Алексей Азаров

Курьер запаздывает

Ал. АЗАРОВ, Вл. КУДРЯВЦЕВ

ПОВЕСТЬ

Рисунки Б.СОНИНА

В этой повести мало домысла. Ситуации, описанные нами, в основном совпадают с действительными событиями, а человек, названный слави багряновым, — он среди нас, живет в москве, и многие видели его на гоголевском бульваре. Любители шахмат поговаривают о нем, как об интересном и остром игроке. Впрочем, это все, что они знают о нем; остальное — настоящее имя, биография, вкусы и привычки — известны только тем, кому по должности положено быть осведомленным о некоторых других деталях его биографии.

Работая над повестью, авторы старались по возможности приблизить текст к изустному рассказу своего героя, и это не литературный прием, а, как нам кажется, единственно возможный для данного случая способ сохранить и донести до читателя подробности операции “идите с миром” — одной из многих операций, в которых участвовал человек, носивший двадцать девять лет назад имя слави николова багрянова…

Москва, 1971 г. Авторы

1. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН — ВОСТОК. ПРОМЕЖУТОЧНАЯ ОСТАНОВКА В БЕЛГРАДЕ

— Кто вы такой будете, ваша милость?

Он промолчал.

— А вы тоже по коммерческой части работаете?

Э.Накадзоно,

Тайный рейс

Путь его лежал через темные болотистые пространства.

Вальтер Скотт,

Гай Мэнеринг

Я ненавижу мелкий дождь. Не то что он действует мне на нервы, но при виде капель, тянущихся по оконному стеклу, у меня возникает озноб. Мир кажется собором, где идет панихида по усопшему. Хочется вынуть платок и промокнуть глаза.

Дождь преследует от самой границы. Сначала это была гроза с ударами грома, похожими на бомбежку, потом она перешла в ливень, а сейчас выродилась в мелкую дребедень, которая и не думает делать передышки. Во всяком случае, до вечера у неба хватит запасов воды — пепельные клочья, плывущие в зените, смыкают строй, сливаются в безнадежную темную тучу.

Отправление затягивается, и я стою на перроне, разглядывая воробьев, прячущихся под навесом. Они мокры и невеселы, и перья у них топорщатся как иглы. Птицам тоже плохо, и даже крошки булки, брошенные мной на асфальт не привлекают их внимания.

Усатая итальянка — первое купе, место номер два — прогуливаете перрону сизую от влаги болонку. Болонка брезгливо обходит лужи и нервно зевает. Я касаюсь пальцами полей шляпы и выдавливаю улыбку.

— Доброе утро, синьора!

— Доброе утро… Почему мы так долго стоим?

— Никто ничего не говорит. Даже радио онемело.

Итальянка нежно гладит мокрую болонку.

— Не капризничай, Чина.

Усики у итальянки, как у д’Артаньяна, но это не делает ее непривлекательной. Кажется, она не прочь со мной подружиться — до Милана еще далеко, а в дороге так скучно.

В нашем вагоне пустует половина купе. Война. Сейчас по Европе путешествуют только те, кого гонит в дорогу необходимость. Я тоже, честно говоря, охотнее сидел бы дома или в своей конторе на улице Граф Игнатиев. В такую погоду Мария сварила бы мне крепкого кофе и я пил бы его из крохотной чашечки — горький, густой.

— Ну же, Чина, делай пипи!

Я вздрагиваю и смотрю на итальянку. Она озабочена. Болонка крутится возле моей ноги. Строю милую улыбку и отодвигаюсь. И снова вздрагиваю, ибо черный раструб перронного репродуктора внезапно обретает дар речи. Слова хрустят, как жесть.

— Пассажиров экспресса Симплон просят занять места в вагонах!.. Повторяю: дамы и господа, займите свои места в вагонах! Соблюдайте порядок!

Д’Артаньян в юбке подхватывает на руки свое мохнатое сокровище и торопится в вагон; я помогаю ей одолеть ступеньки и удостаиваюсь многообещающей благодарности.

— Грация!

Одно слово, но как оно сказано! И почему это мне всегда так везет? Куда бы я ни ехал и как бы пуст ни был вагон, в нем всегда отыскивается одинокая дама, безошибочно угадывающая во мне холостяка и считающая долгом пустить в ход свои чары.

Итальянка наконец скрывается в купе, а я, не теряя времени, бегу в другой конец вагона. Мне почему-то кажется, что объявление по радио отнюдь не означает конца затянувшейся остановки и связано с каким-то сюрпризом для пассажиров. Если это так, то лучше смирно сидеть на месте, сменив обычную обувь на теплые домашние туфли без задников и погрузившись в чтение детективного романа.

Тихие шаги в коридоре. Негромко брошенная фраза, в которой мелким прованским горошком перекатывается буква “р”, и вслед за проводником в коричневой курточке через порог купе перешагивает Вешалка с обвисающим с плечиков костюмом. Костюм черный, в скромную тонкую полоску… Сюрприз, хотя и не тот, о котором я думал.

Вешалка складывается пополам и опускается на диванчик напротив. Загромождая проход, на коврик укладывается желтый кожаный кофр — весь в ремнях, как полицейский на смотре, — а рядом с кофром протягиваются две жерди в брюках, такие длинные, что проводник, выходя, едва не спотыкается о них.

— Мерзкая погода, — говорит Вешалка вместо приветствия. — Э?

Я соглашаюсь:

— Совсем непохоже на лето…

У Вешалки четкий берлинский акцент и серые волосы. Нахожу необходимым представиться:

— Слави Багрянов. Коммерсант.

— Фон Кольвиц.

И все. Ни имени, ни профессии. Так и должно быть: для немца, да еще обладателя приставки “фон” перед фамилией, болгарский торговец — парвеню, неровня. Тем лучше, путешествие пройдет без утомительной дорожной болтовни, после которой чувствуешь себя обворованным.

Фон Кольвиц, грея, потирает ладони. Пальцы у него сухие, узкие; на мизинце правой руки перстень с квадратным темным камнем. Банковский служащий высокого ранга или промышленник? Не следует ли предложить ему сигарету?

Пока я раздумываю, в коридоре вновь возникает шум — на этот раз громкий, с вплетенным в него характерным бряцанием оружия. Звонкий молодой голос разносится из конца в конец вагона, обрываясь на высоких нотах:

— Внимание!.. Проверка документов!.. Приготовить паспорта!..

Стараясь не спешить, достаю из внутреннего кармана паспортную книжку с золотым царским львом и внушаю себе успокоительную мысль, что позади уже три такие проверки: одна в Софии и две на границе, при переезде.

— Документы!

В дверях трое. Молча ждут, пока я дотянусь до столика и возьму паспорт. Так же молча разглядывают его, все трое. Чувствую, что ладони у меня начинают потеть, и глубже, чем хотелось бы, затягиваюсь сигаретой.

Короткий разговор, похожий на допрос.

— Куда едете?

— В Рим. По делам фирмы… Вот моя карточка.

Визитка переходит из рук в руки. В ней сказано — на болгарском и немецком: “Слави Николов Багря-нов. София. “Трапезонд” — сельскохозяйственные продукты, экспорт и импорт. Тел. 04–27”.

На руках у всех троих черные одинаковые перчатки. Серо-зеленая полевая форма; у старшего погоны обер-лейтенанта. Странно, что нет штатских. Странно и то, что фон Кольвиц, кажется, не собирается предъявлять документов.

— Кем выдана виза?

— Германским посольством в Софии. Лично его превосходительством посланником Адольфом Хайнцем Бекерле…

А вот и штатский — он, словно статист в пантомиме, возникает за спинами троих и забирает у них мой паспорт. Из-под тирольской шляпы с оранжевым перышком на меня устремляется острый, но пока еще равнодушный взгляд. Установив сходство фотографии в паспорте и оригинала, он принимается прямо-таки ощупывать документ — строчку за строчкой… Это уже не абвер, это гестапо… Может показаться странным, откуда я это знаю, и вообще, откуда у коммерсанта такая интуиция на дорожные сюрпризы, но если вспомнить, что я только и делаю, что езжу и в пути держу уши и глаза открытыми, то все станет на свои места. Ну и кроме того, я с детства отличался догадливостью. Сейчас опыт и прирожденная сообразительность позволяют мне, например, безошибочно определить причину инертности фон Кольвица. Готов держать пари, что он предпочтет объясняться с патрулем в коридоре.

Гестаповец все еще вчитывается в документ.

— Вы говорите, что виза выдана послом Бекерле? Но здесь не его подпись.

— Разумеется. Подписывал первый секретарь. Его превосходительство посланник только дал указание.

— Вы едете в Рим? Почему же виза до Берлина?

— Видите ли… — Я на миг запинаюсь, прикидывая, как бы ответить покороче. — Рим — всего лишь промежуточная остановка. Цель моей поездки — переговоры с имперскими органами.

— С какими именно?

— С министерством экономики.

В подтверждение своих слов я могу продемонстрировать письмо — официальный бланк министерства, где черным по белому написано, что меня рады будут видеть в Берлине, на Беренштрассе, 43, в любой день между 20 июля и 5 августа, — однако я предпочитаю не спешить. Гестаповец с неохотой возвращает мне паспорт.

— В порядке…

Поворачивается к фон Кольвицу.

— А вы? Чего вы ждете?

Вопреки моим предположениям фон Кольвиц не делает попыток выйти в коридор. Очевидно, болгарский коммерсант, едущий в рейх по делам, связанным с интересами империи, не представляется ему человеком, от которого следует особенно таиться… Удостоверение в черной кожаной обложке и берлинский акцент… Интересно, в каком он звании и чем занимается в РСХА[1]?

Три руки взлетают под козырек; четвертая протягивает документ владельцу. Ничего не скажешь, Гиммлер выучил немцев быть почтительными с представителями учреждения, расположенного на Принц-Альбрехтштрассе!

— Счастливого пути, господа! Приятной поездки, оберфюрер! Поезд сейчас отойдет — задержка из-за проверки…

Вагон вздрагивает и начинает плыть. Точнее, плывет не он, а засыпанный дождем мир за окном: чугунные столбы, рифленый навес над перроном, белые эмалированные таблицы с надписями “Белград” и “Выход в город”.

Открываю саквояж и достаю бутылку “Плиски”. Самое время выпить за остающихся и путешествующих. По маленькой рюмочке. И спать.

С пестрой обложки детективного романа не меня смотрит черный зрак пистолета. Эту книгу мне предстоит читать до самого Берлина. Дома я бы и не прикоснулся к ней, ибо терпеть не могу сказок о благородных сыщиках. Но так уже мне суждено делать не то, что хочется, и подчиняться обстоятельствам. Недаром Мария считает меня самым покладистым человеком во всей Софии.

Фон Кольвиц делает вид, что игнорирует бутылку. Еще меньше его интересует роман, и все-таки я, словно бы случайно, заталкиваю книгу под подушку. До самого Берлина у меня не будет другой…

— За счастливую дорогу?

Секундное колебание на лице фон Кольвица, и короткий корректный кивок. Молча чокаемся и пьем. Я — за благополучный отъезд из Белграда, а фон Кольвиц — не знаю уж за что, может быть, за здоровье обожаемого фюрера.

2. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН — ВОСТОК, ПЕРЕГОН БЕЛГРАД — ТРИЕСТ

— Он был хорошим разведчиком, потому что не выделялся из толпы. У него была заурядная внешность. Помнится, он был среднего роста, но никаких особых примет я не могу назвать.

— Понятно. Как вы думаете, он не был похож на меня?

О.Пинто,

Охотник за шпионами

Меня мутит. Меня ужасно мутит. Синий ночник ускользает от взгляда, из полумрака выплывают оранжевые обручи серсо, и я чувствую себя во власти морской болезни. Не надо было столько пить.

Никогда бы не подумал, что и фон Кольвиц способен набраться как губка. Под конец он был совершенно пьян и забыл о своем нордическом достоинстве. Проводник, прежде чем унести пустые бутылки и постелить белье, долго трудился, очищая коврик и поливая его сосновым экстрактом.

Фон Кольвиц опьянел столь неприлично быстро, что я вначале подумал, что это блеф, игра. После третьей дозы он сделался высокомерным и подозрительным. Пришлось показать письмо из министерства экономики и предложить тост за торговлю и промышленность. Следующую рюмку мы опрокинули за СС. Письмо лежало на диванчике фон Кольвица, и я боялся, что оно запачкается. Ладони у меня снова стали потеть.

Фон Кольвиц спросил:

— Вы уже бывали в министерстве?

Я ответил:

— Нет, — и стал ждать, о чем он еще спросит.

— Чем вы торгуете — хлебом?

— И табаком, и мясом… Чем придется.

— А станками? Прокатом? Или, может быть, парашютным шелком?

— Это шутка?

— Нет, почему же… Просто хочу понять, что общего между вашим “Трапезондом” и министерством экономики, занимающимся исключительно промышленностью.

Он уже и раньше ставил мне ловушки. С самого начала. Зубцы капканов были неважно замаскированы, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как, захлопываясь, они захватывают воздух. Любой мальчишка в Софии мог ответить на вопрос, где находится германское посольство и сколько в доме этажей. Моя контора была в трех шагах от него — каждое утро, сворачивая с улицы Патриарх Евтимий на улицу Граф Игнатиев, я имел счастье любоваться угловым особняком в стиле бельведер. Куда труднее было припомнить внешность его превосходительства посланника, но я припомнил, и капкан опять сработал вхолостую.

После этого, как мы прикончили “Плиску”, я отважился спросить фон Кольвица, едет ли он только до границы или мы окажемся попутчиками до самого Милана.

— Я еду домой, — сказал фон Кольвиц. — Маленький отпуск… Где вы остановитесь в Берлине?

— Где удастся.

— Если будут трудности, позвоните мне… Позвоните дежурному офицеру — семь — шестнадцать — сорок три, и он меня разыщет…

— Вы так любезны! Еще вина?

— За болгар! За союзников!

И вот на тебе: после такого тоста, после обещания помочь — вопрос о министерстве, на который я бессилен ответить.

Вид у меня, надо полагать, был достаточно глупый, хотя я изо всех сил старался заинтересоваться этикеткой на бутылке шнапса. На ней был изображен веселенький пастушок, играющий на свирели. Фон Кольвиц взял у меня бутылку и наполнил рюмки.

— Ну, ну, можете не отвечать, если не хотите. Я привык уважать чужие секреты, господин Багрянов.

— Как вы догадались?

— На письме есть пометка моего друга доктора Делиуса — маленький крючок в самом низу листка.

— Доктор Делиус — торговый атташе посольства, и я знакомил его с письмом.

— Это я и имел в виду. Прозит!

Мы выпили еще, и фон Кольвиц совсем расклеился. Его умения держаться хватило ровно настолько, сколько требовалось, чтобы выслушать мой рассказ о встречах с доктором Делиусом — рассказ, расцвеченный описанием внешности доктора и обстановки его кабинета. Выпить за своего друга Отто Делиуса фон Кольвиц не успел — начались неприятности, пришел проводник и, убрав бутылки, стал вычищать коврик. Фон Кольвиц смотрел на него как на привидение.

Я лежу и вслушиваюсь в тоненький храп фон Кольвица. Серсо все еще плавают под потолком, а морская болезнь вызывает ни с чем не сравнимые страдания. Кроме того, меня познабливает от мысли, что фон Кольвицу, возможно, утром не понравится вчерашняя откровенность.

Самое скверное, если при оберфюрере окажутся секретные документы. Один шанс на тысячу, что это так, и дай бог, чтобы он не выпал на мою долю.

“Спокойно, Слави!” — твержу я себе и пытаюсь привести мысли в порядок. Конечно, нельзя исключить печальную возможность, что, проснувшись, фон Кольвиц в приступе полицейской подозрительности ссадит меня в Триесте и сдаст в контрразведку. Он, конечно, не выбалтывал секретов, а я не пытался их выведать, но будет ли он поутру уверен в этом? Или, спаси господь, после попойки у оберфюрера наступит провал памяти, и содержание наших невинных разговоров выветрится, уступив место сомнениям: “А не сболтнул ли я лишнего?”

Есть ли при оберфюрере служебный пакет? Пожалуй, нет. Его никто не сопровождал, а уважающий себя чиновник РСХА не рискнет везти секретные бумаги без охраны. Тем более в долгую командировку.

Он сказал: “В отпуск, Слави!”

Как бы не так! Хотел бы я найти отпускника, избирающего самую длинную и неудобную дорогу домой. Белград — Триест — Милан — Берн или Женева — Париж и только потом уже автострадой до Берлина. Не лучше ли было срезать путь вдвое и ехать в родные пенаты через Вену и Мюнхен? Правда, я и сам не следую истине, гласящей, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, но Слави Николов Багрянов — коммерсант, а не контрразведчик, стосковавшийся по семье и тихим комнатам без крови на обоях.

Я закуриваю и, закинув руки за голову, вытягиваюсь во весь рост на диване. В таком положении меньше качает и легче думать. Светящийся кончик сигареты выхватывает из темноты вершину желтого лысого бугра. Я рассматриваю его, скосив глаза, и в тысячный раз огорчаюсь: разве это нос?! Толстый, приплюснутый — никакого намека на сходство с классическими образцами.

