Яцек Дукай

Иные песни

За свою жизнь, выработав в себе особенную впечатлительность перед Формой, я действительно боюсь того, что у меня пять пальцев на руке. Почему — пять? Почему не 328584598208854? А почему не все количества сразу? И почему вообще палец? Нет для меня ничего более фантастического, чем то, что здесь и сейчас я таков, каков есть, определенный, конкретный, именно такой, а не какой-то другой. И я боюсь ее, Формы, словно дикого зверя! Разделяют ли другие мое беспокойство? И насколько? Не ощущают Форму как я, ее автономность, ее произвольность, ее созидающую ярость, капризы, извращения, нагромождения и распады, несдержанность и безграничность, непрестанное спутывание и распутывание.

Витольд Гомбрович

Есть племя людей,

Есть племя богов,

Дыхание в нас — от единой матери,

Но сила нам отпущена разная.

Пиндар (Немейские песни. Вассиды)

I

A

Ноктюрн

Туман вился вокруг дрожек, в мягких очертаниях бело-серой завесы господин Бербелек силился прочесть свое предназначение. Туман, вода, дым, листья на ветру, сыпучий песок и человеческие толпы — в них видно лучше всего.

Голову клонило к кожаной обивке. Глубоко вдохнув влажный воздух, он защитился от морфы ночи, маленький человечек в дорогом пальто, со слишком гладким лицом и слишком большими глазами. Взял с сиденья газету, оставленную предыдущим пассажиром. В грязном свете проплывающих пирокийных фонарей с трудом вчитывался в гердонские литеры: буквы — как руны, как останки неких бо́льших знаков, справа жирные и толстые, к левой стороне блекнущие. Твердая бумага мялась и ломалась в перчатках. ЛУННАЯ ВЕДЬМА ВЛЮБЛЕНА. КТО ИЗБРАННИК? Колонка рядом — гравюра с морским чудищем и заголовок: ПЕРВЫЙ НИМРОД АФРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ ПОГИБ НА МОРЕ. Политический комментарий риттера Дреуга-из-Кёле: «Действительно ли столь сложно было предвидеть союз Иоанна Чернобородого с кратистосом Семипалым? Риму, Готланду, Франконии и Неургии теперь придется прогнуться под сном Чернокнижника. Спасибо нашим дипломатам за их прекрасную работу!» Текст едва не сочился сарказмом. В лужах на черной мостовой отражалась Луна в третьей четверти, ее безоблачное небо открывало розовые моря, кратиста Иллея воистину должна пребывать в хорошем настроении (может, и вправду влюблена?) или же сознательно столь широко распростерла свою корону. Антос господина Бербелека редко растягивался дальше, чем на вытянутую руку, и лишь в тумане, в дыму удавалось отгадать хоть что-то по его очертаниям — может именно будущее, предсказание кисмета, как того хочет популярное суеверие. Но разве нынче вечером господин Бербелек не сгибал волю как министра Брюге, так и Шулимы? И потому поглядывал, задумчив, во вьющийся туман.

Ктлап, ктлап, ктлаппп, извозчик не погонял лошадку, ночь была тихой и теплой, момент навязывал спокойствие и задумчивость. Господин Бербелек вспоминал жар отдающего вином дыхания Шулимы и запах ее эгипетских духов. Нынешней весной подошло к концу владычество аскетической моды Гердона (малая победа над кратистосом Анаксегиросом, по крайней мере, на этом поле), и в салоны вернулись традиционные европейские гиматии, лондонские кафтаны, рубахи без пуговиц, открывающие торс, а для женщин — кафторские платья, софоры и митани, арабские шальвары, поднимающие грудь корсеты, крикливая бижутерия для сосков. Предплечья Шулимы охватывали длинные спиральные браслеты из бронзы в виде змей, и, когда эстле Амитаче подала Бербелеку руку для поцелуя (прикосновение ее кожи почти обжигало), он заглянул гаду прямо в изумрудные глаза. — Эстле. — Эстлос. — Она уже улыбалась, хороший знак, он с первого взгляда навязал форму дружелюбия и доверительности. После она шептала ему из-за синего веера ироничные комментарии по поводу проходящих мимо гостей. Как и по поводу своего дядюшки. Эстлос А. Р. Брюге, министр торговли княжества Неургия, недавно впутался в сложный роман с готской кавалеристкой, сотницей Хоррора, которая наверняка была сильным демиургосом, — после каждой встречи с ней Брюге возвращался чуть более милым и чуть более глупым, как смеялась Шулима. Может, и правда, министр оказался уже обработан раньше? Ведь он согласился на предложение Бербелека совершенно без сопротивления, взмахов рук и гримас, не желая даже задумываться, — вот так Торговый Дом «Ньютэ, Икита тэ Бербелек» и получил фактическую монополию на импорт мехов из Северного Гердона. Господин Бербелек торжествовал. Между одним тостом и следующим, не задумываясь, он пригласил Шулиму в свое летнее имение в Иберии. Она приподняла бровь, щелкнула веером, змея блеснула зеленым глазом. — Охотно.

Вот только теперь, считая в лужах горящие Луны и удары копыт по мостовой города во влажной тиши, господин Бербелек думает так: а если все было наоборот, если это ее антос коварно пожрал меня, и это ее упрямство вытолкнуло из моего рта оное приглашение? И, рассказывая историю о готской сотнице-демиургосе, не пыталась ли она дать мне некий намек?..

Туман поредел, сделались видны угловатые силуэты домов, склоняющиеся над открытой коляской дрожек. Классическая воденбургская архитектура никогда не обладала для Бербелека большим очарованием, все эти массивные жилища, втиснутые в извилистые ряды, улицы как каньоны каменного лабиринта, крыши, нахохлившиеся горгульями и звериными пастями, окна словно бойницы, порталы как врата гробниц, темные дворы за скрытыми в тени подворотнями, вечно мокрая брусчатка, по которой вниз, к порту и морю, стекают ручьи городской грязи… Центр и большинство жилых кварталов столицы выстроены во времена кратистоса Григория Мрачного, когда тот властвовал в княжеском дворце. Керос Воденбурга в ту пору гнулся и плыл в огне короны кратистоса воистину будто воск, сам дворец после ухода Григория застыл в форме призрачных садов из камня и стали. Бербелека пригласили туда сразу после переезда в Воденбург, его собственный дом на контрасте казался после дворца вполне солнечным и радостным. И все же люди меняются быстрее, чем неживая материя. Спустя три поколения после Григория Черного воденбургцы научились смеяться и развлекаться, и Бербелек даже услышал от них за шесть лет пару шуток. Какое счастье, что Шулима родом не отсюда. Он раскрыл «Всадника сумерек» на предпоследней странице. Сегодняшняя карикатура — он напряг зрение — представляла канцлера Лёка на четвереньках, с блаженным выражением лица вылизывающего ночной горшок Чернокнижника. Что ж, Рим не сразу строился, а чувство юмора не родится из камня.

Они проехали через храмовую площадь. На ступенях Дома Иштар он увидал нескольких проституток из послушниц, бедра белели в газовом свете. Дрожки свернули, ускоряясь на идущей под уклон улице, ктлаппктлапп. Он полез во внутренний карман кафтана, вытащил махронку и спички. Да-а-а. Затянулся дымом, откинул голову на кожаную обивку и загляделся на небо. Несмотря на послеобеденный дождь, было оно безоблачным, игриво мерцали звезды, Луна почти ослепляла. Лишь внизу, над портом, где на железных цепях висели воздушные свиньи, их мощные туши заслоняли звездосклон. Махорник тлел красным, господин Бербелек дохнул, блестки искр полетели в ночь. Скажем, Кристофф удержит обороты на уровне прошлого года. Но после принятия государственных заказов… Сто двадцать — сто сорок тысяч грошей чистого дохода. Пятнадцать процентов от этого… Скажем: двадцать тысяч. Я оплатил бы, наконец, долги отца и покрыл бы содержание Орланды, Марии и детей. Стоило бы также выкупить услуги какого-нибудь хорошего текнитеса тела. Признай, Иероним Бербелек-из-Острога: стареешь, как и всякий.

Монотонное движение дрожек и ритмичный цокот копыт действовали усыпляюще, почти гипнотически — когда остановились, Иероним встрепенулся, как бы пробудившись от утреннего сна.

— Приехали, эстлос, — пробормотал возница.

Господин Бербелек, высаживаясь, неспешно копался в кармане в поисках мелочи.

Ворота во двор, конечно же, оказались заперты, но пирокийный свет горел над меньшими дверями, рядом. Он трижды стукнул в них серебряным набалдашником трости. Дрожки оттарахтели неторопливо вверх по пустой улице, к храмовой площади. Еще одна затяжка черным махорником в холодном предрассветном полумраке, в тот самый долгий час, когда боги расправляют свои кости, а керос Вселенной становится на крупицу мягче и на крупицу ближе Материи…

— Ах, наконец-то! Я уже думал, что сегодня ночью не вернетесь! Как там бал, а? Ну, прошу ваше пальто! И перчатки. Разве дождь не пошел снова?

Господин Бербелек проигнорировал ворчливое словоизвержение старого слуги и, даже не сняв кафтана, зашел во фронтальную библиотеку. Здесь, у пустого пюпитра, он начертал на маленьком листе телячьего пергамента короткую записку об успехах переговоров с министерством торговли. Дважды, по еврейской моде, сложив листок, растопил над свечой зеленый шлак и запечатал письмо. Еще перстень с гербом Острога и:

— Портэ! Пусть Антон доставит это в контору эстлоса Ньютэ. Сейчас же!

Однако сам он от пюпитра не отвернулся. Этот дым над свечкой — он поднял руку — а ведь сквозняка нет — сабля или меч? — в листьях на ветру, в человеческой толпе, в тумане, воде и дыму, в этом темном дыму — он даже наклонился, моргая, — кривой клинок, да.

B

Купеческий Дом

В тот день господин Бербелек не выспался. Воденбургскими ночами господин Бербелек спал плохо, но нынче, к тому же, еще и мало: едва пробил девятый час, как в спальню, отталкивая замерших у порога Портэ и Терезу, ступил эстлос Кристофф Ньютэ, и сразу вся сонливость принялась испаряться из Бербелекова тела, кошмары — из сознания.

— Ах, ах, ах! Иероним, чудотворец, кратистос ты мой салонный, к стопам припадаю, к стопам!

— Чума на тебя… Не открывай штор!

— Как ты это устроил, вникать не стану, скажу только, что ты достоин последнего грошика, следующий корабль у Сытина назовем твоим именем, да покажи же морду, дай тебя обниму!

— Прочь, прочь! Ты бы и сам справился, Брюге согласился бы на все, видать, ошалел от любви, голова, по крайней мере, — в небесах… Тереза! Кахвы!

Благородный Кристофф Ньютэ, риттер иерусалимский и меховой магнат — и тоже не воденбуржец (он был гердонцем во втором поколении, рожденным в Нойе Реезе Германа, сына Густава), что частично объясняло его словоохотливость. Однако жил он здесь уже дольше Бербелека, и для того представляло величайшую загадку, как Кристоффу удается оставаться все таким же порывистым холериком, в то время как даже истинные демиургосы оптимизма и бесцеремонности после нескольких месяцев жизни под морфой Григория впадали в «воденбургскую депрессию». Но Ньютэ и вообще был — само отрицание заурядности: шесть с половиной пусов роста, два литоса живого веса, архитектонические плечи, волосы, как язык пламени — рыжая борода, рыжая грива, — и этот пещерный глас, рев пьяного медведя, даже когда он шептал — звенели рюмки.

— Я сразу составил новые заказы и курьерским отослал комиссионерам более высокие ставки на закупку, выпрем Кройцека не только из Неургии, но и из балтийских княжеств, живо себе это представляю, — продолжал господин Ньютэ. — Год-другой, не смогут же они вечно держаться на цыганских кредитах, а когда пробьемся на север —

— У Мушахина поддержка королевского казначея, — встрял Иероним, отпивая горячей кахвы с корицей.

— Ха! А разве не для этого я взял тебя в товарищество? У тебя знакомцы в восточных дворах, твоя первая родом из Москвы, верно?

— Кристофф…

— Ну уж извини, что я вспомнил, Господин Мученик! Кристе, как же ты умеешь получать удовольствие от скорби! Помнишь, как мне пришлось вытаскивать тебя из псарни Лёка? Уж думал —

— Пошел прочь.

— Да ладно, ладно. О чем это я… Кройцек, Мушахин, братья Розарские. Ну а дальше — только сибирское ханство.

— Их не пересилить, стоимость транспортировки —

Кристофф вмазал ладонью по подушке.

— Да я туда и не полезу! Наоборот! Соболя в Северный Гердон, например. Раз — и через пролив. А уж как Дедушка Мороз выморфирует тот ледяной мост из Азии в Новую Лапландию!..

— Ну-ну. Морфирует его с семисотого. Слабый антос, ему бы перебраться из Уббы к самому проливу Ибн Кады.

— И что ты так хмуро со мной, эстлос? Три прекрасные новости за утро, а он — как из могилы поднятый!

— В том-то и дело… Если человек просыпается более измученным, чем когда засыпал…

— И что же тебе снова приснилось?

— Не помню, не уверен, да и не знаю, как о таком рассказать. Представь, Кристофф, что-то такое: я заперт, но в бесконечном пространстве, бегу к месту, где уже стою, а они рубят меня до кости, и, сколько бы я ни оборачивался — оборачиваюсь не я —

— Хватит, хватит! Надо бы тебя расшевелить, а то ржавеешь тут. На тот бал я тебя тоже чуть ли не силой вытолкал — и что? Плохо сделал?

— Что за новости?

— Ах, так ты не знаешь! Тор идет на войну! Снова будут сражаться за Уук. Вообрази себе этот заказ, только зимний контингент, а еще и цены скакнут!..

— Паразит.

— Ха. А через три часа прибывает «Филипп Апостол», на рассвете прилетела птица. Раньше срока и — никаких потерь. И скажи теперь мне, что нет нужды инвестировать в собственный флот!

— Никаких потерь, потому что ты завлек на последний рейс этого перса-гекатомба. Читал вчерашний «Всадник»? Что-то сожрало клипер Компании вместе с их лучшим нимродом, и где? — в Средиземном море! А ты говоришь об океаносе!

— Именно поэтому ты тотчас воздвигнешься с ложа сего и отправишься со мной в порт. Нужно поймать Ихмета еще на трапе, пока он не подписал контракты с другими. Уж ты-то его сумеешь убедить, чувствую, вы придетесь друг другу по вкусу. В письмах он отзывался о тебе с немалым почтением — вы и вправду никогда не встречались? В любом случае, теперь у вас есть возможность, обменяетесь своими кровавыми историями, возьмешь его в баню, все за счет фирмы, да не скупись, пусть у него в голове зашумит, это только —

— Не хочется мне, — отрезал Иероним.

Кристофф с размаха хлопнул его по спине, да так, что чашка с остатками кахвы выпала из рук господина Бербелека на кровать, а с нее — на ковер.

— Верю в тебя!

— Фанатик.

Господин Бербелек поплелся в санитариум, где Тереза уже приготовила кипяток для купели. Пар сгустился на цветном витраже, розетте, выходящей во двор дома. Лишь в эту пору дня солнечный свет изгонял со двора мокрую тень, через час там воцарятся каменные сумерки — тогда газовые пирокийные язычки, переливчато отразившись от небесно-зеленой мозаики, придадут ванной комнате облик морского аквариума. Здесь Иероним часто дремал в купели, и сны, здесь рожденные, укачивали его ласковей всего.

Господин Бербелек вообще легко и часто впадал в дрему — кроме ночи, когда, собственно, сон приходил с трудом. И так с детства, сколько себя помнил, ибо задолго до Коленицы преследовали его черные кошмары, которые он, пробудившись, никак не мог ни пересказать, ни даже толком припомнить; оставалось лишь ощущение абсолютной потерянности и дезориентации, да тревоги настолько глубокой, что о ней и говорить-то невозможно. Зато дни его в Воденбурге текли в бесконечной сонной лености, зачастую он даже не поднимался с постели, не одевался, было незачем и не для чего. Слуги качали головами и ворчали вполголоса, но он не обращал внимания. Голоса, люди, свет и тьма, шум и тишина, пища со вкусом таким и эдаким, смена поры года за окнами — все это сливалось в одну теплую, клейкую массу, затапливавшую его медленными приливами, плотно залеплявшую сознание. Побороться с этим могла лишь сильная рука эстлоса Ньютэ, она вытаскивала Иеронима на поверхность. Ньютэ всегда знал, зачем и для чего.

Деньги, деньги, деньги. Казалось, что после прибытия в столицу Неургии господин Бербелек ни о чем другом и не думает, по крайней мере, не было иного стержня в его поступках. Ведь если он и вырывался из этой сети, то — не к иным желаниям, а лишь в темную неподвижность и безволие, в тот тартар стариков и самоубийц, куда из Воденбурга отворялись врата широчайшие. Впрочем, следовало признать, что богатство — хоть какая-то цель, какая-то причина для жизни, может низкая, но настоящая, а из него рождались иные причины, и начиналось возрождение человечности. Например, гордость, личное достоинство — из эстетики одежд и форм этикета. Белизна рубахи и тяжесть колец на пальцах определяют значимость мгновения. Так мертвые предметы умудряются морфировать самоощущение человека — так не наиподлейшая ли мы субстанция?

Потому, когда Бербелек присоединился, наконец, к Кристоффу, одетый в выходное платье, с умащенными волосами, с зеленой леей, повязанной под подбородком, в черном, плотно застегнутом бритийском кафтане и в юграх с отполированными домашним невольником голенищами, — он был на крупицу иным эстлосом Бербелеком, нежели тот, кого Кристофф застал в теплой духоте спальни; чуточку иначе мыслящим и совершенно иначе себя ведущим. В коляску эстлоса Ньютэ Иероним вскочил столь же энергично, как и сам Ньютэ. Весеннее солнце грело вовсю, он бросил на поручень хумиевое пальто. Кристофф, напротив, остался в своей широкой шубе с бобровым воротником — и теперь, когда гердонец громоздился на широком сиденье, господин Бербелек выглядел подле него еще более щуплым и невзрачным.

Перед выходом он взглянул на термометр: семнадцать рисок по александрийской шкале — хотя с моря тянуло сильным холодным ветром, а по лазоревому небу мчались клочковатые облака песчаного цвета. Дымы металлургического завода Вёрнера обычно затягивали северный горизонт, но нынче ветер совладал и с ними, небо сделалось будто глазурь. Они ехали в противоположном направлении, вниз, к порту, и Иероним ни на миг не терял из виду воздушных свиней, чьи вытянутые тулова подергивались вверх-вниз и в стороны. Посчитал: семь. Прибыла одна, в цветах султаната Мальты, корзины как раз двигались. Он взглянул в сторону флагштока порта. И вправду, сообщение о прибытии «Филиппа Апостола» уже вывешено. Самого порта он пока не видел, улицы Воденбурга были исключительно извилисты: проектировали их с мыслью об обороне от бритийских пиратов, еще до 850 года ПУР наведывавшихся в эту часть Европы. Северные города, что покорились и выплачивали бритам дань, избежали разрушений, следы коих все еще примечались в Воденбурге: например, выщербленная прибрежная стена. Ее темно-серый массив нависал над портовым кварталом города, теперь там располагались казармы текнитесов моря и якорни свиней. Из черных глазниц башен торчали овальные рыла столетних пиросидер.

Прежде чем выехать на портовый бульвар, коляске пришлось пробираться еще более сужающимися улочками старого купеческого квартала — и здесь она увязла на долгие минуты. Их окружила толпа, в уши ворвалась взвесь криков, смеха и громких разговоров на четырех языках, в ноздри — запахи: от обычнейших до самых экзотических, тех, из персидских и индусских магазинчиков, открытых «прилавков дураков», эти запахи все были острыми. Как всегда в такой толпе и суматохе, всякая вещь казалась чуть менее собой и чуть более чем-то другим, то есть ничем, вещь, слово, воспоминание, мысль, господин Бербелек рассеянно постукивал набалдашником трости по подбородку.

— А этот Ихмет…

— Да?

— У него есть семья? Где он обитает?

— Связать его землей? Хм… У этого города много преимуществ, но чарующим его назовут немногие.

— Я скорее думал о домике под Картахеной, имение подле моей виллы в будущем месяце пойдет на продажу, получил письмо, можно бы…

— Они сильно ценят подобные связи. М-м…

Не стоило забывать, что риттер Ньютэ — се в глубине души ксенофоб. Господин Бербелек прекрасно об этом помнил, он сам оставался для Кристоффа чужаком; разве что здесь, в Неургии, чужаками были они оба. Ксенофобия Кристоффа была столь специфической, что не плодоносила ни ненавистью, ни неприязнью, ни хотя бы страхом. Просто Кристофф к каждому, кто не был гердонцем и кристианином, относился будто к дикому варвару, ожидая всего наихудшего и не удивляясь ничему, а любое проявление человечности приветствовал как огромную победу своей морфы. За этим крылись глубочайшие пласты непреднамеренного презрения, но внешне оно проявлялось только в словоохотливой сердечности. «Говоришь по-гречески! Как же я рад! Придешь к нам на ужин? Если, конечно, ешь мясо и пьешь алкоголь». И при том Кристоффа воистину невозможно было не любить.

Господин Бербелек вынул янтарную махронку и угостил риттера. Закурили оба, возница подал огня.

— Ты ведь знаешь эстле Шулиму Амитаче.

— Конечно. — Господин Ньютэ неторопливо выпустил вязкий дым. — Что за смесь?

— Наша.

— Правда? Ты подумай. Так что с той Амитаче?

Господин Бербелек захихикал, глубоко затянувшись.

— Я, пожалуй, поймался в ее корону. Ну, или она — в мою. И поэтому думаю…

— Все женщины — демиургосы вожделения.

— Да-а-а…

— Тогда чего переживаешь? Все правильно, породнись с ними, с Брюге, с его родственниками, об том и речь, об том и речь. Для вящей силы НИБ!

— Она приехала из Византиона — не знаешь ли кого-то, кто знал бы ее там?

— Поспрашиваю. А зачем? Веришь этим сплетням?

— Каким сплетням?

— Что молодая не потому, что молода, а красивая не потому, что красива…

— Ах, как обычно, рассказывают безумные сказки из зависти.

— Точно. Раз уж родственница Брюге —

— Глиняный министр.

Возница щелкнул кнутом, кони рванули, экипаж вырвался из толчеи. Они выехали из тени улицы на солнечные бульвары, широкие портовые террасы, где керос, освобожденный от натиска толпы, тотчас затвердел, а господин Бербелек согнал свои мысли в стройную шеренгу, обрывочный разговор завершился.

Склады Дома «Ньютэ, Икита тэ Бербелек» находились в длинном деревянном пакгаузе, чьи высокие ворота раскрывались прямо на набережную. Воденбург обладал глубоким портом и закрытым, безопасным заливом (творением некоего позабытого кратистоса), и обычно корабли швартовались здесь борт в борт, плотно заслоняя морской горизонт; как и нынче. Шла выгрузка и погрузка, у самого причала НИБ суетилась сотня невольников и наемных рабочих.

Кристофф и Иероним подъехали к складам сзади. Эстлос Ньютэ, сойдя, вынул из кармана часы.

— Полчаса еще.

Внешней лестницей поднялись в контору — та размещалась в надстройке, на третьем этаже. В дверях разминулись с Н’Йумой.

— Подгони же людей с «Кароля», на весла, на весла, мне поскорее нужно освободить место для «Филиппа».

Одноглазый негр кивнул. В прошлом году Н’Йума выкупился у риттера, но ментальность невольника никуда не делась, такая морфа впечатывается глубже всего.

У господина Бербелека имелось здесь свое бюро, ему выделили угловую комнату, но за все эти годы он заглядывал туда лишь пару раз. Не видел необходимости поддерживать фикцию, купец из него был — как из Кристоффа дипломат. Если и наведывался на склады, то все заканчивалось визитом в кабинет Ньютэ, откуда, впрочем, открывался наилучший вид; широкое, трехстворчатое окно выходило прямо на порт и залив, господин Бербелек мог с высоты мачт оглядывать все здешние муравьиные хлопоты. Если не было дождя и не стоял слишком сильный мороз, Ньютэ оставлял окна открытыми, и внутрь тогда свободно врывался морской ветер, соленый воздух многократно пропитал здесь всякую вещь, насытил своим запахом стены и ковер.

Докуривая махорник, господин Бербелек поглядывал на птичьи движения портового подъемника, что загружал океаносовый клипер чужой компании обитыми железом ящиками, следил за медленно отплывающим от побережья «Каролем Пятой», глядел на ритмичную работу гребцов в буксирных лодках, на обнаженные бицепсы Н’Йумы, покрытые каким-то племенным морфингом, — негр, стоя на куче старого такелажа, орал ругательства и поощрения носильщикам, что убирали набережную, для них — владыка и господин, вбивающий в землю одним взглядом дикого глаза… Меланхолично вскрикивали чайки. Невольница принесла горячий чи: господин Бербелек поблагодарил, не отворачиваясь от окна. За его спиной Кристофф ругался из-за какого-то просроченного налога с персидским чиновником, в ругательствах и божбе они переходили с окского на греческий и пахлави и обратно. Иероним швырнул окурок в окно. Опершись предплечьями о высокую фрамугу, он хлебал чи, соль щипала язык.

Эстлос Бербелек мысленно возвращался к началу своей купеческой карьеры. Лютеция Паризиорум, лето после карпатского наступления Чернокнижника, Иероним Бербелек, принимаемый в салонах. Измельчал тогда так сильно, что даже думал о себе в третьем лице. «Иероним кланяется». «Иероним развлекает общество». «Теперь Иероним производит впечатление». «Теперь Иероним будет отдыхать». «А теперь Иероним перережет себе горло». Антос Чернокнижника обволакивал его, как горячий смрад. Он забывал есть. Острые предметы, пропасти, бегущие лошади, под которых мог броситься, — как огонь для мотылька. И, конечно, он почти непрерывно спал. А если пробуждался, то в странное время, со странными желаниями. Что хорошо: у него оставались хоть какие-то желания. Таким его и закогтил эстлос Кристофф Ньютэ. Большой крест на груди, буйная борода, ноль осведомленности и салонного такта: импортер меха из Гердона с далеко идущими планами и с рынком сбыта под неформальной персидской монополией. «Если бы только ты мог до них добраться, а ты ведь всех их знаешь, а кого не знаешь — те в любом случае знают тебя. Подумай только, эстлос, как мы сможем обогатиться!» Золото! Богатство! В тот вечер, за бокалом сладкого вина, в разноцветном сверкании чжунгосских огней на безлунном небе, в облаке морф франконской аристократии, в сердце антоса Лео Виаля, Кратистоса Высокомерия и Самолюбия — господин Бербелек решил жаждать богатств. Решил захотеть хотеть, решил решить — Юпитер, как-то же нужно выпинывать из себя волю! О, междометие — уже начало. После изменяется строй разговора. «Господин Бербелек решил сделаться богачом». «Господин Бербелек будет богачом». Уменьшился ли смрад Чернокнижника? На всякий случай Иероним с тех пор держался поближе к риттеру, уверенный, что импульсивный гердонец заставит его участвовать в каждом приеме, на какой придет приглашение, — и не позволит спать слишком долго. Со временем начали рождаться и другие желания. Самым свежим помыслом оказалась эстле Амитаче — разве она не была достойна вожделения? Все изменялось к лучшему: нынче господин Бербелек не обладал уверенностью — он лишь хочет ее вожделеть или уже и вправду вожделеет. Сложнее всего морфировать себя самого, и проще всего пропустить момент изменения собственного кероса.

— Прибывает, Кристофф.

«Филипп Апостол» спустил паруса на второй мачте и двигался к берегу, теряя скорость, экипаж ожидал с баграми и швартовыми.

Ньютэ подошел к окну, высунулся и крикнул:

— Н’Йума! Капитана, пилота и нимрода — ко мне!

Иеронима же дернул за плечо к дверям гостиной.

— Я заказал обед у Скелли.

Если не брать во внимание кабинет Бербелека, гостиная была, пожалуй, наименее часто используемым помещением в представительстве НИБ. Площадь пакгауза, шесть тысяч квадратных пусов, позволяла риттеру осуществлять разнообразнейшие капризы: кроме прочего, он разместил в надстройке две спальни (официально «для гостей компании») и шахматную комнату. Гостиная была длинным узким помещением с окнами на портовую стену и якорни воздушных свиней. Обставили ее в кельтском стиле, стены забраны в темное дерево, массивная мебель из дуба, гиекса и проснины, с прямыми углами и острыми гранями громоздилась по углам комнаты — кроме вставшего в центре высокого стола, вокруг которого нынче крутились трое дулосов из «Дома Скелли». Накрыто на пятерых.

Господин Бербелек присел к столу, поправил разложенные столовые приборы, налил себе вина, и сразу же пришлось вставать, чтобы поприветствовать гостей. Двое из них были сильными текнитесами моря и, вероятно, не могли контролировать свои ауры, что Бербелек сразу заметил по волнению вина в своем бокале и по теплу на щеках, когда кровь ударила ему в голову, а на лице выступил румянец. Покраснел и Кристофф, и рабы Скелли — но, конечно же, не сами гости.

Быстрое пожатие предплечий, искренние улыбки — дулосы поспешили с водой для омовения рук, а Ньютэ, не дожидаясь, произнес тост за благополучное возвращение из Гердона. Потом сел во главе стола, господин Бербелек слева, справа — Отто Прюнц, капитан «Филиппа», за ним — Хайнемерль Трепт, молодая океаносовая женщина-пилот; а Ихмета Зайдара, первого нимрода «Ньютэ, Икита тэ Бербелек», конечно же, посадили около Иеронима. Они обменялись любезностями над исходящими паром супами. Оба текнитеса сидели по одну сторону стола, и жидкость опасно подползала к краю тарелок.

Именно Ихмет был здесь единственным, кого Иероним не знал вовсе. Отто, кристианин и земляк Ньютэ, плавал для НИБ с самого начала, сперва на собственном клипере, теперь же — как капитан «Апостола», первого океаникоса компании. Хайнемерль наняли сразу по принятии ее в имперскую гильдию навигаторов. Поскольку она была женщиной, занимала более слабую позицию в экипаже и при этом ставила под угрозу исполнение остальными их обязанностей во время длинного рейса, — контракт ее был более скромен; но умения Трепт говорили сами за себя, да и со старым Прюнцем она сработалась очень неплохо.

А вот смуглолицый Зайдар… его с фирмой почти ничего не связывало. В последние годы, когда морские гады сделались агрессивней, цены на услуги нимродов, опытных в охране кораблей, значительно возросли, да ведь их и было-то не слишком много. Эстлос Ньютэ выкручивался, как мог: контракт на рейс в одну сторону, контракты совместные, присоединение к конвоям… Именно так он заполучил и Зайдара. Перс завершил многолетнее сотрудничество с Кастыгой и в последнее время принимал лишь единичные задания, что подходило далеко не всем; но Кристофф пользовался его услугами, когда только мог, и именно его нанял для охраны первого океаникоса, что состоял в стопроцентной собственности «Ньютэ, Икита тэ Бербелек». Даже начал именовать Зайдара «первым нимродом компании», отчасти надеясь зачаровать реальность словами. Ихмет всегда отвечал вежливыми, ни к чему не обязывающими письмами.

— Вчера я прочитал о смерти первого нимрода Африканской, — начал господин Бербелек на пахлави. — Ваше путешествие, полагаю, проходило без досадных инцидентов?

— Если не считать сирен на Локолоидах. И обошлись без убийств.

— Ах, мы никогда в тебе не сомневались. Особенно эстлос Ньютэ — он о тебе весьма высокого мнения.

Ихмет Зайдар в ответ на такие слова склонил голову. Неопытные текнитесы, лишенные самоконтроля, как и те, кто слишком опытен и чрезвычайно долго практикует свое искусство, те, чья работа требует многонедельного непрерывного расширения антосов, как, например, текнитесы моря, месяцами ведущие корабли в тесных объятиях своих аур, или текнитесы войны, стратегосы, аресы — все они часто не в состоянии контролировать собственные ауры, не в силах уже свертывать их, пленять, и оттискиваются в керосе тяжелой печатью независимо от обстоятельств, днем и ночью, наяву и во сне, в одиночестве и в сердце толпы. Побочным эффектом длительного пребывания такого нимрода на борту бывали смерти среди экипажа. Ссоры, драки, дружеские соперничества, что в других случаях закончились бы лишь выбитыми зубами, — в короне нимрода превращались в разбитые головы, перерезанные горла и утопленников за бортом. Впрочем, Зайдар пользовался прекрасной репутацией.

— Я это заметил, — сказал он, густо присыпав суп приправами. — И все же, боюсь, мне придется его разочаровать.

— Но ведь ты даже не знаешь еще предложения.

— Но ведь предложение это я получу, верно? — Ихмет вопросительно взглянул на разрумянившегося Иеронима.

Господин Бербелек вернул ему взгляд. Глаза перса были голубыми, будто чистая синева весеннего неба, в сети глубоких морщинок сильно загоревшей кожи — морщинок от солнца и ветра; при этом Зайдар не выглядел старше тридцати с небольшим. На самом деле ему давно миновало шестьдесят, а то и все семьдесят, но морфа крепко удерживала Материю. Тело — всего лишь одежда разума, как писали философы. Одежды его тела также вводили в заблуждение, Ихмет одевался по гердонской моде, простой покрой, белое, черное и серое, узкие штанины и рукава, рубаха, зашнурованная под горло. Лишь черную бороду стриг по моде измаилитской.

— Ты уже подписал контракт с кем-то другим?

Перс покачал головой, глотая горячий суп.

Иероним лишь вздохнул, склоняясь над своей тарелкой.

Некоторое время они молчали, прислушиваясь к громкой беседе эстлоса Ньютэ, капитана Прюнца и Трепт. Хайнемерль взволнованно рассказывала о чудесах южно-гердонских портов и о дикарях с экваториальных островов, о звериных наркотиках и экзотических морфозоонах. На перемене блюд риттеру принесли сверенный манифест «Филиппа», и Кристофф заново начал обсчитывать ожидаемые выгоды.

— На севере — тоже, в тех бескрайних пущах, — говорила между тем Хайнемерль, — они тянутся от Океаноса до Океаноса, по крайней мере, до Мегоросов, до шестого листа, а Анаксегирос еще не врос там настолько глубоко, чтобы выдавить кратистосов диких, на крайнем севере или, например, в Гердон-Арагонии, когда мы ожидали товар, я говорила с поселенцами, мифы или правда — сказать трудно, может, они уже плавятся в короне Анаксегироса, те города живого камня, реки света, кристаллические рыбы, тысячелетние змеи, что мудрее людей, и цветы любви и ненависти, деревья, из которых рождаются даймоны леса, — расскажи, Ихмет, ведь ты видел собственными глазами.

— Не сумею рассказать.

— А на корабле, когда погружался в меланхолию, мог сплетать длинные байки…

— Потому что это были чужие рассказы, — усмехнулся Зайдар в усы.

— Не понимаю, — рассердилась Трепт. — Это значит — что? что — ложь? Значит, лгать ты можешь?

— Не в этом дело, — тихо отозвался господин Бербелек, кроша хлеб. — Истории, повторяемые за кем-то, могут оказаться ложными, и это нас освобождает. В то время как, говоря о собственном опыте —

— Что? — перебила она его. — О чем это ты пытаешься здесь сказать? Что искренним можно быть лишь в обмане? Такие зеноновки хороши для детей.

Господин Бербелек пожал плечами.

— А я люблю делиться историями, — пробормотала Хайнемерль. — Какой смысл познавать мир, если никому не можешь рассказать, что видел?

Перед десертом Ньютэ подписал банковские листы с личными премиальными, не зависящими от гарантированных договором четырех процентов прибыли для капитана и двух — для пилота. Трепт многословно поблагодарила, Зайдар даже не взглянул на свой лист.

Иероним дотронулся до его руки.

— Спокойная старость?

Ихмет сделал охранительный жест против Аль-Уззы.

— Надеюсь, что нет. Но да, ты прав, эстлос, — уже начинаю подсчитывать утерянное время. Недели на море… капли крови в клепсидре жизни, чувствую каждую из них, они падают, будто камни, человек же вздрагивает.

— Жалеешь?

Перс задумчиво глянул на Иеронима.

— Пожалуй, что и нет. Нет.

— И что теперь? Семья?

— Они давно обо мне забыли.

— Что тогда?

Зайдар указал глазами на Трепт, что перешучивалась с Кристоффом.

— Пожирать мир, как она. Еще немного, еще чуть-чуть…

Господин Бербелек попробовал тошнотворно сладкий сироп.

— М-м-м… Пока хватает аппетита, верно?

Перс склонился к Иерониму.

— Это заразительно, эстлос.

— Думаю, что —

— Этим можно заразиться, действительно. Заведи молодую любовницу. Роди сына. Переберись под корону другого кратистоса. В южные земли. Больше солнца, больше ясного неба. В морфу молодости.

Господин Бербелек гортанно рассмеялся.

— Я работаю над этим! — Он взял себе ореховой пасты; Зайдар поблагодарил жестом. — Что же до ясного неба… Вилла под Картахеной. Валь дю Плой, прекрасная околица, весьма гладкий керос. Ты заинтересовался бы?

— У меня уже есть немного земли в Лангведокии. Но о чем я, собственно, тебе говорил? Пока что я не намерен греть кости в саду.

— М-м-м… Не работает, не отдыхает. — Иероним задумчиво выпятил губы. — Тогда что, собственно, станет делать?

Ихмет вытер руки о протянутый рабом Скелли платок. Раскрыл банковский лист, глянул на сумму и засопел тихонько.

— Практиковать счастье.

Γ

Отцеродство

Едва переступив порог дома и узрев заговорщицки усмехающегося Портэ, господин Бербелек утратил остатки надежды на спокойный вечер и на возвращение к сонному покою.

— Что опять? — пробормотал он, нахмурясь.

— Они наверху, я провел их в гостевые комнаты, — поймав брошенное пальто, Портэ указал большим пальцем в потолок.

— О, Шеол, кто?

Старик криво ухмыльнулся, после чего с подчеркнутым поклоном подал господину Бербелеку письмо.

Бресла, 1194-1-12

Мой дорогой Иероним!

Они — и твои дети, хотя, возможно, ты уже и не их отец. Помнишь ли собственное детство? Рассчитываю, что — да.

Они тебя не узнают, будь деликатен. Авель оставил здесь всех друзей, которые у него когда-либо были, и большую часть мечтаний, Алитэ в эту зиму сменила Форму, пройдет несколько лет, пока она достигнет энтелехии, уже не девочка, еще не женщина; будь деликатен.

Должна ли я просить у тебя прощения? Прошу. Не хотела, не хочу возлагать это на тебя, ты был последним в моем списке. В конце концов пришлось выбирать между тобой и дядюшкой Блотом. Неужто я выбрала неверно?

Должна ли я принести тебе клятву чистосердечия? Ты знал меня; теперь держишь в руках лишь бумагу. Прекрасно знаю, какая правда отпечатается в керосе, и все же напишу: обвинения, которые ты услышишь, фальшивы. Я не участвовала в заговоре, не похищала завещания урграфа, не знала о его болезни.

Быть может, Яхве позволит однажды нам встретиться. Быть может, я выживу. Нынче бегу в огонь божьих антосов; быть может, потом ты уже не узнаешь меня, мы не узнаем друг друга. Бывали такие минуты, такие дни, когда я любила тебя так, что и сердце болело, и пресекалось дыхание, и горела кожа. Это значит — знаешь, кого я любила. Знаешь, правда? Рассчитываю, что помнишь.

ε. Мария Лятек π. Бербелек

Ох, уж писать она умела. Он перечел письмо трижды. Верно, работала над ним целый день, всегда была перфекционисткой. По крайней мере все время, пока он ее знал. Двадцать лет? Да, вот уже двадцать лет. Собственно, он мог предполагать, что Мария закончит именно так: сбегая темной ночью от правосудия, жертва собственной интриги, но абсолютно невиновная в своих глазах, с чарующим и чувственным текстом на устах избавляя свою жизнь от лишней тяжести, уверенная, что мир ей поможет. Исходя из всего, что она о нем сейчас знала, Иероним мог оказаться психопатическим какоморфом, разносящим меж людьми грязь Чернокнижника. И все же она отослала к нему детей.

Господин Бербелек взошел на второй этаж. И услышал их голоса уже из коридора. Алитэ смеялась. Он остановился за дверью гостиной. Она смеялась, а Авель на этом фоне говорил что-то, слишком тихо, чтобы разобрать, но, кажется, по-вистульски. На лестнице появилась Тереза; господин Бербелек жестом отослал ее прочь. Та посмотрела на него удивленно. Подслушивал ли он собственных детей? Да, именно это он и делал. Ждал, когда они скажут хоть что-то о нем: отец то, отец се. Но нет, ничего. Немногие слова, которые он разобрал, касались города, как видно, Воденбург не соответствовал их представлениям о столице Неургии. Алитэ уже не смеялась. Иероним оглаживал ребром ладони лакированное дерево двери. Должен ли он постучать? Он прижал палец к артерии на шее. Успокой дыхание, успокой сердце — собственно, отчего ты переживаешь? Раз, два, три, четыре.

Вошел. Они были еще в дорожной одежде, мальчик стоял у окна, глядя на город под темным небом и закатным солнцем, девочка полулежала на постели, листая некую книгу. Оба обернулись к нему, и только в этом одновременном движении он заметил их семейное сходство — одна кровь, одна морфа. Эти глубоко посаженные слишком черные глаза, высокие скулы, твердый подбородок…

Они смотрели почти равнодушно, во взглядах — лишь легкий интерес.

— Иероним Бербелек, — сказал он.

Дети поняли не сразу.

— Так вы… это ты? — Авель подошел к нему. Ему еще не минуло пятнадцати, а он уже был выше Иеронима. — Это вы, — протянул руку. — Я — Авель.

— Да. — Господин Бербелек подобрался, энергично вцепился в поданную руку, но хватка сына все равно оказалась сильнее. — Я знаю.

После чего они оказались под властью Молчания. Сам он хотел открыть рот, но форма была сильнее; видел, что и Авель бессильно дергается. Мальчишка приглаживал волосы, чесал щеки, поправлял манжеты. Господин Бербелек, по крайней мере, контролировал руки. Он оглянулся на Алитэ. Та отложила книгу, но с кровати подниматься не стала. Смотрела на них обоих с серьезным выражением на лице.

Господин Бербелек отодвинул стул от секретера. Усевшись, склонился, уткнув локти в колени и сплетя пальцы. Теперь он находился на одном уровне с Алитэ. Оба поняли, что смотрят друг другу прямо в глаза; стало невозможно отвернуться, опустить взгляд. Она смешалась, румянец выполз на ее щеки, шею, декольте; Алитэ закусила нижнюю губку. Хм, может, именно таков выход?..

Господин Бербелек сильно укусил себя за язык. Боль помогла. Он начал моргать, чтобы отогнать слезы.

По выражению лица дочери он понял, что та приняла это за проявление сильного волнения. Этого уж он не вынес и взорвался громким смехом.

Дети обменялись смущенными взглядами. Авель на всякий случай снова отступил к окну, как можно дальше от отца.

— Да, — просипел Иероним, пробуя совладать с хохотом, — именно так я и представлял себе нашу встречу!

Конечно же, он вообще себе ее не представлял. Не то чтобы он не желал подобной встречи; уже одно это означало бы, что он о ней — о них — хоть сколько-то думал. Просто Авель и Алитэ совершенно не принадлежали его жизни, он утратил детей вместе со старой морфой, Марией и тамошней карьерой, тамошними мечтаниями, тамошним прошлым. Здесь, в Воденбурге, он был бездетным холостяком.

Впрочем, а каковы были его последние о них воспоминания: отъезд из Позена, Мария на санях, распаренные кони, Алитэ и Авель, прячущиеся под шкуру, — только головы торчат наружу, округлые, светлые мордашки немо удивляющихся детей, сколько им было, пять, шесть? Теперь они в любом случае не узнали бы его.

Он выдохнул, выпрямился, совладал с лицом.

— Не стану изображать блудного отца, — сказал он. — Я не знаю вас, вы не знаете меня. Не представляю, что ваша мать натворила в Бресле, чтоб ей так внезапно пришлось отсылать вас через половину Европы к бывшему мужу. Которому, как она говаривала, и пса бы не доверила. Но это неважно. Вы — мои дети. И я стану о вас заботиться настолько хорошо, насколько сумею. Конечно, можете здесь поселиться. Возможно, даже подружимся… Хотя скорее нет, верно, Авель?

Авель уткнулся взглядом в пол.

— Э-э-э…

— Вот именно. — Господин Бербелек теперь повернулся к дочери, которая все еще глядела на него широко открытыми глазами. — Сколько вещей вы с собой привезли?

— Два дорожных кофра, остальное едет морем, — оттараторила она на одном дыхании, словно загипнотизированная.

— Какой корабль?

— «Окуста». Кажется.

— Проверю, когда он прибывает, а тем временем, полагаю, вам что-нибудь нужно будет купить. Насчет денег не волнуйтесь, тут ничего не изменится, я и так вас содержал. Но этого вам мать наверняка не говорила.

— Нет, — тут же рявкнул Авель, — говорила.

Господин Бербелек кивнул.

— Тогда это ей зачтется. Простите мне тот яд, которым я время от времени в нее плюю: просто накопилось. Очевидно, на самом деле это я свинья, а она права. Кажется, она была хорошей матерью, верно?

Алитэ отвернулась, падая на сермовое покрывало. Черные волосы заслонили лицо, но не скрыли звуков внезапного рыдания.

— Сказала, что вернется! Вернется! Она жива!

Авель встал между сестрой и отцом.

— Лучше будет, если вы уйдете.

Господин Бербелек ушел.

Сходя на кухню, он вновь приложил палец к артерии. Дыхание его было еще медленнее, чем мысли, он едва мог набрать воздух в грудь. Не о чем было переживать. А разум всегда должен властвовать над сердцем, морфа — над гиле.

На кухне он велел Терезе и Агне накрыть ужин на троих в большой столовой на первом этаже. Сошел туда, выкупавшись и переодевшись, связав на затылке мокрые еще волосы; надел на палец старый перстень Саранчи. Поглядел в зеркало: господин Бербелек изысканный.

Ни Авель, ни Алитэ к ужину не спустились. Господин Бербелек ел в одиночестве. Пирокийные огни отбрасывали на стены и мебель неподвижные медовые тени. Всякое соприкосновение столовых приборов рождало глухой стук. Он вслушивался, грызя мясо и жуя овощи, в звуки, доносившиеся из собственного рта. Они тоже казались оглушительными, некий влажный рокот пробегал по челюсти до ушей и виска — приходилось чуть ли не прикрывать глаза. Он не был голоден — после обильного-то обеда, сервированного Скелли; но ел, есть надлежало. Пока тело подчинялось ритуалу, мысли плыли свободно. Пора заняться делами. Ихмет все же согласился хотя бы найти для НИБ приличных нимродов на постоянные контракты. Эстлос Ньютэ, понятное дело, хотел отписать Зайдару комиссионные агента, но Иероним отговорил его; Кристофф и вправду не имел чутья ни на грош. Тем не менее, если перс не найдет этих заместителей быстро, в Воденбурге его ничто не удержит. А найти хорошего нимрода возможно только одним способом: перекупить его у конкурентов. А значит, Иерониму не следует спускать с Зайдара глаз — нужно двигаться, брать на себя обязательства, становиться перед необходимостью, делать, что надлежит, деньги, деньги — а потому завтра сразу с утра он отправится в Дом Скелли, где «Ньютэ, Икита тэ Бербелек» оплачивают Ихмету комнату…

Господин Бербелек прошел в библиотеку. Зажег от свечи махорник, рухнул в угловое кресло. Тереза заглянула в приоткрытые двери, как всегда перед уходом на отдых, спросив, не желает ли чего эстлос, может, черного чи, — но нет, поблагодарил ее господин Бербелек. Дом погрузился в тишину. Порой из-за окон доносился перестук копыт, когда темной улицей проезжали ночные дрожки; порой — человеческий голос.

— Могу войти?

Господин Бербелек чуть не выронил махорник.

— Прошу.

Авель мягко прикрыл за собой двери библиотеки. Иероним отложил махорник в пепельницу. Глядел на формы, которые принимал в полумраке дым. Авель воспользовался моментом и подошел ближе, остановившись перед полуприкрытой тяжелой занавесью статуей Каллиопы.

— Она хочет ехать в Толосу, к дядьям, — сказал сын.

Господин Бербелек провел рукой по воздуху, дым вился вокруг пальцев.

— Я оплачу вам дорогу.

— Я не уверен, что это лучшее решение.

— Слишком горд для такого, да? Есть у вас сбережения?

— Я о Толосе. Я не уверен. Но вы слишком жаждете от нас избавиться.

— Ты не уверен?

— Несколько поспешное решение, после одного только разговора. Вы так не думаете?

Господин Бербелек взглянул на сына. Авель лишь раз моргнул, но в остальном — удержал форму.

— Это будет уже второй разговор, — сказал эстлос. — Колеблешься?

— Вы хотите от нас избавиться.

Иероним раздавил остатки махорника, после чего указал сыну на стул у стеллажа. Авель уселся, смерил отца взглядом, встал, передвинул стул на пару шагов ближе и уселся снова.

Господин Бербелек постукивал перстнем Саранчи о поручень кресла. Глядел на мальчика из-под приспущенных век.

— Наверное, ты прав, — пробормотал он. — Наверное, я хотел бы так… Вынесешь ли ты частицу искренности не первой свежести?

— Прошу.

— Из меня — никакой отец, Авель. Из меня вообще никакой мужчина, я человек, разрубленный напополам и слепленный из кусков, вот и все что осталось. Сейчас я не жалею себя; говорю как есть. То, что уцелело от Иеронима Бербелека после Коленицы… Ты видишь здесь лишь руины и пепел. И немного гноя Чернокнижника. Так что, верно, в этом есть доля эгоизма. И все же для вашего же блага тоже было бы правильней оторваться от моей морфы, хоть и слабой, но — кровь делает вас податливыми, потому надо бежать как можно скорее, пока глина тверда. Я так думаю. Не был уверен, но когда вас увидел… — Он медленно повел левой рукой, той, с перстнем, будто обводя в полумраке абрис мальчишки. — Сколько тебе лет?

— Шестнадцать. Почти.

— Верно. Алитэ исполнилось четырнадцать.

— В Децембере.

— Это опасный возраст, человек в нем наиболее податлив, нужно быть крайне осторожным, выбирая, под какой морфой жить, чем пропитываться. Не захотелось бы вам через двадцать лет увидеть на себе оттиск, — тут он сжал кулак и опустил на поручень, — оттиск моей руки.

Авель был явно смущен. Он поерзал на стуле, почесал голову; взгляд его каждый миг убегал от отца — к статуе, книгам, цветным пирокийным абажурам.

— Я не знаю, может, вы и правы. Но, — он осекся и начал снова: — но это всегда действует в обе стороны: если вы так изменились, если столь много утратили, то чья морфа вернет и отстроит более настоящего Иеронима Бербелека, как не морфа родных его детей?

Господин Бербелек явственно удивился.

— Не слишком понимаю, что ты себе воображаешь. Извини, но это не сказка: приезжаешь, спасаешь отца, счастливая семья, героические дети.

— Отчего же нет? — Авель даже склонился к Иерониму. — Отчего же нет? Разве псы не становятся подобны своим хозяевам, хозяева — своим псам, супруги — друг другу, а женщины, живущие под одной крышей, не кровят ли в одну Луну? И насколько дитя является эйдолосом родителя, настолько родитель является эйдолосом ребенка.

— Долго над этим думал? — фыркнул эстлос. — Что это ты себе нафантазировал?

Авель выдохнул. Сгорбился, глядя теперь между своими стопами.

— Ничего.

Господин Бербелек также склонился. Сжал плечо сына. Мальчик не поднимал глаз.

— Что? — повторил Иероним куда тише, почти шепотом.

Авель покачал головой.

Господин Бербелек не настаивал. Ждал. Часы в холле медленно отзвонили одиннадцать. Через улицу пьяница распевал непристойную считалку, позже его забрала городская стража, это они тоже услыхали в ночной тишине. Всякую минуту в погруженном во тьму доме что-то потрескивало и скрипело, дыхание старого здания. Господин Бербелек не убирал руки.

— В Бресле, в библиотеке Академии, — начал бормотать Авель, — когда я изучал историю полян… В конце концов, все ведет к новейшей истории, к миру вокруг. Учитель посоветовал мне «Четвертый сон Чернокнижника» Крещова. Ты есть, вы есть в индексе.

— Ах. Ну да.

— «Осада Коленицы, 1183», целая глава. Крещов называет вас «величайшим стратегосом наших времен». Я, конечно, слышал раньше, и от матери —

— О?

Авель зарумянился.

— Подумал: я зачат из его семени, из его Формы, что же может быть естественнее? Это благородная мечта, пойти по стопам своего отца. Стратегос Авель Лятек. Вы станете смеяться.

— Мой отец, твой дед, он был чиновником урграфа.

— Вы станете смеяться.

— Нет. Задатки у тебя есть, это ведь ты подговорил Марию, чтобы она послала вас ко мне, верно? Хотя она и не желала того. Ты, похоже, так ее вылепил, что она сама себя убедила, будто с самого начала это была ее идея.

Авель пожал плечами.

Господин Бербелек отпустил руку сына, выпрямился. В нем что-то бурлило, формировался конвективный поток эмоций, нечто, что он не осмелился бы назвать амбицией, — обещание огромного голода по удовлетворению, жажда гордости. Я мог бы еще сделаться великим! Я мог бы снова вырасти до небес! В теле Авеля. Ибо лишь Форма — бессмертна. Я мог бы! Могу!

— Не слишком понимаю, как ты это себе представляешь, — пробормотал он с равнодушным выражением лица. — Ты же видишь, кто я теперь. Потому скорее это я впаду рядом с тобой в детство, нежели ты — рядом со мной повзрослеешь.

— Не думаю.

— Не думаешь.

— Ты вошел в комнату — секунда, две, и мы не могли уже отвести от тебя взгляд. Так звезды и планеты обращаются вокруг Земли.

— Лучше ступай-ка ты спать, а то начинаешь воспарять в поэзию. Какие у вас планы на завтра?

— Хм, осмотреть город, конечно же.

* * *

Княжеский город Воденбург был заложен в 439 году Александрийской Эры как речной форт близ устья Мёза, для охраны безопасности континентального судоходства и сбора налогов для здешнего македонского наместника. Многочисленные набеги уничтожили рыбацкие деревеньки, стоявшие здесь ранее, — нынче ни от этих деревенек, ни от первоначального римского форта не осталось и следа.

В первые века После Упадка Рима, во времена Войн Кратистосов, когда устанавливалось политическое и гилеморфическое равновесие в Европе и в Александрийской Африке, значение Воденбурга выросло в результате яростного морфинга приречья Рейна. Там проходил в то время фронт, место наложения корон кратистосов. Многие годы после ни земля там не подходила для поселения, ни Рейн — для судоходства.

Но до седьмого века ПУР Воденбург оставался всего лишь столицей малой провинции королевства Франков. И только после 653 года, после изгнания кратисты Иллеи, когда давление кратистосов на керос Европы слегка ослабло, Неургия сумела добиться относительной независимости. Столица ее со временем получила известность как один из главнейших купеческих городов Европы. На несколько веков он даже стал резиденцией меньшего кратистоса, который сумел войти здесь в просвет меж антосами соседних Сил. Мощь Формы Григория Мрачного позволила Воденбургу окончательно затмить пограничные города над Рейном и города южные, франконские.

Колонизация Гердона и начало трансокеаносовой торговли открыли, по большому счету, эпоху благосостояния. Создали в Воденбурге академию, запустили одну из первых на севере фактур воздушных свиней, слава и изделия здешних стекольных заводов добирались до отдаленнейших закутков мира. Верфи работали в полную силу, кварталы — персидские, еврейские, готские — непрерывно разрастались. Сюда тянулись со всего мира текнитесы высокого искусства и ремесел, математики и алкимики — это ведь именно в Воденбурге Ирэ Гаук изобрел пневматон. Воденбург был также третьим — после Александрии и Москвы — городом, где установили систему уличного пирокийного освещения…

Нынче князь форсирует проект высокого подушного налога, чтобы оплатить интенсивный морфинг кероса всей Неургии к калокагатической Форме, совершенству тела и духа, коим задаром утешались города-резиденции более альтруистичных кратистосов. Неургии же пришлось бы платить за сие огромную сумму, на годы нанимая для тяжелой работы целые отряды текнитесов. Проект увеличивал популярность князя среди простонародья, а вот аристократия — аристократия и богатые купцы, которые по большей мере управляли Воденбургом, — те и так пользовались услугами текнитесов тела и теперь опасались неминуемого наплыва под благодатную Форму эмигрантов со всей северо-западной Европы. Город, известный в Европе как Столица Бродяг, уже теперь трещал по швам.

Антон рассказывал об этом, ведя брата и сестру омытыми утренним сиянием улицами Воденбурга. Авель и Алитэ собирались пойти одни, однако господин Бербелек настоял; сперва хотел дать им экипаж, но в конце концов — поскольку должен был уже выезжать куда-то по делу — согласился, чтобы их сопровождал сын Портэ. Антон взял с собой длинную палку «извините» и свисток стражи.

Сперва они направились к порту — панорама и уклон земли вели всех нерешительных к морю. Но, поскольку сворачивали всякий раз, когда Авеля или Алитэ что-то заинтересовывало, вскоре они оказались в сердце нового персидского квартала, на широкой, прямой пальмовой аллее, среди вычурной архитектуры арабских домов, расписанных по белой известке цветными узорами; над плоскими крышами возносился закругленный гномон минарета.

Они впервые увидали живые пальмы, до сих пор знали их лишь по книжкам. Алитэ подошла, провела рукою по шершавому стволу.

— Они ведь не растут нигде больше в этом круге Земли, верно? — хмурил брови Авель. — Это какой-то сорт, морфированный для большей стойкости перед морозом?

— Нет, думаю, что нет, — отвечал Антон. — Тут полно измаилитских демиургосов и текнитесов, о, вот, например, дом Хайбы ибн Хассая, княжеского ювелира; они спокойно могут сажать пальмы, зербиго и апельсины.

И точно, самый воздух в этом квартале казался чуть теплее, по крайней мере, уж пах-то он точно по-иному. Авель пытался различить экзотические благовония: ладан? корица? бекшта? Конечно, их окружал еще и обычный запах города — то есть вонь, вонь огромной толпы и стиснутых на малом пространстве человечьих обиталищ. Вдоль аллеи тарахтели телеги, быстрым шагом двигались куда-то десятки, сотни прохожих, большинство в традиционных измаилитских джульбабах, джибах, шальварах и тарбушах; женщины — в одеяниях ослепительно-ярких, украшенных столь же тяжелыми, сколь и дешевыми украшениями. По татуировкам и морфингу кожи узнавались музульмане.

— Вот бы его хоть раз увидеть.

— Что?

— Ту их страну. Пальмы, солнце, львы. Ну, знаешь. Пустыни, пирамиды.

— Скорпионы, мантикоры, ифриты, гиены, стервятники, джинны, вши, заржи, москиты и малярия.

Алитэ показала брату язык.

В последний миг он сумел удержаться, не состроил ответную рожу. Нужно с этим кончать, я уже не ребенок. Разве стратегос дурит на людях, разве препирается с сестрой? Стратегос сохраняет возвышенное молчание.

Конечно, это тоже было несколько инфантильно. Разве дети не играют именно в стратегосов и аресов, кратистосов и королей, разве не притворяются серьезными — и тем смешнее они в этом притворстве? А значит, стыда не избежать: хоть покорится инстинкту, хоть воспротивится ему. Он отвел взгляд, быстро смаргивая.

Тем не менее он помнил, что столь часто повторяла ему мать. Особенно когда он жаловался, что они всюду опаздывают из-за ее бесконечного сидения перед зеркалом — и это был ее любимый ответ, произносимый уже совершенно не задумываясь, но все же не менее истинный в своей банальности.

— Характер рождается из выработанных привычек. Кого бы ты ни изображал, лишь бы достаточно последовательно, тем, в конце концов, и станешь. Это отличает нас от зверей и существ низших, их Форма всегда происходит извне, сами по себе они не умеют изменяться. — Она улыбалась ему в отражении, в серебре, над своим плечом. — Не стони; прояви терпение. Красивую женщину всегда ждут.

Мать выработала в себе привычку к красоте. Не позволяла себе ни мига невнимательности. Даже когда не собиралась никуда с официальным визитом, ни на какой прием или бал, даже когда сама не принимала гостей — ни на волос не отступала от заранее запланированного помышления себя. И ее красота никогда ей не изменяла. Авель так и не переборол в себе оной набожной робости, с каковой входил в детстве в ее комнаты. Спальня, гардеробная, ванная, кабинет — здесь ее антос въедался глубже всего. Воздух всегда пронизывала характерная смесь запахов, дразнящих и тошнотворных, душная поволока ароматов экзотических парфюмов и цветов, наполнявших вазы на подоконниках. Сам свет здесь становился иным — более мягким и затемненным. Звуки сразу же умирали, заглушенные. Тут не существовало ни прямых углов, ни острых граней. Все предметы или оказывались на самом деле деликатными конструкциями из множества отдельных элементов, либо на множество мелких безделушек распадались, по крайней мере, находились посредине этого процесса, растрепанные, расчлененные, потерявшиеся в собственных орнаментах. Мать являлась меж ними в шелесте кружевных платьев, предшествуемая размытым отсветом от их ярких красок и одуряющим запахом своих парфюмов, черноволосая королева, кратиста его сердца. Что же он мог поделать пред лицом такой Формы?

Авель не верил, что ему удалось склонить мать хоть к чему-то. Отец ошибается — она, должно быть, с самого начала носилась с мыслью отослать их в Воденбург. Правда, он с трудом читал ее замыслы, она никогда их с ним не обсуждала (может, делала это с Алитэ?), он привык к неожиданностям. Она распоряжалась их жизнями с бархатным деспотизмом. Точно так было и в последние дни перед отъездом — матери и их. Внезапно в доме начало появляться множество людей, никогда ранее Авелем не виденных, в странное время, в странных одеждах, под странными морфами — страха, гнева, ненависти, отчаяния. Авель видел их сквозь приоткрытые двери, в зеркальных отражениях из-за угла коридора, гости быстро прошмыгивали в комнаты и из комнат его матери, порой даже без сопровождения прислуги. Алитэ полагала, что они были гонцами, что мать поверяла им некие секретные послания. Но иной раз и что-то большее: ему удалось подсмотреть бедно одетую женщину и старого вавилонянина (распознал его происхождение по бороде и шести пальцам на руках), которые выходили из кабинета матери, сжимая тяжелые продолговатые свертки. На следующий день в гимназии до Авеля дошел слух, что на самом деле урграф убит, что все это — интрига иноземных аристократов. Когда он вернулся домой, мать уже укладывала вещи. Алитэ сидела на лестнице и грызла ногти.

— Говорит, что ее арестуют. Говорит, что должна бежать. Мы тоже. Но не вместе с ней. Она отошлет нас.

— Куда?

— Далеко отсюда.

И тогда Авель подумал об Иерониме Бербелеке в неургийском Воденбурге, это было точно откровение: случай! отец-стратегос! я ведь сын легенды! Мать выслушала его аргументы, стоны и крики, не переставая паковать вещи, корябая что-то там на секретере и подгоняя слуг. Потом пообещала, что они поговорят об этом завтра. Поцеловала его в лоб и выставила за двери. Утром же оказалось, что мать выехала ночью, взяв с собой всего две сумки, даже не экипажем, а верхом, с подменной лошадью. Багаж Авеля и Алитэ уже погрузили на речную барку. Детей ждало короткое письмо. Поедете в Воденбург, отец вами займется. Дом был уже продан, деньги — распределены. И они поехали.

На самом ли деле он подсказал матери мысль, к которой та иначе не пришла бы? Склонил ли он ее вообще хоть к чему-то своими многочасовыми ламентациями? Так или иначе, не было в этом никакой тонкости, которую Иероним приписывал поступкам Авеля. Лишь детское упрямство. Мальчик помнил, как сильно он старался не выдать своих истинных мотивов — и так был смешон в собственных глазах. В столкновении с ее Формой, в антосе матери он навсегда останется ребенком, больше никем. Как отец мог этого не знать?

Позволю ему думать, что сумел склонить мать к своей воле, — но это ложь, ложь.

— В восемьдесят седьмом здесь вспыхнул большой пожар, — продолжал Антон, — целый район сгорел дотла, строили тогда еще в основном из дерева. В Старом Городе уже ничего не изменить, но в новых кварталах князь ввел большие расстояния между домами, минимальную ширину улиц, запретил открытый огонь в домах бедноты, хотя, конечно, за этим-то никто не следит. Тогда случились волнения у заводов, пошел слух, будто это у кого-то из демиургосов Огня была здесь измаилитская женщина, и, понимаете, в ту ночь он слишком распалился, хе-хе-хе. Опять же, в восемьдесят девятом… Ну нет, очень прошу не давать им никаких денег, а не то беда!

За ними как раз увязался какоморфный нищий — третье ухо на лбу, кости, проткнувшие кожу, длинный хвост, истекающие слизью жабры — и, постанывая, начал молить Алитэ о грошике, полугрошике, милости ради. Антон отогнал его, ударяя палкой по лодыжкам.

Ничего странного в том, что тот обратился именно к Алитэ: даже в дорожном платье (поскольку «Окуста» с остальным их гардеробом еще не прибыла), именно она притягивала взгляды, сосредотачивала на себе внимание прохожих, достойная дочь Марии Лятек. Разве не такое бессмертие обещано людям? От отца к сыну, от матери к дочери — то, что не умирает, манера говорить, манера думать, манера двигаться, манера выказывать чувства и манера их скрывать, манера жизни, жизнь, человек. Морфа настолько же неповторима, как почерк, оттискивается, будто печать в воске — как мужчинами, так и женщинами. Провего верно поправлял Аристотеля: Форма превыше плоти, от Формы зависит сила семени, а не наоборот. Достаточно взглянуть нынче на Алитэ: волосы умело сплетены в восемь косичек, темно-гранатовые кружева вокруг шеи, из тех же кружев сделаны напальники, полурасшнурованная кафторская митани, эгипетский лен стекает по плечам волнами, те смешиваются друг с другом, белым по голубому и белому, широкие, черные шальвары высоко на талии перехватывает многократно обернутый пояс, каблуки кожаных сапожек высотой в четыре пальца. Авель готов поспорить, что духи, которыми она нынче пользовалась, еще недавно принадлежали матери, он узнает этот запах; и уж точно узнает этот взгляд, которым Алитэ отгоняет нищего, этот вздернутый подбородок при прямой спине и чуть отведенных назад плечах, эти нахмуренные брови — теперь она никому не покажет язык, теперь она некто другая.

Разве мать ее всему этому научила? Нет, точно нет; такому не учат. Хватило и того, что Алитэ рядом с ней пребывала, что жила в ее ауре.

Ведь и я не желаю от отца ничего, кроме этого.

— Вы здесь всегда бьете нищих? — холодно спросила она Антона.

Слуга осклабился.

— На самом деле, эстле, куда чаще нищие бьют прохожих.

На минутку они присели за оградой амидской таверны. Антон заказал кападокский грелак из дикого меда. Указал на покрывающие стену таверны рисунки и краски на вывеске у входа.

— «Под Четвертым Мечом». Такая страна, как Неургия, балансирующая на грани антосов Сил, не подавленная никакой морфой, притягивает изгнанников различнейших изводов, тех, кто лишен наследства, земли и государя, представителей несуществующих народов, потерянных диаспор, — слуга млел от собственного рассказа. Наверняка повторял слова кого-то из эстлосов, его выдавала чуждая манера повествования. — После бегства Григория такие хлынули на нас волной. Кажется, как раз в то время пал Пергам…

— Тысяча сто тридцать девятый, — вмешался Авель, отставив стакан. Это еще история или уже политика? Верно, именно здесь проходит водораздел меж ними. Вообще, как говаривал прецептор Янош, история — это политика, рассказанная в прошедшем времени. Авель был внимательным учеником. Раздел королевства Третьего Пергама довершил союз Нового Вавилона и Урала. И короны Семипалого и Чернокнижника, словно шестеренки железной макины, сцепились на землях Селевкидитов. В оное время в Амиде предводительствовала кратиста Иезавель Милосердная, храня древнюю Форму королевства Пергама; она сбежала первой. Королевство разодрали напополам, амидская провинция досталась Чернокнижнику, провинция пергамская — Семипалому. Селевкидитов вырезали под корень. Но среди пергамской диаспоры кружили легенды об уцелевшем потомке королевской крови, который когда-нибудь — как во всех подобных легендах — вновь воссядет на трон Амиды; ведь однажды Селевкидиты уже возвратились, положив конец владычеству Атталидов! Тем временем изгнанники пробовали удержать и передать своим детям морфу несуществующего народа — что нынче было возможно лишь вдали от родины, которую медленно, поколение за поколением, переваривали ауры захватчиков. Но даже здесь, даже в многокультурном Воденбурге беглецы не оставались в безопасности. Язык, одежда, кухня, святые цвета — только этим спасались. Но в конце и они утратят свою морфу, когда очередное поколение, рожденное на чужбине, окажется, скорее, амидскими неургийцами, чем неургийскими амидцами. Так умирают народы.

Из пальмовой аллеи они сошли в лежащие ниже предместья. Здесь на тенистых улочках непрестанно длился один большой сук. Казалось, каждый житель этого района чем-то торгует, что-то продает — или, по крайней мере, готов продать, стоит выразить хотя бы минимальный интерес к его одежде, дому, имуществу, детям. Товары выкладывались на ступенях, в окнах, на балконах, прямо на земле или на импровизированных прилавках. Антон быстро объяснил, что здесь воистину верят в «прилавки дураков» — что только глупец подойдет и начнет торговаться. Достаточно начать с продавцом простую беседу, ему хватит лишь дотронуться до тебя, взять тебя за руку — не заметишь, как пройдет час, а ты окажешься с кучей ненужных тебе вещей, отдав все деньги, до последнего гроша. Как гласит неургийская народная мудрость, всякий второй измаилит — демиургос желания. А здесь, в Воденбурге, можно повстречать персов, индусов, арабов, негров и эгиптян, прибывших прямиком из-под Навуходоносорова солнца. Неургийцы все еще видят в них экзотических магои, которые легко сгибают простых, «глиняных» людей под свою морфу. Не было понятно, разделяет ли Антон подобную веру, раз уж так подробно рассказывает о воденбургских обычаях и объясняет здешние ритуалы. Покупать следует через посредника или, по крайней мере, сохраняя определенную дистанцию, не вступая в разговоры, показывая на конкретный товар длинной тростью. Авель и Алитэ свои заказы передавали Антону шепотом. Он же всякий раз начинал с того, что показывал на совершенно другой предмет. Сутолока, впрочем, в эти часы оставалась столь велика, что брат и сестра не единожды изменяли свои приказы, неуверенные в собственных желаниях под набухшим керосом.

И так с улочки на улочку, с площади на площадь, а за углом всегда что-то еще более захватывающее — все шло к тому, что они никогда отсюда не выйдут. Никто не может быть абсолютно устойчив к морфе сука, даже бедняк порой оказывается пойманым в паутину бессильных желаний; особенно бедняк. Антон, среди прочего, купил изящный готский канджар из черной пуринической стали, с рукоятью, выкованной в виде башки священной кобры (для Авеля), и деревянную пифагорейскую кость и комплект ножных браслетов, происходящих якобы из времен первого нашествия Народов Моря (для Алитэ).

И они наверняка блуждали бы так до самого заката, когда б не внезапное движение толпы, увлекшее их за собой, — человеческая река, выплескивающаяся между домами прямо к северному выгону. Не успев разобрать, о чем именно говорят окружающие, что восторженно выкрикивают дети, обгоняющие их целыми стайками, — они оказались в первых шеренгах зрителей, объятые общей морфой бескорыстного интереса, вглядываясь в медленное движение повозок и зверей.

В первом ряду с достоинством вышагивали элефантийные морфозооны: индийские берберы и вавилонские бегемоты, покрытые мехом с карминовыми полосами, свитыми в спиральные узоры. С гигантских бивней берберов свисали, едва не метя землю, желтые знамена со стилизованными надписями на пракрите. На спинах элефантов, на их затылках и за лопатками, сидели полуголые наездники, худощавые мужчины и женщины азиатской морфы, в которых Авель угадал укротителей, звериных демиургосов. Были они смуглы, с длинными черными волосами, подвязанными в большие узлы; ползали по ним десятки, сотни мух и прочих насекомых, тучи тех кружили над их головами, а то снова рассыпались вокруг тел зверей. На грубые головы вечно горбящихся бегемотов надета сложная упряжь, заслонявшая им глаза, проходившая рядами крючьев и цепей сквозь сморщенную шкуру и твердую кость внутрь пасти и в угловатые черепа. Бегемотов сперва выморфовали для войны, и в дальнейшем, во всех своих видах, они отличались склонностью к внезапным, неожиданным приступам ярости, в коих бросались вперед, разрушая, топча и круша все на своем пути; а поскольку морфировались они таким образом, чтобы убить их оказалось максимально трудно, лишь мгновенное уничтожение мозга твари давало какую-то гарантию сдержать нападение. Теоретически, укротители должны контролировать бегемотов, но большинство цивилизованных стран не допускали тех в свои пределы без надетой «упряжи смерти». Теперь, с каждым шагом пары тварей — трумпл, трумпл, тряслась под ними земля, — из зрителей вырывались тревожные вскрики, а линия толпы колыхалась, полшага вперед, полшага назад, Авель и Алитэ вместе со всеми; Авель сжал сестру за плечо, оба следили за зверьми одинаковыми взглядами. Следом, за морфозоонами, ехали высокие фургоны, влекомые многочисленными упряжками ховолов. На их открытых платформах выставляли напоказ свои умения акробаты, жонглеры, демиургосы огня, воды, воздуха и металла, иллюзионисты и магои. Вдоль каравана, от самого его конца, теряющегося в клубах пыли над уходящей к северному взгорью дороге и до сворачивающей на выгон головы колонны, скакали на стройноногих зебрах всадники, кричащие на нескольких языках ломаные фразы и размахивающие чжунгосскими факелами, из которых выстреливали фонтаны разноцветных искр.

Авель не мог распознать выкрикиваемых слов, но ему этого и не нужно было. Он тихо засмеялся, склоняя голову к Алитэ, морфа детского упоения притянула их друг к другу.

— Цирк приехал!

∆

Бог в цирке

Циркус Аберрато К’Ире, гордящийся традицией, что восходила еще к римским пандаймониям, и называемый величайшим передвижным зрелищем Европы, в ту весну начал свой вокругконтинентальный вояж, двигаясь по северному побережью Франконии, и Воденбург стоял на его пути пятым городом.

Цирк был воистину велик: две сотни человек, полтысячи зверей, несколько десятков массивных фургонов. Он раскинулся на воденбургских выгонах концентрическим созвездием пестрых шатров, оставив в центре пустой круг арены. Ночью там вкопали в землю три высоких столпа для акробатов. Клетки и ограды для животных сладили в закрытый зверинец в северной части лагеря; с ротозеев, желавших взглянуть на экзотическую фауну вблизи, брали полгроша платы. Аберрато зарабатывал, и Аберрато тратил: платил немалые суммы воденбургскому текнитесу погоды, старому Ремигию из Плачущей Башни, чтобы тот хотя бы попытался обеспечить несколько сухих дней. В портовых городах такое никогда нельзя гарантировать, особенно в портах со столь серьезным движением, с кораблями, что непрестанно вплывали и выплывали из залива. И все же в первый день выступлений небо оставалось безоблачным, теплый ветер веял с востока, и господин Бербелек позволил вытянуть себя из дому даже особо не сопротивляясь; а может, и вправду хотел сделать приятное сыну и дочери? Благодаря его, Алитэ неуверенно улыбнулась — долгий взгляд из-под темных ресниц, ямочки на щеках, смущенная, бессознательно накручивающая локоны на палец — и холодный коготь разодрал сердце Иеронима.

Традиционно западную четверть зрительских рядов предназначали для богатых горожан, то есть для тех, кто в состоянии оплатить сидячее место. Здесь стояло несколько рядов стульев и кресел, довольно, впрочем, поистрепанных, а за ними еще и с дюжину лавок; остальным зрителям приходилось толпиться у высоких барьеров вокруг арены. Большая часть зрелища должна была происходить выше поверхности земли — или на столпах и натянутых меж ними канатах, или на наспех сооруженной цирковыми ремесленниками сцене высотой в пять-шесть пусов, где перед началом выступления Аберрато ставили свои вульгарные пантомимы местные актеры. Однако номера со зверями и некоторые выступления демиургосов стихий не могут пройти нигде, кроме как внизу, на земле арены, и те, что стояли подальше, их увидеть не могли. Господин Бербелек заплатил несколько дополнительных грошей и занял четыре места в первом ряду. Четыре — поскольку намеревался совместить приятное с полезным и пригласил Ихмета Зайдара. На подобные представления в Воденбурге обычно приходили чуть загодя, некоторым образом полагая их дружескими встречами. Иероним надеялся использовать это время, чтобы оговорить с нимродом дела союза, тем более что Авель и Алитэ сразу же куда-то умчались.

Но едва мужчины устроились, зажгли махорники и обменялись парой-другой слов, в спины им ударил трубный глас риттера Кристоффа Ньютэ.

— А-а! А-а-а! Значит, вы тоже пришли! А я как раз подумывал, как бы тебя вытянуть! И где твои дети? Погоди, мы пересядем. Эстеру, Павла и Луизу ты ведь знаешь. Но! Дорогие мои, познакомьтесь с нашим нимродом, Ихметом Зайдаром, Ихмет Зайдар, кто-нибудь, передвиньте же тот столик, ну, садитесь, садитесь, уф, ужасно душно, потеешь, будто в бане, с этим склеротичным Ремигием всегда так, помнишь, как мы заказали утишить те вихри в девяносто первом, готов поклясться, что сукин сын тогда сам их вызвал…

Кристофф пришел с женой Эстерой и с дочерью и зятем. Как и ожидалось — и что господин Бербелек хорошо помнил по своим визитам в дом Ньютэ — в его присутствии семья молчала, слово брал только риттер. Несколько бо́льшие шансы на то, чтобы переломить Форму, имел Павел, как не кровный родственник Кристоффа и меньше остальных находящийся под его влиянием. И правда, время от времени ему удавалось вставить фразу-другую.

Господин Бербелек позволил Кристоффу болтать — а кто в своем уме попытается сдержать водопад? — но при этом перестал следить за словами и не вникал в их смысл. Кристофф, впрочем, обращался к Зайдару, а перс вежливо улыбался в ответ и кивал. Иероним же блуждал взглядом по выгону, по фургонам, шатрам, над головами толпы и по толпе. Зрители стекались неторопливо, а вместе с ними — продавцы цветов, зонтиков, вееров, сладостей, вина, грубых табуретов, карманники, попрошайки и подозрительные с виду демиургосы тела, все — громко нахваливая свой товар и услуги, шум человеческих голосов накрывал выгон толстым одеялом. Чем сильнее становилась толчея, чем больше собиралось людей, тем явственней господин Бербелек ощущал нетерпение и возбуждение от близящегося зрелища. Понимал, что изрядная часть удовольствия, черпаемого из таких представлений, коренится не в самих чудесах и волшебстве, но в том, что глядишь на них вместе с другими, с десятками и сотнями прочих людей. Неудивительно, что актеры, выходя на сцену перед неприязненно настроенными зрителями, делаются немы и парализованны. Они должны быть высокими аристократами, чтобы переломить ситуацию, вывернуть форму, перетянуть публику на свою сторону…

Господин Бербелек вздрогнул, задержавши взгляд на линии боковых барьеров, рука с махорником замерла у самых губ. Се эстле Шулима Амитаче — заплатив стражнику и отослав своего невольника, как раз входит в огороженную четверть зрительских рядов. Перехватила взгляд Иеронима и ответила движением веера, легкой улыбкой. Господин Бербелек поднялся и поклонился ей над рядами пустых еще кресел и лавок. Ничего не могла поделать, пришлось ей к нему подойти. Ньютэ проследил за взглядом Иеронима и прервал свою речь; теперь уже все в молчании глядели на приближающуюся женщину. Но та и бровью не повела, ни на йоту не изменилась таинственная полуулыбка, не убыстрился шаг, движения не сделались резче, их взгляды никоим образом не могли ее изменить.

Господин Бербелек уронил и затоптал махорник; стоял, руки сцеплены за спиной, чуть наклонясь. Не отрывая взгляда от эстле, он считал удары своего сердца. Она красива, красива, красива. Вожделею, вожделею. Эти зеленые глаза, смотрящие только на меня, эти длинные пальцы, вцепляющиеся в мои плечи, эти светло-золотые волосы под моей ладонью, эту высокую грудь под моими губами, эти уста улыбающиеся — не улыбающиеся, выкрикивающие непристойности под морфой моего вожделения. Иди ко мне, сюда!

— Эстле.

— Эстлос.

Она подала ему руку. Он поцеловал внутреннюю сторону ее запястья, слегка склонившись (она была выше его). Горячая кожа обожгла ему губы, изумрудные зеницы змеи-браслета заглянули прямо в глаза. Он узнал и те духи из-за Нила, горячий, звериный аромат, приятный и дразнящий одновременно.

— Позволь, эстле, я представлю свою жену… — начал Кристофф, откашлявшись.

Сели. Меж рядами шел продавец сладких тюльпанов, и господин Бербелек с мыслью об Авеле и Алитэ купил с полдюжины. Шулима чуть выпятила губку. Он подал ей один из жареных цветков. Она откусила, быстро облизнувшись; одинокий засахаренный лепесток упал ей на грудь. Господин Бербелек протянул левую руку, неторопливо взял лепесток большим и указательным пальцами, поднял руку, положил лепесток себе на язык, раскусил, сладость пролилась в горло, и он ее проглотил. Эстле Амитаче все это время пребывала в неподвижности, внимательно за ним следя, — и только грудь слегка поднималась в спокойном дыхании, над темным соском остался влажный след от снятого лепестка.

— Я и не знал, что ты кристианка, — отозвался Ньютэ, чтобы разбить форму внезапной интимности эстлоса Бербелека и эстле Амитаче; остальных оная погружала в неловкое молчание. Риттер указал на ожерелье Шулимы с серебряным крестом.

— Ах, нет. — Та приподняла кулон, будто увидав его впервые. — Это ломаный крест. Уже за тысячи лет до Александра его использовали в магии и обрядах.

Как всегда, слыша ее голос, господин Бербелек пытался разобрать акцент Шулимы. Ее окский был мягок, с растянутыми гласными и появляющимся время от времени придыханием — точно она говорила сама с собой, и говорила скрытно, понизив голос, чтобы не услышали остальные. Человеку приходилось поневоле нагибаться к ней, клонить голову.

— Интересуешься, эстле, древними культами? — вмешался господин Бербелек, чтобы поддержать разговор.

Шулима глянула на него по-над веером.

— Это все еще опасное дело, — сказала она.

— Опасное?

— Старые боги так просто не уходят, — заметил Ихмет Зайдар. — Поэтому кажется, что они были более… истинными.

— Кровь козла и вой на Луну, — проворчал с презрением Кристофф.

Эстле Амитаче громко вздохнула.

— Нам и вправду нужно говорить об этом сейчас? Мы ведь пришли развлекаться, а не вести религиозные диспуты.

— Красота всегда притягивает взор, — усмехнулся господин Бербелек, кивнув на серебряный гаммадион в ложбинке меж грудей эстле.

— Жаль, — просопел эстлос Ньютэ. — Я на миг понадеялся, что встретил сестру по вере. Но ведь должна быть некая причина, отчего ты выбрала такой крест, эстле, раз уж знаешь о его происхождении.

— А разве вкус — причина для выбора религии? Без обид, но я не смогла бы так носиться с изображением орудия пытки, в этом скрыто некое извращение.

— Хо-хо-хо, я этого так не оставлю! — замахал руками риттер иерусалимский. — Такие суждения оглашают те, кто о самой религии знает мало и лишь повторяет, что услышал, се возникает, как возникают сплетни, из ничего, из совпадений случайных слов, неглубоких отсылок, из мутной формы. Что ты вообще знаешь о Кристосе, эстле?

— М-м-м… еврейский кратистос четвертого века александрийской, еще из диких кратистосов, одержимый местным еврейским культом, приговорен к распятию по политическому делу, сумел втянуть под свою Форму множество евреев. Будто бы не умер на кресте, удержал тело. Что еще? Кажется, приписывал себе какое-то родство с Богом.

— Сыном был и есть, Его сыном.

— Никогда не одаряла большим уважением тех богов, — произнесла с легкой иронической улыбкой Шулима, — у которых и тело, и амбиции, вожделение и комплексы, враги, друзья и любовницы, дюжины детей, всё человеческое. Стократ человеческое не равняется божественному.

— Это ведь, собственно, Аллах, Бог музульман, — вмешался господин Бербелек. — Верно?

Кристофф схватился за голову.

— Кристе! Что вы рассказываете! Мухаммад ведь Его у нас украл, сбрендил под антосом Аль-Кабы, и так-то оно и получилось для измаилитов, все перекрученное.

— А-а, значит, это все же Бог Аристотеля? — допытывалась Шулима. — Ну тогда я уже ничего не понимаю. Как Он мог бы иметь сына? Зачем? Каков смысл? Тут ничего не складывается. — Надувши губки, она схрупала остатки тюльпана.

Кристофф громко фыркнул. Сейчас примется рвать эти рыжие патлы у себя на голове, подумалось Иерониму.

— Мне всегда казалось, — вмешался Ихмет, щуря глаза и глядя в задумчивости над головами Бербелека и Амитаче на клонящееся к западу солнце, — с самого детства, собственно… это как с шарообразностью Земли или с приливами крови в теле, всякий человек раньше или позже додумывается до этого просто глядя на мир и делая выводы. Так и люди до Аристотеля. Вопросы — всегда одни и те же. Отчего мир таков, каков есть? Зачем он вообще — есть? Что было до того, откуда он взялся, каковы Причины? Мог ли мир оказаться иным, и если да — то каким именно, а если нет — то почему нет? Мы видим, как из форм простых возникают формы сложные, как из пустоты рождается мысль, под рукой искусного демиургоса из безо́бразного сырья виз бесформенного сырья возникает сложный артефакт. Значит, и для мира должна существовать Цель, совершенная Форма, окончательная причина, которая сама не имеет причины, поскольку тогда нам пришлось бы отступать в бесконечность. И если, следовательно, вселенная, бытие, время вообще имеют начало, это именно такое начало: беспричинное, совершенное, замкнутое в себе самом, абсолютное. Из него происходят все Формы, оно притягивает начальную безо́бразную Материю к образам все более и более ему близким: планеты, звезды, луны — откуда бы иначе им взяться в своей идеальной шарообразности, на идеально круговых орбитах, если не от наложенной морфы такого кратистоса кратистосов? — море и суша, грязь и камень, растения и звери, и люди, и люди мыслящие, а среди них — демиургосы, текнитесы, кратистосы, все более близкие Ему. Все мы живем в Его антосе, вся вселенная пребывает внутри Его ауры, и с каждым мигом она становится все ближе к Форме окончательной, становится все более конкретной, сообразной, совершенной, божественной. В конце концов, будет существовать лишь одна-единственная субстанция: Он.

Перс говорил тихо, делая паузы в поисках подходящего слова, а когда закончил — усмехнулся извиняющейся улыбкой.

— О-о, а я и не знал, что вы такой софистес! — покачал головой Кристофф.

— Недели, месяцы посреди океаноса… — пожал плечами нимрод. — И что остается? Таращиться на горизонт? Человек либо сойдет с ума, либо достигнет определенной эвдемонии, спокойствия духа, хм, мудрости.

— Ну ладно, — вздохнула Шулима, ломая застывающую морфу мгновения, — но что там с Богом кристиан? Совершенство не вмешивается в дела смертных, ему достаточно и того, что оно существует.

— Ага! — воздел выпрямленный палец Ньютэ. — А может ли совершенство обладать чувствами? Например, сочувствием? Состраданием, милосердием, любовью?

Эстле Амитаче с сомнением скривилась.

— Ну вот, мы снова начинаем добавлять к абстракции человеческие свойства. Закончим Зевсом или Герой.

— Потому что ты, эстле, говоришь о Боге, который был бы сообразен логике, а я говорю о Боге, в которого верят.

Шулима неопределенно взмахнула веером.

— Но ведь это одно и то же. Кто поверит в квадратный круг? Впрочем, а о каком Боге только что говорил господин Зайдар?

— Признаюсь, что как дитю зороастризма, — сказал нимрод, — мне ближе Бог Мухаммада, нежели Кристоса. Вся эта история с посланием на Землю Его ребенка, притом — на смерть или, по крайней мере, на страдание, в опасность —

— Ох, но ведь именно в этом я и вижу жестокую правду! — издевательски засмеялась Шулима, скрыв лицо за синим веером. — Проблема в другом. Ведь сперва приходится принять Бога вочеловеченного, не абсолютную Форму Аристотеля, которая представляет собой наиболее очевидную идею, — но что-то в духе тех древних сказок, Сурового Старца, Матери Любви и Плодородия, Кровавого Воителя. И один человек обладает разумом более склонным к геометрическому совершенству, другой — к красивым рассказам, от которых по телу идет дрожь. Но ни один Бог не может быть тем и другим одновременно.

— И откуда же нам, смертным, знать, каким Бог может быть, а каким нет, а? — возмутился риттер.

— Мы вообще знаем немного, — призналась Шулима. — Но движемся от невежества к совершенству через принятие гипотез не иррациональных — но тех, которые в нашем незнании кажутся нам среди прочих простейшими и разумнейшими.

— Но я не принимал никаких гипотез, эстле, — сказал Кристофф: он уже отказался от тона легкого упрямства и дистанцирования, в коем до сего момента велся спор. — Я уверовал.

— Ты имел на это право, он сильно впечатался и многих забрал с собой, никто же не возражает, что был это сильный кратистос. Даже если на самом деле он и умер на том кресте. Но разве это причина, чтобы делать из оного креста символ религии? А приговори его к четвертованию — и умри он так? А? Топорами, пилами, ножами?

— Не понимаешь! — Ньютэ, раздраженный, поднялся и сел снова, дернул себя за бороду, за усы, снова поднялся, снова сел. — Это было искупление! Он умер за наши грехи!

— Ну, это-то уж совершеннейшая чушь! — Амитаче также утратила спокойствие, в голосе ее звучало резкое негодование. — Представь себе подобного короля, владыку абсолютного: вассалы нарушают его законы, вассалы доставляют ему неприятности, но вместо них — он карает собственное дитя. Стоит ли кто-то над ним, навязывает ли законы, устанавливает ли квоту необходимого страдания? Нет, слово короля — всегда приговор окончательный. Тогда какова единственная причина страданий сына? Потому что король этого хотел. Как видно, сие было ему приятно.

Лицо Кристоффа, и так обильно окропленное потом, еще сильнее покраснело, когда он распахнул рот в медвежьем рыке:

— Что за дурное идиотство ты мне —

— Хватит! — прошипела Шулима, с треском сложив веер; рука описала горизонтальную дугу, жест распрямления кероса.

И — чудо — риттер иерусалимский смолк. Выпустил воздух, откинулся в кресле, моментально расслабленный, поводя рассеянным взглядом по противоположной части цирка. Семья Ньютэ глядела на это в молчании, смущенная.

Кристофф через миг вынул из рукава платок, отер лоб.

Когда он снова поднял взгляд на Шулиму, по его лицу уже ничего не удалось бы прочесть.

— Эстле, — склонил он голову.

Та ответила вежливым поворотом веера.

Что это было? — думал тем временем господин Бербелек. Он обменялся с Ихметом удивленными взглядами. Нимрода, ко всему, произошедшее, казалось, еще и позабавило. Может, текнитеса такие вещи и смешат — а может, эта веселость тоже лишь маска — господин Бербелек слишком хорошо помнил ломающий кости и разбивающий мысли мороз Чернокнижника. Кто она, проклятие, такая? С такой морфой она воистину может сгибать под свою волю министров и аристократов. Правда ли Брюге ее дядя, или она просто убедила его с этим соглашаться? И я сам — на самом ли деле тогда захотел пригласить ее на иберийскую виллу? И теперь — вожделею, вожделею, она прекрасна — отважился бы я теперь выступить против нее, сломать форму, задать, например, некий вопрос — крайне неуместный, крайне непосредственный, крайне невежливый — сумел бы или нет?

Не дано было ему узнать. Ибо появились Авель и Алитэ, вернулись, посетив зверинец Аберрато К’Ире, и господин Бербелек начал ритуал знакомства их с семьей Ньютэ, Зайдаром и Амитаче — крайне спокойно, крайне вежливо: эстле Алитэ Лятек фигатера Бербелека, эстос Авель Лятек иос Бербелека.

Они уселись с противоположных сторон, Авель между Луизой и Павлом, Алитэ между Шулимой и Ихметом.

Алитэ в компании оказалась персоной удивительно разговорчивой, описания созданий красивых, странных и уродливых сразу же полились из нее щебечущим словотоком, странным образом она одновременно оставалась и забавной, и изысканной, ребенком и взрослой не по годам.

Господин Бербелек мгновение глядел на нее, смешавшись. Никогда ее не узнаю. Это ли истинная морфа Алитэ-средь-людей? Они — мои дети, но я им — не отец.

Он склонился к Кристоффу.

— В будущем лучше воздержись от таких заскоков, — прошептал он. — Усложняешь мне работу. Брюге ведь может еще и изменить решение. А пока она живет при дворе нашего любимого министра… Думай немного, прежде чем раскрывать пасть, ладно?

— Она сама начала, поинтересовалась. Я только отвечал.

— Кристофф!

— Ну да, я знаю, что я хам и кретин. Но ты ведь тоже должен был меня остановить. Думаешь, она обиделась?

— Узнаем через неделю, когда Брюге огласит окончательные тарифы.

Схрупав второй тюльпан, Алитэ начала описывать очередные диковины циркового зверинца, крылатых змей и ледяных лягух. Луиза громко сказала, что и сама должна нанести туда визит, пойдут все, но после представления. Алитэ макинально угостила ее цветком, одним жестом втянув чужую женщину в форму доверительности.

— …или еще огненные карпы, — продолжала она на одном дыхании, — или то не пойми что, выраставшее из камня, растение или зверь, откуда они вообще их берут, сами морфируют? Откуда берут таких безумных животноводов? Это же нездорово для всех!

— Если б ты знала, эстле, — пробормотал Ихмет, — что мы порой вылавливаем из моря. В последнее время уже и сказать непросто, из-под какой формы оно взялось, может, с Южного Гердона? Океаносовые течения несут их за десятки тысяч стадиев, обычно — трупы, реже — живых. Раньше мы знали все виды, места и времена их появления, у меня есть атлас прошлого века с ручными пометками, в котором поименованы даже отдельные виды кракенов и морских змеев: «Щербатый Буба, в двадцать втором раздавил „Суккуб VI“, обломок мачты воткнулся под левый плавник, не бросать в воду окурки», и всякое такое, просто волшебный. А теперь? Ни в чем нельзя быть уверенным, все изменяется.

Господин Бербелек сдержал улыбку, увидев, как неприкрыто зачарованно Алитэ и Авель слушают меланхоличные байки нимрода. Бресла все же не более чем затхлая провинция Европы, приезжал ли туда хоть раз циркус, подобный Аберрато К’Ире? Верно, они сильно переживали, когда Мария их покинула, потом внезапный отъезд — но теперь, несомненно, участвуют в самом увлекательном приключении своей жизни.

Эту зачарованность легко использовать, но она остается и мощной силой сама по себе. Благословенная наивность, лучистый интерес — может, Авель все же был прав? может, я уже пропитываюсь потихоньку их Формой?..

Улыбка вторично появилась на его лице, и на этот раз господин Бербелек не стал ее сдерживать.

— И не только на морях, — сказала эстле Амитаче, не прекращая ритмично обмахиваться веером, яркая синева трепетала перед ее грудью крылом райской птицы. — Только что я получила письмо от приятельницы из Александрии. Люди, возвращающиеся из второго круга, из-за Золотых Королевств, вот уже какое-то время привозят странные вести — о целых джунглях, до неузнаваемости деморфированных, о погубленных стадах элефантов, газелей, тапалоп — звери тысячами гибнут где-то, во время своих путешествий по саванне. Порой караван привозит трупы — но живые образцы привезти в Александрию невозможно, держатся вдали от короны Навуходоносора. Но вот на юге, за границей его Формы, меж слабыми антосами диких кратистосов — оттуда приходят. И из сердца джунглей. Гипатия посылает разведчиков, целые экспедиции с королевскими софистесами. Аристократы даже устроили для себя охоту, новую моду вот уже несколько сезонов… И я прочла, что в этом году к ним присоединяются даже купцы, финансируют собственные экспедиции. Я, наверное, задержусь там на пару месяцев, а после посещу Иберию, — здесь она взглянула на Бербелека. — Так или иначе, а нужно покидать Воденбург, прежде чем придет лето, и город сделается воистину невозможным для жизни.

— Ты охотишься, эстле? — спросил нимрод.

— Начала за компанию, теперь — для удовольствия, — засмеялась она. — И только на благородного зверя. Но в итоге — не сам ли ловчий придает любому зверю благородства, даря его почетом в ритуале схватки и погони?

— Лигайон, «Первая Река», — опознал цитату Авель и похвастался своими знаниями.

— Я давно уже хотел посетить Александрию… — неуверенно начал Павел. — Вот же, сколько поэтов славило калокагатию Навуходоносора? «Святые сады Паретены, кто ночью узрит их, под ярящимся глазом Циклопа с Фароса…»

— О, приглашаю, приглашаю, — поспешно затрепетала веером Шулима.

— Ты понадобишься мне здесь, — отрезал Кристофф Ньютэ. — Может, на будущий год.

— Может, — пожал плечами зять риттера.

— Нет, правда, — приподнялась эстле Амитаче. — Я буду безмерно рада! Или, если бы вы захотели… — Она кивнула на Алитэ. — Должна признаться, что большинство персон, с кем я здесь познакомилась, я не хотела бы увидеть своими попутчиками; их общества на первом и втором официальных банкетах мне совершенно хватило. В этом городе есть что-то такое… А вот под солнцем Александрии! Чем дольше об этом думаю, тем сильнее моя решимость.

Алитэ и Авель обменялись взглядами, а затем одновременно взглянули на Иеронима.

Господин Бербелек уже не усмехался. Нельзя поддаваться Форме безрассудно, ведь не в том же дело, чтобы вернуться в собственное детство.

Однако прежде, чем он отворил уста —

— Начинается! — указала на арену Луиза.

Актеры вот уже миг как сошли со сцены. Раздалась дробь невидимых барабанов, и в ритме этой дроби на доски вступил сам К’Ире, сопровождаемый с обеих сторон двумя красноглазыми сфинксами. Сфинксы рыкнули, барабаны умолкли, К’Ире воздел руку с золотым скипетром — и всё: не пришлось повышать голос, не было нужды даже что-то говорить, хватило одного его присутствия, позы, жеста. Моментально стихли разговоры, публика замерла, с ожиданием всматриваясь в высокого гота. Тот без единого слова захватил их внимание; но они хотели быть захвачены, за это и платили.

— Не мог бы я попросить тебя на пару слов? — прошептал перс, склонясь к Иерониму.

— Сейчас? А что случилось?

— Мне кажется, здесь один из нимродов Второй Гренадской. Я знаю его, по-моему, он без постоянного контракта и поддался бы искушению.

— Хм, ну ладно.

Извиняясь перед сидящими, они поспешно прошли к боковому барьеру.

— Который? — спросил господин Бербелек, осматривая ряды глядящих на сцену зрителей. К’Ире объявлял первый номер, представление началось.

— Я соврал, — сказал Ихмет. — Я никого не видел. Как давно ты знаешь эту женщину?

— Что? Кого?

— Эстле Амитаче, да? Ее.

— А в чем дело?

— Сначала ответь. Как давно?

— Этой зимой она приехала в Воденбург из Византиона. К дяде. Племянница министра, которую никто раньше не видел. Нас представили на одном из ужинов у князя, в Децембрисе или Новембрисе.

Перс скривился, дернул себя за ус. Полез в карман, вынул янтарную махронку, угостил Бербелека. Иероним, подчиняясь форме Зайдара, в молчании вытащил махорник. Закурили.

Нимрод оперся плечом о деревянный барьер. Взглянул, не поворачивая тела, над плечом — на первый ряд, господин Бербелек проследил за его глазами. Они видели только верх спины Шулимы и ее затылок, светлую корону волос, как предвестие невидимой короны, ажурного антоса. Женщина глядела на представление какоморфных демиургосов вместе с остальными; поглощенная происходящим на арене, она не ощутила взглядов мужчин.

— В тысяча сто шестьдесят шестом, — неторопливо начал Зайдар, прерываясь всякий раз, когда толпа издавала крики удивления или громкие вздохи, — я перестал работать в охране караванов ладанного пути и принял первый контракт на средиземноморских трассах. Плавал, главным образом, на кафторских галерах: Эгипет, Рим, Кноссос, Гренада, Черное море. Король Бурь снова двигался в небе, это был конец спокойного мореходства по Средиземному. Именно тогда, как ты наверняка помнишь, Чернокнижник в третий раз покинул уральские твердыни и двинулся на юг, хану пришлось бежать через Босфор. Византион готовился к войне, сзывал стратегосов, аресов, даже нимродов, султан нанял Хоррор. Я плавал туда и в Крым. Летом в Крым прибыл Чернокнижник. Князья Херсонеса принесли ему клятву. Это происходило публично, над портом, на террасах цитадели; срубили все деревья и разрушили стену — чтобы не закрывали вид. Ты, скорее всего, видел картины и гравюры. Я там был. Толпа — сколько глаз видит. В конце концов, разве часто смертным дано узреть лицо кратистоса?

Господин Бербелек оставил это без комментария.

Ихмет Зайдар прервался, чтобы выпустить круглое облачко дыма.

— Все стояли на коленях. И даже если удавалось подняться, спины было не разогнуть, в тот день мы все до единого были невольниками. Жара. Сколько-то там женщин родили до срока, ты наверняка слыхал о тех «детях Чернокнижника». Все длилось от рассвета до сумерек. Картины показывают лишь сам момент принесения клятвы Гесарой; это произошло утром. Но и после продолжались бесконечные процессии, славословия, благословения, казни. Чернокнижник сидел на огромном троне из челюсти морского змея, это вполне совпадает с тем, что рисовали позже. У него также была своя свита: сенешали, гвардия аресов, двое наместников Юга и, конечно, Иван Карлик. А справа, в тени балдахина, сидела женщина в роскошном кафторском платье. Он несколько раз наклонялся к ней, они разговаривали, смеялись, я видел. Золотые волосы, александрийская грудь, брови как ласточкины крылья, спина прямая. Женщина исчезла пополудни. Я лишь знал, что она не из херсонесской аристократии.

Господин Бербелек оторвал взгляд от полускрытой ближайшими зрителями фигуры Амитаче.

— Насколько далеко ты стоял? Сто, двести пусов?

— Я — нимрод, эстлос. Вижу, запоминаю, узнаю. В лесу, на море, в толпе — миг, лицо, зверь в пуще. Никогда не забываю.

— И что же ты хочешь мне сказать?

— Это же очевидно, — перс уронил и растоптал махорник. — Крыса Чернокнижника.

Крысы, мухи, псы — называли их по-разному, тех ближайших сподвижников кратистосов, их конфидентов и приверженцев, живущих в самом огне кратистосовой короны, дни, месяцы, годы, керос не в силах выдержать напора столь сильной Формы, он поддается, быстрее или медленнее, сразу либо поэтапно — но поддается: сперва, конечно, поведение, язык, но вскоре также и самые глубинные чувства, а позже и тело, до самых костей — морфируясь к идеалу кратистоса, меняясь по образу и подобию, эйдолос Силы. Если только сам кратистос сознательно не сдержит процесс, очень скоро все слуги и чиновники дворца — обретают его лицо.

Крысы — едящие с его стола, спящие под его крышей, делящие его радости и печали — выказывают подобие, заходящее куда дальше. Ему даже не нужно ничего им приказывать, давать поручения или запреты; они знают и так, мысли в их головах движутся параллельными путями, морфа — симметрична, будто крылья бабочки, отражение в зеркале, возвращающееся эхо, гордыня и покорность.

Тем не менее ничего не стоят эмиссары, шпионы и агенты, которых всяк может опознать с первого взгляда. Оттого кратистосы нанимают текнитесов тела — или сами придают им необходимую морфу, если она не противоречит их антосу, — и дают своим крысам безопасный, неповторимый вид.

Долговечность — это всего лишь побочный эффект. Ибо если в тысяча сто шестьдесят шестом Зайдар видел ее зрелой женщиной, значит, теперь Шулиме за пятьдесят. А выглядит на двадцать. И как долго она «эстле Шулима Амитаче»? Год? Полгода?

И, конечно, говорит ли Ихмет правду, ошибается ли, врет или всего лишь чуть-чуть меняет то, что случилось на самом деле, — этого никак не проверить.

— То могла быть ее мать, — пробормотал господин Бербелек. — Или вообще кто-то другой: может, она попросту переняла красивую Форму от чужой аристократки.

— Если переняла настолько совершенно… значит, ею она и стала, верно?

На арене нагой мужчина хлопнул в ладони, и сей же миг его охватил огонь, публика вскрикнула единоголосо.

Господин Бербелек в молчании докурил махорник.

— Не чувствую в ней Чернокнижника.

— Хорошая крыса, умелая крыса.

— Я пригласил ее к себе на лето.

— Он всегда добивает побежденных врагов.

— Но она говорит, что сперва отправится в Александрию, под морфу Навуходоносора, а он — ненавидит Чернокнижника…

— Значит, там ее и убьешь, — твердо сказал ему нимрод, текнитес дикой охоты, и господин Бербелек ему не возразил.

Ε

Слово, жест, взгляд

Мария им запретила, но они все равно писали друзьям в Бреслу.

Алитэ:

Наверное, он нас боится. И что ж это вообще за город! Комната у меня маленькая, солнце туда не заглядывает. Здесь холодно. Но если б ты знала, что тут творится на улицах! Сама не знаю, что это за люди, откуда они сюда приезжают. Приплывают. Порт — большой. И это море! Вчера я пошла на стены, час там стояла и смотрела. Волны! Есть ли собственная морфа у моря? Думала, что усну. Мы были в цирке!!! Ты в жизни не слышала о таких созданиях. И что они делали! Папа знает всяких важных людей, князя, министров и такую эстле-чужеземку тоже, какая она красивая! Может, он снова хочет жениться. Но не стану спрашивать. Иногда он так смотрит на меня, что прямо ух! Наверное, я его боюсь.

Авель:

Он богат, я и не знал, что настолько. Немного рассказывал мне о фирме. Уже знаю, что ты думаешь, но не представляю, каковы его планы, к тому же у него есть и другие родственники, да и здоровье у него чудесное, а о завещании он ничего не упоминал. Он не слишком откровенный человек. Потому и не надейся, что сумеешь прямо сейчас вытянуть из меня какие-то новые ссуды (знаю я тебя!).

О первой жене, конечно, ни слова. Не представляю, какое из тех ужасных семейных преданий — правда. Он не выглядит таким уж извергом (когда ты наконец выберешься в Острог, расскажешь мне все). По крайней мере здесь он никаких собак в доме не держит.

Живем, впрочем, на удивление скромно. Однако это может быстро измениться. Завершится сезон, на весну-лето аристократы покидают Воденбург. Мы собираемся переехать в Иберию. А может, он позволит себя убедить, и мы поедем в Александрию, на охоту вглубь Африки. Не бойся, привезу тебе подарок (только не откуси себе язык от зависти).

Что там ни говори, но Воденбург — большой купеческий город, пол-Европы сквозь него проезжает, здесь можно встретить кого угодно. В первую же неделю я узнал больше аристократов, чем за всю свою жизнь в Бресле. Видел людей из-под самых разных морф. (Кстати, я проверил: дикие гердонцы НА САМОМ ДЕЛЕ с хвостами — сколько там ты уже мне должен?)

В паре десятков стадий к северу от города стоит лагерем Хоррор, три сотни. Попытаюсь пробраться туда на более длительную поездку, прежде чем мы покинем Воденбург.

Господин Бербелек прочел письма, осторожно отклеив над свечой шлаковы печати. Антон собирался отослать письма Авеля и Алитэ утром, вместе с почтой Иеронима. Господин Бербелек заметил их, лежащие на подносе во фронтоновой библиотеке. Остановился, поднял, повертел в пальцах. Открыть, не открыть? Как обычно, он не мог уснуть, потому шел среди ночи поработать над просроченной корреспонденцией. Идя в кабинет, зацепился взглядом за орнаментную каллиграфию, украшавшую верхнее письмо, это Алитэ выписала так зелеными чернилами. Открыть, не открывать? Знал, что откроет.

Зажег в кабинете пирокийные лампы и задернул плотнее тяжелые шторы — первый этаж был невысок, окна, выходившие на улицу, были под потолок, но при этом невысокими, на ночь их закрывали изнутри железными ставнями, однако те никогда не смыкались до конца. Он затворил еще и дверь, зажег острое благовоние и сел за секретер.

Писем было семь: пять Алитэ, два — Авеля. Он прочел все. Поймал себя на том, что при чтении усмехается и хихикает. Его так удивило собственное поведение, что он принялся комментировать его вслух:

— Ну-ну, забавный ты субъект, Иероним Бербелек. — И это опять показалось ему тревожным признаком психического расстройства.

Он вновь разогрел шлак и запечатал письма.

Господин Бербелек и сам поддерживал переписку с родственниками и знакомыми в Вистулии; правда, предпочел бы не получать некоторые письма, совершенно позабыть о некоторых людях. Орланда писала ежемесячно, длинные бессвязные эпистолы, знаки ее нарастающего безумия. Получил он нынче и другое — короткое, как водится, но содержательное письмо от своей подчиненной времен больших войн и больших триумфов, Яны-из-Гнезна, гегемона вистульской армии. Ее желчные остроты всегда поднимали ему настроение.

Ну хоть не нассали на твою могилу. Еще бы знать, заключили мы хотя бы хреновый мир, или это просто замороженный фронт. Так ведь нет, Казимир и Токач, тот новый фельдмаршал, повторяют лишь: «держать позиции» и «не провоцировать дальнейших инцидентов». А в результате четырнадцатый год стоим на линии Вистулы, глядя, как Москва колонизирует восточные княжества, а Чернокнижник пускает корни в той земле и в тех людях. Вчера дошел слух о дезертирах из гарнизона крепости Лужица. Через Лужицу нынче проходит большая часть торговли дунайским зерном. И если уж такой тупой сапог, как я, в силах учуять это дрожание антосов, то для Святовида такое должно быть поразительно очевидным. Пять — десять лет — как думаешь? К счастью, наверняка не доживу.

Но как ты? Заполучил какую-нибудь франконскую княжну? Я рассказывала людям, что ты живешь там как король. Спасибо за шубу. Насвистываю им, что это от некоего нордлинского любовника, но, думаю, дураков верить мне нет. В последний раз смотрелась в зеркало, когда выковыривала себе глаз после Легницкой Резни. И не думаю, что седые волосы изрядно добавили мне очарования.

В левом ящичке секретера он держал связку документов, присланных Ньютэ, а верхним там лежало длинное письмо, начертанное на рисовой бумаге их человеком на другом конце света, Йидзё Икитой, с подколотой к четвертой странице пометкой Кристоффа: Едешь в ту проклятущую Александрию!

Письмо от князя дзайбацу было полуторамесячной давности, в том смысле, что тогда добралось в Воденбург, написали же его еще парой недель раньше. Кристофф решил показать его Иерониму именно сейчас, как очередной аргумент в длящейся вот уже несколько дней — со встречи на выгонах — кампании по уговорам Бербелека. Риттер склонял его к путешествию в Александрию — от чего господин Бербелек отделывался поверхностными, необязательными отговорками.

— А у тебя есть что-то более важное? — долбил Кристофф. — И что же? Какие-то планы, о которых я ничего не знаю, новая карьера, новый образ жизни, хоть что-то?

Не было у него ничего.

Кристофф загорелся идеей, как загорался любой из них, и все же необходимость поездки в Александрию возникала в их разговорах уже не раз. Иероним напомнил, как сильно желал отправиться туда Павел, — но оба знали, что молодой зять риттера в расчет не берется, Ньютэ отметал эту идею быстрым взмахом руки. И снова принимался убеждать:

— Во-первых, раньше или позже, нам придется договариваться с Африканской, подписывать условия. — (Представительство Африканской Компании находилось как раз в Александрии.) — Во-вторых, если бы нам удалось избавиться от посредников в доставке южных пряностей, мы начали бы всерьез зарабатывать на обратном карго. В-третьих, заказы Гипатии. В-четвертых, я ведь не говорю, чтобы ты сразу на ней женился, но, сам понимаешь, горячие ночи в Золотой Ауре рядом с племянницей министра торговли… это ведь большой капитал. В-пятых, сам почитай, что пишет Йидзё. Нам нужно держать руку на пульсе. В конце концов, что оно такое — три-четыре месяца? Кристе, да я все оплачу из собственного кармана.

Икита-сан писал на классическом греческом, который отнюдь не грешил под его пером излишним чувством и напыщенностью. Сам господин Бербелек никогда его не видел лично. Зато Кристофф и Йидзё встречались за Западным Океаносом лет двадцать назад.

Тогда из иппонских колоний в западном Гердоне отправилась — частично оплаченная самим императором Айко — экспедиция для исследования географии и керографии Горла Евзумена, того самого узкого перешейка между Северным и Южным Гердоном. Именно тогда возник план выморфировать там межокеаносовый канал по примеру Канала Александра, соединяющего Средиземное и Эритрейское моря; господин Бербелек помнил, что писали о том «перерезании Горла» все европейские газеты. В экспедиции, от одного из заинтересованных в инвестициях дзайбацу, как раз и участвовал молодой Йидзё Икита.

Начинание оказалось неудачным, экспедиция вошла прямо в обезумевшую Форму одного из туземных кратистосов, бегущих на юг под натиском распускающегося, точно холодный железный цветок, антоса Анаксегироса. Пришлось как можно быстрее возвращаться на землю ровного кероса, пока они сами себя не позабыли. Ближе всего члены экспедиции оказались от Гердон-Арагонии. Самых больных забрал на борт корабль, ведомый отцом Кристоффа Ньютэ. Кристофф был на нем вторым офицером. Выхаживал Йидзё, тот страдал от заражения крови и деформаций костей. Тогда они и подружились, смешали свои морфы. Когда через несколько лет Кристофф создавал Купеческий Дом Ньютэ, Икита финансировал его начинание не колеблясь и не потерял на этом. Как активный дольщик, он до сих пор делился с Кристоффом важной информацией, добываемой неисчислимыми шпионами дзайбацу Икита, восьмой силы Божественной Империи.

«Течет там река, человек, перейдя ее, перестает быть человеком» — так говорят, такие рассказы нам повторяют. Сплетни о появлении новых кратистосов кружат каждую весну, будто проклевываясь из завихрений кероса вместе с ежегодным пробуждением природы. Мы проигнорировали их, как и сотни подобных ранее. И все-таки позже начали доходить сведения о растущей заинтересованности теми землями со стороны разнообразных европейских и азиатских Сил, направлялись туда с неясными целями посланники королей и кратистосов, возвращались, не возвращались, шли следующие. Нынче даже неважно, что воистину является источником и причиной тех сплетен; теперь уже сам интерес относительно конкуренции достоин исследования. Именно так из случайного совпадения желаний рождается жизнь, нечто возникает из ничего.

Случайное совпадение желаний. Господин Бербелек размышлял над дорогами судьбы. Сложив письмо Икиты, он зажег махорник, дым поможет. Дорога первая: поеду в Александрию. И впрямь ли Шулима — крыса Чернокнижника? Там, в антосе Навуходоносора, у него, по крайней мере, будет больше шансов. А если не крыса? Тем лучше. Дорога вторая: не поеду в Александрию. И впрямь ли Шулима — крыса Чернокнижника? Окажется подальше от меня, не буду мозолить ей глаза, счастливой дороги; сам тоже покину Воденбург, не поеду в Иберию, спрячусь где-нибудь еще. А если не крыса? К чему ведет меня мое вожделение?

Нужно взглянуть на себя глазами Авеля: что сделал бы на моем месте Иероним Бербелек? Сбежал бы? Скрылся бы и молил, дрожа, чтобы опасность миновала? Или же истинный Иероним Бербелек встал бы на ее пути с поднятой головой?

Лучшее время начать изображать именно такого Иеронима.

Он придвинул пепельницу. Прижатое ею, на углу стола лежало приглашение на ужин к князю, начертанное на официальном дворцовом пергаменте. Эстле Амитаче наверняка там будет. Проверил дату — сегодня. Господин Бербелек пойдет.

* * *

Влюбившись, Авель Лятек в тот же самый миг всей душой возненавидел объект своего чувства.

Звали ее Румия, была она внучкой князя Неургии. Юноша увидел ее и залился румянцем. Увидел ее и понял, что недостоин поднимать на нее глаз. Рожден и умрет ее рабом. Преклоняет колени, поскольку не может не преклонять.

Ужин подали в Зале Предков. Здесь, в воденбургском дворце, где Григорий Мрачный жил столетиями, его Форма отпечаталась глубже всего, и труднее всего было ей сопротивляться. Никто не улыбался. Разговоры стихали уже во внешнем холле. Алитэ неуверенно пробормотала еще что-то раз-другой, но после и она лишь поводила по сторонам подавленным взглядом. Пирокийная инсталляция пронизывала дворец густой сетью металлических жил, со всех сторон гостей окружали созвездия ярких светил — и все же царило ощущение тьмы, волглого мрака, осклизлой черноты, стекающей вниз по ступеням, стенам, панелям, древним камням, по коврам, драпировкам, гобеленам, серебру и золоту. Огни дрожали не от жара, дрожали от холода; по коже гостей ползли мурашки. В Зале Протокола в высоком камине ревел сильный огонь, однако отсветы его не простирались и на несколько шагов от очага — по крайней мере так казалось Авелю. Отец предупредил их, оделись тепло. Обязывала их сдержанная элегантность, гердонская простота. Ужин давали в честь вновь назначенного посла Колонии. Господин Бербелек регулярно получал приглашения на подобные приемы, поскольку был единственным жителем Воденбурга — кроме его владык и нескольких мастеров из местной академии, — о ком княжеские гости могли слышать ранее; кроме того, принадлежал к аристократии и не доставлял хлопот, редко высказывая собственные суждения, обычно же поддакивая более благородным собеседникам. Был замечательно предсказуем, мечта любого мастера протокола: человек, совершенно определяемый чужими Формами. Моментально ощущал любое изменение дворцового этикета. Двери только начинали отворяться — а он уже поворачивался к ним, колени сгибались, склонялась голова. Дело даже не в том, что он преклонял колени первым, — он преклонял их именно тогда, когда преклонять надлежало. Авель припоздал и продолжал стоять, когда они входили: князь, княжна, две дочки, внук и внучка. На миг перехватил ее взгляд. Румия, знал, что ее зовут Румия. Она усмехнулась ему уголками губ, не то вопросительно, не то поощряюще. Он пал на колени. Стиснутые кулаки ткнулись в холодный пол, кровь ревела в ушах. Что за унижение!

Ужин подали в Зале Предков, под внимательными взглядами пращуров князя, что следили за едящими из-под потолка, из галереи портретов, созданных величайшими демиургосами кисти и полотна. Авель поглядывал на картины с подозрением. Эти богато одетые мужчины и женщины с прекрасными, суровыми лицами, казалось, выглядывали из рам, поворачивались именно к нему. Он сосчитал портреты: семьдесят два. Как глубоко в прошлое погружена история рода Неурга? Сколько поколений аристократов стоит в тени позади белокожей Румии?

Приходилось слушать посла Колонии, эстлоса Каролю Ройку, который витийствовал над индюком в грибном соусе:

— До того они одичали, что, хм, утратили всякое чувство иерархии, не существует общественных структур, лишь, мхм, одна огромная орда, в которой голос каждого одинаково значим, и всё решают сообща, один, один и один, аморфная масса. Ни королей, ни невольников, нет ни верха, ни низа; хмм, забыли всё.

— Забыли? — отозвался Авель с другого конца стола и сразу же пожалел, что открыл рот, поскольку, хотя Румия из-за этого и глядела теперь на него, глядели на него и все остальные, и внезапно пришлось сражаться изо всех сил, чтобы, под тяжестью их холодных воденбургских взглядов, произнести еще хотя бы слово. — Забыли или та Форма никогда и не была им дана? Может, Анаксегирос там и вправду первый?

— А ты, мхм, юноша, никогда не слышал о «диких кратистосах» не только в Гердоне, но и в Африке, в Земле Гаудата на Антиподах? Порядок заложен в природе мира. Эти, хм, хаос и смешение в одинаковую, однородную массу ему противны и суть нечто воистину больное. Только в глубочайшей дичи, за Мегоросами, в лесах ночи, под адскими деревьями, под, хмх, замечательно, замечательно, только там человек может настолько выродиться.

— А если он столь окончательно забывает свою Форму, — отозвалась княжна, — то и, тем самым, перестает быть человеком, верно, Иакса?

Иакса, придворная софистес, прежде чем ответить, вытерла платком узкие губы и положила столовые приборы симметрично по обе стороны тарелки.

— Сей порядок повсеместен, — сказала она, глядя на Авеля, — и одинаково касается как людей, так и зверей и растений; всего, что живет и что жить желает. Возьмем, к примеру, любых двух псов. При каких бы обстоятельствах ни встретились, они примутся облаивать и рвать друг друга, пока один не уступит другому, не признает его верховенства и своей подчиненности. А разве люди развились из зверей сразу как короли и кратистосы, слуги и рабы? Нет. Но всякий раз, когда встречаются двое незнакомцев, случается столкновение их воль, попытки подчинить другого в более или менее мягкой форме. Теперь, когда мы живем в цивилизации, это не всегда заметно на первый взгляд. Но ранее, в дикости, борьба была жесткой, ничем не ограниченной. Покорись или умри! Чем ты готов рискнуть ради своей свободы, независимости Формы? Ибо всегда в конце концов приходится играть по ставке наивысшей. Выберешь смерть или жизнь под чужой волей? И одни сгибались, более ценя спокойную, безопасную жизнь, и от них произошли рабы, холопы, люди послушные; но другие, каких меньше, не могут вынести и малейшего унижения, скорее сломаются, чем согнутся, их Форма слишком тверда — из них и произошли аристократы.

— Знаю, но… — заикнулся Авель.

— Но, — причмокнула эстле Амитаче. — Но мы, высокой крови, можем, в кругу своих, признаться в наших истинных страхах. Эстлос Лятек прав, оспаривая тезис эстлоса Ройка. Ибо ежели эти древние гердонцы некогда жили в здоровом обществе, ежели были цивилизованны, а теперь — даже вождя орды не в силах указать… то не определено и наше будущее. Ни одна Форма не дается навечно. Тем, кто уже рожден наверху и не должен сражаться за свое место, — им труднее прочих рискнуть всем, когда возникнет некто, не желающий склонять выю, и бросит им вызов; ему терять будет нечего, им же — все богатства мира. Легче, безопасней, проще отдать ему часть тех богатств. И еще одну. И еще одну. Вспомните, какова судьба рода Александра.

— Каковая — предупреждение всем нам, — проворчал князь, бросив на Румию острый взгляд; Авель заметил его и с трудом сдержал усмешку, склонясь над тарелкой.

— Ммм, ведь, собственно, хмм, это их и постигло, мхмм, одичание, одичание.

— Ах, мой дорогой посол, — эстле Амитаче потянулась к нему над столом, прикоснулась пальцами к предплечью, — мы знаем, что это правда. Но тем более следует публично опровергать ее. Зачем давать повод амбициозным мечтателям? Как говорил эстлос Лятек: «та Форма никогда не была им дана».

— Воистину, Одиссеев ум, — подвел итог князь, поднимая бокал в тосте к Шулиме.

После ужина, когда все разошлись по углам большого зала, чтобы вести в тени негромкие беседы (князь и посол попрощались первыми), Алитэ быстро исчезла куда-то с Иаксой, а отец удалился чуть позже, под ручку с эстле Амитаче, — и Авель остался один. Он не знал, как собой распорядиться. Лакеи и стража в черно-красных одеждах стояли, как статуи, под стенами и подле дверей, будто бы никого не замечая, но он ощущал на себе их взгляды, такие же неприязненные, как и у предков Румии на портретах. Отодвигаясь от них как можно дальше, он оказался в конце концов возле окна, что выходило на главную площадь дворца. Тьма окутала город, тьма, густо инкрустированная огнями тысяч окон и фонарей. Некогда дворец стоял далеко за границами предместий Воденбурга, но за столетия город наполз на Гору Неурга, окружив со всех сторон княжескую парцеллу: сам дворец, лабиринт хозяйственных строений, конюшен и каретных сараев, его знаменитые Сады. Он не видел их отсюда и не видел, когда въезжали в главные ворота. На самом ли деле тяжелый, словно надгробный камень, антос Григория Черного сморфировал там землю, сталь, растения и животных в одно огромное, полуживое-полумертвое, архитектоническое чудовище? Авель прижал щеку к стеклу, но вид закрывало западное крыло дворца.

Только почувствовав ее запах и дыхание, он заметил ее присутствие. Отскочил. Княжна смотрела на него, чуть наклонив голову к плечу, с руками, скрещенными под грудью, закрытой шнурованным корсажем темно-гранатового платья. Волосы, знак Неурга, столь же огненно-красные, как и у брата, матери, тетки, бабушки и деда, окружали лицо пламенной аурой, он почти видел расходящиеся от нее волны деформации кероса. Это избалованная девчонка, подумал Авель, она не может быть намного старше меня, Юпитер, я ведь тоже благородной крови, отчего ж должен… нет, не поклонюсь, не склоню головы, не буду выглядеть глупцом. Улыбка, двузначные слова, ясный взгляд — вот мой путь.

Она медленно вытянула к нему руку.

Юноша пал на колени. Не глядя, протянул трясущуюся ладонь, с закрытыми глазами поцеловал ухоженные пальцы. Сердце стучало слишком быстро, чтобы считать удары, не сумел бы сосчитать и до трех, красный, потный, хватающий воздух ртом.

Румия подступила на полшага. Вдавливала его в пол. Запах цветочных духов лез ему в ноздри. Еще миг — и он потеряет сознание. Авель чуть не всхлипнул в отчаянии. Он жаждал свернуть ей шею, жаждал высосать дыхание меж ее губ, сияние из глаз, ах, заглянуть бы в них еще раз, в вечность в тех глазах.

Говорила ли она что-то? Он не слышал за хрипом собственного дыхания.

Задрожал, когда княжна возложила руку ему на голову. Погладила по волосам. Склонилась к нему, он чувствовал это, хотя и не смотрел.

— Встань.

Он должен встать, встанет, не будет смешон перед ней, она хочет, чтобы он встал.

Встал.

— Понимаешь ли теперь, каков порядок мира?

Кивнул.

Она неожиданно захихикала, хлопнула его ладошкой по плечу, он почти физически почувствовал изменение Формы — выдохнул, отступил на шаг, поднял веки.

Она усмехалась шаловливо, избалованная девчонка, не старше его самого.

— Хочешь увидеть Сады?

В ответ он лишь проказливо ощерился.

Господин Бербелек заметил их, выходящих в боковую дверь, его сын и внучка князя, и указал взглядом Шулиме. Та кивнула.

— Как мотылек к огню.

Они как раз говорили о политике, он старался перевести разговор на союз Иоанна Чернобородого с Семипалым, Чернокнижник обязательно возник бы в нем, раньше или позже. Когда так и случилось, она на миг удивила его нескрываемым ядом в словах; впрочем, он тотчас разъяснил это впечатление холодной мыслью: именно так она и должна маскироваться.

— Сын козла, — бранилась она. — Помет Шеола! Подумай, как выглядела бы Европа, если бы не это вонючее отродье. Не могу понять, отчего против него не объединятся, почему его наконец-то не изгонят! Но нет, всегда только ссоры, однодневные перемирия, бумаги, бумаги и бумаги, конечно, никто не встречается друг с другом лицом к лицу, не пожимает рук, не испробует искренности другого. Кратистосы — это понятно, не могут встретиться никогда; но короли, высокая аристократия, владыки Материи? У них есть сила, они могли бы это сделать. Но нет, подражают, идиоты, кратистосам, все по-старому: через посредников и посредников посредников — и потом все удивляются, отчего Чернокнижник снова победил, почему поймал в свою сеть еще одного.

Царь-кратистос Семипалый, владыка Вавилона и близлежащих стран, оставался едва ли не единственным воистину искренним союзником Чернокнижника — в отличие от неисчислимых орд тех, кто приносил Чернокнижнику клятвы, поскольку не мог их не принести. Семипалый стоял с ним плечом к плечу еще со времен Войн Кратистосов, соединил свою Форму с его при изгнании кратисты Иллеи. Союз Семипалого с Иоанном Чернобородым означал усиление политической связи между Малой Азией и Македонией. Почти полностью отрезал от непосредственной помощи с Востока независимые государства Западной Европы.

— Лицом к лицу… — пробормотал Бербелек. — Тогда бы покорялись ему еще быстрее.

— Ох, прости, что я разбередила эту рану, эстлос, — сказала Шулима, сжав его плечо, и, когда б не это пожатие, он был бы уверен, что она насмехается над ним; так же лишь нахмурил брови, смешавшись. Она опустила бокал на подставленный лакеем поднос и снова взяла Иеронима под руку. — Прошу простить, если… Я, конечно, прекрасно знала, кто ты, еще только увидев тебя впервые — тогда, на приеме у Лёка; ты меня не заметил, эстлос. Весь вечер ты напивался в углу, хотя и это — без убеждения, ушел трезвым. Печальный конец героев, подумалось мне. О ком читаешь в исторических трудах — того лучше не встречать воочию, всегда лишь разочарование. Но теперь я понимаю больше. Ты не сломлен, эстлос, тебя нельзя сломать. Ты лишь отступил внутрь крепости, сдал внешние шанцы. — Она сжала ему руку снова. — И я хотела бы увидеть, как ты снова поднимаешь знамя.

Они уже вышли на западную террасу. Хмурые стражники стояли здесь вдоль каменной балюстрады, в поднятых руках держали белые лампионы.

Господин Бербелек старался искоса следить за Шулимой — не поворачиваясь к ней; тени от лампионов обманывали — что означает эта легкая улыбка? иронию, милосердие, презрение? Во время оно по такой ломаной лирике из уст женщины господин Бербелек решил бы: она хочет оказаться покоренной, молит об этом. Теперь же только вспоминал свои давнишние впечатления.

Но, как видно, такова была ее Форма: вечерний придворный флирт. А может, и вправду, мысль о возрождении бывшего героя сыграла на амбициях эстле Амитаче, ибо есть ли большее удовлетворение для женщины, чем разбудить мужчину в мужчине, может, она и вправду…

Он встряхнулся.

— У меня есть знакомые в Византионе, — сказал господин Бербелек сухо. — И мы обменялись письмами насчет тебя, эстле.

Она не разжала хватку. Отвернулась слегка, глядя на ночную панораму Воденбурга и моря. Он не отводил взгляда от лица Шулимы. Усмешка ее исчезла, но и только; не выдала себя. Может, он сделал ошибку, блефуя? Момент был подходящим.

Ждал, когда она скажет хоть что-то, бросит контробвинение, рассмеется, заплачет, станет нагло отрицать, хоть что-нибудь. Но нет, ничего. Он медленно высвободил руку, отступил. Вынул махорник. Лакей подал огонь. Господин Бербелек затянулся дымом. Шулима так и стояла, вглядываясь в Воденбург, постукивая ногтями в белых напальниках по шершавому камню балюстрады.

Когда она наконец двинулась, то поймала его врасплох. Прежде чем Бербелек успел сосредоточиться, женщина стояла перед ним, глаза в глаза, дыхание в дыхание — склонилась сквозь дым к Иерониму.

— Полетишь со мной в Александрию? — спросила тихо.

Он не отвел взгляда; может, это было ошибкой. («Значит, там ее и убьешь».)

— Да, — ответил он.

Она быстро поцеловала его в щеку.

— Спасибо.

И отошла, энергично стуча каблуками.

Он медленно докурил махорник.

* * *

Алитэ уснула уже в экипаже. Портэ отнес ее в кровать. В Авеле же слишком многое еще бурлило. Даже когда господин Бербелек заставил его усесться в одно из кресел библиотеки, юноша все продолжал потягиваться, хрустел пальцами, закидывал ногу за ногу, меняя их раз за разом, а то и забрасывал их на подлокотник, насвистывал под нос, а в перерывах бил себя ладонью по бедру — сам не отдавая себе в том отчета. Некоторое время Иеронима это забавляло, пока он не задумался над источником своей веселости и не вспомнил о вскрытых втайне письмах. Отведя взгляд, он сглотнул горькую слюну.

Тереза принесла черный чи, он поблагодарил и подал сыну горячую чашку.

— Ты ведь понимаешь, что у них таких игрушек — сотни? — проворчал господин Бербелек, не глядя на Авеля.

— У кого?

— У них. Придворных сирен.

— Как эстле Амитаче? — парировал Авель.

— Да, — спокойно ответил господин Бербелек, садясь в кресло наискосок.

Они однажды уже разговаривали здесь. Из-за повторения места, времени и жестов они вернулись в ту же самую Форму, ночь соединялась с ночью, сказанное с несказанным. Изменилось ли что-то между ними? Что ж, Авель уже не обращался к нему на «вы».

— Да, эстле Амитаче, эстле Неург, они, — сказал господин Бербелек, пригубив соленый напиток. — Почему аристократия заключает браки лишь в своем кругу? Ибо невозможно равенство чувств между псом и его хозяином: псом овладели, хозяин — владеет. Конечно, зверя можно выдрессировать так, чтобы тот искренне его полюбил.

Авель покраснел. Долго вертел чашку, не поднимая взгляд.

— Знаю, — пробормотал он наконец. — Но я ведь тоже благородной крови.

— Потому она вообще захотела с тобой развлечься. Ибо раб не удовлетворил бы ее. Допускаю, что ты поддался слишком легко, и во второй раз она тобой уже не заинтересуется. В Бресле ты никогда не сталкивался с высокой аристократией?

— Нет. — Он отставил чашку, взглянул на отца. — Но ведь у тебя большой опыт, ты жил меж ними, был одним из них, верно?

Господин Бербелек покивал, игнорируя задиристый тон Авеля.

— Через некоторое время перестаешь верить в истинность других людей. Если в твоем присутствии они ведут себя как безвольные предметы — предметы они и есть. С предметами не разговариваешь, предметы не одаряешь чувствами, самое большее — коллекционируешь их. Ищешь общества других подобных тебе; с радостью приветствуешь всякого, кто хоть немного тебе противится. В эти короткие моменты ты не одинок. Румия — у нее еще есть надежда, прости ее.

— Он поэтому тебя пощадил? Потому что ты сопротивлялся?

— Кто? Ах, он.

— Поэтому?

Господин Бербелек глянул на часы. Скоро два. Тереза, выходя, прикрыла дверь библиотеки, заперла ночь снаружи. Все спят, мрак окутывает столицу, нас отделяет от него только мерцающее пламя пирокийных огней под матовыми абажурами, это подходящий момент. Господин Бербелек — чашка с недопитым чи в левой руке, правая на сердце — наклоняется к сыну и начинает говорить.

ε

Как Чернокнижник

Огнива перестали высекать искры, спички перестали гореть, из кераунетов и пиросидер не удавалось выстрелить — по этому мы узнали, что прибыл Чернокнижник.

Первые самоубийства среди солдат случились уже на следующий вечер. Шел второй месяц осады, под моей властью оставалось человек семьсот, не считая шести тысяч жителей Коленицы, оставшихся в своих домах. Никто не вел счет самоубийствам горожан.

В то время я ходил в морфе великого стратегоса, войска присягали на верность, едва лишь меня увидев, битвы выигрывались, стоило мне лишь взглянуть на поле, приказы исполнялись еще до того, как я договаривал последние слова, я чувствовал, как керос прогибается под моими стопами, я был выше семи пусов ростом, в Коленице не нашлось настолько большого ложа, было мне двадцать четыре года, и никогда ранее я не проигрывал битвы, армии, замки, города, страны — все лежало предо мной, не осталось мечты достаточно великой. А затем прибыл Чернокнижник.

Тебе б нужно знать, отчего я вообще уперся в Коленицу. Главнокомандующий армией Вистулии, фельдмаршал Славский, по поручению Казимира III, планировал контрнаступление вдоль Карпатского хребта, готы же должны были нажать с севера и оттеснить силы Чернокнижника назад на линию Москвы. На картах это выглядело классической подковой: противник либо отступает, либо сражается на два фронта, где поражение на любом из них одинаково трагично, или же рискует атаковать мнимо неприкрытую середину, будучи уверен в ловушке, которая тотчас захлопнется в смертельный котел. Однако, чтобы провести это юго-восточное контрнаступление, Славскому нужны были сильные войска — состоящие из ветеранов, и он собрал их, двух- и трехкратно ослабляя отряды, находящиеся внутри «подковы». В Мартиусе у меня было три тысячи человек, в Априлисе — осталась неполная тысяча. Славский планировал грамотно: даже при таком ослаблении обороны стратегосы Чернокнижника оказались бы совершенно безумны, чтобы ударить в центральную твердыню Вистулии. Мы надеялись, что они отступят. Как знаешь, не отступили.

Априлис мы продержались без особых проблем. Я ежедневно поднимался на вершину коленицкого минарета, с него открывался прекрасный вид на пригороды и поля, до самой пущи. Несколько недель я высылал еще и регулярную конную разведку, в ближних селениях в бассейне Вистулы на линии в тридцать стадиев стояли наши посты, поддерживалась и постоянная связь с Краковией. По сути, я отвечал за тысячестадиевую линию фронта, от Бротты до Церебужа, мне подчинялась и большая часть гарнизонов Мазовии. В теории, то есть согласно стратегии Славского, я должен был получать от них и из штаба ежедневные рапорты о продвижении войск Москвы и при первых же признаках отступления двинуть вслед за ними весь центральный фронт; получается, я был главнокомандующим Армией Запад, и именно так мое поражение и описано в книгах. Но рапорты изначально доходили редко и с опозданием, если вообще доходили, а свои посты и дозоры мне пришлось отозвать, когда враг подтянул крупные силы, однажды ночью сжег три села, это была граница разумного риска. Разъезды тоже возвращались потрепанными. Из допросов захваченных «языков» я знал, что на нас идет Трепей Солнышко, внук Ивана Карлика, с десятитысячной уральской ордой. Конечно, я сразу послал нарочного в Краковию, поскольку это была информация, позволявшая говорить, что они решились на фронтальный удар; я надеялся, что тотчас подойдут подкрепления. Подкрепления не подошли, мы остались отрезанными, Трепей вошел глубоко, захватил все мосты и броды перед нами и позади нас. Пришлось полагаться на голубей. Но это уже была лотерея. Москвияне привезли с собой искусно подморфированных ястребов, девять из десяти посылаемых птиц те перехватывали еще в небе над Коленицей, мы видели, как рвут их в пух и перья. Так или иначе, но Славский приказывал «удерживать город любой ценой», Коленица оставалась ключевым пунктом, наступающий не мог оставить ее в тылу, не мог и обойти — и именно поэтому ее поручили Иерониму Бербелеку.

Мы прекрасно подготовились к осаде. Я еще накануне стянул демиургосов ге для ремонта крепостных стен, устроил припасы, углубил колодцы. Также в Коленице издавна обитал полудикий текнитес сомы, до Мартиуса никто даже не заболел. Потом начались перестрелки, пиросидеры гремели днем и ночью, жертв было не избежать. Но я верил, что Трепей терял намного больше народу, со мной были хорошие солдаты, хорошие аресы, умелые пушкари, мы всегда доставали дальше, стреляли точнее, разбивали пиросидеры и пороховые склады москвиян. Те однажды попытались пойти на приступ, мы отбились практически без потерь. Боевой дух оставался на высоте, в моем войске боевой дух всегда оставался на высоте. Я провел две ночные вылазки, сжег им часть лагеря. Было лишь вопросом времени, когда к нам подтянется Славский — с подкреплениями, либо сомкнув окружение с юга. Правда, с противником пришел демиургос метео, с неделю не падало ни капли дождя, все высохло до звона. Они рассчитывали на пожары — но я замечательно вышколил горожан, разрушения оказались минимальны. Мы держались.

С началом Маюса подкрепления и вправду начали подходить — подкрепления к Трепею. Я смотрел с минарета, как разбивают лагерь на окружающей Коленицу равнине, ряды одинаковых одноцветных шатров на самом горизонте. Ничего хорошего не выходило из их подсчета, а сильнее того ужасали шеренги невидимые, скрытые за горизонтом. Эти новые привели с собой бегемотов и разнообразных уральских какоморфов, черное семя ферм Чернокнижника — явственный знак, что близится и сам Иван Карлик с основными силами. Гули, выроды, множоры, выморфированные из зверей в людей или — еще страшнее: из людей в зверей. Спускали их с цепей на закате, те подходили к стенам, подбирались к самым башням, некоторые умели говорить, шептали на темных языках из безлунной тьмы, солдаты нервничали, стреляли вслепую, пустая трата пироса. Выродов стали перебрасывать к нам за стену — катапультами, мертвых. Трепей хотел ударить по городу болезнями, которые те переносили в своих брюшных мешках, натянутых как кожа на барабанах. А мы, раз уж те спустили на нас какоморфов, поняли, что это будет долгая осада. Может, были среди них и безумные текнитесы, которые преднамеренно распространяли на Коленицу больные антосы, короны распада Формы; но сомневаюсь, для войска тянуть с собой кого-то такого всегда серьезный риск, безумцев невозможно контролировать по определению, первой рушится дисциплина. А может, наш текнитес тела жестко держал нас в своей ауре. В любом случае, эпидемия не началась.

У меня с самого начала был продуманный план бегства. Ударить в неожиданный момент, быстрый прорыв — и рысью на запад. Главной проблемой, конечно, оставались гражданские, их я бы так спасти не сумел. Мои сотники, впрочем, предоставляли аргументы чисто военные: здесь, сидя в окружении, я просто зря растрачиваю свою армию, в то время как одни боги знают, что происходит в большом мире, не пала ли Вистула под кнутом Карлика, Святовид под сном Чернокнижника, кто знает, могли бы перевесить нашу чашу весов, я бы мог.

В четвертую неделю Маюса прошел слух о поражении главных сил Славского, о том, что король Казимир сбежал из Краковии, а Святовид скрывается в западных пущах. Этого невозможно было бы еще почувствовать, но люди так сильно поверили в слух, что получалось — все едино, правда или нет, боевой дух начал падать. Я произнес несколько речей; помогало лишь на время.

С началом Юниуса уже и сам я чувствовал, что близятся перемены. Это стало невозможно скрыть от людей, хватало бросить на землю горсть палочек, и половина всегда падала в каком-то геометрическом узоре, квадрат, октагон, пентаграмма, звезда, знаешь — печати Чернокнижника. Горсть палочек, песка, замутить воду, пустить дым… Он близился, к чему отрицать, должно быть, вышел с Урала в начале весны, наверняка миновал уже Москву, шел на запад, прямо к нам.

По крайней мере в его короне мне не грозили бунты и паника среди напуганных людей, с каждым днем росли дисциплина и послушание, вскоре коленичане падали предо мной ниц, чуть ли не сапоги лизали. Сперва я возмущался, но позже антос Чернокнижника вцепился и в меня, через неделю я приказал выпороть какого-то несчастного купца, когда тот не стал бить передо мной челом. Небо было ясным, горячая синева вистульского лета, но все знали, что это лишь подлая ложь Материи.

Лагерь Ивана Карлика разбухал вокруг города, точно язва вокруг открытой раны. Ночью — огни, музыка; праздновали. Они перестали нас обстреливать, и это беспокоило сильнее всего. Я подумывал об очередной вылазке, добыть языка, узнать, какие у них планы, что происходит. Последний голубь добрался до нас шесть недель назад, мы были отрезаны, мир вне окоема, открывающегося с башни, не существовал.

Потом огнива перестали высекать искры, спички перестали гореть, пирос не взрывался. Стражники на ночных дежурствах принялись спрыгивать со стен, прямо в лапы хихикающим гулям и выродам. Солнышко, то есть Карлик, отвел свои войска к самой границе пущи, теперь осада превратилась во что-то совершенно иное. В сумерках перед воротами встал герольд. «Сложите оружие и откройте ворота — и он дарует вам жизнь. Так или иначе, но вы падете к его стопам, живыми или мертвыми. Он прибыл. Он ждет. Отворите ворота. Один лишь порядок в мире, один владыка. Се — его тень. Отворите ворота. В Коленицу прибыл кратистос Максим Рог!» Я приказал арбалетчику застрелить герольда и расстреливать всех следующих, под какими бы цветами они ни пришли.

