Э. Бушан

ВТОРАЯ ЖЕНА

Как все начиналось

В день моей свадьбы я была одета в длинную красную шелковую юбку, удачно скрывавшую мою десятинедельную беременность, и черный жакет. Я немало времени провела в своей тесной ванной, подгоняя по фигуре юбку и стараясь замаскировать увеличившуюся грудь, но ноги у меня болели, не давая забыть о моей беременности. Думаю, я пыталась увидеть себя в своем новом статусе миссис Ллойд. Зеркало отражало мои шевелящиеся губы, но, конечно, это была ложь. В действительности зеркало говорило:

— Вторая миссис Ллойд.

Натан вызвал такси и мы отправились в регистрационный офис. Он был в своем темно-сером офисном костюме и пострижен короче, чем мне нравилось. Это делало его облик каким-то легковесным и незаконченным. Он не был похож на того уверенного и светского мужчину, которого я выбрала. И он не выглядел бесконечно счастливым.

— Ты мог бы глядеть немного веселее, — заметила я со своего сиденья в такси.

Его лицо прояснилось.

— Прости, дорогая, я кое о чем задумался.

Я наблюдала за велосипедистом, с риском для жизни пробирающимся сквозь поток машин.

— О чем ты мог задуматься по пути на нашу свадьбу?

— Эй, — Натан повернулся и взял меня за руку. Мои руки теперь всегда были горячими, еще один сюрприз беременности. — Теперь тебе не о чем волноваться, обещаю.

Я верила ему, но мне очень хотель снова оказаться дома.

— Это особенный день, — он улыбнулся мне своей решительной улыбкой, — теперь я буду думать только о тебе.

Я переплела его пальцы со своими.

— Чтож, я поражена. Жених думает о своей невесте.

В приглашениях для гостей Натан указал свободный стиль одежды.

Никакой суеты, говорил он, никакого пафоса. Он вел себя так, словно заключал простую сделку.

— Ты меня понимаешь? — несколько раз спрашивал он, безумно раздражая меня, словно специально напоминая, что теперь я беременная, безработная, ограниченная в средствах женщина.

Когда мы подъехали, Натан, казалось, оцепенел перед уродливым зданием из серых бетонных блоков. Мы прошли внутрь в приемную, украшенную фальшивым мрамором, жирной позолотой и корзинами отвратителных голубых и розовых пластиковых цветов. Никому здесь в голову не приходило промыть их от пыли. Как только мы вошли, к нам бросилась Пейдж. Она все еще работала в банке и была одета в бежевый костюм и белую блузку. Лацканы пиджака казались грязноватыми.

— Прекрасно выглядишь, Минти. — Она перекладывала портфель с бумагами из одной руки в другую. — Ты сказала, что нарядное платье необязательно, так что я примчалась сюда прямо с совещания.

— Да…

Она рассматривала меня.

— О боже мой, ты рассчитывала увидеть меня в платье…

Мне оставалось только промолчать, что я и сделала. Да, я ожидала увидеть Пейдж в ее лучшем платье от Александра МакКуина и в шляпе для торжественных случаев. После всего, всего, что я пережила, я жаждала шелка и кружев, сверкающих бриллиантов, пьянящего восторга, украшенного цветами алтаря, к которому я пойду, переполненная волнением, вызывая у гостей чувство доброты и печали от невозможности вновь пережить эти ощущения. Пейдж нахмурилась:

— А где твой букет, Минти?

— У меня его нет.

— Ясно, — спокойно сказала Пейдж, — подожди.

Она сунула мне в руки свой портфель и исчезла. Натан поманил меня к группе гостей, среди которых были его взрослые дети Поппи и Сэм со своими супругами Ричардом и Джилли, которые разговаривали с Питером и Кэролайн Шайпер. Поппи была в черном, а Джилли, уже заметно беременная, в серых мятых джинсах. Только Кэролайн постаралась выглядеть нарядной в ярко-алом платье и белом жакете. Сэм неохотно взглянул на меня:

— Привет, Минти.

Джилли сделала над собой усилие и легонько клюнула меня в щеку. Ее длинные шелковистые волосы коснулись моего плеча, от нее пахло шампунем и здравым смыслом.

— Как ты себя чувствуешь? — многозначительно шепнула она мне как одна беременная женщина другой.

— Прекрасно, только руки все время горят, а ноги болят.

Ее глаза скользнули по моему телу.

— По тебе ничего не заметно, счастливица.

Джилли выглядела полной моей противоположностью. Каждая линия ее тела, гордо выпяченный живот излучали восторг от предстоящего материнства. Она оглянулась на Сэма.

— Подожди, ноги — это только начало, — пообещала она.

Пейдж ворвалась в комнату.

— Вот твой букет, Минти. Он ужасен, но я сделала все, что могла.

Она вложила мне в руки пучок алых роз, которые по всей видимости купила в жалком магазинчике у эмигрантов. Они были плотно упакованы и наполовину увяли. Регистратор прочистила горло, негромко кашлянув.

— Вы готовы?

— Целлофан! — прошипела Пейдж.

Я сорвала его, смяла в комок и бросила на стол.

— Ох, Минти, — сказал Натан, — я забыл, что ты должна быть с цветами.

Позже в ресторане, когда Натан заказывал обед, чтобы отметить это великое событие, к нам присоединилась тетя Энни, последняя из его старших родственников, подняв небольшую суету с перестановкой стульев. Я окинула взглядом гостей за столом. Джилли демонстративно пила воду из стеклянного стакана, Сэм сидел, приобняв его рукой за плечи. Поппи оживленно болтаоа с соседями по столу, ее шелковый тайский шарф переливался на плечах золотыми и алыми искрами. Время от времени она касалась рукой плеча Ричарда. Однажды она коснулась губами его щеки. Ни один из них ни разу не взглянул в мою сторону. Они обсуждали мое имя — Сьюзан — о котором узнали только что на регистрации. Всю свою жизнь я ненавидела его и даже собиралась поменять, когда мне исполнится пятнадцать лет, но сейчас мне хотелось защитить его.

— Что смешного в Сьюзан?

Джилли и Поппи повернули головы одновременно.

— Просто ты такая мятная[1], - объяснила Джилли.

— Извини, а почему здесь нет никого из твоей семьи? — спросил Сэм, когда мы покончили с дуврской камбалой и эскалопами.

— Мой отец ушел, когда я была совсем маленькой, мать уже умерла и уменя нет ни братьев ни сестер.

— Извини.

— Я не могу потерять то, чего никогда не имела, — сказала я и упрямо добавила, — не так уж это и ужасно.

Сэм мог бы сказать: «теперь мы твоя семья», но он промолчал.

В конце вечера я смотрела, как Натан оплачивает счет своей платиновой кредитной картой, и думала, что теперь мне не нужно беспокоиться о деньгах. Потом я встала и пошла попрощаться с тетей Энни. Я наклонилась на инвалидной коляской, глядя в ее напудренное лицо под полями черной фетровой шляпы.

— До свидания, большое спасибо, что пришли.

Она подняла худенькую покрытую коричневыми пятнами и украшенную платиновыми кольцами с крупными бриллиантами руку к моей щеке.

— Все было очень мило, — тихо произнесла она, и я неожиданно почувствовала, как подступили слезы. Говорят, что из циников получаются подлинные романтики. Я вышла за Натана без глубокого и искреннего чувства любви, без какого-либо чувства вообще, но я сделала это. И ласка тети Энни стоила больше, чем я заслужила.

Подскочила Поппи.

— Тетя, мы отвезем Вас домой. Я обещала проследить, чтобы вы не переутомились.

Тетя Энни снова посмотрела на меня. Наверное, мысли ее путались и сознание меркло, потому что она сказала:

— До свидания, Рози.

Глава 1

Есть несколько правил, которые прочно утвердились в моей голове и которыми я руководствуюсь в своей жизни.

Правило первое: справедливости не существует.

Правило второе: вопреки ожиданиям мужа вторая жена не носит в сумочке «Камасутру». Лучше пусть там лежит аспирин.

Правило третье: никогда не жалуйся, особенно если жизнь подтверждает правоту правила первого.

Правило четвертое: не подавай на стол печень или тофу. Это не умно.

Мы с Натаном препирались из-за списка гостей для званого ужина.

— Зачем нам это нужно? — спрашивал он с софы.

Был вечер воскресенья в начале ноября, и он чувствовал себя немного сонным после куриной грудки под соусом из экстрагона. Газеты лежали на полу, в комнате было душно от батарей центрального отопления. В спальне, расположенной точно над гостиной близнецы играли в самолеты, с глухим стуком совершая взлеты и посадки. Я объясняла Натану, что необходимо делать для укрепления его позиций в «Вистемаксе» и убеждала его разбавить перечень приглашенных в гости боссов друзьями семьи. Натан опустил голову на подушку и прикрыл глаза, соображая, как этот маневр может сказаться на его карьере.

— Они уже бывали у нас, Минти.

Он имел ввиду, бывали при Роуз. Так происходило постоянно. Нескотря на то, что Натан оставил свою первую жену роуз ради меня, он постоянно оглядывался на свою жизнь в первом браке. Выходные, покупки для дома, даже выбор нового джемпера осуществлялись под влиянием старых привычек. Он словно наказывал себя за свои и мои грехи. Это стало дурной привычкой, которую я не смогла подавить в зародыше. Из-за этого мое чувство благодарности к нему истончилось и потемнело, как лак на старой картине. Мой взгляд скользнул мимо фигуры на софе к пейзаже за окном дома номер семь по Лейки-стрит. Серые деревья казались грязными, и куча мусора перед дверью мистера Остина напротив нашего дома выглядела отвратительнее обычного. Эти пикировки между мной и Натаном стали привычным явлением и не несли в себе ничего неожиданного. Единственное, что не переставало меня удивлять и даже недоумевать, как я могла вообще оказаться в такой ситуации. Никогда не жалуйся.

— Что насчет Фростов?

Сью и Джек Фросты были близкими друзьями Натана. Они так же были близкими друзьями Роуз и совсем не были моими друзьями. Наоборот, для них я была — Сью однажды это высказала — воровкой, укравшей чужого мужа, и разрушившей чужой дом. Не могу этого отрицать. В результате Натана частенько приглашали провести вечер в их доме, расположенном в нескольких кварталах от нашего, но моя нога ни разу не переступала их порог. Я не знаю, о чем они разговаривали, я никогда не спрашивала. (Иногда я сама удивлялась, с каким мастерством я обхожу опасные разговоры об этих старых друзьях). Был ли Натан предателем? Нет, просто Натану хотелось повидать своих старых друзей. И никто, никто не замечал иронии ситуации: для обоих Фростов их брак был вторым.

— Как думаешь, они придут?

Он сморщил нос, как бы говоря: «не думаю», и перевел взгляд на картину над каминной полкой. Это был довольно скучный пейзаж побережья около Прияка в Корнуолле кисти какого-то шотландского художника. Но Натану он нравился, и я часто замечала, как он вглядывается в ярко-бирюзовые волны под скалами.

— Нет, — сказал он.

Надежда заполучить в гости друзей была весьма шаткой.

— А Локхарты?

Это тоже были друзья Натана и Роуз. Натан дернул ногами и уставился в какую-то точку в правом нижнем углу картины.

— Минти, не стоит погонять дохлую лошадь. Она уже… — он не закончил свою сентенцию.

Я опустила глаза на список гостей, который по-прежнему включал в себя одних коллег.

— Я рассказывала тебе, что недавно встретила Сью Фрост в супермаркете и попыталась выяснить отношения?

— Она мне говорила, — ответил Натан, — но не вдавалась в детали.

Я подчеркнула два пункта в списке жирной линией.

— Хорошо, я расскажу. Я спросила, почему они с джеком до сих пор осуждают меня, хотя сами состоят во втором браке. Чем я отличаюсь от них?

Сью Фрост оторвала взгляд от своих розовых замшевых туфель и взглянула на меня поверх тележки, заваленной овощами и чистящими средствами. Ее щеки вспыхнули и она ответила:

— Думаю, это очевидно. Я не бросала своего первого мужа и не разбивала чужой брак.

— Так…

Натан засунул руки в карманы брюк. Его лицо приняло непроницаемое выражение, как на сложных переговорах.

— Что ты ей сказала?

— Я хотела объясниться с ней напрямую. Вторая жена Сью такая порядочная, потому что ее первого мужа накрыл кризис среднего возраста, и он бросил ее. А я, вторая жена, на которую обрушился мужчина в кризисе среднего возраста, почему-то нехороша. Я поинтересовалась, что бы она стала делать, если бы ее первый муж пожелал вернуться.

Я добилась своего. Натан уже не выглядел довольным и расслабленным отцом семейства, заставлявшим близнецов хохотать над проделками гориллы. Сейчас это был сдержанный и умный человек, который сможет заставить руководство «Вистемакс» пересмотреть его позицию в табели о рангах редакции.

— И…?

— Она прошествовала мимо меня в отдел мороженой рыбы.

Натан коротко усмехнулся.

— Ты выиграла первый раунд, Минти.

— Что я действительно хотела бы понять, так это почему я разрушительница семейного очага, а ты нет.

Натан пристально посмотрел мне в глаза. Ему до сих пор было больно думать об этой истории.

— Меня тоже винят, Минти.

— Нет, тебя — нет. Вот в чем проблема.

Он снова перевел взгляд на картину, как-будто искал душевного покая среди этих скал, волн и песка.

— В глазах Сью ты до сих пор являешься мужем Роуз. И я ничего не могу с этим поделать. С точки зрения общественной морали Сью полагается галочка, Роуз ореол святости, а на мне следует поставить жирный крест.

Улыбка исчезла с лица Натана.

— Хочешь, чтобы я больше не виделся с Фростами?

В «Успешных отношениях», руководстве, которое я в свое время тщательно проштудировала, говорится, что для того, чтобы привязать к себе партнера, надо дать ему свободу. Когда-то я свято верила этому учебнику, но в последнее время стала с удивлением замечать, что эти советы только запутывают отношения, добавляя новых проблем там, где их не было. Когда-то, следуя рекомендациям «Успешных отношений», я сказала: «Натан, я настаиваю, чтобы ты виделся со Сью и Джеком Фростами».

Я положила перед ним окончательный список гостей: шеф Натана с женой, Роджер и Гизелла Гард и мой босс с женой, Барри и Люси Хелм.

— Мы не смогли сделать его длиннее.

До нашей свадьбы я представляла свою жизнь совсем иначе. Кто не мечтает о счастливом и гармоничном браке в кругу друзей и родственников?

— Полагаю, нет смысла приглашать Поппи и Ричарда? А Сэм с Джилли слишком далеко.

Как всегда, Натан оживился при упоминании его старших детей.

— Поппи очень занята, — осторожно сказал он, — и я не думаю, что Сэм будет в городе в это время. Хотя, может быть, он приедет навестить… свою мать.

Если у меня и была навязчивая идея в этом браке, то это было избавиться от Роуз. Очистить дом от нее, выскрести из всех углов, выкорчевать, как сорняки из ее сада те корни воспоминаний, что душили нас с Натаном. Она была повсюду, омрачая своим страданием радость моей победы.

— Минти, — Натан не любил, когда я игнорировала его, пользуясь отчуждением, как оружием. — Я еще здесь.

Я покачала головой.

— Не говори о Роуз. Не говори. Нет.

Он подошел и обнял меня.

— Я и не думал.

Он положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

— Мы должны попытаться, — пробормртала я скорее по привычке.

— Конечно.

От него пахло ветивером и немного экстрагоном и чесноком. Ветивер был отчасти и на моей совести. Он входил в состав микстуры от депрессии и усталости. Я откинула голову назад и внимательно посмотрела ему в лицо. Он показался мне очень бледным. Ничто уже не могло исправить семейный вечер. Тогда я решила прибегнуть к проверенному средству и обвила руками его шею.

— Иди ко мне.

Спустя некоторое время Натан снова смотрел куда-то в сторону.

— Иногда, Минти, — он перебирал мои пальцы, — ты бываешь такой милой. А иногда…

— А иногда..?

— Нет.

Он хотел еще что-то сказать, но это был наш первый воскресный вечер за последний месяц, так что не было никакого смысла тратить время на ссоры. Я приложила палец к его губам.

— Тссс.

Я вернулась к списку гостей и мыслям, теснившимся у меня в голове — почему же в этом безбожном мире, где может случиться что угодно и возможны любые потери, я стала объектом такого сурового осуждения. Позже, готовясь ко сну, я нашла на своем туалетном столике желтую бумашку для заметок. На ней рукой Натана было написано: «Прости».

В день торжественного ужина в 7.15 утра я набрала телефон ресторана в пятизвездном отеле.

— Хочу всего лишь убедиться, что сегодняшний ужин пройдет без сюрпризов.

Голос на конце провода терпеливо перечислял:

— Десять сырных суфле, цыпленок в соевом соусе, вишни в горьком ликере с ароматом франжипани и тортом из песочного теста.

Мне прислали напечатанное меню, и сейчас я наслаждалась наименованием блюд, но Пейдж вернула меня на землю.

— Нет, это не годится.

«Это не годится» выздало у меня вспышку раздражения, но я прикусила язык. Пейдж была не только моей соседкой, но и лучшей подругой. Она никогда не видела Роуз, так что наши отношения были особенно приятны мне тем, что не были запятнаны прошлым. Пейдж знала, что почем, и за многие годы работы в международном инвестиционном банке побывала на множестве подобных ужинов. Мне нужна была помощь Пейдж, чтобы благополучно миновать все подводные камни, и она была готова предоставить ее.

Пейдж решительно раскритиковала банты из шелковой тафты на спинках стульев.

— Хочешь, чтобы все гости разбежались? — увлеченно проповедовала она. — Ради Бога, здесь не бордель.

Что ж, кто-то должен был мне сказать об этом. Я быстро учусь, но инцидент с бантами показывал, что в моем образовании имеются пробелы. Я иногда балансировала на грани хорошего вкуса и целесообразности.

Ножи, вилки, бокалы. Я проверила сервировку обеденного стола, который накрыла в 6.30 утра, еще до того, как близнецы проснулись. За образец я взяла фотографию из «Вог». Не хватало только цветов. Стоя на пороге, я бросила последний взгляд на мизансцену и пришла к выводу, что здесь нет ничего, что могло бы смутить Натана и поколебать его репутацию. Я вернулась к столу и поправила нож около тарелки. Мои часы показывали 7.20 утра. Попрощаться с близнецами, забежать к парикмахеру, затем на работу.

Ева, двадцатидвухлетняя добродушная румынка, купала близнецов., когда я в 6.16 вернулась домой. Задняя дверь с давно уже ненужным лазом для кошки открывалась и закрывалась с громким треском. В сотый раз я прокляла ее.

— Это мама, — раздался высокий голос Лукаса.

Я остановилась и стала ждать. Конечно же, Феликс повторил:

— Это мама.

Я не двигалась, пока не услышала это эхо. Это означало, что все прекрасно. На втором этаже я схватила мою шапочку для душа и надела ее. Я не для того оставила кучу денег в парикмахерской, чтобы горячий пар сейчас разрушил мою укладку. Ева подняла влажное лицо. Она стояла на коленях рядом с ванной.

— В них столько энергии, Минти.

Ее глаза с неодобрением остановились на моей шапочке, я не возражала. Пока Ева хорошо делала свою работу, она могла думать обо мне что угодно.

— Лукас упал во второй половине дня, — сказала она на своем неуклюжем английском.

В ответ на эти слова Лукас выставил из воды коленку. Ссадина уже стянулась по краям.

— Я был храбрым, как Супермен, мама.

— Я уверена в этом, Лукас.

Сидящий на другом конце ванны около пробки Феликс нахмурился:

— Лукас сильно плакал.

— Ева, ты обработала царапину?

Энергичным кивком Ева дала понять, что считает этот вопрос излишним. Она знала свое дело. Лукас бился обо все. Он бросался на жизнь, как-будто все ее препятствия — лестницы, бордюры, стены — должны были быть завоеваны в кровавой битве. Феликс был другим: он наблюдал и ждал, когда можно будет сделать свой ход. Скользкие руки и ноги взбивали пену. Дети болтали, выдавая по частям события дня.

— Ты выглядишь такой смешной, мама, — Лукас ногой толкнул ногу Феликса. — Забавно, забавно.

— Вылезай, — приказала я, — Ева ждет.

Ева сидела на табурете с пробковым сиденьем и Лукас вскарабкался к ней на застеленные полотенцем колени. Внимание Феликса было приковано к красной пластиковой лодке, он не смотрел на меня. Я неохотно потянулась за полотенцем и накрыла им мои брюки от Николь Фархи.

— Давай, Феликс. — Волна ударила в борта ванны, когда он выскочил из нее, как воздушный пузырь. — Осторожно.

Не обращая внимания, он уткнулся лицом мне в плечо, терся носом и ржал, как пони, о которых он так любил читать.

— А я у мамы.

Мгновенно Лукас отвернулся от Евы и стал толкать мои колени.

— Слезай! — приказал он брату.

Ева смотрела. Она любила наблюдать за нами и вела реестр моих промахов, воображая, что я ничего не замечаю. Это давало ей бесконечный материал для обсуждения со своими подругами, и больше всего ей нравилось, когда мне не удавалось подняться над ее строгими понятиями о хорошем материнстве.

Что Ева могла знать? Мы с Натаном создали двух корчащихся существ, дерущихся за место у меня на коленях; тощие конечности, взрывы хриплого смеха или смертельная опасность, бесконечная жажда тепла и любви. Они были логическим следствием моей тоски по той прекрасной и гармоничной семье. Но даже Ева занала, когда надо заканчивать представление. Она чувствовала, когда я устала или в плохом настроении. Я отстранилась от настойчивых близнецов. Сейчас я не могла мириться с их потребностью полностью заполнить мое сознание, присвоить все мое время и силы. Тогда я снова попала бы в ловушку, не имеющего выхода. Приходилось искать спасения в введении строгих правил, составлении списков, стремлении к совершенству.

В тишине моей собственной спальни я сняла шапочку с головы и внимательно осмотрела лицо и волосы — ежедневная проверка границы, где по словам Пейдж жена и мать, которая была «очень секси», превращалась в «женщину, хорошо, выглядевшую для своего возраста». Существенная разница. Я прошла в ванную. Одним из моих первых достижений после рождения близнецов было настоять на строительстве отдельной ванной для нас с Натаном. В результате Натан пожертвовал своей гардеробной и пришлось проделать дыру в стене. Сначала Натан казался потрясенным.

— Мы не можем этого сделать, — сказал он.

— Почему нет? Считаешь, что эта стена священна? — было 5.30 утра, близнецы просыпались рано. — Нам же надо где-то мыться.

Натан сел в постели с Феликсом через плечо.

— Раньше нам это всегда удавалось.

Нам. Я проигнорировала это короткое слово, имевшее такое большое значение. Я наклонилась и почеловала сначала Феликса, потом Натана.

— Хорошо, — согласился он. — Пусть будет новая ванная.

Если быть честным, Натан мог бы сказать, что ему очень понравилось — мрамор, медового цвета травертиновая плитка, блеск зеркала из нержавеющей стали, ванна в нише.

— Вот видишь, — поддразнила я его.

— Я готов довольствоваться мелочами, — улыбнулся он.

— В таком случае, ты получишь множество приятных мелочей. Новые ковры, шторы…

Я зашла слишком далеко, его улыбка погасла.

— Мы должны быть осторожнее, Минта. Сейчас мы не можем себе позволить ничего лишнего.

Я поцеловала его в губы долгим поцелуем Иуды:

— Обещаю.

Четыре года ушло, чтобы дюйм за дюймом тайно проникнуть во все поры, провести незаметно ремонт (то перекраска стены в спальне, то замена стульев) и добиться превращения дома Натана и Роуз в дом Натана и Минти.

В дни, когда мы с Роуз были друзьями, когда она была моим боссом — редактором книжного раздела в «Викенд Дайджест» — а я была ее заместителем, она околдовала меня сказочной жизнью ее дома. Я и сейчас вижу ее: склонившая голову над книгами или распечаткой статьи, прижимающая кружку с кофе к груди, перечисляющая те абзацы, что она вырезала или сократила по каким-либо соображениям. Петрушка поймала мышь. Ната купил мне белый пенстемон, и я высадила его среди лаванды. Протекла стиральная машина. Я представляла, как сера пена растекается по кухонному полу, как мелькает швабра, чтобы вытереть ее, как кивают колокольчики пенстемона на ветру. Я слушала семейные истории с их намеками и недосказанностью. Вопрос Поппи к брату: «А ты когда родился?». И ответ рассудительного Сэма: «Да уж пораньше, чем ты». Семейные фотографии Джейн в коробке из-под шоколада. Когда-то мне было это чуждо, как красивая картинка из книги. У меня нет семьи, и я о ней не беспокоюсь, сказала бы я Роуз. И я не хочу детей. Зачем вешать жернов себе на шею?

Тогда мне хотелось спросить ее, есть ли что-то, что они упустили? А когда наконец спросила, Роуз засмеялась тихо и счастливо:

— Нам нечего было упускать.

Что бы она ответила сегодня? Я никогда уже не узнаю. Я никогда не встречу ее в кафе и не буду сопровождать в прогулках по парку, которые она так любила. И не подниму трубку телефона, чтобы спросить: «А как ты думаешь…»? Никогда не увижу ее перед стопкой книг, просматривающей ее с жадностью ребенка, допущенного к лотку с леденцами. Между нами лежит глубокая темная пропасть молчания, таящая в зловещей глубине боль и предательство.

Глава 2

Ужин проходил хорошо. На холодильнике висело расписание: 8.15 — приходят гости; 9.00 — садимся за стол… Расписания имели решающее значение для моего душевного спокойствия. Нас было всего десять — число позволяющее гостям перебрасываться замечаниями друг с другом, когда замирала общая беседа, и избегать минут неловкого молчания. Список гостей начинался с руководства «Вистемакс», но отображал мою философию отношений, так что мои усилия не были потрачены впустую.

Херлисы прибыли в 8.11. Я открыла дверь, и Мартин втолкнул в прихожую Пейдж, которая была уже на седьмом месяце беременности.

— Я думаю нам можно прийти чуть раньше, — пробормотал он, в то время, как Натан снимал с Пейдж пальто. — Пейдж хотела проверить, как ты одета.

Я покраснела:

— Ну, и как?

Мартин изучил мое зеленое платье с запахом и одобрительно кивнул.

— Выглядишь великолепно.

Он жестом поддержки коснулся моей руки, и я почувствовала себя так, словно выиграла миллион долларов. Но чуть позже, перед приходом Барри и Люси, Пейдж неуклюже наклонилась ко мне и прошептала:

— Платье слишком узкое.

Я подтолкнула к ней тарелку с маленькими блинчиками и икрой.

— А твой муж считает, что все прекрасно.

— Моему мужу безразлично все, что его напрямую не касается, — она довольно сурово взглянула в его сторону. — Учти, глупышка, этот вечер зависит от жен, а не от мужей. Ты рассуждаешь, как одиночка. А жены тщательно проинспектируют твое платье. У тебя под ним торчат соски и отпечатался пояс от чулок. — Она подняла палец и многозначительно помотала им в воздухе. — Они решат, что ты намереваешься переспать с их мужьями, и они начнут обрабатывать мужей еще в машине по дороге домой. Запомни, мужья слушают своих жен, даже если их ненавидят.

— Да я не коснулась бы их мужей даже веслом!

— А попробуй-ка убедить в этом их жен.

Я часто бросала взгляд на Натана, сидевшего на другом конце стола. Он хорошо выглядел при свечах. Они наполняли блеском его глаза и маскировали бледность. Он мне нравился. А как выглядела я? Женщина в зеленом платье, поспешно ослабленном под грудью. Были мелкие детали, которые мне хотелось бы скрыть, следы усталости под глазами, оставленные невидимой рукой. Я подняла бокал и мысленно попросила Натана посмотреть на меня сквозь все это серебро и хрусталь. Я хотела убедиться, что он получает удовольствие от этого вечера и доволен моим творением.

Гизелла Гард сидела справа от него. Жена Рождера, Президента «Вистемакс» была в маленьком черном платье от Шанель, щедро украшенном здоровенными бриллиантами категории Е, обозначавшими ее статус. Роджеру было шестьдесят пять, а Гизелле сорок три, и все сплетники утверждали, что он заманил ее в свое логово своими деньгами.

— Конечно, деньгами, — соглашалась Гизелла, — чем же еще? Но он очень красиво ухаживал.

Кэролайн, сидевшая слева от Натана, была женой его коллеги Питера. Она была в платье королевского синего цвета (неудачный выбор, однако, оно притягивало взгляд) и ярких золотых серьгах и слушала Гизеллу с Натаном. Как правило, Кэролайн предоставляла болтать другим и хранила молчание с невозмутимым видом. Кэролайн знала свои сильные стороны — дом, семья. Это в свое время помогло мне понять себя. Натан сказал что-то Гизелле и повернулся к Кэролайн, казавшейся немного сонной. Он шепнул ей на ухо несколько слов, вызвав ее смех.

Справа от Гизеллы Питер разговаривал с женой Барри Люси. Поначалу Люси в своем сложном богемном наряде казалась несколько взвинченной, и я правильно сделала, усадив ее рядом со спокойной, доброй Кэролайн. Этот маневр оказался удачным, поскольку теперь Люси оживленно переговаривалась со всеми по очереди.

— Прекрасные вишни, — Рождер рядом со мной погрузил ложку в горький ликер. — Люблю жесткую шкурку.

По другую сторону от меня Барри согласно кивнул. Ему приятно было провести вечер с такой значительной персоной, как Рождер, и свое удовольствие Барри выражал, во всем с ним соглашаясь. Утонченный гурман («все соседи слышат его крики, когда я забываю купить лимонную курагу для его каши», рассказала мне однажды Гизелла), он всегда был в курсе всех новостей касательно еды. Знала ли я, что лучшие вишни растут в долинах Бургундии? Или, что теперь, когда японцы стали потреблять больше мяса, они становятся выше ростом? Это можно было бы воспринимать, как ничего не значащий шум, но Роджер был слишком умен, чтобы допустить это. Его персональный трюк заключался в том, чтобы смотреть прямо на своего собеседника, застявляя его чувствовать себя избранным из всего человечества. Магия работала красиво, но Рождер неожиданно сталкивал вас на землю.

— Я помню, что лучшего лосося ел в «Зеффано». Это было еще когда Натан был женат на Роуз, — он сделал крошечную паузу.

Я не дрогнула.

— Да, Роджер?

Радар Барри мгновенно реагировал на малейшую напряженность.

— И…? — подтолкнул он Роджера.

— И хоть это было много лет назад, я до сих пор помню, как хорош был тот лосось. Натан, правда, не проявлял должного энтузиазма, но мы справились.

Напомнил мне о моем месте, с негодованием подумала я. Словно Роуз, а не я сидела сейчас на конце полированного стола; она, а не я выбрала цветы в центре стола и собрала вместе всех этих людей. Имеено о Роуз с ее умением успокоить, проявляя любовь и заботу, вспомнило сейчас большинство гостей. Не имело смысла демонстрировать, насколько тяжело мне бывает порой чувствовать себя женой номер два. Лучше было воспользоваться ситуацией, чтобы подчеркнуть, насколько более зрелыми стали все участники той драмы. Я хранила на лице сияющую улыбку.

— Разве не замечательно, как взлетела карьера Роуз в качестве писателя-путешественника?

— Да, — согласился Роджер, — я читал ее отличную статью о Китае. Кажется, в «Файненшел Таймс».

Барри был удивлен.

Я видела, как он пытается склеить всю картину — первая жена, вторая жена, старые собаки, новые трюк и прочее. Я надеялась, что он увидит все в правильном свете.

Он пробормотал:

— Так ты вторая жена Натана?

— Немного не повезло, да? Не первая, но, безусловно, последняя.

Слова сами сорвались с моего языка, и моя следующая фраза была частично адресована и Барри: «Мы с Натаном обязательно должны увидеть те вишневые долины. Я заставлю его отвезти меня туда».

Рождер постучал по столу пачкой сигарет:

— Ты позволишь? — он выдохнул струйку дыма. — Ты единственный человек в мире, который сможет заставить Натана отдохнуть. Нам бывает нелегко уговорить его оставить ненадолго работу. Это одна из его сильных сторон.

Внезапно мной овладело отвратительное ощущение опасности.

— У «Вистемакс» был непростой год, — объяснила я Барри, — они развеяли оппозицию в прах. — Я пододвинула Риджеру пепельницу. — Вы, вероятно, довольны Натаном?

Крик с порога не дал Рождеру ответить. Лукас в своей пижаме с мишками переминался с одной ноги на другую.

— Я не могу заснуть!

Розовое пятно от подушки на щеке свидетельствовало об обратном. Натан обернулся:

— Люк! — он улыбнулся и Лукас бросился к нему, раскинув руки. Натан отодвинул свой стул, подхватил его и усадил к себе на колени. — Что ты здесь делаешь, непоседа?

— Да, я непоседа, — согласился Лукас и прижался к плечу отца.

Похоже, он собирался провести весь вечер с нами и, судя по тому, как Натан держал его, это было вполне возможно. Стук вилок и ножей аккомпанировал высокому голосу Лукаса и мягко отвечавшему ему Натану. Эта сцена не была включена в расписание на холодильнике. Мой взгляд скользнул к Роджеру, который наблюдал за этой сценой с холодным любопытством. Вот откуда дует ветер, думал он. Вот как человек теряет безжалостную хватку.

Гизелла коснулась розовой щеки Лукаса:

— Мы тебя разбудили?

Лукас улыбнулся ей, и я поднялась на ноги.

— Пойдем, Лукас.

Но Лукас не собирался двигаться с места. Я нагнулась и подхватила его.

— Не хочу в кровать, не хочу, — завопил он.

Я пошептала ему на ухо и Лукас перешел на визг:

— Мамочка, не бей меня.

— Минти! — Натан бросил салфетку, вскочил на ноги и вырвал у меня Лукаса. — Я разберусь.

Они с Лукасом исчезли наверху и мы услышали смех Лукаса. Мои щеки пылали, и мы с Роджером обменялись долгим взглядом.

— Натан отличный отец, — прокомментировал он.

— Ну, не совсем, — сказала я. — Только когда совсем не думает о работе. — Я перешла к делу. — Планируете ли вы серьезные изменения в этом году? Новые проекты?

— К сожалению, даже если и планировали, я бы не мог об этом говорить, Минти.

Роджер наслаждался своими коммерческими тайнами.

— Понимаю, Роджер.

Тогда я предложила Барри обсудить один из последних успехов «Парадокс Продакшн». Когда немного взъерошенный Натан спустился к столу, я поднялась (10.45 — подать кофе) и пригласила перейти в гостиную.

Пейдж поморщилась. Мы с ней обсуждали, следует ли пить кофе за столом или в гостиной. Я колебалась. Пейдж утверждала, что это даст гостям возможность к отступлению, если им станет скучно. Я сухо ответила, что скучать им не придется.

— Ayez putie de moi[2], - умоляла Пейдж, которая иногда вспоминала свое международное прошлое. — Я нетранспортабельна. Я бы предпочла поскучать за столом. Во всяком случае, под столешницей никто не разглядит моего варикоза.

Я пожертвовала Пейдж.

Я показывала Гизелле ванную комнату для гостей, рай из сияющих белизной полотенец, ароматов от Джо Малон и французского мыла в форме русалки.

— Дом выглядит очень красивым, — Гизелла наклонилась вперед, чтобы взглянуть в зеркало. Ее голос был теплым и мягким, и у меня появилось ощущение, что она про себя отметила мою кандидатуру на более серьезное знакомство.

Я поправила уголок полотенца.

— Потребовалось немного времени и кое-какие способности к убеждению. Натан не очень склонен к переменам… — Я запнулась, не разумно было рассказывать это жене босса моего мужа, — в вопросах выбора цвета стен.

— Ох уж эти мужчины! — Гизелла поправила волосы. Она была слишком умна, чтобы попасть в мужскую ловушку. — Натан выглядит немного усталым. — Ее холеные пальцы продолжали расправлять пряди. — Он хорошо себя чувствует?

— Он подхватил простуду от близнецов. Мужчины тяжелее переносят грипп, чем женщины.

Она немного повернула голову, рассматривая прическу в профиль.

— И все-таки он выглядит немного потертым.

Когда-то я сама была стройной сияющей двадцатидевятилетней женщиной. Я покосилась на свою грудь.

— А мы все нет?

Гизелла взяла мыло-русалку.

— Очаровательно. — Она вернула его обратно на блюдце. — Кэролайн действительно не стоит носить эти бархатные обручи для волос. И… платье, конечно, прекрасное, но мне кажется, синий не ее цвет. — Очаровательной и легкой улыбкой Гизелла смягчила критику. Она наклонила голову набок и задумчиво вздохнула. — Бывает нелегко быть второй женой… или третьей.

— Это было так ужасно?

Гизелла поискала помаду в своей крошечной вечерней сумочке и достала ее.

— Николя был очень стар, и мне пришлось долго ухаживать за ним. Мне было очень одиноко, а его дети ненавидели меня. Ричмонд был не так стар, и его дети были не так уж плохи. На самом деле, мы даже нравились друг другу… пока Ричмонд не умер. — Она скривила накрашеные губы. — Вот тогда весь ад вырвался на волю. Мы жили в нашем особняке в Саванне, потом я переехала сюда, встретила Роджера и, оп-ля, все сразу стало хорошо.

Она сказала это очень просто, но я готова была поклясться, что все было совсем не так.

— Не пойми меня неправильно, Минти. Но я решила это сделать и сделала.

Словно на внутреннем проекторе передо мной мелькнула моя собственная жизнь. Картина была совсем не романтическая. Моя жизнь была подчинена практическому расчету, но такова была моя жизнь.

— Я тоже.

Когда мы спускались вниз, Гизелла удивила меня, спросив:

— Не кажется ли Вам, что мы всего лишь реалисты?

— Вы имеете ввиду, что мы просто заботимся о себе?

Она взяла меня под руку.

— Именно это я и имела ввиду.

Я внесла кофе в гостиную и Мартин помог мне поставить поднос на столик.

— Мы скоро поедем, — сказал он, — Пейдж уже хочет спать.

У него были светлые волосы и очень темные брови, которые придавали его лицу удивленное выражение. Впрочем, когда он хмурился, лицо его менялось, что вместе с решительным характером, должно быть, помогало ему в его работе в качестве заместителя председателя правления банка, где он и встретил Пейдж.

— Ты очень мил с ней. Вы готовитесь к родам?

— Это к Пейдж, — ответил он, — у нее они распланированы до последней схватки.

Я подала Роджеру его кофе, он сделал глоток.

— Прекрасно, — он поставил чашку на блюдце и взглянул на Барри, загнанного в угол Гизеллой. — Натан не возражал, когда ты решил выйти на работу после близнецов?

Это был не тот разговор, на который я надеялась.

— Но я просидела с детьми три года. И сейчас работаю не полный день. Нет, не очень.

— Конечно, нет, — сказал Роджер, — он уже сделал подобную ошибку с Роуз.

Я плохо спала. Холод проникал в меня и я искала, где мне согреться. Мое тело казалось мне оболочкой для гулкой пустоты. Я понимала, что люди осуждают меня, но пыталась понять, за что именно. Натан рядом со мной дышал глубоко и немного прерывисто — расплата за плотный ужин и хорошее вино. Я погладила его по щеке, прикосновение было легким, как паутинка. Он вздрогнул и отодвинулся. Моя рука упала на подушку.

Около 4.30 я выскользнула из постели и прошла на кухню сделать себе кружку мятного чая. Поднявшись наверх, я приоткрыла дверь в спальню близнецов и просунула голову внутрь. Феликс раскинулся на спине, шумно сопя носом. Лукас свернулся клубочком, и я могла бы разглядеть его позвоночник под пижамой. Сладкий, невинный сон. Я никогда не могла так спать.

Прижимая к себе чай, я поднялась еще на один лестничный пролет. Близнецы занимали небольшую спальню рядом с комнатой Евы. Выше находилась еще одна комната, рассчитанная только на одного человека, поскольку я не хотела поощрять гостей. Кровать стояла у стены, над ней висела картина с белами розами в оловянной вазе. Натан особенно любил ее, но я не понимала почему. Я не часто заходила сюда, но после того, как мы построили новую ванную комнату, Натан стал использовать шкаф для своей одежды. Его отглаженные рубашки стопкой лежали на кровати. Я взяла их и стала укладывать на полку. Когда я закончила, мои пальцы наткнулись на твердый предмет. Это была старая записная книжка в черном переплете, стянутая круглой резинкой. Я сняла ее и раскрыла книжку наугад. Страницы были исписаны почерком Натана с характерным наклоном влево. Деловые заметки? Финансовые расчеты? Натан был весьма бережлив и аккуратен со своими деньгами. Личные записи?

Конечно, они были личными. Я уселась на покрывало и обхватила руками кружку, чувствуя, как струйки тепла растапливают холод внутри меня. Я допила чай, прежде чем взять книжку и начать читать. Это был своего рода дневник, и начат он был вскоре после того, как мы поженились.

«5 января: Минти злится».

Возможно, для моего гнева были причины, но они забылись. Из-за чего я могла злиться? Правда, меня раздражали его вещи. Вещи его жены. Привычка Натана оставлять запонки в грязных рубашках. Пятна на его брюках, о которых он забывал мне сказать. Его неспособность объяснить мне, что он хочет в подарок на Рождество или день рождения. Я пролистала несколько страниц.

«17 марта: Рождение Феликса и Лукаса. Они красавцы. Минти чувствует себя хорошо».

Разве? Я ненавидела свою беременность.

— Посмотрите на своих детей, — проворковала акушерка, приглашая меня взглянуть на двух маленьких лягушат в пластиковом инкубаторе.

Точно помню, как удивлена я была собственной реакции. Я ожидала всплеска радости, водоворота счастья, но не почувствовала ничего. Ничего, кроме боли от шва после кесарева сечения.

«20 июля: Близнецы растут. Мы измучены. Что я могу сделать, чтобы помочь Минти? Чем могу облегчить ее жизнь?».

Если бы он спросил, я бы сказала ему. Он помог бы мне почувствовать нежность, физическую связь с моими младенцами, которая ускользала от меня. Это сделало бы мою жизнь легче. Я пролистала вперед.

«6 июня (два года назад): Я все бы сейчас отдал за ту тропинку в скалах над Прияком, запах соли и ветер в лицо. За исцеление одиночеством».

Затем я прочитала:

«21 февраля (этого года): Разочарование в себе является неизбежным фактом жизни. Надо с этим смириться».

Я оторвалась от записей и посмотрела за окно в предрассветную тьму. Что мне делать с этим открытием? Я чувствовала раздражение в явлении скрытой внутренней жизни Натана и его попыток судить нашу жизнь. Я понимала, что должна добиться невозможного, проникнуть в лабиринт сознания Натана, но чувствовала, что только зря потрачу силы.

«30 октября (этого года): Я читал, что у большинства людей есть тайное горе. Думаю, это правда».

Я не хотела признавать тайное горе Натана. Его существование, его признание в письменной форме указывало на неудачи и тяжкие раны. Словно он вынес приговор нелепости наших попыток быть счастливыми и зафиксировал наше поражение.

Это была честная сделка. Я увидела Натана и взяла его. Он так много говорил о «новых начинаниях», «свободе», «выходе из тупика», что сделал наши отношения такими многообещающими. Роуз поплакала, погоревала и наконец ушла, оставив меня ухаживать за домом и рожать новых детей Натану. Раньше я знала условия сделки между Натаном и мной: воспитание детей и работа по дому. Но Натан сделал ужасную ошибку в своих расчетах. Он, возможно, выбрался из одной ловушки, но прыгнул прямиком в другую.

Я захлопнула книжку и заметила небольшой листок в кармашке на задней стороне обложки. Я вытащила его и развернула. Это была схема разбивки небольшого сада — десять метров на пятнадцать; компас в углу указывал ориентацию участка — юго-запад. Стрелка указывала на линию деревьев, делившую площадку пополам: «Оливы». Другие стрелки указывали: «Гибискус, фикус, вербена…». В нижней части схемы слова: «Подъем… дорожка… отдых…». В верхней части было нацарапано карандашом: «Вот он. Что ты думаешь? Почему бы тебе не обсудить это с Минти?»

Это был почерк Роуз.

В спальне на первом этаже Натан спал на спине. Он забормотал во сне, когда я вернулась в постель и толкнула его:

— Подвинься, Натан.

После пары секунд его протесты затихли и я прижалась к телу моего мужа, хотя сердилась на него, как никогда раньше, и мой гнев был пронизан тайной скорбью.

Глава 3

Ровно в 9.15 я ясной головой и свежевымытыми волосами, еще пахнувшими миндальным шампунем я прошла по Шеперд Буш Роуд мимо двух пабов — давно неремонтированных и запущенных, когда-то собиравших под своей крышей ирландцев, а сегодня переживающих второе рождение в качестве гастропабов; затем мимо еще недавно зеленого парка. «Шеперд Буш — ворота в новый мир» — прочитала я надпись на кирпичной стене.

Этот лозунг когда-то принадлежал Британскому Провинциальному Страховому Обществу. Но сейчас оно работает из Бомбея, и здание стало домом для семи начинающих компаний. Их объединяет общая стойка регистрации, кофе и разговоры на лестничных клетках.

Некоторые вещи вечны, хотя совсем не те, что я предполагала. Синтетическое ковровое покрытие, запах пластика и бумаги в офисах не меняется никогда. Тем не менее я никогда не была так счастлива вдохнуть его полной грудью, как после трехлетнего пребывания дома с близнецами. Эти запахи заставляли мой пульс биться быстрее. Ответ Натана, к моему возмущению, был довольно кислым. Работа в офисе, он ткнул пальцем в пространство для убедительности своих слов, разобщает семью. Можно подумать, это я, а не он, работала с восьми до восьми по пять дней в неделю, а не каких-то несчастных три дня, которые я с таким трудом у него вымолила.

«Парадокс пикчерз» была одной из небольших независимых телевизионных компаний, обосновавшихся в Шеперд Буш. Грязь, дешевая аренда и близость к BBC и Channel 4, как по секрету сказал мне Барри, когда проводил собеседование за обедом в «Бальзаке». В своем резюме я упомянула, что мы оба в свое время были членами одного студенческого общества в университете Лидса, что, вероятно, добавило мне очков перед другими кандидатами. Он оглядел переполненный зал:

— Я бы сказал, что большая часть BBC сидит сейчас здесь над своими тарелками. А меня уволили оттуда, я был непослушным мальчиком.

Он решил предаться воспоминаниям:

— Мама с тетушкой так переживали, что я на некоторое время сбежал в Штаты и работал на бирже. Когда я вернулся, как раз был принят указ Тэтчер для BBC использовать независимые телекомпании. Тогда же я встретил Люси. — Он поднял обе руки ладонями ко мне. — И вот не стало непослушного мальчика.

В течение небольшой паузы мы пили вино и мысленно оплакивали непослушных мальчиков и заодно непослушных девочек. Потом Барри перешел к делу:

— Мне нужны новые идеи. И чем более странные, тем лучше. Нам нужно завоевать молодежную аудиторию. Мы должны быть интерактивными. Мне нужен человек, знающий провинцию.

Мне понравилась идея, что я могу сойти за эксперта по привинции.

— Мой муж, — сказала я, — исполнительный директор «Вистемакс». Мы все отпуска проводим в провинции.

Это тоже было принято к сведению.

Итак, три дня в неделю я встречалась с журналистами, авторами и их агентами, отслеживала юбилеи и крупные мероприятия. Я смотрела телевизор, слушала радио, читала книги, журналы, газеты. Я довольно быстро узнала, что идеи стоят по десять пенни пучок, и какой путь надо пробить через тернии для их реализации. Идеи носились в офисе над нашими головами, но только ничтожная их часть возносилась к свету.

Однако, теперь, когда кто-нибудь спрашивал, чем я занимаюсь, я отвечала: «Я заместитель начальника отдела развития в «Парадокс Пикчарз»». Это звучало длинновато, но лучше, чем «сижу дома с детьми».

— Доброе утро, — сказал Сирил, регистратор, который знал четыре языка и носил джинсы и тапочки на резиновой подошве.

Одной рукой он ел хлопья из миски, а другой сортировал почту. Сценарий, который он пытался писать в свободное время, мерцал у него на экране. Материалом для него была собственная жизнь Сирила в телекомпании.

— Доброе утро, — повторила я, взяла стопку газет и прошла к своему месту.

Я бросила газеты на стол, намереваясь прочитать их позже. По пятницам у нас проводилось что-то вроде творческого совещания, и, вооруженная папкой, я отправилась в переговорную. Она представляла из себя продолговатую коробку с искусственным освещением и кофе-машиной. От его запаха у меня запершило в горле. Барри уже был на месте и выглядел решительно настроенным в светлом костюме с черной рубашкой. Деб, нынешний начальник отдела развития так же смотрелась по-боевому в своих брюках и джинсовой куртке и фиксировала каждое его движение.

— Ты кажешься немного бледной, — Барри поднял глаза от огромного ежедневника, который он предпочитал электронным дневникам.

Он жаловался, что из-за него уже накачал чебе предплечья, как у теннисиста, но ничего не поделаешь, в душе он старомодный парень.

Я уселась рядом с Деб.

— Слегка волнуюсь.

Барри улыбнулся мне через голову Деб. Он был жестким боссом, но хорошим человеком, не позволявшим рабочим неурядицам испортить себе характер.

— Она дает званые обеды, она жена и мать, она хорошо выглядит, да еще и читает быстрее компьютера.

Из его слов я сделала вывод, что он почерпнул кое-что для себя вчера за нашим столом. И все-таки, в его словах был крошечный намек на то, что нам не дадут расслабиться. Барри требовал от своих сотрудников по фунту плоти ежедневно.

Это все не сложно, когда знаешь, как, Барри. Спроси у Люси, — ответила я, прохладно улыбнувшись.

Первая идея была почерпнута из книги об исчезающих сельских ремеслах.

— Хорошо бы сделать цикл передач (за них из телекомпании можно выжать больше денег). Можно добавить документальные видеоматериалы из архивов (лучше черно-белые для достоверности).

Я привела в пример бизнес по производству корзин в Сомерсете. Из поколения в поколение семья Брутон передавала опыт и навыки от отца к сыну (и никогда дочерям). Корзины Брутонов служили своим владельцам всю жизнь, что, возможно, ограничивало их рынок сбыта, но это компенсировалось успешными продажами их ивовых гробов. Слова Джона Брутона были весьма поэтичны: «Моя работа — моя жизнь. Они неразрывно связаны друг с другом и с этими речными берегами, где растут ивы». Я написала на полях проект названия: «От колыбели до могилы».

Барри не клюнул на приманку.

— Звучит по-местечковому. Мы можем получить кое-какие средства от местных телеканалов, но не заинтересуем международные. Что еще?

— «Женщины в период между войнами: потерянное поколение», — домашнее задание было сделано добросовестно. — В 1921 году в Англии было 19 803 022 женщины, из них 9,5 миллионов детородного возраста. Мужчин 18 082 220 человек, из которых в брачном возрасте менее 8,5 миллионов. Таким образом, женщины могли найти себе применение только в качестве наемных работников на различных производствах, что вело к депрессиям, низкой самооценке, бедности и эмиграции. — Я посмотрела на Барии. — Это был ужасный коллективный опыт потери. Потери надежд, идеалов, не говоря уже об обеспеченном будущем.

Барри пожал плечами:

— Может быть. Кому бы ты это предложила?

Бен Прайс на историческом канале планирует двухнедельную серию о Первой мировой войне. Он говорит, что все объелись нацистскими историями, и требуется новый материал. Но главной целью должен быть Channel 4.

Барри повернулся к Деб.

— Выпьем кофе.

Я понимала, что он взял паузу для размышления и продолжала:

— Одной из этих женщин была Мод Уотсон, основательница старейшего кошачьего приюта. — Я зачитала цитату, — «Я была бесполезной старой девой, недостаточно образованной, чтобы стать врачом или адвокатом. Раз уж мужчины были настолько глупы, чтобы позволить убивать себя на полях сражений, и я не могла их остановить, я решила спасать кошек».

— Надо подумать. Я сегодня встречаюсь с директором для обсуждения контрактов, зарубежных продаж и почасовых ставок. Поговорю с ним в обед.

Он взглянул на свой черный, как смола кофе.

— Половина сегодняшней аудитории ничего не слышала о Первой мировой. — Он переглянулся с Деб.

Помощница Барри Габриель появилась в дверях. Ее футболка из лайкры была туго натянута на груди и задиралась над поясом джинсов.

— Барри, отбивная по-цыгански.

Габриель растянула в улыбке глянцевые губы, обнажив зубы, гнездившиеся в розовых деснах, и значительно посмотрела на нас.

— Встреча, — пояснила она терпеливо, словно Барри был пятилетним ребенком, — со вторым заместителем. Ты должен быть в ресторане через пять минут.

— Забыл, — Барри сорвался с места. — Деб, я выслушаю все, что ты собиралась сказать, сегодня днем.

На сегодня все.

Деб собрала пластиковые стаканчики и бросила их в мусорное ведро, потом потрела поверхность стола салфеткой.

— Сегодня зеленого света не дадут. Нам нужно все обсудить, Минти. Лучше завтра, — она остановилась, — о, тебя завтра не будет? Тебя не будет до следующей недели.

Выражение ее лица стало довольно неприятным, и она начала тереть с такой силой, что столешница покрылась бумажными катышками.

— Та-а-ак… — Гизелла подняла брови. — Роуз и Натан поддерживают контакт.

Она пригласила меня в кафе «Нуар» в благодарность за ужин. Мы так долго и свободно разговаривали, что я неожиданно разоткровенничалась и рассказала Гизелле, как обнаружила, что Натан продолжает общаться с Роуз.

Глаза Гизеллы сверкнули.

— И ты прочитала дневник?

Я должна была проявить лояльность к Натану:

— Нет.

Гизелла не поверила.

— Ты уже поговорила с ним о Роуз?

Каким облегчением было довериться ей.

— Нет, но я обязательно это сделаю. — Я потянулась за стаканом с водой, так набитым кубиками льда, что трудно было пить.

— Это не так просто. Мы с Натаном еще не дожли до стадии лучших друзей. Возможно, Роуз ближе к этому.

— Может быть, не стоит, Минти, — в голосе Гизеллы звучало предостережение, — не стоит этого делать, Минти?

Льдинки стукнулись о мои зубы, вызвав неприятную дрожь.

Технически экс-супруги могут прелюбодействовать?

— Ты их подозреваешь?

— Нет, — сказала я быстро. И сменила тему. — Я подумываю о возвращении в офис на полный рабочий день. Я снова вспомнила неприятный взгляд Деб.

— Я восхищаюсь тем, что ты еще можешь и работать. Я никогда бы не смогла, и даже не пыталась.

Гизелла взяла меня за руку, длинные пальцы с отполированными ногтями, кожа цвета сливок.

— Понимаешь, я умею сосредоточиться только на чем-то одном. У меня нет детей, нет работы, поэтому я полностью отдаю себя мужу. Все просто, — она на мгновение прикрыла глаза, — но иногда бывает утомительно.

Ее мобильный пронзительно зазвенел. Гизелла виновато указала на него:

— Не возражаешь? Это Роджер. Примерно в это время он проверяет свое расписание.

Никто не мог обвинить Гизеллу в уклонении от своих обязанностей, когда она повторяла график Роджера:

— Встреча в 2.30 завтра. В 3.35 надо увидеться с Эвансом на Харли-стрит. Поздравить Аннабель с днем рождения. И, Роджер, гости приглашены ровно к семи часам.

И так далее в том же духе, пока я не прикончила свой салат из рукколы с абрикосами.

— Извини, Минти, за мои плохие манеры, но если я не поговорю с Роджером, он впадет в панику.

Я заметила, что она не стала отключать телефон. Я покрутила мой стакан.

— Можно задать вопрос? Как ты справилась с первой женой Ричмонда?

— Ах, — Гизелла похлопала меня по руке. — Я просто не думала о ней. Есть такой трюк. Я не видела в ней опасности. Ее звали Майрой, и она спасла Ричмонда, когда он был на мели. Они создали свой бизнес вместе. Но она сделала ошибку, увлеклась бизнесом и забыла, что у нее есть муж. Так что… — Гизелла задумалась, — я не встретила препятствий. Через некоторое время, — добавила она, — Ричмонд захотел, чтобы я осталась с ним на всю жизнь. Вот и все.

Телефон зазвонил снова. Гизелла ответила:

— Роджер, — ее голос звучал резко, — я обедаю.

К моему изумлению ее щеки ярко вспыхнули.

— Маркус? Где ты? Нет, не сегодня. — Она отвернулась от меня. — Я обедаю с подругой. Да. Скоро.

Теперь она отключила телефон.

— Хочешь кофе?

Ее щеки все еще горели, и она сделала вид, что вытирает губы, а потом поднесла салфетку к глазу.

— Тушь, — заявила она и посмотрела в зеркальце.

— Ты в порядке? — Я смотрела как она стирает невидимую точку у краешка глаза. — Есть какой-то Маркус во вражеском стане?

— Маркус… — Гизелла бросила зеркальце обратно в сумку. Она уставилась на меня, что-то подсчитывая в уме. — Я знаю Маркуса почти всю жизнь. Он как бы… заполняет промежутки между моими браками. Знаешь, в жизни есть люди, от которых невозможно избавиться.

— Между браками: Вы..?

Она играла с бриллиантом на левой руке.

— Нет. Есть время для работы и есть время для игры. Сегодня вечером я буду сидеть за ужином с рождером. Возможно, я буду немного скучать, но я не позволю себе показать это. Я сделаю все, чтобы мужчина рядом со мной хорошо себя чувствовал, и это пойдет на пользу Роджеру. — Подали кофе и она посмотрела на свою чашку. — Я никогда не путаю работу с игрой.

Гизелла была очень откровенна со мной, и мне любопытно было узнать, почему. Через стол я наблюдала, как умело накрашенные веки пытаются скрыть выражение ее глаз, и поняла, что уравнение решается просто. Просто даже для тех, чьи математические навыки ограничены. Гизелла прекрасно знала, что ее секрет в безопасности, потому что ее муж был боссом моего мужа.

По взаимному молчаливому согласию мы перешли к более безопасным предметам — дом во Франции, связи Роджера в дирекции, слух, что «Вистемакс» одно время был глазами крупного немецкого консорциума. Дом в Челси был в процессе ремонта и Гизелла экспериментировала с цветовыми сочетаниями.

— Я рассказывала тебе, что Мэдди Кингтон, у которой я консультировалась, сбежала с затройщиком последнего дома, на котором она работала? Сейчас она живет в бунгало в Рединге. В «Коттедж д'Амур». Как тебе нравится название?

Я вернулась в офис, сознавая, что все, начиная с костюма от Хлое с комплектом ювелирных изделий от Булгари до цвета туши на ресницах, являлось оружием Гизеллы, необходимым ей для выживания.

Я зашла в дверь дома номер семь и приготовилась.

Конечно же, Лукас появился на площадке лестницы в наполовину снятых брюках. Я положила свою сумку и стала подниматься вверх, когда он бросился ко мне. Я взяла его на руки и понесла в спальню, где Ева уже боролась с Феликсом. Лукас уткнулся влажными губами в мою шею. Затем он изогнулся и выскользнул прямо в руки Еве, быстро стянувшей с него брюки.

Переодетый Феликс стоят у окна, которое выходило на улицу. Он обернулся:

— Мамочка, там сидит бедный котик. Он ищет себе дом.

Я подошла взглянуть.

— Это не бедный котик, Феликс. Эти Тигр, кот Блэйков, ты сам знаешь.

— Но он так смотрит, как будто потерялся. — Вот уже некоторое время Феликс просил котенка. — А если он потерялся, он мог бы жить у нас, мама, он бы сидел у меня на ручках. И ходил бы через кошачью дверку.

Я погладила худенькие плечи.

— Я не люблю кошек, Феликс.

Он посмотрел на меня ярко-синими глазами.

— А папа сказал, что нам можно его взять.

— Разве? Когда?

— Вчера вечером.

— Вы же спали, когда он пришел домой вчера вечером.

Похоже, Феликс не считал признание поражения доблестью. Он опустил глаза на свои носки.

— Кажется, это было вчера вечером.

Я вздохнула.

Через полчаса они оба устроились по обе стороны от меня, когда я читала им сказку на ночь.

— Когла-то в жаркой стране росли большие джунгли, — палец Феликса проскользнул в рот, я отвела его. Иллюстратор дал волю своей фантазии. Здесь были алые и синие попугаи на деревьях и обезьяны цвета кофе со сливками. По земле сновало множество муравьев, среди них стоял муравьед с длинной деловитой мордой, в правом нижнем углу свернулся кольцами зеленый-презеленый удав.

Лукас показал на обезьяну:

— Смотри, какие большие глаза, как у мамочки.

— Муравьи дружно строили свой дом, — читала я, — но пришел муравьед и съел их всех. — Иллюстратор добавил таких подродностей, что мальчики вскрикнули. — После этого он стал очень сонный и забыл, что в диких джунглях надо внимательно смотреть по сторонам.

— Ооо, — протянул Феликс, — змея его обнимает.

Внизу открылась и закрылась дверь. Портфель Натана ударился об пол с глухим стуком. Ева побежала в свою спальню, откуда плыли звуки рок-музыки. Через всю последнюю страницу была распластана полосатая шкура, блестели белоснежные клыки. Тигр прыгнул на удава.

— Что, мамочка, — спросил Феликс, — всегда кто-то всех съедает?

— Да, — оскалился Лукас, — вот так. — И он вцепился зубами в руку брата.

Натан крикнул, что хочет есть. Я сбежала вниз, взяла из холодильника блюдо с готовыми куриными грудками в грибах, засунула его в холодильник и включила таймер. Ева закончила стирку, так что я взяла корзину и отнесла ее наверх на лестничную площадку, где стояла гладильная доска.

До появления в доме Евы Натан сам гладил свои рубашки. Однажды он обжегля и пришел ко мне, покывая руку, на которой алела длинная полоса: «Что мне делать?» Я держала его руку под струей ледяной воды, сделала ему чай и каждый час спрашивала, не стало ли ему лучше. Через несколько дней я заметила, как он изучает свой ожог и подслушала телефонный разговор с Поппи: «Это было ужасно неприятно». Потом струпья отпали, оставив саблевидный шрам. Поппи сказала мне: «Папа посмеялся, когда узнал, что в медицинских учебниках этот вид ожога называют «синдромом домохозяйки»».

Я вернулась вниз. Натана не было в кабинете, и я прошла в гостиную. Он сидел на стуле около французского окна и смотрел в темноту за окном в сторону кустов сирени. Вид у него был отсутствующий. Волосы на затылке взъерошены. На кухне пронзительно запищал таймер. Я сделала шаг в комнату.

— Натан?

Он вздохнул, словно ему помешали.

— Да? — Он взглянул на меня. — В чем дело?

После ужина Натан засучил рукава и занялся бокалами, слишком деликатными для посудомоечной машины. Было уже поздно. Он обмотал кухонное полотенце вокруг бедер и натянул резиновые перчатки. Натан работал, как всегда, методично, ополаскивая горячей водой каждый бокал и выставляя их в ряд на сливную доску около раковины. Я стряхивала воду с бокалов и, насухо вытерев тряпочкой, переставляла на поднос.

— Натан, что бы ты сказал, если бы я вернулась к работе на полную ставку.

— Ты опять о своем, — скала Натан.

— Опять.