Моя внешность всегда расстраивает меня. Сказать, что я не красавец — значит ничего не сказать. У меня мясистые щеки, широченный рот и редеющие волосы. Такие лица заполняют страницы юмористических журналов, а в жизни принадлежат, как правило, доверчивым мужьям и добродушным простакам, обкрадываемым своими экономками. Примет ли фон Кольвиц, восстав ото сна, мою внешность в расчет, или же его подозрительность окажется безграничной?

Ответа нет, и я покладисто расстаюсь с размышлениями о грядущих вариантах, чтобы перейти к двум деталям, затронутым в разговоре. Обе они не таят опасности, и думать о них сущее удовольствие.

Прежде всего Делиус. Признаться, я и не догадывался, что он связан с секретными службами империи. Для меня, как, впрочем, и других коммерсантов, он был и оставался торговым атташе, малозаметной спицей в колеснице его превосходительства посланника Бекерле. Теперь я повышаю ему цену и мысленно одеваю в подходящий мундир. Друг оберфюрера не может быть в чине ниже майорского. Так и запишем.

Вторая деталь связана с письмом. Точнее, с визой в левом нижнем углу, играющей, как выяснилось, роль “сезама” при общении с чинами РСХА. Отныне и до самого Берлина письмо будет храниться не менее бережно, чем детективный роман с пистолетом на обложке… Что же, это уже кое-что…

Докуриваю сигарету и давлю ее в пепельнице. Так не хочется вставать, но храп фон Кольвица режет перепонки, и я должен бежать от него в спасительную тишину коридора. Пойду умоюсь.

В туалетной я долго держу голову под холодной струей. Мало-помалу боль стихает, концентрируясь где-то у затылка. Глотаю на всякий случай таблетку аспирина и делаю несколько приседаний. Сейчас я не отказался бы от чашечки кофе. Не разбудить ли проводника?

Помня об усатом д’Артаньяне, я выскальзываю из купе на цыпочках. Но чему суждено быть, то неминуемо происходит. Первой меня настигает Чина — уже в середине коридора, а следом долетает голос хозяйки. Мысленно подняв руки кверху, оборачиваюсь и капитулирую перед распахнутым халатиком и чарующей улыбкой.

— Это вы? Не спите? Как странно… — Синьора тихо смеется и запахивает халат. Подносит руку к груди. Чина юркает в купе и рычит на меня, давая синьоре повод продолжить разговор. — Маленький чертенок! Она совсем отбилась от рук… А я не мужчина и не могу ее наказать.

От меня требуют рыцарства, и я вынужден играть донкихота.

— Поручите это мне.

— А вы можете?

— Вряд ли…

— Я так и думала: вы непохожи на человека, способного обидеть беззащитного.

По-итальянски я говорю хуже, чем по-немецки, но все же достаточно бойко, чтобы ответить галантностью:

— Вы так благосклонны, синьора…

В результате три минуты спустя я уже сижу в купе д’Артаньяна… Синьору зовут Диной. Дина Фер-раччи виконтесса делля Абруццо. Представляясь, я именую ее “эччеленца”, но она протестует:

— Просто Дина.

— Тогда — просто Слави.

Поразительно, как быстро сближаются люди, оказавшись в вагоне-люкс симплонского экспресса И суток не прошло, а я уже на короткой ноге с оберфюрером СС и итальянской аристократкой. Сам факт пребывания в литерном вагоне заменяет для людей известного круга рекомендательные письма и все такое прочее.

Дина тихо воркует, и бриллианты у нее в ушах горят, как радуга.

— Вы едете в Милан?

— В Рим.

— И не остановитесь в Милане?

— У меня там нет знакомых, синьора.

— Мы же условились — Дина… А я? Бог покарает меня, если я откажу вам в гостеприимстве.

— Благодарю за честь, — бормочу я и осторожно глажу болонку. — Если обстоятельства позволят…

— Но нельзя же не осмотреть Милан! Уверена: вы никогда себе не простите, если проедете мимо. Без Милана нет настоящей Италии.

— Рад буду убедиться.

— Я знала, что вы согласитесь. У вас хороший характер, Слави.

Все хвалят мой характер, но не мое лицо. Дине нравлюсь не я — Слави Багрянов, тридцатипятилетний толстяк, а мое положение состоятельного холостяка. Когда женщине за сорок, трудно рассчитывать на более блестящую партию.

Дина опять тихо смеется — голубица, завидевшая корм:

— Ночь… тишина… Как странно…

Пора уносить ноги.

— Весь мир — великая странность, — изрекаю я и встаю.

В коридоре тихо и светло. Сияют начищенные ручки; в полированном орехе панелей отражается блеск хрустальных бра. Оскальзываясь на ковре, добираюсь до своего купе и вхожу.

Фон Кольвиц не спит. Сидит в полном облачении и читает мой детектив. Словно и не он полчаса назад храпел, перегрузившись спиртным. Окно наполовину опущено, и сырой сквозняк гуляет по полу.

Фон Кольвиц отрывается от книги. Губы его сухо поджаты. Он расцепляет их и говорит холодно и трезво:

— Виноват… Книга попалась мне на глаза, и я воспользовался ею без вашего разрешения. Нет лучшего средства от бессонницы, чем уголовный роман.

— Вы так находите? — говорю я и сажусь на свое место. — Меня он не убаюкал.

Я отлично помню: книга лежала под подушкой и никак не могла попасть фон Кольвицу на глаза.

Один черт ведает, чем все это кончится.

***

Главное управление полиции безопасности и СД. AMT-IV. Группенфюреру Лернеру — для сведения.

Реферат IV-2-III. Оберфюреру Штейнеру.

26/07. 1942.

Триест.

Оберфюрер!

По пути в Берлин я, в силу оплошности чинов белградского гестапо, был вынужден следовать в купе, занятом болгарским гражданином Слави Николовым Багряновым, коммерсантом из Софии. Обстоятельства сложились так, что я не имел возможности уклониться от выпивки, навязанной мне Багряновым, и, как следствие ее, от обмена мнениями по ряду пунктов политики Германской империи. Уже вначале мне показалось, что интерес, проявляемый Багряновым к моей личности, не случаен и продиктован какими-то особыми соображениями. Предложение выпить и последующая беседа укрепили во мне эти подозрения.

Через чинов СД, сопровождавших поезд, я дал телеграмму в Триест компетентным органам итальянских властей с просьбой проверить подлинность документов и личности Багрянова.

Посылая Вам свой рапорт, одновременно прошу дать указание соответствующим рефератам и нашему представителю в Софии в кратчайший срок установить все, что представляется возможным, о Слави Николове Багрянове, София, фирма “Трапезонд” — сельскохозяйственные продукты, экспорт и импорт. Особое значение следует придать выяснению связи между Багряновым и др-ом Делиусом, особоуполномоченным абвера в Болгарии, поскольку Багрянов располагает официальными документами, завизированными Делиусом. По моим сведениям, Багрянов направляется в Берлин по одному из двух маршрутов: либо через Рим — Женеву и т. д., либо через один из итальянских портов — Марсель (или Ницца) — Париж и т. д.

В случае, если Багрянов прибудет в Империю, прошу организовать тщательное наблюдение за ним, о результатах которого надлежит уведомить меня через офицера для поручений при группенфюрере Лернере. Прошу также никаких активных действий (задержание, арест) против Багрянова не предпринимать, если окажется, что за его поступками стоит определенная цель, враждебная интересам Империи; в этом случае все необходимые шаги будут предприняты работниками моего аппарата и лично мною.

Хайль Гитлер!

Фон Кольвиц, СС-оберфюрер.

3. ИЮЛЬ, 1942. ТРИЕСТ, ПОГРАНИЧНЫЙ КОНТРОЛЬ И ТАМОЖНЯ

— Я не против сюрпризов, товарищ полковник, — спокойно ответил он.

— Даже когда они неприятные?

Андрей Гуляшки,

Приключения

Аввакума Захова

Солнце. Здесь его сколько угодно, даже, пожалуй, больше, чем требуется для обогрева и освещения. Симплон — Восток стоит на запасном пути и, накаляясь под лучами солнца, медленно превращается в духовку.

Мы стоим уже больше часа, и опять никто ничего не знает. Пассажирам приказано не покидать перрона до особого распоряжения. Мы гуляем и ждем. Ждем и гуляем, каждый сам по себе. Хуже всех себя чувствует оберфюрер. Он возмущен нерасторопностью итальянцев и скверной выправкой карабинеров[2], занявших посты у выхода с перрона. Магические документы фон Кольвица утратили в Триесте силу, о чем ему дали понять еще в вагоне. Пограничники не посчитались с желанием Вешалки остаться в купе и, игнорируя его командный тон, проводили до двери.

Фон Кольвицу явно претит прогулка по перрону. Краем глаза наблюдаю, как он ведет переговоры с карабинерами. Похоже, они договорились; во всяком случае, Вешалка уже миновал турникет и скрывается в вокзале. Его сопровождает малосимпатичная личность в черной форме.

Раскрываю детектив, сдвигаю шляпу на лоб, чтобы не мешало солнце, и пытаюсь увлечься похождениями благородного сыщика. Толстый роман — отрада путешествующего. Его друг и спутник стоимостью двадцать марок и пятьдесят пфеннигов. Он куплен, судя по пометке, до войны у известного берлинского букиниста — довольно редкое издание “Мании старого Деррика” Эдгара Уоллеса в переводе на немецкий.

Скучно. Одиноко. Плиты на перроне излучают жар адского котла. Между ними растет трава, украшенная мусором и конфетными бумажками. Изучаю ее с обстоятельностью человека, не знающего, куда девать свободное время.

— Чем это вы заняты, Слави?

Синьора Ферраччи с Чиной на руках и в обществе римского патриция в шикарной фашистской форме. У патриция гордый нос и масса золота во рту.

— Мой кузен, — говорит Дина и склоняет голову набок, словно любуясь нами. — Вы что-нибудь потеряли?

— Только терпение, синьора. И надежду увидеть вас.

Обмениваемся с патрицием пожатиями, и я получаю возможность целую минуту любоваться ослепительным рядом золотых коронок. Кузена Дины зовут Альберто Фожолли, и, если верить прононсу, он сицилиец. Перестав улыбаться, он выпячивает нижнюю челюсть — модное для Италии движение, введенное в фашистский обиход синьором дуче.

Легким зонтиком из китайского шелка Дина пытается спасти меня от солнца, но зонт слишком мал, и тени хватает только на болонку. Мило улыбаясь, Дина вовлекает меня в разговор.

— Я так люблю тепло… А вы?

— Разумеется.

— Если поезд задержится, Альберто свезет нас на набережную. О мадонна, есть ли что-нибудь изумительнее пальм и моря?

— Придется вызвать машину из квестуры[3], — говорит Альберто и солидно вздергивает плечи. — К сожалению, я, как и ты, приехал поездом.

— Это так мило — встретить меня здесь. Я не особенно рассчитывала.

Дальше разговор скачет, как козлик по горной тропке. Намеки, понятные Дине и Альберто и недоступные мне, сыплются камешками, не задевая моего внимания. Из них я улавливаю только одно: кузен Дины — важная шишка в фашистской партии.

Я не видел Дину с ночи. Фон Кольвиц гипнотизировал меня до утра, и я уснул перед самой границей. Осмотр при переезде был поверхностным и формальным, югославская стража, усиленная пожилым лейтенантом вермахта, откровенно тяготилась своими обязанностями, и проводник, еще с вечера собравший наши анкетки и паспорта, быстро увел ее в свое купе пить кофе. Пробудившись на время осмотра, я тут же вновь принялся досматривать отложенный сон, а фон Кольвиц остался бдеть, как на карауле.

Окончательно я проснулся в Триесте, когда поезд уже стоял и чернорубашечники очищали вагоны от пассажиров. Проходя мимо первого купе, я заглянул в него, но ни не было ни Дины, ни ее вещей. Наши чемоданы — в том числе и кофр фон Кольвица — стались на местах: проводник объявил, что досмотр начнется позже.

Об исчезновении синьоры Ферраччи и ее багажа я думал не больше секунды, поглощенный наблюдением за фон Кольвицем и его маневрами. Но сейчас я искренне рад обществу Дины, а еще больше приятному знакомству с ее кузеном.

— Я умираю от жажды, — говорит Дина. — И Чина тоже.

Альберто делает приглашающий жест.

— Ресторан к твоим услугам.

— Вы с нами, Слави?

— Увы, — отвечаю я и указываю на карабинеров у турникета. — Италия взяла меня в плен.

Альберто пожимает плечами.

— у вас будет повод оценить итальянское гостеприимство. Обещаю вам… А эти — что ж? — они выполняют приказ. Потерпите немного, формальности не длятся долго.

— Бедняжка, — говорит Дина. — Я принесу вам воды. Самой холодной. Что вы предпочитаете — “Карлсбад” или “Виши”?

Мне ровным счетом все равно, но я тяну с выбором, ибо вижу, как из дверей вокзала выходят двое штатских с очень характерными напряженными лицами. Лавируя в толпе, они идут в нашу сторону. Карабинеры возле турникета подтягиваются и замирают в стойке пойнтеров.

Дина удаляется, а я стыну столбом, охваченный дурными предчувствиями.

Предчувствия, как правило, редко обманывают меня. Эти — тоже. Штатские, держа правые руки в карманах, подходят ко мне. Бесполезно делать вид, что беззаботно лорнируешь публику.

— Синьор прибыл с этим поездом?

— Да, конечно…

— Ваше имя?

— Багрянов Слави, коммерсант из Софии.

— Следуйте за нами.

Пересиливая внезапную немоту, задаю положенный вопрос:

— Кто вы такие?

— Там узнаете…

“Там” оказывается тесной комнаткой; единственное окно затемнено решеткой. Письменный стол, закапанный чернилами, расчехленный “ундервуд” и громадный портрет дуче. Два стула. Телефон. Вот и все.

Фон Кольвица в комнате, разумеется, нет, но дух его незримо витает за спинами моих конвоиров. Значит, оберфюрер все-таки донес. Почему? Просто поддался мысли о том, что мог быть излишне откровенен минувшей ночью, или же в чем-то усомнился? В чем?.. Один из штатских садится за стол, извлекает из кармана мой паспорт и погружается в его изучение, давая мне несколько минут на дедуктивные экзерсисы. Все-таки я склонен думать, что фон Кольвиц только страхуется. Иначе он пошел бы ва-банк, приказав арестовать меня, не доезжая границы. Скандала с болгарским консульством при наличии улик он мог бы не опасаться… Другое дело — деликатные сомнения. Их лучше разрешать руками ОВРА[4], предоставив ей в случае чего самой выпутываться из истории, связанной с протестами нашего консула.

— Куда вы едете?

— В Берлин.

— Почему через Италию?

— У меня дела.

— С кем?

— С родственными фирмами, торгующими хлебом.

— Ваша виза не дает вам права быть в Риме.

— Я полагал…

— Что вы полагали? Действительно, что я полагал?

Надеялся, что сумею добиться разрешения миланской квестуры на поездку в столицу? Удовлетворит ли господ такой ответ?

— Где его багаж?

Ответ доносится из-за моего плеча.

— Его понесли на досмотр.

— Что вы везете?

— Ничего… То есть ничего запрещенного. Одежда, белье, рекламные проспекты… Немного денег.

— Сколько?

— Это допрос?

— А вы думали — интервью?

— Тогда я отказываюсь отвечать. Я — подданный Болгарии и требую вызвать консула.

Тот, что сидит за столом, вскидывает брови, но я не реагирую, так как думаю не о нем, а о своем чемодане — старом фибровом чудовище, оклеенном этикетками отелей. Не покажется ли таможенникам подозрительным его вес, когда они вытряхнут вещи? Впрочем, у него массивные стальные наугольники, которые при всем желании нельзя не заметить.

Контрразведчики изучают мой паспорт. Молчат. Они явно чего-то ждут. Или кого-то?

Не пора ли рискнуть?

— Мне кажется, господа, что вы перебарщиваете. Наши страны и наши правительства дружески сотрудничают в войне, я приезжаю к вам, чтобы предложить первосортную пшеницу вашим солдатам, а вы учиняете насилие и произвол. Арест без ордера и прокурора! Это же скандал, господа!

Сидящий за столом отрывается от паспорта.

— Кто вам сказал, что вы арестованы?

— А разве я свободен? Не хватает только наручников!

— Вы бы давно ушли отсюда, но для этого надо сначала ответить…

— Повторяю: только в присутствии консула.

Значит, я прав: у них ничего нет против коммерсанта Багрянова. Только донос оберфюрера, оберегающего свою карьеру.

— Мой поезд уйдет, — говорю я и демонстрирую часы — золотой “лонжин” на увесистом браслете. При взгляде на него у господина за столом загораются глаза.

— Успеете, — говорит он, и в голосе его проскальзывает колебание.

Чего он все-таки ждет?

Оказывается, телефонного звонка. По тому, с какой поспешностью снимается трубка и как каменеет лицо представителя ОВРА, я понимаю, что в этом телефонном звонке таится моя судьба.

— Да. Беллини. — Пауза. — Ну и что же? — Еще пауза. — Понимаю. Вы пробовали рентген? — Третья пауза, очень длинная и неприятная. — Нет, нет, ни в коем случае. Я говорю: ломать не надо… Сложите все и несите ко мне.

Старый добрый чемодан, милое фибровое чудовище со старомодными металлическими углами. Я проклинал тебя, неся до вокзала в Софии и изнемогая от твоего непомерного веса. Сейчас, если только я что-нибудь смыслю в логике, тебя принесут сюда, и начнется заключительный акт церемонии. Надеюсь, не самый неприятный.

