Грег Бир

Схватка

Музыка, звучащая в крови

В природе существует принцип, который, мне думается, никто до сих пор не подметил… Каждый час рождаются и умирают миллиарды триллионов маленьких живых существ — бактерий, микробов, «микроскопических животных», и жизнь каждого из них не имеет особого значения, разве что в совокупности с множеством других таких же существ, когда их крошечные деяния суммируются и становятся заметны. Они мало что чувствуют. Практически не страдают. И даже смерть сотни миллиардов не может сравниться по своей значимости со смертью одного-единственного человека.

В ряду огромного количества живых существ на Земле от мельчайших микробов до таких крупных созданий, как люди, существует определенное равновесие — примерно так же, как масса собранных вместе ветвей высокого дерева равна массе сучьев, расположенных внизу, а масса дерева равна массе ствола.

Таков по крайней мере принцип. И я думаю, что первым его нарушил Верджил Улэм.

Мы не виделись с ним около двух лет. И его образ, сохранившийся у меня в памяти, лишь весьма отдаленно напоминал загорелого, хорошо одетого джентльмена, что стоял передо мной. За день до этого мы договорились по телефону, что встретимся во время ленча, и теперь разглядывали друг друга, остановившись прямо в дверях кафетерия для сотрудников медицинского центра «Маунт фридом».

— Верджил? — неуверенно спросил я. — Боже, неужели это ты?!

— Рад тебя видеть, Эдвард, — произнес он и крепко пожал мою руку.

За время, прошедшее с нашей последней встречи, он сбросил десять или двенадцать килограммов, а то, что осталось, казалось теперь жестче и сложено было гораздо пропорциональнее. С университетских лет Верджил запомнился мне совсем другим: толстый, рыхлый, лохматый умник с кривыми зубами. Нередко он развлекался тем, что подводил электричество к дверным ручкам или угощал нас пуншем, от которого все потом мочились синим. За годы обучения Верджил почти не встречался с девушками — разве что с Эйлин Термаджент, которая весьма напоминала его внешне.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал я. — Провел лето в Кабо-Сан-Лукас?

Мы встали в очередь и выбрали себе закуски.

— Загар, — ответил он, ставя на поднос картонный пакет шоколадного молока, — это результат трех месяцев под ультрафиолетовой лампой. А зубы я выправил вскоре после того, как мы виделись в последний раз. Я тебе все объясню, но только давай найдем место, где к нам не будут прислушиваться.

Я повел его в угол для курильщиков: на шесть столиков таких оказалось только трое.

— Слушай, я серьезно говорю, — сказал я, пока мы переставляли тарелки с подносов на стол. — Ты здорово изменился. И действительно выглядишь очень хорошо.

— На самом деле я так изменился, как тебе и не снилось. — Эту фразу он произнес зловещим тоном, словно актер из фильма ужасов, и карикатурно поднял брови. — Как Гэйл?

— Гэйл в порядке, — сказал я ему, — учит ребятишек в детском саду. Мы поженились год назад.

Верджил перевел взгляд на тарелки — кусок ананаса, домашний сыр, пирог с банановым кремом — и спросил надтреснувшим голосом:

— Ты ничего больше не замечаешь?

— М-м-м, — произнес я, пристально вглядываясь в него.

— Смотри внимательно.

— Я не уверен… Хотя да, ты перестал носить очки. Контактные линзы?

— Нет. Они мне больше просто не нужны.

— И ты стал довольно ярко одеваться. Кто это проявляет о тебе столько заботы? Надеюсь, у нее не только хороший вкус, но и внешность.

— Кандис тут ни при чем, — ответил он. — Просто я устроился на хорошую работу и могу теперь позволить себе пошвырять деньгами. Очевидно, мой вкус в выборе одежды лучше, чем в выборе еды. — На лице его появилась знакомая виноватая улыбка, потом она вдруг сменилась странной ухмылкой. — В любом случае она меня бросила. С работы меня тоже уволили, так что теперь я живу на сбережения.

— Стоп, стоп! — запротестовал я. — Не все сразу. Давай рассказывай по порядку. Ты устроился на работу. Куда?

— В «Генетрон корпорейшн», — сказал он. — Шестнадцать месяцев назад.

— Никогда не слышал.

— Еще услышишь. В следующем месяце они выбрасывают акции на рынок. Им удалось здорово продвинуться вперед с мебами. С медицинскими…

— Я знаю, что такое меб, — перебил его я. — Медицинский биочип.

— Они наконец получили работающие мебы.

— Что? — Теперь настала моя очередь удивленно поднимать брови.

— Микроскопические логические схемы. Их вводят в кровь, они закрепляются, где приказано, и начинают действовать. С одобрения доктора Майкла Бернарда.

Это уже значило немало — Бернард обладал безупречной, научной репутацией. Помимо того, что его имя связывали с крупнейшими открытиями в генной инженерии, он до своего ухода на отдых по крайней мере раз в году вызывал сенсации работами в области практической нейрохирургии. Фотографии на обложках «Тайм», «Мега» и «Роллинг стоун» уже говорят сами за себя.

— Вообще-то это держится в строгом секрете — акции, прорыв в исследованиях, Бернард и все такое. — Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, добавил: — Но ты можешь поступать, как тебе вздумается. У меня с этими паразитами больше никаких дел.

Я присвистнул:

— Этак можно здорово разбогатеть, а?

— Если тебе этого хочется. Но все-таки посиди немного со мной, прежде чем бросаться сломя голову к своему биржевому маклеру.

— Конечно.

К сыру и пирогу он даже не притронулся, однако съел ананас и выпил шоколадное молоко.

— Ну рассказывай.

— В медицинском колледже я готовился к исследовательской работе. Биохимия. Кроме того, меня всегда тянуло к компьютерам, так что последние два года учебы я содержал себя тем…

— Что писал матобеспечение для «Вестингхауза».

— Приятно, когда друзья помнят… Короче, именно так я и связался с «Генетроном» — они тогда только начинали, хотя уже располагали сильной финансовой поддержкой и лабораториями на все случаи жизни. Меня приняли на работу, и я быстро продвинулся. Спустя четыре месяца я уже вел собственную тему, и мне кое-что удалось сделать. — Он беззаботно махнул рукой. — А затем я увлекся побочными исследованиями, которые они сочли преждевременными. Но я упирался, и в конце концов у меня отобрали лабораторию. Передали ее какому-то слизняку. Часть результатов мне удалось спасти и скрыть еще до того, как меня вышибли, но, видимо, я был не очень осторожен… или рассудителен. Так что теперь работа продолжается вне лаборатории.

Я всегда считал Верджила человеком амбициозным, слегка тронутым и не особенно тонким. Его отношения с начальством и вообще с властями никогда не складывались гладко. Наука для Верджила всегда словно недоступная женщина, которая вдруг раскрывает перед человеком свои объятия, когда он еще не готов к зрелому проявлению чувств, заставляя его бояться, что он упустит свой шанс, потеряет представившуюся возможность, наделает глупостей. Видимо, так и случилось.

— Вне лаборатории? Что ты имеешь в виду?

— Эдвард, я хочу, чтобы ты меня обследовал. Мне нужно очень тщательное физиологическое обследование. Может быть, с применением методов диагностики рака. Тогда я смогу объяснить дальше.

— Стандартное обследование за пять тысяч?

— Все, что сможешь. Ультразвук, ядерный магнитный резонанс, термограммы и все остальное.

— Я не уверен, что получу доступ ко всему этому оборудованию. Магнитный резонанс вообще используют в обследованиях всего месяц или два. Черт, более дорогой метод и выбрать-то…

— Тогда только ультразвук. Этого хватит.

— Верджил, я всего лишь акушер, а не прославленный ученый. Гинеколог, излюбленная мишень анекдотов. Вот если ты вдруг начнешь перерождаться в женщину, тогда я смогу тебе помочь.

Он наклонился вперед, едва не ткнувшись локтем в пирог, но в последний момент отклонил руку и опустил локоть буквально в миллиметре от тарелки. Прежний Верджил вляпался бы в самую середину.

— Ты проведи тщательное обследование, и тогда… — Он прищурил глаза и покачал головой. — Пока просто проверь меня.

— Ладно, я запишу тебя на ультразвук. Кто будет платить?

— «Голубой щит». — Он улыбнулся и достал медицинскую кредитную карточку. — Я проник в компьютерное досье «Генетрона» и кое-что там поменял. Так что любые счета за медицинское обслуживание в пределах ста тысяч долларов они оплатят без вопросов и даже ничего не заподозрят.

Верджил настаивал на полной секретности, и я предпринял соответствующие меры. Его бланки, во всяком случае, я заполнил сам. Так что до тех пор пока счета оплачиваются, практически всю работу можно было провести без постороннего вмешательства. За свои услуги я денег с него не брал. В конце концов он и меня поил тем самым пуншем, от которого моча окрашивалась в синий цвет. Можно сказать, старые, добрые друзья.

Пришел Верджил поздно вечером. В это время я обычно уже не работаю, но на этот раз остался в институте, дожидаясь его на третьем этаже корпуса, который медсестры в шутку называют отделением Франкенштейна. Когда он появился, я восседал в пластиковом оранжевом кресле. Под светом флюоресцентных ламп лицо Верджила приобрело странный зеленоватый оттенок.

Раздевшись, он лег на смотровой стол, и прежде всего я заметил, что у него распухли лодыжки. Однако мышцы в этих местах оказались нормальными, плотными на ощупь. Я проверил несколько раз, и, судя по всему, никаких аномалий там не было, просто выглядели они очень необычно.

Озадаченно хмыкнув, я обработал переносным излучателем труднодоступные для большого аппарата места и запрограммировал полученные данные в видеоустройство. Потом развернул стол и задвинул его в эмалированный лаз ультразвуковой диагностической установки, в «пасть», как говорят наши медсестры.

Увязав данные установки с данными переносного излучателя, я выкатил Верджила обратно, затем включил экран. После секундной задержки там постепенно проступило изображение его скелета.

Спустя еще три секунды, которые я просидел с отвисшей челюстью, на экране возникло изображение торакальных органов, затем мускулатуры, системы кровеносных сосудов и, наконец, кожи.

— Давно ты попал в аварию? — спросил я, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Ни в какую аварию я не попадал, — ответил он. — Все это сделано сознательно.

— Тебя что, били, чтобы ты не выбалтывал секретов?

— Ты не понимаешь, Эдвард. Взгляни на экран еще раз. У меня нет никаких повреждений.

— А это? Здесь какая-то припухлость. — Я показал на лодыжки. — И ребра у тебя… Они все переплетены крест-накрест. Очевидно, они когда-то были сломаны и…

— Посмотри на мой позвоночник, — сказал он.

Я перевернул изображение на экране. Боже правый! Фантастика! Вместо позвоночника — решетка из треугольных отростков, переплетенных совершенно непонятным образом. Протянув руку, я попытался прощупать позвоночник пальцами. Он поднял руки и уставился в потолок.

— Я не могу найти позвоночник, — сказал наконец я. — Спина совершенно гладкая.

Повернув Верджила лицом к себе, а попробовал нащупать через кожу ребра. Оказалось, они покрыты чем-то плотным и упругим. Чем сильнее я нажимал пальцем, тем больше начиналось сопротивление. Но тут мне в глаза бросилась еще одна деталь.

— Послушай, — сказал я. — У тебя совершенно нет сосков.

В том месте, где им полагалось быть, остались только два пигментных пятнышка.

— Вот видишь! — произнес Верджил, натягивая белый халат. — Меня перестраивают изнутри.

Кажется, я попросил его рассказать, что произошло. Однако на самом деле я не очень хорошо помню, что именно тогда сказал.

Он начал объяснять в своей привычной манере — то и дело сбиваясь на посторонние темы и уходя в сторону. Слушать его — все равно, что продираться к сути дела через газетную статью, чрезмерно напичканную иллюстрациями и вставками в рамочках. Поэтому я упрощаю и сокращаю его рассказ.

В «Генетроне» ему поручили изготовление первых биочипов, крошечных электронных схем, состоящих из белковых молекул. Некоторые из них подключались к кремниевым чипам размером не больше микрона, затем запускались в артериальную систему крыс. Они должны были укрепиться в отмеченных химическим способом местах и вступить во взаимодействие с тканями, чтобы сообщать о созданных в лабораторных условиях патологических нарушениях или даже оказывать на них влияние.

— Это уже большое достижение! — сказал Верджил.

— Наиболее сложный чип мы удалили, пожертвовав подопытным животным, затем считали его содержимое, подключив к видеоэкрану. Компьютер выдал нам гистограммы, затем химические характеристики отрезка кровеносного сосуда, а потом сложил все это вместе и выдал картинку. Мы получили изображение одиннадцати сантиметров крысиной артерии. Видел бы ты, как все эти серьезные ученые прыгали до потолка, хлопали друг друга по плечам и глотали «клоповник»!

«Клоповник» — это этиловый спирт, смешанный с газировкой «Доктор Пеппер».

В конце концов кремниевые элементы полностью уступили место нуклеопротеидам. Верджил не очень хотел вдаваться в подробности, но я понял, что они нашли способ превращения больших молекул — как ДНК или даже более сложные — в электрохимические компьютеры, использующие структуры типа рибосом в качестве кодирующих и считывающих устройств, а РНК — в качестве «ленты». Позже, внося программные изменения в ключевых местах путем замены нуклеотидных пар, Верджилу удалось скопировать репродуктивное деление и слияние.

— В «Генетроне» хотели, чтобы я переключился на супергенную инженерию, поскольку этим занимались все подряд. Самые разные монстры, каких только можно вообразить, и так далее… Но у меня были другие идеи. Время безумных ученых, верно? — Он покрутил пальцем у виска, издав плавно переливающийся звук, потом рассмеялся, но тут же умолк. — Чтобы облегчить процесс дупликации и соединения, я вводил свои самые удачные нуклеотропотеиды в бактерии. Затем стал оставлять их там на длительное время, чтобы схемы могли взаимодействовать с клеточными механизмами. Все они были запрограммированы эвристически, то есть самообучались в гораздо большем объеме, чем в них закладывали изначально. Клетки скармливали химически закодированную информацию компьютерам, а те, в свою очередь, обрабатывали ее, принимали решения, и таким образом клетки «умнели». Ну, для начала, скажем, становились такими же умными, как планарии. Представь себе E.coli, которая не глупее планарии, а?

— Представляю, — кивнул я.

— Ну а потом я совсем увлекся. Оборудование было, технология уже существовала, и я знал молекулярный язык. Соединяя нуклеопротеиды, я мог получить действительно плотные и сложные биочипы, своего рода маленькие мозги. Пришлось исследовать и такую проблему: чего я смогу достичь — теоретически? Получалось, что, продолжая работать с бактериями, я бы сумел получить биочип, сравнимый по производительности обработки информации с мозгом воробья. Можешь себе представить мое удивление? Но потом мне открылся способ тысячекратного увеличения производительности, причем с помощью того же явления, которое мы прежде считали помехой, — электронного дрейфа между сложившимися электронными схемами. При таких размерах даже незначительные флюктуации грозили биочипу уничтожением, но я разработал программу, которая предсказывала и обращала туннельный эффект в преимущество. Тем самым, подчеркивая эвристический аспект этих компьютеров, я использовал дрейф для увеличения сложности.

— Тут я уже перестаю понимать, — признался я.

— Я воспользовался преимуществом, которое дает элемент случайности. Схемы могли самовосстанавливаться, сравнивая содержимое памяти и исправляя поврежденные элементы. Целиком. Я дал им только базовые инструкции. Живите и размножайтесь! Становитесь лучше! Боже, ты бы видел, что стало с некоторыми культурами через неделю! Потрясающие результаты! Они начали развиваться сами по себе, словно маленькие города. Пришлось их все уничтожить. Особенно меня поразила одна чашка Петри: думаю, если бы я продолжал кормить ее жильцов, она отрастила бы ноги и дала ходу из инкубатора.

— Ты, надо понимать, шутишь? — спросил я, взглянув на него в упор. — Или нет?

— Слушай, они действительно знали, что значит становиться лучше, совершеннее. Они видели направление развития, но, находясь в телах бактерий, были очень ограничены в ресурсах.

— И насколько они оказались умны?

— Я не уверен. Они держались скоплениями по сто — двести клеток, и каждое скопление вело себя как самостоятельная особь. Может быть, каждое из них достигло уровня макак-резуса. Они обменивались информацией через фимбрии — передавали участки памяти и сравнивали результаты своих действий. Хотя наверняка их сообщество отличалось от группы обезьян прежде всего потому, что мир их был намного проще. Но зато в своих чашках они стали настоящими хозяевами. Я туда запускал фагов — так им просто не на что было рассчитывать. Мои питомцы использовали любую возможность, чтобы вырасти и измениться.

— Как это возможно?

— Что? — Он, похоже, удивился, что я не все принимаю на веру.

— Запихнуть так много в столь малый объем. Макака-резус — это все-таки нечто большее, чем просто калькулятор, Верджил.

— Возможно, я не очень хорошо объяснил, — сказал он, заметно раздражаясь. — Я использовал нуклеопротеидные компьютеры. Они похожи на ДНК, но допускают интерактивный обмен. Ты знаешь, сколько нуклеотидных пар содержится в организме одной-единственной бактерии?

Последнюю свою лекцию по биохимии я слушал уже довольно давно и поэтому только покачал головой.

— Около двух миллионов. Добавь сюда пятнадцать тысяч модифицированных рибосом — каждая с молекулярным весом около трех миллионов — и представь себе возможное количество сочетаний и перестановок. РНК выглядит как длинная спираль из бумажной ленты, окруженная рибосомами, которые считывают инструкции и вырабатывают белковые цепи. — Слегка влажные глаза Верджила буквально светились. — Кроме того, я же не говорю, что каждая клетка была отдельной особью. Они действовали сообща.

— Сколько бактерий ты уничтожил в чашках Петри?

— Не знаю. Миллиарды. — Он усмехнулся. — Ты попал в самую точку, Эдвард. Как планета, населенная E.coli.

— Но тебя не за это уволили?

— Нет. Прежде всего они не знали, что происходит. Я продолжал соединять молекулы, увеличивая их размеры и сложность. Поняв, что бактерии слишком ограниченны, я взял свою собственную кровь, отделил лейкоциты и ввел в них новые биочипы. Потом долго наблюдал за ними, гоняя по лабиринтам и заставляя справляться с химическими проблемами. Они показали себя просто великолепно. Время на их уровне течет гораздо быстрее: очень маленькие расстояния для передачи информации, и окружение гораздо проще… Затем как-то раз я забыл спрятать свое компьютерное досье под секретный код. Кто-то из руководства его обнаружил и догадался, чем я занимаюсь. Скандал был страшный! Они решили, что из-за моих работ на нас вот-вот спустят всех собак бдительные стражи общественной безопасности. Принялись уничтожать мою работу и стирать программы. Приказали, чтобы я стерилизовал свои лейкоциты. Черт бы их побрал! — Верджил скинул лабораторный халат и начал одеваться. — У меня оставалось от силы дня два. Я отделил наиболее сложные клетки…

— Насколько сложные?

— Они, как и бактерии, держались группами штук по сто. И каждую группу по уровню интеллекта можно было сравнить, пожалуй, с десятилетним ребенком. — Он взглянул мне в глаза. — Все еще сомневаешься? Хочешь, я скажу тебе, сколько нуклеотидных пар содержится в клетках млекопитающих? Я специально запрограммировал свои компьютеры на использование вычислительных мощностей лейкоцитов. Так вот, черт побери, их десять в десятой степени! И у них нет огромного тела, о котором нужно заботиться, растрачивая большую часть полезного времени.

— Ладно, — сказал я. — Ты меня убедил. Но что было дальше?

— Дальше я смешал лейкоциты со своей кровью, набрал шприц и ввел все это себе обратно. — Он застегнул верхнюю пуговицу рубашки и неуверенно улыбнулся. — Я запрограммировал их на все, что только можно, общаясь с ними на самом высоком уровне, который допускают энзимы и тому подобное. После чего они зажили своей жизнью.

— Ты запрограммировал их плодиться и размножаться? Становиться лучше? — повторил я его фразу.

— Я думаю, они развили кое-какие характеристики, заложенные в биочипы еще на стадии кишечных бактерий. Лейкоциты уже могли общаться друг с другом, выделяя в окружающую среду химически закодированные участки памяти. И наверняка они нашли способы поглощать другие типы клеток либо преобразовывать их, не убивая.

— Ты сошел с ума.

— Но ты сам видел изображение на экране! Эдвард, меня с тех пор не берет ни одна болезнь. Раньше я простужался постоянно, зато теперь чувствую себя как нельзя лучше.

— Но они у тебя внутри и постоянно что-то находят, что-то меняют…

— И сейчас каждая группа не глупее тебя или меня.

— Ты действительно ненормальный.

Он пожал плечами.

— Короче, меня вышибли. Решили, видимо, что я попытаюсь отомстить за то, как они расправились с моей работой. Поэтому меня выгнали из лаборатории, и до сего момента мне не представлялось настоящей возможности узнать, что происходит в моем организме. Три месяца уже прошло.

— И ты… — Я едва поспевал за перегоняющими друг друга догадками. — Ты сбросил вес, потому что они улучшили у тебя жировой обмен. Кстати, кости стали прочнее, позвоночник полностью перестроен…

— У меня никогда не болит спина, даже если я сплю в очень неудобной позе.

— Сердце у тебя тоже выглядит не так.

— Про сердце я не догадывался, — сказал он, внимательно разглядывая изображение на экране. — А насчет жира… Об этом я думал. Они вполне могли улучшить у меня обмен веществ. В последнее время я никогда не чувствую себя голодным. Привычки в еде у меня не слишком сильно изменились — по-прежнему хочется того, чего и всегда хотелось, — но почему-то я ем только полезные продукты. Видимо, они еще не поняли, что представляет собой мой мозг. Они освоили железистую систему, но пока не осознали глобальной картины, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они еще не знают, что я — это я. А вот что такое репродуктивные органы, усвоили просто замечательно.

Я взглянул на экран и отвел глаза.

— Нет, внешне все выглядит нормально. — Он захихикал. — Но как, ты думаешь, я подцепил эту красотку Кандис? Она рассчитывала просто на одноразовое приключение с технарем. Я и тогда уже неплохо выглядел: без загара, но уже постройнел и одевался весьма прилично. Ей, видишь ли, никогда раньше не попадался технарь, ну и она решила попробовать ради смеха… Но мои маленькие гении не давали нам спать чуть не до утра, и с каждым разом они становились все умнее и умнее. Я был словно в лихорадке.

Улыбка исчезла с его лица.

— Но однажды ночью я почувствовал, как у меня по всей коже бегают мурашки. Я здорово тогда напугался и решил, что эксперимент выходит из-под контроля. Кроме того, меня беспокоило, что может произойти, когда они преодолеют гематоэнцефалитический барьер и узнают обо мне, о настоящих функциях клеток головного мозга. Поэтому я начал кампанию сдерживания. Насколько я понимал, они пытались проникнуть в кожу, потому что по поверхности прокладывать коммуникационные каналы гораздо легче, чем устанавливать цепи через органы, мускулы и сосуды или в обход им. По коже получалось проще. Пришлось купить кварцевую лампу… — Тут он перехватил мой удивленный взгляд. — В лаборатории мы разрушали белок в биочипах, подвергая их ультрафиолетовому облучению, а я чередовал лампу дневного света с кварцевой. В результате они не лезут на поверхность, а я получаю отличный загар.

— Ты еще можешь получить рак кожи, — добавил я.

— Думаю, они сами сделают все, что нужно, чтобы меня уберечь. Как полицейские патрули.

— Ладно. Я тебя обследовал, ты рассказал мне историю, в которую трудно поверить… но чего ты теперь от меня хочешь?

— Я не настолько беззаботен, как могло показаться, Эдвард. Меня по-прежнему не оставляет беспокойство, и я хотел бы найти какой-нибудь способ ограничить их прежде, чем они узнают о моем мозге. Ты сам подумай: их теперь триллионы, и каждый не глупее меня. Они в определенной степени сотрудничают, так что я, возможно, умнейшее существо на планете, но на самом деле у них еще все впереди. Я бы не хотел, чтобы они захватили надо мной власть. — Он рассмеялся, и у меня по спине пробежал неприятный холодок. — Или украли душу… Поэтому я прошу тебя подумать над каким-нибудь способом ограничить их. Может быть, этих маленьких чертенят можно поморить голодом? Подумай. — Он вручил мне листок бумаги со своим адресом и телефоном, затем подошел к клавиатуре, убрал изображение с экрана и стер данные обследования. — Пока никто, кроме тебя, ничего не должен знать. И пожалуйста… поторопись.

Ушел Верджил только в три часа ночи. Перед этим я взял у него кровь на анализ, затем пожал его влажную, дрожащую ладонь, и он в шутку предупредил меня, чтобы я не принимал образцы внутрь.

Прежде чем уйти домой самому, я заложил кровь на анализ, результаты которого были готовы уже на следующий день. Я получил их во время перерыва на ленч, затем все уничтожил. Проделал я это совершенно механически, словно робот. Лишь через пять дней и почти столько же бессонных ночей я принял увиденное. Кровь его оказалась вполне нормальной, за исключением того, что машина выявила заражение: высокий уровень лейкоцитов — белых кровяных клеток — и гистаминов. На пятый день я наконец поверил.

Гэйл вернулась домой раньше меня, но в тот вечер была моя очередь готовить ужин. Она поставила на проигрыватель один из детсадовских дисков и продемонстрировала мне образцы видеокомпьютерной живописи, которые создавали ее дошкольники. Я молча смотрел. Ужин тоже прошел в тишине.

Ночью мне приснилось сразу два сна — видимо, признак того, что я наконец принял факты. Во время первого, от которого я постоянно ворочался и скомкал всю простыню, мне привиделось разрушение планеты Криптон, родного мира Супермена, где погибали в огне миллиарды супергениев. Скорее всего этот кошмар навеяла стерилизация образцов крови, которые я взял у Верджила.

Второй сон оказался хуже. Мне снилось, как огромный город Нью-Йорк насилует женщину. В конце концов она родила множество маленьких зародышей-городков, завернутых в полупрозрачную пленку и залитых кровью после трудных родов.

На утро шестого дня я позвонил Верджилу. Он ответил после четвертого гудка.

— У меня есть кое-какие результаты, — сказал я. — Ничего окончательного, но хотел бы с тобой поговорить. Не по телефону.

— Хорошо, — ответил он, и в его голосе мне послышалась усталость. — Я пока сижу дома.

Квартира Верджила находилась в шикарном высотном доме на берегу озера. Я поднялся к нему на лифте, разглядывая рекламную болтовню голограммы с изображением товаров, свободных квартир и хозяйки здания, обсуждавшей общественные мероприятия на текущей неделе.

Верджил открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь. Он был в клетчатом халате с длинными рукавами и домашних шлепанцах. В руке держал незажженную трубку. Он молча прошел в комнату и сел в кресло; пальцы его вертели трубку, Не переставая.

— У тебя инфекция, — произнес я.

— Да?

— Это все, что я смог узнать из анализов. У меня нет доступа к электронным микроскопам.

— Я не думаю, что это на самом деле инфекция, — сказал он. — В конце концов это мои же собственные клетки. Может быть, что-то еще… Какой-нибудь признак их присутствия, их перемен. Едва ли можно ожидать, что нам сразу все станет понятно.

Я снял пальто.

— Слушай, я начинаю за тебя беспокоиться…

Остановило меня выражение его лица — странное, лихорадочное блаженство. Прищурив глаза, Верджил смотрел в потолок и морщил губы.

— Ты что — накачался? Балдеешь? — спросил я.

Он помотал головой из стороны в сторону, потом кивнул очень медленно.

— Я слушаю, — сказал он.

— Что?

— Не знаю. Это не совсем звуки… Но что-то вроде музыки… Сердце, кровеносные сосуды, течение крови по артериям и венам. Деятельность… Музыка, звучащая в крови… — Он взглянул на меня грустными глазами. — Ты почему не на службе?

— У меня сегодня свободный день. А Гэйл работает.

— Можешь остаться?

— Видимо, да, — сказал я, пожимая плечами, потом обвел квартиру подозрительным взглядом, выискивая горы окурков или бумажные пакетики от наркотиков.

— Я не под балдой, Эдвард, — произнес он. — Может быть, я не прав, но мне кажется, происходит что-то очень большое и важное. Думаю, они начали понимать, кто я есть.

Я сел напротив Верджила, пристально его разглядывая. Он, похоже, совсем меня не замечал. Какой-то внутренний процесс захватил его целиком. Когда я попросил чашку кофе, он лишь махнул рукой в сторону кухни. Вскипятив воду, я достал из шкафа банку растворимого кофе, потом вернулся с чашкой в руках на свое место. Верджил сидел с открытыми глазами, покачивая головой.

— Ты всегда знал, кем тебе хочется стать, да? — спросил он.

— Более-менее.

— Гинеколог… Только верные шаги по жизни, ни одного — в сторону… А я всегда жил по-другому. У меня были цели, но я не знал направления. Это как карта без дорог, одни только географические точки. И мне на все было наплевать, на всех, кроме себя самого. Даже на науку. Для меня это просто средство… Я вообще удивляюсь, что добился таких значительных результатов… Даже своих родителей я ненавидел.

Неожиданно он схватился за подлокотники кресла.

— Тебе плохо? — встревожился я.

— Они со мной разговаривают, — ответил он и закрыл глаза.

Около часа он лежал без движения, как будто спал. Я проверил пульс — ровный, наполненный, потрогал его лоб — чуть холоднее, чем следовало бы, потом пошел и приготовил себе еще кофе. Когда Верджил открыл наконец глаза, я, не зная чем себя занять, перелистывал журнал.

— Трудно представить себе, как течет для них время, — произнес он. — Всего три или четыре дня у них ушло на то, чтобы понять наш язык и ключевые аспекты нашей цивилизации. Теперь они продолжают знакомиться со мной. Прямо во сне. Прямо сейчас.

— Как это?

Верджил сказал, что несколько тысяч исследователей подключились к его нейтронам, но подробностей он и сам не знал.

— Они, вероятно, действуют очень эффективно, — добавил он. — И пока еще не причинили мне никакого вреда.

— Нужно доставить тебя в больницу.

— А что они там смогут сделать? Ты, кстати, придумал какой-нибудь способ ограничить моих умников? Я хочу сказать, это все же мои клетки.

— Я думал об этом. Мы можем заморить их голодом. Нужно только найти различие в метаболизме…

— Я не уверен, что мне хочется избавиться от них совсем, — сказал Верджил. — Они не причиняют мне никакого вреда.

— Откуда ты знаешь?

Он покачал головой, потом поднял палец и замер.

— Тихо! Они пытаются понять, что такое пространство. Им это нелегко. Расстояния они определяют по концентрации химических веществ. Размерность для них — это как сильный или слабый вирус.

— Верджил…

— Слушай! И думай, Эдвард. — Он заговорил возбужденным тоном: — Наблюдай! Во мне происходит что-то значительное. Они общаются друг с другом через жидкости организма, и химические сигналы проникают даже сквозь мембраны. Они там мастерят что-то новое, может быть, вирусы, чтобы переносить данные, хранящиеся в цепях нуклеиновых кислот. Кажется, они имеют в виду РНК… Похоже на правду. Я их так и программировал… Но еще и плазматические структуры… Возможно, именно это твои машины и выделили как признак инфекции — их переговоры у меня в крови, информационные пакеты… Химические характеристики других особей. Равных. Начальников. Подчиненных.

— Верджил, я внимательно слушаю, но мне действительно кажется, что тебе следует лечь в больницу.

— Это моя свадьба, Эдвард, — сказал он. — Я — их вселенная. Они поражены новыми открывшимися горизонтами…

Верджил снова умолк. Я присел на корточки рядом с его креслом и закатал рукава халата. Вся рука у него была словно исчерчена крест-накрест белыми линиями. Я уже собрался вызывать машину «скорой помощи», когда он вдруг встал и потянулся.

— Ты когда-нибудь задумывался, — спросил он, — сколько клеток мы убиваем каждый раз, когда делаем даже простое движение?

— Я вызову машину, — сказал я.

— Нет, — произнес он твердо. — Я же сказал, что я не болен. И я хочу иметь возможность распоряжаться самим собой. Знаешь, что они сделают со мной в больнице?.. Это как если бы пещерные люди принялись чинить компьютер тем же способом, каким они чинят свои каменные топоры. Фарс…

— Тогда какого черта я здесь делаю? — спросил я, разозлившись. — Ведь я ничем не могу тебе помочь. Я такой же пещерный человек.

— Ты друг, — произнес Верджил, взглянув мне в глаза, и у меня возникло ощущение, что в мою сторону смотрит не только он один. — Ты мне нужен для компании. — Он рассмеялся. — Хотя на самом деле я отнюдь не одинок.

В течение двух последующих часов он расхаживал по квартире, прикасался к вещам, выглядывал в окна, потом медленно, неторопливо приготовил ленч.

— А знаешь, они действительно могут ощущать свои собственные мысли, — сказал он около полудня. — Я имею в виду цитоплазму. Судя по всему, она имеет собственную волю, своего рода подсознательную жизнь — в отличие от разума, который клетки обрели совсем недавно. Они слышат нечто похожее на химический «шум» отделяющихся и возвращающихся на место молекул.

В два часа я позвонил Гэйл и сказал, что буду поздно. Меня буквально трясло от напряжения, но я старался говорить спокойно:

— Помнишь Верджила Улэма? Я сейчас у него.

— Все в порядке? — спросила она.

Да уж куда там…

— Все отлично, — ответил я.

Верджил заглянул в комнату как раз, когда я попрощался с Гэйл и положил трубку.

— Это целая культура! — провозгласил он. — Они постоянно купаются в море информации. И, постоянно вносят туда что-то новое. Получается своего рода «гештальт». Строжайшая иерархия. За клетками, которые взаимодействуют с другими неправильно, они высылают особые фаги. Специально изготовленные вирусы, предназначенные для конкретных клеток или групп. Против них нет абсолютно никакой защиты. Вирус протыкает клетку, она лопается, взрывается и растворяется. Но это не тирания. Я думаю, что на самом деле у них гораздо больше свободы, чем при демократическом устройстве. В том смысле, что они так сильно отличаются друг от друга. Ты можешь себе это представить? Они отличаются друг от друга даже больше, чем мы.

— Подожди, — сказал я, взяв его за плечи. — Верджил, ты слишком много и сразу на меня навалил. Мне это больше не под силу. Я ничего не понимаю и не очень верю.

— Даже сейчас?

— Ладно. Допустим, ты даешь мне э-э-э… верную интерпретацию. Честную. И все это правда. А ты не задумывался о последствиях? Что все это означает и к чему может привести?

Он прошел на кухню, налил стакан воды, вернулся и встал рядом со мной. Детская увлеченность на его лице сменилась трезвой озабоченностью.

— Я всегда плохо представлял себе будущее.

— А тебе не страшно?

— Было страшно. Но сейчас я не уверен. — Он нервно подергал пояс своего халата. — Знаешь, я не хотел бы, чтобы ты думал, будто я действовал в обход тебя, через голову или еще как, но вчера я встретился с Майклом Бернардом. Он меня обследовал в своей частной клинике, взял образцы на анализ. Сказал, чтобы я прекратил облучение кварц-лампой. Сегодня утром, прямо перед тобой, он мне позвонил и сообщил, что все подтверждается. Но просил никому ничего не говорить. — Верджил замолчал, и на лице его снова появилось мечтательное, самоуглубленное выражение. — Целые города из клеток… Эдвард, они проталкивают сквозь ткани похожие на фимбрии каналы, чтобы распространять информацию…

— Прекрати! — не выдержал я. — Что там еще подтверждается?

— Как сказал Бернард, у меня в организме обнаружились «крайне увеличенные макрофагоциты». И он подтвердил анатомические изменения. Так что мы с тобой на этот счет не заблуждаемся.

— Что он собирается делать?

— Не знаю. Думаю, он сможет убедить руководство «Генетрона» возобновить работы в моей лаборатории.

— Ты этого хочешь?

— Дело не только в лаборатории. Сейчас я тебе покажу. Перестав пользоваться лампой, я изменился еще сильнее.

Он расстегнул халат и сбросил его на пол. Все тело у него было расчерчено белыми пересекающимися линиями. На спине вдоль позвоночника эти линии уже начали образовывать твердый гребень.

— Боже правый! — вырвалось у меня.

— Еще немного — и мне уже нельзя будет появляться нигде, кроме лаборатории. В таком виде невозможно бывать на людях. А в больнице, как я говорил, просто не поймут, что со мной делать.

— Но ты… Ты же можешь переговорить с ними, сказать, чтобы они действовали не так быстро, — предложил я, понимая, что произношу весьма странные вещи.

— Да, могу. Но они не обязательно меня послушаются.

— Я думал, ты для них бог или нечто вроде этого.

— Те, кто подключился к моим нейронам, на самом деле не очень важные фигуры. Просто исследователи или что-то в этом духе. Они знают о моем существовании, знают, кто я такой, но это не означает, что они убедили тех, кто стоит на верхних ступенях иерархической лестницы.

— У них идут дебаты?

— Похоже на то. Однако все не так плохо, как тебе кажется. Если вновь откроют мою лабораторию, у меня будет и дом, и рабочее место. — Он выглянул в окно, словно высматривал кого-то внизу. — У меня больше никого нет. Кроме них. И они ничего не боятся, Эдвард. Никогда в жизни я не чувствовал ни с кем такого родства. — Снова блаженная улыбка. — Я в ответе за них. Я им как мать.

— Но ты же не знаешь, что они будут делать дальше.

Он покачал головой.

— В самом деле, Верджил. Ты говорил, что это цивилизация…

— Тысяча цивилизаций!

— Тем более. А цивилизации, как известно, нередко кончают плохо. Войны, загрязнение окружающей среды…

Я словно хватался за соломинку, пытаясь унять растущую панику. Мне явно не хватало опыта, компетенции, чтобы охватить происшедшее во всей его потрясающей грандиозности. То же самое относилось и к Верджилу. Когда дело касается глобальных проблем, менее проницательного и способного на зрелые решения человека даже представить себе трудно.

— Но рискую только я один.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Боже, Верджил, посмотри, что они с тобой делают!

— Со мной! Только со мной! — выкрикнул он. — Ни с кем другим!

Я покачал головой и поднял руки, признавая свое поражение.

— Ладно. Ну откроет Бернард лабораторию, ты переселишься туда и превратишься в подопытную морскую свинку. А что дальше?

— Они не приносят мне вреда. Я сейчас больше, чем старый добрый Верджил Улэм. Я — целая галактика, черт побери! Сверхпрародитель!

— Ты, может быть, имеешь в виду сверхинкубатор?

Он пожал плечами, не желая ввязываться в спор.

Всего этого мне оказалось более чем достаточно. Выдумав какие-то нелепые оправдания, я распрощался с ним и ушел. Потом долго сидел в холле внизу, успокаивая нервы… Кто-то должен убедить его. Но кого Верджил послушает? Он виделся с Бернардом…

И того, похоже, история Верджила не только убедила, но еще и очень заинтересовала. Люди типа Бернарда обычно не подталкивают верджилов улэмов этого мира к необдуманным действиям — за исключением тех случаев, когда чувствуют, что ситуацию можно обернуть себе на пользу.

Всего лишь догадка, но я решил попробовать. Подошел к уличному телефону, воткнул в щель кредитную карточку и позвонил в «Генетрон».

— Будьте добры, разыщите, пожалуйста, доктора Майкла Бернарда, — обратился я к секретарше.

— Простите, кто его спрашивает?

— Это его секретарь из «Телефонного сервиса». Поступил крайне важный звонок, а его бипер, видимо, не работает.

После нескольких минут ожидания Бернард взял трубку:

— Кто вы такой, черт побери? У меня нет никакого секретаря в «Телефонном сервисе».

— Меня зовут Эдвард Миллиган. Я друг Верджила Улэма. Нам, похоже, нужно встретиться и кое-что обсудить.

Договорились о встрече на следующее утро. По дороге домой я пытался придумать себе какое-нибудь оправдание, чтобы не выходить на работу еще один день, потому что я совершенно не мог думать о медицине и пациентах, которые заслуживали гораздо большего внимания.

Я испытывал чувство вины, озабоченность, злость и страх.

В таком душевном состоянии меня и застала Гэйл. Я нацепил маску спокойствия, и мы вместе приготовили ужин. Потом, обнявшись, долго стояли у выходящего к заливу окна, глядя, как зажигаются в сумерках городские огни. Несколько скворцов из оставшихся на зиму еще прыгали по увядшей лужайке в последних отблесках дневного света, потом унеслись с налетевшим порывом ветра, от которого задрожали стекла.

— Что-то случилось, Эдвард? — мягко спросила Гэйл. — Ты сам расскажешь или будешь и дальше делать вид, что все нормально?

— Просто настроение неважное, — ответил я. — Нервы. Работа в больнице.

— О Боже, я поняла, — сказала она, садясь в кресло. — Ты решил развестись со мной и жениться на той женщине по фамилии Бейкер.

Миссис Бейкер, о которой я как-то рассказывал Гэйл, весила триста шестьдесят фунтов и догадалась, что она беременна, только на пятом месяце.

— Нет, — сказал я вяло.

— О, великое счастье! — провозгласила Гэйл, легко касаясь моего лба. — Но если вытягивать из тебя все клещами, можно сойти с ума.

— Видишь ли, я пока не могу об этом говорить, так что… — Я погладил ее по руке.

— Какие мы отвратительно серьезные, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду приготовлю чай. Ты будешь?

Она обиделась, да я и сам мучался оттого, что никому не мог ничего рассказать. Хотя почему бы и не открыться ей? Мой старый друг превращается в галактику…

Вместо этого я убрал со стола. В ту ночь мне долго не удавалось заснуть. Я сидел в постели, положив подушку за спину, и глядел на Гэйл. Пытался разобраться, что из всего того, что знаю, реальность, а что домыслы.

«Я врач, — говорил я себе. — Профессия, связанная с наукой, техникой. И мне положено обладать иммунитетом к подобным футуристическим потрясениям».

Верджил Улэм превращается в галактику.

Как бы я себя чувствовал, если бы в меня пересадили триллион крошечных китайцев? Я улыбнулся в темноте и в тот же момент едва не вскрикнул: существа, обитавшие у Верджила внутри, были совсем чужими для нас, настолько чужими, что я или Верджил даже не могли рассчитывать на быстрое понимание. Может быть, мы вообще никогда их не поймем.

Однако это все домыслы, а я очень хорошо знал, что на самом деле относится к реальности. Спальня. Городские огни, просвечивающиеся сквозь тюлевые занавески. Спящая Гэйл. Это очень важно. Гэйл, спящая в постели.

Снова мне приснился тот самый сон. На этот раз город вошел через окно и набросился на Гэйл. Огромный, шипастый, ползучий, весь в огнях, он рычал что-то на непонятном языке, состоящем из автомобильных гудков, шума большой толпы и грохота строек. Я пытался бороться с ним, но он все-таки добрался до Гэйл… и превратился в поток мерцающих звезд, рассыпавшихся по постели, по всему, что нас окружало. Я резко проснулся и до самого рассвета больше не сомкнул глаз. Встал, оделся вместе с Гэйл и поцеловал ее перед уходом, ощутив сладострастную реальность доверчивых человеческих губ.

Затем отправился на встречу с Бернардом. В его распоряжение был отдан кабинет в одной из больших пригородных больниц. Я поднялся лифтом на шестой этаж и воочию убедился, что могут сделать известность и состояние.

Прекрасно обставленная комната, изящные гравюры на шелке, украшающие стенные панели из дерева, мебель из хромированного металла и стекла, кремового цвета ковер, китайская бронза, полированные шкафы и столы.

Бернард предложил мне чашку кофе. Я не стал отказываться. Он сел сбоку от письменного стола, я — напротив него с чашкой кофе во влажных ладонях. На нем был серый с иголочки костюм. Седые волосы и четкий профиль дополняли картину. В свои шестьдесят с лишним он здорово напоминал Леонардо Бернстайна.

— По поводу нашего общего знакомого… — начал Бернард. — Мистера Улэма. Блестящий ученый и, я не побоюсь этого слова, отважный.

— Он мой друг. И я обеспокоен тем, что с ним происходит.

Бернард остановил меня, подняв палец:

— Но этот отважный человек совершил безрассудный, идиотский поступок. Того, что с ним произошло, просто нельзя было допускать. Решиться на такой шаг его вынудили обстоятельства, но это, конечно, не оправдание. Однако что сделано, то сделано. Настолько я понимаю, он вам все рассказал.

Я кивнул:

— Он хочет вернуться в «Генетрон».

— Разумеется. Там все оборудование. И видимо, там же будет его дом, пока мы не разберемся с этой проблемой.

— Разберетесь… Как? И какой в этом прок? — Легкая головная боль мешала мне думать.

— О, я могу представить себе множество областей применения маленьких сверхплотных компьютеров на биологической основе. Право, это не так сложно. В «Генетроне» уже сделано несколько важных открытий, но тут совершенно новое перспективное направление.

— Что вы имеете в виду?

— Я не вправе обсуждать перспективы, — Бернард улыбнулся, — но это будет нечто совершенно революционное. И нам просто необходимо поместить мистера Улэма в лабораторные условия. Мы должны провести такие эксперименты на животных. Разумеется, придется начинать все с начала. Дело в том, что э-э-э… колонии Верджила нельзя перенести в другой организм: они базируются на его лейкоцитах. Поэтому нам нужно будет создать новые колонии, которые не будут вызывать в других организмах иммунную реакцию.

— Подобно инфекции? — спросил я.

— Думаю, можно допустить и такое сравнение. Но Верджил не инфицирован.

— Мои тесты показали, что это не так.

— Видимо, аппаратура среагировала на те участки информационных потоков, что плавают в его кровеносной системе. Как вы думаете?

— Я не знаю.

— Послушайте, я бы хотел, чтобы вы заглянули в нашу лабораторию, когда Верджил туда переберется. Ваш опыт может оказаться для нас полезным.

Нас. Значит, он с «Генетроном» заодно. В состоянии ли он сохранить объективность?

— Каков ваш собственный интерес во всем этом деле?

— Эдвард, я всегда держался на переднем крае своей науки. И не вижу причин, почему бы не поработать здесь. С моими знаниями функций головного мозга и нервной системы, после всех исследований по нейрофизиологии, что я провел…

— Вы могли бы помочь «Генетрону» избежать правительственного расследования, — сказал я.

— Весьма грубо. Слишком грубо и, кроме того, несправедливо.

— Возможно. Но я согласен. Я бы очень хотел побывать в лаборатории, когда Верджил туда переедет. Разумеется, если при всей моей грубости приглашение еще остается в силе.

Бернард посмотрел на меня острым взглядом. Он понимал: я не буду играть на его стороне, и на какое-то мгновение эти мысли совершенно отчетливо проступили у него на лице.

— Конечно.

Он поднялся и протянул мне руку. Ладонь у него была влажная. Хотя Бернард старался этого не показать, нервничал он не меньше моего.

Я вернулся домой и просидел там до полудня. Читал и пытался разобраться в своих мыслях. Прийти к какому-то выводу. В частности, решить, что все-таки составляет реальность и что я должен защищать.

Перемены человек может принимать только в определенных дозах. Нововведения — это хорошо, но понемногу и постепенно. Нельзя навязывать их силой. Каждый имеет право оставаться прежним, пока не решит, что готов.

Величайшее научное открытие после…

И Бернард будет навязывать его силой. «Генетрон» тоже. Мысли об этом казались невыносимыми. «Неолуддит», — обозвал я сам себя. Действительно, грязное обвинение.

Когда я нажал кнопку с номером квартиры Верджила на переговорной панели в холле высотного здания, он ответил почти сразу.

— Да, — сказал он возбужденно. — Поднимайся. Я в ванной. Дверь не заперта.

Я вошел в квартиру и двинулся по коридору к ванной. Верджил сидел в розовой воде, погрузившись до самого подбородка. Он рассеянно улыбнулся и всплеснул руками.

— Выглядит так, словно я перерезал себе вены, да? Не волнуйся. Все в порядке. «Генетрон» берет меня обратно. Бернард только что позвонил. — Верджил указал на отводной аппарат с интеркомом, установленный в ванной.

Я сел на крышку унитаза и сразу обратил внимание, что у шкафа с полотенцами на самом краю полки над раковиной стоит отражатель для загара с многочисленными лампочками для дневного света. Однако провод был выдернут из розетки.

— Ты в самом деле этого хочешь? — спросил я, опустив плечи.

— Пожалуй, да, — сказал Верджил. — Они смогут позаботиться обо мне лучше других. Так что я решил привести себя в порядок и сегодня вечером отправляюсь. Бернард заедет за мной на своем лимузине. Класс! Отныне у меня все будет по высшему классу.

Вода розоватого оттенка выглядела странно: это совсем не походило на растворенное мыло.

— Что это у тебя в воде — пенный шампунь? — спросил я, но спустя секунду догадался сам — и мне стало вдруг нехорошо: настолько очевидными и неизбежными были эти события.

— Нет, — сказал Верджил.

Это я уже знал.

— Нет, — повторил он, — это выделения через кожу. Мне не все рассказывают, но я думаю, что теперь они начали высылать разведчиков, первопроходцев. Астронавтов.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде я не заметил даже тени озабоченности, скорее, просто любопытство: как, мол, я на это отреагирую. Подтверждение моей догадки, прозвучавшее в его словах, заставило меня внутренне сжаться, словно я готовился к удару. Прежде я совсем не думал о такой возможности, видимо, потому, что был занят другими аспектами проблемы.

— Это первый раз случилось? — спросил я.

— Да, — ответил он и рассмеялся. — Я все думаю, не выпустить ли этих чертенят в канализационную систему. Пусть узнают, каков на самом деле наш мир.

— Они же распространятся тогда по всему свету!

— Это точно.

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Сейчас очень даже неплохо… Их тут, должно быть, миллиарды. — Еще один всплеск рукой. — Как ты думаешь? Может, стоит их выпустить?

Быстро, почти не раздумывая, я опустился на колени у ванны. Мои пальцы сами нащупали провод от лампы для загара и воткнули вилку в розетку. Верджил как был мальчишкой, когда подводил ток к дверным ручкам, варил пунш, окрашивающий мочу в синий цвет, и разыгрывал тысячи других дурацких шуток, так им и остался. Он не вырос, не созрел до понимания, что его гениальности вполне достаточно, чтобы действительно изменить мир, но при этом нужно обладать еще и огромным чувством ответственности.

Верджил протянул руку к пробке, затыкающей слив.

— Знаешь, Эдвард, я…

Он так и не договорил. Я схватил лампу, бросил ее в ванну и тут же отпрыгнул назад, потому что вода буквально взорвалась облаком пара и искр. Верджил закричал, судорожно дернулся — затем все замерло. Лишь продолжала шкворчать лампа, да от его волос поднималась тонкая струйка дыма.

Я поднял крышку унитаза, и меня тут же стошнило. Потом я зажал нос и прошел в гостиную. Ноги вдруг отказались держать меня — и я рухнул на диван.

Примерно через час, порывшись на кухне, я нашел коробку отбеливателя, нашатырь и бутылку виски. Вернулся в ванную и, старательно отворачивая взгляд от Верджила, налил в ванну сначала виски, потом нашатырный спирт, потом высыпал отбеливатель. Хлорка тут же забурлила в воде, и я вышел, плотно затворив за собой дверь.

Когда я вернулся домой, в квартире звонил телефон, но я не стал снимать трубку. Вдруг это из больницы? Или Бернард? А может, полиция. Легко представлялось, как я буду с ними объясняться. «Генетрон» напрочь откажется подтвердить мой рассказ. Бернард вообще заявит, что ничего не знает.

Я ощущал невероятную усталость во всем теле, мускулы сжимались в тугой узел от напряжения и… Даже не знаю, как можно назвать такое чувство. Чувство, возникающее после…

Осуществления геноцида?

Совершенно дикая мысль. Я не мог поверить, что своими руками убил сотни триллионов разумных существ. Уничтожил целую галактику… Смехотворное обвинение. Но мне было совсем не смешно.

Гораздо легче верилось в то, что я убил человека, своего друга. Дым, оплавленный каркас лампы, растекшаяся лужица пластика розетки, обгоревший провод…

Верджил!

Я бросил ему в ванну включенную лампу для загара. Меня по-прежнему мутило. Сны, города, насилующие Гэйл (что, интересно, с его прежней подружкой, Кандис?). Вода, утекающая в трубу. Галактики, рассеянные вокруг нас. Бесконечный ужас… Но одновременно — огромный потенциал красоты. Новая форма жизни, симбиоз, трансформация.

Убил ли я их всех? На мгновение меня охватила паника. Завтра, подумалось мне, я схожу туда и простерилизую квартиру. Что-нибудь придумаю. О Бернарде я даже не вспомнил.

Когда вернулась домой Гэйл, я спал на диване. Поднялся я, чувствуя себя очень скверно, и она тут же это заметила.

— Ты не заболел? — спросила Гэйл встревоженно, присаживаясь на край.

Я покачал головой и спросил:

— Что у нас сегодня на обед? — Язык меня не слушался. Слова давались с трудом.

Гэйл положила руку мне на лоб:

— Эдвард, у тебя температура. Очень высокая.

Я дотащился до ванной и взглянул на себя в зеркало. Гэйл остановилась позади меня.

— Что это? — спросила она.

Под воротничком рубашки вся шея у меня была исчерчена белыми линиями. Как на шоссе. Видимо, они проникли в мой организм уже давно, несколько дней назад.

— Влажные ладони… — проговорил я.

Удивительно, что это не пришло мне в голову раньше.

Очевидно, мы чуть не умерли. Сначала я еще пытался бороться, но буквально через несколько минут ослабел настолько, что уже не мог пошевелиться. Гэйл оказалась в таком же состоянии спустя час.

Я лежал на ковре в гостиной весь мокрый от пота. Гэйл — на диване. Лицо ее стало белым, словно тальк, глаза закрылись — как труп в лаборатории бальзамирования. Некоторое время мне казалось, что она действительно умерла. И даже в том беспомощном, болезненном состоянии меня не оставляла злость за неспособность вовремя подумать о всех возможных последствиях. Но вскоре и на это не осталось сил. Я не мог даже моргнуть; поэтому закрыл глаза и просто ждал.

В руках, в ногах явственно ощущался ритм какой-то деятельности. С каждым толчком крови внутри меня возникал некий шум, похожий на звучание оркестра в тысячу музыкантов, играющих вразнобой целые фрагменты нескольких симфоний. Музыка, звучащая в крови… Постепенно звук становился резче, но одновременно и слаженнее: нагромождение акустических волн стихало, разделяясь на отдельные гармонические сигналы.

Эти сигналы словно врастали в меня, в ритм моего собственного сердца.

Сначала они подчинили себе наши иммунные реакции. Война — а это действительно была война, какой на Земле никто никогда не знал, война с триллионами, участвующими в сражениях, — продолжалась около двух дней.

К тому времени когда я нашел в себе силы, чтобы добраться до кухонного крана, они уже принялись за мой мозг, пытаясь расколоть коды и найти бога, скрывающегося в протоплазме. Я пил и пил, пока меня не замутило, затем попил еще, уже медленными глотками, и отнес стакан воды Гэйл. Она прижала его к потрескавшимся губам и принялась жадно пить. Глаза ее покраснели, вокруг присохли желтоватые грязные крошки. Но теперь коже вернулось некое подобие нормального оттенка. Через несколько минут мы уже сидели за кухонным столом и вяло пережевывали пищу.

— Что это за чертовщина с нами приключилась? — спросила она первым делом.

У меня не было сил объяснять, и я лишь покачал головой. Затем почистил апельсин и поделил его на двоих.

— Надо вызвать врача, — сказала она.

Но я знал, что мы этого не сделаем. Я уже начал получать от них сообщения, из которых становилось понятно, что возникшее у нас ощущение свободы иллюзорно.

Сначала сообщения были предельно просты. В мыслях вдруг возникали даже не команды, а скорее воспоминания о командах. Нам запрещалось покидать квартиру: видимо, те, кто нами распоряжался, поняли нежелательность таких действий, хотя сама концепция наверняка казалась им совершенно абстрактной. Нам запрещалось вступать в контакт с другими себе подобными. По крайней мере какое-то время нам будут разрешать принимать пищу и пить воду из-под крана.

Когда спала температура, процесс трансформации пошел быстро и решительно. Почти одновременно нас с Гэйл заставили замереть. Она в тот момент сидела за столом, а я опустился на колени и едва видел ее краешком глаза.

На руке у Гэйл уже начали образовываться гребни.

Они многому научились, пока жили внутри Верджила, и теперь применяли совсем другую тактику. Часа два все мое тело невыносимо чесалось и зудело — два часа в аду, но потом они наконец прорвались к мозгу и нашли меня. Многовековые по их шкале времени попытки увенчались успехом, и теперь они получили возможность общаться с неповоротливым, медлительным разумом, который когда-то владел вселенной.

Они отнюдь не были жестоки. Когда концепция вызванного их действиями неудобства и его нежелательности стала понятна этим маленьким существам, они сразу принялись за работу, чтобы устранить неприятные ощущения. И пожалуй, перестарались. Еще час я пребывал в состоянии абсолютного блаженства, лишив их всякой возможности контакта.

На следующее утро нам снова разрешили двигаться. Главным образом для отправления физиологических нужд: от кое-каких продуктов жизнедеятельности они не могли избавиться сами. Я послушался — моча оказалась фиолетовой, и Гэйл последовала моему примеру. Мы долго смотрели друг на друга пустыми глазами, потом она выдавила из себя улыбку.

— Они с тобой тоже разговаривают? — спросила Гэйл.

Я кивнул.

— Значит, я не сошла с ума.

В последующие двенадцать часов контроль ослаб, и мне удалось набросать значительную часть этой рукописи. Подозреваю, что в это время в моем организме шла еще одна война. Гэйл могла немного шевелиться, но не более того.

Когда они снова вернули себе всю полноту власти, нам было приказано обняться, и мы без колебаний подчинились.

— Эдди… — прошептала Гэйл, и мое имя стало последним звуком, который донесся до меня снаружи.

В таком положении, стоя, мы и срослись. Через несколько часов наши ноги превратились в массивную опору, которая растеклась по полу во все стороны сразу. Отдельные отростки поползли к окну, к солнечному свету, и на кухню — к источнику питьевой воды. Вскоре филаменты добрались во все концы комнаты, содрали краску и штукатурку со стен, затем обивку и наполнитель с мягкой мебели.

К следующему утру трансформация завершилась. Я теперь не очень хорошо вижу, и мне трудно судить, на что мы похожи. Видимо, на две огромные плоские клетки, распустившие во все стороны сростки филаментов и растекшиеся по квартире. Великое имитирует малое.

Мне было приказано продолжать записывать свои впечатления, но скоро это будет невозможно. День ото дня, по мере того как нас поглощают находящиеся внутри мыслители, оба наших разума теряют устойчивость. С каждым днем наши личностные характеристики утрачиваются. Мы действительно огромные, неуклюжие динозавры. Теперь наши воспоминания хранятся в миллиардах маленьких существ, наши личности рассредоточены по объему преобразованной крови.

Скоро необходимость в централизации отпадет совсем.

Мне сообщили, что водопровод и канализация находятся в их власти. Многие люди на других этажах уже подверглись трансформации.

Через несколько недель по старой временной шкале мы доберемся до озер, рек и морей уже огромным числом.

Я даже не могу догадаться, каковы будут последствия. Каждый квадратный дюйм поверхности планеты забурлит разумом. А годы спустя — может быть, раньше — все люди сольются, отбросив личное.

Появятся новые существа, и их будущие мыслительные способности просто невозможно себе представить.

Ненависть и страх теперь полностью оставили меня.

Меня — нас — волнует сейчас только один вопрос.

Сколько раз подобное случалось где-то еще? Землю никогда не посещали пришельцы из космоса. Да и зачем им это?

Ведь в каждой крупинке песка можно найти вселенную.

Перевод: А. Корженевский

Смертельная схватка

В эпоху династии Хань людей, писавших историю Китайской империи, назначали императорским указом. Они единолично решали, что достойно попасть в летописный свод, а что нет. Как ни старались различные императоры, никто из них так и не смог добраться до окованного железом сундука, в который помещался каждый документ сразу после его составления. Историки готовы были даже принять смерть, чтобы оправдать оказанное им доверие.

В конце каждого царствования сундук открывали, и документы публиковались, возможно, ради блага следующего императора. Но несмотря на эти документы, императорский Китай в значительной степени лишен истории.

Часто непрерывность традиции сохраняется лишь по прихоти судьбы.

Гуманоиды называли ее Медуза. Ее огромный сине-желто-красный шлейф растянулся на пятьдесят парсеков. Зловещую зеленую сердцевину усеяли черные водянистые крапинки. С полдюжины протозвезд летали вокруг ядра, и примерно столько же тусклых конгломератов плавало в подернутой рябью магнитной туманности. Неудивительно, что Медуза — это огромное звездное чрево — стала спорным пространством.

Видела ли ее Пруфракс на экране дисплея или в иллюминатор корабля, Медуза всегда напоминала ей исступленную, зловеще оскалившуюся мать, готовую защитить своих детей. У самой Пруфракс матери никогда не было, но по мифам она знала, что это такое.

В свои пять лет Пруфракс была достаточно взрослой, чтобы знать о миссии «Мелланже» и о своей роли в этой миссии. За плечами у нее осталось четыре корабельных года психологической подготовки. До первого боя образование ее осуществлялось по схеме «знать — рассказывать». Ее тренировали и тестировали в моделирующей камере, во сне она видела, как проникает в огромные красно-белые семенные корабли сенекси и отыскивает там базовый разум.

— Удар, Удар, — произносила она одними губами, так чтобы рассказчик не заподозрил, насколько далеко блуждают ее мысли.

Она не сразу заметила, что рассказчик, застывший в центре сферического класса, буравит ее взглядом. Именно в этой точке — там, где располагалась паутинообразная кафедра рассказчика, фокусировались сейчас взгляды ее товарищей. Многие из них уже беспокойно ерзали.

— Итак, сколько отростков-индивидов у сенексийского базового разума? — спросил рассказчик. Он обвел глазами аудиторию, зорко всматриваясь в лицо каждого ученика, а потом снова остановил взгляд на Пруфракс: — Пру?

— Пять, — ответила она, чувствуя ломоту в руках.

При предыдущем пробуждении ее напичкали стонами. Пруфракс уже выросла до трехметровой величины и перешла в стадию эльфа. Конечности были несуразно длинными, тонкие пальцы перевязаны крест-накрест после операции, цель которой — приспособить их к перчаткам.

— А что ты найдешь в базовом разуме? — продолжал наседать рассказчик. Его лицо протянулось поперек молоткообразной головы почти на ширину плеч. Кое-кто из женщин находил его привлекательным, но Пру не принадлежала к числу его поклонниц.

— Обойму, — сказала она.

— А внутри обоймы что?

— Мифы.

— А нельзя ли поточнее? Ты ведь знаешь — на самом деле никакие это не мифы.

— Информация. Информация о сенекси.

— А дальше — твои действия?

— Удар.

— Почему, Пру?

— Обойма обладает коллективной генной памятью. Уничтожив обойму, я лишу жизни пять отростков-индивидов, составляющих одну команду.

— А базовый разум ты тоже убьешь?

— Нет, — сказала она мрачно, вспомнив о новой инструкции. Инструкция эта появилась вскоре после зачатия ее класса. — Базовый разум следует сохранить для высшего руководства.

Рассказчик никогда не пояснял, что они станут делать с базовым разумом. Не ее это забота.

— Ну что же, — смягчился рассказчик, — учитывая, что ты все время витаешь в облаках, ответ твой вовсе не плох.

Мозги ведь тоже нужно проветривать, подумала Пруфракс. Для рассказчика это «витание в облаках», а для нее — попытка заглянуть в свое будущее. Ей уже пять, скоро шесть — возраст немалый. Некоторым доводилось увидеть сенекси в четыре.

— Удар, Удар, — твердила она еле слышно.

Проплывая сквозь тонкий слой жидкого аммиака, Арис обдумывал новое назначение. Раньше он знал Медузу под другим именем, отражающим те колоссальные усилия, которые вложили в нее сенекси. Не так уж много тайн скрывалось от него в протозвездной туманности. Он с четырьмя товарищами-отростками, которые вместе с главным базовым разумом составляли одну из шести команд на борту семенного корабля, патрулировали туманность на девяноста трех орбитах. На то, чтобы облететь каждую орбиту — включая безвременные периоды за пределами статусной геометрии, — уходило сто тридцать гуманоидных лет. Окутанные газовым шлейфом, они делали картографию впадающих масс и исследовали все разрастающиеся каменные диски — небесные тела главного ряда. С каждым замером, с каждой крупицей новой информации базовые разумы все яснее представляли себе туманность, призванную стать отправной точкой для сотен поколений в ту эру, когда глобальный замысел сенекси созреет окончательно.

Сенекси были почти так же стары, как сама галактика. Они начали совершать космические полеты во времена звездного шара, то есть когда галактика представляла собой огромную сферу. Нельзя сказать, что это была чрезвычайно сообразительная раса. На каждое крупное открытие уходила жизнь тысячи поколений, и не только из-за ограниченности материальных ресурсов. В те времена элементы тяжелее гелия встречались редко. Их находили только вокруг звезд, которые, с жадностью поглотив неимоверное количество водорода, затем неистово вспыхивали синим пламенем и тут же взрывались, насыщая галактику углеродом, азотом, литием и кислородом. Элементов тяжелее железа практически не существовало. Биоорганизмы холодных миров, где властвовали газовые гиганты, развивались, имея в запасе весьма скудный запас химических соединений для произведения потомства звезд Населения II.

Арис, хотя его кругозор и был ограничен потребностями отростка-индивида, сознавал: гуманоиды противятся тому, чтобы семенные корабли стали более приспособленными к окружающему миру, более жизнестойкими. Но опыта у них не намного больше. Сенекси, с их миллиардолетним прошлым, часто оказывались с ними на равных. Что же касается Ариса, то после нового назначения кругозор его расширялся с каждым днем.

На раннем этапе борьбы особенности менталитета сенекси, негибкость культуры побуждали их избегать контактов с представителями Населения I. Никто из них никогда не разрабатывал программу уничтожения более молодых миров с нарождающимися новыми формами жизни. Выполнение этой задачи потребовало бы титанических усилий, а кто мог поручиться, что эти усилия не пропадут впустую? И потому, когда развились культуры, способные снаряжать космические экспедиции, сенекси просто отступили, залегли в редуты старых звезд, даже не связываясь с новыми видами. Они отступали на протяжении трех поколений. На тридцать тысяч гуманоидных лет они законсервировались в холодных мирах вокруг красных карликов, приберегая силы для неизбежного будущего столкновения.

А затем, как и ожидали сенекси, более молодым расам Населения I понадобились даже самые древние звезды галактики. Они действовали с той дикостью, прожорливостью, силой и изменчивостью, которая отличает все организмы, возникшие из раствора, насыщенного химическими элементами. Биология окончательно вступила в свои права и начала потихоньку сживать сенекси со света.

Арис приподнял верхнюю сферу своего тела с пятью силикатными, расположенными крест-накрест глазами. Он обладал памятью о тех временах и о гораздо более давних, хотя его команды тогда не существовало. Базовый разум носил в себе воспоминания, которые отбирал из общего запаса, охватывающего почти двенадцать миллиардов лет, — невообразимый объем знаний даже для сенекси. Арис стал проталкиваться вперед с помощью своих задних отростков.

Через базовый разум Арис мог приобщиться к воспоминаниям предыдущих поколений, живших за сто тысяч лет до него, хотя сам базовый разум был даже моложе своих отростков-индивидов. В молодости, когда они еще плавали личинками в жидком растворе, отростки-индивиды имели собственные информационные мешочки с отдельными фрагментами, необходимыми для образования полной памяти. Они плавали по аммиачным морям, насыщенным теплыми газами зонам и протоплазмовым пузырям диаметром три-четыре метра, развивая свою индивидуальность под спудом прошлого — даже не полного, а отдельных его фрагментов.

«Стоит ли удивляться, что нам не хватает гибкости?» — подумал Арис. Большинство отростков-индивидов сознавали это, особенно когда им позволяли, подобно Арису, сравнивать свою историю с историей Населения I. Но нынешнее состояние вполне их устраивало. Да и что тут поделаешь? Любые видоизменения были бы совершенно противоестественными. Лучше уж вымирание… по крайней мере так считалось до недавнего времени…

Но сейчас, похоже, гуманоиды взялись за них как следует. И вот базовый разум начал серию экспериментов. Команда Ариса была выбрана среди других, находящихся на семенном корабле, для непосредственного наблюдения за экспериментом, а Ариса назначили главным исследователем. За две орбиты от этого места им удалось захватить шесть человеческих эмбрионов в инкубаторе, а также долгожданный банк данных. Большинство контактов между сенекси и гуманоидами произошло три-четыре поколения тому назад. Гуманоиды доминировали среди себе подобных точно так же, как сенекси доминировали среди многообразного Населения II.

Опыты с человеческими эмбрионами уже велись. Части их позволили нормально развиваться, других, по неизвестным для Ариса причинам, подвергли воздействию искусственных факторов. Но подобное вмешательство не принесло заметных успехов.

Арис подозревал, что последние эксперименты были намечены в ином направлении, чем прежде, и все теперь замкнулось на нем. Он не сомневался, что ему дадут полную власть над подопытными особями. Любой другой отросток-индивид растекся бы под такой тяжкой ношей, но только не Арис. Он находил гуманоидов довольно интересными — конечно, в особом, зловещем смысле этого слова. В конце концов они могли стать ключом к проблеме выживания сенекси.

Стоны утвердили ее в эльфовом состоянии. Она бодрствовала, охваченная болью, не решаясь закрыть глаза; сознание подвергалось таким изменениям, что она боялась — во сне ей придет конец. Кошмары было не так-то просто отделить от реальности, некоторые из них, по сути дела, были лишь отголоском обостренного видения действительности.

Особенно часто ей представлялось, что она попала в сенексийскую ловушку, тщетно пытается освободиться, но увязает все глубже и глубже, задыхаясь от бессильной ненависти к этой страшной силе…

Когда горячка спала, ответственный рассказчик дал ей отпуск, и она отправилась гулять по зеленым тропам «Мелланже», неуверенно ступая по зоне низкой гравитации. В руках зудело. В голове после лихорадки последних нескольких пробуждений наконец воцарилась почти полная пустота. Никогда еще не чувствовала она себя такой спокойной, очистившейся. Теперь Пруфракс ненавидела сенекси вдвойне: во-первых, за зло, свойственное им изначально, во-вторых, за то, что они заставили руководство сделать с ней такое — а иначе она просто не смогла бы воевать. Логика была здесь ни при чем. Она ощущала спокойствие и уверенность в себе. Зрелость приходила к ней с каждым пробуждением.

«Набухание почек», по выражению рассказчика. Скоро ненависть расцветет пышным цветом, преобразуя все, чему ее научили, в законченную боевую философию.

Зеленые тропы уводили вверх от лабиринта бронированных щитов. Прозрачный пластик и сталь оплетали сады затейливым кружевом, пропуская уровень радиации, необходимый для растений. Ни одной машине не позволялось сюда заезжать. Передвижение — только пешком. Это была роскошь и привилегия немногих.

Поросль по обе стороны тропинки не вызывала у Пруфракс каких-то сильных эмоций. Красиво? Да. Об этом можно говорить, думать, но в чем смысл всего этого? Приятные ощущения? Она не знала точно, что означает удовольствие — кроме мыслей об Ударе. Она понюхала цветок, который, как сообщала надпись, цветет только при свете молодых, еще не разгоревшихся звезд. Сейчас они как раз приблизились к такой звезде, и зеленые тропы стали черными и сочно-зелеными от цветения. Для других растений, не приспособленных к такой темной среде обитания, установили лампы. Особые приспособления выборочно пропускали солнечные лучи сквозь отдельные пластиковые панели, только когда они падали под нужным углом. До чего же умны эти технологи…

Внешне технологи ей нравились больше, чем рассказчики. Впрочем, не ей одной. От технологов требовалась гибкость ума, а от рассказчика — большая емкость. Технологи были сильными и управляли сильными машинами, как в приключенческих мифах — именно технологи нередко становились прототипами для их героев. И сейчас Пруфракс захотелось, чтобы вместе с ней на зеленых тропах бродил какой-нибудь технолог. Стоны сделали ее восприимчивой — глядя в зеркало, она замечала особый блеск в глазах. Однако в таком состоянии никакой продуктивной связи не получится. Эльфы совершенно не способны к воспроизводству. Оставалось лишь надеяться на обычную, ничего не значащую встречу.