Максим Рог, Чернокнижник, Уральский Великан, Вечный Вдовец, кратистос-сюзерен Москвы, черная легенда Европы, герой сотен романтических драм, червь истории, тысячеименный непобедимый ужас — впервые я увидел его утром четвертого Квинтилиса. С минарета, сквозь подзорную трубу. Он одиноко ехал посредине ничейной земли между окопами Ивана Карлика и стенами Коленицы, объезжал город. Сидел верхом на каком-то рогатом зооморфе с черной как уголь шерстью и с высоким, выгнутым хребтом, тот происходил от верблюдов либо хумиев, и лишь через какое-то время до меня дошли истинные пропорции увиденного: чтобы сидеть на столь огромном звере, человек, которого я видел, и сам должен быть не меньше восьми пусов ростом. А к тому же он казался скорее крепким широкоплечим силачом, нежели костистым худышкой. Было жарко, одет он оставался лишь в белую рубаху и штаны. Я не видел лица, только гриву темных волос, черные заросли. Единожды он повернул ко мне голову, я уверен, что увидел меня, это невозможно, но я был уверен, чуть не выпустил подзорную трубу. Ты должен понимать: ему уже тогда хватило бы лишь взглянуть на меня. Сходя с башни, я считал ступени как минуты, оставшиеся до казни. Я знал — он выиграет. Знал, что у меня нет шансов. Следовало открыть ворота. Это был Чернокнижник.

Солдаты тоже его видели; ему это и нужно, осада превратилась в схватку по навязыванию воли, Форма против Формы. Я огласил очередную речь: «Не позволю распространяться страху, попытки бегства будут караться смертью. Они не войдут сюда, если только мы не впустим их сами. Ждать! Помощь в пути!»

Чернокнижник кружил вокруг города, как волк вокруг костра, день за днем, ночь за ночью, одинокая фигура на пустом поле, постоянный, будто черная звезда, солнечные часы поражения. С каждым часом мы все сильнее впадали в его антос. Не знаю, такова ли его корона или он просто выбрал для нас именно такую морфу, но то, к чему шел керос Коленицы, окончательная его Форма… Нас притягивала пустота, ничто, недвижность, омертвение, тишина и совершенный порядок смерти. Бывало ли у тебя такое чувство — вдруг понимаешь, сколь противоестественно, странно и пугающе то, что ты вообще живешь, что дышишь, движешься, говоришь, ешь, испражняешься, что за абсурд, что за извращение, мерзость теплого тела, слюны, крови, желчи, это кружит внутри, обращается в мягких органах, но не имеет права, не должно, приложи руку к груди, что там, что бьется, боги, этого же нельзя выдержать, трепет и отвращение, вырви, уничтожь, сдержи, верни земле.

Он пережевывал нас.

Я выходил на пустые улицы, уже как бы не у меня одного хватало сил, чтобы взбираться на башню, осматривать стены, проверять посты, сказать по правде, нечего было проверять, те, кто на них еще оставался, оставались не по обязанности или от страха передо мной, но поскольку это не требовало никаких усилий, решений, импульса воли; они уже почти не жили. Часто я не мог отличить мертвых от спящих, не ели, не пили, засыпали в моче и говне. Когда однажды вечером я вернулся в казармы, то застал моего заместителя и трех сотников спящими за штабным столом; затем понюхал их кубки: они не спали, выпили растворенный в вине миндальный яд.

Квинтилис перешел в Секстилис, я уже не мог ни во что одеться, всё оказывалось слишком большим, закатывал штанины, затягивал пояс, подрезал рукава, с какого-то трупа снял сапоги. С другими происходило то же самое, люди жаловались на это и раньше; и все же большинство вообще не обращало на такое внимания, ходили нагими, давно перестали надевать доспехи. Я пробовал сохранять дисциплину хотя бы среди офицеров. Никакие угрозы не действовали. Я взял за обычай ночные прогулки, не мог уснуть в той огромной кровати, ходил, подсматривая, подслушивая, что за настроения, о чем говорят — солдаты и коленичане. Но к тому времени уже нечего было подслушивать, свободная беседа стала настолько же редкой, как и смех, Формой Коленицы сделалось Молчание.

Я не мог понять, отчего они не атакуют, захватили бы стены первым же штурмом, никто бы не встал на защиту. Разве не знали, разве не знал Чернокнижник? Вместо штурма — дни, недели, месяцы в его короне, город и люди, убивал ли он нас, нет, убивали ли мы себя сами, нет, просто подобие смерти победило подобие жизни. Так же и с деревьями, травами, зверьем — скорчившимися, бледными, сухими, если и живыми, то — умирающими. Только кратистос сумел бы в такой ауре удерживать свою Форму.

Сказать правду, я даже не слишком-то помню то время, память будто выжгли. Конечно, и речи не было, чтобы не уступить, не верь книгам. Тогда уже не было речи ни о чем. Вероятно, если бы их кто-то поднял, приказал отворить ворота… Но уже ни у кого не осталось сил. Я считал удары своего сердца, чтобы убедиться: все еще существует какое-то «я» и какой-то Иероним Бербелек, хоть какой-то. После уже узнал, что в последние дни я оставался единственным живым человеком в Коленице, по крайней мере — единственным в сознании: представляешь, насколько я был в себе, если не помню о тех днях ничего. Единственное: призрачно огромное Солнце в ясной синеве небес.

Ну и, конечно, последние воспоминания, когда он уже вошел в город. Теперь я думаю, что он искал меня. Знал обо мне — ему сказали, кто здесь командует. Поскольку это — пойми — это единственная победа для кратистосов: не через уничтожение, измождение, бегство врага, но только через его добровольную клятву. Насколько вообще наши поступки в этом мире можно называть добровольными. Таков их триумф.

Он вошел один, это совпадает с легендой, он всегда входит первым, принимает под свою руку. Я не уверен, учуял ли я и выступил ли ему навстречу, или же это он нашел меня там, на улице. Полдень, жара, никакой тени. Я увидел его, выходящего из-за поворота, он был пешим, в левой руке нагайка, похлопывал ей ритмично по ноге. Шаг за шагом, медленно, это была прогулка виктора, и каждое место, которым он прошел, каждый дом, который миновал, каждая вещь, на которую взглянул — мне и вправду мнилось, что я вижу эту бегущую сквозь керос волну морфы, — каждая вещь отныне была более Чернокнижником. Он застал меня сидящим на земле, и, пока он ко мне приближался, я пытался подняться на ноги. Я давно уже ничего не ел, о еде было и не помыслить, скорее всего, так и остался бы на четвереньках, знал, что должен остаться на четвереньках, на коленях, головой в пыли, целовать ему ноги, когда приблизится, так следовало поступить, все к тому шло — попытайся понять, хотя это лишь слова, — когда я поднял голову, он возвышался на половину неба, се великан, он перерос род людской, мы не доставали ему и до плеча, до груди, он — над, мы — под, земля, пыль, грязь, на коленях, на коленях — попытайся понять — ему ничего не нужно было говорить, он стоял надо мной, нагайка о ногу, тук-тук, я что-то бормотал, возможно, стонал мольбы, слюна на подбородке, голова свешивается, но продолжал вставать, нога, рука, опираясь и трясясь, он стоит, ждет, я чувствовал его запах, как миндаль на устах самоубийц, может, запах его короны — попытайся понять, сам я не понимаю, — я встал, поднял взгляд, полуослепший, взглянул ему в глаза — небесный цвет, смуглая кожа, он усмехнулся из-под усов, что должна была означать та усмешка, снится мне до сих пор, усмешка кратистоса-триумфатора. Понимаешь ли ты это? Он сказал бы слово, и я вырвал бы себе сердце, чтобы его удовлетворить.

Я плюнул ему в лицо.

II

Ζ

Аэреус

22 Априлиса 1194 года господин Иероним Бербелек покинул княжеский город Воденбург на борту воздушной свиньи «Аль-Хавиджа», отправившись в путешествие в Александрию. Сопутствовали ему сын и дочь, а также двое слуг.

Заняли две двойные кабины θ-I и K-Λ на верхнем уровне. «Аль-Хавиджа» взяла еще десятерых пассажиров. Нанял ее княжеский стекольный завод для прямого перелета до Александрии без промежуточных стыковок, и демиургос метео-аэростата извещал, что путь в 20 тысяч стадиев займет от трех до семи дней.

В ночь с 23 на 24 Априлиса, когда пролетали над долиной Родана — тени высоких Альп маячили на восточном небосклоне, желтое лицо Луны проглядывало меж тучами, — один из пассажиров оказался убит. Услышали только его короткий вскрик, когда несчастный падал в холодную тьму, сквозь десятки стадиев к невидимой земле.

Следует описать пространство убийства. «Аль-Хавиджа» принадлежала к свиньям среднего размера: от железной иглы клюва до кривых крыльев хвоста — без малого стадий. Оболочка, обтягивавшая аэровое брюхо свиньи, выкрашена в темную зелень, чтобы четко выделяться на фоне неба. На обоих бортах — герб манатского эмирата Кордовы: Михдам и Расуб, святые мечи из святилища в Кудайде (компания, построившая «Аль-Хавиджу», принадлежала семье эмира; до сих пор немногие могли позволить себе приобрести воздушную свинью).

Деревянное гнездо, выраставшее из подбрюшья свиньи, не имело в длину и полстадия, шириной же не превышало двадцати пусов. Нижний уровень полностью занимал грузовой трюм; под ним, на шпангоутах из ликотового дерева и на открытых стальных конструкциях, можно было подвешивать еще сотни литосов дополнительного груза. Кормовые кабестаны работали от цепей главного перпетуум мобиле аэростата. Верхний уровень предназначался под кабины экипажа и пассажиров, столовую, рулевую рубку, макинерию и носовую обсерваторию; перед макинерией находилась кухня, ванные комнаты и санитариум. Главный коридор разделял два ряда кабин, по семь в каждом; с обоих концов соединялся он с перпендикулярными коридорами, а те вели на шедшую вокруг всего верхнего уровня «обзорную площадку» — узкий балкон, с которого можно было заглядывать прямо в облачные бездны. Обзорную площадку защищала густая сетка из ликотовой плетенки, натянутая от края деревянного пола до зеленого подбрюшья свиньи, — через ячейки размером с ладонь не выпал бы и ребенок.

На балкон можно было выйти и непосредственно из кабин, каждая обладала двумя дверьми, одна напротив другой: одна отворялась в центральный коридор, «позвоночник» свиньи, другая же — наружу. По обеим сторонам внешней двери находились узкие окошки, обычно запотевшие. Но в миг, когда случилось убийство, сквозь них и так никто не смотрел.

Господин Бербелек, вместе с Портэ и Антоном, занимал кабины θ-I, первые от носа по правому борту. Две следующие, К-Λ, заняли Алитэ и Авель. Эстле Амитаче со своей невольницей Завией расположились в кабинах A-B, по левому борту, напротив кабин Иеронима. Имхет Зайдар выбрал правую кормовую кабину Ξ.

Следует представить и остальных пассажиров «Аль-Хавиджи». Господин Бербелек впервые встретил их на обеде 22 Априлиса. Был это как раз Dies Martis, и подали мясо с кровью, запах горячей свинины наполнил кормовую столовую. Капитан Азуз Вавзар поднял тост за счастливое путешествие.

— Благоприятных ветров! — ответил Вукатюш, готский купец (кабина Е).

Демиургос метео, неразговорчивый юноша негрской морфы, лишь склонил голову. На почетном месте справа от капитана сидела эстле Амитаче. Это изначально не обсуждалось, хватило единственного движения ее веера, блеска изумрудного глазка змеиного браслета; теперь она лишь приподымала бровь, и Вавзар замолкал на полуслове. Господин Бербелек сидел от капитана по левую руку. Дальше усадили семью Треттов, Гайла и Анну с троицей детей (кабины Г-∆); по замечанию, что Гайл обронил над жарким, господин Бербелек сделал вывод, что они направляются в Александрию на свадьбу родственницы. Напротив Треттов, справа от Шулимы, посадили Алитэ и Авеля, как-никак аристократов.

В первый день «Аль-Хавиджа» часто меняла аллеи ветров, они поднимались и вновь снижались, пневматоры работали на полном пару, наполняя ликотовые крылья ветряков, а в дополнение ко всем прочим дурным ощущениям, через весь аэростат пробегала непрестанная легкая дрожь, то быстрее, то медленнее, волнами — и Алитэ укачало уже в первый час. На обед она пришла, но не ела ничего; Авель поддразнивал ее, с ухмылкой пожирая куски красного мяса. Алитэ, слегка побледневшая, обмахивалась веером столь интенсивно, что казалось, вывихнет запястье. Чтобы хоть как-то отвлечься, она завязала оживленную беседу с соседом. Был это Забахай, один из трех вавилонян (кабины Z, H, N), молодых гвардейцев Семипалого, что возвращались домой через Эгипет. Двоих других звали Урч и Кистей или Гистей — этого последнего было непросто понять, он заикался и шепелявил, нервно притом трясясь. Друзья поясняли, что всё — из-за неудачного удара по голове, который юноша получил недавно, в кабацкой драке; морфа Навуходоносора должна была помочь ему оклематься. Тем временем уже проявились первые признаки утраты Формы: у Гистея начали расти волосы на веках и на ладонях, из хрящика левого уха торчал ноготь, а кожа на предплечьях сменила цвет, покрывшись фиолетовыми пятнами. Якобы он не мог спать иначе как стоя, а во сне грыз дерево, полки и кресла. Во время еды все посматривали на него с подозрением. Последним пассажиром (кабина М) была родовитая неургийка среднего возраста, регулярно, каждые несколько месяцев, путешествовавшая в Александрийскую Библиотеку от Воденбургской Академии (как сказал капитан). Одевалась она в мужские шальвары, руки же ее покрывали нордские татуировки. Во время первого обеда она быстро упилась красным вином. Заснула, громко храпя. Шулима щелкнула веером, и Вавзар, дергая себя за бороду, вызвал двух дулосов, и те чуть ли не силой уволокли упирающуюся неургийку в ее кабину. Господин Бербелек в тот раз так и не узнал ее имени. — Напиваясь, — процитировал классика Ихмет Зайдар, когда за дулосами затворились двери, — человек добровольно идет в рабство. — А во-вот у меня все-всегда была кре-е-епкая го-голова, — сказал Кистей. — Разговаривали на окском и греческом. Господин Бербелек ел в молчании. Никто не обращал на него внимания.

Вечером он вышел с махорником на обзорную палубу. План наступления должно обдумывать спокойно, в минуты полной эмоциональной отстраненности, холодного равнодушия к врагу и родине. Точно так же и с планами злодеяния. Место. Время. Метод. Придется ли глядеть ей в лицо. (А вдруг она все же не от Чернокнижника?) Придется ли. Господин Бербелек глубоко затягивался теплым дымом. Придется.

Свинья колыхалась под ногами, как раз перескакивали со спины одного ветра на другой, он ухватился за ликотовую сетку. Наклонившись, заглянул вниз. Ветер свистел у него меж пальцами, развевал волосы, погасил махорник. Заходящее солнце растянуло по всем неровностям земли и арабескам пейзажа водянистые тени, «Аль-Хавиджа» летела над страной тысяч озер сумрака. Долины, ущелья, склоны — все залито тенью, с высоты не увидать, движется ли в том потопе тьмы хоть что-то еще, всадник — едва видимая точка, речная лодка — белый парус, вынырнувший над поверхностью разлившихся теней. Но если всматриваться в один-единственный фрагмент, заякориться за него взглядом, тогда можно заметить его движение, медленное, всеобщее бегство.

Господин Бербелек услышал скрип двери.

— Как она себя чувствует? — спросил он.

— Заснула, уже не блюет, — ответил Авель. — Портэ напоил ее каким-то зельем. Невольница госпожи Амитаче принесла письмо для тебя. Насколько мы высоко? Если бы эта сетка лопнула…

— Не лопнет. — Господин Бербелек выбросил махорник, ветер сразу же подхватил его, они не увидели летящего к земле окурка. — В Александрии… я создам для вас рантьерский фонд, тебе дам исполнительные права, Алитэ получит управление своей частью, когда ей исполнится шестнадцать; будете обеспеченными.

— Вы с Зайдаром поедете на охоту? С тобой ничего не случится. Возьми и меня, я уже не ребенок, не нужно меня опекать. В чем вообще дело? Погибни ты — мы ведь и так наследуем тебе, верно?

— Неважно, не бери в голову.

— Капитан завтра обещал показать мне макинерию.

— Мило с его стороны.

Оба повернулись направо, где из кабины N вышел на обзорную палубу Гистей. Легко поклонился; они поклонились в ответ. Затем он начал что-то напевать под нос, ритмично покачиваясь на пятках. Отец с сыном вернулись внутрь.

Письмо эстле Амитаче не касалось того, на что Иероним надеялся. «Может, смогу помочь твоей дочери. Приду после заката. Разрешишь? Пошли слугу». Ну да, она ведь видела, как под конец обеда девушка позеленела и сбежала из-за стола; и видела ее после, в коридоре, согнувшуюся пополам. На ужин Алитэ уже не пришла, и Амитаче, должно быть, начала расспрашивать. Ей и вправду есть до этого дело или просто хочет втереться ко мне в доверие, замылить глаза? Он послал Антона.

Шулима появилась вместе со своей невольницей, черноволосой девушкой римской морфы, с длинными стройными конечностями и белоснежной улыбкой. Завия деликатно разбудила Алитэ. Господин Бербелек вопросительно глянул на Шулиму. Та указала на балконную дверь.

Уже было весьма холодно, женщины укутались в шали, Иероним набросил хумиевое пальто. На носу и корме горели масляные лампы, а сквозь узкие окошки изнутри падал свет из кабин — но едва Авель закрыл за собой дверь, объяла их густая ночь.

Ночь, но прошитая, однако, красно-золотым лунным сиянием. Луна была полной, тяжелый пирокийный фонарь, подвешенный посреди небосклона, — если смотреть прямо на него, почти ослеплял. Гистея, видать, и вправду ослепил, вавилонянин стоял неподвижно, опершись спиной о стену, глаза широко открыты, по подбородку стекала слюна.

— Спит, — пробормотал Авель.

— Оставьте меня, — стонала не проснувшаяся еще Алитэ, — в чем дело, даже выспаться не дадут, Авель, ну скажи им —

— Ш-ш. — Шулима обняла Алитэ, склонилась к ней; второй рукой легонько взяла ее под подбородок, обернула ее лицо к луне. — Смотри, — шептала, — она не недвижна, она плывет, мы все плывем с ней вместе, волна на волне, на волне, ты не можешь сопротивляться, не можешь противиться, плывешь вместе с нею, плывешь вместе с нами. Возьми.

Завия, исчезнувшая на миг, появилась теперь с металлической миской, до половины наполненной водой. Подала ее Алитэ. Девушка, моргая, посмотрела на Авеля, на отца, на Шулиму, на миску, снова на Шулиму и не без колебания приняла посудину.

Эстле Амитаче отступила от Алитэ.

— Вытяни руки, — сказала она. — Отодвинься от стены, ты стоишь на своих ногах, ничто тебя не опрокинет. Погляди на ее отражение. Ты плывешь. Не отводи взгляд! Плывешь, не можешь опрокинуться. Она совсем не тяжела. Возносишься на чистых волнах. Покой. Тело знает. Смотри.

Господин Бербелек сложил руки на груди, стягивая полы пальто.

— Что это за гоития? — прошипел он Шулиме. — Чары хороши для простонародья, ты ведь не веришь в такие глупости.

— Ш-ш, — та даже не повернула головы. — Никаких чар. Только не говори, что не учил своих солдат каким-то простейшим способам обманывать жажду, игнорировать боль, противиться страху. Всегда найдутся приемы, позволяющие нам приноравливать свою форму под обстоятельства. Человек — оттого человек, что меняется согласно собственной воле, это правда, но не значит ведь, что все мы равны божественному представлению о нас. Это не так уж и просто. Нужно уметь обманывать себя, себе врать. Не мешай, эстлос.

Алитэ стояла, всматриваясь в отражение Луны в серебряной воде округлой миски, держала ту на высоте груди, длинные темные волосы ниспадали прямыми прядями — и впрямь ли не отводила взгляд от светлого отражения или уснула так, загипнотизированная, она — и какоморфный вавилонянин, только что она стояла сама, босыми стопами на деревянной палубе, ноги сгибались, прежде чем свинья заколышется, вперед, назад, в стороны, Луна не выплеснется из миски, не имеет права, они плывут на одной волне.

Авель кашлянул, господин Бербелек поднял глаза. В какой-то момент, пока они не смотрели, из своей кабины вышла библиотекарь академии. В неподвязанном гиматии, с надгрызенным яблоком в ладони, теперь она глубоко вдыхала свежий ночной воздух, опершись спиной о дверь. Гистей стоял от нее справа, рядом, но, конечно, она наблюдала не за ним, а за устроенной Амитаче мистерией воды и Луны. Иероним на миг перехватил взор неургийки: трезвый, сосредоточенный взгляд.

— Х-х-холодно, помри оно все, — пробормотал Авель, стуча зубами, и скрылся в своей кабине.

— Долго ли еще? — спросил господин Бербелек.

Амитаче подняла руку, широкий рукав темного платья сполз вниз.

— Тише, прошу.

Может, сыграл свою роль этот претенциозный ритуал, и Алитэ сумела наложить на себя столь сильную морфу физиологии, а может, подействовали зелья Портэ — в любом случае, назавтра морская болезнь исчезла без следа. Обед девушка съела с изрядным аппетитом, выказывая искренний интерес к Забахаю, усердная адептка искусства флирта и соблазнения. Шулима послала Иерониму понимающую улыбку; тот не ответил, как всегда сидел молча. Впрочем, и так сразу же возникла громкая ссора между Вукатюшем и Гайлом Треттом. Как можно было понять из проклятий этого последнего, он обвинял гота в гнусных намерениях относительно своей жены. Купец сперва реагировал смехом, что еще сильнее раздражало господина Третта; тот бросился на гота через стол. И снова капитану пришлось вызывать дулосов, те развели драчунов по их кабинам. Остальные пассажиры следили за инцидентом с едва скрытым весельем; даже сама госпожа Третт с трудом сдерживала смех.

После обеда Азуз Вавзар собрал желающих на короткую экскурсию по аэростату. Авель и дети Треттов постарались, конечно, сунуть нос в каждый закуток свиньи; Урчу и Иерониму хватило и визита в макинерию. Помещение было тесным, как и все на аэростате, и при этом почти полностью занятым сложным артефактом из металла, ликота и твердоморфированного стекла, непрестанно трясущимся — именно от него по аэростату растекалась эта раздражающая дрожь. Изнутри конструкции доносились шипение, бульканье, писки и удары, будто в тех трубах, ящиках и ретортах носилось стадо разъяренных даймонов. Вошедшие — а Вавзару пришлось сперва отпереть полдюжины засовов и защелок — не стали закрывать за собой дверь, поскольку сразу же изошли потом, температура и влажность были достойны римских бань.

Капитану пришлось повысить голос, чтобы его услышали, южный акцент в его разбавленном греческим окском сделался еще более отчетлив. Слова свои он обращал к самым младшим, объясняя все совершенно как детям, склонившись и чуть не на корточки присев перед маленькими сыновьями Треттов:

— Вся Материя состоит из четырех элементов: Огня — пироса, Воды — гидора, Воздуха — аэра и Земли — ге. Для объектов земных — в отличие от тел небесных, о которых говорят, что те состоят из некоего пятого элемента, пемптон стойхейон: ураниоса, эфира — для объектов земных естественным состоянием является покой. Всякий предмет стремится занять соответствующее ему здесь место: катящийся камень, падающий дождь, возносящийся дым. Земля тяготеет к самому низу, над ней Вода, над ней Воздух, над ним Огонь. Вы наблюдаете это всякий день. Бросьте камень в озеро — и он погрузится на самое дно. В закрытом сосуде вода всегда опустится вниз, воздух соберется наверху. Огонь же стремится вверх, сквозь воздух. Это — естественное движение. Но бывает и движение неестественное, вынужденное, что продолжается лишь столько, сколько длится принуждение: движения людей и зверей, движимые ими предметы. Человек, как единственное существо, понимающее суть реальности и могущее гнуть ее по своему желанию, способен менять Форму не только себя самого, но и других объектов: ремесленник, превращающий кусок земли в кувшин, агроном, создающий новые виды растений. Их, обладающих исключительно одаренной волей, мы зовем демиургосами, керос гнется под их усилиями особенно легко. Тех, кто в силах навязать Материи окончательные Формы, к которым она с этого момента станет стремиться даже при отсутствии воздействия, навсегда пойманная в сети нового совершенства, — тех мы зовем текнитесами. Текнитес Воздуха изменил здесь морфу небольшого количества пойманного аэра таким образом, что теперь его естественным состоянием стало движение, как движение звезд и планет, и он отныне кружит бесконечно, надувая паруса ветряка. Ветряк же принуждает аэростат двигаться вперед, и, пока он крутится, «Аль-Хавиджа» в силах лететь даже против воздушных течений. Еще проще, чем Воздуху, Форму эфирного движения можно навязать Огню, но пирос почти невозможно использовать в устройствах. Эфир же невозможно притянуть к Земле и включить в некую макину; правда, говорят, что его умеют использовать лунники. В четвертом веке Александрийской Эры Герон из Александрии сконструировал подобную паровую макину, но ее приходилось постоянно подогревать, кипятить воду и кормить огонь. А наш автоматон называется пневматоном, его изобрел великий воденбургский софистес Ирэ Гаук, вы, верно, о нем слышали. Говорят, в Гердоне пневматоны используются и для передвижения поверхностью Земли, хотя это наверняка не так выгодно и намного медленнее, чем путешествие на спине животного или в экипаже. Так и пневматоновые морские суда более медленны и менее надежны, чем суда, которые ведут демиургосы и текнитесы Воды и Воздуха. А значит, в конечном итоге именно Форма человека, антропоморфа, всегда побеждает.

Господин Бербелек без слова вышел. В коридоре-хребте разминулся с Завией: оглянувшись на него, рабыня скрылась в ванной комнате.

Алитэ не заинтересовалась секретами аэростата, ее пригласила к себе эстле Амитаче. Господин Бербелек дал согласие, когда дочь об этом спросила, поскольку не мог ей запретить, после вчерашней ночи Форма между ним и Шулимой совершенно исключала отказ. Позже расспросил Алитэ, что они делали. Дочь пожала плечами:

— Разговаривали, играли в шахматы, она позволила мне примерить свои украшения. Ничего такого.

Но господин Бербелек знал, что все именно так и начинается, наиболее безоружны мы в скучной повседневности.

Вечером его навестила неургийка. Звали ее Магдалена Леес. Якобы хотела извиниться за свое вчерашнее поведение, но Иероним ощущал за ее попытками втянуть его в откровенный разговор некое скрытое намерение, конкретную цель. Они не были знакомы, случайные попутчики, что же она имела в виду? Тот ночной ритуал? Он не позволил ей создать узы близости, сослался на необходимость поработать над корреспонденцией. Портэ все время стоял в углу кабинета, смотрел, слушал, холодный контрапункт для беспомощных попыток женской сердечности.

Ужин прошел спокойно, все молчали, господин Бербелек не выделялся. Пожелав им доброй ночи, капитан объявил, что завтра они будут проходить мимо Короля Бурь, следует погасить все лишние лампы, спрятать масло, крепкий алкоголь, легковоспламеняющиеся субстанции, внимательней с махорниками.

Когда пассажиры возвращались в кабины, Амитаче ненадолго задержала Иеронима и Ихмета.

— Мы еще не решили насчет подробностей вашего быта в Александрии. Летиция наверняка пригласит вас в свой дворец; я приглашаю вас от ее имени. Ведь не откажете? Эстлос? Господин Зайдар?

Нимрод глянул на Бербелека, как бы спрашивая, но Иероним стоял достаточно близко, чтобы его объяла корона охотника, он сразу же понял контекст. Под одной крышей! Доступ днем и ночью! Впусти хищника в загон! Пригласи вампира! Жертве не отказывают.

— С радостью.

Раздеваясь ко сну, господин Бербелек задумался над мотивами перса. Тому, что Зайдар склонял его к быстрому нападению, убийству, что упреждало бы убийство, — удивляться не стоило, такова его природа, он был тем, кем был, нет нужды искать лишние мотивы для волка на охоте: он волк, охотится. Но. Но. Представим, что перс соврал, что не видел тогда Шулиму в свите Чернокнижника, что он вообще не был в Херсонесе, что это некая шутка, месть, заговор…

Иероним тут же поймал себя на мысли: не хочу ему верить, слишком глубоко я погрузился в антос Амитаче, еще немного — и не поверю ни в одну ее подлость, пусть бы даже увидел ту собственными глазами; то есть, конечно, поверю, но это не будет значить ничего, куда важнее окажется улыбка Шулимы, ее тихое удовлетворение, удовольствие от моего поведения, я прощу все.

Но кто же прав? На чьей стороне резоны? В столкновении Форм разум и логика ничто, здесь, от начал мира, лишь одна мера: сила. Между Зайдаром и Амитаче, как между молотом и молотом, — приму такую форму, как ударят. Правда, как господин Бербелек, вот стратегос Бербелек, тот бы сумел —

Крик, рев, предсмертный, получеловеческий, полузвериный, пронзил стены кабины и заставил Иеронима вскочить. Это снаружи, с балкона — он ринулся к дверям, прежде чем успел подумать — так кричат, когда шрапнель пронзает внутренности, пуля ломает кость. Был он бос, в одних штанах, открывая дверь, споткнулся о порог, выругался, потеряв равновесие, и проехался виском по косяку. Дезориентированный, выпал на обзорную площадку.

Холодный ветер моментально привел его в чувство. Господин Бербелек прищурился; выскочив со света во тьму, он видел все вокруг в двухмерных тенях. Палуба была пуста — оглядел ее от кормы до носа, а когда повернул голову снова, палуба уже не пустовала, из своей кабины, последней в ряду, Ξ, вышел Ихмет Зайдар. Одетый в разноцветную шелковую джибу, одной рукой он придерживал ее полы, вторую протянул внутрь за лампой, затем поднял ее. Свинья легонько покачивалась, тени танцевали, разогнанные желтым сиянием. Ихмет указал на сетку безопасности слева от себя. Приблизились, встретившись у кабины М. Ликотовое плетение было здесь разрезано, в сети зияла вертикальная дыра длиной в добрых четыре пуса, обрезанные края сплетений трепетали на ветру волокнистой бахромой.

Отворились еще двери, появились еще пассажиры: охающий Кистей, Авель и Алитэ в поспешно наброшенных пелеринах, Портэ и Антон, наконец, двое оставшихся вавилонян и Шулима. Только Вукатюш, Магдалена Леес и семейство Третт не заинтересовались причинами ночного переполоха.

В этой суматохе, где все проталкивались поближе к источнику замешательства, хватило бы одного резкого подскока аэростата, чтобы кто-нибудь выпал в разрез, самого Иеронима уже несколько раз толкали в ту сторону, балкон был узковат.

— Что случилось?

— Кто кричал?

— Вы не были бы столь любезны не топтаться мне по ногам?

— Кто-нибудь может мне сказать…

— Эстлос! С тобой ничего…

— Господин Зайдар, не можете ли вы…

— Кто-то разрезал, вы же видите.

— Он в крови.

— Д-д-думаю, что з-з-здесь…

— Но кто кричал?!

Шесть голосов, два языка, вся шкала эмоций, от истерики до иронии. Господин Бербелек ждал, когда появится капитан Вавзар и установит порядок, однако араб все не шел; появились только двое дулосов, остановились позади в замешательстве, не зная, что предпринять. Иероним, впрочем, оказался здесь чуть ли не самым низкорослым, не мог увидать над головами собравшихся, кто там еще прибежал. Вцепившись одной рукой в сетку, второй оттолкнул склонившегося к разрезу Урча.

Перехватил короткий взгляд Портэ. Старый слуга указывал на его голову.

— Кровь, эстлос.

Господин Бербелек дотронулся до лба, в этот момент «Аль-Хавиджа» легонько наклонилась, вавилонский гвардеец обрушился на него всей тяжестью. Господин Бербелек оттолкнул его, ткнув локтем под ребра.

— Тихо! — рявкнул он. — Все! По своим каютам! Зайдар, останься. Вы! К капитану. Ну!

В мгновение ока все выполнили его приказы.

Когда он остался на балконе с нимродом, то наклонил перед ним голову.

— Посвети. Рана, чувствую кровь. Погляди.

— У-у, довольно глубокий разрез, кажется, кость видна. Затупленным острием. Это он?

— Что? Кто?

— Когда убегал.

Оба взглянули на разрезанное плетево. Господин Бербелек пропустил между пальцами одну из нитей.

— Ликот, — пробормотал задумчиво.

Ликотовые деревья, выморфированные из дуба и кедра в столетних садах славнейшего текнитеса флоры, Филиппы из Галлии, ценились из-за невероятной крепости и легкости их волокон. Ликот часто использовали вместо твердых металлов, когда важным критерием материала оказывался его вес, — чтобы не ходить далеко, гнездо на воздушной свинье на три четверти построено из ликота. Ликотовая сетка практически неразрезаема, нет ножей столь острых и людей столь сильных.

Господин Бербелек в раздумьях дотронулся до раны на голове, поднял глаза на нимрода.

Ихмет заморгал, дернул себя за бороду.

— Не я, — прошептал он. — Это не я.

Только это и успел, поскольку уже подбегал капитан Вавзар вместе с тремя дулосами и задыхающимся демиургосом метео.

— Прикажешь рабам проверить всех пассажиров и членов экипажа, — сказал арабу господин Бербелек, прежде чем тот успел открыть рот. — Пусть спрашивают, где те были, когда услышали крик, и кто это может подтвердить. Выдели людей, чтобы хоть как-то залатали эту дыру, у нас дети на борту. И пришли мне в кабину чистые бинты, я пойду умоюсь. Дулосам доложиться моему слуге. Ты спал?

— Да.

— Понимаю.

Господин Бербелек вернулся в свою кабину. Шипел на каждом шагу. Позже взглянул на ноготь большого пальца левой ноги. Тот был черным от выступившей крови. С обмытой и перевязанной головой, Иероним исследовал фрагмент косяка, о который стукнулся (на нем остался размазанный красный след). Никаких острых граней, щепок, торчащих гвоздей; ровно заглаженное дерево.

Портэ пересказал принесенную дулосами информацию. Господин Бербелек послал его за капитаном. Вместе они вошли в кабину М. Кровать расстелена, лампы горели, на столе лежали две книги, стоял кубок с вином, оно немного расплескалось. Проверили багаж. Не было штанов, в которых пассажирку видели днем; и наверняка одного из гиматиев или рубахи, но этого не скажешь наверняка.

— Ее точно нигде нет? — спросил Иероним.

Измаилит покачал головой:

— Обыскали каждый закуток «Аль-Хавиджы», эстлос.

Зачем кому-то убивать Магдалену Леес, библиотекаря воденбургской академии? Ради денег? Ха! Теоретически она могла выпрыгнуть сама, но это делало бы ее самоубийцей, а такого изъяна Формы он в ней не заметил. Значит, кто-то ее убил, разрезал ликотовую сеть и вытолкнул Магдалену из аэростата. Знала ли она раньше кого-нибудь из пассажиров «Аль-Хавиджы»? Даже если и так, то оба отлично это скрывали. Но зачем бы случайному попутчику ее убивать? Причине, стало быть, пришлось бы появиться за полтора дня с начала путешествия. А приняв во внимание, что в первый день женщина напилась… Сегодня пришла ко мне, хотела что-то узнать, хотела создать между нами Искренность; я вбил ей ту Форму в глотку. И теперь она мертва. Библиотекарь.

Иероним снова вышел на балкон. Они летели за ветром, воздух оставался почти спокоен, из-за туч вышла Луна. Раб трудился над поврежденной сетью, связывал ее ликотовыми нитями. Увидев Иеронима, преклонил колено, низко опустив голову.

Господин Бербелек взглянул вдоль ряда закрытых дверей; везде еще горел свет, мутные проблески сочились сквозь узкие оконца.

— Почти посредине, не смог бы сбежать вокруг, в коридор, носовой или кормовой; у него оставалось не больше двух-трех секунд, прежде чем я вышел. Я увидел бы его — или хотя бы услышал.

— Ты прав, эстлос, это должен быть кто-то из этих кабин, — сказал Вавзар. — Кто здесь, м-м, господин Зайдар, господин Гистей, мхм, твои дети, эстлос, и, мхм, твои слуги.

— Глупишь. Где бы он мог укрыться проще всего? Где ближайшее укрытие? — Господин Бербелек указал на двери, перед которыми они стояли. — Он прекрасно знал, что кабина Леес пуста.

— Ах. Верно. А после он мог пройти срединным коридором в свою кабину и выйти из нее как ни в чем не бывало.

Господин Бербелек покачал головой.

— Не думаю. Завтра нужно будет опросить пассажиров. Если кто-то видел его выходящим из кабины жертвы… Он или перебежал сразу же — и ему повезло, или же ждал. Некоторые не показались вообще.

— Господин Третт и господин Вукатюш —

Господин Бербелек поднял руку.

— Нет, и ничего подобного ты не будешь рассказывать. — Он повернулся к рабу. — Ты! Ведь выпорю.

Дулос заткнул уши и закрыл глаза.

— Ничего не слышал, ничего, ничего, — повторял он, склонившись.

Господин Бербелек кивнул капитану:

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, эстлос.

Иероним вернулся в кабину Магдалены Леес. Что она делала в тот момент? Вышла на балкон вдохнуть ночного воздуха или, например, поговорить с убийцей? Он, должно быть, пришел, постучал, нельзя ли на пару слов, вы ведь еще не легли, не займу много времени, может, здесь, не стану входить в кабину одинокой женщины — и когда она отвернулась…

За чем убийца ее застал? Она налила себе вина. Господин Бербелек понюхал. Дешевое розовое. Любит вино, мы все это знаем. Любила. В любом случае, этого не успела выпить. Книжки. Открыл первую. «Пятая война кратистосов» пера Орикса Брита. Полистал. Никаких закладок, пометок. Судя по виду, читали ее нечасто. Раскрыл вторую. Не узнал алфавит, предэллинская пиктография, немного символов, упрощенных почти до букв, но также и вдосталь более сложных образов, голова, рога, конь, повозка, корабль, река, крыло, волна. Кто печатает такие вещи? Это ведь не окупается. Полистал, задерживаясь на гравюрах. Фронтон дворца. Какая-то треугольная площадь. Женщины в кафторских платьях, по крайней мере — с открытой грудью и тонкими талиями (гравюры были нелучшего качества). Мужчина с головой льва, мужчина с головой птицы. Топор с двойным острием. Танцующие люди, нагие. Бык. Воитель в набедренной повязке, с копьем и овальным щитом. Земледелец в поле, склоненный над плугом. Женщина с —

Господин Бербелек придвинул книгу ближе к лампе.

Женщина с миской на вытянутых руках, нагая, над ней полная Луна, рядом вторая женщина, в кафторском платье, голубь над ее головой, змея под ногами.

Господин Бербелек выпил вино и украл книгу.

* * *

Король Бурь был одним из многих кратистосов, проигравших во Второй Войне, в 320 году После Упадка Рима. На самом деле звался Юлием Кадецием, сыном Юлия, но об этом знали разве что историки. Когда он пришел в мир, над Иберийским полуостровом разразилась семидневная буря, от молний и вихрей которой пострадали почти все города и селения полуострова. Антос Короля Бурь всегда сильнее всего отражался в Огне и Воздухе. И все же не был настолько силен, чтобы противостоять натиску кратистосов, с аурами коих он соседствовал: К’Азуры, окончательно принявшего под свое крыло всю Иберию, Меузулека Черного и Иосифа Справедливого из Северной Африки, Сикста из Рима, Белли Афродиты-из-под-Альп. Он пробовал сбежать на Корсу, а потом на другие острова Средиземного моря, но территории оказались уже поделены, керос застывал. Король Бурь не хотел очередной войны. Потому добровольно удалился в изгнание, забрав с собой и свой город, Оронею. Оронею построили на высоких прибрежных скалах, омываемых с юга теплыми волнами Средиземного моря. Сперва александрийская твердыня, позже арабский город, один из торговых центров манатских измаилитов, ни разу не осажденная, ни разу не разрушенная, она сохраняла свою смешанную эллино-ориентальную архитектуру и абрисы куполов с мягкими формами, с каменной цитаделью с белыми стенами и крепкими башнями посредине, на самой вершине, и с низкой садовой застройкой на склонах; еще ниже разрастались «торговые села»-спутники, за коими тянулись террасные поля и виноградники. Король Бурь все это забрал с собой. Начал с морфинга на стадий вглубь скалы, на плитах каковой покоилось все плоскогорье. Он не обладал хорошим чувством ге, но ведь речь не шла о том, чтобы сделать Землю еще больше Землею; напротив. Поскольку, по требованию К’Азуры, Король Бурь подписал Письмо Смирения, ему дали время. Через тридцать три года скалы Оронеи, чья Форма стала уже по большей мере Формой Огня и Воздуха, начали перемещаться к новому естественному месту своего пребывания: на небе, в двадцати стадиях над сверкающей синевой Средиземного моря, на стыке антосов К’Азуры, Белли, Сикста и Иосифа Справедливого. В погожие безоблачные дни мореходы могли увидеть Оронею, малый эллипс тени под Солнцем; с берегов она оставалась невидима. Чаще всего, впрочем, заметить ее считалось дурным знамением, многих отговаривали плавать теми путями: оронейцы свой мусор и нечистоты сбрасывали прямо в море, и в портах Европы и Африки ходили легенды о кораблях, уничтоженных «плевком Короля Бурь», утопленных людях, утраченных грузах. Да и погода здесь всегда бывала капризна, антос Короля Бурь, усиливая Формы пироса и аэра, то и дело создавал ураганы, штормы, торнадо. Впрочем, отчасти это оставалось сознательной морфой Юлия, которому как-то приходилось обеспечивать Оронею постоянным притоком свежей воды. Но со времени, когда сделались популярны воздушные свиньи, Оронея вышла из изоляции, открыла торговлю, весьма востребованным строительным материалом стал камень с Формой, измененной в короне Короля Бурь, так называемый оронейгес. Якобы в Александрии уже строили из него целые «воздушные дворцы», аэргароны, воплощали сны безумных архитекторов. По крайней мере так рассказывала Иерониму эстле Амитаче.

Капитан Вавзар поднял «Аль-Хавиджу» на высоту верхних облаков, чтобы пассажиры могли получше рассмотреть город Короля Бурь. Они огибали его с востока, на расстоянии в несколько стадиев (Вавзар слегка накинул крюк). Все пассажиры сгрудились на правой обзорной площадке. Было раннее утро, Солнце висело по другую сторону аэростата, они же, укрывшись в тени, смотрели на купающиеся в чистом, теплом сверканье сады, поля и предместья небесного града, зубчатые стены и крепкие башни цитадели Короля Бурь. Красно-желтые стяги длиной в несколько десятков пусов развевались на тех башнях в потоках сильного ветра, огненные змеи. Они видели движение на полях и улицах, повозки, лошадей и мелкие фигурки людей, но подробностей рассмотреть не могли. Сильней всего, конечно, всех заинтересовали вихреросты, растения, умело выморфированные из съедобных лиан оронейскими текнитесами флоры. Они свисали далеко за край земли и тяжелыми толстыми сплетеньями длиной в несколько стадиев колыхались с достоинством на ветру — зеленые щупальца каменной медузы. Азуз Вавзар рассказывал, как поздней осенью, когда начинался сбор урожая вихрероста, можно увидеть спускающихся вдоль стеблей оронейцев, затянутых в кожаную упряжь, с кривыми мечами-серпами на спине, тянущих за собою пучки веревок с крючками и петлями. Это бывали дни самой спокойной погоды.

«Аль-Хавиджа» вознеслась над высочайшими из туч, сверху осталось лишь небо, внизу — горы и плоскогорья медовых облаков. На этой высоте было жарко вне зависимости от времени дня и года. Пассажиры стояли в тени, но уже через несколько минут изошли потом. Шулима предусмотрительно выбрала легкое кафторское платье, без корсажа и воротника, и господин Бербелек, сколько бы раз ни глядел на Амитаче, не мог справиться с дурными предчувствиями.

Рабы разносили напитки. Иероним подал Шулиме холодный стакан.

— Спасибо. — Та на миг отвела взгляд от плывущей над облаками Оронеи. Позади Иеронима, там, где стояли трое солдат, узор ликотовой плетенки был явственно нарушен рядом грубых стежков и узлов. Женщина указала на них кивком: — И кто ее убил?

— Не знаю.

— Это ведь по твоему требованию нас опрашивали, верно, эстлос? Что-то ты да узнал.

— Все оставались в своих кабинах. Одни либо со слугами, либо семьей. Кроме господина Урча, игравшего в кости с господином Забахаем у этого последнего. Кто-то врет. Кто? Никто не видел убийцу, выходящего из кабины Леес.

— Ах, значит, он был у нее в кабине.

— Может, именно поэтому она и погибла. Имела некий компрометирующий убийцу предмет, информацию.

— Хм. — Амитаче медленно попивала разведенное вино, глядя на сияющую Оронею. Перебросив косу через левое плечо, схватилась правой рукой за сетку, «Аль-Хавиджа» легонько колыхалась. — Кто-то, кто сумеет это разрезать…

— Ты все еще хочешь взять с собой на охоту Ихмета Зайдара, эстле?

Она усмехнулась уголками губ.

— Ты ведь не прикажешь капитану его арестовать? А? А едва он поставит ногу на землю Гипатии…

— Эмир Кордовы не имеет никакой власти в Александрии.

— Именно.

— На будущее мне придется куда внимательней следить, с кем я всхожу на борт корабля или свиньи.

— Тебе, эстлос? — засмеялась Шулима. — Я ведь видела тебя ночью. Отдал бы приказ и —

— Прошу прощения. Нужно сделать перевязку.

Он скрылся в своей кабине. Было трудно избавиться от ощущения. Она знает, что я знаю. И знает, что я отдаю себе в этом отчет. Это не форма флирта — Шулима специально дразнила хищника, гладила льва окровавленной рукой.

Иероним глянул в зеркало. Льва! Ну уж да уж! Если бы се был Иероним Бербелек до Коленицы… Он сжал кулаки, упершись в столешницу. Шулима пала бы в испуге к моим ногам! Призналась бы во всем по одному моему слову. По крайней мере не потешалась бы прямо в глаза.

Сел, налил себе вина. Спокойствие. Думай как стратегос. (Что сделал бы на твоем месте Иероним Бербелек?) Обстоятельства, причины, возможности, мотивы, факты. Она не сумела бы убить Леес. На борту «Аль-Хавиджи» это и впрямь мог сделать только Зайдар; она это знает, я это знаю. Но у нимрода не было мотива, мотив — какие-то тайны, связанные со знаниями из старой книги, — имела Шулима. Убил бы для нее? Но ведь именно он убеждает меня в необходимости ее смерти! Во имя всех богов!..

Ради чего я лечу в эту проклятую Александрию?

* * *

Хуже всего было то, что он не мог уже отмалчиваться во время оставшихся обедов и ужинов. Конечно, его расспрашивали о смерти Магдалены Леес; внезапно оказалось, что он кто-то вроде военного командира аэростата, гегемона без войска. Но ведь он сам себя им сделал — они лишь приспособились к наложенной им форме.

Кроме как на обеды и ужины, из кабины он не выходил. Но и это было не решение. К нему присылали рабов с приглашениями «на кахву», «на шахматы», «на гашиш». Он отказывал. Не мог отказать Авелю и Алитэ. Ночь и день сын и дочка спорили о сценарии преступления. Алитэ ставила на Гистея, Авель колебался между Вукатюшем и капитаном Вавзаром. Господин Бербелек терпеливо выслушивал фантастические теории. Алитэ в этой своей детской запальчивости была, по крайней мере, забавной, но Авель — Авель считал неудачи следствия личным поражением стратегоса Бербелека и постоянно, более или менее завуалированно, упрекал Иеронима, что тот «позволяет убийце уйти от наказания». Авель прекрасно знал, какой у него отец, знал лучше самого господина Бербелека, и тот отец Авеля никогда бы не спустил подобный афронт. Убийство под дверьми его спальни!

— Что же они о тебе подумают, если ты не поставишь убийцу на колени? Особенно после того, как ты сам публично принял на себя ответственность!

Господин Бербелек пожал плечами.

— Да, это была ошибка; такого больше не повторится.

А во время еды приходилось глядеть на Шулиму, что безжалостно флиртовала с капитаном, накладывая свою власть на всех мужчин на борту, а затем и на женщин. Веер, усмешка, округлая грудь, теплый голос с аристократическим акцентом, ослепительные благодарности за любую мелкую услугу, ухоженная ладонь, на краткий миг садящаяся на твое плечо, шею, щеку, как летняя бабочка, утренний зефир, цветочные духи бьют в головы, невысказанные обещания смущают мысли. Именно так она обвела вокруг пальца министра Брюге и Неургов — а кто такие по сравнению с ними эти Вавзар или Вукатюш, чтобы противостоять ее морфе? Даже Ихмет Зайдар поддался чарам Шулимы, по крайней мере, делал именно такой вид — может, чтобы не выделяться, — а может, играл раньше, когда вливал в уши Иеронима те ядовитые обвинения? Господин Бербелек уже не понимал ничего.

Вечером 25 Априлиса, в Dies Veneris, они увидели над южным горизонтом светлый проблеск, искру холодного огня — свет огромного маяка на Фаросе. «Аль-Хавиджа» снижалась к Александрии.

Н

Под солнцем Навуходоносора

Поскольку якорня воздушных свиней находилась над Гаванью Евноста, у Врат Луны, а дворец эстле Летиции Лотте π. Загис — на другой стороне города, над Мареотийским озером, им пришлось ехать через центр так называемой Старой Александрии, сиречь кварталами, заключенными в древнейшие защитные стены — те, что стояли с 25 года Александрийской эры, со времен, когда велением Александра Великого здесь, на месте селения Ракотида, вознеслись первые дома из кирпича и камня. Эстле Амитаче указывала сложенным веером стороны света, темные силуэты застройки очерчены огнистым пурпуром закатного неба, после неба воденбургского — безбрежного, разноцветного, сочного, будто перезрелый плод. Шулима ехала в первой виктике, вместе с Иеронимом и Алитэ, Ихмет Зайдар с Авелем — во второй, а дальше тянулась змея из шестнадцати виктик, груженных дорожными кофрами, и многие из тех кофров, как полагал Бербелек, перегруженные с «Окусты» на «Аль-Хавиджу», а с нее теперь — на двуколки, ни разу не открывались с месяц, не меньше. Слуги Иеронима и невольница Амитаче ехали в последней виктике. Кроме того, Шулима наняла в порту банду нагих парней и девиц, орду замарашек человек в сорок, чтобы те сопровождали их в поездке через город: бежали рядом с повозками и отгоняли нищих, воров, самозваных проводников, нахальных уличных торговцев, жрецов и сводников. При случае выяснилось, что эстле свободно говорит на пахлави. Хотя от жителей Александрии и можно ожидать знания греческого, большая часть туземной бедноты, особенно той, из восточных канобских районов, знает не больше пары вежливых греческих обращений, предупредила Шулима. Теперь она рассказывала о минуемых достопримечательностях на мягком, придворном греческом.

Ехали с запада на восток, навстречу раскрывающемуся над городом ночному звездосклону, с последним проблеском умирающего Солнца за спиной. Канобский тракт бежал прямо, как стрела, до самых Ворот Солнца, и дальше, к западному устью Нила, вдоль Старого Канала, минуя Каноб, Меноут и Гераклей — некогда отдельные города, нынче же без остатка поглощенные Александрией. Если не принимать во внимание невообразимые азиатские треполии Чжунго, Александрия была самым большим городом мира. Согласно переписи, проведенной во времена Гипатии ХII, в пределах столицы Эгипта — считая городки и селения-спутники — жило более пяти миллионов человек. С момента основания Александрия неустанно росла и крепла в своей силе и значимости — но чего же еще можно ожидать от города Первого Кратистоса? И пусть историки твердят, что это неправда, но кратистос, нынче пребывающий в Александрии, Навуходоносор Золотой, тщательно поддерживал легенду, делавшую его правнуком Великого Александра; эта неразрывная связь лишь помогала городу. Эстле Амитаче указывала на дома, насчитывавшие пятьсот, тысячу, две тысячи лет. Первоначальный проект разрабатывал Динократ, приняв за образец планы Гипподама из Милета. Именно оттуда взялась крестообразная система двух главных улиц, Тракта Канобского и Тракта Пелусийского. Они пересекаются в сердце Старой Александрии; тот перекресток поэты окрестили Рынком Мира. Когда Амитаче указывала в его сторону, муниципальные невольники зажгли первые пирокийные фонари. Теперь цепочка виктик змеилась меж двумя параллельными рядами желтых светил. Фонари были очень высокими, выше пальм.

Когда Канобский Тракт проскочил первый канал, Шулима указала направо, на юг, веер был направлен над линией огней, над плоскими крышами. Виднелись лишь темные силуэты высочайших строений.

— Святыня Исиды, святыня Сераписа, святыня Манат, святыня Аказы, святыня Ахурмазды, святыня Кристоса, святыня Посейдона, святыня Осириса. Многократно перестроенные, но большинство — еще из Александрийской Эры. Если боги существуют, то именно сюда направляют свой взгляд всякое утро по пробуждении.

Они добрались до Рынка Мира. Посредине перекрестка возносился на полстадия каменный шпиль, увенчанный золотой статуей мужчины. Статуя, по всему, тоже огромного размера, поскольку господин Бербелек без труда рассмотрел жест золотого мужчины: правая рука возносит в небо меч, левая выглаживает керос. Был это, конечно, Александр Македонский. Змея виктик окрутилась вокруг шпиля. Когда его миновали, веер Шулимы снова указал на юг.

— Библиотека. Все, когда-либо написанное человеком.

Покинув Старую Александрию через Ворота Солнца, они проехали над вторым каналом и углубились в еврейский квартал. Евреев здесь нынче обитало немного, но название сохранилось; в этом городе названия живут долго, Материя уступает времени, но Форма сохраняется. Амитаче указала налево, на гигантские колонны, образующие фронтон эллинистического дворца, между каменными столпами лежала глубокая тень.

— Престол Престолов; здесь, в день своего сорокалетия, Александр возложил на себя корону Царя Мира.

Повернули направо. Мимо проехал отряд гвардейцев на единорогах. Черные нагрудники на белых гиматиях, белые труфы обернуты вокруг голов, бороды острижены на измаилитский манер, на спинах двойные кераунеты с четырехпусовыми стволами и прикладами, украшенными цветными узорами, у пояса лунные мечи. Единороги выморфированы из зебр, их вычищенная черно-белая шерсть лоснилась в медовом свечении пирокийных ламп будто намасленная. Господин Бербелек прикрыл глаза. Хотел почуять, как пахнет этот город, втянуть в легкие его вкус, знак морфы, — но единственное, что чувствовал, был аромат парфюма Шулимы. Где-то над Средиземным морем она перешла от эгипетских духов на более легкие, цветочные запахи — жасмин? квитра? фуль? Сидела она слева от Иеронима, соприкасались бедрами и лядвиями, он чувствовал сквозь одежду жар ее тела; когда она поворачивалась, чтобы показать веером что-то над ним, а делала это часто, ее грудь легко надавливала на плечо господина Бербелека. Еще на борту аэростата она оделась согласно александрийской моде, то есть моде Навуходоносора: длинная, до земли, белая юбка, подпоясанная высоко в талии, широкая шелковая шаль, свободно наброшенная на плечи (когда Шулима развернула ее, чтобы показать Алитэ, в лучах заходящего Солнца загорелся вышитый золотой нитью феникс) и белая полотняная шапочка с плоским верхом. На предплечьях остались змеиные браслеты. Прежде чем смежить веки, господин Бербелек заметил, как командир гвардейцев поклонился в седле Амитаче, едва та бросила на него мимолетный взгляд. Усмешку и движение веера Шулимы он уже не видел; в этом и не было нужды, он знал эту Форму наизусть. Кинжал, это должен быть кинжал, думал он, пока они ехали на юг, через все более тихие кварталы, все быстрее, сквозь редеющую толпу. Кинжал, и не отвернусь. Если не устою лицом к лицу, если не смогу поднять руку, значит, я и вправду не достоин жить, пусть Чернокнижник возьмет свое. Но — он считал удары сердца, семнадцать, восемнадцать, хорошо, — но слов Ихмета мало, даже если она убила Леес, этого мало, даже если она обманывает меня и сама хочет моей гибели в этой проклятой Александрии, зачем я сюда приехал, — этого мало, этого мало, мне нужны доказательства. Она слишком красива. Он открыл глаза.

— Парсеиды, дворцовые холмы, — говорила она, а веер легкими полукружиями обрисовывал высокие тени, — то есть не холмы, но все это побережье Мареотиды сильно преморфировали во время Пятой Войны Кратистов, когда Навуходоносор вытеснял Химеройса Скарабея; теперь здесь стоят городские резиденции аристократии. Конечно, та много времени проводит в сельских поместьях в верховьях Нила, насколько я знаю, Летиция теперь именно там и пребывает, — но кто б в своем уме добровольно отказался от благ антоса Навуходоносора? Не говоря уже о том, что не слишком-то умно удаляться надолго от двора Гипатии. Летиция, правда, ее родственница по бабке со стороны отца, но… А вот и ее дворец.

Двуколка на миг остановилась перед воротами, пара запыхавшихся виктикариев тяжело оперлась о поперечину. Эстле Амитаче перегнулась к одному из стражников ворот, подошедшему к экипажу. Что-то шепнула ему на ухо, взмахнула веером. Он склонился в глубоком поклоне, затем крикнул, чтобы отворяли ворота. Прибежали невольники с лампами. Банда портовой босоты заклубилась вокруг стражника, тот оделил каждого монетой. Тем временем ворота отворились, они въехали меж пальм и гевей. Из-за поворота аллеи медленно приближались огни дворца, невольники перекрикивались во тьме на трех языках, скрипели колеса старой виктики, холодный ветер нес с невидимого озера экзотические запахи, птицы ночи кричали в кронах, через аллею перемахнул тропард, сверкнули во мраке ночи зеленые глазищи. Алитэ стиснула правую руку господина Бербелека.

— Спасибо, спасибо, папа.

Он заморгал. Сопротивлялся, но безрезультатно; его объяла морфа ее счастья. Улыбка как немой крик победы, улыбка как бокал теплого света. Он без слов склонился и поцеловал ее в лоб.

* * *

Анеис Панатакис был неисправимым налоговым мошенником. Уже троекратно отрезали ему правый большой палец за преступления против Казны. Его имя сделалось для эгипетских таможенников синонимом неучтивости. Работало на него семеро бухгалтеров; седьмой занимался исключительно ведением реестра взяток. У Панатакиса было две жены, шестеро сыновей, восемь дочек. Трое сыновей и одна дочка умерли. Старший сын помогал отцу вести дела; самый младший сбежал в Гердон; Исман, любимец Анеиса, нынче ожидал в александрийской тюрьме казни за пиратство. Из дочек же — две вышли за таможенников, две работали как гетеры. Было у Панатакиса также и шестнадцать внуков. В правом кармане джульбаба он носил листок с их словесными портретами и именами — как утверждал, не мог запомнить подробностей. То же самое он объяснял и во время процесса над двумя наемниками, которые пытались его убить, напав ночью, — не смог вспомнить их лиц. Неделей позже из Нила выловили их одежды, разодранные крокодилами. Анеис Панатакис был александрийским комиссионером компании «Ньютэ, Икита тэ Бербелек».

Господин Бербелек отыскал его на задворках складов. Панатакис угостил его кахвой, пикваями, дактилями, троекратно пригласил в дом, шестикратно покаялся за дурные условия, в которых ему приходится принимать столь важного гостя, и многажды проклял свою бедность, жадных таможенников, Гипатию и Навуходоносора, воззвал к помощи всех богов (даже здесь у него стояли алтарики Манат, Кристоса и Меркурия), повздыхал по старым добрым временам, накричал на невольника, не ко времени заявившегося с какой-то вестью, — и лишь тогда позволил господину Бербелеку представить свое дело.

— Хм-м-м, — задумчиво посасывал позже мундштук трубки, — значит, ты хочешь, эстлос, просто узнать о ней все, что можно.

— Да.

— И, насколько я понимаю, это не просьба эстлоса Ньютэ.

— Я передал тебе письма от него.

— Да-а. Высокая аристократия. У кузины Гипатии. Хм-м-м. Еще кахвы?

— Нет, спасибо.

— В любом случае, пришлю к тебе человека по делу переговоров с Африканской, эстлос.

На улицах царила жара, солнце выжигало последние пятна тени из щелей между камнями мостовой, из-под навесов домов и забегаловок. У виктики господина Бербелека ждал Фарад, сын сенешаля дома эстле Лотте, служащий Иерониму проводником по городу. Увидев господина Бербелека, он прервал громкий спор с каким-то торговцем, поклонился и помог эстлосу взойти в экипаж; только после этого уселся сам, сохраняя должную дистанцию. На Фараде была лишь короткая юбка и сандалии, и Иероним, который, выйдя из тени, тотчас облился потом, окинул его свирепым взглядом.

— Куда теперь, эстлос? — спросил юноша.

— Портной, хороший и быстрый.

— О, это не проблема, эстле Лотте пользуется услугами лучшего, и, кажется, тот еще сегодня должен прийти во дворец, снять мерку с эстле Лятек.

— С кого?

— С эстле Алитэ.

— Ах. Ну да. И далеко до его мастерской? До полудня еще много времени. Нужно переодеться во что-то, хм, неводенбургское.

Кожа Фарада, как и у всех александрийцев, — цвета темной меди. Однако для этого достаточно было пожить продолжительное время в короне Навуходоносора.

Портной, старый мидиец, снял мерку лично, отослав помощников взмахом руки. Господин Бербелек заказал несколько комплектов одежды и купил один готовый, пошитый для кого-то другого, но:

— Он может подождать, — решил мидиец, сложив губы трубочкой. Белое на белом: свободные хлопковые шальвары, широкая кируфа из хлопка и шелка, с голубым узором по рукавам. Кируфа оказалась изысканной версией бурнуса, с полами до земли и глубоким капюшоном. Ее можно было застегивать, хотя днем обычно ходили в распахнутой. В комплект входили сандалии, но Иероним остался в неургийских юграх с высоким голенищем. Мидиец пообещал остальную одежду уже на этой неделе. Проводил господина Бербелека до ворот, непрестанно сгибаясь в поклонах, но тот не сомневался: на самом деле портной кланялся эстле Лотте.

Садясь в виктику, Иероним скрыл лицо в тени капюшона.

Ихмет Зайдар ждал, как и обещал, под памятником Александра на Рынке Мира; несмотря на толпу, нашли его быстро. Бросив на Фарада короткий взгляд, перс сразу начал на окском:

— Три вещи. Во-первых, эта охота. Воистину интересное дело, покажу тебе, что они привозят с юга. Пожалуй, я и вправду не потрачу времени зря, раньше или позже наверняка бы поехал и сам. Я слышал, что в городе Даниэль из Орма и старая Люцинда; не знаю, только направляются туда или уже вернулись. Во-вторых, хороший совет для эстлоса Ньютэ: пажуба. Новое зелье. В Золотых Королевствах уже вытесняет гашиш. Идет на север с караванами специй, скоро доберется из Европы в Гердон. В-третьих, она. Мы должны решить: здесь или случайность на охоте.

Зайдар тоже сменил европейское платье. В закрывавшем его от стоп до головы черном джульбабе, с бамбуковой тростью в руках, он выглядел как один из Пилигримов к Камню. Впрочем, возможно, и правда собирался посетить Аль-Кабу. Ведь он ни разу не объявлял в открытую о своем участии в охоте с эстле Амитаче.

Перс вскочил в экипаж и, усевшись слева от господина Бербелека, хлопнул виктикариев бамбуком по спинам. Что-то крикнул на пахлави. Те двинулись, поворачивая на Пелусийский Тракт, к югу. Солнце брызнуло им в глаза. Иероним поглубже натянул капюшон.

— Как я слышал, — продолжил он на окском, — теперь уже оно крутится само по себе. Прибывают нимроды, всё славнейшие, искушенные сплетнями об охоте на тварей, о которых мир не слыхивал, едут на юг, к ним присоединяются пресыщенные аристократы, платя щедро, поскольку где ж наилучшая охота, как не в антосе столь великих охотников? Ну и всякий сезон отправляются поход за походом, джурджи, как ее здесь называют, уже нельзя хоть раз не принять в ней участие, дружеская форма охватила город, страну, возникают первые песни и пьесы. Все знают, что это — лишь форма, но хотят ей поддаться. Поедешь? Только заяви, что едешь, — и сразу получишь предложения от желающих.

— А ты, эстлос? Не собираешься? А-а, ну да, если достанешь ее здесь…

Так ли он говорит о своих жертвах? — подумал Иероним. Стоя с дымящимся кераунетом над окровавленным трупом. «Достал ее».

— Почему ты сам этого не сделаешь, — пробормотал, — если это так важно для тебя?

Нимрод уставился голубыми глазами на господина Бербелека. Видит ли он лицо собеседника в тени капюшона? Бамбук постукивал по борту виктики.

— А ты хочешь этого, эстлос?

Господин Бербелек не отвел взгляд, и перс, в конце концов, опустил глаза.

— Она моя, — сказал господин Бербелек.

— Небо слышало, земля слышала, — покорно согласился нимрод.

Господин Бербелек считал удары сердца. Двадцать четыре, двадцать пять, хорошо. Раз уж единожды сел мне на руку — отчего бы и не приручить этого ястреба?

— Теперь скажи, чего не сказал.

Ихмет глядел на кончик посоха, подскакивавший в ритме оборотов высоких колес виктики.

— Арджер, восемьдесят первый, Рука Тора. У тебя была лишь сотня. Я не видел их вот уже много лет, но это не значит, что мне не важна их судьба, ты должен это понять, эстлос. Брат, вся его семья. Не уцелели бы. Ты вывел всех, до последнего жителя; а не обязан был, корабли потонули, Балтика была у Тора. Ты спас всех. И если теперь Чернокнижник тянется к тебе… Как же я могу остаться в бездействии? Эстлос.

Невероятно, удивился Иероним, макинально оправляя полы кируфы. На те тысячи смертельных врагов, которых создает себе человек, сжигая города и вырезая армии, на десятки тысяч их — на самом деле он получает при случае одного-двух друзей!..

Тем временем виктика выехала на Пелусийский мост, наискось пересекающий Мареотийское озеро. Здесь раскинулся Внутренний порт, перестроенный во времена предыдущей Гипатии, когда в очередной раз расширили и углубили каналы, соединяющие озеро с Нилом и Средиземным морем. Мареотида всегда была соленым озером, но теперь стала еще одним морским заливом. Александрия разрасталась вокруг нее, на ней и над ней. С моста они видели первые аэргароны, дворцы, висевшие над водами Мареотиды, выстроенные на восточном берегу, у которого, согласно закону, могли плавать только ладьи аристократов. Фарад тотчас объяснил, какой аэргарон кому принадлежит, и кто нынче проигрывает в этом архитектурном состязании. Справа же тянулась ломаная линия каменной торговой набережной, здесь причаливали фелуки и галеры, корабли морские и трансокеаники, настоящий лес мачт, подъемников, такелажа. Фарад указал Иерониму склады Африканской Компании, гигантские бункеры и пакгаузы.

С моста съехали на улицы Верхней Александрии. Здесь уже и речи не было о старых зданиях, тысячелетних святынях и стенах, помнящих времена Первого Кратистоса. Жилые дома поднимались на семь, десять, пятнадцать этажей, нередко соединяясь друг с другом над улицами, что, с одной стороны, гарантировало пешеходам благословенную тень, с другой же — создавало иллюзию, что въезжаешь в одно огромное здание, в грязный лабиринт гигантских коридоров, в коем можно лишь потеряться. В этом без малого замкнутом пространстве какофония человеческих и звериных голосов, экзотической музыки и столь же экзотического пения почти оглушала. Господин Бербелек поднял голову. Небо мелькало над ними в немногочисленных просветах между лестницами, соединявшими террасы. Там, на верхних уровнях и на плоских крышах домов, там, под солнцем Навуходоносора, шла другая, параллельная жизнь: пешеходы, виктики, верблюды, зебры, хумии, кони, мулы, козы, ларьки и лавочки, магазинчики и мастерские. Только вот мухи, москиты и заржи клубились одинаково и в тени, и на солнце. Господин Бербелек нетерпеливыми движениями отгонял от лица наглых насекомых; те тотчас возвращались.

С невидимого минарета муэдзин завел азан на дневную молитву.

Поворачивали столько раз, что, когда наконец остановились, Иероним не мог разобраться даже со сторонами света. Зайдар соскочил первым, без стука отворил дверь и вошел внутрь. Виктика стояла в темном, слепом проулке, дом — с решетками на окнах, на стенах свежая побелка. Господин Бербелек втянул воздух носом и сразу пожалел: воняло ошеломляюще. Над дверью была вывеска, но без надписи по-гречески.

— Демиургос Харшин, сын Зебедея, сына Ходжи, таксидермист, — прочитал Фарад. Титул демиургоса на вывеске не означал ничего: всякий второй ремесленник провозглашал себя без малого текнитесом.

Они вошли внутрь.

— Боги, — вздохнул Фарад, осматриваясь в комнате и зажимая нос.

Несмотря на многочисленные окна, большую часть света давали поднятые высоко под потолок лампы; окна заслонены грудами звериных останков, выделанных и невыделанных шкур, скелетов и разрозненных костей, прозрачных и непрозрачных сосудов с законсервированными фрагментами тел, еще более загадочными ящичками и закрытыми сундучками. Все это слоями громоздилось под каждой стеной, некогда, верно, стояло на полках; может, на этих стеллажах и крылся некий порядок, и все же глаза замечали лишь хаос.

Господин Бербелек вышел на середину зала, где на параллельно стоящих столах представлены были во всей мерзостной своей славе не завершенные еще творения мастера-таксидермиста. Дальше, в проходах во внутренние комнаты, стояли творения готовые. В сумме в сей миг на Иеронима таращилось с сотню мертвых гляделок — а что с теми зверьми, которые глаз пока не имели, что таращились сухими глазницами?.. Господин Бербелек осторожно прикоснулся к раскрытой пасти приготовившегося к прыжку хищника.

— Это кто? Гиена?

— А-а-а, нет, нет, эстлос. — Горбатый старичок полунегрской морфы пришаркал к господину Бербелеку, прервав негромкий разговор с Зайдаром. — Это специальный заказ, вызов для демиургоса. — Усмехаясь, он похлопал хищника по голому, то есть лишенному кожи хребту. — Таких существ нет, я их создаю, складываю из мертвых частей.

Откинув белый капюшон, господин Бербелек осмотрел зал.

— А как тогда узнать, какие из зверей настоящие? Я не знаток местной фауны. Это, например, — это будет птица, верно?

— О, эстлос, в том-то и вопрос, в том-то и вопрос! — Харшин принялся энергично кивать лысой головой, дергая при этом себя за реденькую седую бороденку. Иероним только сейчас понял, что у таксидермиста левый глаз закрыт бельмом, а тело его искривлено не только из-за горба: частичный паралич поразил его левую руку, вздергивая локоть под неестественным углом. И какова природа безумия этого человека? Если, даже живя в калокагатической короне Навуходоносора, он подвержен таким деформациям… По крайней мере его греческий остается кристально чист.

— Вопрос, над которым я раздумывал долгие годы, прежде чем вообще попытался достичь совершенства в моей текне. Какие звери выглядят «истинными», в каких мы в состоянии поверить, а какие существовать никогда не могли бы? За простотой всякой красоты сокрыта великая философия, к которой нужно дойти, как доходили софистесы, с усилием, по трупам мыслей. Ведь именно здесь, в Александрии, проведены первые секции и вивисекции человека; традиция длинна и богата. Полагаешь, эстлос, что таксидермия суть примитивная текне прихорашивания трупов? Ха!

Харшин быстро проковылял в угол, где выгреб из-под завалов мусора оправленную в кожу книгу. Господин Бербелек использовал возникшую паузу, чтобы вопросительно взглянуть на Ихмета. Перс пожал плечами.

Горбун сунул книгу под нос Иерониму. «Περ φυσεως», «Καθαρµο», — прочитал господин Бербелек.

— Эмпедокл из Акраганта! — выкрикнул таксидермист, будто священник, начинающий инвокацию. — Не Александр, но он был первым истинным кратистосом! Воскрешал мертвых, управлял ветрами, его аура выжигала болезни из целых стран, никто не мог не поддаться убеждению, когда внимал его словам. Воистину, Эмпедокл пребывал меж ними яко бессмертный бог, а не яко смертный человек. Называли его чернокнижником. Ха! Он сошел в вулкан, но пирос оказался слабее его морфы, пламя не сумело уничтожить его тело. Эмпедокл из Акраганта за век до Аристотеля познал законы природы, четыре элемента, четыре корня, ризомата, и филия, и нейкос, непрестанно соединяющие ее и разделяющие, вечный балаган и перетекание из формы в форму, от соединения к соединению, едино, что между мертвым, что между живым. И вот что он говорил: в начале не было Формы и Цели, но лишь смешение всего со всем, свободный хаос: только головы, только руки, только рога, только пальцы, только волосы, только копыта. После из них возникли все возможные и невозможные комбинации: медведь с крыльями стрекозы, три головы — и никакого туловища, нога и ухо, рогатые змеи, ладони с жабрами, птицы с тигриными башками, мышцы без желудков, мышцы без вен, мышцы без костей, тела без конца и начала. Но большинство этих созданий не могло выжить или могло, но другие справлялись лучше и истребляли первых. Так что остались лишь самые отважные или те, кто обладал органами наиболее приспособленными. Размножаясь, они передавали свою Форму потомкам. И что же должно делать таксидермисту, стоящему над этим холодным хаосом тел и выбирающему, яко Бог, образ нового, неизвестного дотоле идеала? Я должен узреть в своей голове всю предысторию сего зверя, увидеть, как он живет, как охотится, какие у него враги, как он размножается, и, коли смогу со всем этим совладать — будет се знак, что все получилось достаточно правдиво. Даже наихудшему текнитесу флоры или фауны не приходится сего делать, когда он придумывает новый вид, изменяет потенцию нерожденных, неразвитых растений и зверей согласно своей Форме, растворяет их своей аурой, притягивает их к себе — потихоньку, поколение за поколением — он знает: то, что родится, будет более совершенным, но он не в силах выморфировать невозможное. Я, я — с величайшим трудом отыскиваю возможное в потопе невозможного. Это требует особого способа мышления; мысль тоже может обезуметь. Но спроси любого в Александрии: нет никого лучше Харшина, сына Зебедея! — Старик оскалил на господина Бербелека остатки кривых зубов. Здоровой рукой он все похлопывал по спине искусственного зверя. — Ты ведь поверил в него, верно, эстлос? Он настолько же истинен, как гиена. Называю его ройпусом.

— Мхм, верно, я подумал, что это некий неизвестный мне зверь. Господин Зайдар…

— Ах, да-да, уже веду!

Старик бросил книгу под стену и кивнул гостям, чтобы шли за ним. Не оглядываясь, он ковылял тесным, погруженным в полумрак коридором в задней части мастерской. И не переставал говорить:

— И вот я оказался перед такой же проблемой, токмо теперь решение — не в моих руках, не я здесь решаю, привозят сие ко мне и жаждут обессмертить в форме самой истинной, так, как оно жило, но я не могу себе представить, как оно могло жить, какова была его истинная форма, как возможна его жизнь, пытаюсь мысленно увидеть его предков, историю, но это невозможно, невозможно, такой формы нет, она распадается — как говорит Эмпедокл: головы без тел, глаза без голов, зрачки без глаз. Может, и правда, что они изменяются во время пути на север до неузнаваемости, что их не должно ввозить в сердце антоса Навуходоносора, но ведь, скорее, он бы их исправил, оздоровил посмертно, хотя даже это не имеет смысла, антос ни одного кратистоса не бывает столь силен, не в этом здесь дело, я не знаю, в чем дело, не могу, это невозможно.

Бормоча так, горбун отворил боковую дверь, и они вошли во вторую мастерскую. На трех отдельных столах стояли, объятые проволочными каркасами, три звериных чучела в разной стадии завершенности.

Так, взглянув на них сперва, подумал господин Бербелек, поскольку был уже наперед сориентирован словами Зайдара и Харшина на звериные формы; но после третьего удара сердца пришло понимание: какие же это звери, они не являются и не были зверьми. Господин Бербелек не знал, чем это могло быть.

Слева стоял темный куст спутанных вен и сухожилий, без крови, без костей, хаос вывернутых на желтый свет внутренних органов, — но что это были за органы, в какое тело упакованы, в каком облике? Ни верха, ни низа, ни хребта, ни боков, ни головы, ни хвоста — только тесное сплетение темных вен и сухожилий, что не соединяются вместе ни в какой из частей организма, кончающихся и начинающихся в пустоте.

На столе прямо перед господином Бербелеком висел между проволоками красный, будто младенческая кровь, скелет гигантской бабочки. Конечно же, у бабочек нет костей. Но глаз видит, разум называет. Будь бы еще у этой «бабочки» голова — но ее не было, с обеих сторон ее туловище венчали прозрачные баллоны тугой оболочки, наполовину наполненные некой маслянистой жидкостью. Левое крыло «бабочки», вернее, кости левого крыла — двукратно больше костей крыла правого.

На столе справа проволока скрепляла конечности большой обезьяны, конечности и башку. Без туловища.

— Говорят, что именно так она выглядела, — ответил таксидермист на вопросительный взгляд господина Бербелека. — Что внутри был лишь зеленый туман. И из этого тумана — лапы, ноги… И якобы, пока возвращались в Александрию, туман осел и испарился. И что мне с этим делать? — развел беспомощно руками демиургос, а левый локоть подскочил выше плеча.

Ихмет Зайдар подошел к небабочке, медленно провел ногтем по баллонам осклизлой оболочки.

— Что ж, пули их берут, — проворчал перс.

После чего криво усмехнулся господину Бербелеку, будто уже полностью освободившись из-под его Формы.

— Ну и как? Не поохотишься, эстлос?

* * *

Назавтра, в Dies Lunae, 28 Априлиса, господин Бербелек навестил Александрийскую Библиотеку. Фарада отпустил еще с утра. Никто не видел, как Иероним вынимает из-под двойного дна своего дорожного кофра потрепанную книжку в черной обложке и прячет в глубоком кармане кируфы.

Мусейон, основанный Александром в шестидесятый день рождения по образу афинского Ликея его учителя и второго отца, Аристотеля, первоначально состоял из алтарей, посвященных музам (со временем превращенных в святыни самых разных богов), садов, где под открытым небом проводили занятия (со временем поглощенных Садами Парефены), бестиария (также поглощенного Садами) и основанной самим Аристотелем библиотеки. Библиотека, финансируемая и правительственной казной, не скупилась на физические исследования и поиски софии, а еще оказалась чрезвычайно полезна бюрократическому центру Александрийской Империи, каковым быстро сделался город. Вскоре же она стала независимой, разросшись куда сильнее намерений ее создателя. Нынче, спустя почти две тысячи лет непрерывного собирательства, копирования, переводов и архивации книг и любых других материальных носителей человеческой мысли, Великая Библиотека в одной только Александрии занимала более двадцати строений, где размещалось несколько сотен миллионов томов; а ведь существовали и филиалы Библиотеки в странах бывшей Империи. Лишь Пергамская Библиотека времен подъема Селевкидитов могла с ней сравниться.

Для человека с улицы, захотевшего бы воспользоваться этой сокровищницей знания, подходящим путем был путь через Серапеум. Святыня Сераписа стала первой из аннексированных растущей Библиотекой. Она все еще оставалась местом культа бога плодородия и смерти — хотя первенство здесь удерживала канобская святыня, славящаяся многочисленными исцелениями, — но прежде всего исполняла роль публичного входа в Библиотеку. Библиотекари и жрецы за века выработали кодекс мирного сосуществования, коим обе стороны оставались довольны.

Виктика господина Бербелека переехала мост над Мареотийским озером, свернула с Пелусийского тракта налево и, погрузившись в уличную толчею, застряла посреди юго-западного квартала Старой Александрии. Иероним заплатил виктикарию, после чего, набросив на голову капюшон, нырнул в толпу пешеходов. По примеру Зайдара он приобрел бамбуковую трость, так называемую рикту — та служила главным образом, чтобы тыкать прочих прохожих в ребра, бить по икрам и защищаться от чужих рикт. Аристократы по определению не перемещались по городу пешком и без сопровождения слуг.

К Серапеуму он не мог не попасть, тот был виден издалека. Дело даже не в том, что само здание было огромным — а было, — но стояло оно на огромной платформе, вознесенной над городом. Господин Бербелек, взбираясь, считал ступени лестницы. Сто шестьдесят три. В центре платформы возвышалось святилище, окруженное мраморной колоннадой. Не было ни дверей, ни стражи, по крайней мере, Иероним ее не заметил; войти мог всякий. За колоннадой, в тенистом преддверье с искрящейся потолочной мозаикой, изображавшей Солнце, открывался Большой Зал святыни, со статуей Сераписа в центре. Не первая статуя работы Бриаксиса, выполненная по личному заказу Александра, — ту уничтожили во время Второго Пифагорийского Восстания. Ее заменили фигурой, перенесенной из канобского Серапеума. Бородатый бог сидел, раскинув руки, — под одной присел двуглавый пес, вторая опиралась на массивный скептрон, — и был столь велик, что руки его дотягивались до противоположных стен. Стены же покрывал орнамент из золота, серебра и бронзы; сам бог был изготовлен из золота, серебра, олова, рубии и меди, сапфиров, гематитов, изумрудов и топазов. Высоко на одной из стен было маленькое оконце, отворяемое в день восхваления, когда в святилище вносилось Живое Солнце; через оконце тогда падал узкий солнечный луч и светлым поцелуем ложился на уста бога. Само Живое Солнце возносилось на высоту его губ и там повисало в воздухе, между раскрытыми ладонями бога. Когда вчера проезжали мимо святыни, Фарад услужливо объяснил господину Бербелеку, что в руки Сераписа встроены мощные магниты. Иероним жалел, что не узрит уже восхваления в невежестве — как и должно бы чтить богов.

За статуей, по обеим сторонам, отворялись двери, ведшие в боковые нефы и дальше, в подземелья, непрерывно растущим лабиринтом хранилищ, доходящих до главного здания Библиотеки. Под правым предплечьем Сераписа находился стол пожертвований для святыни, под левым — стол пожертвований для Библиотеки. Дары, конечно же, были добровольными, и размеры их — любыми, но Фарад в своем неудержимом словотоке успел объяснить господину Бербелеку и эту традицию.

Иероним повернул направо, сунул руку во внутренний карман кируфы и положил на стол пять зерновых талантов. Служитель Библиотеки поднял взгляд от книги пожертвований.

Господин Бербелек оперся о край стола рукой с родовым перстнем на безымянном пальце.

— Эстлос Иероним Бербелек из Острога ищет мудрости в пристанище муз, — сказал он по-гречески.

Служитель кивнул одному из нагих невольников, сидевших на корточках у стены. Раб подскочил к нему; служитель что-то прошептал тому на ухо. Дулос быстрым шагом удалился в глубь бокового нефа.

— Можешь отдохнуть, эстлос.

Господин Бербелек уселся на мраморную скамью за спиной Сераписа. Руки положил на рикту, уперев ее в пол между стопами. Лицо его скрывал белый капюшон; железный перстень с Саранчой был единственным видимым знаком, его удостоверяющим.

— Эстлос?

Он поднял голову. Призванная библиотекарь без сомнения была родовитой александрийкой — если судить по ее медной коже, груди классической формы, черным волосам и прямому узком носу. Длинная юбка высоко на талии сколота пряжкой с геммой Библиотеки.

Женщина провела его в восточный неф, где они уселись за один из низких мраморных столов, заваленный кипами книг. Два библиотекаря работали в глубине помещения, тихо переговариваясь над разложенными бумагами. Было это святилище тени, прохлады и тишины; лампы давали лишь столько света, сколько хватало для чтения.

Библиотекарь угостила Иеронима мёдорином из наполненной фруктами миски. Он поблагодарил.

— Береника, — представилась она. — Чем могу вам помочь?

Он вынул книгу. Береника протянула руки. С чуть заметным колебанием он отдал ей том.

Она раскрыла его, перелистнула несколько страниц и вопросительно взглянула на господина Бербелека.

— Греческий, окский, гэльский, вистульский, готский, московский или латинский перевод. Есть у вас какой-нибудь из них? Ведь точно есть.

Береника в задумчивости положила закрытую книгу себе на колени — грязная чернота на мягкой белизне, — сплела поверху ладони — теперь он заметил, что на больших пальцах она носит одинаковые кольца, — и чуть склонила голову. Оба прятали лица: она — за завесой волос, он — в тени капюшона.

— Я хотела бы узнать, как ты ею завладел, эстлос.

— У вас есть ее перевод или нет?

— Ох, полагаю, есть.

— И?

— Как? — повторила. — Эстлос?

— А в чем дело? Это какой-то редкий экземпляр?

— И впрямь не знаешь —

— Разве я пришел бы сюда и спрашивал бы —

— Ну да. Да. — Некоторое время она молчала. — Собственно, мне нужно сообщить об этом главным.

— О чем, во имя богов? По крайней мере скажите мне, что это за книга! Что это за язык! Что в ней описано! Ведь ты знаешь.

— Знаю, знаю, нам известны такие книги.

То, как она это произнесла — интонация, с какой покинуло ее губы слово «такие», — открыло в сознании Иеронима цепочку быстрых ассоциаций. Александрийская Библиотека — заведение теоретически независимое, но оно находится в землях Гипатии, в антосе Навуходоносора. Береника, будучи родовитой александрийкой, носит в себе все блага и проклятия этой Формы.

Господин Бербелек отбросил капюшон. Глядя на женщину, легко сжал ее плечо. Она вздрогнула.

— Можешь мне ответить, — сказал. — Должна.

Та меканически кивнула.

— «Свет госпожи нашей», скорее всего первопечать, — быстро начала библиотекарь. — Язык Лабиринта, одного из храмовых алфавитов Кафтора, который не используют вот уже тысячи лет. Когда после Пятой Войны Кратистосов и Изгнания Иллеи Коллотропийской появились лунные культы, они восприняли ту традицию и стали использовать этот заново воссозданный язык в качестве своеобразного шифра. Письма и книги начали кружить по всей Европе и Александрийской Африке. Сразу по Изгнании кратистосы оставались исключительно чутки, давили на владык, всех схваченных последователей Госпожи приговаривали к смерти. Минуло уже несколько сотен лет, а обладание подобной книжкой все еще рассматривается как отягчающее обстоятельство под антосом большинства кратистосов. Тут, под антосом Навуходоносора, — тоже; особенно тут. Ты должен знать, эстлос: Потния некогда владела этими землями: от Пиренеев до Садары и Аксума. У нас, в Библиотеке, есть эти книги, поскольку у нас есть все, но мы не изучаем их, и никто извне не обладает к ним доступом.

Проклятая Магдалена Леес, подумал господин Бербелек. Только этого не хватало. Если Шулима тоже в этом замешана…

Он сжал руку Береники; раз уже поддалась, не откажет и сейчас.

— Отдай.

Но она вскочила, освободилась от захвата, отступила от стола. Книгу прижала к груди (грязно-черное на светлой бронзе).

— Думаю… думаю, что теперь ты уйдешь, эстлос.

Вот и все тебе возвращение великого стратегоса, — мысленно вздохнул Иероним, снова натягивая на голову капюшон. Если уж библиотекарь — даже напуганная, так легко сбегает из-под моей руки. Другое дело, воистину ли я бросил на весы морфу стратегоса, ведь я не перерезал бы ей горла, это не был приказ, она никогда не приносила мне присягу. Ты не кратистос, Иероним, не король, не аристократ чистой Формы. Детская фантазия Авеля легла на твое сознание. Чернокнижник съел твое сердце, забудь о той жизни.

Он вышел из Серапеума на залитую солнцем площадь. С высоты ста шестидесяти трех ступеней он видел всю Старую Александрию, до самой святыни Исиды и Великого Маяка на острове Фарос. Небо безоблачно, безупречная синь, с которой льется очищающее сияние. В несколько ударов сердца у Иеронима совершенно изменилось настроение. И все же, подумал он, вдыхая морской бриз, и все же, Ихмет был прав: долгие дни, теплые ночи, сияние разлито в воздухе, люди красивее, здоровее, специи пикантней, вина горьче; так можно вговорить в себя жизнь и радость к жизни, это благородная форма. Тысяча благословений Золотому Навуходоносору! Не поддамся. Всегда могу, по крайней мере, плюнуть ей в лицо, верно?

Сходя с платформы святилища, господин Бербелек смеялся во весь голос.

* * *

Разделились они под Фонтаном Гесиода. Алитэ была уверена, что он намеревается посетить римский бордель, хорошо прочла его настроение, но Авеля объяло несколько иное желание. Вчера, после ужина, он разговорился с Зеноном, сыном эстле Лотте от первого брака. Рабыни все подливали вино, разговор прихотливо блуждал, куда вели его первые же ассоциации — цирк Аберрато К’Ире, черные олимпиады, римские гладиаторы, — и тогда Зенон рассказал об этом месте и показал свой шрам, скрываемый и от матери, и от родового текнитеса тела: узкий бледный шрам на бедре.

— У всякого юноши из хорошего дома есть хотя бы один, — убеждал Зенон. — Это теперь модно. Ходят все. Нельзя избежать. Сады Парефены, конечно же, в Dies Martis, час после заката, но нужно прийти раньше. Сад Двадцать Второй. За поручительство. Один шрам — одно поручительство. Хочешь?

Что за вопрос! Форма не допускала отказа, только трус отказался бы — ничего странного, что «ходят все». Но он и вправду хотел. Впрочем, возможно, именно Форма устроила, чтобы — хотел. Из салона в салон, из квартала в квартал, где-нибудь, где встречаются двое или больше благороднорожденных юношей, достаточно одному сознательно наложить ее — и она победит, невозможно отказаться, понесут ее дальше… Когда он думал об этом теперь, входя в Сады и всего раз обернувшись на вечерний город, Александрию от горизонта до горизонта, от неба до неба, — то к нему на ум пришел образ невидимого кулака, сжимающего столицу Эгипта и выдавливающего из нее свежайшие, живейшие соки прямо на плодородную землю Садов Парефены, каждую неделю, в День Марса, через час после заката. Если какие-то боги и существуют, тогда они именно таковы, сказал себе Авель. И только так мы и приносим им жертвы: искренно, по собственному, непринуждаемому желанию. Ибо я знаю, что это Форма, но желаю ей подчиниться. Не приди я сюда, не сумел бы взглянуть им в лица: Зенону, остальным, кто знал бы, что я отказался. Над стыдом разум не властен. Стыд рождается из непрестанного сравнения с образом того человека, каким мы хотели бы стать. Точно так же и отцу должно было наказать убийцу на «Аль-Хавидже»; стыдно, что он позволил тому избежать кары. Знаю, что не могу поступить иначе. Авель все время бессознательно оглаживал рукоять готского канджара, укрытого под кируфой.

Святые Сады Парефены заложили еще под аурой кратисты Иллеи, до Войн Кратистосов. Говорят, что наилучшие текнитесы ге и флоры суть женщины, что именно их творения входят в историю. Создательницей Садов была Мария Анатолийка, Черная Голубка, та, которая выкормила молочную пальму и песчаную пшеницу, серб и зербиго. Преморфировала этот кусок эгипетской земли таким образом, чтобы каждое растение с этой поры могло навязать ему свою Форму, — самые экзотические экземпляры с самых дальних уголков Земли росли здесь в условиях, приближенных к естественным для их родных краев. (Уже во времена Навуходоносора часть Садов огородили панелями из воденбургского стекла, чтобы обеспечить дополнительную изоляцию.) Софистесы доныне спорят, в чем именно состояла морфа Черной Голубки, что такого сотворила она со здешним керосом.

Сады Парефены были доступны для гостей круглосуточно, плата составляла двадцать драхм. Авель заплатил и вошел. От стоящего у входа алтаря Парефены аллейка разделялась, ответвления разбегались в противоположных направлениях, по окружности. Внутри этого круга находились закрытые сады, обычно пребывавшие под патронатом святыни или одного из Высоких Домов; снаружи — сады открытые, под патронатом Гипатии. Сад Двадцать Второй был садом внутренним, записанным за Птолемеями.

Сгущались сумерки, рабы зажигали лампы. Освещалась лишь обводная аллея, внутренние сады быстро погружались в полумрак, сплетенный из миллионов подвижных теней. Проходя мимо алтаря, Авель взглянул над железной оградой — от северных садов превосходно видны море, Большая Гавань и Фарос, отраженный свет маяка прорывался сквозь сплетения ветвей даже сюда. Авель, однако, повернул на юг.

В эту пору Сады посещали по преимуществу любовники, ищущие уединения; вход был двадцатидрахмовым — еще и затем, чтобы отбить охоту пользоваться садом уличным шлюхам. Сад Индусский, Сад Хатата, Сад Антиподов — эти пользовались наибольшей популярностью. Лишь немногие посещали Сад Ледяной и Сад Садары.

Авель миновал первый поворот. При каждом ответвлении стояла маленькая статуэтка Парефены, по атрибутам в ее руках можно было распознать характер данного сада. Зенон сказал Авелю, чтобы тот повернул у Парефены со змеей у стоп.

Но не сказал, что это — уже второй сад южной аллеи, и Авель, захваченный врасплох, остановился, заметив каменную фигуру женщины и твари. Ладонь стискивала мокрую от пота рукоять канджара. Он облизнул губы, осмотрелся — как раз никого не было, впрочем, какая разница, увидит ли кто-нибудь, о том ведь и речь, пусть все видят, как Авель Лятек, Авель Бербелек этим вот канджаром —

Со мной ведь могло что-то случиться, я мог заблудиться, отец мог поймать меня и запретить, я вообще не должен туда идти, как-то уж отговорюсь, поверят — знал, что не поверят, — а вдруг камень под ногой, вдруг споткнусь в дурной миг, случай, укол меж ребер, врач не справится, так бывает, Зенон говорил, что бывало, — но случай не влияет на Форму, мог ли Александр Великий погибнуть, свалившись с коня? — если теперь вернусь, а никто меня не видел, то никто и не будет знать, что я —

Он оставил статуэтку далеко позади, был уже у дверей сада, стальной герб Птолемеев — орел на молнии — взблескивал в полумраке. Отворили прежде, чем он постучал. Зенон ждал подле привратника, готовый поручиться.

— Входи, входи, начали раньше!

Угостил его махорником. Авель глубоко затянулся. Держал махорник в левой руке; взглянул — не дрожала. Он усмехнулся криво.

— Ладно; я надеялся, что не придется ждать.

Земли Драконов, Южный Гердон, покрыты, как говорили, гигантскими деревьями со стволами будто башни, их высокие кроны полностью заслоняли темнеющее небо. Дорогу указывали бумажные лампионы и эхо групповых вскриков. Шли за невольником, что нес на плече большую амфору. Зенон подгонял Авеля, опередил дулоса.

— Пойдем же, хотя бы увижу, чем закончится! — С ветвей гигантских деревьев свисали гирлянды темно-фиолетовых лиан со слабо фосфоресцирующими красными цветами. Входя на поляну, Зенон бросил окурок внутрь одной из цветочных чашечек. Цветок тотчас сжался в пурпурный кулак.

На поляне собралось под сотню людей, парни и девушки, наверняка никого старше двадцати пяти; в единоморфной красоте своих тел, к тому же идеализированных щедро оплаченными текнитесами, подобные друг другу, будто братья и сестры, все аристократы или потомки родов, к аристократии себя возводящих, будущая элита Александрии, Дети Навуходоносора. Они смеялись, скандировали проклятия, прозвища и поощрения, пили из хрустальных бокалов темное вино, курили из персидских трубок сладкий гашиш. Часть сидела в траве, средь раскидистых корней драконьих дерев, несколько пар, погруженные в ласки, перестали даже обращать внимание на окружающих, — но большая часть стояла в широком кругу в центре поляны, где один обнаженный с ножом в горсти гонял другого обнаженного с ножом. Кольцо красных лампионов висело над их головами.

Зенон с Авелем протолкались в первый ряд, Зенон выхватил по дороге у проходившего дулоса кубок с вином.

— Ха! Я знал! Мышиное сердце! — Сплюнув с отвращением, он вытянул в сторону убегающего поножовщика руку с выставленными в жесте Отвернутых Рогов пальцами.

Авель увидел, что и остальные повторяют тот же жест. Голоса проклинали трусость Гая и подгоняли Аксиндера, чтобы добрался, наконец, до соперника. Авель отчаянно затянулся табачным дымом, но это уже не помогало.

Противники носились по кругу, как видно, так продолжалось уже долго, они скорее плелись, чем бежали, Аксиндер орал на Гая, размахивал ножом, красный с лица, Гай оглядывался через плечо. Ни один, ни второй даже не поцарапаны.

И тут Гай споткнулся и упал на одного из зрителей; тот оттолкнул его, и Гай опрокинулся на спину. Аксиндер подскочил — сейчас он его убьет, подумал Авель, — Гай отшвырнул нож в сторону, и Аксиндер поставил ногу ему на грудь. Оба тяжело дышали.

Толпа начала скандировать одно слово:

— Клятва! Клятва! Клятва! — Форма ситуации была столь сильна, что Авель и оглянуться не успел, как сам уже принялся выкрикивать это желание, все должно исполниться, такова очевидность: — Клятва! Клятва!

Аксиндер придвинул грязную ногу к губам побежденного. Гай не мог уже даже колебаться. С закрытыми глазами приподнял голову и поцеловал стопу победителя.

— Аксиндер! Аксиндер! Аксиндер! — скандировала толпа, Авель с ней вместе.

К Аксиндеру подбежали две девушки, начались обжимания и поцелуйчики, Аксиндер, лучащийся триумфом, возносил вверх чистый клинок будто некий трофей; кто-то вручил ему бокал вина, он вылил его себе на голову. Все смеялись.

Гай отполз за круг света от красных лампионов.

— Ну ладно, — пробормотал Зенон и отдал Авелю пустой кубок. — Герман здесь. Пока не разошлись.

И, прежде чем Авель уразумел значение его слов, сын эстле Летиции Лотте выступил на середину поляны и трижды хлопнул в ладоши.

— А сейчас! — закричал он. — Дамы и господа! Сейчас! Ибо вечер едва начался! Не расходитесь! Сейчас! Слава эстлосу Герману из Меретепов! Сыну Адмоса! Крови тысячелетней! Правнуку Родосского Разрушителя! Девятнадцать лет! Третий вызов! Четыре шрама! Слава! Сейчас! — Герман выступил из круга на середину поляны, из всей одежды на нем были лишь белые шальвары, он быстро их снял; кто-то бросил ему нож, Герман поймал его в воздухе. Зенон обратился к Авелю: — Сейчас! Сейчас! Слава эстлосу Авелю из Бербелеков! Сыну Иеронима! Иеронима Бербелека! Да! Стратегоса Европы! Умитского Победителя! Финаского Победителя! Покорителя Псового Города! Молнии Вистулии! Позора Чернокнижника! Да! Сыну Иеронима Бербелека! Шестнадцать лет! Первый вызов! Слава! Сейчас! Здесь! Сейчас!

С каждой выкрикиваемой почестью отца Авель все уверенней ощущал, что проиграет, должен проиграть, победа невозможна. Медленно и спокойно, будто в трансе — уверенность была столь велика, — он снял кируфу и шальвары, расстегнул сандалии, вынул из ножен готский канджар. На миг засмотрелся на черное, искривленное острие из пуринической стали. Рукоять-кобра была мокрой от пота, юноша отер ладонь о бедро.

Зенон, возвращаясь в ряды зрителей, хлопнул Авеля по спине. Авель поднял голову. Ничего не слышал, они уже что-то скандировали, но он ничего не слышал, красный свет отобрал у него слух. Герман шел к нему, выше на полпуса, с ножом, сжимаемым странным хватом на высоте груди. Он тренировался, подумал Авель, он уже дрался, он умеет. Я же кинжалом только играл. Не имею права выиграть. Должен бросить оружие, пасть на землю, поцеловать его стопу. Иначе он меня порежет. Ссволоччь!

Он вообразил это: как падает на колени и целует стопу. Кровь ударила в голову. Он ощерился. Почтение для эстлоса Авеля Бербелека! Сына Иеронима! Прыгнул на Германа. Тот заморгал, поднял нож, в последний момент опустил его, отступил и побежал. Авель всегда был быстр, в гимнасии обгонял всех ровесников. В десять прыжков он настиг Германа, рубанул его через спину, через ногу, через плечо, через спину; схватил за волосы и дернул, останавливая, после чего вогнал канджар ему в правую ягодицу.

Герман упал. Задыхающегося Авеля оттащил Зенон. Над побежденным склонились уже лекари, демиургосы крови и костей. Авель отвел удивленный взгляд.

Высокая аристократка с бриллиантовыми перстиями и цветным татуажем, оплетавшим шею, подала Авелю большой кубок, полный вина. Широко усмехнулась. Авель, движением столь естественным, будто стирал пот со лба, притянул ее к себе и поцеловал, судорожно выпивая дыхание меж ее губ.

Зенон дернул его за плечо и вознес над головой его правую руку, все еще стиснутую в кулак. Уже все скандировали, такова была очевидность:

— Авель! Авель! Авель! Авель! Авель!

* * *

Первым, что сделала эстле Летиция Лотте, вернувшись в Александрию, — организовала поздравительный прием. Поздравляла она, однако, не эстле Амитаче; речь шла о том, чтобы александрийская аристократия могла поприветствовать Летицию. Прием, по словам Лотте, задумывался «довольно скромным». Она пригласила на него чуть больше сотни гостей. Вечером третьего Маюса, в час Проскинезы Солнца — когда край солнечного диска касается золотого памятника Александра, — ворота дворца отворились.

Гостеприимство эстле Лотте, сколь бы ни было велико, имело свои пределы, да, впрочем, и не существовало никогда обычая возмещать гостям их траты, и господину Бербелеку пришлось оплатить одежду для себя и детей из собственного кармана. Он разве что приподнял бровь, когда увидел счет, предоставленный мидийским портным и вавилонским ювелиром Лотте: девяносто процентов суммы — было платой за одежды Алитэ. Конечно, он заплатил не споря; но все же при первой же оказии расспросил Портэ и Антона о кружащих меж слугами и невольниками сплетнях (самый надежный источник информации в каждом доме), и тогда всплыло то, чего Иероним и ожидал: Алитэ большую часть времени проводила с эстле Амитаче, во дворце либо в городе, в банях для избранных и в сомеях текнитесов тела, даже покупки она делала в обществе Шулимы. Она морфирует дочь у меня на глазах, злился про себя господин Бербелек. Сейчас, когда Алитэ наиболее податлива, Амитаче формирует ее будущее. И как я могу это предотвратить? Не могу; пришлось бы сломать Форму собственной дочери, пришлось бы связать ее волю. Когда это началось, на «Аль-Хавидже»? Или уже во время встречи в цирке? Воистину, родители никогда не становятся ближайшими друзьями своих детей; роль эту всегда играют чужаки: дети ищут способ вырваться из-под формы отца, матери — и вслепую попадают под формы противоположные. Только вот в случае Авеля тот чужак — это я. Алитэ же — Алитэ нашла для себя Старшую Сестру.

Когда, впрочем, он увидел ее в тот вечер в большом атриуме дворца, рядом с кузиной Гипатии, приветствующую вновь прибывших гостей, в одном из тех одеяний, за которые он выложил небольшое состояние, — вся злость его испарилась, и он лишь спокойно признал, что проиграл Шулиме и даже не злится за это. Ибо увидел прекрасную женщину, гордую аристократку. За эти несколько дней Амитаче почти сумела превратить Алитэ в александрийку, даже кожа той каким-то чудом начала насыщаться здешним медным оттенком, цветом «золота Навуходоносора». Черные локоны спадали на спину старательно завитыми волнами, до самого — тоже черного — широкого пояса, прошитого серебряными нитями, из-под него стекал белоснежный шелк длинной юбки, справа расходящейся до колена, в разрезе мелькали золотые ремешки высоких сандалий, в несколько витков охватывавших стройную лодыжку; нога чуть на виду. Алитэ стояла ровно, с головой, откинутой назад, с приподнятым подбородком, отведенными назад плечами, с грудью — правда, еще далекой от Навуходоносоровой морфы — поданной вперед, серебряное ожерелье спускалось в ложбинку сосулькой холодного металла, полускрытое за горизонтом Солнце заискрилось на украшении резкими всполохами, когда Алитэ приподняла правую руку, выворачивая ладонь, чтобы приветствующие ее аристократы могли с поклоном поцеловать ее внутрь запястья, и высокие аристократы Эгипта и вправду склонялись, совершали формальный поцелуй, а она вознаграждала их кивком головы и движением черного веера из крыла василиска (держала тот в правой руке), с легкостью и доверительностью, достойными эстле Амитаче, раскрыть, сложить, раскрыть, взмахнуть, сложить, дотронуться до плеча гостя — даже когда те отходили затем, смешавшись с другими, они продолжали оглядываться на Алитэ, обмениваться негромкими замечаниями, пробовали поймать ее взгляд. Девушка делала вид, что не замечает того.

По правую руку от эстле Лотте стояли ее сыновья, эстле Амитаче, да еще эстлос Камаль, единокровный брат Летиции. Это место должен был занимать эстлос Бербелек, но он отговорился делами. Что хуже, отговорка была правдивой: согласно информации, полученной от Анеиса Панатакиса, приглашение принял и появился во дворце эстле Лотте эстлос Кетар Ануджабар, один из двух главных пайщиков Африканской Компании. Не дожидаясь формального представления, он подошел к Иерониму и завел разговор. Конечно, он был намного выше господина Бербелека; из-под расстегнутой картибы виднелся черный мускулистый торс (Ануджабар большую часть года обитал в антосе Меузулека, в крепости Сала на западном побережье Африки), лицо обрамляла остриженная квадратом борода, толстые губы постоянно кривила нахально искренняя ухмылка. Несмотря на молчаливость Бербелека, Ануджабар легко навязал форму беседы. Рюмкой абсента указывал на очередных гостей и вполголоса пересказывал Иерониму самые забавные сплетни о них; порой сплетни эти оказывались иносказательными комментариями к содержавшимся в письмах Кристоффа Ньютэ торговым предложениям. Господин Бербелек слушал с интересом. Эстле Лотте, похоже, знала всякого, кого стоило знать в Александрии.

— Эстле Марта Одиджья, Вторая Наперсница Гемм, на самом деле контролирует канцелярию Гипатии, делила с Гипатией двух последних любовников; однажды впала в безумие и задушила нескольких своих рабынь. О, а это Исидор Вол, улыбнись ему, эстлос, эти двое — его охрана, бывшие солдаты Хоррора, странно, что он вообще пришел, если б ты видел, в какой крепости он живет; когда-то владел почти полной монополией на торговлю с Золотыми Королевствами, в последнее время все пошло наперекосяк, жесткая конкуренция, уже три покушения, может, и больше. Упрак Индус, не тот, левее, рядом с римлянкой с рубином в соске, Упрак унаследовал безумие Химеройса, продвигает проект дамбы на Ниле, утопил в этом уже половину состояния, Гипатия и Навуходоносор, конечно, никогда не выразят согласия, но, Криста ради, не говори ему об этом, хе-хе! О, появился наш косоглазый дипломат, Узо, человек иппонского императора, редко посещает город, держится на границах короны Золотого. Весьма популярен при дворе, дает сумасшедшие взятки. Еще б понимал — для чего. За цветами яприса, под зонтом — сестры Ичепэ из Птолемеев. Ази и Трез, но не отличишь, какая из них кто: живут вместе, вышли за одного мужчину, текнитес убирает любую разницу в их телах, пожалуй, друг друга не отличат, единая морфа. О, тот юноша, что все не оторвется от руки твоей дочери, — эстлос Давид Моншеб, из Вторых Моншебов, внук наместника Верхнего Эгипта, арес. Хотел сбежать в Хоррор, отец держал его под стражей полгода. Как видно, согнул; а может, Давид принес какую-то клятву. Те, что как раз входят, Глакки. У них в семье был демократ, подозрительная морфа, лучше держаться подальше. Та красотка, что здоровается с Летицией, — эстле Игнация из Ашаканидов, происходят из Инда, но два поколения как живут в короне Золотого, Игнация якобы даже лично встречалась с кратистосом. С другой стороны бассейна, перед флейтистом, — эстлос Гейне Оникос, едва-едва вернулся из джурджи. Собственно, ты ведь тоже собираешься на джурджу, верно, эстлос?

— Меня пригласили.

— Так как, едешь, не едешь? Поговори с ним.

Эстлос Ануджабар легко уговорил сенешаля, чтобы на ужине их посадили за один стол. Эстлоса Оникоса и вправду сразу же принялись расспрашивать о его недавнем охотничьем походе.

— Этого не пересказать, — сказал тот наконец, побормотав невнятно и подергав себя за бороду. — Когда теперь вспоминаю… Это все было не так. То есть мы привезли, конечно, всяких трофеев, но они уже тоже изменили вид, совершенно иная форма, ей не удержаться в короне Навуходоносора; так же и с воспоминаниями. Что я могу вам рассказать? Что чудовища? Ну, чудовища. Нужно самому поехать и увидеть.

— И как далеко вы зашли? — допытывался Кетар.

— Не так уж и далеко. Две десятых второго круга. Северный берег Черепашьей. Люцинда хотела идти дальше, но нимроды всегда хотят. Ксевры и хумии переставали нас слушаться, еда сделалась мерзка на вкус, ночью камни вползали зверям под кожу, один из невольников начал срать ртом —

— Э-э, не за едой! — скривилась эстле Игнация Ашаканидийка.

— Прошу прощения. Во всяком случае, мы решили, что время возвращаться.

Господин Бербелек слушал в молчании.

— Говорят, помогает, если напоить их пажубой, — отозвался эстлос Давид Моншеб, также сидевший за этим столом. Большую часть времени он крутился на стуле, чтобы взглянуть на Алитэ, сидевшую за столом Лотте, и не обращал внимания на дискуссию. Иероним подумал, знает ли вообще молодой арес, что сей вот эстлос Бербелек — отец девушки; может, ее представляли только как Алитэ Лятек.

Эстлос Оникос вопросительно хмыкнул.

— Отвар из пажубы, — пояснил Моншеб. — Добавлять в воду для зверей. Охотней пойдут. Слышал, что дикие так делают. Шаманы дают пажубу воинам, которые идут за Сухую Реку.

— Есть такое безумие, известное древним, — вмешался Кетар, отерев рот. — Тело тогда отваливается кусками, кожа, мышцы, до кости —

— Лепра, — бросила молодая негрийка.

— Ну не за едой, не за едой же!

— Просим прощения, — Ануджабар склонился над столом. Тем не менее сразу же и продолжил: — Так вот, до меня дошел слух, что пажуба в больших дозах вызывает лепру.

— В больших дозах даже калокагатия вредна, — подвела итог Игнация, после чего все вежливо засмеялись; такие шутки могут себе позволить лишь бесспорные красавицы. И едва ли не один Бербелек заметил, что на самом деле это была шутка политическая: когда она говорила, то глядела на иппонца Узо, сидящего за соседним столом.

После ужина, когда гости разделились, и часть из них удалилась в зал танцев, а часть — смотреть представления оплаченных Летицией актеров, акробатов и магои, часть разбрелась по дворцу, а часть вышла в сад, — эстлос Ануджабар пригласил господина Бербелека на трубку под Луной. Луна была в полутени, разрезанная светом и тьмой как раз между морями, и отбрасывала на сады розовый блеск, в котором все становилось более мягким, сглаженным и скользким. Они сели на одну из каменных лавок, окружавших площадь с фигурными фонтанами. Статуи мужчин, женщин и фантастических какоморфов, из коих под разными углами била вода, были выполнены согласно канонам Навуходоносорова искусства — эллинский натурализм, четкие пропорции, эгипетский идеал прекрасного — в то время как сам дворец выстроили еще во времена Химеройса, а позже лишь подновляли и приспосабливали к новым обычаям. Отсюда, между прочим, происходил и открытый к переднему двору атриум, и раздражающая асимметрия постройки. Бербелек и Ануджабар уселись с левой стороны площади. Перед ними, за завесой серебристых капель, виднелся расцвеченный тысячами ламп и факелов профиль дома; за спиной — шелест невидимых пальм и акаций и шум близкого Мареотийского озера, над головами — безоблачное небо, столь густо инкрустированное звездами, что почти ослепляло даже без полумесяца. Аллеями лениво прохаживалась пара тропардов.

Дулос принес длинные трубки из дерева горус, с каменными чубуками. Кетар набрал из шкатулки травяную смесь, одна четверть гашиша. Раскурили. В сад выходили другие гости, обычно задерживаясь у комплекса фигурных фонтанов. Господин Бербелек заметил Авеля в окружении нескольких молодых гостей. Уже раньше в глаза ему бросилось изменение, трудноуловимый в единичном образе сдвиг центра тяжести Формы юноши. Например, сейчас: все встали вокруг него так, чтобы видеть его лицо, замолкают, когда он говорит, не прерывают того, на кого он в этот миг смотрит, — все старше Авеля, более благородные по рождению, мужчины и женщины. Он оглядывается на проходящего невольника — не успел даже протянуть руку, кто-то другой подает ему кубок с подноса. Смеются, когда он смеется. Что-то за этим крылось, что-то произошло — но в какой форме господин Бербелек мог бы открыто спросить об этом? И существует ли подобная форма вообще?

— «По крику узнаем врага, по молчанию — друга», — процитировал эстлос Ануджабар.

— «Величайшая ложь произносится в тиши», — ответил цитатой же господин Бербелек.

Они сидели, повернувшись в одну сторону — ноги вытянуты на коротко постриженной траве, трубки оперты на грудь, — не смотрели друг на друга, ночь посредничала в диалоге.

— «Люди сильные — суть люди правые и правду говорящие, поскольку всякая ложь требует отречения от своей морфы, и лучшие из лжецов вскоре забывают, кто они».

— «Когда встречаются двое лжецов, то чья морфа побеждает — лучшего или худшего лжеца?»

— Захватив город, Ксеркс приказал казнить всех уцелевших его жителей, поскольку те закрыли перед ним врата и сопротивлялись ему, хотя раньше поклялись в верности. Тогда начали выходить вперед новые и новые из побежденных, клянясь, что они жаждали сдержать присягу, но не сумели пойти против большинства. Ксеркс тогда спросил у тех, кто молчал, правда ли это. Те отрицали. Приказал он тогда казнить всех. Когда спросили его, откуда он знал, кто ему лгал, ответил: «Поскольку я их победил».

— «Не верь человеку, ни разу в жизни не солгавшему».

— «Единственная польза от лжецов: когда говорят правду, никто им не верит».

— «Оскорбляет богов тот, кто обманывает ребенка».

— «В семье лжецов родилось правдивое дитя. Как это возможно? Ведь лжецами были и мать, и отец».

— «Если бы все дети наследовали Форму своих родителей, не оставалось бы надежды для рода человеческого».

— «Кто пожелает зла собственному ребенку? Все бы мы хотели увидеть их лучшими, нежели теми, кем сами обладали волей сделаться, и так же и воспитываем их, а они — своих детей. Таким вот образом, через конечное число поколений будет достигнуто совершенство».

— Есть у тебя дети?

— Семеро.

— А у меня лишь двое.

— Унаследовали ясную и сильную морфу. Ты же это видишь, верно?

— Да. Да.

— И се тот миг, когда впервые понимаешь, что работаешь не для себя, не ради собственных амбиций, но с мыслью о том, что наступит после твоей смерти.

— Да, наверное, так. Но в последнее время у меня не было больших амбиций.

— Но у тебя все же есть некое представление о будущем, в котором… Нет? Ну, по крайней мере, об их будущем.

— А зачем бы мне желать обеспечить их богатством? Если они окажутся достаточно сильны, добудут его сами, верно? А если слабы — и так его утратят.

— Тогда зачем нам вообще тратить время на переживания о бурях, морских тварях, мелях, пиратах, коварной конкуренции, капризах рынка, изменениях цен, нечестных товарищах, лживых партнерах — и сражаться за все большее богатство?

Господин Бербелек пожал плечами и медленно выпустил изо рта сладковатый дым.

— А зачем?

— Поскольку это в нашей природе. — Кетар Ануджабар встал, отложил трубку, огладил картиб. — Послезавтра в бюро Компании, в полдень. Я представлю контрпредложение, принеси соответствующие документы, у тебя есть полномочия, и, если согласишься, подпишем сразу в присутствии свидетеля Гипатии. Эстлос? — Господин Бербелек встал, они пожали друг другу предплечья. — Ты оказал мне честь.

Сказав так, Ануджабар кивнул и ушел.

Иероним окинул взглядом площадь с фигурными фонтанами. Авель куда-то исчез вместе с компанией. А в одну из аллеек сада свернул Исидор Вол с некоей аристократкой под ручку, два стражника двигались за ним как тени. На ступенях сада на миг появилась Алитэ в обществе Давида Моншеба; господин Бербелек двинулся к ним, но, пока обогнул фонтаны, они снова скрылись во дворце. Он же наткнулся на как раз вышедшую Шулиму. Оглядываясь через плечо, та отпустила взмахом руки дулоса и, скорее всего, не заметила Иеронима.

— Ох, это ты, эстлос! — Прежде чем он успел извиниться, миновать ее и поспешить за Алитэ, эстле Амитаче взяла его под руку и потянула на ближайшую тропинку сада. — Нам ведь не предоставлялось случая спокойно поговорить, — начала она, спрятав веер под корсаж; легкий ветерок от озера был приятно холоден и влажен. Серебряный персний Шулимы сверкал в лунном сиянии, будто —

— Убийство! Стража! — закричал бегущий через площадь мужчина. — Они гонятся за мной!

Господин Бербелек выдернул руку из ладони Шулимы. Мужчина добрался до первого скульптурного фонтана; был это Исидор Вол. Господин Бербелек подбежал к нему.

— Стража! — тяжело дышал Исидор. — Стража!

На ступенях дворца появился раб, тотчас отступил назад и побежал за помощью. Господин Бербелек оглянулся на аллею, куда недавно вошел Исидор. Из полумрака проявились три пригнувшиеся к земле фигуры.

— А твои люди? — спросил Иероним.

— И выстрелить не успели.

Фигуры медленно вышли в лунный блеск. Голова и когти тропарда, остальное — человека. Из тени вынырнул четвертый антропард, и они начали огибать фонтаны и стоящих подле него мужчин.

— Если побежим ко дворцу, они вцепятся нам в глотки, — пробормотал господин Бербелек. Сквозь завесу падающих капель он видел эстле Амитаче, спокойно стоявшую на границе мрака и лунных отблесков. Она перехватила взгляд Иеронима и покачала головой. Движение светлых волос привлекло внимание одного из антропардов, он сразу же направился к Шулиме.

Господин Бербелек, не поворачивая головы, косился на дворец. Где эти проклятые стражники? Даже наилучший стратегос ничего не сумеет без войска. Прижавшись к камню статуи, Исидор молился вслух.

Антропард тронулся рысцой к Шулиме. Та сделала шаг вперед, персний блеснул лунной искрой. Протянутой правой рукой указала на землю у своих ног. Антропард остановился, поднял голову, ощерил клыки, а после лег на траву перед Амитаче. Откуда-то она вынула маленький кривой нож.

— Ш-ш-ш-ш-ш, — прошептала, склоняясь над сигеморфом. Он опустил башку. Она перерезала ему горло.

Оставшиеся три антропарда, услышав писк умирающего собрата, остановились и обратили холодные звериные взгляды к выпрямляющейся Шулиме. Господин Бербелек еще успел заметить, сколь смолисто-черной кажется при блеске Луны разлитая по синему платью Амитаче кровь. Кто-то выбежал из дворца. Антропарды снова повернули морды. Отчего они до сих пор не атакуют? Женщина на бегу сдернула с себя юбку, чтобы та не мешала движениям. В руке она держала обломок лампионовой стойки. Бестии прыгнули на нее с трех сторон. Завия выполнила три быстрых укола — каждый смертельный. Отскочила, чтобы трупы, падая, не зацепили ее. Господин Бербелек подтянул левый рукав, сжал правую руку в кулак, стукнул по предплечью. Стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Синяк появился сразу, абсурдно большой, темный, кровь начала выступать в порах. Значит, Ихмет Зайдар — невиновен. Вот кто убил Магдалену Леес. На площадь выбежали мамлюки с кераунетами на изготовку. Господин Бербелек сел на мокрый мрамор фонтана и снова опустил рукав, скрыв кровавый стигмат. Отбросив импровизированное оружие, Завия подошла к своей госпоже. Шулима отвесила ей две пощечины. Завия встала на колени рядом с трупом четвертого антропарда и поцеловала руку Амитаче, ревностно повторяя:

— Деспойна, деспойна, деспойна. — Господин Бербелек никогда не слышал об аресе-рабе: это ведь противоречие само по себе, как холодный огонь или царь без власти. Даже у кратистосов, даже у Чернокнижника аресы — свободные солдаты. У Завии в глазах стояли слезы. Эстле Шулима Амитаче повернулась и двинулась к ступеням, ветер прижимал светло-золотые волосы к загорелой спине. Никогда еще она не казалась Иерониму такой красивой. Он сжал кулаки. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок; хорошо.

Θ

Кинжал

Анеис Панатакис обнажил кинжал.

— Кхтонитарксот, Йахве, Эвламо, теперь он обладает душой. Касайся лишь рукояти, клинок убивает. Мне пришлось найти воистину безумного демиургоса, кузнеца воды, последние дни разложения, тело расплескивается во все стороны черным поветрием; только он сумел вморфировать яд в металл. Ирга, из жала мантикоры, убивает все живое — прикоснись — обуглит кожу, оцарапай — и яд попадает в кровь, всади глубже — и даже кратистос не совладает. Береги его от воды и ржавчины, эстлос. Держи в холоде и темноте.

Кинжал с халдейским клинком — узкий язык светлого металла, волнистый, будто лист гевеи, будто пламень, змея нападающая, — что одновременно указывало и на его предназначение: это было оружие против Формы, не Материи. Господин Бербелек, конечно, не верил в эти магические бредни, с трудом сохранял равнодушное лицо, когда Панатакис несколько минут бормотал бессмысленные ономата барбарика, — но должен был признать, что получилось прекрасное оружие. Когда господин Бербелек взвесил его в ладони, по спине пробежала дрожь, холодная элегантность вписанной в предмет смерти превращала кинжал в истинное произведение искусства. Демиургос не стал использовать драгоценных металлов, благородных камней, не увлекался резами или орнаментом: гладкая сталь, тонкая гарда, простая рукоять, округлое навершие. Ножны из шкуры крокодила. Прилагались также три ремня с пристяжными пряжками; протянув ремни сквозь симметричные отверстия ножен, можно было привязать кинжал к поясу, к руке, к ноге. Четвертый ремень удерживал сам кинжал, случайно вынь его и дотронься до кожи — и это вызовет как минимум воспаление.

Господин Бербелек, конечно же, не сказал Панатакису, для чего ему необходимо столь смертоносное оружие. Впрочем, и не нужно было: он явился к купцу (на этот раз к нему домой) на следующий день после приема у эстле Лотте — а вся Александрия уже только и говорила, что о покушении на Исидора Вола.

— Тихо, говорю, тихо и без свидетелей! — качал головой Анеис, доливая Иерониму травяного вина, оптовым экспортом которого в Гердон он старался заинтересовать совладельца НИБ. Они сидели на покрытом в несколько слоев коврами полу широкого балкона, пять этажей над главной улицей Картака, нового индийского квартала. — Вот как убивают. А здесь? Это халтура, портачество и оскорбление богов! Тьфу!

— Вол теперь из дома ни на шаг; им пришлось бы его штурмовать.

— Ха! И вот вопрос: откуда они знали, что он придет к эстле Лотте? И ведь — знали с таким упреждением, что успели организовать антропардов! Не хотел бы я нынче оказаться в шкуре домашних Вола, он ведь уже не удовольствуется просто клятвами.

— Верно, ты ведь вел с ним дела.

— С десяток лет, да. Даже надеялся, что он женится на Майе. Может, и к лучшему, что ничего из этого не получилось…

— Однако это был умный ход, — сказал господин Бербелек, — с антропардами: только они могли пробраться на землю Лотте, не растревожив ее тропардов. У Летиции их несколько дюжин, уникальная родовая морфа, ощущают любого чужака. Это было славно спланированное покушение, и оно должно было удаться.

— С другой стороны, сколько в Эгипте текнитесов фауны, способных сотворить подобных сигеморфов человека и зверя? Трое? Четверо? А Гипатия никогда не простит нападения на дом своей родственницы.

— Даже если кто-то из текнитесов признается, то что? Выращивать можно без проблем. А вот кто у него покупал? Посредник посредника посредника. И кто-то из них, полагаю, уже оказался в брюхе крокодила — и след оборван. Будь у Исидора один враг, дело оказалось бы очевидным. Но я слыхал, их у него столько, что они могут обмениваться взаимными обвинениями до бесконечности.

— Святая правда, святая правда, сам бы не сумел перечислить всех, кто готов убить за свободный доступ в Кривые Земли; все надеются на высокие доходы, хоть, сказать по правде, я и не пойму, с чего бы так. И будут еще убийства, это наверняка. Но так всегда бывает, когда появляется новый рынок, новый товар. Кстати, эстлос, как вам на вкус?

— Хм, конечно, можно и привыкнуть. Анеис, полагаю, мне необходимо разжиться оружием.

— Кераунетом?

— Нет, чем-то небольшим, на всякий случай, но чтобы от одного удара погиб даже бегемот. Кинжал, пусть будет кинжал.

— Понимаю, понимаю, — кивал Панатакис.

Через неделю он вручил кинжал Иерониму на том самом балконе. Условия, подписанные с Африканской Компанией, обещали Панатакису доходы настолько высокие, что безопасность господина Бербелека внезапно сделалась для старого комиссионера делом более важным, чем безопасность внуков: человек глядит человеку в лицо, человек жмет человеку руку, в то время как Купеческий Дом не обладает ни волей, ни честью, ни морфой, и после смерти господина Бербелека придется начинать переговоры с эстлосом Ануджабаром сызнова.

А вот дело с первой просьбой Иеронима продвигалась куда медленнее. Панатакис посылал господину Бербелеку через своих людей письма с кусочками найденной информации; и их было не слишком много.

«Жила в Александрии в годах 1174—76, 1178–1181, 1184 и, с перерывами, после 1187. У эстле Летиции Лотте, у эстлоса Дамиена Шарда, какового считали ее любовником (погиб на океаносе в 1186), и в нанимаемом ею дворце на Старой Канобской. Якобы прошлая Гипатия принимала ее в приватном порядке. Кредитные письма на крупные суммы из банков в Византионе и Земли Гаудата».

«Участвовала как минимум в трех джурджах, в 1192 и 1193».

«В 1176, когда были раскопаны катакомбы Пифагорейских Повстанцев, выкупила, опередив Библиотеку, три лучше всего сохранившихся свитка».

«Видели ее в Гердоне».

«Несколько лет тому кружил слух, что она участвовала в черной олимпиаде; но оказалось, что рисунок, на который ссылались, представлял триумфаторов XXV черной олимпиады, года 964 ПУР».

Господин Бербелек послал письменный запрос, в какой дисциплине принимала участие двойник эстле Амитаче.

«В Ста Тварях».

«Якобы совершила Паломничество к Камню».

«Неизвестен никто из ее родственников. Вспоминала о матери, которая „правит на востоке“. Ничего не известно о мужьях или детях».

«Скупала работы Ваика Аксумейца; была публично обвинена в намерениях отстроить его автоматон и вызвала обвинявшего ее на поединок. Неясные показания свидетелей. Вызванный (низкий аристократ из Второго Васета) погиб на месте».

Кинжал был легок, холоден на ощупь, смертельно прекрасен. Иероним привязал его себе под левым предплечьем, ближе к локтю, рукав кируфы скрывал оружие без следа. Ночью, во тьме и тиши своей спальни дворца Лотте, господин Бербелек тренировал движения правой руки — раз, ладонь в рукаве, два, большой палец под ремешок, три, сжать рукоять, четыре, плавно вытащить, пять, ткнуть без замаха, шесть, конец — лишь бы помнило тело, даже если уступит разум.

* * *

Следовало соблюсти четко очерченные обстоятельства места и времени. Никаких свидетелей — значит, только они двое в четырех стенах или в абсолютно пустынной местности. Не дать ей времени на сопротивление — значит, без долгих приготовлений, не вступая в разговоры, иначе она все поймет. И самому уйти живым — а значит, ударить лишь при стопроцентной уверенности, что нигде поблизости нет Завии.

Это третье условие оказалось сложнее всего исполнить. Завия и так редко отходила от своей госпожи дальше, чем на несколько шагов, в соседнюю комнату; а теперь, после покушения на Исидора Вола, разделить их было почти невозможно. Господин Бербелек начал подумывать, не напасть ли сперва на невольницу-ареса или даже не воспользоваться ли помощью Зайдара, нимрода как-никак. Инстинкт стратегоса, впрочем, подсказывал ему не усложнять планы.

Тем временем приближался эгипетский Новый год, в простонародных ритуалах и древних культах чтимый, несмотря на более чем тысячелетнюю власть римского календаря. Астрологи из Мемфиса предсказывали начало разлива Нила на третью неделю Юниуса. Рождение Исиды выпадало на девятое Юниуса. Был это день начала новой жизни, новой любви, день чудесных исцелений и неожиданных оплодотворений. На рассвете в святилище Исиды в Менотисе воскрешение Озириса, в полдень на Рынке Мира — ежегодный Брак Гипатии, во втором часу покажется в окне своей башни в Менотисе Навуходоносор Золотой, вечером жрицы и жрецы Исиды подерутся на улицах с жрицами и жрецами Манат, а в сумерках на Ниле, на каналах, озерах и заливах зароятся десятки тысяч «колыбелей Озириса»: стройных лодочек с зелеными лампионами, вывешенными на носу.

Господин Бербелек проснулся задолго до рассвета, дворец Лотте наполняли отголоски хлопот, чрезвычайно энергичных для дня, когда Летиция не устраивает никаких приемов. В воздухе носились запахи мирры и фуля. Кто-то пел под окнами спальни Иеронима. Господин Бербелек выглянул. Нубийская невольница, кормящая тропардов, напевала утреннюю молитву к Богине Трона, слова с забытым значением:

— Нехес, нехес, нехес, нехес эм хотеп, нехес эн неферу, небет хотепет! Вебен эм хотеп, вебен эм неферу, нутжерт эм Анкх, нефер эм Пет! Пет эм хотеп, та эм хотеп, нутжерт сат Нут, сат Геб, мерит Осер, нутжерт асхарену! Анекх храк, анекх храк, туа ату, туа ату, небет асет! — Господин Бербелек щурил глаза в утреннем сиянии. Видел дулосов, расставляющих горшки с цветками амаранта и лилии, дулосов, несущих к озеру стройные лодки из ликота, украшенные эротическими рисунками, видел двоих слуг, целующихся в тени гевеи, — и внезапно настолько же четко узрел идеальный план убийства эстле Шулимы Амитаче.

Сегодня ночью.

Он не желал раньше времени показываться ей на глаза. Через Портэ расспросил о подробностях обычаев дома Лотте: в каком часу отплывают лодки, должен ли он нанять собственную и уславливаются ли о знаках или времени и месте. Согласно традиции со времен Александрийской Эры, встречи должны оставаться случайными, но, конечно же, таковыми не были, пары заранее сговаривались, темнота же и ритуал дозволяли смелость поступков, немыслимую ни в какой другой форме.

Портэ договорился о лодке с фиолетовыми ибисами, нарисованными на носу. Господин Бербелек начертал короткое письмо Шулиме: «Если Исида позволит, с течением вод — шагающие ибисы, скрытый крокодил. Дрожа — э. И. Б.». Портэ передал.

Господин Бербелек ждал. Прошло полчаса, час, два. Опоздал, подумал он, не могла надеяться на меня и уже обменялась с кем-то знаками; нужно было спланировать все раньше. Он метнул в стену миску, та громко зазвенела. Прибежал удивленный Портэ. Господин Бербелек тоже удивился: это было первое проявление его искренней ярости с — с — он не помнил, с каких пор.

За час до Заката Солнца Завия принесла ответ: «Когда увидишь спаривающихся кентавров и дриаду, склонившуюся над охотником, знай, что богиня была к тебе милостива. Не обращай внимания на бег воды. э. А».

Воды Мареотийского озера текли вдоль его переморфированного восточного изгиба столь лениво, что говорить о противоборстве с каким-то течением не приходилось. Когда господин Бербелек появился на дворцовой пристани, темная поверхность озера уже покрылась россыпью зеленых звезд — в сиянии ближайших, шестьдесят, восемьдесят пусов от берега, различались силуэты несущих их лодок, благородные профили высоких носов; дальше — лишь тени среди теней, неспешное движение в бирюзовых отсветах. Огни Александрии окружали тьму вод мерцающим обручем: сверкающие квадраты окон, фонари, факелы, костры — все сливалось в горящее зарево метрополии. После полудня прошел небольшой дождь, но теперь небо было безоблачно, мириады звезд отражались в водах. Молодая Луна вышла — и зайдет — с помраченным лицом. Время от времени над городом взрывался цветок серапийских огней, тогда над озером проходила волна смеха и вздохов. Но вне этого — властвовала тишина, изредка прерываемая одиноким окликом или сдавленным смешком. Несколькими минутами ранее через мост Меноута прошел аскалонский оркестр с амидскими трубачами во главе, эхо визгливой музыки еще кружило над темными водами.

Господин Бербелек взошел на колыбель Озириса и оттолкнулся веслом от помоста. Большинство лодок (дворцовые — все) снабжались двумя ликотовыми псевдомачтами: тонкие жерди, соединенные над головой пассажира третьей, горизонтальной. Если не дул слишком сильный ветер, через ту жердь перебрасывали кусок легкой ткани, прикрепляемой к борту по обе стороны, создавая над лодкой своеобразный шатер, балдахин. Господин Бербелек старательно сложил кусок шелка в ящике на корме; под шелком спрятал черную кируфу, такую же, как та, что надета сейчас на нем. Кируфа — застегнутая под шею, с глубоким капюшоном, наброшенным на голову, — была единственным его одеянием. Все для того, чтобы как можно быстрее сменить окровавленную одежду, избавиться от нее.

Господин Бербелек отплыл на сотню пусов и повернул, идя теперь на веслах параллельно берегу. Высматривал кентавров и дриад под зеленой звездой. Часть лодок дрейфовала с погашенными фонарями, соединившись бортами, симметричные тени. Но все же большинство Исидовых любовников еще кружили в поиске. Поворачивались, всматриваясь в лицо каждого проплывающего мимо лодочника и в рисунки, украшающие борт его лодки. В один из моментов Иерониму показалось, что он различил лицо Давида Моншеба. (Где Алитэ? Нужно было расспросить Антона. Но и — где Авель? Мне следовало бы старательнее примеряться к роли отца, невозможно, чтобы это оказалось настолько трудным.) Моншеб — благороднорожденный, для него это развлечение. Среди простонародья весьма популярны легенды об отважных юношах, которые, рискуя жизнью, пробираются в святую ночь на краденых лодках в воды аристократов и гасят фонарь какой-то божественно-прекрасной эстле. Может, и содержится в том частичка правды, ведь для отроковиц из мраморных дворцов эта легенда тоже некоторым образом привлекательна…

Впереди, слева: кентавры на весеннем лугу. Спокойная вода омывает эллинский орнамент на колышущейся в ленивом дрейфе лодке. Поставленный на ней шелковый шатер скрывает фигуру пассажира. Господин Бербелек на миг замер с поднятым веслом. Подгреб им еще пару раз, подплывая с другой стороны дрейфующей лодки, чтобы удостовериться. Но сомнений нет: красноволосая дриада кралась к притаившемуся охотнику, Мареотида лизала их стопы.

Иероним бессознательно проверил кинжал. На месте. Огляделся. Ближайшие свидетели как минимум в сорока пусах. До берега — пусов сто двадцать. Есть ли еще причина, чтобы медлить? Никакой. Он погреб вперед.

Лодки отерлись бортами. Он отложил весло, ухватился за шнуры. Отодвинулся зеленый шелк, рука с браслетом-змейкой помогла ему затянуть узел. Колыбели прильнули друг к другу по всей длине, нос к корме, корма к носу.

Он потянулся за кинжалом.

— Погаси, — приказала она.

Погасить фонарь — да, конечно же. Погасил свой, отступил на корму, перескочил на лодку Шулимы и погасил ее. Поворачиваясь к шатру —

Потянулся за кинжалом.

На ней тоже лишь кируфа, белая, расстегнутая, с капюшоном, наброшенным на стянутые на затылке волосы. Она сидела на бахромчатых подушках, скрестив ноги, с миской фруктов между ними; маленьким кривым ножом как раз очищала апельсин и, когда господин Бербелек повернулся, бросила плод ему — без предупреждения. Он поймал в последний миг, выдернув руку из рукава.

— Садись, садись, — промурлыкала она, вытирая липкие от сладкого сока пальцы о хлопковый платок. Единственный свет под балдахином — сочащиеся с носа отблески от города и звезд; даже не заслоняй его Иероним, в этом шелковом полумраке было бы непросто различить лицо женщины и прочесть его выражение. Ей достаточно было всего лишь слегка склонить голову под капюшоном. Смотрит ли она на меня вообще? Проклятый апельсин, пальцы липнут.

Он сел.

Шулима отставила миску, зевнула, вытянув руки над головой — кируфа разошлась окончательно, капюшон упал на спину, — усмехнувшись, пнула к Иерониму округлую подушку, а после, одним текучим, преисполненным девичьей грации движением, вытянулась перед Бербелеком на мягкой подстилке: голова на подпертых локтями руках, лукавый блеск в глазах, согнутые в коленях ноги покачиваются в ритме легкого движения лодки, на пальцах ног взблескивают серебряные кольца, подошвы белы, как вистульский снег.

— Шпионишь за мной, — сказала она.

Он потянулся за кинжалом.

— Ой, у тебя апельсин упал.

Почти насильно она сунула фрукт ему в руки. Лицо ее оказалось так близко, не было бы нужды наклоняться, не было бы нужды протягивать руку, воткнул бы пламенное острие ей в глаз, прежде чем она успела бы моргнуть. Только вот тот шеолов апельсин, что ему делать с апельсином?

Шулима усмехается иронично, ножки движутся в тени.

— Друг сообщил, что какие-то люди выспрашивают о моих старых финансовых делах, что где покупала и за сколько, откуда происходят деньги и все такое. Оказалось, что это партнеры некоего господина Панатакиса. Того самого, кто представляет в Африке интересы твоей компании. Ты ведь не будешь отпираться, а, Иероним?

Он выбросил апельсин за борт, вытер ладонь о полу черных одежд.

— Кто ты такая? — прохрипел наконец.

Она засмеялась.

— Ну вот, ты ведь не надеялся, что в ночь Исиды женщина выдаст все свои секреты?

— Помет Чернокнижника!

— Не верь этому Панатакису, он величайший обманщик Александрии. Он сильнее, чем кажется, не смог бы так обогатиться, обладая морфой невольника, не дай внешности себя обмануть.

— Ты сидела у его трона во время Крымской Клятвы!

Она надула губки.

— Ой-ой-ой, конец теперь Шулиме.

Она смеется над ним! Кровь зашумела в ушах.

Он потянулся за кинжалом.

Отчего же он все еще медлит? Рука должна обгонять мысль. Но, прежде чем он успел вынуть клинок из ножен, Шулима уже сидела у него на коленях, упершись стопами в левый борт лодки, обняв Иеронима за шею, зажав его руку, стиснутую на стальной рукояти, меж их телами, и шептала на ухо на аристократическом греческом слова — будто капли горячего меда:

— Иероним, Иероним, Иероним. Послушай мое сердце, выпей мое дыхание, узри мои прелести. Морфы тебе не соврут. Пришла ли я от Рога? Есть ли во мне хотя бы след Формы Максима Вдовца? Кто здесь больше подобен богу черного траура и трагичной любви? Скажи. Как же я могу служить Чернокнижнику? Ты не должен так думать.

— Ты там была.

— Я там была, сидела с ним рядом. Каким образом кратистосы договариваются между собой, каким образом ведут переговоры, заключают перемирия, устанавливают границы влияний, делят керос? Царя, владыку, вождя могут позвать к себе, проведать его в его дому, тот принесет клятву или нет, склонится или сбежит — но вот встреча лицом к лицу двух кратистосов означает войну, столкновение Форм столь сильных, что керос крошится и ломается: всякое слово — вызов, всякий жест — принуждение, само присутствие — нападение. Они не могут встретиться. Поэтому высылают посредников. Людей, о которых обе стороны знают, что те не согнутся, что их Форма достаточно сильна; если не будут сломлены, то доставят слова правды. Они не должны зависеть от кого бы то ни было. Не приносят клятв. Не оседают надолго ни в чьей ауре. Приходят извне. Сами являются гарантией истинности своих слов: суть те, кто есть. Никогда не лгут, не могут солгать. Ложись, Исида смотрит на нас.

Этот запах, этот запах, что это за духи: наркис, ашуха, фул — египетский жасмин? Левой рукой она расстегивала его кируфу, правой сняла капюшон с головы. Она наваливалась на Иеронима все сильнее, ему пришлось бы либо сопротивляться, либо упасть на подушки. Когда стянет с него кируфу — что с кинжалом? Иероним обратился лицом к левому борту, сделав вид, что запутался в ниспадающем покрове, это дало ему две секунды: отстегнуть ремни и бросить ножны в свою лодку, после сразу вытянулся навзничь под шатром, потянув за собой Шулиму. Лодки заколыхались. Женщина сунула ему в рот два пальца, а после слизнула с них слюну. — Сдаюсь, — шепнула, распахивая его кируфу. На контрасте с чернотой ткани, его тело было почти белым; ее тело, загорелое, гладкое, очищенное от всех изъянов, морщин, животной растительности руками умелых текнитесов сомы, казалось дважды более живым, несравненно более здоровым, сильным, наполненным горячей энергией, vis vitae. Она провела ногтями вниз по его животу, стиснула приветственно растущий член, прошлась по внутренней стороне бедра. Он обнял ее, прижал, тело к телу, мягкая грудь к твердому торсу, дыхание в дыхание. Шулима смотрела ему прямо в глаза, взглядом ясным, радостным, спокойным. Семь, восемь, девять; нет, нет в ней следа Чернокнижника. — Но я не сражаюсь, — прошептал он. — Выбросил оружие. — Женщина раскрыла бедра, и он почувствовал на коже теплую влагу. — Мы все сражаемся, в каждый миг жизни. — Наклонив голову, она водила пальцем по морщинам его лица. Иероним не мог не улыбнуться, морфа ее беспечности расслабляла его мышцы и распрямляла мысли. Кем же на самом деле была эта женщина?

Он накрутил на руку ее волосы, собранные над затылком; сжав кулак, дернул, отклоняя ее голову. Она застонала.

— Значит, сражаемся, — прошипел. — Магдалена Леес, библиотекарь воденбургской академии. Твоя Завия выбросила ее из «Аль-Хавиджи»; в антосе такого ареса я перерубил бы ликот даже самым тупым ножом. Она открыла там Форму уничтожения столь сильную, что у меня кровь из-под ногтя не сошла до сих пор, и видишь этот шрам на лбу?

— Посоветую тебе хорошего текнитеса сомы.

Он дернул сильнее. Шулима не сопротивлялась.

— Леес узнала в одной из своих книг твой лунный ритуал, — сказал Иероним. — А может, и сама принадлежала к секте?

— Несчастный случай, шанс один на миллиард.

— Тебя разве не учили? «Нет счастливых и несчастливых случаев, есть только слабые и сильные морфы».

Шулима продолжала усмехаться.

— Моя была сильнее, — сказала она.

— Ты так вот думаешь и обо мне? Что твоя морфа — сильнее? Что я сделаю все, что ни пожелаешь? Да? Скажи! Зачем я тебе нужен? Зачем тянешь меня в эту джурджу?

— Ты приехал сюда и не знаешь, зачем? Думаю, это ответ на все вопросы о силе.

Шулима почувствовала, как вянет его эрекция. Нахмурилась. Он отпустил ее волосы, закрыл глаза.

Она взяла его голову в теплые ладони, поцеловала в лоб, в веки, в рот. Он раскрыл губы. Укусила его за язык.

— Ты приехал сюда, поскольку я тебя попросила. Ты вожделеешь меня, поскольку я хотела, чтобы ты меня вожделел. Зачем ты мне? Ты — ни за чем. Мне нужен Иероним Бербелек. Проведешь меня к нему. Хочу человека, который сумеет плюнуть в лицо Чернокнижнику.