Снимаю шляпу и обмахиваюсь ею, как веером. Мне и в самом деле душно.

— Я могу сесть?

— Да, да, конечно!.. Пеппо, подвинь стул господину.

С достоинством опускаюсь на сиденье и наваливаюсь на спинку. Стул скрипит. Господи, где они откопали такую рухлядь?

Кладу шляпу на колени, прикрыв ею Э.Уоллеса. Кто знает, не захотят ли эти двое напоследок заинтересоваться книгой? В ней ничего нет ни в переплете, ни между страницами, но представители ОВРА могут не удовольствоваться поверхностным осмотром и растерзать обложку. “Не люблю растрепанные книги, — думаю я. — Между прочим, мне никто не сказал, что на таможне в Триесте рентген. Надо запомнить…”

Коротая время, достаю сигареты. Предлагаю Беллини и Пеппо. Беллини с видом знатока смакует каждую затяжку. Натянуто улыбается.

— Не будьте в претензии, синьор Багрянов. Поверьте мне, Италия — самая гостеприимная из стран в Европе.

— В мире, — поправляет Пеппо.

В третий раз я слышу все те же слова о гостеприимстве. Неужели ими встретят меня в Швейцарии и Франции? И кто в итоге окажется самым гостеприимным — швейцарская БЮПО, полиция генерала Дарнана[5] или имперское гестапо?

— Чего мы ждем, синьоры?

— Ваш багаж.

— Он нужен вам?

— Нам? Нет, синьор.

— Тогда почему его несут сюда, а не в вагон?

Беллини тянется к телефону. Прижав трубку к уху и набирая номер, говорит:

— Я думал, вы захотите убедиться, что ничего не пропало.

— А могло пропасть?

— О что вы! — И в трубку. — Беллини… Закончили паковать? Хорошо. Тогда несите прямо в вагон.

Закончив разговор, Беллини встает… Я слушаю его извинения с видом посла на приеме у Бориса III Обмен рукопожатиями происходит под аккорды взаимных улыбок.

Пеппо сопровождает меня до перрона. Киваем друг другу и расстаемся — дай бог, если навсегда. Хотя инцидент и исчерпан, хотя Беллини ничего не записал в процессе разговора, я склонен полагать, что в Милане меня не обойдут вниманием.

У вагона нахожу Дину и Альберто. В руках у Дины бутылка “Виши”. Кажется, они и не подозревают о причине моего отсутствия; в противном случае Дина не была бы так заботлива. Альберто протягивает мне бумажный стаканчик. Вода теплая, но я пью с удовольствием.

4. ИЮЛЬ, 1942. МИЛАН — РИМ — МИЛАН

— Будем откровенны. Вы должны были этого ожидать. Я уверен, что вы знаете все и, как человек проницательный, вероятно, догадались, что и мне известно многое. Так какова наша позиция относительно друг друга?..

— Я не совсем вас понимаю… Мне не ясна ваша цель…

— То есть вы хотите сказать, с какой целью я навожу эти справки?

Р.Л.Стивенсон,

Потерпевшие

кораблекрушение

Интересно, что испытывает собака, потерявшая хозяина? Я нередко видел: бежит по улице пес с растерянной мордой, тыкается носом в углы… Двухдневные поездки; сопряженные с непрерывными и безуспешными поисками, заставили меня вспомнить об осиротевших собаках и проникнуться к ним сочувствием.

На миланском вокзале я распрощался с Вешалкой. Фон Кольвиц после триестинского испытания вновь проникся доверием и подтвердил желание поговорить со мной по телефону в Берлине. Я поблагодарил его, дав себе слово забыть и номер телефона, и сам факт существования оберфюрера СС.

Прежде, чем думать о Берлине, следовало добраться до Рима, и здесь мне помог Альберто. Короткого звонка в полицию — прямо из будки на вокзале — оказалось достаточным, чтобы через час я получил разрешение на недельное проживание в Милане и поездку в столицу. Альберто с шиком довез меня до квестуры на своем “фиате”, таком огромном и черном, что его можно было принять за катафалк.

— Не забывайте нас, — сказала Дина. — Милан полон соблазнов, но лучшее, что в нем есть, — это друзья.

Адрес Дины я записал еще в вагоне. Альберто, сопя, протянул мне мягкую вялую лапу.

— Не обижайте малышку…

“Фиат” сверкнул отмытым лаком и умчался, а я, разделавшись с формальностями в квестуре, поплелся на вокзал, чтобы ехать в Рим.

…Визит в Вечный город оказался бесплодным… Выходя из швейцарского посольства, я пожалел, что отпустил такси, — весь разговор занял десять минут. Пока я ловил машину, чтобы вернуться на вокзал, подробности, всплывшие в памяти, отравляли душу, и Рим показался мне дурацким скопищем дворцов, ханжески подновленных церковных развалин и рваного белья, сохнувшего на веревках в переулках…

— Не думаю, чтобы с визой что-нибудь вышло, — говорил мне швейцарец с корректной полуулыбкой. — Почему вы не обратились в посольство у себя на родине?

— Меня лимитировали сроки.

— Напрасно. Софийские коллеги навели бы справки, не затягивая. Здесь это сделать труднее: кто знает, как скоро будет получен официальный ответ.

— Я не собираюсь задерживаться в Берне или Женеве. Мне нужна транзитная виза, чтобы через Швейцарию и Францию добраться до Берлина. Это меняет дело?

— На всякий случай заполните эти бумаги и побеспокойтесь о финансовом поручительстве вашего посольства… Не понимаю, почему вы не хотите действовать через свой консульский отдел?

— Сколько времени это займет?

— Месяца два, я полагаю.

— Вот видите! Потому я и рискнул прийти непосредственно к вам.

— Боюсь, что все-таки напрасно, господин Багрянов. Хотя я и попробую что-нибудь для вас сделать… Для начала запаситесь официальным подтверждением вашей кредитоспособности. Это многое упростит.

— У меня есть чековая книжка.

— Этого недостаточно… Весьма сожалею.

Можно было уходить, но я решил проявить непонятливость.

— Чем плоха чековая книжка?

— Деньги нетрудно одолжить на короткий срок, внести в банк и, по миновании надобности, закрыть счет. Не обижайтесь, господин Багрянов. Вы сами вынудили меня к ненужной прямоте. Если б вы только догадывались, сколько людей стремится укрыться в Швейцарии от войны! И каждый готов предъявить чековую книжку, а когда приезжает, оказывается, что республика вынуждена кормить его и одевать.

— Не забывайте, я еду транзитом.

— Из каждой сотни транзитных гостей пятьдесят пытаются остаться в Швейцарии, и один бог ведает, каких хлопот стоит Политическому департаменту уговорить их следовать дальше. Вы не поверите, но многих приходится отправлять до границы под конвоем…

Итак, все осложнилось. В германском посольстве ни болгарский паспорт, ни письмо министерства экономики не произвели впечатления. Третий секретарь был вежлив, и только. Он решительно отказался помочи мне добраться морем до любого из французских портов, чтобы оттуда ехать в империю.

— Германские суда используются для войск, и распоряжаются ими военные власти. Советую сноситься с ними не самому, а через посредство болгарских официальных лиц.

Стена. Но есть же где-то дверь?

Я, конечно, могу явиться в болгарское посольство, заполнить ворох анкет и настроиться на ожидание. Но что из этого выйдет — вот вопрос. Политический отдел, как водится, затребует из Болгарии свидетельство о благонадежности. Ограничься сыскной интерес одним софийским периодом, я бы спал спокойно и, подобно прочим туристам, бегал бы по Риму, скупая поддельные сестерции и сомнительную чеканку Бенвенуто Челлини, но где гарантия, что почта рано или поздно не донесет казенную бумагу с орлом до села Бредово, означенного в моем паспорте в качестве места рождения? И как будет реагировать директория полиции на ответ, что я, Слави Николов Багрянов, в данный момент благополучно нахожусь в означенном селе, занятый своим полем с пшеницей и тютюном?

В Софии триста левов помогли мне избежать раздвоения личности. Кваргальный надзиратель был любезен и не утруждал себя посылкой запросов. Мы скрепили отношения ракией и “Плиской”, поданными Марией в мой кабинет, а белый конверт с банкнотами довершил дело. Свидетельство было составлено и тем же вечером заверено гербовой печатью и автографом господина директора полиции.

Я расцеловал Марию в обе щеки и поспешил на экспресс, оставив свое второе “я” пребывать в заботах об урожае. Две тысячи левов — в обмен на паспорт — здорово помогли ему зимой выпутаться из затруднений. Я, в свою очередь, тоже был доволен: иначе как бы мне удалось стать главой такой славной фирмы, как “Трапезонд”, проданной прежним владельцем со всеми потрохами с торгов и за сущий бесценок?

“Трапезонд” был моей удачей. Вместе с подержанной мебелью и общественным положением я получил уборщицу Марию, возведенную мною в ранг домоправительницы. Преклонный возраст и сварливый нрав не мешали Марии заботиться о моих рубашках и готовить крепкий кофе. Большего я и не требовал.

Мне и сейчас не многое надо. Я неприхотлив. От судьбы я прошу самую малость: помочь мне найти в стене крохотную дверку, можно — щель, скользнув в которую, одно из “я” Слави Николова Багрянова сумело бы доехать до Берлина. Готов поручиться чем угодно, что Слави Багрянов ни на один лишний час не задержится на территории Швейцарии и даже глазом не поведет в сторону Давоса и Сен-Морица. Что же касается вопроса о средствах, то господин чиновник зря сомневался: они у Слави есть. И вполне достаточно.

…Теперь я опять возвратился в Милан. Круг замкнулся.

Поскольку рассчитывать на легальные способы перехода границы не приходится, остается одно: выдать вебе транзитную швейцарскую визу самому. Для этого надо знать, какая она из себя, чем выполнена — штемпельной краской или специальными чернилами, какими защитными атрибутами снабжена, кем подписана, отмечается ли в полиции и так далее, и тому подобное. Остальное несложно.

Труднее заполучить паспорт синьоры Дины Ферраччи виконтессы делля Абруццо в свое распоряжение как минимум на два — три часа. И все же я должен попытаться это сделать, ибо в нем эта виза есть. Еще в вагоне я ухитрился заглянуть в Динин документ и обнаружил там оригинальные штампы и подписи, годные для изготовления прелестной копии…

Телефон на столике метрдотеля соблазняет меня позвонить Дине немедленно. Удерживаюсь от искушения, допиваю кофе и прошу официанта принести телефонный справочник. Нахожу в нем адрес маленького банка и, расплатившись, покидаю ресторан.

Банк не производит впечатления процветающего, но мне нужен именно такой. В больших служащие избегают взяток, разве что их дает добрый знакомый и счет идет на тысячи лир. Здесь же я надеюсь обойтись двумя — тремя сотнями.

Первую бумажку я сую швейцару — самому осведомленному человеку в любом учреждении. Совет, произнесенный на ухо, стоит мне всего пятьдесят лир. Недурное начало. Швейцар настолько любезен, что провожает меня в глубь зала и приподнимает деревянный барьер, разделяющий закуток счетовода и посетительскую. В закутке происходит короткий обмен словами и, едва заметный, — жестами, после чего я возвращаюсь в такси без двухсот пятидесяти монет, но со вторым бесценным советом.

— Контора адвоката Карлини. Район Большого госпиталя…

Синьор Карлини быстр и деловит. И все понимает с полуслова. Чувствуется опыт в части подпольных комбинаций, а возможно — и сводничества.

— Я от синьора Модесто Терри. Из банка.

— Вот как? Присаживайтесь.

— Вы не могли бы…

Карлини оседлывает нос очками.

— Синьор Терри — такой маленький и лысый?

— Мне он показался моложавым и очень худым. У него бледные странные уши — настоящий лопух.

— Да, да, конечно. Я перепутал. Так что, вы говорите, привело вас?

— Меня интересует синьора Дина Ферраччи.

— Синьора или ее текущий счет?

— И то, и другое.

У адвоката, несомненно, недурная картотека. Возможно, он сотрудничает в полиции, но это меня не пугает. Наведение справок коммерсантом о партнере — обычная и узаконенная вещь. Вполне безопасная, если, разумеется, у партнера нет связей с ОВРА.

Собственно, только это меня и интересует. Окажись синьора Ферраччи причастна к контрразведке, Карлини под любым предлогом предложил бы мне прийти завтра, чтобы дать полицейским возможность во всех ракурсах запечатлеть мою физиономию на пленке.

Полчаса спустя я расширяю круг познаний о Дине. И частично — об Альберто. Узнаю даже адрес последнего любовника синьоры Ферраччи, которого она бросила год назад… Ничего подозрительного…

Теперь можно звонить.

5. ИЮЛЬ 1942. МИЛАН — ГЕНУЯ

Дина — само сочувствие; она обещает что-нибудь придумать. У Альберто такие связи!.. Слушая ее, я пытаюсь затолкать орхидеи в вазу с узким горлышком — пятый букет за эти дни. Предыдущие четыре тихо увядают в углах гостиной. Цветы, пятнистые, как ситец, пахнут парфюмерным магазином.

Дина в курсе моих затруднений. С ловкостью, сделавшей бы честь полицейскому инспектору, она мало-помалу за четыре дня выудила у меня все подробности. Отказ швейцарцев и немцев ее возмущает. Чуть-чуть больше, чем следовало бы.

— Альберто все уладит. Наберитесь терпения, Слави.

Синьор Фожолли звонил из Рима и обещал приехать. Дина, кажется, рассказала ему все.

Мои отношения с Диной балансируют на грани дружбы и нежных чувств. Итогом может быть и то и другое; право выбора Дина оставляет за собой. Она, как я догадываюсь, ничего не решила и не торопит события. В вагоне мне показалось, что виконтесса Ферраччи более прямолинейна, но, познакомившись с Альберто, я стал понимать, что игра будет не так проста.

Завтра истекает срок разрешения квестуры. Если Фожолли не вмешается, мне останется одно — убраться из Италии и поискать путь в Берлин, не связанный с транзитом через Швейцарию и Францию. Я почти жалею, что не воспользовался маршрутом Белград — Вена — Прага — столица “третьего рейха”. Что из того, что я восемь месяцев работал в Вене и был связан деловыми отношениями с ПСКВ — правлением Компании спальных вагонов? Разве судьба так уж и обязана сыграть со мной фатальную шутку, нос к носу столкнув на вокзале с кем-нибудь из старых приятелей Ганса — Петера Кацнельбаума, поразительно напоминающего собой Слави Николова Багрянова, коммерсанта из Софии?

Дина возвращается к животрепещущей теме:

— Бедный мой Слави! Вот увидите, все отлично устроится. Стоит только Альберто захотеть — и вы отплывете, как Цезарь.

— Захочет ли он?

— Это зависит от вас.

— Если сделка в Берлине сорвется, мне придется туго. Не уверен, сумею ли я выпутаться без потерь.

— Все так скверно?

— Если б вы видели мои склады, вы бы не спрашивали. Еще немного — и пшеница начнет гореть.

Дина проявляет рассудительность:

— Может быть, стоило продать на месте? В Софии должны быть представители германской торговли.

В третий или четвертый раз терпеливо объясняю, что скупщиков хлеба в Болгарии — хоть пруд пруди. Но платят они гроши. Вся надежда — самому побывать в Берлине и заключить прямой контракт.

Остаток дня разбавлен ленивой скукой, пустой болтовней и чтением газеты. Слишком жарко, чтобы выезжать на прогулку, да и, признаться, у меня нет настроения осматривать город. Пять суток в Милане — достаточный срок, чтобы исчерпать туристскую любознательность; для настоящего знакомства понадобились бы годы.

Альберто приезжает в три пополудни. С сожалением расстаюсь с газетой и пытаюсь привстать с шезлонга. Мягкая лапа успокаивающе взбалтывает воздух:

— Сидите, Слави… Я так устал, что последую вашему примеру и сяду. Вы не возражаете?

Сегодня Альберто в штатском. Превосходный костюм из тонкой шерсти; галстук завязан широким свободным узлом. Патриций на отдыхе…

— Позвольте представить вам…

Спутника Альберто я разглядел еще минуту назад — нехитрый прием с дырочкой в газете, весьма скомпрометированный кинофильмами, но тем не менее не потерявший ценности.

— Умберто Тропанезе.

— Слави Багрянов.

— Будущий магнат из Софии, — добавляет Альберто, проявляя склонность к юмору.

Скромно пожимаю плечами.

— Скорее нищий на паперти любой из церквей.

Фожолли утешает:

— Не впадайте в пессимизм, синьор Багрянов. Сестра подняла из-за вас на ноги весь Рим. Меня, например, она буквально вырвала с заседания фашистского совета. Хотел бы я знать, кто, кроме нее, оказался бы способным на такое?

— Синьора так добра…

— Она поссорит меня с дуче.

Спутник Фожолли не вмешивается в разговор. У него осиная талия, широкие плечи и тонкое лицо с исключительно правильными чертами. Он мог бы сделать состояние, рекламируя костюмы от Пакэна или кремы Коти. Черная форма придает ему изящество.

— Завтра мы расстанемся, — говорю я с непритворной грустью. — Увидимся ли?.. Так жаль…

— Возвращаетесь домой?

— А что мне остается?

Прекрасная штука — правда. Не надо напрягаться в разговоре, опасаясь сболтнуть что-нибудь не то.