Несколько лет назад Таймон, мой босс, вызвал меня в свой кабинет в «Вистемаксе». На его двери висела табличка «Редактор Викенд Дайджест». Я запомнила кривую букву «Д». Таймон, воображавший себя кем-то вроде Гордона Гекко, был в костюме в тонкую полоску и широких подтяжках. «Послушай, мы хотим, чтобы ты перешла на место Роуз». Он никогда не утруждал себя предварительным вступлением. Моя юбка была которкой, кожа ног отполированной. Мои каблуки были высокими, а волосы блестели. Благодаря туши и серым теням мои глаза казались бездонными и манящими. Я мечтала об успехе и управляла своей жизнью без особых усилий. «Вы увольняете Роуз, Таймон?» Он окинул меня своим взглядом в стиле Гекко: «Ты прекрасно знаешь, что это значит. Ты давно этого ждала».

Накануне вечером Натан проскользнул в мою постель, дрожа от волнения. Он расстался с Роуз. В то время у него не было ни малейшего желания жениться на мне, но он жаждал трансцедентной любви. Он так глубоко заглядывал в мои глаза, словно собирался просканировать череп, вызывая во мне растущее чувство неловкости. Натан был забавен, нежен и очень вежлив; гораздо вежливее моих предыдущих любовников. «Ты не возражаешь?» «Ты позволишь?» Когда мы перешли к объятиям на моей дешевой двуспальной кровати, я сказала себе, что Роуз не заслуживает его.

Таймон начертил идеальный круг в своем блокноте. «Испытательный срок в шесть месяцев. Да или нет»?. «Да».

Я приступила к своим обязанностям в новой должности, дрожа от возбуждения. Абрахам Маслоу был прав, когда, составляя свою пирамиду, поместил в ее основание не только потребность в еде, тепле, сексе и безопасности. Жизненно важно было получить уважение коллег. И самоуважение, конечно. Шесть месяцев спустя я получила одно из этих писем: «Ваш испытательный срок близится к концу. Хотя мы по достоинству оценили Ваши усилия, мы решили не придлагать назначать Вас на эту должность. Если Вы готовы рассмотреть альтернативные предложения… и т. д.». На этот раз Таймон даже не потрудился пригласить меня в свой кабинет.

Некоторое время я решала, как сообщить о своем увольнении. В конце концов я засунула письмо в коробку с «семейной историей» Натана между аккуратных папок с фотографиями свадьбы Поппи и крестин дочери Сэма и Джилли. Натан потребовал объяснить, почему я положила письмо туда, а я сказала, что нет смысла поднимать тему о моем увольнении. Он вышел из себя, проклинал «Вистемакс», метался по комнате. Я наблюдала за ним и чувствовала учащенное биение сердца в моем беременном теле. Жизнь Натана потеряла свою размеренность, его семья распалась. Я знала, что сожаления о потере гармонии и чувство вины рвут его на части.

Натан поставил последний бокал на сливную доску. Хлопья пены лежали на его запястьях, пальцы казались радужными.

— Ты не очень удачно выбрала время, Минти. Уже поздно. — Пауза. — Почему?

Опять вспомнилось лицо Деб.

— Я не думаю, что работать только часть недели, является хорошей идеей.

Он вытащил пробку и наблюдал, как грязная вода стекает вниз.

— Но ты нужна мальчикам. Мне кажется, сейчас мы достигли хорошего баланса.

— Мне нужно работать и я считаю, будет правильно, если я выйду в «Парадокс» на полный рабочий день.

Он кивнул и вытер раковину.

— Что ты считаешь своим приоритетом?

— Все будет хорошо, Натан, я обещаю. Это не так уж сложно. Сотни жанщин так живут. — Я скользнула руками вдоль его талии и заставила повернуться ко мне лицом. — Ты не удивлен?

— Нет. — Он отодвинулся от меня. — Я предполагал, что ты будешь думать в этом направлении.

— Не заставляй меня чувствовать себя монстром, отказывающимся от собственных детей! Что я делала неправильно? Они сидят у меня на коленях, растут, я смотрю, как они учатся летать!

— Разве ты вкладываешь все сердце и всю душу в наших сыновей? — Натан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором отразились все наши противоречия. — Я устал. — Он потер глаза. — Пойдем спать.

Я пытылась прочесть выражение его лица. Что я сказала такого, что настолько его расстроило? Когда я потеряла свою власть над Натаном, который когда-то с такой готовностью бросился ко мне в руки? Я нажала выключатели один за другим, и кухня погрузилась в темноту.

— Я решила, Натан.

— Ну, чтож, — сказал он с порога. — Ты решила.

— Ради бога, — произнесла я, — не говори так, словно я убиваю вас всех.

Он повернулся ко мне спиной.

— А ты… — гнев прорвался сквозь усталость, — никогда не бываешь удовлетворена.

Он взял себя в руки и заговорил низким, просящим голосом:

— Минти, разве мы не можем просто довольствоваться тем, что у нас есть? — Он притянул меня к себе и зарылся лицом в мои волосы. — Давай не будем из-за этого ссориться.

Ссора могла вылиться в бессонную ночь. В моем руководстве говорилось, что некоторые вопросы можно решить только путем сессии переговоров. Я не хотела, чтобы вопрос о моей работе, развиваясь по спирали, превратился из незначительной проблемы в ядерную катастрофу.

Я поцеловала Натана в щеку:

— Давай.

Глава 4

— Вчера вечером Роуз показывали по телевидению. Конечно, это был всего лишь один из кабельных каналов, но тем не менее…

Натан был на обеде в «Вистемакс», одном из многих в преддверии Рождества. В такие вечера он возвращался домой о облаке ароматов сигар и коньяка с мятной шоколадкой в кармане. «Ментол для Минти». Успешный и довольный собой, он предлагал мне отведать этот плод с древа корпоративной жизни.

Я сидела на диване с подносом на коленях и читала начальные титы «Чудес Роуз Ллойд». Близнецы спали, Ева вышла прогуляться. Я знала об этой программе. Поппи сообщила о ней, когда позвонила пригласить нас на воскресный обед. «Это так здорово. Мама использует эту идею, представляя новые Семь чудес света. И они позволили ей самой решать, о чем рассказывать». Из моего опыта телевизионного производства я знала, что это, мягко говоря преувеличение, но Поппи никогда не забывала, на чьей она стороне. «Она там везде побывала, разве это не удивительно!»

После короткой паузы я ответила: «Это замечательно». Поппи взвесила мою искренность и, видимо, сочла ее приемлемой. «Так вот насчет обеда. Это наша годовщина, и мы подумали… Так здорово быть замужем, правда?» Поняв, что эта тема ведет ее в зыбучие пески, она задала вопрос о самочувствии недавно отравившегося Феликса. Она закончила разговор, говоря: «В час дня. И, Минти, если захочешь потратить это время на себя, просто пришли к нам папу с близнецами».

Я не собиралась смотреть программу Роуз. В самом деле. Но сейчас я сидела здесь, уделяя больше времени титрам на экране, чем тарелке тертой моркови с кусочками помидора, заправленной низкокалорийным соусом. Сколько времени прошло с тех пор, как я видела ее в последний раз? два, три года? В моем случае это было не важно, мне не нужно было видеть ее, все равно Роуз и ее тень были так же надежно пришиты ко мне, как к Питеру Пэну.

Я не могла решить, желаю ли я видеть ее старой и костлявой, усугубляя мою вину перед ней, или цветущей, какой она появилась на экране. Я тщательно проинспектировала каждый сантиметр ее лица. Роуз выглядела замечательно и уверенно, как женщина, сама распоряжающаяся своей жизнью. Раз Роуз выглядит так хорошо, возможно, она уже не страдает; значит, баланс сил несного выровнялся. С другой стороны, напомнила я себе, эта женщина обсуждала план сада с моим мужем.

Первое чудо Роуз показывала в польской соляной шахте. В брюках цвета хаки и толстой куртке она вела зрителей вниз по коридору шахты, и камера фиксировала цифры и изображения, вырезанные на стенах. «Это Единогорог 14-го века, — сказал ее голос за кадром. — А это барельеф с изображением церкви, сделанной, вероятно в то время, когда сама церковь была разрушена. В занятиях резьбой шахтеры находили облегчение от скуки и страха. Им так же нужно было видеть перед собой нечто красивое». Она стала объяснять, что они работали при скудном освещении грубыми инструментами. Судя по всему, кристаллы соли обладают особыми молекулярными качествами, позволяющими так долго сохранять изображения, каждое из которых имеет свою историю или иллюстрирует легенду.

Камера остановилась на фигуре в длинном плаще с капюшоном. «Это убийца Кранк, который заманивал девушек к себе в лавку». Камера переключилась на всадника. «А это рыцарь, который по всеобщему повербю охраняет местные леса, и звук его рога слышен летними вечерами».

Роза всегда предпочитала фантастику. «Фантастические романы содержат реальные истины», — когда-то утверждала она своим голосом, который уже начинал раздражать меня своей уверенностью. Я никогда не могла переубедить ее. А сейчас? Уже никогда не попытаюсь. Что до меня, я предпочитала самоучители и популярную психологию. Натан нашел это таким трогательным, когда увидел впервые. Думаю, сам он читал беллетристику не менее пятнадцати лет назад.

Я отодвинула поднос, сбросила туфли и поджала ноги под себя. Камера сосредоточилась на лице Роуз с мельтешащими тенями. Но она по-прежнему выглядела прекрасно. «Истинное сокровище этой шахты, ради которого я пришла сюда, находится дальше по этому коридору…». Я провожала ее взглядом вдоль коридора до хранилища, стены которого переливались яркими искрами. «Здесь, — ее волнение передалось даже мне, — нашему взору предстает Соляная Мадонна. Она была создана в пятнадцатом веке. Легенда гласит, что она изваяна по описаниям монахини из монастыря Св. Катерины, которая умерла вскоре после явления ей Марии, Матери Христа. Каждый год община чествует образ защитницы матерей процессией со свечами, и женщины, которым в остальное время вход в шахту был запрещен, приходят сюда со своими детьми, чтобы получить благословение…». Она подняла правую руку, на которой блеснул массивный золотой перстень. «Мы можем не видеть Соляную Мадонну, но ее присутствие ощущается в городе повсюду. Ее называют «Скрытой Матерью». Кстати, выражение «скрытая мать» так же используется для невест. По понятным причинам, никто не может коснуться Мадонны, но я стою перед ней и с трудом удерживаюсь от этого, настолько реалистично она выполнена…».

Этого было достаточно. Более, чем достаточно. Я потянулась за пультом дистанционного управления и выключила Роуз.

Поппи никогда не принимала меня и, будь ее воля, не потревожила бы ни на секунду. Ей достаточно было надуть свои румяные губки, и Натан бросался ее защищать. «Она хорошая девочка, — не единожды говорил он мне. — Она слушается своего сердца».

Натан не позволял критиковать своих детей. Ни одного слова — я пошла на это, хотя и считала ошибкой. Мы могли бы сделать все в нашей жизни общим, особенно детей. Но, когда дело касалось Поппи и Сэма, Натан замыкался в звуконепроницаемой камере, и достучаться до него было невозможно.

Сердце Поппи, возможно, и было сделано из чистейшего золота, но она могла больно ранить. Например, очень недобро было с ее стороны прийти на нашу свадьбу в черном, публично обозначив раскол между нами. Когда Натан оставил Роуз ради меня, Поппи словно выплюнула свой вызов ему в лицо: «Я никогда больше не хочу видеть ни тебя, ни эту женщину». Подчиняясь своим душевным порывам, она довела Натана до слез. «Она называла меня по телефону старым козлом, — признался он мне. — Старым козлом».

Поппи и Ричард перебрались из квартиры в большой дом в отвратительно короткий срок. Ричард заработал много денег на своей «стратегии бизнеса», и Поппи с толком потратила их. Это был дом эпохи Эдуарда, просторный и недавно отремонтированный. Сохранились подлинные окна. Палисадник был устроен явно с привлечением дизайнера. Это подтверждали стены из тщательно подобранного серого камня. В центре стояло оливковой дерево в синем керамическом горшке. Дверь распахнулась и появилась Поппи.

— Папа, — воскликнула она, вставая между мной и Натаном. — Как прекрасно!

Отец и дочь были очень похожи. У них был один и тот же цвет кожи т черты лица. Конечно, Поппи была сложена более деликатно — ее талия была тоненькой. Это заставило меня одернуть мой розовый кардиган с шелковой оборкой, маскирующей бедра. Под ним я носила кружевной бюстгалтер, кости которого жестко врезались в мою плоть. До рождения близнецов этот бюстгалтер облегал меня, как вторая кожа, но сейчас он меня сильно раздражал.

Поппи уже не была беспечной студенткой в очках. Она выглядела очень ухоженной и носила контактные линзы. Тем не менее, она не оставила своей привычки близоруко всматриваться в лицо собеседника, порывистости, склонности к вспышкам. Она схватила руку отца и приложила ладонью к своей щеке. «Столько времени прошло. Я очень скучала по тебе, папа». Натан обнял дочь, он сиял.

— Привет, Минти, — наконец сказала Поппи. Ее взгляд скользнул мимо меня. Она расцвела широкой улыбкой и раскрыла объятия. — Близнецы! Я считала минуты. — Она налетела на них и затормошила.

— А у меня красные носки, — сообщил Лукас сводной сестре.

— А у меня синие, — Феликс замыкал шествие.

— Я тоже ношу носки, — Поппи задрала штанину, — в горошек, вот! Теперь, ребята, ответьте мне на один важный вопрос.

Феликс точно знал, что за этим последует.

— Нет, — сказал он. — Я не шалил.

Поппи обхватила их за плечи и склонилась к их головам.

— Вы были непослушными? Рассказывайте все.

Последовали шепот и бормотание, и Поппи, хихикнув, сказала:

— Феликс, ты щекочешь мне ухо.

Наконец она произнесла:

— И это все? Ну, я могу быть гораздо непослушнее.

На обед были бараньи ребрышки с тушеными бобами. Я поглядывала на Натана. Он говорил о ценах на нефть, но не был увлечен разговором и чувствовал себя неловко, судя по тому, как он поджимал губы. Замечала ли это Поппи? Во время разговора она теребила свое дорогое ожерелье из самоцветов. Кожаные шнурки с перьями и бисером, которые она любила носить в дни нашего первого знакомства, теперь были изгнаны из ее гардероба. Ожерелье было красиво и она ласкала его пальцами с благоговением. Когда ей казалось, что ее никто не видит, ее взгляд обращался к мужу, не оставляя никаких сомнений в ее обожании.

Ричард не обращал внимания на жену, он был вполне доволен собой. И наслаждался своим положением. Они с Натаном перешли к обсуждению хедж-фондов, близнецы сосредоточились на мороженом, я была предоставлена самой себе. Поппи казалась обеспокоенной и несколько раз исчезала на кухне. На этот раз она вскочила, чтобы долить воды в мой стакан.

— Папа и Ричард такие скучные англичане.

Она снисходительно взглянула на них и внезапно перевела взгляд на меня.

— Как поживают твои друзья, Минти?

— О, Пейдж в порядке. Она ждет третьего ребенка.

Поппи поставила кувшин на подставку и смахнула со столешницы капли воды.

— Она бросила такую перспективную работу, чтобы сидеть с детьми?

— Д, она принесла серьезную жертву, — я говорила всерьез.

Длинные ресницы Поппи вздрогнули над ее глазами.

— Женщины просто не знают, в какую сторону идти.

— Разве это не ошибочное мнение? Все, что нужно, это просто сделать свой выбор.

— Но это очень сложно.

Я не хотела, чтобы последнее слово оставалось за Поппи. Кроме того, она всегда рвалась к конфронтации. Натан молча наблюдал за мной. Пожалуйста, говорил его взгляд, не надо ничего доказывать. Никогда не понимала, почему Поппи должны сходить с рук ее глупые заявления, но я поступила правильно, сменив тему:

— Как дела на работе?

Поппи работала в издательстве, но недавно удивила всю семью, перейдя в фирму, которая импортировала экзотические свечи и ароматы из Китая и сбывала их через сеть элитных магазинов.

— Прекрасно, прекрасно, прекрасно. Продолжается предрождественское безумие. Иногда такое сумашествие, что мне приходится помогать с упаковкой. — Она покрутила в руках воображаемую коробку. — Мне это нравится. Нравится работать физически. А цвета и ароматы так изящны. — Она добавила, — наша культура игнорирует физический труд, мы не любим пачкать руки.

Близнецы потребовали от Ричарда рассказать сказку. Лукас фыркал со смеху, но Феликс казался озадаченным. Выражение его лица означало, что он не одобряет того, что слышит.

— Большой бурый медведь, — сказал Ричард, держа руки со скрюченными пальцами на уровне ушей, — сожрал старого волшебника.

— Волшебников нельзя сожрать, — категорически заявил Феликс, и я про себя от души порадовалась за него.

Ричард опустил руки.

— Ну, я не заставляю вас верить мне.

Лукас закричал:

— Я верю! Я верю, правда, мамочка?

Я собиралась ответить: «Ну, конечно», когда увидела встревоженные глаза Феликса и поняла, что он в ужасе от такого конца сказки. Натан незаметно покачал головой.

— Каждый из вас может верить, во что хочет, — сказала я.

— Конечно, может, — согласился Ричард, сохраняя хорошее настроение, но слегка обеспокоенный, как человек, не имевший дела с детьми.

Феликс скатился со стула и бросился ко мне… Я провела рукой по его волосам, наслаждаясь их чистотой и мягкостью. От него пахло чесноком, он прижался ко мне всем телом. Нравилось мне это или нет, но связь с ним текла ко мне через пальцы. Через несколько секунд Лукас спустился со стула и прижался к Натану в подражание своему брату.

— Дети, — Поппи упрекнула их, — мы еще не досказали сказку.

— Оставьте их, — ответил их снисходительный отец.

— Но нельзя их баловать, — Поппи положила руку на плечо отца. Она покачала головой и камни на ее шее красиво засверкали. — Не надо им потакать.

— Мои дети не избалованы, — сердито сказала я. — Ничего подобного.

На одну или две секунды воцарилась тишина. Затем Ричард предпринял отвлекающий маневр:

— Вы собираетесь в отпуск в этом году? — Его голос звучал так заинтересованно, что напряженность прошла сама собой.

Благодарная ему, я потягивала вино и рассматривала комнату. Полосатые обои и удобные позолоченные стулья, цветы. Эффектно, но ненавязчиво, и я подумала, что если переделать так же нашу столовую? Не будет ли она казаться слишком тесной? И подойдут ли к ней наши китайские статуэтки?

Позже я прошла вверх по сияющей свежей краской и устланной ковром летнице в ванную мимо фотографий в одинаковых рамках на стене. На одной из них была Роуз в шортах и сандалиях из ремешков за столиком кафе в каком-то, кажется, средиземноморском порту. Солнце светило ярко, фотография словно излучала радужное мерцание. Откинувшись в кресле, она доверчиво обернулась к камере, и улыбка играла у нее на губах. Одной рукой она держала чашку кофе, другая покоилась на коленях. В глубине души я позавидовала Роуз, ее легкости и ощущению жаркого солнца на коже.

У меня за спиной Поппи сказала:

— Это один из прошлогодних снимков мамы на Паксосе.

— Я смотрела ее программу. Получилось очень хорошо.

— Да, замечательно, — чувствовалось, что Поппи балансирует между вызовом и хорошими манерами гостеприимной хозяйки. Последние взяли верх. — Какой ванной комнатой хочешь воспользоваться?

Я пробормотала, что мне все равно. Когда она повела меня во второй гостевой санузел, мы прошли через небольшую комнату со включенным компьютером. На экране горела заставка со шнырявшими яркими рыбками. Когда я вернулась из ванной, экран был доступен для чтения. Покер он-лайн. На пятерых. Кто-то играл.

Прежде, чем мы уехали, я подошла к Поппи, которая убирала фарфор на кухне.

— Большое спасибо за обед, — и спросила, удивляясь самой себе, — с тобой все в порядке?

Она уставилась на посуду и поджала губы. Мы не сказали ни слова, но она знала, что я видела покер на компьютере. Затем она вызывающе посмотрела на меня.

— Конечно. Лучше не бывает.

Когда мы в конце дня возвращались домой, Натан коснулся моего бедра.

— Я знаю, тебе бывает нелегко в Поппи.

Я, должно быть, вздрогнула, потому что он добавил:

— Думаешь, я не замечаю? Не такая уж я и свинья.

Я посмотрела в окно, не зная, как реагировать. Я привыкла к молчанию. Молчание в нашей с Натаном жизни было обманчиво: оно могло обернуться ссорой и упреками. За окном внедорожника проплывали лондонские улицы — бесконечные акры асфальта и городские деревья, борющиеся за выживание. Салон надо почистить, пахло клюквенным соком, который один из мальчиков пролил на сиденье (NB: добавирть в список дел для Евы). Я рылась в сумке в поиках салфетки.

— Мы с Поппи вполне уживаемся.

Рука Натана лежала на моем бедре.

— Я не думал о Поппи, когда женился на тебе.

Это была небольшая уступка, но я неожиданно почувствовала удовлетворение и удовольствие от того, как он определил мое положение в своей иерархии. Мои пальцы наткнулись на леденец, который уронил Феликс, и я сняла с сиденья. Его липкость и тот факт, что он находится в моей любимой сумке, которую я так берегла, мгновенно испортили мне настроение, и я ответила резче, чем собиралась:

— Ты женился на мне, потому что бумал, я сделаю тебя счастливым. Но я знаю, что ты несчастлив и не знаю, что с этим поделать.

Натан смотрел прямо перед собой.

— Ты читала мою записную книжку?

— Да.

— Ты не должна была это делать.

— Может быть, не должна. — Я словно слышала стук дверей, захлопывающихся в сердце Натана. — Натан, нам нужно обсудить это. — Я не могла делать вид, что нуждаюсь в срочном обсуждении, но должна была хотя бы попытаться.

— Не здесь. — Он кивнул головой назад, где близнецы гудели изображая свои любимые самолеты.

— Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь?

Мы остановились у светофора, и водитель небольшого красного фиата потряс кулаком и указал на плакат на заднем ветровом стекле: «Внедорожники, вон из города!». Зажегся зеленый. Натан въехал на стоянку на Лейки-стрит.

— Минти, это мои личные записи. — Он потер лоб. — Опять то же самое. Я почувствовала… дрожь облегчения? — Разве я могу доверять тебе, когда ты повсюду суешь свой нос?

— Что такое, — прервал его Лукас. — Что, мамочка?

— Может быть, не можешь.

Я вышла из машины, выпустила из плена близнецов и добыла из недр салона запасную одежду, игрушки и книги, без которых Феликс никуда не выезжал. Нагруженная, как мул, я шла по дорожке за моим мужем и сыновьями. Чуть позже Натан сказал:

— Мне надо немного размяться.

Он переоделся в старые вельветовые брюки и клетчатую рубашку с вытертыми манжетами. Я распаковала игрушки близнецов и занялась их ужином.

— Хочешь прогуляться? Возьми мальчиков.

— Я думаю поработать в саду.

— В саду? — Я обернулась с деревянной ложкой в руке. — Ты не делал этого много лет.

— Да, — Натан засунул руки в карманы, — пора им заняться.

Футбольные сражения близнецов превратили газон в унылую пустыню. Я смотрела, как Натан идет через него и достает вилы из садового сарайчика. По его спине я догадалась, что он сейчас совершенно безмятежен, я бы даже поспорила, что он насвистывает. Он начал копать под сиренью и вскоре рядом с ним образовалась куча почерневших листьев. Через полчаса я налила ему кружку чая. Спускалась темнота, было холодно, но рубашка Натана была влажной от пота под мышками.

Он вытер руки о штаны:

— Хорошая девочка.

— Откуда вдруг интерес к саду? Вопрос был излишним, потому что я уже знала ответ.

Он глотнул чаю.

— Раньше он был очень красивый.

— Ты думал о Роуз? — Я обвиняла его. — Не так ли? Ты говорил с ней. Та схема, что я нашла в твоем дневнике, была для нашего сада? — Я указала на сломанную ограду, кучу травы, голую сирень. Оливы, вербена, фикус. Они будут здесь?

— Не надо, Минти, — с нажимом сказал Натан, — мы не обсуждаем Роуз. Помнишь?

— О дневнике…

— Забудь о нем. Это только мое. — Его брови сошлись вместе.

— Ты в порядке?

— Да, все хорошо. — Его пальцы постучали по груди. — Болит немного. Я слишком много съел.

В третьей главе «Стратегий решения жизненных проблем» (лежащей сейчас у моей кровати) автор рекомендует когнитивно-поведенческую терапию для решения сложных проблем. Если дурные мысли постоянно возвращаются к вам, угрожая нарушить ваше благополучие, то нужно избегать их, используя прием уклонения. Я нагнулась, вытянула длинный белый корень из кучи мусора и начала крутить его между пальцев. Я подумала, с чего начну свой понедельник в «Парадокс Пикчерз», вспомнила китайские статуэтки в столовой. Я подумала о пироге с рыбой, который достала из холодильника на ужин близнецам.

Не получалось.

Я повернулась к Натану.

— Почему я поверила тебе, когда ты сказал, что пришел ко мне, чтобы начать с чистого листа?

Я должна была поцеловать его и не позволить ему ответить. Я должна была вспомнить, что сожаления являются пустой тратой сил. Я должна была сказать что угодно, но не это. Натан потер верхнюю губу грязной рукой, оставляя на ней землю.

— Нет смысла бороться за то, что невозможно получить, Минти.

Я сдалась. Воспоминания неподвластны нашей воле. Мы не можем сказать, что прошлое остается в прошлом. Оно прорастает в настоящем, это неизбежно. Я оставила его с этими мыслями. Я пошла в дом, накормила детей, уложила их спать. Потом собрала свои записи и папки и пошла к себе. На кухонном столе я оставила записку: «Поужинай сам».

Глава 5

— Минти, — Барри вызывал меня по внутреннему телефону. — Ты мне нужна.

Я просматривала свежие газеты, зажав трубку телефона между плечом и шеей, очень полезный навык, учитывая мой род занятий. В последнее время мое плечо и предплечье начали побаливать. Натан засмеялся, когда я объяснила почему, и пробормотал, что хотел бы посмотреть на такой трюк.

— Я отвечаю на вызов, Барри. Можешь подождать?

— Нет, — сказал он.

— О'кей.

Когда я вошла в его кабинет, габриель и Деб сидели на диване, таком глубоком, что их ноги едва касались пола. Фигура Барри за столом возвышалась на два фута над ними. Он был в кожаной куртке, толстовке и слаксах. Белый шелковый шарф был обмотан вокруг его шеи и, когда он поднял руку, я заметила красную шерстяную нить на запястье. Его взгляд был острым и умным. Он поднял зеленый пластиковый конверт и начал:

— Здесь собрана масса заметок о среднем возрасте. Что это такое? Девушки соглашаются, что в этом стоит разобраться. — Без малейшей иронии, смягчившей бы его слова он передал досье мне. — Мы решили, Минти, передать это тебе.

Габриель обменялась взглядами с Деб.

— Мы с Габриель не чувствуем, что знаем об этом достаточно, — сказала Деб.

Небольшое, но существенное замечание звучало у меня в голове: «И что мне с этим прикажете делать?». Я подбирала слова, чтобы объяснить, что я пока тоже одна из девушек. В зависимости от настроения я могла бы либо расплакаться либо посмеяться над этим заявлением. Сейчас я еще не могла решить.

Деб отбросила назад длинные волнистые (очень характерные для жителей Севереного Лондона) как на картинах прерафаэлитов волосы, однозначно давая понять, к какой возрастной группе она себя относит. Габриель была сосредоточена на Барри, который, как обычно делал вид, что ничего не замечает.

— Я чувствую, это многообещающая тема. — Барри передал мне конверт. — Думаю, Минти, ты сделаешь из нее конфетку.

Я взглянула на первый абзац статьи из «Нью Стэйтсмен»: «Социальный и культурный акцент на молодежи привел к пренебрежению средней возрастной группой. У нас более, чем достаточно, культурных и финансовых данных по молодежи, а так же по старикам. Но что нам известно о важной фазе между ними?».

Срочный телефонный звонок вызвал Габриель из комнаты. Барри пустился в обсуждения о правильном творческом мышлении. Какие поведенческие привычки характерны для среднего возраста? Потребность избегать риска? Бессонница? Непереносимость кофеина? Регулярные проверки банковского счета?

Деб потерла лоб:

— Я не знаю.

Барри фонтанировал идеями: Или это когда люди обнаруживают потребность в вере?

— Боже мой, — она казалась потрясенной, — неужели?

Барри сразу отрекся:

— А, может быть, и нет. Может быть, наступление среднего возраста определяется финансовым положением, когда погашается ипотечный кредит?

Деб снова откинула назад волосы, открывая чистый гладкий лоб.

— Средний возраст — это лет сорок?

— Пятьдесят. — Барри ьыл тверд.

— О? — Теперь ее голос звучал, словно она никогда не слышала о пятидесятилетних. — Ты так считаешь?

В течение этого диалога то Барри, то Деб посматривали на меня.

— Минти, поговори с друзьями. — Барри закрыл совещание. — Что люди думают о среднем возрасте?

— Я разыскала некоторые статистические данные, которые могли бы помочь. — Любезно сказала Деб. — Она вручила мне пачку бумаг, ее волосы на плечах повторяли движения тела. — Может быть, ты посмотришь их у себя дома?

На следующее утро я пришла пораньше, когда Барри еще был в офисе, и вручила ему подробную записку, почему «Парадокс Пикчерз» целесообразно взять меня на полный рабочий день. Я была тщательно одета в льняные штаны и пиджак, давая понять, что не разделяю любовь к джинсовым курткам. У меня дома на холодильнике все еще висела открытка от его жены с репродукцией Матисса: «Мы с Барри благодарим за превосходный ужин… P.S.: Не можешь дать мне рецепт цыпленка?».

Барри выслушал мои аргументы. Потом он постучал пальцем по ежедневнику и задумчиво сказал:

— Не уверен, Минти.

В любую минуту телефоны начнут сходить с ума, и Барри хотел закончить разговор. Я всегда верила в прямые пути:

— У меня есть все, что нужно для этой работы.

— Да… — протянул Барри еще задумчивее, — не пойми меня превратно, дорогая, я действительно хотел бы помочь.

Чтобы убедить меня в своей готовности помочь он развел руки и напомнил:

— У тебя и так много забот.

— Я знаю.

— Много умных женщин, кроме тебя… эээ… обремененных… Ты меня понимаешь? — Он почувствовал, что ступает на тонкий лед, и сменил тактику. — Я должен рассмотреть наши возможности. И не хотел бы решать это за спиной у Деб. Бюджет, знаешь ли.

Кожа под бюстгалтером чесалась.

— По крайней мере, рассмотрите мое предложение.

Барри по-кошачьи улыбнулся. До сих пор я не обращалась к нему с просьбами.

— Я это сделаю, Минти. Поговорим после Рождества, о'кей?

Его взгляд на мое декольте сказал мне больше, чем его обещание.

В конце дня, памятуя предупреждение Барри насчет Деб, я нашла ее:

— У тебя есть минутка?

Она упаковывала свои вещи в леопардовой расцветки сумку. Ее руки быстро двигались, аккуратно складывая бумаги. Она без комментариев выслушала мой отчет о разговоре с Барри, и я видела, что она дает себе отчет в том, что я не представляю для нее угрозы. В конце концов она без зеркала ловко накрасила губы блеском.

— Это не имеет значения, так или иначе, Минти. Я не в обиде. — Уже с мобильником в руке она задержалась в дверях. Тебя завтра не будет? Увидимся послезавтра.

— Ну так что? — Пейдж вползала в автокресло, как морской контейнеровоз к причалу. Роды ожидались в конце января, и в этот заключительный триместр ей было трудно ходить, так что я везла ее в магазин за рождественскими покупками. — Зачем нам нужны категории возраста и поведения?

— Мы не знаем. Вернее, здравомыслящие люди об этом не думают. Этим озабочены бизнес и маркетинг.

Пейдж нахмурилась.

— Ты лучше присмотрись к Деборе. Поверь мне. — Пейдж знала, о чем говорила… Она пережила множество переворотов и контрпереворотов. — Когда она в следующий раз будет говорить с Барри, у нее будет куча объяснений, почему «Парадокс Пикчерз» не выгодно нанимать персонал на полную ставку.

Я вникала в ее советы.

— Когда Натан ушел ко мне от Роуз, и она была уволена, я написала ей письмо с объяснением, что теперь моя очередь воспользоваться успехом.

— Ты это сделала!?

— Сделала. И теперь жалею об этом. Не могу поверить, что я это сделала. Тогда я хотела все объяснить. Чтобы паказать, почему все так сложилось.

Через некоторое время Пейдж сказала:

— Странный подход.

Я посмотрела на ее живот.

— Как у тебя дела?

— Прекрасно.

Это была не так Пейдж — оживленная, подтянутая, сияющая, которая запечатлена на фотографиях в доме Херли. Та Пейдж была старшим банкиром. Пейдж отдала все это за Джексона и Лару, которым теперь было восемь и шесть лет. У нее не было выбора, я однажды слышала, как она говорит Натану, подтверждая его собственные мысли: «Дети не могут быть счастливы дома без матери».

Это было пять лет назад. Сейчас Пейдж была измучена своей третьей беременностью. Ее губы были накрашены небрежно, пятнышко туши лежало под левым глазом.

— Ты выглядишь усталой.

— Ну и что? — Она пожала плечами, одновременно умудряясь выказать и беспокойство и безразличие. — Я себя чувствую самым большим мешком картофеля на планете. Знала бы я раньше…

— У тебя же бешеная энергия. Тебе надо возвращаться в банк.

— Ха! — Мы ехали мимо сквера. Пейдж откинулась на спинку сиденья и с жадностью смотрела из окна. — Я похожа на заключенного, которого выпустили во двор на часовую прогулку?

В сквере полно было дог-волкеров, некоторые боролись с шестью и даже с восемью собаками.

— Посмотри на них, — Пейдж вздохнула, — именно так я себя и чувствую.

Зима все никак не начиналась. Деревья стояли голые, трава кое-где оставалась заленой. Магазины сияли рождественскими огнями. Вдруг Пейдж сказала:

— А если я умру? С женщинами это иногда случается.

Я была поражена:

— Только не с тобой!

— Но все-таки? Вы напишете на моем надгробии «мать троих детей»? — Пейдж рассмеялась, но смех прозвучал невесело.

— Ты имеешь ввиду «Жена и мать»?

Она покачала головой и я увидела складку у нее под подбородком.

— Это уже лишнее, тебе не кажется?

— Пейдж, что происходит? — В моей картине мира Пейдж с Мартином были счастливой парой. Они всем своим видом утверждали семейные ценности. Внезапно я испытала приступ паники от мысли, что я вообще все видела в неверном свете.

— Ничего, милая. Вообще ничего. Просто мужья иногда утомляют. — Последовала пауза. — Я тебе говорила о Ларе? Я думала устроить ее в балетную школу. Она всю душу из меня вынудила, так ей туда хочется, но список такой длинный… — Пейдж использовала жест, которым рыбаки обозначают большой улов. — Во всякос случае, я поплакалась Мэри Стрейтхэм в книжном клубе. Она все-таки губернатор, и мы хорошо понимаем друг друга. Она сказала, посмотрит, что можно сделать. Для Мартина это просто лишние расходы. Можно было бы сделать небольшое пожертвование в студийный фонд, но все это только лишние расходы.

Я фыркнула:

— Да они с Натаном братья по духу. Все наши романтические уик-энды в Париже Натан тратил на встречи с поставщиками бумаги.

— Да уж.

По возвращении на кужню Пейдж с ее розовой плитой «Ага» и медными радиаторами я распаковывала и прятала различные подарки, в то время как Пейдж давала мне указания со стула, на который она со стоном опустилась. Стол уже был накрыт к ужину ее помощницей Линдой с полным комплектом китайского фарфора, бокалами и салфетками. Одним из Принципов Пейдж, которые я переняла у нее, было то, что дети должны уметь правильно и красиво есть за столом вместе со взрослыми.

— Мартин возвращается домой вовремя? — спросила я.

Пейдж вздохнула:

— А ты как думаешь?

Джексон, высокий белокурый мальчик заглянул на кухню.

— Мы, ты где была?

Пейдж вышла из оцепенения, словно ее включили в розетку.

— Дорогой, как прошел день? Поздоровайся с миссис Ллойд.

У Джексона было полно новостей.

— Угадай, мамочка! — Но он не мог ждать, пока Пейдж выскажет свои варианты. — Я занял второе место в тесте по правописанию!

Даже я помнила свой долг:

— Замечательно, Джексон.

Пейдж мягко взяла его за подбородок.

— Только второе, дорогой? — Ее голос звучал так нежно, но был так неумолим. — Что пошло не так?

Я приехала от Пейдж, припарковалась и вошла в свой дом. По всей стране родители спешили домой, чтобы обнять свое потомство. Родители, нагруженные портфелями и пакетами из магазинов, пинком открывали дверь и кричали: «Я дома!». Затем на родителей обрушивался шквал детского восторга и сумбурного тепла, и они забывали о своих амбициях в детских объятиях.

Согласно расписанию на кухне близнецы были в «Милли Роу»[3] на чаепитии. Я проверила почту, где нашла томик стихов поэтессы-феминистки Эллен Блэк, у которой я недавно была. Она называлась «Происхождение нового вида». Красный носок Лукаса лежал на лестнице. Я подняла его и рассеянно разгладила. Он был такой маленький с дырочкой на пальце. Надо было подумать об ужине и закупках продуктов. Потом о Рождественском ужине для близнецов. Я составила список: сосиски, пицца, чипсы, мармелад в форме кошек, пиратских шляп и прочее. Я знала, что в следующие несколько дней мне предстояло подбирать растоптанные кусочки колбасы и чипсов с пола и ковров.

Открылась входная дверь, и мальчики при виде меня замахали руками, как ветряные мельницы.

— Вот наша мама! — голос Лукаса звенел чистой радостью.

Его рубашка выбилась из брюк и была испачкана шоколадной глазурью. Щека Феликса была разрисована зеленой краской «Сплодж»[4]. Ева шла за ними.

Феликс дернул меня за руку:

— Правда, ты настоящая наша мама?

— Конечно.

Он серьезно на меня посмотрел.

— А Лукас говорит, что Ева наша настоящая мама.

— Лукас? — Я бросила взгляд на Еву, которая покачала головой. Глаза Лукаса бегали. — Милли говорит, что ее няня и есть ее настоящая мама.

Милли была их новой подружкой. Единственный ребенок разведенных родителей, она всю жизнь курсировала между двумя домами. Она испытывала чувство недоумения и злости, словно одинокая жертва кораблекрушения в море. Мальчикам нужно было чувство уверенности, поэтому я быстро нажла выход:

— Почему нам не пригласить Милли к чаю, пусть она посмотрит, какой бывает настоящая мама.

Натан приехал домой бледный и дрожащий, и я уложила его в постель. Позже я принесла ему поднос с яичницей, копченым лососем и клюквенным соком.

— Ты себя не жалеешь.

Я поправила ему подушки, похлопала по одеялу и проверила порядок в спальне.

— У нас бушует эпидемия гриппа. — Он приложил палец к запястью и проверил пульс. — Несется галопом.

Я улыбнулась в ответ:

— Это конец.

Я сидела на кровати и рассматривала его. Правда, Натан был бледен, но его волосы были густыми, ухоженными, с красивой проседью. Слава богу, он не был массивным, ширококостным или волосатым. Он не оброс жирком, и вены на руках не выступали. Слава богу, он также не храпел во сне. Его внешность и манеры были деликатными.

— Ты обследовался у врача?

Он съел яйцо.

— Пожалуй, надо.

— Я настаиваю.

— Остынь, — сказал он без всякой злобы, — я бы предпочел отдых в Корнуолле. Как тебе это, Минти? — Искра мелькнула в его глазах. — Это было бы весело. Ребятам бы понравилось. Мы там все почувствовали бы себя хорошо, как в старые добрые времена.

На улице хлопнула дверца машины, дождь барабанил в стекло, но в спальне было тепло и спокойно.

Я игнорировала Корнуолл.

— Поговорим о мальчиках… О Рождественском спектакле.

— Что такое?

— Миссис Дженкинс пообещала, что Лукас будет волхвом. — Натан вопросительно поднял бровь. — Боюсь, Феликс будет только овцой.

— Что? — Натан выпрямился. — И ты ничего не сделала?

— Ничего делать не надо. — Я предотвратила крушение подноса и поставила его на тумбочку. — Не надо устраивать драму. Я уверена, в следующем году Феликс будет волхвом. Может быть, даже Иосифом.

— Минти, иди сюда. — Я повиновалась, и он сжал мою руку с таким ожесточением, что я вскрикнула. — Неужели ты ничего не понимаешь в наших сыновьях? Разве ты не помнишь, каково быть ребенком? Разве ты не понимаешь, как расстроится Феликс? Розве он должен в этом возрасте видеть, как его мир разлетается на куски? Бог знает, через какие испытания и ошибки должны еще мы пройти, но это не коснется наших близнецов! Пока у меня есть силы, чтобы защитить их.

Я смотрела на фигуру в постели. Теплая мирная атмосфера была нарушена.

— Ты делаешь мне больно, Натан. — Он выпустил мою руку. — Не кажется ли тебе, что Феликс должен узнать, что мир не справедлив?

— В пять лет, Минти? Где твое милосердие?

— Ему почти шесть, — услышала я свой голос.

Феликс был младше на десять минут. Это было пустяком, почти ничем. Но эти десять минут давали Лукасу больше преимуществ в борьбе за первенство.

— Итак, что ты собираешься сделать, Натан? Скажешь Лукасу, что он не будет волхвом?

— Если я когда-нибудь увижу эту женщину, я сверну ей шею.

— За что, интересно? Она делает свою работу.

Последовало долгое молчание и Натан тихо сказал:

— Ну, дети могут рассчитывать на своих матерей.

Это было жестоко.

— Я смотрю на эти вещи иначе, Натан. — Я взяла поднос и собиралась выйти из комнаты. — Кстати, о помощи и поддержке: ты пойдешь на спектакль?

Натан потер мочку уха, он казался теперь таким усталым, что немного напугал меня. Ему было всего пятьдесят пять.

— Пятница — тяжелый день. Планируется большая встреча, но я поговорю с Роджером.

У меня упало сердце.

— В самом деле, Натан, я не уверена, что это хорошая идея. Не стоит обращаться к Роджеру, поверь мне. Просто не надо!

— Что это значит? — резко спросил он.

— Ничего, просто интуиция.

— Хм, сказал он, — ваша интуиция просто пустой звук. — Он беспокойно заерзал, и аккуратная кровать превратилась в ворох смятых простыней. — Ты думаешь, я выхожу в расход?

— Я этого не говорила.

— Но ты так думаешь.

Я подумала, а как Роуз отнеслась бы к этому? Мысль о крушении карьеры Натана обдала меня холодом. Я знала, что не смогу бороться с неопределенностью его жизни. Вместо этого я сказала:

— Выпьешь кофе или чаю?

— Больше не могу пить кофе по вечерам. — Он отодвинул поднос в сторону. — Вернись, Минти.

Что-то в нем от прежнего Натана заставляло меня таять, я опустилась на колени рядом с кроватью и положила голову ему на грудь. Он гладил меня по волосам. В нашей истории не было времени для постепенного сближения и ухаживаний. Не было неторопливых ужинов с вином. Не было поездок в зоопарк. Я просто послала ему сообщение: «Я хочу тебя». Натан появился в моей квартире и перешел прямо к делу: «Я хочу спать с тобой». Он дрожал, и я была поражена той разницей между человеком, которого я видела на работе в офисе, и тем, кто стоял сейчас передо мной. Это тронуло меня и наполнило желанием.

Спать с Натаном было легко. Все остальное — вот что было трудно.

— Как нам удается настолько не понимать друг друга? — спросил он.

Его пальцы переместились на мое лицо, поглаживая щеку и шею. Враждебность и разногласия отступили. Вместо этого были тепло и мир. Я пожелала этим драгоценным минутам приходить как можно чаще, успокаивая и объединяя нас в течение многих часов, дней и лет.

Рождественский спектакль прошел и был забыт, приближалось Рождество, я изнемогала среди списков. Был список подарков, еще один для продуктов и меню, еще один для встреч и развлечений.

Первая строчка в списке «Мероприятия»: «Сэм и Джилли у нас?». Она была зачеркнута и заменена на: «Воскресенье перед Рождеством у Сэма и Джилли». Когда я позвонила Джилли, чтобы пригласить их на Рождество к нам, она ответила, что ужасно жаль, но они договорились остаться в Бате. Когда я предположила, что мы можем присоединиться к ним, Джилли смутилась: «Не то, что мы вам не рады, конечно нет, Минти. Но у нас будет много народу. Приедут Поппи с Ричардом, мои родители и… Роуз тоже будет».

Мы договорились, что мы с Натаном и мальчишками приедем к ним в последнее воскресенье перед Рождеством и организуем отдельную встречу с Поппи и Ричардом. Правда Поппи попыталась вставить палки в колеса: «Не могли бы вы приехать к нам в воскресенье перед Рождеством? В противном случае у нас с Ричардом не будет шанса увидеть вас на Рождество, потому что на День подарков мы поедем к его родителям». Я объяснила, что мы собрались в Бат. «Ну что ж, — сказала Поппи без особого сожаления, — мы заскочим к вам в канун Рождества по дороге к Сэму».

Мы поехали к Сэму и Джилли под проливным дождем и прибыли минута в минуту к 1.00. Джилли приветствовала нас у двери в старых джинсах и мешковатом свитере. Это поставило нас в неудобное положение. Натан был в костюме, а я в своем зеленом платье и сапогах на шпильках. Я даже настояла, чтобы Натан остановился у заправки с туалетом, и мальчики были умыты, причесаны и опрятны.

— Боже! — сказала Джилли. — Как глупо получилось! — Она провела нас на кухню, где Сэм сидел в такой же неопрятной одежде, положив ноги на стол. — Вот и они, — пропела она, послав мужу взгляд, ясно говоривший: «Мы попались».

На обед были гамбургеры для детей и рагу для взрослых.

— Я думала, — сказала Джилли после молчаливого обмена взглядами с Сэмом, — приготовить что-нибудь особенное. Но подготовка к Рождеству отнимает все время. Вы же знаете, как это бывает?

Нет, я не знала, подумала я, возмущенная их пренебрежением. У меня бы на столе стоял фаршированный гусь и круглые овсяные лепешки на серебряном блюде, свечи и золотые ленты украшали бы мой стол. Натан нагнулся и поднял вилку, которую Фрида, дочь Сэма, уронила на пол.

— Все прекрасно, — тихо сказал он. — Не нужно беспокоиться.

Джилли села и посмотрела в свою тарелку:

— Главное, что мы все встретились.

— Безусловно, — сказал Сэм.

На обратном пути в машине я сказала Натану:

— Они решили не утруждаться ради нас.

Натан пристально смотрел на дорогу.

— Конечно, тучного тельца не заклали, — слегка пошутил он, но губы его были плотно сжаты.

В канун Рождества Поппи и Ричард прибыли в своем автомобиле, заполненном подарками и багажом. Шел сильный дождь и Поппи, встряхивая мокрые волосы в коридоре, требовательно спрашивала:

— Где же елка? Она всегда была в столовой?

Я объяснила ей, что в этом году для разнообразия елку поставили в гостиной.

— Ах, какая жалость. — Она бросила пальто на стул и пронеслась мимо меня. — Папа, ты где? — Она обняла Натана. — Давно не виделись, целую вечность. Как дела? — Потом она бросилась целовать Феликса. — Вы были хорошими мальчиками? Нет? Я так и думала. Тогда подарков не будет.

Феликс не поднимал страдающих глаз, и Поппи опустилась на колени перед ним.

— Дорогой, не смотри так. Конечно, у меня есть подарок для тебя. Большой!

— Правда большой? — спросил Феликс подозрительно.

Поппи изобразила в воздухе квадрат.

— Да, это большой, — Феликс слегка успокоился и пошел сказать брату.

Поппи изящно поднялась на ноги.

— Какой же он сладкий. — Она повернулась к Натану. — Мы буквально на полчасика. Иначе опоздаем на ужин к Сэму.

— О, нет, — сказал Натан. — Я думал, вы у нас посидите некоторое время.

— Давайте перекусим, — сказала я.

В столовой я накрыла стол ослепительно-белой скатертью и выставила тарелку бутербродов с огурцами (Рецепт: вскитятить полстакана воды с коричневым сахаром, добавить уксус и замочить ломтики огурцов на несколько часов), еще были крошечные колбаски, обжаренные в меду с горчицей, пицца для мальчиков и рождественский торт (спасибо «Сэлфриджу»[5]) с крошечными лыжниками и даже блестящим подъемником на нем.

Ричард был добрее и даже съел два бутерброда. Лукас взобрался на стул, напряженно глядя на торт. Натан взял его на руки и посадил к себе на колени.

— Держитесь, молодой человек. Сейчас мы его будем резать. Поппи обратилась ко мне вполголоса:

— Джилли рассказала, как неловко получилось, когда вы приехали их навестить. Она волновалась, что вы могли обидеться из-за их безалаберности. Я сказала, что, конечно, вы не обиделись бы. Вы прекрасно знаете, что им надо готовиться к Рождеству.

Она замолчала, глядя в пустую тарелку перед собой и, словно в качестве большого одолжения, сказала:

— Пожалуй, я съем один бутерброд. На самом деле Джилли не о чем беспокоиться. Мама возьмет на себя приготовление обеда. Она делает это так блестяще.

Я украдкой взглянула на Натана. Он все еще прижимал к себе Лукаса и разговаривал с Ричардом, но я заметила его настороженный взгляд. Не так часто я чувствовала потребность защищать его, но слова Поппи вызвали новую волну ярости. Натан был ранен, и эти женщины — его невестка и дочь — снова и снова причиняли ему боль.

Запись в списке «Мероприятия»: «пункт 7. Рождество. Жареный картофель по-турецки, рождественский пудинг на 4».

Глава 6

По дороге на работу я встретила Мартина Херли. Было утро январского понедельника, очень холодное, и я еще не вполне оправилась от Рождества. Несмотря на большой и явно тяжелый портфель Мартин казался непривычно беззаботным. Мы остановились поболтать перед палисадником миссис Остин, где мороз украсил инеем вазоны и коробки из под йогурта, что стояли у нее на подоконнике.

Миссис Остин была фанатичным садовником, но так как она жила на первом этаже многоквартирного дома, ей не хватало пространства для удовлетворения своей страсти. Этот пробел в своей жизни она восполняла жадным любопытством к чужим отношениям, сдабривая их соими острыми и едкими комментариями. Как по команде она появилась в окне.

— Ты сегодня изменяешь себе, не так ли? — Сказала я. Обычно я видела Мартина, восседающего в машине с шофером.

— Для разнообразия, — он сделал озорное лицо. — В самом деле, чувствую себя так, словно сбежал из школы. Сегодня у нас большая встреча, а мне хочется отправиться в самоволку по городу.

Я улыбнулась. Мы оба знали, что Мартин не пропустит свою встречу ни за какие мирские соблазны. Его встречи (чем многочисленнее, тем лучше) ратифицировали его профессиональное существование.

— Попробуй прокатиться куда-нибудь до Илинга или Эно[6] в метро в час пик. Через две секунды запросишься обратно в свой автомобиль. Уж поверь мне.

— Я тебе верю, — сказал он с неожиданно милой улыбкой.

Неправильно было бы воспринимать Мартина, как зашоренного карьериста, бегающего по заседаниям. Он был доброжелательным и во многих отношениях щедрым человеком. Щедрым даже на деньги. Кроме того, он хорошо относился к своей жене, которую вытерпел бы не каждый муж. Время от времени, когда мы с Натаном бывали у Херли, я замечал, как Мартин внимательно наблюдает за Пейдж. В этом проявлялась его привычка обращать внимание на мелкие детали, которая принесла ему такой успех в работе.

Наблюдение через окно не давало достаточно информации, и миссис Остин появилась на крыльце, не желая упустить ничего из этого уличного представления. Я помахала ей рукой.

— Пейдж в порядке? — спросила я Мартина.

— Когда как. Беременность очень специфичное дело. Севсем не то, что мы ожидаем.

— Ждешь с нетерпением третьего наследника?

Мартин ответил не сразу, а когда он это сделал, немного напугал меня:

— Это все усложняет. Жизнь, я имею ввиду.

— Ты меня беспокоишь. Звучит слишком загадочно для утра понедельника, Мартин.

— Я сам себя чувствую загадочно, Минти. Не бери в голову. До встречи. — он поцеловал меня в щеку. — Увидимся.

Он поднял свой портфель в занк приветствия бдительной миссис Остин, и мы разошлись каждый в свою сторону.

Зажатая меду телами в переполненном вагоне, я размышляла о Пейдж и Мартине. «Я практически единственная мать в цивилизованном мире, ставящая своих детей превыше всего». Пожалуй, Пейдж не шутила.

«Вокруг слишком много одиночек. Если мы будем продолжать в том же духе, то коренное население Запада вымрет. Посмотри на Италию, посмотри на Германию. На всех этих чайлд-фри». В своем рвении Пейдж доходила до яростного экстаза, как миссионер, проповедующий язычникам. Тем не менее, было что-то обнадеживающее в ее прямолинейности, не признающей никаких «но» и «если», позволяющих уклоняться от требований норм и правил.

Барри сам зашел в мой кабинет, но его приветствие было резким:

— Ну, что у тебя?

Я выругалась про себя и покраснела: я опоздала на двадцать минут.

— Извини, Барри, телефон.

Он взглянул на свой роллекс.

— Ты можешь поговорить позже.

Он бросился в кресло.

— У меня сегодня сложный день. Мы должны получить зеленый свет для фильма о СПИДе, так что держите за меня кулаки.

Он был одет в темно-синий костюм от Армани и красный галстук, что означало действительно важную встречу и, вероятно, объясняло его резкость. От него пахло лосьоном для бритья и немного кларетом после вчерашнего ужина. Он снова взглянул на часы.

— У меня есть пять минут, и я готов потратить их на тебя.

А где Габриель? Вопрос вертелся на кончике моего языка, но я сдержалась. При ближайшем рассмотрении узел на галстуке оказался несколько кривоват. Тогда я сообразила, что Барри сейчас не хочет отвлекаться на красивое тело и сексуальный смешок. Ему нужен взрослый серьезный, разумный разговор, чтобы сосредоточиться перед важной встречей. Я до сих пор так и решила, надо ли мне поплакать оттого, что меня вытолкнули из рядов молодежи, или порадоваться тому, что меня повысили до «серьезных» людей.

Барри отошел, а я осталась разбираться с текущими делами. Я обратилась к моим лоткам с входящими документами и рассортировала папки по лоткам, начиная от «срочно» и до «конец недели». Роуз учила меня разным конторским трюкам, и ее уроки остались со мной. Забавно: она вручила мне профессиональные навыки и собственного мужа на тарелочке. Я написала отчет, сделала несколько телефонных звонков. Потом читала сценарий, пока он не начал расплываться у меня перед глазами.

В конце концов, я вытащила папку с надписью «Средний возраст». Я избегала думать о нем. Определенно. Я открыла блокнот и написала: (1) Что это за история? (2) Почему мы ею занимаемся? (3) Кому это предложить? (4) Вероятные расходы?

Что можно было сказать? Характерна ли для этого возраста скрытность? Когда я купила свой первый бюстгалтер, я никого не поспешила порадовать этой новостью. Спросите хоть дух моей мертвой равнодушной матери. Но я чуть не умерла, когда обнаружила варикозную вену на ноге (стасибо близнецам). У меня не было желания обсуждать старение моего тела. Первые удары возраста. Словно приглашать туристов к месту гибели. И кто из нас готов публично признать ошибки, вину, сожаление или упущения в работе, воспитании или жизни? Кто пожелает признать, что стареет в одиночестве.

«Когда средний возраст подкрадывается к женщине, она обнаруживает, что молодые женщины окружили ее, как стая волков», — заявил газете один из экспертов в вырезке, что передала мне Деб. С этим я могла согласиться, я сама могла бы быть экспертом. Я помнила, каково было быть волком…

Натан разыскал меня в «Бонни Тартин». Он, должно быть, шел за мной из самого офиса «Вистемакс». Он скользнул на стул напротив, потом кивнул на мой кофе и тарелку с крошечным круассаном. Он, казалось, был чрезмерно доволен собой. Выражение его лица было нелепо-молодым, волосы растрепались.

— Это приманка?

— Как ты узнал, что я здесь?

— Я смотрел и ждал.

Я сглотнула от волнения: теперь, когда мы дошли до этой точки, пора было задавать вопросы. А как насчет Роуз? Натан осторожно оторвал кусок круассана. «Роуз занята собственной жизнью». Он сделал паузу. «Учитывая все обстоятельства, я не думаю, что она будет против. Я не ьыл первым в ее жизни…». Он наклонился вперед и начал кормить меня круассаном. Сладкий и воздушный, он растворялся у меня во рту, и я подумала: «Неужели Роуз настолько глупа или слепа, чтобы ничего не замечать?».

«Почему ты это сделала? — спросила сорокадвухлетняя Роуз, когда я увела у нее Натана. — Мы же были подругами». Да, мы были подругами. Добрыми, хорошими подругами.

— Ты словно увидела привидение, — Деб заглянула в мой кабинет. — Не хочешь рассказать?

Незваная, она присела на краешек моего стола, и я подавила желание столкнуть ее.

— О'кей. — Я откинулась на спинку стула. — Чувствуют ли женщины средний возраст более остро, чем мужчины?

— Боже, не знаю, — Деб преувеличенно содрогнулась. — Разве не все стареют, независимо от пола?

Она переводила глаза в сторону приемной, чтобы не упустить нужных посетителей.

— Я думаю, мой муж чувствует свой возраст очень остро.

Деб полностью переключилась на меня:

— Барри говорит, что ты вторая жена. Он намного старше? Он тебе нравится?

— Он хороший человек, — решительно сказала я, — поэтому я вышла за него замуж.

— Насколько он старше?

— На двадцать лет.

Уголки губ Деб брезгливо опустились.

— Очень смело, — сказала она после нескольких неловких секунд.

Потом она сказала:

— Я хочу…

Она хочет? Она могла бы хотеть новой жизни или новых отношений. Она даже могла бы захотеть влюбиться, и я предостерегла бы ее от этого. Ведь любовь тоже стареет, помимо прочего. И приносит вам близнецов, варикоз и ненависть его семьи.

— Я говорила тебе, что схожу с ума в своей квартире? Она над индийским рестораном и вся провоняла карри. Хозяин ничего не желает слышать о вентиляции и угрожает повысить арендную плату. — Деб развела руками. — Я долго жила в воздушном замке высоко над землей. Добро пожаловать в раельность. Сейчас мое будущее уже не казется мне таким сияющим. — Она сделала паузу. — А ты знаешь, что Барри переходит в другую компанию? Нет? Вот у него блестящее будущее.

Я почувствовала досаду. Без сомнения, Барри имел свои причины ничего не обещать мне, когда я говорила с ним о своей работе. Никогда не следует забывать, что у босса есть собственная повестка дня. Я захлопнула ноутбук. Может быть, мне не придется работать в «Парадокс». Я испытывала легкое сожаление от этой мысли. Но были и другие компании, в конце концов. Я позволю Натану сказать: «А я тебе говорил…».

Деб встала и потянулась. Кожа под футболкой была покрыта гусиными пупырышками. Я чуть было не сказала: «Ты простудишься, если не будешь беречься».

Я вернулась домой вовремя, чтобы принять эстафету от Евы, которая собралась выйти в город.

— Спасибо, Минти, — редкая бледная улыбка растянула ее губы. — Сегодня такой важный вечер.

Лучше не спрашивать. Из окна спальни мальчиков я смотрела, как она идет по улице в своих дешевых туфлях на высоких каблуках. Она выглядела свободной и счастливой. Ее волосы были освобождены от зажима, превращающего их в прическу надзирательницы, и я сказала себе, что не должна забывать, что Ева имеет право на собственную жизнь.

— Ты не занята, мамочка?

Светлые волосы Лукаса, уже начавшие темнеть, спутались и торчали в разные стороны. Он был копией отца. Часы в виде Томаса-Паровозика тикали на тумбочке. Две пары носков, две футболки, две пары трусов свисали со стула, разрисаванного драконами. По их одеялам было видно, что мальчикам еще долго расти, чтобы достигнуть конца кровати. На это уйдут годы и годы.

— Никогда не занята для вас двоих.

Я попыталась вспомнить, на какой кровати сидела накануне вечером и выбрала противоположную. Феликс застенчиво улыбнулся и перевел взгляд на рисунок на стене над своей кроватью. Я собралась отругать Феликса за исполрченные обои, когда до меня дошло, что это был рисунок большой кошки с черно-белыми полосами. Под ним он синим карандашом написал: «Мой потерявшийся кот».

Когда они уже спали — Феликс свернувшись комочком, а Лукас разметавшись по кровати — я включила ночник и оставила их. Потом я проскользнула наверх в комнату гостей, где белые розы словно выплывали из темного фона. Поискала дневник Натана под его рубашками.

21 января, три дня назад, он писал: «Что делать, чтобы ничего не бояться?». И вчера: «Меня словно не существует. Я смотрю в зеркало, и не знаю, кто оттуда смотрит на меня». Я закрыла книжку и только тогда увидела желтый листок, прилепленный к обложке: «Я же сказал, что это личное». Почерк Натана. Это заставило меня улыбнуться. Если записи были личными, почему он не спрятал их надежнее. Ответ: он хотел, чтобы я прочитала. Это был вызов, и я приняла его. Я спустилась вниз, нашла ручку и дописала ниже: «Поговори со мной, Натан».

Свечи в подсвечнике на столе тихо таяли. Натан медленно ел органический бифштекс из вырезки.

— Не плохо.

Не плохо? Каждый глоток стоил целое состояние. Я проглотила последний кусочек так, словно это был золотой песок, и сказала:

— Когда-нибудь я научусь готовить.

Ответ Натана был чем-то средним между одобрением и насмешкой.:

— Это будешь уже не ты, Минти.

На втором этаже раздался топот. Несмотря на строжайший запрет близнецы почти каждый вечер менялись кроватями. Натан прислушался:

— Прекрасно.

Я спросила его:

— Скажи, а что происходит в «Витамакс»? Я вчера разговаривала с Гизеллой, она говорит, что Роджер выглядит ультра-озабоченным. Я думала, у вас был успешный год.

Натан отодвинул тарелку.

— Серьезный иск о клевете, — признался он, — из-за статьи в «Викенд Дайджест». о взятках футбольным менеджерам. Это может дорого обойтись «Вистемакс», и это произошло у меня на глазах.

— Но это не твоя вина.

— Не совсем. Но я несу за это ответственность, однако.

— Ты должен был рассказать мне. — На кухне стало тихо. — Ох уж эти журналюги, — пробормотала я.

После ухода из «Вистемакс» я потеряла доступ к источнику новостей компании. Натан же легко оперировал цифрами и стратегиями.

— Ты должен был сказать, — повторила я.

Натан пожал плечами. Тишина только усугубила нашу отчужденность. Мнение «Успешных отношений» по поводу подобных ситуаций было однозначным: из следует всячески избегать.

— Я купила тебе это, — услышала я свой голос и вручила ему банку мультивитаминов, купленных в обед.

Он перебросил банку из одной руки в другую:

— Спасибо, мамочка Минти.

Он был в старой застиранной синей рубашке, которую носил с незапамятных времен и отказывался выбросить. При свечах она казалась темнее. Одна из свечей замигала и начала коптить. Натан потянулся вперед, зажал фитиль пальцами и сказал с сожалением:

— Минти, ты не должна тратить свою жизнь на меня.

— Просто у тебя был плохой день.

Он подул на свои пальцы:

— Есть немного.