Он был быстрее ее крика. Опрокинул ее на подушки и прижал руки над головой. Полы их кируф окончательно сплелись, дикое смешение черного и белого, шелка и тел. Коленом раздвинул ее ноги, засунул в нее пальцы, она вскрикнула во второй раз. Видела над собой хищную птицу, повисшую в воздухе за миг до удара. Прищуренные глаза, расширенные зрачки, дрожащие ноздри, вены под кожей. Он крушил в своей хватке ее запястья. Не отводил взгляда от лица Шулимы и, когда заметил первый отблеск настоящего страха, жестоко ощерился.

Она облизала губы.

— Одним ударом.

Раз.

* * *

Копия самой подробной из всех известных карт Африки, составленной в 1178 году Мазером бен Кешлой по прозвищу Калям, писцом и картографом двора Хуратов, будучи развернутой — занимала весь гиексовый стол в библиотеке дворца Лотте, да еще и стекала с него по обе стороны на мраморный пол. Мазер бен Кешла был первым из земных картографов, кто открыто использовал при начертании карт виды с орбиты. Как и прочие, работал он в традиции картографирования планеты, введенной в Александрийскую Эру Филогенезом из Гадеса, развившим на практике исчисления «Географики» Эратосфена Киренца: деление земного шара на двадцать уровней параллельных кругов, десять южных и десять северных, отмеренных от экватора в одинаковой угловой долготе. Круги делились на десять подкругов каждый, те тоже делились на десять и так далее. Сконструированные вавилонскими астрологами уранометры и непрестанно, со времен Гиппарха, улучшаемые диоптрии позволяли делать точные вычисления географической суммы. Географическая разница обсчитывалась в двадцати листах, десяти восточных и десяти западных, тоже делимых затем децимальной системой. Запад и восток соединялись по линии, проходящей через Гадес. Эратосфен, сравнивая угол падения тени в Александрии и Сиене, обсчитал длину экватора Земли: четверть миллиона стадий. Но, несмотря на самые дорогие цыганские часы, оставались трудности с вычислением географической разницы при путешествиях — антосы отдельных кратистосов по-разному влияли на работу хронометров — именно потому Хураты (несомненно, сперва испросив совета у своего кратистоса Иосифа Справедливого) решились наконец воспользоваться помощью лунников. Калям был еще и автором канонических карт Европы и Малой Азии. Умер, работая вместе с нанятым текнитесом над проектом самоотображающегося глобуса; софистесы и философы неизменно утверждали, что такой меканизм — не более чем сказочная невозможность.

Господин Бербелек прижал края карты к матовому гиексу пустыми фонарями. Высокие окна библиотеки были широко отворены (окна во дворце Лотте по умолчанию оставались отворены всегда, в большинстве даже нет ни стекол, ни ставен), а поскольку выходили на восток, утреннее солнце вливалось внутрь ослепительными каскадами. В саду пели птицы. Желтоперая птаха вдруг влетела в среднее окно и присела на античной фигуре Манат. Господин Бербелек подмигнул ей. Птичка склонила головку, раскрыла клюв.

— Семьдесят восемь… пять и пять… по двадцать четыре, — бормотал себе под нос Ихмет Зайдар, обсчитывая, запоминая на абаке, склонясь над картой. Зенон и Авель стояли по сторонам от него, опершись о черную столешницу, водили пальцами по цветной Африке.

Господин Бербелек обошел стол с другой стороны. Дулос принес поднос со свежими арфагами. Иероним бросил юношам по одной, разбил скорлупу своей, стукнув об основание подсвечника.

Александрия — третий северный круг, второй восточный лист — блестела на пергамене золотым полумесяцем, воткнувшимся вдоль берега Средиземного моря в западную часть дельты Нила. Голубой Нил вился на юг сквозь желтые пустыни и зеленые джунгли, добираясь почти до края стола. На старательном греческом описана череда порогов и линия башен гелиографов, что бежала вдоль реки и через Большой Аксум, до лежащего почти на самом экваторе Агоратеума, куда прибывали все корабли из Индии и Чжунго. Вторая, перпендикулярная ей линия гелиографов вела из Нового Вавилона через Александрию и вдоль всего северного побережья Африки, до Салы в первом западном листе.

Впрочем, чем дальше от путей сообщения, чем глубже к югу и западу, тем более общей становилась карта, описания — более скупыми; первый и второй северные круги к западу от Нила и на юг от Золотых Королевств оставались почти пустыми, если не считать нескольких больших возвышенностей, локализованных Мазером, должно быть, на основании орбитальных карт, а также — мелко выписанных указаний, собранных из легенд и рассказов путешественников.

— Есть! — закричала Шулима, появившись с большим атласом под мышкой. Бросила его на стол и придвинула к себе высокий табурет.

Господин Бербелек встал за ней с расколотой арфагой в левой руке, правой провел вдоль хребта Амитаче, по теплой, гладкой коже и под распущенные волосы. Шулима послала ему через плечо остерегающий взгляд, но не отодвинулась. Энергично листала большие страницы.

— Вот: второй полет «Пакса», тысяча сто восемьдесят восьмой. Мы использовали их наброски при планировании предыдущих джурдж. Смотрите, здесь у них есть кусочек Черепашьей реки, здесь, должно быть, Сухой, а эти взгорья — уже Кривые Земли, Сколиодои.

Повернула атлас, чтобы все смогли увидеть. Ихмет отложил абаку.

— Нам все еще нужно решить, куда мы пойдем. Как я понимаю, есть три пути. Нилом до Пахора и затем на юго-запад. Нилом до Форта Стервятников и на запад. В Королевства и на юг. Ну, еще можно напрямик, сквозь восточную Садару…

Шулима подняла голову.

— Когда ты объявил о намерении?

— Двенадцатого, эстле. Первая неделя Квинтилиса как предварительный срок выступления. Планируемое время: три месяца. Финансирование в равных долях.

— И?

— Если я стану придерживаться первоначального лимита числа участников, то нужно уже закрывать список. Я, ты, эстле, эстлос Бербелек с сыном и дочерью, эстлос Лотте, это уже полдюжины. Исходя из десяти невольников на человека —

— Считай по пятнадцать.

— Мы увязнем с этой двухсотголовой армией.

— Половина сбежит, едва почуяв дыхание Искривления, — пробормотала Шулима.

— Ну и животные, — продолжал Зайдар, почесывая горбатый нос. — Разговаривал позавчера с нимродом Даниэлем Армянином. Говорит, что в следующий раз попытается с неба, если только найдет кого-нибудь, кто обеспечит ему воздушную свинью. Нужно нанять как минимум двух демиургосов фауны. Кроме того, какого-нибудь достойного доверия полукровку для переговоров с местными дикарями…

— Об этом не переживай, я знаю одного чрезвычайно хорошего. Что до пути… — Женщина склонилась над столом, придвигая открытый атлас к аналогичному фрагменту карты.

Иероним не сумел противостоять геометрической дуге ее спины. Поднял арфагу, вылил на бронзовую кожу Шулимы ручеек холодного сока; тот быстро стек к складке хлопковой юбки. Шулима вздрогнула. Выругавшись, оглянулась на господина Бербелека. Тот шельмовски усмехнулся, пожал плечами. Она пнула его в голень — хотела пнуть, он вовремя отодвинулся. Показала ему Перевернутые Рога. Он поклонился.

Авель и Зенон наблюдали за этим над столом, с трудом сдерживая смех. Когда Шулима опять склонилась к атласу и карте, Авель понимающе кивнул. Женщина сокрушила его взглядом.

— Что до пути. Золотые Королевства. Почему? Четыре причины. Раз — забитый Нил. Два — сезон дождей в Аксуме. Три — в Королевства свинья заберет нас без проблем, пара дней, и мы на полдороге. Четыре — широкие возможности. То есть о конкретном пути мы можем решить уже в Королевствах, опираясь на свежую информацию, и, идя с севера, получим доступ почти ко всем Кривым Землям, нет причины открывать открытое, девяносто процентов тех земель не исследованы. Я говорю о восточной половине первого листа и о западной второго во втором кругу. — Шулима обвела ногтем пространство на карте. — Как с деньгами? — повернулась к Имхету.

— Я просчитал с запасом. Понятное дело, личное снаряжение сюда не входит. Цены на кераунеты в последнее время пошли вверх. И я надеюсь, что вы уже снарядились.

— Как раз собираемся к ружьевщику, — сказал Авель, со значением поглядывая на отца.

— У меня сегодня еще три встречи, — развел руками Иероним.

Господин Бербелек и вправду в эти дни не располагал избытком свободного времени. С момента объявления о договоре НИБ с Африканской Компанией (а Анеис Панатакис разболтал о нем по Александрии едва ли не в тот же вечер) к Иерониму как полномочному представителю и совладельцу «Ньютэ, Икита тэ Бербелека» дюжинами заявлялись купцы и предприниматели с предложениями, от которых-де обе стороны несомненно выиграют, если только эстлос Бербелек соблаговолит посвятить час, полчаса, несколько минут ознакомлению с этой вот гениальной идеей, прошу, и нужно-то совсем немного, чтобы ее реализовать, сумму даже и называть не стоит, но если уж ты просишь, эстлос… Часть из них приходила к Панатакису, но часть заявлялась сразу к Иерониму, нередко под тем или иным предлогом упрашивая пропустить их во дворец Лотте или подстерегая под воротами и вскакивая в выезжающую виктику с господином Бербелеком. Иероним поразился тому, какие сплетни распускал о нем Анеис; еще кто-нибудь решится похитить его ради выкупа! Или — Авеля с Алитэ! Но таковы александрийские обычаи, так тут делали дела: под принуждением, с насилием, на грани обмана. Равноправные союзы были редки. Богатство сплеталось с кровью и морфой еще сильнее, нежели на севере, в Европе. Будто бы южная аристократия сохранила в своей Форме больше того первоначального хищничества, что вынесло ее предков на вершину социальной пирамиды.

И все же среди этой массы финансовых сводников встречались люди с идеями, достойными внимания. Наткнувшись же на дело, обещавшее доход, необходимо было его жестко перехватить и вести далее самостоятельно. Именно так, например, господин Бербелек закупил для НИБ экспериментальный ювелирный станок (умеющий производить шлифование драгоценных камней как острыми гранями, так и ровными поверхностями), цыганскую домну рубия, в больших количествах выплавлявшую трансмутированный металл рубина, а также фактуру алхимических декоктов, которые якобы должны были серьезно повысить урожай в следующие разливы Нила. Сегодня пополудни у него была договоренность о встрече, кроме прочего, с изобретателем пироматона, позволявшего удерживать в плавильных печах температуру ранее недостижимую, что наконец-то позволило бы пурифицировать Материю вплоть до чистой ге, первостихии Земли. Потвердись теории софистесов, открылась бы дорога к массовому производству материалов на первоэлементах: бесконечных неразрываемых нитей, стали, тоньше шелка и тверже алмаза, мягкого мрамора с тысячелетней памятью формы — и все это без участия текнитеса или хотя бы демиургоса. Господин Бербелек даже верил в искренность изобретателя. И все же знать бы еще заранее, какие гипотезы аристотелевцев справедливы, а какие — нет.

Господин Бербелек поймал себя на том, что подробно рассказывает об этих дилеммах сыну, когда они стояли уже в тени под навесом стрельбища мастерской демиургоса Иоанна Ормаса и ожидали невольников со следующей парой кераунетов.

— М-м, окажись это правдой, можно было б изготовить легкий доспех, столь прочный, что он мог бы сдерживать пули, — сказал Авель, взвешивая в руках изящно изукрашенный резьбой и расписанный кераунет с трехпусовым стволом. — И тогда пусть вздрогнет Хоррор со своим гидоровым графитом!

— Но заметь, что из первостихийной, воистину пуринической стали можно было б делать и более легкие, и куда как более мощные кераунеты. А если подумать о пиросидерах! — Господин Бербелек вскинул кераунет и быстро выстрелил, пока вес оружия не сделал невозможным прицеливание. От грома заложило уши, приклад в форме морды бегемота ткнул в плечо с силой, достойной этого морфозоона. Стрельбище было обустроено подпорками под стволы с регулируемой высотой, но ведь во время джурджи придется стрелять без всяких подпорок — и следовало подбирать оружие согласно обстоятельствам. Опуская бегемотовый кераунет, Иероним громко охнул. Ормасов раб забрал тяжелое оружие.

— Завтра приведу Алитэ, ей нужно найти что-то под свою руку, — сказал Авель.

Господин Бербелек поневоле скривился.

— Что? — воскликнул Авель. — Думаешь, не справится?

— А она когда-нибудь держала кераунет в руках?

— Нет. Точно так же, как и я. Научу ее. Это просто.

— Лучше всего вообще оставить ее в Александрии.

— Да ты шутишь. Эстле Амитаче едет — а ты хочешь удержать Алитэ?

— Эстле Амитаче. Ну да.

— И почему бы Алитэ не справиться? Потому что она самая молодая? Та племянница Верония ненамного ее старше, а ее ведь берут, верно?

— Да пусть Веронии хоть скорпионов жрут, мне-то какое дело? Я беспокоюсь об Алитэ. Одно дело салоны Александрии, другое — дичь какоморфной Африки. А если она запаникует в самый важный момент… Что же, все время держать ее в лагере?

— Знаешь, порой стоит рискнуть, чтобы Форма могла себя проявить, продвинуться в ту или иную сторону.

— О-хо-хо, господин Лятек прочитал книжку!

Авель широко усмехнулся, белые зубы блеснули в тени.

— Ты об Алитэ не беспокойся, вот если она останется в Александрии — так ты еще пожалеешь, что не взял ее с собой.

— Погоди, погоди, ты о чем? Тот арес Моншеб, да?

— Э, да что я там знаю. Спрашивай лучше у своей Шулимы.

— Яйца Зевса, если я здесь внезапно стану дедом!..

— Ну нет, черные травки она пьет всякую луну.

— Об этом вообще не хочу слушать!

Авель засмеялся, поднял к глазам кераунет; нажал на спуск. Громыхнуло. Кажется, он даже попал в щит.

* * *

«В час после заката стану ждать у задних ворот. Прежде чем отправишься, эстлос. Прошу. Анеис». Письмо было таким же, как и всегда, но у господина Бербелека отчего-то вспыхнула мысль о засаде. Но кому бы устраивать на него засаду, подделываясь под Панатакиса? Этого уже он не сумел вообразить.

И что я сделался таким осторожным? — ворчал он про себя, идя сквозь дворцовый сад, погруженный в теплую влажную темень. Мимо прошествовал молодой тропард, зеленые глаза мигом просверлили душу навылет. Господин Бербелек проверил кинжал в левом рукаве.

Но это, конечно же, был Анеис Панатакис — собственной неповторимой персоной.

— Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь, тысяча благословений для эстлоса Бербелека, о прощении молю, что в такую пору и в таких обстоятельствах, воистину, сгораю со стыда, но да покарают меня боги, если не попытаюсь отговорить тебя от этого, эстлос, боюсь за твою жизнь, ты не можешь теперь погибнуть, у меня бы сердце разорвалось, не можешь!

Сердце, как же, скорее банковский счет, — подумал господин Бербелек.

Он оттянул концессионера подальше от ворот, чтобы их не услышали мамлюкские стражники.

— Ты, собственно, о чем, Анеис? Говори по-человечески.

— Не езди.

— Что?

— Завтра выезжаешь на джурджу, ты ведь сам мне говорил, эстлос. Не езди.

— Да успокойся. Все ездят.

Панатакис дернул себя за бороду, сплюнул, перекрестился, левой рукой отогнал биотанатои, правую раскрыл для Аказы, затопал, нервно осмотрелся в ночи; наконец начал шепотом:

— Я говорил с Исидором. Да-да, Вол принял-таки Панатакиса. Исидор сокрушен. Напуган. Говорит, что это все из-за Кривых Земель. Едва только пошли слухи, и позже, после первых трофеев, привезенных из-за Черепаховой, а особенно в последние годы… Он пишет хронику, нанял софистеса, показал мне документы. С тысяча сто восемьдесят шестого, когда придворный медик Хуратов подтвердил первую какоморфию. Шлют своих шпионов, агентов, послов, крыс. Нанимают караваны как прикрытие. Выкупают целые компании. Он — первый на очереди, у него наилучший доступ. Для Александрии он слишком силен, никто не мог ему угрожать. Но теперь он получает такие предложения, которые не в силах ни принять, ни отказаться, его взяли в клещи. Эстлос, он говорил о царях, о кратистосах! Это подземная война, невидимая ни на шахматной доске политики, ни в шахматах денег. Джурджи — это, верно, тоже их придумка и навязанная аристократии мода, чтобы ездить туда, не вызывая подозрений. Да проклянут меня боги, если я знаю, для чего. Софистес Вола тоже может лишь строить предположения. Говорит о топоморфе, второй Аль-Кабе, месте самобытного извращения кероса. Но какая разница — они просто жаждут наложить на это лапу, гарантировать себе прибыль и исключительность. Та пажуба. Софистес говорит, что люди Аксумейских Кушихадов проводили там эксперименты, посеяли за Сухой коноплю, а из нее вместо смолы гашиша потек сок пажубы. А теперь пажубовый сок расходится по миру; но, чем дальше от Сколиодои, тем меньше его сила. Другие думают, что туда сбежал кто-то из изгнанных кратистосов, что обезумел, умирает, поддался джунглям, и это — антос его смертельного безумия. Или что родился новый, от нечеловеческих дикарей, тех варварских негров, а силен он настолько, что, еще будучи младенцем, оттиснулся на всем крае той неслыханной морфой и —

— Анеис, ты сам себя послушай: Вол заразил тебя своим ужасом, теперь ты разносишь его, словно трупный смрад. Ты ведь прямо от него, верно? Ступай лучше проспись и забудь обо всем этом.

— Эстлос!

— Ступай, ступай, — господин Бербелек повернулся к воротам.

— Гауэр Шебрек из Вавилона, не езди с ним, эстлос, Вол клянется, что он шпион Семипалого; если он подумает, что ты хочешь —

Господин Бербелек, раздраженный, ускорил шаг. Он не знал, сколько в бормотании Панатакиса правды (наверняка нисколько), зато знал, что дальнейшее выслушивание сей литании страха и вправду оставит в нем длительный осадок Исидоровой трусости. А не в такой форме надлежит отправляться в джурджу.

Он возвращался во дворец сквозь темный сад и в задумчивости забрел в лабиринт узких аллеек над берегом озера. Топография соответствовала нынешнему состоянию его ума. Куда ни свернешь — лишь тени, тени; изредка пятно лунного сияния, да и оно подозрительно. Свет Госпожи нашей. Если Шулима и вправду имеет что-то общее с тем культом и хочет использовать для его целей какоморфов Сколиодои… А как она хочет использовать меня? Не скоро представится ситуация с такой Формой, как тогда на озере, чтобы сумел спросить Шулиму откровенно; а пока я обречен на подозрения и домыслы. А ее планы, скорее всего, охватывают также и Алитэ, я ведь точно не ошибусь, сказав, что именно Амитаче подтолкнула ее к тому молодому аресу из Теба. Или для Шулимы это просто каприз, не стоит приписывать женщинам слишком большой предусмотрительности, потом мы проявляем себя глупыми одержимцами. В любом случае, арес возвращается в Верхний Эгипет, Алитэ едет со мной, это может оказаться не такой уж и дурной идеей, сколько раз у меня был случай поговорить с нею с глазу на глаз, поработать над Формой отца и дочери? Ни разу, собственно. Передам им документы доверительных фондов; это будет хорошая оказия. Написать завещание тоже неплохая мысль. Верно говорил Ануджабар: если не для детей и не для жизни посмертной, то зачем вообще стараемся, зачем копим богатства и добро преходящее? Ибо такова наша природа, только поэтому. А поскольку человек в силах измениться по своему желанию —

Кто-то крался сквозь темные аллеи, тень среди теней, хрустнула ветка, завозилась птица, зашелестела акация — господин Бербелек остановился, оглянулся, отступил и выглянул из-за ствола — худенькая фигурка вошла в пятно серебряного блеска, подвернув юбку, — женщина — встала на колени, несколькими быстрыми движениями разгребла землю, вынула из-за пояса длинный свиток, сунула в ямку. Прихлопывая обратно сухую землю, склоненная — волосы длинные, распущенные, грудь маленькая, — бормотала что-то голосом то громким, то тихим, не поднимая головы. Господин Бербелек подошел ближе; ладонь сама собой нашаривала рукоять кинжала. Слова были греческими, акцент твердым, да и сам голос показался ему знакомым — в шепоте, пении и крике узнать труднее всего.

Женщина повторяла речитатив наново:

— Приди ко мне, Господин, Тоций, как зародыш входит в лоно женщины; приди ко мне, Господин, Тоций, кто собирает пищу богам и людям; войди в меня, Ибис, Гебаний, и морфой своей свяжи — Давида из Моншебов, сына Малит, его глаза, руки, пальцы, плечи, ногти, волосы, голову, стопы, бедра, желудок, ягодицы, пупок, грудь, соски, шею, уши, зубы, губы, бороду, глаза, лоб, брови, лопатки, нервы, кости, жир, член, ноги, здоровье, доходы, прибыль, славу, имя, морфу, свяжи в том пергаменте! Чтобы отныне навсегда, ест ли, пьет ли, работает, сражается, разговаривает, отдыхает, лежит во сне, днем и ночью, на солнце, в тени, в одиночестве или между людьми, чтобы всегда — думал обо мне, тосковал по мне, желал меня, никого другого, только меня, и, какая бы женщина ни захотела к нему приблизиться, пусть Давид, сын Малит из Моншебов, отвернулся бы от нее, от ее рук, глаз, груди, живота, срама, уст, внутренностей, тела и тени, имени и морфы, и сбежал бы от всякого места, всякого дома, всякого города, прочь, прочь, прочь, думая лишь обо мне. Ибо ты есть я, я есть ты, твое имя — мое, мое имя — твое, твоя морфа — моя, моя морфа — твоя, я твое зеркало. Знаю тебя, Тоций, и ты меня знаешь. Я — ты и ты — я. Сделай это, Господин, — сейчас, сейчас, быстро, быстро, теперь, теперь!

Господин Бербелек медленно отступил, чтоб ни звуком, ни движением не обратить на себя внимание Алитэ.

I

Джурджа

Садара, Ассадра Аль-Кубра: рай, пустыня, рай незавершенный. На борту «Восстающего», во время двухдневного перелета к Ам-Шази, господин Бербелек начал вести дневник джурджи. Писал по-вистульски. В полдень 10 Квинтилиса, когда воздушная свинья уже приближалась к восточным склонам гор Тибести, Иероним записал: «Если какую заслугу и должно вспоминать Иллее Жестокой, то — именно создание Золотых Королевств». День назад они летели над садарскими возвышенностями, двести, триста пусов над полями золотой травы, этой «пшеницы бедняков», тень воздушной свиньи скользила по ним, точно рука бога, что ласково оглаживает лоснящуюся шерсть. От горизонта до горизонта, сколько видел глаз, только волнующиеся на горячем ветру золотые нивы. Их даже никто не возделывает, это сорняк, таким его выморфировали текнитесы флоры Иллеи: чтобы выжил даже в пустыне, чтобы превращал каменные склоны в цветущие луга.

Гауэр Шебрек, утверждавший, что получил образование софистеса в Кумской академии, не преминул похвалиться своим знанием.

— Еще до времен Эгипта и фараонов здесь существовали царства и большие города, теперь забытые, уничтоженные ветром и песком. Был се рай землепашцев и скотоводов: плодороднейшие земли, наилучший климат; первые сады человеков, можно сказать. Но изменилась форма мира, и вся эта часть Африки преобразилась в бесплодную пустыню. Люди бежали на восток, к Нилу, и так возникла Первая Империя. Кратиста Иллея лет триста посвятила, чтобы обратить оный процесс вспять и даровать этой земле животворную морфу. Возможно, будь ей даны еще триста лет, мы бы увидали здесь истинный возвращенный рай.

Шулима посоветовала ему иронично:

— Эмигрируй на Луну, на ее морфинг у нее было больше пятисот лет.

Гауэр Шебрек пожал плечами.

— Может, я бы и решился, будь это возможно. А пока почитываю перед сном Элькинга.

После полудня 10 Квинтилиса, а был это Dies Mercurii, господин Бербелек зашел в кабину эстле Амитаче, чтобы оговорить до прибытия в Ам-Шази наем полукровки и дикарей; Амитаче с самого начала говорила, что лучше предоставить это ей, она уже однажды их нанимала. Сказать по-правде, была здесь единственным человеком с опытом джурджи. Однако на самом деле Иероним надеялся в вынужденной интимности тесной кабины аэростата воссоздать Форму из ночи Исиды.

Шулима лишила его всех иллюзий: игнорировала намеки, не отвечала на улыбки, не позволяла ни малейшего послабления морфы; к тому же в середине разговора призвала Завию и больше ее не отсылала. Господин Бербелек должен был ощущать гнев отвергнутого (и гнев был бы желанен), но вышел от Амитаче в настроении лишь слегка меланхолическом. Этого следовало ожидать, говорил он себе; богини дают, богини забирают. Я ведь все же отправился в джурджу — и нет уже необходимости искушать меня и подкупать.

На балконе свиньи он застал Алитэ и эстле Клавдию Веронию, дочь эстлоса Марка и эстле Юстины Верониев, первыми обратившимися к Ихмету Зайдару; отправился с ними также и единокровный брат эстле Юстины, молодой эстлос Тобиас Ливий. Веронии обитали в Александрии едва полгода, переехав из Рима, и в них еще отчетлива была морфа кратистоса Сикстуса. Ливий же, лишь порой посещавший Александрию, остался римлянином до мозга костей.

Алитэ и Клавдия сидели на краю борта, высунувши ноги наружу, сквозь ячейки сети безопасности. Склонившись вперед, почти повиснув на сетке, они глядели вниз меж босыми стопами, еще и беспрерывно болтали ими вперед-назад, в идеально совпадающем ритме. Обе в очень схожих свободных шальварах, в белых шляпках, сдвинутых на затылок, и тем отчетливей для господина Бербелека была разница их форм. Алитэ — уже наполовину эгиптянка, с кожей цвета темного меда, с длинными темными волосами, худыми бедрами и высокой грудью, тонким носом. Клавдия Верония крепче держится родной морфы: светлая кожа, фигура полнее, плечи шире, лицо округлей. Но ведь Клавдия наверняка не ходила через день к наилучшему текнитесу сомы, чтобы подвергнуться морфингу, укрепляющему антос Навуходоносора, как делала это Алитэ — без сомнения, по совету Шулимы. Иерониму продолжало казаться, что это лишь деталь хитрого плана Шулимы, чтобы связать Алитэ с аресом Моншебом. Он не мог отыскать здесь мотива, но в тот момент мог вговорить в себя наисильнейшее коварство со стороны эстле Амитаче. С Марией тоже так начиналось…

Он сел рядом с Алитэ, слева, просунув ноги в сплетения сети. Сразу же почувствовал, как сапоги соскальзывают со стоп. Впечатление было абсурдным, сапоги — прекрасно подогнанные воденбургские югры с высокими голенищами — просто не могли соскользнуть; но все же он навалился на ликот, только глазам и поверив.

Африка с большой скоростью скользила под ними, ветер ерошил волосы, теребил шляпки девушек, свистел в такелаже «Восстающего», трепетали штанины шальвар и полы кируфы Иеронима. Летели исключительно благодаря пневматону и большим ветрякам аэростата, наперекор сопротивляющимся, неподвижным массам горячего воздуха, никакой из воздушных потоков их не нес. Земля была едва в сотне пусов под товарными мачтами «Восстающего». Встань на их пути какое-то взгорье или исключительно высокое дерево, и они могли бы рассчитывать лишь на рефлексы капитана свиньи. Но плоскогорье было ровным, как стол: все тот же морфинг Иллеи Жестокой, который оживил и заставил извергаться вулканы Тибести, выровнял почву вокруг гор на расстоянии тысячи стадиев. Даже в частоте появлявшихся посадок акаций, каобловых деревьев и пальм, в расположении ручьев и рек мстилась некая неестественная регулярность, вытравленное в керосе стремление к порядку — кратиста Иллея, по всему, должна быть особой методичной, необычайно толково организованной.

Под свиньей промелькнуло и несколько селений: скопления круглых домиков, обычно скрытых между деревьями, с несколькими утлыми нитками дыма, встающими прямо в ослепительно-синее небо. Дикари поднимали черные лица, проводили взглядами проплывающий аэростат. Алитэ и Клавдия махали им, но те, скорее всего, их не видели, ослепленные Солнцем.

«Восстающий» напугал несколько стад диких зверей: антилоп, газелей, даже маленькое стадо элефантов и одичалых оглаков. Чаще им встречались стада под присмотром негрских пастырей, огромные массы домашнего скота, сотни, тысячи голов. Ховолы, тапалопы, мамуле, акапасы, хумии, трисли — всё морфа Иллеи и ее текнитесов. Эти, в свою очередь, почти не реагировали на пролетающий аэростат.

Господин Бербелек глубоко вдохнул воздух золотой саванны, наслаждаясь запахом дикого антоса. С седьмого века ПУР, с момента изгнания Иллеи, в Золотых Королевствах не было кратистоса настолько сильного, чтобы объять своей аурой их все. Большая часть их все еще оставалась под влиянием бессознательных кратистосов, нередко — племенных шаманов, живущих на окраинах Королевств — в селах, подобных тем, над которыми «Восстающий» как раз пролетал. Так или иначе, а была это уже дикая Африка, оторванная от форм цивилизации. Люди здесь пили кровь, спаривались с тварями, жгли живьем детей, вырезали в приступах необъяснимого исступления целые города, поддавались морфам безымянных божеств из начала времен; люди — и нелюди, существа еще более далекие от совершенства.

— Там! — крикнула Клавдия, указывая на точку по носу свиньи, на линии горизонта, под расплескавшимся на половину небосклона Солнцем, на фоне монументальных гор. Оттуда били яркие отсветы, вставала из-за окоема звезда горячего сияния.

— Ам-Шази, — констатировала Алитэ. — Подлетаем. Думаете, она и вправду золотая?

— Нужно было слушать господина Шебрека, колодезь всяческой мудрости, — сказал Иероним, поневоле повышая голос, чтобы его услышали за свистом ветра. — Это иллеум, глина, возникшая из смешения пыли, выброшенной вулканами Тибести. Из нее выжигают прочную керамику, используют для изготовления черепицы. А может, и для кирпичей, не знаю, поглядим. На солнце и вправду сверкает, будто золото.

— Мы ведь там остановимся ненадолго, да? Если уж идем через Золотые Королевства…

— На несколько дней, вероятно, пока все не организуем и не выберем путь. В Садаре есть шесть или семь таких городов, возможно, зацепимся за Ам-Туур, если двинемся прямо на запад. Все зависит от того, какой путь окажется наиболее обещающим: нужно расспросить, собрать информацию среди местных охотников, подкупить шаманов… Может, нам удастся войти поглубже в Сколиодои.

— Знакомый моего отца, — вмешалась Клавдия, — застрелил за Сухой летающую змею.

— Змею? — нахмурилась Алитэ. — Это как? Она была с крыльями? Так вот летала?

— Длинная, как эта свинья. Он показывал мне снятую кожу, та висит на стене его зала, скручена в спираль. Пришлось ее прибить, не то взлетела бы, сама собой.

— Надеюсь, что и мне удастся поохотиться на что-то подобное. На змею, или дракона, или на гидру; там ведь может быть все, верно? И привезти такой трофей домой.

— Не бойся, в Воденбурге любой какоморф произведет впечатление, — сказал господин Бербелек.

— В Воденбурге? — Алитэ обернулась к отцу, явно пойманная врасплох. — После джурджи мы возвращаемся в Неургию?

— Таков был план, — господин Бербелек осторожно подбирал слова. — Александрия, Иберия и на зиму в Воденбург. А ты какой дом имела в виду? Дворец эстле Лотте?

— Ты мог бы купить какое-нибудь имение. Я ведь знаю, у тебя там дела, большие деньги, все говорят, с тем эстлосом Ануджабаром, нет нужды возвращаться в Воденбург, эстлос Ньютэ ведь точно… Что? Отчего нет?

— Ты и вправду хотела бы поселиться в Александрии?

— Авель тоже, спроси его.

— Какая-то конкретная причина?

Девушка надула губки.

— Воденбург отвратителен.

Клавдия насмешливо фыркнула.

Господин Бербелек грустно покивал.

— А на самом деле?

Алитэ пожала плечами. Видел, как эмоции — одна за другой — движутся по ее лицу, будто тучи по небу, одна темнее другой. Надутая, сгорбленная, с закушенной нижней губой, Алитэ сбежала в детские формы; сделалась ребенком.

Отец надел ей на голову шляпку, пригладил волосы.

— Подумаем, подумаем.

Алитэ тотчас просияла; он ничего не мог поделать — пришлось улыбаться, хотелось улыбаться.

Он обнял ее правой рукой.

— Если скажешь мне правду, — произнес, все еще улыбаясь.

Девушка моментально надулась снова. Клавдия опять захихикала. Алитэ показала ей язык.

Демонстративно отвернувшись от них двоих, уперла голову в тугой канат, свесила руку сквозь сетку. Снова всматривалась в землю под ногами.

Иероним встал, отряхнул шальвары и кируфу.

— Если Шулима останется, то и ты останешься.

Господин Бербелек остановился, не завершив движения. Ухватившись за ликотовые веревки, склонился к дочери.

— Что ты сказала?

Алитэ болтала босыми ногами над блестящим серебром озера, с коего как раз снялись напуганные птицы, щебечущий вихрь красных, желтых и голубых перьев.

— Ничего.

* * *

— Как-как? Повтори.

— Ксевра. Не делай такого лица, ездят на ней точно так, как на коне или зебре. Да ее из зебры и выморфировали. Очень популярна во вторых и первых кругах. Предлагаю взять тридцать штук.

Зверь был шести пусов в холке, сильные, массивные ноги, шея чуть длиннее и куда гибче, чем у лошади (но сама голова, несомненно, лошадиная), и длинный густой хвост. Короткая шерсть симметрично складывалась на боках ксевры в разноцветные узоры, не бело-черные полосы, но какие-то бабочки, сложные орнаменты, желтые, бирюзовые, пурпурные, даже зеленые. Каприз текнитеса, полагал господин Бербелек; точно как Абраксас Гекун, кому тысячу лет назад удалось, наконец, вывести домашнюю зебру, безо всякой разумной причины он притянул ее к форме с огненно-красными глазами — просто таков был Великий Абраксас.

— Остальные и багаж поедут если не в фургонах, то на верблюдах и хумиях, но нам нужны скакуны для охоты, — сказала Шулима, одной рукой похлопывая ксевру по шее, а второй — отгоняя от лица толстых заржей. — Очень хорошо выдерживают какоморфию.

— Раз ты так говоришь, эстле, — кивнул эстлос Ап Рек. В отличие от Иеронима, он выбрался на базар Ам-Шазы в эгипетских сандалиях и теперь ежеминутно останавливался, чтобы отереть ноги от очередных комьев навоза, в которые вступал. При том продолжал сохранять стоическое спокойствие, как и надлежит старому придворному.

Пока Завия платила, а Шулима обговаривала с седым негром последние условия, господин Бербелек осматривался на людном торжище в поисках Алитэ и Клавдии, те несколькими минутами ранее отошли в сопровождении двух Верониевых дулосов. Зайдар, Зенон и Авель, а также Тобиас Ливий вообще не пошли с остальными охотниками на рынок, выбрав завтрак у римского посла, как оказалось, старого друга Ливия. Веронии же отправились на осмотр руин Лабиринта Иллеи, а Гауэр Шебрек исчез из госпициума еще на рассвете.

Когда по другую сторону от загонов с ксеврами, за площадкой торговца рабами возник шум, господин Бербелек сразу подумал об Алитэ — и это была совершенно уместная мысль. Он ринулся сквозь толпу, толкаясь и хлеща по ногам и спинам людей тростниковой риктой, все сильнее нервничая из-за охватившей толпу морфы возбуждения.

Алитэ и Клавдию он нашел живыми и здоровыми, девушки громко спорили с негрским шорником с племенным морфингом, что растягивал его губы и уши до монструозных размеров; сие, надо заметить, никак не улучшало его произношение. Говорил он на каком-то местном диалекте, девушки — по-гречески, зрители перекрикивались на пахлави и дюжине прочих языков, а бедный Попугай пытался все это переводить. И всякий, ясное дело, помогал выражать свою правоту, энергично размахивая руками.

Господин Бербелек троекратно ударил риктой по одному из выложенных на прилавке седел, трласккк, трласккк, трласккк!

— Тишина!

Негры, конечно, не поняли этого слова, но сразу же замолчали.

Господин Бербелек провел риктой в воздухе широкий полукруг. Зеваки отступили на пару шагов. Он повернулся к ним спиной.

— В чем дело? — спросил он у Алитэ.

Дочь смотрела испуганно. Только через миг он понял, что держит рикту приподнятой, будто для очередного удара, и опустил руку.

— В чем дело? — повторил он.

— Кто-то хотел нас обокрасть, — быстро сказала Клавдия.

— Кто?

— Он удрал. Невольники побежали за ним.

— Надеюсь, они хоть деньги оставили.

Алитэ показала кошель. Платят всегда слуги и дулосы, аристократы не пачкают своих рук мамоной. Обычай, удобный также в таких вот ситуациях: если грабитель кого и должен обеспокоить, пусть беспокоит подневольного.

— Ув-увидел эстле Лятек, — вмешался Попугай, кланяясь перед Иеронимом, — и пришел спро-росить, я где найду эстле Амита-ац. Эстле Лятек по-по-попросила, чтобы переводил при торге. И я ув-увидел того мужчину, он стоял там за во-возом и следил за нами. Указа-за-зал на него купцу, чтобы тот сказа-зал, его ли это человек. Н-но мужчина натянул ка-капюшон и отошел. Я крикнул «вор!», и он по-побежал. Не-невольники побежали за ним.

Попугай был тем полудиким переводчиком Шулимы. Он заикался, только разговаривая на цивилизованных языках; вторая, дикая половина его морфы была куда крепче.

— Если он понял, что именно ты кричишь, то в его бегстве нет ничего странного, — пробурчал господин Бербелек. — А что он говорит? — кивнул на шорника. — Может, это и вправду был его человек?

— Го-говорит, что нет.

— Понятно, теперь не признается, даже будь это его сын, — господин Бербелек повернулся к девушкам. — А вы что тут, собственно, собирались покупать? Берите быстрее, возьмем за полцены. Седла у нас уже есть.

— Те кнуты, — указала Алитэ.

— Рукаты, — поправила Клавдия.

— Те рукаты.

— Но они для пастухов скота, в джурдже не пригодятся.

— Что, я не могу просто купить себе такой? — возмутилась Алитэ. — Я видела, как ими стреляют, громче кераунетов. Научусь.

Господин Бербелек только махнул рукою.

— Эстле! Э-эстле! — Попугай припал к Шулиме, как раз появившейся вместе с Завией. — У-уговорил их, уже ждут! Во-во-возле во-водопоев. Пойдемте! Эстле!

На всякий случай они оставили Антона у прилавка шорника, пока дулосы Верониев не возвратятся из погони — скорее всего, ни с чем; остальные двинулись к южным воротам рынка. Вышли на широкий, песчаный Скотный Тракт. Городской водопой находился ниже Ам-Шазы, где текущая с гор река замедляла бег и широко разливалась по золотым пастбищам Садары. К счастью, в этот момент стад по Тракту не перегоняли, только с десяток мамулий влачились обочиной, лениво погоняемые одиноким негрским ребенком.

Чем ближе к водопою, тем больше заржей в воздухе. Эти насекомые, выморфированные в далеком прошлом из навозных мух неизвестно кем и для чего, оставались истинной чумой Африки. Даже антос Иллеи не сумел их изгнать; или они возвратились уже после ее изгнания, распространившись ранее на всю Землю. Господин Бербелек отмахивался от них руками и риктой; наконец просто зашнуровал кируфу, набросил на голову капюшон и зажал левой рукой белую ткань, оставив лишь отверстие для глаз. Другие поступили сходным образом, насколько позволяла одежда. Женщины отгоняли заржей, размахивая шляпками. Заржи были толстыми, черными, раза в три крупнее мух. Согласно легенде, они вылупились из яиц, отложенных в трупе убитого в Первой Войне Кратистосов кратистоса Верцинготерикса Глиноеда. И сейчас господин Бербелек готов был поверить в эту сказочную некроморфию. Они миновали труп ховола, скрытого под заржами, смрад и глухое жужжание насекомых вызывали головную боль.

Племя называлось Н’Зуи, и его Форма включала длинные худые конечности, черную лоснящуюся, точно искупанный в жиру уголь, кожу и почти безволосые высокие черепа со странными углублениями надо лбом. Подле водопоя, сидя на корточках в полукруге на невытоптанном клочке травы при повороте Тракта, под одинокой ратакацией, их ждали пятеро воинов Н’Зуи, один постарше и четверо молодых.

Поднялись, когда белые подошли к дереву. Попугай быстро заговорил на диалекте племени. Старик был шаманом, а воин с поясом из кожи мантикоры — вторым сыном вождя, он будет вести переговоры. Имя его было Н’Те, что значило Тот, Кто Отгрызает. Он широко оскалился, глядя на Попугая.

— Спра-рашивает, кто ваш во-вождь.

— Шулима ведь уже вела с ними… — начал господин Бербелек, но заканчивать смысла не было, форма установилась без его участия, Попугай, переводя вопрос, глядел на него, остальные тоже непроизвольно посмотрели на Иеронима, и Тот, Кто Отгрызает, безошибочно прочел это, встав напротив господина Бербелека. Остальные отступили на шаг. Иероним знал, что нет смысла противиться морфе ситуации, наверняка она была лишь следствием происшествия на рынке. Он все еще держал в руке рикту, достаточно было просто ее приподнять.

Господин Бербелек откинул капюшон, открывая лицо. Хлопнул риктой по бедру. Шаман завыл, укусил ладонь и ткнул окровавленными пальцами в сторону господина Бербелека. Н’Те оскалился еще шире. Указал на землю между собой и господином Бербелеком. Они присели на пятки, Попугай сбоку. Начались переговоры.

Господин Бербелек потребовал сто восемьдесят воинов: носильщиков, погонщиков зверей, следопытов и охотников — для работы по лагерю и для битвы, если возникнет необходимость; от трех до пяти месяцев. Н’Те потребовал по одной золотой драхме для каждого воина за каждый месяц. Бюджет джурджи такое позволял, но первое предложение, понятно, никогда не следует принимать. Через четверть часа торговли даже Попугай сделался лишним, господин Бербелек и негр объяснялись, поднимая вверх выпрямленные пальцы, рисуя на земле черточки и тряся головами. В конце договорились на полторы драхмы на трех мужчин. Сплюнули и растоптали слюну.

Господин Бербелек поднялся, распрямил спину. Он остался в одиночестве, даже Шулима отошла. Попугай оговаривал с Н’Те подробности.

— Кто их поведет? — спросил Иероним. — Хочу, чтобы был тот, кто непосредственно отвечает за воинов.

— Он.

— Кто?

Попугай указал на Н’Те. Тот, Который Отгрызает, кивнул, будто поняв его слова. Значение имело лишь то, что он все еще не поднимался, все еще сидел на пятках, смотрел вверх. Господин Бербелек поднял рикту. Негр хлопнул в ладоши, раз и второй. Мне приходилось принимать и более сомнительные присяги, подумал Иероним. И отвернулся к городу.

Алитэ и Клавдия давно потеряли интерес к переговорам. Они перешли на другую сторону Тракта, играли рукатами, тщетно пытаясь высечь из бича эффектный щелчок. За этим приглядывали, время от времени взрываясь смехом, Антон и два дулоса Верониев — пока Клавдия случайно не хлестнула одного из них. Затем, гоняясь друг за другом с криками и смехом, девушки потеряли шляпки, измазали юбки. Над ними, фоном, поднимался на юго-восточных склонах Седла Эбы золотой город, распускающаяся в вечернем полумраке Ам-Шаза, все еще купающаяся в лучах солнца, что пряталось за горами Тибести — террасы над террасами, на них — тесно, безо всякого плана, хаотично: двухэтажные квадратные здания, со стенами и крышами, ослеплявшими в эту пору золотым блеском. На вершине зиккурата святыни Ньяд зажегся огонь, жрец как раз съел сердце нынешней жертвы. В окнах сотен домов загорались огни. Дети-пастухи гнали скот от водопоя в загоны и обратно. Нагие и полунагие негрийки самых разных морф возвращались от верхних источников, разнося по городу кувшины и тыквы с водой, их голоса плыли по течению реки, невнятное щебетание полудюжины диалектов. Алитэ пробежала мимо Иеронима за хохочущим Антоном, размахивая рукатой; игра все еще продолжалась. Даже заржей будто бы стало поменьше. Солнце спряталось за кривую линию гор, и тень медленно проливалась на Ам-Шазу, будто холодная кровь из разорванной артерии богини Дня. Меланхолическое предчувствие стиснуло сердце господина Бербелека: сцена слишком прекрасна, слишком спокойна, слишком много здесь беспечных и теплых цветов. Именно такие моменты позже мы вспоминаем, жалея, что они утрачены бесповоротно.

* * *

На всякую большую охоту благоразумно брать с собой медика, тем более на джурджу, и Ихмет еще в Александрии нанял одного из самых опытных, старого аксумейца негрской морфы, демиургоса тела Мбулу Когтя. Мбуле якобы было за сто, но выглядел он куда как бойким старичком, и одно это свидетельствовало о силе его Формы. Необъяснимым образом он уже в первый день сдружился с девушками. Во время полета на свинье развлекал их, вскрывая себе пуриническим ножом руку, ногу, стопу и объясняя внутреннее устройство человека; они кривились в отвращении и притворно отворачивали лица, но все же смотрели, увлеченные, и даже — после — хихикали, когда старик быстро заращивал раны. Говорил он на плебейском греческом. Среди участников джурджи был единственным мужчиной ниже господина Бербелека ростом.

И именно Коготь — не Зайдар, не Попугай, не Шулима и не Ливий, а именно старый медик — принес информацию, позволившую выбрать путь.

— Марабратта, здесь. — Он клюнул кривым пальцем черно-белую карту. — Потом пятьсот стадиев вдоль Сухой и на юг. За границей Сколиодои, конечно, но видно с вершин деревьев. Он клянется, что это город.

— Город в Кривых Землях?

— Да.

— Построенный — кем?

Мбула приложил ладонь ко лбу: в низших кругах такое соответствовало пожатию плечами.

— В Сколиодои живут люди? — удивился эстлос Ап Рек.

— По определению, если живут там, то — не люди, — пробормотал Гауэр Шебрек.

Зайдар склонился над картой.

— Марабратта… Катамуш… Абу-Ти… Знаешь эти земли?

— Зна-аю. Н-но за Марабраттой никогда не бывал.

— А кто бывал?

— Н-не знаю. Ни-никто.

— Ну а этот твой вольноотпущенник? — Нимрод обратился к медику. — Он-то как там оказался? Пойдет с нами проводником? Золото на руки и все такое. А?

— Нет. Ни за что. Полгода потел песком и сплевывал грязью, едва-едва вернул себе форму, все еще срет камнями, и из него сыплется ржавчина.

— Бесполезны свидетельства глаз и ушей человека с душой варвара, — пробормотал господин Бербелек. Оглядел веранду госпициума. — Все? Вот и славно. Третий день в Ам-Шазе, теряем время. Каково решение? Марабратта? Да? Ну так и все. Ихмет, Марабратта. Попугай, беги к Н’Те: завтра на рассвете за водопоем. Упаковаться, оплатить, лечь пораньше. Да, эстле?

Юстина Верония зажгла махорник от дрожащего пламени свечи.

— Хотела бы узнать, — сказала она, выпустив изо рта темный дым, — кто и когда сделал тебя стратегосом этой джурджи, эстлос.

Господин Бербелек подошел к ней, вынул из ее пальцев махорник, затянулся. Марк Вероний сидел по другую сторону от жены, Иероним глядел ему в глаза, когда стряхивал пепел на глиняный пол веранды.

— Ты, эстле, — ответил он, не отводя взгляда от старшего мужчины. — Прямо сейчас.

— Что опять… — возмутилась Юстина, вскакивая.

Господин Бербелек удержал ее, положив руку на плечо. Снова села. Он склонился над ней; эстлос Марк теперь был с ним глаза в глаза, за эстле Юстиной.

— Хочешь ли, чтобы я вас вел? — спросил тихо.

Она пыталась найти поддержку у остальных, но не смогла даже отвести взгляд, лицо господина Бербелека находилось слишком близко. Не было в нем угрозы, не было издевки, он не усмехался, смотрел на Верониев спокойно, почти дружески. Женщина не могла сказать «нет».

Кивнула.

Он отдал ей махорник.

Когда возвращался к столу с картами, заметил Авеля. Сын стоял в дверях, что вели на веранду, скрытый в тени. Подсматривает за мной, подумалось Иерониму. Это хорошо или плохо? Ведь Авель именно этого и хотел: унаследовать морфу. И действительно ли эта зависимость не действует в обе стороны? Ведь зачем бы мне эта чисто театральная власть? Я же не хочу вести джурджу. Но я знал, льстил себя надеждой, что он станет смотреть… А это именно так и прорастает, кормит само себя, проклевывается незаметно из банальнейших вещей: движение тела, быстрое слово, мгновенная реакция, рикта вверх, приказ из моих уст, и вот уже они смотрят на меня, ждут следующего приказа, и вот уже ведут себя как велит морфа ситуации, Попугай, тот шорник, а если они — то и Н’Те, а если он — то и эстле Юстина, а если она — то — то — то — такова твоя жизнь, стратегос Иероним Бербелек.

— Мы делаем не то, что хотим, — но лишь то, что сообразно нашей природе, — пробормотал он по-вистульски.

— Что? — Зайдар поднял взгляд от карты.

— Ничего, ничего. Ты посчитал, сколько дней?

Позже, когда над Ам-Шазой взошел розовый полумесяц, а на веранде остались лишь господин Бербелек, Тобиас Ливий и Мбула Коготь, втроем курящие в глиняных трубках местную разновидность гердонского зелья и попивающие так называемое «горькое золото», алкоголь, перегнанный из золотых садарских трав, да весьма скверное пиво тедж, — снова появился Авель. Иероним без слов подал ему кубок. Авель сел под стену, сохраняя дистанцию. Эстлос Ливий развлекал господина Бербелека историями, услышанными от римского посла: о все большем числе джурдж, проходящих сквозь Королевства (только что одна отправилась из Ам-Шазы на юг); об ужасных трофеях, привозимых охотниками из Кривых Земель — тех, что здесь, вне антосов цивилизованных кратистосов, сохраняют многое из своей истинной, невозможной Формы; о непереводимых рассказах диких пришлецов из первого круга, которые заражают паникой целые племена; о софистесах из Эгипта, Вавилона, Сидона, Трита, Аксума, даже из Гердона и Земель Отвернутых, что стекаются сюда исследовать Форму Сколиодои; об атмосферных феноменах, что время от времени вырываются из Кривых Земель и вторгаются в южные окраины Королевств: облака огня в небе, молнии, бредущие пустыней на тысячепусовых лапах, дожди, от которых все живое расседается, как взошедшая квашня… Господин Бербелек выпытывал Мбулу о городе Сколиодои. Вольноотпущенник, похоже, был не слишком-то словоохотлив, Коготь мог повторить лишь несколько фраз о «черных пирамидах» и «каменных деревьях сияния». Наконец, Ливий уснул, уронив голову на стол, сраженный «горьким золотом». Медик отбуксировал его в кровать.

Авель задержал отца еще ненадолго.

— Позволил бы ты мне хоть раз…

— Что?

— Я хотел бы сам повести одну охоту. Проверить, в силах ли я…

Господин Бербелек покачал головой.

— Но почему? — возмутился Авель.

— Не так, не так, — вздохнул Иероним. — Будь ты в силах — не спрашивал бы позволения.

— А! Глупые афоризмы! Зачем бы мне с тобой ссориться и спорить перед людьми, если я могу попросту спросить?

— Но позволь я ее повести, — господин Бербелек выцедил это «позволь», как несъедобную требуху, — и тогда — на самом деле — поведешь ее ты или я? — Он хлопнул сына по плечу, усмехнулся криво. — Подглядываешь? Подглядывай. Спрашивал ли позволения я? И полагаешь, эстле Верония и вправду смогла бы мне что-то запретить?

* * *

Первая ксевра господина Бербелека звалась Избавлением (фиолетовое пламя по бокам, шея в спиралях сочной зелени), ксевра вторая, заводная — Сытостью (красные зигзаги, белая грудь). Все животные помечены пироморфингом на варваризованном греческом. Избавление была прекрасно сложена, слушалась легчайших движений бедер, постоянно оглядывалась, уголком глаза контролируя поведение наездника. Торговец в Ам-Шазе божился, что охотники смогут даже стрелять с седла. Нимрод Зайдар проверил это, как только они покинули город, отъехав на приличное расстояние от каравана, чтобы кераунетный гром не вызвал панику у людей и зверей.

В караван входили восемь фургонов, запряженных четверками ховолов, а еще три дюжины хумиев, на них придется переложить более тяжелую поклажу, когда джурджа доберется до мест, для фургонов непроходимых. В конце же, в Кривых Землях, нести груз придется носильщикам Н’Зуи. Зайдар, Попугай и Н’Те так проложили путь, чтобы обойти джунгли и пустыни. До самой Марабратты дорога пролегала саванной, баобабовыми лесами Садары, по краю скалистой хамады. Направление на запад, на юго-запад.

Первый день был днем установления ритуалов. Сто восемьдесят негров стояли под Ам-Шазой, каждый с кожаным узелком за спиной, треугольным щитом из ликотовой коры и буйволовой кожи и тремя куррои, кривыми дротиками-копьями из костей хумиев, слегка походящими на гарпуны. Связанные вместе, зазубринами наружу, они делались рвущей плоть дубинкой, курротэ; метаемые отдельно, пронзали насквозь газель. Господин Бербелек не сумел сдержать ироническую улыбку. Ибо это было войско, его войско — начало и конец любого стратегоса. Негры ждали, усевшись на пятки, в полутьме рассветного часа, красная грива Солнца едва-едва выглядывала из-за горизонта. Н’Те поднялся, указал на Иеронима своими куррои и крикнул. Господин Бербелек подъехал ближе, стянул с головы капюшон кируфы. Попугай вместе с остальными остался позади, за возами и животными; но теперь дело было не в значении слов, значение было неважно. Иероним подъезжал с востока, чтобы Солнце было за спиной. Поднявшись в стременах, указал риктой на Н’Зуи и вперед, на запад.

— Выступаем! — Все поднялись, не ожидая подтверждения приказа из уст Н’Те.

Конечно, это было лишь начало. В полдень, когда остановились на «час воды», один из воинов, ведших хумиев от водопоя, оступился и толкнул разговаривающего с Зайдаром господина Бербелека. Это было настолько очевидным, что Иероним и Ихмет успели еще весело переглянуться, прежде чем господин Бербелек повернулся и хлестнул негра риктой по спине. Воин с криком прыгнул на Иеронима — хотел прыгнуть, но господин Бербелек не остановился, уже стоял лицом к лицу с Н’Зуи — который был выше его на пус, — и тот, вместо того чтобы ударить, отпрянул на шаг, другой, третий, господин Бербелек ступал за ним, с каменным лицом и с риктой, указующей на землю.

— Пес! — шипел он (а негр, конечно, не понимал ни слова). — Служить! — После пятого шага он начал лупить воина по груди, по лицу, по хребту, когда тот сгорбился, склонился, пал, наконец, на колени, господин Бербелек хлестнул его по спине, поставил обутую в югры стопу на шею негра и нажал, вдавливая его голову в землю. Когда наконец отступил, Н’Зуи, не тратя времени, чтобы перевести дыхание, завел хриплую песнь-литанию и начал бить перед Иеронимом поклоны. Господин Бербелек отошел, не оглянувшись.

Той же ночью впервые разбили лагерь. Господин Бербелек решил сразу привить порядок действий на случай угрозы, назначив десятую часть воинов в караул и разбив шатры в кругу фургонов. На самом деле наибольшей угрозой станут разве что ночные хищники, жаждущие свежего мяса ховола, хумия или ксевры, но Иероним уже слишком увлеченно отыгрывал стратегоса Бербелека, Форма или правдива, или нет, не существует полу-Формы, «будто бы Формы» — а слышал ли кто о стратегосе-оптимисте? Легче встретить трусливого ареса.

На второй день, когда отъехали за окружающие Ам-Шазу селения, пастбища и возделанные поля, нимрод начал учить неопытных охотников пользоваться кераунетами. Утром отъезжали от каравана на несколько стадиев; там стреляли в стволы и валуны. В незнании пиросового оружия, кроме Алитэ, Авеля, Клавдии и эстлоса Ап Река, признался также Гауэр Шебрек (Ихмет утверждал, что вавилонянин, казалось, и вправду не мог совладать с кераунетом).

Эстлос Ливий смеялся, что именно так нынче и выглядят джурджи: дружескими поездками аристократов, не нюхавших дотоле пироса. Во вторую ночь, у костра, когда, разогретые «горьким золотом», они впали в разговорчивую форму, Тобиас признался, что пять лет провел в Заморских Легионах Рима. Показал морфинг на плече. Господин Бербелек понял, какого труда этому двадцати-с-чем-то-летке стоит делать вид, будто он не знает, кто таков Иероним. По крайней мере — перед ним самим. Господин Бербелек записал: «Отчего, когда я встречал их в салонах Европы, этих молодых аристократов, так жаждущих вкуса истинной, смертельной опасности, что готовы были высосать его даже из моего трупа — и, кстати, именно это и делали, — отчего тогда морфа их отражалась во мне, будто зеркальная пустота в другом зеркале, — а теперь я насыщаюсь ею безмерно, бесстыдно красуюсь в их глазах — откуда пришло такое изменение?»

Ночи были холодны, холодны настолько же, насколько дни — жарки. Стоя в саванне против встающего Солнца, физически ощущаешь как по ней, вместе с видимой волной света, течет невидимая волна горячего воздуха. За эти несколько минут с травы исчезает иней, меняются краски земли и неба, а ты внезапно оказываешься посреди океаноса бушующего золота с благоговейно склоненной головой, ибо в Африке не взглянуть в лицо встающему Солнцу, это континент богов огня и крови. У Н’Зуи были свои талисманы, скрытые в кожаных узелках грубые идолы, и на рассвете они порой вытягивали их, чтобы те напились Солнца, когда лучи обладают высшей силой; затем снова прятали их во тьму, уважительно поглаживая каменных уродцев.

Большая часть их поступков коренилась в дикости морфы, все еще наполовину звериной; даже если б удалось облечь их описание в слова, эти поступки все равно непросто было бы понять людям цивилизованным. Например, воины Н’Зуи не принимали никаких поручений от женщин. Шулима, конечно, справлялась — но Алитэ и Клавдия уже в первый день пришли с жалобами к Попугаю и господину Бербелеку.

Иероним лишь пожал плечами.

— Нельзя приказом добиться расположения.

— Но пусть они кладут воду туда, куда я показываю! — злилась Алитэ. — Мор на их уважение, уважать меня не обязаны!

Господин Бербелек вздохнул, подбросил ветки в огонь.

— Это же дикари, любовь моя. Ты хоть когда-нибудь видела дикую женщину-воительницу? Или женщину-вождя? Нас цивилизация освободила от власти наследуемой морфы и вручила нам власть над гиле, мир покоряется нашей воле, и воля решает — они же, они как звери. Их можно выдрессировать, но сами они не сумеют себя переморфировать, оттого ни одна из их женщин не в силах наложить на себя Форму, дающую ей власть над мужчинами; их женщины и вправду суть «несовершенные мужчины». Их демиургосы даже не отдают себе отчета, что они — демиургосы; текнитесов убивают или делают шаманами; даже кратистосы варваров не осознают собственной морфы, их антосы — ауры случайной дикости, усиленные отражения локальных извращений кероса. Погляди на них. — Он указал тлеющей палочкой за круг фургонов, на тени, наполненные тенями темнейшими, откуда доносились стонущие песни и бормотание тихих разговоров на скрипяще-щелкающем языке. Сами костры Н’Зуи, маленькие, разожженные на сухом навозе, с зеленым и голубоватым пламенем, были незаметны отсюда. — Куда бы они ни дошли, что бы ни увидели — их невежество останется непоколеблено.

— Покорнейше благодарю, — саркастически ответила Алитэ. — А ты не мог бы просто им приказать?

— Тогда ты сразу прибежишь за следующим приказом. И так без конца. Вы должны управляться сами. У вас есть Антон. Берите пример с эстле Амитаче.

— Вот именно, — Клавдия повернулась к шатру Шулимы. — Ее они слушают. Почему так? А?

— По-о-отому что эс-эстле Амитаче — н-не женщина.

Они, нахмурившись, уставились на Попугая.

— Не скажешь ли нам, как ты сделал такое открытие? — фыркнула Алитэ.

— Не женщина — тогда кто? мужчина? гермафродит? ифрит? — смеялась Клавдия.

— Мах’ле, д-дочь бо-богини.

— Конечно, как удобно, — проворчала, подумав, Алитэ. — А у той богини не могло ли, случайно, быть и других дочерей?

Господин Бербелек не усмехался.

— Отчего ты веселишься? Только в легендах боги рождаются от богов.

Алитэ махнула рукой. Была уставшей, а Иероним говорил ей не то, что она хотела услышать. Господин Бербелек глядел вслед уходящим девушкам в печальной задумчивости. Может, отцовство вовсе и не состоит в том, чтобы воспринимать детей всерьез и с определенной искренностью, может, он ошибся с формой.

Алитэ меж тем и вправду большую часть времени проводила с Шулимой, Шулимой и Клавдией. В первую неделю, пока джурджа шла землями племен Н’Йома и Беречуте, что соседствовали с землями Н’Зуи, а значит, народы сии объединяла длинная и кровавая общая история, и пока Попугай советовал избегать любых встреч, пусть бы и самых невинных, — в первую неделю никто не отдалялся от каравана дальше, чем на несколько стадиев, как, например, нимрод во время стрелковых тренировок. Потом все же начали делать вылазки все дальше, нередко выходя на рассвете, а возвращаясь с закатом. Караван плелся со скоростью ховолов, местность изменялась очень неспешно, стеклянистые глаза негров, непрестанно обращенные на белых, тоже не делали путешествие веселее — людям хотелось вырваться хоть на миг. Африка широко раскидывала руки, огромное, сверкающее пространство призывало. Вскакивали на ксевр и мчались к горизонту. Быстро образовались группы: Шулима, Алитэ, Клавдия (обычно с Антоном и Завией); Веронии и Зенон Лотте (тоже со слугой-двумя); эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек — порой вместе с Зайдаром, впрочем, настолько же часто нимрод уезжал один или с эстлосом Ливием. Ливий, кроме этих случаев, не удалялся от каравана, как и господин Бербелек, но Иероним, однако, именно так исполнял Форму гегемона джурджи, а что удерживало Тобиаса?

Что до Зайдара — роль нимрода была очерчена довольно четко. С каждым стадием, удаляющим их от цивилизации, антос перса расцветал. Первыми, конечно, это почуяли животные, ксевры и хумии: они вскидывали головы, нервно фыркали, переступали копытами, стоило лишь ему появиться в поле зрения. Зато его собственные ксевры слушались нимрода подобно вернейшим псам. 23 Квинтилиса нимрод впервые взял с собой с десяток Н’Зуи, чтобы пополнить запасы дичью; вернулись еще до заката, неся разделанные с мясницкой сноровкой куски мяса элефанта. Нимрод свалил его одним громом, пуля прошла навылет сквозь лобную кость. Ночью негры вытанцевали всё, что случилось на охоте, подле большого костра. Ихмет начал одеваться по образу южных манатитов: босые ноги, черные шальвары, кожаный жилет с карманами под снаряженные заряды для кераунета, белая труфа, днем обычно так обернутая вокруг головы, что видны лишь голубые глаза и черная борода (становилась все гуще). Ночью он надевал толстый льняной джульбаб и сермовый бурнус. Собственно, только тогда его и можно было застать при караване: после заката, до рассвета. По лагерю он скользил от тени к тени, беззвучно, внезапно появляясь и без предупреждения растворяясь во мраке. Девушки твердили, что он специально их пугает, но господин Бербелек знал, что нимрод делает без какой-либо цели, не осознает своих поступков. Н’Зуи приносили Ихмету куррои, чтобы тот благословлял их. Зайдар облизывал костяные острия, со сладострастной чувственностью проводя широким языком по крючкам и заусеницам. В один из вечеров, в полнолуние, господин Бербелек подсмотрел за ним, сидящим на корточках у одного из коровьих костерков негров; нимрод откусывал сырое мясо, с громкими всхрипами глотал большие куски, кровь впитывалась в бороду. Скалящийся Н’Те подавал ему следующий кусок.

«25 Квинтилис. По верхнему броду мы перешли Таитси. Перо чуждо пальцам, трудней писать. Все становится ближе к земле. Медленно покидаем морфу цивилизации».

В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое, между Dies Saturni и Dies Solis, Ихмет Зайдар без предупреждения появился в шатре господина Бербелека и, присев на корточки у изголовья, пробудил его коротким тычком. Иероним инстинктивно сунул руку под одеяло. Нимрод поймал его запястье.

— Спокойно, это я.

— Вижу, — прошипел господин Бербелек. — Отпусти.

Ихмет ослабил захват.

Господин Бербелек сел. Вход в шатер был завязан изнутри, перед шатром спал Портэ, а полотно нигде не прорезано, насколько господин Бербелек мог разобрать в сиянии Луны. Он решил не спрашивать, как нимрод сюда попал.

— Говори.

— За нами следят.

— Кто, сколько, как далеко, как долго?

— Шестнадцать хумиев и верблюдов, пять зебр. Людей четырнадцать-пятнадцать. Часто разделяются, главная группа держится где-то в полудне от нас, юг, юго-восток. Двое-трое разведчиков на зебрах подъезжают ближе, осматривают тропы, опережают нас и отступают. Превосходно скрывают следы, я не рисковал подходить ближе. Это не негры, не только.

— Как долго?

— Не знаю, как минимум пять дней, мне бы пришлось оставить вас на неделю, чтобы проверить, не от самой ли Ам-Шазы.

— Разведчики сменяются здесь или при главном отряде?

— Лучше взять их в два приема. Разведчики скажут, что происходит, будем знать, чего ожидать.

— Охотятся?

— Да.

— Нимроды, аресы?

— Ни одного; или же скрываются. Но следопыты хорошие, очень хорошие.

— Знаешь, где они находятся сейчас?

— Разведчики? Пятьдесят стадиев, — Ихмет указал направление. — Разве что отправились на ночную рекогносцировку.

— Трое или двое?

— Двое.

— Ладно. Ступай, разбуди эстлоса Ливия и эстле Амитаче.

— Эстле Амитаче? Зачем?

— Нам может пригодиться ее невольница.

Нимрод встал.

— Ихмет.

— Да?

— Разве настоящему стратегосу отвечают на приказ вопросом?

Зайдар неожиданно рассмеялся.

— А разве настоящий нимрод пришел бы спрашивать, что делать с выслеженной добычей?

Он вышел, отбросив клапан шатра и разбудив старого Портэ.

Покинули лагерь под полной Луной, с тремя часами темноты про запас. Бербелек, Зайдар, Ливий, Завия. Взяли с собой трех заводных ксевр. Господин Бербелек чуть ранее отдал Н’Те через Попугая точные приказы. Всех воинов разбудить, выдвинуть посты на несколько стадиев в саванну; караван на рассвете, как и в остальные дни, отправляется в путь, дорога известна заранее; но никто не должен покидать поле видимости. При отсутствии господина Бербелека главная — Мах’ле.

Пятьдесят стадиев хороший конь преодолеет за десяток-другой минут. Ксевры вроде бы были куда лучше на более длинных дистанциях, впрочем, времени до рассвета и так оставалось вдоволь. К тому же они не могли просто помчаться на врага.

Стадиев за пятнадцать от предполагаемого лагеря они остановились и сошли со скакунов. Зайдар снял джульбаб и жилетку и без слов побежал в ночь; еще миг видели его — худощавую тень под Луной, — затем темная саванна проглотила нимрода. Стреножив ксевр, присели на землю. Огонь, конечно, было не развести, все тряслись от холода. Африка медленно, глубоко дышала во сне, травы колыхались в неторопливом ритме, усыпляющий шелест разливался над равниной, шшшшлхш, спи. В траве взблескивали глаза трупоедов. Все молчали, ждали нимрода. Господин Бербелек проигрывал в голове черные будущности, весьма убедительные в своей абсурдности: Зайдар завлек его сюда специально, не врал лишь в том, что там, в темноте, и вправду кто-то притаился — на него, на эстлоса Иеронима Бербелека, здесь и сейчас его схватят без проблем, вдали от каравана и войска, с одним солдатом и одним аресом, а их, их может быть и двадцать, застрелят его без предупреждения, потому что он поверил и дал себя завлечь в засаду, некогда он не знал сомнений, никто не смог бы соврать ему прямо в глаза и не выдать себя, но теперь —

— Двое, спят, зебры с другой стороны, пойдем, — выдохнул нимрод, вынырнув из тьмы.

Они встали, вытащили из-под седел длинные кераунеты, каждый по два, даже Ихмет. Проверили заряд, проверили молоточки и наковаленки, забросили оружие на спину, после чего двинулись за нимродом: тот навязал темп быстрого марша. Реденькая ратакациевая рощица вынырнула в ночи неровной лунной тенью. Зайдар показал на запад: зебры. Господин Бербелек кивнул Ливию. Тобиас побежал в ту сторону, заходя по широкой дуге.

Последние сто пусов преодолели, пригнувшись к самой земле, скрываясь в травах. Присев за стволом первой ратакации и успокоив дыхание, господин Бербелек в шесть коротких жестов изложил план — простой, как все наилучшие планы. Нимрод отдал Иерониму и Завии свои кераунеты, вынул длинный охотничий нож. Он подойдет с востока, Бербелек и Завия выдвинутся под прямым углом, с севера, для открытой линии выстрела. Иероним хлопнул Ихмета по плечу. Разделились.

Разведчики спали между корнями кривой ратакации, низко склонившейся над маленькой полянкой, крона почти касалась земли. Арес и господин Бербелек, приготовившиеся к стрельбе, лежали в пятидесяти пусах, в густых кустах, видели в тени дерева лишь абрис темных холмиков — то ли тела, то ли не тела, нужно верить нимроду. Ждали хода Зайдара. Каждые несколько минут ветви волновал длинный выдох Африки, холодное дыхание из глубин непознанного континента, тх-х-х-х-х, и снова тишина, и вдох, и выдох, и вдох, и выдох, вообще не заметили нимрода, пока тот не выпрямился над неподвижными разведчиками и не махнул рукой.

— Все!

Они подошли. Завернутые в шерстяные одеяла, лежали двое мужчин, двадцати и тридцати лет, оба эгипетской морфы, может чуть более южной — Нубия? Аксум? Господин Бербелек стволом кераунета сбросил с них одеяла. Грязная, видавшая виды одежда; но при том — золотой перстень на большом пальце у старшего.

— Свяжи их, — приказал он Завии и пошел к Ливию. Сам привел на поляну захваченных зебр, Тобиаса послал за ксеврами.

Тем временем младший разбойник, не то слабее оглушенный нимродом, не то с более крепкой головой, пришел в себя. Господин Бербелек кивнул Зайдару. Перс сплюнул, провел острием ножа по языку, а после принялся отрезать пленнику пальцы — пленник в крик, пугая зебр, — один за другим, начав с большого на левой руке; падали словно перезревшие плоды. На пятом пришел в себя старший разбойник, лысый, будто колено, аксумец. Вылупил глаза на Иеронима и Завию, присевших на корточки с кераунетами, положенными поперек бедер, на сидящего сверху его товарища Зайдара, методично слизывавшего кровь с ножа после каждого отрезанного пальца.

— Ты следующий, — сказал господин Бербелек по-гречески и повторил на латыни и пахлави.

Аксумеец тотчас принялся говорить, ломаный греческий полился рваным потоком; нимрод сдержал клинок. Младший разбойник, у которого на руках осталось лишь два пальца, поочередно то стонал, то рыдал.

Что оказалось: джурджи успели обрасти целым промыслом, как легальным, так и нелегальным. Пограничные банды, такие как эта, живущие на краю цивилизации, меж царствами и антосами кратистосов с грабежей и разбоя, учуяли свой шанс. Конечно, и разговора не было, чтобы нападать на джурджу открыто, намного выгодней нападать на купеческие караваны, те хотя бы точно везли какие-то богатства; но существовал другой способ выжимать из аристократов севера деньги. Разбойники дожидались, пока небольшая группа не удалится на длительную охоту — и похищали тех охотников, что поважнее. Чтобы не ошибиться, к участникам джурджи присматривались еще в городах Золотых Королевств: кто важнее, кто платит, кому кланяются. Лучше всего похитить его родных; а самая желанная жертва — дети. Аристократы платят сотни талантов. Обмен происходит в пустынных частях Садары или в джунглях, под дикими антосами.

Господин Бербелек вспомнил того предполагаемого вора на базаре в Ам-Шазе. Ну да, следовало догадаться.

Тем временем вернулся Ливий с ксеврами.

— Трудно поверить, — качал он головой. — Александрия бы от сплетен гудела. А никто даже не заикнулся.

— Там не тот город, где человек добровольно признается в собственной слабости, — сказал господин Бербелек.

Тобиас встал над разбойником.

— Но ведь большую часть джурджей ведут нимроды, как вы могли надеяться, что вас не выследят?

— Не выследили. Ни разу до сего дня. Трижды.

Иероним глянул на Ихмета, приподнял бровь. Перс приложил ладонь ко лбу.

Связанных похитителей бросили на зебр и шагом отправились назад к лагерю джурджи. Солнце еще не начало выползать из-под земли. Господин Бербелек ехал подле зебры старшего разбойника (звали того Хамис) и слушал в тиши африканской ночи поспешную исповедь — все, что Хамис только мог выдать, что вообще стоило выдавать. Их пятнадцать, предводителя зовут Ходжрик Кафар, дезертир из Мемфисской Гвардии. В Эгипте, Аксуме, Хуратии, Эфремовых шейханатах и в Золотых Королевствах назначена цена за голову пятерых из них. Меж ними нет ни одного ареса или нимрода, только демиургос Воды, который открывает им в пустынях источники. Все вооружены кераунетами. В их лагерь можно попасть так-то и так-то; смена караула тогда-то и тогда-то; если охрана, то здесь, здесь и здесь. Сохраните мне жизнь, эстлос?

Смена разведчиков должна произойти завтра, а значит, не стоило откладывать. Господин Бербелек отдал пленников под опеку Н’Те. Попугаю приказал передать остальным, что через час выступает военная экспедиция, оказия, чтобы получить добычу, славу и благословение богов. Пятьдесят мужчин! Конечно, все куррои поднялись вверх. Выбирал Тот, Кто Отгрызает. Что до охотников, то с Иеронимом, конечно же, поедут Ихмет, Тобиас, Завия и Попугай, но и здесь высказали желание почти все — наконец-то настоящее приключение. На них должны напасть разбойники! Будет что рассказать. Даже старый Ап Рек впал в форму юношеского возбуждения. Господин Бербелек отказал. Авель попросил его лишь раз; ему тоже отказал. Алитэ и Клавдия, услышав короткое «нет», демонстративно обиделись. Когда укладывали припасы на хумиев, Иероним отдал последние приказания Шулиме. Та слушала молча. Затем протянула ему руку. Поцеловал ее внутрь запястья, в горячую кожу над пульсирующими жилками.

Караван и отряд Бербелека двинулись в противоположных направлениях, быстро потеряв друг друга из вида. Дюжина животных и полсотни негрских воинов растянулись длинной цепью — шли прямо во встающее над саванной Солнце, в туннель горячего сияния, раскрывающийся на линии горизонта. Н’Зуи начали петь, голоса вздымались в ритме бега. Ихмет сразу же оказался впереди отряда, растворясь в Солнце. Господин Бербелек остался позади, замыкая цепь воинов и животных.

Через полчаса сбоку от него объявился Авель на взмыленной ксевре. На взгляд отца ответил широкой усмешкой.

— Думаешь, можешь мне хоть что-то запретить?

Господин Бербелек хлестнул его риктой через грудь. Авель упал с ксевры.

Господин Бербелек остановил Избавление; подождал, пока юноша снова взберется в седло.

— А теперь станешь слушаться моих приказов.

— Да, эстлос.

В Солнце, в Солнце, в Солнце, когда с каждым мигом становится жарче, и сухой воздух дерет горло, с каждым вдохом все сильнее и сильнее сжимающееся; если нужно сказать фразу, слово, сперва приходится смочить его слюной, но слюны нет, тянешься к фляге, прежде чем открыть рот. Капюшоны наброшены на головы, шляпы надвинуты, труфы обернуты вокруг лиц — откуда б она ни взялась, тень благословенна. Тень, прохлада, влага, вскоре уже ни о чем другом тебе думать невмочь, сознание бежит власти воли. Они не остановились в полдень, не станут задерживаться, пока не доберутся до цели. Н’Зуи бежали без устали; белые все переносили хуже. Тобиас начал плескать на себя воду — когда при очередном своем возвращении это увидал Зайдар, выругал аристократа на трех языках. Когда пополудни переходили болотистую речечку, только нимрод, арес и господин Бербелек не задержались у нее вместе с ведомыми неграми хумиями.

На закате Солнца Зайдар принес весть, что скалы, на которые указал Хамис — наклоненная призма посреди равнины, — как раз за горизонтом. Нужно дождаться сумерек, чтобы нимрод мог подобраться поближе и разведать позиции банды точнее. Н’Те назначил караулы и людей при животных. Господин Бербелек приказал опорожнить кишечник. Никакого огня, конечно же; никаких трубок и махорников. Сам отошел от круга воинов. Присел на горячем камне, писал в лучах гаснущего Солнца: «Если всё сложится, как складывалось некогда, если морфа придет в согласие с морфой — докажет ли это хоть что-нибудь? А если потерплю поражение — доводом чего оно будет? И впрямь ли можно настолько хорошо притворяться чужой Формой? Я такой же сын стратегоса Бербелека, как и Авель; и оба жаждем одного. Один из нас вернется из этой джурджи победителем». Солнце зашло, он не мог писать дальше. Вернулся к людям. Ливий угостил его разведенным вином, Попугай кинул арфагу. В оранжевом блеске Луны все казались моложе, худее, кожа — глаже. Иероним пригляделся к Авелю, что переговаривался шепотом с Завией. А если Авель погибнет? Может погибнуть, независимо от нашего преимущества, всякая битва — потенциальная обоюдная резня. Но я не могу ему запретить, бросаться в смертельную опасность — неотъемлемое право и обязанность его, время пришло, именно теперь, молодость. Иероним высосал арфагу в молчании.

Как всегда, никто не заметил возвращения нимрода.

— Никакой охраны. Все на западном склоне, тринадцать. Один костер. Большинство животных стреножено, пара сотен пусов к югу. Кераунеты на подхвате, скорее всего, заряженные. Они как раз начали есть.

Господин Бербелек подозвал Попугая и Н’Те.

— Три отряда: Север, Юг и Резерв. Мы пойдем прямо, на расстояние выстрела. Север и Юг по склонам и к скале. Ждать грома. Тогда атакуем с двух сторон. Резерв за нами. Если кто-то вырвется, мы его снимаем кераунетами. После вы, и к животным. Не добивать. Вся добыча — ваша. Понятно?

— Д-да.

— Ну тогда вперед!

Они снова крались, прижимаясь к земле, разводя руками высокие травы, с тяжелыми кераунетами за спиной, каждый с двумя. Золотая саванна подходила почти к самым скалам, придется стрелять стоя. Первый отблеск костра разбойников господин Бербелек заметил во тьме уже через сто шагов, но пришлось, однако, подойти намного ближе, чтобы рассчитывать хоть на какую-то точность выстрелов, даже в соединении антосов нимрода и ареса. По крайней мере благодаря тем антосам все двигались бесшумно, никто не споткнулся, не кашлянул, не упустил оружие; а такое ведь случается частенько. Хотя точно не у воинов Н’Зуи.

Господин Бербелек уже мог различить средь теней людей, собравшихся у маленького костерка под скалой, мужчин и женщин (женщин было две). Приказал остановиться. Теперь нужно подождать четверть часа, чтобы удостовериться: Север и Юг на позициях. Иероним расставил стрелков. Он посредине, слева Зайдар и Авель, справа Завия и Ливий. Распределил цели, чтобы избежать зряшного расхода пуль на одну жертву. Тем временем резервный отряд растянулся за ними широкой подковой, Буйволовыми Рогами.

Господин Бербелек поднял руку. Разбойники ели, смеясь и разговаривая, один отошел опорожниться. Стрелки ждали в шеренге; Н’Зуи — присев на корточки в траве, будто окаменев. Тишина над саванной. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать; хорошо. Он поднял кераунет к глазам, нажал язычок спуска. Гром — и сразу же еще четыре. Сразу поднял второй кераунет, даже не глядя, упала ли его цель. Военный крик Н’Зуи — протяжный, звериный рык, коий не в силах издать человек цивилизованной морфы, — разодрал ночь. Дождь куррои пал на бандитов с обеих сторон, из-за северного и южного края скалы. Никто не вскочил, никто не убежал. Негры выросли вокруг огня, будто из-под земли — воздетые щиты, острия куррои над щитами. Господин Бербелек махнул рукой в сторону скалы. Подхватив первый кераунет, побежал за разгоняющимся резервным отрядом.

Согласно приказу, раненых не добивали. В живых оставалось четверо разбойников, один негрской морфы, один полукровка, двое эгиптян. Н’Зуи сдирали с побежденных все, что могли содрать: оружие, одежду, украшения, с мертвых и живых — без разницы. Господин Бербелек приказал перенести четырех окровавленных нагишей под скальную стену. Те стонали и ругались. Негру куррои воткнулась в живот, внутренности вываливались из раны, при каждом вздохе та раскрывалась все сильнее.

Н’Зуи разожгли костры, привели животных, начинался праздник, песни, танцы и схватки за добычу. По приказу Иеронима, Н’Те послал в саванну четверых охранников.

Белые же сгрудились под скалой.

— Что мы с ними сделаем? — Авель оглянулся на стонущего негра. — Этот не доживет и до рассвета. Может, возьми мы с собой Мбулу…

— Нужно было их сразу добить, — пробормотал нимрод.

— За некоторых из них назначена высокая награда, — сказал господин Бербелек. — Трупы не сохранятся пару месяцев, но живых можно довезти.

Завия хрипло рассмеялась.

— Их предыдущие жертвы или семьи жертв заплатят даже больше, по крайней мере, за предводителя.

— Верно, но как их отыскать? — вздохнул Тобиас. — Полагаешь, они признаются? А если разберутся в ситуации, то каждый будет говорить, что он и есть этот самый, как там его, Кафар.

Господин Бербелек кивнул Попугаю.

— Объясни ему, — указал подбородком на черного разбойника, — что, если представит нам своих приятелей, мы избавим его от мучений. Но если солжет нам — запросто сумеем их еще и продлить.

После чего оказалось, что Ходжрик Кафар и вправду жив — это один из эгиптян, тот, что с простреленным левым плечом. А кроме того, награда назначена еще и за полукровку, Гуча Ласточку.

Завия присела рядом с негром, приложила ему пальцы к шее. Тот перестал стонать, потерял сознание, умер.

Оказалось также, что Ходжрик прекрасно знает греческий (чего, впрочем, от эгипетского гвардейца можно было ожидать). Едва его выпотрошенный товарищ простонал их имена, Ходжрик принялся ругаться и проклинать своих несостоявшихся жертв.

— Лучше созерцай свое счастье в молчании, — посоветовал ему господин Бербелек. — У тебя впереди еще несколько месяцев жизни.

— Думаете, я не сбегу от вас? — рычал за их спинами Ходжрик, обнажив кривые зубы и дергаясь в узах. — Думаете, не сбегу от слепых псов Гипатии? Убегал трижды, убегу и в четвертый! Вы поедатели падали, вы моровые мухи! Я и не таких, как вы! Говно будете жрать по одному моему слову, говно! Продам ваших женщин, съем детей, буду жечь вас, член за членом! Никуда не сбежите, нигде не скроетесь. Знаю ваши имена! Бербелек! Лотте! Амитаче! Вероний! Лятек! Рек! Знаю вас! Не будете в безопасности! Через год, через два Ходжрик Кафар — в ваших дверях — говно, говно, говорю же! Я помню! В четвертый раз! Хотя бы и руку мне пришлось себе отгрызть!

Господин Бербелек повернулся и перерезал ему горло.

— Убедил меня, — сказал он в ответ на удивленный взгляд спутников, осторожно отирая извилистое острие халдейского кинжала.

* * *

До руин Марабратты оставалась еще пара недель дороги, и, пока Африка с избытком жертвовала нормальными зверьми, проще было застрелить куду, чем какого-нибудь небывалого какоморфа. Через три дня после инцидента с похитителями Алитэ убила своего первого зверя, молодую тапалопу. Ей как раз не сопутствовали ни Зайдар, ни Завия, выстрел оказался нечистым, тапалопу пришлось добить своим куррои воину Н’Зуи. (Господин Бербелек приставлял воинов к каждому охотнику, отъезжающему от каравана.) В результате все оказалось весьма неэстетично: много крови, паршивая рана, конвульсивно отползающая в колючие кусты тапалопа, задняя нога почти оторвана, негр, бьющий крючковатой палицей, заржи слетаются уже на липкий от крови труп, удушливый смрад.

Вечером тапалопу съели. Алитэ не отказалась от мяса, но и не выказывала гордости своим первым охотничьим успехом. Господин Бербелек решил попросить Ихмета, чтобы тот несколько следующих дней брал Алитэ с собой на охоту, в горячем антосе нимрода девушка быстро утратит антипатию к крови и отвращение к убийству, позабудет о свойственных цивилизованным людям представлениях о смерти.

— А говорят: благородное развлечение! — кривилась Алитэ, стирая с губ жир. — Просто стреляю и убиваю.

— Погоди, пока встанешь против льва или мантикоры.

— И что тогда?

— Не попадешь — погибнешь сама.

— Ну и что с того, если еще и опасно?

— Именно поэтому охоту называют благородным развлечением. Человек малый не понимает, что за смысл подставляться под смертельный риск, переламывать свой страх и слабости, испытывать предел своих способностей. Но аристократы — именно потому и аристократы.

Алитэ продолжала кривиться. Уголком льняного платка стерла жир с груди.

— Но это так… отвратительно. Пфу!

— Неважно, каково оно есть; важно, как на это смотришь. Все возвышеннейшее вызывает отвращение у тех, кто ползает в пыли и глядит из грязи: рождение, смерть, любовь, победа. Когда человек приходит в мир — ты видела эту гнусность грязной физиологии? Когда уходит — нет цветов, поющих птичек, чудесных запахов и звезд на небе, люди не умирают с улыбкой на устах. Когда тела соединяются — снаружи видишь только их и то, что телесно. А когда побеждаешь — всегда есть и побежденный, тот отвратительный, на кого ты и взглянуть не можешь.

— Потому что не могу. Что поделать, если — отвратителен?

— Это теперь; но думаешь, какоморфы умирают красивей?

Первого какоморфа Сколиодои они повстречали за неделю до Сухой Реки. Более-менее явственные знаки деформации флоры они видели уже давно. По правде, первым заметил это Гауэр Шебрек. Вавилонский софистес был явно не расположен к охоте, куда больше его интересовали фауна и флора Африки в естественном состоянии — живые и не деформированные человеком. Он выезжал в саванну с книгами и альбомом для эскизов во вьюках. Вечером возвращался, набив их доверху — листьями, цветами, плодами, — альбом же полнился рисунками того, что невозможно упаковать во вьюки. Его шестипалые руки чертили углем с удивительной точностью, аккуратными штрихами. Подле костра, в кругу фургонов те рисунки часто ходили по рукам, все удивлялись и комментировали. Шебрек не был художником, стыдящимся своих работ, впрочем, он и не выпячивал свой талант. Алитэ и Клавдия упросили его сделать их портреты; потом второй и третий — он набрасывал по эскизу каждый вечер. Зенон в рамках галантного флирта выкупал их у вавилонянина за символические суммы.

Гауэр Шебрек хотел написать книгу на основании наблюдений во время джурджи — «Ботаника несовершенная в свете Африканского Искривления». Господин Бербелек толком не знал, что о нем думать. Когда б Шебрек и вправду был шпионом Семипалого, как утверждал Панатакис, он все равно действовал бы именно так — изо всех сил поддерживая свою легенду и при любом случае пускаясь в научные рассуждения.

— Существуют две естественные теории, что пытаются описать и упорядочить мир сущего: так называемые зоология и ботаника совершенные и несовершенные. Обе, конечно же, опираются на аристотелевские утверждения о неизменности видов и на дефинирующие классификации Стагирита. Перфекционисты упорно настаивают, что движение к энтелехии, Форме, что наиболее полно воплощает предназначение данной Субстанции, присуще и природе в целом. А значит, любые виды, как реализация окончательных Форм, сами в себе неизменны, меняются лишь количество и варианты видов, актуализированных на данный момент времени, от менее совершенных ко все более совершенным. Работы текнитесов флоры и фауны в целом подтверждают эти суждения, поскольку обычно морфируются виды все более и более полезные, а не бессмысленно хаотические, ибо человек совершенней всего, что он к себе притягивает. Взгляните только на эти колбасные деревья. Некогда они размножались опыляемые нетопырями. Теперь эту функцию взяли на себя ифриты, выморфированные для чего-то совершенно иного; но, поскольку высшее совершенство оказалось достижимым, Форма была исполнена. Или взгляните на алоэ. В антосе Иллеи оно преморфировалось с изменениями не только лечебными или приятными глазу — взгляните на эти цветы, разве они не прекрасны? — но также и весьма питательными. Естественная телеология Вселенной исключает движение к хаосу. Но вот что говорят имперфекционисты: если уж все Формы, все виды определены заранее, и текнитесы просто движут Субстанцию от вида к виду, от Формы к Форме — все ближе к их антосу, — это значит, что должны существовать также — потенциально, неактуализированными — и виды, более близкие к хаосу и пустой гиле. Отчасти это следует из Доказательства Самозарождения Теофрастова трактата «О причинах в мире растений»: если сперва был единственно хаос материи неоживленной, а теперь жизнь несомненно существует, то акты самозарождения должны случаться по сю пору: живое спонтанно рождается из мертвого. Все, что только мог бы выморфировать самый безумный текнитес, уже существует в потенции. Вопрос лишь в том, можно ли актуализировать именно такую телеологию «искривления», что движется куда-то в сторону от совершенства, а то и противоположно ему? Софистесы обоих направлений ссылаются на классические труды, от Аристотеля и Теофраста до Флорена, Провего, Борелия и Ульрика Физика. Впрочем, может, это один из тех вопросов, в коих Стагирит и его интерпретаторы неправы. Потому надлежит внимательно исследовать природу. Всякую растительную и животную Форму — прописать под genus proximus и очертить ее differentia specifica, а также сориентировать ее на оси совершенства и цели. Когда бы подтвердились сообщения охотников и рассказы дикарей о деморфах Сколиодои, это был бы довод, который перфекционисты не сумели бы опровергнуть.

Потому ничего удивительного, что именно Шебрек, скрупулезно записывавший все увиденные абберации природы, первым обнаружил следы Кривой морфы. Сперва всякие мелочи: цвет листьев и коры масличных деревьев, дикие поросли кофейцов, цветы, отпугивающие насекомых, вместо того чтобы их завлекать. Затем увидел группу молодых дактиловых пальм, высотой пусов в сто, плодоносящих не кистями желтых дактилей, но черными черепами горилл. Несколько Н’Зуи взобрались и сбросили их Шебреку. Подобие обезьяньим головам было не только внешним: после того как плоды разбили, внутри оказались мозги, помещенные в коричневую липкую массу. Вавилонянин опустил в нее шестой палец, понюхал, дотронулся кончиком языка.

— Сладкие.

Когда проезжали через старый баобабовый лес, Гауэру оказалось непросто найти подобные феномены — Субстанция, что уже давно обрела энтелехию, не так-то легко меняла морфу, — но позже они снова выбрались на равнину, последнюю из отделявших их от Марабратты, и здесь близость Кривых Земель проявлялась куда отчетливей, не только во флоре, но и в фауне.

Восьмого Секстилиса подстрелили первого какоморфа. Погиб он от грома эстлоса Лотте. Зенон даже не понял, что подстрелил, пока не подъехал к павшему животному. Н’Зуи перевернул львицу на спину. Это оказалась не львица, из загривка зверя вырастал желтый мясистый клубень осиного гнезда — насекомые тотчас вылетели и напали на негра и ксевру. Негра, не сумевшего убежать, лечил после Мбула Коготь. Шебрек завладел трупом, изгнав насекомых дымом. Сперва он хотел забрать добычу в Александрию (в смысле шкуру, скелет и гнездо; Н’Зуи были умелыми в препарировании зверей), но, как и Зенон, решил, что позже им попадутся куда более интересные формы.

И верно: уже на следующий день, прочесывая руины Марабратты, Ихмет Зайдар подстрелил двухголового гепарда. Какоморф убегал исключительно тяжело. Оказалось, это самка; когда вспороли живот, оттуда вывалился приплод гепардов трехголовых. Н’Зуи истолковали это как счастливое знамение. Разбив лагерь, выставили вокруг него насаженные на колья тельца нерожденных какоморфов, на востоке, западе, севере и юге; один труп съели. Мбула предупреждал их об отравлении Искривлением; и напрасно, не заболел никто.

Марабратта — так якобы звалось древнее царство, существовавшее здесь тысячу лет после опустошения Садары и великого переселения на восток, к Нилу и Вавилону. Все, что осталось от царства, — несколько легенд, выросших из легенд еще более древних, да руины.

Джурджа добралась до них 11 Секстилиса. Здесь заканчивалась самая легкая часть путешествия. Влекомые ховолами, фургоны пройдут еще пару-тройку десятков стадиев руслом Сухой Реки, но затем придется поворачивать к югу, входить в джунгли, где в лучшем случае удастся отыскать тропки, достаточно широкие, чтобы провести хумиев. Господину Бербелеку необходимо было принять решение, оставлять ли возы и часть припасов с десятком людей здесь, в руинах Марабратты, или же разместить их на Сухой. Он выбрал руины — они, по крайней мере, давали какую-никакую защиту, от некоторых из домов сохранилось больше, чем одна стена.

Встали лагерем между двумя большими упавшими статуями человекокотов. Статуи в своих пропорциях были странно раздражающими — Иероним не мог решить, суть ли они символы позабытой религии или же реалистические изображения некой первичной, дочеловеческой Формы. Вспомнились слова александрийского таксидермиста, безумие Эмпедокла.

Невозможно было понять, где именно заканчиваются руины, их поглотила земля, укрыла трава, поверху порос редкий лес. Разбив лагерь, господин Бербелек выбрался на прогулку. Риктой разводил высокие стебли, дикие цветы и колючие хвощи. Среди зелени виднелись расколотые каменные блоки размером с элефанта. Судя по фундаменту, здесь пала башня с треугольным основанием; вон тот треугольник, вкопанный в землю, — остаток выложенного камнями колодца. Форма Марабратты отчетливо опиралась на число три. Господин Бербелек измерял риктой длину и ширину каменных блоков — пропорция один к трем.

Шелест травы. Он обернулся.

Гауэр Шебрек, в шляпе набекрень и с альбомом под мышкой, взобрался на заросшие развалины. Молча поклонился Иерониму, присел наверху, открыл альбом, начал рисовать. Господин Бербелек проследил за его взглядом. Вавилонянин, скорее всего, рисовал две огромные симметричные колонны ворот, ведших когда-то в некое столь же монументальное здание, от которого не осталось и следа, на его месте росли раскидистые акации, почерневшие от старости мощные баобабы и гевои — врата сделались входом в лес, погруженный в густые тени. В Африке рассвет и закат длятся чрезвычайно недолго. Сейчас все обернется против света, и врата захлопнутся. Солнце уже вплавлялось в горизонт за развалинами.

Господин Бербелек забрался на камни, присел подле софистеса, заглянул тому через плечо. Шебрек рисовал не руины, он рисовал погруженный в джунгли дворец-крепость, ворота затворены, колонны покрыты золочеными рельефами в виде фантастических животных, над вратами пылает высокий огонь. Господин Бербелек напряг зрение. И в самом деле: тени на поверхности колонн складывались в подозрительно симметричный узор.

— Вы уже бывали здесь?

Шебрек покачал головой.

— Читали что-то о Марабратте? — допытывался Иероним. — С какого языка вообще происходит название «Марабратта»?

— Нечего читать, — ответил вавилонянин, не отрываясь от рисунка. — Ничего не написано. Может, я напишу. Еще не решил, в какую из легенд поверить. Кто здесь обитал? Кто правил этим царством? Что это были за люди?

— А может, и не люди еще, может — нечто более раннее, — пробормотал господин Бербелек. — Был ли у них свой кратистос, и не возник ли сей город в триплетном антосе их владыки? — Он указал риктой на треугольный колодец, троекрестки мощеных улиц. — Как знать, может, за тысячи лет до Аристотеля некий предэгипетский мудрец додумался до истины о структуре реальности и научил свой народ методам овладения собственной и чужой Формой, лепке кероса — а позже все это оказалось позабыто, знание погибло вместе с древней цивилизацией…

Шебрек глянул на господина Бербелека, надул щеки.

— А может, их творения сохранились, может, то, что мы полагаем естественным порядком вещей и космической телеологией жизни, — лишь результат деяний таких вот марабраттских текнитесов флоры и фауны?.. Растения, животные. Мы.

Свет отступал сквозь руины, будто море во внезапном отливе. Господин Бербелек почти слышал шум заливающих город черных волн ночи. Деревья, кусты, трава, камни, золотая саванна на севере, лес на юге, все тонет. Изменяются даже цвета звуков, ибо одна музыка дня и иная — музыка ночи. На руины села разноцветная птица, раскрыла клюв, скрежещущее голготание прошило полумрак. Но кроме — тишина; лагерь слишком далек, эхо вечерней суеты не доносится, не доносятся песни Н’Зуи, фырканье и порыкивание животных. Нет ветра, а значит, молчат и растения. Тишина — форма любых руин, они — тоже род неподвижности. Все темнее, вавилонянин перестал рисовать. Снял шляпу. В небе над древним городом показались звезды и кривая сабля полумесяца. Господин Бербелек в их сиянии вглядывался в птицу, что драла горло тремя камнями дальше. Вместо когтей у птицы были обезьяньи пальцы, из хвоста вырастали стебли золотой травы, хамелеоновы глаза вращались во все стороны, независимо друг от друга. Затем она увидела господина Бербелека, глаза сделались неподвижными. Иероним взмахнул риктой. С голготанием какоморф полетел над руинами.

— Мы добрались до границы.

— Лучше начни записывать свои сны, эстлос.

* * *

«13 Секстилис. Стоим над Черепаховой. На южном берегу раскрывается королевство Кривой Формы. Течение бурное, река глубокая. Строим плоты. Какоморфия потихоньку прикасается к людям, ночью двое воинов Н’Зуи срослись спинами, позвоночники как спирали. Н’Те проводит племенные ритуалы. Я решил отодвинуть главный лагерь на несколько десятков стадиев к северу, вернуться вглубь джунглей. Н’Зуи вырубают тропы, здесь оставим лишь пост при пароме. Зайдар перед рассветом взобрался на вершину деформированного бальсового дерева; говорит, что видел отсветы, там, в глубине Сколиодои. Может, и вправду город. Шулима желает идти, увидеть все собственными глазами. Конечно, я тоже; как мог бы я ей отказать? Строим плоты».

Господин Бербелек первым ступил на почву Кривых Земель. Он не оглядывался на плоты, гребцов Н’Зуи, неспокойную поверхность Черепаховой Реки, на Шулиму, Завию, Зайдара и Шебрека, что выскакивали следом за ним на крутой берег; поправил заплечный мешок, баклагу и заброшенный за спину кераунет и, разведя риктой заросли, вошел в сколиотические джунгли. Взяв за основу ночные наблюдения нимрода, они рассчитали направление и расстояние: предполагаемый город какоморфов должен находиться в восьмидесяти стадиях к югу от Черепаховой.

Река называлась так, ибо некогда здесь и вправду обитало множество речных черепах; а нынче то, что выползало на берег, было асимметричными слепками грязи, гальки и зеленых мышц, свитых из подгнивших водорослей. У некоторых были даже панцири — из черного льда, тающего под солнечными лучами, — и по нескольку лап. В угловатых черепушках ворочались гравиевые мозгёнки.

Господин Бербелек установил для вылазки жесткие сроки: если они не доберутся до цели за три дня — то возвращаются, несмотря ни на какие обстоятельства. Восемьдесят стадиев сквозь джунгли — непростое дело даже при ровном керосе. Желание войти в страну таинственной морфы высказали почти все участники джурджи — лишь Веронии и Ап Рек не слишком заинтересовались, — но, поскольку Н’Те твердо отказался посылать своих воинов за реку, экспедицию пришлось ограничить рекогносцировкой в несколько человек. Только когда они найдут хороший и безопасный путь, можно подумать о массовом переходе. Господин Бербелек, правда, мог попытаться надавить на Н’Зуи, но предпочел не пробовать; какого бы успеха он ни добился, раньше или позже за него придется заплатить потерей части отряда. Игра не стоила свечей, негры уже начали выбывать, как и предвидела эстле Амитаче. Еще в Марабратте какоморфия затронула ховолов и хумиев, те не хотели идти, копыта их пускали корни во влажную почву, на ночь приходилось втаскивать их на камни. Рога ховолов за ночь выгибались невероятным образом, Попугай рассказывал, как Н’Зуи пытаются прочесть в их абрисах послания от богов; поскольку сами негры привыкли морфировать рога своего скота, абрис их говорил о Форме рода и племени. Зато длинная шерсть хумиев начала выбрасывать пурпурные бутоны. Во время путешествия сквозь джунгли к Черепаховой из них выросли асимметричные цветы. Ночью к ним слетались пламенеющие насекомые, выдыхаемые храпящими неграми. Один подавился и умер во сне; Мбула Коготь разъял его труп, вынул легкие — они сияли настолько ослепительно, что приходилось отводить глаза. Гауэр Шебрек купил легкие умершего у Того, Кто Отгрызает, за две драхмы. Белых какоморфия пока не затрагивала, их Форма оставалась сильнее — но ведь на то большая часть из них и была аристократами. Господин Бербелек опасался за Портэ и Антона, а также за молодежь: Алитэ, Клавдию, Авеля. Именно из-за них он приказал отодвинуть лагерь джурджи от Черепаховой. Пусть пока поохотятся в северных джунглях, там тоже хватает самых разнообразных какоморфов — буквально намедни Ливий зарубил деревянную мартышку на змеиных лапах — хотя на деле кераунет оказывался не слишком-то полезен в такой чаще. Зайдар раздавал желающим охотиться копья, мечи, ножи. Такова джурджа: лицом к лицу с тварью, в напряжении мышц, с кровью на острие, ее либо твоей. Конечно, если тварь кровоточит; от мартышки только щепки летели. В спине ее оказалось дупло, а в дупле она носила маленькую обсидиановую фигурку, колючее яйцо. Тобиас спрятал его в своих вьюках. Ночью яйцо пропало, кто-то, верно, его украл.

Господин Бербелек шел сквозь Искривленные джунгли ровным спокойным шагом, глядя под ноги, обходя корни деревьев и узлы лиан, стараясь ступать на голую землю и камни — что в джунглях почти невозможно. Сразу же его опередил нимрод: он будет вести, единственный, кто никогда не утратит ориентации. Шебрек, правда, захватил с собой компас. Вскоре небо полностью скрылось за плотной крышей джунглей: спутанные, свитые, сросшиеся короны деревьев и того, что здесь росло вместо деревьев. Истязаемый керос выворачивал наизнанку любые формы. Уже не было ни растений, ни зверей, на которых Иероним мог взглянуть и с уверенностью сказать, что они принадлежат к тому-то и тому-то виду, и таково-то их имя. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границу языка. Приходилось искать приближенности в усложнениях, перевертышах, в искажениях известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вырвавшаяся из-под земли на шестьдесят пусов, устремленная к небу конечность погребенного под джунглями великана. Или: не лиана, но извилистое пламя (и прикосновение — обжигает). А другая лиана — напряженная вена, в которой пульсирует темная жидкость. И еще лиана — коса человеческих волос длиной в стадий. Или: птица о шести крыльях. (Зайдар ее подстрелил; птица упала; тотчас воскресла и закопалась под ствол крокодилового дерева.) Или: укорененные камни, кладущие яйца. Шебрек уже ни на миг не закрывал свой альбом.

Пока как-то обходили их какоморфные хищники. Зайдар шел впереди, Завия позади. Лишь бы только ничего не вывалилось из джунглей, не выпрыгнуло сбоку, не схватило за ногу, не добралось из-под земли… Ну не думать о таком! Жертву можно распознать точно так же, как раба, — будто бы ничем не отличается, но достаточно просто взглянуть, и уже знаешь: этот проиграет, а тот уступит.

Шулима шла сразу за Иеронимом, ровняясь с ним, когда джунгли позволяли.

— Как ты и хотела: вместе вглубь Сколиодои.

Она слегка усмехнулась.

— А ты — нет?

— Ты хотела, чтобы я хотел.

— Бедняжка. Что же я с тобой сделала. А ведь столько развлечений ожидало тебя в Воденбурге и Валь дю Пле.

Он громко рассмеялся, даже нимрод к ним повернулся. Но господин Бербелек чувствовал, как вместе со смехом изгоняет из себя в эти мрачные джунгли некую флегму души, злую желчь, выплевывает старые струпья, гнилую кровь. Не замедлив шага, он притянул и поцеловал Шулиму. Сопротивлялась ли она теперь? Позже он даже не мог этого вспомнить, оно стало неважным — Форма была его. Оторвавшись, он безотчетно сощелкнул с ее груди песчаного комара, что уже буравил медную кожу, жаждал крови.

Все были в шальварах с узкими штанинами и в сапогах с высокими голенищами, юграх или чем-то подобном. Не прошло и нескольких минут, как пот уже стекал по груди и спине. Привлекал насекомых Сколиодои, будто мед — пчел; а может, это и были эдакие какоморфированные пчелы. Их убивали, едва те присаживались на кожу. Порой те гибли от одного прикосновения, порой — приходилось давить их с заметным усилием: улитки с крыльями бабочки, стрекозы с железными туловищами, пауки с ледяными костьми. Шулима сняла со спины Иеронима черную гусеницу с сегментами тела, наполненными аэром, — та парила в воздухе, свиваясь в баранку и распрямляясь снова. Может, и стоило набросить какую-то куртку, толстую рубаху, льняной гиматий — но было слишком жарко, здесь властвовали большая влажность и духота.

Чем дальше на юг, тем большее смешение стихий. Вскоре все уже кашляли, выплевывая лезущий в рот песок: стекловидные частички носились в воздухе, посверкивая в полумраке, — ранящий кожу твердый туман. Воздух пах старой гарью; на вкус был таков же. Ухудшилась видимость. Вода стекала по стволам деморфированных деревьев, брызгала из лиан, била из скрытых источников спиральными водовзносами, подхватывая камни, ветки и маленьких зверьков; бежала по тропинкам большими, с собаку, каплями: уплощенные шары мутной жидкости, шныряющие темными зарослями, то здесь, то там, отскакивая от преград, вползая вверх по склонам. Господин Бербелек проткнул одну риктой. Зашипела и разлилась грязной лужей. Это была Вода, гидор, но не в Форме Воды. Что до Огня, то вскоре они переступили еще одну таинственную границу Сколиодои, и с этого места большая часть встреченных зверей была с шерстью из миллионов маленьких язычков пламени, шкуры из огня, панцири из лавы, ярились в полутьме даймоническим сиянием. Этих какоморфов замечали без труда, особенно когда те с достоинством плыли над их головами сквозь эту взвесь аэра, гидора и ге, что выполняла здесь роль воздуха. Временами кто-то срывался в быстрый полет, прыжок, бег — раз, и настигал жертву. Одна из тех жертв взорвалась, будто осадная мина, осыпаясь на охотников мертвым дождем, а полоса воздуха между какоморфными деревьями просияла зеленью.

Вскоре видимость упала до двадцати пусов, воздух приходилось грызть, ноги погружались в грязевую слизь, джунгли рычали, трещали, гремели, клекотали, шумели, стонали, шипели, рыдали, хихикали, шептали невнятные слова. Мимо проползла огромная змея, состоявшая из воды и огня. Все мешалось со всем, стирались границы, мир превратился в одну огромную какоморфу.

— Отхыд! — крикнул господин Бербелек.

Сели на стволе медной рыбы. Под короной газовой пальмы висел огненный гиппопотам, с морды его капали прозрачные камни, пришлось подвинуться по стволу: разбиваясь, те взрывались обжигающим кожу снегом.

Гауэр Шебрек принялся ругаться, когда понял, что не может выпустить из руки стило, оно вросло в кости, у софистеса на правой руке теперь стало семь пальцев.

— Кто еще?

Шулима прошлась вдоль ствола. У Гауэра что-то не так было с ушами, из них лилось липкое месиво. У Завии ребра проросли над кожей, симметричные гребни черного стекла. Зайдар не мог снять заплечный мешок, ремни переплелись с мышцами его плеч. В бороде выросли красные цветочки. Увидев их, нимрод хотел выругаться, но не смог: оказалось, что утратил голос. Захрипел — изо рта вылетели белые перья, пылевое облачко тяжелого пуха. Тотчас взлетело в воздух, десять, двадцать, тридцать пусов; там, в высоте, дыхание нимрода сгорело на брюхе гиппопотама. Гиппопотам зевнул — тштрк! — фонтаны снега. Амитаче склонилась над Бербелеком, развернула его спиной, приказала поднять руки. Он предполагал худшее, но она не смогла найти никакой аберрации. В молчании кивнула. Наконец, экипировку и одежду сняла сама Шулима — пока тоже держалась в Форме.

— Как делако мы зашили? — Господин Бербелек обратился к нимроду.

Ихмет показал на пальцах: пятнадцать.

— Пятнадцать стадидиотов? Нехлопо.

— Ну, не знаю, — Шулима подняла голову. — Как по мне, так братит.

— Шили мы целый тень? Нежомвозно.

Полезли в заплечные мешки за провиантом. Сушеные фрукты и сухари как-то еще держались, но остальная еда в большей или меньшей степени изменила внешний вид и консистенцию, порой даже обретая частичные признаки жизни: вяленое мясо вздрагивало, когда до него дотрагивались, коржики выпустили колючие отростки. К счастью, вода в баклагах оставалась водой.

— Так илиадак, но нам здесь должно перетеневать, — вздохнул господин Бербелек. — Завтрак помострим.

Стояли на страже по очереди, первым Иероним. От сгустившегося грязного воздуха слезились глаза. Не хотелось вытирать их нечистыми руками, потому окружающий мир еще и утратил четкий абрис, перед господином Бербелеком проплывали лишь аморфные пятна темного цвета, все более темнеющие каждую минуту, пока, наконец, ночь не залила Сколиодои, и с этого мига весь свет исходил лишь от огненных зверей и растений.

Разбудив Шулиму на смену, Иероним сказал:

— Те огни, что видел вольтоопнущенник Когтя, — они не могут ничего очанзать, сама видишь.

Амитаче встала, стряхнула с себя землю, воду, огонь, живое и мертвое — все, что вползло на нее за время сна.

— Верю, что щусествует. Если не город, то что-то другое, еще бжиле.

— Но почему?

Она уселась на рыбу.

— Покажи тарку.

Выхватила из камня черную сосульку и подожгла ее от пробегающей мимо змеи. Склонила грязный огонь над пергалоном, указала обозначенное красным пространство Сколиодои, повела пальцем вдоль Черепаховой Реки.

— Как делако мы вушли? Едва репештупилили границу. И видишь, с каждым здадием деморфация все сильнее, керос постепенно искривляется, наничая от реки, вернее, от тех енидичных какоморфов пред ней. А значит — взгляни, исчисли. Если настолько быстро растет — а мы еще едва здурсь — а тут будто бы тот город, ненамного дальше — то что нахудится там, в сердце, в центре, в ядре Сколиодои?

— Столица Кривых Земель? Кулебель безумного краститоса?

— Ты и правда мудаешь, что кот-от мог бы там выжить? Я даже не спрашиваю о прижинах; я спрашиваю, каков максимум этого Искривления? Как это выглюдит? Каков это мир?

— Это как минимум чуритиста стадидиотов от Черепахой.

— Да.

Засыпая, господин Бербелек старался вспомнить, когда именно Шулима впервые заговорила о Сколиодои и джурдже, каковы были ее слова и как звучала суть приглашения. Ей нужен стратегос Иероним Бербелек, так она утверждает, пусть бы даже пришлось поднять его из мертвых, — но зачем он ей нужен? Покорять Сколиодои?

Уснул. Снилось ему то же, что и всегда: заключенность в бесконечности, боль разделения, бег к чему-то, что оставалось у него в руках — хотя он и не имел рук, — затерянность среди неназываемого. Зато теперь запомнил то, чего не мог произнести; оно осталось с ним и наяву.

Утром не могли добудиться Шебрека. Вавилонянин стоял в дозоре предпоследним; когда вместо него заступала Завия — еще держался Формы, как видно, какоморфия одолела его незадолго перед рассветом. Он пустил корни, врос в землю. Выкопать не удалось, пришлось их обрубать. Тогда он очнулся — с криками. Бессмысленно бормотал, его спутники ничего не могли понять. Из ушей его лились струйки клейких слез. Идти мог только задом наперед, одному из них приходилось его вести, чтобы не упал и не подпрыгивал слишком сильно, — Шебрек сделался чрезвычайно легок, даже простой толчок подбрасывал его в воздух. Заставили его съесть двойную порцию еды, фрукты должны были увеличить его вес. Он сблевал кипящей лавой, та обожгла ему грудь и живот. Кожа сперва покраснела, затем начала светиться. Угольным пальцем он царапал по ожогу — черные буквы в огне, еще одно бессмысленное бормотание.

Выплевывая фонтаны перьев, Ихмет Зайдар указал на север. Господин Бербелек махнул риктой.

«15 Секстилиса, утро. Это бессмысленно. Возвращаемся».

В лагере в джунглях за Черепаховой вавилонянин вернул себе Форму за неполный день. Остались шрамы на руках, спине и груди, но с ними совладает только текнитес сомы. По крайней мере к медику джурджи тот пошел не ради них.

— Мбула, ты мог бы изготовить яд, что начнет действовать и убивать лишь через десять дней, и противоядие? Здесь, сейчас? Мог бы?

План Шебрека был таков: отравить разбойников Ходжрика и послать их в город какоморфов. Пусть вернутся и расскажут; только так сумеют спастись. Пять дней туда, пять дней назад — должны справиться. Пусть и от бандитов будет хоть какая-то польза, раз уж мы оставили их в живых, поим и кормим — по крайней мере, польза для софии. Всего пленников было четверо: двое разведчиков и двое раненых из главного отряда, в том числе и тот, за голову которого была назначена награда, Ласточка. У второго раненого треснула кость бедра, и для излечения его, без текнитеса сомы, Когтю потребовалось бы несколько месяцев. Оставались Хамис и его товарищ, Абу Хаджан.

— Ну ладно, а откуда у нас будет уверенность, что они попросту не пересидят пару дней за рекой и не вернутся после, рассказывая нам сказки? — засомневался Зенон.

Господин Бербелек и Шулима переглянулись.

— Я бы о таком не переживала. Поверь: мы сумеем узнать, не врут ли, ходили или нет.

Яд Когтя на вид оказался черной вонючей мазью. Обмакнув в нее пальцы, демиургос насильно втер ее в рот, уши, анальные отверстия и пупки — внутрь тел двух бандитов. Те орали, плевались, сквернословили. Шебрек объяснил им условия, показал противоядие Мбулы, вручил начертанную на коже карту и запасы провианта. Н’Зуи провели их к Черепаховой Реке и перевезли на южный берег.

Для Иеронима наступила самая спокойная неделя за всю джурджу. Джунгли, по большей части, были здесь обычными африканскими джунглями, какоморфы во флоре — редкими и никогда не абсолютными; какоморфы звериные встречались чаще, особенно птицы, что свободно перелетали из Сколиодои через Черепаховую. Очарованные несколькими исключительно эффектными экземплярами, девушки решили поймать пару-тройку таких птиц — заберут их в Александрию, станут держать в клетках, ни у кого во всем Эгипте не будет подобных. Господин Бербелек возразил, что в антосе Навуходоносора ничто не сбережет свою Форму, и, чем она дичей, тем быстрее морфируется к кратистосу. Но девушки настроились решительно: пусть бы даже какорнионы в неволе частично переморфировались — всегда останется хоть отблеск чуда. Н’Зуи сплели из лиан большие сети. Клавдия и Алитэ пропадали в джунглях целыми днями, забирая с собой по сорок, пятьдесят воинов, временами обращались и к помощи нимрода. Зайдар кружил джунглями до и после заката, почти не спал, а может, спал непрерывно, в охотничьем трансе, всегда идя по следу, будто бы сосредоточенный на чем-то другом, вовсе не на том, на что смотрели его немигающие глаза. Веронии при нем добыли крупного какоморфа аэра и гидора, туманную тварь, растянувшуюся меж деревьями на несколько пусов, воздушного осьминога, всасывавшего, поглощавшего, переваривавшего на лету птиц, насекомых, нетопырей. Осьминог, к сожалению, расточился через несколько часов после смерти, но Шебрек успел его зарисовать — с Верониями, гордо стоящими на туше.

Господин Бербелек охотился немного. Ходил на охоту, лишь когда ходила Шулима. А может, это Шулима шла, когда шел он, — теперь уже трудно было разобрать, одна Форма была отражением другой, но какая — какой? Даже если брали с собой Завию — ему хватало кивнуть, и невольница исчезала с глаз, теперь и он был ее господином. Кивал, тянул Шулиму, или же она его тянула, в зелень, в багрец, в тень и полумрак, в горячую чащу, и уже руки на теле, язык на коже, дикость под формой дикости, джунгли в сердце, когти, не ногти, клыки, не зубы, мясо, не тело, зверь, не человек, голод, не вожделение. Да, да, именно такое желание он себе спланировал, это она ему обещала — без слов, без мысли — еще в Воденбурге, в это поверил и это получил: эти зеленые глаза, смотрящие на него, и только на него, эти длинные пальцы, сжимающие его плечи, ее светло-золотые волосы под его рукой, эта александрийская грудь под его губами, эти губы, что улыбаются — не улыбаются, выкрикивают непристойности под морфой Иеронима Бербелека. В какоморфных джунглях, на границе Сколиодои. Если бы там и тогда эстле Амитаче зачала — какая потенция материализовалась бы в ее лоне?

Однажды Ихмет Зайдар добыл исключительно эффектного какоморфа: гуманоидный облик, гигантские крылья мотылька, ореол черных огней вокруг каменной головы, хвост из чистого сияния, разноцветной радуги, что волокся сквозь джунгли на полстадия за тварью. Только когда Зайдар отрубил ей голову, а Н’Зуи притащили труп в лагерь, кто-то узнал остатки одежд и железный амулет на ноге какоморфа. Это был Абу Хаджан. Господин Бербелек послал нимрода пройти по следу разбойника и отыскать его товарища, если и тот вернулся из-за Черепаховой, — ведь мог и не получить крылья и не суметь перелететь реку, а пост у переправы ни о каких попытках разбойников вернуться не сообщал. Зайдар появился на рассвете, волок за собой на длинной веревке морфированного Хамиса. Хамис не мог выпрямиться, ходил, опираясь на руки. Изо лба его рос огромный крученый рог пульсирующего пурпуром хрусталя, вероятно, чрезвычайно тяжелый, ибо какантроп не поднимал головы, самое большее чуть склонял ее влево, показывая поросшее мхом лицо и плавающие в грязевых глазницах болотные огоньки. Он страдал от непрекращающегося поноса, опорожняясь фосфоресцирующими ракушками, оставлял за собой след, по которому нимрод без труда его нашел. Из ракушек через некоторое время вылуплялись крохотные навозные ифриты; взлетали и кружили вокруг Хамиса, будто стая заржей. Тот отгонял их рогом, потряхивая головой. Мбула Коготь втер в его тело противоядие, но какантроп, кажется, этого даже не заметил. И все же вавилонский софистес не сдался так легко. Привязав Хамиса к дереву, начал его выспрашивать, похлопывая риктой, обращая на себя внимание. Как далеко вы зашли? Видели город? Кто там живет? Как выглядят? Что сказали? Чего хотят? Видел город? Господин Бербелек с интересом прислушивался к вопросам: значительно труднее солгать, когда спрашиваешь, а не когда отвечаешь, вавилонянин выдавал ему свои истинные намерения. Шебрек через некоторое время бросил рикту, пошел за рукатой. Хлестал разбойника кнутом, повторял свое. Говори! Говори! Н’Зуи глядели в молчании. Хамис тряс головой, бил рогом о ствол, огни вращались в его черных глазницах, навозные ифриты вытанцовывали вокруг него плотные спирали. Из окровавленного рта начало сочиться какологичное бормотание:

— Город, город то, город сто, и живут, и живот, в огне, во гне, как чутил там и столпил, то мне жгали, от бошки до бошки, солюй тут мне, как онны терпали мне тут, и тут, и тут, что ниядкая страшность не подбожит, и в глупке, в моей глупке, что я шумнял, не шумнял, что яднут, что раскраплят, жар на клостях, да, да, на целом злосте, никтор приживят, выплывятся, и что гробите, злост страшнится на друб, труп, струп, гроб, хруп, хрупхруй, крой, бой, чуй, труй, жруй, жруй меня, жуй меня, жуй!

«28 Секстилиса. Я принял решение о возвращении в Марабратту. Поедем дальше на запад, где Черепаховая течет по открытой саванне и Сколиодои открыты до самого горизонта. К тому же неплохо будет на некоторое время отступить в ровный керос, люди тяжело выносят это Искривление, Алитэ жаловалась на кошмары. Не расспрашиваю, какие».

* * *

— Семейная охота, — пробормотал Авель, усаживаясь на свою ксевру. — Что ж, я не против такой традиции.

Алитэ завязала под подбородком ремешки шляпы. Еще не встало Солнце, еще искрился иней на золотой траве, когда черноволосая госпожа вышла из шатра в наглухо застегнутой толстой куртке, села на скакуна, надвинула широкополую шляпу и натянула кожаные перчатки. Пара следопытов Н’Зуи вышли в ночь, не ожидая приказа господина Бербелека. Иероним тронул Избавление пятками. За всадниками трусило с дюжину негров, последними же шли двое груженных снаряжением хумиев — охота могла продлиться больше, чем один день, возможно, заночуют где-то в саванне.

Остальной лагерь спал, выехали на темную равнину в абсолютной тишине, каждое фырканье животных раздавалось как громыхание кераунета; и, конечно, никто ничего не говорил, форма охоты — молчание. Новолуние, видны только звезды, указывая, где север, где юг, где восток и запад — запад, куда охотники и держали путь, темные силуэты следопытов утоплены во мрак темнейший, мрак предрассветный, такой густой, что останавливаются даже часы, и мысли замирают под поверхностью яви; они заснули бы, когда б не щиплющий кожу холод.

Господин Бербелек ехал, закутанный в столь же черную кируфу, капюшон скрывал его лицо. Порой он замедлялся, порой подгонял Избавление. Отставая от детей, он мог свободно присматриваться к сыну и дочери. Оба уже держались в седлах с бессознательной уверенностью, взятой из Формы нимрода; стремена, по гердонской моде, подтянуты высоко, ноги всегда полусогнуты, вожжи в левой руке, правая свободна, чтобы в любой миг суметь потянуться к кераунету, — не далее как позавчера Авель подстрелил вот так, прицелившись в секунду, хищного какоморфа, что бросился на пасущихся ховолов. Кераунеты (по два у каждого седла, слева, прикладом к голове ксевры) были всегда заряжены и со взведенными курками, их тщательно чистили дважды в день, даже Алитэ. Алитэ в последнее время брал на охоту Зенон Лотте и, как видно, сумел заразить ее охотничьей горячкой или хотя бы дал ей почувствовать этот жар. Девушка утверждала, что сегодня застрелит своего первого какоморфа. Что же до Авеля, то после Зайдара именно на его счету было наибольшее число какоморфов. И именно он добыл некоторых из наиболее экзотических созданий, сложенных теперь в фургонах джурджи — вернее, их останки (мясо какоморфов, сгнивая, ужасно воняло).

Когда господин Бербелек обходил сына, нагоняя следопытов, то замечал на груди у Авеля, поверх рубахи, амулет, вырезанный Н’Те из кости одной из уложенных Авелем бестий. Тот холодно посверкивал в блеске звезд: трубка сухого льда, внутри которой непрерывно подрагивает белая кровь какоморфа, не выливаясь ни с одного из концов. Авель утверждал, что достаточно только вдохнуть запах этой крови (прикладывал трубку к носу, зажимал вторую ноздрю, откидывал голову), чтобы изгнать из тела усталость и приобрести кристальную четкость мысли.

Следопыты Н’Зуи, хотя обычно при отсутствии нимрода и занимавшиеся тем, что находили и выслеживали зверя, нынче должны были лишь доставить охотников в место, ранее описанное Зайдаром.

До рассвета оставалось еще с полчаса, когда въехали — господин Бербелек первым — под корни аэр-фиг, растущих рощицей в полустадии от северного берега Черепаховой Реки, что текла здесь саванной по широкому мелкому руслу. Сколиозные фиги парили над землей в десяти — пятнадцати пусах. Корни их, впрочем, спускались донизу, развеваясь под стволами бокалоподобными балдахинами. Когда над саванной дул сильный ветер, вся роща странствовала на несколько стадиев туда-сюда, а тонкие отростки после каждого раза пытались нырнуть в почву. Наверняка аэр-фиги именно так и прибыли из Кривых Земель.

Охотники и животные укрылись под корнями какоморфных деревьев, Иероним, Авель и Алитэ — под самым южным из них. Сели на распушенной холодной земле, приготовили кераунеты, господин Бербелек протер стекло подзорной трубы, Авель откупорил бутылку «горького золота», угостил отца, сестру, Алитэ скинула шляпу на спину… И после — лишь недвижность и молчание, нечего ни сказать, ни сделать. Ждали восхода Солнца.

Сказать бы, что молчание это оказалось каким-то вынужденным, искусственным, каким-то неискренним; но нет, оно соответствовало форме момента, и это была хорошая форма. Господин Бербелек запомнил легкий шепот листьев аэр-фиги над головой, потрескивание ее корней, короткие, одиночные всхрапывания хумиев, запах земли, привкус холодной влаги, когда сорвал и сунул в рот золотой стебель, монументальную тьму африканского неба — и близкое присутствие спокойно ожидающих сына и дочери, их присутствие, будто еще один цвет, звук, запах, но ведь не цвет, не звук и не запах, и все же непосредственный чувственный опыт: Авель, Алитэ — здесь и здесь, под крыльями моего антоса.

На линии окоема слева от господина Бербелека взорвалось красное сияние. Сперва ровная кровавая линия, после ручеек розового, набухающий все сильнее на звездосклоне, гася все новые и новые созвездия, наконец горизонтальная волна огня, от коей вся саванна трясется и колышется, с треском разламываясь надвое: свет и тень. Внезапно все закровоточило тенями; охотники под аэр-фигами оказались в тени глубочайшей. Робкий шум прошел по равнине, поднялся ветер, деревья затрепетали. Из могилы восставал бог. Первый шаг; второй шаг; третий шаг; голова поднята. Пропала последняя звезда, синь залила небеса, резкое сияние пронзило глаза всему, что живет и глаза имеет. Над Африкой встал день.

Господин Бербелек с подзорной трубой клонился вперед меж корнями. Авель протянул сестре бутылку «горького золота». Та покачала головой. Стянула перчатки, расстегнула куртку.

Господин Бербелек отложил бинокль, схватился за кераунет. Это был сигнал; дети взяли свои кераунеты, присели подле отца.

Они появились на южном горизонте, выделяясь на фоне неба ярким фиолетом. Должно быть, летели очень быстро, через неполную минуту охотники уже различили подробности их силуэтов. Господин Бербелек невооруженным глазом сосчитал: два, четыре, пять.

— Второй справа, самый большой, — сказал он.

Все должны были стрелять в одного; не было уверенности, падет ли он от трех или даже от шести пуль.

Когда зашли на Черепаховую, готовясь приземлиться на северном берегу, на плавной песчаной излучине — как нимрод и говорил, здесь был их водопой, — господин Бербелек поднял кераунет к щеке и нажал на спуск. Гром. Второй гром, третий. Он уже тянулся к запасному кераунету. Жертва билась над землей, остальные четыре какоморфа взлетели в панике и рванулись назад, к югу. Гром, гром, гром. Алитэ раскашлялась от пиросного дыма. Авель подал ей бутылку; теперь взяла. Н’Зуи, отчаянно вереща, бежали к Черепаховой, вскинув щиты и копья. Господин Бербелек неторопливо шел следом, Авель и Алитэ быстро его обогнали.

Негры танцевали вокруг бьющегося в речном потоке создания, тыкали в него куррои, били курротами, отскакивая и снова приближаясь; но оно не хотело умирать. В нем было почти пятьдесят пусов длины, веса, должно быть, с сотню литосов. Голова женщины, туловище шакала, крылья нетопыря, лапы (с десяток лап) крокодила, обезьяны, паука, гепарда, хвост — не хвост, а большая ветка папоротника, по спине — хребет кварцевых камней, на холке — темные термитники, в волосах — лианы; и все это умноженное на десять и отчаянно фиолетовое. Какоморф бился в воде так сильно, что вскоре вымокли все. Задел крылом одного из воинов, отправив его на двадцать пусов в воздух. Распахнул гигантские красные уста и начал стонать, ээууууиииииии, ээууууиииииии, не вытерпеть, когда он повернулся на миг задом, господин Бербелек прыгнул и ткнул какоморфа халдейским кинжалом в одну из задних лап. Тварь, вероятно, этого и не почувствовала. И все же через какие-то несколько секунд замедлилась и ослабла, крылья опали на поверхность воды, она замолчала, перестала брыкаться, затем склонила голову и сделалась недвижима. Н’Зуи выли, ритмично стуча куррои в щиты.

Господин Бербелек вылез на берег, снял намокшую кируфу. Солнце прильнуло к его спине, он вздохнул, потягиваясь.

— Перекусить бы сейчас.

Привели животных, вбили в землю жерди и поставили примитивный шатер. Охотники уселись на персидском ковре. Алитэ, сбросив куртку и распустив волосы, легла на бок и так вот, по-гречески, угощалась медовыми коржиками и засахаренными слиблаками. Господин Бербелек и Авель глядели на Н’Зуи, как те все новыми способами пытаются вытащить на берег гигантское тело. Несколько песьих какоморфов — крылья саранчи сложены вдоль грязных боков — поглядывали на это с другого берега, присев на хвосты и вывесив белые, будто снег, языки. Господин Бербелек откупорил бутылку вина. Алитэ начала напевать что-то под нос, двухсиллаболическое бормотание, ритмично постукивая кубком в тарелку с фруктами. Авель присоединился, пощелкивая языком. Иероним вынул трубку, набил, раскурил. Лег навзничь, упершись головой в одну из жердей, чубук на груди, грея под сердцем. Сколиозный мотылек влетел в струйку дыма, затрепетал в панике всеми тремя крылышками и упал замертво на ковер. Господин Бербелек взял насекомое двумя пальцами, поднял, прищурился. Проходя сквозь его крылышки, свет странным образом —

— Что это? Эй, папа, куда ты спрятал подзорную трубу?

Авель встал, приложил к глазу поданный оптикум, повернулся на запад.

Сперва все подумали, что вернулся кто-то из собратьев убитого какоморфа, но силуэт в небе был желтым, не фиолетовым и обладал резкими, ровными абрисами. Десять, пятнадцать стадиев? — не зная действительные размеры создания, трудно было понять, насколько оно далеко. Что странно, казалось, будто оно совершенно не движется, прикипело к одной точке небосклона, будто пришпиленное к синеве.

Зарядив кераунеты и подозвав шестерых воинов, они уселись на ксевр и отправились вдоль Черепаховой Реки, по течению и согласно тому, как ложились лучи Солнца. Подзорная труба вернулась к господину Бербелеку, и именно он, когда через несколько минут они в очередной раз остановились, заметил длинный, прямой, достигающий земли хвост какоморфа. И лишь через несколько стадиев, уже невооруженным глазом стало заметно, что это никакой не какоморф и вообще не живое существо — но гигантский воздушный змей, трепещущий на привязи: та уходила за густо поросший пальмами пригорок. Одновременно они заметили между пальмами силуэты людей и животных. Солнце было за спиной у всадников, они оставались незамеченными.

Тогда господин Бербелек приказал остановиться, спешился, положил Избавление в траву, Авель и Алитэ потянули вниз своих скакунов. Подзорная труба переходила из рук в руки. Еще одни бандиты? Вряд ли, не здесь, не у границ Сколиодои; да и зачем бы им тогда этот воздушный змей? Скорее всего, еще одна джурджа. Выслать на разведку Н’Зуи? У тех были и свои негры, именно чернокожих фигур крутилось меж пальмами больше всего. Но господин Бербелек видел также и белых, одетых в одинаковые темные штаны и кафтаны, даже в этой жаре застегнутые до последней пуговицы высоких воротников.

Он отдал подзорную трубу Авелю.

— Отступите на два стадия. Следите. Если не вернусь, езжайте к Зайдару и эстле Амитаче, собирайте всех Н’Зуи.

Авель и Алитэ переглянулись.

— А если…

Господин Бербелек поднял руку. Больше не раздалось ни слова.

Он надел, не застегивая, черную кируфу, набросил на голову капюшон. Дернул за повод Избавление, заставил подняться и вскочил в седло. Двинулся шагом; не оглядывался, чтобы проверить, выполнили ли дети приказ.

Он не спускал взгляда с лагеря под пальмами. Когда заметил там суетливое движение, придержал ксевру. Ждал. Теоретически, его сейчас могли застрелить, но он знал, что этого не произойдет. Небось готовы поспорить, что он только потому выехал так вот на середину разделявшего их пространства, будто герольд, посланный от армии к армии, что за ним и на самом деле стоит там некая армия, сила, по крайней мере равная их силе; такова была форма поведения господина Бербелека. Он спокойно ждал, время от времени похлопывая Избавление по зеленой шее.

Десять — пятнадцать минут — столько это длилось, пока из-под пальм к нему на красногривом соловом скакуне не выехал одетый в черное мужчина. Черное к черному — когда повстречались под карабкающимся в зенит Солнцем, тени соединились с мягким чавканьем. Мужчина был рыжим, с густой бородой и широким носом. Для участника джурджи он был слишком бледен, как если бы все время укрывался в шатре либо в фургоне. Среднего возраста, развернутые плечи, амулет с крестом на груди — кристианин. Судя по морфе — уроженец Гердона. Не аристократ, но несомненно из высших слоев.

Подъехал к ксевре слева.

Господин Бербелек опустил капюшон.

— Эстлос Иероним Бербелек, — сказал он, поднимая в приветственном жесте руку, перстень Саранчи блеснул на Солнце.

Гердонец поклонился в седле.

— Теофил Агусто, Белый Иерусалим, софистес Королевской Академии Нового Рима.

Господин Бербелек ткнул в небо над софистесом.

— Мы приняли это за какоморфа, — сказал он, умышленно использовав множественное число. — Только-только застрелили одного. Это приманка?

Агусто оглянулся через плечо, будто и сам удивленный видом воздушного змея.

— Нет. Проводишь джурджу, эстлос? Мы не охотимся. Если, конечно, в этом нет нужды.

— Тогда что?

— Ах. Желаем заглянуть как можно дальше в Искривление.

Господин Бербелек снова поднял взгляд на воздушного змея.

— Привязали к нему человека?

— Да, дулоса, одаренного исключительно хорошим зрением.

— И каким же образом он передает вам информацию?

— Расскажет все, когда его опустим. И, кроме того, сейчас он рисует там карту.

— Да, карта может уцелеть.

— Мы все тщательно подготовили, эстлос. Змей сконструирован из древесины аэревьев, ты их, скорее всего, видел, кружат здесь целыми рощами по равнине…

— Да.

— Поэтому не нужен ветер, чтобы удерживать его наверху. Все искусство состоит в избегании внезапных порывов в момент спуска и подъема змея. Но среди нас есть двое демиургосов метео.

— А не проще ли было бы использовать воздушную свинью?

— Мы получили от короля Густава обещание, что он профинансирует наем либо покупку аэростата, если эта экспедиция принесет конкретные результаты. Мы высадились на Побережье Зубов два месяца назад и продвигаемся на восток вдоль Черепаховой Реки. Если у тебя есть хоть какая-то информация о землях, лежащих к югу от реки, и о природе их какоморфии, мы были бы чрезвычайно благодарны, эстлос, поделись ты ею с нами.

— А почему сами туда не войдете?

Софистес заморгал, удивленный.

— Ты, верно, шутишь, эстлос.

— Разве?

— Это больные земли. Мы не отважились бы войти и на несколько шагов вглубь Искривления. Мы даже не ночуем вблизи реки, каждый вечер возвращаемся к фургонам на севере.

Господин Бербелек исполнил левой рукой неопределенный жест, поймав и выпустив воздух.

— Если ты достаточно силен… Впрочем, здесь безопасно, открытое пространство, можешь быстро преодолеть немало стадиев, да и Искривление здесь не возбуждает такого уж сопротивления в природе, как дальше на восток, в джунглях. Но даже в джунгли можно спокойно войти на десять стадиев.

Софистес долгое время молчал.

— Ты входил, эстлос, — прошептал он наконец, не глядя на господина Бербелека.

— Я и другие.

— Ты вообще-то знаешь, что это такое?

— А вы знаете?

— Нет. Но опасаемся наихудшего. Король Густав послал нас, поскольку сам кратистос Анаксегирос обеспокоен.

— И это наихудшее — что именно?

Теофил Агусто взглянул господину Бербелеку прямо в глаза.

— Что приводит к тому, что мир таков, каков есть? Что делает камни камнями, воду водой, коня конем, человека человеком? Форма, Форма, что организует Материю в конкретные Субстанции. Если бы не морфа, существовало бы лишь однородное болото неустроенной гиле, бесконечная зыбь бесконечной Вселенной. И где же записана потенция данной Субстанции, еще до того, как она сделается Субстанцией? Что должен изменить текнитес тела, когда изменяет Форму лысого на Форму кучерявого брюнета, всего раз объяв того человека своим антосом? В чем содержатся те силы, что формируют Форму? Мы называем этот предполагаемый уровень реальности керосом, воском, поскольку всякая морфа оттискивается в нем, точно печать, но ни одна не навечно, и ни одна не сможет изменить структуру самого кероса. Но что случилось бы, когда б керос оказался уничтожен? Сумеешь ли ты себе это представить, эстлос? Это даже не стало бы концом мира; конец мира тоже обладает своей собственной Формой. Этого вообще невозможно себе представить, поскольку се — смерть любой Формы. Понимаешь ли, чем ты рискуешь, входя в Сколиодои? Не здоровьем, не жизнью, не телом, не душой. Это все ты можешь потерять, но все же останешься эстлосом Бербелеком: больным, мертвым, бестелесным, бездушным. Но когда разломится твой керос… Согласно с истиной уже нечего будет сказать об Иерониме Бербелеке, даже того, что Иеронима Бербелека уже нет.

* * *

Авель в то утро проснулся с предчувствием чуда, преисполнявшим воспоминания о снах поздней ночи. Горячая энергия текла в его венах, не кровь, но ручейки крохотных молний, щекочущих изнутри мышцы и кожу. Сегодня он поведет охоту, сегодня отправится, сегодня решится!

Юноша поспешно побрился над ручьем (именно в джурдже у него появилась первая настоящая щетина, а поскольку никакой текнитес тела не выморфировал пока ему кожу с вечной гладкостью, пришлось быстро овладевать чуждым аристократам искусством операции острым лезвием на собственном горле). Вернулся в свой шатер и надел кожаные шаровары, высокие югры, обернул труфу вокруг головы. Прицепил к поясу еще и готский канджар, вдохнул поглубже и вышел из шатра.

— Попугай!

Он знал, что его никто не удержит: Зайдар не вернулся с охоты с Марком, Юстиной и Клавдией Верониями, отец исчез на несколько дней с Шулимой, Ливий отсыпался после ночной вылазки за Черепаховую. Эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек разве что побрюзжат минутку и помашут предостерегающе пальцами.

— Дюжину воинов, трех хумиев, запасы на пять дней, быстро, быстро, быстро! — рявкнул он на Попугая, едва тот прибежал к фургонам.

Нужно как можно раньше покинуть лагерь, просчитывал Авель; а после уже останусь единственным белым, а поскольку Н’Те нет — удержать власть будет просто. Взять с собой переводчика? Нет, уговор гласит, что тот всегда остается в лагере; иначе могут обозлиться, что из-за меня —

— А куда это ты собрался?

Алитэ!

— Ой, да тихо ты, только от тебя проблем не хватало — что, жаловаться отцу поедешь?

Но сестра, еще мокрая после утреннего купания, едва обернув вокруг бедер легкую хлопковую бурду и выкручивая над плечом длинные волосы, смотрела на Авеля молча, с иронической улыбкой, левая бровь слегка приподнята — и он уже знал, что не переломит этой формы.

— Ладно, — вздохнул он. — Но у тебя всего четверть часа, подгони Антона. Одевайся и заскакивай на ксевру.

Сестра поцеловала его в щеку и побежала к себе в шатер.

Он глядел на нее, бегущую, — белая материя прилипла к мокрым ногам, споткнулась о какой-то камень, размахивая руками и крича на слугу, нырнула под полог — и на секунду его ослепило видение близкого будущего: Алитэ с глазами, расширившимися от страха, Алитэ, которой не могу помочь, Алитэ, разорванная какоморфом, жертва моего бессилия, я привожу в лагерь ее окровавленное тело и кладу перед отцом. Горячая кровь ударила ему в голову, пришлось встряхнуться, подобно оглушенному бычку. Нет, этого не случится. Впрочем, возврата все равно нет, она меня не послушается.

О чем я вообще думаю? Такие мысли — это же молитва о поражении.

Они выехали вовремя, сестру ждать не пришлось. Все прошло без драматического столкновения воль, к каковому он внутренне готовился. Махнул рукой, указал направление — и без слова отправились. Никто не удивлялся, никто ни о чем не спрашивал; вот, еще одна охота. Это была, несомненно, величайшая победа, триумф навязанной Формы столь бесспорный, что он остался никем не замеченным, — и все же Авель чувствовал некую неудовлетворенность.

Сразу повернули к Черепаховой, к броду. Через час были уже в саванне Сколиодои, стебли Искривленных трав поднимались выше груди ксевры. Н’Зуи скрывались в них чуть ли не с головой.

Авель предусмотрительно прихватил с собой бамбуковую рикту — и теперь ткнул ею в загривок ближайшего негра и указал на юг, поднимая левую руку с четырьмя выпрямленными пальцами. Н’Зуи обменялись несколькими скрежещущими вскриками, и четверка следопытов вошла вглубь Кривых Земель — уже через миг от них остались лишь быстрые волны на поверхности моря травы.

Алитэ поправила шляпу. Прищурившись, смотрела в небо.

— Те тучи, что идут из Сколиодои… Думаешь, снова будет дождь?

Неделю тому на северную саванну выпал сколиозный дождь — вымывал волосы из кожи, глаза из глазниц, прямые углы из деревянных и каменных предметов и белизну — из всего, что бело. Алитэ и Клавдия не сумели уберечь от него клетки с какорнионами, отчего треть пойманных чудо-птиц сдохла. Авелю же было интересно, как перенес дождь Искривленный Хамис. Отец отдал его гердонским софистесам — когда оказалось, что какантроп со временем не возвращается в человеческую Форму, не стало никакого смысла удерживать его дальше. И несмотря ни на что, Авель находил это решение каким-то невежливым — «это же наш пленник!» — впрочем, он не сумел бы объяснить, невежливым по отношению к кому.

— Видела Зенона? Я вчера одолжил ему свою копию карт; а нынче еще до рассвета он снова куда-то отправился.

Алитэ пожала плечами. Склонилась к шее ксевры, правой рукой подсовывая под морду печеные медовички.

— А с чего бы мне знать, где он носится?

— Ха, не притворяйся скромной девочкой! — засмеялся Авель. — Красавчик-арес на другом конце Африки, а значит —

— Свинья.

— Девка.

— Заржоед засраный.

— Потаскуха.

Плюнула в него; он сбил ей риктой шляпу с головы, сестра подхватила ее в последний момент.

— Я подслушала их, — сказала она через минуту.

— Кого?