— Поеду в Софию, — продолжаю я, умалчивая, разумеется, что решающим обстоятельством оказалась полная невозможность добраться до паспорта Дины. Он — я это выяснил — лежит в сейфе вне пределов досягаемости.

— Большие потери?

— Еще столько же — и точка.

— Вы откровенны…

Фожолли встает и вяло машет рукой.

— Пойду умоюсь с дороги. Тропанезе составит вам компанию. Он занятный собеседник и — что важнее! — отзывчивый человек.

До появления Тропанезе я еще допускал, что ошибся и Дина интересуется Слави-холостяком, а не коммерсантом Багряновым, рыскающим по Европе в поисках сделок. Странным казалось только несоответствие титула виконтессы делля Абруццо с попытками привлечь к себе внимание. Как бы ни торопил Дину возраст, между торговцем с Балкан и миланской дворянкой лежит пропасть, мостик через которую способны перекинуть одни миллионы. А я не миллионер; состояние моего текущего счета вряд ли способно очаровать Дину — у людей ее круга сверхъестественное чутье на все, что связано с деньгами.

Итак, поскольку я не богат, как Крез, не записной красавец и не принадлежу к “высшему свету”, то что, собственно, привлекает Дину и вынуждает быть настойчивой?.. Две детали дали мне нить: синьора Ферраччи ехала из Югославии и имела швейцарскую визу…

Тропанезе присаживается в покинутый Альберто шезлонг. Доброжелательно улыбается.

— Командор Фожолли просил помочь вам.

— Это возможно?

— Сознаюсь: трудно.

— Тогда не стоит и говорить…

— И вы готовы нести потери?

Пожимаю плечами.

— Вы уже бывали в Берлине?

— Нет… Но если бы сделка удалась, нынешний визит был бы не последним.

Мой паспорт, побывав в квестуре на регистрации, подвергся изучению. Утром я спросил портье, где мои документы, и услышал, что их еще не вернули. Значит, можно не упоминать о недавней поездке в Венгрию — Тропанезе доложили о всех визах и отметках.

— По-моему, путь через Вену короче?

Самое слабое место. Но я готов.

— Всегда ищешь максимум пользы для себя. Не секрет, что Виши остро нуждаются во многом. В том числе и в хлебе.

— Да, в зоне голодновато…

— Вот я и думал через Женеву и Лион завернуть в Виши или Марсель. На пару дней, не больше… И прогадал…

— Что вам посоветовали немцы?

— Ничего. Я намекнул на любовь к морю, но, как выяснилось, ключи от портов у военных властей и у вас. Пустой номер.

Тропанезе откидывается в шезлонге. Спрашивает:

— Вы знаете кого-нибудь в Берлине?

— Нет, — говорю я.

— У меня там приятельница. Немка. Пишет, что никак не может выбраться — муж полковник и чертовски ревнив. Я рассчитывал на Дину… Но не у вас одного неудачи, синьор Багрянов… Динина поездка в Берлин отпала из-за болезни…

Понимающе киваю и жду, что будет дальше.

— Да, — говорит Тропанезе. — Одним мешают болезни, другим — интриги.

— Простите?..

— О, синьор Багрянов, вы удивительно наивны! Неужели вы думаете, что германские дипломаты так уж бессильны и не в состоянии устроить вас на корабль?

— Что же им помешало?

— Ваша маленькая ссора с соседом по купе. Фон Кольвицем, кажется?

Изображаю изумление.

— Мы не ссорились.

— И тем не менее синьор Коль-виц явился к властям с просьбой обратить на вас внимание.

Превосходно доведенная до моего сведения угроза. Форма изложения почти безупречна. Теперь я обязан немножко испугаться, чтобы не лишить Тропанезе удовольствия. Потрясенно развожу руками.

— Чем я ему не угодил?!

— Слишком много выпивки, синьор Багрянов. Офицеры СД не любят тех, кто чокается с ними первым. Вы и этого не знали?

— Откуда?.. Но, боже мой, как все глупо!.. Поверьте, я и не предполагал.

Может быть, возмутиться и вскочить с шезлонга?.. Сижу. Курю. Дым у сигареты горек.

Вербовать он меня не станет. По крайней мере, в этот раз. Для начала предложит привезти из Берлина маленькую посылочку от знакомой. Какой-нибудь милый и безвредный пустячок… Дина у ОВРА что-то вроде курьера. Работа с агентурой не входит в ее задачи, и я по чистой случайности подвернулся ей под руку. Болгарин, нейтрал, с хорошими документами. И едет в Берлин. Почему бы не воспользоваться?.. Фон Кольвиц в известной степени помог ОВРА, дав повод для обыска и словно натолкнув на решение… Видимо, немцы не очень довольны поездками итальянских курьеров, в том числе и дипломатов, в “третий рейх”. Дружба дружбой, а табачок врозь. Уверен, что были случаи, когда дипкурьеры и охрана крепко засыпали в своих купе, а сумки с почтой подвергались деликатным операциям. Склонен думать также, что синьора Ферраччи примелькалась в Берлине и рада найти себе хотя бы временную замену…

Тропанезе, дав Багрянову впасть в отчаяние и измерить всю глубину бездны, извлекает его со дна и держит на краю обрыва. В таком положении легче делать выбор.

— Еще не все потеряно, синьор Багрянов.

— Легко сказать!

— Но это так. В Триесте ведь все обошлось? Вот видите…

— А отказ посольства помочь?

— Перестраховка. Обычное явление… Да, забыл сказать, что я работаю в отделе, связанном с морскими перевозками. Командор Фожолли позвонил мне, и, как видите, я здесь.

— Вы воскрешаете меня!

— Просто оказываю пустячную услугу и счастлив, что это в моей власти.

— Хотел бы отплатить вам тем же.

Тропанезе слегка улыбается.

— Вы предвосхитили мою мысль. Могу я просить об одолжении?

Как я и полагал, речь идет о посылке. Приятельница Тропанезе, оказывается, давно мечтает прислать своему итальянскому другу редкое издание евангелия. Почтой это делать опасно — из сумок исчезают и менее важные вещи. Тропанезе рассчитывал на Дину, но поездка сорвалась так некстати, лишив влюбленных радости дарить и получать подарки.

Договариваемся о деталях. Жена полковника найдет меня в отеле “Кайзергоф”; она позвонит сама и назовется Эрикой. Мне следует помнить, что полковник ревнив, поэтому Тропанезе лишен возможности дать мне адрес или номер телефона своей пассии. Вполне логично и то, что наша встреча с Эрикой должна состояться подальше от посторонних глаз: полковник доставит мне кучу неприятностей, если накроет с супругой.

Тени в саду становятся все длиннее и длиннее; воздух свежеет, и с площади приплывает звон колоколов. Тропанезе механически крестится и смотрит на часы.

— Сейчас позовут к обеду.

— Я не приглашен.

— Значит, Дина ввела меня в заблуждение. А мне показалось, что в вашу честь готовится чуть ли не парадный прием!

Тропанезе в упор смотрит на меня.

— Хорошо быть богатым и позволять себе все. Синьора Ферраччи славится на весь Милан своими приемами. Еще бы! С такими средствами!.. Впрочем, что я говорю: адвокат Карлини уже ввел вас в курс дела?

Отвечаю прямым взглядом.

— Я коммерсант, а следовательно — нуждаюсь в лоцмане. Без надежного кормчего трудно плыть в море экономики.

— Это верно. Пойдемте?

Тропанезе пропускает меня вперед и, дав сделать шаг, добавляет:

— Ради всего святого, будьте с моей Эрикой так же благоразумны, как в случае с лоцманом.

В голосе его я слышу одобрение.

Обед и начало вечера проходят весело и сумбурно. Много вина и шуток. Альберто изощряется в остроумии, а Дина грустна. Отводит меня к окну и спрашивает, когда я вернусь.

— Я еще не уверен, что уеду.

— Альберто не сказал вам?

— Ни слова.

— Завтра утром. Кажется, из Генуи… Вы и вправду не знали?

— Клянусь вам!

— Узнаю Альберто: не может без сюрпризов.

Официально о времени отплытия мне сообщает Тропанезе. К концу обеда. Все обставляется так, будто он и сам только недавно выяснил это, позвонив в Геную.

— А паспорт? А разрешение?

— Паспорт захватите по дороге, разрешение будет ждать в порту. Если вы не против, поедем машиной. Так удобнее.

Дина провожает нас до самой ограды. Прижимается к моему плечу. Альберто открывает шествие, мы замыкаем, и поэтому Дина смело целует меня в губы.

— Я буду ждать…

Меня или евангелие?.. Благоразумно воздерживаюсь от вопроса и возвращаю Дине поцелуй. Пусть ждет и надеется.

— Чао, Слави!

С этим и отбываю. По пути на несколько минут сворачиваем к отелю, грузим в багажник фибровое чудовище, и “фиат”, развив сумасшедшую скорость, устремляется из Милана в Геную.

“Разведка Королевских

Вооруженных Сил. Управление —

агентурное.

Команданте Орсини.

Дорогой команданте!

Как Вы знаете из переписки, “Виконтесса” в основном закончила вербовку болгарина, который подвергнут нами проверке — максимально возможной при данных обстоятельствах и в столь короткий срок. Резидентура в Софии подтвердила факты, сообщенные им о себе, и, как мне кажется, нет оснований медлить с отправкой. Мы не намерены для первого раза связывать его официальными обязательствами и думаем закрепить отношения лишь тогда, когда он совершит обратный вояж из Берлина.

Хотя “Виконтесса” и ручается за своего протеже, я все-таки не рискнул доверить болгарину какие-нибудь документы, и из Берлина он привезет евангелие со вложением из чистой бумаги. Окончательная вербовка будет проведена при условии, что тайник в евангелии окажется неповрежденным, а ответы на запросы, посланные нами дополнительно в Софию, дадут уверенность, что болгарин коммерсант, и только коммерсант.

Мы предполагаем использовать болгарина в качестве курьера на “канале” Рим — Берлин, не посвящая в детали и лишь щедро оплачивая его риск. Копия рапорта оберфюрера СС фон Кольвица и факт доставки болгарином евангелия со вложением в тайнике дадут нам надежную возможность прочно держать его в руках, а приличный гонорар исключит в известной мере опасность перевербовки его гестапо. Страх и деньги — на такой основе будет закреплено наше с ним сотрудничество.

Дорожа временем и не имея оснований откладывать отъезд болгарина, я взял на себя смелость организовать его отправку и прошу Вас, дорогой команданте, санкционировать этот мой шаг. Прошу также обеспечить надзор за болгарином в пути следования силами агентурного управления ОВРА.

Преданный Вам

Фожолли”.

6. ИЮЛЬ 1942. ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ СУДНО “ВОЛЬТЕРРА”. ГЕНУЯ — МАРСЕЛЬ

Когда кто-нибудь идет за тобой по пятам, ты, естественно, стремишься как можно скорее ускользнуть от него, но иногда проще пойти ему навстречу и сказать: “Здорово, как делишки?”

Б.Райнов,

Господин Никто

От второго завтрака до ужина, с перерывом на обед, в кают-компании идет игра в шмен-де-фер. Счастье покинуло меня; получаю или мелочь, или баккара и потихоньку облегчаю бумажник от франков. Кредитки скапливаются у пожилого немца в полувоенной форме, мрачно мечущего банк.

С нами играют экзальтированный француз неопределенного возраста и смуглый молодой итальянец, утверждающий, что его ждут не дождутся в Париже, на Монпарнасе. Он эксперт по живописи новой школы, хотя причисляет Модильяни к художникам конца XIX века. Эти двое играют осторожно; набрав четыре или пять, не прикупают, а немцу идут комбинации, близкие к девятке

За иллюминаторами полого плещутся воды, окрашенные купоросом и синькой. “Вольтерра”, вспомогательное судно итальянского королевского флота, жмется к берегу, к мелкой воде — так безопаснее. Француз утверждает, что британские подводные лодки торпедируют в среднем каждый третий пароход, если, конечно, его не успевает потопить морская авиация. Мосье Каншон работает инженером тулонских доков и говорит с полным знанием дела.

Перед ужином выходим на палубу подышать воздухом. Вдоль борта на крюках развешаны спасательные круги и капковые пояса. На корме у зачехленной пушчонки хлопочут пожилые солдаты с зелеными от качки лицами. Им поручено мужественно отразить нападение воздушных и морских эскадр врага, но, по-моему, они больше надеются не на свой эрликон, а на пробковые жилеты и близость берега. Немец, сутулясь, разглядывает героических защитников “Вольтерры” и хрустит суставами сцепленных пальцев. Качает головой.

— И это солдаты? Инвалидная команда.

В голосе у него горечь и обреченность. Судя по форме и кое-каким жаргонным словечкам, он военный строитель; мрачность же и тусклые глаза свидетельствуют, что из Марселя ему предстоит ускоренный марш на фронт.

Эксперт по живописи болтается возле рубки, нисколько не интересуясь нашим разговором. В зубах у него зажата сигарета в длинном дамском мундштуке. Мизинец изящно отставлен.

Мы уже обогнули мыс де Солен и плетемся со скоростью десяти узлов в виду берегов Франции. Завтра в полдень будем в Марселе. Хочется думать, что будем.

— Покер? — предлагает эксперт.

— Вдвоем?

— Почему бы и нет — надо же убить время.

Он или очень неопытен, или чрезмерно нагл. Я, конечно, не надеялся, что Тропанезе оставит меня без призора, но все-таки можно действовать деликатнее. Мало того, что мы с экспертом соседи по каюте, он буквально из кожи вон лезет, стремясь заполучить меня в партнеры или собеседники. И главное — “Вольтерра” так мала, что от него не скроешься.

Эксперта зовут Ланца. Марио Ланца — полный тезка прославленного певца. Марио утверждает, что тоже поет, и неплохо, и в доказательство пытается исполнить что-то неаполитанское. У него приятный по тембру тенор и верный слух. Какими только талантами не располагает ОВРА!

Марио сдает карты, выбросив мне пару дам. Добираю и блефую с таким видом, словно получил карре. Марио морщит лоб и погружается в расчеты. Предлагает раскрыться, но я набавляю — столько и столько же. Интересно, что он станет делать, проиграв жалованье и проездные?

Два валета Марио подрывают его кредитоспособность на триста с лишним франков. Еще талья — и Ланца побежит к капитану занимать на обратную дорогу. Покер — это прежде всего психология и только потом уже мастерство. И еще — чувство меры.

Дав Марио неоспоримое доказательство, что с чувством меры у него не все в порядке, подсчитываю итог и отправляюсь спать. Становится темно, и встреча с британской авиацией откладывается на завтрашнее утро. Что же касается подводных лодок, то им все равно — день или ночь, а посему лучше о них забыть. Так я и делаю.

Утром выясняется, что мы опаздываем и попадем в Марсель не раньше вечера. О картах никто не заикается, и, позавтракав, мы слоняемся по “Вольтерре” с носа на корму и с кормы на нос, мешая матросам. Прислуга у эрликона тренируется в отражении воздушного нападения. Тонкий ствол описывает круги, зарождая у Ланцы желание поделиться своими военными познаниями. По его словам, снаряд делает в “харрикейнах” дыру величиной со спасательный круг. Даже побольше. Каншон в восторге:

— О-ля-ля! Так и надо этим воздушным пиратам!

Немец, выждав паузу, выливает на Кантона ушат ледяной воды:

— Фугасная бомба, самая маленькая, способна разорвать “Вольтерру” пополам…

И Каншон сникает.

Обедаем в гробовой тишине, подчеркнутой громким сопением Кантона, очищающего косточку отбивной. Страх не лишил его аппетита; зато немец ест лениво, оставляя на тарелке почти не тронутые куски. За десертом возникает ссора. Поводом служит панорама Тулона, открывшаяся в иллюминаторе и заставившая Кантона вскочить с места.

— Смотрите, флот!.. Французский флот, господа!

В глазах Кантона вызов.

Военные корабли, укрывшиеся в бухте, мертвы. Обреченный флот поверженной страны. Против кого он повернет свои огромные пушки?

Немец брезгливо подбирает губы.

— Отличная цель для авиации… Из каких соображений англичане ее щадят, господин Каншон?

— Из тех же, что и Берлин! — парирует француз.

— Что вы сказали?!

Ланца всплескивает руками. Я придвигаюсь к Кантону, но больше ничего не происходит. Немец медленно складывает салфетку и, вдев ее в кольцо, лишает нас своего общества. Каншон с ненавистью смотрит ему вслед.

В молчании доканчиваем обед. Расходимся. Француз бледен и суетлив; руки у него ходят ходуном… Был ли он на “линии Мажино”?

“Вольтерра” крадется вдоль берега, вздрагивая на волне. Спасительный мрак все ниже опускается с небес, и, когда тьма сгущается, оказывается, что мы почти у цели. Браво, “Вольтерра”! Слави Багрянов весьма обязан тебе…

До причала нашу четверку, теперь уже окончательно разобщенную, доставляет портовый катер: “Вольтерра” остается на внешнем рейде в обществе других судов, опоздавших к адмиральскому часу. Катер юркает в лазейку меж бонами и, постукивая мотором, долго лавирует среди затемненных пароходов. Кантону не терпится:

— Нельзя ли прибавить ход, капитан?

Его посылают к черту, и я посмеиваюсь, слыша, как он сердито сопит, не решаясь, впрочем, затевать перебранку. В полной темноте выгружаемся на причал, где матросы подхватывают наш багаж и быстро закидывают его в кузов маленького грузовичка.

