следят за нами через них. Может такое быть?

— Нет, клинки не содержат зла. Их даже осветлили в храме неба когда-то.

— Да? Ну, тебе виднее.

Они выискивали подходящее место, где можно было стать на прямую тропу. Такое, чтобы себя не выдавать — если кто увидит обрывающийся след, сразу поймет, что без колдовства не обошлось, а уж возле реки и вовсе все ясно — прямая тропа, что же еще.

Нашли место — водопой, любые следы затопчет стадо из ближнего селения.

Леск прочла заклинание, и лошади понеслись по мелководью. Как тогда, на Змейке, только гораздо быстрее. По грубым прикидкам, границу пересекли с первых лошадиных шагов. Да — промелькнуло селение из жалких слепых лачуг, аляпистый замок-дворец. В Алмазном княжестве такого не увидишь, только в Лунном.

— Пожалуй, так до вечера все княжество проскочим, — удивлялся скорости Рес.

— Ну и хорошо.

— Почему? Посмотрели бы, как люди живут…

— Я уже видела. В городах воняет и толпы нищих. Могут убить и ограбить в светлый день на людной улице. Дворяне на своей земле могут убить кого угодно, а потом только выкуп платят, и то не всегда. Народ — нищий и забитый. Да вот, смотри!

Рес успел заметить оборванных рыбаков на берегу.

Явственно похолодало, так что на ходу одели плащи. Уже и местность заснеженная потянулась, река стала не голубой, а черной. Лес, пологие холмы, никаких селений — северная граница Лунного княжества. И почти сразу — степь вокруг. Под копытами лошадей захрустел лед, а на каком-то шаге вообще исчезла река — просто по степи неслись.

— Тропа от реки отвернула? — удивился Рес.

— Да, раньше такого не было, — кивнула Леск. — Но в последнее время… волшебство усиливается.

Прямая тропа закончилась внезапно — только что ровно неслись с невообразимой скоростью, и вдруг замедлились, ощутили встречный ветер. Пожалуй, вовремя — вечерело как раз. И холодно ведь. Надо же, за полдня из поздней весны в раннюю попали.

— Чудеса, — покачал головой Рес. И направил коня к ближайшему кустарнику — чтобы было, где нарубить дров для костра.

Глава 12

Сырые сучья горели плохо, еще и ветерок прохватывал сквозь одежду. В Алмазном княжестве все же не понимают, что такое настоящий холод, не спасали хваленые плащи на меху. Рес быстро соорудил из прошлогодней травы нечто вроде большого снопа, за ним и укрылись от ветра.

Еще раз попробовали «длинную нить», но все четыре створки молчали.

— Нам необходимо с ними связаться, — твердила Леск упавшим голосом. — И как можно быстрее.

— Будем надеяться, что они следят за нами через волшебные зеркала, — попытался успокоить жену Рес. — Тогда уж точно все знают.

— А если не следят? Если слишком заняты? Ведь наше задание было не самым важным, мы же не знали, что обнаружим.

— Тогда давай сами на них посмотрим, может, они подсказку какую покажут. А если не покажут, стало быть, мы все правильно делаем. Эх, надо было сразу договориться, где подсказки оставлять.

Леск медленно покачала головой:

— Не подумали…

— И все равно давай посмотрим.

Леск достала волшебное зеркальце, зашептала скороговорку лучников. В конце произнесла: «Ринк». Не подействовало, даже не промелькнуло в зеркале ничего.

— Прикрылся, — вздохнула Леск. — Не хочет, чтобы за ним следили.

— А мы ведь тоже прикрыты, — припомнил Рес. — С самой Колдуньи. Выходит, они нас не видят?

— Видят, то заклинание развеялось в морском промежутке. Видят, если смотрят.

Она попробовала найти подсказку, если она есть. Ничего. Тогда стала выискивать других наемников храма неба: Игарса, Фатину, Фолта, островян с «Кошки». Тоже ничего, в зеркале лишь туманные разводы.

— Может, еще раз Фолта попробуешь? — предложил Рес. — Там, вроде, мерцало что-то, когда ты его вызывала, а ты, помнится, рассказывала, что мерцает, когда заклинание слабнет. Может, прорвешься?

Леск нахмурилась, прищурилась и начала колдовать — шептала скороговорку лучников, но не как обычно, а медленно и нараспев. Закончив, добавила: «Фолт», — и начала снова. В зеркале по разводам пошла рябь, появились разноцветные пятна, засветились огоньки. Леск не останавливалась, продолжала раз за разом читать скороговорку, только меняла ритм. Затем стала обрывать ее, не закончив, начинать с середины. Слово «Фолт» проскакивало в неожиданных местах. Потом скороговорка уже перестала быть похожа сама на себя, ни ритма, ни напева в ней не осталось. Зеркало то мельтешило многоцветием, то вспыхивало, то чернело. Ох и сложное дело — колдовать. Корабли строить проще.

И наконец-то сработало, появилась вразумительная картинка — освещенная полуденным солнцем палуба большого судна. На ней сражение. Два, а то и три десятка бойцов — морских разбойников, судя по разукрашенному оружию и пестрой одеже — против одного Фолта. Но он противостоял достойно, да что там — побеждал. Как будто танцевал — переступал, крутился, изгибался, молниеносно отражал и наносил удары тесаками. Била струями кровь из перерубленных конечностей, вываливались кишки из вспоротых животов, разевались в отчаянных воплях рты. А Фолт оставался невозмутимо-спокойным, едва ли не сонным. Потом ему на помощь явился строй латников с короткими морскими пиками и легко смял разбойников. В одном месте враги попытались выстроиться, ощетиниться клинками, но Фолт врезался в самую гущу и рассеял их. Они предпочитали бросать оружие и складывать руки за спиной.

Зеркало погасло. Леск вопросительно уставилась на Реса, а он сам был растерян, только и смог предположить:

— Это прямо сейчас было? Может, зеркало будущее показало? Или прошлое?

— Нет, это было прямо сейчас. Морские разбойники пытались применить колдовство, это немного ослабило скрывающее заклинание Фолта, и я смогла прорваться.

— Выходит, угадали, повезло нам? Или Фолт с утра до вечера сражается?

— Не знаю. Посмотрим еще, может быть, получится… только что это даст?

— Может быть и ничего. Как же это заклинание обмануть… Если нас никакое волшебство не скрывает, то Ринк или еще кто могли за нами следить через волшебное зеркало… А ну-ка, попроси зеркальце показать того, кто за нами следит. Или следил. Заодно проверим — вдруг за нами имперская разведка гонится?

Сначала зеркало не показало ничего, потом пару степняков, мирно спящих возле костра. Преследователи? Леск повозилась с зеркалом, чтобы было видно следы, и стало понятно, что степняки направляются на запад, а не на север, преследователями быть не могут. Наверное, просто где-то пересекли след Реса и Леск. Естественно, обратили на него внимание.

— Стало быть, никто за нами не следит и не гонится, — покачал головой Рес. — Даже не знаю, радоваться или ругаться. А одеяла у них получше наших, да и одежда, наверное. Надо будет разжиться в ближайшей кочевке. Однако не следят, не значит, что не ищут. Может быть, еще не вышли на след.

— Так ведь мы проверяли уже! Хотя, лишний раз проверить не повредит.

Леск согласно кивнула и взялась колдовать. Сперва в зеркальце была все та же муть, но вдруг появилась очень уютная с виду комната, и кто-то спал на кровати, укутавшись в одеяло с головой. Не успел Рес насторожиться, как Леск смущенно объяснила:

— Я случайно попросила зеркало показать какого-нибудь разведчика.

— Да? А ну, давай еще посмотрим, какие бывают разведчики, вдруг пригодится?

После короткого жеста Леск в зеркале замелькали картинки. Все какие-то обычные, неприметные люди — то спят (как правило — в кроватях), то читают, то пишут, то едут куда-то, то на кораблях плывут. Мелькнул знакомый рынок в Высоком Приливе, горшечная лавка, в которой скучал смуглый бородач. Лавку Рес помнил, бородача нет, видать, недавно в городе. И не просто скучает, а корабли в гавани пересчитывает или еще что.

Появилась картинка, которую Леск удержала жестом — двое укутанных в верблюжьи тулупы степняков сидят у костерка на свернутых шкурах. Один напряженно куда-то всматривается и быстро говорит, второй также быстро записывает при свете масляной лампы. Леск поводила рукой над зеркалом, и стало понятно, что первый смотрит на вершину одной из Пограничных Гор, там огонек мигает — ясно, степняки перехватывают сообщения на цепочке огней. И, по всему видать, эти двое привычным делом заняты. Рес усмехнулся:

— Как думаешь, они разгадали тайные языки имперской разведки?

— Если раньше не разгадали, то сейчас, когда в степь из империи сбежало столько книгочеев-побережников, разгадали наверняка.

Стало быть, давно уже имперские тайны известны степнякам.

Леск остановила заклинание:

— Мы и так знаем слишком много опасных тайн.

Потом она задумчиво повертела в руках зеркало, убрала его в поясную сумку. Покачала головой:

— Что же делать?

— Спать, — заявил Рес. — И так уже полночь скоро, а нам еще ехать. Хорошо бы хоть какую кочевку встретить.

— Но… Получается, никто, кроме нас не знает…

— Не обязательно, могли и без нас догадаться. И, как ты думаешь, что бы сделали?

— Отправил бы нас к Белому Зеву разбираться. Потому, что мы ближе всего.

— Вот именно.

Они принялись сворачивать одеяла в спальные мешки, но Рес видел: что-то еще гнетет Леск, кроме всего, уже обсужденного. Подумав, решил не выспрашивать.

Подбросили сучьев в костер, а те зашипели и задымили, того и гляди огонь совсем погаснет.

— Может, колдовством его? — попросил Рес.

Леск кивнула, без слов, одним коротким жестом послала силу огня в костер. Ярко полыхнуло, но не обычным пламенем, а совершенно зеленым.

— Ты чего? — удивился Рес. Но Леск и сама была растеряна:

— Я? Но я… как обычно…

— Обычно ты огонь не красила.

— Красила?! Как можно раскрасить огонь? То есть, можно, если бросить в него особые соли, но… Я только высвободила силу огня!

— Да ни при чем соль, видимость это была! Отсветы-то у тебя на лице и везде обыкновенные были, красные, не заметила?

— Да, действительно… Но…

— Что, кто-то другой огонь покрасил?

Леск медленно покачала головой:

— Нет. Видимо, изменения происходят очень быстро. В последний раз я пользовалась силой огня позавчера, и зелени не было. А сейчас… да, волшебство огня и волшебство разума накладываются из-за схожих плетений в заклинаниях. Как тогда, в Трехречье, но тогда я нечаянно сожгла человека, а здесь… покрасила огонь.

Рес видел, что она сильно напугана. И теперь уж точно не заснет. Вздохнул:

— Ладно, что ты там еще думала?

Леск покачала головой, будто не могла решиться, начала издалека:

— Мы не знаем, что происходит в мире. Колдовство меняется… Это мы выясним возле Белого Зева, но вдруг кто-то уже знает?

— Драконы! — предположил Рес.

— Может быть. Но с драконами лучше… не рисковать. Нам нужно узнать хоть что-то… Я же не буду знать, что делать возле Белого Зева!

— Хоть что-то?

Леск вздохнула:

— В первую очередь — что происходит в империи. И про войну в других мирах, и про колдовство… Все может оказаться важным. И что с нашим народом! И настроение людей хорошо бы.

— Много ты хочешь. Вот, разве, подсмотреть через зеркало донесения, которые приносят имперским разведчикам — самым главным, вроде Иэя Туомоса. Или еще повыше кого. Только не выйдет ничего — они, видишь, в столице.

— Можно посмотреть не через зеркало, а человеческими глазами, — тихо сказала Леск. — Есть одно заклинание… оно позволяет проникать… в чужую душу.

— И ты хочешь?!. - ужаснулся Рес.

— Нет. В том-то и дело, что сам колдун не может… Но может отправить кого-то другого. С его согласия.

— А, так ты меня хотела отправить!

— Нет! Я не хочу!

Рес тоже не хотел. Попросту — боялся. Кроме того, как-то оно не по-честному, хуже, чем подглядывать. Однако надо что-то делать, а то, может быть, уже нет никакого смысла тащиться к Белому Зеву, самое лучшее — вернуться, пока не поздно.

— Если есть возможность, то нужно воспользоваться, — решил Рес. — Только лучше не в имперского разведчика вселяться, а в Ринка. Беспокоит меня, что связаться с ним не можем.

— И он наверняка знает очень много. Только… трудно будет прицелиться. Это зависит от тебя. И не столько от твоего решения, сколько от желания, может быть — тайного, бессознательного. Нет, в Ринка ты точно не попадешь.

— А оно вообще сработает, как надо? А то, вон, огонь уже позеленел.

— Это очень сложное волшебство, если что-то не так, оно не сработает совсем. А чтобы не как надо… Есть опасность, что ты в кого-то такого вселишься… неправильного, и на тебя это очень сильно подействует.

— Испугаюсь, что ли? Так от этого не умирают. Давай попробуем.

— Ты уверен?

— А какая разница? Решил, и решил.

Его беззаботное спокойствие передалось и Леск, она принялась читать заклинание.

* * *

Квирас Ясень грел руки у костерка и тяжело вздыхал. Кабатчица снова в долг не поверила, а с пустой флягой как не затосковать ночью в заставе? И когда еще выйдет расплатиться — если даже все деньги, что Император платит служивым, отдавать кабатчице, все равно только за два месяца долг покроется. А в заставе все ночные стражи выпадают, днем десятник сам стоит, всю и так небогатую на малой дороге добычу забирает. То есть, не всю, только половину — с другими дневными стражниками делится. Ночным ничего не дает, сразу сказал: «Что мы соберем — наше, что вы соберете — ваше». Но что ночью соберешь? Редко, чтобы какой путник в дороге припозднился или по спешке спозаранку выехал. И то все норовят забесплатно заставу проехать, подорожные суют. Хорошо, Клинп по пьяному делу удумал дерзить десятнику и тоже попал в ночную стражу — он умеет с проезжими говорить. Где с прибауткой, где с угрозой, где так и этак — и платят те стражникам, хотя по мелочи все. Было дело, даже имперский гонец Клинпа послушал, отпустил рукоять меча и взялся за кошель.

Все равно, мало в ночь набирается, не хватает на выпивку. И не возмутишься — если десятник узнает, то вовсе в патруль переведет. Уж лучше возле костра сидя греться, чем с фонарем по лесным тропам всю ночь вышагивать.

Сложилась же судьба у Квираса. Началось, еще когда мальцом был — на хутор Гвалута Селезня, что через двух соседей, приехал на осле старый побережник, из тех, которые сами себя бездельниками называют. Квирас запомнил его — худой, седой, одет не по-людски. Хотелось Квирасу в него камнем кинуть, да не посмел — у побережника на поясе тесак висел, подлиннее иных мечей. О чем старый бездельник с Селезнями договорился, Квирас не понимал, хотя не раз слыхал, как мужики меж собой обсуждали. Завсегда сходились, что добра не будет. Да только начали Селезни толстеть, а хозяйство их разрасталось. На праздники, а потом и в будни, одевались, как дворяне, Гвалут уже пешком не ходил почти, больше верхом разъежал, богатые женихи из дальних уделов к его дочерям заворачивали. Можно было самому не видеть богатства Селезней, мать так и так все отцу в подробностях расписывала, а под конец на крик переходила: «Когда уже мы крышу дранкой перекроем?!», «Когда уже мы соседский хутор со всей землей прикупим?!» Устал отец огрызаться, взял бутыль с лучшей бузой, напялил шапку и пошел в город, с побережниками договариваться.

И приехал к ним старик на осле, хотя не тот, что к Селезням, а другой. Тоже с тесаком на поясе, а еще с палкой, но не опирался на нее, а так в руках носил, меж пальцев покручивал. Враз вспомнилось, что побережники дерутся с колдовством — палкой быка убить могут. Назвался побережник, как Рик из рода торговцев льдом тихой дороги — Квирас даже запомнил все это, хоть длинное оно, хотя и про здешнего дворянина не помнил, из какого он рода. Прошелся Рик по хутору, все пересмотрел, перетрогал, перестукал. Расспрашивал то про урожай, то про здоровье, то про родичей, то вовсе цены на дрова обсуждал. В поле выезжал и мял в руках землю, у пруда принюхивался. Потом вернулся в дом и развернул свиток, уже исписанный. Сказал, что это договор, его надо подписать и заверить у стряпчего. Отец Квираса, понятное дело, засомневался, не любят простые честные пахари всякого крючкотворства. Рик не смутился, а стал в договоре разобъяснять каждое слово. Стало понятно, что бездельники навроде ростовщиков, только не в долг дают с условием, что больше вернешь, а, как сам Рик сказал, вкладывают и берут себе долю от прибыли. То есть, если прибыли вовсе не будет, Ясени Рику ничего не должны. Еще много всякого было в договоре, чтобы никто никого не обманул — вот же подлый народ побережники, только обман и замышляют, иначе чего бы им ото всех подряд обмана ждать?

Но отец послушал Рика и поверил, что все будет честно. И подписал. Рик вытащил из поклажи бутыль южанского вина, разлили, выпили, потом еще. Отца пришлось на себе к постели тащить, а побережник даже не покачивался и говорил ясно. Колдовство, не иначе.

А потом стали на хуторе появляться плуги, бороны, помельче инструмент — все так хорошо сработано, что трогать боязно. И задешево, если верить тем свиткам, что Рик передавал. Выходило, до сих пор Ясени за плохой товар переплачивали. Рик часто приезжал — с отцом советовался. Ездили они вместе в город и дальше — в Дельту, раз аж в Трехречье. Привозили удоистых коров, тонкошерстых овец, плодовитых свиноматок, особо урожайные семена. Лошадей пригнали — здоровенного тяжеловоза, что в одиночку тройной плуг тащил, и мелких рудничных, которые посильнее обычных оказались, а ели меньше. Резвости никакой, но Рик рассудил, что она крестьянским лошадям и не нужна. Отец согласился. Еще побережник удобрений подвез — не то пепел, не то пыль каменная, но урожай зерна от него вышел немаленький. С батраками помог — привел артель. Половина там были лесовики, озерники да трехречники. А те, что свои — из восточных уделов Пахотных Равнин, даже выговор другой. Как бы и не свои вовсе, не равнинники. Отец зубами поскрипывал, но чего теперь на лесовиков коситься, раз все равно с побережниками связался.

Ели батраки в меру, зато всю работу в полсрока переделали, еще и плетни вокруг полей поправили. Расплатился с ними все тот же Рик, урожай он же повез продавать, да не в город, а на восток куда-то. Целый обоз из восьми возов. Отца с собой звал, но тот не мог оставить хозяйство — надо было на зиму поля перепахивать, да с дровами возня. Рик вернулся и передал отцу столько денег, что тот аж закашлялся. Хотя Ясени уже солидно зарабатывали на молоке от новых коров, но так много серебра сразу первый раз в жизни увидели.

Еще Рик помог задешево купить дрова и обувку на всю семью, даже долю в доходе за это не просил. Говорил — для доверия. Те сапоги и сейчас на Квирасе, хоть потерлись, но дегтем намазать, и смотрятся, как новые. Только недавно Клинп разобъяснил: сапожник, что сапоги Ясеням делал, сам из побережников, стало быть, их народ в выгоде оказался.

На второй год Ясени еще большую кучу серебра заработали. А на третий Рик, продав урожай, передал отцу совсем маленький кошель. Но не с серебром, а с золотом.

Ясени и крышу дранью перекрыли, и земли прикупили, и прислужников подыскивали, чтобы на домашнюю работу сил не тратить. Мать все ворчала, что Ясени беднее Селезней, но на крик не переходила, стало быть, очень довольна была.

Остальные соседи тоже к бездельникам потянулись. А те еще и не ко всем шли в долю. По-странному как-то решали: к Тобралу Кунице сразу пошли, хотя он женился на хромой горбунье и поле пахал маленькое, а к Бутруху Малиновке, что был самым солидным мужиком в округе, пока Селезни не разбогатели, сперва не согласились. Ему уговаривать пришлось, доказывать чего-то.

Постепенно вся округа связалась с бездельниками. Даже те мужики, кому побережники в долю не шли, все равно продавали через них урожай или покупали дрова. Богатеть стали. И бездельники довольны были. Дурили они крестьян, конечно же, да только непонятно, в чем. Отец не раз по пьяному делу грозился, что разберется, где обман, уж тогда Рику и всему его народу несдобровать.

Но посолиднели мужики. Уже напивались не самодельной бузой, а привозными винами да чистым пивом, мясо каждый день ели. Отец подыскивал Квирасу и другим сыновьям невест из хороших семей.

Тут-то побережники и показали свою подлость: удрали. Ладно бы, одни бездельники, а то весь народ сразу ушел из империи, да не догонишь их, чтобы отомстить. Отец и другие мужики сперва хорохорились, что сами управятся. Хлеб-то уродил, потому как с севом побережники помочь успели. Но нанять достаточно батраков отец не сумел, а каких нашел — не те оказались, что присылал Рик, а наоборот, ленивые да прожорливые. Уж сколько отец раздал пинков да затрещин, уж самим Ясеням пришлось браться за серпы, Квирасу тоже. Все равно часть хлеба осыпалась.

А там вовсе беда — как урожай продать? Повезли, было, городским купцам, каким до бездельников возили. Однако — тот купец разорился, тот помер, у того амбары уже забиты зерном. Императорские скупщики давали плохую цену, еще и норовили расплатиться не серебром, а свитком. Подходили другие скупщики — с востока, с самой границы Лесного Края. Вот где зерно было в цене, особенно после того, как побережники удрали, ведь они привозили немалую часть хлеба. Прикинули мужики на пальцах, сколько заработают с той ценой, что предлагают скупщики, и поняли, что при побережниках больше было, хоть приходилось отдавать долю.

Первым решился Гужап Волчонок — нагрузил зерном три воза, да отправился на восток. Вернулся вовремя, но пешком. Без возов, без денег, весь избитый. Ограбили, да не мужики из соседнего удела, как раньше бывало, а не поймешь кто, потому как даже лица у разбойников были закрыты тряпками, лишь для глаз дырки. А вот трогать побережников разбойники не решались — не то мести боялись, не то колдовства, не то еще какой подлости.

На стражников не надейся — Гужап из этого удела, а ограбили в том. Так что не один месяц ушел, пока разъяснилось, кому ловить разбойников, тамошней страже или здешней.

По чьей-то подсказке решили мужики отправляться к Лесному Краю все вместе. Только не могли договориться про охрану — если ее нанимать, то сколько? И по скольку платить? Одни хотели, чтобы кто больше везет, тот больше выплачивал, другие — у кого много зерна, — предлагали всем поровну скинуться. А третьи, отец меж них, вообще не хотели нанимать охрану со стороны, считали, что на большой обоз, где много крепких мужиков, разбойники нападать побоятся. Тем боле, что охрана подорожала, как ушли побережники — ведь были меж них и бойцы-наемники, которые как раз подряжались сопровождать обозы. Чем только не занимался подлый народ, лишь бы не честным трудом на земле. Где им, жидковаты для работы. Говорят, бывают они и огородниками, да не верится.

Вот судили-думали мужики, уж совсем почти решились в большой обоз собираться, пока мыши в амбарах не расплодились, но тут Селезни сызнова отличились — Гвалут прибился к южанскому купеческому обозу и отвез урожай аж в глубь Лесного Края, где за него немалые деньги выручил. А на обратный путь нагрузил возы углем, в соседнем уделе продал и его. Чистый купец, а не честный хлебороб.

Собрались уже мужики громить Селезней — за то, что с побережниками спутались первыми, да за то, что над обществом выделяются. Но Селезни хутор распродали и к городу перебрались — Гвалут успел купить дом у того самого бездельника, с которого все началось. Могли мужики с разгону все ж разгромить хутор, да прознали, что купил его дворянин — под угодья себе.

Уж так все на Селезней злились, что с обозом задержка вышла — каждый разведывал, нельзя ли и ему к каким-нибудь южанам пристать.

Тут вдруг пришел императорский указ, чтобы ездить Империей можно было только с подорожными. Пришлось к тем скупщикам-лесовикам идти. Они, правда, согласились цену зерну поднять, но с условием, что в купчей еще большая цена будет указана. Вроде как чтобы подороже продать, ведь, когда торговец причитает: «Я так и своих денег не верну!» — то кто же верит? А тут свиток с подписями, какое-никакое, а доказательство. Отец, пожав плечами, согласился, другие тоже.

А потом прибыли мытари со стражниками и давай налоги собирать. Раньше удел раз в год зерном скидывался по две-три меры с хутора, мытари тем были довольны — что с бедноты возьмешь? Потом бездельники, кроме всего прочего, и налогами занимались. А сейчас у мытарей оказались списки тех самых купчих, что мужики скупщикам подписывали, и долю императорскую надо было платить с денег, что в свитках указаны. Мало того, на деньги, полученные за молоко и овощи, у мытарей свитки нашлись, тоже цена завышена. Иные хуторяне скрывались или отказывались платить, так у них скотину забирали или другое добро, даже землю отобрать грозились. А мытари предупредили всех, что скупщиков трогать нельзя, потому как они честно служат Императору — и купчие на зерно выписали, и заверили, как положено, и мытарям предоставили, и налог со своей прибыли заплатили без нареканий.

Собрались мужики на сход в кабаке и порешили жаловаться дворянину. В жалобщики с подачи Бутруха Малиновки выпихнули Тобрала Куницу, как самого никчемушнего — кто ж, себя уважая, хромую горбунью в жены возьмет? Хоть как он отнекивался, хоть горбунья его с криком прибежала да норовила вцепиться в волосы всем подряд, а против общества не решают. Что правда, показалось иным мужикам, будто рано Тобрал успокоился, не отлынил бы. Ну так подпоили его, тем временем жалобу составили и на подпись подсунули. Никуда не делся, подписал.

Ушла, стало быть, жалоба к дворянину, дошла, нет — того не узнали. Однако дней за десять после схода Тобрал по пьяному делу зарезал жену-горбунью, обоих детей и себя самого. А в кабак те самые скупщики в тот самый день наведались, да не вдвоем, а с пятеркой наемников, обвешанных оружием. До утра пропьянствовали да спрошали каждого, кто заходил, уплатил ли тот налоги. И что скажешь против пяти наемников да предупреждения мытарей?

Но на похороны семьи Куниц много народу собралось — горбунья-то из Карасей оказалась, рода немалого и небедного, хоть и дальнего. Скоро дошли слухи, что один скупщик в сараюшке живым сгорел, второго дикие собаки порвали насмерть. И охрана не помогла — шептались мужики, что перекупили Караси наемников. Бутрух Малиновка в темноте пьяный споткнулся и хребет поломал. А главный мытарь, что за скупщиков заступился, вовсе пропал, как не было его.

Потом приехали двое дворян — здешний и с того удела, где Караси сильны. С каждым по отряду наемной стражи. Собрали народ в кабаке, да и говорят, как в один голос, что кровной вражды не допустят, иначе всех подряд объявят виноватыми. А пока что здесь остаются стражники, на каждом хуторе их обязаны привечать, кормить и во всем содействовать. Знать бы заранее, что горбунья из Карасей, может и обошлось бы, а так ничего уделу не осталось, кроме разорения, это даже Квирас понимал.

Еще, когда дворяне ужинали в кабаке, то договорились, что простым хлеборобам богатыми быть не положено. И что хитрость скупщиков с налогами пошла империи на пользу — и налогов собрано больше, и хуторяне вынуждены будут больше работать, и хлеба больше вырастят.

Отец, как про все это прознал, так взял топор, вырубил палку сосновую, сунул Квирасу, да говорит: «Неча семью объедать. Иди-ка ты миром, да сам себя корми». Еле выпросил Квирас малость серебра на дорогу, и то спустил придорожном кабаке, не дойдя города. А куда еще было идти? Если б раньше, то в батраки можно, а нынче только осталось, что в город на заработки.

В Сером Шпиле — так, оказывается, назывался город, — хотел Квирас к какому-нибудь ремесленному цеху учеником пристать, да не брали его мастера. Порасспросят, да и кривятся, а то без единого слова отмахивались. Плотник только дал доску, чтобы из нее топором какую-то кривулю выстрогать, и то отмахнулся, едва Квирас начал. Работа-то находилась — не мешки таскать, так землю копать, — но платили мало. Порой, едва хватало на выпивку, а как не выпить с такой-то жизнью? И уходил весь заработок, даже угол снять было не на что. Хорошо, нашлась брошенная побережниками сараюшка, там и ночевал.

Хотя быстро завелись приятели, подсказали, где можно купить выпивку задешево. Они-то и виноваты, что Квирас сперва вместе с ними нанялся копать глину для цеха горшечников, потом ниже по реке в каменоломню, потом еще ниже бревна из реки вытаскивать в Гнилом Причале. Часть бревен припрятали в кустах и продали мужикам, денег хватило на несколько дней, даже осталось немного. Но, как отправились назад в Серый Шпиль, то увидели посреди пути заставу. А подорожных ни у кого не было, пришлось назад заворачивать. В Гнилой Причал-то прибыли по Стремнине с плотогонами, у которых подорожная была с припиской: «Плот и все, что на плоту», — так что речная стража пропустила. А Квирас пьяный был и не запомнил.

Застрял в Гнилом Причале. Приятели как-то собрались и обошли заставу, но Квираса с собой не взяли. А тут еще лесоторговец, что Квираса нанимал, недосчитался бревен. Доказать ничего не мог, но тамошних жителей настроил, что работы никакой не давали. Городок-то мелкий, все друг друга знают.

Сидел, значит, Квирас у реки, тихо проклинал приятелей, лесоторговцев, стражников, побережников, родного отца. Вдруг подходит служивый — кафтан и сапоги новехоньки, бляхи начищены, лицо довольное. Видно, что ему-то на выпивку хватает. Разговорились, Квирас на судьбу пожаловался, служивый про армейскую жизнь рассказал. Очень даже завлекательно звучало: делать ничего не надо, кормят и одевают за так, еще приплачивают из казны. Квирас засомневался, знал откуда-то, что в армии муштра жестокая. Или на войну пошлют, а там же убить могут. Служивый отмахнулся, что муштра и война для тех, кто в пехоте или коннице, а так и небоевые люди нужны Императору — землекопы, плотники, кузнецы, огородники, портные, даже пивовары. Что-то в словах служивого не вязалось, однако когда повел он Квираса в кабак да принялся угощать чистым пивом, то много еще понарассказывал. Особо понравилось за армейских землекопов, как они докладывают начальству, что канавы вырыты и уже зарыты, а на самом деле вовсе не копали ничего, только землю разрыхлили, чтобы казалось, будто работали. И про поваров, что к ним сотники на поклон ходят. И про плотников, как они нарочно работу затягивают, чтобы побольше помощников набрать, так начинают числиться десятниками, а помощников на самом деле нету. Хотя про плотников не до конца понятно было.

После нескольких кружек Квирас решился. А у служивого даже свиток с собой оказался, только подписаться на нем, и ты в армии. В тот же день, не протрезвевши, отправился Квирас в Дубовый Лес, где казармы конных латников. Да не пехом, а на телеге с мукой, что на армейский склад шла. Как прибыли, привели похмельного Квираса к здешнему начальнику, глянул он и определил новобранца на кухню поваренком. Квирас обрадовался, было, а зря. Работа тяжелая — котлы драить, дрова рубить, воду таскать, да на побегушках. Главный повар больно злой попался, подручные у него не добрее. Отправят, скажем, Квираса на огород за петрушкой, а там свой десятник, и обязательно ткнет в пузо, аж согнешься — за то, что слишком много петрушки вырываешь. А после повар мешалкой съездит, что мало принес. И не ответишь им, и не огрызнешься, потому как начальство. Еще следят во все глаза, чтобы поварята ни одного лишнего кусочка не съели из того, что готовят. По правде, кормили неплохо, вровень с конными латниками, которых Император особо ценит. Даже выбор был — хочешь курятину, хочешь свинину, хочешь рыбу. Жаль, все сразу нельзя. А вот с выпивкой плохо — хоть наливали что ни вечер по чарке крепкого, да разве этого хватит? А со своей флягой поймают, так могут денег лишить. На самом-то деле можно хоть бутыль принести, но тогда, хочешь, не хочешь, делись с соседями. В казарме-то не спрячешься. Хорошо, что раз в восемь дней служивых отпускали в ближайшее селение, где хватало кабаков. И все равно, дороговата в здешних местах выпивка, Квирас за два раза все деньги растрачивал, а на третий как быть? В долг не верили ни кабатчики, ни служивые. Так и ходил под кабаками, облизывался, в надежде, что кто-нибудь после третьей чарки подобреет и угостит или хоть бы позволит допить за собой.

А от муштры освобождения не было, все равно с утра приходилось упражняться, получать затрещины от десятников. За то, что в мишень из самострела не попадает — а как в нее попадешь, такую мелкую? Другие попадают — ну, так везет им, а Квирас-то от природы невезучий. Что мечом неловко машет, все удары пропускает. Ну так объяснил бы десятник толком, как правильно отмахиваться! Другим объяснил, раз у них получается, чем Квирас хуже?! Хорошо, рубить мечом у Квираса еще как-то складывалось. И ходить строем тоже, хоть забывал спервоначалу поднимать пику на поворотах и съездил несколько раз по голове переднего. Так все равно же в шлемах упражняются, чего зря ругаться?

Словом, обманул тот служивый в Гнилом Причале. Зачем обманул?

Постепенно Квирас кое-как освоился. Кухонная работа стала привычной, главное — приспособился дрова колоть, только этим и занимался. Все равно котлы отмывал плохо, а на иную какую работу не хватало расторопности. Другие десятники тоже махнули на него рукой, уже не ждали воинских умений от кухонного прислужника. На выпивку откладывать приучился.

И вдруг драконы разорвали древний договор. Не поймешь, чего. Поговаривали, что из-за побережников, вроде бы те в Драконью Пустошь из империи ушли и что-то там нарочно сделали, чтобы разозлить драконов. Хорошо, Император заново с ними передоговорился, даже и с выгодой для людей. А Квирас уж собирался из армии уйти — а то и сбежать, если так не отпустят. Говорили ему, что на войне прислужнику армейского повара легче всех выжить, да не верилось.

Не успел Квирас выпить от радости, что войны не будет, как все конные латники в одну ночь коней оседлали и отправились на запад. На самую, что ни есть, войну, притом даже в другом каком-то мире — вообще непонятно. Повезло, что отправлялись в спешке, потому поварят и других прислужников не взяли — коней им не полагалось. Если бы не торопились, то и Квирасу пришлось бы в чужой мир отправляться. На телегах с другими прислужниками или вовсе пешком. На войне им также конных латников обслуживать положено, кроме того, прикрывать их в бою пиками. Вместо этого перевели в дорожную стражу — те войска, что раньше стояли в заставах, тоже ушли на войну. А подорожные-то надо проверять, раз заведен порядок. По большей части на дорогах дослуживали старые служивые или моряки, от которых на войне все равно мало толку. И такие вот малообученные воинскому делу прислужники, как Квирас.

Перевели недалеко, всего-то по другую сторону Дубового Леса. Селение — то есть, и кабак, — рядом. В первые дни, когда Квирас сказал кабатчице, что в дорожной заставе служит, она щедро наливала в долг. А потом вдруг отказала. Поднимает крик теперь, грозится начальству Квираса пожаловаться. Клинп успокаивает, что тогда она уж точно долга не вернет, а Квирасу все равно боязно — вдруг разозлятся начальники за пьянство на заставе да на войну отправят? Случилось же такое с десятником, что раньше здесь служил. Правда, не за пьянство, а за взятку: проезжал купец большого обоза, сунул десятнику целый серебряный диск. Чистый, без видных меток. Однако еще до того купец диск чернилами помазал, на бумаге отпечатал и по отпечатку этому доказал, что взятка была. Та еще подлость. Клинп говорит, что потому особо много с проезжающих брать нельзя. Но как тогда с долгом расплатиться? Сколько еще впереди ночей без выпивки? Скорей бы уж смена подошла, — Квирас точно знал, что у Клинпа фляга полна крепкого, может и угостит глотком-другим, если нажаловаться, что замерз. С нетерпением поглядывал на кубок Аситы, не мог дождаться, когда масло перельется из верхнего сосуда в нижний. Раньше-то смену будить нельзя, разве что на дороге кто-нибудь появится. А если совсем по правилам, то вообще никому спать нельзя, это Клинп придумал отмерять время кубком и спать по очереди.

Квирас с тоской посмотрел на масло. Казалось, что оно вообще не перетекает. Подогнать бы его. Или можно было раньше времени перевернуть кубок, когда сверху вниз натекло совсем мало масла. Однако Клинп заметит — сосуды помечены, на одном нарисовано лицо Аситы, а на другом написано что-то непонятное. И Клинп как-то угадывает, который сосуд должен быть сверху в чей караул. Да и второй служивый, что сейчас храпит в шалаше — горец с длинным именем, — тоже заметит. Он уже в обиде на Квираса, что тот его имя коверкает.

Вдруг по ровной поверхности масла прошлись круги. Потом снова. Земля слегка задрожала, а там грохот донесся. Квирас слыхал про землетрясения, потому здорово испугался — вскочил, а что делать не знал. Больше всего хотелось спрятаться в шалаше, где храпели, несмотря на землетрясение, Клинп и горец, но вспомнилось, что надо наоборот из-под крыши выбираться, чтобы не придавило.

А грохот усиливался, и шел он откуда-то с востока. Квирас даже глянул туда. И увидел, как извивается в темноте вереница огоньков — как раз там, где проходит дорога. Что бы это могло быть? Подумалось, что огромадная светящаяся змеюка по дороге ползет — врали последнее время про больших змей, которых ничего не берет. Хотел убежать, однако нельзя покидать пост — иначе в патруль отправят — и не решился. Еще вспомнилось, что со змеями нельзя резко двигаться. Потом сообразил, что это не змея, а много всадников, а светятся подвешенные к пикам небольшие лучинные лампы — имперские конники тоже так разъезжали по ночам. Квирас едва не упал от облегчения. Однако откуда их столько сразу посреди ночи?

Подняв повыше фонарь, вышел на дорогу, перехватил копье и для солидности расставил ноги. Только тут сообразил, что следовало разбудить других служивых, которые все также храпят в шалаше, но передний огонек был совсем близко.

Когда всадника осветило фонарем, Квирас уронил копье. Это оказался степняк. Огромный, в рысьей шапке и теплой войлочной одеже, он сидел верхом на огромном черном коне и смотрел в глаза. Из-за спины степняка торчало оперение десятка стрел, а прямо почти на Квираса было нацелено острие притороченной к седлу пики, это на ней лампа висела, чтобы освещать дорогу впереди. А за ним еще степняки, аж целая конница, вон, сколько ламп светится, слышны разговоры на их непонятном языке да лошадиное всхрапывание.

Неужто — набег? В таком далеке от Холодной Степи? Да как сюда попало целое войско степняков?! Разве что колдовством перенеслись, в последнее время слухи всякие ходят. А может уже разграбили и Лесной Край, и большую часть Пахотных Равнин, что аж сюда добрались. Надо бежать, а куда? Слева речка, справа болото, а к селению — так это аккурат по пути со степняками.

Степняк подъехал совсем близко и неожиданно сказал:

— Светлого дня.

Это у них так ночью принято здороваться, не по-людски. Днем чего другого желают, веселых снов, что ли.

Квирас понял, что его не будут убивать или угонять в плен, и покачнулся. Сипло ответил на приветствие.

Степняк посмотрел с прищуром, еще и голову склонил. Не поймешь по лицу, что думает, и Квирас снова испугался — вдруг этот дикарь на что-то обидится да за оружие возьмется? Вон уже и руку к боку тянет, а там у него меч висит.

— Много вас, — заговорил Квирас от беспокойства — пускай степняк ответит, тогда станет понятнее, как он настроен. — И куда это вы посреди ночи?

— Нам нужно попасть в Южный Рукав до второй луны, чтобы успеть на «Священную звезду», — и степняк неторопливо вытащил из сумки свиток, который с достоинством протянул Квирасу. Тот посмотрел, ничего не понимая, увидел, что свиток обвязан серебристой лентой, и, наконец, догадался — похожими лентами кто-то из наместников Лесного Края любит украшать подорожные.

Да что же такое происходит?! Целое войско степняков разъезжает по империи, да еще с настоящими подорожными! И священные звезды им раздают, а не честным равнинникам. Видать, правду говорят, что конец времен близко.

Квирас принял из рук степняка тяжеленький свиток, отойдя к фонарю, развернул, нахмурился, как следует, и стал разбирать написанное. Клинпа бы сюда, он читает быстрее, чем люди думают. Однако сейчас спит в шалаше и даже не храпит.

А свиток и взаправду подорожная. Со всем печатями, расписана, как положено: сперва идет имя того самого наместника, что серебряные ленты любит — Миай Луриас из рода черных кузнецов — дальше перечислено, кто и что может двигаться имперскими дорогами. Имена какие-то степняцкие, не прочитаешь их. Не то три, не то пять тысяч воинов — с числами у Квираса особенно сложно. Вроде бы семь тысяч лошадей.

— Мы прошли прямыми тропами, — зачем-то признался степняк. А может не признался, а наоборот, угрожает — прямые тропы, это же колдовство, стало быть, меж степняков и колдуны есть.

А Квирас все читал. Там было написано явное издевательство — разрешено степнякам провозить сколько-то соколиных крыльев, сосновых иголок, листьев осоки, горных рек. Куда смотрел наместник, когда подорожную выдавал? Или сам же степняков не любит, издевается над ними, разрешая сосновые иголки провозить? А ведь мысль — подъедет кто к заставе, а платить не хочет, так предъявить ему, что прицепившийся к штанам репей везет без разрешения. Или сами штаны — одежу-то в подорожных не указывают. Мысль так понравилась Квирасу, что захотелось прямо сейчас ее опробовать, но, глянув на пику, стрелы, других степняков, не решился. Боязно. Может, и так заплатят.

Внизу свитка, перед самыми печатями, было записано, сколько степняки везут с собой стрел. И Квирас узнал число, потому как несколько раз его видел — сто пятьдесят тысяч. И решил сделать, как Клинп — сперва поднял брови, потом глянул на степняка и хитро прищурился:

— Стрелы пересчитать бы. Вдруг больше ста пятидесяти тысяч.

Намек, что надо бы проезжающему не скупиться для стражников, не то они возьмутся взаправду стрелы пересчитывать, на три дня задержат. А если начнет проезжающий возмущаться, что с него взятку требуют, то перевести все на шутку. Хотя была возможность, что с самого начала за шутку примут, платить не станут. Это и случилось — степняк рассмеялся, и у Квираса внутри что-то оборвалось. Однако потом степняк вытащил и протянул серебряный диск:

— Держи!

Обменялись — подорожная на серебро. И степное войско с тем же топотом копыт двинулась дальше.

Сперва Квирас радовался — диск больше половины долга покрывал. Но потом, глядя, как мимо проезжают длиннющая, словно бесконечная, вереница всадников и сменных коней, подумал, что можно было просить больше за такую-то толпу. И расстроился.

Глава 13

Рес очнулся неожиданно, без перехода. Только что был равнинником Квирасом, смотрел на проезжающую по дороге конницу, и вот уже побережник Рес, смотрит на почти прогоревший костер. И почувствовал огромное облегчение.

— Ну что? — напряженно спросила Леск.

— Ну что… получилось. Я и вправду в чужую душу влез… если это можно назвать душой.

Леск перепугалась:

— Ты вселился в животное?! Или в демона?!

— Лучше бы в животное… В равнинника я вселился.

— И… что?

— Да теперь от самого себя тошнит. Квирас этот… тупой, ленивый, жадный, трусливый, злой. Только и надо ему, что пожрать да выпить. В последнее время только выпить, даже женщины ему не нужны. Раз в жизни сходил к шлюхе, да потом денег жалел, что не пропил их.

— Но он же равнинник!

— Ты больше слушай, что равнинники про себя врут. У них принято хвастать, что легко женщин соблазняют. Как у наших про рыбу.

— Все равно. Хотя, безусловно, южные горцы лучше равнинников и как любовники, и как соблазнители.

— А ты откуда знаешь?!

— Читала. В любом случае, по одному равниннику нельзя правильно судить о всем его народе.

— А по сотне можно? Нет, представь, если бы где на юге или в Дельте, или на островах человек свою семью вырезал, а потом и себя?

— Такое случилось в Дельте лет сорок назад. Нож был в руке мужчины, но никто не поверил. Стражники все побережье обыскали, но и без них люди заподозрили контрабандистов. Там все были с контрабандой связаны, и все разом с ними порвали. Перестали покупать и продавать мимо таможни. И даже доносили на контрабандистов стражникам.

— Дельтовики?!

— Хотя у них не принято доносить, но всему есть предел.

— Да… Вот, видишь. А эти хуторяне, можно сказать, точно знали, кто семью с детьми вырезал, и знаешь, что сделали? Ничего. А началось с того, что этого Тобрала Куницу… которого потом зарезали — так вот, его всем обществом заставили написать жалобу дворянину на скупщиков зерна. Спрятались за его спиной… А потом стонут, что их дворяне притесняют.

— Зато их никогда не переселят на Песчаный полуостров. Такие подданные нужны Императору. Ты узнал что-то полезное для нас?

— О-ох… обдумать надо. Понимаешь, этот Квирас много чего видел, а не задумывался, теперь мне вместо него придется… Он не знал даже, что «соколиные крылья» и «сосновые иголки» это названия степняцких клинков, не знал, что «Священная звезда» это самый большой корабль на свете. Да, пожалуй, придется мне с самого начала рассказывать, с детства его. А смысл — даже и не знаю, есть ли он.

— Нет, лучше о том, что происходило недавно.

— Ага… Ну, что конные латники и другие служивые получше, отправились воевать куда-то в иные миры, мы знаем уже. И что дороги сейчас охраняет кто попало, тоже… Ага, вот: Квирас стоял в заставе ночью… Он прислужником в армию нанялся, а сейчас в дорожной страже оказался. Так через их заставу прошел отряд степняков при легком оружии. Три тысячи бойцов со сменными конями. И у них была подорожная на всех.

— Да, это важно, — рассеяно отметила Леск. — Ты знаешь, заклинание еще действует. Можно тебя еще в кого-то вселить.

— Что, опять в Квираса?!

— Даже не знаю… трудно прицелиться.

— Тогда давай. Может, перебьет этого Квираса, а то меня и самого уже на выпивку тянет.

— Это не от Квираса, твоя душа и твоя тень не изменились. Это от расстройства. Тебе не нравится, что есть на свете такие, как Квирас.

— Я и так знал, что они есть, чего же не спился? И чего меня в него вселило — я же в Ринка хотел.

Немного подумав, Леск пожала плечами:

— Ты, наверное, был зол на Ринка, что он от нас спрятался, и потому попал в того, кто тебя особенно злит.

— Сложно все…

— Да, мир очень сложен.

— Ну да ладно. Давай попробуем еще кого-то.

* * *

Панх смотрел, как одевается Фупа. Хороша. Зубы кривые, ноги короткие, сама костлявая, как мальчишка. Поставить ее рядом с остальными женщинами, что были у Панха, так могут и за самую худшую признать, а все равно хороша. Особенно в постели — такое устраивает, что потом Панх весь день сонный и раскорякой ходит. Да просто нравилось слушать ее голос, смотреть, как она двигается. А еще Фупа нравом веселая, готовить умеет. Жениться, что ли? Пожалуй, пора. Хватит женщин перебирать, все равно не найдешь самую лучшую.

Любопытно, отец порадуется за сына, что тот наконец-то решил остепениться, или опечалится, что тот из успешного торговца драгоценными камнями превратился в полунищего беглеца? Порадуется. Уже хотя бы тому, что сын жив.

Повезло тогда Панху, что задержался у одной стареющей красавицы-дворянки — не могли друг от друга оторваться, — да и опоздал к обозу, с которым собирался ехать в Камышовый Затон. Поехал с селянами на телеге, запряженной тяжеловозом. Вовсе медленно, в дороге ночевать пришлось. В город въехали почему-то с запада. Панх и вспомнил, что тут недалеко живет одна вдовушка-равнинница. Стерва, но в меру, а до любви жадная. Как не зайти? Так что еще на ночь задержался. Кормить его с утра вдовушка и не подумала, зашел в обжорную лавку лепешку с мясом съесть. Туда же заглянул приятель и нашептал, что торговцев драгоценностями стража хватает — что-то там старшины цеха накрутили с налогами. Панх знал, что ни в чем не виноват, но приятель предположил: «Может, не в налогах дело. Может, кто-то из ваших у мытаря женщину увел». А запросто, у Панха было столько подружек на одну ночь, что не перечесть, и любая могла оказаться женой мытаря. Или дочерью. Или матерью. Потому к цеху Панх шел с оглядкой, а когда стражники впереди переглянулись и навстречу двинулись — свернул в переулок и бегом. Погнались и гнали до самой реки. Со свистом, чтобы других стражников подозвать. Панх, как выскочил на берег, то глянул в одну сторону, в другую и прыгнул в воду. В Камышовом Затоне река Тихая не оправдывает свое название — стремительно течет. Понесла, едва не утоп. А еще преследователи бежали вдоль берега и стреляли из луков. Стрел Панх не слишком боялся — обычный городской стражник не попадет по движущейся цели, особенно на бегу. Зря не боялся — когда выплыл к другому берегу, одна стрела вонзилась-таки в ногу, в икру. Больно было, жуть. Выдернул стрелу, а наконечник-то остался — он съемный был и с заусенцем. Забыл Панх, что стрелы надо не выдергивать, а проталкивать. Укрывшись в кустах, залил рану мочой, кое-как перевязал обрывком рубахи. И похромал, неизвестно на что надеясь. Все же повезло: дождь пошел, наверное поэтому никто не гнался — сначала не хотели мокнуть, а потом следы смыло.

А сам он заблудился. Не представлял до сих пор, что леса Приморских Равнин такие дикие. Уже на следующий день и следов человеческих не было, а Панх все хромал, ждал, что начнется лихорадка от наконечника — рана-то глубокая. Но жара не было, только нога болела. Аж повеселел немного, уже надеялся встретить охотничью заимку или лесной хутор, лишь бы с гостеприимными хозяевами. Лучше всего, чтобы одинокая женщина попалась, тогда Панх точно не пропал бы. А в лесу с раненой ногой… нет, не выжить. Хорошо, что после дождя часто попадались грибы, так бы голодал. А еще не хватало фляги: забрел в совсем непролазный подлесок, да к тому же сухой, и аж два дня воды не пил, жаждой мучился. Потом нашел-таки лужу — ничего вкуснее этой затхлой, считай болотной, воды в жизни не пробовал.

Потом, уже сбившись со счета дням, нашел дорогу, точнее — давно нехоженую широкую тропу. На запад вела, ну и побрел по ней, лишь бы в зарослях не путаться.

И неожиданно увидел посреди тропы человека — парня не старше двадцати пяти лет. Тонкокостный, но видно, что не хлипкий, а жилистый и сухой, волосы черные, глаза светлые, на поясе жуткого вида тесак. Побережник. Стало быть — жди коварства. Вот почему он не тянет руку к оружию? Умеет быстро выхватывать из любого положения? У него метательный нож в рукаве? А может он колдун и, если что, атакует волшебством? Впрочем, жди коварства, не жди, все равно будет неожиданным, иначе не коварство это.

Сошлись, поздоровались. Побережник назвался Синтом из рода хранителей янтаря стальной дороги и напрямую спросил, с кем имеет счастье встретиться в диких лесах. Панх честно ответил, что удирает от имперской стражи — побережники во вранье хорошо разбираются, чуют его. Этот пожал плечами и сказал кому-то за спиной у Панха:

— Не врет.