— Ну-у, отца и Шулиму. Когда же… в День Юпитера. Помнишь, они танцевали тогда под барабаны Н’Зуи. Ну я и услышала их разговор в ее шатре. Они перешли на окский, и я не все поняла… Но звучало так, как если бы она хотела его нанять. Отец спрашивал о цене. Она смеялась, но все было серьезно, знаю.

— Нанять? Для чего?

— Как стратегоса.

Авель взглянул на нее удивленно.

— Ты что-то путаешь. Какой же армией он станет командовать?

— Я слышала, — Алитэ сжала губы. — И он тоже об этом спрашивал. А она: «Величайшей». И засмеялась. Но это было всерьез, знаю, знаю ее.

— Ты путаешь, — повторил Авель. — Что значит — «величайшей»? Они болтали в шутку, а ты —

Рык и размытое пятно багрянца, не силуэт даже, просто ощущение цвета и движения, Авель не успел повернуть головы — это вылетело меж золотых трав из каменно неподвижной засады, спущенная пружина, вперед и вверх, прямо на Алитэ — ррррааарг! Ксевра девушки брыкнулась с визгом, пытаясь одновременно отскочить и встать к нападающему задом, — не удалось, но, по крайней мере, она сбросила с седла Алитэ, и какоморф обрушился на пустую уже спину скакуна. И там, на долю секунды, замер, Авель попытался поймать его взглядом — что это? что за Форма? где голова, где туловище, из чего состоит? Тот замер, сильнее вцепляясь в ксевру: у него и раньше были эти лапы, или он вот сейчас их отрастил, были у него когти или выросли, красные крючья роговой ткани, трррррактч! — в бока бессильно скачущей и ржущей в ужасе ксевры, под ребра, внутрь, шипастый багрянец ломает кости, внутренности, хребет скакуна, тот падает наземь, разорванный напополам, разлетаются фонтаны крови и клочья мяса. Авеля щелкнуло в лицо хрящиком, это привело его в чувство. Где Алитэ? Не видно. Заорал Н’Зуи, даже не слово — бессмысленный боевой вопль, пустая форма агрессии. Сам же он выдернул кераунет и выстрелил почти в упор, длинный ствол не дальше, чем на полупусе от красного вихря. Грохот отвлек внимание какоморфа. Он снова замер на миг, после чего — тштрррр, изнутри гладкого силуэта выстрелили красные сталагмиты: струпогребни, струпозубы, струпоиглы, струпорога, струпоклинки. Сейчас прыгнет на меня, подумал Авель, убьет. Дернул головой, схватился за канджар. Не убьет! Слава эстлосу Авелю Бербелеку! Сыну Иеронима! Куррои падали на тварь и выпадали из нее, красное тело смыкалось, как озерная гладь, едва тронутая волнением. Уже знаю, что это за какоморф, подумал Авель, знаю: Кровь. Кровь в Форме хищника. Какоморф рыкнул вторично и прыгнул на Авеля, две дюжины струпьев, наставленных на одного человека. Авель ткнул ксевру пятками, сжал руку на голове железной кобры. Успел еще увидеть встающую за какоморфом Алитэ и черную струну ее рукаты, дважды окрутившуюся вокруг красного тела, режущую поверхность Крови — воздел канджар, кривое острие блеснуло на солнце, — прежде чем длинный рогоструп вошел в его тело, тупой жар боли, терзая кишки, дробя кости таза, прежде чем на Авеля ринулась рычащая Кровь, тяжелая масса текучей гнили — вбить в нее канджар, раз, раз, раз! — пока рука послушна воле, пока блеск в глазах, пока дыхание в груди, пока он еще слышит этот рык — ррррааааааааргр!

Эстлос Авель Лятек пал в Сколиодои, в Кривых Землях за Черепаховой Рекой, 17 Септембриса 1194 ПУР. Шестнадцать лет, второй вызов. Слава!

II

Как отец

18, Септембрис

Вернулись в лагерь. Авель порван какоморфом, без сознания. Мбула говорит, что умрет. Алитэ не покидает его шатра. Н’Зуи бьют в барабаны, ночь огня и криков. Я ушел в саванну. Знаю, что умрет.

19, Септембрис

Он все еще жив. Мбула спит, Алитэ спит. Я сидел рядом с ним (глупость). Распорот живот, раздроблен хребет, сломаны ноги, разодрано лицо, левая рука держится только на коже. В артериях кровь вместо воздуха, пульс муравьиный. Много флегмы и черной желчи, плохо. Его трясет четырехдневка. Мбула говорит, что, должно быть, у него сильная морфа, если он все еще продолжает жить, оставаясь без сознания. Только бы он очнулся, только бы вернулась душа, воля нажмет на Форму, тело — всего лишь подлая Материя, а демиургос удержит ее на поверхности, пока мы не доберемся до текнитеса сомы. У него сильная морфа, кровь аристократов. Только бы он очнулся. Что за лепет.

19, Септембрис, после полудня

Алитэ выплакивается у Шулимы. Кажется, чувствует вину. Попугай выслушал Н’Зуи, которых Авель брал на охоту (выжило семеро). Это Алитэ оттянула какоморфа от Авеля, била его рукатой, какоморф состоял из жидкости, из крови жертв, которую объяла некая дикая Форма. Свертывался и растекался, его разве что можно было разбрызгать, но не убить. У детей не было шанса. Это должно было случиться.

19, Септембрис, ночь

Что же оно такое, это Искривление? Точка разлома кероса, от которого по нему расходятся трещины, рушащие любую Форму, как боятся гердонцы? Вернулся Зайдар с Верониями. Зайдар напомнил мне об Аль-Кабе: Черном Камне, Аль-Хаджар Аль-Асвад, это ведь тоже мертвый предмет, место — но влияет на все окрестные Формы. Рассказывают, что пал с неба. Приходится писать, не могу спать. Алитэ сидит перед шатром, кормит этих своих птиц, яростно крутит пифагорейскую кость. А если и она погибнет? Это конец джурджи, больше не будет охот, прикажу возвращаться в Эгипет, быстро, насколько будет возможно. Луна пухнет на небе. Не могу спать.

20, Септембрис

Он все еще жив.

20, Септембрис, полдень

Он все еще жив. Мбула пробовал его кровь, говорит, что может оказаться заражение, что с ней смешалась кровь какоморфа, кровь Крови, и теперь в Авеле сражаются две морфы, человека и Искривления. Не понимаю. Что все это значит? Не бывает такой медицины. Может, стоило бы удалиться от Сколиодои, вернуться на ровный керос — но боюсь передвигать Авеля.

20, Септембрис, все еще

Шулима просила у меня прощения, еще одна, кто полагает, что в этом — ее вина. Мегаломания несчастья, будто мода какая.

20, Септембрис, полночь

Разбудил меня Антон. Авель пришел в себя. Стою перед шатром, стоны, тень Когтя. Бежит Алитэ.

21, Септембрис, полдень

Мы заснули подле него, Алитэ с головой у меня на груди, не ощущаю левой руки. Мбула говорит, что все будет хорошо. Н’Зуи снова шумели всю ночь, Авель уснул на рассвете. Узнал нас, говорил едва-едва, но не бредил, голова в порядке, не обезумел, тело держится. Все будет хорошо.

21, Септембрис, вечер

Долгий разговор, теперь Мбула его кормит. Стало лучше, он выздоравливает. Остальные вышли, мы разговаривали в тишине. Он начал, ясное дело, с самообвинений. Это дурная форма, особенно теперь; я переубедил его. Каков величайший триумф? Не бежать, когда смерть перед тобой. Порой можно плюнуть ей в лицо и уйти, а порой нужно заплатить полную цену; но мы не бежим. В таком огне выплавляется истинная Форма. Он понял это. (А теперь думаю: врал ли я? обманывал? Или и вправду Коленица была наибольшим моим триумфом?) Я знал, что он ждал этих слов. Я ведь был именно таким, как он, молодость не забыть до конца, мы до смерти тоскуем по этому несовершенству, по времени большого потенциала. Он хотел схватить меня за руку, пока не смог. Я сжал его ладонь, кажется, он почувствовал. Вообще не плакал. Он сильный, да. Мбула говорит, что боль должна быть огромной. Итак: будущее, Александрия, пусть его, куплю им этот дом, перееду туда, где он выздоровеет быстрее, чем в антосе Навуходоносора? Какие-то беспомощные шутки (но он еще не может смеяться), рассказы об александрийских романах, правдивых или нет, какая разница, уже ему хорошо, будет лучше. Едва только Мбула разрешит, возвращаемся на север. Найму лучшего текнитеса в Эгипте — полгода и не останется и следа. А я ведь остался виктором коленицким, одолел Чернокнижника. Ха. У меня прекрасный сын. Алитэ тянет меня в танец. Но я устал.

24, Септембрис

Сгнил бы по дороге в Александрию, мы погребли его в саванне над Черепаховой Рекой.

III

Λ

Шулима Амитаче

Край солнечного диска соприкоснулся с краем стены Старого Города. Виктика наконец-то вырвалась из затора на Канобском тракте и свернула на северную поперечную улочку. Остановилась перед фронтоном узкого дома с облупленным фасадом. Господин Бербелек и Анеис Панатакис сошли; концессионер кивнул виктикарию, чтобы тот ждал.

Энергично постучал в главные двери. Почти сразу же ему отворила старая рабыня с двумя маленькими детьми, вцепившимися ей в юбки. Кричала на пахлави на кого-то в глубине сумрачного коридора, и Анеису пришлось резко щелкнуть пальцами, обращая на себя ее внимание. Лишь тогда она повернулась к гостям, поклонилась и пошире отворила дверь. Они вошли. Рабыня пошлепала вглубь дома, продолжая кричать, теперь явно кого-то звала. Господин Бербелек вопросительно взглянул на концессионера; тот ждал, подергивая себя за бороду. Из открытых проемов слева и справа то и дело выглядывали дулосы, слуги, дети. Загроможденным коридором прошествовал с достоинством полосатый котище; зашипел на господина Бербелека, выскочил сквозь так и не прикрытую дверь на улицу.

По лестнице со второго этажа сошла старая эгиптянка в черном гиматии и серой юбке. Испачканная мукой женщина заступила ей на миг дорогу, эгиптянка отогнала ее, коротко дернув головой. Она была седой, что встречалось в Александрии необычайно редко.

— Эстлос. Анеис. — Господину Бербелеку поклонилась, Анеиса одарила холодным взглядом.

— Так я уже пойду, — поспешно произнес Панатакис и сбежал к ждущей виктике.

Они оба оглянулись на него, следили, как уезжает. Кот тем временем вернулся и с протяжным мявом принялся тереться о ноги эгиптянки. Где-то внутри дома готовили медовуху, запах вставал всепоглощающей волной, Иероним почувствовал, как рот наполняется слюной. Он сглотнул и переложил рикту в левую руку.

— Атена Ратшут, — начала она, опустив взгляд на кота, но господин Бербелек прервал ее тихим голосом:

— Знаю, Анеис мне все рассказал. И о том, что вы были ученицей Антидектеса. Надеюсь, Анеис на вас не давил, он не отличает просьбу от шантажа.

— Всякая просьба — шантаж, — пробормотала женщина рассеянно, оглядываясь через плечо, вглубь дома. Плакал ребенок, кто-то играл на флейте.

Вздохнув, отодвинула ногой кота, поправила длинную юбку.

— Собственно, нам уже нужно идти, Солнце почти зашло, он сейчас встает. Прошу.

Вышли. Она закрыла за гостем дверь. Господин Бербелек плотно завернулся в черную кируфу, натянул капюшон. Хлестнул риктой ближайшего прохожего, перегородил дорогу следующему — так они влились в поток пешеходов, текущий сквозь старый еврейский квартал Александрии.

— Может, следовало все же взять виктику?

Его спутница покачала головой.

— Нет смысла, это недалеко, у прибрежной стены.

Некоторое время шли молча. Многочисленные амулеты и памятные камни, которыми была увешана Атена, позвякивали и постукивали при каждом шаге. На лбу был линкурион — какие же болезни лечит моча рыси?

Когда ее толкнул бегущий против движения грязный оборванец, господин Бербелек подал ей руку.

— Он рассказал тебе, что я занималась филонекрией, верно, эстлос? — пробормотала она.

Господин Бербелек не ответил.

— Знаю, что ты потерял там сына. Если носишься с намерением —

— Нет, — резко ответил он.

— Это хорошо. Это хорошо. Когда душа покидает тело, ему можно навязать лишь звериную форму: ест, чтобы есть, дышит, чтобы дышать, существует, чтобы существовать. С автоматонами — точно так же.

Господин Бербелек смотрел теперь на седую эгиптянку с холодным гневом.

— Раз уж вы подняли эту тему, — процедил он, — хотелось бы услышать, что вы думаете о спекуляциях Олога. Вы читали вчерашний «Герас»? Вы ведь пытались построить такой кероматон, не нужно отрицать.

— Более двадцати лет назад.

— Это не имеет значения. У кого-то другого могло бы и получиться. И теперь у нас — Сколиодои.

Она качала головой, амулеты звенели.

— Нет, нет, это невозможно, ты не понимаешь, эстлос. Олог пишет глупости. Каким бы образом кероматон мог вызвать нечто подобное? У него была одна простая функция: генерировать определенную ауру. Такова была идея Ваика Аксумейца: мертвый предмет с живым антосом. Меканизм для резьбы кероса. Элькинг пишет, что лунные кузнецы эфира умеют вковывать его непосредственно в керос. Разве ты не видишь, эстлос, что сие — нечто противоположное некромантии? Подумай о массовом производстве калокагатических кероматонов, часов красоты и здоровья, — с каждым словом Атена все сильнее распалялась, на щеках проступил румянец, она выпрямилась, левая рука вцепилась в прядь седых волос. — Не видишь, в каждом доме, в каждой комнате, у каждой постели один такой кероматон, это как если бы у каждого был свой личный кратистос, антос коего можно было бы произвольно настраивать, намного более сильный, чем антос Навуходоносора, для бедных и для богатых, для сильных и для слабых, для аристократов и для простонародья, здоровье, красота, мудрость —

— И ради этого вы убивали младенцев.

Энергия покинула ее, она замолчала.

Когда отозвалась снова, говорила почти шепотом; зато впервые в голосе ее появился след горькой злости:

— Такова природа реальности. Только глупцы сердятся, что Солнце восходит на восходе, закатывается на закате. Откуда взять силу для изменения чужой Формы, что уже обрела энтелехию и вся потенция коей уже реализована? Кероматон должен делать Субстанции снова неисполненными, молодыми, податливыми для формирования. А что в наивысшей мере является сильнейшей потенциальностью? Семена растений. Еще сильнее — яйца. Еще сильнее — щенки. Еще сильнее — плоды звериные и человечьи, младенцы, дети дулосов. Еще сильнее — дети аристократов.

— Вас должны были размыкнуть конями.

— Ты и вправду полагаешь, эстлос, что Ваика прокляли из-за тех младенцев, а не из-за того, что кероматон суть макина свободной демократии?

— При чем к справедливости — политика? Вы убивали.

— А скольких людей убил ты, эстлос? И во чье имя?

— Во имя свое, во имя свое.

Атена сжала губы. Когда отворачивалась, господин Бербелек ухватил взглядом ее резкий профиль, линию лица, подчеркнутую вечерними тенями. Двадцать лет назад… двадцать лет назад она была красивой женщиной, наивные глупцы падали на колени пред ее формой, теплым прикосновением благословляла она молодых мекаников смерти. Кто смог бы противиться столь ощутимой идее добра?

На прибрежной улице — то есть на пятачке, растянутом меж старейшей застройкой еврейского квартала, стенами Первой Александрии и выморфированным в высокий клиф берегом моря, — еще велось несколько публичных торгов, толпа еще не разошлась. Господин Бербелек разбивал риктой толчею, освобождая проход для Атены. Воры и мошенники обходили их стороной, наглому хулигану он выбил риктой глаз. С северо-запада, от Короля Бурь, дул сильный ветер с запахом морской гнили, на ветру том трепетали одежды прохожих, занавеси и москитные сетки в окнах, навесы торговых лотков, знамена, вывешенные на старинных укреплениях. Вечерние крики чаек и альбатросов разносились над северной Александрией.

Атена Ратшут остановилась перед воротами старого дома, скрытого в тени крепостных стен; напоминал тот квадратную башню. Дом и вправду был выше крепостной стены, верхний ярус выходил за ее линию — но верхнего яруса было не увидеть с улицы, башня нависала над краем клифа, выступала над поднятыми оронейским ветром волнами. На первый взгляд, два последних этажа казались пристроенными к древней конструкции совсем недавно, они отчетливо отличались Навуходоносоровой архитектурой.

Атена дернула за звонок, раз и второй. Появился мускулистый невольник. Узнал Атену. Без слова провел их через холл, лестницей и тесным коридором на третий этаж, в прихожую без окон — на миг исчез за багровым занавесом, чтобы сразу вернуться и с поклоном впустить Ратшут внутрь. Господин Бербелек ожидал в молчании. Откинул капюшон, прикоснулся к висящему на груди амулету, блестящей трубочке, наполненной белой массой, прижал ее на миг к носу. Дулос стоял неподвижно, лицо — будто из старой меди. Господин Бербелек расправил риктой края цветного коврика под ногами. Дом был обставлен очень богато, даже пирокийные лампы крепились к стенам серебряными винтами.

Атена появилась из-за завесы.

— Входи, эстлос. Времени у тебя — до полуночи. Он делает мне одолжение, не дави.

Не взглянув больше на Иеронима, быстрым шагом двинулась к ступеням.

Господин Бербелек отвел риктой богатую ткань и шагнул в комнату. В комнату — в огромный зал: помещение, должно быть, занимало больше половины этажа, выходило низкой колоннадой на террасу, выступающую над морским клифом; эта часть дома наверняка частично была выстроена из оронейгеса. В зале отсутствовала не только одна из стен, но и часть потолка, железные ступени вели на крышу башни. Через широкое прямоугольное отверстие господин Бербелек видел фрагмент каких-то деревянно-металлических конструкций, закатное Солнце отражалось кровавыми отсветами в полированной стали — там как раз крутились двое слуг, чистивших конструкцию и манипулировавших невидимыми ее элементами. Двое других слуг — старый эгиптянин и молодая негрийка, расставляли на каобабовом столе, частично выходящем на террасу, подносы, миски, тарелки и бокалы. Это было делом непростым, яко же оный стол, всяко большой и массивный, оказался завален невероятным количеством бумаг, пергаментов, карт, стеклянных и металлических колб, алембиков, реторт и флаконов, мыкались на нем и два уранометра, простая диоптрия, несколько линиалов и цирклонов, различнейшие приспособления, названий которых господин Бербелек не знал, а о назначении и не догадывался, а еще — пожелтевшие кости, несколько черепов (не человеческих), горшок с экзотическим растением, большой фонарь, рубиевая пифагорейская кость, масляная лампа, золотая статуэтка доалександрийского Аписа-Быка, чернильницы, угли, перья, мел, ножи, иглы, ножницы, трубка сломанная, трубка не сломанная, гашишница, прижатый камнем грязный джульбаб, треснувший глобус, сияющий лунариум, несколько десятков книжек и свитков, а на углу же стоял медленно обращающийся перпетуум мобиле.

— Ну, прошу садиться, эстлос, прошу, прошу. Как раз готовился к, мм, скажем так, ужину, охотно поем в компании. Даже если ты не голоден… прошу, угощайся, прошу. Атена рассказала мне о твоем сыне, эстлос, печально, печально; конечно, я готов послужить своим скромным знанием, если это хоть как-то сможет успокоить боль, хотя я никогда и не… Ну садись же, эстлос, не стой так надо мной!

Господин Бербелек присел в придвинутое кресло. Слуги как-то сумели навести порядок на том конце стола, что выходил на террасу, и расставили посуду с едой. Перед Иеронимом тоже быстро возникли тарелки. Он сидел спиной на запад, а хозяин — лицом к соскальзывающему за древнюю стену Солнцу. Светило, режущее ему глаза, позволяло, кроме прочего, быстрее проснуться. С того времени, как Антидектес занялся астрологией, он перешел исключительно на ночной образ жизни.

Господин Бербелек отложил рикту, омыл руки в подставленной миске с водой, вытер их полотенцем. Негрийка разливала по бокалам молоко и разведенное вино. Зажгли курительницу, по террасе поплыла волна кисловатого аромата с розовой отдушкой.

— Ты должен знать, эстлос, — продолжал Антидектес, — что в последний год я не слишком внимательно слежу за вестями с юга, меня поглотили несколько иные проблемы, куда более далекие от… хотя, кому это знать, ведь все порядки взаимопроникаемы, лишь хаос по-настоящему оторван от реальности, а всякому порядку должно безусловно гармонировать со всеми прочими порядками, а стало быть, он воплощает в себе как их отражение, так и небесную гармонию, хотя и опасаюсь, что сие звучит уж слишком по-пифагорейски, но гармонии небесные, каковые нынче пугающе расстроены и разбиты, несут нам информацию о наиболее актуальных, приземленных делах, и я говорю здесь не о какой-то там восточной магии, токмо о классической софии, хотя простонародье никогда не могло заметить разницу и всякую силу заметно великую объясняло себе таинственными словами, священное бормотание сладостно для ушей невольников, отчего не ешь, кушай, кушай, знаешь ли вообще, откуда происходит этот термин?

Пойманный врасплох перерывом в словотоке софистеса, господин Бербелек чуть не подавился.

— Какой?

— Магия. Магои. Так вот, как пишет Геродот, в странах, лежащих к западу от земель доалександрийских персов, жило племя мидийцев, из которого вышла закрытая каста жрецов, практиковавших некие специфические ритуалы, зороастрийские лишь отчасти. Их-то на староавестийском, полагаю, и именовали «магои». И вот кого первым записали в истории как магои: Зороастра, Астрампсиха, Остана, Гобрия, Пазата, именно их. Святых мужей, неосознанных текнитесов или совершенно еще диких кратистосов, создателей религии, мудрецов. Аристотель весьма подробно объясняет в «Magikos», что никакой магии не существует. Но кто же тогда те, что и нынче именуются магои и выступают пред толпами? Плутоватые демиургосы, что специализируются всякий в одном эффектном искусстве, например демиургосы пироса, ядящие огонь, демиургосы движения, левитирующие над крышами, о, тоже мне, сильная магия, но люди жаждут верить, что в этом мире есть чудеса, что не все можно охватить разумом, ибо именно в этом живут их надежды, на сем водоразделе меж познанным и непознанным, где —

— Что же, в таком случае, убило моего сына?

Антидектес заморгал, будто только теперь, полностью уйдя за стены Старой Александрии, красное Солнце ослепило его. Отодвинул разрезаемый мясной пирог. Слуги зажгли пирокийные лампы, он засмотрелся на миг на их работу. Ветер Короля Бурь шелестел покрывающими стол бумагами, покачивал самые легкие из сосудов, те тихо позванивали, цеплялся за полы кируфы Бербелека, за зеленый джульбаб софистеса. Когда тьма опустилась за террасой, на город и на грохочущее море, Антидектес, освещенный лишь грязным, желтым пирокийным огнем, наконец-то предстал глазам господина Бербелека именно тем уставшим насупленным старцем, каковым его господин Бербелек и представлял со слов Анеиса Панатакиса. Антидектеса охватывала морфа сухого истощения, и если он ежедневно привык вкушать пищу столь же обильную, как и нынче, в компании Иеронима, то куда какой сильной должна бы оказаться оная морфа. Торчащие из широких рукавов джульбаба запястья состояли лишь из медной кожи, обтягивавшей птичьи косточки. Морщинистая шея же казалась не толще запястья господина Бербелека. Что бы ни удерживало Антидектеса в живых, роль в том Материи, верно, была невелика.

— Я был придворным софистесом Гипатии двадцать семь лет, до девяносто первого, — начал он снова, на сей раз говоря неторопливо и в каком-то меланхолическом раздумье; взгляд его блуждал где-то над левым плечом господина Бербелека, лишь время от времени зацепляясь за лицо гостя. — За это время, по поручению Гипатии и на ее деньги, состоялись четыре экспедиции в Кривые Земли. Я участвовал в двух из них, третьей и четвертой. Свои выводы представил в трактате «Об Искривлении», напечатанном Александрийским Мусеумом и доступном, впрочем, в Библиотеке. Ты его читал, эстлос?

— Я прочел все, что написано о Сколиодои.

— Да-а-а…

— Ты описал множество интересных какоморфий, очертил границы и проследил историю, но не написал почему. Не объяснил. Не сказал о причинах.

— А ты уверен, что задаешь хороший вопрос, эстлос? Может, лучше стоило бы вопрошать о Цели?

— А это не одно и то же?

Антидектес наклонился в кресле и простер руку над балюстрадой террасы, указывая на звездное небо.

— А объясни мне это. Ну, скажи о причине, эстлос.

Господин Бербелек крутил в руках пустой бокал.

— Выходит, ты утверждаешь, что Сколиодои соположим законам мира, а не нарушает их? Тогда какова энтелехия Искривления? Куда оно направлено?

— А не спрашиваешь ли ты одновременно, эстлос, откуда оно происходит? — легко усмехнулся софистес. — Тогда задай себе такую загадку: откуда происходим мы? Если нынче мы существуем в порядке, в каком существуем, а в будущем нас ожидает лишь большее и большее совершенство — то что было пред тем? Отступи — и еще дальше — и еще дальше. Что видишь, настолько далеко отступив от Цели? Сколиодои. Се и есть Первый Сад, из которого явилось все сущее; а в сердце его — место начала, гиле, абсолютно отделенная от морфы.

— Да знаю, знаю, — господин Бербелек вертел в руках гладкий хрусталь. — Все вышло из хаоса и так далее, мир и жизнь, безумная зоология Эмпедокла.

— Космогонии разнятся. Некоторые говорят, что все начинается с превращения Огня в Воздух, а затем в Воду и Землю. А затем — наоборот, все возвращается к Огню. Оттого мир начинается и гибнет в Огне, в процессе, повторяемом бессчетное число раз. И в которой по счету вспышке пламени живем мы?

— Так или иначе, но еще несколько десятков лет назад ничто не выделяло тот кусок Африки. И что же там произошло? Время обернулось вспять?

Антидектес потянулся к трубке, понял, что она сломана, потянулся ко второй, принялся искать зелье. Появился слуга. Господин Бербелек отставил бокал, ждал.

— Я разговаривал с Рахилью, — сказал он, когда софистеса окружило облако пахучего дыма. — Отчего ты не скажешь мне того, что ей?

— Ты разговариваешь со всеми, да? С каждым, кто имел дело с Искривлением. Мне уже упоминали о тебе несколько знакомых… Собственно, я все ждал, когда объявишься у меня. И мне это не нравится, эстлос. Понимаю твои отцовские чувства, но это путь в никуда. Ты ведешь себя так, будто выслеживаешь убийцу. Должен кого-то наказать за смерть своего сына. Верно? А поскольку ты обладаешь столь великой решительностью, а люди, один за другим, склоняются перед тобой, будто тростник на ветру… Представь себе, что в шторме на Средиземном море погибнет сын Навуходоносора, и кратистос решит отомстить за его смерть. Вызовет всех мудрецов и станет спрашивать одного за другим: какова причина? откуда на море берутся бури? что их вызывает? куда ударить? А мудрецам придется отвечать, и кратистос станет действовать на основании полученных ответов. Куда это нас заведет?

— Может, не будет больше гибельных штормов.

— Ха!

— Что ж, я не первый. Ксеркс приказал высечь море железными цепями. Оливий сровнял с землей гору, убившую его друга.

— Воистину, история полна рассказов о безумии владык.

Антидектес замолчал. Курил трубку, нахмурившись, грыз чубук и желчно бормотал что-то себе под нос. Поглядывал на господина Бербелека сквозь дым. Господин Бербелек терпеливо ждал. В конце концов, они всегда говорят, это — сильнее их, женщина не скрывает своей привлекательности, а софистес — горд своим знанием, скрытность и молчание — противу их Формы; достаточно просто подождать.

— Еврейская алкимия! — наконец рявкнул Антидектес. — Вот что я считаю источником Искривления!

— Как? — тихо спросил господин Бербелек. — Скажи мне, как это сделали.

Софистес откашлялся, повернулся в кресле, отложил трубку и начал рыться под бумагами, пока не нашел маленький прямой нож черного железа.

— Пуриническая сталь, — сказал он, проведя клинком по большому пальцу. — Ее называют пуринической, но в действительности это не чистая ге; однако достичь более высокой степени пурификации Земли невозможно. Но ведь чистый гидор дистиллировать можно, и вот уже несколько столетий ходят слухи, что лунники вытягивают у себя пуринический аэр, добывают пуринический эфир. Представим, что мы сумеем достичь успеха и сможем свободно распоряжаться всеми четырьмя элементами в чистом виде, а может, и тем пятым, звездным пемптон стойхейон, ураниосом. Что всякий сможет полезть в шкаф, — Антидектес махнул ножом на пустые алхимические колбы и флаконы, — и смешать произвольно: Землю, Огонь, Воду, как пожелает. Сольет все это в одну реторту — но что возникнет? Аристотель отвечает: то, Форма чего обнимает эту Материю. Но пифагорейцы-алхимики, евреи-нумерологи говорят: то, Число чего отвечает пропорциям смешанных элементов.

Антидектес отложил нож, нашел чистый листок бумаги и стило. Кивнул господину Бербелеку, чтобы тот придвинулся ближе.

— Левкипп утверждал, что наименьшей частицей материи является атом. Но мы знаем, что существует пять видов материи. Наименьшее нельзя увидеть, но можно промыслить. Ничто не может делиться бесконечно; и там, где оно заканчивает делиться, становится единством, сущностью и наиболее чистым принципом. Итак, мы имеем пять архэ, из каковых состоит вся вселенная: ге, холодная и сухая Земля; гидор, холодная и мокрая Вода; аэр, горячий и мокрый Воздух; пирос, горячий и сухой Огонь; и пемптон стойхейон, согласно Аристотелю зовомый эфиром, а Провего и Борелием — ураниосом.

Софистес начертал пять знаков:

γ υ α π ν

— И все же, почему вино отлично от лимонного сока, а сталь от песка? А оттого, что разнится пропорция их составляющих. Иное количество архэ отдельных первоэлементов во всякой Субстанции. Это так, сам Аристотель предпринимал исследования в этой области, как он описывает это в четвертой книге своей «Метеорологии». Но, согласно алкимикам, именно Число отвечает за Форму. Весь мир и все, что существует, они расписали на числа. Первые алкимические таблицы создали еще до Пифагорейского Восстания; евреи переняли этот метод и составили собственную Книгу Жизни, опираясь на нумерологические коды своих святых текстов. Сие и есть те Книги, «цеферы»:

1 γ 1 υ

1 γ 1 α

1 γ 1 π

Таковы три первые «цеферы» Земли, в каковые, согласно еврейским алкимикам, гиле связывается сама собой. Се — грязь грязи, столь простое, что трудно даже говорить о его Форме. Что ж до Субстанций более сложных, то насчет них нет согласия меж разными школами. В Эгипте сильны Западные Пифагорейцы, и они далее остальных продвинулись в своих исследованиях. Вот, например, их цефера песка:

59 γ 1 υ 6 α 14 π

А вот цефера масла:

8 γ 171 υ 7 α 66 π

А вот цефера крови:

11 γ 449 υ 7 α 19 π

Может, ты различаешь некое подобие между последовательностями чисел тех цефер, эстлос?

— Ты не спрашивал бы, когда бы их не было.

— Тогда взгляни на такую вот цеферу:

10 γ 20 υ 4 α 22 π

Такая Субстанция, эстлос, не могла бы существовать. Ибо смешай ты элементы в соответствующих для нее пропорциях, архэ первее соединились бы совсем другим образом, примерно так вот:

5 γ 10 υ 2 α 11 π

Пропорции остаются идентичными, но эта Форма — более проста и всегда побеждает, подобно тому, как сто архэ ге — это не какая-то там сложная Субстанция первоэлемента Земли, а попросту сто единичных архэ ге. Это алкимия куда более сложная, нежели предположения древних, например того же Эмпедокла, согласно которому кости обладали такой вот пропорцией:

2 γ 2 υ 4 π

Современная алкимия, впрочем, соглашается с тем, что каждая цефера должна состоять из чисел, кои были бы купно неделимы. А согласно еврейским алкимикам, Форма тем сильнее, чем труднее разъять число. Идеалом, конечно же, будет, если число всякого элемента окажется неделимо само по себе, то есть если цефера состоит только из чисел евклидовых, могущих быть разделенными только и исключительно на самих себя:

2 3 5 7 11 13 17 19 23 29

И так далее, до бесконечности; пифагорейцы продолжают искать все большие, а значит, сильнейшие евклидианы. Именно такова, как видишь, цефера крови — чисто евклидова. Форма с как минимум одним евклидовым числом сильнее Форм с числами неевклидовыми. Форма с двумя евклидовыми числами сильнее Формы, опирающейся лишь на одну евклидиану. И так далее. Чем выше число, тем более сложна Субстанция. У меня где-то здесь есть книга с таблицами… Это ведь именно один из Отцов Библиотеки, Эратосфен из Кирены, разработал метод… Сейчас.

— Неважно. Сколиодои.

— Да. Где-то у меня было записано… Терпение, эстлос. Эти евреи никогда не останавливались, низводя святейшие вещи. О! Взгляни:

45095080578985454453γ7595009151080016652449223792726748985452052945413160073645842090827711υ590872612825179551336102196593α4093082899π

Се — цефера человека, иш. А конкретно, зародыша человека, Субстанции в зачатии. Понимаешь ли, что это означает, эстлос? Песнь сто тридцать девятая в их святой книге описывает подобное создание, «восстанет в укрытии, сотворенное в глубинах земли». Это — часть их религии!

— Но они ведь не могут этого сделать, не могут создать ни человека, ни какое-либо иное живое существо, просто смешивая элементы, ведь верно? Это все лишь пустые теории, гипотезы.

Антидектес внимательно взглянул на господина Бербелека. Отодвинув бумаги, снова глубже погрузился в кресло. Трубка его погасла; слуга разжег ее снова.

Софистес повернулся к бьющему в высокие скалы темному морю и желто-розовой Луне над ним. Вытянул перед собой худые ноги с босыми ступнями.

— Главный вопрос, — сказал софистес медленно, — сводится к тому, и вправду ли Форма — всего лишь эта нумерологическая комбинация и ничего больше, равняется ли морфа Числу, и достаточно ли просто сложить в необходимом количестве и пропорциях архэ — и данная Форма возникнет самостоятельно, Материя организуется единственным и неизбежным образом, узор отпечатается в керосе, — или же Форма есть нечто большее, дополнительная информация и дополнительная сила, которая сама организует и собирает гиле в определенной конфигурации, «втискивая» в себя необходимые элементы и отбрасывая остальное, будто скульптор, вырубающий скульптуру из глыбы мрамора: необходимая Материя в этой глыбе уже есть, но знание и воля — сущи в скульпторе, и пусть бы мы хоть тысячу раз сбрасывали в кучу щебень в необходимом количестве и пропорциях, не возникнет из сего статуя Гермеса. Спор этот ведется уже тысячелетия. Например, Эрасистрат проводил такие опыты: тщательно взвесил птицу, закрыл ее и взвесил снова через какое-то время, чуть живую, взвесил вместе со всеми отходами и потерянными перьями. И тот более поздний вес оказался меньшим. Получается, должна проявляться эманация некоего неизвестного фактора, эта разница откуда-то должна появляться — из веса жизни? из веса Формы? Вот вопрос!

— Но пока что алкимики не обладают первоэлементами, каковые они могли бы смешивать вслепую…

— Но должны ли они ими обладать?

— Но вы ведь сами говорили…

— Если Форма — есть лишь Число и ничего больше, тогда нет смысла отступать к единичным архэ первоэлементов, достаточно выполнять определенные операции по исчислениию. Именно на этом, согласно пифагорейцам, зиждется власть над миром. Скажем, найдется такой алкимик, который не станет стремиться к пурификации гиле и выстраиванию всего от основ, но отыщет метод нумерологической рекомбинации Вселеной. По крайней мере рекомбинации отдельных Субстанций. Каково число возможных конфигураций архэ? Бесконечно. Форма здесь не обязана обладать целью, довольно будет и того, что она непротиворечива нумерологически. Сколько может быть таких Форм? Бесконечность — когда пермутируют так меканические числа, всегда, именно что всегда можно добавить что-то еще, увеличить. Каково же имя бесконечности? Хаос.

— И за Черепаховой Рекой…

— В глухомани. Чтобы никто не сумел понять.

— Но каким образом? Конкретно? Что это значит: «рекомбинация Субстанции»? Пошел и произнес Число?

Антидектес пыхнул дымом, пожал плечами.

— Это не я занимаюсь пифагорейской алкимией, не я сделал открытие, не меня и спрашивай, эстлос. Я лишь предлагаю тебе объяснение. Скажи откровенно, разве мое описание не соответствует природе Искривления? Разве не именно это ты видел?

— Я слышал много таких описаний, — сказал господин Бербелек, — и все дело в том, что подходят — и прекрасно притом — все они, но нет никакой возможности подтвердить, поймать виновника за руку, увидеть метод Сколиозы. А теперь ты хочешь, чтобы я начал искать виновного среди евреев.

— Это ты пришел ко мне с вопросом, эстлос.

— Потому что, как ты сам сказал, хожу ко всем и всех выслушиваю. Ответь мне лишь, почему ты не поместил этого объяснения в своей работе?

Антидектес хрипло рассмеялся.

— Вот же дело! Не изображай наивность, эстлос, или ты думаешь, что они позволили бы такое опубликовать? Более тысячи лет они управляют всеми финансами всех Гипатий, просмотри список придворных чиновников, они ведь занимают все важнейшие посты. Александрия, Рим, Исайон, Византион, Толоза, Кордуба, Хрем, обладают влиянием во всех крупных городах. Ведь это они вызвали оба Пифагорейских Восстания — а найдешь ли хоть что-то об этом в трудах историков? Ни слова. Как думаешь, отчего Гипатия перестала вдруг финансировать экспедиции в Кривые Земли? Почитай «Иерусалимскую Войну» Бен Шилы, эстлос. Не без причин же Бен Шилу изгнали из академии. А я отчего утратил положение при дворе? Вся эта афера с растратой — была лишь прикрытием. Я рассердил их — и теперь…

Едучи в Парсеиды, во дворец Лотте сквозь ночную Александрию в скрипящей и потрескивающей виктике, господин Бербелек думал над загадкой юдофобии. Действительно, евреи считают себя народом избранным, и они единственные, кто сохранил Форму своего народа, даже после поколений жизни под сильными антосами нееврейских кратистосов. Впрочем, история до сих пор не упоминала ни об одном еврейском кратистосе, если не считать того несчастного религиозного безумца от креста; но среди евреев рождается также и совсем мало невольников. Зато — много еврейских демиургосов и текнитесов, особенно текнитесов сомы и псюхе. Евреи, к тому же, являются хребтом придворной бюрократии во всех послеалександрийских государствах, а еще частенько можно встретить их в банках и торговых компаниях — Число сильно в еврейской Форме. Но это ни в коем случае не преимущества, что возвышают их над другими нациями. Когда б ненависть рождалась именно из этого, люди куда сильнее ненавидели бы греков, македонцев, римлян, персов или даже гердонцев. Но это не так. А значит, и причина должна быть иной.

Правду сказать, существовала лишь одна группа, пользующаяся схожей нелюбовью, столь же повсеместной, сколь и иррациональной: пифагорейцы. Эта секта вот уже более двух тысяч лет, по сути, еще при жизни Пифагора, возбуждала страх, ненависть, презрение, зависть и что-то вроде набожного уважения, коим человек бессознательно наделяет То, Что Скрыто. Сперва они действовали как открытая политическая группа, но уже сам Пифагор провоцировал подобную реакцию, внедряя сложную систему посвящений, поучая из-за завесы и в маске, обязуя адептов к многолетнему молчанию и накладывая режим разнообразных религиозных запретов и обычаев, о которых Аристотель с возмущением писал в трактате «О пифагорейцах». Уже древние, когда желали кого-то очернить, писали: «Подозревается в принадлежности к пифагорейцам». И насколько евреев всегда можно вычислить по лицам и именам, настолько пифагорейцы существуют исключительно в подозрении. Кто-то сделает слишком быструю карьеру, слишком обильно пользуется милостью владык, успешен в делах, непропорциональных силе своей морфы, — люди видят в том руку пифагорейцев. Не более чем десять лет назад на Сицилии произошли серьезные волнения, когда меж людьми пошел слух, что в одном из тамошних рыбацких селений объявился сам Пифагор, в очередной раз возрожденный милостью Гермеса. И на самом ли деле эта секта все еще существует и действует, узнать невозможно. Даже те, кто откровенно признаются в членстве в ней, делают это лишь ради участия в легенде, ради получения чужой Формы.

А значит, возможно, это всего лишь два имени для чувств настолько же универсальных, сколь и глубоко укорененных в человеке, таких как гнев, радость, любовь, похоть, удивление. Наивен тот, кто верует в перемену морфы. Точно так же в любой большой группе детей всегда найдется один, которого все прочие будут считать худшим, и в каждой большой группе мужчин должен найтись тот, которого все прочие станут бояться.

Во дворце эстле Лотте давно уже отзвонили третью вечерню, домочадцы и гости отправились на покой, горела лишь каждая четвертая лампа, в коридорах стояла тишина и полумрак, господин Бербелек повстречал лишь единственного дулоса, спешившего куда-то с охапкой простыней, босые ноги беззвучно ступали по скользкому полу. Коридор в северном крыле завивался в спираль; когда Иероним проходил мимо закрытых дверей спальни Алитэ, до него донесся оттуда приглушенный смех. Прошло уже около двух месяцев по смерти Авеля — но лишь теперь, когда из Верхнего Эгипта вернулся Давид Моншеб, Алитэ вышла из того депрессивного цикла эмоциональных качелей, в который она впала во время обратного путешествия.

Отправив прочь Портэ, сняв югры и сбросив кируфу и шальвары, господин Бербелек зашел в ванную комнату. Шулима лежала на постели, растянувшись на животе, читала при свече масляной лампы какой-то каллиграфический свиток, даже не подняла головы, когда он проходил.

— Он и вправду неплохо на нее влияет, — произнес господин Бербелек во время омовения. — Нынче утром встретил его на подворье —

— Кого? — крикнула Шулима.

— Этого твоего Моншеба! — повысил голос и Иероним. — Можешь себя поздравить, какая бы цель ни была у тебя в этой интриге. Он чуть не попросил ее руки…

Встреча выглядела случайной, но из тех случайностей, какие обычно планируют: господин Бербелек шел к виктике, что уже ждала на центральном подъезде ко дворцу, договорился отправиться с Анеисом Панатакисом в Канобу, где они должны были проведать кристианский госпиталь для пажубных; и едва вышел на ступени — из тени, из-за поворота выскочил Давид Моншеб. Вежливое приветствие, обмен банальностями, господин Бербелек спешил, но арес намеренно наложил форму ленивой болтовни, и так, слово за слово, воспоминание за воспоминанием — Давид, курящий махорник, Иероним, постукивающий риктой о край каменных ступеней, — они добрались до тем небанальных, и разговор пошел серьезный.

— С первого же мига, когда я увидел твою дочь, эстлос, в тот вечер на приеме у эстле Лотте, едва лишь поцеловал ладонь Алитэ…

— Пытаешься сказать мне, что влюбился? — Господин Бербелек держал себя в руках, чтобы не рассмеяться. Арес прищурился, повернулся к Солнцу спиной.

— Да, пожалуй, да.

— И говоришь мне об этом, чтобы…

— Она очень тебя уважает, эстлос.

— Правда?

— Я тоже. И не хотел бы… Со всем уважением, эстлос. — Господин Бербелек крепко пожал протянутую руку, склонясь из-под наброшенного капюшона над молодым Моншебом (странно: со времени приема Летиции он запомнил его более высоким). Давид неуверенно усмехнулся. И именно в такой форме они и расстались — неуверенность, робость этой усмешки эгипетского аристократа, это дрожание губ, когда он поднял взгляд на господина Бербелека, — были печатью его клятвы, знаком покорности. Он еще не произнес необходимых слов, но уже Просил.

— Отчего ты всегда подозреваешь меня в неких интригах? Да еще и против тебя. Будто я желаю обидеть Алитэ! Давид — одна из лучших партий в Эгипте. Даже если он и вправду женится после на какой-то из дочерей Гипатии, Алитэ останется Первой Женой.

Господин Бербелек вошел в спальню, шлепая мокрыми ногами по гладкой поверхности мозаики. Ночной ветер раздувал белые занавеси в химеройосовых окнах, сияние Луны рассеянными лучиками пробивалось сквозь тонкую материю; а кроме Луны, свечение в большой комнате исходило только от стоящей у изголовья ложа лампы. Шулима лежала на сбитых шелках, лунный блеск льнул к ее ягодицам, ложился вдоль спины, шелк мягчайший. Расставленные в углах спальни старинные кадильницы насыщали воздух тяжелым, сильным запахом жженной коры гиекса, невидимый дым проникал сквозь ноздри в самый мозг — все казалось более мягким, более медленным, более осязаемым, даже лунные лучи, дрожь пробегала, когда они ложились на нагую кожу.

Господин Бербелек прошел вдоль окон, отодвигая занавеси и опуская до пола фейдические сетки; и так уже вокруг лампы толклось с дюжину ночных бабочек и безымянных насекомых ночи. За окнами шел узкий балкон, с которого, в свою очередь, можно было сойти в дворцовые сады. Окна подобны дверям, никаких ставней и стекол, открытые ступени наружу — все инстинкты господина Бербелека восставали против подобной архитектуры, особенно после нескольких лет, проведенных в Воденбурге. Но таков был антос Навуходоносора, таковые обычаи и эстетику он притягивал, и лишь тот, кто упорно не поддавался ему, полагал их неестественными.

— Что там у тебя? Снова древние мирные договоры? Зачем ты такое читаешь?

— Нет-нет, это копия рапорта командира легиона, что потерялся во время южного наступления Упазуйоса. Пятьсот девяносто восьмой год от вступления на трон царя Вавилона Набунасира — это ведь уже Александрийская Эра, верно?

— Да, наверное.

— Библиотека утверждает, что аутентичная. Оказывается, они тогда шли через земли Марабратты, смотри, вот здесь, например —

Господин Бербелек с тяжелым вздохом вытянулся на ложе.

— Ты уж меня извини, но на сегодня мне хватит.

Она посмотрела на него поверх свитка.

— Что, побывал у этого Антидектеса?

— Он пробовал натравить меня на своих врагов. Впрочем, будь он прав в своих теориях — и моя экспериментальная доменная печь, в которую я вложил несколько тысяч, должна бы оказаться совершеннейшей ерундой. Может, еще и не окажется… Завтра меня принимает Директор Библиотеки; послезавтра еду в Пахорас, там вроде бы живут какие-то люди, водившие купеческие караваны за Черепаховую. Правда, как подумаю снова об этих вонючих мазанках феллахов, из нильской глины и камыша…

— Бросил бы ты, наконец, все это. Софистесы который год ломают над этим головы. Чего ты хочешь, шантажом выжать из них то, чего и сами не знают?

Господин Бербелек вплел ладонь в ее волосы, пустив меж пальцами светлые локоны.

— Умер мой сын, а я что должен? вернуться к финансовым делам? к приемам и оргиям в солнечной Александрии? забыть?

Она фыркнула раздраженно.

— Уж траурные ритуалы у тебя особенные, ага. Могу подсказать несколько неизмеримо лучших способов свести счеты со своей совестью. Например, посвятить это время Алитэ. Или мне. Или хотя бы собственным деньгам: если такова твоя битва, то в ней ты отстроишь свою силу. В конце концов, могу тебя хорошенько выпороть, может, найдешь облегчение в этом. Ты знаешь, что стонешь во сне?

— Что делаю?

— Стонешь, бормочешь, скулишь сквозь стиснутые зубы. Мне приходится будить тебя, чтобы суметь заснуть самой. Оставил бы ты, наконец, все это, чем дольше будешь копаться в ране, тем сильнее она воспалится.

— А мне казалось, что ты станешь меня поддерживать. Сама сколько лет посвятила исследованию тайны Сколиодои? Двенадцать? Не завидуй чужим маниям. Да, впрочем, я и не поверю, что тебя это не интересует. Зачем иначе б тебе читать эти древности, а?

Шулима отложила свиток. Отбросив подушку на другой край ложа, вползла на лежащего навзничь Бербелека, вытянула ноги вдоль его ног, оперлась предплечьями на его грудь, горячее тело на теле холодном и влажном. Он отвел рукой ее волосы, чтобы не падали ему на лицо.

Женщина смотрела серьезно, всего в двух-трех дыханиях от него, и эта серьезность была ему знакома.

— Значит, не отступишь? — спросила Шулима.

— Нет, — ответил он, подстраиваясь под ее тон. Искал на ее лице хоть какие-то знаки, выдающие чувства, мысли, настроение, но — как всегда, когда она надевала алебастровую маску эстле Амитаче, — не сумел прочесть ничего.

— Ты и правда хочешь знать… — Она закусила нижнюю губу.

Только тогда он понял.

— Ты знаешь, — прошептал он.

— Знаю.

— Ты знала, знала.

— Знала.

— Тогда зачем взяла меня туда?

— Чуть притормози. Прежде всего — ай, это же больно, пусти! — прежде всего, мое тебе слово: ни одной вашей беды я не желала, Авель мог и вообще не ехать, мне важно было лишь, чтобы ты перешел Черепаховую, хотела увидеть тебя в Искривлении. Веришь мне, Иероним?

— Ты знаешь, что я всегда тебе верю. — Он взял ее голову двумя руками, приблизил к своей, половина, четверть дыхания, антосы сливаются в один, сейчас даже сердца их станут биться в одном ритме. — На озере, в ночь Исиды. То, что ты мне сказала. Ты ведь не гонец кратистосов. Из тех, что не способны на ложь.

— Я не говорила, что гонец — я. Вспомни. Не говорила.

— Зачем отрицаешь? Раз уж ты не гонец — лги, сколько захочешь.

Она хрипло рассмеялась. Приложив горячую ладонь к щеке Иеронима, провела ногтем по линии его носа, над губами, вокруг глаз. Шулима ускользала из его Формы, он ничего не мог с этим поделать, сейчас она и его заставит рассмеяться.

— А если я сама говорю, что лгу. Это правда или ложь?

— Правда, что говоришь, что лжешь.

— Не шути! Иероним.

— Когда начинаешь так говорить — это еще правда; когда закончишь — станет ложью.

— А если бы ты получил такое вот письмо: «Все, что здесь написано, — ложь».

— Неважно, что там написано. Вот, скажем, я держу в руке яйцо, из коего проклевывается цыпленок. Окажется он петухом или курицей? Этого пока нельзя сказать наверное. Но я говорю уверенно: «Это петух». И пусть он и вправду окажется петушком. Однако — я соврал.

— Следовательно, все решает намерение.

— Всегда. Что такое ложь без лжеца? Случайное слово.

— А истина?

— Точно так же.

— Значит, даже если ты после убедишься, что слова совпадают с действительностью…

— Если они произнесены с намерением обмануть…

— А ложь, сказанная с абсолютным убеждением?

— А откуда ты знаешь, что — ложь, если считаешь ее истиной?

— Узнаю после.

— Но тогда ты уже не сочтешь ее правдой.

— Тогда что же? Одно и то же утверждение один раз может быть истинным, а другой — ложным?

— Знаю, знаю, аристотелевцы побили бы меня камнями. Из меня — слабый софистес. Но правда и ложь всегда зависят от того, кто говорит и кто слушает. Вот ты, например. Кто ты на самом деле? Что бы ты ни сказала сейчас — знаю, что поверю тебе, и это будет правдой.

Она дернула головой, вырвалась из его объятий. Резко подтянув ноги, уселась на груди Иеронима, придавив коленями его предплечья. Сидела, выпрямившись, с руками симметрично лежащими на бедрах, с волосами отброшенными на спину, голова приподнята, смотрела сверху вниз, без улыбки, правая половина лица освещена, левая в тени, правый браслет сияет, левая змея в сумраке, невозмутимая поза царя, жреца, даже грудь почти не приподымается в спокойном дыхании, отчего она столь спокойна, когда она так на него смотрит, вниз, точно на змея, которого вот сейчас придавила, как на то, что ползет в пыли, что недостойно никакого чувства, даже презрения или отвращения, — господин Бербелек именно тогда явственно понял, отчего тот антропард без колебаний пошел под нож эстле Амитаче, в майскую ночь праздничного приема Летиции, почему безвольно лег к ногам Шулимы, красивой, прекраснейшей, и ждал смерти.

— Я родилась в семьсот тринадцатом году После Упадка Рима, — начала она на классическом аттическом греческом, полушепот, полупесня. — В стране пироса и гармонии. Первые двести лет я не ставила стопы на поверхность Земли. Жила в огне; жила под Земли зеленым оком, под ее черным глазом, полумесячный день, полумесячная ночь, все было бо́льшим, воистину бесконечным: время, мир, счастье, молодость, мать. Четыре века в короне моей матери, под ее рукой, да, мой дорогой, ты видишь и эйдолос богини, куда бы я ни отправилась, сколько бы лет ни минуло, ее морфа останется во мне, останется мною. Леес увидела и узнала. Пришла принести клятву — но клятва ее была такова: вечное молчание; она должна была погибнуть. Ибо за меня все еще карают смертью. Я навязала себе другую видимость, хотя и знаю, что физис, увы, наименее важен; если бы могла, маскировалась бы лучше. Но не могу, мать слишком сильна. Она — сильнейшая из людей, которые когда-либо рождались. Прежде чем против нее объединились и изгнали ее, она распростерла свой порядок на большую часть Европы, половину Африки, часть Азии. Объяла бы всю Землю, и это было бы превосходно, все благословили бы ее. Ты прав, я не могу иначе говорить, не могу иначе думать, но — веришь ли ты мне, Иероним?

Он взял ее руку, прижал запястье к губам.

— Я не могу иначе думать.

Она вырвала ладонь.

— Смотри мне в глаза. Я — дочь кратисты Иллеи Коллотропийской, Иллеи Потнии, Иллеи Жестокой, Лунной Ведьмы. Имя мое Шулима Амитаче по отцу, эстлосу Адаму Амитаче, текнитесу псюхе. Я сошла на Землю, чтобы положить конец Искривлению мира.

Семь, восемь, девять — он считал удары сердца; нехорошо.

— И как же я могу принести тебе клятву и выжить?

— Я не хочу, чтобы ты приносил мне клятву!

Она вскочила в столь же внезапном взрыве энергии, что и ранее, спрыгнула с постели, бросаясь к ближайшему окну; когда бы не фейдическая сетка, должно быть, вывалилась бы на балкон, а может, и выбежала бы в сад. Большое ночное насекомое трепетало за сеткой — она ткнула ребром ладони, и насекомое отпало.

Долго успокаивала дыхание и голос.

— Я обещала тебе величайшую битву всех времен. От нее-то ты уже не сбежишь, ты уже ждешь ее. У нас два плана насчет тебя в ней. И какой бы ни осуществился, нам нужен будет не Иероним Бербелек коленопреклоненный, но Иероним Бербелек, что плюет кратистосам в лица. Я хочу такого Иеронима Бербелека.

Она не смотрела на него, когда говорила, стояла спиной, глядя в александрийскую ночь. Господин Бербелек сел, коснулся стопами холодного пола. Запах гиексовой курительницы замедлял его движения и мысли. Гибкий женский силуэт в высоком прямоугольнике окна — лишь этот образ очерчивался в его глазах ясно и отчетливо. Ему вспомнился ирговый кинжал, оставленный под кируфой. Поздно, поздно, поздно для всего, морфа юношеской влюбленности сжимала ему сердце. Авель, Алитэ — от вас я родился. Авель, Авель, Авель.

Господин Бербелек тряхнул, смирившийся, головой.

— Итак, что, кто Искривил Африку?

Желтый свет Луны придавал коже Шулимы Амитаче гладкость и цвет тысячелетнего памятника из бронзы.

— Пришло время встретиться тебе с моей матерью.

Μ

Вознесение

Огни Кноссоса, рык разбивающегося о волноломы моря, крики птиц, вонь большого города, огни Лабиринта — все это они уже оставили позади. Черноволосая пастушка вывела господина Бербелека — сквозь оливковые и фиговые рощи, сквозь виноградники, полевыми тропками и меж полями неоморфных культур — на зеленые луга, раскинувшиеся на склонах южных гор. Весь Кафтор — это горы скалистые и горы зеленые, боги многократно вспахали его вдоль и поперек неисчислимыми землетрясениями и вулканическими извержениями, была се земля большого беспорядка и усталости природы, пока Госпожа Иллея не приняла ее под свое крыло. Здесь ли начал разрастаться ее антос, отсюда ли вышла она в мир? Меж культами и историками нет согласия. И все же этот остров вскормлен на ее груди одним из первых, еще до того, как кратиста двинулась отсюда на север, на восток, на юг, выглаживая и упорядочивая керос, куда бы ни ступала. Нынче Кафтор балансировал на границе трех корон: Чернокнижника с северо-востока, Семипалого с востока и Навуходоносора с юга. Но, по крайней мере, не вся морфа Лунной Ведьмы была отсюда вырвана; и разве не благодаря ей могли они теперь, в середине зимы, влажным рассветом короткого дня путешествовать по бесснежным лугам, одетые лишь в тонкие плащи, с сочной травой под ногами?

Едва повернули налево, на восток, как над хребтом горы налилась разодранная линия зари. Пастушка указала палицей вперед, на взгорья над Амнисосом и на сам порт внизу, на севере. Он не знал, как ее зовут, девушка не представилась; спрятав монету, лишь молча усмехнулась. С момента, как покинули Кноссос, они не обменялись и словом. Шла она медленно, за что он был ей благодарен: несмотря на вшитый в дно заплечного мешка оронейгесовый камень, тяжесть багажа выжимала из господина Бербелека пот и сбивала дыхание. Лишь столько, сколько унесешь сам, сказала ему Шулима. А готов будь не на недели, но на месяцы; это не поездка в сельское поместье аристократии и даже не джурджа. Ты покинешь земную сферу, мир четырех элементов и человеческих законов.

Когда они остановились на террасе взгорья над Амнисосом, Солнце уже на палец поднялось над горизонтом. Земля понемногу согревалась, с лугов, лежащих ниже, поднимался белый туман, раздерганный утренним ветерком.

— Площадь Алтарей, — произнесла проводница, выписав палицей круг в воздухе. Повернулась к неглубокому ущелью и указала на группку старых фиговых деревьев: — Эйлития, — и на север: — Амнисос, Дий.

Господин Бербелек кивнул. Со вздохом облегчения сбросил заплечный мешок.

Еще раз вежливо поклонившись, пастушка двинулась быстрым шагом, почти бегом, вниз и к побережью. Исчезла за какой-то из возвышенностей.

Согласно словам Шулимы, лунный контрабандист должен был прибыть на рассвете. Должно быть, наблюдает за лугом из укрытия, дожидаясь, пока господин Бербелек останется один. Иероним медленно прошелся вдоль склона и ущелья. Здесь осталось, может, всего с дюжину больших прямоугольных камней — это были древние алтари. После Изгнания Иллеи запретили все культы, родственные ее морфе, особенно на землях ее антоса, впрочем, в случае с религией такие запреты нередко приводят к противоположным результатам. Камни не заросли хвощами, не покрылись мхом; на поверхности некоторых из них господин Бербелек заметил следы воска, костерков, темные пятна (засохшей крови?), процарапанные рисунки. Издалека видны были бычьи рога. Столько веков спустя запретов, похоже, придерживались не настолько уж жестко. Например, в городе никто не удивился, когда чужеземец громко расспрашивал о проводнике в Гроты.

С Площади Алтарей и над ущельем открывалась ничем не заслоняемая панорама Амнисоса и темного, бурного моря до самого северного горизонта. Кароскафная рыбацкая лодка как раз проплывала мимо скалистых уступов Дия. Господин Бербелек повернулся к морю спиной и вошел в чащу фиговых деревьев. Вход в Грот Эйлифии был скрыт за самыми старыми деревьями. Неверно было бы говорить о протоптанной тропе — однако и заросшей она не была. Он склонился ко входу в грот, нет ли там огонька, не блеснет ли что во тьме. Пол здесь уходил вниз не слишком резко, потолок, пусть и невысокий, позволял стоять выпрямившись. После сужения у входа пещера переходила в длинную, шириной под двадцать пусов полость, и вот что господин Бербелек увидел, едва лишь пройдя это сужение и оставив за спиной сверкание зимнего дня, — Эйлифия как бы пульсировала мягким красным светом, видимым уже от входа. Кто-то разжег в глубине грота костер.

Спотыкаясь на залитых маслянистыми тенями неровностях, на щебне и скальных обломках, господин Бербелек шел к свечению, минуя сталагмиты, сталактиты и мощные, неохватные сталагнаты, превращенные искусственно либо же естественным образом в фантастические фигуры, каменные сны о людях, зверях, даймонах. Даже в этом слабом, мерцающем пламени он видел бесчисленное количество рисунков и процарапанных изображений, покрывавших поверхность закопченных стен. Под ними валялись тряпки, куски сгнившего дерева, огарки свечей, кажется, даже кости, он заметил и их.

Старик стоял на коленях у маленького костерка, повернувшись к выходу боком. Он не мог не услышать входящего господина Бербелека, но не стал оглядываться. На широкие плечи его — наброшен толстый плащ из невыделанной бедвежьей шкуры. В левой руке старик медленно вращал глиняный кубок. Рядом лежал джутовый мешок.

Господин Бербелек присел по другую сторону костерка. Белые кустистые брови, грубые черты, бледная кожа — старик происходил не из этих мест, скорее, с севера, из ауры Тора. Шею и подбородок его покрывал сложный морфинг, поблескивающий сквозь морщинистую кожу сталью и звериными костьми.

— Благословения от Госпожи Благословений, Потнии Атаны, матери о ста именах, — произнес господин Бербелек на хе койне диалектос.

Старик поднял кубок.

— Под землей обращаешься к Элейфии, — прохрипел он.

— Обращаюсь к тебе, эпистатес.

— Под землей Элейфия слушает.

Господин Бербелек понял, что старик обкурился гашишевым дымом или обпился неким наркотическим напитком; ибо пьяным тот не был. Иероним заглянул ему в глаза, но старик уставился внутрь кубка, тяжелые веки прикрыли синие радужки.

Господин Бербелек взял его за руку, потянул.

— Пойдем, пойдем, уже день, время течет, мы ведь договаривались, разве ты не принес ей клятву, выйди на свежий воздух, ну, нужно идти.

— Да, конец ночи, как я и поклялся. Выпей. — Он ткнул господину Бербелеку в руки кубок с остатками темной жидкости на дне. — А как иначе ты сумеешь их встретить? Нынче так же, как и пять, десять тысяч лет назад. Здесь, именно в этом месте, стоял малый лабиринт, прямая стена, пятикратно изогнутая. Теперь нет и следа. И сколько здесь погребено под ее именем, нет и следа. Но взгляни на скалы. Видишь их? Выходят ночью, когда разожжешь хороший огонь, не слишком большой и не слишком маленький, и выпьешь молоко Маковой Богини. Их морфа дочеловечья: башки зверей на торсах мужчин и женщин, головы человеческие на телах тварей — даймоны из начала мира. Не станешь их приветствовать? Поклонись им. Держи. Пей. Видишь?

Мерцающее пламя прыгало по стенам, сталактитам, сталагмитам, сталагнатам, щебенистым осыпям, один рисунок теней уже почти что-то означает, другой — лишь протяжное бормотание тьмы.

Господин Бербелек рявкнул проклятие, швырнул кубок внутрь пещеры.

— Встань!

Старик вскинул голову; расправил плечи, взглянул на склонившегося к нему над костром господина Бербелека, заморгал. Тени прыгали и по лицу и фигуре Иеронима.

— Да, эстлос.

Они вышли на Площадь Алтарей.

— Куда теперь?

— Туда, эстлос.

— С головой уже все в порядке?

— Да. Прошу прощения. Я — старый человек.

— Погоди, мне нужно забрать мешок.

По склону на северо-восток, а затем снова вверх, поросшим пальмами склоном преморфированной горы (у нее был слишком правильный абрис), и к источнику холодного потока, и между руинами приморской наблюдательной башни, и снова вниз, и по склону вдоль побережья — так вел господина Бербелека лунный контрабандист, старый Нану Агилатила, который, как утверждал, помнил времена короля Атапоса Четырнадцатого, последнего из династии Кафторских Эверитов. Будто устыдившись своего поведения в Эйлифии, старик на всякий случай не позволял господину Бербелеку и слова вставить, продолжая громкий бесконечный рассказ о временах минувших.

— Ее святыни, ее лабиринты, Кноссос, Файстос, Закро, Маллия, Кидония, Ретимнон, Гурния, Монастираки, здесь она родилась, здесь вышла в мир из тени, из-под земли, здесь услышала первые свои имена. Что дал ей Восток, что дал ей Эгипет — лишь плоть, место между небом и землей; ибо родилась она здесь. Если дано тебе будет узреть ее, эстлос, пусть даже издали… Ах, все еще есть люди, ждущие ее возвращения, хотя, конечно же, они не скажут этого вслух чужаку, Чернокнижник сажает на кол, Семипалый сжигает, К’Азура отрубает голову, Навуходоносор отрубает голову, как же они ее боятся. Все еще есть люди, а всё, что о ней знают, — легенды о легендах. В молчании. Ты заметил, эстлос, как согласно все здесь о ней молчат? Я проведываю Кафтор раз-другой за год. Оно погружается в них все глубже, это молчание, эта глухая тоска. А ведь в первые века После Упадка Рима Кафтор в ее ауре, наоборот, был сильнейшим в Средиземном море, как четыре, пять тысяч лет назад, снова правил всей морской торговлей, растягивал свои колонии вдоль побережья Европы и Африки, именно отсюда, видишь те руины, именно отсюда отплывали ежедневно сотни кораблей, сюда свозили величайшие богатства мира, к ее святыням, к ее лабиринтам, до сих пор не раскрыты все их тайны, не верь официальным версиям, она привечала текнитесов ге из самых дальних стран, веками те работали в подземельях, в гротах под морем, будто бы существуют секретные входы из горных святилищ; и там простирается величайший из лабиринтов, извечная Форма Земли, противостоящая всем катаклизмам, с целый Кафтор длиной и шириной, и даже дальше, под дном моря; коридоры на сотни стадиев, комнаты пироса, сокровищницы, черные дворцы, старейшие алтари, города в скале. Когда-нибудь она вернется.

В полдень путники задержались у края обрыва, сто пусов над волнами, в грохоте волн, разбивающихся о клыки скалистого залива — ни один корабль не сумел бы сюда вплыть, и никто бы не сошел по отвесной стене — и Агилатила впервые замолчал, когда ели холодную пищу: сыр и сухари, запивая их горькой агриттой. Небо было серым, тучи низкими, разбухшие злыми ферментами аэра и пироса, сильный западный ветер гнал их над островом, сбивая в массивные кучи, — и лишь благодаря этому время от времени открывались грязные небеса.

Отрыгнув, старый контрабандист вытянулся навзничь, подложив руки под голову. Господин Бербелек понял, что это не остановка на середине пути, что они добрались до места. Сидел рядом, на своем плаще, пожевывая стебель зимней травы. Две рыбацкие лодки отважно галсировали наперекор вздымающимся волнам и порывистому ветру, их низко опущенные паруса то появлялись, то снова исчезали на фоне темно-зеленой купели.

— Служу ей уже пятьдесят лет, — бормотал Нану. — И лишь однажды удалось мне проведать ее королевство. Я не глупец, понимаю, что она даже не слыхала обо мне. И о множестве таких, как я, которые довольствуются тихой надеждой, часто расплачиваясь своей жизнью. Мы уходим; вы остаетесь. И что вы о нас в действительности думаете?

Господин Бербелек жевал стебель. Это «вы» из уст Агилатилы все же произвело на него впечатление, хотя он и старался его скрыть.

— Ты не хочешь искренности, — пробормотал.

Старик сел, взглянул на господина Бербелека.

— Хочу.

Господин Бербелек выплюнул травинку.

— Вы не люди. Не обладаете собственной волей. Вами правит чужая Форма. Пятьдесят лет — и что тебе с этого? Ты даже не видел ее. Умрешь, будешь забыт, ничего не останется. Безусловная верность пристала дулосам.

— Гляди, эстлос, они здесь.

Агилатила встал и принялся махать руками.

Круговерть грозовых туч на северном небе пробила каменная башня, падая по параболе над морем к пропасти. Господин Бербелек тоже поднялся, уставившись на явившееся. Минарет парил в воздухе, лежа на боку, стройным куполом вперед; из окон и галерей его свешивались длинные знамена, хлопающие в воздухе, будто рукаты. Вдоль верхнего бока башни крепилось узкое веретено аэростата, десятикратно у́же самой худой воздушной свиньи. Веретено было черным, а каменная башня — темно-красной, огненный мрамор — теперь-то господин Бербелек понял, что она полностью построена из оронейгеса. Ее творец облюбовал абрисы раковины, спирали, открытые полукружия, несимметричные арки — из них складывались ее горизонтальные и вертикальные этажи, уровни, свернутые в ощерившиеся на небесную бездну колоннады, серпантинные террасы, окруженные статуями богов, людей, зверей, даймонов. На носовом куполе возносился каменный ангел, и хрустальная коса указывала направление полета, от крыльев его тянулись длинные, в несколько десятков пусов, белые ленты, растрепанные бинты, содранные ветром с выздоравливающего; у ангела не было левого предплечья, лишился руки в столкновении с неким поднебесным препятствием.

Башня падала все медленнее, достигнув же, наконец, уровня обрыва, повернулась к нему боком. Собравшиеся на ее главной террасе люди (Агилатила громко обменивался с ними шутками и божбой) бросили на гребень клифа с десяток веревок с крючьями.

Господин Бербелек указал на черные борта аэростата и тянущийся вдоль них серебряный узор: спутанные тернии, будто цепь стальных молний.

— Не знаю этого герба.

— Ты ведь не думал, эстлос, что они заберут тебя прямо на Луну? — засмеялся старик.

— Чей это аэростат?

— Изгнанники держатся вместе. Король Бурь остается верным Госпоже Иллее. Хотя как раз ему это тем более не пристало. Перепрыгнешь, эстлос, или мне придется тебя связать?

* * *

Жизнь в Оронее по существу не отличалась от жизни на поверхности Земли. За неделю господин Бербелек обрел там одного врага, одного союзника и несколько подданных; влюбилась в него и некая ангелица.

Ангелы проходили мимо вознесшегося у края Оронеи Лунного Двора каждый день утром и на закате, когда шли на жатву вихреростов и когда с нее возвращались. Ожидающие прибытия лунной ладьи путешественники выходили на луг перед Двором, глядя на их нестройные ряды. Ангелы были людьми в аэросной морфе, потомки древнейших родов Оронеи, полностью разъеденные антосом Короля Бурь. Носили изукрашенные доспехи из бронзы и железа, ноги и предплечья их охватывали цепи тяжелых украшений. Без них ангелы были бы слишком легки, точка же их природного равновесия находилась где-то между небом и землей. Это именно они спускались к самому низу вихреростов (стадии и стадии под плитой плоскогорья острова), ухаживая за ними и срезая во время страды. Ангелы, даже если упадут — не упадут. Когда они шли, смешавшись с толпой остальных работников, их легко распознать: волосы, если не обернутые вокруг шеи или не подстриженные коротко, тянулись за ними горизонтальной волной, собирались неровными ореолами, когда ангелы поворачивали головы или делали шаг назад — точно воздух вокруг них был плотен, как вода.

На полях и дорогах Оронеи лежал толстый слой ослепительно-белого снега. Ежедневно, обычно перед рассветом, кратистос вызывал обильные осадки. Лунный Двор, как и все остальные дома (господин Бербелек не бывал в городе, но именно так ему рассказывали оронейцы), на крыше и заднем дворе имел большие резервуары, из которых черпали дождевой либо снежный гидор. К прибытию господина Бербелека во Дворе гостило уже двадцать пять путешественников, ожидавших ладьи на Луну; считая слуг, постоянных жителей Двора, купно с сезонными резидентами навроде Агилатилы, оказалось, что воды в том объеме, в каком хотелось бы ее иметь, на всех не хватало, на нее ввели дозацию. Размер порций, конечно же, отвечал позиции, которую сумел отвоевать для себя каждый из путешественников, — так создавалась иерархия (поскольку некая иерархия устанавливается всегда) и такова была причина первых столкновений воль.

Как размышляет урожденный дулос? «Это ведь глупость, я не стану сражаться за пару лишних кубков воды, пусть эти идиоты жрут друг дружку». Потому уступает — и все после уже знают его место: так рождается Форма. Как размышляет аристократ? «Ничья чужая воля не ограничит моих поступков. Приносил ли я ему клятву, чтобы теперь исполнять его пожелания?» Уступчивость — не входит в его природу. Господин Бербелек потребовал себе неограниченный доступ к воде и, когда этому воспротивилась одна из гельтийских жриц, Арианна, принудил ее целовать ему стопы. Так он заполучил верного союзника. Зато в вечной ненависти к нему тотчас поклялась дочка-подросток жрицы, Марианна. Большинство остальных путешественников в молчании склонили головы.

Кроме пяти жриц из Гельтии, ладью ждала также большая группа цыган. Ибо кто, собственно, участвовал в этих секретных паломничествах к Госпоже Луны? Ее последователи, ее агенты, члены ее культов и культов, симметричных к ее морфе, а также изгнанники разнообразнейшего происхождения, беглецы из-под антосов враждебных ей кратистосов, ищущие убежища вне земной сферы, и, наконец, софистесы, которым неким чудом доверились проводники и которые смогли купить себе путешествие на Луну — прекрасно зная, что точно никогда уже не получат позволения покинуть ее, только не после того, что сделал Элькинг. Госпожа все еще питалась от секретов, Госпожа сильнее всего была в неописуемости.

Из обрывков разговоров во время трапез, из шепота слуг, из сплетен, подслушанных во время прогулок по снегу, господин Бербелек выстраивал истории отдельных путешественников. Например, двое юношей анаксегиросной морфы оказались профессиональными богобойцами, Яном и Ганом Зарзоги, разыскивались всей милицией Гердона. Гердонские компании нанимали их, чтобы те уничтожали туземные культы. Братья отправлялись в дикие земли, отыскивали жрецов, святые места и чудесные воплощения, после чего заставляли тех провести ритуал унижения, принимая присягу верности Анаксегиросу или королю. Искусство же состояло в выборе для ритуала такой Формы, чтобы ни у одного дикаря после не осталось ни малейшего сомнения насчет силы отдельных божеств. Зарзоги убивали богов вдоль восточного и южного побережья Гердона, оставляя за собой руины снов, пепелища мечтаний и трупы бессмертных. К несчастью, они обладали чувством юмора. Когда вышло наружу, что обычно они принимают присягу верности и во имя несуществующих владык, тотчас сотворяя для полузвериных автохтонов безумные религии и мерзейшие мифологии, приговор пал мгновенно. Богородчество — куда более грязное и опасное занятие, нежели богобойство.

Господин Бербелек обменивался с попутчиками исключительно формальными знаками вежливости и осмотрительными шутками. Несколько раз выбирался на прогулку в компании старого франконского софистеса, самозваного биографа Иллеи Коллотропийской, Шарля Донта. Катрина, бритийская аристократка веселого нрава, также встретила с Иеронимом несколько восходов; Иероним подозревал, что она выполняла ту же роль (шпиона и агента Иллеи), что и Завия. Вместе они восходили на верх стены, заглядывали в пропасть, Катрина смеялась, бросая в облачную бездну камешки и снежки.

Лунный Двор находился едва в стадии от стены, шедшей вдоль края поднебесного плоскогорья. Сия земная ограда была высотой почти в сотню пусов; на закате и рассвете тень ее проливалась по снегу до самого порога Двора. Местами вал превращался в настоящую стену, с воротами, башнями и висячими помостами, с которых — используя сложную систему шестерней и подшипников — ангелы спускались в заросли висячих садов и виноградников. И именно на стены опирались высокие подъемы и спирали Лестниц-в-Небо. Сюда причаливали прибывающие в Оронею воздушные свиньи, поскольку Король Бурь издал указ, запрещавший аэростатам приближаться к самому городу, ибо в сердце антоса кратистоса со сжатым внутри свиней аэром могли происходить странные вещи — даже со столь небольшими его объемами, которые использовали для управления высотой полета оронейгесовых башен.

Двор стоял при дороге, что соединяла город с одними из главных врат на валу; здесь же выстреливала ввысь арабская архитектура Ступеней-в-Небо, предназначенных для лунных ладей. Господину Бербелеку было интересно, какую роль выполняют врата для города, куда ведут исключительно воздушные пути. Впрочем, у города — а тот виделся со Двора то массивом ослепительной белизны, а то лишь рваной тенью, в облаке тысяч трепещущих знамен — тоже была собственная стена и врата в той стене. Опять же (и это господин Бербелек понимал прекрасно) Форма города без стен и ворот всегда оставалась несколько ущербной, неполной, слабейшей.

У господина Бербелека ныне было вдоволь свободного времени и практически никакой работы. В библиотеке Двора он нашел несколько разных изданий и переводов «Моего путешествия на Луну, и что я там увидел» Фердинанда Элькинга; он читал ее в детстве, теперь вспоминал. А также — «Путешествие Гаудата» пера Иоанна Гаудата, «Сон Сципиона» Цицерона, «Фарсис» Ибрагима ибн Гассана. Вернулось ощущение нереальности, сказочности всего этого похода.

Может, он и в самом деле никогда не покидал Воденбурга, может, уснул там в теплой купели, во мраке тесной ванной комнаты, наконец-то вскрыв себе вены, а все это — лишь один длинный предсмертный сон?.. Или сон посмертный. Философы пишут, что такого рода предположения невозможно проверить, однако господин Бербелек знал точно, что это не может быть правдой: тому Иерониму Бербелеку, в Форме которого скрывалось самоубийство, не снился бы Иероним Бербелек, ведущий джурджу в дикую какоморфию Африки, сгибающий выи женщинам и мужчинам, владеющий наслаждением дочери Лунной Ведьмы.

Он подумывал написать письма Алитэ. Из Оронеи в Александрию свиньи летали каждые две-три недели. В письме он сумел бы написать то, чего не мог ей сказать, — форма письма всегда иная, она позволяет определенную безличную искренность, не настолько трудную, как если стоишь лицом к лицу с кем-то столь близким, как дочка, особенно — дочка. Абсолютно несдержанным можно оставаться лишь в присутствии людей совершенно чужих, чьи мысли и чувства для нас ничего не значат. Всякая любовь — это своего рода клятва чужой Форме — матери, отца, любовницы, ребенка.

Он не сумел тогда закрыть свое сердце никаким счетом, его прощание с Алитэ было коротким, сухим и безразличным.

— Я должен успеть к лету. Ты говорила, что не желаешь возвращаться на север, в Неургию. Можешь жить у эстле Лотте сколько пожелаешь; впрочем, ты ведь знаешь, как Летиция тебя любит. О Давиде поговорим, когда я вернусь. Я нанял для тебя тюторов. За деньгами всегда можешь обратиться к Анеису Панатакису; и пусть не рассказывает тебе, что таможенники как раз вычистили его кубышку. Шулима остается. Слушайся ее. Да ты и так ее слушаешься.

— Этого не должен и приказывать. Шулима всем займется. Она — отражение формы Иллеи, и Алитэ, в которой, в свою очередь, отражалась форма Амитаче… В конечном счете, богиня проступает в морфе каждой женщины.

И теперь, в письме, он напишет именно это: какую гордость обнаруживает он в себе, когда видит в Алитэ очередные признаки аристосовой энтелехии, предвидя высочайший ее образ, все красоту и силу, которых еще не предвидит и она сама.

Конечно же, это письмо он так и не послал.

Ожидание, казалось, тянется в бесконечность; это была единственная деятельность, которой могли предаваться здесь с предельным пылом: ожидать. Некоторые гадали по тучам и звездам, по полету птиц и воздушных свиней; другие напивались. Цыгане играли в свои игры, совершенно непонятные для чужих. Гердонские богобойцы выпекали огромное количество приторно сладких булочек. Господин же Бербелек ходил на вал, взбирался на ворота и оттуда высматривал ладью, наблюдая за работой ангелов и медленным колыханием гигантских вихреростов.

Там застала его молодая ангелица. Закутанная в белую шубу из некоего оронейского зверя — или, может, птицы, поскольку казалось, что та сплетена из миллиона голубиных перьев, — присела рядом (при каждом ее движении похрустывал невидимый доспех) и угостила господина Бербелека махорником. Табак был в Оронее чрезвычайно дорог, не хотел расти в короне Короля Бурь, а свиньи из Гердона прилетали нечасто.

Господин Бербелек поблагодарил. Она знала греческий. Закурили.

Ангелица болтала ногами в тяжелых сапогах, выставив их за заснеженные зубцы. Иерониму вспомнились Алитэ и Клавдия Верония на борту «Восстающего».

— У меня дочка твоего возраста.

Ангелица чуть повернула голову, светлые волосы закрутились вокруг нее косой спиралью.

— Зачем ты туда летишь? Ты ведь не обязан, ты сильнее их.

На самом ли деле на Луну отправлялись, как правило, люди сломленные, с треснувшей Формой?

— Я должен повести для нее армию.

Ангелица подняла бровь.

— Хочет вернуться?

Господин Бербелек пожал плечами.

— Как тебя зовут?

— Лоилея.

Она протянула ему руку, перья зашелестели на ветру. Он крепко пожал ее запястье.

— Иероним Бербелек.

На следующий день она снова нашла его на воротах. На этот раз — он видел это — специально искала его.

— Эстлос.

Он взглянул на нее с подозрением. Она же плутовато усмехнулась.

— Дедуля интересуется политикой, — сказала ангелица, присев рядом, на своем месте. — Сказал мне держаться от тебя подальше.

— А мы дедулю не слушаем.

— Молния Вистулии, ха! И во скольких же битвах ты победил?

— Во всех. Кроме последней.

— Он сказал, что, прикажи ты мне ударить себя ножом — я бы ударила.

Господин Бербелек решил развлечься за ее счет. Повернулся к ней, схватил за плечо, склонился к ангелице.

— Лоилея, — шепнул он.

Она шире распахнула небесно-синие глаза.

— Да?..

Он ждал, не отводя от нее взгляда. Не моргал, потому и она не могла моргнуть. Видел, как убыстряется ее дыхание. Ее рука под его ладонью начала дрожать, перья меха тревожно шелестели. Раскрыла губы, но не могла издать ни звука. Он сжал сильнее. Застонала.

— Что… хочешь… чтобы я…

Он засмеялся, отпустил ее.

Снова отвернулся к облачной пропасти. Вынул махронку и спички. Он хотел ее угостить, но, когда протянул руку, ангелица вскочила и сбежала, прыгнув со стены на четверть стадия, — быстро пропала с глаз, белая на белом.

Двумя днями позже анонимный посланник принес в Лунный Двор для господина Бербелека первое любовное письмо от Лоилеи Икуссы. Она дала адрес, на который он мог написать. Не написал. На следующий день пришло еще одно письмо. Она не истерила; писала спокойно, что снит она только его, и что будет ждать его возвращения во главе армии Иллеи Жестокой. Он написал ей, чтобы не ждала. Лоилея написала, что если не встретится с ним лицом к лицу, то Иероним не сумеет заставить ее позабыть о нем. Теперь господин Бербелек вообще не покидал Лунный Двор, чтобы избегнуть такой вот «случайной встречи». Он воздержался от дальнейшей переписки. Письма от ангелицы приходили ежедневно, становясь все длиннее. Она описывала ему свою жизнь, амбиции, надежды, описывала историю рода и историю Оронеи. Ее греческий был жестковат и довольно прост, но мог передать всю ту наивную искренность, с какой Лоилея сплетала на нем свои признания. Господину Бербелеку стоило бы сжечь эти письма; вместо этого он тщательно прятал их за обложку своего дневника. Вспоминал, сколько таких любовных признаний получал после каждой виктории. Чему же удивляться? Такова Форма стратегоса: покорял. Но ведь он не планировал, не хотел, не имел намерения. И все же такова была его природа.

В час тяжелейших кошмаров, где-то между полуночью и рассветом, раздался протяжный звук гонга, прошивший металлическими вибрациями стены, панели, полы, ковры и мебель Двора, ввинтившийся под кости и под сны его гостей. Они моментально проснулись. Никому не пришлось подгонять их и объяснять, что означает тот звук. Багаж давно приготовили. Спускались холодным холлом и крытой верандой на луг и дорогу к Лестнице, засыпанной снегом, искрившимся в огнях Двора всеми цветами. Дулосы и слуги выроились с лампами и факелами. Путешественники двигались молча, склонив головы, против ветра, во вьющихся хлопьях гидора — над Оронеей как раз ярилась еженощная вьюга. Господин Бербелек, гельтийки, цыгане, Донт, Катарина, шпионы и изгнанники, богобойцы и идолопоклонники, две дюжины одетых в шубы и пальто силуэтов. Снег перед господином Бербелеком был чист и ровен, каждый шаг ломал его вымороженную поверхность. Но кроме этого треска и похрустывания — тишина. Облачка пара, вырывающиеся изо ртов при каждом шаге, заменяли им слова.

Даже по глубокому снегу хватает с десяток минут, чтобы одолеть стадий. Вокруг Лестницы-в-Небо висели десятки лампионов. Но куда более яркое свечение било над и из-за Лестницы, где светло-небесным огнем горел длинный корпус лунной ладьи. Она называлась «Уркайа» — что на языке, о коем господин Бербелек не стал спрашивать, означало «Подзвездная». Ее выстроили в небесных верфях для плавания сквозь сферы Огня и эфира, а значит, эти элементы были основой ее конструкции. Пирос означал жар и сияние; эфир означал вечное движение по окружности. «Уркайа» непрестанно горела звездным огнем и обращалась вокруг себя самой.

Они входили в нее по растянутому над черной пропастью веревочном мосту; внутри ладьи было темнее, чем снаружи, они наконец-то смогли перестать щуриться. Последний взгляд через плечо, когда еще хлещет по лицу замороженным гидором: тропа огней и темная Оронея за завесой снега. Последний взгляд на «Уркайю», вращающуюся вокруг горизонтальной оси, вдоль которой они входят в пасть этого полупрозрачного скорпиона: огромные клешни начинают раскрываться в эфирные паруса, от пиросных бортов бухают клубы пара, красное свечение бежит вокруг змеиных колец «Подзвездной», спиральный хвост разгоняется в тысячу искусных ураниосовых вечномакин — расцветающая роза перпетуум мобиле. Горящий человек высовывается из неподвижной относительно оси вращения головы скорпиона и, окруженный облаком снежного пара, дует в черный рог, уууууууррммм! Время покидать Землю.

Господин Бербелек отвернулся от ночи и вошел в сияние.

* * *

3 Януариус 1194. Снова начинаю дневник. Наверняка я не владею пером с умением Элькинга, но не простил бы себе, когда б не записал. Величайший глупец, кто доверяет собственной памяти.

Мы как раз покинули сферу аэра, ладья вошла в домен пироса и эфира. У «Уркайи» два трюма: внутренний, геосный, где обитаем мы, и внешний, эфирный, что вращается вокруг внутреннего и сквозь который мы видим удаляющуюся поверхность Земли, уже освещенную, поскольку Солнце появилось над нашими головами — как, впрочем, и Луна, и именно ее мы и станем догонять. Три часа назад мы начали расправлять главные крылья и все еще продолжаем их расправлять.

Становится все жарче. Все сбрасываем одежду. Лунники ходят обнаженными, кожа их при прикосновении кажется болезненно горячей — как кожа Шулимы. Они используют странный греческий диалект; понятный, но раздражающий слух. Обитают в кабинах в эфирной голове «Уркайи». Я видел всего нескольких, но экипаж насчитывает как минимум три дюжины человек. Это огромная ладья. Я прошел самым нижним коридором ее внутреннего трюма, считая шаги: двести четырнадцать.

После ужина — когда Солнце обогнало Луну, выглядывая из-за нее огнистой дугою, — пришла черноволосая лунница в эфирных украшениях и сказала, что капитан хочет со мной встретиться, примет меня, когда пробьет полночь. Мне казалось, что полночь отбили незадолго до нашего отлета с Оронеи, но у них здесь — иная полночь и иной полдень, иные цыгане проектировали часы Луны.

Софистес Донт шепчет мне, чтобы я случайно не разозлил капитана (большинство пассажиров говорит шепотом, хотя никто их не подслушивает); что в их венах течет Огонь, и не много нужно, чтобы разжечь ярость лунников; чтобы я лишь смиренно поздоровался и больше не говорил ничего. Глупец. Я надел кируфу белого шелка, кинжал с мантикоровым клинком прячется в рукаве совершенно незаметно. Думаю: ярость. Ярость. Ярость!

— Оронейцы говорят, что тебя прислала Лакатойа.

— Кто?

— Дева Вечерняя. Дочь. Шулима.

Омиксос Жарник, гегемон «Уркайи», принимал господина Бербелека в гостях на полуночном завтраке в своей личной кабине в клюве, то есть в башке ладьи. Все четыре низших первоэлемента всегда устремлены к центру вселенной, к центру Земли, и, куда бы пассажиры или члены экипажа ни перемещались по ладье, Землю — черную или зеленую — непременно видели у себя под ногами, под прозрачной скорлупой из пемптон стойхейон. Эфирные же кабины в клюве, как и вся голова скорпиона, оставались неподвижны, что, казалось, противоречило самой природе ураниоса. Омиксос объяснил сей секрет звездной меканики господину Бербелеку не дожидаясь вопроса, заметив удивленный взгляд гостя и осторожность, с которой тот ступал по прозрачному полу. Искусство эфирной алкимии состоит как раз в этом: в укрощении вечного кругового бега архэ ураниоса. Этот бег невозможно сдержать, однако можно изменить его орбиту и направление — и именно таким мистериальным меканизмом, состоящим из миллионов круговых движений эфирных тел, и является «Подзвездная». Движение же головы ладьи — это Провегово «скрытое движение»: невидимое снаружи, видимое лишь относительно внутреннего наблюдателя; возможное благодаря тому, что голова эта укреплена на неподвижной оси «Уркайи». Господин Бербелек пробовал себе все это представить в подробностях, согласно словам гегемона, и через миг почувствовал, как едва проглоченное кушанье подступает к горлу.

Кушанье, поданное дулосами, по большей мере приготовили из ингредиентов, не происходящих с Земли, по крайней мере, были это вкусы и запахи совершенно господину Бербелеку чуждые. Жгли во рту живым огнем, приходилось часто и много запивать; он предпочел бы чистую воду, поскольку лунное вино тоже порядком обжигало глотку. И не в том дело, что пища эта была острой или горячей. Даже сладкие, холодные лунные фрукты (преморфированные яблоки, груши, апельсины, арфаги, сливы) тяжело воспринимались земным организмом.

Омиксос взламывал длинным ногтем большого пальца скорлупу каргатов — по вскрытии каргаты вспыхивали коротким пламенем — и проглатывал горящие фрукты целиком. Когда смеялся, а смеялся он громко и почти непрерывно, изо рта его, ноздрей и уголков глаз сыпались искры.

— Риттер пироса, гиппирес, Наездник Огня, — сказал он, когда господин Бербелек зашипел, отдергивая руку от обжигающего кожу приветственного пожатия. — Это мы пойдем в бой.

Это они пойдут в бой — в какой бой? Об этом Иероним, конечно, не мог спросить; Омиксос полагал, что господин Бербелек знает это и сам, а признаваться в своем невежестве было бы признаком слабости, актом бесспорного самоунижения.

По всей видимости, гиппирои были среди лунников кем-то вроде риттерской касты. Поскольку же на борту «Уркайи» находился лишь один Наездник Огня — собственно, ее капитан — господин Бербелек не мог понять, что в его морфе принадлежит морфе гиппирои, а что — исключительно морфе Омиксоса Жарника. Ростом гегемон был с господина Бербелека, под кожей, схожей с полированной желтой медью, скручивались узлы мышц, стекающие — будто на анатомической модели — с широких плеч по могучим рукам, торсу и плоскому животу на отменно рельефную мускулатуру бедер и голеней. Гиппирес был обнажен, совершенно безволос, на идеально круглом черепе отражался огонь Солнца, Земли и звезд, что прошивал эфирные стены головы «Подзвездной».

Кабина обставлена чрезвычайно скромно, как видно, чтобы не заслонять панораму космоса, — без мебели, без украшений, несколько ковриков и подушек, брошенных на пол. Сильнее всего сияние звезд сдерживало постоянное свечение самой ладьи, пиросный жар, направленный и внутрь нее.

— Лакатойа, Дева Вечерняя, — сколько раз я уже возил ее вниз и обратно? Последний раз, кажется, года полтора назад, да; и она говорила мне, что наконец-то, похоже, нашла человека. Это все и так уже зашло слишком далеко, нечего ждать, Госпоже должно принять решение, едва только это началось в океаносе, на южных островах, и в Земле Гаудата, в Южном Льду, кто знает, что там происходит, в морозе, в снежных метелях. Лакатойа желала, чтобы я спустился туда прямо с неба, но «Уркайа» не выдержала бы такого холода. Знаю, у Госпожи свои причины, старые ненависти, зачем бы ей, в конце концов, спасать тех, кто ее Изгнал, — но это ведь оно сперва пришло к нам. Проведаешь Отвернутое Узилище? Прикажи свозить тебя. Нужно ударить как можно быстрее.

Ударить. Как можно быстрее. Господин Бербелек в молчании грыз грорехи. Меня используют, так я и знал, Шулима меня использует, слепое орудие. (Ярость!) Действительно ли она не хотела смерти Авеля? Та уж точно не помешала планам Шулимы. Ярость! Но ведь именно ярости от меня и желают.

Он отер руки, поднял взгляд на округлую тень Луны, которую «Подзвездная» догоняла по пологой дуге; Солнце, в своем ежедневном круженье над Землей, было теперь совершенно невидимо из-за Луны, бегущей вокруг Земли почти с той же скоростью, — но изменение это возникло из-за изменения положения ладьи, а не из-за астрономической меканики. Впрочем, Солнце — быстрее Луны и в конце концов выйдет из-за нее (либо из-под нее — если ладья изменит плоскость орбиты). Тогда вокруг внутреннего трюма «Уркайи» растянут черный шелк, чтобы земляне не ослепли. А вот что ощутят здесь, в голове, сами лунники?

— Еще ничего не решено, — сказал господин Бербелек, высматривая в лунной тьме огни городов Иллеи. — Если цена будет соответствующей…

Омиксос Жарник взорвался смехом — так, что на бицепсах и груди его загорелась дюжина крохотных огоньков, как если бы он выпустил огонь сквозь поры на коже.

— Хочешь с ней торговаться! Назовешь Иллее цену и — «соглашайся или нет»! Ха!

— Раз уж ее дочь посвятила столько времени… Полагаю, что ей придется согласиться.

— Ха! — Наездник Огня промокнул золотые искры в уголках глаз. — Хотел бы я на это посмотреть!

— Скажи, — господин Бербелек взглянул на гиппиреса, — какова подходящая цена за первородного сына?

— Ах!

Омиксос замолчал на миг. Долил себе вина, гостю — воды.

— Месть, — сказал наконец.

— Да.

— Кого обвиняешь? Иллею?

— Мне кажется, они желают купить мою месть, что все так и планировалось. Не знаю, летел бы я вообще сейчас, если бы не ради мести, собственно. Но сам я никогда не думал так: «месть». Лишь теперь вижу, что такова Форма. И что именно так это и выглядит с их точки зрения. Должен был он погибнуть? Не знаю. Но — помогло.

Омиксос сделался серьезен, почесал голый череп. Внимательно посмотрел на господина Бербелека из-под тяжелых век. Над его правым плечом восходила некая исключительно яркая звезда — Венера?

— Оказываешь мне честь своей искренностью, — проворчал гиппирес; он и вправду выглядел сконфуженным, это была не ирония. — И что я могу тебе сказать, эстлос? Я лишь однажды видел госпожу Иллею, издалека, когда та принимала клятву гиппирои. Я не мудрец. Но. Но — да. Отчего ее называют Жестокой? Подумай. Послала вниз, меж страшнейшими своими врагами и в пасть величайшей опасности свою единственную дочь.

Господин Бербелек кивнул.

И уже до конца беседы форма ее удерживала сторону меланхолии. Поднявшись, чтобы уйти, и глядя, как гегемон «Уркайи» открывает перед ним дверь и благодарит коротким поклоном за морфу высокой искренности, господин Бербелек понял, что на самом деле выиграл и подчинил себе гиппиреса, пусть даже заранее и не планировал такого; что это — тоже способ, и что такими путями тоже восходят на троны.

Несмотря на боль, крепко пожал предплечье Омиксоса.

— Лакатойа была права, — сказал Жарник. — Толково выбрала, эстлос. Именно кого-то такого нам и нужно.

— Кого?

— Кратистобойца.

5 Януариус 1194. Крылья полностью развернуты, огромные полотнища эфира, длиной в пять, семь стадиев. Их самих невозможно рассмотреть, свет проходит сквозь них; только их ребра, твердую несущую конструкцию, будто прожилки на гигантских космических листьях, лишь они видны на фоне звезд. Теперь запишу, как мне это объяснено: эфир кружит вокруг Земли орбитами, зависящими от степени его сгущения, от скорости и от рода архэ, с каким он связан (пироса, например, в случае Солнца). Чтобы вознестись с Земли на орбиту Луны, ладья должна подхватывать своими «парусами» все более высокий ураниос, пока не сравняется с эпициклом Луны; хвост же служит дополнительным рулем. И таким образом галсируют сквозь небесные сферы.

Те, кто шептали, были правы. Горячим воздухом, наполняющим внутренности ладьи, звуки разносились на сотни пусов тайными эфирными орбитами, стекая — будто горные ручьи — в темные закутки или на перекрестки геосного скелета «Уркайи». И тот, кто знал места пересечения невидимых орбит, мог подслушать любого. Как оказалось, подслушана Марианна Гельтийка, когда пробовала подкупить своими прелестями одного из цыган, чтобы тот изготовил аэровый яд; цыган спросил, для кого это, она не ответила, но все всё прекрасно понимали. Подслушала это одна из навигаторш «Уркайи». Рассказала гегемону. Не было дознания, процесса, вопросов о вине и просьб о признании. Омиксос приказал вышвырнуть Марианну за борт.

Ей связали за спиной руки, вокруг левой щиколотки защелкнули пуриническую цепь. Лунные дулосы отволокли ее на корму ладьи, прикрепили цепь к хвосту скорпиона и вытолкнули девушку в пустоту. Все это было прекрасно видно сквозь прозрачные стены «Подзвездной». Лунники не глядели, а вот пассажиры — собрались на корме. Арианна беззвучно всхлипывала, уткнувшись лбом в горячий ураниос. Господин Бербелек стоял за ней, сжимая ее плечи. Дочь жрицы крутилась на длинной цепи вокруг дрожащего от тысяч вечномакин хвоста «Уркайи». Должно быть, кричала, если судить по широко распахнутому рту, но внутри ладьи ничего не было слышно. Первый час она моталась, пробуя освободиться от цепи или притянуть себя ближе к хвосту; безрезультатно. Затем на ней начала тлеть одежда, отпадать кусками. Медленно испепелились волосы. Она кашляла и царапала горло, мало аэра, слишком много пироса, легкие этого не выдерживали. На третьем часу зацепилась бедром за эпицикл большого скопления ураниоса, и эфир врезался в ее тело, распарывая кожу и мышцы, дробя кости. Огонь моментально выжег рану. На четвертый час потеряла сознание. На шестой, должно быть, снова пришла в себя; тогда уже горела ее кожа, эфир вгрызался в кровоточащее тело, от лица осталась коричневая маска черепа и кровеносных сосудов. На седьмой час из-за Луны вышло Солнце.

7 Януариус 1194. Мы догнали Луну. Входим в ее сферу Воздуха. Солнце уже порядком обогнало Луну, сферы эфира горят красным, синим, белым. Живем здесь в коконе черного шелка, только внутри него и безопасно. Лунники ходят в омматорах из угольных кристаллов, выглядят так, точно в глазницы им вставили ограненные камни. Говорят, что — уже конец, что сегодня или завтра приземлимся. Мы начали убирать паруса, черная поверхность Луны под нами, вдруг именно она сделалась центром Вселенной, а не Земля над нашими головами, космос перевернулся, не понимаю этого, ведь не может существовать двух центров. Хвост скорпиона бьет как обезумевший, эфирная броня вьется в лунном аэре. Падаем во тьму.

Ν

Свет Госпожи нашей

Горит, горит, горит все: воздух, вода, земля, тело господина Бербелека. Даже когда он стоит, недвижим, под черным небом — зеленая Земля посредине монолитно темного небосклона одиноким источником света, ночь окутывает Луну, длинная, двухнедельная ночь, — даже тогда пирос, связанный здесь с каждой частицей материи, оживленной и неоживленной, вгрызается сквозь кируфу, сквозь кожу, до костей и сердца господина Бербелека. Каждый вдох щиплет горло и режет грудь, каждый раз сглатывая слюну — опаляешь себе гортань, при каждом шаге — жар земли под подошвами ног (лунники ходят босыми), каждое движение — движение сквозь ад.

Конечно же, нет огня, нет пепла, кируфа не дымится, кожа господина Бербелека лишь чуть покраснела, будто в болезненной горячке. Солнце еще не обогнало Луну настолько, чтобы показаться в небе над краешком Кратера Мидаса, — но насыщенность атмосферы Луны архэ пироса не зависит от времени суток или поры месяца.

Кратиста Иллея, хоть и провела здесь больше полутысячи лет, все еще не в силах привести это небесное тело к образу, наиболее сродственному ее природе — человеческой, земной, жизнедающей, упорядоченной. Субстанция ведь образуется исключительно из той Материи, которая доступна. Луна Госпожи Благословений рождается из Огня высшей сферы Земли, из чистого ураниоса и из низших первоэлементов, тщательно освобожденных от эфирных цефер, которыми те связаны во всех небесных телах. Эти поля, эти сады, парки, виноградники, на которые господин Бербелек нынче глядит с высоты жженника, все это возникло и выросло из первоэлементов, самопроизвольно очистившихся от ураниоса в короне Лунной Ведьмы. Именно так, в ритме столетий и тысячелетий, черная, мертвая Луна плывет к Форме рая, к золотой стране урожая и счастья, каковую Потнии не дано было некогда сотворить в Садаре.

Меж тем, однако, для господина Бербелека се — страна страданий. Он ходит медленно и говорит лишь шепотом, воздерживаясь от глубоких вдохов.

Жженник тянулся вдоль всего владения Омиксоса, до самого восточного склона кратера. Такие жилы ураниоса видны с Земли как светлые полосы на лике Луны, как места, сильнее прочих отражающие свет.

Несколько десятков лет назад поверхность этого жженника выгладили, и теперь он служил главной внутренней дорогой во владении (такие лунные латифундии именовали имопатрами). Вела она от заокраин династосовой рощи на юго-западе к Карусели на северо-востоке: шрам пуринического эфира, выступающего из лунной почвы, будто ее белая обнаженная кость длиной в сотни стадиев.

С хребта жженника, с высоты нескольких десятков пусов, открывался царский вид на возделанные поля гриза и на сады, где работали крестьяне и невольники Омиксоса. Кратер Мидаса был источником и одного из самых популярных сортов лунного вина — именно им Жарник угощал господина Бербелека на борту «Уркайи», вином мидасским.

В зеленом свете Земли весь пейзаж казался погруженным в подводную тень, будто имопатр Мидаса и вправду лежал на дне океаноса, чьи воды таинственной алкимической трансмутацией сделались пригодными к дыханию.

Аурелия Оскра, припустив по гребню жженника, обогнала Иеронима на добрый стадий; теперь возвращалась. Племянница Омиксоса Жарника, как и дядя, была урожденным гиппиресом, точеная мускулатура ее безволосого тела могла стать образцом для статуи Артемиды Охотницы. У гиппиреса, чем с большей стремительностью он движется, чем большая энергия приливает к данной части его тела, тем больше пироса выделяется на поверхности темной кожи. Бегущая трусцой Аурелия с каждым движением ног и рук выжигала в воздухе огненные полосы, негатив которых увечил зеницы Иеронима; вокруг предплечий, а ими девушка размахивала сильнее всего, на доли секунды взвихрялись гривы белого пламени. Даже когда она остановилась после бега, чуть задыхаясь, мелкие огоньки продолжали танцевать по ее груди, плечам, черепу.

— Уже недалеко, за пальмами.

Он не хотел объяснять ей, что с морфой истинной пальмы эти деревья, со стволами, будто скорлупа, и с горящими багрянцем листьями, роднит разве что название.

За пиросными пальмами от жженника отходил вниз отросток перламутрового эфира, а полстадием дальше открывалась площадка, заполненная кротовиноподобными конструкциями, башенками и лебедками; вокруг них крутилось с пару дюжин людей и вдвое больше — дулосов. Вращались на скошенных осях ураниосовые вечномакины — неутомимая череда коловоротов, спускающих вниз, в хорошо освещенные шурфы, сплетения толстых веревок и черных цепей. Именно в глубинах подобных лунных шахт добывали чистый пемптон стойхейон, не смешанный с архэ низших первоэлементов; позже его заполучали эфирные кузнецы, демиургосы ураниоса, и искривляли его эпициклы, меняя движение от привычного — по орбите вокруг Земли, как движется в своей эфирной природе остальная Луна, — на движение по новым орбитам: малым, в окружность пальца — ювелирам, для вихреперсний, — или размером с полстадия — для Карусели, — или с окружностью между этими крайностями, для промышленных перпетуум мобиле. Некогда Мидасова шахта ураниоса приносила больший доход и использовалась интенсивней; теперь же ее открывали и закрывали в зависимости от колебания цен на лунном рынке эфира.

Аурелия сбежала на площадку у главной башни над средним шурфом. Ее уже ждало несколько человек, они поклонились, дулос пал на колени. Прежде чем господин Бербелек до них добрался — сходя по жженнику ровным, спокойным шагом, который, маскируя страдание тела, накладывал одновременно форму некоего достоинства, — они успели доложиться Аурелии об инциденте и указать куда идти; она побежала, махнув Иерониму. Господин Бербелек на миг остановился в тени башни, в громыхании угловатой вечномакины. Снова склонили головы. Он обвел их равнодушным взглядом. Пали на колени, свободные и несвободные, все. Иероним миновал их в молчании. Вот уже какое-то время он не прятал лица под капюшоном, к нему возвращались противоположные рефлексы, анонимность — форма людей слабых.

Загнанный в угол под отвалом перемолотой руды, монстр бессильно метался из стороны в сторону. Господин Бербелек заморгал, напряг зрение. В действительности анайрес не двигался — он сам и был движением, эфир — его телом, высокоэнергетическим ураниосом, разогнанным по миллионам несложных эпициклов. Все в нем кружилось, обращалось вокруг себя самого, тело вокруг тела, если вообще можно говорить о теле, ибо где руки, где ноги, где голова, где туловище, нету, нету, вечнодвижение смазывает контуры, где шкура, где мышцы, где кровь — но взгляни, все это летит, искры на пересекающихся орбитах, трется о землю и молотит о воздух, не члены, но узкие эпициклы, не корпус, только ось оси, не глаза и уши, только большие окружности быстрого эфира, пронзающие пространство вокруг твари, будто усики насекомого: до чего дотронется, что помешает движению, о том бежит информация в организм. Таково единственное чувство анайреса — облако эфирных частиц, распыленных на несколько десятков пусов вокруг сего создания.

И едва Аурелия Оскра в него вступила, тварь дернулась еще сильнее в закуток, разбивая свои органы/орбиты о сходящиеся там стенки отвала. При этом ощетинилась в скрипучем потрескивании и щелчках выстреливающих эпициклов ураниосовых иголок, колючек, заусениц — те вращались все быстрее и быстрее, паническое торнадо эфирного мусора: насколько же анайрес должен быть испуган!

Аурелия оглянулась через плечо на господина Бербелека. Осклабилась, исполненная чувств. По ее спине, вдоль хребта и вокруг мышц ее предплечий, трепыхались синие и красные язычки пламени.

— Эстлос! Смотри!

Девушка метнулась вперед, прямо на тварь. Было это настолько неожиданно, что на долю секунды она просто исчезла у Иеронима из поля зрения, он стоял слишком близко — впрочем, она исчезла бы в любом случае, ему пришлось заслонить лицо рукою, огненное дыхание ударило, подобно мягкой ладони Гелиоса. Иероним сумел восстановить движения Аурелии по выжженным под веками негативам — как, окруженная вихрем пироса, она набрасывается на тварь и, сунув с размаха правую руку в ее нутро, разрывает создание в пустой хаос. Громыхнуло, будто взорвалась кузница или мастерская меканика, а после во все стороны — в том числе и на господина Бербелека, прикрывшего голову предплечьем, — пал дождь мелких обломков эфира, высвободившегося на открытые орбиты из-под морфы убитого зверя.

Риттер пироса обернулась к господину Бербелеку. Шипя сквозь стиснутые зубы, стирала с кожи запекшуюся кровь из тысячи ранок. Бо́льшая часть враждебного эфира оказалась сожжена в ее огне, но, даже горя, тот калечил тело девушки. Из самой большой раны, слева, на ребрах, било яркое пламя, полоса ослепительной белизны от груди до пупка.

— Ой, — пробормотала она, неуверенно подступая к Иерониму. — Сильно. Сейчас. Сяду.

Господин Бербелек коротко махнул в сторону десятка горняков, собравшихся по другую сторону отвала. Те подбежали, взяли гиппиреса под руки, проводили под жженник. Кто-то принес цветодеяло, расстелил на земле, кто-то еще принес бутылку вина, два дулоса притащили грибождь пуринического гидора и принялись обмывать Аурелию, едва та опустилась на цветодеяло. Господин Бербелек присел рядом, скрестив ноги.

Зеваки сходились отовсюду, рос шум их негромких разговоров.

— Прочь! — рявкнул господин Бербелек.

На кого он ни смотрел, всяк, не в силах проигнорировать взгляд эстлоса, быстро отступал, прятался. Не прошло и пяти минут, как укрылись даже операторы шахтных подъемников.

Оскра с проклятьями отогнала и дулосов. Громко вздохнув, вытянулась навзничь на фиалковом цветодеяле. Иероним неторопливо потянулся за бутылкой и кубком, налил себе вина.

Прошло три дня после прибытия господина Бербелека на Луну — три дня, ибо трижды обошли они вокруг Земли, трижды над господином Бербелеком повторились абрисы коричневых континентов и зеленых морей, всегда один и тот же рисунок света и тени. Иероним прекрасно знал это, ведь черное небо с неподвижной Землей было единственной крышей лунных домов, здесь не возводили зданий в несколько этажей, а крыть одноэтажные не было никакого смысла. Дожди тут случались чрезвычайно редко (после о них говорили месяцами), сильных ветров также не случалось, температура оставалась неизменной. Раз в месяц, на восходе Солнца, по поверхности Луны пробегала широкая волна густого тумана, который после оседал лужами пуринического гидора — се был День Очищения.

Лунники жили на открытых пространствах, нечасто укрываясь в стенах. Династосовая роща рода Жарников была именно рощей, рощей искусно выморфированных деревьев и кустов, рукотворным лабиринтом огненной флоры Луны. Первые пару десятков часов господин Бербелек — едва сойдя с борта «Подзвездной», что сразу же отправилась в дальнейший путь, Омиксос нашел время лишь поприветствовать семью и передать Иеронима под опеку брата, — первый день господин Бербелек лежал на горячем руне своей поляны, прожженный навылет пиросным воздухом Луны, то задремывая, то пробуждаясь, с Землей над головой, под присмотром семейных дулосов, омывавших его тело холодной водой, но и это не приносило облегчения, ибо ключевой, холодный гидор тоже опалял ему кожу, розовый от растворенного в нем пироса.

Таков был День Очищения господина Бербелека. Лежа там в тихой муке, обжигаемый изнутри и снаружи, один на один со своим хриплым дыханием и чудо сколь прекрасной планетой над головой, Иероним проходил ритуал пурификации души.

Воистину ли то, что он чувствует, эта безличностная тихая ярость, колючая макина гнева в его груди, заведенная где-то под страшным солнцем Африки, — воистину ли месть им движет, желание отомстить за сына? И что же такое это желание, как не разновидность жажды воздаяния за израненную гордыню? Так мстят аристократы: через равенство унижений. Страдание унижает, унижает слабость, ощутимая и пережитая, унижает тоска, любовь унижает — в глазах собственных и чужих. Ведь не о том речь, что умерший почувствует себя лучше, если погибнет виновник его смерти; мертвому никакое воздаяние не поможет. Правда, можно верить в те или иные законы, управляющие посмертием, и поступать согласно своей вере; но не в случае господина Бербелека, привыкшего раздавать гибель в таких количествах, что он попросту не мог позволить себе мысль о существовании хоть какого-то посмертия. Причину для мести можно видеть еще и в жажде справедливости. Однако, насколько месть становится мерой справедливости, в той же степени она перестает оставаться местью; и, насколько справедливость превращается в месть, настолько же перестает оставаться справедливостью. К тому же господину Бербелеку и в голову не приходило искать спасения в отмеривании справедливости — это путь дулосов. Мстим мы всегда для самих себя и за самих себя.

А ведь это тоже Форма, и сколь же сильная — отец-мститель! Наверняка более сильная, нежели Форма старого любовника. Так нужны ли еще причины? Точно так, как некогда запланировал вожделение к Шулиме — когда еще не вожделел ее, — точно так сейчас он видел себя в этих новых образах: Бербелек-кратистобоец, Бербелек — стратегос Луны. Они взаимно исключали друг друга, но это не имело значения; отец-мститель в любом случае отходил в тень. Если бы сейчас он убил Иллею, то не ради мести.

Убить Иллею — ибо слова Омиксоса Жарника все еще звучали у него в ушах. Он так и не выяснил, что за мысль скрывалась за ними; воображение жило уже собственной жизнью. Кратистобоец! Чувствовал, как морфа эта потихоньку, но неумолимо притягивает его, как змея — загипнотизированного кролика.

Убить Иллею — но он не сумел вынуть кинжал даже против ее дочери. Раздумывая теперь, под нынешней морфой — господин Бербелек, горящий в молчании в Мидасовой роще, под зеленой Землей, — не видел здесь и шанса для себя. Куда реальней казалось погрузиться в альтернативную Форму. Стратегос Луны. Армия Госпожи. Величайшая битва всех времен. Они знали, чем его искусить. Он не был бы собой, когда б отбросил предложенное. Месть? Она тоже эгоизм, только другого оттенка. К тому же причина смерти Авеля подобна причине смерти любого человека: Авель погиб оттого, что был Авелем. Будь он кем-то другим, остался бы жив. Так или иначе, но время существования Авеля в этом мире подошло к концу.

Но затем господин Бербелек прикрывал глаза, и снова на миг побеждал отец-мститель. Это был мой сын! Если бы не Шулима! Если бы не Сколиодои! Если бы не Иллея!

Беспламенный огонь очищал его от фальшивых мыслей и случайных Форм.

Наконец он встал на ноги и болезненно выпрямился — Иероним Бербелек и все то, что есть он, и ничего из того, что им не является.

Ему сказали, что земляне адаптируются через неделю-другую, пирос входит в их организмы, выравниваясь в пропорциях архэ, и, живя в атмосфере Луны, они, в конце концов, даже перестают ощущать боль. Так, например, описывал это Элькинг. Господин Бербелек сказал себе: на второй день — хожу, на третий — ем и пью, веду дружеские беседы, на четвертый день — я лунник. План удался наполовину. Можно наложить на тело морфу игнорирования боли, нельзя наложить на мир морфу игнорирования тела. Разве что ты — настолько уж безумный кратистос.

— Я думал, что у тебя больше рассудительности. Они ведь и сами могли забить его палками. Верно? Эта твоя атака, как я понимаю, не привычный метод. На, выпей.

Левая рука ее чесала раскаленную рану.

— Я видела, как отец убил так одного. Это слабейшие анайресы, те, что появляются внутри ее антоса. Они и вправду могли бы справиться и сами. Но закон есть закон.

— И часто так?

— Не-ет. Почти никогда. Но когда мы сызнова запускаем шахты, что-то всегда да выскочит из тьмы. Глупое, слабое, сбитое с толку; загоняют его в угол и шлют гонца в рощу.

Она встала, вздохнула поглубже. Подпрыгнула несколько раз, хлопнула ладонью в грудину, замахала руками, зафыркали огоньки.

— Некогда, в самом начале, когда Госпожа прибыла на Луну голых эфирных скал и кружащего в орбитальных вихрях Огня, они были здесь единственной естественной формой жизни. Анайресы, Добытые-из-Глубин. Как зарождаются простейшие черви, из воды, навоза, грязи, теплой земли, влажного мусора — ведь у вас внизу все точно так же, верно?

— Да. Начало жизни, самозарождение. Черви, мухи, тараканы, дождевые червяки.

— Вот-вот. Живая морфа движет мертвой гиле. — Девушка снова села, долила себе — побольше — вина. — Так вот, в ту пору здесь была лишь морфа Госпожи и ураниосная гиле. И на границе антоса Иллеи, где равновесие слабее всего и где сломана Форма, начали являться из глубин морфируемой Луны самозародившиеся твари нечистых элементов. Тысячи, десятки тысяч анайресов окружали людей, нападали, уничтожали урожаи, ломали молодые еще деревья. Пробовали даже добраться до самой Иллеи.

— Действовали совместно? Ты говоришь так, точно у них был план.

— Ну-у, как стая… не знаю. — Она хлопнула раскрытой ладонью по бедру. — Так пишут историки. В любом случае, погибло множество людей. И тогда Госпожа призвала Наездников Огня, чтобы те хранили людей от анайресов, Госпожа родила Герокриса Прекрасного. Мы можем выходить за антос Иллеи, на дикую Луну, в пустынь пироса и эфира, можем сражаться в сферах небесных, под Солнцем и во тьме, на орбитах космических эпициклов. Найти и убить анайресов на самой границе земли Госпожи и за той границей, пока они не вступили в обитаемые земли — там, где они самозарождаются, а еще лучше, убить их нерожденными, все еще мертвыми. И так от века — стоим на страже. Антос Госпожи нынче объемлет почти всю Низкую Сторону, граница проходит далеко отсюда, но теперь она куда длиннее, чем в ту пору. Впрочем, и они теперь не рождаются так часто и в таких количествах.

— И Иллея, в конце концов, покроет своей короной всю Луну.

— Да, когда-нибудь. Может, тогда мы станем такими же, как вы. Говорят, внизу, на Земле, риттер — всего лишь почетное звание, которое можно купить, даже если ты никогда не сражался и никогда не станешь сражаться; что даже не аристократы покупают себе эти титулы.

— Это правда.

— Мои родители, мои деды и предки, мои кузены и сестра, все — гиппирои. Наши морфы — резкие и сильные, мы могли бы жить сто — сто пятьдесят лет. Так говорят. Но никто не живет. Гиппирои гибнут в бою.

— Погибнешь.

— Да. — Она отставила кубок, снова легла на покрывало, закинув руки за голову. — У нас нет кладбищ. Когда Форма лопается, пирос побеждает и сжигает нас в пепел, нас поглощает почва там, где мы погибли, нас поглощает Луна.

— Семейные сказания… — пробормотал господин Бербелек. — Да, это точно тебе предназначено. Но разве ты никогда не представляла для себя другого будущего? Знаешь, дети бунтуют. Форма против формы: копия либо противоположность.

Она засмеялась.

— Но именно это — мой бунт!

— Против чего? Против кого?

— Себя самой. Я представила себя и избрала себя такой, какой сделалась. Я. Аурелия Оскра. Потому что так желаю.

— И конец.

— Ну-у, конечно, мне интересно, что там есть, — она указала на Землю, висящую над ними посреди темного неба. — Думаешь, сумела бы?.. Но не просто слетать туда-обратно с дядей — а свободно путешествовать по поверхности, переодевшись, в городах, меж людьми. Эстлос? Не слишком ли это опасно? Что бы они подумали?

— Что ты — демиургос огня.

— Я — демиургос огня!

— Ха!

Тогда господин Бербелек повернулся на покрывале, склонился над Аурелией.

— А хочешь?

— Что?

— Потому что я туда вернусь. Раньше или позже. Омиксос давно уже им сообщил, за мной пришлют. И какими бы ни были планы Госпожи насчет меня… Если ей нужен стратегос… Я туда вернусь. С армией или без. Так что?

Искры начали постреливать из уголков широко раскрытых глаз гиппиреса, струйки дыма появились меж ее бронзовых губ.

— Как кто?

Теперь засмеялся он.

— Нет, дитя, я вовсе не мечтаю о ночном телосожжении, горящие ложа оставим поэтам. Как моя — мой солдат.

Она села.

— Я не принесу тебе присягу.

— Прошу ли я о присяге?

— Эстлос…

Девушка чувствовала ловушку, но была слишком молода, чтобы ее увидеть. А самые опасные люди как раз те, кому не нужны никакие присяги.

В задумчивости она расчесывала горячую рану. Поглядывая на господина Бербелека, склоняла голову, надувала щеки, приподнимала морфированную из черного коралла, безволосую бровь. Он знал эту форму.

— Дева Вечерняя ждет меня, — сказал он. — Вернусь туда с тобой или без тебя.

Протянул руку. Она энергично схватила его за предплечье, пожала.

Он скривился от боли. Горит, горит, горит все.

* * *

— Герохарис, сын Герокриса, сына кратисты Иллеи Коллотропийской, Госпожи Луны, кириос, кириос, кириос, Первый Гиппирес, Огонь на Ее Ладони, Гегемон Луны, к эстлосу Иерониму Бербелеку, Стратегосу Европы, гостю риттера Омиксоса Жарника, с приветствиями и дарами земли, да утроятся они, прибыл.

Звук гонга несся по роще, длинной волной проходя сквозь огненные палисады и завитую вокруг остовов беседок листву жар-вьюнков. Был шестой день пребывания господина Бербелека на Луне, час Гердона (Гердон сиял из-под границы тьмы, перерезающей Землю).

Герохарис прибыл в эфирной карете, влекомой двумя апоксами, лунными конями с огнистыми гривами и хвостами. Его сопровождала скромная свита: двое гиппирои, секретарь и дюжина слуг. Слуги волокли от кареты сундук с дарами. Раскрыли его перед сидящим под ивой беседной поляны эстлосом Иеронимом Бербелеком. В сундуке вились в вечном вращении эфирные поделки лунных ремесленников, горели звездным жаром прекрасные одеяния иллеического покроя.

Господин Бербелек поднялся, склонил голову. Герохарис подошел к нему, широко улыбающийся и настолько же откровенный в жестах и манерах, как и прочие гиппирои, характеры их огненны, как и их тела, горячая любовь или адский гнев; подошел, пожал запястье господина Бербелека, хлопнул его по плечу.

— Эстлос! Я должен был убедиться собственными глазами, хорошо ли она выбрала на этот раз!

Господин Бербелек сдержанно усмехнулся. В голове его взорвалась шрапнель тысячи новых подозрений. «На этот раз!» Однако вслух он ничего не сказал.

В мидасской роще сперва планировали большой прием в часть внука Госпожи, но Герохарис быстро объявил, что уезжает, едва только эстлос Бербелек соберет вещи. А что же там было собирать, весь багаж Иеронима вмещался в заплечный мешок — ну плюс этот сундук с дарами, что слуги Гегемона Луны тотчас занесли обратно в карету. Прощание также не затянулось, короткие рукопожатия, с Аурелией Оскрой — настолько же короткое, она лишь усмехнулась чуть более искренне, и чуть более светлые искры выстрелили в ее глазах. Господин Бербелек зашнуровал кируфу, сильнее затянул ремни на ножнах стилета, приложил к носу белую трубку амулета, сосчитал до семи — и покинул рощу.

Карета — лишенная крыши ажурная ураниосовая макина о шести гигантских несущих колесах и шести еще больших колесах маховых, перпетуа мобилиа, непрерывно вращающихся высоко над ее конструкцией. Их стыковали с нижними осями во время езды и перемещали вдоль, если требовалось притормозить. Из эфира выполнена была и вся верхняя часть кареты: симметричные эпициклы ураниосовых вееров, раскрывающиеся и складывающиеся балдахины, мягко похлопывающие гидоропорные сетки.

Длиной в сорок и шириной в пятнадцать пусов, карета Первого Гиппиреса на самом деле не была влекома впряженной парой апоксов — ими возница — с помощью вожжей и огненного бича — правил, когда нужно было изменить направление езды, чего не добиться лишь манипулированием неизменными орбитами вечномакин.

Возница крикнул, щелкнул бичом, кони фыркнули дымом, перпетуа мобилиа опустились на шестерни железных колес — они двинулись.

Герохарис и господин Бербелек сидели в средней части повозки, перед решетками багажного отсека, за нижним пределом для слуг, частично заходящим под сиденье возницы. Пол кареты также состоял из решеток твердого дерева, однако ж утонченней изукрашенных и сплетенных в куда более сложные решетчатые скелеты. Господин Бербелек видел сквозь них все быстрее мелькающую под ними Землю. Вскоре выехали на жженник, эфирная кость Луны засияла под ногами пассажиров.

— Нам нужно успеть до Dies Solis, Иллея желает поговорить с тобой до того, как отправится на день рождения Ракатоша.

Господин Бербелек вопросительно приподнял бровь.

Герохарис махнул рукой в сторону юга.

— Новый город, тысяча стадиев от экватора.

Лунный экватор на картах планеты вычерчивали вдоль линии Земного свечения и границ Оборотной Стороны.

— Мидас лежит — во скольких, в шестистах стадиях от Лабиринта? — пробормотал господин Бербелек. — Быстро.

— Мы продали несколько таких карет на Землю Гаудата, у них там большие плоские пустоши, где гибнут даже самые выносливые звери. — Герохарис кивнул на зеленый фонарь в небе. Южный, трапециевидный континет еще не был виден. — Но оказалось, что софистесы правы; в столь низких сферах эфир становится нестабилен, через несколько недель макины начинают распадаться, ураниос вырывается к высшим орбитам, каждый элемент устремляется в свою сферу.

— В Гердоне якобы испытывали автоматоны, движимые аэром в эфирной Форме.

Гегемон хлопнул себя по бедру.

— Скорее уж так.

Они добрались до восточного края кратера, съехали со жженника, двигаясь широким полукругом, чтобы подняться на рампу Карусели. Возница дернул за украшенный драконами и мантикорами рычаг и поднял маховые колеса кареты. Теперь повозку тянули апоксы, медленно подходя к краю рампы. Гигантская Карусель, вечномакина, смонтированная на широком, в несколько стадиев длиной, обруче белого эфира, вращалась с медлительностью звездного неба; от дна до вершины кратера почти за два часа. Но именно благодаря этой медлительности, повозка Гегемона могла безопасно въехать на одну из вмонтированных в ураниосовый обруч геосных платформ. Платформы были стабилизированы по уровню горизонта, при подъеме потрескивали на осях толщиной с баобаб.

Пассажиры вышли из экипажа. Господин Бербелек подошел к поручням — дно Кратера Мидаса уже удалялось, постепенно менялась и перспектива погруженных в салатный отсвет полей, садов, виноградников, рощ. Господин Бербелек поднял голову. Высоко, над краем кратера, горели огни верхней рампы, симметричный треугольник, выступающий из тени откоса в звездное небо.

Карусель скрипела и пощелкивала, в оси платформы ежеминутно что-то резко стреляло, клокотали эфирные жилы кареты, беспокойно ржали пиросные скакуны.

— Как там она? — спросил Герохарис, встав у балюстрады подле господина Бербелека.

— М-м?

— Мы лет двадцать не виделись.

Господин Бербелек вынул из кармана кируфы махронку, сознательно выбрал махорник подлиннее — за спичками потянуться не успел, гиппирес щелкнул пальцами, из-под ногтя выстрелил голубой огонек.

— Благодарю. Когда я видел ее в последний раз, она чувствовала себя вполне неплохо.

Герохарис искренне рассмеялся.

— Ох, я бы мог узнавать ее мужчин уже по этому сарказму. Дамьен до сих пор не может решить, стоит ли ее возненавидеть.

— Дамьен?

— Шард. Может, повстречаешь его. Но, кажется, недавно он переехал в Эру, за Море Воронов.

Дамьен Шард, Дамьен Шард — да, Анеис писал о нем в своих рапортах. Предыдущий александрийский любовник Шулимы, который якобы исчез на океаносе. Не исчез на океаносе.

— Он не прославился как великий стратегос. — Господин Бербелек выдохнул, дым задрожал в пресыщенной пиросом атмосфере.

Герохарис странно поглядел на Иеронима.

— А что она, собственно, тебе рассказывала, эстлос? То, что ты стратегос, всего лишь дополнительная удача. Мы искали не стратегоса.

Господин Бербелек выпрямился, повернулся к гиппиресу. Возвышался над ним более чем на палец.

— Я отберу у тебя власть, — сказал Иероним, — если Госпожа поручит мне командование. — Он стряхнул пепел с махорника, выставил вперед правую ногу, левую руку положил на поручень. — Таковы неминуемые последствия. Покоришься, если она потребует?

Вокруг черепа и по плечам Герохариса выстрелили короткие огоньки. Слуги замолчали, секретарь подступил на пару шагов. Карусель громко потрескивала в лунной тишине.

Господин Бербелек не отводил взгляд. Медленно поднял махорник к губам.

— Ха! — наконец рассмеялся Герохарис. — Значит, ты и вправду не знаешь, что тебя ждет! Эстлос! Полагаешь, тех двоих, что были прежде тебя, — Госпожа их отвергла? Нет. Мы продолжали искать, потому что они оказались слишком слабы.

— А ты?

— Я знаю, что слишком слаб. Здесь ведь не идет речь о предводительстве в битве.

— Ищете кратистобойца.

Герохарис наклонил голову.

— Да, можно и так сказать. Хотя, конечно, это будет в тысячи раз труднее.

Господин Бербелек пришел в смятение. История не знает случая, чтобы кратистос или кратиста погибли от руки кого-то иного, нежели более сильные кратиста или кратистос, только глупый люд повторяет сказочки об Исидоре Родийской и героических пастухах, всходящих на престолы. По определению — кто победил кратистоса, тот воистину Сильнейший. В тысячу раз труднее? Глупость какая.

— Отчего не расскажешь мне все прямо и без намеков?

— Раз уж Шулима тебе не сказала… Госпоже лучше знать, как набросить на тебя сеть. — Гиппирес оскалил белые зубы. — Эстлос. К тому же это все еще тайна.

— Риттер Жарник знал.

— Конечно, некоторые из гиппирои уже провели первые стычки.

Господин Бербелек швырнул окурок за платформу, к далеким мидасским полям. Они были все ближе к гребню кратера.

— Но ты хотел меня увидеть еще до того, как я встану лицом к лицу с Госпожой. Надеешься, что она сделает мне это предложение, и тебе придется уступить мне место.

— Да, хотел увидеть тебя, прежде чем с тобой встретится она. Пока ты еще тот Иероним Бербелек, о котором мне писала Шулима.

Когда они выехали из Карусели на внешний склон Кратера Мидаса, перед ними раскинулась панорама лунного королевства Иллеи, равнины, долины, реки, озера и моря, кратеры, более низкие, и более низкие горы, до самого горизонта, впрочем, не слишком-то далекого, поскольку Луна намного меньше Земли, 35 000 стадиев по окружности, как сообщил господину Бербелеку Герохарис во время одной из немногочисленных остановок.

Возницы сменялись на козлах, апоксы могли бежать без передышки несколько дней, без устали и не нуждаясь в сне, их организмы были приспособлены к местному солнечному циклу — а перпетуа мобилиа не уставали никогда. Мчались Луной почти без задержек, драгоценная макина серебряного эфира, сотканная из тысяч искусных орбит, — полоса размытого блеска для глаз лунников, мимо которых они проезжали. Луну покрывала сеть Дорог Госпожи, по шести используемым хребтам естественных жженников и по еще шести, выморфированным из шлаковой ге; сеть тем более густая, чем ближе они оказывались к сердцу антоса Иллеи. Все более плотным становилось и движение на них — но они не снижали скорости. Другие путники уступали дорогу издали видной карете потомка Госпожи. Ибо это было место гармонии, естественного порядка, впечатавшегося в керос столь глубоко, что он наверняка не прописывался уже ни в каких законах. Господин Бербелек только теперь осознал, рядом с кем, собственно, сидит в эфирном экипаже, кому бросил вызов и кто перед ним отступил — воистину согнулся и отступил: Владыка Луны, второй человек на ней после кратисты Иллеи, держатель военной силы, об истинных размерах которой Иероним лишь теперь начинал догадываться.

Меж тем говорили о банальностях, обменивались анекдотами, Герохарис рассказывал историю местностей, которые они проезжали, господин Бербелек — смешные и страшные легенды о Луне, кружащие по Земле. Герохарис несколько раз впадал в меланхолические воспоминания о детстве, проведенном с Шулимой. Он был младше ее почти на сто лет. Она первая взяла его на прогулки в пиросные пущи, с нею первой он ходил под парусом по горячим морям Луны, под ее присмотром подстрелил первого анайреса, ей шептал тайны о своих первых влюбленностях, по ее распоряжению исполнил первый приговор, вырезая сердце какантропа. Они происходили от семени разных мужчин (отцом Шулимы был Адам Амитаче, текнитес псюхе, дедушкой Герохариса — Уракс, арес), но все же побеждала в них морфа Иллеи, и схожесть брала верх.

— Помнишь его? — спрашивал господин Бербелек.

— Кого?

— Ее отца, эстлоса Амитаче.

— Он умер до моего рождения.

— Ах. Ну да. Судьба смертных, возлюбленных богами.

— По крайней мере ты хотя бы предполагаешь, что она его на самом деле любила, — рассмеялся Герохарис. — Спасибо и на том.

— Она его любила, но он — должен был ее любить. Меж сильными и слабыми нет любви, приязни, уважения, благодарности. Есть только насилие.

— Так говорят, — пробормотал Герохарис. — Но, быть может, для кратистосов воистину сильных и эта невозможность становится возможной?

В час Азии в Dies Solis — а Солнце и вправду вставало уже над Луной, обогнав ее в ежемесячной гонке вокруг Земли, — карета миновала Тронный Перевал и съехала на Абазон, центральное плоскогорье, раскинувшееся вокруг Оброненного Моря. От растворенного в его водах пироса высокие волны мелкого моря в солнечном свете обретали бледно-розовый цвет, в ночные же часы — оттенок грязного расплавленного сахара.

На Абазоне раскинулся Лабиринт. Дом Госпожи, печать ее ауры, Город Гармонии, столица Луны, место начала, где она ступила на грунт после Изгнания и откуда ее антос стал распространяться по планете; Четвертый Лабиринт. Земляне могли приметить его на лице Луны как крохотную треугольную мозаику, астрономическую брошь, сплетенную из сотен геометрических линий. Глядя в подзорные трубы, астрологи описывали его виды с дотошной точностью, десятилетиями споря друг с другом о верности этих наблюдений. Ведь Лабиринт не обладал постоянной формой и изменялся во времени; его Форма была условием регулярности, а не конкретным физическим обликом. Это был центр короны Иллеи, ось ее морфы, укорененная в керосе столь сильно и глубоко, что в некотором смысле Лабиринт и был Иллеей — подобно тому, как Чернокнижником отчасти были жуткие геоморфы Уральских гор.

Лабиринт тянулся на двадцать стадиев вдоль берега моря и на пятьдесят стадиев вглубь суши — равнобедренный треугольник светлых огней и дрожащего эфира. Въезжали в него с северо-запада, между рядами ураниосовых мельниц, мелющих лунную пшеницу с северных ферм. Здесь пришлось замедлиться, возница поднял перпетуа мобилиа кареты, апоксы теперь сами влекли эфирную конструкцию. Господин Бербелек осматривал аллеи и площади Лабиринта. Его стены — сгущенные массы огненной растительности, естественные скальные формации, морфинг Земли и Огня; часть Лабиринта лежала под поверхностью Луны. Его стены — еще и огромные сложные макины, подвешенные на паутинах перпетуа мобилиа, светящиеся в небе над Лабиринтом руническими созвездиями, — их обороты детерминируют изменения конфигураций Лабиринта. Так движутся улицы, ручьи прыгают из русла в русло, поляны и династосовые рощи то выходят на свет, то погружаются в тень, целые кварталы то опускаются под землю, то вновь возносятся над Лабиринтом на жженниковых скелетах, вокруг пиросных баобабов завиваются и развиваются спирали воздушных домов, дворцы огненной флоры поворачиваются к аллеям тылами, сами аллеи изменяют направление.

В эту пору здесь полно людей, а возмущения кероса влияют и на морфы пассажиров окруженной толпами кареты. Первый Гиппирес склоняется к господину Бербелеку, левой рукой сжимает его плечо, правой указывая над пламенными гривами апоксов, на центр Лабиринта.

Шум слишком велик, Герохарис говорит громко, прямо на ухо господину Бербелеку:

— Потом я проведу тебя. Не отставай ни на шаг, иначе потеряешься. В карете оставь всю одежду, все предметы, носимые на теле и в теле. Опорожни мочевой пузырь и кишечник. Я дам тебе напиться пуринического гидора; если тебя стошнит перед ней — пусть лучше чистой водой. После получишь шип от розы. Держи его в руке; когда почувствуешь, что теряешь сознание или не можешь думать, сжимай кулак. Кровь — позволена.

— Что я должен?..

— Нет этикета и нет ритуала. Ритуал здесь врезан в керос. Станешь вести себя так, как должен себя вести. Или ты думаешь, что сумеешь хоть как-то ее оскорбить?

— Знаю, что нет. Мы — не люди. Не обладаем собственной волей. Нами управляет их Форма.

— Въезжаем.

Лабиринт не окружают никакие оборонительные стены, ни внешние, ни внутренние, нет границы между городом обычных лунников и садами, дворцами и пещерами Госпожи. Нет ворот, рвов, калиток, дверей, цепей, стражи. Всякий может войти. И лишь от его морфы зависит, какой он выберет путь, о каком пути сумеет помыслить. И ровно настолько же далеко сумеет он пройти кварталами обустроенных садов и обитаемых беседок: до Трех Рынков, где всякий час устанавливается новая цена на любой товар и из рук в руки переходят целые состояния в эфире, золоте и иллеитских табличках; глубже, до лунных академий, укрытых в душных жар-рощах; еще глубже, до жреческих контор, где на тайных языках позабытых культов непрерывно фиксируются данные по хозяйству всей Луны; еще глубже, до жертвенных святилищ, где за символическое либо смертельное пожертвование Госпожа или ее жрецы-текнитесы исполнят — либо не исполнят — просьбу жертвующего; и глубже всего, до сердца Лабиринта, пред лицо Иллеи Жестокой.

* * *

— Госпожа.

— Встань.

Встает.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

— Считаешь?

— Я должен.

— Пойдем.

Идет.

Высоко в небе — освещенная почти наполовину Земля, заслоненная ажурной вечномакиной, медленно вращающейся на наклонной оси над самой серединой Лабиринта.

— Ты выше ростом.

— Да.

Они идут тенистыми рощами. Деревья здесь молодые, низкие, пирос в их листьях и коре горит глубоким багрянцем. По теплой влажной земле ползают черные змеи, десятки вертких тел. Господин Бербелек шагает, вглядываясь под ноги.

— Посмотри мне в глаза.

— Госпожа…

— Посмотри мне в глаза.

Господин Бербелек поднимает взгляд.

— Мне в лицо ты не плюнешь, верно?

Господин Бербелек взрывается смехом.

— Хорошо. В любом случае я не смогла бы посвятить тебе много времени. Поедешь на Обратную Сторону, в Отвернутое Узилище.

— Госпожа…

— Поедешь, мой Иероним, поедешь. Знаешь, для чего она вообще тебя нашла? Для чего перебралась в Европу, для чего вытащила тебя из Воденбурга, вернула к жизни, повезла в Африку? Она писала мне, что если кто-то из людей и сумеет это сделать, то именно ты, тот, кто встал против Чернокнижника и, глядя ему в глаза, невзирая на месяцы, проведенные в его антосе, воспротивился сильнейшему кратистосу Земли. Такие люди тверды, будто алмаз, — и отыскать их еще труднее, чем алмаз.

— Это было не так.

— А теперь сопротивляешься мне. Хорошо выбрала. Смейся-смейся.

— Прости, Госпожа.

— Просишь меня о прощении? Никогда этого не делай.

— Ты слишком красива.

— Ослепила тебя? Распрямись! Ах. Да. Иероним, Иероним. Она писала, что ты не вошел глубже в Сколиодои, не видел их. Ты должен знать, с чем мы сражаемся, с чем ты станешь сражаться. И не со слов; видеть — значит испытать. Выбрось этот шип.

— Я не видел? Кого? Что?

— Адинатосов, Невозможных. Война раньше или позже начнется, планеты сменят орбиты.

— Те люди… Твоя дочь обещала мне головы виновников Искривления.

— Это не люди. Думаешь, что до моего Изгнания на Луне удержалась бы хоть капля Воды, не низринулось бы отсюда к средоточию мира, в свою сферу, пусть бы и самое разреженное облачко аэра? Существует более одного центра, и существует больше, чем единственная Цель. Почитай старых философов: Ксенофана, Анаксагора, Демокрита, — они были ближе к истине.

Свет и тень, ветер, листья на ветру, свободная лунная пыль, насекомые и маленькие зверьки, в роях, стаях — эта упорядоченность, этот образ, как все оно вращается вокруг нее, организуется через отражение морфы, порядок мира вокруг — даже серебряная поверхность святого озерца, куда заглядывают звезды, эфирная вечномакина и Земля. Здесь: центр, Цель.

— На что смотришь? Подойди.

— Те змеи…

— Они принадлежат Форме, что старше меня. Чем на самом деле являются боги? Морфой извечных снов и кошмаров, мечтаний и страхов. Я унаследовала ее, наполнила, но она существовала, прежде чем я пришла в мир. Точно так же морфа стратегоса существовала до того, как первый стратегос провел первую битву. Подойди.

Подходит.

Поцелуй в орошенное потом чело застает его врасплох. Не чувствует ничего.

Пока яд не разливается в нем горячей волной.

— Ты —

— Стой! Теперь ты мой. Иди выспись. Это хороший огонь. Когда вернешься, расскажу тебе о твоем предназначении.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

— Хорошо, уже хорошо. Иди.

Идет.

Ξ

Иной

19 Януариус 1194. И впрямь хотел бы ее описать.

— Дело в том, — сказал риттер Омиксос Жарник, примеряясь выстрелить в галопирующего анайреса, — чтобы ты знал и чтобы мы знали, сумеешь ли ты встать против арретесового кратистоса — встать, выдержать его морфу и убить его. В сторону.

Гром кераунета встряхнул равнины и нагие скалы Луны. Летя сквозь насыщенную пиросом атмосферу, раскаленная пуля выжгла за собой ровную полосу ослепительной красноты. Анайреса проткнул наконечник копья, протянувшегося на половину стадия — тррррахттт! — после чего ураниосовый мусор взорвался. Жарник триумфально потряс тяжелым кераунетом с эфирным стволом и прикладом в виде свернутой в сложный узел железной змеи (приклад чрезвычайно подходил к доспеху гиппиреса). Воистину, Омиксосу было чему радоваться — удачное попадание на таком расстоянии случалось нечасто.

В случае же с анайресами, с их движущимися по миллионам орбит телами, надлежало попасть точно в центр, в ось, в тайную линию равновесия твари, что было куда как непросто, поскольку анайрес маскировал свой истинный вид и направление движения облаками темной ге на внешних эпициклах. Эти самородные создания Обратной Стороны порой достигали и до двух дюжин пусов в диаметре. Гиппирои в шутку называли их джиннами. Господин Бербелек увидел сегодня, как такой джинн воздвигается из засады, из сна в неподвижности, в смешение с пылью на грунте. Но в миг, когда на него въехали апоксы, — ввысь выстрелил столп эфира и ге, убийственный вихрь в один момент иссекший кожу, мышцы и кости, сотня вращающихся зубчатых пил. Трлахт! — и конец бойне.

Другое дело, что Наездники Огня в полном доспехе не слишком-то отличались от анайресов. Омиксосу не приходилось просить господина Бербелека отодвинуться — со времени, как те облачились в свои латы, Иероним старался держаться как минимум в паре шагов от ближайшего риттера. А облачились они в них, едва лишь перейдя Мост Апатии, еще с Землей над головой и в короне Госпожи. По приказу Омиксоса три экипажа съехали на обочину (вот уже некоторое время на дороге не было видно других путешественников), возницы получили полчаса времени, чтобы заняться апоксами, а господин Бербелек — чтобы размять ноги; гиппирои же вооружались. Отвернутое Узилище лежало далеко на Обратной Стороне, им придется покинуть антос Иллеи и проехать сквозь земли анайресов, углубиться в дикую Луну.