— Натан… — слова были готовы сорваться с моих губ.

Каково твое тайное горе? Но я уже знала ответ. Секретом Натана была утрата Роуз и прошлой жизни.

— Возьми одну из витаминок, — я потянулась за банкой и отвинтила крышку. — Я тоже одну возьму. — Я покрутила таблетку между большим и указательным пальцами. — Будь хорошим мальчиком.

Натан смотрел на нее секунду или две.

— Позже, — сказал он.

Я должна была настоять на обсуждении дневника. Давай вместе разберемся, что делает тебя несчастным. Но выражение его лица говорило, что мои слова будут прерваны. Это было не столько нетерпение или отвращение, хотя и они отражались на его лице (и я не знала, направлены ли они на самого себя или на меня), было видно, что он очень встревожен. Натан глубоко задумался, и я понятия не имела, о чем.

Я попробовала снова:

— Натан, я понимаю, что не должна была читать, но нам надо поговорить об этом.

— Что… — с видимым усилием Натан вернулся на кухню. — На самом деле… — Он замолчал.

— Натан, я хочу поговорить о дневнике. О том, что я прочитала.

— Нет, — прервал меня Натан. — Я не хочу это обсуждать.

Это глупо, но это только мое.

— Но… — почему он оставил его? Мой вопрос был очевиден. Теперь я узнала, что наши отношения были совсем не таковы, как мне казалось, и мне нужно было найти свой путь из этого лабиринта.

— Я сказал, что не буду это обсуждать.

— Ну, как хочешь.

Внезапно я потеряла интерес к обсуждению психики моего мужа. Я отодвинула стул и поднялась на ноги.

Если бы у меня было три волшебных желания, я бы их все потратила на то, чтобы вернуть прежнего Натана. Я никогда не знала его молодым, но я очень хотела того Натана, который когда-то ворвался в мою жизнь и сказал: «Давай сбежим».

— Натан, не передашь мне кастрюлю? — я переключилась на горячую воду и жидкость для мытья посуды.

— Конечно. — Если он и удивился смене моего настроения, то не подал и виду. — И еще кое-что…

Звонок в дверь прервал его. Натан начал:

— Это то, что я собирался сказать.

Я напряглась, но сказала достаточно хладнокровно:

— Тогда тебе лучше пойти и открыть дверь. Надеюсь, мальчиков не разбудишь.

— Но… — Натан пытался справиться то ли с волнением, то ли со страхом. Затем он пожал плечами, — о'кей.

Он вышел в прихожую, я услышала голоса и звук закрывающейся двери. Натан провел посетителя в гостиную, и я вытерла руки, заправила волосы за уши и пошла посмотреть, кто это был. Когда я вошла, глаза Натана блестели, легкая улыбка дрожала в уголках его рта.

— Смотри, кто пришел.

Но шестое чувство уже предупредило меня. Роуз. Эту встречу можно было представить только в ночных кошмарах, и, чувствуя, как ледяной холод вползает в меня, я подумала, что такого ужасного я сделала Натану? Первым моим побуждением было засмеяться: то, что Роуз стояла там, было действительно смешно. Мои колени ослабли.

— Роуз, — для поддержки я оперлась о спинку стула.

— Здравствуй, Минти, — она протянула руку, — хорошо выглядишь.

Она была одета просто, но дорого — в джинсы и приталенный твидовый пиджак — и выглядела стройнее, чем в телепрограмме. Она была загорелой и ее волосы были очень красивы: длинные, шелковистые, ухоженные. Она почти не походила на ту женщину, что я знала в офисе, носившую серую юбку и черный, несколько растянутый джемпер. «Литература, Минти, — я представила ту Роуз, — полна историй о напряженных отношениях между слугой и господином.» Ее волосы были собраны в хвост старой заколкой, а помада всегда была слишком розовой. «Здесь рассказ о двух сестрах, которые были в таком восторге от своего повара, что почти не осмеливались войти в собственную кухню. Они провели большую часть жизни, страдая от голода и жажды». И та Роуз улыбнулась.

Эта Роуз улыбалась тоже. Я не заметила никакого намека на горечь, только вежливый интерес, с которым она рассматривала изменившуюся гостиную. Поразительно, подумала я. В конечном итоге, мы снова там, с чего начинали. Там, где раньше я наблюдала эту комнату глазами Роуз — светлые стены голубино-серого оттенка, диван и стулья у окна — теперь Роуз видела кремовую краску, диван и стулья около камина. Она, вероятно, как и я когда-то решила: «Эта женщина не понимает эту комнату».

— Что ты здесь делаешь, Роуз?

Ее взгляд качнулся между мной и Натаном.

— Натан тебе не сказал? — Ее глаза блеснули. — Натан, ты не сказал Минти? Очень жаль. Я хотела поговорить с Натаном, он предложил мне зайти, так как я была поблизости. Хотя, рано или поздно, но мы должны были встретиться, не так ли, Минти?

— Не знаю, — сказала я. — Я не готова.

Роуз могла сказать: «Я тоже когда-то оказалась не готова». Я скучала по ней, я имею ввиду, по той мягкой Роуз, жене Натана, всегда готовой выслушать и помочь. Которая говорила: «Расскажи мне, что случилось, Минти» или «Не беспокойся ни о чем». Неудивительно, что Роуз исчезла из моей жизни.

Она перевесила модную сумку с пряжкой и ремнем с одного плеча на другое. Ее любовь к сумкам осталась неизменной. Улыбка, с которой она посмотрела на Натана была спокойной и доброжелательной, и, я клянусь, он вздрогнул.

— Натан, насчет Сэма…

Я подняла бровь на Натана, который выглядел совершенно беспомощным Он провел рукой по волосам.

— У Сэма проблемы, и Роуз хочет это обсудить.

— А, — сказала я. Я не стала добавлять: «Почему ты не сказал мне?».

— Папа, — раздался крик сверху.

Натан вышел из комнаты и прошипел:

— Вернись в постель, Лукас. Сейчас же.

— Мне очень жаль, Минти, — сказала Роуз. — Я не пришла бы, если бы знала, что Натан не согласовал это с тобой. Я должна была догадаться, что он спрячет голову в песок.

Я усмехнулась, и она добавила:

— Я помню твой смех. Он особенный, я всегда знала, где ты, когда ты смеялась.

По нескольким причинам, которые злили и огорчали меня, я спросила:

— Ты еще видишься с Хэлом? Как он?

Ее глаза сузились, но она вежливо ответила:

— Конечно, мы видимся. Довольно часто. Так здорово иметь такого друга. Мне с ним повезло.

— Он всегда был мне интересен.

Натан вернулся и предложил Роуз что-нибудь выпить, кофе, все, что она хочет.

— Немного вина, — согласилась она.

— Я посмотрю близнецов, — сказала я. — Вы можете обсуждать ваши дела. Не обращайте на меня внимания.

Натан послал мне взгляд, который означал: «Пожалуйста, не надо». Я просигналила в ответ: «Почему нет? Дай мне хоть одну причину!».

— Близнецы? Как они? Я немного слышала о них. — Роуз могла высказать только вежливый интерес к детям, которых она никогда не видела. — Я слышала, что Фрида — дочка Сэма — прекрасно ладит с ними.

— Я знаю, кто такая Фрида, Роуз.

— Минти… — вмешался Натан, В его голосе было предостережение.

Роуз просто ответила:

— Как глупо с моей стороны. Конечно, ты знаешь. — Она повернулась к Натану. — Что касается нашего сына…

«Нашего». У Роуз были все права на это слово.

Я вышла из комнаты и побежала наверх, Лукас улегся и оба мальчика спокойно спали — не на своих кроватях.

Феликс съежился под своим одеялом. Лукас отбросил его прочь, и я снова накрыла его, поправила ночник и вышла к гладильной доске на лестничной площадке.

Внизу бормотали два голоса. Я слышала, как Натан сказал «Нет…». Он так говорил, когда ему было особенно смешно. Но сейчас для меня это прозвучало как запрет. Я схватила одну из его рубашек и попыталась сложить ее. В простом силлогизме логика рассуждений переходит от посылки «А» к посылке «Б» и ведет к единственно верному выводу. Например: муж уходит от первой жены, потому, что он несчастен; он женится на второй жене, потому что уверен, что она сделает его счастливым, она верит ему; они счастливы.

Идеальный силлогизм. В этом несовершенном мире. Я так крепко сжала рубашку Натана, что у меня заболели руки. Я бросила ее на пол, перешагнула через нее и полезла вниз, как воришка. Свет полосой падал в прихожую у гостиной. Дверь была наполовину прикрыта, но щель была достаточно широкой, чтобы позволить мне видеть, что происходит внутри.

Глава 7

Натан и Роуз расположились на диване. Роуз играла со своим бокалом, ее пальцы скользили и обвивали его ножку. Крупное золотое кольцо, которое она носила на правой руке, притягивало взгляд. Натан откинулся на подушки, закинув одну руку на спинку дивана… Эта поза у него всегда свидетельствовала о расслабленности и легкости. Он смотрел на свою бывшую жену, как голодная собака на кость.

— Это никогда не кончится, — судя по снисходительному и нежному тону Роуз говорила о своей дочери. — Сколько раз, Натан, мы наблюдали это. — Натан ловил каждое ее слово. — И все-таки я немного волнуюсь за Поппи. Что-то меня в ней беспокоит. Я спросила, все ли у них с Ричардом в порядке, и она ответила, что никогда не была счастливее. Но ты же знаешь, как это бывает, Натан, когда чувствуешь, что что-то неправильно.

Натан поднял руку, которая лежала на спинке дивана, в знак согласия.

— Дело не в деньгах, безусловно.

Роуз ласково произнесла:

— Нет, Натан, это не деньги. По крайней мере, я так не думаю. Ричард зарабатывает так много.

— Кто-то должен думать о деньгах. — Он улыбнулся ей улыбкой заговорщика, но так нежно, как никогда не улыбался мне.

Я могла бы просветить их относительно того, что Поппи никогда не рассказала бы матери. Почти наверняка это было связано с он-лайн покером. Я могла бы сказать им: «Вы знаете, что Поппи играет и, скорее всего, проигрывает? И чем больше она теряет, тем азартнее будет играть. Такова природа зверя». Они смогли бы действовать согласованно и узнать, насколько глубоко она завязла. Они могли бы вместе объясниться с Поппи. Ты можешь сказать нам. Мы твои родители. Мы любим тебя. Но я хранила молчание. Я не держала зла на Поппи, но и не собиралась вмешиваться в ее дела.

Натан уперся локтями в колени и наклонился вперед. Он часто принимал эту позу, подражая Мыслителю Родена.

— А что, Сэм? Джилли рада, что ему предложили эту работу?

Роуз положила ногу на ногу…

— Вот это я и хотела бы обсудить. Джилли в ярости. Думаю, она угрожает остаться. Она говорит, что ненавидит Америку и Техас в частности.

— Она же никогда не бывала в Техасе. И не может остаться здесь одна без мужа. Она не такая. И она понимает, какой это важный шаг для Сэма, сколько это для него значит.

Роуз щелкнула языком, но этот звук у нее означал не означал нетерпение или гнев. Это был знак, что она увлечена разговором и обдумывает ответ, а мой муж, мой глупый муж, ждал с улыбкой на губах, не желая ее перебивать.

— Это все сложно, Натан. Джилли боится жить в глуши, где жизнь ограничена приходским советом, книжным магазином и школой.

Роуз повернулась к Натану, и ее волосы упали ей на плечо. Натан… Натан протянул руку и заправил прядь ей за ухо.

— Даже жутко становится, — сказал он, понизив голос. — Фрида с каждым днем все больше становится похожей на тебя.

Роуз проигнорировала его жест, но обрадовалась словам:

— Ты так думаешь? Она необыкновенная. Она тебе рассказывала о розовом велосипеде? Когда я приезжала в последний раз, мы провели балетный коасс. Мы тянули носок. — Она выпила немного вина.

— Насладитесь мерло, — сказал Натан с русским акцентом, — вызвав смех Роуз.

— Не напоминай мне о нем, — сказала она, и я понятия не имела, о ком они говорят.

Она постучала по стеклу.

— Хорошее вино. Ты его берешь все там же?

Мне казалось, я смотрю в кривое зеркало, искажающее все, что оно отображает. В теории это я должна была сидеть на диване, чувствуя руку Натана у себя за плечом, а Роуз должна была шпионить под дверью.

Должно быть, они услышали меня. Натан напрягся и отодвинулся, но Роуз осталась там, где была. Я вошла в комнату.

— Если тебе интересно, дорогой, с близнецами все в порядке. — Я села в кресло напротив.. — Вы разобрались со своими проблемами?

Роуз поднялась и одернула пиджак.

— И да и нет. Я думаю, Натан сам тебе расскажет.

Это «Натан тебе расскажет» разозлило меня, но при данных обстоятельствах мне лучше было пропустить его.

— Я с удовольствием посмотрела твою программу, Роуз. Это было действительно хорошо.

— Да, — просто ответила она, — пожалуй, так. Мы немало повеселились, снимая ее. А получилось все по счастливой случайности. Я обдумывала идею, когда Хэл познакомил меня с продюсерами. Пришлось поторговаться, чтобы убедить их, что я то, что им нужно, но мы в конце концов договорились. — Она пожала плечами, приглашая разделить ее досаду. — Камера действительно прибавляет десять фунтов. Ничего не поделаешь.

Я старалась не рассматривать ее слишком пристально. Но я не могла не признать, что женщина, стоящая передо мною, во многом могла бы стать для меня образцом для подражания. Роуз когда-то несла на себе груз бытовых проблем, начиная от полировки мебели до счетов за электричество, и сбросила их на меня. И теперь я была погребена под всеми этими необходимыми мелочами, моими списками, моими детьми… и моим мужем. Тогда мне пришло в голову, что сотни и сотни вторых жен переживают такие вот встречи, только для того, чтобы понять: то, что они подозревали — правда. Они добровольно поставили себя на место младшего сына, обязанного жить со стариками и не имеющего права на ослепительный шанс.

— Возможно, будет еще итоговая серия, — сказала она. — Странно, я ведь понятия не имела до… — Последовала заминка. — Пока я… Я хочу сказать, что только теперь обнаружила, как замечательно огромен и разнообразен мир.

Натан встал и сделал шаг к Роуз.

— Не думаю, что тебе надо спешить. Побудь еще.

Роуз знала Натана. И я знала Натана. Мы обе знали, как плохо он скрывает свое разочарование. Если бы я действительно любила Натана… если бы мне пришлось… Это неумелое унизительное притворство разорвало бы мне сердце.

— Дай нам знать, — сказала я. — Мы обязательно посмотрим.

Роуз взяла свою модную сумку и порылась в ней.

— Неужели я оставила ключи в пальто? Я не должна была это делать, они всегда выпадают из кармана. Нет, вот они. — Она умела очаровательно беспокоиться, не содавая при этом никому неудобств.

Натан был полностью захвачен и смотрел, как завороженный, на нее сверху вниз.

— Я позвоню Сэму завтра, — он коснулся ее руки. — И выясню, серьезно ли он относится к этой техасской работе.

— А я завтра собираюсь в Италию. Ухватилась с горяча за горячее предложение. Устрою себе длинные выходные. Потом меня ждут две работы, требующие многих исследований. Но это все равно будет весело.

Это говорило о Роуз гораздо больше, чем рассказывала она сама. Она вышла на телевидение с семью историями о чудесах, о которых мы с Натаном почти не знали. Она могла бы рассказать нам о своей интригующей новой жизни. Я живу здесь, я работаю там. Я обедала с тем-то и тем-то. Если бы я была готова, я могла бы послушать ее. Я бы даже хотела поговорить с ней, потому что была способна мыслить реалистично.

Она положила руки на плечи Натана и легко поцеловала его в щеку.

— Я передам тебе кольцо на следующей неделе. И, Натан, о той, другой идее — ее волосы и куртка отражали свет лампы — давай поговорим позже.

Натан сжал руки.

— Да.

Он сунул руки в карманы и качнулся на каблуках. Вдруг я увидела молодого Натана — того, который подхватил Роуз после ее катастрофы с Хэлом Торном, женился на ней, заботился о ее детях и доме, пока не появилась я.

Освещение гостиной было устроено очень удачно, в свое время я сама долго ломала голову над этой проблемой. Роуз казалась такой свежей и такой таинственной. Я изо всех сил пыталась понять, почему меня так беспокоит эта таинственность. Наверное, ответ был заключен в том, что Роуз стала такой сильной, что ничто не могло задеть ее.

Натан провел Роуз в прихожую, там разговор продолжался еще минут пять. Я услышала, как он сказал: «Передай Фриде, я тоже посмотрю, как она тянет носок, когда приеду». Входная дверь закрылась, и он вошел в кухню, чтобы встретить неожиданную сцену.

Я нашла убежище в кладовой, проверяя полки перед еженедельными покупками Евы. Для меня все складывалось удачно: полки были практически пустые. Он ожидал взрыва возмущения и оперся кулаками о стол.

— Я уверена, что ты не хотел поставить меня в неудобное положение или унизить, Натан. — Я сдержала свой гнев и обернулась к нему. — Почему ты так поступил со мной?

Он был потрясен и сделал шаг ко мне.

— Конечно, я не хотел унизить тебя. Конечно, нет. Роуз собиралась быть в нашем районе и она хотела поговорить со мной.

— Это возможно, было удобно Роуз, Натан, но было ли это хорошо для нас? — Я старалась сохранять спокойствие.

— Ой, да ладно тебе, — он был готов к обороне. — Конечно.

— Посмотри на меня, — сказала я. — Мне по-твоему хорошо?

Натан достал бутылку виски из шкафа и налил себе стопку.

— Я не так уж много прошу, не могла бы ты быть немного более цивилизованной в этом вопросе?

Мой гнев прорвался:

— А ты был цивилизованным, когда бросил Роуз? Думаю, что не очень! Но даже если она не показывает этого, Роуз меня ненавидит, и это правильно. Я тоже ненавижу ее.

— Почему? Она ничего тебе не сделала.

Мы смотрели друг на друга. Адреналин в моей крови иссяк, и я почувствовала слабость. Мои руки автоматически шарили по полкам шкафа.

— Если ты не понимаешь, я не могу объяснить. — Мои пальцы наткнулись на пустой пакет из-под лапши. Я знала, что нахожусь в помрачении духа и могу наговорить такого, о чем пожалею. — Мое отношение к Роуз, конечно, не цивилизованно и не рационально. Я ненавижу ее, потому что… я виновата перед ней. Разве ты не видишь этого, глупец? Мы с ней боремся за право владения, но ты этого даже видеть не желаешь, не то, что признать. И ты хочешь и то и другое. — Я высыпала остатки риса в стеклянную банку. — Ты хочешь, чтобы я общалась с Роуз. Ты хочешь, чтобы мы все были друзьями.

Натан сел за кухонный стол и положил голову на руки.

— Почему ты не хочешь сейчас дружить с ней? Вы ведь были когда-то друзьями.

Я упорно занималась рисом, потому что не могла видеть его таким несчастным.

— Ты не можешь одновременно смотреть в разные стороны. Ты не можешь иметь двух жен. Не в этой стране, по крайней мере.

Я слышала, как он отпил виски.

— Я не могу говорить об этом с тобой, Минти. Это все равно, что говорить с инопланетянином.

Этого было достаточно. Это было через чур.

— О'кей, Натан. Давай поговорим на простом английском. Я думаю, что ты прячешься за своим предложением о дружбе, потому что ты хочешь встречаться с Роуз, не испытывая чувства вины.

Он сделал неопределенный жест руками, который обеспечил бы мне доказательство, если бы я в нем нуждалась.

— Это ничего не значит, так? — Я набросилась на него. — Я так старалась для тебя и для твоей семьи, которая ненавидит меня. Если помнишь, именно ты считал ваш брак с Роуз тюрьмой. Это ты говорил, а не я, что твоя жизнь скучная и ненастоящая. Вот почему ты бросил ее. Ты убедил меня, а я тебе поверила.

Натан побелел, скорее всего от ярости, потому что я ударила в самое больное место: он не терпел, когда его считали плохим.

— Могу ли я сказать, что ты быстро дала себя убедить? Ты была рада, что обошла Роуз.

— Времена меняются, не так ли? Года через два ты бы вернулся к ней. Если бы не наши дети.

— Иногда нужно ставить свои интересы на первое место, — крикнул он.

Последовало долгое, опасное молчание.

— Я забуду, что ты это сказал, Натан.

Он сделал большой глоток.

— Не надо, — резко сказала я. — Тебе будет нехорошо.

— Заткнись.

— Посмотри на меня, Натан. — Он неохотно сделал это. — Скажи себе правду. Ты хочешь видеть Роуз, тебе ее не хватает. Тебя не удовлетворяет наш брак. Сплошное разочарование. Теперь тебе понятно?

— Перестань.

— Роуз больше подходит тебе по возрасту, Натан.

— Перестань.

— Трус.

Натан схватил свой стакан и вышел из кухни. Дверь захлопнулась.

«Спагетти фирмы «Райс»», — написала я в списке Евы.

Я подкралась к спальне мальчиков и заглянула в дверь. Одна подушка валялась на полу, Лукас зашвырнул своего мишку в дальний угол комнаты. Тень от ночника лежала криво. Мои руки дернулись, чтобы навести порядок. Я прислонилась к дверному косяку, закрыла глаза и представила себе будущее, которое превратилось в длинный список забот. И сотни поездок в магазин: за спагетти, банками супа, коробками с апельсинового сока.

Каждый год надо будет покупать мальчикам новую одежду. Они захотят играть в крикет или футбол. Футбол! А, может быть, Феликс будет играть на скрипке или фортепиано. Уроки будут стоить денег. Откуда они возьмутся? Не было недели, чтобы Натан не говорил: «Мы должны быть осторожны. Наши средства не безграничны». Он подразумевал, что все еще выплачивает Роуз за ее долю в нашем доме. Натан может заболеть. Он был в возрасте, когда обменные процессы в организме замедляются. Ему потребуется больше тишины и покоя. Что делать, откуда взять?

В ту ночь я спала в комнате для гостей. Чувствуя себя совершенно несчастной, я окунулась в стихи о происхождении нового вида, которые прислала мне Элен. Ее издатель был щедр и выпустил их в жестком переплете с факсимиле ее рукописи на форзацах. Я переходила от эпического «Мужского плача» к интимному «Объекту в холодильнике» и далее к одноименному «Происхождению нового вида».

«Мои глаза открылись в сорок семь.

Нет больше женщин, человек един есть…»

Ну что же, здесь меня ждали две новости. Рассказчица была на десять лет старше меня, и в перспективе все, как-будто, было неплохо. Стихи изобиловали всяческими «треск», «стучать», «столкновение», «удар» — достаточными для шоу барабанов, которые заполнили мой сон. Среди ночи кто-то из мальчиков закричал, и я услышала, как Натан вышел из спальни и заговорил тихо, успокаивающе.

Ранним утром Натан скользнул в мою постель, выталкивая меня из теплых глубин сна. Он был замерзшим и одиноким. Он прижался к моему телу и приник губами к плечу.

— Почему ты не пришла, Минти? Ты должна была вернуться, мы не должны засыпать с гневе друг на друга.

— Потому что… — пробормотала я — …официально я тебя ненавижу.

— Я был неправ, Минти. О'кей?

Я почувствовала холодную горечь и печаль, которая опускается на сердце после крупной ссоры.

— О'кей.

От него пахло сном и виски.

— Что у нас сегодня, Минти?

Стихи Элен все еще стучали в моей голове.

— Я не знаю, что у нас сегодня. — Потом я вспомнила. — Вечер для родителей в школе. Пойдешь?

— Да. — Его ответ был едва слышен. — Но, наверное, опоздаю.

Я вдруг напряглась.

— Ты должен сказать Роджеру?

Натан усмехнулся мне в ухо.

— Роджер мне не нянька.

Пальцы Натана скользнули через мое плечо.

— Я не люблю лжи, Минти. Но подозреваю, что ты была права.

Это не были наши лучшие простыни, в них было слишком много искусственного волокна. Но именно по этой причине они идеально подходили для гостей.

— Мы с тобой тогда «работали допоздна». Помнишь?

Натан нажал чувствительную точку у меня между лопаток.

— Я не чувствовал, что лгал тогда. Разве это не странно? Что я тогда чувствовал? Если скажу о подкашивающихся коленях, спазмах желудка, колотящемся в горле сердце, это будет банально? Конечно, я был ослаплен и находился под гипнозом своего чувства.

Смирись с этим, Натан. Большинство работающих матерей лгут каждый день, подумала я и добавила:

— Обследование у врача — это хорошая идея. — Его тело быстро согревалось. — Ты чувствуешь себя хорошо?

— Прекрасно, не беспокойся.

Если бы я была внимательна, я бы отметила, что мне пора побеспокоиться, потому что он в последнее время вел себя, как столетний старец. Кроме того, я считала, что нам пора немного изменить образ жизни, больше заниматься физическими упражнениями, например. Близнецы просились в боулинг. И поиграть в футбол на большом поле.

— Мне интересно, ты никогда не задумываешься, что Роджер приближается к пенсионному возрасту? Кого он видит своим преемником? Все равно они избавятся от Роджера рано или поздно.

Натан ткнул меня коленом.

— Делишь шкуру, а?

— Да? И что?

Он сменил тему:

— Что сказал Барри о твоем переходе на полный рабочий день?

— Он все еще думает.

Недолгая тишина.

— Насчет Роуз, Минти…

Мой вздох был горьким и тяжелым. Мне от всей души надоела Роуз. Что еще?

— Почему ты никогда не вспоминаешь, что вы были друзьями когда-то? Хорошими друзьями.

Однажды в офисе «Вистемакс», гда пахло ксероксом и плохим кофе, Роуз сказала мне: «Вот, займись пока «Рецептами монгольской кухни» и «Пятьюстами способами похудеть»». Когда я закончила и вернулась к ней, я нашла ее плачущей. Ее слишком розовая помада расплылась и концы волос казались влажными. «Это из-за Сэма, — призналась она. — У него проблемы с его подругой, и мне очень тяжело из-за этого». Я обняла ее и поцеловала в щеку.

— Натан, пожалуйста, заткнись.

Их общая история, их общие дети, их прошлое — все смешалось в кучу.

— Натан, Роуз сказала, что было что-то еще, что вы должны обсудить…

— Ничего, — сказал он. — Ничего не было.

— И все-таки?

Последовала пауза.

— Не стоит об этом беспокоиться.

Знаете, как говорят? Когда женщина выходит замуж за своего любовника, открывается новая вакансия. Он прижался еще теснее, иго рука извивалась между моих бедер. Его пальцы ласкали мою кожу.

— Минти, о чем мы говорили вчера вечером…

Пальцы Натана продолжили свое исследование, и я закусила губу. Теперь он был горячим и нетерпеливым. Внизу в нашей спальне мой жакет и юбка ждали меня на стуле. У меня было достаточно наличных в кошельке на проезд и утренний капуччино. Рабочие документы были подготовлены и лежали в портфеле. По моим расчетам, у меня был еще час на то, чтобы разбудить близнецов, привести себя в порядок, позавтракать и собраться на работу.

Так много приходится думать о сроках в этой жизни. Его голос эхом отдавался у меня в ушах:

— О прошлом вечере… — и только тогда я поняла, что делал Натан.

— О, Боже мой, Натан…

Его пальцы впились в мою руку.

— Минти… Мне жаль, что я не предупредил. Она хорошо выглядит, правда. Я говорю о Роуз. Такая счастливая. Это тоже хорошо, да? Я никогда не видел, чтобы ее волосы так…

Он повернулся ко мне лицом, его глаза горели лихорадочным огнем, который зажгла не я. Изо всех сил я оттолкнула его.

— Я не… Роуз! Ты понимаешь? Я не Роуз.

Глава 8

На следующей неделе Барри позвонил мне в кабинет.

— Привет, — сказал он. — Извини, что так долго откладывал разговор о твоей работе.

Как хорошо, что я утром сделала над собой усилие и оделась в легкую юбку с цветочным узором и приталенный черный пиджак. Барри внимательно на меня посмотрел, и я забеспокоилась. Может быть, все пойдет не по плану.

— Ты знаешь, сериалу о СПИДе дали зеленый свет.

— Да. Поздравляю.

— Чарльз с Channel 4 очень взбудоражен. — Барри словно поставил галочку в уме. — Серьезные деньги. Широкие продажи за рубежом. И привлекли Кевина Стоуна. Фантастический проект. — Он снова оценивающе прищурился. — Ты знаешь, Минти, ты заставила меня задуматься.

Когда босс задумывается, это может для кого-то плохо кончиться.

— Я считаю, что ты нужна «Парадокс». Я ищу способы расширить перспективы, мне нужны новые идеи. Ты можешь перейти на полный рабочий день на испытательный срок. Шесть месяцев. Позже я сделаю калькуляцию, посмотрю что и как работает, и тогда мы обсудим деньги и прочее. Я заметила, что Барри сейчас не расположен переходить к «прочему».

— Я в восторге. Спасибо.

Он наклонился вперед:

— Проблем с детьми не будет?

Я подняла бровь, и он поспешно добавил:

— Это дружеский вопрос.

— О них есть кому позаботиться.

— Ну что ж, шесть месяцев.

Шутка, которая как петарда носилась по редакции, когда я ее покинула, быда довольно забавна. В другой ситуации я и сама бы смаковала ее восхитительное злорадство. Кто из управляющих директоров имеет двух жен, уволенных с одной и той же работы? Ответ: Натан Ллойд. «Ну и кашу мы заварили», — заметил Натан. Винил ли он меня в этом провале? «Я свалял дурака».

Я вернулась в настоящее.

— Прекрасно.

Барри откинулся на спинку своего рабочего кресла.

— Кроме того, — протянул он, — Крис Шарп присоединится к «Парадокс» в качестве продюсера. Он работал со мной на BBC. Яркий. Острый, как его имя[7]. Вы будете работать вместе. Он не выносит дураков.

Запахло гладиаторскими боями, но я щелкнула пальцами, словно перед бычьей мордой:

— Значит, ему здесь понравится, не так ли?

Мы были представлены Крису Шарпу на заседании в пятницу. Он оказался невысоким, с каштановыми волосами, карими глазами, полность одетым в черное от Армани. Ничего особенного, он не был слишком заметен. Барри провел его в комнату.

— Привет, девочки.

Мы с Деб послушно улыбнулись. Крис поднял палец в знак приветствия и сел. Деб представила шестисерийный цикл по садоводству. В каждой серии ведущим будет какой-нибудь известный дизайнер. Форматом каждой серии будет общий обзор и два связанных с ним конкретных примера. В городской серии мы покажем пару городских садов — один старый и один в новом районе, а так же продемонстрируем разнообразие ящиков для цветов под окнами — окна пенсионеров, окна детской комнаты…

— Не нужно ли добавить что-то о студентах? — Вставил Крис. — Для связи между возрастными полюсами. Его уверенный взгляд обежал вокруг стола, присматриваясь и оценивая. Он казался котом, вынюхивающим возможности и выгоды. — И будем ли мы рассказывать только о британских садах, если планируем продажи в Европе?

Уязвленная Деб откинула волосы со лба.

— Конечно, — сказала она, возвращая себе инициативу. — Я собиралась поговорить об этом дальше.

Барри пробормотал о затратах, и Крис пробежал глазами столбцы цифр.

— Вам, возможно, придется увеличить стоимость серии на начальном этапе. Но мы сможем привлечь рекламодателей, это улучшит ситуацию.

Барри выглядел довольным:

— Хорошо.

Затем был «Средний возраст: Конец начала?» (NB для меня: обеспеченность и перемены).

— Я рассматриваю две стороны этого состояния. Предлагаю провести двухлетнее наблюдение за отобранной группой с рассмотрением, какие перемены происходят в их жизни. Вывод, к которому мы приходим: это благоприятная фаза жизни.

Я встала, чтобы показать диаграммы, иллюстрирующие показатели достатка, диеты, физические упражнения, пластическую хирургию, духовный рост. Мой комментарий тек в русле статистики и личных отношений, потребительских практик и частных историй.

Барри качал карандаш вверх и вниз между пальцами. Крис оперся подбородком на руку, внимательно слушал и делал заметки. Деб встала и налила кофе. Она поставила одну чашку передо мной. Рука Барри зависла над квадратиками пеенья. «Я не должен, я не должен». Рука нырнула в коробку.

— Средний возраст выглядит прямо как курорт, — прокомментировал он без намека на иронию.

Его замечание сопровождалось брызгами крошек, и Деб, схватив салфетку, принялась вытирать стол.

— Следует особо подчеркнуть покупательную способность этой группы, — продолжала я, — которая занижена, по мнению некоторых экспертов. В действительности, масса Серого фунта огромна, и люди среднего возраста захотят посмотреть нашу программу, особенно, если мы покажем им позитивную сторону.

Крис опять что-то записал. Барри съел второе печенье и вздохнул. Крис оторвался от своих заметок.

— Это интересная тема, но не хватает, — он на миг зажмурился, — четкой возрастной ориентации. Разве мы не говорим здесь: «нам все равно, за тридцать вам или за сорок, все равно вы все — люди среднего возраста».

Пейдж снова и снова изумленно вскидывала брови. Я наслаждалась эффектом.

— Роуз просто появилась из ниоткуда? С ума сойти! — Неудобно опершись на подушки с вязанием в руках, она жаждала новых подробностей.

Все прозвучало слишком просто: Роуз пришла, они с Натаном поговорили, я подслушала, Роуз ушла. Но это было совсем не просто.

После пары ложных тревог Пейдж отправили в Народный госпиталь, и я зашла к ней по дороге домой после «Парадокс». Госпиталь был размером с аэропорт и рекламировался как самый современный и хорошо оборудованный медицинский центр. Тем не менее, с контролем системы кондиционирования здесь справиться не могли, и было слижком жарко. А еще я исчерпала последние запасы терпения, разыскивая родильное отделение имени Нельсона Манделы.

Пейдж слушала, ее спицы тихо постукивали. Когда я закончила, она сказала:

— Не смотри на эту ситуацию, как на что-то слишком сложное. — Она усмехнулась. — Ты только то описала равносторонний треугольник. — Она решительно закрыла петлю. — И Роуз находится на его вершине.

— Я понимаю теперь, что Натан оставил Роуз, не потому, что устал от нее. Он ушел, потому, что устал от самого себя.

— Может быть и так. — Она начала новый ряд.

Для Пейдж это занятие стало откровением: «Я не знала, что вязать так интересно».

Плач новорожденных вторгался в наш разговор. Пронзительные звуки из маленьких легких.

— Я вяжу это для моего ребенка. — Пейдж считала петли. — Мне нравится думать, что он будет завернут во что-то мягкое и теплое, что я создала для него своими руками.

— Ты могла бы просто купить шаль.

— Не в этом дело. Отдавать себя детям… десять… двенадцать… четырнадцать…

Женщина с длинными светлыми волосами прошла мимо нас, одной рукой толкая капельницу, а другой обхватив живот. Ткань рубашки сбилась под ее ладонью. Теперь, когда я начала обсуждать эту проблему, мне трудно было остановиться.

— Может быть, она давно думала о Натане. Может б, ей не хватало его. Я не знаю. Казалось, им так хорошо вместе, Пейдж. Это выглядело так, словно разговор между ними продолжался все эти годы.

Пейдж не была опытной вязальщицей, ей было сложно поднимать спущенные петли.

— Считай, что тебе повезло, это была просто случайная встреча. Прежняя Роуз лучше умерла бы с горя или убила бы себя, чем возвращаться и преследовать вас.

— А, может быть, она умирает от беспокойства?

— Жаль, что ты не пишешь. Это хорошая тема, к тому же из первых рук. — Пейдж сложила спицы, обернула вязание вокруг них и убрала в сумку для рукоделия.

— Точно, — воскликнула я, — Вот в чем причина. — Я еще слишком хорошо помнила крики младенцев в пластиковых контейнерах, которые присоединились к моему крику. — Вот в чем вопрос. Все, что я делаю, вторично. У Натана до меня уже был дом, была семья, были друзья семьи, все эти Фросты и Локхарты. Целая армия прежних друзей и родственников стоит вокруг него стеной. И все, что Натан имел до меня прочно, как камень. И он не собирается это разрушать или терять. — Я сделала паузу. — И Роуз тоже.

В моем мозгу словно взорвался муравейник. Как теперь мне справиться с этими мыслями? Я посмотрела на свои руки.

— Я не жалуюсь, просто говорю.

— Нет, ты жалуешься, — заметила Пейдж. — Но это нормально. Ты можешь пожаловаться мне. А я тебе скажу, что Роуз ни при чем. Ты наговариваешь на нее без причины.

— Мне жаль, — сказала я. — Я не хотела тебя беспокоить. Но мне так хотелось с кем-то поговорить.

Ты не забыла одну вещь? — Пейдж положила руку на живот. — У него без тебя не было бы близнецов. Думаешь, они ничего не значат для него? Это тебе не секонд-хенд. Или я что-то не понимаю? Кстати, ты будешь крестной новорожденного.

— О! — Крестная мать означало признание, почетное место в иерархии. — Спасибо, Пейдж.

Когда у Сэма с Джилли родилась Фрида, дедушка Натан просто светился от счастья. Он хотел знать ее рост и вес, хорошо ли она ест и спит, носит ли она комбинезончик, который он ей купил? Сама беременная, я слушала Натана вполуха. Я никак не ожидала, что он будет так суетиться, но тем не менее, это так и было. Зато он не стал поднимать шума из-за распределения мест на крестинах. Вот это, по моему мнению, было слишком.

— Мне жаль, дорогая, — извинился Натан. Он выглядел каким-то неуклюжим. — Сэи и Джилли считают, что будет лучше, если ты не будешь сидеть с семьей.

Не надо иметь много ума, чтобы понимать, какие разговоры велись у меня за спиной.

Я схватила его за руку:

— Почему ты не защитил меня, Натан? И пытался ли ты вообще?

Он присел на корточки возле моего стула.

— Конечно, Минти, я боролся бы за тебя, как лев. Но это слижком сложная ситуация.

Что именно было сложным? Все были в курсе его развода и второго брака.

— Ты стыдишься меня? — Слова просочились сквозь мои стиснутые зубы.

— Нет, нет!

Но я знала, что этот вопрос выявил истинное положение вещей. Натану было стыдно.

— Где ты будешь сидеть?

— Впереди.

— Вместе с Роуз, хочешь сказать?

— Она бабушка, — сухо ответил он.

В беременности мало хорошего. На самом деле, в беременности нет совсем ничего хорошего. Кроме одного: можно плакать сколько угодно, и я готова была этим воспользоваться. Я повернулась к нему, слезы текли по моим щекам, и я прошептала:

— Я знаю, твоя семья ненавидит меня.

Покинутая Натаном на задней скамье деревенской церкви под Батом, с парой подушек под спиной, я была под неусыпным надзором многих глаз. Кто-то, вероятно, желал, чтобы я пала на колени (при моем-то сроке в тридцать три недели) и возопила: «Я прошу прощения за мои грехи». Каждый почувствовал бы себя лучше, даже самый закоренелый грешник. Но меня так и подмывало встать и объявить: «Натан не был счастлив с Роуз. Он говорил мне это снова и снова. Слушайте все! Я спасла его».

Мои размышления были прерваны.

— Минти, — Ричард, муж Поппи присел на свободное место слева от меня. — Думаю, Натан хотел бы, чтобы я составил тебе компанию.

Он сказал это достаточно искренне, чтобы подбодрить меня. Я улыбнулась ему:

— Это очень мило с твоей стороны.

Он улыбнулся в ответ, симпатичный и доброжелательный.

— Пора исповедаться. Быть в браке с Ллойдом довольно утомительно, ты не считаешь?

Когда закончилась основная часть церемонии и Фрида расплакалась, как это обычно и случается, Натан вернулся к семейному алтарю. Чего это ему стоило, я не осмеливалась думать. Но когда пришлось торговаться, я, не задумываясь, пустила в ход слезы. Он скользнул на сиденье справа от меня и взял меня за руку. «Привет», — сказал он.

При срвершении преступления, например, такого, как кража чужого мужа, которого вы решили полюбить (только не слишком сильно), возбуждение и азарт глушат голоса рассудка и совести. Только потом во время холодных отрезвляющих ночей, действительная чудовищность проишедшего являет себя в истинном размере.

Натан наклеил фотографии с крещения Фриды в альбом в переплете из красной кожи, который он купил специально. Фотография номер один изображала Джилли, Сыма и Фриду в кружевном платье, в котором крестили несколько поколений Ллойдов. Рот Фриды был открыт, на губе вскипал молочный пузырь.

Фотография номер два: Натан и Роуз. Одетая в свой любимый оливковый костюм, гордая Роуз, выглядевшая раздражающе компетентной бабушкой, держала Фриду, и крошечные пальчики Фриды обхватили мизинец Роуз. Но была одна деталь: Роуз наклонила голову влево. «Левый — мой лучший профиль,» — как-то сказала она мне. Натан держал руки по швам, но так, словно был готов положить руку на талию Роуз.

Фотография номер три была групповым снимком всей родни. В старомодной шляпе Джилли с Фридой на руках стояла в центре. Рядом Сэм в позе защитника. Натан, Роуз, родители Джилли вместе с крестными, братья, сестры, кузены — все стояли веером вокруг них.

Меня не было на фотографии. Роуз не говорила со мной. Но я ловила на себе ее взгляд. Много раз. Я сама постоянно смотрела на нее…

Я взяла руку Пейдж, скользкую от пота.

— Как мне выгнать Роуз из нашей жизни? Как мне спасти мой брак от этой угрозы?

Она послала мне взгляд, исполненный жалости.

— Ты меня удивляешь. Это же просто. Думай только о своих детях.

Я вытащила из сумки журналы и передала их ей.

— Что я еще могу для тебя сделать?

— Линда знает, что делать, а Мартин всегда по вечерам дома. — Пейдж нахмурилась. — Знаешь, мне кажется, Линда думает уволиться, я этого не перенесу. Просто прибью ее какой-нибудь книгой. Мне ужасно надоело сидеть здесь. Я собиралась быть дома, когда Джексон будет играть. Запланировала грандиозное чаепитие, собиралась пригласить его учителей. Мне же еще две недели до родов. Я говорю серьезно, а ты меня не слушаешь. — Шерстяные волокна от пряжи прилипли к ее рубашке. Я сняла их и выкинула. — Спасибо. — Она осторожно приподнялась на подушках и откинулась с тихим стоном. — Ой! Это мой седалищный нерв. Характер Мартина не улучшился. Он действительно не хочет третьего ребенка. Говорит, что у нас не останевся времени, чтобы дышать. — Она посмотрела мне в глаза. — Я говорила тебе, что обманула его? Это было не очень красиво, но это была единственная возможность. Опять шалит. — Она похлопала по животу. — Перестань.

— Пейдж, я позвоню твоим домой и проверю, все ли в порядке. Чего бы тебе больше всего хотелось?

— На самом деле? Огромный стейк с кровью и тарелку жареного картофеля.

Группа мужчин и женщин в больничной форме совещалась у стойки медсестер. Один из мужчин в синей робе подошел к нам.

— Привет, я Майк. Просто хочу убедиться, что вас ничего не беспокоит, миссис Херли.

— Ничего вообще, за исключением этого футболиста в моем животе.

Он похлопал по одеялу.

— Вы ведь уже рожали раньше?

— Точно, Майк, — сказала Пейдж.

Он сверился с записями на своем клипборде.

— Я думаю, мы начнем постепенно готовить вас. Я сообщу вам список процедур. Сегодня вечером мы проведем…

Не желая слушать эти интимности, я отошла в сторону. Пришлось наблюдать повсеместную процедуру кормления: матери сидели на своих постелях, держа на руках кряхтящих детей. Некоторые, казалось, пребывают в недоумении, это ощущение я помнила отлично. В оптимизме и жизнеутверждающей уверенности других было даже что-то зловещее. Каждый раз, когда ребенка брали из кроватки, на него смотрели, словно его ожидала только радостная и светлая жезнь.

Я взглянула на Пейдж. Майк заполнял свой информационный лист, Пейдж что-то говорила ему, решительно кивая. Я почувствовала, что улыбаюсь. Пейдж не была бы собой, если не попыталась бы организовать такое в сущности непредсказуемое событие, как рождение или даже смерть.

Майк отошел, Пейдж поманила меня.

— Не могу не поговорить с хорошим человеком, которому интересно, что же меня беспокоит.

Тележка с лекарствами вкатилась в палату, и я наклонилась к Пейдж, чтобы поцеловать ее на прощание.

Мне пора. Надо учесть, что я еще проблуждаю тут пару часов, прежде чем найду выход. — От Пейдж исходил молочный запах, безошибочно свидетельствующий о приближающихся родах. — Что заставило тебя принять решение оатсвить карьеру ради детей?

Никаике сомнения не омрачали спокойствия Пейдж.

— Очень просто. Когда Джексон был маленьким, он плакал по ночам, и только я могла его успокоить. Ему нужна была я и только я.

Натан был уже дома, когда я вернулась. Он читал близнецам, пристроившимся к нему по бокам. В доме номер семь было тепло и спокойно. На кухне у Евы что-то тушилось в духовке. Натан, Феликс и Лукас сидели в спальне взъерошенные и довольные. Я остановилась в дверях, чтобы полюбоваться этой картиной. Я посмотрела на мальчиков. Лохматые, пахнущие мылом с еще влажной кожей.

— Лукас, ты не забыл про свой крем?

У него была сыпь, но он сопротивлялся всем попыткам его лечить. Из-под руки отца он покачал головой. Я принесла тюбик.

— Давай-ка.

Он охотно наклонил голову, и я положила мазь на красные пятна за ушами. Его кожа под моими пальцами была сухой и мягкой. Натан потер колено.

— Болит ужасно, — он говорил серьезно. — Просто раскалывается.

— Это плохо, — я присела на кровать, застегнула пижаму Феликса и пригладила его волосы. — Может быть, надо делать упражнения?

— Слишком устал для этого.

Я видела, как тень пробежала по лицу Натана, я знала, что думает мой муж. Если бы на моем месте была Роуз, она пошла бы наверх, взяла какую-нибудь мазь и уговорила бы Натана растереть больное колено. Тайное горе.

Я могла представить ту близость до мельчайших подробностей. Я даже чувствовала ее: теплый уют, никаких призраков прошлого, никаких холодных сквозняков. Натан и Роуз действовали сообща. В какую школу отдать детей? Не пора ли покрасить стены в гостиной? Они болтали друг с другом за завтраком после ночи любви, которая заставляла болеть их тела и гореть глаза. Мы можем летом поехать…

Знает ли Роуз, как ей повезло? У нее был молодой сильный Натан, который взлетал по лестнице в спальню с полным подносом. Воскресенье, завтрак в постель. Успешный, довольный мужчина, любящий свою работу, жену, детей. Послушай, я не устал. Послушай, я все могу.

Я выключила свет, и мы стояли в дверях, глядя, как близнецы устраиваются под одеялами.

— О чем думаешь? — спросила я.

Натан обхватил мои плечи и поцеловал в макушку.

— Ни о чем серьезном, — сказал он.

Глава 9

Ранним утром следующего дня сквозь вопли протестующих близнецов, стук мисок с кукурузными хлопьями, суматошные сборы в школу, вопросы взволнованной Евы и озабоченного Натана прорвался звонок телефона. Это был Мартин.

— Минти! У нас еще один сын. Он родился вчера поздно вечером. Разве это не здорово? Он такой большой, просто красавец. Даже рост и вес у него точно, как в учебнике.

— О, это прекрасно, прекрасно. Поздравляю. — Я покосилась на выходящего Натана. — Мы очень рады. — Натан поднял большие пальцы и исчез.

Крошечный ребенок в своей кроватке. С идеальным ростом и весом, ручками и ножками. Чистый и сладкий, отдыхающий после трудов своего рождения. Ожидающий хорошей, счастливой, успешной жизни.

В трудке Мартина слышался уличный шум, он явно был на пути к работе.

— Ты выспался? Может быть, не надо было вставать так рано?

— У меня было больше времени для сна, чем я ожидал.

— Что, это произошло так быстро?

— Спроси у его матери. Пейдж выгнала меня на заключительном этапе. Она сказала, что это ее дело, а не мое. — В голосе Мартина слышалась обида и разочарование. — Но они оба чувствуют себя хорошо. — После паузы он добавил. — Кажется, я это уже говорил.

Я решила разрядить обстановку безопасным комментарием:

— А Пейдж успела довязать свою шаль?

Теперь Мартин отвечал очень сухо:

— Пейдж закончила платок. Она довязывала его между схватками.

— Боже мой, она сделана из железа.

— Очень точная характеристика, — в его голосе снова послышался гнев.

— Я увижусь с ней в ближайшие выходные. А со следующей недели я начинаю работать на полный день.

— Я знаю, — сказал Мартин. — Пейдж этого не одобряет. Она считает, что не следует работать полный день без крайней необходимости.

Неодобрение Пейдж довлело надо мной, когда я заказывала для нее органический йогурт и фрукты, и окончательно укоренилось, когда я начала последние приготовления к выходу на работу. Натану было весело дразнить меня этим: «Ты вообще-то не на войну идешь, не забыла?». Чуть позже: «Как там наш обоз?». Или: «Ты помнишь, как трубить общий сбор на завтрак?». Шутки следовали одна за другой.

Я прикрепила измененный график Евы к пробковой доске на кухне. Теперь он включал в себя расчет продуктовых запасов, школьных маршрутов, продолжительности уроков правописания и плавания. Я чувствовала тайное и завистливое восхищение Муссолини: только он смог добиться, чтобы итальянские поезда убывали и прибывали по расписанию.

Я провела пальцем по цветным блокам с отметками дней недели и времени. Отступать было поздно. Я слышала, существует теория, что Первая мировая война началась не из-за выстрелов в Сараево — потерю одново-двух эрцгерцогов Европа могла бы пережить — а потому что русские стремительно оккупировали все поезда, идущие на восток. Как только это произошло, война стала неизбежной.

Ева вела близнецов в школу и, к моему удивлению, вызвалась гулять с ними в парке после занятий. Теперь я чувствовала себя иначе: все заинтересованные стороны оказались довольны. Я снова посмотрела на график. Это был впечатляющий образец планирования времени и резервов без скидки на человеческие слабости и досадные недоразумения.

Я засучила рукава и приступила к инспекции платяных шкафов. Натану нужны новые носки, а близнецы выросли из своих комбинезонов. Я начала новый список покупок: «Еда. Меню на две недели». Зазвонил телефон:

— Минти, — Поппи всегда обходилась без предисловий. — Могу я задать тебе один вопрос? Не могла бы ты поговорить с Джилли?

Это было полной неожиданностью.

— С какой стати?

Голос Поппи звучал многозначительно:

— Я не знаю, говорил ли тебе папа, но она отказывается ехать в Штаты с Сэмом, хоть ему и предложили там совершенно фантастическую работу. Ну, ты знаешь, к чему это приведет. Сэм станет целью для каждой хищницы в Техасе. А ты знаешь, что он встретил Элис? Это его подруга, с которой он жил до Джилли. Она очень переживала, когда он ушел от нее. Лично я считаю, что Элис пренебрегала им. Она никогда не думала, что может его потерять. Во всяком случае, он говорил о ней, когда мы в последний раз с ним виделись. Я заметила, как он при этом выглядел, это уже можно считать сигналом тревоги. — Я знала Поппи достаточно хорошо, чтобы понять, что последует за этой короткой паузой. — Минти, мне очень жаль, но не вижу других путей, чтобы помочь им, так что мне придется быть грубой. Не могла бы ты поговорить с Джилли и объяснить ей, как другая женщина может отнять твоего мужчину? Я не должна бы так говорить, но если Сэм уедет один, кто знает, какой ущерб сможет нанести Элис? Или кто-нибудь вроде нее? Она поверит, если говорить с ней будешь ты.

Мой вздох заставил Поппи замолчать Я не стала тратить время на банальности вроде «Сэм никогда так не поступит». Я не стала доказывать, что вряд ли Джилли будет мне признательна, скорее наоборот, очень разозлится. Или разозлиться могу я. Или, что это не мое дело и у меня нет ни малейшего желания вмешиваться. Или даже, может быть, Джилли сама встретила кого-то другого, и потому не хочет ехать.

Вместо этого я просто сказала:

— Я посмотрю, что смогу сделать.

— Ты согласна? Правда? — Поппи была поражена собственному успеху. — Ты не возражаешь? — Она уже гремела в грубку. — Я понимаю, что сразу перехожу к тяжелой артиллерии, но я не могу больше ни о чем думать. Ты оказалась лучше, чем… все кажется слишком запутанным.

Голос Поппи звучал достаточно растерянно, так что я рискнула. Я сделала глубокий вдох:

— Как там твой покер? — Спросила я. — Ты выигрываешь?

— О чем ты говоришь? — Она замолчала. Наконец она сказала, запинаясь, — папа знает?

— Нет, — ответила я. — Я молчу, это не мое дело. Но он и твоя мать беспокоятся.

Поппи заплакала, и я не могла разобрать, что она говорит. В конце концов я услышала:

— Я хочу попросить денег у папы. Мне попалась плохая программа для игры…

— Нет ты не сделаешь это. — Я отпрянула назад. — У него и без тебя достаточно денежных проблем. Ты знаешь, куда идут его деньги. Ты можешь попросить у Ричарда.

— Нет, — в голосе Поппи послышался ужас. — Я не могу.

— Я не позволю тебе беспокоить твоего отца.

Поппи перестала плакать. В ее голосе звучал ледяной холод, когда она сказала:

— Как ты уже упомянула, это не твое дело.

— Может быть. — Я ответила Поппи с такой же неприязнью. — Но это не меняет ситуацию.

Мы попрощались более или менее вежливо, и почти сразу же на линии оказалась Деб.

— Деб, — у тебя такой голос. Ты выиграла Оскар или что-то еще?

Деб чуть не захлюбывалась словами, так ей хотелось быстрее все рассказать.

— На самом деле я провела вечер с Крисом Шарпом. Совершенно случайно. Он такой интересный, столько всего знает.

Как я поняла, эта информация была истинной причиной звонка Деб.

— Значит, вы теперь хорошие друзья? — Я постаралась, чтобы это прозвучало как вопрос, а не как утверждение.

— Ну да… хорошие друзья. Но я звоню по поводу твоего «Среднего возраста». — Деб подчеркнула, насколько она сама далека от этой темы. — Для тебя собрали еще кучу статистических данных. Посмотришь, один из отчетов представляет довольно шокирующие данные о проценте вдов, живущих за чертой бедности. Может быть, это тебе пригодится?

— Конечно, спасибо.

— Кстати, — добавила Деб. — Имя Роуз Ллойд тебе что-то говорит?

— Нет, — сказала я. Нет, нет, нет. — То есть, да. Это первая жена моего мужа.

Последовала недолгая пауза. Когда стало ясно, что я не собираюсь ничего добавлять, Деб сказала:

— Кто-то предложил ее в качестве ведущей в моей серии о городских садах. У меня возникли проблемы с поиском кандидатов, и, по-видимому, она рассматривается, как хороший вариант. Я думаю, я могла бы взять ее.

— Я думала, Барри не увлекся этой идеей.

— Я еще не сдалась, — упрямо сказала Деб.

Когда телефон снова зазвонил около часу дня я отодвинула свои заметки.

— Это Сэм.

— Чем могу помочь, Сэм? — Если в моем голосе слышалось раздражение, этого можно было ожидать.

Он слегка опешил.

— Ты в порядке? Ты немного странно разговариваешь. Папа дома? Я пытался разыскать его в офисе, но мне сказали, что он на обеде, а его мобильный выключен.

— Его здесь нет, — ответила я достаточно бодро, но холодок беспокойства и подозрения пробежал у меня по спине.

— Ну чтож, не волнуйся. Он, наверное, занят. — Голос Сэма звучал успокоительно. — Он говорил тебе о моей новой работе? Это огромный шаг вперед, и у меня есть чувство, что все получится. Джилли не очень рада, но я думаю, если уговорю ее поехать, то мы все уладим. Если нет, попробуем импровизировать… может быть, Джилли сможет приезжать туда на шесть месяцев. Мы, конечно, будем скучать друг по другу.

— Сэм… ты думаешь, это разумно?

Его голос стал прохладнее:

— Мы справимся, но спасибо тебе за заботу. Ты уверена, что не знаешь, где папа?

Но я уже не слушала. Как только смогла, я прекратила разговор. Конечно, я знала, что старые привычки отмирают с трудом. Вот почему на наркоманах клиники делают такие деньги. Однажда, когда теплым летним вечером Роуз пригласила меня на ужин к себе домой для первого знакомства с Натаном, мы втроем обсуждали причины преданности, и Натан сказал: «В конечном счете мы бываем преданны просто потому, что знаем человека достаточно много времени».

Роуз и Натан знали друг друга всегда, и я ничего не могла бы с этим поделать. Я действительно думала, что решаю все будущие проблемы, когда предложила Натану тугое тело, горячую кровь, возбуждение взамен Роуз, которая «утешала его взглядом». Я представляла себе нашу дальнейшую жизнь в виде открыток: зимняя сцена с камином и со снего за окном: солнечная долина со стогами сена, расположенными ровными рядами. Я воображала бесконечные нежность и смех.

Я не заметила, как схватила свою сумку и ключи и очутилась за рулем в машине, говоря себе, что сама не знаю, куда еду. Я солгала.

Я подъехала к реке, опустила стекло и вдохнула запах насыщенной гниющей листвой воды. Этот город разгадали уже до меня: грязный, настойчивый, трудолюбивый, с новостройками, растущими на каждом пустыре, как драконовы зубы. Я восхощалась этим городом и хотела раствориться в нем. Он спешил и торопился — несентиментальный, равнодушный, стойкий к ударам судьбы. Он не жаждал любви.

Перед квартиров Роуз было свободное пространство, и я направила туда свою машину.

Я выключила двигатель и опустила голову на руки. Я пыталась понять, что я делаю. Я пыталась снова включить двигатель и уехать. Я пыталась понять, какое место в пищевой цепочке занимают обманутые жены. Через некоторое время я подняла голову. Здание, на которое я неотрывно смотрела, было крошечным, красивым домом в георгианском стиле с большими очень чистыми окнами.

Я видела Роуз. Она сидела в комнате на первом этаже, похожей на спальню, и разговаривала с кем-то невидимым. Она была одета на выход, в черно-белой юбке и коротеньком жакете с искусственным цветком камелии на лацкане. Она провела рукой по волосам, и солнце искрой блеснуло в алмазе у нее в ухе. Потом она нетерпеливо покачала головой и снова провела пальцами по волосам. Она выглядела серьезной, казалось, беседа с невидимым человеком занимает ее целиком.

В окно был виден угол кровати, покрытой сине-белым покрывалом. Очень красивым, очень во вкусе Роуз. Роуз села на него. А если на той кровати сидит Натан? Если он сбежал из офиса с бутылкой шампанского? Если он сядет рядом со своей бывшей женой на сине-белое покрывало и прижмется губами к ее плечу? Если он потом поднимется на локте и спросит: «Можешь ли ты простить меня, Роуз, за то, что я сделал с тобой?». Или тихо скажет: «Я не могу жить без тебя?». Сидит ли он сейчас там, скрытый от моих глаз?

Я так резко повернула голову, что моя шея заныла. Когда-то Роуз, возможно, была выбита из колеи обстоятельствами ее жизни, но сейчас с ней все было прекрасно. Это было ясно, как день. Я не знаю, чего бы я хотела — чтобы она влачила жалкое существование на тюремной барже с каторжниками? Понятия не имею, почему женщина, которой я причина зло, должна продолжать страдать. Но я же страдала…

Я ощущала свою ненависть и отчаяние, словно мускусный запах пота в нагретом салоне автомобиля. Я повернулась к сверкающим окнам Роуз, вглядываясь в них, словно в клубящуюся тьму магического зеркала.

Мужчина с букетом бледно желтых и белых цветов перешел через улицу и вошел в палисадник Роуз. Он был высок, с выгоревшими на солнце волосами, в старых потрепанных брюках и коричневом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. Я хорошо знала его по фотографиям. Он позвонил. Роуз потребуется минута или чуть более, чтобы открыть ему дверь. Сейчас она должна будет сказать невидимому Натану: «Что нам теперь делать?». А Натан ответит: «Нет смысла скрывать это дальше?».

Роуз появилась на пороге.

— Хэл! — Я слышала, как она это произнесла. — О, как хорошо.

Она протянула к нему руку и поцеловала его, а его рука обвилась вокруг нее. Я задержала дыхание. Роуз обернулась и крикнула через плечо:

— Мазарин, он здесь.

Вышла нарядно одетая женщина. Они болтали втроем. Мазарин была невысокой, тщательно причесанной женщиной, с чрезмерно активной жестикуляцией. Хэл говорил мало, но его рука по-прежнему лежала на плечах Роуз. Когда он улыбался, морщины на его лице обозначались резче.

Этих троих связывало доверие, проверенное годами. Даже если бы я не знала их, я бы поняла, что они являются старыми друзьями. Но я их всех знала: много лет назад, сидя за ланчем с Роуз, мы обсудили множество вещей, в том числе историю их дружбы.

Окунув лицо в цветы, Роуз вошла внутрь, а потом снова шагнула за порог, чтобы запереть дверь. Хэл взял обеих женщин под руки, и они вышли на улицу. Они были слишком заняты разговором, чтобы заметить меня. Когда они проходили мимо меня, подруга Роуз сказала:

— C'est la betise? Rose. Tu sais. [8] Хэл, это невозможно…

Роуз повернула голову и взглянула на него. Все вместе они повернули в сторону и исчезли.

Вернувшись домой, я поднялась в комнату для гостей и стала искать дневник Натана. Его не было. Белые розы на стене смотрели на меня с вызовом. Увядающие лепестки у подножия вазы казались мятой бумагой. Все было ясно. Я продолжила свой позорный обыск на первом этаже в кабинете Натана. Я просмотрела книжные полки, открыла ящики стола, пробежалась пальцами по папкам. Ничего. Я схожу с ума от подозрений? Возможно. Я подняла глаза и поймала в окне свое затуманенное отражение. На меня смотрело виноватая и злая женщина.

Через некоторое время я должна была признать свое поражение. Натан оборвал связь, которую я пыталась протянуть. Он заметал следы, не оставляя мне ни проблеска надежды. Возможно, если бы я промолчала в лучших английских традициях, все было бы иначе. Возможно, если бы он знал, что я знаю, но не пытаюсь обратить его слова против него же, он был бы доволен. «Успешные отношения» не рассматривали подобных ситуаций.

Грешная женщина тем не менее обладала некоторой добродетелью и могла быть полезной. Нам нужны грешники, чтобы чувствовать себя лучше. Положение такой женщины, как напомнила мне Поппи, имеет свои преимущества. Задача второй жены — держаться подальше от волнений и неурядиц первой семьи. Но я увязла в них по горло. Без сомнения, моралистам не придется торжествовать, но я была вооружена и знала, что мне делать. У Натана были и есть причины быть недовольным Роуз.

На первом этаже в кабинете Натана я взяла листок для заметок и нацарапала на нем: «Не уходи». Я приклеила его к двери кабинета.

Глава 10

Натан так никогда и не сказал, нашел ли он мою записку. Я тоже о ней не говорила.

Однажды между прочим я спросила:

— Ты уверен в своем положении в «Вистемаксе»?

Натан не был глупым или самоуверенным:

— Ты что-то знаешь?

Нерв дернулся у меня на щеке.

— Я ничего не знаю. Но это же джунгли, так что тебе надо быть начеку.

— Может, Гизелла что-то рассказала?

— Нет, но я не доверяю Роджеру.