— Не отставайте, господа! Иначе вещи убегут от вас…

Рассаживаемся и едем. Ланца насвистывает песенку о солнечном Сорренто; Каншон вполголоса проклинает тряску.

До рассвета дремлем в приемной коменданта порта. У нас нет ночных пропусков, и охрана отказывается выпустить в город; исключение делается только для немца, за которым приезжает камуфлированный вездеход. Немец расправляет плечи и прощается со мной и Ланцей, обойдя рукопожатием взбешенного Кантона. В знак презрения к грубияну француз вызывающе справляется у часового, с каких это пор удобрение возят в вездеходах. Так как дверь за немцем уже закрылась, оба смеются — громко и независимо…

Ланца скромненько помалкивает в кресле.

Утром, нагруженный фибровым чудовищем, еду через весь Марсель на вокзал. Автобус, чихая дымом, взбирается вверх по Канебьеру, и я высовываюсь в окно, чтобы бросить последний взгляд на порт. Пытаюсь найти “Вольтерру”, но она затерялась среди десятков судов.

Ланца без церемоний набился мне в попутчики. Каншон задержался в порту. Я видел, как его документы понесли зачем-то в кабинет коменданта. Уж не донес ли на него часовой? Все может быть…

Формальности с префектурой были улажены молниеносно. Паспорта — мой и Ланцы — комендант отправил к префекту с мотоциклистом и вручил их нам, уже снабженные штампами. Тропанезе, оставшийся в Италии, как видно, умудрился простереть свое покровительство через Лигурийское море и половину Лионского залива.

Осталась последняя забота — избавиться от Ланцы. У меня нет ни малейшего желания тащить его за собой, тем более что до Парижа я должен сделать в пути краткую остановку.

Автобус все карабкается вверх. Сижу у окна и мусолю роман Уоллеса. Еще грузясь на “Вольтерру”, я извлек его со дна фибрового чудовища и переложил в боковой карман пиджака. Судно могло идти ко дну и унести туда же мои пожитки, но “Мания старого Деррика” была слишком большой библиографической редкостью, чтобы такой экономный господин, как я, тратил время и двадцать марок пятьдесят пфеннигов на покупку нового экземпляра.

Ланца, причмокивая, посасывает пустой мундштук. Взгляд его безоблачен. Итальянец прекрасно понимает, что с тяжелым чемоданом я никуда не денусь, и буквально выворачивает шею, стараясь заглянуть в вырез платья соседки слева.

Кондуктор громко объявляет остановки. Скоро вокзал, а я так ничего и не придумГл, чтобы отделаться от Ланцы. Самая надежда, что он упустит меня в толпе пассажиров.

— Вокзал! — возвещает кондуктор.

Предоставляю Марио возможность помочь мне вынести чемодан и зову носильщика. Объясняю, что мне нужен билет до Парижа, и вопросительно смотрю на итальянца. Он посасывает мундштук, как леденец.

— А вы?

Ланца щурит глаза и весело смеется.

— Я задержусь… Счастливого пути, синьор! Надеюсь, маки не убьют вас до Парижа.

Он круто поворачивается и идет прочь. Кажется, я не сразу захлопываю рот, потрясенный его великолепной наглостью. Однако не слишком ли самоуверен синьор Тропанезе?

Носильщик возвращает меня на землю:

— Спальное до Парижа, мосье? А пропуск?

— Все в порядке, — говорю я.

— Вам надо к коменданту.

— Хорошо, пойдем…

Задумчиво плетусь следом за носильщиком и его тележкой. Трюк, выкинутый Ланцей, мне пока непонятен, но я искренне надеюсь со временем добраться до разгадки.

До отхода поезда — час. Он весь без остатка убит на то, чтобы сначала выстоять очередь к коменданту, а потом — в кассу. В купе попадаю за несколько секунд до отправления, усталый и расстроенный. Прежде всего тем, что мой поезд — скорый и не делает остановки в Монтрё, о чем я узнал, уже купив билет. Вторая причина лежит вне связи с предыдущей и намного серьезнее. Она возникла в тот миг, когда я занес ногу на лесенку вагона и, сам не ведаю почему, огляделся по сторонам. Именно в это мгновение мне и показалось, что в соседний вагон поднимается мосье Кантон — инженер, чей путь лежит в Тулон и чьи документы, как мне известно, задержаны комендантом порта.

7. 31 ИЮЛЯ–1 АВГУСТА 1942. СКОРЫЙ МАРСЕЛЬ — ЛИОН — ПАРИЖ. МОНТРЁ, УЛИЦА КАПУЦИНОВ, 2

Задание на первый взгляд получалось самое невинное, но от него зависело множество жизней с той и другой стороны…

…С кем его сведет судьба на этот раз?

Г.Хаузер

Проводники спальных вагонов — лучшие мои друзья. Долгие разлуки с родными и многообразие дорожных знакомств делают их или мизантропами, или, напротив, душой общества. В моем вагоне царствует мизантроп. Он ненавидит все и вся, но не коньяк. Рюмочка — другая “Плиски” сближает нас настолько, что я удостаиваюсь беседы.

После третьей рюмки сообщаю, что огорчен отсутствием остановки в Монтрё. Проводник высокомерно посасывает коньяк и издает легкий орлиный клекот, заменяющий у него смех.

— Сразу видно, что вы портплед!

— Простите?

— Портплед. Пассажир, который все теряет и ничего не находит.

— Остроумно!

Разговор на несколько минут уклоняется от главной темы. Выслушиваю суровый приговор пассажирам, таким же, как я, портпледам, которые спят от самого Марселя, с перерывами на жратву, а с утра надоедают занятым людям. Робко извиняюсь.

— Зачем вам в Монтрё? Какая-нибудь юбка?

— Мы познакомились в Марселе…

— Я вижу, вы не теряете времени!.. Впрочем, это ваше дело. — Легкий клекот. — Так вот, перед Монтрё будет мост; мы простоим не меньше минуты. Если хотите, я выпущу вас.

Обдумываю предложение. Мост, наверное, охраняется… Надо решать.

— А как я перейду на другую сторону? Охрана — немцы?

— Полиция. Днем пропускают беспрепятственно…

— Черт возьми, мне повезло, что я познакомился с вами. Ваше здоровье!

— Так как — сойдете?

— А мой багаж? Тащиться через мост с таким чемоданом…

Последняя рюмка “Плиски” была перебором. Проводника начинает развозить. Он оттаивает на глазах, и клекот становится раз от разу все продолжительнее.

— Положитесь на старого Гастона, мой друг. Когда-то и я был парень не промах!.. Оставьте мне ваш чемодан. Я сдам его в Париже на ваше имя. Пять франков за хранение — недорого и удобно.

Бедный мосье Каншон. Он будет так огорчен, не найдя меня на вокзале. Не кинется ли он в местное гестапо, чтобы ускорить свидание?

— Меня могут встречать…

— Отдать ваш чемодан?

— Нет, не стоит.

— Тогда я скажу, что вы отстали в Сансе.

Перед Монтрё достаю из фибрового вместилища новый костюм и свежую рубашку и, закрывшись в туалете, быстро переодеваюсь. Шляпу заменяю беретом. Все вещи — французского производства, хотя и куплены в Софии; в магазинах за каждую метку “Дом Диор” и “Пакэн” с меня содрали по лишней десятке. Проводник одобряет перемену:

— Теперь вы настоящий кавалер! Не то что раньше… О, нигде не шьют так, как во Франции, и на вашей родине — тоже… Кстати, где это вы наловчились так болтать по-французски?

— Я самоучка.

У моста поезд с лязгом и пыхтением тормозит, и проводник выпускает меня из клетки. Спрыгиваю на гравий и, делая вид, что не вижу ориентирующих жестов проводника, быстро иду к хвосту поезда — подальше от вагона, в котором едет мосье Каншон. Убежден, что в Париже он все-таки постарается обойтись без услуг немцев. Вряд ли Тропанезе простит ему шаг, способный навлечь на меня подозрение РСХА, поскольку этим самым будет возведена стена между Слави Багряновым и Эрикой, ожидающей его появления в “Кайзергофе”.

Поезд, простояв не больше минуты, показывает мне тыл, а я, закурив, ступаю на мост и иду, сопровождаемый равнодушными глазами полицейского наряда. На середине сплевываю с высоты в желтые волны Ионны и делаю это трижды — на счастье.

Полдела сделано. Ау, мосье Каншон! Будете в Милане — кланяйтесь Дине и Альберто. И скажите, что усики Дине к лицу, хотя связи с ОВРА способны оттолкнуть и более пылкого поклонника, чем я. И еще передайте, что использовать шикарных дам в качестве курьеров старо и неосторожно. Они так приметны, что полиции просто не остается ничего другого, как зарегистрировать их в картотеке и отечески опекать в поездах. Прощайте, мосье Каншон!

…Католический собор сер и угрюм. Его башенки и своды заштрихованы сизым голубиным пометом. Самих голубей что-то не видно. Вымерли или сдобрили постные супы горожан. Мраморные ступени, истонченные подошвами, безукоризненно чисты. При входе окунаю палец в чашу со святой водой и останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку. Сквозь цветные витражи со сценами из писания льется меркнущий где-то на полпути багровый свет Святые в нишах строго взирают на меня пустыми черными глазницами. У алебастровых ступней трепетно колышутся огоньки тоненьких свечек.

Тишина. Такая глубокая, что кружится голова.

Мне нужен священник, отец Данжан, но как отыскать его, не задавая вопросов? Иду вдоль стены, описывая круг, и вспоминаю приметы Данжана. Среднего роста, коренастый; нос с горбинкой, серые глаза… Попробуй разобрать в полумраке цвет глаз!.. “У него привычка часто и негромко кашлять. Ищи кашляющего, Слави”.

Впереди меня дама. Черное платье, черные волосы. Вдова? Надо держаться за ней — вдовы в храмах по большей части не только молятся, но и ищут утешения в бесе де со служителями церкви.

Шаг за шагом подходим к кафедре. Священников целых пять. Коленопреклоненные, они шепотом молятся, перебирая четки. Который из них Данжан? И вообще, здесь ли он?

Дама замирает, и я следую ее примеру. Один из священников оборачивается и через плечо долго и пристально смотрит на нас. Поднимается с коленей. Он сед, аскетически сух и призрачно бледен.

— Мадам?.. Мосье?

Женщина судорожно протягивает руку.

— Отец Антуан, помогите мне!

— Но чем, дочь моя?

Короткий придушенный кашель доносится до моих ушей. Отец Антуан успокаивающе гладит даму по плечу.

— Не отчаивайтесь. — И ко мне: — Мосье?

— Сначала мадам, — говорю я.

Священник проницательно смотрит на меня.

— Вы не из нашего прихода?

— Я издалека, святой отец.

Еще один — в темных одеждах — поднимается с коленей. Мягко ступая, подходит к нам. Кашляет.

— Вы впервые в нашем храме?

— Да, — говорю я.

— Хотите облегчить душу молитвой?

— Нет, исповедаться.

— Я приму вашу исповедь…

Он действительно почти непрерывно кашляет — скорее всего, это запущенная нервная болезнь. Идем в исповедальню, куда — совсем некстати — направляется и отец Антуан в сопровождении дамы.

В кабинке тесно и пахнет свечами. Бархат тяжело обволакивает стены, глуша голос; сквозь окошечко в пологе мне видна часть лба отца Данжана.

— Говорите, сын мой. Мы одни, и только господь и я, его слуга, слышим вас в эту минуту.

— Я впервые в храме — не только в вашем. Как начать и о чем рассказывать?.. Все, что я помню и знаю, это слова к окончанию службы: “Идите с миром! Месса окончена’”

Молчание. Слышу неразборчивый шепот из соседней кабинки — там исповедуется вдова. Отец Данжан — если это он? — слишком медлит с ответом.

— Это так. Идите с миром!

— Где Жоликер?

Шепот по соседству смолкает. Шорохи — и тишина.

— Где Жоликер? — повторяю я. — У меня мало времени — несколько часов. Говорите же! Почему он замолчал в мае?

— Он арестован.

Так… Мне душно, и я расстегиваю пуговицу у воротника.

— Это случилось в мае?

— Да, в ночь с восьмого на девятое.

— Кто арестовал его?

— Немцы.

— За что?

— Выяснить не удалось.

Прощай, Жоликер! Прощай, товарищ! Из гестапо не возвращаются. Как оно добралось до тебя? С помощью техники или предательства?.. Вряд ли Данжан поможет мне разобраться и установить причины. Он только участник Сопротивления, честный француз, но не специалист по контрразведке. Жоликер для него был, есть и будет Анри Жоликером, хозяином маленькой велосипедной мастерской, приехавшим в город после оккупации и едва вошедшим в контакт с франтирерами и мак. Его арест — рядовая потеря для организации Сопротивления, а для меня — тяжелый удар…

— После Жоликера что-нибудь осталось?

— Ничего!

— Вы не доверяете мне?

— Я же говорю с вами…

— Это не ответ!

У Данжана новый приступ кашля. Он долго отхаркивается, и я чувствую, что у меня начинает першить в горле.

— Вы знаете больше меня, мосье. Даже то, что Жоликер замолчал. Не хочу быть бестактным и спрашивать вас, что это значит…

— Хорошо… Но он не мог ничего не оставить. Он ждал меня.

— Это так. В начале мая Анри пообещал принести чемоданчик.

— Где он?

— Не торопите меня, мосье!.. Я говорю: обещал, но не сказал: принес. Мы должны были встретиться в воскресенье здесь, но не встретились.

— Еще один вопрос, и я ухожу. Можно побывать у хозяйки Жоликера? Она, вероятно, что-нибудь знает.

— Лучше идите прямо в гестапо.

Окошко в пологе закрыто. Ни звука. Данжан растворился, как дым церковных свечей. Тем лучше — нам больше незачем видеть лица друг друга. Отныне мы не встретимся — разве что на небесах, куда таким неверующим, как я, вход, по всей вероятности, закрыт.

8. 1 АВГУСТА 1942. МОНТРЁ

— Руки на затылок!.. И не дергайся, пока не вывел меня из терпения!.. Руки!

Немолодой французский полицейский подталкивает меня к стене.

— Стойте тут. И не шевелитесь!

— Позовите офицера…

— Лечу, мосье!

Адская боль в крестце и звезды перед глазами. Ноги подламываются в коленях. Сосед справа поддерживает меня плечом. Шепчет:

— Ради бога, прикусите язык!

— За что они нас?..

— Тише… Говорят, под мостом нашли немца. Убитого.

Полицейский, отошедший было к окну, возвращается и, на этот раз без предупреждения, бьет меня сапогом. Слышу свой крик и валюсь на соседа. На какое-то время возникает чувство покоя и умиротворенности, а потом снова боль и мерзкая вонь захоженного пола.

— Внимание! Всем повернуться ко мне! А вас это не касается, красавчик?

Схваченный за шиворот, почти взлетаю и оказываюсь нос к носу с приземистым господином в штатском. По бокам его толпятся полицейские. У выхода из комнаты, расставив ноги, пасхальным херувимом улыбается часовой в полевой немецкой форме. На серо-зеленом сукне — петлицы и знаки различия СС.

Приземистый господин обводит глазами комнату, и я невольно делаю то же. Задержанных человек пятнадцать. Три женщины. Кое-кого я видел раньше, на перроне вокзала, откуда четверть часа назад меня привели под конвоем в эту комнату, не сказав, за что и не слушая протестов.

— Я инспектор Готье, — говорит господин негромко и миролюбиво. — Сейчас вы подойдете к этому столу и положите документы. Без шума и вопросов. Подходите слева.

…Все началось с того, что полиция внезапно оцепила перрон. Я ждал поезда и думал о Жоликере и прозевал момент, когда ажаны закупорили входы и выходы, что в принципе не меняло дела, ибо все равно никто не дал бы мне улизнуть. Если уж привыкшие к облавам и внезапным проверкам французы не успели навострить лыжи, то чего можно требовать от зеленого новичка?

— Я иностранец, — сказал я с наивным возмущением. — Я еду в Берлин!

Полицейский нехотя толкнул меня к стене.

— Руки на затылок. И заткните пасть…

Задержанных вводили по одному и группами и расставляли вдоль стены. Странно, но никто не протестовал и даже, кажется, не был особенно испуган.

— Начали!

Задержанные по одному отделяются от стен, кладут документы и возвращаются на место. Готье подравнивает стопку, следя, чтобы ни один листик не соскользнул на пол. Херувим у двери мечтательно вперился в юную девушку, почти подростка, ежащуюся, как на ветру.

Делаю шаг и, ломая очередь, оказываюсь перед инспектором. Ажан хватает меня за рукав, но Готье делает знак.

— Отпустите его. — И ко мне: — Почему вы нарушаете порядок?

— Инспектор! — говорю я горячо. — Разве полиция и произвол — одно и то же? Я иностранец, мои документы в порядке, но никто не выслушал меня, а сержант оскорбил действием! И это Франция?!

— Ваш паспорт?

— Вот он!

Готье, не раскрывая, кладет мой паспорт поверх остальных.

— Где вас задержали?

— Я ждал поезда.

— Другие тоже.

— Я ничего не совершил.

— Эти же слова скажет любой…

— За что же в таком случае нас задержали?

— Говорите только о себе. Вы лично доставлены сюда для проверки документов.