Она подняла глаза и увидела человека метрах в ста. Он сидел чуть в стороне от тропинки, на специально отведенном для этого участке. Она приблизилась, стараясь, насколько позволяли одеревеневшие конечности, придать походке некую грациозную небрежность, и вскоре разглядела, что перед ней не технолог. Но не слишком разочаровалась из-за этого. Ей было слишком спокойно.

— Вышестоящий, — сказал он, когда она оказалась совсем рядом.

— Подчиненный, — отозвалась она, быстро смекнув, что он не настолько уж выше ее по положению — старше всего на шесть-семь корабельных лет, и непонятно, к какому классу принадлежит.

— Какой чудный эльф, — заметил он. Незнакомец был черноволос, ниже ее ростом, но по сложению чем-то напоминал перчаточников.

Поблагодарив за комплимент легким кивком головы, Пруфракс указала на место возле него и вопросительно взглянула. Он подвинулся, Пруфракс села, охнув, и принялась массировать колени.

— Стоны? — спросил он.

— Плохая растяжка.

— А, так ты — перчаточница. — Он посмотрел на шрамы на ее руках.

— А вы откуда, если не секрет?

— Из небоевого подразделения, — сказал он. — Настройщик мандатов.

Она очень мало знала о мандатах — только то, что по инструкции мандат устанавливали на каждый корабль, но лишь очень немногим членам экипажа позволялось в него входить.

— Небоевого? — переспросила она удивленно. Конечно, она не почувствовала презрения — члены экипажа не могут относиться друг к другу пренебрежительно. К тому же она сейчас вообще ничего не чувствовала. Ей было слишком спокойно.

— В это пробуждение я слишком много работал, — сказал он. — Так что меня отправили прогуляться.

Чрезмерное рвение в работе рассматривалось на «Мелланже» как явление эротическое. И все-таки Пруфракс не почувствовала к нему особой восприимчивости.

— А мы, перчаточники, гуляем после периода акселерации, — сказала она.

Он кивнул.

— Меня зовут Клево.

— А меня Пруфракс.

— Скоро в бой?

— Надеюсь. Всегда жду.

— А я только что получил доступ к мандату на полдюжины пробуждений, совершенно мне незнакомых. И очень рад этому.

— А вам разрешено об этом говорить? — спросила Пруфракс. Информация о корабле, недоступная для нижних чинов, могла стать отличным товаром при бартере.

— Не знаю, — сказал он, нахмурившись. — Меня предупредили, что нужно соблюдать осторожность.

— И все-таки?

Возможно, он из резервного подразделения перчаточников, подумала Пруфракс. Во всяком случае, не из технологов — не особенно мускулистый, но и не такой высокий и тонкий, как перчаточники.

— Если ты расскажешь мне о перчатках.

Она улыбнулась и, приподняв руки, пошевелила короткими, толстыми пальцами.

— Ну конечно.

Базовый разум плавал, невесомый, в своей цистерне, удерживаемый на месте углеродными кронштейнами. На кораблях сенекси старательно экономили металл, теперь уже скорее по традиции, чем из-за ограниченности ресурсов. Насколько мог судить Арис, их противник берег металл по той же самой причине. Он вдруг напрягся, стараясь восстановить в памяти обрывки информации о прошлом гуманоидов, извлеченные из полной памяти. Так вот — кажется, древние римляне считали сельское хозяйство единственным по-настоящему благородным занятием.

Сельское хозяйство — выращивание растений, которые употребляли в пищу и в качестве сырья. Растения аналогичны фрифам, которыми сенекси питались в своей личиночной молодости, правда, фрифы не были зелеными и их не высаживали в почву.

Когда он старался охватить своим разумом концепции гуманоидов, в этом всегда было что-то захватывающее. Правда, раньше у него всегда не хватало времени, чтобы вникнуть во все это поглубже, но, может быть, оно и к лучшему. Он ведь запрограммирован отвечать на четко сформулированные вопросы, а не окунаться с головой во всю эту гуманоидную грязь.

Арис проплывал над базовым разумом, и все эти мысли текли по его тканям. У него не было центральной нервной системы и по-настоящему дифференцированных органов, за исключением тех, которыми он взаимодействовал с внешним миром, — конечностей, глаз, входного отверстия. Но базовый разум обладал центральной нервной системой — тонкостенным мешочком, заполненным тягучей жидкостью, примерно десяти метров в поперечнике.

— Ты уже ознакомился с устройством человеческого разума? — спросил базовый разум.

— Да.

— Возможно ли для нас общение с гуманоидными формами жизни?

— Мы уже создали интерфейсы для взаимодействия с их машинами. Похоже, что мы можем общаться и с самими гуманоидами.

— А тебе не приходило в голову, что за все время нашей затяжной войны с гуманоидами мы ни разу не попытались вступить с ними в контакт?

Сложный вопрос. Ответ на него требовал некоторых качеств, которыми отросток-индивид не обладает. Например, любознательности. Отростки-индивиды не задавали вопросов самостоятельно. Они проявляли инициативу только как отпрыски разума-инкубатора.

И вдруг он с тревогой осознал, что действительно не раз задавался этим вопросом.

— Никогда прежде нам не удавалось захватить банк гуманоидной памяти, — сказал он, уклоняясь от прямого ответа. — А вступить в контакт без таких достаточно обширных источников информации невозможно.

— Но как ты только что признал, мы в прошлом использовали машины гуманоидов.

— Проблема, вставшая перед нами сейчас, неизмеримо сложнее.

— Ты думаешь, командам запрещали вступать в контакт с гуманоидами? — спросил базовый разум, выдержав паузу.

Арис почувствовал то, что применительно к отросткам-индивидам можно было называть страданием. Неужели его обвиняют в том, что он ведет себя неподобающе для отростка-индивида? Но ведь он всегда был непоколебимо предан базовому разуму…

— Да, я так думаю.

— А по каким причинам?

— Чтобы избежать заражения.

— Верно. Мы не можем общаться с ними и не заразиться, так же как не можем ходить по их мирам и дышать в их атмосфере.

И снова молчание. Арис погрузился в состояние пассивности, но, когда базовый разум снова обратился к нему, тут же очнулся.

— А ты знаешь, чем отличаешься от остальных? — спросил базовый разум.

— Я не… — Он снова заколебался. Солгать базовому разуму — дело совершенно немыслимое. Семантика — вот в чем он запутался. Прежде Арис не сознавал своего отличия, но вопросы, задаваемые базовым разумом, предполагали, что это отличие есть. За такое короткое время он не мог одновременно признать этот факт и проанализировать его. И просигналил о перегрузке.

— Ты полезен для команды, — сказал базовый разум.

Арис тут же успокоился. Мысли его потекли неторопливо, он стал более восприимчивым. Значит, спасение возможно. И все-таки: в чем его отличие?

— Ты попытаешься сам установить контакт с этими формами жизни. И учти: никаких обсуждений с товарищами в процессе работы.

Итак, один запрет уже наложили.

— А когда ты выполнить задание и сообщишь мне полученные данные, мы тебя растворим.

Арис силился понять смысл приказа, невероятно сложный для него.

— Если я не такой, как другие, то подхожу ли для такой операции?

Поверхность базового разума оставалась недвижима, словно тихая заводь. Смутно проглядывающие изнутри черные пятна — его излучающие органы — принялись неспешно циркулировать по резервуару, а затем вернулись на прежнее место и, расположившись один над другим, вновь сфокусировались на Арисе.

— Ты создашь нового отростка-индивида. Лишенного твоих изъянов, но, с другой стороны, и совершенно бесполезного для меня в том случае, если подобная ситуация повторится. Твой распад вызовет всеобщее облегчение, но потом об этом не раз придется пожалеть.

— В чем мое отличие от остальных?

— Думаю, ты уже сам догадался, — сказал базовый разум. — Когда придет время, ты перекачаешь в нового отростка-индивида свою память. Но вначале память твоя войдет во взаимодействие с гуманоидами. Если ты не доживешь до этой фазы развития отростка, то выберешь товарища, который осуществит эту функцию за тебя.

На одной из сфер Ариса появилось маленькое розовое пятнышко. Он проплыл вперед и прильнул своим входным отверстием к холодной поверхности базового разума. Ему передали соответствующий код, команду, и тело Ариса обрело способность к репродуцированию. Получив сигнал отбоя, он покинул камеру.

Проплывая по коридору в тонком аммиачном ручейке, он пытался разобраться в своих ощущениях. Его поставили в привилегированное положение и одновременно предали анафеме. Благословили и приговорили к казни. Приходилось ли хоть одному отростку-индивиду переживать нечто подобное?

И все же Арис знал, что базовый разум прав. Он действительно отличался от товарищей. Никто из них не стал бы задавать подобных вопросов. Никто из них не выжил бы после предложения вступить в контакт с гуманоидами. Если бы ему не дали этого задания, его все равно пришлось бы растворить.

Розовое пятнышко все разрасталось, покрываясь сероватыми чешуйками. Арис, почти не раздумывая, содрал этот нарост, проведя своей сферой по переборке. Бесформенный комок прилип к ней, испустил на радиочастотах излучение — что-то похожее на вздох — и принялся поглощать питательные вещества из аммиака.

А Арис отправился осматривать подопытных особей.

Клево заинтересовал ее как-то по-особому. Не то чтобы она стала особенно восприимчивой. Нет, скорее, она ощутила некий интеллектуальный голод, словно ей ввели какую-то особую разновидность мозговых стонов. То, что Клево рассказал ей о мандатах, приоткрыло завесу над темой, всегда остававшейся для нее закрытой. Как на самом деле все это происходит и как ей следует это оценивать?

Мандаты были небольшого размера, как объяснил Клево. Большинство — чуть больше кубического метра в объеме. Внутри них содержалась вся история и культура гуманоидных особей — данные, скрупулезно отобранные из всех существующих источников. Мандат каждого корабля обновлялся, как только корабль возвращался на контактную станцию. Пруфракс сомневалась, что «Мелланже» вернется на станцию при их жизни, учитывая, что средняя продолжительность жизни бойца отнюдь не велика.

Клево поручали проверить запас информации того или иного корабля, пополнить его архивы, и это позволяло ему хранить у себя разрозненные кусочки мандатов.

— Нам положено иметь летописный свод. А значит, у нас есть вся информация о роде человеческом.

Пруфракс кивнула с серьезным видом.

— Так откуда мы происходим?

— С Земли, конечно, — сказал Клево. — Это всем известно.

— Я имею в виду, откуда происходим мы с тобой и экипаж?

— Нас вывели в инкубаторе. Зачем спрашивать? И так знаешь.

— Да, верно, — согласилась она, нахмурившись. — Но я хотела узнать: мы произошли не оттуда же, откуда сенекси? Нас ведь вывели не таким способом, каким их?

— Нет, конечно. Что за глупая мысль?

Пруфракс и сама понимала, что это глупость. Сенекси отличались от них буквально во всем. Так чего же она пытается от него добиться?

— А мифы у них такие же?

— Мифы? История — не миф. По крайней мере значительная ее часть. Мифы не имеют отношения к реальной жизни. История — это супермиф.

Она и раньше смутно догадывалась, что мифы мало связаны с реальностью. Но не хотела будоражить свое сознание.

— Мифы — отличная вещь, — сказала она. — Они учат Удару.

— Возможно, — сказал Клево неуверенно. — Поскольку я не боец, то не смотрю мифов об Ударе.

Мифы, в которых не рассказывалось об Ударе, были для нее чем-то невообразимым.

— Какая скука… — сказала она.

— Для тебя — конечно. А мне вот, наоборот, покажутся скучными мифы про Удар — такое тебе не приходило в голову?

— Мы с тобой совсем разные, — сказала она. — Настолько же, насколько мы разные с сенекси.

Клево удивленно раскрыл рот:

— Ну знаешь ли, так тоже нельзя. Мы ведь — один экипаж. Мы — гуманоиды. А сенекси… — Он скривился и встряхнул головой, как будто ему скормили что-то горькое.

— Да нет же, я хотела сказать… — Она смолкла, засомневавшись вдруг, не вступает ли она в запретную область. — Мы с тобой разные, потому что нам давали разное питание, разные стоны. Но если смотреть шире, оба в равной степени отличаемся от сенекси. Они устроены не так, как мы с тобой, и действуют тоже не так. Но… — Ей снова трудно стало выразить свою мысль, и это раздражало ее. — Все, не хочу больше об этом.

Какой-то незнакомый Пруфракс рассказчик приближался к ним по тропе. Он подошел к Клево и пожал ему руку.

— Просто поразительно, — сказал рассказчик, — как вас тянет друг к другу. Пойдем-ка, эльф, — обратился он к Пруфракс. — Ты вступила не на ту дорожку.

После она не встречалась больше с тем молодым исследователем. Тренировки в перчатках были в самом разгаре, и вскоре зудящий интерес, вызванный в ней незнакомцем, улегся, и снова все ее сознание заполнил Удар.

Сенекси имели средства, чтобы обнаружить приближение гуманоидов. Когда поступила информация о флотах и одиночных крейсерах, находящихся на расстоянии в менее чем один процент диаметра туманности, материнский корабль вдруг показался всем теплее обычного и не таким уж гостеприимным. Из-за всеобщего беспокойства уровень радиации на корабле сильно возрос, и новый отросток-индивид, прилепившийся к стене, пришлось прикрыть специальным силикатным щитом во избежание мутаций. Базовый разум нарастил защитную оболочку автоматически, хотя утолщение внешней мембраны мало что даст, если в материнском корабле будет пробита брешь.

Очень скоро Арис похоронил сомнения личного порядка под спудом насущных дел. Он проникал человеческую память достаточно глубоко, чтобы отыскать там инструкции по ее использованию. Она называла себя мандатом (человеческое слово поступало через интерфейс в виде излучаемых символов), и даже самые элементарные, базовые предварительные правила пользования ею оказались для Ариса невероятно сложны. Он словно заплыл в резервуар другого семейства, причем семейства, бесконечно ему чуждого. Как можно соотнести свой опыт с тем, с чем ты никогда не сталкивался, примерить на себя проблемы и потребности, никогда у тебя не возникавшие?

Он мог говорить на нескольких гуманоидных языках, используя радиочастоты, но еще не решил, каким образом станет генерировать звук. Подобная перспектива его озадачивала. Чем вибрировать? Входное отверстие способно совершать колебания, но с небольшой амплитудой — с помощью таких сигналов отростки-индивиды координировали свои действия при создании базового разума. Арис сомневался, что его система управления органами достаточно совершенна для членораздельной речи. Скорее уж гуманоиды сами войдут в контакт с сенекси, установив контроль над излучениями его нервной системы! Гуманоиды обладали четко дифференцированными вибрирующими органами внутри дыхательных путей. Возможно, эту конструкцию удастся скопировать. Правда, он еще не изучил во всех подробностях строение мертвых особей.

Он осматривал нового отростка-индивида один-два раза при каждом пробуждении. Никогда прежде он не видел столь форсированной замены. При нормально протекающем процессе два базовых разума обменивались плазмой и образовывали новые почки, затем снова обменивались, теперь уже почками, и начинали их подпитывать. От каждого отпочковывались три личинки-индивида. Хотя личинки нередко проплывают в жидкостной и газовой атмосфере сенексийского мира тысячи, а то и десятки тысяч километров, они обязательно возвращаются на состыковку с другими личинками своей группы. Только когда один или несколько организмов разрушались во время странствий, личинок брали из специально созданного резервуара для инкубаторных почек. Разрушение целой группы означало неудачное репродуцирование.

В зрелой группе базовый разум совершал замену, только когда погибал один из отростков-индивидов. Так что, по сути, Ариса уже считали мертвым.

И все-таки он оставался им полезен. Это забавляло его, если только данное слово применимо к сенекси. Конечно, тяжело быть ущемленным в чем-то по сравнению с товарищами, но он заполнял время тем, что при помощи интерфейса полностью погружался в мандат.

Гуманоиды тоже были связаны с мандатом через своего суррогатного родителя и в этом смысле находились в неподвижном состоянии.

Время от времени он докладывал обстановку базовому разуму. Впрочем, пока он не вошел в контакт с гуманоидом, докладывать было особенно нечего.

Несмотря на сумятицу вокруг себя, он предчувствовал, что близится сражение. Исход его определит дальнейшую судьбу разработок в этой туманности. Конечно, потерпи они здесь поражение, это не подставит под угрозу осуществление генерального плана. Но не следует оценивать все исходя только из длительной перспективы, чем сенекси грешили в прошлом. Их возраст и опыт, основанное на них спокойствие в конечном счете работали против них. А теперь они спохватились. Чем еще объяснить решение вступить в контакт с гуманоидными формами жизни? И куда приведут эти попытки, если ему удастся это сделать?

А он слишком хорошо себя знал, чтобы сомневаться в успехе.

Арис всматривался через толстую стеклянную стену изолированной камеры, уже чувствуя их приближение. При одной мысли об источаемом ими жаре и ядовитых испарениях он побледнел. Каждый раз подобная близость доставляла ему почти физические муки. Он ненавидел это состояние и в то же время упивался им. Именно такая чувствительность делала его особенно полезным для группы. Ну что же, если его дефект позволяет им послужить общему делу, значит, это уже не совсем дефект…

Другие отростки-индивиды с безопасного расстояния следили за его разработками, воздерживаясь от каких-либо оценок. Для них Арис был мертв, хотя он все еще двигался и работал. Та страшная жертва, на которую он пошел, даже не сделает его героем в глазах окружающих. Таким, как он, не стремятся подражать.

Ужасное время. Ужасное противостояние.

Она погрузилась в языковые символы и выучила их за мгновение. Ничто не отвлекало ее. Она плавала в океане исторических фактов и черпала сколько могла из этого неистощимого источника. Она старалась отыскать различие между режимом открытых глаз — в пустынной серо-коричневой камере с толстой зеленой стенкой, за которой плавало что-то округлое, мрачное, — и режимом закрытых глаз, при котором она окуналась в океан исторических и языковых данных.

С открытыми глазами она видела Маму с ее мягкими конечностями и ласковым голосом, с трубками, по которым с шипением подавалось питание. Она училась у Мамы. Мама, так же как и она сама, чем-то отличалась от остальных. В Маме было что-то от того, кто плавал за зеленой стеной.

Она была совсем молодая, и окружающий мир представлялся ей сплошной тайной.

Но по крайней мере она знала свое имя. Знала, что ей предстоит делать. И это приносило некоторое облегчение.

Пруфракс получила боекомплект и поплыла в тренировочную кабинку, увлекаемая своими перчатками — она еще не укрепила нервные отростки в соответствующих гнездах и не вполне управляла своим движением.

Здесь шесть пробуждений кряду она летала с другими перчаточниками по темным пространствам, словно комета. Отблески созвездий мелькали на прозрачных стенах, и Пруфракс ориентировалась по ним, как ночная птица. С ней были Орнин, необыкновенно худой самец, Бэн, рыжеволосая самка, и три выведенные по специальным проектам сестры: Я, Трайс и Даму — только что из инкубационного отделения.

Ведомая перчатками, она чувствовала себя легко и свободно. Действительно ли перчатки управляют ее движением? Впрочем, это не так важно. Контроль этот осуществлялся незаметно для глаз, неощутимо для пальцев, ее словно подтягивали вперед на прекрасной серебряной нити в самый благоприятный для движения момент. Она едва видела перед собой поле, распространяемое толстыми, негнущимися перчатками, но чувствовала его ласкающее прикосновение. А кроме него — бесконечное многообразие ситуаций, объектов, возможностей, определяющих успех или неудачу Удара. Мысль о неудаче причиняла ей острую боль, хотя ее никогда не наказывали. Неприятие поражения было у нее в крови — в такие моменты ей хотелось умереть. А потом появлялось непреодолимое желание совершенствоваться, чтобы наносить удачные удары, после которых все, что ее окружает: звезды, материнский корабль сенекси, «Мелланже», — сливается в один прекрасный сон.

В имитационной камере она выкладывалась до конца.

Начальный курс обучения закончился, и теперь они отрабатывали высадку. Созданные по специальным проектам сестры одна за другой приняли свойственную им форму гиперболоидов. Из силовых полей вокруг их перчаток вырывались пучки энергии, удваивая их поражающую способность. Красно-белая модель сенексийского корабля светилась перед ними, излучающая радиоволны и ультрафиолет, ненавистная. Вот хвосты бойцов пронзили наружные силовые поля семенного корабля и свились, словно длинные серебристые волоски, плавающие на поверхности воды; поглотив колоссальную энергию, они злобными звездами замерцали на силуэте корабля. Теперь, когда они перемещались вместе со щитами, не оставалось сомнений: силовые спирали создадут на противоположной стороне язвину, и та расширится, как зрачок, пропуская перчаточников внутрь. Сестры перекрутили силовые поля, и Пруфракс увидела, как на стенке корабля разрастается рваная рана…

Упражнение закончилось. Эльфы-перчаточники внезапно погрузились в темноту. Пруфракс была не готова к концу имитации — она полностью сосредоточилась на Ударе. Потеряв ориентацию, она пришла в неистовство и стала метаться по камере, словно мотылек, внезапно выскочивший из ночи на дневной свет. Так длилось до тех пор, пока ее осторожно не направили в нужную сторону. Она поплыла вниз по трубе, чувствуя, как поле постепенно нейтрализуется, и остановилась, все еще в перчатках. Все тело покалывало и дергало.

— Почему так быстро? — вскрикнула она, чувствуя начинающуюся ломоту в руках.

— Экономим энергию, — ответил механический голос.

Позади Пруфракс другие эльфы-перчаточники выстроились друг за другом в трубе-сборнике, все, кроме спецпроектных сестер. Я, Трайс и Даму сняли с упражнения несколько раньше, заменив имитационными копиями. Но скопировать их функциональные свойства было невозможно. Они вошли в трубу без перчаток и помогли своим товарищам адаптироваться к реальности.

Когда они покидали имитационную камеру, следующая партия перчаточников, еще более молодых и неопытных эльфов, чем они, проплыла мимо них. Я вскинула руки, и они отсалютовали в ответ.

— Каждый день новый выводок, — пробурчала Пруфракс. Она волновалась, что при таком многочисленном экипаже не сможет нанести достойный Удар. Что за честь быть перчаточником, если вокруг одни перчаточники, куда ни плюнь?

С трудом сдерживая раздражение, Пруфракс протиснулась в тесный отсек. Там она проанализировала последнее учебное сражение, ввела в память новые данные, а потом угрюмо уставилась на свою маленькую узкую ступню.

Там, снаружи, ее ждали сенекси. Наверняка они сейчас испытывают то же самое: ждут не дождутся настоящего боя, злятся из-за того, что их водят по ниточке. Потом Пруфракс задумалась о своем невежестве, неспособности самостоятельно выносить суждения — а ведь на это способны даже ее враги. И вспомнила о Клево.

— Вычистить. Немедленно вычистить, — пробормотала она. Подобные мысли совершенно бесполезны, к тому же пытаться очеловечить сенекси — занятие, недостойное перчаточника.

Арис взглянул на прибор и, протянув к нему свой стручок, послал волевой импульс. Импульс вышел с другой стороны, преобразовавшись в гуманоидный голосовой сигнал. В гелиевой атмосфере он прозвучал тонко и пронзительно. Звук этот вызывал отвращение и одновременно завораживал. Арис освободил прибор от желатиновых нитей, соединяющих его с инженерной стеной, и, растянув входное отверстие, протолкнул в свои внутренности. Потом втянул в себя солидную порцию аммиака и снова проскользнул в камеру с гуманоидами.

Протиснувшись через маленькое отверстие в смотровой отсек, он некоторое время адаптировался и, когда глаза его привыкли к жару и яркому свету, проникающему через прозрачную стену, увидел округлого мутанта — плод их неудачных экспериментов. Потом, поводя своим шаром в разные стороны, оглядел остальных.

Какое-то время он решал для себя, кто уродливее — мутанты или обычные особи. А потом попытался представить, что получится, если гуманоиды внедрятся к сенекси и попытаются переделать их на свой лад… Арис посмотрел на круглого уродца и съежился, словно его внезапно обдало жаром. Можно благодарить судьбу уже за то, что его не привлекали к ранним экспериментам.

Очевидно, еще до оплодотворения почки или яйца — он не знал точно, из чего выводятся гуманоиды, — их готовили для конкретных ролей. Даже без учета половых различий здоровые гуманоидные особи несколько отличались друг от друга, что свидетельствовало о различии функций. Они были с четырьмя конечностями, парными органами зрения, на голове располагались слуховые приспособления, обонятельный орган и входное отверстие — рот.

«Ну что же, — подумал Арис, — по крайней мере шерсти на них нет в отличие от некоторых других видов Населения I, о которых сообщает мандат».

Арис направил острие вокалайзера на пластинку-транслятор.

— Хелло, — раздалось из смотрового отсека.

Мутант поднял на него взгляд. Он развалился на полу, придавив отвислым серым брюшком четыре конечности, почти бесполезные. Обычно он пищал не переставая, но сейчас затих и стал напряженно прислушиваться к звукам, идущим из трубы. Труба эта была подсоединена к машине, управляющей инкубационным процессом.

— Хелло, — ответил самец и, отключившись от машины, уселся на низкий бортик.

В одном углу камеры стояла машина, служившая им суррогатным родителем — грубая пародия на гуманоида, с непомерно длинными ногами и малюсенькой головой. Арис догадался, что инженеры-конструкторы просто не удосужились как следует изучить анатомию своих антиподов.

— Меня зовут… — сказал Арис, и вслед за этими словами в камере раздалось какое-то невнятное клокотание. Поняв, что нужно выражаться яснее, он какое-то время молча нагнетал давление и настраивался на соответствующие частоты, а потом начал сызнова: — Меня зовут Арис.

— Хелло, — произнесла молодая самка.

— А как зовут вас?

На самом деле он и так давно знал имена своих подопечных, поскольку часто прислушивался к их разговорам.

— Пруфракс, — представилась самка. — Я — перчаточница.

Гуманоидные особи обладали весьма ограниченным объемом генетической памяти. Тем, которых они вывели здесь, в искусственных условиях, заложили в память их имена, род занятий и элементарные сведения о среде обитания. Гуманоиды естественного происхождения, по всей видимости, рождались с нулевыми знаниями. Правда, полной уверенности у него не было — гуманоидная химия репродуцирования необычайно тонка и сложна.

— Пруфракс, я — учитель, — сказал Арис, стараясь свыкнуться с необычной логической структурой языка.

— Не понимаю тебя, — ответила самка.

— Ты учишь меня, а я — тебя.

— У нас есть Мама, — возразил самец, показывая на машину. — Она нас учит.

«Мама», как они ее называли, была подключена к мандату. Изолировать гуманоидов от этой штуки — по сути дела, аналога сенексийского мешочка с памятью — было невозможно. Все упиралось в то, что гуманоиды появляются на свет не снабженные даже простейшими знаниями.

— А вы знаете, где находитесь? — спросил Арис.

— Там, где мы живем, — ответила Пруфракс. — В режиме открытых глаз.

Арис показал им через иллюминатор звезды и небольшой участок туманности:

— А теперь вы можете сказать поточнее?

— Мы — среди огней, — сказала Пруфракс.

Так значит, гуманоиды в отличие от других видов Населения I не в состоянии инстинктивно определять свое местонахождение по звездам…

— Не разговаривай с ним, — предостерег самец. — У нас есть Мама.

Арис проконсультировался у мандата по поводу странного имени, что они присвоили машине.

— «Мама», — объяснил тот, — это слово естественного происхождения, раньше оно обозначало живородящего родителя.

Арис отключил машину.

— Мама больше не работает, — объявил он.

Жаль, что эксперимент не доверили ему с самого начала. Он заказал бы инженерной стене совершенно другую конструкцию, тоже связывающую их с мандатом и подпитывающую, но в меньшей степени поддающуюся идентификации. Арис хотел, чтобы чувство полного комфорта ассоциировалось у гуманоидов исключительно с его персоной.

Машина грузно осела, а самка тут же выдернула свой шнур из сети и расплакалась — реакция, совершенно непонятная Арису. С мандатом же его связывали не настолько доверительные отношения, чтобы спросить его о причине завывающих звуков и влаги, выделяемой из глаз.

Вскоре самец и самка улеглись на пол и задремали. Мутант же, издавая мягкое урчание, попытался приблизиться к прозрачной стене. Он вскинул тоненькие ручонки, о чем-то умоляя Ариса. На двух других особей он не обращал ни малейшего внимания — похоже, он хотел сейчас одного — уйти вместе с Арисом. Возможно, биологам частично удалась трансформация, и в нем теперь сенексийских черт было больше, чем человеческих.

Арис торопливо попятился в холодный и безопасный коридор.

«Мелланже» и сенексийский корабль кружили в бесконечном танце, перескакивая с орбиты на орбиту, прыгая влево-вправо, вперед-назад, стараясь при помощи хитроумных маневров прощупать врага и скрыть собственные намерения. Гуманоидный корабль неумолимо приближался — как и все корабли гуманоидов, он был быстроходнее сенексийских, а экипаж его лучше ориентировался в высших геометриях.

Пруфракс не терпелось пустить в ход свои знания и мастерство, она чувствовала себя спелым плодом, который вот-вот свалится с дерева. На последнем этапе тренировок, накануне выброски, эльфы становились очень восприимчивы. А потому Пруфракс позволили подыскать себе возлюбленного и отвели им крошечные отдельные апартаменты возле зеленых троп.

Контакт прошел удовлетворительно от начала до конца. Ее партнером стал старый перчаточник по имени Кумнакс. Пока они лежали в кабинке, словно погрузившись в миф, он рассказывал ей о прошлых битвах, спецтактике и искусстве выживания.

— Выживания? — переспросила она вначале, совершенно недоумевая.

— Ну да, конечно. — Его вытянутое коричневое лицо выражало неподдельный интерес к зеленым тропам, на которые открывался вид из маленького оконца.

— Не понимаю тебя, — сказала Пруфракс.

— У большинства перчаточников это не получается, — терпеливо втолковывал он.

— У меня получится.

Кумнакс повернулся к ней.

— Тебе сейчас шесть, — сказал он. — Ты очень молода. Мне — десять. Тебя первый раз посылают на задание. Ты абсолютно уверена в себе. Но большинству перчаточников выжить не удается. Нас плодят тысячами. Мы — пушечное мясо. Наши генотипы копируют лучших перчаточников прошлого, но даже лучшие не выживают.

— У меня получится, — упрямо повторила Пруфракс, выставив челюсть.

— Ты всегда это говоришь, — пробормотал он.

Пруфракс взглянула на него недоуменно.

— В прошлый раз, когда я тебя знал, — пояснил он, — ты тоже все время это твердила. И вот ты опять здесь, в новой плоти.

— В какой прошлый раз?

— Мастер Кумнакс… — оборвал его механический голос.

Кумнакс стоял, глядя на нее сверху вниз.

— У нас, перчаточников, слишком длинные языки. Им не нравится, что нам все это известно, но что они могут поделать?

— Вы нарушаете режим секретности, — настаивал голос. — Пожалуйста, доложите службе С.

— В этот раз, если протянешь подольше обычного, то узнаешь кое-что, о чем рассказчики не говорят.

— Не понимаю, — медленно и четко выговорила Пруфракс, глядя ему прямо в глаза.

— Ладно, хватит, — сказал Кумнакс. — Старые должки я уже вернул. А теперь пойду получать нагоняй от начальства. Мы, перчаточники, — упрямые ребята.

Он вышел из кабины, и Пруфракс так больше и не видела его перед операцией.

Семенной корабль укрылся в жарких недрах протозвезды, загородившись от камней и кусков льда щитами. Созвездие образовалось на месте густого скопления звезд четвертого и пятого поколений, и их обломки теперь градом сыпались на корабль Ариса.

Никогда еще Арис не попадал в такую изоляцию. Никто из отростков-индивидов не обращался к нему, более того, все старательно избегали его. Он регулярно отчитывался перед базовым разумом, но даже там наталкивался на все более теплый прием, и в конце концов такое общение стало для него буквально невыносимо. Чуть позже он догадался — все это спланировано заранее. В результате он сблизился со своими подопечными-гуманоидами и даже — страшно сказать — почувствовал к ним некоторую симпатию. Арис обнаружил, что между сенекси и гуманоидами можно добиться взаимопонимания, когда обе стороны в этом нуждаются.

Базовый разум интересовался одним вопросом: насколько успешно их можно внедрить на корабль гуманоидов? Сойдут ли они первое время за своих, успеют ли наладить саботаж или сразу засветятся? Закодированные инструкции, составленные сенекси, уже потихоньку вводились им во время сеансов обучения.

— Думаю, в той сумятице, которая начнется при атаке, их примут безо всяких подозрений, — сказал Арис.

Он давно уже догадался, что представляет собой план базового разума в общих чертах. Контакт с человеческими особями преследовал лишь одну цель — использовать их затем как приманку, подрывной элемент. Они — секретное оружие. Изучение человеческой деятельности и особенностей поведения не самоцель. Очень скоро, почувствовав серьезные изменения внутри себя, Арис полностью понял, почему базовый разум не хочет затягивать процесс исследований.

Итак, скоро подопытные особи покинут корабль, его разработкам придет конец. Сам же он навсегда останется меченым — тесные связи с гуманоидами никому даром не проходят. Значит, Арису тоже настанет конец. На смену ему придет другой организм, почти такой же, но с некоторыми поправками. Копия Ариса, лишенная его индивидуальности.

Приближалась его последняя встреча с базовым разумом. Арис готовился к завершающему циклу работ и к собственному концу. В холодной, заполненной жидкостью камере его ожидал большой красно-белый мешок — центр его команды, основа его существования. Арис относился к нему со слепым обожанием, действия мешка были вне критики при любых обстоятельствах.

Хотя…

— Нас уже ищут, — сообщил ему излучением базовый разум. — Подопытные особи готовы?

— Да, — сказал Арис. — Они твердо усвоили программу обучения. Уверены в том, что они — гуманоиды.

Впрочем, они действительно были таковыми, если не считать введенной в них специальной программы.

— Иногда они выказывают неповиновение, но в рамках допустимого. — Арис ничего не сказал про мутанта. Его все равно не собирались использовать. Если они победят в этом столкновении, то, возможно, мутанта поместят в реактор вместе с телом Ариса — для полной очистки.

— Тогда приготовь их, — сказал базовый разум. — Скоро их доставят на нужный вектор для заброски.

Сумрак и ожидание. Пруфракс угнездилась в трубе доставки, словно круглый эмбрион. Перчатками она улавливала обрывки разговоров, доносящиеся издалека по полым трубкам. «Мелланже» приводили в полную боевую готовность.

Каким бы огромным ни казался их корабль, Пруфракс знала, что он карлик по сравнению с сенексийским семенным кораблем. Она смутно припоминала некоторые подробности относительно устройства семенного корабля, но большая часть информации была надежно упрятана и недоступна ее сознанию. Она даже не знала, какую тактику изберут в этот раз. В моделирующей камере по крайней мере это было ясно заранее. А сейчас информацию то ли еще не доставили, то ли она находилась в закрытой области, доступ к которой открывался автоматически в строго определенное время.

Дополнительную дозу информации ей введут перед самым запуском. Конечно, общую ситуацию она знала. Семенной корабль прячется где-то в глубине протозвезды, скрывая свое местоположение при помощи искаженной геометрии и беспорядочно излучаемых электромагнитных импульсов.

«Мелланже» приблизится к нему и при необходимости возьмет на абордаж. Потом надо будет проникнуть внутрь, найти врага и нанести Удар. Пальцы заныли от предчувствия. Перед самым запуском ее подпитают последними стонами — страстями, — чтобы вывести из эльфового состояния. Она станет зрелой перчаточницей. Женщиной.

Если она вернется — а она вернется, — то станет частью генофонда, и ее восприимчивость найдет выход не в мягкости и теплоте, а в экстазе, она внесет свой вклад в создание организмов второй категории — перчаточников от рождения. Какое-то время она испытывала удовлетворение от этой мысли. Ведь это высокая честь…

Пальцы ныли все сильнее.

Пришло время страстей, стоны хлынули в нее, а следом за ними — информация о предстоящем сражении. А пока все это закачивали ей в подсознание, она уловила проблеск…

Камни и лед, густое облако из газа и пыли, излучающее розоватое сияние. На этот раз перед ней не было никаких ориентиров — ни созвездий, ни отдельных звезд. Спустя некоторое время она уловила сигнал радиомаяка. Вот он — единственный ориентир. Ее перчатки теперь полностью сосредоточились на цели.

Семенной корабль был словно тень, запрятанная в другую тень, километров в двадцать в поперечнике. А ведь он нес в себе только шесть команд!

ЗАПУСК. Она летит!

Информация: «Мелланже» вошел во внутренности семенного корабля и стал поводить острым носом, словно крот в поисках червяков.

Инструкция: вначале в корабль высаживается поисковая команда, которая ищет базовые разумы, камеры-инкубаторы, отростков-индивидов. За ними следом идут перчаточники.

Теперь Пруфракс отчетливо представляет себя со стороны. Она — великая комета-мстительница, помеченная знаком обреченности. Она, словно нож, пронзает стекло, лед и жидкий гелий так, будто их и не существует совсем. Со скоростью несколько сотен километров в час она мчится по сенексийскому кораблю следом за поисковой командой, стреляя на ходу.

Теперь семенной корабль не сможет отступить в высшие геометрии — «Мелланже» намертво пришпилил его к этому месту. Сенекси полностью в их власти.

Новая информация наполняет ее, а вместе с ней приходит безмерное блаженство. Она пикирует вниз по оранжево-серым коридорам, отскакивая от стен, словно срикошетившая пуля.

И почти тут же наталкивается на отростка-индивида, проскользнувшего сквозь аммиачную пленку и движущегося наперекор воздушному потоку к бронированной кабинке. Первый Удар дался ей слишком легко, не принеся ожидаемого удовлетворения. На тренировках это представлялось совсем по-другому. При пробуждении отросток-индивид предстает в виде разбросанных повсюду шариков плазмы. Она погружается еще глубже…

Арис доставляет своих подопечных гуманоидов к запускающим векторам. Диверсанты оснащены копиями гуманоидного оружия, на руки надеты зловещего вида серые перчатки.

Семенной корабль в смертельной опасности. Битва почти проиграна — это стало ясно после первого же Удара. Семенной корабль уже не сможет сохраниться как целое. Значит, он самоуничтожится, ликвидировав заодно гуманоидный корабль и оставив только один фрагмент, а в нем — команды, которым удастся спастись.

С векторов запускают гуманоидов. Арис пытается определить, какую секцию корабля собираются оставить. Должно быть, не ту, в которой он сейчас находится. Ведь его задание выполнено, и он должен умереть.

Ворвавшись в центральную полость семенного корабля, перчаточники развертываются веером и начинают уничтожать огромные охлаждающие установки, прикрытый щитами реактор, репродуцирующий завод — все эти машины, построенные до образования Земли.

Спецпроектные сестры берут на себя руководство. Они обнаружили базовый разум — но, как ни странно, почти не защищенный. В некотором замешательстве сестры окружают его, готовясь к Удару…

А разум просто жертвует собой — он, в своей беззащитности, слишком лакомый кусок, чтобы кто-то проскочил мимо него. Пока он отвлекает на себя основные силы, где-то в другом месте концентрируется энергия. Почувствовав неладное, сестры торопливо добивают базовый разум и бросаются дальше.

Базовый разум Ариса готовится к эвакуации. Двигаясь к замерзшей секции, он на ходу погружается в поле-ловушку. Три из его пяти отростков уже мертвы, он чувствует, как умирают другие базовые разумы. Отпочковавшийся заменитель Ариса тоже мертв.

Гуманоиды-диверсанты бросаются по коридору, удаляясь от центра боевых действий, как и учил их Арис. Спецпроектные сестры наталкиваются на фальшивого гуманоида… он летит с ними, они ничего не замечают… пока он не наводит оружие. Удар чуть не выводит из строя Трайс. Остальные тут же открывают по самцу ответный огонь.

Он умирает в рыданиях — совершилось то, чего он боялся с самого момента запуска.

Секция, в которой укроется базовый разум, вмещает в себя камеру-инкубатор, где вывели подопытных особей и где до сих пор хранится мандат. Арис понимает: все остальные базовые разумы мертвы — гуманоиды атаковали их стремительно, как молнии. А что теперь делать ему?

Откуда-то издалека до него доносится прерывистый пульс еще одного умирающего отростка-индивида. Арис обследует остатки семенного корабля и выясняет, что он последний, кто остался в живых. А значит, он не может раствориться сейчас; ведь кто-то должен обеспечить сохранение базового разума.

Пруфракс вихрем проносится но разваливающемуся на части кораблю, отыскивая все новые жертвы. Наткнувшись на раненого перчаточника, она вызывает медицинскую команду и устремляется дальше.

Базовый разум размещается в уцелевшей секции. Его система жизнеобеспечения повреждена, он погружается во вневременное состояние — поле-ловушку — быстрее, чем нужно. Ледяной нарост так и не отгородил его от Я, Трайс и Даму, и они проскальзывают внутрь. Сестры отчаянно призывают на помощь нейтрализаторов поля-ловушки и специалистов по консервации, они получили инструкцию захватить последний базовый разум во что бы то ни стало.

Ловушка захлопывается за Я, и накладывающиеся друг на друга силовые поля отрывают ее от перчаток. Она налетает на черную ось, а семенной корабль покрывается сетью розоватых трещин и потом разваливается на части. Я затягивает вместе с серебристой пылью и белыми хлопьями, она налетает на переборку и разбивается вдребезги.

Слои изолирующего льда вырастают один за другим. Зажатая между ними Трайс извивается всем телом, стараясь освободиться, но вместо этого попадает в зону интенсивного воздействия поля-ловушки. Ее перчатки затвердевают и с хрустом разламываются, а сама она вмерзает в лед, словно насекомое, настигнутое зимней стужей на поверхности пруда.

Даму видит, что базовый разум вступает в последнюю фазу вневременного состояния. Еще немного — и его недостать. Она наносит отчаянный Удар, но слишком поздно.

Арис направляет на Даму избыточную энергию, выделяющуюся в переходном состоянии. Удар проходит мимо поля-ловушки, а перчаточница попадает в полосу помех и вибрирует до тех пор, пока самые крошечные ее частицы не прекращают свое беспорядочное вращение и она не становится просто пространством и ослепительным светом.

И все-таки базовый разум поврежден. Через одну из его структур происходит утечка информации. В попытке сохранить запас данных он отчаянно ищет, куда можно поместить память, прежде чем его накроет последняя волна поля-ловушки.

Арис направляет действие интерфейса на поверхность базового разума. Серебристые озерца вневременной субстанции поблескивают вокруг них. Поврежденные секции базового разума перекачивают информацию в единственное доступное им хранилище — гуманоидный мандат.

Теперь мандат содержит в себе информацию и гуманоидов, и сенекси.

Серебристые озерца сливается, и Арис начинает медленно пятиться. Он больше не чувствует базового разума. Теперь разум вне досягаемости гуманоидов, но все-таки еще не в безопасности. Арис должен увести сохранившуюся секцию подальше от обломков корабля, потом погрузить ее в собственное поле-ловушку, в такое физическое состояние, которое защитит его от любых, даже самых яростных атак гуманоидов.

Арис осторожно плывет по сохранившимся коридорам. Даже здесь гелиевая атмосфера улетучилась почти без остатка. Он силится вспомнить все стадии процесса. Вскоре семенной корабль взорвется, разрушив корабль гуманоидов. К тому времени Арис должен его покинуть.

Раскрасневшаяся от злости Пруфракс следит за его едва различимым силуэтом, спрятавшись за нагромождениями льда, предвкушая блаженство самого главного Удара, о котором она так долго мечтала. Она предоставляет перчаткам действовать самостоятельно и обнаруживает позади себя гуманоида в каком-то подобии перчаток, совершенно не похожих на ее собственные, что не мешает ему намертво схватить ее силовыми полями, заблокировать Удар и притянуть ее к себе. Секция с базовым разумом отделяется от корабля, и через образовавшуюся пробоину их обдает жаром облака-протозвезды. Вихрь силовых полей закручивает две кометы, сросшиеся как сиамские близнецы, — красную и уныло-серую.

— Кто ты? — вскрикивает Пруфракс, стараясь оторваться от своего зеркального отражения.

Их поля сплавляются вместе, вместе с фрагментом их выносит из облака, и Пруфракс, освободившись от темноты, видит наконец лицо своей противницы.

Свое собственное лицо.

Семенной корабль приступает к саморазрушению. Фрагмент уводят подальше от протозвезды, вверх от плоскости, в которой располагается то, что впоследствии станет планетами, подальше от покалеченного и умирающего «Мелланже».

Напрягаясь изо всех сил, Пруфракс буравит фрагмент, стараясь проникнуть как можно глубже. За спиной у нее гремит гелиевый взрыв, разметавший в разные стороны куски мертвых отростков-индивидов.

Заметив неразлучную теперь парочку, Арис тут же отлавливает ее и помещает в экспериментальную камеру, изменяя строение фрагмента так, чтобы запереть их вместе с мутантом и мандатом. Приглядевшись, он понимает — эти особи опасны. Они почти идентичны, но подопытная особь теряет силы быстрее, чем настоящая перчаточница. Они плавают по камере, и вот уже мутант забился в угол и завыл от страха.

Впрочем, они еще пригодятся. Одну можно спасти, другую — взять в плен. Обе настолько заняты схваткой, что их можно осторожно отсечь от их силовых полей и погрузить в какое-то подобие сна, прежде чем перчаточница успеет воспользоваться своим оружием. Получив в свое распоряжение две пары перчаток — фальшивые и настоящие, — он сможет подключить и те, и другие к Маме вместе с мутантом. Даже из неудавшегося эксперимента можно почерпнуть кое-какие знания.

Отсечение и захват проходят быстрее, чем он ожидал. Распространяющееся поле-ловушка сковывает его движения. Последнее, что он успевает сделать, подсоединив гуманоидов к Маме, — это убедиться, что корабль надежно защищен полем-ловушкой.

Фрагмент погружается в сферу простейшей геометрии.

И будто ничего и не было.

Битва закончена. Победителей нет. Арис начал чувствовать течение времени, он стряхнул с себя сонное оцепенение и пополз по мучительно сухим коридорам, чтобы снова задать необходимые параметры системам жизнеобеспечения. Через некоторое время машины натужно загудели.

Сколько поколений ушло в небытие с тех пор? Созвездия изменились до неузнаваемости. Понаблюдав за звездами, он отыскал некоторые знакомые спектры и астрономические типы, но с поправкой на время. В поле-ловушке что-то сместилось. Арис никак не мог отыскать созвездие, в котором Произошло то сражение. На его месте уютно расположились звезды среднего возраста, окруженные целым выводком молодых планет.

Арис спустился вниз из временной обсерватории. Осторожно скользя по фрагменту, он определил границы своего нового дома и отыскал твердую зеркальную поверхность кокона, заключающего в себе базовый разум. Разум был по-прежнему погружен в поле-ловушку, и Арис знал, что высвободить его невозможно. Со временем поле, возможно, ослабнет, но в любом случае на это уйдет жизнь нескольких поколений. Фактически семенной корабль перестал существовать. Они лишились инкубационной камеры, а вместе с ней и запаса памяти.

Он — последний отросток-индивид из своей команды. Хотя какое это имеет значение — без базового разума он все равно ничего не сможет предпринять. Если поле-ловушка стабилизировалось, как случается иногда при неполадках, то пользы от Ариса не больше, чем от мертвого.

Погруженный в мрачные мысли, Арис вдруг уловил сигнал тревоги из экспериментальной камеры. Режим интерфейса с мандатом отключился сам собой — новая версия Мамы работала со сбоями. Он попытался исправить оборудование, но без инженерной стены чувствовал себя совершенно беспомощным. Все, что ему удалось сделать, — это организовать подачу питательных веществ через старую Маму гуманоидного вида. Закончив работу, он посмотрел на пленника, на две подопытные особи, потом на безногую, безрукую Маму, которая служила им связующим звеном с интерфейсом и с самой жизнью.

Она провела всю свою жизнь в комнате восемь на десять метров, с потолком чуть выше ее роста. Там же находились Грайд и безмолвная круглая тварь, чье имя — если таковое вообще существовало — так и осталось для нее тайной. Какое-то время с ней была Мама, потом Мама другого вида, не приносившая ей такого удовлетворения. Она смутно чувствовала, что влачит жалкую, ограниченную в тесном пространстве, неполноценную во всех смыслах жизнь.

Отделенная от них прозрачной перегородкой другая круглая особь периодически напоминала о себе голосом или жестами.

Грайд сохранила свой разум. Они скрытно сообщались друг с другом. Выходя из интерфейса — она мысленно называла это режимом закрытых глаз, — они, по-прежнему оставаясь подсоединенными друг к другу, пытались осмыслить то, что они знали инстинктивно, что вводилось в них через интерфейс, — сведения о мире, простиравшемся за перегородкой.

Вначале они узнали свои имена и то, что они — перчаточницы, то есть бойцы. Когда Арис передал через интерфейс инструкции по ведению боя, они с готовностью их восприняли, но усвоить новую программу оказалось делом нелегким. Казалось, инструкции совершенно не согласуются с установками, запрятанными в глубине их естества, на инстинктивном уровне.

Проведя в таких условиях около пяти лет, она обнаружила в себе склонность к самоанализу. Она не ожидала найти что-то новое за рамками того опыта, что накапливала в режиме закрытых глаз. Открытие глаз вместе с Грайд для нее не намного отличалось от сна. По большей части они полностью игнорировали специфическую круглую тварь, живущую вместе с ними в камере и почти все время подключенную к мандату и Маме.

В одном она была абсолютно уверена. Ее имя — Пруфракс. Она говорила это и с открытыми, и с закрытыми глазами, без малейших колебаний.

Незадолго перед битвой она погрузилась в состояние, которое напоминало сон без видений, — словно робот, получающий свежие инструкции. Та часть сознания Пруфракс, которая все эти пять лет стремилась к индивидуальности в режиме закрытых и открытых глаз, была вытеснена инструкциями по ведению боя, введенными в программу Арисом. Она летала так, как должны летать перчаточники (хотя перчатки казались ей какими-то странными). Она сражалась, намертво сцепленная с самой собой — так, во всяком случае, ей казалось, хотя можно ли теперь быть в чем-то до конца уверенной?

Она уже давно решила для себя, что не следует слишком рьяно заниматься поисками реальности. После сражения она снова погрузилась в мандат — в режим закрытых глаз — и как-то слишком охотно.

Но что это? Если с открытыми глазами можно постичь еще меньше, чем с закрытыми, то почему ее не покидало ощущение, что режим открытых глаз более важен, что без него не обойтись? Она старалась вытравить все это из памяти.

Но и в состоянии закрытых глаз произошли перемены. Раньше в ожидании боя вся информация просеивалась и ей выдавали специальную подборку. Теперь же она могла бродить по мандату по собственной воле. И она буквально кожей чувствовала какую-то новую, совершенно незнакомую ей информацию — словно где-то рядом плескался океан и ее обдувало легким бризом. Не зная, откуда начать, она неуверенно продвигалась на ощупь и в конце концов открыла для себя:

что все корабли, независимо от их размера и класса, будут оснащены мандатами — наподобие того, как каждый индивид носит с собой карту. Мандат будет содержать всю информацию о нашем виде, включая доскональное, не подвергшееся цензуре изложение истории, поскольку раньше мы получали лишь специально препарированные сведения, и в результате все, включая руководство, имели искаженное представление о прошлом. А руководство обязательно должно иметь доступ к правдивым источникам. Это его обязанность. Руководство не должно употреблять тот суррогат правды, который скармливают простым исполнителям. Пусть функционеры низшего звена живут во лжи. Руководство же должно располагать самым точным анализом, а иначе наше общество ослабнет и неминуемо придет в упадок.

Какие прекрасные сны, должно быть, видят руководители! К тому же благодаря мандату они пользуются тем благом, что называется «истина». Пруфракс с трудом могла в это поверить. Проводя свои исследования в новых, неизведанных областях режима закрытых глаз, она постепенно начала связывать слово «мандат» с накопленным опытом.

Пруфракс работала в полном одиночестве. Прежде она делилась своими открытиями с Грайд. Но теперь Грайд куда-то исчезла.

Она быстро усваивала новую информацию. Вскоре она уже шла по песчаному пляжу на Земле, а потом по пляжу в мире под названием Мариадна, потом еще по каким-то пляжам — ощущение реальности происходящего то усиливалось, то ослабевало. В конце пути она столкнулась с расплывчатым фантомом и поняла, что пляж существует лишь в абстракции. Он был границей между двумя разновидностями режима закрытых глаз, между водой и твердью — ни то, ни другое не имело логического продолжения в режиме открытых глаз.

На некоторых пляжах был песок. На некоторых — облака. Фантомы из облаков выглядели довольно привлекательно. А на одном из них была она сама, бегущая с испуганным криком.

Она окликнула эту бегущую фигуру, но изображение тут же исчезло. Пруфракс стояла на пляже под зеленовато-желтой звездой, в мире под названием Кирене, чувствуя себя одинокой, как никогда прежде.

Она продолжила исследования в надежде отыскать если не ту фигуру, напоминающую ее самое, то хотя бы Грайд. Вот Грайд бы не убежала от нее… Круглая тварь выросла перед ней, с беспомощными, дергающимися конечностями. Теперь настала очередь Пруфракс удирать от страха. Никогда прежде они не встречались в режиме закрытых глаз. Тварь не стояла на месте, она что-то целенаправленно искала. А Пруфракс бежала от нее, поднявшись над горными хребтами, облаками, ветром, воздухом, уравнениями и границами действия физических законов. И, удаляясь от круглого чудовища с тоненькими ручками и маленькой головой, чувствовала, как постепенно проходит страх.

Она так и не нашла Грайд.

Воспоминания о бое, еще совсем свежие, отдавались болью во всем теле, особенно в руках, вытащенных из перчаток. Привычная ей среда обитания оказалась разрушена, и на смену ей пришло что-то неопределимое. Пруфракс погрузилась в глубокое забытье, наполненное сновидениями.

Сны были совершенно непохожи на все, что она видала прежде. Если на ее сонной дуге происходил поворот влево, ей снились философские и языковые символы и другие вещи, совершенно ей незнакомые. Поворот вправо приводил ее к истории и естественным наукам, столь непостижимым, что они напоминали кошмары.

Сон был очень неприятный, и она совершенно не огорчилась, когда обнаружила, что на самом деле не спит.

Переломный момент наступил, когда она научилась плавно поворачивать и менять темы. Пруфракс попала в какое-то приятное место — совершенно незнакомое, оно тем не менее не вызывало ощущения опасности, несмотря на обширный водоем. Она даже не смогла идентифицировать содержимое резервуара как воду, пока не зачерпнула в ладонь. За пределами водного пространства начинался слой движущихся частиц. А дальше — открытый простор, голубовато-зеленый космос. А в нем виднелась фигура, на которую она натолкнулась на семенном корабле. Она сама. Теперь фигура преследовала ее, а она убегала.

Прямо под ней тянулась граница сенексийского банка данных. Пруфракс знала: то, что она видит сейчас, не может поступать из запасов ее собственной памяти. Она получает информацию из какого-то другого источника.

Возможно, ее захватили в плен и сейчас подвергают интенсивному допросу, стараясь выяснить, в какой степени она выполнила задание. Рассказчик с ними обсуждал подобную возможность, но никого из перчаточников не учили, как защитить себя в такой нестандартной ситуации. Вместо этого им недвусмысленно говорили, что при попадании в плен единственный выход — самоуничтожение. А потому Пруфракс попыталась совершить самоубийство.

Она сидела в невыносимо холодном красно-белом отсеке, протянув ноги к покрывающей пол жидкости, но не касаясь ее. Информация не усваивалась ее органами чувств, она была какой-то размытой, не соответствующей всему, что она учила. В отличие от других видов информации эта загустевшая масса не давала возможности участвовать в процессе познания, парализуя любую активность.

Пруфракс никак не могла подыскать подходящего способа самоубийства. Наконец решила просто закрыть глаза и волевым импульсом вызвать самораспад. Но вместо ожидаемого эффекта закрытие глаз вывело ее то ли на более глубокий, то ли на более поверхностный уровень самообмана — с другими категориями, предметами, видениями. Она не чувствовала усталости, не могла ни заснуть, ни умереть.

Пруфракс дрейфовала, словно листик, увлекаемый водным потоком. Мысль ее текла свободно, и она представила, как колышется на поверхности воды, называемой океаном. Глаза ее оставались открытыми. И по чистой случайности она наткнулась на:

Инструкцию. Добро пожаловать в вводную часть мандата — руководство по его использованию. Ваши обязанности, как небоевого процессора, состоят в том, чтобы снабжать информацией руководство, поддерживать мандат в исправном состоянии, а при необходимости — защитить или разрушить его исходя из конкретных обстоятельств. Мандат — ваш непосредственный начальник. Если он требует, вы обязаны выполнять. Поскольку вы подсоединены к мандату, то можете исследовать информацию любого характера, перекачав к себе соответствующие данные. Чтобы перекачать данные, сообщите вкратце суть интересующего вас предмета…

— Пруфракс! — закричала она мысленно. — Что такое Пруфракс?

Теперь ей отвечал другой голос:

— Ну, это теперь целая история. Я был ее биографом, систематизировал записи о ее жизни — тут же в ее сознании появилась сноска: «ДЖОРДЖ МАКНАКС» — и хорошо знал ее в последние годы жизни. Она родилась в Ферменте 22468. Здесь собраны записи о ключевых моментах ее жизни. Сейчас выдадим анализ.

— Эй! Ты кто? Здесь со мной кто-то…

— Тес… Посмотри-ка на нее. Кто она такая?

Они молча смотрели и слушали.

— Слушай, да ведь она — это я… Или очень похожа на меня.

— Она — это мы с тобой.

Она встала в полный рост — два с половиной метра. Черные густые волосы коротко подстрижены, конечности мускулистые — результат изнурительных тренировок и курса гормонального лечения. Ей семнадцать лет, она — одна из немногих птиц, рожденных в Солнечной системе, о чем сообщал чип на плече. Всюду, куда бы она ни пошла, птицы спрашивали о ее матери, Джейэкс.

— Ты лучше, чем она?

Конечно, нет! Кто может сравниться с Джейэкс? Но сама она тоже достаточно хороша — так говорят инструкторы. Закончив этот курс подготовки, Пруфракс будет отлично справляться со своим делом независимо оттого, перейдет ли она в категорию ястребов или по-прежнему останется обычной птицей. А спрашивать ее о матери бесполезно — она все равно будет держать рог на замке.

На Мерсиоре наземники получили в свое распоряжение четыре тысячи гектаров земли и оборудовали там собственный порт. Курс обучения включал занятия на поверхности планеты, в космосе и в мыслительной сфере. Занятия в каждой из трех сфер были обязательны для пернатых, которые хотели стать ястребами. Пруфракс стала пернатой третьей стадии. Она успешно закончила наземный курс — хотя и ненавидела сражения на поверхности планет — и вот уже два года находилась в космосе. Но как все говорили, самое трудное — четыре года пробыть в мысли после работы на планетах и низких орбитах.

Пруфракс не очень увлекалась самоанализом. В учебе она проявляла усердие, если предметы были ей по вкусу. Она быстро освоила орудийную математику, физические законы давались ей легко, когда она видела им практическое применение, а вот теория службы, знакомая ей еще с доптичьего периода, казалась ужасно нудной дисциплиной.

Тогда она была маленькой девочкой, не старше пяти.

— Пяти! Пяти чего?

И глядя на корабли, боевые скафандры, слушая мамины мифы, она поняла, что почувствует себя по-настоящему счастливой, лишь когда отправится в далекий космос, найдет там семенной корабль и в очередной раз убедит сенекси в неизбежности их конечной гибели.

— Удар! Она говорит про Удар!

— А что это?

— Да ведь ты — это я. Ты должна знать.

— Я — не ты, и мы — не она.

— Удар, — сказал мандат, и они перешли в другой временной участок.

— Завтра тебе впервые вживят микропроцессоры. Это поможет тебе координировать свои действия с двигателями нулевой фазы и находить цель гораздо быстрее, чем ты делала бы, оставаясь биологическим существом. Процессоры введут через нос — самое большее, что тебе грозит, это раздражение слизистой оболочки и свищи. Процессоры поместят в нервные участки, управляющие конечностями. Позднее, во время тренировок, тебе вмонтируют также микросхемы и адаптеры. У тебя есть ко мне вопросы?

— Да, сэр. — Пруфракс зависла под потолком сферического класса, заставив инструктора-ястреба развернуть свою платформу. — У меня проблемы с математикой фазы нулевого угла. С сокращением инерционного поля реальности.

Другие тройки пернатых передали по трубкам, что у них тоже сложности с математическими расчетами. Ястреб-инструктор вздохнул:

— Не хотелось бы вмонтировать в каждого из вас по обманщику. В том, что биологию корректируют процессорами, хорошего мало. Индивидуальное обучение гораздо предпочтительней. Так что, все-таки хотите, чтобы вам поставили обманщиков?

Это был вызов. Все ответили отрицательно. Пруфракс улыбнулась про себя. Она хорошо знала предмет, но не могла отказать себе в удовольствии еще раз послушать математические выкладки. Ей хотелось отшлифовать свои знания, и без того уже довольно прочные. А другие пернатые, не настолько сведущие в предмете, только выиграют от этого. Слушая инструктора, Пруфракс как бы любовалась своим оружием, которое она скоро пустит в ход против сенекси.

— Фаза нулевого угла есть временное сокращение инерционного шага реального времени, — начал объяснять инструктор, и перед каждым студентом возникли столбцы уравнений. — Различные аспекты нереального могут вступить в конфликт между собой, если установить барьер между восприятием участника акции и предполагаемой реальностью. Эффективность участника определяется тем, что мы называем угол фазы. Фаза нулевого угла достигается в поле вероятности при помощи модифицированного преобразования Фурье для разделения реальных волн. Тот же эффект может вызваться отражением луча — именно так действует счетчик фаз нулевого угла, поскольку луч всегда включает в себя несколько составляющих, а каждая составляющая всегда имеет временные рамки. Вот точно высчитанный коэффициент…

— Фаза нулевого угла. Ее обучают Удару.

— Она крепко ненавидит их, да?

— Сенекси? Они — это сенекси?

— Я думаю… режим открытых глаз — это мир сенекси. Что это означает?

— То, что мы — узники. Вас захватили еще раньше меня.

— О-о-о…

Пока она поправлялась после вживления процессоров, поступили тревожные новости: семенные корабли снова нарушили космическое пространство гуманоидов, сбросив кукушек в тридцати пяти мирах. Миры эти были молодыми колониями; кукушки уничтожили там все живое, а потом попытались снова привить сенексийские формы жизни. В ответ руководство гуманоидов решило стерилизовать поверхность этих планет. В результате победа не досталась ни одной из сторон. По всей вероятности, сенекси настолько озлобились, что уже не думали о конечном успехе операции, их обуревало только одно-желание — уничтожать.

Пруфракс ненавидела их, считала, что хуже них ничего быть не может.

Пруфракс исполнилось двадцать три. Через год ее аттестуют как ястреба и отправят на крейсер или рейдер. Вот уж тогда она даст выход своей ненависти.

Арис почувствовал, что он выскочил на конечный виток мысли — за этим неизбежно следовало самоуничтожение отростка-индивида. А что ему здесь осталось делать? Фрагмент уцелел, но какой ценой и во имя чего? Ни одна задача не выполнена до конца. Туманность потеряна, по крайней мере ему так представляется. Похоже, он так и не узнает исхода этой схватки.

Арис почувствовал смутное раздражение. Кто теперь ответит на мучающие его вопросы? Лишенный цели отросток-индивид — это едва ли что-то большее, чем сгусток избыточной плазмы.

Он посмотрел внутрь — на пленника и подопытных особей, подключенных к мандату, и стал размышлять, что с ними делать. А как бы повел себя в подобной ситуации гуманоид? Возможно, более энергично. Возможно, он дрался бы до конца. Они всегда так поступали. Даже лишенные лидеров и четко поставленной цели, даже после полного разгрома. Что придает им такую стойкость? Неужели они существа высшего порядка, неужели они заслуживают большего, чем сенекси? А если они лучше, то правильно ли поступают сенекси, пытаясь помешать их триумфу?

Арис вдруг смутился. Он изучал их слишком долго и не избежал заражения. И все-таки: при такой направленности мыслей перед ним замаячила хоть какая-то цель — вопрос, который ждет своего разрешения.

Он сделал все необходимые приготовления. В последнее время появились признаки того, что поле-ловушка базового разума не перманентно — воздействие его довольно быстро ослабевало. И вот, когда базовый разум выйдет из небытия, Арис преподнесет ему готовый вывод.

При всем том Арис смутно догадывался, что по сенексийским стандартам он просто одержимый тяжелым бредом безумец.

Он подключит себя к мандату, усовершенствует интерфейс, который он использовал прежде для поиска ответов. Он, пленный и подопытные особи погрузятся в гуманоидную историю. Они станут похожи на сосунков-младенцев Населения I, жадно тянущихся к своей животной матери — в полную противоположность сенексийскому процессу познания, при котором молодая особь подпитывает информацией базовый разум.

Мандат будет подпитывать его или отравлять. Или и то, и другое.

— Она любила?

— Что… вы подразумеваете под этим — получала ли она…

— Нет, отдавала ли она… мы… я…

— Не понимаю, что вы имеете в виду…

— Любовь, — сказал мандат и выдал соответствующую информацию.

Пруфракс исполнилось двадцать девять. Ее командировали на крейсер. В соответствии с новой программой бойцов достаточно высокого ранга, но совершенно необстрелянных, бросали в настоящий бой без всякого предварительного инструктажа. Программу ввели в действие для того, чтобы выяснить, насколько хорошо наземники готовили бойцов. Некоторые считали это безрассудством, но Пруфракс такой поворот событий пришелся по нраву.

Крейсер весом в десятки миллионов тонн нес на своем борту штурмовую группу из тридцати трех ястребов и восемьдесят человек экипажа. Пруфракс решили использовать в атаке второй волны.

Ею овладел страх. Полезное чувство — направленное в нужную сторону, оно улучшает основные биологические характеристики. Крейсер совершит рейд в сенексийское космическое пространство и покарает сенекси за последние десанты кукушек. Они будут действовать как против семенных кораблей, так и против кораблей-колючек.

Бой будет жарким.

Рейдер стряхнул с себя последние оковы реальности и протиснулся в труднопроходимый и грязный пористый космос. Снова собрав себя воедино, он взмыл над галактической плоскостью.

Пруфракс сидела в кают-компании для ястребов и смотрела на вращающиеся снежные шарики звезд. Красные цифры вспыхивали вдоль границ известной им сенексийской территории, очерчивая этот смутно знакомый им мир, где они впервые ощутили себя сильными, когда земное солнце было еще младенцем, окутанным туманом. Зеленая стрелка показывала местонахождение рейдера.

Вместе с остальными она выпила специальные препараты, позволяющие адаптироваться в пористом космосе, и все-таки чувствовала себя в некоторой изоляции. Из-за страха и из-за того, что у нее все это было в первый раз. Другие ястребы выглядели такими спокойными… Большинству было четыре или пять — то есть их уже бросали в бой четыре-пять раз. Были среди них даже десятники и элитарная группа самых опытных ястребов, у которых за плечами было от девяти до двадцати боевых вылетов.

Тридцатников не было. Тридцатников не используют в боевых операциях; те нем ноте из них, кто выживает после стольких рейдов, уходят с действительной службы и становятся инструкторами-универсалами, а потом попадают в мифы. Надо сказать, что вид у них обычно довольно несчастный.

И все-таки в свое время у молодой и наивной Пруфракс любимыми героями были мужчина и женщина из тридцатой команды — Кумнакс и Арол, — переходившие из мифа в миф. Они заметно выделялись на общем фоне своей боевой выучкой.

Погружение-всплытие. Так повторялось изо дня в день. Они отрабатывали действия в боевых скафандрах. Пока экипаж готовил корабль к бою, им устроили маневры с использованием микропроцессоров — на жаргоне это называлось «знать» в противоположность к «рассказывать» — занятиям в классе. Информации им давали ровно столько, чтобы разжечь легкое любопытство, но не постоянный, нездоровый интерес.

— Ну вот, опять. Ты чувствуешь?

— Я знаю это. Да. Круглая тварь — часть того мира, что существует в режиме открытых глаз…

— Это сенекси?

— Нет, это наш брат, не имеющий имени.

— Твой… брат?

— Нет… Я не знаю…

— Он не опасен для нас?

— До сих пор он не причинил нам никакого вреда. Он пытается с нами заговорить!

— Оставь нас в покое!

— Он уходит.

Теперь она получила доступ к сведениям, которыми не могла пользоваться прежде. Лишь бойцы пользовались такой привилегией — дополнительная информация помогала им воевать. Самые старые ястребы вспоминали о тех временах, когда вся информация находилась в открытом доступе. По кают-компании гуляли истории о сенекси, и из обрывков чужих разговоров ей удалось узнать кое-что об их происхождении и эволюции.

Сенексийские миры, как говорил один двадцатник, были вначале огромными скоплениями холодных газов вокруг молодых солнц, в тех участках Вселенной, где не встречалось металла. Эти газовые планеты-гиганты вращались по орбитам вокруг солнц, находясь в сотнях миллионах километров от них, покрытые пылевыми саваннами соседствующих с ними мертвых звезд. На некоторых из этих планет скопилось большое количество основных химические элементов — углерода, азота, кремния и фтора. В результате там возникли популяции Населения II.

В холодных аммиачных океанах сложились сложные биологические цепочки, что привело к расцвету первичных форм жизни. Через миллионы лет появились ранние сенекси. Процесс этот по сравнению с Землей протекал вначале довольно быстро. Механизмы воссоздания и эволюции были сложны по действию, просты по химии.

Между организмами с разной генетической основой не существовало никакой конкуренции. На Земле, с ее видовым многообразием, больше всего времени уходило на поиск эффективных способов передачи генетической информации.

Смертность среди ранних сенекси была; невысокой. В основном они гибли от хищников; Массовая гибель стала угрожать им гораздо позже, по причинам социального порядка. Огромные колонии протоплазматических индивидов постепенно преображались в команды, в том виде, в каком они существуют сейчас.

Когда информацию начали передавать при отпочковании отростков-индивидов, стали быстро развиваться культуры, призванные сохранить единство личиночных образований, дать им возможность перегруппироваться и сформировать новый базовый разум. Развитию технологий мешала нехватка тяжелых материалов, но, даже используя простейшие технологии, сенекси быстро распространялись во Вселенной. Поглощая питательные вещества из атмосферы и жидкого аммиака, они быстро приспосабливались к среде обитания, где встречалось очень мало хищников и не было необходимости охотиться. Обладая органами чувств, настроенными на радио— и микроволновые частоты, они довольно скоро объединили группы отростков-индивидов в радиотелескопические цепочки и, пронзая атмосферу во всех направлениях, принялись досконально исследовать Вселенную, в особенности отличающийся повышенной активностью центр одной молодой галактики. Мощные выбросы вещества, потоки радиации из других галактик позволили им вести исследования на основе косвенных данных. Физика была для них довольно примитивной научной дисциплиной.

Поскольку при циклическом воспроизводстве потеря информации была минимальной, культурный рост порой шел невероятно быстро. С другой стороны, случались и периоды, когда накопившаяся ненужная информация становилась мертвым грузом и цивилизация развивалась черепашьими темпами.

Используя воду в качестве строительного материала, развивая технологии, в которых гуманоиды до сих пор не разобрались до конца, они готовились к длительному путешествию, уводящему за пределы тех миров, где родилась их цивилизация.

Прислушиваясь к разговорам старших, Пруфракс постоянно задавалась вопросом: каким образом гуманоиды все это узнали? Или все это не более чем научные гипотезы, чистая теория? А если кто-то действительно все это знает, то как бы его расспросить поподробнее?

— А она слабая.

— Почему это слабая?

— Есть знания, которые перчаточникам лучше обходить стороной. Вопросы, которые лучше оставить только высшему руководству.

— Думала ли ты, что, попав сюда, сможешь ответить на ее вопросы, наши вопросы?

— Нет. Нет. Узнай для начала обо мне… о нас…

За час до начала операции Пруфракс решила уединиться. На рейдере это было нетрудно сделать. Размеры корабля были таковы, что ястребы и члены экипажа терялись в его необъятных недрах. Было множество мест, где она могла смоделировать любую среду обитания, чтобы прогуляться пешком или поплавать. В ходе подготовки к операции она сталкивалась со многим таким, чего не понимала, чему ее не учили. Зачем они взяли с собой столько приборов и оружия — гораздо больше, чем понадобится им и даже их репродукциям? Их руководство на Мерсиоре требует, чтобы экипаж крейсера проявлял гибкость в решении боевых задач, и при этом обрекает бойцов блуждать в потемках. Почему? Собственное невежество угнетало Пруфракс, но особенно ее мучил вопрос: почему она невежественна?

Она плыла по холодным тоннелям, ей было немного не по себе от безмолвия и одиночества. Один из тоннелей, расположенный под углом к остальным, выводил к обшивке крейсера. Она некоторое время колебалась, исследуя его по всей длине своим локатором. И тут короткий сигнал «бип» предупредил ее, что где-то поблизости находится другой член экипажа. Больше всего Пруфракс удивило, что кто-то проявляет такое же любопытство, как и она сама. Ее старшие коллеги-ястребы и члены экипажа давно уже вышли из того возраста, когда хочется праздно бродить по кораблю — они считали это типично птичьей чертой. Пруфракс же привыкла к тому, что отличается от остальных, она даже втайне гордилась своими причудами. Вытянув вперед руки и отталкиваясь ногами — как она не раз проделывала в боевом скафандре, — Пруфракс стала подниматься по тоннелю.

Клубы зеленоватого тумана поглощали луч ее поискового устройства. Но Пруфракс догадывалась — тоннель прямой и не длиннее двухсот метров. Спустя некоторое время снова послышалось «бип», теперь уже погромче.

Наконец она рассмотрела впереди демонтированную орудийную башню. Так вот откуда туман — наполнитель башни распылился при перепаде давления. В башне сидел человек, от его опознавательного маяка исходило слабое фиолетовое мерцание. Он сидел и рассматривал звезды сквозь иллюминатор блистерного отсека. Почувствовав ее приближение, он развернулся и посмотрел на нее с полным безразличием. На вид это был ястреб — в боевой форме, высокий, худощавый, с каштановыми волосами, белесой кожей, большими глазами и зрачками настолько черными, как будто сквозь его голову она заглядывала в простирающийся за ним бескрайний космос.

— Подчиненный, — представилась она, когда их среды обитания слились.

— Вышестоящий. Что ты здесь делаешь?

— То же самое я собиралась спросить у вас.

— Тебе сейчас положено готовиться к бою, — сделал он внушение.

— Именно этим и занимаюсь. Мне нужно побыть одной.

— Да, пожалуй, — согласился он, снова поворачиваясь к звездному небу. — У меня такая же привычка.

— Вы больше не участвуете в боевых операциях?

— Нет. — Он покачал головой. — Меня перевели в исследователи.

Пруфракс едва скрыла восхищение. Талант бойца и талант исследователя сочетались редко — почти никогда.

— А какими исследованиями вы занимаетесь? — спросила она.

— Я здесь, чтобы сравнивать трофейные находки.

— После фазы нулевого угла мы вам мало оставим трофеев.

В таких случаях собеседник обычно отвечал: «Удачных попаданий» или еще что-нибудь ободряющее. Но сейчас исследователь промолчал.

— А зачем вам нужно изучать трофеи?

— Чтобы сражаться с врагом, нужно знать, что он из себя представляет. Невежество влечет за собой поражение.

— Значит, вы изучаете их тактику?

— Не совсем.

— А что же тогда?

— В этом пробуждении тебя ожидает настоящий бой. А потому я хочу кое-что тебе предложить. Ты будешь сражаться, как тебя учили, но при этом наблюдать за всем внимательно, а после боя приходить ко мне и рассказывать обо всем, что видела. А потом я отвечу на некоторые твои вопросы.

— Мне следует доложить о вас непосредственному начальству?

— Я обладаю соответствующими полномочиями, — сказал он.

Пруфракс никогда еще не обманывали, и сейчас у нее не было оснований заподозрить исследователя во лжи.

— Так ты будешь мне помогать?

— С удовольствием.

— А что тебе поручат?

— Атаковать сенексийских бойцов, а потом охотиться за отростками-индивидами и базовыми разумами.

— Сколько наших бойцов готовят для десанта?

— Двенадцать.

— Значит, объект будет крупный, да?

Она кивнула.

— Пока ты будешь находиться там, спроси себя: за что они воюют? Ты понимаешь?

— Я…

— Спроси себя, за что они воюют. Всего-навсего. А потом снова приходи ко мне.

— А как ваше имя?

— Это не так важно, — ответил он. — Ну а теперь иди.

Она вернулась в центр подготовки в тот самый момент, когда завыла сирена, — они входили в пористый космос. Ястребы старших рангов ходили вдоль шеренги бойцов, проверяя снаряжение и сообщая точки для ментальной ориентации.

Пруфракс с отвращением натянула на лицо сенсорную маску.

— Готово! — сказал старший ястреб. — Бой победы! — Он похлопал ее по плечу: — Удачи тебе.

— Спасибо, сэр. — Она нагнулась и стала залезать в скафандр.

Одиннадцать других ястребов, выстроившихся вдоль линии запуска, делали то же самое. Командиры и члены экипажа покинули камеру, и двенадцать красных лучей осветили запускающую трубку. Скафандры автоматически приподнялись и расположились в ряд, соприкасаясь с лучами. Силовые поля стали скручиваться, словно серебристая ткань в водовороте, а потом застыли, превратившись в пульсирующие стены, залитые холодным мерцанием. Накапливалась энергия для запуска.

Ей стали вводить тактические данные. Ее индивидуальная информационная сеть подсоединилась к корабельным сенсорам. Она увидела сенексийский корабль-колючку диаметром двенадцать километров, кукушек, усеявших его обшивку, словно личинки красный фрукт. И еще змей.

От возбуждения у нее даже подскочила температура. Правда, скафандр быстро восстановил тепловой баланс.

На счет «десять» она переключилась с биологического режима на режим киборга. Вживленный микропроцессор, усвоив результаты ее недельной умственной деятельности, превратился в Пруфракс.

Какое-то время ей казалось, что она раздвоилась. Биологические процессы еще продолжались по инерции, и в этой зоне своего сознания она могла немного расслабиться — она словно смотрела миф про себя самое.

Медленно, словно во сне, скафандр плыл за лучом, перейдя теперь на электронное время киборга. Ориентируясь по звездам и маяку крейсера, она погружалась в меч-цветок, готовясь атаковать корабль-колючку. Кукушки уползли в огромный красный корпус, словно червяки в яблоко. А потом крошечные черные острия сотнями появились в ближайшем к цветку квадранте.

Вылетели змеи, пилотируемые сенексийскими отростками-индивидами.

— Бой повышенной интенсивности! — успела она сказать своему биологическому «я», прежде чем его окончательно поглотил киборг.

Зачем летим мы, вырвавшись из мрака,

под градом пуль, сквозь лед и пламя?

Загадка. Может быть,

чтоб новый ад себе воздвигнуть.

Удары мы наносим без числа

и, вспыхнув мимолетно,

проваливаемся в бездну,

где вновь пересекутся

наши огненные трассы.

И перед тем

как окончательно угаснуть,

ценить мы начинаем Красоту,

что подарила нам природа.

Влекомые круговоротом жизни,

сгораем вместе мы

в горниле обескровленного Царства

и восстаем из пепла

такими же безликими,

убогими, как прежде,

хотя и чувствуем порывы свежих ветров.

И вот уж пламя новое бушует,

подобно солнечным лучам пробившись

сквозь ночь и ледяную толщу.

Оно все ближе подступает

в слепящем синем ореоле.

Со временем придет и наш черед.

Сраженные усталостью безмерной,

вначале раскалимся докрасна,

с тоской припоминая ту прохладу,

что нам сопутствовала неизменно

на проторенных тропах прошлых лет,

а после обратимся в серый пепел

и в вечный сон погрузимся.

Под нами плещут воды рек.

Над нами — лязг железных змеев,

без устали плодящих

себе подобных

простым делением.

Глаза их,

наполненные гелием,

косятся злобно

на ястребов, кружащих

подобно снежным хлопьям.

Поигрывая мускулом железным,

зубами скрежеща, они готовят

яд смертоносный. Что же разжигает

в нас этот ненасытный голод?

Вот он взлетел

и, врезавшись в хрустальный купол,

зеленым аммиачным ливнем окропил

туманами окутанное небо.

Во сне ликуем мы,

и с каждой стороны

к нам подступают

невидимые берега,

наполненные стонами

незримого прилива.

— Она это написала. Мы. Это одно из ее… наших… стихотворений.

— Стихотворений?

— Это нечто вроде мифа, как мне кажется.

— Но о чем это? Я не понимаю.

— Конечно же, ты понимаешь. Она говорит об интенсивном бое.

— То есть об Ударе? И все?

— Нет, я так не думаю.

— Нет, скажи, ты понимаешь это стихотворение?

— Не до конца…

Она лежала в бункере, скрестив ноги, закрыв глаза, чувствуя, как идет на убыль влияние киборга — еще недавно доминировавшего в ее организме. Спина сладко ныла. Она выжила в первом бою. Корабль-колючка понес сильный урон и был вынужден отступить. Обшивка семенного корабля продырявлена настолько, что высадку кукушек ему уже не доверят. Теперь он станет всего лишь обломком, пустой скорлупой. Она удовлетворена.

Но радость ее омрачена тем, что восемь из двенадцати бойцов погибли. Змеи сражались очень неплохо. Можно даже сказать, храбро. Они жертвовали собой, завлекая противника в ловушку, били слаженно, демонстрируя такое же полное взаимодействие внутри своей команды, какое существовало и в ее группе. Правильная стратегия и тактика, численное превосходство и еще, пожалуй, фактор внезапности — вот что принесло им победу. Правда, окончательный анализ еще не прислали.

Не будь у них этих преимуществ, они все бы погибли, до единого.

Пруфракс открыла глаза и стала вглядываться в постоянно меняющийся световой рисунок. Вживленный в ее тело микроэлемент с помощью секретных кодов расшифровывал этот рисунок, вбирая в себя новую информацию. Но Пруфракс узнает ее только перед следующим боем.

Повинуясь внезапному порыву, она бросилась в тоннель и снова застала его в блистере, обложившегося пакетами с новой информацией. Боясь помешать его работе, Пруфракс терпеливо ожидала, пока он обратит на нее внимание.

— Ну как? — спросил он.

— Я постоянно спрашивала себя, ради чего они воюют. И теперь очень зла на себя.

— Почему?

— Потому что я не знаю ответа. И не могу знать. Ведь они — сенекси.

— Они хорошо сражаются?

— Мы потеряли восемь человек. Восемь. — Она закашлялась.

— Так хорошо они сражаются? — повторил он, уже чуть нетерпеливо.

— Лучше, чем я ожидала. Ты ведь знаешь, что нам про них рассказывали.

— Они тоже погибали?

— Да, их погибло немало.

— А скольких убила ты?

— Не знаю.

На самом деле она, конечно же, знала, что убила восьмерых.

— Восьмерых, — сказал он, указывая на пакеты. — Я сейчас как раз анализирую итоги боя.

— Значит, за той информацией, которую нам дают читать и которую публикуют, стоишь ты?

— Отчасти, — согласился он. — Ты — хороший ястреб.

— Я знала, что стану настоящим ястребом, — ответила она спокойно, без тени самолюбования.

— Но раз они храбро сражаются…

— Как это сенекси могут быть храбрыми? — резко оборвала она.

— Они храбро сражаются, — повторил он, — а почему?

— Они хотят жить и выполнять свою… работу. Так же как и я.

— Нет, не поэтому, — возразил он, чем привел ее в некоторое смятение. Не впадает ли она в крайности? То вначале принимала все в штыки, а теперь сдается без боя. — А потому, что они — сенекси. Потому что мы им не нравимся.

— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь сменить тему.

— Клево.

Ее грехопадение началось еще раньше возвышения.

Арис закрепил контакты и почувствовал, как аварийный запасник базового разума разрастается, покрывая поверхность фрагмента, словно ледяные кристаллы стекло. Он перешел в статическое положение. При перекачке информации из живого мозга в гуманоидный, механический то ли происходило ее кодирование, то ли опускались какие-то важные детали. Так или иначе, память застывала, теряла свою динамичность. Значит, нужно попытаться привести в соответствие эти два вида памяти — если, конечно, такое возможно.

Как много гуманоидной информации ему придется стереть, чтобы освободить место для этой операции?

Он осторожно вошел в человеческую память, выбирая темы почти наобум. Вскоре он забрался в такие дебри, что все, чему его учили, перепуталось и стало улетучиваться, хотя предполагалось, что отростки-индивиды обладают перманентной памятью. Он тратил неимоверные усилия только на то, чтобы постигнуть совершенно чуждую ему модель мышления.

Арис ушел из области социологической информации, стараясь сохранить в себе данные по физике и математике. По этим дисциплинам он мог вести разговор без особого напряжения, постепенно постигая особенности гуманоидной логики.

И тут произошло нечто неожиданное. Он вдруг почувствовал, что параллельно с ним исследования ведет какой-то другой разум. Запрос в ту же самую область поступил из источника, смутно ему знакомого, что особенно его настораживало. Более того, этот источник даже попытался изобразить нечто вроде сенексийского приветствия, правда, совершенно не к месту. Такой код отросток-индивид излучал, только когда приветствовал товарища по команде. А его собеседник, совершенно очевидно, был из другой команды или даже из другой семьи. Серьезный прокол. Арис попытался выйти из памяти. Мыслимое ли это дело — встретиться внутри мандата с другим разумом? Отступая, он вторгся в обширную область совершенно непостижимой для него информации. По всем характеристикам она отличалась от прочих областей гуманоидных знаний, в которых он бродил.

— Это для машин, — сказал незнакомец. — Не вся культурная информация ограничена рамками биологии. Вы сейчас находитесь в области, где хранятся кибернетические разработки. Они доступны только для машины, подключенной к мандату.

— Из какой ты семьи? — задал Арис первый вопрос из длинной цепочки, с помощью которой сенекси идентифицировали друг друга.

— У меня нет семьи. Я не отросток-индивид. У меня нет доступа к действующим базовым разумам. Я получал знания из мандата.

— Так кто же ты тогда?

— Я сам точно не знаю. Но между нами нет существенных различий.

Арис понял, с кем он имеет дело. Это разум мутанта, того, что остался в камере, того, кто каждый раз умолял его о чем-то, стоило ему приблизиться к прозрачному барьеру.

— А сейчас мне нужно идти, — сказал мутант.

И Арис снова остался один в этих непролазных джунглях. Называя знакомые ему понятия, он стал осторожно, на ощупь пробираться в сенексийский сектор. Если он натолкнулся на одну подопытную особь, значит, без сомнения, встретит и остальных — возможно, даже пленного.

Мысль эта казалась одновременно пугающей и захватывающей. Насколько он знал, подобное сближение между сенекси и гуманоидами никогда прежде не происходило.

Страх постепенно улегся. Да и чего осталось бояться теперь, когда его товарищи мертвы, базовый разум находится в поле-ловушке, а перед ним не стоит никакой ясной цели?

Непривычное ощущение, так испугавшее вначале Ариса, на самом деле объяснялось очень просто — он впервые за свою жизнь получил малую толику свободы.

А история изначальной Пруфракс продолжалась.

На ее ранних стадиях она, приходя к Клево, с трудом сдерживала гнев. Предложенный им метод познания сбивал ее с толку, угнетал, а он даже не удосужился четко сформулировать конечную цель исследований. Что он в конце концов хочет от нее? Знает ли он сам об этом?

И чего она от него хочет? Они до сих пор встречались скрытно, хотя никто им ничего не запрещал. Теперь, став ястребом, за плечами которого один боевой вылет, Пруфракс пользовалась определенной свободой. В промежутках между упражнениями и боями ее почти не контролировали. В дальних отсеках крейсера не стояло никаких мониторов, и они могли делать все, что заблагорассудится. Они встречались в отсеках, расположенных близко к внешней обшивке корабля, как правило, в орудийных блистерах, из которых были видны звезды.

Пруфракс не привыкла к продолжительным разговорам. Словоохотливость и любопытство среди ястребов не поощрялись. Но Клево, хотя и был экс-ястребом, говорил много и казался ей самым любопытным человеком из всех, кого она знала, включая ее самое, а себя Пруфракс считала необычайно любопытной.

Нередко он приводил ее в бешенство, особенно когда играл в «поводыря», как она это называла. Он вел ее от одного вопроса к другому, словно инструктор, но не расставляя при этом никаких логических ловушек и не преследуя какой-то видимой цели.

— А что ты думаешь о своей матери?

— Разве имеет какое-то значение?

— Для меня — нет.

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты для меня кое-что значишь.

Пруфракс пожала плечами.

— Она была прекрасной матерью. Тщательно подобрала для меня хорошие наследственные признаки. Вырастила из меня кандидата в ястребы. Рассказывала мне всякие истории.

— Любой из известных мне ястребов позавидовал бы такой возможности — слушать истории, сидя на коленях у Джейэкс.

— Не очень-то часто я сидела у нее на коленях.

— Ну это я так — для красного словца.

— Вообще-то она для меня очень много значила.

— Она предпочла остаться матерью-одиночкой?

— Да.

— Значит, отца у тебя нет.

— Она выбирала для меня наследственные признаки, совершенно не интересуясь их носителями.

— Выходит, ты и вправду мало чем отличаешься от сенекси.

— Опять меня оскорбляешь! — мгновенно ощетинилась она, уже собираясь уйти прочь.

— Вовсе нет. На самом деле я все время задавал тебе один и тот же вопрос, а ты так его и не расслышала. Насколько хорошо ты знаешь своего врага?

— Достаточно хорошо, чтобы уничтожать его. — Ей до сих пор не верилось, что он задавал один-единственный вопрос. Подобные приемы в разговоре казались ей довольно странными.

— Не спорю, ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы побеждать от сражения к сражению. Но кто победит в этой войне?

— Война будет долгой, — сказала она мягко, отплыв от него на несколько метров. А он раскрутился внутри блистера, заслонив собой размытое созвездие. Крейсер снова готовился к выходу из статусной геометрии. — Они умеют драться.

— Они сражаются убежденно. Ты веришь, что в них заключено зло?

— Они уничтожают нас.

— А мы уничтожаем их.

— Значит, вопрос в том, — заключила она, невольно улыбаясь своей проницательности, — кто первый начал уничтожать?

— Вовсе нет, — сказал Клево. — Я подозреваю, что на этот вопрос теперь никто не сможет однозначно ответить. А наши лидеры, похоже, решили, что это не так уж важно. Просто мы — новое, а они — старое. Старое подлежит замене. Этот конфликт возник из-за того, что сенекси и люди — существа, разные по сути своей.

— И что же, это единственное, чем мы отличаемся? Они — старые, а мы не такие старые? Я что-то не понимаю.

— Я тоже не совсем понимаю.

— Так давай в конце концов разберемся!

— Когда-то очень давно, — невозмутимо продолжал Клево, — сенекси нуждались лишь в газовых планетах-гигантах, вроде тех, которые до сих пор встречаются в их метрополии. Они жили мирно миллиарды лет, до тех пор пока не сформировался наш мир. Но, перемещаясь с одной звезды на другую, они научились использовать миры других типов. Нас поначалу интересовали каменистые планеты типа Земли. Но постепенно мы нашли применение и для газовых гигантов. К тому времени когда мы встретились, обе стороны имели серьезные виды на территории друг друга. Их технологии были настолько непостижимыми для нас, что, впервые столкнувшись с сенекси, мы подумали, что они пришли из другой геометрической системы.

— Где ты все это узнал? — спросила Пруфракс, нахмурившись, обуреваемая какими-то смутными подозрениями.

— Я ушел из ястребов, — пояснил Клево, — но все равно был слишком ценен для них, чтобы меня просто выбросили на свалку. У меня богатый опыт, разносторонние способности. Потому меня направили в отдел исследований. Тем самым они обезопасили меня. Теперь мое общение с боевыми товарищами сведено к минимуму. — Он пристально посмотрел на нее. — И все-таки мы попробуем узнать своего врага хоть чуточку получше.

— Но это опасно, — выпалила Пруфракс не задумываясь.

— Да, опасно. Ты не сможешь ненавидеть того, кого хорошо узнала.

— Мы обязаны ненавидеть, — сказала она. — Это делает нас сильными. Сенекси ведь тоже ненавидят.

— Может быть, — согласился он. — Но вдруг когда-нибудь после очередного боя тебе захочется… сесть и поговорить с одним из их бойцов? Ознакомиться с его тактикой, узнать, как ему удалось в чем-то переиграть тебя, сравнить…

— Нет! — Пруфракс резко устремилась вниз по трубке. — Мы переходим в пористый космос. Мне нужно готовиться в вылету.

— А она умна. Тут же сбежала от него. А он — безумец.

— Почему ты так думаешь?

— Дай ему волю, он приостановит сражение, помешает нанести Удар.

— Но ведь он сам был когда-то ястребом.

— Перчаточники тоже могут сбиться с пути.

— ?

— А ты не знала, что они используют тебя? Как тебя использовали?

— Сейчас этого уже не установишь.

— Если она станет блуждать вместе с ним, то обречет себя на гибель. Постой-ка, что это?

— Кто-то подслушивает вместе с нами.

— Узнал его?

— Нет, он быстро исчез.

Бой обещал быть жарким. Пруфракс сидела одетая в боевой скафандр, задрав ноги, словно готовая кого-то пнуть. Крейсер на полной скорости врезался в пористый космос, и, прежде чем им успели дать специальные препараты для адаптации, разгорелось сражение. У Пруфракс кружилась голова, она потеряла ориентацию во времени и пространстве. Руководству оставалось лишь уповать на магическое действие киборга, компенсирующего недостатки биологического организма.

Пруфракс еще не знала, кого они атакуют. Тактические сведения хлынули во вживленный микропроцессор, но пока до нее доходили лишь слабые отголоски — киборг еще не заработал в полную силу. Пруфракс знала лишь, что началась какая-то неразбериха и — что ее особенно потрясло — руководство, похоже, тоже ничего толком не знало.

Крейсер получил серьезные повреждения. Пруфракс узнала об этом в тот самый момент, когда ей приказали слиться с микропроцессором. Биологическое существо превратилось в киборга. Теперь она находилась в режиме «знаю».

Крейсер снова стал единым целым и вынырнул над газовой планетой-гигантом. Они находились в семидесяти девяти тысячах километров от верхнего атмосферного слоя. Причиной повреждений стали ледяные мины — куски водяного льда, которыми сенекси нашпиговали пористый космос. Мины тихо ожидали своего часа, и вот теперь расчет оправдался — когда корабль реинтегрировался, инерционная сила протащила их в статусную геометрию, и они сдетонировали.

Ледяные мины разрушили поле реального времени в радиусе действия крейсера и подорвали несколько его секций. К счастью, запускающие установки уцелели. Бойцы высадились в открытый космос и построились в классический меч-цветок.

Планета эта была рыхлым холодным гнездом. Руководство не знало состава ее атмосферы, но, по данным разведки, сенекси проявляли в этой звездной системе высокую активность, особенно в этом мире. И вот теперь руководство решило попытать счастья. Бойцы вошли в атмосферный слой, толкая впереди себя огромные яйцеобразные баллоны, за которыми, казалось, скользит едва различимая тень — верный симптом искривления статусной геометрии, которое со временем могло превратить газового гиганта в недолговечное солнце.

Времени у них было в обрез. Бойцам предстояло сгруппироваться возле электросаней и спуститься в области жидкой воды, где сенекси обычно располагали свои апвеллинговые[1] установки. Уничтожив эти установки, они нырнут в жидкий аммиак и станут выуживать оттуда кукушек, а потом постараются выяснить, чем этот мир так интересен для сенекси.

Она и еще пятеро бойцов забрались в электросани и помчались сквозь туман туда, где мерцали сенексийские сенсоры. Лучи от шести полозьев накрыли сенсоры светящейся паутиной. Сани стали рикошетить от стенок, раздался крик, их обдало жаром, и второй цветок вылетел из саней на глубине двухсот километров. Сани замедлили ход и наконец остановились совсем. Только сани дают единственный шанс вернуться. Ни один скафандр не вытащит из такого обширного гравитационного колодца.

Пруфракс опускалась все глубже. Маяк — красная звезда с размытыми очертаниями — мерцал под облаками, окрашивая их в оранжевые и пурпурные тона. Достигнув слоя жидкого аммиака, она получила инструкцию вводить в перманентную память все, что она там увидит. Собственно зрение мало что ей давало, зато другие сенсоры доставляли в микропроцессор множество информации, которая тут же перерабатывалась, слагаясь в общую картину.

— Здесь есть жизнь, — отметила она мысленно. — Жизнь естественного происхождения. Вот еще один пример того, с каким пренебрежением сенекси относятся к общепринятым нормам цивилизованного поведения — они совершенно бесцеремонно вмешиваются в ход эволюции в мире, где сложились довольно сложные биологические структуры.

Температура уже поднялась до точки испарения аммиака, потом до точки таяния льда. Давление на скафандр было чудовищное, и энергетические ресурсы таяли гораздо быстрее, чем предполагалось. На этом уровне атмосфера была особенно густо насыщена органикой.

Сенексийские змеи поднялись из нижних слоев, проскользнули мимо них по вертикали, а потом сложились пополам, готовясь к атаке. Пруфракс выбрали для самого дальнейшего погружения, остальные бойцы ее саней остались на этом уровне, чтобы прикрыть ее. Другие группы какое-то время следовали за ней, тоже прикрывая ее огнем.

Она старалась выявить кривую излучения, характерную для апвеллингового завода. И на нижней границе слоя жидкой воды, ниже которого опускаться в ее скафандре было небезопасно, Пруфракс обнаружила этот завод.

На этой планете сенекси выкачивали содержимое газового гиганта с большей глубины, чем обычно. На десять километров выше завода располагался другой объект, с необычной кривой излучения — обнаружить его было почти невозможно. Их разделяли десять километров. Завод подпитывал этот объект энергетическими лучами.

Она полетела медленнее. Двое других бойцов, не принимавших участия в той схватке, что разгорелась наверху, заняли позиции на несколько десятков километров выше, чем она. Ее процессор выработал оптимальную тактику. Она должна какое-то время избегать фазы нулевого угла, разведывая обстановку. Пруфракс чувствовала какой-то особый, ритмический стук, издаваемый заводом и сопутствующим объектом. Словно повинуясь этому ритму, огромные червяки, похожие на гирлянды сосисок, извивались в нескончаемом танце. Они были длиной в десятки метров и по очертаниям смутно напоминали сенексийских боевых змей, в самом широком месте тело их было метра два в диаметре. Это были живые существа местного происхождения. Постепенно их затягивало в тот котел, что располагался над апвеллинговым заводом. Они исчезали в нем, чтобы больше никогда не появиться. Поддерживающие ее бойцы разделились на две группы, спустились пониже и расположились с обоих флангов.

Пруфракс приняла решение почти немедленно. В расположении приближающихся к агрегату червей просматривалась некоторая закономерность. Если она впишется в их строй, то сможет внедриться в конвейер незамеченной.

— Это дробилка. Она ее не распознала.

— А что такое дробилка?

— Ей нужно немедленно нанести Удар! Это страшная штука; сенекси часто их используют. Они действуют так же, как кукушки, только в более крупных масштабах.

Червей пропускали через поля-сепараторы. Содержащиеся в них органические соединения оседали на дне, чтобы стать затем сырьем для выведения новых сенекси. А более тяжелые элементы поступали в другой отсек для дальнейшей переработки.

Следующая партия червей, с затесавшейся между ними Пруфракс, влетала в сепаратор. Внутренняя полость агрегата была шириной в сотни метров, свинцово-белые стены с плоскими серыми приборами застилали клубы пыли. И в этом огромном гулком резервуаре мычали, не смолкая, червяки, знавшие, что попали на бойню. Пруфракс рванулась было назад, но ее уже затянуло в силовое поле. Скафандр раздулся, вихрь подхватил ее и швырнул в репозиторий для более пристального осмотра. Пруфракс собиралась запечатлеть эту конструкцию в памяти, а потом уничтожить, но автоматический фильтр нарушил все ее планы.

— Полученной информации достаточно, — заявил логик, встроенный в микропроцессор перед самым запуском. Теперь он взял на себя командование. — Фаза нулевого угла для завода и вспомогательного объекта.

Она плавала в репозитории, стараясь оправиться от шока. Что-то не ладилось в ее организме. Киборг буксовал, издавая негромкое шипение, команды и логика искажались до неузнаваемости. Видимо, силовое поле сепаратора нарушило что-то в микропроцессоре и в системах оружия. Не в силах справиться с ситуацией, киборг в конце концов уступил место биологическому мозгу.

Она тщательно осмотрела расположенные под ней системы, стараясь правильно рассчитать свои силы. Это заняло тридцать секунд, ни больше ни меньше — совершенно астрономическая цифра для микропроцессора.

В ее руках по-прежнему остается фазовое оружие. Если она будет действовать разумно и не израсходует зря энергию, то сможет вырваться из репозитория, ей удастся совершить сложный маневр и при помощи группы сопровождения уничтожить завод и сепаратор. А пока она будет возвращаться к саням, микропроцессор отыщет неполадки в собственной схеме и устранит их. Пруфракс не знала, что ожидает ее потом — если она сумеет отсюда выбраться, — но сейчас ее это меньше всего волновало.

Она сделала крутой вираж и ударилась в глыбу льда, окутанного светящейся пылью. Потом выпустила луч и, просверлив достаточно широкое отверстие, ринулась вперед, выскочила из репозитория. Падая, она развернулась и выпустила пучок лучей, расходящихся под тупым углом, одновременно сообщая о сложившейся ситуации группе поддержки.

Эскорт пропал из виду. Сепаратор стал рушиться, его обломки разлетались во все стороны, исчезая в темноте. Ритмический стук смолк, и червяки расползлись кто куда.

Она остановила падение, а затем подскочила на насколько километров вверх — туда, где извивались сенексийские змеи. У нее почти иссякла энергия — оставалось ровно столько, чтобы добраться до саней. О том, чтобы продолжать бой, выпустить луч в апвеллинговый завод, не могло быть и речи.

Ее киборг до сих пор не включился.

Сигнал от саней исходил слабый. У нее не осталось времени, чтобы рассчитывать направление этого сигнала при помощи навигационных приборов. К тому же из-за искажений от поля сепаратора приборы могут сильно врать.

Почему они так хорошо сражаются? Этот вопрос, который ей задал Клево, теперь не давал ей покоя. Проклиная все на свете, она попыталась очистить сознание и целиком сосредоточиться на управлении скафандром. «При равных шансах ты не сможешь победить своего врага, пока не поймешь его. А если ты поймешь его по-настоящему, то какой смысл воевать, если можно обо всем договориться?» Клево никогда не говорил ей об этом — во всяком случае, так пространно. К этому выводу ее подвела собственная логика.

«Старайся стать чем-то большим, чем узко направленная машина. Избегай недооценивать врага». Таковы были старые заповеди наземников, еще не совсем забытые, хотя система подготовки с тех пор сильно изменилась в процессе новых тренировок. Но теперь Клево лишь акцентировал на них внимание.

«Если они сражаются ничуть не хуже тебя, то, возможно, они думают, как ты. Старайся использовать это обстоятельство».

Сейчас, когда она оказалась отрезанной от остальных бойцов, а энергия быстро таяла, у нее просто не осталось другого выбора. Возможно, если от нее не будет исходить явной угрозы, то на нее не обратят внимания. Она затормозила и снова нырнула вниз, завертевшись волчком. Теперь уже совершенно ясно — она на пути к нише высокого давления. Если она отключит свои щиты, они почувствуют ее энергетическое поле, возможно, даже поймут, что энергия ее на исходе. Она отключила щиты. Если они не помешают ее свободному падению, не станут ее добивать, слишком занятые теми бойцами, что сражаются над ней, то у нее хватит энергии, чтобы долететь до зоны испарения воды — она расположена намного ниже завода — и пристроиться в поток теплого воздуха. Если ей повезет, она сможет подобраться достаточно близко к заводу, чтобы загнать его в фазу нулевого угла и уничтожить.

На выполнение плана оставалось каких-то несколько минут. Она падала вниз, встречные потоки воздуха то и дело подхватывали ее. Порой она отклонялась от нужного радиуса на несколько километров, кружа, словно одинокая снежинка.

Она даже не могла выяснить, проверяют ли сейчас ее потенциал приборы электронного слежения, — на это ушло бы слишком много энергии.

Возможно, она недооценила их. Возможно, они будут последовательны и уничтожат ее на всякий случай, чтобы полностью себя обезопасить. Возможно, сенекси, так же как и она сама, действуют по неписаным правилам, принимая в расчет даже интуитивные подозрения — то, что вовсе не поощрялось во время наземных тренировок. Интуиция считалась куда менее надежным средством, чем киборг.

Она продолжала падать. Температура все возрастала. Давление на скафандр было такое, что запасы воздуха стали расходоваться быстрее обычного. Она вошла в боевой транс, чтобы реже дышать. И падала.

Она вышла из транса, прошла через густой дым, дым уничтожения. Рассчитала структуру лучевой паутины. Еще раз проверила свои энергетические ресурсы. Потом вошла в поток воздуха, поднимающийся кверху, прямо к заводу. Воздушная струя понесла ее, словно бумажный листок, дрейфующий взад-вперед под целью. Огромные генераторы силовых полей пульсировали наверху, огни очерчивали контуры невидимого агрегата. Она ослабила луч.

Почти погасила его. Скафандр внутри нагрелся до невероятной температуры.

Она действовала почти интуитивно. Влекомая потоком теплого воздуха, она прошла через слой тумана и увидела завод. Фаза нулевого угла охватила силовые поля, а потом и огромный корпус завода, заключив его в голубое сияние эффекта Черенкова. Вначале внешнее покрытие лопнуло, потом потрескался средний слой и, наконец, сердцевина. Завод сотрясался до основания, распадаясь на молекулы, потом на атомы, потом на атомные частицы. Если перефразировать данное наземниками определение лучевой реакции, завод постепенно терял веру в собственную реальность.

— Вещество спит, — объяснял лет десять назад один инструктор. — Ему снится, что оно реально, и оно бесконечно продлевает этот сон, подменяя правила постоянными результатами. Прерви этот сон, и подмена правил приводит к непостоянным результатам.

Она вышла из потока, вошла в другой, стараясь выяснить, как высоко ее может поднять. Помимо всего прочего, ею двигало и обычное любопытство.

— Еще один эксперимент, — говорила она себе.

Теперь она стала мерзнуть. Микропроцессор снова стал подавать признаки жизни, но Пруфракс не стала прибегать к его помощи. Какой смысл тянуть время — она все равно умрет. Какой смысл… никакого.

И тут она заметила сани, которые вел один из уцелевших бойцов.

Арис застыл в неподвижности, вместе с сенексийской памятью. Его мыслительные импульсы почти сошли на нет. Чего он ждал, было не совсем понятно.

— Иди.

Форма обращения была неправильной, но он узнал голос. Мысли смешались, и он последовал за чем-то туманным за пределы мира сенекси.

— Знай своего врага.

Пруфракс… так звали одну из гуманоидных особей, которую послали бороться с себе подобными. Он чувствовал ее присутствие в мандате. Она была заперта в хранилище памяти. Арис вошел в соприкосновение с хранилищем и уловил суть информации — дробилка, завод, сражение, каким оно представлялось Пруфракс.

— Знай его так же, как он знает тебя.

Он почувствовал присутствие еще какого-то существа, схожего с Пруфракс. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять: пленный гуманоид — это другая форма искусственно выращенной особи, воспроизведение…

Оба были воспроизведением самки, чей образ хранился в запасе памяти. Цифра три не произвела на Ариса ни малейшего впечатления — у сенекси мистическими считались пятерки и шестерки. И все-таки совпадение было потрясающее.

— Знай, каким видит тебя твой враг.

Он видел дробилку, перемалывающую червяков — велась подготовка к широкомасштабному внедрению сборщиков водорода. Операция, очевидно, шла уже давно — популяция червяков значительно сократилась. Этот вид жизни был распространенным на газовых гигантах описываемого типа. Мутант направил его в канал памяти, который запечатлел эмоции изначальной Пруфракс. У нее сенексийская фабрика смерти вызывала отвращение. Похожая реакция возникала у Ариса, когда кто-то нарушал правила поведения, принятые у сенекси. Но ведь искоренение чуждых видов — вполне естественное дело, это все равно что стерилизовать пищу перед едой — именно так поступают гуманоиды.

— Все это есть в памяти. Червяки — разумные существа. Они основали собственную цивилизацию. Боевая операция гуманоидов помешала сенекси полностью их истребить.

— Ну и что с того, что они были разумными? — возразил Арис. — Они ведут себя не так, как сенекси, думают не так, как сенекси. Они отличаются от любого другого вида, который сенекси считают сопоставимым со своим собственным. А потому существование их нежелательно. Так же, как и существование гуманоидов.

— Значит, ты хочешь, чтобы гуманоиды вымерли?

— Мы должны защититься от них.

— Но кто кому больше вредит?

Арис ничего не ответил. Разговор принял совершенно неожиданный для него оборот. Уклоняясь от темы, он снова нырнул в память Пруфракс. Теперь им двигало еще одно чувство, необходимое для полной свободы, — смущение.

Микропроцессор заменили. Поврежденные конечности и участки кожи Пруфракс восстановили путем регенерации. В течение четырех пробуждений она прошла курс лечения, обычно назначаемый лишь руководству, восстановив все рефлексы и скоростные характеристики. Пруфракс попросила предоставить ей свободу передвижения на то время, что уйдет на ремонт крейсера. Ее просьбу удовлетворили.

Первым делом она отправилась на поиски Клево в тот отсек, в котором они заранее условились встретиться. Клево там не было, но ее ждало послание — его передал молодой улыбчивый низший чин их экипажа. Пруфракс торопливо прочла:

«Я знаю, что ты пока свободна. Отдохни как следует, а потом разыщи меня. Место встречи — прежнее. Там теперь не так укромно и все-таки лучше, чем где-нибудь еще. Учись. Я пометил самое важное».

Она пробежала взглядом послание и, нахмурившись, отдала вестовому, который тут же его стер и вернулся к повседневным обязанностям. Ей хотелось разговаривать с Клево, а не учиться.

И все-таки она последовала его указаниям. Стала отыскивать помеченные места в памяти корабля и изучать их. Вопреки ожиданиям это оказалось не так уж нудно. Следуя разработанным им маршрутом, она почувствовала, что узнает все больше о самом Клево и лучше понимает вопросы, которые он задавал.

С точки зрения графики старая литература уступала мифам, но была достаточно своеобразна. Пруфракс пыталась моделировать то, о чем читала, и тут же стирала все, что у нее получалось. Истории домифового периода оказались гораздо сложнее, чем она ожидала. У одного писателя, умершего десятки тысяч лет назад, она прочла о долге и наказании, о тех местах, которые когда-то назывались небеса и ад. При помощи гида-редактора ей удалось разобраться в большей части материала. Подсоединив блок истории к своему микропроцессору, она за час проглотила несколько сотен томов.

Некоторые истории она даже не смогла охарактеризовать. Ими не пользовались десятилетия, а может быть, и века.

Где-то на полпути Пруфракс почувствовала нетерпение и вышла из зоны исследований. Охваченная смутным предчувствием, она пошла не в блистер, как предписывало послание, а в централ памяти, расположенный через две палубы от исследовательской зоны. Там она и застала Клево, выуживающего из главного ствола сведения по истории корабля.

Заметив ее приближение, Клево отключился и развернул кресло к ней.

— Поздравляю, — сказал он, улыбаясь.

— Да, жарко было, — признала она, улыбнувшись в ответ.

— Хотя, наверное, не так, как мне сейчас, — сказал он.

Пруфракс посмотрела на него лукаво:

— О чем это ты?

— Я только что незаконно перекачивал информацию с каналов для руководства.

— Ну и как?

«Он опасен!» — промелькнуло у Пруфракс в голове.

— Тебя уже порекомендовали.

— Порекомендовали для чего?

— Ну, пока не для возведения в статус. Прежде чем это произойдет, тебе еще придется участвовать во многих боях. А когда ты наконец станешь героем, тебе это вряд ли понравится. Тогда ты перестанешь быть бойцом.

Пруфракс молча слушала его.

— Ты обладаешь ценным генетическим набором. Руководство считает, что ты блестяще себя показала, с честью вышла из самых трудных ситуаций.

— Неужели?

— Да, и твой тип должен быть сохранен.

— А это означает…

— Сейчас они планируют запустить новую программу. Отобрать лучших бойцов, воспроизвести их и сформировать элитные подразделения. Слухи об этой программе ходили еще в то время, когда я был ястребом. А ты ничего об этом не слышала?

Она покачала головой.

— Так что все неново. Мы делали это на протяжении десятков тысячелетий, хотя и с перерывами. Они уверены, что на этот раз такой метод сработает.

— Ты тоже когда-то был бойцом, — сказала она. — Они сохранили твой тип?

Клево кивнул:

— Во мне было что-то, заинтересовавшее их, — но не качества бойца, как я полагаю.

Пруфракс опустила взгляд на свои пальцы-обрубки.

— Да, мрачновато все это выглядит. Знаешь, что мы там нашли?

— Фабрику смерти.

— Ты хотел, чтобы я постаралась их понять. Так вот, будем считать, что мне это не удалось. Я отказываюсь их понимать. Как они могут вытворять такое? Могут, потому что они сенекси. — Последнее слово она произнесла с нескрываемым отвращением.

— Гуманоиды, — возразил Клево, — нередко вытворяли то же самое, а иногда и кое-что похуже.

— Нет!

— Да, — сказал он твердо и, вздохнув, добавил: — Мы стирали с лица Вселенной не только сенексийские миры, но даже миры, населенные разумными существами одного с нами вида. В этой Вселенной нет теперь невиновных.

— Но нас этому никогда не учили.

— Такие знания вряд ли помогли тебе стать хорошим ястребом. А вот хорошим гуманоидом, глубокой натурой — вполне возможно. Ты хочешь жить более осознанно?

— Ты имеешь в виду, большему научиться?

Он кивнул.

— А почему ты так уверен, что сможешь меня чему-то выучить?

— Потому что ты согласилась поразмыслить над темой, которую я тебе подсказал. Сделала попытку понять сенекси. Потому что ты выжила в ситуации, в которой многие другие бы погибли. Руководство считает, что все это заложено у тебя в генах. Вполне возможно. Но я думаю, что не только в генах, но и в голове.

— А почему бы не рассказать обо всем этом руководству?

— Я рассказывал. — Он пожал плечами. — Не будь я для них так ценен, меня давно отправили бы на переработку.

— Они не хотят, чтобы я училась у тебя?

— Не знаю, — сказал Клево. — Наверное, они знают о наших с тобой беседах и при желании могли бы положить этому конец. Но видимо, они умнее, чем я их себе представлял. — Он снова пожал плечами. — Да, конечно, они умны. Просто мы по-разному понимаем некоторые вещи.

— А если я, буду учиться у тебя?

— На самом деле ты будешь учиться не у меня, а у прошлого, у истории. Ты будешь пользоваться мыслями древних. На самом деле я нисколько не превосхожу тебя по способностям. Просто знаю историю — не всю, конечно, лишь малую ее толику. Я буду не столько учить тебя, сколько направлять твое познание.

— Я действительно руководствовалась теми вопросами, что ты мне задал, — сказала Пруфракс. — А в дальнейшем ты тоже будешь ставить передо мной подобные вопросы?

Клево кивнул:

— Конечно.

— Ты спокойна.

— Она поддается его влиянию.

— Она давно уже поддалась.

— Как ты думаешь, она напугана?

— А ты, мы когда-нибудь боялись, если нам бросали вызов?

— Нет.

— Мы не боялись ни сенекси, ни запрещенных знаний.

— Кто-то слушает нас. Чувствуешь?..

Вначале Клево ознакомил ее с историей прошлых войн, рассудив, что это, учитывая род ее занятий, особенно ей близко. Она была достаточно внимательной ученицей. Иногда Клево становился слишком дидактичным, но Пруфракс с удивлением обнаружила, что и это не вызывает у нее особого протеста. За то короткое время, что они блуждали в дебрях прошлого, ее подход ко многим вещам изменился до неузнаваемости. Или, точнее, она стала по-другому воспринимать его подход.

На примере всех без исключения войн она видела — на первой стадии любое общество старалось лишить врага человеческих черт, внушая себе, что он — простейшая форма жизни. И все ради того, чтобы, убивая, не испытывать угрызений совести. Как только враг переставал быть в глазах общества гуманоидом, задача упрощалась. По мере того как военные действия принимали все большие масштабы, подобный настрой приводил к недооценке противника, что влекло за собой катастрофические последствия.

— Не то чтобы мы недооценивали сенекси, — объяснял ей Клево. — Руководство слишком умно для этого. Но поскольку мы отказываемся понимать их, война может затянуться на неопределенное время.

— Но почему этого не видит руководство?

— Потому что мы действуем рамках закостенелой системы. Мы воевали так долго, что стали терять самих себя. И это становится все ощутимее.

Пруфракс понимала — сейчас он выговорил то, что формулировал многие годы назад и тысячи раз повторял про себя.

— Ни одна война не может быть важна настолько, чтобы ради победы в ней разрушать собственный менталитет.

С этим она не соглашалась. Проиграть войну с сенекси значит обречь себя на полное вымирание, по крайней мере ей так представлялось.

Чаще всего они встречались в единственном орудийном блистере, который не использовали в боевых операциях, хотя он и не получил повреждений. Встречались, когда корабль нежился в потоках реального времени, отдыхая между бросками в пористый космос. Блоки памяти он приносил с собой в портативных модулях. И они читали, слушали, вместе вбирая в себя опыт прошлого. Самым важным для нее было не то, что она узнавала из блоков памяти, а сам Клево, но, заинтересовавшись Клево, она незаметно поглощала множество информации.

Все остальное время проходило в тренировках. Пруфракс чувствовала, что все больше отдаляется от других ястребов, но объясняла это неопределенностью своего статуса. Сохранят ее генотип или нет? Пока однозначного решения не приняли. Чем больше она узнавала, тем меньше ей хотелось быть удостоенной такой чести. Пруфракс смутно чувствовала, что привлекать к себе излишнее внимание опасно. Но в чем именно заключается опасность — этого она не знала.

Клево наглядно продемонстрировал ей, как использовались героические образы для приведения птиц и ястребов к некоей норме поведения, совершенно не соотносящегося с реальностью. Не всегда это давало положительные результаты; многие трагические ошибки бойцы совершали из-за отсутствия гибкости, поскольку считали, что для них нет ничего невозможного.

Война, конечно же, не имеет ничего общего с мифом. Хотя руководство предпочитало этого не замечать. Будучи не в силах одержать стратегическую победу над сенекси, руководство настроилось на затяжную войну и подчинило этой сверхзадаче жизнь всех гуманоидных обществ.

— Есть члены руководства, о которых мы даже никогда не слышали, а между тем их решения определяют всю нашу жизнь. Еще немного, и они станут решать — появляться тебе на свет или нет, если к тому моменту ты еще не успел родиться.

— Все это похоже на паранойю, — совершенно неожиданно употребила слово, которым раньше никогда не пользовалась.

— Возможно.

— Подумать только — так мы жили из века в век, не ведая, кто и как нами руководит.

— Сейчас начинается резкое ухудшение, — сказал Клево.

Спроецировав ситуацию в будущее, он показал ей, что при сохранении общей тенденции с бойцами станут обращаться как с рабочим инструментом и постепенно превратят в роботов, слепо исполняющих приказы.

— Нет! Нет!

— Успокойся. Какие чувства он к ней испытывает?

Обучая Пруфракс, он хорошо осознавал ответственность за те изменения, что происходят в ней. Пруфракс — первоклассный боец. Потеряет ли она бойцовские качества после их бесед? Совсем необязательно. Он продолжал успешно сражаться уже после того, как в нем произошли такие же изменения — вплоть до перевода на исследовательскую работу. Просто руководство считало, что здесь от него больше пользы, а ущерба, соответственно, меньше.

Отчасти им двигало чувство досады, вызванное таким решением. Руководство совершило большую глупость, направив опытного бойца в исследовательское подразделение. Бойцы — народ ушлый. Как бы глубоко ни была спрятана истина, боец станет копать, чтобы извлечь ее на поверхность, а потом сообщит ее дальше по цепочке. Бойцы пользовались в общении между собой особым кодом, который редко знало их непосредственное руководство, не говоря уже о ставке верховного командующего, удаленной от их стратегосферы на многие парсеки. Если боец, узнав что-то новое, решал, что это может пригодиться другим, он делился информацией с другими, даже под страхом наказания. Таким образом, Клево просто следовал неписаному правилу.

Так по цепочке до ястребов дошла та истина, что когда-то все было по-другому. Эта война изменила людей, правительства, структуру общества, общественное сознание. Свобода битвы стала наркотиком, иллюзией…

— Нет!

— …призванными увековечить состояние ненависти…

— Но тогда зачем они хранят в памяти всю информацию? — спросила она. — Ведь стоит забраться в память, и все станет ясно.

— До сих пор некоторые влиятельные люди считают, что рано или поздно мы попытаемся вернуться в прежнее состояние. Эти люди не хотят, чтобы мы лишились своих корней, но…

Он вдруг задумался о чем-то. Пруфракс легонько дотронулась до него, и он, вздрогнув, повернулся к ней.

— Что но?

— Все организовано совершенно неправильно. Командование корабля все больше ограничивает доступ к информации. В конечном счете мы просто ее потеряем. В свое время я собирался поместить все данные в единый блок…

— Он собрал мандат!

— …и уговорить руководство, чтобы оно устанавливало такое устройство на каждый корабль для исследовательской работы. Проект не отвергли открыто, но положили под сукно. Меня упекли в эту дыру. Ну да ладно, разрешили работать — и то хорошо. Очень скоро я подготовлю такие убедительные доказательства своей правоты, что они просто не смогут ничего возразить. Я покажу им, что происходит с обществами, которые пытаются предать забвению собственную историю. Такие общества впадают в коллективное безумие. У руководства хватит здравого смысла, чтобы выслушать меня до конца, и, возможно, мне удастся протолкнуть свой проект. — Он посмотрел на небо сквозь прозрачную стенку блистера. Очертания созвездий с одной стороны становились все более размытыми — крейсер старался нащупать вход в пористый космос. — Ну что же, пора нам возвращаться.

— Где тебя найти, когда мы вернемся? Нас ведь всех переведут.

— А зачем тебе это?

— Я хочу знать еще больше.

Он улыбнулся:

— Это не единственная причина.

— В причинах я как-нибудь сама разберусь, — отрезала она сердито.

— Мы с тобой какие-то заторможенные, — сказал он.

Пруфракс посмотрела на него пристально, возмущенная и озадаченная одновременно.

— Я хотел сказать, — продолжал Клево, — что мы оба — ястребы. Товарищи по оружию. Для ястребов спариться так же просто, как вот это. — Он прищелкнул пальцами. — А мы с тобой все время ходим вокруг да около.

Пруфракс придала своему лицу непроницаемое выражение.

— Разве у тебя нет восприимчивости по отношению ко мне? — спросил он насмешливым тоном.

— Ты настолько выше меня по рангу…

— И все-таки?

— Я чувствую к тебе что-то особое, — произнесла она, уже гораздо мягче.

— Понимаю, — прошептал он едва слышно.

Вдалеке от них взвыл сигнал тревоги.

— По-другому не было никогда.

— Что ты имеешь в виду?

— Устройство жизни не могло быть другим до меня.

— Не говори глупостей. Все это здесь.

— Если мандат сделал Клево, то он туда это и поместил. Значит, все это неправда.

— А почему ты так расстроена?

— А с чего мне радоваться, если все, во что я верю… всего лишь миф.

— Думаю, я никогда не ощущала особой разницы между мифом и реальностью, потому что режим открытых глаз не был для меня полноценной реальностью. Это не реальность, в том числе и ты сама… Это… все это происходит в режиме закрытых глаз. Так что тебя так расстроило? Ты и я… мы даже не люди в полном смысле этого слова. Я вижу тебя насквозь. Ты жаждешь Удара, сражения и больше почти ничего. А я вообще тень, даже по сравнению с тобой. А она настоящая. Она его любит. Она жертва в меньшей степени, чем кто-либо из нас. А потому что-то должно измениться.

— Если только в худшую сторону.

— Если мандат — это ложь, то и меня не существует. Ты отказываешься воспринимать все, что в тебя вводят, а у меня нет другого выхода, и иначе я буду даже не тенью, а чем-то еще менее реальным.

— Я не отказываюсь воспринимать. Просто все это нелегко усваивается.

— Ведь ты сама все это начала. Ты подкинула мысль насчет любви.

— Нет, ты!

— Ты знаешь, что такое любовь?

— Восприимчивость.

В первый раз они занимались любовью в оружейном блистере. Такой поворот событий не стал для них неожиданностью, они сближались настолько осторожно, что со стороны это показалось бы смешным. Пруфракс становилась все более восприимчивой, а он постепенно избавлялся от своей сдержанности и настороженности. Все произошло стремительно, неистово и было совершенно непохоже на тот помпезный балет, каким так гордились ястребы. Никакого притворства, все просто и безыскусно. Полная зависимость друг от друга. Но те физические удовольствия, которыми они одаривали друг друга, были ничто по сравнению с чувствами, всколыхнувшимися внутри них.

— Что-то у нас не слишком хорошо, — сказала Пруфракс.

Клево пожал плечами:

— Это потому что мы стесняемся.

— Стесняемся?

Он объяснил ей. В прошлом, в некоторые периоды прошлого — потому что такие явления многократно возникали и сходили на нет, — любовные игры были чем-то большим, чем физическое взаимодействие, даже большим, чем просто выражение товарищеских чувств. Они закрепляли некие устойчивые узы между людьми.

Пруфракс с трудом поверила в то, что услышала. Как и многое другое, о чем она узнала от него, подобная разновидность любви казалось ей странной, даже нелепой. А что, если один из ястребов погибнет, а другой будет продолжать любить? Сможет ли он после этого сражаться? Но с другой стороны, все это звучало захватывающе. Стыдливость — это страх раскрыться перед другим человеком. Ты становишься нерешительным, ты чувствуешь смятение из-за того, что этот человек становится для тебя кем-то очень важным. Если когда-то действительно существовали подобные эмоции, совершенно чуждые нынешним людям, значит. Клево прав и от прошлого их общество отделяет гигантская пропасть. А то, что она сейчас испытывает эти же самые чувства, демонстрировало, что по природе своей она не так уж далека от своих предшественников, как ей хотелось бы.

Сложные эмоции не поощрялись ни среди наземников, ни среди ястребов. Сложные эмоции требуют сложного выражения. А в войне отдается предпочтение простому и прямолинейному.

— Но ведь до сих пор мы всего-навсего беседовали, — сказала Пруфракс, держа его за руку, осматривая один за другим его пальцы. Они почти не отличались от ее собственных — лишь чуть подлиннее, чем у ястреба, — чтобы легче было работать с приборами.

— Беседа — это самое человеческое занятие из всех доступных нам.

Она рассмеялась.

— Теперь я знаю, кто ты такой. — Она задержала взгляд на уровне его груди. — Ты — книжный червь, затворник. Да уж гулякой тебя никак не назовешь.

— А откуда ты узнала это слово — «гуляка»?

— Ты ведь сам снабжал меня литературой. Ты инструктор по духу своему. Ты говоришь так, словно занимаешься любовью. — У нее появилось какое-то тревожное ощущение. Она перевела взгляд на его лицо. — Но это не значит, что мне не нравится заниматься с тобой физической любовью.

— Ты очень восприимчива, — сказал он. — В обоих смыслах.

— То, что ты говоришь, — прошептала она, — не столько правда, сколько проявление любезности. — Она повернулась к нему, и Клево провел рукой по ее волосам. — А любезность — признак упадочничества. То, что человек, который писал про небеса и преисподнюю, называл грехом.

— Проявлять любезность в разговоре значит признавать, что твой собеседник может видеть мир или чувствовать не так, как ты. Значит признавать право каждого человека на индивидуальность. Но все это закончится на нас с тобой.

— Даже если ты сумеешь убедить вышестоящих?

Он кивнул:

— Они хотят повторять успех снова и снова, без всякого риска для себя. Создание новых индивидуальностей — это риск, а потому они просто воспроизводят прежних особей. Людей становится все больше и больше, а индивидуальностей — все меньше. Например, таких, как мы с тобой, все больше и больше, а людей с другим генотипом — все меньше. Значит, и история будет все упрощаться. Мы несем в себе гибель для истории.

Она подплыла к нему, стараясь очистить свой разум, как она делала прежде, стереть лишние мысли, подтверждающие его правоту. Ей вдруг показалось, что она разобралась в существующей общественной структуре, и она сказала ему об этом.

— Это лишь путь, по которому мы идем, — сказал Клево, — а не место, в котором мы находимся.

— Зато это место, в котором мы находимся.

— Но ведь здесь содержится столько исторического материала? Неужели все это может для нас закончиться?

— Я думала об этом. Знаем ли мы, какое последнее событие запечатлено в мандате?

— Не надо, а то сейчас мы дрейфуем в сторону от Пруфракс…

Арис почувствовал, что дрейфует вместе с ними. Они проносились над бесчисленными тысячелетиями, а потом вернулись обратно, но уже другим путем. И тут стало совершенно очевидно, что за один год наиболее удаленного от них прошлого происходило примерно столько же изменений, сколько за тысячу лет того времени, в котором они входили в мандат. Казалось, голос Клево преследует их, хотя они сейчас находились очень далеко от его временного периода, далеко от информации о Пруфракс.

— Тирания несет в себе смерть для истории. Мы сражались с сенекси до тех пор, пока различия между нами не стерлись окончательно. Теперь не происходит никаких важных изменений, только небольшие доработки схем.

— Если так, то сколько раз мы там побывали? Сколько раз мы умерли?

Теперь Арис не мог ответить с уверенностью. В первый ли раз они взяли в плен гуманоидов? Рассказал ли ему обо всем базовый разум? Действительно ли у сенекси нет никакой истории, если под таковой подразумевать…

Собранные вместе жизни живых, думающих существ. Их действия, мысли, страсти, надежды.

Мандат отвечал даже на его сумбурные, не соответствующие логике гуманоидов расспросы. Он мог понять действие, мысль, но не страсть и не надежду. А без этого, вероятно, не может быть никакой истории.

— Нет у вас никакой истории, — втолковывал ему мутант. — Таких, как вы, были миллионы, даже таких, как базовый разум, были миллионы. Назови мне последнее событие из тех, что, будучи записаны в базовом разуме, не воспроизводились затем тысячи раз, настолько близко к оригиналу, что их для удобства можно сплавить в одно?

— Ты понимаешь это? — спросил Арис мутанта.

— Да.

— А почему ты это понял — потому что мы сделали тебя в виде гибрида сенекси и гуманоида?

— Дело не только в этом.

Вопросы двух близнецов — пленника и его искусственной имитации — снова и снова отсылали их в прошлое, заставляя продираться через череду сумрачных, серых, беспрестанно повторяющихся веков. И вот история снова начала показывать разницу в записях.

На обратном пути до Мерсиора они четыре раза ввязывались в стычки, и в каждой Пруфракс сумела отличиться. Теперь она несла в себе нечто особенное, какую-то сокровенную мысль, которой не стала делиться даже с Клево. Мысль, которую шлифовала последние дни во время наземных тренировок.

Пользуясь той свободой, что предоставлена ястребам, она выбрала апартаменты для отдыха за пределами тренировочной площадки, в относительно немноголюдной зоне «Дочь Городов». Ее временно отстранили от участия в боевых действиях — предстояло решить некоторые вопросы, в первую очередь вопрос о ее новом статусе.

Клево подал рапорт со своими предложениями руководству среднего звена, и его тоже оставили на базе, чтобы он мог придать своему проекту более законченную форму. Теперь они могли быть вместе, не думая о времени.

Жилой отсек располагался на шестнадцати квадратных километрах. Апартаменты были не слишком изысканными, но зато в них все было «натурально», как говорилось в каталоге. Клево называл их «мансарда» — не очень точно, как она обнаружила, отыскав это слово в его блоках памяти. Видимо, он просто старался донести до нее некий бытовой стиль.

В тот последний их день Пруфракс согрелась в его объятиях, и оба они на несколько часов погрузились в натуральный сон. Проснувшись раньше него, Пруфракс долго рассматривала его лицо, а потом осторожно дотронулась до его руки.

Было в этой руке что-то особенное, что отличало ее от рук всех остальных партнеров, с которыми она когда-либо была восприимчива. Мысль, что чья-то рука может быть уникальна, позабавила ее. Никогда и ни с кем не было у нее такой степени восприимчивости, как с Клево. И это только начало. Если их обоих подвергнут тиражированию, значит, эта необыкновенная восприимчивость — любовь — повторится бесчисленное количество раз. Снова и снова Клево будет встречаться с Пруфракс, учить ее, открывать ей глаза.

И почему-то это радовало ее, хотя повтор, тиражирование способствовали умерщвлению истории. Именно с этой тайной мыслью устремлялась она теперь в бой. Каждая новая Пруфракс будет выживать от боя к бою, чувствовать восприимчивость к Клево, учиться у него. Если этого не произойдет именно с ними, нынешними Пруфракс и Клево, то, значит, произойдет со следующими. И пусть тогда умирает история — ведь любовь все равно будет продолжаться вечно.

Страх перед смертью — рудиментарное чувство, от него не избавились даже ястребы — исчез без остатка, несмотря на то огромное удовольствие, что она получала теперь от жизни. Чувства Пруфракс обострились. Она делала много того, что он не мог, каждый раз приводя его в восторг. И если он входил в состояние самоанализа, освобождаясь от груза воспоминаний о собственном боевом прошлом и от зависти к ней, это тоже было хорошо. Все, что они ни делали друг с другом, было хорошо.

— Было хорошо.

— Было.

Она выскользнула из его объятий и, пройдя сквозь неосязаемую цветную завесу, вышла в холл и увидела там двух ястребов и женщину из руководства, с которой никогда прежде не встречалась.

— Подчиненный, — представилась Пруфракс.

— Вышестоящий, — ответила женщина, одетая в желтовато-коричневую форму — цвет наземников.

— Чем могу быть полезна?

Вышестоящая пристально посмотрела на нее:

— Вы находились в восприимчивых отношениях с исследователем?

— Да, — сказала Пруфракс, стоя обнаженная посреди тесного отсека. Скрыть подобные встречи можно на корабле, но уж никак не в жилых апартаментах, под носом у наземников. — Это что, служебное преступление?

— Нет. — Вышестоящая невольно отметила про себя великолепное сочетание силы и грации, что заключало в себе тело Пруфракс. — Но руководство уже определило ваш новый статус.

Ее охватила дрожь.

— Пруфракс, — обратился к ней один из ястребов — и тут она узнала в нем и его спутнике двух персонажей мифов — Кумнакса и Арола, некогда ее кумиров. — Вам оказана большая честь, та же, что в свое время вашему партнеру. Поскольку вы обладаете ценным набором генов…

Остальное она по большей части пропустила мимо ушей, уяснив лишь, что ее снова станут использовать в боевых операциях, а когда решат, что она достаточно опытна, переведут в подразделения полинструкторов. Тогда ее боевая карьера завершится, и она станет героем, живым образцом для подражания.

Героям всегда подбирали партнеров, исходя из целесообразности. Герои-ястребы не могли вступать в партнерские отношения даже с бывшими ястребами.

Из-за цветной завесы показался Клево.

— Ну что же, долг зовет, — сказала вышестоящая. — Апартаменты ваши демонтируются. Вас расселят по отдельным отсекам, и каждый займется своими прямыми обязанностями.

С этими словами они вышли. Пруфракс протянула руку, но Клево словно не заметил ее.

— Бесполезно, — сказал он.

Внезапно она пришла в ярость:

— Значит, ты сдаешься? Я хотела от тебя слишком многого!

— Я зашел еще дальше, чем ты, — сказал он. — Я ведь давно знал о приказе и все-таки оставался здесь, рискуя испортить отношения с высшим руководством.

— Выходит, я для тебя значу больше, чем история эволюции?

— Сейчас ты — моя история. История того, как они все это делают.

— У меня такое чувство, словно я умираю, — сказала Пруфракс немного удивленно. — Клево, что это? Что ты сделал со мной?

— Мне тоже больно, — сказал он.

— Ты ранен?

— Я в смятении.

— И все-таки не верю, — сказала она, чувствуя, как в ней снова закипает гнев. — Ты знал и ничего не предпринял?

— Противиться значит забыть о служебном долге. Попытайся ты что-то возразить, нам было бы еще хуже.

— Так какой же прок от твоей истории, такой величественной, такой возвышенной?

— История — то, что тебе дано независимо от твоей воли, — сказал Клево. — Я только записываю.

— Почему их разделили?

— Не знаю. Но тебе они все равно не нравились?

— Да, но сейчас…

— Понимаешь? Ты — это она. Мы — это она. Вернее, мы — ее тени. А она была настоящей.

— Я не понимаю.

— Мы не понимаем. Посмотри, что с ней происходит. Они вытравили из нее все самое лучшее. Пруфракс участвовала еще в восемнадцати боевых операциях и погибла, как гибнут герои, в самый разгар сражения. Исследователи бились над вопросом, какие качества она утратила, когда ее разлучили с Клево, но так ничего и не поняли. Однако факт оставался фактом — она никогда уже не стала вновь тем бойцом, каким была прежде. Почему? Ответ уходил своими корнями в область знаний, к тому времени почти не используемых. Лишь очень немногие из живущих могли разобраться, а среди них не было ни одного, имеющего доступ к мандату.

— Итак, она снова оказалась в открытом космосе, участвовала в сражениях и погибла. О ней так и не сложили ни одного мифа. Это ее убило?

— Не думаю. Сражалась она достаточно хорошо и погибла так же, как гибнут многие другие ястребы.

— А не погибни она в бою, то осталась бы жива?

— Откуда мне это знать, да и тебе тоже?

— Они… мы… встретились снова, ты ведь знаешь. Однажды я повстречалась с Клево на корабле. Но мне не разрешили долго с ним пробыть.

— Как ты отреагировала на него?

— Времени было совсем мало. Не знаю.

— Давай спросим…

В условиях, когда действовали тысячи боевых станций, некоторые из видений Пруфракс неизбежно становились явью. Время от времени они встречались. Ведь растиражированных Клево было великое множество, так же как и растиражированных Пруфракс. По нескольку на каждом корабле. Воспроизведенные Пруфракс никогда не, добивались таких же успехов в бою, как их оригинал, и все-таки это был отличный генотип. Она…

— С тех пор она сама никогда не добивалась таких успехов. Ее выхолостили, лишили главного. Они даже не поняли, что в ней главное!

— Они не могли не знать!

— Так что же, они не хотели победить?

— Трудно сказать. Возможно, они руководствовались какими-то более важными соображениями.

— Да, например, желанием умертвить историю.

Арис содрогнулся, чувствуя, как нагревается его тело, и на какое-то время погрузился в состояние, близкое к обмороку, — нечто похожее он испытывал перед отпочкованием. Лишь сигнал коммуникатора вывел Ариса из забытья, заставив вспомнить о служебном долге.

Арис посмотрел на двух искусственных особей и пленного гуманоида и понял; что-то с ними не так. Прежде чем ответить на сигнал, он стал лихорадочно проверять состояние приборов. Оказывается, модифицированная Мама вышла из строя. Все это время они не получали питания и стали тонкими, бледными и холодными.

Даже распухший мутант умирал, обессилев от блужданий по мандату.

И тут он подумал совсем о другом. Все смешалось. Кто он теперь — гуманоид или сенекси? Неужели он пал так низко, что стал понимать их? Арис направился к источнику сигнала, останкам временной инкубационной камеры. Он скользил по коридорам, покрытым коркой обжигающего аммиачного льда. Базовый разум уже вышел из поля-ловушки, но работал со сбоями — видимо, аварийные системы не обеспечили полной консервации.

— Где ты был? — спросил базовый разум.

— Я считал, что до твоего возвращения не понадоблюсь тебе.

— Ты не наблюдал за процессом!

— А разве была необходимость? Мы так продвинулись во времени, что все наши планы заведомо устарели. Туманность исчезла, вопрос решился сам собой.

— Этого мы пока не знаем. К тому же нас преследуют.

Арис повернулся к сенсорной стене — к тому, что от нее осталось, — и увидел, что их и в самом деле преследуют. Ему не стоило так расслабляться.

— Я не виноват, — сказал базовый разум, — что тебе дали такое задание. Так или иначе теперь ты запятнан и не способен выполнять свои функции. Тебя растворят.

Арис колебался. Да, в нем произошли такие изменения, что он перестал слепо следовать приказам базового разума. Базовый разум поврежден. Что он сможет сделать без его, Ариса, помощи, без всего, что он узнал? Конечно, все это звучало не очень-то убедительно…

— Существуют некоторые факты, которые тебе следует знать, очень важные факты…

Арис почувствовал мощную волну ужаса, отвращения и еще чего-то, похожего на гнев гуманоидов. Эту волну необъяснимого страха и чего-то еще излучал базовый разум. И несмотря на все, что Арис узнал, несмотря на все изменения, произошедшие в нем, выстоять против этой волны он не смог.

То ли по своей собственной воле, то ли против воли — это сейчас не имело никакого значения — он почувствовал, что принимает жидкое состояние. Конечности под ним оплыли, и он упал плашмя в замерзшую аммиачную лужу и, несмотря на жжение во всем теле, даже не пытался подняться. Перед самым своим концом Арис успел ощутить, что он в равной степени мог быть отростком-индивидом, базовым разумом или гуманоидом. Едва успев оценить всю глубину этого, он растекся по замерзшему аммиаку.

Базовый разум восстановил, насколько мог, контроль над фрагментом. Но ему, лишенному надежной защиты, осталось лишь дожидаться собственного растворения — преследователи были совсем рядом.

Мама включила сигнал тревоги, и интерфейс с мандатом прервался. Слабые, едва ползающие гуманоиды с ужасом оглядели друг друга и расползлись по разным углам.

Они были в полном смятении: кто из них пленный, а кто — искусственно выведенная приманка? Впрочем, какая теперь разница. Оба они теперь тощие, как скелеты, доходяги, вывалявшиеся в собственных экскрементах. Они одновременно повернулись к раздувшемуся мутанту и стали разглядывать это чудовище с несоразмерно маленькой головкой, покоящейся на огромном туловище, маленькими руками и ногами, едва ли на что-то годными даже в здоровом состоянии. Существо загадочно им улыбалось.

— Мы чувствовали твое присутствие, — произнесла одна из Пруфракс. — Ты был с нами там.

— Это мое место, — ответило существо. — Единственное место, где мне следует находиться.

— А какие у тебя функции? Как тебя зовут?

— Я знаю только, что я… исследователь. Был исследователем… там.

Они пригляделись к нему повнимательнее. Что-то знакомое было в нем, даже сейчас.

— Так ты — Клево?

Что-то зашумело в камере, заглушая слабый голос мутанта. Прямо у них на глазах камеру поделили на дольки, словно апельсин, и с каждой дольки слезла кожура. Освещение погасло, и холод принял их в свои объятия.

Обнаженная самка-гуманоид, окруженная крошечными подобиями себя самой, словно ангел — сонмом ангелочков, — вплыла в камеру. На ее тонком, как у змеи, теле не было почти ничего — лишь серебряные кольца на запястьях и узкий обруч на талии. Сине-зеленое сияние исходило от нее в темноте.

Обе Пруфракс слабо зашевелили губами.

— Кто ты? — хотели они спросить, но вакуум поглотил их вопрос.

Она оглядела их беспристрастно, потом вытянула руки, словно собираясь лететь дальше. На ней не было перчаток, но она явно принадлежала к их виду.

Петом она подняла одну руку выше другой. Прежде она делала то же самое бесчисленное количество раз во время экспериментов по обнаружению скрытых сенекси. Правда, эта особь выглядела старше, чем большинство подопытных существ. Сине-зеленое свечение стало ярче, световые волны достигли искромсанных стен, стали обволакивать замерзших, умирающих особей. А она, совершенная, как ангел, исчезла, оставив после себя слабо мерцающие обломки.

Они разрушили все секции фрагмента, кроме одной. Та оставалась неповрежденной.

А потом они продолжили свою работу, их были миллионы, словно туман, они заполнили собой космос между звездами, зная над собой лишь одного хозяина — всеобъемлющую реальность.

И другой хозяин им и не нужен. И они никогда не дадут сбоя.

Мандат дрейфовал, погруженный в холодный мрак, его память еще продолжала работать, но единственным проявлением жизни были затягивающиеся бороздки, отмечающие тот путь, что проделали оба разума. Бороздки подергивались, извивались, словно живые, в полном соответствии с правилами о квантовых состояниях угасающей энергии.

— Последнее стихотворение Пруфракс, — объявил рефлектирующий мандат.

Как быстро разрастаются огни!

И мир в небытие уходит,

а вместе с ним и все воспоминания.

Проскакивая мимо той единой двери,

себя мы обрекаем вновь и вновь

на бег по замкнутому кругу.

Ну что же:

звездам — пепел, душам — ложь,

и пусть опять начнем вращаться мы

вокруг все тех же черных дыр

с их ненасытным чревом.

Ну что ж: убейте все, что хорошо,

сожрите все, что молодо,

так будет вечно,

и ни тебе, ни мне

не суждено сойти с орбиты.

Вот и последняя бороздка стерлась, словно ее никогда и не было. Вокруг мандата стремительно старела Вселенная.

Перевод: О. Черепанов

Касательные

Загорелый коренастый мальчишка, в футболке и коричневых шортах, стоял по пояс в траве посреди калифорнийского луга. Поля панамы бросали тень на его азиатское лицо. Он не сводил глаз с большого двухэтажного фермерского дома, насвистывая под нос мелодию сонаты Гайдна для фортепьяно.

Из окон верхнего этажа донесся раздраженный мужской голос:

— Черт побери!

Затем удар кулака по чему-то твердому.

После минутной паузы женщина спросила:

— Не получается?

— Нет. Я плаваю в этом, но не вижу ни хрена.

— Расшифровка не идет? — спросила женщина.

— Тессерэкт. Если эта штука не густеет, значит, это не заливное.

Мальчик присел на корточки, ловя каждое слово.

— И что? — спросила женщина.

— Ах Лорен, пока это холодный бульон.

Мальчик лег в траву. На луг он попал, перескочив через изгородь, окружающую новый квартал на другой стороне дороги. Летом занятий в школе не было, а его мать, вернее, приемная мать, не любила, когда он целый день мельтешил перед глазами. Совсем не любила.

Перед его мысленным взором возникла клавиатура гигантского рояля. И он, танцующий на клавишах. Музыку он обожал.

Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним худощавую, седовласую женщину в твидовом костюме. Явно чем-то недовольную.

— Это частное владение, — процедила она.

Мальчик поднялся, отряхнул траву.

— Извините.

— Вроде бы я тебя где-то видела. Как тебя зовут?

— Пол.

— Это имя? — ворчливо спросила она.

— Пол Тремонт. Хотя при рождении мне дали другие имя и фамилию. Я кореец.

— А какое же твое настоящее имя?

— Мои родители велели никогда не упоминать его. Меня усыновили. А вы кто?

Седовласая женщина оглядела его с головы до ног.

— Меня зовут Лорен Дивайс. Ты живешь неподалеку?

Он указал на домики, теснившиеся по другую сторону дороги.

— Землю под эти дома я продала десять лет тому назад. — Она помолчала, о чем-то задумавшись. — Вообще-то я не в восторге от детей, которые гуляют где не следует.

— Простите меня, — потупился Пол.

— Есть хочешь?

— Да.

— Сандвич с сыром подойдет?

Он удивленно посмотрел на нее, кивнул.

В просторной кухне, с линолеумом на полу, со стенами из красного кирпича, он сидел за дубовым столом, уминал сандвич и не сводил с нее глаз. Она столь же пристально смотрела на него.

— Я пытаюсь писать о ребенке, — нарушила она затянувшееся молчание. Это трудно. Я — старая дева и не понимаю детей.

— Вы — писательница? — Он выпил молока.

Она фыркнула:

— Не из известных.

— А наверху ваш брат?

— Нет. Это Питер. Мы живем вместе двадцать лет.

— Но вы же говорите, что вы — старая дева… так называют тех, кто не выходит замуж, кого не любят…

— Замуж я не выходила. А наши отношения с Питером тебя не касаются. Она положила на тарелку сандвич с тунцом, поставила ее и миску с супом на лакированный поднос. — Его ленч.

Не спрашивая разрешения, Пол следом за ней поднялся на второй этаж.

— Здесь Питер работает, — пояснила Лорен.

Пол застыл в дверях, глаза его широко раскрылись. Электронные приборы, компьютерные терминалы, на полках геометрические фигуры из картона вперемежку с книгами и электронными платами. Она поставила поднос на стопку дискет, лежащих на столике.

— Перерыв, — обратилась она к худому мужчине, сидящему к ним спиной.

Мужчина повернулся на вращающемся стуле, скользнул взглядом по Полу и подносу, покачал головой. Его иссиня-черные волосы на висках переходили в яркую седину. Маленький нос, большие зеленые глаза. На столе перед ним стоял дисплей высокого разрешения.

— Мы вроде бы не знакомы. — Он указал на Пола.

— Это Пол Тремонт, соседский мальчик. Пол, это Питер Тути. Пол поможет мне с описанием того персонажа, о котором мы говорили утром.

Пол с любопытством смотрел на дисплей. Красные и зеленые полосы сливались друг с другом, вновь разделялись.

— Что такое тессерэкт? — спросил Пол, вспомнив незнакомое слово, услышанное через окно.

— Это четырехмерный аналог куба. Я пытаюсь научиться видеть его мысленным взором, — ответил Тути. — А ты не пробовал?

— Нет, — признался Пол.

— На вот. — Тути протянул ему очки. — Как в кино.

Пол надел очки, посмотрел на экран.

— И что? Они сворачиваются и разворачиваются. Классно — тянутся к тебе, потом удаляются. — Он оглядел мастерскую. — Ух ты! — Мальчик бросился к черному музыкальному синтезатору, стоящему в углу. — «Тронклейвер»! Со всеми прибамбасами! Меня учат играть на пианино, но я бы предпочел синтезатор. Вы на нем играете?

— Я играю с ним, — раздраженно ответил Тути. — Я играю со всеми электронными игрушками. Но что ты увидел на экране? — Он повернулся к Лорен, мигнул. — Я все съем. Все, что ты принесла. А теперь, пожалуйста, не мешай нам.

— Вообще-то он собирался помочь мне, — надулась Лорен.

Питер улыбнулся:

— Да, конечно. Я задержу его ненадолго.

Час спустя Пол заглянул на кухню, чтобы поблагодарить Лорен за ленч.

— Питер — такой чудак. Он пытается что-то увидеть в других измерениях.

— Я знаю, — вздохнула Лорен.

— Сейчас я пойду домой, но потом вернусь… если вы не возражаете. Питер пригласил меня.

— С чего мне возражать? — В голосе Лорен слышалось сомнение.

— Питер пообещал, что научит меня играть на «трон клей вере». — Пол ослепительно улыбнулся и ретировался из кухни.

Когда она поднялась за подносом, Питер сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. На дисплее зеленые полосы все так же сменялись красными.

— Как насчет заказа Хокрама? — спросила она.

— Этим я сейчас и занимаюсь, — последовал ответ.

На второй день Лорен позвонила приемной матери Пола, чтобы сказать, где он, и узнать, разрешает ли она сыну находиться у них. Возражений не последовало. Женщина, похоже, даже обрадовалась.

— Иногда он просто несносен. Если что, отправьте его домой. Но не сразу. — Она нервно засмеялась. — Дайте мне немного отдохнуть.

Лорен холодно попрощалась с ней и положила трубку.

Питер и Пол спустились на кухню, с листом, испещренным линиями.

— Питер учит меня работать с его программой, — похвастался Пол.

— Известно ли тебе, — Тути заговорил, как профессор из Кембриджа, — что можно рассматривать бесконечное число поперечных разрезов куба, рассеченного плоскостью?

Пол скосился на набросок, сделанный Тути:

— Конечно.

— Если провести плоскость через куб, то двухмерные существа, которые на ней живут, назовем их плоскоземцами, увидят треугольник, квадрат, ромб или трапецию. Если двигать куб, то двухмерные существа увидят, как эти фигуры растут, изменяют форму и, наконец, пропадают.

— Ну да. — Пол кивнул. — Это же просто. Прямо как в той книге, которую вы мне показывали.

— А если плоскостью резать сферу, то плоскоземцы узрят сначала «невидимую» точку касания сферы и плоскости, затем круг, который будет расти, достигая максимума, чтобы затем уменьшаться до точки и исчезнуть.

Тути нарисовал двухмерные фигурки, в восторге взирающие на происходящие перед их глазами изменения.

— С этим все ясно, — вновь кивнул Пол. — Теперь я могу поиграть на «тронклейвере»?

— Еще минуту. Потерпи. Так как должен выглядеть тессерэкт, попадая в наше трехмерное пространство? Вспомни программу, теперь… картинки на дисплее.

Пол поглядел на потолок.

— Я не знаю. — В голосе слышалась скука.

— А ты подумай, — настаивал Тути.

— Это что-то… — Пол сложил ладони углом, — что-то вроде тех египетских штук, но с тремя сторонами… или как ящик. Да, как ящик, но необычной формы, не прямоугольный. Если же ты должен провалиться сквозь плоскоземье…

— Да, любопытная получится картинка. — Питер улыбнулся. — Руки, ноги, тело в разрезе, окаймленные кожей…

— И голова, — добавил Пол. — С глазами и носом.

Звякнул дверной звонок. Пол аж подпрыгнул.

— Неужели мама? — обеспокоенно спросил он.

— Не думаю, — ответила Лорен. — Скорее Хокрам. — Она пошла открывать дверь и вскоре вернулась с невысоким очень бледным мужчиной.

Тути встал, пожал ему руку.

— Пол Тремонт, Ирвинг Хокрам, — представил он своих гостей.

Хокрам искоса глянул на Пола. Глаза его холодно блеснули.

— Как продвигается моя работа? — спросил он Тути.

— Все готово, — ответил тот. — Она наверху. Похоже, ваши ученые мужи трясли не то логическое дерево. — Тути принес папку с какими-то бумагами и распечатками и протянул Хокраму.

Хокрам просмотрел распечатки.

— Не могу сказать, что я очень доволен. С другой стороны, ошибок нет. Работа, как всегда, выполнена на самом высоком уровне. Вот ваш чек. — Он протянул Тути конверт. — Жаль только, что мы не получили результатов раньше. Я бы обошелся без лишних волнений, а компания сэкономила бы приличную сумму.

— К сожалению, не получилось.

— У меня есть для вас другая, очень важная работа… — Хокрам изложил суть дела.

Тути подумал несколько минут, покачал головой:

— Очень сложно, Ирвинг. Такого еще никто не делал. Потребуется месяц, чтобы понять, есть ли решение у поставленной задачи.

— Сейчас меня именно это и интересует: разрешима ли она. От этого зависит многое. — Хокрам сцепил руки. Вроде бы еще больше побледнел. Дайте мне знать как можно скорее.

— Займусь этим незамедлительно.

— А это ваш ученик? — Хокрам указал на Пола.

— Нет, юный друг. Интересуется музыкой. Отлично играет Моцарта.

— Я помогаю ему с тессерэктами, — вставил Пол.

— Надеюсь, ты не мешаешь Питеру. Его работа очень важна.

Пол покачал головой.

— Вот и хорошо. — И Хокрам отбыл, зажав папку под мышкой.

Тути вернулся в кабинет-мастерскую, прихватив с собой Пола, Лорен примялась было за роман, застыв с ручкой над блокнотом, но нужные слова не шли в голову. Она всегда нервничала после ухода Хокрама. Она поднялась по ступенькам, застыла на пороге кабинета. Такое случалось часто: ее присутствие не мешало Тути. Увлеченный работой, он ничего не замечал.

— Кто этот человек? — услышала она вопрос Пола.

— Я работаю на него. Он — сотрудник большой электронной фирмы. Большая часть оборудования, которым я пользуюсь, получена от него. Компьютеры, мониторы с высоким разрешением. Он предлагает мне разные задачи. А с результатами идет к своим боссам и говорит, что все сделано им.

— Глупость какая-то, — пожал плечами Пол. — А что за задачи?

— Коды, шифры. Компьютерная защита. Когда-то я этим занимался.

— Вы хотите сказать, защита компьютера от несанкционированного доступа? — Пол просиял. — Нам рассказывали об этом в школе.

— Все обстоит гораздо сложнее. — Тути улыбнулся. — Ты когда-нибудь слышал о немецкой «Энигме» или проекте «Ультра»?

Пол покачал головой.

— Я так и думал. Давай попробуем другую фигуру. — Он запустил новый вариант программы четырехмерной графики и посадил Пола перед экраном. Так как будет выглядеть гиперсфера, попади она в наше пространство?

Пол задумался.

— По-странному.

— Не так уж и по-странному. Ты уже видел ее на экране.

— А, в нашем пространстве. Это просто. Этакий воздушный шарик, раздувающийся из ничего, а потом спускающийся. Сложнее представить себе, как в действительности выглядит гиперсфера. Я хочу сказать, окажись она направерх от нас.

— Направерх? — переспросил Тути.

— Ну да. Направерх и налевниз. Как бы ни назывались эти направления.

Тути не отрывал глаз от мальчика. Присутствия Лорен они не замечали.

— Вообще-то они называются ана и ката, — уточнил Тути. — И как же выглядит гиперсфера?

Руки Пола описали широкие круги.

— Она — как шар, и она — как подкова, в зависимости от того, откуда смотреть. Как воздушный шарик, пробитый жалами пчел, только поверхность гладкая, а не покрытая рябью.

Глаза Тути раскрылись еще шире.

— Ты действительно это видишь?

— Конечно, — кивнул Пол. — Ваша программа для того и предназначена, не так ли? Позволяет увидеть фигуры вроде этой гиперсферы.

Тути кивнул, слова мальчика потрясли его.

— А теперь я могу поиграть на «тронклейвере»?

Лорен попятилась. Она услышала что-то очень важное, это она поняла, но смысл услышанного остался для нее тайной. Час спустя Тути спустился вниз, оставив синтезатор на растерзание Полу. Сел за стол напротив Лорен.

— Программа работает. Не для меня, но для него. Я только что показывал ему. Я показал ему фигуры с обратными тенями. Он все понял. А теперь сидит и играет Гайдна. С листа. Этот мальчик — гений.

— Ты про музыку?

Он пристально всмотрелся в нее, нахмурился.

— Да, полагаю, и в музыке тоже. Но я говорю о его пространственном воображении… координаты и перемещения в многомерном пространстве. Знаешь, если взять трехмерный объект и перенести его в четырехмерное пространство, он вернется зеркально отображенным. Поэтому, если мою правую руку, — он поднял правую руку, — поднять направерх или опустить налевниз, она станет в точности как левая.

— Не поняла, — покачала головой Лорен. — Что такое направерх и налевниз?

— Так Пол назвал перемещения вдоль четвертой оси координат. Те, кто придерживается научной терминологии, называют их ана и ката. Все равно, что вверх и вниз для плоскоземца, которому доступны только движения вправо-влево и вперед-назад.

Она подумала о превращении одной руки в другую.

— Все равно не могу себе этого представить.

— Я пытался, но тоже не смог, — посетовал Тути. — Наверное, наши мозги слишком закостенели.

Наверху Пол переключил «тронклейвер» в режим дуэта кафедрального органа и электрогитары и наигрывал вариации на музыку Перголези.

— Ты и дальше будешь работать на Хокрама? — спросила Лорен.

Тути вроде бы и не услышал ее.

— Невероятно, — пробормотал он. — Парень просто болтался неподалеку. Ты случайно привела его сюда. Невероятно.

— Ты можешь показать мне направление, ткнуть в него пальцем? — допытывался Тути у мальчика три дня спустя.

— Рукой — нет, — ответил Пол. — Я его вижу, в уме, но…

— И как же ты его видишь?

Пол прищурился.

— Какое-то огромное пространство. Мы словно подвешены среди чего-то другого. И возникает чувство одиночества.

— Почему?

— Потому что я подвешен и не могу вырваться. И никто не обращает на меня внимания.

На скулах Тути заходили желваки.

— Я думал, ты просто создаешь эти направления в своем воображении. А ты говоришь мне… ты действительно что-то там видишь?

— Да. В том числе и людей. Ну, не совсем людей. И вижу я их не глазами. Глаза — что мышцы. Они не могут указать эти направления. Но голова… вернее, мозг… он может.

— Охренеть можно, — вырвалось у Тути. — Извини за грубость. Нервы. Ты можешь показать этих людей на экране?

— Тени, как мы и говорили.

— Прекрасно. Нарисуй мне эти тени.

Пол сел за компьютер, его руки застыли над клавиатурой.

— Я могу показать их вам, но вы должны мне помочь.

— Чем?

— Я хочу, чтобы они услышали музыку. Тогда, возможно… они нас заметят.

— Эти люди?

— Да. Выглядят они странно. Они словно стоят на нас. Как-то связаны с нашим миром. И такие высокие… направысокие. Они нас не замечают, потому что в сравнении с ними мы совсем маленькие.

— Господи, Пол, я понятия не имею, каким образом мы сможем донести до них нашу музыку… Я даже не уверен в том, что они существуют.

Глаза Пола сузились.

— Я не лгу. — Он потянулся к «мыши», на экране начали возникать силуэты. — Помните, это лишь контуры, которые мы можем видеть. Потом я нарисую направерхние и левонижние линии, которые свяжут контуры.

Мальчик добавил сечениям густоты цвета, чтобы они выглядели объемными, улыбнулся, объяснил, что это необходимо, потому что проекция четырехмерного объекта в нашем пространстве становится, естественно, трехмерной.

— Выглядят они как растения в саду, с цветами и прочим, у них много рук и пальцев… очень похожи и на водоросли в аквариуме.

Тути, с отвисшей от изумления челюстью, не отрывал глаз от возникающей на экране картинки.

— По-моему, вы напрасно тратите время, — заявил Хокрам. — Заключение о разрешимости задачи мне нужно сегодня. — Он прошелся по гостиной, потом плюхнулся в кресло.

— Я занимался другими делами, — признался Тути.

— С этим мальчиком?

— Да. Такой талантливый парень…

— Послушайте, у меня могут быть неприятности. Я обещал, что сегодня исследование будет закончено. Получается, что я не держу слова. — Хокрам насупился. — Да чем вы занимаетесь с этим мальчишкой?

— Я его учу. Вернее, он учит меня. Сейчас мы создаем четырехмерный конус, элемент переговорного устройства. Конус трехмерный, я про материальную часть, но магнитное поле формирует четвертую координату…

— Знаете, как это выглядит со стороны, Питер? — спросил Хокрам.

— На дисплее это действительно выглядит странно, согласен…

— Я говорю о вас и мальчике.

От радостной улыбки Тути не осталось и следа. Он помрачнел.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я многое о вас знаю, Питер. Откуда вы пришли, почему вам пришлось уехать… И то, что мне известно, не делает вам чести.

Лицо Тути залилось румянцем.

— Не надо бы ему бывать у вас, — продолжил Хокрам.

Тути встал:

— Убирайтесь из моего дома. Больше я вас знать не хочу.

— Обещаю вам, — Хокрам смотрел Тути в глаза, — что отсюда я прямиком пойду к родителям мальчика. Едва ли они захотят, чтобы их сын постоянно общался со старым… извините за выражение, педиком. Я им все расскажу, если вы не определитесь с решаемостью поставленной мною задачи. Я думаю, до конца недели вы управитесь. У вас еще два дня. Согласны?

— Нет. Уходите.

— Я знаю, что вы здесь нелегально. Сведений о вашем въезде в страну у иммиграционной службы нет. Учитывая вашу репутацию в Англии, вас наверняка признают нежелательной персоной. Я позвоню в иммиграционную службу, и вас депортируют.

— У меня нет времени на вашу работу, — ответил Тути.

— Так изыщите его. Вместо того чтобы «обучать» этого мальчика.

— Убирайтесь отсюда.

— У вас два дня, Питер.

В тот же вечер, за обедом. Тути рассказал Лорен о стычке с Хокрамом.

— Он думает, что я растлеваю Пола. Козел вонючий. Палец о палец для него не ударю.

— Тогда тебе лучше поговорить с адвокатом, — ответила Лорен. — А может, сделать, Что он просит… Он будет доволен и заткнется.

— С его паршивой задачей я разделаюсь за пару часов. Но я больше не хочу его видеть. И говорить тоже.

— Он заберет все оборудование.

Тути мигнул, энергично взмахнул рукой.

— Тогда мы должны быстро все сделать, не так ли? Ах Лорен, напрасно ты привезла меня сюда. Лучше б оставила гнить в тюрьме.

— Они забыли обо всем, что ты для них сделал. — Голос Лорен переполняла горечь. — Ты спасал их во время войны, а потом… Они решили упрятать тебя за решетку. — Она повернулась к окну, к затянутому облаками небу и лесу вдали.

Конус лежал на столе у окна в лучах солнца, подсоединенный к мини-компьютеру и «тронклейверу». Пол поставил на пюпитр перед синхронизатором нотные листы с написанной им музыкой.

— Похоже на Баха, но им это будет понятнее. Вы ведь нездешний, Питер? Он сел за клавиатуру.

Тути молча смотрел на него.

— Я хочу сказать, мисс Дивайс и вы отлично ладите, но вы не из этих краев, так?

— С чего ты так решил?

— Я прочитал кое-какие книги в школьной библиотеке. О войне. О проектах «Энигма» и «Ультра». Обратил внимание на некоего Питера Торнтона. На фотоснимке он очень похож на вас. В книгах его превозносят как героя.

Тути выдавил из себя улыбку.

— Но в одной книге я прочитал, что вы исчезли в 1965 году. Вас за что-то наказали. За что именно, не написали.

— Я — гомосексуалист, — ответил Тути.

— И что из этого?

— Мы с Лорен познакомились в Англии, в шестьдесят четвертом. Стали добрыми друзьями. Меня хотели посадить в тюрьму, Пол. Она привезла меня в Штаты через Канаду. Тайно, без документов.

— Вы вот сказали, что вы — гомосексуалист. Они же не любят женщин.

— Это не совсем верно, Пол. Вот мы с Лорен питаем друг к другу самые теплые чувства. Нам есть о чем поговорить. Она рассказывала мне о своих творческих планах. Ты же знаешь, она хочет писать. Я — о математике, о войне. Я чуть не умер во время войны.

— Почему? Вас ранили?

— Нет. Слишком много работал. Переутомился, и все закончилось нервным срывом. Мой любовник, мужчина, помог мне продержаться и в сороковые, и в пятидесятые годы. В Англии тогда жилось несладко. Но он умер в шестьдесят третьем. Его родители присвоили себе наследство. Когда я оспорил их действия в суде, меня арестовали. Ты прав, Пол, в этой стране я чужак.

— Я тоже. Родители не балуют меня вниманием. Друзей практически нет. И родился я в Корее, но ничего о ней не знаю.

— Играй. — Лицо Тути застыло. — Давай посмотрим, будут ли они слушать.

— Конечно, будут, — уверенно ответил Пол. — Их речь что наша музыка.

Мальчик пробежался пальцами по клавишам «тронклейвера». Конус, подсоединенный к синтезатору через мини-компьютер, вибрируя, задребезжал.

Битый час Пол раз за разом исполнял свое сочинение. Иногда в полном соответствии с нотной записью, иногда с вариациями. Тути сидел в уголке, вслушиваясь в скрипы и взвизгивания, издаваемые конусом. Насколько сложнее дать толкование четырехмерному звуку, думал он. Нет даже визуальных признаков…

Наконец мальчик угомонился, помассировал уставшие кисти рук, потянулся.

— Они должны услышать. Надо только подождать.

Он перевел «тронклейвер» в автоматический режим игры, отодвинулся от инструмента.

Пол ушел с наступлением сумерек. Тути засиделся в мастерской за полночь, вслушиваясь в металлические звуки, издаваемые конусом.

Ночь напролет «тронклейвер» раз за разом проигрывал композиции Пола. Тути лежал на кровати в своей спальне, наблюдая за бликами лунного света на стене. Как далеко придется идти четырехмерным существам, чтобы попасть сюда, думал он.

«Как далеко пришлось идти мне, чтобы попасть сюда?»

Он не заметил, как заснул, а во сне перед ним появился Пол. Мальчик, с широко открытыми глазами, ритмично взмахивал руками, словно плыл в бассейне. «Со мной все в порядке, — говорил он, не шевеля губами. — За меня не волнуйтесь… У меня все хорошо. Я побывал в Корее, посмотрел, как там живут. Там мне понравилось, но в Америке лучше…»

Тути проснулся весь в поту. Луна зашла, в комнате царила тьма. А в кабинете-мастерской продолжал попискивать конус.

Пол пришел рано утром, насвистывая мелодию из Четвертого концерта Моцарта для скрипки. Лорен открыла дверь, и он поднялся наверх, к Тути. Тот сидел перед дисплеем, разглядывая четырехмерных существ, нарисованных Полом.

— Ты видишь что-нибудь? — спросил он мальчика.

Пол кивнул:

— Они подошли ближе. Заинтересовались, Может, нам пора готовиться… к их появлению. — Он прищурился. — Вы представляете себе, как будет выглядеть след ноги четырехмерного существа?

Тути задумался.

— Хотелось бы увидеть.

На первом этаже закричала Лорен.

Пол и Тути поспешили вниз. Лорен стояла посреди гостиной, прижав локти к груди, поднеся одну руку ко рту. Первое появление четырехмерных выразилось в разрушении части пола и восточной стены.

— Какие они неуклюжие, — прокомментировал Пол. — Кто-то из них натолкнулся на стену.

— Что тут происходит? — взвизгнула Лорен.

— Надо бы выключить музыку, — сообразил Тути.

— Почему? — спросил Пол. С его лица не сходила победоносная улыбка.

— Может, она им не нравится.

Ярко-синий шар возник позади Тути, быстро увеличился в диаметре до ярда. Покраснел, съежился, на мгновение замер и исчез.

— Локоть, — объяснил Пол. — Одной из его рук. Я думаю, существо слушает. Старается понять, откуда исходит звук. Я иду наверх.

— Выключи музыку! — потребовал Тути.

— Лучше я сыграю что-нибудь еще. — Мальчик побежал наверх.

Из кухни донесся треск, потом шипение, дом завибрировал на низкой частоте.

Источником вибрации стало четырехмерное существо, перемещающееся по их трехмерному дому. Тути дрожал от волнения.

— Питер… — Руки Лорен сжались в кулаки.

— Пол пригласил гостей, — объяснил Тути.

Повернулся к лестнице. Первые четыре ступени лестницы и часть пола завертелись и исчезли. Потоком воздуха его едва не затянуло в дыру. Удержавшись на ногах, он наклонился, потрогал место разреза. Идеально ровная поверхность. Внизу зияла черная пасть подвала.

— Пол! — позвал Тути.

— Я играю им свое сочинение, — отозвался мальчик. — По-моему, им нравится.

Зазвонил телефон. Тути автоматически схватил трубку. На другом конце провода бесновался Хокрам.

— Сейчас говорить не могу…

Хокрам заорал еще громче, его услышала даже Лорен. Тути положил трубку на рычаг.

— Как я понимаю, его уволили. Вот он и злится. — Тути отошел на три шага, разбежался и перепрыгнул через черную дыру. Поднялся на пару ступенек, остановился как вкопанный. — Господи! — Его осенила новая мысль. — Они выбивают половицы из трехмерного пространства в четвертое измерение. Как Пол и говорит: неуклюжие увальни. Они могут нас убить!

— Он позвонит в иммиграционную службу, — предупредила Лорен.

Но Тути уже спешил наверх.

Пол сидел перед «тронклейвером» и самозабвенно наигрывал новую мелодию. Тути шагнул к нему, но путь преградила зеленая колонна. Твердая, как скала. Она чуть вибрировала. Участок потолка в четыре квадратных фута исчез из трехмерного пространства. Колонна превратилась в палку, покрытую извивающимися, как змеи, волосками.

Тути обошел палку и выдернул из розетки провод, идущий к «тронклейверу». Забор из коричневых сигар окружил компьютер. Сигары, вращаясь, удлинялись, тянулись к полу и потолку, потом превратились в ниточки и исчезли.

— Они тут плохо видят. — Пол словно и не заметил, что его концерт окончен. Лорен поднялась по наружной лестнице и теперь стояла за спиной Тути. — Извините за разгром.

А мгновением позже синтезатор, конус, миникомпьютер и соединяющие их провода исчезли, словно их и не было.

— Ничего себе, — вырвалось у Тути.

И тут же пришла очередь мальчика. Его перемещали более медленно, осторожно. Последней пропала голова. Пол светился счастьем:

— Им понравилась музыка!

Тути и Лорен остались вдвоем.

Лорен застыла как статуя. Тути ходил по кабинету, ероша рукой волосы.

— Может, он вернется, — пробормотал Тути. — Я даже не знаю… — Фразы он не закончил. Мог трехмерный мальчик выжить в четырехмерном пространстве, перемещаясь в право верх… или левовниз?

Тути не протестовал, когда Лорен решила позвонить приемным родителям мальчика и в полицию. По прибытии полицейских он с каменным лицом стоически выслушал их вопросы и обвинения и рассказал все, что знал. Ему не поверили. Никто не знал, чему можно верить. Зафиксировав все разрушения на фотопленку, полицейские ретировались.

Лорен заверила его, что их обоих или кого-то одного арестуют. Это лишь вопрос времени, сказала она.

— Что-нибудь им наплетем, — ответил Тути. — Ты им скажешь, что виноват только я.

— Не скажу. Но где он?

— Точно сказать не могу. Но думаю, что с ним все в порядке.

— С чего такая уверенность?

Он рассказал ей про сон.

— Но тебе это приснилось до его исчезновения, — заметила Лорен.

— Для четвертого измерения никакого противоречия в этом нет.

В последний день в доме Лорен Тути, надев пальто поверх халата, с самого утра вновь и вновь прогонял свою программу, пытаясь увидеть ана и ката. Бесполезно, у него слишком закостенели мозги.

За завтраком он повторил Лорен, что всю вину она должна свалить на него.

— Может, все обойдется, — ответила она. — Доказательств-то у них нет.

— Обойдется, как же, — вырвалось у него.

В дверь позвонили. Тути пошел открывать, Лорен последовала за ним.

Тути открыл дверь. На крыльце стояли трое мужчин в серых костюмах, один — с «дипломатом».

— Мистер Питер Торнтон? — спросил самый высокий.

— Да, — кивнул Тути.

Дверной косяк и добрый кусок стены с шипением пропали. Трое мужчин уставились на образовавшийся проем. Затем высокий невозмутимо продолжил:

— Согласно поступившим к нам сведениям, вы незаконно проникли в нашу страну.

— И кто же вам это сказал? — полюбопытствовал Тути.

За его спиной возник синий цилиндр, разросся до четырех футов и, вибрируя, повис в воздухе. Троицу так и сдуло с крыльца. Из середины цилиндра вылезла голова Пола, ниже — его рука.

— Мне у них нравится. — Пол улыбался. — Они — друзья.

— Я так и думал.

— Мистер Торнтон… — не сдавался высокий.

— Хотите со мной? — спросил Пол.

Тути посмотрел на Лорен. Она чуть кивнула, едва ли понимая, на что дает согласие, и он сжал руку Пола.

— Скажи им, что вина моя.

И Питер Тути исчез из этого мира. Воздух схлопнулся там, где было его тело. Пропала и половина бронзовой лампы, что висела у двери.

Не задавая больше вопросов, наложив в штаны, сотрудники иммиграционной службы ретировались к своему автомобилю. Больше они Лорен не тревожили.

Она не могла сомкнуть глаз три ночи подряд, а когда заснула, к ней явились Пол и Тути, чтобы спросить, не хочет ли она составить им компанию.

«Благодарю вас, мне лучше остаться здесь», — ответила она.

«Тут очень весело, — настаивал мальчик. — Они любят музыку».

Лорен покачала головой и проснулась. Невдалеке что-то свистело, тренькало, вибрировало.

Она решила, что это аплодисменты.

Глубоко вздохнув, она поднялась, чтобы достать блокнот и вновь взяться за книгу.

Перевод: Д. Вебер

Сестры

— Ну кто же, как не ты, Летиция? — увещевала ее Рина Кэткарт, проникновенно заглядывая в глаза и поглаживая по плечу узкой ладонью. — Ты пойми, ведь никому другому эта роль не подойдет. То есть я хотела сказать… — Она запнулась, чувствуя, что сболтнула лишнее. — Ну, просто никто, кроме тебя, не сможет так убедительно сыграть стар… то есть я хотела сказать — пожилую женщину.

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Летиция Блейкли уставилась в пол, потом перевела взгляд на потолок, еле сдерживая слезы. Рина отбросила назад длинные, черные как смоль волосы и устремила на нее заклинающий взор. Ученики торопливо прошли мимо по чистенькому, устеленному дорожками коридору. Это крыло школьного здания выстроили совсем недавно.

— Слушай, уже занятия начинаются, — напомнила ей Летиция. — А почему именно старуху? И почему вы не обращались ко мне раньше, с другими ролями?

У Рины хватало ума понять, что она делает. А вот душевной чуткости ей явно недоставало.

— Пойми, это твой типаж.

— Значит, мой типаж — замухрышка?

Рина промолчала, хотя ее так и подмывало ответить «да», разом устранив все неясности.

— Или тебе нужен пончик?

— К чему стыдиться собственной внешности?

— Так вот к чему ты клонишь! Я — замухрышка, я — пончик! Я идеально подхожу на роль старухи в твоей дурацкой пьесе, и у тебя, единственной из всех, хватило наглости подойти ко мне с такой просьбой.

— Мы просто решили дать тебе шанс. Ведь ты такая замкнутая… Надо ведь попробовать свои силы. Вот увидишь — стоит тебе сыграть, и ты почувствуешь себя частью…

— Чушь собачья! — закричала Летиция, брызжа слюной. Рина боязливо попятилась. — Оставьте меня в покое — ясно вам?

— Ругаться-то зачем… — протянула Рина обиженно.

Летиция занесла руку для удара. Рина опять упрямым жестом откинула волосы и пошла прочь. Летиция прислонилась к кафельной стене и стала вытирать слезы. Она еще надеялась спасти косметику, но тщетно — тени уже размылись, мамина тушь потекла, оставляя на щеках черные разводы. Летиция тяжело вздохнула. Она вышла из умывальни и уныло побрела в класс, уже не боясь, что опоздает. Ей внезапно захотелось бросить все и вернуться домой.

Войдя в класс через пятнадцать минут после звонка, Летиция с удивлением увидела, что ученики ведут непринужденную беседу, а мистера Бранта и след простыл. Пока она шла к своей парте, несколько членов драмкружка, в котором состояла и Рина, провожали ее ледяными взглядами.

— Атавизм, — еле слышно произнесла Эдна Корман с другого конца ряда.

— Пробирочная, — привычно парировала Летиция, наклонив голову набок, в точности копируя манеры Эдны. — А где мистер Брант? — спросила она, ткнув в спину Джона Локвуда. Ее сосед не особенно одобрял метод коллективного обучения и при подобных обсуждениях оставался в стороне.

— Джорджию Фишер замкнуло, Брант поволок ее к консультантам. А нам сказал подключиться к сети и заниматься самостоятельно.

— Ничего себе… — Джорджию перевели сюда из окландского класса для вундеркиндов два месяца назад. Своим умом девочка резко выделялась на общем фоне, но примерно раз в две недели ее замыкало. — Пусть я толстая и уродливая, но зато меня еще ни разу не замкнуло, — произнесла Летиция шепотом, для одного Локвуда.

— Меня тоже, — сказал Локвуд. Он был ПР, как и Джорджия, но не вундеркинд. Летиции он нравился, но не настолько, чтобы перед ним робеть. — Хватит болтать, займись-ка лучше делом.

Летиция откинулась на спинку стула, закрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Тут же включился ее персональный модулятор, изображение запрыгало перед глазами, постепенно обретая устойчивость. Вот уже неделю как она зубрила пособие по психологии пациентов и уже добилась кое-каких результатов. Крошечная медсестра — продукт КГ (компьютерной графики) — в белом халате и шапочке принялась дотошно выяснять, что Летиции известно о правилах ухода за смертельно больными людьми. «Это ли не атавизм? — подумала Летиция. — Ну кто в наше время умирает от болезней?» Она переключилась на другую лекцию, и та же самая медсестра поведала ей о шоке, сопутствующем ПОП — пересадке органа и приживлению. По-настоящему Летицию интересовала лишь семейная медицина, но разве оттуда почерпнешь подобные знания?

Некоторым плановым детям их родители придали умственные и физические особенности, незаменимые для карьеры пилота. Их организм был бихимичным, то есть одинаково приспособлен к жизни в условиях земной гравитации и в открытом космосе. Куда было НГ — натурально-генному человеку — с ними тягаться?

Среди семисот юношей и девушек, зачисленных в этот колледж, НГ носителей натуральных геномов — насчитывалось всего с десяток. Все остальные были гордыми обладателями перетасованных ген, то есть плановыми детьми — красивыми, с точно нормированным, неизменным количеством жировой ткани. Родители заранее определили их параметры, стараясь сделать красивыми и непохожими на других, и все их пожелания были учтены. В результате на свет появились высокие, здоровые подростки с послушными волосами, кожей без единого пятнышка, легко адаптирующиеся к любой среде (замыкания тут не в счет), приветливые, дружелюбные, постоянно излучающие веселье. На сленге, уже чуть устаревшем, их презрительно именовали пробирочными — именно так когда-то в народе расшифровывали аббревиатуру ПР.

Летицию, немного полноватую, с неестественно белой кожей, вьющимися волосами, носом-картофелиной, с безвольным подбородком, асимметричной грудью — один сосок был больше другого и свешивался почти до парты — и болезненными менструальными периодами, в школе прозвали миссис Спорт за ее отвращение к гимнастическим упражнениям. НГ Спорт. Атавизм и Неандерталка.

Конечно, все эти красавчики ПД сильно рисковали, демонстрируя свою враждебность к НГ. Случись у нее нервный срыв, и родители получили бы полное право обратиться в суд и потребовать реформы порочной системы образования. Это был не частный колледж, в котором родители платят за обучение своих детей баснословные деньги, а общественная школа старого образца, со стандартными программами обучения и незыблемыми правилами. Особо злых насмешников сурово карали. Правда, в глубине души Летиция понимала, что сама она тоже не подарок.

Конечно, можно втереться в их компанию, сыграть старуху — сколько реализма придала бы пьесе ее атавистическая внешность — и весело заняться самоуничижением, как это делала Элен Роберти, в сущности, не такая уродина — стоило этой актрисе поменять прическу, и она выглядела бы вполне сносно. Или предстать перед публикой флегматичной и исполненной скрытого лукавства, как Берни Тибальт.

КГ-медсестра наконец дочитала свою лекцию по ПОП. Летиция мало что почерпнула из ее объяснений. Теоретический курс казался ей довольно нудным, а для практических занятий она еще не созрела. Набор дисциплин был таков: спецсеминары по будущей профессии — при этом ее желания не учитывались — и две программы по эстетическому воспитанию, включавшие занятия в индивидуальном оркестре каждую пятницу и обзоры лит/видовских публикаций по уик-эндам раз в две недели.

Для медицины Летиция не очень-то годилась, хотя и не желала этого признавать. Ее интеллектуальное созревание длилось дольше, потому что мозг натурально-генного ребенка уступал мозгу ПР, устроенному по оптимальной схеме.

Летиция страдала от своего тугодумства. И сама часто сомневалась, что из нее выйдет хороший доктор. Ко всему прочему она еще была невероятно брезглива. А ведь никто, даже ее собратья-НГ, не захотят лечиться у доктора, бледнеющего при виде крови. Летиция мысленно попросила медсестру начать лекцию заново.

А тем временем Рина Кэткарт с головой погрузилась в свою программу, и лицо ее теперь выражало полное блаженство. Она впитывала знания быстро и с наслаждением, словно сладкий нектар.

Да, вот что значит мозг без изъянов.

Минут через десять мистер Брант привел обратно Джорджию Фишер, бледную, с затуманенным взглядом. Девочка села в соседнем ряду, за два кресла от Летиции, и послушно включила модулятор, а Брант вернулся к пульту, чтобы, задав общую программу, скоординировать деятельность класса. Эдна Корман что-то шепнула Джорджии на ухо.

— Не так уж сильно меня замкнуло, — мягко сказала та.

— Как дела, Летиция? — Перед ней возникло лицо КГ-автоконсультанта, искаженное помехами. Впрочем, не это сейчас волновало Летицию — главное, раз появился АК, значит, жди неприятностей, будь картинка хоть какой чистой.

— Паршиво, — ответила она.

— Да что ты! А в чем проблема?

— Мне бы поговорить с доктором Рутгером…

— Ага, значит, не веришь больше своему старому другу АК?

— Просто мне нужно с ним поговорить с глазу на глаз.

— Доктор Рутгер — человек занятой, дорогая моя. Человек ведь не может находиться сразу в нескольких местах — не то что твой друг АК. И все-таки — вдруг я смогу тебе помочь?

— Тогда включи шестнадцатую программу.

Изображение перед ней заколыхалось, и лицо постепенно обрело черты Мариан Темпесино, единственной из КГ-персонажей, в обществе которой Летиция чувствовала себя по-настоящему уютно.

На этот раз помех не было — значит, программу использовали редко, что было только на руку Летиции.

— Шестнадцатая на связи. Летиция, да на тебе лица нет! Что, никак не подстроишься под остальных?

— Я хотела бы побеседовать с доктором Рутгером, но он занят. Так что пока я доверюсь вам. Пусть запись разговора поместят в мое личное дело. Я хочу уйти из этой школы. Хочу, чтобы родители забрали меня отсюда и перевели в специальное заведение для НГ.

Лицо Темпесино осталось совершенно бесстрастным. Этим Летиции и нравилась программа шестнадцать.

— Почему?

— Потому что я — уродка. Родители сделали меня такой, и мое место среди остальных уродов.

— Ты не уродка, ты — натуральная.

— Чтобы выглядеть не хуже других — например, Рины Кэткарт, — мне придется до конца жизни заниматься биопластикой. Мало того — меня еще попросили сыграть старуху в какой-то пьесе. Выходит, ни для какой другой роли я не гожусь? Ну сколько можно все это терпеть?

— Да они просто хотят принять тебя в свою компанию.

— Но ведь мне же обидно! — не выдержала Петиция. В глазах у нее стояли слезы.

Изображение Темпесино заколыхалось — видимо, зафиксировав эмоциональный взрыв, АК перевел беседу на более высокий уровень.

— А куда бы ты хотела перевестись, Летиция?

Летиция задумалась на какое-то мгновение.

— Туда, где уродство считается нормой.

— Ну что же, тогда давай перенесемся лет этак на шестьдесят назад. Ты готова?

Она кивнула и стерла очередную порцию туши тыльной стороной ладони.

— Тогда поехали.

Это было похоже на сон. Летиция видела все в каком-то тумане пользуясь модулятором, она никогда не испытывала ничего подобного. Образы КГ, собранные с тысяч миль пленок со старыми фильмами, создавали иллюзию путешествия по времени. Она словно попала наконец в то место, которое ей хотелось бы назвать своим домом. Лица мелькали перед ней — неповторимые в своем уродстве, преждевременно состарившиеся, в очках. Попадались среди них и красивые, даже по сегодняшним меркам. Показав лицо крупным планом, объектив затем захватывал человека в полный рост, показывая его тело потерявшее форму или тренированное, чрезмерно грузное или худосочное, бледное или красное от повышенного кровяного давления. Человечество, каким оно было шестьдесят лет назад, предстало перед ней во всем своем разнообразии, со всеми присущими ему изъянами. Именно то человечество, частью которого хотела бы быть Летиция.

— До чего же они прекрасны! — мечтательно сказала Летиция.

— Сами они так не считали. Именно тогда люди ухватились за возможность сделать своих детей красивыми, умными и здоровыми. Это было переходное время, Летиция. Так же как и сейчас.

— Сейчас все на одно лицо.

— Думаю, ты несправедлива, — возразил АК. — У нынешних людей тоже сохранились индивидуальные черты.

— Но только не в моем поколении.

— В твоем поколении — в особенности. Посмотри-ка.

АК показал ей десятки лиц. Они почти не отличались друг от друга, зато все были красивые. На некоторых Летиция не могла смотреть без боли — она знала: никто из этих людей не станет ее другом, никогда ее не полюбит для них всегда найдется кто-то красивее и желаннее НГ.

— Жаль, что родители мои не жили в то время. И зачем только они сделали меня уродкой?

— Ты не уродка. Ты просто развиваешься естественным путем.

— Еще какая уродка. Они дразнят меня ДГН — дегенераткой.

— А может быть, ты иногда сама нарываешься на грубые слова?

— Нет! — Кажется, беседа заходила в тупик.

— Видишь ли, Летиция, всем нам приходится подстраиваться под окружающий мир. Даже сегодня в мире хватает несправедливости. Ты уверена, что сделала все от тебя зависящее?

Вместо ответа Летиция заерзала на стуле и попросила разрешения выйти.

— Подожди минутку, — сказал АК. — Мы не закончили.

Летиции был знаком этот тон. АК имели право проявить порой некоторую жесткость. Например, отправить самых дерзких учеников на уборку территории или задержать после занятий и поручить им работу, обычно выполняемую компьютерами. Летиция горестно вздохнула и снова уселась на стул. Она терпеть не могла подобных назиданий.

— Юная леди, вы несете на своих плечах огромную ношу.

— У меня ведь есть запас прочности.

— А теперь успокойся и послушай меня. Всем нам позволено критиковать политику, кем бы она ни вырабатывалась. Такие понятия, как честь мундира и уважение к вышестоящим, не прижились в двадцать первом столетии. Теперь уважение нужно заслужить. На студентов это тоже распространяется. Среднестатистический студент, в соответствии с плановой политикой, обладает четырьмя основными талантами. Наша социальная политика обеспечивает каждому рабочее место, на котором найдется применение хотя бы двум из этих талантов. Их никто не принуждает выполнять именно эту работу, и, если какое-то занятие им не по душе, они вольны уйти. Но при этом общественное мнение требует, чтобы каждому из нас была гарантирована работа по специальности. В том числе и тебе. И как бы тебя ни называли, но твои умственные способности не ниже, чем у ПД, и количество развиваемых талантов — то же. Ты молода, время твоего созревания определено природой, но ты не хуже других. Ты не дефективная. Есть люди гораздо более упрямые, чем твои родители, но даже к их потомству это слово неприменимо. А ведь твоей маме по крайней мере обеспечили дородовой уход, ты получала корректирующие питательные добавки, твои родители позволили биотехнологам устранить твои аллергические реакции.

— И что с того?

— А то, что теперь все в твоей власти. Если у тебя не хватит воли, тебе станут уделять не больше внимания, чем обычному ПР. И тогда тебе придется выбирать работу второго или третьего порядка или даже… — АК сделал паузу, — или даже жить на государственное пособие. Ты этого хочешь?

— У меня ведь высокая успеваемость.

— Но ты выбрала профессию, не соответствующую твоим развиваемым способностям.

— Мне нравится медицина.

— Но ты слишком брезглива.

Летиция пожала плечами.

— И к тому же у тебя неуживчивый характер.

— Ты просто скажи им, чтобы они от меня отстали. Я готова вести себя примерно, но не позволю обращаться с собой как с уродкой. А Эдна Корман назвала меня… — Она внезапно смолкла. У студентов словечко «атавизм» всегда было в ходу, но люди из школьного руководства, курирующие НГ, могут из-за такого пустяка подпортить Эдне личное дело. — …Впрочем, ладно, это все ерунда.

АК перевел беседу на прежний уровень, и перед ней вновь возникло лицо Темпесино. Соответственно изменился и тон беседы.

— Ну вот, кажется, все выяснили. Вам просто нужно притереться друг к другу. Спасибо, что доверилась мне, Летиция.

— И все-таки я хочу поговорить с Рутгером.

— Мы уже послали запрос. Ну а пока займись, пожалуйста, учебой.

— Ты бы хоть немного внимания уделила брату, когда он что-то рассказывает, — попросила Джейн.

Роалд, как всегда, очень пространно и занудно рассказывал о теоретическом курсе кораблевождения для начальных классов. Летиция вставила из вежливости пару реплик, а потом снова принялась сосредоточенно рассматривать поставленную перед ней тарелку. Есть не хотелось.

Джейн, понаблюдав за ней украдкой, поняла ее настроение и протянула вазочку с клубникой, посыпанной сахаром.

— Что тебя гложет?

— Меня — ничего. Это я всех ем поедом.

— Ха! — воскликнул Роалд. — Метко сказано. — Он ухмыльнулся, продемонстрировав всем, что у него не хватает двух передних зубов.

Летиции виделось в этом что-то зловещее. Другим детям вставляют временные протезы. Но в их семье это не принято.

— И когда вы наконец научитесь уважать друг друга, — укоризненно покачал головой Дональд. Потом взял вазочку у Роалда и, отложив немного ягод себе в чашку, поставил перед Летицией. — Одной пятнадцать, другому восемь… — С этой нехитрой арифметики начинались все его поучения, суть которых — нужно вести себя по-взрослому, в каком бы возрасте ты ни был.

— Опять ты пообщалась с автоконсультантом? — догадалась Джейн. Она слишком хорошо знала свою дочь.

— Да, опять.

— Ну и?

— Я сейчас не в настроении.

— Почему бы? — спросил Дональд.

— А потому. Опять ей все не так. Лишь бы похныкать, — пробурчал Роалд с набитым ртом. Сок капал с подбородка, он подставил ладошку и слизнул упавшие капли. Джейн пришлось-таки прибегнуть к помощи салфетки. После чего Роалд невозмутимо продолжил: — Она жаловалась.

— На что?

Летиция покачала головой и не ответила.

Все уже доедали десерт, когда она вдруг хлопнула ладонями по столу:

— Зачем вы это сделали?

— Что сделали? — недоуменно спросил отец.

— Почему Роалд и я — нормальные? Почему вы нас не сконструировали?

Джейн и Дональд быстро переглянулись и затем не сговариваясь повернулись к Летиции. Роалд посмотрел на нее ошарашенно.

— Ну теперь-то ты наверняка знаешь почему, — сказала Джейн, потупившись, то ли в замешательстве, то ли сдерживая гнев.

Теперь уже Летиции ничего не оставалось как идти напролом:

— Нет, я не знаю. Правда, не знаю. Наверное, вы сделали это по религиозным мотивам?

— Ну, можно и так сказать… — замялся Дональд.

— Нет, — твердо возразила Джейн.

— Тогда почему?

— Мы с твоей мамой…

— Я не просто их мама, — вмешалась Джейн.

— Мы с Джейн считаем, что у природы есть свои замыслы, в которые мы не вправе вторгаться. Если бы мы, поддавшись общему настроению, подписали предродовой контракт на создание ПД и решали бы путем жеребьевки, кого нам завести — девочку или мальчика, — мы тем самым учинили бы насилие над природой.

— И все-таки ты пошла рожать в больницу?

— Да, — признала Джейн, по-прежнему избегая смотреть на детей.

— Но ведь это не натуральные роды, — язвительно сказала Летиция. Почему ты не предоставила самой природе решать — мертвыми нам родиться или живыми.

— Мы никогда не претендовали на то, чтобы нас считали последовательными, — сказал Дональд.

— Дональд… — угрожающе произнесла Джейн.

— Все имеет свои пределы, — пояснил Дональд, виновато улыбаясь. — Для нас таким пределом является вторжение в организм на хромосомном уровне. Вы ведь это проходили в школе. Знаешь, сколько протестов было, когда на свет появились первые ПД? Твоя бабушка тоже протестовала. Ведь мы с твоей мамой — НГ. Конечно, среди людей нашего поколения процент НГ гораздо выше.

— А сейчас мы — уроды, — сказала Летиция.

— Ну, смотря что ты под этим подразумеваешь. То, что среди подростков мало НГ? Тогда ты, пожалуй, права, — согласился Дональд, взяв жену за руку. — Но с другой стороны, это означает, что ты особенная, избранная.

— Нет. Не избранная. Вы поставили нас на кон в азартной игре. Из нас вообще могли получиться НД — недоразумения. Не просто ДГН, а умственно отсталые или психопаты.

Неловкое молчание зависло над столом.

— Вряд ли, — наконец выдавил Дональд. — У нас с твоей мамой хорошие гены. Твоя бабушка настояла, чтобы мама вышла замуж за человека с хорошим генотипом. В наших семьях не было людей с врожденными дефектами.

На это возразить было нечего. Почувствовав, что ее загнали в угол, Летиция отодвинула стул и, извинившись, выскользнула из столовой.

Поднимаясь к себе, она слышала обрывки разговора. Родители о чем-то возбужденно спорили.

Роалд взбежал по лестнице следом за ней и, обогнав, злобно спросил:

— Зачем ты все это затеяла? Мало мне в школе этого дерьма, так нужно было его сюда принести?

Она вдруг вспомнила сцены из прошлого, показанные АК. В те годы семье с их доходами дом с четырьмя спальнями был не по карману. В Соединенных Штатах и Канаде жило вполовину меньше людей, чем сейчас. Люди больше страдали от безработицы и экономической нестабильности. Автоматизированных рабочих мест было меньше. Процент людей, зарабатывающих на жизнь физическим трудом — строительством, выращиванием и сбором урожая, рытьем траншей, — был в десять раз выше, чем сейчас. Сейчас такого рода тяжелой работой занимались лишь члены религиозных сект или сельскохозяйственных общин Венделла Барри.

В те времена Роалда и Летицию считали бы одаренными детьми с прекрасным будущим.

Стараясь разобраться в своих ощущениях от этих картин, Летиция вдруг подумала, что Рина совершенно права.

Из нее получилась бы отличная старушка.

Мама вошла в комнату, когда Летиция поправляла волосы. Джейн застыла в дверях и заплакала. Летиция смотрела на ее отражение в бабушкином трюмо, завещанном ей четыре года назад.

— Ты что? — мягко спросила Летиция, не выпуская изо рта старинные заколки.

— Это скорее моя идея — моя, а не твоего отца, — сказала Джейн и подошла поближе, скрестив на груди руки. — Я — твоя мама. А мы ведь никогда не обсуждали эту тему.

— Никогда, — согласилась Летиция.

— А почему мы заговорили об этом сейчас?

— Наверное, потому что я подросла.

— Да. — Джейн посмотрела на картины, развешанные по стенам, — какие-то диковинные лесные пейзажи, выполненные в мягких, пастельных тонах. — Когда я ходила беременная тобой, мне было страшно. Одна мысль постоянно не давала мне покоя: а вдруг, пойдя наперекор всем, не послушав ничьих советов, мы совершаем непоправимую ошибку? Но я носила тебя под сердцем, чувствовала, как ты шевелишься в моем животе… и знала — ты наша, только наша, и мы, только мы в ответе за твое тело и душу. Я была твоей матерью, а не доктора.

Летиция подняла на Джейн глаза, наполненные злостью, отчаянием и… любовью.

— А теперь я слушаю тебя и, оглядываясь назад, пытаюсь представить: что бы я чувствовала, оказавшись в таком же положении? Наверное, тоже бы с ума сходила. Роалд еще не успел ощутить свою непохожесть на других — он слишком молод. Я пришла, чтобы сказать: я знаю, что поступила правильно. Правильно не по отношению к нам, не по отношению к ним, — тут она показала на бескрайний мир, простирающийся за окнами, — а по отношению к тебе. Это сработает. Обязательно сработает. — Джейн помолчала немного и вдруг достала из-за спины книгу в мягком коричневом переплете. — Я решила снова тебе ее показать. Ты помнишь прабабушку? Ее бабушка переселилась сюда из Ирландии вместе со своим дедушкой. — Джейн протянула ей альбом.

Летиция неохотно взяла его и принялась листать. В альбоме были черно-белые фотографии, отпечатанные на бумаге и поблекшие от времени. Ее прабабушка не слишком походила на бабушку — ширококостную и грузную. Прабабушка, похоже, все жизнь проходила тощей.

— Пока оставь альбом у себя, — сказала Джейн. — И подумай обо всем хорошенько.

Утром пошел дождь — строго по распорядку. Летиция ехала в школу в полупустом вагоне метро, рассматривая сквозь усеянное дождевыми каплями стекло проплывающие мимо окраинные ландшафты — ухоженные зеленые террасы, перемежающиеся с запущенными пустырями. Попав на школьную территорию, она направилась к обветшавшей постройке с уборной, старой и теперь почти неиспользуемой. Это место часто служило ей укромным пристанищем. Несколько минут она стояла в белом коридоре, глубоко дыша, потом подошла к раковине и сполоснула руки — так торжественно, словно совершала некий ритуал. А потом медленно, неохотно повернулась к своему отражению в треснувшем зеркале. Уборщица уже побывала здесь сегодня, оставив после себя свежий запах чисто вымытой сантехники.

Ранним утром здесь всегда царило какое-то оцепенение. Летицию иногда даже пугала изолированность от внешнего мира. Войдя в старую уборную, и сама она как бы исчезала из настоящего и попадала в прошлое — на шестьдесят лет назад…

А интересно, случись такое на самом деле, как бы она к этому отнеслась?

На третьей паре Летиция получила письменное предписание явиться в кабинет Рутгера, «как только будет возможность» — на нормальном языке это означало немедленно.

Проходя мимо Рины, она поймала на себе ее взгляд, ровным счетом ничего не выражающий.

Рутгер был довольно красив — открытая улыбка, экстравагантная манера одеваться. Возраст — сорок три. Его возраст отсчитывали настольные часы жизни — страсть всех ПД старшего поколения. К нему — шефу отдела консультантов — в школе относились вполне благожелательно.

Когда Летиция вошла в кабинет, Рутгер пожал ей руку и предложил стул.

— Итак, вы хотели со мной о чем-то побеседовать?

— Да, — сказала девушка.

— У вас есть проблемы? — приятным баритоном расспрашивал ее Рутгер. Наверняка он неплохо пел. В прежние годы многие ПД этим увлекались.

— АК говорит, что все дело в моем собственном восприятии.

— Да? И каково же оно?

— Я… я уродина. Я самая страшная девчонка в школе. Я — единственная уродина.

Рутгер покачал головой:

— Я не считаю вас уродливой. Но скажите мне, что хуже — быть уникальной или быть уродливой?

— Сейчас все по-своему уникальны, — возразила Летиция с едкой усмешкой.

— Да, так мы вас учим. Но вы в это верите?

— Нет, — сказала она. — На самом деле все одинаковы. А я… — Она тряхнула головой. С какой это стати Рутгер копается в ее душе? — …Я атавизм. И при всем желании не могу стать ПР.

— Думаю, это пустяковая проблема, — торопливо проговорил Рутгер. Он даже не присел — наверное, не рассчитывал на длинную беседу.

— Мне она не кажется пустяковой, — возразила Летиция, чувствуя, что гнев ее вот-вот вырвется наружу.

— Да бросьте вы. В молодости всякая ерунда кажется значительной. Вы кому-то завидуете, вы не нравитесь себе, во всяком случае, внешне. Ну и что — подобные комплексы лечатся диетой или в крайнем случае временем. Думаю, с возрастом вы обязательно расцветете. Уж поверьте — я в этом кое-что понимаю. А что касается отношения к вам окружающих… Меня тоже когда-то считали гадким утенком.

Летиция изумленно посмотрела на него.

— Да-да. Ей-богу. Меня считали уродцем в гораздо большей степени, чем вас. Сейчас в вашей школе учится десять НГ. А я был в своей школе единственным ПР. Нас постоянно в чем-то подозревали, случалось, доходило и до беспорядков. В одной из школ родители ворвались на территорию и убили нескольких ПД.

Другие дети просто ненавидели меня. Нет, во внешности моей не было ничего отталкивающего, но родители постоянно нашептывали им, что ПД чудовища наподобие Франкенштейна. Вы помните Общество Рифкина? Оно до сих пор функционирует, хотя и не пользуется теперь широкой поддержкой. Так вот: они считали, что я вылупился в инкубаторе, а затем рос в пробирке. Думаю, вам не пришлось испытать на себе настоящей ненависти. А вот я узнал все это сполна.

— Но ведь вы были красавчиком, — упорствовала Летиция. — Вы знали рано или поздно вы кому-то понравитесь или даже кто-то в вас влюбится. А каково мне? Кому я нужна с такой внешностью? Разве хоть один ПР захочет иметь дело с замарашкой?

Она знала, что задает непростые вопросы. А Рутгер не стал притворяться, что знает на них ответ.

— Ну хорошо, давайте рассмотрим самый худший вариант, — предложил он. Никто вас так и не полюбит, вы закончите жизнь старой девой, в полном одиночестве. Вы этого боитесь?

Глаза ее расширились от испуга. Раньше она никогда всерьез об этом не задумывалась.

— Они выбирают для своих детей все самое прекрасное: стройное, атлетическое тело, блестящий ум. А у вас голова светлая, но сложение не атлетическое. Или по крайней мере вам это вбили в голову. У меня нигде не отмечено, что вы когда-либо пытались заняться спортом. И когда вы окажетесь в мире взрослых, то будете отличаться от остальных. Но почему бы вам не обратить это в преимущество? Вы бы очень удивились, узнав, что мы, ПД, буквально из кожи лезем, лишь бы чем-то выделиться из общей массы. И как этого тяжело добиться из-за того, что вкусы наших родителей практически совпадают. А вам это дано от рождения.

Летиция продолжала внимательно его слушать, но она уже чувствовала, как между ними нарастает отчужденность.

— Да, вот уж повезло так повезло, — сказала она.

Рутгер оценивающе посмотрел на нее и пожал плечами.

— Ну что же, приходите через месяц. Тогда и поговорим. А пока пусть автоконсультанты для вас постараются.

За обедом разговаривали мало, а после обеда — и того меньше. Летиция поднялась наверх. Конечно, спать еще рано, но она казалась себе какой-то нескладной, неуклюжей — может, хоть во сне удастся избавиться от этого чувства.

Летиция надела пижаму и легла спать, а через час явился отец с обычным вечерним обходом.

— Ты как следует укуталась? — спросил он.

— Угу, — сонно пробормотала девочка.

— Спи крепко.

Ритуалы. Шаблонные фразы. И так каждый вечер. Вся ее жизнь — шаблоны и ритуалы, видно, родителей это вполне устраивает.

Не успела она заснуть, как что-то ее разбудило. Во всяком случае, ей так показалось. Сев на кровати, Летиция долго не могла понять, где она находится, кто она такая, а поняв, вдруг расплакалась. Ей привиделся сон, странный и прекрасный сон, гораздо лучше, чем все, созданное модулятором. Подробности этого сна она не смогла вспомнить, как ни старалась, но пробуждение было просто невыносимо.

На первом уроке у Джорджии Фишер опять случилось замыкание, и ее отправили в изолятор. Наблюдая за остальными, Летиция заметила в классе какое-то смутное брожение. Во время второго урока Эдна Корман вышла под явно надуманным предлогом и вернулась с порозовевшими щеками и красными, опухшими веками. В течение дня напряженность все нарастала, и Летиция удивлялась, что кто-то еще может сосредоточиться на занятиях. Сама она училась в этот день безо всякой охоты, все еще находясь под впечатлением сна, стараясь разгадать его подлинный смысл.

На восьмом уроке она вновь села позади Джона Локвуда. Получилось, что цикл, начавшийся с утра, завершился на последнем уроке. Летиция с тревогой поглядывала на часы. Мистер Брант казался таким рассеянным, будто ему тоже привиделся сон, правда, не такой приятный, как Летиции.

В середине урока Брант прервал их занятия с модуляторами и устроил обсуждение. Это был момент так называемой интеграции, когда материал, полученный через информационную сеть, закреплялся путем интеллектуального взаимодействия индивидуумов. Летиция сравнивала эти обсуждения с судебным разбирательством в старые добрые времена. Большинство тут же заговорило об экономике. Рина Кэткарт обычно держалась особняком — слишком многие ученики в этом классе затмевали ее своими способностями.

Джон Локвуд прислушивался к обсуждению с едва заметной улыбкой, повернувшись к Летиции в профиль. Казалось, он вот-вот с ней заговорит. Летиция положила ладонь на край пульта и подняла палец, стараясь привлечь его внимание.

Он заметил ее руку, отвернулся, потом вздрогнул и еще раз посмотрел на нее, на этот раз пристально, широко раскрыв глаза. И вдруг беззвучно скривил рот, словно в жизни не видел ничего страшнее ее руки. Подбородок его задрожал, потом стали сотрясаться плечи, и, прежде чем Петиция успела как-то отреагировать, Локвуд вскочил из-за стола и застонал. Ноги его подкосились, и он рухнул на пульт, безвольно свесив руки, а потом съехал на пол. Распластавшись на полу, Джон Локвуд — в первый раз в жизни дергался всем телом и стонал, не в силах справиться с чудовищным замыканием.

Брант нажал кнопку вызова «скорой помощи» и бросился к его парте. Но прежде чем он дотронулся до Локвуда, мальчик застыл в неподвижности, с открытыми глазами, судорожно вцепившись одной рукой в ножку стула. А Летиция с изумлением смотрела на своего врага, неожиданно оказавшегося таким слабым.

Брант схватил мальчика за плечи и, чертыхаясь, выволок из класса. Летиция выскочила в коридор следом, собираясь ему помочь. Эдна Корман и Рина Кэткарт встали возле нее с непроницаемыми лицами. Другие ученики тоже высыпали в коридор, но старались держаться подальше от Бранта и его подопечного.

Брант уложил Джона Локвуда на бетонный пол и, надавив ему на грудь, принялся делать искусственное дыхание. Потом достал из кармана пиджака шприц и сделал мальчику подкожный укол чуть пониже грудины. Летиция задержала взгляд на шприце и вздрогнула. Подумать только — он достал его не из аптечки, а прямо из кармана.

Весь класс стоял теперь в коридоре, безмолвный, потрясенный случившимся. Прибыл санитар, а следом — Рутгер. Санитар уложил Локвуда на каталку, и они помчались по коридору, озаряя его сигнальными вспышками.

— Вы вводили ему КВН? — спросил робот.

— Да, пять кубиков. Прямо в сердце.

Пока каталка плавно скользила по коридору, остальные ПД, класс за классом, тоже выскочили на шум и теперь стояли, беспокойно поглядывая по сторонам. Эдна Корман заплакала. Рина бросила взгляд на Летицию и тут же отвернулась, словно устыдившись чего-то.

— Пять, — повторил Рутгер усталым голосом.

Брант посмотрел на него, потом на учеников и объявил: все свободны. На какой-то момент Петиция замешкалась, и лицо Бранта исказилось гневом и скорбью.

— Ступайте! Вон отсюда.

Она бросилась бежать. Последнее, что Летиция услышала от Рутгера, были слова:

— На этой неделе еще больше, чем на прошлой.

Летиция сидела в пустой белой уборной, вытирая слезы и стыдясь собственной слабости. Ей хотелось вести себя по-взрослому — оставаться хладнокровной, предложить свою помощь тем, кто в ней нуждался. И все-таки ее до сих пор колотила дрожь, а слезы лились в три ручья.

Мистер Брант разозлился так, как будто весь класс перед ним виноват. Он ведь был не просто взрослый, а ПР.

Чего же еще от него ждать?

Она посмотрелась в треснутое зеркало.

«Я должна пойти домой или в библиотеку и сесть за учебу, — внушала она себе. — Сохранить достоинство — вот что важно».

Две девочки вошли в туалет, нарушив ее уединение.

Летиция не пошла в библиотеку. Вместо этого она отправилась в старинный зрительный зал из бетона и стали. Через заднюю дверь она попала на сцену, а оттуда тихонько прошла за кулисы. Три ученицы сидели в первом ряду, ниже уровня сцены, примерно метрах в десяти от Летиции. Она узнала только Рину — две другие были не из ее класса.

— А ты знаешь его?

— Ну не то чтобы очень хорошо, — сказала Рина. — Просто мы учились в одном классе.

— Да ладно, не скромничай, — хихикнула третья.

— Триш, не болтай ерунды. Рине сейчас не до шуток.

— У него никогда раньше не случалось замыканий. Он ведь не вундеркинд. Никто такого не ожидал.

— А когда он был зачат?

— Не знаю, — сказала Рина. — Мы все примерно одного возраста, плюс минус два месяца. Смоделированы в один год, питались одинаковыми добавками. Если дело в генотипе, в добавках…

— Я слышала, было уже пять таких случаев.

— Я тоже.

— В нашей школе такое если и случалось, то только с вундеркиндами, сказала Рина. — И никто из них не умирал.

Летиция отступила в темноту, зажимая рукой рот. Так значит, Локвуд умер!

В какой-то момент у нее появилась безумная мысль выйти из-за кулис, подойти к креслам и сказать этим трем подружкам, что ей тоже очень жаль Локвуда. Но она тут же опомнилась — все поймут, что она подслушивала чужой разговор.

В голосах девочек слышался страх.

Утром в аудитории для занятий по медицине Брант сообщил им, что Джон Локвуд умер от сердечного приступа. Летиция интуитивно почувствовала, что он чего-то недоговаривает. Потом зачитали короткий некролог. Студентам, которым могла понадобиться консультация у психоаналитика, отвели для этого специальное время.

За весь день ни Брант, ни кто-либо другой из ПД ни разу не употребил слово «замыкание». Летиция попыталась исследовать этот вопрос, но ее модулятор давал доступ к очень немногим библиотечным материалам на эту тему. В конце концов Летиция решила, что она просто не знает, где искать. Трудно было поверить, что никто не знает истинной причины происходящего.

На следующую ночь ей опять привиделся сон, еще более яркий, и Летиция проснулась в холодном поту, ее била дрожь. Она стояла перед толпой, но не могла различить ни одного лица, потому что сама была освещена, а толпа погружена в темноту. В этом сне она ощутила себя счастливой до изнеможения. Это был какой-то особый сплав грусти и веселья — ничего подобного наяву она не испытывала. Она любила, но не знала, кого именно. Знала только, что не толпу, не отдельного человека из этой толпы, не кого-то из их семьи и даже не себя саму.

Она сидела на кровати, обхватив руками колени, стараясь понять, спят ли остальные. И ей показалось, что лишь теперь, когда ожил каждый ее нерв, она в первый раз по-настоящему бодрствует. Боясь, что кто-то нарушит ее уединение, она тихонько выскользнула в коридор и на цыпочках прошла в мамину комнату для шитья. И там, подойдя к высокому зеркалу на подвижной раме, посмотрела на себя совершенно другими глазами.

— Кто ты? — спросила она шепотом и, задрав ночную рубашку, стала осматривать свои ноги. Короткие голени, бугристые коленки, но бедра — не так плохи. По крайней мере не толстые. Руки — довольно женственные, не мускулистые, но и не особенно пухлые. Когда она долго читает в кровати, опершись на локти, они становятся цвета клубничного мороженого. По материнской линии ее предками были ирландцы. От них Летиции передались цвет кожи и широкое, скуластое лицо. У папы в роду были мексиканцы и немцы, но мексиканская кровь в ней почти не чувствовалась. Брат ее был гораздо смуглее.

— Да, мы — полукровки, — прошептала Летиция. — И по сравнению с чистокровными ПД я выгляжу как дворняжка. Но самом-то деле они не чистокровные, а искусственно выведенные.

Она поднимала рубашку все выше и в конце концов сняла ее через голову, оставшись совершенно голой. Дрожа от холода и взбудоражившего ее сна, она заставила себя целиком сосредоточиться на оценке собственной внешности. Прежде, рассматривая себя в зеркале, она специально не фокусировала взгляд, и в результате некоторые черты размывались, другие она не замечала вовсе, стараясь таким образом вылепить себе более совершенное тело, хотя бы в собственных фантазиях. Но теперь у нее появилось желание увидеть себя такой, какая она есть на самом деле.

Широкие бедра, сильный пресс — затянутый жирком, но сильный. На медицинской комиссии она узнала, что это, возможно, существенно облегчит ей роды.

— Выходит, я кобылка-производительница, — сказала Летиция, но без всякой горечи. Чтобы иметь детей, ей нужно стать привлекательной для мужчин, а пока, судя по всему, ей это не грозит. Она не обладала «сногсшибательными формами», так часто обсуждаемыми по телевизору или по-дурацки выставляемыми напоказ в лит/видовской продукции. Это были предписанные массовой культурой геометрические пропорции, которыми так редко наделяет людей природа и которые стали общедоступны благодаря достижениям генной инженерии: «Правильно выбранная вами модель поможет вашему ребенку добиться успеха в жизни».

Какой чудовищный набор банальностей… Летиция почувствовала, как в ней закипает праведный гнев — еще одно чувство, прежде ей неведомое, — но тут же растворила его в радостном волнении. Кто знает, вдруг все это никогда не повторится, подумала она.

Грудь ее была довольно скромных размеров, левый сосок побольше правого и более отвислый. Ребра не выпирают, мускулы тоже не очень рельефные, лицо округлое, с мягким, приветливым, чуть любопытным выражением, глаза широко распахнуты, кожа рябоватая, в крапинках, но со временем это пройдет, ступни продолговатые, с толстыми ногтями, еще ни разу не враставшими в пальцы.

В ее семье ни у кого не было предрасположенности к раку — с этим, правда, сейчас уже научились бороться, но лечение было делом хлопотным. Никто также не был предрасположен к сердечно-сосудистым заболеваниям и прочим болезням, присущим людям нестабильных культур, с высокой мобильностью и быстрой сменой привычек. Летиция увидела в зеркале крепкое, надежно служившее ей тело.

Попутно она отметила, что, наложив на лицо чуть-чуть грима, запросто сможет сыграть старушку. Нужно только нарисовать тени под глазами и подчеркнуть складки, на месте которых лет в тридцать — сорок появляется двойной подбородок и морщины.

Но сейчас она не выглядела старой.

Летиция опять ушла к себе в комнату, осторожно ступая по ковру. Оказавшись в комнате, она голосом подала команду и включила свет, легла на кровать, взяла с тумбочки фотоальбом, который принесла ей Джейн, и начала осторожно переворачивать тонкие черные страницы. А отыскав нужное место, долго вглядывалась в лицо своей прабабушки, а потом бабушки в младенческом возрасте.

Оркестр обучали три инструктора. Они расположились в одной из старейших студий, примыкающей к зрительному залу. Уроки эстетики в последнее время стали очень популярны — музыкальная аппаратура в школьных классах намного превосходила домашнюю, инструкторы тоже были нарасхват. Все они были ПД.

После получаса групповых занятий каждый ученик мог вернуться к собственной клавиатуре и, заказав звуконепроницаемые сферы — во избежание какофонии, — практиковаться самостоятельно.

Сегодня Летиция тренировалась всего полтора часа. А затем просто сидела, закусив губу, неподвижно уставившись в пустое пространство над клавиатурой.

— Пожалуйста, уберите звукоизоляцию, — попросила она, поднимаясь с черной скамьи. Мистеру Тигью, старшему инструктору, она объяснила, что ей нужно сходить по одному поручению.

— Не забудьте поупражняться с полирифмами, — посоветовал он.

Выйдя из класса, Летиция направилась в большую аудиторию со сценой. Она знала — сегодня здесь собирается драмкружок, в котором занимается Рина.

В аудитории было темно, прожектор выхватывал из темноты лишь небольшой участок сцены, где сидели члены труппы, разучивая роли из какой-то старинной пьесы. Рик Файетт, самый старший и спокойный из них, с короткими черными волосами, первый заметил ее, но ничего не сказал — только бросил взгляд на Рину. Рина прервала на полуслове свою реплику и, обернувшись, оценивающе посмотрела на Летицию. Эдна Корман увидела ее позже всех и покачала головой, так, словно увидела вдруг последнюю соломинку, за которую можно уцепиться.

— Привет, — сказала Летиция.

— Что ты здесь делаешь? — Голос Рины звучал скорее презрительно, чем удивленно.

— Я подумала, может быть, вам все еще… — Летиция решительно вскинула голову. — Словом, может быть, я на что-то сгожусь?

— Конечно, сгодишься, — сказала Эдна Корман.

Рина отложила листок с ролью и встала.

— А почему ты вдруг передумала?

— Просто я решила: что в этом обидного — сыграть старушку? — сказала Летиция. — Подумаешь, какое дело… Я принесла фотографию своей прабабушки. — Она достала из кармана портмоне с фотографией — копией той, что хранилась в альбоме. — Можете загримировать меня под прабабушку.

— А что, похожа, — сказала Рина, беря у нее портмоне.

— Да, некоторое сходство есть.

— Посмотрите-ка… — Рина передала фотографию дальше, и все стали с интересом ее рассматривать. Даже Эдна Корман не удержалась и бросила на нее беглый взгляд. — А ведь она действительно похожа на бабушку.

— Вот это да, — сказал Рик Файетт и удивленно присвистнул. — Слушай, а из тебя получится классная старушенция.

Неделю спустя Рутгер неожиданно вызвал ее к себе. Летиция вошла в кабинет и спокойно уселась перед столом.

— Значит, ты все-таки поступила в драматический класс.

Летиция кивнула.

— По какой же причине, если не секрет?

Словами это было выразить нелегко.

— Ну, просто я сделала кое-какие выводы из ваших слов.

— Ну и как, есть между вами какие-нибудь трения?

— Нет, мы сразу поладили.

— Ну и замечательно. Тебе дали другую роль?

— Нет, я играю пожилую даму. Они загримируют меня для спектакля.

— И ты не возражаешь?

— Нет.

Казалось, Рутгер выискивает, к чему бы придраться, но ничего не может найти. В конце концов он поблагодарил ее за визит с улыбкой, в которой все еще сквозило подозрение.

— Ну что же, ты свободна. Когда понадоблюсь тебе — заходи. Старайся держать меня в курсе.

Труппа собиралась на репетиции каждую пятницу, на час позже, чем начинались занятия с оркестром. Летиция договорилась, чтобы музыкальную программу сбросили на ее домашнюю клавиатуру. После пробного чтения и получасового собеседования она получила разрешение участвовать в репетициях от консультанта драмкружка мисс Дарси, старой девы, НГ, которую она довольно редко видела в школе. Мисс Дарси выглядела старомодной, особенно когда обращалась ко всем ученикам «мисс» и «мистер», но при этом прекрасно разбиралась в драме и в сценическом искусстве.

Во время читки Рина оставалась с Летицией и в конце сказала, что та появилась весьма кстати — идея дать роль старушки Рику Файетту была не очень-то удачной. Сам Файетт тоже был рад избавиться от этой роли, потому что одну роль ему уже дали и он боялся, что не справится сразу с двумя персонажами.

Уже во время второй репетиции Файетт, оценив по достоинству игру Летиции, представил ее сказочно прекрасному, большеглазому и стройному Фрэнку Лероксу, еще одному члену труппы. Файетт объяснил: Лерокс слишком застенчив, чтобы выходить на сцену, но он будет гримировать их.

Когда Лерокс стал к ней приглядываться, Петиция занервничала.

— Да, у тебя есть свое лицо, — сказал он мягко. — Можно я его потрогаю, чтобы лучше уяснить контуры?

Летиция не смогла не рассмеяться, но тут же смолкла, устыдившись своей глупости.

— Ладно, — согласилась она. — Ты собираешься подрисовать мне морщинки и наложить тени?

— И еще многое другое, — сказал Лерокс.

— Он заснимет твое лицо в движении, — сказал Файетт. — Потом тщательно изучит и вылепит лазерно-пенную модель — это гораздо лучше, чем маска. В прошлом году он сделал маску, когда гримировал меня под Горбуна из Нотр-Дама. И получилось совсем не смешно.

— Да, так будет намного лучше, — согласился Лерокс, осторожно прикасаясь к ее коже, проводя по щекам и подбородку, откидывая назад волосы, чтобы получше рассмотреть виски. — Я могу вылепить две или три скульптуры, изображающие твое лицо и шею в разных положениях. А потом сделаю литейные формы для мягкого материала.

— Когда он закончит работать с тобой, ты сама себя не узнаешь, пообещал Файетт.

— Рина говорит, ты носишь с собой фотографию прабабушки. Позволь мне взглянуть, — попросил Лерокс.

Легация протянула ему портмоне, и он долго рассматривал фотографию, прищурившись.

— Какое прекрасное лицо, — сказал он наконец. — А я вот никогда не видел своей прабабушки. Бабушке моей на вид столько же лет, сколько и маме. Их можно принять за сестер.

— Когда он закончит, — воскликнул Файетт, уже несколько начиная раздражать Летицию своей восторженностью, — вас с прабабушкой тоже можно будет принять за сестер!

Летиция вернулась домой вечером, заплатив в метро за поздний проезд. Она сама себе удивлялась. Все годы в колледже она держалась на отшибе, почти ни с кем не общалась, если не считать беззлобного пикирования с Джоном Локвудом. А теперь ей по-настоящему нравились и Файетт, и странный Лерокс с тонкими, бледными, сильными и чуть холодными руками. Лерокс — ПР, но совершенно очевидно, что его родители разошлись во вкусах. Кто он вундеркинд? Никто этого не утверждал. Все ПД делали вид, что их вовсе не интересует их классификация — возможно, для них это был слишком болезненный вопрос, задевающий их гордость.

Рина вела себя с ней доброжелательно, во всем помогала, но все-таки сохраняла некоторую дистанцию.

Еще с крыльца Летиция услышала обрывки новостей, транслировавшихся в гостиной. Войдя, она никого там не застала — видимо, родители ушли на кухню.

Пока она смотрела на ведущую издалека и под углом, та была полупрозрачной, голубоватого оттенка и напоминала призрак. По мере того как Петиция приближалась, ведущая обретала плоть, постепенно превращаясь в подлинную богиню с восточно-негроидными чертами лица, прямыми золотистыми волосами и бронзовой кожей. Но Летицию сейчас занимала не столько ее внешность, сколько то, что она говорила.

— …как установлено сегодня, примерно четверть ПД, зачатых пятнадцать-шестнадцать лет назад, могут оказаться носителями набора дефективных хромосом, известных как T56-WA5659. T56-WA5659, который первоначально был макроэлементом, используемым для наращивания интеллекта, резкого повышения творческих и математических способностей, впоследствии прошла очистку и вошла в стандартный набор при конструировании практически всех плановых детей. Пока невозможно сказать наверняка, какое воздействие на организм окажет эта цепь дефективных хромосом. Однако в нашем городе уже умерло двадцать детей. У всех них началась болезнь, по симптомам схожая с эпилепсией. О несчастных случаях в общенациональном масштабе пока ничего не известно. Общество Рифкина обязало все правительственные агентства подробно освещать эти события.

Администрация советует родителям ПД, зачатых в указанное время, немедленно обратиться к медикам и проектировщикам за рекомендациями по поводу лечения. Детям более младшего возраста, возможно, придется пройти курс ретровирусной терапии. За более подробной информацией, пожалуйста, обращайтесь в студию Лит/вид, которая в этот момент уже вышла в эфир, или звоните по телефону…

Обернувшись, Летиция увидела, что мама разглядывает ее с какой-то мрачной удовлетворенностью. Но, увидев, как потрясена ее дочь, она вдруг опечалилась.

— Какое несчастье, — сказала она. — Кто знает, как далеко все это зайдет?

За обедом Летиция съела совсем немного. А ночью проспала не больше двух часов. Уик-энд тянулся бесконечно долго.

Стоя перед зеркалом в зеленой комнате, Лерокс примеривал лазерно-пенные модели к ее лицу, осторожно поворачивая ее подбородок в разные стороны. Пока Лерокс работал, пробуя различные формы на Летиции и что-то бормоча себе под нос, остальные члены труппы репетировали сцену, не требующую ее участия. Когда репетиция закончилась, Рина подошла к зеленой комнате и, встав позади них, стала наблюдать за работой Лерокса. На лице Летиции, сквозь слой наспех налепленного розового пластика, проступила напряженная улыбка.

— Ты будешь выглядеть просто потрясно, — заявила Рина.

— Я буду потрясной старухой, — отшутилась Летиция.

— Надеюсь, ты не комплексуешь по этому поводу, — сказала Рина. Поверь, ты всем очень нравишься. Даже Эдне.

— Я не комплексую, — сказала Летиция.

Лерокс по кусочку снял с нее пластик и осторожно сложил в коробку.

— Ну вот, я, кажется, ухватил суть, — сказал он. — Я уже так поднаторел в этом деле, что и Рину мог бы сделать старше на вид, если бы она мне позволила.

Летиция почувствовала себя неловко. Скрытый смысл этой фразы легко угадывался. Рина залилась краской и бросила на Лерокса взгляд, полный гнева. А он, оглядев обеих, добавил:

— Да, мне бы это ничего не стоило.

Рина понимала, что, начав спорить, она будет выглядеть по-дурацки. Легация какое-то время стояла в полной растерянности, а потом решила хоть как-то спасти положение:

— Все равно она не будет похожа на свою бабушку. Так что из меня старушка получится гораздо лучше.

— Да, конечно, — согласился Лерокс, беря в охапку коробку и скульптуры и направляясь к двери. — Ты — вылитая бабушка.

Оставшись вдвоем в зеленой комнате, Рина и Летиция какое-то время молча разглядывали друг друга. Свет старинной лампочки накаливания отражался от надтреснутого зеркала, окрашивая стены гримерной в перламутровые тона.

— Ты — хорошая актриса, — сказала Рина. — А внешность и вправду не имеет никакого значения.

— Спасибо.

— Иногда я начинаю жалеть, что не похожа ни на кого из нашей семьи.

— Но ведь ты очень красивая, — сказала Летиция, не задумываясь.

Она не кривила душой. Рина действительно была прекрасна. По-левантински смуглая кожа, длинные черные волосы, маленький заостренный подбородок, большие карие глаза-миндалины, тонкий, чуточку вздернутый носик. Женщинам предшествующих поколений такое хорошенькое личико, ум и умение себя преподнести либо обеспечивали достойное место в шоу-бизнесе, либо позволяли войти в избранный круг богачей и знаменитостей. Помимо физической красоты, Рина обладала острым умом и какой-то особой мягкостью. ПД были здоровее, увереннее себя чувствовали, и ум их, если брать в целом, был более утонченный и устойчивый. Но Петиция совершенно не страдала из-за этого, по крайней мере сейчас.

Это было какое-то волшебство. Испытанное только что чувство неловкости после ее хитрого хода улетучилось, и вот они уже непринужденно беседовали, буквально очарованные друг другом.

— Мои родители тоже красивые, — сказала Рина. — Я ведь ПР второго поколения.

— Неужели ты хочешь выглядеть как-то по-другому?

— Нет, пожалуй, нет. С такой внешностью я вполне счастлива. Но я очень мало похожа на маму и папу. Я имею в виду цвет кожи, волосы, глаза и все такое… Впрочем, моя мама была не очень довольна своим лицом. Знаешь, она не особенно ладила с моей бабушкой… И винила бабушку в том, что та не подобрала для нее лица, соответствующего ее характеру. — Рина улыбнулась. — Наверное, все это звучит глупо.

— Есть люди, которые никогда не бывают счастливы, — заметила Летиция.

Рина подошла к зеркалу.

— А что ты чувствуешь, когда видишь сходство между собой и твоей бабушкой?

Летиция закусила губу.

— До тех пор пока ты не предложила мне присоединиться к труппе, я толком не знала. — Она рассказала про то, как мама принесла ей альбом, как она разглядывала себя в зеркале — правда, не упомянув при этом про свою наготу, — про то, как сравнивала себя с людьми на старинных фотографиях.

— По-моему, это то, что называется прозрением, — сказала Рина. Наверное, это прекрасное чувство. Ну что же, тогда я рада, что попросила тебя, даже если все это и выглядело по-дурацки.

— А ты… — Летиция запнулась. Очарование этого момента помимо ее воли постепенно проходило, и она не знала, уместно ли прозвучит ее вопрос. — Ты попросила меня тогда, чтобы дать мне шанс? Чтобы я не выглядела дурочкой и букой?

— Нет, — не задумываясь сказала Рина. — Я попросила, потому что ты была нужна нам на роль старушки.

Переглянувшись, они вдруг захохотал и, и очарование пропало окончательно, уступив место чему-то более устойчивому и долгому: дружбе. Летиция взяла руку Рины и слегка сжала в своей ладони.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Пожалуйста. Уж тебе-то по крайней мере не стоит волноваться.

Летиция пытливо посмотрела на нее, чуть приоткрыв рот.

— Ну а сейчас мне пора домой, — сказала Рина. Она сдавила ей плечо — с силой и в то же время мягко, и Летиция почувствовала: этот жест — нечто большее, чем отголосок недавнего гнева или ревности. А потом Рина повернулась и вышла из зеленой комнаты, предоставив своей подруге в одиночку собирать крошки латекса и клея.

Масштабы катастрофы все разрастались. Петиция, сидя в своей комнате, допоздна слушала новости, которые ей нашептывали призрачные ведущие, доктора и ученые, пляшущие перед глазами и сообщающие вещи, которые она, не в силах понять разумом, постигала душой. Какой-то ужасный монстр выкашивал ее поколение, не трогая при этом ее саму.

В следующий понедельник, придя в колледж, она увидела студентов, сгрудившихся в коридоре в ожидании звонка и мрачно обсуждающих что-то вполголоса, провожая ее взглядами. На второй паре из обрывков разговора она узнала, что в минувший уик-энд умер Лерокс.

— Он был вундеркиндом, — сообщила своему соседу высокая, стройная девочка. — Обычно они не умирают, хотя замыкания у всех случаются. А он вот взял да и умер.

Дождавшись перерыва на ленч, Летиция поспешила в старую уборную. Никого там не застав, она все-таки не стала подходить к зеркалу. Летиция и так знала, как она выглядит, и принимала это теперь как должное.

Гораздо труднее было свыкнуться с новым ощущением, зреющим внутри. От юной Летиции не осталось и следа. Оказавшись на поле боя, она не могла и дальше оставаться ребенком. Из головы у нее никак не шел Лерокс, который буквально преображал ее лицо, который так бережно к нему прикасался, восторгаясь им, как это может делать только настоящий профессионал. Летиция вспомнила его сильные, холодные пальцы и не смогла сдержать слез. На ленч она пришла опустошенная и напуганная.

Однако к консультанту не обратилась. Она понимала — такое нужно пережить без посторонней помощи.

В последующие несколько дней ничего из ряда вон выходящего не произошло. Вечерние репетиции проходили гладко. Близился день премьеры. Летиция довольно легко выучила свои реплики. Героиня ее была меланхоличной, что вполне соответствовало и ее собственному настроению. В четверг вечером, после репетиции, она вместе с Риной и Файеттом зашла в ближайший супермаркет, чтобы перекусить сандвичами. Летиция не предупредила родителей, что она задержится, сейчас ей не хотелось чувствовать ответственность перед кем-то, кроме своих товарищей. Она знала: Джейн расстроится, но ненадолго. Ей было необходимо поступить именно так.

Ни Рина, ни Файетт не говорили впрямую об обрушившихся на них несчастьях. Они, как всегда, излучали оптимизм. Оба шутя предлагали Летиции сыграть без грима, и все это звучало весело, несмотря на их затаенную печаль. Они поедали сандвичи, запивали их фруктовой водой и рассуждали о том, кем станут, когда вырастут.

— Раньше все было не так просто, — сказал Файетт. — Выбор у детей был небольшой. Школы не очень-то умели готовить людей к жизни в реальном мире. Обучение носило академический характер.

— И проходило медленнее, — добавила Петиция.

— Да и сами дети медленнее соображали, — сказала Рина, невольно улыбаясь.

— Ну с этим я не согласна, — сказала Летиция.

А потом они сказали хором:

— Я, конечно, не отрицаю этого. Я просто с этим не согласна!

Их смех привлек внимание парочки постарше, сидящей в углу. И на тот случай, если мужчина и женщина еще не очень разозлились, Летиция решила добить их окончательно. Она наклонила голову и резко дунула в соломинку, так что в стакане забурлило. Рина бросила на нее укоризненный взгляд, а Файетт прикрыл рот ладонью, давясь от смеха.

— Ты могла бы заклеить все лицо резиной, — предложил Файетт.

— Тогда я стану похожа на франкенштейнского монстра, а не на старушку, — возразила Летиция.

— Ну и что, какая разница? — спросила Рина.

— Хорошо вам, ребята, — сказала Летиция. — Ведь вы играете своих сверстников.

— Мне играть не нужно, — сказал Файетт. — Я просто живу на сцене.

— Очень хотелось бы подольше играть людей своего возраста, — сказала Рина.

Никто не упомянул имя Лерокса, но у них было такое чувство, что все это время он сидел возле них, участвуя во всех шалостях.

Вот так они его помянули.

— А ты сходила к своему проектировщику, к доктору? — спросила Летиция Рину, пока они стояли, скрытые от зрителей занавесом.

Свет в зале уже погасили. Рабочие сцены — тоже из студентов перевозили на тележках стены, обтянутые муслином. В воздухе стоял густой запах свежей краски.

— Нет, — сказала Рина. — Я пока не волнуюсь. Меня зачали в другой период.

— Правда?

Она кивнула.

— Все в порядке. Если бы возникли какие-то проблемы, я бы сейчас не стояла рядом с тобой. Не беспокойся.

Больше они к этой теме не возвращались.

И вот настал день генеральной репетиции. Петиция наложила свой собственный грим, подрисовала карандашом морщины, навела румянец и тени. До этого она долго тренировалась и теперь стала настоящим специалистом по старости. Держа перед собой бабушкину фотографию, она подрисовала морщинки вокруг рта, потом постаралась придать лицу такое же усталое выражение. Законченность облику придал старый, пропахший нафталином парик, извлеченный из бабушкиного сундука.

Перед генеральной репетицией актеров придирчиво осмотрела мисс Дарси. В костюмах той далекой эпохи юноши и девушки как-то сразу повзрослели. Летиция вовсе не страдала оттого, что выделяется среди всех. Напротив, роль старушки придавала ей какой-то особый статус.

— Во время спектакля не нервничай, старайся делать все плавно и естественно, — напутствовала ее мисс Дарси. — Никто не требует, чтобы ты отбарабанила свои реплики без малейшей запинки. Да, ты будешь играть перед зрителями, но они здесь не для того, чтобы хихикать над нашими ошибками. Сегодняшнее выступление — в честь Лерокса.

Все дружно закивали.

— А завтрашняя премьера — в честь вас всех.

После этого все заняли свои места за кулисами. Рина улыбалась, но видно было, что она очень нервничает.

— Эй, тебя не тошнит? — прошептала она.

— А что, ты мне пакет дашь? — спросила Летиция, в шутку засовывая в рот два пальца.

— Атавизм, — беззлобно бросила Рина.

— Пробирочная, — ответила Летиция и крепко пожала ей руку.

Поднялся занавес. Добрую половину зрителей составляли их родители, друзья и родственники. В том числе и родители Летиции. Темное пространство, начинающееся за освещенной сценой, казалось бездонным, скрывающим в себе мириады созвездий и туманностей. Неужели ее слабый голосок услышат в такой дали?

Музыка, предваряющая первый акт, постепенно стихла. Настал выход Рины. Она направилась к сцене, а потом вдруг остановилась в нерешительности.

— Ну, давай же, — легонько подтолкнула ее Летиция.

Рина обернулась и посмотрела на нее, склонив голову набок, и потрясенная Летиция увидела, что глаза ее блестят от слез. Крупная слезинка медленно скатилась по щеке Рины и расплылась по сатиновой ткани.

— Прости, — прошептала Рина дрожащими губами. — Я не могу… Скажи, скажи им…

Перепуганная Летиция хотела подхватить ее на руки, но Рина оказалась слишком тяжела для нее. Летиция сумела лишь смягчить удар от падения. Распластавшись на полу, Рина забилась в судорогах. Слова застряли у нее в горле, глаза стали пустыми, с закатившимися белками.

Летиция склонилась над ней, не решаясь дотронуться, не зная, как ей помочь.

А позади нее стояли Файетт и Эдна Корман; такие же беспомощные и растерянные.

Рина лежала, повернувшись лицом к колосникам, напоминая своими движениями марионетку. Она медленно поводила глазами, дергалась всем телом и беззвучно открывала рот.

— Нет, только не ее! — закричала Летиция, не обращая внимания на тревожный ропот, пробежавший по залу. — Прошу тебя. Господи, не отнимай ее у меня!

Файетт испуганно попятился, а в освещенный круг ступила мисс Дарси. Она обхватила Летицию за плечи, но девочка тут же вырвалась.

— Только не она… — рыдала Летиция.

Подоспевшие медики обступили Рину со всех сторон, заслонив от посторонних глаз. Мисс Дарси твердо, даже чуть грубовато выпроводила студентов со сцены, а потом собрала их в зеленой комнате. Ее застывшее лицо напоминало маску, горящие глаза еще сильнее подчеркивали бледность.

— Мы обязаны что-то предпринять! — воскликнула Летиция, умоляюще посмотрев на остальных.

— Вначале возьми себя в руки, — резко сказала мисс Дарси. — Мы делаем все, что в наших силах.

— А как же спектакль? — спросил Файетт.

Все повернулись к нему в немом изумлении.

— Простите, — произнес он, и губы его дрогнули, — я просто идиот.

Джейн, Дональд и Роалд тоже пришли в зеленую комнату. Летиция порывисто обняла Джейн, а потом закрыла глаза и уткнулась ей в плечо. Чуть позже родители вывели Летицию на воздух. Вечер только наступил, по двору прохаживались студенты с родителями.

— Ну, нам пора домой, — сказала Джейн.

— Нет, мы должны остаться. А вдруг ей станет лучше? — Летиция вырвалась из ее объятий и стала вглядываться в толпу. — Все так напугались. Я это чувствую. Она тоже напугалась. Я вижу ее. Она мне сказала… — Летиция осеклась, — она мне сказала…

— Да, побудем здесь еще немного, — согласился отец.

Он подошел к какому-то мужчине и перебросился с ним несколькими фразами, потом его собеседник покачал головой, и они разошлись. Роалд стоял в некотором удалении от них, засунув руки в карманы, унылый и подавленный.

— Ну все, — заявил Дональд пару минут спустя. — Ничего нового мы здесь сегодня не узнаем. Так что пойдемте-ка домой.

На этот раз Летиция не стала противиться. Вернувшись домой, она тут же заперлась в спальне. Слушать новости не хотелось. Зачем — она и так все видела собственными глазами.

Спустя час отец подошел к ее двери и деликатно постучал. Очнувшись от тревожного, неглубокого сна, Летиция встала, чтобы впустить его.

— Нам очень жаль, — сказал отец.

— Спасибо, — промямлила Летиция, снова ложась в постель.

Дональд уселся возле нее, как в детстве, когда ей было лет восемь-девять, а она стала оглядывать комнату, задерживаясь взглядом на игрушках, книгах, безделушках.

— Звонила твоя учительница, мисс Дарси. Просила передать тебе, что Рина Кэткарт умерла по дороге в госпиталь. Мы с мамой все это время смотрели новости. Сейчас много ребятишек заболело. И много умерло. — Он ласково потрепал ее за волосы. — Думаю, теперь ты понимаешь, почему мы хотели иметь натуральных детей. Иначе был риск…

— Нет, неправда! — воскликнула Летиция, захлебываясь словами. — Ты сделал это не потому, что боялся риска. Ты просто считал, что… что с этими людьми что-то неладно.

— А разве это не так? — спросил Дональд, и взгляд его внезапно посуровел. — Они — дефективные.

— Они — мои друзья! — закричала Летиция, так что Дональд вздрогнул.

— Прошу тебя…

Она привстала на кровати, снова заливаясь слезами.

— Они люди! Нормальные люди, которые заболели.

— Звучит не очень убедительно.

— Я разговаривала с ней, — сказала Петиция. — Она, наверное, тогда уже все знала. Просто сказать, что с ними что-то неладно, недостаточно. Это не вся правда.

— Просто их родителям нужно было заранее обо всем подумать, — настаивал Дональд. — Летиция…

— Оставь меня в покое!

Дональд ушел сконфуженный. А она снова улеглась в постель, снова и снова размышляя, о чем Рина хотела сказать ей перед смертью.

— Теперь я знаю, что делать, — прошептала Летиция.

Завтрак на следующее утро прошел в тягостном молчании. Роалд без всякого аппетита поглощал свою кашу, не сводя с родителей тревожного взгляда. Летиция вообще почти ничего не съела. Отставив полную тарелку, она резко поднялась и сказала:

— Я иду на ее похороны.

— Ну, я не знаю… — начала было Джейн.

— Я иду на ее похороны, — упрямо повторила она.

Летиция сходила только на одни похороны — Рины. Там, встав возле свежевырытой могилы, она украдкой наблюдала за родителями Рины, мысленно сравнивая их с Джейн и Дональдом. А вернувшись домой, записала свои впечатления.

Год выдался тяжелый. Сто двенадцать студентов из ее колледжа умерли. Еще двести тяжело заболели.

Не стало Джона Файетта.

Занятия драмкружка продолжались, но спектаклей они больше не давали. В школе наступила какая-то мертвенная тишина. Общий психоз все нарастал, поползли слухи, что высокая смертность вызвана не ошибкой в конструировании ПД, а эпидемией чумы.

Нет, это была не чума.

Два миллиона ее соотечественников заболели. Один миллион умер.

Из специальной литературы Летиция узнала, что обрушившееся на них бедствие — самое ужасное за всю историю Соединенных Штатов. По всей стране начались беспорядки. Разъяренные толпы смели центры подготовки ПД. Женщины, беременные ПД, требовали легализации абортов. Общество Рифкина снова превратилось в весомую политическую силу.

Каждый день, слушая новости после занятий, Летиция поражалась, насколько банальное благополучие ее семьи не вяжется с общей обстановкой в стране. В их семье никто не болеет. Дети растут нормальными.

За две недели перед выпуском к ней подошла Эдна Корман.

— Могу я с тобой поговорить? — спросила она. — Давай найдем место поспокойнее.

— Да, конечно, — тут же согласилась Летиция.

Близкими подругами они так и не стали, но Летиция находила Эдну Корман вполне сносной. Она увела ее в старую ванную комнату, с белыми плитками на стенах, где каждое слово отдавалось гулким эхом.

— Ты знаешь, все, особенно старшие, смотрят на меня так, словно ждут, что у меня вот-вот ноги подкосятся, — сказала Эдна. — Я больше не могу этого вынести. Мне кажется, я не заболею. Но у меня такое чувство, что люди боятся ко мне прикоснуться.

— Да, я знаю, — сказала Летиция.

— Но почему? — спросила Эдна дрожащим голосом.

— Я и сама не могу понять.

Эдна стояла перед ней, безвольно опустив руки.

— Неужели мы в чем-то виноваты? — спросила она.

— Нет. И ты это знаешь.

— Тогда объясни мне, пожалуйста.

— Объяснить что?

— Объясни, как нам выбраться из этого положения.

Летиция какое-то время молча смотрела на нее, а потом обняла за плечи и прижала к себе.

— Кажется, я знаю, — сказала она.

За пять дней до выпускного вечера Летиция попросила Рутгера предоставить ей слово на церемонии. Рутгер слушал ее, сидя за письменным столом и скрестив руки на груди.

— А зачем тебе это? — поинтересовался он.

— Есть вещи, о которых никто не говорит, но сказать о которых необходимо. И если никто другой не может этого сделать, то… — она сглотнула подступивший к горлу комок, — то… доверьте это мне.

Он посмотрел на нее с сомнением:

— Ты действительно считаешь, что способна сказать что-то важное?

Летиция кивнула.

— Тогда покажи мне текст речи.

Она достала из кармана листок бумаги. Рутгер прочитал внимательно, покачал головой — неодобрительно, как вначале показалось, — и вернул ей листок.

Стоя за кулисами в ожидании своего выхода, Летиция Блейкли прислушивалась к возбужденному гомону в зале.

Руководил церемонией Рутгер. На этот раз все проходило довольно уныло. Летицию не покидало чувство, что она совершает ужасную ошибку. Не слишком ли она молода, чтобы говорить такие вещи? Все это может прозвучать неуклюже, почти по-детски.

После короткого вступительного слова Рутгер пригласил на сцену Летицию. Проходя мимо того места, где упала Рина, она зажмурилась и сделала глубокий вдох, как бы вбирая в себя то, что осталось от ее лучшей подруги. Мисс Дарси проводила ее долгим взглядом.

От волнения к горлу подступил комок. Глаза слепило от ярких прожекторов. Она встала посреди сцены, стараясь разглядеть знакомые лица в бескрайнем темном пространстве, простирающемся за сценой. Но видела лишь размытые силуэты. Краем глаза она заметила, как мисс Дарси кивает ей:

— Можно начинать.

— Для всех нас настали тяжелые времена, — начала Летиция высоким, пронзительным голосом. — Друзья уходят от нас, один за другим Люди теряют сыновей, дочерей. Наверное, даже с такого расстояния вам видно, что я не… не сконструирована. Я — натуральный человек. Впрочем, мы тоже болеем и тоже смертны. Но речь сейчас не об этом… — Летиция откашлялась. Нелегко ей давались эти слова. — Я решила, что имею право сказать вам кое-что очень важное. Да, люди допустили ошибку, страшную ошибку. Но сами вы — не ошибка. Я хочу сказать… то, что вас создали, — не ошибка. Мне остается лишь мечтать о некоторых вещах, которые вы воспринимаете как должное. Одни из вас могут долго находиться в открытом космосе, другие понимать сложнейшие формулы, недоступные моему разуму. Третьим суждено долететь до самых далеких звезд и увидеть места, которые я никогда не увижу. Мы во многом разные, но для меня очень важно сказать вам… Летиция, повинуясь чувству, напрочь забыла про написанную речь… сказать вам, что я вас люблю. И мне все равно, что скажут другие. Мы любим вас. Вы очень важны для нас. Пожалуйста, не забывайте об этом. И не забывайте о той высокой цене, которую мы все заплатили.

А потом наступила полная тишина. Летиции очень хотелось тихонько уйти со сцены. Но, переборов себя, она бросила в безмолвный, темный, как ночное небо, зал короткое «спасибо» и только потом, поклонившись, исчезла из сияния прожекторов.

Когда Летиция проходила мимо мисс Дарси, та, всегда чопорная и строгая, крепко пожала ей руку. И в первый раз Летиция почувствовала, что мисс Дарси относится к ней как к равной.

Пока длилось торжество, Летиция оставалась на сцене, рассматривая старую деревянную дверь, занавесы, противовесы, колосники, подвесные леса для осветителей.

И вдруг она почувствовала, что тот давний сон, так поразивший ее, становится явью. Вот оно, то самое, ни с чем не сравнимое чувство — любовь не к домашним и не к самой себе. Любовь ко всем сразу.

К своим братьям.

К сестрам.

К семье.

Перевод: О. Черепанов

Чума Шредингера

Служебная переписка

Карлу Кранцу от Вернера Дейтриха:

«Карл!

Не знаю, что и делать с дневником Ламберта. Хотя нам практически ничего не известно об этой истории, я считаю, что мы должны передать дневник полиции. Записи напрямую связаны с убийствами и самоубийствами, в них есть намеки на уничтожение лаборатории. Меня не устраивает читка журнала в твоем кабинете: мне нужна своя копия. Как ты думаешь, многие ознакомились с дневником до тебя?»

Дейтриху от Кранца:

«Вернер!

Я думаю, что он ходит по рукам никак не меньше месяца. Началось это за день-два до известных событий. Копии тех записей, что имеют отношение к вышеуказанным событиям, прилагаю. Остальное, как мне кажется, личное. Я бы хотел вернуть дневник адвокатам, ведающим наследством Ричарда. А уж те ознакомят с ним полицию. Но у меня есть причины оставить дневник у нас. По крайней мере на какое-то время. Внимательно изучи эти материалы. Если заметишь что-то совершенно невероятное с точки зрения физика, скажи мне. Если нет, придется крепко подумать.

P.S. Я как раз заверяю перечень оборудования, уничтоженного в лаборатории Бернарда. Тут много чего непонятного. Несомненно одно: Бернард работал по договорам с правительством, вероятно, без ведома руководства университета. И как мог Гоа иметь доступ к этим материалам? Там же все засекречено».

Приложение: пять страниц.

Дневник

«15 апреля 1981 г.

Странный выдался денек. Марти организовал неформальное совещание Гидроксиловых радикалов. Присутствовали физики: Мартин Гоа, собственной персоной, Фредерик Ньюмен, новый сотрудник Кай Паркс, биологи, Оскар Бернард и ваш покорный слуга, социолог Томас Фош. Встретились мы у кафетерия, Марти отвел нас в лабораторный корпус, рассказал нам о проводимом эксперименте. Потом мы вернулись в кафетерий. Не пойму, с чего он решил потратить на прогулку наше время. Бернард немного расстроен. Причина или причины мне неизвестны.

14 мая 1981 г.

Радикалы совещались вновь, за ленчем. Такой абсурдной галиматьи я в жизни не слышал. Как всегда, верховодил Марти. Здесь важны детали.

— Господа, — начал Марти после того, как мы все поели. Сидели мы в отдельном зале. — Я только что уничтожил результаты важного эксперимента. И ушел в отставку с занимаемой должности. В течение месяца я должен вывезти из кампуса все мои бумаги и документы.

Гробовое молчание.

— На то есть причины. Я собираюсь их изложить.

— Что все это значит, Марти? — раздраженно воскликнул Фредерик. Никто из нас не одобрял театральных жестов.

— Я переправляю деньги налогоплательщиков поближе к нашему рту. Нашему коллективному научному рту. Фредерик, ты поможешь мне все объяснить. Мы все знаем, что Фредерик — один из лучших наших физиков. У него и гранты, и статьи в специализированных журналах. Мне до него не дотянуться. Фредерик, какая теория считается наиболее общепризнанной среди физиков?

— Специальная теория относительности, — без запинки ответил Фредерик.

— А следом за ней?

— Квантовая электродинамика.

— А теперь скажи нам, что такое кошка Шредингера.

Фредерик оглядел сидящих за столом, похоже, ожидая подвоха, потом пожал плечами. Об исходе некоего квантового события, речь идет о микрокосмическом уровне, можно говорить лишь после того, как он зафиксирован наблюдателем. То есть исход не определен, пока не выполнены замеры. А значит, возможны варианты. Шредингер попытался связать квантовые события с событиями на макроуровне. Он предложил посадить кошку в закрытый ящик с устройством, которое может регистрировать распад одного нестабильного атомного ядра. Допустим, вероятность полураспада атомного ядра за определенный промежуток времени равна 0,5. При распаде ядра сработает устройство, молоток разобьет ампулу с цианидом, ядовитый газ попадет в ящик и убьет кошку. Ученый, проводящий эксперимент, может узнать, произошел ли процесс распада ядра или нет, только одним способом: открыв ящик. Поскольку окончательное состояние нестабильного атомного ядра невозможно определить без замеров, а замер в данном случае — открытие ящика с последующим определением, жива кошка или мертва, Шредингер предположил, что кошка может зависнуть в неопределенности, не живая и не мертвая, а где-то посередине. И судьба ее останется невыясненной, пока квалифицированный наблюдатель не откроет ящик.

— Не пояснишь ли теперь, как и о чем могут сказать результаты этого мысленного эксперимента? — Марти в этот момент сам напоминал кошку, ту самую, которая только что слопала канарейку.

— Если исключить вариант, когда кошка — квалифицированный наблюдатель, то до открытия ящика нет никакой возможности определить, жива кошка или мертва.

— Как же так? — спросил Фош, социолог. — Я хочу сказать, совершенно очевидно, что кошка может быть или живой, или мертвой.

— Вроде бы вы и правы, — Фредерик оживился. — Но мы связали квантовое событие с макрообъектом, а квантовые события — штука хитрая. Накопленный экспериментальный опыт показывает, что квантовые события не определены до момента регистрации и на самом деле они неустойчивы, взаимодействуют между собой, при этом возможно несколько исходов, пока физик не переводит это взаимодействие в финальную стадию посредством наблюдения за событиями. И измерением того, что он зафиксировал.

— Получается, что в физических экспериментах разум приобретает огромную важность?

— Совершенно верно, — кивнул Фредерик. — Современная физика требует невероятных затрат психической энергии.

— Все это не более чем теория, не так ли? — спросил я. Дискуссия мне порядком наскучила.

— Отнюдь, — покачал головой Фредерик. — Она подтверждена экспериментом.

— Разве не может машина… или кошка… провести эти измерения? — спросил Оскар, мой коллега-биолог.

— Это зависит от того, полагаете вы кошку разумной или нет. А машина… нет, потому что ее показания остаются неопределенными до тех пор, пока на них не взглянет физик.

— Попросту говоря, — вмешался юный Паркс, — мы заменяем кошкой приятеля Уингера. Уингер — физик, который предложил посадить в ящик человека. Приятель Уингера достаточно разумен, чтобы определить, жив он или мертв, и способен правильно истолковать падение молотка на ампулу с цианидом, означающее распад атомного ядра.

— Прекрасно, — воскликнул Гоа. — Значит, эта байка полностью характеризует научный подход тех, кто развивает одно из самых перспективных направлений физики.

— С некоторыми уточнениями, — вставил Фредерик.

— Разумеется, я как раз собирался внести еще одно. То, что я сейчас вам скажу, вы, возможно, воспримите как шутку. Напрасно. Я не шучу. Я занимаюсь квантовой механикой уже двадцать лет, и меня всегда мучили сомнения: а так ли справедливы фундаментальные положения науки, которая кормила и одевала меня. Эта двойственность очень мне мешала. Вызывала бессонницу, нервные срывы, я даже обращался к психоаналитику. Не помогали и те „уточнения“, о которых упомянул Фредерик. В итоге я решил воспользоваться моим авторитетом и связями. Начал эксперимент. И задействовал в нем всех нас, включая себя. И многих, многих других, которые тоже могут считаться разумными наблюдателями.

Оскар улыбнулся, с трудом сдержав смешок.

— Марти, ты, должно быть, спятил.

— Неужели? Неужели я спятил, мой дорогой Оскар? Я ведь ставил под сомнение научные принципы, тогда как ты попирал принципы моральные.

— Что? — Оскар нахмурился.

— Ты, наверное, пытался найти ампулу с биркой ЭРВ-74.

— Откуда ты…

— Потому что я украл эту ампулу, пока знакомился с твоей лабораторией. И скопировал некоторые из твоих записей. Чего ты так задергался? Ты же среди друзей, Оскар. Расскажи нам о ЭРВ-74. Расскажи сам, или расскажу я.

Несколько секунд Оскар напоминал карпа, вытащенного из воды.

— ЭРВ-74 расшифровывается как экспериментальный риновирус, мутация 74. Оскар проводит кое-какие исследования по заказу правительства. В том числе изучает и этот вирус. Расскажи нам, Оскар, что в нем особенного.

— Ампула у тебя?

— Уже нет.

— Идиот! Этот вирус смертельно опасен! Я хотел уничтожить его, но ампула исчезла. Он же никому не нужен.

— Как он действует, Оскар?

— У него слишком долгий инкубационный период — триста тридцать дней. Для военных целей он не годится. По истечении этого срока для зараженных смерть наступает в девяносто восьми случаях из ста. Он передается как контактным, так и воздушно-капельным путем. — Оскар поднялся. — Я должен доложить об этом, Марти.

— Сядь. — Марти вытащил из кармана разбитую ампулу с маленькой наклейкой. Протянул ее Оскару. Тот побледнел как полотно. — Вот мое доказательство. Тебе уже не удастся остановить эксперимент.

— Это она? — спросил Паркс.

— Ампула — да, — ответил Оскар.

— Так что же ты сделал? — спросил я Мартина.

Остальные радикалы словно впали в ступор.

— Я изготовил устройство, регистрирующее квантовые события, в нашем случае распад крупицы радиоактивного америция. На короткий период времени я установил прибор, по принципу действия аналогичный счетчику Гейгера, так, чтобы он мог зафиксировать факт распада ядра. В тот момент вероятность распада составляла пятьдесят процентов. Если ядро распадалось, счетчик Гейгера срабатывал. А срабатывание счетчика приводило к вскрытию ампулы, после чего вирус попадал в герметически закрытое помещение. Я вошел туда сразу же, а точно через час пригласил туда вас пятерых. После этого уничтожил прибор и простерилизовал все помещение, в том числе и ампулу. Если вирус не попал в помещение, он уничтожен вместе с экспериментальной установкой. Если попал — мы все заражены.

— Так он попал? — спросил Фош.

— Я не знаю. Определить невозможно… пока.

— Оскар, — подал голос я, — Марти проделал все это месяц тому назад. Мы все люди достаточно известные, читаем лекции, участвуем в совещаниях, много путешествуем. Скольких людей мы могли инфицировать… потенциально?

— Вирус очень заразный, — ответил Оскар. — Обычный контакт гарантирует передачу вируса от одного… субъекта другому.

Фош достал калькулятор.

— Если мы каждый день заражали по пять человек, а они, соответственно, заражали еще по пять… О Господи! Вполне возможно, что на Земле уже заражены все!

— Почему ты это сделал, Марти? — спросил Фредерик.

— Если человечество, объясняя сущность Вселенной, не может предложить ничего другого, кроме этой, выводящей из себя теории, у нас не может быть иного желания, кроме желания жить или умереть, согласно ее постулатам.

— Я тебя не понимаю, — покачал головой Фредерик.

— Все ты прекрасно понимаешь. Оскар, можно ли обнаружить заражение вирусом?

— Нет. Марти, этот вирус оказался никому не нужен, так что я собирался все уничтожить, даже записи.

— А вот я нашел ему применение. Впрочем, сейчас это и не важно. Я хочу сказать следующее, Фредерик, согласно теории, сейчас ничего не может быть определено. Ядро могло распасться или не распасться, но определить это невозможно. Наши шансы, возможно, даже чуть лучше, чем пятьдесят на пятьдесят, если мы верим в теорию.

Паркс поднялся, выглянул в окно.

— Тебе следовало более тщательно обдумать эту проблему, Марти. Основательнее изучить все аспекты.

— Почему?

— Потому что вот я — ипохондрик, черт бы тебя побрал. И мне очень трудно понять, болен я или нет.

— При чем тут твои болезни? — спросил Оскар.

Фредерик наклонился вперед:

— Марти говорит вот о чем. Поскольку квантовое событие еще не определено, его исход в немалой степени зависит от нашего здоровья или нездоровья триста дней спустя.

Я ухватил его мысль:

— Поскольку Паркс — ипохондрик, он поверит, что болен, и тем самым зафиксирует событие. Как бы подтвердит, что распад ядра произошел, и… У меня разболелась голова.

— Даже после того, как крупица америция и все записи уничтожены?

— Если он действительно поверит, что болен, — уточнил Марти. — Или кто-то из нас поверит. Или мы и вправду заболеем, хотя в данном случае разницы я, честно говоря, не вижу.

— То есть ты поставил на грань смерти все человечество… — Внезапно Фош рассмеялся: — Дьявольская шутка, Марти. Будем считать, что она тебе удалась.

— Он не шутит. — Оскар поднял разбитую ампулу. — Надпись моя.

— Образцовый эксперимент, не так ли? — усмехнулся Марти. — Подумать только, сколько нового мы узнаем! Корректна ли наша квантовая теория, так ли важна роль сознания в определении основополагающих законов существования Вселенной. Что же касается Паркса…

— Заткнись! — взревел Оскар.

И нам пришлось удерживать биолога, который уже бросился на Марти. Тот удалился с улыбкой на устах.

17 мая 1981 г.

Сегодня мы собрались вновь, все, кроме Марти. Фредерик и Паркс ознакомили нас с имеющимися материалами, подтверждающими квантовую теорию, то есть эксперимент Марта. Доказательства производили впечатление, но меня не убедили. Однако совещание затянулось надолго, и теперь мы знаем о странном мире квантовой физики куда больше, чем хотели бы.

Фош и Оскар, в последние дни он очень подавлен, полностью убеждены, что атомное ядро Мартина находится, или находилось, в неопределенном состоянии, а цепь событий, ведущая к потенциальному распространению риновируса, еще не зафиксирована. То есть вопрос жизни и смерти рода человеческого остается открытым.

Паркс же нисколько не сомневается, что по прошествии инкубационного периода проявятся все симптомы заболевания и он умрет. Мы не можем разубедить его.

В одном мы здорово сглупили. Заставили Оскара подробно рассказать о симптомах болезни, особенно на ее ранней стадии. Теперь-то ясно, что Оскару следовало придержать эту информацию, хотя бы с тем, чтобы она не дошла до Паркса. С другой стороны, Фредерик указал нам на следующее: Оскару-то симптомы известны, если он почувствует, что болен, этого может оказаться достаточно для фиксации события. Фредерик в этом уверен. Но так ли это? Вдруг убежденности одного из нас недостаточно? А скольких достаточно? Или хватит одного Марта? А может, необходим консенсус? Большинство в две трети?

Чудовищно нелепая ситуация. Я никогда не доверял физикам, и теперь я знаю почему.

А тут еще Фредерик с его ужасным предложением.

23 мая 1981 г.

На сегодняшней встрече Фредерик повторил свое предложение.

Остальные отнеслись к нему серьезно. Увидев такой настрой, я попытался возражать, но без всякого успеха. Я-то абсолютно убежден, что мы сделать ничего не можем. Если ядро распалось, мы все обречены. Через триста дней появятся первые симптомы болезни: ломота в спине, головная боль, обильное потовыделение, резь в глазах. Если не появятся, стало быть, пронесло. Даже Фредерик понимает абсурдность своего предложения, но добавляет: „Эти симптомы практически неотличимы от гриппа. И если один из нас уверует в то…“

Уверует в болезнь, тем самым зафиксирует распространение вируса. Событие, случившееся триста дней тому назад.

Его предложение, у меня даже рука не поднимается записать его, состоит в следующем: мы должны покончить жизнь самоубийством. Все шестеро. Поскольку только мы знаем об эксперименте, мы единственные, кто может зафиксировать событие, закрепить существующее положение вещей. Паркс, говорит он, особенно опасен, но и все мы потенциальные ипохондрики. Напряжение десяти месяцев, по прошествии которых могут проявиться симптомы болезни, сломает нас.

30 мая 1981 г.

Я отказался. Все очень тихие, сторонятся друг друга. Но я подозреваю, что Фредерик и Паркс что-то замышляют. Оскар вообще превратился в тень. Его, похоже, и раньше посещали мысли о суициде, но он слишком труслив, чтобы решиться на такое в одиночку. Фош… я не могу с ним связаться.

О Господи! Позвонил Фредерик. Сказал, что у меня нет выбора. Они убили Марти и уничтожили лабораторный корпус, чтобы стереть все следы эксперимента. Теперь они идут ко мне. У меня лишь несколько минут, чтобы бросить дневник в университетский почтовый ящик. Бежать? Не успею. Они слишком близко».

Служебная переписка

Кранцу от Дейтриха:

«Карл!

Я прочитал дневник, но не уверен, что все понял. Что ты выяснил насчет Бернарда?»

Дейтриху от Кранца:

«Вернер!

В период, предшествующий известным событиям, Оскар Бернард действительно работал с мутацией риновируса. Много я не узнал, в тамошних коридорах слишком много людей в серых костюмах. Но идут разговоры, что вся документация по некоторым проектам бесследно исчезла.

Ты можешь в это поверить? Я хочу сказать, можешь ли ты поверить, что мне эта теория кажется более чем убедительной? По-моему, слухи об этом дневнике необходимо похоронить? Я напуган и совершенно запутался».

Кранцу от Дейтриха:

«Карл!

Мы должны выяснить полный перечень симптомов, не ограничиваясь ломотой в спине, головной болью, потливостью и резью в глазах.

Да. Я твердо верю в теорию. Если Гоа провел эксперимент, о котором упомянуто в журнале… ты и я можем зафиксировать событие.

Как и любой другой, кто прочел этот дневник.

Господи, что же нам теперь делать?»

Перевод: Д. Вебер.

Головы

Порядок и холод, жара и политика. Установление неправильного порядка: злоба, смерть, самоубийство и уничтожение. Я потерял тех, кого любил, расстался с иллюзиями, дошел до последней стадии умственного и физического истощения. По-прежнему преследуют меня в снах огромные, в четыре этажа, серебристые рефрижераторы, недвижимо повисшие в черном вакууме Ледяной Впадины, постоянно работающие мощные дестабилизирующие насосы, бесшумно втягивающие в себя воздух, призрак моей сестры Ро, растворяющийся на глазах, выражение лица Вильяма Пиерса, воочию столкнувшегося с тем, что составляло цель его жизни.

Я понимаю, что Ро и Вильям мертвы, но никогда не буду знать наверняка. Еще меньше уверенности у меня относительно четырехсот десяти голов.

Ледяная Впадина, расположенная пятьюдесятью метрами ниже пепельно-серого риголита Бурного Океана, в географическом центре обширных и по большей части пустынных Сандовальских территорий, появилась в результате вулканической отрыжки в древнейшую лунную эпоху и представляет собой пузырь естественного происхождения, почти девяноста метров в поперечнике, некогда заполненный водой, просочившейся из ближайшего ледопада.

Некогда Ледяная Впадина была доходной шахтой, одним из самых богатых месторождений чистой воды на Луне, но из нее давным-давно все выкачали.

Моя семья — связанная родственными узами община сандовалов — не смирилась с тем, что осталась не у дел, и основала там убыточную фермерскую Станцию. Станция обеспечивала продуктами три дюжины жителей все, что осталось от трех сотен, ранее обитавших в этом пространстве. Объект был в крайне запущенном состоянии, плохо управлялся, и — что гораздо хуже для лунного истеблишмента — в лабиринтах коридоров была непролазная грязь. Сама Впадина не использовалась, водоконсервирующая нитрогенная атмосфера давно улетучилась; дно усеяно обломками после сейсмических катаклизмов.

В таком малопривлекательном месте мой шурин Вильям Пиерс и предложил получить абсолютный нуль, общий знаменатель порядка, мира и спокойствия. Стремясь заполучить для своих работ Ледяную Впадину, Вильям обещал сшить из свиного уха шелковый кошелек, туго набитый научными открытиями. В свою очередь, Сандовальская община сможет похвастаться фундаментальным научным проектом, повышающим ее статус внутри Триады, и, соответственно, улучшить свое финансовое положение. Он утверждал, что Станция в Ледяной Впадине, которая в настоящее время не более чем жизненное пространство для нескольких дюжин неприкаянных шахтеров-ледорубов, изображающих фермеров, получит реальное назначение. Сам Вильям рассчитывал совершить нечто беспримерное и бросить вызов существующему порядку вещей.

Ро, моя сестра, поддержала мужа, пустив в ход неистощимую энергию и обаяние, а также то, что жила у моего дедушки, для которого она всегда и во всем была права.

Но, даже получив благословение дедушки, идея подверглась придирчивому изучению членов сандовальского синдиката — финансистов и предпринимателей, а также ученых и инженеров, многие из которых в свое время работали вместе с Вильямом и знали его как человека необычайно одаренного. Ро искусно провела предложенный им проект по лабиринтам скепсиса и критицизма.

Наконец, получив одобрение четырьмя пятыми голосов, при сильном противодействии финансистов и сдержанном признании целесообразности со стороны ученых, проект Вильяма был принят.

Томас Сандовал-Райс, глава общины и директор синдиката, дал свое согласие, хотя и неохотно. Должно быть, он усматривал определенную пользу в осуществлении подобного проекта, в высшей степени рискованного, но многообещающего с научной точки зрения; времена тогда настали тяжелые, и понятие престижа приобрело жизненную важность даже для пяти ведущих семей.

Томас решил, взяв за основу свой проект, создать тренировочный полигон для подающих надежды членов семейства. Ро, без моего ведома, замолвила за меня словечко, и в результате я вдруг занял гораздо более высокое положение, нежели того заслуживал. Учитывая мой возраст и опыт работы, меня назначили главным финансовым менеджером и ответственным за материальное обеспечение.

Верность семейным традициям и настойчивые уговоры сестры заставили меня прервать обучение в Транквиле и перебраться на Станцию в Ледяной Впадине. Вначале все происходящее не вызывало у меня особого восторга. Я считал своим призванием гуманитарные науки, а вовсе не финансово-предпринимательскую деятельность. В глазах собственного семейства я тратил попусту время, отпущенное на образование, изучая историю, философию и произведения земных классиков. Однако при этом проявлял способности и к техническим наукам, в большей степени к прикладным, чем к теоретическим, и немного разбирался в финансовых делах семьи. Я чувствовал, что справлюсь с задачей и тем самым смогу продемонстрировать старшим, на что способен человек с гуманитарным складом ума.

Формально я отвечал за Вильяма и его проект и отчитывался только перед членами синдиката и финансовыми директорами, но, конечно, очень скоро Вильям установил свои порядки, — ведь мне в ту пору исполнилось только двадцать, а Вильяму — тридцать один.

Внутри Впадины мы напылили пенный камень, чтобы загерметизировать ее и сохранить атмосферу, пригодную для дыхания. Под моим присмотром привели в порядок уже существующие штольни и разместили там относительно скромную лабораторию.

Большие рефрижераторы, хранящиеся на станции с тех пор, как прекратилась добыча льда, теперь поместили во Впадину, обеспечив степень заморозки, намного превышающую действительные потребности Вильяма.

Поскольку вибрация приводит к перегреву, генераторы, вырабатывающие энергию для лаборатории, установили на поверхности, чтобы шум и колебания не создавали помех оборудованию Вильяма, размещенному в лаборатории. Остаточная вибрация демпфировалась конструкцией самой лаборатории, подвешенной в запутанной паутине стальных пружин и шахтных амортизаторов.

Тепловые радиаторы Ледяной Впадины тоже располагались недалеко от поверхности, в тени шестиметровых открытых траншей; никогда не видевшие солнца, они лежали, обращенные лицевой стороной к всепоглощающей черной бездне.

Три года минуло после завершения конверсии. Вильяма преследовали неудачи. Его требования относительно оборудования становились все более экстравагантными, все более дорогостоящими и в большинстве случаев наталкивались на отказ. Мало-помалу он превращался в отшельника, подверженного резким перепадам настроения.

Я повстречался с Вильямом в штольне, ведущей к Ледяной Впадине, возле подъемника. Обычно мы виделись только мельком, когда он, насвистывая на ходу, шагал мимо меня по каменному коридору, соединяющему лабораторию с домом. В этот раз он с радостным видом нес коробку с файлами мыслителя и изогнутую в два витка медную трубку.

Вильям был смуглым и тощим парнем двухметрового роста, с черными, глубоко посаженными глазами, узким подбородком, тонкими губами и черными, как космические глубины, волосами. Он редко вел себя тихо и спокойно, если не занимался работой. Он запросто мог стать грубым и ершистым. Когда он спорил на совещаниях или переговаривался по лунной радиосети, то порой казалось, что его вот-вот разорвет от клокочущего внутри раздражения. И все-таки люди, ближе других соприкасавшиеся с ним по работе, любили и уважали его. Некоторые сандовальские инженеры считали Вильяма гением. В тех редких случаях, когда я удостаивался чести наблюдать, как его руки, напоминавшие руки музыканта, с мягкой настойчивостью опытного соблазнителя убеждают машины делать именно то, что он ждет от них в данный момент, мне ничего не оставалось, как согласиться с этим утверждением. И все-таки я скорее уважал его, нежели любил.

Ро, с поправками на особенности характера, была без ума от мужа, и она была также помешана на работе, как и Вильям. Результат сложения их векторов был ошеломителен.

Я подстроился под шаг Вильяма.

— Ро вернулась с Земли. И на днях вылетает сюда из Порта Инь.

— Я уже получил от нее радиограмму, — ответил Вильям и, подпрыгнув, провел рукой по каменному своду трехметровой высоты. На перчатке остались хлопья пенного камня. — Нужно сказать арбайтерам, чтобы сделали новое напыление. — Он произносил все это безразличным тоном, ничем не выдавая своей заинтересованности. — Я привел-таки в порядок Квантум Логика, Мики. Переводчик стал говорить вполне вразумительно. Так что мои проблемы решены.

— Ты всегда так говоришь, пока из-за какого-нибудь неожиданного эффекта все не летит коту под хвост! — К тому моменту мы уже подошли к большой, круглой, белой керамической двери, закрывающей вход в Ледяную Впадину, и остановились возле белой линии, на скорую руку намалеванной Вильямом три года назад. Пересечь эту черту дозволялось только после его приглашения.

Люк открылся. Теплый воздух хлынул в коридор. В Ледяной Впадине, напичканной приборами, всегда было теплее, чем в окружающем пространстве. И все-таки от этой теплой струи веяло холодом — противоречие, которое я так и не смог понять.

— Я устранил последний источник внешней радиации, — пояснил Вильям, им оказались некоторые металлы земного происхождения, зараженные осадками, выпавшими в двадцатом столетии. — Он резко вскинул руку. — Я заменил их лунной сталью. И теперь К. Л. полностью мне повинуется. Я получу от него прямые ответы, настолько прямые, насколько Квантум Логик в состоянии дать. Так что не отнимай у меня иллюзий.

— Извини, — сказал я. Он лишь великодушно пожал плечами. — Хотелось бы посмотреть на эту штуку в деле.

Вильям остановился, сердито наморщил лицо, а потом произнес, чуть ссутулившись:

— Прости, Мики. Я вел себя по-свински. Ты отстаивал эту вещь перед всеми, ты заполучил ее для меня, а потому заслужил ее увидеть. Заходи.

Вслед за Вильямом я переступил через линию и по мосту, смонтированному из балок и проволоки, шириной в сорок метров и длиной в два, попал в Ледяную Впадину.

Вильям шел впереди меня, между дестабилизирующих насосов. Я чуть задержался, разглядывая яйцевидные бронзовые торусы, установленные по обе стороны моста. Торусы, напоминавшие абстрактные скульптуры, на самом деле являлись одними из самых чувствительных и сложных приборов Вильяма. Они постоянно работали, даже если не были подключены к испытуемым образцам.

Проходя между насосами, я почувствовал, как что-то вздрагивает у меня внутри, как будто тело мое стало огромным ухом, пытающимся уловить недосягаемое для слуха, бесшумное втягивание воздуха. Вильям обернулся ко мне с сочувственной улыбкой.

— Странное ощущение, а?..

— Да уж паршивее не придумаешь.

— Я тоже не в восторге, но на самом деле это упоительнейшая музыка. Да, представь себе, упоительнейшая.

На некотором удалении от насосов висела Камера, заключенная в стальную решетку Фарадея и соединенная с мостом коротким и узким переходом. Здесь, внутри сферы, имеющей метр в поперечнике, сделанной из высококачественного кварца с зеркальным ниобиевым покрытием, помещались восемь керамических ячеек размером с большой палец руки, содержащих приблизительно по тысяче атомов меди. Каждую ячейку окружал сверхпроводящий электромагнит. Это были мезоскопические образцы, достаточно крупные, чтобы реагировать на макровоздействие температуры, и достаточно маленькие, чтобы находиться в микросфере воздействия квантовых сил. Температура их никогда не поднималась выше одной миллионной градуса по Кельвину.

В конце моста находилась лаборатория — площадка в сто квадратных метров, огороженная стеной из тонкого стального каркаса, обшитого черным пластиком. Три из четырех цилиндрических рефрижератора, подвешенные на амортизирующих тросах и пружинах к высокому куполу Ледяной Впадины, обступили лабораторию подобно колоннам тропического храма, затерявшегося в джунглях труб и кабелей. Избыточное тепло уходило в бутовую кладку наверху Полости, через крышу из пенного камня по гибким трубкам подавалось на радиаторы, проложенные на поверхности, и затем сбрасывалось в космос.

Четвертый, последний и самый крупный, рефрижератор располагался прямо над Полостью, приваренный к поверхности кварцевой сферы. На расстоянии рефрижератор и Полость напоминали короткий и толстый ртутный термометр старого образца с Полостью в качестве шарика.

Лаборатория, имеющая форму буквы «Т», состояла из четырех комнат: двух — в основании «Т» и две по обе стороны. Вильям провел меня через дверь лаборатории — по сути дела, гибкий занавес — в первую из комнат с маленьким металлическим столом, стулом, разобранным на части арбайтером для микроработ и полками, уставленными кубами и дисками. Вторую комнату занимал мыслитель Квантум Логик, установленный на квадратной платформе со стороной примерно в полметра. Слева от стола, на стене, находился пульт ручного управления, довольно редко применявшийся в последнее время, и два окошка, из которых открывался вид на Полость. Вторая комната, прохладная и тихая, чем-то походила на монастырскую келью.

Почти с самого начала работы над проектом Вильям пытался втолковать синдикам — через меня и Ро, поскольку мы старались уберечь их от прямого общения, — что настроить его оборудование должным образом не под силу даже самым квалифицированным людям-операторам или сложным компьютерам-контролерам. Пребывая в мрачном расположении духа, он объяснял все свои неудачи тем, что макроскопические контролеры не способны работать в режиме, синхронном с квантовыми свойствами образцов.

В чем он и его проект по-настоящему нуждались, так это в мыслителе Квантум Логик, но производились эти устройства только на Земле и не экспортировались. Поскольку выпускались они в довольно малом количестве, на черном рынке Триады нам не предложили ничего подходящего, а затраты на приобретение и доставку этой машины в обход эмбарго, наложенного властями Земли, оказались бы непомерно большими. Нам с Ро так и не удалось склонить синдиков к этой покупке. Вильям, судя по всему, обвинял в создавшейся ситуации меня.

Дело сдвинулось с мертвой точки, как только стало известно, что Азиатский индустриальный консорциум предлагает для продажи снятую с производства модель мыслителя К.Л. Вильям решил, что этот так называемый «устаревший» мыслитель вполне нам подойдет; хотя он и стоил подозрительно дешево и наверняка был допотопным, но Вильяма это нисколько не тревожило.

Синдики, ко всеобщему удивлению, как мне думается, удовлетворили его заявку. Скорее всего эта машина стала последним подарком от Томаса и последним шансом для Вильяма. Достаточно было еще одного дорогостоящего приобретения, не давшего видимого результата или хотя бы намека на оный, и Ледяную Впадину просто закрыли бы.

Ро отправилась на Землю, чтобы заключить сделку с Азиатским консорциумом. Мыслителя запаковали, отправили и спустя шесть недель доставили на Луну. Я ничего не слышал о сестре с тех пор, как она совершила эту покупку и телеграммой сообщила мне из Порта Инь о своем возвращении на Луну. Она провела на Земле четыре недели сверх необходимого времени, и меня разбирало любопытство: чем она там занималась?

Вильям нагнулся к платформе и с гордостью похлопал мыслителя по корпусу.

— Теперь он управляется здесь почти со всем. Если испытания пройдут успешно, это в значительной степени станет его заслугой.

Сам К.Л. занимал примерно треть поверхности платформы. Под платформой располагался его автономный блок питания. По закону, общему для всех членов Триады, любой мыслитель оснащался энергетическим источником, способным действовать год без внешней подпитки.

— Так кому достанется Нобелевская премия, тебе или К.Л.? — поинтересовался я, склонясь к мыслителю, чтобы получше разглядеть его белый цилиндрический контейнер.

Вильям покачал головой.

— Никому из живущих за пределами Земли еще не присуждали Нобелевскую премию, — ответил он. — Конечно, моя заслуга в том, что я рассказал К.Л. о проблеме. — Терпимость, с которой шурин отнесся к моей ядовитой шутке, почти растрогала меня.

— А что с этим? — спросил я, легонько дотронувшись пальцем до переводчика. Подсоединенный к К.Л. при помощи оптических кабелей диаметром с кулак, занимающий вторую половину платформы, переводчик, по сути дела, являлся самостоятельным мыслителем. Он вбирал в себя туманные рассуждения К.Л. и перекладывал их, с максимально возможной точностью, на язык, доступный человеческому пониманию.

— Отличная штука, даже сама по себе!

— Расскажи мне про нее, — попросил я.

— Ты даже не удосужился изучить файлы! — пожурил меня Вильям.

— Борьба с синдиками отняла у меня слишком много сил, чтобы заниматься изучением чего-либо, — ответил я. — А кроме того, ты ведь знаешь, что я никогда не был силен в теории.

Вильям опустился на колени с другой стороны стола с задумчивым и благоговейным выражением лица.

— Ты читал что-нибудь про Хуан-И-Су?

— Расскажи мне, — попросил я терпеливо.

— Ты заплатил за все это по чистому невежеству, — вздохнул он, — а ведь я мог жестоко обмануть тебя.

— Я доверяю тебе, Вильям.

Он великодушно принял на веру это утверждение.

— Хуан-И изобрел постбулеанского логика трех состояний не позднее 2010 года. Никто не придавал этому особого значения вплоть до 2030 года. К тому времени он уже был мертв — покончил жизнь самоубийством, не смирившись с Правлением Семерых. Человек блестящих способностей, но, как мне кажется, представлявший собой некую аномалию в развитии человеческой мысли. Затем несколько физиков, входящих в Группу Крамера из лаборатории Вашингтонского университета, обнаружили, что разработку Су можно использовать для решения проблем в области Квантум Логики. Как оказалось, постбулеанец и Квантум Логик просто созданы друг для друга. К 2060 году был сконструирован первый мыслитель К.Л., но тогда никто особенно не верил в успех этого начинания.

К счастью, в то время закон запрещал выключать действующего мыслителя без судебного постановления. С другой стороны, никто не мог с ним разговаривать. Машина не владела человеческими языками в достаточной степени, чтобы следовать их логике. Ее могучий разум оставался вещью в себе, совершенно для нас чуждой. Мыслитель пять лет пылился в одной из комнат Центра Разработок по мыслителям при Стэнфордском университете, пока Роджер Аткинс… А знаешь ли ты, кто такой Роджер Аткинс?

— Вильям… — взмолился я.

— …Пока Аткинс не вывел общую основу для работы любого функционального логика, этакую чашу Грааля для языка и мысли. Переводчик ВПЛ — Всеобъемлюще Постигающий Логику. Это позволяет нам общаться с К.Л. Год спустя ученый скончался. — Вильям вздохнул. — Изобретение стало его лебединой песней. Так вот, эта штука, — он похлопал по корпусу переводчика, плоскому серому ящику пятнадцати сантиметров в длину и ширину и девяти в высоту, — позволяет нам разговаривать с ним. — Он потрогал К.Л.

— А почему никто прежде не использовал К.Л. как контролера? — спросил я.

— Потому что даже при наличии переводчика К.Л., по крайней мере данная модификация К.Л., проявил себя в работе сущим монстром, — пояснил Вильям. Он потрогал кнопки управления дисплеем, и мыслитель тут же стал выдавать серии многогранников и сложные переплетения диаграмм. — Вот почему он обошелся нам так дешево. Для него не существует приоритетов, он не способен выделить самое необходимое, не наделен чувством цели. Он размышляет над проблемой, но не решает ее. Квантум Логик может обозначить стержень проблемы, прежде чем уяснит какие-либо принципиальные моменты и суть стоящих перед ним вопросов, но затем, с нашей точки зрения, все заканчивается полной нелепицей. В большинстве случаев он предлагает решение той проблемы, что еще не поставлена перед ним. Машина выполняет буквально все, за одним исключением — она не способна рассуждать, строго придерживаясь заданного направления. С точки зрения таких ориентированных на цель существ, как мы, половина ее усилий расходуется впустую. Но я не могу ограничить сферу изысканий, потому что внутри этой сферы и находится ключ к решению моих проблем, даже если я еще не сформулировал их или вообще не подозреваю об их существовании. Таков он, постбулеанский менталитет. Он действует во времени и пространстве, но не осознает накладываемые ими ограничения. Он работает практически синхронно с Логиком Вечного Вращения Планком. В этой плоскости и лежит решение моей проблемы.

— И когда состоится испытание?

— Через три недели. Или даже раньше, если работа не будет прерываться.

— Ты меня пригласишь?

— Несомненно. Место в первом ряду тебе обеспечено, — ответил он. Позвони мне, когда прилетит Ро. Расскажи ей, что я наконец-то своего добился.

Мой офис размещался в северной части лабиринта, в изолированной цилиндрической камере, ранее служившей цистерной для воды. Ее поистине огромные размеры далеко превышали мои потребности. Кровать, письменный стол, грифельные файлы и прочие предметы обстановки занимали лишь крошечный пятачок возле двери. Я вошел, плюхнулся в широченное надувное кресло, выяснил по телефону обменный курс внутри Триады, то есть курс валюты, циркулирующей в экономической сфере Великих Планет — Земли, Луны и Марса, и приступил к ежедневной проверке дел в Сандовальской трастовой компании. Посредством этой процедуры я получал представление о годовых затратах, связанных с работами в Ледяной Впадине.

Час спустя челночный корабль с Ро на борту совершил посадку на Четвертой Площадке. К этому времени я с головой ушел в бухгалтерские сметы трастовой компании. Я был вторым, кому позвонила Ро. У Вильяма никто не отвечал.

— Мики, поздравь меня! Я привезла с собой нечто замечательное! — похвасталась она.

— Не иначе как новый земной вируса с которым мы еще не научились бороться.

— Мики, мне не до шуток.

— Вильям просил передать тебе, что он близок к успеху.

— Прекрасно! А теперь послушай меня.

— Откуда ты звонишь?

— Из служебного лифта. Да выслушай же ты наконец!

— Ну?

— Каков резерв мощности морозильных установок Вильяма?

— Будто ты не знаешь!

— Мики…

— Около восьми миллионов калорий. С холодом у нас проблем нет. И тебе это хорошо известно.

— У меня с собой груз общим объемом двадцать кубических метров. Средняя плотность его, как я полагаю, примерно как у воды с жировыми примесями. Что из этого получится, номер девять? Груз содержится в жидком нитрогене, при шестидесяти калориях. Было бы намного лучше поместить его в более холодную среду, особенно если мы решимся на длительное хранение…

— А что это? Вывезенные контрабандой микроэлементы, которые позволят лунной промышленности избавиться от ненужной опеки?

— Да не волнуйся ты! Не настолько все это опасно. Всего-навсего сорок деварских контейнеров из нержавеющей стали, довольно старых, герметически запаянных.

— Что-нибудь способное заинтересовать Вильяма?

— Сомневаюсь. Как ты думаешь, он сможет предоставить мне неиспользованные холодильные мощности?

— До сих пор они ему ни разу не пригодились, даже когда он стоял на грани открытия. Но сейчас Вильям не в том настроении, чтобы…

— Приходи ко мне домой. А потом мы отправимся в Ледяную Впадину и все ему расскажем.

— Ты имеешь в виду «попросим».

— Я имею в виду «расскажем», — ответила Ро.

Дом Пиерсов-Сандовалов стоял двумя штольнями южнее моего кабинета, неподалеку от фермерских угодий, возле великолепной, вдвое шире обычного, скважины, с подогревом и гладкими белыми стенами из пенного камня. Прошло еще полчаса, прежде чем я прикоснулся к их дверной табличке. Зная, что сестре пришлось проделать нелегкий путь из Коперникуса, я дал ей время освежиться.

Ро вышла из душа в махровом халате и тюрбане, который местные жители называют «зафтиг». Встряхнув копной длинных рыжих волос, она помахала мне какой-то брошюрой.

— Ты когда-нибудь слышал про Общество Сохранения Стартайм? — спросила она, протягивая мне древний фолиант в блестящей глянцевой обложке.

— Газета, — сказал я. — Толстая газета.

— У них на Земле этим барахлом набиты целые коробки, которые преспокойно пылятся себе в дальнем углу офиса. Остатки платинового века. И об этом ты слышал?

— Нет, — ответил я, просматривая брошюру.

Мужчины и женщины в утепленных скафандрах, стеклянные цистерны, наполненные таинственным туманом, пустые комнаты, залитые холодным, голубым светом. Картина будущего, каким оно виделось на заре двадцать первого столетия; Луна, довольно странного вида, стеклянные купола и строения без крыш. «Возрождение в эпоху завершенности, зрелости человеческой расы и чудо…»

— Препараты, — пояснила Ро, заметив мой недоуменный взгляд.

— О-о-о! — простонал я.

— В том обществе удалось сохранить триста семьдесят штук. В 2064 году, перед окончанием срока, к ним прибавилось еще пятьдесят.

— Четыреста двадцать мертвых тел? — уточнил я.

— Нет, только головы. От добровольных доноров. Каждому из которых заплатили по полмиллиона земных долларов США. Четыреста десять из них сохранилось, как и гарантировалось.

— Ты имеешь в виду, их оживили?

— Да нет же, — сказала она презрительно. — Никому еще не удавалось вернуть к жизни препарат. Ты ведь знаешь. Четыреста десять теоретически оживляемых. Мы не можем сделать этого сейчас, но Кайлететская община располагает всем необходимым оборудованием для сканирования мозга и хранения…

— Да, я слышал, но оно рассчитано на живых людей.

Она лишь досадливо отмахнулась от моего замечания.

— А разве в общине Оннес нет новейших приборов, определяющих принадлежность людей к той или иной ментально-языковой группе? Ведь ты наверняка ознакомился с запросами, посылаемыми ими через центральный банк, и просматривал их документацию. Так есть или нет?

— Да, кажется, у них есть что-то в этом роде.

— А если у них это есть и если мы заключим соглашение между тремя общинами, то не пройдет и пары недель, как я смогу прочитать содержимое этих голов. Смогу рассказать тебе, что хранит их память и о чем они думают, не повредив при этом ни единого замороженного нейрона. Мы сделаем это раньше всех на Земле и где бы то ни было еще.

Я посмотрел на нее пренебрежительно:

— Все это прах.

— Ты лучше сам отряхнись от праха. Я говорю вполне серьезно. Головы вот-вот доставят сюда. Я подписала контракт, по которому сандовалы возьмут их на сохранение.

— Ты подписала контракт от имени общины?

— Мне разрешается подписывать контракты.

— Кто тебе это сказал? Боже мой, Ро, ты ведь даже ни с кем не посоветовалась…

— Мы произведем настоящий антропологический переворот в лунной истории. Четыреста десять земных голов…

— Мертвое мясо, — перебил я.

— Хранившееся в холоде, по всем правилам. Если и подпорченное, то в очень незначительной степени.

— Никому не нужны мертвые препараты, Ро…

— Я собираюсь вызвать еще четырех антропологов: трех — с Марса и одного — с малой планеты.

— Вызвать?

— Да, я это сделаю.

— Ты не обладаешь такой властью, — возразил я.

— Ты ошибаешься. Согласно хартии о сохранении семьи у меня есть такая власть. Просмотри ее еще раз. «Все члены семьи и законные наследники… и так далее… вольны производить разумно обоснованные затраты, имеющие целью сохранение сандовальского исторического наследия, а также сохранения репутации и благосостояния всех установленных наследников».

— Ну как? — спросила она, победоносно взирая на меня.

— Роберт и Эмилия Сандовал, — продолжила она. — Они умерли на Земле. Помнишь? Они тоже состояли в Стартайм.

После этих слов у меня просто челюсть отвисла. Роберт и Эмилия Сандовал, наши великие предки, первые мужчина и женщина, которые занимались любовью на Луне; а девять месяцев спустя стали первыми родителями на Луне — у них родилась наша бабушка, Дейрдре. Уже будучи в преклонном возрасте, они вернулись на Землю, в Орегон, входивший тогда в Соединенные Штаты, а дочь свою оставили на Луне.

— Они вступили в Общество Сохранения Стартайм. Как и представители многих других известных семей, — сказала она.

— Ну и?.. — спросил я, уже предчувствуя, что продолжение рассказа сразит меня окончательно.

— Они тоже попали в эту партию. Общество гарантировало их сохранение.

— О-о-о!.. Розалинда… — простонал я так, как будто только что узнал о чьей-то кончине. У меня появилось какое-то смутное чувство обреченности. Значит, они возвращаются домой?

— Не волнуйся, — успокоила она. — Никто не знает об этом, кроме вкладчиков общества и меня.

— Значит, наши прадедушка и прабабушка.

На лице Ро появилась улыбка, всегда вызывающая у меня желание влепить ей хорошую оплеуху.

— Ну, а теперь скажи — разве это не замечательно?

Вильям вел свою родословную от неинтегрированного в общину лунного семейства Пиерсов из Третьего Исследовательского Центра в Коперникусе. Даже в то время лунная семья представляла из себя не совокупность людей, рожденных одними матерью и отцом, а Сплоченную ассоциацию поселенцев, финансируемую из общего источника, без устали вгрызающуюся в лунную поверхность, прокладывая новые туннели, и в ходе этой деятельности обзаводящуюся детьми и жизненным пространством. Как правило, люди сохраняли собственные фамилии или добавочные фамилии, но при этом провозглашали верность стержневой семье, даже если все члены этой семьи, как порой случалось, уже умерли.

Что касается Пиерсов, то они, так же как и мы, Сандовалы, были среди старейших пятнадцати семей, обосновавшихся на Луне в 2019 году. Неофициальная хроника упоминает о Пиерсах как о людях с большими странностями — нелюдимых, заметно чуравшихся более поздних поселенцев. Первородные семьи — примы, как их еще называют, — распространялись по лунной поверхности, создавали и рушили альянсы и в конечном счете, вынужденные противостоять давлению землян, объединились в финансовые ассоциации, позднее названные общинами. Пиерсы же не вступили ни в одну из зарождавшихся тогда общин, хотя и заключали не очень тесные альянсы с другими семьями.

Нельзя сказать, что неинтегрированные семьи процветали. Пиерсы, несмотря на то, что были примами, постепенно теряли свое влияние. Они окончательно скомпрометировали себя сотрудничеством с земными правительствами в период Раскола, когда Земля прервала связи с Луной, чтобы наказать нас за излишнюю самонадеянность и извечное стремление обособиться. С тех пор — на протяжении десятилетий — Пиерсы находились в положении изгоев общества.

В противоположность им сросшиеся суперсемейства пережили кризис вполне безболезненно.

Подталкиваемые всеобщей враждебностью и бедственным экономическим положением, Пиерсы и большинство подобных им неинтегрированных семей предложили на контрактной основе свои услуги Франко-Польской технологической станции в Копернике. Присоединившись к коперниковской девятисемейной общине, они в конце концов влились в основное русло экономики Луны эпохи Пост-Раскола.

И все-таки отпрыски «рода Пиерсов столкнулись с глубоко предвзятым отношением к себе, основанным на укоренившихся в лунном обществе предрассудках. Их считали диковатыми, неприветливыми, мало интересовавшимися жизнью за пределами станции Коперник.

Все эти трудности, испытываемые в детстве, несомненно, повлияли на Вильяма, сделав его своего рода загадкой для окружающих.

Моя сестра, повстречав Вильяма в дансинге, в одном из ангаров Коперника, стала его обхаживать (он был слишком застенчив и легкораним, чтобы ответить ей тем же) и в конце концов предложила присоединиться к Сандовальской общине в качестве ее мужа. Ему пришлось подставить себя под испытующие взгляды десятков сандовалов, отнесшихся к нему с большим подозрением.

В Вильяме отсутствовала та инстинктивная тяга к единению, что с детства прививалась членам Сандовальской общины. Живя в эпоху, когда крепкие индивидуумы тесно сплачиваются в еще более крепкие сообщества, предъявляющие к своим членам довольно жесткие требования, он оставался одиночкой — вспыльчивым, но склонным к сентиментальности, верным, но критически настроенным, талантливым, но постоянно ставящим перед собой задачи настолько сложные, что, казалось, он просто обречен терпеть один провал за другим.

Но, проведя несколько месяцев в напряжении, под неустанным наставничеством Ро, он дал блестящее представление, выступив в роли славного, покладистого парня. После чего его приняли в Сандовальскую общину.

Ро была чем-то вроде лунной принцессы. Поскольку биологически она принадлежала к сандовальской линии, будучи правнучкой Роберта и Эмилии Сандовал, о ее будущем пеклись слишком многие, тем самым развивая в ней скрытность и непокорность. С одной стороны, учитывая особенности ее характера и воспитания, вполне можно было ожидать, что она найдет себе кого-нибудь вроде Пиерса, с другой стороны, это шокировало всех.

Впрочем, к тому времени люди уже не так цеплялись за старые предрассудки. Несмотря на высказываемые бдительными „тетушками“ и „дядюшками“ сомнения относительно целесообразности нарушения устоявшихся брачных традиций, а также невзирая на то, что порой Вильям срывался и показывал зубы, довольно скоро его признали весьма ценным довеском к нашему семейству. Он показал себя как блестящий конструктор и теоретик. За четыре года он внес ощутимый вклад во многие наши научные начинания, и все-таки положение довеска, которому уготована подчиненная роль, глубоко его уязвляло.

Мне исполнилось пятнадцать, когда Ро и Вильям поженились, и девятнадцать, когда он, сорвав с себя угодническую маску, попросил предоставить в его распоряжение Ледяную Впадину. Я никогда не понимал до конца, что их привлекает друг в друге и почему лунная принцесса польстилась на отпрыска отверженного обществом семейства. Но одно не вызывало сомнения: как бы Вильям ни испытывал на прочность чувства Ро, интерес ее к мужу только возрастал.

Где-то с час я помогал Ро готовиться к беседе, а потом мы пешком отправились к Ледяной Впадине. Я сознавал, что она абсолютно права. Наш долг, как Сандовалов, заключался в том, чтобы оберегать репутацию и историческое наследие С.О., а последнее, даже если следовать адвокатской логике, включало в себя и основателей нашего рода.

Другое дело, что попутно мы также брали на себя ответственность за четыреста восемь посторонних людей… Но, как отметила Ро, общество едва ли станет торговать отдельными индивидуумами. И конечно, никто не сочтет ее идею неудачной — ведь на Луну доставлен богатейший источник потенциальной информации. Для усталой старушки-Земли эти несколько сот препаратов стали ненужной обузой, они доставляли слишком много хлопот. Безымянные головы, не имеющие никаких прав, защищенные лишь собственными деньгами и пришедшей в упадок организацией, были без всякого статуса и почти вне закона.

Общество Сохранения Стартайм, по сути дела, ничего и никого не продавало. Готовясь к самоликвидации, данное общество передавало своих членов, движимое имущество и ответственность за них Сандовальской общине. Короче говоря, после стодесятилетнего существования, оно просто откинуло лапы. „Банкротство“ — устаревший термин, по-новому это называется „полное истощение средств и ресурсов“. Не так все плохо. Общество гарантировало своим соучредителям лишь шестьдесят один год нежной, любовной заботы. А после этого они могли снова угодить в тепло.

— Общества, учрежденные в 2020-х и в 2030-х годах, объявили, что через два-три года придут к полному истощению, — сказала Розалинда. — Только одно из них придержало свое мертвое мясо. У большинства его раскупили предприниматели, занимающиеся информатикой, и университеты.

— Кто-то рассчитывает получить с этого прибыль? — спросил я.

— Не задавай глупых вопросов, Мики! — Под этим она подразумевала мою неспособность преображать информацию в полезные знания. — Они — не просто покойники, они — огромнейшие библиотеки. Теоретически память их в полной сохранности, по крайней мере настолько, насколько болезнь и смерть позволяют ее сохранить. Существует вероятность пятипроцентного стирания. Мы можем использовать естественные языковые алгоритмы, чтобы проверить их и снизить уровень стирания до одного процента.

— Слишком много хлопот, — возразил я.

— Ерунда. С этой памятью можно работать. Твои воспоминания о собственном семнадцатилетии наверняка стерлись на пятьдесят процентов.

Я попытался припомнить свой семнадцатый день рождения, но мне так ничего и не пришло в голову.

— А что, разве на мое семнадцатилетие произошло что-то особенное?

— Ничего особенного, Мики.

— Кому нужна подобная информация? Она устарела, она чепуховая, доказать ее происхождение будет непросто… а ее достоверность — тем более.

Она смолкла и нахмурилась, явно расстроенная:

— Ты собираешься вставлять мне палки в колеса, да?

— Ро, я отвечаю за финансирование проекта. И вынужден задавать разные дурацкие вопросы. Насколько ценны будут для нас эти головы, даже в том случае, если мы извлечем из них информацию? И, — я приподнял руку, переходя к самому главному, — что, если для извлечения информации потребуется вторгнуться в их мозг? Мы не имеем права их расчленять — ты ведь связана контрактом.

— На прошлой неделе я звонила Кайлететам из Тампы, штат Флорида. Они говорят, что, если не вторгаться в мозг, вероятность восстановления нейроструктуры замороженных голов — примерно восемьдесят процентов. Без всяких наноинъекций. Для этого есть множество всяких уловок. Они смогут воздействовать на каждую, отдельно взятую молекулу каждой головы даже через контейнер.

Какими бы экзотичными ни выглядели проекты Ро, они всегда тщательно ею планировались. Я склонил голову набок и вскинул руки, сдаваясь.

— Ну что же, все это звучит захватывающе, — признал я. — Возможности…

— Возможности просто потрясающие, — закончила за меня Ро.

— Но кто станет покупать информацию исторического плана?

— Это самые светлые умы двадцатого столетия, — пояснила Ро. — Мы могли бы продавать акции тем, кто пожелает воспользоваться будущими достижениями.

— В том случае, если головы удастся вернуть к жизни. — Мы уже подходили к белой линии и большому керамическому люку, ведущему в Ледяную Впадину. Пока они не активизированы и неспособны что-либо создавать, — напомнил я.

— Неужели ты сомневаешься, что рано или поздно их оживят? Лет, может быть, через десять или через двадцать?

Я с сомнением покачал головой.

— Об оживлении заговорили уже сто лет назад. Но высокоразвитая нейрохирургия не справилась с этим делом. Можно сделать сложнейший прибор и заставить его блестеть словно алмаз, можно подогнать все тютелька в тютельку, но если ты не знаешь, как им пользоваться… Проходит год за годом, и никто не открывает глаз, чтобы встретить рассвет.

Ро дотронулась до кнопки на люке. На сей раз Вильям не пожалел своего драгоценного времени и откликнулся.

— Я — оптимистка, — сказала Ро, — и всегда ею была.

— Ро, ну почему ты приходишь именно тогда, когда я занят?! — раздался в переговорном устройстве голос Вильяма.

— Побойся Бога, Вильям! Я твоя жена, я уезжала на три месяца… Нисколько не возмутясь, она перешла на игриво-досадливый тон. Люк открылся, и снова в хлынувшем наружу потоке тепла мне почудился какой-то непонятный холодок.

— Головы очень древние, — сказал я, переступая через порог вслед за ней. — Их придется полностью переучивать. Их старческий мозг потерял гибкость… Но все это покажется цветочками, если вспомнить, что в настоящее время они просто мертвы.

Она лишь пренебрежительно повела плечами и решительно двинулась по стальному мосту. Однажды она созналась мне, что Вильяму, в моменты крайнего перенапряжения сил или отчаяния, нравится заниматься любовью на мосту. Сомневаюсь, что они при этом гармонировали с окружающей обстановкой.

— А где персонал? — поинтересовалась она.

— Вильям распорядился, чтобы я отпустил всех. Сказал, что К.Л. контролирует ситуацию, и они ему больше не нужны. — Последние три года с нами работала бригада молодых технологов, отобранных из нескольких других семей, живущих поблизости от Бурного Океана. Через два дня после установки К.Л. Вильям уведомил меня, что отныне не нуждается в услугах десяти своих коллег. Он заявил об этом с грубоватой прямотой, совершенно не желая вникать в то, что заниматься сокращением штатов придется мне.

Его логика выглядела безупречной. К.Л. человеческая поддержка не потребуется, а мы сможем пустить деньги общины на новые приобретения. И хотя я инстинктивно чувствовал, что мы демонстрируем дурные манеры в отношениях с другими общинами, но в одиночку противостоять Вильяму не смог. Я поступил согласно его указаниям и принял вспышку ярости на себя, сыграв роль громоотвода.

Ро, осторожно крадущаяся между двойными торусами дестабилизирующих насосов, съежилась. Трудно сказать, что было причиной — неуемная энергия мужа или тот эффект, который насосы оказывали на человеческое тело.

— Бедный Мики, — произнесла она, бросив на меня сочувственный взгляд через плечо.

Вильям открыл дверь, с не допускающим возражения видом протянул руки и заключил Ро в объятия.

Я люблю свою сестру. Не знаю, что за чувства владели мной — какая-то извращенная форма ревности или искреннее желание видеть ее счастливой, но каждый раз, когда Ро обнималась с Вильямом у меня на глазах, мне становилось слегка не по себе.

— А я кое-что раздобыла для нас! — похвасталась Ро; ее лицо при этом светилось энергией и обожанием, испытываемым равным к равному.

— О-о-о!.. — произнес Вильям, и в его глазах появилось выражение усталости. — Ну, что на этот раз?..

Я лежал в постели, тщетно пытаясь отогнать от себя мысль о бесшумных насосах, больше не властных над моим телом. Поворочавшись с боку на бок, я постепенно стал погружаться в обычную лунную дремоту; уже сквозь сон сравнил два ощущения: то, что я испытал при виде Вильяма, обнимающего Ро, и то, когда оказался в объятиях насосов. Подумав о реакции Вильяма на известие Ро, улыбнулся и заснул окончательно.

Вильяму все это не очень-то понравилось. Вторжение в лабораторию было совершенно некстати. Да, он располагал резервными холодильными мощностями, у его арбайтеров хватало времени, чтобы возвести надежное хранилище для голов в Ледяной Впадине. Но поскольку он приближался к своей цели, то избегал дополнительных стрессов и всего, что могло отвлечь от основной работы.

Ро воздействовала на него той смесью простодушной убежденности и непоколебимой решимости, которая характерна для моей сестры. Я всегда сравнивал сестру с деятелями, пытающимися изменить ход исторического процесса, опираясь на природные силы, с ребятами, которые с иррациональным упрямством поворачивали вспять земные реки. Даже пришедшие им на смену поколения не могли решить, во зло они делали это или во благо.

Конечно же, Вильям уступил. В конце концов он признал, что это не отвлечет его от дела. Сырье поступит из фонда Сандовальской общины, созданного на случай непредвиденных обстоятельств. Возможно, ему удастся выбить из них кое-какое оборудование, годное для использования в обоих проектах, в чем ему прежде отказывали по чисто финансовым соображениям.

— Безусловно, в первую очередь я делаю это ради твоих достопочтимых предков, — сказал Вильям.

Пятью днями позже головы из Порта Инь на челночном корабле доставили к нам. Мы с Ро приняли груз на Четвертой Площадке, ближайшей к входу в Ледяную Впадину. Головы, запакованные в стальные коробки с собственными рефрижераторами, занимали несколько больше места, чем предполагала Ро. Через семь часов после приземления мы на шести тележках погрузили их в лифт для оборудования.

— Я заказала общине Нернст проект хранилища, которое смонтируют арбайтеры Вильяма, — сказала Ро. — Так что еще неделю все сохранится в нынешнем состоянии. — Она постучала по ближайшему ящику и, широко улыбнувшись, принялась рассматривать его через прозрачный шлем.

— Ты могла бы найти что-нибудь подешевле, — проворчал я. В последние несколько лет статус Нернстов неоправданно вырос. Я на месте Ро предпочел бы общину Твиннингов, обладающую теми же возможностями, но более умеренную в ценах.

— Наши прародители получат все самое лучшее, — возразила Ро. — Господи, Мики. Ты только подумай… — Она повернулась к штабелям ящиков, образующим двойное кольцо внутри круглого лифта, с выпирающими изнутри маленькими рефрижераторами. Мы начали спуск в шахту. Я не видел лица Ро, но голос выдавал ее волнение: — Подумай, как это много значит — получить доступ к их памяти…

Я прошелся кругом и между ящиками. Высококачественная, старого образца светлая сталь, прекрасно формованная и сваренная, слегка поблескивала.

— Скопище болтливых старичков, — прокомментировал я.

— Мики… — произнесла Ро с мягким укором Она знала, о чем я думаю.

— А они снабжены бирками? — спросил я.

— Это еще одна проблема, — признала Ро. — У нас есть список имен, соответствующий пронумерованным контейнерам, но Стартайм предупредило нас, что не исключены некоторые неувязки. Очевидно, после истечения гарантийного срока в регистрационные записи внесли путаницу.

— Как такое могло случиться? — Отсутствие профессионализма потрясло меня больше, чем тот очевидный факт, что задача наша значительно усложнялась.

— Не знаю.

— А что, если Стартайм село в галошу и во всем остальном, что, если эти головы на самом деле просто холодное мясо?

Ро пожала плечами с безмятежностью, от которой меня просто передернуло, как будто она вовсе не считала катастрофой потратить впустую столько усилий и в поте лица заработанных сандовальских капиталов.

— В таком случае мы лишились кое-каких денег, — констатировала она. Но я не думаю, что они настолько растяпы.

Пока мы медленно опускались на дно шахты, Ро рассматривала контейнеры, стараясь обнаружить хоть одну скобу. И не нашла ни одной — все контейнеры были запакованы очень умело. — Нернсты говорят, что роботам Вильяма потребуется дня два для монтажа хранилища. Ты мог бы за ними присмотреть? Вильям отказался…

Я освободился от шлема, стряхнул в вакуумное отверстие пыль, приставшую к ботинкам на поверхности, и скривился в страдальческой усмешке:

— Почему бы и нет? Все равно без дела слоняюсь.

Ро положила руки в перчатках мне на плечи.

— Мики, дорогой!..

Я смотрел на ящики все более заинтригованно, сам тому поражаясь. А что, если они там живые и могут по-своему, по-покойницки поведать о своих жизнях? Это станет событием из ряда вон выходящим, даже историческим. Сандовальская община приобретет громадную известность, и это наверняка увеличит ее ценность для Триады.

— Ну хорошо, — сдался я, — но ты свяжешься с Нернстами и уговоришь их прислать сюда человека, а не просто инженера-арбайтера. Это нужно обговорить в проектировочном контракте. Я хочу, чтобы кто-то из них лично следил за работами до самого завершения.

— Об этом не волнуйся, — сказала Ро. Уже без перчаток, но все еще оставаясь в скафандре, она быстро обняла меня. — Вывозим! — Она вкатила первую тележку в складские ворота Ледяной Впадины, туда, где им предстояло храниться Бог знает сколько времени.

Первые признаки надвигающейся беды не заставили себя долго ждать. Шести часов не прошло, как мы выгрузили головы, а к нам уже пожаловала Янис Грейнджер, заместитель Фионы Таск-Фелдер.

Я как-то не удосужился рассказать Ро о перипетиях лунной политики, а она после отлета на Землю совершенно не следила за новостями. Между тем произошло нечто, год назад казавшееся совершенно немыслимым. Фиону Таск-Фелдер выбрали Президентом Совета Сообществ. Янис Грейнджер назначила нам встречу через секретаря Сандовальской общины, аккредитованного в Порте Инь. Я согласился, не имея ни малейшего представления, о чем со мной собираются разговаривать. Еще бы! Попробуйте отказаться от беседы с членом Совета. Через несколько часов ее персональный шаттл приземлился на Третьей Площадке. Я принял высокого гостя в скромно обставленном, но просторном зале для официальных мероприятий, расположенном в одной из штолен фермы, рядом с административно-хозяйственными помещениями.

Грейнджер в ту пору исполнилось двадцать семь лет. Это была черноволосая женщина с евразийскими чертами лица и америдианской кожей, скроенными на заказ уже после рождения. Строгий светло-голубой костюм хорошо сочетался с белой блузкой, схваченной в сборки у шеи. В сборках, словно в калейдоскопе, сменяли одна другую белые геометрические фигуры. Янис, так же как ее босс и „сестра“ Фиона, принадлежала к общине Таск-Фелдеров.

Таск-Фелдеры обосновались на Земле в качестве лунной общины. Такой неортодоксальный подход лет пятьдесят назад поверг бы всех в изумление. Поскольку все без исключения Таск-Фелдеры принадлежали к логологистам, это означало появление единственной лунной общины, построенной на религиозных принципах. В результате община Таск-Фелдеров оказалась на отшибе и не оказывала ощутимого влияния на лунную политику — если происходящее у нас: все эти хитросплетения взаимных услуг, реверансы в сторону соседей и сотрудничество малых общин, сообща противостоящих очевидному финансовому давлению — вообще можно назвать политикой.

Логологисты вели дела осторожно, придавая значение каждой мелочи, тщательно распределяя льготы и займы между другими общинами и Советом. Они невероятно быстро проложили себе дорогу наверх и добились всеобщего признания.

— Не так давно я ознакомилась в Совете с докладом о внутриобщинных проектах, — начала Грейнджер, грациозно опустившись в кресло напротив меня. За стол я садиться не стал. За ним подписывались контракты и заключались финансовые сделки. — Поскольку вы возглавляете крупнейший из нынешних проектов Сандовальской общины, хотелось бы обсудить его с вами.

Мне и раньше приходилось слышать об этих докладах, составляемых для Совета, поначалу совершенно безобидных, являющихся одной из форм обсуждения общинами взаимовыгодной деятельности.

— Как известно, мы добились от общин-основоположников согласия консультироваться друг с другом по поводу проектов, которые могут отразиться на положении Луны внутри Триады, — продолжала Грейнджер.

Одно непонятно — почему бы ей не обратиться к синдикам нашей семьи в самом Порте Инь? Стоило ли проделывать такой долгий путь ради встречи со мной?

— Ну что ж, — сказал я, — думаю, сандовальский представитель просматривала соглашение.

— Да, просматривала. И сочла, что выполнение проекта чревато межобщинным конфликтом. Имеется в виду не ваш первоначальный проект, а тот, который разрабатывается сейчас. Она посоветовала направить представителя Президента для разговора с вами. Я сочла дело достаточно важным, чтобы заняться им лично. — Грейнджер смотрела на меня, не отрываясь, без тени улыбки. Своей напористостью она немного напоминала Ро.

— Розалинда Сандовал заключила контракт на доставку к нам нескольких сот земных препаратов, — сказала она, чуть наклонившись вперед, не отрывая локтей от подлокотников кресла.

— Да, подписала. Кстати, она моя родная сестра.

Грейнджер удивленно заморгала. Любой член общины, созданной по принципу родства, поинтересовался бы после такого замечания здоровьем остальных ваших родственников. Но собеседнице моей было не до политесов.

— Вы собираетесь воскресить препараты? — спросила она в конце концов.

— Нет, мы рассчитываем на их ценность в будущем.

— Но если вы их не оживите, то в чем состоит их будущая ценность?

— Позвольте, это уже наша забота, — мягко возразил я.

— Члены Совета встревожены. Вы создаете прецедент, после которого нас буквально завалят препаратами по демпинговым ценам. Луне просто не по карману размещать у себя сотни тысяч покойников. Они станут черной дырой в нашем бюджете.

— Не вижу здесь никакого повода для создания прецедента. — Я все еще не мог взять в толк, куда она клонит.

— Сандовальская община — одна из самых сильных. Многие новые семьи и побочные ветви старых фамилий живут с оглядкой на вас. До нас докатились слухи, что еще две семьи подумывают, не заключить ли подобные сделки, если у вас что-то выгорит. Обе связались с Кайлететской общиной. Я уверена, что Розалинда Сандовал-Пиерс тоже пытается заключить официальный эксклюзивный контракт с Кайлететами. Вы давали ей разрешение?

Нет, разрешения я не давал. И не ожидал, что Ро проявит такую прыть. Хотя меня это нисколько не удивляло — подобный шаг казался вполне логичным.

— Подробностей мы не обсуждали. Но сандовалы заранее одобрили ее действия по реализации проекта.

Казалось, эта новость застала Грейнджер врасплох.

— И тем самым отдали приоритет общинной хартии?

— Да.

— Но почему?

Я пока не видел ни малейшего повода раскрывать семейные секреты. Инстинкт подсказывал мне, что если Грейнджер до сих пор не узнала об этом, то ей и не следует знать.

— Это деловая тайна, мадам.

Наступила неловкая пауза. Грейнджер отвела взгляд и какое-то время обдумывала мои слова. Потом снова посмотрела на меня.

— Кайлететы обратились к нам. И я подготовила заявление, в котором говорится о нежелательности подобных исследований. Члены Совета считают, что ваша деятельность приведет к падению курса лунной валюты внутри Триады. Подобная сделка оскорбляет религиозные чувства землян. Кроме того, у семи земных наций оживление трупов запрещено законом. Нам кажется, не совсем этично пользоваться создавшимся положением.

— А мы так не считаем.

— Тем не менее Совет рассматривает возможность принятия нового указа, запрещающего хранение и использование препаратов.

— Прошу прощения. — Я потянулся к портативному дисковводу, стоявшему на столе. — Соедините меня с автоконсультантом. — Запрос я закодировал, чтобы уберечь его от ушей Грейнджер. Меня интересовала юридическая сторона дела. Автоконсультант выдал ответ, не мешкая:

— В настоящее время подобный запрет противоречит закону. — Далее следовали выдержки из соответствующих статей.

— Вы не можете ущемлять в правах автономную общину, — сказал я и процитировал статью 35, штрих 2102 „Соглашения о взаимовыгодном сотрудничестве“, выработанного на основе общинных хартий.

— Учитывая, что большинство общин убеждено в неразумности ваших действий и опасается разорительных последствий для всех членов соглашения, мыслитель Совета полагает, что мы вполне правомочны наложить такие ограничения.

Теперь настала моя очередь сделать паузу и обдумать ответ.

— Похоже, что нам не избежать дебатов в Совете, — сказал я.

— Стоит ли поднимать такой переполох? — возразила Грейнджер. — Не лучше ли договориться вне стен Совета?

— Конечно, наши синдики могут обсудить ситуацию, — сказал я, чувствуя, как у меня холодок побежал по спине, — но я считаю, что это не заменит открытых дебатов в Совете.

Она улыбнулась. Логологисты утверждают, что их философия устраняет недостатки в человеке. Но, имея перед глазами пример Янис Грейнджер, я сильно усомнился в ценности этого достижения. Видимо, ее настолько жестко контролировали, что ей просто нечего было в себе подавлять. Ни мимолетный каприз, ни опасная страсть не угрожали ее спокойствию. От ее вида кровь стыла в жилах.

— Воля ваша, — произнесла она наконец. — Хотя это не такое важное дело, чтобы поднимать вокруг него столько шума.

— Согласен, — сказал я. — Так что же вы засуетились? Не сомневаюсь, что общины смогут решить его между собой.

— Совет представляет все общины.

Я лишь вежливо кивнул в ответ. Мне сейчас хотелось поскорее выпроводить ее из кабинета и со Станции.

— Спасибо, что выкроили для меня время.

Я довел ее до лифта. Грейнджер не попрощалась. Она ограничилась улыбкой, бездушной, как у манекена.

Вернувшись в офис, я тут же направил в Порт Инь просьбу о встрече с Томасом Сандовалом-Райсом. Потом позвонил Ро и Вильяму. Трубку подняла Ро.

— Мики, Кайлететы только что дали предварительное согласие на контракт.

Я просто опешил:

— Прости, что ты сказала?

— Я говорю, у нас хорошие новости. Они считают, что справятся с проектом. Говорят, что для них это дело чести. И готовы подписать эксклюзив.

— Мы только что побеседовали по душам с Янис Грейнджер.

— А кто это такая?

— Таск-Фелдер, помощник Президента. Думаю, они попытаются все это прикрыть.

— Что прикрыть? Сандовальскую общину? — рассмеялась Ро.

— Нет, прикрыть наши исследования по головам.

— Ничего у них не выйдет!.. — продолжала веселиться Ро.

— Так или иначе, я собираюсь встретиться с директором. — Я лихорадочно размышлял над словами Ро. Если Кайлететы приняли наш кон тракт, это означает: либо их не волнуют предстоящие дебаты, либо…

Выходит, Грейнджер мне лгала.

— Мики, что у них там стряслось?

— Не знаю. Но попытаюсь прощупать почву. Новый Президент Совета Таск-Фелдер. Не забывай об этом, Ро.

— Да кому какое дело! Соседние общины на нас не жаловались. Мы действуем в отведенных нам границах. Подумаешь, Таск-Фелдеры… Плевать я на них хотела. Они ведь даже не присоединились к Лунной Хартии! Это ведь логологисты.

— Но у них есть совещательное место в Совете.

— Вот оно как… А когда им удалось его получить?

— Два месяца назад.

— Каким образом?

— Неусыпно заботясь о социальных нуждах, — сказал я, сделав неприличный жест.

— Ты записал вашу встречу?

— Конечно. — Я перекачал файл на дискетный адрес Ро.

— Я сейчас зайду к тебе, Мики, но лучше, если ты спустишься в Ледяную Впадину. Вильям сейчас жаждет общения, меня ему явно недостаточно. Опять у него проблемы с К.Л., да и насчет голов он не может успокоиться.

Я застал шурина задумчивым.

— На Земле, в Индии и Египте, холодильники появились еще много столетий назад, — сказал он. — А значит, у них был лед, охлажденные напитки, кондиционеры, а для этого требуется только сухой воздух и ясное ночное небо.

Я сидел в одной из комнат лаборатории, облокотившись на металлический стол. Снаружи шумно сновали арбайтеры Вильяма, сооружая по проекту Нернстов хранилище для голов. Вильям устроился в оборванном гамаке, а меня усадил в мягкое кресло для гостей.

— Ты имеешь в виду подзарядные батареи или солнечную энергию? — спросил я, уже предвкушая занятный рассказ.

Он самодовольно улыбнулся, уносясь мыслями в то далекое время.

— Нет, все гораздо проще. Слуги фараона употребляли для этого плоские и широкие керамические подносы. Заливали их водой на несколько сантиметров, полагаясь на сухой воздух и ясное небо.

— Сухой и холодный воздух?

— Это не важно, холодный воздух или нет. В Египте холода наступали довольно редко. Достаточно было сухого воздуха и ясной ночи. Voila. В результате получался лед.

Я посмотрел на него недоверчиво.

— Кроме шуток, — сказал он, наклоняясь вперед. — Все происходило за счет испарения и выброса тепла в пространство. В черное ночное небо. Непрерывное испарение охлаждает поднос и жидкость, температура жидкости падает, влажность практически равна нулю. В результате вода в подносе замерзает. Утром лед собирают, а к вечеру опять наполняют поднос водой. Теперь допустим, что у тебя есть достаточно земли, подносов и пещер для хранения льда. Практически кондиционер готов.

— Ты считаешь, это могло сработать?

— Черт возьми, да, конечно же, срабатывало! Именно так получали лед задолго до появления электричества. В любом месте с сухим климатом и ясным ночным небом.

— Не забывай, большая часть воды испарялась.

Вильям покачал головой:

— Романтики в тебе ни на грош, Мики. Лучше попробуй представить, как фараону подают кувшин ледяного пива.

— Пиво… — мечтательно произнес я. — Как ты думаешь, сколько пива поместилось бы в хранилище Ро? — На маленькой лунной станции этот напиток считался роскошью.

Вильям скорчил недовольную мину.

— Я смотрел запись твоей беседы с Грейнджер. Она что, пригрозила неприятностями для Ро?

Я покачал головой.

— Не исключено, что Ро от этого только выиграет, — предположил Вильям. Он встал, потер лицо руками, а потом стал разглядывать, прищурившись, сложенные вместе большой и указательный пальцы. — Ты оказался прав, Мики. У меня там появились неожиданные эффекты, а значит, и новые проблемы. К.Л. рекомендует заново настроить дестабилизирующие насосы. На это уйдет неделя, но потом я все-таки получу нулевую температуру вещества. Подобного не случалось за время, что мы мозолим глаза Господу.

В который раз приходилось мне выслушивать все это! Порой казалось, что он настолько привык к моим поддразниваниям, что, натолкнувшись на очередное препятствие в работе, использует их вместо успокоительного.

— Нарушение третьего закона, — обронил я небрежно.

Он лишь нетерпеливо отмахнулся.

— Вильям, ты непостоянен в своих пристрастиях. Третий закон обыкновенная ловушка для ума, как звуковой барьер.

— А если это больше похоже на скорость света?

Вильям посмотрел на меня ехидно, прищурившись:

— Денежки-то в любом случае выложил ты! Так что если я дурак, то ты дурак в квадрате.

— На твоем месте я не счел бы такой аргумент очень ободряющим, хмыкнул я. — Кое-что я знаю наверняка, потому что привык трезво смотреть на вещи. Помести меня под ясным земным небом, и мозги мои просто замерзнут.

— Да ты гораздо умнее, чем требуется, — рассмеялся Вильям. — Нарушение третьего закона термодинамики — подумаешь, важность! Это подсадная утка, Мики, ожидающая, пока ее подстрелят.

— Что-то долго она засиделась на месте, хотя охотников всегда находилось достаточно. Ты сам палишь мимо цели уже третий год.

— А все потому, что у нас не было мыслителя К.Л. и дестабилизирующих насосов, — сказал Вильям, вглядываясь в темноту через маленькое оконце. От шахтерских лампочек арбайтеров, ведущих монтажные работы во Впадине, лицо его озарялось оранжевым светом.

— От этих насосов меня в дрожь бросает, — признался я уже не в первый раз.

Вильям пропустил мои слова мимо ушей. Повернувшись ко мне, он вдруг произнес с серьезным видом:

— Если Совету вздумается остановить Ро, будем биться с ними до последнего. Пустим в ход все, что под руку попадется. Я не сандовал по происхождению, но считаю, что община просто обязана за нее постоять.

— Вряд ли дело зайдет далеко, — успокоил я Вильяма. — Вся эта муть, именуемая политикой, яйца выеденного не стоит.

— Скажи им, что с нас довольно чертовой политики, — мягко сказал Вильям, присоединившись к голосу большинства лунных граждан, спаянных между собой крепкими узами, но при этом дорожащих собственной индивидуальностью. „Довольно политики!“ — как часто приходилось мне слышать эту фразу. — Это проект Ро. Если я… если мы позволили ей использовать Ледяную Впадину, то кому какое дело? Что вообще творится с Луной, черт возьми!.. Ты веришь во все, что слышал о логологистах?

— Не знаю. Но наверняка они считают себя не такими, как ты или я. — Я подошел в окну и встал рядом с Вильямом. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился Вильям.

— За то, что ты позволил Ро делать то, что она хочет.

— Ро еще более чокнутая, чем я, — вздохнул Вильям. — Она говорит, ты вначале тоже был не в восторге.

— Приятного в этом мало, — признал я.

— И все-таки ты заинтересовался.

— Да.

— И особенно после беседы с заместителем Таск-Фелдер.

Я кивнул.

Вильям рассеянно постучал по толстому оконному стеклу.

— Мики, Ро всегда находилась под защитой Сандовалов, потому что жила на Луне. И Луна, с ее свободным духом и маленьким населением, с массой возможностей для молодых людей проявить себя, всегда вдохновляла ее на смелые поступки. Она чуточку наивна.

— Как и все мы, — добавил я.

— Ты — возможно. Я-то хлебнул в своей жизни.

Я посмотрел на него оценивающе, чуть склонив голову набок.

— Смотря что ты подразумеваешь под наивностью. Если ты думаешь, что она ничего не смыслит в драках, то сильно ошибаешься.

— Она знает все это теоретически, — объяснил Вильям. — Учитывая ее порывистость, большего ей и не требуется, пока не пришлось ввязаться в грязную драку.

— А ты считаешь, что нас ожидает грязная драка?

— Я никак не могу взять в толк, что происходит. „Четыреста мертвых голов“ — конечно, звучит отвратительно, но ведь они совершенно неопасны. На Земле их терпели целое столетие…

— Все потому, что не было результатов, — сказал я. — Сейчас, очевидно, терпению землян тоже пришел конец.

Вильям сдавил лицо растопыренной ладонью, еще больше сужая и без того узкий рот.

— Возможно, по философским причинам, — добавил я.

— Или по религиозным, — кивнул Вильям. — Ты читал логологистскую литературу?

Я сознался, что нет.

— И я нет. Уверен — Ро тоже не читала. А между тем пора бы нам заняться небольшим исследованием. Как ты считаешь?

Я пожал плечами и поморщился.

— Не думаю, чтобы это пришлось мне по вкусу.

— Это все предрассудки, Мики. Ей-богу, чистой воды предрассудки. Вспомни о моем происхождении. Может быть, Таск-Фелдеры не настолько уж отталкивающие существа.

Обвинение в предрассудках возмутило меня до глубины души. Я решил сменить тему разговора, тем более что меня так и подмывало спросить о его работе. Вильям уже показывал мне К.Л., но, казалось, умышленно избегал демонстрировать, на что тот способен.

— Могу я перемолвиться с ним словечком?

— Что?.. — недоуменно спросил Вильям, а потом проследил за моим взглядом, обращенным к платформе. — А почему бы и нет? Он ведь сейчас слушает нас. К.Л., позвольте представить вам моего друга и коллегу — Мики Сандовала.

— Рад познакомиться, — произнес К.Л. бесполым, абсолютно нейтральным голосом, как и у всех остальных мыслителей.

Я удивленно взглянул на Вильяма. Перед нами стояло вполне нормальное, получившее домашнее воспитание, почти ручное существо. Вильям понял мое разочарование.

— Ты можешь описать мне Мики? — спросил он у мыслителя, приняв мой вызов.

— По форме он не сильно отличается от вас, — сказал мыслитель.

— А каков его объем понятий?

— Не такой, как у вас. Он находится в свободном, динамичном состоянии. Связь с вами не имеет для него первостепенного значения. Им нужно управлять?

— Нет, К.Л. — Вильям победно улыбнулся. — Он не прибор. Он такой же, как я.

— Вы — тоже прибор.

— Да, — согласился Вильям. — Но мы так условились, для твоего удобства.

— Он считает тебя частью лаборатории? — спросил я.

— Так с ним гораздо легче работать, — пояснил Вильям.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Да сколько угодно.

— К.Л., кто здесь босс?

— Если под боссом вы подразумеваете лидера, то его здесь нет. Лидер появится несколько позже, когда все приборы заработают в едином режиме.

— Когда мы добьемся успеха, — объяснил Вильям, — появится босс, лидирующее начало, и это само по себе станет важным результатом.

— То есть К.Л. думает, что, если ты получишь абсолютный нуль, этот нуль и станет боссом?

— Что-то в этом роде, — улыбнулся Вильям. — Спасибо, К.Л.

— Всегда рад вам помочь, — ответил К.Л.

— Подожди, — попросил я, — у меня остался еще один вопрос.

Вильям сделал жест, означающий нечто вроде — „На здоровье. Задавай хоть тысячу“.

— Что, по-вашему, случится, если температура в ячейках опустится до абсолютного нуля?

Переводчик смолк на какое-то мгновение, а потом заговорил уже чуть другим голосом.

— В предыдущий раз, переводя ответ мыслителя, переводчик натолкнулся на определенные трудности, — сказал он. — Давайте уточним, что вас больше устроит: прямая визуальная проекция постбулеанских математических символов, или то же самое, но в переложении на язык дисковвода, или перевод на английский?

— Как ты понимаешь, я уже задавал этот вопрос, — сказал Вильям, — и получил математический ответ. Он выдал мне несколько версий, несколько разных возможностей.

— Хотелось бы в переводе на английский, — обратился я к мыслителю.

— Тогда позвольте вначале предупредить вас, что ответ все время меняется, — сказал переводчик. — Возможно, эти изменения отражают волнообразное колебание теоретических концепций внутри К.Л. Другими словами, он еще не сформулировал адекватного предсказания и не способен этого сделать. Мыслитель представит вам несколько ответов на английском, но предупреждает, что ни один не годится для полного понимания проблемы. Не исключено, что такое понимание вообще невозможно для человеческого мозга, созданного из органики. Согласны ли вы получить ответы, которые, возможно, уведут вас в сторону?

— Ну что ж, давайте попробуем, — сказал я, чувствуя, как во мне поднимается дух противоречия.

Вильям сел к пульту ручного управления, предоставив мне возможность поспорить в одиночку.

— Согласно постулату К.Л., достижение абсолютного нуля внутри экспериментального образца, как результат даст новое состояние вещества. Поскольку существует связь между движением вещества во времени и пространстве с силами, скрытыми внутри вещества, особенно внутри атомного ядра (по этому принципу и построена работа дестабилизирующего насоса), то новое состояние вещества может оказаться стабильным; потребуется значительный приток энергии извне, чтобы вернуть его в состояние термодинамического равновесия. Существует вероятность, хотя она и невелика, что в новом состоянии вещество станет проводником сил на квантовом уровне и вызовет схожее состояние у близко расположенных атомов.

Я взглянул на Вильяма.

— Вероятность действительно невелика, — сказал Вильям. — Я поставил необходимую защиту. Атомы меди заперты в ловушке Пеннинга и ни с чем не контактируют.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросил я переводчика.

— Еще одна возможность — не наблюдавшееся прежде слияние временного пространства и термодинамического движения вещества. Если законы термодинамики перестанут действовать внутри образца, природа временного пространства вокруг него может измениться. Не исключено, что основные квантовые состояния также подвергнутся соответствующему воздействию. Ограничения на взаимное расположение атомов вызовут усиление поляризации и других квантовых эффектов, включая выброс на большое расстояние информации о квантовых состояниях, как правило, циркулирующей между несколькими частицами и недоступной для тех, кто не участвует в этом обмене.

— Ясно, — пробормотал я, окончательно сраженный. — Вильям, мне нужен переводчик для твоего переводчика.

— Математические же символы гласят, — сказал Вильям с горделивым видом, — что произойдет своего рода кристаллизация временного пространства.

— Ну и?..

— Обычное временное пространство, выражаясь поэтическим языком, аморфно. А в кристаллизированном пространстве произошло бы множество интересных вещей. Например, появятся так называемые эксклюзивные каналы и станет возможной утечка информации о квантовых состояниях и расположении атомов, обычно циркулирующей лишь между расположенными рядом частицами. Вполне реально даже распространение квантовой информации обратно во времени.

— Звучит не очень-то весело, — сказал я.

— Явление это примет сугубо локальный характер, — успокоил меня Вильям. — Но, конечно, все это будет захватывающе и даст простор для исследований. Представь себе, что пространство превратится в сверхпроводник информации, перестанет быть той сдерживающей средой, в которой мы существуем сейчас.

— Велика ли вероятность, что это произойдет?

— Совсем невелика, — сказал Вильям. — Насколько я понимаю, ни к одному из подобных предсказаний К.Л. нельзя относиться всерьез.

Фермерские хозяйства Ледяной Впадины и подсобные штольни занимали примерно тридцать пять гектаров, обеспечивая работой девяносто членов семьи. Не так много для изолированного исследовательского объекта. Но старые привычки умирают неохотно. На Луне каждая станция, большая или маленькая, строилась так, чтобы в случае природных бедствий или политической катастрофы действовать автономно. Если учесть, что станции находятся на большом расстоянии друг от друга, привычка эта обретает глубокий смысл. Кроме того, каждая станция является независимой социальной единицей, наподобие земной деревни. До ближайшей крупной станции — Порта Инь мы добирались на шаттле пять часов.

В тринадцатилетнем возрасте я уже стал подбирать себе подружку внутри общины и в результате обзавелся целой дюжиной. Две из них жили в Ледяной Впадине. С одной из них я встречался лишь изредка, но другая, Луцинда Бергман-Сандовал, уже в шестнадцать лет стала моей возлюбленной. Луцинда работала на ферме, снабжающей Станцию продуктами. В последнее время мы виделись примерно раз в месяц. Я переключил внимание на женщин из других семей, как и положено мужчине, достигшему брачного возраста. Но встречи по-прежнему доставляли нам удовольствие. В тот вечер мы решили увидеться в кафе неподалеку от фермы, просто чтобы поболтать.

Внешность женщины меня никогда особенно не волновала. Я хочу сказать, необыкновенная красота не сводила меня с ума. Возможно, потому, что я тоже не из платины сделан. У сандовалов до- и послеродовые трансформации давно вошли в норму, как в большинстве лунных семей. Поэтому любой уроженец Сандовальской общины был довольно привлекательным. Луцинда появилась на свет естественным путем, а в семнадцать лет произвела легкую трансформацию. Теперь это была темноволосая девушка с кожей кофейного цвета, пурпурными глазами, высокая и стройная, с длинной шеей и приятным широким лицом. Подобно большинству лунных детей, она была бихимична, могла переселиться на Землю или другую планету с повышенной гравитацией и быстро адаптироваться в новой среде.

Мы встретились в кафе, окна которого выходили на шесть гектаров поля, простиравшегося на поверхности. Толстые, высокопрочные стекла отделяли нас от вакуума. На тот случай, если у кого-нибудь взыграют темные инстинкты, кафе обнесли медной решеткой, сведя к нулю шансы вывалиться на риголит или купол из чистого поликамня.

Луцинда была девушкой спокойной, умной и доброжелательной. Какое-то время мы обсуждали наши отношения. Незадолго до этого к ней посватался инженер из общины Нернстов по имени Хаким. У меня тоже наметились кое-какие перспективы, но это не мешало мне регулярно ходить на дискотеки.

— Хаким предлагает, чтобы после брака его имя стояло на втором месте, сказала она. — Он такой великодушный.

— А детей он хочет?

— Конечно, но согласен, чтобы их вырастили внематочно, если мне будет тяжело рожать.

— Похоже, он подходит к делу радикально.

— Нет, просто Хаким очень… великодушный. Думаю, он и вправду прекрасно ко мне относится.

— А какие тебе это даст преимущества?

Она улыбнулась с оттенком самодовольства:

— Самые разные. Та ветвь рода, к которой он принадлежит, контролирует заключение контрактов между Нернстами и Триадой.

— Возможно, мы закажем Нернстам одну штуковину.

— Ну-ка расскажи поподробнее, — попросила она.

— Пожалуй, не стоит. Я еще не все обдумал…

— Что-то серьезное?

— Похоже на то. Возможно, Президент Совета попытается приостановить один проект, которым занимается моя родная сестра.

— Неужели? — Луцинда удивленно вскинула тонкие брови. — Но на каком основании?

— Пока не могу сказать точно. Президент из общины Таск-Фелдеров…

— Ну и?..

— А значит, она логологист.

— Ах вот оно что! Но ведь и они обязаны играть по правилам.

— Конечно. Но я пока никого ни в чем не обвиняю. Кстати, что ты знаешь о логологистах?

Луцинда задумалась.

— Когда дело касается контрактов, то они ведут себя крайне жестко. Дауд, брат Хакима, руководил строительными работами по контракту, заключенному со станцией Независимость, что возле Фра Мауро. Это станция Таск-Фелдеров.

— Да, знаю. Месяц назад меня приглашали к ним на дискотеку.

— И ты ходил?

Я покачал головой.

— Слишком много работы.

— Дауд говорит, что монтажники-нернсты вкалывали на них восемь недель и прокляли все на свете. Им там настоящую каторгу устроили. Таск-Фелдеры влезали в каждую мелочь. Их менеджеры пресекали любую попытку мыслить самостоятельно. Конечно, Дауду это пришлось не по душе.

— У нас ведь тоже не сахар, — улыбнулся я. — В прошлом году при ремонте рефрижераторов и наращивании мощности теплообменников мы им здорово нервы потрепали.

— Да брось ты! Дауд говорит — вы просто ангелы по сравнению с Таск-Фелдерами.

— Довольно лестно услышать такое от представителей братской общины.

Луцинда фыркнула. В это время нам подали еду на тележке-арбайтере.

— Конечно же, я слышала про Ио. Но верится в это с трудом. А ты читал что-нибудь из работ Тьери? Во времена нашего детства они были очень популярными.

— Бог миловал, — поморщился я. — Знаю только, что К.Д.Тьери, кинопродюсер земного происхождения, величавший себя философом, с замашками диктатора-гуру, в конце двадцатого века основал учение хромопсихологии, позже преобразованное им в логологию.

— Он написал около сотни книжек и Лит/Видов. Я прочитала две: „Планетарный Дух“ и „Иссушим наш разум?“. Довольно странные опусы. Он хотел разработать правила на все случаи жизни, как будто до него люди не умели ничего: ни мечтать, ни правильно усесться на стульчак.

Я расхохотался:

— И как тебе удалось осилить этот бред?

— Я сканировала множество Лит/Видов, — пожала плечами Луцинда, — из тех, что хранились в библиотеке. Я заказывала их и платила примерно половину обычной стоимости Лит/Вида. В них множество великолепных видеоматериалов с земными пейзажами. Искрящиеся на солнце озера и реки, а на их фоне Тьери, путешествующий по миру на своей яхте с солнечными аккумуляторами. Что может быть привлекательнее для девушки с Луны?

— А тебе попадались факты, объясняющие историю с Ио?

— Кажется, Тьери утверждал, что люди — это сонм воинственных богов, сверхсуществ, живших еще до рождения нашего Солнца. По Тьери, в душе каждого из нас спрятаны частицы персоналий этих богов.

— Допустим.

— А все прочее, что осталось от богов, включая их разум, было заточено, похоронено под слоем серы на „Дьявольской Луне“. Это, конечно же, дело рук их врагов. Боги ожидали нас как освободителей, чтобы соединиться с нами. Примерно так.

Окончание этого рассказа я знал из файлов с курсом новейшей истории, которые приходилось штудировать в средней школе. В 2090 году логологисты подписали с Триадой контракт о тысячелетней аренде Ио — с целью разработки ее природных ресурсов, той полной опасностей и совершенно бесполезной Ио, на которую лишь раз ступала нога человека. В 2100 году община, взявшая эту планету в аренду, установила на ней станцию с человеческим персоналом, погибшую со всеми ее обитателями во время формирования нового серного озера. Семьдесят пять приверженцев логологизма остались там навеки, замурованные в черную серу.

Логологисты никому не позволили заняться поиском утраченных богов.

Я пожал плечами.

— Я никогда не знал их устремлений. Ты рассказываешь очень интересные вещи.

— Все это жутко, — сказала Луцинда. — Я перестала его читать, когда поняла, что он пишет историю. Эти ребята его считают богом.

— Неужели?

— Тебе ведь приходилось с ними общаться. Неужели ты не знаешь их образа мыслей?

— Пробелы в моем образовании стали притчей во языцех. И что же это за бог такой?

— Они говорят, что Тьери не умер, что здоровье у него было прекрасное. Он освободился от тела, как от ненужной шелухи, и теперь, как они считают, обращается со спиритическими посланиями к избранным среди его учеников. Их появляется несколько в каждом поколении. Тьери якобы помечает их „голубым холодом“. Уж не знаю, что это такое. Так чем же Ро им не угодила?

— Прости, но пока я держу рот на замке. Скоро сама Ро устроит пресс-конференцию.

— Но Президент-то знает?

— Полагаю, она должна знать.

— Что же, спасибо тебе за доверие, Мики. — Она едва заметно улыбнулась, давая понять — пошутила. И все-таки я почувствовал себя неуютно.

— Признаться, мне и самому все это не по душе. Слишком много осложнений.

— Так не лучше ли тебе заняться основной работой?

Чем дальше углублялся я в дебри логологии, тем больше она меня завораживала и одновременно отталкивала. Но в конечном счете интерес все-таки брал верх. Это было кредо, не подкрепленное никакой философией, система, не содержащая ярко выраженного метафизического начала. Какие-то неразвитые, ребяческие гипотезы, а то и просто явные фантазии, преподнесенные как откровение. Все это основывалось на предполагаемом проникновении в человеческий разум. Постулаты этого учения, одновременно дерзкие и смехотворные, таили в себе какую-то особенную притягательность.

К.Д.Тьери эксплуатировал всеобщее безотчетное желание участвовать в Большом Событии. В этом он не особенно отличался от других пророков и мессий. Подлинное отличие заключалось в другом. Чем больше я узнавал о Тьери, тем смешнее мне казалась мысль, что этот человек мог быть носителем какой-то великой правды.

В молодости Тьери подвизался на актерском поприще. Играл маленькие роли в плохих развлекательных фильмах и даже промелькнул пару раз в эпизодах хороших фильмов. В ту пору его вряд ли кто-то знал, кроме заядлых киноманов. Позднее он обнаружил в себе деловую жилку и стал кинопродюсером и даже режиссером.

В конце 1980-х годов он уже сделал себе имя как постановщик серии фильмов с причудливо-мистическим сюжетом. Присущее им своеобразие, даже чудинка, и тонкая ирония быстро завоевали ему массу поклонников. Он уже почитывал лекции в колледжах и университетах. И спустя некоторое время якобы заявил одному нью-йоркскому сценаристу: „Фильмы — всего лишь бледная тень бытия. Религия — вот куда нам следует податься“.

Так он и поступил. Человек достаточно образованный, он присоединился к хору тех, кто собирался низвергнуть с пьедестала последние жалкие остатки фрейдизма. Попутно Тьери решил выбросить на свалку психологию как таковую, и, поскольку первая жена его занималась психотерапией, расставание их было мучительным и запомнилось обоим надолго.

Затем, в возрасте сорока трех лет, пришло долгожданное откровение. На пляже в Ньюпорте, в Калифорнии, к нему явилась высоченная, как небоскреб, фигура, так он, во всяком случае, утверждал, и одарила Тьери кристаллом величиной с кулак. Фигура обладала женскими формами, но в ней угадывалась мужская сила. Она сказала ему: „У меня не так много времени. Я слишком долго была мертва, чтобы оставаться здесь и лично разговаривать с тобой. Этот кристалл поведает тебе обо всем“.

Тьери предполагал, что громадная фигура была голограммой. Мне же показалось, что такая технология слишком примитивна для бога, решившего заявить о себе всему миру. Однако не следует забывать, что воображение Тьери было ограничено рамками того времени, и, чтобы привлечь на свою сторону ученых простачков, ему приходилось использовать жаргон и концепции, принятые в девяностых годах XX века.

Он долго вглядывался в кристалл, а потом запечатлел свои наблюдения в серии засекреченных трактатов, так и не опубликованных при его жизни. Чуть позже Тьери издал сжатый конспект этих работ для массового потребления. Он назывался „Старая и новая человеческая раса“. В работе приоткрывалась завеса над космической наукой — хромопсихологией.

Огромная голограмма была не чем иным, как последним из Подлинных Людей, а дарованный им кристалл помог Тьери высвободить энергию своего разума.

Он издал книгу и способствовал ее распространению. В первый год он продал десять тысяч экземпляров, во второй год — пятьсот тысяч. В позднейших изданиях некоторые доктрины космической науки и ее название подверглись пересмотру. Окончательно отвергнув даже само слово „психология“, Тьери назвал свое учение логологией.

„Старая и новая человеческая раса“ стала вскоре доступна массовому читателю не только на бумаге, но и в виде кубических текстов — Лит/Видов, а также через все пять средств массовой информации.

Организовав серию семинаров, Тьери убедил своих приверженцев, все более многочисленных, в том, что человечество некогда обладало божественным могуществом, а сейчас на нем висят оковы, делающие нас ничтожными, зависимыми от своего тела и глупыми. Каждый человек, вещал Тьери, способен трансформировать себя в свободно странствующий и очень могущественный дух. Кристалл рассказал ему, как сбросить оковы при помощи ментальных упражнений. Враги человечества, кроме одного, которого он называл Шаятана, давно мертвы и не способны остановить процесс духовного самоосвобождения. Все, что требуется для освобождения, — это концентрация воли, самообразование и дисциплина, а также пожизненное членство в церкви логологистов.

Шаятана представлял некий гибрид Локи и смутно обрисованного Сатаны, слишком слабый, чтобы уничтожить нас или хотя бы помешать могучим индивидуумам избавиться от цепей, но достаточно коварный и настойчивый, чтобы убедить нас в неизбежности смерти.

Все, кто противостоял Тьери, были либо одурачены Шаятаной, либо добровольно вошли в его когорту. К последним относились Юнг, Фрейд, Адлер и другие психоаналитики. Сатане удалось обмануть также многих президентов, священников и пророков.

В 1997 году Тьери попытался купить маленький остров в южной части Тихого океана и создать на нем общину Сбросивших Цепи. Получив отпор у местных жителей, он перенес едва зародившуюся колонию в Айдахо, где основал собственный городишко, Оуранус, названный по имени зачинателя человеческого самосознания. Оуранус стал политическим центром Айдахо. Тьери нес частичную ответственность за раскол штата в 2012 году, после которого его северная часть стала называться Зеленым Айдахо.

Он по-прежнему писал без устали и время от времени выпускал фильмы. Его последние работы освещали все аспекты жизни логологистов — от ухода за беременными женщинами до похоронных обрядов и форм надгробных памятников. Он создавал Лит/Виды с материалами по мировой политике и экономике и постепенно становился отшельником. Начиная с 2031 года, то есть за два года до смерти, он перестал видеться с кем-либо, кроме своей любовницы и трех личных секретарей.

Тьери объявил, что после его собственного освобождения наступит кризис и что в пределах одного столетия он вернется, освободившись от оков плоти, чтобы утвердить логологистскую церковь в качестве светской власти над всеми земными нациями. „Наших врагов мы обратим в пепел, — обещал он, — а истинным приверженцам гарантировано вечное духовное блаженство“.

Перед смертью он весил сто семьдесят пять килограммов и мог передвигаться лишь с помощью массивной конструкции — чего-то среднего между инвалидным креслом и роботом. В газетных материалах и свидетельствах верующих его смерть описывалась как добровольный уход из этого мира. Теперь он сопровождал дух, явившийся на калифорнийском пляже, в скитаниях по Галактике. Личный врач Тьери, его ярый приверженец, утверждал, что перед смертью тот находился в отличной форме и что тело изменило свое внутреннее строение, чтобы вырабатывать то количество энергии, которое будет ему необходимо для первых нескольких лет спиритического вояжа.

Тьери они называли Вознесшимся Повелителем. Предполагалось, что он ежедневно сообщает о захватывающих подробностях путешествия своей пассии. Она дожила до глубокой старости, отказываясь от любых форм омолаживания, становясь все более тучной, и в конце концов присоединилась к возлюбленному в его странствиях.

Год спустя после его смерти одного из секретарей Тьери арестовали в Зеленом Айдахо и обвинили в изготовлении детской порнографии. Хотя не нашлось никаких улик, подтверждающих участие самого Тьери в этой деятельности, но выплеснувшийся наружу скандал едва не уничтожил церковь логологистов.

Церковь возродилась невероятно быстро, когда стала финансировать программу поддержки молодых актеров Лит/Вида. Использовав эту программу как плацдарм, логологисты перешли в наступление и вскоре завоевали признание политиков и широкой общественности. О скандальном прошлом общины постепенно забыли, и новые руководители, безымянные, напористые и довольно бесцветные, завершили дело, начатое Тьери. Они превратили логологизм в общепринятую альтернативную религию для тех, кто продолжал искать утешения в вере.

Процветающая церковь уже начала распространять свою деятельность на Пуэрто-Рико. В 2046 году, за четыре года до того, как остров стал пятьдесят первым штатом, логологисты основали на нем госпиталь и центр „психотренинга“. Вскоре остров оказался под полным контролем логологистов, составлявших шестьдесят процентов его населения, и стал крупнейшим религиозным центром на Земле. Все представители Пуэрто-Рико в конгрессе были логологистами. Остальное было мне более или менее известно, включая историю покупки и освоения Ио.

Перерыв горы материалов, я ощутил в душе пустоту и неверие. У меня возникло чувство, что я лучше понял человеческую сущность, посмотрев на нее со стороны, как человек, не принадлежащий к логологистам, не зачарованный фантазиями и ложью Тьери.

Той ночью мне снилось, что я прохаживаюсь вдоль оросительного канала в Египте. Приближающийся рассвет уже окрасил небо синевой на востоке, но над головой по-прежнему мерцали звезды. За ночь канал замерз, и это мне нравилось. Теперь он представлял собой нагромождение ледяных кубиков, прозрачных, как стекло. Кубики, словно живые существа, складывались вместе, образуя плоские плиты. „Порядок, — думал я. — Фараон останется доволен“. Но, вглядевшись в глубь канала, я заметил рыбу, придавленную слоями ледяных кубиков. Распластанная подо льдом, она не могла пошевелиться, и только жабры отчаянно трепыхались. Осознав, что совершил грех, я гневно посмотрел на звезды. Но они отказались разделить со мной ответственность. Потом я оглядел берега канала и обнаружил по обе стороны, в зарослях камыша, медные торусы, бесшумно всасывающие воздух. И, содрогнувшись всем телом, проснулся.

Семьсот часов. На моей персональной линии деликатно замигал огонек. Я сделал запрос и выяснил, что за ночь поступило два послания: одно — от Ро, два часа назад, другое — от Томаса Сандовала-Райса, часом позже.

Послание от Ро было голосовое и достаточно короткое:

„Мики, директор хочет увидеться с нами сегодня, в Порте Инь. В десять он пришлет сюда свой персональный шаттл“.

Другое послание содержало обширный текст и устное обращение секретаря:

„Томас Сандовал-Райс хотел бы встретиться с вами в Порте Инь, и как можно быстрее. Желательно, чтобы Розалинда прибыла вместе с вами“. К этому прилагался Лит/Вид по логологии, содержащий примерно те же материалы, что я изучал накануне.

Я отдал все необходимые распоряжения по работе и отменил встречу с инженерами из нашей семьи по поводу эксплуатации генератора.

Встретившись с Ро в зале ожидания на Четвертой Площадке, я нашел ее необычно грустной. Снаружи царила лунная ночь. Прожекторы на полях затмевали звезды своим искрящимся сиянием. Земля, повисшая над нами, была видна полностью — голубоватое пятнышко размером с ноготь. За окнами простиралась пепельно-серая, ноздреватая поверхность Луны. Груды камней, оставшиеся после прорытия штолен десятилетия назад, безликое, словно залитое бетоном, поле.

— Такое чувство, будто меня ткнули носом в пыль, — проронила Ро. На горизонте уже показались огни служебного корабля. — Просто фантастика какая-то! Когда еще директор уделял нам столько внимания.

— Еще бы, ведь не каждый день среди твоего улова попадаются наши прабабушка и прадедушка, — попытался я ее ободрить.

— Дело не в этом. Он прислал целую кипу материалов по логологистам.

— И мне тоже. Ты их читала?

— Конечно.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Бесспорно, они люди со странностями, но все равно я не вижу ни малейшей причины тормозить этот проект. Они утверждают, что смерть не станет освобождением, если ум человека не просвещен. Значит, замороженные головы — это их потенциальные приверженцы…

— Быть может, Томас знает больше нас, — сказал я.

Через некоторое время корабль совершил посадку. Это была последняя модель реактивного лунного вездехода с гладким, лоснящимся корпусом красного цвета. Мне не приходилось разъезжать на сандовальских служебных лимузинах. Внутреннее убранство поражало своей роскошью: кресла с автоматической корректировкой положения, ресторанный отсек. Я пожалел, что уже съел завтрак. Правда, это не помешало мне уписывать за обе щеки яичницу с беконом, предназначенную для Ро. Из коммуникационного центра мы могли связаться с Землей, Марсом и любым из астероидов, используя ретрансляторы общелунной сети и даже спутники Триады.

— Только сейчас я понимаю, насколько мы отстали от других сандовалов, сказал я Ро, когда она поставила пустую тарелку на движущуюся ленту.

— Совершенно не жалею об этом. У меня есть все необходимое.

— Вильям бы вряд ли с тобой согласился.

— Он не за роскошью гонится, — улыбнулась Ро.

Порт Инь стал межпланетным торговым центром, одним из крупнейших городов и доком для многих станций, разбросанных по Океану. Бурный Океан был основной территорией, на которой проживала Сандовальская община, хотя, помимо этого, она располагала двадцатью станциями и двумя небольшими портами в горной местности, на обращенной к Земле стороне Луны. Являясь транспортным узлом, Порт Инь к тому же был опоясан фермами, снабжавшими продовольствием южную и западную части Океана. Для лунных граждан фермерская станция достаточных размеров служит также и курортным местом, откуда можно полюбоваться лесами и полями. Мы пронеслись мимо матовых куполов, накрывавших тысячи гектаров почвы на южной оконечности порта, и прибыли на частное сандовальское поле за полчаса до назначенного времени. Таким образом, у нас осталось время проехаться в вагонетке, а затем пройтись пешком к центральному порту, протискиваясь через толпы горожан.

Секретарь провел нас по короткому коридору в маленький кабинет директора, один из многих в этой штольне, отведенной для сандовальских синдиков. Томас Сандовал-Райс был седовласым, элегантным семидесятипятилетним мужчиной с тонким носом и мясистыми губами. Он носил темный костюм с красной лентой и туфли из кожи лунного теленка. При нашем появлении он поднялся с места для приветствия. В комнате едва хватало места для письменного стола и трех стульев. Обычный рабочий кабинет, не предназначенный для приема сандовальских клиентов или представителей других общин. Прежде чем переступить порог, Ро бросила на меня взгляд, полный отчаяния. Да, похоже нам собирались устроить хорошую взбучку.

— Рад снова видеть вас обоих. А ты неплохо выглядишь, Мики. Кажется, прошло три года с тех пор, как мы назначили тебя управляющим Ледяной Впадиной.

— Именно так, сэр.

Заметив тоскливый взгляд Ро, Томас ободряюще улыбнулся:

— Да не тряситесь вы так. Это ведь не кабинет дантиста. Поймите меня правильно. Я чувствую приближение шторма. Хочу знать, откуда его принесет. И почему наш корабль плывет навстречу этому шторму.

— Я не знаю, сэр, — пролепетала Ро.

— А ты, Мики?

— Я прочитал ваше текстовое послание, сэр. И озадачен не меньше сестры.

— Меня уверяют, что за всем этим стоит община Таск-Фелдеров. Я дружу кое с кем из сената Западного Полушария. А мои друзья общаются с калифорнийскими логологистами — основоположниками этой религии. Община Таск-Фелдеров не настолько независима, как хочет казаться. Стоит калифорнийской церкви встряхнуть своей седовласой головой, как Таск-Фелдеры подпрыгивают. Вы ведь знаете, что ни одна лунная община не может действовать как филиал земной организации или исповедовать чисто религиозные принципы. Это записано в Соглашении Лунных Общин, Лунной конституции.

— Да, сэр, — согласился я.

— Но Таск-Фелдерам удалось обойти многие из этих запретов. И никто их не одернул, потому что ни одна община не хочет прослыть ябедником, натравливающим Совет на другое полноправное сообщество, пусть даже и связанное с Землей. Это нежелательно скажется на деловой активности. Мы привыкли думать о себе как о крепких индивидуумах, для которых семья стоит на первом месте, Луна на втором, а Триада на третьем… И черт с ней, с Триадой, если коса нашла на камень. Понятно?

— Да, сэр, — сказал я.

— Я двадцать один год прослужил верховным синдиком и директором Сандовальской общины. На моих глазах Таск-Фелдеры наращивали мускулы, несмотря на пренебрежение к ним со стороны более старых общин, основанных по фамильному признаку. Они хитрые, пронырливые, у них солидная финансовая поддержка; их напористость и прямолинейность просто ошеломляют людей.

— Я уже заметил это, сэр.

Томас скривил губы.

— Полагаю, ваша беседа с Янис Грейнджер была не из приятных.

— Да, сэр.

— Мы чем-то обидели их. Мои источники на Земле сообщают, что они готовы снять перчатки, зарыться в пыль и выплюнуть оттуда вулкан. Все это какая-то грязь и сумасшествие.

— Но я не понимаю почему, сэр! — вставила Ро.

— А я-то надеялся, что один из вас меня просветит. Вы ознакомились вкратце с их историей и верой. У вас появились какие-либо предположения?

— У меня точно нет, — сказала Ро.

— Наши замороженные прабабушка и прадедушка никогда ничем их не расстраивали?

— Насколько нам известно, нет.

— Ро, некоторые из братских общин повели себя двулично. Нернсты и Кайлететы согласны выполнить у нас монтажные работы — за солидную плату, разумеется, но не собираются поддерживать нас в Совете. — Он ухватился за подбородок ладонью, перекосив рот. — Есть ли среди голов другие громкие имена, помимо наших прародителей?

— Я захватила с собой файлы, включая список индивидуумов, сохраненных Стартаймом. В нем оказался пробел, на который я вначале не обратила внимания, сэр. Имена трех индивидуумов отсутствуют. Я запросила адвоката Стартайма, живущего в Нью-Йорке, у которого остались книги учета, но еще не получила ответ.

— А вы проверили список?

— Простите? — переспросила Ро.

— Вы провели перекрестную проверку? Нет ли среди индивидуумов, указанных в списке, тех, кто когда-то был тесно связан с логологистами?

— Нет, я не проверяла.

— А ты, Мики?

— Нет, сэр.

Томас посмотрел на меня с упреком.

— Тогда давайте-ка сделаем это сейчас. — Он взял дискету Ро и загрузил ее в своего настольного мыслителя. Внезапно я догадался, что этот маленький зеленый кубик не кто иной, как Эллен С. - сандовальский мыслитель, бессменный советник всех синдиков. Эллен С. был одним из старейших мыслителей на Луне, теперь почти забытый, но ставший неотъемлемой частью истории семьи. — Эллен, чем ты нас порадуешь?

— Связи первого и второго порядка никакого интереса не представляют, отрапортовал мыслитель.

Томас удивленно вскинул брови.

— Кажется, мы зашли в туник.

— Я займусь безымянными головами, — пообещала Ро.

— И как можно скорее. А теперь, ребята, я хотел бы напомнить вам несколько прописных истин. Вы сознаете, в чем заключается наша собственная слабость и слабость лунной общинной системы?

Я, сохранивший в ту пору еще достаточную долю наивности, не смог ответить на этот вопрос. Ро он тоже привел в замешательство.

— Ну тогда позвольте мне, старому дураку, прочесть вам небольшую лекцию. Ваш дедушка Ян Рейкер-Сандовал обожал Ро, просто души в ней не чаял и ни в чем ей не отказывал. Поэтому Ро вышла замуж по любви, за человека со стороны, который, по общепринятым меркам, был ей не пара. Впоследствии он добился нашего расположения, великолепно справляясь с работой. Все мы ждали прорыва в науке, но…

— Вы хотите сказать, что меня в детстве испортили? — спросила Ро.

— Скажем так… ты, как девушка из состоятельной семьи, имела определенную свободу выбора, но у тебя не было неограниченного доступа к сказочным богатствам, что, как известно, развращает человека. И все-таки ты могла распоряжаться довольно значительными общинными средствами по собственному усмотрению, таким образом без нашего ведома впутывая нас в какую-нибудь неприятную историю.

— Мне кажется, это не совсем справедливо, сэр, — вставил я.

— Очень даже справедливо, учитывая, как все обернулось, — сказал Томас, пронзая меня взглядом. — Это не в первый раз… Или у молодых сандовалов память коротка?

Ро оглядела потолок, потом перевела взгляд на нас с Томасом.

— Вы имеете в виду тюльпаны?

— Сандовальская община потеряла тогда три миллиона триадных долларов. К счастью, мы сумели преобразовать эти фермы в фармацевтические заводы, изготавливающие препараты для послеродовых трансформаций. Это произошло до вашего замужества с Вильямом, не самая громкая из твоих ранних авантюр, зато вполне типичная. С тех пор ты сильно повзрослела. Уверен, вы оба согласитесь. И все-таки, Ро, тебе никогда не случалось в одиночку ввязаться в настоящую драку. Ты постоянно чувствовала за своей спиной прочную поддержку Сандовальской общины. Ради справедливости добавим, что до сих пор ты не натворила ничего такого, что сильно ударило бы по благополучию общины. Вот и в нынешней ситуации мне почти не в чем тебя обвинить, разве что в отсутствии дара предвидения.

— Неужели вы считаете, что она в чем-то виновата? — хорохорился я.

— Нет, — сказал Томас, выдержав паузу. — Я виню во всем тебя. Ты, мой дорогой, — дилетант, хотя ты неплохой специалист в своей области, я имею в виду Ледяную Впадину, но у тебя нет разностороннего опыта. Ты лишен амбициозности Ро и присущей ей новаторской жилки. Ты даже не воспользовался возможностью провести каникулы на Луне. Мики, если говорить прямо, ты неплохо управлял Ледяной Впадиной — здесь к тебе не подкопаешься, но у тебя нет опыта работы в масштабах всей Триады. Ты проявил непозволительную для ответственного работника мягкость. Тебе следовало остановить Ро.

Я замер в кресле.

— Но ее проект не противоречит общинной хартии…

— И все-таки ты должен был ее остановить. Неужели ты не почувствовал, что запахло жареным? Среди нас нет провидцев, но в игре, которую мы ведем, сильная интуиция просто необходима, Мики. В перерывах между вспышками экономической активности ты занимался изящными искусствами, земной литературой, классической музыкой. Ты стал чем-то вроде дежурного сердцееда на дансингах. Конечно, в твоем возрасте это вполне естественно. Но пора поиграть мускулами. Я хочу, чтобы в этом деле ты стал моей правой рукой. Теперь ты будешь ходить на все заседания Совета — ближайшее планируется провести через пару дней — и постараешься выявить слабые места в нашей обороне.

Я откинулся в кресле. Мне вдруг стало не по себе, но вовсе не из-за предстоящего дебюта в большой политике.

— Вы считаете, что мы столкнемся с чем-то необычным?

Томас кивнул.

— Все-таки, Мики, несмотря на все промахи, ты парень смышленый. Абсолютно верно. Приближается тот час, когда все правила перестанут действовать, а все наши прежние оплошности вернутся к нам бумерангом. Все к тому и идет. Ну что, не желаешь теперь сам прочесть мне лекцию?

— Видите ли, сэр… — Я пожал плечами.

— Расправь крылья, парень. Ты ведь не какой-нибудь невежда, судя по твоему последнему замечанию. Какая опасность грозит, по-твоему, Сандовальской общине?

— Я, право, не знаю, сэр, что вы имеете в виду, говоря о слабости, но…

— Ну, договаривай. — Томас улыбнулся, напоминая приветливого тигра.

— …мы просто переросли Лунную конституцию. Два миллиона жителей в пятидесяти четырех общинах — это в десять раз больше, чем во времена написания этого документа. К тому же, по сути дела, ее писал не индивидуум. Ее слепил комитет, видящий свою цель в том, чтобы не принижать, но и не выпячивать значения хартий отдельных общин. Следует считаться с возможностью того, что Таск-Фелдеры спровоцируют конституционный кризис.

— Неужели?

— Сейчас самый подходящий для этого момент. Я изучал положение внутри Триады за последние десять лет. Лунные общины становятся более консервативными, сэр. По сравнению с Марсом… — Я почувствовал, что меня занесло слишком далеко, и улыбнулся, стараясь разрядить обстановку.

— Итак?

— Так вот. Не сочтите за обиду, но по сравнению с Марсом мы слишком самодовольны и беспечны. А между тем Триада переживает сильнейшие потрясения. В экономическом развитии Земли наступил сорокалетний циклический спад. Лунные общины стали уязвимы, как никогда. Если мы откажемся от межобщинного сотрудничества, то это ввергнет Луну в жесточайший финансовый кризис, похуже, чем во времена Раскола. Поэтому сейчас все осторожны и консервативны. Старая привычка рубить сплеча уступила место другой крайности — как бы чего не вышло.

— Ну что же, неплохо, — сказал Томас.

— Я никогда не был червем, — сказал я печально.

— Рад это слышать. Но что, если Таск-Фелдеры убедят большинство общин, что мы раскачиваем лодку и это приведет к подрыву авторитета Луны внутри Триады?

— Конечно, это будет скверно. Но зачем им это?

— Том, объясните нам, каким образом несколько сот замороженных голов могут вызвать такие последствия? — продолжила мой вопрос Ро. — Чем располагают Таск-Фелдеры против нас?

— Ничем, дочка, — сказал Томас. Старейшие члены общины часто обращались к молодым, как к своим собственным детям. — Вот это-то меня больше всего и беспокоит.

…Ро вернулась на Ледяную Впадину, чтобы следить за сооружением хранилища для голов. Я остался в Порте Инь готовиться к заседанию Совета. Томас поселил меня в апартаментах для гостей, скромных, но достаточно комфортабельных. Я чувствовал себя подавленным, злился и презирал свою беспомощность.

Мне очень не хотелось разочаровывать Томаса Сандовала-Райса.

Меня нисколько не утешало, что он нарочно поддел меня, чтобы подтолкнуть к решительным действиям.

Я твердо решил, что больше не дам ему повода для насмешек.

После двенадцатичасового изучения материалов мне удалось забыться тревожным сном. Но через час меня разбудил Томас. Я едва сообразил, о чем идет речь. В голове гудело, как в пустом баллоне из-под воздуха.

— Настройся скорее на первый канал лунных новостей, — сказал мне Томас. — И перемотай на пять минут назад.

Я сделал, как он сказал, и посмотрел Лит/Видовский репортаж:

„Передаем краткую сводку новостей за последнюю четверть часа. Куда смотрели лунные власти, когда Сандовальская община выкупила контракт у Общества Сохранения Стартайм и переправила препараты на Луну? Этим вопросом задается все больше землян.

Переходим к подробному изложению событий: Сенатский комитет Соединенных Штатов, ведающий отношениями с другими членами Триады, направил обращение к Лунному Совету Общин, выражая озабоченность по поводу выкупа Сандовальской общиной контракта на сохранение четырехсот десяти голов индивидуумов, скончавшихся в двадцать первом столетии. По мнению комитета, сделка является незаконной, она противоречит постановлению, принятому в конце двадцать первого столетия, согласно которому все археологические находки и памятники культуры должны сохраняться в пределах общин, которым они принадлежат. Общество Сохранения Стартайм — самоликвидировавшаяся группа финансовых партнеров — передало своих членов, движимое имущество и ответственность Сандовальской общине. Утверждения верховного синдика Томаса Сандовала-Райса о том, что его община владеет головами на совершенно законных основаниях, стали предметом…“

И все в таком духе. Репортаж состоял из чтения официальных документов, перемежающегося с интервью. На десерт подали самый горячий материал интервью с пуэрториканским сенатором Паулиной Грандуилл. „Если луняне с легкостью игнорируют чаяния своих земных предков, они ставят под сомнение сами основы лунно-земных отношений“, — заявила она.

— Забавно, — сказал я, переключившись на линию Томаса.

— Вовсе нет. Я просмотрел подборку лунно-земных Лит/Видов и земной прессы. Сейчас это лежит в твоей ячейке.

— Я читал всю ночь, сэр.

— Ничего другого я и не ожидал. — Томас лучезарно улыбнулся. — Времени у нас осталось в обрез.

— Сэр, мои изыскания стали бы более целенаправленными, ознакомь вы меня со стратегией предстоящего боя.

— Никакого готового плана у меня нет, Мики. Так же, как и у тебя. Это раунды для разминки. Невозможно стрелять, не выбрав цель.

— Вы знали заранее, что Калифорния прикажет пуэрториканцам устроить этот спектакль?

— До меня доходили намеки, не более того. А теперь с Земли не слышно ни единого писка. Все мои источники как в воду канули. Мы предоставлены сами себе.

Я хотел поинтересоваться, куда подевались источники, но потом решил не проявлять излишнего любопытства.

Никогда прежде мне не приходилось заниматься проблемами межпланетного масштаба. Просидев восемь часов над научными трудами, я так и не приблизился к разгадке, хотя фактов относительно общины Таск-Фелдеров, Президента Совета, ее помощницы и логологистской церкви у меня накопилось предостаточно.

Я чувствовал себя опустошенным и озлобленным. И битый час просидел, обхватив голову руками, недоумевая: почему весь мир вдруг ополчился против меня? Но по крайней мере я теперь мог дать слабый отпор Томасу, хоть как-то ответив на жесткую критику. Быть может, я действительно не вижу дальше своего носа, но вряд ли кто-то другой на моем месте предугадал бы такое развитие событий.

Я вскинул голову, когда раздался звонок правительственной связи.

— Примите видеограмму из Порта Инь на имя Мики Сандовала.

— Мики у видеофона.

Секретарь соединил напрямую, и на экране появилось лицо Фионы Таск-Фелдер, Президента Совета.

— Могу я побеседовать с вами несколько минут, мистер Сандовал?

Я просто остолбенел.

— Прошу прощения… Я не ожидал… вашего звонка. Не думал, что вы сюда…

— Я люблю работать напрямую, особенно когда мои подручные наломают дров. Уверена, что так и получилось с Янис.

— Ммм…

— Так вы уделите мне несколько-минут?

— Видите ли, мадам Президент… Я предпочел бы вести этот разговор при участии нашего верховного синдика…

— А я нет, мистер Сандовал. Всего несколько вопросов, и, быть может, все прояснится.

Фиона Таск-Фелдер внешне сильно отличалась от своей помощницы. Седовласая — ей было уже под семьдесят, мускулистая — видимо, не обошлось без упорных тренировок. Короткая мантия члена Совета была надета поверх простого комбинезона. Фиона выглядела энергичной, дружелюбной и обращалась ко мне как-то по-матерински. Это была красивая женщина, и в отличие от красивой, но жеманной Грейнджер в ней сохранилась естественность.

Конечно, мне следовало отказаться. И все-таки я сказал:

— Хорошо, попытаюсь ответить. Если это возможно…

— Зачем вашей сестре понадобились эти головы?

— Мы ведь уже все объяснили.

— Однако ваше объяснение не удовлетворило никого, кроме вас самих. Я выяснила, что ваши прабабушка и прадедушка находятся среди голов. Это что, единственная причина?

— Мне кажется, сейчас не время обсуждать подобные вопросы, поскольку я лишен возможности связаться с сестрой и нашим директором.

— Я изо всех сил пытаюсь вас понять, мистер Сандовал. Думаю, нам стоит встретиться без всяких формальностей, без вмешательства помощников и синдиков и решить все по-честному, прежде чем кто-нибудь воспользуется случаем и раздует дело. Это возможно?

— Я думаю, Ро могла бы объяснить.

— Вот и прекрасно. Тогда возьмите ее с собой.

— Мне очень жаль, но…

Фиона нахмурилась, словно готовилась отчитать непослушного сына или отбившегося от рук любовника.

— Я предоставляю вам редчайшую возможность. Решить все по старинке, с глазу на глаз. Не вдаваясь в политику. Если действовать быстро, то все получится.

Мне показалось, что почва ускользает у меня из-под ног. Мне предлагали отбросить формальности… принять решение немедленно.

Я знал один способ, как участвовать в этой игре, невзирая на правила, о которых она не провозгласила открыто.

— Хорошо, — сказал я.

— Можете вы прийти ко мне третьего числа в десять?

Значит, до встречи оставалось три дня. Я быстро прикинул. К тому времени я вернусь в Ледяную Впадину, а значит, мне придется специально нанимать шаттл.

— Хорошо, третьего я буду у вас.

— С нетерпением жду встречи, — сказала Таск-Фелдер и предоставила мне в одиночестве подумать над правильным выбором.

Я не нарушил правил игры, не оговоренных Фионой. Не рассказал о беседе Томасу Сандовалу-Райсу. Не стал я посвящать в свои намерения и Ро. Перед своим отбытием из Порта Инь я тайком заказал внеплановый рейс шаттла, потратив изрядную сумму с сандовальского счета. К счастью, должность, занимаемая на Станции, избавляла меня от необходимости отчитываться за каждую мелочь. Я знал, что за такое короткое время ни Томас, ни Ро не хватятся меня. Шесть часов туда, несколько часов на разговор, и шесть часов обратно. На всякий случай я оставил на пленке информацию для Ро и Томаса. А Вильям все равно вряд ли мне позвонит.

До сих пор, спрашивая себя, почему не рассказал Томасу о звонке Президента, я испытываю жгучее чувство стыда. Пожалуй, во мне взыграло юношеское „эго“, уязвленное критикой Томаса. К тому же мне льстило, что сам Президент Совета снизошел до меня и назначил встречу человеку, который не дослужился даже до помощника синдика. В глубине души я чувствовал, что поступаю неправильно, но, подобно кролику, загипнотизированному удавом, забыл обо всем. Позднее я понял, что большинство лунных жителей предрасположены к подобному поведению, так что я не был уникален в своей глупости.

„Обойдемся без политики!“ — привычно кричим мы, но при этом каждый раз соблазняемся на посулы политиков и становимся жертвами их ловких интриг.

Я действительно полагал, что смогу переиграть Фиону Таск-Фелдер.

Когда наши арбайтеры воплотили в жизнь строительный проект Нернстов, хранилище для голов напоминало сплющенный пончик, лежащий на боку. Широкий круглый коридор вел мимо кабинок, установленных в семь ярусов вдоль наружной стенки. Хранилище примостилось почти на дне Полости, на семь метров ниже лаборатории, недосягаемое для непредвиденных колебаний, которые иногда, во время тестирования, создавали дестабилизирующие насосы Вильяма. Его было легко подсоединить к рефрижератору с помощью труб и прочей оснастки, спустив их сверху. Лунные камни изолировали его от внешних торусов. Попасть туда можно было по маленькому эскалатору, установленному со стороны моста.

И на этот раз Нернсты не ударили в грязь лицом. Конструкция учитывала каждую мелочь. Наши арбайтеры безупречно выполнили монтаж, хотя они и устарели лет на десять.

Мало кому из сандовалов доводилось решать какие-либо проблемы с Советом. И я возгордился не на шутку. В зависимости от перепадов настроения я то собирался рассказать обо всем Томасу, то вновь решал действовать на собственный страх и риск. Мне казалось, что Фиона представляет весьма незначительную угрозу и я легко справлюсь с ней, проявив должную уклончивость, или, во всяком случае, выйду сухим из воды.

Через день я осмотрел готовое хранилище, заслушал отчет инспектора из общины Нернстов и, дождавшись, когда все до одной головы поместили в кабинки, скрепил печатью счет, предъявленный к оплате Нернстами. Потом вызвал специалистов из Кайлетета для технического обслуживания объекта, собрал дорожный саквояж и отправился в путь.

Застывший Океан серой лунной поверхности своим однообразием вызывает восхищение перед бескрайностью этого безжизненного пространства, которое не способна вместить в себя ни одна память, и в то же время непередаваемую скуку. Отдельным районам Луны присуща особая, суровая красота, отмечаемая даже их обитателями. Стены кратеров, изрезанные бороздами террасы, даже обведенные краской древние вентиляционные отверстия придают ландшафту особый колорит.

Жизнь на Луне есть процесс, обращенный внутрь — внутрь пригодных для жизни пространств, внутрь себя самого. Граждане Луны отличаются глубиной самонаблюдений и самоанализа. А также искусством украшать свои жилища. Несколько самых искусных художников и ремесленников нашей Солнечной системы — жители Луны. Цены на их работы внутри Триады необыкновенно высоки.

На второй час путешествия меня сморил сон. И снова я унесся в Древний Египет, с его бескрайними, иссушенными зноем пустынями и тонкой зеленой полоской Нила. В пустынях обитают мумии, ведущие караваны верблюдов. Верблюды несут на себе подносы со льдом, издавая такой же звук, как дестабилизирующие насосы…

Я тут же проснулся и мысленно обругал Вильяма. Была в его истории какая-то мрачная притягательность. Казалось бы, что тут особенного воздух вытягивает тепло из подносов с водой? Принцип, по которому работали наши собственные теплообменники, пролегающие на поверхности над Ледяной Впадиной. Но я не мог представить небо над Землей подобным лунному — таким же всепрощающим и всепоглощающим.

Через несколько минут шаттл совершил мягкую посадку в Порте Инь. Когда я высадился, некая часть моего существа еще верила, что сперва я отправлюсь в кабинет к Томасу. До встречи оставался целый час.

Я так и не сделал этого. Я скоротал тот час, покупая подарок на день рождения девушке со станции Коперник. Девушке, за которой я в это время вовсе не ухаживал всерьез. В голове у меня было совершенно пусто.

Я прогулялся пешком, потом сел в электросани, используя это время, чтобы собраться с мыслями. Я был не настолько глуп, чтобы не опасаться подвоха со стороны Фионы. Более того, одна часть моего разума подсказывала мне, что дело скорее всего примет скверный оборот. И все-таки я скользил вперед, неумолимо приближаясь к кабинету Президента. Мне нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что самоуверенность, присущая молодости, победила все сомнения. Разворачивающиеся события имели ярко выраженную политическую окраску. Я же всегда считал лунную политику банальнейшим делом. Ее вершила горстка бесцветных чиновников, от которых требовалось лишь одно — сглаживать возможные шероховатости, возникающие при деловом общении близких по духу лунных семейств. Эти люди лишь ставили точки над „i“ в правилах сотрудничества, которым и так бы неукоснительно следовали из соображений любезности и взаимной выгоды.

Большинство наших предков были инженерами и шахтерами, эмигрировавшими с Земли, с консервативными и независимыми взглядами. Эти люди сумели создать процветающие хозяйства, обходясь без политиков и бюрократического слоя.

Мои предки всеми средствами выкорчевывали эту молодую бюрократическую поросль. „Обойдемся без политики!“ — таков был их расхожий лозунг, произнося который они качали головой и закатывали глаза. Политическая структура, представительные органы были совершенно бесполезным институтом. Зачем нужны представители, если можно связаться с деловым партнером напрямую? Достаточно сдерживать разрастание государственного аппарата, сохраняя его в зачаточном состоянии, и свобода станет их неизменной спутницей. Им не удалось сохранить аппарат маленьким. Население Луны выросло настолько, что увеличение штата представителей стало жизненной необходимостью. Однако, так же как это произошло с сексом в некоторых земных культурах, осознание необходимости не прибавило им чувства ответственности и положило начало компетентному планированию.

С самого начала основоположники нынешних общин, включая Эмилию и Роберта, плевали на Лунную конституцию — лоскутное одеяло, сшитое из благих пожеланий и хартий отдельных станций, если ее вообще можно считать таковой.

И когда настало время для более сложной организации общества, все это делалось наобум, без особого восторга, в обстановке всеобщей анархии. Когда Раскол нарушил наши экономические связи, когда начали складываться первые общины. Луна стала огромным резервуаром наивных, податливых сосунков, но, к счастью, лишь поначалу. Общины не замышлялись как политические организации, это были семьи, сплоченные каким-то общим делом, „совокупность индивидуумов“, как говорили луняне. Лунные граждане не усматривали ничего порочного в сложной структуре управления семьями или даже синдикатами, поскольку эта структура не воспринималась ими как правительство.

Когда общинам пришлось учредить офисы для взаимодействия друг с другом и выдумать разные правила, писаные и неписаные, чтобы устранить взаимные трения, по-прежнему считалось, что у них нет правительства. Это была просто дань прагматизму. Когда общины сформировали Совет, в этом тоже не было ничего страшного. Просто бизнесмены собирались вместе, чтобы поговорить и достигнуть консенсуса между индивидуумами (этот термин „консенсус индивидуумов“ — стал тогда очень популярен). Совет общин являлся всего лишь комитетом, в задачу которого входило сглаживать противоречия между синдикатами. Поначалу он был слаб и играл чисто декоративную роль.

Мы все еще сохраняли первозданную невинность и не ведали, что свобода и индивидуальность покупаются ценой постоянного внимания к политике, тщательного планирования и организации; философия же является для прожженных политиканов не более серьезной преградой, чем для чумы.

Считайте меня наивным — я таким и был. Все мы были такими.

Офисы Президента Совета находились на восточной окраине Порта Инь, вдали от центра активности общин, как и полагалось политическому учреждению. Офисы эти были многочисленны, но не особенно роскошны. Даже синдики из малых общин могли позволить себе больший шик.

Я вошел в приемную — закуток чуть больше четырех квадратных метров с письменным столом. Человек, сидящий за ним, обслуживал автоматическую систему, ведавшую распорядком дня Президента.

— Добрый день, — сказал сотрудник офиса, примерно лет пятидесяти, седоволосый, широконосый, с любезным, но откровенно оценивающим выражением лица.

— Мики Сандовал, — представился я. — Прибыл по приглашению Президента.

— Все правильно, мистер Сандовал. Вы явились на три минуты раньше, но, я уверен, Президент уже освободилась.

Клерк-автомат выдал информацию на экран.

— Да, мистер Сандовал. Входите, пожалуйста. — Он указал жестом на двойные двери слева от него, за которыми открывался длинный коридор. — В самом конце коридора. Извините за беспорядок. Мы только что переехали.

Коробки с информационными кубами и другими файлами стояли вдоль коридора аккуратными штабелями. Несколько девиц в темно-коричневой униформе Порта Инь — не самый привлекательный стиль одежды — перевозили файлы в офис на электрокаре. Когда я проходил мимо, они заулыбались, и я тоже ответил им улыбкой.

Я чувствовал полную уверенность, входя в привлекательный, я бы даже сказал, соблазнительный, хотя и довольно банально обставленный кабинет. Я знал наверняка, что все сотрудники офиса логологисты. При желании Президенты Совета вольны набирать персонал исключительно из собственной общины. Никто не обвинит их в кумовстве или местничестве. В нашем политическом климате это считается нормой.

Вот и офис Фионы Таск-Фелдер. Широкие двери из лунного дуба распахнулись автоматически, едва я к ним приблизился. Сама Президент вышла из-за стола, чтобы пожать мне руку.

— Спасибо, что прилетели, мистер Сандовал.

— Пожалуйста, называйте меня Мики.

— А вы меня — Фионой. Мы совсем недавно здесь обосновались. Ну что ж, присаживайтесь, давайте потолкуем и попробуем решить проблему, возникшую между Советом и сандовалами.

Тем самым она ненавязчиво давала понять, что сандовалы теперь в некотором роде стоят особняком, что их положение отлично от положения других общин. Я решил не горячиться, а просто взять эту фразу на заметку. Возможно, в ней и не заключалось никакого тайного смысла. Поскольку в лунной политике принята взаимная вежливость, подобный намек был бы слишком грубым.

— Фруктового сока не желаете? Больше мы здесь ничего не подаем, улыбнулась Фиона. Живьем она выглядела еще привлекательнее: квадратные плечи, густые, коротко стриженные волосы, ясные голубые глаза, окруженные очаровательными морщинками, которые моя мама называла „дивидендами с долгосрочных вкладов“. Я взял стакан с фруктовым соком и присел у края широкого изогнутого письменного стола, на котором стояли два дисплея с клавиатурой.

— Насколько я понимаю, монтажные работы завершены, и Кайлететы вот-вот приступят к делу, — сказала Президент.

Я коротко кивнул.

— И как далеко вы продвинулись?

— Самую малость.

— Но вам удалось оживить хоть одну из голов?

Этот вопрос меня просто ошеломил. Она знала не хуже меня, обязана была знать, что оживление голов вообще не входило в наши планы. Никто не собирался этого делать.

— Конечно, нет, — выдавил я наконец из себя.

— Если вы это сделали, то нарушили рекомендации Совета.

Так она с самого начала вывела меня из равновесия. Я попытался взять себя в руки.

— Мы не нарушили никаких правил.

— Синдики многих общин информировали Совет о том, что они озабочены вашими действиями.

— То есть они опасаются, что в дальнейшем мы доставим с Земли новые препараты?

— Да, опасаются, — твердо сказала она, — но я этого не допущу. И все-таки, пожалуйста, объясните мне, что вы намерены делать с этими головами?

У меня голова пошла кругом.

— Извините… Что?

— Это вовсе не конфиденциальная беседа, Мики. Вы ведь согласились прийти сюда и побеседовать со мной. Многие общины с нетерпением ждут моего доклада, основанного на ваших показаниях.

— Кажется, между нами возникло недоразумение, Фиона. — Я изо всех сил старался говорить спокойно. — Я ведь не даю сейчас свидетельские показания под присягой. И не обязан посвящать в деловые секреты семейства кого-либо из членов Совета, будь он даже Президентом. — Я уселся поудобнее, пытаясь сохранить остатки уверенности в себе, быстро улетучивающейся.

— Это станет обычной любезностью по отношению к дружественным общинам. — В голосе Фионы уже зазвучали стальные нотки. — Просто объясните, что вы собираетесь делать.

Я решил сказать ей хоть что-то, просто чтобы отделаться.

— Головы хранятся в Ледяной Впадине, той шахте, где работает мой брат.

— Вы имеете в виду мужа вашей сестры?

— Да, но поскольку он стал членом нашей семьи, мы не вдаемся в такие тонкости. — „Тем более в разговоре с чужаками“, — очень хотелось мне добавить.

Она улыбнулась, но при этом на лице ее осталось прежнее непреклонное выражение.

— Вильям Пиерс занимается исследованиями в области низких температур, экспериментирует с медью. Так, кажется?

Я кивнул.

— И он чего-нибудь добился?

— Пока нет.

— Скажите, это простое совпадение, что на его объекте возможно хранить головы?

— Полагаю, что да. Тем не менее в противном случае сестра вряд ли доставила бы сюда эти головы. Думаю, точнее будет назвать это подвернувшейся возможностью, а не совпадением.

Фиона заказала видеоматериал об общинах, требующих расследования импортной сделки по закупке голов. Прозвучавшие имена впечатляли — четыре самые крупные общины и еще пятнадцать, разбросанных по всей Луне, включая Нернстов и Кайлететов.

— Кстати, знаете ли, какой фурор вы произвели на Земле? — спросила она.

— Да, слышал.

— А что на Марсе тоже подняли шум по этому поводу?

А вот это уже стало для меня сюрпризом.

— Они требуют, чтобы покойники-земляне хранились на Земле, и усматривают в сделке нежелательный прецедент. Экспортируя препараты, Земля перекладывает на другие планеты ответственность за свои внутренние проблемы. Они считают, что Луне следует наладить сотрудничество с Землей, чтобы сообща справиться с этой проблемой.

— Никакой проблемы не существует, — возразил я, начиная терять терпение. — Никто на Земле вообще не вспоминал об этих головах на протяжении десятилетий.

— Так почему же сейчас разразился такой громкий скандал? — поинтересовалась Фиона.

Я тщательно обдумал свой ответ, стараясь удержаться в рамках приличий.

— У нас есть подозрение, что за всем этим стоят Таск-Фелдеры, — выпалил я наконец.

— В чем вы меня хотите обвинить? Неужели в том, что с моим появлением в Совете этот орган стал отдавать предпочтение интересам нашей общины? Что я нарушила клятву, данную при инаугурации?

— Я никого ни в чем не обвиняю. Но в последнее время появились явные признаки того, что представитель Пуэрто-Рико в национальной ассамблее Соединенных Штатов…

— Представитель в конгрессе, — поправила она.

— Да. Вы знаете о его поведении?

— Он логологист, как и большинство пуэрториканцев. Значит, вы обвиняете моих единоверцев в том, что они все это спровоцировали? — В ее голосе звучало такое неподдельное возмущение, что на какой-то момент я усомнился в своей правоте. Не ошиблись ли мы в своих выводах? Правильно ли проанализировали факты? Не увели ли нас сознательно в сторону? Но потом мне вспомнились Янис Грейнджер и ее тактика во время первой беседы. Фиона Таск-Фелдер была ничуть не мягче и ничуть не вежливее. Более того, она пригласила меня сюда, чтобы скрутить в бараний рог.

— Извините, мадам Президент, но не лучше ли нам вернуться к предыдущему вопросу?

— Вопрос заключается в том, что вы согласились явиться сюда для дачи свидетельских показаний Совету в полном составе, объяснив смысл вашей деятельности, ваши дальнейшие намерения — в общем, все, что касается возникшего инцидента. Ближайшее заседание Совета состоится через три дня.

Я улыбнулся и покачал головой. Потом извлек из кармана дисковвод.

— Автоконсультанта, пожалуйста, — попросил я.

Фиона продолжала буравить меня взглядом, и сквозь ее улыбку теперь явственно сквозила напряженность.

— Уж не состряпали ли вы по такому случаю новый закон? — спросил я, давая понять, что меня голыми руками не возьмешь.

— Вовсе нет, — произнесла Фиона с видом хищника, наконец вонзившего когти в свою жертву. — Думайте все, что вам заблагорассудится об общине Таск-Фелдеров или о логологистах — словом, о моих людях, но мы никогда не нарушаем правил игры. Спросите своего адвоката о визитах вежливости и официальных заседаниях Совета. Сейчас вы нанесли мне визит вежливости, именно так я и записала в регистрационном журнале.

Мой автоконсультант нашел соответствующие правила, регламентирующие визиты вежливости, в том числе одно правило, принятое Советом тридцать лет назад, которое предоставляло Совету право узнавать все, сообщенное Президенту, в качестве свидетельских показаний, даваемых под присягой. Очень странный, откровенно защищающий узкие, местнические интересы закон, так редко применявшийся, что мне и слышать-то о нем не приходилось. Но, оказывается, всему свое время.

— Давайте закончим эту бесполезную дискуссию, — сказал я, поднимаясь со стула.

— Передайте Томасу Сандовалу-Райсу, что вам с ним надлежит явиться на ближайшее, заседание Совета в полном составе. После недавно принятого закона у вас не остается выбора, Мики. — Последние слова Фиона произнесла без тени улыбки.

Выскочив из офиса как ошпаренный, я торопливо прошел по коридору, избегая встречаться взглядом с девушками, по-прежнему перевозящими файлы…

— Стоило ей расставить силки, как туда угодил кролик, — сказал Томас, подливая мне пиво.

Весь вечер он сохранял необыкновенное спокойствие — с тех пор, как я переступил порог его дома и выдавил из себя мучительное признание. Даже вспышка необузданного гнева не удручила бы меня так, как его невозмутимость, сквозь которую проглядывало глубокое разочарование.

— Не вини во всем себя, Мики. — Томас выглядел каким-то поникшим и отрешенным, словно аквариумный анемон. — Мне следовало заранее знать, что они готовы на любую пакость.

— Я чувствую себя полным идиотом.

— За последние десять минут ты уже в третий раз это говоришь. Спору нет, ты повел себя как идиот. Но не следует из-за этого раскисать.

Я лишь покачал головой. Куда уж дальше раскисать?..

Томас поднял стакан с пивом и сказал, разглядывая пузырьки:

— Если мы откажемся давать показания, то лишь усугубим ситуацию. Получится, что мы игнорируем пожелания дружественных общин. Так недолго и в изменники попасть. А если мы начнем говорить, получится, что нас облапошили, что, попустительствуя бюрократам, мы вместе с ними посягаем на священное право общин оберегать свои деловые секреты… Мы будем выглядеть слабыми и глупыми в глазах наших соседей. Фиона заманила нас в хитроумную ловушку, Мики. Но если бы ты отказался к ней идти, ссылаясь на семейные традиции, она пустила бы в ход какую-то другую уловку.

И дураку ясно, что нас теперь ждет. Моральная изоляция, долгие выяснения отношений, разрыв заключенных контрактов, может быть, даже экономический бойкот. Такого на Луне еще не случалось, Мики. На этой неделе нам суждено войти в историю. Лично я в этом не сомневаюсь.

— Могу я как-то поправить дело?

Томас залпом осушил стакан и вытер губы.

— Еще по стаканчику? — предложил он, показывая на бочонок.

— Нет, — покачал я головой.

— Правильно. Я тоже не буду. Нам сейчас нужны ясные головы, Мики. Мы проведем общесемейное собрание, чтобы заручиться поддержкой всех членов общины. Дело приняло такой оборот, что директор и синдики вряд ли справятся с этим сами.

Я улетал из Порта Инь с тяжестью на душе, чувствуя себя ответственным за случившееся. Томас не произносил этого вслух, по крайней мере сейчас, но он довольно прозрачно намекал на это прежде. Мне даже захотелось, чтобы шаттл врезался в риголит, так, чтобы в живых остался один пилот, а меня потом соскребали с лунной поверхности. Постепенно душевные страдания уступили место гневу и мрачной решимости. Как ловко меня надули! Я стал игрушкой в руках тех, кто не ведает сомнений этического порядка. Я видел перед собой врага, но недооценил его силы и коварства. Я не знал, какие им движут мотивы, к какой цели он стремится. Эти люди идут своим особым путем, они не похожи на других лунян. Они манипулируют всеми нами: общинами, мной, Ро, Триадой, Соединенными Штатами Западного полушария, препаратами. Мы были для них лишь мелкой рыбешкой, трепыхающейся на крючке, не видящей перед собой ничего, кроме конца удилища.

Головы стали лишь предлогом. Сами по себе они не имели никакого значения. Теперь это было очевидно.

Началась силовая игра. Логологисты стремились утвердить свое господство на Луне, а возможно, и на Земле тоже. Я ненавидел их за чрезмерные амбиции, за дьявольскую самонадеянность, за то; как они принизили меня в глазах Томаса.

Недооценив их вначале, я теперь впал в другую крайность. Но понял это лишь несколько дней спустя.

Вернувшись домой, я особенно остро почувствовал, как много значит для меня Станция…

Я столкнулся с человеком из общины Кайлететов в штольне, ведущей в Ледяную Впадину.

— Это вы, Мики? — спросил он беззаботно. В одной руке кайлетет держал небольшой серебристый чемоданчик. Казалось, настроение у него совершенно безоблачное. Я бросил на него взгляд, полный презрения, ничего другого эти предатели не заслуживали.

— А мы только что обследовали одну из ваших голов, — произнес он, казалось, совершенно не задетый моей неучтивостью. — А вы летали куда-то на шаттле?

Я кивнул, все с таким же хмурым видом.

— Как там Ро поживает? — спросил я совершенно невпопад. После возвращения я ни с кем даже словом не обмолвился.

— Думаю, она в восторге. Мы все сделали на совесть.

— Так вы пока остаетесь у нас? — спросил я подозрительно.

— Простите, что?..

— Вас не отзывают семейные синдики?

— Нет, — произнес он недоуменно, чуть растягивая слова. — Я ни о чем таком не слышал.

Такое двуличие просто в голове не укладывалось.

— И во сколько нам это обойдется? — спросил я.

— Вы имеете в виду — в длительной перспективе? Понимаю, для менеджера Ледяной Впадины это основной вопрос. — Он произнес это с некоторым облегчением, словно причина моей недружелюбности наконец вскрылась. Видите ли, мы тоже заинтересованы в этом исследовательском проекте. Если наша техника хорошо себя покажет, мы завоюем новые рынки сбыта для своего медицинского оборудования внутри Триады и даже за пределами. Поэтому вполне достаточно, если вы возместите наши расходы. Больше мы с вас ничего не возьмем, Мики. Вы предоставили нам блестящую возможность.

— Ваша система сработала? — спросил я, все еще с насупленным видом.

— Вся информация находится здесь, — сказал он, постучав по чемоданчику. — Мы сопоставляли данные, сохранившиеся в голове, с фактами земной истории. Да, я бы сказал, что система не подкачала. Подумать только, мы разговаривали с мертвыми! Такое еще никому не удавалось.

— И кто это был? — спросил я.

— Один из трех безымянных. Ро решила вначале поработать с ними, чтобы разрешить эту загадку. Так что подключайтесь к работе, Мики. Нернсты сконструировали прекрасное оборудование. Расспросите их обо всем, понаблюдайте, как они управляются. Они сейчас как раз бьются над безымянной головой номер два.

— Спасибо, — сказал я, находя эту ситуацию несколько странной: человек со стороны приглашает меня на объект, принадлежащий моей собственной общине.

— Ну ладно, — сказал кайлетет, уже чуть нетерпеливо. — Мне пора. А что касается проверки этого индивидуума и подстройки приборов, то все это за наш счет, Мики. Рад был познакомиться.

Остановившись у белой линии, я нажал на кнопку селектора.

— Да входите же! Открыто! Шагайте смело через эту дурацкую линию и не мешайте мне работать.

— Это я, Мики.

— Тем более — входи и присоединяйся к компании. Все остальные в сборе.

Сам Вильям заперся в лаборатории. Трое технологов из общин Оннес и Кайлетет стояли на мосту, на почтительном расстоянии от дестабилизирующих насосов, и, оживленно беседуя, поедали ленч. Я прошел мимо них, ограничившись приветственным кивком.

Судя по голосу Вильяма, нагрянувшие гости пришлись ему некстати. В это время дня у него обычно наступала фаза наибольшей активности. Я свернул налево и, спустившись на двадцать метров ниже, попал на объект Ро. Доносившиеся сверху голоса гулким эхом отдавались по всей Ледяной Впадине. От этого казалось, что вся шахта заполнена людьми. Ро выбралась из камеры через верхний люк и бросилась ко мне, не скрывая волнения:

— Ты знаешь, Вильям рвал и метал. Но мы старались ему не мешать, и теперь он, кажется, утихомирился. — Лицо ее светилось восторгом. — Мики! Она стиснула меня в объятиях. — Тебе сказали наверху, что мы настроились на мозг? Все сработало! Заходи скорее! Мы как раз взялись за вторую голову.

— Безымянную? — поинтересовался я, больше из вежливости. Не разделяя ее энтузиазма, я все-таки понимал, что Ро в моих неприятностях неповинна.

— Да, еще одна безымянная. Я никак не добьюсь ответа от акционеров Стартайма. Как ты думаешь, они все старые записи потеряли? Слушай, да ты хоть понимаешь, что тут происходит? — Ро схватила меня за руку и увлекла за собой в люк. Тишину внутри камеры нарушали лишь приглушенный гул электронных приборов и шипение рефрижераторов.

В одном из технологов я узнал Арманда Кайлетет-Дэвиса, лысеющего, тщедушного человечка, гордость кайлететской науки. Чуть поодаль расположилась Ирма Столбарт Оннес, сверхталантливый исследователь, родившаяся на Луне. Я много слышал о ней, но встречаться нам еще не приходилось. Это была женщина лет тридцати — тридцати пяти, высокая, тоненькая, с рыжеватыми волосами и кожей шоколадного цвета. Они стояли возле треножника с каким-то неведомым мне прибором — тремя горизонтальными цилиндрами, скрепленными вместе. Сейчас цилиндры навели на один из сорока ящиков из нержавеющей стали, поставленных на полки.

Ро представила меня Кайлетет-Дэвису и Столбарт. Мало-помалу обстановка возбуждения, царящая здесь, передалась и мне. Мрачное настроение как рукой сняло.

— Мы выбираем один из семидесяти трех известных нам естественных языков разума, — объяснил Арманд, показывая рукой на призматического мыслителя в руках Ирмы Столбарт. Она улыбнулась, скользнув по нас взглядом, и снова принялась настраивать портативный мыслитель, который был размером раз в десять меньше, чем К.Л. Вильяма. — Сейчас мы тестируем загруженную информацию, чтобы определить тип.

— Тип ментальности? — уточнил я.

— Да. Перед нами индивидуум мужского пола, умерший в возрасте шестидесяти пяти лет, в достаточно хорошем состоянии по медицинским стандартам того времени. За время хранения качество препарата существенно не изменилось.

— А вы заглядывали внутрь? — спросил я.

Ро недоуменно посмотрела на меня:

— Конечно, нет. Мы даже не собираемся вскрывать ящик. — Она разразилась нервным смехом. — Дело ведь не в самой голове, а в содержимом ее мозга.

А как же быть с душой?.. Меня било мелкой дрожью — не то от усталости, не то от благоговейного ужаса.

— Прощу прощения, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно. Но они были настолько поглощены работой, что пропустили мое замечание мимо ушей.

— Мы установили, что жители севера Европы в основном распределяются между тремя программными группами, — объяснила Столбарт и показала мне диаграмму на дисплее, состоящую из двенадцати звеньев, под каждым из которых было подписано название культурно-этнической группы. Обвела пальцем три надписи: фин/сканд/тевт/. Язык, на котором ведется загрузка данных в память, — это устойчивый признак определенного генотипа. Думаю, за тысячи лет он изменялся очень незначительно. И это разумно, учитывая, что новорожденному необходимо быстро приспособиться к среде обитания.

— Именно так, — сказала Ро, снова стискивая мою руку. — Значит, он относится к северной ветви европейцев?

— Он определенно не левантинец, не африканец и не восточный человек, сказала Ирма Столбарт.

Я с интересом глядел в ее лицо: худощавое, волевое, с красивыми карими глазами, глядящими на окружающий мир с некоторым скепсисом.

— А со своими синдиками вы не разговаривали? — брякнул я ни с того ни с сего.

Очевидно, Арманд добился признания у кайлететов благодаря способности быстро мыслить и приспосабливаться к внешним условиям.

— Мы будем работать, пока нам не прикажут покинуть это место, — сказал он без всяких колебаний, — а до сих пор таких указаний не поступило. Кто знает, быть может, ваша администрация уладит этот вопрос в Совете?..

Ваша администрация.

Итак, позиции сторон определились. Нам, преследующим чисто научные цели, пытающимся проникнуть в тайны человеческого разума, противостоят крючкотворы, бюрократы, прожженные политиканы. Сто раз правы были наши предки, говоря: „Обойдемся без политики!“

— В коре головного мозга просматривается четырнадцатый алгоритм Пенроза, — сказала Ирма. — Так что наверняка это северный европеец.

Ро показалась мне какой-то расстроенной. Немного погодя она легонько тронула меня за ухо и показала вверх, давая понять, что хочет со мной переговорить. Мы отошли в сторону.

— Очень устал, Мики?

— Да, еле на ногах стою. Но дело не в этом. Я — идиот, Ро. И возможно, загубил все дело на корню.

— Я верю в нашу семью. Верю в тебя, Мики. У нас обязательно получится, — взволнованно сказала она, схватив мою руку. И тут у меня все поплыло перед глазами. — Так хочется, чтобы ты это увидел!.. Это будет что-то необыкновенное… Ты останешься?

— Конечно, кто же пропустит такое?

— В этом есть что-то от религии, правда? — прошептала она мне в ухо.

— Ну вот, — сказал Арманд. — Мы взяли в фокус маленький участок мозга. Теперь сделаем снимок, загрузим информацию в переводчика и посмотрим, можно ли выудить из него собственное имя.

Арманд закрепил положение цилиндров и подсоединил к ним свой дисковвод, получив изображение бесформенной серой массы, висящей на тонких нитях внутри черного квадрата. Это была голова внутри капсулы, помещенной, в свою очередь, в железный ящик.

— Мы попали в самое яблочко, — сказал он. — Ирма, не могла бы ты…

— Включаю волновод, — сказала она, щелкнув рычажком на крохотном диске, прикрепленном к ящику.

— Пошла запись, — произнес Арманд бесстрастным голосом.

И все смолкли. Ничто в наступившей тишине не выдавало важности происходящего. На дисплее Арманда квадраты замелькали в верхнем правом углу ящика. Я разглядел, что голова накренилась на один бок. Неясно было, лицом она к нам находится или затылком. Я, не отрываясь, смотрел на эти квадраты, вспыхивающие один за другим по контуру черепа, и понял с отвращением, что голова деформировалась. За несколько десятилетий она под воздействием гравитации вдавилась в сетку, словно замерзшая дыня.

— Готово!.. — воскликнул Арманд. — Ну вот, теперь осталась всего одна безымянная.

Только ради Ро я остался посмотреть, как будут сканировать вторую голову, записывая ее нейроструктуру и определяя тип ментальности. Когда все закончилось, я чмокнул Ро в щеку, поздравил с успехом и сел в лифт, снова погрузившись в тот невнятный гул, создаваемый голосами из хранилища и с моста, — сплошной поток непонятных мне технических терминов.

Из последних сил добрел я до своей цистерны и рухнул на кровать.

Как ни странно, спал я крепко.

Ро разбудила меня в двенадцать сотен, явившись в комнату через восемь часов после того, как мы расстались в хранилище. Скорее всего, Ро вообще не сомкнула глаз. Судя по растрепанной прическе, она постоянно ерошила волосы, а затем приводила их в порядок. Глаза ее лихорадочно блестели.

— Имя одного неизвестного мы уже установили! — похвасталась она. Думаем, скорее всего это женщина. Правда, мы еще не сделали проверку на уровне хромосом. Ирма настроила приборы так, что мы вошли в участок кратковременной памяти, действующей за пять минут до смерти. Потом озвучили все это. Мы услышали…

Она вдруг наморщила лицо, как будто собиралась заплакать. А потом неожиданно расхохоталась:

— Мики, мы услышали голос. Скорее всего, голос доктора. Он все время твердил: „Инчмор, вы меня слышите? Ивлин? Нам необходимо ваше разрешение…“

Я уже сидел на кровати, потирая веки.

— Это… — Я так и не смог подобрать подходящего слова.

— Да, — сказала Ро, присаживаясь на краешек. — Это Ивлин Инчмор. Я отправила запрос на Землю, вкладчикам Стартайма. — Ивлин Инчмор… Ивлин Инчмор… — повторила она несколько раз. В голосе слышались восторг и усталость. — Ты понимаешь, что это означает, Мики?!

— Ну что же, поздравляю.

— В первый раз людям удалось вступить в контакт с препаратами!

— Но она не ответила тебе. Ты только проникла в ее память. — Я пожал плечами. — Она по-прежнему мертва.

— Да, я лишь получила доступ к ее памяти. Постой-ка… — Она посмотрела на меня, внезапно осененная какой-то догадкой: — А вдруг это все-таки мужчина?.. Мы решили, что имя женское… Но разве оно не могло принадлежать мужчине? Ведь был же столетия назад писатель…

— Ивлин Во, — подтвердил я.

— Конечно, снова могла произойти путаница… — Казалось, она слишком устала, чтобы переживать по этому поводу. — Надеюсь, мы успеем выяснить это наверняка, пока газетчики ничего не разнюхали.

Я тут же насторожился:

— А ты уже поделилась радостью с Томасом?

— Нет, не успела.

— Ро, если в прессу просочатся сведения, что мы проникли в память… Хотя оннесы и кайлететы все равно об этом раструбят по всей Луне.

— Ты считаешь, у нас появятся проблемы?

Я ощутил смутное чувство гордости, что наконец научился предвидеть опасность, как того требовал Томас.

— Это может произвести эффект разорвавшейся бомбы, — сказал я.

— Я знаю, ты побывал в серьезной передряге. — Она посмотрела на меня с сочувствием. — Мне очень не хотелось бы снова подкладывать тебе свинью.

— Ты слышала о том, что случилось в Порте Инь?

— Томас вкратце рассказал мне, пока ты летел домой. — Она поджала губы и грустно покачала головой. — Вот ведьма! Неужели никто не потребует ее импичмента? Давно пора осадить этих Таск-Фелдеров.

— Я полностью разделяю твои чувства, но пока происходит нечто обратное. Ты могла бы придержать информацию несколько дней?

— Постараюсь. Кайлететы и оннесы связаны контрактом и не имеют права по собственному усмотрению делиться информацией с кем-либо, даже если достоверность ее не вызывает сомнений. Я скажу, что мы ждем подтверждения наших данных от вкладчиков с Земли, хотим проанализировать структуру третьей безымянной головы, а также поработать с несколькими головами, занесенными в список, чтобы проверить надежность метода.

— А как насчет прабабушки и прадедушки? — спросил я.

— Пока прибережем их, — сказала Ро, заговорщически подмигивая.

— Ты ведь не собираешься ставить эксперименты на членах семьи?

Она кивнула.

— Мы займемся Робертом и Эмилией, только когда широко опробуем этот метод. Мики, мне пора немного вздремнуть. Вот только отдам кое-какие распоряжения кайлететам и оннесам и пойду к себе. А с тобой давно жаждет поговорить Вильям.

— А он не станет ворчать, что я отрываю его от дела?

— Не думаю. У него вроде бы все идет гладко.

Ро крепко обняла меня и встала с кровати. Все, иду на боковую. Вряд ли мне сегодня что-нибудь приснится…

— И голоса из прошлого не будут взывать к тебе?

— Хотелось бы верить.

Вильям выглядел усталым, но умиротворенным и довольным собой. Он сидел в центре управления лабораторией, фамильярно похлопывая мыслителя по корпусу, словно они стали закадычными друзьями.

— Я не нахвалюсь этим парнем, Мики. Настроил все так, что комар носа не подточит. Теперь никакому квантовому жучку не разгрызть мою установку. Дестабилизирующие насосы, после модернизации, тоже перешли под его контроль. Он предчувствует любое колебание и тут же корректирует приборы. Все почти готово. Мне осталось отрегулировать насосы на полную мощность.

Я попытался изобразить на своем лице энтузиазм, но без особого успеха. Слишком много событий обрушилось на меня: сокрушительное поражение в Порте Инь, предстоящее заседание Совета, успех Ро с первыми несколькими головами…

Мне было совершенно ясно, что события принимают скверный оборот. В то время как Томас из кожи вон лез, убеждая Совет отказаться от публичной порки, меня, бог весть зачем, понесло в эту лабораторию, полностью отрезанную от внешнего мира, в которой Вильям уже ликовал, предчувствуя свой скорый триумф. Вильям, видимо, уловивший мое настроение, потрепал меня по ладони.

— Да брось переживать! Ты еще совсем молодой, всякий в таком возрасте может сесть в лужу.

Лицо мое перекосилось от гнева, постепенно сменившегося непередаваемой досадой. Я отвернулся, чувствуя, как слезы ручьем побежали по щекам. Вильям выразился со своей обычной прямотой. Особая деликатность не была ему свойственна, а я сейчас, как никогда, нуждался в деликатном собеседнике.

— Ну спасибо, утешил!.. — пробурчал я.

Вильям продолжал похлопывать меня по ладони, пока я не отдернул руку.

— Ну, извини, если я сболтнул лишнее, — сказал он. — Я никогда не боялся признать свои ошибки. Иногда они меня тоже бесят, и я настойчиво твержу себе, что всегда должен поступать правильно. Но мы не для этого сюда спустились. Правильность — не для нас. Правильность — это смерть, Мики. Мы здесь для того, чтобы учиться на ходу. И ошибок нам не избежать.

— Благодарю за лекцию, — сказал я, посмотрев на него почти враждебно.

— Я на двенадцать лет старше тебя. И сделал в двенадцать раз больше серьезных ошибок. И что? Думаешь, я стал спокойнее относиться к своим промахам? Ясно как Божий день: когда на тебя сваливается такая ответственность, просто невозможно не сесть в лужу. Но — черт возьми! разве от этого легче?

— Не думаю, что это была ошибка, — возразил я. — Скорее, меня предали. Президент повела себя бесчестно и очень коварно.

Вильям откинулся назад в кресле и недоверчиво покачал головой.

— Твои рассуждения — для простачков, Мики. А на что ты, собственно, рассчитывал. Что такое политика, по-твоему? Насилие и ложь!

От этих слов я распалился еще больше:

— Нет, Вильям! Смысл политики совсем в другом. Люди считают, что мы запутались, устроили из нее черт знает что.

— Не понимаю тебя.

— Политика — это искусство управления и взаимодействия. Она предполагает обратную связь. Политические структуры — это направляющая сила общества. Но, кажется, здесь, на Луне, об этом забыли. Смысл политики — в управлении большими группами людей. Не важно, в хорошие они живут времена или в плохие, понимают благо или нет. „Обойдемся без политики!“ Ты рассуждаешь как простачок, Вильям. — Я гневно потряс кулаками в воздухе. Ты все равно никуда не уйдешь от политики. Никому этого не дано… — Я смолк, мучительно подбирая метафору. — Это все равно что отказаться от словесного общения между людьми или правил хорошего тона.

— Спасибо и тебе за лекцию, — буркнул Вильям, но достаточно беззлобно. Вместо ответа я с размаху врезал кулаком по столу. — То, о чем ты сейчас говорил, давно муссируется по всей Луне. Согласен: община Таск-Фелдеров вводит нас в искушение. Но по мне лучше никогда не становиться политиком или администратором. Мне чуждо понятие породы, Мики. Я не имею в виду тебя. Это понятие, возникшее на Луне, всегда отравляло мне жизнь. И Совет, в нынешнем составе, лишь укрепляет мои убеждения. И что ты с этим поделаешь? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно, со временем у меня прибавится мудрости, и я стану гораздо лучшим… администратором и политиком.

Вильям иронически улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, более хитрым? Более искушенным в этих играх?

Я покачал головой. Нет, речь шла вовсе не о хитрости и умении играть по правилам, навязанным Таск-Фелдерами, а о моральном превосходстве, об этических ограничениях, о законности, наконец.

— А пока готовься к худшему, — продолжал Вильям. — Они отрежут нас от всех ресурсов, вынудят другие общины отказаться от помощи нам. Возможно, преданные анафеме, мы все-таки выживем и даже сумеем заключить какие-то сепаратные сделки внутри Триады.

— Но это очень… опасно, — сказал я.

— А что нам еще останется? Наши деловые интересы распространяются на всю Триаду, мы обязаны выжить.

— Температурная устойчивость нарушена, — раздался с платформы мягкий голос К.Л.

— Доложите подробнее! — приказал Вильям, подскочив в кресле.

— Незнакомый прежде эффект вызвал ротацию температуры в новой фазе. Температура ячеек в настоящее время неопределима.

— Что это значит? — спросил я.

Вильям схватил пульт управления мыслителем и, нетерпеливо откинув занавес, выскочил на мост. Я бросился следом, даже обрадовавшись поводу отвлечься от невеселых мыслей. Технологи, кайлететы и оннесы, уже закончили дежурство и ушли спать. На Ледяной Впадине установилась полная тишина.

— Что-то не так? — спросил я.

— Не знаю. — Вильям говорил приглушенным голосом, не сводя глаз с дисплея, показывающего состояние внутри Полости. — Четыре из восьми ячеек близки к энергетическому истощению, а К.Л. отказывается комментировать температурные данные. К.Л., объясните ситуацию.

— Фазовая ротация в лямбде. Колебания между группами ячеек.

— Черт знает что! — процедил Вильям. — Одна четверка поглощает энергию, а другая осталась стабильной. К.Л., у вас есть какие-нибудь соображения? Что здесь происходит? — Он взглянул на меня с озабоченным видом.

— Вторая группа сейчас пребывает в нижнем цикле ротации. Верхний цикл наступит через три секунды.

— Видишь, все перевернулось, — сказал Вильям. — Теперь так и пойдет: туда — обратно. К.Л., что вызвало энергетическое истощение?

— Необходимость поддержания температуры.

— Объясните поподробнее, — настаивал Вильям.

— Энергия забирается ячейками, находящимися в нижней фазе, пытающимися сохранить температуру.

— Значит, ячейками, а не рефрижераторами или насосами?

— Для сохранения температуры необходима прямая подача энергии в ячейки, в виде микроволнового излучения.

— Не понимаю, К.Л.

— Ячейки принимают на себя излучение, чтобы сохранять стабильность, но они пребывают в такой температуре, которую мыслитель не в состоянии интерпретировать.

— То есть нам следует повысить температуру? — спросил Вильям со снисходительно-недоверчивым видом.

— Изменение фазы, — объявил К.Л.

— К.Л., температура упала до абсолютного нуля?

— Это одна из возможных интерпретаций, хотя не самая удачная.

Вильям выругался и отошел от Полости.

— Все восемь ячеек стабилизировались в нижней фазе, — доложил К.Л. Колебания прекратились.

— Слушай, Мики, а это часом не сон? — спросил Вильям, побледнев.

— Чем ты тут, черт возьми, занимаешься?! — Я испугался не на шутку.

— Ячейки выкачивают всю микроволновую энергию и поддерживают стабильную температуру. Господи, их атомы, наверное, проникли в новые измерения, поток их частиц идет в направлениях, лежащих за пределами классической геометрии… Не означает ли это, что они теперь существуют в отрицательном времени? Мики, если кто-то из чужаков, работающих на Ро, попортил приборы или ее опыты дали такой эффект… — Он погрозил кулаком куда-то в темноту. — Не дай Бог! Я стоял на пороге открытия, Мики. Мне оставалось только соединить вместе насосы, спрямить все ячейки, выключить магнитные поля… Я собирался сделать это завтра.

— Не думаю, что кто-нибудь испортил твои приборы, — успокоил я. — Они профессионалы, Вильям. Ро первая бы их за это прибила.

Вильям понурил голову.

— И все-таки, Мики, что-то здесь не так. Отрицательная температура полная бессмыслица.

— Я и не говорил, что температура отрицательная. Просто данный мыслитель не способен интерпретировать такого рода информацию, — деликатно напомнил ему К.Л.

— А все потому, что ты трус!.. — взорвался Вильям.

— Данный вид мыслителя никогда не дает ложную интерпретацию, — сказал К.Л.

Внезапно Вильям раскатисто расхохотался, словно стараясь уязвить собеседника. А потом со снисходительностью папаши постучал по пульту К.Л.

— Бог мне свидетель, Мики, ничто на Луне не дается просто.

— Кто знает, может быть, ты обнаружил что-то поважнее, чем абсолютный нуль, — предположил я. — Например, новое состояние вещества.

Эта идея его слегка отрезвила. Он задумался, пробежав рукой по волосам, окончательно их взъерошив.

— Недурная идея.

— Тебе нужна помощь?

— Мне нужно время, чтобы все обдумать, — сказал он мягко. — Спасибо тебе, Мики. Теперь главное, чтобы меня никто не дергал. По крайней мере несколько часов.

— Я ничего не могу обещать.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— Если я сделаю великое открытие, то тут же тебе сообщу, хорошо? А теперь уходи. — Он довольно бесцеремонно выпроводил меня на мост.

…Зал заседаний Совета был круглый, обшитый панелями из лунного дуба, с освещением по центру, с большим допотопным дисплеем, любовно хранимым с тех пор, как учредили Совет. Политики привыкли присматривать друг за другом. Отсутствие углов и сидений, повернутых спинкой к центру зала, этому способствовало. Я уселся между Томасом и двумя адвокатами из Порта Инь, нанятыми, чтобы получать консультацию от лиц, не принадлежащих к нашему семейству. Правда, внутри Триады поговаривают: лунные адвокаты это самое скверное из всего, что можно получить за деньги, и в этом есть известная доля правды. Но Томас сейчас нуждался в объективной и даже критической оценке.

Зал пока оставался полупустым. Лишь три представителя заняли свои места. Самое интересное, что это были представители кайлететов и оннесов. Остальные продолжали обмениваться мнениями в кулуарах. Президент и ее сотрудники вошли перед самым началом заседания.

Мыслитель Совета — громоздкая, устаревшая модель в серой керамической оболочке — стоял чуть ниже президентской трибуны, в северной стороне зала. Когда мы сели, Томас легонько ткнул меня в бок и сказал, показывая на мыслителя:

— Не стоит недооценивать старичка. Этот сукин сын — самый опытный из наших оппонентов. К тому же он — послушное орудие Президента и ни при каких обстоятельствах не станет ей перечить.

Мы молча наблюдали, как заполняется зал. В назначенное время дверь возле президентской трибуны приоткрылась, и оттуда показалась Фиона, а за ней Янис Грейнджер и три адвоката, работающих на Совет.

С некоторыми представителями я успел познакомиться, когда руководил исследованиями на шахте, других просто знал в лицо, поскольку они не раз мелькали в выпусках лунных новостей, в репортажах о заседаниях Совета. Это были честные, серьезные люди. Я подумал, что наше дело не так уж безнадежно.

Однако, судя по озабоченному лицу Томаса, он не разделял моего оптимизма.

Конфликт, связанный с Ледяной Впадиной, не был первым пунктом повестки. Вначале мы обсудили, кому достанется контракт на поставку летучих веществ с других планет. Потом был спор между двумя соседними общинами по поводу продажи алюминия и претензии добытчиков вольфрама к общине Рихтер огромному конгломерату нескольких общин, прибравших к рукам большинство лунных шахт, в которых велась разработка минералов. В конце концов споры разрешили, некоторые статьи контрактов подправили и утвердили заново, доли участников закрепили новыми соглашениями. Президент ограничивалась лишь короткими репликами, но всегда очень дельными, схватывающими самую суть вопроса. Впечатление она производила неплохое.

Томас съежился в кресле, подперев рукой подбородок; седые волосы его находились в страшном беспорядке. Один раз он бросил на меня короткий взгляд и, кажется, даже подмигнул, после чего снова погрузился в мрачное раздумье.

Оба наших адвоката сидели, словно аршин проглотив, боясь лишний раз моргнуть. Янис Грейнджер зачитала следующий пункт повестки: межобщинные разногласия, вызванные покупкой сандовалами останков землян у обществ сохранения.

Обществ. Вот маленький нюанс, который способен породить целые тома. Томас закрыл глаза.

— Представитель общины Горие хотел бы высказаться по этому поводу, сказала Президент. — Ахмед Бани Садр, председатель дает вам пять минут.

Томас разогнул спину и чуть наклонился вперед. Бани Садр поднялся с места, держа в руке дисковвод, готовый в любой момент прийти на помощь своему хозяину.

— Синдики из общины Горие выразили некоторую озабоченность по поводу обострения отношений между членами Триады. Обострение это вызвано покупкой препаратов. Поскольку наша община обеспечивает транспортное сообщение между Луной и Землей, а также многие внутрилунные пути сообщения, наши деловые интересы в значительной степени пострадали бы от изменения позиции Луны…

И тут началось. Даже такой наивный человек, как я, не мог не заметить, что все это действо блестяще отрепетировано. Один за другим поднимались с мест представители общин, выражая всеобщую озабоченность создавшимся положением. Еще бы! Земляне размахивали у нас перед носом бумажниками, представители Марса заявили, что мы раскачиваем лодку Триады во времена экономической нестабильности. Соединенные Штаты Западного Полушария призывали сократить торговлю с Луной, если дело не получит удовлетворительного решения.

Томас сидел с напряженным, печальным лицом, но чувствовалось, что он готов в любой момент дать отпор. В предшествующие дни он развил большую активность. В результате кайлететы проявили интерес к потенциально очень доходной, даже революционной по своему значению исследовательской программе; оннесы показали под присягой, что в ближайшие лет двадцать нет никакой возможности оживить эти головы и сделать их активными членами общества. Такой технологии не существовало, несмотря на ведущиеся десятилетиями многообещающие исследования. Даже представитель от Горие резко переменил свое мнение и заявил, что исследования интересны в медицинском аспекте. Он поинтересовался, сколько времени у нас уйдет, прежде чем появится законченный результат, с точки зрения бизнесменов. Однако председатель заметил, и не без основания, что данный вопрос выходит за рамки дискуссии.

Представитель общины Рихтер сочувственно отнесся к попыткам сандовалов открыть новое дело, но отметил, что сокращение экспорта лунного сырья на Землю очень скоро приведет к катастрофическим последствиям. Если Земля начнет бойкотировать лунные минералы, соседние планеты немедленно заполнят создавшийся вакуум, и мы лишимся одной трети доходов от экспорта.

Томас попросил время для ответа. Президент выделила ему десять минут.

Томас вполголоса спросил о чем-то адвокатов, и они дружно закивали головами. После чего он поднялся, держа дисковвод в согнутой руке, общепринятый в этом зале жест, которым начинали каждое выступление.

— Мадам Президент, уважаемые представители, сегодня я буду говорить кратко и без обиняков. Мне стыдно за происходящий здесь спектакль, за Совет, который оказался настолько слеп, что счел его необходимым. Никогда за двадцать один год служения Сандовальской общине и за семьдесят пять лет жизни на Луне не испытывал я таких страданий, как сейчас. Потому что отчетливо понимаю — кто-то хочет растоптать лунные идеалы ради так называемой целесообразности. Полноправная Сандовальская община совершила абсолютно законную сделку с земным юридическим лицом. Но по совершенно непостижимым для нас причинам община Таск-Фелдеров и мадам Президент организовали целый шквал протестов и провели серию тщательно отрепетированных маневров, чтобы вынудить лунную семью добровольно отказаться от законно приобретенных ресурсов. Насколько мне известно, ничего подобного не случалось за всю лунную историю.

— Вы говорите о действиях непредпринятых и, возможно, даже незамышлявшихся, — возразила Президент.

Томас оглядел зал и улыбнулся:

— Мадам Президент, я обращаюсь к тем, кто получил соответствующие инструкции.

— Вы что же, обвиняете Президента в так называемой конспиративной деятельности? — спросила Фиона Таск-Фелдер.

— Дайте ему договорить! Пусть выскажется! — раздались возгласы из зала.

Она кивнула и жестом предложила Томасу продолжать.

— Мне осталось сказать не так уж много. Я только расскажу вам об искусных политиках, принадлежащих к одной внелунной организации, действующей по всей Солнечной системе. Они проводят курс, не имеющий ничего общего с процветанием лунного бизнеса. Даже мой помощник Мики Сандовал попался в ловушку. Его принуждали к даче свидетельских показаний по частным делам семейства. Для этого употребили одну уловку — вспомнили о законе, принятом Советом много лет назад и ни разу не употреблявшемся. Мои дорогие сограждане, несмотря на сделанный протест, он все-таки даст свидетельские показания, если Совет того пожелает, но подумайте о создаваемом прецеденте, о той силе, которой вы наделяете Совет — людей, достаточно ловких, чтобы манипулировать вами. Мы же сами подобным искусством не обладаем и вряд ли им когда-нибудь овладеем, потому что подобная деятельность противоречит нашей сущности. В этой драке мы наивные слабачки. Представьте, что из-за нашей мягкотелости и недостаточной предусмотрительности мы сейчас уступим. В дела нашей семьи грубо вмешаются. Установят какие-то запреты. И все из-за непонятной религиозной организации, базирующейся на нашей родной планете, которой пришлась не по нраву наша деятельность, хотя мы и имеем на нее полное право. Я выражаю протест и требую» чтобы его внесли в протокол, прежде чем Совет проголосует. К концу дня нас ожидает полный позор, мадам Президент, и впредь я носа не покажу в ваших апартаментах.

На бледном лице Президента застыла холодная усмешка.

— То есть вы обвиняете меня, или мою общину, в том, что мы превыше всего ставим интересы некой внелунной организации?

Томас, усевшийся было после своей короткой речи, снова вскочил, обвел взглядом присутствующих и учтиво кивнул.

— Это — нарушение лунных традиций — клеветать на дружественную общину, тем более в стенах Совета, — сказала Президент.

Томас ничего не ответил.

— Считаю своим долгом ответить на обвинения в манипуляции общественным сознанием. По моему приглашению Мики прибыл в Порт Инь для дачи свидетельских показаний Президенту. Советом давно принят закон, препятствующий Президенту скрывать информацию от других членов Совета, имеющих на нее полное право. В соответствии с этим законом Президент обязан потребовать, чтобы свидетель выступил со своими показаниями перед Советом в полном составе. Что же, если вы называете это манипуляцией, тогда я виновна.

Один из наших внесемейных адвокатов поднялся со стула позади Томаса.

— Мадам Президент, записи визита Мики Сандовала к вам достаточно, чтобы соблюсти вышеупомянутый закон.

— В интерпретации мыслителя, действующего при Совете, это выглядит иначе, — возразила Президент. — К.Л., пожалуйста, вынесите ваш вердикт.

— Соблюдение духа и буквы закона, — начал мыслитель, — предполагает, что мы обязаны поощрять открытую дачу свидетельских показаний всему Совету. Такая процедура предпочтительнее, нежели конфиденциальная беседа с Президентом, в том числе и по частным вопросам. Явившись к Президенту, свидетель тем самым подтверждает согласие на дачу показаний всему Совету. Эти показания должны даваться добровольно, а не под угрозой повестки.

После этого утробного, резонирующего голоса над залом нависло тягостное молчание.

И снова Томас, выслушав автоконсультанта, обратился к Совету:

— Так называемые свидетельские показания были выужены из Мики Сандовала обманным путем — под видом непринужденной беседы. Мики и в голову не приходило, что чуть позже его станут склонять к выдаче внутрисемейных деловых тайн, да еще перед Советом в полном составе.

— Беседу с Президентом по делам, которыми обычно ведает Совет, едва ли можно назвать «непринужденной». И пусть пробелы в юридическом образовании вашего помощника останутся на его совести, — сказала Президент. — Совет имеет полное право узнать планы Сандовальской общины относительно этих замороженных индивидуумов.

— Господи, да с какой стати? — Томас снова вскочил, энергично жестикулируя. — Кто задает эти вопросы? Почему бизнес Сандовальской общины стал предметом заботы кого-то, помимо нас?

Я съежился, ожидая неминуемой грозы, но Президент вопреки моим ожиданиям довольно спокойно отреагировала на эту вспышку.

— Что же, каждое семейство вольно размахивать кулаками перед нашим носом. Не так важно, как возник этот запрос. Гораздо важнее, какой вред ваши действия могут причинить интересам Луны. Надеюсь, этого достаточно, мистер Сандовал-Райс?

Томас сел на место, ничего не ответив. Я посмотрел на него с любопытством, задаваясь вопросом: было ли его возмущение показным? В какой степени он потерял контроль над собой? Судя по выражению лица, я понял, что здесь имеет место и то, и другое. Помимо желания сыграть на публику, здесь действительно имело место сильное раздражение, граничащее со срывом. И тут словно шестое чувство подсказало мне: Томас знает гораздо больше, чем я, а потому считает наше положение по-настоящему отчаянным. Томас был искусным, видавшим виды синдиком, он настоящий лунный гражданин старой закваски, привыкший заботиться обо всех, наделенный чувством ответственности и свободолюбием. Теперь он, как и многие, быстро расставался с иллюзиями относительно лунного правительства и политики.

Я повернулся к трибуне, где сидели Фиона Таск-Фелдер и ее подручные, и в первый раз по-настоящему почувствовал исходивший от них заряд ненависти. С этого момента я веду особый отсчет событий, потому что у меня появилось чувство, будто я родился заново — уже более циничный, более расчетливый, более проницательный и навсегда расставшийся со своей молодостью. Руки мои дрожали. Я подавил дрожь, вытер потные ладони о брюки и быстро просчитал, что мне следует предать огласке, а что оставить при себе. Снова поднялся с места представитель Рихтеров и взял слово:

— Мадам Президент, я предлагаю, чтобы мистер Мики Сандовал вышел к трибуне и дал показания, как то предписано законом. Но при этом давайте позволим ему ограничиться той информацией, которая не скажется на будущих доходах его семьи. Потом Совет проголосует по вопросу о законности исследований.

Лицо Томаса чуть просветлело. Совсем чуть. Я надеялся, что Президент замнется, не желая соглашаться на такие ограничения, но она даже глазом не моргнула.

— Будут еще предложения?

Представители Кайлететов и Нернстов поддержали предыдущего оратора. Предложение тут же поставили на голосование. Решение было единогласным. Даже Таск-Фелдеры не осмелились идти против течения. Таким образом, была воздвигнута первая преграда на пути той громады, что грозила вот-вот нас раздавить. Маленькое препятствие, которое ничего не стоило снести, но все-таки принесшее нам некоторое облегчение.

Я дал показания, придерживаясь общей линии, на скорую руку разработанной Томасом и полностью одобренной адвокатами. Члены Совета слушали, затаив дыхание. Об успешной расшифровке содержимого нескольких голов я, конечно же, умолчал.

После моих показаний поднялся представитель Таск-Фелдеров и предложил проголосовать по поводу того, продолжать ли работы по проекту или прекратить. Предложение одобрили. Томас не стал возражать или просить отсрочки.

Кайлететы, Нернсты и Оннесы проголосовали за продолжение исследований.

Остальные представители — пятьдесят один процент — за то, чтобы проект закрыть.

Так на глазах у нас делалась история, смещались политические приоритеты. И все в рамках законности.

Во время перерыва мы с Томасом отправились в Портиньский паб и заказали по кружке пива. Первые пять минут прошли в гнетущей тишине. Лишь осушив кружку, Томас стал чуть разговорчивее:

— Видишь, не так все плохо. Мы не сгорели в пламени борьбы. Скажи спасибо толстяку Рихтеру. Конечно, он нас растянул и четвертовал. Но при этом дал умереть с достоинством.

— Тяжко будет рассказывать об этом Ро.

— Она и так уже все знает, Мики. Сотрудники моего Портиньского офиса позвонили в Ледяную Впадину. Она хочет с тобой поговорить. Но я решил: прежде чем ты станешь обсуждать с кем-либо наши дела, нам лучше перекинуться парой слов наедине. А ты как думаешь?

Я кивнул.

— Мне показалось, что в твоей позиции наметились некоторые сдвиги. Я не ошибся? — мягко спросил Томас.

— Да, а в вашей? — улыбнулся я.

— Я не такой образцовый синдик, каковым ты меня, наверное, считаешь, Мики. — Он устало отмахнулся от моих возражений. — Оставь комплименты для своих мемуаров. Я не мог остановить этой экзекуции. Но в моих силах отсрочить выполнение решений. Совет собирается разработать для нас какой-то новый проект, позволяющий завершить работы при минимальных потерях ресурсов. Это займет несколько минут. Не думаю, что Фиона или ее община смогут ускорить этот процесс. А я могу застраховаться на всякий случай, прибегнув к политическому убийству, — сказал он без тени улыбки.

Я пребывал в таком настроении, что меня совершенно не заботило — шутит он или говорит всерьез.

— Знаешь, Мики, я всегда сомневался относительно этого проекта. Причины, по которым мы проиграли в Совете, скорее психологического, а не политического свойства, или даже мистического. В глубине души они считают, и, может быть, я так считаю, что мы вторглись туда, куда вторгаться не следует. Если у Ро что-нибудь получится, то это многое изменит. А мы, лунные жители, по-своему очень консервативны и чтим религиозные обряды.

— У нее уже получилось, — сказал я.

— Что получилось?

— Ро уже добилась результата. Они проникли в память одной из голов. И сейчас работают над второй. Мы уже-знаем их имена. Мы…

И тут меня словно током ударило. Я выругался вполголоса и стал медленно приподниматься со стула. Мне показалось, что какая-то тень пронеслась по моей будущей могиле. Я почти наяву видел призрака, усевшегося перед нами на столе, — невообразимо толстого фараона, покрытого пленкой льда, ехидно поглядывающего на нас. Потом Томас легонько дотронулся до меня, и наваждение исчезло.

— Не расслабляйся, Мики, — сказал Томас. Другие посетители уже стали с любопытством на нас оглядываться. — Что с тобой?

— Господи, я не знаю! Томас, мне нужно вернуться в Ледяную Впадину. Мне кое-что пришло в голову, одна ужасная штука.

— Ты можешь мне все толком рассказать?

— Нет, черт возьми! Все это звучит слишком глупо и дико. И все-таки мне нужно вернуться. — Я поднялся с места. — Не сердись на меня. Пока это всего лишь догадка, и довольно нелепая.

— Хорошо, поступай как знаешь, — сказал Томас и занес деньги за выпивку на свой персональный счет.

Я успел на шаттл, совершающий регулярные полеты к Ледяной Впадине. Удача и расписание полетов были на моей стороне. Всю дорогу меня бил лихорадочный озноб. С одной стороны, теория моя выглядела безупречной, с другой — не укладывалась в голове. «Не может быть!» — снова и снова твердил я. Однако все сходилось, хотя шансы такого совпадения были астрономически малы. Я понимал, что если это ошибка, — а это, конечно же, ошибка, — то я Недостоин занимать столь высокий пост в Сандовальской общине. Тогда мне придется подать в отставку. Если я мог играть с такими вещами, если я позволил этим нелепым сомнениям сбить меня с толку, значит, я просто никчемный придурок.

Мы пролетели над заводом искусственных эмбрионов — ярко-красным зданием, выделяющимся на фоне серой каменистой поверхности. А чуть позже шаттл совершил посадку возле оранжевых поблескивающих радиаторов, спрятавшихся в тенистых траншеях, выбрасывающих тепло в темный космос. Я сошел с корабля с маленьким чемоданчиком в руке. По расписанию мне восемь часов назад полагалось поспать, но я не стал терять время на стимуляцию и лишь забросил чемодан в мою цистерну.

Ро проснулась от моего звонка.

— Они еще не уволокли оборудование? — спросил я.

— Кто? — переспросила Ро сонным голосом. — Столбарт и Кайлетет-Дэвис? Нет. Ждут указаний от своих общин. Томас сказал, что ты отбыл по срочному делу. Кстати, он просил позвонить.

— Мне тут кое-что пришло в голову. Нужно произвести маленькое расследование. Вы уже внедрились в третью голову?

— Мы скопировали несколько участков мозга, но перевод еще не готов. После всей этой заварушки пыл наш немного остыл, Мики.

— Понимаю. Ро, пусть поскорее переведут все, что у вас есть.

— Да что ты всполошился? Не принимай так близко к сердцу! Это теперь моя головная боль. Вспомни про тюльпаны.

— Скажи, чтобы полученные образцы перевели. Пожалуйста. Доставь мне такое удовольствие.

Я откинулся в кресле, совершенно оглушенный происходящим, обдумывая свое положение — наше положение в том случае, если догадка моя подтвердится.

А потом погрузился в изучение материалов. Никакого окольного пути не существовало. То, что мне требовалось знать, можно найти только на Земле, и к тому же за очень круглую сумму.

Я записал все расходы на свой личный счет.

Шесть часов спустя я перешагнул через белую линию. Заснуть мне так и не удалось. То, что окружало меня наяву, этот мир, состоящий из штолен, цистерн, вулканических пузырей, мостов и дестабилизирующих насосов, не оставлял меня и во сне, только был чудовищно искажен; не знаю почему, но и во сне Вильям оставался для меня каким-то центром притяжения. Я ничего не мог с этим поделать, и желание узнать, как осуществляется его проект, преобладало над всем остальным. Было что-то целомудренное, даже священное в этом желании, что-то, возвышающее человека над будничными распрями; у меня появилось чувство, что одного его присутствия, произнесенных им слов будет достаточно, чтобы обрести покой.

Однако непохоже было, что Вильям пребывает в состоянии покоя. Скорее он выглядел подавленным после бессонной ночи. Я вошел в лабораторию, не обращая внимания на приглушенные голоса, доносившиеся из хранилища, и застал его стоящим возле мыслителя с закрытыми глазами. Вильям беззвучно шевелил губами, словно произнося молитву. Заслышав шаги, он приоткрыл глаза и посмотрел на меня, зябко поводя плечами.

— Господи, — произнес он с мягким укором, — что они там опять затеяли?

— Это я подкинул им работу.

— Я слышал, тебя разделали под орех.

— А тебя? — спросил я, пожимая плечами.

— Мой противник настолько неуловим, что ни одному самому опытному конспиратору с ним не тягаться. Все, чего я добился, это возможности без конца менять плюс на минус. — Он хмыкнул. — Теперь я могу достигать этого нового состояния по собственной воле, но где-то на стыке этих температур остается недосягаемая область, в которую доступ человеку закрыт. Пусть теперь К.Л. пораскинет мозгами. Он уже пять часов бьется над этой чертовщиной.

— А в чем проблема? — спросил я.

— Мики, я даже не задействовал дестабилизирующие насосы, чтобы получить это новое состояние, не выключал магнитных полей, не прикладывал никаких направленных усилий. И вдруг происходит внезапный рывок в отрицательное состояние, бешеное поглощение энергии с тем, чтобы сохранить неопределимую температуру.

— Но почему?

— Пока К.Л. сказал лишь одно: мы находимся на пороге некоего ключевого события, посылающего сигналы обратно во времени, тем самым влияя на наш эксперимент.

— Значит, ни ты, ни он не знаете, что происходит на самом деле?

— Это не только не поддается определению, это вообще непостижимо. Даже К.Л. поставлен в тупик и не способен дать прямой ответ.

Я присел на край платформы мыслителя, ласково поглаживая машину ладонью.

— Все перевернулось вверх тормашками, — сказал я. — Центр сместился.

— Эх, Мики, в этом-то все дело! Где он, этот центр? И что это за событие, что может произойти, опережая время?

— Мы с тобой просто пара лунатиков.

— Ты уж говори за одного себя, — встрепенулся Вильям. — Ей-богу, я распутаю этот узел. — Он показал вниз, в сторону хранилища. — Ты реши свою проблемку, а за меня не беспокойся.

У распахнутой двери лаборатории я наткнулся на Ро, стоявшую с посеревшим лицом, словно дожидаясь, пока на нее обратят внимание.

— Мики, как ты догадался?

Я вздрогнул. Значит, самые худшие опасения подтвердились.

— Призрак на ухо шепнул, — сказал я, переводя взгляд на Вильяма. Обычный кошмар. Призрак в ледяной оболочке.

— Мы перевели не так много, — сказала Ро, — но уже знаем его имя.

— О чем это вы? — недоумевал Вильям.

— О третьем неизвестном. У нас были три безымянные головы, три из четырехсот десяти. Вначале мы решили, что в записях путаница.

— Ты что-нибудь выяснил, Мики? — спросила Ро.

— Между 2079 и 2094 годами в Обществе Сохранения работали четверо логологистов. Двое вели учет, двое занимали посты в администрации. Ни один из них не имел непосредственного доступа к головам, которые хранились в холодном погребе в Денвере.

— Ты считаешь, они нарочно подправили записи?

— Это единственное, на что у них хватило сил.

— Какой цинизм! Просто не верится. Это все равно как мы попытались бы… убить Роберта и Эмилию. Какая мерзость!

Вильям выругался вполголоса:

— Черт возьми, Ро, да в чем все-таки дело?

— Теперь мы знаем, почему так переполошились Таск-Фелдеры. Прости меня, но я пустила козла в огород.

— Какого козла?

— К.Д.Тьери, — сказал я обессиленно, не зная, смеяться мне или плакать.

— Ты притащила его сюда?

Мы с Ро обнялись и зашлись в истеричном хохоте.

— Ну да, притащила сюда Кимона Дэвида Тьери. — Она смахнула слезинку. Мики, ты просто гений. Но все равно я ничего не понимаю. Что их так испугало?

Я лишь развел руками, не в силах дать немедленный ответ.

— Неужто сам великий Логологист? — переспросил Вильям, до сих пор не осознав до конца этот чудовищный факт.

Ро присела, закинув ноги на платформу К.Л., потом откинула голову назад.

— Вильям, ты не мог бы заняться моей шеей, а не то у меня сейчас голова отвалится.

Вильям встал у Ро за спиной и принялся массировать ей шею.

— Что будем делать, Мики? — спросила Ро.

— Они боятся Тьери, потому что через него мы проникнем в их секреты, узнаем правду об их вероучении. — Я наконец высказал то, что несколько часов не давало мне покоя. — Ведь мы сможем заглянуть в его память, в его самые сокровенные мысли. Если мы углубимся в его мозг, то выясним, что он думал при написании своих книг, при основании церкви…

— Еще бы, сами-то они понимают, что это было сплошным обманом, сказала Ро. — Они препятствуют нам, потому что знают, что жили во лжи. Невероятный цинизм!..

— Они всего лишь менеджеры, — сказал я. — Политики — это пастухи, стерегущие стадо.

— Обойдемся без политики! — отрезал Вильям. — Ро, ты разворошила змеиное гнездо.

— Да, Ледяная Впадина стала пристанищем для замороженных змей. О Небо, сохрани нас! — Думаю, мольба ее была искренней.

— «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем» — это из Матфея. — Казалось, Вильям сам поразился собственной эрудиции. — Ты думаешь, Фиона Таск-Фелдер хочет раз и навсегда избавиться от Тьери?

— Возможно, ее тоже держат в неведении те, кто отдает приказы с Земли. Все эти марионетки пустились в пляс, потому что некий высший иерарх церкви логологистов знал, где находится Тьери, знал о его желании быть замороженным в Обществе Стартайм перед самой смертью… знал, что его кремация — обыкновенный розыгрыш, не говоря о единении с Вознесшимся Повелителем в качестве бродящего по Галактике духа.

— Но почему они не предложили более высокую цену, когда я заключала сделку на Земле? — спросила Ро. — И почему логологисты не выкупили Стартайм еще десятилетия назад и не похоронили мертвое мясо?

— Потому что невозможно купить у владельца то, что он отказывается продавать. — Я вытащил дисковвод и пробежался по списку имен и биографий, собранных в старых переписях населения и финансовых файлах. — Любое частное лицо, или группа лиц, инвестирующих средства в предприятия Триады в конце двадцать первого — начале двадцать второго столетия, обязаны были сообщить о себе массу сведений, собираемых в файлы подозрительными и неохотно разрешающими что-либо земными властями. Это было мрачное время Раскола, повлекшего за собой эмбарго.

Общество Сохранения Стартайм поддерживало высокий уровень инвестиций, включая инвестиции с других планет Триады.

— Вот мой главный подозреваемый, — сказал я. — Зовут его Фредерик Джонс. Он служил управляющим Стартайма с 2097 года и до самой смерти, которая случилась четыре года назад. Бывший логологист, затем впавший в ересь. В 2090 году он предъявил церкви иск на тридцать миллионов долларов. И проиграл процесс. Производило ли Стартайм отбор потенциальных покупателей?

— Не исключено, — сказала Ро.

— Возможно, Джонс пронюхал, что К.Д.Тьери тоже стал членом общества. Но не знал, где именно тот находится, поскольку не особенно стремился разобраться в записях после того, как их запутали логологисты. Представьте себе, какие противоречивые чувства обуревали Джонса, когда ему приходилось оберегать столь ненавистного ему человека, главу церкви, из которой его некогда с позором изгнали.

— Чтобы выполнить условия контракта, заключенного с Тьери, последователи Джонса вывели логологистов из числа возможных покупателей, позволяя лишь делать вклады на законных основаниях. Джонс отбивался от них на протяжении десятилетий. И наконец, церковь сдалась, тем более что на горизонте не видно было никаких прорывов в науке. Головы стали просто замороженным мясом, не представляющим никакой угрозы. Воспоминания постепенно стерлись. У церкви появились новые лидеры. И вдруг они узнают, что случилось такое. Конечно, это всего лишь предположение, но подтверждаемое многими фактами.

— Ну да, а потом появилась Пандора, — сказала Ро. — Пандора с тюльпанами. Ну и что нам теперь делать, Мики?

— Очевидно, что мы теперь можем вполне легально отстаивать интересы препарированных людей, только вот не знаю, на какой закон ссылаться. Земное законодательство не всегда удачно вписывается в законодательство Триады; между Луной и Землей тоже много разногласий в области права.

— А как же Роберт и Эмилия? — спросила Ро. — Если нас заставят свернуть работу, что с ними станет?

К.Л. прервал наш разговор деликатным стрекотанием:

— Вильям, ячейки стабилизировались на постижимом уровне, при температуре минус одна двадцатая Кельвина. Никакой подачи извне не требуется.

Вильям застыл на месте.

— Не обижайтесь, но мне пора заняться собственной работой.

— Я совсем перестала следить за твоими опытами, — печально сказала Ро.

— Ничего страшного, дорогая. — Он нагнулся и поцеловал ее в лоб, чем необычайно меня растрогал. Я никогда не видел, чтобы он так ласково обходился с моей сестрой. — Когда я предоставлен сам себе, работа всегда спорится. Так что спасайте Роберта и Эмилию, а обо мне не беспокойтесь. Мне ваша семья тоже стала как родная.

Через десять минут я рассказал Томасу о нашем открытии. Отреагировал он на это довольно вяло. На носу было семейное совещание, на котором он собирался поставить на карту собственную карьеру.

— Семейные синдики выразили мне вотум доверия, — сообщил мне Томас по телефону ранним утром. — Они решили: пусть дело остается в моих руках. Видеоизображение он включать не стал. По его голосу — надтреснутому, тусклому — я догадался, что он после вчерашнего выжат как лимон и не хочет показываться перед подчиненными в таком виде. — Уж лучше бы они дали мне под зад коленом и занимались этим сами. Но у них и без того дел полно, посерьезнее нашего.

— Но тебе таким образом выразили доверие.

— Нет, — проговорил он медленно, — вовсе нет, Мики. Пораскинь-ка мозгами. Что это означает на самом деле?

Я перебрал все варианты.

— Они считают, что, оставаясь под твоим руководством, Сандовальская община не понесет урона сверх того, что мы ей причинили. А другие семейные синдики, оставаясь за кулисами, поработают с общинами и Советом, чтобы замять дело.

— Ну вот видишь, Мики. Никогда не следует торопиться с выводами, сказал Томас.

— Но все равно это бессмыслица какая-то. Почему бы просто не сказать нам: закругляйтесь, ребята?

Совершенно неожиданно Томас включил видеоизображение. Он выглядел изможденный, постаревшим на десять лет, лишь глаза его сохранили прежнюю живость.

— Я не стал говорить им про Тьери. Потому что у меня есть одна задумка. Ты считаешь, что Президент не в курсе, почему ей приказали зарезать наш проект? Так почему бы не просветить ее? Короче, почему бы тебе, Мики, не сыграть задиристого молодого петушка, который выложит, ей все как на духу?

Находись мы в этот момент в одной комнате, я бы ему врезал как следует.

— Ах ты ублюдок, — процедил я, — ханжа, интриган старый!..

— Вот что мне сейчас нужно, Мики, — твоя убежденность. Я очень рассчитываю на тебя. Думаю, с таким напором ты по-настоящему проймешь лунных логологистов. Лидеры церкви полагаются на наше незнание: если мы не знаем истинной подоплеки, значит, Фиона и их лунное ответвление тоже ничего не знают. Так давай разрушим это равновесие, держащееся на неведении.

Я все еще злился, готовый в любой момент отключить свой видеофон, но теперь его замысел уже вырисовывался довольно ясно.

— Значит, хочешь, чтобы я опять сыграл роль выскочки?

— Ну вот, наконец-то до тебя дошло, Мики. Именно — озлобленного, уязвленного выскочки, только что уволенного мной. Скажи Фионе Таск-Фелдер: Тьери попал к нам, и мы будем донимать его голову расспросами, пока они не угомонятся.

— Томас, но ведь это… очень страшно.

— У Фионы после этого точно наступит ступор, и мы выиграем немного времени, а оно сейчас просто необходимо. А знаешь, Мики, каков будет наш следующий шаг?

— Мы раструбим об этом по всей Солнечной Системе.

— Ну вот, видишь, Мики, — ты же смышленый парень. Тем самым мы отбросим логологистов лет на пятьдесят назад. Ты только представь себе, какой позор их ожидает: церковь пытается уничтожить останки своего пророка и основателя! — Он словно Сочинял на ходу хлесткие газетные заголовки. Думаю, сандовальские лидеры не ошиблись, предоставив нам расхлебывать эту кашу. А ты как считаешь?

— Положусь на твое мнение, Томас. — Я почувствовал себя кроликом, загнанным в норку.

— Значит, решено. Постарайся огорошить ее как следует, Мики.

Я выждал тридцать часов, снова и снова все обдумывая, теперь уже не ища подсказок у Томаса. Я вовсе не был уверен, что он не сломался, находясь в таком напряжении. Меня коробило от мысли, что после того сокрушительного поражения придется снова звонить Президенту. Я вспоминал всех несчастных дурачков, что запутались в сетях, искусно расставленных политиканами, и они представлялись мне в виде кроликов, покоящихся в братской могиле.

Бесспорно, я повзрослел, но стал ли при этом лучше?

И кто стоит за этим? Кого мне винить?

Конечно же, одного человека, положившего начало этой странной церкви, озабоченной сугубо мирскими делами, принимающей в свое лоно всех людей без разбору: хороших и плохих, искренне верующих и циничных. Слишком огромной, хорошо организованной и финансируемой, чтобы зачахнуть. Извергающей потоки лжи, выдавая их за священную правду. Как это часто случалось в человеческой истории! Много людей подвергалось гонениям и погибло из-за подобных мерзавцев.

Изучая земную историю, я не раз вчитывался в откровения древних пророков. Заратустры и Иисуса. Саббатий Цви, турецкого еврея, в семнадцатом столетии объявившего себя мессией, а затем ставшего вероотступником, обратившись в ислам. Аль-Махди, разгромившего британцев под Хартумом. Джозефа Смита, считавшего Слово Божье с золотых скрижалей с помощью волшебных очков. Брайем Янга. Дюжины основателей радикальных ветвей христианства и ислама, действовавших в девятнадцатом и двадцатом веках. Безликого, безымянного пророка Бинарного Миллениума. И многих других проходимцев меньшего калибра, не таких талантливых, проповедников разных извращенных идей, слишком грязных для массового потребления. Интересно, к какой категории принадлежал Тьери?

Закончив знакомство с этой мрачной страницей истории, я задался вопросом: насколько подобные люди способствовали развитию философии, установлению порядка и цивилизации? Иудаизм, христианство и ислам упорядочили и разделили западный мир. Я сам восхищался Иисусом.

Но все, что я узнал о Тьери, не позволяло мне причислить его к сонму великих. Передо мной возник образ заурядного волокиты, мелочного, злобно преследующего всех, кто ему чем-либо не угодил. Он сочинял смехотворные правила, регламентируя жизнь своих последователей. Он показал себя жестоким и вспыльчивым. И вот в конце концов, вместо того чтобы присоединиться к Вознесшимся Владыкам в их галактическом круизе — именно так Тьери обещал поступить после освобождения от бренного тела, — он был заморожен Обществом Стартайм и сохранил свою голову на долгие годы, уповая на чисто светский вариант бессмертия.

Вернувшись в Ледяную Впадину, я на эскалаторе спустился в хранилище. Столбарт и Кайлетет-Дэвис все-таки покинули нас. Но оборудование их осталось на месте, поскольку отозвали их не очень решительным тоном, пожелав нам при этом довести проект до конца. Ро обучили основам пользования приборами, и она теперь кое-как умела перематывать назад готовую запись и даже сама переводила информацию, считанную с других голов.

Мы сидели на корточках в углу стальной камеры, почти не разговаривая, Ро, чертыхаясь вполголоса, билась над непослушным прибором.

— Я хочу дать новую интерпретацию вот этой записи. По-моему, перевод не очень точный.

Мы прислушивались к тому, что запечатлелось в памяти Тьери в последние несколько минут, пока он оставался в сознании. Зрительных образов мы пока не получили. Звук искажался приборами, делая голоса почти неузнаваемыми.

— Мистер Тьери… (треск) старый друг мистера Уинстона…

— Скорее всего, это телефонный разговор, — пояснила Ро.

— Знаю такую. А что ей нужно?

Это заговорил сам Тьери. Голос, доносившийся до него из собственной головы, немного резонировал.

— Она интересуется, собираетесь ли вы выступить с новым телепатическим логотрактатом класса XYZ на январском симпозиуме.

— А почему бы и нет? А чем она вообще занимается? Надеюсь, это не очередная сучка из посреднической конторы на Стейтен-Айленд?

— Нет, сэр. Она наш вкладчик, из платинового списка. И отправляла своих пятерых детей на сентябрьские сборы логологистов в Таосе.

— Обычный деловой разговор, — предположила Ро. Она расположилась на полу в позе лотоса, подперев подбородок руками, поставив локти на колени, словно в детстве. «Потерпи немного, сейчас начнется самое интересное», говорил ее взгляд.

— Скажите ей, что телепатические трактаты отнимают у меня слишком много умственной энергии. Для выступления с трактатом класса XYZ мне потребуется десять новых вкладчиков, и обязательно платинового уровня. Контакт с утраченными богами — очень энергоемкое дело.

Даже пропущенный сквозь собственный фильтр, голос Тьери звучал устало. Он принадлежал человеку, охваченному смертельной тоской. Казалось, ничто уже не способно принести ему облегчения.

— Могу я твердо рассчитывать на контракт?

— Что это значит, черт возьми?

— Сэр, я имею в виду, располагаете ли вы сейчас такими возможностями? Последнее время здоровье ваше пошатнулось. На прошлой лого-конференции…

— Передайте миссис — как ее там? — что я с головой окуну ее в дельта-мудрость и боги счистят уродливые наросты с ее разума. Обещайте ей все что угодно, только убедите на нас работать. Нам нужно привлечь еще десять платиновых вкладчиков. Ну, что еще, черт бы вас побрал?

— Простите, если огорчил вас чем-то, мистер Тьери. Просто мне хотелось бы, чтобы все прошло гладко…

— Я ценю вашу заботу, но уверен, что у меня хватит сил. Я черпаю их… в собственном теозаряде. Ну, что еще? А-а-а-а-а-а-а…

— Сэр!

Раздался протяжный стон, оборвавшийся после глухого стука, несколько голосов, перебивающих друг друга, потом их заглушил надрывный женский голос:

— Кимон, Кимон, что с тобой?

Вместо ответа послышалось клокотание, как в неисправном водопроводе, потом в тесной комнате словно взрывали хлопушки, и через их грохот в те секунды, пока в Тьери, уже не владеющем своим телом, постепенно угасало сознание, в нем успел запечатлеться женский голос, причитающий: «Кимон, Кимон, что с тобой…» — и его собственные последние слова: «Приведите Питера!»

Запись с переводом закончилась, и Ро выключила кассету.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

— Теперь я понимаю, почему многие люди осуждают подобные эксперименты, — сказал я спокойно, — и почему земные логологисты из кожи вон лезут, чтобы помешать нам.

— Да, это пострашнее, чем заглянуть в чей-то дневник, — согласилась Ро. — Мы вторгаемся в самые сокровенные мысли.

— Нужно опечатать все головы и хранить до тех времен, когда оживление станет возможным, — сказал я.

Ро обвела взглядом стальные коробки, аккуратно расставленные по полкам вдоль стен камеры, оборудование кайлететов и оннесов, громоздящееся возле нас.

— Давай соберемся с духом и, если нам разрешат продолжить работу, выработаем собственные этические нормы. Ведь мы первые, кто этим занялся. Никакого греха во всем этом нет, но, кажется, нам грозит опасность.

— Слушай, Ро, я уже дошел до ручки. Не проще ли позвонить Таск-Фелдерам и предложить им Тьери? Пусть забирают его на здоровье, лишь бы отстали от нас.

— Ну и как, по-твоему, с ним после этого поступят? — спросила Ро.

Я закусил губу, а потом сказал, пожимая плечами:

— Наверное, отправят обратно на Землю. А там уж пусть их директор решает, стоит ли…

— Стоит ли его освобождать, — закончила за меня Ро, — чтобы он смог присоединиться к Вознесшимся Владыкам?

— Я не обнаружил ни одного члена его семьи, ни одного наследника. У него нет никого, кроме логологистов.

— Которым он нужен как собаке пятая нога, — добавила Ро.

— При этом они так же не хотят, чтобы Тьери принадлежал кому-то еще.

Ро, до этого сидевшая в позе лотоса, теперь опустилась на колени и отключила от сети переводчика.

— Ты согласен с планом Томаса?

Я замер, задумавшись над ответом. Не хотелось связывать себя каким-то обещанием.

— Нам нужно время, — сказал я уклончиво.

— Мики, сандовалы отвечают за все головы, что значились в контракте, и обязаны сохранить их, все до единой. И если появится возможность их оживить, это тоже сделаем мы.

— Ладно, поступай как знаешь.

— Вот черт! Угораздило же Роберта и Эмилию выбрать именно это Общество Сохранения! — сказала Ро с досадой. — По мне так лучше бы вообще никогда не слышать про Стартайм.

— Это уж точно.

Я ненавижу неопределенность. И потому план Томаса показался мне вполне удачным, по крайней мере мне самому ничего лучшего на ум не пришло. Поскольку нас приперли к стенке, меры требовались самые экстренные. Конечно, я был не в восторге от роли неумелого простачка, которую мне предстояло сыграть перед Фионой Таск-Фелдер. Не так уж приятно быть приманкой, куском сырого мяса. Я снова отправился в Порт Инь, но к Томасу наведываться не стал. За два часа до вылета мы отработали все до мельчайших деталей по телефону, стараясь предугадать возможные увертки и контрходы…

Выполняя первую часть плана, я совершенно неожиданно появился у Президента, раздавленный, лишившийся работы, подвергнутый остракизму старейшими членами семьи за то, что свернул с избранного ими курса. Я взъерошил волосы, скорчил скорбную мину и, ворвавшись в приемную, срывающимся голосом потребовал немедленной аудиенции у Фионы Таск-Фелдер. Секретарь, уже знавший меня в лицо, попросил немного подождать. Я не заметил, чтобы за это время он переговорил с Фионой или набрал что-либо на клавиатуре. Скорее всего ей просто сообщили, что здесь происходит нечто интересное, и за мной стали следить с помощью специальной камеры. Полагаясь на свое чутье, я старался прикинуться совершенно ошарашенным.

— Президент выкроила для вас время, — сказал секретарь немного погодя. — Вы встретитесь чуть позже. Пятнадцать сотен вас устроит?

— Да, вполне.

Прослонявшись по Порту Инь три часа, я вернулся в президентский офис. Пока я выполнял все пируэты без сучка и задоринки. Во время взаимных реверансов и расшаркиваний постепенно определялось, кто из партнеров поведет, а кто будет следовать за ним в танце.

И вот я уже шагал по длинному коридору к рабочему кабинету Президента. Девушки все еще перевозили файлы. Это уже становилось каким-то навязчивым видением. При виде меня они заулыбались, и я улыбнулся в ответ, почти благожелательно.

Раскрылась дверь в кабинет Президента. И снова передо мной возникла подтянутая, полная мощи фигура мадам Президента. Она сидела за письменным столом, скрестив руки на груди, приготовившись принимать мою безоговорочную капитуляцию.

— Прошу садиться, мистер Сандовал. Итак, я к вашим услугам.

— Я пошел на большой риск. Вы, наверное, уже знаете, что меня сместили с должности… Но, несмотря на увольнение, я уверен — нам необходимо вступить в переговоры.

— И между кем будут вестись эти переговоры?

— Между мной и вами…

— А кого вы, собственно, представляете, мистер Сандовал? И кого, по вашему мнению, представляю я? Совет или общину?

— Это сейчас совершенно не имеет для меня значения. — Я выдавил из себя жалкую улыбку.

— Зато это важно для меня. И если вы хотите разговаривать с Президентом Совета, я вас внимательно выслушаю. А если с общиной Таск-Фелдеров…

— Я хочу поговорить в вами. Мне просто необходимо рассказать вам кое-что.

Она подняла взгляд к потолку.

— Вы уже один раз сели в лужу, мистер Сандовал. И, как видите, вам это дорого обошлось. Давно известно, что в семейных общинах процветают местничество, кумовство и некомпетентность. Синдики наделили вас соответствующими полномочиями?

— Нет.

— Тогда нам обоим эта беседа может здорово напортить.

— В свое время вы мной очень ловко попользовались, — произнес я с неподдельным гневом. Эта вспышка пришлась очень кстати. Она помогла мне избежать фальши в столь ответственном выступлении. — Теперь мне приходится замаливать грехи перед нашими синдиками и директором. А попутно вы получите информацию, которая вам очень пригодится.

В ее пронзительном взгляде читалась не столько злость, сколько ожидание. Так смотрит хищный зверь, подстерегающий добычу.

— Согласны ли вы выступить с показаниями в Совете? Готовы ли рассказать в Совете то, чем собираетесь сейчас поделиться со мной?

Итак, Томас оказался прав.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Я не имею права выслушивать вас, пока вы не изъявите желания свидетельствовать в Совете, на открытом заседании.

— Прошу вас…

— Это обязательно, Мики. Вам бы лучше посоветоваться с синдиками, прежде чем решаться на такой шаг. — Она встала, давая понять, что беседа закончена.

— Ну что ж, вы сейчас сами решите, нужно ли, чтобы меня допрашивали как свидетеля.

— В регистрационном журнале я запишу, что сегодняшняя встреча состоялась по вашей просьбе, как и в прошлый раз.

— Хорошо, — сказал я с понурым видом.

— Итак, я вас слушаю.

— Мы уже получили доступ к коре головного мозга подопытных голов, сказал я.

— Надеюсь, вы понимаете, какую ответственность на себя берете? — проговорила она медленно, с таким видом, словно проглотила что-то горькое.

— Мы обнаружили нечто потрясающее, то, чего никто не ожидал.

— А именно?

И тут я поведал ей о явных нарочитых ошибках, допущенных в приходных книгах Стартайма, о том, что мы установили имена первых двух неизвестных, внедрившись в их кратковременную память и некоторые другие участки мертвого, но неповрежденного мозга.

В глазах ее промелькнул интерес пополам с отвращением.

— А всего пару дней назад мы установили личность третьего неизвестного. — Я судорожно сглотнул слюну. Чувство было такое, словно я стою на краю пропасти, собираясь броситься вниз. — Это Кимон Тьери. К.Д.Тьери. Он тоже в свое время вступил в Общество Стартайм.

Фиона Таск-Фелдер покачнулась, словно ее ударили.

— Вы лжете, — произнесла она мягко. — Это самое грязное, самое смехотворное вранье, которое я когда-либо… Я даже не представляла, что вы способны на такое, мистер Сандовал. Я… — Она покачала головой с неподдельным гневом и встала из-за стола. — Убирайтесь вон!

Я выложил свой дисковвод на стол.

— Н…не думаю, что вам следует меня выгонять, — сказал я, запинаясь и дрожа всем телом. И снова противоречивые чувства, обуревавшие меня, помогли придать разыгрываемому представлению достоверность. — Я собрал множество доказательств. У меня есть запись последних моментов жизни Тьери.

Она долго молчала, буравя меня взглядом. Потом посмотрела на дискету и снова села за стол.

— Очень скоро вы убедитесь во всем сами, — сказал я и выложил ей все факты, подтверждающие мою правоту. Их оказалось более чем достаточно: логологисты, нанятые на работу Стартаймом, Фредерик Джонс с его иском к церкви, три неизвестных препарата, доставленные с Земли, наш научный триумф — прокручивание назад и перевод последних моментов, оставшихся в их памяти. Наверное, в голове у нее происходило что-то невообразимое: чехарда мыслей, сталкивающихся друг с другом, переходящих одна в другую. Но на лице ее не отражалось ничего, кроме холодного бешенства.

— Я не вижу ни одного убедительного довода в вашем рассказе, мистер Сандовал, — сказала она, когда я замолчал.

Тогда я включил запись, сделанную самим Тьери в последние годы жизни. А затем запись последних моментов, запечатлевшихся в его кратковременной памяти, не только звуковую, но и визуальную, которую Ро с грехом пополам перевела по просьбе Томаса. Лица, вначале совершенно ни на что не похожие, постепенно приобретали все более узнаваемые очертания. Это были воспоминания, которые пришли к нам, минуя личных переводчиков, — сырые, совершенно не обработанные. На экране показался офис, в котором его настигла смерть, громадные, во весь стол, руки, потом все замелькало. Взгляд его беспорядочно заметался по комнате, и уследить за зрительными образами становилось все труднее. А потом звук и изображение стали медленно угасать. Запись закончилась.

Президент сидела, судорожно вцепившись в стол, не в силах оторвать взгляд от дисковвода.

Когда я наклонился вперед, чтобы забрать дискету, Фиона внезапно схватила ее дрожащими руками и с яростью швырнула в дальний угол офиса, так что она отскочила от стены из пенного камня и шлепнулась на метаболический ковер.

— Как видите, это не розыгрыш, — сказал я. — И мы потрясены не меньше вашего.

— Пошел вон, — еле слышно прошептала Фиона. — Сейчас же убирайся к черту!

Я повернулся и направился к выходу, но, прежде чем дошел до двери, Фиона разрыдалась. Плечи ее обмякли, лицо было закрыто ладонями. Я направился было к ней, чтобы хоть как-то успокоить, но после очередного «пошел вон» решил последовать совету.

— Ну, и как она отреагировала? — оживился Томас. Я сидел в его апартаментах, но мысли мои витали за миллионы миль отсюда. Я размышлял о грехе, совершить который прежде казалось мне делом совершенно немыслимым. Томас плеснул мне земной мадеры, и я залпом осушил стакан. А потом принялся рассматривать сквозь кубические файлы стену его жилой комнаты.

— Вначале она мне не поверила.

— А потом?

— Пришлось ее убедить. Проиграть запись. — Я упорно избегал смотреть на Томаса.

— Ну, и что было дальше?

— Она расплакалась.

— А потом?

Я посмотрел на него недоуменно, с оттенком укоризны.

— Она не прикидывалась, Томас. Я просто убил ее этой новостью.

— Очень хорошо! И как же она поступила?

— Выгнала меня из офиса.

— И не договорилась о следующей встрече?

Я покачал головой.

— Очень похоже, что ты действительно пробил брешь в ее обороне.

— Это уж как пить дать, — сказал я невесело.

— Это просто здорово! Теперь мы выиграли немного времени. Так что отправляйся-ка домой, Мики, и отдохни хорошенько. Свою вину ты искупил сторицей.

— Я чувствую себя последним дерьмом, Томас.

— Если ты и дерьмо, то честное. Ты ответил ударом на удар. Теперь вы квиты. — Он протянул мне руку, но я так и не стал ее пожимать. — И запомни: ты сделал это ради семьи, — сказал он, вдруг посуровев.

И все-таки у меня никак не выходили из головы эти слезы, безудержный гнев и растерянность, которую испытывает человек, столкнувшийся с предательством.

— Спасибо тебе, Мико, — снова сказал Томас.

— Называй меня Мики, — попросил я, уходя.

Враждебность, направленная наружу, обязательно влечет за собой и враждебность, обращенную внутрь себя. Этот закон действителен для любого среза общества и даже для отдельных индивидуумов. Причиняя вред каким-то людям, будь то даже враги, ты вредишь и самому себе, по частицам отбирая у себя самоуважение и представление о самом себе. Наверное, говорил я себе, это все равно что вести полномасштабную войну или даже еще хуже. Расправляясь со своими врагами, ты постепенно убиваешь прежнего себя. Если в душе твоей осталось достаточно места, чтобы вместить нового человека, чтобы совершить это полное перерождение, то ты вырастаешь и начинаешь смотреть на вещи более зрело, но при этом и с большей долей грусти. Если же места оказывается недостаточно, ты умираешь внутри себя или сходишь с ума.

Укрывшись внутри теплой и сухой цистерны, я мог наслаждаться физическим комфортом, но от душевных терзаний не избавился. Мысли слились в какой-то нескончаемый, беззвучный монолог, вроде тех, что произносят герои шекспировских пьес. Все мои бесчисленные «я» собрались вместе, чтобы схлестнуться в словесном поединке.

Мне уже стало неловко за ту вспышку ярости, что я обрушил на голову Томаса. Хотя я понимал, что вспышка была неизбежной, но этот человек превратил меня в послушное орудие, к тому же очень действенное, и больно уязвил тем самым мое самолюбие. Тот нелегкий путь, на который я встал, помог мне узнать Фиону Таск-Фелдер совершенно с неожиданной стороны. Оказалось, что она вовсе не бездушный монстр, а обычный, не лишенный слабостей человек, просто-напросто разыгрывающий партию, как считает правильным, но не ради укрепления собственного могущества, а следуя чьим-то приказам.

Интересно, как подействует эта новость на ее боссов, этих генералов бесчисленной, сильно политизированной, сугубо светской армии логологистов?

Если благодаря Томасу новость просочится в широкие круги триадской общественности, то к чему побудит она ревностных приверженцев логологизма?

Логология, вначале являвшаяся навязчивым бредом одного человека, широко распространилась среди масс в результате благоприятного стечения обстоятельств и действия объективных законов общественного развития. Она превратилась в самосохраняющийся, а со временем и сильно разросшийся институт. Нам удалось расшифровать поток сознания человека, стоявшего у истоков этого сумасшествия. Теперь не составляло никакого труда в одночасье лишить иллюзий всех членов этой церкви и, возможно, полностью ее разрушить. Но это не принесло мне никакого удовлетворения.

Я сожалел об утраченной идеологической невинности, о том состоянии счастливого неведения, в котором пребывал всего каких-то три месяца назад. Через десять часов после возвращения из Порта Инь я покинул цистерну, чтобы снова пересечь белую линию.

Да, мы выиграли время, это было очевидно. Протесты логологистов моментально стихли. В эфире установилось прежнее спокойствие.

Вильям опять ликовал.

— Ты чуть-чуть разминулся с Ро, — сказал он, когда я зашел в лабораторию, — ну ничего, через час она вернется. Мики, у меня только что все получилось. Завтра сделаю пробную прогонку. Все устоялось…

— И ты докопался до сути проблемы?

Вильям скривил губы, словно я произнес нечто совершенно непотребное.

— Нет, — сказал он. — Я просто выбросил это из головы. Сейчас у меня не получится воспроизвести этот эффект, даже К.Л. не поможет.

— Не забывай о призраках, — сказал я язвительно. — Они могут вернуться.

— Вы оба такие бодрячки, просто загляденье. Как будто Судный День на носу. А что Томас заставил тебя сделать, уж не пришить ли кого-нибудь?

— Ну, не в буквальном смысле.

— Если так, то постарайся немного встряхнуться. Я хочу, чтобы вы помогли мне завтра.

— В чем?

— Лишняя пара рук всегда пригодится. А еще мне нужны официальные свидетели. Запись не устраивает меня, поскольку лишена эмоций. Рассказ очевидца воздействует гораздо сильнее. Значит, и денег мы сможем выбить больше. Особенно если вы с Ро не поскупитесь на восторги, разговаривая с потенциальными финансистами.

«Наши свидетельства будут слишком противоречивы, чтобы вытряхнуть пыль из финансистов», — подумал я. А вслух спросил:

— Ты что, собрался торговать абсолютным нулем?

— Мы предложим на продажу нечто совершенно невиданное. Никогда еще за всю историю Вселенной вещество не охлаждали до нуля градусов по Кельвину. Мы создадим сеть, охватывающую всю Триаду, Мики. И немного «остудим пыл Сандовальской общины», да простят мне этот каламбур. Да ты и сам все это знаешь: Скажи, отчего ты такой хмурый?

— Извини меня, Вильям.

— Глядя на ваши лица, поверишь, что мы проиграли.

— Нет, мы еще можем выиграть.

— Ну так взбодрись. А то ты на меня смертную тоску навеваешь.

Он снова взялся за работу, а я вышел на мост и нарочно встал между двумя насосами, истязая свое тело исходившими от них колебаниями.

Мы с Ро отправились в лабораторию Вильяма в восемь сотен. Вильям поставил Ро присматривать за насосами, отрегулированными на полную мощность, а я уселся возле рефрижераторов. На самом деле от нас ничего не зависело. Скоро стало ясно, что нас пригласили ради компании, а не как помощников или свидетелей.

За напускным спокойствием Вильяма чувствовалась нервозность, время от времени прорывающаяся наружу. Впрочем, наговорив грубостей, Вильям тут же извинялся и брал свои слова обратно. Короткие вспышки раздражения нисколько меня не задевали, они влияли на меня скорее благотворно, отвлекая от печальных событий за пределами Ледяной Впадины. Странной были мы командой. Ро казалась более подавленной, чем я. Даже насосы не действовали на нее. Меня же все сильнее пьянило чувство изолированности от тех бед, что подстерегали за пределами шахты. Вильям замкнул все наше оборудование в единую цепь, заканчивающуюся гладкой и блестящей Полостью с ячейками внутри. Она покоилась на амортизаторах, под левой опорой моста.

Где-то в вышине, в просачивающемся из лаборатории свете, едва виднелся свод вулканического пузыря с натянутой под ним сетью для обломков.

Терпение Вильяма лопнуло в девятьсот, когда К.Л. объявил об очередном повороте в лямбда-фазе и новом температурном режиме внутри ячеек, не поддающемся интерпретации.

— Тот же режим, что и в прошлый раз? — уточнил Вильям, нервно барабаня пальцами по кожуху К.Л.

— Все параметры совпадают, объем потребляемой энергии тот же самый, ответил К.Л.

Ро отметила, что дестабилизирующие насосы начинают хаотически колебаться, когда втягивают воздух из ячеек.

— А что в таких случаях происходило раньше?

— Я никогда не переводил насосы на такую высокую мощность. Ничего подобного до сих пор не случалось. К.Л., что станет с ячейками, если мы прекратим подачу стабилизирующей энергии?

— Я не берусь судить, — ответил К.Л. с ледяным спокойствием, окончательно взбесив Вильяма.

— Вы ведь говорили прежде, что это может отражать какие-то изменения, нарастающие в ячейках, — напомнил я. — Что вы имели в виду?

— У меня нет пока никакого объяснения, — сказал Вильям, — а К.Л. не отрицает, но и не подтверждает такой возможности.

— Но что ты сам под этим подразумевал? Как это могло случиться?

— Если мы привели ячейки в какое-то новое, еще не изученное состояние, то не исключено, что это обратный временной поток, направленный в прошлое, то есть в то время, в котором мы сейчас находимся.

— Слишком заумно для меня, — сказала Ро.

— Это не просто заумно. Это вообще чертовщина какая-то, но в противном случае мне придется признать поражение.

— А ты сопоставлял время между трансформациями?

— Да! — нетерпеливо сказал Вильям.

— О'кей. Тогда попробуй варьировать интервалы для получения нуля.

Вильям удивленно посмотрел на свою жену и скорчил обезьянью гримасу.

— Что-что? — переспросил он.

— Перенастрой приборы. Отдали или приблизь момент наступления нуля. И больше ничего не меняй.

На губах Вильяма заиграла язвительно-сочувственная улыбка.

— Ро, да ты просто чокнутая! Мне до тебя далеко!

— Прошу тебя, попробуй.

Он выругался, но послушался и перевел все приборы на пять минут назад.

Обратное движение в лямбда-фазе закончилось и возобновилось через пять минут.

— Господи, — прошептал он, — я теперь вообще боюсь до них дотронуться!

— И правильно делаешь, что боишься, — улыбнулась Ро. — А как было во время предыдущего цикла?

— Все протекало безостановочно.

— Вот видишь! Ты на пороге успеха, если он вообще возможен в рамках квантум логики.

— Что скажешь, К.Л.? — обратился Вильям к мыслителю.

— Поворот во времени возможен, только когда не происходит передачи информации, — ответил тот. — Не исключено, что вот-вот успех эксперимента подтвердится.

— Но в чем состоит успех? — недоумевал Вильям. — Данные крайне двусмысленны. Мы не знаем, как вести эксперимент, чтобы вызывать это состояние в прошлом.

— У меня голова кругом идет из-за проклятых насосов, — посетовал я.

— То ли будет, когда они настроятся на ячейки, — сказал Вильям, довольно ухмыляясь. Он подстроил приборы, называя нам выбранные параметры. Мы понимающе кивали, просто чтобы подбодрить его. С этого момента управление экспериментом окончательно перешло к К.Л.

— Думаю, обратное движение прекратится через несколько минут, — сказал Вильям, встав возле полированной Полости. — Можете назвать это квантовой интуицией.

Через несколько минут К.Л. сообщил, что обратный цикл завершился. Вильям кивнул с загадочным видом:

— Мы с тобой не ученые, Мики. Мы настоящие волшебники. Кажется, Бог принял нашу сторону.

Часы продолжали бесшумно отсчитывать секунды. Вильям прошел по мосту и чуть подкорректировал приборы маленьким гаечным ключом.

— Ну, теперь перекреститесь, — сказал он.

— А что, уже начинается? — спросила Ро.

— Через двадцать секунд я настрою насосы так, чтобы они работали только на ячейки, а потом отключу магнитные поля…

— Удачи тебе, — сказала Ро.

Вильям отвернулся от моей сестры, потом повернулся снова, обнял ее и крепко прижал к себе. Лицо его светилось каким-то ребяческим задором.

Когда насосы заработали в новом режиме, я стиснул зубы. Сила колебаний утроилась, кости мои стали как флейты, издающие пронзительные квантовые трели.

— Это невыносимо! — простонала Ро, закрыв глаза. — Я сейчас в штаны наделаю.

— Сладкая музыка, — сказал Вильям, встряхивая головой, словно стараясь избавиться от докучливой мухи. — Сейчас начнется. — Он отсчитывал секунды поднятым кверху пальцем. — Отключаем… поля. — Крошечный зеленый огонек вспыхнул над главным лабораторным пультом — это К.Л. подавал нам сигнал.

— Неожиданный поворот фазы. Обратное движение в лямбде, — сообщил К.Л.

— Будь оно трижды неладно! — заорал Вильям, яростно топнув ногой.

И одновременно с его голосом сверху раздалось еще четыре притопа, словно какие-то неведомые великаны спрыгнули на резонирующий пол. Вильям замер с левой ногой, занесенной в воздух, пораженный эхом, многократно усиливающим его гневный жест. На лице его отразилась сложная гамма чувств. Отчаяние сменилось торжествующим ожиданием. Господи, что же будет дальше?

— Внимание! — раздался вдруг тонкий голос из дисковвода Ро. Следом застрекотал мой личный аппарат. Вильям на этот раз свой дисковвод не пристегнул.

— Аварийная ситуация, — в унисон заговорили наши дисковводы. — Включен запасной источник питания! — Лампочки в шахте едва мерцали, лаборатория огласилась воем сирены. — Генераторы станции повреждены взрывом!

Ро посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Очевидно, оборудование станции, включая тепловые радиаторы, выведено из строя, — в один голос спокойно вещали дисковводы. Информация поступала от автоматических часовых, расставленных вокруг станции. Каждый дисковвод на станции и все системы аварийной связи, соединяющие все штольни, ретранслировали сообщение. Затем в хор вклинился человеческий голос. Я не узнал его. Вероятно, это был техник-эксплуатационщик, обслуживающий системы, расположенные на поверхности. За автоматическими часовыми всегда присматривал хотя бы один человек.

— Вильям, ты в порядке? — спросил он. — Ты что, совсем один?

— С ним я и Мики. С нами все в порядке, — сказала Розалинда.

— Какой-то шаттл сбросил бомбы на наши траншеи. Они разнесли все ваши радиаторы. Источники питания тоже пострадали, а ваша лаборатория стала забирать энергии больше нормального, вот я и забеспокоился…

— Этого не должно было произойти, — сказал Вильям.

— Вильям говорит, потребление энергии не должно было вырасти.

— …и все-таки это случилось, — продолжал он, поворачиваясь к приборам.

— Поворот к нижней лямбда-фазе во всех ячейках, — объявил К.Л.

— …вот я и забеспокоился: уж не поранило ли кого? — закончил техник.

— Все живы и здоровы, — сказал я.

— Вы бы все-таки поднялись наверх. Мало ли какой кабель перебило взрывом, не ровен час…

— И вправду, давайте-ка выбираться отсюда, — сказал я, взглянув наверх.

Прямо над нами колыхалась сетка, провисшая от каменных обломков, напоминая подбрюшье огромной медузы.

— Обратное движение завершилось во всех ячейках, — сказал К.Л.

— Постойте… — начал Вильям.

Я в этот момент стоял на мосту, между Полостью и дестабилизирующими насосами. Рядом, в запутанной паутине проводов, неподвижно висели рефрижераторы. Ро остановилась в дверях лаборатории, а Вильям — возле Полости.

— Абсолютный нуль получен, — объявил К.Л.

Ро взглянула на меня, а я начал что-то ей говорить, но слова застряли у меня в горле. И тут же лампочки вокруг стали гаснуть.

— Немедленная эвакуация! — донеслись до меня словно откуда-то издалека голоса обоих дисковводов.

Я повернулся и сделал шаг, оказавшись между двумя насосами. Именно это спасло мне жизнь или по крайней мере позволило находиться здесь в своем нынешнем состоянии.

Кожухи насосов озарились зеленым сиянием и испарились у меня на глазах, обнажив свисающие, словно спагетти, пучки проводов и яйцевидные свертки. Это слепящее ядовито-зеленое сияние было лишь отблеском чего-то непонятного, вязкого, волнами исходившего от стенок Полости. Вначале я подумал, что мне что-то свалилось на голову, так что из глаз искры посыпались, но никакой боли я не чувствовал. Скорее, появилось ощущение, что меня взяли за голову и за ноги и хотят вытянуть. Я не видел ни Вильяма, ни Ро, потому что стоял лицом к входу в Ледяную Впадину. Я не слышал их. Попытавшись обернуться, я почувствовал, как частицы моего естества словно отделяются друг от друга, а затем смыкаются снова. Я инстинктивно замер на месте, ожидая, пока эти превращения закончатся.

Я заставил себя ухватиться за перила моста и обнаружил, что с руки отслаиваются темные полосы. Осыпаясь на мост, они сворачивались, словно засохшие листья. Моргая, я чувствовал, что веки мои разделяются и соединяются вновь при каждом движении. Страх, укоренившийся в человеке гораздо глубже, чем разум, побудил меня стать совершенно неподвижным, так что лишь пульсация крови в сосудах и прерывистые удары сердца угрожали моей целостности.

В конце концов я не выдержал и стал медленно поворачиваться. Зловещую тишину нарушали лишь скрежет моих подошв по стальной палубе да змеиное шипение, издаваемое моим телом, распадающимся на части и вновь сливающимся воедино.

Пожалуйста, не примите мой рассказ за некую объективную истину. Что бы ни произошло тогда со мной, это настолько сильно повлияло на мои органы чувств, а может быть, и на разум, что я раз и навсегда лишился своей объективности.

Полость треснула, словно яйцо. Я увидел Ро, застывшую между Полостью и лабораторией, вполоборота ко мне, так, словно она внезапно превратилась в каменное изваяние. Какой-то необычный свет исходил от нее, совершенно непригодный для глаз. Не знаю, свет ли изменился к тому времени или мои глаза. Вдобавок тело ее испускало что-то вроде радиации. В данном случае это слово не совсем точно, оно способно ввести вас в заблуждение, но более подходящего я не смог подобрать. Оно словно сообщало о своем присутствии. Ничего подобного мне прежде не приходилось видеть. Оно сбрасывало один слой за другим, становясь все тоньше и тоньше. И все это у меня на глазах. Думаю, информация, заключенная в ее теле, улетучивалась через какой-то новый вид пространства, прежде никогда не существовавший. Пространство кристаллической структуры, сверхпроводник информации. Постепенно теряя свою сущность, Ро становилась все более эфемерной, нереальной. Она просто-напросто растворялась, словно кусочек сахара в горячем чае.

Я хотел выкрикнуть ее имя, но не смог издать ни единого звука. Я будто барахтался в желатине, обжигающем тело при каждом движении, но при этом не растворялся в воздухе, как это происходило с Ро. По крайней мере на эту опасность у меня появился некий иммунитет.

Вильям стоял за Ро, и по мере того как тело ее растворялось, его фигура вырисовывалась все яснее. Поскольку неожиданный эффект застиг его чуть дальше от Полости, он подвергся менее сильному воздействию. Однако и он постепенно терял свое естество, в нем стихала та музыка, что сообщает о расположении и квантовом состоянии частиц, соединяющих их с другими частицами, которая удерживает их в устойчивой форме, в одном состоянии, сохраняя во времени. Наверное, он стал двигаться, пытаясь попасть внутрь лаборатории. Но добился лишь того, что сущность его начала улетучиваться еще быстрее. Тогда он остановился и попробовал дотянуться до Ро. На лице его застыло выражение решимости. Он напоминал ребенка, пытавшего бороться с тигром.

Он все-таки успел погладить ее рукой.

И в этот момент я заметил, как из моей сестры вылетело что-то еще.

Заранее прошу простить, что взялся описывать все это. Я не собираюсь порождать беспочвенных надежд или придавать достоверность разным мистическим интерпретациям нашего бытия, поскольку, как я уже объяснял, все увиденное могло быть просто галлюцинацией, не имеющей ничего общего с объективной реальностью.

И все-таки я увидел вначале два, а затем и три воплощения моей сестры, одновременно стоящих на мосту. Третье из них, подобное облачку с расплывчатыми очертаниями, непостижимым образом двинулось ко мне, и прикоснулось своим отростком.

«Как ты, Мики? — раздалось у меня в голове. — Ты только не двигайся. Прошу тебя, не двигайся. Ты, кажется…»

Внезапно я увидел Ро ее собственными глазами. Тот опыт, что за всю жизнь накопился в ее сознании, улетучиваясь, прошел через мой разум. И я физически почувствовал, как она растворяется в сверхпроводящей среде.

Облачко прошло через меня, влекомое какой-то таинственной силой, а потом, воспарив над Впадиной, выпало сверху дождем. «Неужели со мной будет то же самое?» — пронеслось у меня в голове. Другие образы Ро и Вильяма постепенно превратились в размытые пятна, да и сама лаборатория стала вскоре бледным пятном, ощетинившимся хоботками флюидов.

Как ни странно, сама Полость, содержавшая медные образцы, — я полагаю, именно они, их новое состояние абсолютного нуля, объявленное К.Л., и вызвало катастрофу — осталась более твердой и устойчивой, чем окружающие предметы, несмотря на трещины, усеявшие ее поверхность.

По моей собственной гипотезе, никем до сих пор не подтвержденной, я пострадал от разложения вещества в меньшей степени, потому что оказался в тот момент между двумя дестабилизирующими насосами. В то время как все остальное на глазах утрачивало свою реальность и становилось все менее материальным.

Вслед за этим мост осел и распрямился под моей тяжестью, словно я стоял на резиновой ленте. Проделав несколько замысловатых гимнастических упражнений, я уцепился за перила обеими руками. Неведомая сила увлекала меня вниз, навстречу металлическому хранилищу для голов. Я беспомощно перебирал ногами, стараясь найти хоть какую-то точку опоры.

В конце концов я уперся ступнями в крышу хранилища. Резкая боль пронзила обе ноги, отдаваясь в бедрах. Задрав голову, я отчаянно выискивал, за что бы ухватиться, и тут заметил, как лаборатория свободно вращается в центре Впадины, медленно испаряясь. Ро и Вильяма к тому времени и след простыл.

Холод, сковавший меня поначалу, отступил. Рефрижераторы бесшумно соскользнули вниз и, пробив стенки камеры, брызнули струями холодной голубой жидкости, заполнившей дно Впадины, окатив меня с головы до ног. Все, что я опишу вам дальше, по моему собственному разумению, всего лишь бред больного человека.

Каким образом инстинкт способен предостеречь от опасности, с которой никогда прежде не сталкивался ни один из людей? И все-таки, облитый этой неизвестной жидкостью, я почувствовал ужас и отвращение. Страх оказался настолько силен, что я снес перила моста, словно они были сделаны из тонкого алюминия. Я знал, что это не жидкий газ из рефрижераторов. И что смерть от обморожения — это не самое страшное.

Подтянувшись на руках, я вытащил ноги из трясины и, закинув одну из них на опору, оказался на метр выше. И все-таки я не вылез до конца из этого колышущегося озерца, оно продолжало просачиваться внутрь меня.

Я почувствовал, как меня наполняют чужие чувства и воспоминания. Воспоминания покойников. Воспоминания, вытекшие из четырехсот десяти голов в трансформированное кристаллическое временное пространство. Информация хлынула в густое озеро, состоящее из чего-то ранее никем не виданного, в то, что нельзя даже назвать веществом. Во что-то вроде эссенции или холодного варева.

Часть этих воспоминаний до сих пор остается со мной. В большинстве случаев я не знаю, кому они раньше принадлежали. Но вижу лица, слышу голоса, вспоминаю эпизоды, происшедшие на Земле в те времена, когда меня и на свете не было. Я никогда не упоминал об этом ни в официальных беседах, ни в частных по одной-единственной причине: чужая память наполнила меня, словно чашу, она изменила меня, вытеснив часть моих собственных воспоминаний, и я не хочу, чтобы это подтвердилось.

Одно из воспоминаний, самое потрясающее, думаю, все-таки нужно записать, хотя и без официальных процедур. Должно быть, этот кусок памяти перешел ко мне от самого Кимона Тьери. В нем есть что-то неуловимое, роднящее его со зрительными образами, которые я демонстрировал Фионе Таск-Фелдер. Уверен, что в этом страшном пруду в меня проникли его предсмертные мысли. Я ненавижу это воспоминание. И ненавижу Тьери.

Подозревать какого-либо человека в двуличии, злобности и жадности — это одно; знать это наверняка, на все сто процентов, — совсем другое. С такими открытиями лучше никому не сталкиваться.

Последние мысли Кимона Тьери были не об ожидавшем его славном путешествии и не о долгожданном превращении в существо высшего порядка. Нет, он страшился возмездия. В те последние моменты, что предшествовали вечному забвению, он сознавал, что породил ложь и навязал ее сотням тысяч других людей, ограничив их свободу и индивидуальность, а потому боялся попасть в ад, в полном соответствии с учением, привитым ему в воскресной школе…

Он стал жертвой лжи другого уровня, созданной его предшественниками, чтобы наказывать врагов и оправдывать собственное жалкое существование. Череда его мыслей резко обрывается, полагаю, в момент смерти Тьери — в момент, когда пришел конец всем застывшим воспоминаниям и всем физическим трансформациям. Я этого момента почти не помню.

Я карабкался по опорам, стараясь подняться как можно выше над этим страшным озерцом. И чем больше удалялся от Полости, тем прочнее становились прутья. И все-таки даже самые прочные из них постепенно теряли форму и сгибались. Цепляясь за них, словно обезумевшее от ужаса насекомое, я, сам не знаю, как, умудрился преодолеть двадцатиметровую высоту и добраться до двери. Это произошло минуты через три после бомбежки, если время вообще было тогда властно над Ледяной Впадиной.

Спасатели наткнулись на меня, когда я переползал через белую линию Вильяма. Они хотели было спуститься в шахту, чтобы спасти остальных, но я убедил не делать этого. Видя мое состояние, они не стали упорствовать.

Я лишился верхнего слоя тела, толщиной с полсантиметра, и всех волос. Именно такой вид бывает у человека, облитого сверхохлажденным газом.

Два месяца я беспробудно спал в подвешенном состоянии, в специальной палате госпиталя Инь Сити. Меня погрузили в специальный органический состав. Кожные, мускульные и костные клетки приживлялись на моем теле под руководством микрохирургических приборов. Через два месяца, после пробуждения, мне показалось, что я все еще в Ледяной Впадине, что я барахтаюсь в озерце и постепенно просачиваюсь через сферическую Полость, словно вода через податливую губку, медленно погружаясь в Вечное Спокойствие. Я не ощутил ни малейшего страха, потому что все мои чувства давно атрофировались.

Томас пришел в палату, когда я уже соображал, кто я такой и где нахожусь. Он сел возле кровати и улыбнулся, напоминая покойника стеклянными глазами и бледной кожей.

— Я проиграл, Мики.

— Мы проиграли, — прохрипел я еле слышно.

Ощущение было такое, словно тело мое поместили между ледяными кубиками. Низко нависший черный потолок, казалось, засасывал в себя мое естество, чтобы выплюнуть затем в бескрайний космос.

— Ты единственный, кто выжил, — сказал Томас. — Вильяма и Ро спасти не удалось.

Хотя я и сам догадывался об этом, но подтверждение этой догадки стало для меня страшным ударом.

— Тебя полностью восстановят, Мики. Ты еще меня переживешь. А знаешь, я ведь ушел из директоров. — Он встретился со мной взглядом и скривил рот в иронической усмешке.

— Искусство политика заключается в том, чтобы избегать катастроф, находить выход из трудных ситуаций, действовать на благо всех, в том числе и твоих врагов, даже если они не понимают, в чем их благо. Разве не так, Мики?

— Да, — прохрипел я.

— То, что я просил тебя сделать…

— Я это сделал.

— Дело получило широкую огласку, Мики. Мы здорово им врезали, они пока еще даже не поняли, во что им это обойдется… Точнее, они сами себе врезали.

— Кто сбросил бомбы?

Он покачал толовой.

— Какая теперь разница? Все равно никого не допрашивали, не было никаких арестов и приговоров. Никто ничего толком не видел. К тому времени, когда мы снарядили группу захвата, он, должно быть, уже успел ускакать на сотню-другую световых лет.

— Никаких арестов… А как же Президент? Ей это тоже сойдет с рук?

— Мы ведь с тобой не знаем наверняка, что приказ отдала Фиона. А потом мы и так ее сильно огорошили. Она больше не Президент.

— Она ушла в отставку?

— Нет. Она просто вышла из шлюзовой камеры без скафандра через четыре дня после налета. Этот грех я беру на себя.

— Нет, это наша общая вина.

— Как скажешь…

Таковы были его последние слова. Я снова остался лежать в одиночестве, постоянно терзаемый одними и теми же мыслями: «Вильям и Ро так и не спаслись. Только я помню про то озерцо».

Умерли они или просто растворились, окунувшись в то таинственное озеро? Или унеслись в бескрайний космос? Я не знаю. Так же, как не знаю, стали ли головы теперь в меньшей степени мертвыми, чем прежде.

Существует такое понятие, как подотчетность.

Через какое-то время меня допросили — настолько, насколько позволяло мое состояние, но арестов опять не последовало. Хотя никто особенно не сомневался, что приказ о бомбардировке отдал кто-то из землян, а то и сама Фиона Таск-Фелдер, ни одному из ее подручных так и не предъявили официального обвинения. Общинам хотелось одного: поскорее забыть об этом кошмаре и вернуться к нормальной жизни.

Томас же оказался абсолютно прав. История эта быстро облетела всю Триаду и стала легендой. Теперь каждый знал про Тьери, пожелавшего, чтобы ему отрезали и заморозили голову, отступившего от веры, которую он сам же и основал. А также про его последователей, отчаянно сопротивлявшихся возвращению своего учителя в какой бы то ни было форме.

…Никакое судебное разбирательство, никакие суровые приговоры не нанесли бы логологистам такой тяжелый урон. Правда — не столь действенный обвинитель, как легенда. Ни один даже самый искусный политик, сколько бы лжи ни нагородил, не выстоит против легенды.

…Двадцать лет назад Таск-Фелдеры перестали быть логологистской общиной. Большинство ее членов проголосовало за то, чтобы открыть доступ в общину новым поселенцам любого вероисповедания. Их связи с Землей прервались.

Я же, выздоровевший и чуть постаревший, долго бился над тем, чтобы навести порядок в лунной политике. Кроме того, я женился, дав Сандовальской общине собственных детей. Полагаю, что долг перед семьей и Луной я выполнил. И не совершил ни одного поступка, которого мог бы стыдиться. На моих глазах лунная политика и конституция приняли теперь привычные для всех формы. Пусть они не идеальны, но приемлемы для большинства и неизменно демонстрируют свою эффективность в моменты кризисов. И все-таки до публикации этих воспоминаний я никогда ни с кем не делился пережитым в то ужасное время.

Возможно, ни в какое Вечное Спокойствие я и не окунался, возможно, все это ложь, безотчетно изобретенная мной, когда я, корчась от боли и страха, жаждал только одного — справедливой мести.

Мне очень не хватает Ро и Вильяма. И когда я записываю эти слова, то тоскую по ним еще сильнее. Порой скорбь захлестывает меня так сильно, что я откладываю дисковвод и долго сижу в оцепенении. Печаль не умирает никогда. Время чуть притупляет боль.

Никому так и не удалось повторить достижение Вильяма. И я все более склоняюсь к мысли, что дело не в бомбах. Эксперимент в конечном счете был обречен на неудачу. Лишь цепь каких-то невероятных совпадений, а также могучий талант Вильяма, изощренный ум К.Л. и неожиданный сбой в оборудовании привели нас к успеху, если происшедшее можно считать таковым.

При первой же возможности я отправился к заблокированному входу в Ледяную Впадину. Я миновал станционных часовых и единственного человека охранника; им была молоденькая девушка, родившаяся после описываемых событий. Я, как директор Сандовальской общины и человек, пострадавший при катастрофе, имел на это право.

Пространство за белой линией было усеяно старым, заброшенным оборудованием, напоминавшим о десятке бесплодных расследований. Я пришел туда, чтобы помолиться. Отбросив рационализм, я тешил себя надеждой, что слова мои проникнут в трансформированное вещество и сольются с информацией, заключенной в нем.

Я убеждал себя, что грех, оставшийся на мне — гибель Фионы Таск-Фелдер, — ничто по сравнению с грехами Тьери… Но мне не становилось от этого легче.

Вряд ли кто поймет меня, но я хочу, чтобы после смерти мой прах захоронили в Ледяной Впадине, там, где навсегда остались моя сестра и Вильям. Бог простит меня и примет к себе, так же как принял Тьери, Роберта, Эмилию и остальные головы. Всех нас ожидает Вечное Спокойствие.

Перевод: О. Черепанов

Примечания

1

Апвеллинг — подъем глубинных вод на поверхность.

Content

Грег Бир
Схватка

Музыка, звучащая в крови

Смертельная схватка

Касательные

Сестры

Чума Шредингера

Головы

Примечания