— Я тоже хочу тебе кое-что сказать. — Он положил руку мне на плечо и нажал большим пальцем на ключицу. — Будем надеяться, ничего не случится. Иначе… Ну, многое изменится. И деньги станут проблемой.

Его палец дернулся. Я представила, как Натан прокладывает себе путь сквозь дикие джунгли Возможно, ему понадобится моя помощь. Я отдам ему все, что у меня есть.

— У Гизеллы есть любовник, Натан.

Натан замер.

— Почему ты мне это говоришь?

Я обещала не рассказывать, но, думаю, тебе нужно это знать. Может пригодиться. Ты мой муж, у нас общая жизнь, и я знаю, на чьей я стороне. Ее любовник хочет, чтобы Гизелла ушла к нему. Но я думаю, она это не сделает.

Натан убрал палец.

— Никто никогда не знает, на что он способен.

— Да, действительно, — сказала я.

Но что я на самом деле хотела сказать? «Хочешь ли ты снова встречаться с Роуз?».

Гизелла позвонила мне в офис:

— Какие у тебя планы?

Я рассказала, что уже две недели работаю по новому графику, все идет прекрасно, и она спросила, не хочу ли я с ней пообедать?

— Я знаю, что неудобно приглашать в последнюю минуту, — сказала она, — но есть, что обсудить.

Я написала «Танец? Цикл передач?» на полях статьи о балете в Харпер'с, и мы договорились, что она заберет меня в 12.45.

Она была на служебной машине Роджера от «Вистемакс» с его шофером. Внутри пахло освежителем воздуха с цветочным ароматом, который так контрастировал с запахами асфальта и бензина с наружи. Кожаная обивка салона, заглушавшая внешние звуки, создавала иллюзию изоляции и защищенности.

Моя голова еще была полна рабочих идей, и я не пыталась прогнать их.

— Что ты думаешь о телесериале, посвященном современным танцам. Сальса, танго… — Я болтала, пока не заметила, что Гизелла не реагирует. — О чем ты хотела поговорить со мной?

— О некоторых важных вещах, — ответила она загадочно. — В том числе о «Вистемакс». Но давай сначала развлечемся.

— Как Роджер?

— Немного мрачен. Постоянные встречи и переговоры. Много разговоров о продаже «Дайджест» и запуске бесплатной газеты. Видимо, молодое поколение не читает газет, и рекламодатели это заметили. Но Роджер со всем этим разберется… — Гизелла перебила сама себя, — посмотри на эти туфли.

Я представила картину: Натан и Роджер без пиджаков за столом заседаний. Перед ними на сверкающей столешнице минеральная вода, хрустальные стаканы, печенье и блюдо с форуктами. С какими-нибудь экзотическими фруктами вроде папайи или карамболы — фантазии безумного шеф-повара — которые обычному мужчине не придет в голову купить.

Гизелла произнесла мечтательно:

— Знаешь, Роджер дал мне красивую жизнь. И он обещал мне веселое вдовство. Не смотри с таким ужасом, Минти. Мы с Роджером много раз это обсуждали.

Автомобиль въехал на Пикадилли и повернул налево, затем на одну из небольших улиц, выходящих с Бонд-стрит и остановился перед большой витриной со строгими золотыми буквами: «Галерея Чипли».

Гизелла плавно наклонилась и вышла из машины, поблагодарила водителя и попросила вернуться за нами через два часа. Она была в черной кожаной куртке, тонкой, как шелк, и так хорошо скроенной, что ни одна морщинка не искажала ее силуэт.

— Заходи.

Галерея представляла собой длинную прямоугольную комнату со стенами кремового цвета. В ее торце находился стол с цветочной композицией и двумя тонконогими стульями. Ничто здесь не говорило об оформлении документов и денежных расчетах, только стопка каталогов.

Двое мужчин стояли перед большой картиной в дальней части комнаты. На ней были изображены три коробки разного размера, летящие в ночном небе среди звезд и планет. Казалось, коробки должны соответствовать друг другу, но их содержимое отвергало это предположение. Первая была окрашена в красный цвет и опутала цепью, на которой высел круглый шар с надписью «бедность». Десятки голых младенцев цеплялись за стенки второй, из было так много, что несколько из них сорвалось и падало в пространство. Из третьей росло дерево, ветви которого гнулись под бременем увядших листьев. Картина называлась «Медленный Апокалипсис».

— Очень хорошо, — Гизелла дышала мне в ухо.

— Что это?

Она улыбнулась:

— Мы должны воспитывать наш вкус.

Без сомнения, это был нелестный намек на вкус Натана с его корнуэльским пейзажем. Глаза Гизеллы понемногу расширялись, но даже, если бы я была полностью солидарна с ней, я не могла бы упрекнуть Натана в недостатке вкуса.

Она одернула рукав куртки, и я заметила, что ее пальцы дрожат.

— Это Маркус, — она указала на одного из мужчин.

Теперь все встало на свои места. Моей первой реакцией был шок. Этот человек, которого с Гизеллой связывала многолетняя дружба, которого она, вероятно, любила, был совершенно обыкновенным. Маркус был одет в льняной костюм, несколько помятый, с золотой цепочкой от часов. У него были густые непослушные волосы, небольшие глаза и приятное выражение лица. Он много жестикулировал и говорил свободно. «Только для того, чтобы погрузить… через пару недель… страховка…». Он отметил наше присутствие поднятием руки.

— О'кей. — Его клиентом был дорого одетый американец. — Я позвоню, чтобы обсудить детали.

Маркус вежливо проводил его до дверей и вернулся к нам.

— Привет, — он коснулся плеча Гизеллы. — А вы, должно быть, Минти. — Мы пожали друг другу руки. — Извините меня, я завершал сделку, которую довольно долго подготавливал. — Он сиял от удовольствия, его голос был удивительно глубоким. — Здесь неплохо, да? Я только что открылся и озабочен выплатой аренды. — Он пожал плечами, предлагая мне разделить его отчаяние от грабительских цен. — Шифтака экстраординарный художник. Я надеюсь, вам захочется посмотреть другие его картины.

Мне было достаточно намека, я все поняла и отошла. Но не раньше, чем увидела, как Маркус привлек Гизеллу к себе. На секунду или две Гизелла расслабилась рядом с ним:

— Как ты, Маркус?

— Ты сама знаешь, как я.

— Я не пришла бы, если бы знала, что ты будешь таким угрюмым.

— Оставь свои игры, Гизелла.

И Гизелла, ледяная и ироничная Гизелла сказала:

— Прости.

В боковой комнате я изучала узкую картину под названием «Подчинение». Она состояла из ряда широких горизонтальных полос бледно-розового цвета на фоне красной кирпичной кладки. Глаз непроизвольно задерживался в верхней красной части холста, и требовалось усилие, чтобы перейти к розовым полосам, которые, вероятно, что-то символизировали. И только, когда я изучила нижнюю часть картины, я поняла, что розовые полосы составляют туманный контур африки. Взаимосвязь красного и розового цветов, недвусмысленно дававшая понять, что Африка обескровлена, должна была шокировать. Со мной это удалось.

В соседней комнате резкий голос Маркуса прервал тихое бормотание:

— Не слишком ли долго мы выбираемся из этого?

Гизелла что-то невнятно ответила и Маркус добавил:

— Это конец пути, Гизелла.

Я вернулась в главный зал. Маркус стоял, опершись руками о стол и рассматривал свои ботинки. Покрасневшая и расстроенная Гизелла теребила свое ожерелье из персидских кораллов.

— Пожалуй, мне пора идти, — сказала я им.

— Я тоже ухожу, — Гизелла схватила сумку.

Маркус закатил глаза и выпрямился.

— О'кей.

Гизелл открыла сумку, достала зеркальце и уже знакомым жестом приложила платок к нижнему веку.

— Дайте мне минутку.

Я повернулась к Маркусу:

— Что это за художник? Расскажите мне о нем.

Маркусу понадобилось всего мгновение, чтобы переключиться.

— Это политический художник. Вырос в бедном квартале Киото, воспитывался одинокой старухой, бывшей гейшей.

Его взгляд скользнул мимо меня и остановился на сердитой Гизелле.

Когда мы уходили, Маркус коснулся рукой подбородка Гизеллы и заставил ее посмотреть на него.

— Завтрашний ужин. Ты мне его должна.

Печаль отразилась на ее безупречном фарфоровом лице. Она казалась такой послушной, даже покорной.

— Хорошо, завтра.

Но на улице она быстро вернулась к своему обычному состоянию:

— Он тебе понравился?

— Да, очень. Но, извини, это не твой тип.

Она взяла меня под локоть.

— Совершенно не мой. Вот в чем проблема. Разве жизнь не смешная штука?

Мы обошли кучу мусора около разорванного черного пластикового пакета и остановились у края тротуара.

— Роджер, конечно, знает, — спросила я, — когда ты встречаешься с Маркусом?

— Ну, это мелочи, — нетерпеливо ответила Гизелла. — Их всегда можно урегулировать. Как ты когда-то встречалась с Натаном? Но Роджер не знает и никогда не узнает. О'кей? — Она сжала мой локоть. — Хорошо?

Я скрестила пальцы за спиной.

— О'кей.

Мы перешли на противоположныю сторону улицы, и Гизелла сказала:

— Я познакомилась с Маркусом, когда мне было восемнадцать лет. Я уже была замужем за Николя, который был моим крестным отцом. Николя был старше пятидесяти, он был богат, заботлив и очень щедр. Маркус тогда принес каталог своих картин. И тех пор он в моей жизни.

— Почему ты не вышла за него после смерти Николя?

Гизелла повернулась и щелкнула пальцами перед витриной «Гермес». За стеклом на ложе из текучего шелка стояла бежевая сумка Биркин.

— Я уже привыкла к определенным вещам, а Маркус был очень беден в те дни. Он называл меня золотоискательницей. Пожалуй, он прав. Я такая.

Мы продолжили путь к ресторану, где Гизелла собиралась угостить меня обедом, мимо витрин, переполненных желанными предметами роскоши.

— Мы с Маркусом возненавидели бы друг друга, — сказала она наконец. — Я не хотела этого, Минти. — Она подтолкнула меня к роскошной двери. — Я хочу угостить тебя хорошим обедом.

Когда я уже снимала пальто в тихом холле ресторана, зазвонил мой мобильный.

— Да? — ответила я.

— Минти, — я пучувствовала, что волосы встали дыбом у меня на руках. — Это Роуз.

Может быть, Роуз видела меня возле своей квартиры и позвонила, чтобы сказать: «Пожалуйста, не делай так больше». Или: «О чем ты думаешь, что это за игра?».

Я оцепенела от тревоги:

— Роуз, сейчас не лучший момент. Могу я тебе перезвонить позже?

Голос Роуз утратил свои привычные интонации и звучал неестественно. Она вдохнула воздух с явным усилием.

— Минти? С тобой есть кто-нибудь? Я боюсь… тебе надо подготовиться… Минти… Минти… Натан. — Она взяла себя в руки. — Минти. Тебе надо приехать сейчас. Натану нехорошо, и было бы лучше, если бы ты приехала.

— Где он? — спросила я. Встревоженная моим тоном, Гизелла положила руку мне на плечо. — Куда я должна приехать?

— Ко мне. Как только сможешь.

Голос Гизеллы звучал почти пронзительно:

— Что случилось?

— Это Натан. С ним что-то не так. Звонила Роуз. Он у нее дома.

— О, Боже мой, я и представить не могла. — Она взяла себя в руки — Так. Я отменю машину. Быстрее будет взять такси, я поеду с тобой.

— Что он у нее делает, Гизелла? Что там могло случиться?

— Давай возьмем такси. — Она вытащила мобильный телефон, позвонила водителю и коротко с ним переговорила.

Я почти не помню ничего из того, что было дальше, кроме огней светофоров. И еще мотоциклиста, который ехал так близко к нам, что таксист накричал на него.

— Тебе не надо было ехать, — сказала я Гизелле. — В этом нет необходимости.

Гизелла ни в чем не была уверена.

— Надеюсь, это так, но на всаякий случай побуду с тобой. В любом случае, я хотела бы посмотреть на знаменитую Роуз.

— Гизелла, — повторила я, — что Натан делает у Роуз?

Она ответила, не глядя в глаза:

— Наверное, у него есть уважительная причина.

Я смотрела в окно. Натан и Роуз. Прежние времена. Положив руку мне на колено, Гизелла наклонилась вперед и давала указания водителю. Один раз она уточнила дорогу у меня, и я услышала свой голос:

— Перекресток в нижней части улицы, затем направо.

Был ли Натан болен? Он звонил мне утром по дороге на работу. Это был легкий, почти интимный разговор.

— Забыл мои очки.

Я видела, как ты положил их в портфель.

— Точно.

— Что у тебя сегодня?

— Роджер зачем-то хочет видеть меня. Возможно, обсудить нашу резолюцию по Африке, которую мы опубликуем к осени. Как мы можем помогать, не навязывая западные ценности коренному населению. А не просто молиться за неизвестных страдальцев, потому что вмешательство было бы политически некорректно.

Я засмеялась, и сейчас в мчащимся на полной скорости такси я думала с нарастающей тревогой, слышал ли он мой смех?

Конечно, с Натаном не могло случиться ничего плохого. Или могло? Может быть, Натан так стосковался по тому, что любящие и счастливые пары говорят друг другу, что решил поехать к Роуз и сказать ей: «Давай вернемся туда, где мы были»? И от этого порыва ему стало плохо.

Он был бледен в последнее время.

Когда мы подъехали к квартире Роуз с ее сверкающими окнами, Гизелла взяла сумку, а я стала рыться в своей, чтобы расплатиться за такси.

— Думаю, мне надо остаться с тобой, Минти. Вполне вероятно, у Натана шок.

Мои глаза сузились.

— Гизелла, что тебе известно?

Она отвела руку с деньгами:

— Я заплачу.

Входная дверь открылась словно сама собой, на пороге стояла Роуз. Она была белая… белее клоуна. Я никогда не видела такой странной бледности. У нее на щеках лежали черные полосы. Она перевела взгляд с Гизеллы на меня, потом снова на Гизеллу.

— Хорошо, что вы приехали с Минти.

Я вошла в небольшую прихожую с бело-коричневой плиткой на полу. Мне хотелось здесь побывать, мелькнуло в голове.

— Я должна тебе кое-что сказать, — начала Роуз, направив предупреждающий взгляд на Гизеллу. Она взяла мои руки в свои. Ее прикосновение обжигало. — Минти, давай пройдем и присядем на кухне? Пожалуйста.

Я молчала.

— Где Натан? — Роуз попыталась удержать мои руки и моя тревога усилилась. — Что он здесь делает?

— Пожалуйста, Минти, — повторила Роуз, — давай пройдем и присядем. — Неуклюжая и заикающаяся, она выглядела совсем растерянной. Потом она снова взяла себя в руки. — Проходите на кухню. — Она снова посмотрела на Гизеллу — Не могли бы вы мне помочь, пожалуйста.

Я резко закричала:

— Натан ушел от меня? Это так, скажи мне?

Роуз вздрогнула.

— Я пытаюсь объяснить тебе, Минти, но я не знаю, как это сделать.

— Что-то с ним случилось?

— Да, — сказала она и снова завладела моей рукой. Ее пальцы впились в мою ладонь. — Да, случилось.

— Но что же?

— Может быть, Натан жаловался на плохое самочувствие в последнее время?

— Нет… Да. — Я не могла успокоиться.

Роуз поманила меня на кухню.

— Мне надо поговорить с тобой, прежде чем… чем… — она смотрела на Гизеллу, словно моля о помощи. — Извините, я не знаю вашего имени, но не могли бы вы уговорить Минти пройти на кухню и сесть?

Я уперлась пятками в пол.

— Просто скажи, Роуз, что это. Ты должна в чем-то признаться? — Я вдохнула воздух и высказала первое, что пришло в голову, хотя понимала, что не это сделало ее такой белой и беспомощной. — Вы теперь вместе? — Я повернулась к двери гостиной. — Он теперь там? Натан, — позвала я. — Натан, ты там?

— Не… не входи. Пока не надо. — Роуз положила обе руки мне на плечи. — Минти, приготовься.

Различные предположения сами собой всплывали у меня в голове. Натан меня бросил. Врач сообщил Натану плохие новости. Натан пришел выяснить отношения с роуз.

— Что вы с Натаном задумали? — Меня испугало открытие, что Натан захотел в первую очередь поделиться новостями именно с Роуз. Я попыталась протиснуться мимо нее, но она дернула меня за руку так сильно, что я вздрогнула.

— Минти, послушай, послушай меня. Мне очень жаль, Натан умер.

Гизелла ахнула. Ошеломленная, растерянная, я покачала головой и ничего не ответила. В конце концов, в голове у меня прояснилось, и я сказала:

— Не говори глупостей, — я говорила спокойно. Мои слова звучали убедительно. — Я недавно говорила с ним. Он спрашивал, где его очки. Он не мог их найти… — Руки Гизеллы охватили меня сзади, словно подпирая. Слова упали в тишину, и я подумала: «Мальчики…».

Я не была готова. Натан не предупредил меня, и я не смогла подготовиться к этому моменту. Я не написала список. Привыкайте к этой мысли… Почитайте руководство «Как перенести тяжелую утрату»… Ни один врач не говорил мне: «Мне очень жаль, но…». Натан не сказал: «Минти, мы должны смотреть правде в глаза…».

Живопись и литература в избытке содержали изображения прощальных сцен. Жены в трауре около смертного ложа — не всегда плачущие. Дети у его подножия — плачущие, как правило, одетые в черное родственники в дверном проеме на заднем плане. Эти первые минуты прощания, этот момент, когда душевные струны так напряжены, что малейшее касание порождает звуки невероятной красоты и печали, были так отрепетированы на протяжении веков, что все участники знали свою роль.

Чьи-то руки обвились вокруг моих плечей, и меня окутал запах жасмина. Роуз. Но я чувствовала себя неловко и пробормотала:

— Это не шутка, Роуз?

— Шутка?

Я ответила так резко, что Гизелла протянула руку, чтобы успокоить меня:

— Когда?

— Час назад. Я не знаю. Это было… быстро. Очень быстро. Натан сделал короткий вздох. Это было все.

Я внимательно рассматривала свои руки. Я зацепила кутикулу на безымянном пальце левой руки, ее надо будет обрезать. Потрясенная и взволнованная, Гизелла сказала:

— Что я могу сделать для тебя, Минти? Скажи мне.

— Уходи, — ответила я. — Так будет лучше.

Гизелла пожала круглыми плечами под кожаной курткой:

— Хорошо.

Входная дверь закрылась.

Я подняла голову от своих рук.

— Мне нужно сесть.

Я позволила провести себя в кухню и усадить на стул.

— Тебе нужно время. — Роуз была нежна, так нежна.

Она поставила передо мной стакан воды, и я смотрела на него. Натан умер.

Через некоторое время я спросила:

— Могу я его увидеть?

— Конечно. Они не забрали его. Скорая помощт приехала слишком поздно. Они не тронули его. Там нет ничего такого, что могло бы напугать, Минти. — Голос Роуз молоточками стучал в моих барабанных перепонках. — Врач скоро будет здесь. Свидетельство о смерти. Боюсь, это необходимо.

— Да. — Мне удалось сделать глоток воды. Я не почувствовала ее вкуса. Значит, вот так перестают быть женами и становятся вдовами? Как мне рассказать детям? Лукасу было плохо сегодня утром. А если он заболел? — Роуз, мне надо позвонить домой.

— Я все сделаю, — сказала Роуз. — Я объясню, что ты задержишься, но не буду вдаваться в подробности. — Она склонилась ко мне. — Так лучше? Да?

После того, как я допила воду, Роуз помогла мне выпрямиться и провела к двери гостиной. Она отступила.

— Он там.

Глава 11

Стены в комнате были бледно-розовые, цвета магнолии, у распахнутого окна стоял стул, обитый выцветшей тканью с голыбум, словно на фарфоре рисунком. Несколько фотографий на стенах и на маленьком столике около дивана. Воздух, струящийся из окна, был сырым и прохладным — от такого воздуха начинают виться волосы. Но он нес в себе обещание весны, потому что был насыщен ароматом расцветающего под окном куста.

Синий стул был занят. Я сосредоточила взгляд на его обивке. Она была из дикого шелка, выглядела старой и радовала глаз богатством фактуры и цвета. Я не чувствовала, как мои ноги касаются пола, только стук каблуков глухими толчками отдавался в ушах. Я впитывала все мелочи интерьера, словно собирая досье для суда. Пусть судья сам решит, понадобятся ли они.

Я повернулась к синему стулу.

Мы планируем резюме по Африке, я словно слышала голос Натана. Разве не надо оставить Лукаса сегодня дома?

Он сидел, удобно устроившись на стуле, его тело сохраняло естественное положение, лицо было обращено к двери, словно он еще слушал кого-то. Серая прядь волос упала на лоб. Рот был приоткрыт. Может быть, он разговривал с Роуз, когда его сердце остановилось? Он сибирался встать и сказать: «Хватит»? Его левая рука лежала на коленях ладонью вверх, пальцы были сжаты.

Это все еще был Натан — его подбородок, широкий лоб, твердые черты лица. И он стал таким далеким. В один миг между ударом сердца и его остановкой он сорвался с якоря и поплыл куда-то от нас. Он пролетел мимо своих детей, мимо нашей с ним жизни к далеким горизонтам, о которых я ничего не занала.

— Натан… — Я протянула руку и поправила прядь его волос. Ему это нравилось, я знала. Его кожа еще хранила тепло, и во мне вспыхнула надежда, что я сейчас смогу выбежать из комнаты, крича: «Он не умер, он только спит».

Я коснулась одного из пальцев, ожидая, что они обхватят мою руку. Что-то было, что-то оставалось в его слепом с закрытыми глазами лице. В нем не было боли, только удивление… понимание?

Из соседней комнаты я слышала журчание голоса Роуз. А если бы она мягким жестом провела линию от его верхней губы к подбородку, как я сейчас? Если бы наклонилась, чтобы быть совсем, совсем уверенной, что ни один легчайший вздох не слетает с его губ? Если бы она опустилась на колени и прошептала: «Я не верю, что ты мертв, Натан»?

Я не пролила ни слезинки. Может быть потом слезы принесут мне облегчение. Я опять стала искать ответ в лице Натана.

— Почему ты не позвонил мне, Натан? — Я стояла на коленях рядом с ним, точно кающаяся грешница. Я знала, но боялась признаться себе, что Натан пытался справиться со своей болезнью в одиночку. — Ты должен был позвонить мне. Я бы приехала к тебе.

Как мне рассказать его… нашим… детям? Какие слова окажутся правильными. Мои колени болели, но я была рада этой боли. В конце концов боль стала слишком острой. Я поднялась на ноги и отправилась на поиски Роуз. Она была на кухне, сидела за столом, опустив голову на руки. При моем появлении она спросила:

— Ты в порядке?

— О чем ты думешь?

— Я ни о чем не думаю, Минти.

Я заставила себя сесть напротив нее.

— Я думала, как это несправедливо, что это случилось с Натаном. Он этого не заслужил.

Роуз встала и прошла к шкафу, достала бутылку и налила мне полный стакан.

— Бренди. Лучше иметь на всякий случай.

Стекло было тяжелое с глубокими насечками узора. Оно было дорогим и весомым. Я узнала его. У нас было два таких же стакана на Лейки-стрит. «Мы разделили все вещи», — сообщил Натан, когда они с Роуз развелись. — «Точно пополам. Я должен Роуз ровно половину всего». Он был так горд своей справедливостью и щедростью, что я сжала губы и не стала говорить, что два стакана из четырех попросту бесполезны, так же, как и половина набора посеребренных столовых приборов.

Я послушно выпила. Роуз спросила:

— Были признаки того, что у Натана проблемы с сердцем?

— Нет. Но я не присматривалась.

Она приняла это.

— Я немного беспокоилась о нем. Не спрашивай почему, мы очень долго не виделись… — она была слишком расстроена, чтобы заботиться о деликатности, — …между нами всегда оставалась связь, и я чувствовала… Ну, я знала, когда ему плохо. Я пробовала спросить его о здоровье, но ты же знаешь Натана. Она обхватила стакан двумя руками и подняла к губам. — Как это похоже на Натана — ничего не говорить.

Я не могла заставить себя заговорить о его смерти. Она была слишком огромной и непонятной, слишком страшной и безысходной.

— Ты поговорила с Евой?

— Да, она с детьми, так что не волнуйся. Я говорила с ней очень осторожно.

Я не смогла сдержаться и ринулась в бой:

— Так ты из-за своей заботливости сидела тут с Натаном?

— Прекрати, Минти. — Роуз подняла бледное лицо. — Нет.

Я остановилась и снова попыталась нащупать ключи к загадке.

— Я думаю, он обращался к врачу пару месяцев назад. Были случаи, когда он говорил, что чувствует себя очень усталым.

Последовало несколько минут, которые невозможно описать, можно только постараться вытерпеть. Я глотнула бренди, словно это был апельсиновый сок. Говорят, что мужчины, раненые в бою в первые мгновения не чувствуют боли. Бренди был просто превентивным средством. Натан редко говорил о смерти. Не мне, во всяком случае. Мы были слишком заняты разговорами о жизни. Если он и упоминал о смерти, то только, чтобы драматически погрозить пальцем: «В конце концов она всегда приходит слишком рано».

Что же Натан делал у Роуз? Я ощущала обморочный холод. Изо всех сил, чтобы удержаться на краю сознания, я думала о Феликсе и Лукасе. Они не поймут, скорее всего, еще долго. Я попыталась так же подумать о Поппи и Сэме. И Роуз.

И все-таки среди всех предположений и потрясений один вопрос не давал мне покоя.

— Роуз, что зесь делал Натан?

Я смотрела на бренди в стакане и ждала ответа. — Я должна знать.

Роуз поставила свой стакан на стол и встала на ноги. Медленно, не спеша она обошла стол, наклонилась ко мне и обвила руками. Это был жест сострадания и поддержки. Роуз необходимо было это сделать, потому что это было в ее характере… Я приняла это, потому что жаждала заботы, даже от нее. Она вздохнула:

— Бедная Минти, ты думаешь об этом…

— Да, — повторила я с горечью. — А что я должна думать?

Ее мягкая щека прижалась к моей.

— Натан был здесь не просто так. Он тебе не сказал, что случилось?

Было что-то жалкое в том, чтобы сидеть здесь с мертвым Натаном в соседней комнате — я всегда называла вещи своими именами. Но «Да» непроизвольно сорвалось с моих губ. Я не знала, что она имеет ввиду, но очень не хотела признаться в этом.

— Тогда ты знаешь, что «Вистемакс»… — лицо Роуз было около моего, ее руки лежали у меня на плечах, я была в ловушке.

— Да…

Моя ложь была фальшивой, как медная монета, но я вцепилась в нее. Кран капал, холодильник тихо гудел. Мы обе знали, что я лгу, и Роуз решала, как ей поступить с моим незнанием. Роуз отпустила меня.

— Вот почему.

Считается, что смерть разрушает все преграды. Этот удар настолько страшен и сокрушителен, что разбивает в прах все мелочные чувства, увертки и секреты. Это послужило главным доводом.

— Ради Бога, Роуз, — я сдалась. — Я не знаю, скажи мне.

Но зазвонил телефон и Роуз ответила. Она говорила:

— Да, его жена здесь. Да, мы ждем. — Она была спокойной и сдержанной, как человек, имеющий опыт в исполнении различных формальностей и процедур. — Это был врач. — Ее рука еще сжимала трубку. — Он будет здесь с минуты на минуту.

Сдерживая нетерпение, я положила руки на стол.

— Что случилось? И почему Натан пришел… к тебе? — Мои суставы побелели от напряжения. — Почему сюда?

Все еще сжимая трубку телефона, Роуз сказала:

— Роджер уволил его сегодня утром.

Уволен! Новость была такой жестокой, что кровь бросилась мне в лицо. Я прижала руки к щекам.

— Натану было плохо, — Роуз наконец положила трубку.

— Вот как они поступили с ним в конце концов, — сказала я. — Они всегда так поступают.

— «Вистемакс» не ГУЛАГ. — Роуз прислонилась к раковине. — И Натану там совсем неплохо жилось.

— Ты всегда стараешься увидеть лучшее в людях и событиях. — Я старалась отвлечься, мне даже стало любопытно, устоит ли ее человеколюбие сейчас. — Я часто спрашивала себя, сила это или слабость?

— Решай сама. Не думаю, что Натан ожидал этого. Что ты сама думаешь?

— Натан не доверял мне, — я ответила честно. — Он проработал там достаточно и знал позицию руководства. — Но, очевидно, не смог применить эти знания к себе, чтобы защититься от последствий циничной оценки Роджера. — Ему было больше пятидесяти… существует срок годности для всех нас. Возможно, кто-то молодой стремительно делал карьеру, ты же помнишь, как это происходит в «Вистемакс».

— Да, — сказала Роуз с иронией. — Как ни странно, помню. — Роджер подготовил речь для Натана. Он сказал: «Мир меняется быстрее, чем мы можем ожидать. Нам приходится тратить все силы, чтобы не отстать. В конце концов людям иногда приходится покидать насиженное место, и многие извлекают из этого выгоду».

Роуз закончила рассказ:

— К концу беседы Натан был почти убежден, что ему необходима смена обстановки. Для его же пользы, разумеется.

Роуз вспоминала о своем увольнении, как и я вспоминала о своем.

— Нет, — я хотела защитить его, я знала, что имею на это право. — Он не был сентиментальным. Он знал себе цену. Он боролся бы. Он был зол… так зол, что его сердце не выдержало.

Роуз отвернулась. Мой взгляд скользил по кухонной утвари. Белый фаянсовый кувшин, плетеная корзина у двери, набитая скомканными пластиковыми пакетами.

— У Натана были свои слабости, — предположила Роуз. — Как у каждого человека. Роджер знал, на какую кнопку нажать.

Я представила Натана, молча выслушивающего оскорбительные причины увольнения. Я знала, знала, как ранит его гордость вежливая жестокость Роджера. Должно быть, именно тогда Натан впервые почувствовал, что его сердце стучит с перебоями. Его сердце болело, из последних сил толкая кровь по венам, а он сидел там и не мог уйти. Да поможет нам Бог, но Натан скорее умер бы, чем попросил о помощи человека, который только что уволили его.

— На его место взяли Питера Шейкера, — добавила Роуз.

— Ну, этого было вполне достаточно, чтобы убить Натана.

Губы Роуз исказила кривая улыбка:

— Да, вероятно, это сыграло свою роль.

Позже, сказала я себе, я постараюсь поверить, что Роджер предпочел Питера Натану по уважительной причине. После всех лет работы на «Вистемакс» Натан заслужил уважительную причину, по крайней мере. Тупица Питер со своей славной Кэролайн в синем платье с золотыми пуговицами — оба они совсем недавно сидели за моим столом и ели суфле с сыром, курицу под соевым соусом и вишни в мараскине. Я чувствовала, как черная ненависть поднимается во мне.

Роуз подавилась и издала странный звук, словно больной зверек. Она тяжело оперлась руками о раковину, ее вырвало. Я встала, налила стакан воды и протянула ей. Она вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Нельзя пить бренди слишком быстро.

Теперь настала моя очередь обнять и отвести ее к стулу.

— Роуз, ты напилась?

Немного краски вернулось на ее щеки.

— Натан пробыл здесь минут пятнадцать или чуть более. Он хотел обсудить, что произошло, и как ему отнестись к этим переменам. Он хотел видеть меня. — Она, должно быть заметила, как я вздрогнула, потому что добавила — Он бы поговорил с тобой, Минти.

Безусловно, но это не ее дело.

— Не говори мне этого.

Она опешила и не знала, что ответить.

— После врача придут люди из бюро, Минти.

— Из похоронного бюро?

— Да, мне пришлось позвонить им. Натану нельзя здесь оставаться.

Я оставила Роуз на кухне и быстро прошла в гостиную, где стоял запах Натана и весны.

— Почему ты не позвонил мне? — Я требовала ответа от неподвижной фигуры.

«Ты вышла за меня, потому что…». В первые дни после свадьбы мы играли в глупую и опасную игру, где было одно правило — все ответы должны шокировать. «Я вышла за тебя, Натан, потому что хотела ездить на Лексусе». «А что еще, Минти? Ты оценила мой ум, мое сердце?». «И солидный банковский счет. А ты, Натан, ты женился на мне, потому что…?». «О, я женился на тебе, Минти, потому что ты была беременна».

В трудную минуту Натан обратился к Роуз не потому, что хотел бы обсудить планы на будущее и варианты решения проблем. Это он сделал бы со мной, и я дала бы ему лучший совет. Нет, Натан обратился к Роуз, потому что ему нужны были ее спокойствие, уверенность, долгие годы доверия, ее доброта и мягкость в минуту его душевного смятения.

За моей спиной Роуз вошла в комнату и закрыла окно. Она контролировала себя и говорила спокойно.

— Я открыла его, чтобы его душа могла улететь. Я думаю… Я считаю, это правильный обычай.

Она опустила запор на место, и я почувствовала непреодолимое желание засмеяться. Роуз задернула занавеску — густо расшитая бязь, видимо, дорогая — и я представила, как душа Натана продирается сквозь нее, устремляясь куда-то вверх и в темноту.

— Когда придут агенты, нам нужно будет принять некоторые решения. — Роуз заметно нервничала, потому что истекали последние тихие минуты, и скоро здесь появятся официальные лица. — Потом я поговорю с Сэмом и Поппи. — Она повернулась ко мне, словно обращаясь за помощью в решении ужасной задачи, и я испытала страх, что меня ожидает то же самое. — Я боюсь, они будут опустошены.

— Какие решения?

— Мы должны прийди к единому решению. Мы должны попытаться понять, чего хотел бы он. И Поппи с Сэмом.

— Роуз, это будут мои решения.

Она покачала головой, и одна прядь волос повисла вдоль ее щеки.

— Так не может быть, Минти. Мы все участвуем в этом. Мы его семья.

— А я его вдова.

— Как ты скажешь Феликсу и Лукасу? Понадобится ли тебе помощь? — Сейчас Роуз говорила как когда-то давно в офисе, когда ей звонили Поппи или Сэм. Она была преувеличенно спокойной. Раньше мне это казалось глупым и лицемерным, но после рождения близнецов я поняла, насколько это эффективное средство для предотвращения паники.

— Нет. — Мой отказ от ее помощи был мгновенным. Я не хотела, чтобы добрая, мягкая Роуз украла моих детей.

Я взглянула на часы. Невероятно, но я была у Роуз всего три четверти часа. Интересно, кто еще знал и, может быть, эту минуту уже заказывал цветы: «Искренне соболезнуем утрате….». Я подумала, а что, если часы остановятся. Кто станет проливать искренние слезы, а кто нет? Я подумала, был ли Натан хоть чуть-чуть готов, думал ли он о смерти вообще? Или он избегал этих мыслей?

— Почему бы нам не посидеть с ним? — Предложила Роуз. — Скоро здесь его не будет.

Я села на стул ближе к телу. Натан казался совсем отчужденным. Скоро он начнет коченеть.

— У ваших детей в их детстве был отец. — Я не могла смириться с этой жестокой несправедливостью. — А у моих не будет.

Роуз села на диван, она смотрела мне в глаза.

— Да, Минти, это так.

Через несколько секунд Роуз начала говорить о временах, когда она была женой Натана. Каждый год они ездили в Прияк в Корнуолле, всегда в один и тот же коттедж. Она описывала шлепки волн под днищем лодки, шипеньн пены на воде, маслянистый запах и вкус скумбрии.

— Лучше всего я помню дождь. Иногда сильный и резкий с западным ветром. Иногда мягкий и ласковый, пропитывающий одежду насквозь. Как бы тщательно мы ни паковали удочки для сардин, на следующий год они всегда были покрыты плесенью, когда мы доставали их из шкафа. Натан был нетерпелив и требовал, чтобы мы купили новые, но я всегда говорила «нет». Моим делом стало чистить их и приводить в порядок. Это почему-то ужасно смешило Натана. Сначала мне было трудно, но потом я приспособилась. Я заранее готовила еду для первого вечера и купила обогреватель, чтобы нам не было холодно. Через пару дней ему словно становилось легче дышать. Он даше спал по-другому. Тише. Когда он брал книгу, которую я ему привозила, я понимала, что для него начинается лучшее время отпуска. Это было своего рода исцеление после годового стресса. Я не думаю, что мы прожили бы так долго без Корнуолла.

— Я никогда не отпускала его в Корнуолл, — сказала я. — Какой смысл? Это было ваше прошлое. Я думала, что для него неплохо будет увидеть что-то новое. Я думала, чудесно будет побыть под греческим или итальянским солнцем, но он никогда не любил жару. Ты это знала. И мальчики были еще слишком маленькие. От жары они становились капризными и непослушными.

— Но я тоже уставала, очень уставала, — сказала Роуз, — пока дети не стали старше. Просто я не понимала, я думала, что это в порядке вещей, пока я не начала чувствовать себя лучше. Намного лучше. Но к тому времени стало слишком поздно, и Натан уже смотрел в другую сторону.

Приехал доктор и осмотрел Натана.

— Это очень похоже на сердечный приступ, — сказал он нам, заполняя свои документы. — Вскрытие это подтвердит. — Он был очень занятой человек, перегруженный делами, и пробыл недолго.

Потом приехали люди из похоронного бюро, трое здоровенных мужчин, и в квартире стало тесно. Роуз взяла руку Натана, поцеловала его в щеку и сделала шаг назад.

— Пожалуйста, я могу попрощаться с ним наедине? — спросила я. Роуз и мужчины вышли прочь, оставив меня с моим мужем. — Мне так жаль, — прошептала я, наклонилась и поправила галстук, потом одернула его пиджак. Так, как он любил. — Мне очень жаль.

Мне казалось, его плоть таяла под моими губами, когда я поцеловала его на прощание. Я вернулась на кухню, где мы с Роуз еще раз подкрепились бренди.

Наконец раздался стук в дверь, и один из агентов, пожилой человек, представившийся Китом, обратился к Роуз с несколькими вопросами. Было ясно, что он считает вдовой именно ее.

— Извините, — вмешалась я, — в настоящее время я миссис Ллойд. Взгляд Кита обратился ко мне. Он был немного смущен, но не слишком.

— Я жду ваших указаний, миссис Ллойд. Тело вашего мужа придется передать в морг для вскрытия, но потом мы сможем обсудить детали.

Я ненадолго задумалась.

— Насчет места похорон? Думаю устроить из в церкви рядом с нами. Узнаю, кто там викарий.

— О, нет, — сказала Роуз. — Натан хотел быть похороненным в Алтрингхэме, Минти. Рядом с родителями.

— Алтрингхэм? Но это очень далеко, — воскликнула я.

Кит деликатно обошел этот вопрос.

— Возможно, это будет указано в его завещании. Этот вопрос всегда занимает некоторое время. Мы будем на связи.

Роуз начала складывать кухонное полотенце, сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец, она положила его на стол.

— Конечно.

Они ушли, забрав Натана. Входная дверь закрылась, оставив нас в ледяном молчании.

Я попыталась растопить его:

— Я его жена, Роуз.

Роуз вздохнула:

— Я тоже. — Она пожала плечами. — В некотором роде. Это поддерживает меня, как ни странно.

— Ради Бога…

— Это уже не имеет значения. Слушай, Минти… послушай меня. Мы не можем закопать его там, где его никто не знает. Мы не можем оставить его там, где он будет совсем один.

Я ненавидела себя за слабость, которая дала Роуз право вмешиваться.

— Я сама буду решать, где хоронить Натана, Роуз.

Она повернулась.

— Иди, Минти. — Она подтолкнула меня из кухни в коридор. — Я отвезу тебя домой на такси. Потом я должна, я хочу увидеть своих детей. — Она повернула ко мне измученное лицо. Я должна их видеть.

У двери Роуз схватила портфель и сунула его мне в руки.

— Это его. Ты должна его забрать.

Глава 12

Я никогда не боялась темноты. Я посвящала это время горячим страстным играм. В темноте можно былостроить планы, мечтать, чувствуя рядом теплое сонное тело, и радоваться его красоте или своей власти над ним или размышлять, за что я его ненавижу.

Но я пошла спать этим вечером, истыпывая страх. По всему дому были разбросаны подсказки о том, когда я пришла и чем занималась, но я ничего не помнила. Гора носков, штанов рубашек возвышалась в бельевой корзине Натана. Мой халат в ванной был влажным. Мои туфли были убраны в шкаф в спальне. Посудомоечная машина была готова к выгрузке. Полупустая банка тунца, оставшаяся после ужина мальчиков, была втиснута между сыром и беконом в холодильнике.

Мы с Евой разговаривали шепотом, пока мальчики резвились наверху.

— Это так ужасно, Минти. — Она то краснела, то бледнела и постоянно подносила руку ко рту. — Бедный, бедный Натан. — Она дважды сотворила крестное знамение, и я подавила истерическое желание зашипеть: «Это ему уже не поможет».

— Ева, мы ничего не будем говорить мальчикам до завтра… после школы. — Она бросила на меня скептический взгляд, и я собрала все силы, чтобы убедить ее. — Мне так будет легче. Мне нужно время, чтобы сделать кое-что, прежде, чем я смогу полностью посвятить себя им. Я постараюсь принять меры…

— О'кей.

Я знала, что должна что-то сделать, но что? Были какие-то процедуры, не знакю какие. И были вопросы, требующие ответа. Я позвонила тео, юристу Натана, и вынуждена была несколько раз повторить, что Натан умер, потому что даже супер-профессиональный Тео не мог в это поверить.

— Ты поможешь мне? — Умоляла я его. Я вдруг испугалась, что «Вистемакс» не выплатит выходное пособие Натана.

— Не волнуйтесь, — Тео отвечал бодро и уверенно. Он щелкнул языком. — Вы слышите? — Этот звук отозвался во мне зубной болью. — Они заплатят.

Я позвонила, чтобы сказать Барри.

— Это так ужасно. — Его голос был полон искренней заботы. — Ужасно. Не вздумай приходить в офис. Мы разберемся. Я скажу Крису.

Крис будет воровать мои идеи. Но так и быть.

Я уже позабыла о Крисе Шарпе, когда позвонила Пейдж. Тот же набор слов, передаваемых по телефону — этот неприкосновенный запас, к которому мы обращаемся в самые черные и безнадежные минуты.

— Так ужасно, — Пейдж немного заикалась. — Ужасно, Минти. Та сама справишься? Мне так жаль, я ничем не могу тебе сейчас помочь. Линда может зайти и забрать мальчиков.

— Я им пока ничего не сказала. Жду подходящего момента.

Пейдж не хотела и не могла этого понять.

— Разве они не догадываются, что что-то случилось?

— Я хорошо притворяюсь.

Последовала недолгая тишина.

— Тебе виднее.

Между этими разговорами я постаралась составить список. Но это оказалось выше моих сил. Я боролась со словами «завещание», «регистрация смерти», «объявление в газете», но они никак не хротели выстраиваться в порядке значимости.

— Мама, — Лукас вбежал в дом и бросился ко мне. — Мама, почитай мне сказку. — Он весь светился здоровьем, такой оживленный и веселый, что люой режиссер детских передач ухватился бы за него.

Теплая рука скользнула мне в ладонь:

— Привет, мамочка. — Это был Феликс. — Ты такая печальная. Тебе грустно, мама?

Я наклонилась и схватила их в объятия. Их маленькие твердые головы уперлись мне в грудь. Теперь я полностью отвечала за них.

Натан был со мной всю эту кошмарную ночь. Мы были в гостиной, на полукруглом столе у окна тикали часы, и мы спорили о них. Натан считал, что им лучше стоять на каминной полке. «Пожалуйста, я так хочу, Минти.» Я посмотрела на карточки с образцами краски и услышала свой голос: «Как ты думаешь, Восточная бежевая подойдет сюда?». «Восточная бежевая, — парировал он, — похожа на компост».

Натан в саду в старых вельветовых брюках, любимой синей рубашке, в Веллингтонах копает землю под сиренью. Я у доски изо всех сил пытаюсь разгладить его рубашку, но она снова и снова оказывается мятой. Натан воткнул вилы в землю и извлек из-под куста сверток в белой шерстяной шали. «Это мое тайное горе, Минти». Я ясно слышала, как он произнес это в моем тревожном беспамятстве.

В спальне было душно, меня бросало то в пот, то в дрожь, вероятно, от сегодняшнего стресса. Могла ли я сделать для него что-то еще? Да, могла. Был ли Натан так несчастен? Да, был… Я бросилась наверх в спальню для гостей. Кровать не была застелена, но я скользнула на голый матрас, натянула на себя пуховое одеяло и уставилась в темноту. Я не могла разглядеть картину надо мной, но внутренним взором я видела эти розы. Я подсчитывала их размер и расположение на полотне. Я исследовала каждую тень и оттенок, я перечисляла их по пальцам: белый мел, взбитые сливки, слабый чай, красно-коричневый у основания лепестков, разбросанных вокруг вазы. Когда мне показалось, что я больше не вынесу, я поднялась, протянула руку и повернула картину к стене.

Чуть позже, не знаю когда, я оказалась в кабинете Натана. Я выдвинула ящик его стола и рассматривала папки, аккуратно помеченные черными чернилами. «Страхование» — оранжевая папка. «Адвокат» — красная. «Дом» — синяя. «Здоровье» — желтая.

Почему он выбрал желтый цвет для здоровья? Это было неправильно. Желтая лихорадка, малярия, желтуха… Я открыла ее и стала просматривать документы снизу вверх. Были различные письма от врачей с Харли-стрит. Тест от окулиста, анализы крови. Все в пределах нормы, ничего, угрожающего здоровью. Верхнее письмо в стопке было совсем иным. В нем говорилось: «Уважаемый г-н Ллойд, как мы договаривались на предыдущей консультации, я связался с моим коллегой г-ном Оксфордом из Лондонского кардиологического госпиталя. Я описал ему Вашу ситуацию — кровяное давление, шума и пр. — и он будет готов начать обследование. Если Вы обратитесь к нему напрямую…».

Письмо было отправлено шесть месяцев назад. Я перечитала вежливые фразы. За мягким словом «ситуация» угадывался профессиональный намек на серьезность положения. У Натана, считал консультант, был типитный надоб симптомов, и он должен был сообщить об этом.

Натан ничего не сделал. Я со злостью скомкала письмо. Почему? Почему Натан ничего не сказал мне? Это было бы так легко урегулировать. Мы могли бы пойти на обследование вместе. Я бы сидела тихо, как мышь, читая «Кантри лайф» или мятый с загнутыми уголками «Хелло» в приемной, в то время, как пути и ответвления артерий от его сердца исследовались на экране в кабинете. Я бы взяла его за руку, прежде, чем выслушать заключения врачей.

Он только должен был сказать: «У меня проблемы с сердцем», и я начала бы действовать. Один день был бы полностью посвящен спискам: снижение уровня холестирина, зеленые овощи, витамины, велотренажер. И я бы составила идеальное расписание. Упражнения: 7.00-7.30. Завтрак: 7.45-…

Это страшное молчание Натана напоминало, сколь о много мы умалчивали в нашей жизни. Я не могла утешить его. Я не погладила его по щеке. Мы не ожидали стоически вместе в приемной врача.

Поэтому телефон не зазвонил сегодня утром, и я не взяла трубку, чтобы услышать, как он скажет: «Минти, я должен кое-что тебе сказать. Это будет шоком». Теперь он никогда не услышит мой ответ: «Вистемакс» об этом пожалеет. Ты звонил адвокату? Натан, это не личное, ты же знаешь….

И он никогда не услышит от меня: «Натан, держись. Я еду к тебе. Мы все обсудим вместе».

Натан предпочел перенести свое страдание молча, а затем разыскал Роуз. И теперь Натана нет. Я упала на колени перед столом, положив руки на ящик, ибо ящик содержал факты — неопровержимые факты, которые я так любила — жизни Натана. Я склонила голову и наконец заплакала. Было 3.30 утра в первый день моего вдовства.

В девять на следующее утро я сидела за столом Натана в кабинете. Мальчики были в школе, Ева пылесосила соседнюю комнату. Зазвонил телефон.

— Я не знаю, что сказать…

— Ты не должен ничего говорить, Роджер.

— Я полагаю, это было сердце?

Я положила трубку. Он почти сразу перезвонил.

— Если мы можем что-то сделать, это будет сделано, — сказал роджер. — Пожалуйста, дай нам знать, когда похороны. Минти, я признаю, что это самая трагическая, невыносимая ситуация…

Был ли это подходящий момент, чтобы упрекнуть Роджера в увольнении Натана? Должна ли я была сказать, что оно почти наверняка привело Натана к смерти?

— Я понимаю, что ты испытываешь довольно сложные чувства.

— Нет, Роджер. Не сложные. Очень простые чувства.

— Мы поступили так, как будет лучше для «Вистемакс».

— Питер Шейкер будет лучше? В самом деле?

Мне больше нечего было добавить. Роджер был бизнесменом, я была вдовой, и я могла распространяться сколько угодно, но ни в чем бы его не убедила. Я снова прекратила разговор и положила телефонную трубку. Я не могла простить. Не сейчас. Быть может, никогда.

Звук пылесоса сверлил голову. Я крикнула:

— Ева, прекрати.

Она появилась из гостиной.

— Нам надо навести порядок в доме, Минти. Люди придут.

А придут ли они?

— Ты плохо выглядишь, я сделаю тебе чашку чая.

Я сидела за столом Натана, держа чашку, и с интересом думала, как долго мои пальцы смогут терпеть боль. Это было проще, чем причинить боль Лукасу и Феликсу. Я сосредоточилась на ощущениях в кончиках пальцев., подбирая слова. «Папа уехал в далекое путешествие и больше не вернется…». Подойдет ли это или… «Папа смотрит на вас с небес, но не может быть рядом…».

В дверь позвонили, и Ева чем-то загремела в гостиной. Это была миссис Остин, раздражительная миссис Остин: — Ева, мы только что услышали. Вот мои помидоры. Мои соболезнования.

Через десять минут в дверь снова звонили. Теперь это была Кейт Уинсом, живущая через дорогу:

— Это так ужасно, — я слышала, как она это сказала, и поежилась. — Я еду в супермаркет. Вам надо что-то купить? Скажи Минти, я буду на связи. К сожалению, мне надо бежать домой. Дети…

В десятый раз я попыталась составить список. В дверь — я уже ненавидела дверной звонок — снова звонили, и я прижала пальцы к лицу. Я почувствовала легкое прикосновение к своим волосам. Гизелла сказала:

— Я приехала, как только смогла.

Я подняла голову:

— Ты знала, что собирается сделать Роджер, но не сказала мне?

— Ты ожидала, что я это сделаю? А ты сделала бы на моем месте? Но я хотела намекнуть тебе в обед. Ее пальцы скользнули на мое запястье, она проверила пульс. — Ты спала? И когда в последний раз ты ела?

Мои волосы казались тяжелыми и горячими, я откинула их назад.

— Чашку чая. Не знаю, Гизелла.

Она наклонились вперед и проговорила с настойчивостью, которой я от нее никогда не слышала:

— Тебе понадобятся все твои силы, Минти. Тебе придется думать о детях. Я сделаю тебе чай и какой-нибудь тост.

Она отвела меня в гостиную и усадила на диван.

— Ты посидишь здесь, пока я не вернусь.

Утренний свет, потоком лившийся в комнату, был настолько ярким, что у меня заболели глаза. Я выглянула во французское окно. Сирень разворачивала свои первые бутоны, а в соседнем садике на пригретом солнцем бугорке магнолия раскрывала фарфоровые чашечки цветов.

— Как жестока весна, — сказала я.

— Да. — Гизелла вернулась с подносом. Она поставила его на журнальный столик, достала из сумочки свой мобильный телефон и выключила его.

— Боже мой, — сказала я. — Неужели все так серьезно?

Солнечные квадраты лежали на ковре, который с годами приобрел более светлый оттенок. Я снова услышала голос Натана: «Нет, мы не можем позволить себе новый ковер».

— Минти, — Гизелла взяла тост с тающим маслом и мармеладом, — поешь.

— Я никогда не ем масла, Гизелла. Талия.

— Не думай о ней сегодня.

Я взяла у нее тост и стала жевать. Вкус мармелада не был неприятным, и чай был горячим и крепким.

Гизелла пила из второй кружки:

— Ужасный чай. Что за марка?

— Обычный чай. Не знаю.

— Лапсанг лучше.

Вычеркнуть в списке еженедельных покупок «Обычный чай» и заменить его на «Лапсанг». С точки зрения Гизеллы, она была спокойна и мудра, как Будда. Она была полна жизни и устремлена к своим целям, в то время как мои за прошедшую ночь истаяли и сжались до размеров фигурок на обивке дивана.

— Минти. Насчет Роуз.

Эта информация была золотой жилой для любителей потрещать языками. «Вы знаете, где он умер? У первой жены». Маловероятно, что это осталось тайной.

— Роджер говорил с Роуз. Он позвонил ей после того, как поговорил с тобой. Он встретится с ней во второй половине дня.

— Он не приедет сюда?

— Я же здесь. — Она потянулась и поставила чашку на поднос. — Ты знаешь, как бы Роджер ни хотел, он не сможет поднять Натана из мертвых.

— Нет. — Это было лишним, потому что сейчас Натан не казался мне мертвым. Он был здесь в гостиной, я чувствовала это всем телом.

Гизелла продолжала:

— Позволь мне сказать. Не отказывайся от помощи Роджера. Она вам понадобится.

Второй тост лежал на тарелке криво. Я его поправила. Натан был надежным. Он был тем человеком, который никогда не покинет в беде. Но нас было слишком много для него одного. Оставил Роуз. Женился на мне. «Вистемакс». Он не мог идти по такой скользкой почве. Его тело протестовало. «Я смотрю в зеркало, и не знаю, кто оттуда смотрит на меня». Могла ли я понять смысл этих слов?

Гизелла была в одной из своих ослепительно белых блузок с рукавом три четверти, слегка натягивавшеся на груди. Это был изысканный французский вырез. Нить крупного жемчуга обвивала его шею. Соответствующие серьги поблескивали в ушах. Она сидела, наклонившись вперед на стуле, воплощенное сочувствие и жалость.

— Я понимаю, что ты сейчас об этом не думаешь, — она вытащила из сумки записную книжку, что-то написала и вырвала листок. — Я мало что могу сделать для тебя, Минти, за исключением помощи в мелочах. Вот имя хорошего флориста. Просто скажи им, что ты хочешь для Натана, и они поймут.

Флорист?

— Спасибо, — мои губы дрожали. — Рассказал ли Роджер, каким Натан был вчера? — Гизелла убрала записную книжку в сумку. — Я хотела бы знать, что он говорил и как выглядел.

— Понимаю. — Она, казалось, ожидала этого вопроса. — Роджер боялся этой встречи. Натан был ему другом, только не так, как ты думаешь, Минти. Ты не хуже меня знаешь его. Роджер сказал ему прямо. Сначала Натан почти ничего не говорил. — Гизелла остановилась и вздохнула. — Роджер сказал, что он подошел к окну и повернулся к нему спиной. Он сказал, что ему надо подумать одну или две минуты. Потом он пошел в атаку. Он сказал Роджеру, что это не правильное решение. Кроме того, «Вистемакс» не нужны дестабилизирующие факторы в данный момент.

Натан защищался. Те, кто его хорошо знал, легко читали признаки его состояния. Когда он сжимал губы, это было плохим признаком для оппонента. Если он засовывал руки глубоко в карманы брюк, значит, он разрабатывал стратегию.

— Я никогда не видела Роджера таким грустным и напуганным. В будуще… с ним может случиться тоже самое, — продолжала Гизелла. — Увольнение Натана тяжело ему далось.

— Гизелла, Натан потерял все.

— Не все. У нее была ты с мальчиками. Роджер считал, что он мог некоторое время побыть дома, чтобы посвятить больше времени детям.

Я смотрела на нее, пораженная:

— Роджер уволил Натана, потому что из Натана может получиться хорошая нянька?

Губы Гизеллы не дрогнули.

— Натан получил хорошее выходное пособие.

— Будем надеяться, что Роджер сохранит свое философское настроение, когда я выгоню его с похорон Натана.

С оттенком легкой паники Гизелла прошептала:

— Зачем? Не нужно этого делать, Минти.

— Роджер действительно считал, что Питер Шейкер будет лучше Натана?

Гизелла поправила манжету белоснежной рубашки.

— Стоит ли сейчас обсуждать это? Постарайся быть практичной.

— О, практичность… — сказала я. — Ее явно переоценивают.

Я встала и прошла к полукруглому столу. Я взяла часы и переставила их на каминную полку, как этого хотелось Натану.

Гизелла взяла сумку.

— Мне пора идти. Но помни, Роджер сделает все, что сможет. Я тоже сделаю все, что в моих силах. Если ты это примешь.

Я услышала крик:

— Почему Роджер это сделал?

Гизелла опустила сумку и посмотрела мне в глаза:

— Это было необходимо. Натан так же поступал с другими, вспомни об этом.

— Но это его убило.

— Нет, не это. Натан любил виски, он напряженно работал. Он был… очень занят жизнью семьи. Большой семьи. Все это вместе внесло свой вклад. Это сделало не увольнение. Натана убило его больное сердце.

В дверь продолжали звонить, но я отправила Еву встречать посетителей. Каждый раз она что-то приносила. Бутылка вина, с надписью «Соболезнуем» на этикетке. Брошюра «Последняя воля и завещание». Следы кофе на мягкой обложке, загнутые уголки страниц. В разделе 14.4.3 «Справедливый раздел между сторонами» кто-то яростно нацарапал на полях: «Это мне должно было так повезти».

— Кто ее принес, — спросила я у Евы, но она сказала, что не знает эту женщину.

«Последняя воля и завещание» лежали на кухонном столе передо мной. Я, как предполагал весь остальной мир, оплакивала Натана. Крис Шарп, вероятно, наслаждался хорошим днем… Вряд ли Питер Шейкер испытывал муки совести. Я почувствовала жалость к Кэролайн, которой придется делать выбор между лояльностью к мужу и ее собственными строгими понятиями о нравственности. Питер, вытолкнувших из кресла Натана, явно не вписывался в строгие рамки ее принципов.

Кто-то вошел в кухню.

— Мартин, — сказала я.

Он поставил закрытое фольгой блюдо на стол и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Я приехал, как только смог. И привез макароны с сыром.

Я постаралась найти вежливый ответ. Любой ответ.

— Лукас любит макароны с сыром.

Он сел рядом со мной и взял обе моих руки в свои.

— Пейдж попросила Линду приготовить их. — Последовала пауза. — Это ужасно, Минти, но ты выдержишь. Я пришел сказать тебе это. Может казаться, что ты не сможешь, но ты выдержишь.

Его пожатие было прохладным и крепким, и я была благодарна ему за это.

— Поговори со мной, Мартин.

— Я для этого и пришел.

Макароны выглядели очень аппетитно с хрустящей корочкой сыра наверху.

— Я не знаю, что надо сделать в первую очередь.

Мартин отпустил мои руки и достал листок из нагрудного кармана.

— Я составил список, — сказал он. — Слепил его из того, что я помню, когда умерли мои родители. Всякие похоронные мероприятия.

— Список! — воскликнула я. — Ты писал список, когда у тебя самого столько дел?

— Но мы же друзья. — Мартин передал мне его. Это поможет тебе собраться с мыслями. Оттолкнуться от чего-то конкретного.

— Как Пейдж и малыш?

Он слегка нахмурился:

— Они в порядке. Только я не уверен, достаточно ли Пейдж отдыхает.

— По ночам тяжело?

— Я сейчас сплю в комнате для гостей.

Темнело, и надо было включить свет, но я не вставала. Мы с Мартином сидели на кухне, пока не сгустились сумерки, и я была благодарна, так благодарна ему за присутствие.

— Сегодня сказок не будет, — сказала я ребятам. — Я хочу поговорить с вами.

Они были свежемытые, блестящие и смотрели на меня с надеждой.

— Это о папе?

Две пары глаз доверчиво смотрели на меня. Я похлопала ладонью по кровати Феликса.

— Залезайте и садитесь рядом со мной.

Феликс устроился справа от меня, а Лукас слева. Я обняла их и погладила по спине. Феликс изогнулся, скользнул вниз и принес «Голодную гусеницу». Он протянул книжку мне обеими руками. Я покачала головой:

— Не сегодня, Феликс. Папа… — я запнулась и замолчала, искала опору. То, что я должна сказать своим детям. То, что поможет им справиться с будущим горем.

— Папа… — Лукас хихикнул, — наш папа?

— Да, твой папа.

Феликс взял Бланки[9] и снова прижался ко мне: теплый, удивительно тяжелый для своего роста.

— Папа очень вас любил, — сказала я и прижала их к себе покрепче, — и он всегда будет с вами. Но я боюсь, что с ним что-то случилось… — Я поперхнулась, но изо всех сил старалась не останавливаться. — Он очень сильно заболел, его сердце не могло биться, и он умер. Он ушел от нас и больше не вернется.

Лукас разрыдался:

— Он обещал прийти на футбол.

Я испытала невыносимое чувство тяжести и поражения.

— Лукас, папа не сможет прийти на футбол. — Я взяла его маленькую руку и погладила. — Он обязательно пришел бы, если бы мог.

— Куда он ушел? — Лукас уже захлебывался от рыданий.

— Он ушел на небо. Он, наверное, видит нас и думает о нас все время. Я буду заботиться о вас, и мы будем вместе. И мы будем думать о нем, правда, ребята?

Феликс вывернулся из моих объятий и подошел к окну.

— Непослушный папа, — сказал он сердито.

— Папа не шалил, — сказала я Феликсу. — Он ничего не мог поделать.

— Непослушный, озорной, — повторил Феликс. Потом он сказал, — смотри, там Тигр сидит на улице.

— Вернись, Феликс.

Но он покачал головой и продолжал упрямо стоять у окна. Лукас вздохнул и посмотрел на меня.

— Значит, нам нужен новый папа, чтобы водить машину?

Феликс забрался в мою постель и разбудил меня.

— Мамочка, где папа?

Было шесть часов и я только забылась тяжелым сном, но его вопрос мгновенно заставил меня проснуться. С трудом шевеля губами я пробормотала:

— Ты помнишь, Феликс, мы говорили об этом вчера? Папа ушел туда, где ему хорошо и спокойно.

Голос у моего уха был тревожен и настойчив:

— Ты тоже уйдешь?

Я взяла его на руки и мы сплелись в один узел под пуховым одеялом.

— Нет, я не уйду.

— Обещаешь? — Феликс закинул на меня ногу и прижался головой к моей груди.

Лежа в этих невинных грустных объятиях, я представляла реку ДНК, которая текла через меня в него. Он был Натаном, он был мной. Я никогда прежде не подыскивала слова так тщательно и заботливо:

— Я ни за что не уйду, Феликс. Я буду с вами обоими, чтобы заботиться о вас.

Руки Феликса ослабели:

— А непослушный папа ушел.

У Натана не было выбора. Он не хотел уходить. Любое из этих утверждений было верно. Тем не менее, даже ребенок мог понять, как безнадежно и неуверенно они звучали, и долгом матери было убедить своих детей, что они находятся в безопасности. Через некоторое время Феликс расслабился. Его тело отяжелело, а дыхание стало ровным. Я лежала, обхватив его руками и слушала умножающиеся звуки дня, понимая, что пора вставать и продолжать жить дальше.

Мы с мальчиками оделись вместе.

— Держу пари, я одену свои брюки раньше, чем вы оденете носки, — я бросила им красную и синюю пары.

— Я быстрее, — крикнул Лукас, и потащил с себя пижаму. У негго спине шариковой ручкой был нарисован кот.

— Чем вы оба вчера занимались?

За завтраком я сказала:

— Если съедите всю кашу, получите на ужин мороженое и еще одну сказку перед сном.