Готье подравнивает стопку документов, добиваясь педантичной прямизны.

— Дайте ему кто-нибудь стул и посадите отдельно… Внимание, все! Сегодня экстремистами убит шар-фюрер СС. Труп обнаружили под мостом, и, естественно, в первую голову проверяются лица, стремящиеся покинуть город. Надеюсь, всем понятно?.. Сейчас придут машины, и вы поедете в комендатуру. Там с вами побеседуют, с каждым в отдельности… При посадке ведите себя смирно — нам приказано применить оружие при попытках к бегству… Где стул для мосье?

Поезд, конечно, уйдет без меня. Когда будет следующий? В комендатуре надо требовать немедленного освобождения. В Монтрё я приехал, чтобы справиться о местных ценах. Каких и на что, надо додумать по дороге. При осложнении прибегну к защите консула. Кроме него, у меня в запасе берлинский телефон фон Кольвица и мосье Каншон…

С ноющей спиной, но почти спокойный иду к машине. Нас выводят через пустой зал и быстро заталкивают в кузов крытого “бенца”. Не успеваю и. глазом моргнуть, как машина, стуча мотором, ныряет влево, и в проеме, поверх голов, возникают и скрываются башенки собора. У заднего борта на корточках, с автоматами наизготовку безмолвствуют два солдата СС.

Машина сворачивает в распахнутые железные ворота и тормозит.

— Всем выйти!.. Поживее!

Едва успеваю соскочить, как новая команда:

— Руки на затылок! Не оглядываться!

Раз, раз — и мы в коридоре, узком и слабо освещенном. Все проделывается быстро, в темпе, противопоказанном для полноты и возраста коммерсанта Слави Багрянова.

— Мужчинам снять пиджаки и обувь, сложить у стены. Вывернуть карманы брюк. Не копаться!

Французских полицейских не видно. Нет и инспектора Готье. Солдаты СС и один гауптшарфюрер. Свертываю пиджак подкладкой вверх; цепляя носками за задники, стаскиваю туфли. Приготовления вселяют в меня тревогу: что-то не похоже на ритуал, предшествующий проверке документов…

— Господин офицер, разрешите вопрос?

— Кто это сказал? Шаг вперед!

Выхожу из шеренги. Гауптшарфюрер — руки в перчатках — держит стопку документов. Белая прядка выползает из-под пилотки… Перехожу на немецкий и произношу приготовленную фразу о своем подданстве, непричастности к происшествию и желании быть представленным коменданту.

Гауптшарфюрер меряет меня взглядом.

— Вы с ума сошли! Это не комендатура, а гестапо! Почему вы молчали на вокзале? Кто вас задержал? Где документы?

Слишком много вопросов, и я отвечаю только на основной:

— У вас. Взгляните на мой паспорт… Слави Николов Багрянов…

— Отойдите в сторону. Без вещей!.. Всех — по камерам. А вы ждите… Я должен доложить. Баг-рянов? Поляк?

— Болгарский промышленник. Мы союзники, господин офицер.

— Ладно, одевайтесь.

Стою у стены, словно приговоренный к расстрелу. Не хватает только взвода и повязки на глаза. Подумав об этом, я мысленно сплевываю: тьфу, тьфу, как бы не напророчить…

Как я очутился в Монтрё? Каким поездом? В расписании на вокзале я прочел, что с утра через Монтрё должны были пройти почтовый и два местных — до Санса. Но я не уверен, что расписание соблюдается как закон, а любая ошибка ценится на вес моей головы…

Дверь приоткрывается, и гауптшарфюрер манит меня согнутым пальцем.

— Заходите!

Кабинет просторен и прохладен. На столе жужжит вентилятор, колышет светлые волосы угловатой личности, безмолвно взирающей на меня из глубины кресла. Моя улыбка, надетая еще в коридоре, не производит впечатления. Короткое движение подбородком можно, истолковать как приветствие и как приглашение сесть. Гауптшарфюрер, чисто выговаривая слова, произносит по-французски:

— Криминаль-ассистент и оберштурмфюрер Лейбниц готов выслушать вас. Вы ведь жалуетесь, не так ли?

Отвечаю на немецком и улыбаюсь:

— Теперь нет. Я понимаю, что значит выполнять долг.

Лейбниц тянется через стол, выключает вентилятор и снова кивает.

— Вы протестуете или нет?

— О… Сознаюсь, полицейские погорячились.

— Вы сказали им об этом?

— Сразу же, как только имел честь познакомиться с инспектором Готье. Но… мне не хотелось, чтобы у инспектора были неприятности.

Криминаль-ассистент кивает в третий раз.

— Отлично! Но я так и не услышал, зачем вам потребовался комендант. Все это вы могли изложить и гауптшарфюреру.

Развожу руками.

— Вы совершенно правы. Недоразумение не так значительно, чтобы вмешивать высшие инстанции. Теперь, когда все позади, не смею обременять вас своим присутствием. Как вы полагаете, я успею на дневной поезд?

Кажется, Слави Багрянов, коммерсант и друг империи, выбрал верный тон. Немец поворачивается к гауптшарфюреру.

— Где Готье, Отто?

— Был в канцелярии.

— Позови его, если он не уехал. И пусть захватит свой список.

Лезу за сигаретами. Долго и обстоятельно разминаю “софийку”. Лейбниц предостерегающе поднимает палец.

— Я не разрешал вам курить.

— Разве я арестован?

— Все несколько хуже, чем вы представляете.

— Простите?

— Условимся: сейчас говорю я… Так вот, все не то и не так. Вы не задержаны и не арестованы. Вы — заложник. Один из пятнадцати. И только.

Сигарета падает на пол.

— Сегодня утром убит шарфюрер СС. Хороший старый солдат, заработавший право на работу во Франции беспорочной и доблестной службой на Востоке. Убийца не найден. Скверное дело: уберечься от пуль большевика и пасть здесь, в тылу, под ножом бандита. Согласны?.. Так вот, повторяю, как видите, все не то и не так. Мне приказано взять пятнадцать заложников, и я взял их. Где вы застряли, Отто?

Гауптшарфюрер задыхается от быстрой ходьбы. Кладет на стол папку.

— Готье уехал.

— Обойдемся без него. Он завизировал свой список?

— Конечно…

Из кожаного футляра извлекаются тонкие, без оправы очки. Две странички, соединенные скрепкой, голубеют на столе. Отмеряя строчки ногтем, Лейбниц бормочет:

— Багрянов? Значит, на “Б”. Номер три — Бартолемью Арнольд, портной… фамилия иудейская. Проверь, Отто! — Гауптшарфюрер кивает. — Номер девять — Вижу Гастон-Серж-Аполлинер, почтовый служащий, пятьдесят два года. Одиннадцатый: Багрянов Слави-Николь. Очевидно, вы?.. Итак, посмотрим. Без подданства, без места жительства, без определенных занятий… Тут говорится о каком-то бродяге. Это вы?

— Мой паспорт!..

— Тихо!.. Не ссылайтесь на паспорт. Чему я должен верить: списку, составленному чиновником полиции, или фальшивым бумажкам, которые ты купил на “черном рынке”? Ну, отвечай!

— Я гражданин Болгарии и подданный его величества царя Бориса Третьего…

— Здесь нет граждан. Запомни. В этом кабинете бывают мужчины и женщины, но не граждане. Отто, отправь его в камеру.

Гауптшарфюрер берет меня за руку и тащит к двери. Я сильнее и вырываюсь.

— Меня знают в Берлине. В министерстве экономики и самом РСХА! Позвоните оберфюреру фон Кольвицу, семь шестнадцать сорок три…

Рука в перчатке зажимает мне рот, но я и так сказал уже все, что требовалось. Даю гауптшарфюреру возможность дотащить меня до двери.

— Минутку, Отто. Остановка.

— Что у него в кармане?

— Книжка.

— Ну-ка обыщи его!

Не сопротивляюсь. Бесполезно. Носовой платок, деньги, бумажник, ключ от фибрового чудовища и роман Уоллеса перекочевывают на стол. Лейбниц заинтересованно перелистывает книгу.

— Эдгар Уоллес… Англичанин или янки? Послушайте, Багрянов, вы не очень огорчитесь, если я позаимствую ваш роман? Я дежурю до следующего утра… Не беспокойтесь, его потом уложат в ваши вещи. Отто подтвердит, какой я аккуратный читатель. Никогда не загибаю страницы и не слюнявлю пальцев.

— О да! Лейбниц исключительно аккуратен, — говорит Отто.

Государственная тайная полиция.

Отделение тайной полиции в

Монтрё.

Реферат “Л”.

Содержание: о мерах возмездия.

Монтрё,

1. VIII.1942

По приказу высшего руководителя полиции безопасности и СД во Франции 2.VIII.1942 будут осуществлены репрессии в отношении населения Монтрё в связи с убийством шарфюрера СС Арнольда Гетцке. Согласно общепринятой практике мною взято в качестве компенсантов 15 человек, список которых прилагается. Аресты произведены при содействии французской полиции, что, по нашему мнению, должно усилить страх населения и внушить ему мысль о неотвратимости ужасных последствий за проступки в отношении представителей Германии; кроме того, проведение совместной акции доказывает населению, что мы пришли во Францию как хозяева и полностью подчинили себе ее государственный аппарат.

Казнь будет осуществлена в 8.30 2.VIII.1942. После нее я намерен расклеить в публичных местах соответствующие извещения.

Лейбниц

СС-оберштурмфюрер и криминаль-ассистент

Монтрё; № 2331, РСХА.

Высшему руководителю СС.

Высшему руководителю полиции безопасности и СД во Франции.

Отделу гестапо в Париже.

Реферату “Л” отдела гестапо в Париже (для сведения).

Уполномоченному имперского МИД — через гестапо.

9. 2 АВГУСТА 1942. МОНТРЁ.

— Что ж, вы все еще надеетесь улететь?

— По счастью, это не пустая надежда, а, черт побери, уверенность!

— Что за дьявольщина!

Каким же образом вы все это устроите, а7

А.Дюма, Асканио

В бледный квадрат зарешеченного окна заглядывает желтый серп. Он торчит перед глазами, холодный и неживой, связанный с живыми непрочными нитями отраженного света… В виде почетного исключения Отто поместил мена в одиночку и распорядился выдать одеяло. Я попросил сигареты, и гауптшарфюрер вернул мне “софийки”, сказав, что о спичках я должен позаботиться сам. Первый же надзиратель, услышав просьбу дать огня, пообещал переломать мне кости, если я вздумаю стучать еще раз и отвлекать его от дела.

С полуночи часов до трех я зыбко спал, исчерпав весь запас надежд. Бродяга Багрянов, стоявший вне закона, не мог прибегнуть к защите извне, а логика и аргументы, вполне очевидно, были отброшены Лейбницем как философская шелуха.

Так бездарно дать арестовать себя! Без улик, даже без подозрений, а единственно в силу случайности, одной из тех, которых до недавнего времени Слави Багрянов ухитрялся избежать. Отвлекаясь от этих рассуждений, я вспоминал Софию, “Трапезонд” и Марию с ее восхитительным кофе. Утром в конторе я всегда выпивал две большие чашки и целый день чувствовал себя богатырем… Дальше “Трапезонда” я запретил себе путешествовать в прошлое. До него было мертвое царство, пустыня в биографии Багрянова, поскольку Слави Николов Багрянов в моем облике возник в этом мире уже вполне взрослым человеком, каким-то образом миновавшим стадии детства, отрочества и юности. Вполне естественно, что такой странный индивид не имел ни семьи, ни друзей, ни определенных привычек… Ничего не имел…

Но это не значило, что Слави готов бесстрастно покинуть жизнь. Отсутствие прошлого не мешало ему быть во всем остальном вполне обычным человеком, крепко связанным с реальным бытием всякими там ниточками и веревочками. И он не хотел умирать.

Сидя на койке с ногами и завернувшись в одеяло, я перебирал мысли, как четки, постепенно приходя к выводу, что ни болгарский консул, ни “шнип-шнап-шнуре” мне не помогут. До консула Слави не докричаться, а магические слова теряют силу за пределами детства. Все мы были обречены. Утром нас повесят или расстреляют. Как выразился Лейбниц, жизнь “старого солдата СС” оценена в пятнадцать других. Насильник и бандит, “старый солдат”, отдавая богу душу, не удовольствовался кровью, лежащей на совести. Ему понадобилось прихватить с собой тех, кто вдесятеро, нет, в тысячу раз достойнее его и в этом мире не подал бы ему руки. Воистину — мертвый хватает живого! Сколько миллионов людей отправит в могилы, рвы и печи крематориев нацизм, прежде чем засмердит сам, уничтоженный человечеством?

Нет, Слави Багрянов должен выйти из гестапо! Должен! Иначе “старые солдаты” на час или на минуту дольше будут разгуливать по земле и, подыхая, тащить за собой нас — целыми народами и нациями.

Лицо Лейбница, покачиваясь, формируется из мрака — лицо калькулятора смерти, аккуратного читателя книг. Невыразительное лицо… Кем он был в прошлом? Чиновником? Полицейским? Служащим фирмы?.. Вопросы не праздные, ибо каждая профессия накладывает отпечаток на человека и его психологию, а мне необходимо безошибочно и точно провести с криминаль-ассистентом еще один, последний разговор… К сожалению, Лейбниц так безлик, что я ничего не могу угадать. Четкий, прилежный механизм, не загибающий углов и не слюнявящий пальцы.

Итак, аккуратность и прилежность, сочетаемые с идеальной дисциплинированностью. Приказано пятнадцать — будет пятнадцать, даже если один представляет дружественное государство.

Аккуратность… Оказывается, я все время помню о ней, и не только потому, что Отто выделил это слово интонацией. Просто как качество, само по себе незначительное, оно обязательно должно стоять в ряду других, родственных, среди которых найдется место и исполнительности… Хотел бы знать, есть ли в инструкциях гестапо пункт о том, что заявления заключенных должны регистрироваться и подвергаться проверке? И если есть, то хватит ли у Лейбница исполнительности, чтобы последовать ему?.. До, а не после моей смерти, разумеется!

Сбрасываю одеяло и, подойдя к двери, решительно стучу. “Кормушка” отваливается, и в квадрате возникает форменная бляха на поясе надзирателя. Говорю быстро и отчетливо:

— Чрезвычайное заявление! Я хочу сделать признание господину Лейбницу. Немедленно!

Бляха не трогается с места.

— Заявишь утром!

— Я — заложник. Утром меня казнят… Скажите господину Лейбницу, что мне известно такое… Он будет в восторге!

Ответа нет. “Кормушка” захлопывается, и я, приникнув к двери ухом, тщетно пытаюсь уловить звуки удаляющихся шагов. Похоже, надзиратель и не трогается с места. Стучу еще раз, кричу:

— Слушайте, в пять тридцать склад будет взорван!.. Ровно в пять тридцать!

Лязг. Свет. Оглушительная затрещина. Вопрос:

— Что ты сказал?

Губы у меня разбиты, но я стараюсь, чтобы каждое слово колом засело в ушах надзирателя. Получаю еще одну затрещину и в два шага преодолеваю довольно длинный коридор — надзиратель здоров как бык и справляется с моим весом почти шутя…

Знакомая дверь с медными пуговичками. Костяшки пальцев скребут ее, становясь учтивыми и мягкими… Лейбниц отрывается от книжки и смотрит на нас, заложив страницу пальцем.

— В чем дело, эсэсман?

Грохот каблуков. Рапорт:

— Этот тип заявил, что в пять тридцать взорвут склад! Сейчас — три с минутами, оберштурмфюрер.

Лейбниц механически отворачивает манжету и, бегло глянув на часы, прикусывает губу. Смотрит на меня.

— Признаться… Вы меня удивляете, Багрянов.

— Обещайте мне жизнь…

— Хорошо, хорошо… Вот что — пришлите сюда Отто и протоколиста. И живо!

Выйдя из-за стола, Лейбниц подталкивает меня к стулу.

— Садитесь… О каком складе речь? В Монтрё полным-полно складов… Вы что, язык прикусили?

— Я все скажу, — бормочу я и облегченно вздыхаю: в комнату входят Отто и ефрейтор с заспанным лицом — протоколист. — Вы не опоздаете…

Протоколист бесшумно пристраивается у стола. Зевает, показывая острые куньи зубки.

— Я записываю, оберштурмфюрер?

Лейбниц раздраженно кивает.

— Конечно!

— Тогда спросите его, пожалуйста, об анкетных данных. Для протокола. Я пока отмечу время — три семнадцать, второе августа тысяча девятьсот сорок второго. Допрос ведет криминаль-ассистент Лейбниц при участии гауптшарфюрера Мастерса. Так?

Лейбниц присаживается на край стола.

— Имя, фамилия, место и время рождения, адрес? Отвечайте точно и без задержки. Вы поняли?

— Да… Я — Багрянов Слави Николов, родившийся в Бредово, Болгария, шестого января тысяча девятьсот седьмого года от состоявших в церковном браке Николы Багрянова Петрова и Анны Стойновой Георгиевой. Проживаю в Софии по улице Граф Игнатиев, пятнадцать. Подданный его величества царя Бориса Третьего. Холост. По профессии — торговец, владелец фирмы “Трапезонд” — София, Болгария.

Лейбниц щелкает пальцами.

— Записал?.. Отметь: признание принято криминаль-ассистентом Лейбницем… Ну, рассказывайте.