Панх быстро обернулся и увидел, как из кустов выходят двое побережников с луками. Да уж, коварство.

— Пойдем в стан, — немедленно предложил Синт. — Ты, я вижу, ранен.

Мелькнула мысль отказаться — Панх побаивался людей побережья. Они едят много рыбы, потому умные, перехитрить их почти невозможно, а уж когда сами начнут хитрить, или, не допусти небо, подличать, то не спасешься никак. Впрочем, берегут свое коварство, как змеи яд. Умные же.

По дороге Синт рассказал, что побережники — беженцы. Как-то прознали, что Император решил переселить весь их народ на Песчаный полуостров, и предпочли удрать. Умные, а против Императора идут, спастись надеются.

В стане собралось десятка три побережников — сидели вокруг костров, негромко переговаривались. Даже дети играли тихо.

Седой, но крепкий старик заговорил с Синтом на своем языке, который Панх можно считать, что не знал — так, слышал на нем несколько хороших песен, запомнил, просил перевести. Однако сейчас разобрал ответ Синта: «Такой же беглец, как и мы». Стало быть, беглецы. Куда бегут-то из самой середины Империи? Следовало расспросить, но побережники первым делом занялись раной. Шиск, женщина непонятного возраста — лицо и даже шея молодые, а руки и глаза старые, — приказала Палху снимать штаны. Казалось бы, не впервой раздеваться перед женщиной, а тут вдруг застыдился, только штанину задрал. Шиск хмыкнула и разрезала повязки.

Когда Панх увидел, что в ране копошатся черви, то понял: это конец. А побережница довольно кивнула:

— Повезло тебе. Черви гниль из раны выедают, потому гниль в кровь не пошла, и лихорадки не было. Так бы помер давно.

Потом она протерла запястья Панха крепким белым вином — «Чтобы гниль в кровь не занести», — воткнула в них по иголке, объяснила, что это, чтобы боли не чувствовал. И действительно, когда вытаскивала наконечник, было почти не больно. Вытащив, вручила:

— Будешь перед девками хвастать.

А в рану залила пахучий бальзам и наложила чистую повязку. Не забыла и пошептать — Панх узнал целительское заклинание. Удивился:

— Неужели действует?

— Даже на тех, кто не верит. В последнее время.

Еще и накормили — дали половинку лепешки и пустую миску, а из котла с похлебкой сам набирай, сколько хочешь. Панх из предгорников, по обычаям его народа, если пускают к котлу, значит, принимают в семью или ватагу. Но, видимо, побережники не знают этого обычая — чего бы им принимать чужака, к тому же хромого, который будет задерживать беженцев? Не возьмут с собой, смысла нет. Панх выяснил, что места здесь и вправду дикие, ближайшее селение — Камышовый Затон. Обдумывал, как бы выпросить у беженцев одеяло, флягу, котелок. Может быть, удастся осла купить. Серебра маловато, придется потратить зашитый в поясе сапфир. Настоящая цена у него, конечно, такая, что стадо ослов купить можно, но вдруг получится выпросить разницу золотом или серебром?

Однако с утра никто и разговаривать не стал — освободили от поклажи осла, чтобы Панх на нем ехал. Среди беженцев верхом передвигались только беременные женщины, остальные пешком шли.

— Зачем я вам нужен? — удивился Панх.

— Но ты же пропадешь в лесу, а к людям тебе нельзя, — удивились в ответ побережники. — А у нас нет причин, чтобы желать тебе зла.

Панх не стал спорить.

Он оказался не единственным иноплеменником в обозе — жена одного из побережников была из народа дельты. Все время сдерживалась, чтобы не плакать, и тихо причитала на родном языке, какой же хороший у них был дом в Звонких Перекатах. Муж ее успокаивал: дом и дом, чего о нем жалеть? Не развалился же, стоит, как и стоял. Обещал новый построить, еще лучше, но женщина не унималась, вздыхала, что ее семья жила в этом доме несколько поколений.

— А-а, — протянул ближайший побережник, который до сих пор поглядывал на дельтовичку с непониманием, — так дом был семейной ценностью? Семейные ценности должны быть такие, чтобы можно было унести их с собой. У нашей семьи стеклянная посуда была, старинная, большое зеркало. Пришлось оставить — тяжелое все.

Дельтовичка завздыхала еще горестнее. И шедшая впереди молодая побережница холодно посоветовала:

— Оставайся в империи в своем доме. Ты же не из наших, тебя не переселяют.

— Но у меня муж! — возмутилась дельтовичка.

— Найдешь нового. А этого мне оставь — он хороший, умеет строить дома.

Дельтовичка испуганно прижалась к мужу. Неужели побережники не понимают, насколько для людей дельты важны супруги? Скорее всего, наоборот понимают, нарочно дразнят, чтобы больше не причитала. Да и муж ее пробормотал что-то недовольное на своем языке — видимо, защищал жену.

Другие разговоры тоже велись на языке побережников, да еще тихо, Панх мало что понимал. И все же нашел, чему удивиться: беженцы выглядели затравленными и напуганными, но не обездоленными. Боялись имперских стражников, стремились выбраться, но не жалели о брошенном имуществе. Конечно, с их умом немного трудолюбия, и скоро новых домов настроят, однако все равно слишком легко отнеслись к потерям. Ведь не одно поколение прожили на Тихой, многие из них были огородниками, от дальних предков землю получили в наследство. Не выдержав, Панх спросил у предводителя беглецов Шкелса: как же так, все потеряли, а не жалеют. Тот лишь пожал плечами:

— Иногда приходится бросать поклажу.

Даже не умно — мудро. Аж сам Панх перестал жалеть о прошлом благополучии. Ведь повезло ему, что сумел удрать, что беженцев встретил, с червями в ране опять-таки. Могло и гораздо хуже обернутся. Гнил бы уже в имперских рудниках или вообще погиб.

Кроме того, обнаружилось, что побережники очень чувствительны, зрение, слух и нюх у них гораздо острее, чем у других народов. Раз в пять, а то и в десять. Случайно выяснилось: Панх, желая быть полезным, попросился в ночную стражу, а Шкелс усмехнулся:

— Ты полагаешь, что будешь хорошим стражником?

— Да уж не засну, — самоуверенно заявил Панх.

— А ну скажи, где мышь пищит.

Панх никаких писков не слышал и растерялся. Шкелс перевел взгляд на ближайших соплеменников, и они все разом указали в одном направлении. Стало понятно, почему побережники между собой разговаривают тихо — им громко без надобности. Кроме того, они и видели лучше — прошлогодние следы различали, трюфеля под землей находили, — и нюх острее был. В лесу не пропали бы — за день пути набирали грибов, кореньев, орехов, добывали зайцев и птиц. Достаточно, чтобы сытно поужинать и позавтракать, притом очень вкусно. Вроде и не до пиров должно быть беглецам, а все равно старались, посмеиваясь: «На Песчаном полуострове белые грибы не растут». Глушили тревогу весельем.

Глядя на беженцев, Панх уже почти не сомневался, что выберутся. Хорошо держатся, несмотря на страх, друг другу помогают. Если и начнут переругиваться, старейшина Шкелс оборвет ссору одним кивком — власть у него настоящая, покрепче, чем у иных дворян или старейшин, притом основанная на доверии, а не страхе. Можно быть спокойным, что обоз не разбредется и между собой беженцы не перегрызутся до кровопролития. Гораздо хуже, если встретят имперский патруль или лесных разбойников, но и в этом случае есть чем откупиться. Или отбиться — побережники не для красоты с тесаками и палками ходят, а среди этих беженцев еще и половина огородники, они спасаются от зимней скуки кулачным боем, борьбой и упражнениями с оружием. Купцы нередко нанимали их, чтобы защищать обозы от разбойников по пути на зимние ярмарки.

Тревога отступила, снадобья и целительское колдовство Шиск подействовали хорошо — рана затянулась, и можно было идти наравне со здоровыми. Нога побаливала, но терпимо. Панх повеселел, стал к женщинам присматриваться. Хороши побережницы: стройные, гибкие, с тонкими чертами, пышными черными волосами и гладкой кожей, светлые глаза завораживают. Но неприступные, что имперские крепости. Ни улыбки от них не дождешься, ни взгляда обещающего. Даже молодая вдова лишь ухмыльнулась, когда Панх завел с ней посторонний разговор. Слыхал Панх раньше о несговорчивости женщин побережья, да не верил, а ты смотри, правда.

Обоз прошел Приморские Равнины благополучно — патрули или разбойники не встретились, никто не заболел и не отбился. Больше двигались лесами или болотами, несколько раз проходили мимо хуторов или небольших селений. Жители провожали хмурыми взглядами — чужаков в здешних глухоманях не любят и не приветствуют. Однако Шкелс был уверен, что страже доносить не побегут, еще не знают, что побережники вне закона. И то верно — даже если императорские гонцы развезли указ по всем городам, до дальних хуторов еще месяц будут вести добираться. А даже если знают селяне с хуторянами, у дельтовиков доносить не принято.

Так и вышли к Великой Дельте, к северной части, где тысячи мелких протоков изрезали сушу на тысячи островков. Побережники издалека почуяли воду и прибавили шагу, Шкелс почти несуществующей тропкой вывел всех к небольшому заливчику. Туда, куда надо — в зарослях нашлись укрытые травой лодки. Быстро погрузились и отчалили. А ослов отпустили — равнодушие этого народа к имуществу уже не удивляло Панха, а пугало.

Плыли недолго — нашли укрытый песчаный бережок и разбрелись купаться да рыбу ловить. Панх сам с удовольствием вымылся. Беженцы успокоились, расслабились — Дельта такое особенное место, что спасаться здесь много легче, чем ловить, целые флоты прятались, а три десятка беженцев укроются запросто. Но Панху казалось, есть еще что-то, будто речная вода придает побережникам силы и уверенности.

Отдохнули, наелись свежей рыбы и, даже не переночевав, налегли на весла — сменных гребцов хватало, так что гнали лодки и день, и ночь. Людей не встречали, лишь невдалеке от моря попался ял речного патруля. Панх испугался, было, но служивые пристали к ближайшему островку и, кажется, вовсе не смотрели на беглецов.

— С ними уже расплатились, — объяснил Шкелс.

А в море ждал корабль — надежный и быстроходный охотничий двухмачтовик «Серый уж» с командой из десятка побережников и двух морян. Панх удивился, что лодки втянули на борт, а не оставили болтаться в воде. С другой стороны, лодки еще могут пригодиться, чего их бросать, если можно взять с собой?

Побережники окончательно успокоились и развеселились. Панх еще сильнее удивился: ведь не сбежали окончательно, на беженцев наверняка будет охотиться имперский флот. И, что страшнее, морские разбойники: имперцы в самом худшем случае просто убъют, а разбойники в лучшем. Но побережники лишь отмахивались:

— В море отобьемся.

А Панха само по себе море пугало еще как, к тому же начало мутить от качки. Признаваться постыдился, но и так разглядели, Шиск наложила ему на живот холодную примочку, и все прошло.

«Серый уж» распустил паруса и повернул в море. Не слишком резво — ветер неподходящий, приходилось вилять. Бортовых огней на ночь не зажигали, зато видели чужие — и зеленые, и красные. По кривым усмешечкам беженцев Панх догадался: это имперские военные суда.

Свернули к юго-западу. Беженцы веселились, перекидывались шуточками — довольно солеными, насколько Панх успел выучить язык побережников. Уж на что он человек не суеверный, а все равно казалось, что зря так рано радуются. Не спаслись еще.

И пожалуйста: проснулся под утро от неожиданной суеты, выбрался из трюма на палубу. Беженцы всматривались во тьму слева за кормой. Панх тоже, аж глаза болели. Было там что-то, видна в сумерках неровность на небокрае. А побережники уверенно заявляли, что это судно, причем разбойничье. Натягивали луки, пересчитывали стрелы, загоняли детей под перевернутые лодки. Моряки расчехлили два тяжелых самострела. Вооружались и мужчины, и женщины, Панху тоже вручили лук — непривычный, странно изогнутый, пристрелять бы его, но некогда. Все спокойны, будто каждый день с разбойниками сражаются в абордажах. Если и боятся, то не показывают. Огородники вовсе веселы. Странно, люди-то не боевые, обыкновенные земледельцы, ремесленники, рыбаки. Не выдержав, Панх спросил у Шкелса:

— Почему вы не боитесь разбойников?

— Потому что это наше море.

Собственно, Панх и сам видел, что в море или у реки побережники словно бы дома, словно силой их какой-то подпитывает. Или помогает что-то потустороннее, как будто у народа побережья есть общий для всех дух-охранитель.

И все-таки спать не ложились, а когда посветлело, принялись рассматривать разбойничье судно. Жевали зеленые лимоны для остроты зрения, потом на «Сером уже» обнаружилась новинка — подзорная труба. За нее взялся Шкелс, рассказывал шкиперу:

— Надписей на парусах все же нет. И разбойничьих знаков, видимо, паруса запасные. Судно новое… Главный у них морянин, лет сорока пяти. Вооружен обычными тесаками… и кинжал с зеленым камушком.

— А на лицо? — быстро переспросил морянин из команды.

— На лицо… широкое, нос острый, губы тонкие, волосы очень светлые, как будто седые. И глаза очень светлые. Уши маленькие, прижатые. Сам приземистый. Вот: выколото на руке восходящее солнце.

— Заходящее, — поправил морянин. — Это Харнуг из рода буревестников. У них у всех такие наколки.

— Но в роду буревестников хорошие моряки, — удивился Шкелс.

Морянин смутился:

— Они больше лодочники. А среди разбойников главными становятся не хорошие моряки, а… не это для их вожаков самое важное.

Панх внимательно прислушивался к разговору и спросил у другого моряка:

— Разбойники делают что-то не так?

— С головами у них не так! Не готовы к повороту, будто товар везут, а не за добычей гонятся. И парусов много выставили, случится порыв, так могут без мачт остаться. А порыв может быть запросто — тут суша недалеко, безымянные острова.

— Но они нас догоняют…

— Да, прямо за нами идут, чуть не в кильватере, а надо на ветер заходить, раз круто к ветру идем. Давно уже надо, чем раньше, тем лучше. Если и дальше так гнаться будет, мы и ветер украсть можем, и стрелы по ним пустить.

Панх, как человек совершенно сухопутный, мало что понял.

Разбойники настигали, а на «Сером уже» спокойно ждали. Все чаще с презрительными усмешечками, Панх и сам почти перестал бояться. Выпустил пару стрел в днище от бочки, не промахнулся и почувствовал себя увереннее.

Но, когда до разбойничьего судна было уже шагов пятьсот, и раздалась команда шкипера: «Пора», — у Панха похолодело в животе.

Беженцы с луками собрались у правого борта, моряки завозились с веревками. То есть, это на суше они веревки, а здесь — фалы, шкоты и что-то еще.

Шкелс наложил стрелу, прищурился, что-то прикидывая. Тихо приказал, куда целиться:

— Две ладони выше, четыре пальца правее.

Панх удивился: левее понятно, зачем — старейшина учел ветер, — но по высоте маловато, недолет будет. Но не спорить же.

Задрожали канаты, заскрипел рангоут. Паруса заполоскали, и «Серый уж» резко убавил ход. Тут же раздалась команда: «Стреляй!» Панх отпустил тетиву, другие тоже. Стрелы взвились растянутым облачком и по красивой пологой дуге устремились к разбойничьему кораблю. Пожалуй, накрыли бы его, но у разбойников оказался хороший рулевой — их корабль рыскнул, и стрелы бесславно упали в воду. И тут же раздалось два очень громких щелчка, к разбойникам полетели еще две стрелы — тяжелые стальные болты с крюками вместо оперения и наконечниками из широких лезвий. Ударили в раздутые паруса, треск ткани услышал даже Панх. В одном разбойничьем парусе образовалась громадная прореха, другой вовсе разорвало пополам. Хитро: лучники пугнули разбойников, а настоящим оружием были самострелы.

«Серый уж» снова наполнил паруса ветром и разогнался. Беженцы и команда весело перешучивались, однако оружие убирать не спешили — не нравилась им суета у разбойников. Кто-то даже расслышал крики с разбойничьего судна: там собирались менять паруса. И даже успели раньше, чем скрылись за небокраем, снова погнались.

— Надо ж какие настырные, — качал головой шкипер, — все равно же не успеют до Безрыбного пролива.

— А если и там за нами погонятся? — спросил Шкелс.

— Тогда посадим их на мель.

Шкелс удовлетворенно кивнул.

Разбойники действительно продолжили погоню и снова настигали. Но медленнее — изменился ветер.

Впереди показались две точки, разрослись до невысоких гор — это те самые безымянные острова. Зато у пролива между ними есть имя — Безрыбный. Не потому что рыба здесь вообще не водятся, а потому что рыбаки заходить боятся — дно очень изменчивое, много блуждающих мелей. Некоторые и Панх видел по бурунам, другие удавалось разглядеть только побережникам.

«Серый уж» свернул раз, другой. Шкелс спросил у шкипера:

— Мачты выдержат?

— И не такое выдерживали.

Что они задумали? Есть какая-то хитрость, раз поглядывают с прищуром на преследователей.

— Всем держаться! — приказал шкипер. Панх вцепился в какую-то прибитую к палубе морскую штуковину вроде лебедки — видел, что все вокруг напуганы.

Знал бы, что будет, сильнее всех испугался бы — судно вдруг так резко качнулось, что легло на бок, не держись Панх, вылетел бы в море. Затрещали мачты и не только они — из-под палубы тоже шел треск с дрожью. Закричали женщины, дети и — громче всех — Панх.

Однако «Серый уж» не перевернулся и не развалился. Благополучно выровнялся, только носом уже не на юго-запад, а на север. Моряки завозились с обвисшими парусами, беженцы сноровисто им помогали. А Панх все не мог отпустить лебедку. Очень хотелось на берег — люди сухопутные существа, не предназначены для моря. Побережники думают иначе, но они ошибаются.

Все поглядывали в одну сторону, Панх тоже посмотрел. Увидел разбойничий корабль, который быстро приближался, можно было разглядеть на носу разбойников — аж через борт свешивались. Поблескивали на солнце клинки.

— Никому не улыбаться! — крикнул шкипер. — И все к оружию!

Панх отпустил, наконец, лебедку и снял с плеча лук. Остальные тоже накладывали стрелы, хотя видно, что радуются. Было чему: не прошло и пяти шагов Аситы, как разбойничий корабль сперва замедлился, а там и вовсе остановился, перекошенный. На мель сел. Даже Панх слышал треск дерева и снастей, отчаянные крики и ругань. А побережники радостно засвистели, завыли, огородники слаженно выкрикнули: «Мы выпьем вашу кровь!» — это их древний боевой клич.

— Зайдем с наветра и стрел накидаем? — весело предложил морянин. Побережники возразили, что с наветра от разбойников тоже мели.

Дельтовичка не понимала, что происходит, муж ей объяснил:

— Мы между мелями виляли, вывернули так, чтобы между нами и разбойниками самая незаметная мель была. Ну и завернули резко, что чуть не перевернулись, будто только сейчас мель перед носом увидели. И чтобы ветер потерять. Разбойники увидели, решили, что настигнуть могут, тем более оба тяжелых самострела не с их борта. И пошли напрямую.

— А если бы они оказались… умнее? Пошли нашим кильватером?

— Были бы умнее, зарабатывали бы чем другим, а не разбоем. А нашим кильватером — это опять к нам под ветер, мы бы им снова паруса порвали.

Паруса наполнились, и «Серый уж» вышел из пролива. Побережники даже не посчитали нужным напоследок поиздеваться над разбойниками. Те пустились в погоню за беженцами на четырех лодках, но быстро отстали.

Больше никого, кроме чаек, в море не встретилось. «Серый уж» благополучно достиг острова Затупленный Серп — вылизанные ветром скалы, крохотное пресное озеро, не слишком удобная бухта. И рыбацкая деревенька, дворов пятнадцать — мазанки с травяными крышами и тростниковые сараи. Бедно, но чистенько.

Моряки не стали бросать якорь, только высадили беженцев на лодках и увели корабль обратно — еще побережников из Империи вывозить.

Большинство местных рыбаков оказались сами побережниками — из рода режущей травы высокой дороги, еще были две семьи островян. Встретили хорошо — накормили вареной рыбой, жадно расспрашивали, охали и прицокивали языками. Беременных женщин пригласили в свои жилища. Кроме того, уже было настроено достаточно шалашей — от других беженцев-побережников остались, которые раньше приплыли и уже уплыли. Это обеспокоило Шкелса:

— Нас здесь мало. Разбойники могут решиться и напасть на селение.

— Они совсем дураки? — удивился местный клинный — главный человек в селении. — И откуда они знают, что вы здесь? Никто, кроме наших, в море не появлялся.

— Они очень ловко перехватили нас ночью, как будто знали, где мы будем проходить. Значит, знали, куда идем. А раз им хватило глупости погнаться за «Серым ужом», то могут и сюда нагрянуть. Если узнают, что здесь мало бойцов, то могут.

— Это где мало бойцов? — спокойно возмутился какой-то огородник.

Остальные тоже не верили, что разбойники решатся напасть. На всякий случай стражу выставили, а сами веселились — костры, песни, потешные бои. Много рыбы — подавали ее сырой с какими-то острыми приправами. Побережники и островяне пришли в восторг, а Панх ужаснулся, что придется едва ли не еще живое есть. Мало того, местные и беженцы с удовольствием ели вареных креветок — это вроде тараканов, только морские. Но особо для Панха испекли несколько кусков рыбы на углях.

Он поддался общему веселью — наелся, выпил вина, потанцевал. Пробовал бороться, но у побережников своя борьба, рыбацкая — не маслом обмазанными, а наоборот в одеже из грубой ткани. И подсечки разрешены.

Пошептался с бойкой островянкой, уговорились встретиться вечерком на другой стороне бухты, а то в селении совсем негде уединиться.

Пришел Панх в условленное место, цветочков каких-то нарвал, сидит, ждет. Как донеслись крики и свист, думал, что это веселье продолжается, выглянуть догадался только, когда все стихло. И увидел, как в бухту медленно входят два корабля. На парусах — разбойничьи знаки и названия знаменитые. «Коршун» и «Белый червь» — суда того самого вожака Дониса, про жестокость и дерзость которого аж до Холодной Степи слухи доходят.

А в селении пусто, попрятались все. Панх и сам перепугался и бросился бежать. Петлял в каких-то камнях, порвал рубаху колючками, выскочил к морю — остров же, не сбежишь отсюда пешком. Затаился в кустах. Еще и нож потерял, только ножны пустые остались.

Так и сидел на холодной земле всю ночь. И высовываться было страшно, и неизвестность пугала еще как. Несколько раз засыпал и просыпался в испуге от шелеста ветра.

Однако когда донесся отчаянный и злой женский крик, Панх не выдержал, схватил в одну руку камень, в другую горсть земли и рванулся выручать. Боялся до дрожи, но остановиться не мог.

Скоро увидел: трое смуглокожих мужиков в пестрой, но грязной одежде навалились на побережницу. Один держит за руки, второй за ноги, третий рубаху с нее срывает. У Панха аж в глазах потемнело — с разгону метнул камень и попал точнехонько в затылок третьему. Разбойник обмяк. Второй, тот, что женщину за ноги держал, подхватился с ножом в руке. От брошенной в глаза земли легко уклонился и сразу молниеносно атаковал обманным выпадом. Мог убить, но, должно быть, за своего принял — Панх-то не побережник и на островянина не похож. Так что разбойник всего лишь полоснул по лбу, чтобы кровь глаза залила. Прав был отец Панха, когда говорил, отправляя сына учиться борьбе: «Нельзя любить драться, но надо уметь драться», — пригодилась наука, хоть как быстр был разбойник, Панх успел поймать его за плечо, навалился, сбил подсечкой. Оседлал и врезал сцепленными руками по голове.

Глянул на третьего, а тот уже в предсмертных судорогах, и между ног расплывается в пыли лужа ярко-красной крови — побережница резанула по внутренней стороне бедра припрятанным лезвием. И собиралась на Панха кинуться с разбойничьим ножом, но, встретившись взглядом, передумала. Только попыталась запахнуть разорванную одежу, когда Панх отвернулся, чтобы не смущать. Его вообще-то мутило от крови и смерти. Отдал женщине свою рубаху прикрыться, она ловко перевязала ему голову. Сняла с убитого плохонькую заколку — посеребрянную, но истертую так, что на гранях проступила бронза, и с фальшивым самоцветом. Панх только потом узнал, что у ее народа принято брать трофеи с убитых врагов.

Отправились куда-то вглубь острова, женщина вела — знала, где здешние прячутся. Прихрамывала. Наконец-то представились, ее звали Эйка. Из рода зимней грозы огненной дороги. Тоже беженка, но приплыла не на «Сером уже», а на лодке — отбилась от своего обоза, пришлось так выбираться, в одиночку. А Панх еще удивлялся, что не может ее припомнить среди беженцев, хотя одета в имперскую ткань, то есть не из здешних побережниц. И ведь выбралась же!

На остров приплыла ночью — сперва причалила, и только потом увидела, что тут разбойники хозяйничают. Пробралась на другой конец острова, но наткнулась на тех троих. Спряталась, ее нашли. Отбивалась, конечно, тесаком, да разве одолеет простая переписчица опытных бойцов. Пока один наседал, второй зашел сбоку и сбил ударом в колено, потому она и хромает теперь.

— А что здесь делает предгорник? — весело спросила Эйка.

— Сам не знает. Но сдается ему, что небо его сюда послало, чтобы одну переписчицу спасти.

Они пробирались россыпями глыб — нарочно там, куда разбойники без приказа не полезут. Панх с легкостью с камня на камень перескакивал, с Предгорья еще сноровка осталась, а Эйка слишком медленно. Непривычная, да и нога у нее болела после схватки. Так что Панх посадил Эйку себе на спину и понес. Легонькая была, как птичка. Приходилось внимательнее смотреть, куда ступаешь — давненько к женщине не прикасался даже сквозь одежду, потому отвлекался все время.

Вышли к отвесной скале. Не успел Панх полюбопытствовать, куда дальше, как сверху бросили веревку с узлами — издалека земетили.

Пока Панх лез, обнаружил, что боится высоты, но управился.

А наверху было укрепление, вроде небольшой крепости — частокол по краю скалы, даже деревянная башенка. Причем все обмазано глиной — издалека кажется, что все та же скала. Давно построенно, однако недавно поправлено. На взгляд Панха можно было не стараться — на скалу все равно ведет только узенькая козья тропка.

Здесь уже собрались все беженцы и вся деревня — устраивались, сооружали навесы от солнца, переругивались из-за тесноты. Дети плакали.

Ясно, что рыбаки и беженцы не по козьей тропинке пришли, и можно догадаться, что ведет сюда еще и какой-то ход внутри скалы. И колодец тоже явно был — сновали люди с ведрами и кувшинами, к середине скалы с пустыми, оттуда уже с тяжелыми от воды. Панху не говорили, где ход и где колодец, и не стоило спрашивать — чужие тайны безопаснее не знать.

Особое недовольство вызвали островяне — они узлы с добром сюда притащили, теперь не знали, где их приткнуть. Повторяли на разные лады, что дешевле было от разбойников откупиться, а теперь они разрушат деревню, а то и, не допусти Небо, сожгут лодки. Им возражали, что от Дониса не откупишься, и что платить разбойникам вообще не стоит. Все говорили о какой-то помощи, которая должна вскоре прийти, и все равно готовились обороняться — стрелы пересчитывали, клинки точили, камни складывали так, чтобы под рукой, когда понадобятся во врагов бросать. Панхом занялась целительница — снова воткнула иголки в запястья, чтобы не больно было, и зашила порез на лбу. Не нитью, а сушеными бараньими кишками, которые сами потом рассосались. Успокоила, что шрам останется небольшой, и будет вовсе незаметным, когда Панх разживется морщинами поглубже.

Потом обступили огородники, взялись расспрашивать, что там, внизу происходит. Недовольны были Панхом — мало видел, мало запомнил. И за любую подробность цеплялись, требовали больше. Панху удалось точно описать сапоги убитого Эйкой разбойника — врезались в память, — и огородники тут же заявили: сапоги южанские, с острова Желтый Лист, недавно там Донис побывал и грабил селения южан.

Потом все отвлеклись на Эйку, расспрашивали ее, что там в империи. А Панх уснул. Чувствовал себя в безопасности — ну что могут сделать разбойники? На штурм полезут, так их камнями закидают, на этой скале можно в одиночку от армии отбиться. Осады тоже не выйдет — нельзя разбойникам подолгу задерживаться. Еще они могут обстрелять укрепление из каких-нибудь дальнобойных самострелов, но на скале хватает укрытий.

Проспал Панх с полдня, а потом растормошили:

— Разбойники пришли.

Снизу доносился уверенный низкий голос:

— Нам не нужно ни ваше барахло, ни сети, ни лодки! И жены ваши тощие не нужны! Нам камешки нужны! И от золота не откажемся!

— А на серебро согласитесь?! — крикнул Шкелс. — Двух колец хватит?! Или, может быть, медью возьмете?!

— Торговаться на рынке будешь! Мы-то знаем, что у вас камешки в поясе зашиты!

Панх на мгновение удивился — это ж у него сапфир в поясе, откуда разбойник знает, не колдовство ли? Однако слишком легко догадаться, что побережники не нищими из империи сбежали.

Пока Шкелс перекрикивался с разбойником, остальные на скале тихо суетились — разбирали оружие, занимали места у частокола. Панху в этот раз лука не досталось, только куцая пика. Зато место занял хорошее — с той стороны, где шли переговоры. Поначалу ничего особого не увидел — разбойник, опасаясь стрел, укрылся за валуном, и оттуда пытался торговаться:

— Нам все ваши богатства не нужны, половины хватит. Просто заплатите, и мы уйдем.

А Шкелс торговаться и не думал:

— Мы вам не верим! И не просто не верим, мы знаем, что вы обманете, сколько бы мы вам не дали, вы захотите все остальное!

— И на что же вы надеетесь?! Что мы так просто уйдем?!

— Нет, мы ждем помощи!

Неизвестно, что там для себя решил разбойник, но высунулся — из-за валуна показалась голова в островерхом железном шлеме. Хотел, было, что-то сказать, но уже свистели на лету с десяток стрел. Парочка прошли мимо, несколько ударили в шлем, а две попали в левый глаз, еще одна точно в рот. Голова дернулась и скрылась. Кто-то там, за камнями, равнодушно ругнулся, донеслось позвякивание и шуршание — видать, мертвеца раздевали. Огородники заговорили про вылазку, но Шкелс решил:

— Не время.

Здешние принялись расспрашивать Шкелса, правда ли, что идет какая-то помощь. Он нетерпеливо отмахнулся: конечно правда, зачем бы врать? То есть, получается, он уже про помощь рассказывал, а сейчас осажденные усомнились, потому что рассказал и разбойнику. Так и спросили:

— Ты зачем им все выдал? Они же теперь настороже будут!

Ответил не Шкелс, а здешний клинный:

— Наоборот. Донис никому не верит, будет уверен, что никто нам на помощь не придет.

А Панху было страшно. Не разбойников боялся, а осажденных: мирные люди — рыбаки, ремесленники, земледельцы, — а с каким равнодушным хладнокровием убили. И сразу же забыли, будто сами ничуть не лучше разбойников. Будто не они подобрали в лесу раненого беглеца. Однако присмотревшись, понял, что хладнокровны только огородники и Шкелс, остальные подавлены, как и Панх.

Какой-то островянин замямлил, было, что надо заплатить разбойникам, раз предлагают, но его свои же подняли на смех. Огородники рвались устроить вылазку, Шкелс не позволял. Панх и сам решился высказать мнение:

— Они же могут засаду устроить. Могли найти по следам, где начинается ход, которым вы сюда попали, поставить там стражу…

— Не могли, — хитро усмехнулся Шкелс. Панх сразу заподозрил, что никакого подземного хода нет, а на самом деле что-то другое. Колдовство, например.

А на ужин была свежая морская рыба. И креветки. Панх от удивления их даже попробовал, и ему даже понравилось. Хочешь, не хочешь, а пришлось спрашивать, откуда все это, чтобы не выглядеть подозрительно нелюбопытным. Ответили, что под островом целая путаница ходов, иные выводят прямо в море. Панх больше не расспрашивал. Соврали, нет — не важно, тем более, что не разберешь. Это побережники с их тонким слухом различают вранье — когда врешь, то, как ни старайся, а голос, хоть чуть, но дрогнет. Трудно представить, как они умудряются жить вообще без лжи. Человеку-то хочется знать правду, если кому удается распознать вранье, сразу подозрения возникают: «А чего это они не хотят мне честно все рассказать? Не замышляют ли чего против меня?» А на самом-то деле соврать могут всего лишь потому, что лень объяснять. Или не хотят по пустякам расстраивать. А побережники, насколько успел разобраться Панх, научились прощать двуличие, вернее — уважать чужие тайны. Зато сами врут мастерски, если записать, что рассказывают, то явно видна ложь, а послушаешь — верится. Договоры нарушают редко, так ведь как раз потому, что с самого начала выторговывают себе больше выгоды, чем другие могли бы. Совсем уж грабительских условий не навязывают, и все равно получили славу подлого народа. Пожалуй, не только за это: сейчас они те еще подлости обсуждали, хоть и против разбойников придуманные. Отравленное вино подсунуть — еще невинная, а то предлагали вызвать на поединок Дониса и убить самым коварным способом, вроде отравленной иголкой плюнуть в упор. Другие тоже не прочь сподличать на войне, те же разбойники, но им ума не хватит, чтобы устроить все, как следует.

Собрались, было, ночью на вылазку — пострелять по разбойникам издали, ведь побережники и в темноте хорошо видят. А погонятся разбойники, заманить их в какую-то теснину и камнями закидать. Однако уже под вечер что-то услышали или унюхали, и решили пока не рисковать бойцами.

А ночью Панха опять растолкали, теперь суета поднялась из-за зарева на севере.

— Селение горит?! — испугался Панх.

— Нет, оно западнее! — успокоил ближайший островянин. — И нечему там так гореть. Это разбойничий корабль.

Панх удивился:

— Наши подожгли? Но никто не отлучался…

— Это наемники ваши подоспели! То есть, не ваши, побережников…

Понятно — та самая помощь, про которую Панх не собрался спросить. Все побережники из круга наемников тоже бежали из империи, и нашлась им работа — защищать беженцев от разбойников. Быстро добрались, видимо недалеко были. А вызвали их сюда колдовством, больше нечем.

Потом побережники еще свист расслышали какой-то особенный, огородники сразу же ушли все вместе. Панх так и не понял, куда — днем по укреплению прошелся, никаких входов под землю не нашел. Неужели таки колдовство? Другие побережники, кто помоложе, тоже хотели в бой, но Шкелс их решительно остановил, сказал, что скалу нельзя оставлять без защиты. Смотрел, почему-то, на Панха, хотя тот лучше всех понимал, что много не навоюет по неопытности. И без того страшно было.

На скале установилась тишина, только ветер свистел — все прислушивались. Панх и островяне ничего и не слышали, кроме ветра, а побережники улавливали крики, топот множества ног, щелчки тетивы, иногда звон клинков. И радовались, по всему выходило, что разбойники проигрывают. Закончился бой быстро — снизу прокричали пока не спускаться, потому что надо остров прочесать при дневном свете, вдруг не всех разбойников переловили. И на скале все улеглись спать.

На рассвете спустились. Панх — по тропке, вместе с несколькими парнями. Позвали, и пошел, так и не узнал, подземный ход вел на скалу, колдовство или что-то еще.

Селение в основном уцелело, разбойники только в огородах потоптались, да в некоторых домах все перевернули — ценности искали. Не нашли, потому как селяне все ценное унесли с собой.

В остальном подтвердилось: прибыли ночью побережники из круга наемников на трех кораблях, напали внезапно, пользуясь тем, что хорошо видят в темноте. «Коршуна» сожгли, «Белого червя» захватили, перебив команду, там же и самого Дониса пристрелили. Те разбойники, кто на берегу, пытались уйти вглубь острова, за ними гнались и расстреливали из луков. Еще и огородники подсобили, так что совсем разбежались разбойники. Пленных в этом бою не брали — если захватывали какого-то разбойника живым, тут же рубили ему руки. Жестоко, хоть и слишком много черных дел числится за Донисом. Панх очень живо представил себя на месте пленного — ведь сам недавно в кустах прятался. Даже у Эйки спросил, не слишком ли сурово с пленными обходятся. Она вздохнула, покачала головой:

— По древним обычаям нашего народа так наказывают за убийство. Все, как в древности…

Действительно, как в те времена, когда побережники жили только в нижнем течении реки Горькой и на морском берегу недалеко от ее устья: тогда война была разбоем, в чужую землю отправлялись грабить, а не захватывать. И если у какого-то селения побережников появлялись враги, то жители уходили, оставляли дома — скрывались в лесах, горах, море, подземельях, укреплениях. В первую очередь стремились уберечь детей, а не добро. А потом, когда груженые добычей враги возвращались домой, их нагоняли или перехватывали отряды бойцов, собранные в других селениях. И не было случая, чтобы кто-то вернулся с добычей из набега на побережников. Хотя набежников-морян иногда отпускали, отобрав все, что можно, даже обувь и запасные весла на кораблях. Во-первых, расчет: если убить морянина, то его родственники будут мстить, хоть бы в чем он провинился, а если морянин отправился грабить и вернулся ограбленным, то всего лишь посмеются над ним. И другие не решались идти в набег, чтобы не позориться. Во-вторых, был закон у народа побережья, по которому за воровство полагалось возместить украденное в полтора раза. За изнасилование кастрировали, за убийство рубили руки, как сегодня. А вот горцев живыми не отпускали никогда — они за опозоренных родственников мстили еще злее, чем за убитых.

Потому немногие решались воевать с людьми побережья. Моряне сразу поняли, что торговать гораздо выгоднее, горцы раз в пять-семь лет набегали — ошибочно надеялись, что побережники воевать разучатся. Как и морские разбойники Дониса сегодня. Которых ничто не спасло, даже обещания показать, где спрятана разбойничья добыча.

А дальше, что дальше… Беженцы и наемники помогли селянам прибраться после разбойников и уплыли на остров Виноградный. Панх с ними. Там и распрощался с побережниками. С облегчением — неплохие они люди, но слишком чуждые, странные. И рыба поднадоела, хотя побережники готовят ее хорошо и всегда по-разному. Жаль только было с Эйкой расставаться — приглянулась она Панху, может и вышло бы чего. Даже жениться не против был бы. Но на разных кораблях оказались, а там вовсе разошлись — Эйка куда-то дальше направилась.

Напоследок Панх хотел отдать Шкелсу сапфир — расплатиться за спасение и все остальное. Но старейшина отказался:

— Оплата у нас обычная.

Это значило, что Панх теперь тоже должен кого-то спасти. Очень древний обычай, еще с времен, когда люди расплодиться не успели, и самый никчемушный человек был ценнее самого крупного сапфира.

А камень Шкелс купил. И цену дал справедливую, хотя торговался самозабвенно.

На берегу Панх первым делом съел жареного гуся, потом пару свиных ножек. Заночевал по сходной цене у нестарой еще вдовушки. С утра вышел в городок осмотреться и услышал случайно о южанке, которую держат в подвале здешнего укрепления. Писец из здешней управы рассказывал: затонул недалеко от острова корабль, девушка выплыла, уцепившись за обломок. А на берегу ее стража схватила просто за то, что чужачка, нездешняя. Наврала, будто из богатой семьи — наверное, боялась, что изнасилуют — и ее в подвал посадили якобы за кражу, выкуп требуют. Написала она семье письмо, писец его увидел и точно может сказать по почерку, что девушка из крестьян, небогатая у нее семья. Панх решил, что самое время расплачиваться, как договорился с побережниками, пошел, да и выкупил девушку. Еще и проводил до здешней южанской общины. Девушка вправду из крестьянской бедноты была, достаточно на руки ее глянуть. И не могла поверить, что за нее просто так заступаются, ничего взамен не просят, все подозревала чего-то. Когда Панх сказал: «Оплата обычная», — здорово удивилась:

— Разве ты побережник?!

Панху даже обидно стало за всех остальных, кто не побережники. Будто и не люди они, неспособны просто так помочь. Пришлось рассказывать, как из империи бежал. Тогда поверила.

Денег, правда, почти не осталось, но все равно их навечно не хватило бы, так или иначе где-то надо зарабатывать. Сперва пошел на виноградники наняться. С сомнением, знал от побережников, что нравы здесь не имперские — могут батрака выпороть за то, что хозяину в глаза посмотрел. Но это может быть и в порядке вещей, раз местные не бунтуют. Однако сказал Панх приказчику, что за янтарным виноградом надо ухаживать не так, как за медовым — просто сказал, без насмешки или превосходства какого — а приказчик в крик да за хлыст схватился. Плюнул Панх ему под ноги, развернулся и ушел. Примкнул к ватаге портовых грузчиков. Работа похуже, чем на винограднике, уж тем более не драгоценностями торговать. И о спокойной жизни лучше не задумываться — Панху в первый же день два раза пригодились борцовские умения. Зато у портового отребья своя гордость есть и независимость, а это чего-нибудь да стоит. Заработок небольшой, но на жизнь хватит, а если пить в меру, то холостяку и накопить можно, за год-другой наберется, чтобы виноградник завести. Склоны тут хорошие, солнца много, а виноградари гораздо хуже, чем в имперском Предгорье. Кроме того, Панху неожиданно пригодилось знание языков — был для ватаги вроде толмача в переговорах с разными купцами или шкиперами. За это небольшую приплату себе выторговал.

А сделанное южанке добро вдруг вернулось — зашел ее проведать, так мало того, что южане накормили, еще и Фупу встретил. Чем-то она была похожа на Эйку, смелостью, что ли. А может — спокойствием. В общем, глянулась. Неделю ее обхаживал, а закончилось тем, что живут вместе.

Все-таки, Панх удивительно везучий человек. Должно быть, небо на его стороне.

Глава 14

Рес опять увидел костер. И опять с облегчением — быть Панхом лучше, чем Квирасом, но тоже не медовая лепешка. Быть Ресом еще лучше.

Встретившись с обеспокоенным взглядом Леск, нежно улыбнулся.

— Ты действительно вселился в противоположность Квираса? — догадалась Леск.

— Да… и то правда — противоположность… Тот равнинник, этот предгорник, тот пьяница, этот бабник… тот дурак, а этот умный.

— Умный?

— Умнее меня! Шестнадцать языков знал… семнадцать даже — наш выучил. Хотя и говорил просто… как будто нарубленными кусками. Но понимал все, если четко выговаривать. А Квирас всего два языка знал, и оба, я тебе скажу, плохо. Квирас свою жизнь пропил, и считал, что это от невезения, а Панх… это так его звали — Панх — он, считай, все потерял — был торговцем драгоценностями, а стал портовым отребьем в чужой стране… Вдалеке от семьи — для предгорников это еще как важно. И уверен, что ему повезло. То есть, ему и правда повезло, но началось все с невезения.

— Не знаю, можно ли считать предгорников противоположностью равнинникам. И те, и те земледельцы, живут в империи. Если бы ты в дикаря-людоеда вселился, чтобы даже на другом конце земли…

— Да нет! Людоед будет ближе к Квирасу, чем к Панху… Кстати, он там Фупу и Эйку встретил. На Фупе как раз жениться собирался, а Эйка — из наших, переписчица, как и ты.

— Из рода зимней грозы?! Я ее знаю! Так она жива?!

— Да, и за это Панху спасибо — он спас ее от морских разбойников. Потом даже приударить за ней хотел, но не сложилось.

Леск криво усмехнулась:

— Побережницам не нравятся слащавые красавчики. От них пахнет плохо.

— Да не был он красивым! Носатый, ушастый, кривоногий. На лесного демона похож, как их в твоих свитках рисуют.

— Но бабник?

— Пылкостью брал. И всех своих женщин любил. Так вы по запаху мужчин выбираете?

— Ты не знал?

— Подозревал. Да и рассказывали что-то такое.

— Запах не главное.

— А что главное?

— Все сразу. Но не о том разговор — как получилось, что на Эйку напали морские разбойники?

— Ну… они сначала за кораблем гнались, потом на остров Затупленный Серп высадились… но беженцы и селяне успели перебраться в укрепление на скале… Так, надо с самого начала рассказывать.

И рассказал. Было и проще, и сложнее, чем с Квирасом: с одной стороны, не приходилось думать вместо Панха, он сам все обдумал, с другой стороны, у него оказалось много мелких тайн. Не припрятанного золота или подлых поступков — нет, в этом отношении Панх был чист — а страхов, переживаний и желаний, которых стыдился. Порой тайны казались глупыми даже Ресу, побывавшему у Панха в душе, можно было спокойно выдавать их кому угодно, не осудили бы. Подумаешь, съел в детстве последнюю сушеную грушу, не поделившись с сестрой, а застряла вина в душе, как стрела с гарпунчиком. А порой стыдился того, чем можно гордиться, к примеру, защитил женщину от пьяного рудокопа. Да, испугался поначалу, так тем более молодец, что пересилил страх.

— Негусто, — досадливо покачала головой Леск.

Действительно. Почти ничего важного не узнали — и без того уже слышали рассказы, как беженцы хитрыми путями покидали империю, как потом отбивались от разбойников, как устраивались. Ну, выяснили, что Эйка, подружка Леск, жива. Еще Рес вспомнил кое-что, чему Панх не придал значения — после боя с разбойниками легко раненый наемник сказал Шиск: «Хорошо, оберег у меня настоящий, так бы гореть мне». Панх посчитал это суеверием, однако плохо он знал наемников — у них обычаи свои, особые, если кто и суеверен, то не признается. Разве что оберег и вправду защитил, причем все это видели. Видимо, морские разбойники освоили какое-то огненное колдовство, пожалуй, собирались им достать беженцев на скале. А потом против наемников попробовали, но тех обереги защитили. Год назад Рес подивился бы (Леск вряд ли), а сейчас привык, что колдовство действует, и все сильнее. И теперь уже ничего странного нет, что даже среди морских разбойников появились колдуны, а наемники обзавелись оберегами. Спросил о другом:

— И как же это обереги от огненного волшебства защищают? От волшебства разума, понятно, как — ему сперва в разуме угнездиться надо, так оберег и мешает. Но огненное не такое, его же, когда выпустишь, то оно и есть огонь, сколько я понял, так оберег, стало быть, от любого огня спасет? От пожаров, там?

— От уже освобожденного огня не спасет, но колдун, пожелавший направить огненное волшебство против носителя оберега, теряет силу. Не навсегда, и не всякий колдун. Можно и обмануть оберег.

— А ты можешь?

— А, я как раз, из не всяких — обереги не действуют против чистых душ.

— Вон, значит, как. Ты уж, тогда, береги чистоту души на всякий случай.

— А ты уж, как посредник, проследи, чтобы я берегла.

Рес ничего обещать не стал. Душа такая штука, что ее даже мыслью случайной можно обелить или очернить, а над мыслями волшебство разума, и то полной власти не дает.

— Заклинание как, действует еще? — спросил Рес.

Леск резко повернулась:

— Да… ты считаешь — стоит?..

— Да вроде никакой опасности нету, кроме как спиться. А мы ничего особо не узнали, выходит, что зря старались. Особенно, если сейчас бросим это дело. А если не бросим, то получится, что и эти два раза не зря были, а вроде как пристреливались мы.

— И в кого же ты хочешь… вселиться?

— В кого-то, кто знает много — в начальство какое-то, повыше. Хотя и средние начальники много знают, еще и неизвестно, с кого больше пользы.

— Это очень сильно зависит от того, что нам нужно узнать.

— Да чего там — самое важное, это что там за война в других мирах идет, никто ж ничего не знает, и от волшебных зеркал толку нет!

— Про колдовство нужно узнать. Только в колдуна лучше не вселяться… на всякий случай сосредоточься на этом. А еще важно, что с нашим народом — из-за чего нас преследовали в империи. Нет, важнее — теперешние замыслы имперских властей насчет побережников. И насчет нас с тобой.

— И то верно. Ну что, попробуем на начальника поохотиться?

Леск задумчиво куснула губу, покачала головой с недовольством. Но вздохнула:

— Сосредоточься на этих вопросах.

* * *

— Тебе повезло, что во время войны запрещены поединки, — с подчеркнутым спокойствием говорил имперский дворянин, глядя в глаза степняку. — Я первый меч Устричного залива.

Степняк лишь усмехнулся, и Тарджи облегченно выдохнул — продолжи степняк оскорблять Империю, пришлось бы его с дворянином разнимать. А то и вешать обоих, как сам же и грозил. Однако рано Тарджи успокоился: ехавшие рядом вольники принялись переговариваться. По-своему, но кто поручится, что дворянин их языка не знает, тем более, что он сродни речи предгорников, которые в Империи живут?

— А чего это означает — первый меч? — строил из себя дурня обвешанный оружием дюжий вольник.

— Так у них же в Империи все исчислено, — важно объяснял его дружок, невысокий, но плечистый, с притороченным к седлу луком в рост человека. — Каждый куст в свитки внесен. Этот, стало быть, первый по списку вышел. Подсуетился, чтобы на виду быть.

— А чего меч? Он же человек, вроде.

— Так у них в Империи испокон все путают. То человека мечом запишут, то гуся императором.

— Хватит! — гаркнул по-командирски Тарджи. — А не то в развале войска обвиню, а это пособничество врагу!

Вольники зло зыркнули, но на что большее не решились. Уважают.

Угораздило же Тарджи попасть в командиры разноплеменного отряда — имперцы, степняки, алмазники, да еще и вольники, которых одних бы хватило, чтобы самого спокойного начальника довести до буйства. Были времена, полагал, что вольница верховьев Горькой это легенда такая. Вольники тоже удивились, что в войске Закатных островов есть конница, хотя Тарджи в ней как раз служил и не видел в службе своей ничего удивительного. Хотя правда, что мало их, морских конников. Пока еще лошадей приучают через корабельный борт прыгать и к берегу выплывать, где надо, сколько их до водобоязни пугается или вовсе тонет, порой со всадниками. К тому же не всякий берег для такой высадки подойдет, и не на всяком острове от конницы больше толку, чем от пехоты. Зато уж если есть толк, то много, потому бойцов в морскую конницу набирают самых лучших, и оружие из казны выкупают отличное — имперские дворяне завидуют — и платят простым бойцам вровень с пехотными десятниками. Тарджи служил смолоду, справлялся. Пять раз в потешных высадках участвовал, раз — в настоящем деле, когда князьки на острове Желтый Лист до крови перегрызлись, утихомиривать пришлось. Высаживались не вплавь, а в порту по сходням, зато потом всю войну конники за разведку отвечали — самое опасное дело. Насмотрелся всякого, особенно, когда князьки объединились против армии, а крестьяне взбунтовались против князьков. До Желтого Листа Тарджи думал всю жизнь служить, а потом засомневался, не уйти ли, как срок выйдет. Соблазнили остаться — должностью десятника. Поскольку морских конников мало, то выслужиться им очень непросто. Уж выше сотника Тарджи дослужиться не рассчитывал.