Вот так, с помощью обещаний и игр мы прошли через утро и завтрак. Это было в обычае: игры, увертки, хитрости помогали нам прожить день. Потом Ева повела их в школу, а я убрала со стола и привела в порядок кухню. Я вдова, думала я, вытирая воду вокруг раковины.

Когда я пошла наверх, чтобы застелить постели, стукнула крышка почтового ящика на двери. Заслонка была поднята и чей-то глаз заглядывал в дом. Я узнала его и открыла дверь.

— У нас работает звонок, — сказала я наклонившейся Поппи.

— Минти, — Поппи быстро выпрямилась. — Я не была уверена, что мне надо приезжать, но меня прислала мама. Нам надо поговорить.

Одетая с головы до ног в черное, с красными больными глазами, она выглядела хрупкой и опустошенной. Жалость к ней с Сэмом, жалость к моим мальчикам, жалость к себе самой захлестнула меня.

— Я не знаю, что сказать, Поппи, кроме того, что мне очень жаль.

— Извини, — она пыталась подобрать слова. — Я не видела его на прошлой неделе, как обычно. Я отменила, потому что… ну, потому… что была занята. — Она поморщилась. — Как жестока бывает судьба, или что там вместо нее…

— Да, это так.

Ричард припарковал свой автомобиль и присоединился к нам. Он был в офисном костюме. Он подошел и быстро обнял меня.

— Минти, с тобой все в порядке?

— Вам лучше войти, — я отошла в сторону.

Ричард положил руку на талию Поппи и повел ее в дом. Взгляд Поппи упал на пальто Натана, висевшее на вешалке, и она, как вкопанная, остановилась около него.

— Это его. О, папа…

Ричард отбуксировал Поппи от вешалки в кухню.

— Поппи не очень хорошо себя чувствует, с тех пор, как услышала эту новость. — Он опустил ее на стул и отвел волосы со лба.

— Не удивительно.

Он повернулся ко мне.

— Я надеюсь, о тебе есть кому позаботиться, Минти?

Словно холодная рука сжала мне горло. Единственный человек, который заботился обо мне, сейчас был мертв.

— Ева и соседи были очень добры ко мне.

Рассеяный взгляд Поппи беспокойно блуждал по кухне.

— Здесь все изменится, все будет уже не так, — она посмотрела на Ричарда. — Сегодня утром все казалось таким прекрасным. Тогда я еще не знала. Ты сможешь остаться здесь? Тебе не придется продавать дом?

— Я не знаю. Мне надо будет это выяснить. Я еще не способна во все вникнуть.

— Я сожалею, — сказала Поппи. — Это было глупо с моей стороны. Бесчуственно. — Тонкое запястье только подчеркивало ее хрупкость, когда она поднесла руку ко лбу. — Я уверена, что папа позаботился… — последовала крошечная пауза, — … обо всех.

В последние годы я иногда думала, что мы с Поппи сможем как-то, не поднимая историю с Роуз, стать друзьями. Дружба наших семей сулила ей все выгоды, которыми она могла воспользоваться в решающий момент. Мне уже казалось, мы могли достигнуть понимания, на которое нельзя было надеяться еще несколько лет назад. Теперь это стало невозможным.

— Где мальчики? Как они? Я не могу не думать о них. По крайней мере… они еще маленькие. Может быть, в их возрасте легче перенести потерю. Может, они не чувствуют… совсем… как мы, я имею ввиду.

— Это интересная теория, — сказала я.

Ричард встал у жены за спиной и положил руку ей на плечо.

— Через какое-то время, — сказал он как всегда рассудительно, — они должны будут вернуться к нормальной жизни, им не надо, чтобы мы плакали над ними.

— Это несправедливо, — Поппи отшатнулась от него.

Я тяжело посмотрела на него.

— Мальчики в школе. У нас есть время до пятницы. Мы стараемся поддерживать обычный распорядок. Они сбиты с толку, но хорошо держатся. Пока. Я попыталась им объяснить, но они еще не в состоянии все понять. Они еще слишком малы.

Поппи издала невнятный стон и закрыла лицо руками. Ричард откашлялся и сказал, как можно мягче:

— Если хочешь, они могут побыть у нас день или больше. Мы с Поппи могли бы взять их на выходные. И Роуз предлагает помочь.

Я представила свою жизнь без детей, и мне внезапно стало страшно.

— Нет, пожаоуйста, нет. — Я не хотела быть резкой, но эта мысль была невыносима. — Они останутся здесь. Вы не можете отобрать их.

— Минти, — Поппи выпрямилась. — Мы не собираемся отбирать твоих детей у тебя. Мы просто хотели помочь. Мы подумали, что им лучше побыть у нас, когда ты будешь заниматься делами.

Ричард был потрясен:

— Мы ничего подобного не имели ввиду, поверь, Минти.

Я села на стул.

— Извините. Конечно, вы так не думали. Я не все правильно воспринимаю сейчас, — Ричард смотрел на меня с пониманием. — Это было очень любезно с вашей стороны, но я не думаю, что им сейчас было бы лучше в чужом доме.

— Но мы не чужие, — возразила Поппи. — Я их сводная сестра.

Я облизнула губы.

— Роуз чужая.

— О? О'кей. Мы не собирались отбирать у тебя детей, но предложение остается в силе. — Поппи неловко поднялась на ноги. Она колебалась. — Было ли это… была ли это сердечная недостаточность?

— Может быть. Мы не узнаем этого, пока не получим результаты вскрытия.

— Как это типично! — Поппи испустила страстный вопль. — Папа так тяжело трудился, обеспечивая всех. Он, наверное, так переживал, и у него не было никого-никого, чтобы хоть немного ему посочувствовать.

— Поппи, — в голосе Ричарда звучало предостережение. — Мы еще ничего не знаем.

Она одернула складку на черной юбке и более спокойно сказала:

— Сейчас мы все говорим то, что на самом деле не имели ввиду. Извини. Я не хотела. — Она подошла к деревянному буфету и провела пальцами по его полке. — Он любил его, правда? И ему нравились эти голубые и белые дверцы, расписанные розами. Я была с ним, когда он его покупал.

— Да, я знаю.

Ричард ловко протиснулся между нами.

— Еще раз хочу сказать, Минти, если тебе понадобится хоть какая-то помощь, только скажи нам. — От него исходило сияние молодости и благополучия. Его кожа, блестящие ботинки, огой ремень несли на себе отпечаток благотворного влияния денег и органической пищи.

Теперь Поппи обратила свое внимание на задний двор.

— Здесь плохо без мамы, — пробормотала она. — Все запущено.

— Минти слишком занята, — сказал Роджер.

Если бы мужчин можно было выстроить в ряд в порядке убывания добропорядочности и сдержанности, Ричард стоял бы во главе.

— Сад совсем заброшен. — Поппи прикрыла глаза от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь ветви сирени. — Сердце у папы болело, и он не мог заниматься садом, и у него, конечно, не было никакой помощи.

Парадная дверь распахнулась с грохотом, послышалось шипящее наставление:

— Воспитанные люди так себя не ведут, — и Пейдж протиснулась в кухню, держа за руку Лару и придерживая второй рукой младенца в слинге. — Минти, я пришла, как только смогла. — Она отпустила Лару, ребенок оказался между нами, когда Пейдж прижалась своим лицом к моему. — Что я могу сказать? — Ее здоровое тело словно излучало волны здравого смысла, я никого не была так рада видеть, как ее. — Я воспользовалась своим ключом, чтобы войти. — Она еще держала его в руке. — Но у тебя гости, я могу уйти.

Дорогая Пейдж, ты была нужна мне больше всех.

— Вы помните Пейдж, — я представила ее Ричарду и Поппи. — Она только что родила ребенка. А это Лара.

Лара была одета в голубое платье и шерстяной кардиган. Она смотрела загадочно и серьезно. Ребенок сопел. Пейдж погладила его по голове:

— Ш-ш, Чарли, — пробормотала она. — Я так сожалею о твоем отце, — сказала она Поппи. — Он был хорошим человеком, нам будет его не хватать.

— Он был замечательным, правда? — Воскликнула Поппи.

Неподдельное горе в ее голосе заставило всех вздрогнуть. Ричард обнял ее.

— Наверное, нам пора идти, — сказал он.

Поппи проигнорировала его.

— Минти, мы должны спросить у тебя кое-что, — она бросила взгляд на Пейдж, — но это личное. Семейные дела. Надо решить один вопрос.

Пейдж поняла намек.

— Лара, дорогая, пойдем посмотрим игрушки Лукаса и Феликса. — Она подняла бровь и посмотрела на меня. Ее взгляд означал: «Зови, если понадобится подкрепление», и исчезла.

— Пойдем, Лара, — мы услышали, как она говорит из соседней комнаты.

Поппи сделала глубокий вдох.

— О том, где будет похоронен папа. Я… мы твердо убеждены, что это должен быть Алтрингхэм, где он родился. Он так говорил маме. Спроси ее.

Это была чужая территория и требование Поппи выбивало почву у меня из-под ног.

— Он прожил в Лондоне большую часть своей жизни, Поппи. А вы подумали о мальчиках? Они захотят прийти к нему, я должна оставить им такую возможность.

— Но ты же не хочешь, чтобы он лежал на мрачном городском кладбище. Среди этой грязи и шума. Я знаю, что он жил здесь, но теперь он принадлежит той земле, где родился. Так все делают. Там красивое тихое кладбище, все спокойно и мирно.

— Нет, — сказала я. — Нет. Он должен быть рядом с мальчиками.

Поппи шагнула ко мне.

— Пожалуйста, Минти. Я прошу тебя. Я знаю, мы часто расходимся во мнениях, но сейчас мы должны быть едины. — Она всплеснула руками и произнесла слова, которые, вероятно, были для нее решающим аргументом. — Это поможет маме. — Ее грудь бурно вздымалась, но кухня была заполнена холодом и печалью.

Я услышала движение у себя за спиной, Пейдж вернулась на кухню. Она сняла слинг, ребенок лежал у нее на плече на муслиновом платке.

— Ничего, если Лара поиграет с…? — Она не закончила. — Я не могла не слышать вас, и понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но не кажется ли вам, что Минти имеет право на свою точку зрения? Это важно для Феликса и Лукаса.

— Пожалуйста, — голос Поппи срывался. — Я не хочу быть грубой с вами. Прошу не мешать.

— Дети хотят, чтобы он был здесь, — упрямо повторила я. — Я хочу, чтобы он был здесь, в Лондоне.

Зрачки Поппи так расширились, что я подумала, сейчас она упадет в обморок.

— Ты никогда не думала ни о ком, кроме себя.

Ребенок вскрикнул, Пейдж проигнорировала его и ринулась в бой за меня:

— Как жена Натана, Минти имеет право решать, где он будет похоронен. Я уверена, когда вы обдумаете это, вы согласитесь. — Это был спокойный разумный голос, которым она вела переговоры в дни, когда управляла целой командой финансистов…

Я полностью сосредоточилась на том, чтобы не заплакать. Я лучше умерла бы, чем обнаружила свою вину и стыд. И слабость.

Черная юбка Поппи закрутилась вокруг ее ног, когда она повернулась к Ричарду:

— Это бесполезно.

Через голову своей жены Ричард послал мне взгляд, давая понять, что он сам разберется с Поппи.

— Ричард, — сказала я, — я понимаю, как ей сейчас тяжело.

— Неудивительно, — медленно сказала Поппи, — что сердце папы не выдержало. Это ты его довела.

— Это возмутительно, — сказала Пейдж.

— Я забуду, что ты сказала, Поппи. — Я добавила, обращаясь к Ричарду. — Но вы должны уйти.

Они оставили после себя пустоту и горечь, высказав все, что думали. Пейдж прижала ребенка к груди и сделала несколько оборотов вокруг себя. «Вальс помогает после эпизиотомии, Минти». Потом она заварила еще один чайник чая. Она обхватила кружку пальцами и поцеловала меня. Я смотрела на ребенка, его крошечное личико, с еще не до конца разгладившимися морщинками.

— Помнишь, что я говорила про положение второй жены? Вот наглядный пример.

— Нет, — сказала Пейдж. — Все совсем не так.

Она со стоном села и выпрямила спину.

— Извини, что я вмешалась. Я тебе все звонила и звонила, Минти. А ты не отвечала.

Я потерла лицо пальцами.

— Было так много звонков. Я уже не справлялась с ними.

— Поэтому я пришла помочь.

— Это хорошо, Пейдж.

— Как ты себя чувствуешь?

— У меня муж умер.

— Это не так уж плохо, — вырвалось у нее. — Ох, извини. Непростительно так говорить.

Вот так я и сидела на кухне, раскачиваясь в истерическом смехе отнепростительной шутки Пейдж. Чарли срыгнул струйку молока, и она вытерла ему рот.

— Выставляю моего мужа на торги, — сказала она. — Есть предложения?

Доставили копию отчета о вскрытии тела. Сидя за кухонным столом, я расшифровывала его слово за словом, продираясь сквозь медицинскую терминологию, описывающую состояние мозга, легких, сердца Натана.

Егог мозг был великолепен. Я могла бы сказать это. Любой дурак (включая Роджера) понимал это. Нервные импульсы этого мозга молниеносно и безошибочно передавали свои сообщения от синапса к синапсу. Одним их этих сообщений было: «Я должен обеспечивать семью». Другим: «Позвольте мне работать».

Легкие Натана? Для человека в его возрасте в отличном состоянии.

Артерии? Они были ахиллесовой пятой Натана, если можно так выразиться. Сколько раз я видела его тело? Сотни раз. Он был человеком, который прекрасно выглядел для своего возраста (штамп, сильно отличающийся по значению, когда речь заходила не о женщинах, а о мужчинах). Он отлично выглядел в своей старой виней рубашке дома или на пляже, с волосами, взлохмаченными ветром. В своем любимом сером костюме он выглядел энергичным и решительным. Тем не менее, так случилось, что под кожей и мускулами этого прекрасного тела пролегали артерии и вены, таившие в себе предательские сгустки.

Однако, размышляя над отчетом, я ясно видела, что мы сами становимся виновниками своей смерти. Мозг и легкие Натана принадлежали успешному и честному человеку. Но осадок его тайной скорби сгустился в его артериях и убил его.

Я оставила отчет на кухонном столе, открыла дверь и вышла на яркий свет.

Это началось весной. В начале нашего романа, во время одной из встреч в моей квартире во время обеденного перерыва Натан подарил мне валентинку. Она была большой, с вульгарным сердцем из красного атласа в центре — своеобразная ирония. Внутри он написал: «Весной все мысли обращаются к любви…». «Любовь, — мечтательно произнес он, подперев голову локтем. — Я хотел бы описать это чувство влюбленного мужчины». Другой рукой он легко провел вверх и вниз по моему плечу. «Я забыл, как оно совершенно».

Пора было возвращаться в офис «Вистемакс», там назревал очередной производственный кризис. Пока я незаконно целовала ее мужа, Роуз перехватывала бутерброд за своим столом.

— Прости меня, — палец Натана замер у меня на груди. — Я немного заржавел в этом отношении.

— Конечно, — теперь, когда мы закончили с сексом, мне нетерпелось вернуться в офис, чтобы посмотреть, что происходит.

Он откинулся на подушку.

— Ты спасла меня, Минти. Вернула мне чувство цели.

— Ты когда-нибудь говорил нечто подобное Роуз?

Он слегка поморщился:

— Тебе легко говорить, ты не была замужем.

— Попробуй сделать это хоть раз.

— Эти слова будут похоронены под ежедневной рутиной. Он поднял руку и начал загибать пальцы: Счета. Поездки на работу и с работы. Бесконечные разговоры о детях. О хозяйстве.

Я обиделась за Роуз. Это было моим долгом, по крайней мере.

— Она родила тебе детей, ведет домашнее хозяйство, согревает твою постель и наверняка сортирует твои носки. Делает все, чтобы твоя жизнь была комфортной.

— Не могу это отрицать, — Натан притянул меня к себе и поцеловал. Его губы были ленивыми и горячими после вспышки страсти.

Если бы он, когда я стала его женой, купил бутылку хорошего шампанского и украл один час времени, чтобы провести его с Роуз? Если бы он опустил ее на бело-голубое покрывало, целуя ее голые плечи, а потом приподнялся на локте, чтобы поболтать? Признался бы он своей бывшей жене: «Мы с Минти говорим только о счетах. О хозяйстве, но ты, Роуз, дала мне любовь, более совершенную, чем можно представить»?

Я хочу, хочу, сказал Натан тогда, над красным атласным сердцем, чтобы ты любила меня, потому, что это сделает меня счастливым.

Газон был весь истоптан и изрыт, здесь мальчики искали червяков под травой. Очень скоро мне предстоит подумать, как косить его, я этого никогда не делала. Это было делом Натана. Футбольный мяч лежал у двери и я взяла его. Хлопья засохшей грязи посыпались у меня сквозь пальцы.

Я была голодна, но еда вызывала во мне тошноту. Я поперхнулась, когда попыталась откусить кусок хлеба и проглотить суп. Голод делал меня слабой. Я подняла руку и посмотрела на нее. Пальцы дрожали. Один ноготь сломался и крошечная капля крови орошала кутикулу. Я пососала палец. Металлический привкус крови вызвал рвоту.

Я остановилась около куста сирени — прекрасное место отдыха в саду (Роуз поняла бы, что я имею ввиду). Я смотрела на него. Уже разворачивались ядовитого цвета листья. От их зелени болели глаза: звуки и запахи новой жизни были невыносимы.

«Молодые и красивые, — сказал один из друзей Роуз, утешая ее (Поппи рассказала это мне), — могут быть довольно злыми. Он ушел к ней не на долго».

— Натан, — тихо сказала я этому сияющему утру. — Чего бы ты хотел? Ты хотел бы лежать на тихом деревенском кладбище под тисом? Или ты хочешь остаться здесь, где ты жил, боролся, зачал своих детей?

Мои глаза наполнились слезами. Мне обязательно надо будет скосить лужайку, но я не знаю, как за это вязться. Тем не менее, покос газона не может быть очень сложным делом.

Глава 15

Роуз позвонила, когда я планировала порядок службы. Она спросила, как я себя чувствую, удается ли мне поспать, а затем приступила прямо к делу.

— Минти, я хотела бы сказать речь на похоронах.

— Разве не жена должна говорить?

— Я не жена, я помню… Будем считать, что я друг жены.

— Я думала, что люди не придают большого значения речам. Ты изменила мое мнение.

— Это мой последний подарок ему. Этого хотели бы дети.

— Ваши дети.

— Дети Натана, — ее голос звучал издалека.

— Где ты?

— В Румынии. Поездка была запланирована за несколько месяцев. Я не могла ее отменить, но сократила до минимума. Ты согласна? Только пять минут, дольше я не продержусь. Я себе сейчас не доверяю.

— Доверие, — мой голос звучал слабым эхом.

— Никто другой не сможет рассказать, каким был Натан на самом деле.

Каким на самом деле был Натан, у которого в столе лежали разноцветные папки? Который говорил: «Мы должны быть осторожны с деньгами»? Человек, который мечтал надеть старые изношенные джинсы и резиновые сапоги и пройтись по тропе в скалах над Прияком?

Или человеком, который, приподнявшись на локте, безуспешно искал слов, чтобы объяснить, как он счастлив.

— Роуз, я приняла решение. Натан будет похоронен в Алтрингхэме. Я думаю, пусть лучше он будет там, где его знают. Где он будет не один.

— О, Минти, — голос Роуз был почти не слышен. — Спасибо.

Уже через полчаса Поппи говорила со мной по телефону. Ни она ни я не были враждебны или холодны.

— О гимнах, Минти. Папиным любимым был «Бессмертный, Невидимый». Мы должны начать с него. Он очень любил гимны.

— Разве?

— Ты, пожалуй, не могла этого знать. Вы обошлись без гимнов на своей свадьбе. И еще: «Любовь Божественная, все любови превосходящая» — для окончания службы.

Я нащупала в тусклой памяти воспоминания о свадьбах, где я присутствовала с Натаном, когда исполнялись эти гимны.

— Я не думаю, что он любил хоть один из них. Он считал их скучными.

Но Поппи назначила себя хранительницей памяти отца, и в этом вопросе ей не должно было быть отказано. Ее голос дрожал от гнева:

— Я думаю, именно нам лучше знать, что именно папе нравилось или не нравилось.

Во время первого стиха «Бессмертный, Невидимый» Сэм склонил голову и заплакал. Джилли незаметно просунула руку под локоть и прижалась к нему. Он отодвинулся от нее и высморкался. Джилли отпустила руку и смотрела прямо перед собой. Сидя по обе стороны от меня, Феликс и Лукас беспокойно оглядывались через проход, видя горе старшего брата.

В сотый раз я спрашивала себя, надо ли было брать их на службу. Они бесследно исчезли, когда нам надо было выезжать с Лейки-стрит, и после напряженных поисков Ева обнаружила их в шкафу Натана. Я подкупила их пакетом запретных ирисок. Феликс, садясь в машину, спросил: «Если мы зароем папу, он потом прорастет?».

На скамье позади нас Гизелла в элегантном черном костюме тянула приятным альтом: «… только Бог мудр». Роджер рядом с ней безбожно фальшивил басом. Гизелла так уверенно помнила слова, словно постоянно держала их в памяти. «Обращайся ко мне с любыми вопросами, — сказала она. — Я профессиональная вдова. Я знаю, что надо делать».

Руками, затянутыми в перчатки, я держала руки Феликса и Лукаса, и мы пели гимны, выбранные Роуз, Сэмом и Поппи. Я редко носила перчатки, к тому же было тепло, но они казались мне необходимым атрибутом похорон, и я хотела должным образом провести обряд посвящения во вдовы.

«Мертвые всегда с нами», очередной трюизм. Словно отчаливала ладья с призраками, стоявшими на носу и на корме. Я чувствовала, как душа Натана парит над нами, ожидая своего освобождения.

Церковь в Алтрингхэме была очень красивая и древняя, как поклялась Поппи. Все скамьи были заняты, что, учитывая тот факт, что Алтрингхэм был более, чем в часе езды от Лондона, явно показывало степень уважения к Натану. Неф был наполнен ароматом роз и лилий, которые в огромных чашах стояли в оконных нишах. Еще больше цветов было на алтаре и рядом с гробом, который был сделан из бамбука. Натана отправляли в могилу с безупречными зелеными верительными грамотами. На крышке гроба стояли две цветочные композиции. Первая была букетом из розовых и белых камелий, на ленте которого было написано: «Натану и папе, с любовью». Вторая из белых роз, перевитых ветками лавра и папоротника: «От Роуз, Сэма и Поппи, со всей нашей любовью». Запах был таким плотным, что казался почти материальным. Я прижала пальцы в перчатках ко рту. На веки вечные этот цвет и сладких запах будет для меня связан со смертью.

Перед службой, как только доставили гроб, я оставила мальчиков под опекой Евы и прокралась в пустую церковь. Крыльцо было завалено листовками, сборниками псалмов и открытками с закрутившимися от сырого воздуха краями. Я имела на это право? Я хотела убедиться, что то, что лежит в гробу, стало просто телом без следов души.

Нравятся ли вам цветы? Флорист Гизеллы был более, чем предупредителен. «Я сделаю все именно так, как хотелось бы вам и ему». Столы для поминок были сервированы в ближайшем отеле. Будет ли вино приличным, а бутерброды съедобными? Правила и распорядок этого ритуала были для меня столь же непостижимы и таинственны, как и те, что управляли моим коротким браком. У меня было мучительное убеждение, что правильные похороны должны длиться дольше, чем свадьба. Я столько должна была Натану, что никогда не смогла бы погасить этот долг. И, раз ничего другого не оставалось, я хотела убедиться, что срок воспоминаний о нем растянется надолго.

Гимны… подрядчики… чай для близнецов… Было нечто истерическое в том, как я мысленно ставила галочки в воображаемом списке, продвигаясь по проходу. Там было так много пунктов и так много советов, которых я не могла запомнить, кроме одного, что предложила мне миссис Дженкинс в школе. Глядя на меня поверх очков, висящих на кончике носа, голосом, подразумевающим крайнюю степень доверительности, она посоветовала мне взять на похороны Феликса и Лукаса, потому что это «закроет вопрос».

Я подошла ко гробу, надеясь, украсть минуту тишины и покоя, чтобы поговорить с Натаном в последний раз.

Я хотела снова сказать ему:

— Я прошу прощения.

Мои каблуки цокали по неровным плитам, и женщина, неподвижно сидевшая на передней скамье, обернулась.

— Я думала, ты уже здесь, — сказала Роуз.

Ее волосы были закручены в узел, она была одета в платье с изысканным вырезом и пиджак (несомненно, французский). Букет из белых роз с веточками лавра и папоротника лежал у нее на коленях. Она была бледна, но держала себя с достоинством, как не-совсем-но-почти-вдова. Я скользнула на скамью рядом с ней и посмотрела в обращенное ко мне лицо. Как и мое собственное, оно было бледным и исхудавшим. Роуз невозможно было искоренить, от нее нельзя было избавиться. Натан жил с ней первой, родил с ней старших детей и умер рядом с ней. В тот последний день, страдающий и измученный, он нашел дорогу… к Роуз.

Она была виновата во всем и ни в чем.

Цветы в оконных нишах, казалось, парили над своими чашами, колеблясь на грани реального и потустороннего мира.

— Как флорист выбирал цветы? Даже жутко. Он словно знал Натана, — сказала я.

Роуз поколебалась.

— Я думала, ты бы не стала возражать. Я поговорила с ним и рассказала, какие цветы Натан любил. — Она коснулась одной из роз в букете у нее на коленях. Они были кремово-белые, совершенные, полностью распустившиеся, как и цветы в оконных нишах. — Мы ведь не будем толкаться локтями у гроба. Ведь ты хотела бы сделать так, как любил Натан?

— Ты должна была спросить меня.

Она снова посмотрела на цветы.

— Возможно. Но ты была очень занята. И я знаю, что ты хочешь сократить наше общение до минимума. Я думаю, ты согласишься, что сейчас важнее думать о Натане. Мы посмотрели друг на друга, и я в тысячный раз спросила себя, почему я захотела именно мужа Роуз из всех мужчин, что когда-то у меня были.

Она указала на букет:

— Я хочу положить его на гроб рядом с твоими цветами. Это от нас, от семьи.

— Ах, — выдохнула я непроизвольно.

— Ты не можешь отказать.

Все было решено.

— Пожалуйста, — сказала я и махнула рукой в сторону гроба. У меня было странное ощущение, что все мои годы с Натаном обрушились и рассыпались в пыль под ожесточенным непримиримым натиском его семьи.

Роуз поднялась на ноги, и ее облегающее платье расправилось само собой. Тяжелое золотое кольцо блестело на пальце. Она положила свои цветы рядом с моими на гроб и на несколько секунд опустила ладонь на его крышку.

— От нас, Натан, — сказала она. — Это лучшее, что я могла сделать для тебя.

Она обернулась.

— Ты привезла близнецов?

— Да. Я не уверена, стоит ли подвергать их этому. Но они здесь.

— Вы здесь, — прошептала Поппи. Она была бледная с пустым взглядом. — Я приехала пораньше, чтобы помочь. — Ее рука скользнула под локоть матери, она заглянула в лицо Роуз. — Ты в порядке? — спросила она с тревогой. — Ты сможешь это выдержать? — Поппи очень хотела быть необходимой Роуз в пучине ее горя. — Ты прекрасно держишься, мама, я позабочусь о тебе.

Мать и дочь обменялись взглядами совершенного понимания. Роуз, безусловно, понимала, что Поппи была в ужасе, но реагировала на горе с присущим ей истерическим пафосом, а сама Поппи знала, что мужество матери служит ей непоколебимой опорой в беде.

— Минти, я рада, что ты согласилась похоронить папу здесь. — Поппи окинула церковь взглядом. — Было бы неправильно оставить его в другом месте. Что заставило тебя изменить решение?

Роуз погладила Поппи по руке.

— Ш-ш. Сейчас не время.

На хорах органист открывал свой орган и готовился к службе. Трубы испустили серию стонов и вздохов, некоторые из которых звучали точно, как пищеварительные. Мои грубы дрогнули. Поппи еще не закончила со мной:

— Будет ужасно, если ты встретишь в будущем кого-нибудь и уедешь жить… я не знаю… в Испанию, например. А он останется один в Лондоне.

— Поппи, — голос Роуз был резким. — Хватит.

В этот момент я даже восхищалась хамством Поппи, ее умением балансировать на грани оскорбления.

— Послушай меня, Поппи. Я не собираюсь уезжать на в какую Марбелью. Поняла?

Орган и хор добрались до конца гимна. Краем глаза я поймала мелькание нескольких белых платков. В темном костюме и черном галстуке Роджер прошел к кафедре. Он откашлялся. В этот момент выглянуло солнце, и разноцветные пятна света, проходящего сквозь витражи окна, рассыпались по полу нефа.

— Я знал Натана в течение двадцати лет и по большей части как своего коллегу, — начал он. — Он до мозга костей был человеком дела. Мы провели вместе множество сражений, и я радовался с ним, когда мы выигрывали.

Был ли Натан человеком дела? Должно быть, так. Роджер улыбнулся, вероятно, вспоминая радости общения с Натаном в процессе погони за благополучием компании. Нас окружают лживые улыбки. Это цена, которую мы платим за цивилизацию — оскал и растянутые губы, скрывающие нечестивые мысли и чувства. Бьюсь об заклад, Роджер не смог бы вспомнить ничего действительно значимого о Натане.

— Лояльность, это то, чем отличался Натан в высшей степени. Он был верен коллегам, своей работе и ультра-лоялен по отношению к компании…

Я закусила губу, пытаясь не пропускать в сознание оставшуюся часть речи Роджера. Служба шла. Ричард прочитал стихотворение Уолта Уитмена из «Листьев травы». Затем Роуз заняла место на трибуне.

— Это может показаться странным, — начала она, — не Натан несколько раз обсуждал со мной свои похороны.

Она лукавила. В этом не было ничего странного. Люди долгое время жили вместе, вероятно, любили друг друга и обсуждали свой финал. По моим наблюдениям, этот вопрос обычно мимоходом упоминают на фоне драматической завязки во втором акте и никогда больше не возвращаются к нему. К сведению, мы с Натаном никогда не касались этой темы.

Последовал шорох, некоторое смущение, мы ждали. Свет упал на Роуз. Она была красива в молодости. Не сексуальна, а действительно красива. Ее лицо отражало ее внутреннюю суть, и Роуз смело и без притворства открывала ее посторонним взглядам. Рука Поппи метнулась ко рту. Роджер смотрел перед собой, Феликс захныкал.

— Слушай, Феликс, — прошептала я. — Это о папе.

Роуз продолжала:

— Натан любил свою семью. Он любил, сидя в лодке, ловить скумбрию…

Она рассказывала свою историю, постепенно разрушая образ делового человека, которого описал Роджер. Натан, которого знала Роуз, был человеком, который стремился думать и чувствовать. Она могла бы добавить: «Натан, который выкрикивал ответы на вопросы радиовикторины, который терпеть не мог брокколи, который сидел совершенно неподвижно, когда размышлял». Она могла бы найти слова, чтобы описать Натана, затеявшего возню с близнецами и прижимающего их к себе.

— Он очень любил одно стихотворение, которое я собираюсь прочитать. Это одно из стихотворений Джона Донна, и Натан чувствовал… Натан ценил его юмор. Человеку сильных чувств, ему иногда было трудно увидеть забавную сторону вещей. Я знаю, он не стал бы спорить со мной, если бы я сказала, что он восхищался людьми, способными видеть юмор в трудной ситуации, — она сделала паузу и заглянула в бумаги, готовясь прочитать стихотворение. — Шрифт мелковат, — сказала она, вызвала смешки.

О, не печалься, ангел мой,

Разлуку мне прости:

Я знаю, что любви такой

Мне в мире не найти.

Но наш не вечен дом,

И кто сие постиг,

Тот загодя привык

Быть легким на подъем.

Она дочитала его хриплым, но уверенным голосом. Это действительно был ее подарок Натану, мужчине, который оставил ее ради меня.

Потом мы снова пели гимн, который, я уверена, Натан бы ненавидел.

Бутерброды были превосходны, а вино — выбор Сэма — прекрасным, этот факт молчаливо признали гости, поглощавшие его в большом количестве. Мои бывшие коллеги из «Вистемакс» сгруппировались вокруг меня. Бывшие коллеги Роуз окружили ее. Между нами образовалась нейтральная территория родственников и друзей, недостаточно разобравшихся, к какому лагерю следует примкнуть. Близнецы сновали между ними, и я потеряла счет тому, кто и сколько раз протянул руку, чтобы рассеянно погладить их по голове.

Потрясение, горе и отличное вино развязали языки. Я слышала, как Мейв Отли над тарелкой бутербродов доверительно сообщала Кэролайн Шейкер:

— Конечно, он был хорошим человеком, но он был не совсем верен своей семье…

Кэролайн, скучная приторная Кэролайн, затянутая в слишком узкий темно-синий костюм, отвечала:

— Ну, он очень долго был ей верен.

Кузен Натана Клайв коснулся моего локтя:

— Вы должны помнить меня. Мы встречались на свадьбе Поппи и Ричарда.

— Клайв, конечно. — Клайв, эксперт по ветровым турбинам, скучнейшему предмету на земле.

Сжимая свой бокал он придвинулся ближе, и я заметила, что его черный галстук был весь в пятнах, а манжеты рубашки обтрепанными.

— Что наделал этот старый мальчик, умер? — Он выглядел встревоженным и обеспокоенным. — Он не был… вы знаете, — Клайв постучал пальцем по носу. — Кто-то упомянул, что он был… эээ… в постели.

Я отошла от Коайва и повернулась к подошедшему Сэму. Крутя бокал в руках, он искал, что сказать:

— Минти… Ты сделала все очень хорошо.

Это было уже кое-что.

— Я хочу сказать, как мне жаль. — Эмоции никогда не были сильной стороной Сэма, и он выглядел неловко.

Но я настаивала:

— Он столько о тебе говорил. Я знаю, что он собирался поговорить с тобой об Америке.

Пальцы Сэма крепче сжали бокал.

— Я согласился на эту работу и собираюсь ехать в Остин в сентябре.

— А Джилли?

— Она еще не решила, но я надеюсь убедить ее.

Он нашел глазами жену. Очевидно, сработала некая телепатия, потому что Джилли, стоявшая в группе среди Кэролайн Шейкер и Роуз, тотчас посмотрела на него. Этот обмен взглдяами не был ни счастливым ни любящим.

— Я буду приезжать через несколько месяцев, — сказал он, а затем решительно добавил, — я буду очень скучать по отцу.

Большая часть гостей не задержалась надолго. Прощаясь, они повторяли одни и те же оправдания: встреча, поезд, не опоздать на станцию, вы знаете, как редко они сейчас ходят. Кэролайн и Питер Шейкер ушли одними из первых. Питер протянул руку. Поколебавшись секунду или две, я решила взять ее.

— Это трудно, я знаю, — сказал Питер, — но несмотря ни на что Натан был мне другом.

— Ну да. Другом. — Мой упор на «друга» должен был означать иронию. — И сейчас, без сомнения, ты опаздываешь на встречу?

— Да, на самом деле.

— Встреча, на которую отправился бы Натан, если бы его не уволили?

Кэролайн покраснела и сунула руку под локоть мужа. При ближайшем рассмотрении можно было заметить, что возвышение Питера отразилось и на ней. Ее волосы были умело уложены, броские золотые серьги заменены на бриллиантовые гвоздики.

— Тебе не следует так говорить, Минти.

Как только дематериализовались Шейкеры, подошел Мартин.

— Я тоже должен идти. Машина ждет. Но мы будем рядом, ты же знаешь, Минти.

— Там снаружи, наверное стоит армада служебных автомобилей. Не сядь в чужой.

Он улыбнулся.

— Это была очень хорошая служба. То, что нужно для Натана. Я буду помнить его.

— Это было то, что мне нужно, — сказала я.

Комната опустела. Гости разъехались, оставив после себя запах табачного дыма, пролитое вино, раздавленные бутерброды с яйцом и кресс-салатом. Незадолго до этого Ева увезла протестующих близнецов домой. Они вернулись в Лондон, где, как я обещала, им будет интереснее, чем со скучными взрослыми. Остались только семья и Тео, наш адвокат. Он попросил нас собраться вокруг него.

— Почему бы вам не присесть?

Тео прислонился к столу, на котором стояли винные бутылки и грязные бокалы, и разъяснил нам последнюю волю Натана.

— Имущество должно быть разделено следующим образом. Распределение довольно сложное и требует назначения доверенных лиц. Я вернусь к этому через минуту. Но, коротко говоря, наследственное имущество состоит из дома на Лейки-стрит и его содержания и инвестиций и денежных счетов Натана. Минти может жить в доме на Лейки-стрит. Если она пожелает переехать или если она умрет, то дом должен быть продан, а вырученные средства разделены пополам между близнецами. Если это случится прежде, чем им исполнится двадцать один год, попечители должны инвестировать деньги до достижения ими этого возраста. Обстановка дома полностью принадлежит Минти за исключением одной вазы и двух картин, которые Натан специально завещал Роуз, Поппи и Сэму, а так же обеденного стола со стульями и полукруглого инкрустированного стола, которые наследуют близнецы, хотя Минти имеет право пользоваться ими до их совершеннолетия. Теперь об инвестициях и денежных средствах. Попечителям поручено реализовать все и в первую очередь выплатить Роуз оставшиеся средства по соглашению о разводе. Фиксированная сумма переходит к Минти. Оставшаяся сумма будет разделена следующим образом: по одной трети перейдет Сэму и Поппи, оставшаяся треть должна быть поделена между Лукасом и Феликсом по достижении ими совершеннолетия. До тех пор деньги будут инвестированы попечителями. Последним активом Натана является его пенсия, но он уже распорядился, что в случае его смерти Минти получает право аннуитета вдовы. Как видите, это вполне конкретные меры, и Натан назначил своего финансового консультанта и меня в качестве попечителей для выполнения его распоряжений.

Мои руки со сцепленными пальцами лежали на коленях. По крайней мере, я не останусь нищей. С другой стороны, своим разделом имущества Натан добилмя того, что я вынуждена буду работать. Что я, собственно, и собиралась делать.

— И последнее, — Тео поднял руку. — Существует одно условие, которое Натан добавил пару месяцев назад. Оно касается опеки над близнецами. В случае, если что-то случится с ним и Минти, он хотел, чтобы до совершеннолетия детей их опекуном являлась Роуз. Он надеялся, что Минти с этим согласится.

— Нет, он, вероятно, имел ввиду нас, — удивленное замечание Поппи прозвучало громко в наступившей тишине.

Джилли наклонилась и что-то сказала на ухо Сэму.

— Это не может быть правдой, — сказал Сэм.

Тео покачал темноволосой головой.

— Это не ошибка.

Роуз была смертельно бледна.

— Ты знала об этом? — потребовала ответа я.

— Нет. Да. Он спросил меня однажды. Я сказала, что это невозможно. Но, как видишь, он настоял.

— Только через мой труп.

— Нет, Минти.

— Натан не сделал бы этого, — произнесла я.

Но Натан это сделал. Он смог.

Тео снял очки.

— Мелкие детали могут подождать до завтра. Если каждый из вас захочет связаться со мной, я еще раз разъясню условия завещания. И все прочее.

— Мама, — Поппи бросилась к роуз. — Давайте не будем сейчас ни о чем говорить. Позже, когда мы все успокоимся. Когда ты почувствуешь себя лучше. Сейчас пойди возьми свою сумку и мы отвезем тебя домой. — Она подтолкнула мать к гардеробу и более или менее вежливо обратилась ко мне. — Спасибо за… — кажется, она уже была на пределе — … за хорошие похороны.

Сэм и Джилли разговаривали с Тео. Официанты переходили от стола к столу, собирая тарелки и бокалы. Все кончилось.

— Я хотела сделать все, что могла для вашего отца.

Мои слова вызвали странную реакцию. Поппи сузила близорукие глаза.

— Я хочу, чтобы ты знала, это твои непомерные требования свели отца в могилу. Он заболел из-за тебя.

Ее слова хлестали, как плети.

— О? А тебе откуда знать?

— Ты глупая, глупая женщина… — самоконтроль Поппи рухнул, и она затряслась. — Он рассказывал мне…

Ну, конечно. Я представила, как он разговаривает с дочерью, как она слушает, оперев подбородок о ладонь. Минти хочет новую ванную… ковер… но мы не можем себе этого позволить.

Опытный игрок с хорошими картами на руках играет агрессивно, и я не собиралась дать Поппи выйти из схватки победительницей.

— На самом деле, он очень беспокоился о тебе.

— Разве?

— Сама знаешь. Я ничего ему не рассказала, но он знал, что у тебя какие-то неприятности.

Я коснулась руки Поппи.

— Вошла в Тильт (10*)? Это случается с игроками, когда от них отворачивается удача?

Роуз вышла из гардеробной, и Поппи посмотрела мне прямо в глаза:

— Слава богу, нам не надо больше встречаться.

— Слава богу, — чуть не сказала я.

Произнеся эти слова, я подтвердила бы наш разрыв, и это устроило бы нас обеих. Но когда слова уже готовы были сорваться с моих губ, я вспомнила о своих мальчиках. Легкость, с которой Поппи была готова отказаться от них, больно ранила меня. Они любили свою старшую сестру. Непослушную озорную Поппи. Она вносила в их жизнь веселье, смех, любовь к экзотике. Поппи была членом их семьи. Семья может быть гадючьим гнездом, но она была их гадюкой, в отличие от всех прочих гадюк.

Я сглотнула и постаралась унять слабость.

— Натан хотел бы, чтобы мы были вежливыми, по крайней мере. И это огорчило бы твою мать.

— Моя мать… — Роуз шла к нам. — Моя мать лучше всех. Самая лучшая.

Тео закрывал свой портфель. Я махнула рукой на полупустые подносы из-под бутербродов, грязные стаканы, пустые бутылки.

— Мы единственные, кто тут остался.

Тео оглядел пустую комнату.

— Кто везет вас в Лондон?

В моем списке это не было указано. Я забыла об этом подумать.

— Я не знаю.

Он взглянул на часы.

— Я вас подвезу.

— Спасибо.

Глава 15

Инстинкт подсказал мне одеться со сдержанным шиком для первого после похорон визита в «Парадокс». Посне некоторых размышлений я остановилась на черных брюках, зеленом кашемировом свитере и сапогах от Стефани Келиан. Волосы я собрала в конский хвост.

Увидев меня, Сириол вскочил:

— Ты пришла, Минти. Мы не ожидали тебя так рано.

Его голос привлек в приемную Деб.

— Минти? Как… — у Деб была новая стрижка, и вся она сияла. — Как ты? Мы не думали…

Крис Шарп, весь в черном, открыл дверь кабинета и высунул голову:

— Деб, есть время?

Услышав свое имя, Деб повернула голову, прядь ее волось соблазнительно упала на грудь.

— Я разговариваю с Минти, Крис. Не сейчас.

— О, Минти, — Крис подошел ко мне и протянул руку. — Я хочу сказать, как мне жаль. Очень, очень жаль.

Деб не хотела отставать от него:

— Мы все были так расстроены, — сказала она, понизив голос. — Бедные дети.

Крис приподнял бровь.

— Не рано ли ты собралась выходить?

Я объяснила, что хотела переговорить с Барри и проверить состояние своих проектов.

— Не беспокойся о них, — быстро сказала Деб. — У нас все под контролем.

Барри был мрачен, но внимателен.

— Хорошо, Минти, что ты пришла. Мы ценим это.

Я раскрыла свой ежедневник и положила перед ним. Его страницы были, в основном, белыми и чистыми.

— Я планирую небольшой отпуск с мальчиками, а затем мне нужно будет заняться делами с адвокатом Натана. Если ты не возражаешь, я вернусь через три недели.

— Три недели? — Барри задумчиво покрутил телефон. — Ты уверена, что тебе этого достаточно, чтобы прийти в себя?

— Лучше заниматься делом. Работа поможет отвлечься. — Мы оба прибегли к клише, но я уже заметила, как они удобны при сообщении или получении плохих вестей. Сейчас мне нужно было просто убедиться, что моя карьера выдержит натиск хищных коллег.

Барри подумал еще немного.

— Хорошо, давай остановимся на этом, Минти. Я полагаю, ты по-прежнему хочешь работать полный день, но, может быть, учитывая новые обстоятельства, тебе разумнее вернуться на работу на половину недели? Подумай.

В ответ на это предложение я мгновенно выдала новое клише:

— Я могу сколько угодно думать о работе на половину дня, Барри, но от этого не будет никакой пользы. Надо работать полный день.

— Ну, если так…

— Насчет моих проектов.

Барри наклонился и положил руку мне на плечо.

— Не беспокойся о них, Крис возьмет все на себя. Он понимает, как ты мыслишь. Тебе надо сосредоточиться на том, чтобы пережить твою беду.

В его голосе звучало грубоватое сочувствие, и его искреннее беспокойство почти замаскировало тот факт, что для него не имело никакого значения, буду я в офисе или нет.

— Это всего лишь сплетни, — сказала Пейдж. — Но в них всегда что-то есть. — Она выпрямилась над корзиной для белья. — Приходится признать, что они не безпочвенны. Почему Натан был в квартире Роуз? Дать повод для сплетен, моя умница Минти, это все равно что бросить сочного христианина львам.

Чтобы вознаградить себя за работу с документами с раннего утра в конторе у Тео, я отправила еву с близнецами в парк, а сама поехала обедать к Пейдж. Мы сидели в ее чистой и уютной кухне, где что-то вкусно пахло из ее розовой плиты. Малыш спал наверху.

— Я думаю, что Натан отправился к роуз по своего рода привычке.

— В самом деле? — Глаза Пейдж недоверчиво расширились.

Я помассировала виски указательными пальцами.

— Привычка, не более.

Пейдж смотрела скептически.

— Ну, раз ты так считаешь. — Пейдж растянула перед собой желтую распашонку, словно латунный церковный крест. — Этим должна заниматься Линда, но я дала ей выходной. Она еще не знает, что это взятка, потому что я попрошу ее помочь мне в выходные. Люди наиболее эффективно работают, когда их ставят перед фактом. Когда сопротивляться уже поздно. — Она взяла полосатый черно-желтый комбинезон и осмотрела его рукав. — Чарли в нем похож на осу. Как дела на Лейки-стрит?

— Подарки закончились.

Натан был мертв уже две недели, и бесконечные звонки в дверь по утрам прекратились. Больше не приносили цветов. Дети, Ева и я проложили себе пути среди пирогов и прочих анонимных приглашений, которыми был забит холодильник. Отношение мальчиков к ситуации все время менялось.

— Папа ушел в прекрасную страну, — объявил Лукас Еве.

Но время от времени этот факт повергал их в недоумение и растерянность. Несколько раз после смерти Натана я просыпалась, чтобы обнаружить пару глаз, следящих за мной немигающим взглядом, и то один, то другой из моих сыновей прятались в безопасном убежище моей постели. Они колебались между пониманием и недоумением, разрываясь между уверенностью и неопределенностью.

— Где папа? — спрашивал Феликс за завтраком.

Пейдж занесла корзину в кладовку и проверила печь.

— Мы неплохо пообедаем, — сказала она. — Как ты относишься к тушеной рыбе?

Я наполовину опустошила тарелку, когда горе, словно шторм, налетело на меня. Я жевала креветку, когда почувствовала, как выступает холодный пот и подкатыват ярость.

— Как посмел Натан умереть? — Я уронила вилку и оттолкнула тарелку в сторону. — Я так зла на него, за то, что он бросил нас. О чем он думал, когда не захотел идти к врачу?

— Так то лучше, — сказала Пейдж. Она вытерла каплю соуса около моей тарелки. — Это конструктивная злость. Я всегда говорю детям, что лучше испытывать злость, чем жалеть себя.

Пейдж всегда использовала такой подход. С ее точки зрения «конструктивная злость» могла смягчить боль потери Натана и скорбь от мысли, что его больше никогда не будет в моей жизни.

— Он обязан был подумать о Феликсе и Лукасе. Как они смогут обходиться без него.

Но если бы Натан вернулся из той клубящейся темноты назад, я сказала бы ему: «Натан, я никогда не буду просить новую ванную. Я обещаю работать для тебя и любить тебя.» Я бы даже пообещала, что не буду протестовать, если меня на веки вечные проклянет его семья, все его друзья, все эти Фросты и Локхарты. Я пообещала бы начать все сначала с чистого листа.

Я сняла с вилки кусочек хитинового панциря креветки.

— Как я смогу со всем этим справиться? Чем мне помочь моим мальчикам? Содержать их? Поддерживать дом?

— Так же, как ты справляешься сейчас, я полагаю. На то и существует адаптация.

— У меня была мечта, Пейдж. Я хотела превратиться в такую мудрую и практичную мать, как ты. Такую мать, которая в дождливый день говорит детям: «Давайте сделаем динозавра из картонной коробки». Или «Почему бы нам не написать пьесу о папе, а я придумаю костюмы?». Но это была только мечта.

— Ешь. — Пейдж положила еще ложку рагу на мою тарелку.

Я уставилась на нее. Мой гнев перегорел, оставив только печаль.

— Натан хотел унизить меня, предложив Роуз стать опекуном, если что-то случится. Как он мог так поступить? Гизелла говорит, он мыслил очень ясно. Роуз якобы подходит лучше всех. Она самая старшая, и она всегда знает, что делает. Она поставила бы интересы мальчиков на первое место.

Пейдж согласилась:

— Пожалуй, Гизелла права. Но этого не случится, у тебя прекрасное здоровье. Может быть, Минти, он хотел наладить отношения между вами?

— Он не имел на это права.

Пейдж ела со скоростью матери младенца:

— Чарли проснется через минуту.

В ответ на ее слова из спальни ребенка донесся звук, похожий на рев небольшой газонокосилки. Пейдж бросила вилку, ее лицо просияло.

— Я принесу его.

Она вернулась с кричащим чарли и села, чтобы покормить его грудью. Она придерживала ребенка одной рукой у груди; держа вилку в другой, она совершала сложные по траектории движения, чтобы донести еду до своего рта, не зацепив вилкой головку младенца.

— Как Мартин?

— Я редко его вижу. Я отправила его в комнату для гостей, а Чарли взяла к себе. — Пейдж улыбнулась ребенку. — Правда? Это так здорово, да, мой маленький тигр? Мы замечательно проводим время вместе.

— А ты не скучаешь по своему банку? — Я окинула взглядом стерилизатор, расписание на холодильнике. — По цифрам, делающим жизнь такой логичной?

— Конечно, скучаю, — сказала она. — Я скучаю по простоте и ясности, но они были только частью сделки. Большая часть моего времени тратилась на политиканство, болтовню с клиентами, пожарную безопасность и негативные отзывы в прессе. На саму работу в ее чистом виде оставалось всего ничего.

Всякий раз, когда Пейдж упоминала «цифры» и «статистику», ее глаза наполнялись тоской, как сейчас. Если бы Пейдж была монахиней, она сконцентрировала бы всю свою свирепую волю, чтобы стать идеальной Невестой Христовой.

Он приложила Чарли к другой груди и вернулась к первоначальному вопросу:

— Ты не попытаешься самостоятельно разузнать о Роуз? Это ведь не станет у тебя навязчивой идеей? — Она погладила Чарли по голове, наклонилась к нему и проворковала. — Кто мой красавчик? Кто мой хороший мальчик? — Она выпрямилась и спросила уже нормальным голосом, — ты действительно не думаешь, что между ними что-то было?

Этот вопрос грыз меня, когда я засыпала, и он остался со мной, когда я проснулась, все еще усталая. Он звучал в моей голове.

— Я ничего не знаю. Все, что я знаю, так это то, что я не хочу думать о ней в данный момент, а Натан с его нелепым завещанием навязывает ее мне.

— Люди иногда делают странные вещи, Минти.

Я чувствовала, как колотится пульс в моем правом запястье.

— Да.

— Сейчас это не проблема. О ней можно не думать.

Пальцы левой руки обхватили запястье и прижали вену.

— Как думаешь, история могла повториться? Другими словами, захотел бы Натан вернуться к старому проверенному источнику комфорта и спокойствия?

— Не мучай себя. — Она набросила муслиновый платок на плечо и уложила на него Чарли. Затем она подобно племенному старейшине, начала совершать круговые движения на согнутых ногах. — Помогает при газах. — Потом Пейдж начала вращаться в другом направлении, потирая одной рукой поясницу. — Ох, я послала целую экспедицию на поиски моей талии, но они до сих пор не вернулись.

Я засмеялась.

— На первый взгляд все в норме.

— Хотелось бы вернуть прежнюю гибкость. И связки в постоянном напряжении. И сплю я уже не так хорошо. Но чего я ожидала с тремя детьми? Давай поднимемся наверх, я переодену Чарли.

Пейдж была идеальной матерью. И еще она была идеальной экономкой. Ее кладовка была в безупречном состоянии. Ни одна баночка для специй не дожила до окончания срока своей годности. В бельевом шкафу под каждую комнату в доме была выделена соответствующая полка, а одежда в ее гардеробе была подобрана по цветам. Вы могли бы возненавидеть Пейдж, если бы не полюбили ее. Я шла следом за ней, отметив про себя, что каждая полка была защищена от пыли занавеской, так же подшитой снизу прозрачной клеенкой, как и занавески в детской. Когда я проходя мимо гостевой комнаты, заглянула внутрь, мне захотелось протереть глаза. Она была завалена разбросанной одеждой, книгами и кучами бумаг на полу.

— Ты удивляешься беспорядку? Мартин заявил, что раз я получила третьего ребенка, которого он не хотел, он может получить территорию, где будет жить, как свинья.

— Ах.

Пейдж переодела и подмыла Чарли. Несмотря на бодрый тон, она явно устала, поэтому я собрала отброшенные детские вещи и протерла коврик.

— Ты не обязана это делать, — сказала она. — Но спасибо.

— Я не делаю ничего особенного. — Я бросила подгузник в мусорное ведро.

Вдруг Пейдж, сгорбившись, опустилась на стул. Ее живот складкой навис над поясом юбки, бедра выглядели дряблыми. — Что дальше, Минти? Что ты собираешься делать?

— Вернусь на работу на полный день. Надо содержать мальчиков и себя.

— Ты хотела вернуться.

— Я так и сделаю.

Пейдж ущитнула себя за бедро и уставилась на складку плоти между пальцами:

— Ну, это только начало.

Через неделю я упаковала шорты, футболки, свитера, ведра, лопатки, консервированную фасоль, любимые хлопья, плюшевых мишек и мальчиков в машину и, вооружившись картой, поехала прочь их Лондона.

Мы отправились в Прияк на берегу залива в Корнуолле. Точнее, мы собирались остановиться в доме, где Натан и Роуз проводили все свои отпуска. Принять это решение не было легко или трудно, потому что формально это не было решением. Я никогдла не бывала в Прияке и не имела никакого представления о нем.

«Ради Бога, — протестовала Пейдж когда-то давно, когда Натан поднял вопрос о поездке туда. — Он ездил туда со своей первой семьей». Пейдж была неприятно удивлена: «Он настолько глуп? Или у него не хватает воображения?». Но сейчас я знала, что должна вместе с мальчиками побывать там, где Натан был счастлив, поэтому я позвонила по телефону и забронировала коттедж.

Шел дождь, когда автомобиль скатился вниз по грунтовой дороге, ведущей к коттеджу. Ошеломленные и усталые, Лукас с Феликсом молчали за моей спиной. Весь мир был пропитан влагой. Горизонт был скрыт полосой тумана, море покрыто ревущими волнами с барашками пены Плитки сланца на крыше блестели, серые стены дома кое-где поросли мхом, с растений в саду капала вода.

Ева натянула рукава майки на запястья.

— Холодно, Минти.

Я сама ощущала холод, тревогу и пустоту. Мы почувствовали себя хуже, когда обнаружили, что обе спальни были сырыми, сантехника в непонятном состоятии, а ближайший магазин в нескольких милях. Мы с Евой сделали все возможное. Мы застелили кровати, распаковали вещи и сложили ведра и лопатки кучей около входной двери. Мы кое-как съели ужин из фасоли и яичницы и смотрели сквозь пелену дождя на серое море, слушая чаек.

— Папа приезжал сюда, — сказала я ребятам. — Много-много раз. Во время отпуска.

— Папа, — сказал Феликс, его голубые глаза потемнели. — Папа.

Через некоторое время Лукас спросил:

— Можно мне посидеть в папином кресле?

— Можно. Похоже, оно очень давно тут стоит.

Ева гоняла фасолину по тарелке.

Утром мы с Евой повели мальчиков по крутой тропинке вниз к крошечному пляжу. Грязь после дождя была липкой, как ириска, и мальчики визжали от радости. Когда мы скользили и скользили вниз, влага с листьев струйками стекала на нашу одежду. Тяжелый воздух был пропитан солью, она оседала на ветках и листьях, мимо которых мы проходили, ее вкус оставался на наших губах.

Внизу на пляже прилив отступил, оставив темные пятна камней на песке. Чайки кричали над нашими головами. Мальчики бездумно носились вверх и вниз, выкрикивая имена друг друга. Я наблюдала за ними, сидя на скале. Мои ноги и куртка были мокры и я непроизвольно дрожала. Натан любил это место. Это все, что я о нем знала. Я никогда не спрашивала, почему. Или, где он здесь любил купаться, где бродил. Я молчала. Образно говоря, повернулась спиной к его прошлому.

— Просто ты не понимаешь, Минти, как хорошо я там себя чувствую, — однажды обвинил он меня.

Если бы только я нашла время, чтобы ответить ему. Если бы села и сказала: «Давай поговорим, Натан. Расскажи мне». Мой материализм без капли веры в божью благодать, когда боль, уродство или бессилие вызывали у меня лишь недоумение, сейчас напоминал мне этот безжизненный песок, обнаженный отступившими водами.

Ева поманила Феликса:

— Феликс, иди сюда. Смотри, что здесь есть. — Они, прижавшись друг к другу, рассматривали что-то на песке.

Лукас кружил вокруг них. Он раскинул руки и громко пел:

— Посмотрите на меня! Все смотрите на меня.

Давным-давно в офисе «Вистемакс» до того, как со мной произошли эти перемены, я сказала Роуз: «Да, у меня нет семьи. Кому она нужна? У меня нет детей. Зачем вешать жернов себе на шею?». Теперь у меня была семья, и невыносимую тяжесть жернова я ощущала каждой своей мышцей, каждой косточкой.

— Мама, — мельуая белыми коленками из-под зеленых шорт, с волосами, развевающимися на ветру, Феликс бежал ко мне по гальке. — Посмотри, что у меня есть.

Он разжал руку, чтобы показать мне «кошелек русалки».

После обеда из хлеба и сыра мы загнали мальчиков наверх и уложили отдохнуть. Я оставила мрачную Еву, отмывавшую обувь и жалующуюся на отсутствие горячей воды, села в машину и отправилась спасать положение.

Ближайший супермаркет находился на окраине Пензанса. Здесь было оживленно и шумно. Это явно было влиянием новой экономической политики (как заметила бы Пейдж) с ее налоговыми льготами. Я выбрала джем по специальной цене, куриные грудки, дешевое масло и еще много чего — сколько смогла унести.

Я ехала, слегка подташнивало. Ветер стих, и солнечное тепло согревало наподвижный воздух. Море стало нежно-голубым. Был прекрасный день и множество лодок всех размеров скользило по воде.

Когда я вернулась, Ева снова была с мальчиками на пляже, откуда я могла слышать их крики. Я медленно и неловко распаковывала продукты, не в силах избавиться от пугающего, почти материального ощущения присутствия Натана. В конце концов я схватила куртку и выскочила наружу. Тропинка проходила рядом с коттеджем, и я пошла по ней. Через некоторое время я так ускорила свой темп, что почти бежала, мои ноги летели по дерну и камням. Солнце слепило, мелкое море вокруг камней было прозрачно-бирюзовым. Морские птицы кружили и ныряли около скал. Когда я завернула за скалу, ветер так резко ударил мне в грудь, что я задохнулась и остановилась.

Пахло морем и торфом. Я смотрела вниз на залив, где камни, вода, растительность мерцали, соединяясь в таинственной и прекрасной гармонии. Я знала, что Натан бывал здесь. Быть может, он стоял на этом самом месте, и мои ноги прошли по его призрачным следам.

Я стояла, вслушиваясь в незнакомую музыку ветра и волн. Ее аккорды гремели у меня в ушах, и сначала нехотя и подозрительно, а затем с облегчением, я отдалась своим ощущениям. Я знала, почему Натан приезжал в Прияк, почему он так его любил. Неделю спустя поздно вечером грязные и уставшие мы вернулись на Лейки-стрит и упали в кровати.

Я проснулась, чтобы обнаружить около своей кровати завернутого в одеяло Лукаса. Я с трудом сосредоточилась.

— Привет, милый. Давно здесь сидишь?

— Тысячу миллионов лет. — Его высокий голос звучал в тишине неожиданно громко. — Почему ты не просыпалась, мамочка?

— Потому что очень устала.

— Я хотел, чтобы ты проснулась.

Я видела, что Лукас хочет спросить меня еще о чем-то, но не совсем понимала, о чем именно.

— Давай залезай, — я подняла край одеяла, и Лукас вместе с холодным утренним воздухом проник под него. Он вжался в меня, и я почувствовала запах песка, соли и водорослей. Я ждала.

— Как ты думаешь, папа нас видит? — Его голос дрогнул.

Я покосилась на него. Он очень внимательно смотрел мне в лицо.

— Вероятно.

Я собралась с мыслями. Он явно хотел определенности.

— Да, — сказала я.

— А я его не вижу, — его короткие брови сошлись на переносице. Это выражение лица уже становилось привычным.

Я гладила пальцем морщинку между бровей, пока она не разгладилась.

— Мы должны верить, что это так.

Лукас положил голову мне на плечо, и я обняла его второй рукой.

— Папа был хорошим, правда?

— Очень.

— Милли говорит, что ее папа плохой. Он совсем ушел. Папы не должны уходить.

— Иногда они ничего не могут с этим поделать, Люк. — Люк… Так называл его Натан. — Твой папа ничего не мог поделать. Ты должен помнить это. Он совсем не такой, как папа Милли.

Но Лукас еще сомневался:

— Папа Милли сказал, что тоже ничего не мог поделать.

Я прижала к себе Лукаса так тесно, как только могла.

— Люк, слушай, что я говорю. Папа Милли не такой, как твой. Твой папа никогда не ушел бы от тебя, если… если бы у него был хоть какой-нибудь выбор.

Я от души порадовалась, что ни Сэм ни Поппи не слышат меня.

— У меня будет новый папа? — спросил Лукас.

Я согревала его своим теплом. Он был напряжен, его волосы были слегка влажными у корней. Каждая его косточка была настолько хрупкой, что меня пронзил страх за него.

— Нет, мой сладкий. У тебя только один папа.

За окном спальни поднималось солнце. Прижавшись ко мне, Лукас расслабился, его дыхание замедлилось, и он провалился в крепкий детский сон. Я осторожны выскользнула из постели и пошла в комнату мальчиков проверить Феликса. Его там не было.

О, Боже мой, где же он?

Я заметила его на нижней площадке лестницы. Он, неподвижно выпрямившись, сидел перед входной дверью. Кажется, он был почти одет, в одном синем носке, в футболке поверх пижамы. Его любимое одеяло с маленькими мишками закрывало его до колен, и своего любимого плюшевого кота он прижимал к груди. Он сидел совершенно неподвижно, все своим видом выражая терпение и ожидание, неестественные для его возраста. Я сбежала вниз по лестнице и села рядом с ним, мое сердце разрывалось от тревоги.