Дело идет на лад. Но теперь мне не нужны свидетели. Изображаю крайний страх и говорю, запинаясь:

— Умоляю… выслушайте меня наедине… Я скажу все и быстро… Вы же обещали мне жизнь!.. Маки, если дознаются о нашем разговоре, убьют меня… Протокол — улика!..

Лейбниц морщится.

— Чепуха! Поторопи свой язык.

— Не могу, — настаиваю я. И напоминаю: — Через двадцать минут будет поздно. Вы не успеете…

Сообразив, очевидно, что так оно и есть, Лейбниц сдается.

— Отто! Жди в канцелярии и приготовь дежурный взвод. Пусть строится во дворе у машин.

Протоколист зевает.

— А что делать с этим?

— Зарегистрируй и впиши в журнал, что арестованный дал показания лично мне. Понял: лично!

О жажда лавров! Лейбницу предстоит поплатиться разом и за чрезмерное желание отличиться, и за врожденную аккуратность. Надо только потянуть минуты две-три, пока протоколист зарегистрирует документы положенным образом и увековечит факт пребывания болгарского подданного в отделении гестапо Монтрё.

Я достаю сигареты и вопросительно смотрю на Лейбница.

— Ну, что еще?

— Огня, — кротко говорю я. — Я так волнуюсь…

Лейбниц щелкает зажигалкой.

— Начинайте. Что вы там болтали о складе и связях с маки?

Делаю паузу и говорю намеренно безразлично, словно в пространство:

— Пожалуй, пора… Как вы считаете, протоколист уже сделал записи? Наверно, нет… Подождем?

Наслаждаюсь бешенством в глазах Лейбница.

— Что?!

— Поздно, — говорю я как бы самому себе и глубоко затягиваюсь сигаретой. — Протоколист ни за какие блага на свете не порвет документ. За это его отправят так далеко, откуда редко кто возвращается. Итак, нет безвестного бродяги и вновь появился гражданин союзного государства… Вряд ли теперь удастся спихнуть дело на Готье, а это пахнет не штрафной ротой, а кое-чем похуже.

Встаю и подхожу к Лейбницу вплотную.

— За такую неловкость, как расстрел болгарского коммерсанта, едущего в Берлин, чтобы предложить германскому солдату хлеб, за эту маленькую глупость рейхсфюрер СС может вздернуть любого на самом надежном пеньковом галстуке.

Делаю пару глубоких затяжек и продолжаю:

— Впрочем, готов допустить, что болгарский посол не пользуется в Берлине достаточным авторитетом. Не берусь также гарантировать, что оберфюрер фон Кольвиц ринется разыскивать Багрянова — одним славянином больше, одним меньше, какая в принципе разница? Допускаю, наконец, крамольную мысль, что даже МИД Болгарии не пошевельнет пальцем, чтобы защитить меня. Меняет дело? О нет…

Старое мудрое правило: выдай сомнения оппонента за свои собственные и опровергни их. В любом приличном учебнике логики есть куча примеров — от древних времен до наших дней. Мой мог бы стать не самым худшим.

Лейбниц, белый от ненависти, тихо качает головой.

— Ты… Знаешь, что я с тобой сделаю за это?.. Не знаешь?..

Стряхиваю пепел на пол и продолжаю:

— Остается одна мелочь, не взятая в расчет. Итальянский консул в Париже. Позвоните ему и убедитесь, что он ждал меня вчера и, если я не появлюсь завтра, затрезвонит во все колокола. Вы ведь, естественно, не знали, что в Риме я подписал кучу контрактов, очень выгодных для итальянской стороны?..

Надо во что бы то ни стало втянуть Лейбница в разговор. Иначе все осложнится. Ненависть заглушит страх, а мелочное чиновничье упрямство станет преградой на пути к жизни и свободе.

— Знаете что, — говорю я просто. — В последнее время страх в разной форме и пропорциях стал господствующим чувством в Европе… Я не угрожал, а сказал вам правду — и о консуле, и о контрактах. Попробуйте поверить, что это так. Допустите также, что, кроме министра экономики и болгарского МИДа, о моей поездке знают по меньшей мере трое влиятельных лиц. Один из них — доктор Отто Делиус, атташе в Софии, выполняющий специальные обязанности; другой — Альберто Фожолли, мой друг и член Высшего фашистского совета; третий — женщина, чье имя вам ничего не скажет, но чей вес при итальянском дворе огромен. Вот так, господин Лейбниц. Лейбниц дотрагивается до виска.

— Вы сумасшедший.

— Позвоните в Париж. Итальянский консул будет отличным экспертом… Или фон Кольвицу, телефон — Берлин, семь — шестнадцать — сорок три… Сейчас вы слушаете меня и говорите себе: этот человек борется за жизнь и все лжет. Но попробуйте взглянуть на дело иначе и тогда вы скажете: этот болгарский торговец хочет жить, страх смерти обострил его ум и память, сделав вдобавок провидцем; надо прислушаться к его доводам и, если он прав, потушить пожар в самом начале… Пока не поздно!

Щеки Лейбница розовеют. Кажется, он понял.

— Ну и шутку вы сыграли со мной… А мина, а маки?..

— Чистейшая ложь. Поймите, у меня не было иного способа быть выслушанным до конца. Вы позвоните в Париж итальянскому консулу?

Лейбниц колеблется мгновение, не дольше. Тянется к трубке.

— Отто?.. Распустите людей… Да!

Сердце у меня останавливается, а комната тает, расползаясь и становясь безграничным полем… Снег… Белая, туманная пелена… Слави Багрянов всегда жаловался на слабое сердце, на то, что нервы у него как у институтки, это для меня, признаюсь, настоящая новость.

10. АВГУСТ. 1942, ПАРИЖ — ФРАНКФУРТ — НЮРНБЕРГ — ЛЕЙПЦИГ — БЕРЛИН

— Вы отважились забраться в логово, откуда нет возврата.

Ф.Дюрренматт, Подозрение.

— Приближаемся к границе. Приготовьте документы, господа.

Проводник — бригада немецкая — не торопясь шествует от купе к купе. На секунду задерживается в дверях и притрагивается к козырьку фуражки.

— Господа могут полюбоваться бывшей границей.

Лейтенант люфтваффе восторженно прилипает к оконному стеклу.

— Господин майор, господа, смотрите!

— Сядьте, Гюнтер.

Папаша и сынок. Едут домой в отпуск, но ведут себя как в строю. Господин майор считает долгом одергивать и воспитывать господина лейтенанта, подавая пример поведения. Оба донельзя приличны: поужинав на салфеточке, убирают остатки в вощеные бумажки, не оставляя после себя ни крошки на столе. Лейтенант, перед тем как закурить, испрашивает разрешения и обращается к отцу в третьем лице. Он юн и переполнен впечатлениями.

— Осмелюсь заметить, — вмешиваюсь я, — зрелище границ поверженного противника… может дурно повлиять на дух офицера!

— Вот как?

— Думают не о прошлом, а о будущем!

Выглядываю в окно. Солдаты в стальных шлемах стоят у шлагбаума. На полуразрушенных укреплениях растет трава — длинная и сочная. Такая обычно бывает на кладбищах, на заброшенных могилах; тлеющие останки питают ее, доказывая, что жизнь неистребима. В тридцать девятом здесь около недели шли бои.

Наряд не утруждает себя досмотром багажа. Мои отпускники везут в родной фатерланд столько барахла, что на перетряхивание ушла бы целая неделя. Естественно, что и фибровое чудовище не удостаивается вниманием. Тонкие перчатки взлетают к козырькам: “Все в порядке!”

От границы идем по расписанию, часто и ненадолго останавливаясь у беленьких вокзальчиков. Они однолики, словно яйца от одной курицы, и различаются надписями на вывесках.

Майор и лейтенант спят, расстегнув воротнички и приспустив форменные галстуки. У майора даже во сне значительное и важное лицо. Как это ему удается?

Спать сидя я не умею. Приваливаюсь к жестковатой коленкоровой спинке и пытаюсь дремать. Пасмурно. Собирается дождь… Ненавижу мелкий дождь…

…В Париже я пробыл не дольше трех часов. На вокзальной почте получил конверт до востребования, оставленный обязательным Гастоном, достал из него квитанцию на чемодан, купил билет, и — о ревуар, Пари!.. При этом меня все время сопровождало противное ощущение, что мосье Каншон вертится где-то рядом на перроне, надзирая за моим отбытием. Это была, разумеется, игра воображения; я точно знал, что Каншон не посмеет показаться на глаза, но тем не менее чувствовал я себя прескверно. После Монтрё и одиночки мне изменяет выдержка.

Лейбниц сам отвез меня на вокзал в дежурной машине. Сознание вины делало его неловким; к обычной угловатости прибавилась резкость жестов.

— Надеюсь, вы не опоздаете в Берлин…

— Как вам понравился мой Уоллес?..

— В Париже побывайте в пассаже…

— Ночь, а тепло…

Совершенно необязательные фразы, лишенные настоящего смысла. Мы обменивались ими до прихода поезда. Испытывая облегчение, я поднялся на подножку.

— Счастливого пути!..

Представляю, с каким наслаждением он поставил бы меня к стенке!..

В Париже я накупил газет; холодными руками раскрывал их, ища сообщения из Монтрё. Ни слова. Длинные статьи военных обозревателей. Объявления магазинов. Колонки пустой чепухи… Гадалка мадам Паскье извещает, что изменила часы приема… Четырнадцать человек ждут казни — и ни строчки нонпарели!

Во Франкфурт въезжаем ночью. Город затемнен; стекла в вокзале заклеены бинтами. Высокий чин майора охраняет наше купе от вторжения солдат, ищущих свободного местечка. С грохотом рванув дверь и галдя, они цепенеют на пороге, захлопывают рты и на цыпочках пятятся в коридор.

Дождь пакостит окно потеками и разводами. Говорят, дождь — отличная примета, сулящая легкую дорогу. Я лично этому не верю: после фон Кольвица и допроса в триестинском отделении ОВРА приметы отнесены мной в разряд вредных предрассудков. Кроме того, перед Берлином не стоит настраиваться на благодушный лад.

…Под утро будим гудком носильщиков на Нюрнбергском вокзале; полчаса стоим, меняя паровоз, и, сопровождаемые безостановочным дождем, начинаем отмерять километры колеи, идущей через Лейпциг к Берлину.

Лейпциг — последняя крупная станция на перегоне. Майор и лейтенант, суетясь, собирают многочисленные чемоданы, баулы, кофры, портпледы, сумки и шляпные картонки. Из всех углублений и со всех сеток извлекается и снимается тяжелое, надежно перевязанное и зачехленное добро. На каждой вещи — ярлычок с четкой надписью: имя, звание, адрес. Носильщики едва справляются с этой грудой и завистливо поглядывают на господ. Лейтенант счастлив: на вокзале его встретила тощая белобрысая Гретхен в юбке выше коленей. Кроме нее, у лестнички переминаются с ноги на ногу в нетерпении толстая седая дама, еще две — помоложе, хорошенький сорванец в форме “Гитлерюгенда” и толстяк в визитке. Семейство майора приветствует своего главу поднятием рук и “хайль!” — сплоченная ячейка общества, единодушная и единомыслящая.

Поля. Дома. Поля. Дома… Чередование пятен, скрашиваемых дождем. Черные мокрые шоссе, серые дороги. Опять поля. Опять дома… Монотонный дождь, и монотонные картины… Слави едет по Германии и, не поручусь, что радуется своему путешествию. Жаль, что занимательный детектив уложен в чемодан, и глаза поневоле прикованы к окну… Поля… Дома… Шоссе…

Поезд, размеренно бренча железом, минует переезд. У барьера открытая дождю ждет забрызганная машина. В ее кузове женщины; стоят свесив руки вдоль бедер. Темные платья, промокшие до нитки, обтягивают угловатые тела. На головах серые платки, и такого же цвета большие нашивки на груди. Провожают поезд взглядами и ежатся… Скорость мала, и я успеваю прочесть черные надписи на нашивках: “ОСТ”.

…Как я сойду в Берлине с такой прокушенной губой?..

11, АВГУСТ. 1942. БЕРЛИН, ОТЕЛЬ “КАЙЗЕРГОФ”

— Берлинские отели в основном “хитрые”, в пансионах относительно спокойнее, хотя гестапо имеет и там осведомителей.

— Предлагаете пансион?

— Напротив, отель.

(Из разговора в Центре)

Из всех своих галстуков выбираю самый скромный. Коричневый с красной ниткой — намек на партийные цвета. Прикусив губу, пытаюсь завязать его нужным узлом: не слишком свободным, но и не маленьким. Все должно быть в меру, солидно и скромно. Волосы согласно моде зализываю щеткой на косой пробор; в манжеты рубашки вдеваю темные запонки. В последний раз рассматриваю себя в зеркало и, почти удовлетворенный, добавляю к аксессуарам туалета толстый перстень из дутого золота. Он ужасающе вульгарен и тем хорош. Любой мало-мальски сообразительный гестаповец, только глянув на него, определит, что Слави Багрянов не умен, тщеславен и лезет из кожи вон, чтобы выглядеть богачом.

В двенадцать пятнадцать меня ждут в министерстве. Мой звонок туда немало удивил доктора Гольдберга, до которого я вчера добрался не без труда, потревожив половину номеров министерского коммутатора… Слави Багрянов из Софии? По какому делу?.. Поставки пшеницы и табака? Это какая-то ошибка. Попробуйте обратиться в аппарат рейхслейтера Дарре[6], возможно, там что-нибудь знают… Ах, письмо? Кем подписано?.. Странно! Советник, давший вам ответ, переменил место службы…

И так далее, и тому подобное… Словом, получается довольно удачно. Советник убыл на фронт и, надеюсь, убит, в министерстве никто толком не может ответить, и доктор Гольдберг должен в корректной форме послать меня ко всем чертям. Тем более что поставки табака и хлеба действительно относятся к Дарре и его штабу, посланцы которого наводняют Балканы.

Товарищ, организовавший письмо, знал, что делал. Дня два-три обескураженный Слави Багрянов еще потолкается в приемных, вырвет из своих редеющих волос небольшую прядь и, подсчитав убытки от поездки, двинется назад через всю Европу не солоно хлебавши.

…Вызываю горничную звонком и, дав ей войти, сообщаю:

— Я ухожу и буду вечером. Где и чем можно развлечься в Берлине?

Меня нисколько не интересуют развлечения, но горничная должна знать, что Багрянов проотсутствует целый день. В “хитром” отеле “Кайзергоф” действует правило проверять багаж постояльцев. Не по подозрению, а так, на всякий случай. Вчера я слишком быстро завершил обед, и знакомство с моим чемоданом было прервано на самом интересном месте. Вещи оказались сдвинутыми с мест, но пыль из карманов брюк, уложенных в самом низу, не перешла на сами брючины… Интересно, состоит ли горничная у гестапо в штате или она не больше чем осведомитель.

Горничная кокетничает:

— Развлечения? Это зависит от вкуса.

— Я серый провинциал. И у меня нет дамы.

— Ни за что не поверю…

— А вы не согласитесь?.. Девушку зовут Марика. Она не ломака.

— Я работаю до завтрашнего утра.

— Жаль. Признаться, я рассчитывал, что вы составите мне компанию. Выпьем вечером по чашке кофе?

— После одиннадцати. Раньше я не смогу.

Горничная меняет в графине воду и выскальзывает в коридор. Присаживаюсь в кресло и осматриваю комнату. Номер не из дорогих, мебели в нем немного. Спартанская обстановка, в которой тумбочка для телефона выглядит предметом роскоши. Тем лучше. Если я не профан, то все места, пригодные для тайников, Марика и ее коллеги по гестапо давным-давно взяли на учет. Чтобы лишний раз убедиться в том, подхожу к панцирной кровати и, приподняв ее, снимаю с ножки резиновую галошку. Под галошкой — углубление… Хорошее хранилище. Слишком хорошее, чтобы им пользоваться.

Приятно соревноваться с неглупыми людьми… Думая об этом, я осторожно выдвигаю из-под кровати фибровое чудовище и освобождаю его от наугольников. В пространстве под ними, в ватках, нахожу четыре камня. Четыре довольно крупных бриллианта, прекрасно ограненных и сверкающих всеми, цветами радуги. Держу их на ладони, понимая, что передо мной выдающийся образец ювелирного искусства.

Война. Она меняет значение ценностей. Для кого-то золото и камни становятся предметом спекуляции. Для других — оружием, приближающим победу.

Завтра оружие будет передано… Завтра…

Бриллианты лежат на моей ладони — холодные камни с живой и теплой игрой. Осторожно ссыпаю их в графин и теряю из виду. У чистой воды и алмаза почти одинаковый коэффициент преломления — фокус, известный любому кристаллографу, но навряд ли знакомый прелестной Марике. Весь вопрос в том, не захочет ли она поменять воду? Нет, не должна. Уважающая себя горничная не станет дважды делать одну и ту же работу… Отливаю в раковину немного воды и прислушиваюсь, нет ли стука. Камни, невидимые взору, бесшумно скользят по дну. Все в порядке…

Возвращаю наугольники на места и, достав со дна потрепавшегося в дороге Уоллеса, небрежно бросаю его рядом с телефоном. Завтра вместе с камнями не дочитанный мною роман отправится к там, кто его ждет, и превратится в шифровальную книгу.