Доспехи Наездников Огня были выполнены из пуринического эфира. По большей части они оставались почти невидимыми в зеленом полумраке лунной ночи; в сиянии Солнца их выдавали серии проблесков, ослепительные вспышки, волны серебряного свечения. Но даже тогда латы казались ажурными, легкими, будто хлопья снега, конструкции из сна, творения скорее демиургоса-ювелира, а не резчика, чудо-драгоценностями, слишком хрупкими, чтобы вообще существовать наяву. Впечатление это, впрочем, было обманчивым.

Изготовляли их из эфира, что означало вечный бег по круговым орбитам — именно в это риттеры и облачались с профессиональной точностью: в эпициклы убийственных перпетуа мобилиа. Сцепления изобретательно сконструированных вечномакин окружали торсы гиппирои, вращающиеся обручи ураниоса змеиными спиралями спускались вдоль рук и ног. Вокруг плечей и бедер, вокруг локтей и колен, вокруг щиколоток и запястий, вокруг шеи — вращались меньшие и большие маховые кольца тяжелого эфира, соединенного в сложнейшие конфигурации, на наклонных и смещающихся в зависимости от положения и движений риттера осях. Все это должно было действовать с максимальной синхронностью, чтобы эфир не выбивал сам себя из пересекающихся орбит, — и так оно и действовало: шедевр военных часовщиков.

Когда Наездник Огня стоял неподвижно, доспех едва-едва вился: кругогрудник — каждый удар сердца, кругоручники — каждую половину, кругошлем — каждую четверть, кругоголенник — каждую двенадцатую (в пифагорейской гармонии). Но когда гиппирес двигался, когда бежал, когда бил, когда шел в бой — вечномакины убыстрялись в один, два, четыре, восемь, шестнадцать, сто двадцать восемь, тысяча двадцать четыре раза. Убыстрялись и изменяли свои эпициклы, сдвигая орбиты до границ возможного, то есть до поверхности почвы или вплоть до самого тела риттера. Ураниосовые плечевые круги внезапно разрастались до десяти пусов в диаметре, вспухали в вихри черного льда, прозрачной тени: эфир, пропитанный грязной ге.

Доспех реагировал на малейшие изменения морфы гиппиреса. Достаточно отвести руку для удара — и уже кругоручники и плечевые перпетуа мобилиа разгонялись и вспухали, во мгновение ока асимметричный вихрь увлекал риттера за собой, схлопывались невидимые передачи и деликатные меканизмы, и удар ниспадал огненной полосой, усиленный тысячекратно, завершаясь со всей приданной ему доспехом стремительностью. Гдрумм! Так раскалывали камни, крушили поверхность жженников и так же разрывали в клочья анайресов.

В возглавляемой Омиксосом свите господина Бербелека было восемь риттеров. Четырем из них Жарник приказал находиться по сторонам, впереди и позади экипажей; они бежали в неустанном ритме перпетуа мобилиа, их тазовые и коленные кольца были толсты и черны от собираемого при беге балласта ге. Остальные четверо ехали в повозках, с кераунетами в руках, высматривая анайресов.

Это не спасло их от засады спящей твари. Путники были уже на Обратной Стороне, сто стадиев от Караульни Тени. Земля сошла с небосклона, однако над горизонтом все еще выглядывал краешек солнечного диска, и скалистая поверхность Луны шифровалась в лабиринтах глубоких и текучих теней. Здесь уже не было дороги как таковой, они мчались вдоль линии черных статуй — те отбрасывали длиннейшие тени. Господин Бербелек ехал в средней карете. Когда же первая вдруг крутанулась и завалилась на бок, возница второй принял резко вправо и погнал по широкой дуге, как можно дальше от места столкновения; третья карета отклонилась влево. Господин Бербелек стоял, держась за опору и украшенное райскими птицами основание навеса. Он успел еще заметить начавших разбегаться по спирали гиппирои и риттера из перевернувшегося экипажа — как он в устрашающем вихре своего доспеха, объятый красным пламенем Гнева, набрасывается на другой вихрь, еще больший. Эфир столкнулся с эфиром. По равнине пироса прокатился рокот сухого грома, будто Дий щелкнул рукатой. Омиксос Жарник, ехавший в карете вместе с Иеронимом, крикнул вознице, чтобы тот поворачивал. Они описали полный круг. Омиксос соскочил с разогнавшейся кареты с кераунетом в руках.

Чтобы поставить на колеса и привести в порядок ураниосовый экипаж, требовалось время, а привлеченные громкой смертью своего побратима анайресы уже стягивались к ним со всех окрестностей. Гиппирои встали вокруг трех карет и стреляли в галопирующих существ, пока не попадали или пока те не оказывались на расстоянии в несколько пусов, — тогда риттеры пироса бросались на них во внезапных ореолах ослепляющего огня и разбивали в эфирную пыль.

— Дело в том, — объяснял Омиксос Жарник, — что Дамьен отказался, да, знал, что слишком слаб, но тот, предыдущий, самый первый, как же было его имя, кажется, Микаэль, его Госпожа точно так же приняла и послала к Узилищу.

— Ну и?

Гегемон «Уркайи» спокойно заряжал кераунет. Доспех снова вился с отупляющей медлительностью, господин Бербелек невооруженным глазом мог различить абрисы эфирных макин, обращающихся по наклонным орбитам вокруг искрящегося тела Омиксоса: кружевные спирали, тонконогие пауки, вибрация их паутины, мерцающие бабочки, ленты без конца и без начала, гроздья хрустальных шаров, сосульки бритвенно-острого ураниоса, ураниос, откованный в драконов, лебедей, змей, скорпионов, мантикор, орлов, стрекоз, мечи и топоры, размером с большой палец и еще меньше, филигранные статуэтки легендарных риттеров древности.

— Он остался там. Адинатос его притянул, переморфировал, поглотил своей короной. А это ведь никакой не кратистос, скорее, некий неосторожный разведчик, самое большее — текнитес, впрочем, можно ли вообще у адинатосов отличить демиургосов и текнитесов, да и можно ли отличить хоть кого-то или что-то — софистесы Госпожи до сих пор о том спорят. Осторожно.

Гром. Омиксос подстрелил следующего. И снова принялся заряжать кераунет. Его пятипусовый ствол был изготовлен из эфира, что означало непрестанное вращение вокруг оси выстрела, — гиппирои утверждали, что благодаря этому их пули бьют точнее, а красные линии раскаленного пироса в воздухе — куда ровнее.

— Нужно было псов захватить, — пробормотал Жарник. Обернулся к возницам и дулосам, что работали подле поврежденной кареты. — Долго еще?!

— Уже! — крикнули оттуда. — Только лошадей впрячь!

— Ну так чего ждете, мор на вашу голову!

Господин Бербелек видел тех псов, о которых говорил Омиксос. Перед отъездом из Лабиринта, когда чиновник Госпожи провел Иеронима в жар-рощу гиппирои, чтобы выделить ему эскорт в Отвернутое Узилище (еще не знали, что «Уркайа» вернулась из Эра и что Омиксос закончил звездную вахту), господин Бербелек увидел несколько пар пирогаров, бегущих в красном полумраке между стволами огненных дубов и соснясеней. Буркала пирогаров ярились, точно капли расплавленного чугуна, их серая шерсть, испеченная из горячего пепла, позволяла им бесследно нырять в легчайшую тень. Одна пара приостановилась, обнажила клыки (меж ними выстрелил синий огонь), заворчала на Иеронима. Иероним зашипел сквозь зубы. Те отступили. Псы, псы, у меня ведь тоже были псы, я их кормил, охотился в вистульских лесах со сворами благороднейших из гончих, любил псов… Псы! Надя! Могила в лесу и глухой шум Святовидовой зелени — снова все возвращается, — Надя и ее голос, лицо, запах, слова, — а уже почти позабыл, — псы, псы. Господин Бербелек сбежал из рощи.

— Так вот, эстлос, имей в виду, ветераны согласны в одном: адинатосов невозможно описать. Мы долго о том спорили, не думай, будто это меня не мучает, еще как мучает; софистесы объясняли нам, перед нашим полетом в ту разведку за сферу Марса, чтобы мы не поубивали друг друга в невежестве, тогда он еще не был у нас в Узилище, и никто вообще не знал, в чем там дело. Впрочем, мы и до сих пор не знаем, но — ну все, все, все, поехали, вскакивай, эстлос! — но одно о них можно сказать: описать их невозможно. Говорят, эстлос, ты вошел в один из их плацдармов на Земле. Насколько глубоко?

— Пара десятков стадиев. Всего лишь крохотное расстояние по дороге к центру. Но и там все распадается, сплошной хаос Формы, и если сходно нарастает до самого центра… там нечего описывать.

— А разве не поэтому мы и называем их арретесами? — засмеялся Омиксос. — Они не происходят из земных сфер, их невозможно ни помыслить, ни описать под человеческой морфой.

— Но откуда тогда нам знать, что это нападение, что они желают нам зла? Были какие-то явные военные действия с их стороны?

— А по каким признакам ты отличишь здесь войну от мира? Пошлешь герольда в составе посольстве вопрошать об условиях и выторговать цену присутствия? Снаружи арретесовой морфы он останется человеком, ты сможешь его спрашивать и требовать ответа; но, когда он войдет в антос адинатосов, и тем более когда приблизится к ним настолько, что на самом деле сможет их понять, — с кем ты тогда будешь говорить? Кем он вернется? Не вернется. Невозможно одновременно обладать морфой человеческой и адинатосовой. Если их понимаешь, если сможешь сказать, кто они, как мыслят, зачем прибыли, чего хотят, война это или нет, и известно ли им вообще понятие войны, — если ты это поймешь, мне придется сразу же тебя убить.

— Ты преувеличиваешь.

— Мне придется сразу же тебя убить. И любого другого, кто тем самым мог бы заразить нас их Формой. Тебе ли этого не знать, стратегос? По чему узнают об изменении границ аур кратистосов? По тому, что постепенно начинаешь лучше понимать резоны, обычаи и идеалы победителя, по тому, что сама его власть и сам он кажутся тебе более… более естественными. Отчего Госпоже пришлось бежать с Земли, отчего против нее объединились? Ведь она была Матерью всех людей.

— Но можно оставаться и между. Как это происходит с дикарями. Они вскармливают метисов, переводчиков с морфой, растянутой между…

— И ты хочешь сделать то же самое? Воистину этого хочешь, эстлос?

Господин Бербелек не ответил, вспомнив судьбу разбойника Хамиса. Они не знали этого, когда посылали Хамиса вглубь Сколиодои (Иероним не знал — Шулима знала прекрасно), но именно он и был их герольдом, их Попугаем для разговоров с адинатосами. И ушел под арретесову Форму, и вернулся, и рассказал — и что они поняли?

Слишком много еще в Хамисе оставалось антропоморфы, чтобы он сам воистину понял, что увидел; и слишком много в нем уже было морфы арретесовой, чтобы он сумел высказать то, что понять сумел.

— И все же война — всегда война, — пробормотал господин Бербелек. — Они не высадились в Риме, посреди Европы, на Рынке Мира в Александрии, не высадились даже у вас на Луне. Выбирают наиболее отдаленные земли.

— И что это должно означать? Что они не хотят нам вредить или что готовятся напасть скрытно? — вскинулся риттер. — К Шеолу, господин Иероним, ведь в войну превращается уже само их присутствие здесь!

Каким образом кратистосы встречаются и договариваются? Они не встречаются.

Если бы вдруг Чернокнижник решил выбраться проведать своего соседа Святовида, то — какова бы ни была его цель, пусть бы даже он шел в одиночестве, без войска, высылая впереди себя дюжины герольдов мира, — это все равно было бы войной, столкновением Формы с Формой.

Между чужим и чужим может быть лишь насилие.

Понимание — лишь между существами одной Формы.

Понимание — означает победу Формы сильнейшего, приняв которую более слабый ясно и отчетливо уразумеет, почему он был неправ.

— И откуда они, собственно, прилетели?

Омиксос не мог в доспехе хлопнуть себя по бедрам, лишь фыркнул черным дымом.

— Из-за сферы неподвижных звезд. А вот есть ли за ней вообще какое-то «где» и «откуда»? Сие уж пустое развлечение для софистесов.

— Но зачем, зачем они сюда прибыли?

— Ох, да хватит уже, эстлос, может, сам у него об этом спросишь, а? Наверняка он объяснит тебе по-простому, а ты позже перескажешь нам.

Господин Бербелек приподнял бровь.

— Прости, — пробормотал риттер.

Эфировые кареты мчались мерцающим караваном вдоль линии теней от черных статуй. Первоначально каждую повозку влекли четверо апоксов, теперь оставшуюся восьмерку коней поделили таким образом: два, три, три. Статуи изображали различных исторических и легендарных персон из прошлого и мифологии Луны. (Кроме Аллеи Героев, Обратную Сторону пересекала также Аллея Богов, что вела от мавзолея Герокриса Прекрасного; а еще — Аллея Даймонов.) Но статуи мелькали мимо господина Бербелека слишком быстро, чтобы тот успел к ним присмотреться и различить высеченные фигуры. К тому же серебристый блеск ураниосовых макин ослеплял Иеронима, и вся эта покачивающаяся панорама темной Луны — особенно если учесть, что они окончательно покинули сферу солнечного сияния, — сливалась для него в одну шершавую тень: кратер, жженник, кратер, черная пустыня, кратер, пироснище, кратер. Се уже была земля такого сгущения пироса, или, вернее, такого преобладания его над аэром, что, когда б не алкимические перпетуа мобилиа карет, неустанно мелящие огненную атмосферу и овевающие лица пассажиров пуриническим Воздухом, те давно лежали бы на решетках повозок, свернувшись в мученических позах, полузадушенные, с обожженными глотками и легкими, с кровью на губах и в ноздрях. Может, и не гиппирои, но господин Бербелек — уж точно. Конденсация архэ Огня приводила к спонтанным ливням пламени, спадающим по орбитам надлунного ураниоса. Астрометрия тех невидимых эпициклов выжигала на поверхности Луны плоские, стекловидные пироснища, а еще — вызывала гигантские молнии пиросников. Каждые несколько тысяч — а порой и десятков тысяч — лет, когда астрологическая меканика неба приводила к столкновениям, разрывам и наложениям эпициклов ураниоса, накопленный его оборотами пирос самовозгорался в воистину гигантских взрывах — отсюда такое количество кратеров на поверхности Луны и других планет — кратеров таких огромных, как, например, тот, по дну которого они как раз ехали, час за часом; что же это должен был оказаться за огонь!.. Астрологи, богатые дилетанты навроде Антидектеса непрерывно наблюдают за небом, тщательно фиксируя очередные вспышки меж звездами. Из пифагорейской гармонии оных можно с помощью дедукции вывести принципы устройства Космических Часов, а некоторые утверждают, что также — и предвидеть будущие обороты Часов Земли, и даже — узреть Цель, то есть Бога.

Конечно, теперь, после вторжения адинатосовой ауры в земную сферу, часы эти испортились, математика небес прекратила резонировать милыми для человечьего уха звуками.

Господин Бербелек, придвинувшись на покачивающемся кресле кареты под эфирную лампу, обращающуюся под асимметричным зонтом, открыл дневник и принялся выводить. Писал медленно, задумчиво, приподнимая стило, когда колеса попадали на неровности почвы:

Те философы древнейшие, мудрецы предаристотелевы, о которых она вспоминала: Ксенофан, Анаксагор, Демокрит. Перед отъездом я проверил в библиотеке академии Лабиринта. Это правда, они знали. Ксенофан утверждал, что миров бесконечно много; также и Демокрит: бесконечность миров, рождающихся и гибнущих, из бесконечного числа атомов, двигающихся и творящих Землю, Воду, Воздух и Огонь. Анаксагор вещал истины, которые и вообще оказались пророчеством: что Луна заселена, с ее горами, долинами, пустынями и гротами. Но также — и истины софии: что первые животные родились из влаги, тепла и Земли.

Все это сказано и описано уже давно, уже было некогда очевидностью; так отчего я удивляюсь? Однако трудней всего согласиться с очевидностями нас унижающими, переломить собственную гордость. Если Иллея сумела набросить на Луну свою морфу, противопоставить ее Земле — центричной вселенной, то теперь есть уже две средины, две иерархии сфер Материи, и мы можем путешествовать по поверхности Луны, притягиваемые к ее центру, а не ко сфере ге Земли… но почему лишь два центра, почему не три, четыре, пять? Следующего кратистоса изгоним на Венеру! Еще одного — на Юпитер! Отчего бы тогда не существовать иным Средствам, иным Целям и иной Телеологии за небесными сферами Земли? В бесконечности миров, рождающихся и гибнущих. Они существуют.

А мы оказались унижены. Лишь одно из множества разнообразных совершенств — чего стоит такое совершенство, чего стоит такой Бог? Душа, возможно, и дает нам самосознание, но воля к жизни исходит откуда-то еще: из горячего тюмос, ощущения гордости за Форму реальную или только воображаемую, к которой мы устремлены. Что не склоним вый; что восстанем из грязи в тысячный раз; что знаем, будто из двух совершенств наше — наилучшее. Чувствую, как растет во мне этот огонь. Ей не было нужды отравлять меня своим ядом, и нет нужды впускать пирос в мою кровь. Я сам себя зачаровал. Знаю, куда я стремлюсь, какого себя выбираю, что меня привлекает и где лежит мое совершенство, окончательный совершенный образ, от которого не могу, не хочу, не отвернусь. Кратистоборец! Для этого я рожден, это моя энтелехия. Уже живу гордостью этой морфы. И это не гордыня. Я знаю свое место. Крастобоец! Совершу это.

* * *

Отвернутое Узилище находилось на дне кратера диаметром более семи стадиев. Эфирная Пытовня непрерывно вилась над склонами кальдеры, отрезая Узилище и адинатоса в ней от остальной Луны. Над северным склоном кратера возносилась сторожевая башня; из нее, по-над разогнанной Пытовней, опускался на полиспастных макинах железный помост, на котором софистесы, приговоренные и кандидаты в кратистобойцы спускались в арретесовую ауру. В башне вот уже два года обитал Акер Нумизмат, престарелый софистес Лабиринта, один из многих, допущенных Госпожой к тайне. Конечно же, он ничего не охранял; стражниками были пятеро Наездников Огня.

В тот день Акер проснулся, охваченный холодной дрожью, с головой, уже разрывающейся от протяжного басовитого звука, заставлявшего дрожать стекла и металл в башне. Стоны адинатоса расходились по Луне медленной волной, проникая в любую материю и давя на сознание. Акер встал и, ругаясь, подошел к окну. Временами этот звук можно было увидеть, он создавал в густом пиросе складки, вдоль коих самовозгорались сотрясаемые им архэ Огня. Впрочем, нынче софистес заметил лишь одиночный далекий поток пламени; небо над узилищным кратером оставалось чистым.

Иное свечение притянуло взгляд Нумизмата. Слева, над склоном, по Аллее Героев, двигалось пятно серебристого блеска. Он прищурился; как обычно, где-то оставил оптикум. Позвонил дулосу — как бы оно ни было, а некие гости приближаются к Узилищу.

Акер Нумизмат к старости выпал из лунарного цикла сна и бодрствования и — как это часто случалось с престарелыми лунниками — вернулся к морфе первоначальной, ночей и дней, исчисляемых часами; а чем глубже погружался в свои годы, тем меньше часов оставалось в том цикле. Сойдя на первый этаж башни, он застал на ногах лишь одну из гиппиресов, риттера Хиратию; остальные еще спали. Хиратия облачалась в доспех, уже знала о гостях. Акер раздал поручения немногочисленным слугам, чтобы приготовили комнаты и холодную еду для визитеров. Обычно это бывали софистесы или гегемоны, прибывавшие дабы ознакомиться с врагом. Уезжали прежде, чем Акер успевал дважды заснуть и проснуться. Впрочем, порой они лишь мстились ему наяву.

Он вышел на террасу под подъемниками помоста. От глубокого, монотонного стона адинатоса позванивали цепи макины.

Впервые его приметили на Нижней Стороне, уже в границах короны Госпожи, — но из-за этого он ничуть не стал более человеческим. На основании предварительных рапортов — когда люди не знали еще, о чем именно рапортуют, — вычислили его маршрут. Продолжение этой вычерченной на карте линии утыкалось прямо в Четвертый Лабиринт.

Случилось это сразу после первого крупного столкновения с адинатосами, названного после Марсианской Битвой, хотя Марс тогда как раз находился на противоположной стороне своей сферы, на низком эпицикле. Ничего странного, что случившееся восприняли как разведку перед генеральным наступлением адинатосов на Абазон. Герохарис отправил против разведчика Искривления значительные силы, целый эннеон, то есть девять триплетов гиппирои. И все же Госпожа по некоей — известной лишь Госпоже — причине запретила непосредственное нападение на адинатоса. В большой поспешности собрали астромекаников, кузнецов эфира, текнитесов искусства звездной лепки. Через неделю усилий адинатос оказался заключен в ураниосовой Пытовне и с трудом доставлен на Обратную Сторону, в Отвернутое Узилище.

От любого живого существа, насколько бы глупым и примитивным оно ни было, надлежит ожидать человеческих реакций, по крайней мере, на боль и увечья; никто добровольно не повторяет самоубийственных поступков. В адинатосе не было от человека даже этого. Пытовню сплели из пуринического эфира, сгущенного в облако миллионов мелких лезвий, вращающуюся бурю белых игл, осколков и ножей. Адинатос непрестанно на нее бросался, точно пробуя Искривить чистый эфир. Пытовня его резала, разрывала, раздергивала. Тогда он отступал, разъятый на длинные ленты хаоса, чтобы собраться после — будто весенняя буря, столь же неумолимо и все убыстряясь, в звуках этой терзающей слух какофонии — пока не наступал момент очередного наскока; и так без конца: Хаос-на-Муках.

Попивая ледяную кахву, софистес оценивал нынешние конфигурации теней, наклоны скал и положения облаков желтого дыма. Порой перемещения адинатоса замечались лишь благодаря сравнению показаний часов, размещенных вокруг кратера, вместе с анализом мельчайших изменений в наклоне орбит Пытовни. Порой же оставались неразличимы. Источником извращенного удовлетворения для Акера были случаи, когда ему удавалось предвидеть поведение адинатоса противу всех данных статистических таблиц наблюдений. И с каждым следующим разом другие софистесы и гиппирои глядели на Нумизмата со все большей подозрительностью. Тот хохотал про себя, примечая эти брошенные украдкой взгляды — кто заметит первую какоморфию у ворчливого старикана? Нумизмат не удивился бы, узнай он, что они делают на это ставки. Старики сильнее прочих подвержены внешней деформации — слабая Форма, слабое тело, даже лучший текнитес сомы уже не поможет, все распадается, гниет, дегенерирует: мышцы, зубы, волосы, память, личность. Нумизмат смотрел на Узилище над краешком холодной чашки. Сие, возможно, не стало бы наилучшим концом, но уж старость-то закончилась бы небанально. В библиотеке Лабиринта он читал о дикарях Земли, которые выносят недееспособных стариков в пустоши, где оставляют их на попечительство стервятников — птиц и псовых. Если, конечно, старики не отправятся туда по собственной воле.

Он вернулся в башню, прежде чем начало гореть в горле. Гости уже вошли. Нумизмат застал Хиратию в полупоклоне перед высоким землянином в белых одеждах, темноволосым аристократом с хищным взглядом, — тот как раз прижимал к носу трубку с некоей белой субстанцией. Землянин не обратил на Хиратию внимания. Сопутствующие ему Наездники Огня расходились по башне, всякий раз оглядываясь на него в дверях; на них он не обращал внимания тоже. С землянином остался всего один гиппирес, в быстром кругошлеме гегемона.

Кивнул Акеру.

Отдав чашку дулосу, софистес подошел к нему, преувеличенно шаркая.

— Иероним Бербелек, по поручению Госпожи, — произнес гиппирес. Никак не указал на землянина, но Форма была очевидной.

— Второй? — спросил Акер и окинул Бербелека оценивающим взглядом.

Землянин перехватил его и криво усмехнулся.

— Может, однако, сделаем дело, а любезности отложим до моего возвращения? Мне туда?

Нумизмат втянул сквозь зубы воздух.

— Нынче нехорошее время. Сегодня он кажется довольно неспокойным…

Бербелек переждал молчание софистеса.

— Не слышишь? — добавил через какое-то время Акер, когда протяжный стон снова пронзил башню. Доспехи гегемона и Хиратии запели в резонансе.

— Нынче хорошее время, — сказал Бербелек.

Поймал Нумизмата врасплох, склонившись над ним и осторожно пожимая плечо:

— Не бойся, — прошептал он на ухо старику. — Я ничего ему не сделаю.

И вышел на террасу.

Гиппирои направились за ним, гегемон первым. Акер заколебался, свернул в боковой коридор, отворил металлический шкафчик и вынул эфирный аэромат. С вибрирующей макиной под мышкой прошаркал боковым выходом под тень поднятого помоста.

Они стояли подле ступеней. Хиратия по кивку землянина поспешила привести в движение тяжелый полиспастный меканизм, опустила на шестеренки внутренние перпетуа мобилиа. Бербелек и гегемон молча глядели поверх обожженных стен внутрь Узилища, внутрь серебристого круга Пытовни. Бербелек начинал покашливать.

Акер подал ему аэромат. Землянин повертел его в руках. Нумизмат уже открывал рот, когда Бербелек быстрым движением накинул капюшон на голову и затянул ремешки. Ураниосовые роторы принялись веять горячим Воздухом прямо ему в лицо.

Помост, опускаясь, скрежетал и гремел. Бербелек плотнее запахнул свои длинные свободные одежды и спустился по восьми ступеням меж толстыми цепями. Помост уже приблизился к уровню площадки. Акер вспомнил о внешних аэроматах башни и на миг отступил в коридор, чтобы отворить сопла поддува на террасу. Когда вернулся, помост был уже пуст (грохот и лязг стихли), а Бербелек быстрым шагом двигался по пологому склону вглубь кратера. Прошел над легко шумящей Пытовней, прошел над Первыми Часами и перескочил на шлаковый отвал на склоне кратера; белые полы позади него развернулись, приземлился в полуприседе, на ткани остались длинные полосы черноты. Не оглядываясь, он быстро сбежал вниз. Гиппирес снова привела в движение тяжелые макины, помост начал подниматься.

Они стояли у стен, Акер, гегемон и Хиратия, вглядываясь в одну точку. Белая фигура добралась до дна кальдеры и свернула к темному облаку пыли и дыма, что клубилось к юго-западу от центра углубления.

— Откуда эта пылевая буря? — спросил гегемон. — Хотелось бы его наконец-то увидеть.

— Так ведь и видишь, и видишь, — захохотал Нумизмат.

— Вижу лишь клубы мусора на ветру.

— Потому что нас не охватывает арретесовая аура. Гляди на эстлоса.

Землянин был лишь в нескольких десятках пусов от границы пыли. Можно было ожидать, что ветер станет развевать полы его одежд, но с теми происходило нечто иное: ткань утратила однородный цвет, полосы черноты превратились в пятна всех оттенков серости, затем одежды потеряли привычный вид, рукава, полы, отброшенный на спину капюшон, со всяким следующим шагом Бербелека словно накладывались сами на себя, смешивались, разрывались, вихрь пестрых кусочков, наконец и вовсе утратили фактуру ткани, землянин шел, одетый в такое же облако пыли-не-пыли, вуаль всецветного дыма, как и тот, к кому направлялся, и взаправду был уже в его границах, уже прикасался к ней, рука, голова, стопа — вошел, исчез.

Гегемон громко выдохнул.

— Погиб.

Акер наклонил голову.

— Тени вокруг него ложились неплохо, подождем.

Гегемон фыркнул красными искрами.

— Ты веришь в такие вещи? Может, еще и гадаешь по отражению антоса в воде и ветре? Софистес!

Нумизмат приложил к губам искривленный артритом палец.

— Плутарх рассказывает, как философ Анаксагор пытался заставить своего друга, гегемона Перикла, отказаться от веры в приметы. И вот к Периклу привели барана, рожденного лишь с одним рогом. Находящийся в лагере прорицатель Лампон быстро истолковал сей чудесный знак и предсказал Периклу победу и высшую власть. Раздраженный, Анаксогор приказал разбить однорогому барану череп. А затем объяснил всем собравшимся, каким образом сия аномалия рождена из природных анатомических причин. Конечно же, он был прав, и все согласились с его очевидными объяснениями, а прорицатель Лампон бежал в бесславье.

Акер говорил очень медленно, растягивая шершавые слова и время от времени сплевывая через стену, — и это лишь увеличивало нетерпение огненного риттера, эфир его доспехов перескочил на следующую скорость эпицикла.

— Ну и?

— И вскоре после того Перикл сделался высшим властителем, — сказал Нумизмат.

— Никогда не пойму, когда ты выдумываешь, — проворчала Хиратия.

Новый стон донесся со дна кальдеры, гиппиресовы доспехи отозвались своей музыкой.

Гегемон сделал охранительный жест.

— Непрерывно так вот воет?

— Хм. Не думаю, что это его голос.

— Что?

— Конечно, другие софистесы со мной не согласны. Но я думаю, что звук вообще не принадлежит к его морфе. Точно так же, как к ней не принадлежит и плоть, — а значит, мы не имеем права говорить «он» или «она», — не принадлежит и язык, не принадлежат руки, голова, кожа, кровь, наверняка вообще тело, телесность — признак лишь земной морфы. Также я не уверен, входит ли в морфу адинатосов смерть. А значит — и жизнь, да. Не знаю, можно ли в их ауре говорить, что некто живет или не живет. Наверняка им не нужна никакая пища, и они ничего не извергают. Даже не знаю, можно ли здесь вообще говорить о единстве или множественности: один ли он или же их много. Ни то ни другое. Время, пространство — что суть здесь и там, суть нынче и тогда — тоже категории человека, земных сфер. Чем дольше я его исследую, тем глубже отступаю в неуверенность. Так должно избавляться от очевидности человеческой Формы, если желаешь добраться до истины. Например, пять элементов — Земля, Вода, Воздух, Огонь, Эфир — они составляют основу Материи в земных сферах, но вне сферы неподвижных звезд мир может оказаться выстроенным из чего-то совершенно иного. Некоторых из приговоренных мы посылаем вниз именно затем, чтобы они попытались принести нам частицу оригинальной Материи адинатоса.

— Принесли?

— Быть может, более всего знаний мы получили б, наблюдая переходные состояния, ту границу столкновения Форм, которая должна разлагать керос до самых костей, там, на Земле, на границе их плацдармов, где земная Субстанция поворачивает к арретесовой Форме, а не наоборот. Когда разум в силах увидеть нечто большее, чем абсолютный хаос.

— Когда мы подходили за Марсом к их флоту —

— Флоту, говоришь. И уж точно отлично помнишь, что видел флот.

— Ну-у…

Нумизмат ткнул пальцем в дно кратера.

— Скажи, что видишь.

— Адинатоса.

— Нет. Скажи, что видишь.

— Облако пыли.

— Пыль ли это? Облако ли это? Скажи, что видишь.

— Нечто, что выглядит как облако пыли.

— Думаешь: похоже на облако пыли. Но еще раньше, отступив за эту мысль, — скажи, что видишь.

— Не знаю!

— Как ты можешь не знать, что видишь? Ты ослеп?

— Не сумею назвать!

— Почему?

— Знаю, что ты имеешь в виду. Я никогда ранее такого не видел, а значит, могу лишь сравнивать. С тем, что оно напоминает. Облако пыли.

— Но ты ведь можешь назвать. Как называешь то, что никогда ранее не видел и не сумеешь описать?

— Арретес. Если не смогу описать…

— А видел ли ты некогда такой камень? Откуда ты знаешь, что это — камень?

— Он обладает формой камня.

— Ах! А это?

— Понимаю. Не обладает формой.

— А что было пред Формой?

— Хаос.

— И каково же единственное имя всего, что воистину чуждо?

— Хаос.

— Что видишь?

— Хаос.

— Что видишь?

— Хаос.

— Что видишь?

— Хаос, хаос.

Басовитый стон на миг стих, после чего восстал снова.

Дулосы принесли на террасу поднос с выпечкой, фруктами и вином. Гегемон снял кругошлем и положил его на перила, между кубком и кувшином.

— Не понимаю, как может существовать Субстанция абсолютно аморфическая.

— Не может. Она обладает Формой, своей Формой. Мы просто не в состоянии ее различить. Взгляни на небо. Если бы родители не рассказали тебе, ты знал бы, что те несколько звезд — Орион?

Гегемон выпил и долил себе еще вина.

— Хм… Если мы не в состоянии узреть их Форму… Откуда мы знаем, что они вообще видят нашу?

— Мы не знаем. Но, — Нумизмат снова поднял палец, усмехнулся зловеще, — это они к нам прибыли.

Черный стон упал еще на полтона. Зазвенели миски, кувшины и кубки.

— И все же, — пробормотала Хиратия. — Я ведь слышу в его голосе тоску, страдание, злость, печаль.

— Это не его голос. Тебе кажется.

— Клавдий тоже это слышит, — упиралась она. — В следующий раз привезет лиру, это можно сыграть, в этом есть мелодия, он сыграет — и тогда убедишься.

— Фукидид Третий, «Войны с готами». В ту ночь Замос и Илоксас по прозвищу Эвексис решили напасть на лагерь готов из засады. Сняв тяжелые доспехи и вымазав лица грязью, они прокрались со своими людьми сквозь топь. Никто их не заметил. Они уже различали костры врагов и слышали их голоса. Услышали также и песни, что в ночи пели варвары, чтобы не поддаться сну. Замос и Илоксас, конечно же, не понимали их диких песнопений, и, тем не менее, их сердца в холодной ночи дрогнули, и воители бесшумно зарыдали во тьме. На рассвете, когда Замос дал знак, они ринулись на пойманных врасплох готов. Хроники не вспоминают, чтобы кто-то из варваров выжил.

— Есть!

Она бросилась к макине, опуская в лязге и скрежете длинный помост.

Назад он шел медленнее. Был наг, под натянутой кожей явственно проступали ребра. Останавливался, перегибался в поясе, плевал и кашлял. От аэромата не осталось и следа. Волосы взлохмачены, на руках кровь. В левой руке он сжимал кинжал с клинком, подобным пламени.

Соскочив со ступеней на террасу, он долгое время стоял и громко дышал, втягивая в легкие теплый аэр. При этом поводил диким взглядом — с гегемона на Хиратию, на Акера и назад. Пальцы на рукояти кинжала он стискивал столь сильно, что дрожала вся рука.

Софистес внимательно всматривался в тело Бербелека. Изменение пигмента на левом бедре, дополнительная кость над правой ключицей и маленький огонек, дрожащий на лбу, — но и все.

Гегемон подступил к землянину, искры возбуждения с шипением выстреливали под эфирными доспехами.

— Ты видел его, эстлос? — спросил он требовательно. — Как он выглядит? Ты ведь можешь что-то сказать! Он тебя вообще заметил? Эстлос!

Бербелек замахал руками — и той, с кинжалом. Все отступили на шаг. Но прежде он успел зацепить ребром ладони о кругоручник Хиратии, из разрезанной руки вырвалась кровь. Бербелек, казалось, вообще этого не почувствовал. Уставился на гегемона, нахмурился, заморгал. Открыл рот, но не издал ни звука.

Акер Нумизмат медленно подошел к нему, положил искривленную артритом руку на плечо высокого мужчины.

— Спокойно, — прошептал старик. — Потихоньку. Все вернется. Ты вспомнишь. Слова в тебе, память в тебе, эстлос Иероним Бербелек — в тебе, он вернется. Пойдем.

Эстлос Бербелек дернулся во гневе. Дрожь охватила уже все его тело, достигла высшей точки резонанса. Бербелек еще несколько раз шевельнул губами и заорал:

— Сто девяносто четыре! Сто девяносто пять! Сто девяносто шесть! Что вы замерли? Пусть кто-нибудь меня осмотрит, Шеолом клянусь! Есть здесь у вас какой-никакой демургос сомы? Или хотя бы медик? Омиксос, в казарму, сейчас упаду с ног. Налей мне этого вина. Когда Ведьма возвращается в Лабиринт, послезавтра? И в чем там дело с этими часами? Ты, старик, как тебя зовут?

— Акер Нумизмат, господин, софистес Лабиринта, у твоих стоп.

— Теперь самое время для любезностей. Эстлос Иероним Бербелек, Стратегос Луны. Мне нужно сблевать, кажется, я там что-то проглотил, чувствую, как шевелится в желудке. Еще вина. Акер, расскажешь мне все, что вы о нем узнали, все, до чего сумели додуматься. А теперь отодвинься. Боги, что за дерьмо.

* * *

— Госпожа.

— Встань.

Встает.

Земля, зеленый лампион, висит здесь же, над Лабиринтом, над огнестенами и под спиральной вечномакиной, точнехонько напротив господина Бербелека; он встал, поднял голову, поднял взгляд и теперь моргает, полуослепленный. Это его раздражает, он кривится в гневной гримасе, подергивается в потоке сияния, будто пришпиленное к матовому полумраку насекомое.

— Спокойно. Покажись-ка мне. Да. Вижу, что и следа не осталось. Ты именно тот, кого мы искали, Иероним.

— Ты знаешь мою цену.

— Не бойся.

Господин Бербелек иронично смеется.

— Сядем. Я всегда любила озера — больше, чем потоки. То, что неподвижно, остается в большей степени собой, чем то, что движется. Ты хочешь охладиться? Это пуринический гидор, выпей.

— Уже пил.

— Ты сопротивляешься, это хорошо. Знаешь, это было первое, что обратило ее внимание.

— Шулимы?

— Да. Легенда о стратегосе, который сломил морфу сильнейшего кратистоса Земли. Ибо если некто такой вот не выстоит под арретесовой Формой, если не он нанесет удар кратистосу адинатосов — то кто?

— Ты. Другой кратистос.

— Ах.

— Но ваша жизнь слишком драгоценна, верно?

— Я. Конечно, я тоже буду биться. Но ты ведь знаешь, каково будет мое сражение: Форма против Формы. И в этом меня никто не заменит. И все же кому-то придется приблизиться и уничтожить Материю.

— Мы не знаем, умирают ли они вообще.

— Но наверняка существуют, когда существуют, — и не существуют, когда не существуют.

— И мы не знаем, один ли кратистос у них здесь.

— В этом мы также можем быть уверены. Мои астрологи следят за движением планет. Арретесов антос возмущает также и Форму эфира, изменяя эпициклы небесных тел. Астрологи именно так отслеживают движения их флота на звездосклоне. И есть лишь один очаг возмущений небесной гармонии.

— Их может оказаться там двое, трое.

— Двое кратистосов в одном и том же месте? Тогда они по определению не были бы кратистосами. Так или иначе, тебе придется убить Сильнейшего.

— А может, другой приземлился на Земле.

— Это был первый вопрос, с которым я послала туда Лакатойю. Проверить дальность, силу и укорененность в керосе арретесовых плацдармов на Земле. Скорее всего, они высадились там немалыми силами, не исключая демиургосов и текнитесов, но ни одного кратистоса с ними нет. Просто… просто обживаются.

— Да-а.

В пруду живут маленькие пирорыбки с ярко сверкающими чешуйками. Господин Бербелек следит за их слаженным движением, танцем небольшой стайки. Абрис волны подводных огоньков и ее скорость соотносятся со словами Госпожи. Когда она замолкает на долгую минуту, пирорыбки замирают в бесцельном дрейфе, и стайка распадается на дюжину отдельных струек огня.

— Когда атакуем?

— Когда я буду уверена в победе.

— Он сильнее?

— Это возможно. Но проблема в том, что, как бы мы ни маневрировали, сколько бы гиппирои я ни выставила и насколько великий стратегос бы их ни вел — в космосе, на небе я не смогу в одиночку окружить адинатосов, чтобы те не сумели бежать из-под моей морфы. Их нужно зажать как минимум с четырех сторон.

— Если бы я…

— Если сбегут из-под человеческого антоса, ничего не сделаешь. Возможно, твой единственный шанс — это удар, который ты нанесешь под Формой жизни и смерти, хрупкого тела и драгоценной крови.

— Тогда что?

— Такова была вторая цель Шулимы: осторожно проверить готовность других кратистосов к участию в наступлении против адинатосов. Ты ведь понимаешь, насколько тяжела и рискованна эта миссия. Они воспримут Шулиму всерьез, только зная, от кого она пришла, кто она такова; а когда узнают, то убьют ее, прежде чем она успеет сказать хоть что-то.

— Стало быть, больших успехов она не достигла.

— Ты должен понять природу ситуации. Это — гордиев узел, который ни один Александр не разрубит. Кратистосу, покинувшему Землю, после возвращения снова придется сражаться за каждый пус кероса, схваченный коронами соседей в тот же миг, как исчезнет его корона. Короли и народы в его землях падут жертвой соседних владык и цивилизаций. Тут невозможна даже мысль о каких-то там договорах, клятвах, перемириях — таково естественное состояние вещей. Смотри, как вода стекает вниз и наполняет пустое углубление; так и сила восполняет всякий недостаток силы — то есть слабость. Ни один кратистос не отправится добровольно в Изгнание только потому, что звезды слегка изменили свой путь по небу.

— Но если бы она сказала хоть кому-то из них, как ситуация выглядит на самом деле… Сказала ли она хоть кому-нибудь?

— Я запретила ей раскрывать свою личность. И как же ситуация выглядит на самом деле, мой Иероним?

— Форма человека может оказаться уничтожена. И не будет больше людей — только одна большая какоморфия.

— И они должны бы этим обеспокоиться?

— Не смейся! Ты ведь обеспокоилась.

— За этот крик ты заплатишь мне кровью. Ох. Обеспокоилась ли я? Они вторглись в мою корону. Я обороняюсь. А значит — да, я обеспокоилась.

Кровь расплывается в хрустально-чистом гидоре озерца тяжелым, мясистым облачком багрянца, будто некий живой организм выедает внутренности Воды. Красные шупальца чудовища достигают жар-рыбок, а поскольку Госпожа молчит — краснота догоняет и проглатывает некоторых из них.

— Для начала у тебя есть Король Бурь, — говорит господин Бербелек, сумев вздохнуть.

— Для начала.

— И, возможно, Урвальд из Земли Гаудата.

— Возможно.

— Шулима, наверное, установила какие-то контакты. Я знаю, что она говорила с Чернокнижником.

— Ты все еще не думаешь как стратегос. Скажем, неким чудом я соберу тех нескольких кратистосов, и мы вместе вдавим адинатосов в керос. Что увидят остальные кратистосы?

— Лунная Ведьма во главе сильного союза. Да, ты права, Седьмая Война кратистосов.

— Я ведь говорила тебе: гордиев узел.

— Тогда чего же мы ждем?

— Случая. Исключительного мгновения, неожиданного для всех стечения обстоятельств. Когда живешь тысячи лет, начинаешь ждать нежданного; в конце концов необходимый шанс придет к тебе по собственной воле и опустит голову тебе на колени. Нужно лишь терпеливо ждать.

— Ты говоришь о десятках лет.

— Да.

— Может, и о сотнях.

— Да.

— Видимо, я знаю, какова третья цель Шулимы: искать дальше, искать моих преемников.

— Иероним, Иероним.

— Вы столь отвратительно терпеливы, готовите оружие, не зная — придется ли вообще его применять, именно это или только пятое по счету, десятое, сотое, главное, чтобы было под рукой хоть какое-то, когда шанс предоставится; а тем временем натачивать его и чистить, чтобы не заржавело. А если я не захочу ждать? Ты меня здесь пленишь? Что? Соврала бы — и я бы тебе поверил. Можешь получить стратегоса, а можешь — послушного пса, но не обоих в единой Форме. Так на что ты рассчитываешь? О, без сомнения она — твое дитя, Мать Жестокая, отражение гораздо слабее, но точное. Я знаю вас. Я познал вас.

Ее кожа при прикосновении удивительно холодна; это нормальная температура человеческого тела, но на Луне удивляет, будто горячий лед.

— Подними голову. Взгляни вверх, разве тоска не стискивает тебе сердце при одном только виде? Ох, но ты ведь знал, что придется заплатить за каждый миг гордости.

Яростный осьминог крови атакует пирорыб, красная тварь мутит озерцо, эта вода уже не чистая, кровь стратегоса принимает в кружении антоса облик предсказания — и чей же это антос, кому предсказывает, к чему эта жертва?..

— А теперь иди, иди уже, потеряйся в Лабиринте.

Он идет.

* * *

Поскольку ритуал — сильнейшая из Форм, площадь была треугольной. Бестий выпускали с севера, танцоры ждали под южной стеной. Их натертые горячими маслами тела блестели в сверкании вечномакины, возводящей этот квартал Лабиринта. Господин Бербелек остановился на миг на второй террасе, под красными аэрозами сада, проплывающего как раз над площадью. Публика свистела и хлопала, когда танцоры перескакивали над тварями и перестраивались в новые фигуры, прежде чем твари успевали разогнаться снова. Играла музыка. Господин Бербелек нервно почесывал шрам на шее; прикосновение кируфы, даже сделанной из мягчайшего земного шелка и не застегнутой, раздражало распаленную кожу. Продавец жарблинов отступил с дороги, едва перехватив его взгляд. Господин Бербелек двигался в облаке холодного гнева; бездомные псы, о которых он даже не успевал подумать, чтобы отогнать их пинком, убегали, скуля, будто их уже пнули.

На третьей террасе шли танцы другого рода, хотя и под ту же музыку. Здесь он тоже остановился на миг, не знал этих па, не знал этого ритма. Лунные обычаи сохраняли в себе нечто из той естественной дикости и жестокости, что предшествовала временам цивилизации и кратистосов и от которой никогда не очистить до конца Форму человека. В тени, под деревьями, продавцы разливали в эфирные кубки горящее вино. Тут же, на мягкой траве и теплой земле, танцевали босиком под мелодии флейт, барабанов и кифар. Некое торжество, свадьба, рождение, молитва Госпоже, праздник плодородия? Иероним не сумел понять, был здесь чужаком. Светловолосая лунница в непривычно короткой юбке, открывающей голени почти до половины, подтанцевала к господину Бербелеку, слегка присела перед ним, понимающе улыбаясь, и потянула его меж прочими танцорами. Было это так неожиданно и так противу его нынешней морфы, что в необдуманном движении он вскинул руку для удара; с усилием сдержался. Женщина показала ему движения, повела под музыку, в какой-то степени даже навязала ему свою Форму — так, что он даже ответил сухой улыбкой на ее усмешку. Они расходились с другими танцорами. Лунница смотрела на него с возбуждающим бесстыдством — широко открытые, не моргающие глаза и таинственная улыбка. Через некоторое время он перестал считать шаги и отмерять в голове ритм. Вокруг ее левого соска кружил эфирный персний, соприкасаясь с белым шелком кируфы, украшение издавало протяжный свист, и в материале тогда возникала волна невидимых искр, еще сильнее дразнящих кожу господина Бербелека.

Потом они пошли под пепельные деревья, он выпил пламенного вина. В медленно вращающемся углублении кубка смешивались жидкость и огонь, не до конца различимые, да и Иероним не был окончательно уверен, что именно льется ему в горло. Он не вспотел. И вдруг по спине его пробежала дрожь. Светловолосая лунница прильнула к его боку, поцеловав в щеку, прежде чем он успел отвернуть голову, поднесла к губам его руку и укусила в запястье, тотчас присосавшись к ране. Он сбил женщину на землю, плеснул жидким огнем. Она же усмехалась, облизывая губы.

— Я отметила тебя, вошла тебе в кровь, всегда вас распознаю, умрешь за нее!

Он пнул ее, сплюнул и отошел, не оглядываясь.

Она еще что-то кричала ему вслед, но Иероним не разобрал слов, изуродованных лунным акцентом.

На четвертой террасе было немного людей, здесь уже начинались лабиринты жилых беседок. Музыка осталась позади господина Бербелека, он отряхнулся от ее Формы. Начал ругаться шепотом по-вистульски. Замолчал, лишь прижав прокушенное запястье к губам, — иным было его намерение, но теперь он точно так же пил горячую кровь, соленая, железистая жидкость липла к языку. Теперь уже поздно, яд Иллеи не высосать. Иероним шел, глядя в небо, ориентируясь в спутанных созвездиях вечномакин по положению Земли и пробуя просчитать, где относительно него находится теперь Абазонская Спираль, квартал четвертого Лабиринта, в котором была роща Омиксоса Жарника, — ибо там господин Бербелек остановился на время визита к Иллее Потнии. Или, возможно, на всю оставшуюся жизнь. Заключен! Стратегос Луны, ха! Он сплюнул кровью.

Пляски нанебесных перпетуа мобилиа окончательно закружили ему голову, он присел в первой же из открытых беседок. В ее поросших пиросным плющом стенах были сделаны отверстия под каменные блоки с вырезанными на плоской поверхности шахматными досками; фигуры ждали, заняв свое место. Был это Лабиринт Шахматистов. Едва господин Бербелек уселся, в отверстии над каменной доской появилась худая детская рука. Иероним заколебался, но полез в карман и бросил мальчишке (а может, девочке) малую иллеатскую табличку.

В шахматы можно играть двумя способами: с противником либо с его фигурами. С противником играют лицом к лицу, человек против человека, воля против воли, расстановка фигур тогда представляет собой лишь отражение степени подчиненности одной морфы другой. Разум и опыт в игре, конечно, кое-что значат, но роль их остается второстепенной, не они ответственны за решения.

Но можно играть и против фигур, против абстрактной стратегической проблемы, представленной на доске перед тобой, — неважно с кем, может, и ни с кем, с миром, с противоречиями которого мы сражаемся вслепую, не спрашивая о Причине и Цели. И в игре этим вторым способом значим лишь разум; в такой игре невольник может победить кратистоса.

Гонец бегал в лабиринте шахматных беседок, принося ходы из разнесенных в пространстве досок. Партии здесь велись, должно быть, согласно системе занятых беседок и текущей конфигурации сопряженных с ними вечномакин Лабиринта. Скорее всего, партнеры по игре менялись при очередной партии. Поднося амулет к носу, господин Бербелек легко выиграл две первые партии, в третьей пошел на уничтожение, приканчивая врага натиском двух слонов, в четвертой белые подставились ему еще в самом начале, пятая же была самой трудной, оба действовали необычайно осторожно, плотно прикрывая каждую фигуру и выстраивая многоэтажные ловушки, господин Бербелек забылся в игре, забыл о жгущих шрамах, страшной Госпоже и нечеловеческой Форме, Искривляющей мир, здесь он снова видел лишь чистую и ясную стратегическую проблему, вызов для разума и завораживающую красоту мыслительной конструкции, он был знатоком подобной красоты, такую красоту создавал и сам, резкие и сверкающие планы внутри его сознания, логичные меканизмы неминуемой победы, победил он и теперь; а партия шестая — очередная безжалостная резня.

Гонец в седьмой раз протянул ладошку (это все еще тот же ребенок?), однако господин Бербелек больше не нашел в кармане табличек. Снова прижал к ноздре белую трубку. Оперся о решетчатую стену, затянутую раскаленным плющом, откинул голову. Земля просияла ему прямо в глаза. Луна как раз пролетала над Азией, мерзость темных туч заслоняла Чжунго. Гонец вернулся непрошеным, бросил на шахматную доску свернутый листок: «Вызов от мастера Геминеса, реванш личный, приглашение Незнакомцу». Господин Бербелек захихикал беззвучно, спрятал его в карман.

Можно играть двумя способами, и здорово, что он вовремя вспомнил: стратегос — это некто больший, чем просто вождь в побеждающей Форме порядка, отваги и дисциплины; на самом деле стратегос всегда разыгрывает битвы в одиночестве, в своей голове, сам с собой, и именно там или одерживает викторию, или терпит поражение. Каждую проблему, стоит лишь извлечь ее из чужой морфы и воспринять только сознанием, можно решить и преодолеть — как произвольную шахматную атаку этих невидимых игроков. Не имеет значения, с кем он здесь играет, мог бы играть даже с Госпожой — и все равно бы выиграл.

Он дотронулся по очереди до своих шрамов, как бы исполняя ритуал очищения, молитвенный жест, ломаный кристианский крест. Все в последнее время берут из него кровь, будто из жертвенного тельца. Неописуемый человеческими словами запах амулета прожигал мозг господина Бербелека. Глаза застили слезы, он заморгал, зеленое пятно расплылось на черном небе. Ну и скажи мне, Иероним, откуда в тебе эта печаль, откуда этот гнев, почему бежишь? На что ты рассчитывал? Не веди себя как ребенок. Никто тебе ничего добровольно не подарит. Понятно, что ты не можешь верить ни Иллее, ни Деве Вечерней. Враги — все, а единственная разница состоит в том, что некоторые враги уничтожаются, а других нужно использовать для уничтожения остальных. Поставь себе цель и начерти план. Нечто, что сработает одинаково хорошо под любой Формой. Ты сумеешь это сделать. Ты делал это не единожды. Ты для этого сотворен, это заложено в твоей природе. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать; хорошо. Вот каким образом видится головоломка. Теперь —

Кто твой самый главный враг?

ξ

Как стратегос

— Вызов, перед которым мы стоим, по сути сводится к единственной проблеме: как добиться совместного выступления против адинатосов всех кратистосов Земли, и при этом — не под твоим предводительством, но по их собственной инициативе. Выступить должны все, по крайней мере большинство из земель жесткого разделения кероса: Европы, Азии, Северной Африки. Анаксегирос и Урвальд были бы кстати, но их участие некритично: они безопасны в своем отдалении, и в том отдалении — не угрожают моментально заполнить пустоты чужих аур. К тому же не можешь предводительствовать ни ты, ни кто другой, непосредственно от тебя зависимый, чтобы не возникло и мысли о попытке навязать твою волю. Собраться они должны самостоятельно, как пиросник спонтанно сходит по орбитам ураниоса. Что-то должно их притянуть, некая цель. И зададим себе вопрос: какие примеры подобных событий мы знаем из истории? Что ж, хотя бы тот, что привел к твоему Изгнанию. В определенный момент против тебя поднялись все; по крайней мере, никто не занимал откровенно иную позицию. Они объединятся, если почувствуют непосредственную угрозу. Это очевидно. Но очевидно также и то, что мы не можем ждать, пока адинатосы войдут столь глубоко, что какоморфия сделается на Земле повсеместной угрозой. Да, ты права, я не могу этого ждать. Но истолкуй мое нетерпение как тот самый твой неожиданный шанс; хотя ты ведь именно на это и надеялась, верно? А значит… А значит, вот что нужно сделать: соединить явственное присутствие адинатосов в земной сфере с опасностью, которая кратистосам уже известна и которая уже их затрагивает. Чтобы они не могли выступить против одного, не выступив одновременно против другого. Далее — далее спровоцировать взрыв сего пиросника. Как, скажем, случается так, что огненные ливни никогда не проливаются на Лабиринт или другую обитаемую землю Луны? Ты посылаешь астромекаников, чтобы подожгли фальшивые пиросники на наименее стабильных орбитах эфира. Взрывы падают на и так уже испепеленные пределы и на лежбища анайресов. Да-а. Ты не спрашиваешь — знаешь, кто наибольшая из уже существующих угроз для Сил и на кого должно направить огненную гибель. К тому же — и я не забыл. И ты знаешь, что в этом я не отступлю ни перед чем, что это сильнее любых клятв. Мне удастся. Не может не удаться. Я сделаю это; не спрашивай, как. Ты знаешь, что я умею разыгрывать такие партии. Это неправда, что вы не искали стратегоса. Вам нужен стратегос, стратегос — ваш единственный шанс, интрига и холодный обман, безличностный, не опирающийся на мощь твоей морфы, не испорченный твоей морфой. Армия против армии, народ против народа, порядок против порядка. Хватит и того, что мне представится случай. Хватит и того, что ты спустишь меня с поводка. Спусти меня с поводка.

— Иди.

IV

Π

Король крыс

Морская битва пылала большую часть ночи. Всего на борту кораблей находилось двенадцатеро нимродов и семеро аресов — ну и один стратегос — а значит, результат был предсказуем; вот только тварь оказалась воистину огромной. Ее непристойно развороченное тело покачивалось теперь на спокойных волнах океаноса, искрясь и посверкивая в чистом свете восходящего Солнца. Ихмет Зайдар глядел на труп, покуривая толстую гашишовку и опираясь на грубо вырезанный релинг. После ночного боя он все еще был несколько возбужден, все еще чувствовал на языке привкус дикой охоты, а в мышцах — напряжение безошибочного удара, энергию радостного насилия. В наложении стольких смертоносных аур керос сделался острым, будто пуриническая бритва, — говорили, что матрос с «Эвзулемы» до смерти истек кровью, в воодушевлении битвы прикусив себе щеку. Ихмет Зайдар обращался со спичками с предельной осторожностью. Мягкое тепло гашиша втекло в него голубым дымом, успокаивая нервы.

Морской змей протянулся больше чем на стадий. Мертвый, безвольно колышущийся на бирюзовых волнах, он казался теперь даже больше, чем во время битвы, ночью, тогда его видели лишь частично и на короткие мгновения — когда нападал. Ихмет никогда не слышал о твари, которая бы в одиночку напала на флот из семнадцати кораблей. Впрочем, никогда не слышал и о твари Воздуха, живущей под водой, — но это был какоморф настолько бесспорный, что Зайдар и не ожидал от его анатомии соответствия неким законам и правилам, некой элегантности формы; к тому же он точно — существо единственное в своем роде, и больше никто ничего подобного не встретит.

Ихмет слышал матросов, спорящих под палубой. Те говорили о «проклятии Чернокнижника». Нимрод усмехнулся в усы. Он не знал, сколько в тех предположениях правды, — но стратегос, конечно же, не упустил бы такую возможность подпустить сплетню. В конце концов, какова вероятность подвергнуться нападению океаносового какоморфа именно теперь и именно здесь, в абсолютной морской пустоте и в гладком керосе, где собралось шестнадцать крыс величайших сил мира? Истинная случайность — в нее-то поверить сложней всего.

Битва началась за полночь. «Филипп Апостол» находился на западном фланге скопища кораблей, а змей напал с востока, и даже после того, как подняли тревогу, понадобилась пара десятков минут, чтобы организовать оборону. Но эстлос Бербелек к тому времени уже объял их своим главенством, моряки перестали падать с вантов, корабли сомкнули строй, а пушкари принялись ворочать пиросидеры с большей сноровкой и уверенностью в себе. И все же, несмотря на двухчасовую канонаду в давящей ауре нимродов и аресов, змей не сдавался. Пробил днище «Шалабая», и, если бы не пара умелых демиургосов на борту, корабль пошел бы ко дну. Тварь атаковала всякий раз с другой стороны, выныривая перед самым ударом, — времени оставалось разве что на единственный выстрел, да и то — лишь с ближайших кораблей. Бербелек приказал взяться за гарпуны. Тварь рвала лини и раскачивала корабли. И все же это позволило вести более плотный огонь. Ей попали в голову, тварь начала истекать темной сукровицей. Тогда змей надулся, будто воздушная свинья, выскочил из воды, возносясь к звездам. В него метали гарпуны со всех кораблей, гремели пиросидеры за пиросидерами; Ихмет запомнил яростный рев, с котоым и сам он нажимал на спуск кераунета. В конце концов, аэровая морфа твари оказалась слабее веса соединенных с ней гарпунными линями кораблей, и какоморфа притянули назад на поверхность моря. Тут-то Ихмет, по приказу Бербелека, повел отряд с баграми, секирами и пилами; их сопровождали трое нимродов с соседних кораблей. Перескочили на колышущуюся, израненную спину твари и порубили ее вдоль позвонков от раскидистых рогов на квадратной башке до цветастого хвоста. Зажгли все корабельные лампы и гарьницы, трудились в ночи, в зареве желтого огня, от черного тела поднимались вонючие испарения, люди бродили в смрадном тумане, во взлетающих в небо кусках аэровых органов какоморфа, стопы скользили в липких выделениях, ноги по колено проваливались в желеобразные внутренности монстра. Бербелек все время следил за ними с мостика «Филиппа», никто не свалился со змея, никто не покалечился, никто не потонул.

Ихмет после дважды омылся, но ему продолжало казаться, что кожу и одежду облепляет темная слизь; он все еще ощущал тот запах. Жадно вдыхал гашишевый дым. Самый воздух был холодным, твердым, шершавым. Рассвет в первом кругу, во втором западном листе, посреди океаноса.

Корабли успели снова разойтись. Зайдар считал нагие мачты, считал флаги и полосы белой пены на поверхности моря. Три, четыре, шесть, восемь, по другую сторону — еще пять; получается, корабль К’Азуры уже отплыл?

От кароскафа Навуходоносорова посла к «Филиппу Апостолу» неторопливо двигалась шлюпка под золотым знаком кратистоса, накинув широкий крюк вокруг трупа какоморфа.

— Холодно.

Он обернулся.

Соратница стратегоса плотнее завернулась в белое хумиевое пальто. Понимающе усмехнувшись Ихмету, склонилась над релингом, крест-накрест ухватившись за поручни.

Это понимание между ними строилось на шутках, аллюзиях, мимолетных уколах и обменах недосказанностями, а в еще большей мере — на том, о чем они не говорили, на молчании.

— Как же, холодно, так я и поверил, тебе никогда не холодно, — проворчал он. — Паришь, как новорожденный щенок.

Аурелия провела рукой по гладкому черепу, на темной коже остались следы пальцев.

— Дождь выводит меня из равновесия.

Перед рассветом, уже после убийства какоморфа, прошел короткий ливень, внезапный вихрь еще сильнее разбросал корабли. Соратница Бербелека обычно от дождя пряталась; нимрод полагал, что скорее дабы избежать сплетен и не доставлять неудобств другим, нежели из-за истинного дискомфорта при контакте с водой. Ихмет познакомился с Аурелией сразу после возвращения Бербелека в Африку, более двух лет тому. Стратегос тогда никак ее не представил; просто: сопутствовала ему; сопутствовала, исполняла его поручения, заботилась о его безопасности. Была демиургосом Огня — это стало для Зайдара болезненной очевидностью в ту вавилонскую ночь, когда она испепелила посланных против них лиходеев из Серой Гвардии Семипалого: в горящих одеждах, в столпе дыма и ореоле дрожащего от жара воздуха, она мгновенно выжгла вавилонянам лица, превратила их грудные клетки в темные кратеры органической золы. Те пали под плюмажами жирной сажи. Это было одно из лиц Аурелии-от-Молнии. Другое же лицо делалось видимым в таких вот ситуациях — когда шел дождь, когда ей приходилось ходить меж обычными людьми, а ее морфа исключала любую дружественность, погружала ее в неловкость, в молчание, в несмелую неподвижность в темном углу комнаты, где, возможно, никто не обратит внимания на деморфинг ее бровей, на пляшущие по коже искры, на вечно окружающий ее слабый запах гари, тошнотворный крематорный парфюм. Природа Аурелии была, однако, иной, огненной. Провоцировала ее на взрывы искренней жовиальности, громкого смеха, на крики удивления, восторга, быстрого, словно удар кобры, гнева — так ей случалось забываться. Ихмет был свидетелем подобных взрывов, поскольку взрывами те обычно и оказывались, и из этих непроизвольных свидетельств и зародилось понимание между персом и девушкой. Он не спрашивал, не надсмехался, не делал вид, что не видит ее, — и не избегал ее присутствия. Он ведь знавал нимродов столь диких, что те почти тосковали по звериным, доцивилизованным, дочеловеческим формам; знавал аресов столь агрессивных, что их насильно сковывали на ночь, чтобы не выцарапали себе во сне глаза, не вырвали сердец; знавал демиургосов псюхе, лишенных собственной псюхе. Конечно же, он не сказал Аурелии и этого — да и как бы та восприняла такие сравнения? — но, поскольку он обычно не говорил ничего, теперь она могла подойти к нему и свободно начать разговор. Ибо была еще и третья Аурелия: просто одинокая девушка, несмело ищущая контакта с другим человеком, если уж — как представлял себе это Ихмет, хоть и не был уверен в своих мыслях, — если уж она оказалась ввергнута в мир, в обстоятельства и меж людей совершенно ей чуждых, чуждых ее сердцу и чуждых ее разуму. Он не сумел бы сказать, откуда это понимание, из каких знаков он его выстроил; прикосновение морфы легко и незаметно. Аурелия сплюнула за борт и искоса глянула на Зайдара. Тени гадесового жара мерцали в ее глазах. Матрос с близкого «Ацея» хрипло выругался в рассветной тиши, и нимрод отвернулся.

— Иногда кажется, что ты прямо с Луны свалилась, — сказал он, следя за приближающейся шлюпкой с крысой Навуходоносора.

Краем глаза, однако — краем глаза нимрода, — он заметил, как Аурелия непроизвольно выпрямляется, услышав его слова, оглядывается над правым плечом.

Он понял лишь на седьмом ударе сердца: будь она видна, именно там бы они ее и увидели — Луну.

Выдохнул облачко гашишевой синевы.

— А я-то все думал, откуда он внезапно так много узнал о движениях небесных тел и о жизни в надземных сферах. Этот его Антидектес… — Ихмет оперся подбородком о ладони. — А мания уничтожить какоморфию — это как бы последствия смерти сына. Ну-у, толково придумано. А тем временем она попросту мстит за свое Изгнание… Хорошо, что я не принес ему клятву.

Он видел, как над черепом ее вырастают снопы искр, а из рукавов пальто ползут струйки седого дыма.

— Ты служил ему три года, — сказала она тихо, и это была уже первая Аурелия. — Обещал он тебе что-то? Деньги? Идеалы? Врага? Отчего же служишь и зачем бы теперь отступать?

— Я не стану служить ей. Сожжешь меня?

— Мне говорили, что вы именно такие. Если одаряешь верностью человека, который, в свою очередь, одаряет своей кого-то еще, кто тебе не нравится, — значит ли это, что ты уже не должен быть верным? Но тогда — что же это за верность? Когда всякий раз выбираешь и действуешь согласно с собственными предпочтениями — это не верность, это звериная выгода. Настоящих господ не выбирают. Они выбирают нас. Думаешь, что можешь уйти? Ступай и скажи ему это.

— Я должен был понять раньше. Хотя бы прошлой зимой в Александрии, когда застал тебя в термах с Амитаче и ее арессой, вся форма той ситуации, как вы на меня смотрели… Ха! А я не мог понять, отчего он не убил эту змею, — Манат меня ослепила, не иначе. Шулима втерлась в доверие к Чернокнижнику, чтобы его уничтожить — уже в Херсонесе, — кратистосы никогда не прощают, не забывают — я не намерен играть в эти игры —

— Оставь нож в покое.

Хумиевое пальто уже тлело на плечах Аурелии. Она повернулась к нимроду, отступив от релинга. Ближайший моряк был в десятке пусов, дремал над бухтой каната, так и не распутанного до конца. Шлюпка с крысой Навуходоносора показалась из-за кормы «Ацея». Ветер легонько ерошил гриву мертвого морского змея.

Ихмет не выпрямился, не отвернулся от релинга. Симметрично возложил пустые руки на поручень. Смотрел, как внутренности твари меняют цвет в лучах восходящего Солнца.

— Поверишь ли, что, когда я встретил его впервые, он был ниже меня, и даже за обеденными беседами к нему не слишком-то прислушивались и перехватывали слово? Это было благородно: помочь Бербелеку Коленицкому, когда ему требовалась помощь, дать ему сил, когда он сам ими не обладал. Но позже он принялся наполнять Формы, что ему подсовывали, всякая — больше предыдущей: любовник, отец, гегемон джурджи, мститель, стратегос. Она — некая ведьмачья текнитес псюхе, верно? Шулима. В прошлом месяце в Аргенторатийской курильне… он уже говорил о себе: кратистоборец, кратистоборец. Пойдет на Чернокнижника и погибнет.

Аурелия придвинулась к Зайдару, он почувствовал волну тепла.

— А ведь ты ему верен, — шепнула она. — Тебе не все равно.

— Тебя не было, когда в Секстилисе он с неполной сотней взял крепость Данциг. Остатки защитников ее сами бросились на скалы. Чувствовалось: се идет История; мы же — в шаге следом. Совсем не то, что конвоировать караваны и защищать корабли.

— Мы его не покинем.

Внезапно он повернулся, схватив ее в охапку. Форма уже была совершенно иной, Аурелия лишь откинула голову и хрипло рассмеялась (Аурелия-третья).

Ихмет поцеловел ее внутрь горячего запястья.

— Мои внучки… ты ведь даже помладше их.

— Господин Зайдар, что это вы? — громко чмокнула.

— Господин Зайдар укурился гашишем, ему понадобится огонь, чтобы погасить огонь, ох, гляди, задымится у тебя попка.

Она фыркнула горячими искрами ему в лицо. Ругаясь, перс принялся гасить усы и бороду. Она же смеялась, отходя. Проснувшийся матрос что-то крикнул ей на гэльском. Девушка послала ему воздушный поцелуйчик.

— Еще до полнолуния! Увидишь! — крикнул ей Ихмет. — В охоте мне всегда везет! Ха!

Не оглядываясь, она махнула рукой.

Он смотрел, как Аурелия сворачивает к корме и исчезает за опорой мачты. Значит, лунница, да. Разве не такими их описывал Элькинг? «С телами горящими и душами испепеленными». Достаточно было взглянуть в глаза эстле Амитаче. Змея, Змея. С первого мига, когда я увидел ее в цирке, — ее усмешка, жест, взгляд, уже тогда она пробовала поймать меня в сеть, манипулировать. Эстлос Бербелек этого не видел, потому что жаждал, чтобы им манипулировали; но именно так человек попадает в зависимость: видит уже не себя, но свое отражение в чужих глазах и оттуда черпает морфу. Даже когда позже, в Африке, Амитаче ему покорилась — покорилась, поскольку такого Иеронима Бербелека и хотела: заставляющего покоряться. Она, а скорее ее Госпожа, Лунная Ведьма. Теперь Бербелек поднимает в Европе новый ураган истории, вздымает волны старой ненависти, да так, что внезапно модным, правильным и единственно верным сделалось отвернуться от Чернокнижника и поднять штандарт против Москвы, что такова стала Форма конца века. Все знают, зачем он это делает, всем известно его имя и его месть, да, Бербелек сам сделался столь явным элементом истории, что никто ни о чем не спрашивает. Я и сам не спрашивал, морфа победила все: Возвращение Бербелека. Это модно, правильно и единственно верно. И Ведьма прекрасно об этом знает: никто не будет искать скрытые мотивы, когда существует мотив явный, настолько очевидный. Ей был нужен некто, кто повел бы их на Чернокнижника, — и она нашла Иеронима Бербелека, идеальное орудие. Требовалось всего-то вернуть его к жизни. Притянуть его к Формам силы, а еще задурить голову рассказами о всемирной какоморфии, о гибели его сына, ложь столь великая, что неопровержима она из-за самой ее величины, — и вот: безопасная месть чужими руками. А Шулима продолжает смущать его разум, есть она или нет ее рядом, отравляет ему псюхе, черная крыса Иллеи. Из этого проклятого круга нет выхода. Ихмет сплюнул за борт. Придется мне самому ее убить, убью Змею. Прежде чем она отправит его на смерть. Ему даже не скажешь об этом, он уже ничего не замечает. Но ведь кто-то должен защищать его от Луны. И — не Аурелия же.

Шлюпка Навуходоносора медленно миновала раскинувшийся по морским волнам павлиний хвост морского змея.

* * *

Аурелия Оскра сошла по кормовой лестнице на первую подпалубу, свернула в главный коридор и остановилась перед дверьми пассажирских кают. Когда «Филипп» не вез пассажиров, их резервировал капитан, Отто Прюнц, он же и владелец; но теперь в них вселился стратегос Бербелек, яко истинный совладелец «Филиппа Апостола», как и всего торгового флота Купеческого Дома «Ньютэ, Икита тэ Бербелек». Перед дверьми стояло двое хоррорных; тяжелые, жерлоротые кераунеты на согнутых локтях — их, тромблон-жерлоны, со стволами будто асимметричные раковины, обычно заряжали гвоздями и шрапнелью; в тесных помещениях (как здесь) один их выстрел уложил бы намертво все, что шевелится. Хоррорные отсалютовали Аурелии. Она стряхнула пепел с хумиевого пальто и вошла.

Слева салон и кабина судовладельца, справа — каюты люкс. Корабль слегка качнулся под ногами, тело само уловило баланс. Через розеточный иллюминатор вливались горизонтальные лучи восходящего Солнца; она не щурилась: ее не слепило ничто и никогда. Без стука открыла дверь слева.

— …на влияния Третьего Пергама, если Марий Селевкидит-Без-Короны встанет под стенами Амиды. Там сходятся антосы Чернокнижника и Семипалого. Когда завершишь победой кампанию в Европе, тебя примут с распростертыми объятиями, эстлос, уж это-то я могу сказать с уверенностью.

— От чьего имени?

— Я всегда говорю от его имени. Разве что предупрежу, что это не так.

Все рассмеялись.

Аурелия вошла и тихо прикрыла за собой дверь. Несколько голов повернулось в ее сторону, но прибытие смуглокожей девушки никто не прокомментировал.

Обширную каюту наполнял невидимый дым от харказовой курительницы, гипиррес сморщила нос. Подошла к открытому винному шкафчику (босые ноги бесшумно ступали по мехам Норда и персидским коврам), налила себе чару мидасского.

Когда она повернулась, стратегос Бербелек стоял над разложенной на столе картой и водил пальцем по морям, горам и городам. Аурелия подошла. Он решил, что вино — для него, и взял кубок у нее из руки. Она кивнула.

Бербелек выпил, поставил чару за Уралом и вопросительно глянул на Якуба ибн Зазу, крысу кратистоса Эфрема-от-Песков. Крысы сидели в кожаных креслах, расставленных неправильным полукругом у овального стола. Было их шестеро — уши, глаза и голоса Сил, с которыми эстлос Бербелек заключил союз того или иного рода.

Якуб ибн Заза, эйдолос Эфрема-от-Песков, корона коего на севере соприкасается с коронами Семипалого и Навуходоносора и кто кладет свою морфу на весь Джазират аль-Араб, до самого Восточного океаноса.

Эстле Анна Ормицкая, эйдолос Святовида, Господина Лесов и Лугов, оттесненного за Вистулу армией Москвы, зажатого нынче меж землями готов, кельтов, нордлингов и гуннов и антосом Чернокнижника.

Риттер Олаф Запятнанный, эйдолос Тора, корона коего протянулась от Балтики до Северных Льдов и в чьей морфе рождается как горячее безумие, так и холодная красота.

Лапидес, ангел железа и бронзы, эйдолос Юлия Кадеция, Короля Бурь, базилея Оронеи.

Эстле Рабития Швейг, эйдолос Руперта Молодого, Протектора Готов, границы ауры которого совпадают с границами Готланда, от Тора до Лео Виаля, а теперь еще и до Эрика Гельвеция.

Муссия, эйдолос Мавзалемы, слабейшего из Тройни Инда, кто осел на севере дальше остальных, Спящего Любовника, в морфе кого всяк находит любовь своей жизни, с короной, что отирается о короны Эфрема, Семипалого и Чернокнижника; триста лет назад Чернокнижник похитил, морфировал и распял дочку Мавзалемы, с каковой поры длится война между князьями Инда и уральскими ордами.

Якуб ибн Заза лишь пожал плечами в ответ на взгляд Бербелека.

Стратегос приподнял бровь.

— Селевкидиты сидят у нас на шее вот уже сто лет, — вздохнул крыса Эфрема. — Но официально — хранит их вовсе не корона Дедушки Пустыни. Попросту: они отправились в Паломничество к Камню и не вернулись. Пребывают в антосе Аль-Кабы. Может, эстлос, тебе стоит вызвать посла Камня, хе-хе-хе.

Аурелия взглянула на карту. Это была керографическая карта: цвета, линии и описания на ней изображали распределение мирового кероса, отражали нынешнее равновесие сил кратистосов, показывали очаги их антосов, векторы ослабления напряженности морфы и границы аур. Карта охватывала Европу, Северную Африку и большую часть Азии. Посредине разливалось фиолетовое пятно антоса Чернокнижника, черными пентаграммами обозначались три уральские твердыни, Москва и Аральский Развнеград. Сибирские пути племен под морфой Дедушки Мороза заканчивались и начинались где-то за восточным краем карты. Чару Бербелек поставил в самое сердце фиолета.

— У Селевкидитов нет армии, — сказал стратегос. — Марий не просто Без-Короны, но и Без-Меча.

Аурелия вспомнила выжженные солнцем в желтую кость стены вековечных цитаделей, грубые строения, вырастающие среди горячих песков, и худых стражников средь зубцов, на крышах, башнях, закутанных в черные бурнусы, только глаза сверкали меж складок. Из-за спин торчали выщербленные кераунеты с абсурдно длинными стволами, покрытые выжженными строфами из Корана на пахлави. Полудикари глядели на нее с презрением — пока их покрытые песком одежды не истаяли в пламени. Песок, песок, песок, в воздухе, в воде, на коже, страшные песчаные смерчи, приходящие из самого сердца пустыни. Некоторые — всего лишь слепые проявления аэра и ге, а некоторые — охваченные Формой жизни, истинные джинны, более грозные, чем самые опасные лунные анайресы. Тогда все прячутся внутри безоконных зданий со стенами толщиной в два пуса и пережидают воющих геозоонов — день, ночь, день. Такова жизнь людей пустыни. Но не тех кочевых племен, признающих лишь морфу Камня, развеянных по пустошам песка и солнца. Это они контрабандой доставили Бербелека и его людей в Вавилон и назад, молчаливые наездники верблюдов и хумиев, никогда не открывающие лиц, с Формой твердой, как скала, отшлифованная яростнейшими из хамсинов. Она слыхала, что эти люди знают язык джиннов, что говорят с пустыней, с летящим песком, что женщины их выходят в безлунные ночи на хамад, возлегают под звездами с воющими джиннами, так зачинают иганази, Даймонов Хамсина, в чьих венах черным песком течет Земля, как в венах гиппирои горит Огонь. Эстлос Бербелек вышел в одну из ночей на взгорье к руинам Аль-Раззи, чтобы встретиться и заключить договор с Марием Селевкидитом. Она пошла за ним скрытно, охраняя его даже противу его воли, как приказывала Госпожа. И увидела монарха в изгнании в его истинной морфе, в песчаных одеждах, восстающего из щебня и праха, аристократа иганази — вот как Мария Селевкидита выжила в своем одиноком бегстве через хамаду, и вот от чьего семени породила потомка древнего народа. Той ночью эстлос Бербелек заключил с ним договор чести — слово, пожатие руки и смешанная кровь, — содержания которого она не знала. И сколько таких договоров она уже видела — возможно, он заключал их от имени Госпожи (в чем она сомневалась), но в любом случае — заключал он, и именно ему присягали, его Форме верили.

Налила себе еще чару мидасского.

— Мы не откроем там, в Пергаме, второй фронт, — продолжал стратегос, — пока Семипалый с Иоанном Чернобородым не провозгласят нейтралитет. Даже первого фронта на самом деле пока не существует, все движется от стычки к стычке, мы топчемся на несколько сотен стадиев туда и обратно, насколько мне позволяет местный королишка.

Эстле Анна с треском сложила веер.

— Ты ведь прекрасно знаешь, эстлос, все происходит вовсе не так, что кратистос вызывает к себе короля и говорит ему: «А теперь ты будешь слушаться Иеронима Бербелека». Со временем все они разделят его убеждения, победит Форма новой отваги, противления Чернокнижнику и надежды на триумф; но этому нужно еще созреть, и в случае с аристократией такое зреет дольше всего. Конечно, чем больше побед ты им принесешь и чем большую надежду подаришь, тем быстрее это случится. Но нынче тебе должно бы начать переговоры и с самими королями.

— Если бы ты официально нанялся к кому-то как стратегос, — пробормотал Олаф, — то сразу же получил бы в распоряжение армию.

— Если бы нанялся, — возразил Бербелек, — вы тотчас начали бы подозревать того короля в скрытых амбициях. У меня будет эта армия, но время, время, это все отбирает столько времени! — Он стукнул кулаком по столу, разодрав пергамент.

— Да что значат несколько лишних лет? — вздохнул Якуб, расчесывая пальцами длинную седую бороду. — Максим никуда от тебя не сбежит, эстлос.

— Ты не понимаешь, — рассмеялась эстле Рабития. — Нетерпеливость — сильнейшее его оружие, если он не заразит их ею, все остальное — будет совершенно ни к чему.

— Как звучит тот афоризм Коммарха? — Якуб почесал горбатую переносицу. — «Мы не были уж молоды, но хотя бы оставались нетерпеливы».

Стратегос ткнул в его сторону пальцем.

— Ты! Ты, Эфрем, он должен понимать лучше остальных! Разве не он посылал сотни шпионов за Нил и Сухую, разве не выкупал эгипетские и аксумейские караваны? Каждый лишний год — суть все большее Искривление, глубже и дальше зашедшее Сколиодои, сильнейший помет Чернокнижника. Дождемся, что они вгрызутся так глубоко, что не потребуется никакой помощи Рога. Тому уже не приходится их призывать, они сами призывают себе подкрепление со звезд. Вы слышали, что Антидектес говорил об орбитах Венеры и Сатурна? Может, нам стоит подождать, пока небо рухнет нам на голову, а?!

— Может, призывают, а может, и не призывают, — ответил на певучем греческом Якуб. — Это правда, у Рога бабка была еврейка, и он баловался пифагорейством, правда, что он столетиями выпускает из тех уральских скотоферм каких-то недоношенных какоморфов, но —

— Но что? — рявкнул стратегос. Отвернулся от стола к старому арабу. Разделяло их не меньше шести пусов, но Бербелек был столь высок, что казалось, будто нависает над Эфремовой крысой всем телом. Якуб ибн Заза скривился, отвернулся, глубже вжался в кресло. — Но что? — ярился Бербелек. — Вы все знаете, что это его работа, но не желаете ввязываться в войну, от которой не получите никаких земель, да? Ты и Рабития, только вы здесь не граничите с Чернокнижником. Желаете отступить, как и остальные? — махнул рукою, обнимая жестом невидимые корабли других крыс. — Боги, чуток воображения! Однажды он встанет на ваших границах, и тогда что — что скажете, например, Анаксегиросу? «Погоди, это тебя не касается, он еще не Кривит тебе Гердон»? Кретины! Трусы! Кратистосы с сердцами дулосов! Да загнитесь вы в своих твердынях, ожидая, пока адинатосы подступят к вашим стенам. Тьфу!

Они молчали в замешательстве.

Стратегос вырвал у Аурелии вторую чару и единым духом осушил остатки мидасского. Лунное пиро-вино уже не производило эффекта, Аурелия знала, что яд Иллеи намертво связал Огонь в его теле, в теле и душе, — от крика эстлоса Бербелека дрожали абажуры ламп.

Впрочем, все эти тирады, ругательства, метания над картами — все это приносило эффект. Она присутствовала и на прошлых встречах крыс на океаносе (на первый призыв прибыли лишь трое). Те потом всегда возвращались к своим господам на крупинку больше склоненными к Форме Бербелека, с оттиском его морфы в мыслях, словах и поведении, приносили это свидетельство кратистосам; отраженная волна возвращалась, набрав силу. Конечно, сами кратистосы не поддадутся Форме ни одного стратегоса, сколь бы ни было сильного, — но после такого хотя бы примут эту Форму во внимание, охватят ее в своих планах и изменят их согласно с ней. И вот уже — новое орудие для использования. Может, и вправду удастся применить его для Изгнания Чернокнижника? Может, вот так мы и вправду чего-то добьемся? Максим на самом деле дал лишку с теми арретесовыми какоморфами, не следует Искривлять керос. Дадим стратегосу шанс. Затем — чуть больший. И еще больший. И если ему удастся — только глупец не воспользуется Формой победы.

Эстлос Бербелек не имеет права ни на одно поражение. Отстроить все заново не хватит времени. Он должен идти от виктории к виктории, и всякий раз — ко все эффектнейшей.

Пока что ему это удавалось, но Аурелия знала — обменялась со стратегосом взглядом, тот понимающе усмехнулся, искры защипали уголки ее глаз, — знала, что такое не может продолжаться вечно, даже кратистос побеждает не всегда. Даже сильнейшая из кратист — ибо тогда все остальные объединяются против нее.

Конечная цель всякой Победы — Поражение, как Смерть является целью Жизни. И кто же осознает это вернее Иеронима Коленицкого?

«Филипп Апостол» качнулся на волне, затрещали шпангоуты, эстлос Бербелек встряхнул головой и обернулся к Лапидесу.

— Итак, мне нужна своя армия, — начал он тихо. — И она у меня будет. Вопрос: когда?

— Это неизбежно затянется, — сказал ангел. — Иначе обрушатся рынки.

Аурелия все еще не была уверена, не разумней ли просто перебросить войска с Луны на Землю. Но даже Аурелия представляла себе все политические осложнения, к которым привело бы появление в Европе вооруженных Отрядов Госпожи. Бербелек, Омиксос и Лакатойа эту идею отбросили мгновенно. А вот что можно было доставить с Луны без опаски — так это безымянные деньги для найма местной армии. Уже два года через Оронею шла контрабанда несметных богатств Лабиринта. Иллея Жестокая покупала Бербелеку войско.

— Нынче мы ангажируем две трети средиземноморской теневой торговли, — говорил Лапидес. — Твой Анеис Панатакис, эстлос, перебрасывает лунное золото и бриллианты Нилом и караванами в Аксум и Агоратеум и через Восточный океанос в Индию и Чжунго, там цены еще держатся. Бритский рынок мы насытили уже полностью. Нет ничего более дорогого, чем война.

— Кристофф должен был открыть линию в Иппонию.

— Риттер Ньютэ оказался не в силах убедить господина Икиту, император якобы издал эдикт, закрывающий границы. Опуская подробности, это означает, что, не считая даже потерь, возникающих от падения цен, мы не можем выбрасывать на рынок больше некоторого предельного объема данного сырья в год, иначе все сообразят об источнике путем простого исключения.

— Ну, кратистосы-то уже знают, — буркнул Бербелек.

— Тоже не все, — заметил Олаф. — И уж наверняка не короли с аристократами. И не простонародье. Ты не открываешься даже собственным людям. И поступаешь мудро. Сколько бы пошло за тобой, эстлос, когда бы знали, что ты черпаешь из сокровищниц Луны?

— Иллея это финансирует, поскольку больше остальных рискует подпасть под адинатосову деформу.

— Может, так, а может, и нет, — покивал Якуб. — На твоем месте, эстлос, я бы не был настолько уверен относительно мотивов кратисты.

— Но я ведь и прошу: дайте мне войско или средства, я открыт для предложений!

Они вежливо засмеялись.

— Правда такова, — сказала Анна Ормицкая, — что Иллея попросту использует обстоятельства.

— Очевидно, — проговорил саркастически стратегос. — Точно так же, как я, точно так же, как вы. В этом-то все и дело. Вы бы тут же впали в подозрительность, не действуй кто-нибудь из корысти!

— Но ты ведь понимаешь, что подумает большинство. Мы изгнали Иллею — и получили Чернокнижника. Изгоним Чернокнижника…

— Она не собирается возвращаться.

— Так говорит.

— И с каких это пор Вдовец сделался гарантией безопасности от Иллеи? Прежде всего, вы избавитесь от Сколиозы. Здесь нет альтернативы, от адинатосов вы никакого сотрудничества не добьетесь, не выработаете равновесия, не закроете границы перед какоморфией.

— Мы ведь приняли твое предложение, эстлос, — заворчал басом Олаф. — Открыли для тебя фронт и обдумываем твой план. На эти встречи прибывают уже самые сильные враги Иллеи. Цени это.

— Ты должен поднять штандарт Луны, кириос, — отозвалась Аурелия, вернувшись с третьим кубком.

Все повернулись к ней.

— Раньше или позже… — пожал плечами Лапидес.

— Когда двинетесь на адинатосов, в надземные сферы, вам придется воспользоваться ее флотом и ее людьми. Хотите ждать, чтобы открыть это в последний момент? Тогда ваши собственные короли посчитают вас предателями.

— Весь этот союз еще может и распасться, — проворчал Якуб. — У тебя еще нет гарантий от большинства кратистосов. Перво-наперво — ты еще не победил Чернокнижника, эстлос. А мы не оставим у себя за спиной его и Сколиодои. Все по очереди.

— Но вы знаете, как это будет выглядеть, — Лапидес откусил от пшеничной булочки. — В последний момент всякий кратистос начнет придумывать, как бы так извернуться и в отсутствие других урвать себе кусок побольше.

— Потому и говорю: Чернокнижника не убивать, — нажал Якуб. — Если изгоним его с Земли, и он сбежит к тем своим адинатосам, хитрить не станет никто, ведь опасность останется слишком реальной: все объединятся, чтобы его уничтожить, его и их.

— Танец на острие ножа, — скривился Лапидес.

— Мавзалема на это не согласится, — сухо произнес Муссийа. — Речь идет исключительно о безотлагательной казни Рога. Это железное условие.

— Хватит и того, что мы будем в большинстве, — сказал Бербелек, присев на краешек стола. — Остальные не осмелятся ничего сделать при вашем отсутствии. Но в том, что ликвидировать придется не только Чернокнижника, но и его арретесовый помет, никто, надеюсь, не сомневается?

— Ох, за исключением Семипалого и вправду не найдется никого, кто испытывал бы к Вдовцу хоть какую-то симпатию, — заметил Якуб ибн Заза. — Здесь не о том речь. Мы все согласны, что он — позор мира, черный кратистос и яд кероса. И все же существуют определенные обычаи, неписаные законы, этикет поведения меж Силами, определенная форма взаимоотношений между ними. Оттого, если мы сейчас нарушим ее и вернемся ко временам Войн Кратистосов, к традиции Изгнаний самых слабых и самых сильных… Что помешает возникнуть любой другой коалиции против, например, Иосифа Справедливого или Хуратов и Эбенового Меузулека?

Стратегос скрестил руки на груди.

— А разве Иосиф вдруг взялся за черный пифагоризм и снюхался с адинатосами? — спросил он холодно.

— Ай-ай-ай, это ведь детали, повод найдется всегда.

— Детали! Если у нас нет права защищаться от какоморфии, так давайте сразу сдадимся!

— Никто не сдастся. Я говорю лишь о том, что таким образом мы рушим традицию и создаем новую. Но вправду ли она придется нам по нраву?

— Как мудро говоришь, прямо шапки долой — вот только одна безделица: а есть ли у нас другой выход? — рассердился Лапидес. — Столько веков спокойствия, с последней Войны Кратистосов, стало быть, данное положение мы считаем извечным. Однако никакой Бог нам его не гарантировал. Нужно сражаться. Образ мира всегда — лишь отражение актуального соотношения напряжения между Силами.

— Да-а, — зевнул Якуб. — Странно только, что все мы, кто с этим здесь соглашается, либо старые враги Чернокнижника, либо союзники Ведьмы. Что за совпадение! Хе-хе-хе.

— Утром у меня было совместное посольство от Урджанны и Анаксегироса, — сказал Бербелек. — Станем вести с ними переговоры и завтра. Да и другие приплыли не только затем, чтобы выслушать пустые обещания. Они присоединятся.

— Конечно, — согласился Якуб, всматриваясь в кончик своей старательно заплетенной бороды. — Если увидят, что ты побеждаешь. Присоединятся к победителю, да.

* * *

После ухода крыс на короткое время они остались одни. Портэ заглянул в кабину, но, едва открыв рот, чтобы спросить о завтраке, перехватил взгляд господина и сбежал, отступив в глубоком поклоне, только седая голова мелькнула в приоткрытых дверях. Аурелия сама собрала посуду и пепельницы за гостями.

Стратегос отворил широкий иллюминатор, впуская холодный воздух, и с тяжелым вздохом уселся в самое большое кресло, ноги в кожаных юграх выставил на середину гостиной.

— Я говорила искренне, — сказала Аурелия, пригасив курительницу. — Ты должен поднять лунный стяг, кириос.

— Рано, рано, — пробормотал он. — Пока что я слишком слаб. Они испугаются имени Иллеи.

— Подходящее время не наступит никогда, ты никогда не затмишь ее настолько, что это перестанет иметь значение.

— Рано.

— Люди начинают догадываться, эстлос. Зайдар меня распознал. Как знать, что он там себе придумывает.

— Я поговорю с ним. Вечером. — Иероним потянулся так, что затрещало кресло. — Антидектес?

— Спит, лег на рассвете. А будет нужен?

— Кто следующий?

— Навуходоносор. Мне остаться, кириос?

— Садись сюда. О боже, я всю ночь не спал, глаза закрываются. Как на войне, как на войне. Который час? Думаешь, я их убедил?

— Да. Прекрасно врешь, кириос.

Он глянул на нее с подозрением.

— Прекрасно вру… А ты с каких пор сделалась такая умная?

— Ведь все, что ты говорил о Чернокнижнике, — ложь, я права?

— Отчего ты так думаешь?

— Так я и знала!

— Ладно-ладно, не сожги мне ковер. Где я сделал ошибку?

— Ошибки ты не сделал, кириос. Просто… Не знаю как сказать. Ну, чтобы врать столь последовательно, необходимо измениться самому, ложь должна войти в морфу, чтобы стать убедительной. Ты не можешь лгать противу себя, это сразу видно, а значит, сперва ты должен принять Форму лжи, и, когда нынче подговариваешь их против Чернокнижника…

— Да?

— Ты его раньше совсем не ненавидел, кириос.

— Чего только человек не узнает о себе.

— Он враг, это понятно, и ты имел причину для мести; но это скорее было удивлением и уважением. Ненависть ты вговорил в себя вместе с ложью. Я видела. Я вместе с тобой вот уже тридцать месяцев, живу в твоей морфе, даже говорю уже как ты. Очень умело лжешь.

— Но все это может оказаться и правдой! Ведь никто не знает, зачем они прибыли в земные сферы. А Рог и вправду высылал агентов и крыс, целые экспедиции в Сколиодои, и даже не только в африканское; мы теперь знаем, что это он силой захватил большую часть садарских путей и факторий в Золотых Королевствах, он убивал александрийских купцов. И последнее Пифагорейское Восстание финансировала именно Москва. А бабка его и вправду была еврейкой. И испокон веков он выпускал из своих уральских конюшен какоморфов, которые никому бы ранее и не приснились.

— Видишь, как ты прекрасно врешь? Сам себе поверил.

— Но это может быть правдой!

— Даже если и так. Ты этого не знаешь. Врешь, кириос.

Он потер лоб, на коже остались красные следы.

— Я стратегос. Обман — в моей природе. Обмануть врага, пусть повернется спиной, и тогда ударить. Искренность и простота — суть поражение.

— И прекрасно справляешься, клянусь.

— Чума на тебя, чего ж ты от меня хочешь?!

Она отвела взгляд, наклонила голову.

— Не знаю. Может, не нужно мне было подслушивать разговоры о делах кратистосов… Форма Наездников Огня — иная: лицом к лицу, в бой до самой смерти. А все эти интриги начинают меня калечить, искривлять. Я уже не уверена, как поведу себя в битве. Дай мне слово, кириос, что позволишь мне сражаться.

— А твой доспех еще не распался?

— Я настраиваю его всякий раз, когда возвращаемся в сферы эфира. Дай мне слово, кириос. Какие у тебя теперь планы, после возвращения в Рим?

Он скривил губы, устремил взгляд в потолок.

— Мне нужна громкая, символичная победа. И которой удастся добиться небольшими силами. Когда должен дойти первый взнос для Византийского Хоррора?

— Я говорила тебе, кириос. Двадцатого.

— Время, время, Шеол, все меньше времени. Ты видела, где нынче взошла Венера? А то чудовище ночью! Всё Искривляется.

— Отец говорил, что пройдет как минимум несколько десятков лет, пока адинатосы сумеют обеспечить постоянные нападения на Луну и Землю.

— Да-а, знаю, Госпожа может еще подождать. Но не должна. Вот спроси стратегоса: лучше атаковать своего врага, пока тот слаб и дезориентирован или когда уже окопается, скроется за укреплениями, подтянет резервы? Вы всё еще не понимаете одного: мы и вправду можем проиграть эту войну — не просто битву, но именно войну, человек может подчиниться адинатосу; и антропоморфа погибнет навсегда, не останется даже памяти, даже руин, даже слов, уйдет, распустится, деформируется все, что человеческое. И здесь я не вру.

— Ты веришь в это, да.

* * *

Эйдолос Навуходоносора появился на созванной стратегосом Бербелеком встрече впервые. На предыдущие приглашения Золотой не отвечал вовсе. Но на этот раз прислал кароскафный океаник с личным послом. Крысой Навуходоносора оказалась некая эстле Игнация из Ашаканидов, и, едва лишь она перешагнула порог кабины, Аурелия поняла, что эстле и стратегос знакомы. Бербелек не был пойман врасплох, ибо еще ранее корабли обменялись дипломатическими нотами вежливости, и он знал личности всех крыс, — и все же Форма их приветствия несомненно скрывала нечто большее, чем просто ироничную учтивость.

Стратегос принял эстле Игнацию на приватном завтраке. Но поскольку на нем присутствовала и Аурелия, с Ашаканидийкой, для сохранения баланса, сидел за столом ее молчаливый племянник индусской морфы — удивительный выбор для поверенной александрийского кратистоса. Сидели, таким образом, друг против друга: Аурелия и индус, Бербелек и Ашаканидийка. Еду подавали корабельные дулосы под надзором Портэ. Были отворены все иллюминаторы, веял теплый, бодрящий утренний бриз, запах моря изгнал тяжелые запахи парфюмерии и благовоний. Сам бриз не был настолько силен, чтобы раскачать «Филиппа Апостола», но в месте такого скопища демиургосов и текнитесов моря и ветра всегда делалось неспокойно, сталкивались фронта, океанос волновался — в капитанском салоне «Филиппа» позвякивал сервиз, плескались напитки, несколько круглых фруктов выпали из миски и покатились по столу, Аурелия поймала их в последний момент. Это было ошибкой, огонь выстрелил вдоль ее руки голубой лентой. Эстле Игнация на полуслове прервала рассказ о новейших александрийских сплетнях, едва успев передать Бербелеку шутливый привет от Алитэ и Шулимы и общих эгипетских знакомых. Моргнув, уставилась на Аурелию. Аурелия медленно отложила фрукты и опустила глаза. Зарумянилась бы, когда б румянец не был для нее невозможен по определению. Вместо этого запахнула сильнее хумиевое пальто и поправила обшлага широких рукавов.

— И не жарко тебе в этом мехе, дитя мое? — спросила ее эстле Игнация.

Аурелия хлопнула себя по бедру, спохватилась и пожала плечами.

Сама эстле Игнация была одета в легкое кафторское платье с короткими рукавами и белым корсажем, затянутым под грудью; льняная юбка в пол. Эстле была красива настолько, насколько и должно бы ожидать от живого отражения Навуходоносора Золотого: сияющая медная кожа, черные, как парики фараонов, волосы, классическая александрийская грудь с весьма темными сосками, лицо с чертами Исиды: царственный нос, высокие скулы, ласточкины брови… Это была красота столь близкая к лунным идеалам, что действовала даже на Аурелию — образ окончательного совершенства. Эстле Игнации не приходилось осознанно вести себя горделиво: поза, тон голоса, жест и выражение лица были естественным продолжением морфы. Достаточно было только взглянуть на нее — и шея сама склонялась, взгляд устремлялся в землю, горло пересыхало.

Говорили лишь стратегос Бербелек и Ашаканидийка.

— Работа у вас в руках, как посмотрю, горит. Мы впечатлены твоими последними успехами, эстлос, это правда. Руид, Агназия, Данциг — и это лишь силами Вистулии, готов, нордлингов; воистину: Стратегос Европы. Проблема лишь в том, что… мм, спасибо… что Золотой активно участвовал в ее Изгнании и знает, что она это помнит.

— Совершенно не понимаю вашего страха. Если разобраться, это ей следовало бы бояться и требовать гарантий: откроет для вас свою сферу, откроется для удара — вы все против нее одной; такой коалиции не было даже семьсот лет назад.

— Миновало семьсот лет, и она владеет Луной. Миновало семьсот лет — и что же она делает? Покупает себе на Земле армию. Получает одного из самых умелых стратегосов.

— Я не приносил ей клятвы.

— О, правда? Это что-то новое для Матери. Но да, да, конечно, я тебе верю, эстлос. Разве любовник Девы Вечерней должен приносить клятву еще и самой Жестокой?

Аурелия ощутила перемену в морфе Бербелека; у него не дрогнул ни единый мускул, и все же изменение было для нее очевидным. Итак, крыса Навуходоносора бросила в лицо Бербелеку имя Лакатойи, правду о сущности эстле Шулимы Амитаче. Отступать некуда — они расстанутся как союзники либо как враги.

— Я всегда восхищаюсь мужеством. — Стратегос склонил голову перед эстле Игнацией.

— Ох, убей ты меня сейчас или плени — и никто более не примет твоего предложения, — усмехнулась Ашаканидийка. Кивнула невольнику, чтобы тот долил ей лимонной воды.

— К тому же в любом случае одна крыса не стала бы достойной заменой голове дочери Иллеи, — проворчал Бербелек.

— Именно. Да еще прими во внимание, эстлос, что двадцать лет Навуходоносор до нее и пальцем не дотрагивался.

— Не знал.

— Знал.

— Не знал. Ну да, конечно. Я ее выдал. Ненароком. Через Библиотеку. Книга, которой не должно существовать. Я выдал им свое имя. Как же звали ту библиотекаршу — Береника? Я позволил ей уйти, она составила рапорт. Моя ошибка.

— Мне ничего об этом не известно, эстлос.

— А Шулима еще вообще жива?

— Конечно. Подумай, эстлос. Только живой она сумеет исполнить свою роль.

— Заложница.

— Верно. Пока война не закончится, и все не вернутся на Землю, к старому порядку. Тогда эстле Амитаче сумеет покинуть Александрию. Для чего бы Навуходоносору обращать на себя гнев Иллеи? Шулима уедет свободно, не деморфированная.

— Значит, таковы его условия.

— Сколиодои — это терние в теле Эгипта. Навуходоносор, конечно же, присоединится. Если получит гарантии своей безопасности и выгод.

— Он оговаривал это с остальными кратистосами?

— Дело эстле Амитаче? А должен был? Подумай, эстлос. Она вот уже несколько лет непрерывно пребывает в короне Золотого, живет под его приглядом.

Стратегос постучал ножом о тарелку с рисовым паштетом, раз, два, три, четыре, пять; поглядывал задумчиво на притворно неподвижную эгиптянку.

— Если полагаешь, что именно таков был первоначально план Иллеи, и Шулима сознательно возвращалась в Александрию, чтобы служить гарантией безопасности для кратистосов…

— А ты должен об этом знать? Не должен.

— Ошибаешься, ошибаетесь, этого не было в планах, Госпожа предусматривала нападение лишь через несколько десятков лет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Она ее единственная дочь, единственный живой ребенок.

— Не без причины ее называют Жестокой. Впрочем, что мы можем знать о чувствах кратистосов?

Бербелек покачал головой.

— Чувства кратистосов… было бы куда лучше, не имей они их в действительности, как об этом говорят поэмы и театральные пьесы. Увы, это не так.

Аурелия догадалась, что эстлос Бербелек сейчас имеет в виду Максима Рога, который ведь не просто так впал в морфу Чернокнижника, но лишь от ярости и отчаяния после смерти своей жены. И какой уже по счету век он мстит миру и людям? Кошмар, деформирующий половину Азии и Европы, горы, реки, леса и города, языки, религии и народы, родящиеся во мраке Урала безымянные какоморфы человека и зверя — лишь отражение единственной, весьма конкретной Формы. Только вот стратегос был неправ: поэмы и драмы чаще всего говорили именно об этом, о Трауре Вдовца. Аурелия сама видела несколько уличных представлений. Еще Ксенофан писал, что люди создают себе богов по своему образу и подобию.

За вином (какое-то разведенное сладкое из Роданы) разговор на некоторое время вернулся в тоне и в темах к первоначальной легкости, к шуткам и банальностям. Но, прежде чем попрощаться, стратегос снова сменил его форму.

— Может, он пока вообще не принял решения, а? — спросил он, подав эстле Игнации зажженный махорник. — Вышлет ли Гипатия войска на Сколиодои? Присоединится ли Навуходоносор к рейду сквозь звездные сферы? Верно, как и прочие, ждет, чтобы сначала увидеть, в чью пользу склонятся весы победы. Только вот что она сделает, если они склонятся в пользу адинатосов?

— Не забывай, эстлос, что у Навуходоносора на восточном фланге — Семипалый.

Бербелек выдохнул синий дым, хрипло закашлялся.

— Значит, такова цена? На южном фланге у него — Сколиодои, но он будет торговаться за собственный шанс уцелеть?

— Отчего бы и нет? Эгипет занимает ключевую позицию: между Сколиодои и Семипалым с Чернокнижником, на стыке их аур. А взгляни, что выторговал у Ведьмы ты!

Смеялись уже оба.

Аурелия не понимала этого смеха, оттого на всякий случай молчала. Индусский племянник эстле Игнации, должно быть, не понимал ни слова и молчал из принципа.

— Мелочь, воистину мелочь! — тем временем смеялся стратегос. — Запиши, Аурелия. Так какова цена, эстле?

— Смерть Чернокнижника, — быстро глянула на него эгиптянка. — И падение Вавилона.

— И всего-то? Ты записала?

Аурелия постучала пальцем по виску.

— Следующая неделя у нас свободна, эстлос. Еще в Dies Mercurii ты обрушишь Великую Стену в Чжунго — и можно приступать.

— Ну тогда договорились, — обрадовалась Ашаканидийка, поднимаясь из-за стола. — Как мило вести переговоры с сюзереном, которому не приходится испрашивать согласия ни одного из хозяев!

Бербелек поцеловал запястье эгиптянки, провел ее до дверей. Хоррорные отдали честь. Эстле взмахнула веером. Индусский племянник учтиво поклонился.

Возвратившись в салон, Бербелек выбросил окурок в иллюминатор и сплюнул ему вслед.

— Или она на старости поглупела, или здесь некая интрига, которую я пока не могу разглядеть.

— Кто?

— Иллея, кто же еще? Навуходоносор только что купил себе Месопотамию в обмен на жизнь Шулимы.

— Ты и вправду думаешь атаковать Семипалого?

— А есть другой выход?

Аурелия провела ладонью по своему гладкому черепу, в ее глазах затанцевали искры, черный дым появился в ноздрях. Бербелек глянул на нее, нахмурился. Девушка не опустила взгляда.

— Если бы Лакатойа погибла, пребывая в плену у Навуходоносора, — сказала она тихо, — он сделал бы все, чтобы избежать гнева Госпожи.

Сквозь иллюминатор врывалось ослепительное солнце, очерчивая абрис стратегоса и высвечивая лицо Аурелии; та не щурилась. Корабль трещал и поскрипывал, легко колыхаясь на волнах, перекрикивались мореходы, звенела цепь на коловороте, на мостике отзвонили второй нептун. Минута, две, три. Аурелия всматривалась в эстлоса, разгоряченная; знала, что он сейчас, будто набожный пифагореец, обращает в уме числа.

— Похоже, ты и вправду слишком долго находишься при мне.

Она преклонила колени и поцеловала перстень на пальце протянутой руки.

— Кириос.

* * *

Убью Змею, убью ее. Усмехнулся в усы, проходя мимо хоррорных. Теперь она — моя добыча; не сбежит. Скажу ему, что мне так или иначе нужно удалиться в Александрию. Он не может мне запретить. Не догадается, не имеет права догадаться. После будет меня благодарить. Да даже если и не будет — я обязан ему этой услугой. На мне долг. Манат, Аллах, Ормазд, даруйте мне спокойствие и силу. Он постучал. Старый Портэ впустил его внутрь. Лунницы подле Бербелека не было. Вместе с капитаном, Оттоном Прюнцем и Хайнемерль Трепт тот склонялся над раскрытыми навигационными атласами. Трепт что-то писала в своем дневнике пилота, даже не глянула на нимрода. Тот почувствовал, как вспотели его ладони, — но в их присутствии это было нормально.

— Эстлос.

— Позволь-ка, — кивнул ему стратегос.

Они отошли под кормовой эркер. Окна и двери раскрыты, теплое свечение сумерек вливалось в каюту, но, когда они встали в проходе, тени их нарушили порядок света и сумрака. Кто-то крикнул дулосу, чтобы тот зажег лампы. Стратегосу пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о фрамугу, тень изящно изогнулась.

— Отплываем? — спросил Ихмет, не глядя на Бербелека, посматривая в океанос. Правой рукой он водил по черному гердонскому кафтану, машинально выглаживая невидимые складки и отирая пот.

— Пока нет, еще несколько туров; они ведут переговоры и между собой — и условия постоянно меняются. Ты рассказывал кому-то об Аурелии?

— Нет, эстлос.

— Эта кампания, в конце концов, направлена против Сколиодои и их обитателей, но ты ведь понимаешь. Луна нас финансирует. Они пострадали первыми. Тебе это мешает?

— Ах, значит, мне надлежит быть искренним!

Стратегос рассмеялся, хлопнул его по плечу.

Ихмет рассеянно взглянул на него.

— Ты не изображал бы сейчас моего жизнерадостного друга, когда бы и вправду хотел от меня искренности, эстлос.

— А ты не переживал бы насчет Аурелии, когда б и вправду хотел мне навредить. Говори, времени мало.

— Отпусти меня. Я путешествовал с тобой, потому что хотел этого сам. Ты не платишь мне, я не приносил тебе клятв, я не связан словом.

— Как я могу тебя отпустить? Я не плачу тебе, ты не приносил мне клятв, ты не связан словом. Пожалуйста, отправляйся куда захочешь. Отчего спрашиваешь о разрешении?

— Если бы я ушел без объяснения…

— А какое, собственно, твое объяснение? Общество Аурелии тебе надоело?

Ихмет нахмурился, откашлялся.

— Я не хочу принимать в этом участия. Полагаю, что ты пал жертвой интриги Иллеи, эстлос. И что это плохо для тебя закончится.

— Интрига ради?..

— Мести ее врагам. Может — ради возвращения на Землю.

— Ага, и теперь ты меня покинешь — в таких-то непростых обстоятельствах! — засмеялся стратегос.

Нимрод обнажил зубы, дернул головой, пальцы его искривились, будто когти, напряглись мышцы, раздулись ноздри, в глубине горла родился опасный клекот.

— Натравлен! — сплюнул он. — Натравлен!

Стратегос Бербелек внимательно смотрел на него, сделавшись внезапно серьезным. Он все еще стоял, согнувшись, под эркером, однако теперь казалось, что склоняется над напрягшимся — как перед опасным нападением — персом с какой-то отцовской заботой. Хотя был явно моложе нимрода.

— Уже сегодня? — пробормотал он.

— Да!

— Куда?

— Вернусь в Эгипет. У меня там пара нерешенных дел…

— Ах. — Стратегос выглянул на море, красное в лучах тонущего Солнца. В нескольких сотнях пусов от «Апостола» колыхались на волнах два галеона. Кивнул на них. — Меузулекова «Брута» нынче возвращается в Салу, там эстлос Ануджабар посадит тебя на первый же корабль Африканской Компании в Александрию.

— Спасибо.

— Вернись ко мне после десятого нептуна, дам тебе письма к Алитэ, Шулиме и Панатакису.

— Доставлю их как можно скорее, эстлос.

— Не сомневаюсь.

Минуту они стояли в молчании; уже ничего не добавить. Бербелек машинальным движением стряхнул с кафтана Зайдара комочек засохшей смолы. Обернулся на капитана и пилота, те смотрели на него с нетерпением. Он махнул рукой, чтобы подождали еще.

— Я все это время удивлялся… — начал Иероним вполголоса.

— М-м?

— С самого начала, помнишь, в Воденбурге, в цирке… Ты только увидел ее — и сразу вспомнил Крымскую Клятву, и первая же мысль: убить, убить ее.

— Кого?

— Ты нимрод, я понимаю, но ведь ты не можешь вести себя так в любых сходных ситуациях. Ну ладно, был у тебя ко мне долг благодарности. И все же это не объясняет… Я долго над этим раздумывал. Знаешь, что она принимала участие в черных олимпиадах? Сто Бестий. Да-а. Если вообще можно говорить о каких-то законах Формы между людьми… Людьми и зверями… Например, в стае диких собак. Я разводил когда-то собак, ты знал? В стае псов — их может быть хоть несколько дюжин, но впусти другого вожака — и тотчас его опознают, морфа восстанет против морфы, это как с магнитами, невозможно избежать притяжения и отталкивания. Не выносят присутствия друг друга. Кратистос и кратистос, арес и арес, стратегос и стратегос. Нимрод и нимрод. Форма накладывает отвращение почти физическое. Помнишь, как ты отреагировал? Хватило слова, жеста, взгляда. Ты сам того не понимаешь, но знаешь: ты должен напасть первым. Ты был когда-либо на Кафторе?

— Я часто плавал трассами на Кноссос и Кидонию.

— Там еще можно найти старые рисунки, фигурки из бронзы, выглаженные временем и руками десятков поколений верных. Образы Иллеи Потнии, когда она ходила по тамошним взгорьям, тамошними рощами, когда там для нее текла кровь. Присмотрись. Пусть даже и к самым грубым рисункам. Форма многое тебе скажет.

— Полагаю, так я и сделаю, эстлос.

Стратегос отступил в каюту, выпрямился, потянулся с громким стоном.

— Как ты там говорил, Ихмет? Что будешь делать, оставив работу? Практиковать счастье?

— Такое было у меня намерение.

— А знаешь, что такое счастье по Аристотелю? Поступать согласно с природой, свойственной человеку. Завидую людям, столь хорошо знающим свою природу. Надеюсь, что ты будешь счастлив.

— Сделаю все ради этого, эстлос.

— Ну ступай уже, ступай. Письма после десятого, не забудь. Дам тебе шлюпку до «Бруты». Поприветствуй их всех от меня. Прощай.

Ρ

Правила казни

Первая линия бегемотов сломалась под огнем пиросидер с внешних шанцев. Над Хлебными Ямами развевался штандарт Ашавиллы, столетнего ареса азиатских степей, — бухающие оттуда залпы картечи вспарывали тела бегемотов, кроша им кости и пронзая черные сердца. У всех — кроме Аурелии — глаза обильно слезились от пиросного дыма, несомого вдоль подступов к Коленице; серые клубы заслоняли стены города.

На коленицком минарете засел было нимрод с дальнобойным кераунетом, и, пока «Ломитуча» не обрушила мечеть, московский охотник успел подстрелить оттуда с десяток вистульцев, в том числе трех бегемотных наездников. Один же из морфозоонов вырвался тогда из-под контроля и сбежал от огня на север, за реку. От местных простецов позже доходили вести о рыскающем по краю чудище, в пекле рожденном, — оно рушило села и вытаптывало леса. Аурелия попросила стратегоса позволить ей присоединиться к отряду, посланному, чтобы утихомирить или убить зверя. Иероним Бербелек отказал. Она громогласно пообещала, что, мол, он все равно не сумеет удержать ее от участия в битве. Он пожал плечами, даже не оторвавшись от гердонского оптикума. Ашавилла как раз покинул окопы за пепелищами Хлебных Ям и двинулся обратно к Коленице, пробиваясь вместе с оставшимися в живых двадцатью своими людьми вверх по склону, ко рву; потрепанное жерлоновым градом гвоздей и камней знамя ареса — тряпка, окрашенная в косые темно-зеленые полосы, — трепетала на утреннем ветру, то исчезая, то вновь появляясь над пылью битвы и средь пиросного дыма.

Иероним Бербелек вскинул над головой правую руку.

— Сейчас! Вперед!

Сыграли двойную вскидку. Аурелия заткнула уши, от высокого звука трубы чуть перепонки не лопались: трубач стоял здесь же, на склоне холма, где для стратегоса поставили тяжелый оптикум. Аурелия и невооруженным глазом видела отсюда почти все подступы — то есть часть их, не скрытую массивом города. Видела продвижения отрядов — будто перестановку фигур на тактической карте, линии отсечных окопов и оборонительных шанцев — словно симметричный орнамент на зеленом барельефе (весна традиционно затопила Вистулию сочной зеленью, даже здесь, на землях, изъятых из антоса Святовида). Третий день взирая отсюда на битву, глядя с точки зрения стратегоса, Аурелия и сама ощущала себя немного стратегосом. Вот хотя бы теперь: она знала, откуда и куда ударит по сигналу трубы мазовийская кавалерия, прежде чем полусотня всадников вообще вылетела под солнце из теней западного леска.

Растянувшиеся в две шеренги бегемоты расступились. (Этих морфозоонов у них было всего четырнадцать, эстлос Бербелек не сумел изъять в южных гарнизонах больше — а теперь один погиб и еще один сбежал.) Кавалерия вылетела из-за линии горбатых чудовищ, галопом преодолела склон коленицкого холма, перескочила через покинутые шанцы и уже дышала в затылок группке Ашавиллы. Огонь пиросидер со стен сдвинулся за всадниками, но большая часть зарядов ушла мимо, и атака не потеряла в темпе, не изменила направления (не имела права) и достигла открытых городских ворот еще до того, как те успели захлопнуться за людьми степного ареса.

Не оставались в праздности и бегемоты: пропустив коней, они не отступили, но — труба звала: вперед! вперед! вперед! — но порысили с достоинством вслед за ними; а за бегемотами — пехота, вскинутая из нижних окопов. Войска двигались на штурм ввысь по коленицкому склону, как тройная океаносовая волна, каждая следующая чуть более медленная, но и более мощная, чем предыдущая. Аурелия глядела на все это, невольно закусив губу и сжимая кулаки, опершись о погрудную насыпь, окружавшую холм с севера. Собравшиеся здесь офицеры и гонцы перекрикивались на вистульском, московском, гэльском и греческом и хрипло смеялись. Над воротом кожаной куртки лунницы постреливали одинокие искры. И только стратегос стоял подле массивного оптикума в молчании и неподвижности.

Но вот снова поднял правую руку.

— Сейчас! Вместе!

Аурелия успела заткнуть уши. Пение трубы плыло над полем боя. Ждущие этого сигнала штурмовые отряды — с лестницами, веревками, крючьями — выскочили из окопов и двинулись к стенам Коленицы со всех сторон. Даже Аурелия, привыкшая уже к морфе Бербелека, удивилась слаженности солдат при этом маневре. Добежали до рва они почти одновременно.

Огонь из кераунетов и пиросидер из дальних окопов окреп, прикрывая наступающих; защитники ответили со стен обстрелом, настолько же окрепшим. Но эту канонаду, пение труб и крики солдат без труда перекрывал рык бегемотов. Осадные чудища, от шагов которых сотрясалась земля, добрались до рва; здесь пало еще одно, скатившись по скользкому склону. Остальные бегемоты двигались вперед величественной трусцой, несмотря на рассеченные бока и до кости ободранные головы, несмотря на потоки темной крови, пятнавшей каждый их шаг, несмотря на не утихающий обстрел, на пули, отрывающие от них дымящиеся в утреннем холоде куски темного мяса. Бегемотовы наездники горбились на их спинах за железными щитами, дергая за цепи упряжи крюками уздечек.

Кавалерия, конечно же, не предназначалась для захвата города и уличных боев, ей надлежало всего лишь успеть вовремя и удержать ворота. Когда к тем добрался первый бегемот, кавалерия отступила по насыпи и погнала безопасным путем между окопами. В спину ей грянули выстрелы, и отряд потерял, отступая, нескольких человек и животных.

Тем временем бегемот раздирал ворота на кусочки. На спину ему вылили горящее масло. Стоптав остатки металлических створок, он с рыком устремился вглубь города; за ним тянулся штандарт огня и дыма; так он и пропал с глаз атакующих.

Но уже подходили очередные твари, а за ними тяжелая пехота с жерлонами, секиракатами и с волчьими человекоядными морфозоонами на цепях, с парой армейских аресов в своих шеренгах. По их знаменам со стен велся ураганный огонь, но именно благодаря тем высоко поднятым знаменам нападающие двигались предельно быстро и уверенно, широким потоком вливаясь в ворота.

Трумппп! — все стоящие на холме вздрогнули. Это в очередной раз отозвалась катапульта, построенная ночью в роще поблизости: большая грубая макина из дерева и веревок, взводимая и стреляющая по несколько раз в час. Она метала над Коленицей изготовленные Антидектесом Александрийцем гигантские бочки алхимических пиросных смесей, которые распадались в небе над городом, опадая на его крыши и улицы дурно пахнущим дождем. С вероятностью один к трем дождь сей возгорался, и тогда на Коленицу проливался с синевы текучий ад. Пылала уже десятая часть города; запылает и больше.

Аурелия ожидала фонтана пламени — но не на этот раз. Ах, если бы за это могли взяться лунные меканики, если бы здесь был хотя бы триплет гиппирои!.. Она подумала о шеренгах катапульт, со встроенными большими маховыми перпетуа мобилиа из сверкающего ураниоса, самовзводящимися за минуту; о низведенных с неба на врагов пиросниках, после удара которых остаются лишь черные кратеры и горячее стекло; о рейде Наездников Пламени, в несколько минут смешавших бы сей город с землею…

— Падут! Падают! — неистовствавал за ее спиной капитан Полянски. Эстлоса Людвига Полянски прислал сюда король Вистулии, чтобы «присматривать за деяниями стратегоса Бербелека-из-Острога и опекать вверенное стратегосу войско». В действительности Полянски не присматривал ни за чем и не опекал никого: после первой же встречи с Бербелеком он ходил за ним точно жадный к аффекту пес. — Видите, что там происходит? Мы вошли? Есть белый флаг? — Капитан хаотически перепрыгивал с вистульского на греческий, и Аурелия понимала его через слово.

Стратегос оторвался от окуляра, распрямился, потянулся.

— Отходим, — сказал он, используя греческий, зная, что их слушают Олаф Запятнанный и Гасер Обол, измаилит. — Отозвать отряды из-под стен. Бегемотам отступить. Пехота остается в воротах, контролирует подходы и южную стену. Огонь на четвертую и пятую башни. Отдых, раненые, рапорт; офицеров ко мне в полдень.

— Но ведь… — возмутился эстлос Полянски.

— Думаешь, Крипер не приготовил второй линии обороны внутри стен? Уж столько-то ловкости он от Солнышка унаследовал. Каждый день, каждый час — это для него новый шанс отбиться. Промедлили, он отводит их, отраженная волна возвращается. Взгляни. Схлестнулись друг с другом. Темп уже утрачен. Хочу доклад, как выглядят их внутренние укрепления с земли. И вестовых ко мне, едва только покажется «Ломитуча». Портэ, кахву.

— Уже, господин.

Они спустились к шатрам. Шатер стратегоса не был самым большим и не стоял в центре, он размещался в тылах лагеря. Шагали по грязи: что ни ночь — шел обильный дождь (что оставалось на руку обороняющимся, может, это и была их работа). Перед входом в шатер Бербелека отскребали сапоги от комьев грязи и волокон растоптанных сорняков, для этого тут воткнули в землю дощечки с острыми краями. Аурелия единственная ходила босиком.

Для семерых этот шатер был решительно мал; приходилось сразу рассаживаться. Только старый Портэ остался на ногах, топтался подле печки. Клапан оставили откинутым. Перед входом стоял высокий хоррорный в полном углеродном доспехе, с секиракатой на плече.

Увы, он был одним из всего лишь десятка солдат Хоррора, остающихся нынче под властью Иеронима Бербелека.

Гасер Обол, тысячник Византийского Хоррора, проследил за взглядом Аурелии.

— Сегодня или завтра, — сказал. — Так или иначе, но уже плывем в Данциг.

Войско Обола было заранее оплачено и теоретически с начала года находилось под командованием Бербелека. Но сперва его следовало доставить на поле битвы. Пока же стратегоса сопровождали лишь гегемон Гасер и десяток хоррорных, скорее символ, чем истинная военная мощь. Шатер Гасера стоял тут же, рядом. Над верхушкой темного полотна трепетало знамя Хоррора: красный кулак в черном зубчатом колесе на белом фоне. По мысли стратегоса, оно должно было заставить задуматься Крипера Чужебрата. И наверняка заставило — но тем быстрее Чужебрат послал за подмогой.

Эстлос Бербелек уселся в углу; развязав кируфу, закинул ногу за ногу. Аурелию удивляла эта тяга стратегоса к африканским одеждам. Слуга подал ему чашку горячей кахвы. Бербелек не моргая пил дымящийся напиток.

Одноглазая Яна-из-Гнезна, заместитель Бербелека со времен, когда он был одним из фельдмаршалов Вистулии, что-то самозабвенно чертила на картах, разложенных на крышке сундука, который она пинком придвинула к хлипкому столику. Яна казалась Аурелии старше даже Портэ. Черная повязка бежала наискосок через ее изрытый морщинами лоб, закрывая левую глазницу, через седые волосы, собранные в длинную косу. Яна присоединилась к стратегосу, едва только завершился ее контракт с армией Казимира IV, то есть — летом прошлого года, после первых рейдов Бербелека по отдаленным гарнизонам Москвы. С этого времени она оставалась на содержании у Луны. Что важнее, она одна из немногих среди людей Иеронима понимала, что ее услуги оплачиваются Луной, и не производила впечатление слишком уж возмущенной этим фактом, тем не менее с первой их встречи Яна относилась к Аурелии с явной антипатией. За полгода они обменялись лишь несколькими фразами. Аурелии была интересна причина увечья Яны — разве не хватило бы ей на пристойного текнитеса тела? — впрочем, спрашивать она не решалась. Может, вистулка и вправду впала уже в старческий маразм.

— Знаю, что Солнышко стоит с половиной Третьего Куса на линии Бужней, — бормотала теперь Яна, не понять, самой себе или же глядящему на нее поверх края чашки эстлосу Бербелеку. — Ближе только гарнизоны в Кольне, Чертыче и Нижвах, но они не сдвинутся, у них приказ сидеть на жопе и охранять свои земли. Остается Трепей и Третьи. Забьемся, что Чужебрат послал к ним тревожный призыв, едва только мы перешли границу… А приняв во внимание дожди… Четыре дня.

— Но ты имеешь в виду только конницу? — уточнил Олаф.

— Да, конница Трепея может появиться здесь через четыре дня. Та наша вторая полусотня кавалерии Джобалла, что ты послал за реку, — обратилась Яна к стратегосу, — сметает нынче все более сильные разъезды, группки уже по дюжине всадников. Пока лишь регулярные патрули, но каждую минуту могут послать сюда более сильный отряд. Тьфу, будь я Трепеем, давно бы уже один послала, пусть даже из-за отцовского беспокойства. Мы перехватили уже сколько? Десять гонцов? Слепой бы заметил. По крайней мере я бы — заметила точно.

— У Джобалла приказ отскочить. — Эстлос Бербелек неторопливо прихлебывал кахву.

— Джобалл не вошь, чтобы всё кусать да отскакивать. Ты знаешь кавалеристов. Может, впрочем, у него уже нет шансов.

От чугунной печки волнами шел жар, Аурелия бессознательно поворачивалась лицом к огню. Портэ ощерил к ней в широкой усмешке желтые зубы. Он одновременно кипятил кахву, чи и пажубу, добавлял в каждый напиток разнообразные экзотические приправы, регулярно доставляемые ему НИБ в жестяных банках с гербом Купеческого Дома. Шатер вскоре наполнился смесью острых запахов, даже хоррорный заглянул внутрь.

Пажуба была для капитана Полянского. В последнее время она сделалась популярна в средней Европе (что эстлос Бербелек использовал как очередное доказательство арретесова влияния Чернокнижника).

— Я уже, собственно, должен вас покинуть… — Полянски озабоченно почесывал нос. — Рог, узнай он о моем присутствии здесь, сделает вывод, который —

— Да-да, — прервала его Яна. — Знаем-знаем: смута жаждущего мести стратегоса, приватная война Иеронима Бербелека, в случае поражения Казимир и Святовид умывают руки.

— А что! — взорвался Полянски. — Может, он останется, чтобы ответить перед Трепеем за Тора? — ткнул пальцем в сторону Олафа Запятнанного.

Крыса кратистоса Норда пожал плечами.

— Тор уже не первый год ведет с Чернокнижником открытую войну. Скрывать нечего. Мы охотно поприветствуем стратегоса Бербелека на северном фронте.

— Ведет войну, как же! Рог ни разу не ходил с войсками на Норд, вы сходились лишь в парадных стычках да насылали корсаров на корабли друг друга.

— Спокойно, спокойно! — повысил голос стратегос. — А то выгоню всех! Мы не победили, но пока и не проиграли. Ночью пойду на приступ, подтянем бегемотами пиросидеры и войдем вглубь города. Если только у Крипера не найдется пара-другая чудес. Когда рапорт Бартоша?

— Я пойду с тобой, кириос, — отозвалась Аурелия. — Если хочешь возглавить атаку лично… пойду с тобой.

— Не знаю, хорошая ли это мысль, чтобы так рисковать, эстлос, — сказал Олаф, осторожно поставив на колено чашку с чи.

— Приступ в плотной морфе стратегоса — в этом пока есть шанс, — сказал Бербелек. — Без дополнительных сил… не вижу другой надежды на быстрый перелом.

Аурелия качала головой. Дым сдерживаемой злости начинал разъедать ей горло.

— Весь Византийский Хоррор приплывет сюда не позже, чем через две недели, первая сотня может появиться в любую минуту. Не понимаю, кириос. Это глупо. Чернокнижник не сбежит, адинатосы не сбегут. Погоди.

— Если не займем город в ближайшие три дня, придется отступить, — сказал стратегос Бербелек, отставив пустую чашку и сунув руку во внутренний карман кируфы за махронкой. — Почитай военные учебники, что они говорят об осадах. Соотношение сил должно составлять как минимум три к одному в пользу осаждающих, а на самом деле и все десять к одному. А что у нас? Один к двум, один к трем. Восемь хороших пиросидер, дюжина бегемотов, чуть больше сотни кавалерии и полтысячи регулярной пехоты; еще полтысячи — второпях набранные новобранцы, только и могущие, что валяться в окопах, постреливать из кераунетов, жрать провиант и провоцировать драки. А Крипер Чужебрат сидит в Коленице с полуторатысячным гарнизоном Третьего Куса; сидит без малого семь лет, прекрасно укрепился, был готов, линия фронта ведь проходит в нескольких десятках стадиев к западу. Большой успех уже то, что мне вообще удалось взять его в осаду. И что такое это мое нападение? Безумие. Самоубийство. Крайний риск. Может, будь у меня там, внутри, предатель, эффект неожиданности, открытые ворота… Но чтобы вот так? А ему довольно просто ждать подкрепления.

— Тогда зачем?..

— Потому что я должен одержать эту победу. Знаешь, что напишут все газеты Европы, когда Иероним Бербелек отобьет у Чернокнижника Коленицу?

— Значит, все сражение — ради заголовков в газетах?..

— Ради того, отражением чего они являются.

— Тебе нужно было дождаться Хоррора, кириос, — повторила Аурелия.

— Нет. Он уже знает, что я иду на него. Нынче, несмотря ни на что, я еще мог перейти фронт и окружить Коленицу; а чуть позже придется сперва выигрывать полноценную войну, чтобы вообще подступить к стенам города. Для всего есть подходящие минута и миг, и нынче открылось именно такое время — нынче я могу выстроить Форму победы, которая после понесет меня уже сама по себе, подобно эфирному эпициклу. Годом раньше или позже — и было бы рано или поздно, я бился бы головой об стену.

— Это искусство, схожее с искусством мореходов, — проворчал эйдолос Тора. — Поймать в паруса ветер Истории, когда он дует в твою сторону.

— А с каким искусством схоже, — заскрипела Яна, — искусство, позволяющее всегда развернуться так, чтобы не оказаться Историей выпертым?

Обменявшись парой фраз со стражником на входе, в шатер вошел изгвазданный вестовой с рапортом после штурма. Отсалютовал стратегосу и начал, в потоках ломаного греческого, сыпать числами, именами, описаниями позиций. Аурелия махнула рукой и вышла, встав у шатра. Через миг к ней присоединился Олаф Запятнанный; в руке он все еще держал чашку с исходящим паром чи.

Аурелия искоса поглядывала на Нордлинга.

— И что скажет Тор?

— Тор ничего не скажет. Тор только треснет кулаком по столу.

— И?

— А как ты думаешь, зачем бы я с вами поехал?

— Отправить донесение Тору, стоит ли ставить на Иеронима Бербелека. Захватит ли тот Коленицу; как это сделает; и что бы Тор об этом подумал.

— Это тоже.

Она нахмурилась. Что он ей внушает? Если бы это и вправду была тайна кратистоса, он не указывал бы на нее столь явно. Ведь он знает, она все расскажет стратегосу. Значит, врет. Но как именно звучит эта ложь?

— Его уже боятся? — прошептала Аурелия.

— Если он и вправду в силах одолеть Чернокнижника… Подумай. Иллея может и не вернуться, но он — останется здесь. И из чьих земель тогда захочет выкроить себе удел?

Аурелия смотрела на крысу с явным недоверием.

— Уже боятся его!

— Он ведь хочет убить кратистоса, верно? Конечно же, они обеспокоились.

— Метэр! Не верю. И что же, они оставят его на съедение Чернокнижнику?

— Нет, зачем же, Вдовец и вправду представляет наибольшую угрозу, необходимо разобраться с ним и Искривлением. Но что потом?

— Стратегосу придется встать против Силы адинатосов, неизвестно, вернется ли он вообще, вернется ли как Бербелек. Скорее всего, это самоубийственная миссия.

— Сама видишь. А здесь у него уже будут великая власть, великая слава и великое имя. Зачем бы ему все это бросать — ради почти неминуемой смерти? Человеку неведома такая мотивация.

Аурелия уже откровенно таращилась на Олафа, из приоткрытого рта у нее вылетали облачка горячего пара.

— И о чем ты, собственно, пытаешься предупредить стратегоса? Что Тор от него хочет?

Он пожал плечами, опустил взгляд в чашку.

— Ничего, ничего, просто мысли вслух.

Не произнеся больше ни слова, она оставила эйдолоса Тора под шатром Бербелека.

Ее собственный шатер находился на другом конце лагеря (и расположиться так заставил ее эстлос Иероним). Шла она быстро, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться в грязи. Грязь покрывала все: снаряжение, полотна шатров, доспехи, зверей, людей.

Она полагала, что если что и застанет ее врасплох на Земле, то это будут холод, буйные — ибо древние в реликтах своей телеологии — флора и фауна, все эти видимые и невидимые пережитки тысяч лет истории человека и десятков тысяч лет истории жизни — чего Луна была лишена; что застанут ее врасплох обилие и сила низших первоэлементов, что придется сражаться с постоянным давлением гидора; что, наконец, застанут ее врасплох земляне, люди с большим многообразием морф. И правда, все это застало ее врасплох — но на самом деле привыкнуть за эти два года она не смогал к другому: к бардаку. Бардаку, хаосу, дисгармонии, всесильному беспорядку, небрежности, невнимательности, какой-то нарочитой временности и неукорененности. Она воспринимала это как личное оскорбление.

Идя теперь лагерем вистульских войск, она с трудом удерживалась от гримасы презрения и отвращения. И это образец солдатской дисциплины! Морфа сильнейшего стратегоса! А как же тогда выглядит земная армия, оставленная без присмотра, в морфе демократии или при каком ином извращении власти? Обратная сторона этой мысли выглядела вот так: на что была бы способна армия, по сути своей подчиненная Гармонии, армия лунная — особенно когда бы ее объял своей Формой стратегос Бербелек? Нет такой силы, что удержит Аурелию от участия в Эфирной Битве.

Солдаты, мимо которых она проходила, уважительно приветствовали ее; даже медики из лазарета склоняли перед ней головы. (К лазарету как раз сносили раненых и умирающих с утреннего штурма.) Все знали Аурелию Оскру как демиургоса огня и наперсницу стратегоса, экзотического вида и деморфинга бровей хватало, чтобы здесь, в Вистулии, ее принимали за магои.

Только Антидектес Александриец знал правду.

— Позволь-ка тебя на минутку! — крикнул ей с порога своего фургона старый софистес.

Она неохотно повернула.

— Что?

Он махнул рукой над ее головой, в сторону коленицкого холма.

— Новый рецепт. Цеферы угловые, нумерология призм. Гляди, какой пожар они принесут, несмотря на дождь. До утра сгорит весь город.

Она оглянулась на Коленицу. Над неровной линией стен расползались по бледной голубизне толстые червяки дыма и пепла, быстро раздуваемые, подгоняемые все еще сильным ветром.

— Пока что успевали гасить, — пробормотала Аурелия. — Болтают, у них там какой-то демиургос туч.

— Не в этом дело. Все громче говорится о подмоге от Трепея, думаешь, я этого не слышу? У меня есть люди, — старик кивнул на своих дулосов и слуг, двое из них были вистульскими цыганами, — понимающие местный язык. Пусть только случится один сухой день. Знаешь, с какого расстояния виден на небе дым горящего города?

— Ты начал бояться? — Аурелия сплюнула, грязь у ее стоп тихо зашипела. — Хоррор появится в любую минуту.

— А если не появится?

— Ночью стратегос проведет решающий штурм.

— Ну, превосходно! С моим-то счастьем он падет от рикошета в первую же минуту. И кто мне тогда обеспечит безопасный перелет на — сама-знаешь-куда — кто?

— А что, я? — возмутилась Аурелия.

— Не уважаешь обещаний своего господина? — Антидектес даже взмахнул худыми руками. Он был выше Аурелии, а поскольку стоял на ступеньках своего жилого фургона, то возвышался над ней на два пуса. Девушка запрокинула голову. Махнет еще раз, подумала она, лапки ему поджарю.

Ей с самого начала не нравился договор, заключенный Бербелеком и Антидектесом. Стратегосу эгиптянин был необходим, главным образом, чтобы убеждать крыс кратистосов, будто именно Чернокнижник стоит за Искривлением и адинатосами в небесных сферах. Аурелия все еще не была уверена, вещал ли софистес об этой теории по убежденности или же ложь его была оплачена, — но в таком случае он принял ее форму совершеннейшим образом. Так или иначе, ценой его был полет на Луну и свободный доступ к библиотекам Четвертого Лабиринта, эстлос Бербелек дал ему слово. Понятно, что мертвый эстлос Бербелек его не выполнит — и у Антидектеса тогда остается Аурелия Оскра, лунница, которой как-то ведь нужно будет вернуться на родину…

— Слушай-ка, — начала она, набрав побольше воздуха, чтобы пригасить внутренний огонь, — стратегос жив и будет жить, а если ты начнешь распространять такие пораженческие…

Девушка оборвала себя, заметив, что софистес уже ее не слушает. Он вглядывался куда-то над ее головой — не на Коленицу, на что-то еще выше, над городом и левее от него. Она оглянулась.

С северо-запада, из-за темно-зеленого массива пущи, летело копье темно-красного камня. Аурелия прищурилась. Над камнем, параллельно ему, висело черное веретено аэростата, серебряные молнии вились по бокам тернистым орнаментом. Над носовым куполом минарета стоял однорукий ангел, белые бинты его крыльев вились на ветру, утреннее солнце играло лучами в хрустальной косе. Спускаясь, «Ломитуча» описывала широкий полукруг, чтобы не попасть под огонь пиросидер Коленицы.

Аурелия оскалилась Антидектесу в жаркой ухмылке. Не было нужды ничего говорить, солдаты уже заметили «Ломитучу» и подняли шум. Вистульцы выходили из палаток, глядели на небо. Заиграла труба, Аурелия не знала этого сигнала. Коленицкие пушкари на минуту прекратили обстрел — и так чуть ли не символический.

Оронейгесовый аэростат спустился на поле за главным лагерем вистульских войск. Повис пусах в тридцати над землей. Колыхаясь на ветру, пробовал обрести устойчивую позицию. Экипаж бросал якорные цепи. Солдаты побежали вбивать в землю железные штыри. Аурелия отправилась за ними; она видела, что туда бегут люди и от шатров стратегоса, и от гегемона Гасера Обола.

Тем временем по веревкам, спущенным с горизонтальной башни «Ломитучи», дюжинами скользили мужчины и женщины в углеродных доспехах Хоррора.

* * *

Сломать ей шею, свернуть голову, как я поступил бы с ядовитой змеей. Нимрод крутил в голове мысли нимрода. Убью Змею, убью ее. Цветистая птица порхнула над ним, сад резиденции Иеронима Бербелека своими любезными уху звуками напоминал Зайдару о какофонических мелодиях истинной дикости. Ихмет ненавидел парки, сады, городские пруды и передвижные бестиарии. Ворота имения и стража исчезли за поворотом аллеи. Он оскалился. Грызть, грызть, грызть, загрызть! Солнце стояло высоко над Александрией, он щурил правый глаз; левый зрачок был скрыт в тени. Невольно он ускорил шаг. Знал, что она здесь, кузен Анеиса Панатакиса ему сказал.

«Гипотамия» вошла во внутренний порт Александрии седьмого Мартиуса с двухдневным опозданием из-за внезапных весенних штормов (Оронея снова слала ветры против ветров, сшибала тучи с тучами, Король Бурь делал глубокий вдох). Наняв в порту виктику, Зайдар сперва поехал к складам фактории Анеиса Панатакиса. В последние годы те разрослись почти до размеров складов Африканской Компании. Пакгаузы Панатакиса были разбросаны по всем набережным, через его руки теперь проходила львиная доля товарооборота между Гердоном и Северной Африкой — а также с Западной Азией. Старый Анеис продолжал руководить всем из своей безоконной конторки на задах старейшего из складов. И все же, из-за раннего времени, как и приняв во внимание, что как раз был день некоего кристианского праздника (а Панатакис считал себя еще и кристианином), Ихмет его там не застал. Потому оставил в конторе письма Бербелека к концессионеру и остальным александрийским адресатам, за исключением эстле Амитаче и эстле Алитэ Лятек. Люди Панатакиса доставят их в самые короткие сроки. Затем он назвал виктикарию адрес резиденции Бербелека.

По пути сюда — сперва на «Брутии», затем на «Гипотамии» Африканской Компании — у него было достаточно времени, чтобы все обдумать. Несмотря на расхожее мнение, нечасто случается, что человек воистину размышляет над образом своей жизни, глядит на нее как на некое единство — как на статую: есть стопы, голова, но она что-то значит лишь увиденная в целости, — и холодно оценивает ее, сознательно выбирает наиболее целесообразный образ. Разве не это, по сути, отличает аристократов от простонародья и дулосов? Святые слова Провего: «Невольник тем подобен зверю, что не властен над своей формой; аристократ тем подобен богам, что сам ее очерчивает, он, и никто другой». Имел ли право Ихмет Зайдар называться аристократом? Здесь он иллюзий не питал: никогда и не пытался превозмочь свою природу нимрода, шел сквозь жизнь от одной горячки охоты к следующей, чувствуя себя неполным и искалеченным, когда не было зверя, на котором он мог бы сосредоточиться и по нему сверять свои дни и ночи. Но всегда — и таким он различал себя, глядя в пенные волны Средиземного моря, — всегда он выбирал именно того зверя, и всегда это была именно его Охота. Пока он не погрузился в морфу Иеронима Бербелека. Ибо теперь уже Ихмет не был уверен ни в одном своем решении, инстинкте, поступке. Статуя теряла симметрию и стройность, опасно кренилась в одну из сторон. Он замечал изменения, просто сравнивая воспоминания о своих намерениях. Три года тому, когда он отказался от службы на океаниках, тропа будущей его жизни была прямой и ясной. У него хватало денег, он мог провести несколько последних десятилетий в таких охотах, каких хотел и где хотел. И, по сути, он не принял ни одного конкретного решения, чтобы забросить сей план и вместо этого встать под руку эстлоса Бербелека. Впрочем, именно так и выглядит это почти у всех. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, от Формы к Форме, наложенным из смешения Форм внешних, чуждых… Пока, возможно, не наступит миг в старости — а то и на ложе смерти, — когда, оглянувшись, мы узрим законченный образ нашей жизни, и тогда лишь поразит нас сия фигура: что за кошмар, что за мазилка, груда хаоса и случайностей, без смысла, без цели, без значения, без красоты.

Ихмет не обманывался, будто сам достигнет здесь некоей небывалой гармонии и калокагатии. Но поскольку он был уже куда ближе к концу, чем к началу, то мог назвать образ, главенствовавший до сего дня, и по крайней мере стараться придерживаться какой-никакой последовательности. Последовательность — вот первое требование любой охоты и первое достоинство любого нимрода. Не агрессия, не дикость, не насилие — те более пристали аресу. Нимрод же обязан держаться единожды выбранной тропы охоты, хоть и долгие годы. Зверя, единожды выбранного жертвой, нельзя оставить на половине погони; о таком и помыслить невозможно. В этом смысле он воистину раб своей природы. Можно сказать, что наиболее он верен как раз своим жертвам. Эстле Шулиме Амитаче он не изменил ни на секунду с момента их встречи в воденбургском цирке. Имел ли с этим хоть что-то общее стратегос? Зайдар искренне сомневался. Кровь бурлила в его венах, это кровь подавала голос. Убьет ее, убьет Змею.