— Что ты делаешь, Феликс? — Я притянула его к себе. — Ты напугал мамочку. Я не знала, где ты был.

От моего прикосновения Феликс вздрогнул и, казалось, вернулся откуда-то издалека. Его глаза были такими голубыми, такими доверчивыми, такими яркими.

— Я жду папу, чтобы показать ему свое сокровище, — сказал он и раскрыл ладонь, в которой лежал «кошелек русалки».

Глава 16

Я сидела в кабинете Натана, разбирая множество писем, ожидающих прочтения и ответа.

«Дорогая Минти, — писал Жан, секретарь Натана. — Потрясение было настолько сильным, что я до сих пор спрашиваю себя, мог ли я сделать что-нибудь? Он был так добр ко мне, настолько внимателен…».

Чарли из приемной «Вистемакс»: «Г-н Ллойд никогда не был слишком занят, чтобы сказать мне «привет», в отличие от многих. Он всегда спрашивал, как дела у Шейлы и Джоди…».

К моему изумлению Роджер написал: «Благодарб вас за предоставленную мне привилегию говорить о Натане на похоронах. Я понимаю, для Вас это было трудным решением. Я был искренен в каждом своем слове. Натан был титаном, сильным стратегом ивеликолепным организатором. Я восхищался его эрудицией…».

Клайв с ветровыми турбинами выбрал более прямолинейный подход: «У мальчика были красивые, хорошие проводы. Понимаю, как вам сейчас трудно. Мы с Натаном не всегда сходились во мнениях, он был упрям, как старый канюк, но мы были сделаны из одного теста, и это оказывалось определяющим в конце концов…».

Еще пара писем, настолько льстивых, что я опасалась, не назовут ли Натана в конце послания одним из величайших деятелей современности. Другое, от старой школьной приятельницы, было более скромным: «Он был милым мальчиком…».

«Дорогая Минти, — написала Сью Фрост. — Мне очень трудно было это написать. Мы не знали друг друга, и это был мой выбор. Но я много думала об этом, и, наверное, ты хотела бы знать, как мы любили дорогого Натана.»

Я тасовала эти письма словно колоду карт. Натан бизнесмен. Натан друг. Натан отец. Я сохраню каждое письмо. Пожалуй, я куплю альбом для вырезок и вставлю их, чтобы потом в один прекрасный день показать ребятам. Возможно, мы перечитаем их вместе. «Это письмо от папиного босса… а это от леди, которая работала с папой».

Письмо Джилли было неожиданно сердечным: «Дорогая Минти. Похороны Натана прошли очень хорошо, и я вижу, как это утешило Сэма. Сэм собирался написать, но он ужасно занят подготовкой к переезду. У Фриды все в порядке, и я надеюсь, что ребята чувствуют себя хорошо. Может быть, нам стоит вместе встретить следующее Рождество…».

Должно быть, я неловко подвинулась, мой локоть столкнул стопку писем, и они дождем посыпались на пол. Я наклонилась и подняла одно, написанное черными чернилами на дорогой плотной бумаге.

«Дорогая Минти… — писала Роуз. Ее острые «р» и «у» рассекали строки поперек, окруженные округлыми «а» и «е». — Я знаю, тебе будет очень тяжело. Ты будешь ужасно занятой и усталой и, наверное, все еще ошеломленной всем произошедшим. Пожалуйста, позаботься о себе. Это важно. Еще я хочу сказать, что иногда мы злимся на умершего. Со мной так было, когда неожиданно умер отец. На самом деле, я была даже больше возмущена, чем зла. Но я хочу сказать, что гнев ослабит тебя, Минти, как ослабил меня, когда Натан неожиданно решил расторгнуть наш брак. Я полагаю, ты иногда будешь думать, как смел Натан оставить тебя? Наверное, ты будешь спрашивать себя, справишься ли ты одна, зарабатывая на жизнь и воспитывая детей. — Слово «дети» показалось мне особенно черным на белой бумаге. — Ты так же можешь подумать, читая эти строки, что мое вмешательство грубо и бесцеремонно. Но я должна рискнуть.»

Роуз хотела помочь мне пережить мое горе. До сих пор я сама спала с ним в своей постели, но роуз собиралась забраться и сюда.

— Так не пойдет, Роуз, — пробормотала я в пустой комнате. — Что бы ты ни говорила, я должна оплакать Натана. И я это сделаю. Сделаю.

— С возвращением, — Барри оторвался от ежедневника. — Мы по тебе скучали.

Он был одет в черную кожаную куртку, несколько ниток более светлого тона прибавилось к его красному браслету на запястье. Его слова звучали искренне и радушно. Комок застрял у меня в горле, мне удалось улыбнуться ему, прежде, чем я скрылась у себя в кабинете. В мое отсутствие он был убран. Две аккуратные стопки бумаги на моем столе можно было рассматривать просто как знак вежливости.

— Привет, — Деб остановилась на пороге. — Как дела?

— Я надеюсь, что разобралась со всеми делами.

— Мне очень жаль, Минти. Это было совсем ужасно?

Мне удалось улыбнуться:

— Настолько ужасно, что теперь мне хочется обо всем этом забыть. Расскажи, пожалуйства, чем ты занималась?

Ей не требовалось второе приглашение. В течение пяти минут я была проинформирована о каждом взгляде и вздохе, которые составляли ее роман с Крисом Шарпом. Мне с полной уверенностью сообщили, что он был самым талантливым человеком после Эйнштейна и самым фантастическим. Крис обещал предвидел самые радужные перспективы для «Парадокс» и с уверенностью предсказывал грядущие перемены в отрасли вообще.

— Он говорит, что уже вскоре люди будут самостоятельно составлять свои собственные телевизионные программы. — Ее голос потеплел и звучал мечтательно, когда она перечисляла одно пророчество за другим. Она даже сказала: — подумать только, а ведь я могла не встретиться с ним. — И еще:- Правда, он очень симпатичный?

Горячечные излияния этой когда-то хладнокровной городской охотницы напомнили мне, что жизнь вокруг меня продолжает идти своим чередом.

— Он тебе нравится, Деб?

— О, конечно, конечно. Но он сейчас не хочет абсолютного контроля и ответственности. Вот как мы сейчас работаем, — Деб протянула руку и щелкнула по значку на моем экране. — он установил новое программное обеспечение. — Она повозилась с клавиатурой. — Возможно, в результате мне придется найти новую работу, потому что нам не будет смысла дублировать друг друга.

Ого, это звоночек.

— Постой, Деб. Почему уйти должна именно ты? Ты любишь свою работу и заработала свое положение здесь. — Но я уже видела, что мои слова не имеют никакого значения. — Хорошо, расскажи мне о проектах.

В ее глазах мелькнуло беспокойство.

— Пока тебя не было, Крис и Барри много спорили о дальнейших тенденциях нашего развития. О реалити-шоу и прочих вещах. Крис считает, что это улучшит наше финансовое положение. Сейчас обсуждается пара хороших идей.

— И?

— Ты должна будешь поговорить с Барри, но у меня есть ощущение, что… — она замолчала, потом добавила. — Крис считает, что нам не стоит так много заниматься культурными и образовательными программами. Они палают в цене. — Она хихикнула. — Ты знаешь, что он называет началом среднего возраста?

— Скажи мне, Деб.

— Сорок лет.

Позже на редакционном совещании мы обсуждали забастовку госслужащих, и я услышала комментарии, содержащие достаточно здравого смысла, чтобы убедить меня. Не могу сказать, что Крис или Барри уделили мне много времени: они были слишком заняты разговаривая друг с другом.

— О? — сказала я, и мой голос прозвучал словно нехотя и издалека. — Я видела статью о балеринах в Харпер. Одна из них, Нора Паван кроме всего прочего является искусствоведом. Я думаю, мы можем пригласить ее в качестве ведущей для серии передач о танце.

Крис откликнулся:

— Можно даже вывести ее на передний план.

— Да, — сказал Барри, — звучит хорошо.

— Я проработаю структуру и подумаю о формате, — сказала я. — Эд Голайтли с ВВС2 может заинтересоваться. Он редактор отдела искусства и я раньше встречалась с ним в «Вистемаксе». Я могла бы организовать встречу.

— Звучит хорошо, — повторил Барри.

По дороге домой я забежала в контору Тео. Я хотела обсудить свою финансово-правовую позицию, и он предложил зайти. Он усадил меня за стол и попросил свою помощницу сделать нам чай, который и подали в большом чайнике.

— Ближайшие несколько месяцев не будут легкими, — сказал он. — Некоторое время займет работа с завещанием, потом я должен буду организовать несколько встреч с доверенными лицами, чтобы обсудить раздел. Кстати, «Вистемакс» уже перечислил выходное пособие Натана. — Я вздохнула с облегчением. — И, конечно, есть пенсия Натана. С ней еще надо будет разобраться. — Он сделал паузу. — Есть еще вопросы в отношении доли наследства Роуз. — Твердой рукой он налил мне вторую чашку чая. — Что бы вы ни получили, это не будет большим состоянием, но это даст вам фундамент, на котором можно построить благополучную жизнь. Добавив к этим деньгам вашу долю от акций и облигаций и ваши собственные заработки, вы будете в полном порядке, если не станете себе позволять что-то через чур экстравагантное. Даже если вы потеряете работу, вы не останетесь нищей и сможете продержаться до лучших времен.

Я уставилась в свою чашку.

— Тео, зачем Натан предложил Роуз опекунство? О чем он думал? Он должен был знать, как… трудно… что это невозможно.

— Он дал понять, что ставит интересы мальчиков выше всего. Он сказал, что верит, вы его поймете.

— Но я не понимаю, — заплакала я. — Не могу понять. И он сделал так, чтобы об этом объявили всем! Он должен был поговорить со мной.

Тео был свидетелем многих подобных сцен в своем кабинете, когда возмущение, обида, горечь прорывали плотину вежливости и хорошего воспитания.

— Сейчас, пожалуй, трудно это проглотить, но все меняется. Почему бы вам не выпить еще чаю.

Потом он предъявил мне цифры и факты моей новой жизни.

— Если вы снова выйдете замуж или станете с кем-то жить, — сказал он, когда я встала, чтобы попрощаться, — вы должны будете продать дом и инвестировать средства для близнецов.

Он покинул меня, давая осознать эту новость в одиночестве, тем более, что размера почасовой оплаты Тео уже было достаточно, чтобы заставить вас разрыдаться. Это был бы слишком дорогой способ узнать, что за мое безбрачие заплатили.

Я зашла в автобус. По крайней мере, теперь я знала, что должна быть бдительна. Экстра, супербдительна. В ближайшие месяца, а, может быть, и годы мне понадобится много энергии и выносливости. Я не была уверена, что обладаю ею в данный момент. Все, что у меня было, это подавляющее чувство паники. Все виделось в черно-белом цвете, возможно, эта безжалостная трезвость ума была благом для меня.

* * *

Тео посоветовал мне составить список материальных приоритетов и финансовый график.

— Будьте безжалостны, — сказал он. — Сведите воедино все факты и цифры, чтобы увидеть всю картину Так вам будет легче принимать решение.

Факт: Жизнь никогда не станет прежней.

Факт: Я должна смириться с этим.

Факт: Вдове с двумя детьми выжить труднее.

Факт: После крушения ум подпадает под власть странных иллюзий. Иногда совершенно фантастических.

Однажды рано утром я увидела на кухне Натана, готовящего завтрак. Кофе, бекон, тосты. Все замечательно пахло. Он был в халате и насвистывал себе под нос. «Привет, — воскликнула я в порыве восторга. — Ты рано встал». Не оборачиваясь, он протянул руку назад и прижал меня к себе. Потом он исчез. Да, мой ум был шаток. Я не могла сконцентрироваться и мне было трудно читать. Сон был непредсказуем, стоило закрыть глаза, и в моем мозгу всплывали бесконечные вопросы. Понимал ли умирающий Натан, что с ним происходит? Было ли ему больно? О чем он мог подумать в последние секунды жизни, если бы понимал, что уходит? Спасибо за хорошую жизнь? Я не могла себе представить, каково умирать с сознанием, что жизнь была тяжелой, горестной и печальной. Успел ли он подумать об одной из нас? О которой?

В руководстве самопомощи «После жизни», которое я сейчас читала, говорилось, что мы не способны понять смерть. Все, что мы думали и знаем о ней — это фантазия. Я хотела понять, откуда сам автор это узнал.

Сью Фрост возникла на пороге моего дома. Сначала я не узнала фигуру в розовых брючках ти соответствующих туфлях-она была старше той женщины, с которой я столкнулась в супермаркете.

— Вы удивлены? — спросила она.

— И да и нет.

Она протянула букет пионов и пару листовок.

— Я принесла это ради Натана.

Ее глаза были полны слез, и я почувствовала, что тоже могу заплакать.

— Спасибо, — удалось выдавить мне.

— Мы будем скучать по нему. — Она уже плакала открыто. — Мы действительно его любили.

Слезы катились по моим щекам, но я набросилась на нее:

— Но не настолько, чтобы признать меня? А это сделало бы его счастливым.

Эта мысль явно застала ее врасплох.

— Да? Ну, — она вытерла щеки рукавом, — мы все делаем вещи, о которых сожалеем. Вот листовки. Я консультант, занимаюсь подобными ситуациями. На самом деле, я бегу на работу. Но, если вам тяжело, если чувствуете, что нужна помощь… Если нужно…

— Поставить точку? — предположила я.

— Чтобы вас выслушали, просто позвоните на этот номер.

Сцены из нашей жизни… я вызывала их в памяти, чтобы противостоять пытке бессонницей.

«Это для невесты, — в первый день после нашего медового месяца Натан вернулся домой с букетом такой невероятной красоты, что я закричала от восторга. — Это взамен свадебного букета».

«К брокколи нужно масло, — Натан смотрел, как я жарю ему брокколи с кедровыми орешками и изюмом. — Почему мы должны есть эти полусырые овощи?». «Потому, — ответила я, — что вареные брокколи с маслом старомодны. Времена меняются и брокколи тоже». Натан уронил голову на руки и застонал: «Ничего святого».

Я увидела на постели бюстье в красивой сумочке. Натан подмигнул мне: «Надень его, Минти, я хочу видеть тебя в нем». Я рассматривала подарок — такая красивая элегантная вещь. Она очень хороша была бы на моем прежнем теле, до родов, но приходилось делать вид, что ничего не изменилось. «Минти! — Натан был нетерпелив. — Надень его, пусть все будет, как раньше». Вот чего хотел Натан. Он жаждал волнения, новизны, изобретательности в любви. С легким вздохом я сделал то, что он просил. Одетая по вкусу мужа, я присоединилась к нему в постели, но я сама уже не были ни новой ни изобретательной. Я несла груз прошлых ошибок, рутины и сожалений. Новым лифчиком это не прикрыть.

«О, с нами все в порядке», — слышала я свой голос, отвечающий в трубку миссис Дженкинс. Она позвонила спросить, не нуждаюсь ли я в дополнительной помощи с мальчиками.

Или: «Это было бы так весело», — когда позвонила мать Милли, чтобы пригласить нас на совместный пикник. Я словно создавала впечатление, что мы с детьми судорожно наслаждаемся жизнью после смерти Натана.

Я так и не нашла дневник Натана, хотя обыскала все ящики и папки. Я обшарила его машину, карманы, полки. В результате я должна была признать, что проиграла эту битву. Натан решил отказать мне в близости, и об этой потере я горевала тоже. Тем не менее, это было красивое поражение. Оно было почти приятно.

Тем временем я ежедневно разбирала и перечитывала письма, решив ответить на все. Когда я занялась сортировкой груды газет, накопившихся со дня смерти Натана, я наткнулась на рекламу выставки Шитаки, которого ездила смотреть вместе с Гизеллой. Я рассматривала картину, серия беспорядочных мазков воссоздавала поляну в сосново-лиственном лесу. Наложенные на сетку листвы темные и резкие линии стволов и ветвей создавали ощущение угрозы. Я показала картину Феликсу, который сразу сказал:

— Тьфу!

— Почему «тьфу», Феликс?

— Потому, что это гадость. Смотри, мамочка.

Листья на деревьях высохли, и на обнаженных стволах виднелись сбившиеся в кучи насекомые, которые я сначала приняла за наросты на деревьях. Под картиной было напечатано ее название: «Только жуки переживут ядерную зиму».

В следующую субботу я приготовила на обед сосиски с пюре, которые мы съели вместе с мальчиками. После обеда они захотели выйти в сад, а я засела в кабинете Натана. Когдла дело касалось его работы, Натан вел себя, как медведь в берлоге. Ничего не трогайте! Эта комната была в его духе, по-мужски утилитарная с ворохом бумаг и немного пыльная. Ничего не трогайте. Но теперь в ситуации моей личной ядерной зимы, мне надо было ломать прежние границы. «Умная девочка», — услышала я голос Пейдж у себя в голове.

Я уперлась плечом в стол, тяжело дыша от усилий. Почему ты бросил нас, Натан? Почему перестал о нас заботиться? Да, я сержусь на тебя. Я передвинула стол к окну и поставила перед ним стул. Сидя здесь, я видела сад, где близнецы учились чеканить мяч. Не правда, подумала я, ты ошибаешься, Роуз. Гнев делает нас сильнее.

Меня ожидало много работы. Я хотела отобрать документы, которые необходимо сохранить. При перестановке бумаги со стола сыпались водопадом, в корзину для мусора отправились списки ключевых сотрудников «Вистемакс», приглашения, графики, каталог клюшек для гольфа из клуба, о котором я никогда не слышала. Все выкинуть.

В дверь позвонили. Тишина в доме была такой приятной и успокаивающей, что я почувствовала соблазн проигнорировать звонок. Позвонили снова, и я пошла посмотреть, кто это был. На пороге стояла Роуз, прижимая к себе длинный пакет в оберточной бумаге. Она была в джинсах и короткой куртке. Она казалась напуганной и озабоченной. Инстинктивно я попыталась захлопнуть дверь, но она подставила ногу и помешала мне.

— Нет, Минти.

— Я не уверена, что могу принять это, — сказала я, чувствуя, как во рту закипает кислая слюна. — Но спасибо за письмо.

— Ты ужасно выглядишь. — Она посмотрела на меня. — Ты заботишься о себе? Ты должна. Ты была у врача?

— В этом нет смысла, Роуз. Уходи и не возвращайся. Ты была очень добра, но мы больше не друзья.

— Это правда, — она задумчиво кивнула. — Но все равно кому-то нужно было тебя навестить. — Она добавила, — я знаю, что это такое.

— Не кажется ли тебе, что это невозможно?

— В обычной ситуации, да. Но не теперь. Так что… я здесь.

По улице с ревом промчалось несколько машин, а затем неуклюжий белый фургон, из которого гремела рок-музыка. В доме напротив миссис Остин оторвалась от своих горшков. Держа вилку в руке, она открыто смотрела на нас.

— Ты жалеешь меня, как больную собаку, разве не так?

— Да, это так.

— Вряд ли ты пришла только из доброты. Есть еще причина?

Она протянула пакет.

— Думаю, это может что-то значить для тебя. Я открыла пакет. Это от Натана.

Я посмотрела на этикетку. Посылка была адресована Минти Ллойд, но на ней стоял адрес Роуз.

— Не та жена.

Она криво улыбнулась.

— Может быть, Натан приобрел привычку объединять нас в своих мыслях? Он всегда был бережлив.

Я сунула пакет ей обратно.

— Уходи. Не возвращайся.

Роуз должна была подчиниться. Так поступил бы любой разумный человек. Любой разумный человек увидел бы, где проходит граница, и что все старые привязанности умерли. Но она не была готова сдаться:

— Это растение для сада. Он, должно быть, заказал его несколько месяцев назад.

— Растение? Он редко выходил в сад.

— Разве он не сказал тебе? Он собирался переделать его. В самом деле, он был увлечен этой идеей. — Она дотронулась до упаковки. — Оно заслуживает шанса, тебе не кажется?

— Почему?

— По множеству причин. Не в последнюю очередь потому, что Натан хотел розу.

— Это роза?

— Белая.

Ирония ситуации была настолько очевидной, что я почувствовала желание запрокинуть голову и истерически расхохотаться.

— Я ничего не знаю о растениях.

— Я все сделаю.

Это было действительно смешно. Натану следовало быть поосторожнее. Но то, что он объединил своих жен, вполне отражало его точку зрения. Или, может быть, он стоял на распутье, слишком усталый, чтобы решить, куда идти дальше.

— Ты хочешь войти и посадить этот куст?

— Ну да, я думаю, незачем терять время.

Я подумала обо всех причинах, по которым я не хочу впускать Роуз в свой дом с этим непонятным подарком Натана.

— У меня мало времени. — Она переложила пакет в другую руку и посмотрела на часы, простые квадратные Картье на загорелом запястье. — Ну, что?

В доме через дорогу миссис Остин была совершенно зачарована этой драмой на пороге. Она отложила вилку и вытерла руки о свой синий фартук. В любую минуту она могла пересечь дорогу и заговорить с нами. Я отошла в сторону.

— Тебе лучше войти.

Глава 17

Роуз вошла в прихожую и остановилась. Ее взгляд обежал стопку запечатанных писем на столике, гору детской обуви и курток у подножия лестницы, груду выстиранного белья на стуле около кухни.

— Не гляди на этот беспорядок, — сказала я. — Мне было некогда.

— Конечно. — Вблизи были заметны темные круги под глазами у Роуз, совсем как у меня. — Конечно, ты не могла со всем этим справиться. — Ее взгляд остановился на пальто Натана на вешалке. — Когда Натан ушел, со мной было то же самое. Разбросанные вещи, беспорядок. Не было смысла убираться и мыть посуду.

Я ощетинилась:

— Нет смысла ворошить прошлое.

— А стоит ли делать вид, что ничего не было? — Роуз пожала плечами. Теперь этот жест выражал у нее не усталость и покорность судьбе, как несколько лет назад, а удивление и иронию в почти галльской манере.

Я провела ее на кухню. Она положила пакет на стол.

— Ты хорошо ее отделала, — сказала она. — По-другому, но хорошо. — Ее глаза обратились в сторону двери. — Как мальчики? Они дома?

Я снова разозлилась:

— Они в саду.

Она взглянула через мое левое плечо на входную дверь.

— Я не разглядела их как следует на похоронах, но была поражена, насколько они похожи на Натана. Это у Феликса волосы совсем, как у Натана?

— Нет. У Лукаса.

— Они выглядят очень высокими для пятилетних.

— Им шесть, — сказала я. — Им исполнилось шесть в марте.

— Сэм совсем не был похож на Натана, пока ему не исполнилось восемнадцать. Потом он превратился в клона Натана. Интересно, будут ли они высокими, как их отец?

— Понятия не имею.

Роуз уже готова была распустить материнские крылья над моими детьми. Это было неправильно, неправильно. «Я никогда ни в чем не мог обвинить ее как мать, — сказал как-то Натан. — Никогда».

Я махнула рукой в сторону чайника.

— Может быть, сделать тебе кофе или чай?

— Нет, спасибо.

Словно тени четырех детей лежали между нами в холодном жестком молчании.

Наконец, я нарушила его:

— Близнецы тебя не касаются, Роуз. Я не понимаю, о чем думал Натан, когда он внес это глупое… — я повысила голос — … бессмысленное дополнение в завещание. Может быть, он решил так жестоко подшутить над нами? Если я умру, заработаю паралич или сойду с ума, мои дети окажутся у тебя. О чем он думал?

Она беспокойно пошевелилась.

— Не придавай этому слишком большое значение. Вряд ли такое случится вообще.

— И все-таки, — с горечью произнесла я, — я не хочу, чтобы ты участвовала в нашей жизни.

— Ради всего святого! — Она взглянула на меня. — Ты думаешь, я очень хочу? — Она взяла себя в руки. — Извини.

— Я поняла, что не знала Натана вообще.

Роза вздохнула и сказала, словно это была самая очевидная вещь на свете:

— Именно так я думала, когда он ушел от меня. Меня удивило, как мало я знала человека, с которым прожила так долго. Это происходит всегда, но, наверное, хорошо, что мы не можем сунуть нос во все закоулки чужой души.

— Иногда мне кажется, что Натан придумал эту историю с опекунством просто от скуки. Она давала ему пищу для размышлений. — Я прекрасно знала, что была несправедлива к нему.

Роуз, очевидно, была согласна с ним:

— Ты считаешь, что Натан был настолько эгоистичным? — Она послала мне взгляд, который не сулил никакого взаимопонимания. — Он думал только о близнецах. — Она постучала пальцем по пакету, правда без особого энтузиазма. — Я могу заняться этим?

Чувствуя жгучую боль, я повела ее в сад. Но если я и была неправа, обвиняя Натана в жестокости, это не значило, что его мотивы были совершенно чисты.

Близнецы сидели в своем убежище за сараем. После нашего возвращения из Корнуолла их головы были забиты пиратами, пещерами и крепостями на скалах. Они разбили в саду лагерь, который, как они мне сообщили, был их великой тайной.

— Где они? — спросила Роуз.

— Я указала на сарай.

— В своей штаб-квартире. Думаю, команда джедаев готовится к битве.

— Ах, — вздохнула Роуз. Она наклонилась и потянула веточку старого куста лаванды. — Ты не заботилась о моем саде.

Густая трава с проплешинами мха. Кустарники, нуждающиеся в обрезке. Заглохшие клумбы. Полная заброшенность, результат моей небрежности и безразличия.

— Нет, я никогда им не занималась.

Она выпрямилась с веточкой лаванды в пальцах.

— Забавно. Мне казалось, каждая травинка и листик будут запечатлены у меня в памяти. Но как только я покинула это место, я забыла его. Или скорее оно забыло меня.

Я провела не так уж мало времени, пытаясь представить, что чувствовала Роуз после изгнания из своего сада.

— Ты хочешь сказать, совсем забыла о нем?

— Нет. — Она перекатывала в пальцах стебелек. — Оно словно ожидало меня… нас.

— Тропинка, подъем, отдых? — Озадаченная, она нахмурилась. Потом ее лоб разгладился. — Ты говоришь о плане сада, что я послала Натану? Значит, он тебе понравился? Он попросил у меня несколько идей, и, кажется, они его заинтересовали. Я знала, что он захочет восстановить сад в конце концов.

— На самом деле он никогда не упоминал о нем. Я нашла план сада в его записной книжке.

— О, — Роуз пламенно покраснела и сжала губы. — Если хочешь, я могу отправить тебе свои предложения, у меня есть копия.

— Нет, — сказала я. — Нет.

Через некоторое время она добавила:

— Я думаю, Натану не очень понравилось, что я согласилась обсудить с ним план сада. Возможно, он ожидал услышать, что я не хочу иметь с ним ничего общего. Думаю, он был очень удивлен, что я не стала возражать. И поэтому он заказал розу, тебе так не кажется?

— Все может быть. — Я показала на сломаную изгородь. — Мальчики играли в мяч. Надо было починить, но я никогда не интересовалась садом. Натан не… Я имею ввиду, Натану было некогда. Иногда у него случались приступы совести, и он отправлялся копать. Когда я только переехала сюда, он сказал, что сад был исключительно твоим делом. Я поняла его так, что меня это тоже не касается.

— Жаль, Минти, — сказала роуз. — Сколько общих интересов у вас могло бы быть.

Из-за сарая раздался крик, и Феликс, весь красный и рыдающий, бросился ко мне:

— Мама! Он стукнул меня. — Он упал на колени.

— Ш-ш, — сказала я, — он не хотел.

Феликс завопил сильнее, и я слегка встряхнула его:

— Ш-ш, Феликс. Поздоровайся с миссис Ллойд.

Но Феликс считал, что имеет право на скандальчик и повысил громкость:

— Не позорь меня, — шепнула я ему, когда Феликс упал на спину и задрыгал в воздухе ногами.

Он был похож на рассерженное насекомое. Краем глаза я видела ухмыляющегося Лукаса, который размахивал палкой с прикрепленным к ней Бланки Феликса. Я переключила свое внимание на насекомое, которое теперь икало. Я похлопала его по спине.

— Перестань, — решительно сказала я, что, впрочем, не возымело никакого эффекта.

Роуз сказала:

— Ах, боже мой, — с веселой интонацией зрителя, который на самом деле думает: «Ты не справляешься со своими детьми».

Уже знакомая мне черная ярость затопила меня. Сама ужасаясь этому чувству, я вздернула кричащего Феликса на ноги более грубо, чем собиралась.

— Не смей ничего говорить, Роуз.

— Зачем мне это? Это не мое дело.

Она вытащила из сумки пару резиновых перчаток.

— Можно заглянуть в сарай.

Я склонилась над Феликсом.

— Покажи миссис Ллойд сарай, а я пока поговорю с Лукасом.

Но Феликс отказался сотрудничать и прижался к моей руке. Когда мы проходили мимо сирени, Роуз потянула сухую ветку. Она тихо хрустнула. Провисшая на петлях дверь сарая заскрипела, когда Роуз открыла ее. Интерьер был щедро украшен паутиной. К стене были прислонены вилы, их зубцы были облеплены землей. Еще здесь был ржавый совок, лопата и стопка вазонов. Пакет удобрений был настолько стар, что весь порошок спекся в камень. Я ткнула его ногой.

— Натан собирался вывезти все это на свалку.

Пока я загоняла Лукаса в угол и отбирала у него Бланки, Роуз разбиралась в сарае. Она вышла оттуда с вилами и совком с расколотой ручкой. Она умудрилась накопать им горсть удобрений.

— Сейчас, — она внимательно осмотрела кривые тропинки на лужайке, кучу сорняков и травы на месте срезанных клематисов. Она прикрыла глаза рукой, и я знала, что она вглядывается в прошлое.

— Честно говоря, я не хотела, чтобы ты садовничала, Минти. Только не в моем саду, — ее глаза выдавали внезапное оживление. — Но об этом я могу не волноваться. — она взяла пакет. — Где мы посадим розу?

— Мне она вообще не нужна.

Она обняла пакет, словно защищая:

— Но ее прислал Натан. Он, должно быть, думал о нас обеих. Она должна быть здесь, только надо понять, где он хотел ее посадить.

— Какой смысл? — Я оглядела сад. — Ею никто не будет заниматься.

Роуз разрезала обертку секатором.

— Я так понимаю, ты собираешься и дальше здесь жить?

— Ты сама прекрасно знаешь, что собираюсь. Во всяком случае, школа близнецов здесь недалеко. — Я посмотрела на нее. — Думаю, ты уже поговорила с Тео о завещании.

— Да, у меня. — Она не собиралась развивать эту тему. — Если вы останетесь здесь, тебе придется подумать о саде.

Пальцы Феликса сжали мою руку.

— Роуз, я не думаю, что это твое дело.

Это заставило ее замолчать. Без сомнения, Роуз была благодарна обстоятельствам за некоторую долю приобретенного иммунитета — у нее ыбло время привыкнуть к жизни без Натана. У меня этого времени не было, я не контролировала себя. Она не стала протестовать против моей грубости, просто улыбнулась Феликсу, который наконец поднял голову. Он перестал плакать и изучал роуз с нескрываемым любопытством. Роуз присела перед ним.

— Мы на самом деле не поздоровались, Феликс. — Она протянула руку. — Я знала твоего папу.

Феликс опустил руку.

— Папа… — повторил он, наградив Роуз сокрушительным взглядом широко раскрытых глаз, которым, как я знала, мог любого человека превратить в своего слабовольного обожателя. Брови взметнулись вверх, в этотмиг она была покорена.

Она проглотила комок.

— Он такой красивый, такой невинный, — пробормотала она. Ее глаза увлажнились. — И так похож… Хотя, чего я ожидала?

Феликс пододвинулся ближе к Роуз.

— Почему вы плачете? Мама, почему эта леди плачет?

Я слегка подтолкнула его.

— Иди найди Лукаса. Я думаю, он в вашей крепости.

Феликса не понадобилось уговаривать. Он поскакал к сараю и скрылся из вида. Роуз вытерла глаза и вздохнула.

— Они немного неуправляемы сейчас. Но я знаю, как сними справиться.

Она не ответила. Уже на грани раздражения и желания прибить ее я сказала.

— Просто посади эту чертову штуку и уходи, Роуз.

— Хорошо. Я хочу быть здесь не больше, чем ты. — Она начала ходить по участку. — Здесь, — сказала она в конце концов. — Если я посажу ее здесь, ты сможешь видеть ее из окна кухни.

Удобрение высыпалось из совка, образовав белое пятно на траве. Роуз растерла его подошвой ботинка и начала копать. Ночью прошел дождь и влажная почва легко уступила вилам. Я наблюдала за ней.

— Когда Натан попросил тебя помочь с садом?

— Я не помню.

— Вы с ним часто болтали об этом?

«Сад должен иметь правильную структуру», — могла бы сказать Роуз. И Натан, без сомнения, согласился бы с ней.

Мы с Натаном поддерживали связь. Это же естественно.

Разве обмен мнениями о садоводстве является прелюбодеянием? В некотором смысле, да — даже больше, чем слияние плоти и последующие беседы, которые ведут, приподнявшись на локте в постели. Натан хотел знать мнение Роуз. Он опирался на ее знания и воображение. Он попросил ее высказать личные пожелания. «Я предлагаю здесь оливковое дерево, а здесь лаванду».

Роуз просеяла замлю, отобрав камешки, которые потом можно будет уложить сверху, и выровняла периметр ямки. Она была в отличной форме, с крепкими руками и ногами, с ярко выраженной талией.

— Это безумие, сказала я наконец.

Она продолжала копать.

— Нет, это не так.

— Я действительно не хочу эту розу.

Роуз встала и оперлась на черенок вил.

— Но ты должна.

Я закрыла глаза.

— Вы часто виделись с Натаном?

Она покачала головой.

— Мы вообще не виделись.

— Извини?

Корни розы были сухими и безжизненными. Роуз опустила ее в ямку, расправила корни в разные стороны и засыпала землей.

— По хорошему, ее надо было поставить в воду на некоторое время, но можно обойтись и без этого.

Она слегка уплотнила почву ногой.

— Ты должна понимать, Минти, что нельзя просто взять и разрвать брак. Поверь, я бы хотела. — Она окинула розу критическим взглядом. Держится вполне устойчиво, да?

Я кивнула. Стебель розы под моей рукой был жестким и колючим.

— Как глупо, что ты хочешь знать, как я себя чувствую, Роуз. Потому что я очень глупо себя чувствую, с тех пор, как узнала, что Натан связался с тобой.

«Ну, теперь ты знаешь, каково это», — могла бы сказать Роуз.

Она похлопала руками в перчатках. Звук был до странности глухим. Она попыталась что-то сказать, спохватилась и отступила назад, рассматривая свою работу.

— Интересно, о чем же он думал, когда заказывал ее?

Я повернулась на каблуках и пошла в дом. За спиной я услышала стук двери сарая, звук шагов Роуз по плитке дворика, ее «до свидания, еще увидимся» близнецам. Она не имеет прав на моих детей, мрачно думала я, готовая разрыдаться.

Роуз вошла на кухню и положила упаковку на стол.

— Я не знаю, куда выкинуть мусор.

— Оставь здесь.

— Хорошо. — Последовала короткая пауза. — Мне пора идти, надо дописать статью. Сроки поджимают.

Деловая женщина разговаривала с деловой женщиной. Такие разговоры можно услышать повсюду. Например, за обедом, когда сквозь негромкое бормотание прорываются слова: «Встреча», или «Ты должна увидеть дом», или «Я мечтаю проспать лет десять». Когда-то мы разговаривали с Роуз именно так.

— Иди уже, — сказала я.

Она стряхнула грязь с перчаток в раковину.

— О детях, Минти…

— Не упоминай их. Мы справимся сами. — Я вспомнила фигурку Феликса у подножия лестницы. — Мы делаем все возможное. Я не нуждаюсь в твоей помощи.

Роуз снова взглянула на часы, она колебалась.

— Постарайся поливать розу в течение нескольких дней.

— Роза, не вмешивайся. О'кей?

Она тихо сказала:

— Не обижайся на Натана.

— Натан умер, — прошипела я сквозь зубы. — Он мертв.

На другой стороне улицы миссис Остин в надежде на продолжение зрелища топталась около калитки с мусорными пакетами. Грузовик строителей припарковался невдалеке от моего дома.

От невыносимой тяжести на сердце я заплакала:

— Разве вы не сговорились об этом с Натаном? Разве он не говорил тебе: «Минти нужна помощь, она не справляется с детьми»? Как он дал тебе понять, что я уже не нужна ему?

— Это просто твои домыслы, — тихо сказала Роуз. — Я буду их опекуном, только если тебя не станет. Это всего лишь мера предосторожности.

— Я хочу, чтобы ты исчезла, — сказала я. — Но от тебя ведь не отвяжешься.

Роуз повернулась так резко, что опрокинула чашку со стола. Ни одна из нас не двинулась, чтобы поднять ее. Она откатилась к стене.

— Я не знаю, что ты напридумывала себе, минти. — Ее голос был совершенно бесцветным и ровным. — Я пыталась избавиться от Натана. После того, как он ушел к тебе… После того, как ты приняла его, а я должна была заново строить свою жизнь, а это было так трудно. У меня не было ни малейшего желания возвращать его в свою жизнь. Или тебя. Я не хочу иметь ничего общего с твоими детьми.

— Тогда уходи.

— Но я не собираюсь исчезать, как ты варазилась, только ради твоего удобства. Я все сделаю, как я хочу, и как посчитаю нужным.

* * *

Злая, опустошенная, близкая к отчаянию, я пролежала без сна большую часть ночи. Был теплый вечер, когда Роуз привела меня в дом номер семь и познакомила с Натаном. «Это будет ужин в саду, минти. Приходи». Предварительная работа была завершена, я уже сознавала свою нелояльность к ней. Дальше все было просто. Когда мы втроем обсуждали причины многолетней дружбы, я взглянула на Натана широко раскрытыми глазами. Этого оказалось достаточно.

Потом он сказал мне: «Я не знаю, что на меня нашло, Минти. Раньше меня не соблазняли, и я сам об этом не задумывался». В конце концов мы поженились, хотя каждый из нас хотел совершенно противоположное тому, что делал. В припадке любовной горячки Натан оставил Роуз и свою жизнь на Лейки-стрит, увлекшись мной, потому что я была непредсказуемой, спонтанной и гламурной. Он хотел, пока не поздно, попробовать жить другой жизнью. «Это идеально чистый лист, — сказал он, бросаясь на мою неширокую кровать. — Мы свободны от всей это повседневной рутины». Я ничего не сказала о том, что было совершенно очевидно. Это бы смутило его. Никто не хочет слушать доводы рассудка, когда собирается повернуть время вспять. «Ты меня понимаешь?» — спросил он. Я погладила его по лицу: «Мы свободны, как птицы».

Я не призналась, что уже мысленно вижу, как молодая женщина ходит по кухне просторного дома номер семь, кладет носки в ящик комода, мыло в блюдце на краю раковины, ставит молоко в холодильник. Этой женщиной была я.

Часы показывали 5.15 утра. Я провела рукой по телу и почувствовала, что моя грудь и плечи болят сильнее, чем раньше. Мои глаза щипало, голова была тяжелой и гулкой. Я не смогу больше спать в эту ночь. Я поднялась с постели, спустилась вниз и вышла в сад.

Было холодно, и я дрожала. Несколько капель дождя упали на мое лицо, пока я шла по лужайке. Я должна была быть честной с Натаном и сказать ему: «Мы не будем свободны, это не возможно». Его смерть — его неожиданная и глупая смерть — вполне заслуживала нескольких гневных вспышек и даже крупной ссоры между мной и Роуз. Натану нужна была поминальная тризна, трагедийный пафос, гром литавров. Я должна была по-театральному оплакать его, чтобы очистить свое чувство от вины и разочарования.

Я понимала это. Но все-таки сейчас я стояла перед розой и смотрела на нее. Я протянула руку и схватила ее за стебель. Шип вонзился в основание большого пальца, показалась кровь. С легким вздохом боли я выдернула розу из земли.

Глава 18

Два месяца спустя ровно в три часа дня Барри, Крис и я вышли из такси перед телевизионным центром ВВС на Вуд-лейн.

— Ну что, — сказал Барри, отсчитав солидную сумму по счетчику, — сразу в бой?

— Один за всех и все за одного, — пробормотала я.

Барри рассмеялся:

— Рад, что ты не утратила своего чувства юмора, Минти.

Телецентр был построен в середине 50-х и представлял из себя лабиринт студий, многоярусных декораций и бесчисленных кафе-баров. Офис Эда Голайтли находился в полуподвале Блока «А» напротив склада декораций. Нас провели через полупустой производственный цех в комнату, обставленную черной кожаной мебелью и выходящую окнами на Хаммерсмит и Сити-лейн.

Эд был рыжим коротышкой, постоянно приглаживающим свою шевелюру. У него было утомленное выражение лица человека, посвятившего жизнь тяжкому делу создания культурных программ с минимальным бюджетом. Перед ним лежала папка «Парадокс» с заголовком «Пункт отправления», которую я отправила ему за две недели до встречи. Он не поднимал глаз.

— Сядте, — предложил он. Ему хватило вежливости добавить, — я только что решил перечитать это еще раз.

Я слышала, как Барри цокнул языком, но Крис сказал:

— Не торопитесь, ред.

— Хотите, я пробегусь по сценарию? — предложила я. — Идея и формат просты. Известная балерина с нуля учится танцевать танго, брейк данс, танец живота и рок-н-ролл…

Эд откинулся на спинку стула.

— Вы имеете ввиду какую-то конкретную балерину?

Барри вступил в разговор:

— Нора Павана. Она в восторге от этой идеи. Вы не поверите, что могут делать эти ноги.

— Очень окупаемый, очень представительный проект. Это подтвердит кто угодно, — добавил Крис.

Эд поморщился.

— Есть одна проблема и серьезная. Когда я представляю нашему контролеру любую идею со словом «танец», он начинает ругаться. Или смеяться. Вот как обстоят дела. Но если это будет сама Нора, возможно, проблемы не возникнет.

— У вас вообще есть бюджет? — спросил Крис.

Эд был осторожен:

— Небольшой.

В ту же секунду я предложила:

— Почему бы нам не свести нашу Нору с вашим контролером? Есть идеи, как мы можем это устроить? Я уверена, он будет очарован ею.

Эд постучал пальцем по папке, потом черкнул что-то в своем органайзере.

— Он будет читать лекцию в Королевском Телевизионном Обществе.

Барри перебил:

— Тогда все просто, Эд. Я знаю директора КТО. Он работал на меня на «Позднем шоу». Я свяжусь с ним по электронной почте и получу приглашение для Норы. Потом мы посадим ее рядом с контролером на ужине. — Он улыбнулся нам с Крисом, — Всего-то и делов, ребята.

По дороге домой я забрала зимнее пальто из чистки и купила пару бутылок фруктового сока в магазине на углу Лейки-стрит. Проволочная вешалка резала мне пальцы, когда я шла к дому. День был теплым и солнечным. На подоконнике миссис Остин цвела ярко-синяя лобелия. Это был удачный день, и я должна была чувствовать себя довольной. Но если бы кто-то спросил меня — если бы Натан захотел поздравить меня с удачно проведенными переговорами — я бы ответила: «Вы знаете, мне это безразлично».

Ева мыла посуду на кухне.

— Мальчики на улице, — сказала она. — Там так хорошо.

Она сложила тарелки и добавила:

— Я уже ухожу, — и прошла в свою комнату. Заиграло ее радио.

Я выглянула из задней двери. Мальчики в пижамах бегали по газону, не замечая меня. Я решила прослушать автоответчик. Задыхающийся голос Поппи заполнил кухню. Не могла бы я перезвонить ей в офис? Она будет там до позднего вечера. Затем была Сью Фрост. Как я справляюсь со своей тяжелой утратой? Я налила стакан воды и выпила его. Когда вы состоите в браке, любой считает себя вправе вторгаться со своими советами в вашу частную жизнь, и этот натиск усилится, если вы овдовеете. Миссис Дженкинс постоянно советовала мне, как обращаться со своими собственными детьми. Пейдж и Гизелла засыпали меня противоречивыми советами. Миссис Остин напрямую спросила, достаточно ли у меня денег на жизнь. Кейт Уинсом убеждала записаться на процедуру очищения прямой кишки. «Ты сейчас не можеть позволить себе накапливать токсины в организме». Все требовали отчета в том, как я справляюсь. Не дожидаясь ответа, они бодро рассказывали мне, как справились бы сами. Я начинала чувствовать себя огромной рыбой в аквариуме, где посетители, расположившись ниже уровня воды, могли наслаждаться зрелищем ее беззащитного брюха. Никто никогда не считался с правом акулы на неприкосновенность частной жизни. Хотя должны бы.

Я покорно позвонила Поппи.

— Это Минти.

После похорон мы встречались только дважды, каждый раз с близнецами, и наши разговоры не выходили за рамки вежливой болтовни.

— Спасибо за звонок, — сказала она. Ее голос звучал менее решительно, чем обычно. Я слышала приглушенное гудение принтера. — Вот что, Минти, я хотела узнать, как продвигаются дела с папиным наследством.

Странно, что Поппи не поговорила с Тео сама.

— Нам… — я подчеркнула это слово, — придется подождать немного дольше. Тео все еще ждет результатов оценки имущества.

Она колебалась:

— Значит, мы еще не можем приступить к разделу денег?

— Тео делает все возможное.

— Это тянется так долго, — отчаянный вздох Поппи снова раздался в трубке. — Разве мы не можем его поторопить?

— Есть некоторые проблемы с инвестициями. Тео намекнул на это. У тебя к нему есть претензии?

— Нет, ничего подобного, — поспешно возразила она. — Мне просто было интересно, вот и все. Тео сказал, что нам с Сэмом полагается доля, и я хотела… распорядиться ею. Есть пара вещей, которые я должна… Я хотела бы получить свою часть.

— Ричард не может тебе помочь?

— Нет, — ее голос сорвался. — То есть, да. Я попрошу Ричарда. Он всегда так щедр. Но я не хотела бы беспокоить своего мужа, — она усмехнулась. — Или беспокоить как можно меньше. Я тебе говорила? Мы тут снова кое-что купили, так что сейчас я стеснена в средствах. — Принтер подавился бумагой, Поппи забеспокоилась. — О, Боже, мне надо идти. Я тут пытаюсь распечатать длиннейшую накладную. На те самые рождественские свечи, а принтер все время барахлит. Будь добра, дай мне занть, как можно скорее.

Через открытую дверь кухни я видела Феликса, болтающего в воздухе ногами, и Лукаса в позе Фредди Крюгера над ним. Я перевела взгляд обратно на кухонный стол. Если бы за ним сейчас сидел Натан, он сказал бы: «Она моя дочь, я должен помочь ей». Я сделала глубокий вдох.

— Я беспокоюсь за тебя, Поппи. Хочешь поговорить со мной о своих проблемах?

— Нет! — Паника в ее голосе подтвердила мои догадки. — Это не твое дело.

— Ты уверена?

Теперь ее голос звучал враждебно:

— Я абсолютно уверена, Минти, спасибо. Оставим этот разговор.

— Я попрошу Тео связаться с тобой.

Я положила трубку и пошла к близнецам. Следующие несколько часов я занималась только ими. Но разговор с Поппи беспокоил меня…

Позже, когда я спустилась вниз, мой взгляд остановился на вазе увядших ирисов в гостиной. Я вынесла их на кухню и вылила отвратительно пахнувшую воду. Я уронила один цветок на пол, его мясистый стебель оставил пятно на плитке. Я опустилась на колени и попыталась собрать его, но он растекался под пальцами. Когда я поднялась на ноги, чтобы принести совок, боль пульсировала в коленях. Это заставило меня усмехнуться. Натан женился на мне, потому что надеялся помолодеть. Но вместо этого я сама постарела. Я сбросила мусор в ведро и захлопнула крышку. Глубокие незаживающие раны были открыты и боль цепко держала меня в своих когтях.

Я была разбужена птичьим щебетанием на лестнице. Взглянула на часы — 5:30 утра. Я застонала и встала с постели.

— Так, что это вы тут делаете? — требовательно спросила я. Близнецы были полностью одеты и стояли с рюкзаками за спиной. — А чем ты нагружен?

— Это наша еда в дорогу, — пояснил Феликс.

— Повернись. — Феликс послушался, и я расстегнула рюкзак. Внутри я нашла яблоко, пару шоколадных печений и Бланки. Вот это было серьезно. Феликс никогда не выходил из дома без Бланки. — Зачем вам это?

— Для нашего путешествия, — повторил Лукас.

— Какого путешествия?

Феликс дернул меня за руку:

— Очень важного путешествия, мамочка.

Я села на верхнюю ступеньку:

— Вы хотели уехать, не предупредив меня? Я бы ужасно расстроилась, вы же знаете.

Это обеспокоило Феликса.

— Мы хотели найти папу, — сказал он.

Чтобы скрыть прилив горячих слез, я опустила голову на руки.

Снова послышалось тихое щебетанье, и близнецы встали по обе стороны от меня. Я притянула их к себе.

— Что мне с вами делать? — Они понимали, что вопрос чисто риторический и молчали. — Я ведь рассказала вам про папу. Он ушел далеко-далеко в одно прекрасное место. Ему там хорошо, и он никогда не сможет вернуться.

— Сможет-сможет, — сказал Лукас. — Когда мы его откопаем.

Мне было больно за них. Печаль снова захлестнула меня, и я безуспешно искала слов утешения.

— Ну, — сказала я наконец, — давайте поговорим об этом в постели.

Они заснули минут пятнадцать спустя, но не раньше, чем я взяла с них торжественную клятву не выходить из дома, не предупредив меня или Еву. Я лежала без сна на крошках печенья — они настояли на разрешении съесть свои дорожные припасы в постели.

— Минти! — Я услышала голос за спиной, когда в семь утра мчалась на работу.

Это был Мартин. Он был в своем офисном костюме, с портфелем из мягкой кожи, с которыми ходят, наверное, все топ-менеджеры.

— Я надеялся перехватить тебя. Извини, что не навещал тебя, но я был очень занят. Пейдж говорит, что ты справляешься, но… — он приложил палец к подбородку и наклонил голову, — но ты такая бледная и похудела больше, чем я ожидал.

Я облизнула пересохшие губы. Я почти забыла, как реагировать на нормальных людей, не говоря уже о друзьях.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он.

Это вывело меня из оцепенения.

— Проблемы?

— Проблемы, — признал он. — Уделишь мне время?

Я взглянула на часы.

— У меня встреча в час.

Я собиралась подготовиться к ней утром. Ланч будет посвящен покупке новой школьной формы для близнецов. Днем назначена встреча с Эдом Голайтли из ВВС, и вся контора обещала держать за нас кулаки. Если повезет и будет попутный ветер, я сама успею искупать близнецов вечером.

— У меня есть время.

— Кофе? — Мартин указал пальцем на кафе на углу.

Мы сидели у окна за маленьким столиком, который тревожно кренился, когда кто-то из нас опирался о него. Мартин дул на свой капучино, хмуро рассматривая ямки в пене. Он выглядел сердитым и сбитым с толку. Пятнышко пены для бриться за левым ухом сводило на нет весь его деловой внешний вид.

— Мартин, ты плохо выглядишь.

— Ну, да, — он взял чашку и снова поставил ее на блюдце. — Мы с Пейдж расстались. Или, вернее, она велела мне убираться.

— Что?! Она мне ничего не говорила.

Я не могла ожидать этого ни от нее ни от Мартина. Он поднял глаза и посмотрел мне прямо в лицо.

— Слышала об ударе в солнечное сплетение? Не передает и половины ощущений.

Я снова увидела мертвого Натана на синем стуле.

— Имею кое-какое представление.

— Да, конечно, я забыл. — Он нахмурился, и тени под глазами тревожно углубились. Этот человек в душе надеялся, что произошла ошибка, боролся со своим горем и уже догадывался, что выхода из ситуации нет.

— Как долго это назревало?

Он пожал плечами, пытаясь укрыться за легкомыслием.

— Кто знает, что происходит в голове у моей жены?

Я искала ключ к поступку Пейдж. Если бы Мартин бил ее? Или требовал стать секс-рабыней? Я попыталась предложить очевидное решение.

— Ей надо прийти в себя после рождения ребенка. Со мной такое было. Может быть, она чувствует себя беспомощной и неуверенной?

— Это Пейдж-то? — сказал он. — Никогда.

Его недоумение и доль былт настолько ощутимы, что, казалось, я могу коснуться их.

— Пейдж считает, что я не уделяю достаточно внимания детям, но требую слишком многого от нее. Она говорит, что у нее достаточно детей, чтобы няньчиться еще и со мной. Она должна сосредоточиться на детях, а я стою у нее на пути.

Солнце грело мою спину, но сейчас я почувствовала, как по ней пробежал холодок.

— Мартин, Пейдж сошла с ума. Ее врач ничего не говорил?

— Все в порядке, насколько я знаю, но я довольно давно не в курсе дел. — Он отодвинул свой нетронутяй кофе. — Мой дом превратился в поле битвы, но Пейдж в здравом уме и хорошо себя чувствует. Я в этом уверен. После каждый родов она становится… Ну, более сильной и какой-то непримиримой. Как Клитемнестра, которая убила собственного мужа ради удовольствия.

— Нет, он же зарезал ее дочь.

— Так это был ее муж? Ну, что ж, — он потянулся за своим портфелем. — Я не считаю правильным посвящать каждый свой вздох и каждую свою мысль детям. Оставляю это заниятие Пейдж.

— Что мне сделать для тебя, Мартин? — мягко спросила я. — Хотя я не уверена, что могу что-то сделать. Разве что попытаться убедить Пейдж, что она поступает неправильно.

Мартин смотрел в стол. Он искал, за что зацепиться.

— Попробуй ее уговорить на что-либо, и она сделает все наоборот. Но не могла бы ты присмотреть за ней? Она не так сильна, как думает. — Он поднялся на ноги. — Спасибо за кофе. — Такой большой и растерянный, он нависал надо мной. — Я знаю, что прошу о многом, Минти, но присмотри за ней. Рано или поздно она придет в себя. На самом деле, я не уверен, что хочу жить с ней сейчас, но то, что с ней происходит, ужасно. — Он с силой сжал ручку портфеля. — Она не должна была уходить из банка. Там было лучшее место для применения ее энергии. Дети разрушили ее.

Когда я решилась поговорить с Пейдж, она и не думала раскаиваться и совсем не была похожа на сумашедшую.

— Мартин не уживается с детьми, — сказала она, перекладывая Чарли от одной груди к другой. Я заметила, что он сосет грудь уже не так радостно и жадно, как раньше. — Он всегда возвращается домой не вовремя, мне постоянно приходится отвлекаться на стирку его рубашек, на его еду.

— Но что-то из этого можно поручить Линде?

Она некоторое время размышляла над моими словами. Но потом ее лицо приняло такое восторженное выражение, что я не узнала Пейдж.

— Он мешает мне полностью сосредоточиться на детях.

Я покачала головой. Пейдж была не в себе.

— Когда ты последний раз была у доктора?

— В этом нет необходимости, — она посмотрела на своего сына, лениво сосущего грудь. — Мамочка в порядке, правда? У нас все хорошо.

— Ты должна сходить к врачу, — сказала я.

В тихой хорошо организованной кухне слышалось только гудение стиральной и посудомоечной машин. Наверху близнецы вяло переговаривались с Джексоном и Ларой. Было только 4.00 субботнего дня, но стол уже был накрыт для детского ужина в 6.00 и таймер печи установлен на 5.30.

Выпрямившись неестественно прямо, я сложила руки на коленях.

— Очевидно, я не могу считаться большим авторитетом в области сохранения брака.

— Очевидно, — ответила Пейдж грубо.

— Но все же, Пейдж. Я кое-что знаю о жизни в браке.

— Знаешь что?

— Как внушить себе, что делаешь все правильно.

Чарли откинул голову назад и сосок выскочил у него изо рта.

— О, смотрите, — воскликнула Пейдж. — У нас болит губа. Мой бедный малыш. — Она уткнулась носом ему в щеку в приступе страстной нежности. — Мамочка тебе поможет.

Я не часто думала о своей матери и могу с уверенность сказать, что пока она была жива, моя мать не часто думала обо мне с истинно материнским чувством. Во-первых, онка всегда слишком уставала, зарабатывая нам на жизнь после того, как отец покинул нас. Во-вторых, она не любила меня. Так что многие из своих проблем я вынесла через порог ее дома, если верить руководству самопомощи, утверждавшему, что матери закладывают фундамент нашей жизни. Пока она была жива, я делал вид, будто она умерла. Когда она умерла, я на некоторое время сделала вид, что ее вообще не существовало.

— Послушай меня, Пейдж. — Пейдж не отводила глаз от Чарли. Я встала и выхватила бедного Чарли из ее рук. Он был такой плотный и тяжеленький и пах полуперевареным молоком. Он запротестовал против моего внезапного вторжения, но мне было все равно. — Ты выслушаешь меня. Очень легко считать себя во всем правой. Да, раньше я говорила себе: «Роуз настолько самодовольна. Она не заботиться о Натане так, как ему нужно. Она сама будет виновата в том, что потеряет его. Такая безответственная женщина как Роуз не заслуживает такого мужа как Натан». В конце концов, я почувствовала своим долгом спасти Натан от Роуз.

— И тебе это удалось. Ну и что?

— Ты прожла почку невозврата, Пейдж. Мы можем убедить себя в чем угодно. Вот беда нашего разума. Он слишком гибкий.

Пейдж встала и протянула руки к Чарли:

— Отдай мне моего сына, — приказала она. — Ему нужна я.

Я прижала Чарли к себе.

— Ты что, искренне считаешь, что детям будет лучше без Мартина?

— Кто бы говорил.

— Феликс с Лукасом ужасно страдают.

Пейдж удалось вырвать Чарли у меня.

— Я ценю твою заботу, Минти, — она отвернулась. — Но я бы предпочла, чтобы ты не вмешивалась.

— Не думай, что если я была далеко, то совсем забыла о тебе, — сказала Гизелла. — Я хочу знать все. Сначала ты возненавидишь меня за назойливость, но потом будешь благодарна.

Гизелла месяц была на юге Франции, но по возвращении она сразу позвонила мне и пригласила на обед. Я отправилась встряхнуться из офиса «Передокс» на машине «Вистемакс», что, собственно, и не собиралась скрывать от Деби и Ко. Гизелла сидела в салоне. Она была оживленной и загорелой и тепло расцеловалась со мной.

— Я надеюсь, что ты не даешь спуску Тео, — продолжала она. — Если вы будете слишком сговорчивы, юристы пустят дело на самотек.

Автомобиль, тихо урча, катил в сторону Кенсингтона. Я отчиталась о своей финансово-правовой ситуации, а потом спросила:

— Тебе кто-нибудь помогал, Гизелла, когда ты сама была в подобной ситуации?

Она поколебалась:

— Иногда… Ну, Маркус кое-что делал. Он неплохо разбирается в такого рода вещах.

— На самом деле, наследство не самая большая моя забота. Вот мальчики… Они скучают по Натану.

Она посмотрела на свои руки, элегантно лежащие на коленях.

— Понимаю, это ужасно.

— Иногда их печаль слишком велика, чтобы ее вынести. Они собрались идти к нему на днях. Даже собрали рюкзаки в дорогу.

Несколько разных выражений промелькнули на гладком лице Гизеллы.

Наконец она сказала:

— Это придется пережить. — Она открыла сумочку и достала записную книжку. — Сейчас мне нужен твой совет. Вернее, я собираюсь вступить с тобой в переговоры и предложить тебе взятку.

— Предполагаю, дело в Маркусе?

— В некотором роде все мои дела касаются Маркуса. Я пыталась ограничить его присутствие в моей жизни, но это оказалось невозможным. Он как бы… всегда со мной.

— Потому что ты сама хочешь, чтобы он был в твоей жизни, — напомнила я.

— Думаю, да.

Машина притормозила перед светофором. Мысль о том, что Гизелла собирается подкупить меня дорогой едой, вызвала во мне легкую тошноту.

— Гизелла, я не голодна. Я, кажется, совсем потеряла аппетит.

— Это не удивительно. Но посмотри на ситуацию с другой стороны. Многие женщины готовы убить за потерю аппетита. На самом деле я хочу как можно скорее отправиться с тобой в Клер Мэнор побаловать себя на несколько дней. Удовольствие оплачиваю я, за это тебе придется выслушивать все о моих проблемах, позабыв про свои.

Я благодарно коснулась ее локтя. Это было бы прекрасно. Тут я услышала свой голос:

— Немного рано для меня. Я еще не готова оставить мальчиков. Не думаю, что могу так поступить с ними.

Ясные улыбчивые глаза Гизеллы сверкнули сталью:

— Конечно, можешь, Минти.

Я сменила тактику:

— Я не могу себе этого позволить, Гизелла, — это было правдой.

— Я же сказала, что оплачу все сама.

— Я не могу уйти в отпуск ни на секунду. «Парадокс» только и ждет предлога, чтобы избавиться от меня теперь, когда я почти беззащитна.

— Это правда?

Я подумала о Крисе Шарпе и его амбициях.

— Думаю, да. Или, вернее, я не хочу давать им повод об этом задуматься.

— Конечно. Я тебя понимаю. Мы поедем на выходные.

Автомобиль плавно остановился у ресторана, она повернулась ко мне.

— Ты плохо выглядишь, Минти. Такая печальная и бледная. Это плохо скажется на твоей работе. Ты должна позволить себе пару выходных. Это самоее меньшее, что ты должна для себя сделать. — Она пожала мою руку. — Сделка?

— Я должна договориться с Евой и все такое. Я не могу просто взять и сказать «да», как… как в старые времена.

В ее глазах горел огонек нетерпения.

— Но я не приму отказа.

В этот вечер перед сном я заставила себя сесть перед зеркалом. Глазам и волосам не хватало блеска. Больше всего меня беспокоили глаза. Совершенно безжизненные.

Глава 19

Я тщательно спланировала свою атаку на Барри. Ночной клуб «Ла Гасиенда» находился в подвале, два лестничных пролета вели во мрак. Барри взял Криса, Деб, Габриель, Сирила и меня отпраздновать заключение контракта на «Пункт отправления». Деб с Крисом развалились на диване, а Сирил одиноко танцевал в темноте на маленькой танцплощадке. Оглушительно гремел Игги Поп. Барри присосался к бутылке «Бакарди Бризер» (50 % сахара). Я сделала глоток текилы, и соль обожгла мне губы.

— Барри, — прокричала я, — я могу уйти пораньше в пятницу? У нас не будет ни встреч ни чего-то важного, я проверила.

Он отнял бутылку ото рта и крикнул:

— Зачем?

Я пододвинулась поближе и приложилась губами к его уху, надеясь, что он не поймет меня неправильно.

— Уезжаю на выходные.

— Эирн необходимо? — заорал он.

Я оглянулась. Сирил в разноцветных вспышках света казался неземным существом. Пара на соседнем диване поедала друг друга. Деб смотрела в глаза Крису, но его взгляд был устремлен на Сирила. Мне было неуютно среди этого шума в темноте, я чувствовала себя старой.

— Да, очень нужно, — сказала я. — Но я вернусь вовремя и в понедельник утром буду на встрече с Эдом.

— На твое усмотртение, — ответил он. — Но мы должны продолжать наше давление, чтобы показать, что у нас серьезный проект.

Ева согласилась без уговоров. Она была проинструктирована и подкуплена двойной оплатой; меню, покупки, развлечения распланированы. Я позвонила Пейдж и умолила ее подстраховать меня. Она не вспоминала нашу ссору во время последней встречи.

— Но только при чрезвычайной ситуации, — сказала она. — У джексона в субботу утром учитель математики, а Лара весь день на балете. А в воскресенье мы едем к моей маме.