До свидания с доктором Гольдбергом еще больше двух часов, а меня не тянет гулять по улице, таща за собой две тени — собственную и филера. Не лучше ли пока позвонить фон Кольвицу и обрадовать его перспективой встречи? Телефонные разговоры должны прослушиваться, и я бы на месте сотрудников реферата по наблюдению за иностранцами обязательно взял на заметку многозначительный факт знакомства болгарина с оберфюрером СС. Если к тому же сегодня или завтра позвонит Эрика и назначит мне рандеву, то у гестапо прибавится забот по распутыванию узелков, и их как раз хватит на тот срок, который нужен мне, чтобы доехать до Рима.

Телефон занят. С небольшими перерывами звоню снова и достигаю цели.

— Дежурный по реферату штурмфюрер Траксель.

— Мне нужен оберфюрер фон Кольвиц.

— Кто говорит?

Называю себя. Пауза, за которой угадывается удивление.

— Оберфюрер дома. Позвоните ему туда.

— Я не знаю номера.

— Сожалею, но не могу помочь. Что передать?

— Скажите, что я приехал вчера и буду польщен, если оберфюрер навестит меня в отеле “Кайзергоф”.

Пока суд да дело, пока изучение связей Багрянова с фон Кольвицем и Отто Делиусом, завизировавшим письмо министерства, поглотит время и внимание чиновников реферата и внесет некоторую путаницу в их представление о болгарских коммерсантах, я могу быть относительно спокоен за свою безопасность. Эрика и евангелие довершат остальное. Если даже гестапо пока и не догадывается о ее контактах с ОВРА, то после нашей встречи обязательно попытается логически установить: какие обстоятельства мешают жене полковника пользоваться почтой при сношениях с Римом? Отсюда рукой подать до вывода, что Багрянов — курьер разведки союзника, проверяющий надежность канала “Милан — Берлин”. Запросы в Париж и Марсель выявят любопытный факт существования синьора Лан на и мосье Кашона, обеспечивающих страховку, и дадут почву для второго непреложного вывода: Багрянов еще не раз и не два посетит столицу рейха со своими деликатными делишками… Фон Кольвиц — РСХА, Делиус — скорее всего абвер, Эрика — ОВРА. Клубок, в котором не сразу найдешь концы. Третий и окончательный вывод: пусть Багрянов спокойно едет в Рим и думает, что перехитрил всех. Когда он объявится в Берлине еще раз, мы возьмем его в оборот и вытряхнем из него признание…

Еще раз… Увы, господа, должен вас разочаровать: другого раза не будет, поскольку у меня чертовски много обязанностей в качестве вечного странника. События складываются так, что София скорее всего надолго прикует к себе мои интересы. Об этом же предупредил меня Центр. Двойная игра царя Бориса, пропустившего германские войска по болгарским дорогам на территорию Румынии и открывшего порты для стоянок рейдеров гросс-адмирала Редера, — игра, камуфлированная фразами о миролюбии и традиционном единстве славян, не оставляет сомнений, куда и как повернут руль болгарской государственной политики. Если бы не трагедия в Монтрё и не провал берлинского радиста, Центр ни за что не передвинул бы меня из Софии в эти трудные месяцы. Но Москве нужно было знать точно, что же случилось с Жоликером, а берлинская группа без средств и нового шифра как без рук. И вот я здесь… Охраняйте меня получше, господа!

Я бросаю взгляд в зеркало и огорчаюсь. Куда подевалось беззаботное лицо, над которым Багрянов трудился целое утро? Улыбнись-ка, Слави! Вот так, совсем хорошо. А теперь поклонись. И поправь галстук… Удачи тебе, Слави!

Дверь номера не закрываю, словно по рассеянности. С портфелем под мышкой прохожу мимо комнаты горничной и, заглянув, нахожу в ней Марику.

— До вечера, Марика. Помните: вы обещали мне разделить мой кофе.

— После одиннадцати.

— Я вернусь в семь.

— Переключить телефон на портье?

— Да, так будет правильно… А завтра пойдете со мной погулять?

— Если вы обещаете вести себя прилично вечером…

— О Марика, разве я похож на Дон-Жуана?

— Не очень, — говорит она уста по и улыбается.

Главное имперское управление безопасности.

AMT-IV. Отдел по наблюдению за, иностранцами.

Группенфюреру и генерал-лейтенанту полиции Мюллеру.

1 экз. Секретно! Через офицера!

Относительно рапорта оберфюрера Кольвица и пребывания в Берлине болгарского гражданина Слави Николова Багрянова.

Группенфюрер!

Имею честь донести Вам, что рапорт коллеги фон Кольвица про извел на меня отрицательное впечатление. Мне думается, что фон Кольвиц пытается валить с больной головы на здоровую. Вместо того чтобы быть аккуратнее в разговорах с попутчиками и стараться избегать случайных собутыльников, он, совершив ложный шаг, усугубляет его тем, что заставляет Вас, группенфюрер, и аппарат целого отдела отвлекаться от работы на разбор его донесения.

Тем не менее я счел необходимым взять Багрянова под тщательное наблюдение на весь период его пребывания в Берлине. Через офицера связи с абвером генерала СС Закса мною запрошено мнение софийского представителя абвера д-ра Делиуса относительно политического лица Багрянова, его окружения, связей и т. д. Д-р Делиус телеграфом известил, что Багрянов не вызывает подозрений.

В Берлине Багрянов не проявляет активности. Встречи его ограничиваются ответственными чиновниками министерства экономики и горничной гостиницы — нашим агентом. Телефон Багрянова в отеле прослушивается; вещи подвергнуты осмотру. И то и другое не выявило компрометирующих данных.

Не сочтете ли Вы возможным, группенфюрер, довести изложенное до сведения фон Кольвица, дабы он впредь более критично и ответственно подходил не только к знакомствам, но и к подписываемым мы документам и не делал попыток превратить аппарат моего отдела в инструмент для исправления личных своих промахов?

Хайль Гитлер!

Ваш Брандт, бригаденфюрер и

генерал-майор полиции

Исх.: 77 (ан). VIII-1942.

12. АВГУСТ. 1942, БЕРЛИН, ОТЕЛЬ “КАЙЗЕРГОФ”—ОСТРОВ МУЗЕЕВ

Все кончилось плохо — все кончилось прекрасно. Смотря как к этому относиться. Доктор Гольдберг был прохладно официален. “Возвращайтесь домой, господин Багрянов, и договаривайтесь в самой Софии”. Штаб рейхслейтера Дарре? “Что ж, рискните, хотя надежд питать не стоит…” Не произвело впечатления и письмо бывшего советника. Гольдберг равнодушно вернул его мне: “Господин советник часто действовал непродуманно, за это и переведен в другое ведомство… Позвольте предложить вам кофе?..” Мы выпили по чашечке желудевого и расстались довольные: доктор Гольдберг моей уступчивостью, а я его ответами. Словом, мы славно отделались друг от друга.

Вечер я провел с Марикой — рюмка шнапса, сигареты, необязательная болтовня. Расставаясь, мы условились о встрече вне стен “Кайзергофа”. Мои печали так тронули Марику, что я чуть было не поверил в ее прекраснодушие, но вспомнил о втором обыске в чемодане и принялся соревноваться с ней в фарисействе. Да, фибровое мое драгоценное чудовище, несомненно, подвергалось обследованию с пристрастием. Обыск был произведен опытной рукой профессионала — все вещи я нашел на своих местах, кроме одной: микроскопический кусочек сиреневой промокашки соскользнул с белья и бесследно исчез…

Эрика и фон Кольвиц все еще не подают вестей о себе. Я справился у портье, не было ли звонка или пакета, и, услышав, что нет, попросил в случае чего передать, что Багрянов скоро покидает Берлин. Немота фон Кольвица не так уж и волнует меня. Но где Эрика? Где евангелие, без которого синьор Тропанезе почувствует себя отвергнутым любовником? Увлекательное дело — решать задачки!

Еще одну — пожалуй, последнюю — мне надо решить сейчас, не покидая угла Зейдлицштрассе и Альте-Якобштрассе, куда с минуты на минуту явится долгожданная Марика. Она живет неподалеку, и, будучи кавалером галантным, я предложил встретиться поближе к ее дому. Задачка такова: мне не обходимо заставить Марику пригласить меня в музей.

Марика точна. Угол Зейдлицштрассе и Альте-Якобштрассе украшается ее присутствием ровно в одиннадцать тридцать. Приветствую ее улыбкой и предоставляю право определить маршрут прогулки. Куда мы идем? Парк, ресторан, кино, музей?.. Есть такой простенький, но безотказный карточный фокус. Запоминаете нижнюю карту и кладете колоду в карман. Напустив на чело тумана, спрашиваете: каким двум мастям отдать предпочтение? При этом все время помните, что в вашем кармане, первая снизу, лежит, ну, скажем, дама треф… Итак? Ах, пики и черви? Следовательно, остались трефы и бубны? А из них?.. И так да лее… В результате вас просят До стать даму треф. Щнип-шнап-шну ре!.. Оп-ля! И дама в ваших руках, все хлопают глазами, а вы рассуждаете о преимуществах черной магии перед белой… Все так просто!

Минуты три Марина с серьезным видом обсуждает варианты, не подозревая, что в итоге обязательно выберет из колоды карту с надписью “музей”. Четвертая минута посвящена маленьким дебатам — какому отдать предпочтение? Быстро уточняем, что Марика не любит этнографии, а я не перевариваю античное искусство, и, в конце концов, прелестная Марика — сама! — предлагает музей кайзера Фридриха… Кайзер Фридрих — это звучит величественно. Браво, Марика! Я согласен… А потом в ресторан? Ну скажите: да! Боже мой, Марика, дорогая, я не подозревал, что вы так упрямы. Ну, скажите, разве я плохо вел себя вчера?.. Последний аргумент: я — то согласился на музей! И дело улажено… Наверно, ей подсказали, что основные события — всякие там случайные встречи и обмены паролями — происходят в ресторанах. Боится что-нибудь проглядеть и пытается отложить поход на завтра, чтобы запастись инструкциями и подкреплением… Все-таки здорово ее вышколили: не верит никому и ничему!

В прохладных залах музея народу немного, и Марика успокаивается. На Линденштрассе ее случайно оттерли от меня, заставив поволноваться. Сказывается отсутствие опыта по наружному наблюдению… Ну и сидела бы себе в отеле! В конце концов, Слави вовсе не обязан создавать для агентов гестапо максимум удобств.

Ах, если бы не алиби!

Делать нечего, я подождал Марику при входе на мост и даже привстал на цыпочки, чтобы ей было легче меня увидеть. Больше всего меня тревожило то, что из-за этой глупой задержки я могу опоздать в музей, ибо лично для Слави он был открыт только по вторникам с двенадцати до часу. Только по вторникам и только в этот промежуток: в любое иное время сигнал на тайнике для связи будет стерт тем, кому я привез посылку.

Утром я долго рассматривал бриллианты. Они ослепительно сверкали и, будучи неодушевленными, не догадывались о своей судьбе. Я тоже мало что знал, но все-таки мог предположить, что берлинские ювелиры отвалят за них кучу марок, которые, в свой черед, превратятся в детали передатчиков, загородную конспиративную квартиру, запасной костюм или паспорт для товарища… Кто и как сделает все это? Каким образом?.. Слави Багрянов всего лишь курьер, на языке профессионалов, и ему не положено быть осведомленным о том, что выходит за рамки задачи: привезти и оставить в “почтовом ящике”… Вот и все…

С проспектами в руках бродим по залам. Пользуясь отсутствием свидетелей, Марика изредка прижимается ко мне теплым бедром — невинная признательность за предстоящий обед в ресторане.

— Вам нравится золото, Марика?

Зал нумизматики. Всякие драхмы, сестерции и пиастры. Квадратные и круглые. С дырками и без. Вид золотых монет захватывает Марику. Ноздри ее трепещут. Она, точно гончая, втягивает воздух, любуясь древним полновесным золотом, покоящимся на атласных подушечках… Слава богу, кроме нас, никого, и я, отметив упадок интереса к музеям со стороны практичных берлинцев, соглашаюсь мысленно с выбором товарищей: да, лучшего места для “почтового ящика”, пожалуй, не сыскать.

Крайний стенной шкаф слева. Левая панель. Пока Марика любуется пиастрами или драхмами, ищу и нахожу едва заметный карандашный крестик на стекле, и с души у меня спадает гранитная скала: “Все в порядке. В четверг, в те же часы…” Тайник должен быть на панелью…

Послезавтра я наведаюсь в музей и оставлю в “почтовом ящике” посылку. Кто-то, кого я никогда не увижу, придет сюда и возьмет ее.

— Что с вами? — говорит Марика.

— Так, ничего. Пойдем?

Бродим и бродим по залам, замедляя шаги. Картины, скульптуры, вазы — такое обилие всего, что утомляет взор и наступает пресыщение красотой. Марика и так уже. видимо, раскаивается, что выбрала музей, а не кино: интимный полумрак зрительного зала создал бы отличный переход к посещению ресторана. А так, после ослепительных красавиц на полотнах не потускнеет ли банальная миловидность горничной в глазах Слави Багрянова?

Развеивая возможные опасения Марики, я говорю:

— Вы проголодались? По-моему, хороший обед будет сейчас в самый раз. Не так ли, Марика?

В отеле я запасся сведениями о ресторанах, где можно прилично поесть без карточек и найти у обер-кельнера настоящее вино на ценителя.

…После ресторана Марика провожает меня до отеля. У порога “Кайзергофа” долго прощаемся, давая время портье позвонить в гестапо и сообщить, что я вернулся. По крайней мере, мне кажется, что он должен так сделать.

— Спасибо, Марика, — говорю я и целую ей руку. — До завтра?

Марика благодарно улыбается.

— Все было так хорошо… Как в сказке… Жаль, что вы не немец, Слави. Все было так хорошо…

Это точно. Присутствие Марики в музее обеспечило мне исчезновение возможной “тени” и стопроцентное алиби у гестапо.

— Спасибо, Марика, — повторяю я серьезно.

Турникет отщелкивает обороты за моей спиной. Подхожу к портье — такому недоступному, словно он переодетый раджа.

— Нет ли известий для меня?

— Ваш номер?

— Сто шесть.

— Момент… — Портье сверяется с записями. — Да, вам звонили. Оберфюрер фон Кольвиц и госпожа Ритберг.

— Что-нибудь срочное?

— Госпожа Ритберг будет звонить еще раз, а господин фон Кольвиц извиняется, что не сможет встретиться с вами…

Ну вот и Эрика. И евангелие. От Луки или от Матфея? В бронзе или в коже? Там сказано: идите с миром! И я пойду. Мой путь далек и не скоро приведет меня домой. Не раньше чем кончится война.

Второй раз за один вечер теряю контроль над собой. Ловлю на лице портье отражение своих чувств и прихожу в себя. Слави Багрянов и я сливаемся в одно целое, чтобы продолжать жить…

— Переключите телефон на мой номер. И закажите мне билет на послезавтра — вечерним до Парижа.

— Слушаюсь.

— Если придет дама, проводите ее ко мне.

В номере включаю все лампы. Когда Эрика будет здесь, я запомню ее лицо с первого взгляда и навсегда. Лицо одного из врагов.

Сажусь в кресло и жду. Ждать я умею. Спешить мне некуда. Посылка будет передана послезавтра — мне нужно продумать как я это сделаю. А потом — назад…

Тишина. И кажется мне, что иду я полем — я, а не Слави, или мы оба, ибо он тоже пока еще я.

Послезавтра в дорогу…

“Сельская молодежь”, №№ 10–12, 197? г.

Примечания

1

РСХА — главное имперское управление безопасности.

2

Карабинер — рядовой и сержантский состав итальянской жандармерии.

3

Квестура — полицейское управление.

4

ОВРА — разведка и контрразведка фашистской Италии.

5

БЮПО — бюро политической полиции Швейцарии. Генерал Дарнан — начальник вспомогательной французской полиции в годы фашистской оккупации.

6

Дарре — имперский партийный руководитель по вопросам сельского хозяйства в гитлеровской Германии.

Content

Алексей Азаров
Курьер запаздывает

1. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН — ВОСТОК. ПРОМЕЖУТОЧНАЯ ОСТАНОВКА В БЕЛГРАДЕ

2. ИЮЛЬ. 1942. ЭКСПРЕСС СИМПЛОН — ВОСТОК, ПЕРЕГОН БЕЛГРАД — ТРИЕСТ

3. ИЮЛЬ, 1942. ТРИЕСТ, ПОГРАНИЧНЫЙ КОНТРОЛЬ И ТАМОЖНЯ

4. ИЮЛЬ, 1942. МИЛАН — РИМ — МИЛАН

5. ИЮЛЬ 1942. МИЛАН — ГЕНУЯ

7. 31 ИЮЛЯ–1 АВГУСТА 1942. СКОРЫЙ МАРСЕЛЬ — ЛИОН — ПАРИЖ. МОНТРЁ, УЛИЦА КАПУЦИНОВ, 2

8. 1 АВГУСТА 1942. МОНТРЁ

9. 2 АВГУСТА 1942. МОНТРЁ.

11, АВГУСТ. 1942. БЕРЛИН, ОТЕЛЬ “КАЙЗЕРГОФ”

12. АВГУСТ. 1942, БЕРЛИН, ОТЕЛЬ “КАЙЗЕРГОФ”—ОСТРОВ МУЗЕЕВ

Примечания