Имение эстлоса Иеронима Бербелека находилось в паре десятков стадиев восточней южного конца Пелусийского моста, в самом конце района дворцов александрийской аристократии, Парсеид. Парсеиды тянулись вдоль берегов Мареотийского озера почти на треть их длины. Дальше к югу начиналась Верхняя Александрия, кварталы измаилитские, негрские, цыганские, пергамские, индусские и чжунгосские. Имение и дом Бербелека скрывались от их шумов и запахов в густой зелени надмареотийских парков. Цена земли здесь была чрезвычайно высока, а поскольку о престиже говорил размер сада, то и дом стратегоса, по большей части, возводился на оронейгесовых фундаментах, то есть в воздухе, над голубыми водами озера. Зайдар навещал это место уже дважды. При первом его визите дом еще не был завершен, сад — не доморфирован, а высокая ограда — замкнута не со всех сторон. Но минул год, и имение теперь выглядело содержащимся лучше прочих. Сам Бербелек успел пожить в нем хорошо если месяц. Но уж точно много для его внешнего вида значил тот факт, что здесь постоянно обитала эстле Шулима Амитаче.

Зайдар застал Парсеиды тщательно охраняемыми. Будто во время войны, их улицы патрулировали конные (зебры и единороги) патрули, а под воротами и вдоль стен, изгородей и заборов Гипатия выставила собственную стражу; на перекрестках стояли Крокодилы Навуходоносора. С моста нимрод также заметил военные ладьи, кружащие по восточным затокам озера. Однако мамелюки Бербелека его узнали, и этого хватило гвардейцам Гипатии. Он предупредил стражников о скором прибытии портовых дулосов с его багажом, заплатил виктикарию и вступил в ворота имения.

Дом был невысоким, в один этаж, крышу его сперва заслоняла зелень сада. Только когда Ихмет дважды повернул, выходя к площади перед конюшнями, он увидел фронтон дома — а вернее, его более низкую, наземную часть, своеобразный фауцес, мраморную якорню на берегу Мареотиды. Из его фундамента над озером выстреливали арки нагретого солнцем камня, и скрытые под ними ступени, ведшие в обширные коридоры и залы, что повисли на блоках красного оронейгеса над водами залива, водами, поросшими тростником и гелофитовыми цветами. Некоторые из тех залов, насколько помнилось Зайдару, имели полы из толстого воденбургского стекла, в других же специально оставили узкие щели и округлые отверстия, «подвалы» же дома спускались к самому уровню теплых волн, и вся эта воздушно-земно-водная архитектура —

— Ты вернулся!

— Приветствую, приветствую нашу черную Артемиду!

Они обнялись. Завия отступила на шаг, чтобы получше осмотреть Ихмета.

— Ты еще пахнешь морем. И борода — мог бы наконец-то и сбрить!

— Тогда я не узнал бы себя в зеркале.

— Ага! Этот блеск в глазах — новая охота — скажи, что подстрелил?

— Ну-ну-ну, госпожа позволяет тебе так набрасываться на гостей? У старого человека может же и сердце не выдержать. Но дай же я погляжу на тебя! С каждым годом все моложе и грознее. А что ты сделала с волосами?

— Семьдесят семь косичек. Домашний дулос мне заплетает. Эта форма нынче пришла от Хуратов. Не нравится?

— Поворотись-ка.

— Пробовала уговорить эстле Амитаче. А эстле Лятек уговорил этот ее —

Упала со сломанной шеей. Нимрод для уверенности легонько пнул ее в висок, череп треснул, подобно молодому кокосу, выплеснулись соки.

Он осмотрелся снова — никого в поле зрения, ничего не шевельнется в окнах дворца, никто не переходит двор. Изнутри конюшен доносятся приглушенные голоса, ржание обеспокоенных коней (почуяли кровь?), но ворота закрыты. Он взял труп под руки и затащил в ближайшие кусты. Вернулся, присыпал песком пятна красного. Проверив сапоги и штаны (чистые), он огляделся в третий раз. Никого, ничего, никто.

В висящем над берегом озера главном приемном покое он наткнулся на сенешаля дома Бербелека. Сенешаль позвал слугу, чтобы тот проводил Зайдара к эстле Амитаче. Шли широкими, светлыми коридорами, наполненными запахами и звуками озера. Мелкая чешуя напольных и стенных мозаик ослепительно посверкивала; окна были широко отворены, в них вливались золотыми клубами африканский воздух, жара и ангельское сияние. Ихмет молодел с каждым шагом. Более легкий, более быстрый, более сильный, менее смертный.

Эстле Шулиму Амитаче они застали в надводном перистиле, что четырьмя, одна длинней другой, террасами спускался почти к самой поверхности озера; на самую высокую террасу выходила чуть ли не дюжина дверей из внутренних залов дворца. Перистиль окружали гидорные деревья, выморфированные из папоротника, фиг и пальм, часть из них уже настолько высока, чтобы упрятать мрамор в глубокую тень. Между деревьями мелькали перья ибисов и фламинго.

Эстле Амитаче сидела за гевоевым столом на правой стороне длинной террасы. Склоненная, что-то самозабвенно писала, нимрод видел только загорелую спину и распущенные золотые волосы. На колени, на белый лен ее длинной юбки, положила голову молодая львица. Шулима машинально поглаживала ее левой рукой.

— Эстле… — начал слуга.

Нимрод вбил ему затылочную кость в мозг.

Бросился к луннице. Он не брал с собой никакого оружия — не знал, где именно застанет Шулиму, — но с каких это пор оружие стало ему необходимо? Он укусил себя за язык, чтобы почувствовать вкус крови. Охота! Мир уступал его жажде.

Львица вскочила, обнажила клыки. Он перепрыгнул на вторую террасу. Львица с глухим ворчанием бросилась на него. Он пал на колено, ткнул сложенной клином ладонью вверх, наискосок. Та вошла как в глину, тело не оказывало Охотнику ни малейшего сопротивления. Он вырвал из львицы ком горячих внутренностей. Швырнул зверя на мрамор, схватил за шкуру на хребте, рррааааррррх, пена на губах, три-четыре-пять, разбил ей голову. Она еще трепетала в посмертной дрожи, хвост бил в мокрые плиты террасы.

Нимрод обернулся к женщине. Та стояла, опершись о стол, широко раскрытыми зелеными глазами всматриваясь в окровавленного нимрода, в гримасу нечеловеческой дикости на его лице. Не убегала, даже сдержала защитное движение, опустила руки вдоль тела. Только грудь ее поднималась и опадала в ритме панического дыхания — конечно, она была напугана, они всегда напуганы.

Он двинулся к ней.

— Нет! — крикнула Шулима.

Теперь может кричать, даже если бы —

За его спиной — босые ноги по камню — все ближе. Отскочил. Удар прошил воздух.

Назад! Кто? Ихмет знает его, никогда не забывает лиц, это эстлос Давид Моншеб из Теба, жених эстле Алитэ Лятек, арес. Арес! Ох, Манат.

Они схватились на пороге террасы — секунда, две, не больше. Нимрод пнул ареса в голень, ломая ногу, обнажившаяся кость выстрелила белыми иглами обломков. Арес достал голову Зайдара, сорвал ему половину лица. Кулак нимрода коснулся правого плеча юноши, и плечо выскочило из сустава. Арес толкнул открытой ладонью в грудную клетку перса, грудина и ребра разлетелись на тысячу кусков, протыкая легкие Зайдара, пробивая сердце. Сопротивляясь этому движению, нимрод еще успел зацепить левым большим пальцем шею Моншеба, вырывая гортань, сонную артерию, сухожилия и мышцы.

Оба упали на холодный мрамор.

Нимрод не чувствовал этого холода, не чувствовал своего тела; боль тоже приходит всегда после — успеет ли вообще прийти? Кровь склеивала ему веки, левым глазом он не видел ничего, мир отплывал прочь в ясной утренней заре, солнце и зелень, и вода, и голубое небо, и лицо склонившейся над ним эстле Амитаче.

— Он не должен здесь быть, не должен здесь быть, о Мать, не вынесу этого снова, разве Иероним не мог прислать тебя пораньше?!

Никто меня не присылал. О чем ты. Должна бы. Но нет. Разочарована. Это не имеет никакого. Ждала на. И все же. Больно.

* * *

Огонь не похож ни на какой другой первоэлемент, Огонь отличен по своей природе от всей остальной Материи. Единственный сам себя создает: из пламени — пламень, из искры — пожар. Единственный возникает от применения силы. Только его вообще можно создать; другие первоэлементы — нельзя, Огонь же — да, есть много методов. Другая Материя осуществляется сама из себя, независимо, Огонь же всегда требует какого-то основания, топлива, носителя. «Говоря в общем, — писал Теофраст из Лесбоса, — все, что горит, всегда существует точно в процессе становления, как движение, и именно потому, возникнув уже, когда ему не хватает топлива — приходит в упадок и гибнет». Если бы Движение было первоэлементом, оно обрело бы в Материи образ Огня.

Но Аурелия чувствует, что на самом деле Движение и есть первоэлемент, — и она отдается его власти, подчиняется его морфе. Кругогрудник, кругоручники, кругошлем, вихревицы — новые и новые элементы доспеха, будто органы живого хронометра, вот сейчас обороты их частей совпадут с ритмом ее сердца, вот сейчас она сольется с ними в гармонии.

Распаленная, развихренная, резонирующая меканическая энергия вышла из шатра. Продолжался интенсивный предштурмовой обстрел, каждый миг гремела одна из пиросидер, а кераунетовая пальба и вовсе шла непрерывно. Аурелия согнула колени, кругоножные и кругошейные эпициклы подхватили изрядную массу грязи, на миг она ощутила себя големом, джинном, иганази — но тотчас изменила морфу, ажурные передачи доспеха схлопнулись, а стремительность, переданная вечнодвижителем, удлинила прыжок Аурелии двухсоткратно, посылая ее — огненную комету — над половиной лагеря, на подлесный склон напротив разбитых ворот Коленицы.

Тут готовилась к бою сотня Хоррора; ниже по склону демиургосы зоона медленно выстраивали в шеренгу сонных бегемотов. Аурелия приземлилась на корточки, на пус воткнувшись в размякшую землю, — фонтаны грязи полетели во все стороны, раздались проклятия забрызганных солдат. Она распрямилась. Эфирный доспех в полумраке преждевременных сумерек явил себя серебряно-розовым облачком, пятном небесного свечения, размазанного вокруг фигуры женщины размытой призмой. Только внизу, вокруг ее стоп, лодыжек и коленей, где вихри вспухли черным от захваченных ге и гидора, только там глазам землян являла себя истинная природа доспеха, а скорее — его движение, природа оного, гармония шестого первоэлемента, сила импульса. Эфирно-грязевые кругоголенники одинаково недурно резали глину, траву и камни.

Возникло очевидное замешательство. Расступившись, хоррорные направили на Аурелию кераунеты и секиракаторы.

К ней выступил высокий бородач с гравировкой сотника на углеродной кирасе.

— Кто такая?

На нее тотчас нахлынуло неодолимое желание рассказать им правду — о Луне, о Госпоже, что на самом деле все они служат Стратегосу Лабиринта, — впрочем, вовремя появился гегемон Обол, и соблазн исчез.

— Стратегос тебя зовет, — рявкнул он на Аурелию.

Обол не видел выражения ее лица, затуманенного быстрым кругошлемом. Она кивнула.

Эстлос Бербелек уже успел сесть на своего скакуна, высокого хумия-альбиноса. С его седла осматривал Коленицу в подзорную трубу. Аурелия отметила, что он надел лишь легкий доспех, шлем свисал у седла.

Рядом, на мощном рыжем коне, сидел герольд с древком развевающегося знамени в горсти (нижний конец древка уперт в стремя). Противу всех надежд Аурелии, это не было знамя Луны, но лишь Острога: Красная Саранча.

— Знаю, что тебя искушает, — сказал стратегос.

Аурелия склонила голову.

— Кириос.

— Возможно, мне придется разочаровать тебя еще сильнее. Они знают, что прибыл Хоррор, но не знают, в каком количестве. Взгляни. Не стреляют уже четверть часа.

Она выругалась.

Он громко рассмеялся.

— Так что? Снова спрячешь доспех в колеблец?

— Дай приказ к атаке.

Он опустил подзорную трубу, плутовато поглядел на нее, выпрямился в седле — и действительно поднял руку.

Заиграла труба.

Сразу же к ним примчалась Яна-из-Гнезна, за ней капитан Полянски и сотник вистульской пехоты.

— Северная стена, — прохрипела Яна. — Несколько москвиян пробовали сбежать через северную стену, хотели сдаться. Чтоб меня разорвало! Думаешь, что-то случилось с Крипером?

Тлумппп! — очередная бочка Антидектесовой микстуры полетела над городом. Фонтан пламени падал на и так уже горящие крыши. Аурелия объяла взглядом панораму Коленицы и окружающих ее полей. Только движение привлекало ее внимание; то, что не двигалось, — не существовало. По тесно застроенному городу, по хребтам его стен она скользнула слепым взглядом — оттуда уже никто не стрелял, не замечала она никакой активности.

Троекратно раздался свисток сотника Хоррора. Войска были готовы. Стратегос натянул поводья белого хумия, герольд воткнул пятки в бока рыжего, Яна торжественно выругалась. В рыке бегемотов, в протяжном громе пиросидер и кераунетов, в ржании лошадей, в похрустывании углеродных доспехов Хоррора — начали последний штурм.

Аурелия взглянула направо и налево: ровная шеренга хоррорных, растянувшаяся как на учениях. Одинаково одетые, с одинаковыми движениями, даже одинакового роста — выше только их же десятники. Раз, раз, раз, объятые единой морфой, шли в нечеловечески мерном ритме — даже лунницу прошила дрожь. Здесь не шла речь об обычном штурме крепостных стен, об ударе напролом, такое построение тогда б не имело смысла, — речь здесь шла только и исключительно о запугивании защитников.

Хоррор выводил свои традиции непосредственно из законов и обычаев Лакедемона. Непосредственно — означало непрерывную преемственность, которая насчитывала почти две тысячи лет. Впрочем, надлежало говорить не столько о традиции, сколько об определенном образе жизни: непрестанно изменяя Материю, из коей он состоял, Хоррор долгие века хранил единую Форму — Форму непобедимого наемного войска. На самом деле его уже не раз побеждали (в неблагоприятных обстоятельствах или в безнадежном соотношении сил), но морфа длилась. Умирали одни солдаты, появлялись другие, самых разных языков, верований и народностей, из-под антосов разнообразнейших кратистосов — но Хоррор, его текнитесы сомы и псюхэ, его стратегосы и аресы, его гегемоны и леонидасы медленно, но неумолимо вжимали всех солдат в один образ. Подробности этого образа порой менялись, ибо менялись текнэ и способы ведения войн, но стержень оставался тем же. Каждый в Хорроре, начиная с самой нижней ступени и до самых высших предводителей его, подчинялся единой Форме. В нее, кроме прочего, входила абсолютная дисциплина, лакедемонский режим диеты и тренировок и верность взятым на себя обязательствам. История сохранила случаи предательства отдельных солдат, но никогда — Хоррора как Хоррора. Воины оставались верны ему силой лакедемонского патриотизма, того, что теперь охватывал Форму, а не землю.

Хоррор принимал контракты и кратко-, и долгосрочные. По окончании Войн Кратистосов Рим, на тот момент вышедший из-под протектората любого из кратистосов, заключил так называемое Вечное Соглашение, согласно каковому Хоррору с того момента должно оставаться дополнением и противовесом политически неустойчивых Легионов; и таковым он и оставался вплоть до сегодняшнего дня. Соглашение включало в себя отдельные Колонны Хоррора — одиннадцать европейских, семь африканских, семь азиатских — никогда не соединяемых, чтобы никакое единичное поражение не могло уничтожить всю структуру. Колонны не всегда действовали на своей территории: половина Аксумейского Хоррора вот уже несколько десятков лет стояла на Британских островах. Еще у них в контрактах не всегда были параграфы, позволявшие при определенных условиях (например, при отсутствии конфликта) перейти на службу суверену, предлагающему большую цену. А даже если такое и случалось — это всегда требовало предупреждения за несколько месяцев, а то и лет.

Стратегос Бербелек нанял весь Хоррор, какой был свободен для найма. Постепенно, в ближайшие тринадцать лет, под его командованием должны оказаться несколько десятков тысяч отборного войска. Вот только этих тринадцати лет у него не было. Он с разочарованием подсчитывал каждый проходящий день.

Коленица должна была пасть сегодня.

Они прошли последние линии окопов, бегемоты прикрывали путь к воротам. Если со стороны Крипера Чужебрата это некая уловка, то именно сейчас должны бы грянуть пиросидеры города. Ничего. Шли дальше. Аурелия двигалась длинными прыжками подле бока белого хумия (за ней громко пели языки пламени, красные хоругви). Девушка не спускала глаз со стратегоса. Тот же лишь криво усмехался.

В Коленице ударили колокола святыни. Сперва один, но сразу к нему присоединился второй и третий; вскоре били уже все, скорее всего, это спланировали заранее.

Бегемоты добрались до насыпи под воротами, двойной шеренгой гигантских тел прикрывая безопасный проход пехоты под стены. Вистульские солдаты у ворот высовывались из-за стен и руин за стенами, подавая приближающемуся галопом стратегосу какие-то знаки, что-то кричали. Понятно, что во всем этом шуме слов их было не разобрать.

В этот момент Аурелия подняла взгляд и заметила движение на стенах за четвертой башней, башней юго-восточной.

Указала туда Бербелеку рукой, огнем и движением.

— Сдаются!

Коленица вывесила белый флаг.

Вистульское войско грянуло радостным криком. Стратегос поднял правую руку, и горнист издал длинный сигнал «приготовиться!», а сотник Хоррора протяжно засвистел. Это тоже могла оказаться ловушка. Шли дальше.

Иероним Бербелек въехал в Коленицу предшествуемый двумя самыми крупными бегемотами, кои, разрушив, ко всему прочему, южные ворота города и примыкавшую к ним стену, сразу принялись стаптывать высокие уличные баррикады.

За окнами и на окрестных крышах могли укрываться сотни москвиян с кераунетами. Стратегос не сошел на землю, не укрылся за баррикадой вистульцев, любой мог спокойно его подстрелить, на белом хумии, в сияющей кирасе, с обнаженной головой и открытым лицом, под родовым знаменем, он был видим и узнаваем издали.

Не стрелял никто.

От уцелевшей после прохождения бегемотов боковой баррикады подбежал Сеок Ногач, старый сотник гэльской пехоты.

— Их нет, эстлос. Отступили несколько минут назад, все. Там стояли картечницы — а теперь ничего, забрали все с собой. Погляди, эстлос!

Слева, из глубин ближайшей поперечной улицы, выбежал верховой конь в полном снаряжении, с привязанной к луке седла белой простыней. Подкованные копыта твердо били в мостовую. Заржал, закрутился на месте, поскакал назад, простыня тянулась за ним, будто шлейф.

Стратегос сошел с хумия. Кивнул Оболу и Яне.

— Входить пехотой, квартал за кварталом. Сначала стены и башни — Сеок проводит. За мной Хоррор. Прекратить обстрел. И пусть кто-нибудь остановит тех шеолских звонарей! Вперед.

На улицах — ни души. Клубы дыма от горящих кварталов (северо-запад и запад) поднимались в ставшее безветренным небо, словно кладбищенские призраки; а они — двигались более-менее в том направлении, под покров пепла, в отблеск пожаров. Аурелия ступала на полшага впереди стратегоса. В этой пустоте и неподвижности, в тяжелых вечерних тенях, в смраде земного города — она прочитывала десятки неясных угроз, угроз очевидных и всего лишь ощущаемых, для себя и для него. Это уже была не война, это — нечто иное, нечто большее, так на войне не бывает.

Она вспомнила одно из любимых выражений отца: «Мне недостаточно одержать победу. Мои враги должны еще и проиграть».

Стратегос Бербелек шел неторопливо (за ним черные шеренги Хоррора, ощетинившиеся двойными, тройными стволами и кривыми клинками), осматриваясь по сторонам, останавливаясь на каждом перекрестке. Подзорная труба в левой руке постукивала о высокие голенища кавалерийских югров. Иероним с интересом поглядывал вглубь поперечных улиц, мимо которых проходил. Наверняка хорошо помнил эти улицы. Иронично усмехался.

Рынок. По крайней мере площадь, к которой сбегаются улицы. Посредине два колодца с низкими бортиками. Но прежде всего — люди. Впервые повстречали живых защитников Коленицы.

Впрочем, это были не сами коленчане — лишь солдаты Урала и Москвы: несколько вооруженных человек, присевших на колодезные бортики, и те, кто стоял вокруг них. Еще больше солдат стояло позади, в двух узких улочках — лишь немногие на лошадях, все с оружием. Аурелия высматривала знамена Ашавиллы. Ситуация была как минимум странной, казалось, они чего-то ждут. Возможно, на самом деле дожидались прихода Бербелека?

После она будет многократно раздумывать: что же здесь, собственно, происходило? Что разыгралось в Коленице перед приходом Бербелека с войском, почему они, войдя, застали ту ситуацию, какую застали, эту молчаливую, неподвижную сцену вокруг колодца и готовых к бегству солдат, зажатых на северных улочках? Что они сказали, что подумали, что сделали — прежде чем упала завеса наполненной страхом тишины?

Это после — сейчас же Аурелия выпрыгнула, не раздумывая, перед стратегосом, заслоняя его в огненном смерче. Хоррор разбегался в обе стороны, вливаясь в рынок под стенами домов, врываясь внутрь через окна и двери, раздались первые выстрелы и крики раненых, убиваемых, треск ломаемой мебели, углеродные воители прорывались все глубже, занимая очередные дома, очередные этажи —

Стратегос, не став ничего дожидаться, шел к колодцам. Собравшиеся там москвияне вскочили на ноги — семеро мужчин, две женщины, — все так же без слова и без какого-либо объясняющего жеста, бегающие глаза, невыразительные лица, нескоординированные движения, лысый уралец потянулся к прислоненному к колодцу кераунету —

Аурелия прыгнула с размаха бедренных эпициклов, рухнула на него в облаке красного жара, плащ уральца истаял в пламени еще до того, как девушка рассекла мужчину правой вихревицей вдоль позвоночника, а воздетыми орбитами ураниоса левого кругоручника отрубила ему голову.

Они разбегались во все стороны, спотыкаясь о свои и чужие ноги. Аурелия поломала оставленные кераунеты.

— Ты! — рыкнул Бербелек.

Она обернулась.

Стратегос указывал на одного из бегущих мужчин, высокого брюнета в доспехе, украшенном перьями феникса; тот отступал спиной вперед, не отводя взгляда от Бербелека, скорее идя, чем убегая, шажок за шажком, — теперь же остановился, будто окаменев.

— Ты! — повторно рыкнул Бербелек, и даже Аурелия испугалась. Медленно подошла к стратегосу, в успокоенном доспехе и холодном пламени. Остановилась сзади, справа.

— Крипер! — прошипел Бербелек и указал затянутой в перчатку правой рукой на покрытую пеплом мостовую у своих ног.

Чужебрат шагнул вперед, стопа левая, стопа правая, раз, другой — стратегос не отводил взгляд, не опускал руки — ближе и ближе, губы Крипера тряслись, он хотел отвести взгляд от лица Бербелека, но не мог, только сжимал кулаки и трясся все сильнее, на последнем шаге почти покачнулся, будто остатки сил его покинули, пал на колени перед Бербелеком — с протяжным, звериным стоном обнимая его ноги и прижимая к ним лицо, ниже, еще ниже, пока, наконец, не принялся целовать, лизать, слюнявить заляпанные сапоги Бербелека, а Бербелек глядел на него сверху вниз в странной задумчивости, Аурелия не понимала, что означает его легкая гримаса, иронично искривленные губы, усмешка не усмешка, что он чувствует, когда так вот похлопывает Крипера Чужебрата по голове и бормочет ему успокаивающе:

— Ладно, ладно, да-а-а, знаю, Крипер, знаю, надолго не затянется, больно не будет, все, все, все.

Той ночью впервые не шел дождь. Крипер Чужебрат горел до рассвета.

Σ

Ферус, аэреус, эферус

«Ломитуча» причалила к Острожскому барбакану уже ночью, домашних разбудил собачий перебрех. Аурелия спала на палубе оронейгесового аэростата каменным сном, для нее как раз началась лунная ночь, тело требовало отдыха, тело и разум, пару сотен часов ежемесячной летаргии. В конце концов ее разбудили силой, ибо стратегос отсылал «Ломитучу» с очередной миссией, и пассажирам следовало перебраться на острожский двор. Тогда она впервые увидела родовое имение Бербелеков-из-Острога.

Увидела леса. Каменный барбакан, соединенный подвесным мостом с остатками защитной стены, обращен был к юго-востоку, поскольку туда вела — от реки и озер — дорога на вершину горы, там некогда находились ворота и сторожевые башни. Теперь же от всех этих неискусных укреплений остался лишь барбакан, и именно к нему цепляли веревочные трапы и железные якоря «Ломитучи». В дрейфе она всегда разворачивалась ангелом против ветра. Аурелию разбудили в четвертом часу, ветер дул с востока, потому, когда она сошла с правого борта на стену барбакана, то увидела бесконечную панораму пущи, что тянулась до самого южного горизонта, до чуть видимой линии гор, подернутых туманом. В эту пору дня солнце расцветило окрестности, кладя медовый отблеск на зелень, зелень и зелень — Аурелия стояла над морем зелени. Сонная, зевающая, она дала провести себя внутренней лестницей барбакана, через двор и на второй этаж западного крыла дома, где без слова нырнула в пахнущую весной Земли постель, снова нырнула в свой огненный сон.

В очередной раз она проснулась посреди ночи, боль в переполненном мочевом пузыре вздернула ее с ложа, сперва девушка не понимала, где находится, что это за ледяные казематы, только дотронувшись рукой до холодной кирпичной стены, вспомнила о Бербелеке, Земле и Остроге. Вышла в темный коридор. Укусила себя за язык, ее кожа зачадила, в слабом сиянии собственного пота она нашла ступени и дверь, ведшую на задний двор, там сразу же начинался заросший сад и близкое предлесье. Скорее всего, во дворе была и банная комната, и санитариум, но она не намеревалась их искать. Присела под низкой вербой. Красная от пироса урина опалила траву, поднялся резкий чад. Возвращаясь через подворье, Аурелия приметила темный силуэт на лавке под стеной. Остановилась, сжала кулаки, сделалось чуть светлее. На лавке сидела, запахнувшись в цветастый платок, старуха; в седых волосах посверкивал коралловый гребень. Смотрела на Аурелию, щуря глаза. Затем она шевельнулась, левой рукой огладила черную юбку, правой махнула луннице; блеснул перстень с синим камнем.

Аурелия медленно подошла.

Женщина махнула снова, и Аурелия опустилась подле лавки на корточки; теперь старушка могла глядеть на нее, не запрокидывая голову. Провела холодным костистым пальцем по щеке Аурелии, по безволосому черепу, снова по щеке, шее, ключице, плечу, груди. Где-то в глубине пущи завыл волк. Женщина тепло усмехнулась; Аурелия ответила улыбкой.

Старуха отпустила ее движением головы.

— За лестницей, белая дверь, красный косяк, — произнесла женщина по-гречески, когда Аурелия уже повернулась к ней спиной. Голос ее был мягким и звонким, почти девичьим.

В третий раз Аурелия проснулась в Остроге к часу завтрака — запахи горячей еды заливали дом вместе с лучами рассветного солнца, слюна наполнила рот, стоило Аурелии выйти из санитариума за лестницей. Она вернулась в спальню, чтобы накинуть на себя хоть что-нибудь. Оказалось, что, пока она спала, всю ее одежду забрали, даже сапоги и кавалерийскую куртку, в свое время выигранную у хуратского сотника. Остался только эфирный доспех, запертый в колеблеце. Зато в кофре под кроватью нашлось несколько платьев и юбок, некоторые весьма дорогие на вид, пелерина, меховой жилет, сандалии и кожаные сапожки. Наверняка возможность поносить что-либо подобное не представится ей больше никогда — к тому же в ней все еще жил детский интерес, желание лично испытать все инакое — стало быть, она надела светло-желтое платье гердонского покроя с высоким воротником, длинными рукавами, закрывающее грудь и обтягивающее талию. Подвернула рукава до локтей и спустилась в столовую.

Там завтракал король Казимир IV.

— Кириос.

— Встань, Аурелия, встань. — Стратегос Бербелек сидел одесную от короля.

Король не носил никаких регалий, был в простой белой рубахе, но она знала, что это Казимир, знала его лицо по гравюрам вистульских и готских газет; и знала монаршью морфу.

— С Луны, да? — пробормотал король, откладывая вилку.

— Подойди, подойди, — махал ей стратегос.

— Кириос.

Девушка моргала, все еще заспанная, наполовину погруженная в пламенный сон — на самом деле ведь еще продолжалась ночь. Какой разговор она прервала? Спускаясь, она слышала голоса, но не знала вистульского. Кроме них двоих за высоким дубовым столом сидели Антидектес и хмурый бородач с цепью бюрократа на груди. За их стульями стояли слуги в одеждах вистульских цветов.

Король смотрел на Аурелию внимательно, сложив руки на груди и выпятив полные губы.

— Мне говорили, что вы там живете подобно саламандрам. Может, ты умеешь выдыхать огонь?

Бюрократ склонился к Казимиру.

— Эстлос…

— Что? — рявкнул король. — Хотел бы увидеть, ради чего подставляю шею. Тот капитан, как там его, Полянски, если писал правду в рапортах — значит, Иллея послала ее сюда не без цели, люди уже шепчутся, еще не знают, но уже шепчутся — о Полуденнице и Пепельной Деве, дескать, от одного ее выдоха сгорело пол-Коленицы и все такое, — так что, если Иллея может сбросить сюда армию таких — как их там?

— Гиппирои.

— Гиппирои. — Казимир вынул из рукава платок и высморкался. — А может? Скажи мне — как тебя?

— Риттер Аурелия Оскра, кириос.

— А то Иероним мне рассказывает тут всякие дикие сказки, но пока под боком у меня Чернокнижник, а Иллея — в небе.

— Небо он тоже отравил, — пробормотал Антидектес, досыпая себе маковницы.

Аурелия взглянула на стратегоса. Эстлос Бербелек пожал плечами.

— Если бы она хотела, вы давно бы лежали у ее стоп, — сказала она и, склонив голову, добавила: — Кириос.

Король и бюрократ обменялись парой фраз по-вистульски; вмешался стратегос. И Казимир уже миг спустя лупил кулаком по столу, аж подскакивала серебряная посуда. Слуги отступили под стены. Даже софистес перестал есть. Впрочем, стратегос засмеялся и положил руку на плечо королю. Аурелия задержала дыхание. Король обернулся к Бербелеку и начал что-то тихо ему втолковывать. Эстлос Бербелек кивал. Аурелия отступала к дверям. Король снова высморкался. Стратегос рассыпал соль по дубовому столу и принялся что-то рисовать по ней кончиком ножа. Казимир IV поглядывал на это с лицом настолько же хмурым, как и у дворцового бюрократа. Аурелия вышла, босые ноги бесшумно ступали по старому паркету.

В коридоре ее догнала Яна.

— Ты чего туда полезла? — шипела она, волоча Аурелию под локоть — и снова к западному крылу.

Аурелия только сейчас заметила солдат в королевских цветах, стоявших у ступеней и в сенях; виднелись они и во дворе. Графитовая чернь хоррорных мелькнула всего раз или два; стратегос взял с собой на «Ломитучу» лишь десяток Гасера Обола. Прошли мимо ряда внутренних бойниц. На подворье, в тени руин крепостных стен, стояли высокие фургоны королевской свиты.

— И что ты из себя строила? Значит, приняли тебя за бог весть кого, коль вообще впустили. Ты ведь должна была дрыхнуть, нет? Даже сейчас почти дрыхнешь.

— А где тут кухня?

— Погоди, сейчас пошлю за чем-нибудь горячим. Но зачем ты туда полезла! — Яна не могла смириться; ворча, нервно дергала повязку на левой глазнице. — Что ты им сказала? Ты можешь все испортить!

— Да что там я испорчу?

По залитому солнцем двору меж фургонами шныряли псы, породистые и беспородные, шавки подлой морфы, с вывешенными языками, целые стаи, поднимая тучи пыли и что ни миг взрываясь неистовым лаем, — но это было единственное движение снаружи. Улегшиеся в тени солдаты спали или делали вид, что спят. В безветрии деревья стояли неподвижно, опустив ветви. Лишь слабое движение в небе — Аурелия подняла голову — над барбаканом кружил аист.

Они уселись за каменный стол под раскидистым дубом. Служанка, пойманная Яной по дороге, принесла кувшин молока и меда, буханку хлеба, тарелку копченостей, вторую — с горячим гуляшом и третью — с ухой.

— Что там испортишь, что там испортишь, — брюзжала Яна, размашисто кромсая хлеб. — Лучшее доказательство, что ты даже и сама не отдаешь отчета. Эй, ты вообще в себе?

— Прости, глаза закрываются.

— Мой бог, ты ведь сущее дитя…

Аурелия фыркнула сухим дымом. Сажа упала на как раз принесенные сыр и яйца. Яна-из-Гнезна неторопливо смахнула ее хлопья большим пальцем, затем отерла его о рукав блузки, раз, два, три — горизонтальные черные полосы.

— Дитя, дитя, дитя. Не знаю уж, какую роль он тебе предназначил, но своим невежством ты можешь испортить многое, потому — ешь, отчего ты не ешь — потому, по крайней мере, остерегу тебя на будущее.

— М-м, перед чем? Откуда он здесь вообще взялся? Король Вистулии. Я не знала, что мы летим в Острог на встречу с ним; эстлос Бербелек собирался навестить дом. У стратегоса здесь еще осталась какая-то семья, правда?

— Думаешь, зачем ему была победа под Коленицей?

— Убедить Казимира. Тот даст ему войско, они пойдут с Тором на Чернокнижника. Нет? Ну ведь поэтому.

— А попытайся подумать как стратегос. Попытайся подумать как кратистос.

— Зачем? Я — не они.

— Тогда поверь мне на слово: ты могла все испортить.

— Король согласился.

— Что?

— Казимир согласился на все. По крайней мере согласится. Уж точно. Подай мне это вон — спасибо. Согласится, эстлос Бербелек его уже настропалил.

— Ах. Ага. Настропалил. Ну конечно.

— Ты сомневалась? Стратегос победит Чернокнижника, победит адинатосов.

Яна начала ржать, качая и встряхивая головой так, что седая коса завернулась вокруг шеи.

Аурелия доела уху и ослабила тесемки гердонского платья.

— Смеешься.

— Ты и вправду полагаешь, что таковы планы Иеронима?

— Но ведь он собирает армию и союзников, организует наступление, подговаривает кратистосов против адинатосов, я сама была свидетелем.

— Подумай, глупышка: из этого растет его сила, такая морфа открылась перед ним — даже Иллея наперед оплачивает ему то войско, какое он только пожелает набрать. Иероним был бы идиотом, если бы не принял этого; и был бы законченным идиотом, когда бы сразу после всего от этого отказался.

— М-х-м-м, а значит, говоришь, план таков: вытянуть из Госпожи как можно больше, занять наилучшую позицию и удерживать ее любой ценой. А все остальное — лишь ложь, отбрасываемая по мере использования?

— Не все ищут лишь достохвальной смерти на поле битвы. Есть риттеры — и есть те, кто посылает их в бой.

— Нет, — ответила Аурелия. — Есть риттеры — и есть те, за кем риттеры в бой идут. Тот Иероним Бербелек, о котором ты говоришь, — кого бы он повел за собой, откуда бы черпал силу, как бы побеждал? Пред чем должно было б склоняться королю Казимиру? В Форме, опирающейся на ложь, нет силы. Отчего он взял Коленицу, отчего Чужебрат ему покорился? Месть была истинной, ненависть была истинной.

Яна полила краюху медом и теперь облизывала липкие пальцы.

— До сей поры тебя обманывали великие текнитесы псюхэ, девочка, — причмокнула с сожалением.

— О, я верю, что именно это ты и считаешь правдой! — Теперь уже Аурелия засмеялась, заискрились ее глаза. — И, возможно, эстлос Бербелек сознательно позволил тебе так думать. Отчего бы нет? Обман — в тебе. Спроси Антидектеса, из чего родятся страшнейшие болезни — лепра, гнилица, оспа, рак — откуда берутся в людях. Они не появляются у человека сильной Формы. Сома лишь отражает трещину в морфе и внутреннее безумие, ткани бунтуют против тканей. Так лжет тело. И ведь — отодвинь-ка повязку, покажи мне. Ну давай! Ты потянула бы, но отчего-то не наняла текнитеса сомы? Может, уже ни один не справится со столь кривой Формой? А? Ложь — в тебе.

Яна бросала обрезки колбасы собакам, те сбежались под дуб со всего двора, кусались, толкались у ее ног, слишком агрессивных она отгоняла пинками от каменной лавки — но продолжала кормить.

— Ну-ну-ну. Горячий характерец; а может, это Святовид уже успел тебя коснуться, как той старухи? — Яна прищурилась на Солнце, что уже начало заглядывать под ветки дерева, и на лице ее проступила сетка новых морщинок. — Старая Яна и молодая Аурелия. Кто прав? Боги мечут кости. Боги костей не мечут. Впрочем, вскоре мы убедимся — когда Иерониму придется выбирать, поступать ему так или иначе. Ну так что? Сколько поставишь?

— Ты предлагаешь мне спор?

— Ага.

— Не хочу денег.

— Знаю. Тогда на один приказ.

— На какой?

— На любой.

— Нет. Я присягала.

— Тогда на тот, что не помешает твоим присягам.

Аурелия отерла рот.

— Ладно. И ты — один приказ.

— Один приказ.

— Изгоню тебя на Гердон, в Землю Гаудата.

— Да-да, как же. — Яна криво усмехнулась. Кинув собакам последний кусок колбасы, подняла взгляд. Аурелия широко зевнула. — Тебе настолько скучно?

— Нужно возвращаться в постель, иначе упаду лицом в тарелку. Доброй ночи.

Проснувшись в четвертый раз, она проснулась уже надолго. Король со своими людьми успел уехать, и Острожский двор казался пустым. Да и то верно, сколько же людей обитает здесь постоянно? Когда уедет стратегос и люди стратегоса — останутся тут лишь эта пустота и тишина и зеленое сияние леса. Аурелия же проснулась в наитишайший час сразу после рассвета и бродила пустыми коридорами и высокими залами со стенами из старого дерева (первый этаж главной части дома был возведен исключительно из дерева, на фундаменте из почерневших от старости камней). Воздух аж сиял и подрагивал от весеннего солнца, рвущегося в каждое окно, в каждую бойницу, в каждую щель, но, когда Аурелия входила в тень этих стен, что помнили рождение и первую смерть Святовида, ее охватывал холод, почти ощутимый, шершавая материя холода, саван темной влаги, дыхание парило у ее рта, сразу же сгущаясь в том пару. Именно так, по словам Антидектеса Александрийца, цеферы эфирные превращаются в цеферы гидоровые, архэ горячие и влажные в архэ холодные и влажные, или даже самозарождаются и умирают первоэлементы.

Из залы, увешанной головами чащобных тварей, она вышла на подворье — в роящиеся тучи проснувшихся насекомых, в горячее сияние — в сад, в лес. Означенная выжженными по коре рунами тропка вела прямо к острожским рыбным прудам. Подернутые зелеными покровами зерцала вод казались плоскими полянами, раскинувшимися меж вставшими рядами деревьев. Лохматый селянин лениво крутил суковатой жердью в одном из озерец. При виде Аурелии раззявил рот, замер на полудвижении, почти упав за упущенной жердью в темную бездну. Аурелия отступила в лес. Эти деревья: здесь все, что растет, — растет дико, даже то, что высажено и досматривается человеком, яблони, пшеница, лук: полудикие, рвущиеся на свободу, к формам древним, дочеловеческим, бессмысленным. Здесь, глубоко в антосе Святовида.

Она сделала едва десяток-другой шагов и, когда взблеск просеки исчез меж деревьями, совершенно потеряла направление. Шла, куда вел ее уклон земли, спутанные корни, лабиринты то густого, то чуть прореженного подлеска. Девушка уже не могла избегать прикосновения леса, продиралась сквозь влажную зелень, паутина липла к ее коже, сорняки обвивались вокруг ее стоп. И все такое холодное и мокрое… Земля, она находилась на Земле, в мире грязи и хаоса. И все же та же самая морфа отпечатывалась и вне ауры Святовида — грязь и хаос, в телах и мыслях. Люди какие-то недоделанные, недоформированные, раздерганные между морфой и морфой, без прямых линий и четких граней, неустанно пробуют совместить правду с ложью. Неужели такими некогда были все мы, неужели отсюда мы вышли, неужели отсюда извлекла нас Госпожа? Родилась ли Вселенная изо Лжи?.. Но движется она к совершенству, постепенно замещая невероятное вероятным и ложное — истинным. Эволюции и изменения завершатся в миг, когда мы доберемся до Истины, каковая ведь едина и неизменна. Пока же — живем во Лжи, живем Ложью, живем, потому что Лжем.

Она споткнулась об угловатые камни. Между обомшелыми стволами открылось обложенное плоскими булыжниками возвышение. В центре его — подошла, склонилась — поставлен самый большой камень, отесанный в призму с заглаженными сторонами. Теперь, конечно, весь заросший мхом. Призма была высотой в три пуса, но до половины погрузилась в кучу громоздящегося вокруг мусора. Аурелия разгребла его ногою — какие-то кости, черепа, — присела — все одного и того же вида, жуки и многоножки убегали сквозь пустые глазницы и меж челюстями, когда она гребла останки — не человеческие, черепа слишком длинны, узки, с низкими плоскими лбами, с клыками хищников — волки? лисы? псы? Некоторые совсем истлевшие, а некоторые, те, что сверху, пугающе свежие, еще с кровавыми пятнами, не до конца очищенные червями. Кто их сюда сносит и чего ради? Она убрала их от камня, ударила в тот раскрытой ладонью, затем отерла сажу. Как Аурелия и предполагала, на камне была вырезана надпись. Девушка не поняла вистульских слов, хотя алфавит был латинским. Только одно бросилось в глаза: BERBELEK. Это могила, она стояла на могиле. Нашла арабские цифры: 1161 1179. Какой-то родственник стратегоса. Искала имя в непосредственной близости от фамилии. NADIJA. REGINA. SLUVA. А может, это попросту вистульские слова, которых она не понимает. Стратегос никогда не вспоминал ни о чем таком. Может, другая ветвь рода? Но есть ли у него хоть какая-то другая родня?

От могилы вело несколько троп, она выбрала ту, что на первый взгляд казалась более натоптанной. Через несколько минут она вышла на берег реки. Размокший откос отвесно сходил к мутной, желтой воде. Тропа же уводила вправо, где на стадий дальше берег спадал к широкому броду, ведшему по ту сторону реки на овальную площадь с несколькими десятками деревянных домишек. Одно из острожских сел, лен Бербелеков. Уже дымились трубы, меж строениями управлялись люди. Аурелия поднялась повыше, к деревьям и села на поваленном стволе, почти укрытая в зарослях. Отсюда она могла в безопасности следить за земной жизнью. Часто это было главным и единственным ее занятием, когда она путешествовала со стратегосом сушей, морем и воздухом через половину планеты, — отступала в тень и смотрела, слушала. Целыми днями и ночами не могла заняться ничем другим. Пусть бы даже и хотела поговорить — никто бы ее не понял; не понимал ее никто даже среди тех, кто знал греческий.

Ведь и с эстлосом Бербелеком ей не дано было увидеться в Остроге. Зато через Портэ она узнала, что они ждут только возвращения «Ломитучи», что у стратегоса оговорена очередная встреча — тоже с королями? Гасер Обол намекал на массовую переброску двух Колонн африканского Хоррора к границам Вавилона. Неужели стратегос и впрямь готовится к лобовой атаке на Семипалого? Без помощи Эгипта, без помощи Эфремовых измаилитов и князей Инда, без перемирия с Македонией? А может, он уже получил необходимую помощь? Но ведь нападение должно начаться с чьих-то земель. С чьих? Или он рассчитывал, что Навуходоносор подчинится? И это сейчас, когда Гипатия держит в неволе Лакатойю?

Беспокоило ее не то, что она не могла прозреть планы стратегоса — ибо потому-то он и был стратегосом, чтобы создавать планы, которых иным не прозреть, — но то, что за эти несколько дней между пробуждением Аурелии и возвращением «Ломитучи» эстлос Бербелек ни разу с ней не увиделся. На миг она даже подумала, что Яна-из-Гнезна может оказаться права, — и понимание, что она вообще открылась подобной мысли, на несколько часов выгнало Аурелию в острожскую пущу, где она не должна была выносить ничьего взгляда, где стыд был только ее. На Луне она яростно бегала бы по жженникам и пироснищам до полной потери сил — тела и сознания; здесь медленно бродила тенистыми ручьями и оврагами, стараясь не вызвать пожара. Встретила нескольких охотников. Наверняка еще больше их замечало ее, оставаясь невидимыми. Аурелия приветственно поднимала пустые руки. Здесь о ней уже тоже рассказывали страшные сказки? Может, король Казимир был прав. Ведь, если бы Госпожа ей запретила — голосом любого из своих гегемонов — Аурелия не полетела бы с Бербелеком. А значит, Госпожа хотела, чтобы Аурелия сопровождала на Земле Стратегоса Лабиринта.

В Остроге они видели ее чаще прочих: охотники и звери — которых, не будучи нимродом, она не могла вовремя заметить и распознать, особенно хищников: сверкающие очи во мраке и внезапные шорохи в зарослях. Леса Святовида полнились зверьми, дикими, наидичайшими, с морфами, не тронутыми человеческим существованием, бесцельными, служащими лишь целям Леса. Вскоре она поняла, что это невозможно разделить — Святовида и лес, — что не различали их и сами вистульцы. То и дело она натыкалась на вырубленные ими грубые истуканы, тотемные столпы, будто оси вращения вихрящейся зелени, воткнутые тут и там согласно тайному плану, в неизменном узоре вот уже тысячелетия — печать антоса Святовида, но старше самого Святовида. Она вспомнила одно из богохульств Антидектеса: боги не существуют, но существуют их Формы, готовые наполниться первой попавшейся Силой, родившиеся вместе с рождением человека.

Во дворе, кроме десятка хоррорных, Яны и стратегоса со слугами — а тот, казалось, совершенно не покидал своих покоев в восточном крыле, — бродило лишь несколько старых вистульцев, с которыми Аурелия, понятное дело, никак не могла поговорить. От Портэ она знала о некоей престарелой «госпоже двора», чьи комнаты находились сразу под Иеронимовыми, — скорее всего, это та самая эстле, которую она видела в ночь второго пробуждения.

Аурелия встретила ее еще раз, в последнюю ночь.

Сразу после заката прошел дождь; Луна заглядывала в лужи на подворье, чудесное зрелище. Сидя на каменном столе под дубом, Аурелия ела Святовидовы грушки и наслаждалась воздухом после ночного ливня — знала, что не сумеет передать в словах этот запах, когда вернется домой.

Косточки от груш сплевывала под камень колодца.

Седовласая эстле возникла из тени сада. Рукава ее платья высоко закатаны, руки измазаны черным, экзотический свет Луны сгущал все цвета. Старуха встала у колодца, толкнула «журавель», опуская ведро в глубину, дерево громко скрипнуло. Аурелия смотрела в молчании. Эстле вытащила бадейку и склонилась, умывая руки. И тогда Аурелия наконец распознала тот цвет, отблеск той черноты.

Она соскочила со стола.

Эстле оглянулась на нее.

— Это ты.

— Для этого ты их и держишь, эти стаи псов.

— Аурелия, да?

— Кто это был?

— Моя дочка. Подойди.

Аурелия подошла.

Эстле встряхнула ладонями.

— Береги его.

— Берегу.

— Никогда после он уже не был собой. Ее одну любил. Не верь в то, что сейчас о нем говорят.

— Кто —

— Эстле Орланда Слюва из Москвы. Но умру я здесь, в Остроге.

Она опустила вниз рукава платья, отставила ведро. Вблизи Аурелия видела многочисленные темные пятна на старой материи, вся юбка была в крови — верно, как и во время первой их встречи, но тогда Аурелия не обратила внимания.

— Это нисколько не поможет, эстле.

Эстле Орланда уже даже не смотрела на лунницу.

— Ее разорвали, — напевно бормотала старуха своим молодым голосом. — Он научил ее охотиться, брал с собой, я думала, что…

— Да?

— Все изменилось, — она заморгала. — Гляди. Ты горишь.

— Эстле.

— Ты должна его беречь, он когда-нибудь вернется сюда, уже после моей смерти, но вернется к себе, никто не рождается стратегосом, моя Аурелия, никто не рождается виктором и тираном.

* * *

— В этом случае я был бы безумцем! После того, что мы пережили надо Льдом!.. — крикнул Омиксос Жарник. — Взгляни на тех птиц, эстлос. Если сойдем еще ниже, эфир не выдержит, ладья распадется.

— Однако ты уже причаливал даже к поверхности Земли, на несколько десятков часов, — заметил стратегос Бербелек. — Да и надо Льдом ты шел всего в полустадии.

— И во второй раз такой ошибки я не сделаю, — отрезал гегемон «Уркайи».

Аурелия взглянула вниз, сквозь ураниосовый пол каюты гегемона в голове «Уркайи». Обращающийся корпус ладьи (крылья сложены, хвост вытянут) отделяло от пестрых джунглей почти два стадия. Они летели с юго-запада. Если верить картам стратегоса — истрепанные пергаменты эстлоса Бербелека закрывали половину пейзажа, — если им верить, они находились как раз над географическим центром Африканского Сколиодои, пятьсот стадиев к югу от Черепаховой реки, восемь тысяч от побережья Западного океаноса. С такой высоты положение центра можно было прекрасно оценить и невооруженным глазом, поскольку вместе с загустением Искривления джунгли утрачивали форму джунглей, в них уже не главенствовала зелень, на самом деле не главенствовал уже ни один из цветов, они смотрели с высот в хаотическую мешанину всех возможных красок и оттенков, в болезненный для глаз лепет света. Росли ли там еще хоть какие-то деревья? Невозможно сказать. Скалы, растения, звери, вода, огонь, движение или недвижность, образ или безобразность, облака твердого воздуха или дома и статуи из дыма и пламени — прищуриваешь левый глаз и видишь что-то иное, прищуриваешь правый глаз — и тоже видишь что-то иное, закрываешь оба — о, возможно, это и есть правда!

Вот уже который час они летели по небу над Сколиодои, встряхиваемые порывами внезапных ветров, что выплевывались Искривлением, неторопливо поворачивая согласно энергичным приказам стратегоса: чуть к северу, чуть к востоку — здесь, здесь, смотрите, здесь разыграется самая трудная битва, осада. Аурелия прижимала лоб к теплому эфиру, вытянувшись на голом полу, заслоняя глаза руками, чтобы поглубже заглянуть в разноцветный хаос под «Уркайей». Воистину, это не шло ни в какое сравнение ни с Ледяным Сколиодои, ни с куда более слабыми адинатосовыми плацдармами, обнаруженными на одиноких островках Восточного и Западного океаноса, столь крохотных, что они не имели названия, не были описаны ни в каких периплах. На вопрос же, откуда у него настолько точные карты океаносового Сколиоза, стратегос признался, что их вот уже несколько лет как составила Дева Вечерняя, опираясь на собранные ею донесения о новых морских тварях и на полученные от океаносовых пилотов сведения о течениях; именно затем она и посетила все крупнейшие порты Европы. Аурелии лишь теперь пришло в голову, что какоморф, атаковавший корабли крыс, не мог оказаться неожиданностью для эстлоса Бербелека; что эстлос Бербелек, скорее всего, специально выбрал такое место для встречи. У него были карты.

«Уркайа» восходила в эфирные сферы, раскидывала крылья, давала подхватить себя ураниосовым эпициклам и снова свертывала крылья, облетев Землю до нового пункта назначения, — так они падали к ослепительно-белому Южному Льду, к зеленой бездне океаноса, к желтым пескам Африки.

Сколиодои Льда — одна огромная снежная буря, беснующийся на нескольких сотнях стадиев белый вихрь, скрывавший землю, лед и то, что на льду. Лунная ладья сошла к самой вершине того вихря, это было почти как столкновение с анайресом, мелкие острые кусочки льда вгрызались в эфирный панцирь «Уркайи»: непрестанное трррррштрукккк, будто чиркали бортами о ледяные рифы; всех внутри ладьи прошивала дрожь. По возвращении в небесную сферу Аурелия вместе с дядей и звездными навигаторами вышла в эфир, чтобы взглянуть на полученные повреждения. Поверхность ураниосового корпуса, обычно гладкая, подобная лику молодой жемчужины, теперь напоминала шлаковую корку, шрам на шраме, куда ни взгляни, к чему ни прикоснись — царапины, щербинки, борозды. Что хуже, столкновение с адинатосовой деморфой оставило след даже на конструкции ладьи, на связности ее меканизмов и на точности вечномакин: то здесь, то там одно-другое мелкое искривление орбиты, увеличение или уменьшение эпицикла, и отклонение тогда накладывалось на отклонение, а искривления нарастали… Омиксос был напуган. Они провели на орбите Земли около недели, меканикосы «Уркайи» терпеливо настраивали эфир ладьи. Аурелия использовала случай, чтобы донастроить свой доспех. Было чем заняться и бортовому медику: почти все дулосы «Подзвездной» страдали после столкновения с Ледяным Сколиодои от разнообразнейших какоморфий: обледеневшие глазные яблоки, тающие ногти и зубы, им не давала покоя постоянная боль в суставах, языки примерзали к нёбу, в конце одна из невольниц умерла; софистес разъял труп, найдя легкие, полные снега, и красную сосульку, проткнувшую сердце. Гегемон Жарник позже решительно отказывался от любых попыток настолько же близко пройтись над местами десанта адинатосов. И не стоило ожидать, что стратегос сумеет его переубедить — или окажется настолько глуп, чтобы отдать такой приказ.

Даже к тем безлюдным островам посреди океаноса «Уркайа» не опускалась ниже, чем на стадий. Антидектес очень хотел сам сойти на берег и взглянуть, как он выразился, на «Сколиодои нерожденную», на «адинатоса нагого и безоружного». Но согласия не получил. Они обошли острова на безопасном расстоянии. Хотя было ли оно воистину безопасным — этого никогда нельзя сказать заранее. Остров, что лежал на десятом западном листе, был обиталищем летающих рыб, гидороаэровые какоморфы носились здесь плотными косяками. Выроившись из подводных лежбищ в рифах, окружавших атолл, с шумом пронзали зеркало вод, порскали золотисто-голубым фонтаном в небо, сотни, тысячи аэрыб, чешуя ослепительно взблескивала под тропическим солнцем, когда косяк наверчивал в небе сложные спирали. Раз повстречал на своей дороге нескольких чаек: трфух! — и от чаек осталось только падающее в море облачко окровавленных перьев. Риттер Жарник сразу поднял «Уркайю» еще на стадий.

Стратегосу и софистесу оставалось только наблюдать за островом сквозь подзорные трубы. Сильный лунный оптикум, смонтированный в голове ладьи, позволял нивелировать расстояние, но это все равно оставался взгляд снаружи, не позволявший проникнуть внутрь Сколиодои, узреть его истинный вид, — они видели лишь внешний хаос, будто мерцание на поверхности океаноса. «Пока не пронзишь ее, не нырнешь и не откроешь глаза под водой, — говорил Антидектес, — не узнаешь правды о жизни в океаносе, ослепленный солнечными отблесками, будешь писать дурацкие исследования о форме волн и образцах пены на них». Антидектес был готов сойти даже в Сколиодои Льда.

Ему хотелось проводить самые разные эксперименты. Еще в Вистулии он купил несколько десятков зверей в деревянных клетках — кур, котов, собак, змей, грызунов — и забрал их с собой на «Уркайю». Аурелия вспомнила, сколько проблем было с их погрузкой с «Ломитучи» на «Уркайю». Оронейгесовый аэростат и лунная ладья встретились в оговоренной точке, в пятидесяти стадиях над крышами Уука. Была темная ночь, огни города — скрыты тучами, блеск Луны в третьей четверти — тоже слаб и бледен. На высотах причитал холодный ветер. Между оронейгесовой башней и эфирным скорпионом натянули дюжину веревок и сетей. В скорпион можно войти только через отверстие в его голове, ангела нацелили прямо на него, коса его сияла холодной синевой, эфир «Подзвездной» горел небесными огнями. Из окон и балконов минарета высовывались оронейцы с фонарями и лампами в руках, ветер гасил пламя — их зажигали снова, — раскачивал корабли, то сближая их, то снова отдаляя, сети натягивались, чтобы тут же глубоко опасть в пропасть света и тьмы между ангелом и скорпионом, а вихрь подхватывал проклятия и тревожные крики тех, кто двигался веревочными лестницами. И один из невольников стратегоса во время пересадки таки свалился с растянутой между кораблями сети и с криком канул в вихревую тьму. Он нес клетку с крысами, и крысы канули вместе с ним. Антидектес ругался, выплевывая проклятия.

Он знал, что «Уркайа» полетит к Сколиодои, и приготовил целый план.

— Ликотовый линь, три стадия длиной, — показывал он Аурелии. — Наверняка хватит. Стану спускать их в самое сердце Сколиодои. У меня есть лучший цыганский хронометр, должен бы выдержать, запишу все по минутам. Какие изменения, за какое время, когда повторено, на каком расстоянии от центра, быстрее ли, медленней — так я вычерчу точные карты напряжения арретесовой морфы. Если проводить такие наблюдения еженедельно, ежемесячно, да хотя бы и ежегодно, тогда мы получим и конкретное, выраженное нумерологически, знание о силе и темпе расширения Сколиозы, а через несколько лет — даже о возможном изменении этой скорости, ускорении либо замедлении. Чтобы я сумел высчитать, наступит ли — и когда — тот день, когда нечеловеческая Форма охватит всю Землю: Сколиодои соединится со Сколиодои, и последний островок старого мира, с горами, реками, лугами, цветами, зверями и людьми, их городами, ремеслами и искусствами, историей, языками и религиями, — будет поглощен. И — всего-то несколько клеток со зверями. Помоги мне.

Но оказалось, что случая провести хоть какой-то эксперимент ему не представится. Когда после захода на Южный Лед «Уркайа» вернулась на несколько дней в небесную сферу и облетала Землю по традиционному эпициклу дрейфа, к ней из лунной сферы подгалсировала «Элоя»: ладья Госпожи, огромная ночная бабочка черного эфира. Сложила гигантские крылья, тем самым убыстрив кружение длинного овального корпуса, и приблизилась своей идеально круглой башкой к белой голове скорпиона. Они слились в эфирном поцелуе, свет наплыл на свет, задрожали ядовитый хвост и тяжелое брюшко. На борт «Уркайи» взошел Герохарис, Первый Гиппирес, Гегемон Луны. Для Аурелии, ясное дело, это было важное событие, раньше она всего пару раз видела командующего гиппирои, внука Госпожи, — и никогда не вблизи, никогда сам он не обращал на нее взгляд. На этот раз он тоже сразу же исчез со стратегосом Бербелеком в каютах Омиксоса, долгие часы они оговаривали планы кампании; Аурелию снова не допустили к секретам.

Она осталась снаружи, символический стражник, в переходе во внутренний скелет «Уркайи». Отсюда девушка видела, как корабельные дулосы переносят из ладьи в ладью вещи Антидектеса — исполнилась величайшая мечта старого софистеса, он полетит на Луну, перед ним откроются врата Библиотеки Лабиринта. Однако сейчас, когда он стоял в стороне и надзирал за погрузкой, было не сказать чтобы он лучился счастьем.

— Зверей оставлю — выбросите, если будут мешать. Жаль, что уже не проверю своих гипотез.

Старик жевал в задумчивости зерна кахвы. Аурелия проследила за его взглядом. Софистес смотрел под ноги, где за вращающимся эфирным бортом «Подзвездной» горел ослепительной зеленью узкий серп Земли: краешек Азии, Восточного океаноса и Земли Гаудата. Аурелия вспомнила, как и сама поглядывала на отдаляющийся диск Луны, покидая ее сферу два с половиной года назад вместе с эстлосом Бербелеком. В голову ее пришла печальная мысль, что, по сути, не слишком-то она и отличается от Антидектеса Александрийца, что ими движут сходные даймонионы, им, возможно, чуть более сильный, если уж он готов ради божьего интереса навсегда покинуть родной дом. До сего часа она не дарила его большой симпатией: он знал, кто она такова, и с самого начала относился к ней с презрением, удерживая Аурелию на расстоянии. Только через какое-то время та поняла, что он вел себя так почти со всеми. Что, конечно, не делало его симпатичнее. Из разнообразных замечаний, оброненных стратегосом, она восстановила историю Антидектеса: тот был продажен, нажил множество политических врагов, был продажен и задолжал, время его истекло. С другой стороны, он не продался эстлосу Бербелеку за деньги. Хотя, конечно, на Луне заимодавцы до него не доберутся.

— Но ты ведь на самом деле не верил во все то, что им рассказывал, — не то спросила, не то обвинила она. Софистес не поднял взгляд. Аурелия думала так: наверняка это последний раз, когда я его вижу, стратегосу он уже тоже не нужен, могу говорить, что захочу. — Интересно, в какой части софия, вся эта мудрость, сгроможденная в больших библиотеках, в какой части она лишь плод подобных заказов.

Старик усмехнулся себе под нос.

— За мудрость платят, это очевидно. Хуже, когда платят за глупость. — Бросил в рот очередное зернышко. — Спрашиваешь, говорил ли я им правду? Не знаю, какова правда, а значит — также и не врал.

— Врал, когда говорил, что знаешь.

— Разве ты не поддерживала планы своего стратегоса?

— Адинатосов нужно уничтожить.

— Но Чернокнижник — бедная жертва?

— Но все же не он призвал адинатосов. Правда?

Антидектес глянул на нее со злобным удовлетворением.

— Как я люблю таких вот страстных правдолюбов! Всегда держал при себе одного-другого в академии и, когда у меня портилось настроение, шел и задавал им какой-нибудь простой вопрос, вроде: «что есть бытие?», или «что есть добро?», или «кто твои друзья?». И сразу становилось легче. — Он раскусил и выплюнул зернышко. — Хочешь знать, во что я верил и чего им не говорил? Не хочешь. Откуда у адинатосов мог появиться интерес к земным сферам? Что такого могли они увидеть, учуять там, вне сферы неподвижных звезд, что возбудило их интерес и привело к нам? Порядок — это неизменная гармония; то, что повторяется, — не пробуждает удивления, миллионократный бег Солнца вокруг Земли нисколько не станет происшествием. Знаком становится изменение, знаком становится нерегулярность, знак — это слом гармонии. Пятьсот сорок лет тому назад кратиста Иллея Колотропийская покинула сферу Земли и осела на Луне. Теперь у вас там целые города, мир, замкнутый в собственной иерархии сфер, второй порядок, накладывающийся на порядок сфер Земли, второй центр космоса, к коему устремляются первоэлементы. Вслушайся в эту музыку. Слышишь, как она звучит? Святой ритм, вековечная мелодия раздираема растущим век от века диссонансом, скрежетом, проходящим через все небо. Тррррррр! Именно это они услышали, именно это учуяли — кто-то, что-то разбивает порядок этих сфер — и прилетели. Но — куда? Где случилась первая встреча, первая битва? Не ведут ли они себя как медик, пытающийся установить источник болезни? Куда они направились прежде всего? Стратегос говорил, что вы держите там пленника. Да-а. По крайней мере уж она-то должна понимать, чья это вина. Естественно, она любой ценой пытается их изгнать.

— Молчи.

— Теперь скажи мне, Пламенная: я вру? Вру? Вру ли я? Ну? Прощай.

Аурелия вышвырнула в эфир клетки со зверями и все прочие оставшиеся после софистеса вещи, едва только «Элоя» с ним на борту раскрыла черные крылья и начала восходить назад к Луне. Теперь девушка немного жалела, была бы хорошая оказия спустить курицу или собаку в этот бурлящий бульон цветов и форм. Проводить строгие наблюдения и последовательные серии экспериментов она охоты не имела, но вот проверить, какова здесь сила Искривления, — такое вполне бы пригодилось. Ведь бой под арретесовым антосом придется вести им, гиппирои, — в этой войне люди столкнутся с нечеловеческим, и в первых шеренгах встанут Наездники Огня — если не на Земле, то в эфире уж точно, не в этот год, так на следующий, не под стратегосом Бербелеком, так под другим гегемоном. Аурелия чувствовала, что эта битва ей предназначена, что она родилась для этой битвы.

За ее спиной (девушка не поднимала лица от ураниосового пола) Омиксос дискутировал с эстлосом о стратегии нападения.

— Южный Лед и те океаносовые острова и вправду настолько далеки и отрезаны от обитаемых земель, что трудно провести на них какую-то согласованную атаку, — говорил Омиксос. — Да и нет надобности ее проводить — пока они остаются отрезанными. Они и вправду выбирали места с минимальным шансом на контакт с цивилизацией, плацдармы превосходно укрыты.

— Но здесь, но это — уже дотягивается до Золотых Королевств, отпечатывается на Аксуме, Эгипте, Гуратии. Отсюда они могут повести прямое нападение, здесь они сильнее всего. Здесь, в Африке, должны мы ударить.

— Знаю, эстлос, знаю. Но — сам же видишь.

Они уже миновали центр Сколиодои, направлялись к Черепаховой реке. Аурелия наблюдала, как изменяются под «Уркайей» цвета и формы не-джунглей, — как не изменяются, для изменения нужно хоть какое-то постоянство, а где постоянства нет или где постоянство настолько поразительно абсолютно, ни о каком изменении не может быть и речи. Стратегос напоминал ей о «городе адинатосов», о слухах, разносимых местными дикарями, — слухах о гигантских конструкциях, искусственных сооружениях, зданиях, возносящихся из глубин Кривых Земель. Она высматривала хоть что-то выходящее за границы кипящей какоморфии. И впрямь, время от времени виднелись отступления от однородной аморфной пестрой дичи, объекты, что торчали вверх, малые отличия: что-то, сходное со скалой, что-то, сходное с костью, что-то, сходное с водной аркой, что-то, подобное ночи, и что-то, словно недвижное торнадо с ночью внутри — пролетали поверху, она заглянула. Порой над Сколиодои мелькали птицы. Понятно, какоморфы, но еще настолько напоминавшие птиц — с крыльями, а некоторые и с клювом, — что можно было причислить их к этой Форме. Аурелия внимательно следила за их полетом. Если те опускались слишком низко — принимали прямо в полете другую Форму, большинство камнем падали в не-джунгли, а может, и вправду окаменевали. Но однажды она видела обратный процесс: фрагмент неподвижной желто-красно-темной какоморфии превратился в тени «Уркайи» в крылатую черепаху и взлетел; крылья сразу же превратились в радужных медуз, а панцирь начал дымиться, и какоморф снова канул в Сколиодои.

— Битвы в джунглях — нет ничего хуже. И как их окружать? Откуда двинешься, эстлос? Из Аксума?

— Золотые Королевства откроются любой достаточно сильной армии. Конечно, еще и Аксум, нужно будет ударить с востока, Эфрем пойдет. Покажи-ка ту карту. Видишь, как идут горы, реки и пустыни? Двинемся вот отсюда и отсюда, да.

— Хочешь столкнуть их в Западный океанос?

— Да.

— Но взгляни на расстояния. Десятки тысяч стадиев. Сезоны засухи, сезоны дождей, линии снабжения, на милость Госпожи, само снабжение — уже проблема, достойная Одиссея. Ты говоришь о кампании, сравнимой с Александровой, эстлос.

— Да. Это продлится долго, знаю. Уж подольше, чем война в эфире.

— Еще и джунгли… Не могу этого вообразить. Смотри: едва кто-то войдет сюда —

— Я думал об этом. Искал решения. Консультировался с астромеканиками Лабиринта. Герохарис привез мне новейшие расчеты. Вы на Луне высвобождаете таким способом искусственные пиросники, безопасно притягиваете их на пустоши. Приземлить до столкновения эпициклы Огня, молнию чистого пироса прямо из небесных сфер. Если бы это удалось…

— Ты намерен сжечь половину Африки.

— Выжигать Сколиодои.

— Кириос…

— Знаю. Именно поэтому Госпожа желает, чтобы решения принимал я. Но это не так уж и просто: софистес Акер Нумизмат утверждает, будто сначала следует объять эти земли земной морфой, наложить на них антос старого порядка, в котором огонь горит, вода течет, а воздух питает пламя, иначе я могу лупить пиросниками вволю и не сожгу при том ни травинки. Ибо и травинок там нет. Но наступление придется вести в любом случае. А теперь гляди. Проверь для меня следующие пути.

Аурелия слушала разговор и понимала слова, однако никакие образы не могли уже вызвать в ней более сильные эмоции. Космические молнии, сжигающие половину континента, — это ведь точно будет прекрасное и страшное зрелище.

Она снова ощутила себя маленькой девочкой, подслушивающей за изгородью жар-рощи разговоры взрослых, захватывающие рассказы гиппирои о битвах с анайресами на Обратной Стороне и о долгих плаваниях сквозь высокий эфир к сферам Меркурия, Венеры, к пылающему Солнцу, святой сфере гиппирои, где некоторые из риттеров пироса впадают в безумие, их охватывает смертельная тоска, и тогда они пристегивают к доспехам икаросы и летят прямиком в Солнце, их не удержать, это голос огненной крови… Пугающие, непонятные, увлекательные рассказы, что шепотом повторяются детьми и отражаются после в сточасовых снах маленькой Аурелии, лунных снах, подобных песни Гомера, единожды узреть их — всегда мало. Она знала, что в следующем месяце ей приснится битва в африканских не-джунглях и Диева молния, падающая с ночного неба в эту клубящуюся шерсть какоморфии, что теперь движется под вихребортом «Уркайи».

Голоса их доносятся с другого берега сна наяву.

— Затем пролетишь над самой Амидой, как мы договаривались. Орбитальные карты Зауралья не самые важные на сегодня. Все ясно?

— Да, эстлос.

— Через сколько будем над оазисом? Он уже там ждет.

— Выскочим в эфир, поймаем сильный северный эпицикл — три часа, эстлос.

— Тогда все. Вперед!

Аурелия глядела, как омытое солнцем Сколиодои удаляется от них, убегает вниз из-под ураниосовой брони возносящейся ладьи, и заметила тогда странную вещь: взгляд охватывал все большее пространство, изменялся масштаб наблюдаемого хаоса, но, если бы не внешние признаки — кривизна горизонта, дрожание воздуха, тучи наконец — она не сумела бы этого заметить. Сколиодои оставалось тем же самым, с какой бы высоты ни смотреть, в какой бы мере ни растягивались волны его какоморфии — на пусы, стадии или сотни стадий. Все та же безразличная, безымянная аморфность.

Навестив на короткое время эфир, они упали в сферу пироса и аэра, и снова пироса, как показалось Аурелии, когда вьющаяся «Подзвездная» со сложенными крыльями и вытянутыми вперед скорпионовыми клешнями мчалась над бесконечностью белого песка северной Садары, над древнейшей в ней пустыней, дрожащей от встающего жара. Аурелия ожидала завершения этой монотонности симметричных дюн и теней на их склонах — теней все более длинных, по мере того как Солнце опадало к левому плечу скорпиона. Пурпурные лучи пронзали разогнавшийся эфир.

Оазис Завистливого Скелета находился на самой границе дикой Садары, на границе антоса Навуходоносора Золотого, 3000 стадиев на юго-запад от Александрии. Стратегос Бербелек выбрал его как место встречи, поскольку со времен Изгнания Иллеи мимо не проходил ни один караванный путь, и можно было не опасаться случайных свидетелей. На самом деле Оазис Завистливого Скелета был всего лишь единственным колодцем под песком, да единственным древним пилоном, обвалившимся, наполовину занесенным и отшлифованным ветрами и джиннами до костяной гладкости, да еще скопищем нескольких десятков пористых валунов. Во времена Иллеи здесь росли пальмы, зеленела трава, пели птицы — от этого не осталось и следа.

«Уркайа» причалила к гребню пилона, вбила скорпионий хвост в землю. С морды ладьи спустили ликотовые сети. Аурелия сходила прежде стратегоса. Она соскочила на горячий песок, погрузившись в него по щиколотки. Люди, стоявшие перед расставленными в камнях шатрами, смотрели на нее молча, заслоняя глаза от голубого сияния лунной ладьи, некоторые делали отгоняющие зло знаки, другие сплевывали в песок; негры же, коих в отдельном лагере за камнями было несколько дюжин, присели на корточки, поднимая свои кожаные щиты.

Аурелия не стала ждать, пока из «Подзвездной» спустят багаж, и отправилась вслед за эстлосом Бербелеком. Высадились лишь они двое. Яну, Гасера Обола с хоррорными, даже Портэ и слуг и дулосов — всех их стратегос предварительно отослал на «Ломитучу». Портэ вернулся домой в Александрию, но вот куда отправились солдаты? Аурелия допускала, что стратегос все же уступил шантажу Навуходоносора и на самом деле готовится напасть на Вавилон.

— Эстлос.

— Король.

Иероним Бербелек сжал предплечье Мария Селевкидита. Король-без-Короны первым вышел навстречу ему от шатров; за ним ступала вооруженная свита, Аурелия распознала цвета пергамской диаспоры. Над шатрами трепетало знамя Селевкидитов и второе, с Четырехмечием, символом Четвертого Пергама, известным ей дотоле лишь по мазне на городских стенах Эгипта, Вавилона, Македонии и Рима: три сломанных меча, четвертый, с золотым клинком, целый. Конечно, Оазис Завистливого Скелета был не Рынком Мира, но, тем не менее, поднятые знамена оставались безошибочным знаком. У Аурелии быстрее забилось сердце. Амида уже полвека находилась под антосом Чернокнижника, Пергам — Семипалого. Все или ничего; уже нельзя будет отступить.

Марий повел стратегоса в свой шатер. Аурелия не отходила от эстлоса. Ее окружили амиданцы в обсыпанных песком джульбабах, абах и бурнусах, грязных тюрбанах и труффах, с густыми бородами, с тяжелыми кераунетами в руках и кривыми канджарами за поясами. Она, по примеру стратегоса, надела белую кируфу. Никакого доспеха никогда не носила, слишком легко уничтожал его огонь. Чужеземцы не знали ее, она была в их глазах безоружной женщиной чужой морфы.

Зато иганази на вид не отличался от обычных людей. Если бы не исключительно массивное строение тела, широкие плечи и толстый загривок да густые, жесткие волосы — не отличался бы и вовсе. Аурелия шла сразу за ним и, когда посмотрела вниз, увидела, что Марий бос и, несмотря на свой вес, не только не проваливается в песок, но вообще не оставляет на нем следов. Он мог — и должен был — скрывать это, но приближенные к нему люди всегда будут знать, что он тот, кто есть, Даймон Земли, иганази, гесомат.

В шатре уже зажгли масляные лампы и курительницы. Невольницы готовили воду. Селевкидит прощально махнул своим спутникам, но Аурелия, несмотря на тяжелый взгляд стратегоса, решила не позволить и на сей раз выставить себя прочь, натянув капюшон кируфы, быстро уселась в углу шатра, в тени за столпом, на брошенном под него персидском ковре. На ковре сидел зелено-голубой попугай; только он и проигнорировал Аурелию. Невольницы с телами, покрытыми цветными татуировками, и с лицами, обернутыми труффами, увешанные дешевыми украшениями, что звенели на каждом шагу, подали Марию и эстлосу Бербелеку воду для омовения, гашиш, кахву, коржики с корицей и фрукты. Клапан шатра опущен, только мигающий отсвет жестяных ламп освещал душное внутреннее пространство. От тяжелого, густого аромата благовоний Аурелию тошнило, но она молчала, и только через некоторое время одна из невольниц, по собственной инициативе, подала ей чашку горячей кахвы. Тем временем палатку уже наполнял сладкий запах пряного гашиша. Король и стратегос обменялись первыми любезностями, и так — от пустынного молчания к пустынному шепоту — начался военный совет. Говорили по-гречески, Аурелия понимала каждое слово.

Слова были прозаичны, фразы коротки, тон безразличен. Лучше всего она запомнит именно их тон. Казалось, что все уже решено: все или уже случилось, или случится в ближайшее время. Даты, месяцы, имена, цифры. Из подслушиваемых обрывков информации она выстраивала для себя образ готовящейся войны. Не будет штурма стен Амиды и осады города — повстанцы войдут внутрь вместе с путниками, с купеческими караванами, с транспортами невольников. Займут гарнизон, захватят стены, а ворота удержат открытыми, пока с запада, из Пергама и Александретты, не прибудет Хоррор Бербелека. Три полные Колонны Хоррора высадятся под Пергамом, по знаку с «Ломитучи» причалив к берегу, — пока же ждут на Средиземном море на кораблях Купеческого Дома «Ньютэ, Икита тэ Бербелек», на кораблях Анеиса Панатакиса и Африканской Компании. Амиду отделяют от Пергама более 4000 стадиев. Задерживая или сбивая все чужие воздушные свиньи и почтовых птиц (этим займется скорпион Омиксоса Жарника), мы получим как минимум шесть дней преимущества; линия эгипетских гелиографов там не проходит. Итак, осаждать до победы сильный Пергам или идти на Амиду без промедлений, чтобы короновать Мария? Тут снова появляются варианты, предположения, планы. Соберет ли Амидское Восстание достаточное количество людей, чтобы обеспечить Мария армией, способной взять под контроль всю страну? Достаточно ли сильна после пятидесяти восьми годов разделения и отсутствия державы, несмотря ни на что, ее Форма, чтобы и сейчас перебороть антосы Чернокнижника и Семипалого, Формы их власти? Здесь, правда, самая граница их аур — но кто сможет гарантировать, что Король-без-Короны окажется достаточно сильным Королем-в-Короне? Стратегос на сей счет отпускал иронические замечания. Марий лишь выдыхал гашишный дым. Аурелии казалось, что оба воспринимают вопросы как пустую шутку; когда возвращались к ним, подчеркивали сие молчаливыми взглядами и пожатием плеч. Что сделает Максим Рог? Что сделает Семипалый? Если Четвертый Пергам не получит быструю помощь от кого-то из соседей — а между Вавилоном, Уральской Империей, Македонией и Эгиптом надеяться можно разве что на последний, — то будет раздавлен за месяц. Но стратегос, казалось, верил, что Эгипет помощь окажет. Сплетался длинный диалог о политических последствиях переворота. Прозвучали имена дочек Гипатии и непристойные шутки. План эстлоса Бербелека охватывал изменения и в династическом порядке Александрийской Африки.

Невозможно, чтобы Яна была права, — но несомненно и то, что она лучше знает Иеронима Бербелека. Аурелия поняла, что это не вопрос выбора или верности, не вопрос истины или лжи. Это холодная логика силы и слабости. Вот, значит, перед каким парадоксом встала Лунная Ведьма: те, кто слишком слаб, чтобы сопротивляться ее Форме, наверняка также слишком слабы, чтобы встать против кратистоса адинатосов; те же, кто достаточно силен, — слишком сильны и не нуждаются в Иллее, сами суть Силы. Но тогда кто отправится в небесное сражение и убьет Отца Искривления?

Лишь боги и безумцы жертвуют собой ради человечества — остальные способны на жертвы только ради тех, кого считают лучше себя.

Аурелия слушала в неподвижности и молчании, капюшон кируфы скрывал ее лицо, только искры вспыхивали в тени. Если стратегос предаст Госпожу, я не позволю, не могу позволить ему уйти безнаказанно. Не затем ли я и была послана? Поступлю, как должно поступить риттеру, — прежде чем придется выполнять приказ Яны.

На рассвете Марий Гесомат снял лагерь и двинулся вместе со своими людьми в длинном караване верблюдов и хумиев в сторону встающего Солнца, дорогой через Садару, Нил и Эритрейское море, а после на север через Эфремов Джазират аль-Араб, в Амиду, город своих предков. У него еще не было армии, но уже были знамена.

В Оазисе Завистливого Скелета остались лишь четыре хумия, и два из них были предназначены стратегосу и луннице. Аурелия отказалась, никогда не пользовалась скакунами. Она будет бежать рядом с животными, вместе с негрскими воинами. Сняла кируфу, чтобы та не сковывала ее движений. Воины щерили в ее сторону кривые зубы. Стратегос сказал, что зовутся они Н’Зуи, а тот, что их ведет, — их новый вождь, Н’Те; недавно убил отца и был в большом почете. У него одного был кераунет. Он скалился Аурелии радостней остальных.

Стратегос что-то записал в своем дневнике и дал знак риктой. Негры завели стонущий напев. Рикта указывала на север, в морфу цивилизации, в сторону Эгипта и Александрии. Солнце поднималось все выше над горизонтом, в его огромном, сияющем диске, в который могла смотреть лишь Аурелия, растворялись фигурки амидских повстанцев, взблеснуло золото знамени Мария — и исчезли в рассвете.

Стратегос стеганул хумия, Аурелия догнала зверя и побежала с ним бок о бок, песок превращался под ее ногами в стекло — она бежала в огне и оставляла после себя следы молнии.

— Ннннйааааиии! — закричали Н’Зуи.

Стратегос рассмеялся раскатисто.

— Так рушатся империи! — Взмахнул риктой, обнимая жестом с полсотни нагих негров, вооруженных короткими копьями и буйволовыми щитами. — Так империи рождаются!

20 Мартиуса 1197 ПУР, Dies Jovis. Через два месяца Марий Селевкидит будет сидеть на троне Амиды или будет мертв, одержит победу — или падет во прах; а Иероним Бербелек — с ним вместе.

T

Державородство

— Платье тебе к лицу.

— Спасибо, эстле.

— Это ведь парик?

— Да.

— Погоди, ты наверняка…

— Риттер Аурелия Оскра.

— Ах. Точно. Отец писал о тебе.

— Эстле.

— Алитэ, для тебя — Алитэ. Ведь ты ему однажды жизнь спасла.

— Дважды.

— Ха, верно, не надлежит быть в скромности бездумной. Ты должна мне все рассказать. И отчего мы не встречались раньше?

— Я слышала о твоем женихе. Мне жаль.

— Текнитесы сомы не отходят от его постели, в конце концов он встанет на ноги. Вот только интересно, узнаю ли я его тогда вообще? Любишь хремитское вино?

— Эстле.

— Прошу.

— Ты такая красавица.

— Спасибо. Годы труда и Навуходоносор. Пойдем, сядем в кариуме.

Музыканты сменили мелодию, раздались аплодисменты, несколько пар вышло из танцевальной залы на перистиль. В черной глади Мареотиды отражались миллионы звезд и ярко-красный серп месяца. Факелы на лодках стражников складывались во тьме эгипетской ночи в четкую линию вдоль восточного берега. Над ними, на Пелусийском мосту, двигались плоские тени пеших и животных, виктик и фургонов — Александрия никогда не засыпала окончательно.

Кариум находился на третьей террасе, подле самой границы воды. Они уселись под аркой из черных лилий — цветы чжунгонского морфинга, запах их — больше звериный, чем растительный.

Эстле Алитэ Лятек потягивала вино, задумчиво поглядывая на галерею живых статуй.

— Ты ведь везде его сопровождаешь и, верно —

— Не везде.

— Но никого нет к нему ближе, верно? Собственно, почему он выбрал тебя?

— Не знаю, эстле. Я была молодой, наивной.

— Это плохо? — Алитэ тихо рассмеялась. — Я ведь моложе тебя.

— Вы — другие.

— Мы? Земляне?

— Вы, аристократы.

— Некогда риттеров считали аристократами…

— В действительности ты — старше меня.

— Наивность — весьма ценная черта.

— Но никто воистину наивный об этом не знает, верно?

Девушки засмеялись вместе в морфе приязни, Алитэ толкнула Аурелию в плечо и на миг приняла карикатурно серьезный вид. Лунница смеялась золотыми искрами и голубым дымком, маленькие огоньки стекали с ее головы на плечи, грудь, руки. Алитэ отставила кубок с вином и, взмахивая веером, направила эту волну искр в ночное небо. Они следили за теми, пока искры не исчезли за границей террасы. Несколько, выплясывая в воздухе, опустились на намасленную кожу живой статуи, дулос невольно вздрогнул. Это снова развеселило девушек. Лунница сняла черный парик. Алитэ вытаращила глаза. От смеха даже впала в икоту; это явно был не первый ее кубок вина нынче вечером. Аурелия хлопнула ее меж лопаток. Алитэ подпрыгнула на лавке, обожженная; левый персний взблеснул серебром, падая меж лилий.

Они склонились, высматривая бриллиантовое украшение.

— Позавчера, когда мы вернулись из города и застали отца дома, — продолжила Алитэ, разводя руками черные побеги и не глядя на Аурелию, — а ты должна знать, что мы не знали о вашем прибытии, привратник не сообщил… Я не пошла за Шулимой, но услыхала голос отца и свернула в коридор. Их первые слова… Ведь после джурджи Ихмет Зайдар у отца из рук ел, он не сделал бы этого вопреки ему. Скажи мне, Аурелия: стратегос отдал ему такой приказ?

— Какой?

— Знаешь. Чтобы Шулиму.

— Нет.

— Клянешься?

— Я ничего такого не слыхала. Ихмет…

— Да?

— Ничего, ничего, не знаю.

Бриллиант блеснул на каменном вазоне, Алитэ подняла персний. Села и, вытерев его вынутым из-за широкого пояса юбки платком, надела снова.

— Ты ведь знаешь, конечно, кто такова эстле Амитаче, — пробормотала Аурелия, надевая парик.

— Да.

— Кто?

— Ее дочь.

— Навуходоносор держит ее как заложницу.

Алитэ прикрыла уста веером.

— Я догадывалась.

— Ты очень на нее похожа, знаешь, лицо, фигура, голос, вчера я говорила с ней, даже интонации, только цвет волос, если бы переморфировала их в такое же светлое золото, как Лакатойа, — словно дочь.

Алитэ опустила глаза.

— Она говорила мне об этом.

— Да?

— Она не согласится, я знаю, что не согласится. Впрочем, и отец бы разъярился. Навуходоносор, скорее всего, захотел бы через меня отомстить им.

— О чем ты говоришь?

— Об этой твоей идее с заменой. Не получится.

— О какой идее? Я лишь сказала, что вы похожи — как мать и дочь, как сестра и сестра.

— Ах. Да. Ну она говорила мне, говорила мне не раз. Порой думаю… — Алитэ внезапно взорвалась нервным смехом, веер неистово затрепетал. — Я не должна быть с тобой настолько откровенной, ты ведь все ему расскажешь!

— А это разве хорошо?

— Шулима была убеждена, что именно отец прислал Зайдара. А тот не стал отрицать. Разругались они из-за другого.

— Разругались?

— Они всегда так…

— Что говорил стратегос?

— Ох, теперь ты меня выспрашиваешь.

— Прошу.

Алитэ вдохнула поглубже; склонив голову, взглянула на лунницу поверх веера.

— «План Госпожи — не мой план».

— Так и сказал?

— «Цели Госпожи — мои цели, но план Госпожи — не мой план».

— И что на это Лакатойа?

— Начали после этого ссориться. Шулима повторяла, что ему нужна страна, из которой он мог бы начать наступление, нужна безопасная база, исходная точка для нападения как на Сколиодои, так и на Чернокнижника. А если Навуходоносор не откроет для стратегоса Эгипет, то что стратегосу останется? И все такое. Что, мол, Золотой и сам ненавидит Вдовца; что не в том дело, чтобы сражаться по очереди с Македонией Чернобородого и Вавилоном, но в том, чтобы их разделить, а может, даже повернуть против Урала; что на Навуходоносора нужно лишь посильнее нажать, запугать — и тот согласится. Целая речь. Я встала под дверью, не вошла, не хотела здороваться с ним на фоне этого скандала.

— И что он ей ответил?

— Что он так или иначе получит такую страну. Шулима только насмехалась: «Хуратию? Македонию? А может, Рим?» А стратегос: «Создам новую». И хлопнул дверью. Просто повезло, что вышел не на меня.

Аурелия открыла рот, оглянулась на живые статуи — и закрыла его снова. Схватила Алитэ за руку, потянула в самый дальний угол третьей террасы, куда не доходил ни огонь факелов и лампионов, ни свечение, разлитое за окнами дворца. Тут перистиль нырял под мелководье, снежно-белые плитки мозаики просвечивали под волнами озера, по течению прохаживались с важным видом кривоклювые ибисы. Эстле Лятек была в сандалиях с котурнами, Аурелия — босиком. Бродила в холодном гидоре.

— Слушай, — шепнула она, поворачиваясь спиной ко дворцу и кариуму, огням, голосам и музыке. — Можешь называть меня наивной, но я бы не сказала этого, когда б ты не была той, кем, как я думаю, ты являешься.

— Что опять —

— Ш-ш-ш. Слушай. Они ведь всегда спрашивают: собирается ли она вернуться? собирается ли мстить? ее ли это день? тому ли служит война стратегоса Бербелека? А я говорю, что нет, что она не покинет Луну надолго, да и не может, что бы тогда со всеми нами произошло, с людьми и животными, имопатрами и городами, мы бы тогда упали на Землю. Поэтому — нет. И это правда. Но теперь я вижу, что план ее был другим. И, пожалуй, знаю, о чем говорил стратегос. Слушай. Это была ее страна. Здесь билось ее сердце, от Золотых Королевств до Кафтора; по Эгипту она тоскует сильнее всего. Если бы ее дочь погибла здесь, в неволе у Навуходоносора… И если бы Навуходоносор поверил, что Иллея пойдет на все, только бы ему отомстить… Подумай. Именно так, быстро и без борьбы, Иллея получила бы Эгипет под свою морфу; так открыла бы его для стратегоса. И даже больше. Кто сел бы на трон Гипатии? От имени Госпожи, от морфы Госпожи, когда не будет уже Лакатойи. Подумай, эстле. Единственная дочь Стратегоса Лабиринта, победителя Чернокнижника, а одновременно — невеста Наместника Верхнего Эгипта, связь Теба и Александрии. Лакатойа выбрала тебя и выморфировала по своему образу и подобию, по ее образу и подобию. Это было бы твое наследие — если бы она погибла. А теперь приходится все менять, план изменился, стратегос изменил план.

Алитэ в задумчивости прижала сложенный веер к левой ноздре. Еще некоторое время хмурилась и качала головой; теперь смотрела на лунницу спокойно и будто с легким весельем.

— А адинатосы? Союз против какоморфии?

— Конечно, эстле, это главная цель.

— Она не расчитывает, что стратегос выживет.

— Нет. Если он и вправду поведет в эфире атаку на их кратистоса… Нет. Останешься ты.

— Авель погиб в Сколиодои.

— Это изначально должна была стать женщина, морфа женщины.

— Могла погибнуть я.

— Не знаю. Могла бы?

— Отчего бы не какая-то лунница, наверняка у нее еще есть дети, почему не кто-то из Лабиринта?

— Эгиптяне, земляне должны принять эту власть. Так мне кажется; ты сама взвесь. Некто из них, связанный с ними кровью, — но воистину морфа Госпожи. Другое тело и имя того же божества.

— И я родила бы Давиду дочек.

— Да.

— Начало династии Коллотропийской. После падения Уральской Империи… На восток, на юг, до Черепаховой реки и за нее, все Золотые Королевства, и на север, возвращение в Кафтор, пустой трон в Кноссосе…

— Видишь.

— Вижу. — Алитэ тряхнула головой, отбрасывая на спину заплетенные в мелкие косички волосы, распрямилась, взглянула гиппиресу прямо в глаза. Дотронулась веером до груди Аурелии. — Кому ты служишь? Кому принадлежишь? Зачем мне это рассказываешь?

Аурелия склонила голову.

— Именно затем. Я — риттер Госпожи, именно ей обязана быть лояльной в первую очередь.

— А значит?

— В каком бы теле и под каким бы именем она ни объявилась.

Аурелия встала перед эстле Лятек на колени, кафторское платье моментально пропиталось холодной водой Мареотиды. Аурелия прижала лицо к белому льну юбки эстле.

— Деспойна.

Алитэ быстро схватила ее за плечо, потянула.

— Встань! Увидят тебя! Я — не она.

— Взгляни на Лакатойю. Она ведь — тоже не та.

— Замолчи, хватит. Я должна подумать.

Аурелия энергично отжала намокшее платье, с ткани с шипением поднялись струйки пара. Взглянула вверх перистиля. Эстлос Бербелек давал прием — с представлениями, музыкой и танцами — для элиты александрийской аристократии; почти все приняли его приглашение. Александрийские газеты писали о «финансированной из частных средств армии Иеронима Бербелека» и об «исторической победе Молнии Вистулии под Коленицей». Число фантастических сплетен относительно намерений Бербелека, которые Аурелия уже услышала от гостей (а не миновала еще и полночь), превышало всяческую меру; сплетники сами себе противоречили в каждой следующей беседе, пирамида абсурда росла.

Возможно, именно Форма этого вечера спровоцировала Аурелию признаться дочке стратегоса в собственных подозрениях; а может — Форма внезапной сердечности и дружественности, когда они вместе смеялись и искали персний. Вещи наименьшие предопределяют вещи наибольшие. Чем дольше эстле Лятек задумчиво молчала, тем сильнее Аурелия уверялась в своих идеях. Это движение запястья. Этот тон. Поворот головы, легкая усмешка, взгляд широко открытых глаз и эти глаза, такие же зеленые. И морфа ее неподвижности. Как вчера, когда Дева Вечерняя взглянула на Аурелию. «Расскажи мне» — два слова, столько она произнесла. Аурелия говорила час.

— Пойдем.

— Эстле.

— Изложишь мне все подробней. Навуходоносор, Шулима, стратегос, условия. Не то, что придумала, но то, что слышала.

Они вернулись в танцевальный зал. Аурелия старалась не повышать голос, шептала; так же безотчетно отступила, оставшись на полшага за эстле Лятек. Так они и двигались меж гостями, меж слугами, дулосами, музыкантами и танцорами, к этому времени все уже перемешались, запланированный хозяином порядок приема сдался под давлением сиюминутных дружеских бесед. Уже четвертый раз играли ямедию, ибо ее просили громче всего. Ямедия была компромиссом между классическими корейами, исполняемыми нанятыми профессионалами, и «ритмами простонародья», происходившими из северных морф. Танцевало больше двадцати пар. Из колонного зала, из-за водных зеркал то и дело доносились взрывы смеха: там выступала труппа комедиантов из Крокодилополиса, давала представление, грубо высмеивавшее Гипатию и эгипетских аристократов, — аристократы хохотали громче всех. Высоким пламенем горели все пирокийные лампы, дополнительные лампионы повесили перед зеркалами: свечение пронзало разноцветные одежды, втиралось под кожу гостям, тени исчезли, света стало даже слишком много, он выплескивался бурным потоком наружу, на перистиль и озеро, вместе с громкой музыкой. Когда аристократия развлекается, об этом знает половина Александрии.

Алитэ и Аурелия прокрались под стеной, лишь единожды задержавшись, когда старый Кадий Птолемей спросил эстле Лятек о ее отце и не принял «не знаю» в качестве ответа. Аурелия же и вправду нигде не видела ни стратегоса Бербелека, ни Девы Вечерней.

Стоящий у входа в главный зал сенешаль что-то шепнул Алитэ на ухо; гиппирес не поняла слишком быстрого пахлави. Эстле ответила на том же языке и указала веером вглубь дома. Сенешаль склонился и кивнул одной из ожидающих невольниц. Та ринулась выполнять поручение.

Эстле Лятек повела лунницу в левое крыло. Между плитами пола бокового коридора поблескивали в огне пирокийных ламп волны Мареотийского озера. Верно, это были уже личные покои эстле. Навстречу им вышла нигерийская служанка; эстле отправила ее прочь незаметным жестом.

Они свернули к угловой комнате. Две ее стены, как и пол с потолком, были выполнены из толстого воденбургского стекла, в кое вплавили красные прожилки оронейгеса. Стены вращались по горизонтали на осях скрытых меканизмов, впуская внутрь влажный воздух. Едва войдя, эстле отворила их еще шире. Подкрутила пламя в расцвеченных серебристо-розовым абажурах ламп — комната запульсировала цветным сиянием.

Вдоль каменных стен стояли библиотечные стеллажи, секретер и высокое, глубокое кресло; под стеклянные же стены — брошены ворохи пестрых подушек, округлых или треугольных, согласно форме Золотых Королевств.

Алитэ со вздохом уселась в кресле и жестом подозвала лунницу. Аурелия присела у ее стоп (стекло было очень холодным). Подняв голову, приметила движение в темноте над прозрачным потолком. Потолок тоже частично подлежал меканическим манипуляциям, там и здесь можно было раскрыть его внутрь стеклянных надстроек. В одной из тех, над креслом, трепетала ледяными крыльями какоморфная птица, три ее лапы растопыривались набором кривых клювов, теперь же все они, раскрытые, царапали о стекло. Должно быть, почуяла пирос в Наезднике Огня.

Эстле Лятек взяла Аурелию за подбородок, обращая ее взгляд на себя.

— Я выслушала тебя, Аурелия, — сказала девушка ласково. — Верю тебе. А сейчас еще можешь мне во всем сознаться, еще ничего не произошло. Откажись — и я забуду.

— Я не лгала, деспойна.

— А иначе через минуту тебе придется заплатить. Понимаешь ли меня? Я тебе симпатизирую.

— Я не лгала.

— Ладно.

Эстле Лятек подняла взгляд. Сложила веер и сунула его за пояс платья. Аурелия поняла, что эстле смотрит на свое отражение в стекле. Алитэ вынула из ушей сережки, из сосков — перснии, с шеи — сняла тяжелое колье, стянула с запястий браслеты, большую часть колец с пальцев, бросила всю эту бижутерию на секретер. Смочив слюной платок, стерла подкраску с лица и груди. Наконец, отцепила от пояса брошь из драконьей кости.

— Пойдешь к себе, — сказала Аурелии. — Переоденешься. Снимешь все украшения, наденешь то, что даст им пищу для размышлений. У тебя ведь есть какая-то эффектная лунная одежда?

— Есть доспех.

— Ах, верно, отец писал мне… Но не переборщи. Может, лишь какую-то часть.

— Да, деспойна.

— Обратишься к сенешалю, чтобы указал тебе эстле Игнацию Ашаканидийку; она скорее всего не успела еще уйти. От моего имени попросишь ее пройти сюда. Публично, если будет возможность. Не отвечай ни на один вопрос. Я буду ждать. Сама останешься внутри. Поняла?

— Да, деспойна.

— Ступай.

Аурелия чуть ли не бегом отправилась в свои комнаты. Это была не битва, но нечто настолько близкое, насколько это возможно. Она сбросила платье, сняла парик и украшения. Быстро омылась в тазу с ароматизированной водой. Из сундука в спальне вынула простую длинную эгипетскую юбку, подобную Алитэевой. Подвязала ее высоко над талией, по лунной моде. Из колеблеца вынула правый кругоручник и правую вихревицу; надела их, отладила эфир. Сжав кулак, махнула рукою. Огненные эпициклы осветили комнату, как сияние молнии.

Гости расступались перед ней, Форма молчаливой концентрации бежала перед Аурелией неспешной волной. Каждый следующий шаг риттера был все более энергичным — склоняясь к сенешалю, она уже отбрасывала мерцающие отсветы, напряжение мышц тормозило надкожный пирос.

Эстле Игнация Ашаканидийка как раз танцевала с кем-то из аристократов верхнеэгипетской морфы. Аурелия положила левую ладонь на плечо аристократа, задерживая его на середине движения. Тишина в зале должна была его предупредить, однако он явно был слишком сосредоточен на своей партнерше. Развернулся гневно. Белый ураниос вспухшего кругоручника разрезал ему рубаху и кожу на груди. Мужчина с шипением отскочил.

Аурелия глядела на Ашаканидийку.

— Эстле Алитэ Лятек просит тебя о коротком разговоре, эстле.

Госпожа Игнация оценила ее быстрым взглядом, еще чуть задыхающаяся после танца.

Успокоила дыхание и осмотрелась по сторонам.

— Летиция, будь так добра.

Кивнула Аурелии.

Они вышли посреди шума поднявшихся шепотков. Теперь-то начнутся сплетни! Что, несомненно, эстле Лятек и было нужно.

Застали Алитэ, вытянувшуюся на подушках в стеклянном углу комнаты. Подперев голову рукой, она ела фиги из серебряной миски; в левой ладони крутила пифагорейскую кость. Усмехнулась и кивнула с приязнью эстле Игнации. Аурелия осталась у дверей, захлопнув их с громким стуком. Заметила, что кресло теперь стоит на противоположной стороне от секретерчика, также исчезли брошенные на секретер украшения.

Красавица Игнация оглянулась на лунницу, затем снова посмотрела на эстле Лятек — миг все тянулся, — наконец подвернула юбки и легла подле Алитэ.

— Не знаю, одобрит ли твой отец такую демонстрацию, — проворчала Игнация.

— Доверие Луны к стратегосу Бербелеку не безгранично, — сказала эстле Лятек. — Особенно не должна бы понравиться Иллее Жестокой потеря дочки.

— М-м, не понимаю.

— Разве Золотой не знал? Госпожа тоже поставила стратегосу условия.

— Все еще не —

— А покушение нимрода Зайдара? Шпионы ведь точно донесли обо всем Навуходоносору. А думаешь, кто прислал Зайдара? — Алитэ все еще улыбалась. Смотрела на эстле Игнацию, крутя в пальцах левой руки распахнутый меканизм кости. — А теперь вообрази себе. Эстле Амитаче умирает в плену у Навуходоносора. Стратегос отсылает на Луну рапорт; он напишет в нем то, что напишет. Как отреагирует Ведьма?

Госпожа Игнация, явно потрясенная, оглянулась на Аурелию. Аурелия стояла неподвижно, с безразличным выражением глядя перед собой, в ночь и на дальние огни Александрии за толстым стеклом.

— Он отстранен? — спросила эстле Игнация Аурелию либо Алитэ — обеих. — Кто теперь отдает приказы? Ты, эстле? Шулима?

— Еще нет. Но ситуация не настолько однозначна, как вам, полагаю, могло казаться. Как именно Навуходоносор сформулировал свое условие?

— Вавилон за поддержку стратегоса. Эстле Амитаче — гарантия до момента победы над адинатосами. Но это не —

— А понимает ли он, что без участия Эгипта на них не может начаться никакое наступление? И в конце концов он встанет в одиночку против всего антиадинатосова союза. Бербелек взял Коленицу, вырвет у Чернокнижника остальные земли, война уже пойдет сама по себе, Чернокнижник нажил достаточно смертельных врагов, которые только и ждут соответствующей формы, момента в истории.

— И к чему же ты, собственно, пытаешься склонить Золотого? — рассердилась эстле Игнация.

— Шулима еще не отправляла письмо матери. Я здесь, как ты знаешь, ее ближайшая подруга. — Алитэ сладко усмехнулась. — У Навуходоносора еще остался шанс — Иллея может ни о чем и не узнать, не было никакого шантажа.

— Шеола ради, Шулима не имеет с этим ничего общего, Шулима — не предмет для торга! Нам просто нужна хоть какая-то гарантия, когда мы покинем Землю!

— Но для Иллеи это выглядит совсем иначе, уверяю тебя. Если бы Навуходоносор присоединился беспрекословно… Но ведь он настаивает, что не покинет Землю, не примет участия в атаке на Сколиодои, — так о каких гарантиях мы говорим? Сторговывает голову Девы Вечерней за голову Семипалого — такова правда. Вспомни Зайдара. Как мало нужно, чтобы все повернулось против Золотого. Если вам казалось, что стратегос Бербелек все контролирует, то вам казалось неверно. Никто не контролирует гнев Иллеи Жестокой. Вспомни судьбу Эи.

Аурелия припомнила Песнь об Эе, одну из жутких сказок Лабиринта. Эя была финикийским городом на африканском берегу Средиземного моря. Во времена владычества Госпожи в Золотых Королевствах одному из ее любовников случилось, возвращаясь из Рима, задержаться в Эе на несколько дней. Он выиграл там крупный заклад у местного аристократа (легенды путались относительно предмета заклада); униженный аристократ отравил любовника Госпожи. Иллея прибыла в следующее полнолуние. Все жители Эи были распяты, город — сожжен и сровнян с землей, а сама земля провалилась под поверхность моря. Тринадцать нимродов отправились во все стороны света на поиски уцелевших родственников и друзей аристократа-отравителя. Еще век-два после этого Госпожа продолжала мстить самым далеким потомкам этих несчастных.

— Угрожаешь, — пробормотала Ашаканидийка. — И что же такого произошло нынче, что она, — кивнула на Аурелию, — внезапно сменяет господина, а ты оказываешься допущенной к секретам Сил?

Алитэ кинула в рот финик и лукаво подмигнула эйдолосу Навуходоносора.

— Подумай, — прошептала.

Госпожа Игнация покачала головой.

— Когда Шулима отсылает письмо?

— Я должна сказать тебе день и час? У тебя мало шпионов? Скоро, скоро. Поспеши.

Александрийка поднялась.

— Эстле, — поклонилась лежащей Алитэ.

Эстле Лятек приязненно махнула ей на прощание.

Затворив дверь, Аурелия подошла к дочери стратегоса, встала на колени перед подушками.

— Деспойна, я бы не хотела, чтобы —

Эстле Лятек глянула на нее столь яростно, что даже убыстрился эфир гиппиресового кругоручника. Отодвинув миску с финиками, эстле вскочила на ноги, подбежала к секретерчику, склонилась, дернула за что-то под столешницей, раздался скрежет металлических меканизмов, сдвинулись стеклянные панели на стенах и потолке — но сдвинулась также и каменная стена. Фрагмент ее за секретером запал в тень, провернувшись на невидимых завесах, а из тени вышел один из гостей, длинноволосый мужчина в бронзового цвета тунике и в черных шальварах. Окинув гиппиреса удивленным взглядом, он поклонился эстле Лятек, которая тем временем уселась в кресло и положила ногу на ногу, открыв щиколотку и часть лодыжки. Аурелия, остановленная движением ладони Алитэ, осталась на месте. От ее внимания не укрылось, что у мужчины по шесть пальцев на руках.

— Гауэр, Гауэр, Гауэр, — пробормотала эстле Лятек, постукивая собранной пифагорейской костью о поручень кресла. — Ты слышал сам. И что мне с этим делать?

— Эстле. — Гауэр-вавилонянин склонился еще раз.

— Скажи, крыса.

— Я жду, когда ты откроешь мне причину, по которой позволила это услышать, эстле.

— Насколько быстро ты получишь гелиографами ответ из Нового Вавилона?

— Семипалый никогда не спит. Пятнадцать часов.

— Передашь о намерениях Навуходоносора.

— Передам. — Он криво усмехнулся. — Такова моя судьба.

— Который час? Уже давно за полночь.

Эстле прижала ноготь к левой ноздре, взглянула, прищурившись, на вавилонянина. Пирокийный блеск падал на левую сторону ее лица, на левую грудь, классический александрийский абрис, на ее левое бедро и лядвие под гладкой тканью юбки; за ее спиной лежала темная Мареотида и отблески Александрии. На миг Аурелия даже перестала быть уверена, кого она видит перед собой: Алитэ или Деву Вечернюю. Моргнула, раз, другой.

— Стратегос Бербелек в эти мгновения уже контролирует Амиду и Пергам, — сказала эстле. — Марий Селевкидит будет коронован как король Четвертого Пергама. Иероним Бербелек как раз получил точку опоры, необходимую, чтобы перевернуть Землю. Пока не соберуться войска — и только на этот короткий момент, Гауэр, — у меня есть предложение Семипалому: он — либо Навуходоносор. С кем должно примириться Селевкидиту и стратегосу Бербелеку, а кто падет их жертвой, и чья страна будет разорвана Пергамом, Аксумом, Эфремовыми измаилитами — ну и одним из врагов-соседей — Эгипет либо Вавилон? Пусть Семипалый выбирает.

Гауэр покачал головой.

— Он никогда не нападет на Чернокнижника.

— Я не о том спрашиваю. Спрашиваю, даст ли он клятву о нейтралитете Бербелеку, признает ли Королевство Пергам и пошлет ли, в случае необходимости, свои войска в Эгипет. Ты ведь слышал, каково условие Золотого относительно союза: падение Вавилона.

— Да.

— Что — «да»?

— Да, Семипалый принесет такую клятву.

Эстле Лятек склонилась в кресле к эйдолосу кратистоса Вавилона:

— Ты уверен?

— Эстле, — вздохнул Гауэр, — я, увы, всегда уверен.

— А когда падет Чернокнижник…

— Если падет Чернокнижник, эстле, если.

— Если.

— Ба!

— Да. Да. Хорошо.

Эстле снова откинулась на спинку кресла.

— И все же есть некоторое дополнительное условие, — добавила она.

— Догадываюсь.

— Правда?

— Говори, эстле, я должен услышать.

— После падения Навуходоносора кратистос Семипалый как союзник, сосед и главный участник альянса будет обладать решающим голосом в вопросах политического будущего Эгипта; он должен бы заранее обеспечить себя при договоре со стратегосом.

— Слушаю.

— Нужно будет посадить на трон новую Гипатию. А Вавилон получит право вето при ее выборе.

— И этой новой Гипатией должна стать — кто?

— Ой, Гауэр, Гауэр, ты ведь как раз на нее смотришь.

Вавилонянин громко причмокнул, надул щеки.

— И это все?

— Хватит! — засмеялась Алитэ.

— Тогда пятнадцать часов, эстле.

— Ступай.

Он склонился в третий раз и вышел.

Аурелия терпеливо ждала. Эстле Лятек крутила в ладони отполированную прикосновениями тысяч пальцев ликотовую пифагорейскую кость, серебряные символы на ее гранях поблескивали в огне пирокийных ламп. Кости Пифагора были под запретом на Луне, Аурелия лишь недавно познакомилась с этими игрушками. Но только ли игрушками они были? Легенда гласила, что первую кость придумал сам Пифагор, но истины, конечно же, не знал никто. Кости, обычно деревянные и размером с детский кулачок, имели вид правильного многогранника, состоящего из нескольких — или нескольких десятков — меньших многогранников. Каждая плоскость каждого из них (а, следовательно, каждая плоскость главного многогранника при любой конфигурации) обладала соответствующим числом, суммой чисел меньших, маркирующих грани. Количество нумерологических и геометрических комбинаций было в результате непривычно большим; для каждой конфигурации существовали богатые философические и религиозные интерпретации. Пифагорейцы Посталександрийской Эры использовали кости для тренировки разума детей, обучения их ментальным правилам секты. В вульгаризированной версии, лишенная символических значений, игральная кость использовалась на Земле именно как детская игрушка, популярная головоломка. Но даже в этом виде, если с ней систематически упражняться, она влияла на морфу разума. Аурелия знала, что некоторые земные софистесы, особенно из восточных школ, полагают, что благодаря многолетней гимнастике разума с костью Пифагора можно достичь Формы, позволяющей увидеть глубиннейшую структуру реальности, узреть Число Бога.

Наконец эстле Лятек вышла из задумчивости и вспомнила об Аурелии. Отложила кость, кивнула риттеру.

— Видно, ты и впрямь говорила правду.

— Я предупреждала тебя, деспойна, я все должна буду рассказать стратегосу.

— Ох, да расскажи, расскажи. Разве я нынче не подала ему на подносе Эгипет и Вавилон? Не откажет же он мне в этой незначительной награде!

Глянула на Аурелию и встала, по-кошачьи потягиваясь. Аурелия также поднялась.

— Мне нужно заглянуть к выздоравливающему, — пробормотала эстле, мельком взглянув на какоморфную пташку в потолочном орниториуме. — Раз уж это превратилось в политическую проблему, стоит оговорить дату брака.

Однако остановилась в полушаге и, повернувшись на пятке, глянула на Аурелию. Держась подальше от вертящегося эфира, окружающего ее правую руку, она обняла лунницу и поцеловала ее в левую щеку.

— Спасибо.

— Я и правда не должна —

— Ты не на Луне. Сними это и пойди потанцуй. Увидишь, сколько найдешь охочих партнеров. Ты ведь риттер Госпожи — но разве не приходило тебе в голову, что сила — это тоже красота?

Υ

О человеческой природе и цветах Гиакинфа

За миг до того, как королевская диадема возлегла на висках Мария Селевкидита, из толпы у подножия зиккурата выскочил мужчина в черном джульбабе Паломника к Камню и, обогнав в рывке хоррорных и пергамскую гвардию, ткнул кинжалом в грудь интронизованного Селевкидита. Острие прошло сквозь плащ и тунику, чтобы, выщербившись, отскочить со скрежетом от торса аристократа иганази. Марий рыкнул песком и гравием, на момент исчез в пустынной пыли. Когда же та опала, ободранный от шкуры и мышц скелет покушавшегося скатился по каменным ступеням. Толпа смолкла.

Так на глазах Аурелии окончательный триумф ускользал из рук стратегоса Бербелека; победа, от которой зависело все, превращалась в поражение.

В небе на западе, со стороны Александретты и отстоящего от Амиды на более чем 2000 стадиев Средиземного моря, громоздился фронт черных туч. Король Бурь обещал Стратегосу Луны шторм столетия, который как минимум на месяц сделает невозможной навигацию, дабы ни один корабль с войсками Урала и Македонии не смог пока добраться до осажденного Пергама — и штормовые ветра рычали теперь и над Амидой, рвали огромные знамена с Четверомечием, коими был густо увешан Этеменанкейский Зиккурат и кои окружали раскинувшуюся внизу великую Площадь Атталидов. И теперь, когда все задержали дыхание, точно в тишине глаза бури стали отчетливо слышны хлопанье и шелест развевающейся материи, потрескивание древков, свист ветра между домами.

Секунда, две… Эта неподвижность сейчас взорвется, сейчас Амида затрясется от криков разъяренных — обманутых, разочарованных, испуганных, объятых отвращением — пергамцев; вместо того чтобы пойти за своим господином, они пойдут против него, волна разгневанной толпы хлынет вверх по ступеням зиккурата. Не чудовище, не даймона, не пустынный ужас, которым пугают детей, не его должно увидеть в святой диадеме. Ведь свободу от вавилонского плена им должен принести благородный и сильный виктор, прекрасный аристократ благородной морфы — и Марий был им до того самого мгновения, пока не проявилась его гесоматическая природа. Аурелия, хоррорные, гвардия, королевская свита, собравшаяся наверху зиккурата, вокруг и за спиной коронованного Мария, — они почти физически ощущали, как в здешнем керосе ломается Форма народа, сдвинутый камень качнулся, сейчас он покатится в пропасть, уже слышен грохот грядущей лавины; по коже шла дрожь, и в ушах ревела кровь.

— Клятва!

Они вздрогнули и отвели взгляды от толпы внизу на резкий крик стратегоса. Иероним Бербелек не ждал их: он подошел, опустился перед Селевкидитом на колени, обнимая его ноги и прижав чело к камню. Аурелия поняла первой. Шагнула чуть в сторону, перед Марием и также встала на колени; кругоколенники с визгом вгрызлись в гранитную плиту, обломки полетели во все стороны. Не поднимая головы, гиппирес видела остальных опускающихся на камень: двух леонидасов, семерых тысячников Хоррора, затем как один пали перед Марием гвардейцы, волна убыстрилась: миг — и все здесь стояли на коленях.

Лунница услышала поспешный шепот стратегоса; снова не поняла слов. Он шепотом обращался к иганази.

Марий возложил диадему себе на голову.

По площади расходился шум, еще не слова, лишь отголосок движения гигантской человеческой массы — ведь там собралось не меньше пятидесяти тысяч амидцев. Аурелия не знала, что этот звук означает, к какой морфе склонилась толпа, и не могла этого проверить, как не мог ни один из преклонивших колени перед Марием Селевкидитом. Им пришлось бы встать, обернуться; а именно этого и нельзя было им делать. Не знал и стратегос Бербелек.

Не вставая, он поднял вверх сжатый кулак.

— Король Скала! — крикнул он во все горло. — Король Петра!

Аурелия вторила, пустив по вытянутой вверх руке вспышку чистого Огня. Насколько хватило аэра и пироса в груди:

— Король Скала! Король Скала!

Хоррорные и гвардейцы послушно подхватили крик.

Аурелия считала скандируемые слова. Шум толпы за их спиной рос, будто волна прилива, выше, выше и выше, пока не достиг вершины зиккурата и не объял их своей Формой, — и внезапно они уже не принуждали себя, но желали, искренне жаждали радостно выкрикнуть в ритме тысяч глоток триумф возрожденного народа.

Ибо такова была очевидность:

— Скала! Скала! Скала! Скала! Скала!

* * *

«Пергам» значит «Твердыня». Пожалуй, никакой другой город бывшей Империи Александра не осаждался столь часто и столь яростно, никакой другой столько раз не разрушался и не отстраивался, и никакой другой в результате не был столь крепко защищен. Тот, кто захватывал его, получалось, сам прекрасно знал, каких изменений и усилений требует он для удачной обороны. Полвека назад, когда Пергам перешел, в свою очередь, в руки Чернокнижника, возвели большую часть нынешних его укреплений, включая двойную городскую стену и гигантские мостовые башни на Каике.

Голая равнина, окружавшая город, и отвесная гора, вокруг которой его выстроили, становились подмостками стольких битв, столько аресов и стратегосов впечатывали здесь свои ауры, что керос ее навсегда, вероятно, сохранил память смертоносных форм. Никто на Равнине Крови не обитал, никто не выпасал здесь скот и не сеял зерна. Люди умирали молодыми, подхватывая все возможные и невозможные болезни, даже случайные путники ломали здесь руки-ноги на ровнейших тропках, разбивали черепа, наступив на ремень собственных сандалий, животные яростно нападали на все, что двигалось, а растения всходили колючими и ядовитыми, если вообще всходили.

Наместник Пергама платил по высочайшим ставкам текнитесам калокагатии, лишь бы те соглашались поселиться в стенах города; благодаря этому удавалось там жить. В последнее время Пергам даже снова начал возвращать себе славу как центр софии и медицины. Именно здесь вырастил своих земноедных геволов текнитес зоона Барлук Мешува, именно здесь в 1174 ПУР гипократийский демиургос сомы впервые вынул и пересадил сердце и легкие из живого человека в живого человека. Со времени упадка державы Селевкидитов и раздела Третьего Королевства граница земель и антосов Чернокнижника и Семипалого проходила в 1000 стадиев к востоку от Пергама. После снятия пошлин торговля между Уралом, Македонией и Вавилоном возросла вдвое; большая часть ее шла через порты Кафторского моря и сушей — от Тигра, Евфрата и Марата, путями, ведущими через Пергам. Это был богатый город.

Аурелия Оскра впервые увидела его на закате четырнадцатого Юниуса изнутри лба «Уркайи», когда безумно вьющийся скорпион дядюшки Омиксоса спускался по крутой дуге ко вставшему в Долине Крови лагерю Хоррора. Увидела она Пергам разрушенный. Город лежал в руинах, а то, что в руины пока не превратилось, — горело: из развалин поднимались издали видные столпы темного дыма, само небо сделалось цвета пепла. Пергам все еще сопротивлялся, продолжал сражаться, над ним пока не трепетало золотое Четверомечие.

Стратегос не планировал одновременного наступления на западе и востоке — Пергам на время первой кампании должен был всего лишь оставаться отрезанным, чтобы не мешать захвату южных земель, — но внезапный политический вольт, давший шанс на союз с Вавилоном, заставил Бербелека разделить силы и атаковать с марша; таких оказий не упускают. И все же он не мог находиться в двух местах одновременно, Амида была важнее, сердце возрожденной державы, дом Селевкидитов, Амиду он вырвал у Семипалого. Теперь же прибыл захватить Твердыню; захватить — и как можно быстрее фортифицировать против близящегося на выручку войска Чернокнижника. Близящегося независимо от того, согласится ли Семипалый придерживаться поспешно заключенного соглашения.

Ибо если тот увидит, что сила за ним — что, несмотря на декларации эстле Лятек, Пергам продолжает обороняться, — то какая польза ему придерживаться уговора? Честь, повторял отец Аурелии, это то, что люди получили от богов вместо истинной силы. Сохранить честь или утратить ее ты можешь лишь относительно того, кто равен тебе. Никто при здравом уме не ожидает честного поведения со стороны дулоса или кратистоса. Относительно сильнейшего мы ведем себя так, как позволяет нам его Форма; тем же, кто слабее, мы сами устанавливаем Форму поведения. Пес может быть тебе благодарен, и ты можешь быть ласкова к псу, но ты не можешь принести псу клятву.

«Подзвездная» выплюнула пассажиров за главными южными шанцами. Здесь была воздвигнута временная причальная мачта для воздушных свиней. Не считая оронеевой «Ломитучи», стратегос Бербелек располагал четырьмя аэростатами. Использовал их для переброски людей, оборудования и оружия, особенно тяжелых пиросидер Хоррора — столитосовых крушителей стен здесь ожидали с нетерпением. Все четыре аэростата пришлось покупать, поскольку никто не соглашался использовать их для военных целей. Золото происходило из Лабиринта, но официально оно принадлежало теперь Купеческому Дому «Ньютэ, Икита тэ Бербелек». Еще нынче вечером и ночью, при огнях костров и факелов, причалили две свиньи, доставившие из Амиды очередную сотню Хоррора (Вторая Колонна Саллическая; их только недавно успели перебросить под Амиду) и запасы пуль и пироса из кафторских и александрийских складов НИБ. Грохот пиросидер не стихал.

Грохот пиросидер не стихал, земля тряслась от разрывов мощных пиросных зарядов. Аурелия обошла все точки, из которых велся обстрел Твердыни. На Луне не знали таких пиросидер и осадных макин, там никогда не возникала необходимость осад, единым был антос, единой — Госпожа, анайресы же не возводили укреплений. А тем временем пиросидеры Хоррора были мощнейшими из известных человеку макин уничтожения: чтобы их установить и навести на цель — использовали бегемотов и запряженных по десять ховолов. Металлические стволы длиной в тридцать и больше пусов возлегали на лафетах, потрескивавших при каждом движении, будто рассевшийся Лед. На металле были выжжены символы цефер пиросовых порошков, использование которых выдерживала данная пиросидера. Эти наибольшие, столитосовые, означены были цеферами самых высоких алкимических пермутаций, приготовленных специально для Хоррора пифагорейцами из Южного Гердона:

11 γ 9973 π

Лишь с ними заряды летели так далеко и с необходимой силой. Был это пирос без малого пуринический, и после каждого залпа, когда воздух дрожал от пробегающего над равниной грома, а позиция погружалась в темное облако аэровой гари, что выжимала из глаз кислые слезы, — всякий раз Аурелию прошивала дрожь какого-то первобытного, нечеловеческого наслаждения, не сравнимого ни с чем, что она до сего времени испытывала. Это пирос, думала она, это горение пироса — архэ Огня в моих венах и мышцах тоже пробуждаются и тоже жаждут взорваться, войти в Форму этой алкимической трансмутации. Неужели именно так выглядит смерть гиппиреса, о каковой мне столько рассказывали: птрух! — и горстка пепла? Именно так мы и уходим, в экстазе Огня?..

Лунница решила держаться подальше от этих пиросидер, не подставляясь под жуткое это искушение, вернулась в главный лагерь. Оставалась здесь анонимным членом свиты стратегоса, сквозь лагерь всякий час проходили десятки и сотни человек, всякий миг кто-то галопом врывался сюда на взмыленном коне или зебре и вторгался в шатер стратегоса, нечто подобное кипело и вокруг шатров леонидасов очередных Колонн Хоррора. Она насчитала их пять, вероятно, это было самое крупное в этом веке собрание солдат Хоррора, если и не вообще со времен Войн Кратистосов. Сколько глаз видит — одинаковые солдаты с одинаковыми движениями, в одинаковых углеродных доспехах, и, к кому бы она ни обратилась — всякий ответит одинаково, с одним и тем же акцентом. Уже дней с десяток назад они окружили город тесным кольцом. Осада продолжалась все то время, пока стратегос шел с александреттийским десантом Хоррора под Амиду, пока захватывал ключевые города, мосты и перевалы восточной, вавилонской оккупационной зоны, пока Марий короновался в Амиде и поспешно создавал структуры новой державы.

С платформы причальной мачты, куда не долетали заряды с Твердыни, стратегос Бербелек теперь следил за успехами Хоррора; Аурелия взбиралась следом. В тот первый вечер после их прибытия, четырнадцатого Юниуса, была уничтожена третья мостовая башня Пергама; осталось четыре, две селинунтосовые и две кетиевые. Двести стадий к западу, в порту у устья Каика, ожидал флот плоскодонных судов, готовых напасть на Врата Каика, как только падет последняя башня.

Падение башни выглядело как падение дерева, ее срубило одним точным ударом столитосовки в основу строения: медленно кренясь, она описала в воздухе величественную дугу, не успев достигнуть грунта, распалась на части, как детская игрушка. Впрочем, когда грянула о землю — та затряслась, будто под пястью Гефеста.

— Так падет мощь Чернокнижника, — пробормотал эстлос Бербелек, отняв от глаз оптикум.

— Не радуйся, тебе сразу же придется это отстраивать. — Яна-из-Гнезна сплюнула через плечо. — Знаю одно: никогда, никогда нельзя быть уверенным, по какую сторону баррикады окажешься. — Тут она заговорщицки подмигнула Аурелии. — Возьми, например, нынешнего наместника Пергама. Каких только предложений мы ему не слали, но он будет сопротивляться до последнего. Некогда был предводителем повстанцев. Выдал своих людей, и Вдовец в награду сделал его наместником Пергама. И он знает, что теперь никакие гарантии свыше не спасут его жизнь. — Яна снова сплюнула. — Что за мир, господи боже, и не ссучишься уже с пользой.

В ту ночь, глядя с мачты аэростатов на раскинувшееся на стадии вокруг стен Пергама кольцо костров войск Бербелека — сколько глаз видел, до темного горизонта — и на грязно-красное зарево над городом под обстрелом — дым заслонял звезды над Каиком, — в ту ночь Аурелия верила, что осада Твердыни будет выглядеть точно так же, как и осада Коленицы, только в пропорционально большем масштабе, и продлится настолько же дольше. Но за те несколько месяцев, что миновали после Коленицы, наступил перелом, который лунница как-то упустила — может, находилась слишком близко к стратегосу Бербелеку, а может, изменение произошло слишком медленно — и из всех людей стратегоса именно Аурелия Оскра была поймана врасплох.

Шестнадцатого Юниуса пали все четыре уцелевшие сторожевые башни. Пиросидеры Хоррора били с нечеловеческой точностью, пушкари Бербелека систематически мордовали лицо города, отбивали большие куски центральной возвышенности. Ко всему разрушили и остатки внешней стены с юга и востока. Вечером Первая Византийская Колонна под предводительством леонидаса Преруги яростной атакой с земли и воды заняла Врата Каика. Хоррор передвинулся на новые позиции за шанцами на террасах по склонам Долины Каика. Иероним Бербелек выслал герольда с предложением почетной сдачи Пергама; того застрелили, едва он подъехал к воротам. Однако ночью — рекой и через проломы в обвалившихся стенах — из осады принялись сбегать сами пергамцы. Внезапно все оказывались заядлыми сторонниками Селевкидитов. Их расспрашивали о численности, размещении и вооружении защитников, о припасах и настроениях.

Семнадцатого Юниуса стратегос Бербелек несколько раз объехал Пергам со стороны восточного притока Каика, Кетия. Защитники должны были видеть Бербелека — с ним ехал знаменосец с Красной Саранчой. Хоррорные поднимали крик, ревели рога. Сразу после этого прошли три быстрых штурма: восток, восток, юго-восток. До вечера заняли междустенье. «Уркайа» падала с неба на оставшиеся расчеты пергамских пиросидер, удары хвоста эфирного скорпиона разбивали металл и камень. Меканики Хоррора начали подкопы под внутренние стены. В сумерках прибыли первые отряды едва-едва созданной Армии Четвертого Пергама. Стратегос Бербелек приказал им разбить большой лагерь к северу от города, каждый человек должен был разложить один костер.

Ночью с семнадцатого на восемнадцатое начался штурм с запада, три полных Колонны Хоррора — в отсветах бесчисленных факелов, в продолжающейся канонаде гердонских многоствольных кераунетов, над водами Каика, горящими от вылитых в них алкимических смесей, под сотнями красно-черно-белых знамен Хоррора, под десятками штандартов хоррорных аресов, в таком напряжении смертельных аур, что у людей лопались сердца, кровь текла из ушей и носа, капала из глаз, а последние защитники Твердыни умирали на ее стенах просто от ужаса. Ночь была темной, душной, бури от Средиземного моря отступили, пепел вился в воздухе, горячий ад пылающего города лишь сгущал окружающую тьму. Сплетенные из гидорово-гесовых цефер графитовые доспехи хоррорных, в мягких слоях которых застревали пули и обломки шрапнели, растворяли солдат в матовом мраке. Над землей непрерывно катился единый слитный, рокочущий гул, заглушавший даже рык бегемотов. Столитосовки били над головами атакующих, с кружащей над Твердыней «Уркайи» падали пиросные бомбы, макины разбивались о стены, стены разбивались о макины. Железная морфа Хоррора объяла всех атакующих, даже добровольцев под знаменами Селевкидитов, никто не отступал, нельзя было отступить, отступление невозможно помыслить, поражение — невозможно помыслить, возможна лишь победа — Иероним Бербелек всходил к Пергаму на спине бурого гебегемота, охватывая своим взглядом и антосом половину битвы, — возможна лишь победа.

Рассвет восемнадцатого Юниуса Пергам узрел под знаменами Четверомечия и Саранчи, с головой уральского наместника, вывешенной у южной башни; молчали пиросидеры и кераунеты, лагерь на Равнине Крови снимался с места, черные шеренги Хоррора вливались в город — Пергам пал.

«Уркайа» унесла весть о победе в Амиду; сразу же вернулась с посланником от Мария, новоназначенным канцлером Короля Скалы. Стратегос как раз закончил принимать клятву от пергамской аристократии и приветствовал канцлера в зале аудиенций чудом уцелевшего дворца наместника, на рдеющем кресле из костей фениксов, с леонидасами Хоррора справа, с Аурелией в полном доспехе гиппиреса слева, окруженный хоррорными Обола, с инкрустированной глазами фениксов трофейной риктой в руке.

Форма момента заставила канцлера преклонить колени.

— Эстлос.

— Говори.

— Поздравления и честь от короля Мария Селевкидита. Народ радуется вести об освобождении древней столицы. Вчера вечером в Амиду прибыл с полномочиями от Нового Вавилона эстлос Сайид Пятый из Катрибитов. Кратистос Семипалый спрашивает о времени и месте переговоров ради подробного мирного договора между Вавилоном и Четвертым Пергамом.

— Оставляю это на усмотрение короля.

— Да, эстлос. Сайид Катрибит, впрочем, спрашивает и об условиях нового раздела кероса. Марий Петра хотел бы знать, под чьим антосом должно оставаться Четвертому Пергаму. Кратиста Иезавель Милосердная мертва вот уже сорок лет. Кратистос Семипалый спрашивает: должно ли с кратистосом Рогом договариваться непосредственно ему? Или будет новая война за керос? Кто поселится во Флореуме Пергама?

Традиция Второго и Третьего Пергама отодвигала короля за сферу непосредственного влияния кратисты, иначе, чем, например, в Эгипте, где Гипатия обитала лишь в нескольких стадиях от башни Навуходоносора, или во Франконии, где кратистос Лео Виаль частенько навещал королевский двор, — но уже в Джазират аль-Араб князья пустыни путешествовали со своими племенами вдоль — и вне — границы короны Эфрема. Так и здесь: Селевкидиты сидели в Амиде, кратиста — в Пергаме.

На самом деле именно антосу Иезавели Ласковой, Иезавели Милосердной-и-Прощающей ставили в вину поражение Селевкидитов и раздел Третьего Королевства. Когда бы здешних аристократов не размягчила столь терпимая морфа кратисты, они не поддались бы захватчикам, а по большому счету — вообще бы не спровоцировали нападения своей слабостью. Ничего странного, что Иезавель сбежала и умерла в одиночестве (якобы у нее от отчаяния разорвалось сердце). Что же это за кратиста, что за противоречие в Мощи: сила слабости. Аурелии хватило сравнить ее с Иллеей. Ведьма не оттого сильна, что жестока, просто жестокость — атрибут мощи. Иезавель не сделала выводов из судьбы Кристоса, чье милосердие явно превысило любые пределы безумия, болезни морфы. Те, кто прощает, должны, коли понадобится, быть готовы к наивысшей жестокости.

Аурелия тотчас узрела весь подтекст вопроса канцлера. Ибо, что с того, что захватили землю, если в керосе продолжает сильнее всего отпечатываться морфа оккупантов? Королевство Пергам не неприметная земля вроде Неургии, что может хоть до бесконечности балансировать на границах больших антосов.

Несколькими часами ранее, на холодном рассвете, когда они ехали по улицам города, Аурелия всматривалась в пергамцев, приветствовавших, казалось, победителей и размахивающих цветами Селевкидитов. Еще с большим энтузиазмом недавно приветствовали их амиданцы на Площади Атталидов — и все с шестью пальцами на руках. А если столько видно в их теле, сколько же осталось от Чернокнижника в разуме пергамцев? Нужно выдавить из народа Форму оккупанта. Но как же это сделать, если Хрустальный Флореум останется пустым, а в керосе земли продолжат сталкиваться короны Семипалого и Чернокнижника?

Конечно, можно добровольно отдать себя в антос одного из них, а поскольку Вдовец не входит в игру…

Но существовала и еще одна возможность.

Никто не рождается стратегосом, никто не рождается виктором или тираном — и не все кратистосы рождаются кратистосами.

— Кириос, — прошептала Аурелия, склонившись над плечом эстлоса Бербелека, — это заговор Семипалого и Чернокнижника, хотят связать тебя с Пергамом, чтобы ты уже не —

Стратегос глянул на нее — и девушка замолчала.

Кивнул канцлеру.

— Через несколько дней я вернусь в Амиду и лично оговорю эту проблему с Марием. В любом случае, он может быть уверен, что его королевство недолго уже пребудет под морфой оккупантов. А теперь прости меня, здесь есть несколько дел, требующих срочного решения. Аурелия, за мной.

И вышел быстрым шагом в атриум в дальней части дворца.

— Забываешься! — рявкнул он на риттера, остановившись там под водяной пальмой. — Не затем я взял тебя на Землю, чтобы ты давала мне политические советы!

Она сжала кулаки — аж взвыли в своем беге раздувшиеся вихревицы, — сжала кулаки и не отступила перед гневом стратегоса.

— А зачем ты меня взял, эстлос? Чтобы стояла подле тебя и своим молчаливым равнодушием санкционировала от имени Госпожи каждое решение — чтобы они думали, что Госпожа их санкционирует? Не буду этого делать! Если намереваешься ее предать —

Иероним Бербелек рассмеялся.

Аурелия воспламенилась.

— Господин! Молю!

Легкомысленно взмахнув рукою, стратегос присел на мраморный бортик, окружавший имплувиум. В бассейне плавали мелкие красные рыбки; некоторое время он задумчиво следил за их пляской.

— Успокойся, — проворчал стратегос. — С чего тебе вообще пришло в голову это предательство?

— Думаешь, я этого не вижу? Уже все видят! Ты Стратегос Луны, о Луне тебе и следует беспокоиться. Разве Герохарис тебе не сообщал? Даже я знаю из сплетен на «Подзвездной»: адинатосы снова пытались высадиться на Обратной Стороне. Госпожа дала тебе золото, Госпожа дала тебе войско, Госпожа дала тебе силу, чтобы ты убил арретесового кратистоса. А ты что делаешь?

— А что я делаю? — Он приподнял бровь. Левой рукой плескался в имплувиуме.

— Чернокнижник — понимаю, ты должен как-то их соединить, склонить к Иллее, направить против Искривления. Но ты уже даже не думаешь всерьез об ударе по Уралу, верно? А что уж говорить об эфирной войне! Просто используешь —

— О! А можно узнать, откуда такой вывод?

— Яна меня просветила, — с сарказмом фыркнула Аурелия. — Всякий человек, кто достаточно силен, чтобы убить кратистоса, особенно адинатосового, одновременно достаточно силен, чтобы получить себе на Земле место, сравнимое с кратистосовым.

— Это правда.

— Так во имя чего ему от этого отказываться? А теперь Марий присылает канцлера и открыто просит тебя стать протектором Четвертого Пергама. Да ты, по сути, уже и стал им, без твоего Хоррора он не протянет и месяца. Ты и вправду думал, что кого-то обманет это представление в Амиде? Принеся Марию клятву, ты его короновал! Кириос!

Стратегос поднял взгляд. В переходе за колоннадой атриума толклось множество дворцовых дулосов; под взглядом Бербелека они поспешно отступили. Эстлос указал мокрой рукой на надпись, выкованную на арке над входом в парадную часть дворца: ‘Ηθοζ αυθρώπω δαιµων.

— Характер человека — его судьба. Интересно, отчего наш бывший наместник позволил сохранить здесь эту мудрость Гераклита. В его случае — она весьма точна. Как думаешь, Аурелия, так ли это на самом деле? Характер человека — его судьба?

Аурелия отчетливо чувствовала, как стратегос втягивает ее в форму пустой, дружеской болтовни. И не могла ничего поделать; как же отвечать криком на такие слова? Это была бы уже неразумная истерика.

— Не знаю, — пробормотала она.

— У тебя доброе сердце, сильный характер. Чего ты боишься? Поступай, как прикажет твоя природа.

Сквозь открытый комплювиум он взглянул на бледно-серое небо, затянутое темными полосами дыма.

— Еще нет и полудня. Сними этот доспех, официальная часть завершилась. Пройдемся по городу, позови Обола.

— Кириос…

— Что, я должен и тебе поклясться?

Она покачала головой.

— Нет, знаю, что между нами не может быть никаких отношений чести. Пока могу тебе верить, я должна тебе верить.

Он снова засмеялся. Поймав одну из рыбок, глядел, как та трепещет в панике на его ладони.

— Госпожа тебя вознаградит.

* * *

Статуя Афины Полиады лежала в маслянистой грязи, срубленная на высоте коленей; у Афины также не было и головы. На обгорелом корпусе богини сидела хоррорная в распоротом углеродном нагруднике и, помогая себе зубами, левой рукой бинтовала правую. Увидев стратегоса, вскочила, чтобы отсалютовать, бинт упал в грязь. Эстлос Бербелек указал горящей риктой вниз по склону, на руины гимназиона, над которыми все еще поднимались клубы черного дыма.

— Лазарет перенесли туда.

Портик Пергамской Библиотеки был уничтожен почти на две трети, остались только колонны, сильнее всего удаленные от Святого Круга. Вернее от того, во что под антосом Чернокнижника Святой Круг превратился: площадь с фонтанами и несколькими статуями посреди правительственного комплекса. К северу от площади находилось главное здание Пергамской Библиотеки, к западу — святыня Афины, за которой полукружия каменных ступеней пологим спуском уходили к городу. В святыне Афины во время владычества Урала размещались представительства милиции. От них нынче осталась лишь куча обгорелых руин: сюда упала одна из тех второпях сработанных бомб с «Уркайи». Большая доля старейшей части Библиотеки, выстроенной еще во времена Александрийских Атталидов, пребывала в ненамного лучшем состоянии. Эстлос Бербелек хотел войти через западный портик и наткнулся на вздымавшиеся выше головы завалы. Все здесь было мокрым, осклизлым от грязи, вода собиралась в разломах плит.

Они обошли колоннаду вокруг.

— Что опять, лучше бы помогли, вместо того чтобы… А-а! Ну в чем дело?

С десяток человек выносили наружу стопки книг и пергаментных свитков, дулосы раскладывали их на площади. Мужчина, руководивший операцией, высокий старик византийской морфы, сперва заметил хоррорных спутников стратегоса (Бербелек взял с собой четверых солдат), а лишь после — самого стратегоса. Он не знал его, но, несомненно, распознал морфу. Почтительно склонился.

— Эстлос. Что вам угодно?

— Ты — Метон Месита?

— Верно.

— Мне чрезвычайно необходимы кое-какие тексты, ваша библиотека владеет их копиями. Кто управляет каталогами?

— Как видишь, эстлос, нынче нелучшее время… Верхние хранилища сгорели, подземные залиты… Всю ночь мы гасили пожары, чего не сожрал огонь, то уничтожила вода. Не знаем еще, что удастся спасти. Если бы не эти постоянные бури с моря, сгорело бы все. Восстановление библиотеки —

— Об этом не беспокойся, скорее всего, мы не станем отстраивать город. Но уж точно —

— Что?

— Ты наверняка можешь указать мне человека —

— Что ты вытворяешь? Отойди!

Это было сказано уже не стратегосу, но Аурелии, которая успела отодвинуться от говоривших и, кружа между неровными баррикадами из книжек и свитков (а сюда также вынесли сундуки с глиняными таблицами и свертки полуистлевших тканей), наткнулась на оригинал «Римских писем» Провего и на комплект комедий Лигайона в греческом издании. Склонившись, начала их листать. Вероятно, между ее ладонями проскочила бессознательная искра, поскольку загорелась бумага одного из томов из ближайшей стопки.

Лунница поспешно отступила. Подбежал бородатый вавилонянин с мокрой тряпкой в руках, погасил огонь.

— Что ты себе позволяешь? — загудел он отчаянно из глубин спутанной, полусожженной бороды. — После всего, что случилось, приходить сюда с огнем! Выбрось свой махорник!

Перед выходом из дворца Аурелия, согласно приказанию эстлоса Бербелека, сняла доспех. Из дворцового гардероба выбрала себе цветную индусскую юбку, привычно длинную, но подвязанную низко на бедрах. Помня о советах Алитэ, нашла также несколько настолько же бесполезных, сколь и симпатичных дополнений: ожерелье, оттеняющее темную кожу сверкающим серебром, свободные цыганские браслеты, голубые напальники из кожи василиска. Корча зеркалу глуповатые рожи, еще и обвязала голову аксумейским тюрбаном, красным, как мидасское вино. И кем теперь она была? Переодёвкой или переодетым? И какую переодёвку она носит в наготе своей? И чем бы она осталась, исчезни ее тело? Может, они были правы, называя ее Пепельной Девой, поскольку пепел станет ее конечной Формой. Мы и вправду не знаем собственной морфы, пока не столкнем ее с морфой иной.

— Я не курю, — пробормотала она.

Бородач, казалось, не обращал на нее внимания; отвернувшись, обменивался на неизвестном Аурелии языке гневными репликами с остальными библиотекарями. Она присмотрелась к нему внимательней. Мужчина был младше, чем казался на первый взгляд, грязная туника, испачканные волосы и обожженная кожа успешно его маскировали. Судя же по рубиевому перстню на шестом пальце и гневу в присутствии стратегоса Бербелека, он мог оказаться даже аристократом.

— А конкретно «Зимняя повесть» Людвига Гуна, — тем временем объяснял Метону Месите эстлос Иероним. — Часть, где содержится известие об обручении и свадьбе Максима Рога. Существует также повествующая о тех событиях поэма Абаши Мстисловича, порой прибавляемая к «Зимней повести». Кроме того, предпровегова версия известий об Исидоре Родийском; тогда его еще не считали легендой, Фукидид Второй составил записку об убийстве кратистоса Петра Акантийца как об историческом факте. Знаю, что, кроме «Славы» Фукидида, об этом говорится в «Дневниках Черносонческих» — говорят, у вас есть их полное издание.

— Эстлос…

— Укажи человека.

— Мы еще не добрались до древней истории. Пока что мы —

— Пойду сам.

— Вызовешь пожар, эстлос —

— Хватит. Аурелия, останься.

Стратегос бросил луннице пирикту (та поймала ее в воздухе над стеной книг, в последний момент удержавшись от огненного взмаха руки), схватил Метона за локоть и повлек его внутрь хранилищ Библиотеки. Хоррорные направились следом.

Бородач смерил Аурелию внимательным взглядом из-под нахмуренных бровей. Прижимая горящую рикту к боку, она осторожно попятилась из лабиринта пергамента и бумаги, пока не оказалась на растрескавшихся плитах Святого Круга, за руинами портика Библиотеки. Вавилонянин, отерев ладони о тряпку и бросив ее в лужу, пошел за девушкой.

— Аурелия, верно? — Он, видимо, усмехнулся, так сложились морщинки на обгоревшем лице; ибо борода скрывала остальное, о выражении лица можно было лишь догадываться. — Не бойся, мы только кричим так.

Она и вправду казалась напуганной девицей? Бессловесно усмехнулась в ответ.

Он протянул ей руку. Аурелия подала ему свою. И тогда он поймал ее врасплох, склонившись и поцеловав внутренюю сторону запястья.

— Эстлос Кикур Ашамадер. А у тебя не горячка? Я слышал, что в городе появилась зараза, погибло слишком много текнитесов тела. Может, пойдем с этого пепелища, не могу уже выносить здешний смрад; что могло сгореть — сгорело, остались древние камни. Эстле. Прошу.

— Мне нужно ждать —

— У них это займет немало времени. Прошу.

Они уселись на самом верху лестницы за руинами святилища Афины.

— Прошу, гердонская смесь. — Махронка Кикура была уже на две трети пустой. — Здесь ты можешь курить, эстле.

— Не курю, — повторила она, одновременно по-детски восторженная и напуганная фактом, что он принял ее за аристократку — а она не возражает.

— Хм, а мне, собственно, показалось, что ты выдыхаешь дым.

— Я —

— Гляди, северный акведук обвалился, — зажегши махорник, он указал им вправо, на кварталы богачей. Оттуда также поднимались в небо черные столпы, пожары безумствовали по всему Пергаму.

Они сидели на вершине холма, почти в двух стадиях над рекой. Перед ними раскинулся мрачный вид: разрушенный город, точно поле нагих костей, архитектонических культей, выпирающих из грязи, из вспоротой земли, из разбитой мостовой. А за выщербленным кольцом укреплений — Равнина Крови, которая, сказать по правде, была цвета не крови, но пепла — как и все остальное. Даже воды Каика сейчас не светлее ее.

Держался западный ветер (море все еще не успокоилось после пароксизмов ауры Короля Бурь), неся на взгорье Афины густой запах смерти и горелой плоти. Слух о заразе был правдив, Аурелия знала, что стратегос приказал сжигать трупы на восточном заречье. Были, конечно, жертвы и среди победителей, Хоррор точно объявит здесь новый набор, — но несравнимо сильнее пострадали защитники и гражданский люд. Впрочем, в антосе Чернокнижника непросто было отличить гражданских, ближе к Уралу царила дисциплина настолько крепкая, что по приказу гегемона против врага вставали оружно все: мужчины, женщины и дети, старики и безумцы. По крайней мере не будет проблем с военным подпольем или городской партизанщиной: осознав поражение, жители подчинялись победителю со все той же дисциплинированностью.

И все же дым от кремаций терялся за дымом все разгорающихся пожаров. Плотная застройка Пергама, особенно беднейших его кварталов, где главным материалом было дерево, лишала возможности быстро гасить уже поднявшийся огонь. Меж кривыми столпами гари Аурелия приметила кружащую над городом «Уркайю»: лунники на эфирном скорпионе следили за движением фронта пламени и доставляли свежую информацию в штаб Медийской Колонны, коей стратегос и поручил сражение с огнем.

Огонь, огонь, огонь, не дело постоянно о нем думать. Я — прекрасная аристократка из свиты Бербелека Завоевателя, я — землянка, не знаю Огня. Тьфу!

— …что у него есть молодая дочь и —

— О чем ты говорил?

— Ну не вижу сходства, совершенно иная морфа.

— Ах, нет, Алитэ осталась в Александрии.

— Так я и думал. Но он ведь, полагаю, говорил тебе о своих намерениях, верно? Про этот отказ отстраивать город — это шутка?

А-а, вот он о чем: пробует вытянуть из меня секреты стратегоса.

— Ты вавилонянин, эстлос, и явно живешь здесь не слишком долго; что, собственно, ты делаешь в Пергамской Библиотеке?

Кикур совершил сложный жест рукой с махорником.

— Семья меня отослала. Династические осложнения при дворе Нового Вавилона, а как софистес-эмигрант я никому не стану мешать. Знаешь же, как оно случается. У нас в Пергаме были серьезные интересы, а теперь — непонятно, что и как. Бежать? Чернокнижник вспомнит о своем. Может, и правда разумнее —

— Ты не слышал, о каких текстах он спрашивал?

— Стратегос? — Кикур взглянул на Аурелию. — М-м, что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами.

— Не читаешь газет? А может, о таком под Вдовцом не пишут. Это не война ради возвращения земель Селевкидитам, это элемент большой кампании против Чернокнижника, возник союз кратистосов и королей Европы, Азии и Африки. Беги, эстлос, в Вавилоне будет безопасно.

— Но ведь Семипалый —

— Уже нет. — Она положила пирикту себе поперек бедер, горящие буркала пепельных птиц таращилась на нее меж цветными узорами юбки. — Об этом газеты напишут завтра.

— Ага. — Он затянулся дымом, внимательно взглянул на Аурелию. — Интересуешься политикой, эстле?

— Это значит — чем? — фыркнула она. — Я интересуюсь миром. Только невольникам, безумцам и самоубийцам не важна политика — им все равно, как они живут.

— Я хотел сказать… Собственно, откуда ты происходишь, не могу разобрать твой акцент. Если простишь сей интерес, эстле.

Лунница дотронулась голубым пальцем до нижней губы.

— Ах, да, это загадка, догадайся, эстлос.

Он прищурил левый глаз.

— А какова награда, если отгадаю?

— Ха, а какова — для меня, если не отгадаешь?

— Красота никогда не болезненна настолько, как во времена войны и уничтожения. Ты уже побывала в Хрустальном Флореуме, эстле? Я проверял, он уцелел. После заката улетучиваются Туманы Иезавели, ты никогда ничего подобного не видела. Вы ведь не покинете город до вечера?

И тогда Аурелию осенило: он пробует ее соблазнить!

Она расхохоталась.

Махорник выпал у Кикура из пальцев. Широко открытыми глазами он глядел на гаснущие на коже Аурелии искры, развеивающийся перед ее лицом дым.

Сдерживая смех, она склонилась к нему, пожала руку. Он вздрогнул.

— Прошу прощения, я не должна была. Я не аристократка. Аурелия Оскра, Наездник Огня, риттер Иллеи Жестокой. Да, Лунной Ведьмы. Ну все, извини, извини.

— Но, — он вдохнул поглубже и тоже рассмеялся, — не за что! С Луны, да? Ты выиграла, я бы в жизни не догадался. Хотя, с другой стороны, Элькинг ведь писал… Ах, но, собственно, что ты желаешь получить в награду, эстле?

— Я уже говорила, что я не —

— А это интересно, поскольку голову дал бы на отсечение, хм, ну вот скажи, сумеет ли дулос изображать человека свободного перед тем, кто свободен воистину? Не был бы он тогда дулосом. Но я хотел спросить кое-что —

Оба обернулись на внезапный звук плевка за их спинами. Тремя ступенями выше сидел на пятках высокий измаилит в черном бурнусе, один из тех пустынных воинов, переданных под командование Бербелека Марием Селевкидитом. Лицо почти скрыто, грязная труфа плотно обернута, лишь голубые глаза блестят в щели. Черный тюрбан сидел криво, из-под него выбивались сальные волосы. На коленях измаилит держал старый кераунет с чрезвычайно длинным стволом, покрытый матовыми инкрустациями, здесь и там складывающимися в арабские слова. Из-за пазухи торчала рукоять канджара. Мужчина сунул туда руку, вытащил и кинул в рот, меж витками труфы, высушенные листики какого-то растения. Жевал их и громоко сплевывал. Руки — густо татуированы, ногти больших пальцев выморфированы в роговые когти.

Эстлос Ашамадер молча кивнул Аурелии. Они снова взошли к Святому Кругу, обойдя черного бедуина.

Кикур взял Аурелию под руку. Та удержалась, чтобы не выдернуть локоть. У него такая холодная кожа… Провела пальцами по предплечью мужчины, нажала на мышцу, ощущая структуру кости там, внутри, — теперь она его вела, к ее шагу он подстраивал свой. Они были одного роста.

— …на улицах все еще опасно, но я не хожу один, собрал людей, чтобы те помогли в спасении Библиотеки, и если хочешь — Урч! Забахай! — если ты не уезжаешь отсюда сегодня, эстле, а ведь не уедешь?

— Нет, пожалуй, нет, не думаю.

— Ты не представляешь, что здесь творилось во время осады, я был бы крайне рад твоему обществу, пусть даже на один вечер, увидишь, что после купели и в чистой одежде я напоминаю человека. Расскажешь мне все о Луне, может, я даже тебе поверю, ха!

— Не поверишь, но так даже лучше.

— И пусть! Селинунтов Госпициум лежит в руинах, я живу при дворе приятеля, у северных цистерн. Где ты —

— Во дворце наместника.

— Ах! Ну да. — Остановившись у руин портика Библиотеки, он поднял к губам ладонь Аурелии. Звякнули браслеты. Прижимая губы к горячему запястью, смотрел прямо в глаза луннице. — Быстро же стучит твое сердце.

— Не льсти себе, наша кровь всегда быстрее.

— Ускорится еще сильней.

Улыбались уже оба. Чем легче тон и чем шутливей слова, тем больше правды в улыбке и морфе тела. Теперь все решает уже мельшайший трепет ресниц, полувздох, шелест шелка и солнечный лучик, дрожащий на изгибе ее груди.

— Он не взревнует? — шепнул ей Кикур.

— Кто?

— Стратегос.

— Может.

— Люблю, когда ревнуют.

— Знаешь что, лучше сперва умойся.

— Как только —

Из-за руин вышли, задыхаясь, двое мужчин одинаковой солдатской морфы, одинаково чумазых, даже в одинаково порванных и грязных джибах.

— Ты звал нас, эстлос?

Форма лопнула как мыльный пузырь, Кикур и Аурелия отступили друг от друга, усмешки угасли, Ашамадер отпустил руку лунницы, обернулся к мужчинам.

— Куда вы задевались? — рявкнул он.

— Обрушился свод в —

— Неважно. Возвращаемся к Шигеду. Мардук, как вы выглядите!

— Эстлос, ты и сам —

Кикур остановил их взглядом.

— Нынче непросто поверить, — сказал он Аурелии, — но еще недавно они служили в Серой Гвардии Семипалого. Приехали сюда лечить приятеля у пергамских текнитесов. Крепко обязаны Ашамадерам.

Аурелия постучала пириктой по сваленной колонне.

— Я все же должна сперва переговорить со стратегосом. Прости, эстлос.

Кикур взглянул из-за развалин на дворик Библиотеки и махнул Аурелии. Все пошли за ним.

Стратегос Бербелек о чем-то спорил там с Метоном Меситой. Двое хоррорных стискивали в охапках перевязанные веревками толстые пачки книг. Завидев Аурелию и эстлоса Ашамадера, Метон указал на них стратегосу.

Бербелек отдал хоррорным короткий приказ и подошел к Аурелии. Та вернула ему пирикту. Бербелек перевел взгляд с лунницы на вавилонянина и обратно. Приподнял брови. Разве Форма настолько очевидна? Аурелия неуверенно усмехнулась и шлепнула себя по бедру.

Кикур раскрыл рот, но под взглядом стратегоса замер, не успев произнести ни слова. Бербелек хлопнул себя риктой по голенищу югра и отошел. Отходя, оглянулся через плечо на измазанных людей Ашамадера — раз, затем второй и третий.

Кикур громко вздохнул и театральным жестом утер со лба пот, размазав по лицу темный пепел.

— Ну, раз мы остались в живых, теперь нам точно должно повезти. Позволишь, эстле? — После чего повернулся к Урчу и Забахаю. — Но если у вас успели увести наших кляч, головы оторву. И, конечно же, вам придется как-нибудь объяснить мне, откуда наш несокрушимый виктор знает пару таких босяков, как вы.

Те переглянулись, смущенные.

— Мы никогда раньше его не видели, эстлос. Ведь мы бы не забыли.

* * *

— Гиакинф, юноша многочисленных достоинств и необычайной красоты, прославился своими добродетелями во всем Лакедемоне. Он пробуждал горячие чувства как у смертных, так и у бессмертных; не устоял пред его очарованием и сам Аполлон. Дружба и любовь между смертным и богом, даже если она истинна, никогда не безопасна для смертного. Случилось так, что Гиакинф и Аполлон хвастались друг перед другом в умении метать диск. Гиакинф метнул его высоко и далеко, однако бог — еще дальше. Юноша, желая быстрее повторить бросок и произвести впечатление на любовника, побежал вслед диску. Тот же отскочил от земли под таким углом, что ударил юношу в висок. Гиакинф пал с разбитой головой. Кровь, брызнувшая из его раны, оросила лепестки растущих в том месте цветов; керос содрогнулся под тяжестью отчаяния бога, и пятна кровавого багреца навсегда вошли в морфу цветов. Взгляни. Именно оттого их так и называют.

— Красиво.

— Возьми. Не сожги его ненароком.

— Спасибо.

— По другой версии легенды, это завидовавший Гиакинфу Зефир внезапным порывом ветра вызвал фатальное изменение направления полета диска. Хм, знаешь ли, зачем я это тебе рассказываю?

— Да уж догадываюсь. Все говорят ему то же самое, Яна громче остальных: ни для одного смертного пока что попытка противостоять Силам не закончилась добром, пусть не совершает самоубийства ради плана Госпожи, и так далее, и так далее. Ты следующий, Кикур?

— Нет-нет, я переживаю о тебе, не о стратегосе Бербелеке, какое мне до него дело. Говоришь, что он любит тебя, что тебя уважает, что ты подружилась с его дочерью. Возможно. Верю, что так оно и есть. Но в конце — в конце они всегда поэтически оплакивают нас, однако именно наша кровь окропляет землю.

— Я — риттер!

— Помню, ты ведь это непрерывно повторяешь, будто боишься позабыть. Но прежде всего ты остаешься Аурелией; когда б ты обладала волей, то сумела бы вырваться из этой Формы и —

— Прочь!

Он отскочил, это пламя обжигало по-настоящему, у него затлели рукава рубахи, еще даже не застегнутой.

— Значит, вот как! Понимаю. — Он окинул взглядом цветущий луг. Отыскал дрожащую завесу переливчатого сверкания, подошел, погрузился в радугу, расплывшись в ней половиной тела. Прищурившись, оглянулся на Аурелию. — Мне не следовало сомневаться, когда ты говорила, что не аристократка. Ты не аристократка. — Тут он сильно чихнул. — Подхватил из-за тебя насморк, — пробормотал он, вытирая нос. — Ты ввергаешь меня в жар. — Криво усмехнулся. — Потом целый день трясусь от холода. — В последний раз оглянулся на луг. — Когда-нибудь здесь будут расти огненные аурелисы, — сказав так, он исчез в радуге.

Аурелия так и не подняла взгляд на Кикура. Она сидела на земле со скрещенными ногами, вертя в пальцах гиацинт. Над раскинувшимся в бесконечность солнечным лугом танцевали бабочки. Одна присела ей на голову, голубые крылышки развернулись на темной коже. Аурелия понюхала сорванный цветок. Те, что росли вокруг, были раздавлены и обожжены, гиппирес еще минуту назад занималась здесь любовью с вавилонским аристократом. Ашамадер немало платил хранителям Флореума, чтобы те не только впускали его в любое время дня и ночи, но, главное, чтобы не обращали внимания как раз на такой вот мелкий вандализм. Аурелия ни мгновения не предполагала, что она — первая, кого он сюда приводил.

Она тихо рассмеялась себе самой — гиацинту — припомнив, с каким пылом Кикур выпытывал ее о подробностях жизни на Луне. Девушка была уверена, что он все изменит и приукрасит, когда станет рассказывать о них, о ней. А рассказывать — будет; она же видела, как, слушая, он предвкушает это грядущее удовольствие, видела эту сытую улыбку, не для нее предназначенную. Он не мог сдерживаться.

Но дело в том, что она также не могла сдерживаться. Могла полететь со стратегосом в Амиду, однако предпочла остаться в разрушенном Пергаме, плавиться в радостном вожделении земного аристократа. Что бы он ни видел в ней, было это нечто совершенно иное, нежели то, что в себе до сих пор видела она. Удовлетворение Аурелии, возможно, не станет настолько благородным, но — не менее насыщенным.

Завязав эгипетскую юбку, Аурелия вышла сквозь радугу на песчаную тропку, вьющуюся между геометрическими бесконечностями света. Коридор, непрерывную спираль тысячи оттенков, она миновала, не повстречав ни одной живой души. Флореум с начала осады оставался закрыт для гостей; впрочем, хранители и раньше не впускали случайных прохожих. Аурелия в задумчивости провела лепестками по лицу. Гиацинт был полевым цветком, растущим на этих лугах. Вчера она провела несколько часов, путешествуя сквозь здешние луга диких цветов, ведомая очередной легендой Кикура — легендой о тайных комнатах кратисты, попасть куда может лишь слепец. В тех комнатах якобы должен был кроме прочего находиться Завет Иезавели и чудесные Драгоценности Света: нематериальные украшения древних мастеров Огня, сверкания которых не в силах вынести ни один смертный.

Хрустальный Флореум Иезавели Ласковой был возведен в 599 году Александрийской Эры текнитесом Бараксидом Пеулипом, опиравшимся на комментарии Провего к Аристотелевым «Оптическим исследованиям», а также истинную Эвклидову «Теорию зеркал», Архимедов трактат «О глазе и свече» и разнообразные произведения учеников Провего по математической и физической оптике. Флореум состоял из ста шестнадцати больших залов, стены и свод которых были хрустальными зеркалами небывалой чистоты и гладкости. Геометрия их взаимного расположения и архитектура света, пронзающего Флореум, были обсчитаны Бараксидом и его софистесами таким образом, чтобы внутри каждого из залов его границы оставались незаметны для человека — бесконечность отражалась в бесконечности. Они входили и выходили в залы сквозь прогибы и отверстия меж зеркалами, маскируемые игрой сияния и ярких отражений.

Во Флореуме всегда царил летний полдень: железный купол отрезал доступ настоящим солнечным лучам, свечение исходило из другого источника. Стеклянной межзеркальной гидравликой непрерывно текли потоки ослепительного тумана: водяного пара, преморфированного к Форме Света. И пусть Флореум не пострадал во время осады Пергама, через столько-то веков ни одна неживая Субстанция не могла противостоять распаду и деградации. Треснуло некоторое число зеркал, уничтожая иллюзию дюжины лугов. Кикур показывал Аурелии один из таких залов: мир расколотый, сколиоза света и видимости — протягиваешь руку, и рука исчезает, появившись, скрученная в неправдоподобной какоморфии, на сотне далеких горизонтов. Кикур показал ей и луга, где хрустальная гидравлика была повреждена, где, вероятно, треснули невидимые стеклянные трубы. В час сумерек, когда холодная тень опускалась на железный купол Флореума, и разница температур приводила к временному напряжению конструкции, проявлялись крохотные повреждения в стекле, и над светлыми лугами, на цветы, бабочек, птиц и теплую землю, прямо из небесной бесконечности изливались облака текучего блеска.

Он предостерег ее, что нельзя взглянуть на него и не ослепнуть, — но что ослепит риттера Огня? Она взглянула. Свет выползал из ниоткуда, из невидимого отверстия в воздухе — робкая личинка, сжатая в кулак рука ангела Солнца. Аурелия вошла в ее хватку. Кикур крикнул ей вслед. Она раскрыла рот, втянула Туман в легкие. Слишком большой экстаз, чтобы назвать его болью. Повернулась к Ашамадеру. Тот прикрывал глаза предплечьем. Она подошла к нему, женщина-феникс, крепко обняла, сияние вытекало изо всех ее пор, поцеловала — золотистое сияние вырвалось меж их сомкнутыми губами. Там впервые соединились их тела, в великом свете, в облаке влажного огня.

Конечно, каждая такая протечка Тумана Иезавели из системы хрустальной гидравлики приводила к невосполнимой потере в световодах Флореума. Некоторые вещи обречены на гибель и забытье одной только своей исключительностью; неповторимость принадлежит к сущности чуда. Зато обычное — длится вечно.

И сколько же продержалось взаимное очарование Аурелии и Кикура? С неделю. Распад Формы начинается с мелочей, на которые вне этой Формы мы и внимания не обратим. Интонация при пустяковых вопросах. Быстрота поднятой головы, когда другой входит в комнату. Решительность в выражении своих желаний. Ритм дыхания — под его, под ее взглядом. В последний раз Кикур взорвался внезапным раздражением, проснувшись среди ночи и увидев Аурелию, сидевшую рядом на кровати и вглядывавшуюся в него в своей огненной ипостаси — для нее ведь продолжался день, она говорила ему, что не сумеет заснуть. Лишь смотрела, как он спит. Или выходила в город.

И теперь, выйдя из Флореума, она прищурилась в темноту — здесь, в мире внешнем, уже наступили сумерки, начиналась душная пергамская ночь. Она подняла голову. Желто-розовая Луна висела в небе над восточным горизонтом, над кривой щербиной уцелевшего фрагмента защитной стены. Сойдя по железным ступеням на улицу, она перескочила на другую ее сторону, чтобы избежать копыт ховолов. Дулосы и работники трудились непрерывно, разбирая руины и восстанавливая укрепления. Отстройка жилых домов, видимо, не была решающим приоритетом для назначенного Королем Скалы басилея Пергама.

Десять дней после завершения осады город все еще казался заключенным в форму войны. Последние пожары погасили только позавчера. Костры кремаций продолжали пылать на заречье — хотя теперь лишь ночами, чтобы столпы зловещего дыма не снижали, ко всему, мораль пергамцев. Сейчас, взглянув туда, она увидела лишь пятно беззвездной тьмы. Стратегос перебросил в город быстрой «Уркайей» нескольких текнитесов сомы из Александрии, Рима и Византиона, чтобы те положили конец распространению заразы; ибо дошло до того, что безумцы из бедняцких кварталов сами подносили огонь к своим домам. Остальные аэростаты, в том числе и оронейгесовый, занимались переброской войск. Воздушными свиньями и морскими кораблями, причалившими к каиковой пристани, хоррорные покидали Твердыню, сотня за сотней, сами не зная, куда направляются. Не знала и Аурелия.

Дворец наместника находился в северном комплексе на Взгорье Афины; Аурелия свернула к западу, повернувшись к Взгорью спиной. Ночью ей и так нечего было бы делать во дворце. После того как там объявился новый басилей, охрану установили еще плотнее, несколько ночных прогулок Аурелии закончились всеобщей тревогой. Зато, что характерно, ночные визиты вавилонского аристократа не удивляли никого.

Она сошла к каиковым пристаням. Здесь, в тавернах и приречных госпициях, жизнь не замирала никогда. Работали даже сгоревшие таверны, там подавали еду и алкоголь на сбитых на скорую руку столах, на свежем воздухе, под грязными лампионами и коптящими черным факелами. Аурелия знала, что все это — следствия войны, но не могла удержаться от неосознанных ассоциаций: грязь, хаос и дегенерация, на Луне мы бы не вынесли такой дисгармонии. Лунница уселась под сольным деревом, у стола с видом на нижнюю пристань, где, на узком кароскафе, как раз располагался лагерем Хоррор. Она глядела на работу моряков и портовых работников. Если только стратегос не желал утратить едва добытые земли, такая массовая переброска войск из Пергама пред лицом ожидаемого контрнаступления Чернокнижника могла означать лишь одно: силы Урала будут связаны где-то в другом месте.

Дулос поднес ей вино, низко поклонился. Как видно, она и вправду казалась аристократкой, особенно по контрасту с другими клиентами, в большинстве закутанными в дешевое рванье, скрывающее свежие увечья и несовершенства тел низкой Формы. Стыд тела недоступен людям подлейшей морфы (тело невольника — не его собственность) и морфы благороднейшей (совершенство не знает стыда); все остальные желали бы стать другими, но не могли измениться. Они отводили глаза, когда она смотрела на них. Кем бы она ни была — была чужой, пришла с армией Селевкидитов, — а их души в изрядной мере принадлежали еще Чернокнижнику. Они были освобождены, а теперь в хмуром молчании ждали освобождения от этой свободы.

Один лишь солдат усмехнулся ей открыто; она ответила улыбкой, безсознательно оборачиваясь к нему в полупрофиль и выпрямляя спину. Неважно, сколь окончательно она забудет Кикура, он останется в ее морфе навсегда — вещь никчемушная, но именно поэтому хранящаяся дольше. Впрочем, он ведь не был ни плохим человеком, ни плохим землянином. Она вспоминала его с ироничным умилением. Ради нее он сбрил бороду, противу вавилонской морфы. Часами шептал ей на ухо шутливые непристойности, вульгарные комплименты. И как же просто он вызывал ее смех своим безрассудным хохотом. Девушка уже тосковала по холодному прикосновению Ашамадера.

Солдат предложил ей жестом еще один кубок вина. Отказалась. Встала и, не оглядываясь, покинула пристань.

Собственно, а в чем состоит моя служба? — думала она, взбираясь по крутым улицам Пергама. Каковы мои повинности? Должна ли я оставаться подле стратегоса до конца, то есть до окончательного его предательства, окончательной победы или окончательного поражения? И как понять, что это наступило? Я уже даже не уверена насчет моего спора с Яной. Скажет ли стратегос хоть когда-либо прямо: «этого слова не сдержу»? А даже если скажет — он ведь стратегос, откуда бы мне знать, что это значит на самом деле? Ох, Госпожа, я ведь всего лишь хотела увидеть Землю!..

Ее обогнали быстро катящиеся гидоровые повозки, где-то в городе снова вспыхнул пожар. Она направилась им вослед. Горела одна из уцелевших фабрик пергамента. Эгипет уже давным-давно не блокировал экспорт папируса, да и вистульская бумага постоянно снижалась в цене, и все же среди аристократии еще существовала мода на настоящий телячий пергамент. Который, кстати, теперь точно сильно подскочит в цене. Она смотрела на заранее обреченную на неудачу попытку погасить пожар. Может, и вправду нет смысла отстраивать город на этой проклятой равнине…

Она вернулась во дворец уже перед рассветом. Прошла мимо нескольких слуг, которых не надеялась застать на ногах в такую рань. В атриуме повстречала Яну-из-Гнезна, бесцеремонно омывающую жилистые ноги в имплувиуме.

— Я думала, ты сидишь в Амиде.

— Мы едва-едва прилетели, стратегос тебя искал, сразу выезжаем, собирайся. Что это ты вырядилась, колечки, браслеты, персний, ась? Снова добралась до здешнего гардероба?

— Да чтоб тебе провалиться, старая карга.

— Гори-гори, может, у тебя в голове хоть немного прояснится.

Аурелия сплюнула фиолетовым пламенем и свернула в свои комнаты.

Комнаты — это сильно сказано. Маленький кабинетик с безоконным коридорчиком, чуть большая спальня за боковой дверью. В кабинете лунница застала эстлоса Бербелека, тот склонялся над столом, что-то поспешно писал угольным стилом.

— А-а, вот и ты! — повернулся он, просияв, и миг-другой ей казалось, что он хочет приветственно обнять ее. Впрочем, Форма тут же отступила. — Хотел оставить тебе письмо; знаю ведь, что ты нынче не спишь. Как там эстлос Ашамадер?

Она махнула рукой.

— Яна говорит, мы выезжаем.

— Да, еще до полудня. Я заскочил буквально на минутку, даже с басилеем нет времени встретиться. Было здесь что-либо, о чем мне стоит знать?

— Вчера прибыл посол от Иоанна Чернобородого. С официальным письмом. Приняв во внимание нейтралитет Вавилона, с которым Македонию объединяют узы недавнего союза — и так далее, бла-бла-бла. Если коротко: он не вмешается в войну с Чернокнижником, а вот, если речь пойдет о Навуходоносоре, тогда, конечно, быстренько тебе поможет.

— Превосходно. Ха, у Алитэ и вправду может удаться ее план! Вот же чертовка! Я должен ей написать. — Он вспомнил о письме, которое только что писал; смял его и спрятал в карман. — В любом случае, нынче выезжаем. Попрощайся со своим Адонисом — и вперед.

— Куда? Я видела, что ты отправляешь Хоррор. Полагаешь, Чернокнижник не вцепится в свое? Каков план? Куда ты их перебрасываешь?

— Ты не обязана знать.

— Обязана! Эстлос.

Он вздохнул, почесал нос.

— Закрой дверь.

Она закрыла.

— За час до рассвета, — пробормотал он, — пробуждаются призраки искренности. Ну ладно, что ты хочешь узнать?

Обманет меня, подумала она.

— Когда состоится нападение на Урал.

— Нападение на Урал. Это совершенно невозможно, не будет никакого нападения на Урал. И не кричи о предательстве, просто подумай на минутку, как бы это стало возможным. У тебя ведь здесь наверняка есть карты — о, давай. Не эту, другую. Смотри, насколько большие пространства контролирует Максим Рог. Воистину, это целая империя. Европа, Азия, когда бы не Дедушка Мороз, он добрался бы через пролив Ибн Кади до Северного Гердона, здесь — почти достиг Африки. А теперь вообрази, что я и вправду начинаю такую кампанию. Чернокнижник сидит в своих уральских твердынях. И, скажем, все складывается как мне и нужно, победа за победой. Уже один захват тех земель, разгром всех его войск и осада его на Урале займет — сколько? Десять, двадцать лет? Империи рушатся, как элефанты: может, земля и вздрогнет, когда они падут, но пока что это длится, длится и длится. А ведь с моей стороны было бы безумием ожидать только побед. Даже считая всех союзников, у нас не будет решающего превосходства. А осада Урала! Шеол, да он превратил в крепость всю горную цепь!

— Весьма убедительный аргумент насчет невозможности победы, эстлос, — сухо проговорила Аурелия.

— Какой победы? Ты, похоже, и вправду слишком долго была в моем обществе. В конце концов, о чем должна идти речь: о Чернокнижнике или об Искривлении?

— Они не отправятся за тобой в эфирную войну, оставив за спиной Вдовца. Особенно теперь, когда ты уже вговорил им, что это он в ответе за Сколиодои. А ведь затем ты, собственно, и вговаривал.

— Не пойдут. Пригаси свой гнев! Вот же ты запальчивая! Чуть больше веры. Они уже соединены, это важнее всего, уже не сбегают от одной мысли об Иллее. Теперь — теперь смотри. Наступление пойдет от линии Вистулии, от Вистульской Гэлиции. Здесь, здесь и здесь. Казимир, Тор, готы, кельты, гунны, часть моего Хоррора.

— Ты ведь говорил —

— Но тоже не для того, чтобы захватывать земли и ставить на колени армию Империи. Целью его остается связать силы Вдовца и создать видимость такой угрозы для него, чтобы он принял решение о помощи своим войскам и о продвижении антоса дальше на запад. Рог сделает то же, что и раньше: прибудет в Москву. А Москва — Москва уже не настолько неприступна, это не уральские твердыни.

— От Вистулы в Москву — долгая дорога, не будет же он ждать.

— Не будет. А значит, не о том речь, чтобы прорубаться — стадий за стадием — сквозь армии под антосом Вдовца, но чтобы сразу избавить их —

Справа, из-за дверей спальни, раздался сдавленный чих. Они повернули головы. Один удар сердца — кататоническая неподвижность. Затем Аурелия подскочила — гиппирес в боевой короне огня — дернула дверь, та ударила в стену, одна из завес соскочила.

В спальне стоял эстлос Кикур Ашамадер, полунагой, в одних шальварах. Вытирал нос, смотрел характерно широко раскрытыми глазами на пылающую Аурелию.

— Я хотел, — он запнулся, — хотел извиниться, думал, ты вернешься раньше, заснул, извини, ну не гневайся, Аури.

— Собственно, нам не представилось случая познакомиться, — сказал низким голосом стратегос из-за спины Аурелии. — Эстлос Иероним Бербелек-из-Острога.

Кикур подошел к нему, пожал предплечье.

— Эстлос Кикур Ашамадер, это честь для меня, на самом деле.

Иероним Бербелек покивал.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Аурелия, ты уверена, что там больше никого нет? Под кроватью, например, а?

Аурелия пала перед стратегосом на колени.

— Кириос. Молю о прощении.

Кикур переводил взгляд с девушки на Бербелека и обратно.

— Лучше будет, — пробормотал Ашамадер, отступая ко дверям в коридор, — если я уже —

Стратегос поднял на него взгляд.

— А можешь мне сказать, красавчик, когда, собственно, ты проснулся? Не при звуке же своего имени, верно?

Кикур протянул руку назад, отворил двери, все еще отступая, согнутый в некоем странном полупоклоне, уже даже не глядя на Бербелека, принялся неразборчиво бормотать:

— Я и вправду ничего не слышал, впрочем, что я в этом понимаю, какое мне до этого дело, зачем бы мне, не слышал, могу поклясться, а Вавилон и так, это ведь глупо, сам подумай, эстлос, какое значение имеет, если…

Стратегос глядел на него с интересом.

Левую руку он положил на голову Аурелии, провел пальцами по искрящейся коже лунницы. Та подняла на него глаза. Стратегос не отводил взгляд от Кикура.

Аурелия поднялась с колен.

— Ну я ведь говорю, ничего не слышал, кровь Мардука, что вы хотите, с ума сошли, Аури, что все это…

Бербелек смотрел, как гиппирес беззвучно идет за отступающим в тень коридора вавилонянином, — мягкая походка голых стоп Аурелии, ее бедра гипнотически, как никогда ранее, покачиваются — и исчезают с его глаз в той тени. Он ничего не увидел и ничего не услышал — только через миг в его лицо дохнуло короткое дыхание сернистого жара, как если бы там, во тьме, открылись на миг ворота в ад.

Φ

Глаза Вдовца

Москва, черный рассвет. Одни среди врагов, антос Чернокнижника на горле. С неба должен упасть Хоррор, но — еще не теперь, еще не под этим солнцем; а может, и никогда. У Аурелии, ко всему прочему, разлетелась правая вихревица, отрезав при этом два пальца. Она уже слишком долго живет на Земле, это не ее сфера, не ее первоэлемент, не стоило на столько месяцев покидать родной край…

Но! но! (И при одной этой мысли пирос жжет вены.) Но сегодня они убьют кратистоса!

Если убьют. Почесывая шрамы на пальцах, Аурелия глядела на встающие к поднебесью башни княжеского кремля, белые шапки снега контрастировали с заскорузлой жирной сажей на штукатурке стен.

— А если это займет несколько дней? — спросила она. — Я не брала с собой колеблец, ты сказал, эстлос: без багажа. Аматорская настройка уже не поможет, нужен бы как минимум демиургос ураниоса. А теперь я даже не могу это толком снять. Точно в следующий раз оторвет мне голову.

— Я ведь предлагал тебе остаться с Яной и Хоррором.

— Тогда бы ты тем более уверовал, что Госпожа назначила тебя для казни.

— Ничего такого я не говорил.

— Конечно. Прости. Кириос.

Сарказм был позволен.

Аурелия отвернулась от окна, от панорамы зимнего города, и взглянула на стратегоса, что сидел, сгорбившись, на деревянном сундуке у открытого люка над лестницей. Ему приходилось сидеть: встав, он не мог выпрямиться, потолок чердака был слишком низким. Аурелия тоже двигалась здесь крайне осторожно — случайно зацепив эфирным доспехом о деревянную конструкцию, она могла вызвать катастрофические последствия; следовало жестко контролировать эмоции и рефлексы, те сразу же отражались на скорости и виде морфочувствительного доспеха.

Стратегос взял с собой еще лишь двоих хоррорных, да и тем позволил захватить лишь короткие кераунеты, так называемые гердонки, выпускавшиеся на заокеаносовых заводах Густава — обладающие тремя, четырьмя или пятью стволами. Впрочем, даже это оружие оставляли здесь, на чердаке, когда эстлос посылал их в город установить контакты с тем или другим человеком. Иероним выбрал их, поскольку они владели московским.

— Если бы ты ей верил, — настаивала Аурелия, — тебя бы здесь вообще не было. Это неразумно, так вот подставляться. Три дня в тени кремля, в сердце антоса Рога. Напрашиваешься на проблемы, эстлос.

— Мне нужно лично встретиться с этим Бабушкиным.

— Ага, ибо — взглянешь на него и сразу отличишь правду от лжи.

Сарказм был позволен, она заслужила право на издевку и сарказм в ту ночь, в тот душный пергамский предрассветный час, полгода назад. Впрочем, это не значило, что она могла выказывать стратегосу недостаток уважения, особенно в присутствии третьих лиц.

— Взгляну и узнаю человека. Успокойся же наконец. Кажется, кто-то идет.

Он еще сильнее склонился над отверстием в полу.

Аурелия очень медленно перешла на другую сторону лаза, за поднятый люк, кивнула хоррорным, чтобы заняли позиции. Присев в темных углах под низким потолком у кривой стены, те оттянули молоточки тяжелых гердонок, положили пальцы на изящно выкованные спусковые крючки. Они тоже двигались как погруженные в мед или в замерзающую грязь: пол чердака громко трещал при каждом шаге, старые доски скрипели под ногами, а жильцы с верхнего этажа, семья Бардённых, обладали слишком тонким слухом. В доме — три этажа, и теоретически все они принадлежали эстлосу Бербелеку, как часть приданого его первой жены. Однако вот уже много лет дом находился под управлением московской юридической канцелярии, а последнее, чего стратегос нынче бы желал, было объявиться в качестве владельца и выступить под настоящим именем. И все же у господина Бербелека оставались ключи, он прекрасно знал окрестности, помнил, как пробраться на чердак по крышам соседних домов, а также знал, что главная лестница дома выходит на улицу, что сюда можно спокойно входить и выходить; не знал он одного: сколь громко трещат доски пола на чердаке.

Точно так же трещали и ступени лестницы под ногами Гаруши Бабушкина из Бабушкиных Книйпорожских. Лысый дворцовый писец просунул голову в квадратную дыру в полу — и заглянул в темные дыры семи стволов. Что хуже, заглянул в глаза склонившегося к нему стратегоса Бербелека и в естественном порыве дернулся назад — а поскольку стоял на крутой, почти отвесной лестнице, то рухнул с нее на голову, на затылок, сломав две ступени и наверняка — не одну кость, рухнул с громом и грохотом. Не кричал — нужно отдать ему должное.

Аурелия, которая не успела своей безэфирной правой рукой поймать писца за ворот, теперь прыгнула за ним следом и затащила его назад на чердак. Хоррорные опустили и закрыли на засов люк. А затем все замерли, прислушиваясь.

Бабушкин попытался спрятаться в глубине чердака. При первом же шаге дерево у него под каблуком скрипнуло — все дернулись к нему, стволы кераунетов у хоррорных, двигавшиеся синхронно с их головами, Аурелия, потеющая в раздражении сверкающим ураниосом, стратегос со сжатым над головой кулаком. Бабушкин встал с поднятой ногой, опасно наклонившись. На этот раз Аурелия успела схватить его за ворот бедвежьей шубы. Все замерли на несколько минут.

Тишина.

— Вы — Гаруша Бабушкин, служащий Министра Запада, — наконец прошептал по-гречески эстлос Бербелек, не вставая с сундука.

— Да, — ответил Бабушкин.

Аурелия отпустила ворот его шубы.

Стратегос не позволил писцу отвести взгляд.

— Лунный пес, безымянное дитя Госпожи, слуга верный, приведенный к присяге Нану Агилатилой в весеннюю эквинокцию восемьдесят шестого года, под водой, медом, кровью и топором.

Бабушкин вдруг тряхнул головой, оскалился и шагнул к стратегосу:

— Я, — рявкнул. — Я!

Стратегос Бербелек протянул длинную руку, сжал в горсти загривок лысого писца и притянул его к себе, согнувшись почти пополам.

— А знаете, кто таков я?

— Мне сказали.

— И что вам сказали?

Бабушкин облизнул губы.

— Ты прибыл его убить. Иероним Коленицкий. Госпожа послала тебя нести войну. Эстлос.

— Вы меня боитесь, Бабушкин?

Бабушкин пробовал засмеяться, но ему не хватило дыхания.

— Конечно, — выкашлял он наконец. — Пусти меня, эстлос.

— Проясните мне кое-что, Бабушкин. Каким чудом такой трус, как вы, может таиться среди высших официалов Вдовца, среди его крыс и наушников, а теперь уже и в сердце его антоса, под боком самого кратистоса, — и остаться верным Иллее Жестокой?

— Я не трус!

— Ох, Бабушкин, Бабушкин. Вы ежедневно лижете им жопы.

— Пусти!

— Сидите вы за своим столом, за кучей бумаг, с утра до вечера переписываете колонки чисел, родились под морфой Рога, противиться высшему — такое вам и не вообразить, вы ведь простейший таракан от бюрократии, даже сны у вас симметричны, сбалансированны и патриотичны, извращения — мещанские, мечты — бумажные, а одержимости статистические, Бабушкину трахаете, когда Чернокнижника похоть охватит, Бабушкину бьете, когда над Уралом бури гремят, плодите Бабушкинят с глазенками Вдовца, единожды рассказали антикратистовый анекдот, так лапки у вас до сих пор трясутся — как такой московский перерод вообще смог бы решиться на предательство?

Писец бросился на стратегоса, лягаясь и размахивая руками. Стратегос держал его железной хваткой.

Бабушкин, однако, принялся проклинать Бербелека, по-московски, на греческом, по-уральски, с каждой инвективой все громче, и Аурелии пришлось зажать ему рот. Писец укусил ее за руку — и сразу немо закричал, когда огонь лизнул ему язык и нёбо.

Эстлос Бербелек и гиппирес обменялись вопросительными взглядами.

— М-м, может, все же, несмотря ни на что… — проворчал стратегос.

— Он крепкий, — согласилась Аурелия.

— Теперь-то — да, а возле Чернокнижника?

— Да он никогда его и в глаза не видел.

— Столько лет в кремле… Мхм…

— Он крепкий, — повторила Аурелия. — На уральский манер.

— Отпусти его.

Она отпустила.

Бабушкин тяжело дышал.

— Вы… — Писец осторожно прикоснулся к обожженным губам. — Пвоклятье!

— Всё, всё. Рассказывайте, что знаете.

— Нифего вам не скажу!

— Вы дали клятву, Гаруша! Госпожа взывает!

Министерский служка глубоко вздохнул, сглотнул. Выпрямившись, поправил на плечах мех бедведя.

— Да. Пвикаж. Для Гошфожи. Шегодня ф тешять чашоф фо Логовом Жале, четфелтый этаж Алшенала, фод Фашней Хана. Флининает фошла шиматоф и шигитоф.

Стратегос вынул из кармана часы, глянул на время.

— Какой гарнизон?

— Как офычно. И булашки Кал’лика шидят в кажалмах под клемлем.

— Привез с собой заразницу?

— Нет, ф пошледний лаж фол-Мошквы полело.

— Где —

— Тихо!

Аурелия присела над люком. Скрип, скриппп, кррртк! В миг, когда люк начал приподниматься, дернула за него, откидывая с треском.

На ступенях стоял дед Барденный с суковатой палкой в руке. Раззявив в удивлении беззубый рот, панически моргал, ослепленный Аурелией.

— Эстлос! — прошипела она вопросительно, даже не оглянувшись на стратегоса, кругоручники уже вспухли, разогнанные для ужасного удара.

Эстлос Бербелек заколебался ненадолго.

— Пусть идет, — сказал он. — Не будем больше ждать, он не успеет.

— Вон! — рявкнула Аурелия на деда.

Слов тот, несомненно, не понял, но смысл — наверняка. Упустив палку, вереща во весь голос, сбежал по ступеням.

Стратегос поднялся с сундука. Подошел к окну, потянулся, выпрямился — только здесь он мог проделать это свободно.

Кивнул хоррорным:

— Птичку.

Один из хоррорных отдал свой кераунет коллеге и, отодвинув с дороги совершенно растерявшегося Бабушкина, исчез за кучей решеток, сваленных под боковой стеной. Появился с карамбусовой клеткой в руке. Отбросил прикрывающую ее ткань и развязал карамбусовую плетенку; волокна, легче воздуха, медленно взлетели и повисли под потолком, в переплетении старой паутины.

Аурелия, не в силах спать в длинные зимние московские ночи, изучала было структуру паутины. Стратегос показывал ей характерные особенности. И, кроме прочего, именно из образа новейших паучьих работ они узнали, что кратистос Максим Рог уже прибыл в Москву, что это не просто слух; что вистульское наступление достигло, наконец, своей цели. Ибо пауки начали ткать свои паутины в виде узора антосовой печати Чернокнижника, в виде пентаграмм, мандал, звезды уральской, с регулярностью астрологических конструкций небес.

Освобожденный из оронеевой клетки ястребец распростер крылья. Хоррорный подал его стратегосу. Орнитоморф был тяжел, эстлос Бербелек опер локоть об оконный переплет. Второй рукой погладил головку ястребца. Птица уставилась черными глазами на стратегоса.

— Вниз, вниз, вниз, — повторял Бербелек. — Забрать, забрать, забрать.

Ястребец склонил головку влево, вправо, влево.

— Вниззабратьвниззабратьвнизвниз, — заскрипел он.

Стратегос толкнул оконную раму — морозный воздух ворвался на чердак, из них всех задрожал именно Бабушкин, одетый в коричневую шубу. Зато вокруг тела Аурелии начал собираться в эфирных эпициклах теплый пар, белый туман закружил над ее головой.

Стратегос выставил руку в окно и подбросил ястребца над горбатой крышей. Большой орнитоморф еще раз крикнул что-то невнятное, а потом взлетел, несколькими махами крыльев поднявшись выше конька и сразу же исчезнув с глаз Аурелии в лабиринте белых крыш.

Аурелия, Туманная Дева, снова повернулась к Бабушкину.

— Что сделаем с ним?

Бабушкин показал ей Перевернутые Рога.

Стратегос покачал головой.

— Да не войдет тебе это в кровь, — сказал, склонившись к луннице. — Сила — в ее потенции, в возможности выбора, а не в выборе, уже совершенном. Мы могли бы его убрать — но зачем? Кроме того, он верный слуга Госпожи. Верно, Бабушкин?

— У меня шена и дети.

— Это предложение или угроза? Но не бойся, все уже решено, ты не сумеешь помешать. Ну беги.

Писарь обернулся на лестнице, переступил с ноги на ногу, облизал губы — на их глазах переламывался из Формы в Форму — и все же не сдвинулся с места.

— Фойду с фами.

— У тебя жена и дети.

— Ну и хуй с ней.

Смеясь, стратегос поднял руку над головой.

— Небо слышало, земля слышала, — кивнул он хоррорным. — Блокируйте вход.

Те передвинули на люк несколько сундуков, поверх бросили еще и заржавленный котел.

— Видишь, — проворчала Аурелия, обращаясь к эстлосу Бербелеку и кивая на служащего. — Он готов рискнуть собственной жизнью. Полагает, что новая власть в награду за верность сделает его как минимум министром. Столь искренний эгоизм должен бы развеять твои последние сомнения, эстлос.

Бербелек закурил махорник. Опершись о фрамугу, он стряхивал пепел наружу, на занесенную снегом крышу.

— Стратегос знает, — сказал он неторопливо, — что лучшие планы — это те, что требуют от вовлеченных в них людей поступать не противу их природы, но — лишь согласно с ней; кратистос знает об этом тем более. Сложнее всего увидеть обман, выстроенный из тысяч мелких истин, где ложь существует только как способ их совмещения, в сознании стратегоса. Всегда лучше для достижения такой цели использовать предмет, именно для этого и существующий, а не тот, для которого подобное предназначение противно. Нож — чтобы резать, нить — чтобы вязать, Бабушкин — чтобы предать.

— Я не понимаю. Что бы Госпожа выиграла, подсовывая тебе агента, о котором знает, что он раскрыт и управляется Чернокнижником?

— Я не —

— Заткнись!

Бербелек стряхивал пепел за окно, искорки выжигали в снегу черные тропки. Над Москвой поплыли гонги святынь. С севера, из-за кремля, взлетели стаи ворон, шворон и воронов. Стратегос следил за ними из-за завесы седого дыма.

— Что бы она выиграла? Во-первых, не многое бы потеряла: толику армии, одного стратегоса, просто выждала бы немного, с десяток, с пару десятков лет до следующего кратистобойца. Во-вторых… Прими во внимание, что это единственная оказия, когда от меня можно так легко избавиться, позже — ей придется принимать мои условия союза. Во-вторых, она может получить все, может получить реальную власть над миром.

— О чем ты —

— Кто сумел бы противостоять союзу Урала и Луны?

— Ты сошел с ума. Эстлос.

— Ого.

— Они ненавидят друг друга. Госпожа и Чернокнижник.

— Не верь таким вещам, как ненависть и любовь между кратистосами. Есть только разные дороги к силе: такие-то и такие-то, с теми и против этих, и наоборот. Подумай: кто бы сумел противостоять такому союзу? Это — сильнейший аргумент из возможных.

— Но как… Но не понимаю.

— Допустим, что именно таков был ее первоначальный план. Именно для этого она посылала Лакатойю к Чернокнижнику. Они вели долгие переговоры, тот даже принял Шулиму в свою свиту, теперь знаю, что Ихмет Зайдар, вознагради его Манат, в какой бы ад или рай он ни попал, что Зайдар видел тогда в Херсонесе нечто, случившееся на самом деле. Возможно, союз даже начал функционировать, едва-едва, в Африке пытались вместе сдержать Сколиодои методами пифагорейской нумерологии, безрезультатно. Что-то тогда случилось, Иллея решила подчинить себе Эгипет, послала Шулиму: дочку за Трон Александра. Мы не понимали, с чего это Рог так внезапно атаковал запад, вся та война, осада Коленицы, а это был лишь отблеск куда более глубокой борьбы. И все его союзы, с Иоанном Чернобородым, скрепление уз с Вавилоном — он просто страховался. Но Госпожа совершенно не хотела войны с Уралом, мне кажется, она не была довольна моей стратегией, я поймал ее врасплох, и она не смогла отказать. А теперь у нее есть возможность вернуться к начальному плану. Она знает, что я ударю, знает — где и когда, знает, что сделать это могу только я, лично, собственной рукой. Ей достаточно послать короткое предупреждение Максиму: вот, жаждущий мести стратегос вырвался из-под контроля. Мы попадем прямо в ловушку, там будут нас ждать тысячные отряды, доставленные сюда из глубочайших недр Урала. Иллея спасает жизнь Чернокнижнику. Понимаешь, что такой долг может означать для кратистоса? Все равно что он принес бы ей клятву. И кто после сумеет противостоять союзу Урала и Луны?

— Если ты в это веришь, эстлос, зачем ты тогда вообще отправился в Москву?

— Мне нужно повторять? Наилучшие планы, планы кратистосов и стратегосов, не требуют от нас ничего, чего мы и так не сделали бы по собственной воле.

— Так, мошет, я лучше шепе бойду —

— Поздно. Уже началось. Придвиньте мне кто-нибудь тот столик.

Стратегос Бербелек выбросил окурок и взобрался на окно, выйдя на слегка пологую крышу. Черепица заскрежетала под его юграми, посыпался снежок, кирпично-красные полы его хумиевого пальто хлопали на холодном ветру. Из-под кучи сундуков послышался резкий стук, Барденные рвались на чердак, он даже не оглянулся.

Аурелия выскочила следом, ветер выхватил из эпицикла ее доспеха полосы влажного пара. Она проследила за взглядом стратегоса.

«Уркайя» спускалась к ним по пологой параболе, вынырнув из-под клубящихся туч, низко висевших на грязном зимнем небе. Со слегка раскрытыми эфирными крыльями, она выглядела будто костистая гарпия — гарпия, горящая светло-голубым огнем, со стадий размером. Падала — и крылья ее складывались, втягиваемые к удлиненному загривку звездного скорпиона, к раскрытым жабрам, сразу за воротом ураниосового панциря. И по мере того, как «Подзвездная» тормозила и опускалась на город, все сильнее садилась в своем полете на спиральный хвост, тот вращался так быстро, что для человеческого глаза выглядел как размытое облако яркого мерцания.

Небесное сияние ниспадало на покрытые снегом крыши, улицы, деревья и на не слишком далекие башни кремля. Отворилось с десяток окон, но любопытствующие москвияне сразу же отступили, ослепленные. На крышу дома выбрались оба хоррорных, втащили за собой три тяжелых мешка и Бабушкина. «Уркайя» была уже так близко, что вихрь, поднятый скорпионовым хвостом, взбивал кучи снега, обдирая донага темные стены и крыши, — и открылась грубая, болезненно четкая и астеническая архитектура Москвы Вдовца. Перепуганный служащий начал сползать, закричал, замахал руками; Аурелия второй раз ухватила его за воротник шубы.

— Куда ны совственно —

— Ну как же! — засмеялся благодушно стратегос, запахивая гердонское пальто и натягивая перчатки из кожи василиска. — На кремль, на кремль, убить Чернокнижника!

Лунная ладья еще сильней притормозила и наконец остановилась, повиснув в тридцати пусах над грязным задним двором дома, мусор взлетел высоко в воздух, подхваченный снежным бураном. Скорпион распахнул рот, оттуда ударило горячее сияние. Аурелия — лишь она — видела там, в глубине коридора света, своего дядю, Омиксоса Жарника, меж прочими риттерами, шеренгами гиппирои в разогнанных эфирных доспехах, с эфирными кераунетами и знаменами Луны из красной пироткани, пылающими символами Лабиринта.

Хоррорные вбросили внутрь Бабушкина, закинули следом за ним багаж и оружие, затем вспрыгнули сами, после заскочил стратегос, последней — лунница. Скорпион взлетел и развернулся, даже не захлопывая пасть, Москва промелькнула под Аурелией размытым пятном.

Омиксос подал ей родовой кераунет. Она уверенно приняла тяжелое оружие. Дядя — лица почти не видно за разогнанным кругошлемом — похлопал ее по плечу, эфир резко заскрежетал, столкнувшись с эфиром.

— В бой.

* * *

— Сейчас! Сейчас, сейчас, сейчас!

Скорпион бьет хвостом в стены Арсенала. Кремль трясется в корчах. Башня Тимура, пораженная первой, когда из нее открыли огонь по «Уркайе», рушится под собственной тяжестью в грохоте крушащихся камней, в сползающей лавине тысяч литосов щебня. Больше, однако, никто не стреляет, молчат даже пиросидеры и картечницы кремлевских казарм булашков Ивана Карлика — не прошло и минуты, еще не сыграли тревогу рога в Часовой Башне.

Скорпион вспарывает южную стену Арсенала, ударяя в меканичном ритме — раз, и раз, и раз. На высоте четвертого этажа возникает пролом шириной с голову скорпиона. «Уркайа» всовывается внутрь.

Лунная ладья во время боя пульсирует таким сиянием, такой жар прет от ее пироэфирной брони, что заваливший околицы снег с шипением тает и стекает по зданию хрустальными ручейками, вода превращается в серебряный туман. Корпус «Подзвездной» полностью скрывается в нем, и только яростное сверкание вырывается из горячего облака.

Из этого сверкания внутрь Арсенала выпадают пламенеющие Наездники Огня, Аурелия в первой дюжине; всего в эту миссию Герохарис отправил двадцать семь риттеров пироса, полный эннеон. Выпадают уже разогнавшись, подгоняемые стремительными эпициклами ураниоса, охватившими их бедра, колени, загривки.

Аурелия — в триплете под предводительством дяди, как третий риттер его дополняет кузен Оскров, Тимофей Фаэтон. Омиксос указывает влево. Они мчатся к западным дверям зала, двадцатипусовыми прыжками, каждый шаг выбивает в полу звездоподобные раны. Мрамор летает в воздухе, обломки рикошетят от вращающегося эфира — раз, второй, третий, наконец — глубоко втыкаясь в толстые стены, уничтожая покрывающие их фрески и траурные подношения.

Другой триплет сразу же пробивается этажом ниже: присев на корточки, гиппирои ввинчивают в пол руки в жутком вое вихревиц, их моментально окружает темная пыль перемолотого камня.

Еще три триплета вообще не задерживаются в своем порыве и выскакивают сквозь окна в противоположной стене, выпадая наружу и раскидывая в воздухе гигантские эпициклы кругоручного ураниоса: падая, разрубают северную стену.

Триплет, отправленный к восточным дверям, на бегу минует четверых охранников в мундирах барласских солдат. Не задерживаясь, риттеры раздирают изготовившихся к стрельбе москвиян, перемолотое эфиром мясо, кости и барласские меха летят во все стороны. Триплет оставляет за собой облако влажной красноты.

Тем временем Омиксос добирается до дверей. Не останавливается, чтобы открыть, — пинком разрубает тяжелые засовы. Гиппирои проскакивают, втягивая в эпициклы своих доспехов торнадо щепок, что тотчас загораются.

На стенах еще больше картин и древнего оружия. Жарник показывает: к лестнице. На лестнице появляются несколько солдат. Тимофей хватает левой рукой бронзовую полноростовую статую Тамерлана — маховый ураниос охватывает Фаэтона толстыми полосами — и швыряет ее в солдат. Статуя вминает их в камень, выбивает в стене дыры.

Бегут к ступеням. Чем длиннее прыжки, тем меньше значения — верх или низ. Со стремительностью, почерпнутой из ураниосовых вращений, отскакивают от стен, мебели, постаментов, поручней, колонн, вгрызаясь вихреботами в дерево, железо и камень. Их сопровождает непрестанный скрежет и свист обломков, следом за риттерами поднимается густая завеса острых дробинок из перемолотых материалов, смрад гари.

На третьем этаже в коридоры высыпали уже дружинники булашков. Гремят кераунеты. Разогнанные на максимальную скорость доспехи гиппирои отбивают пули согласно кружению своих эпициклов. Булашки верещат, десятники дуют в свистки, взрывается пирос, Арсенал дрожит под ударами скорпиона и Наездников, сыплется штукатурка. За окнами по другую сторону коридора размазанное пятно: падающий гиппирес, тянущий за собой красную гриву огня.

Омиксос бежит на солдат — пол, статуя, сундук, потолок — на пятом прыжке падает на них с распростертыми объятиями, во вспухшем на ширину коридора доспехе, в ореоле огня — прррррфстсх! — ошметки горящей плоти плюхаются на панели, мозаики и полотна мастеров.

Аурелия и Тимофей пробиваются в помещения слева и справа. Аурелия за второй сокрушенной стеной попадает в жилые помещения кремля, в банную комнату, нагие женщины встают из горячей воды. Даже не успевают заметить в завесе пыли, дыма, огня и эфира бегущую лунницу — пологие орбиты махового ураниоса зацепляют их, когда гиппирес пробивается в следующую комнату. Несколько отрубленных рук и ног, разрубленная голова, вспоротый живот — позади, Аурелия не видит, не слышит. Из разорванной гидравлики хлещет холодная вода.

Аурелия уже в переходе между Арсеналом и Башней Хана. Из-за закрытых железных дверей, через узкие отверстия, в риттера бьет град пуль. С железом могут быть проблемы. Аурелия вырывает решетку из окна справа, выскакивает, вгрызается вихревицей в покрытую льдом стену (лед превращается в пар). Вихреботы перемалывают древние камни, пуринический эфир против нечистого ге — и первоэлемент более низкий поддается первоэлементу более высокому. Огненный риттер бежит к башне, оставляя за спиной на вертикальной стене широкую полосу гари.

Она вваливается внутрь вместе с окном, рамой, решеткой и обломками стены. От жара гиппиреса загораются ковры и гобелены. Солдаты разворачиваются к ней, выстраиваясь в тесном проходе в три ряда, с десяток стволов целится в Аурелию. Аурелия, присев на стене над маленьким рубиевым бюстом Чернокнижника, глубоко кусает себя за язык и плюет огнем. Пирос летит ширящимися вихрями, выброшенный из орбиты кругошлема, красные спирали долетают до солдат, охватывают их. Последний залп — и уже все горят, предсмертные крики наполняют пассаж, люди катаются по полу, бегут вслепую куда придется, один выскакивает в дыру на месте окна, падает, увлекая за собой хвост огня.

Аурелия не обращает на них внимания. Поворачивается и прыгает вглубь башни, это ее задание.

Третий этаж — двое людей. Убегают, она рубит их на бегу.

Второй этаж — никого.

Первый этаж — несколько чиновников. Она поджигает столы с ними вместе.

Партер — солдаты, отступающие сквозь отворенные главные ворота. Она позволяет им уйти. Потом запирает ворота и обваливает над ними часть потолка, намертво блокируя вход. Точно так же поступает и с задней дверью.

Она проверяет подвалы. Находит там спрятавшимися за обветшалыми стеллажами двух испуганных аристократок вместе с несколькими дулосами. После секунды раздумий она оставляет их в живых, завалив за собой подвальную лестницу.

Возвращается в Арсенал.

Гиппирои, похоже, захватили уже все верхние этажи, верхний переход перекрыт. Продолжается бой на партере, где враг контратаковал с помощью булашков в тяжелых доспехах и уральских боевых морфозоонов, спущенных с цепи. С ними двое аресов.

— Есть жертвы, — говорит риттер Жарник. — Доспех не держит залпы из картечниц, а еще следи за гноелазами, они плюют каким-то кислотным ядом.

Они выглядывают в окно из бархатного покоя на третьем этаже Арсенала. Из-за золотого купола Храма Землеяда бьет голубая вспышка, над кремлем проносится ритмичный гром, от которого звенят стекла. Стекло, через которое они смотрят, трескается после третьего грохота. Это «Уркайя» превращает в руины казармы булашков по ту сторону.

— Тимофей?

Омиксос указывает огоньком большого пальца вниз.

По скользким от крови ступеням, сквозь дым и темную пыль спускается стратегос Иероним Бербелек; сперва становятся видны кирпично-красные полы его гердонского пальто.

— И где этот Роговой Зал?

Риттер Жарник успокаивает вращение своего доспеха и склоняет голову перед стратегосом.

— Прошу за мной, эстлос.

На ходу Бербелек оправляет манжеты рукавов пальто и рубахи. Застегивает верхнюю пуговицу под шеей, стряхивает пепел с плеч. Теперь Форма будет важнее всего. Аурелия всматривается в него сквозь успокоившийся кругошлем. Эстлос перехватывает ее взгляд.

— Нужно было приказать Бабушкину отполировать мои югры, хоть для чего-то пригодился бы. — Бербелек посылает Аурелии кривую усмешку.

Аурелия усмешкой не отвечает.

— Не было предательства, — говорит она. — Ты болен ложью, кириос.

— И все же было. К счастью, предали не меня.

Они выходят в выложенный гиексовым паркетом зал, наполненный древними доспехами и знаменами. Паркет — чаще всего порублен и сломан, доспехи — разбиты, знамена — сгорели или продолжают гореть. Сквозь выбитые окна врывается холодный ветер.

В стенах зала — шесть дверей; все распахнуты либо вырваны из притолок за исключением средних северных — выполненных из бронзы и ликота, со сложным рельефом. Над ними висят рога безымянного какоморфа.

Перед дверьми, со вскинутыми к плечам кераунетами и в отвратительно воющих доспехах, стоят на страже четверо Наездников Огня.

— Двое вошли и до сих пор не вернулись, — говорит риттер Аблазос. — Он остался там, внутри, на вторые двери мы обвалили северные галереи, сбежать он не мог.

— Закрыто?

— Закрываются сами. Меканизмы, спрятанные в стене. Кириос?

— Только меня случайно не застрелите, — бросает стратегос, оглаживая фалды пальто. — Не удивляйтесь, если эти двое на вас выскочат: за это время, скорее всего, они успели искренне полюбить его. Аурелия, открывай.

— Пойду с тобой, кириос.

— Нет.

— Я поклялась. Один ты не войдешь.

Стратегос смотрит на нее некоторое время, сиречь — два удара невидимой «Уркайи», сыплется штукатурка, дрожат стены.

— Останешься у дверей. Не сдвинешься с места, даже если он мне сердце вырвет. Дай слово риттера.

— Кириос…

— Дай слово.

Аурелия сжимает челюсти, пламя выстреливает вокруг ее головы.

— Не могу. Не дам. Нет.

Стратегос кивает.

— Хорошо. Можешь войти.

Аурелия оттягивает молоточек кераунета, проверяет пирос на наковаленке. Дядюшка Жарник приподнимает на прощание ладонь. Аурелия шепчет молитву к Госпоже. Она стоит в огне, пирос загорается в ее венах.

Пинает бронзовые двери.

Входят.

Трупы. Западная стена увешана десятками самых разных экзотических рогов, на восточной стене — галерея хрустальных окон на панораму Москвы, обе стены длиной в несколько десятков пусов. Большинство рогов упали, лежат высокими кучами, перемешавшись с останками мужчин и женщин в длинных одеждах. Трупы, трупы. Хрусталь узорчатых окон покрывает наборный паркет на противоположной стороне зала, по хрусталю вышагивает высокий черноволо… — кириос, кириос, кириос — не смотри на кратистоса!

Аурелия вскидывает к плечу спиральный приклад кераунета и стреляет Чернокнижнику в висок. Сразу же опускает и принимается перезаряжать оружие.

Иероним Бербелек качает головой. Идет к тому. Заслоняет ей цель.

Несколько фраз, произнесенных голосом кратистоса на неизвестном Аурелии языке, — стратегос отвечает. Некоторое время они говорят по-московски. Аурелия всматривается в замок кераунета. Не разговаривай с ним! Убей его! Не разговаривай с ним! Это кратистос! Ударь с ходу! Не раздумывая! Не разговаривай с ним! Аурелия всматривается в замок кераунета. Куда подевались те двое гиппирои? Или Вдовец приказал им перерезать себе горло?

Даже не дав себе в этом отчета, она тем временем отступает под стену; рога над ней вспыхивают огнем. Не поднимает взгляд. Шаги, треск раздавливаемого хрусталя, шелест материи, спокойные голоса двух мужчин. Она стискивает зубы, слушает сквозь слаженное гудение пламени, сквозь рев разогнавшейся крови.

Те перешли на греческий:

— …но это ведь были твои псы, ты их кормил, твоя морфа.

— Да. Я тоже в последнее время думал над этим. Когда ты брал ее в жены — кратистос и смертная — не мог не знать.

— Ах, потому что ты не понимаешь одного: это и вправду была любовь. С ее стороны — это понятно; но и с моей тоже.

— Миранда Аюда Каржанка.

— Теперь лишь историки.

— Я много читал. Драмы, песни, поэзия — сказочки для народа. В самых старых источниках — не было никакого покушения.

— Более тысячи лет назад, да, более тысячи. С тем покушением, хм, — а как думаешь сам, кормитель псов?

— Не было никакого покушения.

— Не было покушения, но есть Вдовец. Чем сильнее я любил ее, тем меньше в Миранде оставалось от Миранды. Она уже не могла выдержать ни дня вдали от меня. А поскольку она не могла меня убить… Можно ли ненавидеть такую прекрасную крысу? Но можно ли любить такую прекрасную крысу? Как ты с этим справляешься, кормитель псов?

— Дева Вечерняя наверняка смогла бы меня убить.

— Ах, Шулима, она. Да. Тебе повезло. А твоя первая —

— Это была случайность. Псы.

— Это всегда — случайность. Впрочем, тебе известна эта яростная боль после ее смерти, эта страшная ненависть, отчаяние, кое и есть ненависть. Известна-известна.

— Я не ненавижу людей.

— Это благородней, чем их презирать. Дисциплина и страх необходимы, и иерархия сильной власти, порядок подчинения, при котором никогда не наступит смешение слабых и сильных, господ и невольников, любви и послушания. Ты ведь знаешь.

— Един есть Чернокнижник.

— Можешь не верить, но эта морфа меня уже ожидала. В этой земле, в этих людях, в их истории, языках, религиях — ожидала меня, была предуготовленной, окончательной, целесообразной. Тут именно через нее проходит дорога к божественному совершенству. Вдовец привел к осуществлению потенциала более древнего, чем он сам, сумел верно прочесть керос. Смотри. Зимняя радуга.

— Это лунная ладья уничтожает твой бестиарий.

— Красиво. Века тому назад я носился с идеей жениться на Госпоже, но после представил, кто мог бы родиться из такого союза, — и остался со своей властью. Не знаю, кто произвел в мир Искривление, но это был не я. И что говорят кратистосы бывших ее земель о ее возвращении?

— Она не возвращается.

— Возвращается-возвращается. Слышал, что Навуходоносор должен избрать твою дочь, кормитель псов, воспитанницу Лакатойи. Возвращается. Погляди. Снова выну…

Их дыхание, трещащий под каблуками хрусталь, шелест быстрых движений — Аурелия поднимает взгляд.

Иероним Бербелек выдергивает кинжал с пламенно выгнутым клинком из груди кратисто — человека, который был кратистосом. Выдергивает, глядит на него с удивлением и втыкает снова — раз, два, три, четыре — кровавое пятно расплывается на белой рубахе мужчины. Иероним Бербелек на этот раз опускает кинжал, отступает на шаг. Левой рукой машинально проводит по идеально ровному материалу своего пальто.

Максим Рог неуверенно отступает, оскальзываясь на хрустале. Натыкается рукой на поставленное у окна кресло, садится — вернее, бессильно рушится в него. Рубаха его покраснела уже вся.

Иероним Бербелек стоит над ним с кинжалом у ноги, с волнистого острия падают карминовые капли: кап, кап, кап. Иероним Бербелек стоит и ждет, всматриваясь в медленно дышащего Рога.

Максим переводит взгляд на Аурелию.

— У меня пересохло в горле, — говорит он, указывая на столик рядом.

Аурелия откладывает кераунет, подходит к столу, подает Рогу кубок с вином. До конца жизни она будет думать, почему это сделала.

Максим принимает кубок, но уже не поднимает его к губам. Рука падает на подлокотник.

Он усмехается эстлосу Бербелеку.

Аурелия только после долгого мига понимает, что Рог мертв.

— Кириос… — начинает она, но стратегос не реагирует.

Аурелия возвращается за кераунетом. От рогов занялась одежда убитых, горит уже вся куча трупов, сладкая вонь отупляет разум. Внезапно она чувствует страшную усталость. На ней гаснет огонь, доспех замедляется.

От дверей она оглядывается еще раз. Начал падать снег, и первые белые снежинки опускаются на лицо, на руки, на окровавленную рубаху Рога. Теперь, после смерти, — насколько же маленьким, худым, скорченным кажется его тело, грязная Материя освободилась от оков Формы; в черных волосах виднелись многочисленные седые пряди, лицо покрывали тысячи морщинок, синие вены проступали под кожей.

Аурелия выходит из Рогового Зала. Собравшиеся гиппирои встают, замедляют доспехи, берут кераунеты на караул. В первый момент она ничего не поняла, пока не проследила за их взглядами. Иероним Бербелек тихо вышел следом за ней, все видят окровавленный кинжал в его руке, в блестящей перчатке из кожи василиска.

Аурелия ступает за стратегосом, когда он медленно движется разрушенными, горящими залами Арсенала. Сражение догорает, уже не слышно ударов скорпионова хвоста «Уркайи», от которых дрожала земля. Поскольку стратегос молчит, Гегемон Жарник сам рассылает отдельные триплеты с очередными заданиями.

Когда до них доносится крик с подворья кремля, они останавливаются, оборачиваются к галереям Старого Княжеского Дворца. Едва-едва отбило четверть десятого, а подступают сумерки. Это уже конец, так исполняется план стратегоса. С северо-запада на хмурое небо медленно надвигается черный круг Оронеи, гигантский диск воздушной страны Короля Бурь. Они смотрят, как загипнотизированные. Кажется, что Оронея движется чрезвычайно медленно, но на их глазах во тьму погружаются все новые кварталы, волна тьмы мчится по скованной льдом реке. Оронея продолжает опускаться, длинные, в несколько стадиев, завесы вихреростов уже почти касаются вершин минаретов и зиккуратов. Минута? Две? Четверть часа? Снежинки вьются в воздухе. Или это уже взаправду — сумерки?

На погруженную в серую тень Москву падают с неба углеродные легионы Хоррора, отряды бронзовых ангелов. Бьют колокола, в сотнях окон зажигается свет. Еще никто ничего не знает, но все чувствуют. На костистых башнях кремля развеваются флаги Острога. Максим Рог мертв, нет уже Чернокнижника — пустота вместо его Формы, пугающая свобода стискивает сердца.

Первыми отзываются московские псы: вой черной тоски плывет сквозь заснеженный город. Господин Бербелек на миг отрывает взгляд от очищаемого кинжала. Вой нарастает. Господин Бербелек полирует халдейское острие. Раз, два, раз, два, раз, два, три. Кто сумеет дать имя этой усмешке, дрожащей на губах господина Бербелека?

V

Χ

Кратистобоец

Туман вился вокруг экипажа. Господин Бербелек не глядел наружу, все равно увидал бы там лишь тени воденбургской архитектуры, да и те — быстро ускользающие назад, тени и свет: меж плоскостями камня раз за разом вспухали клочковатые ореолы пирокийных фонарей, тоже невидимых в тумане. Экипаж был высоким, массивным, влекла его четверка лошадей; с закрытыми дверьми и поднятой крышей, он слегка напоминал древнюю карету. На боках блестели эмблемы НИБ. Рядом с возницей в черном плаще сидел графитовый хоррорный; двое других, с трехствольными гердонками в руках, висели на запятках экипажа. Рассеченный туман снова сплетался позади них локонами, нитями и лентами — но уже куда упорядоченней, правильней и симметричней, укладываясь согласно узору улиц и площадей ночного Воденбурга, вдоль холодных стен и волглой мостовой; и оставался таким надолго.

Господин Бербелек — мощный мужчина в дорогом пальто, с загорелым лицом и темными глазами, прятавшимися под густыми бровями, — листал шелестящие газеты. Те были от тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого Октобриса 1198 года, для него специально, когда он пребывал за городом, оставляли прессу. В «Голосе Неургии» многословно писали о предложении, сделанном князю молодым кратистосом Эриком Гельветом: после отлета Короля Бурь, в результате смещения границ К’Азуры и Лео Виаль на юг, в керосе, окружающем Воденбург, возникла пустота, коей раньше или позже надлежало заполниться. Один из комментаторов даже размышлял, что приезд Иеронима Кратистобойца («самого известного на сегодня жителя княжеского города Воденбург») может оказаться как-то связан с этим. ИЕРОНИМ МЕДИАТОР. На следующей странице — график цен на еду. Голод на Востоке и все новые гражданские войны, вспыхивающие на руинах Уральской Империи, влияют на рынок даже здесь, на другом конце Европы. ГЕРДОН В ЛАБИРИНТЕ: Как нам передают наши корреспонденты из-за океаноса, король Густав, по поручению кратистоса Анаксегироса, послал на Луну посольство для установления дипломатических отношений с Лабиринтом. Кратиста Иллея ответила благосклонно; при дворе в Новом Риме ожидают посольства лунников. В «Наезднике Сумерек» — традиционная карикатура на канцлера Лёка. Стоит на портовых стенах Воденбурга и, заплаканный, машет на прощание кораблям под знаменами Четверомечия. И верно, новый порядок в Александрийской Африке привел к исходу из Неургии значительной части южных эмигрантов, а также к заметному снижению окупаемости торговли, до сих пор традиционно идущей через воденбургский порт. Следующая статья удачно подытоживала все это: ИОАНН ЧЕРНОБОРОДЫЙ ПОДПИСЫВАЕТ СИЦИЛИЙСКИЙ ДОГОВОР! НОВАЯ ОСЬ: РИМ — МАКЕДОНИЯ — ПЕРГАМ. Сняты Альпийские пошлины; этой зимой пергамент снова подешевеет.

Катлаккк-талакк-талакк, катлаккк-талакккк, кони шли в ровном ритме, холодная ночь провоцировала на воспоминания о ночах теплых. В Гердоне будет открыто Лунное посольство, но ведь в Пергаме уже обитает эйдолос Госпожи, Лакатойа, Дева Вечерняя. На землях Мария Гесомата, под антосом Короля Бурь, в соседстве гарнизонов трех Колонн Хоррора, нанятых на деньги Лабиринта, — там она впервые может объявить о себе правду, то есть предстать дочерью своей матери, там может открыться миру. Кратистосом Четвертого Пергама стал Юлий Кадеций, ему, согласно секретному договору с Кратистобойцем, достался керос земли Селевкидитов, от Кафторского моря до истоков Тигра и Ефрата. Оронея возлегла на руинах Твердыни, на проклятой Равнине Крови — антос Короля Бурь ее оздоровит. Пощадили лишь Взгорье Афины, Библиотеку и Хрустальный Флореум — земля Воздуха и Огня осела на другом берегу Каика. Господин Бербелек вспоминал ту горячую ночь, когда проведал эстле Шулиму Амитаче в ее новом владении. Отовсюду съехались сторонники и агенты старого культа, во Флореум уже не мог войти никто, не получив позволения от всех новых стражников, в сей град руин входили точно в лабиринт. Даже Кратистобойцу приходилось сперва высылать герольда; только на закате пришло подтверждение. Господина Бербелека провела чрезвычайно молодая гельтийка в лабрисовом ожерелье. Вместо спиральной песчаной тропки они шли сквозь дюжины бесконечных солнечных лугов, из сияния в сияние; скорее всего, Шулима начала уже манипулировать архитектурой Флореума. По лугам бегали дети различнейших морф, от совсем маленьких до почти подростков, господин Бербелек также видел мамок, пестующих младенцев. — Откуда они? — спросил он гельтийку. — Со всех сторон кероса, — ответила та, — из-под Формы каждого кратистоса. — Вышли на африканские луга. Из-за акациевой рощи вытекал серебристый ручеек, между акациями резвились мартышки, в траве саванны мелькали желтые спины тапалоп, на это лениво поглядывали вытянувшиеся под деревьями гепарды. Из-за ручья, из глубокой синевы медленно вытекали клубы густого яркого света, плыло белое молоко ослепляющего сияния. Сперва оттуда вылетели две разноцветных птицы, гельтийка пала на колени, птицы сделали круг над господином Бербелеком, тот поднял голову — не заметил, когда из туманного Огня вышла Лакатойа. — Эстлос. — Эстле. — Оба улыбались уже после первого обмена взглядами; но ему не нравилась легкость, банальность этой улыбки. Вместо того чтобы поцеловать запястье Шулимы, он обнял ее за талию, привлек, впился в губы алчно, хищно. Она не сопротивлялась, но, когда он затем отодвинул ее на расстояние руки, встретил тот самый холодный жадеитовый взгляд эстле Амитаче, коий надеялся уж не узреть никогда после фатальной джурджи. Форма ситуации становилась болезненно очевидной. Он отступил на шаг. Шулима присела на траву, запахнув льняную юбку. Указала ему место рядом. Он не отреагировал. Оглаживал рубаху, окидывал взглядом солнечный луг (бабочки порхали над его головой правильными кругами). — Ты перестраиваешь Флореум? — Он в любом случае требует отладки. — Дай догадаюсь: Король Бурь. — Верно, он часто навещает меня. — Да. Конечно. Вековечный союзник Лабиринта. — Ты не найдешь в этих устах ни следа лжи. Разве я хоть раз говорила, что люблю тебя? Я дочь Лунной Ведьмы, Иллеи Жестокой, какой морфы ты от меня ждал? — Господину Бербелеку оставалось лишь щуриться. Боги, она все еще была красива, еще красивей, в миллионе отражений, в этом белейшем свете.

Туман сгущался, но он уже видел сквозь окошки экипажа высокие тени домов княжеского комплекса, кони пошли медленней, взбираясь на крутой подъем; они приближались ко дворцу Григория Мрачного. Господин Бербелек вынул из внутреннего кармана приглашение, начертанное на телячьем пергаменте собственноручно князем. Вчера, пересланное почтой из имения в Остроге, в Воденбург пришло другое приглашение: в Александрию, на торжества по случаю наречения именем новорожденной внучки эстлоса Иеронима Бербелека — дочери Гипатии XV и Наместника Верхнего Эгипта. Господина Бербелека не было, когда она пришла в мир (на тот день в Четвертом Лабиринте он созвал совет астромекаников), он проведал Александрию полгода назад, во время торжеств брака и вознесения Алитэ. Навуходоносор Золотой, ослабевший уже настолько, что антос его распространялся едва на двести стадиев за границы Александрии, не смог отказать и впервые за три последних века покинул свою башню в Меноуте, чтобы благословить новую Гипатию. И это стало для него окончательным унижением и символом поражения: сидеть за одним столом с Кратистобойцем, напротив человека с кровью одной из Сил на руках. Гравюры со свадебной церемонии после обошли весь мир, господин Бербелек видел оный образ в газетах Европы, Гердона, Земли Гаудата: кратистос и кратистобоец — оба поднимающие тост в честь молодой пары, но ни один из них не смотрит на новобрачных, глаза их устремлены друг на друга. Алитэ же усмехалась светло, той своей детской улыбкой, умела, если хотела, была у нее такая улыбка в арсенале. Ее изображали в красной эгипетской юбке, стоящей между наклонными пилонами, с букетом злаков в левой руке и пифагорейской игральной костью в правой, все еще улыбающейся, как Исида. Господин же Бербелек помнил совершенно другое выражение ее лица, с каким она пала перед ним на колени несколькими месяцами ранее, вместе со свежеизлеченным Давидом. Они нашли Иеронима в самом дальнем углу перистиля александрийского дворца, он едва позавтракал в тени водной пальмы, над Мареотидой вставал пурпурный рассвет; отвел взгляд от рассветной зари, а они уже стояли на коленях, он не мог бы уйти из этой Формы. Алитэ знала, в каком настроении он как раз вернулся из Пергама от Шулимы, господин Бербелек не удивился бы, когда б Шулима сразу выслала Алитэ соответствующее письмо. — Отец. — Встаньте, что это вы устроили! — Просим тебя о благословении, кириос. — Алитэ, ты ведь прекрасно знаешь, я не буду противиться, это твоя жизнь. — Ты противился и противишься. Не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось. Дай мне слово. — Тогда он рассвирепел: — Прочь! Прочь с глаз моих! — Моншеб вскочил, но она схватила его за руку. Оба остались на коленях. — Отец. — Ты что себе вообразила, что кто я, что пришлю убийц к мужу собственной дочери? — Нет, конечно нет. Но разве Шулима сговаривала нас? Ты ведь знаешь. Что сосватано Девой Вечерней, то свершается в любви. А под морфой стратегоса свершаются планы, о которых даже он еще не успел подумать до конца. Кто-то заметит гримасу на твоем лице и захочет тебе угодить… Давид однажды уже едва разминулся со смертью от рук твоего вассала. Благослови нас, кириос. Искренне. Я ношу его ребенка. Я должна поверить, что ты до глубины души желаешь нам счастья. — До сего дня Иероним так и не узнал, по каким приметам она сумела это заметить; сам не знал, радует ли его их счастье — или он презирает коварство Шулимы. Все рисунки со свадьбы запечатлели безразличное суровое лицо Кратистобойца.

Заскрежетали железные ворота, фургон въехал на подворье дворца. Свет десятков высоких окон и наружных пирокийных ламп сумел, наконец, пронзить волны тумана. Хоррорные соскочили на землю, от мраморных ступеней бежали слуги в черно-красных ливреях. Когда отворили дверку и придвинули ликотовые ступеньки, в городе внизу колокола святыни начали бить десятый час; звук долетал сюда низким, сдержанным, источенным темной влагой. Очередная воденбургская ночь тумана и камня.

* * *

Господин Бербелек иронично скривился своему отражению в золотом зеркале, переложил пирикту в левую руку, поправил манжеты белой рубахи и черного кафтана, мысленно сосчитал до четырех и после этого вошел в Зал Предков.

Неурги поклонились все вместе, словно объятые единой морфой. Он вежливо качнул им пириктой. Никто из герольдов или придверных его не объявлял; господин Бербелек уже был из тех, чей приход оглашается лишь глухим стуком, внезапной тишиной, испуганным шепотом. Он знал этот шепот, это была его корона, его черный антос: «Кратистобоец, Кратистобоец, Кратистобоец».

— Эстлос.

— Эстлос.

В Зале Предков, под предков взглядами — с темных парсун — прошел официальный ужин, после они сразу же перешли в более камерный салон на втором этаже, уже только они двое: господин Бербелек и князь Неург. На ужине вокруг стола сидело более двадцати аристократов — и господин Бербелек мгновенно понял, по какому принципу они были подобраны, пусть даже ему и не представляли всех их по имени, их морфа (эти огненно-красные волосы!) была слишком очевидна: князь пригласил на ужин с Кратистобойцем своих ближайших родственников. Господин Бербелек ел под внимательными взглядами двух дюжин Неургов. Те улыбались, разговаривали друг с другом, обменивались сплетнями, а на самом деле поглядывали на него — украдкой и мельком. Сомнений у него не было. Те, кто с ним говорил — а во время ужина с каждым из них он успел обменяться несколькими фразами, — говорили о делах банальных и незначительных. Но именно так и исследуется Форма: она чище всего в бессодержательности.

Господин Бербелек сидел на почетном месте, одесную князя, занимавшего кресло во главе стола. Справа же от Кратистобойца размещалась княжеская внучка, бледнолицая Румия Неург. За четыре с половиной года, что прошли со времени предыдущего визита в воденбургский дворец, она успела вырасти из дикой девчонки в серьезную, сдержанную женщину. Ее кожа, не знавшая солнечных лучей, ее волосы как гневный пламень, ее аскетичное платье с закрывающим грудь корсажем, черные напальники — внешне все отличало ее от Алитэ, однако именно туда, к дочери, поплыли первые ассоциации господина Бербелека. Медленное изменение, что происходит у нас на глазах, совершенно незаметно: мы меняемся вместе с изменяющимся. А вот когда в памяти нет межевых состояний, тогда становится явственен истинный контраст. Он вспомнил ту Алитэ, которая сопровождала его во время прошлого визита во дворец Неургов, как она заснула в дрожках и как пришлось ее, спящую, переносить в кровать…

— О чем думаешь, эстлос?

— Наверное, это признак приближающейся старости — когда прошлое начинает побеждать настоящее, — покачал он головой.

Румия замерла с ножом над лососем.

— Я тоже помню, в тот год замерз весь Рейн, перед отъездом вы проведали нас, эстлос, с дочерью и сыном. Ох, прошу прощения.

— Авель, да.

— Прошу прощения, прошу прощения, я сожалею.

Он взмахнул рукой с платком, вытер губы.

— Нет повода для сожалений. Меня всегда удивляла эта форма. Что, собственно, кроется за подобными выражениями сочувствия? Ведь не сочувствие же само по себе, к нему способны лишь самые близкие, с кем нас единит Форма. Тогда дело в утешении страждущего? Или в оказании уважения? Но кому? Умершему? Чужой человек приходит и говорит, как ему жаль; в то время как я знаю, что ему не жаль. И это ведь в миг такого напряжения чувств: после смерти, во время похорон, кремации. Удивительно, что не доходит до мордобоя над могилами. А собственно — если подумать — такое точно понравилось бы Авелю, как разновидность посмертных почестей. Мхммм.

Она дотронулась до его руки.

— Я всего лишь хотела извиниться, что заставила вас вспомнить Авеля.

— А зачем бы за это извиняться? Отчего бы мне избегать воспоминаний о нем? Разве он был преступником, человеком злым, малым и подлым?

Тогда она слегка усмехнулась, склоняя голову.

— Нет, эстлос. У него была великая мечта. Он рассказывал мне…

— О чем?

— Я подумала: сын таков, каков и отец.

— Скорее, наоборот, — пробормотал чуть слышно господин Бербелек.

В салон на втором этаже пирокийная инсталляция не доходила, слуги внесли туда масляные лампы и подсвечники, в камине горел огонь, трещали пережевываемые пламенем полешки. Господин Бербелек и князь уселись в креслах, повернувшись в полупрофиль к очагу, от которого расходились горячие волны. Окна закрыты тяжелыми портьерами. Вавилонский ковер скрадывал шаги слуг. Свет не достигал противоположной стены, там, в углах за эгипетскими амфорами и парадными франконскими доспехами, росли мясистые тени. Дулос подал аристократам трубки, те раскурили их. Смесь была из пажубы, гашиша и того нового сибирского зелья. Минуту они молча выдыхали дым.

Забытая слугами кочерга торчала меж поленьями в камине, медленно накаляясь, — князь потянулся и с шипением отдернул руку. Господин Бербелек склонился, неспешно вынул кочергу, кожа руки даже не покраснела.

— Ах да. — Князь положил ногу на ногу. — Поговаривают, что Лунная Ведьма влила тебе в вены Огонь, эстлос.

Господин Бербелек провернул на коленях пирикту, мертвые глаза фениксов ослепительно засияли в блеске живого огня.

— Может, всего лишь растопила в них лед, — засмеялся он. — Но нет, это неправда. Там каждый дышит пиросом, пирос горит под веками. Это их очищает, каким-то образом выжигает все лишнее, чрезмерное, неокончательное, случайные мысли, чувства и черты, пурифицирует тело и морфу. Порой из-за этого они кажутся наивными, как дети, порой же — как дети жестокими.

— Говорят, у тебя там есть дом.

— Хм?

— На Луне.

— Она подарила мне имопатр… немного земли. Когда-нибудь, в полнолуние, покажу тебе, эстлос, где.

— Ты осядешь там?

— Спрашиваешь меня о планах? — Господин Бербелек снова засмеялся. — Но ты ведь знаешь, князь. Даже газеты пишут об Эфирном Флоте. Будет большая война с адинатосами.

— Будет не будет, — пробормотал Неург. — И знает ли кто — когда? Через год, два, десять, через век. Ты же сам рассказывал нам, как трудно уговорить на что-либо больше двух кратистосов за раз. И кто сумеет предвидеть, когда подуют благоприятные политические ветра? Да и к тому же: не справятся ли они со всем без тебя? Столько кратистосов, сама Иллея, — а те разговоры, будто тебе придется войти прямо в арретесову Форму, это было бы чистое самоубийство, хуже, чем самоубийство, потеря самого себя, и когда бы, эстлос —

— И в чем же ты сейчас пытаешься убедить меня, милый мой князь?

Эстлос Неург странно поглядел на Кратистобойца, щурясь за бледно-зеленым дымом.

— Тебе известен «Гимн Падающих» Гвидона Кордубчика?

— «Падая, вижу, как небо становится от меня все дальше…»

— Верно. «Не тот владеет, кто рождает, и не тот — кто рушит. Владеет тот, кто может разрушить».

— Но это неправда. — Господин Бербелек процедил дым меж зубами. — Владеет тот, кто сумеет воспротивиться разрушению со стороны всех остальных.

Князь пожал плечами.

— Так или иначе, они теперь знают, что они не в безопасности; не в безопасности, пока ты жив.

— Ох, это-то я понимаю. Мои хоррорные только-только перехватили очередного покушающегося.

— Боятся — а значит, у тебя есть власть. Ты не кратистос, но можешь встать против них, точно ровня.

— Ну давай не преувеличивать —

— Выслушай меня, эстлос. — Князь отложил трубку и перегнулся в кресле к господину Бербелеку, красные волосы пиросно засверкали в проблеске танцующих языков пламени. — Со времени, как мы получили свой ленн, мы пытаемся уберечь наши крохи независимости, балансируя меж Силами; и так век за веком. После всякой подвижки равновесия нам снова приходится отыскивать возможность независимости. Порой за это приходилось платить, например приняв Форму Григория Мрачного. Доныне пытаемся от нее очиститься, возможно, это удастся слегка ускорить за счет текнитесов калокагатии. И все потому, что окончательной целью является свобода. Спросишь, что оно такое, эта свобода? Вольность выбирать Форму. Понятно, аристократов из невольников мы не сделаем — однако мы можем увеличить максимальное разнообразие между обычными людьми.

— Я удивлен, князь, — сказал Кратистобоец, слегка усмехаясь. — Говоришь почти как те безумцы из секты демократов. Что бы на это сказала твоя Иакса?

Неург встряхнул головой.

— Мы — прагматики и не собираемся бунтовать против естественного порядка вещей. Правление народа — тоже оказалось бы разновидностью правления аристократов, только более грязной и менее успешной, поскольку требовало бы на одну ложь больше. Ведь аристократ по определению — тот, чья Форма сильнее, кто сумеет навязать свою волю. Демократия же — противоречие по сути своей: чтобы вообще править, нужно явить иерархию, а если явить иерархию, тогда уже не все будут равны. Мир, жизнь, человек — все существует благодаря установившейся иерархии; равенство — окончательная какоморфия, где неминуемо плавится всякая Форма.

— Но ты говорил о свободе ее выбора.

— Как я и сказал, мы — прагматики. Княжество Неургов — небольшая страна, наверняка самый малый суверенный ленн в Европе: Воденбург и пара десятков городков, несколько сотен селений. Ведь ты знаешь, эстлос, каков баланс наших торговых сделок за прошлый год?

— С хозяйственной точки зрения вы расположены прекрасно.

— Со времен ухода Григория Мрачного в одном только Воденбурге сделано больше открытий и создано больше текнологий, чем во всей Европе и Африке вместе взятых. К нам едут софистесы со всего мира. Академия расширяется в небывалом темпе; даю на нее деньги, потому держу руку на пульсе. Знаешь, что она — единственная в мире приносит доход? В прошлом году мы ввели систему кредитования в науку. Выкупаем из сознания молодежи еще не сделанные ею изобретения. Купцы ввозят товары через Воденбург не из-за того, что у нас безопасный порт, низкие налоги, хорошие дороги, удобное расположение — хотя и это помогает, — но из-за наших фактур, повышающих после превращения стоимость сырья вдвое, втрое, вчетверо. Стекло — всего лишь самый известный товар экспорта. Спроси своего товарища, эстлоса Ньютэ. Впрочем, ты ведь, пожалуй, ориентируешься в делах своего Купеческого Дома.

Князь выпрямился в кресле, снова положил ногу на ногу.

— А знаешь ли, эстлос, в чем источник этого успеха? Разнообразие. Смешение Форм. Не без причин Воденбург зовут Столицей Бродяг. Кто замкнется в единственной Форме, тот предает себя во власть фортуны; а вот среди тысячи Форм одна всегда оказывается ближе к Цели. Вот и весь секрет: открытые настежь врата. Но что противоположно разнообразию? Доминирование единой формы. Униморфизм.

— Я так понимаю, вы не собираетесь принять предложение кратистоса Эрика Гельвета?

— Будем сопротивляться до конца, — согласился эстлос Неург, после чего широко усмехнулся господину Бербелеку. — А что может быть лучшей гарантией независимости, нежели официальная связь с Кратистобойцем?

Стратегос постучал горячим чубуком о ладонь.

— Да-а. Верно. Румия, правда?

Князь кивнул.

— Она — лучшая кандидатура. Конечно, если по какой-то причине не придется тебе по —

— Нет-нет, отчего же? Чувствую себя польщенным, правда.

Установилось молчание. Князь уже не усмехался. Сведя пальцы вместе, он смотрел на глядящего в пламя господина Бербелека.

— Мы готовы на далекоидущие политические уступки, — проговорил Неург медленно. — Титул, скажем, Гегемона-Протектора. Если не желаешь жить во дворце, ты мог бы поселиться в Садах. Даже право первовладства для твоего и Румиева потомства, эстлос. А поскольку ты не отправишься на эфирную войну, то, скорее всего, переживешь нас всех. В конце концов княжество сделалось бы твоим.

— Вы, похоже, и впрямь в отчаянии.

— Мы спорили об этом предложении в своем кругу очень долго. Если выбор сведется к кратистосу и кратистобойцу…

— Самое главное — сохранение разнообразия.

— Да.

Господин Бербелек отложил трубку, встал, потянулся. Махнул риктой, та свистнула, оставляя в воздухе красную полосу. Он прошелся по салону, к двери и назад.

Князь Неург остался у камина, следя за стратегосом из-под рыжих бровей.

— Конечно, ты не обязан отвечать сейчас же, — сказал он. — Будем ждать до последнего. Если хочешь поговорить с Румией —

— Пробую себе это представить, — проворчал господин Бербелек. — Румия, Воденбург, потом дети, и так десятилетиями, подсчитываем доходы в казну и строим здесь Александрию севера…

— Если все сложится счастливо.

— Да-а-а.

Господин Бербелек остановился в дверях. Вертя в пальцах пирикту, опустил взгляд и долго всматривался в яростный жар глаз феникса.

Кратистобойца отвлекло только покашливание князя.

— Я подумал, — сказал ему тихо Иероним, берясь за ручку, — что согласно божьему плану ты, князь, должен был сделать это предложение не мне, но Авелю, моему сыну, Авелю. Теперь ясно вижу, что именно так все и должно было случиться: он и Румия; парень вернулся бы из Африки другим человеком, они подошли бы друг другу. У тебя оказался бы протекторат крови Кратистобойца. Так было им предназначено, такова была Цель, так должно было случиться, он должен был теперь стоять подле меня. Но по дороге что-то распалось в основе Судьбы, случай, что разрушил определенное будущее, мелочь, что встала против кисмета… Но мог ли я ему запретить? Мог бы заслонить его от риска, выиграть за него жизнь? Румия бы вышла замуж лишь за аристократа сильной Формы, более сильной, чем ее. Но остается лишь бесполезная мудрость… Так оно и происходит с отцами и сыновьями. Спокойной ночи, князь.

* * *

— Ах-ах, прости, думал, ты у себя, не хотел тебя будить, эти стражники устроили переполох.

— Я не сплю, встал до рассвета. Влезай, Кристофф. Впрочем, я ведь у себя дома!

— Хоррорные внизу и на лестнице… Ты теперь живешь здесь?

— Ага.

Эстлос Ньютэ закрыл за собой дверь и подошел к широко отворенному окну.

— Холодно, — пробормотал он. — Я только что приехал из Бурдигали, не знал, что ты так быстро воротишься в Воденбург. В Бурдигали уже снег лежит. А ты, собственно, чего сюда перебрался? — Он взмахнул рукой, охватывая жестом апартаменты, их голые стены и пол из черной проснины.

Они стояли на втором этаже старого пакгауза, уже с год не используемого НИБ. Купеческий Дом «Ньютэ, Икита тэ Бербелек» после заключения долговременных договоров с лунными и оронейскими купцами арендовал Южные Доки полностью, зарезервировав за собой любое складское помещение, что когда-либо могло ему потребоваться в Воденбурге; на самом деле теперь они зарабатывали еще и на субаренде этих пакгаузов. У НИБ было несколько пакгаузов и в верхнем порту. Часть из них продали, часть — сдали в аренду, а это здание риттер Ньютэ решил переделать в частный госпициум Дома. Однако это дело не было приоритетным, здесь едва-едва закончили ремонт фронтальных помещений, а второй этаж так и оставался необустроенным. Господин Бербелек приказал перенести сюда вещи из дома, но комнаты все еще не выглядели обжитыми. Не помогали даже распахнутые настежь окна, куда врывался холодный ветер с залива; ветер, крики чаек, запах соли и смолы, голоса моряков и портовых рабочих. Кратистобоец сидел подле приставленного к стене секретера, правым локтем опирался на парапет и, попивая кахву, просматривал какие-то смятые бумаги. На нем был один из его африканских нарядов, риттер иерусалимский плохо ориентировался в разновидностях южной одежды.

Присев к столику сбоку, он заглянул господину Бербелеку через плечо.

— На каком это? Греческий? Не греческий.

— Если бы ты был столь любезен… Спасибо.

— Прошу прощения. Слушай, если у тебя найдется минутка…

— Да?

— Я, собственно, собирался тебе писать, нам в любом случае надо бы поговорить. Ты где держишь документы Дома? Оставил там, у себя в жилище?

Господин Бербелек вздохнул, отставил чашку.

— Я, наверное, продам то здание. Они уже через крышу пытались пробраться, сквозь трубы, разворотили покрытие.

— Убийцы?

— Ах, если б это были просто подосланные убийцы!..

Со времени возвращения в Воденбург господин Бербелек жил там как при осадном положении. Сперва это было слегка забавным — дети, кричащие под окнами, приношения (дары, записки, локоны волос и части тел, какие-то уродливые фигурки), оставляемые разными безумцами, шествия журналистов, софистесов, пожираемых амбициями низких аристократов… Старик Портэ почти не отходил от дверей. В конце концов господин Бербелек выставил перед домом пост Хоррора. Но это лишь усугубило ситуацию, с тем же успехом он мог вывесить флаг Кратистобойца. Собирались группки молодежи, прохожие надоедали хоррорным, соседи жаловались на пришлецов. На улицах ниже и выше возникли лавочки плутоватых воденбургских купцов — измаилитских, еврейских, цыганских, индусских торговцев — там продавали фантастические меморабилии: обломок острия кинжала Кратистобойца, его плащ, рубиновую рукоять Четвертого Меча, флаконы с кровью Чернокнижника, забальзамированные фрагменты его тела, мумифицированные мифические седьмые пальцы Семипалого (дюжинами), сокровища Лабиринта, портреты Лунной Ведьмы; и люди это покупали. В торговые дни по тамошним улочкам было не проехать ни экипажем, ни верхом. Господин Бербелек как-то это терпел, хотя для него сделалось болезненно очевидным, что в конце концов ему придется перебираться, тот дом не был местом, подходящим для Кратистобойца, он перерос уже свою старую Форму. Взрослые люди не ходят в детской одежде, старые женщины не рядятся в девичьи платья. Только глупец закрывает глаза на морфу. Но каплей, переполнившей чашу, оказалось нашествие демократов. В то лето секта активизировалась в Неургии; они не сразу нагрянули к господину Бербелеку. Но когда приняли решение, от фанатиков не стало спасу. Он был для них олицетворением идеалов культа, путем реализации их безумных постулатов. Ведь первое условие демократии — избавиться от кратистосов; созданию истинных полисов мешает аристократия. Они лучше самого Кратистобойца знали цель Кратистобойца. Джурджа во имя демократии! Он вырежет всех кратистосов, изгонит королей, и с того момента править станет Люд. Демократы подкрадывались к окнам дома, кидали в них камни, слали письма, манифесты, просительные петиции, сундуки книжек древних авторов и современных философов — одинаковый лепет. Пробовали цепляться к его фургону, подкарауливали его в городе, проскальзывали на приемы, в которых он принимал участие, один даже пролез в камин, господин Бербелек его пристрелил, когда безумец упал в огонь. Сумасшедших, однако, недостаточно постоянно игнорировать. Три ночи назад молодая демократка подожгла себя под окнами его дома, долго вопила, горя, перебудила половину квартала. Сколь же жалким это было: с самого начала они шли против собственных идеалов, признавая бесконечное превосходство Кратистобойца. Видимо, правду писал Платон: не все книги суть безопасное чтение для неустоявшихся умов.

Кристофф кивал, слушая рассказ господина Бербелека.

— А я ведь тебе говорил. Поставь себе двор за городом, за мной есть еще свободная парцелла. Может, сомневаешься, сможешь ли? А ты вообще представляешь себе размеры своих доходов после последнего пересчета долей?

— Я нанял через Панатакиса бухгалтера, плутоватый негодник, ведет для меня все расчеты. Ты ведь не обидишься на меня за это, а?

— Ха, я и сам бы тебе это посоветовал! Так как, начнешь строить?

— Князь хочет, чтобы я поселился в его дворце.

— Еще лучше! — Эстлос Ньютэ даже вскочил. — Погоди, принесу бумаги.

Выбежал (захлопнул за собой дверь) и сразу же вернулся с толстой папкой под мышкой.

— Брр, как тебе здесь не холодно?

Придвинул табурет к секретерчику, разложил бумаги; тяжелый крест качался на цепи над ровными строчками чисел. Господин Бербелек следил за гердонцем слегка удивленно и с весельем.

— Посмотри. — Кристофф указывал наслюнявленным пальцем в очередные счета. — Мы все просчитали. Гердон уже открывается, в любом случае уже открыт Пергам, если Семипалому не придет чего в голову, впрочем, с Алитэ в Эгипте и твоим Хоррором под боком он был бы самоубийцей, итак, Гердон и Пергам, но ты с легкостью мог бы убедить Неурга, знаю, что смог бы, подумай только, Воденбург как единственный в Европе, а у нас сорок семь процентов участия в изготовлении воздушных свиней Бальтасара, а еще с оронейгесом от Короля Бурь, а это ведь тоже твой коллега, хе-хе-хе, ну сам же видишь —

— О чем, Шеол тебя побери, ты говоришь?

— Помнишь, сколько мы заработали на гердонской монополии? А здесь открывается возможность в тысячи раз большая: Луна. Луна, все ее сокровища, все хозяйство и весь лунный рынок, несколько десятков миллионов душ, мы посчитали, взгляни. Во-первых, установить прямые торговые сношения. У нас — большое превосходство, годы контрабанды, ведь большая часть ее шла через НИБ. Мы не можем потерять эту позицию! А еще, во-вторых, пусть Неург позволит канцлеру открыть княжество для лунников. На портовых стенах мы поставим причальные мачты для лунных лодок. Но, заметь, пока что они контролируют перевозки на сто процентов, все аэростаты, способные достичь Луны, принадлежат им: эти их эфирные макины… А значит, в-третьих, мы должны начать строить собственный эфирный флот. Я консультировался с софистесами Воденбургской Академии. Они утверждают, что такое невыполнимо в земных сферах. Стало быть, сперва необходимо выстроить город на орбите, в сфере пироса и эфира, вот здесь — начальный проект, вот бюджет — предварительный, нужно сперва договориться с лунниками. Ах, кстати, а где та, как же ее, Пепельная Дева, та лысая замарашка, что постоянно за тобой ходила?

— Ей пришлось вернуться на Луну. Видишь ли, Кристофф, они не могут слишком долго пребывать на Земле. Это же касается и всех эфирных макин. Всякий первоэлемент устремляется в свою сферу. Здесь ураниос вырывается из эпициклов. Лунным ладьям приходится настраиваться после всякого долгого визита в земную сферу. Умножай этот бюджет на два. Погоди, покажи-ка — мы и вправду распоряжаемся таким капиталом?

— Можем потратить в любой момент. — Кристофф ощерился. — Пройдешься по банкам, по домам аристократов — кто откажет Кратистобойцу? А после они будут тебе благодарны.

— Ах, так вот оно как должно выглядеть!..

— Ну и что! — вспыхнул эстлос Ньютэ. — Не скажешь же, что я предлагаю тебе плохие условия. Тут у тебя двадцатилетний прогноз прибылей. Видишь это? Твоя доля. Если пойдет, как задумано, мы окажемся среди кратистосов, королей и старой аристократии, богатейших людей Европы!

— Богатство, ну да.

— Только не заморачивайся с моралью! Помню, как несколько лет назад ты благодарил меня, что я обучил тебя этой жажде.

— Но это было несколько лет назад.

— И что? — возмутился Кристофф. — Теперь ты станешь говорить, что тебе уже нет дела до денег?!

Кратистобоец хлопнул раскрытой ладонью по столешнице, и эстлос Ньютэ замолчал, отдернул руки, скорчился на табурете.

— Успокойся, — тихо сказал господин Бербелек. — Никакого решения я еще не принял. Вижу, там какой-то из наших кораблей входит в порт; ступай, займись этим. Оставь мне бумаги. Увидимся вечером у Орифламмов.

— Да. Хорошо. Прошу прощения.

Эстлос Ньютэ вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Господин Бербелек еще некоторое время пробовал читать письмо от Аурелии, затем вернулся к письму от Яны, добравшемуся до него с опозданием в месяц, поскольку шло оно через Острог (Яна в письме все еще не желала признаваться о причине, по которой она столь внезапно отправилась выращивать безголовцев в Земле Гаудаты), — но это не имело смысла, стратегос просто скользил взглядом по литерам.

Мысли сами перескакивали на политические головоломки, на те межкратистосовые игры, в которых он в последнее время все сильнее погрязал, поскольку уже формировалась вероятная коалиция, пустоту после Чернокнижника должно заполнить, а Кратистобоец помогал расчертить новую карту кероса, и война с адинатосами в этих переговорах была только одним из пунктов торгов — те, кто пообещал Иллее помощь еще до падения Чернокнижника, нынче занимали более сильные позиции. Внезапно оказалось, что быть союзником Лунной Ведьмы выгодно, как выгодно иметь и хорошие отношения с Кратистобойцем… Его же мысли текли к эфирному военному флоту, собираемому на орбите Луны, к отрядам гиппирои, к Аурелии, Омиксосу и Герохарису, к Госпоже…

Конечно, он знал, что человек рассудительный принял бы предложение князя, или предложение Кристоффа, или одну из тысяч безопасных альтернатив, — и господину Бербелеку следовало бы поступить именно так.

Но — ну подумай только, Иероним, — ты, который создавал державы, короновал царей, разрушил империю Чернокнижника, ты, с кровью кратистоса на руках, тот, перед кем дрожат Силы, — какая же Цель нынче перед тобой? Спокойная, счастливая жизнь аристократа в этом купеческом государствишке, огненноволосые детки, власть в княжестве размером с игрушку? А может, богатство, золото, еще больше золота, торговля, торговля, торговля — чернильные битвы меж колонками чисел?

Кристофф подарил ему некогда книгу кристианских писаний: по большей части нудная история евреев и религиозное болботание. Но ни одна книга не лишена мудрости окончательно:

«Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое».

Даже древние евреи знали законы Формы. Нельзя солгать самому себе.

А он говорит как Кратистобоец, мыслит как Кратистобоец и рассуждает как Кратистобоец.

* * *

Лунарная криптомантия имела на Земле традицию долгую и бесславную, даже вавилонские астрологи не могли похвастаться здесь большими успехами. В свою очередь лунные астрологи, лучше проинформированные, не имели ни причин (ни возможностей) предаваться дистанционным наблюдениям за Четвертым Лабиринтом, а значит, и к их опыту невозможно было обратиться. Впрочем, господин Бербелек привез несколько древних священных учебников из Библиотеки Лабиринта, найденных для него Антидектесом Александрийцем, и именно гравюрами из них он теперь и пользовался, наблюдая сквозь хрустальный телескоп с крыши портового пакгауза северный берег Оброненного Моря. В эту ночь не шел дождь, туман не затягивал город, а тучи — небо; таким случаем пренебречь нельзя. Телескоп он одолжил у Воденбургской Академии. Установлен тот был на мощной треноге, двое дулосов двигали медные обручи, направляя оптикум согласно указаниям господина Бербелека. Огни порта и кораблей слегка мешали, он приказал поставить с запада высокую ширму. Теперь дуновения ветра ежеминутно сотрясали ее, она громко постукивала, это тоже мешало. Вообще, в последние дни Кратистобойца раздражало почти все.

Кроме него и дулосов на плоской крыше стояло четверо хоррорных с заряженными жерлонами, они расположились по углам дома, а графитовый доспех даже в полнолуние не позволял различить фигуры солдат.

Господин Бербелек уже послал за горячей кахвой и водкой. После двух часов наблюдений он не стал ближе к завершению. Рассчитывал, что, может, предопределит сама Госпожа… Все равно господин Бербелек не заснет, кошмары становились все более ядовитыми, какое-то время после пробуждения он не мог сказать ни слова ни на одном из человеческих языков; засыпать не хотелось. В Воденбурге отзвонили час, он потянулся на ликотовом кресле. Движение эфирных макин, управляющих Лабиринтом Иллеи, а значит, и нынешний вид Лабиринта, — представлял собой непосредственный отпечаток флуктуаций морфы Потнии. Антос Иллеи Жестокой расцветал над розовыми водами лунного моря в форме конфигураций небесных ураниосовых конструкций, это знали все лунники. Проблема же состояла именно в интерпретации этих образов. Разложенные вокруг господина Бербелека на крыше пакгауза книги содержали иллюстрации с картами Лабиринта, составленными в дни исключительно важных событий: великих триумфов и поражений Госпожи, рождения ее детей, смерти сына, первой атаки адинатосов и тому подобного. Господин Бербелек сидел, сплетя пальцы на затылке, ночной ветер переворачивал тяжелые страницы лунных книг.

— Прошу, эстлос.

Антон отодвинул стопку инкунабул и поставил рядом с ними поднос с чашкой горячей кахвы, бутылкой пажубовки, кубком и солонкой.

— Эстлос…

— Что там? — Кратистобоец рявкнул на Антона, пойманный врасплох из-за того, что тот еще не ушел. Опомнился, увидев, как панически дернулся слуга. — Да, Антон?

— Если бы у вас нашлась сейчас минутка, эстлос…

— Ну говори, говори.

Антон нервно осмотрелся по сторонам, будто боясь, что дулосы и хоррорные могут их подслушивать.

— Я хотел бы просить тебя о позволении, эстлос…

— Да?

— Хочу жениться.

Господин Бербелек замер в полудвижении, с наклоненной бутылкой пажубовки и кубком в руках, и взорвался смехом.

Антон смешался еще сильнее. Господин Бербелек заметил, что теперь он пытается незаметно улизнуть с крыши, потому, налив алкоголь и отставив бутылку, махнул слуге позволительно.

— Ну не убегай. Если я над кем и смеялся, то лишь над самим собой. Я знаю ее?

— Кузина одной из домашних девушек эстле Лятек. Эгиптянка, мы сейчас переписываемся. И вот —

— Ты переехал бы в Александрию.

— Твой дворец, эстлос, стоит там почти пустой, пригодился бы кто-то — присматривать за невольниками.

— Ты не назвал ее имени.

Антон опустил глаза.

— Мандиса, дочь Геппуса и Исдихар, из Аблятеп.

— Мандиса. Мандиса, или Сладкая. М-хм. — Господин Бербелек катал на языке щиплющую пажубовку. — Ведь знаешь же, что Портэ и Тереза останутся здесь.

— Да, эстлос.

— Это один из тех выборов, что изменяют всю жизнь; один из немногих, суть которых мы понимаем и в миг свершения. В одну или другую сторону, — господин Бербелек повел кубком направо и налево, — к такому Антону или к Антону сякому.

— Да. Знаю. Я на самом деле все обдумал.

— Разрешаю, разрешаю. Сообщи мне дату свадьбы, полагаю, не забуду о подарках. Не бойся, лично не появлюсь.

— Но мы были бы рады, эстлос! Только вот…

— Знаю-знаю, под аурой Навуходоносора Кратистобоец на свадьбе — нелучший знак. — Господин Бербелек сделал два глотка холодной пажубовки. — Подойди-ка сюда. Ну подойди. Стань здесь. Погоди… О, теперь. Наклонись, взгляни в окуляр. Скажи мне, что видишь.

Антон осторожно приблизил глаз к подзорной трубе.

— Не знаю, эстлос, какой-то узор… Не знаю, что это такое.

— Но что оно тебе напоминает? Давай. Первое, что приходит в голову.

— Сеть. Для ловли рыб. Только что светится.

— Сеть.

— Или раскаленное тавро для клеймения скота и безумцев.

— О.

— Прошу прощения.

— Нет, спасибо. Налить тебе? Согреешься. Держи.

— Кккх! Ух. Могу спросить… ты гадаешь по звездам, эстлос?

— Уж точно не поверишь, если скажу, что в этом и состоит суть политики.

— Эстлос…

— Да-а. Так скажи мне, Антон, какое будущее ты видишь для себя возле Сладкой? Не по звездам, но в твоих мечтах, в планах.

— Ну как это, поженимся, будут у нас дети…

— Поженитесь, будут у вас дети — и что?

— Что — что? Не понимаю, эстлос.

— И только лишь? Это все? — Господин Бербелек иронически усмехнулся. — Именно в этом Антон, сын Портэ, отыщет покой, счастье и удовлетворение?

— Если честно, я не задумывался, эстлос. Ну ясно, что в детстве каждый мечтает о каких-то невероятных приключениях, что добудет славу, богатство, власть, Бог знает что совершит. Но ведь потом — каждый вырастает. Это сказки, а в жизни — работа, и вечная усталость, и вши в постели, прошу прощения, эстлос. А я рядом с тобой и так видел собственными глазами больше, чем половина всех аристократов. Эстлос. Ребенок не понимает, может ли он спрыгнуть с такой высоты и не пораниться, может ли броситься на бегемота и не погибнуть, может ли стать леонидасом или королем. Но — учится.

— Ба! Люди становятся леонидасами и королями, Антон.

— Знаю, эстлос. Но человек также быстро научается различать: кто будет королем, а кто нет. Только совсем малые дети путают дулосов с аристократами.

— Ну-ну, заметь, ты ведь и сам говоришь как софистес, — засмеялся господин Бербелек.

Антон отставил кубок.

— Это все пажубовка… Ее гонят в Сколиодои, верно? Она выворачивает язык и мысли.

— Не преувеличивай, не в Сколиодои… Впрочем, на самом деле любой алкоголь — продукт Искривления, катализатор дружеских какоморфий…

Господин Бербелек встал, осмотрелся по крыше, перешагнул через разложенные книги. Оглянулся на Антона.

— Собери это и снеси вниз.

— Эстлос.

— А когда у тебя уже будут дети и внуки, — усмехнулся господин Бербелек, — не забудь рассказать им и об этом: о том, как попивал ночью водку с Кратистобойцем на крыше над Воденбургом…

— Со временем они научатся отличать сказки от реальности, — ответил Антон, не глядя на господина Бербелека.

— Да-а. — Форма была уже сломана, миг миновал, невозможно было продолжать беседу в том же тоне.

Господин Бербелек сошел на верхний этаж пакгауза. Висящие на нагих стенах масляные лампы горели в четверть накала. Из полумрака шагнул в темноту и закрыл за собой дверь угловой фронтальной комнаты, той, которую обустроил под кабинет. Окна теперь были закрыты. Он позвал дулосов.

Сбросил хумиевое пальто и камзол, из оставленной на подоконнике миски с фруктами выбрал зимнее яблоко, откусил; рукавом шелковой рубахи отер подбородок. Дулосы крутились за его спиной. Он же смотрел на огни порта, на обозначенные сигнальными лампами суда, причаливающие в заливе, на Луну, отражающуюся в темных волнах. Но постепенно в комнате становилось все светлее, и ночной вид перед господином Бербелеком заслонялся его собственным отражением. Кратистобоец ест яблоко.

Он уселся за секретер. Из ящичка вынул чистый лист превосходного пергамента. Макнул перо в чернила. ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ ИЕРОНИМА БЕРБЕЛЕКА, СОБСТВЕННОЙ ЕГО РУКОЙ ПИСАННАЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ОКТОБРИСА ГОДА ТЫСЯЧА СТО ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО ПОСЛЕ УПАДКА РИМА.

Незачем драматизировать, — подумал он, глядя, как на кончике пера набухает темная капля, — но уж если я принял решение, то не могу закрывать глаза на его последствия. Ведь это — правда: даже если мне все удастся, если убью кратистоса адинатосов и выживу — уж точно выживет не господин Бербелек. Как глубоко удалось нам войти в глубь африканского Сколиодои? Леонидасам, и королям, и кратистоборцам тоже нужно уметь отличать сказки от реальности.

А если бы что-то и уцелело — не господин Бербелек — огрызок, отражение, тень, — тогда, как и Антон, он станет искать мелкого спокойствия и мелкого счастья, мечтаний и чувств медленных, мягких, легких — как снежинка, успокаивающая горячую кожу, — снежинка, Лоилея, разве не таково было ее имя, — прикосновение и любовь ангелицы, возможно, он сумеет их выдержать — он, кем бы он там ни оказался. Если вообще уцелеет хоть что-то.

Черная капля падает на пергамент.

Да будет все к лучшему. Но ежели что-нибудь случится, то эстлос Иероним Бербелек-из-Острога, зовомый Кратистобойцем, распорядился так:

Душеприказчиком его во всем и над всем быть Кристоффу Ньютэ. Если идет речь о моем земном и лунном имуществе, деньгах, драгоценностях, имуществе движимом и недвижимом, а также о долях участия в торговых предприятиях: моей дочери единственной, эстле Алитэ Моншеб π. Лятек, поскольку она не унаследует ничего больше —

Χ

Как Чернокнижник

В день, когда она прибыла в Воденбург, на город пал первый снег, а улицы наполнились холодной грязью, животные и транспорт обдавали пешеходов тяжелыми брызгами. Женщина, представившаяся в Третьем Госпициуме Скелли как эстле Юнона фон Ферштек, прибыла облаченной в зимние одежды: кожаные шальвары, нордлинговая куртка, соболий плащ с обширным капюшоном. Она поручила занести весь багаж в свои комнаты, но сама туда даже не заглянула. Наняла дрожки и приказала отвезти себя к дому Кратистобойца. Платила бритийскими денарами. В дрожках, отбросив капюшон (волосы были белее снега), нервно курила махорник.

Явно удивилась, когда возница свернул к порту; но смолчала. Они остановились на старой каменной террасе над грузовой набережной, в тени массивного пакгауза. Женщина вынула из рукава письмо, запечатанное гербовой шлаковой печатью, и велела вознице вручить его Кратистобойцу. Чего тот, конечно же, не мог выполнить; он передал бумаги одному из хоррорных, откликнувшемуся на стук в высокие ворота пакгауза. Женщина осталась в экипаже. Молча курила махорник.

Закончила один, раскурила второй, затем следующий, снова начал падать снег, пришлось доплатить вознице. Тот сидел на козлах, завернувшись в залатанный плащ. Женщина снова набросила капюшон, теперь двигались только ее ладони в оленьих перчатках. По набережной бегали дети, бросаясь снежками и выкрикивая вульгарные стишки о Кратистобойце, Чернокнижнике и Лунной Ведьме. Минул полдень, с воденбургских минаретов разнесся азан, призыв к молитве верных Мухаммада. Женщина ждала.

Только после седьмого махорника из боковых дверей пакгауза появился старый слуга воденбургской морфы. Хоррорный с жерлоном в руках выпустил его и встал на пороге. Старик подошел к дрожкам.

— Эстлос приглашает вас.

Кинув окурок в снег, женщина отправилась за слугой. Дрожки отпустила коротким взмахом перчатки.

Они вошли в пакгауз. Старик сразу направился к лестнице. Склады стояли пустые, только в одном из боковых помещений она заметила нескольких хоррорных без оружия, те оглянулись на женщину, когда она проходила мимо.

На втором этаже было чуть теплее, она отбросила капюшон, расшнуровала меха. Пахло какими-то африканскими курениями. В главном коридоре высились кипы свертков, сундуков, кофров. Дулосы развешивали на стенах московские гобелены.

Старик постучал и вошел в комнату в конце коридора; перед теми дверьми тоже стоял хоррорный. Какое-то время они молча переглядывались: солдат лакедемонской морфы и беловолосая эстле. На графитовом нагруднике — выгравирован Ахилл, готовящийся метнуть копье.

Слуга отворил дверь.

— Входи, эстле.

Она вошла.

Кратистобоец стоял у заваленного бумагами стола, повернувшись к распахнутому на снег, порт и море окну, и листал большую книгу, которую держал в левой руке.

На мгновение он поднял взгляд.

— Портэ.

Старик поклонился и вышел, аккуратно прикрывая дверь.

Женщина сняла плащ, бросила его на софу, сняла перчатки, кинула их на плащ. Осмотревшись, пожала плечами и села рядом.

Положила ногу на ногу, сплела руки на колене.

— Что читаешь?

— Древнюю астрологическую чепуху, — пробормотал он. — Чего только люди не придумают… Аристарх из Самоса, Селевк, даже Пифагор — утверждали, что все планеты кружат вокруг Солнца — представляешь? — как и сама Земля. Хотя некоторые вещи могли бы и пригодиться. Нужно заглянуть в трактат Архимеда «Об исчислении песка», он подсчитывал в нем диаметр сферы неподвижных звезд, но, кажется, ошибся на несколько порядков. Еще эпициклическая теория Аполлония из Перги — частично подтвердилась, как и карты приливов эфира Алкивиада из Геруи, а значит —

— Где вы его похоронили?

— В Африке. В саванне, за Желтой Рекой. У меня есть карта, если —

— Чтоб тебе вечно гнить в Шеоле.

— Зачем ты приехала?

— Ты знаешь и сам.

Во второй раз он поднял взгляд от книги.

— За тобой все еще гонятся? Ну ладно, препоручу тебя Неургу, он примет тебя под свое крыло, во дворец.

— Я была уверена, что благородный Кратистобоец меня обережет, — процедила она.

— Да, к использованию людей у тебя талант, не спорю. Что ты, собственно, там натворила?

— Это все наговоры.

— М-хм.

— Ты-то как раз должен мне поверить, великий стратегос. Скольких ты уничтожил таким вот образом своими секретными планами? Ведь некоторые жертвы в конце концов и сами начинали верить в свою вину. Но не я.

— Понятно. Ты — никогда.

Движением головы она отбросила волосы на спину.

— Ох, да, я виновата, виновата. Что вообще послала детей к тебе.

— Скажи это Алитэ.

— Напишу ей, не бойся; первая вещь, которую я сделаю.

— А почему ты не поехала прямо в Александрию? Гипатия оберегла бы тебя так же хорошо, если не лучше. Ах, конечно, ты не уверена, что она не вышвырнет тебя за ворота города! А значит, сперва письмо. В письмах ты всегда бывала предельно убедительной.

— Человек меняется, не знаю нынешней ее Формы, — пробормотала она. — Я — некто иная, она — некто иная.

— Но во мне ты была уверена, а? — Кратистобоец иронически усмехнулся.

Стукнули в дверь. Внутрь заглянул десятник Хоррора. Быстро обменялся с Кратистобойцем несколькими словами; потом низко поклонился и отступил в коридор.

Женщина встала, подошла к столу. Провела ладонью по столешнице, картам и книгам, дотронулась кончиками пальцев до уранисовой астролябии, ярко-голубого перпетуум мобиле, обреченного на трагическую гибель… Кратистобоец поглядывал на нее из-под прикрытых век. Ближе она не подошла, он был выше ее более чем на пус.

— Да, — шепнула она, — теперь перед тобой падают на колени, теперь ты снова силен, даже еще сильнее.

— Разве не такого ты меня любила? — ответил он так же тихо. — И разве не оттого ты меня бросила, что эту морфу я утратил?

— Я тебя бросила? — вздохнула она сипло. — Так ты это запомнил? Ты сам ушел, сбежал от нас! Четыре месяца, еще не излечился после Коленицы, едва держался на ногах. Середина зимы, мороз — как Тор, Позен засыпан, но ты берешь сани и — вперед, только тебя и видели. Не мог снести нашего присутствия, никого из близких, кто бы помнил тебя до Коленицы. И за что же я тебя любила: вовсе не за твои победы, завоевания и славу. Только за то, кем ты был помимо них.

Громко захлопнув книгу, Кратистобоец расхохотался. Смех — громкий, глубокий, наверняка был слышен даже внизу, в порту.

— А то еще поверю! А богачей любят помимо их золота! — Отложил книгу, перестал смеяться. — Но ты не могла любить меня помимо моих побед, когда этих побед не стало.

Она подняла голову, хотела заглянуть ему в глаза, но не выдержала даже секунды. Отвернулась к морю.

— Только теперь нет и этого «помимо», — сказала она. — Я вижу только Кратистобойца. Иероним Бербелек лишь загрязнял бы эту морфу.

— Выпью вечером за его несчастливую жизнь.

Он снова ее рассердил.

— Полагаешь, что Чернокнижник отпустил тебя тогда лишь потому, что ты выказал такую силу? Победил его? А что ты сам мне говорил? Подумай. В чем победа кратистоса? Не убийство, не уничтожение, на это способен даже невольник. Кратистос побеждает, накладывая свою Форму.

Она обхватила себя руками, точно холодный ветер с моря наконец пробился к ней под одежду.

— Я позволила тебе уйти, уехать, ибо прекрасно видела тебя, знала тебя так, как никто другой, — знала, что это не Иероним Бербелек вернуся из Коленицы.

— А кто?

— Крыса Чернокнижника! — рявкнула она. — А теперь ты возвысился тысячекратно.

Он рассмеялся во второй раз.

— Смейся-смейся! — набросилась она на него, уже не отводя взгляд.

Он смотрел на нее с интересом, чуть наклоня голову.

— Они тебя терпят, — говорила она, быстро и все быстрее, изливая из себя вистульские слова, — потому что ты им нужен. Выбрали себе материал, отковали оружие… Хотела бы я познакомиться с тем кузнецом. Ты уже не замечаешь этого; только тот, кто знал тебя хорошо и издавна… Я читаю газеты, все обдумала — и теперь вижу, что была права. Ведьме был нужен кратистобоец, чтобы пойти против адинатосов, но она знала, что каждый, кто достаточно силен, чтобы одолеть кратистоса, — слишком силен и для того, чтобы она могла его контролировать, что он не пойдет на самоубийство, на бой, в сердце какоморфии; но выкроит себе богатство на Земле. И как разрешить сей неразрешимый парадокс Формы и силы? А вот именно так: найти несчастного в момент упадка, в миг слабости — и тогда навязать ему Форму. Ты восстал и сделался тем, кем она хотела, чтобы ты стал. Но когда исполнишь свое задание… Они Изгонят тебя или убьют. Только одного не сумеют стерпеть: кратистобойца, вечную для них угрозу, человека, о ком уже точно известно — и кто сам знает это о себе, — что он в силах встать лицом к лицу с кратистосом, поднять на него руку, убить. Ты — терние в боку любого кратистоса, Дамоклов меч, подвешенный над головами Сил. Не будет для тебя места на Земле. Да и на Луне тоже, ждешь милости от Иллеи Жестокой? Обещала ли она когда-либо тебе награду, вечную жизнь в спокойствии, приют? Нет. И не пообещает. Даже если выживешь, если переживешь Эфирную Войну — они тебя изгонят, Иероним, убьют тебя.

Он кивнул. Протянул руку к ее лицу, бледной щеке.

— Знаю.

Она отпрянула от его пальцев. Он же улыбался, уже без следа иронии.

— Ты права, ты во всем права. Но пойми: такова моя природа. Я жажду этого, снится мне эта битва, это моя цель.

— Что ты мне здесь за глупости —

— Напиши ей как можно скорее. Может, успеешь на имянаречение своей внучки. А теперь поехали во дворец, представлю тебя князю. У тебя насморк? Так и есть, возьми, высморкайся. Портэ! Горячей кахвы! И закрой эти проклятые окна. Пошлешь за багажом эстле в… Где ты остановилась?

Ψ

Флоты, армии, хорроры

Рррдумм, ррдумм, рррдуммммм, война выплескивается через границы Золотых Королевств, и трясется земля под ногами бестии.

Из Ам-Шазы и Ам-Туур, из восточных Королевств и из пустынных миражей, из сердца Садары — оттуда вышли армии Эгипта. Прежде всего сотни, тысячи дикарей, негров полузвериной морфы. Как были наняты, так их и погнали: отрядами, селами, семьями. Тянулись пешие, босые, с джеридами, щитами, луками, куррои и духовыми трубками, с кожаными вьюками на спинах и головах, в жутчайшем лязге варварской музыки. Следом наемные войска с севера и с востока, в том числе уральские и индусские; длинные вереницы фургонов, зверей, военных макин. Ночами дымы костров заслоняли четвертую часть звездосклона. Следом Колонна Хоррора, со всем табором и вспомогательными отрядами. Следом войска Верхнего и Нижнего Эгипта, отряды с тысячелетней традицией под древними знаменами, мамелюки хесские и нехесские, Гвардия Анубиса, Крокодилы, присягнувшие Навуходоносору. Среди них — сам Навуходоносор Золотой, скрытый за муслиновыми завесами, в доме, колышущемся на спине белого элефанта, выморфированного до небывалой величины, в окружении десятков других элефантов, окрашенных в желто-коричневые цвета Эгипта, в окружении тысяч всадников на боевых зебрах, ксеврах и единорогах. Бьют барабаны, дрожит земля. Пастухи, держащиеся в половине дня за армией, ведут огромные стада скота: мясо для армии. Поход идет сквозь золотую саванну, оставляя за собой полосу стоптанной травы и взрытой земли в стадии шириной, отсюда сбежали все звери, бегут пред близящейся войной. Войско идет днем, ночью же разбивает огромные лагеря, города шатров и костров, жить которым лишь несколько часов. Медленно, но неудержимо близится оно к югу, к Сухой Реке, к Кривым Землям.

Из городов хаджджарийских и Ребоэума, из западных Королевств вышли армии Хуратов, немногим меньшие, нежели эгипетские. Их также сопровождала Колонна Хоррора. Настолько же многочисленны и отряды наемных войск Людей Моря. Лигатор III Хурата лично ведет армию. В клетке из золота и шелка, под присмотром слепцов Безымянных, на платформе, влекомой шестьюдесятью шестью ховолами, путешествует кратистос Иосиф Справедливый. Поскольку никто не знает его в лицо, ночными лагерями кружат рассказы о молчаливом незнакомце, что бродит под звездами меж шатрами и кострами, прислушиваясь из тени к разговорам хуратиан. И кто произнесет в его присутствии ложь, никогда не произнесет более ни слова. На границе света собираются гиены и шакалы, волки пустыни, стервятники кружат в небе. Но с каждым днем хуратиане видят все больше зверей, коих не могут назвать. На южном горизонте клубятся тучи дурных цветов: фиолет, желтизна, чернота.

С востока, из глубины сухих песков Джазирата аль-Араб, из земли живых хамсинов и хабубов, из-под тени Аль-Кабы, переплыв Эритрейское море и переправившись через Нил, идут на Сколиодои армии измаилитов, князей пустыни, племена и полуразбойничьи роды, впервые за сотни лет объединенные единым гегемоном, — сотня за сотней за сотней укутанных в черные и белые бурды и бурнусы всадников на дромадерах, хумиях, лошадях и зебрах, с одноствольными древними кераунетами у седел, в труфах, обернутых под тюрбанами столь плотно, что из-под материи видны лишь глаза. Глава здесь — Хаммуд Каср Снятый-с-Кола. Грабят и жгут селения дикарей, сквозь которые проходят, селения и малые городки, людей, схваченных живыми, забирают в неволю, уничтожают караваны собирателей пустынной соли. Доходит до нескольких стычек с аксумейскими патрулями. Где-то среди этих тысяч закутанных в пустынные одежды всадников скрыт и старый кратистос, один из этих всадников — Эфрем-от-Песков, Отец Борода, игравший в шахматы с кратистосом Мухаммадом Пророком, записывавший его слова, а в ночь смерти того повстречавшийся с ним лицом к лицу; тот, чей удар расколол Аль-Кабу. Синева над измаилитами остается чистой, не падает на них ни капли дождя. За армией волокутся поглупевшие джинны, в сумерках их видно на линии горизонта, облака красной пыли, грязные вихри ге.

Под юниусовым солнцем, под африканским небом, шагая в неподвижном воздухе, армии добираются до границ Искривления, одна за другой, с интервалом в четыре и семь дней, на расстоянии трех и пяти тысяч стадий. Пересекают границу и входят в Сколиодои, насколько позволяют им какоморфные джунгли: в их пределы и чуть глубже, пока не начинают гибнуть люди, слишком много людей. Тут разбивают лагеря. Стратегосы ожидают атак адинатосов из глубины какоморфии, приказывают возвести все укрепления, какие только возможны в таких условиях. Обычно топоры здесь не пригождаются, но в антосах человечьих кратистосов деревья рубятся, а огонь пожирает ближайшие заросли — и таким образом в диком сердце Африки возникают три временных города, места Сил, фронтовые гарнизоны на фронте Арретесовой Войны: Навуходоносоров Апореум, Иосифова Мита, Эфремов Исаф. Война с Иным состоит не в уничтожении — истинно Иное и так неподвластно уничтожению, человек сумеет уничтожить лишь по-человечески. Война с Иным состоит в том, чтобы сделать его менее иным, более человеческим. Лишь тогда его получится уничтожить, лишь таким вот образом.

Посему бой идет в керосе, антропоморфия против какоморфии, антос кратистосов против Искривления. Как глубоко можно уже войти в джунгли? Сумеешь ли уже поименовать эти деревья? А этих зверей? А это небо? Сумеешь уже пересказать свои сны? Они посылали вглубь отряды, по нескольку десятков человек, затем, согласно описаниям точивших их болезней, чертили линию фронта, планы наступления; а солдаты в горячих объятиях ауры кратистоса быстро возвращали истинную морфу. Начали корчевать джунгли в обе стороны от Исафа, строя дороги к центру Сколиодои. Ночами их поглощала какоморфия; днем их возвращали. Все глубже и глубже. Вокруг Миты на деревьях появились мартышки в Форме мартышек, на землю возвратились термиты и муравьи в Форме термитов и муравьев.

14 Квинтилиса адинатосы контратаковали, ударив прямо в Апореум; возможно, чувствовали слабость Навуходоносора. Битва длилась ночь, день и часть второй ночи. Погибло более полутора тысяч человек; вдвое больше так никогда и не вернулись в Форму, до самой смерти не выйдя из помешательства. Газеты Александрийской Африки позже писали об Армии Безумцев. К счастью, выжил сам Навуходоносор. Благодаря этому эгиптяне вообще смогли вспоминать об Апорейском Сражении, только благодаря этому оно было описано и запомнено. Газеты сообщали о тварях Шеола, об отрядах метаморфных созданий, не зверей, не животных, не живых, не мертвых, о волне обезумевшего Искривления, под которой даже самые стойкие из хоррорных теряли разум и Форму, впадая в слабоумие и внезапные хвори. Некоторые из выдвинутых на дальние позиции совершенно потерялись в напирающей какоморфии, смешались с ней, объединили Формы; и волна набрала силу. В какой-то момент начали смешиваться даже первоэлементы, Вода вместо Воздуха, Воздух вместо Земли, Земля вместо Огня, мир вокруг Апореума выворачивался наизнанку — казалось, что подобному извращению невозможно противостоять. Однако следовало отдать должное Навуходоносору Золотому: он не отступил, не поддался Сколиозе, его элефанты стояли недвижимо, гегемоны отдавали с их спин складные приказы, слова все еще имели смысл, команды все еще имели смысл, армия удержала Форму армии. Здесь, в непосредственной близости от кратистоса, пирос горел как пирос, а тело умирало как тело. Но нельзя было подпускать какоморфию слишком близко, достаточно безопасной дистанцией оставалось тридцать — сорок пусов. Именно так, во время битвы, была поспешно выработана новая тактика, примитивная, но единственно возможная: заградительный огонь из всех пиросидер и кераунетов, с вала шанцев, возведенных вокруг позиций Крокодилов Навуходоносора. Адинатосы, со своей стороны, если и применяли какую-то стратегию в этом хаосе, то настолько же несложную: затопить агрессора Искривленной Материей, захлестнуть его Искривленной Формой. На закате 15 Квинтилиса в рядах какоморфных креатур наконец заметили зачатки построения и первые попытки организованных боевых маневров. Именно по этому опознали победу Навуходоносора: Сколиодои желало сражаться как человек. Газеты написали о паническом отступлении адинатосов и чудесном возрождении африканской природы.

Под конец Квинтилиса, когда антосы кратистосов вгрызлись уже на десятки и сотни стадиев вглубь Кривых Земель, в небе над Африкой зажглись гроздья новых созвездий. Вскоре они стали видны даже днем. В Апореуме, Мите и Исафе ответили, разжегши в саванне огромные пироглифы. Стратегосы приказали войскам отступать из Сколиодои. Остановились все работы, даже несшие стражу лишь задирали головы в молчаливом ожидании. Так миновал день, вечер и ночь. Утром небеса обрушились.

Первый пиросник ударил в пятидесяти стадиях к югу от Миты. Не заметили, как Огонь нисходит из своей сферы, не осталось на голубизне никакого шрама от схождения пироса. Просто на короткий миг все небо сделалось ослепительно-белым — и те, кто смотрел в него, воистину сделались слепы, — а после над Митой пронесся грохот тысяч бурь, и в лагерь дохнул горячий ветер, вихрь, несущий чистые архэ пироса. Истаяли в огне десятки шатров, у кое-кого из хуратиев загорелись волосы и одежды. Лишь сами они этим и обеспокоились — остальные глядели на юг, на джунгли пестрой какоморфии, где гипнотически медленно вставал к Солнцу гигантский столп темно-красного дыма, оборачиваясь сверху подобием гриба с клубящейся шляпкой.

Астромеканики Госпожи работали без перерыва, согласно приказам Кратистобойца сводя пиросник каждый час-полтора, как только успевали, исходя из напряжения небесных сфер. Мита, Исаф, Мита, Апореум, Апореум, Мита, Апореум, Исаф, Мита, Мита, от рассвета до заката, и затем в ночи, которую освобождение пиросника прожигало насквозь, оставляя в зеницах негатив смертельной красноты, извлекая из мягкой тьмы миллионы острых, как бритва, теней, вырывая изо сна всех зверей и людей, все джунгли. Стратегосы приказали лагерям отступить на пару десятков стадиев от их границ, ветер оставался слишком переменчив, каждый миг из Сколиодои могла прийти волна всепожирающего жара. На вершинах самых высоких деревьев сидели нимроды, чтобы извещать о продвижении огня. Ночной горизонт затягивал черный дым, звезды юга были полностью скрыты. Когда ветер дул с той стороны, запах гари забивал глотку. На рассвете начинал падать черный снег: лоскутья пепла, несомого потоками горячего воздуха. Из Искривления в саванну бежали звери, в одиночку и стадами, звери и создания в неустойчивой Форме, большинство — исковерканные и практически неописуемые какоморфы. Кераунеты уже гремели почти непрестанно, люди убивали тварей будто во время некоей монструозной джурджи, сотни, тысячи какоморфов, выскакивавших прямо под стволы. Нимроды говорили о короне огня, охватившей весь южный горизонт, об Искривленных джунглях, что дрожали и морфировались под прикосновениями пироса, как живьем прижигаемый червяк.

Сколиодои горело.

* * *

— Госпожа.

— Покорись.

— Ты звала меня.

— Когда звала тебя в прошлый раз — ты не прибыл.

— Не было времени.

— У Иеронима Бербелека не было времени. Не подходи!

— Не подхожу.

— Видишь тот камень над ручьем?

— Да.

— Разверни кольчугу.

— Тяжело.

— Чистое ге. Но Форма — Форма должна быть такой.

— Кривой Меч. Конечно же.

— Сколиоксифос. Подними. Выше. Взгляни на землю.

— Что это?

— Его тень. Сколиоксифос Искривляет все, даже свет. Когда бы его взял в руку человек более слабой Формы — та не осталась бы рукой надолго. Если не сможешь его подвесить за зуб эфеса, заворачивай в эту пуриническую кольчугу. Она должна выдержать достаточно долго.

— Хм… Клинок совершенно тупой.

— Сколиоксифос не служит для разрубания Материи.

— У меня есть схожий кинжал…

— Твой кинжал — на людей. Сколиоксифос рубит керос, невзирая на то, чей он и чья морфа в нем отпечаталась. Человека, адинатоса, кратистоса, бога, самого мира. Пользуйся им с большой осторожностью, трое великих текнитесов сошли с ума, выковывая это оружие.

Господин Бербелек крутит Сколиоксифосом «мельницу» и рубит из-за плеча в камень над потоком. Камень тает, стекает в ручей, там распадается с шипением на тысячи огненных стрекозок, что разом взлетают в небо над рощей Госпожи, мелькнув красной тучкой наискось по зеленому диску Земли.

— Да.

— Знаю, что тебя искушает. Лучше уж ступай.

— Ничего ты не знаешь, женщина. Можешь лишь надеяться.

— Уходи.

— Софистес Антидектес полагает, что ты сама преднамеренно призвала их, что именно так начался твой план по возвращению себе власти над Землей без необходимости покидать Луну. Ты останешься здесь, но твоя морфа необоримо охватит и королевства Низа. Они были правы, подозревая тебя с самого начала. Твоя дочка, моя дочка, ты — единая Госпожа. Еще недавно я склонялся к мысли, что ты всего лишь используешь ситуацию, как ее использовал бы всякий кратистос; ведь не могла же ты знать об адинатосах, не могла спланировать то, что приходит с неподвижных звезд. Но теперь я начинаю —

— Та макина в небе над нами — ее перпетуа мобилиа обращается вокруг оси моего сердца, не успеешь поднять меч, как эфир смелет тебя на архэ.

— Еще не сегодня, но однажды я увижу страх на твоем лице.

— Уходи.

— Можешь лишь надеяться, что я не переживу встречу с арретесовым кратистосом. Но я ее переживу, я видел свой кисмет и говорю тебе: я выживу, и вернусь, и встану перед тобой, и —

— Уходи!

— Не знаю, когда, но в какой-то из дней, лицом к лицу —

— Прочь!

— Отблагодарю тебя за все, что ты сделала для меня.

— Герохарис!

— До свидания, Иллея.

У нее длинные черные волосы, чуть раскосые глаза, грудь тяжелая и круглая, широкие бедра, темное лоно; она похожа и не похожа на свою дочь. У нее длинные черные волосы, чуть раскосые глаза. У нее длинные черные волосы. Длинные, черные. Черные. У нее были длинные черные волосы, слегка раскосые глаза, грудь тяжелая и круглая — нет, ведь не это он видел, это лишь воспоминания. Он оглядывается, взгляд путается в гуще кряжистых пиродеревьев, слишком поздно.

Но у него еще будет случай присмотреться к Госпоже, она не сумеет выскользнуть. Он сжимает покрепче Сколиоксифос. У нее будут длинные черные волосы…

* * *

13 Секстилиса 1199 ПУР флот из ста тридцати пяти эфирных ладей под гегемонией Кратистобойца покинул сферы Земли и Луны. На бортах ладей находилось четырнадцать кратистосов и кратист, две тысячи сто восемьдесят семь Наездников Огня, двадцать девять наиболее умелых лунных астромекаников.

Говорят, что, когда флот покинул сферу Земли, часы всего мира ушли на три секунды назад.

Говорят, что Луна изменила цвет — с розового на едва ли не желтый, — когда ее покинула Иллея Жестокая.

Говорят, что на Земле, когда ее покинули тринадцать Сил, долгие недели ярились свирепые бури, течения океаносов сменяли свой бег, стаи рыб сменяли пастбища, десятки тысяч землян сошли с ума, заболели лепрой и раком, люди и животные являлись в мир с дополнительными конечностями, с расщепленными хребтами, без наиважнейших органов, растения цвели и плодоносили слишком рано или слишком поздно, а из грязи, из земли, воды и тепла начали рождаться позабытые вот уже тысячи лет чудовища. Каждую ночь небосклон расчерчивали рои падающих звезд.

«Мамерута», чернее доспехов Хоррора, крупнейший из лунных мотыльков, в котором господин Бербелек разместил командование флота, несла на своем борту также и нескольких лунных астрологов. Изнутри сегментированной головы мотылька, сквозь сложные макины дымного стекла, они непрестанно наблюдали за оборотами небесных сфер и за отклонениями в беге планет. После, на ликотовых астролябиях, снабженных эфирными перпетуа мобилиа, просчитывали нарушения гармонии неба, отыскивая астрономические точки Искривления. Так определялась траектория Арретесового Флота.

Кристобоец и его штабисты — гегемоны гиппирои и капитаны звездных ладей, крысы кратистосов и софистесы Лабиринта — пытались по этим данным предвидеть дальнейший путь адинатосов, выбрать выгоднейшее место для битвы. В распоряжении астрологов были подробнейшие записи о путях адинатосов за несколько последних лет. И все же они не могли обнаружить в них хоть какие-то последовательности, Искривление, казалось, перемещалось сквозь сферы эфира совершенно случайно, то есть хаотически — не удалось за этим узреть никаких человеческих смыслов.

Чего, конечно, и надлежало ожидать, и все же это крепко усложняло организацию эффективной засады на врага. Кратистобоец планировал стратегию атаки, позволящую максимально использовать козыри Лунного Флота. На ониксово-зеркальных стенах Слепого Глаза внутри головы «Мамеруты» он вырисовывал орбиты, эпициклы и извилистые траектории. Когда не спала, к нему заходила Аурелия, глядела, как он фениксовой риктой перемещает по искусственному небу искусственные планеты, керамические армады и отряды филигранных крылатых Наездников Огня. Аурелия оказалась на борту «Мамеруты», поскольку «Уркайа» риттера Омиксоса Жарника не вошла в состав Лунного Флота, ей назначили другое задание. Многократно спускавшаяся в земные сферы, проведшая там сотни часов, «Подзвездная» требовала генеральной настройки. Поскольку ее и так пришлось на долгое время оставить на орбите Луны, она виделась естественным кандидатом для миссии, которую планировала Академия Четвертого Лабиринта. Ведь кому-то нужно пробиться сквозь сферу неподвижных звезд, вылететь за царство эфира и заглянуть в мир невообразимый для человека, в те деморфические бездны, откуда прибыли адинатосы.

А коли полетит туда «Уркайа» — полетит и ее гегемон, Омиксос Жарник. А коли Омиксос Жарник — полетит и Аурелия Оскра. Госпожа также отрядила на эту миссию своего эйдолоса. И довольно легко, при посредничестве академии Лабиринта, место на «Подзвездной» получил Антидектес Александриец, что не слишком-то обрадовало Аурелию. Но, в любом случае, теперь все ее мысли занимала близящаяся великая битва с адинатосами; и не было все же гарантии, что она переживет ее, дабы принять участие в полете «Уркайи». Не было гарантии, что битва окажется выигранной, и что выживет хоть кто-то из людей.

Тем временем «Подзвездную» должны были перестроить и частично изменить. Лунные софистесы приготовили планы различнейших меканизмов и устройств на случай за-мирных осложнений. Скорпион Жарника должен был оставаться на орбите над Абазоном еще как минимум четыре месяца.

Аурелия обладала доступом к голове «Мамеруты», поскольку риттер Омиксос Жарник принадлежал к штабу Кратистобойца, его каюта также размещалась в голове черноэфирного мотылька.

Каждый приход гиппиреса в Слепой Глаз отвлекал внимание стратегоса от разыгрываемой на стенах, потолке и полу битвы, легкое свечение обнаженной пиросной кожи отбрасывало на стены комнаты тысячи теней. И это несмотря на то, что Аурелия всегда помнила: сначала следует успокоить сердце и дыхание. Только когда Кратистобоец притворялся, что перестает обращать на нее внимание, она могла говорить с ним свободно. Старалась при этом не смотреть прямо на него, не подходить слишком близко и отодвигалась от его взгляда.

Кратистобоец указывал ей пириктой нынешнее положение Сколиозы.

— Они не сходят к подсолнечным сферам, а движутся нынче по эпициклу Юпитера. Солнечный эфир понесет нас сюда, а вот здесь, под сферой Юпитера, мы раскроем Цветок. Запрем их там, если только они внезапно не свернут. Но даже если свернут — эфир Юпитера быстр… У нас хорошие шансы.

Аурелия прекрасно знала принципы межзвездного плавания, законы, столетиями создаваемые Эвдоксосом, Аристотелем, Провего, Ортэ Хасаном, Борелием и прочими. Вокруг Земли обращаются сферы эфира, сгущения ураниосовых орбит, складывающихся во в меру гармоничную меканику неба. Каждая сфера несет свою звезду — планету либо Солнце, — состоящую из цефер, характерных для данной сферы, связывающих ураниос с архэ остальных первоэлементов; например, в Солнце связывается по преимуществу пирос. Сферы движутся с разной скоростью и под разными углами. Это не настолько уж божественно совершенное движение, каким его воображали себе первые философы и астрологи, поскольку эфир не держится одного центра и почти всегда увеличивает, пусть и минимально, деференты и переходит на орбиты еще более высоких эпициклов. Провего напрямую утверждал, что для эфира не существует чего-то такого, как «начальный деферент», — есть только эпициклы, с видимыми или неразличимыми для человеческого глаза отклонениями и эксцентрикой.

Именно по этим эпициклам кружат вокруг Земли: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. Отдаляясь от Земли, мы влетаем в сферы с различной средней скоростью и направлением вращения ураниоса. Потому ставят паруса, раскрывают крылья и — манипулируя углом их наклона и используя нумерологию цефер материала, из которого те выполнены, — улавливают эфир, кружащий по орбите, на которую ладья должна взойти. Чтобы двигаться сквозь небесные сферы или противу их движения, должно осторожно галсовать в эпициклах легчайшего эфира. Так плавают по небу.

Из анализа перемещения Искривления следовало, что адинатосы также зависят от небесной меканики; иначе Кратистобоец и мечтать бы не смог настигнуть и окружить их в открытом космосе. И все же перед ним было неизмеримо сложное навигационное задание.

Аурелия глядела, как он проигрывает на ониксовом небе очередные варианты маневра окружения, названного Цветком. Лунный Флот должен развернуться перед Искривлением, подобно бутону по весне, и сомкнуться вокруг адинатосов, будто росянка. Красота маневра состояла в том, чтобы после выхода флота на исходные позиции, то есть после схождения перед адинатосами из более быстрых эпициклов, всё дальнейшее движение как Флота Лунного, так и Арретесового, будет следовать исключительно из небесной астрометрии, и Цветок должен закрыться самостоятельно, как некая мастерски исполненная меканическая ловушка, смертельный перпетуум мобиле. Аурелия уже почти могла узреть эту красоту; настолько объяла ее аура стратегоса, что она узнавала его Форму даже в том, что пока не существовало, что еще лишь было придумано. Самый красивый — тот план, который выполняется сам по себе. Бог стратегосов не создавал мир — он лишь спровоцировал его к бытию.

— Проблема первая. — Кратистобоец прижимал ладонь к холодному небу. — Как подойти к ним, чтобы они заметили нас, лишь когда для них окажется уже поздно, когда макина захлопнется? Мы не можем приближаться в плоскости эклиптики, Солнце наверняка высветит нас, если не в первом, то во втором обороте — точно. Следят ли адинатосы за небосклоном? Тогда они заметят затемнение неподвижных звезд. Единственный наш шанс — скорость. Сойдем на Искривление на полной скорости пиросных цефер, эфира Солнца. Софистесы и меканики, однако, предсказывают мне значительные потери после входа в сферу Юпитера, в таком резком галсе ураниос высших орбит порежет нам крылья.

Кратистобоец говорил, повернувшись к ней спиною, с поднятой головой и руками, обнимающими ониксосклон, — будто воистину был Атласом этого космоса, будто от его мыслей и решений зависело существование Солнца, планет, звезд. Позже Аурелия поняла, что в определенном смысле так оно и было.

— Проблема вторая: как скоординировать удар в подобном рассеянии? Не могу рассылать шлюпки с гонцами, слишком далеко, слишком медленно. Не могу давать световые сигналы, иначе выдам себя адинатосам. Я должен вычертить план на дни и недели вперед, план для каждой части Флота, для короны каждого из кратистосов, и уверовать, чтобы он был воплощаем в жизнь до того мига, как Цветок раскроется.

— Ни один стратегос не распространит свою морфу на такие расстояния, кириос. Это как если бы вести битву на всей Луне одновременно.

— Знаю. А когда войду в Сколиозу — уже и вовсе не будет и речи ни о каком командовании. Тем только вас поддержу, что спланирую сейчас. Ты ведь не думаешь, будто я хоть миг верил, что и в самом деле смог бы ими управлять, вести в бой армию кратистосов, навязать им свою гегемонию?

Аурелия рассудительно возразила.

— Стало быть, вот и третья проблема, — продолжал счет эстлос Бербелек. — Как доставить их до места без споров в пути? Четырнадцать кратистосов и кратист в одном флоте — такого невозможно добиться. Нужен воистину великий стратегос, чтобы решить эту головоломку. Я мог бы развести их на еще большее расстояние, но тогда полностью утрачу контроль. Армад Мавзалемы и Иллеи я не вижу вообще, хотя астрологи указывают мне азимутные звезды. К тому же они непрестанно шлют мне оттуда гиппирои с нетерпеливыми письмами, почти приказами изменить курс. Каждая Сила, ясное дело, жаждет воплощать собственный план.

Всем кратистосам важно было вернуться как можно быстрее, но Иллея торопилась куда сильнее прочих. Другие, самое большее, утратят на короткое время влияние в той или другой стране, тот или другой народ выскользнет из-под их Формы, — а вот если опоздает Иллея, рухнет целый мир: города и рощи, мануфактуры и шахты, поля и леса, реки и моря и тучи Луны — все упадет на Землю. Как долго отпечаток Формы Госпожи удержится при ее отсутствии в керосе Луны? Полгода? В таком сроке она была уверена, поскольку сперва все проверила, путешествуя по Луне и ее сфере. Но каждый день сверх того — уже риск. Значит, если Кратистобоец не настигнет Арретесовый Флот в течение трех месяцев, Иллея сломает строй и вернется сама по себе. А когда вернется она — вернутся и остальные Силы.

Оттого у Кратистобойца был четкий крайний срок: 13 Новембриса 1199 ПУР.

— А если не сумеем, кириос? Если они снова сменят трассу странствия? Если заметят нас и пустятся наутек?

— Что ж, во второй раз собрать такие силы, стольких кратистосов под единым знаменем точно не удастся. Ни мне, но и никому другому в ближайшие годы. Адинатосы же могут вести войну наскоками бесконечное время: рейд на Луну, мелкие Искривления Земли, год за годом… Если это вообще война. Надеюсь, что Эфрем, Иосиф и Навуходоносор за это время сумеют справиться, по крайней мере, с Африканским Сколиодои. Конечно, если совпадение по времени не будет идеальным, а нет никаких причин, чтобы так и получилось, то их нападение может оказаться предупреждением для адинатосов. Знаешь, на Луне есть один древний софистес, полагаю, уже слегка безумный, обитает в башне подле Отвернутого Узилища, он утверждает, что в Форме адинатосов не содержится времени и пространства, и, если он прав, что ж, они победили или проиграли уже в тот момент, когда пробили сферу неподвижных звезд, когда вошли в земные сферы, все уже случилось.

— Случится.

— Случается. Нет, тоже не так, иначе. Случалиется.

— Что?

— Случается вне времени. Как говорить в безвременье? Как говорить в беспространстве? Чем дольше об этом думаю…

Бывали с ним такие заскоки, ему случалось сбегать в длинные отступления, в размышления о неких сложных вопросах относительно адинатосов, Госпожи или природы реальности, а чаще — и всего этого вместе взятого; разговоры сперва чрезвычайно логичные, но затем — логичные еще и еще больше, пока, наконец, Аурелия не начинала слушать эту сухую бессмыслицу с плохо скрываемым замешательством, в молчании отступая к выходу, и — сбегала из Слепого Глаза, слегка испуганная, что прикосновение какоморфии сознания оставит заметный след и на ней. Случалиется, говорилается, бывляет, слышалиется — языковые категории нечеловеческой Формы — ворочались после в ее голове, отражались в мыслях. Вспоминалась безумная эстле Орланда. «Береги его». «Берегу». Но как уберечь от чего-то эдакого?

День-два она удерживалась от возвращения в Слепой Глаз. Потом все же приходила, будто бы затем, чтобы лишь взглянуть из интереса, все так ли еще он стоит под ониксовым небом и серебряными звездами, чертит ли пириктой фрески космической стратегии. Стоял. Или нет; тогда она уходила, угасшая.

Настолько же много времени, как в Слепом Глазу, Кратистобоец проводил, глядя через оптикум мотылька в звездную тьму, сквозь которую путешествовала «Мамерута». Порой ему удавалось заметить ближайшие ладьи. Если не построенные из темного аэра, из черных ураниосовых цефер, то теперь искусственно затемненные — те оставались лишь пятнами плоской тени, совершенно незаметные с расстояния более двадцати стадиев без помощи астролога.

Лунный Флот летел, рассеянный на пространстве свыше 10 тысяч стадиев. Более плотный строй был невозможен по очевидным причинам. Уже покидая сферу Луны, они растянулись в астрономической процессии, между авангардом и арьергардом — полдюжины созвездий. Со временем строй еще больше растянулся; теперь первый и последний корабли даже не двигались на волнах одного и того же эпицикла. Флот разделился на пятнадцать армад, собравшихся вокруг кораблей Сил и Кратистобойца. Кратистобоец старался удерживать «Мамеруту» относительно посредине, хотя бы из-за неминуемого запаздывания сообщений. Астрологи всякий день сызнова рисовали ему на темном стекле текущее созвездие флота, разноцветными тинктурами означивая предположительные границы антосов Сил.

Курс оставался неизменным, но все прочее в рисунке неба менялось. В чем более высокие сферы они восходили, чем дальше от Земли, тем быстрее — при сравнимой угловой скорости — становились волны эфира. Если бы крылья лунных ладей могли перехватывать и передавать кораблям всю скорость ураниоса, флот перемещался бы в полном соответствии с кружением небесных сфер (по крайней мере, настолько, насколько позволял бы ему сквозьсферный курс). Однако все было несколько иначе. Узор созвездий и положение планет менялись с каждым часом.

Пока не миновали сферу Солнца, наибольшее разнообразие вносили его закаты и восходы, когда оно догоняло и перегоняло их на своем эпицикле. «Мамеруту» тогда заливали попеременно яростные бури резкого сияния и столь же резкой тьмы. Именно поэтому цеферы брони ладей, предназначенных для столь высоких плаваний, этих пузатых лунных мотыльков, были настолько черны: желая оставаться в плоскости эклиптики, они должны были пролететь мимо Солнца, сквозь кольцо огня. Флот продолжал ускоряться и, если цыганские хронометры говорили правду, достиг нынче половины скорости Солнца, сияние и мрак охватывали «Мамеруту» пятидесятичасовыми циклами.

Господин Бербелек наблюдал феномены эфира, недоступные с Земли и Луны. На границах и между сферами, где эфир наиболее разрежен, но где смешиваются и сталкиваются друг с другом эпициклы разной скорости и направления, — там возникали самосущие, самородные квазиживые перпетуа мобилиа. Не анайресы — но нечто им подобное. Ангелы, даймоны неба, сплетающие в своем кружении цеферы нечистого эфира. Софистесы Лабиринта говорили, что се «цеферы уроборосовые»: единичные частицы столь длинные, со столь сильным Числом, что охватывали собой целый эпицикл — раскаленный круг в стадии диаметром. Господин Бербелек высматривал их сквозь темные оптикумы со страстью охотника. Здесь, в высоких царствах, даже даймоны обладали формой совершенных геометрических фигур.

Он наблюдал, как после прохождения флота на орбитах эфира возникают новые, случайные эпициклы ураниоса, выбитого из своего извечного вращения. Пока что видимые слабо и только в определенное время, когда Солнце освещало их под определенным углом, верно, позже вырастут, захватив побольше дисгармоничного пемптон стойхейон. Возможно, именно так некогда появились планеты — среди астрологов бытовала и такая ересь.

Он наблюдал, глядя между стоп сквозь темную броню «Мамеруты», за уменьшающейся с каждым днем Землей. Шар, арбуз, яблоко, арфага, косточка, точка. Ибо где-то глубоко в голове господина Бербелека всегда торчала эта вот мысль, как кривой гвоздь, вбитый в основание черепа: не вернусь, не вернусь, се вид последний.

Он наблюдал за учениями гиппирои, за маневрами Наездников Огня в чистом эфире. На втором месяце полета Герохарис, Огонь-в-Ее-Ладони, провел учения по обходному маневру, генеральной атаке, которая произойдет, когда Цветок закроется, когда короны кратистосов захлопнутся вокруг Сколиозы. Гиппирои прицепили к своим доспехам икаросы и выроились из ладей в межсферный эфир. Важна была координация маневра на столь большом пространстве — операция, которую дотоле никогда не проводили, поскольку не было необходимости реализовывать в космосе тактики столь сложные, даже в столкновениях с адинатосами до сего времени ограничивались точечными ударами, рейдами сквозь какоморфию и постановкой заградительных пиросников. Об отработке этого последнего элемента пока что не могло быть и речи, а стало быть, астромеканикам оставалось практиковать искусство молниеносного обсчета смертельной астрометрии небес на абаках и тригонометрических таблицах.

Единственное, что господин Бербелек мог видеть сквозь затемненный оптикум, был медленный танец риттеров пироса, пространственная гармония триплетов, эннеонов и фаланг, как они развертывались на фоне звезд в симметричные композиции теней, линий и плоскостей космического фронта, в молчаливую поэзию военной математики. Икаросы, полупрозрачные крылья с наилегчайшей нумерологией, раскрывались за спиной гиппирои на десятки, сотни пусов по мере того, как риттеры переходили на более быстрые эпициклы, более резкие траектории и выхватывали все более густые волны эфира. Вскоре звездосклон заполнился раскаленными абрисами теневых бабочек, их огромных крыльев, вырезающих в сфере неподвижных звезд угловатые пятна тьмы. Проведение подобного маневра требовало необычайной согласованности в астрометрической навигации не только для того, чтобы гиппирои не врезались друг в друга, не зацеплялись икаросами, но и чтобы не летели на одних и тех же эпициклах; а в огне битвы все это усложнится тысячекратно.

Кратистобоец наблюдал за ними часами. К нему заходили какие-то гегемоны гиппирои, передавали рапорты. Он подтверждал приказы Герохариса. Когда над головой «Мамеруты» вращался калейдоскоп армии эфира, когда в свете Солнца, проходящего под брюхом мотылька, поблескивали доспехи Наездников Огня, серебряные звезды, почти мгновенно исчезающие во мраке, — господин Бербелек думал: вот мое войско. Вот мое войско, вот мои солдаты, моими будут битва и триумф или поражение человека, и Форма мира — я, мне, через меня, для меня, во мне, мной.

21 Октобриса Лунный Флот начал входить в сферу Юпитера, Цветок принялся раскрываться с геометрической точностью пифагорейской кости. С момента, как он отослал последние приказы к восходящим в свои эпициклы армадам, господин Бербелек не заглядывал уже в Слепой Глаз. Выбросил карты и астролябии, прекратил совещания со штабными, Аурелия не встречала его больше в коридорах и внутри «Мамеруты». Черный мотылек мчался, раскинувши на стадии крылья, подгоняемый к своей цели плотной волной эфира, и здесь ничего уже было не изменить, не придумать ничего нового, стратегия Кратистобойца исполнялась.

Только единожды, 25 Октобриса, когда, проходя мимо каюты дяди, она взглянула вверх головы мотылька, под прямым углом к оси оборота ураниосовой ладьи, Аурелия заметила в темном хрустале неясное отражение фигуры Кратистобойца. Тот стоял, склоненный, упершись лбом в стену, с правой рукой, поднятой к лицу. Сперва она подумала, будто он вцепился зубами в ребро ладони, так ей показалось; потом увидела в хрустале отражение белизны, нечто, подобное маленькой трубочке. Прижимал ее к ноздре. Возможно, он и сам, в свою очередь, заметил отражение Аурелии, ибо опустил руку, выпрямился, отвернулся и отошел энергичным шагом — высокая, плечистая фигура в перспективе маслянистой тени.

Никогда более она не узрела господина Бербелека.

* * *

Он не мог спать. Этот вой, этот завывающий стон, этот плач, разносящийся над темными скалами Луны, — всякий раз будил Акера едва-едва через десяток минут. Точно адинатос только и ждал, пока старый софистес приготовится ко сну, точно чувствовал момент, когда тот в сон проваливался, — и тогда резонанс арретесовой песни сызнова бьет в башню. Акер не спал уже несколько сотен часов. Что в молодости не стало бы серьезной проблемой, теперь, когда в нем брала верх морфа первичная, животная, память тела времен Земли, когда ритм жизни отмерялся быстрыми восходами и закатами Солнца, — теперь невозможность заснуть становилась истинной пыткой. Как от чрезмерного усилия болят и отказываются служить мышцы, так и лишенный отдыха разум вырывался из-под контроля.

Акер часами шкандыбал по башне, вверх и вниз по ступеням и наклонными плоскостями, и вокруг затворенных залов, от окна к окну, и вокруг башни, и вокруг кратера Отвернутого Узилища, вокруг Пытовни, с пофыркивающим аэроматом, натянутым на лицо, все дальше и дальше, пока Хиратия не отправлялась за ним вслед и не приводила назад силой.

— Он не дает мне спать, не хочет позволить мне заснуть, — повторял он, а проведывающие его софистесы и гиппиресовы стражники Узилища понимающе переглядывались.

Хиратия находила в том источник злобного удовлетворения.

— Значит, теперь слышишь? — иронизировала она. — Теперь понимаешь, как он страдает?

— Это отзвуки битвы.

— Что?

— Зажатые в клещи под аурами человеческих кратистосов, они сражаются за жизнь.

— О чем ты говоришь?

— Время и пространство, они ведь тоже принадлежат Форме человека. Так уж мы воспринимаем мир: если что и существует, то существует в пространстве и времени; где-то, когда-то.

— Так этот узник, и те из Сколиодои Земли, и их эфирный флот — все адинатосы на самом деле пребывают в одном месте? Это ты хочешь сказать?

— Нет! Не понимаешь? «Место» вообще не часть их Формы, не о всяком бытии можно сказать, что оно где-то пребывает. Где пребывает воображаемый тобой город, мертвые в твоих воспоминаниях, предметы, о которых думаешь, которые тебе снятся? Ни нигде, ни везде, их нет ни здесь, ни там, они не в твоей голове и не вовне.

— Но он стонет с самого начала, все эти годы, а битва, если даже уже началась…

— Время — также не часть их Формы. Там нет ни «начала», нет «теперь» и «тогда».

— Значит, все они —

— А вообще — они ли?

— Акер!

— Эти песни страдания… Кратистобоец нанес ему удар, он умирает, то есть — распадается его Субстанция. Наверное, именно поэтому мы его и видим-то — каким бы его ни видели, именно поэтому столь половинчатой, слабой Формой обладает Сколиодои на Земле, именно поэтому не поглотило земную сферу. Кратистобоец нанес удар, человек побеждает нечеловеческое.

Акер Нумизмат заглядывал с террасы башни внутрь кратера, снимал показания установленных по окружности хронометров. Ему все проще удавалось поверить в безумные гипотезы. Скажем, Кратистобоец воистину войдет в сердце Искривления, внутрь Арретесового Флота, доберется до кратистоса адинатосов. Скажем, даже убьет его. Каковы шансы, что после этого эстлос Бербелек вернется в то самое место и в тот самый момент, из которого вышел, что попадет в ту же Форму пространства и времени? Что не выйдет, например, в мир адинатосов? Или на самом деле никуда? Или сюда, в Обращенное Узилище? Или куда бы то ни было и когда бы то ни было?

Чем дольше он об этом думал, тем сложнее ему было сосредотачиваться на страшной очевидности. Он вспомнил, с какой легкостью эстлос Бербелек вошел и вышел из кратера, из морфы адинатоса-узника, как она сошла с него, почти не оставив следа. Вспомнил рассказы гиппирои, поймавших того адинатоса, о его появлении на Луне и о марше к Лабиринту. Вспомнил самого господина Бербелека.

Наконец, софистес полез в карман и вытащил старую, тяжелую монету. Провернул ее в костистых пальцах. На аверсе — Госпожа; на реверсе — Лабиринт. Наверняка любопытство будет последним, что он утратит из морфы; прежде перестанет быть Акером, чем софистесом. Он еще пытался в последний миг убедить себя в необходимости вернуться в обычную старость, в человеческую неловкость. Но убедительные аргументы находились чрезвычайно тяжело, эта морфа могла дать ему уже немногое. Возможно, он просто не выспался… А значит, лучше прибегнуть к опробованному методу. Подбросил монету. Не без усилия поймав золотой кругляш, взглянул на его сверкающую поверхность. Лабиринт.

Он оглянулся на башню — никто не смотрит, Хиратия исчезла уже миг назад. Старик побыстрее привел в движение меканизм помоста, защелкивая на зубчатых колесах большую перпетуа мобилиа. В скрежете перекладин, маховых колес и цепей начал спускаться к насыпи кратера. Акер натянул на лицо маску аэромата и, стискивая в потной руке древнюю монету, вступил на помост. Даже не стал ждать, пока тот остановится.

То, что не было ни тучей пыли, ни туманом, ни песчаной бурей, ни стадом анайресов, то Заключенное, от которого он не мог уже оторвать взгляда — ощутило ли его приближение? — теперь раздулось, словно вдохнув полной грудью воздух пиросовой атмосферы Луны, и принялось двигаться к шлаковому холмику, по склону коего съезжал Акер Нумизмат.

Песнь адинатоса сделалась сильнее и явственней.

— Иду, кириос, — сипел софистес. — Уже иду.

Сухая, сожженная почва Луны хрустела под его стопами. Со стороны башни он услышал голоса — еще не крики, но кто-то точно вышел на террасу, сейчас заметит опущенный помост, взглянет сквозь Пытовню. Софистес не оглядывался.

Стена Субстанции хаоса надвигалась на него все быстрее. Он же закрыл глаза, остановился, ожидая в неподвижности. Не хотел обмануться эффектной какоморфией, слишком верным свидетельством людских глаз, — впрочем, ими ему больше не придется пользоваться. Дышал медленно, в ритме оборотов воздушных лопастей аэромата; те еще работали. Подумал, распознает ли момент, когда господин Бербелек заключит его в свои объятия, поприветствует арретесовым поцелуем. Почувствует ли он. Ведь если тот, кто чувствует, и то, что чувствуется, подлежит одновременному изменению…

Ну уже, думал он нетерпеливо, уже суличилось, уже должно суличиться, не шишу их круков, а и аэромат уже не шумнит, сейчас, а я дыдшу? Воздух, велчет, вчелет, чевлит — айх, не болят ноги, не болит говлова, чейчас, моя говлова, нужно сокнуться, нононон как — чечас, чечас, задубу, худел возхуднуть, но нерд алэра, алэра! Чобы повязвать, это я, это возу Блебелека, не гому жуть бес вохдоза — гапардин Белбеблеле, блеблеблеблеблелблелебелелелбелеелеле!.. Икат, коночился! Найвир чусвует забои, и в лепичикле, в жажной корбите, как кроится, обилт, хириё, хириё, гомбыб клинится, ереб млял лени, млеею ли я йейейейейеще. Вон мню вжинраед, никаду нейду, гимза гимом, жеду в белбелебелелелелелеле — аккоре мню яма! Аккоре мню яма! Мье бызывать! Ононононо мьяма уш базываю, во вшехишизных ревменах, трепех и вшехиза. Иллитовиджу, иллитосышлу, иллитошую, нейт. Нейт тупудей забрежих, опатных, мье таше базвуду, во квёсдах отлажны, во шалом козмозесе, шалом лисе: трепре! Икьюж мыболко шон, облаз, обьяз, умавшев, нашевда возём: гападинбелбеблеблелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелелееелелелеелелелелелееелеелелелллелелелелелелллелелелелелеллеллелееееелеллелелллелелелллллелеелеелелеллллллелелелелелелеллеллеллеее

Ω

Господин Бербелек

Господин Бербелек облачается в эфирный доспех. Не нашлось достаточно большого, лунным демиургосам ураниоса пришлось его отковать и специально настраивать под размеры господина Бербелека. На спине, над лопатками, на межэфирных костях прикреплены бутоны икаросов; он почти сгибается под их тяжестью. Между бутонами слуги закрепили кольчугу со Сколиоксифосом, при каждом движении гарда касается разогнанных фланцев доспеха. Еще вихревицы, кругошлем, господин Бербелек движениями бровей и губ поправляет под ним белую маску аэромата; два шага по эластичному язычищу, вываленному из распахнутой настежь пасти мотылька, и он ступает на край звездной бездны.

Перед ним, под ним, над ним, куда только не достает на темном звездосклоне взгляд — пылает битва. Седьмой час резни в небесных сферах, от непрестанного грохота сотрясается даже «Мамерута», уши у всех залеплены воском, общаются жестами, раздирающая череп какофония несется сквозь эфир, и, кажется, сотрясается даже сфера неподвижных звезд. «Мамерута» идет отвесным курсом сквозь огонь битвы, горят порванные крылья, скрежещет и стонет вьющаяся конструкция, трудно удержать равновесие на гладком язычище. Астролог Лабиринта в последний раз указывает азимутные звезды, господин Бербелек поднимает руку, дулосы дергают за боковые пиросети, по язычищу проходит вибрация, волна жара от близкого пиросника нарушает обороты мотылька, кто-то выпадает из его пасти, панический крик тонет в шуме битвы… Господин Бербелек прыгает в бездну.

Падает. Напрягает морфочувствительные икаросовые кости, ураниосовые микромакины изменяют орбиты связок, и крылья тотчас начинают разворачиваться — раз, два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два, плоскости ажурной тени раскрываются позади него из мастерски сложенных бутонов, с каждой секундой все быстрее. Двадцать секунд спустя они распростерлись уже почти на половину стадия; падение к центру мира, к невидимой Земле, остановлено. Легким напряжением морфы он теперь будет управлять углом наклона крыльев, выхватывая ураниос лишь из тех эпициклов, что вознесут его к выбранной цели.

Цель — он не спускает с нее глаз. Несколькими минутами раньше туда ушли два эннеона Герохариса, расчищая путь для господина Бербелека — по крайней мере, ту его часть, что смогли бы расчистить; вместе с ними, под знаменем внука Госпожи, пошла в бой Аурелия Оскра. Икаросы не суть однотонно темные: если хорошенько присмотреться, можно заметить легчайшие узоры, вытравленные в крыльях, симметричные петли вен аэрогесовой алкимии — разные для разных отрядов Наездников Огня. Господин Бербелек высматривает риттеров Герохариса. Туда. Он проверяет положение созвездий, означивающих дорогу к просчитанному астрологами сердцу Искривления. Туда. Напрягает икаросы. Изменение направления полета означает изменение высоты и силы звука, с каким космический эфир сталкивается с эфиром доспеха, — самые лучшие навигаторы правят кораблями с закрытыми глазами, вслушиваясь только в музыку небесных сфер.

Слева, над плечом у господина Бербелека, — горящий Юпитер. Планета размером с половину Луны, а с этого расстояния — размером с африканское солнце горит уже пять часов. В нее попал рикошетом исключительно сильный пиросник, от этого на ее поверхности взорвались алкимические трансмутации, постепенно охватывая короной пурпурного огня весь Юпитер, от полюса до полюса. Этого астромеканики Госпожи не предвидели; Юпитер — узел сплетений цефер эфиро-гидоровых и эфиро-гесных, никто не предполагал, что сие возгорится. Теперь за ним тянется кривой хвост огня длиной в тысячи стадиев. Скорее всего, астромеканики Лабиринта только что открыли происхождение комет. Жар от Юпитера бежит сквозь эфир быстрыми волнами, от которых морщатся и скручиваются икаросы. В этих сферах и так немного архэ аэра, маленький аэромат веет в ноздри господина Бербелека едкой смесью бедных Воздухом цефер.

Битва идет на пространстве сотен стадиев, здесь не видна смерть отдельных солдат и гибель каждого корабля, не видны сами схватки — лишь их опосредованные результаты. Когда сквозь эфир бьет пиросник, на миг выворачиваются наизнанку цвета по всему звездосклону, и горячая белизна поражает зеницы. После налетает громыхание и дыхание сухого пироса, сбивающее гиппирои с их эпициклов и ломающее скелеты икаросов. Астромеканики ведут обстрел вдоль границ аур кратистосов, извне — внутрь закрывшегося Цветка. Но порой математики неба ошибаются в своих расчетах, или же адинатосы искривляют в своей морфе траекторию Огня, и звездная молния прошивает битву навылет, разя людей, напирающих с другой стороны. Перед самым его уходом с «Мамеруты» до господина Бербелека дошла весть, что именно так была поражена ладья, несущая Святовида, вся армада кратистоса пала жертвой адинатосов — господин Бербелек на миг переводит взгляд на созвездие Быка — туда, на место Святовида, должны были сойти соседние Силы, Король Бурь и К’Азура. Кто бы ни полагал, что удачное закрытие Цветка уже означает викторию, ошибался: если арретесовый кратистос не погибнет, такое глубокое погружение человеческих кратистосов в его морфу может превратить Лунный Флот во Второй Арретесовый Флот.

Тем временем Цветок закрыт уже столь плотно, что короны кратистосов сцепляются, переплетаются. Некоторые отступают, чтобы не сражаться друг с другом. Курс «Мамеруты» был рассчитан так, чтобы господин Бербелек влетел в самый центр Арретесового Флота под антосом Госпожи.

Цветок закрыт столь плотно, что господин Бербелек невооруженным глазом может различить флот адинатосов — тот уже не кажется лишь волокнистым клубком теней на фоне звезд. С момента, когда вспыхнул Юпитер, пространство битвы омывается шершавым, ржаво-кровавым сиянием, у каждого объекта две формы: подъюпитерная, в которой они переливаются всеми оттенками красного, и отъюпитерная, в которой они растекаются темными силуэтами без четких границ.

Господин Бербелек мчится в пасть карминового левиафана, левое крыло пламенеет, правое крыло в тени.

Искривленный Флот объявляется в Форме Иллеи Коллотропийской в виде стаи геометрических китов, звездных рыб в стадии и стадии величиной, с округлыми пастями разогнанного ураниоса. Киты брызжут из-под мозаичных жабр спиралями пироса, сжигая пикирующих на них гиппирои; гиппирои же вспарывают им магматические брюха, рубя вдоль параллельных эпициклов. Этот же обломок Искривленного Флота, когда проходил сквозь антос Мавзалемы, явился глазам экипажа «Мамеруты» хрустальным лесогородом со структурами, соотвествующими папилярным линиям самого Мавзалемы. Еще раньше это был рой космических ифритов. Еще раньше — не поддавался ни одному внятному описанию.

Двадцать, восемнадцать, семнадцать стадиев, воронка звезднорыбьей пасти растет перед господином Бербелеком. Конечно, это всего лишь поверхность Искривления, так выглядит то, что вообще может выглядеть. Господин же Бербелек должен добраться до самого сердца. Тут Госпожа проникла глубже всего, тут Наездники Огня ударили самым широким клином. Убитые адинатосы (это адинатосы или только их ладьи? и были ли они убиты, или их просто вытолкнули из агрессивной морфы?) сходят с юпитерианских эпициклов в низшие сферы. Господин Бербелек минует в полете ошметки истерзанной Материи: не живой, не неживой, не человеческой, не нечеловеческой. А вот после гиппирои не остается даже трупов, мертвые риттеры пироса мгновенно сгорают в облачка пепла. Господин Бербелек задумывается, какие из тех неисчислимых вспышек, прорезающих тьму высокого неба, означают смерть Наездника. После риттеров остаются лишь черные крылья, подхватываемые быстрым эфиром, да расстроенные, распадающиеся доспехи.

Единожды ему кажется, что сквозь шум битвы и визг прорезаемого ураниоса он слышит крик гиппиреса, поворачивает в ту сторону голову — бескрылый пламень в форме человека падает в Сколиозу — тррррраск! — близкий пиросник прожигает черно-красное небо — когда возвращается тьма, господин Бербелек уже не уверен, что видел.

Семь, шесть, пять стадиев, здесь гиппирои Герохариса совладали со стаей трехосных акул, теперь на этих орбитах висят облака спиральных зубов из цефер всеэлементных. Господин Бербелек пробивается сквозь облака свободных клыков с хрустом, от которого волосы встают дыбом, а на глазах, под маской аэромата, выступают слезы. Каждую пробоину икаросов он ощущает как слабое подергивание кожи спины, боль быстро становится невыносимой. Он протягивает руку над замедлившимся кругоплечником и выхватывает из кольчуги Сколиоксифос. После первого удара облако зубов сгущается в бледно-зеленый туман, сквозь который господин Бербелек пролетает без проблем; туман пахнет прогорклым маслом.

Два, один, он впадает в пасть левиафана. Справа видит воткнувшееся в стену пищевода черное крыло с герохарисным узором, еще порыкивает в адинатосовой туше серебряный кругогрудник испепеленного риттера.

Несмотря на то что он внутри звезднорыбного туннеля, господин Бербелек мчится все быстрее. Здесь Форма Иллеи уже слабеет. Пищевод левиафана, вместо того чтобы сужаться, расширяется. Господин Бербелек расправляет крылья. Минует газового осьминога в скрепах искривленного ураниоса. Только через некоторое время понимает, что это был один из Наездников Огня, слишком глубоко забравшийся.

Под ногами господина Бербелека ударяет очередной пиросник, астрономическая молния чистого Огня, прожегши тушу одного из левиафанов. Отсюда — и глазами человека — Огонь тает густым молоком, оно широкой рекой закручивается через звездосклон и всасывается в сосок каменной свиньи, уши которой выступают —

Господин Бербелек отрубает астросвинье голову. Голубые перья облепляют икаросы. Молоко поет женским голосом, после всякой строфы взрываясь истерическим смехом. Пламень Юпитера уже не красный, но черный. Перед господином Бербелеком раскрывается эфирная мозаика пятиугольных квадратов, ураниосовый лабиринт, вращающийся под прямыми углами.

Господин Бербелек начинает считать. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, щестнадцать, семнадчать, восемьнадчать, дивинадцать, дванадзацать, дванадзацать один, дванадзацать два, дванадзацать дрожи, дванадзацать здери, дванадзацать взять, дванадзацать невзять, надзацать два тесно дрожи, дрожинадзцанабеть, бджать, бджать, бджать; ньехорошо.

Господин Бербелек плыдет сквозь потоки щерноты, каждый шмаг несет его во все более гуштую щерноту, пространство, выстранство и расстранство быстро вызвездывается, господин Барбелек пробует зазветить источник этой ослепляющей тьмы, в которую он погрузился уже по пояс, по грудь, ноги погрязились полностью, не может двинуть ни передней, ни задней, не плойдет ни шмага дальше, крррупл! — лопнули коси икаросов, оторвало их поруза, айфир корчмится, когда господин Блебелек въезжит от боли.

Удеряет млечом в щерноту, и это на нинутку помогает, замедленной господин Бербелек снова идет к воронку той белокровной струнности, откуда непрестранно выгрызваются цверсты. Лебо полно цверстами разнообразнейших форн, звукнов, запахов, цвелов и верса. Заркрытрое и раскрытрое одновременно, обманывает господина Бербелека несушествуюжими направлениями, потел бы плыть цуда и цюда и цуюда, ононо плыдет уже только в единственно возможном направлении: се есть новый низ, новая зередина, новый шенр мира. Непонутно когда, переплышел гранницу Форм — и туперь падает.

Падает, падает, падает, махомывая реками, нагами и айфороми, Сголовиоза удеряет в солучийных штуках в болосы безматерии, гвоздин Блебелек спудлыкается про киждим жаге, бол дыровается из-за-под наг, не стержит падения, падает, падает, падает могулбы запробосить Сголовиозу в себя, при кройной муре его бы не одопросило б, не упылбы в колабель кракракратистоса, онононо и на это нет жремени, и тулько рогда так падададает, бротолжают в маразуме балабалелелелека рожти чуслы:

— Бжять! Бжятва! Бжятсе! Бжятси! Бжяттватси! Джвутшасти! Чатсирас! Чатсиплаз! Чатсиметь! Чатсищеть, Чатсисемь! Тичатзеветь! Сурубзи! Суробглаз! Суроб двлаз! Сорубтити! Сорук щетыри! Сорук мять! Сорук щесть! Сорук сем! Сорук осемь! Сорук деверять! Пястьдесят!

Упал, пясть господина Бербелека упала в пястьдесятый раз. Бил вслепую, поскольку это был его первый рефлекс, якоже не думал и не был в сознании и почти не жил: сопротивление. Сопротивление, сражение, уничтожение, унижение врага. Тотчас вернулись к нему мотивы, намерения и смысл — все то, что требует времени для промышления, чего-то до и чего-то после.

Потому он сперва вознес Сколиоксифос, а после ударил, уже не голым, ободранным от эфира и кожи кулаком, но Мечом Деформы:

— Раз! Два! Три! Четыре!

Вернулось также пространство, вернулось различение того, что ударяет и по чему ударяют, резкое и отчетливое разделение на господина Бербелека и остальной мир. Господин Бербелек рубил Сколиоксифосом во всеещезернистогрузбокогоразятебе —

Отвел взгляд — теперь он отличал взгляд от остальных чувств, — осмотрелся вокруг. На его глазах, с каждым морганием, проявлялись Субстанции все лучше ему известные — он не задумывался, как это возможно, сие не казалось подозрительным — в его глазах глубокая Сколиоза конденсировалась в Формы, на которые он уже мог указать и назвать: пол, стены, окна, огонь, вода, свет, тень, пепел, шар, трубы, пирамида, пламя, волосы, звезды, крыло, решетки, перпетуум мобиле, палица, шнур, цепь, статуя, стол, фонарь, амфора, трон, шелк, ковер, кровь.

Кровь лилась все сильнее, мешалась с кровью господина Бербелека, он слышал теперь словно бы хриплое дыхание, полузвериное, полумеканическое, дуновение горячих мехов. В ритме его подрагивало все помещение, плоскость, пол, на котором он стоял, и окружавшие его мозаики света и тени и сам воздух, жирный аэр, липнущий к носу и горлу. Это уже конец, рука болела от взмахов тяжелого Сколиоксифоса, хрип прекратился, это уже конец. За окном восходит дымящийся Юпитер, вижу на звездосклоне тени икаросов гиппирои, все ближе, это снова тот самый момент, когда я стою в чертогах побежденного кратистоса. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Он вздохнул глубже, заморгал. Обрубком левой ладони отер заливающую глаза кровь, повернул голову, поднял взгляд. И с последним ударом кривого острия господин Бербелек понял выражение лица умирающего адинатоса.

декабрь 2002 — июнь 2003

Перевел с польского Сергей Легеза

Послесловие переводчика

Мы знаем: воспринимается лишь то, что можно описать. А описывая мир, мы лавируем между персональным безумием и внешними обстоятельствами, навязанными нам обществом, окружением, культурой. И неминуемо замечаем, что слова — врут. Что словам не угнаться за мыслью, что слова оторваны от реальности.

«Вечное проклятие развертывания внезапных аналогий: разговариваем о теме А, А заставляет меня подумать о B, начинаю об этом говорить; говорю, но еще до того, как закончу, B единит меня с C, С с D, D с E, все они — друг с другом, и именно так растет барочная конструкция, абстракция, проясняющая мир с поразительной легкостью; пробую ее раскрыть по мере ее роста, прерываю себя, запинаюсь и гонюсь за словами; и в то время, как мои губы говорят об одном, мои мысли уже кружат вокруг X, Y и Z; первоначальная тема перестает меня интересовать, и в конце концов она смолкает, снова, в очередной раз не понятая. Вновь не поспевает за моими ассоциациями…»

Автор, читатель, текст и мир сплетаются воедино в неостановимом хороводе. И нынче самое время взглянуть на него поподробнее.

1. Фон

Слова нам врут. Врут, когда мы пытаемся с их помощью перенести в межличностное пространство наш персональный опыт. Врут, когда мы пытаемся рассказать о частном, сделав это всеобщим — и всеобще понятным при этом. Врут, когда мы, говоря, проводим процедуру перевода между мыслью, ощущением и словом, — а перевод, как известно, это договоренности.

Слова нам врут, как врет и память.

Встреча с польской фантастикой для нас — как встреча с другом детства: мы полагаем, что хорошо осведомлены о его настоящем, поскольку помним, что происходило с нами давным-давно. А потом оказывается, что с той поры случилось слишком многое, и мы не знаем о человеке ничего.

Так и с польской фантастикой: мы, читатели, сидим, обернувшись к нашему «вчера», грустно вздыхаем и продолжаем твердить: «Из Назарета может ли быть что доброе?»

А может ли?

Отвечать на такой вопрос всегда проще, если представляешь контекст.

Польская литература — и культура в целом — развивалась в несколько иных условиях, нежели культура/литература российско-советско-российская. Последняя строится на мифе «разрывов». Здесь Октябрьская революция — точка отсчета новой, советской культуры, а постсоветское настоящее предполагает отказ от коммунистического прошлого. И тот и другой случай настаивают на разрыве с предыдущим культурным багажом, на выстраивании его сызнова, «с нуля».

Польская литература, решимся утверждать, формировалась не через отрицание, а через диалог с предыдущими историческими эпохами: «сарматский миф», вернувший себе актуальность во время Разделов, поддерживался — но и критиковался — в «межвоенное двадцатилетие»; критическое осмысление «польскости», акцентированное Гомбровичем, Шульцем, Виткаци в 30-е гг. и продолженное выбитым во Вторую мировую «поколением Колумбов», — развивалось авторами послевоенными (Милош, Мрожек). Проблема наследия, недискретности — тот фон и те обстоятельства, в которых существует польская культура.

Как и польская фантастика.

Послевоенная польская фантастика во многом развивается в параллель с фантастикой советской: к 70-м гг. ХХ в. в ней тоже происходит переход от тематики «научной» и «космической» к тематике «социальной». В советской фантастике это отчетливо заметно в творчества ее флагманов, братьев Стругацких — в их движении от «Пути на Амальтею» и «Стажеров» к «Улитке на склоне» и «Граду обреченному». В фантастике польской это отразилось как в смене тематики произведений у «фантаста № 1» Ст. Лема, так и в приходе авторов поколения 70-х (А. Вишневский-Снерг, М. Паровский, А. Холланек, Э. Внук-Липинский). Безусловно, важно здесь и творчество Я. Зайделя: именно его произведения сделались своеобразной «точкой сборки» для польской фантастики в последнее десятилетие существования социалистической ПНР.

Важным моментом развития польской фантастики стал и элемент организационный. В 1976 году движение фэнов оформилось во «Всепольский клуб любителей фантастики и научной фантастики» (в чем тоже, кстати, параллели с СССР, где движение КЛФ активно развивается со второй половины 70-х гг. ХХ в.). А в 1982 году в польской фантастике произошел качественный прорыв: начал выходить специализированный журнал «Fantastyka».

Профессиональный журнал фантастики — незаменим для нормального развития жанра (что отчетливо ощущали — в отсутствие подобного журнала — поколения советских писателей и читателей 60-80-х, и что теперь, после закрытия базовых изданий, журналов «Если» и «Полдень, ХХI», ощутим и мы). Такой журнал всегда работает в нескольких направлениях. Во-первых, он формирует новые поколения авторов (в Польше многие из нынешних столпов жанра — включая, например, А. Сапковского — дебютировали именно в «Fantastyk’е»; всего счет авторов, кто начинал на страницах журнала, идет на десятки). Во-вторых, журнал позволяет фиксировать пейзаж развития жанра за границей, давать пищу для сравнений. В-третьих, вокруг журнала всегда формируется профессиональная критика, выходящая далеко за рамки «промоушена» и «рецензии», без чего нормальный литературный процесс совершенно непредставим. В-четвертых, наконец, здесь работает смычка литературы и науки, а это редакции «Fantastyk’и» удавалось реализовывать достаточно долго.

90-е годы поставили польскую фантастику в сложные условия. С одной стороны — возник широкий спектр направлений, школ, вариаций жанровой прозы: коммерческая, развлекательная фантастика «Клуба Тфорцофф» (Я. Гжендович, Я. Пекара, А. Земянский); «клерикальная/метафизическая фантастика» (М. Орамус, М. Хуберат); линия «социальной фантастики» (Э. Внук-Липинский, Р. Земкевич); фэнтези (А. Сапковский, Ф. Крес). Лидеры, творческие манифесты, споры и знаковые книги. С другой стороны — жесткая конкуренция с фантастикой западной; битва, которую, казалось, невозможно выиграть.

Но именно на рубеже 90-х появляется ряд авторов (прежде всего — А. Сапковский), доказывающих своим творчеством: фантастика может оставаться серьезной, не теряя при этом масскультурной привлекательности и коммерческой выгодности. И еще: с выходом первого сборника рассказов о ведьмаке Геральте на польской почве становится без малого невозможным успех классического фэнтези. Характерными чертами фэнтези польского становятся ироничность, национальный колорит, стремление совмещать серьезность и развлекательность: именно таково поколение авторов рубежа веков: от А. Бжезинской до Я. Комуды, от Я. Гжендовича до А. Пилипюка.

Рискнем утверждать: даже средний уровень польских авторов фантастики последних десяти — пятнадцати лет (жестко критикуемый, кстати, самими поляками) совершенно недостижим для подавляющей части русскоязычных авторов. К тому же фантастика в Польше сохраняет для авторов возможность «роста вглубь», усложнения (в отличие от быстро сходящего на нет потенциала русскоязычной жанровой прозы; да и то сказать: список вышедших в 2012 году первоизданий в русскоязычной фантастике насчитывает под восемьсот позиций — где уж тут говорить о росте качественном!).

В начале 2000-х в Польше происходит своеобразная смена поколений: выходят дебютные книги серьезных, нестандартных, выламывающихся за рамки жанра авторов. Авторов, которые продолжают активно печататься до сегодняшнего дня. Среди них нужно назвать Л. Орбитовского, В. Шостака, Щ. Твардоха, М. Цетнаровского, Я. Малицкого, А. Каньтох, В. Шиду и др.

В целом сейчас в польской фантастике сложилась парадоксальная ситуация. Критиками и писателями положение ее описывается как «кризис». Но элементы кризиса, видимые изнутри (падение тиражей, финансовые проблемы издательств, закрытие ряда специализированных журналов, укрепление сектора чисто развлекательной фантастики), при взгляде снаружи все равно перекрываются сильными позициями. И это те позиции, которые вызывают зависть у стороннего наблюдателя: существование нескольких конкурирующих журналов и живых, активных фэнзинов; активность клубов любителей фантастики, остающихся реальными центрами работы с фэнами; быстрый перевод новинок как развлекательной, так и интеллектуальной западной фантастики; сохранение роли профессиональной и любительской критики при вариативности и множественности активных медиа-площадок; заинтересованность издательств в своем читателе — работа (иногда с полугодичным интервалом) по информированию целевой аудитории о планах, размещение отрывков, благожелательное реагирование на критику и замечания; существование нескольких быстро развивающихся специализированных издательств, не боящихся экспериментировать с жанрами и формой…

Ergo: польская фантастика в нынешнем своем состоянии — это несколько десятков авторов, которые все еще пишут по-разному и о разном; это жанр, не чурающийся экспериментов с формой и сюжетами.

Что же изо всего этого известно нам?

Увы, не так уж и много.

Ст. Лем (изданный — но прочитанный ли, осмысленный ли?). А. Сапковский (быстро сделавшийся культовым, породивший в русскоязычной фантастике волну эпигонства циклом «Ведьмак», но куда прохладней принятый как автор «Гуситской трилогии»). Ф. Крес, изданный всем корпусом своей «Книги Всего» и довольно неоднозначно, хоть в целом благожелательно, встреченный читателями. Да несколько так и не выстреливших попыток (Э. Бялоленцкая, Т. Колодзейчак, В. Баневич — всё это книги, в лучшем случае, рубежа двухтысячных). И все.

Все?

2. Автор

Слова нам врут. Мы пытаемся описать, охватить, заключить человека в оправу определений, стикеров, ярлычков. И нам кажется, что это удается. Но остается — только пустая оправа, ярлычки, стикеры. Человек же — ускользает, остается между словами.

Настолько же непросто уловить в оправу слов Дукая-человека или хотя бы Дукая-автора. Но можно — как минимум — привести те сведения, из которых биография любого писателя состоит.

Яцек Дукай родился в 1974 году в Тарнове. Изучал философию в Ягеллонском университета, первый рассказ опубликовал в 16 лет («Золотая галера» в февральском номере ежемесячника «Fantastyka» за 1990 год). Книжный дебют — сборник повестей «Ксаврас Выжрын» в 1997 году. На сегодняшний день — автор 10 книг — 7 романов и 3 сборников повестей и рассказов. Многократный номинант и лауреат всех, пожалуй, значимых жанровых и общепольских литературных премий (19-кратный номинант и шестикратный лауреат премии им. Я. Зайделя; 3-кратный лауреат премии им. Е. Жулавского (включая премию 2012 года за повесть «Science Fiction»); 5-кратный лауреат премии SFinks; лауреат Европейской Литературной Премии за 2009 год. Общее число полученных литературных премий — 25).

Я. Дукай — писатель, к которому читатели не относятся равнодушно — вне зависимости от того, любят они его или высказываются зло и раздраженно.

Что важнее — всякое поколение читателей создает для себя собственный образ автора, опираясь на предпочтения своего «здесь-и-сейчас», на неуловимый «цайтгайст». Всякий писатель становится заложником им написанного. Произведение, замеченное читателем, делается визитной карточкой, но и превращается в своеобразную стигму писателя. Я. Дукай — не был исключением. Но и всегда упорно сопротивлялся попыткам зажать себя рамками единственного текста.

Первый же опубликованный рассказ («Золотая галера»; вариация на тему конца света в мире теократического будущего) сделался знаковым: именно он был переведен на ряд иностранных языков (в том числе на русский (в 1993) и английский (в 1996)); и именно он стал первой «визиткой автора». И, пожалуй, именно его автор не любит сильнее прочих своих текстов.

Потом вышел «Ксаврас Выжрын» — вещь зрелая и отчаянно неполиткорректная по отношению ко всем подряд: полякам и польским национальным мифам, русским, американцам, средствам массовой информации, освободительным движениям и терроризму как способу решения политических проблем — и о «Золотой галере» забыли.

В 2002 году Дукай вышел за рамки «фантастического гетто» (термин, кстати, вполне актуальный и для Польши) и стал известен широкой публике как автор рассказа «Собор», по которому Томаш Багиньский создал мультипликационный фильм, номинированный на «Оскар». Это последнее — внешнее по отношению к самому автору — обстоятельство сделало Дукая заметным и для «читающей публики» вообще, а не только для любителей фантастики.

Продолжающиеся эксперименты с сюжетом и языком уводят Дукая все дальше от форматной литературы. Но уже с выходом первых его произведений сделалось ясным: книги его — из тех, что выламываются из жесткой сети конвенций и ярлыков.

Впрочем, стигматизация, увы, непобедима: на сегодняшний день для польского читателя Я. Дукай — прежде всего автор «Льда», самого объемного и самого сложного его романа.

Не самый, впрочем, худший вариант «стигмы».

Сам автор говорит о подобных метаморфозах своего образа в глазах читающей публики с изрядной долей иронии: «Я отдаю себе отчет в существовании фракции читателей, для которых „настоящий Дукай“ — это „Черные океаны“ и, быть может, „Превосходное несовершенство“ („Metallica закончилась на „Kill ‘Em All““), а остальное — некие литературные странности, — и фракции, которая не переваривает этих более ранних вещей, я начинаюсь для них с „Иных песен“; также существует немалая группа уже воспитанная на „фантастике empick’овой“, для которой я вообще являюсь символом литературы „невозможной к прочтению“: вместо того чтобы писать просто и прозрачно, в рамках стандартного американского повествования, я позволяю себе — о, ужас — сгущение фраз и „языковые эксперименты“, а потому для них совершенно ясно, что это книги не для нормальных читателей, но лишь для снобов и критиков, которые „хвалят, потому что не понимают“».

Но «поле поражения» Дукая — шире, чем его книги и их восприятие читательской аудиторией. Не менее важен он для польского читателя и как критик.

Здесь необходимо поясняющее отступление. Фантастика — единственный, пожалуй, жанр, где есть не просто устойчивая целевая аудитория, но аудитория активная. К тому же среда любителей фантастики плотна и пронизана взаимопересекающимися практиками: вчерашние читатели склонны испытывать свои силы на литературной ниве, авторы охотно общаются — реально или виртуально — со своими читателями. Наличие же устойчивой аудитории делает востребованным компетентное мнение, обостряет проблему критиков и критики.

Поскольку же внимание профессиональных литературных критиков к жанровой прозе чаще всего спорадично и случайно, эксперты рекрутируются из самой фэнской среды. Однако «свои» критики — вчерашние, по сути, читатели — компетентны в вопросах внутрижанровых (поскольку много и активно читают), но всегда испытывают сложности с аналитическим усилием, с переводом впечатлений на профессиональный язык.

В этих обстоятельствах писатель — особенно состоявшийся, обладающий четкой этической и эстетической позицией и не менее четкой аудиторией, — часто становится просветителем и критиком. Эта позиция удобна для обеих сторон: читатели получают доступ к референтному мнению, авторы — лишнюю возможность манифестировать собственные взгляды. В этом смысле критические обзоры, например, М. Суэнвика формировали киберпанк в не меньшей степени, чем романы У. Гибсона.

Эта ипостась теоретика и критика важна и для понимания Я. Дукая. С конца 90-х и по сегодняшний день он остается активным участником такой работы с читателем. Что важнее — Дукай жестко отстаивает свой взгляд на литературу и чужд любой цеховой солидарности (той самой, которая низводит до бессмысленности любую критическую работу).

В своей программной статье «Пейзаж после битвы, или Польская фантастика A. D. 2006» Я. Дукай, например, пишет:

«Ни в одной традиции не существует принуждения к созданию произведений только амбициозных. Но, несомненно, что-то не в порядке с традицией, где авторы и читатели в подавляющем большинстве начинают полагать, что их жанр не должен обладать амбициями. Что одно уже стремление к ценностям „внеразвлекательным“ и называние никудышной приключенческой литературы никудышной приключенческой литературой — суть нечто дурное („потому что это ведь фантастика!“). (…) Я говорю о расстройстве пропорций. Не: „во всех книжках НФ-Ф должна идти речь о чем-то большем“. Но: „должны также существовать книжки НФ-Ф, в которых идет речь о чем-то большем“. Боюсь, что эта вот традиция исчезает на наших глазах. (…) Если мы желаем иметь писателей действительно творческих и таких, что руководствуются собственными интересами/страстями, а не традицией и привычкой читателя, то необходимо согласиться, что на каком-то участке дороги своего развития они выйдут за рамки НФ-Ф. И это не та вещь, которую возможно контролировать.

Или же проклятием фантастики (как детектива, любовного романа или триллера) есть нечто совершенно противоположное: „запутывание“ авторов, радостное топтание их на одном месте, никакой эволюции, никакого развития или амбиций — лишь очередные тома циклов, приключений одного и того же мага, детектива или шпиона или копии копий копий сюжетных схем. Автор не соревнуется с собой, не пробует превозмочь свое воображение, продвинуть жанр и литературу в целом вперед, дать читателю что-то, чего тот не ожидал и ожидать не мог, „повернуть“ его к себе. Целью является удовлетворение потребителей литературы — таких, какие уж они есть. Как мы можем предъявлять претензии в адрес читателей за границами „фантастического гетто“, что те не замечают необычности фантастики, если это всего лишь необычность штампа, кроенная по образцам и производимая для успокоения жажды необычного лишь самой по себе?»

По сути, это — творческое и мировоззренческое кредо, которого Я. Дукай придерживается не просто последовательно, но — предельно жестко.

3. Модель мира

Слова нам врут. Как врут и идеологии, формирующие из этих слов правила говорения о реальности. Дающие образ целого.

Но этот образ целого, как правило, всеохватен. Самые совершенные описания мира — идеологоцентричны. Самые стройные схемы — всегда дедуктивны и интеллигибельны. Идеальный мир — всегда находится в голове теоретика, описывающего то, что он считает миром объективной реальности.

История нашей культуры и цивилизации — это история целостных описаний реальности. И история эта начинается в Античности — когда модель архаического многознания, знания мириад единичных вещей, заменяется знанием абстрактным. Теперь «ученый человек» оперирует, прежде всего, понятиями из мира идей — немногими основаниями общего плана, к которым сводимы реальные процессы, предметы и отношения мира вещей. Инструментом описания мира становится метафизика, а логика мифа уступает место логике формальной. Главной чертой мироописания становится непротиворечивость.

Античность поименовывает мир.

Мыслители Античности — великие систематизаторы. Каждый из них выстраивает целостную модель вселенной. Каждый из них — производит впечатление всестороннего эрудита. Для современного человека уже списки произведений классиков античной философии — совершенно непредставимы по разлету тем. Ботаника здесь стоит рядом с астрономией, а математический трактат — рядом со сравнительным анализом политических систем. И всякий из мыслителей Античности стремится выстроить картину мира полностью, исчерпывающе: от элементарных оснований до самых общих принципов его существования; от микромира — до макропроцессов в природе и обществе.

Именно Аристотель доводит эту тенденцию до предельного совершенства. Аристотель создает модель мира, к которой совершенно нечего добавить. Это исчерпывающее описание, где каждая вещь оказывается на своем месте. И при том — это совершенно рациональная картина мира, где даже то, что обычно переводится как «божественное», «Бог», описывается исключительно в рамках логики. Учитывая роль Аристотеля для европейской культуры, можно говорить, что он, в каком-то смысле, и создает Европу.

Полагаю, здесь нелишним было бы напомнить читателю, пусть схематично, «систему мира» по Аристотелю.

В основе земного существования лежит система четырех первоэлементов: земли (ге), воды (гидора), воздуха (аэра) и огня (пироса), что различаются по плотности и характеристикам «сухости/влажности» и «тепла/холода». Например, «земля» — элемент «сухой» и «холодный», обладающий наибольшей плотностью и потому естественным образом стремящийся занять место в центре мира. «Огонь» — элемент «сухой» и «горячий», с плотностью наименьшей, а потому стремящийся к внешним сферам мира. Существует еще «пятая стихия» — «эфир», ответственный за процессы вне земной сферы.

С изменением пропорций характеристик первоэлементов связаны и их превращения, перетекания друг в друга (включая целый ряд природных процессов — например, метеорологические явления). Кроме того, изменение в пропорциях первоэлементов ответственно и за внутренние состояния человеческого организма, и за характеры людей, и за психологию отдельных народов.

Для объяснения устройства мира Аристотель, кроме системы первоэлементов, вводит еще две категории: Материю и Форму.

Материя (понятие, что характерно, этимологически возводимое к «древесина», «необработанный материал») — отличается естественной пассивностью, ее характеристики — вечность и неуничтожимость, она не обладает определенностью и содержит в себе все вещи мира (в их «несостоявшемся еще» существовании).

Форма — переводит «потенциальность» Материи в «видимость» реальных фактов и объектов; Материя овеществляется через Форму, в буквальном смысле «о-формляется». Форма носит активный характер, благодаря ей вещи п(р)оявляются. Соответственно, главной характеристикой Формы становится движение, изменение, приведение а-морфной Материи к определенному, заданному виду.

Такой подход порождает идею иерархии сущностей мира. В самом низу ее находится грубая и лишенная сознания неживая природа, верхнюю ступеньку занимает человеческий ум, выше которого — то, что Аристотель именует «созерцательным умом», а иногда — Богом. Бог — конечная цель саморазвертывания мира и, одновременно, возможность его развития.

Именно категория Формы становится главной и для мира «Иных песен». Аристотель — демиург этого мира. Вселенная романа функционирует по правилам «Метафизики», «Никомаховой этики», «Истории животных» и «Метеорологии» в буквальном, а не метафорическом смысле.

Вселенная романа зиждется на пяти первоэлементах, здесь земля (первоэлемент — ге) и Земля (планета) находятся в центре мира, а небесные сферы обращаются вокруг них на крыльях эфира, пятой стихии, в конечной гармонии математически исчисляемых эпициклов. «Гармония», пожалуй, вообще значимое слово для описания вселенной «Иных песен», а логичность и исчисленность — главные организующие принципы.

Это — базовый пласт, на котором взрастает онтология мира «Иных песен».

Но для мира этого (да и любого мира) важна также и этика.

А этика мира романа строится на интерпретации понятия «форма», данном Витольдом Гомбровичем.

В. Гомбрович — писатель русскоязычному читателю хорошо известный, но, парадоксальным образом, слабо знакомый. В русских переводах издан едва ли не полный корпус его текстов, включая превосходный и глубокий «Дневник», но влияние писателя на интеллектуальный пейзаж России стремится к нулю. Несколько иная ситуация характерна для Польши, где Гомбрович несомненный классик — и классик актуальный. По сути, Гомбрович — писатель, который вывернул наизнанку самоощущение польской культуры, оставаясь при этом писателем-эмигрантом (причем — не только по отношению к Польше социалистической: страну он покинул перед Второй мировой войной, в 1939 году).

Это был один из самых странных, как для творцов в ХХ века, бунтов — не окрашенный политическими тонами, безо всякого социального вызова. Бунт против правил восприятия мира. Бунт против «формы».

Примерно в эти же годы немецкий социолог и культуролог А. Шюц разрабатывает теорию «жизненного мира». В двух словах суть ее можно было бы свести к следующему: человек не просто существует в мире субъективного жизненного опыта; его личный опыт всегда обладает интерсубъктивным характером. То есть зависит от образа мира, уже существующего в окружающей социальной и культурной среде. Образа мира, который производится и поддерживается другими. Мы живем в мире, чьи предметы и отношения уже как-то — до нас и не нами — названы, обозначены и определенным образом восприняты; живя рядом с другими людьми, мы прежде всего усваиваем эти устоявшиеся интеллектуальные конструкции. «Большая часть знания, — писал Шюц, — имеет социальное происхождение и передается друзьями, родителями, учителями, учителями учителей».

«Форма» В. Гомбровича близка к этим идеям — разве что обладает куда большей активностью, а то и агрессивностью.

«Форма» — это доминанта над— и межчеловеческих взаимоотношений и мировосприятия. Это то, что заставляет нас думать, поступать, ощущать, говорить, будучи заключенными во внешние, пред-данные нам образцы, «…это значит, что, соединяясь друг с другом, люди навязывают друг другу тот или иной стиль поведения, речи, те или иные действия… и при этом каждый оказывает деформирующее воздействие на всех остальных, а они — на него».

Уже в первом своем романе, «Фердидурке», Гомбрович высказывает эту идею совершенно четко: «В действительности дело выглядит следующим образом: человеческое существо не выражает себя непосредственно и в согласии со своей природой, но всегда в какой-нибудь определенной форме, и эта форма, этот стиль, образ жизни не нами только порождены, они навязаны нам извне — вот почему один и тот же человек может выказать себя окружающим умным и глупым, злодеем и ангелом, зрелым и незрелым, в зависимости от того, какой стиль ему выпадет и насколько он зависим от других людей. И если черви, насекомые день напролет гоняются за пищей, мы без устали гоняемся за формой, мы грыземся с другими людьми за стиль, за собственный наш образ жизни, и, сидя в трамвае, сидя за обеденным столом, читая, играя, отдыхая и делая свои дела, — мы всегда непрерывно ищем форму и наслаждаемся ею либо страдаем из-за нее, мы приспосабливаемся к ней, либо корежим и разрушаем ее, либо позволяем, чтобы она творила нас, аминь!»

На пересечении Формы Аристотеля, о-формляющей мир, и Формы Гомбровича, вылепляющей людей, Я. Дукай и создает мир «Иных песен».

Наконец, следует немного сказать о месте мира «Иных песен» по отношению к миру нашему.

Я. Дукай неоднократно подчеркивал, что «Иные песни» не принадлежат к жанру альтернативной истории. В классическом своем варианте «альтернативная история» подразумевает своего рода «точки разрывов», предельно значимые события истории реальной, в которых действие пошло иначе и после которых мир переходит на новые, не случившиеся в реальности рельсы. Восстание Черниговского полка удается, и в степях Украины возникает «декабристская республика» (Л. Вершинин «Первый год республики»), покушение на Столыпина не состоялось, и Россия остается монархией (В. Щепетнев «Седьмая часть тьмы»)…

В мире, описываемом Я. Дукаем, нет точек расхождения, после которых история пошла по другому пути, — хотя здесь есть множество известных нам имен и названий. «Иные песни» принадлежат к тому направлению, что в западной традиции получило название «alternative world»: здесь речь не об альтернативном течении истории, а об альтернативных законах природы, о мироустройстве, максимально несхожем с нашим. Соответственно, в мире таком меняются и основания человеческого общежития.

Вместе с тем внимательный читатель отметит, что в книге почти не встречаются реальные имена из эпохи после Александра Македонского (за исключением, разве что, основателя христианства (и то чуть измененного семантически) и — опосредованно, через евангельскую цитату, — апостола Павла).

Но одновременно автор предлагает читателю множество исторических шарад, ребусов, позволяющих составить представление как о своем творческом методе, так и об особенностях создаваемого им мира. И порой достраиваемые читателем смыслы могут оказаться дополнительными по отношению к авторскому замыслу.

Приведем пару примеров.

Во-первых, история ислама в мире «Иных песен». С одной стороны, здесь, как и в актуальной реальности, есть проповедь пророка, есть его мечи (носящие те же имена, что и в нашем мире — Михдам и Расуб), есть Кааба, остающаяся центром поклонения правоверных. Однако в мире «Иных песен» не скомпрометированы, например, фигуры «трех дочерей Аллаха», «небесных птиц» — ал-Лат, ал-Уззы, Манат, богинь из политеистических верований арабов. При этом Манат, которая и в нашей реальности в суре 53 Корана описывалась сперва как «третья, иная» (что позже было объявлено ошибкой, внушенной Шайтаном), сохраняет свое святилище в Кудайде, где, собственно, и хранятся упомянутые мечи пророка. Поклонение Манат вписано в теологическую — а потому и политическую — систему мира: достаточно вспомнить «манатский эмират Кордовы» из главы «Ζ».

Один из героев второго плана, нимрод Ихмет Зайдар, одновременно приверженец ислама и человек, чтящий зороастрийские ритуалы. Принимая во внимание зороастрийскую концепцию Добра и Зла как равных по силе начал, это вычерчивает довольно специфический рисунок такого ислама.

Да и арабы мира «Иных песен» не выплескиваются из Аравии в непобедимом походе по тогдашнему миру: границы керографии таковы, что народы всегда зажаты эманациями личностей кратист и кратистосов; завоевание здесь равняется пере-формированию народов.

Второй пример касается Гердона, одного из материков в мире «Иных песен». Внимательный читатель, несомненно, не мог не заметить, что Гердон этого мира соответствует Америке мира нашего. Сам автор, комментируя в переписке с переводчиком выбор названия, указывает лишь на схожесть принципов поименования нового материка в обоих-двух мирах: по имени первоописателя. Однако встречающиеся в тексте частности позволили бы, пожалуй, при желании, выстроить разветвленную историко-культурную концепцию, где сплелись бы и характер кристианства гердонцев (с подчеркнуто протестантской этикой и экономикой), и установившийся там политический строй кратиста Анексегироса, и принципы «гердонского письма», и сами библейские корни названия (в Библии упомянут Херув-Аддон, город в Вавилонии; иудеи, во время вавилонского плена переселенные в этот город, после возвращения на родину не смогли привести доказательств о своей принадлежности к народу Израиля). Все вместе это дает образ затерянной, заброшенной земли с привкусом «народа невозвращенцев».

Эта внутренняя усложненность — и романа, и мира, в нем описанного, — важный элемент книги. Более того, сложность, насыщенность текстов концепциями, которых другому автору хватило бы на несколько тетралогий, — фирменный знак Я. Дукая.

Сам он, осмысливая свои отношения с выстраиваемыми сюжетами, пишет так: «Я не властвую над фабулой, я весьма далек от идеала той хрустальной простоты, с которой классические повествования умеют показывать вещи наиболее сложно. Мои герои не выглядят достаточно правдиво; даже когда достигают сиюминутной искренности, тут же снова впадают в схемы поп-культуры. Я не умею передать впечатление свободного разговора из „real life“ в литературном диалоге; легче сбежать в кинематографический онлайн. И все еще язык в большей степени владеет мной, нежели я — языком: околдовывает меня звучанием слова, фразы, предложения, и я ему уступаю; а ведь это я должен околдовывать звучание. Я не умею наперед равномерно распределить повествовательное напряжение в длинных кусках — это производная от моих проблем с вечно разрастающимся текстом: фрагменты, что я пишу с мыслью о значительно меньшем объеме, увы, не укладываются в необходимую форму, появляется диссонанс, ритм оказывается сломан».

А отсюда полшага до следующего момента, который следовало бы оговорить отдельно: до проблемы языка.

4. Язык

Слова нам врут.

Язык обещает запечатлеть реальность во всей ее полноте, но предлагает — всегда — лишь ракурс. Ракурс, зависящий от правил, принятых говорящими. Проблема достоверности неизбежно оборачивается проблемой значимости.

Но это не отменяет положения, что мир для нас — лишь его описание. Чего нельзя назвать, того для нас не существует. И нам приходится говорить, и приходится пытаться понять, перетолковать, перевести Другого на наш собственный язык и наше собственное восприятие. Восприятие, которое никогда не совпадает с восприятием другого.

«Не только отдельные виды, но и всякий человек обладает своим собственным Umwelt’ом… не существует двух идентичных Umwelt’ов, это невозможно и в теории, и на практике. Даже если вы представители одного и того же вида живых существ, выстроенных на генетическом коде (либо его соответствии), идентичном до последнего бита, даже тогда ваши способы познания действительности отличаются. Иной опыт сформировал ваши привычки, вашу личность, понятийную сетку, и совсем на другое обращаете вы внимание, по-другому оцениваете одинаковую информацию… Разница коренится и в самих материальных инструментах познания мира: вы родились одинаково устроенными, однако ты повредил себе перепонку в левом ухе, а он носит очки минус четыре диоптрии. Живете вы в разных Umwelt’ах…»

Поэтому проблема описания с необходимостью порождает и проблему перевода. С языка на язык, но и из сознания одного человека — в сознание другого.

Проблему взаимодействия автора и читателя.

За Я. Дукаем давно и прочно закрепилась слава писателя сложного, не чурающегося языковых экспериментов. Да что там: «несложный текст Дукая» — это на сегодняшний день несомненный оксюморон. Более того, экспериментальность, усложненность языка — черта для текстов Я. Дукая родовая: менялась разве что степень их сложности и — с ростом литературного мастерства автора — изящество, с которым он реализовывал поставленные задачи.

И каждый создаваемый автором мир — говорит своим голосом.

Язык, который выбирает Дукай, всегда сродственен миру, который он описывает. «Ксаврас Выжрын» вовсю использует образность телевизионного репортажа. «Сердце Мрака» наполнено, как и описываемый в нем мир, мрачно-барочными сплетениями. «Воронок», в ритме детской сказки выстраивающий мрачные реалии сказочно-альтернативной Польши начала восьмидесятых, сверкает броской яркостью неологизмов. «Глаз чудовища» удачно оперирует образностью раннего Ст. Лема и научной фантастики «золотого века». Для монументального «Льда» автор вообще создает специфический язык — архаизированный и русифицированный польский (поскольку Польша в мире романа — остается к середине двадцатых годов ХХ века территорией Российской империи, заключенной в остановившееся время Льда).

В последнем на сегодняшний день опубликованном своем произведении — рассказе «Portret nietoty» — Я. Дукай последовательно создает образ мира, где нормальному человеку доступны не пять, а шесть чувств; и именно это шестое чувство мучительно пытается описать (и освоить) главная героиня рассказа — описать, опираясь на косвенные сведения, на литературную традицию того мира, поскольку сама она глуха от рождения к проявлениям этого шестого чувства.

Не является исключением и роман «Иные песни».

По сути, как и для «Льда», Дукай создает специфический язык (или уж — специфическую терминосистему). Язык этот вырастает из древнегреческого, играя с нашими ожиданиями, выворачивая наизнанку знакомые понятия и активно производя понятия новые, насыщая текст авторскими неологизмами.

Подобное буйство словоформ — то, с чем и у читателя, и у переводчика неизбежно возникают проблемы. Читателю же русскоязычному, боюсь, могло оказаться тяжело вдвойне: все же уровень языкового доверия к автору, что пишет на твоем языке, по умолчанию выше, нежели к переводам с языка чужого.

В случае с «Иными песнями» есть как минимум несколько моментов, которые читателю стоит держать в голове.

Во-первых, целый ряд терминов, вошедших в современный язык с древнегреческого, Я. Дукай оставляет в их первоначальном звучании. Отсюда непривычные для глаза и уха современного человека «меканика» вместо «механика», «стратегос» вместо «стратег» и «Эгипет» вместо привычного «Египет».

Во-вторых, имена собственные и названия предметов и местностей, взятых из «варварских» языков, как правило, даются согласно звучанию этих последних («канджар», «джульбаб» и пр.).

В-третьих, мир романа переполнен терминами специфическими: теми, что коренятся в его (мета)физике, или неологизмами, обильно размещенными на страницах книги. Первые, как правило, имеют греческую основу — и понятны либо семантически, либо контекстуально («керос» — «воск», но и образность «впечатывания», «оттискивания» в нем внешней силы/сущности; «кратист» от «кратос», «силы» — согласно историкам-лингвистам, онтологическая черта человека, облаченного властью; «антос» — «цветок», но и, в переносном значении, блеск, сияние, то, что расходится от некоего центра).

Неологизмы представляли при переводе наибольшую сложность, хотя большая часть из них предполагает эдакий «семантический бэкграунд», намекающий на происхождение слова. Таковы, например, «бедведь» — зооморф, появляющийся после изменения медведя; «антропард» — гибрид гепарда и человека, «антропоса»; «перснии» — гибрид «перстня» и «персей», украшение, носимое на сосках груди.

(Справедливости ради замечу, что все эти сложности были актуальны и для читателя польского — дистанция между русским и польским языками не настолько уж велика, как может показаться с непривычки; польский читатель оказался даже в более сложном положении: оба издания «Иных песен» в Польше не имели примечаний — именно такова была принципиальная позиция автора.)

Сам Я. Дукай в одном из своих интервью говорил по поводу своих отношений с языком следующее: «Я часто насыщаю текст неологизмами, свято убежденный, что такие слова существуют или существовали; так уж хорошо, „соответствующе“ они для меня звучат. Бывает и наоборот: я выдумываю название специально — потом узнаю, что термин этот уже функционирует. Это на 99 % проблема „слуха“. Я или слышу, что подходит, — или нет. Если и существуют здесь какие-то правила, то уж в любом случае я не сумею их проартикулировать. Человек прочитал определенное количество текстов, возникли у него соответствующие ассоциативные цепочки, теперь любая последовательность звуков, любая совокупность букв пробуждает глубокий резонанс; но алгоритма для этого у меня нет».

Но роль языка в «Иных песнях» выходит далеко за рамки простого замещения знакомых слов греческими или выдуманными терминами. Язык в «Иных песнях» — величина идеологическая и метафизическая.

Польские критики обращали внимание, что язык романа незаметно меняется по мере того, как герой преодолевает свой путь — как путь жизненный, путь его самости, так и путь сугубо географический (не сказать бы здесь — оставаясь в рамках образности романа — «керографический»). Сущность и самоощущение отдельного человека в мире «Иных песен» крайне неустойчивы, они меняются вместе с изменениями антосов владык отдельных государств — и вместе с ними течет и плавится язык.

Потому что язык и мир — всегда связаны для человека воедино.

В двадцатом веке размышления о сущности языка часто обращались вокруг следующей идеи: реальный мир для человека — это объективная действительность, пропущенная сквозь перцептивные артефакты человеческой цивилизации (язык, культуру, дискурсивные практики). Мы живем, реагируя не столько на мир, сколько на описания этого мира. Описания, подчиненные системе внешних правил (их производит эпоха, социальная группа, наше персональное окружение и т. д.) и нашим личным предрасположенностям. Наша субъективность и устойчивые социокультурные артефакты (клише, привычная символика, актуальные идеологии) — вот что формирует образ мира, в котором мы существуем.

Но в этой схеме есть один неустранимый элемент: мы сами. Мы как субъекты, мы как самостоятельные личности, формирующиеся в точке пересечения культуры, социальности и биологии. Мы описываем мир через себя, зная, что наше «Я» предельно устойчиво. Что наше неизменное «Я» конституирует образ мира.

Но потому и наш персональный язык, наша «языковая личность» — устойчивы: образность, слова-паразиты, клишированные формы высказывания становятся нашими «родовыми пятнами». Индивидуальными порой не меньше, чем отпечатки пальцев.

Но все не так в мире «Иных песен». Язык здесь — мой, моей социальной группы, моего народа — текуч и изменчив, как и сама субъективность человека. Пожалуй, изменчивость, «метаморфность» — главная характеристика в мире «победившего аристотелизма».

И текучесть эта дает нам еще одну подсказку, сквозь которую возможно интерпретировать роман: здесь, в этом мире, отсутствует главное, чем обладает европейская культура нескольких последних веков. Здесь нет устойчивого, самого себя конституирующего субъекта.

Европейская философия Нового времени — от Декарта до Канта и дальше, к Фрейду, Фуко, Деррида, Бурдье, — отталкивается от идеи познающего автономного субъекта. Из этого, по сути, выводится вся нынешняя европейская традиция, культура, концепция мира и человека.

В мире «Иных песен» субъект никогда не автономен. Даже кратисты и кратистосы, во всей своей полубожественной силе, остаются лишь отображениями глубинных структур. Таков, например, Максим Рог, зловещий Чернокнижник. Такова Иллея Коллотропийская. Таков Святовид. «Леса Святовида полнились зверьми, дикими, наидичайшими, с морфами, не тронутыми человеческим существованием, бесцельными, служащими лишь целям Леса. Вскоре она поняла, что это невозможно разделить — Святовида и лес, — что не различали их и сами вистульцы. То и дело она натыкалась на вырубленные ими грубые истуканы, тотемные столпы, будто оси вращения вихрящейся зелени, воткнутые тут и там согласно тайному плану, в неизменном узоре вот уже тысячелетия — печать антоса Святовида, но старше самого Святовида. Она вспомнила одно из богохульств Антидектеса: боги не существуют, но существуют их Формы, готовые наполниться первой попавшейся Силой, родившиеся вместе с рождением человека».

А уж тем более это касается простого человека. В мире «Иных песен» он — лишь оформленная внешними силами текучая материя. «Непрестанно изменяя Материю, из коей он состоял, Хоррор долгие века хранил единую Форму — Форму непобедимого наемного войска. На самом деле его уже не раз побеждали (в неблагоприятных обстоятельствах или в безнадежном соотношении сил), но морфа длилась. Умирали одни солдаты, появлялись другие, самых разных языков, верований и народностей, из-под антосов разнообразнейших кратистосов — но Хоррор, его текнитесы сомы и псюхэ, его стратегосы и аресы, его гегемоны и леонидасы медленно, но неумолимо вжимали всех солдат в один образ. Подробности этого образа порой менялись, ибо менялись текнэ и способы ведения войн, но стержень оставался тем же. Каждый в Хорроре, начиная с самой нижней ступени и до самых высших предводителей его, подчинялся единой Форме».

Даже Иероним Бербелек, кратистобоец, в чьих силах встать перед высшей Силой этого мира и воспротивиться ей — словом или делом, — даже он всего лишь отображение земли, которая его порождает. Он — квинтэссенция того самого «польского упрямства», что до сегодняшнего дня продолжает формировать повседневное представление поляка о самом себе.

«Субъект» в мире романа (и кавычки здесь — нелишни, поскольку понятие это куда как условно для физики и метафизики мира «Иных песен») — нечто вечно становящееся, то, что порождается сиюминутными обстоятельствами, эдаким постоянным — и постоянно изменчивым — «здесь-и-сейчас». Самоощущение героев будет зависеть от меняющейся конфигурации окружающих сил и условий существования.

Уже сама обложка к польскому изданию романа подчеркивала эту всеобщую текучесть: из аморфной материи там проступают человекоподобные, но еще не окончательно сформировавшиеся фигуры, уже/еще-не-люди.

Но там, где нет автономного субъекта, — там невозможны и знакомые нам формы исторического и культурного развития. Там сам мир человеческой цивилизации будет функционировать по иным правилам. И забывать это при чтении «Иных песен» не стоит.

5. Структуры интерпретаций

Плавится не только мотивация героев, не только сами они, телесно, не только язык: плавится и трансформируется точка зрения героев на происходящие события. Да и автор принципиально бежит однозначной определенности, конечных объяснений. Читатель волен — нет, должен! — заниматься интерпретацией, вычитывать из текстов и текстовых намеков дополнительные смыслы, «вчитывать» их туда.

Идея об активной роли читателя — не нова. Высказывают ее еще с шестидесятых годов двадцатого столетия. Дополнительным элементом привычной схемы «автор, переводящий свои ощущения и чаяния в слова текста», становится тогда читатель. Причем не как пассивно-потребительское звено, а как активный со-творец если не текста, то смыслов авторского текста. При этом такой прочтенный («вчитанный» в текст, по словам У. Эко) вариант произведения может сколь угодно сильно отличаться от авторской идеи. Но и этот, «вчитанный» вариант — не окончательный: всякое следующее поколение читателей перелицовывает его наново. Пограничным, хотя и знакомым примером могли бы служить переиздания классических романов «в кинообложках» под выход их экранизаций — новым читателям, как правило, непросто абстрагироваться при чтении от лиц, на обложках размещенных.

Это общее правило «читателя как со-творца произведения» довольно часто учитывается и самими авторами. Автор тогда совершенно сознательно запускает маховик реинтерпретаций, разниц восприятия текста. К таким авторам, думается, можно смело отнести и Я. Дукая. А к текстам взывающим, требующим своего перечитывания и постоянного добавления новых и новых смысловых контекстов, относятся «Иные песни».

В идеале, дочитав этот роман до конца, необходимо начать читать его сызнова, вооружившись знанием сюжета и фабулы, — и незамеченные дотоле нюансы заиграют новым светом. «Иные песни» — удобный роман для вдумчивого читателя: он доброжелателен по отношению к нему. Здесь можно как встроить события книги в актуальную для нас традицию (культурную, философскую, политическую…), так и создавать новый мир, искать отличий и линий напряжения относительно знакомой реальности и известной истории.

Важными становятся любые частности: имена персонажей, разговоры и оговорки их, детали описываемого мира, правда и ложь, изрекаемая персонажами, сдвиг оптики романа в зависимости от того, кто является в текущий момент рассказчиком, и насколько мы можем доверять ему как повествователю. Деталь требует, чтобы ее не просто заметили, — она требует, чтобы ее встроили в более общую и более широкую схему. Так происходит с одной из стран в мире романа: с «манатским халифатом Кордовы». Или с системой летоисчисления («После Упадка Рима»). Или с мифологией Владычицы Луны, в которой автором тщательно сплетаются Крит, Луна, Мать богов, змеи, смерть и воскресенье…

Любая из частностей этих позволяет вдумчивому читателю выстраивать в своем сознании цепочки интерпретаций, усложняющих открывающуюся через сюжет картину происходящего.

Уже само начало романа («Туман вился вокруг дрожек, в мягких очертаниях бело-серой завесы господин Бербелек силился прочесть свое предназначение. Туман, вода, дым, листья на ветру, сыпучий песок и человеческие толпы — в них видно лучше всего») задает и коду, и базовую образность романа, к которой автор станет возвращаться в «Иных песнях» раз за разом, раз за разом же имитируя вьющееся вращательное движение, с которого роман начинается.

Итак, в «Иных песнях» важны детали. Но, даже замечая эти детали, читатель не может быть окончательно уверен, что вычитываемые им смыслы — авторские, а не система сверх— и над-интерпретаций. Впрочем, с некоторого момента и самый вопрос этот теряет смысл, поскольку, согласно теореме Томаса: «Если ситуация мыслится как реальная, то она реальна по своим последствиям».

Самым простым примером стали бы, как мне думается, имена. Ибо в романе воистину «Имя — это Знак».

Потому, например, Авель, едва появившись на страницах романа, — обречен, а история его попытки «реанимировать» отца, сделать того достойным былой славы, может быть увидена в свете не только «фрейдистском», но и «библейском» — причем обе интерпретации будут прекрасно уживаться и на страницах романа, и в сознании читателя. История Авеля Лятека, сына Бербелека оттеняется историей о первом завистнике, первом убийстве и первой невинной жертве.

Потому и конечное возвышение Алитэ, чье имя возводится к греческому «алитейя» — «истина», совершенно перестает удивлять: ведь, как и сказано уже, «имя — это знак».

«Шулима Амитаче», «Ихмет Зайдар», «Кристофф Ньют» — любое имя готово рассказать нам историю, дополняющую сюжетные линии, связанные с его персонажем. Готово создавать образ двойного (а то и тройного) дна. И даже если дно это оказывается нарисованным на холсте очагом — не факт, что за картиной на стене не кроется потайная дверца, уводящая нас в новый мир под новым небом.

Значимы в романе и имена кратистосов и кратист: очень часто они отсылают к персонам мифологическим и историческим — а значит, и к сюжетам, которыми нам эти персонажи известны. Даже индивидуальные черты их — суть отражение черт тех, чьи имена они носят. Тор, воюющий с Чернокнижником за Север, — зеркальное отображение скандинавского бога-громовника, бога воинской доблести, что сражается с помощью волшебного молота против инистых великанов и прочих чудовищ скандинавской мифологии. В отличие от своего мифологического отца, Одина, Тор — прямолинеен, прямодушен и предельно честен. И читателю должно бы держать это знание в голове, например, в эпизоде военного совета у стратегоса Бербелека.

Не менее значимы и детали, из которых выстраивается образ героев или событий. Особенно ярко, наверное, это видно в Шулиме Амитаче, дочери сильнейшей из кратист, некогда изгнанной с Земли на Луну. Любая дочь в (мета)физике романа — не просто плоть от плоти матери, она в некоторой степени «эйдолос», «подобие» ее. («Именно Алитэ притягивала взгляды, сосредотачивала на себе внимание прохожих, достойная дочь Марии Лятек. Разве не такое бессмертие обещано людям? От отца к сыну, от матери к дочери — то, что не умирает, манера говорить, манера думать, манера двигаться, манера выказывать чувства и манера их скрывать, манера жизни, жизнь, человек».)

И уж тем более это относится к дочери сильнейшей из кратист.

Мать Шулимы рождена на Крите, она впитала в себя всю символическую аксиологию острова — и передала ее дочери. Образность Луны, власть над животными, символика змей, воды, колдовства — все это лежит в подложке событийной канвы, проявляется деталями и детальками, все это создает необходимый автору флёр богоподобия и отблеска седой древности, оттеняющий Шулиму. По сути, когда Шулима в середине книги признается Иерониму Бербелеку в своем происхождении, читателю остается только радостно вздохнуть и сказать: «А я знал, что это „ж-ж-ж“ — неспроста!»

Наконец, структура романа, соотношение отдельных его частей.

Первое, на что обращаешь внимание, — нумерация глав. Она опирается на греческий алфавит — это путь от «альфы» до «омеги» (не без привычно евангелических смысловых отсылок, кстати). Но в романе нет двух глав: между частями II и III, а также частями III и IV, «каппы» и «омикрона» соответственно, — и нет событий, к этим главам относящихся. Сам автор склонен объяснять это своего рода стилизацией под «погибшие произведения древнегреческой литературы», но нельзя не отметить, что подобный шаг и увеличивает достоверность текста. Он превращает текст из «сочинения-написанного-здесь-и-сейчас» в «рукопись-найденную-при-странных-обстоятельствах» (прием вполне знакомый читателю — вплоть до «Имени розы» У. Эко, «Дневника, найденного в ванной» Ст. Лема или «Отягощенных злом, или 40 лет спустя» А. и Б. Стругацких).

Но и отдельные главы романа — перемигиваются, отражают друг друга, не позволяя, тем не менее, говорить о закрытой, симметричной структуре. Главный герой проходит свой путь до финала, но мы не можем утверждать наверняка — движется ли он по замкнутому кругу или по спирали, восходящей или нисходящей. Начальная глава и первая глава IV части — обладают сходным антуражем, в первой и в последней части нас ожидают главы со сходным названием («Как Чернокнижник»), открытый, казалось бы, финал романа — отзеркаливает видение господина Бербелека, которым завершается первая глава, видение, которое мы, прочитав роман, можем посчитать пророчеством. Но окончательного ответа на вопрос «круг, спираль или прямая?» мы так и не получаем.

Впрочем, одно можно сказать с уверенностью: все сюжетные ходы и поступки героев выводимы не только из их образов, из того, что мы о героях знаем, но и из базовых физических и метафизических условий мира «Иных песен». В крови лунных жителей горит пирос, кратисты и кратистосы — плоть от плоти породившей их земли, эфир движется вечными круговыми эпициклами. Мир — это данность, о которой автор не забывает никогда. И если это не облегчает интерпретацию, то, по крайней мере, дает представления об ее правилах.

Заметим еще, что на вопросы польских читателей об истинном объяснении окончания «Иных песен» автор дает следующий ответ: «Истинных интерпретаций — несколько; таков был замысел. Под пытками из меня никто не вытянет „официальную“ экзегезу. Для этого есть текст, чтобы отвечать на такой вопрос самостоятельно, — автор здесь обстоятельство сопутствующее и необязательное».

То есть диада «автор — текст» с необходимостью и согласно авторскому замыслу дополняется третьим звеном, читателем — как своего рода интерпретативным механизмом. Читатель выступает как со-творец текста. Но нам следовало бы остеречь: читатель и вправду меняет текст, предлагая собственную его интерпретацию, — но и текст меняет читателя.

Ведь Форма обладает силой и в нашем мире.

Сергей Легеза

Примечания

Прежде всего — несколько предваряющих замечаний.

Во-первых, следует иметь в виду, что само наличие примечаний к роману — акт волевой со стороны российского издателя и переводчика: польские издания «Иных песен» примечаний не предполагали. Автор любезно согласился лишь на затекстовые примечания, которые не мешали бы погружению читателя в события и реалии романа.

Во-вторых, примечания, здесь размещаемые, в подавляющем большинстве случаев относятся к понятиям, терминам и реалиям, которые совпадают с актуальной для читателя реальностью. По сути, мы всего лишь размещаем здесь общие справочные сведения, совершенно исключив толкования и объяснения фантастических элементов и дополнительных смыслов романа. Эти последние в примечаниях представлены исключительно «этимологически», через указание, например, древнегреческих корней в авторских неологизмах мира «Иных песен».

A. Ноктюрн

…защитился от морфы ночи… — морфа: от древнегреч. µορφή — «форма, образ». Базовый термин для аристотелевской метафизики.

…пирокийных фонарей… — от древнегреч. πγρος — «огонь».

Нимрод — в ветхозаветной мифологии — имя собственное, богатырь и охотник, сын Хуша и внук Хама; согласно Книге Бытия, «сильный зверолов перед Господом» (Бытие, 10:9).

Риттер — производное от нем. «der Ritter», «всадник».

Кратисос, кратиста — носители кράτος «кратоса» — «силы», «верховной власти».

Антос — с древнегреч. ανθος — цветок, соцветие, но и в переносном блеск, сияние.

Кисмет — в арабской традиции «судьба», «доля»; то, что написано на роду, чего не избежать.

…запах ее эгипетских духов… — Я. Дукай использует написание страны, принятое в Античности и отличающееся от привычного: «Aegypt».

Кафтор… — обычно ассоциируется с Критом; «Кафтор» упоминается в Библии как остров или приморская земля, откуда прибыли филистимляне (Второзаконие 2:23; Иер. 47:4).

Эстлос/эстле — мужская/женская форма с древнегреч. έσθλός — «благородный» (в двух смыслах слова: и в «материальном», бытийно-непосредственном (благороднорожденный), и в этическом — как обладающий определенными душевными качествами).

Демиургос — от древнегреч. δηµιουργός, досл. — мастер, ремесленник (от δηµος — «народ» и έργον — «дело, ремесло, промысел»).

Керос — от древнегреч. κηρός — «воск».

Текнитес — от древнегреч. τέχνη — умение по манипулированию с объектами, вещами, с элементами материального мира, откуда происходит и привычное нам «техника». Соответственно, текнитес — человек, владеющий текнэ.

В. Купеческий Дом

…шести с половиной пусов ростом, два литоса живого веса… — пус: от древнегреч. πούς — «стопа», мера длины, приблизительно равная английскому футу (29,62 см.); литос: в греческой или римской системе весов нашей реальности такой единицы веса не встречается; однако само слово отсылает к древнегреческому λίθος — «камень» и примерно соответствует весу около 50 кг.

…А ты говоришь об океаносе… — океан — в отличие от внутренних морей, по мнению древних греков, окаймляет материки извне.

Санитариум — слово, производимое от лат. sanitorius: «оздоровляющий; место лечения»; в данном конкретном случае — ванная комната.

…Рыла столетних пиросидер… — от древнегреч. πγρος — «огонь» и σίδηρος — «железо»; эквивалент пушки, артиллерийского орудия.

Окский — в нашей реальности — язык, распространенный на юге Франции, т. н. «язык ок».

Пахлави — измененное «пехлеви» (букв. «парфянский») — среднеперсидский язык.

Лютеция Паризиорум (Lutetia Parisiorum) — древнее поселение на месте современного Парижа нашей реальности.

…сверканье чжунгосских огней… — Чжун Го — Срединное Царство — самоназвание Древнего и Средневекового Китая.

…крутились трое дулосов… — от древнегреч. δουλος — раб.

Арес — от имени Ареса, бога войны в древнегреческой мифологии.

…взволнованно рассказывала о… экзотических морфозоонах… — морфозоон — с древнегреч. буквально — «разновидность животной формы».

…такие зеноновки хороши только для детей… — от имени Зенона Элейского (ок. 490 г. до н. э. — ок. 430 г. до н. э.), древнегреческого философа, ученика Парменида. В нашем мире он известен т. н. «апориями Зенона»: парадоксальными суждениями, должными доказать отсутствие очевидного (движения, пространства и множества).

…Ихмет сделал охранительный жест против Аль-Уззы… — У арабов-язычников нашей истории Аль-Узза (букв. «могущественная») — женское божество, вероятно — олицетворение планеты Венера.

Г. Отцеродство

Шеол — место посмертия в иудейской традиции.

Бресла — еще одно старое название «исторического» города: Бреслау/Вроцлав нашей реальности.

…пройдет несколько лет, пока она достигнет энтелехии… — от древнегреч. έντελέχια — «осуществленность». В философии Аристотеля — одна из центральных категорий, обозначающая, согласно А. Лосеву, «переход от потенции к организованно проявленной энергии, которая сама содержит в себе свою материальную субстанцию, причину самой себя и цель своего движения и развития», т. е. энтелехия соединяет как форму, так и материю, являясь целостным осуществлением организованной материи; своего рода «конечное совершенство».

ε. Мария Лятек π. Бербелек… — буквы «эпсилон» и «пи» обозначают, соответственно, «эстле», т. е. «благородная» и «протепос», от древнегреч. πρότερος — «некогда», «ранее».

…говорил (…) по-вистульски… — название страны Вистулии происходит от латинского названия реки Vistula, каковую мы знаем как Вислу.

…отъезд из Позена… — Позен — в нашей реальности старое немецкое название города Познань.

…А разум всегда должен властвовать над сердцем, морфа — над гиле… — от древнегреч. ϋλη — «материя» (первоначально собственно «древесина»), в смысле неорганизованной материи.

…бюст Каллиопы… — Каллиопа — в греческой мифологии муза эпической поэзии.

…в Децембере… — декабрь в латинской традиции (вообще — в мире «ИП» наименование месяцев, как и наименование дней недели, соответствует реалиям римского мира нашей реальности). Соответствие названий месяцев латинской и современной традиции следующее (перечисляем с первого, согласно римскому календарю, месяца): 1) Мартиус — март, 2) Априлис — апрель, 3) Маюс — май, 4) Юниус — июнь, 5) Квинтилис — июль, 6) Секстилис — август, 7) Септембер — сентябрь, 8) Октобер — октябрь, 9) Новембер — ноябрь, 10) Децембер — декабрь, 11) Януариус — январь, 12) Фебруариус — февраль.

Эйдолос — от древнегреч. ειδωλό — «подобие», «образ».

Гилеморфическое равновесие — «гилеморфический» происходит из двух древнегреческих слов, которые уже встречались на страницах «Иных песен»: ϋλη — «материя» и µορψή — «форма», «образ».

…Ирэ Гаук изобрел пневматон… — пневматон от древнегреч. πνευµα — «ветер», «дуновение» и µατος — «движение».

…интенсивный морфинг кероса всей Нойргии к калокагатической Форме… — калокагатия — от древнегреч. καλός καί άγαθός, буквально — «прекрасное и доброе»; кроме того, понятие философии Аристотеля, означающее этико-эстетический идеал, гармонию внешних и внутренних совершенств человека, каковая проявляется в единстве и взаимопроникновении всех добродетелей.

…большинство в традиционных измаилитских джульбабах, джибах, шальварах и тарбушах… — разновидности восточной одежды. Джульбаб — в нашей реальности плащ, покрывающий тело; джиба — разновидность юбки в арабском мире; тарбуш — египетский головной убор, красный колпак с темно-синими разводами.

…старого вавилонянина (распознал его происхождение по бороде и шести пальцам на руках)… — в Древнем Вавилоне была принята шестеричная система счисления, а боги имели по шесть пальцев на руках.

…увязался какоморфный нищий… — от древнегреч. κακός — «плохой», «негодный». Соответственно, «с искаженной морфой».

…Провего верно поправлял Аристотеля: Форма над плотью, от Формы зависит сила семени, а не наоборот… — имеется в виду теория Аристотеля, изложенная им в «Истории животных», согласно которой семя содержит в себе возможность потенциального развития живого организма.

…Антон заказал кападокский грелак из дикого меда… — Кападокия (Каппадокия) — местность на востоке Малой Азии между историческими Арменией, Месопотамией и Сирией.

Прецептор — от лат. praeceptor — «учитель», «воспитатель».

Пергам — в нашей реальности царство в северо-западной части Малой Азии и, одновременно, город — его столица. Царство это в известной нам истории образовалось после распада империи Александра Македонского и существовало в 283–133 гг. до н. э.; в историческом Пергаме властвовала династия Атталидов.

Селевкидиты — в нашей реальности династия правителей эллинистического государства, возникшего в границах вавилонской сатрапии, а позже — объединившего почти всю Азию от Сирии до Инда. Основателем династии является Селевк I Никатор, один из диадохов (военачальников) Александра Македонского.

Амида — в нашей реальности город в Месопотамии, на правом берегу Тигра; в нашей реальности и в настоящий момент — неофициальная столица турецкого Курдистана.

…сук… — от араб. suq — рынок; торжище, базар.

…прекрасный готский канджар из черной, пуринической стали, с рукоятью, выкованной в виде головы священной кобры… — канджар — арабо-турецкое название кинжала; пуринический — от древнегреч. πυρος — «чистый», т. е. максимально очищенный от других первоэлементов.

…первого нашествия Людей Моря… — люди Моря — племена неясной этнической принадлежности, которые принято считать ахейскими либо критскими народами; были известны своими нападениями на прибрежные земли Египта во времена, когда исторический Крит властвовал на Средиземном море.

…элефантийные морфозооны: индийские берберы и вавилонские бегемоты… — элефантийный — от древнегреч. έλέψας —«слон, слоновья кость», откуда происходит название слона в греко-римском, а позже и европейском мире; бербер — от арабской формы древнегреч. βάρβαοι — «варвар»: в нашем мире экзоэтноним для большой группы коренных жителей Северной Африки, проживающих на территории от Египта до Атлантического побережья; поскольку основным одомашненным животным берберов является верблюд, можно предположить связь этого морфозоона мира «Иных песен» именно с этим животным; бегемот — слово с богатой культурной историей, поскольку, кроме привычного смысла (обозначения гиппопотама), первоначально «бегемот» — слово, восходящее к библейской традиции, одно из трех упоминаемых в Библии чудовищ (наряду с Левиафаном, воплощением стихии воды, и Зиз, олицетворением воздуха.

со стилизованными надписями на пракрите… — пракрит — общее название различных провинциальных наречий в Индии, своего рода «народные языки» (в противоположность санскриту — как языку литературному и «высокому»), упрощенные его варианты.

∆. Бог в цирке

…восходил к римским пандаймониям… — от древнегреч. «παν» — со значением «всеобщности» и древнегреч. δαιµονας — вошедшего в европейские языки в форме «демон».

…должны оказаться высокими аристократами… — в этом случае термин «аристократ» используется в своем первоначальном значении: от древнегреч. άριστος — «лучший» и κράτος — «сила, власть»; т. е. обладающий лучшей и высшей силой, «кратосом».

Это свастика. Еще за тысячи лет до Александра его использовали в магии и обрядах… — свастика — от санскр. «су»: «добро», «благо» и «асти»: «жизнь», «существование»; крест с загнутыми концами, солярный символ, появляющийся как геометрическое украшение еще со времен неолита; сакральный символ в целом ряде древних культур.

Серебряный гаммадион — греческое название свастики; от древнегреч. γαµµάδιον — поскольку греки видели в этом знаке комбинацию из четырех букв «гамма».

…это как с шарообразностью Земли… — как известно, идея шарообразности Земли была актуальна для целого ряда греческих философов и мыслителей; появление идеи о шарообразности Земли связывают уже с Пифагором, однако первым выстроил систему доказательства данного положения именно Аристотель (в трактате «О небе»).

…или с током крови в теле… — согласно античной традиции (немалой степенью созданной Аристотелем), ток крови в теле осуществляется по венозным сосудам, кровотворящим же органом выступает печень; артериальная же система, согласно этим взглядам, предназначена для продвижения по телу «пневмы» — воздушного в своей основе элемента, связанного с дыхательной системой (само название, например, «артерии» производна от древнегреч. αηρ — «воздух» и τηρίο, «содержать».

…достигнет определенной эвдемонии… — от древнегреч. ευδαιµονία — «процветание», «блаженство», «счастье»; кстати, к разновидности эвдемонизма (как учения, признающего критерием нравственности и основой человеческого поведения его стремление к счастью) считается и учение Аристотеля.

…как дитю зороастризма… — в нашей реальности зороастризм — религия, распространившаяся из Персии и изображавшая мир как возникший в постоянной схватке доброй (Ахурамазда) и злой (Ариман) силы.

…эстле Алитея Лятек фигатера Бербелека, эстос Абель Лятек иос Бербелека… — от древнегреч. θυγατερα — дочка и υιός — сын.

…под ярящимся глазом Циклопа Фароса… — маяк на острове Фарос почитался как одно из семи чудес света; в нашей реальности поврежден землетрясением 796 г. н. э. и полностью уничтожен землетрясением следующим, произошедшем в XVI веке.

Святые сады Парефены — от Παρθένος — «Девственница» — в древнегреческих текстах устойчивое прозвище как минимум двух богинь — Афины (отсюда и название храмового комплекса в Афинах — Парфенон) и, реже, Артемиды.

…караванов ладанного пути… — ладанный (или Благовонный) путь — дорога, по которой перевозились благовония из южных районов Аравийского полуострова (территория современного Йемена и Омана) в Месопотамию и Средиземноморье; шел от города Шабва царства Хадрамаут до Газы; примерная протяженность его составляла порядка 3,5 тыс. километров.

Е. Слово, жест, взгляд

…гегемона вистульской армии… — гегемон — от древнегреч. ήγεµών — «вожатый, главнокомандующий»: человек, облаченный властью в границах верховного руководства, — наместник, военачальник и т. д.

…письмо от князя дзайбацу… — дзайбацу — в нашей реальности термин, использовавшийся в Японии для обозначения больших семей, контролирующих финансовые и деловые союзы тогдашней Японии.

…керографии Горла Евзумена, того самого узкого перешейка между Северным и Южным Гердоном… — Горло Евзумена частично соответствует Панамскому перешейку нашей реальности.

…Именно тогда возник план выморфировать там межокеаносовый канал по примеру Канала Александра, соединяющего Средиземное и Эритрейское моря… — в нашей реальности сходный канал известен как Суэцкий. В истории были предприняты несколько попыток прорыть его: от вполне удачного проекта времен Египта фараонов до планов, которые вынашивал собственно Александр Македонский.

Эритрейское море… — Красное море.

…в Земле Гаудата на Антиподах… — «антиподы», «противуходячие»; общее название для народов, обитающих на противоположной стороне Земли.

Одиссеев ум — один из устойчивых эпитетов Одиссея — «муж хитроумный»; в древнегреческой мифологической традиции Одиссей считался одним из мудрецов героической эпохи.

Внешние шанцы — от нем. der Schanze — «укрепление», «окоп»; фортификационное сооружение.

Е. Как чернокнижник

Краковия — до определенной меры соответствует Кракову — долгое время столице польских королей.

Мазовия — исторический район в центральной Польше по обеим сторонам Вислы на Мазовецкой низменности.

Святовид — в славянско-прибалтийской мифологии известен одноименный бог плодородия и растительности (порой в написании Свентовит).

…это была прогулка Виктора… — от лат. victor — «победитель».

Z. Аэреус

Аль-Хавиджа — «хавидж» с арабского — «морковь». Одновременно, слово созвучно названию седьмого, самого нижнего круга ада в исламе: «аль-Хавийа».

…когда пролетали над долиной Родана… — Родан: античное название р. Рона, протекающей по Швейцарии и Франции и впадающей в Средиземное море.

…герб манатского эмирата Кордовы: Михдам и Расуб, святые мечи из святилища в Кудайде — Михдам и Расуб… — В нашем мире — два из девяти известных мечей пророка Мухаммада: аль-Михдам (букв. «изогнутый») и ар-Расуб (букв. «повергающий»); Кудайда — город близ Мекки по дороге к Йасрибу; Манатский эмират: от имени Манат, персонажа арабской мифологии.

…главного перпетуум мобиле аэростата… — «перпетуум мобиле» — с лат., буквально «вечный двигатель»: идея фикс античных и средневековых механиков, двигатель с замкнутым циклом и нулевой энтропией; запущенный единожды, он не должен был останавливаться со временем.

…макинерию и носовую обсерваторию… — макинерия — от древнегреч. µακινα «механизм, орудие», от которого, кстати, происходит и наше привычное «машина».

…Dies Martis, и потому подали кровяное мясо… — от лат. «день Марса» — вторник. В римской традиции за каждым днем недели был закреплен свой патрон — бог римского пантеона и, одновременно, одно из небесных светил. Римская неделя выглядит следующим образом: понедельник — Lunae dies, день Луны; вторник — Martis dies, день Марса; среда — Mercuri dies, день Меркурия; четверг — Jovis dies, день Юпитера; пятница — Veneris dies, день Венеры; суббота — Saturni dies, день Сатурна; воскресенье — Solis dies, день Солнца.

…что это за гоития… — от древнегреч. γοητεια — «колдовство» (от γοαο — «плач»); волшебство, не связанное с богами (в противоположность «теургии»). Предполагает помощь со стороны призываемых заклинаниями (откуда, собственно, название) духов, душ умерших, демонов и пр. сверхъестественных существ.

…разъяренных даймонов… — в греческой мифологии даймоны — существа, находящиеся, по своей природе, между богами и человеком; часто выступают в качестве посланников, а порой и советчиков людей (наиболее известный даймон такого рода — т. н. «даймон Сократа»). С периода позднего эллинизма «даймон» все чаще воспринимается в качестве «злого духа».

Пемптон стойхейон — с древнегреческого, буквально: «пятый элемент». В аристотелевской космологии — элемент, из которого состоит надземный эфир.

…пытался сбежать на Корсу… — остров в Средиземном море, нынче известный как Корсика.

…так называемый оронейгес… — происходит от называния летающего острова (Оронея) и древнегреч. γή — «земля».

…целые «воздушные дворцы», аэргароны… — от древнегреч. αηρ — «воздух» и γαρον — «дворец».

H. Под солнцем Навуходоносора

…находилась над Гаванью Евноста, у Врат Луны… — Гавань Евноста — дословно: гавань Счастливого Возвращения; согласно другой версии, названа по имени Эвноста, зятя Птолемея I. Одна из трех гаваней исторической Александрии (наряду с Большой и гаванью Кибот, «Ящик»).

…на другой стороне города, над Мареотийским озером… — Мареотийское озеро, или Мареотида, — большой водоем неподалеку от Александрии.

…с 25 года Александрийской эры… — одна из немногих точек отсчета, позволяющих совмещать временную шкалу мира «Иных песен» с временной шкалой нашего мира. В нашем мире Александрия была заложена в 331 г. до н. э. (согласно Плутарху, место для будущего города Александру подсказал во сне сам Гомер).

…здесь, на месте селения Ракотида, вознеслись первые дома из кирпича и камня… — Ракотида — реально существовавшее поселение на месте, где в 331 г. до н. э. началось строительство Александрии Египетской. Название его обычно возводят к египетскому «основанное Ра».

…Шулима ехала в первой виктике… — от лат. vеctus — «несомый», «везомый».

…из восточных канобских провинций… — Каноб (в латинской традиции «Канопа», «Канопис») — согласно Страбону, город в западной части дельты Нила, в 120 стадиях от Александрии, в устье западного рукава дельты Нила (соответственно — «Канобского»), чье название греки возводили к имени погибшего кормчего Менелая.

…Канобский тракт бежал прямо, как стрела, до самых Ворот Солнца, и дальше, к западному устью Нила, вдоль Старого Канала, минуя Каноб, Менот и Гераклей… — Ворота Солнца — одна из достопримечательностей Старой Александрии. Обычно античными авторами путь сквозь Александрию описывается как путь от Ворот Солнца к Воротам Луны.

Старый Канал — канал, соединявший Каноб и Александрию.

Менот (иногда — Менотис) — город в дельте Нила к северо-востоку от Каноба; в нашей реальности разрушен землетрясением в 8 в. н. э. и нынче затоплен.

Гераклей (иногда — Гераклеон) — город в дельте Нила к северо-востоку от Менота, по которому называлось одно из устий Нила — Гераклейское; в нашей реальности разрушен землетрясением в 8 в. н. э. и нынче затоплен.

Азиатские треполии Чжунго… — треполии: буквально «трехградья».

Первоначальный проект разрабатывал Динократ, используя планы Гипподама из Милета… — Гипподам из Милета — (498 г. до н. э. — ок. 408 г. до н. э.) — архитектор античного мира, разработавший новые принципы планировки и застройки городов, среди которых, например, принцип «кварталов».

Динократ — древнегреческий архитектор родом из Македонии.

Пелусий (иногда — Пелузий) — древнеегипетский город и крепость на востоке дельты Нила, в Нижнем Египте.

…Святыня Исиды, святыня Сераписа, святыня Манат, святыня Аказы, святыня Ахурмазды, святыня Кристоса, святыня Посейдона, святыня Осириса… — перечисляются исторические боги Средиземноморского региона: Исида — египетская богиня плодородия, воды и ветра, сестра и жена Осириса, мать Гора, верная супруга, отыскавшая после убийства Осириса Сетом его тело и зачавшая от мертвого мужа будущего мстителя Гора; Серапис — бог эллинистического мира, соединявший в себе черты греческого и египетского пантеона; почитался богом Александрии; считается, что в его образе соединены египетские боги Осирис и Апис, а потому он почитался как бог плодородия и был связан с загробными культами, а также с морем и солнцем (отождествляясь с Посейдоном, Аполлоном и Зевсом); Манат — у домусульманских арабов богиня судьбы и возмездия, а также подземного царства и погребений, предположительно — покровительница города Медина; Ахурамазда — в иранской мифологии высшее благое божество зороастрийского пантеона, создатель мира, чьим телом считается огонь; Аказа — в нашем мире один из пяти основных элементов в индуизме, частично соответствующий греческому понятию «эфира», первоначально высший принцип; в пространстве «ИП» понятие оказалось персонифицировано и представлено в виде божества; Кристос — в нашей реальности известный как Христос; Посейдон — греческий бог моря, один из трех братьев первого поколения олимпийцев; Осирис — египетский бог умирающей и воскресающей природы, а также царской власти.

Престол Престолов; здесь, в день своего сорокалетия, Александр возложил на себя корону Царя Мира… — заметим, что это — еще одна точка отсчета для предположений о летоисчислении в мире «Иных песен». Александр Македонский в нашей реальности умер в возрасте тридцати трех лет, в 323 г. до н. э.

…портной, старый мидиец… — мидийцы (более привычно мидяне) — народ, известный по ассирийским источникам с IX в. до н. э., осевший на северо-западе Иранского нагорья. Держава их, после переворота Кира Великого, стала основой для Персидской державы.

…горбун сунул книгу под нос Иерониму. «Peri fizeos». «Katharmoi»… — соответственно, «О природе» и «Очищение» — поэмы Эмпедокла, в нашей реальности дошедшие до нашего времени лишь в пересказах и отдельных отрывках.

Эмпедокл из Акраганта… пламя не сумело уничтожить его тело… — Эмпедокл из Акраганта (484 г. до н. э. — 424 г. до н. э.) — древнегреческий философ; согласно легендарным жизнеописаниям, за свою жизнь он совершил изрядное количество небывалых поступков, среди которых — поимка вредоносных ветров, борьба с моровыми поветриями, воскрешение лежавшей бездыханной на протяжении тридцати дней женщины и пр.; будучи в почтенном возрасте, Эмпедокл решил сойти в жерло Этны, желая исследовать свойства вулкана; с этой эскападой обычно связывают его смерть.

…четыре элемента, четыре корня, ризомата, и филия и нейкос… — по дошедшим до нас комментариям, согласно учению Эмпедокла, миром правят шесть начал: четыре материальных первоэлемента (земля, вода, воздух и огонь — которые, собственно, и называют «корнями», «ризомата») и два деятельных начала — Любовь (филия) и Ненависть (нейкос).

…Мусейон, основанный Александром в шестидесятый день рождения по образу афинского Ликея его учителя и второго отца Аристотеля, первоначально состоял из алтарей, посвященных музам… — Мусейон: храм, посвященным музам; наиболее знаменитым в нашей реальности и был как раз Мусейон Александрийский, заложенный в 280 г. до н. э. Птолемеем I Сотером. Кроме того, Александрийский Мусейон выступал и в качестве центра сообщества ученых. (Заметим, что в античной традиции Мусейоном считался и Ликей Аристотеля, и платоновская Академия). Кроме того, именно Мусейон сделался основой Александрийской библиотеки.

Серапеум… — храм Сераписа, эклектического египетско-эллинистического бога; в нашей реальности именно Серапеумы Александрии и Каноба считались наиболее известными.

…статуя работы Бриаксиса… — Бриаксис из Карии — древнегреческий скульптор второй половины IV в. до н. э.; согласно сообщениям греческих и римских историков, работал над Галикарнасским мавзолеем, автор статуй богов в Мегарах и на Родосе, создатель статуи Сераписа в Александрии.

Пять зерновых талантов — т. е. соответствующих цене одного таланта (мера веса, соответствовавшая 26,2 кг) зерна.

…от Садары до Аксума… — Аксумское царство — древнее государство на территории нынешней Эфиопии, Судана и Эритреи. В нашей реальности подъему Аксумского царства способствовало выгодное географическое положение — на пересечении торговых путей из Индии и Восточной Африки в Средиземноморский регион.

…разделились они у фонтана Гесиода… — Гесиод — второй (после Гомера) основатель античной эпики.

Потния — с греч. «Могущественная», «Владычица»; имя встречается в минойско-микенских текстах, при этом считается, что происхождение его связано с культами хтонических, «темных» божеств (говоря же об этих последних, зачастую отмечают, что ими являлись обычно богини плодородия, а значит — рождения и половой жизни, одновременно бывшие и богинями, поставленными во главе загробного мира).

…в час Проскинезы Солнца… — проскинеза — обряд поклонения, введенный Александром Македонским после захвата Персии. Состоял в коленопреклонении перед величеством верховного царя, в поклоне, при котором голова поклоняющегося припадала к земле у стоп владыки. Обряд был символом высшей власти царя царей, который почитался в Персии как божественное существо. В реальности «Иных песен» — и в десакрализированном смысле «заката солнца».

…Ануджабар большую часть года обитал в антосе Меузулека, в крепости Сала на западном побережье Африки… — Сала — в нашей реальности финикийская, а позже римская колония, город на северо-западном побережье Африки, в современном Марокко. Окрестности эти связывают с берберскими племенами.

…внук наместника Верхнего Эгипта… — исторически Египетское царство состояло из двух территорий: Египта Нижнего (куда входили земли низовий Нила и его дельты) и Египта Верхнего (от первых нильских порогов на юге до Фаюмского оазиса на севере). Характерная корона египетских фараонов, собственно, и символизировала единство двух Египтов под властью единого владыки.

…эстле Игнация из Ашаканидов… — Ашаканиды в нашей реальности — княжеский род Парфии, возводивший себя к Ашаку, основателю династии Ашканидов (или — Аршакидов). Ашканиды освободили Парфию от греко-македонской династии Селевкидов и сами пали жертвой Сасанидов и Иранской державы.

Θ. Кинжал

Кхтонитарксот, Йахве, Эвламо… — Кхтонитарксот — имя, известное нам из магических таблиц, найденных при раскопках Александрии; предположительно, имя одного из демонов, призываемых в магических практиках (отсюда основа «хтон»-, указывающая на его хтоническое, «подземное» происхождение); Йахве (чаще — «Яхве») — священное персональное имя израильского Господа (более известное нам в латинизированной форме Иеговы); Эвламо — имя, встречающееся в греческих магических папирусах, обнаруженных в египетской Александрии.

…Ирга, из жала мантикоры… — мантикора — мифологическое существо с головой льва и хвостом скорпиона, увенчанным ядовитым жалом.

…у кинжала был халдейский клинок… — халдеи — народ на Ближнем Востоке, говоривший на семитском языке; позже, в античной традиции имя халдеев сделалось синонимом для обозначения жречества, прославленного специфическими тайными знаниями.

…бормотал бессмысленные ономата барбарика… — с древнегреч., буквально «варварские именования»; бессмысленный набор слов, дурное бормотание.

…тем временем приближался эгипетский Новый год… — в Египте новый год начинался с разлива Нила. Дело, однако, усложнялось тем, что годичный цикл в египетской культуре измерялся по устаревшему календарю; в результате наблюдался постоянный сдвиг дат относительно их первоначальной привязки к годичному циклу.

…на рассвете в святилище Исиды в Менотисе воскрешение Озириса… — Менотис — город в дельте Нила, известный в Древнем Египте храмом Исиды и своими врачевателями; в результате землетрясения IV в. н. э. оказался затоплен.

Празднество воскрешения Осириса: театрализованное представление, рассказывающее мифологическую историю смерти Осириса от руки его брата Сета и его воскрешения, после того как Исида собрала его останки по всему Египту.

…нубийская невольница, кормящая тропардов, напевала утреннюю молитву к Богине Трона, слова с забытым значением… — для романа важным остается именно звукоряд чужих и чуждых песнопений, которые слышит господин Бербелек, однако рискнем привести имеющийся перевод данной молитвы на русский язык: «Пробудись, пробудись, пробудись, пробудись в мире, о Владычица Мира! Восстань в мире, восстань в красоте, богиня жизни, прекрасная на небесах! Небеса в покое, земля в покое, о богиня, дочерь Нут, дочерь Геба, возлюбленная Осириса, богиня со многими именами! Все хвалы — тебе, все хвалы — тебе, обожаю тебя, обожаю тебя».

…над городом взрывался цветок серпийских огней… — заметим фонетическую близость к лат. serpens, «змея», — слову и образу, вполне создающим образ огненной полосы фейерверка.

…как и прочие, работал в традиции картографирования планеты, введенной в Александрийскую Эру Филогенезом из Гадеса, развившим на практике исчисления «Географики» Эратосфена Киренца… — Эратосфен Киренец (276 г. до н. э. — 194 г. до н. э.) — известный в эллинистическом мире ученый, с 235 г. до н. э. глава Александрийской библиотеки; прославился своими трудами по астрономии, географии и геодезии. В наиболее известном своем труде — «Географики» — Эратосфен Киренец выступает изобретателем самого термина «география» (буквально отображающего искусство перенесения рисунка Земли на другие носители, т. е. картографию). Кроме того, Эратосфена Киренца считают изобретателем системы координат, прообраза градусной сетки, позволяющей определять взаимное местоположение географических пунктов. В рамках предложенной им системы окружность Земли была разделена на 60 частей.

…сконструированные вавилонскими астрологами уранометры и непрестанно со времен Гиппарха, улучшаемые диоптрии позволяли делать точные вычисления географической суммы… — Географическая сумма — значения долготы и широты, определяющих положение объекта на земной поверхности. Вычисление широты требовало наблюдений за небесным сводом, поскольку предполагало точные замеры подвижки «сферы неподвижных звезд», относительно которых смещался наблюдающий.

Гиппарх Никейский (ок. 190 г. до н. э. — ок. 120 г. до н. э.) — древнегреческий астроном, математик, географ. Известен своими работами по астрономии (в частности, он разработал принцип вычисления астрономической прецессии — т. е. смещения точки равноденствия между звезд, — установив скорость прецессии в 10 в сто лет), составил первый звездный каталог, включивший описание местоположения более тысячи звезд, провел вычисления размеров Солнца и Луны; в географических работах Гиппарх усовершенствовал систему координат, которой пользовался Эратосфен Киренец, разбив окружность Земли на 3600 и приняв за основу вычисления долгот и широт параллель широты, проходящую через Геракловы Столпы и Исский залив, а основным меридианом взяв меридиан через Александрию, введя также понятие широтных поясов (называя их «климатами» — букв. «наклонами»).

Диоптрий (чаще — «диоптр») — прибор для геодезических работ; в труде знаменитого механика античного мира Герона «О диоптре» он описывается как линейка с двумя смотровыми отверстиями, которую можно поворачивать в горизонтальной плоскости и визировать углы. Позже диоптры стали изготавливать в виде зрительной трубы.

Уранометр — букв. «измеритель неба» — астрономический инструмент.

…запад и восток соединялись по линии, проходящей через Гадес… — Гадес — город в Северной Африке, в нашей реальности известный как Кадис.

…линия башен гелиографов… — от древнегреч. ‘Ηέλιος — «солнце» и γράψω — «писание». Аппарат, состоящий из зеркала, отражающего солнечный свет, и предназначенный для передачи на далекие расстояния сообщения путем специального разработанного языка, основанного на вспышках солнечного (либо любого другого) света.

…бежала вдоль реки и через Большой Аксум до лежащего почти на самом экваторе Агоратеума, куда прибывали все корабли из Индии и Чжунго… — Агоратеум — город на берегу Красного (Эритрейского) моря; крупный порт в торговле между Ближним Востоком и Индией и в нашей реальности. Большой Аксум — в нашей реальности Аксумское царство находилось на северо-востоке Африки, на территории современных Судана и Эритреи; оно контролировало большую территорию, прилегающую к Красному морю (к югу от Египта), и часть современного Йемена на Аравийском полуострове.

…позволить пурификацию Материи вплоть до чистой ге… — «пурификация» — от древнегреч. πυρος — «чистый» — очищение, избавление от примесей в виде других первоэлементов.

…левой рукой отогнал биотанатои… — от древнегреч. βιος — «жизнь, живой» и θάνατος — «смерть». Буквально — «живой мертвец», сверхъестественное существо, крадущее жизнь у живых людей. Упоминается в магических таблицах, найденных (в нашей реальности) при раскопках Александрии.

…люди Аксумейских Кушихадов… — страна Куш — государственное образование, чье местоположение обычно определяют между 1-м и 6-м порогами Нила и далее к юго-востоку, между Красным морем и Ливийской пустыней (называемая в греческих источниках Нубией). Первоначально входившие в состав Верхнего Египта, за тысячу лет до н. э. эти земли отделились и дальше существовали самостоятельно. Во времена эллинизма Куш считался одной из самых богатых стран. Кроме того, название Кушихады связано еще с одним именем — Куша, согласно библейской традиции, одного из четырех сынов Хама, от которого, согласно толкованиям Библии, произошли народы Северо-Восточной Африки.

I. Джурджа

…Садара, Ассадра Аль-Кубра: рай, пустыня, рай незавершенный… — арабское название пустыни Сахара, расположенной в Северной Африке и отделяющей друг от друга ряд не только географических, но и культурных и языковых регионов Северной и Внутренней Африки.

…когда воздушная свинья уже приближалась к западным склонам гор Тибести… — Тибести — возвышенность вулканического происхождения на юге пустыни Сахара, в районе современных Ливии и Чада, к северу от озера Чад.

…Гауэр Шебрек исчез из госпициума еще на рассвете… — госпициум — от лат. hospitium — «гостеприимство»; странноприимный дом, предназначенный для размещения в нем путешественников, пилигримов.

…хлеща по ногам и спинам людей тростниковой риктой… — название трости происходит от измененного лат. erectus, «выпрямленный».

…Над ними, фоном, поднимался на юго-восточных склонах Седла Эбы золотой город — «Эба» — искаженное арабское «jebel», «гора».

…на вершине зиккурата святыни Ньяд зажегся огонь… — зиккурат — башня в вавилонских святилищах, согласно описаниям античных историков закручивающаяся по спирали.

…по краю скалистой хамады — «хамада» — арабское название каменистой пустыни.

…куррои… — от древнегреч. κύρω — «натыкаться», «налетать», «попадать».

Стагирит — прозвище Аристотеля, связанное с местом его рождения, городом Стагирой в Македонии.

…следует из Доказательства Самозарождения Теофрастова трактата «О причинах в мире растений»… — Теофраст (ок. 370 г. до н. э. — между 288–285 г. до н. э.) — древнегреческий философ, естествоиспытатель, автор трудов по физике, физиологии, минералогии и пр.; кроме того, Теофраст известен двумя трактатами, посвященными исследованиям мира растений: «История растений» и «Причина растений» (отчего его часто называют «отцом ботаники»).

…всякую растительную и животную Форму — прописать под genus proximus и очертить ее differentia specifica, а также сориентировать ее на оси совершенства и цели… — два базовых понятия в проведении систематики в рамках правил, сложившихся в античной логике; genus proximus — «ближайший род»; differentia specifica — «специфические отличия».

…какорнионы… — от древнегреч. κακός — «дурной, искривленный» и όρνις, «птица».

…какологичное бормотание… — от греч. κακός, «дурной, искривленный» и λόγός — «язык, говорение»; алогичное, извращенное бормотание, не столько бессмысленное, сколько именно с извращенными смысловыми связками.

…едва обернув вокруг бедер легкую хлопковую бурду… — бурда (аль-бурда), с араб. «накидка», разновидность простейшей одежды в арабском мире; кусок ткани, оборачивающийся вокруг тела.

…его трясет четырехдневка… — античная и средневековая физиология различала разновидности лихорадочной дрожи относительно периодичности, интервала, через который дрожь наступала; отсюда, соответственно, «четырехдневка».

Λ. Шулима Амитаче

…многочисленные амулеты и памятные камни… — согласно магическим представлениям времен Античности, считалось возможным перенести в камень воспоминания, представлявшие важность для его владельца.

…на лбу был линкуриум — какие же болезни лечит моча рыси? — линкуриум (от лат. linx urine — «моча рыси») — янтарь, считавшийся в античной традиции застывшей мочой рыси, поскольку тот доставлялся преимущественно с севера тогдашнего мира, из ареала обитания рыси.

Филонекрия — от древнегреч. φιλία — «любовь» и νεκρός — «мертвый»

Кероматон — от древнегреч. κηρός — «воск» (понятие, уже, несомненно, знакомое читателям «Иных песен») и µατός,— означающее интенцию к движению, изменению.

…выморфированным в высокий клиф берегом моря… — клиф — отвесный обрыв, в природе образующийся под воздействием прибоя.

…стеклянных и металлических колб, алембиков, реторт и флаконов, затерялись на нем также два уранометра, простая диоптрия, несколько линеек и цирклонов… — алембик — небольших размеров перегонный куб в алхимии и химии; через арабское «al inbiq» восходит к древнегреч. άµβυξ; уранометры — прибор для измерения положения небесных тел; цирклон — прибор для вычерчивания кругов (более известный нам как циркуль).

…Левкипп утверждал, что наименьшей частицей материи является атом… — Левкипп — древнегреческий философ (предпол. 500–440 до н. э.), живший в Милете либо Элее, учитель Демокрита. Считается первым древнегреческим философом-атомистом.

…если цефера состоит только из чисел эвклидовых… — Эвклид — древнегреческий математик 3 в. до н. э., живший и трудившийся в Александрии. В основном своем сочинении — «Началах» — Эвклид, собственно, выстраивает доказательство бесконечности множества простых чисел (т. е. натуральных чисел, имеющих два натуральных делителя: себя самого и единицу).

…один из Отцов Библиотеки, Эратосфен из Кирены, разработал метод… — Эратосфен из Кирены (276 г. до н. э. — 194 г. до н. э.) — древнегреческий математик, астроном, географ. Главой Александрийской библиотеки в нашей реальности стал в 235 г. до н. э. В одном из своих математических трактатов Эратосфен приводит метод нахождения всех простых чисел до некоторого целого числа (т. н. «решето Эратосфена»).

…«восстанет в укрытии, сотворенное в глубинах земли»… — цитата из псалмов (138), однако дающаяся в переводе с польского, поскольку привычный синодальный перевод («…созидаем был в тайне, образуем был в глубине утробы») убирает характерные для латинской (и для польской — соответственно) традиции указания на «сотворенность в глубинах земли», важные для текста.

…Эрасистрат проводил такие опыты… — Эрасистрат (304 г. до н. э. — 250 г. до н. э.) — древнегреческий философ, врач и естествоиспытатель, основатель медицинской школы, занимавшейся исследованиями деятельности мозга и нервной системы. Предполагал, что в теле главенствуют два противоположных элемента: кровь и жизненный дух; с поиском этого последнего, собственно, и связан описанный опыт.

Александрия, Рим, Исайон, Византион, Толоза, Кордуба, Хрем — перечислены реальные и вымышленные города Средиземноморского региона. Исайон — вымышленный город (по любезному объяснению автора, фонетически приближающийся к «Сиону»); Толоза — более известная нам как Тулуза, город на юге современной Франции; Кордуба — город на территории современной Испании, более известный нам как Кордова.

…пятьсот девяносто восьмой год от вступления на трон царя Вавилона Набунасира — это ведь уже Александрийская Эра, верно? — царь Вавилона Набунасир вступил на престол в 747 г. до н. э. Соответственно, при желании, читатель сам может высчитать соотносимость этой даты с Александрийской Эрой.

…знаю, что физис, увы, наименее важен… — от древнегреч. φύσις — «природа»; в учении Аристотеля — то, что имеет отношение к категориям времени, пустоты и места, т. е. материально.

М. Вознесение

Кноссос… — город на острове Крит, известный, например, своим дворцом и Лабиринтом, раскопанными — в нашей реальности — Г. Шлиманом.

…взгорья над Амнисосом… — Амнисос — город на севере Крита, главный порт северного побережья и «морские врата» Кноссоса в пору расцвета критской цивилизации.

…грот Эйлитии… — Илифия (Эйлития) — древнегреческая богиня родов, почиталась на о. Крит (грот в Амнисосе как раз известен как место поклонения ей).

…благословения от Госпожи Благословений, Потнии Атаны, матери о ста именах… — Потния — см. примечание к главе Н; Атана — минойское наименование богини, более известной нам как Афина; «матерь о ста именах» — в античной традиции данный эпитет обычно связывается с образом Матери Богов.

…ее святыни, ее лабиринты, Кноссос, Файстос, Закро, Маллия, Кидония, Ретимнон, Гурния, Монастираки… — все перечисленные топонимы — реальные исторические города Крита, известные со времен Античности.

…риттер пироса, гиппирес… — собственно, «гиппирес» состоит из двух древнегреческих слов: ΐππος — всадник и πγρος — «огонь».

N. Свет госпожи нашей

Анайрес… — в буквальном переводе с древнегреческого: «добытый из глубин».

…текнитес псюхе… — псюхе — понятие в античной философии и науке, которое обычно переводится как «душа» (откуда — наше «психология»); более верным было бы сказать, что псюхе — одна из душ человека (наряду с тюмос, душой-дыханием), размещающаяся в голове, сохраняющаяся после смерти; именно она — носительница жизни как таковой, источник и начало порождения.

…Адинатосов, Невозможных… — буквальное значение, от древнегреч. αδύνατος — «невозможный».

Ξ. Иной

Арретес — древнегреческий термин αρρετος значил одновременно «иррациональный, не выразимый в числах» и «священный, тайный».

П. Крысиный король

…ошлифованная яростнейшими из хамсинов… — хамсин — арабское название пылевой бури, представляющей — даже в нынешние времена — немалую опасность для жизни людей, ею застигнутых.

Р. Правила казни

Метэр — с греч. «мать».

…увидел фронтон дома — а вернее, его более низкую, наземную часть, своеобразный фауцес… — от лат. fauces — «глотка»: архитектурный элемент античного дома; коридор, соединявший атрий с перистилем.

…поросшими тростником и гелофитовыми цветами… — гелофиты — от древнегреч. ‘Ηέλιος — «солнце» и φυτόν — «растение».

…застали в надводном перистиле… — перистиль — часть дома в античном мире, открытое пространство, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой; термин происходит от древнегреч. от περι — «вокруг» и στύλος — «столб».

…говоря в общем, — писал Теофраст из Лесбоса, — все, что горит, всегда существует словно в процессе становления, как движение, и именно потому, возникнув уже, когда ему не хватает топлива — приходит в упадок и гибнет… — Теофраст «Об огне», 3–4).

…из законов и обычаев Лакедемона… — напомним, что Лакедемон (иначе известный как Спарта) славился в античном мире непобедимыми воинами (мифологическая традиция зовет «спартами» воинов, рожденных от посеянных Тезеем зубов мифического дракона Тифона; двое оставшихся в живых воинов из их числа положили начало народу Лакедемона).

Σ. Ферус, Аэреус, Эфереус

Ferus, aereus, aethereus — от, соответственно, лат. «железо», «воздух», «эфир».

…ими движут сходные даймонионы… — представление о том, что даймонионы — в отличие от «даймона», предполагающего отдельное, особое существо, — носит характер более отвлеченный и является, скорее, принципом, чем сущностью, известно из рассказов Платона («Апология Сократа»), Ксенофонта («Воспоминания о Сократе») и Плутарха.

…амиданцы в обсыпанных песком джульбабах, абах и бурнусах… — аба — одежда бедуинов: длинный плащ с прорезями для рук; бурнус — плащ с капюшоном, одежда кочевых арабов.

Т. Державородство

…уже четвертый раз играли ямедию, ибо ее просили громче всего. Ямедия была компромиссом между классическими корейами… — ямедия — мелодия в реальности не существовала; корейа (χορεία) — мелодия и специфический круговой танец, известный со времен древнегреческих; по сути, русский «хоровод» — однокоренное слово.

…вспомни судьбу Эи… — в нашей истории Эя — город на южном побережье Средиземного моря; позже — и в нашей реальности — он сделался известен как Карфаген.

Y. О человеческой природе и цветах Гиакинта

…коими был густо увешан Этеменанкейский Зиккурат… — Этеменанкейский храм, Этемменанки («Дом основания неба и земли») — реально существовавший в историческое время храм в Вавилоне. Принято считать его прообразом Вавилонской Башни из библейского сказания.

Король Скала — с древнегреч. πέτρος — «камень, скала».

…осталось четыре, две селинунтосовые и две кетиевые… — исторический Пергам стоял на двух реках: Селинунте и Кетие, откуда, собственно, и названия башен.

…стратегос присел на мраморный бортик, окружавший имплувиум… — имплувиум (от лат. in «в» и pluvia — «дождь», буквально «водосбор») — часть античного дома, бассейн для дождевой воды в атриуме.

…надпись, выкованную по арке над входом в парадную часть дворца: Ethos antropou daimon… — слова, приписываемые Гераклиту; в переводе: «характер человека — его судьба».

…сквозь открытый комплювиум… — комплювиум — часть античного дома, световой колодец, предназначенный для освещения внутреннего двора, и отверстие, сквозь которое дождевая вода попадает в имплювиум.

…побывала в Хрустальном Флореуме… — Флореум — от лат. flora — растительный мир.

…комментарии Провего к Аристотелевым «Оптическим исследованиям», а также истинную Эвклидову «Теорию зеркал», Архимедов трактат «О глазе и свете»… — известные в Античности работы об оптических свойствах. О труде Аристотеля (в русском переводе «К оптике») упоминает Диоген Лаэрций в перечислении трудов Аристотеля, однако сам трактат до нас не дошел. Трактат Эвклида «Катоптрика» известен в варианте, переработанном Теоном Александрийским (откуда упоминание об «истинном» произведении Эвклида). Архимедов трактат «О глазе и свете» (или — иногда — известный под названием «Катоптрика») в нашей реальности считается утерянным.

Ф. Глаза вдовца

…приведенный к присяге Нану Агилатилой в весеннюю эквинокцию восемьдесят шестого года, под водой, медом, кровью и топором… — эквинонция — день весеннего равноденствия, буквально «равноночие». Стоит также иметь в виду, что мед и топор отсылают нас ко все той же культуре Крита.

…минует четырех охранников в мундирах барласских солдат… — барласские солдаты — в нашей реальности тяжеловооруженные воины в армии монголов, называемые по этнониму.

X. Кратистобоец

…Я едва-едва приехал из Бурдигали… — Бурдигала — город на землях кельтского племени битуригов в римской провинции Аквитания Секунда. Нынче (и в нашей реальности) — Бордо.

…у меня есть свободная парцелла… — от лат. particula — «частица», земельный надел в Древнем Риме.

Х. Как чернокнижник

…Аристарх из Самоса, Селевк, даже Пифагор — утверждали, что все планеты кружат вокруг Солнца… — Аристарх из Самоса (ок. 310 г. до н. э. — ок. 230 г. до н. э.) — древнегреческий астроном и математик, развивавший идею о гелиоцентрическом строении мира. Селевк (ок. 190 г. до н. э. — ?) — античный астроном, сторонник гелиоцентрической системы Аристарха из Самоса, опираясь на физические наблюдения. Предполагал бесконечный характер Вселенной.

…нужно заглянуть в трактат Архимеда «Об исчислении песка», он подсчитывал в нем диаметр сферы неподвижных звезд, но, кажется, ошибся на несколько порядков… — согласно его подсчетам, диаметр сферы неподвижных звезд не более 1014 стадиев.

…еще эпициклическая теория Аполлония из Перги — частично подтвердилась, как и карты приливов эфира Алкивиада из Геруи… — Аполлоний из Перги (262 г. до н. э. — 190 г. до н. э.) — древнегреческий астроном и математик. Создатель теории эпициклов и эксцентрики, должных объяснять неравномерности в движении планет; астрономические сочинения дошли лишь в незначительных отрывках.

Ψ. Флоты, армии, хорроры

Сколиоксифос — буквально «искривленный меч» («ксифос» — прямой обоюдоострый меч в античном мире).

…для эфира не существует чего-то такого, как «начальный деферент»… — деферент — в древней и средневековой астрономии главный орбитальный круг (orbis deferens), возносящее небесное тело. В системе планетарных сфер деферент — большой круг сферы, перпендикулярный к оси ее вращения.

Content

Яцек Дукай
Иные песни

I

A Ноктюрн

B Купеческий Дом

Γ Отцеродство

∆ Бог в цирке

Ε Слово, жест, взгляд

ε Как Чернокнижник

II

Ζ Аэреус

Н Под солнцем Навуходоносора

Θ Кинжал

I Джурджа

II Как отец

III

Λ Шулима Амитаче

Μ Вознесение

Ν Свет Госпожи нашей

Ξ Иной

ξ Как стратегос

IV

Π Король крыс

Ρ Правила казни

Σ Ферус, аэреус, эферус

T Державородство

Υ О человеческой природе и цветах Гиакинфа

Φ Глаза Вдовца

V

Χ Кратистобоец

Χ Как Чернокнижник

Ψ Флоты, армии, хорроры

Ω Господин Бербелек

Послесловие переводчика

1. Фон

2. Автор

3. Модель мира

4. Язык

5. Структуры интерпретаций

Примечания

A. Ноктюрн

В. Купеческий Дом

Г. Отцеродство

∆. Бог в цирке

Е. Слово, жест, взгляд

Е. Как чернокнижник

Z. Аэреус

H. Под солнцем Навуходоносора

Θ. Кинжал

I. Джурджа

Λ. Шулима Амитаче

М. Вознесение

N. Свет госпожи нашей

Ξ. Иной

П. Крысиный король

Р. Правила казни

Σ. Ферус, Аэреус, Эфереус

Т. Державородство

Y. О человеческой природе и цветах Гиакинта

Ф. Глаза вдовца

X. Кратистобоец

Х. Как чернокнижник

Ψ. Флоты, армии, хорроры