Итак, система страховки была организована. Даже экспедиция на Луну не планировалась бы более тщательно: питание, маршруты, одежда, деньги. Учтена была каждая мелочь. Я объяснила близнецам, что уезжаю на два дня и две ночи туда, где меня сделают красивой, и чуть ли не кровью подписала обещание по возвращении сводить их посмотреть динозавров в Музее естественной истории.

Но я рано расслабилась. Вдруг Лукас запрыгал передо мной с криком:

— Не бросай меня! Не бросай меня!

Я снова терпеливо объяснила, что о них будет заботиться Ева, и это будет совсем не долго. Я слышала свой спокойный и умиротворяющий голос — я уеду вечером в пятницу, а вечером в воскресенье буду дома и пожелаю им спокойной ночи.

— Но ты и так красивая, мама, — Феликс потянулся за Бланки.

Ему удалось задеть мою совесть, и я ответила резче, чем собиралась:

— Мне нужно немного отдохнуть, Феликс. Знаешь, как трудно ухаживать за вами обоими?

Феликс и Лукас одновременно отступили на шаг назад, словно связанные некой внеземной формой связи, и, не говоря ни слова, вышли из комнаты.

— Дети, — позвала я, — пожалуйста, вернитесь.

Они поднялись по лестнице, храня зловещее молчание, и вошли в свою спальню. Хлопнула дверь. Что-то тяжелое протащили по полу и ударили о дверь. Я приступила к расследованию.

— Феликс, впусти меня! Лукас! — я постучала в дверь. Ответа не было. Я опустилась на одно колено и заглянула в замочную скважину. Ее заслоняла спинка стула. — Феликс, Лукас… — я жалела, что мой голос не звучит более твердо и уверенно, как у авторитетного родителя.

Тем не менее, ответ я получила, возможно из того же космоса. Я не могла видеть близнецов, но слышала осторожный шепот за дверью. Ковер впивался в мое колено, пальцы были судорожно сжаты, и я не могла их распрямить. Я глупо себя чувствовала в этом положении. В этом положении близнецы брали верх надо мной. Когда я поднялась на ноги из-под двери выскользнула бумажка.

«Уезжай, мамчка». Написано зеленым карандашом. Я прислонилась к стене и медленно, устало смяла листок, потом заняла сидячее положение. Орфографическая ошибка в слове «мамочка» звучала как безжалостное обвинение и упрек. Болезненное, как ножевой порез.

В такие моменты я требовала: «Натан, пожалуйста, разберись. Близнецы не слушаются, отвратительно себя ведут, упрямятся/плачут…». Оглядываясь назад, я признаю, как редко я принимала вызов сама. И, совершенно не скрывая своего удовольствия, в ответ на мой призыв о помощи, Натан бросался в драку: «Мы должны выступать единым фронтом. Просто будь тверда». Он любил повторять: «Не ведись на всякую чушь. Пусть они знают, кто вожак стаи». Иногда я дразнила его за пафос. Иногда плакала от того, что моя семейная жизнь не была идеальной. И снова пыталась разгадать загадку: как такая умная, практичная женщина, как я, попала в эту ловушку?

Я повернула голову, ожидая услышать шаги Натана на лестнице, почувствовать его руку у себя на плече, его губы около моего уха. Я сногва услышала свой протестующий голос: «Натан, ты хочешь иметь седую жену?». Но все это в прошлом. «Уезжай, мамчка».

В Клер Мэнор я приняла снотворное и проснуласть только на следующее утро в незнакомой кровати, искусно задрапированной муслином «а ля полонез». Окно в другом конце комнаты было закрыто шторами с шелковыми кисточками, такими же, как на подушках.

Это был один из тех номеров, чьи фотогорафии публикуются в журналах. Богатство, элегантность, комфорт, фантазии, воплощенные в реальность. Я не могла себе представить, как можно жить в такой комнате. Тем не менее, роскошная усадьба Клер Мэнор отнюдь не была раем. Все здесь заявляло о служении телесной красоте и требовало рабского подчинения. Целая батарея лосьонов и кремов в ванной ожидала внимания гостей. Они манили и соблазняли увлажнять кожу и обновлять ее коллаген. Здесь возникала интересная дилемма. С одной стороны не было ни малейшего шанса, что они действительно дадут то, что так уверенно обещали, но не использовать их и довериться природе значило не воспользоваться данным шансом вообще.

Подборка книг на полке от «Десяти шагов к красивому телу» до «Йоги для Духа» и «Управления собой» так же была подчинена общему замыслу достижения красоты и гармонии. В конце коридора, устланного пушистым ковром, находился номер Гизеллы, почти идентичный моему, только немного просторнее, с большим количеством фруктов в вазе и полотенец в ванной комнате.

Ни один ребенок никогда не будет допущен в Клер Мэнор. Ни одному шумному или грубому существу не будет дозволено вторгнуться в его розовые, душистые, задрапированные муслином чертоги.

Вчера вечером, стоя рядом с Гизеллой перед стойкой администратора, я попыталась изобразить упражнение для ног и поднять свой боевой дух полузабытой аэробикой.

— Я могу начать буйствовать, — предупредила я Гизеллу. — Наемся маринованного лука, например, или закажу себе в номер гамбургер с жареной картошкой на завтрак.

Она странно посмотрела на меня:

— Минти, это ферма здоровья. Позволь напомнить тебе, что твое тело — это храм.

В холодном свете утра в моем мозгу, еще одурманенном снотворным, возник яркий мысленный образ. Я знала, что сейчас Лукас и Феликс сидят в своих постелях и говорят Еве: «Мамочка ушла далеко».

Пока мы ели ужин (рагу из зеленой фасоли с луком), Роджер дважды позвонил Гизелле без определенной причины. Гизелла слушала и успокаивала его, а потом извинялась передо мной за беспокойство:

— Роджер ужасно волнуется, когда я уезжаю. Он это ненавидит. — она наколола стручок на вилку. — И это человек, управляющий двумя огромными компаниями и зарабатывающий миллионы.

— И? — подсказала я, когда она замолчала.

Гизелла схватила свой стакан воды.

— И о нем я хочу поговорить с тобой. Но не сегодня.

Последние остатки сна слетели с меня, как только я вспомнита об угрозе разговора. Раздался стук в дверь и девушка в светло-розовой форме с подносом вошла в комнату. Выражение ее лица было суровым, а густые светлые волосы собраны в хвост.

— Ваш завтрак, — она поставила чашку горячей воды с ломтиком лимона на прикроватный столик. — Сегодня прекрасный день, — прокомментировала она и раздвинула занавески, теплый солнечный свет проник в комнату. — Ваше расписание на сегодня. — Она положила на столик распечатку на розовом листе бумаги. — Вы знаете, где будет проходить ваша первая процедура? — Она положила руку мне на ногу под одеялом. Это был профессиональный жест, призванный успокоить и создать иллюзию искренней заботы. — Приятного дня.

— Мое тело это храм, — бормотала я, потягивая горячую воду. За последние годы я далеко ушла от правильных завтраков.

Дома Феликс мрачно смотрел на горку мюсли в своей миске, так происходило каждое утро. Феликс не любил завтраки. «Я не хочу есть». Лукас быстро и эффективно расправлялся со своей кашей. Они придумали одну хитрость и каждое утро пытались обмануть меня. Когда Феликс думал, что я не смотрю на него, он быстро передвигал свою миску брату. Я изподтишка наблюдала за ними. Мы с Натаном обсудили растущее влияние Лукаса на Феликса. Натан почесал затылок и сказал без тени иронии: «Таков закон джунглей. Они быстро этому учатся». «Странно, — сказала я. — Раньше я была крепким орешком, а ты тряпкой». «Времена меняются», — ответил Натан.

Он был прав. Теперь времена изменились, изменились до неузнаваемости.

Я подняла трубку и позвонила Евев:

— У вас все в порядке?

Ее голос был хриплым и звучал устало:

— Да, все хорошо.

9.00 — Фитнесс класс. Я добросовестно повторяла движения. Сожмите мышцы тазового дна (вот как это называют теперь). Контролируйте дыхание. Сидя прямо, сосредоточьтесь на согнутых коленях. Команды стройной девушки-инструктора были знакомы. Их целью было стремление к недоступному совершенству. На этом фундаменте она строила свою жизнь.

«Растяжка», «сгибание», «фиксация»… Я успела освоить еще один язык, теперь более близкий мне и содержащий команды: «помой за ушами», «бегом в ванную», «я не буду повторять дважды». Его назначение? Помочь мне прожить день и благополучно дожить до вечернего купания мальчиков и сказки на ночь.

10.30 — Я голая забралась в хитроумное устройство, напоминающее сапог, и по горло погрузилась в горячую грязь. Не самые приятные ощущения. Еще через час меня из шланга поливала еще одна блонджинка в белой форме. Струя была ледяная. Девушка ободряюще улыбнулась:

— Вы все делаете очень хорошо, миссис Ллойд, — ее взгляд скользнул по моему животу и бедрам.

Я схватила полотенце и завернулась в него. Принимая как должное наготу в тренажерном зале, я до этого момента не могла оценить, как восхитетельна и желанна может быть скромность. После каждой процедуры каждая девушка в белоснежной униформе писала отчет и засовывала его в пластиковую папку, с которыми курсировали все гости.

13.00- В ослепительно белый махровых халатах мы с Гизеллой встретились за ланчем: французские бобы с орехами и лимонной заправкой. Залитая солнцем столовая выходила окнами на безупречный английский сад с цветущими дельфиниумами и маками.

— Моя оценка? — Гизелла была возбуждена. — О, все прекрасно. Хотя они предположили, что моя диета недостаточно сбалансирована, но я их уверила, что это не так. — Она взяла себя в руки. — Ты звонила домой? Все под контролем?

— Голос Евы звучал несколько странно, но до сих пор все было хорошо.

Лимонный соус был очень, очень кислым, и я не могла не поморщиться. Я никогда не любила лимоны. Высокий загорелый мужчина за соседним столиком с нескрываемым ужасом смотрел на фасоль и тофу в своей тарелке. Он взглянул на меня, и я сочувственно улыбнулась. Он покачал головой и улыбнулся в ответ. Гизелла ела без удовольствия. Она казалась нервной и расстроенной. Я старалась прожевать быстрее.

— Предполагаю, Маркус поставил ультиматум?

Она откинулась на спинку стула.

— Он требует выбрать? — продолжала я. — Это будет либо Роджер либо он?

Гизелла взяла ложку и набросилась на небольшой кусок папайи, лежащий рядом с ломтиком дыни.

— Не очень красиво со стороны Маркуса поднимать шум именно сейчас.

— Бедный Маркус.

Уголки губ Гизеллы поползли вниз.

— Он знал, как обстоят дела.

Оспорить это было невозможно, и я задумалась о жизненных правилах Гизеллы. Имел ли Маркус статус постоянного любовника или он допускался в ее жизнь только в антрактах между мужьями? Существует ли кодекс чести для подобного рода вещей? Дыня на моей тарелке была незрелой и почти ледяной, мои зубы заныли, когда я попыталась откусить от нее.

— Что ты собираешься делать?

Она напряглась.

— Вот об этом я и хочу поговорить.

— Я тронута тем, что ты доверяешь мне… и тем, что ты делаешь для меня. Это все замечательно. — Я обвела рукой комнату. — Но я не знаю, чем я могу помочь.

— Вот так сюрприз, — Гизелла опешила, — ты сама была в такой ситуации. В свое время ты была безжалостна, и мне нужная твоя ясная голова.

Я молча попыталась осознать этот факт. Через некоторое время я сказала:

— Но ты знала, что в один прекрасный день тебе придется сделать выбор.

Она вздохнула.

— Я старалась не думать об этом, чтобы не потерять голову. Я даже считала наши отношения ненастоящими и надуманными. Маркул признавал, что я не выйду за него замуж, пока он не начнет делать деньги. У него тоже были другие женщины, и всякий раз, когда он был свободен, я была замужем. И наоборот. У нас не было надежды. Но я всегда говорила, что он свободен уйти, и он бы мог бросить меня много лет назад. И только теперь он поставил свои условия. Я никогда не собиралась выходить за него замуж. Оказывается, он смотрел на наши отношения иначе.

— Я не держу зла на Роджера, — сказала я, — но думаю, если ты уйдешь, это подкосит его.

Гизелла прикусила губу:

— Раньше у меня не возникало такой проблемы. Раньше мои мужья просто умирали, а это совсем другое дело.

— Совсем другое. — От этого разговора я чувствовала дурной вкус во рту и попыталась перебить его замерзшей дыней.

Гизелла покачала головой.

— Я сделала грустное открытие. Я больше не хочу рисковать.

Я собиралась сказать, что думаю о ней прямо противоположное, когда она добавила:

— Маркус был моей жизнью. Хотя я и говорю, что могу потерять его навсегда, я и мысли такой не допускаю. Кроме того, быть замужем за Роджером сложнее, чем за Николя или Ричмондом. Они оставляли мне пространство для собственной жизни. Роджер этого не делает.

— Ты уверена, что он не имеет ни малейшего представления о Маркусе?

Гизелла опустила глаза:

— Нет.

Большая стрелка часов постепенно передвигалась к 14.-.

— Гизелла, у меня назначена процедура с горячими камнями. Придется продолжить этот разговор позже.

Гизелла сверилась со своим расписанием.

— А у меня грязи.

Она поспешила прочь. Когда я проходила между столами, загорелый мужчина сказал:

— А я съел тофу.

— И выжили? — пробормотала я.

— Запросто.

Тот, кто придумал лечение горячими камнями, кое-что понимал в человеческой психике. Девушка в белом халате пояснила, что в средние века использовали горячие стекла, чтобы вытянуть из больных дурные соки. И та процедура мало чем отличается от этой. Прекрасная идея, и наводит на размышления. Плохой характер, невезение, меланхолию можно излечить горячим стеклом или камнем. Тоже самое можно сделать с горем или сожалением — если вы поверите в это.

Я вышла из кабинета вся в красных пятнах от камней и с пульсирующей болью в висках — начали выходить токсины, и я это чувствовала — и упала на массажную кушетку. Ангел в белом начал легко и чутко прощупывать мою спину.

За моими закрытыми веками близнецы сбежали по леснице и ворвались в кухню. Раннее субботнее утро. «Папа, что мы будем делать сегодня?». И Натан, примериваясь укусить свой тост, говорил что-то вроде: «Ну, я думаю проверить ваше правописание». Затем, переждав крики негодования, продолжал: «Нет? Удивительно. Я думал, вы, ребята, любите правописание. Тогда подумаем о чем-нибудь другом. Я бы посмотрел, как вы помогаете маме вытирать пыль. Тоже нет?». Минут пять или около того близнецы объясняли, какое неодолимое отвращение они испытывают к работе по дому, в саду или на кухне. Натан приставлял палец ко лбу: «Подождите, один из вас посылает мне телепатическое сообщение. Он передает… Я его получаю… Что там написано? Игровая площадка с аттракционами и пицца! Я прав?». Очень часто я говорила: «О, Натан, просто скажи им».

Пальцы массажистки ощупывали область моего седалищного нерва. Этот семейный спектакль пыл разыгран последний раз месяца три назад, и меня потрясла его утрата. Теперь я так скучала по нелепой субботней суматохе.

— Вы очень напряжены, миссис Ллойд, — заметила девушка.

Сколько раз в день она повторяла эту мантру, если ее слова звучали так успокаивающе? Она давала понять, что все буды мира зафиксированы в мышцах лежащего перед ней на кушетке тела, и только она, настоящий профессионал, могла всем помочь. Она обхватила ладонями мою голову и производила сложные манипуляции с шеей.

— Я думаю, вы испытываете постоянный стресс. Я могу сказать, что мышцы сильно сжаты. — Ее пальцы продолжили свое исследование. — Они очень… — она сделала эффектную паузу — … тугие.

Это было похоже на присвоение звания. Моя усталость была вещественным доказательством того, с чем я сталкивалась во внешнем мире — со всеми этими акулами и воротилами бизнеса — и подтверждением, что я заслуживаю места на этой кушетке. Она была нужна мне, а я была нужна ей в качестве объекта заботы. Очень приятное распределение ролей. В конце сеанса она собрала полотенца.

— Я оставляю вас, — она оглянулась в дверях. — Вы должны заботиться о себе, миссис Ллойд. — Она твердо верила в каждое слово, которое говорила.

— Спасибо.

Я только что уютно устроилась рядом с бассейном с ярко-бирюзовой водой в окружении колонн из поддельного мрамора, как почувствовала чье-то присутствие. Это был мужчина из столовой.

— Привет.

Мой ответ был вежливым, почти радостным:

— Привет.

— Я ищу хорошую компанию, — он призывно улыбнулся. — Я здесь один, и неуютно чувствую себя без общества.

— Обед не доконал вас?

Он уселся в шезлонг рядом со мной.

— Тот, кто изобрел тофу заслуживает того, чтобы его отвели к ветеринару и усыпили.

Я засмеялась:

— Вы можете отказаться от диетического стола, вы знаете?

— Так и сделаю. Меня зовут Алан Миллет. Я здесь, потому что моя семья отправила меня в ссылку, чтобы без помех организавать мне сюрприз ко дню рождения. Они не знают, что я знаю.

— Но вы пошли на это?

— Почему бы и нет? Это доставляет Салли, Джо и Бену огромное удовольствие. Я согласился с тем, что мне нужен небольшой отдых и позволил избавиться от себя.

Пластиковый конверт соскользнул на пол, и я наклонилась, чтобы поднять его. Я подумала, что смотрю на Алана Миллета, как на Натана в тот первый вечер в доме Роуз. Алан Миллет смотрел на меня У него было открытое честное лицо. Оно говорило: «Я семейный человек и люблю свою семью, но… знаешь что?».

— У вас интересные глаза, — сказал он. — Кто-нибудь вам это говорил?

Неужели все мои рефлексы Павлова притупились? Почему я не обрадовалась этому плоскому комплименту? Почему я не улыбнулась призывно в ответ? Я выпрямилась.

— Да, мой муж.

Женщина на другом конце бассейна встала, чтобы снять халат. Под ним оказался красный купальник. Она легко и уверенно сошла по ступеням бассейна и с громким выдохом бросилась в воду.

Алан Миллет предпринял вторую попытку:

— Не хотите выпить? Я думаю, здесь подают сок пырея или что-нибудь не менее отвратительное.

— Вы не прониклись здешним духом.

— Ни в малейшей степени, — ответил он весело.

— Я солидарна с вами, только никому не рассказывайте. Моя подруга сделала мне подарок.

— Забавно, — сказал он. — а я думал, вам здесь нравится.

Я мгновение смотрела на женщину в бассейне, а потом спросила:

— Что за сюрприз будет у вас на день рождения?

— Вечеринка с шатром и всяческими развлечениями. Они, должно быть, считают меня слепым. Разметка на газоне. Доставка свечей. Но самый верный признак: моя жена купила весы в ванную. Это значит, она попытается втиснуться в новое платье. — Он говорил с нежностью.

— Вас это радует?

— Конечно. Не каждый день мне исполняется пятьдесят. Почему бы не отпраздновать? — Он слегка наклонился ко мне и приподнял бровь. Я знала, что стоит мне подать малейший знак и шанс упадет мне прямо в руки. Веселый, забавный, без всяких условий. — Я не расслышал ваше имя, — добавил он.

— Я его не говорила, но меня зовут Минти.

— Необычно. И почему вы здесь.

— По многим причинам. — Я поднялась на ноги и туже затянула пояс халата. — Вы очень хорошо рассказываете о своей семье. Надеюсь, вечеринка будет иметь успех.

Я оставила его задумчиво смотреть в синеву бассейна. Одеваясь на ужин в своем роскошном номере, я обнаружила, что разговариваю с Натаном. «Представляешь, меня сегодня пикапили». «И?». «Неинтересно, Натан. Он был очень хорошо, но это совсем не то». Я не расслышала ответ. Я испугалась, что уже не могу точно вспомнить Натана. Его образ казался размытым и терял форму. Неужели это правда? Было ли это с нами? Что бы он сказал мне на самом деле?

Глава 20

— Минти, ты обеспокоила меня вчера вечером. — Гизелла была излишне прямолинейна. — Ты ужасно выглядела.

Правило пятое: святая обязанность друзей — лгать и в жизни и в смерти.

— Это токсины, — сказала я, — они бродили во мне.

Ранним утром в воскресенье мы сбежали из нашей роскошной усадьбы — за порог, по каменным ступеням, через газон — подышать свежим воздухом перед началом трудового дня. День обещал быть жарким, но сейчас воздух был прохладен и от растений в саду веяло свежестью. Жизнь была прекрасна.

Гизелла не отставала:

— По понятным причинам ты не в лучшей форме, — она сочувственно понизила голос, — но что именно беспокоит? Ты можешь рассказать мне, ты же знаешь.

— Воспоминания накатывают, — призналась я, — и я начинаю паниковать. — Даже необходимость говорить об этом всколыхнула черную трясину в глубине моей души. — Я впадаю в панику, потому что не могу нести свой груз.

Гизелла, авантюристка и реалистка прекрасно меня поняла.

— У тебя значительные расходы, как я понимаю? Кредиты?

Ей должна была быть известна инсайдерская информация о размере выходного пособия Натана, но, не имея возможности признаться в этом, она изъяснялась с особой деликатностью.

— Скажем так, сейчас мне нужно сохранить мою работу.

Она проницательно взглянула на меня:

— Иногда мы получаем то, что хотим.

— Я совсем не хотела смерти Натана.

— Я имела ввиду твою ответственную работу. И по крайней мере, ты знаешь, что должна делать. И сделать тебе нужно очень многое. — Она взяла меня за руку. — Не жалей себя, понимаешь? Это суперглупо. И поменьше думай, Минти.

Не думать и не жалеть себя было почти одним и тем же. Но Гизелла была права в одном: ограничить душевные стоны и вопли было разумным шагом для жизнеобеспечения семьи. Она повела меня вниз по дорожке, а затем вдоль границы цветника и остановилась перед пучком длинных стеблей в ярко-синем облаке цветов.

— Маркус был прав, говоря, что это необходимо прекратить, но я бы не хотела ничего менять. Все прекрасно так, как есть.

Пчелы вились над цветами, и я наклонилась сорвать стебелек. Его резкий запах был смутно знаком, и я сунула цветок в карман.

— Прекрасно для тебя, но Маркус явно имеет другую точку зрения.

— Вот почему я не хочу думать об этом, Минти. Это ослабляет мои позиции.

Меня поразил тот факт, что Гизелла с Роджером составляют идеальную пару. Если бы Маркус со своими безнадежно романтическими представлениями о Прекрасной Даме понял это, он давным-давно сошел бы с дистанции.

— Маркус предлагает плохую сделку.

Словно невидимая нить заставила Гизеллу развернуться лицом ко мне.

— Я никак не могу заставить его понять, что жить с любимым человеком не самый лучший вариант.

Я оглянулась на солидный фасад из серого камня, каждое окно сияет, каждая травинка обрезана. Дорого, эксклюзивно и совершенно недоступно для большинства людей.

— Так вот в чем дело, — сказала я, увидев наконец всю картину целиком, — ты не хочешь потерять все это. Этим рисковать нельзя. Тем хуже для Маркуса.

Лимфодренаж заключался в легком постукивании трепещущих пальцев по лицу и шее. Это не было неприятно. Даже наоборот, и я чувствовала, как постепенно соскальзываю в сон. Пальцы подрагивали и поглаживали кожу. Крылья южных птиц… порханье мотыльков в сумерках… тихие волны, набегающие на берег. Я пыталась не думать.

Тихие волны на море… как в заливе Прияка, который так красиво описала Роуз в тот день, когда Натан умер у нее в квартире, и куда я отвезла мальчиков после похорон. Она сказала, что это была совсем крошечная бухта. Она оказалась права, и мальчикам очень понравилось там. Прибрежная тропинка вилась под утесами вдоль берега, никогда не зарастая. Бережливые местные жители собирали здесть пучки морской травы и, когда приходило время, цветы ромашки. Море может быть бесконечно многообразным, сказала Роуз, она она больше всего любила, когда оно было гладким, и можно было через его бирюзовую толщу видеть камни на дне и скрытые между ними водоросли. Из домика береговой охраны можно было увидеть скалы, где много лет назад мародеры грабили потерпевшие крушение суда. В скале была пробиты тропинка, над которой вьючные животные ожидали, когда грабители вскарабкаются вверх со своей добычей.

Через некоторое время пальцы пробежали по моей шее.

— Вы будете чувствовать сонливость всю остальную часть дня, — сообщила девушка. — Вам будет лучше немного поспать.

Когда я уже была одета, вернулась вчерашняя головная боль. Я взглянула на часы. Почти 11.00. Завтра я буду в прекрасной форме. И надолго забуду обо всем. Я вышла из храма класса люкс, украшенного розовыми гирляндами и нишами, где эликсиры красоты стояли в несколько ярусов, когда зазвонил мой мобильник. Я ответила.

— Минти, — в хриплом голосе Евы звучало отчаяние. — Я не очень хорошо себя чувствую. Я больна.

Я села на один из стульев в коридоре, поставленном для тех, кто изнемог в погоне за красотой.

— Что с тобой, Ева?

— Не могу дышать.

— Где ты?

— В постели.

— Где дети?

— У миссис Пейдж. — Я слышала, как она закашлялась. Меня напугало ее свистящее дыхание.

— Ева, Ева? Ты меня слышишь? — Неприятная тишина. — Слушай, Ева, я выезжаю домой.

Гизелла и понимала и не понимала меня.

— Полагаю, тебе следует ехать. — Но ее тон показывал, что она не может представить себе, что проблема с болезнью Евы не может быть решена без меня. — Нельзя ждать до вечера.

— Да, мне очень жаль. — Я была полностью одета и моя сумка лежала у моих ног перед стойкой регистрации. Кроме нас здесь присутствовали три цветочные композиции, портрет девушки, затянутой в зеленую амазонку и три регистратора с безупречным цветом лица. — Я не смогу отблагодарить тебя за твою щедрость, мне действительно нужно вернуться. Если Ева заболела серьезно, мне нужно организовать прикрытие на завтра.

Гизелла нетерпеливо кивнула.

— Ну что ж, — она хмурилась, потому что ее планы на меня были нарушены, и наш разговор пришлось отложить.

— Дай мне знать о Маркусе.

Она сделала шаг назад:

— Конечно.

Я взяла сумку и услышала свой голос:

— Ты подумаешь о Роджере? — Хотя для меня было загадкой, почему я забочусь о человеке, уволившем Натана.

Она сердито посмотрела на меня:

— Не беспокойся о нем. Он получит ровно свою часть сделки.

На обратной дороге я смотрела на бегущий за окном поезда пейзаж и вспоминала Натана, который, оставив Роуз и пылая жаром, явился ко мне.

— Я сделал это, Минти. — Он покрыл поцелуями всю мою руку до самого плеча. — Я ушел от Роуз. Теперь все будет совсем по-другому. Меня встревожило несоответствие его восторженных слов тому, что я чувствовала сама. За этим человеком с седеющими волосами, больными коленями и взрослыми детьми я видела прежде всего Лексус, его крединую карту и дольшой дом. Но, что удивительно, действительно удивительно — я поверила Натану.

Ева лежала в постели в позе эмбриона. Окно было плотно закрыто, в душном воздухе стоял запах болезни. У кровати стояла пара стаканов и полупустая кружка чая, пустой пакетик из-под аспирина. Я сразу поняла, что ситуацию нельзя исправить аспирином. Уже через 15 минут я усадила Еву в машину и отвезла в приемное отделение ближайшей больницы.

Три неприятных часа спустя в течение которых мы наблюдали пьяную драку, громко вопящую девушку в наручниках, залитого кровью человека, умолявшего о помощи, врач объявил нам:

— Пневмония.

Его взгляд на красную и почти ничего не соображавшую Еву красноречиво дал понять, кого он считает виноватым в ее состоянии. Он пояснил, что Еве необходимо пробыть несколько дней в больнице для стабилизации ее состояния, после чего ей потребуется длительный тщательный уход дома. Я опять уловила намек, чем я должна компенсировать свою невнимательность.

Я вышла из больницы, ненавидя его, себя, Еву, всех на свете. Пейдж привезла мальчиков обратно домой. Когда я открыла дверь дома номер семь, близнецы, не ожидавшие меня увидеть, испустили дружный крик и на высокой скорости торпедировали мой живот.

— Осторожнее, вы оба.

— Ты смешно пахнешь, — сказал Лукас, обнюхивая мою руку, которая утром была намазана одним из средств Клер Мэнор.

— Тебе нравится? Это роза и тимьян.

— Про-тив-но.

Пейдж отмахнулась от моих благодарностей и отказалась войти. Нельзя было не почувствовать легкого холодка между нами.

— Как у тебя дела? — осторожно спросила я, но она не была расположена к разговорам.

— Прежде чем спросишь, сразу говорю: я не смогу помочь завтра.

— О…

Пейдж покачала головой.

— Никак невозможно. У Линды выходной, и я буду полностью занята детьми. Я сожалею. — Она смягчилась. — Может быть, тебе обратиться к Кейт Уинсом или Мэри Тейт?

Она оставила меня с моими благодарностями. Я бросилась к телефону.

Сын Кейт Уинсом собирался после школы на чаепитие в семью мальчика из своего класса.

— Мне очень жаль, что я не смогу помочь, особенно… — мне оставалось только гадать, о чем она особенно сожалеет.

Мэти Тейт вела дочь на прием к стоматологу. Мать Милли Тесса каялась вполне искренне:

— О, Минти, мне так жаль, но Милли завтра остается у отца. Почему бы вам не позвонить в агентство?

— Я бы так и сделала, — заметила я, — но сегодня воскресенье.

— Разве вы не можете взять выходной?

Тесса была последней в моем списке. Я больше никого не знала, кроме Сью Фрост, пожалуй, но ее брать в расчет не хотела, потому что не хотела выслушивать ее поучения о воспитании детей. Такое положение дел только усиливало мое чувство изоляции.

Пока близнецы ели куриные грудки с жареной картошкой, я металась взад и вперед по кухне, вспоминая холодный и жесткий взгляд Криса Шарпа, который, конечно, не смягчится от рассказа о материнской любви и страхе за детей. Барри не замедлит поставить мне соответствующие оценки в разделах «ответственность» и «отношение к работе».

Позвонила Гизелла, чтобы узнать, как я добралась до дома, и рассказать, какую чудесную процедуру для лица я пропустила.

— Они используют грязь Мертвого моря. Ты все уладила? Что собираешься делать?

— Я не знаю, — честно ответила я.

Она щелкнула языком.

— Но это не так уж сложно, наверное?

Так могла говорить только бездетная женщина.

— Гизелла, мне очень жаль, что у нас не было времени поговорить. Ты приняла решение?

— Я не знаю, — сказала она. — Действительно, не знаю.

Близнецы попадали на пол и начали бороться, как щенки. Мое возвращение в достаточной мере вернуло им чувство безопасности, чтобы начать шуметь и безобразничать. Тем не менее, время от времени то один, то другой оглядывались, словно проверяя, не исчезла ли я.

Я пыталась справиться с паникой. Я пыталась справиться со злобой на Натана, бросившего меня в беде. Я призывала мое прошлое честное и жесткое отношение к жизни, чтобы заставить себя с утра позвонить в агентство и нанять первого, кто будет предложен.

Крики мальчиков усилились.

— Мама! — Лукас вскрикнул, и я поцеловала его ушибленный лоб.

— Нельзя так делать, мальчики. Вы так можете сделать друг другу больно.

Я не была уверена, что смогу оставить их с человеком из агентства.

— Мама, — сказал Лукас, — а папа говорит…

Внезапно наступила мучительная тишина. Я опустилась на колени и притянула мальчиков к себе. Их лица уткнулись в мои плечи, их тела вжались в меня. Я пробормотала:

— Да, Люк, что папа говорил?

Что человек из агентства сможет сделать, если Лукас ударится головой, а Феликс замолчит? Человек из агентства будет грубо командовать ими или кормить яйцами, которые они ненавидят. Человек из агентства не поймет, как они скучают по отцу.

— Папа говорит… — повторил Феликс, ресницы вокруг его больших глаз были похожи на мокрые перья. Я заглянула в их синюю глубину, где, казалось, таится больше знания, чем можно ожидать в его возрасте. Я снова повернулась к Лукасу?

— Ну так что папа сказал?

Лукас безучастно смотрел на меня. Затем покачал головой.

— Не знаю, — пробормотал он и потянулся через мое плечо ударить Феликса. Тот издал возмущенный крик.

Я позволила им бороться. Борьба давала им облегчение, даже утешала ненадолго. Я снова взглянула на часы на стене. Никогда эти цифры не казались мне такими черными и острыми. Воскресенье… воскресенье. Время на исходе. «Очень жаль, — скажет Барри, когда я позвоню ему сказать, что меня не будет на встрече в понедельник. — Мы так не договоривались. — Я представила себе, как он разводит руками с разноцветными браслетами. — Нам нужен надежный человек на этом проекте, Минти. Сейчас ты таковым не являешься».

Признаком цивилизованного человека — и чивилизованной женщины в том числе — является способность принять два противоречащих друг другу факта. Натан… умер. Его дети живы. В моей голове созрела идея. Подумай хорошо, убеждала я себя. Я положила перед собой руку и стала рассматривать пальцы. Подумай еще раз.

Уровень шума взлетел до критической отметки, и я попыталась оторвать мальчиков друг от друга. Феликс вывернулся и больно укусил меня за руку. Я снова схватила его.

— Не делай так. — Он напрягся и оттолкнул меня. Я присела рядом с ним. — Феликс, никогда-никогда не кусай людей. Ты слушаешь маму? Я говорю тебе очень важную вещь.

В борьбе за выживание мы используем множество приемов. «А теперь давайте подробнее обсудим борьбу за существование», — писал Чарльз Дарвин в «Происхождении видов». Однажды, когда мы, будучи уже некоторое время женаты, занимались безумным сексом, Натан вдруг остановился. «Я никогда никого так сильно не хотел, как тебя, Минти», — признался он взволнованно и страстно. Он не сказал: «Я никого не любил так сильно, как тебя», — как говорил это раньше. Я отметила это упущение, но пришла к выводу, что желание дает мне дополнительные преимущества.

Что-то у нас было, а чего-то не было. Наше желание пребывало с нами и помогло благополучно миновать немало жизненных ухабов. Взаимная любовь была слишком неопределенной категорией, я решила не делать проблему из ее отсутствия.

Наконец я подняла трубку и, не обращая внимания на плачущего Феликса, вцепившегося в мои ноги, набрала заветную комбинацию цифр. Мне быстро ответили.

— Это ты, Роуз?

— Минти?

— Я понимаю, что беспокою тебя, — пауза подтвердила это предположение, — но хочу спросить… Я хочу попросить тебя об одолжении. — Роуз не собиралась помогать мне, и последовала еще одна долгая пауза. — Пожалуйста… — это слово причинило мне боль, и я почувствовала, как краска ползет вверх по моим щекам.

— Я не уверена, Минти. Что случилось?

— У тебя нет причины помогать мне, но сделай исключение для мальчиков. У меня проблема.

— Почему я?

— Потому что Натан считал, что на тебя можно положиться. Я делаю то, что он… предложил.

— Мальчики? — перебила она. — Они в порядке? Они не больны?

Признание моего безнадежного положения сломило меня. Я истерически рыдала, сидя на полу рядом с телефоном.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь побыл с ними завтра. Я не могу отпроситься с работы, а Ева в больнице. После завтра я смогу взять несколько дней.

Ровно в восемь часов утра Сым доставил Роуз в порогу дома номер семь.

— Он сейчас живет со мной, и подвез меня, — сказала она.

Сэм остановился на пороге.

— Привет, Минти, я не могу зайти, извини.

— Еще раз поздравляю с новой работой, — я уже взяла себя в руки и говорила спокойно.

Он нахмурился.

— Похоже на каплю дегтя в бочке меда, — сказал он. — Я приехал уладить последние мелочи.

— Джилли решила ехать с тобой?

— Я работаю над этим.

Я вспомнила просьбу Поппи.

— Могу я что-нибудь сделать для тебя?

— На самом деле, нет. Мы все уладим. — Он улыбнулся уже мягче. — Но спасибо за предложение.

Вопрос был закрыт, я поняла намек.

Я не знала, что я могу сказать или сделать еще, и защитала свою попытку как поражение. Сэм попрощался, и я проводила Роуз в дом. Она прошла за мной на кухню и положила сумочку на стол. Она была одета в джинсы, тонкую футболку и черный кардиган, в котором ее руки казались тоньше.

— Я не знаю, что сказать, Минти. Я даже не знаю, почему я здесь. — Она стояла спиной ко мне. — Я думаю, что делаю это для Натана.

Мальчики были вызваны из своей спальни, где они уже начали самостоятельно одеваться. Лукас был в своих зеленых штанах, а Феликс в синих носках.

— Ребята, вы помните миссис Ллойд?

— Роуз. — Она протянула руку. — Привет, Лукас? В этот раз я угадала? Здравствуй, Феликс.

Порыв ветра пошевелил заслонку кошачьего лаза. Клинк. Жуткий звук. По лицу Роуз пробежала тень.

— Это кошкина дверь, — сказал Феликс.

— У вас есть кошка? — спросила Роуз.

— Мама говорит «нет».

Близнецы сохраняли дистанцию и ограничивались короткими ответами. Их лица выражали скуку, неприятие и что-то большее, чем усталость.

— Это мама Сэма и Поппи, — объяснила я. — Она будет заботиться о вас сегодня. Помните, она знала папу.

Феликс ссутулился.

— Почему ты сама не можешь заботиться о нас, мамочка?

— Потому что я должна идти работать. Иначе мой босс не будет доволен мной.

— У него голос, как у Сэма, — сказала Роуз.

Снова хлопнула кошачья дверь. Это напомнило мне об обыденности жизни, неумолимости мелких ежедневных забот. Роуз сказала, что обнаружила, насколько замечателен и разнообразен мир. Для меня все было иначе. Неумолчный стук кошачьей дверцы не давал мне забыть о веслах, к которым я была прикована, гулко стуча над морем потерь, бедствия и скорби, по которому я плыла.

Роуз вернулась к своей сумке:

— Полагаю, я была последним средством?

— Если быть абсолютно честной, то да.

Это заставило ее улыбнуться, и атмосфера несколько разрядилась.

— Тебе, наверное, было невыносимо тяжело звонить мне.

— Да. И, если ты не лжешь себе, то тебе так же невыносимо было ехать сюда.

— Ну, это и так ясно. — Она достала пакет цветных фломастеров и два блокнота. — Феликс и Лукас, кто из вас лучше нарисует кота? Устроим соревнование по рисованию.

Но Феликс был занят осознанием новых фактов.

— Ты мама Поппи? Как мамочка — наша мама?

Роуз кивнула.

— Точно так же.

Лукас схватил блокнот и зеленый фломастер. Феликс еще опасался.

— Это мои синие носки, — сообщил он Роуз. — Папа из любил.

Роуз пристально посмотрела на носок, на маленькую ногу в синем носке, и слеза потекла у нее по щеке. Я отвернулась. Прежде, чем выйти из дома, я заглянула на кухню. Роуз сидела у стола, покачивая ногой, близнецы рисовали. Роуз говорила:

— А вы знаете, что ваш папа очень любил плавать? Однажды он заплыл так далеко, что нам пришлось плыть на лодке и спасать его.

Если выразиться высоким слогом, я заглянула во мрак моего сердца и увидела там маленький светящийся огонек.

— Пока, ребята, — я повесила сумку на плечо. — Ведите себя хорошо.

Они едва взглянули.

— Пока, мамочка.

В шесть часов минута в минуту я бесшумно вошла в дом. Роуз с мальчиками по бокам сидели на диване в гостиной. Ее руки обвивали их плечи.

— И тогда ваш папа взялся за леску и потянул. Он тянул и тянул ее…

Все трое были так увлечены, что не услышали моего прихода. Роуз подняла руку и рассеянно погладила Феликса. Он теснее прижался к ней.

— Знаете, что было на той леске?

— Большая-пребольшая рыба, — Лукас развел руки. — Вот такая большущая?

— Нет.

— Мертвый человек? — Феликс распахнул глаза.

— Нет.

— Я скажу вам, — сказала Роуз, — потому что угадать невозможно. Это был чемодан с надписью «Р.Пирсон». Внутри него — она понизила голос до зловещего шепота — были банки с зеленым горошком.

Я зацепилась ногой за ковер и Роуз оглянулась. Наши глаза встретились, и ее руки крепче обняли близнецов.

— Смотрите, кто пришел!

— Да, — сказала я, — это я, ваша мама.

Роуз стояла в холле с сумкой на плече.

— До свидания, ребята, скоро увидимся. — Она отдала мне ключ от входной двери. — С ними не было никаких проблем.

В этой ситуации неизбежно приходилось признать одну вещь в отношении нас с Роуз. Я была злобной захватчицей, а Роуз невинной жертвой, которая оставила мне — если выразиться языком детерминистской философии — свободу продолжать ошибаться.

— Натан любил тебя, — сказала я. — Он всегда тебя любил.

Вдруг Роуз рассмеялась.

— Боже мой, ситуация в корне изменилась. — Она немного задумалась. — Разве ты не чувствуешь, как это смешно? — Она протянула руку. — Не так ли?

Я не смогла заставить себя взять эту руку.

— Я буду работать над своим чувством юмора.

Роуз стала серьезной, ее лицо отразило печаль и сожаление.

— Не смотря на последние события, я не думаю, что Натан любил меня.

— Но ты сама… — я хотела знать больше — … ты…

Роуз направилась к двери.

— Я просто помогла тебе сегодня, Минти. Давай оставим все, как есть. — Она положила руку на ручку двери. — К твоему сведению, Натан никогда бы не оставил ваших детей, и он никогда бы не пожалел об этом. Никогда.

— Я не это спрашивала.

— Но я это ответила, — сказала она мягко. — Она потянула ручку.

— Давай помогу, — я завладела дверной ручкой. — У нас хитрый замок.

— Знаю, — ответила Роуз. — Он всегда таким был.

Глава 21

Не прошло и двадцати четырех часов, как Поппи выговаривала мне по телефону:

— Минти, я думаю, что использовать мою мать в качестве резервной няни было не лучшей идеей.

Как это часто случалось, я согласилась с ней.

— Разве Роуз так выразилась?

— Не совсем, но она сказала, что ты позвонила ей в последнюю минуту и попросила приехать. Я не приемлю такого отношения.

— Я должна была найти кого-то, кто присмотрел бы за мальчиками.

— Этот кто-то — ты и есть. Ты их мать. Неужели ты не понимаешь, как ты могла расстроить ее?

Я напомнила себе, что у Поппи не было детей, поэтому она не имела ни малейшего представления, о чем она говорила. Поппи не лежала голая, скорчившись, на родильном столе и не производила на свет непонятный красный сгусток. Она не бредила по ночам кошмарами, порожденными воспаленным материнским воображением: а вдруг Лукас выскочит на дорогу, когда строительный грузовик на полной скорости будет мчаться вниз с пригорка. Она не понимала, что способность приспосабливаться является средством выживания, кроме того, Поппи понятия не имела, сколько всевозможных хитростей может измыслить пара растрепанных голов, чтобы обойти все защитные барьеры.

— Твоя мать могла бы просто отказаться.

В ее голосе слышались нотки нетерпения.

— Разве ты не знаешь, что мама бросается на помощь всем?

— Не уверена, что могу с тобой согласиться, Поппи.

— Ее преследует безумная идея о папиной последней воле. Она считает, что он хотел привлечь ее в жизнь своих детей. Я сказала ей, что она не обязана осуществлять его желания. А Ричард считает, что вы должны строить свою жизнь самостоятельно.

Несмотря на мое намерение стойко держать оборону, я была уязвлена ее словами. Наши с Ричардом случайные и печальные признания, казалось, доказывали, что мы понимаем друг друга.

— Он действительно так сказал?

— Хм. Ну, мы оба с этим согласны.

Итак, Ричард не говорил ничего подобного.

— Поппи, — сказала я. — Я делаю все, что могу, но сейчас я в тяжелой ситуации, и благополучие мальчиков для меня важнее всего.

— И?

— Я боялась, что могу потерять работу, если не явлюсь в офис. — От одних этих слов, произнесенных вслух, капли пота выступили на моей верхней губе.

— Разве ты не могла договориться? Законодательство предусматривает такую возможность в чрезвычайных ситуациях. — пауза. — Я не понимаю тебя, Минти.

— Я и не ожидала от тебя понимания. — Я почувствовала слабость. — Реальность сильно отличается от теории.

— О, ради Бога.

Я окинула взглядом кухню. Без Евы она выглядела запущенной. Пыль на подоконнике, кофейная гуща в мусорном ведре, пара грязных кастрюль рядом с раковиной.

— Кстати, должна сообщить тебе две вещи, Поппи. Думаю, мое вмешательство в отношения между Джилли и Сэмом ни к чему хорошему не приведет. Я получила вежливую отповедь от Сэма.

— Бьюсь об заклад, ты не слишком старалась.

— Наоборот, но он так глубоко ушел в свой панцирь, что я не нашла ни одной лазейки к нему. Боюсь, мяч вернулся на твое поле, и тебе самой придется с этим разбираться.

— Ты говоришь, совсем как Сэм. Мудрый и всевидящий старший брат. А второе?

— Я разговаривала с Тео. Боюсь, денег в ближайшее время не будет. И он не может сказать, когда.

— О, мой Бог, — сказала Поппи. Она почти не скрывала своего отчаяния. — Ты абсолютно уверена?

У меня не было ни времени ни желания взваливать на себя проблемы Поппи. Это была та самая девушка, которая оделась во все черное на мою свадьбу, которая называла своего отца — моего мужв — старым козлом и которая намеренно портила мне все семейные праздники. У меня не было ни малейших оснований думать, что, окажись я в беде, она скажет: «Держись, я уже еду».

Вопреки всем доводам рассудка я сказала:

— Поппи, я подозреваю, что все твои проблемы из-за покера, я права?

В трубке раздались приглушенные рыдания:

— Я не могу тебе сказать.

— На самом деле, можешь.

Потребовалось еще несколько осторожных вопросов, и в конце концов Поппи призналась:

— Я влипла в этот покер. Просто загадка, как быстро я стала повернута на нем. Я не сплю ночами, спрашивая себя: «Как?». Я заняла денег, потому что не смогла выиграть, а теперь я не могу вернуть долг. Я не могла погасить свой долг по кредитке и обратилась в одну из тех фирм, которые обещают весь мир в кармане, и забывают сказать о размере процентов мелким шрифтом. Игра стоит свеч, но только, когда выигрываешь. Что еще сказать? Я не могу рассказать Ричарду, потому что он придет в ужас, я не могу рассказать маме. Если я в ближайшее время не сделаю что-нибудь, придут судебные приставы, и я попаду в черный список у банков.

Я прервала ее:

— Поппи, послушай, ты перестала играть? Это первый шаг к спасению.

— Конечно… да… — все-таки Поппи была неисправимой лгуньей. — Я тебе не верю.

Ситуация была слишком деликатной, а я была слишком прямолинейна. Она грубо огрызнулась:

— Это не твое дело. Я сама со всем справлюсь. Если поможешь найти деньги, это тебе зачтется.

Наконец-то советы руководства самопомощи могли мне пригодиться.

— Почему бы тебе не поговорить с кем-нибудь. — Я понизила голос. — Поппи, я могу найти хорошего специалиста.

Снова всхлипы:

— Я так скучаю по папе. У меня словно дыра в голове. Почему он умер? — пауза, а затем ее мрачный и бесплотный голос на другом конце провода произнес, — лучше бы я сама умерла.

Я взглянула на часы. В моем расопряжении был один час, и я могла использовать его более эффективно, отложив запланированную глажку белья.

— Держись, Поппи, — я чувствовала трепет первооткрывателя, вступающего на неизведанные территории. — Я могу приехать.

— Нет, — сказала она. — Не надо.

Ева лежала на дальней от входа кровати, что, надеюсь, давало ей хоть немного покая. Суматоха была ошеломляющей — тележки, посетители, врачи в белых халатах. Она полулежала на подушках, ее лицо почти сливалось с белым бельем.

— Алло, Минти.

— Ева, тебе лучше? — Я поставила корзинку с фруктами на ее тумбочку и присела рядом.

Она была слишком слаба, чтобы говорить, и я держала ее за руку, поглаживая пальцами. Новерное, этот жест порадовал ее, потому что она слабо улыбнулась и прикрыла глаза. Через некоторое время я направилась на поиски информации.

Дежурная медсестра сидела за стойкой в конце коридора. Она была аккуратной, измученной и такой маленькой, что едва была видна за кипой бумаг. Она спросила:

— Кто?

Ей понадобилось несколько минут, чтобы найти нужную информацию среди файлов и распечатать данные о Еве. Наконец она сообщила мне, что Ева может покинуть больницу на следующий день, но ей потребуется специальный уход и постельный режим по крайней мере на шесть недель. Она выдала мне рекомендации по диете и список лекарств. Холодок пробежал по моей спине.

Затем я отправилась в агентство нанять няню на неделю, где кратко изложила основные требования по уходу за Евой. Белокурая девушка-австралийка улыбнулась, покачала головой и вежливо сказала:

— Я боюсь, про правилам агентства я не могу предложить вам ничего, кроме ухода за детьми.

Снова началась моя телефонная одиссея.

— Если бы вы смогли заглянуть раз в день, — умоляла я Тессу/Кейт/Пейдж, — просто проверить, что она приняла таблетки и съела что-нибудь.

Тесса сказала:

— Если она действительно больна, вам лучше нанять сиделку.

— Я уже пригласила няню из агентства, и она обошлась мне в целое состояние.

Кейт была более доброжелательна и менее полезна:

— Вам лучше оставаться дома, Минти. Как вы себя будете чувствовать, если с Евой что-нибудь случится?

Пейдж сказала:

— Я не хотела говорить, Минти, но я узнала, что ты не только читала нравоучения мне, но даже заняла сторону мартина.

— Как?

— Он проговорился, что завербовал тебя за чашкой кофе.

— Это же было сто лет назад. Во всяком случае, что я должна была сделать? Проигнорировать его? — Последовала тишина, и я в отчаянии добавила. — Ева действительно нуждается в заботе, а девушка из агентства не сможет этого сделать или просто не станет.

— О'кей, — Пейдж не испытывала особого восторга. — Я пришлю Линду. Она сможет покормить Еву.

Это было большее, чего я смогла добиться. Не много, но уже кое-что, и я приступила к составлению списка для Линды. Начать с того, что Ева была очень слаба. С каждым днем ей становилось лучше, но выздоровление шло медленно. Она могла продержаться на ногах час, но не более. Стараясь не думать о моих таящих, как снег, денежных резервах, я наняла няню из агентства еще на две недели.

Пейдж считала, что я должна уволить Еву.

— Ты обязана выжить, — заявляла она, — ты не можешь позволить себе слабое звено. Или ты или она.

Сквозь многовековой пласт социально-этического мышления в мою душу улиткой заползло сострадание. В тот же момент меня озарила догадка:

— Интересно, не так ли ты относишься к Мартину? Считаешь его слабым звеном?

Создавалось впечатление, словно Пейдж говорит с непокорным ребенком:

— У меня нет времени для воспитания ответственности у взрослого человека. А у тебя нет времени для ухода за нефункционирующей няней.

Ева заболела, но не поглупела. Она чувствовала, куда дует ветер.

— Пожалуйста, не забирайте у меня работу, — попросила она в страхе, что я могу выкинуть ее на улицу.

Секунд десять я боролась с желанием купить ей билет в один конец до Румынии. Я взяла ее болезненное личико в ладони.

— Не говори глупостей, Ева. Дети нуждаются в тебе и они тебя любят. Ты нужна мне, нужна им, поэтому, пожалуйста, сосредоточься на выздоровлении.

Когда я вечером поднималась в свою комнату с ужином на подносе, я подумала, как было бы хорошо, если бы там сейчас был Натан.

Я привезла в «Парадокс» пиджак (который меняла каждые два дня) и повесила его на спинку кресла. Это должно было создать впечатление у всех заходящих в мой кабинет, что уже или еще на работе. Я жирным шрифтом напечатала список так называемых «встреч», разрисовала его галочками и крестиками и положила слева от компьютера. На самом деле, я готова была пожертвовать частью бюджета семьи, чтобы мчаться на такси на Лейки-стрит покормить Еву. Это был убийственный график, но я обнаружила странную вещь: отчасти мне это нравилось.

Барри и Крис уже сосуществовали в нездоровом симбиозе.

— Крис думает мои мысли и ходит по моему маршруту, — объявил Барри, подтверждая мою молчаливую догадку, что Крис доминировал в их паре.

Деб побледнела и уставилась на кофеварку:

— Я ищу новую работу, — тихо сообщила она мне.

Крис не смотрел на Деб, он собрал свои бумаги и помахал рукой.

— Увидимся позже, ребята.

Барри последовал за ним, оставив нас с Деб за столом переговоров. Она подняла бровь:

— Я чувствую, что вылетела из колеи, Минти. И я не могу понять, как это случилось.

В выходные я взяла мальчиков к Гизелле на чай. Со времени моего последнего визита она провела косметический ремонт в гостиной цвета бледного золота и сливок с венецианскими зеркалами и подушками из антикварного гобелена.

— Феликс, нет, — сказала она резко, когда Феликс взял одну из подушек. — Она очень старая и ценная. — Ее внимание отвлек Лукас, обнаруживший, что обюссоновский ковер отлично скользит по паркету.

Я призвала близнецов к порядку, но они были беспокойными и несклонными подчиняться. Они усвоили эту манеру поведения в течение последних нескольких дней, и я выбивалась из сил, пытаясь справиться с ними. Лукас громко чихнул, стоя рядом с Гизеллой. Я поспешно протянула ему носовой платок, который он, использовав по назначению, с любезной улыбкой протянул Гизелле. Гизелла отпрянула.

— Почему бы мне не позвать Анджелу, она может напоить их чаем на кухне.

Роджер ненадолго заглянул к нам, собираясь в гольф-клуб. Он бесстрашно подошел ко мне и поцеловал в щеку.

— Так приятно видеть вас, — пробормотал он, кося одним глазом на жену. — Я надеюсь, все под контролем?

Он выглядел здоровым и респектабельным, но не очень отдохнувшим и счастливым. Мне очень хотелось примерно наказать его, хотя это и было нехорошо, но я пощадила его. Не раз в последние недели я размышляла о том, что произошло с Натаном, и я успокаивала себя тем, что Роджера при всем его успехе и власти ждет та же участь. Рано или поздно карьера Роджера тоже закончится.

После того, как он ушел, а Анджела принесла шоколадный торт и чай и забрала близнецов, Гизелла спросила меня о работе и «Парадоксе». Я поставила свою чашку.

— Мне приходится бороться за нее, — сказала я. — И я использую всю свою хитрость, чтобы удержаться.

Гизелл отрезала тонкий ломтик торта и уложила его на свою тарелку.

— Я понимаю, как тебе сейчас трудно, Минти. Я восхищаюсь тем, как ты справляешься со всеми проблемами.

Очень мило было с ее стороны упомянуть об этом, но я не верила, что она действительно так думает.

— Есть новости о Маркусе?

При упоминании его имени она вскочила на ноги.

— Нет, ничего нет.

Я ждала более подробной информации, но Гизелла погрузилась в тяжкие раздумья. На гобеленовой подушке у моего правого локтя была изображена сцена с охотниками в лесу и раненым оленем. Лес был изображен в загадочной и таинственной дымке, а земля под деревьями была заткана цветами и маленькими животными.

— Ты сердишься, Гизелла?

— И да и нет, — Гизелла, похоже, надолго заняла позицию у окна и теребила пальцами гардину. — Скажу так. В конце концов, я чувствовала, что у меня нет выбора. Я жена Роджера и не могу так легко нарушить брачные обеты, как хочется Маркусу.

Это представляло всю ситуацию в новом увлекательном свете.

— Гизелла, с каких это пор ты признала нерушимость брачных обетов?

Она вскинула голову.

— У тебя было неверное представление обо мне, Минти. Я всегда соблюдала договор. Я делала именно то, что от меня ожидали, и что я обещала делать. Брак — это бизнес, а не мистическое единство душ. — Она подергала оконный шпингалет. — В конце концов, выбора у меня не было. Именно это меня и расстраивало… немного. Я не могу рассматривать отношения с Маркусом как альтернатиру тому, что у меня есть сейчас с Роджером. Я не должна видеть его.

— Ах.

— Это убивает меня?

Я рискнула предположить:

— Это Маркус так сказал?

Гизелла мрачно улыбнулась.

— Что-то в этом роде. Ну, это пройдет. — Она уселась на свое место, и я наблюдала, как она возвращается в образ хозяйки большого дома, расправив юбку и поднимая чайник. — Еще чаю? — Договор Гизеллы с дьяволом явно не сделал ее счастливее. — Ты уверена?

Она поставила чайник.

— Знаешь, что говорят о наркоманах? Если исключить наркотики и все проблемы с их добыванием, то им просто нечем будет заполнить свое существование.

— А благотворительность, например?

Натан бы сказал, что это была плохая шутка. Гизелла холодно улыбнулась.

— Вот это действительно убило бы меня. — Она указала на подушку. — Французский гобелен. Восемнадцатый век. Обрати внимание на превосходные растительные краски.

— Принято к сведению, — я вполуха прислушивалась к голосам близнецов, не разгромили ли они кухню.

Гизелла обвела контур раненого оленя пальцем, на котором сияло кольцо с крупным бриллиантом.

— Я привыкла ситать, что мои отношения с мужчинами просты и открыты, но в глубине души я знала, что это не так. Я всегда говорила себе: «Я жена Николя, Ричмонда, Роджера, но я в любую минуту могу собрать свои чемоданы». — Она засмеялась. — Беда в том, что с тех пор, как я отправила Маркуса в отставку, я постоянно думаю о нем, чего никогда не случалось, пока он был на сцене.

— Боже мой, — сказала я. — Это плохо. Это чувство вины плюс синдром «за забором трава зеленее» в одном флаконе.

Гизелла была поражена.

— Что ты имеешь ввиду?

— Это липкая, навязчивая мысль, от которой не избавиться.

— Откуда ты знаешь?

— Я близко с ней знакома, — ответила я.

В машине Феликс заговорил:

— Если у нас нет папы, значит, мы не семья?

— Нет, Феликс. Просто мы семья без папы.

— А ты на самом деле наша мама?

Я смотрела на машины, рычащие в пробке.

— Да, самая настоящая ваша мама.

Когда мы вернулись, Ева была уже на кухне. Она выглядела немного сильнее, хотя ее одежда висела на ней.

— Я готовлю ужин, — сказала она и, когда я попыталась остановить ее, подняла руку. — Я приготовлю.

Я помогла ей нарезать огурцы и морковь и разогреть пастушью запеканку. Она передвигалась очень медленно, но решительно. Потом она настояла, что уберет все сама. Она подняла обычно равнодушные глаза, сейчас я видела в них благодарность:

— Ты хорошая, Минти.

Во время бессонных ночей я избавлялась от Натана. Все было логично — Натану уже не нужны его рубашки, костюмы, обувь, поэтому надо было просто упаковать их и убрать. Но, прикасаясь к ним, я забывала о логике. Иногда мне удавалось очистить целую полку, иногда это было выше моих сил. Этот процесс расставания должен был происходить тайно, потому что я не хотела делать мальчиков свидетелями, и потому что это было… так больно. Поэтому я старалась собирать вещи урывками, украдкой, в течение таких плохих ночей, как эта.

Было 1.45, когда я встала с постели и открыла дверцы гардероба Натана. По краю полок тонким слоем лежала пыль. Здесь были его свитера: красный, синий, зеленый. На полке лежал забытый шарф, и я взяла его. Он был дорогой, я почувствовала легкий запах лосьона после бритья. Ощущение потери было таким острым, что у меня на пару секунд перехватило дыхание. Я села на кровать, зажав шарф в пальцах и не чувствуя ничего, кроме пустоты в груди. Натан умер. Через некоторое время я отложила шарф в сторону, достала свой любимый серый костюм и разложила его на кровати. Я засунула в пиджак его синюю офисную рубашку, вокруг воротника обвила галстук из красного шелка. Пара шелковых носков и начищенных до блеска ботинок дополнили ансамбль. То, что лежало на кровати, было только оболочкой Натана. Я попыталась притвориться, будто он действительно лежит там, закинув руки за голову. Минти, пожалуйста, обрати внимание… Подбить кулаками подушку. Сбросить обувь, Минти, о чем ты думаешь?

На полу лежал пакет благотворительного магазина в пользу хосписа. Когда я сниму с оболочки галстук и положу его в пакет, часть Натана исчезнет. Я вынула рубашку и аккуратно положила ее туда же, исчезла еще часть. Обувь… обувь. Если я положу ее в пакет, Натан никогда не сможет снова войти в дом номер семь и крикнуть в лестничный проем: «Где мои мальчики?». А вместе с костюмом исчезал бизнесмен, который разрабатывал стратегии и говорил: «Наши конкуренты сильны, но давайте не сдаваться без боя».

«Когда я вышла за Натана, — призналась мне Роуз за одним из наших обедов, — мое сердце было разбито от несчастной любви. Но Натан так хотел сделать меня счастливой, разве я могла устояит? Он был скалой, а Хэл был зыбучими песками. Чего еще я могла желать?» Я не была уверена в способности Роуз отличать камень от песка. Ведь эта женщина пользовалась каждой возможностью, она сама мне призналась, забежать в церковь Святого Бенедикта по пути домой, чтобы поставить свечу Мадонне. Если это не было строительством дома на песке, я не знаю, что вообще тогда это было. «Хэл никогда не смог бы мне дать, что я хотела, — добавила Роуз. — Мы оба это знали. Это мог быть только Натан.»

Внизу вскрикнул один из близнецов. Я бросила костюм в мешок и пошла посмотреть, кто из них это был.

Феликсу приснился дурной сон.

— Мамочка, там был большой-пребольшой кот с большими когтями, он хотел поцарапать меня…

Я прижала к себе его горячее тельце и прошептала:

— Все хорошо, Феликс. Мама здесь. Я прогнала плохого кота. Смотри, его здесь нет.

Все было совсем не хорошо. Однако, я успокаивала моего сына ложью, испытывая при этом странное удовольствие и гордость. Да, мои дети еще не были достаточно большими и смелыми, и я была нужна им, чтобы оградить от всех страхов.

Глава 22

Сунув руку в карман моих черных льняных штанов, я достала веточку растения, которую сорвала в Клер Мэнор. Она была сухой и хрупкой, но сохранила запах, который так привлек меня. Заинтригованная я поискала его в одной из книг Натана. Оно называлось Nepeta или просто Кошачья мята. Она настолько сильно привлекала кошек, что молодые побеги приходилось защищать от них. Пока я читала про кошачью мяту, зазвонил телефон.

«Если вы высадите ростки, кошки постараются выкопать их. Если вы посадите семена, кошки, возможно, не обратят на них внимание».

— Я давно с тобой не разговаривала, — сказала Пейдж.

— О? — сказала я. = Я давно не узнавала, как дела у малыша.

— Он просто маленький крикун, — ее голос дрогнул. — Я никогда еще не была так измучена. — Очень серьезное признание для Пейдж. — Я меня трое детей, и я должна сделать из них людей, сама не превратившись в монстра. — Ее голос зазвучал тоньше. — Мне так тяжело с ними сейчас, что я иногда начинаю сомневаться в себе.

Пейдж сомневается, это было неслыханно.

— Пейдж, ты разговаривала с Мартином?

— Знаешь что, спроси меня лучше об арабесках Лары.

— Пейдж, ты когда-нибудь говорила с Мартином?

— Минти, не вмешивайся. О'кей?