Не успел заважничать, как покатились события. Сначала побережники из империи прибывать стали. Кораблями, откуда и набралось столько. А еще называют себя маленьким народом. Пока дошли вести до Совета Островов, пока там догадались спросить, из-за чего исход, пока доплыли с почтовыми парусниками распоряжения совета, уже и последний беженец-побережник высадился, а первые домов настроили. Притом, что все уже знали: Император сдурел и решил выселить побережников в какую-то пустыню, только указ еще не разошелся. А потом Император много злее указ издал — хотел вовсе людей побережья извести, грозил тем, кто принимает беженцев. Армию и флот Закатных островов следовало привести в готовность, но не поймешь, к чему: если откажется Совет выдавать беженцев, жди войны с империей, а согласится — то придется побережников вылавливать, а они без крови не сдадутся, не те люди. Не приведи небо что то, что другое. Пожалуй, хуже, если бы пришлось вылавливать беженцев — на островах и без них побережники испокон живут, даже служат на флоте, даже попадали в Совет. И народ они правильный, своих защищают. Мало их, конечно, но морян в помощь возьмут, наемникам заплатят, недовольных поднимут — будет смута на весь океан. И неизвестно, кто победит, Император тоже был уверен, что управится с побережниками. Торгуют-то они честно, а дерутся еще как подло. Наверное, потому Совет решил готовиться к войне с империей — это, хотя бы, не впервой.

Обошлось, не стал Император требовать, чтобы ему выдавали беженцев. Вместо этого придумал повеселее — разорвал Древний Договор. Сам за всех остальных людей решил, не спросясь. Такие вещи с трудом прощаются, и пошли разговоры, что если начнется война с драконами, надо выступать на их стороне. Кто погорячее, предлагали прямо сейчас напасть на империю, приструнить, пока не поздно. Сами Закатные острова не управятся, но можно рассчитывать, что другие страны подсобят.

И снова обошлось — Император всего-навсего заключил новый договор. И, можно сказать, тут же, затеял войну в других мирах, пути в которые открываются из Драконьей Пустоши. Бойцов звал, обещая несметные богатства и по Равнинной Империи каждому наемнику. Не верилось, пока едва не половина имперской армии и большая часть флота не отправились в Драконью Пустошь. Тогда уже Совет Островов испугался, что империя слишком усилится, отхватив себе несколько миров, и решил присоединиться за долю в добыче. Отправляли только добровольцев, но их набралось неожиданно много. Тарджи тоже вызвался. Сперва не хотел, однако восемь бойцов из подчиненной ему десятки решились, и не смог Тарджи их бросить. Попрощался с женой — дождется ли она — устроил пирушку для семьи с друзьями, оберегов в храме всех богов прикупил, да и отправился. Погрузились на «Злого кита» — приспособленный для морской конницы трехмачтовик-«волк» — и пошли к северу материка, куда много тысяч лет людям путь был заказан. Там уже собралась немалая часть имперского флота, с островов корабли подтянулись, из Алмазного княжества, даже из империи меднолицых приплыли три двухмачтовика с огромными треугольными парусами.

Морскую конницу в объединенное войско приняли с удовольствием, потому что как раз замышляли где-то в других мирах высаживаться с моря на сушу. Десятникам и сотникам устроили роскошный пир на «Священной звезде» — огромнейший корабль, иные населенные острова поменьше будут. На нем были теплица с фруктовыми деревьями из жарких стран, свинарник и курятник, искусственное озеро с пресной водой. Даже храм неба нашелся, Тарджи заглянул, помолился о чистоте души.

Видел у имперских горных лучников новое оружие — шумные самострелы. Сначала думал что не «шумные», а «шумовые» — звуком бьют, потому что выстрелы из них были оглушающими. Как щелчок кнутом, только много громче, потому это оружие звали еще «адскими плетками». Потом порасспрашивал и узнал, что на самом деле оно вроде духовой трубки, только заряжается не стрелкой, а свинцовым снарядиком в стальной оболочке, который по трубе не ртом выдувают, а взрывом выталкивает. Снарядик еще и закручивается для устойчивости, потому оружие особенно дальнобойное и точное. У горных лучников и других имперцев лошади были приучены к шумной стрельбе, но у морских конников пугались даже на «Злом ките», и не только у них. Приучить бы лошадей, однако некогда. А было похожее оружие, но побольше, уже не трубки, трубы — на кораблях установленные, их называли просто — орудиями. Говорили, что есть орудия и с тележными колесами, чтобы на суше воевать. Снарядами стреляли не простыми, а зажигательными или взрывающимися. Выходит, давненько Император готовился к войне в других мирах, раз сумел запасти шумные самострелы и орудия. Причем, в тайне от соседей все.

Дождались последних кораблей и отправились в другой мир. Переход прямо тут был, рядом, прошли через него ранним утром. Многие проспали, и ругались, что их не разбудили. Тарджи не проспал, однако ничего по-настоящему удивительного не увидел. Цвет моря, ветер, облака на небе резко изменились — это, конечно же, странно, но, с другой стороны, ничего в них не было особенного ни до перехода, ни после. Иные из проспавших не поверили, что уже в другом мире.

Сотникам раздали особые волшебные печати, через которые можно было переговариваться за тысячи и десятки тысяч шагов — вовсе чудеса. Видишь, и не веришь.

А первый бой случился на море, против длинных одномачтовых галер с прямыми парусами. Таких судов в привычном Тарджи мире пару тысяч лет, как не видели. Здесь же много их было, и смело ринулись вперед — рвались на таран или абордаж. И загрохотали имперские орудия. Точно били — всего три снаряда упали в море и подняли взрывами белые столбы воды. А так попадали больше в галеры — вспыхивали взрывы, разлетались облаками щепки, дым поднимался. Доносились вопли ужаса. Строй противника развалился, галеры беспорядочно заметались. Тем и спасались — по мечущейся цели трудно попасть, так что имперские стрелки не рисковали зря тратить снаряды. И на кораблях противника, похоже, это поняли — обменялись издалека знаками, перестроились и пошли вперед с виляниями. Имперцы подпустили их поближе и уверенно расстреляли «напрямую», то есть, не учитывая дуги, по которой летают выпущенные снаряды. Одна галера выскочила на «Хасутасфахт» — трехмачтовик-«тигр» из Алмазного княжества. Орудий на нем не было, так что сыпанули на противника стрелами из своих тяжелых луков, которые приходится натягивать вдвоем — зато стрела легко перебивает весло, а если расстояние небольшое, то может и борт прострелить. Но в основном целили по веслам — срубили их больше половины, галера потеряла ход. «Хасутасфахт» зашел с удобной стороны и добавил из металок сосудами с горящим маслом, раскаленными чугунными шарами из тяжелых самострелов. Галера загорелась и утонула. Даже если бы у объединенного флота не было имперских орудий, все равно не на таком старье против него воевать.

Флот противника отступил, как мог. Несколько галер маячили вдалеке с наветра — думали, что весла дают им преимущество перед чистыми парусниками. Однако с десяток имперских одномачтовиков вдруг спустили паруса и пошли против ветра, к галерам. Те удрали за небокрай. Тарджи уже и не удивился, только присмотрелся и разглядел за кормами самодвижущихся имперцев бурление. Они и волну поднимали, почище китов, потому на «Злом ките» тут же пошли разговоры, что есть у самоплывущих кораблей рыбьи хвосты либо тюленьи ласты где-то под водой. Потом уже вблизи разглядели, что не хвосты, а вроде как связки из тугих, укрепленных стальными волокнами ремней, и не колебались они, а вертелись. А что их вращало, какие движители, того Тарджи до сих пор не знает. Одни говорят, что пленные демоны, другие — что машины, работающие не то на угле, не то на легком масле, не то на пару, третьи врут, что рудничные лошади в больших беличьих колесах. Вернее, не в беличьих, выходит, в лошадиных.

Спустили шлюпки, чтобы подобрать выживших с потопленных галер. Некоторые наемники ворчали, что зря задерживаются — ведь высадка предстоит, и наверняка на берегу спешно готовят каверзы, раз знают о вторжении из другого мира и послали флот навстречу. Однако морские обычаи не позволяют оставлять без помощи человека за бортом, военные правила тоже запрещают лишнюю жестокость. В основном спасли гребцов и простых моряков, воины предпочитали плену смерть. За иными нырять пришлось в холодную воду, потом откачивать. А они, едва очухавшись, в драку лезли.

На «Злой кит» воинов не досталось, только шестерых гребцов спасли. Люди, как люди, на островян похожи, только покряжистей. Сразу видно, что простые ополченцы, не военного ремесла. Язык непонятный, однако когда это было, чтобы два крестьянина меж собой не договорились? Да раньше мир рухнет. Тем более, спасенные сами очень хотели объяснить, что не воины. И скоро выяснилось, почему — здесь пленных бойцов принято пытать до смерти. Причем не палачи мучают, а простые служивые — каждый обязан в силу хлестнуть пленного кнутом или вылить на него ложку кипящего масла. В родном мире и такое бывало — в древности, чтобы свои не сдавались противнику, опасаясь мести за истязания. По всему выходило, что здешний мир от родного отстал во времени. Принялись выяснять, с кем воюют, и незнание языка подвело — морские конники до сих пор государство того противника называют Середина Мира, а на самом деле оно Союз Срединных Земель.

Потом была высадка — на самый удобный для морской конницы пологий берег. Вода холодновата, но и не к такому привычны, тем более, что есть специальная непромокаемая одежда.

Добрались все и почти не в рассыпную. И прямо на берегу встретили отряд копейщиков с плетеными из тростника щитами и в деревянных шлемах. Тоже не воины — увидев выходящих из моря всадников, решили, что это демоны, побросали оружие да разбежались.

А конники проломились сквозь прибрежные кусты, двинулись по дороге. Проскочили маленькое безлюдное селение — удивился же тогда Тарджи, что местные дома строят пятиугольными. А дальше встретили настоящих воинов — верховых, и люди, и лошади в броне. Да еще большим отрядом. Не ожидали такого, сперва сотник высвистел завязать перестрелку и отступать — морская конница считается легкой, в атаку не ходит. Дали залп из луков, увидели, что многие латники валятся от стрел, и стало понятно — неважная у них броня. Сотник решился на сшибку, высвистел, что положено, и ринулись лавой. Не забывая пускать стрелы в середину строя противника — здорово его проредили, замешательство вызвали. Как сошлись, то не строй это был, а так, месиво. Тарджи шел впереди своего десятка. Метнул пику в подставленную спину, выхватив палаш, взрезал двоих — не спасло плохонькое железо от черной стали. Зато доспехи из моржовой кожи отлично держали даже уколы здешних пик. И про конную лаву, когда сотня разных человек действует, как одно существо, в этом мире не знали. Противники отступить, и то не смогли — перегруженным железом коням не хватало резвости, их седоки слишком часто ловили спинами стрелы. Давненько не случалось, чтобы легкая конница в открытом бою одолела тяжелую.

После разогнали стрелами еще пехотный патруль, сотник доложил через переговорную печать, что берег чистый, и можно высаживать морскую пехоту.

Высадились, заняли оборону. Тем временем имперские мастера прямо в море собрали плавучие причалы, и объединенная армия родного мира сошла на берег. Силища. И кого только не было, про иные народы Тарджи вовсе не знал. Иные считал байками, например, огневиков, якобы они все владеют колдовством, а здесь их увидел целую сотню. Не колдуны, а обычные бойцы — лучники в основном.

А еще, когда фураж для своего десятка добывал, встретил отряд чернокожих всадников. Не то удивительно, что черные — хоть и живут они на дальнем Юге, но в теперешние времена нередко на севере попадаются. В основном моряки, некоторым в купцы удается выбраться, многие становятся наемниками — их и в объединенной армии тоже можно было встретить. Но эти были хоть и чернокожие, а по всем остальным приметам — не с Юга, а с востока. Во-первых, верхом, да еще с оружием как раз для конного боя, а на дальнем Юге лошадей мало, потому боевой конницы нет. Во-вторых — сами кони, оружие, одежа, лица. По всем этим приметам где-то между степняками, восточными горцами и народами Десяти Племен, только в цвет посветлее перекрасить. У одного пряжка на поясе явно работы пещерников, значит — точно оттуда, Сухие горы — страна пещерников — как раз на востоке, за ними уже империя меднолицых. Тарджи, не сдержав любопытства, поздоровался. И чуть с коня не упал, узнав, что перед ним те самые вольники, что живут в верховьях Горькой и по южным берегам Великого озера. Черные потому, что в походах дегтем мажутся. Разговорились с десятником. Когда Тарджи сказал, что из морских конников, десятник кивнул:

— Верхом в абордажи ходите?

Тарджи рассмеялся и кивнул в ответ:

— Лавой!

Посмеявшись, разошлись, но потом не раз встречались за пивом и в бою. Всю войну.

Воевать с Союзом было просто — основная работа выпала шумным самострелам и орудиям. Сотня имперских горных стрелков могла остановить любую атаку здешней армии — в три ряда располагались и били залпами друг другу через голову. Бойцам противника только и спасения было, что разбежаться, а если упрямо шли вперед, то ни один не приближался к имперскому строю даже на полет стрелы. А сухопутные орудия могли стрелять снарядами, которые взрывались в воздухе и раскидывали куски железа — с десяти выстрелов можно выкосить целое войско. Против стен другие снаряды были, камнебойные — любое укрепление за полдня превращали в руину. Большинству остального войска только и оставалось в бою работы, что прикрывать горных стрелков и орудия, чтобы противник не приблизился к ним на выстрел из лука. Кроме того, бегущую пехоту преследовать, патрули, разведка. Вот и все, пожалуй. Дивились многие, зачем Император собрал и отправил в этот мир такую силищу — хватило бы горных лучников с прикрытием. Даже половины из них хватило бы. Многие наемники радовались, что без войны на войне зарабатывают, а другие в ответ ухмылялись:

— Найдется и вам работа. Равнинная империя много дармоедов кормит, но только своих, имперских. Отслужите вы свою плату, не в этом мире, так в следующем.

Морская конница и вольники не дармоедствовали — как раз занимались разведкой. Еще их часто пускали передовыми за умение с ходу пересекать реки, которое, кроме всего прочего, здорово пугало местных вояк. Суеверные здесь люди жили — реки считали священным домом каких-то потусторонних сил, не пропускавших кого попало. Возможно, что и неспроста — в родном мире реки тоже не только вода, по ним «прямые тропы» проходят, колдовские границы, источники волшебства. Может и здесь что было, но обереги защищали.

Так и получалось, что Тарджи проходил по Союзу одним из первых среди всего объединенного войска. Порой совсем первым. Мирных людей не встречал ни разу: и без того не густо заселенная страна сейчас обезлюдела, селения стояли пустые, все ценное вывезено. Потому что здешний народ посчитал вторгшуюся армию не то демонами, не то сплошь темными колдунами, не то и тем, и другим. Не только потому, что морские конники и вольники переплывали реки, не соблюдая ритуалов, пленные рассказывали, что много из-за чего еще. Из-за орудий и шумных самострелов — это понятно, Тарджи и сам до сих пор сомневался, нет ли в них волшебства. Из-за отличных клинков — тоже понятно, когда видишь, как меч черной или дымчатой стали перерубает здешнее железо, недолго заподозрить, что на клинок наложен заговор. Тем более — кузнецы здесь считались колдунами, как до сих пор кое-где в родном мире. Из-за того, что волшебство на пришельцев не действует — здешние колдуны всегда сопровождали армии, а сейчас еще и собрались все вместе. Пытались внушить вторгшимся войскам ужас, создать огненные вихри, отравить воду, призвать демонов, расставляли волшебные ловушки. Но обереги защищали надежно, кроме того, в объединенном войске колдуны, все же, имелись — передвигались в обозе вместе со служителями неба и всех богов. Говорили они, что колдовское искусство здесь также не развито, как и кузнечное дело, ему легко противостоять. Кстати, вольники одного колдуна подпоили, и он признался, что есть у войска и тайное оружие, в том числе — пленные демоны. Причем они еще и не самым страшным были.

Вольники вообще здорово себе на уме оказались — чего еще ожидать от наследников беглых рабов из страны Десяти Племен? Легкой коннице было строго наказано: главная задача — разведка, в бой не вязаться, кроме самых крайних случаев, и то лучше спросить разрешения через переговорную печать. А вольники все равно то гонца перехватят, то мост сжечь не дадут, то привезут в мешке пленного колдуна из местных. И все без разрешения — оправдывались, что не было времени просить разрешения или сотник с переговоной печатью далеко, или еще чем. Возможность захватить живым местного колдуна — чем не тот самый крайний случай? Или же: понравились вольникам шумные самострелы. Не им одним, всем, и все понимали, что имперские горные стрелки оружием делиться не станут. Вольники тоже понимали, однако вскоре появились по два-три шумных самострела в каждой их сотне. Какими путями — не признаются, врут, что всегда были. Имперское начальство затеяло расследование — вроде бы, все самострелы на месте, сколько их привезли из родного мира, столько и есть в обозе или у горных стрелков на руках. Откуда взялись те, что у вольников, объяснить нечем, кроме колдовства. Тарджи подозревал, что прямо тут их сделали — может сами вольники, были среди них хорошие кузнецы, может имперские мастера — они умели шумные самострелы чинить, а стало быть, могли и изготовить. Но решил о своих подозрениях помалкивать, раз самоуправство вольников шло на пользу войску. Имперцы даже отрядили нескольких горных лучников, чтобы подучить вольников обращению с шумными самострелами — непростое дело, навык нужен.

Объединенная армия быстро и неуклонно двигалась на северо-восток, к столице, разбивала одно войско противника за другим. Почти без потерь. За все время только один наемник из степняков был ранен стрелой и все равно выжил. Еще несколько обозных лошадей погибли в хитроумных ловушках. Были и погибшие люди: кто-то при переправе утонул, кто-то упал с коня и сломал шею, кто-то в темноте на пику напоролся. Но это все смерти небоевые, обычные случайности, каких в мирной жизни едва ли не больше на такую-то прорву народу.

Война с Союзом Срединных Земель закончилась неожиданно, мало того, еще и незаметно. Ну, повернула армия на восток, но начальству виднее, где воевать. Ну, не выслали вольников в разведку, а всего лишь передовыми пустили, но, может быть, сегодня разведывает кто-то другой, в войске хватает легкой конницы. Ну, разошелся приказ избегать боя с местными при любых обстоятельствах, но и это легко объясняется: должно быть, самоуправство вольников очень не понравилось начальству. Ну, видели перед этим, что прибыли от противника два десятка верховых, державших над головой пустые ножны — здешний знак просьбы о переговорах. Не придали значения.

Только на следующий день дошли слухи, что правитель Союза сдался. Советник Императора отправлялся в столицу с несколькими тысячами бойцов обсуждать условия, остальное войско шло дальше — не то в другую страну, не то в другой мир.

Морские конники дивились: почему правитель Союза так долго тянул? Давно уже должен был запросить мира, не губить людей в заранее проигранных боях. Однако просочились слухи, что не шумных самострелов, дымчатых клинков или волшебства испугался здешний правитель, а отношения к пленым. Объединенному войску некуда было их приспособить, убивать тем более бессмысленно, так что попросту отпускали. Раненых еще и лечили сначала. Некоторые отпущенные возвращались к своим, рассказывали. И пошли в здешних войсках слухи, что плен не страшнее смерти, а совсем наоборот. То-то гораздо больше стали сдаваться, даже в мелких стычках. Правитель Союза почувствовал, что теряет власть над собственными войсками, а это для правителей опаснее любого вторжения. Ничего не оставалось, только сдаться, пока не поздно и можно себе хотя бы половину власти в Союзе оставить.

— Неужели они надеялись нас одолеть? — удивился тогда простой конник и глянул на сотника. Тот пожал плечами, однако Тарджи кивнул:

— Могли. Заманили бы вглубь страны, чтобы нашим было далеко везти припасы, и навалились бы такой силой, что у нас бы заряды к орудиям и самострелам все вышли, а у них бойцы — нет. Уже сейчас набирали ополчение по всей стране. Или еще какую каверзу выдумали, новое оружие только в первых боях дает верную победу, а потом противник приспосабливается. Сколько раз уже случалось.

— А дальше куда? — спросил случившийся рядом вольник. — Возвращаемся, или еще где воевать будем?

Этого Тарджи не знал. И сотник не знал, и тысячник. Может быть, сам Карсай Рисгоас — командующий объединенного войска — тоже не ведал, ждал приказа от Императора или донесений разведчиков. Иначе сказал бы войску — какой смысл таиться? Двигались не к береговому лагерю — то есть, не домой в родной мир возвращаются. Однако если верить колдунам, сложно все с разными мирами, порой сподручнее уйти через один переход, а вернуться через другой.

Встали несколькими лагерями вдалеке от границ Союза. Хотя бы знали, что ждут подкреплений из родного мира, однако недоумевали, зачем — потерь же почти не было! С кем собираются воевать, если наличных сил может не хватить? Уж не с демонами ли?

Подкрепление прибыло — имперские войска, в том числе знаменитая латная конница. Тоже целая армия. И все прояснилось: их отправляли воевать в еще какой-то другой мир, да не вышло, так что перевели сюда. Нужный им переход находился в верховьях реки Колдуньи, которая протекает по стране драконов, но там же, как оказалось, были и человеческие селения. Как, откуда, что за люди — неизвестно, но жили они под управлением колдунов. И отправленное туда войско должно было сначала приструнить этих отщепенцев, а потом идти в другой мир на завоевания. Передвигались по реке большими речными галерами, причем очень быстро — с помощью заклинания прямой тропы. За день всю реку проскочили, в полдень, было, остановились, но скоро пришлось снова разгонять галеры заклинаниями, потому что вдоль Колдуньи водились чудовища — огромные быстрые змеюки с броневой шкурой, которую даже из шумных самострелов не удавалось прострелить. Из орудия, разве, но попробуй по виляющей змее прицелься. Хорошо, на каждой галере плыли по паре-тройке колдунов и отпугивали змеюк огненным колдовством. И то, колдуны потребовали не задерживаться — змеюки три раза испугаются, а на четвертый нет. Одно чудовище, впрочем, убили стрелой в глаз.

Поднялась армия до первого селения отщепенцев, даже поймали какого-то лодочника, расспрашивали. Здорово он испугался. И все подтвердил: действительно, есть селения рядом и выше, действительно под властью колдунов. Страшновато стало, однако свои колдуны успокоили, что обереги защитят. А дальше случилось непредвиденное: выплыл на середину реки старик в лодочке. Только на него навели самострелы, как пленный лодочник заорал: «Не надо! Это Шелтак! Хозяин фоликсов!» Оказалось, что старик — местный колдун, он не то напился, не то наоборот протрезвел и теперь орал, что фоликсы — змеюки, то есть — ему подчиняются, и что натравит их на имперцев, если не уберутся прямо сейчас. И что его самого нельзя убивать, иначе змеюки не только всех имперцев уничтожат, но и доберутся до их родных земель. Очень похоже было, что не врал — слишком развязно и нагло себя вел. Кроме того, вблизи селения никаких фоликсов не встретилось, хотя должно быть наоборот — они хищники, и люди для них добыча. И вряд ли что-то, кроме колдовства, может отпугнуть такую тварь.

Пришлось отпустить пленного, как потребовал Шелтак, и отступать. Сначала просто спустились до самого взморья, но там начало штормить. А поднялись выше — услышали приближение сразу нескольких фоликсов. Ушли прямой тропой вверх по реке, на середине остановились и снова вниз повернули. Так и плавали туда-сюда по Колдунье, чтобы на месте не засиживаться и не слишком дразнить змеюк. И все равно видели их с каждым разом чаще. Колдуны сразу после встречи с хозяином фоликсов отправили своими способами доклад в империю и стали ждать помощи или, хотя бы, совета. Пришел ответ: ждать. Ох и натерпелись служивые страха, иные спать не могли, фоликсов в темноте высматривали. Один рассказывал, что какую-то галеру и прямая тропа не спасла — ударила змеюка снизу и разнесла в щепки, которые все равно несло по тропе вместе с остальным флотом. Еще и кровавое пятно расплывалось до ближайших судов. Правда, другие из новоприбывших не знали ни про какую погибшую галеру — однако могли просто не видеть, потому что были на других судах. Восемь дней они болтались по Колдунье, пока пришла помощь — повелители демонов из страны Десяти племен, самые лучшие колдуны, что были в распоряжении империи. Действительно сильны — на демоне прилетели, никто больше так не может. А уж как фоликсов распугали. Вроде бы, это их предки призвали змеюк в незапамятные времена, чтобы воевать с драконами, и сами же испугались, чего натворили. Хорошо, змеюки появляются только вдоль Колдуньи, в человеческие земли их какое-то хитрое колдовство не пускает. Хотя можно и направить фоликсов на врага, если умения и удачи хватит.

Пошли галеры выше, а селения отщепенцев пустые стоят, все переходы в другие миры закрыты накрепко, колдуны — и свои, и повелители демонов — только руками разводят. Пришлось совсем возвращаться и отправляться сюда, в Союз.

Здесь объединенное войско не стало мешкать — двинулось к переходу между мирами. Хотя, вроде бы, по последним слухам, должны были дальше в этом же мире воевать.

Местные жители уже знали, что их правитель сдался, и возвращались по домам. Возле одного моста устроили целый рынок для армии иномирян, кроме всего прочего продавали много факелов, масляных фонариков, лучинных ламп. Тарджи подивился, спросил, что за обычай, а торговцы удивились в ответ: так ведь вашей армии приказано запасаться факелами! И только потом этот приказ передали Тарджи через сотника. Еще и два серебряных кольца на факелы. Тарджи был почти уверен, что денег не хватит, собирался добавить своих, но, на удивление, за одно кольцо дали целую охапку факелов, за другое — по лампе каждому в десятке. Серебро здесь гораздо ценнее, чем в родном мире, самое раздолье для торговцев.

На этот раз переход заметили все, еще бы: входит полсотни-сотня бойцов на обычный с виду отрезок лесной дороги и вдруг исчезают с хлопком. Многим страшновато было, пришлось подбадривать.

А в другом мире оказалось совсем темно, не зря запасались светом. Внизу — бурая глина, что вокруг — неизвестно. Еще и холодно, спасибо, что не мороз. Растянувшаяся еще с прошлого мира армия была похожа на огромное факельное шествие, какие устраивают в стране Десяти племен на праздники.

Прошли через темноту без остановки и снова нырнули в переход. Оказались в том же мире, где и до темноты, только очень далеко от Союза Срединных Земель, на другом материке. Земля освоенная: возделанные поля, ухоженные леса, дорог хватает, хотя они в основном грунтовые. Однако не империя или союз здесь были, а множество мелких княжеств. По пятьдесят тысяч шагов между самыми дальними концами, а спеси у местных князей столько, что Императору много будет. А местные крестьяне жили так плохо, что дальше, пожалуй, некуда. Безземельные батраки с острова Желтый Лист гораздо богаче, потому что одеваются в дерюгу и мешковину, а не в циновки и тростниковые юбочки, как здесь. У них есть хотя бы лачуги, домашняя утварь, а самое главное — свобода, пусть относительная. Здесь же свободны только князьки, остальные — имущество. Если какой-то бедолага-чужеземец попадет в любое из здешних княжеств, то он считается собственностью бесхозной, которую князек может спокойно присвоить. И не скажешь, что люди здесь, как домашняя скотина — о ней-то хозяева заботятся, а князьки, кажется, наоборот беспокоились, чтобы крестьянам жилось как можно хуже. Унижали, чтобы возвыситься. Высоту понимали и в самом прямом смысле тоже: крестьяне были обязаны ходить согнувшись и глядя в землю, жили исключительно в общих землянках по несколько семей в одной. За нарушения казнили, причем вешали или сажали на кол в ямах, чтобы приговоренные и в смерти оставались ниже господ.

Тарджи про местные порядки не знал, потому сначала страна князьков понравилась: аккуратные возделанные поля, лес с огромными деревьями, ровная дорога. Но потом увидел крестьян — согнутые, тощие, в дырявых циновках вместо одежды. У всех выбиты зубы и сломаны носы — еще один здешний обычай, князьки очень любят бить крестьян кулаками в латных перчатках. Просто так, ни за что, раз целы зубы, значит надо выбить.

А сами князьки жили в башнях, ходили в золоте, как в кольчугах. В Лунном княжестве, говорят, знать тоже много драгоценностей на себя вешает, но хотя бы ювелирной работы, а у князьков — что угодно, лишь бы золото. Расплющенные и кое-как отполированные самородки к одежде пришивают и очень собой гордятся. Есть и железные кольчуги для боя, но и они — в позолоте и с камушками.

Кроме того, были у князей прислужники, они же гвардия. Жили в подвалах княжеских дворцов-крепостей, одевались и ели гораздо лучше крестьян. Оружие носили — дубинки, пики, топоры. Но все они были евнухами. И лица у всех изуродованы. И жизнь их была коротакая — гибли в частых усобицах из-за каких-то пограничных болот.

Раньше были у Тарджи и других бойцов сомнения: не чернят ли свои души, воюя на стороне завоевателей. А сейчас все разом решили, что страну князьков надо покорить только для того, чтобы изменить порядки. Особенно имперские дворяне возмущались. Говорили спокойно, они вообще очень сдержанные, но лица кривили, будто собирались то ли блевать, то ли кого прикончить. Не раз говорили, что здесь противоположность империи — вместо одного большого государства уйма мелких, власть не заботится о подданных, а наоборот, евнухи воюют. Но один тысячник степняков возразил:

— Противоположность, это если б князья в циновки одевались, а крестьяне в золото. А здесь — та же самая империя, только вывернутая наизнанку.

Войны не вышло совсем — подъехали горные лучники к здешнему замку, стрельнули из шумных самострелов по дощатым щитам, и князек сдался. Другие сдавались не дожидаясь стрельбы, едва объединенная армия подходила к границе княжества. А когда разок стрельнули из орудия по пустырю, то князьки сами кинулись приносить клятву верности победителю. Наперегонки, устраивали поединки между собой, чтобы первее успеть. Давно мечтали подчиниться кому-то сильному, кто прекратит усобицы.

Так что войны не было. Тем не менее, многим пришлось сражаться против князьков в поединках. Они же спесивые, легко хватались за оружие, тем более, что больше половины бойцов объединенного войска знатными не были, а значит — ничейные крестьяне по здешним понятиям. Хотя их чаще принимали за гвардию, а то и за небогатых благородных — слишком хорошо одеты, вооружены и слишком дерзки для крестьян. А у бойцов понятия не здешние. Самая первая стычка, насколько знал Тарджи, вышла, когда подъехал князек к лагерю, а ему навстречу прислужник морских пехотинцев с Закатных островов. Руки перепачканы в золе, значит явно не знатный, но идет выпрямившись, еще и улыбается, зубами сверкает. Князек с коня спрыгнул и ударил кулаком в латной перчатке, целясь прислужнику в лицо, а тот увернулся и за тесак. Пока князек тянул из ножен двуручник, получил себе по зубам дужкой. Потом еще раз, по носу. И стал похож лицом на собственного крестьянина. Зато выжил, а других убивали. Много случилось поединков. Чаще всех заводилами выступали имперские дворяне, нарочно доводили князьков, чтобы те хватались за мечи. Еще степняки нередко сражались, но тут уже князьки сами виноваты, слишком гордятся происхождением — как начнут о нем рассказывать, так обязательно принизят семью собеседника. А у степняков это значит, что весь род оскорбили, всех предков. Если еще и при свидетелях, то по степному закону можно убить обидчика самым подлым способом — хоть в спину застрелить, хоть сонным зарезать, хоть вдесятером на одного. Но лучше в открытом бою.

Боец из десятки Тарджи отметился — рядом с князьком носом шмыгнул, а тот понял, как намек на что-то. Боец его убивать не стал, только обезоружил и гнал пинками через лагерь.

Правил поединка у князьков не было — никаких встреч на безлюдье в оговоренное время, никакого равного оружия. Где бросили вызов, там и дерутся чем придется и в чем есть, так что, как правило, князек сражался в кольчуге, а его противник-иномирянин — без защиты. Князьки неплохо обращались со своими двуручниками, видно, что упражняются много — четкие, отточенные приемы, но и защиты только от них. А имперские дворяне упражняются с таким расчетом, чтобы противостоять любому противнику и любым, даже самым необычным, приемам. И не только дворяне, остальные бойцы из родного мира тоже умеют хитрить с клинками по всякому. И позолоченные кольчуги больше мешали, чем помогали — не зщищали от атак острием. Да и от лезвий не всегда, степняцкие мечи «соколиное крыло» прорубали их, как бумагу.

Трудно сказать, сколько князьков погибло в поединках. Не меньше трети, пока не присмирели. Старались в лагере объединенной армии не задерживаться — приехал, сдался и быстрее домой.

И объединенная армия тоже не стала долго задерживаться — пройдя через три мелких княжества, разделилась. По разным мирам отправились, а та часть войска, что из Алмазного княжества, осталась здесь — по договору с Императором страна князьков отходила алмазникам. Пожалуй, верно — раз здесь уважают только знатных, то их нужно как можно больше, чтобы поддерживать порядок, а в Алмазном княжестве трое из пятерых — дворяне. Князьки кое-что узнали о жизни в родном Тарджи мире и забеспокоились — неужели придется одевать крестьян в ткань и позволять им строить дома на земле? Тарджи полагал — перемены нужны, хотя сомневался, что провести их легко. Не только князьки будут сопротивляться, крестьяне тоже по темноте и забитости. Они привыкли жить, как живут, иначе бунтовали бы. Но алмазники сразу объявили, что менять порядки не собираются, чем многих, кто поглупее, успокоили. Однако приглядишься к войску алмазного княжества — кого там только нет: и стрелки из камнеметов, и моряки, и вовсе ненужные на равнинах страны князьков боевые скалолазы. Пестро и бессмысленно, если смотреть по военному ремеслу бойцов, однако есть у них кое-что одинаковое: все — хорошие поединщики.

В ближайшем княжестве алмазники уже проявили свою власть. Тамошний князек хотел казнить за непочтительность крестьянина. У того был сын, мальчишка еще, и он начал умолять, чтобы отца пощадили. Князек решил поразвлечься, бросил в пруд подкову, и говорит: «Достанешь — пощажу, не достанешь — повешу рядом с отцом». А мальчишка мало того, что согласился, но еще и управился — вытянул подкову, проныряв всю ночь. Князек же расстроился неизвестно почему и приказал не вешать обоих, а утопить в том самом пруду. Однако случился рядом разъезд алмазников, и десятник рассудил: слово господина закон, за нарушение закона — смерть, князек нарушил свое слово, значит нужно князька казнить. И казнили, забили камнями в яме. Не сами алмазники, а крестьяне. С охотой, потом каждый похвалялся, что первым бросил камень. Выходит, не такие уж они темные и забитые. Почему же не бунтуют? При их жизни терять нечего. Уже потом, в других мирах имперские дворяне, которые больше всех общались с князьками, рассказывали еще кое-что: власть у князьков не наследуется, передается, сами выбирают, кому передать. Обычно, конечно же, своим детям отдают княжества. Но сделать это нужно еще при жизни, по завещанию, как в родном мире, нельзя, не признают наследник князем. И, стало быть, если какой-то князек умрет, не успев передать власть, его княжество становится, как бы, ничейным и быстро захватывается соседями. Живущих же на этой земле крестьян убивают всех, чтобы освободить землю для своих подданных. Потому крестьяне были вынуждены защищать своих князей, хоть как те подло с ними обращались. Бунтовать уж подавно нельзя, даже сейчас. Однако сейчас ничейные княжества достаются дворянам-алмазникам, у которых своих крестьян нет, так что нет и смысла убивать здешних.

Когда объединенная армия разделилась, морские конники, и Тарджи среди них, попали в довольно крупное войско — сплошь из разноплеменной конницы, в том числе трех тысяч горных лучников. Вольники подшучивали, что давно пора переименовать лучников в шумных самострельщиков, те улыбались, но решительно не соглашались, потому что, хоть и лихо обращались с новым оружием, луки сохранили. Не разучились из них стрелять и не перестали их любить. А вот колдунов войску досталось мало — всего десяток, они должны были открывать переходы между мирами. Зато бывший командующий объединенной армии Карсай Рисгоас присоединился, то есть, важная задача была у конного войска.

В этот раз прошли сразу в другой мир. Вновь ничего необычного — степь с перелесками. Еще до перехода командиры предупредили, что воевать, скорее всего, не придется — со здешними договорено, чтобы войско только прошло к следующему переходу. А если придется, то, скорее всего, проиграют — у местных оружие получше. Шумные самострелы есть, только много скорострельнее имперских, орудия мощнее и дальнобойнее. Кроме того — передвижные металлические крепости и летающие машины. Объединенная конница может надеяться на колдовство, которого в этом мире не знают совсем, но десяти колдунов мало, чтобы победить здешнюю армию.

Двинулись походным строем, но разведку на всякий случай отправили — вольников и морских конников, как всегда. Первый день ничего не случилось, если не считать, что вольники настреляли зайцев и вечерому устроили пир. А на второй вел Тарджи свою десятку перелесками, и донесся странный рокот. Направившись смотреть, что там, нашли очень странный след — будто проехала тяжеленная телега с широченныим колесами, к тому же шипастыми. Тарджи доложил начальству через переговорную печать. Получил обычный приказ: проследить, что это может быть за телега, но не нападать. Погнали уже по следу. И встретили еще разведчиков — разъезд вольников, они тоже на рокот вышли и след обнаружили. Двинулись вместе, вскоре увидели, кто оставил след — не телега это была, а вроде как металлическая черепаха, ползла довольно резво, однако медленне, чем лошади. Разведчики обогнали ее, скрываясь за холмом, потом из кустов разглядывали. Колеса у черепахи были — тоже металлические, как и вся она, причем по несколько с каждой стороны. Но катились они не прямо по земле, а прокатывали по себе широкую плоскую цепь. Как будто перед собой укладывали, а за собой сворачивали. А наверху черепахи стоял вроде как перевернутый низкий стакан, из него торчали вперед две короткие трубы — одна явно орудие, вторая, скорее всего, шумный самострел. И стакан поворачивался — то есть, черепаха могла стрелять в разные стороны, не меняя хода или вовсе не двигаясь.

— Это и есть самоходная крепость, — предположил десятник вольников.

— Маловата для крепости, — усомнился Тарджи. — Хотя, возможно, у них есть и гораздо большие. А эта, видишь, аккурат нашему войску наперерез идет. Как начнет стрелять из орудия — и что мы против него сможем? Из шумного самострела вряд ли такую броню прострелишь.

— У наших есть адские яблоки, — признался вольник.

Адскими яблоками называлось еще одно новое оружие — кувшинчик с кулак размером, выдергиваешь из него веревочку за петлю, и он через пару шагов Аситы взрывается, разбрасывая стальные гвозди. Потому, как дернешь, надо бросать подальше и где врагов побольше. Опасное оружие, в том числе и для себя, если передержать или бросить близко.

— Одним яблоком его вряд ли остановишь, — усомнился Тарджи. — Разве что много сразу собрать. Но у вас с собой нету яблок?

— Нету.

Доложился Тарджи сотнику, тот неуверенно посоветовал пока наблюдать, а вообще — действовать по обстоятельствам.

Наблюдали, присматривались. Еще раз обогнали, скрываясь, снова наблюдали. И Тарджи придумал, что делать: вырубили дубовые колья потолще, затаились в кустах на пути стальной черепахи. Как поравнялась — налетели с двух сторон по трое, да и заклинили кольями колеса. Вблизи она показалась огромной, гораздо больше, чем издали. Громыхала оглушающе, еще и воняла чем-то незнакомым.

И ведь сработало — остановилась черепаха, взревев так, что обстрелянные уже кони вздрогнули, и затихла. Потом один вольник забросил грудку земли в трубу орудия, второй обухом меча загнул ствол шумного самострела. И все конники ускакали, чтобы наблюдать за остановленной черепахой издалека.

Правильно сделали, что отступили — резко открылась в верхушке стакана круглая дверца, оттуда показались человеческие руки и бросили в разные стороны что-то. И раздались два взрыва — было бы странно, если бы здешние не додумались до адских яблок, раз орудия уже знают. А вот то, что внутри стальной черепахи сидят люди, оказалось для Тарджи неожиданностью — как они постоянный грохот выдерживают? Но выбрались снизу, из-под дна черепахи, трое в черном. Они сжимали в руках странное короткое оружие — явно родственное шумным самострелам — и внимательно оглядывались. Один залез обратно и высунулся из верхней дверцы — на стражу встал. Остальные двое возились с заклинившими колеса кольями.

Тарджи доложился сотнику, тот обрадовался, что черепаха остановлена. Понаблюдали еще сколько-то — у здешних бойцов все никак не выходило колья вытащить. И получили через переговорный оберег приказ возвращаться к войску, заодно сотник объяснил, откуда взялась стальная черепаха — здешняя власть не до конца доверяет иномирянам и привела в готовность армию. Неподалеку собралось целое войско, в котором много стальных черепах, но бойцы получили приказ с иномирянской конницей не встречаться. А эта, остановленная кольями черепаха, просто сбилась с пути — ее командир в карте не разобрался.

Напоследок конники увидели еще одно здешнее чудо — летающую машину. Похожа не то на птицу, не то на стрекозу, а ревела еще погромче, чем черепаха. Из чего сделана — непонятно, слишком ярко разрисована красными, желтыми и синими полосами. Покружила летающая машина вокруг черепахи, бойцы в черном подавали ей какие-то знаки руками. Тарджи разглядел, что верх машины прозрачный, как стекло, а внутри тоже сидит человек, как и в черепахе. Чудеса.

В войске пришлось доложиться подробнее про рокот, следы, колья и все остальное. Оказалось, что не одна стальная черепаха сбилась с пути, еще несколько. И даже не одну разведчикам из родного мира удалось остановить — со второй управились степняки. Разглядели, что черепаха ползет не по целине, а по старой колее, и, заехав далеко вперед, разлили в нее какое-то особое масло, которое превращает землю в трясину. Сверху пылью присыпали, чтобы скрыть. И сработало — колеса черепахи увязли вместе с плоскими цепями, а днище плотно село. Степняки были наготове — залезли на черепаху, заклинили верхнюю дверцу, позакрывали все щели, через которые можно было смотреть изнутри. В трубу орудия загнали кол, а ствол шумного самострела загнули, как и вольники. Уже хотели обложить хворостом и поджечь, но вовремя пришел приказ через переговорную печать, чтобы отступились.

Не успел Тарджи, доложившись, вернуться к своей десятка, как узнал от посыльного, что назначен сотником. На войне выслужиться легче, что ни говори, кто отличился, того и повышают. Хотя степнякам, которые остановили другую черепаху, никакого повышения не вышло. Тысячник из имперских дворян объяснил: не за то Тарджи приметили, что остановил стальную черепаху, а за то, что догадался потом отступить.

Перед тем, как уйти в другой мир, конное войско все же встретилось со здешней армией. Не в бою, даже не на пиру, а просто так, по одной дороге двигались. Местные внешне похожи на меднолицых. Язык непонятный, одежда непривычная, а в остальном — люди, как люди, в родном мире иные народы сильнее отличаются друг от друга, чем от этих. Даже странно: в Союзе Срединных Земель и у князьков разница между пришлыми и местными была много заметнее, хотя по развитию они друг другу ближе, воюют на конях, а не черепахах. Нет, у здешних тоже была конница, но мало ее, и предназначена в основном для разведки или войны во вражеском тылу. На конях и с клинками шли в бой только на совсем не готового к обороне противника, в остальных случаях спешивались либо отступали. Так и надо действовать коннице против вооруженных здешним оружием бойцов — есть тут шумные самострелы, которые делают по полусотне выстрелов за шаг Аситы. Один человек может противостоять конной армии. Естественно, бойцы родного мира захотели чудесное оружие себе. Тарджи тоже осторожно выяснял — даже не напрямую, а через знакомых вольников. И добыл один скорострел, как его называли в конном войске — все равно местное название выговорить мало кому удавалось, а правильно записать не получалось совсем. Что правда, когда армии разных миров разошлись, прискакал имперский сотник и потребовал отдать скорострел, чтобы не нарушать какие-то там соглашения с местными. Пришлось подчиниться, хорошо, что хотя бы вернули деньги.

Войско снова разделилось. Морские конники попали в ту часть, что отправлялась воевать в мир огненных цветов, о котором сотникам и десятникам рассказал дворянин из имперской разведки, собрав их в самом большом шатре. Сразу предупредили, что мир не человеческий, то есть, люди в нем не живут. Живут там «тощие» — не враги, и с ними лучше не враждовать, слишком хороши в драке. «Сутулые великаны» — тоже не враги, хотя с ними управиться полегче будет, если что. И «всадники» — враги, и очень опасные. Картинки показывали, жители мира огненных цветов здорово отличались друг от друга, хотя общее у них было — на конечностях по четыре пальца расположенных крестом, как на лапах у некоторых птиц. Тощие больше всех похожи на людей, и все равно отдаленно — слишком тонкие конечности, туловища сплющены не по-человечески, а с боков, как у рыб, лица с невыраженными носами и слишком тонкогубые. Сутулые великаном ростом в полтора-два человека, у них плотные сгорбленные тела, зато очень длинные ноги и руки, колени сгибаются назад, головы не то крысиные, не то тюленьи. А всадники вообще похожи на пауков — бегают на четырех разных по длине и толщине конечностях, но всеми ими могут и хватать, странные вытянутые головы торчат вверх и могут вертеться почти на полный оборот, так что не сразу понятно, где у всадника перед, где зад.

— А на ком они ездят, раз всадники? — спросил тысячник вольников.

— Друг на друге, — ответил разведчик. — Хотя могут и на крупных животных.

Он еще кое-что полезное рассказывал. Например, что цветов там будет действительно много и они съедобны, кроме тех, которые горчат. И что воду можно пить любую, не боясь желудочных болезней — тамошние хвори не приспособлены к человеческим телам. Много рассказывал.

Выйдя из шатра, Тарджи бормотал сам для себя:

— Куда же нас несет. И зачем…

К тому, что встретится в мире огненных цветов, разведчик подготовить не смог. Или не захотел по каким-то своим причинам. Прошли, а там ночь, что само по себе необычно, до сих пор колдуны подгадывали переход так, чтобы был день. А тут еще и темнота не полная, скорее густые сумерки, потому что небо слабенько светилось желтым. Иные, кто посуевернее, испугались. Тарджи — нет, сотникам бояться не положено. Наоборот, постарался успокоить напуганных: раз предупредил разведчик, что мир другой, то все здесь будет по-другому. Степняцкий сотник поглядел на небо с прищуром:

— Это зарево. Свет снизу идет и освещает низкие облака. Это при степных пожарах бывает.

Десятник из вольников потянул носом:

— А разве что горит? Дымом-то не пахнет.

Степняк пожал плечами. Но он оказался прав насчет зарева. Когда войско двинулось через ближайший холм, то стали попадаться здешние цветы — вроде кустов с верхушками из спутанных нитей, в точности, как на показанных разведчиком картинках. И нити светились — слабо, как гнилушки, однако если цветов собрать много, то на зарево хватит. Что и подтвердилось: выехав на холм, Тарджи увидел целое светящееся поле. Нити действительно были съедобны, по вкусу напоминали кому морскую капусту, кому малосольные огурцы. Особенно нравились лошадям, даже те, что горчили. Кроме того, здесь и трава росла — мелкая, ветвистая, как укроп, и очень жесткая, лошади ее не ели. А больше никаких растений не встретилось, не то, что в родном мире.

Рассвело здесь быстро, как в жарких странах. Солнца не увидели за облаками, но вроде бы обычный свет. Обнаружилось, что трава серая с легкой прозеленью, а цветы — белесые.

Потом встретили сутулых. Раньше всех — отправленная впереди войска морская конница, она всегда первой встречает неведомую опасность. Имперский разведчик в предыдущем мире рассказал про сутулых так мало, что мог вообще не стараться. Не передали слова и картинки ни мягких стремительных движений, ни переливчато-серого цвета кожи, благодаря которому сутулых трудно разглядеть среди здешних цветов, ни особого запаха. Кое-что можно было и объяснить, но разведчик то ли не знал, то ли не захотел. Например, про огромную силу сутулых — не знал? А ведь Тарджи узнал с первой встречи. Все виденные им сутулые держали в правой руке оружие, хотя бы камень, у самых первых как раз камни были и сразу полетели в людей. Бросали сутулые неправильными, вернее — необычными для человека движениями, через верх снизу. На расстояние полета стрелы, пришлось от камней уворачиваться. Тарджи в тот раз отвел сотню, сутулые погнались, и довольно быстро, но, к счастью, оказались медленнее лошадей. Сколько раз потом скорость выручала.

Не успел Тарджи доложить, что сутулые на самом деле враги, как случился первый бой — из ближайших зарослей цветов появились несколько сот сутулых и атаковали конницу. Хорошо шли, слаженно — самой настоящей лавой. Войско людей быстро перестроилось, выдвинулись горные лучники. Принялись бить залпами из шумных самострелов, и оказалось не менее действенно, чем против людей — хоть сутулые и бежали, пригнувшись, а над собой держали плотные связки травы, прикрываясь ими от свинцовых снарядиков, как щитами, но слишком большие мишени, горные лучники даже с приличного расстояния выцеливали незащищенные места. Сутулые падали десятками, но просто смыкали ряды. Только когда их осталось вдесятеро меньше начального количества, попытались отступить, точнее — убежать. Имперские легкие конники догоняли их и расстреливали из луков. Некоторые сутулые успели метнуть нечто вроде коротких костяных копий, утяжеленных камнями, но люди легко уворачивались или прикрывались щитами. Изначально само нападение сотнями против тысяч — глупое. Хотя отвага внушала уважение.

Многие отправились посмотреть на убитых противников, и обнаружили, что трупы очень быстро разлагаются. Плоть не гниет, как в родном мире, а ссыхается и рассыпается в бурый вонючий порошок. На глазах все заканчивается, котелок закипеть не успеет. Остаются кости, и они не распадаются совсем, разве что сжечь, когда высохнут. И странный же костяк у сутулых — хребта нет, ребра продольные, многому и названия не придумано до сих пор.

Как-то вольники попытались эти кости сварить — говорят, что не собирались есть отвар, а так, проверяли на всякий случай. Полдня кипятили воду, но котел больше навара дал, кости остались такими же белыми и твердыми. Колдун из книгочеев — имперский предгорник Тильх, — придумал объяснение:

— Видимо, так здесь проходило развитие, что выживали только самые несъедобные существа. Плоть разлагается немедленно, а кости слишком тверды. В нашем мире выживают сильнейшие, но, возможно, для нас все еще впереди.

— Скорее, самые приспособленные, чем сильнейшие, — возразил имперский дворянин.

— Это точно, — согласился знакомый Тарджи вольник Нунг Муха. — Слыхал я, как на каторге в империи меднолицых в голодные зимы выживали не самые сильные, а самые щуплые, кому меньше есть надо.

— Смотря, что считать силой, — примирился колдун. — Как вы думаете, можно ли с ними… договориться?

— Боюсь, что нет, — тихо заметил дворянин, глядя на пику, что валялась рядом с ближайшим костяком.

Понятны сомнения — все оружие сутулых было сделано из высушенных костей собратьев. Пика — из предплечья руки, ее даже заострять не пришлось, потому что пальцы у сутулых из одной только плоти, вроде щупалец, а у кости предплечья кончик очень острый и выступает наружу между пальцев. Если сутулый умирает, то очень скоро можно подобрать его кость-пику и с ней идти в бой. Кроме того, часто попадается и кость обработанная — обточенная и, видимо, высушенная, потому что гораздо прочнее сырой. Почти как сталь. Из ног были сделаны утяжеленные камнями метательные копья, из спинных пластин — короткие мечи, из плоской но толстой грудной кости — не то топор, не то клевец. Из остального — разнообразные маленькие клинки и шипы.

Тогда многие удивились, почему нет раненых, но подумали, что их успели добить другие сутулые.

Зачем-то в тот раз попытались все кости сжечь. Свежие горели плохо, а высушенные — оружие — хорошо, хотя воняли жутко.

Дальше войско отправилось осторожнее, разведчики проверяли каждый куст — сутулых выискивали. Находили много их следов, несколько раз встречали свежие кости. Иногда и живых видели издалека, но те всегда успевали скрыться в зарослях цветов раньше, чем люди приблизятся на выстрел. Еще встречались другие хозяева мира огненных цветов — тощие. Стайки, не больше двух десятков тощих неторопливо шли куда-то на северо-восток, на людей посматривали, но и только, большие человеческие отряды обходили подальше. Грозными бойцами не выглядели — низкорослые, нескладные, вооружены одними лишь кривоватыми палками. Тем не менее, люди старались дорогу тощим не заступать и вообще не связываться — помнили предупреждение имперской разведки. Было бы неплохо заключить с тощими союз против сутулых и всадников, но этим уже занимались кто-то и где-то, простым бойцам лучше не соваться, чтобы все не испортить. У них другая задача: дойти до следущего межмирового перехода и патрулировать вокруг, пока через него не придет подкрепление с какими-то разобранными крепостями. Главное — сохранить переход от всадников, а теперь еще и от сутулых.

На четвертый день пути высланные вперед разведчики обнаружили издалека целое войско сутулых, тысячи. Вооружены все теми же костями сородичей, настроены очень решительно — хотя никто из людей никогда не видел сомневающегося сутулого.

Человеческое войско перестроилось для битвы, заняв удобный открытый склон холма. Предполагали сражаться по старому — горные лучники расстреливают врагов издалека, остальные прикрывают, хотя многим не понравилась сама мысль, что конница будет воевать в обороне. Командующий согласился, что при удобном случае можно и самим напасть.

И вот появилось на соседнем холме войско противника. И почти тут же ветром из-за холмов принесло густой не то дым, не то туман, он заволок все непроглядной мутью, на двадцать шагов ничего не видно. Перед горными лучниками по приказу командующего выстроились спешенные конники с пиками, другие развернулись, чтобы прикрывать войско с боков. Один из подчиненных Тарджи десятников заявил, что от шумных самострелов в тумане нет толку, а значит надо идти в бой на конях лавой — нападать в любом случае лучше, чем защищаться. Но Тарджи понимал, что при такой видимости легко потерять управление войском.

А сутулые ударили справа, где было меньше всего шумных самострелов. Хорошо, что стоявшие там степняки и морские конники услышали их приближение и выпустили стрелы на звук. Поразили многих, удар противника вышел ослабленный. Все равно мощный — выскочили из тумана, как из засады, взмахами костяных мечей отвели наставленные пики спешившейся имперской конницы и вломились в человеческие ряды. Большинство противников погибли под пиками, стрелами и мечами, не успев замахнуться для второго удара, но за ними напирали еще. И успевали рубануть, а удары у сутулых силы чудовищной, обычные кафтаны от них не защищают. И даже кольчуги — хоть и остаются целыми, но кости под ними крошатся, как от дубины. По той же причине просто прикрывшись клинком не спасешься — нужно сливать, отводить, гасить удары, а это сложнее. Сражались сутулые грубовато, без изысков, но по-своему — непривычными для бойцов родного мира приемами. Сказать, хотя бы, что бить предпочитали снизу, им так сподручнее. В том первом ближнем бою лучше всех сражались имперские дворяне — их изначально готовили против любых противников. Еще у вольников неплохо получалось, потому что в рубке ставят на атаку, защита на втором месте, а ведь сутулые тоже не готовы были к человеческим боевым приемам — всем этим двойным, обводящим, обманным. Кроме того, вольники тоже любят рубить снизу, целясь в локоть или бок, а потому умеют защищаться от нижних атак.

Оказалось, что сутулые очень уязвимы — от неглубоких с виду ран, даже на руках или ногах, обмякали, валились и сразу начинали ссыхаться. Человеческая живучесть, в свою очередь, оказалась неожиданностью для сутулых — нанеся противнику-человеку легкую рану, считали его побежденным и открывались ударам. Некоторые приспособились нарочно подставляться под неглубокие порезы, чтобы обмануть сутулых. Поначалу срабатывало.

Морские конники в том бою стояли вторым строем и в основном стреляли из луков. Но не все — Тарджи увидел, что противник теснит имперских конников, спрыгунул с коня и бросился в свалку с парой морянских тесаков. Одним клинком отводил удары, другим рубил и колол руки — хоть на предплечья сутулых и были намотаны для защиты травяные жгуты, но от хорошего удара с протяжкой или мощного укола не спасали.

Отступив с этой стороны, сутулые навалились с другой, тоже отступили — там стояли вольники, и они пустили в ход адские яблоки, забрасывая их в задние ряды сутулых. Пробовали те и посередине человеческого строя, но нарвались на слаженные залпы из шумных самострелов, а с близкого расстояния свинцовый снарядик пробивает двоих и застревает в третьем.

Неизвестно, чем бы закончилась битва, если бы людям не повезло — поменялся ветер и унес туман. Сутулые бросились бежать, люди, вскочив на коней — преследовать. Забыли, что здесь не родной мир, опьянели от близкой победы. Однако сутулые отступали хоть и быстро, но с умом — где-то убегали, где-то упирались, ощетинившись пиками и закидывая людей копьями. И не только сумели разделить человеческое войско, а оттеснили от него главную силу — всю тысячу горных лучников. С ними — всех четырех колдунов. И с полтысячи вольников и степняков, но сутулых навалилось гораздо больше. Со всех сторон — в кольцо взяли. Остальные войска, получив приказы через переговорные печати, ринулись на помощь, однако могли и не успеть. Да, на тонкой паутинке все висело.

Горные лучники дали залп по самому узкому месту кольца, надеяся прорваться. Не хватило свинца — сутулые успевали замкнуть кольцо, пока горные лучники перезаряжались. И раздался оглушительный стрекот скорострелов. Вольники протащили их тайком из предыдущего мира. В нарушение приказа и ко всеобщей удаче — прорвались окруженные.

Потом человеческое войско собралось вместе, перестроилось, и насело на противника. В погони и ближний бой не вязались, предпочитая обстреливать издалека. Из луков, все равно сутулым нечем было ответить — каждый из них нес не больше двух метательных копий, которые давно уже потратил или потерял. Очень много осталось на тех холмах костей и вонючей трупной пыли.

Можно было бы радоваться победе, но свои потери слишком велики. В перестрелках люди сильнее, а в ближнем бою, все же, сутулые. И еще неизвестно, какую они могут придумать хитрость нечеловеческими умами. Туман, кстати, они подняли — просто разожгли множество костров и набросали в них сырых цветов. Так что дальше, когда достигли межмирового перехода, люди воевали по-другому, предпочитая нападать, а не защищаться. Многочисленные разъезды патрулировали местность на день пути, следы высматривали — их хорошо видно на здешней однородной траве. Если встречали отряд сутулых, тут же сообщали через переговорную печать. В бой не вязались, прятались, а если сутулые заметят — отступали. Подтягивались другие разъезды, чтобы не меньше, чем вдвое превышать противника численно и, сыпанув стрелами, обрушивались лавой. Как правило, хватало стрел. На случай, если появится крупное войско сутулых, замыслили тоже нападать первыми, чтобы не стоять и не ждать подлостей, вроде того тумана. И на всякий случай строили земляное укрепление рядом с переходом.

Поначалу надеялись договориться с сутулыми, пытались взять пленных. Но те не сдавались, дрались до конца. Какого-то поймали сетью, так он повернул голову до хруста и начал ссыхаться.

Так и дождались, пока из мира диких волков пришло подкрепление — небольшие орудия и разобранные осадные башни. С обслугой. За ними появились посреди долины отряды плотников и землекопов, которые тут же взялись строить добротную крепость. С таким расчетом, чтобы переход был прямо в ней — и отсидеться есть где, и путь к отступлению не перекроют, если что. Кроме того, через переход снабжали: лесом, дичью и рыбой из соседнего мира, а хлебом, инструментом, оружием — из родного. Соседний мир был человеческий, но дикий, тамошние племена еще железа не знали. И все равно пытались поначалу воевать против иномирян, сейчас присмерели, признали власть Императора и торгуют понемногу. Дичь и рыба особенно радовали, а то сухари и сушеное мясо надоели, здешние безвкусные цветы — тем более.

Сотня Тарджи и другие конники все так же патрулировали округу, пока крепость не была достроена окончательно. Сутулые перестали появляться совсем, тощие тоже изменили пути кочевки, чтобы обходить людей подальше. И все равно случилась стычка: какие-то новоприбывшие наемники-пехотинцы из Лунного княжества то ли не знали, что с тощими лучше не враждовать, то ли просто дурни были редкие. Выжил только один, он рассказывал, что десятник, едва увидев нескольких тощих в зарослях, выстрелил из шумного самострела. Метко — попал одному в голову. Остальные тощие бросились в атаку, по ним тоже стреляли, но все мимо — они очень ловко и быстро уходили с направления выстрела — уклонялись, припадали к земле, высоко подпрыгивали. А в ближнем бою молниеносно обезоружили людей хитроумными приемами. Кожаные доспехи защитили наемников от ударов палками, тогда тощие пустили в дело трофейные человеческие мечи и пики. Уцелевший наемник сразу получил рану в бедро и догадался притвориться мертвым — слышал рассказы, как сутулые гибнут от легких ран и подумал, что тощие так же уязвимы и вряд ли знают о человеческой живучести. Остальные наемники не догадались и погибли. Тощие трофеев не взяли — унесли мертвого собрата и свои палки, в том числе поломанные, а человеческое оружие бросили. Хорошо, что больше стычек с тощими не было — сами они вели себя мирно и равнодушно, а среди людей все дурни поумнели достаточно. Кроме того, в патрули стали отправлять только тех, кто зря стрелять не станет. Остальных не отпускали от крепости, чем особенно недоволен был колдун Тильх — он все изучал здешнюю природу. Обнаружил по каким-то приметам, что она лишь кажется однообразной, на самом деле есть сотни разновидностей светящихся цветов, а еще больше — травы. Удивлялся, что не встречается животных: допустим, крупные ушли, мелкие попрятались, но совсем крошечные, вроде муравьев или тлей, должны попадаться на тех же цветах.

Как крепость достроили, конное войско получило приказ: отправляться в поход против еще одних здешних жителей — всадников, захватить их город. После стычки с тощими многие стали побаиваться еще одного здешнего врага, с которым до сих пор не сталкивались. Слухи поползли, вроде того, что всадники, в отличие от сутулых, неуязвимы, что они могут сцепляться по многу вместе, образуя великанов-чудовищ, что оружие у них лучше скорострелов, что владеют колдовством. Имперские разведчики, отправлявшиеся вместе с конниками, и назначенный командовать походом дворянин Талей Итос, пытались разубедить, рассказывали, что неуязвимость всадников гораздо меньше человеческой — они гибнут от легких ран, как и сутулые, потому в бою носят доспехи. И все равно предпочитают воевать на расстоянии — кидаются всякими снарядами, какими вручную, какими с помощью устройств. Что колдовством не владеют, иначе бы давно уже ходили в соседние миры.

Двинулись в путь. Медленнее, чем раньше, потому что задерживал обоз с разобранными осадными башнями, его еще и особо хранить приходилось. В собранном виде башня — настоящая передвижная крепость с двумя орудиями, впечатляет тех, кто не видел стальных черепах. Может быть очень полезна при штурме укреплений или обороне против большого войска, но в войне с подвижным противником, каким являются сутулые, только вред принесет, потому что слишком медленная.

Первых всадников встретили разведчики — разъезд степняков. Ни на ком противники не ехали, так бежали, хотя быстро. И не на четырех конечностях, а на двух — в самой короткой, но толстой, каждый всадник нес плетеный короб, а самой длинной придерживал. Увидев людей, тут же выхватили длинными конечностями из коробов неровные комки и, не то крутнувшись, не то кувыркнувшись, швырнули. Далеко, на хороших два полета стрелы, и довольно точно — комки упали перед людьми и разбились, взметнув облака пыли. Степняки знали от имперских разведчиков, что эта пыль хороша против сутулых, а на людей не действует. Притворились, что действует — попадали не землю вместе с лошадьми и застыли. Но всадники скрылись в зарослях цветов — не то разгадали обман, не то трупы врагов были им не нужны.

Командир Итос, опасаясь внезапных атак противника, разослал разъезды на полперехода во все стороны, даже назад. Следы всадников попадались, сами они — ни разу. Кроме того, встречались и до сих пор не виданные — круглые и широкие — следы каких-то крупных и тяжелых существ. Явно тех, на которых ездили всадники, это и имперские разведчики подтвердили. Колдун Тильх аж извелся, так хотел здешних «лошадей» увидеть. Упрашивал разведчиков хотя бы нарисовать, его успокаивали, что еще насмотрится.

Первыми увидели город всадников Тарджи с двумя десятками морских конников. Расположен в ровной, без зарослей цветов долине, небольшой, иные селения родного мира покрупнее, а городами не считаются. Да и этот можно ли назвать городом — стены вокруг нету, только дорога. Все строения белые, как храм неба. Большинство — узкие, длинные и высокие, с полукруглыми крышами, очень часто соединены перемычками, так что не поймешь, один это дом или много. В трех местах гроздьями — узкие треугольные пирамиды, вроде шпилей. И на всех строениях по множеству лестниц, обычно в виде рядов скоб. Чувствовалось, что построено не как само получилось, а по замыслу, хотя и не поймешь его — нечеловеческий. Город был пуст. Следов вокруг хватает, но все старые, не меньше шести дней им.

Многих тогда насторожило, что город пуст. Думалось: если всадники просто сбежали, испугавшись, что люди неуязвимы к ядовитой пыли, хорошо, но раз успели сбежать, то хватило бы времени и каверзу подготовить. Разведчиков-то люди высылали, так ведь, чтобы обыскать город и округу, придется взяться всему войску, и то надолго занятие. Командир Итос решил: раз приказано занять город, то и нечего сомневаться.

Не дошло войско до города. Немного оставалось — холмы перевалить — как получили приказ возвращаться, потому что крепость возле межмирового перехода атакована сразу сутулыми и всадниками. Чего-то там говорили про смертельный свет и ядовитых мошек.

Только развернулись, и трети перехода не прошли, как на склоне двадцать раз осмотренного разведчиками холма открылись несколько дыр — входы пещер, с крепостные ворота каждый. И в том, что высунулось из них, люди легко распознали взведенные камнеметы на полозьях. Целиком из металла сделанные — ничто другое так блестеть не может. А всадников или еще кого-то не видно было, наверное, внутри прятались, как люди соседнего мира в стальных черепахах. Оглушительно захлопали шумные самострелы — камнеметы неуклонно разворачивались, Тарджи видел в подзорную трубу, что снарядики отскакивают от металла. Грохнуло орудие — недолет и сильно влево, стрелки ветер не учли. Грохнуло второе — снаряд взорвался на склоне далеко за пещерами, перелет.

А потом выстрелили камнеметы, их снаряды — серые шары — упали справа от войска. Тоже мимо? Но из разбившихся при ударе о землю шаров поднялись густые белесые облака.

Тарджи видел, что они распространяются слишком быстро для простого дыма или тумана, и с приказом: «За мной!» — погнал вперед и влево против ветра, чтобы разойтись с этой белесой мутью, чем бы она ни была. За Тарджи — вся его сотня морских конников, несколько степняков, имперцев. В тревоге оглянувшись, увидел, что войско рассыпается — люди гонят лошадей в явной панике. А кто не успевает, кого настигает уже совсем не густое облако, валятся на месте. И люди, и лошади судорожно дергаются и падают, как убитые в голову.

Муть гналась целенаправленно — за отрядом Тарджи вытянулась языком, который почти сразу отделился и стал самостоятельным сгустком. Против ветра двигалась медленнее лошадей, но ведь холмы, конникам то вниз, то вверх приходилось, а муть могла и по прямой. Все же оторвались — поднялись на вершину холма, где ветер сильнее, он и унес муть. Что-то там, на месте разгрома, происходило — мерцал свет, явно колдовской, грохотали шумные самострелы и даже орудие.

Когда стало ясно, что муть больше не преследует, Тарджи принялся вызывать своих через переговорную печать. Отзывались, рассказывали. Первым делом Тарджи расспрашивал про муть — вдруг кто видел ее вблизи. Нашлись такие, одни говорили, что муть состояла из белых мух, вторые — что из мелких ночных бабочек. В общем — живые существа, маленькие, белые, летучие и кусачие. Десятка укусов хватало, чтобы убить человека на месте, после пяти тоже жили недолго — начинали задыхаться и валились. Даже после одного вздувалась опухоль с кулак и лихорадило.

Уцелело меньше половины войска. В основном те, кто уходил против ветра, как Тарджи с отрядом. Две сотни степняков вынуждены были гнать по ветру, так уцелели только у кого были самые резвые кони, и то пришлось бросить оружие и припасы. А вольники и сами спрыгнули, лошадей отпустили. И, как ни удивительно, выжили — мух отпугнул запах дегтя. Случайно узнали: у кого-то из них лошадь споткнулась, упала, мухи настигли, окружили. Остальные вольники оглядываются, и видят, что лошадь уже мертвая, а человек живой, и кричит: «Меня не кусают!»

Погибли трое колдунов, но Тильх выжил — создал над собой огненный вихрь, слабенький, только чтобы отпугнуть мух. Под вихрем, кроме колдуна, укрылись семь сотен горных лучников вместе с лошадьми. Сбились в кучу, как овцы в мороз, едва друг друга не давили. Так и выбрались, Тильха на руках несли — он держался, пока мухи не посыпались мертвые, а потом потерял сознание. Всадники толпой полезли из пещер, увидев, что целый человеческий отряд уходит, выдвинулись на каких-то плоских тварях верхом, люди отбились из шумных самострелов. Один раз стрельнули из орудия, однако зарядить его для второго выстрела не сумели, а вся обслуга была мертва. Сколько-то горных лучников нырнули в озерцо, выставили наружу трубки шумных самострелов и дышали через них. Однако белые мухи все равно залезали в трубки и некоторых, кто не сумел отплеваться, кусали во рту, после этого человек задыхался из-за разбухшего языка.

Еще мух пытались отогнать дымом. Ничего не вышло.

Тарджи приказывал всем, кто его слышал, отправляться к слиянию двух ручьев, что в переходе на северо-запад. Имел право распоряжаться — старший в войске остался. Не отвечали на вызовы ни Талей Итос, ни тысячники, ни сотники. Все погибли, даже сотники вольников — они, чтобы не смущать имперских дворян на военных советах, меньше мазались дегтем.

Тарджи выпросил деготь у ближайшего вольника и обмазался — пример подавал, думал, что другие побрезгуют. Но никто во всем войске не отказался. Напугали людей ядовитые мухи. Хотя не всех — четыре десятки вольников, поймав коней, рискнули и вернулись к месту побоища, надеясь подобрать оружие или еще что-то. Однако нечего там было подбирать — всадники все уволокли, в том числе трупы, люди застали только последних, которые шарили в траве, выискивали, не закатилась ли в нее какая-то мелочь. Зря вольники рисковали, только опоздали к месту сбора. А Тарджи надеялся, что они найдут переговорную печать Талея Итоса — с ее помощью можно было связаться с крепостью, а печатям сотников и десятников не хватает дальности. Может, тогда бы кого другого назначили командующим, имперского дворянина какого-нибудь.

Разгромленное, поредевшее вдвое войско стремилось на запад, к крепости у перехода. Торопились, но Тарджи своей властью приказывал делать привалы, чтобы дать отдых людям и лошадям. Еще и укушенным мухами становилось хуже — кашляли, задыхаться начинали, и на привалах знахари вольников варили какое-то вонючее снадобье. Помогало, но не вылечивало, все равно укушенные продолжали кашлять. На третьем ночном привале пришел в себя Тильх, хотя был еще слаб. Первым делом зебеспокоился, где его мешок, потом спросил, как укушенные мухами. Удивился, что все еще живы, и рассказал знахарям, как приготовить другое снадобье из того, что в мешке есть. Вот оно подействовало навеняка, всех вылечило.

У Тарджи отлегло от сердца, когда Тильх очнулся — с колдуном много лучше, чем без колдуна. Лошади переносили укусы мух легче, чем люди — если не умирали сразу, то быстро выздоравливали без всяких снадобий. Хоть здесь повезло, а то не хватало еще, чтобы бойцы по двое на одной лошади ехали. И так две сотни степняков, удирая от мух, побросали оружие, припасы, одеяла и запасные штаны. Другим пришлось делиться, Тарджи все свои клинки отдал — все равно ему теперь не положено по должности ходить в бой самому. Запасные мечи и луки нашлись у многих, одеялами тоже поделились, а вот доспехов лишних не было.

Тарджи с тревогой ждал вестей от высланных вперед разведчиков — что там с крепостью? На связь выходил исключительно в одиночестве, чтобы не слышали другие. Мало ли, что доложат, обдумать надо будет.

Однако вести пришли не от разведчиков. Гралей — сотник остававшихся в крепости конников из Алмазного княжества — неожиданно вышел на связь сразу с несколькими десятниками войска Тарджи. Но не с самим Тарджи — так уж вышло. Гралей рассказал: крепость разрушена, на ее месте враги насыпают песчаный холм, вокруг — нарыто канав, толпами рыщут всадники и сутулые. Тарджи все это узнал от Тильха, который добавил, что холм насыпан неспроста, а чтобы запечатать межмировой переход колдовским способом. Да и Гралей рассказывал, что его чувствительные к волшебству обереги мерцали возле бывшей крепости по-другому, не как возле межмировых переходов. Выходит, что на самом деле всадники умели колдовать. И еще плохая новость: Гарлей успел выяснить, что на месте перехода в мир стальных черепах тоже насыпан песчаный холм.

Вышел Тарджи к войску, а бойцы на него смотрят, ждут чего-то. Нужно было найти правильные слова — дать надежду. Тарджи повернулся к Тильху и спросил:

— Есть здесь еще межмировые переходы?

Колдун, немного помявшись, ответил:

— Большинство ближайших ведут в миры, похожие на этот. Тоже сутулые, всадники… Есть еще три в мир диких волков, но они на востоке, а там страна всадников. Другие — не знаю, куда ведут. Но далеко на севере должна быть гроздь переходов в наш мир. Три перехода.

— В человеческий? — уточнил Тарджи.

— Нет, в родной.

И войско отправилось на север.

— И чего мы через тот переход не прошли сюда? — удивлялся Нунг Муха. — Через два мира крюконули, вместо, чтобы из родного сразу.

— Прямые переходы из этого мира в наш расположены не слишком удобно, — попытался объяснить Тильх. — Где-то за страной Десяти Племен. Видимо, проще было провести войска через другие миры, чем доставить к переходам в родном мире.

— Да где же проще?! — не унимался Нунг. — Если у Десяти Племен, то нам вообще рядом, а если из империи, то всего-то Холодную степь пройти и еще сколько-то. Прямыми тропами легко добрались бы. А так нам пришлось и через Холодную степь гнать, и через всю империю потом по Холодному Потоку. И зачем? В Союзе и у князьков без нас бы управились.

— Вероятно, были какие-то причины, о которых мы не знаем, — предположил Тильх.

Потом, наедине, он рассказал Тарджи, что на самом деле переходов отсюда в родной мир должно быть больше, и хотя бы один — прямо на имперский Юг, на Бездонную. Но его не удавалось открыть, во всяком случае — из родного мира. Кто-то нарочно запечатал. Не исключалось, что и та гроздь на севере запечатана. Но единственный способ выяснить — пойти и проверить, ничего лучшего все равно придумать было невозможно.

Вскоре соединились с алмазниками Гралея, набросились на них с расспросами — как так вышло, что крепость разрушена? Те рассказывали: сначала к крепости подступило огромное войско сутулых, люди вынуждены были укрыться за стенами. Противника держали на расстоянии стрельбой из орудий. Потом из-за холмов тучей налетели белые мухи. Многих закусали насмерть, пока колдуны сумели отогнать их, создав сильный ветер. До ослабленного огненного вихря не додумались, это только Тильх такой умный. Потом туман из-за холмов нанесло, его тоже колдуны ветром отогнали — было задумано что-то другое, но не сработало. Без тумана увидели с башни, какая силища собралась — тучи сутулых, до самого небокрая, если на восток смотреть. Если бы просто на штурм пошли толпой, ни стрел, ни зарядов, ни сил не хватило бы отбиться. Командующий приказал готовиться к отступлению в мир диких волков. Надеялся, что успеет вернуться армия Итоса. Лучше бы не ждал никого, а увел людей сразу: ночью на вершинах холмов остро засветились зеленоватые огни, тут же у всех, кто был на стенах крепости, заболели головы, пошла кровь носами. Люди стали терять сознание, кого не стащили вовремя вниз — умерли. Самое худшее, что погибло большинство колдунов — они на стенах дежурили, ждали от противника подлости. Дождались. А стены защищали от смертельного света неплохо. Не видно было, что там снаружи происходит, так осажденные придумали смотреть через верх с помощью зеркал. И разглядели вовремя, как погасли огни и пошли на штурм сутулые. В тот первый раз легко удалось отбиться из орудий и шумных самострелов, а когда противник отступил и зажглись смертельные огни, защитники крепости спустились со стен. Два дня так тянулось — идут на штурм сутулые, их отгоняют выстрелами, зажигаются смертельные огни, люди прячутся, огни, немного посветившись, гаснут, снова идут на штурм сутулые. Много их костей осталось перед крепостью. Тем временем в мир диких волков отправили женщин — вот уж кого совершенно не стоило сюда тащить — плотиников, землекопов, раненых, больных. А на третий день у тех, кто чаще других лазил на стены, начались головные боли и кровотечения — видимо, вред от смертельных лучей накапливался, как иные яды. Тут уж командующий дал приказ отступать всем и срочно. Едва оставшиеся пятеро колдунов настроились открыть переход, как враги снова напустили тумана. Колдуны — а у них тоже болели головы и шла кровь — попытались одновременно рассеивать туман и открывать переход. В итоге не смогли ни того, ни другого. Вражеское войско — в этот раз не одни только сутулые, но и немало всадников, — не опасаясь орудий и шумных самострелов, подступило к самой крепости. Всадники легко, как ящерицы взбирались на стены, смело вступали в схватки. В ближнем бою они были хороши — во-первых, слишком непривычно сражались, во-вторых, их броня из металлических чешуй почти не поддавалсь человеческим клинкам. А сутулые подступили к воротам и принялись их долбить камнями. Гралей и его алмазники тогда решились на вылазку, раз все равно погибать — распахнули ворота, сыпанули стрелами, адскими яблоками и пошли в атаку. Сквозь кольцо вокруг крепости прорвались, потеряв не то четверть, не то треть отряда, а дальше скорость спасла. Направились к переходу в мир стальных черепах, а там песчаный холм насыпан, вернулись к бывшей крепости — еще один холм. Уже совсем погибать собрались, хотели по обычаям предков пойти в бой, чтобы умереть с честью. Хорошо, что удалось связаться с войском Тарджи. А тому, что есть на севере какой-то переход в родной мир, больше всех радовались.

Тарджи и за собой заметил, что до смерти хочет домой. Надоел мир огненных цветов — нет в них огня, серые они. И трава серая, и небо — только ночью просветы в облаках бывают, днем никогда. Враги, и те серые. Увидеть бы синее небо над синим морем, зелень на берегу. Обнять жену да повалиться с ней на постель, старые сети или солому — что рядом окажется. С родителями увидеться, братьями. Зайти в кабак у рыбацкого причала, заказать рюмку крепкого и кружку пива, рассказать, как остановил деревянными кольями стальную черепаху, а слушатели сделают вид, что верят. Приходилось отгонять желания — только мешали идти к родному миру. Простым бойцам наоборот помогали, но командующему нужна ясная голова.

Непростой вышел путь, с боями. В основном — против мелких отрядов сутулых, они устраивали засады или кидались копьями и камнями из зарослей. С этим было легко управиться — войско просто держалось открытых мест, а если где и проходило через заросли — коней-то кормить надо, — сначала путь старательно проверяли разведчики.

Дважды встречались с вражеским войском. Первое — смешанное, сутулые и всадники примерно пополам. Оружие получше, чем у всех остальных встреченных в этом мире противников — много металлических клинков, доспехи даже у сутулых, маленькие камнеметы, навьюченные на плоских существ, что-то огромное на полозьях — может, таран, может, самострел, хотя вольники вовсю доказывали, что полевая пивоварня. А Тарджи подозревал, что не пивоварня оно, а то самое, что испускало смертельный свет. Еще были луки. У сутулых костяные — концы сложенных вместе двух ножных костей обматывались травяным жгутом, и очень щедро — получалось как будто два больших наболдашника. Люди даже сначала думали, что это двуконечные булавы, однако все же вроде как луки с очень толстыми костяными тетивами. Раза в полтора дальнобойнее человеческих, хорошо, что сутулым не хватало меткости. А луки всадников — овальная рама с перемычкой, вместо тетивы — пружина. Их удерживали двумя конечностями, натягивали тетиву третьей. Стрелы — тонкие металлические трубки с наконечниками из очень твердого серого камня, любой щит прошибали. В первой же стычке от таких стрел погибли шестеро, и Таржди увел войско. Попросту сбежали от врага, опять резвость коней спасла. Вот только удирать пришлось на восток, а к переходу в родной мир надо было на север.

Едва собрались свернуть, куда надо, как встретили сутулых — не то войско, не то толпу. До сих пор видели одних лишь сутулых-бойцов, а среди этих попадалось немало слишком худых, необычно толстых, покрытых морщинами, хромых, одноглазых. Почти у всех оружие — пики и камни, обработанная кость редкость. Но уж очень много было противников. Тучей шли, до небокрая сплошные серые тела. И, что вовсе плохо — с севера, иначе бы люди снова удрали.

Пришлось поворачивать на юго-запад, потом вовсе на юг — до сих пор местность была холмистая или ровная, а тут на пути показались горы. Больше всего напугали увиденные в сумерках огни на склонах — гиблое дело, с горцами в горах воевать. А на юге — тоже враги, которые уже один раз разгромили человеческое войско и взяли штурмом совершенно неприступную с виду крепость. И с востока враги, сильные даже с виду.

Тарджи уже хотел собирать совет, потому что сам не мог ничего придумать. Но Тильх обрадовал — обнаружил прямую тропу, ведущую как раз, куда надо — на северо-восток, к переходам в родной мир. Какая-то тут подземная река протекала, а переходы всегда по большим рекам находят, да и прямые тропы на текучей воде обычно.

Однако не мог один колдун все войско разом провести прямой тропой. Пришлось по частям: Тильх читал заклинание, на тропу становились сотня-две конников и уходили на север — исчезали с хлопками. Потом, когда проскакивали насквозь вражеское войско, колдун сходил с тропы, остальные конники шли ею дальше. А Тильх точно также — колдовством — возвращался за следующими. Сначала Тарджи беспокоился, что прямая тропа проходит прямо сквозь строй врагов, но Тильх благополучно вернулся — промелькнул сквозь ряды конницы и возник впереди. И тут же увел еще несколько сотен. С холма было видно замешательство в толпе сутулых там, где проходила прямая тропа. Сначала расступались, потом наоборот сбиваться начали, строились какими-то кругами. Тильх возвращался неизменно, а всех ли удалось вывести, не знал. Может, кто и потерялся в толпе врагов.

Тарджи уходил прямой тропой в последних двух сотнях — вроде как шкипер с тонущего корабля. Странно же это было: едва колдун закончил читать заклинание, лошадь Тарджи как будто шагнула на тысячу шагов и прямо в толпу сутулых. Стоят на расстоянии пики, смотрят бездумными, как у белок, глазами, отводят оружие для удара. Следующий шаг лошади — и уже другие сутулые вокруг, перепуганные. Остальные конники тоже виднелись — хоть и плотным строем шли, а все равно каждому находилось среди сутулых место.

А потом замелькала местность без всяких врагов. Тильх был рядом, и успел объяснить, что, сбиваясь на прямой тропе, сутулые никого не остановят, наоборот — через препятствия колдовство переносит быстрее. Если бы враги впритык друг к другу выстроились, конники проходили бы их войско с одного шага.

Сойти с тропы оказалось легко — просто свернуть. И Тильх точно знал, где — возле самого перехода в родной мир.

Остальных людей там не увидели, но колдун успокоил, что они наверняка промахнулись, потому что не могут чувствовать, где переход. Их командиры должны были отсчитывать шаги лошади, по девятьсот, но, даже если считали правильно, все равно разметало бы разные отряды далеко друг от друга.

С первыми двумя потерявшимися отрядами связались сразу — через переговорные печати. А они, как оказалось, уже успели с третьим связаться, тоже на севере был, и еще раньше связался с четвертым, которые еще дальше по тропе ушел. В общем, отряд Тарджи, получается, южнее всех сошел с тропы, остальные проскочили. Так боялись остановиться раньше времени, что сошли позже. Больше всех — аж три отряда — скопились в том месте, где подземная река выходила на поверхность. Как воду под копытами коней увидели, так и поняли, что пора останавливаться. А полторы сотни вольников — те, которые первыми по тропе уходили, — и дальше на север забрались.

Тарджи переговаривался через печать, а смотрел на Тильха, как тот бормочет заклинания, перебирает обереги, вышагивает, будто отмеряя что-то. Усталым выглядел — еще бы, целое войско провести колдовством на невесть, сколько переходов.

Остальные тоже смотрели на колдуна, и Тарджи подумывал разослать их в дозоры и патрули. Все домой хотели, надеялись прямо сейчас. И до чего же сильно было разочарование, когда Тильх объявил:

— Не открывается. Вероятно, закрыт. Необычным способом, как будто этот ход сделали условным.

— Что это значит? — потребовал объяснить Тарджи.

— Это когда все условия, чтобы появился переход, есть, но ему некуда вести.

Многие явственно перепугались: как это, некуда? Что случилось с родным миром?! Тильх успокоил, что ничего целому миру не сделается. Очень уверенно говорил, твердо. Как будто и себя самого тоже убеждал.

— Может, ты просто устал? — не хотел сдаваться Тарджи. — Отдохнешь немного, и ход откроется.

Тильх невесело усмехнулся и показал оберег в виде хрустальной капли — возле переходов он должен менять цвет с белого на желтый, мутнеть, мерцать по особому. Не показывал оберег перехода, во всяком случае — неуверенно себя вел. Пожелтел едва заметно, мерцал слабо и неритмично, а прозрачность как будто даже сильнее стала.

— Я думаю, кто-то закрыл переход, — вздохнул Тильх. — Способом, которого я не знаю.

Тарджи, видя настроение бойцов, сказал, что отчаиваться рано — не единственный на весь этот мир переход, даже тропа не единственная. Сперва надо все проверить, если везде не повезет, то и тогда — хотя есть основания отчаиваться, но есть и основания надеяться.

Выспались, подкрепились, накормили коней цветами. И двинулись к другому переходу в родной мир, что на этой подземной реке. Прямой тропой за полдня добрались, а по пути три раза видели других конников — тех, кто вчера слишком поздно сошел с тропы. Выходит, не слишком поздно на самом деле, а наоборот, рано.

Как прибыли, Тильх тут же выхватил свою хрустальную каплю, зашептал заклинания. И нахмурился: оберег явственно пожелтел, замерцал, но совсем не помутнел. Тарджи едва дождался, пока колдун объяснил:

— Этот переход закрыт, но не так, как тот. С той стороны, из нашего мира, особым заклинанием.

— И что, открыть никак?! — не выдержал Тарджи.

— Если бы отсюда, я бы открыл легко, а оттуда… это как засов на двери — кто закрылся, тот только и может открыть. Вернее — ему легче открыть…

— Так и отсюда можно?! Вроде как ножом поддеть засов через щель, так?

— Вроде как… Если только с той стороны никто не следит. Но это можно проверить, если он колдун… хотя и он меня учует. Мне надо отдохнуть.

Тильх улегся на траве, хмурился, бормотал что-то. Бойцы смотрели на него с надеждой. И с недовольством — вот ведь неблагодарные, как будто не этот колдун вчера их всех увел от врагов.

Тарджи принялся распоряжаться — обустраивал лагерь, выставлял дозоры, рассылал патрули. Все время раздумывал, что дальше делать, если с этим переходом тоже не выйдет, и со следующим. Понятно, что еще переходы проверять, но как устроить все — вместе с войском от одного к другому двигаться, или небольшие отряды посылать для проверок? Колдун всего один, но ведь можно обереги приспособить.

За мыслями и заботами Тарджи отошел далековато. И не видел, как явились и почти сразу исчезли с хлопком гости из родного мира. С чужих слов узнал: вдруг возникли на пустом месте не то десять, не то двадцать человек в латных доспехах. Стояли кружком, пригнувшись, в руках держали самые, что ни есть, шумные самострелы. Не такие, как у горных лучников — не с одной трубкой каждый, а с двумя друг под другом. Как бы два самострела у каждого бойца. Кроме того, трубки были толстые и короткие, имперские дворяне узнали оружие — оно стреляет множеством снарядиков за один выстрел. Дальнобойность невелика, но в ближнем бою очень опасно.

А главное, что заметили многие у всех гостей — светлые глаза и черные волосы.

Потом, как исчезли гости, суета поднялась, возгласы. Тильх возился с оберегами и заклинаниями, к нему подступил десятник вольников Квир Шатун:

— Ты говорил, что этот переход выводит на восток страны Десяти племен, так?

— Верно. Выводит.

— А переходы — по прямым тропам расположены? А тропы по большим рекам?

— В основном.

— А какая самая большая река на востоке страны Десяти племен, не знаешь? Горькая там! Земля побережников.

— А следующий переход? — быстро спросил Шанай. — Если этот в среднем течении Горькой, то следующий — в верховьях?

— Точно! — обрадовался Квир. — К нам прямо!

— Нет, — угрюмо разочаровал Тильх. — Для переходов важно не где север и юг, а куда течет река, из верховьев ведут в верховья. К вам вел прошлый переход, который я не смог открыть. А следующий… Он ведет в море. Только к побережникам можно… Думаешь… они нас… не пустят?

Квир усмехнулся, покачал головой:

— Может и пустят. Раз в тебя напоследок не стреляли, тогда есть надежда.

— Ты считаешь, они вернутся? — изо всех сил стараясь не выдавать беспокойства, спросил Тарджи.

— Конечно! Один раз сунулись, значит — еще сунутся.

— Да, — задумчиво кивнул Тильх. — Они торгаши, и не откажутся от возможной выгоды.

Насколько Тарджи знал побережников, не очень-то они жадные, чтобы рисковать жизнью ради серебра. С другой стороны, народ они не ленивый, на подъем легки. Знают, что здесь целое войско людей, значит, снова явятся — спасать, если не желают зла, и добивать, если желают. Только когда?

— В родном мире сейчас день или ночь? — спросил Тарджи у Тильха.

Тот почесал в затылке, что-то прикидывая:

— На берегах Горькой сейчас вечер. Еще не поздний.

— То есть, раньше, чем завтра они не появятся, чтобы решать дела выспавшись.

— Им еще нужно собрать ополчение, — вставил имперский дворянин Нурай Цесс.

Тоже верно — разведчики побережников видели здесь большой отряд бойцов, значит, сами войско соберут. Так сподручнее будет торговаться, если дойдет до переговоров.

— Тогда у нас есть пару дней, — прикинул Тарджи. — Успеем собрать всех наших.

— И все же желательно поторопиться, — добавил дворянин. — От побережников можно ждать любой подлости.

Собирать раскиданные вдоль прямой тропы отряды пришлось и без того вымотанному Тильху. Проверенным способом: гнал по прямой тропе к ближайшему отряду, ставил его на тропу, гнал дальше. В месте сбора — возле перехода к Горькой — нарочно разожгли много костров, чтобы прибывающие видели, где сходить с тропы. За ночь конное войско было в сборе. Почти все, шестнадцать человек потерялись еще позавчера, когда проходили толпу сутулых. Может и позже, но как их искать, где? Весь путь вдоль подземной реки проверять? На это месяцы нужны.

Ночью тучи разошлись, показались звезды. Не впервые это случилось, однако небо расчистилось гораздо заметнее, чем раньше. И уже не затянулось, люди наконец-то увидели рассвет. Одни радовались, другие молились, какой-то старый вольник, прошедший не одно кровавое сражение, потерял сознание от избытка чувств. Лошади испуганно ржали.

Серая трава прямо на глазах позеленела, цветы стали желтеть, краснеть, синеть, даже чернеть. Тильх, бледный после бессонной ночи, принялся размахивать руками, кричать: «Я же говорил!» Потом осекся — наверное, вспомнил, что все, кто с ним не соглашался, погибли от белых мух или в крепости. Проворчал:

— Пойду спать.

— Подожди, — остановил его Тарджи, и махнул в сторону солнца: — К чему это?

— Давайте будем считать это хорошим предзнаменованием.

Вокруг перехода Тарджи расставил бойцов с шумными и обычными самострелами. Но не имперских дворян — этих отвел в сторонку, якобы как засадный отряд, а то слишком они подозрительно помалкивали, когда узнали, что в родной мир не пускают побережники. Не испортили бы все, если дело придет к переговорам.

Патрули обнаружили неподалеку следы всадников, их животных и полозьев. Старые, зато во множестве. А потом, поискав еще — человеческие, слабые, зато свежие. Главная находка — кострище, какого всадники никогда не оставили бы, они для костров выкапывают ямы, а потом заливают водой и закапывают. Даже если бы можно было списать на случайность одну кучку углей, в траве возле нее нашлись хлебные крошки, мелкие рыбьи чешуйки, на кусте рядом — льняная нитка. Были здесь люди, из родного мира приходили. И скоро снова явятся.

Тарджи собрал что-то вроде военного совета. Позвал Нунга Муху, который стал за главного среди вольников, Ораса, как самого уважаемого среди степняков, Гралея, как законного сотника алмазников, Шаная Диса из рода белого золота, как представителя имперцев. Обсуждали, что ждать от побережников, сколько их явится, с каким оружием. Шанай сразу объявил, что от подлого народа можно ждать только подлости, зато совершенно любой и больше ничего не говорил. Хотя все остальные с ним не согласились. По крайней мере, попытались прикинуть: если побережники соберут ополчение из ближайших селений, то пару дней потребуется, если призовут наемников и союзников, то уже недели. С оружием предполагать сложнее: вряд ли только и есть по ту сторону перехода, что двухтрубочные шумные самострелы. Вероятно, найдутся и орудия, может быть, нечто вроде передвижных крепостей. Стальные черепахи вряд ли, но не исключено. А еще колдовство могло быть, и защитят ли от него обереги? Шанай только поджимал губы, как будто говорил: что бы ни удумали побережники, это будет неожиданностью.

И оказался прав. Незадолго до полудня прибегает караульный и громко шепчет:

— Пришли!

Переход был рядом, за холмом. Тильх выглянул, увидел, кто пришел: двое немолодых побережников, одна побережница, тоже в возрасте. Четвертый — служитель храма всех богов, по круглому лицу и темным волосам — из восточных горцев. Тарджи сразу понял, что этот служитель — колдун, открывший переход, простого побережника могли и в плен взять, и в заложники, а с храмом всех богов ссориться ни у кого нет желания. Гости были вооружены: служитель зеленой веточкой с привязанной к ней белой лентой — знак миролюбия, а побережники плетеными коробами, в каких носят снедь, и объемистыми бутылями.

Бойцы в заставах вокруг хорошо себя проявили — самострелы поубирали, сами поотворачивались, будто просто так стоят, о ерунде болтают.

Тарджи пошел встречать, военный совет — за ним. Пока дошли, еще и растрепанный со сна Тильх присоединился.

Как сошлись, побережники поздоровались на общем имперском со всеми и отдельно с Тарджи на его родном языке народа льдов. Тут же все вместе направились к столу — морские конники по приказу Тарджи соорудили из щитов и пик. Еще и стулья из седел добавили.

По пути представились. Все побережники из рода хранителей огня главной дороги. Одного звали Жас — он клинный нескольких селений по берегам Горькой, потому носил кожаную шапочку. Второго — Лэд, он первый мастер круга наемников. Побережницу — Шела, она старейшина рода. А служителя всех богов — Идтрикнус Корквохфахф. Хорошо, что можно называть его просто служителем.

Тарджи все пытался угадать, сколько побережникам лет. Седые совсем, а двигаются легко, смотрят ясно, говорят внятно. Их сухость спасает от дряблости и дряхлости. Известное дело, сушеное мясо хранится лучше всего.

Первым делом Жас достал из короба завернутый в одеяло горшок с тушеными клубнями. Всего-то?! Неуважение, что ли? Но также появились различные солености и копчености — рыба, мясо, овощи, грибы, сыр. Другое дело, сочетание холодного с горячим и умеренной солености с легкой сладостью где угодно в родном мире признают за изыск. И отдельных всяких блюд понаставляли, едва хватило стола. В бутылях оказалось некрепкое пиво «с дымком» — ну вот откуда могли знать побережники, о чем мечтается людям в других мирах? Нунг Муха, отпив из кружки, поежился:

— Как учуют наши запах — на копья поднять могут. Из зависти.

— Заешьте вот этой зеленью, она отбивает все запахи, — заботливо предложила Шела.

Тарджи и его советники сдерживались, старались есть и пить с достоинством. Шанай перестарался, только один клубень надкусил, даже пива не попробовал. Что это с ним, куда подевалось дворянское легкомысленное отношение ко всему на свете? Служитель ел овощи, грибы, сыр в капустных листьях, блинчики со сметанной начинкой, а от мяса, рыбы, раков, икры тщательно отворачивался. Пост у него, что ли? Вроде бы, весной у храма всех богов ничего такого нет.

Пока закусывали, побережники расспрашивали Тарджи. Отвечал честно — кому когда удавалось обмануть побережника в прямом разговоре? А у этих еще и жизненный опыт.

Когда признался, что сушеного мяса и сухарей в войске не больше, чем на двадцать суток, потому люди, как и лошади, питаются в основном цветами, Шас неодобрительно покачал головой:

— При таком питании вам грозит цинга. Сколько в войске запасных лошадей?

Просидели и проговорили долго. Не только Тарджи отвечал на вопросы, но и его советники, даже Шанаю пришлось. Служитель всех богов, услышав про странно закрытый переход, весь подобрался и пересел к Тильху. Они тихонько что-то обсуждали между собой, рисовали на бумаге непонятные звезды. Тарджи, слушая их шепот, ненароком узнал, почему служитель не ест мяса: в одном из их главных храмов под самым куполом выросла зимой сосулька. И упала не на кого-то простого, а прямиком верховному служителю на голову. Да еще посреди особенно важного обряда. Убила бы, но, когда верховный одевался в обрядовую одежду, нечаянно поджег нужную шапку, пришлось менять ее на костяной шлем. Случай посчитали за противоборство потусторонних сил, теперь многие служители постятся или выполняют другие обряды — надеются разобраться.

Наконец, под вечер уже, Лэд собрал пустые миски, Шела выставила сладкое — маленькие лепешки с медом, пирожки с ягодами. И свежий ананас — морские торговцы недавно приспособились грузить их на корабли неспелыми, чтобы созревали в пути к холодным странам.

— Даже если бы вы хотели остаться в этом мире, — заговорил Жас, — мы бы вам не советовали. Во-первых, цинга, хотя, безусловно, мы могли бы снабдить вас чесноком и фруктами. Во-вторых, звездовики, которых вы называете всадниками, вряд ли оставили вас в покое, а сил у них много больше. Вам не хватит стрел и зарядов. И горбачи, — вы их называете сутулыми, — пока что против вас воевали только их бесполые личинки. А их самцы покрыты костяным панцирем и неуязвимы для нашего оружия, кроме особенно мощного.

— А шумные самострелы? — деловито спросил Нунг.

— Бесполезны. В-третьих, через полторы сотни дней здесь начнутся холода, и цветы ссохнутся, лошади не смогут их есть, люди тоже.

Тарджи слушал и понимал: условия будут предложены не самые приемлемые, иначе незачем Лэду запугивать. Да и все эти переговоры с угощением устраивать.

— И что же вы нам посоветуете делать? — осторожно спросил Тарджи.

Отвечать взялся Жас:

— Мы вас пропустим, но переход выводит в самой населенной части нашей страны. Мы не можем допустить к себе чужое войско, особенно вольников и имперцев.

— У вас договор со Степью, — напомнил Орас.

Жас согласно кивнул:

— Степняки могут пройти свободно. Кроме того, также свободно могут пройти бойцы из Алмазного княжества и Закатных островов, для вас лучше всего будет отправиться на юг, чтобы добраться домой морем. Бойцам из Равнинной Империи и Загорской вольницы придется разоружиться, мы разрешаем вам сохранить только клинки. Пропускать через переход будем небольшими отрядами, не больше полусотни человек, и сразу же будем отправлять прямой тропой в верховья Горькой.

Тарджи покосился на советников. Нунг нахмурился, прищурился. Потом кивнул — жаль шумных самострелов и доспехов, но в гости с оружием не ходят. А вот Шанай сохранил непроницаемость, только слегка побледнел.

— А что вы за все это просите? — неожиданно спросил Тильх.

— Обычную плату, — улыбнулась Шела.

Тарджи не верил, что настолько хорошо все складывается. Правильно не верил.

— Это неприемлемо, — холодно заявил Шанай.

— Что, обычная плата? — растерялся Нунг.

— Мы не можем отдать оружие, — пояснил имперец. — Тем более — шумные самострелы, они принадлежат не нам, а императору.

— Но мы не просим отдать их нам, — чуть насмешливо уговаривал Жас. — Можете сломать, утопить.

— Утрата оружия — преступление.

— Хм. Можете продать, наша община достаточно богата, чтобы…

— Продажа оружия — еще большее преступление.

— Но вы же не оставите деньги себе, а отдадите в имперскую казну.

Шанай не знал, что ответить. Поначалу, но потом придумал:

— У нас нет полномочий распоряжаться имуществом Императора.

А Жас обходился без долгих раздумий:

— Вы можете передать оружие степнякам. Временно, потом они вернут. Насколько я знаю, это не запрещено никакими законами, особенно на войне.

Шанай помолчал-помолчал, да и сказал:

— Река Горькая протекает по землям Десяти Племен. Я прошу о встрече с наместником.

— Не надо! — неожиданно встрепенулся служитель всех богов. — Если они будут решать, то вас не пустят к нам!

— И то верно, — тяжело глядя на Шаная, согласился Нунг. — С вольниками у них дружбы изначально никакой нет, с империей вашей тоже, с Алмазным княжеством мир, но на войну местами смахивает, а со степью уже не первую тысячу лет вражда. Им только в радость будет, если мы сгинем.

— Хорошо, что Горькая никогда не принадлежала ни одному из Десяти племен, — задумчиво добавил Орас.

Шанай быстро взглянул на побережников, те смотрели с едва заметными усмешками. Тарджи догадывался, о чем речь: на имперских картах граница страны Десяти племен проходит восточнее Горькой, но на картах самой этой страны — западнее.

Жас решил объяснить:

— Эта земля всегда принадлежала народу побережья. А с Советом Десяти племен мы заключили договор еще до войны с драконами, что не будем друг на друга на падать. Кроме того, мы обязались не пропускать через свою землю войска пещерников и восточных горцев, взамен получили некоторые торговые права. А на имперских картах ошибка.

Шанай стиснул зубы. Обиделся за имперских составителей карт?

— Так вы согласны оружие купить? — прищурившись, полюбопытствовал Нунг.

Тут же начали торговаться. Проще всего согласовывать цену на каждую стрелу по отдельности, но долго будет. А единую цену на все не назначишь, слишком оружие разное, особенно доспехи. Кстати выяснилось, что у вольников имеется два скорострела с зарядами, Тарджи вынужден был прятать глаза, чтобы скрыть удивление. Быстро договорились исходить из того, сколько тратит на оружие наемник — тут все цены известные, обмануть трудновато. Когда Нунг и Лэд ударили по рукам, Шанай очень спокойно спросил побережников:

— Почему вы нам помогаете?

Они, все трое, поморщились. Шела пожала плечами:

— Зря.

Нунг усмехнулся. А Шанай почему-то возмутился:

— Зря?!

— Вы задаете очень странный вопрос, — спокойно заговорил Лэд. — Почему мы спасаем от смерти несколько десятков тысяч людей? А также немало жителей этого мира, которые погибнут в противостоянии с людьми? Ответ прост. Потому что можем.

— Но ваш народ — враги Императора, — глядя в глаза Лэду, заявил Шанай.

Лэд досадливо крякнул:

— Целый народ врагов, это многовато даже для империи. Императорские советники уже ведут переговоры с кругами наемников, огородников и мореходов. Императору нужны бойцы, чтобы воевать в других мирах.

— Но вы не соглашаетесь? — с нажимом спросил Шанай.

— Нет, разумеется. Условия предлагают неплохие, однако мы не доверяем империи. И не считаем правильным нападать первыми на жителей других миров, которые ничего плохого нам не сделали.

— А мы считаем правильным делать то, что приказал Император. И все же вы нас спасаете.

— Правильно вы поступаете, или нет, следует спрашивать в храме неба, — мягко вставил служитель.

Побережники согласно кивнули, Жас добавил:

— Вы пришли с оружием в чужой мир. Но звездовики и горбачи не проявили должного гостеприимства и даже не попытались договориться. Вы пришли с оружием, но первыми напали они. В этой войне все неправы.

Потом они вежливо попрощались и сказали, что вернутся через день — узнать, что же решило застрявшее в мире огненных цветов войско. Короба и бутыли не взяли, а ведь там еще оставалось немало.

Тарджи с советниками полюбовался, как побережники и служитель всех богов, оглянувшись напоследок, исчезли с хлопком. Нунг кивнул на бутыли и короба:

— Надо бы бойцам раздать… на всех не хватит, может состязания какие устроить? К примеру, кто дальше плюнет?

Гралей ушел к своим алмазникам, Тарджи посоветовал ему вслед пока что не слишком о переговорах рассказывать, зря не будоражить.

А Орас пристально, как только степняки умеют, посмотрел на Шаная:

— Вы не хотите вернуться домой?

— Я всего лишь не доверяю людям побережья.

— Почему? — спросил Тарджи, изобразив легкое удивление.

— Неужели вы не понимаете? Неужели не знаете, насколько коварен этот народ?

— Кое-что знаю, видел их в поединках. Но они предлагают договориться. Сторговаться, а в торговле побережники обычно честны. Какой-нибудь мелкий торговец может обмануть, однако не их вожаки, иначе потеряют доверие самих же побережников. Здесь были старейшина, клинный, первый мастер. И служитель всех богов свидетелем.

— Вы, все же, недооцениваете их коварства, — угрюмо усмехнулся Шанай. — Я не уверен, что служитель был настоящим. Не говоря уже, что любой старик-побережник мог притвориться старейшиной.

— Лэд, вроде, настоящий, видел его как-то на большой ярмарке, — заметил Нунг. — А за остальных не знаю. Может, служитель и вправду ненастоящий, может он и не горец, а тоже побережник, только глаза перекрасил и лицо раздул, чтобы мы не догадались. Нет во всем этом смысла. Да одного Лэда хватит, чтобы поверить в договор.

— Наоборот, не хватит и тысячи Лэдов.

— Почему? — устало вздохнул Тарджи — не понимал он, что случилось с дворянином. — Если бы побережники каждый день нарушали соглашения, однако все наоборот…

— Да? А как насчет их недавнего бегства из империи?

— И какой же договор они нарушили?

— Вот-вот, о чем это они с кем по рукам ударить успели всем народом? — поддакнул Нунг.

— Они не подчинились воле Императора. Тем самым нарушили главный имперский закон.

— Но по рукам-то не били, — едко и чуть растерянно заметил Нунг.

— Ступая на землю империи, тем самым признаешь ее законы!

Нунг криво ухмыльнулся и заговорил медленно:

— А я скажу так: несправедливый закон и признавать не стоит. Если бы рабы Десяти Племен в свое время не нарушали закон и оставались в рабстве, вместо того, чтобы бежать, не было бы ни меня, ни других вольников. Куда вы там побережников выселяли, в пустыню или в болота? Прямо как народ воды когда-то в Светлом княжестве — их тоже поначалу только переселяли. Или как поклонников Трех Богов — а ведь это уже при вашей Равнинной Империи. Не, я так скажу: все, кто согласен подчиняться несправедливым законам, вымрут в конце концов.

По лицу Шаная было видно, что он не согласен. И очень недоволен союзником. Однако не стоило уводить спор в сторону, Орас это понимал:

— Неужели вы не хотите вернуться домой? Я знаю побережников и могу подтвердить, что они честны в торговле. Мы можем попросить их, чтобы про наше войско сообщили в империю, сейчас это можно сделать очень быстро с помощью колдовства. Если они согласятся, значит честны.

— Нет, вы не понимаете, — угрюмо качал головой Шанай. — Ну что им помешает соврать, что связались? Как мы проверим, что они передали нам настоящее сообщение? У них всегда заготовлено коварство, и не одно. А договоры соблюдают потому, что умеют торговаться, и всегда добиваются выгодных для себя условий. Единственный способ этого избежать — не торговаться. Отвергать все их предложения и настаивать на собственных начальных условиях.

— А-а-а, — понимающе протянул Нунг. — Чужая выгода покоя не дает. А мне, так все равно, что договор, кроме меня, еще кому-то выгоден.

— Дело не в выгоде, — качал головой Шанай. — Дело в доверии. Вас не пугает сама возможность оказаться на Горькой с маленьким, плохо вооруженным отрядом?

Видя, что Нунг собирается сказать что-то особенно оскорбительное, Тарджи заговорил первым:

— Побережников тоже можно понять. Представьте себе, что возле имперской столицы вдруг объявится войско… ну, скажем, вольников. Разве им не предложат разоружиться?

— Думаю, их уничтожат, — попытался купить честностью Шанай.

— И еще других подлым народом называют! — возмутился Нунг. — Небось, сам подлость задумал какую! Отомстить решил побережникам, что обдурили вас и из империи удрали, вместо, чтобы дать себя поубивать! И ведь не тем, кто сбежал, родичам их дальним мстить будешь!

— Я ничего не задумал.

— Да?! А вот спрошу завтра при них, они вранье почуют! А отмолчаться попробуешь, тоже все ясно им станет!

— Хватит, — решительно оборвал Тарджи. — Так мы ничего не решим. Думать надо.

Неожиданно заговорил промолчавший всю перебранку Тильх:

— Да, действительно, нужно что-то придумать. Какую-то возможность, безопасную и для нас, и для побережников. Если они не согласятся, то действительно задумали какую-то подлость.

— Самым правильным будет найти другой путь в родной мир, — заявил напоследок Шанай и ушел.

А в войске уже знали подробности переговоров. Может, Гралей проболтался, может, подслушали или по губам издалека прочитали — есть среди вольников умельцы. Тарджи надеялся, что дворяне не поддержат Шаная, хотя бы не все, но уперлись, как один. Остальные бойцы еще как недовольны были, что из-за имперцев домой попасть не могут. Все их подначивали, разговорчики слышались, вроде:

— Коней есть будем. Как последнего доедим — имперских дворян. И, как последнего доедим, — побережники нас и пропустят домой.

— Так, может, начнем с дворян? А то коней жалко.

Что же делать? Отдать имперцам прямой приказ, чтобы соглашались на условия побережников? Не послушают. Могут и за оружие взяться. Пристрелят Тарджи и будут доказывать, что следующий по старшинству Шанай.

Искать другой путь в родной мир? Тут уж вольники не согласятся, да и степняки тоже.

Самым простым было бы разделить войско. Кто хочет, пусть соглашается на условия побережников, кто не хочет — пусть безопасный способ придумывает. Отдать дворянам остатки припасов, стрел, обереги. Пожалуй, на такую возможность согласятся все. Кроме Тарджи — пропадут ведь имперцы. Не от цинги, так от голода. Их же тоже можно понять: ударили побережников рукой в латной перчатке, а те увернулись, теперь приходится ждать ответного удара дужкой в зубы, от любого движения дергаться.

Силой их разоружить, что ли? Подговорить вольников легко будет, своим и алмазникам достаточно приказать. Без степняков можно обойтись. Конечно, у дворян больше шумных самострелов, но Тарджи не раз задумывался, как против них управиться, и кое-чего надумал. И другие тоже соображения высказывали, дворяне в том числе. Но без крови не обойдется.

Или искать безопасный для всех способ? А если его нет, если только на доверие к побережникам и остается надеяться? Это можно до бесконечности раздумывать. А недовольство расти будет, пойдет все войско против дворян, приказы Тарджи не помогут. Или сами дворяне первыми ударят.

Что же делать?

Неожиданно Тарджи вызвал через переговорную печать Митк Искра — десятник вольников, сейчас в должности сотника. Чего это он через голову Нунга сразу к самому высшему начальству?

— Тут человеческие следы! — заявил Митк. — Свежие, и обувка, какой ни у кого в войске нет. И на пустом месте начинаются, значит — он пришел прямой тропой!

— Где? — быстро спросил Тарджи.

— На север по этой самой подземной реке — ее по цветам видно.

— Но на север патрулируют степняки, вы там откуда?

— По разгильдяйству заметелились, как завсегда.

— Так может и он из ваших?

— Из вольников — возможно, но не из наших, обувка не та.

Запрыгнул Тарджи на коня и погнал на север. Скоро вместе с Митком, Нунгом, Орасом и еще несколькими бойцами разглядывали следы — от мягких сапог, какие и вправду никто в войске не носит.

— Увидел нас и запутал следы, — уважительно покачивал головой Орас.

— Да, и в этих зарослях его не найдешь, — соглашался Нунг. — Разве всем войском прочесать.

— Пока все войско сюда доберется, он уйдет прямой тропой, если до сих пор не ушел, — рассудил Тарджи.

Однако вольники, приглядевшись к следам, разгадали, где прячется пришелец, Митк доложил, указывая каменную россыпь на вершине холма:

— Там он. Хитро придумал — по камням пробраться, если бы вот эти два камня в землю не вдавились, не нашли бы.

— Тогда давайте зайдем к нему в гости, — предложил Орас.

— А вдруг стрельнет из чего? Место открытое.

Тарджи, не долго думая, отстегнул клинки, снял с плеча самострел и пошел к камням. Остановился шагах в двадцати, показывая, что безоружен:

— Выходи, не обижу. Нечем.

Он понимал, что человек может не знать имперского языка, может вообще не из родного мира быть, даже скорее всего.

Однако из камней тут же появился щуплый мужичок с охотничьим ножом в руке. Одет в куртку тюленьей кожи, полотняные штаны и меховые сапожки, за плечами котомка, на поясе фляга и полукруглая сумка для огнива, какую часто носят морские народы родного мира. Неторопливо оглядев Тарджи, спросил с опаской, причем — на языке морян:

— Так вы меня убивать не будете? — значит, все же, свой.

— Да с чего? — искренне удивился Тарджи.

Мужичок облегченно вздохнул и сунул нож за голенище. Поверил словам незнакомого человека. Или у него чутье на ложь, как у побережников? Сам-то не из них — русоволосый, серо-зеленые глаза слишком темные, ростом низковат.

— Вы из жемчужников? — предположил Тарджи.

— Я рыбоед! — гордо поправил мужичок. — Фанир из рода босых беглецов.

Вот оно, как, выходит, почти правильно Тарджи догадался. Браки между людьми разных народов последнюю тысячу лет никакая не редкость, наоборот. А моряне с побережниками женились между собой издавна — тысячелетия назад рядом селиться начали. И так часто, что их дети сплошь и рядом находили супругов из таких же полукровок. Порой, кого другого найти было труднее, например, когда полторы сотни лет назад моряне-дезертиры из островянского флота селились на острове Косой Берег, то брали в жены вдов-побережниц, каких на соседних островах много осталось после войны. А там и внуки, а в третьем поколении уже, как ни крути, чистокровные моряне-побережники получаются. В имперских свитках их записывали, как людей прибоя, но сами они себя прибойниками признают только в крайнем случае. На острове Косой Берег считаются морянским родом тысячи жемчужин, хотя даже название рода не морянское, у тех сплошь морская живность. А те моряне-побережники, кто еще древнее, гордо называются рыбоедами. Даже на роды разделились с названиями вроде «голодные изгои» или «озверевшие одиночки» — суеверие такое, слишком гордых названий не давать. И язык у них свой, на основе древнеморянского.

Жемчужников и рыбоедов описывают одинаково: щуплые, невысокие, внешности невзрачной, веселые и удачливые. Пришельцу этому, Фаниру подходит.

Тарджи и сам представился, Фанир уважительно мугикнул и еще раз оглядел собеседника — не каждый день видишь командующего конным войском без оружия, без охраны и пешего.

— Успешно воюете? — спросил Фанир с насмешкой.

— Нет, — признался Тарджи. — Мы проиграли, и хотим отступить домой. Но что здесь делаете вы?

— Домой иду! Однако если все с самого начала рассказывать, то долго будет, а вас тут много, и все захотят услышать. Среди вас, небось, и колдуны есть, им тоже важно будет кое-что узнать.

Фанир каким-то образом разглядел, что Тарджи смущен, и нахмурился:

— Что, нет колдунов?

— Один есть.

— Всего один? Маловато на целое войско.

Спустились к другим бойцам. Они аж даже рты поразевали, глядя на рыбоеда — вечное небо знает, как он тут оказался.

Оборотистые вольники успели подогнать для него запасную лошадь из лагеря. По пути на тот же вопрос: откуда взялся, — Фанир ответил: «Долго рассказывать, а вообще — из разных мест», — однако уточнил, что его наняли какие-то меднолицые, как проводника по другим мирам. Это ж надо, совсем недавно начали открываться переходы, а уже появилось ремесло проводников.

Вновь собрался военный совет за переделанным из щита столом. Тильх успел показать Тарджи знаками: «Он как я», — то есть, Фанир тоже колдун.

— Так откуда вы? — подозрительно прищурился Шанай. И рыбоедам не верит? Потому что родичи побережникам? Тогда вообще никому верить нельзя, и себе тоже — мало ли, у кого какие предки.

— Сперва вы, — хитро усмехнулся Фанир, — а то вас много, а я один, вдруг вам нельзя все рассказывать, если жить хочу?

— Именно поэтому мы предпочли бы сначала услышать ваш рассказ, мало ли, что вы скроете — усмехнулся в свою очередь Шанай. Он был больше похож на привычного Тарджи дворянина, чем в разговоре с побережниками, стало быть, рыбоедам доверяет.

— Как хотите, — пожал плечами Фанир. — И так многое понятно. Удумали тоже — по миру огненных цветов толпой ходить. Конечно, горбатым не понравилось, а они дерутся, что демоны, особенно взрослые самцы. Да и бесполые могут вломить, если толпой навалятся.

— Хорошо угадываете, — сдержанно восхитился Гралей.

— Еще бы тут не угадать. Даже могу угадать, что у вас сейчас за беда: добрались до перехода в наш мир — он рядом, даже я чувствую, — но на той стороне побережники. Угадал? Вижу, что да. А они имперских дворян к себе не пустят, скорее вырежут. И тех, кто за них заступится, тоже.

— Вы полагаете? — прищурился Шанай.

— Разве что сторгуетесь.

— Так, думаете, сторговаться можно? — подался вперед Нунг.

— С побережниками — всегда можно, они в торговле честные. С теми, что на Горькой живут, даже бесплатно можно, они ради чистоты своих душ спасают всех, кто в беде — денег-то у их общин хватает. Однако я не знаю, как они целое враждебное войско к себе пустят. Разве что связанными. И вольников тоже я бы на их месте не пустил — с вашим раздолбайством да круговой порукой веры вам нет.

— А нас? — спросил Гралей.

— А вас пустят. Бойцы у вас командиров слушаются, побережникам вы не враги. Наоборот, друзья, раз Алмазное княжество принимало их беженцев, Степь и Закатные острова тоже.

Тарджи даже усомнился: не слишком ли гость хорошо угадывает, как будто заранее знает? Но глянул на простецкое живое лицо рыбоеда и усомнился в собственных сомнениях. Угадать-то несложно, зная имперцев и побережников.

Тильх, который вообще не сразу поверил, что в мире огненных цветов появился вот этот Фанир, не утерпел:

— Вы пришли через этот переход, с Горькой?

— Нет, через другой, из мира зеленых морей. Я лучше расскажу с самого начала. Вот как было: сам я с Западной Земли, всю жизнь рыбачил или гонялся за нарвалами. Однако в последнее время вдруг начало действовать колдовство, у многих открылись способности, и у меня тоже. И что было делать? Знаю мало, в ученики идти на нашем острове не к кому — колдуны только молодых учить согласны. Я по свиткам учился и во многом разобрался. Больше всего про другие миры и переходы в них старался найти. А тут являются эти четверо меднолицых и спрашивают человека с опытом морехода и острыми глазами. Хотели побережника, но и рыбоед сошел — нам от побережников их чувствительность досталась вся целиком, еще и от морян что-то прибавилось. Меднолицые колдунами были, и остроглазый им требовался, чтобы пробираться по другим мирам. Я и согласился. Сомневался — держали они себя… Улыбаются, а в глазах ни смешинки. И вежливы, куда там. Понятно, таким доверия нет, потому никто из наших или побережников не хотел к ним в слуги. Тем более, у иных меднолицых представления, что слуга обязан умереть за хозяина, раз нанялся. Но я сразу поставил условия, что буду с ними только проводником, а не прислужником. И тут же один меднолицый другому говорит: «Это возмутительно», — а тот ему в ответ: «Да. Но мы не под ладонью Сына Звезд», — то есть не у себя дома, и порядки здешние надо уважать. Думали, я их языка не понимаю. Может, и до сих пор думают. Словом, отправились мы — по Китовому течению прямой тропой. На двухмачтовике вроде наших «посланников» — косые паруса, выдвижной киль. Чтобы где угодно проплыть. Первым делом мы в морской промежуток прошли, потом оттуда в мир, где хоть и море, но сплошные мели и рифы, я между ними путь показывал. Там тоже нашли прямую тропу, перешли в мир зеленого моря. Там уж не поплаваешь — все море заросло водорослями, что уже на степь похоже. Ходить по нему можно, а не везде — местами топко, местами вязко. И чтобы места эти различить, даже вблизи, и нужно острое зрение, как у наших. Судно с командой мы оставили, пошли вчетвером — я и те колдуны. Я уже жалел, что нанялся. Меня-то они не обижали, но с моряками из команды обращались, как с рабами. А разговоры вели… По большей части ничего особенного: откуда приливы берутся, почему селедка кочует. Про колдовство и другие миры — эти я во все уши слушал. И про этот мир тоже разговаривали, много я узнал. Но иногда как сказанут… Один спрашивает, сколько надо какой-то там павлиньей желчи, чтобы отравить общественный колодец. Чтобы вмеру — действовало не сразу, и все отравиться успели. А второй говорит, что без проверки не скажешь, и тут же давай обсуждать, где бы проверить, на каком ненужном селении. Или еще раздумывали, с кем начать войну, чтобы испытать новое оружие. Или как соседние уделы друг на друга правильно натравливать, а то сговорятся и восстанут. Знать это была. Я раньше встречался с меднолицими — моряками и купцами, люди, как люди, а эти… Там, в мире зеленого моря, в траве жили такие десятиноги, не кусались, но под одежду заползали, спать мешали. Я придумал, как их шлепками по траве отгонять, и меднолицый этот говорит: «Проводник умен. Он может пригодиться нам и после ледяной гряды». А второй: «Еще есть время решить». И все мне ясно стало — что убьют меня, как буду не нужен. Решил удрать от них.

Казалось странным, что он бросил нанимателей только из-за разговоров. Но рыбоеды славятся вниманием к мелочам. Часто оказываются правы, Тарджи припомнил историю, как поймали они на поверхности глубоководную рыбину и перепугались. Тут же одни на море в лодках вышли с семьями, другие вглубь суши ушли. А потом случилось землетрясение, и обрушилась огромная волна, смела селение начисто. Зато люди уцелели — волна в море мелкая была, только возле берега выросла, бывает и такое.

— Каким заклинанием становится на прямую тропу и открывать переходы, я подслушал, — продолжал Фанир. — И чуять тропы научился. Кроме того, они подолгу звезду переходов разглядывали. Не знаю, зачем — наизусть учили, что ли. Но я пару раз увидел, и понял, как она строится, а названия миров заучивать мне необязательно. Самое главное: разглядел, как еще можно попасть домой. Дождался, когда до нужной тропы доберемся, и по ней — пусть догоняют, если дурни. Если умные, по следам к судну вернулись, а там через мир мелей домой — они путь меж мелями зарисовали. А я перешел в мир, где сплошь соляная пустыня, его быстро прошел — прямыми тропами пересохших рек. Они там удобно сливались. И уже сюда попал — далеко на западе. Месяц уже иду, где тропами, где так приходится. Цветов здешних наелся, сухарей мало осталось. Сюда и целился, чтобы к Горькой выйти. Пришел, а тут вы. А чего вы тут? Что-то с переходами? Я же знаю, что на юг отсюда еще один переход к Горькой есть, причем к верховьям, где Вольница.

Тильх кивнул:

— Да, с переходами… неизвестно что, — и рассказал.

Фанир прищурился, быстро потер подбородок. И спросил:

— А тут другие переходы не закрывали? Колдовством, так, чтобы начисто?

— Да, — подавшись вперед, протянул Тильх, — в мир стальных черепах и дикий мир. Всадники перекрыли — наши враги…

Фанир схватил свою котомку, быстро вытащил и развернул свиток. Нарисованная от руки звезда переходов — нечто вроде карты, по которой можно путешествовать между мирами. Тильх склонился над бумагой:

— Наш переход — этот? Тогда закрыты этот, этот, эти, пожалуй, тоже.

— Все сходится! — радостно взмахнул руками Фанир. — Это плавающий переход! — и заводил пальцем по звезде: — Смотри: переходы сами по себе неустойчивы. Они поддерживают друг друга в равновесии, чтобы переход все время в одно и то же место вел, надо, чтобы были открыты хотя бы два соседних. Или соседний и противоположный — на самом деле он тоже соседний, противоположный на рисунке только. А здесь, смотри, все заткрыты, кроме одного. Получается, что уже не к верховьям Горькой ведет, а к условным переходам… Какие ближайшие большие реки? Холодный Поток, Колдунья, Большая… ну, этот уже в море. Только нужно правильно читать заклинание — называть в конце условный переход, который нужен.

— Холодный Поток? — переспросил Тильх. — Это… в Холодной Степи?!

— Не, ниже, в империи уже.

Шанай медленно встал. Похоже, сам этого не заметил.

Тильх взъерошил волосы:

— Так просто… Почему я сам не понял?!

— А я тоже не сам понял. Подслушал, как те меднолицие обсуждали устойчивость переходов. Что никакой мир начисто закрыться не может — либо переходы не закроются, либо откроются новые.

Поднялась суета. Имперские дворяне собирались, строились, прощались. Тарджи обсудил с другими советниками, куда лучше отправляться их бойцам — в империю или к побережникам. Орас рассудил:

— С Горькой далеко до Степи, но и с Холодного Потока не ближе. С империей ненадежно — могут и не выпустить. А побережники точно не выпустят… голодными!

Не нравилось Тарджи, что войско разделяется. Но дворян можно не пустить в империю только силой, а вольников туда и силой не загонишь. Алмазники и свои морские конники тоже хотели домой, а, если отправятся в империю, могут снова на войну в другие миры попасть.

Куда-то делись оба колдуна. Едва их начали искать, как сами явились на тяжело дышащих конях.

— Я был в родном мире! — радостно сообщил Тильх. — Все сошлось! Работает!

Фанир самодовольно и весело усмехался.

— Предупреждать надо! — рассердился Тарджи.

— Но я же вернулся.

Тарджи хотел перемолвиться с Тильхом наедине и подговорил вольников, чтобы отвлекли Фанира. Начал:

— Тут много говорилось про коварство побережников. Что они фальшивого служителя всех богов подсунули, что переход к верховьям Горькой закрыли. А вдруг они и рыбоеда как-то подсунули? Не слишком ли нам с ним повезло? И, раз он сам, на ходу додумался про плавающий переход, то неужели колдуны побережников не могли? Хотя, тогда выходит, что он не сам додумался.

— Почему бы им просто не сказать?

— Дворяне не поверили бы.

— Может быть и так. Но… я хочу домой. И… не знаю, может быть Фанира действительно… подсунули. Может быть, действительно было задумано коварство. Но получилось только к лучшему.

Глава 15

Рес очнулся, осознал, что он не Тарджи. И со стоном взялся за голову. Навалились воспоминания: кровь, брызнувшая в глаза из пробитой палашом груди ополченца в Союзе Срединных Земель, хрипы истыканной костяными пиками лошади в мире огненных цветов, разрубленные пополам крестьяне на острове Желтый Лист… Боль, кровь, смерть. И ужас, которого Тарджи не испытывал.

Рес пришел в себя от руки Леск на лице. Ответил на вопрос в ее глазах:

— Получилось. Прямо в командующего войском вселился. О-ох…

— У него была черная душа? — предположила Леск. Она смотрела сочувственно, даже жалостливо, но спокойно. Видимо, с тенью и душой Реса все в порядке.

— Нет, вроде не черная. Скорее… Он из ледовиков был, и как будто замороженный! Там война шла, каждый день убивали. И этот Тарджи тоже убивал, его кровью заливало. А ему все равно. Обычное дело, как хозяйке рыбу потрошить! Не до конца все равно, но так, досада легкая. Если своего убьют или ранят, а чужих вообще не жалко. И не в том дело, что привык, с самого начала такой был. А еще он ничего не боялся. Как будто все равно ему, жить или умереть. Он не боялся и не чувствовал, а теперь мне приходится. Как за Квираса думать. Если говорить про чистоту души, то — серая она у него была. Я тебе скажу, что от таких, как этот Тарджи, больше горя, чем от настоящих злодеев. Те хоть понимают, что души свои чернят, а это просто делает, что скажут, и все равно ему.

— А что он делал?

— На чужой земле воевал. Убивал. И если бы воинов, а то по большей части ополченцев, считай — мирных людей. И потом сутулых этих… И я опять ничего не узнал!

— Даже от командующего армией?!

— Он командующим стал, потому что никого главнее не осталось, перебили всех. И это в другом мире, и враги все переходы позакрывали. Колдовством.

Леск медленно поежилась:

— Целое войско? Может быть им можно как-то…

— Чистая душа, — усмехнулся Рес, глядя на жену. — Не нужно уже им помогать — они нашли прямой переход. К нашим, на Горькую.

— Повезло!

— Только у них в войске дворяне были и не оценили везения. Наши им предложили разоружиться, а они ни в какую.

— Почему?!

— Говорят: «Не верим побережникам». Как будто кто другой толпу вооруженных имперцев к себе пустит, если можно не пускать. А в том войске еще и вольники были. Хотя они согласились разоружиться. Ну, наши им подсунули какого-то рыбоеда, чтобы подсказал, как пройти другим переходом…

— Откуда ты знаешь, что подсунули?

— Догадываюсь! Оно, может, ненадежным кажется, но это нам, а у рыбоедов свои представления. Наспор переплывают реку с крокодилами, а потом объясняют, что никакой опасности, если не поднимать волну.

— Почему ты считаешь, что кажется ненадежным?

— Так ведь… Так, надо с самого начала рассказывать.

Скомканый вышел рассказ — слишком много приходилось Ресу чувствовать вместо Тарджи. Ужас, тошноту, жалость. Кое-как добрался до конца. От себя добавил:

— А к побережникам он не как Панх и Квирас относился. Совсем не так. Признавал, что наши чувствительней, что дерутся и торгуют хорошо, а в остальном — ни вражды, ни дружбы.

— Может быть, дело в том, что он ничего не боялся? Панх и Квирас боялись наших.

— Нет. Даже и не знаю, как сказать. Те изначально считали, что наш народ — не такие, как все, как будто отдельно от всего человечества. А Тарджи считал — люди, как люди. Если и со странностями, то им причина найдется. Вот дворяне имперские, те точно со странностями. Уперлись чего-то… Вот, в кого вселяться надо было! Точнее — просто надо, теперь уж никак.

Леск неуверенно покачала головой:

— Может быть, достаточно? Будем считать, что попробовали и ничего не получилось.

— Боишься, что сопьюсь? — хохотнул Рес.

— Боюсь, что тебе понравится лазить по чужим душам!

— Вот этого уж точно можешь не бояться. Не нравится мне, но надо же все выяснить! Давай так: этот раз последний. Если даже от высшего имперца ничего важного не узнаем, значит не судьба.

Леск усомнилась, пришлось напомнить ей, кто здесь посредник.

* * *

Он кружил над озером расплавленного камня, наслаждался тем, как прохладные восходящие потоки омывают каждое волоконце его тела. Время от времени позволял легким вихрям закрутить и смять себя, потом неторопливо расправлялся. Было время, он и представить себе не мог, что есть на свете это озеро, что можно почти бесконечно парить, не приближаясь к другим разумным. Разве что захочешь обменяться какими-либо знаниями или умениями. Раньше в его существовании только и было, что всегда горячая каменная поверхность и надежда на ветер — что он будет не просто катить или волочить, а поднимет. Тогда можно хоть немного расправиться, распутать волокна своего тела. А дальше — как повезет, может быть, ветер аккуратно опустит на камень, может, ударит с силой и снова все запутает. Может выйти совсем плохо: столкнет с другим разумным — тогда волокна перепутаются и разумы соединятся, а они крайне редко подходят друг другу. Придется воспринимать чужие, часто неприятные и не так уж редко враждебные мысли. И ждать ветра, чтобы разделиться, иначе никак. Но, не случайся подобные встречи, не удалось бы узнать о других мирах, о способах и возможностях присоединяться к чужим сознаниям, не сплетаясь волокнами. Как это сделать в другом мире — пришлось изобретать самостоятельно.

Получилось не с первого раза. Да и когда получилось, нельзя было считать удачей — сознание попалось слабое, почти лишенное разума. Скорее всего, в тот первый раз попалось животное — но кто мог предположить, что в других мирах живут неразумные существа? То первое сознание быстро погасло — вероятно, своим вторжением он что-то нарушил, и животное погибло. Все же удалось уловить: совсем другой способ существования. Тело существа — не спутанный комок прочных волокон, способный ощущать только то, к чему прикасается. Подвижное, чувствительное — оно могло воспринимать свет, тепло, холод, прикосновения, какую-то дрожь. В то же время, волокна позволяли узнавать об окружающем мире гораздо больше, если научишься правильно разгадывать ощущения с них всех одновременно. Что особенно не понравилось у чуждого существа, так это способность испытывать боль и голод.

Пробовал еще. Целенаправленно искал сознания сложные и вскоре нашел — драконье. Был немедленно и равнодушно отторгнут. Дракон попался старый, не первая потусторонняя сила пыталась влезть к нему в душу, пожалуй, и не заметил, как защитился.

Нужно было искать что-то среднее между совсем простыми существами и высокоразвитыми, как драконы. Нашлись — люди. Разумны, но на удивление просты и грубы. Большая часть мыслей — о еде, немного меньше — о плотской любви, до сих пор непонятно, почему. Очень ограниченные существа, вероятно потому, что смертные.

Несмотря на простоту, грубость и ограниченность, люди оказались непонятными, непредсказуемыми. До сих пор трудно их использовать в своих целях, а тогда, поначалу, неудача следовала за неудачей. Когда впервые перехватил управление человеческим телом, то вскоре оно погибло. Всего лишь проверял, как тело движется, но это очень не понравилось другим людям, напугало их. И они набросились с оружием. Второй раз решил действовать осторожнее — захватив тело, не двигался совсем. Но и это напугало других людей — схватили, связали и причинили такую сильную боль, что он не выдержал и покинул захваченного. Стало ясно, что среди людей нужно вести себя, как все они. Попробовал — не удалось. Захватив тело, пошел, куда все, но люди начали издавать звуки — их способ общения. Вопросы задавали. Он тогда попытался использовать память захваченного человека, чтобы ответить, но люди разглядели по выражению лица, голосу и другим признакам, что у человеческого тела поменялся хозяин. Схватили и связали, он сбежал, не желая чувствовать сильную боль.

Стал действовать еще осторожнее — поселившись в чужом теле, не перехватывал управления, только наблюдал и накапливал знания. Видел свои ошибки, пытался снова. Каждый раз неудачно — привлекал внимание незначительными, вроде бы, действиями. То зайдет с оружием в чужой дом, то попробует на вкус камень, то скажет что-то не то. Каждый раз сбегал, не дожидаясь боли. Однажды ступил на такую надежную с виду поверхность, провалился сквозь лед и утонул в холодной воде, очень неприятно было. Даже просто наблюдать не всегда получалось — подселился как-то в побережника, а тот, благодаря обостренной чувствительности, понял, что уже не один в собственном теле, и пошел к колдунам. Обошлось без боли — напоили одержимого сонными зельями и читали заклинания. Едва удалось сбежать, не оказаться пленником какой-то маленькой вещички. До сих пор опасается людей побережья — их чувствительности, неистощимых хитростей. Другой захваченный — из южного народа песков — тоже обнаружил в себе чужое присутствие, но обращаться за помощью не спешил, колдуны его народа в первую очередь боролись с демонами, это у побережников спасали одержимого. Тогда впервые удалось пообщаться с человеком напрямую и долго. Много нового узнал.

Зачем он это делал? Поначалу — чтобы обмениваться знаниями с другими разумными. Научился от них правильно парить на ветру, управлять полетом. Узнал про озера расплавленного камня и как до них добраться. Потом обнаружил, что у человеческого существования есть немало преимуществ. Несмотря на угрозу боли и смерти — а может, благодаря ей — тела и разумы людей открывают доступ к разнообразным удовольствиям. Конечно, приходится прилагать усилия, но — вот главное преимущество людей — не обязательно что-то делать самому, можно заставить кого-то другого. По сути, люди всю жизнь только этим и занимаются. Даже когда роют землю плоской палкой, а не собственной рукой, все равно, по сути, перекладывают работу. Друг друга используют тоже, порой сами того не замечая. Иногда это очень легко — достаточно всего лишь попросить, — иногда очень трудно, и все равно люди стараются, применяют самые разные способы. Порой выгода не стоит усилий, но людям нравится власть сама по себе. Ему тоже понравилась. И почему бы разумному существу не доставить себе удовольствие? Тем более, что он умел подчинять носителей и уже научился вести себя так, чтобы никто не заметил их одержимости. Потом обнаружил, что может управлять не только носителем, но и другими людьми. Можно грубо, напрямую подчинять их себе, однако слишком заметно, люди сопротивлялись, вырывались из-под власти. Но можно и аккуратно, используя страхи и желания самого человека. И сложнее, и проще. Можно действовать словами — обещаниями и угрозами — а можно собственной изначальной силой, которая позволяла проникать сознанием в другие миры и захватывать человеческие тела. Люди называли ее колдовством разума, сами пользовались, хотя довольно неумело. Потому что сами себя не знали в достаточной степени.

И он стал бороться за власть среди людей. Поначалу действовал слишком грубо — попытался захватить императора меднолицых, самого могущественного правителя того времени. Ничего не вышло — император был защищен многочисленными оберегами, за ним следили придворные колдуны и целители. Точно также были недоступны вожди степняков, князья Алмазного, Лунного и Светлого княжеств. Хотя человеческое колдовство здорово ослабло после войны с драконами, но все еще действовало. К тому же непросто оказалось управлять множеством людей — желаний и страхов у них хватало, но у каждого были свои. Пока всех по отдельности заколдуешь, первые успеют состариться и умереть.

Пришлось начинать с малого. С небольшого племени, вытесненного жадными соседями из среднего течения реки Бездонной в южные пустоши. Страхи у них были общие — соседей боялись, которые их постоянно грабили и угоняли в рабство. Голода боялись — на бесплодной земле не прокормишься. Еще боялись колдовства, что особенно кстати пришлось — позволило изгнать колдунов, и никто так и не распознал в вожде народа пустошей одержимого демоном. Потом был набег южных горцев, успешно отбитый — всего-то и понадобилось, что вовремя усилить жадность, общую для всех набежников. Была короткая война с людьми рек — они хотели захватить пустоши, а потеряли всех своих правителей и значительную часть земель. И народ пустошей объединился, кроме общих страхов, еще и доверием к вождю, которое не составило труда усилить до настоящего преклонения и самоотверженной преданности, причем не только самому вождю, но и его наследнику — он тогда решил поменять старое, дряхлое и неудобное тело на молодое и передал власть сыну, заодно в него переселился. То есть, вождь остался тем же, но народу не нужно знать, что правитель одержим демоном. Такая власть особенно понравилась, жаль, до сих пор не вышло распространить ее на другие народы. Самое большее — верят в непогрешимость Императора. И все же почти все признали его власть добровольно. Первыми — трехречники, они испугались, что люди пустошей будут мстить за старые обиды и решили таким способом защититься. Понятно, что испуг был усилен колдовством. Предгорники подчинились, чтобы защититься от горцев, горцы — предложили союз против южан. Подчиняться чужому вождю не хотели, назвался князем пустошей — и согласились. Правитель Светлого княжества обеспокоился, что на его южной границе разрастается сильное государство, начал готовить войну, лазутчиков засылал. И проглядел, как быстро вызрела в его княжестве смута — все против всех. Погиб, а смута только разгорелась. Когда князь пустошей пришел с войском и навел порядок, народы бывшего Светлого княжества в восторге были, не зная, что он же и вызывал их беды. Всего лишь усилил страхи одних и жадность других — разрушить чужую власть много легче, чем создать свою. Не раз этим пользовался. Когда, называясь уже князем равнин, покорял Юг. Когда, уже приняв титул Императора, укреплял свое господство — менял ненадежных вождей подчинившихся народов на верных дворян из людей пустошей. Слишком разрослась империя, не хватало колдовства не всех ее жителей. Искажалось оно, упрощалось, вера в Императора непостижимым образом превращалась в презрение ко всем остальным или к себе, страх перед врагами — в страх перед союзниками. Пришлось править без колдовства, человеческими способами — набирать советников, рассылать наместников.

Неудачи начались, самая большая — на море, когда хотел присоединить к империи прибрежные острова. Внушил с помощью колдовства страх жителям одного небольшого острова, но перестарался — они поверили, что все равно не спасутся от имперского флота и решили отдать свои жизни подороже. И десять небольших кораблей — не боевых, а переделанных рыбацких — успешно противостояли всей мощи Равнинной Империи. Не учел тогда, что противники и так напуганы, перестарался. Потом пришлось отвлечься на другой конец страны — степняки устроили набег на Лесной Край. И проглядел, как к одному непокорному острову присоединились другие, третьи. Образовалось государство Закатные острова — странное, вместо правителя совет, на одних островах распоряжаются князья, на других — старейшины, на третьих — вообще народовластие. Непонятно, как их государство само собой не развалится, как умудряются набирать общий — и очень сильный — военный флот.

Многое в людях непонятно. Даже самим Императором выбранные советники непостижимы порой. Как с тем рабством: видят, что не выгодно оно, сами признают, а все равно не понимают, как это так, рабов отпустить. Уже и в соседних странах рабство отменили, а империя на двадцать лет отстала. Двести сорок лет назад обсуждали, стоит ли воевать с Алмазным княжеством. Один советник принес свиток с расчетами, убедительно доказывающими, что мир для империи гораздо выгоднее, что в войне можно увязнуть, а тем временем нападут степняки или морские разбойники, в самой империи смутьяны появятся или голод начнется. А другой советник сказал: «Кто не воюет на чужой земле, тот воюет на своей», — и привлек на свою сторону больше дворян. Хотя вот он свиток, да и знают все, что вполне возможен мир с соседями.

Да, тогда пришлось отказаться от завоеваний — слишком сильны противники, а одним колдовством на таких пространствах и с такими огромными армиями не победишь. Не захватить этот мир полностью, тем более, что значительная его часть принадлежит не людям, а драконам — вот это действительно слишком сильный противник.

Но есть и другие миры. Переходы во многие из них открывались даже во времена, когда колдовство почти не действовало. Правда — из Драконьей Пустоши, куда людям не было пути по древнему договору. Конечно, любое соглашение всегда можно пересмотреть, но все равно к войне в других мирах стоило подготовиться, как следует.

И он готовился. Развивал империю, в первую очередь армию и флот. Совершенствовал оружие, укреплял границы. Иногда воевал — понемногу, чтобы соседи уважали и мечи в ножнах не ржавели. Чтобы государство не закоснело в благополучии, как это случилось с империей меднолицых. А чтобы война не приводила к тысячелетним обидам и кровной ненависти, придумал воевать по правилам — мирных людей не трогать, с пленными по-людски обращаться. Непросто было сделать войну благородной. Даже удивительно, что удалось военные обычаи распространить на другие страны, почти не подверженные колдовству, своим-то армии и флоту достаточно было приказать.

Народам обеспечил какую-никакую сытость, чтобы с голоду не бунтовали и крепче верили в Императора. И меньше завидовали друг другу — и без того никак не хотели забывать тысячелетнюю вражду. Разным богам молились, с этим тоже долго не знал, что делать, пока не подсказали умные советники строить общие храмы. Так и появились служители всех богов, их объединяющие верования быстро распространились за границы империи. Правда, не они одни — служители неба тоже настроили храмов по всему миру, начав с Лунного княжества. Хорошо, что эти две мировых веры не враждуют в открытую, более того — полезно. И с теми, и с другими легко договориться, вот самое главное. Ведь они не только продавали обереги и давали советы, но и хранили знания, причем очень часто — не ценили, легко делились ими за золото или какие-нибудь вольности. А Император ценил, особенно колдовские — знал, что источники волшебной силы рано или поздно откроются. Да и для войны в других мирах пригодится колдовство. Потому собирал в столичных хранилищах свитки с заклинаниями, приглашал колдунов, оплачивал работу переписчиков. Много накопилось знаний, очень много. Но не все. А Императору они нужны были не только для будущей войны в других мирах, но и в его изначальном мире — обмениваться с другими разумными. Парить над озером расплавленного камня хорошо, но можно устроиться еще лучше. Например, если предложит достаточно важные знания, можно получить право на размножение — создать такие же разумы, как собственный, по сути, стать не одним, а множеством. Тем самым обезопасить свое существование. Ради одного этого стоило начинать войну в других мирах. А для самой войны все равно очень полезны знания, какие можно добыть в изначальном мире — хотя бы про оружие. Тоже добытые в каких-то далеких, населенных людьми мирах. Вот бы туда узнать путь, но пока что нечем заплатить за это. Может быть, потом, когда распространит власть на множество миров.

Когда открылись источники волшебной силы, империя была сильна, как никто и никогда в этом мире, но могла быть еще сильнее. Причина слабости — побережники. Этот народ появился в империи сразу после завоевания юга. Держались обособленно, ни на что не претендовали. Ловили рыбу в реках и море, торговали, ремеслами занимались, огородничали. Поначалу Император хотел их выселить или ограничить в правах. Потому что был когда-то одним из них, с тех пор побаивался. Эти, современные, тоже не поддавались колдовству разума — из-за чувствительности распознавали чужое влияние. Однако побережники приносили империи пользу ремеслами и торговлей, да и малочисленны были, потому оставил их в покое. Не препятствовал, если их начинали громить, но и не натравливал нарочно, тем более, что побережники от погромщиков умело отбивались. В конце концов, не только они сопротивлялись императорскому колдовству — поточники, песковики и многие моряне тоже его распознают благодаря чувствительности, немало людей, независимо от народа — благодаря привычке прислушиваться к себе. Распознают бессознательно, и так же бессознательно — притом успешно — сопротивляются. Это из-за них, слишком чувствительных или самоуглубленных, Император не решился раскрыть свою потустороннюю сущность и объявить себя богом. По-прежнему, когда императорское тело достигало возраста пятидесяти пяти лет, переходил в тело наследника в обряде передачи власти. Притворялся человеком.

А еще у побережников были свои хранилища свитков. И чужаков туда не пускали, даже неизвестно было, что за знания там скрыты, ясно только, что ценные. Взять силой? Побережники умеют отвечать на силу подлостью — самые важные свитки перепрячут или уничтожат.

И если бы только в свитках дело, но побережники слишком независимо себя вели, как будто не граждане империи, а свое княжество у них со своим правителем, невидимым Императору. То цены устанавливали, выгодные всем, кроме казны, то отбивали работу у подвластных империи цехов, то ухитрялись торговать в обход таможни и мытарей, не нарушая законов при этом. И расселились по всем крупным рекам и морским берегам, как будто сеть образовали, везде своих могли найти. И не только в империи, словно княжество народа побережья весь населенный людьми мир занимает. Надо к войне готовится, новый договор с драконами составлять, а все мысли — какую еще подлость задумали побережники. И как добраться до их хранилищ свитков. Когда источники волшебства открылись, имперские колдуны обнаружили много пробелов в знаниях. Попытались договориться с побережниками — те потребовали оплаты. И не золотом, а чтобы их пустили в имперские хранилища, и не в главные, а в тайные — как можно было узнать, что они вообще существуют?! И не просто читать, а переписывать. Даже назвали свитки, списки которых хотят получить. А вот императорские книгочеи не знали, что лежит в хранилищах побережников, и не могли быть уверены, что им покажут самое ценное, даже если пустят туда. Имперская разведка пыталась подкупить служителей этих хранилищ или переписчиков, но ничего не достигла. Засылали лазутчиков — и что они увидели? Целую уйму свитков, все на разных языках, многие — тайнописью. Годы работы для книгочеев и колдунов. Оставалось брать хранилища штурмом, а они — настоящие крепости с надежной охраной. Пока внутрь прорвешься, все ценные свитки сожгут или унесут тайными ходами.

С побережниками давно следовало что-то решить. Нельзя было терпеть их в империи, как занозу в печени. Изгнать? Но они унесут слишком много ценностей и знаний. Уничтожить? Они будут защищаться, а сражаются хорошо — подло, но потому и действенно. Советники предложили покорить их постепенно: сначала переселить всех в одну местность, потом торговаться за какие-нибудь права или помощь в обустройстве, чтобы отдали деньги и свитки. Да, с собранными вместе было бы полегче управиться: лишить власти их старейшин, назначая главным наместника из столицы, запретить торговлю с соседями, не завозить хлеба. Можно вовсе уничтожить всех до единого. Император решился: издал указ, что милостью своей дарует лишенному собственной земли народу побережья Песчаный полуостров. Первый советник тут же добавил свой указ, чтобы побережники согласно воле Императора переселялись. Указы еще не вступили в силу, только рассылались по империи, а разведка донесла, что побережники сбегают за границу. Бросают все и уходят, большинство — морем, остальные — непонятно откуда взявшимися тайными тропами. Не учел Император, что побережники легки на подъем. И весьма непоседливы — три месяца в дороге, чтобы проведать родственников, для них обычное дело. А сейчас в любом случае пришлось бы переселяться, так почему не за границу? Их пытались удержать: расставляли кордоны на дорогах, отправляли егерей в патрули, Император издал указ о награде за побережника — не помогло. Задержали несколько сот отбившихся одиночек из многотысячного народа, остальные прорвались. Хитростью, а то и силой.

Едва стало известно, что побережники уходят, Император, боясь потерять ценные знания, решился на штурм их главного хранилища свитков. Использовал колдовство — рассчитывал на неожиданность. Колдуны из повелителей демонов вызвали из другого мира чудовище — стремительного и неуязвимого фоликса — и отправили его в хранилище с приказом убивать всех, но не трогать свитки. Он убил всех в хранилище, потом — нескольких засевших в лесу егерей и целое стадо коз в ближайшем селении. С трудом фоликса остановили — с помощью колдовства и нового оружия. А в хранилище самых ценных свитков не нашлось — охрана сумела перед смертью задержать или отвлечь чудовище, и кто-то вырвался тайным ходом. Долго потом искали этого побережника. До сих пор ищут, потому что колдуны исследовали хранилище и обнаружили волшебный след свитка восьми печатей — не просто знания, а мощнейшая сила, настоящая власть над жизнью и смертью. И она досталась побережникам… В лучшем случае они, не зная ценности свитка, сожгли его, но можно ли рассчитывать на подобную удачу?

Искать приходится тайно — за побережников заступились драконы, потребовали, заключая новый договор, чтобы империя никого не преследовала за принадлежность к какому-либо народу. Добавляли: «Как людей побережья». И пришлось соглашаться — никуда не денешься, слишком много переходов в другие миры и промежутки открывается из Драконьей Пустоши. Армия и флот были уже наготове, даже рвались в бой, желая испытать новое оружие и отхватить побольше в других мирах. Приходится теперь с побережниками договариваться, в союзники звать, обещая долю завоеванного.

Война, по крайней мере, идет в основном успешно. В мирах, населенных людьми, вовсе никаких сложностей, своих-то легче предсказать. В нечеловеческих мирах случаются и неудачи, порой очень обидные и дорогостоящие. В мире ледяной пены тамошние жители плавучих льдов натравили на императорский флот морских чудовищ, потеряно много кораблей, в том числе новые — самоходные и даже невероятно дорогие подводные.

В мире легкой пыли шерстистые великаны применили колдовство, которое взрывало заряды нового оружия, человеческие колдуны ищут способы противодействовать, что-то уже придумали, но сложно очень — придется на каждый заряд цеплять по оберегу.

В мире огненных цветов всадники разгромили человеческое войско, используя смертельный свет и ядовитых насекомых, а потом — самое худшее — закрыли переходы в другие миры. Потеря серьезная, но не так уж нужен мир огненных цветов, просто доступен был.

В мире серых радуг нашлись вроде как свои побережники — такие же подлые, хотя ног у них не две, а четыре. Честного боя не признают, воюют то в зарослях, то в теснине, то ночью — когда новое оружие людей теряет преимущества, от пики больше пользы, чем от самострела.

Но в остальноем война идет хорошо, потери меньше допустимых. А неудачи — могло ли быть по-другому?

Извернувшись в еще одном вихре, он почувствовал, что просыпается. Не здесь, в этом мире он вообще никогда не спит — там, в мире людей тело и сознание подвластного человека достаточно отдохнули. Ну что ж, Императора ждут дела.

Глава 16

Очнувшись, Рес почувствовал огромное, вселенское ошеломление. Император — демон?! Живет одновременно в двух телах, человеческом и какой-то путанице из ниток?! Переселяется в наследника во время обряда передачи власти?!

Быстро взял себя в руки, повернулся к Леск. Она была напугана, даже в панике. Смотрела на Реса, но — как будто сквозь него, опять какое-то колдовское виденье.

— Что… — начал он.

— Твоя тень изменилась, — дрожащим голосом прошептала Леск.

— Тень? — Рес даже глянул в темноту, куда его тень от света костра должна отбрасываться, потом сообразил, что о другом речь, о волшебных каких-то делах. — И что?

Леск подалась к нему, взяла за руки. Она дрожала. Долго смотрела колдовским взглядом и облегченно выдохнула:

— Твоя душа не изменилась, только тень.

— Так все в порядке? — успокоился Рес.

— Нет! — выкрикнула Леск. — Душа не повреждена — это очень хорошо, но тень…

— Выживу? — нетерпеливо перебил Рес.

Леск вздрогнула, уставилась расширенными глазами. Покривила губы:

— Выживешь, но… ты не понимаешь…

— Если выживу, то оно того стоило.

— Что?!

— Знаешь, в кого я вселился?

— Не важно!

— В Императора!

— Не важно!!! — совсем заорала Леск.

Рес пораженно уставился на жену. Она торопливо бормотала какие-то заклинания, в сомнении качала головой.

— Да что такого с этой тенью? — досадливо спросил он. — Я ж не знаю.

Леск, закончив колдовать, потерла лоб, еще раз покачала головой. Усмехнулась, от чего Рес тут же успокоился, и принялась объяснять:

— Колдовская тень — всего лишь след. Отражение потоков сил каждого человека… и не только человека. Если тень меняется, значит, что-то изменилось, человек что-то потерял. Или приобрел, или кто-то к нему присоединился… Хуже всего, если кто-то потусторонний присоединится. Но ты передо мной один — только одна сущность. Твои потоки в порядке, защита не ослабла, ты даешь мне достаточно силы. Значит — ничего не потерял.

— Приобрел, значит.

— Да, похоже, у тебя открылись какие-то способности к волшебству. Раньше им мешала твоя естественная защита, но сейчас они усилились.

— А что за способности-то?

— Не знаю. Что-то… необычное. Как будто ты вступил в поединок, пропустил удар клинком, но он всего лишь вскрыл тебе нарыв. Нет, это волшебство нельзя использовать! Никогда! Не надо было… Я не имела права его использовать. Нельзя проникать в чужую душу. Я даже знать не хочу, что ты узнал!

— И все же оно того стоило, — медленно сказал Рес. — Император-то в Равнинной империи — огненный демон.

Леск как будто и не удивилась. Уточнила:

— Одержимый? И знает об этом?

— Тот, что сейчас — не знает. Другие, раньше, догадывались. Он, демон этот, научился незаметно вселяться и человеком управлять. Без грубости — человек всю жизнь уверен, что сам решает, а это его демон изнутри подталкивает.

— Волшебство разума, — кивнула Леск. — Давай спать, завтра все расскажешь.

— Давай.

Принялись расстилаться. Сцепились случайно взглядами, смотрели-смотрели и, быстро раздевшись догола, залезли в один спальный мешок. Леск первая, Рес за ней — как в огонь с холода.

В последнее время их страсть разгорелась вовсю. Особенно у Леск, Рес-то и так всегда готов. Как будто она чувствовала, что недолго осталось, как будто короткое у них будущее. Может быть, Леск испугалась всех этих странностей с волшебными потоками — даже Рес теперь понимал, что ничего хорошего они не предвещают. А может быть — действительно чувствовала что-то, ведь хоть и не провидица, но, все же, колдунья.

Проснулся Рес от того, что Леск водила по его коже пальцами — не ласкала, а рисовала волшебные знаки. Должно быть, пыталась выяснить, какие у него открылись волшебные способности, раз тень изменилась. И все равно завелись, так что выбрались из мешка уже к полудню. Рес первый, чтобы подать Леск ее одежду, а то вдруг простудится.

Пока собирались и когда уже тронулись, рассказал про душу Императора все, что запомнил. И соображения свои добавлял:

— Он туповат, по-моему. Он колдует и на всех действует… Внушает людям то, что сам про них думает. Думаешь, просто так само сложилось, что лесовики веселые, предгорники обстоятельные, а равнинники гордые?

— Спесивые они, а не гордые. Но… те предгорники, что живут в Лунном и Алмазном княжествах… действительно отличаются от имперских. Обычные они, совсем не такие… обстоятельные. От долинников только наружностью отличаются. А мы?..

— Не, на нас не действует. Разве имперские побережники особенные какие-то? А вот отношение к нашим — это Император внушил всем народам империи.

— Так из-за него нас считают подлым народом?!

— Ну, это, положим, не все. Знаешь, я так скажу: Император, Квирас и Панх к нашим по разному относились, а все равно похоже. Было что-то общее, страх и недоверие какие-то. Панх побаивался, Квирас подлыми считал и боялся. Император… и то, и то, а еще ему наша человечность странной казалось.

— Человечность?! — удивилась Леск.

— Ну, мы же помогаем, если кто в беде. По обычаю.

— Ага, если самим эта помощь ничего не стоит. И то — чаще из-за древних обычаев, чем от души.

— Да я же и говорю — глуповат он. Сам не знает, что делает. А что до наших, то у Тарджи к нам отношение совсем свое было. Совсем не такое, как у Квираса и Панха. Да я уверен почти — это потому, что на него императорское колдовство не действовало ни разу.

— Может быть, но… было бы слишком просто. И слишком… мощно. Знаешь, я только сейчас поняла, насколько необычен закон империи, по которому Император сам передает власть наследнику в пятдесят пять лет. В других странах унаследовать власть можно только после смерти правителя. Конечно, он сам может отречься, но это редкость. И в империи не отрекается, всего лишь передает власть.

— И получается, что правителями становятся старики. Самое время на покой уходить — внуков нянчить, на солнышке греться. И это же не только там, где власть наследуется, если где выбирают правителей, так тоже стариков. Да и где назначают. Да на наших посмотри — где ты видела молодого старейшину или клинного?

— В круге рыбаков есть молодой первый мастер.

— И сколько ему?

— Под сорок…

— Вот видишь. Да давно уже по одной этой необычности можно было заподозрить…

— Что Император одержимый? — Леск усмехнулась и покачала головой.

— Да, звучит глупо. Особенно когда колдовство не действовало, глупо прозвучало бы. Однако разве одна примета?

— А есть еще? — вскинулась Леск.

— Да вот, хотя бы, почему, как Императором становится, наследник имя теряет? А потом, как власть передаст, снова имя возвращает. Помню, в кабаке одном чуть до драки не дошло — спорили, как теперешнего Императора звали раньше, Тай или Сэй. Мы-то думали, Император — должность, а ты гляди, имя на самом-то деле.

Леск опять покачала головой:

— Имя нельзя считать надежным признаком, есть и много более странные обычаи. Но если вспомнить прошлое… В некоторых свитках написано о недостойных наследниках.

— Недостойных?

— Да, восемьдесят лет назад наследник Сэй был пьяницей и развратником, к тому же не раз выказывал неуважение Императору. Многие боялись, что он доведет империю до беды, предлагали Императору сменить наследника, отложить передачу власти. Он отказался, передал власть. И наследник стал обычным Императором. Не лучше и не хуже других.

— А когда сам передал власть, снова стал пьяницей?

— Верно. Или другой Сэй, сто сорок лет назад — он был трусом и плаксой, а Императором стал таким же волевым, как и все остальные. Оба этих Сэя, передав власть, удалились от управления империей. Другие бывшие Императоры становились посланниками, наместниками — да хотя бы теперешний наместник Юга, чем плох? Еще оставались советниками при новом Императоре… и порой советовали такое… Свои же указы отменить советовали и не могли объяснить, почему вдруг сменили мнение. Наследник Тай в позапрошлом столетии к двадцати шести годам командовал четырехмачтовиком и все строил замыслы войны с Закатными Островами. Став Императором, наоборот укреплял мир. А передав власть, командовал имперским флотом и снова строил замыслы. Каждый месяц докладывал Императору, но тот не согласился.

— И никто этих странностей не заметил, — усмехнулся Рес. — Колдовство.

Потом Леск завалила Реса вопросами про императорские знания и замыслы. Больше всего, конечно, про колдовство, первым делом спросила:

— Он знает о нарушениях в потоках сил?

— Знает, докладывали ему. Сказал своим придворным колдунам, чтобы разобрались, а сам не особо напуган — все равно собирался перебраться в другой мир. Который полностью принадлежит Равнинной Империи, и только ей. Как раз решает, какой выбрать из покоренных. И что с собой взять. Да ему бояться-то нечего — все равно на самом деле не здесь живет, а в своем огненном мире.

Леск поежилась и продолжила расспросы. Про придворных колдунов, другие миры, войну. Кое-что записала — умеет же, не слезая с коня.

Рес отвечал и думал — что же дальше-то теперь делать? Кто поверит, что Император одержимый? Чем доказать, если Леск не хочет никому рассказывать про колдовство, которым отправляла Реса в чужие души? Ведь первым делом спросят: «Откуда вы знаете?» Может быть, есть какой-то другой способ проверить, не зря же демон, когда только появился в этом мире, боялся колдунов и оберегов. Как-то в прошлом умели различать одержимых. Так ведь Император и сейчас не подпустит к себе с проверками. А еще: знание-то ценное, расскажешь кому-нибудь, а он решит оставить его себе и убьет рассказчиков. Даже храмам доверять нельзя — служители тоже могут захотеть тайну Императора себе целиком. И убьют ведьму с посредником, хоть и без удовольствия. Потом всю оставшуюся жизнь поститься будут. Кому еще можно рассказать — Ринку? Вождям побережников? Может — имперским дворянам? Никому верить нельзя. Разве что письма рассылать всем подряд, но тогда, может выйти, все подряд начнут охотиться на Реса и Леск.

И еще вопрос — не стоит ли оставить тайну тайной? Ведь смута будет в Империи. А может и наоборот к лучшему выйдет — война эта в других мирах заглохнет.

К тому же есть и другие дела. Причем неизвестно, срочные они или вовсе зряшние. А если вдруг Рес и Леск погибнут по пути к Белому зеву или обратно? Тогда никто так и не узнает тайну Императора.

Потому Леск и решила все записать. Найти бы еще, кому отдать потом записи на хранение.

— Все-таки лучше всего будет рассказать про все это нашим, — вздохнул Рес.

— Лучше степнякам, с ними проще, — возразила Леск. — И до них легче добраться, ближайшее селение наших на Вороне, а прямых троп туда нет.

И то верно, отношения между людьми степи и побережья издавна хорошие. Побережники появились в Холодной Степи позже, чем в других странах — море далеко. И все же стали селиться вдоль крупных степных рек: Вороны, Клинка, Чистой, Дождевой, Холодного Потока. Держались, как и везде, замкнуто, но уважали степняцкие обычаи. А то вон, у долинников принято бить жен, согласно надписям в священных пещерах. У кочевников все наоборот, самое большее — можно отправить жену обратно родителям, если изменила или надоела. Долинников это жутко возмущает, говорят — пример плохой. А в стране Десяти племен не считают кочевников людьми — по тамошним священным свиткам настоящему человеку должно жить на одном месте.

У побережников обычаи изначально ближе к степняцким — гостеприимство, твердость в обещаниях, отношение к женам, опять же. И народ они не очень-то оседлый, хоть и селятся в неподвижных жилищах, часто путешествуют — по торговым делам, на заработки, родственников навестить, просто так мир смотрят и с совсем даже им самим непонятными целями.

Так что прижились в Степи. Главное — договорились с вождями и старейшинами. Порой селения побережников грабили лихие люди, так сами же степняки разбойников наказывали, часто выяснялось, что грабители — переодетые в степняков вольники или лунники.

Поначалу побережники только рыбачили или огородничали, потом развернули торговлю. В те времена бедные степняки нанимались на «творожную службу» — пасли чужие стада, оставляя себе надоенное молоко. Кобылье шло на белое серебро, а что делать с овечьим, козьим, коровьим? Продать бы излишки, да кому? Богачи очень неохотно отдавали за сыр мясо. Целые поколения степной бедноты сыром объедались, что-то и выбрасывать приходилось. Но появились побережники и начали скупать — и молоко, и творог, и простоквашу — делали почти не портящийся сыр и продавали в Лунное княжество или Равнинную Империю. Со степняками расплачивались не мясом или обещаниями, а серебром и золотом, и бедняки начали свои стада увеличивать. Кроме того, ремесленники побережников — кузнецы, гончары, столяры, ювелиры, сапожники — тоже для Степи полезны. А еще среди побережников оказалось много хороших певцов, за них степняки особенно благодарны — чтобы понять, почему, нужно знать зимнюю скуку, далеко не последнюю причину набегов. Польза выходила обоим народам друг от друга, рады были встречам, доверяли порой больше, чем соплеменникам. Доверие — ценность не из последних.

— Степнякам, пожалуй, и вправду лучше, — признал Рес. — Только кому? Просто запишем и попросим передать их вождям, а заодно нашим? Ненадежно. А самому мне к вождям не хочется.

— А знаешь, ты прав, надо записать и передать через кого-то. Хотя бы уехать успеем. Только кому передать?

— Да уж. Давай сперва запиши, а там подумаем.

Рес рассказывал о правлении Императра восьмисотлетней давности — как-то сам собой зашел разговор — Леск записывала. Когда ветер донес из-за сопки запах жилья. В этой местности могли быть зимовки табунщиков — прямая тропа не так уж далеко — но запах лошадей слабоват, если есть табун, то небольшой. Леск, еще попринюхивавашись, сказала:

— Скорняцкой пахнет. Наверное, здесь охотники.

Охотой в Степи обычно промышляют самые бедные, у кого совсем маленькие стада. Степняки от нужды приходят в отчаяние, как и люди других народов, так что стоит ли с ними встречаться — могут принять по всем правилам гостеприимства, а могут ограбить и убить.

Объехав сопку, посмотрели издалека: один единственный войлочный шатер, не новый, но с виду добротный. И кони около него привязаны хорошие, стало быть — не бедные здесь охотники, можно их не бояться.

Первыми встретили собаки — крупные, пегие, охотничьей породы. Не лаяли, а с любопытством принюхивались, вертя хвостами. А потом и люди высыпали. Мужчина высокий и плечистый, женщина ему под стать, трое детей лет восьми-десяти — близнецы или погодки. На круглых обветренных лицах степняков — доброжелательное любопытство. Очень гостям обрадовались — завели в шатер, усадили на лучших местах, выставили на низкий столик солонину, зернистый белый сыр, холодную зайчатину, налили белого серебра — это особый степняцкий напиток из перекисшего кобыльего молока. Детям было скучно сидеть со взрослыми, и их отпустили играть наружу. Представились, степняка звали Тагин, его жену, естественно, Тагин-са, то есть «сила и жизнь Тагина». Оказалось, что хозяева — кочевые бортники, в теплое время разъезжают по степи с ульями, выбирая места, где много цветов. Последние лет двести у степняков это не менее почетное занятие, чем пасти лошадей или овец. А сейчас пчелы еще спят в ульях, и бортники занялись охотой, чтобы не скучать.

Да, небедные: в шатре вышитые коврики и подушки, столик работы мастера-столяра, на войлочной стене развешены клинки хорошей стали: «сосновая игла» и «крыло сокола». И домашняя одежда степняков — из тонкой ткани.

Не успели допить первые чашки, когда Тагин-са, гордо улыбаясь, внесла на деревянном блюде огромную вареную рыбину, распространявшую запах ароматных трав. У Реса аж слюнки потекли. Знают степняки, чем угощать побережников — жарить рыбу на углях, как надо, не приспособились, так придумали варить ее с травками, чтобы было, чем гостей порадовать.

Гостеприимство, пожалуй, сильнее всего объединяет людей степи и побережья, какой-нибудь равнинник не поймет, почему его, совершенно чужого человека, пригласили в дом и кормят самым лучшим, даже — специально для него приготовленным. Испугается и убежит. Или попытается заплатить хозяевам, тем самым их обидев. А вот Рес знает, что в оплату достаточно рассказать несколько занятных историй, и не видит в этом ничего особенного. Рассказал про южные моря — островные обычаи, коралловые рифы, морскую живность. Леск про несколько смешных случаев добавила. Не принято у степняков обсуждать важные вещи за едой.

Рес отогрелся, расслабился. Потягивал белое серебро и лениво раздумывал про обычаи разных народов. Да вот, хотя бы, в еде — тем же лунникам и лесовикам белое серебро кажется отвратительным потому, что из кобыльего молока. Тысячелетия рядом со степняками живут, и до сих пор не оценили. Лесовики на озерников косятся, что те белок едят. И слышат в ответ: «А сами-то речных крыс жрете!» Так и переругиваются соседи. Но сходятся в отвращении к любимой пище дельтовиков — крабам, ракам, креветкам. Дельтовики же готовы простить белок и водяных крыс, но не медвежатину — виданное ли дело, есть мясо хищника! У каждого народа найдется любимое блюдо, для других отвратительное. У предгорников улитки, у трехречников лягушки, у песковиков саранча и долгоносики. Равнинники очень гордятся, что их кухня никого не отпугивает, и совершенно зря — у кого-то коровы священные животные, потому запрещено есть говядину. Для других отвратительна свинина. Южным горцам верования позволяют есть что угодно, при условии, что оно взрослое, а детеныши, личинки, яйца, икра — под запретом. Был как-то случай: угостили горского посланника жареной свиньей мелкой породы, и пришлось долго доказывать, что это не поросенок. Если верить моряцким байкам, дикари-людоеды с дальнего юга, узнав, что кто-то где-то ест грибы, теряют сознание от ужаса.

Рес хотел сам пересказать эти байки, уже и рот открыл — как раз Тагин-са закончила рассказывать, как кто-то выставил на ночь сапоги из шатра, а в них заползли греться змеи. И вдруг Рес увидел самого себя со стороны — вот он сидит, уверенный такой, спокойный, щурится по-кошачьи, будто опять что-то задумал. Хочется к нему прижаться, обнять…

Рес перепугано вскинулся, облил себя белым серебром. Принялся отряхиваться, отчаянно стараясь придумать, как бы объяснить свой рывок. А Тагин уже обеспокоенно спрашивал:

— Что случилось?

— Да так… Вспомнил кое-что, — врал на ходу Рес. Не говорить же правду — она ж такая, что не поверят даже с твердыми доказательствами. А если поверят, то могут перепугаться, что в их душу какой-то чужак пролезет без спросу, еще и сам того не желая.

Леск смотрела нахмурившись и опять — колдовским взглядом. А кажется, будто ждет от Реса объяснений. Степнякам уж точно так покажется, а значит надо все-таки что-то сказать, иначе странными будут выглядеть отношения Реса и Леск. Да и степняков можно нечаянно обидеть недоверием.

— Мы в одном кабаке ночевали… — начал Рес. — На границе с Лунным княжеством…

— Забыли там что-то? — подсказала Тагин-са.

— Да, заплатить забыли! — ляпнул Рес.

— А-а! — протянул Тагин, смеясь одними глазами. Мол: не хочешь говорить, не надо, нам чужие тайны не нужны, своих хватает.

Тагин-са тут же рассказала забавную историю про охотника, как он забыл дома ловушки, а возвращаться нельзя — удачи не будет по расхожему суеверию. Охотник принялся кричать с двух перестрелов, а жена не расслышала, и принесла сапоги вместо ловушек.

Леск поглядывала на Реса вопросительно — значит, ничего страшного колдовским зрением не увидела. Уже хорошо.

Рес все не мог очухаться. После Императора, Тарджи, Панха и Квираса тоже долго отходил, но с ними он сливался полностью, аж себя забывал, а в душу Леск так, мельком заглянул. Однако увидел достаточно. Больше всего — как жена относится к нему самому, то ли потому, что как раз тогда она на него смотрела, то ли действительно так для Леск важен. Узнал, между прочим, что сначала ей не понравился. Нет, парень он видный, крепкий, ловкий, пахнет хорошо, но — мало этого, по крайней мере, для Леск. Ведь первый раз обратила на него внимание, когда ударил человека по голове рукоятью — разнимал драчунов на стоянке беженцев. Какая-то кумушка тогда неодобрительно пробормотала: «Таких на суше не хоронят», — что бы это ни значило. Присоединившись к беженцам, Леск мысленно разделила их на «испуганных» и «глупых» — которым не хватает ума, чтобы осознать происходящее и перепугаться. Рес испуганным не выглядел, значит — глупый. Вообще, казался «простым человеком» — насмотрелась Леск на таких, согласных убить за ведро рыбы, но не умереть за него. Помог с рассыпанными свитками, но ясно, зачем — соблазнить хотел. Еще и раззявой оказался — на нож наступил, из-за чего отбились от своих.

Потом изменилось мнение. Вернее, Леск увидела, что Рес на самом деле далеко не глуп — ловко прикидывался дворянином, легко вникал в сложные расчеты, красноречие неплохое показывал. Кроме того — смелый, решительный, боец отличный, если куда влипнет, думает исключительно о том, как выбраться. Окончательно Леск поняла, что любит его, после первой встречи с драконами — испугалась тогда за Реса больше, чем за себя.

Но не из-за этого всего Рес очухаться не мог, а потому, что совсем уж краешком прикоснулся к волшебству — понял, как воспринимает мир колдунья. Леск ощущала движение волшебных сил — не объяснишь человеческим языком, на что они похожи. И видеть волшебство могла, если надо — это уже понятнее, ближе к привычному людям зрению. Все равно сложно объяснить. Вот так вот: понимаешь, а объяснить не можешь, бывает же…

Рес действительно очень многое узнал о колдовстве, гораздо лучше понял, как творятся заклинания. Мог бы, пожалуй, и сам колдовать — вслепую, не зная, получается ли. Сложное колдовство недоступно — для него нужно учитывать потоки волшебных сил, другое всякое, без колдовского чутья непонятное. Еще Ресу навыков не хватает, знаний. А простенькое что-нибудь можно попробовать. Да хотя бы с волшебным зеркалом поиграться, на прямую тропу стать… нет, с тропами лучше не рисковать. Под присмотром Леск разве что.

А вот как ему удалось пролезть в душу Леск, Рес не понял, да и она сама тоже — все время поглядывала вопросительно и озадаченно. Как еще и отнесется, когда узнает… Тайн каких-то Рес у нее в душе не обнаружил, но это не значит, что нет их.

Рес уже очухался, тем временем рыбу доели, оставив лучшие куски детям, и приступили к сладкому — медовым лепешкам, засахаренным ягодам и отвару ароматных трав.

Тагин рассказывал очередную историю, как в селение побережников Тонкая Кость на Холодном потоке явились беженцы из империи. Их приняли, но оказалось, что и местные и прибывшие — из одного рода резчиков стекла звездной дороги. И это тоже ничего, но и у беженцев, и у местных было по своей старейшине рода, которые не смогли договориться, кому же из них дальше командовать. Аж поединок на ножах хотели устроить.

— Из-за власти?! — удивилась Леск. — С ума посходили?!

— Из-за того, что никто из них власти не хотел, — объяснил Тагин.

— Ах вот в чем дело… Понятно.

Если бы историю рассказывал не степняк, а, скажем, морянин, вообще верить не стоило бы. Услышал кто-то, что две старейшины одного рода оказались в одном селении, а остальное несложно додумать — обычно так. Но у степняков не принято добавлять к слухам подробности от себя — все равно выясняется, как на самом деле было, и начинают выискивать, кто первый соврал. Найдут и верить больше не будут.

Тагин-са покачала головой:

— Мы можем понять, почему ваши старейшины не хотят быть старейшинами. Но почему до смерти? В Степи поединки редкость. Последний был восемнадцать лет назад — между молодыми парнями из-за женщины. Поединков между женщинами не помнят даже старики, только в легендах бывает. А между старухами… Такого никогда не было.

— Так они все же подрались, или растащили их?! — спросил Рес.

— Растащили, — кивнул Тагин. — Теперь договариваются. Так куда вы направляетесь?

Все правильно — поели, о ерунде поболтали, пора и о важных делах поговорить.

— Нам нужно к Белому Зеву, — сразу и напрямую ответила Леск. — Я колдунья, и нам нужно выяснить, что происходит с волшебными потоками.

Степняки помолчали, нахмурившись. Незаметно, чтобы испугались колдуньи, да и не суеверны они — носят только по одному простому оберегу из храма всех богов. И все же не нравится им, что гости собрались к Белому зеву. Тагин качнул головой:

— Это слишком опасно. Там фоликсы.

И замолчал. Сказано достаточно, чтобы побережники отказались идти к Белому зеву. Если знают, кто такие фоликсы, и не совсем дураки. Удивляться, возмущаться — оскорблять себя и гостеприимных хозяев. Не судьба?..

— Белый зев оказался в промежутке? — вдруг спросила Леск. — Или даже в другом мире? Фоликсы встречаются только на Колдунье, там много переходов из их родного мира в наш. И они приходят только осенью, когда у красной рыбы нерест.

Тагин поднял бровь:

— Вы все равно хотите туда идти?

— Если есть какая-то возможность, — ответил Рес. — И не слишком опасно.

Степняк помолчал, кивнул какой-то своей мысли:

— Опасно. Шаман Агир из рода серых рысей ходил туда. Рассказывал. Когда в наш мир начало возвращаться волшебство и ожили прямые тропы, несколько десятков их сплелись у Белого зева, и весь узел переместился в какой-то промежуток, потому что в нашем мире он был бы слишком неустойчив — так говорит Агир. Дальше на север — каменистые пустоши. Раньше туда почти никто не забирался, а сейчас — многие, не сойдя вовремя со прямой тропы. Видели следы фоликсов и возвращались.

Рес не был удивлен, что Тагину, обычному бортнику, так много известно. Это знаменитое «Длинное ухо», из-за которого степняков подозревали в колдовстве даже в самые несуеверные времена. Суть такая, что слухи в степи обгоняют почтовых птиц, все про всех все знают, а утаить что-то почти невозможно. Сами степняки объясняют просто: небо слышит любое сказанное слово, и у неба нет тайн от людей.

— Фоликсы тоже ходят прямыми тропами, — продолжал Тагин, — и оказываются в нашем мире. Или пустошь тоже утащило в их промежуток. Там и прямые тропы ненадежны — слишком близко друг к другу, и потому легко сбиться еще до пустоши. Обычные люди стали вести себя на прямых тропах осторожнее, но тем, кто связан с колдовством, нужно к Белому зеву. Туда отправлялись наши шаманы — встретили фоликса и едва успели сбежать, даже колдовство не помогло. Хорошо, что у них были быстрые лошади. Потом отряд повелителей демонов из страны Десяти племен. Все — колдуны, с множеством оберегов, волшебных печатей, с заговоренным оружием. Они не вернулись. Агир пошел один. От фоликсов он прятался. Ни одного не видел, только слышал, как они ползают. Такая большая тварь не может передвигаться бесшумно. Потом, уже в другом промежутке, на Агира нападали огромные птицы, он шел ночью, а днем прятался. Потом встретил каких-то покрытых панцирем тварей, говорит, что отбился волшебством смерти. Потом шел по леднику из соленого льда. Но добрался до Белого зева, говорит, что волшебные потоки там бурлят, как в котелке. Опасно там оставаться, Агир даже не заходил в святилище. И еще говорит, что у него на глазах сливались какие-то вихри. Говорит, сливались, но не усиливались. Агир тогда узнал, что хотел, и сумел вернуться прямой тропой.

— А что он хотел узнать? — живо спросила Леск.

— Не сместятся ли прямые тропы. И не превратятся ли во что-то.

— А волшебными потоками не занимался? Когда это было?

— В самый снег. Дней сто назад.

А с волшебными потоками непонятное началось дней пятьдесят назад.

— Почему Агир пошел один? И пешком? — выспрашивала Леск.

Тагин внимательно посмотрел на нее. Качнул головой:

— Чем больше людей в одном месте, тем легче фоликсу их обнаружить. Так говорит Агир. Вдвоем в два раза опаснее, чем в одиночку, но втроем — уже не в два раза, а в четыре. Вчетвером уже раз в двадцать. Потому и на лошадях нельзя. Лошадей фоликсы чуют гораздо лучше, чем людей. Почему — я не знаю.

— Вероятно, фоликсы отслеживают искажения теневых потоков, — рассеянно объяснила Леск — она хмурилась, что-то обдумывая. Неужели все равно собирается к Белому зеву? Несмотря на фоликсов, промежутки и прочее? Наверняка думает: раз какой-то полуграмотный шаман прошел, то ведьма вершины, знающая уйму заклинаний, легко проскочит. Но ведь целый отряд отличных колдунов не вернулся! Рес решил, что запретит идти к Белому Зеву властью посредника. Им же вдвоем надо быть, Леск без Реса колдовать трудно.

Тагин тоже считал, что лучше не рисковать:

— После Агира никто туда не ходил. С тех пор промежутки могли измениться. Стать гораздо опаснее. Агир тоже говорит, что фоликсов со временем будет все больше.

Леск молча кусала губы. Рес видел, что она боится и сомневается, идти к Белому зеву ей страшно, но не идти — тоже страшно. А тут еще и знание о настоящей сущности Императора — вдруг оно важнее всех волшебных потоков? Можно ли рисковать?

Тагин, хоть и простой бортник, тоже увидел, что Леск волнуется:

— Неужели для вас так важно туда попасть?

— Важно! — подтвердила Леск.

— Да, важно, — согласился Рес, но тут же возразил: — Только мы и сами не знаем, стоит ли одно того. Если стоит, то и для вас тоже важно — да вообще, для всего мира. К тому же еще одно дело появилось, тоже непонятно, важнее оно волшебных потоков, или нет.

— Для всего мира? — зачем-то переспросила Тагин-са.

Тагин задумчиво вздохнул:

— Когда в мир вернулось волшебство, поначалу многие испугались. В каждой болячке видели порчу или сглаз. Сейчас успокоились. Не так уж страшно колдовство: душу в храме неба очистил, оберег в храме всех богов взял, и ничего не бойся. Зато можно лечиться у шаманов, ходить прямыми тропами. Но вы говорите, что может стать хуже?

— Может! — горячо подтвердила Леск. — Особенно если опустится небесная сеть.

Тагин чуть выпрямился — сам испугался? Леск про эту сеть Ресу рассказывала — жути нагнала, она умеет. В мире, где все слова волшебные, даже любая мысль обращается в колдовство разума, теперешним людям придется тяжело. Только самые тупые выживут.

Тагин повернулся к жене. Ни слова не сказал, но она, недовольно вздохнув, принялась отстегивать костяные пластинки от своего ожерелья — гадать собралась, как принято у степняков. Леск не доверяла всяким там предсказателям и прорицателям, говорила, что волшебство времени слишком ненадежно и капризно, легко ошибиться, а Рес доверял Леск, потому на гадание не надеялся. Да и Тагин-са чуть кривила недовольно губы, похоже, сама в эти свои пластинки не верила. А вот у Леск почему-то взгляд стал внимательным, она подалась вперед и спросила у Тагин-са, указав на пластинки:

— Это волшебные печати? Волшебство будущего?

— Да какое там, — пожала плечами степнячка. — Метки просто, что выпадет, то выпадет. Угадать, что будет, можно, если простой вопрос. И выпадет простое сочетание меток, а то часто такое выпадает, что разгадать невозможно. А поменять будущее нельзя. Что выпало, то выпало.

— Но ведь угадываешь, — мягко возразил Тагин.

— Не всегда. Зато почти всегда можно обойтись и без гадания. Какой у вас вопрос, идти — не идти?

Леск, подумав, уточнила:

— Идти прямо сейчас, отложить на потом — когда уладим другие дела, — или не идти.

Не слишком ли сложный вопрос, ведь гадание только с простыми действует? Но Тагин-са спокойно кивнула, принялась выкладывать метки, что-то бормоча. Сначала выстроила в прямой ряд, потом приращивала к нему кривые ответвления. Сложный выходил знак. А как же случайность? Обычно в гадании надо что-то подбросить или выбрать вслепую, или, там, краску разлить — очертания пятна тоже случайными будут. А такое гадание больше на расчет похоже, словно будущее предопределено и его можно просчитать. Нет — Тагин-са сняла с ожерелья еще одно украшение в виде крошечного боевого топора. Подбросила его так, чтобы упал, не задев выложенных меток. Несколько их переместила на другие «ветви». И, вздохнув, сказала:

— Выходит, что вам надо идти. И прямо сейчас, про другие дела можно вообще не думать.

Ресу совсем не хотелось приближаться к фоликсам. А тем более — подпускать к ним Леск. Хотелось домой, на Горячую Чернь. Да вообще, нельзя вот так вот, не подготовившись, ломиться в гиблые места. Правильнее всего было бы собрать как можно больше колдунов, пусть посоветуются, как ловчее добраться до Белого Зева, чтобы фоликсы не съели. Хорошо бы обереги всякие задействовать. И как может быть, что знание про настоящую сущность Императора вдруг стало не важным, аж можно вообще не думать? Что тогда важно? Может, на самом деле Ресу привиделось, что он в чужие души лазил? Вот уж нет — не бывает таких взаправдашних видений.

Леск, вон, тоже хмурится и в сомнении покусывает губы. И Тагин недоволен, головой покачивает.

— Это точно? — спросил Рес. — Нам обязательно идти прямо сейчас?

— Выходит, что так, — медленно сказала Тагин-са. — Не прямо сейчас, но на другие дела времени не тратить. На редкость точный ответ сложился. Особенно, как на последнее время.

— А что, редко складывается?

— Да, слишком часто выпадает пустота. Как ни разгадывай, кроме пустоты ничего не получается.

— Пустоты? — переспросила Леск.

Тагин-са кивнула:

— Как будто что такое случиться, что невозможно описать никакими знаками. Хотя знаками все можно описать, хоть приблизительно. Должно, это из-за тех изменений в волшебных потоках, про которые ты говорила. Они же могут влиять на волшебство времени?

— Прорицатели и предсказатели почему-то в растерянности, — вставил Тагин. — Целыми днями пьют вино, вместо того, чтобы предсказывать.

Леск все также хмурилась, но заметно побледнела. Тихо прошептала на искаженном языке побережников:

— У нас нет времени.

Рес почувствовал злость, но тут же взял себя в руки. Спросил у Тагин-са:

— И сильно нам надо спешить? Может, вправду прямо сейчас двигаться?

Ответил Тагин:

— Можно еще раз разложить метки, но я могу сказать и без них: нельзя отправляться вечером по неверной дороге. Лошади плохо видят в темноте.

Ну что ж, стало быть, Рес и Леск хоть одну ночь проживут лишнюю.

— Вы не боитесь фоликсов? — спросил Тагин.

— Я сделаю оберег, — рассеяно ответила Леск. — Или отобьюсь колдовством.

— Если вообще пойдем, — вставил Рес, стараясь говорить веско и уверенно.

Леск бросила на него быстрый взгляд, спорить не стала.

А Тагин кивнул:

— Такие важные решения следует принимать с утра.

Смеркалось, и Тагин вышел, чтобы заняться лошадьми и собаками, Тагин-са стала кормить и укладывать детей. Гостям выделили небольшой закуток, чтобы расстелить спальные мешки, завесили одеялами.

Рес думал, Леск начнет его убеждать идти к Белому зеву, но она спросила о другом совсем:

— Что случилось тогда… когда ты облился белым серебром и про кабак на границе на ходу выдумывал?

Рес рассказал, как влез к ней в душу. Леск спокойно рассматривала его серыми глазами. Усмехнулась:

— Тогда ты понимаешь, почему нам надо идти?

— Не. Ты тогда не про то думала.

Леск смущенно хихикнула:

— Действительно. Жаль, что ты не понимаешь.

— Слушай, а эта моя способность… что мне с ней делать?

— Она тебе не нравится?

— Да не особо. Мне бы чего в ремесле моем полезное, а по чужим душам лазить… совестно как-то. И оно, к тому же, само получилось, не собирался я…

— Новоприобретенными способностями действительно трудно управлять.

— То есть, долго еще будет так вдруг наваливаться? А если в поединке или еще где-то, где отвлекаться нельзя?!

— Но ты же сумел быстро разорвать связь. Просто нужно быть готовым.

— Все одно нарваться можно. А нам еще и мимо фоликсов идти, птиц этих. Нам точно надо идти, ты уверена?

— Да.

— А сколько у нас времени?

— Не больше пятнадцати дней. Возможно — меньше десяти. Рес… ты мне нужен как источник волшебных сил, которые можно запасти в печатях. Может быть, тебе не стоит идти?

— Сама пойдешь?!

— Если у меня будет достаточно силы, то я смогу себя защитить, а так мне придется защищать еще и тебя…

— Ничего, управишься! Чтобы печати сделать да силой наполнить, время надо, а нет его, сама говоришь. Не отпущу я тебя одну. Вот властью посредника и не отпущу.

Потом Рес рассказал про свои соображения насчет совета колдунов, Леск возразила, что нет времени.

Им еще было о чем поговорить, кроме того хотелось спать. Но сквозь занавесь пробился красноречивый храп степняков, Леск прижалась к Ресу, просунула ему под рубаху горячую ладонь. Старались не шуметь, потому медленные вышли у них ласки, нежные. На самом пике страсти Леск, чтобы не застонать слишком громко, вцепилась Ресу в плечо зубами. До крови, потом обрабатывала укус снадобьями из своей поясной сумки — у человека он опаснее змеиного.

Степняки с утра не хотели будить гостей, которым предстоит непростой путь, но побережники и сами проснулись — запах готовившихся на завтрак сырных лепешек разбудил.

Пока ели, Тагин еще раз переспросил Леск, так ли ей надо идти. Услышав ответ, покачал головой — вот, мол, что в мире делается. Степняки дали побережникам одежу потеплее меховых плащей — длиннополые куртки на верблюжьей шерсти с веревочной поддевкой, чтобы не потеть, двухслойные штаны, меховые шапки, сапоги, рукавицы. Отдали половину своего запаса сладких плиток — их делают из молока, меда, орехового масла и разных приправ, вываривают все это, пока не загустеет, потом отливают в овалы, толщиной два пальца. Детям плитки очень нравятся, сладкие ведь. А взрослым удобны, чтобы перекусывать на ходу или в засаде, потому что не только хороши на вкус, но и питательны, и долго хранятся, и уже готовы.

Когда переодевались и перепаковывались, Рес опробовал себя в колдовстве с волшебным зеркалом. И вышло! Хотел увидеть медведя — и зеркало его показало. Как-то в детстве Рес попробовал писать с закрытыми глазами и удивился, что получилось. Сейчас — такое же странное ощущение, тоже вслепую работал. Правда, когда попытался управлять изображением, оно сбилось — тут уж действительно надо видеть, что делаешь. А для Леск — проще простого, аж завидно. Она, пока Рес возился с зеркалом, сделала оберег, который должен был отпугивать фоликсов — у Шелтака был такой же. Всего-то кусочек выделанной кожи с волшебными знаками, не верилось, что сработает. Леск и сама не очень верила, говорила, что фоликсы разные бывают, а оберег отпугнет только таких же, как возле реки Колдуньи.

Тагин взялся проводить Реса и Леск до прямой тропы, что вела на север — к Белому зеву. Недалеко тут было. Тагин-са перед тем, как попрощаться, налила гостям по чашке воды, а когда отпили до половины, оборвала:

— Хватит, допьете, когда вернетесь.

Обычай такой, суеверие — чтобы вернулись наверняка.

Оседлали лошадей, проверили поклажу и отправились припорошенной легким снежком степью. Сколько ни оглядывался Рес, все видел, что Тагин-са с детьми стоят рядом с шатром и смотрят вслед, пока вовсе не скрылись вдали.

На ходу Леск рассуждала, какое волшебство доступно Ресу. Немного его было — зеркало вот, кое-какие защитные заклинания, некоторые знаки. Остальное либо не дастся, либо слишком опасно. Тагин молча слушал. Потом стали выспрашивать у него подробности про Белый Зев, фоликсов, поход Агира — и узнали кое-что полезное, к примеру — фоликсы издалека чуют запах крови.

Когда уже почти добрались, на Реса снова накатило — проник в душу Тагину. Почти сразу вырвался, Леск и не заметила ничего. Тайн каких-то Рес у степняка не вызнал, обрывки разные: бескрайняя зеленая степь, вылетающие из улья пчелы, улыбка и горячий живот Тагин-са, новорожденный сын на руках. А все равно совестно теперь Тагину в глаза смотреть.

К прямой тропе вышли еще до полудня — Леск ее издали почувствовала. Долго и многословно прощались с гостеприимным степняком — понимали, что надо спешить, но все равно оттягивали. Тагин смутился, узнав, что ему оставляют лошадей — он-то был уверен, что бескорыстно помогает ведьме с посредником. Но куда лошадей было девать, если дальше только пешком?

Наконец, Леск прочитала заклинание, взяла Реса за руку и сказала:

— Старайся идти вровень со мной.

Едва не опоздала с советом, ведь Рес еще ни разу не ходил прямыми тропами пешком, все на лошадях либо по воде.

Тропа несла хорошо, быстро. Мелькали на небокрае сопки, далекое в один шаг становилось близким, еще шаг — и скрывалось за спиной. Резко менялся ветер — то в бок дул, то в лицо, то сильнее был, то слабее. И тени слишком быстро удлинялись — потому что на север путь. От размеренной ходьбы стало жарковато, пришлось снять рукавицы, чтобы не вспотеть.

Заснеженная степь резко и неожиданно сменилась глинистыми пустырями, каменными россыпями с торчащими там и там большими валунами и редкими клочками жухлой травы.

— Мы уже в промежутке? — спросил Рес.

Леск неуверенно покачала головой:

— Не знаю. Не могу сказать.

Да, сказать трудно. Когда Рес попадал в промежуток не с прямой тропы, а просто так, то сразу это чувствовал — менялись цвета, запахи и так далее. Но сейчас и без того на каждом шагу все меняется.

Промелькнула широкая борозда на суглинке — явно чей-то след. Легко догадаться, чей. Рес почувствовал, как вздрогнула Леск — ведь года еще не прошло, как натравленный Императором фоликс убил ее друзей-хранителей. И все равно Леск идет к Белому зеву, стало быть, действительно нельзя по-другому.

Мелькнула еще одна борозда, потом третья. Не так уж часто, если прикинуть скорость хода по тропе — мало здесь фоликсов. И все равно хочется проскочить опасные пустоши побыстрее. Темнеет, конечно, но небо чистое, можно будет идти и при свете звезд. Жаль, Тагин не знал, почему шаман Агир сошел с тропы посреди пустошей — не потому ли, что боялся идти в темноте? Хорошо бы так.

Однако не вышло проскочить пустоши быстро — скорость уменьшалась. Постепенно, почти незаметно, однако неуклонно. Когда солнце коснулось горизонта, Рес обнаружил, что они с Леск хоть и шагают, но почти не двигаются. Раз в пять медленнее обычного пешего хода.

— Сходим с тропы, — решила Леск.

Они постояли, оглядываясь. В красном свете заката пустошь выглядела особенно зловеще и безрадостно, да еще опасностью веяло. И — ни ветерка, тишина такая, что Рес отчетливо слышал, как бьется сердце Леск.

Стараясь ступать по камням, чтобы не оставлять следов, направились к ближайшей куче глыб. Нашли там что-то вроде пещерки, разостлались, устроились. Леск вызвалась стоять на страже первой, и Рес, неожиданно для себя, уснул.

После того, как жена его растолкала в полночь, сидел, слушая ее дыхание — смогла все же уснуть, не иначе — колдовством себя успокоила. Можно было вздремнуть по-охотничьи, в полглаза, но не решился. Из-за здешних тишины и безветрия — что-то было в них жутковатое, нечеловеческое. Зато расслышал очень далекий прерывистый шорох. Едва уловимый. Стало быть, не действует оберег? Или наоборот — отпугнул фоликса, тот и уползает? Во всяком случае, шорох затих, и Рес решил не будить Леск, утром ей рассказать. Так и просидел до рассвета. Впрочем, она, когда узнала, про шорох, только поежилась.

Сжевали по сладкой плитке и пошли на север. Не прямой тропой, а просто ногами.

Глава 17

Местность пошла в гору, и сухой суглинок под ногами сменился на неровный стеклянистый камень. Слишком звонкий и хрупкий — как ни старались Рес и Леск передвигаться тихо, все равно звук шагов получался очень громким. От фоликсов, положим, оберег защитит, но вдруг здесь не только они водятся? Хотелось разуться, чтобы ступать бесшумно, но нельзя — все ноги изрежешь. Не говоря уже, что запах крови привлечет фоликсов гораздо вернее, чем шум. Кровавый след тем более привлечет.

Потом камень сменился крошевом, которое хрустело под ногами вовсе оглушительно. Потому что других звуков не было. И запахов не было, и ветра, и небо слишком синее, и камень слишком серый.

— Мы точно не в промежутке? — шептал Рес.

— Нет. Вряд ли. Может быть, но… Не знаю я!

Леск была здорово напугана — чувствовала своим колдовским чутьем что-то, и не могла объяснить, что.

— Вроде бы недалеко осталось, — пытался Рес успокоить жену.

— Неизвестно. Агир прошел через земли фоликсов меньше, чем за один переход, но мы не знаем, далеко ли он зашел в пустоши по прямой тропе. Может быть, гораздо дальше, чем мы. Ведь тропы меняются!

Она не хотела успокаиваться.

От сухого, холодного воздуха першило в горле, но пить почему-то не хотелось — ни Рес, ни Леск так и не приложились к флягам с утра. И усталости не было до сих пор. Все же в промежутке они. Или Рес умер, просто не знает об этом…

Неожиданно донесся хруст каменного крошева. И быстрые шаги, и непрерывный звук — словно повозка едет, ритмичный стук копыт на протяжный шорох колес накладывается… неоткуда здесь повозке взяться, фоликс это, лапами перебирает и брюхом скользит.

Спрятались между двух валунов, замерли. А хруст приближался — и Рес понял, что оберег не действует. Должен ведь на два перехода фоликсов распугивать.

Леск совершенно побледнела. Однако не просто сжалась от ужаса — сосредоточенно нахмурилась, шевелила губами. Придумала что-то? Надо бы ей найти выход, раз оберег не действует.

Хруст все приближался, и Рес не выдержал, выставил глаз из-за камня. Это был действительно фоликс, гигантская змея с ногами. Но не такой, каких Рес до сих пор видел — двигался по-другому, не плавно, а дергано, как ящерица или птица. И цвет другой — темно-серый, почти черный, — и чешуя не блестела. Несся быстро, но, к счастью, не прямо на Реса и Леск, в сторонке. Похоже, не замечал людей. Когда пересекал их след, остановился. Быстро лизнул камни, дернул головой влево-вправо. Пополз дальше.

Долго отсиживались между камней, у Реса ноги затекли. Хотя можно было идти — фоликс, судя по звуку, уполз далеко — Рес не решался. А Леск слишком увлеклась заклинаниями, все шептала чего-то, глядя прямо перед собой.

Наконец, хруст совсем стих, и Рес встал. Леск не сразу это заметила, а когда пошли дальше, снова начала бормотать, приходилось следить за ней, чтобы не споткнулась. Ничего, пускай думает — раз оберег не действует, нужна другая защита, а здесь только на Леск и надежда. Впрочем, можно прислушиваться, держаться поближе к скопищам камней — один раз удалось спрятаться от фоликса, значит, можно еще не один.

Так и шли, петляли от одной кучи до другой.

Леск, кажется, что-то придумала, уже не так отрешенно себя вела, осматривалась.

— Придумала что-то? — с надеждой спросил Рес.

— Не знаю. Я хочу защититься от фоликсов как драконы… Обездвижить. Но я не уверена в узлах заклинания, я… не совсем понимаю, как оно действует. И потому не уверена, что подействует.

— Может — на мне проверишь?

— А вдруг оно смертельно для людей?

Хруст каменного крошева раздался совершенно неожиданно, к тому же близко, всего шагах в пятидесяти. Леск и Рес бросились к ближайшим камням и затаились. Но хруст стремительно приближался — прямо к ним. И даже раздалось злобное шипение.

Рес сжал зубы от отчаяния, взялся за рукоять меча… Разве можно победить фоликса?

Леск решилась первой: вскочила, выставила перед собой согнутые крючками пальцы и что-то визгливо выкрикнула. Рес тоже успел подхватиться — увидел несущегося прямо на него фоликса и неуверенно выставил меч. Отчетливо понял, что это конец — слишком чудовище было огромно и стремительно. Даже жизнь перед глазами начала проходить. Но тварь неожиданно замедлилась. Не замерла, как люди под действием драконьих заклинаний, все равно двигалась — плавными рывками. Леск вскинула самострел и нажала спуск — однако то ли ей твердости руки не хватило, то ли фоликс в последнее мгновение дернул головой, но стрела щелкнула рядом с глазом чудовища. Рес подавил отчаяние — давно пора, раз заклинание подействовало на фоликса — и ринулся вперед с воплем: «Ы-ы-й-й-л-л-а-а-а!!!» И с наскока вогнал острие меча в глаз чудовищу, точнехонько в зрачок. Клинок вошел почти на всю длину, и фоликс, даже не дернувшись, распластался на камнях. А глаз не вытек, так и торчала рукоять из черного зрачка, как из хлеба. У Реса же билась в голове неуместная мысль: почему он бросился в атаку на фоликса с боевым кличем степняков? В конце концов, решил: потому, что они в конные атаки ходят, выставив палаши остриями вперед, так же, как Рес только что.

— Никто никогда не видел мертвого фоликса, — сипло пробормотала Леск.

— До сих пор не видел, — со смешком поправил Рес.

— Да… до сих пор не видели. Надо стрелу найти… их мало у меня, всего шесть осталось. — И пошла искать.

Рес ошарашено рассматривал мертвое чудовище, все поверить не мог. Потом вытащил меч — из раскуроченного глаза потекла кровь пополам со светлой жидкостью. А клинок был перепачкан белесым, пришлось вытирать.

Не счистил и трети фоликсовых мозгов, когда донесся тот самый хруст камня, а Леск снова выкрикнула визгливое заклинание, после которого хруст стих. Рес бросился на помощь, но не успел — увидел, как она уверенно, хладнокровно вскидывает самострел и стреляет. И удовлетворенно опускает оружие. Фоликс был где-то за камнями, Рес подошел, посмотрел — да, у твари аккуратная дырка от стрелы прямо посередине левого зрачка. Спросил у жены:

— Эту стрелу вытаскивать будем?

— Надо бы. Их осталось всего пять.

Рес, оглядев тело змеюки, усмехнулся:

— А кровь-то красная. Как думаешь, мясо у них съедобно?

— Ты хочешь… съесть фоликса?!

— А чего, припасы сбережем.

Однако не вышло полакомиться — во-первых, топлива на пустоши не было, во-вторых, чешуя змеюки почти не поддавалась даже заговоренным клинкам, они лишь царапины оставляли. Рес сумел подсунуть лезвие под чешуину на изгибе змеиного тела — с ладонь размером она была, — с трудом отогнул, но, едва ослабил нажим — щелкнув, стала на место.

Так и ушли, оставив за спиной трупы чудовищ и рядом с ним — труп своего страха перед фоликсами. Пошли ходко — Леск задавала скорость, торопилась. Перекусывали на ходу сладкими плитками.

Глава 18

До вечера два раза встречали следы-борозды, один раз слышали далекий хруст камня. Заночевали в каменной россыпи — опять спали по очереди. Однако ничего этой ночью не случилось. А на следующий день не встретили ни фоликсов, ни их следов, и хруста уже не слышали. Потому Рес с тревогой поглядывал на небо — ждал, когда появятся огромные птицы. Пора бы, раз фоликсов прошли, пожалуй, стоило дальше передвигаться ночью. Но за день слишком уставали, а с утра слишком торопились.

На третий день окончательно поверили, что фоликсов больше не будет, и легли спать одновременно — никто не стоял на страже. И совершенно зря — проснулись посреди ночи от громкого шороха с потрескиванием, пока выпутывались из одеял, от котомки Леск брызнули мелкие черные зверьки, вроде крыс или хомяков. Одного Рес поймал за короткий толстый хвост, однако тут же отпустил — зверек извернулся, целя зубами в палец. Котомка оказалась прогрызена в трех местах. И, что хуже, зверьки сожрали или унесли больше половины припасов: все сушеное мясо, сухари, сколько-то сладких плиток. Рес потом полдня ругался, Леск угрюмо отмалчивалась. Однако шли дальше — надеялись, что еды хватит, ведь до котомки Реса зверьки не добрались. Глупо будет погибнуть от голода после того, как победили фоликсов, а все равно шли, спешили.

Вокруг тянулись пустоши — то каменистые, то глинистые. Фоликсов не было и следа, птиц тоже не встречалось, ни огромных, ни мелких, ни средних. Было все также тихо и безветренно, ночью на небе светились обычные звезды. Вот только луна не появлялась, хотя пора бы ей в родном мире. Леск не могла объяснить, почему в промежутке — а здесь явно промежуток — звезды есть, а луны нету.

На пятый день Леск нахмурилась и сказала, что совсем недалеко выход из промежутка. Который, скорее всего, ведет в другой промежуток, а не в родной мир. Действительно, полтысячи шагов не прошли, как мир изменился, и не нужна была чувствительность побережников, чтобы это заметить: впереди возникла гряда округлых холмов, камень под ногами сменился на крупный песок, ударил холодный свежий ветер.

Рес оглянулся — во-первых, огромных птиц высматривал, во-вторых, любопытно было, что же там сзади. Песок, а не каменные россыпи, по которым только вот шагали. Крупные округлые валуны из песка торчат, кое-где стелятся по земле хвойные деревца — сзади примерно такая же местность, как и впереди, даже холмы на небокрае.

Или, может быть — только видимость? Спросил у Леск, она ответила:

— Там как бы другой промежуток или даже другой мир. Чтобы туда попасть, нужно особое колдовство.

— А без него в прошлый промежуток попадем, если назад пойдем?

— Да. Но нам нужно вперед. — И быстро зашагала. Рес тоже поспешил, на ходу застегиваясь.

Он по пути все оглядывался, настороже был. Потому и услышал вовремя шорох за спиной. Развернулся, одновременно выхватывая меч, и встретил ударом клинка бросившуюся прямо в лицо тварь, которая сначала показалась огромной бурой креветкой. Заговоренное лезвие легко прорубило панцирь, брызнула вишнево-красная кровь. Тварь упала на песок, очень громко зашипела, дернулась и затихла.

Тварь была не одна — с десяток их появились в разных направлениях, должно быть, выкопались из песка. Хорошо, что выдали себя шорохом — Рес и Леск прижались спинами, готовясь защищаться. Твари приблизились, но нападать не спешили — наверное, боялись после гибели самой смелой от меча.

Вдруг тело Леск ощутимо потеплело — даже сквозь одежду чувствувалось. И тут же полыхнуло ярким светом у Реса за спиной — то есть, у Леск перед глазами. Твари бросились врассыпную и скрылись за неровностями. Вот и огненное волшебство пригодилось не только, чтобы костры разводить — оглянувшись, Рес увидел на песке темное пятно тех же очертаний, что татуировка Леск. Все что осталось от твари.

Рес внимательнее рассмотрел убитую мечом. Нет, не креветка — коротких мощных ног всего четыре, на голове только узкие щели глаз и рта, никаких усиков. Да и кровь слишком красная. Панцирь кажется пористым.

Леск, с беспокойством к чему-то прислушиваясь, потащила Реса дальше. Твари не приближались, но все равно маячили вдалеке, чаще всего на крупных валунах. Похоже, что и преследовали. Одна все время впереди держалась — отбежит, развернется и смотрит. Шагов сто до нее было. Рес не выдержал и взялся за лук. Учел ветер, прицелился и выпустил стрелу. Пожалуй, что и попал бы, но тварь отскочила, и стрела воткнулась в песок. Зато остальные твари отбежали еще дальше — почти сразу, как Рес выстрелил. Боятся.

Холмы оказались целиком каменными. И все же не хотелось считать их скалами — слишком гладкие, будто вылизанные.

Тем временем солнце закатилось. Ночью по горам ходить опасно, даже таким гладким, кроме того, необходимо отдохнуть. Но где тут расстелишься, камень сплошной. Едва удалось найти выямку, чтобы укрыться в ней от ветра. Спали, как всегда, по очереди, Рес в свою стражу расслышал, как шуршат по камню ножки тварей. И не спится же кому-то.

А вот сам Рес уснул крепко, Леск пришлось его утром расталкивать. Очень хотелось поспать еще хоть немного, однако когда выбрался из мешка, быстро взбодрился на пробирающем ветру.

— Почему так холодно? — ежилась Леск.

— Воздух влажный, — объяснил Рес, роясь в мешке — искал, чем бы лицо прикрыть, чтобы нос не отморозить. Нашел запасные чистые портянки и отдал одну Леск.

Она рассуждала:

— Если воздух влажный, должен пойти снег. Или должен появиться иней.

— Раз ты говоришь, что должен…

— Должен. Но почему его нет?

— Да не знаю я. Может, в этом промежутке вода вообще не замерзает. А в другом каком лед не тает, сколько его не грей.

— Тогда бы мы здесь не выжили.

— А так — выживем? — об этих словах Рес немедленно пожалел. Конечно, есть места и побезопаснее, чем холодная пустыня, но нельзя впадать в отчаяние. Да и не так уж плохо все — от фоликсов и тварей отбились, степняцкая одежа вполне греет, ползучие сосны попадаются, так что и костер разжечь можно.

— Я хотела сказать, — спокойно ответила Леск, — что если бы этот промежуток слишком отличался от нашего, мы погибли бы, едва сюда ступив.

Перевалили гряду холмов. На этом склоне ветра не было совсем, однако теплее не сделалось. Зато пошел снег, с ясного голубого неба, между прочим. Хотя слабенько: редкие мелкие снежинки неторопливо опускались, кувыркаясь и слегка пританцовывая, аккуратно ложились на камень и песок, а когда мимо проходили Рес и Леск, поднимались от потревоженного воздуха, как пыль на дороге.

А твари уже не бросались наутек, едва увидев людей, а смотрели издалека. Замерзли? Когда приблизились к одной твари — она сидела на верхушке камня и смотрела прямо на людей, — Рес взялся за лук и наложил стрелу. Хорошо, что на степняцких рукавицах нашиты кольца, чтобы натягивать тетиву. Тварь резво спряталась — все же, не мерзнут они. Только наглеют — слишком внимательно присматриваются к людям. Даже, кажется, преследуют — доносится тихий шорох твердых лапок по камню.

На земле появился иней. И стал быстро разрастаться — красивыми такими нитями, похожими на мех. Скоро покрыл толстым слоем все вокруг, хрустел под ногами не хуже снега. И отчетливо слышалось, как в нем шуршат твари. И слева, и справа, и спереди, но больше всего сзади. Слышно, но видно только тех, что смотрят издали, как будто среди тварей разошлись вести про стрелы, меч Реса и огненные заклинания Леск.

Вечерело, потому решили остановиться среди нескольких ползучих сосен, чтобы было, чем поддерживать костер ночью.

Рес нарубил и сложил шалашиком ветки — они немедленно стали обрастать инеем. Взялся высекать искру, но трут не загорался — то ли слишком холодно, то ли слишком влажно, то ли и то и другое.

А со всех сторон доносилось шуршание. И все толще становился слой инея — уже и на одежде рос белым мехом.

— Они ждут, что мы совсем замерзнем, — опасалась Леск. — Они уверены…

— Отобьемся, — перебил Рес с ложной твердостью. — Слушай, наколдуй огня, а то я этот костер вообще не разожгу.

Леск забормотала заклинания. Но ничего не происходило. Леск забеспокоилась — попробовала другие заклинания, а потом и вовсе сырую силу огня. Ничего.

— Может, здесь вообще нет огненного колдовства? — предположил Рес.

— Есть, много, но… — Леск присмотрелась к шалашику, который напоминал уже совсем снежный холмик. — Этот иней… есть в нем узоры, похожие на узлы защитных заклинаний.

— Так как же нам развести огонь?

— Нужно убрать иней… или найти место, где его нет.

Рес беспомощно оглянулся. Плоскогорье было сплошь белым, заснеженным выглядело. Расчищать? А поможет? Ведь все немедленно обрастает инеем снова.

— А ну-ка… — Ренс одним движением счистил иней с толстой ветки и поднял ее высоко вверх. Леск ударила — сырой силой огня. И ветка ярко вспыхнула — аж дохнуло жаром, как из топки.

Со всех сторон послышался испуганный шорох, поднялись настоящие шлейфы снежной пыли — испугались твари.

Все равно дрова горели плохо. И вряд ли дело в том, что сырые — Рес ведь нарочно отмершие сухие сучья подобрал, от первой ветки разгорелись бы. Сырые дымят, а эти просто горят слишком слабенькими, почти не греющими язычками пламени.

— Что это за иней такой волшебный, — ворчал Рес. — Откуда он взялся?

— Не сам по себе, точно. Думаю, это твари. Придумали способ управиться с нами… Люди умеют колдовать, драконы умеют, птицы, змеи — почему бы и тварям не уметь?

— И что, весь иней сразу заколдовали?

— Не знаю. Вероятно, достаточно дать толчок, чтобы рос волшебный иней.

Леск применила огненное заклинание, и костер загорелся ярче, но потом снова начал гаснуть. Если поддерживать огонь таким способом все время, то до утра не продержаться — у Реса не хватит запаса силы. Да и Леск устанет от колдовства, ошибаться начнет. Еще и твари шуршат в сумерках, подползают ближе. И не видно их, сколько не вглядывайся — прячутся за камнями и соснами. А вдруг стаей бросятся — как защищаться? На колдовство с этим волшебным инеем надежды никакой, стрелами двух-трех остановишь. Придется мечами отмахиваться, а в теплых куртках особо не попрыгаешь, да и держать меч в рукавицах Рес не обучен.

Леск вытащила из мешка две сладких плитки, одну протянула Ресу. Когда разворачивала свою, вздохнула:

— И еды у нас мало. На обратный путь не хватит.

— Да, придется урезать…

— Нельзя урезать, на холоде нужно питаться хорошо. В тепле человек без еды может выдержать даже месяц, а на холоде не больше двух дней.

Рес хотел сказать, что надо бы поохотиться на тварей — вдруг у них мясо съедобно — но Леск уставилась куда-то в небо на севере:

— Что это?!

Глава 19

Рес посмотрел: в лучах уже почти зашедшего солнца было видно нечто вроде перевернутой капли — крохотной из-за расстояния, очень прозрачной и неясно очерченной, а в самом низу четко выделялась черная точка. Действительно, что это? Рес положил руку на лук.

Вдруг «капля» сплющилась, растянулась, превратилась в узкую светлую полоску — точка все также висела под ней, — и полоска стала быстро приближаться, снижаясь.

Твари вокруг зашуршали особенно живо, даже мелькнули несколько блестящих боков в просветах. К счастью не приближались, скорее — просто беспокоились или предвкушали что-то. Что-то связанное с полоской и точкой. Тут из точки в стоявшую недалеко сухую сосенку, которую Рес присмотрел на дрова, ударил слабый луч желтовато-красного света — шага полтора толщиной. Сосенка ярко, со столбом искр, вспыхнула. И твари бросились врассыпную — уже не с тихим шорохом, а с хрустом и стуком, со шлейфами снежной пыли.

— Значит, они все же летают и плюются огнем, — сипловато пробормотала Леск.

Рес и сам видел острым зрением побережника, что за точка под полоской, которую правильнее назвать полосой — а еще правильнее крылом. Это был дракон. Летел, втянув шею и прижав ноги и руки к туловищу, только хвост медленно извивался в воздухе. Крыло — большое на самом деле, шагов тридцать в размахе и шагов пять шириной, — казалось сделанным не то из почти прозрачного тумана, не то из мутноватого стекла. Дракон ничем видимым с крылом не соединялся, тем не менее, двигался с ним слажено, стало быть, таки подвешен к крылу.

— Колдовство призрачных клинков, — шептала Леск. — Но как же ловко придумано, вместо клинка создать крылья. Невесомые и неуязвимые.

Ресу не верилось, что это дракон создал крыло, тем более, что управляет им, а не наоборот — слишком крыло большое и странное.

Дракон оказался прямо над людьми, пошел кругами вниз. Вдруг крыло странно заискрилось, и дракон взмыл — как будто испуганно. Шагов на пятьдесят взлетел. И оттуда, с высоты донесся тихий, но пробирающий свист, от которого посыпался иней с веток. Тут же начали быстро разгораться костер и подожженная драконом сосенка — впрочем, она скоро прогорела совсем.

А дракон, крыло которого больше не искрило, мягко опустился шагах в десяти — почти бесшумно поставил ноги на иней. Крыло немедленно рассеялось, как и не существовало его, как будто наваждение это было, видимость, а не что-то настоящее. Легко заподозрить, что крыло действительно привиделось, но дракон остался. Большой, черный как сажа, только глаза пронзительно-голубые и смотрят, как показалось Ресу, с доброжелательным любопытством.

— Здравствуй! — смело выкрикнул Рес. На языке побережников. Дракон повел головой, но не ответил, тогда Леск поздоровалась с ним на языках равнинников, южан, морян, степняков. Дракон не понимал, только по-человечески качал головой и рассматривал людей. Остановил взгляд на уже слегка обросшей инеем сладкой плитке в руке Леск. Моргнул по-кошачьи, развернулся и ушел — скрылся за каменной глыбой. Ступал он почти бесшумно — любая кошка обзавидуется.

Надо было обсудить, что делать дальше, но Рес не знал, что сказать. Леск откусила от плитки и пододвинулась к ярко горящему костру:

— А иней вокруг больше не волшебный. Дракон своим свистом разрушил узлы заклинаний.

— Но иней и дальше растет, я вижу… хотя медленнее.

— Воздух посуше стал, вот и медленнее. А в том, что растет, уже нет колдовских узлов.

— Так ты можешь смело колдовать? Может, подготовишься, мало ли…

— Я готова, хотя сомневаюсь, что смогу противостоять дракону. Впрочем, он не злой — даже чтобы пугнуть тварей поджег мертвое дерево, а ведь мог и тварь поджарить.

Да, тварей дракон пугнул лихо, почти все разбежались. Какие-то отдельные шорохи доносились, но не больше десятка в разных направлениях.

Вдалеке послышались слитные удар и хруст. Потом — шаги. Очень знакомые — Рес немедленно вспомнил первую встречу с драконами, когда они с Леск были беглецами и нарушителями древнего договора. Лежали, замирая от страха, в пристройке на сушеных травах и слышали шорох песка под непонятно чьими ногами. Давно же это было, но в памяти отпечаталось навсегда. Сейчас немного наоборот вышло — сперва увидели дракона, потом услышали его походку — на кого-то он там охотился, потому сначала крался тихо.

Дракон легко вступил в круг света от костра, в руках он держал мертвую тварь со сломанной шеей. Уселся на камень — в точности, как змеиная кошка, значит, они действительно родственны. И стал разделывать добычу: одним движением содрал с твари панцирь — как будто наизнанку вывернул, — также ловко выпотрошил. Панцирь и внутренности бросил в темноту, оттуда сразу послышались шуршание, возня и красноречивые чавканье с похрустыванием.

Леск сначала молча смотрела на ловкие и мощные движения драконьих рук, потом заговорила на языке народа пустошей. Дракон каждый раз поглядывал на нее и отрицательно качал головой — мол, не понимает. Хоть какое-то общение.

Он голыми руками разворошил костер — выгреб и разровнял горячие угли. Ничего его рукам не сделалось, как будто возился с холодным камнем, а не с раскаленными углями. Леск от удивления прервалась, но снова продолжила перебирать языки.

Рес присмотрелся к морщинкам на драконьих коленях — попытался пересчитать. Но не смог и спросил Леск:

— Сколько ему лет?

— За пятдесят.

Не старый еще. Однако непростой судьбы — на левой руке не хватает мизинца, на шее виден звездчатый шрам от стрелы или пики, других следов на теле немало. И колдун знатный — вон, с какого расстояния огнем плюнул. А еще — было призрачное крыло и был свист, который обезвредил волшебный иней.

Глядя, как дракон распластывает на углях розовую тушку твари — раздалось вкусное шипение — Рес задумался: а можно ли это есть? Кровь была красная, значит, по всей вероятности, мясо съедобно, но вдруг твари разумны? Они же общались между собой, раз после первой стычки стали убегать от людей, кроме того, колдовать умеют. С другой стороны, твари съели внутренности и панцирь товарки. С третьей стороны, некоторые дикари с южных островов едят людей, но это не значит, что людям развитых народов можно есть этих дикарей. Когда дракон перевернул тушку, разошелся такой вкусный запах, что Рес решил воспринимать мир проще. В конце концов, еды действительно мало.

Леск все это время перебирала языки. Все без толку, Рес начал опасаться, что придется воспользоваться колдовством. Но вот, когда Леск заговорила на каком-то шипяще-мяукающем языке, дракон, который как раз принюхивался к тушке, отрицательно покачал не головой, а рукой. Притом размашисто, как в языке моряков принято, чтобы было видно издалека. Рес немедленно подхватился и замахал руками: «Ты меня понимаешь?» «Понимаю», — обрадовано махнул в ответ дракон.

Рес растерялся — так много хотелось сказать и спросить, что не мог выбрать. Леск, видимо, тоже — два раза поднимала руки, собираясь что-то передать, но опускала. Первым продолжил общаться дракон: «Хорошо, что ты знаешь язык лжи». Тут и Леск, наконец, поняла, что надо спрашивать в первую очередь: «Как твое имя?» Дракон ответил очень длинно, в основном слогами, причем некоторые путались из-за нехватки левого мизинца. Проскакивали и целые «имена», к примеру: «Изобретатель плоских столбов», — или: «Победитель гонок к вершине». Один раз прервался, чтобы перевернуть мясо. В самом конце выдал: «Разжигатель больших пожаров». Имя, если это имя, было гораздо длиннее, чем полный титул Императора, Рес так и заподозрил — что перед ним драконий правитель. Однако держит себя по-простому, без положенного начальству достоинства. Леск задумчиво хмурилась и как будто не решалась о чем-то спросить дракона. Не знала, что можно говорить, а чего нельзя. Да еще и имя это длинное — вдруг надо выдавать его каждый раз, когда обращаешься к дракону? И притом — безошибочно? Рес его и на четверть не запомнил. Впрочем, дракон совсем не выглядит грозным чудовищем, наоборот. А если, все-таки, обидчивый, то может оскорбиться и невниманием, что с ним не общаются.

Леск, видимо, припомнила что-то из свитков, потому что уверенно замахала: «К тебе можно обращаться короче?» «Вы можете использовать любые слова, которые не являются оскорблением». Леск еще немного подумала и предложила: «Черный. Это не оскорбление?» «Нет, — ответил дракон. — А я черный?»

Рес задумался: можно ли самому о себе не знать, какого ты цвета? Слепые могут, но дракон явно зрячий. Вероятно, драконы воспринимают цвета не так, как люди. А еще некоторые мужчины вообще не различают цветов, видят мир серым. Леск так и отмахала: «Мы видим тебя черным». Дракон еще раз перевернул мясо и внимательно посмотрел на людей: «Вы можете сказать обо мне только это? Что я черный?» «Это то, что заметно издалека», — осторожно ответил Рес. Леск добавила: «Мы много чего заметили, но нужно выбрать короткое имя». Черный замер, глядя на огонь. Задумался? Смутило его, что для людей самым заметным оказалось то, чего он сам о себе не знает?

А мясо уже можно было снимать с огня, и Рес несколько встревожился — не пережарилось бы. Но дракон, еще раз принюхавшись, одобрительно кивнул — совершенно по-человечески — и легко разломил подрумяненную тушку на две части. Большую отдал людям. Сам ел очень аккуратно — отщипывал маленькими кусочками и медленно жевал с закрытым ртом. Тогда и Рес решил хоть как-то соблюсти застольные обычаи — нарезал мясо кусочками в котелок, и они с Леск ели косточками. Мясо было похоже на птичье. Жестковато, и соли не хватает но сочное — зажарено как раз так, как надо. Как побережники любят и умеют.

«Зачем вы сюда пришли?» — спросил Черный.

«Это не самый простой вопрос, — честно ответила Леск. — Зависит от того, куда мы пришли. Это промежуток?»

«Да».

«Внешний или внутренний?»

«И то, и другое. Можно вернуться в устойчивый промежуток и перемещаясь внутрь, и перемещаясь вовне».

Представилось всякое — и два наложенных друг на друга свитка, и змея, которая глотает свой хвост, и наполовину вывернутая рубаха. Хотя понятно, что все это не подходит. А Черный попытался объяснить: «Это нечто вроде зеркала, которое отражает само себя. В промежутке спокойствия это назвали бы йотвейвтвитр, а в промежутке безжалостных рекурсией».

Яснее не стало. Разве что совсем чуть-чуть. А Леск, видимо, что-то поняла, потому как задумалась — не сразу доносила мясо от котелка до рта.

Черный спросил: «Так что же вы здесь делаете?»

«Пробирались к Белому Зеву, но попали сюда, — отвечал Рес. — В нашем мире что-то не то начинается, и мы хотим хотя бы выяснить, что. Опасно ли оно».

«Мы тоже заметили, что нарушаются колдовские закономерности. Учитывая, что нарастает приток волшебной силы, это может быть опасным. Но ваш промежуток не зря называют устойчивым — ткань здешнего пространства сопротивляется любым воздействиям».

«А если как след навалиться? — возражал Рес. — Воздействия-то эти самые есть. Чего вдруг волшебное пламя позеленело и целительское колдовство усилилось?»

«Промежуток устойчив, значит со временем придет в обычное состояние».

«Это смотря, насколько согнуть. Ежели навалиться, то можно так согнуть, что, даже если не сломается, все равно само не разогнется».

Леск уронила почти донесенный до рта кусок мяса себе на штаны. Схватилась, было, за мешок, но потом разровняла иней и принялась писать на нем косточкой для еды. Вычисления, но не такие, какими рассчитывают широту-долготу или устойчивость кораблей, а с колдовскими знаками. Черный тоже посмотрел со своего места — не приближаясь, только приподнял голову, чтобы видеть через костер. Махнул: «Все верно, но что вы хотите просчитать?» Ресу показалось, что дракон встревожен. Леск отмахнулась: «Не мешайте».

Дракон быстро наломал с ближайшего дерева сухих веток и подбросил в костер.

«А вы что здесь делаете?» — спросил Рес, чтобы не молчать.

«Направлялся к Великому Золоту и увидел ваш след. И решил, что вы можете быть в опасности».

«Спасибо, — запоздало поблагодарил Рес. — А на чем след, на камнях? По инею мы совсем мало прошли…»

«Вы обламывали ветки, и всегда в одном направлении».

«Неужто с высоты видно?»

«Видно. А что вы еще разглядели во мне, кроме того, что я черный?»

Почему это ему так важно знать? Лучше ответить на случай, если это он составляет мнение о людях: «Много чего. К примеру, я разглядел, что вы разный. Вот человека видно по походке, если он приучен подкрадываться, то и когда красться не надо, все равно будет ступать мягко. Это я и по себе знаю. А вы, когда охотились, то крались тише кошки, а потом твердым шагом шли. Как совсем другой че… дракон».

Черный покачал головой: «Но это естественно, ведь в моем теле множество умов. Души предков, несколько помощников и трое достойных».

Ничего себе. Даже Леск отвлеклась от расчетов на несколько мгновений. Зато понятно, откуда пошли легенды про многоголовых драконов: в некоторых языках «ум» и «голова» одно и то же.

«Так вот, почему у вас такое длинное имя, — помахал Рес. — И как, уживаетесь?»

«Мы не принимаем сущности тех, кто нам не подходит хотя бы немного. Потому я не говорю о себе «мы» — кто бы ни управлял этим телом, у меня изменяются только далекие воспоминания и некоторые умения».

«Как умение подкрадываться?»

«Верно. На панцирного барсука охотился Удачливый Следопыт, потому что у него есть опыт такой охоты, мясо готовил помощник, — тут Черный изобразил несколько непонятных слов, — а говорит с вами Разжигатель Больших Пожаров, потому что заметил ваш след и хорошо владеет языком лжи».

«А почему — лжи?»

«Драконы общаются множеством способов, но солгать можем только жестами. В других случаях ложь либо невозможна, либо слишком очевидна».

Рес еще порасспрашивал про много умов в одном теле. Аж позавидовал: драконьи тела стареют медленно, к тому же очень живучи сами по себе — вон, в огне не горят, — а когда, все же, приходит срок, драконьи умы переселяются в другие тела, помоложе. Если там примут, конечно, впрочем, у драконов все выяснено и договорено задолго до срока. Если чужой ум подходит, то ему уж точно не откажут в гостеприимстве — ведь это опыт и знания, причем огромные, порой за тысячи жизней собранные. Нередко бывает так, что схожие личности естественным образом сливаются в одну. Рес спросил, много ли таких, чей ум никому другому не подходит, Черный начал отвечать, но прервался, уставившись на расчеты Леск. Она вывела последний знак и принялась внимательно перечитывать, словно сама не верила. Немного там было, всего семь коротких строчек. Рес ничего не понял и спросил:

— И что получается?

Хотя Рес говорил на языке побережников, Черный догадался, о чем речь, и ответил: «Кто-то уничтожает ваш мир. Меняет зеркало так, что оно перестанет отражать само себя, а будет отражать другие промежутки».

«Пустоту, — поправила Леск. — Все исчезнет. И всем соседним промежуткам достанется. Если не остановить вовремя».

Рес невольно оглянулся вокруг. Уничтожить это плоскогорье? И не только его, но и все остальное — горы, равнины, океаны? И всего лишь каким-то заклинанием — словами и жестами? Если бы это не Леск высчитала, ни за что не поверил бы.

«Кто это делает? — спросил Рес. — То есть: кто это может сделать?»

Ответил Черный: «Их немного. В ближайших промежутках некоторые человеческие колдуны, правители серого народа, грифоны, некоторые демоны».

«А Император затеял все ближайшие промежутки завоевать, вот демоны и защищаются, как могут».

«Нет, — взмахнул рукой Черный. — Император не так глуп, чтобы нападать на действительно могущественных существ».

«Да мало ли, что они себе думают, эти могущественные. Может, за слабых заступаются таким способом. Или Император заверил их в миролюбии, а они не верят, потому как давно в заверения не верят. Или предвидели как-то, что Император все равно на них навалится, когда достаточно миров захватит и обоснуется там — чтобы нашим можно было пожертвовать».

«А ведь там армия, — добавила Леск. — Люди могли такого натворить, что…»

«Не могли, — решительно возразил Черный. — Люди пытаются быть жестокими, но очень плохо представляют себе, что такое жестокость. Иначе не пытались бы. Однако грифоны действительно могли испугаться человеческой армии, даже если Император не собирается нападать. И они презирают иных существ. Уничтожить промежуток, из которого пришла угроза, это в духе грифонов».

«И теперь, как Император узнает, то уж точно на грифонов нападет, даже если вообще не собирался», — предсказал Рес.

«Зачем?» — удивился Черный.

«Ну так — остановить этих грифоновских колдунов».

«Останавливать нужно не колдунов, а заклинание, — стал поправлять Черный. — И его пробудили не в промежутке грифонов, а в ближайшем источнике миров. И нужно еще найти колдуна, который владеет колдовством измерений и колдовством теней, добиться его согласия…»

«Не нужно, — вмешалась Леск. — Я владею и тем, и другим. И я согласна».

Ресу стало страшно — сами слова «источник миров» пугали, сразу поверилось, что там можно одним маленьким заклинанием наворотить чего угодно. А Черный смотрел прямо на него. Наверное, потому, что решать должен посредник, а не его ведьма.

«Похоже, придется идти к источнику этому, — Решил Рес. — И прямо сейчас, чтобы не тянуть».

Черный привстал: «Вы действительно собираетесь туда отправиться?»

«Мы не знаем пути, — осторожно начала Леск. — И нужно побольше узнать про заклинание, разрушающее наш мир. Нужно подготовиться…»

Черный сел: «Люди не выживут по пути к источнику и, тем более, возле самого источника. А драконы выживают легко, так что могут привести людей, присоединив их умы. Но если вы попросите, чтобы я… скажем так: это предел того, о чем одно существо может попросить другое существо. Даже ради спасения мира».

Рес понял, что придется покидать свое родное тело, и испугался окончательно. А Леск сохранила спокойствие: «И кого мы можем попросить?»

«Выход найдется, — пообещал Черный. — Вы уже достаточно отдохнули и подкрепились?»

«Подкрепились хорошо, спасибо, — неуверенно замахал руками Рес. — А чтобы отдохнуть, нам надо выспаться. После всего, что было…»

«Мы не знаем, сколько у нас осталось времени, потому лучше поспешить, — настаивал дракон. — Вы можете потерпеть без сна еще седьмую часть ночи?»

«Можем, не впервой», — заявил Рес и на всякий случай уточнил: «Если ночь обыкновенная, а не полгода, как на дальнем севере».

Черный быстро тряхнул головой и как бы хмыкнул — смех у драконов такой, что ли? Потом сноровисто засыпал костер инеем.

Леск явно испугалась: «Мы полетим?»

«Не бойтесь, — попытался успокоить дракон, — я позабочусь, чтобы вам не было холодно».

«А ты нас не уронишь?» — все равно боялась Леск.

Черный снова хмыкнул: «Я никогда ничего не роняю».

— Вот уж не думал, что полетаю на драконе, — пробормотал Рес, привязывая котелок к мешку. — Хотя и в промежутки нырять я не думал… Чего только со мной не случалось…

— В сравнении с тем, что нам предстоит потом, все, что с нами было… это ничего особенного, — тихо заметила Леск. — Даже полет на драконе.

«Вы готовы?» — спросил Черный. Леск быстро кивнула, Рес, пожав плечами, тоже.

Дракон обошелся без заклинаний и даже без жестов — просто встал между людьми, не касаясь их. Рес почувствовал что-то сверху и, задрав голову, увидел прямо над собой огромный, с полсотни шагов в поперечнике, белесый пузырь — такой же зыбкий и туманный с виду, как крыло, на котором прилетел дракон. И через несколько мгновений все трое взмыли, причем рывка Рес не почувствовал, только обычную тяжесть, словно это не он сам взлетел, а земля вниз провалилась. Хоть и не боялся высоты — в детстве смело лазил по деревьям, потом мост строил, вышагивая по тонким жердям на верхотуре, на мачты забирался — но тут, когда вдруг оказался в полутысяче шагов над землей, стало по-настоящему жутко. Да еще и не держит ничего, только колдовство какое-то, которое надежным не кажется совсем. Леск резко вдохнула от страха. Взять бы ее за руку, но между людьми дракон.

А Черный понял человеческие страхи — мягко сжал Леск чуть выше локтя, потом и за Реса взялся. И помогло — крепкая драконья рука показалась гораздо надежнее волшебства, хотя не держала, а так, придерживала.

Пузырь над головой сплющился, растянулся и превратился в то самое зыбкое крыло, почти невидимое в темноте. Дракон прижал конечности, втянул шею и вытянулся вдоль, Реса тоже качнуло вперед — и засвистел встречный ветер. Внизу проплывало покрытое инеем плоскогорье, едва освещенное звездами. Медленно, но если прикинуть высоту, получается немаленькая скорость, странно, что встречный ветер слабый. Должно быть, дракон защищается от потока воздуха волшебством.

Они пролетели над скалистым хребтом, за которым инея не было, и света звезд не хватало, чтобы осветить темную землю. Не разберешь, камень там внизу, или чего другое уже. Совершенно не на что смотреть, только и развлечений, что думать да вспоминать. Надо бы задуматься о чем-то важном — о судьбе мира вот, о драконах неплохо бы — но Реса почему-то отвлекали мысли малозначительные. Вдруг начал вспоминать, как же звали лошадь при кухне на строительстве моста через Стремнину, или где впервые довелось попробовать пирожки с грибами, или о чем рассказывал отец в их первом торговом плавании. Рес заставил себя думать про драконов, но все равно не то занимало: почему Черный угощал людей мясом, приготовленным на углях, да еще и как раз так, как нравится побережником? У разных существ очень разные предпочтения в еде. Змеиные кошки — явные родственники драконов — любят мясо свежее, с кровью, а рыбу едят только живую. То есть, Черный решил людям угодить. Разбирается, стало быть. Конечно — с его-то опытом.

Летели не так уж долго, когда дракон не то нырнул в другой промежуток, не то прошел особо мощной прямой тропой — видимо, они и в воздухе есть, — но изменился оттенок темноты внизу, шум встречного ветра. И звездное небо, по которому выходило, что Рес, Леск и Черный теперь восточнее и гораздо южнее. Но звезды те же самые.

Дракон повернул к востоку, где уже серел небокрай, и стал плавно снижаться.

Неожиданно быстро разгорелась заря, и взошло солнце — то ли совсем на юг забрались, то ли летят с немыслимой скоростью. А может быть мир другой, может здесь сутки в половину привычного дня укладываются. Хотя звезды были знакомые и солнце обычного размера.

Внизу тянулась очень ровная желтовато-бурая пустыня. В обычных-то пустынях песок бугрится под ветром дюнами и барханами, а эта могла показаться плоской, если бы низкое с утра солнце не подсветило очень пологие, сильно растянутые неровности.

А летели они к селению — выстроившимся неровной цепочкой строениям с плоскими крышами. Поблескивала вода в круглых прудах и плавно изгибающихся каналах. Когда приблизились, Рес разглядел нескольких драконов разного роста — от совсем маленьких до здоровяков покрупнее Черного. Большинство смотрели на подлетающую троицу.

Черный опустился очень мягко. И людей не забыл повернуть, чтобы ногами в песок уперлись, а не животами легли. Даже драконы знают, что людям оно так привычнее.

Было тепло, так что стянули зимнюю одежу, стали ее увязывать.

Нагнувшись за мешком, Рес присмотрелся к песчинкам — очень крупные, с виноградную косточку… Набрал горсть песка, подбросил его в руке, оценивая вес, и пораженно присвистнул. Заметив удивленный взгляд Леск, объяснил:

— Это золото.

Она и сама присвистнула, оглядывая далекий небокрай. Пропустила песок сквозь пальцы и покачала головой:

— Об этом в человеческих землях лучше не рассказывать. А то как ринутся искать путь в этот промежуток целыми народами.

— А если найдут, то золото дешевле меди станет, — поддакнул Рес. — Всей торговле разорение, и не только ей, всем туго придется.

«Пойдемте», — махнул рукой Черный. До того он как будто прислушивался, должно быть общался с другими драконами на неслышном людям языке.

В селении были разные строения — и глухие, и с окнами, и простые навесы, что лишь от солнца защитят. Большинство из пористого камня, хотя попадались деревянные, тростниковые, из чего-то, похожего на кость. Входы занавешены уже знакомыми толстыми циновками или чем-то вроде кольчуг. Золотых. Под навесами и внутри зданий, насколько видно через окна, стояли объемистые чаны — то деревянные, то, опять-таки, золотые — наполненные на две трети песком, и очень часто в нем были зарыты драконы, только головы торчали. Некоторые явно спали, некоторые провожали людей и Черного любопытными взглядами.

«Нам полезно спать, зарывшись в золото, — объяснил Черный. — Оно помогает восстановить силы, настраивает тело и лечит. А беременные, зарывшись в песок, не так чувствуют тяжесть».

Кстати, все встреченные драконы были черными.

— И эта легенда подтвердилась, — задумчиво покачала головой Леск. — Драконы спят на золоте.

«А почему песок в чанах? — не утерпел Рес. — Вон его сколько…»

«В чанах самое лучшее золото. Просеянное и очищенное».

Прошли мимо большого круглого пруда — глубокого и с прозрачной, как слеза, водой. Виднелись крупные, ленивые рыбы возле дна, а повыше резвились драконы, один большой и два маленьких. Очень ловко метались от края до края пруда, тюлени позавидуют. Наверх не всплывали.

«Сколько вы можете обходиться без воздуха?» — обратилась Леск к Черному. Тот ответил: «Мы можем не дышать совсем. Некоторые столетиями живут в море, не поднимаясь на поверхность».

— Вот и морские драконы, — сказал Рес так самодовольно, что Леск рассмеялась.

Черный оглянулся на нее с недоумением: «Вы смеетесь, хотя ваш мир в опасности?»

«Поверить не можем, что мир гибнет, — оправдался Рес. — Он же большой». Дракон хмыкнул и отвернулся.

Они перешли по золотому мостику через канал — тоже глубокий, прозрачный и с рыбами у дна, — и Черный откинул кольчужную занавесь на входе в одно из строений. Внутри было просторно, как в дворянских покоях, и светло, благодаря большим окнам. Имелась и мебель — табуретки с пышными подушками, низкий стол. К стене приделана широкая полка, на ней стоял знакомый чан с песком, только маленький, явно для драконыша.

Из соседней комнаты, откинув кольчужную занавесь, вышел крупный дракон с маленьким дракончиком на руках. Точнее — дракониха: во-первых, у нее внизу живота не было бугра, как у Черного (видимо, драконы как-то втягивают мужские части внутрь для защиты), во-вторых, сложена по-другому — основательнее выглядит. И еще движения у нее по-женски плавные. А вот по цвету — тоже совершенно черная.

Дракончик был мокрый, и дракониха осторожно вытирала его ворсистым белым полотенцем. Очень по-человечески это выглядело, очень мирно и внушало доверие. Тем страннее — да что там, страшнее — оказалось случившееся потом: дракониха бросила дракончика в стену. С пяти шагов. А тот легко извернулся в воздухе и повис на стене. Потом спокойно, без тени обиды, забрался на полку и завозился в чане с золотом. Черный заметил, как ошеломлены люди, и объяснил: «Наши дети не так беззащитны, как ваши. Они самостоятельны с рождения, а кое в чем приспособлены лучше взрослых. Но мы все равно о них заботимся». Вот забота, так забота — об стенку бросают. Дракончик хмыкнул из своего чана, потом хмыкнули его старшие сородичи — то есть, он удачно пошутил на своем неслышном людям языке. Ресу показалось, что драконы смеются с некоторой завистью, как над хорошей шуткой взрослого, а не забавным высказыванием ребенка. А ведь может быть, что к малышу уже подселились личности каких-нибудь невероятно древних драконов, что на самом деле он взрослее Реса в тысячу раз. Захотелось к людям — среди своих в любом случае привычнее, понятнее и спокойнее.

«Нам лучше говорить на языке лжи, — замахал руками Черный, — чтобы люди тоже понимали».

Дракониха посмотрела на людей: «Я вижу, ты отмечена знаком вершины, значит ты — Леск, а ты Рес. Меня зовут… можете называть меня Ныряльщицей», — а вот это хорошо, а то Рес побаивался, что дракониха весь ворох своих имен выложит, и придется выбирать ей прозвище. Не хватало оскорбительное выбрать или еще как-то ошибиться. Должно быть, Черный Ныряльщице подсказал.

«Если нужно отправляться к источнику миров и там разрушать заклинание теней, — продолжала она, — то нельзя присоединять вас к тому, кто не подходит. Слишком рискованно для такого важного дела».

«Но могут уйти годы, чтобы найти кого-то подходящего», — забеспокоился Черный.

«Можно присоединить их к лишенному личности ущербному телу, — предложила Ныряльщица, — хотя долго существовать в таком теле мучительно, я это знаю».

Рес возмутился: «Нас что, насовсем в драконов поселят?» И так непрерывно сосет под ложечкой от предстоящего, а тут выясняется, что быть ему отныне драконом, да еще ущербным — бесхвостым каким-нибудь, если не хуже.

Ныряльщица склонила голову и сузила глаза: «Ты думаешь, что тебе захочется вернуться из драконьего тела в человеческое?»

«Откуда я знаю? Я же не пробовал», — не успокаивался Рес.

Черный рассудил: «Эти люди наследники юных, они любят друг друга, а их тела молоды и сильны. Я не удивлюсь, если они захотят остаться людьми. Особенно, если не подойдут тому дракону, который их примет. Но переносить их в тело, лишенное личности, да еще и ущербное, тоже очень рискованно, ведь они никогда не были драконами, и не сумеют правильно воспользоваться телом, тем более в тех промежутках, через которые пройдет путь к источнику миров и в самом источнике».

Ныряльщица задумчиво повела головой: «Присоединить временно… это возможно, тогда не так страшно, если вы не подойдете — ведь и хозяева тела, и вы будете понимать, что соединены временно. Просто будете действовать по очереди. И я даже знаю, к кому вас можно присоединить — к Укравшему Кошку. Пойдемте», — и она быстро направилась к выходу.

— Выспаться так и не дадут, — обиженно заметил Рес.

— Неужели ты смог бы уснуть?! — удивилась Леск.

Шедшая впереди Ныряльщица придержала шаг, чтобы люди видели ее жесты: «Наследники юных отличаются от других людей — вы намного чувствительнее. Вам подойдет обычная человеческая пища — фрукты, мясо, рыба?»

«Подойдет», — удивленно пожал плечами Рес.

«Но лучше готовить для них по-особому, — вставил Черный. — Я расскажу, как».

«А зачем это?» — удивилась в свою очередь Леск.

Ныряльщица объяснила: «Если вы собираетесь вернуться в свои тела, то мне нужно будет их сохранить здоровыми и довольными».

Стало быть, Рес отправится воевать с грифонами, а его тело будет тут объедаться рыбой. Что-то в этом есть несправедливое.

«А почему ты считаешь, что тот дракон, Укравший Кошку, примет нас, даже если мы ему не подойдем?» — спросила Леск.

«Он одиночка, — стала объяснять Ныряльщица. — Его разум слишком необычен, и ему не подходит никто. Он один в своем теле с рождения, уже пятьдесят шесть лет. Мы пытались присоединить к нему многих, даже призывали мертвых. Ничего не вышло».

— Даже мертвых, — испуганно повторила Леск на языке побережников.

«А почему это так плохо для дракона — быть одному в своем теле?» — не понимал Рес. Ему-то самого себя пока что хватало.

Ответил Черный: «Мы очень сильны и неприхотливы. Чтобы просто жить, нам нужно немногое. Потому у дракона без прошлого нет причин что-либо делать, и он замирает в праздности. Это у старых личностей достаточно незаконченных дел и неразгаданных загадок, не говоря уже про обязательства. Но Укравшему Кошку никто не подходит, потому он почти все время спит в мокром золоте, и ничего ему не надо, кроме сна без снов».

«Но кошку где-то украсть успел, — заметил Рес. — Аж имя заработал».

Ныряльщица хмыкнула: «Он бывал в промежутке Первого Порога — проверял, не подойдет ли ему сущность одного из тамошних старших. А когда возвращался, то в его мешок забралась кошка».

«И что, не заметил?»

«Не придал значения. Укравший Кошку слишком равнодушен».

Рес хотел еще расспросить, почему их с Леск называют наследниками юных — это народ побережья имеется ввиду или только они двое? Или еще что-то? Но люди с драконами пришли к необычному для здешних мест круглому строению без окон и с толстыми каменными стенами. На входе была не занавесь, а настоящая деревянная дверь с настоящими, к тому же золотыми, петлями.

Первой вошла Ныряльщица, и стало видно, что ход ведет вниз, под золотой песок. Рес глубоко вдохнул и медленно выдохнул, чтобы прогнать страх на грани ужаса. Пошел вслед за драконихой.

Слишком широкие для людей ступени привели к еще одной двери, за ней ход разветвился. Свернули направо и оказались в кромешной тьме. Которая драконам не мешала — уверенно шли. А вот люди не видели ничего, и Леск засветила волшебный огонек. Кстати, белый, без прозелени — потому что промежуток другой.

Сводчатый ход с каменными стенами и полом из золотого песка привел в обширный зал с множеством беспорядочно расставленных чанов, песок в них был залит водой на три пальца. В мокром золоте, стало быть. Только никого в чанах не видно — с головами прячутся, что ли?

Ныряльщица остановилась возле самого большого чана: «Здесь Укравший Кошку. Вы готовы?»

«А надо как-то готовиться?» — изобразил слегка дрожащими руками Рес.

«Нет, — махнула Ныряльщица. — Чтобы присоединиться к другой личности, достаточно желания».

«Обязательно желания, или хватит согласия? А то я не слишком рад, что тело свое брошу и пойду воевать с грифонами».

Дракониха внимательно посмотрела на Реса: «Я не знаю. До сих пор никто не соединялся с другим без желания. Но вы согласны? Вполне вероятно, что этого достаточно».

Дождавшись жестов согласия от людей, Ныряльщица закрыла глаза и принялась мелко шевелить пальцами. Колдует? Рес спросил у Леск, та подтвердила.

Дракониха колдовала, люди ждали, когда переселятся в дракона. Леск оставалась спокойной, только побледнела, Рес тоже почти отогнал страхи. Мелькала трусливая надежда, что у Ныряльщицы ничего не получится, потому как одного согласия мало, или оно без желания не считается за согласие. Но что будет с родным миром? Придется бежать куда-то, чтобы сохранить жизнь, а Рес в прошлом году набегался. На несколько жизней вперед. А за саму возможность побыть драконом кто-то согласится на смерть под пытками.

Постепенно Рес совсем успокоился, и уже даже боялся, что у Ныряльщицы не получится. Впрочем, и переселяться в драконе все еще не хотел по-настоящему. Сам не знал, чего хотел.

Глава 20

У нее получилось. Произошло это резко, без перехода: только что Рес стоял возле чана с Укравшим Кошку, и вдруг отделился от тела и от мира, завис в ничто-нигде-никогда, только и осталось, что его беспомощная сущность. Может быть, если смотреть со стороны, это длилось мгновения, но для Реса времени тоже не существовало, и мгновение ничем не отличалось от вечности. А поскольку Рес все еще немного боялся присоединяться к дракону, то получилась вечность, наполненная легким страхом. Если это была временная смерть, то лучше оставаться в живых.

Рес не заметил, как снова вернулся в мир. Да и после очухался далеко не сразу. Вначале понял, что у него есть тело, потом — что вокруг податливая, обволакивающая прохлада, очень приятная. Вспомнил, что это золотой песок с водой. Услышал целую многоголосицу звуков, а ведь раньше казалось, что в подземелье тихо. Глаза были закрыты, тем не менее, Рес видел — не ими, а, пожалуй, колдовским зрением, про которое недавно узнал, присоединившись к душе Леск. Можно было разобрать зал, чаны, стены, толщу песка сверху, снизу и с боков — все бесцветное и окутанное мерцающей дымкой. Еще одним, совершенно нечеловеческим чувством ощущалось, что в зале есть другие существа. Большинство спокойны и расслаблены, двое сосредоточены и чему-то радуются, еще двое совершенно равнодушны. Тут уже кое-как вспомнил все остальное и догадался, что сосредоточенные это Черный и Ныряльщица, а равнодушные — человеческие тела, его и Леск. Ну а расслабленные — драконы, спящие в других чанах. Рес попытался открыть глаза, но не смог, пошевелить рукой, ногой или хоть чем тоже не вышло. Тело чужое, и еще надо договориться с Укравшим Кошку. Кстати, где он? И не только он…

— Леск? — встревожено позвал Рес. Не вслух, потому что тело не подчинялось, а про себя, мысленно.

— Рес! — радостно ответила она. Чувствовалось, что Леск тоже здорово ошеломило переселение в дракона, и что она уже пришла в себя.

— А где хозяин? Как его позвать?

Леск тут же мысленно изобразила жесты языка моряков: «Укравший Кошку?»

И пришел равнодушный ответ: «Да».

«Может, вылезем из чана?» — неуверенно предложил Рес.

И снова равнодушное: «Да». Тело пришло в движение. Ловко выбралось, или лучше будет сказать — выскользнуло из песка. Одновременно отряхивалось — проходила сверху вниз дрожь, от которой осыплись песчинки и водяные капельки, ни одной не осталось, и ни одна не упала мимо чана. Потом Укравший Кошку спрыгнул на песок и замер. Ясно ощущалось: хозяину тела действительно все равно, что делать — дальше спать в чане, отправляться на войну с грифонами или умереть. И что Леск это пугало. А вот Реса устраивало — Укравший Кошку не будет зря пререкаться, что скажешь, то и сделает.

А зрение у драконов гораздо лучше человеческого — можно было различить мельчайшие подробности и тончайшие оттенки цвета, и это в темноте. Кожа драконов теперь многоцветно переливалась, причем у Черного гораздо тусклее, чем у Ныряльщицы. А тело Укравшего Кошку хорошее — Рес ощутил силу, ловкость, легкость и точность движений. И крупное, вровень с Ныряльщицей.

Проснулось еще одно чувство, которое Рес сразу про себя назвал внутренним зрением — потому что увидел непонятные картинки, но не глазами, а неизвестно чем, и не в зале, а внутри своего разума. Как будто очень ярко их представил. Тут же появилось еще несколько картинок, но не просто других, а кем-то другим созданных.

«Ныряльщица спросила, кто сейчас управляет нашим телом, я ответил», — перевел Укравший Кошку, то есть внутренне зрение на самом деле один из драконьих способов общения, из тех на которых соврать нельзя.

Рес загорелся: «А дай и я попробую телом этим управлять!»

«Да», — и тут же стало понятно, что тело подчиняется уже Ресу.

«Осторожнее», — предупредила Леск.

Рес начал с небольшого — закрыл и открыл глаза. Получилось со второго раза — как-то не так веки двигались, не оттуда росли. Потом решил посмотреть на свою руку — узнать цвет собственной кожи. Только начал, и качнуло в сторону, аж не удержал равновесие и ударился боком о чан. Кое-как ухватился за его край, и золото смялось под пальцами, будто глина. Не так оно просто, быть драконом.

Снова промелькнули картинки, и Укравший Кошку сообщил: «Ныряльщица говорит, чтобы я поделился с вами памятью предков. Я поделюсь».

«Так надо было сразу! — возмутился Рес. — Пока я бед не натворил!»

«Ныряльщица спрашивает, каких бед».

«Ну вот же, вещь испортил», — Рес аккуратненько указал глазами на помятый край чана. Черный и Ныряльщица дружно издали звук, в котором не сразу угадалось насмешливое хмыканье — для нового слуха оно прозвучало гораздо отчетливее и сложнее, чем для человеческого.

«Сейчас я поделюсь памятью предков, — предупредил Укравший Кошку. — Вы готовы?»

«А надо как-то готовиться?» — встревожилась Леск.

Укравший Кошку, помедлив, ответил: «Нет», — и Реса словно ударили по голове чем-то мягким и тяжелым. Целая прорва новых и необычных знаний обрушилась в память. Не беспорядочной кучей, наоборот все очень аккуратно разложилось по нужным местам, но уж слишком всего было много. Рес даже непроизвольно тряхнул головой. А потом понял, что может управлять телом. Прошелся, попрыгал, хвостом помахал. Заодно осматривался, припоминал. Многое становилось понятнее. Тусклая расцветка Черного значила, что он болен — не смертельно, однако желательно подлечиться. Подземелье предназначалось для больных драконов, которых лучше зря не беспокоить, особенно разговорами — на поверхности обрывки чужих бесед распространяются далеко, а сквозь слой золотого песка проходят с трудом. Для того же и вода — от разговоров не защищает, но в мокром золоте драконам легче не обращать на них внимания. Особенно долго Рес рассматривал человеческие тела — они стояли прямо, но лица были сонные. Кожа и одежда непривычного цвета, от этого как-то легче. Почему-то особенно трудно воспринималось, что Леск на самом деле не там, а здесь, и настолько рядом, что дальше некуда.

А с драконьим языком у Реса сразу возникли сложности. Те картинки перед внутренним зрением были и не картинками вовсе, и не словами, а чем-то много более сложным, не просто обозначали что-то, но и выражали его суть, отношение к нему драконов — и одиночных, и всех вместе, — причины такого отношения, явные и неявные взаимосвязи. Ресу не хватало сноровки, чтобы воспринять все сразу, приходилось долго держать картинки перед внутренним зрением, разбираться. Сообщила Ныряльщица, что Рес двигается хорошо, но не так, как Укравший Кошку, а разобрать удалось, только, когда Леск подсказала, куда смотреть. Она-то к языкам привычная, и то ведь не сразу поняла драконий. Хотя самому говорить по-драконьи оказалось не в пример проще — Рес почти сразу, особо не думая, сказал: «Сложный у вас язык». Самого себя понимать легко. Есть у драконов языки — точнее, способы общения, — и относительно простые, но их нельзя использовать в подземелье, чтобы не разбудить спящих в чанах. Этот же способ — его название Леск перевела с драконьего как «емкий», — подходит, чтобы общаться тайком, никого не беспокоя, потому что его «слышат» только те, к кому обращаются.

Ныряльщица сказала еще что-то на «емком», развернулась и пошла к выходу, за ней направились человеческие тела — уверенным, твердым шагом, потому что их вели драконьим волшебством — потом Черный. Рес тоже пошел, по дороге разгадал, что сказала Ныряльщица — она предлагала общаться другими способами, раз у людей сложности с «емким», а для этого надо выйти из подземелья.

Пока шли, Леск попросила: «Пусти меня к рулю». Рес хотел, но не сразу разобрался, как, одного желания оказалось мало. Потом, все же, нашлось в памяти предков своеобразное действие, чем-то похожее на «полностью расслабиться».

Леск перехватила управление ловко — тело даже с шага не сбилось ничуть. Но Ныряльщица заметила и задала вопрос. «Что у вас там?» — насколько понял Рес. Леск ответила: «Меня пустили к рулю», — при этом из-за особенностей «емкого» разобъяснила все про рули, корабли и рулевых. Драконам выражение про руль понравилось, аж принялись его живо обсуждать. Рес понимал с трудом, вроде бы они сошлись, что выражение хоть не новое, но все равно хорошее.

А на Реса, как всегда неожиданно, накатило — ни с того, ни с сего проник в суть Ныряльщицы. Не сравнить даже с Императором: тот был просто чуждый, а здесь десятки личностей, и все разные, и все непостижимым образом друг друга дополняют. Огромнейший опыт и невероятный запас знаний — на сотню книгохранилищ хватит — отточенные умы, сильнейшая воля, готовность ко всему, а на мир смотрит с детским любопытством — нарочно, ей так больше нравится. Конечно, Рес сразу же вывернулся — вдруг Ныряльщица заметит, что в ее суть проникли? А ведь пока что неизвестно, как драконы к подобному относятся. Вряд ли хорошо — никому не нравится, когда за ним подглядывают. Напоследок Рес узнал, как драконы относятся к людям: никак. Живут себе не вполне разумные двуногие бесхвостые, и пусть живут, драконам не мешают, а даже начнут мешать, не жалко подвинуться, если есть куда. Это люди дерутся за свое, у драконов по-другому. Если путник присядет переобутся и обнаружит рядом муравейник, то он скорее перейдет в другое место, а не примется воевать с муравьями — так примерно. В прошлом сложилось, что люди захотели слишком многого, замышляли вовсе изгнать драконов из Устойчивого промежутка. И пришлось драконам с людьми воевать, а потом от них отгораживаться, но с тех пор люди несколько изменились, с ними даже союзничать можно, а то и дружить.

Перед строением на песке расселись восемнадцать драконов — Рес удивился, что смог пересчитать их с одного взгляда. То ли умение Леск передалось, потому что они в одном теле, то ли еще одна драконья способность, вроде сверхострого зрения. Все драконы были крупные, совершенно здоровые самцы, у всех с собой плоские кожаные короба. Уставились с живым любопытством. Кто-то спросил — не на «емком», другим способом — «ясным», он попроще, и немного больше похож на человеческий язык: «Ты и есть ведьма вершины с посредником?» В вопросе прозвучало уважение, в том числе и потому, что Леск выучилась на ведьму, хотя была человеком.

«А они люди? — усомнился кто-то из драконов. — Люди в Великом Золоте либо слишком напуганы, либо набирают золото в мешки, карманы и за пазуху. Некоторые глотают».

Леск стало обидно — во-первых, за людей, во-вторых, что ее саму человеком не считают: «Мы тоже напуганы. И, когда будем возвращаться в человеческие земли, возьмем несколько горстей золота, если это не запрещено».

«Они необычные люди, — добавил еще кто-то из драконов. — Она ведьма вершины, ее душа чистая. Он ее посредник. Для них золото значит меньше, чем для других людей, а страхами они управляют».

«Вам лучше разговаривать в другом месте, чтобы не беспокоить спящих в мокром золоте», — властно заявила Ныряльщица.

Драконы послушно встали и направились в пустыню. Рес — за ними. А Ныряльщица сначала шла вместе со всеми, но потом повела человеческие тела к крайнему строению.

«Останови ее!» — спохватился Рес. Леск окликнула дракониху и спросила, зачем это надо Ресу.

«Оружие, — коротко объяснил Рес. — И все твои обереги. Пусти меня к рулю».

Драконы собрались вокруг человеческих вещей плотно — через головы смотрели, протискивались. Вели себя не то, как дети, не то, как кошки. Стали переговариваться:

«Клинки хороши».

«Самострел тоже любопытно устроен».

«Слишком слабый, рукой можно бросить сильнее и точнее».

«И не выдержит путешествия к источнику миров».

«И лук слабоват».

«А это волшебное зеркало? Не стоит смотреть через него на грифонов — они могут заметить слежку».

«Тогда нельзя брать с собой и обереги — грифоны чувствуют волшебство».

«А мечи? — забеспокоился Рес. — Они заговоренные».

«Да? А не скажешь — должно быть, волшебство обращено вовнутрь. Тонкая работа».

«Ты хочешь взять их к источнику миров?»

«А они выдержат?» — обрадовался Рес.

«Выдержат. Сталь хорошая, защищенная заговором. А этот маленький нож не выдержит».

«Это бритва!»

«Да? Пятьсот сорок два года назад бритвы у людей были совсем другие», — дракон, который это сказал, смотрел не на Реса или клинки, а на другого дракона. Тот закрыл глаза на пару вздохов, открыл: «Да, холодное оружие может пригодиться». Предсказатель, по всей видимости.

Рес взялся за свои мечи. Легкими показались, как тростниковые палки, а ведь настоящий их вес не изменился — это ж какая мощь будет в ударах, ни один доспех не выдержит. Разве только заговоренный. Рукояти коротковаты для драконьей руки, но в ней достаточно силы, чтобы удерживать оружие двумя пальцами — кольцом или даже щепотью. Когда Рес изобразил несколько ударов и защит, драконы расступились. Кто-то из них протянул замкнутую в кольцо цепь с крупными звеньями — сойдет за перевязь для мечей. Рес спросил, откуда цепь, оказалось, дракон успел сделать ее из песка — просто слепил руками, — и даже заговор наложил.

— Лучше возьми мой длинный меч вместо своего короткого, — посоветовала Леск. А Рес задумался, не взять ли все четыре меча — на цепи места хватит. Правда, что с ними потом делать? Попробовал удержать короткий меч пальцами ног, вроде что-то получилось. А ходить на чем?

Дракон, в котором Рес уже распознал главного, одобрил: «Правильно, возле источника миров все равно нет обширной тверди. Но лучше выбрать для ног длинные мечи».

«Мне руками привычнее».

«Тогда оставь так, переучиваться нет времени».

«А сколько времени есть?»

«Мы отправляемся прямо сейчас, только отойдем от города, чтобы ничего не повредить крыльями».

Рес был несколько обескуражен и попытался шутить: «А Черный обещал нам, что мы тут выспимся».

Ныряльщица, которая уже ушла вместе с твердо шагающими человеческими оболочками, все равно услышала — слова на «ясном» разносятся очень далеко, — и поняла неправильно: «Я позабочусь о том, чтобы ваши тела выспались, как следует».

«А, ну тогда ладно. Пойдемте». Драконы хмыкнули — не только те, что рядом, а все, кто был в селении и не спал. Дошла шутка.

Надо было пройти прилично, по пути драконы представились и рассказали про свой замысел — его обсуждали всем селением с того мгновения, как прилетел Черный. Пока люди переселялись в драконье тело и осваивались, все было обсуждено, и собрался отряд бойцов.

Когда Черный представлялся на каменном плоскогорье, перечисляя уйму имен, он не шутил и не издевался, это действительно правило вежливости. Людям тоже следовало назвать не только имена, но и род, дорогу, чем и почему занимаются, что любят, что не любят и так далее. Драконы так и делали, просто на «ясном», а тем более на «емком» все это можно выразить коротким, хотя и очень сложным, знаком. Имена прочно закреплялись в памяти, можно не беспокоиться, что забудешь. Леск на всякий случай начала придумывать драконам прозвища покороче — надеялась когда-нибудь обо всем написать. Переспрашивала Укравшего Кошку, не является ли сокращенное имя оскорблением — и правильно делала, скажем, Любитель Песен оскорбительно, но не для того, кому это прозвище навесить, а для всех остальных, потому что все драконы любят и понимают песни. Даже Укравший Кошку напевает, лежа в чане с мокрым золотом. Нельзя заявлять, что кто-то в этом отношении лучше других. Потому же нельзя назвать дракона Нелюбящий Песни — верх неуважения, недалеко до поединка. А Отгрызший Свой Хвост — наоборот, очень даже уважительное прозвище, потому что далеко не у всякого хватит силы духа что-нибудь себе отгрызть. Леск хотела было использовать как прозвище одну из частей общего имени дракона, но это оказалось неправильным, потому что обращение не ко всему дракону, а только к одной из живущих в нем сущностей, и только она одна будет отвечать. В некоторых человеческих языках до десяти слов, которые значат «ты», и даже «я» не одно — обычно разные «ты» для разных степеней уважения или доверия. У драконов еще сложнее: есть «я» и «ты» для всего дракона со всеми его сущностями (можно перевести как «мы-я» и «вы-ты»), есть для сущностей отдельных, которые могут и в других драконов переселяться, между прочим, есть уйма всяких промежуточных «я» и «ты». А когда доходит до имен и прозвищ, становится совсем сложно. В конце концов, Леск взялась спрашивать самих драконов, какие прозвища им больше подходят по их мнению. Воспринято это было, как развлечение. Но управились быстро — будто каждый давно уже придумал себе прозвище. Зато потребовали, чтобы Рес-Леск-Укравший Кошку тоже как-то назвался, Рес, не долго думая, предложил Уставший От Бегства или, чтобы совсем коротко, Беглец. Леск согласилась, а Укравшему Кошку было все равно. Теперь важно не запутаться: если они все трое вместе с драконьим телом куда-то упадут, то надо говорить, что упал Беглец, а если в падении извернется, чтобы не головой не стукнуться, то это уже тот, кто «у руля». Смотрит Беглец, видят все трое — Леск, Рес и Укравший Кошку, то есть, можно сказать, что все равно Беглец, но не всегда, разные бывают оттенки смыслов у драконов. И разобраться в них не помогает даже память предков.

Главный дракон выбрал прозвище Освоивший Искусство Лжи (или проще — Обманщик), объяснив парой знаков, что на самом деле врать не умеет — для драконьих способов общения это действительно невозможно, — зато приспособился говорить правду так, чтобы она была похожа на ложь.

«И что, полезное искусство?» — полюбопытствовал Рес.

«Безусловно», — и Обманщик привел несколько примеров. Рес мало что понял, ведь драконы существа неприхотливые и самодостаточные, причины для вранья или вражды у них настолько сложные и тонкие, что для каждой приходится выдумывать новое понятие. «Кроме того, — добавил Обманщик, — искусство лжи очень помогает в переговорах с другими существами, если они понимают драконьи способы общения».

«Как с грифонами?»

«Нет, грифоны не понимают даже язык лжи. Переговоры с ними — крайнее средство».

«Ничего себе! У нас наоборот, война крайнее средство».

«У нас тоже. Но грифоны не мы и не вы. И надо быть готовыми даже к переговорам с ними».

«Плохо, когда не знаешь, к чему готовиться».

Они действительно не знали, потому замысел у драконов был простой и нечеткий: отправиться к источнику миров и посмотреть, что к чему. Если грифонов там нет или их можно легко одолеть, Леск снимет заклинание. А если грифонов много, и они готовы защищаться, драконы разведают все, что можно, и вернутся обратно — отряд слишком маленький, чтобы выступать против сильного и многочисленного врага, а Леск надо беречь, раз пока что только она может и согласна спасать мир. Уже отправлены гонцы по мирам и промежуткам, чтобы драконы собирали войско, договаривались с союзниками, на всякий случай подыскивали волшебников, способных и согласных заменить Леск. К переговорам с грифонами готовились — на крайние средства тоже иногда приходится идти. Рассказали Императору, к чему привели его походы в иные миры — поставил мир на грань, так пусть теперь тоже спасает. Что именно делать, зависит от отряда Обманщика, то есть и от Реса тоже — вернутся или нет, чего разведают. Тот дракон, что посоветовал Ресу взять мечи — он представился, как Предсказатель, хотя на самом деле он не видел будущее колдовством, а, скорее, просчитывал — утверждал: «Четыре против пяти, что будет сражение. Если грифоны подготовили какую-то неожиданность».

«То есть, четыре против пяти, что они таки эту неожиданность заготовили? — уточнял Рес. — А нельзя просчитать, чего они могли придумать такого неожиданного?»

«Я просчитал. Можно подготовить очень и очень много разных неожиданностей, у нас нет времени и возможностей готовиться к ним всем. Но мы выживем. Самая большая опасность грозит тебе, но, даже если твое тело будет разрушено, мы успеем подхватить и спасти ваши сущности. Хуже всего в таком случае придется Укравшему Кошку, ведь он никому не подходит, только и останется, что жить в ущербном теле. Тем труднее будет найти кого-то, кто ему подойдет».

Решив, что прошли достаточно, драконы открыли свои короба и начали доставать оружие. Странное — причудливо изогнутые раздвоенные клинки, длинные боевые крючья, крохотные звездочки — дракон с прозвищем Каменный Вихрь объяснил, что они метательные. Из доспехов были только наручи, поножи и ошейники, Каменный Вихрь сказал, что от ударов грифоньих крыльев или когтей защитит только заговоренный металл, а если нацепить его на себя слишком много, это нарушит защиту от волшебства, к тому же трудно будет колдовать. В доспехах хуже, чем без них. Добавил, что драконам не слишком опасны раны в туловище — разве что нанесенные отравленным оружием.

Для Уставшего От Бегства тоже нашлись поножи, наручи и ошейник, и были впору.

Укравший Кошку попросился к рулю — пора отправляться. Когда Рес его пустил, он поправил мечи, чтобы не болтались, отряхнул песок, чтобы не тащить его зря в другие миры. Драконы разошлись подальше друг от друга, и над ними начали возникать из воздуха огромные белесые крылья. И Укравший Кошку тоже распустил.

Черный был болен, потому использовал простой способ, чтобы летать: поднимался на пузыре с легким воздухом, а потом скользил на неподвижном крыле. Сейчас же крылья пошли быстрыми волнами и рванули драконов вперед и вверх. Встречный ветер аж засвистел, селение быстро скрылось за небокраем. Никто не попрощался, не пожелал удачи — чтобы не делиться страхом, как Рес узнал из памяти предков.

Отряд быстро достиг перехода, и все разом нырнули в другой промежуток. Рес отлично понял, как это делается, пожалуй, мог бы и сам перескакивать между мирами, хотя почти неспособен к колдовству.

В своей жизни Рес видел всякое — жаркие и холодные страны, горы, леса и океан, морской промежуток, Великое Золото. Но сейчас оказался совершенно не готов к тому, в какое странное место вынесет. Он ждал, что в любом из миров есть небо вверху и земля или хотя бы вода внизу, но отряд оказался словно внутри огромной друзы совершенно прозрачных, ярко подсвеченных белым кристаллов. Драконов непонятная сила распластала на ближайшей грани. Перевернулись, осмотрелись, хмыкнули на вопрос Обманщика, не ушибся ли кто головой. Выстроились в цепочку и поползли. Грань была гладкая и скользкая, драконьи когти цеплялись за нее прочно, однако следов не оставляли. Сила прижимала к грани, но если, поднатужившись, оттолкнуться всеми четырьмя конечностями, то меняла направление — уже не прижимала, а стремилась оторвать.

Драконы приползли к стыку граней. Когда Беглец перебирался через него, Ресу показалось, что его ломают пополам — переднюю и заднюю половины тела к разным граням прижимало, они ведь под углом друг к другу. Дальше ползли недолго, остановились. И самый передний, Обманщик, вдруг исчез, Укравший Кошку успокоил, что так и надо. За Обманщиком исчез следующий, потом еще. Когда дошла очередь до Беглеца, Укравший Кошку резко оттолкнулся — и через мгновение распластался на противоположной грани. Был там — оказался здесь. Как будто кристаллы не терпят внутри себя ничего постороннего, сразу вытесняют на края. Драконы перевернулись, отряхнулись и очень хитрым способом проникли сквозь грань — немного похоже на переходы между промежутками. Так и передвигались — ползли с граней на соседние, перепрыгивали на противоположные, проникали сквозь них. Прошли насквозь четырнадцать кристаллов — Рес их не считал, само запомнилось — и нырнули в следующий промежуток.

В мир свободного падения. Сплошной, подсвеченный розовым туман, в котором стремительно падали драконы, и среди них Беглец с Ресом внутри. Встречный ветер дул слабо, и все же чувствовалось, что он быстрый — то есть, воздух здесь очень разреженный. Сперва Рес испугался, но совершенно не так, как раньше, в человеческом теле и «у руля» — ведь от страха выступает пот, сосет под ложечкой и путаются мысли, а тут ничего такого, страх отдельно, сознание отдельно, а телом вообще не Рес управляет. Укравший Кошку распустил крыло — огромное, кажется, что на полмира, действительно может закрыть от солнца целый город. Только где здесь солнце? Неба сколько угодно, а солнца в нем не найдешь, хоть извертись. Крыло почти не замедлило падения, зато появилась возможность хоть как-то смещаться, и драконы, снова выстроившись в цепочку, устремились куда-то. Глазу не за что было зацепиться в тумане, но волшебным зрением различались размытые неоднородности, еще одним чувством — плавно изогнутые линии каких-то сил, потому Рес разобрал, что направление, в котором падали, изменилось — низ оказался там, где раньше был бок. Потом неслись уже туда, где сначала находился верх. Драконы еще шевельнули крыльями, и сила тяжести опять изменила направление. Потом опять. А вот и переход в другой промежуток — Рес уже научился их чувствовать.

Вывело в настолько неподатливое окружение, что сначала оно показалось твердью. Но на самом деле это была жидкость, просто очень плотная и тяжелая. Давила с огромной силой — драконье тело прямо-таки сжало, и оно тут же перестроилось. Как будто сильно похудело. Разглядеть хоть что-то не удавалось даже магическим зрением, зато отлично ощущались волны, дрожь, очень четко слышались звуки. Эхо от самых тонких писков — вряд ли человеческое ухо способно их услышать, зато драконы могут даже издавать — воспринималось настолько подробно, что с натяжкой могло заменить зрение. Собратья-драконы выглядели размытыми, зато можно было любоваться тем, что у них внутри — скелетами, кишками, сердцами и прочими печенками. У многих на костях следы недавних переломов — неудивительно, в Великом Золоте драконы лечатся, и в основном от ран. Еще и повезло, что набрался целый отряд достаточно выздоровевших бойцов.

Снова выстроились в цепочку и поплыли, извиваясь особым способом. Вокруг — только жидкость, ни дна, ни поверхности разобрать нельзя. Леск спросила, как такое возможно, Укравший Кошку передал вопрос ближайшему дракону — Тяжелому Молоту — который ответил, что очень высоко вверху поверхность есть, кипящая, а дна и вправду нет, можно до противоположной поверхности донырнуть, если делать больше нечего. Рес понял так, что они сейчас плывут в чем-то вроде огромной капли. Иногда звук «высвечивал» гладкие комья, очень сложно устроенные внутри, драконы обплывали их по широкому кругу. Тяжелый Молот объяснил, что это местные жители, которых лучше не беспокоить, потому что они с перепугу могут умереть.

Драконы плыли медленно, не сравнить даже с бегом. Однако вскоре достигли течения и понеслись, как на крыльях — здесь проходила прямая тропа. И вынесло отряд прямо к переходу.

Следующий промежуток настолько отличался от только что покинутого, что вполне мог сойти за его противоположность — безвоздушная пустота. Свет, и тот почти отсутствовал, лишь благодаря остроте драконьих глаз удавалось различить на сплошь черном небе редкие тусклые звездочки. Волшебным зрением видно только собратьев-драконов. Мало того, Ресу показалось, что они снова падают, а Укравший Кошку успокоил: не падают, висят на одном месте, потому как и тяжести здесь тоже нет. А казалось, что падают. Зато еще одним чувством, которому в известных Ресу человеческих языках и названия не подберешь, воспринимаются изогнутые силовые линии, в Великом Золоте и мире свободного падения были такие же, но послабее и располагались реже. И драконы тоже тонкими силовыми линиями опутаны… ага, это они нарочно — линии взаимодействуют, так что можно перемещаться, если правильно настроишься. Быстрее всего выходит вдоль больших здешних линий, а поперек них приходится вилять вроде как галсами. Отряд поначалу двигался наискосок линий, потом добрался до нужной и ринулся вдоль нее. Скорость набрали огромную, за полвздоха пролетали расстояние, какое год пешком идти. Пронеслись мимо нескольких переходов — не то, чтобы их здесь было много, не больше, чем везде, просто драконы очень быстро перемещались. Чтобы не проскочить с разгону мимо нужного, стали замедляться заранее. Очень точно к нему вышли.

Нырнули — и снова ни воздуха, ни тяжести, ни света. Тусклых звезд, и тех не разглядеть. Зато волшебным зрением видна уйма всего — «комья», «клочья», «пузыри», прямые «струны», изогнутые «прутья». Все разного цвета, блеска, прозрачности, размера — вообще, разное. В расположении этих неоднородностей угадывался порядок — полосами выстраивались, и вроде как по очень широкой спирали.

«Укравший Кошку, пусти к рулю Реса, — приказал Обманщик. — Рес, держи наготове оружие».

«Это и есть источник миров?» — полюбопытствовал Рес, снимая мечи с перевязи.

«Это Запределье. Здесь расположены источники миров разных вселенных, в том числе и нашей».

Четверо бойцов отряда — Беглец среди них — оказались в Запределье первый раз в жизни, и дракон по прозвищу Адский Лучник, взялся их просвещать: «Видите там комья? Это истинная твердь, их невозможно разрушить, если врежешься на большой скорости, то можно убиться. А те облачка — злая пустота, все, что в них попадает, исчезает начисто. А это вихрь-обманщик, если в него попадешь, то очень трудно вырваться — куда бы не летел, все равно к середине заворачивает. А там далеко видите сгусток? Это застывшее время. Не смертельно, но тысячи лет там кажутся мгновениями. Отправить туда врага хороший способ победить, не убивая. А эти широкие лучи — едкий свет. Для нас неопасен, если не задерживаться в нем надолго». Адский Лучник показал, как здесь передвигаться — особым способом настроить крыло, и отталкиваться им от неощутимых для плоти и почти незаметных даже для волшебного зрения мелких неоднородностей, которых в здешнем пространстве было полно. Похоже на плавание и ходьбу одновременно.

Отряд выстроился «грушей» — Обманщик на верхушке, Беглец в середине, где у груш косточки. Понятно: лучший боец, он же главный, впереди, а самый ценный, он же самый неумелый, защищен отовсюду. Потом Обманщик приказал общаться только жестами, чтобы себя не выдать. И двинулись. Не к сердцу спирали, как ожидал Рес, а наискосок. Медленно и осторожно, прикрытые множеством заклинаний. Леск и сама хотела поколдовать, однако разглядев плетения драконьего волшебства, передумала — ее заклинания могли в нем что-то нарушить.

— Что ты знаешь о грифонах? — спросил Рес у Леск. — А то я почти ничего. И у драконов забыл спросить.

Действительно — забыл, давно следовало. Да и недавно можно было — того же Адского Лучника порасспрашивать. С драконьей памятью, и забыл. Может быть, Рес в глубине души не хотел ничего знать о врагах, боялся, что они окажутся слишком сильными, потому неосознанно тянул до последнего, а тут Обманщик запретил разговоры.

— Грифонов описывают по-разному, — припоминала Леск. — Это наполовину львы, наполовину птицы, но у одних птичьи головы, у других львиные, крылья то есть, то нету. И ноги тоже — то передние львиные, а задние орлиные, то наоборот. Всегда утверждают, что зверь очень редкий, потому что живет в недоступных местах или в дальних странах, или на небе. Или за небом. Очень часто они сторожат золото, но то же самое говорят почти про всех легендарных существ. Знаешь, лучше спросить драконов, я, кроме сомнительных легенд ничего не знаю.

— Да как их спросишь, если молчать надо.

— Хотя бы жестами.

Делать нечего, Рес прижал мечи мизинцами и задал вопрос на языке лжи. Ответил ближайший дракон — Тонкий Лед: «Драконы — множество в одном, грифоны — едины во множестве. В одной стае они настолько похожи между собой, что считают себя одним целым. Может быть так и есть. Одиночные грифоны слабоваты, но стаями действуют очень слажено. Колдовство простое, нам от него хватит естественной защиты, но и сами они неплохо защищаются от любых волшебных атак — прикрываются крыльями со всех сторон. Кроме того… нет, этого не объяснишь, особенно на языке лжи. Их невозможно правильно описать даже на «емком», нужно видеть. И лучше будет, если ты их так и не увидишь». Только тут Рес понял, что драконы и сами бы ему рассказали все про врагов, будь это нужно.

Никто ничего не говорил, летели плавно, обходили самые опасные неоднородности. И некоторые вполне безопасные, потому что они могли выдать отряд — подсветить или нарушить плетения скрывающего колдовства. В одном сгустке застывшего времени увидели существо, состоящее, кажется, из одних только лезвий. «Кто-то из древних, — объяснил дракон по прозвищу Догнавший Реку. — В те времена, когда он попал в ловушку, еще даже драконов не было».

Отряд замедлился, драконы подобрались. И до того были насторожены, но сейчас держали наготове заклинания. Значит, источник миров недалеко. «Я что-то чувствую, — вдруг замахал руками Догнавший Реку. — Волшебство теней… У них демон Запределья!»

«Уходим», — немедленно приказал Обманщик. И отряд ринулся прочь.

Догнавший Реку рассказал: «Не знаю, кому и как удалось поймать демона, но он явно порабощен. Он очень сильный, а нас наверняка обнаружил — здесь ничего нельзя скрыть от здешних демонов», — чтобы все это передать на «ясном», хватило трех знаков.

А вот и погоня — выскочили из-за неоднородностей светлые пятнышки. И довольно близко — едва не окружили отряд, хорошо, что Догнавший Реку вовремя заметил демона. Вот Рес и увидел грифонов. Трудно их описать, не с чем сравнивать, но были у врагов вроде как головы с вроде как клювами, которые, правда, не раскрывались, были конечности, которые издалека в полутьме можно принять за когтистые лапы, хотя этих лап у каждого грифона больше четырех. И были крылья — немаленькие, набранные из тысяч коротких призрачных клинков — на перья похоже, потому и крылья кажутся птичьими. Тем более, что их по два, расположенных строго напротив друг друга.

Грифоны атаковали — все разом выпустили заклинания, выглядевшие, как темные сгустки. Едва достигнув отряда, сгустки рассеялись без следа и вреда — действует защита. Драконы тоже выстрелили — струями, лучами, шарами, спиралями. Грифоны тут же завернулись в крылья — словно в перистых яйцах прятались. Тех, кто успел завернуться полностью, крылья защитили, а кто не успел, те исчезли. А от чего-то вроде молнии, выпущенного Обманщиком, и от слабенькой искорки, которую бросил во врага Адский Лучник, грифоны не спаслись даже полностью завернувшись в крылья. Все равно исчезли.

«Они умерли?» — не утерпел и спросил Рес.

«Да, здесь все так умирают», — ответил Догнавший Реку.

Погоня с перестрелкой заклинаниями продолжалась, и драконы гонку выигрывали — грифонам нужно было разворачивать крылья, чтобы лететь и стрелять, завернувшись, они сразу отставали. Врагов было много — сотни или даже тысячи, — на всех волшебства не хватит, но, когда заворачивались в крылья одни, приостанавливались и другие. То ли не хотели отделяться от стаи, то ли боялись подставляться под выстрелы драконов.

И тут Рес увидел позади яркий всплеск волшебства.

— Сырая сила, — узнала Леск.

«Это демон», — сообщил Догнавший Реку. Через мгновение мир как будто вздрогнул, и по нему словно бы прокатилась молниеносная, корежащая пространство волна. Предсказатель напоследок успел дать совет Ресу: «Не принимай удары на поножи и наручи!» — и Беглеца рвануло куда-то, потом еще. Пришлось здорово поработать крылом, чтобы не влипнуть в крупные неоднородности — они все остались на своих местах. Мелкие чуть сместились.

— Волшебство демона настроено на все, что не отсюда, — сразу объяснила Леск.

Волна сошла, и Рес обнаружил, что поблизости нет драконов, зато прямо на него несется грифон и уже заносит крыло для удара. Рес выставил клинки.

Обычно бойцы чередуют защиты и атаки, иногда даже так: защищаются на вдохе, бьют на выдохе. Но хитрые побережники придумали защищаться и атаковать одновременно, вот и сейчас Рес, защищаясь правым мечом, ударил левым. Заговоренный металл без сопротивления вошел в плоть, и враг исчез.

Набросились еще двое. Рес увернулся, достал мечом одного, второй успел подставить крыло — потому что удар был слишком простой, надо действовать тоньше. Рес слил ответный удар по левому мечу, обозначил выпад правым, но атаковал ногой — и короткий меч Леск тоже отведал вражеской плоти.

А грифоны-то все прибывают, вот еще трое явились из-за крупного куска тверди. Попытались атаковать заклинаниями — без толку, растворились их темные сгустки в драконьей защите. Тогда попробовали окружить, но Рес вывернулся. Набросились так, скопом, одного удалось сразу поймать на встречном, всадив ему клинок прямо над клювом, а второго убил тонкий прямой луч — свои подоспели. Со всех сторон приближались вспышки колдовства — отряд шел на помощь. Самым первым уже и немного оставалось, когда мир снова дрогнул, и прошла еще одна волна. Снова пришлось уворачиваться от неоднородностей — едва проскочил мимо сгустка застывшего времени, скользнул хвостом по тверди — ну и холодная она была, почему Адский Лучник не предупредил? Когда волна сошла, поблизости оказалось аж пятеро грифонов, Рес бросился наутек — петлял между неоднородностями, перехватил троих грифонов по одному и убил. И снова появились невдалеке драконы, и снова прошла волна. Разметала и драконов, и грифонов, а когда схлынула, враги оказались ближе к Ресу, чем друзья. Вряд ли случайно.

Так и пошло — волна за волной, сшибка за сшибкой. Ресу пригодилось все — и с детства знакомые кулачный бой, палочный бой и рыбацкая борьба, и выученные на галере приемы с морскими тесаками, и обучение у Ринка, и движения, всплывшие из драконьей памяти предков, и разные там и сям ухваченные хитрости, как тот один раз увиденный в волшебном зеркале бой Фолта с морскими разбойниками.

Леск умудрилась колдовать — смягчала удары волн, ускоряла движения Реса, защищала от колдовства. Творить заклинания можно только «у руля», но разве это остановит ведьму вершины.

Даже от Укравшего Кошку был толк, он подсказывал: «Осторожно, тебя теснят к злой пустоте», «Лучше сместись вперед и влево, чтобы тот грифон оказался между теми двумя», «Смотри внимательно, они надеются тебя окружить».

Один раз Рес принял грифонье крыло наручью — выхода не было. Доспех уцелел, но руку сильно дернуло, хорошо, Рес был готов к неожиданностям и успел достать врага. Несколько раз бил грифонов крылом — не насмерть, но отлетали далеко. И один раз по подсказке Укравшего Кошку хлестнул хвостом — насмерть.

Драконы упрямо рвались на выручку, а один из них — по прозвищу Теплый Дождь — даже прорвался и смел семерых насевших грифонов одним заклинанием. Когда подкатила волна, ухватил Реса за ногу — надеялся, что сумеет удержаться рядом. Но их потянуло в разные стороны с такой силой, что Теплый Дождь вынужден был разжать пальцы, иначе остался бы без руки. Или Рес без ноги.

Врагов, кажется, становилось все больше. Может быть, действительно прибывали новые. И уже подкатывала вроде как усталость — сил хватало, внимание не слабело, но и конца бою не предвиделось.

Вдруг, когда Рес пытался проскочить мимо восьми грифонов, вместо волны прошло нечто другое, дрожь какая-то. От нее начисто исчезли крылья — и драконьи, и грифоньи. Рес с разгону влетел в скопление беззащитных и безопасных врагов, ударил обеими руками и ногой, убил троих. Кое-как развернул свежее крыло и спрятался за ближайшей твердью — четверо оставшихся грифонов спешно отращивали свои сложные крылья, но пятый создавал темный сгусток, чтобы метнуть, а Леск успела сказать, что дрожь разрушила не только крыло, но и защиту от колдовства. Не поздоровилось бы Беглецу, но подоспели драконы — сначала десять сразу, потом остальные восемь. И выстроились вокруг «грушей», двинулись прочь, разгоняя заклинаниями грифонов. Может и ушли бы, может нет — уж очень много было врагов. Но Леск буквально закричала внутри общего сознания.

«Нам нужно туда», — передал Рес ее требование драконам.

«Там заклинание, разрушающее миры?» — встрепенулся Обманщик.

«Нет, но оттуда его можно разрушить».

Отряд повернул, что очень не понравилось грифонам. Они собрались впереди по ходу, начали что-то колдовать. Драконы сотворили одно заклинание вчетвером, и в скопление врагов ударил темный, расплывающийся луч. Леск пришла в ужас, а грифоны, кто выжил, бросились врассыпную. Рес и сам испугался, спросил у Леск:

— Драконы что, волшебство смерти выпустили?

— Нет, это волшебство разума, но… оно приказывает умереть.

Рес и еще десять драконов рванулись вдоль луча, без помех достигли нужного места. Рес пустил Леск к рулю, и она принялась высвобождать заготовленные заклинания. Рес не понимал, что она делает, однако воспринял одним из драконьих чувств, как от слабенького колдовства где-то — не то здесь, не то в бесконечной дали, не то везде — нечто невообразимо грандиозное высвобождается, распутывается, разглаживается. Грифоны прямо-таки взбесились, навалились толпой, но драконы встретили их сплошным потоком боевого волшебства. Если какой-то враг все же прорывался на близкое расстояние к бойцам отряда, то быстро гиб в короткой, как удар молнии, рукопашной.

И вдруг грифон неведомо как возник прямо внутри защитного строя драконов, и сразу бросился на — на Беглеца, куда же еще. А Рес был не у руля, только и мог, что бессильно наблюдать, как грифон бьет крылом. По счастью, Леск и сама умела сражаться — защитилась, отмахнулась. И уже спешили на помощь драконы.

А на Реса — ну что ты будешь делать! — опять накатило. Слился с грифоном.

Он был всего один, хоть и во множестве. Если бы понадобилось кому-то объяснить — кому?! Зачем?! — то существовует «Я» и все остальное, внутренний мир и внешний. Еще существует время, и единственное, на что стоит его тратить, это на себя. Изучать внутренний мир и совершенствовать его направленными на себя заклинаниями. Единственное, что требовалось от мира внешнего — неизменность, и даже такая малость не всегда обеспечивалась. Как сейчас: что-то начало происходить в промежутке с неправильным названием «Устойчивый» и влияло на соседние промежутки. Можно было разобраться, что там, но проще уничтожить промежуток, чтобы не вызвал беспокойства. Так и было сделано, со всей возможной основательностью. Один-во-множестве даже поработил сущность из Запределья — давно придуманным, но до сих пор не осуществленным способом — и поставил ее на страже. И сам присутствовал. Не зря: нечто в Устойчивом промежутке нечто, обладающее волей, почуяло или даже осознало опасность и направило в Запределье драконов — самых непредсказуемых порождений внешнего мира. Если их не остановить, то непонятно, что делать, вникать в дела Устойчивого промежутка, как и любого другого, совершенно не хочется. Возможно, самым мудрым будет не делать ничего.

Рес торопливо выпутался из чужого сознания. Вовремя — грифону не дали атаковать Беглеца во второй раз, подоспел Толкни Луну, зацепил его боевым крюком, крутнулся и зашвырнул в сгусток застывшего времени.

— Сейчас еще появятся! — предупредил Рес Леск. — Здесь скрытый переход из какого-то их мира!

Леск передала предупреждение драконам, Толкни Луну тут же кинулся к ней, остальные перестроились плотнее и так, чтобы можно было защищаться от атак изнутри строя. Вовремя: из пустоты возникли сразу семь грифонов, к тому же выстроенные вроде как звездой и опутанные хитрым плетением колдовства. Удар боевого заклинания нарушил плетение, но грифонам заметно не повредил, и звезда медленно двинулась к Бойцу. А тут еще и снаружи драконьего строя грифоны навалились так, что в ближний бой прорвались сразу трое — двоих убили сразу, а третий сумел отступить. И наконец — за звездой из грифонов возникла еще одна.

«Леск, ты можешь пустить к рулю Реса?» — спросил Толкни Луну.

«Нет, но я почти закончила».

Вдруг грифоны — все разном — остановились, укутались в крылья. А потом исчезли.

«Держите строй», — приказал Обманщик, хотя бойцы и не думал разбредаться, наоборот, наколдовывали свежие боевые заклинания, перехватывали оружие.

— Не надо, все закончилось, — сказал Рес. Его слова, понятное дело, дошли только до Укравшего Кошку и Леск, которая сразу пустила Реса к рулю — пусть сам объясняет драконам, раз лучше знает. Ну и объяснил:

«Он ушел совсем. Его заклинание, что наш промежуток уничтожало, Леск разрушила начисто, новое наколдовывать долго, да и мы не дадим, демон, который мог им помочь, погиб, он и ушел».

«Демон не погиб, — возразил Пробей Гору. — Я его освободил, и он сбежал. Надеюсь, его снова не поймают».

«Не поймают, — успокоил Догнавший Реку. — Он уже знает, чего бояться. И остальные демоны знают, ведь для них нет тайн в Запределье».

«А почему ты говоришь про грифонов «он», ты считаешь, что здесь была только одна стая?» — спросил Тонкий Лед.

«Нет, все грифоны вроде как одна стая».

«Почему ты так считаешь?»

А соврать-то невозможно. Отмолчаться? Лучше сказать правду:

«Леск как-то применяла на мне заклинание «дыхание чужой души», но уже тогда волшебство действовало неправильно, и на меня иногда накатывает — проникаю в суть того, кто рядом, сам того не желая. Сейчас, вот, в грифона влез, хорошо, что не у руля был».

Тонкий Лед аж поближе подлетел: «И что ты узнал?»

Рес выложил все, что запомнилось. Целый десяток знаков «ясного» пришлось потратить — это парочка убористо исписанных свитков, если перевести на человеческий язык. Даже драконам понадобилось время, чтобы все осознать, а потом Обманщик решил: «Тогда выходит, что мы и вправду победили». Еще через некоторое время Предсказатель подтвердил: «Да, действительно».

И бойцы наконец-то расслабились, стали гасить боевые заклинания, цеплять оружие к перевязям. Золотая цепь куда-то делась в горячке боя, и Рес задумался, что делать с клинками. Они слишком хороши, чтобы бросать, в руках или ногах тащить через все миры несподручно, ведь там и плыть придется. Решил, что раздаст драконам, у которых найдется лишнее место на перевязях. Поглядывал на последнего грифона в Запределье — того, что в застывшем времени застрял. Он был настолько чужд, что даже не скажешь, уродливый или красивый.

К Ресу подгреб Охотник На Ос: «Ты едва не погиб».

«Ну… да, бой ведь был, все едва не погибли. Мир едва не погиб».

Охотник На Ос возразил: «Мир один раз, а ты трижды», — и передал Ресу картинку, как тот отбивается от трех грифонов. Рес себя узнал — то есть, Беглеца, — но сшибку не припомнил, вероятно, потому, что видел ее со стороны.

«Видишь, — объяснял Охотник На Ос, — твое крыло почти свернуто, три клинка с одной стороны, назад отведен только один длинный, но ты не смог бы защитить им левый бок. Или здесь, — он передал еще одну картинку. — Видишь, он мог ударить в голову».

«Но я бы его все равно встретил!»

«И удар пришелся бы ему в конечность, грифон успел бы тебя достать. Хорошо, что грифоны боятся боли. Или здесь — ты слишком вложился в простой удар, хотя грифон успевал защититься, и провалил тебя. Ты вывернулся, но другой грифон, вот этот, мог ударить тебя в голову, и не успел только потому, что Теплый Дождь попал в него звездочкой. Ты три раза был близок к смерти».

«Но это же бой, кто угодно к ней близко».

«Так близко, как ты, остальные бойцы не были ни разу. Я — ни разу во всех моих жизнях, хотя этот бой был для меня четыре тысячи сто двадцать вторым. Не говоря уже о мелких стычках и поединках».

«Это потому что вы больше волшебством сражаетесь, а мне пришлось в рукопашную. Ладно, признаю, неважный из меня боец, учиться мне еще и учиться».

«То-то же. И ты зря ударил хвостом. Не стоит этого делать, разве что как самый последний удар. Потому что наши хвосты очень чувствительны, если кончик воткнется в чужую плоть, можно почувствовать такое, что отвлечешься и пропустишь атаку».

«Да? Я случайно коснулся хвостом истинной тверди, и она очень холодной показалась».

«Значит, тебе нужно держаться подальше от истинной тверди».

«Запомню. Знаешь, а я ведь не устал совершенно, хотя вон, как покувыркался».

Охотник На Ос хмыкнул. Как это ему удалось, здесь же нет воздуха? Ага, понятно, он прислал знак, означающий хмыканье — такой отчетливый, что воспринялся, как настоящий звук. Как некоторые люди чувствуют кислоту на языке при слове «уксус», только посильнее. А дракон прислал следующий знак: «Что ты такого делал, чтобы устать?»

Издевается, что ли? Однако Леск напомнила:

— Драконы отдыхают на лету.

А Укравший Кошку добавил:

— Спать в мокром золоте сложнее, чем перемещаться по разным мирам и сражаться с грифонами.

«Выходит, мы ничего особенного не сделали?» — поразился Рес.

Охотник На Ос хмыкнул еще раз: «Ты полагаешь, особенные дела обязательно должны утомлять? Тебе действительно еще учиться и учиться. Первым делом освоить боевые заклинания, хотя бы защиту».

«Да я почти неспособен к колдовству».

«Но я видел, как ты колдуешь».

«И это было все, на что я способен. И то, на самом деле не я колдовал, а Леск, мне не до заклинаний было».

«Как?!»

«Пусть она сама объяснит». Рес пустил Леск к рулю, она рассказала: «Я обнаружила, что если ты не у руля, можно воздействовать колдовством только на те сущности, с которыми делишь тело. И в бою я воздействовала на Реса, чтобы он творил заклинания. Не заставляла — ничего не вышло бы, — скорее, подсказывала, что делать».

«Ловко», — оценил дракон.

Тем временем среди знающих драконов разгорелся спор — что делать дальше? Устойчивый промежуток спасли, как и замыслили, но вдруг можно спасти какой-то еще, раз уж они возле источника миров и ведьма вершины имеется? Пока ничего не придумывалось. Однако искали, перебрасывались знаками: «Смотри, можно перенастроить, чтобы здесь открылось».

«Тогда здесь закроется. И у Реса запаса силы не хватит — Леск их в бою потратила, оказывается».

«А может быть, откроем прямой переход из Мглистого промежутка в Стальной Лес, чтобы удобнее было перемещаться?»

«А оно того стоит?»

«Но ведь несложно, сил много не нужно».

«Нет, не стоит — лесные духи начнут шастать в Мглистый промежуток».

«Ну и что?»

«Мглистому ничего, а Стальному Лесу может не хватить защитников».

«Может, выпустим пленные сущности из Малой Ловушки?»

«А они там еще остались? Я недавно там побывал, встретил только тех, кто сам не хочет уходить, остальные разбежались».

«А это что за тонкие связи?»

«Огненные демоны — их пути в другие миры».

«Может — перекрыть?»

«Они все равно не используются. Хотя вот этот живой — смотри, почти что в наши миры тянется».

«Это же Император!» — неожиданно встряла Леск. И несколькими знаками выложила, как Рес проникал в суть правителя.

Драконы ошарашено молчали, потом самый знающий из них, Житель Пустыни, возмутился: «Почему вы сразу не сказали, что Император — демон?»

«А вы не знали?» — удивилась Леск.

«Нет, мы же не умеем проникать в чужую суть. Само знание, что Император одержим огненным демоном, ценнее, чем свиток восьми печатей».

«Драконы тоже ищут свиток восьми печатей?»

«Все ищут. Боятся, что найдет кто-то другой. Или уже нашел. Ты что-то знаешь о свитке!»

«Я его сожгла».

Все же иногда удобно, что нет возможности соврать — Леск говорила на «ясном», и драконам ничего не оставалось, как поверить. Сперва они пораженно замерли, потому все вместе повернулись к Предсказателю. Он уже закрыл глаза, просчитывая. Открыл: «То, что Император одержим, а свиток восьми печатей уничтожен, сильно меняет расчеты. Нас ждет совсем другое будущее. Опасность, что силу жизни-смерти применят на войне, стала гораздо меньше. Но Император в конце концов обоснуется в других промежутках, за ним устремятся многие люди. Устойчивый промежуток станет чем-то вроде далекой окраины. Это уже плохо, но придут беды из других промежутков. Одни только мстители из покоренных Императором стран могут натворить бед, например, принести мор. А ведь будут и другие. Обычные торговцы принесут оружие, необычное волшебство, опасные стороны которого неизвестны людям вашего мира, вещества или устройства, вызывающие блаженство — нечто вроде известного вам опиума, только гораздо сильнее. А еще жители других промежутков придут к вам за рабами и солдатами. Даже чуждые мысли об устройстве общества могут навредить. Я предвижу настоящие бедствия».

«А если бы Император не был одержимым?» — зачем-то спросила Леск.

«Он бы не бросил на произвол свой родной мир. Но у него не было бы такой власти, и, если мы перекроем путь демону, власти у Императора станет гораздо меньше. Совсем не исчезнет — волшебство демона действовало тысячелетиями, его хватит еще на несколько столетий. Поход в дальние промежутки остановится, Император ограничится тем, что успел завоевать.»

«Значит — перекрываем путь демону?» — обрадовалась Леск. Что ни говори, а было у нее желание отомстить Императору за побережников.

«Да, это будет лучшим решением, чем не перекрывать».

«Только надо все подготовить и проверить, — добавил Житель Пустыни. — Тут нужно действовать тонко, чтобы наверняка».

Предсказатель, подумав, засомневался: «Но бедствия все равно возможны, из-за тех же мстителей и торговцев. Зависит от многого. И в немалой степени от вас».

«От нас?» — удивилась Леск. Потом вспомнила, что она не кто-нибудь, а ведьма вершины: «И что же нам делать?»

Предсказатель на короткое время закрыл глаза, открыл: «Самое лучшее, что вы можно сделать, это если Рес возглавит круг оружейников». Рес попросился к рулю, раз о нем разговор: «Нет такого круга. А если даже основать, то я не оружейник, плотник. Оружейному ремеслу пять лет учиться, а уж чтобы круг возглавить лет тридцать надо».

«Не забывай, что мир изменился, появится новое оружие, новые способы его изготовления. Старым мастерам их знания только помешают, а тебе здорово помогут способности Леск и то, что ты узнал из памяти предков. У вас обоих будет очень много работы».

«Хорошо. Попробуем. Все равно Тимиара превзошли, так чего уж теперь-то. А что именно нам делать надо будет? Как оружейникам?»

«Слишком точный совет может навредить. Впрочем: вам следует делать не только оружие».

«Запомню», — пообещал Рес. Страшновато ему стало, а кто бы не испугался, раз такие дела предстоят? И немного обидно, ведь мечтал уже о мирной, спокойной жизни. Даже когда узнал, что Леск не простая ведьма, а самая сильная, на что-то рассчитывал. Ну, выберут жену главной в каком-нибудь круге волшебников, а Рес будет вроде как соправителем, раз все равно посредник. Однако создавать новый круг — та еще суета, да и опасное дело, потому что с деньгами и властью связано.

Неожиданно изнутри пришел жалобный, какое там равнодушие, вопрос Укравшего Кошку: «Вы меня оставите?»

«Ну да, — растерялся Рес. — А что?»

«Но вы мне подходите! Только когда вы присоединились ко мне, я осознал, что жив».

Вот так поворот. А может и вправду драконом остаться?

Нет. Во-первых, от них с Леск все еще зависит мир.

Во-вторых, хоть острые чувства, долголетие и сила драконов привлекательны, но уж очень это сложно, быть драконом. Даже спать в мокром золоте, и то, оказывается, непросто. А уж как драконье общество устроено, никакая память предков не подскажет. По обстоятельствам у них все — в лечении главная Ныряльщица, в бою Обманщик, в колдовстве Житель Пустыни. И чтобы каждый раз правильно угадывать обстоятельства, столетиями учиться надо. Или душу старого дракона к себе подселять, а где ее возьмешь, подходящую? А попробуй представь, что будет, если люди врать не смогут — обычная вежливость, и та на вранье основана, как ни крути. Как драконы умудряются жить и не врать — непонятно.

В-третьих, Ресу очень хотелось обнять Леск. В ее обычном, человеческом, таком желанном теле. Ну и крабов поесть хотелось, арбузов. Драконы, как память предков подсказывает, пополняют запас сил колдовством. Могут солнечным светом питаться. А пищу едят, чтобы подрасти, восстановить утерянные части тела или когда беременны.

Так и сказал Укравшему Кошку: «Извини, но нам надо уйти. Дела, сам видишь, да и людьми нам быть привычнее».

«Мы вернемся, когда состаримся, — неожиданно пообещала Леск. Правильно, и как это Рес сам не додумался. — Нам нужно прожить свои жизни до конца, понимаешь?»

Укравший Кошку понимал, но не сдавался: «Вы можете умереть, а с мертвыми очень трудно договариваться. Я пойду с вами».

Если бы Рес стоял или сидел, то упал бы: «Как ты с нами пойдешь?! Что мы про тебя скажем, что ты наша ручная змеиная кошка?»

«Это очень хорошее решение! — оживился Укравший Кошку. — Я думал перенести свою сущность в какой-нибудь предмет — украшение или оружие — или в человеческое тело вместе с кем-то из вас. Но лучше я изменю свое тело так, чтобы быть похожим на животное. И проще всего в змеиную кошку — достаточно уменьшиться в размерах и немного подправить цвет».

Ресу захотелось рассмеяться, и он неожиданно для себя самого хмыкнул, как настоящий дракон — передал всем знак хмыканья на «ясном». Драконы вопросительно повернулись к нему, и Рес объяснил: «Мы с Леск, оказывается, подходим Укравшему Кошку. И он нас отпускать не хочет, решил с нами идти. Под видом ручной змеиной кошки».

Драконы пораженно зашевелились, стали переглядываться, но молчали. Наконец высказался Теплый Дождь, и от переданных им знаков все остальные, кроме слишком растерянного Беглеца, отчетливо хмыкнули. Если примерно перевести на человеческий, то было сказано: «С этого все и началось».

Content

Алексей Дуров, Елена Варющенко
Прямые пути

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20