Я подняла глаза к потолку.

— Как ларины арабески?

— Очень хорошо, как ни странно. У нее отличная линия, но немного шаткая стойка. Ноги слабоваты, к сожалению. Но мы еще поработаем над ними.

Я почувствовала жалость к маленькой Ларе. Отныне ее ноги ей не принадлежат. На другом конце провода Пейдж вздохнула так отчаянно и безнадежно, что я снова твердо сказала:

— Ты должна еще раз подумать о Мартине.

— Минти, я все время думаю о нем и очень его люблю. Очень. Но у меня нет времени быть женой. Не с тремя детьми. Нет, если все делать правильно.

— Пейдж, ты сегодня ела?

— Ела? Немного. Я слишком занята. И, прежде, чем ты спросишь, нет, я плохо сплю. Я знаю, ты считаешь, что я сошла с ума от послеродовой депрессии, возможно, так и есть, но даже в лучшие времена Мартин не хотел быть отцом. Ему это не нравится. Он ненавидит дом, полный детей. Теперь скажи, у кого из нас психоз?

— Все равно, он должен быть с вами.

Последовала зловещая тишина.

— Минти, я не нуждаюсь в твоих нравоучениях.

— Где он живет?

— У своей матери. Она поселила его в мансарде.

Я позвонила Мартину и договорилась с ним о встрече на следующий день в банке.

— Минти, это срочно? У меня большая конференция в Женеве, и я уеду на несколько недель. Но если тебе действительно нужно увидеться со мной, мы можем встретиться в 14.30.

К его чести Мартин был во время, так что я не успела даже полюбоваться потрясающим стеклянным атриумом здания. Он вышел из лифта, поцеловал меня в щеку и повел по коридору.

— Я знаю уютное место.

— Ты просил меня приглядывать за Пейдж.

— Ах, за моей женой, — при все легкомысленности своего тона Мартин был начеку. — Он привел меня в столовую, более похожую на банкетный зал, сделал в воздухе пару движений пальцами, и, о чудо, перед нами возникли две чашки эспрессо из свежемолотого кофе и по бисквиту кантуччи на каждого.

Жизнь с матерью не отразилась на его внешности, в отличие от жены он был безупречно строен, подтянут и здоров. Я никогда не могла устоять перед кантуччи. Я обмакнула его кончик в кофе, наслаждаясь запретным удовольствием.

— Мартин, ты должен вернуться домой.

Он нахмурился.

— Это она меня бросила, если помнишь.

— Она только-только родила ребенка. Жизнь родителей наполовину принадлежит детям. Думаю, тебе принадлежит только половина твоей жизни, пока дети не выросли. Пейдж отдает им половину жизни навсегда.

Мартин фыркнул:

— Она не будет слушать меня, потому что я закоренелый грешник. Или, по крайней мере, она не будет считаться с моим мнением.

Я с тоской посмотрела на кантуччи Мартина, и он покорно передал его мне.

— Дети, Мартин. Они страдают от вашего разлада. Они не могу показать это, но им плохо. — Я частично опиралась на собственные чувства, что сделало мое заявление более пылким. Когда Феликсу и Лукасу было больно, мне было больно вдвойне. — Ты действительно ненавидишь их?

— Это Пейдж так говорит? — Мартин нахмурился. — Я еще до их рождения знал, что нам будет сложно, но даже я был удивлен, насколько невыновимо все стало. Я предупреждал Пейдж, что она одержима детьми, но… — он буравил меня взглядом терминатора, Натан тоже так умел, — …я никогда не оставил бы их по собственной воле.

Я возразила:

— У Пейдж маленький ребенок. Она слаба, у нее гормональные бури, она не способна видеть последствия.

К моему смятению, глаза Мартина наполнились слезами.

— Не смотри на меня, — пробормотал он. — И ничего пока не говори.

Я быстро огляделась. Никто не заметил слез Мартина — небольшое проявление слабости не толкнуло бы его соперников на штурм его крепости, но и не принесло бы ничего хорошего. Компания банкиров в костюмах в тонкую полоску неспеша вошла в комнату. Они напоминали пухлых кур, тихо и важно переговариваясь друг с другом. Я ткнула пальцем в их сторону.

— Не похоже, что здесь очень весело работать.

— Это не так. — он прикрыл глаза рукой. — Бывает очень весело. Просто сейчас затишье.

— Ты мог бы исправить ситуацию.

Мартин взял себя в руки.

— Интересно, Минти, почему ты так борешься за наш брак с Пейдж? — Он имел ввиду, почему я, разрушительница семьи, так твердо ее теперь отстаиваю. Возможно, я имела право обидеться, но я уже успела привыкнуть к клейму падшей женщины.

— У меня у самой двое маленьких детей, — просто сказала я.

Он с таким горестным выражением посмотрел на меня, что я была вынуждена опустить глаза.

— Просто вернись, Мартин. Скажи Пейдж, что она ошибается, и что ты не хочешь потерять семью. Скажи ей, что вы должны постараться ради детей.

— Ты вытащила меня с важной встречи перед брифингом, чтобы сообщить очевидные вещи?

— Тем не менее.

К моему удивлению он наклонился вперед и пожал мне руку.

— Хорошо сработано, Минти.

Я позволила его руке отдохнуть в своей. Я прекрасно понимала, что мои слова и советы мало повлияли на него, но я готова была повторять их снова и снова.

— И во-вторых, Мартин, скажи Пейдж, что это нужно ей самой. Сделай это.

Я оставила его в царстве зеркальных лифтов, один из которых доставит его обратно на девятнадцатый этаж, и направилась к дверям.

Дома меня ждала открытка. «Дорогая Минти, мне понравилось общаться с мальчиками, и я хочу… — интервал между словами «спросить» и «не могу ли я увидеть их снова» был несколько увеличен. — Я хотела бы сводить их в зоопарк или в кино, если возможно. Роуз». Слова на открытке не излучали уверенности. Стиль и формулировки подтверждали, что Роуз переступает через свои убеждения. Но сам факт письма указывал на то, что баланс сил в наших взаимоотношениях изменился. Прошла неделя, прежде чем я ответила.

В «Парадокс», заканчивая шлифовать последние детали «Пункта отправления», я поиграла с идеей добавить в него некоторые факты из истории хореографии, но потом отказалась от нее. Деб объявила, что переходит на работу в «Папийон», и, когда я искренне сказала, что сожалею об этом, она ответила:

— О, у меня нет времени дожидаться своего шанса. — Ее беспечный тон не мог скрыть от меня, насколько она несчастна.

Напоминание о времени заставило меня задуматься о заброшенном проекте о среднем возрасте, и я извлекла его на свет из папки с надписью «Отклонить».

Я бегала в муниципалитет. Я писала письма в банк. У меня было несколько долгих бесед с Тео. Я читала отзывы о консультантах, специализирующихся на зависимостях. Я оплачивала счета, переставила мебель в гостиной и спальне, изменив облик дома. Кабинет Натана был преобразован в уютный женский уголок. Сюда перекочевала моя доска объявлений: школьные занятия, график работы, списки… списки. Моя одежда заняла все свободное простанство в шкафах и комодах. Мои пузырьки заполнили все полки в ванной. Наверху на чердаке в картонной коробке лежала бритва Натана, кисточка из барсучьего волоса, расческа и новый гребешок в пластиковой упаковке. Там они будут ждать, пока я не передам их Феликсу и Лукасу.

Я снова лежала без сна и считала своих призраков. Я была неправа. Была странная справелдивость в том, что никто не может вернуть прежнюю любовь. Натан не вернул роуз, Роуз не вернула Хэла, мы с Роуз никогда не вернемся к прежней дружбе. После увольнения Роуз я была назначена на ее место с требованием оживить и реорганизовать ее колонку. Мои страницы болжны были фонтанировать новыми идеями. Тем не менее, когда Таймон увольнял меня, он предал анафеме все мои усилия: «Вы не внесли ничего нового в колонку», — написал он.

Роуз рассказала мне, как она страдала и мучилась из-за Хэла, своей первой любви. Но в их отношенияз были так же моменты такой сладости и экстаза, что она сохранила их в памяти навсегда. Я не обладала подобными воспоминаниями. Рассказы Роуз напоминали мне ароматные саше в ящиках комода, я завидовала ей.

Мне понадобилось немало времени, чтобы написать ответ Роуз, слова не хотели стекать с кончика моего пера. «Не хочешь ли ты приехать на школьную спартакиаду к мальчикам?» Было решено, Роуз приедет пораньше, чтобы наблюдать все, начиная с открытия, вместе с Евой, а я присоединюсь к ним позже, когда придет черед выступить Феликсу и Лукасу — гонка в мешках, забег с яйцом и ложкой, спринт, прыжки в высоту. Так же ожидалась изысканная пытка под названием «Родительская гонка», и Лукас сообщил, что ожидает от меня победы.

Двенадцать часов до спартакиады: Феликс с Лукасом сразу после ужина потащили меня в сад. Они хотели потренироваться в беге и гонке на трех ногах. Я было возразила, что у них разболятся животы, но Феликс потянул меня за руку и сказал:

— Пожалуйста!

Спустя пару минут я обнаружила себя стоящей с часами в руке, в то время как мальчики носились взад и вперед по лужайке, пока Лукас не побледнел и не сказал, что ему плохо.

Пять часов до спартакиады: снова тихий шорох за дверью спальни. Было 5.30 утра. Лукас проник в комнату, забрался на кровать и уткнулся в меня носом.

— Мамочка, пойдем.

— Куда? — я приоткрыла глаза. Он был в халате.

— Пойдем и увидишь, — прошептал он.

Кое-как я встала с кровати и побрела в детскую. Там, аккуратно сложенная, лежала на кровати форма Феликса. Футболка, темно-синие шорты, пара белых тапочек, белые носки.

Он спросил:

— Можно, мамочка?

— Посмотри на меня, — потребовал Лукас и сорвал с себя халат. Он был одет, только футболка была перевернута задом наперед. Он пару раз лягнул воздух и упал на одно колено.

— На старт, внимание, марш!

— Иди сюда, Люк. Ты футболку одел неправильно.

Феликс пошарил под кроватью и с торжественным видом достал мой спортивный костюм, который, вероятно, заранее добыл из моего гардероба, и положил к моим ногам.

— Это для тебя, мамочка.

— Спасибо, — я боролась с Лукасом и его футболкой.

Феликс решил проверить свой комплект:

— Это мои шорты, это мои ботинки…

— Очень хорошо, ребята, — сказала я. — Замечательно, лучше и быть не может. — Я села на кровать Лукаса. — Вы знаете, который час?

Феликс закончил свою инвентаризацию и запрыгал передо мной в своих пижамных штанах:

— Три приедешь, мамочка?

Я потерла глаза.

— Обязательно.

В «Парадоксе» я плотно засела за работу с самого утра и собралась уходить точно в конце дня, вооруженная папкой под названием «Статистический анализ депрессии у женщин, 40–65». В последнюю минуту позвонил Сирил:

— Минти, к тебе посетитель.

В углу дивана с «Викли ТВ» в руках сидела заметно похудевшая Поппи. Увидев меня, она отбросила в сторону журнал и вскочила на ноги.

— Привет. Извини, что отвлекаю тебя, но есть ли какие-нибудь новости от Тео?

— Нет. Это занимает чертовски много времени, но я ничего не могу поделать.

— О, Боже, Минти. — Она резко откинула волосы назад. Мой ответ ее не устраивал.

— Так, — сказала я. — Присядем.

— Я все время думаю, как папа ненавидел бы меня за это. Он всегда был так осторожен и меня учил быть осторожной, эта мысль меня преследует. Я не могу выкинуть из головы, что он подумал бы, как я подвела его. — она привычным жестом стала скручивать ткань юбки. — Он бы страшно разочаровался во мне.

— Ты должна поговорить с Ричардом, Поппи.

Она покачала головой.

— Я должна справиться сама. Это моя ошибка, и то, что я жена Ричарда, еще не значит, что он должен знать обо мне абсолютно все. — Она поскребла ногтем ремешок сумки. — Мой покерный долг это мое личное дело.

— А что насчет твоей матери? Она поймет.

— Ты не знаешь мамы, — со вздохом сказала Поппи. — Есть вещи, которые она не прощает. Все, что мне нужно, это папины деньги. Тогда я погашу свой долг и не буду тебя больше беспокоить.

— Тео все еще разбирается с внутренними доходами. Были некоторые проблемы, которые никто не мог решить, с теми деньгами, которые твой отец унаследовал от бабушки. — Мне стало любопытно. — Почему ты это сделала, Поппи?

Она пожала плечами.

— Это было так захватывающе. Я думала, что смогу победить систему. Обычные отговорки. — Теперь она неотрывно смотрела на пятнышко на стене. — Скучные и предсказуемые.

Она была настолько взволнована, что я встала, прошла к кулеру в углу холла и налила ей стаканчик воды. Я сжала его в руке.

— Знаешь, все это не так уж сложно урегулировать.

Барри, проходя по коридору, взглянул на Поппи и вопросительно поднял бровь. Я покачала головой, он исчез. Я посмотрела на часы. Время бежало быстро, скоро Лукас должен выступать в забеге с яйцом и ложкой. Поппи заметила мой жест.

— Извини, что побеспокоила тебя, Минти. Я знаю, как ты занята. — Ее вежливость была так неожиданна, что я с шумом уселась на диван рядом с ней. — Я не понимаю, Минти, почему я попалась. Я даже начинаю думать, что хотела попасться… О, черт. Какого черта?

Мои финансы не были в идеальном состоянии, но я могла себе позволить временную ссуду. Я полезла в сумку за чековой книжкой.

— Послушай, почему бы тебе не одолжить у меня некоторую сумму? Это поможет предотвратить проблемы, а потом мы вместе поговорим с Тео. Он связан конфиденциальностью.

Поппи подняла голову.

— Ты сделаешь это для меня?

Ее удивление граничило с оскорблением, но, как ни странно, я поняла ее.

— Да.

— О? Спасибо. — Слезы потекли по щекам Поппи. — Я бестолковая, Минти. Я такая, какая есть. А что я могу поделать?

Гонка с яйцом и ложкой. Затем забег в мешках. Феликс участвует в спринте. Я вытащила записную книжку из сумки.

— На самом деле, Поппи, я подыскала тебе консультанта.

— Консультанта?! — Вся ее поза выражала пренебрежение. — Ты это серьезно?

Я смотрела на нее. Поппи не ответила. Я схватила ее за запястье, вытащила из «Парадокс», поймала первое же такси и велела везти нас в Южный Кенсингтон.

— Я везу тебя к консультанту с отличными отзывами. Когда мы туда приедем, ты, Поппи, запишешься к нему на прием, а я проконтролирую, чтобы ты на этот прием пришла.

К тому времени, когда я добралась до школы, соревнования закончились, награды были розданы победителям, и пикники были в самом разгаре. Присутствовал обычный контингент родителей — в основном матери и пара-тройка то ли прогрессивных, то ли безработных и запуганных отцов.

Небольшая площадка была отгорожена от публики. На ней стоял стол, задрапированный белой тканью с несколькими серебряными кубками. Они находились здесь исключительно в целях демонстрации: кубки были пережитком прежних времен и вызывали пафосные дискуссии, следует ли вообще разрешать конкурентные соревнования.

Было солнечно и жарко, повсюду, как муравьи, сновали дети в синих футболках и шортах. Мне понадобилось две секунды, чтобы найти Роуз в толпе. Она сидела вместе с Феликсом на клетчатом пледе в широкой розовой юбке. Между ними стояла открытая сумка-холодильник. Ева болтала с женщинами невдалеке от них. Аналогичная картина множилась и повторялась до бесконечности: клетчатые пледы, раскрытые сумки, из которых добывались чипсы, холодная пицца, фруктовый сок и вино для взрослых.

Роуз взмахнула в воздухе трубочкой для коктейля и что-то сказала Феликсу, который рассмеялся так сильно, что упал на спину и задрыгал ногами в воздухе. Он всегда бросался назад, когда я шутила, но я давно уже не видела, чтобы он так смеялся.

— Здравствуйте, — я рухнула на плед рядом с ними.

Роуз встретила меня прохладно.

— Здравствуй, Минти. Лукас там, — она указала на кучку детей вокруг учителя физкультуры. — Он отлично выступил.

Феликс ткнул в меня трубочкой.

— Осторожно, — я наклонилась поцеловать его. Он был горячим и потным, в его дыхании смешивались запах апельсинового сока и воспаленных десен. Не самый приятны запах, если вдуматься, но для меня не было ничего дороже.

— Как ты выступил? — прошептала я.

Он прижался губами к моему уху, его жаркое дыхание заставило вибрировать барабанную перепонку.

— Я пришел десятым, мамочка.

Роуз смотрела вдаль. Пара команд занималась перетягиванием каната.

— Дети спрашивали, где ты. Что бы это ни было, надеюсь, оно того стоило.

— Я тоже надеюсь, — горячо ответила я.

— Действительно, стоит, — повротила она. — Лукас немного… поплакал. Он выиграл гонку с яйцом.

Я знала, о чем думает Роуз. Одержимая своей карьерой, я была готова пожертвовать счастьем и благополучием своих сыновей.

— Ой, да ладно, Роуз, ты не хуже меня знаешь, что значит работать в офисе. Ты сама говорила, что как только в школе у Сэма и Поппи намечается концерт или спортивный день, на «Вистемакс» обрушивается очередная паника, и ты сидишь в конторе допоздна.

Роуз всегда была честна.

— Это правда.

Я прищурилась в сторону, где Лукас уже стоял в центре группы совещающихся педагогов.

— Что там происходит?

— Оспариваются результаты второй и третьей двадцатиметровки. — Подразумевалось, что должна быть в курсе событий. — Он так надеялся, что ты увидишь его победу. Они оба очень ждали. — Она сделала паузу и тихо добавила. — Но у тебя нашлись более важные дела, Минти.

— Иногда ты говоришь, как Натан, — заметила я.

Она вздрогнула и на мгновение задумалась.

— Но Натан спросил бы, что может быть важнее поддержки ваших сыновей на спартакиаде? — Она прищурилась, наблюдая за Лукасом. — По крайней мере, мне он однажды так сказал.

— Роуз, я не хотела опаздывать.

Феликс откинул голову назад.

— Вы говорили о моем папе? — Его голубые глаза моргнули. — А папа участвовал в гонках?

— Я уверена, что да, Феликс. — Собственнические нотки в голосе роуз вызвали во мне протест.

К нам бежал Лукас, размахивая руками, как ветряная мельница. Растерепанный и счастливый, он пробежал мимо, не заметив меня, и бросился на плед напротив Роуз.

— Я самый быстрый.

— Да, ты просто ракета. Мы с Феликсом так за тебя болели, что совсем охрипли. — Она приложила палец к розетке со значком на его майке.

— Люк, — сказала я, сгорая от ревности, — привет. Дай посмотреть твою награду.

Роуз смотрела на меня, читая мои мысли. Ее взгляд говорил, но ты же забрала у меня Натана. Вместо этого она подняла брови и пробормотала Лукасу:

— Ты поздоровался с мамой?

Я прижала Лукаса к себе. Не знаю, почему я не захотела защитить себя и не рассказала Роуз, почему я опоздала. У меня не было никаких причин защищать Поппи, за исключением, пожалуй, преданности семье. Роуз собирала пластиковые тарелки и стаканчики. Она подняла пакет с чипсами и убрала его в сумку.

— Ты ела? У нас остался сэндвич.

— Нет, спасибо, — мой голос дрожал.

Самообладание Роуз было безупречно. Она отряхнула пальцы.

— Теперь, когда ты появилась, думаю, мне пора идти. Она взяла холщевый мешок и перекинула его ручку через плечо.

Я паре ярдов от нас малыш ревел в объятиях матери, команда детей играла в салочки между расстеленными пледами, один из учителей что-то выговаривал угрюмой девочке с тощими косичками.

— Как давно я не была в школе на спортивном дне, — Руоз кивнула в сторону малыша. — Думаю, у него точно есть мама. Кстати, — она поколебалась, — Минти, не знаю, что ты на это скажешь, но Феликс все время говорит о котенке. Ты позволишь мне подарить его? Я знаю хорошего заводчика.

— Нет, — решительно сказала я. — Никаких котят, никаких кошек.

— О? Это могло бы помочь Феликсу.

— Может быть, не стоит этого повторять, — сказала я. — Это слишком сложно. Извини, что я побеспокоила тебя из-за мальчиков.

— Это глупо, Минти. — Красное пятно вдруг расплылось на шее Роуз, и она вмиг превратилась из прохладно-любезной дамы в расстроенную и обиженную женщину. — Кошка не принесет им вреда. И я сама заинтересована в детях, я люблю их.

— Даже несмотря на это, Роуз.

— Натан был прав.

— В чем он был прав? О чем вы сговаривались у меня за спиной?

Роуз посмотрела на меня, я помнила эту острую неприязнь в ее взгляде.

— Ни о чем.

Она поправила ремешок сумки на плече и пошла прочь.

Глава 23

Я до позднего вечера проработала над воскрешением средневековой идеи. «Если мы принимаем концепцию однонаправленности времени, — писала я в своих заметках, — то самое важное, что оно дает нам — это наш опыт. Именно опыт закаляет нас и позволяет исправить наши ошибки. Он так же помогает нам понять, что неизбежная смерть несет новую жизнь». Было ли это правдой? Верила ли я в это? В теории все звучало красиво и убедительно, а люди, которых я привела в качестве примера, являлись солью земли: цельные, зрелые, состоявшиеся личности. Было бы приятно думать, что и я отношусь к ним.

Я отодвинула записи. Идея была неопределенной и аморфной, требовалось время для ее созревания. Но я верила, что она обретет крылья. Я потерла глаза и провела пальцами по волосам, нуждавшимся в стрижке, бог знает, когда я смогу выбраться к парикмахеру. В чем Натан был прав? В чем они с Роуз пришли к согласию относительно меня? Прошлое опять затягивало меня в свой водоворот.

Я пошла сделать себе чай и по пути взглянула на лестничную площадку, где стояла гладильная доска, и гда при Роуз находился ее письменный стол. Я еще чувствовала ее присутствие в этом доме. И Натана тоже. Я включила чайник и, отперев заднюю дверь, вышла в летнюю ночь. Что же Натан и Роуз решили между собой? Я села на скамейку и провела ногтем по поверхности стола. Он зарос лишайником и нуждался в чистке. Я вспомнила, как Натан сидел передо мной за этим столом. Мы были женаты три года и один день. Был тихий теплый вечер, мы ужинали в саду пастой с морепродуктами — я ела морепродукты без пасты — и мы приступили к переговорам, куда поедем в отпуск.

— Я хочу туда, где жарко, — сказала я.

Я всегда хотела одного и того же, так что мое желание не было сюрпризом. Натан вонзилвилку в макароны, ловко закрутил их и поднес ко рту.

— А я хочу поехато в Корнуолл, — сказал он. Как всегда.

— Я присмотрела одно место на Родосе. Красивая вилла у моря. Ребятам там понравится.

— Ребята еще слишком маленькие. Когда мы ездили с Сэмом и Поппи… — Натан не стал продолжать.

Он положил вилку, взгляд его блуждал по саду, не останавливаясь на мне. В этот момент внутренний голос внятно произнес в моей голове: «Я уже сыта по горло этими историями».

Я встала, прошла внутрь и стала рыться в шкафчике в поисках соли. Я стыдилась этого признания и чувствовала себя опустошенной, но вместе с тем я была спокойна, потому что была кристально-честна сама с собой. Прошлая жизнь никогда не отпустит Натана, не сможет отпустить.

Он вошел за мной в кухню.

— Минти, пора это прекратить. Я не могу притворяться, что у меня нет Поппи и Сэма.

— Нет, — сказала я.

На втором этаже заплакал один из близнецов. Мы с Натаном повернули головы на крик.

— Ты или я? — спросил Натан. В одном мы, по крайней мере были едины.

Сейчас на кухне я включила горячую воду и опустила в нее мои замерзшие руки. Потом я налила воды из чайника, взяла чашку ромашкового чая в постель и выпила ее там. Я выключила свет и легла. Через некоторое время я высвободила руку из-под одеяла и положила ее на ту сторону кровати, где спал Натан.

Роуз не ответила на сообщение, которое я оставила на ее автоответчике. Я подождала два дня и отправилась после работы к ее квартире. Роуз открыла дверь. Она была в юбке от Прады и в кардигане с леопардовым рисунком, в ожерелье из крупных деревянных бусин. Она замечательно выглядела и не очень удивилась.

— Я подозревала, что рано или поздно ты появишься.

Она не пригласила меня войти, так что я призвала на помощь всю свою иронию:

— Ты не ответила на мой звонок. Я пришла разобраться с ситуацией.

Роуз продолжала держать руку на ручке двери, и я сказала:

— Роуз, надо покончить с этим раз и навсегда.

Наконец она отошла в сторону.

— Входи.

Гостиная была заполнена цветами и великолепно благоухала.

— Я только что получила предложение на участие в сериале о садоводстве для ТВ, — объяснила она. — Я буду показывать маленькие городские сады. Мои друзья поздравили меня и прислали цветы.

— С кем?

— «Канал путешествий», но производство «Папиллон». Он, вероятно, не соберет большой аудитории, но надо использовать любую возможность. Во всяком случае, это будет интересно.

— «Папиллон»? Это, вероятно, Деб. — Я взглянула на карточку в огромном букете лилий с надписью «С любовью от Хэла». — Как дела у Хэла, — спросила я.

— Прекрасно. Но очень занят.

— Я часто спрашивала себя, что было бы, если бы ты вышла за него замуж.

— Как и можно было ожидать, он просил меня об этом. — Роуз указала на синий стул. — Садись, Минти.

Я обошла синий стул, на котором умер Натан, и села на диван.

— Почему бы тебе и вправду не выйти за него?

— Мне нравится то, что я имею сейчас. Я в порядке и не хочу ничего менять, — ответила Роуз, но ее голос звучал не совсем уверенно. — Такой человек, как Хэл, всегда добивается своего. Так что… — она замолчала. — Я не знаю, что и думать. Могу я или не могу? Я не хочу разрушать свою жизнь. Я уже привыкла быть независимой. — Снова последовала вспышка сомнений и колебаний. — В моем возрасте так трудно… — она сменила тему. — Говори, что ты хотела сказать, а затем уходи. Не будем тратить время друг друга.

Мое горло и рот пересохли, но я не могла заставить себя попросить у нее глоток воды.

— Я хочу знать о вас с Натаном.

— Мы с Натаном были женаты. У нас было двое детей. У меня была хорошая работа. Потом я наняла тебя и пригласила к себе домой на ужин со спагетти. Остальное ты знаешь.

— Нет, — сказала я. — я не об этом спрашиваю.

Роуз ждала. Свет сиял в ее медовых волосах и на коже цвета сливок. Когда-то Натан касался этих волос и кожи. Они принадлежали ему.

Сгорая от унижения и жажды, я задала вопрос, который так мучил меня.

— Роуз, ты стала любовницей Натана?

Роуз повернулась в кресле. Очень стройная, но не худая, накрашенная и ухоженная, она была полной противоположностью той измотанной работающей матери, которую я когда-то впервые увидела в офисе «Вистемакс». Тем не менее, она выглядела по-прежнему беззащитной. Трудно так выглядеть в моем возрасте. И эта беззащитность была по-своему очень эротична. Конечно, Натан хотел бы ее вернуть. Она положила руку на грудь.

— Я до сих пор оплакиваю Натана. Его потеря камнем лежит у меня на сердце. Эта боль словно приступ невралгии.

— Я знаю, — сказала я.

Мы могли спросить друг друга: «Плачешь ли ты о нем, как я?»

— Ты не ответила на мой вопрос.

— И не собираюсь отвечать.

Я прикусила губу.

— Скажи мне, Роуз. В чем ты была согласна с Натаном?

— Он сказал, что ты амбициозна.

— Он тоже был таким в моем возрасте. И ты была такой же. Вы поссорились с ним, когда ты решила вернуться на работу.

Рука на груди сжалась в кулак.

— Сейчас это не имеет значения. Это старая история, и я не хочу ее вспоминать.

— Старая для тебя, может быть. — Я на секунду закрыла глаза. — Но Натану это не нравилось, и это было источником ссор.

— Ради Бога, Минти, что ты хочешь?

— Я полагаю… — со вздохом сказала я… — я хочу сказать, что он не был по-настоящему счастлив со мной. И он жалел, что оставил тебя. — Я поколебалась, но слова рвались даже сквозь стиснутые зубы. — Он вернулся в твою постель? — Роуз то ли вздохнула, то ли засмеялась, но я продолжала настаивать. — Натан был у тебя много раз, прежде, чем он… — Да, он тоже слышал этот тихий смех, прикасаясь к Роуз. Он слышал ее дыхание ночью, слышал, как она чистит зубы в ванной, наливает воду в чайник… — Просто один маленький шаг в ваше прошлое… — Роуз подняла руку, чтобы остановить меня, но я продолжала. — Я никогда не могла заменить ему тебя. Я никогда не могла сравниться с тобой. Ты всегда была впереди меня, Роуз. Всегда.

— Прекрати, Минти.

Мне хватило ума подчиниться. Роуз криво улыбнулась.

— Я хочу невозможного.

Мы часто вспоминали эту поговорку в офисе тогда, много лет назад. Таймон, редактор еженедельника, всегда хотел то больше книг, то меньше книг, то других книг. Я тоже хотела невозможного, хотя свое «хочу» я все-таки получила. Она продолжала:

— Когда Натан сказал мне о своем романе с тобой, я спросила, зачем он вообще мне об этом рассказывает. Если заводишь связь на стороне, будь очень хитрым и осторожным. Я до сих пор так считаю.

— Тем не менее, я должна знать.

Роуз уже не улыбалась. Она наклонилась ко мне, я чувствовала запах жасмина.

— Я не должна тебе ничего говорить, Минти. — Она говорила без злобы, очень мягко. — Ты давно потеряла право на мое доверие. Мне нечего обсуждать с тобой, и я, конечно, не должна помогать тебе разбираться в твоей жизни.

Она встала и скрылась за дверью, а потом вернулась с бутылкой и бокалами.

— Лучше попробуем вино. Хэл привез его из Италии.

Когда я протянула руку за бокалом, ткань блузки врезалась в кожу под мышкой.

— Ребята о тебе часто спрашивают.

Быстрая, как молния, вспышка радости озарила ее лицо.

— Ребята… — она проговорила с каким-то собственническим и нежным чувством. — Они такие сладкие.

Мой материнский инстинкт уже шипел мне в уши: «Прочь от моих сыновей». Я была неправа, я знала. Я смотрела на свои руки и пыталась овладеть собой.

— Старые друзья и привязанности. Ты помнишь? Мы говорили о них на том ужине, когда я познакомилась с Натаном. Как трудно избавиться от них.

Она мрачно усмехнулась.

— Поверь, я могла бы избавиться от тебя, Минти. Вообще без проблем. И это не заняло бы много времени.

Я поняла, что она имеет ввиду, и покраснела — не от злости, от отчаяния. Как женщина, укравшая ее мужа, я была виновна и не заслуживала снисхождения. И все-таки, много лет назад я видела, как она приходит в офис расплывшейся розовой помадой на губах, жалуясь на Натана и детей, который что-то требуют, создают сложности, приносят проблемы. Так что мое преступление можно было переквалифицировать.

Я допила свое вино и оглядела комнату. Выдержанная в спокойной цветовой гамме с преобладанием цвета магнолии и топленых сливок и с несколькими яркими пятнами синего, она отражала то, какой стала Роуз. Это была каюта корабля, полностью удовлетворявшая вкусам пассажира.

— У жизни в одиночестве есть свои преимущества, — заметила я.

Она поняла, что я имею ввиду.

— На самом деле, да.

Мы обменялись взглядами. Как ни странно, мы все еще понимали друг друга. Роуз опустила бокал и сказала:

— Мы с Натаном были женаты очень долго. Мы так хорошо знали друг друга, так же, как… ты и я. Нам легко было разговаривать. — Она встала и подошла к окну. — Такой была наша жизнь, пока не пришла ты. Возможно, я была слепа и не видела недостатков нашего брака, но он работал, пока ты не разбила его. Тогда мы открыли глаза и покинули наш дом. — Она повернулась и смотрела на меня, спокойная и уравновешенная. — Тебе придется признать, что я не должна тебе ничего, Минти. Ни объяснений, ни доверия.

— На Натан приехал сюда, потому что хотел доверия и покоя, — воскликнула я. — Он не нашел их со мной. Ваша постель была бы естественным продолжением ваших бесед.

Она коснулась занавески лбом.

— Может бы, — вздохнула она. — Почему бы тебе не остановиться сейчас и не уйти.

— Потому что я зла на тебя, Роуз. Но я зла и на Натана.

Она резко повернулась на каблуках.

— Разве ты не говорила мне много раз, что Натан теперь мертвее мертвого? Не так ли? Со всей своей материалистической трезвостью?

— Да, говорила.

=Тогда оставь его в покое. Дай ему немного мира.

— Ты права. Мне нечего здесь делать.

— Довольно, — холодно сказала она. Она налила себе второй бокал вина и прижала его к груди. Я не шевелилась, и она напомнила. — Ты не собираешься уходить?

Что говорилось в руководствах самопомощи о ситуациях, когда вторая жена должна извиниться перед первой. В этих книгах, внушающих людям иллюзию, что они могут контролировать свою жизнь, сказочные фантазии о разрешении, прощении и прочих воздушных замках.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — призналась я. — Я не понимала, что делаю, пока не вышла замуж за Натана и не родила мальчиков. Только тогда я поняла, насколько реальность отличается от ожиданий, и насколько разочарован бывал Натан… иногда. Иногда он так смотрел на меня, что я чувствовала, как он ненавидит себя за то, что сделал. То есть, я не была ему безразлична, но он понял, насколько ему дорого то, что он разрушил.

Натан плохо поступил с Роуз. Я плохо поступила с Роуз. Я уже знала, что наказание может свершиться через много лет после преступления. Ни одно из руководств об этом не упоминает. Это слишком сложный вопрос.

— Бедняжка Минти, — сказала Роуз, ее ирония задела меня за живое. Она по-прежнему держала бокал в руке и смотрела перед собой. — Я не была рада ему, — призналась она. — Он причинил мне столько боли. Иногда мне казалось, что от этой боли я умру. Ну, ты же знаешь старую мудрость: «И это пройдет». Это правда, все проходит. И слава Богу. Когда он появился здесь в день своей смерти, я не слишком обрадовалась ему. На самом деле, я не хотела видеть его здесь. Я была занята. Он это понял и был разочарован. У меня не было желания впускать его в мою жизнь. Я так долго была свободной, и проблемы Натана уже не были моими… Я больше не могла уделять ему внимания, не так, как он хотел… На самом деле, сейчас я виню себя за это…

— Это ужасно, — прошептала я, — ужасно чувствовать, как умираешь, никому не нужный…

Она поперхнулась.

— Ради Бога, Минти, он бросил меня ради тебя. Помнишь? — Она повернула ко мне измученное лицо. — Помнишь?

— Я думаю об этом большую часть времени. Никогда столько не думала, как сейчас.

Роуз кивнула с видимым усилием.

— Теперь у тебя есть дети, ты можешь понять. Сэм и Поппи страдали. Ты, вероятно, думаешь, что они были достаточно взрослыми, но это не так. Им было плохо. Я обвиняю Натана в этом. Я ничего не могла сделать, чтобы помочь им. Сейчас ты не можешь перенести свой гнев и разочарование на своих детей. — Она крутила бокал в пальцах. — Я не позволю тебе.

Крошечная жилка билась на виске Роуз. Я уставилась на пустой экран телевизора в углу комнаты.

— Я искренне сожалею о Сэме и Поппи, — сказала я и добавила, — Поппи не давала мне спуску. Она настоящий боец.

Роуз стала теребить маленькую перламутровую пуговку.

— Такая она только с тобой. А Сэм сейчас полностью занят своими делами. Я немного беспокоюсь о них с Джилли. Работа в Америке может разобщить их. Казалось, они так хорошо подходят друг другу, но ничего нельзя знать наперед. Я хотела бы быть рядом с ними, но я должна работать и жить своей жизнью, а они должны разобраться сами. — Ее голос стал нежным. — Я очень… очень их люблю.

Нежность была чужда мне.

— Я чувствую себя старше, чем есть. И словно становлюсь невидимой.

— Со мной тоже это было. — Сказала она печально. — Боль разрушает доверие, Минти. Вот что я могу тебе сказать. Но потом все будет хорошо, поверь. — Она обвела рукой комнату. — Когда Натан ушел, у меня было чувство, что я теряю себя и детей, но я выжила. Через кровь и слезы, но я сделала это. — Она опять покрутила пальцем пуговицу. — Натан поступил так, как хотел. Я не в состоянии была разглядеть, что он изменился. И почему он не мог измениться? Это его право. Так что это не твоя вина, знай это. — Еще не много, и она позволила бы мне сорваться скрючка.

Вино развязало мой язык.

— Однажды к нам на ужин пришли Роджер и Гизелла Гард. Веришь или нет, но я стала проницательным политиком. Один из мальчиков не слушался, и Натан успокаивал его. Я видела, как Роджер смотрел на него, я почти слышала, что он думает в этот момент. Он видел перед собой человека, утратившего стержень, и в моей голове пронеслась мысль, что лучше принять смерть, чем поражение. — Я поставила свой бокал. — Желала ли я смерти Натану? Вот в чем вопрос.

Роуз снова покрутила бокал.

— Когда Натан ушел, я подумала, насколько проще быть вдовой, чем брошенной женой. По крайней мере, никто не стал бы обвинять меня в том, что я каждый вечер кормлю его гамбургерами и жареной картошкой. Мне было бы удобнее, если бы он просто умер. — Она опустила бокал, блеснуло золотое кольцо. — Но я бы все равно потеряла свою работу, не так ли.

— Возможно, — уступила я. — Хотя тогда я считала лояльность в рабочих отношениях старомодной глупостью.

— А теперь?

— Я подумала о Крисе Шарпе.

— И теперь тоже. — Я посмотрела на ковер. — Не пытался ли Натан унизить меня, когда попросил тебя стать опекуном мальчиков?

— Может быть, он думал, что для них так будет лучше.

— Возможно.

Роуз неожиданно взяла меня за руку.

— Минти, ты не понимаешь… я освободилась. Наконец я перестала мечтать о Натане. Я не собиралась возвращаться в его жизнь. Я отвергла его.

Я позволила ей оставить свою руку в моих ладонях и высказала наконец тот секрет, от которого мучительно кровоточило сердце:

— Я никогда не любила его, Роуз. Нет, любила, но не сердцем и душой, а умом и телом. Он сознавал, что стареет, и хотел того, что я не собиралась ему давать. Если бы я любила его, я позволила бы ему… о, поехать в Корнуолл, и еще миллион других вещей. — Роуз сжала мои пальцы. — Я думаю, что он отчаянно жаждал покоя.

Роуз отняла руку.

— Я покаже тебе его письмо, Минти.

Она подошла к письменному столу в углу, достала картонный пакет, вынула из него конверт и подала мне. Я развернула два мелко исписанных листа бумаги.

«Дорогая Роуз… Нет, разве «дорогая» означает «близкая моему сердцу»? У меня нет права просить тебя, но я чувствую, что это необходимо. Если ты получила это письмо, которое я оставил у Тео, значит, я рассчитал все правильно. Я пишу, чтобы попросить тебя вспомнить, что когда-то вы были хорошими подругами с Минти. Если ты читаешь это, значит, она живет с детьми в нашем доме. Конечно, я понятия не имею, когда ты получишь письмо. Когда я впервые спросил тебя, сможешь ли ты стать опекуном, если что-то случится со мной, мальчики были совсем маленькие, и ты ответила, что подумаешь. Я не представляю, кто бы лучше подошел на эту роль. Я прошу тебя об огромном одолжении, особенно учитывая наше прошлое, но я так хорошо тебя знаю, Роуз, и нет человека, которому я доверял бы больше…»

Несколько секунд я не могла читать дальше.

— О, Натан…

— Ты в порядке? — спросила Роуз.

— Я кивнула.

«… все, что могу сказать в оправдание своего поведения по отношению к тебе, это то, что чувства и страсти захватывают нас совершенно неожиданно. Именно это случилось со мной, когда я полюбил Минти. Я и сейчас люблю ее и хочу сказать следующее: в ней было и сохранилось до сих пор много прекрасных качеств, которыми невозможно не восхищаться. Ты сама это заметила, когда познакомилась с ней. Ей было намного труднее, чем она ожидала. Поэтому я снова прошу тебя — если ей и детям нужна будет помощь, если она попросит или даже не будет просить об этом, помоги ей…».

Я отложила письмо, взяла сумку и поднялась на ноги.

— Почему ты не рассказала мне о нем? Я знаю, что его слова причинили тебе боль, но ты должна была сказать мне.

Ответ Роуз был коротким и честным.

— Да.

— Это все упрощает.

— Да, думаю, так и будет. Но я не думала о тебе, Минти.

Итак, молчание Роуз не было местью, и я не могла ожидать ни большего, ни меньшего. Голова кружилась, я слишком плохо себя чувствовала, чтобы идти домой. Мне удалось выговорить:

— Он знал, что я никогда не любила его, как должно. Правда. — Я уже плакала открыто. — Это чувствуется в письме.

Роуз сложила его и убрала в стол.

— Когда Натан ушел, я разлюбила его, как он и хотел. Это было неизбежно. Не было никакого другого способа выжить.

Мы смотрели друг на друга. Между нами лежало наше прошлое, которое мы оплакивали. Она подняла пакет:

— Еще кое-что. Он просил Тео прислать мне это. Думаю, это что-то вроде личных заметок. Я не читала его, Минти, только несколько страниц. Я не смогла. Ты должна взять его. — Она вложила пакет мне в руки, и я заглянула внутрь. Там был пропавший дневник.

Самая трудная борьба — с собственным сердцем, и я наконец поняла, что не могу винить Натана. Если наши собственные чувства и порывы порой непостижимы для нас, то как понять чужую страсть, ярость и преданность, сокрушающие установленные нами границы. В какие-то моменты нашей жизнь Роуз, Натан и я обманывали друг друга и обманывались сами.

— Мы должны постараться, Роуз, что-то сделать из этого, — сказала я.

— Да, — ответила она, — мы должны.

Когда я подошла к дому, мальчики ожидавшие меня у окна, выскочили мне навстречу. Я обхватила их и толкнула внутрь. Потом я захлопнула входную дверь, прислонилась к ней и глубоко вздохнула.

Глава 24

В пятницу за четыре недели до Рождества я сидела в конференц-зале «Парадокс». Я бросила взгляд на часы, было уже 5.30. Барри был в ударе и не собирался останавливаться. То, что он говорил, было интересно, но я жалела, что он не собрал нас утром. Крис оперся подбородком о ладонь. Во время паузы он поднял взгляд на меня.

— Ты спешишь, Минти?

— Вовсе нет, — ответила я хладнокровно.

— Мы перейдем к тебе через минуту, Минти, — сказал Барри.

Сирил предпринял отважную попытку призвать рождественский дух и развесил гирлянду волшебных фонариков над большой картиной на стене. Это был Шифтака. Я убедила Барри, что это будет хорошая инвестиция, когда он решил вложить часть прибыли «Парадокс» в активы. Когда я намекнула, что сотрудники компании вполне могут считаться активами, Барри улыбнулся и уверенно заявил, что считает нас основными средствами.

На картине было изображено безликое тело наполовину из плоти, наполовину из обнаженных костей, лежащее на ложе из раскаленных углей. Жестокие цвета картины — красные и черные на белом фоне — вызывали ощущение почти физической боли. Внизу можно было прочесть название: «Киотский протокол». Неизвестно, будет ли Шифтака признан выдающимся художником, но я упорно трудилась над «воспитанием» своего вкуса. Тем не менее, если Баррни оценил шокирующую правду его картин, это была хорошая сделка.

Когда я привела Барри посмотреть картину в галерею Маркуса, сам Маркус сидел за столом, низко склонившись над ноутбуком. При нашем появлении он поднял глаза, и я была потрясена: он выглядел значительно старше, чем я его запомнила. Он смотрел на меня пару секунд, и я видела, как вспышка безотчетной надежды погасла в его глазах, когда он понял, что я пришла не по поручению Гизеллы. Я познакомила обоих мужчин и объяснила, что Барри хочет сделать инвестиции.

Маркус кивнул, легко и естественно возвращаясь о образ профессионала, и я подумала, насколько он все-таки лучше Роджера. Пока Барри патрулировал оба зала, Маркус повернулся ко мне и сказал неожиданно глухим голосом:

— Как дела у Гизеллы?

— Думаю, хорошо. Мы довольно давно не виделись.

Он не стал переходить к светской беседе — еще одно очко в его пользу — и заговорил сразу о главном.

— Мне кажется, она не понимает, что я не хотел иметь просто жену. Я хотел ее саму. Не для того, чтобы проверять запасы варенья и составлять меню к ужину. Но когда дело дошло до принятия решений, она предпочла его. Гизелла слишком привыкла быть профессиональной женой.

— Я считаю, что вы правы.

Правота Маркуса, однако, не утешала его.

— Что может дать ей Роджер? Тупое существование потребителя… и Роджер не любит ее так, как любил я.

С сожалением я отметила, что Маркус говорит в прошедшем времени.

— Это не тупое существование, Маркус, — сказала я. — Просто другая жизнь.

Барри отошел от «Крадущегося» и указал на «Киотский протокол».

— Я возьму эту. — Он обернулся к Маркусу. — Вы уверены, что я не выбрасываю деньги на ветер?

Маркус даже не моргнул.

— Не могу сказать определенно.

Вот каким образом на стене «Парадокса» появился Шифтака.

— Минти, — Барри наконец закончил свою речь. — У тебя есть какие-то предложения?

Я достала свои заметки.

— Помните, в прошлом году мы обсуждали идею программы о среднем возрасте? Тогда она не прошла. Но вот что из этого получилось. Трехсерийный фильм о том, что значит быть родителями. «Дитя любви». Формат? Каждая серия длительностью в час представляет родителей, рассказывающих о личном опыте, и комментарии экспертов. Сериал освещает вопросы: какие изменения и деформации претерпевают люди, становясь родителями? Можно ли заранее подготовиться к ним? Как это влияет на мужчину и женщину физически и эмоционально? Как дети влияют на брак и дружбу? Чем родители подростков отличаются от родителей малышей? Как справиться со стрессом, когда чувствуешь свой провал в качестве родителя? Как удается воспитывать детей одиноким родителям?

Хороший вопрос. Каково быть матерью-одиночкой? Крис поднял бровь и сделал пометку в блокноте. Я продолжила:

— Особенность программы в том, чтобы подавать материал в новом аспекте и не уходить от шокирующей правды. Интервью должно быть предельно честным и содержать то, что большинство родителей действительно думает. Дети меняют нас. Мы не всегда их любим. Дети могут разрушить брак. Вот для начала.

— Любые стороны отношений? — спросил Крис.

— О, да, — ответила я. — Здесь много интересного и неожиданного. — Я подумала о своих прекрасных сыновьях и ощутила душевный подъем. — Но я оставлю это родителям. Они должны говорить сами. — Я взяла папку и вручила ее Барри. — Мы можем сделать программу сильную, яркую, смелую, и, думаю, должны ориентироаться на ВВС1.

Крис нахмурился, Барри задумчиво смотрел на «Киотский протокол».

— Минти, спасибо, — сказал Барри. — Не совсем убедила, но я подумаю над этим. Позже поговорим.

— Покажи этот проект коллегам, — призвала я. — Поверь мне.

Крис зашел в мой кабинет, когда я убирала свои бумаги в стол. Он закрыл дверь и прислонился к ней.

— Я хотел кое о чем поболтать с тобой, Минти.

— Конечно, — я выключила компьютер. Когда я сделала это, я заметила, что обручальное кольцо соскользнуло к суставу, а вена на руке заметно набрякла. Нехороший знак. Звезды кино перед камерами поднимают или прячут руки, чтобы скрыть этот эффект.

— Слышала, мы заключили договор с «Карлтоном» на документальный фильм о Папе? — Он щелкнул пальцами. — Квартальные показатели взлетят.

— Ты об этом хотел поговорить со мной? Если да, то мы можем продолжить завтра. Мне пора домой.

Крис оттолкнулся от двери и присел на край моего стола. В моем маленьком офисе вдруг стало тесно. Его желтоватые глаза блестели.

— У тебя был трудный год, Минти.

Его доброта была неожиданностью, и у меня все еще были трудности с восприятием доброты. И еще я боялась жалости.

— Да, но я справилась и сейчас твердо стою на ногах.

Я не собиралась тратить на него душевные силы: доброта Криса была средством достижения его собственных целей.

— Тебе, наверное, было бы легче работать в крупной организации, где руководство отнеслось бы с большим пониманием к твоей ситуации. Здесь у тебя могут возникнуть затруднения.

Не было смысла сердиться на него. До сих пор я могла жить в «Парадокс», как я сама хотела, и даже ставить свои условия.

— Так ты это хотел мне сказать?

Он мягко улыбнулся, и я не могла сказать, было ли его сочувствие искренним.

— Нам понадобится взаимная поддержка. Для такой небольшой компании, как «Парадокс» важно, чтобы в коллективе не возникало каких-либо ненужных трений. Ты должна занть, что мы с тобой можем открыто обсудить любую проблему в любое время.

— Как это мило с твое стороны, Крис, — проворковала я.

В прежние времена я автоматически ответила бы сексуальным взглядом, на который попался Натан. Я широко распахнула бы глаза и заглянула ему прямо в зрачки. Я сказала бы: «Как приятно, что ты беспокоишься обо мне», — с легким оттенком обещания, которого было бы достаточно, чтобы столкнуть Криса с пути истинного. Я не могу сказать, что навсегда отказалась от этой тактики и никогда не воспользуюсь ею снова, но для секса требовалось время, а мальчики ждали меня дома. Поэтому я засунула последний блокнот с заметками в сумку и закрыла ее.

— Крис, возможно лучше не продолжать этот разговор. Если ты полагаешь, что работающая мать может стать обузой для компании, то ты сильно ошибаешься.

Он не был дураком, но не мог отступить сразу:

— Я забочусь только о тебе, — сказал он.

По дороге домой я проехала мимо дома Пейдж. Паличадник был ультрачистым, садовник по всей видимости решил провести весеннюю чистку осенью.

— Ты не можешь праздновать приход весны еще до Рождества, — сказала я Пейдж, когда позвонила ей накануне.

— Я могу праздновать, когда мне захочется, — был ее ответ.

— Вы виделись с Мартином?

Пейдж ощетинилась:

— Я не желаю твоего вмешательства.

— И?

— Он приезжает на выходные. Но я не принимаю его назад, Минти. Как я уже говорила, я слишком занята детьми, чтобы быть еще и женой.

В доме номер семь меня ожидала привычная сцена. Ева, как подкошенная лежала в кресле, а мальчики у себя в спальне затеяли небольшую победоносную войну. Рука евы лежала на столе, и я встревожилась, такая она была бледная и худенькая. Прежде всего я решила заняться ею.

— Смотри, — решительно сказала я, взяв ее за руку. — Это никуда не годится. Прошло уже несколько месяцев, а ты так и не поправилась. Ты должна поехать домой повидать семью.

Она подняла на меня сияющие глаза.

— Домой? — Она набрала полные легкие воздуха, словно уже дышала ароматами родных полей и гор. Это развеяло мои последние сомнения.

— Ты поедешь домой на две недели, побудешь с семьей, друзьями, а затем вернешься.

— Я закажу билет на поезд. — Ева подскочила на ноги, ее лицо сияло безмятежной радостью. — По телефону, прямо сейчас.

— Но это же два дня в один конец. Тебе надо лететь самолетом.

— Деньги, Минти…

Цифры с быстротой молнии промелькнули в моем мозгу. Еве был нужен отпуск, она нуждалась в своей матери. Четыре дня в поезде не дадут ей покоя. Мне нужна здоровая и сильная Ева.

— Я оплачу твои авиабилеты, и ты поедешь, как только мы их получим.

Я поднялась наверх, прикидывая, сколько денег останется на моем счету после покупки билетов и уплаты долга Поппи. Рождество придется провести в режиме экономии. Я мысленно вычеркнула из списка расходов новое платье и стрижку, как совершенно не нужное сезонное легкомыслие. Я вполне могла обойтись без них.

День накануне Сочельника был унылым и пасмурным, белое пятнышко солнца на сером небе воспринималось как недоразумение. Я загнала машину на парковку и вышла наружу. Было очень холодно, я застегнула свое синее шерстяное пальто на все пуговицы и подняла воротник. Я дышала запахом гниющих листьев и жареных сосисок из закусочного фургона, припаркованного невдалеке. Я наслаждалась минутами свободы, позволяя мыслям беспечно проплывать в моем мозгу, прежде чем снова взнуздать их и решительно натянуть поводья. Такие моменты, как этот, позволяли мне оставаться в здравом уме.

Я уже начала думать, не забраться ли мне обратно в теплую машину, когда серебристо-серый автомобиль припарковался рядом со мной. Одна из дверей распахнулась, и Лукас вывалился из салона.

— Мама!

За ним следовал Феликс.

— Мама!

Оба сжимали в руках книги с изображением динозавров на обложке. Феликс практически сунул мне его в лицо. С сиденья водителя поднялась женщина в твидовом пиджаке, черных брюках и ботинках.

— Привет, — сказала Роуз.

Она заперла машину, и, сопровождаемые мальчиками, мы двинулись в направление пруда.

— Лукас плохо пообедал, — сообщила Роуз. — Он был слишком возбужден после выставки о тиранозаврах. Когда модель тиранозавра съела модель добычи и щелкнула зубами, Лукас просто оцепенел, а Феликс… В общем, я не уверена, что им очень понравилось.

— Не было ли это слишком?

— Да уж, это было слишком!

Мы один раз обошли вокруг пруда, этого оказалось достаточно. Посреди пруда был устроен фонтан, к этому моменту ландшафтные амбиции муниципального Совета были удовлетворнена, а деньги закончились. Было слишком холодно. По взаимному молчаливому согласию мы направили наши шаги к машинам.

— Какие у тебя планы? — спросила я Роуз.

— После Рождества поеду на ферму к Хэлу. Я не видела его уже несколько недель. — Ее лицо выражало радость ожидания. — Потом во Вьетнам, думаю. Есть кое-какие задания.

Мы стояли около своих машин.

— Спасибо тебе большое за сегодняшний день, — сказала я. — Я так благодарна. — Я выудила из сумки свой ключ, к которому прилипла конфискованная у Лукаса жевачка. Роуз извлекла свой ключ из зеленой лакированной сумочки из кожи рептилии с большим замком.

— В следующий раз я возьму их в зоопарк. Когда немного потеплеет.

Мы потянулись друг к другу и, неловко столкнувшись щеками, обменялись легким поцелуем.

— Спасибо, — снова сказала я.

— Все было прекрасно. — Она поцеловала Феликса и Лукаса в макушки. — Будте хорошими мальчиками и помните, что я вам сказала.

Когда близнецы были пристегнуты на своих сиденьях, мы с Роуз разъехались в противоположных направлениях. Прежде, чем исчезнуть, Роуз нам бибикнула. Я ехала, наблюдая, как люди возвращаются с работы. Казалось, весь мир был заполнен влюбленными парами. Идущими рука об руку. Болтающими. Передающими друг другу воду или жареный картофель. Некоторые шли в обнимку. Один мужчина засунул руку в задний карман джинсов своей подруги. На углу Альберт Бридж-роуд и Баттери Бридж-роуд целовалась парочка. Проезжая мимо, я мельком взглянула на лицо девушки. Восторг, словно лучи рассвета, освещал ее лицо. Мои глаза горели от слез.

Я перестала читать руководства о самопомощи. Я поверила статистике. «С большой долей вероятности могу сказать, — пришел к выводу некий эксперт, — что чаще всего покупателем этих изданий является тот, кто уже покупал подобные книги в течение последних полутора лет». Естественно, напрашивался вопрос: если руководства самопомощи так хорошо помогают в решении наших проблем, почему кому-то нужно снова покупать книги на ту же тему?

— Что Роуз велела вам памнить? — спросила я наконец у ребят.

Лукас ответил сразу:

— Хрр, хрясь-хрясь. Так динозавр съел лошадь.

— Это была не лошадь, — возрвзил Феликс. — Другой зверь.

— Мальчики, что же Роуз просила вас запомнить?

В зеркало заднего вида я наблюдала, как Феликс с усилием морщится.

— Она сказала, что мы с каждым днем становимся все больше похожи на папу, — сказал он.

Я слизнула слезинку в углу рта. Правило номер шесть сформулировала сама Роуз: надо держаться, и это тоже пройдет.

Поппи немного скисла от семейного решения провести рождественский ужин в доме номер семь.

— Мы с Ричардом почти обиделись, — сказала она. — Наш дом все-таки больше.

Однако, она успокоилась, когда узнала, что Джилли с Фридой приедут из Бата, а Сэм прилетит из Штатов, и они остановятся у Поппи на пару дней. Джилли снова была беременна, и в последнем бюллетене с места событий Сэм сообщил, что они договорились оставить Джилли в Великобритании до родов — «Мы не можем себе позволить рожать в Штатах» — а потом она присоединится к нему в Остине.

Мы с мальчиками выбрали елку на рождественском базаре на углу Лейки-стрит и принесли ее домой, дополнив комплектом довольно отвратительной мишуры и электрической гирляндой, в которую они влюбились с первого взгляда. Они дружно опротестовали мое заявление, что серебряные шары и белые огни будут выглядеть красивее. Все мои мечты об элегантно и изысканно украшенной елке терпели крах под напором пары близнецов. В концо концов, это было их рождественское дерево.

Мы установили его в гостиной. Лукас с Феликсом прилагали все силы, чтобы держать его ровно, пока я, ползая по полу под ним, закрепляла ствол в крестовине. Потом мы все трое отошли назад, чтобы оценить эффект.

— Мамочка, — серьезно сказал Феликс, — елка кривая.

Я прикусила губу. Это была работа Натана, он у нас был специалистом по установке елок. Я видела, как воспоминание об отце поплавком всплыло в их сознании, и сказала:

— А не слишком ли ты придирчив, Феликс? — но снова покорно заползла под пахучие ветви, думая: «Видел бы ты меня сейчас, Натан».

Я распланировала все до последней детали. Подарки: масло для ванны всем женщинам мне помог красиво упаковать Сирил, каждому из мужчин по бутылке хорошего вина. Ужин: индейка, клюквенный соус, хлебный соус, соус барбекю, овощи и пудинг были заказаны в супермаркете. Я подумала, что смогу привлечь мальчиков к чистке брюссельской капусты и картофеля.

С широкой улыбкой, словно нарисованной на бледном лице, Ева улетела домой в канун Рождества с таким количеством багажа — в основном, свитера и носки из Марк энд Спенсер — что я сомневалась, пройдет ли она таможню. За несколько дней до этого мы успели пробежаться по распродажам.

Стол для рождественского ужина я накрыла рано утром. Хорошо подумав о местах размещения, я решила, что Сэм будет сидеть во главе стола с матерью и Джилли по обе руки. Ричард будет на другом конце стола рядом со мной. Поппи вызвалась сидеть между близнецами и присматривать за ними.

— Вы будете вести себя прилично, — предупредила я их заранее.

— Это как? — спросил Феликс.

Сэм приехал раньше всех прямо из аэропорта. Он был усталый, небритый и довольно вонючий. Я отправила его в спальню, где он мог спокойно умыться и привести себя в порядок. Остальные гости прибыли через полчаса. Возник спор, когда мы будем открывать подарки — до или после ужина, но я решительно загнала всех за стол, заявив, что индейка пересохнет в духовке, если мы еще немного задержимся. Сэм разрезал индейку, а Ричард разливал вино. Поппи зажгла свечи, слишком красные и блестящие на мой взгляд, я бы такие не выбрала, и играла с ребятами в веревочку. Держа за руку пухленькую Фриду, Роуз что-то говорила Джилли.

Никто не обращал на меня особого внимания, но так было даже лучше, особенно когда я выходила на кухню. Все было так, как я хотела. Пока мы ели, фразы летали над столом, как мячики: обрывки сплетен, старые анекдоты, неожиданные воспоминания. Вскоре, как и следовало ожидать от шестилеток, мальчики решили, что они бешеные огурцы, и Ричарду пришлось пересесть, чтобы помочь Поппи справиться с ними. Все разразились апплодисментами, когда я вышла из кухни с горящим пудингом. Я села, голова слегка кружилась, я не могла говорить. В этот момент Роуз посмотрела на меня и улыбнулась.

Мы обсуждали смену часовых поясов.

— Я принял мелатонин, — Сэм потер лицо, — но это не лучшее средство.

— Ты должен попробовать арнику. Таблетки, я имею ввиду, — сказала Роуз.

— А еще лучше было бы не пить столько винища на борту, — Поппи наклонилась, чтобы заглянуть в лицо брату. — А?

— Кто ты такая, чтобы читать мне нотации? — усмехнулся Сэм. — Я знаю все твои секреты. — На секунду гдаза Поппи потемнели от ужаса. Под столом я почувствовала ее руку. Через секунду она крепко сжала мои пальцы. Сэм продолжал. — Кто украл шоколадного зайца у Гевина в пятом классе и слопал его целиком? А?

После пудинга Сэм поднялся с бокалом в руке.

— Нам нужен тост, — сказал он. — За тех, кого с нами нет.

— За папу, — крикнул один из близнецов, и я оглянулась посмотреть, кто из них.

Потом последовало давящее своей печалью молчание, которое мы не хотели затягивать. Клизнецы крутились на стульях, Фрида зевала, а взрослые пили тост. За тех, кого с нами нет. В этот момент Фрида откинулась на стуле и потеряла равновесие.

— О, ради Бога, — сказала Джилли, — я же тебе говорила не делать этого. Потом она вспомнила, что сегодня Рождество и перестала хмуриться. — Иди сюда, моя хорошая. Дай-ка я лучше тебя поцелую.

Сэм взял цифровую камеру.

— Ну-ка. Наденьте ваши лучшие улыбки, — приказал он. — Мама, ты можешь стать повыше? Фрида, садись на место Лукаса, Лукас, иди на колени к маме. Спасибо.

Мы заняли свои места, последовало несколько вспышек, Сэм поколдовал с камерой.

— Посмотрите, — сказал он и передал ее нам.

Роуз стояла в центре группы, Джилли рядом с ней. У Ричарда получились красные глаза. Лукас дернулся в самый ответственный момент и был немного размытым. Феликс показывал на что-то пальцем. Поппи смотрела на Ричарда. А я? Я сидела в левом углу фото и выглядела усталой, что и неудивительно.

— Ты довольно хорошо получилась, — прокомментировала Поппи и вернула камеру Сэму.

Роуз уселась рядом со мной.

— Я подумала о саде, как ты и просила. Мы могли бы посадить кошачью мяту у забора. Она там будет хорошо смотреться, и у мальчиков останется достаточно места на лужайке. Что ты думаешь?

Свеча оплывала, и я потянулась к ней, чтобы оградить пламя. Огонек обжег мою руку и я вздрогнула.

— Мама, — закричал Феликс, — пора смотреть подарки.

Пламя выровнялось и я убрала руку.

Примечания

1

Минти (Minty) — по английски «мятный».

2

Пощадите меня.

3

Сеть кондитерских магазинов.

4

Краска для детских игр и праздников.

5

Торговый дом

6

Район и пригород Лондона

7

Sharp — острый, отточенный.

8

Это глупость, Роуз. Ты же знаешь.

9

Игрушка — герой м/ф «Отважный маленький тостер».

Content

Э. Бушан
ВТОРАЯ ЖЕНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 15

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания