Паула Гослинг

Ответная месть

Пистолет лежал под окном, на разостланной белой тряпице, он был разобран и подготовлен к чистке.

Убийца стоял рядом, дожидаясь, пока рассветет.

Светофор светил то красным, то желтым, то зеленым огнем над пустым пересечением темных улиц. Не было ни одного автомобиля. В витринах универмага вспыхивал свет, озаряя длинную, молчаливую улицу. Газета быстро скользила вдоль тротуара, подхваченная неожиданно подкравшимся ветерком.

Где-то в парке запела птица. Наступал день.

Постепенно разливаясь, свет озарял окружающие дома, сгрудившиеся в молчаливую толпу неких угловатых инопланетных существ. В сотнях окон отражались уплывающие за горизонт облака, словно бы раскаленные снизу невидимым пока солнцем. Змеиные изгибы реки, разделяющей город надвое, с рассветом превращались в тускло сверкающий поток ртути.

Внезапно за городом разрезал небо поднявшийся аэробус; казалось, застыл неподвижно, затем, очертив плавную широкую дугу, стал удаляться, волоча за собой шлейф выхлопных газов, который сейчас же засверкал, вобрав в себя свет поднимающегося солнца.

Свет разгорелся сильнее и ярче, наполнил собой комнату. Он отражался от полированной мебели, от обоев, от стекол, окантованных и развешанных по стенам фотографий, от серебряных кубков на каминной полке, от оружия, размещенного на полках вдоль стен, от круглого зеркала над резным письменным столом красного дерева.

Убийца подошел к зеркалу и заглянул в него.

В зеркале отразилось тусклое, ничем не примечательное лицо.

Так и должно быть.

Никто не узнает, никто не догадается.

Одна смерть прошлой ночью.

Может быть, завтра — другая.

Убийца улыбнулся.

«Зеркальце, зеркальце на стене,

Кто самый хитрый, скажи-ка мне?»

1

Страйкер наблюдал за самолетом, поднявшимся со взлетной полосы, — на земле тот был так громоздок, так тяжел, что казалось необъяснимым, как он смог оторваться от бетонки и, взлетев, устремиться ввысь. Но самолет поднимался все выше и выше, пока не превратился в крохотную точку, парящую в небе. На мгновенье он сверкнул искрой, отразив солнечный луч, затем стал серым слабым пятнышком — и все.

Постепенно в его сознание снова проник шум аэропорта; привычная картина: киоски, билетные кассы, сиденья для уставших и ожидающих, буфеты, бары, постоянное перемещение людей, неотъемлемый от аэропорта дух странствий, которым было все здесь пропитано.

— Гераклит… — пробормотал он.

— Да брось ты! — отозвался Тос тем небрежно безапелляционным тоном, которым он всегда отвечал на замысловатые и псевдонаучные высказывания Страйкера. — Вот это? Да ничего особенного!

Страйкер взглянул на него и усмехнулся:

— Было же сказано, что наш мир и все в нем постоянно движется, течет и изменяется…

— Не дури! Мы стрижемся, меняем ежедневно белье, регулярно косим траву на газоне — и даже не замечаем этого. И что теперь: перестать этим заниматься, как-то все изменить?

— Ну, об этом ничего не сказано.

— Вот так всегда с этими древними греками, — заключил Тос. — Одни вопросы — а ответов нет.

— Немного напоминает работу полицейского?

— Вот-вот. Я как раз и хотел это сказать.

— Я так и подумал, — кивнул Страйкер.

Они отошли от окна и направились через зал, увертываясь от несущихся на них детей, чемоданов с жесткими углами, стюардесс в форме со списками пассажиров в руках; они перемещались с места на место, наглядно демонстрируя статистику перемещения населения.

На полпути они встретили Пински, перемещающегося в противоположном направлении.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил Тос.

Пински был мрачен; он взмок, словно добирался сюда бегом.

— Кейт отбыла благополучно? — спросил он Страйкера.

— Как будто так, несмотря на недавние странные выступления.

— Эти выступления относились в основном к грязным рубашкам, а также содержали руководство по загрузке посудомоечной машины, — вставил Тос. — Это было очень трогательно.

— Весьма трогательно, как и то, что я собираюсь вам сообщить. Еще один случай.

Тос и Страйкер настороженно ждали продолжения.

— На этот раз полицейский, не в форме — в штатском, — уже спокойнее продолжал Пински. — На стоянке, недалеко от его собственного полицейского участка.

— Как и другие? — спросил Тос.

— Как и другие. В голову, — подтвердил Пински.

Все это началось десять дней тому назад.

Первая жертва, полицейский по имени Ричард Сантоза, был убит выстрелом в голову, когда расследовал случай воровства в весьма респектабельном районе. Детективы полицейского участка, где работал погибший, сами начали расследование убийства; они тщательно копались в личной жизни Сантозы, изучили его счета, все денежные расходы последнего времени — все, что могло бы пролить свет на возможную причину убийства. Словом, все положенные в таких случаях процедуры были выполнены вполне добросовестно.

Вторая жертва, Мэррили Трэск, была застрелена в тот момент, когда проверяла номер брошенной автомашины. Совсем другой полицейский участок, противоположная часть города… И тамошние детективы также начали собственное расследование, выполнив не менее добросовестно все то же, что перед этим проделали их коллеги, пытаясь выяснить причину убийства Сантозы.

Однако баллистическая экспертиза определила, что пули были выпущены из одного ствола.

Оба полицейских участка объединили свои усилия, стали, хотя поначалу и нерешительно, координировать свои расследования, сравнивать информацию. Какая связь могла быть между красавцем холостяком Сантозой и состоящей в разводе Трэск? Вполне очевидное предположение, что они встречались после работы, быстро отпало. У Сантозы была постоянная подружка, и обе жертвы никогда не встречались.

Затем убийца нанес новый удар. Третья жертва, Сэнди Рэндолф, был убит, когда возвращался с расследования случая поджога. Его напарник был ранен, когда их машину вынесло на обочину и она ударилась о телефонную будку, поэтому он не смог преследовать убийцу; стреляли из пронесшейся мимо машины.

Рэндолф был негр, тридцати лет от роду, год назад он женился и собирался уйти с должности патрульного полицейского, освоить компьютер, чтобы или самому на нем работать, или обучать этому практикантов-полицейских. В полицейской службе он предпочитал кабинетную теорию работе на улице.

Снова другой полицейский участок, снова совсем другая профессиональная ориентация погибшего полицейского. И хотя это убийство было совершено из пистолета (в двух первых случаях была использована винтовка), общим мнением было, что все три убийства вполне могут быть взаимосвязаны. Все три нападения казались совершенно немотивированными, во всех трех случаях стреляли в голову, все погибшие были полицейскими.

Дело передали в Центральное управление, в Отдел по расследованию убийств.

Задача была весьма нелегкой. Предположение, что во всех случаях действовал один и тот же убийца, казалось вполне обоснованным. Но убивал ли он наугад — или в каждом отдельном случае существовала особая неясная причина?

Если выбор жертвы был случаен, то ничего и нельзя было предпринять; следовало только быть более бдительными, анализировать разнообразные сведения и слухи, контролировать в оружейных магазинах все подозрительные случаи покупки оружия или боеприпасов, просмотреть файлы известных «копоненавистников» и других психопатов.

И внимательно следить за всеми остальными, на которых пока еще нет файлов.

Но если все-таки существует какой-то мотив, какие-то основания для убийств, то каковы они и как их определить? С чего начать их поиск? Все, что было в распоряжении Отдела по расследованию убийств, все, с чем они могли пока работать, — это сами жертвы. Детективы задавали вопросы компьютерам и ждали от них ответа. Ответы содержали тысячи всяческих возможностей и предложений. И каждое следовало проверить. Хорошо, что в Отделе было достаточно служащих, настолько, что они могли поделить между собой и тщательно проверить все версии, которые выдавал компьютер.

Забросив на время все остальные дела, детективы сосредоточились сейчас на самом насущном, на проблеме, решение которой в конечном счете определяло, пристрелят их самих или нет. Конечно, от их деятельности зависела во многом общественная безопасность и жизнь сотен людей, но в данном случае они должны были защищать свою собственную жизнь.

К сожалению, вездесущие репортеры не были глухи и уж вовсе не страдали немотой. И в подобных случаях, когда газеты поднимали неимоверный визг, всех оповещая, что в городе появился убийца полицейских, сплоченные ряды служащих департамента полиции начинали редеть.

Напарник погибшего Рэндолфа, Фрэнк Ричмонд, был настолько потрясен, увидев, как его спутнику выстрелом разнесло голову, когда они спокойно проезжали по вроде бы безопасной улице, что, выйдя из госпиталя, ушел с полицейской службы.

И не он один.

Те служащие департамента, которые не были уверены в своем призвании, вдруг всерьез стали интересоваться продажей недвижимости, водопроводным хозяйством, захотели изучать закон, агрономию или прикладное искусство. Даже старые, испытанные полицейские, нервничая, замечали, что они насвистывают в темноте, озираются и невольно поглядывают на верхние этажи зданий и прочие подозрительные возвышенные места, где мог бы притаиться снайпер.

Гражданские лица, задумавшие было связать свою жизнь с полицейской службой, решали вдруг заняться чем-нибудь иным, хотя бы затяжными прыжками с парашютом или профессиональным футболом, что казалось в данной ситуации более безопасным.

Причина нарастающей паники была проста, и ничего нельзя было поделать как с разбегающимися кадрами, так и с теми, кто жаждал мести. Тут действовала простая логика.

Тот, кто решился убить полицейского, не пощадит никого. Ибо за убийство полицейского его ждет электрический стул, тогда как за убийство простого гражданина — всего лишь каторга.

Тот, кто решился убить полицейского, сможет убить любого.

Любого.

2

Автостоянка была заасфальтирована, обнесена высокой оградой и со всех четырех сторон окружена домами. Пухлые облака, проплывающие в небе, вдруг посылали на землю тень, и яркий солнечный свет внезапно сменялся сумраком, а потом солнце вспыхивало вновь. Полицейские машины, с маркировкой и без нее, выстроились «елочкой» на небольшом участке. К ним добавилась постоянно перемещающаяся группа зрителей в форме и в штатском. Из-за постоянно меняющегося освещения люди то снимали, то вновь надевали солнцезащитные очки. Никто не хотел ничего пропустить.

Сейчас общее внимание было приковано к дальнему углу стоянки — там, между микроавтобусом «шевроле» и высокой стеной, лежал мужчина в спортивной куртке и фланелевых спортивных брюках. То, что осталось от головы, было окружено ореолом из крови, костных осколков и шмотков мозга. Над трупом склонился Бэннэрман, медицинский эксперт. Его высокий рост и худоба были сейчас весьма кстати, иначе ему трудно было бы подойти к телу в этом узком пространстве между машиной и стеной. Каждый раз, как он выпрямлял спину, другие члены группы расступались перед ним, думая, что он окончил свою работу; и как только он снова склонялся над трупом, они вновь заполняли проход.

Страйкер поглядывал на окружающие стоянку офисы и жилые дома. Район этот не считался богатым, но и трущоб здесь не было. Влияние старой, центральной части города распространялось, как раковая опухоль, захватывая другие районы, в том числе и этот. Он уже разглядел чистые окна пустующих офисов, случайно откинутую штору в окне незаселенной квартиры. На перекрестке торчали зеваки, кое-где у подъездов спали пьяные. Они притащились сюда, но, по-видимому, здесь они не жили.

— Эти дома проверяли? — спросил он.

Капитан Корса взглянул на него, его темные глаза сверкнули поверх его толстых оливковых щек, словно зверьки из укрытия.

— А вы как думаете?

— Извините, — проговорил Страйкер.

Корса нахмурился.

— Он лежит здесь, должно быть, с ночи; никто его не заметил, пока не заступила следующая смена. — Корса потер лицо, потянул себя за нос и вздохнул. — Мы пили пиво в «Свистке» прошлой ночью, после смены. Мы иногда заходим туда. Он сказал, что ему надо ехать домой, он плохо спал и хочет пораньше лечь. — Корса замолчал, проглотил комок в горле и продолжал тихо: — У него жена и трое маленьких детей. Он был неплохой полицейский — собирался сдавать экзамен на лейтенанта. И друг был неплохой.

— Очень жаль…

Корса кивнул:

— Эх, а всех нас не жалко? Он ведь четвертый? Или уже пятый?

— Четвертый, — ответил Тос.

— Паршивое дело, — промолвил Корса, отвернулся и посмотрел на крыши домов по другую сторону улицы. — Ну, а вы что выяснили?

— Четыре убитых полисмена из четырех различных полицейских участков, — хмуро сообщил Страйкер. — Трое были в форме, только Ентол в штатском. Первые трое никогда не служили и не работали вместе. В разных чинах, разного возраста, разной внешности… да все разное! Ентол мог встречаться с кем-нибудь из них. А может быть и нет. Участки так далеко друг от друга! Едва ли…

— Оружие одно и то же?

Тос покачал головой:

— Первые двое убиты из винтовки. Третий — из пистолета. Возможно, тридцать восьмого калибра, хотя пуля разлетелась на осколки, что трудно установить с достоверностью. Общее: все убитые — полицейские, все выстрелы — в голову, и ни в одном из трех случаев причина не установлена. Может быть, этот случай отличается от тех трех — может быть, ему угрожали или где-то у него был известный ему враг… В этом нам предстоит разобраться вместе с вами. Вот и все, что мы знаем. И еще одно: двое первых были убиты с расстояния примерно в пятьсот ярдов, а третий — из движущегося автомобиля.

— Меткий стрелок, — заметил Корса.

— Таких сейчас много, — добавил Страйкер.

Когда Бэннэрман поднялся на этот раз, он действительно кончил свою работу. Он выбрался из узкого пространства между стеной и автомобилем и направился к Страйкеру и другим.

— Этот случай отличается от других, — сообщил он. — Выстрел сделан с близкого расстояния.

— Оружие то же, что и в прошлый раз?

Бэннэрман пожал плечами:

— Это не по моей части, но сомневаюсь, что они что-либо определят, кроме калибра. Пуля пистолетная. Пробила голову и ударилась в стену — все осколки ее здесь. Может быть, тридцать девятый калибр. — Он показал маленький серый осколок в нумерованном пластиковом пакетике и положил его в карман. — Хотите взглянуть на тело, прежде чем мы его увезем?

— Нет, спасибо, — отказался Тос, щеки его залила бледность.

Бэннэрман посмотрел на него и усмехнулся:

— Приготовьтесь к тому, что вам иногда придется делать это, Тос, если вы хотите продвинуться по службе.

— Лучше уж я обойдусь без повышения, — признался Тос. — И так спасибо…

— Я подойду, — Страйкер вздохнул.

Он сделал это не в назидание Тосу, а просто подошел и посмотрел, настолько пристально и внимательно, насколько смог. Но то ли брезгливость Тоса оказалась заразной, то ли гнев не давал дышать спокойно — желудок его чуть не вывернуло наизнанку, когда он глядел на парня, так безжалостно убитого и без всякой видимой причины. Один из фотографов решил сделать повторный снимок, и, отразив свет вспышки, ярко сверкнуло обручальное кольцо на левой руке убитого.

Страйкер взглянул на небо и подумал о Кейт, которая сейчас летит над океаном, направляясь в Англию на конференцию по литературе. Он не очень распространялся при ней о трех убитых полицейских, но ведь она читает газеты, как и все. Она тоже ничего не говорила об этом — да и не должна была говорить. Это лежало между ними, как пропасть — давно, с самого начала их совместной жизни. Когда он выходил из дома — каждый раз мог стать последним, а она не хотела остаться одна, с детьми на руках. Страйкер не раз пытался ей объяснить, что полисмен, одетый в штатское, меньше подвергается риску быть убитым, чем полисмен в форме, — но что можно было объяснить женщине, ждущей его дома иногда всю ночь напролет? Детектив Фил Ентол лежал сейчас у его ног, в твидовой куртке, серых фланелевых брюках, светло-голубой рубашке, ворот нараспашку — в штатском. Так они обычно и одевались…

Дома у Ентола осталось трое маленьких детей.

Страйкер направился обратно к Корса и Тосу, но в походке его не было прежней уверенности.

— Ублюдок… — только и смог он произнести.

Конечно, это относилось не к покойному Ентолу.

Что такое партнер, или напарник, — вещь необъяснимая.

Особенно если речь идет о полицейском. Если вы — полицейский, вам необязательно любить своего напарника (хотя это и помогает делу), но вы должны безусловно доверять ему (или ей). Вы должны верить в своего напарника.

Лейтенант Джек Страйкер и сержант Тос (Тоскарелли) были напарниками уже в течение нескольких лет. Это не было каким-то постоянным назначением — в полицейской службе так не делают. Но только уж очень тупой начальник не может быстро определить, кому с кем хорошо работается вместе, а начальник их полицейского округа, при всех его недостатках, вовсе не был глуп. И даже когда Страйкеру присвоили звание лейтенанта, отношения между ним и Тосом остались прежними, дружескими.

Некоторых удивляло терпение, с которым Страйкер сносил постоянное заботливое брюзжание Тоскарелли, — в отделе Тоса называли «типичной еврейской мамашей», хотя тот был верующим католиком и регулярно посещал церковь. У Страйкера были кудрявые, уже слегка редеющие волосы, преждевременно начавшие седеть. Он объяснял это душевной травмой, которую нанесла ему несчастная любовь, но на самом деле это было наследственной чертой. При такой внешности он выглядел человеком зрелым и мужественным, но впечатление было обманчиво. На самом деле он действительно нуждался в материнской опеке и знал это. Он был быстр в движениях, и настолько же быстро работал его мозг — иногда настолько быстро, что не замечал таких вещей, как еда, сон, необходимость надеть плащ в дождливую погоду. Ему не нравилось забивать голову простыми житейскими пустяками. Он любил Кейт Треворн, преподававшую английский язык в университете. Они жили вместе. Домашние обязанности они разделили подобно тому, как это делают и другие семейные пары: выполняла их преимущественно Кейт, а он был благодарен ей за это. Но доставалось забот и на долю Тоса: опекать Страйкера от всяких непредвиденных неприятностей — от падения в реку, например, или от случайного переедания. И как бы повернулось, если бы Тоскарелли в конце концов женился и завел собственных детей, — одному Богу известно. Вполне возможно, что Страйкеру в этом случае пришлось бы повзрослеть.

Теперь о партнерстве Нилсона и Пински.

Когда детектив Хэрви Нилсон был переведен в Центральный отдел по расследованию убийств на должность «сыщика в штатском» и его напарником стал сержант Нед Пински, он полагал, что это продлится не более четырех-пяти дней. Нилсон был молод, атлетически сложен, красив, холост, остроумен — то есть совершенно неотразим для женщин, чего он и не скрывал. Как он сразу успел заметить, Пински был тугодум, весьма несловоохотлив и вообще производил впечатление этакого деревенщины. Однако Пински отчего-то всем нравился, — как предположил Нилсон, лишь потому, что ни с кем не ссорился и всегда был готов внести свою лепту, если собирали деньки кому-нибудь на подарок в день рождения. Нилсон ожидал, что он будет весьма выигрывать рядом с таким увальнем, как Пински, его природные качества будут оценены по достоинству и очень скоро благодарное руководство сделает его шефом полиции.

Однако пока этого не произошло.

Поначалу такое непризнание его достоинств просто неприятно удивляло Хэрви. В конце концов, он в свое время получил высшие баллы на всех экзаменах, был строен и подтянут, форма ему шла, а в Отдел расследования убийств на должность «детектива в штатском» его перевели потому, что и сам он, и все в участке знали, что он замечательный полисмен, не так ли? Тогда как Пински попал в Центральный отдел не иначе как благодаря какой-то бюрократической ошибке или по протекции какого-нибудь своего зятя или свояка. Скорее всего так.

Между тем выяснилось, что во многих случаях старик Пински быстрее находит решение запутанных задач, чем блестящий Хэрви — «звезда» Отдела по расследованию убийств; тут даже самому Нилсону стало ясно, что этот «деревенщина» не так прост, как кажется на первый взгляд. Правда, Пински выглядел так, будто его небрежно связал и склеил слепой однорукий кукольник, однако при необходимости он становился достаточно собранным и сообразительным.

Например, год тому назад Пински действовал весьма быстро и находчиво, чем спас жизнь самому Нилсону. Тогда поступил вызов: случай грабежа с убийством; на месте они оказались буквально через минуту после сообщения по рации, так как были на соседней улице. Владелец винного магазина лежал мертвый у самых дверей, убийца шуршал деньгами в кассе, — и тут они и появились. Бандит выскочил через черный ход, они следом. Обернувшись, бандит послал пулю в Нилсона и пятью секундами позже был сражен наповал метким выстрелом Пински. Нед убедился, что преступник мертв, сообщил в полицию, затем оказал Нилсону первую помощь и стал ждать прибытия «скорой».

— Как ты догадался, что этот подонок все еще находится внутри магазина? — прохрипел Нилсон; он лежал на полу в коридоре и старался не потерять сознания от сильного кровотечения.

— Крыса, — коротко пояснил Пински.

— Согласен. Но как ты узнал, что он там, внутри?

— Я увидел выскочившую из магазина крысу, — терпеливо повторил Пински. — И еще — тень.

— Тень от крысы? — Нилсон покачал головой.

— Да нет. Этот парень, что выстрелил в тебя, отбрасывал тень.

— Я… ох!.. не видел нигде никакой тени, — возразил Нилсон. — Я внимательно смотрел.

— Но ты не посмотрел вверх, — объяснил Пински. — Внизу, на площадке, где танцуют, была подсветка, так? Если свет внизу — тень наверху. В данном случае его тень была видна на люке от пожарной лестницы.

— Элементарно, мой дорогой Ватсон, — пробормотал Нилсон.

— Вовсе не так он говорил, — стараясь поддержать разговор, возразил Пински, прижимая свой носовой платок к ране Нилсона и следя за его зрачками и за пульсом в ожидании сирены «скорой помощи». — Во всяком случае, не точно так. Скорее всего, он говорил только: «Элементарно» — как в «Горбатом человеке».

— Не дурачься… — попросил Нилсон — и отключился.

В последующие месяцы совместной работы Нилсон постепенно начал понимать, что представляет собой Пински. Он не был гениальным малым, не обладал безусловной интуицией, не обладал большой эрудицией — Пински был обыкновенным практичным Человеком. Он курил трубку. Немало читал. Бегал на лыжах зимой, занимался парусным спортом летом. У него была большая семья — обожаемая жена, милые дети сына, собака, умеющая выполнять разные трюки. Он верил в справедливость. Психолог назвал бы его «цельной натурой».

Поскольку Нилсон все еще пытался понять, отчего это жизнь проделывает с ним порой весьма злые шутки, спокойствие Пински перед лицом любых невзгод вдруг оказалось для него источником, из которого он черпал силы. Уверенность в том, что Пински знает, как и что делать, давала ему возможность сконцентрироваться и использовать в должной мере собственные способности. Получилось как раз то, на что рассчитывал Страйкер, предложив сделать этих полицейских напарниками.

— Вместе они будут олицетворять собой здравый смысл, озаряемый вспышкой молнии, — сказал он капитану Клоцману. — Поверьте мне — они сработаются.

Они сработались.

Этим четверым (по необходимости к ним подключались и другие полицейские) было поручено возглавить поиски убийцы. Все сведения, советы, подозрения и слухи, собранные тысячами полисменов и сыщиков в городе, поступали к ним. Копии всех протоколов и деловых бумаг, имеющих к этому отношение, направлялись им. Анонимные звонки и всяческие «добровольные признания» сообщались им. Жалобы и возмущенные заявления граждан переадресовывались. К ним поступали вопросы газетчиков, публики, других работников полиции. Эти вопросы и требования валились на них и снизу, и сверху, и со всех сторон.

И с любым новым убийством давление увеличивалось.

Страйкер и Тос прошли в полицейское отделение, чтобы продолжить беседу с капитаном Корса и просмотреть все задания и рапорты полицейского Ентола за несколько последних недель. Нилсон и Пински остались на автостоянке. Они наблюдали, как коронеры унесли то, что осталось от детектива Ентола, и Пински, размышляя, снова заговорил о том, что уже навязло у них на языке с тех пор, когда они заговорили об этом впервые:

— Если это случайность, то мы завязнем в нашем расследовании, не так ли?

— Еще бы, — проговорил Нилсон, яростно занося в блокнот описание места происшествия.

— Так давайте не будем считать это случайностью.

— Согласен с таким предложением, — пробормотал Нилсон. Пински пристально смотрел на фотографов, упаковывающих свое снаряжение.

— Начинали мы с трех выстрелов, произведенных с дальнего расстояния. Теперь вот четвертый — с близкого расстояния.

— Ну и что? — спросил Нилсон, продолжая писать.

— Можно предположить, что первые три жертвы были убийце незнакомы, а с четвертым они были дружны.

— Ничего себе друг! — Нилсон перестал писать и взглянул на Пински.

— Ну, допустим, просто знакомы, — уступил Пински.

— Может быть и так. Но, возможно, и наоборот — трех первых он расстрелял с дальнего расстояния, потому что боялся быть узнанным, а четвертого — с близкого, потому что они совершенно не знали друг друга, — предположил Нилсон и закрыл, наконец, свой блокнот.

— Думаю, лучше нам начать с беседы с напарником Ентола — как его зовут?

— Собелл, — сказал Пински. — Я его знаю — хороший парень. Должно быть, его здорово потрясло все это.

Нилсон взглянул на него с некоторым любопытством:

— А ты сильно был бы потрясен, если бы меня вот так пристрелили?

Пински посмотрел на него и задумался.

— Наверно, я минуту-другую был бы в шоке, — наконец предположил он.

— Так долго? — Нилсон удивленно поднял брови.

— А меня бы оплакивал ты долго? — в свою очередь поинтересовался Пински.

— Целый год ходил бы в черном, — искренне признался напарник.

— О! Вот здорово! Тебе же идет черное.

— Сам знаю, — ухмыльнулся Нилсон. — Может быть, пройдем в помещение и посмотрим, чем там заняты остальные? Мы можем обменяться впечатлениями и мнениями, а затем посмотреть, что выдал нам компьютер. Как я рад был бы обнаружить, что и жертвы, и убийца когда-то в детстве жевали вместе одну и ту же жвачку. Говорю тебе откровенно, Нед, все это порядком подействовало на меня. Я все время ощущаю некое горячее пятно на своем затылке как будто там укреплена яркая светящаяся мишень для стрельбы.

Пински согласно кивнул.

— Паршивое дело, как сказал бы Шерлок Холмс, — пробормотал он и неуклюже потащился следом за Нилсоном.

3

Собелл оказался лысеющим человеком с пышными усами над тонким ртом. Он сидел за столом, тупо уставясь на порванный журнал записей и на старенькую пишущую машинку. Он поднял голову, когда Пински и Нил-сон подошли к нему. Нед Пински окинул быстрым взглядом его мрачное лицо и поникшую фигуру и сразу понял, в каком он состоянии.

— Хэрри, — проговорил он, — как дела? — и присел на край стола.

Собелл взглянул на него.

— Это я обнаружил его, Нед. Я увидел его машину, пошел туда и нашел его. Я узнал его куртку. Боже мой! Его куртку, а не его самого! Я думал, что знаю, каково это — потерять человека. Мы видим это почти каждый день, не так ли? И все-таки не так. Я все еще не могу осознать, что Фила нет в живых. Я сижу здесь, но внутри я мертв. Я не понимаю, откуда берется каждый мой вздох, как я еще дышу? Мне кажется, вот этот вздох последний: все — я умер. Но я еще дышу. Ничего со мной не происходит, я вдыхаю и выдыхаю…

— Не принимай так близко к сердцу, Хэрри… — попытался утешить Пински.

— Он был хорошим парнем, — отозвался Собелл. — Мы, конечно, всегда так говорим об умерших, но Фил действительно был хорошим человеком. Он был добрым, понимаешь? Его все любили. Я любил его как брата, мы работали вместе лет десять, пожалуй… А я смог узнать только его проклятую куртку!

И Собелл разрыдался.

— Он ничего не говорил перед этим? — спросил Нил-сон. — Что-нибудь о снайпере или о чем-то подобном?

— Ничего такого, кроме того, что говорили мы все: почему мы никак не поймаем этого ублюдка и тому подобное. — Собелл взглянул на Нилсона. — Ну а вы как?

— Мы стараемся, — вздохнул Нилсон. — Но это нелегко, сам понимаешь. Ты ведь все знаешь…

— Я знаю только, что сегодня погиб Фил, — жестко проговорил Собелл. — И я знаю, что первый парень погиб несколько недель тому назад.

— Да, но только на прошлой неделе кому-то пришло в голову связать между собой эти убийства и поручить нам расследование, — сказал Пински. — А мы теперь словно в гору карабкаемся — а камни сверху беспрестанно летят нам в лицо. Мы ищем взаимосвязи, надеемся отыскать что-то похожее…

Лицо Собелла скривилось, как от боли:

— Тогда, получается, вам повезло — еще один парень пристрелен — вот вы и отыскали что-то похожее.

— Я не это имел в виду, — возразил Пински.

Собелл с шумом опустился в кресло и потер лицо, смахнул ладонями слезы.

— Я знаю, что ты не это имел в виду. Я знаю, какова ваша работа. Могу представить, с какими трудностями вы сталкиваетесь. Но, Христа ради, почему — Фил?

Пински окинул взглядом комнату. В обычное время полицейский участок, когда дело идет к полудню, бывает заполнен людьми — крик, споры. В полдень здесь кипит жизнь. Сейчас же в участке было необычайно тихо: все разговоры велись на пониженных тонах. Теперь здесь поселилась скорбь. Ушел не просто человек — ушел из жизни собрат. Каждый телефонный звонок, казалось, как ножом располосовывал тишину. Офицеры в форме и в штатском сновали туда-сюда по своим делам, но лица были сумрачные, все были напряжены.

Пински взглянул на Собелла:

— Почему не один из них?

— Несомненно, кто-то платит за старые обиды, — сказал Страйкер капитану Корса. — Мы сейчас сосредоточим усилия на поиске бывших заключенных. Среди тех, кто был в заключении, мы постараемся найти таких, кто, находясь в тюрьме, был чем-то оскорблен или обижен. В первую очередь проверим тех, кто только что выпущен. Потом займемся теми, кто вышел на свободу не так уж давно, потом… ну, и так далее. Это адова работа, скажу я вам…

— Вся наша работа такая, — отвечал Корса, разглядывая из окна улицу перед полицейским отделением. Там было полно народа, сюда стекались люди просто любопытные и патологически любопытные, вокруг здания полиции не прекращалось движение: подъехала «скорая помощь», машина медицинской экспертизы, машины других детективов, врачей, следователей, полицейские в форме пытались навести порядок. Все жаждали какой-то новой информации. Однако по большей части вся эта запоздалая активность не давала результата: из-за шума автомобилей и гомона толпы трудно было что-либо расслышать.

Надо было что-то предпринимать.

— Мы должны сделать все возможное, — заговорил Страйкер. — Достаточно плохо, когда совершается одно преступление и гибнет один человек. Но у нас — четыре места преступления, четыре судебно-медицинских протокола, четыре разных биографии, четыре отдельно выполненных расследования, кое в чем пересекшихся, — и одно общее расследование. — Он в раздражении ухватил себя за волосы. — И все это время преступник гуляет на свободе и смеется над нами.

Корса повернулся к нему:

— Ты это чувствуешь? Тебе кажется, что преступник один?

— Будь уверен! — ответил Страйкер.

— Что же он собой представляет? — спросил Корса.

Страйкер вздохнул и зашагал по комнате. А поскольку она была не такой уж большой, и к тому же ее загромождала разная мебель, шкафы и прочие кабинетные принадлежности, ходить по прямой там было непросто. Вопрос, заданный ему Корса, был гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Страйкер и сам постоянно думал об этом. Большинство детективов, изучающих преступления, особенно связанные с убийством, со временем приобретают способность как бы проникать в сознание преступника. Помогает ли им в этом зрение, слух, обоняние и другие органы чувств, некий инстинкт или нечто необъяснимое, но так или иначе они приобретают эту способность.

— Он холоден, — наконец произнес Страйкер. — Этот подлец кажется мне холодным и бесстрастным. Он не горячится, не впадает в бешенство. Он осторожен, внимателен. И безжалостен.

— Человек с особым призванием? Таким, как ты его описал, должен быть идеальный солдат. Или кто-то в этом роде.

— Возможно, — кивнул Страйкер. — Или палач. Мне он скорее напоминает палача.

— Профессиональный убийца? — спросил Корса.

Страйкер поднял плечи и медленно опустил их.

— Может быть. Мы пока не занимались этим, мы все еще проверяем местных психов и бывших заключенных, как я уже тебе говорил. Если кто-то платит ему за убийства — это будет совсем другое направление поисков. Если опять же у этого «кого-то» есть причина ненавидеть каждого из убитых полицейских конкретно — это одно, а если развернута компания против всего департамента полиции — это совсем другое. В последнем случае опять придется считать, что убийства производятся без выбора определенной жертвы.

— Боже мой, столько концов… не знаешь, за какой и ухватиться, — Корса говорил это просто из сочувствия. На самом деле, работая в местном отделении полиции, капитан Корса не мог представить себе весь объем предстоящей им работы. Он имел дело с повседневными проблемами небольшого коллектива людей, работающих на небольшом полицейском участке. Даже теперь, когда дело коснулось одного из сотрудников его отделения, он все же не в силах был полностью осознать задачу, которая стояла перед Страйкером и его товарищами.

— А если здесь замешана политика? А если действует какая-то группа фанатиков?

Страйкер улыбнулся и кивнул:

— Сейчас ты высказал интересную мысль. Что, если эти действия направлены против всего общества? Не следует ли предположить, что перед нами целая программа, направленная на дестабилизацию установленного порядка? Выбрать подходящее место для начала, отстреливать по одному полицейскому и довести их до того, что они со страха в штаны наложат и не смогут эффективно действовать. Ведь мы уже и сейчас не можем действовать эффективно, почти во всем городе. Нельзя работать с полной отдачей, если все время приходится оглядываться. А что, если это начало проклятой революции? Где тогда я найду преступника? А? Никто пока не выступил и не сказал: «Это сделали мы!», но, может быть, они просто выжидают более удобный момент? Или хотят как можно больше истребить нас, прежде чем пойти войной в открытую? И с каждым новым убийством проблема растет как снежный ком, предположения множатся без конца, работы скоро станет столько, что на нее не будет хватать ни времени, ни человеческих сил. Есть еще какие-нибудь предложения, капитан?

— Принимать успокаивающее, — посоветовал Корса. — Ты уже дыру протер на моем ковре, бегаешь без остановки.

— Извини, — печально улыбнулся Страйкер. — Я всегда хожу, когда пытаюсь разгадать загадку.

Корса кивнул, затем поднял голову, к чему-то настороженно прислушиваясь.

— Может быть, именно сейчас тебе стоит посидеть спокойно и сделать несколько глубоких вдохов. А то вскоре тебе будет совсем плохо.

— Что такое ты говоришь?

Корса, сидящий спиной к окну, ткнул назад большим пальцем:

— Ты что, не слышишь собачьего лая? Пресса прибыла!

— Господи, я этого не вынесу! — простонал Страйкер; он стоял перед дверью на улицу.

— Поручи Нилсону побеседовать с ними: он такой обходительный, — предложил Тос.

— Нет уж, спасибо, — возразил Нилсон.

— Не смотри так на меня, — Пински поднял руки, как бы защищаясь от глаз Тоскарелли. — Я застываю даже тогда, когда Нелл наводит на меня детскую кинокамеру.

— Кроме того, — продолжал Нилсон, — вы ведь не раз уже беседовали с ними, вам не привыкать.

— Да нельзя к этому привыкнуть! — в сердцах бросил Страйкер; он проверил, застегнуты ли у него брюки, и поправил галстук. — Господи, как я это ненавижу!

Они вышли из дверей отделения и остановились на верхней ступеньке крыльца. Немедленно последовал залп фотовспышек, озаривших их лица и заставивших замереть их сердца.

Как будто прозвучало множество выстрелов.

Настоящий букет из микрофонов затрепетал возле лица Страйкера, когда радио- и телевизионные репортеры ринулись вперед, смяв ряды своих коллег — газетчиков. Вопросы были как волны:

— Кто последняя жертва?

— Правда ли, что это женщина?

— Вы еще не нашли убийцу?

— Почему вы его до сих пор не нашли?

— Сколько теперь всего насчитывается погибших?

— Что вы делаете, чтобы схватить убийцу?

— Как зовут погибшего?

— Кто отвечает за расследование?

— Произнесите по буквам вашу фамилию!

— Кто отвечает за расследование?

— Произнесите по буквам вашу фамилию!

— Как вы думаете, не месть ли это?

— Правда ли, что вас называют «Прыгающий Джек»?

— Как он был убит?

— Он был убит выстрелом в голову, как и остальные?

— Он был в форме?

— Как его имя?

— Когда он был убит?

— Почему он был убит?

— Правда ли, что его не обнаружили до сегодняшнего утра?

— Это была винтовка?

— Это был пистолет?

— Кто может оказаться следующей жертвой?

— Только полицейские — или есть и другие?

— Что вы собираетесь предпринять?

Шум стоял оглушительный, один вопрос мешал расслышать другой, каждый старался перекричать каждого. Толпа поднималась по ступеням, напирала, как некое бесформенное чудовище со множеством голов и конечностей, сверкающая пустыми стеклянными глазами телевизионных камер; эти глаза пялились, старались проникнуть в душу. Страйкер еле сдерживался, чтобы не повернуться и не убежать. Он глубоко вдохнул. Потом еще раз.

Поднял руки — и почувствовал себя магом, показывающим удачный фокус. Все вдруг замолчали, затаили дыхание. Напрягая голос, он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Этим утром полисмен был найден мертвым здесь, на стоянке машин полицейского отделения, где он служил. Его застрелили. К настоящему времени нам не удалось узнать, является ли это убийство частным инцидентом или же частью той серии убийств, которая сейчас нами расследуется. Его имя будет названо сегодня днем, после того, как известят его семью. Это правда, что уже убито несколько полицейских…

Толпа не могла дольше терпеть. Его прервал один голос, потом другой, потом еще и еще:

— Итак, всего четыре.

— И все застрелены в голову.

— Он тоже в голову?

— Кто он? Как его имя?

— Почему вы ничего не делаете, чтобы защитить население?

Страйкер еще повысил голос, чтобы перекрыть новый поток вопросов:

— Насколько нам известно, население не подвергается опасности. Рискует именно полиция. Но мы привычны к риску, это наша работа. Мы делаем все возможное, чтобы схватить преступника…

Он ослабел. Он иссяк.

— Что именно вы делаете?

— Какие шаги предпринимаете?

— Так что там все же насчет защиты населения?

Страйкер почувствовал, как в нем нарастает раздражение, почувствовал, как от напряжения застучало в висках. Он знал, что лицо его сейчас сделалось багрово-красным… И вдруг Тоскарелли встал рядом с ним, а с другой стороны к нему придвинулись Пински и Нилсон. Это почему-то развеселило толпу репортеров. Вопросы пошли другие:

— А кто эти парни?

— Это ваши телохранители?

— Теперь уже и полиция ходит с телохранителями?

— Полиция — что, прячется за чужие спины?

— Почему вы не поставите в известность ФБР?

— Почему бы вам не нанять Рембо?

— Послушайте, может быть, это и есть Рембо?

— Почему вы никак не поймаете убийцу?

— Почему этому не положен конец?

В этот момент «скорая» включила сирену и начала медленно двигаться через толпу к автостоянке. Водитель сигналил автомобилям и грузовикам с телевизионным оборудованием, чтобы те дали ему дорогу; люди же, наоборот, атаковали машину «скорой», горя желанием заглянуть вовнутрь. Телевизионщики рванули к машинам бригады судмедэкспертов; те уже выходили, неся в руках таинственные и всегда такие притягательные для зевак черные кейсы. Рядом со Страйкером и другими осталось всего несколько журналистов.

Один из них, Бэллинджер, весьма популярная в городе личность, иронически улыбнулся Страйкеру, вытиравшему лицо платком.

— Чем-нибудь помочь, Джек? У нас достаточно места на полосе; мы напишем все, что ни пожелаешь. И свой человек в библиотеке — тоже в твоем распоряжении.

Страйкер устало улыбнулся в ответ.

— Можно было бы дать объявление для этой сволочи. Например: «Сдавайся — и получишь бесплатно тостер последней модели с годовым запасом вафель». Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что все же сочувствую тебе, — ответил Бэллинджер. — Я сочувствую всем вам, ребята, — он посмотрел на остальных.

— Добро пожаловать в наш клуб, — отозвался Нилсон.

4

На следующее утро Страйкер проснулся в крайне дурном расположении духа.

Настроение не стало лучше, когда он вспомнил, что ему нужно к девяти появиться в суде. То есть ему было назначено на девять, а это означало, что он будет часами ошиваться в здании суда, ничего не говоря и не делая.

Вдобавок ко всему он не смог найти места для парковки.

Зал суда был полон зеваками, которые с трудом отвоевали себе место — и теперь не покинут его ни за что на свете. Часть зала, отведенная для прессы, была заполнена репортерами; те, кому места не хватило, толклись в холле вместе с фотокорреспондентами, как прикомандированными к суду, так и обычными хроникерами, — и все ожидали, когда введут обвиняемого.

Гэрри Бронковски был грузный, не внушающий симпатии здоровяк, такие люди всегда привлекают внимание, тем более если они обвиняемые по делу об убийстве. Судья был доволен: ему нравилось, когда его имя мелькало на страницах газет. Репортеры были просто-таки счастливы: сочащиеся кровью дела — их любимая пища. Окружной прокурор также был счастлив: ему нравилось, когда обвинительный приговор обеспечен.

Не был счастлив только Страйкер.

И никто не был счастлив в департаменте полиции.

Но в списке свидетелей значилось: лейтенант Дж. — И. Страйкер, и он должен был рассказать свою историю, которая была проста и очень важна для обвинения, потому что именно Страйкер и его команда осуществили аресты.

Осуществили — и не очень радовались этому, потому что подставили свой департамент, обнаружив историю с «грязным» полисменом: и теперь департамент полиции находился под двойным огнем — и прессы, и обвинителей в суде.

Обвинения же состояли в том, что:

— оказывается, существование «грязных» полисменов уже никого не удивляет;

— и поразительно, что их еще сравнительно немного;

— и оказывается, лейтенант уголовной полиции Тим Лири — один из них.

Когда вы имеете дело с грязью ежедневно, когда видите, как эта грязь самообогащается, живет припеваючи и веселясь, а у вас достаточно возможностей жить не хуже — неудивительно, что некоторые поддаются слабости.

На суде над Бронковски присутствовало множество офицеров полиции, и мало кто из них не нарушал когда-либо правила, не уступил, не переменил точки зрения на дело под воздействием обстоятельств, не засомневался там, где сомнений быть не могло. Некоторые сделали это из неясной надежды на какую-то перемену; другие — из-за прямой корысти; третьи — даже из лености; а были и такие, что просто из-за невежества. Всякое случается. Но в каждом случае они сами избирали, определяли свой путь. Это означало, что какой бы мотив ни лежал в основе нарушения полицейским своих обязанностей, каждый из них говорил себе: я иду лишь до этой черты — и ни шагу дальше. И на том они стояли.

Поэтому сейчас они смотрели на Лири с отвращением человека, который узнает в другом свои собственные неприглядные черты, и с жалостью бывшего алкоголика, который переборол свою страсть. Они — вовремя остановились, а он — нет. Но в этих чувствах не было благородства, поскольку любовь к справедливости здесь смешивалась со страхом, с сомнениями — и уж, конечно, с желанием защитить свой департамент.

Да, они поймали Лири на том, что он болтает лишнее, что он нечист на руку и лишен морали. Тучный, лысеющий, в костюме стоимостью восемьсот долларов, он провозглашал, что все это: 1/ ложь, 2/ ошибка, 3/ минутная слабость, 4/ провокация. Более всего, видимо, его злило во всей этой истории, что против него свидетельствуют его бывшие коллеги; и со своего места в глубине зала он частенько довольно громко бормотал, что, если бы его вызвали в качестве свидетеля, под присягой, он много чего мог бы рассказать о других: и о жульничестве, и об обмане, и о порушенной чести полиции.

Когда пришел его черед, окружной прокурор попытался избежать вызова Лири на перекрестный допрос. Конечно, вызовом он мог бы усилить позиции обвинения; однако одновременно это означало бы, что Лири предоставлена возможность защитить себя в ходе перекрестного допроса, а этот путь давал адвокатам Бронковски всевозможные лазейки. Так оно и случалось прежде не раз. Но на этот раз окружной прокурор определенно желал, чтобы Бронковски был упрятан в тюрьму. Таким образом, в ходе процесса Лири оставался как бы в стороне; его история оставалась нерассказанной, а самооправдания — неуслышанными. Для них будет достаточно времени, когда настанет судный день для него самого. Но тогда грязная подкладка дела будет спрятана от общественности, за закрытыми дверями, а публике будет преподнесен лишь результат.

Теперь же — день Бронковски.

И обвинители были полны решимости припереть его к стене.

Страйкер завершил свои показания к одиннадцати часам. Направляясь к выходу из зала суда, он ловил одобрительные взгляды многих полицейских.

Но не Лири.

— Теперь все понятно, — пробормотала Кейт себе под нос, когда автобус свернул, как ей сначала показалось, на частную подъездную аллею, оказавшуюся на самом деле деревенской улочкой.

Человек, сидевший рядом, повернулся к ней:

— Что вы сказали, простите?

— Броунинг говорил о весне в Англии: это бесподобно.

Сосед улыбнулся, взглянул на пейзаж за окнами и кивнул.

— Да, это бесподобно, все верно; и очень необычно. Весна в Англии — это, как правило, чуть более теплая часть зимы: влажная, пасмурная и страшно унылая. Однако я признаю: какова бы ни была у нас весна, у нас все прекрасно.

Автобус поворачивал, следуя изгибам улочки, то направо, то налево, и везде зеленые лужайки были расцвечены яркими желтыми пятнами.

— А это — нарциссы Уотсворта. Нет, я не перенесу этой красоты! — восклицала Кейт, понимая, что ведет себя как школьница, но не в силах сдержаться. Много лет она мечтала побывать в Англии — и вот она здесь. Вместо разочарования, к которому она себя готовила, она увидела именно то, на что в глубине души надеялась. Была весна, она была в Англии — и это было все на самом деле.

Улыбка соседа превратилась в саркастическую усмешку.

— Служба погоды предрекает дальнейшее потепление. Имейте в виду, обычно они ошибаются. Если так и случится, у вас будет шанс увидеть настоящую Англию.

— И какова она, настоящая?

— О! Вода — и вода. Вода везде, и она вынуждает нас пить. Я бы сказал, что потребление «веллингтонов» на душу населения здесь выше, чем где-либо в мире.

— «Веллингтонов»? — она подумала, что это какой-нибудь напиток.

— Да, кажется, у вас их называют «резиновые сапоги», — он водрузил на место свои сползающие очки и протянул руку: — Я — Ричард Коттерелл. А вы — Кейт Треворн.

— Да. Но откуда вы знаете? — она была удивлена.

— Я спрашивал о вас. Как только я вас увидел сегодня утром, сразу стал расспрашивать: кто это.

— Я польщена.

— Вы, должно быть… Вы выглядели какой-то напуганной. Тяжело перенесли дальний перелет?

— Ночные кошмары.

— Если вы вздумаете рассказать мне, что вам снилось, я отвечу вам тем же. Так что поостерегитесь.

— Намек поняла, — она засмеялась и снова стала смотреть в окно.

— Как я слышал, вы собираетесь прочитать нам лекцию о шекспировских убийцах?

— Как будто вы и сами о них не знаете. Я почувствовала себя весьма некомпетентной, когда осознала уровень эрудиции людей, собравшихся вчера вечером за обедом. Наверно, смешно даже подумать, что какой-нибудь самонадеянный американец сможет сообщить достойному собранию британских ученых что-нибудь новое о Шекспире.

— Чушь собачья!

— Боже мой! Как вы выражаетесь!

— Чушь собачья? Во время моих консультаций и лекций я частенько выражаюсь именно так. Я не знаю, каковы ваши студенты, а по отношению к моим иногда другого и не скажешь. Прекрасное слово — чушь!

Он снова засмеялся, отчего морщинки на его лице сбежались к темно-голубым глазам.

— Боже мой! — у Кейт вдруг перехватило дыхание. — Ричард Коттерелл! Я не связала ваше имя… «Любовь к языку». Это потрясающая книга! Я требовала, чтобы мои студенты обязательно прочли ее.

— От имени моего издателя, моего агента по распространению и меня самого благодарю вас! — англичанин улыбнулся, и румянец выступил на его щеках.

— Ведь не так уж часто ученому удается преодолеть разрыв между академизмом и реальной жизнью, — оживленно продолжала Кейт, почувствовав его смущение.

— Ну, в некоторых ученых кругах к этому относятся даже неодобрительно, — объяснил Ричард. — Не все считают возможным говорить о языке, как о чем-то актуальном, необходимом в обычной жизни.

Она усмехнулась:

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Я для двух курсов читала лекции по детективной литературе, и среди слушателей были такие, кто считал все разговоры о языке — брехней.

— Что такое вы сказали? — переспросил он.

— Брехня? Ну, то же, что и чушь собачья.

— Понятно! — он улыбнулся.

Дальше они ехали молча. Кейт искоса взглянула на соседа. Твидовый костюм; лицо худощавое, сильный подбородок; каштановые волосы уже тронула седина. Ей понравились его руки, красивая голова, мягкие звуки его голоса. Ричард Коттерел, а? Кто бы мог подумать! Она предполагала, что это чопорный профессор в пенсне, с обсыпанным перхотью воротником. А он еще очень молод и (какое там подходящее английское выражение кто-то употребил прошлым вечером?) — ах, да — весьма привлекателен.

Она откинулась в кресле и стала смотреть на ландшафт, который она столько лет мечтала увидеть. Вот она здесь, простая девушка с американского Среднего Запада, сидит рядом с одним из известнейших английских академиков, в автобусе, Бог ты мой! — который катит по английскому шоссе. А в палисадниках — нарциссы, а в небе — ласточки! И едет она в Стратфорд-на-Эйвоне, где собирается сделать доклад о Шекспире — черт побери! — перед такой блестящей публикой. Не спит ли она? Не сошла ли с ума?! Она опять краешком глаза взглянула на профиль Ричарда Коттерелла. Нет, кажется, все же она в своем уме, заключила Кейт и уже спокойнее продолжала любоваться пейзажем.

Они проехали современную автозаправочную станцию, сверкающий витринами современный торговый центр, очень современный жилой район. О, Англия, Англия, моя Англия, зачем тебе это, остановись! Но это желание уж слишком эгоистично. Люди имеют право на приличное коммунальное обслуживание, на возможность легко делать покупки и на прочие удобства. Когда-то она жила в тесном, грязноватом, темном, но живописном маленьком домике с туалетом во дворе — и покинула его; как же она может требовать, чтобы кто-то еще сейчас жил в таких условиях? Но вот автобус сделал поворот, еще поворот, она увидела старинный трактир с тростниковой крышей и горшками яркой герани в окнах — и обрадованно вздохнула.

Как это было приятно, и как она была благодарна судьбе за каждый поворот, когда открывалась такая прелесть.

Немного погодя Ричард снова заговорил:

— Я думаю, мы можем пообедать вместе вечером?

— Как?

— Да так. Я думаю, что нам как можно скорее следует начать обмениваться всякой англо-американской чушью. Вы замужем?

— Нет, но…

— Я тоже в настоящий момент. Между прочим, обо всяких там «но» я не желаю слышать. Мы ведь должны что-то поесть вечером, поэтому я не вижу веской причины, которая могла бы помешать нам поесть за одним столиком.

— Да, но…

— Я уже сказал вам, что меня не интересует «но». Меня интересуете вы. Обед — да или нет?

— А что, если я скажу «нет»?

— Я громко заплачу. Я буду рыдать у ваших ног. Я буду рвать на себе одежду. Я вплету в волосы солому и стану есть червей — это все я ношу в своем кейсе на случай отказа. Я улягусь сейчас в проходе между креслами и буду бить ногами и кричать, как ребенок, до самого Стратфорда. — Он говорил, не поворачиваясь к ней, а глядя на спинку переднего сидения.

— Ну, ладно, — сдалась Кейт. — Можно и не устраивать такого представления, не так ли?

Прошло уже больше часа после обеденного перерыва, и Страйкер давно сидел за своим рабочим столом, когда вошел Тос с папкой.

— Слушай, ты помнишь того пьяного, которого подобрали в переулке на Френч-стрит несколько дней тому назад? — спросил Тос, усаживаясь напротив Страйкера.

— Угу, — пробормотал Страйкер, зарывшись в бумаги, которые он так ненавидел. Все полицейские не любят возиться с бумагами, однако Страйкер вообще не мог выносить этого, так как возня с ними вынуждала его сидеть неподвижно более трех минут. Это было противно его натуре.

— У нас ничего на него нет, поэтому мы послали его отпечатки пальцев в Вашингтон.

— Формальность.

— Конечно. И мы только что получили оттуда ответ. Зовут этого парня Габроиэл Лукас Хоторн. Оказалось, он имеет прямое отношение к нам.

Страйкер написал еще пару предложений, пока до него дошло то, что сказал Тоскарелли. Он поднял глаза и увидел, что приятель терпеливо ждет его реакции.

— Тот мертвый парень на Френч-стрит?

— Да.

— Он что — полицейский?

— Вроде того. Сказать точнее, он — агент ФБР. Вероятно, его послали следить за кем-то.

— Да уж конечно. Но за каким чертом агент ФБР оказался на Френч-стрит, да еще и одет был как бродяга?

— Ну насчет этого у меня есть кое-какие предположения, — сообщил Тос.

— Ну, разумеется, — проворчал Страйкер и, откинувшись в кресле, приготовился слушать. Кресло скрипнуло, и он вздохнул. На лице Тоса появилось то особое выражение, которое появлялось у него всегда, когда он улетал в область фантазий. Отсутствующее выражение углубленного в себя человека, классическое выражение лица увлеченного рассказчика.

— Силовое внутреннее побуждение, — проговорил он наконец. И посмотрел на Страйкера так, как будто уже все объяснил.

— Что ты говоришь?

— Да, — Тос наклонился к нему ближе. — У него было непреодолимое желание выглядеть босяком. Бывает такое непреодолимое желание быть грязным, плохо одетым, шататься по улицам, опуститься, хоть ненадолго. Но он не мог позволить себе этого в Вашингтоне, где кто-нибудь мог бы узнать его. Это поразило бы его сослуживцев и могло неблагоприятно отразиться на его карьере, поэтому он приехал сюда и здесь дал себе волю. Ему просто это нравилось. Ему очень этого хотелось, как ни странно. Никаких начищенных ботинок, никаких приличий, плевать на все. Он остался здесь. Затем он…

— Очень забавно, — прервал его Страйкер.

— Тебе не понравилось мое предположение? — Тос был обижен и хотел, чтобы Страйкер заметил это. Он даже слегка ударил себя в грудь кулаком.

— Я думаю, что существует другое объяснение, — Страйкер скривил губы.

— Конечно, можно найти и другое объяснение — но будет ли оно таким оригинальным? — спросил Тос. — Будет ли оно отличаться такой глубиной?

— Возможно, и нет.

— Всегда ты так. — Тос помолчал немного, затем поднял палец и загадочно произнес: — А как насчет гномов?

— Гномов?

— Скажем, его притащили сюда гномы и…

— Я ценю твои попытки развеселить меня, но может быть, будем сегодня серьезны?

— Да, забавного мало, между прочим, — откинувшись, проговорил Тос. — Ведь это еще один убитый полицейский, так?

— Как это могло случиться? Ведь даже мы не знали, что он полицейский, — откуда мог это узнать убийца?

— Никакой зацепки, да?

— Определенно, никакой.

Тос нахмурился:

— Ради Бога, не говори таких слов, как «ясно» и «определенно» — они действуют мне на нервы.

Сначала они приняли ее за адвоката.

Или свидетель?

А может, потерпевшая?

Или жена очередной жертвы?

Тем не менее — Нилсон из-за нее пролил себе на ботинки кофе, и даже Пински повернулся на своем крутящемся кресле, чтобы посмотреть ей вслед, когда она прошла в кабинет Страйкера.

Высокая, львиная грива рыжих волос, светло-серые глаза, в которых радужная оболочка необычно четко обведена черным… Одета в строгий темно-серый костюм, который не мог спрятать ее роскошные формы; черные чулки, туфли на высоком тонком каблуке («мой Бог», — пробормотал Нилсон). В руке она несла портфель и шла уверенным, сильным шагом человека, привыкшего каждое утро перед завтраком пробегать не менее десяти миль.

— Лейтенант Страйкер? — она протянула руку и представилась: Дэйна Марчант. — Я узнала, что к вам в морг попал один из наших сотрудников.

Протянутая для пожатия рука была прохладной, сухой и твердой.

— Да, так нам сказали. Мне очень жаль.

— Нам тоже жаль. Он был хорошим полицейским. — Однако тон, которым была произнесена эта обычная фраза, был какой-то неубедительный.

— Он был ирландцем? — спросил Тос, явно взволнованный ее появлением.

— Что, извините?

— Да ничего, — торопливо проговорил Страйкер. — Кажется, его фамилия Хоторн?

— Да, Гэбриэл Хоторн, — ей как будто нравилось произносить это имя. — Меня направили к вам для совместного расследования. Так распорядилось начальство. — Она расстегнула портфель и вынула оттуда несколько отпечатанных листков. — Если вы позволите, я могла бы произвести формальное опознание убитого. Я некоторое время работала с Хоторном. У него нет родственников.

Страйкер уставился на нее. Какого черта, в самом деле? Меньше всего он хотел иметь рядом такую вот особу, особенно сейчас, когда такая уйма работы. Она очевидно решила уже, что этот случай — ее дело. Он сделал вид, что еще раз внимательно просматривает ее бумаги, которые, к его неудовольствию, оказались в полном порядке.

— Садитесь, пожалуйста… мисс Марчант.

— Агент Марчант, — быстро поправила она. — Благодарю.

Он продолжал читать, избегая подозрительно заблестевшего взгляда Тоса. Гораздо труднее было не смотреть на округлые колени, которые агент Марчант демонстрировала, грациозно присев на стул, стоявший напротив его стола.

— Можете вы хоть как-то объяснить, почему Хоторн оказался в Грэнтэме?

— Не могу. Я вижу, вы предположили, что его убийство связано с ограблением.

— А вы не согласны с этим? — ровным тоном осведомился Страйкер.

Она пожала плечами:

— Согласна, несогласна… Не могу сказать ничего такого — ведь я даже не видела места преступления.

— Давайте обсудим это с людьми, которые там побывали. Нилсон! Пински! — позвал он, повысив голос.

Пински не слишком торопился, тогда как Нилсон немедленно показался в дверях, как будто подъехал на хорошо смазанных роликах:

— Да, лейтенант?

Страйкер удивленно поднял брови: Нилсон редко называл себя и других сослуживцев по званию, если это звание было ниже капитана.

— Это агент Марчант, из Федерального управления. Ведь это вы с Недом занимались убийством на Френч-стрит, да?

— Того бродяги? Утром в воскресенье? Да, мы были вызваны туда.

— Это не бродяга. Это был агент ФБР.

— Но… Ладно, извините, — растерялся Нилсон. — Он действительно выглядел как настоящий бродяга. Хорошее прикрытие.

— Проблема как раз в том, что это не было его «прикрытием», мистер Нелсон, — проговорила Дэйна Марчант.

— Нилсон, Хэрви Нилсон.

Она окинула его взглядом сверху донизу, пока он пожимал ей руку. Нилсон вспыхнул от такого пристального разглядывания. А Страйкеру она напомнила молодую римскую матрону, оценивающую нового домашнего раба. Видная женщина, признал он, признать еще какие-либо ее достоинства он сейчас не был склонен.

Она стала что-то объяснять Нилсону, а тот был уже готов поверить всему, что исходило из этих розовых, влажных, удивительно очерченных губ.

— Расследование, которое он вел, абсолютно не связано с этим городом, насколько нам известно. Он занимался расследованием случаев коррупции в так называемых благотворительных организациях.

— Серьезно? — Нилсон наконец, весьма неохотно, отпустил ее руку. Вот появился и Пински. Он стал в дверях, прислонясь к косяку, слушал, прикрыв глаза и посасывая пустую трубку. У него кончился утром табак и не было времени выйти и купить. Он выглядел как-то по-домашнему растрепанным и помятым в отличие от Нилсона, который успел причесаться и привести в порядок свой костюм, как только Дэйна Марчант проследовала мимо его стола.

— Агент Марчант откомандирована к нам, чтобы помочь в расследовании, Хэрви, — тщательно подбирая слова, проговорил Страйкер.

— Замечательно, — обрадовался Нилсон. Он ободряюще улыбнулся Дэйне.

— Согласно этому письму, Вашингтон подозревает, что смерть Хоторна связана с тем же снайпером, который убил других полицейских.

— Ха, — Тос привстал от неожиданности. — Говорил же я вам!

— Вы знаете об этих убийствах? — удивленно спросил Пински.

— Ну есть же в Вашингтоне газеты!

— Но позвольте! — обескураженно воскликнул Нилсон. — Это все же совсем особый случай!

Но он уже понял, что его возглас, обращенный к ней, остался незамеченным. Страйкер же, похоже, считал, что это убийство относится к той же цепочке убийств полицейских.

— Но только тот снайпер здесь, пожалуй, ни при чем.

— А вот данные баллистики показывают иное, — заметила Дэйна.

— А что показала баллистическая экспертиза, Хэрви? — спросил Страйкер.

— У меня не было времени взглянуть на ее результаты, — смутился Нилсон. — Мы ведь разрабатывали другую…

Пински шевельнулся в дверях:

— Пойду принесу их.

— Я знаю точно: было применено то же оружие, что и при убийстве, по крайней мере, двух ваших полицейских, — заявила Дэйна.

— А откуда вам известны результаты баллистических замеров? — удивился Нилсон, весьма смущенный своим промахом.

Она взглянула на него:

— Мы можем ознакомиться практически со всем, с чем пожелаем, мистер Нилсон.

«Такая сможет, я уверен!» — подумал Страйкер. Он опустил глаза и увидел перед собой фотографию Кейт. «Привет, дорогая», — мысленно проговорил он. — Почему ты не здесь и не охраняешь меня, вместо того чтобы болтаться по Англии со своими интеллектуалами?»

Притопал Пински и протянул Страйкеру отчет.

— Полюбуйся, это действительно та самая винтовка, из которой были застрелены две первые жертвы. В лаборатории подклеили сюда листок с записью, да он отлетел. Мы, к сожалению, это упустили.

— Да черт побери… кто мог подумать, что какой-то полураздетый бродяга имеет отношение к… — начал оправдываться Нилсон.

— Он был полураздет? — спросил Страйкер.

— Да, черт побери — прострелена шея и снято все до трусов и носков, — ответил Нилсон. — Рана сама по себе не была смертельной, но много вытекло крови. Бэннермэн сказал, что он умер от потери крови, но можно сказать, что и от холода. Этакий одновременный финиш, как говорят на ипподроме, извините за сравнение. Может быть, из-за этого всего мы и не сделали верного умозаключения. А что прикажете думать? Парень весь в ссадинах, грязный — мы и подумали: какой-то бродяга, продырявленный и обобранный. Мы таких по десять-пятнадцать находим каждую зиму. Это слишком обычно, к сожалению. Да ты и сам знаешь, Джек.

Страйкер посмотрел на женщину и пожал плечами:

— Да, в тех обстоятельствах и я назвал бы это результатом пьяной драки, агент Марчант. А если это сделал наш убийца, значит, следует предположить, что кто-то другой раздел его, уже мертвого, ночью. Большинство пулевых отверстий похожи, и пока не получен отчет баллистиков, не узнаешь, какое ружье стреляло. Конечно, если бы просмотреть их отчет раньше… — он метнул взгляд на Нилсона.

Дэйна кивнула:

— Я понимаю. — Она задумалась, молчала; остальные сидели рядом и наблюдали за ней. Наконец она подняла голову: — Если вы не возражаете, я хотела бы сейчас же пройти в морг.

— В этом нет необходимости, — проговорил Страйкер. — Отпечатки пальцев официально идентифицированы по данным, полученным из Вашингтона. И все сделано с достаточной точностью.

— Нет, я хочу посмотреть сама, — настойчиво повторила Дэйна.

Поднялась, улыбнулась; ее сверкающая улыбка подействовала на Страйкера как удар тока в несколько сотен вольт; остальных ударил не меньший разряд.

— Видите ли… я должна быть абсолютно уверена, что Гэйб Хоторн мертв.

5

— Какого дьявола, Макгир? — возмущенно заорал в трубку Страйкер.

— Кто? — настороженно раздалось в ответ.

— Это Джек Страйкер.

— А! Ну, привет! — голос Макгира был подозрительно весел. — Что нового?

Макгир служил местным координатором Федерального бюро расследований и был весьма спокойным и выдержанным человеком; Страйкер когда-то работал с ним.

— Новости — хуже некуда! — продолжал горячиться Страйкер. — У нас снова проблема с этим проклятым снайпером…

— Да, я уже слышал. Вот бандит.

— Вот именно. Ну так вот, одной из жертв оказался гость из Вашингтона, по имени Гэбриэл Хоторн. Были какие-то звонки?

— Возможно… — Макгир никогда не выдавал служебных тайн.

— Так и есть, кто-то, вероятно, звонил, потому что Министерство юстиции прислало сюда офицера связи по имени Дэйна Марчант.

Сдавленный смех послышался в трубке:

— Значит, звонок действительно был. Ну и что ты о ней думаешь?

— Господи, она — это что-то невероятное, — пожаловался Страйкер. — Выглядит как картинка из журнала мод, а говорит и действует, как мистер Гранитный Массив. Почему они не прислали мне какого-нибудь славного парня в костюме от Братьев Брук?

— Если говорить о том, что она обычно носит, то это и есть именно костюм от Братьев Брук, — последовал веселый ответ.

— Послушай, ты, остряк-самоучка? С кем должен я поговорить в Вашингтоне, чтобы ее заменили?

— Заменили?

— Да, черт побери, заменили! Я хочу, чтобы ее здесь не было.

— Почему? В чем проблема? Считай, тебе повезло. Это лучшее, что только может быть, — весело возразил Макгир. — Они там называют ее «Факел».

— Держу пари, есть за что, — пробормотал Страйкер.

— «Зацепила» она тебя, признайся? — с сочувствием произнес Макгир. — Я тебя понимаю. Но дело в том, Джек, что для этой женщины главное — работа, в игрушки она не играет, несмотря на столь декоративную внешность. Я знаю — я сам пробовал с ней заигрывать. Мы все пытались, когда она была здесь на задании, но с ней можно говорить только о деле. Подумал было, что она — лесбиянка, но все только из-за горького разочарования. Она была замужем. Ее муж умер от рака, и у нее мальчик девяти лет, учится в военной школе.

— Да для какого черта мне все это…

Но Макгир продолжал:

— Мой совет тебе, дружище: не меняй ничего. Попроси ее держаться попроще, если это беспокоит тебя и твоих ребят. Она поймет. Некоторые думают, быть красивой великое дело, а для нее это бремя. Ты видел на ней какую-нибудь косметику? Ты видел, насколько замысловата ее прическа? Девушка эта пряма и искренна, Джек, она не старается выглядеть лучше, чем она есть на самом деле. Или подбирай себе сотрудников с физическими недостатками… Все, что я могу тебе посоветовать.

Тут только Страйкер понял, что Макгир говорит совсем не о том.

— Да не внешность ее меня беспокоит, черт побери, а то, как она держится. Если что-то ее касается, то в ход идет все; все козыри — хоть благочестие и чистота, хоть красивая фигура.

— Ну да… понимаю, ты имеешь в виду, что она во всем идет напролом, ни перед чем не останавливаясь. Послушай, Страйкер, да мы все такие, — Макгир заговорил в той манере, которую он считал доверительной и искренней. — Мы все в Министерстве юстиции считаем, что видим дальше всех, что на нас лежит большая ответственность, потому что мы служим в Большой Народной Полиции, а не бегаем по пустырям за всякой швалью, как ты и твои ребята.

— Очень мне это нравится — ты меня еще и оскорбляешь, — вспыхнул Страйкер.

— Но ты постарайся представить, что такая перспектива, возможно, уготована и тебе, — Макгир уже не пытался скрывать, что он просто развлекается. — Но ведь ты же храбрый парень, разве не так? Рявкни на нее, нагруби ей, ну хоть разок, может, ей это понравится.

— Это все, что ты мне можешь предложить?

— А ты что, действительно хотел, чтобы я ответил на все твои вопросы? — Макгир опять захихикал.

Страйкер в двух словах объяснил Макгиру, чего он действительно бы от него хотел, и бросил трубку, которая уже готова была взорваться оглушительным смехом. Он собрался было пожаловаться капитану Клоцману или даже комиссару, но потом решил, что нет смысла развлекать еще кого-либо своими жалобами. Никто не поймет, отчего он расстроен, он и сам этого не понимал до конца, вообще не совсем понимал, расстроен ли он, просто знал, что не может спокойно работать. Агент Дэйна Марчант красива, интеллигентна, компетентна и деятельна.

И им придется смириться с ее присутствием.

Дэйна Марчант вышла из-под душа и машинально сняла с вешалки большое полотенце. Маленьким полотенцем были обернуты ее волосы. Оставляя на полу мокрые следы, прошла в комнату. Телевизор был включен, но звук она приглушила, поэтому диктор был похож на рыбку гуппи, разевающую рот в широком аквариуме.

Она присела на край постели и вскрыла пачку сигарет, которую купила после обеда внизу. Осторожно вытряхнула сигарету из пачки, закурила, затянулась, слегка закашлялась и снова затянулась.

Поймав свое отражение в зеркале, она нахмурилась. Не очень-то умно снова начинать то, с чем она благополучно рассталась шесть лет тому назад. Она сделала еще затяжку, погасила сигарету — и выбросила всю пачку в мусорную корзину.

— Это не могло его заменить.

Как не смог сделаться заменой Гэйб Хоторн четыре года тому назад. «Подлец» — прошептала она, но прозвучало это неубедительно. Хоторн, конечно, не был подлецом, он просто был парнем, которому удалось разбить созданную ею оборонительную систему, потому что он был хорош собой и настойчив.

Он уже не был так красив на столе в морге.

Она почувствовала, как по ее щеке поползла слеза, и смахнула ее.

Целый месяц она была с ним счастлива — воздадим ему должное, — а больше он не выдержал, заявил, что месяц — это все, что он может дать любой женщине. Конечно, до этой тяжелой минуты она и не подозревала, что она и есть — просто любая женщина. Всю свою жизнь она думала, что она — это она, единственная и неповторимая, а не одна из того длинного ряда женщин, чьего расположения добиваются, чтобы потом бросить. Она в самом деле думала, что снова нашла любовь. Дурочка, твердила она себе. Это не он виноват, это ты сама себе устроила. И обиду, и горькое разочарование — все это ты сама себе причинила.

Нельзя было показывать это сегодня днем. Нельзя было выплескивать наружу боль. Она знала, что Нилсон, единственный, кто проводил ее в морг, заметил ее реакцию. Он молод, не глуп, привлекателен, — вероятно, он такой же, как Гэйб. Он даже походил чем-то на Гэйба — остер на язык и всегда готов к действию. Ей так надоели мужчины, «всегда готовые к действию».

Она вдруг задала себе вопрос: а Джек Страйкер тоже таков? И привстав, вслух произнесла: «Нет» — и повторила про себя: «Нет».

После Хоторна Дэйна держала себя в крепкой узде.

После Хоторна она целиком посвятила себя работе.

После Хоторна она умерла.

А вот теперь умер он — и круг замкнулся.

Она встала перед большим, в рост человека, зеркалом и позволила полотенцу соскользнуть на пол. Ее тело было стройным и отлично сложенным, ноги длинные, талия узкая, полная грудь и округлые бедра. После Хоторна ни один мужчина не прикасался к ее телу, и никого она не хотела.

Она стала вспоминать, как это бывает. И внезапно ей захотелось оказаться в постели с мужчиной. Почувствовать тепло его тела, возбуждение, желание, удовлетворение. Почувствовать то, что она чувствовала с Петером, ее мужем. Почувствовать то, что она старалась почувствовать с Гэйбом Хоторном.

А почувствовала бы она это с Джеком Страйкером?

Страйкер живой, энергичный — совсем такой, как Петер. Что-то особенное течет в жилах подобных людей, у них кровь «экстра», она была уверена в этом. Она сразу это поняла, как только вошла в его кабинет. И хотя он внешне ничем не походил на ее покойного мужа, находясь рядом с ним, она вдруг почувствовала какой-то знакомый уже импульс, как будто здесь притаился кто-то опасный, готовый к прыжку.

Тигр, тигр, жгучий свет.

Дьявол, дьявол, дьявол!

— Джек?

— Привет, Кейт!

— И тебе привет, старый засоня!

— Извини, я был в ванной.

Страйкер наклонился и подобрал с пола свой махровый халат. Просовывая руки в рукава, он перекладывал трубку телефона из ладони в ладонь. Струйки воды стекали с него на ковер. Из ванной доносился сосущий звук уходящей в сток воды — это его прекрасная горячая ванна опорожнялась, так как бросившись на телефонный звонок, он зацепил ногой цепочку и выдернул пробку из сливного отверстия.

— А вот ты где была всю ночь? — спросил он, стараясь вытереть свои мокрые волосы рукавом халата.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно спросила она.

— Ну скажем, до трех часов ночи, а?

— Был общий обед. Потом мы сидели внизу и разговаривали.

— Да… Звучит не очень правдоподобно.

Наступило молчание. Он нахмурился:

— Кейт?

— Я видела плохой сон, — произнесла она слабым голосом.

Он знал ее «плохие сны». Это были потрясающие ночные кошмары, от которых она жалобно плакала, как маленький ребенок. Он не знал, какими обычно бывают кошмары, но ей снилось всегда одно и то же: что его застрелили, или закололи кинжалом, или сбросили с крыши небоскреба. Он думал, что эти кошмары уже кончились, она давно не говорила о них. Он присел на краешек постели.

— Мне очень жаль, моя девочка. Слишком ты от меня далеко, чтобы обнять тебя.

— Я знаю, — тихо ответила она.

— Ты уже встречалась с другими делегатами? — спросил он, стараясь отвлечь ее от грустных мыслей.

— Да, уже со многими. Кажется, подобралась довольно веселая компания. Мы прибыли сейчас в Стратфорд. — Она дала ему номер телефона в отеле. — Ехали в автобусе, о извини, здесь его почему-то называют экипаж. Догадайся, с кем я сидела рядом в автобусе?

— С Шекспиром?

— Дурачок — с Ричардом Коттереллом.

— Здорово…

— Ты о нем знаешь — это он написал «Любовь к языку».

— А, тот самый Ричард Коттерелл.

— Вот именно. Я давала тебе прочесть, но не знаю, ты лишь пролистал эту книгу или она все же произвела на тебя впечатление.

— Произвела, произвела. Ну и каков он?

— Очень приятный человек. Моложе, чем я думала. Этакий настоящий англичанин, ну, представляешь себе англичан, но приятный. — Наступила пауза. — Я соскучилась по тебе. Соскучилась и по Поту.

Он взглянул на Эркюля Пуаро, черно-белого кота, получившего такое имя в восьминедельном возрасте за свои необыкновенные усы, но затем названного уменьшительно — Пот[1], так как это имя ему больше подходило.

— Пот в полном порядке. Сейчас он сидит на постели и вылизывает лапу.

— Ладно. Мне не нравится быть с тобой в разлуке. Почему ты не взял отпуск?

— Но я ведь пытался это сделать, ты знаешь.

Честно говоря, он не слишком добивался этого отпуска. Конференция — ее дело, ее жизнь. Она будет занята, а он будет целый день сидеть один-одинешенек, без дела. Гораздо лучше отправиться вместе в какое-нибудь путешествие, где они всюду будут вместе. Когда-нибудь, может быть…

Когда-то, в лучшие времена, их взаимные чувства были так горячи, так обострены… Иногда он думал, что лучше бы увлекся он какой-нибудь пустенькой блондиночкой, которая сидела бы дома, ждала его и вязала ему свитеры. А для Кейт уж точно было бы лучше влюбиться в очкастого профессора, с которым она могла бы вести долгие дискуссии, скажем, о Прусте. А сейчас они тянут за противоположные концы канат своей полусупружеской связи: он — к своей работе, которую она не понимает и ненавидит, она — в свой далекий от реальности мир, который временами раздражал его. Они расходились во мнении буквально по каждому вопросу, спорили, страдали, приходили в полное отчаяние и вместе, и поочередно. И соединяло их только одно: необходимость друг в друге, желание быть вместе.

Теперь наступила ее очередь расспрашивать.

— А у тебя как? Больше, по крайней мере, ничего не случилось?

— Все как всегда. Убийство, грабеж, насилие, девочка-скаут, продающая пирожки, снова в кинотеатрах демонстрируют «Я люблю Люси» или что-то вроде этого. А, да! Есть один неожиданный поворот. Ты помнишь, я тебе рассказывал о неизвестном, убитом в конце прошлой недели на Френч-стрит? Оказалось, что это агент ФБР по имени Хоторн и что его застрелили из того же оружия, из которого были убиты и две прежние жертвы. Поэтому из Министерства нам прислали всезнайку, чтобы научить нас, как вести расследование. Они считают, все дело в том, чтобы увязать все эти случаи между собой. Нилсон ловит каждое ее слово, но я…

— Ее?

— Офицер связи, которого нам прислали, женщина. Дэйна Марчант — там ее, между прочим, прозвали «Факел».

— Почему?

Разговор становился опасным; ему следовало бы придержать язык.

— Думаю, оттого, что у нее рыжие волосы. Лично я считаю, что она прямо-таки острая заноза в юбке.

— Но если она красива…

— Кто сказал, что она красива?

— Ну, должно быть, красива — ведь ты не сказал, что она некрасива.

И это говорит профессор-лингвист!

— Но я и не говорил, что она красива. И какое отношение имеет ее мнение о нашей работе к ее внешности?

— Значит, она все-таки красива — иначе Нилсон не заинтересовался бы ею.

— Разве я сказал, что Нилсон заинтересован ею?

— Да.

— Ну ладно. Однако, на мой взгляд, она не так уж и красива. Поверишь ли, она примаршировала в мой кабинет и попыталась взять расследование этого дела в свои руки.

Кейт засмеялась:

— А это дело тебе и самому нравится, да?

Он вздохнул. Даже Кейт его не понимает.

— Я не о том. Нет у нее оснований считать это дело своим, не моим. Ведь из их драгоценных агентов убили только одного.

— Ох, Джек, я бы хотела…

— Чтобы я работал в страховой компании. Я знаю. Сожалею. Ты занимаешься своим делом, а я буду заниматься тоже своим делом, хорошо? Я тебя люблю, ты это знаешь. К себе я тоже неравнодушен. Я буду осторожен.

Довольно долго пришлось ему успокаивать и убеждать Кейт; было неприятно, что гудок в телефонной трубке прозвучал, как ее последнее возражение. Их разъединили.

Он побрел вниз, в гостиную, хотя с него все еще капало, подошел к книжным полкам и стал разглядывать корешки книг, пока не нашел то, что хотел: «Любовь к языку» Ричарда Коттерелла. Раскрыл книгу и стал разглядывать фотографию автора. Как могла она подумать, что он стар? Удлиненное интеллигентное лицо под густой копной романтически растрепанных волос, чувственный рот, зажавший черенок трубки, твидовый костюм, распахнутый ворот рубашки, длинные сильные ноги атлета поставлены так, как будто профессор, этот чертов Ричард Коттерелл, стоит у стартовой черты и собирается бежать на среднюю дистанцию.

Да, а ведь он не рассказал ей все-таки, как в действительности выглядит Дэйна Марчант.

Но следует ли придавать этому значение?

6

Френч-стрит в восемь утра едва ли приведет вас в восторг; но если вы — полицейский детектив и намерены взять интервью у нескольких пьяниц, такое намерение вполне осуществимо.

Бродяги здесь повсюду: прячутся в подъездах, спят, свернувшись калачиком на мешках из-под мусора, сидят, привалившись к мусорным бакам. Конечно, гораздо больше их проживает в роскоши ночлежек: постель, одеяло, отхожее место.

На Френч-стрит существует довольно четкий распорядок жизни.

На рассвете здесь относительно спокойно. Позднее откроются несколько магазинов. Доходы низкие, но торговцы не сдаются: предлагают аспирин, газеты, хлеб, соленья и, конечно, выпивку. Постепенно выползают пьяницы, бледные, с помятыми лицами и мутными глазами; медленным, но целеустремленным шагом они направляются к ближайшему винному магазинчику или бару. Еще позже появятся оптовые торговцы наркотиками в темных лимузинах, они медленно будут кружить по боковым улочкам, подавая сигналы мелким торговцам, которые невозмутимо сидят в своих обычных укромных местечках и всегда готовы помочь тоскующему клиенту, у которого прямо в глазах написано: «Господи! Сейчас утро, а впереди еще долгий день»! После пяти темные лимузины снова прикатят, чтобы подсчитать добычу и пополнить запасы зелья у мелких торговцев. А вечером будет совсем весело. Крикливые рекламы баров со стриптизом и секс-шопов будут сверкать, мигать, привлекая и заманивая клиентов. Сутенеры в светлых костюмах будут разъезжать на сверкающих «кадиллаках», проверять своих девочек, собирать с них дань, кое-где даже наводить дисциплину. И среди всего этого недолгого шума и веселья будут слоняться пьяницы, с остекленевшими глазами, с открытыми ртами, будут прикладываться то к одной бутылке, то к другой, шататься от одних дверей к другим, от одного благотворительного супа к другому; неоновый свет окрашивает румянцем их щеки, на которых уже давно нет румянца, вечерние тени скрывают грязь и изношенность их одежд. Время снов, благодатная тьма, обманчивый свет.

Но утро бывает так жестоко.

Страйкер припарковался за углом, на Делэни-авеню и запер дверцы машины. Они пешком дошли до конца улицы, обозревая по дороге вереницу закрытых баров и магазинов.

— Я вижу теперь, что вы имели в виду, — сказала Дэйна Марчант.

— Вам не следовало сюда приезжать, — резко сказал Страйкер.

— Конечно, не следовало бы, — парировала она. — Я могла бы остаться в отеле и сделать себе маникюр. Это было бы гораздо удобнее.

— Не раздражайтесь, не надо, — мягко заметил Тос. — Вы, конечно, хорошенькая, но не следует забывать и хороших манер.

— Не следует? — взглянула она на него.

— Конечно, — ответил Тос.

Она с минуту пристально смотрела на него, затем улыбнулась:

— Наверно, я сегодня слишком рано встала. В Вашингтоне я работаю с девяти до пяти.

Тос нерешительно посмотрел на нее, затем не выдержал и улыбнулся ей в ответ.

— Здесь так не выйдет, — Страйкер был не расположен шутить.

— Я ведь не прошу одолжений, лейтенант, — сказала Дэйна. Она взглянула ему в глаза, и улыбка ее погасла. — Только об одном — делать мою работу на вашей территории. Обещаю не плакать.

На ней были джинсы, ботинки, пара толстых свитеров под курткой, вязаная шапочка прикрывала ее рыжие волосы. И все равно она выглядела очень женственно.

— Подумать только, что Ривера уже давно добровольно здесь работает… — проговорил Тос, покачав головой. — Немудрено, что половина наших ребят считает его святым, а другая половина — чокнутым.

— А кто это Ривера? — спросила Дэйна.

— Его называют живой легендой, — пояснил Тос.

— Просто очень хороший полицейский, который работает здесь тайно, под прикрытием, — безо всякой патетики объяснил Страйкер. — Замечательно предприимчивый и стойкий человек. Сейчас он получил новое задание в этом районе, и ему разрешили поступать так, как он сочтет нужным.

— Мы можем случайно встретиться с ним, — заметил Тос.

— Да — и не узнать его, — улыбнулся Страйкер. — Когда-нибудь его и собственная мама не узнает.

— И чего вам приспичило залезать снова? — спросил Тос, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он ненавидел этот район, ненавидел все, чем он был на самом деле и чем притворялся. Его собственный отец закончил здесь свой жизненный путь, и воспоминания о том, как надо было разыскивать отца, приводить его в чувство и тащить домой, были наиболее ужасными из воспоминаний о днях его юности. Когда отец умер, на его похоронах было больше вздохов облегчения, чем сожаления. Но Тос никогда не рассказывал об этом. Даже Страйкер этого не знал.

— Разойдемся или будем держаться вместе?

— Они слишком нетрезвы, чтобы быть опасными, — сказал Страйкер.

— Знаете, как это выглядит с другой стороны? — спросил Тос. — Как бы вы себя чувствовали в тяжелом похмелье, с резью в животе, с пониженным сахаром в крови, если бы какой-то проклятый полицейский разбудил вас и начал вам задавать свои дурацкие вопросы?

Страйкер плохо спал прошедшей ночью и устало кивнул:

— Ладно, ладно. Пойдем сначала по этой стороне улицы. Вместе. Так ты будешь себя лучше чувствовать?

— Конечно. Не могу сказать, что совсем хорошо, но гораздо лучше.

— Замечательно.

Они прошли метров десять, остановились над пьяным, затем двинулись дальше. Оглядев двух или трех попавшихся им на пути спавших бродяг, Страйкер нашел, кого искал.

— Ну вот и наш первый клиент, имя его, помнится, Грант, а «порт приписки» — двери вот этого чудесного заведения «Бар-Би-Кю», славящегося приготовлением мяса на вертеле. Доброе утро, Грант!

— Доброе утро, Грант, — эхом присоединился Тос.

Грант приоткрыл один сверкающий глаз.

— Провались ты в дерьмо, Страйкер, — пожелал он. — И ты сам, и эти двое.

Страйкер повернулся к Тосу:

— Ну вот видишь, нам повезло: Грант, кажется, в хорошем настроении сегодня.

— Молодец, — кисло пробурчал Тос.

— Ты знаешь парня, которого убили здесь в прошлое воскресенье, утром? — спросил Страйкер эту кучу тряпья. — Не хочешь ли присоединиться к нему? — Страйкер наклонился и, резко рванув, привел собеседника в сидячее положение.

— Какого черта? — Грант задергался в руках Страйкера. — Ты хочешь меня разбудить или что?

— Какой-то убийца появился на Френч-стрит, — мягко объяснил Страйкер. — Может, этот убийца выбирает себе на Френч-стрит какую-нибудь легкую добычу, просто так для развлечения. Просто для забавы, Грант. Кто-нибудь хочет стать такой забавой? А, Грант?

— Ох, ради Христа, прекрати эти голливудские россказни, Страйкер! Ты насмотрелся этих низкопробных фильмов, что ли? — Грант размотал свои тряпки и, отбросив их, потер ладонями лицо. — Какого хрена ты хочешь? Кто эта девка?

— Посмотри-ка на портретик. — Тос протянул фотографию Гэбриэла Хоторна.

— Ладно, допустим, посмотрел. А сколько сейчас времени-то, черт побери? — Грант стащил с головы рваную кепчонку, для того чтобы почесать копну свалявшихся волос и разогнать тех, кто там давно уже поселился. Он переместился с одной ягодицы на другую и поморщился от боли. — Вот дьявол, у меня задница примерзла к ступеньке.

— Сейчас восемь часов и не все в порядке, — сообщил Страйкер серому небу. Он наблюдал, как оборванец продолжает корчиться и жаловаться на холод. — Заболел, что ли?

Грант кивнул.

— Так вот показалось, когда проснулся. А ты что, собирался вызвать мне «скорую помощь» или еще что-то?

Страйкер, который чуть было не проникся сочувствием к этому промерзшему оборванцу, был застигнут насмешкой врасплох. Покрутил головой.

— Расскажи-ка мне, что ты знаешь о человеке с этой фотографии.

— Это «разведчик талантов» с какой-то киностудии. Он обещал мне все, сказал, что я мог бы… Ты сказал — восемь часов? — встревоженно прервал свой рассказ Грант. — Ты хочешь сказать, что разбудил меня за час до того, как я смогу добыть себе хоть какое-нибудь пойло? Ах ты, подлец!

Страйкер нащупал в кармане маленький пузырек виски и достал его. Потряс им перед чумазым лицом пьяницы:

— Расскажи мне о человеке с фотографии.

— О Господи, да ты — славный малый, — с чувством объявил Грант и потянулся за бутылочкой.

— Человек на фотографии, — настаивал Страйкер, отодвигая виски.

— Давай-ка еще раз взгляну, — попросил Грант, не отводя глаз от бутылочки.

Тос поместил фотографию между притягательной бутылочкой и блестящими глазами Гранта.

— Да, я рассмотрел. Ах, этот! Ну и что?

— Как он себя назвал?

— Я забыл.

— Очень плохо, — сказал Страйкер, выпрямившись и отправляя виски обратно в карман. Он прихватил с собой несколько таких бутылочек, чтобы с пользой употребить время, которое оставалось до открытия питейных заведений.

— Фрэнк, Фрэнк… он сказал, что его зовут Фрэнк, — быстро, срывающимся от нетерпения голосом проговорил Грант. — Так он нам сказал, а мы не уточняли.

Страйкер вновь извлек бутылочку из кармана:

— Где он жил?

— В приюте «Кот».

— У него было много денег? — спросила Дэйна.

— Если даже они у него были, я никогда их не видел, — пробормотал Грант. — Фрэнк — он и есть Фрэнк… Держался открыто[2], но ведь я не сказал, что он был глуп. — Затем, с подозрением взглянув на Дэйну, пробормотал: — А если у него были деньги, что он потерял здесь, девочка?

Страйкер протянул ему бутылочку и добавил десятидолларовую банкноту.

— Благодарим тебя и желаем тебе доброго утра.

Грант одним глотком осушил бутылочку и с укоризной посмотрел на них:

— Что за дерьмо ты мне сунул? Я помог вам выяснить такое до чертиков запутанное дело, а вы мне суете какую-то дрянную десятку?

— А ты не рассказал мне, сколько у него было зубов, не назвал мне его тайного пароля, не сказал, есть ли у него капитал в швейцарском банке, да еще не назвал кое-чего… — удаляясь, через плечо бросил Страйкер.

— Ладно, ладно, — прокричал Грант, который вдруг почувствовал себя обманутым. — В следующий раз я потребую полсотни.

— В следующий раз мы расспросим кого-нибудь еще, — сказал Тос.

Грант повернулся к алкашу, который стоял на коленях у входа в соседний магазин и не отводил глаз от миниатюрного пузырька.

— Видел? Нет, ты видел? Ты стараешься изо всех сил, а какова благодарность?

Царственным жестом Грант отбросил пустую бутылочку. Алкаш на четвереньках добрался до бутылочки, слизнул капли с ее узкого горлышка и спрятал добычу где-то в глубоких тайниках своей одежды.

— Спасибо, — проговорил алкаш и вернулся в прежнее положение. — Спасибо, спасибо, спасибо, спа…

— Не заговаривай со мной, — проворчал Грант.

— Спасибо, — закончил алкаш и уснул.

«Кот» — уменьшительное название приюта для бездомных, открытого здесь местной благотворительной общиной. Это было огромное здание, задней стеной выходящее на забитый грязью приток реки Грэнтэм; первоначально в нем помещался склад. Здесь было шумно и полно народа зимой, а летом много коек пустовало, потому что пьяницы с Френч-стрит предпочитали ночевать на земле, а не терпеть разные уставы и правила этого заведения.

А правила были очень строги. С улицы следовало возвращаться к девяти; ужин, состоящий из супа и хлеба, чтение духовных или других возвышающих душу книг. В десять тридцать — сон, подъем в семь, завтрак, состоящий из овсяной каши, хлеба и кофе с молоком; после завтрака — час уборки перед тем, как снова уйти на улицу — в девять утра. Если вы провели здесь ночь, на вашей руке при уходе ставили штамп; с ним вы могли вернуться сегодня же к ленчу — тушеное мясо с хлебом, после чего следовало помыть за собой тарелку. В посудомойку заливали отбеливатель, который смывал штамп на руке. (Когда «Кот» был только что открыт, использовали билеты на право ленча; но выяснилось, что этими билетами стали торговать, чтобы добыть денег на выпивку, тогда и придумали штампы. Сначала штампы делали в виде какой-либо картинки, но когда обнаружилось, что некоторые клиенты моют тарелки одной рукой, чтобы сохранить штамп, начали ставить день недели. Но и тут оказалось, что некоторые носят перчатку на руке, чтобы поесть на следующей неделе; вот тогда и стали применять систему нарастающей нумерации. Словом, борьба не затихала.)

«Кот», а точнее, общежитие на Френч-стрит, было открыто около двух лет тому назад, и открытие его сопровождалось большой шумихой. Идея была замечательной: создать простую, правильную модель жизни для тех, кто решил покончить с алкоголем и уличным существованием. Многие пытались подняться со дна. Кое-кому это удалось. У большинства вышло.

Главное, что ничего из задуманного здесь не получилось, кроме разве разработанной системы штампов для получения ленча. На самом деле «Кот» превратился в ночлежку для случайных бездомных, люди приходили и снова уходили на улицу. Однако заведующий этим приютом отец Фини обладал замечательной памятью. «Кот» не был чисто религиозным заведением, но это вполне устраивало отца Фини — оригинала, философа, искателя, решившего примерить монашеское одеяние. Лицо его не было чем-либо примечательно, а голову украшала натуральная тонзура — увеличивающаяся лысина придавала вполне достоверный монашеский вид его внешности. Его длинная, до пола, монашеская ряса из грубой домотканой материи была подпоясана веревкой; виднелись толстые ярко-красные носки. Возможно, ему очень нравился этот цвет, поскольку и несколько его помощников носили такие же носки. Но, может быть, носки именно такого цвета были пожертвованы приюту какой-нибудь компанией или частным благотворителем. Многие вещи и обстановка в этом приюте были пожертвованы сочувствующими компаниями благотворителями. Отец Фини с благодарностью принимал все: от шариковых ручек до туалетной бумаги, и не только принимал добровольные приношения, но и добивался пожертвований, воздействуя силой своей убежденности, преданностью делу помощи всем униженным и падшим.

Без сомнения, отец Фини был эксцентричен, но честен, справедлив и умел выслушивать любые человеческие жалобы без осуждения. Если бы не было в этом приюте отца Фини, не стало бы и самого приюта.

— Фрэнк? Да, я помню Фрэнка.

Отец Фини скоблил морковку для какой-то мешанины, которая булькала в двух огромных котлах на большой плите в кухне. Вокруг него еще несколько человек в обычной одежде двигались, что-то скребли, шинковали, приправляли, размешивали. Погода все еще стояла холодная, и к ленчу ожидалось много народа. Фини с гордостью сообщил, что в приюте полно тех, кто уже однажды переночевал в нем. За вечерней трапезой сегодня читали «Моби Дик» — это значительно повысило посещаемость, по его мнению.

— С ним что-то случилось? — отец Фини бросил очищенную морковку в миску и выбрал из кучи другую.

— Он умер, — тихо произнес Страйкер.

Нож дрогнул и задел палец отца Фини.

— Неужели? — поразился Фини, вытирая кровоточащую руку о край рясы. — Бедняга… А ведь он не казался больным. Он и не пил, я уверен в этом.

— Его убили, отец Фини, — сообщил Тос. — Застрелили, в конце прошлой недели. Это произошло на другом конце улицы. Вы не слышали об этом?

— Да, я слышал, что был убит какой-то мужчина. Но я не связал это с Фрэнком, так как считал, что там все случилось по пьянке. Кто-то, во всяком случае, сказал, что по пьянке, а я не усомнился. Они ведь все как дети: то сильные переживания, то ярость. Они не думают. У них нет времени подумать.

Кажется, он по-настоящему был опечален.

— Я возлагал надежды на Фрэнка. Он был интересным человеком. Интеллигентным. Казалось, его очень заинтересовало то, что мы здесь делаем. Он немного помогал мне в офисе — я больше люблю заниматься кухней, чем бухгалтерией, к сожалению. Когда он не вернулся, ну, они ведь часто не возвращаются, вы знаете… Какое-то время они держатся, потом…

Он глубоко вздохнул и вытащил новую морковку.

— Я стараюсь не думать о том, что происходит за стенами этого приюта. Вот то, что происходит здесь внутри, — это уж моя забота.

— Когда вы его видели в последний раз?

Отец Фини почесал нос, все еще держа в руке нож, который двигался при этом перед его прикрытыми глазами.

— Попробую вспомнить… Вы сказали, что его убили в конце недели?

— В субботу вечером или рано утром в воскресенье, — уточнил Страйкер.

— Да, конечно, как раз перед этим… именно накануне, в пятницу, он покинул нас. Я думал, он не устоял перед искушением Бахуса, честно говоря. Он пришел к нам в период трезвости, надеясь покончить с пьянством, и я подумал, что он не выдержал. Знаете, как некоторые — по две недели могут не пить, а затем снова пускаются в загул. Вот я и подумал, что он один из таких.

— Итак, вы его не видели с пятницы?

— Да, так. По крайней мере, с ленча в пятницу.

— А не было ли у него здесь друзей или врагов?

— Нет, не могу назвать никого. Он интересовался многими людьми, проявлял живой интерес почти к каждому. Он беседовал со многими — он, знаете ли, умел слушать. В нашей работе так важно уметь выслушать человека.

— В нашей работе тоже, — проговорил Страйкер, закрывая свой блокнот.

— Не понимаю, какого черта они потащили ее с собой на Фрэнч-стрит? — проворчал Нилсон, когда они с Пински направлялись к дому Ричмонда. — Это не место для женщины.

— Она же агент федеральной службы, не так ли? — заметил Пински, — значит, должна быть привычна к таким вещам.

— Ну, конечно, она читала об этом в книжках и изучала в школе. Это же совсем не то, что быть уличным полицейским, Нед. Эти федеральные работники умеют только хорошо говорить — когда же требуется выполнить грязную работу, сию же минуту зовут нас, — продолжал ворчать Нилсон. — Я думаю, она, возможно, защитила в колледже диплом по философии, выполнила какое-нибудь остросюжетное задание, чтобы говорить с гордостью: да, поработала! А потом перевелась подальше от нашего пекла.

— Она двигается, как энергичный, хорошо тренированный человек, — заявил Пински. — Я уверен, что она тренируется, занимается бегом или чем-то подобным. Никогда не будет у человека такой легкой свободной походки без занятий спортом: теннисом, например, или фехтованием, или танцами по крайней мере.

— Я вот что тебе хочу рассказать, — продолжал Нил-сон. — Она была почему-то чертовски рада увидеть этого Хоторна на столе в морге, понимаешь? Спросила, якобы для идентификации, нет ли у него небольшого округлого шрама на заднице? Бэннэрман перевернул его — такой шрам был. Я предполагаю, что она этот шрам ему и устроила. Возможно, укусила его.

— Да брось ты!

— Нет, я думаю, так оно и было. У нее был очень довольный вид, это уж точно не от горя. Я уверен, что между ними кое-что было, а потом он ее бросил, или что-то в этом роде.

— Похожа она на тех женщин, которых бросают?

— Нет, конечно, — но кто знает, не был ли этот самый Хоторн такой тварью, что мог бы бросить и мисс Америку, например, а? Некоторые мужики, представь себе, испытывают неприязнь к красивым женщинам, им нравится унижать их, втаптывать в грязь.

— Ну, ты-то к ним не относишься, — заметил Пински, когда Нилсон свернул к обочине и сверил номер дома, возле которого они остановились, с записью в блокноте.

— Конечно, не отношусь, — согласился Нилсон. — Я ценю красоту во всех ее проявлениях, а особенно в женской половине человечества. Кажется, это здесь: номер 4583 Пэсифик-авеню.

Гостиная небольшого каркасного дома была чистой и опрятной, несмотря на то, что мебель была уже не новой и повсюду виднелись следы детского присутствия. В одном углу стоял ящик с игрушками, один маленький шлепанец был придавлен креслом-качалкой. Верх телевизора был буквально заставлен моментальными фотографиями детей, преимущественно улыбающихся, с выпавшими молочными зубами, разного возраста, пола, с разным оттенком волос, но с тем же удлиненным подбородком и широко расставленными глазами, как и у человека, стоящего сейчас напротив них.

— Я не хочу рассказывать об этом, — мрачно произнес он.

— Перестань, мужик, — этот негодяй уничтожает полицейских, — сказал Нилсон.

— Я знаю — сам видел.

Фрэнк Ричмонд был худым, высоким мужчиной с упрямым выражением глаз и легким акцентом, доказывающим, что он родом из штата Джорджия. Одежда свободно болталась на нем, как будто он совсем недавно потерял много веса. Кожа на его лице была бледной и сухой, а руки дрожали, когда он закуривал сигарету.

— Как бы вы себя почувствовали, когда мозги вашего партнера вдруг вылетели вам на колени, а? Слушайте, я всегда служил честно и хотел работать в полиции, но я вынужден был уйти, понимаете? Следующим мог быть я, а я хочу, чтобы мои мозги оставались внутри моего черепа.

— Поэтому вы ушли, верно?

Ричмонд как будто приготовился от чего-то защищаться:

— А из-за чего же, черт побери! Я не боюсь встречи с преступником один на один, не боюсь быть избитым, не боюсь, что мне будут плевать в лицо. С нами это бывает, мы все готовы к этому. Но когда в меня стреляют из засады, когда на меня охотятся, а я даже не имею шанса защитить себя? К черту такое дело!

Он то и дело постукивал своей сигаретой о край пепельницы, хотя пепел на ней еще не образовался. Его ногти были обкусаны до кожи.

— Как вы ладили с Рэндолфом?

— Замечательно ладили. У нас были очень хорошие отношения. Он был парень что надо.

— Как я понял, он был черным?

— Да, он был черным. Ну и что?

— Да у вас вовсе не бостонский акцент, — заметил Пински.

— Не все, живущие южнее линии Мэйсон — Диксон, круглые дураки, — сказал Ричмонд.

Он старался говорить спокойно, но в его тоне чувствовалось раздражение.

— Я вырос рядом с цветными. Я знаю их жизнь. Я был бы горд стоять рядом с Сэнди Рэндолфом всегда и везде, запишите это в ваш проклятый блокнот, ладно? Запишите это. — Его голос стал громким и резким, он как бы старался защитить себя от невидимого нападения.

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал Пински. — Извини.

— Он был красивым парнем к тому же, — все еще сердито продолжал Ричмонд. — Негодяй разнес ему все лицо, его жена не могла даже взглянуть на него перед похоронами. Это меня доконало. Его жена, Клемми, была убита горем, она не могла даже плакать, только стояла на панихиде, как черная статуя, а их первый ребенок был еще в ней. Сэнди так и не увидел своей дочери. У меня четверо детей, и я не хочу, чтобы моя жена стояла под дождем у моей могилы и получала письма с соболезнованиями, в которых бы говорилось, каким великим полицейским я был. Я не был великим. Я был обычным полицейским и честно делал свое дело, вот и все. Сэнди был хорошим полицейским, но не на улице. Он был недостаточно жесток для уличной работы — и он ее оставил. Пошел на эти новые компьютерные курсы, которые организовала федерация, хотел перейти на административную работу. Возможно, он был бы у нас первым черным шефом, и вот… — Ричмонд остановился так же внезапно, как и начал говорить. — Вот он мертв.

Он закончил, с глубокой горечью произнеся последние слова. Перед ними был выжатый, убитый горем человек.

Миссис Ричмонд появилась с чашками кофе на подносе. Это была маленькая увядшая женщина с огромными блестящими глазами. На подносе было и блюдо с домашним печеньем.

— Я подумала, что вы все, должно быть, проголодались, — застенчиво произнесла она. Хотела выйти из комнаты, но Ричмонд догнал ее. Ничего не сказал, только прижал ее ладонь к своей щеке. Она погладила его по голове, как ребенка, а затем улыбнулась полицейским поверх головы мужа, как бы извиняясь за него. Фрэнк Ричмонд взял чашку, положил туда сахар из сахарницы и предложил всем кофе. Чашку он держал двумя руками, как будто хотел, чтобы тепло от нее проникло в его тело.

— Что был за вызов?

— Что?

— Что был за вызов, по которому вы выезжали тогда… — Нилсон, жестикулируя, пролил немного кофе на ковер.

— А! Поджог. Кто-то развел несколько небольших костров в подвале здания, предназначенного на снос, есть любители заниматься такими шуточками; но поскольку это все же поджог, пожарные вызвали нас. Мы и поехали. Дети, скорее всего, развлекались — какой-то бессмысленный поджог. Везде разлит керосин, валяются скомканные газеты… пожарных вызвали прежде, чем все как следует занялось, — наверно, хотели услышать вой сирен, увидеть мчащиеся машины. Мы обсудили с пожарниками детали происшествия и отправились обратно.

— А откуда приезжали пожарные?

— Из тамошнего депо — знаете район Гэлло? Они расположены на Эвергрин. Мы направлялись с пожара обратно в участок, когда этот автомобиль догнал нас, водитель поднял руку с пистолетом — и вышиб Сэнди мозги.

Его лицо было неподвижно, как будто он боялся, что одолевавшие его чувства отразятся на нем, но видно было, как пульсировали жилы на виске и на шее. Он сглотнул комок в горле, вздохнул и отвернулся.

— Все это изложено в моем рапорте. Я уже говорил об этом.

— Дело в том, что мы начинаем расследование снова, с самого старта, если можно так сказать. Раньше у вас интервью брала местная служба, а мы — из центра, — сказал Пински. — Все это очень тяжело, но ничего не поделаешь. Мы читали ваш рапорт — там все изложено четко и полно, но мы просто хотели услышать, как вы все это воспринимаете. Может быть, выяснилось бы что-нибудь особенное, какой-то маленький штрих.

— Я, наоборот, стараюсь все забыть, а не вспоминать.

— Мы хотим добраться до этого сукина сына, а вы разве нет? — воскликнул Нилсон.

Ричмонд мрачно взглянул на него:

— Я тоже хочу. Но наш священник говорит, что я не должен никому мстить, И я стараюсь не делать этого. Ведь я не могу вернуть ни Сэнди, ни остальных.

— Это так. Но ведь можно остановить его, чтобы он не убивал еще и еще.

— Да, вы правы, я понимаю, что вы правы, — вздохнул Ричмонд — он уже не мог сопротивляться. — Но ведь я его не разглядел, его загораживал от меня Сэнди, понимаете? Сэнди сидел за рулем, я был на радиосвязи, когда эта чертова машина поравнялась с нами. Это был черный «камаро». Солнце было как раз над ним, поэтому тот, кто сидел в машине, казался просто черной фигурой. Сэнди выругался, потому что этот парень прижался к нам. А тот поднял руку, на пистолете отразился луч солнца — потом везде кровь, мы врезались в стену… вот и все. Больше ничего не помню. Очнулся в госпитале, весь перевязанный. Мне не рассказали о Сэнди, о нем вообще никто не говорил, именно поэтому я догадался, что он умер. Сразу догадался.

— Вы сказали, что Рэндолф был «недостаточно жесток» для уличной работы, — сказал Нилсон. — Что именно вы имели в виду?

Ричмонд пожал плечами. Он сидел в кресле, на нем был свободный бежевый свитер с вырезом, под свитером светло-голубая форменная рубашка. Свитер с одного бока пристал к ворсовой обивке кресла, и от этого Ричмонд казался кривобоким.

— Сэнди любил книги по психологии, социологии — ну и тому подобное… покажи ему подростка, захваченного с ломиком в руках у развороченного сейфа, и он сразу постарается «понять» его психологию — вместо того, чтобы сразу арестовать. У нас было несколько таких случаев — и пару раз он, как бы это сказать? — «принимал свое решение», понимаете?

— Что ж, иногда это оправданно, — мягко проговорил Пински.

— Иногда, согласен. В других случаях — нет. Ведь никогда не узнаешь заранее: может быть, этот сукин сын завернет за угол, а потом вернется за тем же, а? Над ним часто смеялись, но он как бы и не замечал этого. Правда, последнее время он все же стал кое-что понимать. Район Гэлло — это вам не Блумсбери-Хиллз, в конце концов. День за днем жизнь вас учит, и вы начинаете понимать, что можно, а чего нельзя. Впрочем, это теперь не имеет значения.

Они немного помолчали.

— Ну вот та темная фигура в «камаро» — что-нибудь еще вы заметили? — спросил Пински.

— Да нет. Просто темная фигура, я бы сказал, силуэт.

— Плечи широкие или узкие? — снова спросил Пински, поставив пустую чашку на поднос и выбирая на блюде еще одно печенье. — Силуэт был широкий или узкий?

Ричмонд прищурил глаза.

— Широкий, — наконец ответил он.

— Шея короткая или длинная? — спросил Пински с набитым ртом.

— Длинная, — после долгой паузы.

— Форма головы?

— Круглая. Нет — массивная, скорее квадратная, чем круглая.

— А на голове?

Ричмонд открыл глаза — он больше не копался в собственной памяти, а уставился на Пински.

— Как понимать — что на голове?

— Кудрявая или гладкая? — громко спросил Нилсон. — Были у него волосы или он лысый? Или же на нем была шляпа?

Ричмонд вдруг усмехнулся:

— Да, на нем было кепи, черт побери! Когда он смотрел вперед, можно было увидеть козырек, а когда повернулся к нам — нет. Если бы он был в шляпе, то поля видны были бы, как бы он ни поворачивался, верно ведь? Кепи, вроде бейсбольного!

Пински откинулся в кресле и отправил в рот остатки печенья:

— Верно.

— Ах, сукин сын! Я никогда и не задумывался об этом раньше.

Они еще минут двадцать поговорили с Ричмондом, но кроме этой маленькой детали ничего больше не узнали. Когда они выходили, Пински был доволен.

— Ну вот, мы узнали о кепи, — сказал он.

Нилсон посмотрел на него с некоторым сожалением.

— Нед, восемь миллионов кепи может оказаться в этом проклятом городе. И одно из них — на убийце.

7

— Кому же на самом деле принадлежит «Кот»? — спросил Страйкер.

— Какой-нибудь церкви, а возможно, кому-нибудь еще, — ответил Тос, когда проглотил, наконец, макароны. — Только не католикам — если бы католикам, я бы знал.

— Думаю, нам следует это проверить, — сказал Страйкер, передавая Дэйне сыр «пармезан». — Из разговора с отцом Фини я понял, что Хоторн проверял их.

— Почему ты так решил? — спросила Дэйна, сдабривая сыром свои равиоли.

— А ты разве не помнишь? Он сказал, что Хоторн беседовал со всеми. Еще он сказал, что тот вызвался «помогать ему» в его офисе.

— Мне казалось, что «Кот» не ведет никакой документации, — сказал Тос. — Они не регистрируют имен постояльцев, да и все прочее. Ведь все эти бездельники считают, что они могут там жить и их никто не застукает.

— Да, там не регистрируют своих постояльцев, это верно. Но обязаны регистрировать свой персонал, обязаны вести расходные книги и тому подобное. Я догадываюсь, Хоторн пытался выяснить, кто финансирует «Кот», кто в нем заинтересован.

— А зачем ему это? — удивилась Дэйна.

— Возможно… Впрочем, я и сам пока не знаю. Ну а что тут странного вообще-то? Ведь ты же говорила, что Хоторн занимался вопросами коррупции в благотворительных заведениях или чем-то подобным?

— Да, но как это увязать с вашим снайпером?

— Или какое отношение «наш» снайпер имеет к делам Вашингтона? — переиначил вопрос Страйкер. — Может быть, никакого. А может быть, самое прямое. Возможно, убийца решил, что Хоторн — полицейский, потому что тот задавал много вопросов. В этом случае — помоги Господи всем полицейским. Если же Хоторн подобрался слишком близко к каким-то темным делишкам, связанным с благотворительностью, и потому был убит — в этом случае стоит вопрос: почему этим же человеком и этим же оружием? Или же он действительно расследовал какие-то махинации с благотворительностью, но убит был по другой причине, но все тем же человеком из того же оружия? Пока мы не разберемся с этим, мы не определим, как нам вести следствие.

— Так подсказывает тебе интуиция, да? — спросила Дэйна.

— Да, так подсказывает мне интуиция.

— А не подсказывает вам интуиция, что вы неправильно сидите за столом? — вступил в беседу Тос. — Сядьте прямее, не то заработаете себе язву.

— У меня уже есть одна язва!

— Это как раз и доказывает, что я прав, — самодовольно заявил Тос, занимаясь своим салатом. — Сидеть надо прямо, пить побольше воды, тщательно пережевывать пищу. Прожевать, запить, прожевать, запить — вот так.

— Ты все время мне это советуешь, — согласился Страйкер.

— Разве я плохо выгляжу оттого, что соблюдаю все правила? — спросил Тос у Дэйны. — Плохо?

Она некоторое время разглядывала его, изучая его внешность. На 190 см роста приходилось около 85 кг мускулов и костей, весьма пропорционально распределенных, блестящие густые черные волосы, хороший цвет лица, блестящие глаза, ровные зубы.

— Должна констатировать, выглядишь ты неплохо, — объявила она.

— И все это благодаря спагетти, которыми он наполняет свой желудок вот уже тридцать два года, — объявил с некоторым раздражением Страйкер. — Плюс генетика. Это увлечение здоровым образом жизни у него началось всего несколько лет тому назад, после того, как он дважды болел плевритом, да еще перенес операцию аппендицита с осложнением, уже не говоря о двух растянутых лодыжках.

— Ладыжки не в счет, — сказал Тос. — Виноват лед, было скользко.

— Это тебе в отместку за всю ту чепуху, которой ты мне без конца забиваешь уши: прожевать, запить, помолиться… — больше от тебя ничего не услышишь. Передай мне соль.

— Это же яд, чистый яд, — объявил Тос. — Не надо тебе ее.

— А ты не хочешь, чтобы я украсил тебе физиономию этими проклятыми спагетти? Это еще опаснее.

— Ладно, не сердись, — сказал Тос и протянул ему соль.

— Расследование, которое вел Хоторн, касалось весьма необычной благотворительной организации, — медленно проговорила Дэйна. — Общества «Негасимый свет». Стоял вопрос о взятках, выплаченных нескольким коррумпированным чиновникам финансовой инспекции за то, чтобы они не предпринимали расследований, касающихся скрытых доходов этого общества. А оно владело парой игорных домов, борделем, имело свою контрабандную сеть, производство наркотиков и тому подобное. Из того, насколько крепко защищено это общество, следует, что за ним стоят люди весьма могущественные, — но выявить их связи мы пока не в состоянии. Если Гэйб ухватился за какую-то нить, которая привела его сюда…

— Ты могла бы это сообщить и немного раньше, — процедил Страйкер, сдерживая злость.

— Понимаю… Мне очень жаль… Но тот факт, что он был убит из того же оружия, что и другие… меняет всю картину. Все это никак не связывается, ты же понимаешь.

— Понимаю, понимаю, — проговорил Страйкер, сгребая с тарелки остатки спагетти и доедая кусочек хлеба.

— Ну и что мне теперь делать, по-твоему? — спросила Дэйна.

Он соединил последний кусочек копченой ветчины с оставшейся корочкой хлеба.

— Возвращайся в Вашингтон.

— Понимаю…

Он посмотрел на нее и покачал головой.

— Нет, ты не поняла. Возвращайся в Вашингтон и раздобудь все, какие только можно сведения о том, чем все-таки занимался Хоторн. Вытряхни содержимое его стола, проверь все файлы. И все привези сюда. Если мы сможем узнать, что привело его сюда, то сможем понять, из-за чего его здесь убили. Это позволит или установить связь между событиями, или исключить случайные связи. Сможешь это сделать?

— А ты уверен, что это необходимо? — с некоторым холодком спросила Дэйна.

— Абсолютно уверен. Следует понять логику происходящего.

— О да — логики тут навалом, — признала она.

— Ну что ж, тогда отправляйся, — предложил Страйкер.

Она взглянула на часы.

— А можно мне сначала докончить мой десерт?

Тос прикрыл глаза и покачал головой.

— Яйца, крем… — я прямо слышу, как стонут ваши артерии.

— Он всегда так себя ведет? — Дэйна взглянула на Страйкера.

— Все время.

— А у тебя никогда не появлялось желания нокаутировать его?

— Постоянно.

— И что же тебя останавливает? — спросила она с любопытством.

Страйкер взглянул на своего партнера, его громоздкая фигура занимала полкабинета.

— Боюсь, он может упасть на меня, — придавит до смерти.

— Думаю, что о нас всласть посплетничали, — сказала Кейт, наблюдая, как два лебедя скользят по серебряной поверхности Эйвона, отражаясь в воде.

Ричард Коттерелл растянулся под деревом и смотрел сквозь ветви на интенсивно-голубое небо Оксфордшира.

— Вас это волнует?

— В некотором смысле, да. Я должна взять себя в руки и перестать отвечать согласием на каждое ваше предложение. Мы посещаем чудные места, — но пропускаем лекции.

— Как выразились бы вы, американцы, все оттого, что я «довлел» над вами — с помощью лести и уговоров, а по нашим стопам следовали Соблазн и Искушение. Надобно вам знать, что у меня еще есть степень и в Сравнительно-Историческом Курсе Обольщения — но я об этом обычно не распространяюсь, поскольку это всего лишь почетная научная степень, присужденная мне Колледжем Приятных Ощущений…

— О, прекратите!

— …а также Животного Магнетизма и Красноречия. Вы очень в него влюблены?

— В кого?

Кейт сорвала маргаритку и вертела се в пальцах.

— О, это радует: вы уже забыли его имя.

— Конечно, я очень его люблю. В этом-то вся проблема. Единственное, что нас связывает, — то, что мы влюблены друг в друга. Он весь — порыв и жизненная энергия, а я вечно сижу и размышляю. После обеда он пробегает две мили, а я сижу и правлю корректуру. Ему нравится ощущение опасности, а я вздрагиваю, когда внезапно захлопнется дверь.

— Из того, что вы мне рассказывали о себе, я сделал кое-какие выводы, так что не удивляюсь.

— Нет, думаю, вы не поняли по-настоящему. Люди, которые любят друг друга лишь потому, что вместе пережили какое-то ужасное потрясение, не всегда сумеют ужиться после… В ясном свете дня…

— Вот сегодня как раз ясный день, — заметил Коттерелл и сел на траве. — Вечером мы вместе пережили два кошмарных спича и совершенно отвратительную кухню. И что, вы все еще любите меня?

— Не говорите чепухи! — Она почувствовала, как краснеет. — Вы так ведете себя, потому что конференция скучна, вот и все.

— Бог мой, это правда… а вам разве не скучно? — Коттерелл вздохнул. Заглянул в программку, которая лежала, свернутая, в его кармане. — Ну вот, сегодня, например, вечером мы можем выбирать между «Шекспир и эпоха феодализма: социально-экономическая структура и ее отражение в драме елизаветинской эпохи» — и «Образы девушек у Шекспира: феминистская критика с позиций марксизма». — Он пристально посмотрел на Кейт поверх программы. — А известно ли вам, что недалеко отсюда есть городишко под названием Бродвей, в том городишке есть отель, а в отеле — таверна, которая перенесет нас в старинную Англию, какой мы желали бы се видеть — но какой она никогда не была? Как насчет прогулки туда?

Кейт пожала плечами и посмотрела в сторону реки.

— Пожалуй, нет, Ричард, но, во всяком случае, спасибо.

— Отказ от собственного удовольствия — хороший знак. Вы испытываете чувство вины, а вы бы его не испытывали, если бы не было искушения, правда?

— Иезуитский аргумент. Я вовсе не чувствую себя виноватой.

Коттерелл с деланным безразличием пожал плечами и сыграл обратно:

— Вкушайте удовольствия феминистской критики, молодая цветущая Кейт, без меня, когда речь идет о хорошем куске зажаренного мяса, у меня не бывает сомнений. Если не поедете вы, я поеду один — и весь вечер стану наслаждаться хрустящим жареным картофелем, изысканным йоркширским пудингом под луковым соусом, крошечными жаренными в масле морковками, нежным ранним аспарагусом, а напоследок — пирогом, пропитанным бренди и сливками с щедростью, которая…

— Ну хорошо, хорошо, — рассмеялась Кейт. Кормили в отеле и в самом деле ужасно, и Кейт была не на шутку голодна.

— Всегда можно узнать настоящую женщину по отличному аппетиту, — провозгласил торжествующе Коттерелл. — Итак, мы воздадим должное Бродвею. А затем…

— А затем мы вернемся сюда и пойдем на вечернюю лекцию, — предупредила Кейт.

Он встал, взял ее за руки и притянул к себе.

— Может быть, мы пойдем, а может быть, нет, — сказал он, глядя сверху вниз ей в лицо. — Вы еще сами не решили.

8

— Кепи? — в негодовании спросил Тос. — Ты два часа толковал с этим парнем — и все, что ты узнал, — это кепи?

Они сидели в офисе Страйкера, ожидая его возвращения.

— Это все, что было, Тос, — сказал Пински. — Еще счастье наше, что Ричмонд припомнил хоть это. Он такой человек, что не желает помнить. Когда твой партнер уходит так — это больше, чем просто еще одно убийство.

— Да, понимаю, — мрачно согласился Тос. — Но — кепи. — Посмотрел на Пински. — Какое кепи?

— Кепи как кепи.

— Бейсбольное кепи? Для гольфа? Жокейское? Какое?

— Плоское, с коротким козырьком — вроде твидовых, что обычно носят англичане, — пояснил Нилсон. — Кепи провинциального джентльмена.

— Вряд ли наш убийца джентльмен, — заметил Тос.

— В таком случае это была маскировка, — согласился Нилсон. — Обычно он носит соломенную шляпку с цветами и вуалью, а в этот раз решил обмануть нас. Вот умница.

Тос поленился даже открыть рот, чтобы сказать ему «заткнись». Он лишь вздохнул и уставился в потолок, сложив руки на животе; ноги его покоились на письменном столе — так он отдыхал.

— Пока ты говорил с Ричмондом, мы были в участке Сантозы и пытались хоть что-нибудь узнать. Не сильно преуспели. Опросили нескольких человек, что работали с Сантозой. Они сказали, что он был простак. Немного застенчив. Поэтому его держали в тени. У него был выговор по служебной линии: не смог удержать подозреваемого. Просто стоял, как замороженный, и смотрел, а тот перемахнул через стену. Поэтому его капитан подумал, что несколько месяцев скучной, но безопасной работы его исправят.

— Иногда это срабатывает, — согласился Нилсон. — Благодеяния по отношению к старушкам и детям — это успокаивает.

— И вот такой конец, — горько сказал Пински. — Да, стоило ли?

— Но как можно было предвидеть? — спросил Тос. — Такое занятное соседство… Никого не было на улицах, все сидели по домам, довольные, как свиньи в стойле, и ни одного свидетеля… Услышали выстрел, выбежали, и вот он — заливает кровью весь чистейший тротуар.

— Да, соседство… там наша форма выпирает, словно больной в гипсе… Он был первым, кто подставился, вспомните-ка. Может быть, как раз высокая квалификация виновата, — сказал Пински.

— Ты думаешь, за его переводом на новое место еще что-то стоит? — спросил Тос.

— Не знаю, — Пински пожал плечами. — Я уже передумал все возможное. Я даже выдвинул теорию инициалов, представь себе. Так же, как убийства по алфавиту. Сантоза, Трэск, Рэндолф, Ентол — получается С, Т,Р, Е[3] — я уже ожидаю, что очередной убитый окажется на К, или обнаружится надпись «Джек-потрошитель», сделанная кровью…

— Я никогда ничего не слыхал об убийствах по алфавиту, — смущенно сказал Нилсон. — Это что — дела давно минувших дней или как?

— Агата Кристи, — небрежно пояснил Пински. — Потом я рассмотрел версию, связанную с длительностью стажа. Что мы имеем? Во-первых, новичка; во-вторых, женщину с двухлетним опытом; затем чернокожего с трехлетним; наконец, детектива с шестнадцатилетним стажем. Это уже что-то вроде прогрессии.

— Ты забываешь о Хоторне, — проговорил Страйкер, войдя и опустившись в кресло у своего стола. — Хоторн не был в форме, и все случилось далеко от полицейского участка.

— Это только осложняет дело, — сказал Нилсон, взяв у Пински карандаш и бумагу и делая пометки. — Как ты вставишь в свой алфавит букву «X»? С-Т-Р-У-Х, что ли? Или Х-С-Т-Р-У? Что-то твоя Агата просмотрела…

— Тогда забудь, — сказал Пински, слегка порозовев.

— Кто такая Агата? — спросил Страйкер. — Могу я знать об этой версии?

— Нет, — отмахнулся Пински. — Нет, в самом деле.

Страйкер посмотрел на Тоса, а Тос усмехнулся и покачал головой.

— Ты уверен? — спросил Страйкер, изображая невинность.

— Уверен, — подтвердил Тос, сурово взглянув на готового расколоться Нилсона.

— Мы почти ничего не знаем о женщине — Меррили Трэск, — продолжил Пински. — А что насчет Ентола? Хороший коп?..

— Небрежный, — так говорили о нем. Неряшливые отчеты, небрежная работа, — вставил Нилсон, подбрасывая свернутую в комок бумагу, на которой он писал инициалы; затем забросил ее в корзину для бумаг у стола Страйкера. — Нилсон забивает! Толпа безумствует!

Тос пожал плечами:

— Мы все делаем ошибки, Нилсон, даже ты.

— Никогда, — отчеканил со злой улыбкой Нилсон. — Я всегда превосходен. — Он кинул взгляд в секретарскую, — где эта рыжая секс-бомба? Кто-то выкрал ее и продал на Фрэнч-стрит?

— Я послал Марчант в Вашингтон разузнать все, что касается Хоторна, чтобы в первую очередь понять, что привело его сюда. Пока она делает эту работу, мы можем трудиться над местными связями. — И он рассказал про общество «Негасимый свет».

Нилсон усмехнулся:

— Изыди, сатана… — или что-то в этом роде.

Страйкер взглянул на него:

— Что под этим подразумевается?

Нилсон усмехнулся:

— Да она такая женщина… из тех, кто определяет итоговый счет в матче. Если ты понимаешь, что я имею в виду. — У него был вид конспиратора.

— Черт, не понимаю ничего. Не хочешь ли объяснить? — с нарастающим раздражением спросил Страйкер.

— Извини, что заговорил об этом. Не хотел наступать на мозоль, — съязвил Нилсон.

— Хэрви, когда-нибудь ты нарвешься, — предупредил Тос, сбросив ноги со стола и сев прямо.

— А что такого? — Нилсон изобразил невинность.

— Не выпендривайся. — Тос ловко выбил из-под него стул, так что Нилсон вынужден был схватиться за стол, чтобы удержать равновесие.

— Послушай-ка! — сердито начал он.

— Все, все, ребята, — быстро проговорил Страйкер. — Давайте пока оставим Хоторна. Мы ничего не добыли нового от наших копов. Как насчет компьютера — совместные аресты, общие операции?

Пински отрицательно покачал головой и поймал злой взгляд своего партнера, направленный на Тоскарелли. Подумал о том, сколько же лет жизни понадобится Нилсону, чтобы наконец повзрослеть. Было очевидно и для него, и для Тоса, что Страйкер увлечен Дэной Марчант, и это делало Джека уязвимым и раздражительным. Однако то, что это увлечение было видно за версту, не означало, что о нем допустимо говорить. До встречи с Кейт Страйкер был отъявленным бабником, а старые привычки не так уж легко умирают, даже если человек находит то, что искал. После своей женитьбы на Нелл Пински также неоднократно мысленно погуливал — ну и что из того? Ноги не обязательно идут туда, куда следует взгляд — да и, во всяком случае, не Нилсона это дело. Тут явно была ревность, ревность и зависть. Нилсон был неравнодушен к рыжей, и ему было известно, что если Страйкер захочет подрезать ему нос и приударить за девчонкой, он преуспеет в этом, потому что и она к нему неравнодушна. И это тоже было видно за версту. Вот что и достало Нилсона. Вот что на самом деле бесило его. Нилсон восхищался Страйкером, хотел во всем походить на него, — поэтому в их отношениях всегда присутствовал элемент соперничества. Будто Нилсон вечно желал доказать что-то не то Страйкеру, не то самому себе.

Пински ответил Страйкеру безразличным голосом:

— На сегодняшний момент мы не нашли общих операций. Полный пролет.

— Черт побери, — пробормотал Страйкер. — О'кей — давайте посмотрим еще раз. Все они были убиты при исполнении служебных обязанностей, кроме Ентола, который как раз окончил дежурство. Все они — честные копы, у всех безупречные характеристики.

— У Сантозы было предупреждение, — напомнил ему Нилсон довольно обиженным тоном.

— Правильно — но, кроме этого одного, все чисты, верно?

Все кивнули.

Страйкер встал и принялся ходить туда-сюда.

— О'кей, что еще? Под каким углом зрения еще их рассмотреть?

— Пински предложил — стаж службы, — сказал Тос, прежде чем Нилсон успел бы проговориться насчет инициалов С, Т,Р, Е… Стаж — по возрастающей — так что дело может иметь корни в прошлом. Что-то в период обучения, может быть?

— Я же сказал, тут дело в прошлом, — прошипел Нилсон на ухо Пински. Пински отмахнулся от него, будто это был назойливый комар.

Страйкер кивнул.

— Возможно. Рассматривал ли кто-нибудь их графики? — Он обвел присутствовавших взглядом. — Сделайте это и поговорите с администратором курса обучения: нужно проанализировать их отметки, ситуацию перед окончанием курса, всю эту чепуху.

Он стоял перед окном и смотрел вниз на улицу, сунув руки в карманы. Внезапно он вытащил одну и сделал такое движение, будто собирался пробить кулаком стекло. Затем обернулся к присутствующим.

— А что, если это кто-то из наших? — спокойно спросил он. — Кто-то из копов?

— Иисус, что за идея, — прошептал Пински.

— Но зачем? — спросил Тос.

— Зависть?

— Да бросьте, — возразил Пински. — Сантоза работал всего пару месяцев. Какую такую зависть можно испытывать к новичку, ради всех святых?

— А может быть, это была ошибка: приняли за другого. Есть в департаменте полиции другие Сантоза?

— Девять, — ответил Нилсон. — Всех проверили. Ни связи, ни родственных отношений. Ничего не удалось найти.

— Хорошо, дальше. Все жертвы находились на вызове — нет, некоторые из них. А что, если кто-то в центральной диспетчерской? Послали Трэск к брошенной машине, Рэндолфа и Ричмонда — на имитированный поджог…

— …который какой-нибудь парень из диспетчерской и устроил в течение своего обеденного перерыва? Брось, Джек, что-то тут не вяжется, — сказал Пински. — Они даже не могли знать друг друга, никогда вместе не работали…

— Но кто-то мог дежурить с жертвами в свою смену, — сказал Страйкер. — Нужно проверить это.

— Черт, да… — согласился Нилсон. — Мне нужна для этого неделя работы только на компьютере. Вы представляете, скольких проверок это потребует?

— Но это нужно сделать, — упрямо повторил Страйкер. — Прикажи кому-нибудь заняться этим, Хэрви.

— О'кей, о'кей, я скажу кому-нибудь, — Нилсон сдался перед решимостью Страйкера найти нить: любую нить, ведущую к решению.

Страйкер продолжал ходить по кабинету, опустив взгляд к полу, будто бык, выводимый из стойла: бешенство его все нарастало. Внезапно он взорвался, стукнул по столу кулаком с такой силой, что тот подскочил на несколько сантиметров и сдвинулся с места.

— Да единственное, что у них есть общего, — это сукин сын, который убил их всех, черт возьми! Кто он?!

Повисла тишина.

Никто не проронил ни слова, пока Страйкер не подвинул стол на место и не уселся в кресло, гневно глядя на папки, которые перемешались на столе.

— На нем было кепи, — сказал Тос.

— …Что? — устало и непонимающе спросил Страйкер. Взрыв гнева опустошил его, и теперь он ощущал себя по-дурацки.

Они объяснили. Объяснять принялись вместе, перебивая друг друга, и он понял с трудом.

— Кепи? — медленно переспросил он, когда они закончили. — Вы имеете в виду, что два часа говорили со свидетелем…

— Я говорил, — ввернул Тос.

— И это — не форменное кепи, — добавил Пински.

— Хорошо, — сказал Страйкер устало. — Завтра мы начнем проверять все магазины в городе, которые продают кепи.

Никто не поверил услышанному.

Прошла минута. Злость Страйкера, день, проведенный в бесцельных поисках, отсутствие вдохновения — все это привело ребят в состояние полнейшего отчаяния. Некоторое время они еще порассуждали насчет кепи, но вынуждены были прекратить дискуссию. Тема исчерпала саму себя: кепи и есть кепи, ничего больше.

— Что ж, превосходно, — горько сказал Страйкер. — Придется, видимо, приставить охрану ко всем копам в городе, выждать, пока мерзавец надумает убить очередного, — и взять его с поличным. Никто не подхватил идею.

— Послушайте… может быть, Дэйне что-нибудь придет на ум? — спросил Нилсон, пытаясь развеселить сотрудников. — А что, почему бы и нет?

— Надень парашют, Хэрви, — сказал Тос. — Если это и случится, так в тот день, когда поросята полетят по небу.

9

Дэйна откинулась в кресле и посмотрела на свое собственное отражение в иллюминаторе. Ну, вот мы и вновь вместе, подумала она: ты и я. Спешу вернуться затемно в Грэнтэм, держу свое маленькое сокровище в руке — и жажду слова одобрения от этого чертова Короля детективов. Бог мой, какая я дура. Могла бы подождать по крайней мере до утра — так чего ты неслась на шестичасовую электричку? Скажи ты мне, — с досадой проговорила она почти вслух.

В записях Хоторна не было ничего, что указывало бы на причину его перемещения в Грэнтэм. Она тщательно посмотрела все в его кабинете — и безрезультатно. Затем поговорила с его секретарем — и вновь никакого результата.

Гэйб Хоторн всегда был скрытным и хитрым. Собирал информацию по крохам, делал выводы, подготавливал обвинение, — пока не набирал столько материала, чтобы его можно было с торжеством вывалить на голову ничего не подозревающей и ошарашенной публики.

Так он работал. И так зарабатывал свою репутацию.

Но она наконец-то кое-что нашла в его столе. Наспех нацарапанная записка, скомканная и брошенная в угол ящика. Вот все, что там было:

Грэнтэм

Френч-стрит

Офицер Хигли

Она немедленно позвонила в департамент полиции в Грэнтэм и попросила пригласить офицера Хигли. Ответ пришел весьма скоро: в местном департаменте полиции нет служащего с такой фамилией. Она запросила компьютер ФБР и узнала, что единственный офицер полиции с такой фамилией работает в Нью-Мексико, является пятидесятидевятилетним заместителем шерифа и должен через полгода выйти в отставку. Когда она дозвонилась до него, он ответил, что не знает никого по имени Гэбриэл Хоторн, однако когда-то, мальчиком, он знал престарелую Моди Хоторн, проживавшую в Вирджинии. Сейчас ей должно быть за сто — может, это пригодится Дэйне? — Дэйна сказала, что нет, спасибо.

Как последнюю надежду она добыла персональное секретное досье на Гэйба — и вот оно!

Гэйб Хоторн родился в Грэнтэме. Он вырос здесь, ходил в школу. И здесь поступил в департамент полиции. Прослужил он, однако, около месяца, затем компания его отца перебазировалась в Чикаго. Отец взял с собой всю семью. Гэйбу в то время было всего девятнадцать, и он жил с родителями. Он было снял квартиру в Грэнтэме, но двумя месяцами позже передумал — и тоже отправился в Чикаго. Причиной его ухода стал спор с одним офицером по фамилии Хигли, который также оставил полицию в это время. Читая между строк, Дэйна поняла, что им было позволено уйти по собственному желанию дабы их не уволили. Гэйб поехал в Чикаго, поступил в колледж и получил степень юриста. Затем он неизменно повышался по службе, работая в Департаменте судопроизводства.

А теперь, по прошествии стольких лет, Гэйб Хоторн вернулся в Грэнтэм и погиб здесь. Почему? Почему?

— Кофе, мисс?

Дэйна от неожиданности испугалась.

— Что? О, простите… нет, спасибо, не надо.

— Чай? Холодные напитки?

— Спасибо, ничего…

Стюардесса пошла по проходу, толкая перед собой тележку. Дэйна продолжала думать о Джеке Страйкере.

Она закрыла глаза и попыталась вызвать в воображении его образ. Плотно сложенный, широкий лоб и голубые глаза, лицо удивительно молодое и живое под седеющими волосами, длинный прямой нос и твердый, но чувственный рот. Он часто злился на нее, но она была уверена: он умеет ценить юмор, так же как была уверена в его способности быть нежным.

Задира, хулиган, тигр, яркая личность.

Нет. Он — другой. И вовсе не в нем дело, он не отвечает за ее интерес к нему. Он не старался пробудить интерес к себе. В конце концов, у него кто-то есть. Она видела женскую фотографию на его столе. Короткая стрижка, темные волнистые волосы. Тонкое лицо с высокими скулами, с маленьким, мягко очерченным ртом. Не то чтобы красавица, но когда увидишь, не забудешь. Наверное, они хорошо подходят друг другу.

У него есть женщина.

Кто-то, с кем, может быть, сейчас вместе.

Они должны быть сейчас вместе.

Она поежилась и выпрямилась в кресле, открыла глаза.

— Когда засыпаешь в самолете, всегда мерзнешь, — сочувственно сказал пожилой человек, ее сосед. — Могу я предложить вам мой плед?

Страйкер смотрел на микроволновую печь и мысленно посылал ей приказы превратить остывший в холодильнике обед во что-то необыкновенное. Видно было, как сбоку прозрачной кастрюли появился пузырек — и упал на дно. По прошествии секунды появился второй — и лопнул, не достигнув дна.

Как долго происходят некоторые события.

А некоторые — моментально.

Он думал о том, какие новости привезет агент Дэйна Марчант из Вашингтона — и даст ли она им новую линию расследования, новый ракурс, хоть что-то, что поможет выбраться из этого болота неопределенности.

Он стал думать о том, как она сейчас одета: костюм от Братьев Брукс, черные чулки… или джинсы и мешковатый свитер…

В любом случае нужно о чем-то думать, пока разогревается обед: или о копах, рыщущих по всему проклятому городу, или о лодыжках, коленях и прочих прелестях Дэйны Марчант.

Включи телевизор, сказал он самому себе.

Пообщайся же с миром, дурень.

Он находил сейчас в высшей степени удивительным, что когда-то наслаждался одиночеством. Склонившись над кастрюлей, он пережевывал перед телевизором куски резинового цыпленка и невкусную вермишель, и ему казалось, будто он грызет куски мебели. Вино — вот в чем дело. Открой бутылку вина. Порадуй себя. Налей себе бокал, поставь на «стерео» Равеля, возьми хорошую книгу.

Напейся.

Стань сентиментальным.

Встряхнись.

Пошли все к черту.

К тому времени, как позвонила Кейт, он размышлял, не научиться ли ему вязать.

— Привет.

— Кейт?

— Да.

— О, Кейт! — Он почувствовал себя лучше, услышав ее голос. Или, может быть, почувствовал себя в безопасности, когда ему напомнили о ее существовании, когда зазвучало тепло ее голоса.

— О, Джек! — Голос ее был полон слезами.

— Что-то случилось? Опять сны?

— Нет, нет, ничего, — быстро сказала она. — Все хорошо.

Наступила тишина.

— Как там погода?

— Прекрасная. День был изумительный. А ты как?

— Со мной тоже все хорошо, но у нас дождь. Я скучаю по тебе: приезжай, я все прощу. Я дошел до того, что глажу собственные рубашки.

— Но ты же всегда делал это сам, пока мы не встретились, — суховато заметила Кейт.

— Я разработал способ борьбы с артритом…

— Наверное, у тебя вышли все деньги?

— Да, много проиграл.

— Я оставила шесть чистых, отглаженных рубашек в моем шкафу.

— Нет, ты не оставила.

— Нет, я оставила.

— Так, значит, нет — не оставила?

Ее смех — все тот же, прежний.

— Пойди и отыщи их, когда я повешу трубку. Ты там ешь что-нибудь?

— Ты говоришь прямо как Тос. Я только что сам приготовил себе обед в микроволновой печи. Ты когда-нибудь пробовала мороженое из цыпленка с вермишелью?

— Ты меня пугаешь. Я сегодня наслаждалась старомодным английским чаепитием: тосты с анчоусами, запеченные креветки, яйца по-шотландски, лепешки, истекающие маслом, с земляничным джемом, экклский пирог, домашний торт, гата из грецких орехов…

— Что такое, черт возьми, экклский пирог?

— Я привезу тебе попробовать домой.

— Ты имеешь в виду, что привезешь мне, наконец, чувство дома?

— Именно это я и сказала, разве не так?

— Не совсем. Ты становишься англичанкой прямо… перед моими ушами.

— Ничуть! — Она делала вид, что оскорблена.

— Как тебе угодно. Как там Ричард?

Она помолчала, а когда заговорила, голос ее звучал неуверенно. Может быть, плохая связь, подумал он.

— Я так предполагаю, Ты имеешь в виду Ричарда Коттерелла?

— Да, я имею в виду его. И он также наслаждался этим роскошным чаепитием?

— Ты спрашиваешь как полицейский.

— А я и есть полицейский, ты что, забыла? Грязный коп… — Но его имитация речи из телефильмов всегда хромала, а дальнее расстояние не улучшило ее.

— Да, он тоже пил чай. Как идет расследование?

— Оно не идет, а подвешено в воздухе. Издевается над нами.

— А малышка мисс «Факел» из Вашингтона? — Голос ее совсем сдал, несмотря на высококалорийный чай.

— Снова в Вашингтоне: ей поручено проверить некоторые вещи. Завтра возвращается.

— А.

— Кэти… — Его голос стал мягок.

— Что? — Она была далеко-далеко.

— Нет, ничего. Что за тема завтра?

— О… опять Шекспир, конечно. Я сдаю доклад в полдень. Очень нервничаю. — На заднем плане послышалось бормотание. Голос был мужской. Безошибочно и ясно — мужской.

— Кто это там?

— Просто кто-то вклинился. Как прошло твое появление в суде?

— Хорошо. Вклинился — куда?

— Куда? В наш разговор. Меня ждут внизу. Нас пригласили после театра на вечер. Это уникальный шанс встретиться с несколькими актерами и дирек…

— Внизу? Ты что, звонишь из своего помета?

— Да, конечно.

Наступила тишина на полминуты. Итак, она в своей комнате, время — после одиннадцати вечера, и она там не одна.

— Джек? Ты здесь?

— Да, Кейт… знаешь, таймер сработал — мне нужно идти к моему пирогу. У меня в духовке чудный горячий пирог. Удачи тебе и твоей завтрашней речи, я буду думать о тебе. Бай.

Тут же он убедился на опыте: остатки запеканки из цыпленка с вермишелью, брошенные с высоты мужского роста, разбрызгиваются по окружности радиусом примерно в метр — и при этом еще норовят запрыгнуть под холодильник.

Он все еще ползал на коленях, убирая с пола остатки обеда, когда вновь зазвонил телефон. Ругаясь, он пошел отвечать, волоча за собой грязные бумажные полотенца.

— Да?!

— Это Дэйна. Мне кажется, я что-то добыла.

— Великолепно. Когда ты вернешься?

— Я уже вернулась. Я только что вошла…

— О!

— Я разбудила вас? Простите.

— Нет, нет, я просто мыл тарелки.

— Ваша очередь на кухне?

— Мое недельное дежурство на кухне: Кейт на конференции в Англии.

— А, понятно. — Наступила пауза. — Я думаю, дело потерпит до утра, но если вы ничего не имеете против того, чтобы выпить со мной в отеле, мне будет приятна компания.

— Это того стоит?

— Что — бар?

— То, что ты добыла в Вашингтоне?

— Ну… это наводит на размышления, — медленно проговорила она.

Он подождал, но она не захотела сказать большего. В его голове начала звучать какая-то мелодия… Все знают эти игры, — звучали слова песенки, — все играют в эти игры, всем нравится эта игра: а тебе… А Кейт? А мерзавцу Ричарду Коттереллу?

— Дай мне полчаса, я приеду, — сказал он в трубку.

10

— Иисус! Наконец что-то новое!

Все уставились на него.

— Угадайте, с кем сотрудничал Хоторн в течение трех своих месяцев работы? Здесь? — спросил Пински.

— С Франкони?

— Нет. С Филом Ентолом.

Вскочив при радостном заявлении Пински, сотрудники теперь дружно уселись и посмотрели друг на друга. Наконец, Тос заговорил:

— И что это значит для нас?

Пински, взбудораженный от бега, промокнул лицо платком и сунул его обратно в карман. Атмосферный фронт с юга накрыл теплом Грэнтэм, и все окна были открыты настежь, чтобы приветствовать весну. Как долго она продлится — никто не знал. Может быть, даже до ночи.

— В настоящий момент это ничего не значит, — решил Страйкер. — Благодаря Дэйне мы знаем, что Хоторн вырос в Грэнтэме и что в течение трех месяцев он работал в местной полиции.

— А теперь мы еще знаем, что в эти три месяца он работал вместе с Филом Ентолом, — подхватил Тос. — Эй, подождите-ка минутку. В нашей картотеке должны быть его отпечатки пальцев. Черт возьми, почему это мы не догадались сравнить их раньше? Почему их направили в Вашингтон?

— Потому что какой-то идиот промаркировал их как «недействительные» и они до сих пор не занесены в компьютер, — сказал Пински. — Что-то пытались сделать, но, видно, не довели до конца…

— Да, и еще все время плачутся, — с отвращением добавил Тос.

— Ты думаешь, информация о Хоторне спасла бы Ентола? — спросил Нилсон.

Страйкер подумал.

— Это могло навести его на мысль быть более осторожным, поскольку он бы знал о Хоторне.

— А вы полагаете, что это имело что-то общее с Хигли? — нерешительно спросила Дэйна. — Может быть, между ними была какая-то тайна.

Страйкер вздохнул:

— Я предпринял попытку проследить за передвижением Хигли, но сдается, он давно покинул город. Конечно, мы можем запросить телефонные отчеты со станции, обслуживавшей Ентола, и выяснить, звонил ли он в Чикаго. Но если он снял где-то за плату телефонный аппарат — и звонил не со своего домашнего номера, то мы никогда ничего не выясним.

— Но зачем ему было звонить Хоторну? — спросил Нилсон.

— Не знаю, — ответил Страйкер. — Между смертью Хоторна и Ентола был промежуток в несколько дней. — Он встал и начал мерить шагами пространство между столом и окном. По этой траектории уже явственно прослеживалась дорожка на зеленом линолеуме. — Может быть, Хоторн звонил Ентолу вместо того, чтобы ездить.

— Почему все-таки? — спросила Дэйна. — Зачем ему было звонить?

— Старый друг, бывший партнер, сотрудник, Ентол мог наилучшим образом информировать его по текущим событиям в городе. Френч-стрит была не в его округе, но нет копа в городе, который бы не знал эту улицу, так или иначе. — Он запустил пальцы в шевелюру и ерошил ее, пока волосы не встали дыбом. Как и покрытие из линолеума на полу, волосы уже начали уставать — местами поредели, вне всякого сомнения оттого, что их постоянно дергали и ерошили. — Что-то такое сказал капитан про Ентола — что это было, черт возьми? — Он уставился в стену, затем его лицо просветлело. — Правильно… я еще хотел переспросить его, а потом забыл… Он сказал: «Ентол плохо спал и хотел пораньше лечь».

— Вы думаете, это — из-за Хоторна? — спросила Дэйна.

— Может быть.

— Хрен с ними, с отпечатками пальцев. Но почему он не опознал Хоторна? — внезапно спросил Пински. — Снимок-то был разослан. Ентол наверняка видел его. Почему он не сказал?

— Может быть, он хотел сказать, — предположил Страйкер. — Может быть, поэтому его и убили.

— Конечно, я помню Гэбриэля Хоторна, — сказала миссис Ентол.

Они сидели в кабинете со стеклянными стенами, который, вероятно, был задуман для летнего обитания. Яркие цветочные мотивы присутствовали на обивке мебели и занавесках. Теплый день делал комнату комфортной и красивой, а стеклянные стены позволяли миссис Ентол держать играющих во дворе детей в поле зрения. Пока она говорила, ее глаза не упускали детей и то, чем они занимались. Но впечатление было такое, будто говоришь с кем-то, кто смотрит телевизор.

— Я помню его, потому что Фил сказал, что у него правильная фамилия: он всегда сам по себе[4].

— Да, похоже, — согласилась Дэйна, обращаясь как бы к себе.

— Они не ладили? — спросил Страйкер.

Миссис Ентол пожала плечами. Она была миловидная и, вероятно, сокрушалась по поводу лишнего веса, а зря, потому что небольшая полнота очень шла ей. Но перенесенное горе иссушило ее кожу и обозначило морщинки у рта, а когда-то яркие глаза окружали темные круги.

— Они вполне ладили, я полагаю. Все это было давным-давно, да они и не бывали вместе подолгу. Я не помню, чтобы они были счастливы, расставаясь. У Хоторна была эта привычка: если все хорошо — его заслуга; если все плохо — вина Фила. Были и другие, кто с ним не уживался, но Фил… — Она всплакнула, но быстро взяла себя в руки. — Фил всегда был незлобив. И всегда уступал, вы знаете это?

— Я слышал, что Фила любили его друзья-офицеры, — мягко сказал Страйкер. — Капитан Корэса говорил, как его любили.

— Его — любили. Хоторна — нет. У него случилась драка в раздевалке с другим новичком…

— С Колином Хигли. Да, мы знаем об этом.

— Хигли ополчился на него за то, что он позволил Филу… ну, в общем, из-за мелочи. Оба вынуждены были уйти в отставку. Фил чувствовал себя неудобно, разговаривал с начальством — просил за Хигли, но никто ничего не смог сделать. Никто не слушал его. — Она выглянула из окна. Двое маленьких мальчиков играли во дворе — и один уже упал в особенно грязную лужу, окатив своего братишку градом брызг. Было очевидно, что и тот, и другой находят все это восхитительным, и оба желали повторить опыт.

— Грязь отмоется, — заметил Страйкер.

Миссис Ентол посмотрела на него укоризненно.

— Не вся, — ответила она. — Некоторую — не отдерешь.

— Вы имеете в виду?..

— Тот случай… — вздохнула она. — Я уже говорила.

— О, понятно… Как себя проявил Фил в деле Эберхардта? — Страйкер старался припомнить, что он вычитал в деле Ентола.

— Фил был офицером-оперативником, — сказала миссис Ентол. — Он — и этот Гэйб Хоторн поймали мальчишку Эберхардта, когда тот пытался ограбить бензоколонку… Они взяли его. Но Хоторн, он же юрист… он отпустил мальчишку. Как я и предсказывала, так все и закончилось… все свалили на Фила, — дескать, он был старшим офицером из них двоих… и Фил все подтвердил; сказал, что это он приказал Хоторну отпустить мальчишку.

— Но Эберхардт все же пошел под суд.

— О да. За ношение оружия — за нож. И посмотрите, что случилось: все думали, что именно Фил позволил ему уйти.

— О, я уверен, что это не так.

— Тогда чем же объяснить, что он получил повышение четыре года спустя после того, как сдал свои сержантские экзамены? — с надрывом спросила миссис Ентол. — Он каждый раз сдавал, и каждый раз они брали кого-то другого, и никогда — Фила. Но даже тогда он оправдывал ваш департамент. Так работает система, Мэй, говорил он мне. Нужно запастись терпением. Нужно понимать необходимость. Он никогда не раздражался — но я, я злилась. Ему следовало уже быть лейтенантом, как вам, может быть, даже капитаном. А теперь… теперь… — Ее голос сорвался, и она посмотрела вниз, на свои сжатые кулаки. Взрыв хохота и криков со двора отвлекли ее от горьких мыслей, и она встала. — Мне нужно вытащить детей из грязи, — сказала она. — Нам нужно еще о чем-то поговорить?

— Нет, на сегодня довольно, миссис Ентол. Спасибо. — Дэйна встала, и Страйкер неохотно поднялся тоже.

Выйдя, уже по пути к машине, он сердито посмотрел на Дэйну.

— У меня были еще вопросы, — сказал он. — Мне нужно было еще многое узнать.

Дэйна покачала головой:

— Вы бы не получили ответов. Во всяком случае, сейчас. Она еще не отошла, боль еще велика. И в особенности велика обида на департамент. Она бы отговорилась детьми, как она это сделала сейчас. Поверьте, ничего бы не вышло. Может быть, через день-два можно попытаться вновь. Или вам, или кому-то еще.

— Но она могла знать что-то…

— Ну хорошо, пойдемте обратно, — сказала Дэйна, начиная раздражаться. — Я работаю на Департамент Справедливости, не так ли? Мне приходилось задавать вопросы людям, у которых есть причины ненавидеть полицию. Чикаго, Детройт, Милуоки, Нью-Йорк — женщины, чьи мужья были убиты, более всего ненавидят полицию, на которую те работали. Позже, когда проходит некоторое время, они смиряются. Они уже могут вспоминать. Но не сейчас, Джек. В самом деле — это ничего не даст.

Он вздохнул теплый воздух, стараясь задержать ощущение весны, затем сказал:

— Ну хорошо, оставим.

Они шли к машине.

— Кто такой Эберхардт? — спросила она, в то время как он отпирал дверцу.

— Мерзкий тип, любил резать людей охотничьим ножом, — ответил Страйкер. — Мы с Тосом отправили его за решетку три года назад. Как насчет того, чтобы позавтракать?

— Хорошо бы.

Он закрыл дверцу и обошел машину, чтобы взглянуть на колесо. Затем сел — и сидел задумавшись, не включая зажигание.

— А что у тебя против Хоторна, между прочим? — осторожно спросил он. — Что-то было?

— Это личное.

— Так вот почему ты была послана поддерживать связь?

— Может быть. Мой начальник в департаменте обладает чувством юмора.

— Хоторн, чувствуется, не был удачлив.

Она смотрела прямо перед собой.

— Напротив, он был удачлив. Удача — все, о чем он заботился. Побеждать — это было хобби Гэйба Хоторна.

— И?..

— И — все. Думаю, если что-то и даст проверка телефонных разговоров, — обнаружится лишь, что Гэйб звонил Ентолу. И звонил он не по старой дружбе — он звонил, чтобы использовать Ентола. Гэйб всех использовал. Он не ведал сомнений, когда шел наверх; а за спиной оставались отпечатки его ботинок на лицах поверженных — его победный путь…

— Звучит так, будто ты его ненавидела.

Она глянула искоса.

— У тебя хороший слух.

Он включил зажигание.

— Давай позавтракаем, — только и сказал он.

11

Была очередь Пински свидетельствовать в суде по делу Бронковски, поэтому допрашивать последнего напарника Меррили Трэск, Стива Чина, пошли Тос и Нилсон. Стив был американцем китайского происхождения; с быстрой усмешкой, красивый, невысокий и плотный; зубы у него были белые, но один, золотой, посверкивал в углу рта.

— Парень, Меррили — она была настоящая бой-баба, — сообщил Стив. — Не раз меня разносила так, что я готов был обделаться со страху. Работать вместе с ней — это все равно что иметь в охране личную роту морских пехотинцев. Понимаешь? Я поверить не мог, когда мне сообщили, что с ней — все. Я тогда сказал, не меньше шести человек нужно, чтобы ее уложить. Или танк. Но нет — просто один выстрел. Так?

— Так, — подтвердил Нилсон, загипнотизированный ритмичным появлением, исчезновением и вновь появлением золотого зуба при быстрой улыбке и речи Чина.

— Мы просмотрели ее отчеты. Как ты думаешь, были старые недоброжелатели, которые что-то имели против нее?

— Ни одного не припомню, — сказал Чин. — Вы полагаете, что есть кто-то, кто из мести или зависти прикончил всех этих офицеров?

— Мы не знаем, — подчеркнул Тос. — Мы используем в расследовании каждую возможность. Как насчет ее личной жизни? Там кто-то был?

Бывший напарник задумался.

— Она была в разводе, к мужикам относилась сурово, — но она не была лесбиянка или что-то в этом роде.

— Ты уверен? — спросил Нилсон.

Странное выражение появилось на лице Чина.

— Уверен, — подтвердил он.

— Любовники?

— Нет, она сказала, что не желает больше эмоций. Она была одинокой, я так думаю, и все отдавала работе. Готовилась что было сил к сержантским экзаменам: работа для нее была вся жизнь. Понимаешь?

— И вот что дала ей работа, за все ее старания, — грубовато заметил Тос.

Чин покачал головой.

— Я до сих пор не могу поверить, что она уже не ввалится сюда и не заорет на меня, чтобы я, осел, бежал к машине — она готова ехать. Говорят, я и до сих пор вздрагиваю, как услышу женский голос в холле. — Снова быстрая усмешка. — Я никогда не бывал в обиде — она была великолепная девчонка и мне очень нравилась. Когда мне рассказали, что с ней стало, я испытал настоящее горе — и до сих пор не могу успокоиться. У меня уже не будет напарника как она, это точно. — Опять странное выражение мелькнуло на его лице. — Может, и не проживу долго без нее.

— Она любила риск? — спросил Нилсон.

— Риск? Она брала на себя ответственность, парень. Я был старшим офицером, но ее это не волновало: она все знала — и за все бралась.

— И ты не возражал?

Стив усмехнулся:

— Знаешь, в ней было больше веса.

— Ну хватит, — нетерпеливо сказал Тос.

Пожав плечами, Чин отодвинул стул и положил ноги на свой стол. Вокруг них стояли шум, суета, бесконечное движение, но Чин был спокоен и почти заторможен.

— Ладно. Факт, хорошо сработались, понимаешь? Я не агрессивный тип, а она дополняла меня. Во всяком случае, я ей очень благодарен. Наши отчеты несколько раз занимали первые места в округе, пару раз нам приказом выносили благодарность…

— А пару раз — нарекания, — ввернул Нилсон.

— Конечно, и это… — Впервые Чин почувствовал себя неуверенно, и его жизнерадостность как-то сразу испарилась. Он даже будто стал меньше ростом, как ни странно. — У нее была такая особенность, знаете… Как говорится, слишком много энтузиазма.

— Ты имеешь в виду, что она то и дело вышибала дух из подозреваемых? — язвительно подхватил Нилсон. — Игнорировала некоторые правила, как и ты сам?

— Да, — неохотно подтвердил Чин. — Я же сказал вам: она была бой-баба. И вспыльчива. Она не говорила, конечно, но я думаю, муж развелся с ней оттого, что она его поколачивала.

— А тебя она ни разу не побила? — полушутя спросил Нилсон.

— Не настолько, чтобы это было видно, — ответил Чин, и его кожа слегка потемнела.

Нилсон долгим взглядом посмотрел на него.

— Так ты признаешь, что она тебя била? — не веря своим ушам, переспросил он.

— Ты слышал, что я сказал, — ответил Чин, и его кожа стала еще темнее.

— Но отчего?

Чин смотрел в пол.

— У нее были слишком высокие требования, — спокойно пояснил он. — Да, она требовала многого: и на работе, и после.

— А ты виделся с ней после работы?

Чин поглядел в сторону, взял карандаш, долго разглядывал его, вертел в руке, затем продырявил им свой блокнот, карандаш сломался… Чин выбросил его в корзину.

— Иногда, — наконец ответил он.

Наступила тишина: никто из троих не решался заговорить.

Тос сделал невинные глаза, а на лице Нилсона отчетливо можно было прочесть, что он начинает понимать… Не знаешь, плакать здесь или смеяться, думал он. Бедняга.

— Не думаю, чтобы нам было это интересно, — наконец сказал он.

— И я не думаю, — согласился Чин.

— А ты уверен, что не подстрелил ее сам?

Чин вздохнул:

— Я уж подумывал об этом.

— И что же тебя остановило?

— Никто бы не поверил, что я отказывался от ее предложений, — грустно сказал Чин. — Говорю тебе, выглядела она очень даже неплохо. На вкус большинства людей, по крайней мере.

— Бог мой, — прошептал Нилсон. У него появилось чувство, что Чин был рад признаться, хотя и под давлением, в том, что на себе испытал такую необычную форму полицейских «зверств». Чин был прав: многие копы подумали бы, что парню повезло. Подумал бы так и сам Нилсон, если бы не был достаточно тонок, чтобы почувствовать грусть и боль под маской жизнерадостности. Здесь было унижение всех видов.

— Ты не был с нею, когда ее застрелили? — спросил Тос, не вполне уверенный, что понял суть разговора.

Он решил, что расспросит обо всем Нилсона попозже.

— Нет, у меня было свободное время. Выполнял одно поручение для семьи. Кто-то позвонил из заброшенной машины или что-то вроде того, когда она должна была встретиться со мной за ленчем. Это было по пути. Но она уже никогда не приехала туда. Ко мне, на ленч, я имею в виду. Когда я позвонил в участок — мне сказали, что в нее стреляли. И что она мертва.

— А как твой отчет об арестах после ее смерти? — спросил Нилсон.

Чин улыбнулся. Теперь стало видно, что это — человек, а не застывшая усмехающаяся маска.

— Спасибо, конечно, но — паршиво. Но я выкарабкаюсь как-нибудь.

— Тебе дали нового напарника? — спросил Тос.

— Да. Офицер Линда Тэнг. Вот она. — И он кивком указал в сторону маленькой китаянки, что стояла возле кофеварки и болтала с другой женщиной. У офицера Тэнг была чарующая улыбка, она была изящной и хорошенькой.

— На следующей неделе предстоит операция по обезвреживанию в Китайском квартале, и мы работаем там в связке с ФБР, — продолжал Чин. — Будем изображать молодую супружескую пару с денежными проблемами.

Нилсон усмехнулся:

— А вот эта — уж точно неплохая.

Чин покачал головой.

— Да она меня к себе и близко не подпускает, — грустно пожаловался он. Взглянул на Нилсона, ощущая в нем сочувствие: — Ты понимаешь женщин?

— Я пока только на исследовательской стадии, — ответил Нилсон.

Когда они сидели в машине, Тоскарелли спросил Нилсона, правильно ли он понял ситуацию: офицер Меррили Трэск сексуально домогалась своего партнера, принуждала его спать с ней, — а взамен взяла на себя его служебные обязанности во время патрулирования?

— Я так понял, — сказал Нилсон, заводя мотор и глядя в зеркало на идущий сзади транспорт.

— Почему это у меня никогда не было такого партнера? — спросил Тос, вспоминая фотографию Меррили Трэск, блондинки с полными губами и огромными голубыми глазищами. — Почему это тебе достался Пински, мне — Страйкер, а этот застенчивый коротышка получил такую роскошную свободную женщину, к тому же сексуально изголодавшуюся?

— Нам просто повезло, я полагаю, — ответил Нилсон.

12

Они проехали с милю и остановились. Страйкер обошел машину и открыл для нее дверца; с солнцепека они вошли наконец в прохладу и тишину.

Ресторанчик был маленький, они нашли свободный столик в глубине. По всей видимости, это не было заведение «специально для полиции», поскольку вокруг не было видно людей в форме, да и среди посетителей никто не выглядел как детектив в свободное от работы время. Почему-то это ее успокоило: показалось, что здесь уютно.

— Прости, я вмешалась в допрос, — извинилась Дэйна, когда официантка принесла заказанную еду и отошла.

Страйкер пожал плечами и занялся салатом.

— Ты, возможно, была права. Теперь дело сделано.

Она наблюдала, как он режет курицу: с достаточным остервенением.

— Вы недолюбливаете меня, так?

Изумленный, Страйкер взглянул на нее и вопросительно поднял брови.

— А ты что — любишь всех, кто встречается на пути? спросил он.

— Это не ответ.

Он разбросал салат по тарелке, надеясь найти в нем еще кусок курицы, спрятанный под зеленью.

— Большинство копов не желали бы, чтобы в их местные дела вмешивались федеральные власти.

— Но я не вмешиваюсь. По крайней мере, я стараюсь не вмешиваться, однако…

— Однако когда видишь, как люди портят все дело, нельзя удержаться от того, чтобы не поправить их.

— Ты имеешь в виду разговор с миссис Ентол?

— Имею в виду все вообще. Что бы я ни говорил или ни делал, на твоем лице написано неодобрение, высокомерие, я чувствую его даже спиной.

— Если ты видишь неодобрение на моем лице — то как же я могу при этом со спины разглядеть выражение твоего лица? — развеселившись, спросила Дэйна.

Страйкер некоторое время глядел на нее в упор, затем в сердцах бросил вилку.

— Хорошо, ты опять выиграла. — Он оглядел зал, чтобы найти официантку и заказать пива.

— Я и не пыталась выиграть, — спокойно отозвалась Дэйна. — Я просто пыталась показать, что ты не всегда логичен.

— Я?

— Да, ты.

Он пожал плечами:

— Хорошо, я нелогичен. Этот случай нелогичен, черт побери. Офицеры полиции погибают тут и здесь, а у нас ни версий, ни линий расследования, ни…

— Есть одна линия: Гэйб Хоторн и Фил Ентол — и человек, убивший их обоих. Вот почему я здесь — прежде всего, понимаешь? — Дэйна посмотрела на него через стол и почувствовала, что руки ее дрожат. Она всегда призывала людей быть честными в отношениях — так отчего же не сейчас?.. — Но я всегда рядом с тобой, не только поэтому…

— Не знаю. Давай бросим этот разговор, ладно?

— Наша с тобой проблема называется «сексуальный антагонизм», — с усилием выговорила она. — Сексуальное напряжение между нами создает множество трудностей. Поэтому нам нужно устранить его.

Он пристально смотрел на Дэйну.

— Бог мой, да ты непростая штучка, ты знаешь это? — Страйкер был потрясен как ее откровенностью, так и сознанием того, что на каждом шагу она оказывается права.

Ведь ему действительно хотелось подавить ее — с того самого момента, как она вошла в его кабинет. Хотя бы для того, чтобы она заткнулась.

— Однако это правда, не так ли?

— Представляю, что очень немногие отказались бы лечь с тобой в постель, — сказал Страйкер. — Я просто не того сорта парень, чтобы…

— Не будь смешным, — перебила она. — Я всего лишь пытаюсь прояснить ситуацию.

— Ситуация проста: я люблю другую, — признался он неловко.

— Понимаю.

— Скажи-ка: ты всегда работаешь таким образом? — спросил он. — Ты что, такая раскрепощенная особа, о которых пишут в журналах: бац, бац, как насчет секса?

— Нет. Я не такая. И я не обязательно говорю «как насчет». Но работать вместе было бы гораздо проще, если бы мы знали мотивы поведения друг друга…

— Но я не желаю, чтобы мои мотивы были известны кому-то другому… — выпалил Страйкер. Его голос с каждым словом звучал все менее уверенно, и закончил он шепотом: — Мне не нужны эти заботы, мне не нужны лишние сложности, мне не нужно тебя в постели.

— Лжец. Я хочу тебя — и ты хочешь меня. Но это не означает, что мы должны непременно что-то с этим делать; тем не менее наша внешняя инертность не устраняет желания. И тут нечего стыдиться, ты сам знаешь. — Она обнаружила, что тоже перешла на шепот — и удивилась, почему. Их никто не мог услышать.

— Спасибо за комплимент — но все, чего я хочу, — раскрыть теперешний случай. И давай сразу договоримся на этот счет, о'кей? Вот и все… — Он все еще отчаянно высматривал официантку. Или официанта. Или хотя бы водопроводчика. Или архитектора. Хоть кого-нибудь.

Дэйна откинулась на спинку стула и холодно посмотрела на него.

— Вот и все… Но тогда ночью, в отеле, это не было все… Я видела по твоим глазам. И я почувствовала это через весь зал, как только ты вошел. Но ты не сделал шага мне навстречу, не поддался своим желаниям… почему? — Ее жгло воспоминание о том, как она вернулась в свою комнату одна, взвинченная желанием — и совершенно неудовлетворенная. Они проговорили тогда более получаса, а затем он ушел, сказав, что ему нужно выспаться; он должен быть в форме, переварить информацию, которую она привезла из Вашингтона. Неужели он не знает о силе впечатления, которое производит на женщин? Или только на нее он так влияет?

— То, что ты увидела в моих глазах, было не желание, нет… это были злоба и ревность, — он прямо взглянул на нее. — Я перед этим разругался с Кейт по телефону, и, когда ты позвонила, мне как раз хотелось… выйти из дому. — Он вспыхнул, посмотрел на свою тарелку, на свои руки, сжатые в кулаки, и медленно разжал их. — Может быть, ты права. Да, о'кей, ты права. Все было передо мной: и ты, и ночь, и музыка, и комната в отеле — все поднесено на тарелочке. Ты была красива и восхитительна: я желал тебя. Но — не мог сделать последний шаг. Не хотел. И не по той причине, что ты думаешь. Я просто не хотел причинять боль Кейт.

— Понимаю. — Дэйна была шокирована его откровенностью, но и возбуждена. У нее осталось впечатление, что она побывала в опасной переделке, но выжила. — Твоя Кейт, должно быть, потрясающая женщина.

— Это так. Она могла бы преподнести тебе урок: как быть женщиной. — Ему не хотелось говорить так резко, но…

— Мне не нужны уроки на этот счет, — возмутилась Дэйна. — Я женщина, всю жизнь женщина — и мне это не нравится. Женщин оскорбляют, унижают, ранят на каждом шагу. Их всегда не щадили. Вот отчего я решила раз и навсегда играть с мужчинами в свою игру. Это много легче.

— В самом деле? Не видно, чтобы ты была счастлива в своей игре.

— С чего мне быть счастливой? Я просто не рискую, если игра не наверняка.

Страйкер кивнул.

— Но разве ты не понимаешь? Несмотря на мой победоносный вид и суперменские манеры, я простой и честный парень. Возбуждаешь ли ты меня? Да. Желаю ли я быть с тобой? Нет. Поэтому и злюсь.

Прости меня. У меня есть иные заботы, и риска в моей жизни хватает. Полагаю, и ты думала не раз о риске. Обычно женщина решает, отвергнуть ли мужчину. Но если уж ты решила стать по другую сторону сетки — ты должна принять возможность поражения. Где-то победила — где-то проиграла. Если этот самый сексуальный антагонизм вынуждает нас вцепиться в глотку друг другу — ладно… Ты права, нужно знать об этом, но если мы даже отдаем себе отчет в происходящем, — что мы можем переменить? Значит, нужно делать то, что мы должны делать, — и стараться быть вежливыми друг с другом.

— Я и не думала, что такие мужчины еще существуют, — тихо сказала Дэйна.

— Да, мы существуем, — раздраженно бросил Страйкер. — Может, это любовь, а может, просто малая подвижность — кто знает? Но мы все время загоняем в угол прекрасных женщин. Забиваем их лопатой, крича при этом: «Верность — и только верность». Весьма истощает нервную систему… Так ты что — едешь на работу или собираешься соблазнить здесь еще нескольких мужчин?

К удивлению обоих, из ее глаз хлынули слезы.

— Это несправедливо, — пожаловалась она. — Я не такая… и никогда такой не была…

Он серьезно смотрел на нее.

— Тогда прости, — сказал он, помолчав. Он действительно испытывал чувство вины. Голос его был тихим и чуть грустным. — Из того, что ты говорила, я понял: я для тебя — очередная ступенька к победе.

Она схватила свою сумочку и, уже сделав несколько шагов к выходу, обернулась:

— И я так подумала про тебя, черт возьми.

Страйкер вернулся в участок, Тос и Нилсон рассказали ему о своей беседе с Чином.

— Меррили Трэск — совершенно иная жертва по сравнению с прочими, — сказал Тос. — Это лишь осложняет дело. Я все время подозреваю, а не принадлежали ли они все к какой-то секретной организации или что-то в этом роде. К какому-нибудь культу.

— И что, есть основания? — спросил Страйкер.

— Нет, все же нет, — Нилсон покачал головой. — Как говорит Тос, все они — совершенно разные типы. Рэндолф был идеалистом; Сантоза — наивный новичок, Трэск — боевая лошадь, Ентол — весельчак, а Хоторн — «человек-оркестр». Они ничего не имеют общего, по крайней мере как личности; и, похоже, ничего общего у них не было в плане сексуальной жизни. Я думаю, в этих убийствах — выбор жертвы случаен. Иначе что еще может быть?

— Не знаю, — отозвался Страйкер. — Бог мой, я действительно не знаю.

— Почему тогда не принять версию, что перед нами — цепь случайных убийств, и танцевать отсюда?

— Потому что некуда танцевать, нет направления, — сказал Страйкер. — Думаю, именно работая над каждой версией в отдельности, мы наткнемся на что-то стоящее. Давайте сначала: кто ведет список психов?

Он выглядел усталым, озабоченным, и волосы его уже с утра были взъерошены.

— Джейк Чейз и Джо Камински, — ответил Тос. Послышался шум в коридоре. — Вот и они.

Страйкер подошел к двери и выглянул; раздраженно спросил:

— Где карточка психов?

Вошел высокий чернокожий полицейский, присел возле стола; ответил:

— Я с ними еще не говорил.

— Ты и не должен был, — заметил Страйкер.

Чейз был обречен оказываться в центре всех несчастий. Большие и малые — если где-то возникала проблема, Чейз тут как тут. Иногда, правда, не без выгоды для себя — как доказывало его продвижение по службе.

— Есть какие-то версии?

— Одна-две, — ответил Чейз, вставая с руками, полными бумаг. — Если подумать, можно выйти на двадцать-тридцать человек. Джо и Стэн Фелтцер проверяют их. Я сегодня утром отвез Кейзи к врачу: кажется, я стану папашей.

— Оплошность? — усмехнулся Страйкер.

Чейз покачал головой:

— Нет — сюрприз. Я даже и не знал.

— Поздравь от меня Кейзи. И… Джейк, доверь кому-нибудь, кто понадежнее, держать ребенка во время крестин.

— Будет сделано! — засмеялся Джейк.

Страйкер закрыл дверь и ожидал следующего сюрприза со стороны Чейза. Ни удара, ни шума падения. Страйкер пошел уже было к столу, когда услышал треск разрываемого материала. Он даже не обернулся — просто вопросительно посмотрел на Тоса, который выглянул из стеклянной двери.

— Форма капитана Клоцмана пострадала, — сообщил Тос. — Как раз из чистки, висела…

— Бог с ней, — ответил Страйкер. Он стоял и размышлял, затем повернулся к Нилсону. — О'кей: если Нед все еще в суде, вы с Дэйной езжайте в Сити-Холл — разведать, что там с собственностью миссии с Френч-стрит.

— Великолепно, — Нилсон с воодушевлением взглянул на Дэйну. — Мы накопаем там, что бы оно ни было, правда?

— Конечно, — скучным голосом отозвалась Дэйна. Нилсон удивленно посмотрел на нее, но она не ответила ему взглядом. — В моем кейсе все сведения из Вашингтона. Нам нужно лишь имя — и мы сразу имеем все исходные данные — будь то частное лицо или компания.

— Хорошо. — Он все еще пристально смотрел на нее, недоумевая, что с ней. Она была необыкновенно молчалива с тех пор, как они со Страйкером вернулись, и не принимала участия в разговорах. Он чувствовал в ней напряженность. — В чем, ты думаешь, дело? — спросил он у Страйкера, с трудом оторвав взгляд от Дэйны. — Я имею в виду, в чем связь?

— Я все еще не уверен, что связь существует, — Страйкер вновь мерил шагами кабинет, не подходя, однако, к окну, где стояла Дэйна; она в свою очередь внимательно разглядывала исключительно скучное здание, не представлявшее никакого интереса для полицейского наблюдения. Правда, Дэйна, кажется, находила его захватывающе интересным. — Думаю, Хоторн был убит по иной причине… но, пока мы не разработали собственную версию, будем следовать той, что предложила Дэйна. О'кей?

— Для меня — о'кей. — Нилсон был в восторге от перспективы провести полдня с Дэйной Марчант. Насколько он помнил, муниципальный архив помещался в темных длинных коридорах и маленьких изолированных комнатках. Кто знает, кто знает? — думал он, наблюдая за ней. Может, это будет счастливый день для Хэрви Нилсона? Она — красива, она одинока, и что-то, несомненно, ее заботит. Ему была известна дюжина способов развеселить женщину.

Страйкер повернулся к Тосу, который пристально смотрел на него.

— Какие-то проблемы?

— Нет, — делая вид, что защищается, Тос поднял руку. — У меня — никаких. А у тебя?

— Со мной все в порядке. Дела — как сажа бела. Даже было бы еще лучше, если бы ты перестал на меня пялиться. Почему ты думаешь, что у меня есть проблемы? Я даже вот съел на завтрак салат — ты доволен?

— Я изумлен, — сухо отозвался Тос.

— О'кей. Мы с тобой снова пойдем на Френч-стрит. Там Ривера, может быть, он что-то добыл.

— Хорошо.

Страйкер повернулся к Нилсону:

— Нед не говорил, как долго он пробудет в суде?

Нилсон покачал головой:

— Нет. Он говорит, сидел там все утро, но у них какие-то недоразумения со свидетелями: что-то насчет связей Бронковски по линии наркотиков. Они могут даже не появиться, эти свидетели, — но он вынужден околачиваться там на всякий случай.

— Кто такой Бронковски? — спросила Дэйна.

— Один из сильных мира здесь, в Грэнтэме, — ответил Страйкер. — Он откусывал жирные куски, а то, что ему не по нраву, выплевывал. Последним его отвергнутым куском оказался тандем близнецов под фамилией Клэнси, но тут он подавился — и сам попался и был выплюнут.

— На чем он попался?

— Никто не знает наверняка, поскольку близнецы уже не слишком живы и многого не расскажут. Подозрения падали на его жену, которая много гуляла, но не оставила его из-за денег, а затем на пару соперников, которые жаждали перехватить его зоны финансовых интересов. Он был очень богат.

— Налоги?

— Его пытались поймать с налогами — но у него очень хорошие экономисты. Вся загвоздка в том, что есть изъяны в свидетельских показаниях, из-за «грязного» копа Лири, который много знает, однако не был приведен к присяге.

— Но если он знает…

— Он знает много и не только про Бронковски, — ввернул Тос. — Если он заговорит, откроется такое, что Департамент полиции предпочтет держать за семью печатями. Он угрожает раскрыть всех, если будет вызван как обвиняемый. Если это случится, его адвокат даст ему все возможности вынести мусор из избы, чтобы только отвлечь внимание суда от своего клиента.

— А почему защита не может вызвать его?

— Потому что он уже был вызван как свидетель обвинения. Он не может работать на обе стороны.

— Можно привлечь его как свидетеля с враждебной стороны.

— В таком случае его будут допрашивать на предмет убийства Клэнси. Здесь это называется «мексиканской защитой». Поэтому он приходит регулярно в суд и сидит там — и ему никто не задает ни единого вопроса.

— Но это…

— Это соответствует реальным обстоятельствам, — подхватил Страйкер. — Возможно, в Вашингтоне дела делаются по-другому, а мы здесь предпочитаем разбираться в своей помойке без прессы.

— Именно в Вашингтоне это искусство было доведено до совершенства, — сказала Дэйна. — У нас тоже есть свои скелеты в шкафах.

Страйкер стал было натягивать свою кожаную куртку, затем передумал и бросил ее на спинку стула, выбрав вместо нее твидовую, что Кейт подарила ему на Рождество. Она будет напоминать ему о Кейт. Он подумал, что мысль о Кейт — хороший знак. Он хотел бы знать, чем она сейчас занимается… а вот это, несомненно, нехороший знак. Черт побери этих англичан.

— Лири был на суде? — спросил он Нилсона.

— Нед сказал, он ушел с половины заседания. Не понимаю, почему этот мерзавец сидит там день изо дня, он же знает, что его все равно не вызовут. Нед сказал, что однажды был случай: как только Лири заговорил, все значительно прояснилось.

— Привидение на празднике, — съязвил Страйкер, натягивая на глаза старую твидовую кепчонку.

— О! Ты арестован! — объявил Нилсон. Страйкер нахмурился, а Нилсон усмехнулся: — Это именно то кепи, что видели на убийце.

— Мое кепи виновно лишь в том, что волосы стали редеть, — сказал Страйкер. — Все остальное — просто совпадение. Идем?

Тос встал и пошел со Страйкером.

— Что за салат был? — спросил он своего спутника. — И что еще ты ел?

Нилсон посмотрел на Дэйну.

— День хорош, и до Сити-Холл — всего десять минут ходьбы. Или ты предпочтешь ехать машиной?

Она отвела, наконец, взгляд от здания за окном и посмотрела на Нилсона. Ухожен, аккуратен и весьма привлекателен в своем роде. Конечно, он наверняка мерзавец, но мужчины все таковы, не правда ли? Какая разница? Никакой.

— Давай пойдем пешком, — согласилась она. — Ты расскажешь мне по пути историю своей жизни.

Нилсон удивился, но подхватил, принял игру.

— Идет, — согласился он с ухмылкой.

13

— Вот он.

— Это не он.

— Он, говорю тебе.

— Да брось ты… — Тос прищурился, разглядывая потертую и жалкую фигуру, шатающуюся по Френч-стрит, пальто хлопает по ногам, спутанные грязные волосы, многодневная щетина на подбородке. Под пальто видны были рваные свитеры и огромные, не по размеру, брюки.

— Это не Майк Ривера. Я знаю Майка Риверу. Мы шесть месяцев были партнерами после нашего курса подготовки.

Фигура повернулась и сделала грязный жест в их сторону, выкрикивая ругательства. Страйкер проехал еще квартал, свернул на бульвар и заглушил мотор.

— Это он, — повторил Страйкер.

— Никогда.

По истечении нескольких минут та же фигура появилась у дверцы Тоса и поцарапала стекло. Тос опустил стекло и тут же отпрянул, потому что в лицо ему смотрели гнилые зубы и ударил запах дешевого джина.

— Привет, итальяшка, — проговорил человек.

— Бог мой! — поразился Тоскарелли. — Мерзавец ты этакий, что за дрянь на тебе надета?

— Это моя матушка связала его для меня, — ухмыльнулся Ривера.

Тос тоже ухмыльнулся:

— Хорошая работа.

Страйкер глянул поверх головы партнера:

— Как дела, Майк? Что-нибудь раздобыл для нас?

— Может быть. Пока ничего определенного, но я понял кое-что насчет этого места. Некоторые из этих людишек не так уж плохи, как выглядят, понимаешь? Их грязь не проникает глубже, чем у меня. Думаю, это место для чего-то используется, но пока не знаю точно. Нужно поработать. Я — новое лицо, и они осторожничают: нужны еще день-два. Может, и неделя: они стерегут его. Понимаешь? Дело времени.

— Оставляем это для тебя, — сказал Страйкер. — Но если что — сообщи нам без промедления, понял? В особенности если выяснишь что-то, связанное со структурой, называемой «Неугасимый свет».

— Да, заметано. — Майк был нетерпелив. — Я работаю над этим. — Он посмотрел вглубь бульвара и внезапно упал на капот машины. — Эй, что за черт! Оставь меня!

Страйкер посмотрел в зеркало:

— Приятели… давай быстро.

В мгновение ока Тоскарелли распахнул дверцу и схватил Майка за полы грязного пальто. Он тряс его, как собака трясет пойманную крысу.

— Грязный вонючий мерзавец! — кричал он. — В следующий раз будешь смотреть, кому что говорить! Понял?! Понял?!!

— Отвали! Отвали!

На бульваре к первому присоединились еще несколько человек. Они остановились взглянуть на занятное зрелище, по всей видимости, узнав Риверу.

— Я проучу тебя, кусок дерьма! — орал Тос.

— Отвали, ты, придурок! — верещал Ривера. — Я ничего не сделал, я ничего не хотел …твою мать, отвали!

— Мразь! — И Тос одним махом уложил Риверу на мусорный бак, притворно ударив ладонью по шее. Послышался удар тела о металл. Тос отряхнул руки. — Тебе место в канализации! — Он посмотрел на «приятелей» Риверы: — У кого-то еще есть замечания по поводу моей матери? — Он сделал шаг в их направлении, и они рассыпались по бульвару. — Олухи! — Он вернулся и полез в машину, но не торопясь. — Ты там как, Ривера? — спросил он вполголоса.

Из-под мусорного бака послышался сдавленный голос Риверы:

— Все в порядке. Пошел.

Тос щелкнул языком и нырнул в машину. Страйкер завел мотор. Они промчались по бульвару и повернули из этого квартала к другому, более приятному.

— Как Майку удастся выведать что-нибудь? — спросил Тос. — Никто не знает деталей. И как удалось его сюда заслать?

— Мы не особо и засылали, — ответил Страйкер. — Мы просто добавили кое-что к его имиджу. Он здесь притирался с полгода, нарабатывал авторитет. Новый подход к делу, он приходит, уходит, к нему привыкают — и раскалываются. Этот метод результативнее, чем пользоваться шпиками и доносами: он знает, как с ними говорить, как спросить. И он всех слушает. Опыт длиною в год. В настоящий момент он ловит рыбку в «Коте».

— Но его семейная жизнь должна полететь к черту, — высказал предположение Тос.

— Мне известно, что у него ее просто нет. После убийства их сына жена развелась с ним. Не знаю, обвиняла она его — или департамент — или что, она ведь тоже была копом… Она знала, как делаются такие дела. Майк справился с горем — она нет. С работы она ушла, а он остался. Думаю, она ему это не простила. Во всяком случае, с тех пор Ривера весь ушел в работу. Настоящее сокровище для нашего дела. Его потеря — наше приобретение.

— Вроде Меррили Трэск, — сказал Тос. — Кроме избиения задерживаемых, я надеюсь.

— Даже наоборот, если судить по его виду, — отвечал Страйкер. — Надеюсь, он находит в этом утешение.

— А ты бы смог так? — спросил Тос.

Страйкер обдумал вопрос.

— Не знаю. Я не так предан делу.

— С тех пор, как в жизни появилась Кейт, ты имеешь в виду? — лукаво спросил Тос.

— Полагаю, так.

Они ехали молча. Тос иногда поглядывал на своего друга и партнера, затем заговорил вновь.

— Эта Дэйна — ничего штучка, правда?

— И ты, Тос?

— А почему нет? Я — мужик, я нормален, и пока еще тоже ничего.

— Я думал, что у тебя с Лиз Олсен что-то сладилось.

— То сладится, то не сладится, — но я не давал обязательств и не дарил колец и все такое. Я — не ты.

Страйкер внимательно следил за дорогой, притормозил на знак, затем поехал вновь.

— Что ты имеешь в виду?

Тос небрежно пожал плечами:

— То, что у каждого в жизни случаются искушения.

— Но не каждый поддается им.

— Конечно. И не каждый придает этому так много значения.

Страйкер сжал челюсти:

— Наблюдательная ты бестия…

— Я — профессиональный детектив с многолетним стажем, — самодовольно заявил Тос. — К тому же знаю тебя как брата. У вас с Кейт проблемы, правда? Поэтому ты не поехал с ней в Англию?

— Она не желает выходить замуж за копа.

— А кто желает?

— Другие копы, и то не часто.

— И что хорошего: у Риверы жена была копом, да? Не сработало. Батерфилд женился на копе, Шустер женился на копе, и все браки распались. Важна не работа, а то, какой ты человек. Или не какой…

— Мне больше нравится, когда ты мне советуешь, что нужно съесть на завтрак, — съязвил Страйкер. — Когда ты женишься или создашь с кем-то свой дом, вот тогда я выслушаю твои совета на предмет любви.

— У меня также достаточная квалификация для советов по поводу внутренней отделки квартир, путешествий, вложений финансов и удаления бородавок, — посмеиваясь, заявил Тос.

— Мне хочется кофе, — сказал Страйкер. — Давай устроим перерыв — идет? Как насчет «Робин Гуда» на Гринфилд-роад?

— О'кей, мне нравятся у них булочки из отрубей. Они туда кладут огромного размера изюм, — сказал Тос, берясь за радио, чтобы сообщить диспетчерской свое местонахождение.

Булочки из отрубей были что надо: Тос съел четыре, морщась при виде Страйкера, с трудом одолевавшего пирог с коричным желе. Однако вслух он ничего не сказал. Они вообще говорили мало и избегали взгляда друг друга, оба поглощенные собственными мыслями. Обоим нужна была пауза.

Когда они вышли на парковочную площадку, слегка похолодало, подул ветерок, и с севера начали наползать облака. Похоже было, что весна в этом году коротка. Тоскарелли подошел со стороны пассажирского сиденья и сел в машину, а Страйкер все еще стоял и смотрел на него.

Первый выстрел — прицел был взят слишком низко.

Пуля попала ему в левое предплечье, отбросила его к дверце. Металлический лязг замка утонул в крике боли.

— Что за черт, Джек?! — спросил Тос изнутри машины, потому что ничего не услышал и только увидел, как Страйкер потерял равновесие.

Затем он увидел кровь.

— Иисус! — Он протянул руку к радиотелефону. Вторая пуля влетела в машину, срикошетила — и угодила прямо в голову Тоса.

Страйкер, который сползал на пол и держался за плечо, увидел летящие куски кости и брызги крови. Он воскликнул «Нет!», и ярость охватила его, когда он увидел, как дернулся Тос — и упал на сиденье. Лицо его сразу стало неузнаваемым из-за хлынувшей крови.

Выстрелов больше не было.

— Тос… Тос… — звал Страйкер, но откликаться уже было некому. Он поднялся с пола и потянулся к сиденью, работая неповрежденной рукой и чувствуя, как по раненой руке бежит кровь. Он слегка коснулся Тоса, затем нащупал радио, нажал пластиковую кнопку.

— Код девять — убит офицер! «Робин Гуд» гриль, Гринфилд-роад, возле Телеграфа. Код девять. Код девять, — повторял он.

Послышался щелчок, и затем заговорил еле слышный голос, задававший вопросы. Страйкер находился между шоком и болью, между злобой и отчаянием, и ему трудно было отвечать на вопросы. Он вдохнул, превозмогая боль, и заорал в микрофон:

— Офицер убит!

Кто-то задыхался, кто-то рыдал, он надеялся, что не он, но похоже было, что он — теперь он не мог хорошо видеть Тоса. Все происходило так, будто он смотрит телевизор, а картинка плохая, с помехами, и грозит исчезнуть совсем. Огромного роста человек лежал ничком, и кровь лилась по его лицу и капала с носа и подбородка — на полу автомобиля была уже большая лужа крови.

А кровь все капала и капала, и лилась и лилась, и никто ничего не предпринимал. Лужа разрасталась, и нужно было что-то с этим делать. Это был позор. Он вновь нажал кнопку на радио.

— Вызывает девятый — убит офицер, — прошептал он. — Пожалуйста…

14

— Мне кажется, у меня кое-что есть, — сказала Дэйна.

— Леди, у вас есть все, что надо, насколько я понимаю, — сказал Хэрви Нилсон, мечтательно глядя на нее. — Давайте поработаем двадцать минут — а затем сделаем перерыв. Я думаю, Гавайи — это будет неплохо.

— А я думала, что ты — полицейский, — сказала Дэйна. — Ты, наверное, что-то вроде ученика?

— Да, я только учусь — и хотел бы побольше узнать про тебя.

Дэйна вздохнула и отвернулась от экрана, где просматривала микрофильмы.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь — и я в расцвете сил, — сообщил Нилсон, поднимая подбородок, чтобы скрыть излишний жирок под ним.

— Ты, должно быть, много смотришь телевизор.

— Да я к нему почти не подхожу, — запротестовал Нилсон.

— Тогда почему наш разговор звучит, будто титры из фильмов студии «Уорнер Бразерз»? — спросила Дэйна. — Ты слишком молод, чтобы смотреть старье по утрам в субботу.

— У меня есть занятия поинтереснее по утрам в субботу, — заносчиво парировал Нилсон.

— О, Бог мой, ты что, король спитбола[5]?

— Не совсем. — Его раздражало, что она его ни во что не ставит. Однако она не отказывала прямо. Обычно до сих пор, когда он затевал флирт с женщинами, ему либо давали оплеуху, либо сразу принимали его. Эта черно-белая диспозиция утомляла и уже была неинтересна.

— Прости, если разговор тебе прискучил…

Дэйна снова повернулась к экрану.

— Я этого не сказала.

— Ну тогда… — воодушевился он.

— Но здесь не место.

— Назови место — только назови. — Он наклонился немного вперед. Некому было их услышать, и если только она…

— Портер-авеню, 328.

Нилсон озадаченно выпрямился:

— Где это, черт возьми?

— Это адрес ассоциации «Неугасимый свет» в Вашингтоне. Это тот же адрес, что дан здесь для «Бостон Футвеар», организации, которая принадлежит «Кардинал Энтерпрайзерз», — а она сдает в аренду помещение миссии здесь, в Гэнтэме. Итак, у нас есть совпадение! Теперь нам нужно выяснить, кому принадлежит «Кардинал Энтерпрайзерз». Это должно быть в разделе «К»…

— Мои поздравления, — сказал Нилсон и, развернув ее на крутящемся стуле, поцеловал. Когда он завершил поцелуй, взглянул на нее и широко улыбнулся, ожидая комплиментов.

Она встала.

— Я думаю, раздел «К» выше на один ряд. — И она пропала за полками.

— Черт, — пробормотал Хэрви.

Вот так вот. Он сделал свой лучший выстрел — и промахнулся. Ну что ж. Не стоит больше пытаться. Она фригидна, он понял. Определенно, фригидная девица. Но проблема состояла в том, что он все же чувствовал: под этой непроницаемой холодностью играет огонь. И еще было впечатление чего-то хрупкого, что легко разбить. Это беспокоило его. А также беспокоило и то, что это беспокоило его. Потому что он никогда не думал так долго и напряженно о женщинах, которые ему нравились. По большей части то были женщины, которых он встречал в барах или с которыми знакомился на вечеринках. Эти женщины делились на тех, с которыми можно сразу отправляться в постель — и которых до постели не доведешь. Если усилия оправдывали себя, то он шел с ними; если нет — то лучше в следующий раз, мальчик; хорошо, Хэрви?

Но эта волновала его. Она была совсем другая.

Он нашел ее за стеной полок с закрытыми глазами.

— Эй, — сказал он. Может, ей плохо — и поэтому она не ответила на его поцелуй? — Ты о'кей?

Она открыла глаза:

— Запоздалая реакция?

— О, я забыл, — скромно и честно ответил он. Он подошел к ней поближе. — Ты уверена, что это все, что может быть между нами? Я знаю, я чересчур настойчив, но…

— Могу я говорить с тобой откровенно, Хэрви Нилсон? — прервала она его.

Он встревожился: ни одна девушка еще не говорила с ним откровенно. Он был Хэрви-Для-Хорошего-Времяпрепровождения.

— Конечно, — осторожно сказал он.

— Мне тридцать четыре года. Это не мешает тебе?

— Нет, даже лучше, — сказал он. — Мне нравятся женщины постарше. — Это было не совсем правдой. — Не то чтобы ты…

Она игнорировала его слова и продолжила. Похоже было, она любила полную откровенность. Это хорошо, подумал Хэрви, потому что я не совсем понимаю, что происходит.

— Я только что пережила отказ одного мужчины, — сказала Дэйна. — Я обижена, мне нужна поддержка. Но я здесь — временно, и не заинтересована в долговременных отношениях. У тебя есть определенная привлекательность животного плана. И потом, мне нравится твой лосьон после бритья. Мы могли бы с тобой вечером пообедать и обсудить все это — или оставить раз и навсегда. Твое решение?

Он воззрился на нее. Вот мозги, подумал он, она, видать, из этих умных женщин. А может, она смеется над ним? Однако не видно было, чтобы смеялась. Выглядело так, будто она говорит правду. Она была похожа на учительницу, в которую он втрескался в десятом классе, мисс Джонсон, красивую и недостижимую. Он готов был бы умереть, чтобы услышать от мисс Джонсон такое предложение. Он не мог отказаться. Да, Хэрви, попал в переделку, — он понял это. И эта беда — вот она, в ее глазах.

— Мне всегда хочется есть около восьми, — сказал он.

— И прекрасно. А теперь можешь помочь мне в разделе на «К»?

— Кто бы мог тебе отказать? — Он готов был разорвать мерзавца в клочья.

— Не важно. — Она двинулась дальше, пробегая пальцами картотеку.

— Наверное, я должен быть благодарен ему, так?

Дэйна повернулась к нему:

— Нет, это я должна быть благодарна. Ты — мерзавец, Хэрви?

— Нет! — Он был неприятно удивлен.

— Я имею в виду, ты груб и изменяешь женщинам?

Теперь он стал что-то подозревать.

— Кто тебе наговорил про меня?

— Ответь на вопрос.

— Может быть, немного, — признался он. Она вывела его из равновесия. Что с ней такое? — Послушай, я не претендую на то, чтобы быть идеалом, но я никогда не обещаю зря, так…

— Это хорошо, — сказала Дэйна. — Это честно. Ты — именно то, чего я заслуживаю. — И она продолжала разбирать карточки.

— Мне кажется, меня здесь оскорбили, — после некоторого раздумья сказал Нилсон. — Наверное, нам лучше не обедать вместе.

— Как скажешь. — Она, кажется, не была огорчена и таким поворотом событий. Хэрви почувствовал себя вовсе не в своей тарелке. Ему никогда не приходилось сталкиваться с таким отношением. С женщинами иметь дело просто, это каждому известно. Ты врешь — они врут, все врут, и все хорошо. Это — игра. Разве нет?

— Так что ты имеешь в виду, говоря, что «заслуживаешь» меня? — потребовал он ответа.

Она приподняла свои красивые плечи.

— Ты же собираешься оскорбить меня, — небрежно сказала она. — Использовать и бросить.

— Вовсе нет! — Он никогда не был сердцеедом. Иногда ему говорили, что это оттого, что у него самого нет сердца, но это неправда. У него есть сердце — просто он не позволяет ему вольничать.

Она обратила на него свои большие глаза с поволокой, и он почувствовал, как задрожали у него колени.

— Нет, ты собираешься. И думаю, я буду этому рада. Ты понимаешь? Это будет значить, что я выйду на волю — вновь стану женщиной, тебе что-нибудь понятно?

— Ни хрена, — обиженно сказал он. — Но обед, я вижу, не состоится.

— О'кей. — Она пожала плечами и повернулась к полкам. Затем снова беззаботно заговорила: — Кто этот высокий, красивый белобрысый детектив… его стол в углу кабинета? Кажется, его имя Эдди или…

— А, понятно, это он, наверное, оскорбил тебя, — быстро среагировал Нилсон. — Эдди Клански — совершенный мерзавец с женщинами, тебе нужно держаться от него подальше. Если тебе хочется, чтобы тебя «использовали», как ты говоришь, то тебе лучше иметь дело со мной. Мне ты можешь верить.

Она посмотрела на него. Он смотрел на нее.

Она начала смеяться.

— Раньше ты никогда не смеялась, — сказал он.

— Да, — согласилась она.

Он смотрел на нее в изумлении. И, чем большее затруднение он испытывал, тем больше она смеялась. И он сам начал смеяться, хотя ничего не понимал: эта девица, определенно, сумасшедшая, — и нужно бы не иметь с ней дел, но он уже не мог. Не мог. Внезапно раздалось покашливание, и они оба вскочили.

— Простите, есть здесь офицер Нилсон?

— Я, я Нилсон. Так я думаю, — добавил Нилсон, стараясь прийти в себя.

— Вам звонят. Думаю, это срочно. Что-то о вашем профсоюзе.

Нилсон посмотрел озадаченно:

— Федеральная полиция звонит мне? Сюда?

Служащая извиняющимся голосом сказала:

— Я не знаю, но они говорят что-то о… забастовщике*, которого застрелили. Может быть, вам лучше поговорить с ними самому.

Нилсон уставился на нее, а затем бросился к телефону. Женщина посмотрела на Дэйну, та стояла с побелевшим лицом: смех в один момент слетел с ее губ.

— Я ничего не знала о том, что полиция бастует, — проговорила женщина. — А вы знали?

15

Они не разрешили ему сидеть, пока не был проявлен рентгеновский снимок.

— Да взгляните, я могу двигать пальцами! — протестовал он, но они лишь улыбались, потом сказали «Теперь отдохните».

Ослепляющая операционная лампа все еще била в глаза, * Страйкер — в переводе «забастовщик», глаза слезились, и он вытирал их здоровой рукой. Он попросил одного из врачей выключить свет. Этого было нельзя, поэтому они чуть подвинули стол, на котором он лежал, — но это не помогло.

Слезы катились и катились.

Появился Пински и стал рядом.

— Поймали? — спросил он, уже зная ответ, потому что хорошо знал Пински и прочел все в его глазах. — Проклятие! — И Пински согласно кивнул. — А Тос?

Пински открыл было рот, закрыл его — и вновь открыл.

Говорил он хрипло, и ему пришлось откашляться.

— Его оперируют.

— Значит, он жив.

— Да, жив. — Слово «пока» будто висело в воздухе и было явственно видно в ярком, безжалостном свете. Пински тяжело сглотнул.

— Пуля пробила череп и мозг, но они говорят, что надежда еще есть.

— Значит, не задета функциональная часть, — вставил интерн, который следил за Страйкером, пока проявляли рентгеновский снимок. — Наверное, он счастливчик. С какой стороны черепа?

Страйкер поднял здоровую руку и показал на себе, так, как он это помнил. Интерн кивнул.

— Явно счастливчик, — повторил он, однако, с сомнением в голосе и поднялся. — Пойду посмотрю, что там с рентгеном. — Он вышел.

Страйкер посмотрел на Пински.

— Вы искали?

— Все еще ищем. Прочесали улицу и взяли всех, кто был в тот момент. Хэрви все еще там.

— Это хорошо: Нилсон стал хорошо работать, сукин сын.

— Да, и Дэйна в приемной, просится.

— Держи ее там.

Он поморщился. Ему вкололи что-то обезболивающее. Плеча он почти не чувствовал. Остальное болело.

— Мы встретились с Риверой на Френч-стрит, а потом заехали попить кофе. Уже садимся в машину, и тут — бам! — выстрелы, и ниоткуда. Из винтовки, значит. Должно быть так, поскольку никого в поле зрения. — Он ответил на свой собственный вопрос. — Грязный подонок…

— Лежи, лежи, поменьше волнуйся, — сказал Пински.

— В кого из нас он целился?

— Какая разница? Попал в обоих.

Страйкер сжал левый кулак, почти наслаждаясь тупой болью, которая волной переходила через его плечо.

— За что, Христа ради?

— Если бы мы знали, за что, — мы бы знали и кто, наверное, — сказал Пински, стараясь быть логичным. Это требовало усилий, когда перед ним лежал раненый Страйкер, а в операционной — Тос. Сунув руки в карманы, он подошел к медицинскому столику и изучал стальной поднос, на котором помещались упаковки стерильных бинтов и основательное количество крови Страйкера, впитавшейся в марлевые и ватные тампоны. В лотке лежала пуля, которую извлекли из плеча Страйкера. — Похоже, калибр 7,6.

— Я тоже так думаю, — согласился Страйкер, стараясь повернуть голову и увидеть пулю. Боль пронзила его до уха, поэтому больше он не делал попыток двигаться и все остальные реплики относил как бы к тому безжалостному верхнему свету, который все светил ему в глаза. — Ты бы взял се.

— Сам догадался, — ответил Пински и нащупал в кармане маленький коричневый конверт, в котором лежал его счет за электричество. Отыскав марлевый тампон, он осторожно взял окровавленную пулю и вложил ее в угол конверта, а конверт засунул во внутренний карман пиджака. — Та, что попала в Тоса, слишком сплющена, чтобы по ней что-то можно было определить сразу. Эта — лучше.

— Весьма рад, что и я пригодился, — мрачно сострил Страйкер.

Возвратился жизнерадостный интерн.

— Кость не задета.

— Я же говорил, — проворчал Страйкер. — Могу я теперь идти?

— Нам еще нужно сделать вам обс…

— …К черту. Я — полицейский. По мне уже стреляли раньше. Мне нужно выбраться отсюда, и я подпишу все, что угодно.

— Джек, может быть… — начал было Пински.

— Нет! Я хочу на волю. Мне нужно работать.

Интерн вздохнул.

— Есть преданность работе — а есть глупость. — Он встретился со Страйкером взглядом и сдался. — Хорошо, хорошо, я выпишу вас. Вы не сможете пользоваться больной рукой неделю или больше. И помните: вы потеряли много крови, так что будете чувствовать слабость в течение нескольких дней.

— Я уже терял кровь, — сказал Страйкер.

— Ах да, я забыл: вы — крутой большой коп. Так что насчет шока вам тоже известно.

Ослепленный операционной лампой над головой. Страйкер снова видел невыносимо долгий, ужасный момент, когда пуля попала в Тоса, и вся машина была залита его кровью, кровь была повсюду, как этот свет…

— Да, я знаю насчет шока, — согласился он.

В комнате рядом с операционной он выбрал себе стул с прямой спинкой — чтобы не расслабиться и не заснуть. Дэйна была рядом с побелевшим, как и у самого Страйкера, лицом, слишком потрясенная, чтобы разговаривать, — за что он был ей безмерно благодарен. Теперь она выглядела просто хорошенькой девочкой — вот и все. Шок ограждал его от всех прочих забот — и он был благодарен и за это. В голове слабо шевелилась мысль, не возмездие ли это все за то… за что, он даже не пытался сформулировать. Он только знал, что это как-то связано с Кейт и с предательством. Пински сидел на софе напротив, делая вид, что читает газету. Он вскакивал каждый раз, когда нечто белое мелькало в дверном проеме.

Дэйна чувствовала себя в этой ситуации совершенно чуждой, ненужной. Эти мужчины свыклись с необъяснимыми случаями насилия, она — нет. Хотя внешне она выглядела такой же спокойной, как и остальные, это было не спокойствие, а отупелость, вызванная шоком; так уже было с ней, когда умер Петер. Она казалась и тогда мужественной и спокойной, но это было спокойствие замороженной, что не делало ей чести. Она не желала, не старалась — просто на нее нашло, и она ничего не могла поделать. Ходила, говорила, что-то делала — и ничегошеньки при этом не ощущала и не думала.

Когда кто-то наконец вошел, это был Нилсон.

— Как он? — спросил Нилсон.

— Мы ожидаем известий, — сообщил Пински.

— Со мной все в порядке, спасибо, — сказал Страйкер.

Нилсон посмотрел на него:

— Да, я знаю, что ты — в порядке, я уже спросил внизу. Ты выглядишь ужасно.

Страйкер пожал плечами и тут же пожалел, и Нилсон участливо поморщился.

— Тебе пока нужно быть осторожнее, правильно?

— Правильно, — согласился Страйкер. — Вы нашли что-нибудь?

Попытка Нилсона изобразить веселость не удалась. Он сидел возле Дэйны, но не смотрел на нее: оперся локтями о колени, потер ладонями лицо.

— Ни хрена, кроме пятидесяти использованных кондомов и двух тысяч старых пивных банок. — Он расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула. — Мы нашли, откуда он стрелял… Или, по крайней мере, мы так думаем. С верхнего этажа заброшенного дома. Отпечатки пальцев на рамах, отпечатки ног в пыли. Экспертиза на седьмом небе: ползают там в паутине, разговаривают с пауками, привлекли к показаниям крыс. Но, конечно, крысы не доносят на крыс, верно?

— А гильзы?

— Подобрал. Я имею в виду: не я — он подобрал.

Пински бросил газету на стол:

— В самом деле?

Нилсон пожал плечами:

— Мы нашли место, куда они падали. Но их там не было — и они не могли закатиться куда-то. Поверь — мы смотрели как надо.

— Это очень интересно, — заговорила Дэйна. — Кто-то, кто знает точно, чего нельзя оставлять после себя… да еще спокойно, не торопясь, собирает гильзы.

— Кто-то, кто любит убивать копов, — добавил Нилсон. — Иисус, как бы я хотел встретить этого мерзавца.

Другие уставились на него.

— Ты думаешь, это все тот же? — спросил Пински. — Но я еще даже не отправил пулю на экспертизу.

— Да я нюхом чую, что тот же, — стоял на своем Нилсон.

— А откуда он знает, что мы — копы? — поинтересовался Страйкер.

— Откуда он знал, что Ентол — коп? — в свою очередь спросил Нилсон.

— Ентол припарковался на полицейской площадке, — заметил Страйкер.

— Да, и вы припарковались вблизи ресторана, который посещают все копы. Машина не черно-белая, но совершенно очевидно, что это полицейская машина. Он запросто мог заметить радиотелефон. Все, что от него требовалось, — изготовиться и ждать, пока вы выйдете.

Страйкер вздохнул.

— О'кей, о'кей, — устало кивнул он.

Появился врач, слишком молодой, так что его можно было принять за студента, и слишком невыспавшийся, так что было похоже, что он на ногах с того момента, когда родился.

— Сержант Пински?

Пински кивнул.

— Сержант Тоскарелли прооперирован и находится в отделении интенсивной терапии. Травма менее угрожающая, чем мы предполагали: у него хорошие шансы на выздоровление.

— Спасибо, — сказал Пински. — Большое спасибо.

— Не за что, — отозвался доктор. — В зависимости от… вы, вероятно, сможете увидеть его завтра.

— В зависимости — от чего? — поинтересовался Нилсон.

— От того, как пройдет ночь, — пояснил врач. Он было повернулся, чтобы идти, но надтреснутый голос Страйкера остановил его.

— Вы сказали, что травма менее угрожающая, чем вы предполагали.

— Да.

— Но повреждения есть?

— О, конечно.

— И какого рода?

Юный доктор оперся о дверную раму.

— Эта область мозга отвечает в основном за моторику. Пока он не пришел в сознание, мы не можем знать, что именно повреждено из функций — и что сохранено. В лучшем случае он полностью восстановит двигательные функции организма.

— А в худшем?

— Возможен паралич в меньшей или большей степени, затруднения речи… Как я уже сказал, нужно подождать, — завтра будет известно больше. Мы, однако, надеемся на лучшее.

Страйкер вновь обнаружил, что свет перед ним меркнет.

Пински поднялся и сказал:

— Ну, хватит, — давай я отвезу тебя домой.

— Не понимаю, что со мной, черт возьми, — проговорил Страйкер, вытирая лицо платком.

— Это шок, — мягко пояснил Пински. — Потеря крови. Ты ослаб, понимаешь? Этого следовало ожидать.

— Да, — подтвердил Нилсон, беря у Дэйны пиджак Страйкера и осторожно оборачивая его вокруг забинтованной руки. Он отвернулся, видя, как Страйкер пытается удержать слезы, текущие из глаз. — Шок и все такое. Случается.

— Не со мной! — вдруг разозлился Страйкер. — Черт вас возьми, не со мной!

16

— Наверное, я забыла, как это выглядит, — медленно проговорила Дэйна, когда они с Нилсоном ехали из госпиталя. — Работа за столом, в Вашингтоне, — это не работа на улицах. — Она посмотрела вниз и увидела, что на юбке у нее кровь. Наверное, это капало с повязки или одежды Страйкера, но Дэйна не могла припомнить, чтобы сидела так близко к нему.

Он не подпускал ее близко к себе.

— Держи ее подальше, — сказал он Пински в приемном покое.

Голос его был слаб, но достаточно слышен, чтобы это прозвучало для нее как пощечина. Ни на минуту она не предположила, что это говорилось для того, чтобы уберечь ее от вида крови. Нет, она была убеждена: это говорилось для того, чтобы уберечь себя самого от, как он выразился, эмоциональных проявлений.

Она не слабонервная, и ему стоило бы знать это. А то, что колени ее подогнулись, когда его вынесли из операционной, — его лицо было злым и пристыженным, и белым одновременно — к делу не относится. Просто было невыносимо душно, и она всегда не переносила запах больницы.

Это напомнило ей о Петере — и всех нескончаемых месяцах, когда запах больницы каждый вечер приезжал с ней домой и проникал в каждую комнату. Она не могла даже говорить об этом, о том ужасном, ужасном годе, когда умер ее муж. И не важно, что она сжимала, держала в своих его холодные тонкие ладони: Петер уходил, ускользал от нее дюйм за дюймом, будто исчезал подо льдом в черной воде.

И исчез навсегда.

— Эй! — сказал Нилсон, внезапно заметив слезы на ее лице. — Все хорошо, они же сказали. Они свое дело сделают. — Он вопросительно посмотрел на нее. — Вопрос в том, сделаем ли мы?

— Не думаю, — ответила Дэйна. — Не сегодня, по крайней мере.

— Ужасно, — заметил Нилсон. Он и сам был удивлен облегчению, которое почувствовал. Его утренний энтузиазм значительно поблек после сегодняшних событий, не говоря уже о том, что он в собственных глазах потерял репутацию ненасытного на секс самца. — Так что, высадить тебя возле твоего отеля, или как?

— Да, хорошо… возле отеля — будет хорошо.

Они остановились перед отелем, и он не стал выключать мотор.

— …Послушай, это наше дельце… — неловко вновь начал он разговор. — Может быть, следовало бы продолжить?

— Ты хочешь продолжить?..

— Черт, нет… я просто даю тебе шанс прийти в себя, так ведь? — Он взглянул поближе в ее лицо. — Я имею в виду, ты так расстроена этим случаем, и что в Джека стреляли…

— Причина не в том. То, что ты видишь в моем лице… это — когда женщина начинает… воз… рождаться.

— Это как бабочка выходит из кокона, так? — Он надеялся, что она рассмеется, но она не улыбнулась.

— Ты сказал, что я могу доверять тебе? — спросила она.

Он нахмурился:

— Да, верно: до определенной степени ты можешь. Я — не подонок, но, с другой стороны, я и не ангел. Говорю тебе, я никогда не обещаю или…

— Я хочу, чтобы ты понял, — заговорила она. И рассказала ему все о Петере и госпиталях, о Гэйбе Хоторне и всех этих пустых годах, которые она заполняла стараниями доказать себе самой, что ей безразличны мужчины. Она даже рассказала, как Страйкер заставил ее понять, что она делает сейчас с собой. Возможность выговориться подействовала на нее очищающе, дурные мысли наконец оставили ее.

Хэрви обреченно слушал: он не привык к исповедям и глупо улыбался, надеясь, что ему придет в голову что-нибудь, что он сможет либо предложить, либо сделать что-то такое, что уладит, разрядит всю ситуацию.

Когда она умолкла, лучшее, что он смог сказать, было:

— Тебе лучше отдохнуть.

Да, он понимал, что его слова совершенно не к месту, но он вдруг почувствовал, что и сам он здесь тоже не к месту.

Она со вздохом пожелала ему спокойной ночи — и ушла.

Он наблюдал, как она вошла в отель: ее внешний вид слегка поблек от усталости, но на нее все еще оборачивались. Она ошеломила и его самого, он вдруг почувствовал головокружение.

Все это слишком для него, подумал он. Ему нравилось, когда все было как бы между прочим, ничего серьезного; он любил свой мир легкомысленным, простым — а тут вдруг приключилась она, с такими глубокими переживаниями — или чем там еще. Он не хотел ее обижать, и никому, хоть сколько-нибудь порядочному, не придет в голову обидеть ее, но, с другой стороны, он пришел к мысли, что он не годится для нее.

Что такое случилось с абсолютным совершенством Хэрви Нилсоном, что он стал сомневаться?

— Черт возьми все это копошение, — громко произнес он, включил мотор на полную мощность и рванул к дому.

По пути он купил пиццу, уселся дома перед телевизором посмотреть старье с Джоном Уэйном, — и удивлялся, почему ему не радостно, как обычно.

Проклятая баба.

В комнате было темно, и только телевизионный экран мерцал из глубины. Страйкер лежал на кушетке, прикрывшись лоскутным одеялом, собственноручным изделием Кейт, а на груди у него лежал кот. Он гладил кота между ушами и морщился, глядя на экран и видя там себя самого, исчезавшего на носилках в подъезде «скорой» местного госпиталя. Перед ним пронесли Тоса — под зловеще окровавленной простыней.

Шестичасовые новости закончились, и теперь он смотрел сообщение о погоде. У него было сердце перевернулось, когда он увидел, что простыней укрыта и голова Тоса: неужели он мертв — и врачи солгали им? Затем порыв ветра откинул угол простыни — и стало видно руку Тоса, лежавшую на носилках. Она дернулась, пальцы подвигались, — Страйкер понял, что покрывало предназначалось для того, чтобы защитить не Тоса, а посторонних наблюдателей от кровавого зрелища.

Девушка, сообщавшая о погоде, выглядела необыкновенно жизнерадостной, хотя предрекала падение давления и осадков. Он на минуту закрыл глаза.

Зазвонил телефон, стоявший возле кушетки, и он вздрогнул от неожиданности. Кот с выражением упрека на морде отошел на дальний край кушетки и начал умываться. Страйкер взял трубку.

— Алло?

— Привет.

— Кейт? Разве у тебя не сегодня доклад?

— Давным-давно закончился, глупый. Прошел на «ура».

— Прекрасно. Хорошая девочка. Я знал, что ты сразишь их наповал.

— Ну конечно, ты же знаешь меня.

Он был так рад слышать ее голос, что чуть было не дал волю слезам, но тут же мысленно обругал себя за слабость.

— Так что там еще в повестке дня?

— Только что закончился обед. Думаю, когда разговоры понемногу сойдут на нет, я отправлюсь спать. — Ее голос звучал и возбужденно, и устало.

— А разве тебе не интересен весь этот фонтан остроумия и эрудиции?

— Никто не заметит моего отсутствия. Я…

— …и даже Ричард?

Она вздохнула.

— Перестал бы ты говорить в таком тоне о Ричарде. Я знаю: ты заблуждаешься относительно его пребывания в моей комнате в прошлый раз. Но он просто зашел узнать, готова ли я спуститься вниз, вот и все.

— Какой джентльмен!

— Таких в мире остались единицы.

— Исключая копов, очевидно.

— Нет, включая копов. Джек — что случилось?

— Что ты имеешь в виду?

— Пока я обедала, у меня возникло ужасное предчувствие, будто что-то случилось. Вот почему я позвонила.

— Думаю, это все просто плохие сны. Тебе бы нужно…

— Джек, что-то случилось, ведь правда? — Она слышала это по его голосу. Может быть, он слишком уж старательно пытался подделаться под свой обычный тон.

— Ну, кое-что случилось. Стреляли в Тоса — но теперь все в порядке.

— Стреляли?! — Ее голос сорвался от страха. — А с тобой все в порядке?

— Успокойся, я в порядке, — солгал он. — Я дома, разговариваю с тобой — это ведь Тос в госпитале, а не я. — Это была правда. — Со мной все в порядке. — Это не было правдой, но это было лучше, чем быть убитым.

— Где?

— Стреляли? На Гринфилд-роад.

— Нет, не это… где рана? Куда его ранило?

Страйкер вздохнул.

— В голову… Но все уже в порядке, Кейт, — добавил он, услыхав стон ужаса. — Тос потерял кусочек кости, но в остальном обошлось. Ничего жизненно важного не задето. Глаза, нос, зубы — все цело и сосчитано. Уши тоже в порядке. В самом деле.

— И тебя ранили тоже! Я слышу это по голосу. Утром лечу домой!

— Не делай глупостей. Я просто беспокоюсь, как там Тос, вот и все. Говорят, у него все в порядке, но я не успокоюсь, пока он не очнется и не начнет указывать мне, что именно следует есть — а чего не следует. Ты же знаешь, как он печется о моем здоровье — прямо как настоящая еврейская мамаша. Теперь я плачу той же монетой.

— Я не верю тебе.

Ему ужасно хотелось, чтобы она оказалась рядом.

— Ты что, желаешь, чтобы и в меня непременно стреляли? О'кей, я лежу тут загипсованный с ног до головы, истекая кровью, и вскрикиваю в агонии каждые три минуты. Единственное твое утешение, что пока я весь в пластырях, я не могу волочиться за женщинами. Или, по крайней мере, не так успешно, как всегда.

— Понятно. — Кажется, ему удалось убедить Кейт, что он не ранен.

— Найму «скорую», чтобы встретить тебя в аэропорте. Не забудь привезти мне йоркширского пудинга и шотландского печенья. В какое время ты хочешь прилететь?

Наступила долгая пауза, и он почти слышал, как она думает. Он надеялся, что не убедил ее своей бравадой, поскольку ничего не мог представить себе в настоящий момент лучше, чем ощутить ее холодную ладонь на своем горячем лбу. И еще — может быть, чтобы ему почитали, как читают книжку заболевшему ребенку. Наконец она заговорила.

— Кто стрелял в него? Это то… тот охотник за копами?

Итак, он убедил ее — и она перестала волноваться за него. Вот что значит насмешка. Почему же он чувствует такое разочарование?

— Пока не знаем. Стреляли с далекого расстояния, следовательно, из винтовки. Теперь это работа экспертизы.

— Наверняка это тот же самый…

— Тебе бы к Нилсону в напарники.

— Он тоже так думает?

— Да.

Кейт вздохнула:

— Видишь ли, у меня было предчувствие насчет Тоса.

— Ты имеешь в виду, что начала волноваться из-за него?

— Я всегда боялась за него, — ответила Кейт.

— Да, я знаю, — мягко сказал Страйкер. — Прости.

Наступила пауза — а затем он услышал, как она глубоко вздохнула.

— Я еду домой.

— Нет.

— Но я уже сделала свой доклад.

— Нет! И забудь об этом. Мы все здесь взрослые, мы способны позаботиться о себе сами! — получилось более резко, чем он рассчитывал.

— Я не могу не волноваться, — так же резко ответила она.

— Я тоже не могу, но, черт побери, нет никакой разницы, будешь ты волноваться здесь — или там!

— Большое спасибо — ты так хорошо объяснил мне, что я не нужна.

— Я не это имел в виду.

Наступило молчание. Они оба поняли, что эта трансатлантическая перепалка станет им в копеечку — поэтому только он открыл было рот, она заговорила, перебив его:

— Хорошо, я поняла так, что могу оставаться на этой страшно важной конференции. Поскольку с тобой все в порядке и всякое такое. С тобой ведь все в порядке?

— Ничего такого, чего бы не исправил ночной сон. — Он стал выражаться настолько осторожно, что можно было подумать, это не он, полицейский Страйкер, а проклятый Ричард Коттерелл.

— Мне очень жаль Тоса.

— Мне тоже. Но все в порядке, у меня еще остаются Нилсон и Пински.

— И мисс пожарный кран, — напомнила она. — Или это миссис?.. — Такой невинный голос.

— Она вдова.

— О, как неловко. — Никакой жалости в голосе.

— Она тоже в помощь, пока Тос не встанет на ноги. Почему нет? Во всяком случае, это целое состояние. Увидимся через неделю, — быстро проговорил он.

— Теперь уже через три дня.

— Правильно, через три дня. И больше никаких предчувствий, о'кей?

— Я немедленно сообщу своему подсознанию. — Она тоже может быть резкой и острой на язык. Повесила трубку. Связь прервалась.

Он тоже повесил трубку, но с чувством вины. Когда она придет через три дня и найдет его с дыркой в плече, она возмутится.

Ну и что?

Через три дня он снова обретет силу. Если повезет.

А он не чувствовал никакого везения.

Кейт повесила трубку и стояла, глядя на диск невидящим взглядом. Затем медленно повернулась и села в ближайшее кресло. Вокруг нее было почти пустынно: участники конференции обедали, или, вернее, наслаждались послеобеденным бренди. С нее было довольно. Весь день Стратфорд был полон народу. Первые весенние лучи привлекли гуляющих и любителей нарциссов и крокусов, ростки которых показались на оттаявшей земле вдоль Эйвона. В течение всего утра и дня, от разговора к разговору, она должна была поглядывать сквозь окно на улицу. Снаружи проходили толпы людей, и шарканье и стук их обуви на тротуаре проникал и в здание. Слышен был смех, кричали дети. Казалось, все спешат на какой-то парад или праздник, но то была всего лишь весенняя вспышка своего рода сумасшествия англичан, вызванная теплом и солнцем. Они отвыкли и от того, и от другого и сейчас как будто слегка ошалели от весны.

Кейт и сама была сейчас не прочь ошалеть хоть от чего-нибудь. Она почувствовала, что задыхается в мягком освещении и богатом интерьере отеля, встала и вышла в холодную ночь. Новизна ощущения — она одна бродит по улицам ночью в незнакомом городе — захватила ее, но вскоре она начала мерзнуть. Услышала за спиной шаги и на секунду встревожилась, но тут же услышала голос Ричарда Коттерелла.

— Наверняка вы жалеете, что не захватили пальто, — спокойно сказал он и накинул свой пиджак ей на плечи. Она начала было протестовать, но поглядела — и увидела, что на нем плащ.

— Спасибо. Думаю, я заблудилась.

— Этот телефонный разговор огорчил вас. — Это был не вопрос: наверное, он наблюдал за ней, пока она разговаривала. Это моментально привело ее в раздражение — она не понимала, почему.

— Да. Партнер моего Джека ранен.

— Это тот, которого вы называли Тос?

— Да. Он в госпитале. Джек не рассказал всего — и я знаю, он не станет. Я уверена, что и в него стреляли. Я чувствую это.

— Но он же был дома?

— Да, — неохотно признала она.

— В таком случае, если он ранен, то это не опасно, или его бы не выпустили из госпиталя.

Она устало улыбнулась:

— Вы не знаете Джека. Если ноги целы, то он уйдет, если только его не привяжут к чему-нибудь.

— Ну, вот вы и сами сказали: он может ходить. Так что же плохого? Он — взрослый человек и сам о себе позаботится.

— Именно так он и сказал.

— Звучит резонно, умный человек, — спокойно добавил Ричард.

— Нет, он идиот! — внезапно сорвалась Кейт, чувствуя, что сейчас зарыдает. — Он всегда бережет меня, делает вид, что работа полиции безопасна — но в это время кто-то пытается убить Тоса. И Джека тоже, я уверена, он лишь скрывает…

Их шаги отдавались эхом в витринах закрытых магазинов; ее высокие каблучки стучали по неровной булыжной мостовой. Теплый день уступил место туманному вечеру; уличные фонари были окружены ореолом, а мостовая блестела. Крошечные капли тумана поблескивали в ее волосах и легли росой на щеки; щеки ее горели от усталости и раздражения.

— Ну, из того, что вы рассказали, видно, что убить их не очень-то удалось. А что бы изменилось, если бы вы оказались там? Ничего — не так ли?

— Ничего, — неохотно согласилась Кейт. — В этом-то и проблема. Я ничего не решаю в этой ситуации.

— Не могу поверить. Вы могли бы многое решить в моей жизни и стать решением для меня.

— Нет, это не так, потому что мир мой и ваш мир — одинаковы. Вот что я имела в виду. Тут же ситуация такова, что или я сдаюсь на милость Джеку, или он поддается на мои уговоры. Я люблю человека, он любит свою работу. Как я могу просить его оставить ее? И опять, каждый раз, когда он уходит… — Она подняла руки — и уронила их. — …Каждый раз я немного умираю.

— Может быть, вам лучше было бы прекратить ваши отношения. — Голос Коттерелла был спокоен. — Теперь, когда вы уехали так далеко, вы можете смотреть на вещи более объективно. Для меня ваш рассказ звучит так, будто вы сами себя разрушаете. Между тем сегодняшний ваш доклад превосходен. Кейт. Перед вами, без сомнения, открываются возможности академической карьеры. А как вы сможете делать карьеру, если вы только и будете что переживать за этого человека? Стоит ли он того?

Кейт остановилась и посмотрела на Коттерелла.

Коттерелл тоже остановился и пристально посмотрел ей в лицо. Он расстегнул воротник рубашки, и, когда он поднял брови, его лицо приобрело распутное, отчаянное выражение. Красивый дьявол — звали его за глаза, и это было именно то, что соответствовало истине.

— Так как же? — еще раз спросил он. — Стоит ли?

17

Утром Страйкеру показалось, что он умирает. Он был один, стесняться ему было некого — и он просто закричал от боли, когда попытался в первый раз сесть в постели.

После этого полнозвучные и энергичные ругательства сопровождали процессы мытья, одевания и приготовления завтрака одной рукой. В результате всего этого силы окончательно покинули его, и Пински с Нилсоном вынуждены были доодевать его, когда приехали около семи утра.

— Нужно было остаться в госпитале на ночь, тогда бы тебя одевали две хорошенькие сестрички, — проговорил Нилсон с пола; он стоял на коленях и завязывал кроссовки Страйкера.

— Они говорят, Тос прилично провел ночь, — сообщил Страйкер.

— Знаю, мы тоже звонили, — ответил Пински. — А ты сказал Кейт?

Они с Нилсоном знали о Кейт с самого начала. Пински был сентиментальным оптимистом. Нилсон — не был.

— Я сказал ей, что ранен Тос.

— И забыл добавить, что ранен тяжело? — спросил Нилсон, поднимаясь с колен.

— Я не знаю, насколько тяжело, — заметил Страйкер.

— И, естественно, ничего не сказал о себе?

— Она бы только перетрухнула. Зачем — к тому времени, когда она вернется, все худшее будет позади.

— Значит, она не примчится прямо сейчас? — осведомился Пински. Страйкер сказал бы, что в его голосе прозвучало разочарование. — И ты собираешься оставаться один?

— Почему бы и нет? Ничего особенного, — солгал Страйкер.

— Поехали. — Пински посмотрел на часы.

— Как там идет расследование дела? — будто невзначай спросил Страйкер.

— Какого дела? — не понял Пински.

— Ну, эти двое парней, — пояснил Страйкер. — Эти двое копов, которых вчера подстрелили, Страйкера и Тоскарелли.

— Ах, этого дела, — обернулся Нилсон. — Расследование продолжается. Хочешь надеть шляпу — или нет?

Когда они уже ехали в машине по направлению к госпиталю, Страйкер вновь начал разговор.

— Так расскажите мне о расследовании, — попросил он, поморщившись, когда Нилсон попал еще в одну яму на дороге.

— Каком? — невинно осведомился Пински, зажигая трубку и пуская дым в лицо Нилсону. Нилсон пытался бросить курить, и они с Пински поспорили на двадцать баксов, что тот не сможет. Нилсон зарычал. Пински усмехнулся и с энтузиазмом задымил, но уже пуская дым в сторону. — На наше дежурство выпало: поджог для получения страховки; бытовое убийство в Хиллз; двое придурков-копов, на которых напали из засады; убийство агента при оправдывающих обстоятельствах…

— Вот это.

— Агент?

— Нет, двое придурков.

— Тебе следует отлеживаться и предоставить нам самим завершить это дельце — приказ капитана Клоцмана.

— Почему это?

— Ты — болен. — Нилсон отыскал еще одну яму. — Видишь, как тебе больно, когда машину встряхивает.

— Так объезжай ямы!

— Никакого чувства юмора, — сказал Нилсон Пински.

— У него никогда и не было, — согласился Пински. — Твои остроты пропадают вхолостую, Хэрви.

— Есть какие-нибудь наработки? — настаивал Страйкер с заднего сиденья.

— Хороший сегодня денек, правда? — сказал Пински Нилсону.

— После обеда обещали дождь, — отозвался Нилсон.

Страйкер протянул руку и схватил Пински за ворот:

— Говори сейчас же, мерзавец, или я отрежу тебе язык. Пински освободился без видимых усилий.

— Брось, Джек! Клоцман распорядился не подпускать тебя к этому делу.

— Почему? Почему это?

— Потому что ты — жертва, конечно, — объяснил Нилсон.

— Ерунда, — сказал Страйкер. — Есть что-то еще. Почему это он катит на меня бочку ни с того ни с сего?

— Он не катит на тебя, — возразил Пински, поправляя галстук. — Но ты — не единственный коп в округе.

— Я — единственный, в кого стреляли и который еще пока на ногах, — парировал Страйкер. — Если есть связь между этими убийствами, я лучше других смогу почувствовать ее.

— Ты? Почему это? — Нилсон свернул на парковку. — Ты что думаешь, у тебя единственного — мозги?

— Нет, — серьезно ответил Страйкер. — Если все это — охота на копов вообще и если объекты охоты выбраны случайно, тогда все говорит за то, что из шести миллионов возможностей быть убитым моя — всего лишь одна. Так что я — самый благополучный коп среди всех других, правда? Я уже уцелел.

— Может быть, — сказал Пински.

— Но если тут иное, если выбор жертвы не случаен, если есть связь между всеми погибшими, то есть связь между ними — и нами с Тосом? Тогда убийца не будет чувствовать себя в безопасности — пока мы с Тосом живы.

Нилсон выключил мотор; они оба с Пински повернулись к Страйкеру.

— Ты имеешь в виду, что он может снова начать охотиться на одного из вас? — спросил Нилсон. — Или сразу на обоих?

Страйкер одобрительно посмотрел на Нилсона: мальчик начинает понимать суть.

— Да, именно это я и имел в виду. Поэтому у меня есть повод поторопиться; я должен достать его первым.

Тос был без сознания.

Он лежал, массивный и все еще под белыми простынями, и его длинные ресницы бросали тени на щеки. Его баки, как возмутители порядка, выбивались из-под белых бинтов, обмотавших голову, а усы, как всегда, свисали по краям рта. Повсюду из него выходили трубки, что-то постоянно в него капало, и грудь его вздымалась — и опадала.

Тос был не дома.

Возле его кровати сидели мать и сестра, наблюдая за его лицом. Миссис Тоскарелли, маленького роста, коренастая, встретила Страйкера в своей обычной манере: как родного сына, возвратившегося с войны. Возможно, она обнимала его еще крепче, чем обычно, — и он также, хотя одной рукой сделать это затруднительно. Когда он освободился, он поздоровался с Мариной. Трудно было себе представить, что она — сестра Тоса: насколько Тос был огромен и звероподобен, настолько же Марина была тонкой и одухотворенной, будто святая с картин Эль Греко. Несмотря на возраст к тридцати и неистовые попытки матери найти ей мужа, Марина все еще была незамужем и неизменно сопровождала повсюду мать.

Миссис Тоскарелли сдержанно кивнула Пински — тот был женат — и улыбнулась Нилсону, который мог считаться женихом.

— Как он? — спросил Страйкер, когда приветствия были закончены.

— Спит, — отвечала миссис Тоскарелли.

— Говорил что-нибудь?

— Нет. — Миссис Тоскарелли вновь села и неотрывно стала смотреть в лицо сыну. — Он спит — мы ожидаем.

— Мы ожидаем, — эхом отозвалась Марина своим мотыльковым голосом.

Озадаченные, полицейские нашли врача, с которым виделись вчера, и попытались получить ответы. Ответов не было. Тос был жив; его показатели были относительно неплохие; сердце работало хорошо, у него был небольшой жар, который, принимая во внимание его травму, показывал, что он — сильный, крепкого здоровья человек.

Он просто еще не проснулся.

Но закончилось ли действие анестезии?

О, конечно.

Тогда почему он не открывает глаза, не говорит, не двигается?

Он еще не готов к этому. Врачи пока не знают, почему. Все ждут.

Страйкер первым произнес это слово: «Кома». Молодой врач вздохнул и кивнул:

— Если хотите, да. Он в коме.

— И… как долго это продлится? — спросил Страйкер.

— При мозговых травмах точно сказать невозможно. Десять минут, десять часов, десять дней — все, что угодно. Мы мало знаем о коматозных состояниях, кроме что разве самых общих параметров. Это может быть просто результатом нервного истощения. Может быть формой самозащиты организма. Отдых от реальности, если хотите, пока организм восстанавливается.

— Отдых — или бегство?

Врач — чья фамилия была Бишоп — пожал плечами.

— Выбирайте что хотите. Все, что мы можем, — контролировать его физические параметры и ждать. Активно вмешиваться в его состояние глупо — может быть, пройдет несколько часов — и он сам выйдет из комы. Мы внимательно за ним наблюдаем. Не волнуйтесь.

— Ручаюсь, что вы это говорите всем, — сказал Нилсон.

18

Клоцман пожал плечами.

— Послушай, Джек, как я понимаю, вам с Тосом не повезло, вот и все. Наступила ваша очередь — ваш номер выпал мерзавцу в тот день.

Клоцман откинулся в кресле, которое тяжело под ним затрещало. Это был невысокий широкоплечий человек с отметинами угрей на болезненном лице, значительную часть которого скрывали очки в массивной оправе. Капитан был болезненно аккуратен и столько же времени посвящал наведению порядка на рабочем месте, сколько и самой работе. У него были ясные представления о должностных обязанностях и ответственности, и он любил соблюдать все правила — до мелочей. Все это подчиненные ему прощали, поскольку он готов был драться за них, за каждого, и был скрупулезно честен и справедлив со всеми, невзирая на свои пристрастия.

За стеклянными стенами кабинета Клоцмана шла сама по себе обычная служебная жизнь: люди поднимали трубки телефонов, неслышно что-то в них говорили; бесшумно двигались машинистки; некоторые нажимали на рычаг кофеварки и беззвучно наливали кофе — как в космическом корабле, только пластиковый стакан не уплывал в пространство.

— Какой-то псих, вот что я думаю по этому поводу.

— Какой-то псих с хорошей стрелковой подготовкой и достаточно смекалистый, чтобы собрать стреляные гильзы.

Клоцман помахал рукой.

— Стрелковая подготовка как раз не слишком хороша, иначе ты не сидел бы сейчас передо мной. А что касается гильз — так все сегодня смотрят телевизор, черт возьми. Поглядят несколько серий «Полиции Майами» — и каждый уже спец в криминалистике, может провести экспертизу своих отпечатков на кухонном столе — и баллистическую экспертизу, вписываясь в ворота гаража. Может быть, свихнулся от долгов? Или с ним приключилась белая горячка? Кто знает?

— Я знаю, что мой партнер выбыл из игры — а я временно нетрудоспособен с одной рукой, — сказал Страйкер. — Я знаю, что мы — копы и кто-то убивает копов весь последний месяц. Я хочу сам выйти на него.

— Я убежден, что ты — выйдешь, — согласился Клоцман. — Тем больше причин тебе не расследовать самому это дело, Джек. Мне не нравится в копах горячность — ты знаешь, Джек. Мне нравятся копы холодные, спокойные, расчетливые — только так делаются дела.

— Это лишь один способ делать дела.

— Насколько я знаю, это единственный способ. — Клоцман сел, взял ручку, положил перед собой какие-то бумаги. — Все в департаменте в ярости, ты — не исключение. Копы патрулируют улицы, мечтая достать этого типа. Нам всем он нужен: мы все хотим сдавить ему горло, Джек. Бог видит, как мы хотим. Но когда ты, как бык, видишь перед собой лишь красную тряпку, — ты не видишь ничего больше. Злой коп — неэффективен, он надел шоры, он ставит свою цель прежде всего, что нужно бы сделать по уму. Может быть, даже вперед того, что нужно по закону. А мне этого не нужно. И в особенности не нужно от тебя. Ты стабильно идешь по служебной лестнице, Джек. Ты имеешь все, что нужно для повышения, — и есть люди, которые предназначают тебя для больших дел, поверь мне. Но если ты будешь покалечен, то они начнут делать ставку на кого-то еще. Ты понял меня?

— На хрена мне повышение по службе?

— А на хрена мне терять одного из лучших людей, которых я знал за всю свою работу? Не нужно, брось, Джек. Прими свою нетрудоспособность как повод отдохнуть и набраться сил, Джек, послушай меня. Может быть, тебе слетать в Англию?

— Чтобы Кейт сошла с ума? Нет уж, спасибо. Лучше я запишусь в библиотеку и стану посещать художественный музей.

— Хорошая идея, — пробормотал Клоцман, опустив голову.

Хороша, как черту — ладан, подумал Страйкер.

Он прошел в свой маленький кабинет и уселся в кресло, которое тоже затрещало, прогнувшись гораздо глубже, чем кресло Клоцмана. Нилсон и Пински уже были здесь.

— Так что? — спросил Страйкер. — Что мы собираемся делать?

Нилсон и Пински переглянулись.

— То же самое, что и прежде, — ответил Пински.

— А что именно — прежде?

— Ты же и так все знаешь… — попытался увильнуть Нилсон.

— Все равно расскажите: я больной человек, меня нужно поддержать и развеселить.

Нилсон пожал плечами.

— О'кей. В случае с вами тот же порядок, как и в других случаях. Первым делом прослеживаем все твои старые случаи задержания и пресечения — и отслеживаем их связь с недавними освобожденными из мест лишения свободы. Плюс недавние освобожденные под залог. Если мы хотим связать ваш случай с другими убийствами, мы закладываем в компьютер столько относящихся к делу деталей, сколько имеем в распоряжении, и сравниваем результат с полученными по предыдущим четырем случаям. И по Хоторну, я полагаю, следует сделать то же. Может быть, в этот раз компьютер что-нибудь да выплюнет ценное; а во все прошлые разы он только жужжал и глупо улыбался. Если что-то промелькнет, тогда мы еще раз сверяемся по картотеке Чейза со всякими психами; плюс картотека типов, ненавидящих копов. Если мы и тогда ничего не находим ценного, у нас в самом деле будут проблемы: значит, нам придется искать вслепую, среди законопослушных граждан, которые прежде не попадали в поле зрения полиции. Или среди внезапно озаренных идеей убийств копа. О, я совсем забыл: еще нужно учесть недавно прибывших в город со всех четырех сторон света: с юга, севера, востока и запада; тех, на кого не заведена учетная карточка, но которые могут привезти с собой все разновидности ненависти и, может быть, заметили твое имя во вчерашних газетах…

— А мое имя было во вчерашних газетах?

— Да, дважды: в сообщении о суде над Бронковски и в статье о снайпере. А этим утром ты уж, конечно, попал во все выпуски. «Последняя жертва» — и все такое.

— По крайней мере, слава заслуженная.

— И посмотрим, что она тебе принесет, — подчеркнул Нилсон.

— Ты забываешь, что она дает нам, — заметил Пински.

— Что?

— Всякого рода самооговоры, учитывая известность, которую любители этого дела получат в публике, — плюс внимание и с нашей стороны, и со стороны прессы. Мы будем вынуждены проверять и этих, — заключил Пински. — А мы еще не закончили с теми, кто сам обвинил себя после случая с Ентолом.

Нилсон впал в уныние:

— Я чувствую, меня одолевает одна из моих головных болей.

— Как у тебя может быть больше, чем одна — если ты сам один? — спросил Пински, двигаясь к двери.

Нилсон изобразил обиду:

— Это нехорошо с твоей стороны, Нед. Это обидно. Ты расстроил меня, так и знай — ты очень расстроил меня. — Он подмигнул и прощально помахал Страйкеру рукой. Через стеклянную дверь ответ Пински не был слышен, но его усмешка сказала сама за себя.

Страйкер криво улыбнулся. Любопытно было наблюдать за расследованием твоего собственного случая со стороны. Но Тос лежал белый и неподвижный в госпитале, а он сидел здесь бездеятельный, как последний осел, не зная, куда идти, что делать.

Он схватил свою кофейную кружку и бросил ее в угол, где она разбилась громко — и окончательно.

Но это не помогло. Совсем не помогло.

Три часа спустя он все еще сидел там. Разбрызганный кофе засох на стенах и полу, и осколки кружки все еще лежали там, куда они упали. Он послушал по телефону сообщение Дэйны, которая была в Сити-Холл и просматривала картотеку, и сам сделал несколько звонков. Дальше он никуда не двинулся.

На улице было уже почти темно, и городские огни стали отражаться от низких облаков, которые затянули небо, принеся с собой теплый весенний дождь. Страйкер хотел зажечь настольную лампу и зарычал от боли, пронзившей плечо. Сидеть неподвижно так долго ему приходилось редко, и тело немедленно среагировало на это. Неподвижная темная фигура за освещенным полем, он был одинок в своем застекленном кабинете, как молчаливая рыба, двигающая плавниками в тени оживленного аквариума. Он наблюдал, как помещение полицейского отделения опустело после одной смены — и вновь заполнилось с наступлением другой. Люди выходящие приветствовали входящих. Некоторые оставались, чтобы обменяться новостями за чашкой кофе, другие просто дружески махали рукой — и уходили развеяться за пивком перед тем, как пойти домой, в другой мир; мир жен, детей — и, в некоторых случаях, мир понимания.

И любой из них мог стать следующей жертвой.

Любой из них мог поймать убийцу.

В любом случае он мог бы все еще сидеть здесь, пока это происходит.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге предстал Нилсон.

— Подбросить домой? — спросил он.

Страйкер вздохнул и поднялся из кресла. С трудом потянул пиджак, на одну руку. Оба — он и Нилсон — не произнесли ни слова, ни в кабинете, ни по пути домой. Подъехав к его дому, Нилсон заглушил мотор.

— Я помогу тебе устроиться, — предложил он.

— О черт, я и сам смогу, — проворчал Страйкер, но был благодарен за компанию, и не стал больше протестовать. Прошли по дорожке, и он вручил Нилсону ключи, а тот отпер дверь и включил свет.

— Спасибо, — сказал Страйкер и протянул руку, чтобы взять ключи, но Нилсон уже вошел и держал для него дверь открытой.

— Слушай, а хорошо ты здесь устроился, — сказал Нилсон, оглядываясь. — Мне нравится.

Он пробежал взглядом по разностильной смеси мебели от модерна до антикварной, по книжным полкам от пола до потолка на дальней стене, по картинам на противоположной, по полированным полам и груботканным занавесям, которые дополняли яркие лоскутные коврики на стенах.

— Спасибо, — устало сказал Страйкер. Он пошел к кухне. — Пивка?

Нилсон посмотрел на него сердито:

— Нет, спасибо. Послушай, почему бы тебе не перестать демонстрировать твой чертов энтузиазм и не полежать? Мне действительно надоело это твое вечное мужество.

— Следует сказать: ваше мужество, лейтенант, сэр, — усмехнулся Страйкер.

— Ах-ах. Это в нижнем городе ты будешь «сэр», а здесь самое лучшее, на что можешь надеяться, — это душевный контакт, — парировал Нилсон. — Посиди, я сейчас сформулирую некоторые вещи в твоем стиле.

Страйкер опустился на кушетку и тут же почувствовал дрожь в ногах. Нилсон был прав: нечего обманывать себя, что ранение не подействовало на него. Так же нечего, как и делать вид, будто он не собирается лично расследовать этот случай. Пускай себе Клоцман говорит «нет», а он собирается кое-что предпринять. Хоть кое-что.

Завтра.

Сегодня же он был странно рад присутствию Нилсона. Наверху были слышны его шаги, а затем он стал спускаться, чтобы выглянуть из окон холла. Страйкер понял, что делает Нилсон: проверяет. Он кивнул. Нилсон, конечно, чуточку осел, но инстинкты у него здравые.

И у него хорошая реакция.

По прошествии нескольких минут Страйкер услышал, как закрылась дверь ванной комнаты. Он взял пульт дистанционного управления и включил телевизор; посмотрел его с минуту — а затем опустился на подушки и заснул.

Он проснулся от звука выстрела.

В панике вскочив с кушетки, он пробежал шагов пять — и наткнулся на Нилсона, который лежал на полу и ругался.

— Сукин сын, вот сукин сын!..

Телевизор не работал.

Экран был расколот, а внутри телевизора что-то вспыхивало.

Страйкера била дрожь, внезапно заболела голова. Он упал на колени рядом с Нилсоном.

— С тобой все в порядке?

Нилсон перевернулся, схватил Страйкера за здоровую руку и потащил за софу.

— Конечно, не все в порядке… — пробормотал он, вглядываясь в темноту в направлении кухонной двери. — Отправляюсь в кухню, чтобы достать нам пива, и цепляюсь за что-то на проклятом ковре. Падаю, моя рука ударяется в дверь — и я толкаю ее внутрь… и тут — выстрелы. Волосы у меня спалило, костюм — к черту, а нервы на пределе. Он еще хочет знать, все ли в порядке! Да лежи, дурак ты этакий! — зашипел он на Страйкера, который начал было отступать назад на локте и коленях.

— Я и лежу, — дрожащим голосом огрызнулся Страйкер. — Что это было?

— Стрельнуло как из пушки… Похоже, дробовик, двенадцатый калибр. Дело в том, что я не знаю, один заряд вышел или два. Может быть, он там ожидает еще одного из нас.

Видя, что делает Страйкер, он повернулся и пополз за ним, на ходу вынимая пистолет. Поскольку пистолет он носил в заднем кармане, движения его казались странными. Осколок стекла задел его по лбу, и тонкая струйка крови стекала на его висок.

Страйкер с пистолетом встал у стены и, прислонясь к ней, начал скользить в сторону кухонной двери, край которой дымился. Это была обычная дверь, не стеклянная. Прижимаясь к стене, он достиг двери и медленно толкнул ее внутрь.

Когда дверь приоткрылась наполовину, послышался второй выстрел.

— Черт тебя возьми, олух проклятый! — заорал Нилсон, пригибаясь за креслом. — Ты что, сбесился?

Приняв теперь уже два заряда, телевизор тихо загорелся. Запах гари смешивался с запахом пороха.

— В первый раз — один заряд, — сказал Страйкер; он все еще прижимался к стене. — Ты встречал когда-нибудь трехствольный дробовик?

— Нет. Но слышал о парнях, которые ходят с двумя пушками сразу. Так что забудь. — Нилсон теперь встал и пробрался по стене к Страйкеру. — Как насчет того, чтобы позвать на помощь? Попросить пощады? Или, в любом случае, — как выбраться отсюда?

— Здесь никого нет, — предположил Страйкер, но было видно, что он не убежден.

— Скажешь… Тогда почему каждый раз, когда открывается дверь, кто-то стреляет?

— Каждый раз она и стреляет. Это адская машинка, Хэрв.

— Это что, твоя теория?

Страйкер стер пот со лба, чуть не ударив Нилсона в глаз своим пистолетом 38-го калибра.

— Да.

— И ты уверен?

— Если он здесь, то слишком он тянет время, следуя за нашими передвижениями, — сказал Страйкер. Ему не хватало дыхания.

— Я, собственно, не мастак в теории полицейской работы… — Нилсон прокашлялся. Дым от горящего телевизора заполнял комнату. — Я еще подумываю и над тем, что мы с тобой, оказывается, подпалили твой дом… А это вряд ли понравится и твоему банковскому счету, и твоей подружке.

— Она как раз искала повод сменить занавески, — успокоил его Страйкер. — Я думаю, нам следует сначала проползти до наружной двери, затем быстро встать и выйти из дома.

— Мне нравится, как ты мыслишь.

Дробовик был прикреплен к кухонному стулу и нацелен в дверь. Хитроумная система веревок и реек обеспечивала срабатывание: как только кухонная дверь наполовину приоткрывалась, дробь попадала в того, кто находился за ней. Даже несколько картечин с расстояния в полтора метра — достаточно, чтобы нанести значительный ущерб, если не смертельный.

— Хорошенькая игрушка, — одобрил Страйкер. Он был в полуметре от двери, когда они только приехали и он предлагал Нилсону пивка. Если бы Нилсон не отказался…

Сейчас Нилсона рвало. Он стоял у раковины и в перерыве между приступами, задыхаясь, говорил, что если бы он не споткнулся на ковре, не упал прежде, чем эта штука сработала, тогда…

— И все же устроено по-идиотски, если учитывать, что дверь открывается внутрь, — продолжал рассуждать Страйкер, подавая Нилсону полотенце. — Если бы она открывалась наружу, то жертва получила бы полный заряд, а так — лишь часть… Но почему тогда именно у этой двери? И почему сразу только один заряд из двух? Зачем все это вообще?

— Кто-то сильно тебя не любит, — предположил Нилсон, приведя себя в порядок, умывшись и вытирая лицо полотенцем. — Мне даже кажется, будто это я и не люблю тебя.

— Вполне может быть, — медленно согласился Страйкер.

Нилсон посмотрел на него поверх полотенца:

— Я пошутил, Джек.

— А я — нет, — заявил Страйкер. Он прошел в холл и начал искать огнетушитель, который купил давным-давно для таких вот как раз восхитительных случаев.

19

— Ты сбрендил? — спросил Нилсон, когда пожар в телевизоре был успешно погашен. — Конечно, мы должны сообщить об этом, Джек. Кто-то устроил на тебя засаду, пытался убить тебя…

— Да, уже я заметил, — сухо сообщил Страйкер. Он вновь лежал на кушетке, попивая пиво и давая успокоиться ноющей руке. Внутренняя анестезия — индейский трюк.

— Дробовик нужно на экспертизу, нужны фотографии…

— Нам ничего не нужно, — сказал Страйкер. — Допустим, мы здесь все оставим на сутки — что плохого случится?

Нилсон посмотрел на него и медленно опустился на кофейный столик, вытирая лоб рукавом, — правда, размазал кровь, а не стер ее.

— Это даст мерзавцу еще двадцать четыре часа — на улицах, для его цели, — сказал он. — Еще двадцать четыре часа, чтобы прикончить тебя — и, может быть, кого-то еще.

— Я хочу его поймать, — заявил Страйкер.

— Прекрасно, мы все хотим его поймать, Джек. И мы поймаем. Но в этот раз он обрел новый почерк и…

— Нет, ты не понимаешь. Я хочу его поймать, — повторил Страйкер.

— О, дерьмо, — простонал Нилсон. — Не говори мне этого.

— Сделай одолжение: позвони в госпиталь, узнай, все ли в порядке с Тосом, — попросил Страйкер. — Это-то ты можешь сделать, так?

Нилсон встал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я звоню.

— Позвони сначала в госпиталь.

— Хорошо, хорошо. Я звоню в проклятый госпиталь, — сказал Нилсон, приняв тон раскапризничавшегося ребенка. — Вот я уже набираю. — Он вполголоса сказал несколько слов и положил трубку. — Тос в порядке.

— Понятно. Теперь звони в госпиталь и убедись лично.

— Но я только что…

— … позвонил Пински. А теперь позвони в госпиталь, о'кей?

Нилсон посмотрел на затылок Страйкера, который виднелся над спинкой софы.

— Ты что — считал звоночки?

— Нет — я читал с твоих губ. Ты позвонишь наконец в госпиталь?

— Бог мой, ты становишься брюзгой, когда в тебя стреляют, — проворчал Нилсон. Но позвонил и убедился, что Тоскарелли все еще без сознания, хотя и ухудшения нет, — и передал информацию Страйкеру. — Удовлетворен?

— Да. А теперь положи трубку.

— Черт, как хочешь, а я вызываю.

Страйкер встал и повернулся к нему, держа наизготове револьвер.

— Положи трубку, Хэрви. Я знаю, что говорю.

Нилсон уставился на него, затем положил трубку со стоном отвращения.

— О черт, Джек.

— Нам нужно подождать Неда. Сядь, Хэрви. — Страйкер показал револьвером на кресло возле двери. Кресло было удобное, низкое — из него так долго вставать… — Сядь именно туда.

— Я бы хотел пойти смыть кровь со лба.

— Сядь.

Нилсон сел.

Десять минут спустя прозвенел дверной звонок. Они оба пошли открывать. Вошел Пински, увидел окровавленное лицо Нилсона, пистолет Страйкера — и зарычал.

— Что все это значит?

— Меры предосторожности против психа, — объяснил Нилсон.

Страйкер поманил их в гостиную. Пински остановился в дверях и уставился на сгоревший телевизор.

— Что за черт?

— Наш друг решил сменить обстановку в гостиной, — объяснил Нилсон. — По крайней мере, он хочет, чтобы мы ему помогли. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, здесь воняет, — объявил Пински, морща нос. В прямом смысле слова. — Послушай, Джек, я еще не обедал, я смертельно устал и…

— Сядь, — сказал Страйкер. Когда оба уставились на его, он повторил громче. — Сядьте же. Черт вас побери!

Они сели.

Страйкер встал над ними, все еще с револьвером. Лицо его было бело от боли и усталости, а глаза сверкали.

— Я думаю, что это коп, — сказал он.

Нилсон и Пински переглянулись, а затем вновь посмотрели на него.

— Вы слышали, — повысив голос, сказал Страйкер. — Коп. Я думаю, это делает коп. Он должен быть копом. — Он махал револьвером перед носом Нилсона, который даже не стал уклоняться. — Кто еще может знать, где находится офицер полиции в каждый определенный момент? Кто еще может так хорошо знать наши привычки, расписание работы, передвижения? Может быть, он даже фальсифицировал вызовы диспетчера, чтобы отправить офицеров туда, где их легче прикончить. У кого еще может быть радиосвязь, да еще на волне полиции?

— У любого, кто наберет денег на радиотелефон, — спокойно заметил Пински. — Ты порешь чушь. Опусти свой револьвер, Джек, не заставляй говорить с тобой грубо.

— Нет, пока вы не пообещаете, что дадите мне время найти мерзавца. Мне нужно, чтобы у Тоса круглосуточно была выставлена охрана; мне нужен водитель, который будет мне полностью подчиняться. Мне нужен доступ к компьютеру, мне нужно…

Пински встал.

— Ни хрена ты не получишь от меня, что тебе нужно, — зло сказал он. — И спрячь свою дурацкую пушку.

Страйкер начал отступать в глубь гостиной.

— Я застрелю тебя, Нед.

— Не застрелишь, — сказал Пински. — Я давно тебя знаю, Джек. Отдай револьвер и ступай спать. Мы со всем разберемся. Если это коп — если это кто угодно — мы все равно достанем его. Оставь это для нас. — Он жестом остановил Страйкера, пытавшегося возражать, и продолжал: — Разве ты не доверяешь нам? Разве не ты учил меня всему, что я знаю? Не ты? — Говоря это, он моментально потянул руку и выхватил револьвер у Страйкера. Проверил, заряжен ли тот, увидел, что предохранитель спущен — как он и думал.

Положил револьвер в свой карман. Мягко наступая, он подталкивал Страйкера к софе, пока тот не оказался возле нее. Затем он нажал на его здоровое плечо и заставил Страйкера сесть.

— Джек просто устал, — сказал он Нилсону, будто это объясняло все.

— Он рехнулся, — сказал Нилсон, стыдясь, что сам не уложил Страйкера. Но черт побери, этот сукин сын довольно страшен, когда впадает в бешенство.

— Теперь рассказывай, что случилось.

Нилсон рассказал. Все это время Страйкер сидел на кушетке, опустив голову, ничего не говоря, — поверженный человек.

Когда Нилсон закончил, Пински вышел в кухню и огляделся, а затем вернулся.

— Я доложу, — сказал он, берясь за телефон.

— Нет, не… — начал было Страйкер.

— Прости, Джек, но ты знаешь, что это нужно, — твердо сказал Пински. — Некоторые правила и я обхожу, но не в этот раз. Это для твоего же блага.

— Черт возьми, послушай же меня! — заорал Страйкер. И он повторил то, что говорил до сих пор. — И еще. Я думаю, что знаю, кто это. Я думаю, это Тим Лири.

— Интересно… — сказал Пински. Его рука все еще была на телефоне, но трубку он не взял.

— Ты раньше так не думал, — напомнил ему Нилсон.

— Он раньше и не говорил, что это Лири. Он только сказал «коп».

— С чего бы это Лири начал убивать полицейских? — спросил Нилсон.

— Потому что он ненавидит наш департамент, — сказал Страйкер. — Он ненавидит всех нас. Это видно по его глазам. Ты же был в суде, Нед. Ты был на процессе Бронковски. Ты видел, как он смотрел на нас, — ты должен был разглядеть ненависть в его глазах. Он хочет заложить нас, но его не приводят к присяге, вот он и избрал другой путь: он по одному уничтожает нас, и будет это делать, пока кто-нибудь не остановит его.

— Я не уверен, что согласен с твоей версией, — медленно проговорил Пински. — Разве он не под наблюдением?

— Нет, — пояснил Страйкер. — Я спросил по телефону.

— Разве к нему никто не приставлен? — удивился Нилсон.

— Нет.

— Бог мой — почему?

— Догадайся.

Пински и Нилсон переглянулись.

— Друзья? — предположил Пински.

— Что-то знает? — высказал свою версию Нилсон.

— Выбирайте кому как нравится, — сказал Страйкер.

— А ты думаешь, что это он все сделал? — спросил Пински, указывая на дверь кухни и развороченный телевизор.

— Кто еще мог сделать это? — возмутился Страйкер. — Я уверен, если мы поищем, то сможем найти связь между всеми убитыми офицерами и Лири. Но он промахнулся с Тосом и мной. Теперь дважды — со мной. И наверняка попытается убить меня снова. Он сумасшедший, но слишком хитер, чтобы это показать.

— Тогда вы с Тосом нуждаетесь в охране, — сказал Пински.

— Тос — да, но я не… — начал Страйкер и остановился. Снаружи послышался вой сирены.

Нилсон подошел к окну и выглянул.

— Кажется, кто-то из соседей все еще верит в полицию, — сказал он. — Черно-белая машина у подъезда и двое в форме идут сюда.

— Черт побери, черт побери! — провыл Страйкер.

Пински посмотрел на Нилсона.

— И как раз когда все так хорошо пошло, — проговорил он.

20

В палате было темно и тихо, разве что слышно было жужжание приборов, контролирующих состояние Тоскарелли. Страйкер, выглядевший устало, опустился на стул возле постели. Он посмотрел на профиль Тоса — и вздохнул.

— Дело в том — что бы там ни делал Пински, он никого сюда не посадит до утра, правда? Даже если он получит разрешение на это вообще, — сказал Страйкер. — Так что, пока такие вот дела, я посижу здесь, пока не придет твоя мать, ладно? Не думаю, что кому-то удастся проникнуть через кордон твоей престарелой леди и твоей сестры Марины. Она, может, и выглядит как ангел, но у нее костлявые кулаки. Если я выскажу ей свои опасения, даже у сестер возникнут проблемы — как к тебе проникнуть.

Тос ничего не отвечал.

— А если Пински не удастся уговорить Клоцмана выставить охрану, я снова приду завтра ночью. Есть возражения?

По-видимому, у Тоса не было возражений.

— Как я думаю в настоящий момент, это должен быть Лири, — доверительно продолжал Страйкер. — И что мне нужно — это чтобы у меня были развязаны руки, ты понимаешь? Ты знаешь, я люблю действовать на свободе, правильно?

Тос все понимал.

Страйкер рассказал ему обо всех своих мыслях, о телефонных справках, которые он навел, сидя в своем кабинете долгий этот день, и, наконец, рассказал ему о дробовике.

— Так что я выкинул такую штуку: когда приехал Клоцман со всеми этими мальчиками из экспертизы, я упал в обморок — якобы от нервного напряжения, понимаешь? Это было жалкое зрелище. Нилсону пришлось нести меня наверх. Я был полной развалиной. А когда Пински позвонил моему врачу, тот по моей просьбе пообещал Клоцману, что отошлет меня в санаторий за городом, где я буду в полной безопасности. Так что вот я уже здесь, в санатории под Филадельфией, отдыхаю и хорошо себя веду. Глянь в мое лицо — разве я не наслаждаюсь отдыхом?

Тос бы его не выдал.

— А теперь я начну охотиться на Лири — за тебя. Я вытрясу из него все кишки. Я собираюсь арестовать его. Черт возьми, я арестую его.

Удовлетворенный тем, что проинформировал своего партнера, обрисовал ему ситуацию, Страйкер позволил себе задремать на стуле. Это был не рядовой сон рядовых граждан, а неглубокий, тревожный сон только что родивших женщин и старых копов. Его мозг рассортировывал шумы в комнате: любой новый звук, любой щелчок, шепот, стон, шаги — и все, что было необычного. Его мозг дал бы сигнал тревоги, если что-то случилось бы.

Он доверял своему мозгу.

Но ничему более.

— Ты можешь вести машину?

Дэйна стояла возле постели; завернувшись в полотенце, оставив на полу влажные следы, когда бежала из ванной.

— Конечно, я вожу машину. Кто это?

— Это Джек Страйкер. Я внизу.

— Разве тебе не следует быть в постели? — Когда на этот вопрос не поступило ответа, Дэйна сжала зубы. — Это не приглашение, черт побери, а просто вопрос о твоем здоровье.

— Я прекрасно себя чувствую. Можно с тобой поговорить?

— Не знаю, есть ли мне о чем говорить с тобой. Мне сказали, что ты отстранен от расследования.

— Да… вернее, и да — и нет. По большей части я в вынужденной голодовке. Я заказал завтрак, но не могу съесть его сам. Не могла бы ты сойти вниз и нарезать для меня бекон, если не трудно?

— Понятно: требуется гуманитарная помощь.

— Можно и так сказать.

— Дай мне несколько минут.

— Я — в гриль-баре, столик в углу направо.

Она пришла и села напротив, пододвинула к себе его тарелку и начала резать бекон. Взглянула на него и поморщилась.

— Ты уверен, что сможешь прожевать это без посторонней помощи? Ты выглядишь совсем слабым.

— Моя внешность обманчива… рефлексы молнии и тело атлета, совершенное, как…

Она придвинула к нему тарелку.

— Заткнись и ешь.

Он старался как мог, пока она заказала кофе, апельсиновый сок, булочки. Когда все было съедено, она зажгла сигарету.

— Я не знал, что ты куришь, — сказал Страйкер.

— Я не курю, — ответила она.

— Но… — Он взглянул на ее угрюмое лицо и умолк. — Рад это слышать, — чуть погодя добавил он. — Курение плохо на тебя подействует.

— Говорят… — Дэйна с опаской смотрела на него.

Он выглядел слегка очумелым в это утро. Не зная его долго, можно было подумать, что он вообще не в себе. Она слышала, что он потерял много крови, но сейчас его глаза горели — от жара? — и щеки полыхали тоже. Она сдержала порыв — потрогать его лоб и сосчитать пульс… судя по выражению его лица, он сбил бы ее с ног, если бы она попыталась. Несмотря на рану, которая, видимо, мучила его, она видела в его лице выражение спресованной энергии и агрессии, которое она заметила, когда впервые встретила его. У нее было ощущение, что он представляет проблему — большую проблему для всех, даже для себя самого. Часть ее существа тянулась к нему, часть — боялась его. Она затянулась и постаралась не закашляться.

— Зачем тебе знать, умею ли я водить?

— Потому что я хочу, чтобы ты вела машину.

— Ты оставляешь департамент и основываешь таксомоторную фирму?

— Мне нужно преследовать подозреваемого, а я сам не смогу вести… — Он указал на раненую руку. Она видела, как напрягалось его лицо при каждом болезненном движении.

— Я думала, тебя не допускают к расследованию.

— На самом деле… — начал было он, но остановился. Придавил ее взглядом маньяка и широко, чарующе ей улыбнулся. — В самом деле, я основываю свою фирму. Это сулит гору развлечений. Есть и программа разделения доходов. Войдешь в долю?

— Распорядок работы?

— Распорядок работы таков: пока не поймаем. — Чарующая улыбка сошла с его лица.

— Кого?

— Его — Тимоти Лири. — Он рассказал ей суть дела и свою версию. — В настоящий момент у меня нет ответа на многие вопросы. К тому же я сейчас должен быть в санатории.

— В самом деле? И дела идут на поправку?

— Пока кто-то будет резать для меня бекон. Чтобы преследовать Лири, мне нужно две вещи: кого-то, кто бы водил для меня машину, и кого-то, кто был бы горазд в компьютере, чтобы вычислить связь между жертвами и Лири…

— Даже если этой связи не существует?

Страйкер поморщился:

— Она существует. Должна существовать.

— Почему?

— Потому что я говорю это. — И маниакальный блеск в его глазах усилился.

— Потому что ты хочешь добраться до Лири?

Он увидел в ее глазах подозрительность и попытался сбавить обороты.

— Потому что мне нужен снайпер. Если это не Лири, мы можем исключить его. — Он тяжело вздохнул. — В любом случае мы работаем на департамент. У меня есть подозрения, так давай раскрутим это дело. В любом случае, на что еще я гожусь, черт возьми?

— Я не знаю насчет тебя, но думаю, что я не подхожу для многого, — сказала Дэйна. — И первым делом я гожусь лишь для той работы, для которой была послана.

— Тогда — делай ее. Но делай ее со мной.

Она глубоко затянулась, погасила сигарету, сдвинула пустые тарелки.

— Кто у тебя на компьютере?

— Нилсон.

Она подняла брови:

— Не кажется ли это тебе… ненадежным?

— Весьма.

— А не мог бы он потерять эту работу?

— Мог бы. И Пински тоже.

— Бог мой, а что Пински для тебя делает?

Он усмехнулся:

— Пински? Он занимается Подозреваемым номер два.

21

Дэйна согласилась водить машину на том условии, что сможет контролировать действия Страйкера. Перед этим она извинилась и пошла в свою комнату переодеться.

И позвонила Нилсону.

— Что мне делать?

Нилсон был пойман врасплох; он был по голову занят тем, чтобы изображать работу за своим столом — и одновременно тщательно маскировать свой неослабный интерес к компьютерному терминалу внизу; поэтому сразу он не мог ничего посоветовать. Ему бы хотелось, чтобы она приехала помочь ему в компьютерном поиске. Это усилило бы впечатление, что он работает за своим столом, и развязало бы ему руки. А так ему приходилось полагаться лишь на старую и непрочную дружбу с оператором компьютера, и он не знал, сколько еще тот будет благосклонен к нему.

Дэйне дали бы доступ к компьютеру безо всяких вопросов.

С другой стороны, поручить вождение машины Пински или предоставить это самому Страйкеру было еще более рискованно, так как явилось бы прямым нарушением приказа Клоцмана отстранить Страйкера.

Дэйна же не подчинялась местному начальству.

С третьей стороны, кому-то нужно было следить за Страйкером, чтобы быть уверенным, что его вновь не подстрелят или он не вляпается в другую неприятность.

— Что ты сама предлагаешь? — спросил Нилсон, рисуя круги на блокноте.

— Ты чего-то достиг с отчетами?

— Вроде того. Лири был детективом в чине лейтенанта, приписанным сразу к двум округам, где были жертвы среди полицейских. Данные говорят о том, что он был в контакте с ними хотя бы недолгое время. С Ентолом, правда, связи не установлено. С Хоторном — тоже. Я работаю над этим.

— Я могла бы тебе помочь в этом?

— Конечно. И даже могла бы помочь с компьютером.

— А что Пински — могу я работать с ним?

— Нет — он женат.

— Я жалею, что позвонила.

— Нет, подожди. Прости, ладно? Я не знаю, где Пински на данный момент. В соответствии с расписанием у него свободный день. Когда я позвонил ему, Нелл сказала, что он еще спит.

— Джек сказал, что он преследует подозреваемого номер два.

— Кто бы это мог быть, черт возьми? — Нилсон был в замешательстве.

— Не знаю. — Голос Дэйны звучал раздраженно. — Ты думаешь, Джеку можно позволить действовать? Мне кажется, он слегка… слегка…

— Тронулся умом?

— Слегка нетверд.

— Умом — или телом?

— И то, и другое.

Это уже позволяло что-то посоветовать ей.

— Повозись с ним некоторое время. И позвони мне, если ситуация осложнится. — Он дал ей номер телефона в Отделении отчетов. — Если я не там — я здесь, о'кей? Но никому не говори.

Наступила пауза.

— Я знаю этот номер, — сказала Дэйна. — Я сама сидела там, когда впервые приехала. Офицера полиции, старшего в Отделении, зовут Кэрол, не так ли? Блондинка? Такая… крупная?

— Да, Кэрол Шектор. Она ростом всего лишь до моей галстучной булавки.

— Я не в том смысле.

— Да, но я не имел в виду, что она часто наклоняет голову к моей булавке. Ревнуешь?

— Нет, чувствую облегчение. Ты можешь для разнообразия приударить за кем-то еще.

Он усмехнулся.

— Не слышно, чтобы ты чувствовала облегчение.

— Пока.

Он медленно положил трубку и улыбнулся.

— Черт меня возьми, если я не прав, — пробормотал он. — Она волнуется из-за меня.

— Ты можешь улыбаться телефону хоть целый день, Нилсон, — он не влюбится в тебя, — сказал Чейз, проходя мимо.

— Знаю, у меня никогда не получалось с телефонами, — согласился Нилсон с отсутствующим видом.

Чарли Хэйфф был охранником в комнате суда номер три более двадцати лет.

— Я видел, как они приходили, и видел, как их уводили, — любил рассказывать он любому, кто захочет послушать. В серой форме и фуражке с козырьком, Чарли стоял возле двери, охраняя судебный процесс.

К счастью, у него были перерывы на кофе.

Нижний кафетерий во Дворце Правосудия был с мраморными стенами, с мраморным полом, и такой же гулкий, как котельная. На звон посуды и скрип тележек накладывались примерно пятьдесят разговоров, и, казалось, они поднимаются ввысь вместе с сигаретным дымом. Тем, кто был привычен, этот шум был что затычки в ушах. Как только вы наклонялись к собеседнику, прикладывали ладонь к уху и привыкали читать с губ, вы могли уже понять все сказанное, включая номер банковского счета. Страйкер и Чарли были старыми знакомыми. Дэйна пыталась понять, что они говорят, не могла — но и не жаловалась.

— Конечно, знаю, кого ты имеешь в виду, — сказал Чарли через горку морошки, которая плавала на его горячем шоколаде. — Огромный такой урод в кашемировом пальто. Я знал Лири давно, с патрульного копа, когда он приходил время от времени в суд, как вы все, чтобы дать краткие показания. Злобный такой сукин сын — прошу прощения, леди. Но его теперь нет, однако.

— А вообще он был сегодня здесь? — спросил Страйкер.

— Он был здесь утром, но ушел перед ленчем. Насколько я знаю, он не возвращался. А что он натворил?

— Я еще не знаю, натворил ли он что-нибудь, — сказал Страйкер. — Просто хочу его найти. Он каждый день приходил в суд во время процесса Бронковски? Когда я давал присягу, он был здесь.

— По большей части — каждый день. В некоторые дни он уходил рано — или, наоборот, не появлялся до ленча, но по большей части — каждый день. Наказать бы паразита. Они собираются его привлечь? Я слышал, он много чего знает.

— Это да. Знает он много. Ты можешь припомнить, в какие дни его не было?

— Черт, нет, конечно. Возьми мне еще шоколаду и пончик, чтобы я вспомнил. Нет, убери свой кошелек, парень. Я имею в виду, мне нужно сделать мозговую трансплантацию или как его там… у тебя нет, часом, лишних мозгов в кармане?

— Не понимаю.

Хэфф постучал себя по виску:

— Память уходит. Каждый проклятый день кажется похожим на другие, все мешается в памяти. Что я помню, например: я помню, что у меня было на ленч, но это ведь не одно и то же каждый день. Знаю, что вчера на ленч у меня был печеночный паштет, а мясной рулет — где-то на этой неделе, ну и все. При такой работе тебе не нужно помнить больше, чем день-два, только и работы: открой дверь, закрой дверь; скажи им, где туалет; скажи, что я сегодня в суде, — вот и вся моя работа. Она как-то называется, но я не помню даже этого. Могу, например, припомнить прошлый год: нужно тебе? Хочешь узнать, что было в позапрошлом году? Тогда я — твой. Могу рассказать тебе о компании Дэйви, или когда я служил на железной дороге…

— Так, значит, Лири присутствовал в суде нерегулярно? Это все, что ты можешь сказать?

Хэфф кивнул.

— Да, нерегулярно. Такая уж у меня память, можно сказать. Простите, но я не могу больше ничем вам помочь, ребята. Может, другие охранники? Гэрри или Пэт?

— Нет, спасибо, мы их уже спрашивали. Они тоже были на заседаниях в зале номер три…

— …время от времени? Это так. Я-то здесь все время, но могу припомнить лишь половину, а они где-то пол-времени — но не могут припомнить ничего.

— Ну, спасибо за помощь… — начал было Страйкер.

— Слушай, ты можешь спросить этого… карикатурного парня, — внезапно сказал Хэфф.

— Карикатурного парня?

— Ну да, того, что рисует для газет: сидит себе в углу и рисует всех. Он сможет рассказать, в какие дни ваш человек был — и не был. Он аккуратно так рисует — потому что в зале суда нельзя фотографировать, понятно? Он-то бывает здесь, как бы ты выразился, регулярно. Не могу припомнить его имени, правда.

Они поблагодарили Хэффа и ушли. Когда они выходили из кафетерия, они все еще могли слышать его бормотание насчет «регулярно-нерегулярно». Видимо, слово принесло ему массу удовольствия.

Художника они пригласили позавтракать в более спокойном месте, чем кафетерий, и Страйкер наконец-то раздобыл сведения, которые его интересовали. Когда художник возвратился в зал суда, Страйкер стал сравнивать добытые данные со временем совершения преступлений — и аккуратно заносить все в свой блокнот.

— Он мог совершить первое убийство, — сказал, подумав, Страйкер. — И мог прикончить Хоторна, так?

— Предположительно, — согласилась Дэйна. Она наблюдала за Страйкером: он, все еще выглядевший больным, увлеченно листал страницы. Работать одной рукой было неудобно, но она не предложила помощи. Она была и в выгодном, и в невыгодном положении одновременно. Ее босс в Вашингтоне предоставил ей относительную свободу для установления подробностей гибели Хоторна — но у нее не было иллюзий: в ее полномочия не входила помощь этому покалеченному детективу, да еще наперекор приказу его начальства.

С другой стороны, она уже влипла в неприятности, — так какая теперь разница? Столько лет подавляла свои эмоции — и вдруг открыла душу изумленному Хэрви Нилсону. Чего теперь скрывать? Почему бы не пойти ва-банк?

— Это он, — еле выдохнул Страйкер. Его лицо светилось удовлетворением. — Это Лири — он их всех прикончил. Каждого. Он не был в суде в каждый из дней, когда погибал офицер.

— Это ничего не доказывает, — спокойно сказала Дэйна. — Ты знаешь одну сторону дела: где не был Лири в те дни. Ты не знаешь, где он был, так?

— Это мы выясним на следующем этапе, — сказал Страйкер, вставая. — Заплати по счету, ладно?

— Что?!

Он посмотрел на нее и улыбнулся невинной улыбкой.

— У меня мало денег, и я не могу воспользоваться кредитной карточкой, правда? Я же нахожусь в санатории возле Филадельфии, и красивые сестрички гладят меня по головке.

— Пусть у них будут наждачные ручки, — пробормотала Дэйна, доставая сумочку.

22

— Не понимаю, как это ты можешь, — пожаловался Пински, ежась в своей старой куртке и спортивных туфлях. — Как ты выдерживаешь здесь?

— Привык, — отозвался Майк Ривера. — После первого дня голода — перестаешь его ощущать. После второго дня — перестаешь замечать грязь. После третьего или четвертого — не чувствуешь своих ног. И так далее. Я думаю, с ними была такая же эволюция, плюс пьянство — это отупляет. — Он оглянулся. — Вы его еще не выследили?

Пински зорко следил за улицей.

— Нет пока. Так как ты здесь освоился?

Они шли по Френч-стрит, опустив головы, и горлышки бутылок в коричневой бумаге торчали из их карманов. Они делали вид, что им ни до чего нет дела. Игнорировать жизнь на Френч-стрит было нелегко, учитывая запахи, звуки и общее уныние, которое витало в воздухе и от которого тошнило. Пински определенно чувствовал, как что-то стоит поперек горла: ему было трудно сглатывать.

Ривера пожал плечами.

— После гибели моего сына я прочел кучу книг по психологии. Пытался понять. Карла — она не хотела понять, она просто замкнулась в своем несчастье и терзала сама себя. Она была хорошим копом, черт возьми, ты знаешь. Но всегда слишком требовательна к себе — всегда пыталась достичь еще большего, одержимая идеей совершенствования. Я-то всегда плыву по течению, ты знаешь. Вот почему меня такое назначение устраивает. Я, как критик, клонюсь вместе с ветром, становлюсь частью сценария. Но мне хотелось понять, как так случилось, что мой мальчик погиб — а другие нет. Почему именно он? Этот мерзавец, убийца — из хорошей семьи. Деньги в семье водились, не то что в моей — я вышел из грязи. Прямо из ничего.

— И погляди, где ты сейчас! — съязвил Пински.

Ривера огляделся и усмехнулся.

— Да. Я пытался понять, какая разница между им — и мной, понимаешь? Это сломило Карлу, но я пытался выработать решение, потому что подумал, что хороший коп должен знать это все. Тем более, когда мы с ней разошлись, у меня появилось много времени. Чтобы не сойти с ума, я начал делать добровольную работу здесь и там. Я узнал эту улицу. Однажды мне пришла в голову идея, что такое полулегальное мое положение здесь будет полезным, и я сказал об этом капитану. Он сказал «попытайся», и вот я пытаюсь. Пока.

— Но, Бог мой… — Пински не мог отыскать слов.

— Может быть, это тоже имеет отношение, — согласился Ривера.

— Что — имеет?

— Иисус Христос, — ответил Ривера. — Во мне сильна вера, Нед. Это помогает: верить в Бога, особенно здесь. Когда ты таков, как люди здесь. Самое тяжелое — это игнорировать все, не принимать ничего на себя. Я имею в виду, мы с тобой привыкли предпринимать что-то, когда видим боль, преступление — или что там еще, понимаешь? Вот почему мы становимся копами, в первую очередь. А здесь я должен все пропускать мимо глаз и мимо ушей. Ты не поверишь, чего я здесь навидался; но я был вынужден ничего не предпринимать, ничего не говорить, просто стоять в стороне и смотреть. Не знаю, может быть, это меня и прикончит когда-нибудь. Учишься в академии, стараешься годами жить по закону, как говорят, а затем кончаешь тем, что стоишь себе в лохмотьях и наблюдаешь, как какой-нибудь мерзавец приканчивает жертву прямо на улице. Я даже сам совершил несколько преступлений… что ты об этом думаешь? Но это — часть сценария, часть игры. Мне это ненавистно, но я должен делать это, чтобы работать по своему плану, так?

— Как служащий в приюте?

— Ты имеешь в виду Фини, который берет пять процентов взятки за услуги по счетам? Да, как он.

Пински был изумлен:

— Он — берет?

— Что ты имеешь в виду: берет? Разве вы не поручали мне выяснить это?

Пински пожал плечами.

— Мы думали, тут что-то большее.

— Что большее — десять процентов?

— Нет, что-нибудь иное. Пять процентов — это недостаточно, чтобы убить кого-то, правда?

— Для тебя и для меня — недостаточно. Но здесь убивают друг друга за пару ботинок. Для них — это жизнь, пара ботинок. Когда это — все, что ты имеешь, это целое состояние, правда? Разве ты не станешь драться насмерть за свое состояние: семью, дом, машину, банковский счет? Наверняка станешь. Ну вот, для них пара ботинок иногда равноценна всему этому. Или пальто. Или бутылка водки. Целое состояние. И они дерутся. Иногда — убивают.

— А ты становишься туземцем, Майк.

Ривера ухмыльнулся:

— Я возвращаюсь домой каждые десять дней. Я трачу на себя всю зарплату. У Карлы хорошая работа, она не хочет алиментов, поэтому я снял огромную квартиру, сам ее обставил. У меня там ванная, я переодеваюсь в чистые вещи, хожу по чистым комнатам, ем в хороших ресторанах, делаю отчет в округе и все такое. Как все. Как раньше. А потом возвращаюсь сюда. В первый день тяжело. А после, как я сказал, — привыкаешь. И я никогда не остаюсь здесь больше чем на десять дней. Никогда. — Он помолчал и отпил из бутылки. Вытерев рот рукавом, тихо продолжал. — Мы посмотрели всю улицу, Пински. Ты уверен, что он — здесь?

— Да. Думаю, нам нужно пойти назад, к костру.

Ривера пожал плечами.

— Меня устраивает. — Они повернулись и пошли обратно к заброшенной стоянке, где местные обитатели устроили костер в старой бочке из-под бензина. Через дыры в ней было видно дымное пламя горящего мусора, и жар вырывался из нее, заставляя воздух вокруг дрожать. Пински и Ривера подошли и молча ждали, пока не освободится место, а затем незаметно ввинтились в толпу и стали греть руки у бочки. Перед тем как поехать в Нижний город, Пински специально потер ладони о землю в саду, но в сравнении с руками Риверы его руки казались чистыми.

— Поделись, — предложил один из бродяг, увидев бутыль в коричневой бумаге, торчавшую из кармана Пински.

— Ладно, — сказал Пински и протянул бутылку рядом стоящему.

— Я первый, — сказал кто-то, вероятно, лидер этой группы. Он был высок и грузен, и выглядел отъевшимся. Его лицо было широким, и над бровями шли отметины шрамов. Вероятно, он был прежде боксером, потому что вид у него был угрюмый и несговорчивый, какой получается от расплющенного многими ударами сознания. Он понимал, что есть вражда; понимал, что нужно властвовать, — но больше он понять был не в силах.

Человек, взявший у Пински бутылку, поспешно передал ее боксеру, тот приложился надолго, опустошив ее почти на треть.

— Много… — заметил Пински.

Боксер окинул его враждебным взглядом.

— И что?

Пински пожал плечами:

— Ништо. Я просто думал, отопьешь — и я получу ее обратно, понял?

— А если не получишь?

— Значит, не получит, — быстро сказал Ривера. — Слушай, Хэм, он новичок здесь. Он ни фига не знает, о'кэй?

— Тогда его следует поучить, — бросил Хэм, передавая бутылку следующему. Следующий быстро отпил сколько смог, прежде чем из его рук и рта ее выхватил еще следующий. Бродяги сгрудились, каждый пытался ухватить свою долю. Но Хэм стоял и подозрительно глядел на Пински.

— Извини, — покорно сказал Пински. — Не знал, что костер твой.

— Да?

— Я имею в виду, твой костер — твоя доля больше, так ведь? — бормотал Пински. — Разводил его и все такое…

— Откуда ты? — спросил Хэм.

— Кливленд — он из Кливленда, говорит, — вставил слово Ривера.

— Разве в Кливленде одни дураки? — спросил Хэм, наслаждаясь унижением Пински.

Ривера засмеялся.

— Они ничего не знают там в Кливленде, поэтому он сюда и притопал, правда, Вшивый?

— Чего это его зовут Вшивый? — скривился боксер. — У него что — вши?

— Чудак, у нас у всех вши, — загоготал маленький человечек в десятках свитеров и рубашек, из-под которых его худые ноги в джинсах торчали будто две голубые зубочистки из кучи тряпья.

— На мне нет вшей, — громко объявил Хэм, бросив грозный взгляд на маленького. — Я мылся на прошлой неделе в приюте.

— Они зовут его Вшивый, потому что он похож на Вшивого Кролика, — сымпровизировал Ривера.

— Никакой я не кролик, — сердито возразил Пински.

— У тебя большие уши, — сказал сгорбленный в плаще, который присоединился к компании слишком поздно, чтобы успеть глотнуть дармового виски. Все посмотрели на уши Пински.

— Его уши вовсе и не большие, — заявил Хэм.

— Я не размер имею в виду, — продолжал новенький. — Я говорю — у него на уме другое, потому что он — коп. Разве не так, Вшивый? — кличка вызвала всеобщий смех. Когда отсмеялись, все уставились на Пински. — Ты слышал: разве не так?

Ривера отошел от Пински — чтобы сделать вид, что тот зачумленный для него.

— Иисус — ты шутишь! — закричал Ривера. — Я уже двадцать минут треплюсь здесь с ним, и он ни разу…

— Что ты сказал? — потребовал ответа Хэм. — Что ты ему сказал?

— Ништо. Ништо я ему не сказал ни про што. — Ривера отчаянно оправдывался.

— О чем он тебя спрашивал? — настаивал Хэм.

— Ни про што не спрашивал! — закричал Ривера пронзительно.

— Спрашивал он, можешь ты чего-то достать? — надвигался на него Хэм. — Спрашивал: ты, дескать, знаешь — что?

— Ничего такого, ничего!

— А что это: «ты, дескать, знаешь — что»? — не подумав, ляпнул Пински. Сработала сила привычки, выяснять до конца, но тут он подставился.

— Ты, мразь, — зашипел Ривера. Он сильно толкнул Пински по направлению к улице. — Убирайся, мразь. Вали отсюда!

Пински пошел к улице, но голос человека в плаще преследовал его.

— Он меня раз остановил, — жаловался тот бродягам. — Ни за что, просто за то, что я шел по улице, сукин сын. Просто за то, что шел по чертовой улице.

— Я не знаю, что за туфту ты гонишь, — через плечо бросил Пински. — Ты обознался. Я не какой-то вонючий коп. Вы, парни, смешали меня с дерьмом — так я возьму еще бутылку и не стану делиться уж ни с кем!

Вся компания, гревшаяся вокруг пылавшей бочки, тронулась следом за ним. Никто не торопился. Все будто знали, что именно сейчас начнется. Все, кроме Пински, ждали этого.

— И что же ты тут делаешь, коп? — осведомился Хэм, хватая его за рукав и останавливая.

— Никакой я не коп, — настаивал Пински, стараясь не испугаться. Он знал, что патрульная машина проходит по Френч-стрит каждые двадцать минут, но не мог припомнить, когда в последний раз видел ее. — Тот парень обижен, потому что ему не хватило. — Он понимал, что теперь его дело безнадежно, но продолжал говорить, тянул время. Бродяги окружили его. Это должно было произойти. Ему ничего не оставалось, как драться, защищать себя.

— Нам всем не хватило, — сказал кто-то. — Если ты коп — у тебя есть пушка. Мы можем продать пушку. Может, у тебя и деньги есть? Есть у тебя деньги, коп?

— Давай посмотрим, — сказал Ривера, быстро подойдя к Пински, прежде чем жадные руки проникли в его карманы. Его рука залезла под куртку Пински и схватила полицейский значок. Он достал его на свет.

— Ух ты, а он и вправду коп, смотри! — Он помахал значком, и тот блеснул золотом.

Бродяги бросились на копа.

Пински сделал все, что мог сделать в таких обстоятельствах, у него были большие кулаки. Но нападавших было слишком много — на одного. Хэму здесь отдавалось преимущество, очевидно, из-за его силы. Но и другие были не промах. Кровь потекла на одежду Пински, когда он вырывался и пытался оторваться от своих преследователей. На него градом сыпались пинки и удары. Одним быстро опухающим глазом он увидел, как Ривера скачет вокруг костра, держа в руках его пистолет и значок.

В пылу драки Пински все же сохранял достаточно благоразумия, чтобы не обвинять Риверу. То, что произошло, было неизбежно — с того самого момента, когда человек в плаще произнес «коп». Даже если бы было доказано, что это не так, они бы и тогда его били — просто для развлечения; и потому, что он — новый на улице; и оттого еще, что, если уж он купил одну бутылку — значит, у него достаточно денег, чтобы купить вторую. Быть битым очень плохо — но потерять пистолет и значок было бы еще хуже.

Ривера принял меры, чтобы они не достались никому больше. Но, корчась под градом ударов, под вой ненависти, рвущийся из десятка глоток, Пински понимал, что это — единственная помощь, которую ему мог сейчас оказать Ривера. Как там он сказал?

Самое трудное — игнорировать некоторые вещи.

Поверженный, Пински увидел, как человек в плаще убегает от толпы, пока он старался вырваться из-под массы вонючих тел и грязных одежонок, которые копошились вокруг своей жертвы. Он постарался отползти, но они держали его за руки и за ноги так, чтобы он был беззащитен перед ударами и пинками. А удары следовали часто. Слишком часто. Очень часто.

Теперь ему не было видно Риверу. Может, он побежал за помощью. Может быть, последовал за человеком в плаще, оставив Пински на растерзание. Эти люди боятся мокрых дел — они скоро остановятся.

Но бродяги не собирались останавливаться.

Подозреваемый номер два уходил.

— Дерьмо! — прорычал Пински, делая сверхчеловеческое усилие, чтобы сбросить с себя придавившего его человека. Ему не удалось… Все подернулось красной пеленой — а потом стало черно, и мир превратился в месиво из шума и рычания, из боли и пинков. Он чувствовал спиной острый край валявшейся на земле банки, жидкую грязь улицы и камень. Кто-то поднял камень. Кто-то поднял его — и Пински увидел грубую его поверхность, зажатую грязной ладонью — ладонью ненавидящего его незнакомца.

А потом Пински вообще ничего не видел.

23

Нилсон все более воодушевлялся.

Может быть, у Страйкера все-таки верная идея. Связи обнаруживались: иногда незначительные, но это были связи. Связи между Лири и почти каждой жертвой.

Лири служил в том же округе, что и Рэндолф. Он преподавал методику расследования в том колледже, который посещал Сантоза. И Сантоза получил там высшую оценку.

Долгое время пришлось отыскивать связь с Ентолом, но, когда она все же обнаружилась, Нилсон усмехнулся и удовлетворенно похлопал себя по плечам. Лири и Ентол оказались одноклассниками в Мэдисон Хайтс, вместе оканчивали школу. И оба были в одной футбольной команде.

Еще дольше понадобилось устанавливать связь между Лири и Меррили Трэск. Как он ни старался, Нилсон не мог проследить их контактов. Но затем появилось и это: хотя не прямая, но связь. И не с Меррили Трэск, а с ее бывшим мужем, офицером, который служил в администрации того округа, где Лири стал сержантом полиции.

И, конечно, Страйкер и Тоскарелли разоблачили Лири, как «грязного» копа, в течение долгого процесса Бронковски.

Но с Хоторном ничего не получалось.

Как Нилсон ни старался, все, что он нашел, — разводило Лири и Хоторна. Хотя и ровесники, Хоторн и Лири проходили обучение с разницей в два года, потому что Лири поступил в колледж на два года раньше. Оба они выросли в Грэнтэме — но на разных концах города, в различном окружении; учились в разных школах. Они никогда не служили в одном округе, не сотрудничали в каких-либо межокружных операциях — в течение тех трех месяцев, что Хоторн работал на местный департамент. У них не было ни семейных, ни родственных связей. И они никогда не присутствовали в суде в один и тот же день, давая показания как свидетели.

Конечно, в личной сфере, на отраженной в личном деле полицейского, они имели сотни шансов встретиться. Например, могли стричься у одного и того же парикмахера. Они могли прогуливаться по одной и той же улице или играть в гольф на одной площадке. Покупать что-то в одном супермаркете. Они даже могли бы встретиться в гей-баре и влюбиться друг в друга, насколько Нилсон понял.

Каждая найденная им возможность, каждая деталь приводила либо к вопросу, либо лишь к предполагаемой взаимосвязи. От радости Нилсон переходил к депрессии.

И тут он узнал о Пински.

Он чувствовал тревогу за Пински целый день. Несколько раз звонил ему домой, но не получил ответа после самого первого звонка, когда Нелл сказала ему, что Пински еще спит. Он знал, что Нелл подрабатывала в местной школе медицинских сестер, и ждал, когда она вернется домой, чтобы вновь позвонить, но надобность звонить отпала.

Он знал, где находится Пински.

В Госпитале Милосердия.

— Какого черта ты делал на этой Френч-стрит?! — спрашивал Нилсон у избитой фигуры на больничной койке. — Взгляни теперь на себя. Теперь у тебя действительно больничный день. Даже больничный месяц. Черт тебя возьми, Нед, ты не должен был ходить туда один! И какого черта ты вообще туда шляешься?

Нилсон кругами ходил по палате.

— Я был не один. Я был с Майком Риверой, — простонал Пински.

— Да, хорош же он, — прорычал Нилсон.

— Он не мог разрушить свою же крышу… Он схватил мой значок и сбежал, — добавил Пински. — И пистолет… Обе вещи должны вернуться к вам.

— Ах, как мило, я приду в восторг, получив их, — отрезал Нилсон. Он не на шутку разозлился. — И ведь я бы мог размахивать твоим значком на твоих похоронах — и говорил бы всем, что, хотя тебя уже нет, зато скобяной товар спасен. Сэкономили деньги городу, хотя и позволили распотрошить моего партнера. Какой героизм!

— Не кричи, Хэрв, и следи за своим языком. Здесь больные кругом, — прошептал Пински. — И один из них — я.

— Голова у тебя больная! По части соображения ты болен, если ходишь на Френч-стрит. И такой национальный герой Ривера, Человек с Сотней лиц — а может быть, всего с двумя, — разгуливает с твоим значком, а? Неплохо? А что, если бы ты так и не очнулся? И мы бы искали тебя по всему городу — а Нелл лезла бы на стену от отчаяния?

— Я и не знал, что ты так переживаешь, Нилсон, — сказал Пински.

— Переживаешь? Кто это переживает, ты, тупой коп? Только не я. — Нилсон уже успокаивался. Он стоял у окна, как когда-то Пински, сунув руки в карманы. — Кто это, черт побери, «Подозреваемый номер два»?

— Отец Фини, — ответил Пински. — Ривера сказал, он берет пятипроцентную взятку с поставщиков по пищевым счетам.

Нилсон отвернулся от окна и, не веря глазам, смотрел на забинтованную голову Пински.

— Что общего это имеет с уничтожением лучшего состава полиции города, методическим, выборочным?

— Конечно, это звучит неестественно, я понимаю, но это догадка Джека.

— Нужно было раньше догадаться: они всегда забавны, его догадки.

— Так, как это рассказывает Джек, получается, что он узнал пару парней, что работали в приюте, и проверил их. Оказалось, наркодельцы. Джек думает, что приют используют как центр распространения наркоты и что парни, одетые как бродяги, передают товар уличным торговцам. Кто проверит бродягу? — так он сказал.

— И, как предполагается, в этом замешан Фини?

Пински попытался пожать плечами, но из-за сломанной ключицы не смог этого сделать.

— Не знаю. Джек сказал, что вы с Дэйной выяснили, будто приют принадлежит, через несколько подставных юридических лиц, этой миссии, «Негасимый свет»?

— Ах да, выяснили, — вспомнил Нилсон. Ему показалось, что это было сотню лет назад.

— Ну так вот почему, вероятно, Хоторн был заинтересован в этом. Джек считал, что это очень удачная идея: наладить сеть торговли наркотиками через этих якобы бродяг.

— Но при чем тут Фини? Его подозревают в убийстве наших людей — или что? — спросил Нилсон, подходя к постели, чтобы посмотреть Пински в лицо. Зрелище было не из приятных, однако Нилсон был рад видеть его на госпитальной койке, а не в гробу.

— Джек не сказал. Он просто намекнул, что все убийства может связывать не личность, а какое-то преступление. Что, может быть, все наши погибшие парни раскрывали в той или иной степени эту сеть — и поэтому их нужно было уничтожить. Он сказал мне: свяжись с Риверой и наблюдай за всеми, кто появится на улице в красных носках. Он сказал, это и есть ключ: красные носки.

— И что — увидел ты кого-нибудь в красных носках? — спросил Нилсон.

— Я видел трех парней в красных носках, — сказал Пински. Голос его все слабел, и глаза закрывались от усталости. — Один из них был тот, который крикнул, что я — коп.

— Вот он.

Дэйна посмотрела в зеркало заднего обзора и увидела высокого человека, выходящего из дома за изгородью. Он был одет в нечто вроде кашемирового пальто, и его лицо, когда-то, вероятно, красивое, теперь было одутловатым, мрачным и бледным.

В дверях стояла женщина и наблюдала, как он идет к машине, припаркованной тут же. Она не помахала рукой, и он не обернулся, чтобы попрощаться. Никто из них не улыбался.

— Это его жена? — спросила Дэйна.

— Понятия не имею, — ответил Страйкер. — Это самый последний его адрес, что значится в картотеке, но я не знаю, какова его семейная жизнь. Я бы очень хотел обыскать машину: там может быть спрятана винтовка.

— Джек, но какие мотивы может иметь Лири для всех этих убийств?

— Ему и не нужно никаких разумных мотивов, — ответил Страйкер. — Он изобличен — и ему нечего терять. Этот мерзавец думает, будто он неуязвим, будто никто не посмеет его тронуть. Но я-то собираюсь поймать его, даже если для этого пришлось бы просидеть у него на хвосте весь остаток моей жизни.

— Но ты…

Лири теперь стоял у машины и рылся в карманах в поисках ключей. Женщина закрыла дверь. Улица была пустынна, за исключением нескольких детей, игравших в дальнем ее конце. Играли в копов и гангстеров. Страйкер посмотрел на них, улыбаясь.

— Бамс! — кричали они. — Бамс, ты убит.

Когда раздался выстрел, был момент, когда ему и впрямь показалось, что стреляли ребятишки, — но тут же послышался крик Дэйны.

— О Боже!

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лири оседает у дверцы своей машины, голова его разможжена и темна от крови. Брызги были и на белой крыше автомобиля. По мере того, как он оседал, ужасная и густая слизь растекалась по ослепительно белой краске «мерседеса». Лири упал на землю, и слизь начала капать на него с автомобиля.

Дэйну рвало, она задыхалась, закрыв лицо руками.

Дверь дома распахнулась, и женщина, которая так и не помахала Лири на прощанье рукой, встала на пороге. Изгородь мешала ей видеть тело Лири, но она слышала выстрел и вскрик Дэйны и сквозь листву изгороди могла видеть, что «мерседес» на месте.

Она была обеспокоена.

Страйкер застыл на месте — он все еще не мог поверить в происходящее.

И тут он услышал за спиной шум. Заработал мотор. Он обернулся как ужаленный и увидел, как темного цвета «седан» отъезжает от места парковки в нескольких десятках метров от них. За рулем фигура в кепи.

— Бог мой — это же он! — закричал Страйкер. — Заводи мотор, заводи мотор, трогай чертову машину!

«Седан» выехал с парковки, и водитель, на мгновение глянув в их сторону, прибавил скорости и умчался вдоль по улице. Дэйна все еще закрывала ладонями лицо и раскачивалась на своем сиденье.

— Прекрати! Это он — и он уходит! — кричал на нее Страйкер и бил ее по лицу здоровой рукой, пока она не прекратила рыдания и не стала понимать, что он кричит ей. — Поехали, поехали!

Слишком потрясенная, чтобы соображать самостоятельно, Дэйна включила зажигание. Когда они отъехали, женщина пересекала лужайку, подбегая к лежащему Лири.

Ее крики смешались с визгом покрышек их машины.

24

— Но я не знаю, что теперь делать! — простонала Дэйна, выворачивая на дорогу позади темного «седана».

— Делай, что я говорю. Не думай, не сомневайся, только делай то, что я скажу. Ты будешь размышлять об этом позже, — приказал Страйкер, вглядываясь вперед, чтобы разглядеть номер. Но номерные знаки уходившей машины были забрызганы грязью. Ничего не упускал из виду, мерзавец.

Но Лири — Лири убит.

Это не укладывалось в сознание. Не укладывалось…

— Приготовься повернуть направо, он должен свернуть на следующем перекрестке.

— Откуда ты знаешь?

— Он обгоняет — смотри. Давай быстрее, Христа ради!

— Если я буду вести быстрее, машина перевернется! — крикнула Дэйна.

— Не перевернется. Даже не думай, что случится с машиной, черт побери, не думай вовсе. Просто веди. Он обходит вон ту — давай за ним. Давай за ним!

Она устремилась за «седаном» и в опасной близости обошла огромный грузовик, но затем дорогу им загородил медленно движущийся грузовик с прицепом.

— Я не могу, не могу! — твердила Дэйна, руки отчаянно вцепились в руль — побелели костяшки пальцев. Она ощущала себя так, будто она стоит неподвижно, а мир мчится на нее, все быстрее и быстрее… Она была в ужасе, но голос Страйкера держал ее, приковывал к рулю. Если она не будет слушаться его, казалось ей, если она хоть на секунду выйдет из повиновения, мир взорвется. Она была уверена.

А голос Страйкера звучал уверенно, приказывал ей, не давая времени на раздумья, времени на то, чтобы дышать, чтобы быть самой собой. Она была как бы придатком к Страйкеру, к его воле; она была машиной — а он водителем.

— О'кей, мы подъезжаем к большому перекрестку, и у меня предчувствие, что он повернет направо. Он может свернуть влево — в город, а может вправо — из города, но я думаю, он изберет последнее. Он понял, что мы у него на хвосте… черт побери, поворачивай вправо, сворачивай вправо!

И Дэйна, и тормоза вскрикнули вместе, когда она накренила машину, свернув резко вправо, срезав угол так, что из-под колес отскочила женщина с сумками, разбрасывая помидоры. Один из них ударился в лобовое стекло и растекся красной лужей перед Страйкером. На секунду ему стало дурно, но он тут же включил дворники с душем.

— Нагоняй, нагоняй, мне нужно его разглядеть! — кричал Страйкер, перекрывая голосом вой мотора. Маленький арендованный автомобиль не привык к такому обращению. Почему они не взяли его машину, подумал Страйкер с сожалением и тут же понял, почему. Для того, чтобы Лири не узнал ее — и не доложил, что его преследуют, и чтобы Клоцман затем не выяснил, что Страйкер вовсе не в Филадельфии. Но зато в его машине есть радиотелефон. Из своей машины он мог бы позвонить, попросить помощи, мог догнать темный «седан», прижать его к обочине — и загнать преступника в угол.

На его машине они бы догнали.

Но у них не было его машины.

И единственное, что делало радио в этой машине, — оно передавало музыку.

— Куда это он гонит?! — кричал возбужденный Страйкер, и его память снова прокручивала сцену — у дверцы машины оседает Лири, как же это: ведь он был уверен, что Лири — снайпер. Он сейчас не мог мыслить ясно, никак не мог понять, связать ход вещей — но теперь и не было времени для размышлений. Единственное, что он понимал и видел, — будто перст Божий, направленный прямо ему в глаза, — снайпер, — и он уходил от него.

— Быстрее, черт возьми, нажми еще!

— Я жму, я жму, я жму! — кричала Дэйна. — Я делаю все, что могу, и я не могу даже чувствовать машину: она летит как по льду!

Дэйна никогда не водила так, и никогда — на такой скорости. Машина казалась теперь странной, неконтролируемой, легкой — и любое слабое прикосновение к рулю бросало ее вправо или влево. Еще одно прикосновение — и они врежутся в стоящую на обочине машину, или в витрину, или в чей-то забор.

Дорога была в этот час не слишком нагружена, но движение по ней было достаточно интенсивным, чтобы сделать погоню опасной.

— Это должен быть коп, — пробормотал сквозь зубы Страйкер, все еще цепляясь за свою теорию. — Кто, кроме копа, сможет так вести машину?

Темный «седан» проскочил в узкую щель между тремя машинами, одна из которых была огромным рефрижератором, который и закрыл им обзор окончательно.

— Обходи, обходи их! — кричал Страйкер.

Дэйна была слишком напугана, чтобы отвести глаза от дороги, но она не думала, что ему видно то, что ей.

— Как я могу обойти, здесь движение…

— Иди между ними, посмотри… здесь машины на обочине, или между ними… черт побери! Делай, что говорят!

Дэйна сделала. С визгом тормозов, с ревом сигналов она выехала на разделительную полосу и обошла на страшной скорости две машины и грузовик. Водители, напуганные, посторонились. Вырулив на скорости на их полосу, она вскользь задела крылом переднюю машину.

— Дальше, дальше! — кричал ей в ухо Страйкер.

— Это — не полицейская машина! — ответила криком Дэйна, и слезы текли по ее лицу, разбрызгиваясь от рвущегося в окно потока воздуха. — Я не могу больше, не могу, не могу!

— Ты должна! Вот, смотри туда… Черт! Он сворачивает, он сворачивает, он сво…

Она увидела, как «седан» срезает угол на площадке бензозаправочной станции, и, не колеблясь, последовала за ним. Она была настолько на пределе нервов и сил, настолько заведена криками Страйкера, что сделала невероятное.

И просчиталась.

Опрокинула стенд с маслами, банки разлетелись. Удар, как бы мал он ни был, изменил курс, и они задели еще машину, выставленную на продажу, на которой красовалась картонка с ценой.

Послышался громкий звук лопнувшей передней камеры, и руль вырвался из рук Дэйны. Машина пошла юзом и ударилась в белый забор, что отделял территорию станции от квартала жилых домов.

Дэйну отбросило к дверце, а Страйкера — на нее, их задержали лишь пояса. Голова Страйкера едва не ударилась о руль, и если бы Дэйна не опустила в свое время стекло, она бы сейчас врезалась в него. Ни один из них не потерял сознание более чем на секунду-две.

В полной тишине, которая последовала за громом аварии, Страйкер дотянулся и выключил зажигание. Сквозь треснувшее лобовое стекло ему был виден темный «седан», уходящий за поворотом дороги.

И затем он исчез из поля зрения.

25

— Прости, прости меня, прости… — рыдала Дэйна.

— Забудь, — резко сказал Страйкер. — Ты все сделала прекрасно — мы бы догнали этого парня. Наверняка он разработал маршрут и все такое.

— Но…

— Нет, забудь об этом, — сказал Страйкер, глядя из окна такси, когда они ехали к госпиталю.

Он использовал весь свой служебный авторитет и статус копа, уверяя людей на бензозаправочной станции, что он преследует вора, — и в достаточной мере произвел впечатление на хозяина, так что тот не стал вызывать местную полицию; остальное было делом пары телефонных звонков.

Но, конечно, местные копы были уже там, привлеченные шумом и сообщениями обойденных ими водителей. Им придется попотеть, рассортировывая все это. Когда именно номер его служебного значка и имя достигнут ушей Клоцмана — вопрос времени. Может быть, Клоцман решит, что это обычный дорожный инцидент. Может быть. Ладно, разберемся с этим, когда придет время.

А теперь — главное.

Такси подъехало к госпиталю. Дэйна терла лицо ладонями, как ребенок. Страйкер заплатил, и они пошли.

Некоторое время они прождали в приемной, наблюдая за входящими и выходящими, и Страйкер заметил того самого интерна, который лечил его. Интерн остановился перед ним:

— Кто-то еще раз продырявил вас?

— Нет, но открылась старая рана, — сказал Страйкер. — Я чувствую. И эта леди также нехорошо себя чувствует. Думаю, ей нужно дать успокаивающее.

Интерн поглядел на Дэйну.

— Не нужно бы вам иметь дела с копами, леди. Взгляните, что с вами.

— Это дорожная авария, — сказала Дэйна. — Я вела машину.

Интерн поднял брови и перевел взгляд с одного на другую.

— А я-то думал, что моя жизнь насыщенна, — сказал он. — Пошли.

— Эй, а как же со мной, я жду здесь уже час! — закричал человек в грязном гипсе на ноге. — Кто-то должен снять с меня гипс.

Интерн взглянул на него и указал ему на стеклянный ящик с пожарным инструментом; там был и топорик.

— Если вы очень спешите, можете сделать это сами. В ином случае кровотечения имеют право первоочередности перед снятием гипсов.

— Проклятый госпиталь! — закричал человек, когда они исчезли за жизнерадостной занавесочкой в цветах. — Я подам в суд!

Голос интерна донесся уже из-за занавески:

— Образец иска — на столе. Мы ежедневно получаем свежую партию.

Запугав и обольстив все отделения интенсивной терапии, Нилсон заставил их перевести Пински в одну палату с Тоскарелли.

— Послушайте, — сказал он сестрам и врачам, — они приятели. Нед будет разговаривать с Тосом. Вы же говорили, что с ним нужно разговаривать, верно? Его мать и сестра уходят на ночь домой, так? И вот представьте, что Тос проснется ночью — и никого не будет? Вы можете выделить постоянных сиделок для него? Конечно нет. Но если бы Нед был там и разговаривал… — Так Нилсон охмурял медиков, пока не надоел им настолько, что они сдались.

Поскольку Пински не мог защитить Тоса, да и Тос смог бы сделать немного, если бы кто-то напал на Неда, это не давало, так сказать, двойного выигрыша.

— Но зато ты сможешь завопить, — подчеркнул Нилсон.

— Не раньше, чем завтра, — прошептал Пински разбитыми губами. — Никаких воплей до завтра.

— Ну и что, — сказал Нилсон. Он уже отужинал в госпитальном кафетерии и подумывал над тем, не попросить ли поставить третью койку в палате.

— Как мило, — съязвил Пински. — Какой внимательный у меня посетитель.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Нет, — признался Пински. Мать и сестра Тоскарелли, а также его собственная жена Нелл ушли уже домой. — Зажги свет, ладно? Ненавижу, когда сумерки.

Нилсон встал и зажег свет. Тос поморщился — но затем его лицо вновь сделалось ничего не выражающим.

— Слушай — ты видел? — в восторге спросил Нилсон.

— Уже было, — ответил Пински. — Пока ты ужинал, приходили мерить ему пульс — и он тоже поморщился. Сестра сказала, что это хороший знак.

— Черт, — сказал Нилсон, столь же довольный Тосом, как и самим собой. — Может быть, сукин сын проснется, наконец. — Он наклонился над Тосом. — Эй, поросенок, просыпайся, а? Нам нужно работу делать, беби, нам нужно шевелиться, шевелиться, беби!

Но ответа не последовало.

Нилсон еще несколько минут звал Тоса, а затем сдался. Он вернулся к кровати Пински и опустился на стул. Пински глядел на него заплывшими глазами.

— Нужно еще пытаться, — сказал Пински. — Врач сказал, нужно принести кассеты, музыку, какую он любит, все такое. Ему нужны знакомые звуки. То, к чему он привык. Наверное, нужно записать шум окружного отделения полиции — или его любимого ресторана. — Эта речь, похоже, истомила его силы. — Завтра я поговорю с ним. Когда не будет так больно дышать.

— Хорошо. Сделай это, — зевая согласился Нилсон. Он почти уже заснул на своем стуле, когда появились Дэйна со Страйкером. Выглядели они ужасно.

— Что за черт? — сказал Страйкер, став в дверях.

Он ожидал увидеть здесь одного Тоскарелли. Вид Пински, перебинтованного и побитого, с Нилсоном, сидящим возле, подействовал на него шокирующе. Нилсон поднял голову при звуке его голоса.

— Привет. — Затем, увидев Дэйну, встал: — Привет. Что случилось?

Страйкер рассказал им.

Нилсон усадил Дэйну, сам стал возле, положив руку ей на плечо. По мере рассказа Страйкера его лицо багровело от гнева.

— Она не для того здесь! — зло бросил он. — Ты не имел никакого права использовать ее.

— У меня не было выбора, — ответил Страйкер.

— А я не слишком хорошо себя проявила, — устало сказала Дэйна. — На моем месте должен был быть ты, Хэрви. Или Нед.

— Нет, ты молодец, — успокоил Страйкер. — Я уже говорил, ты сделала все, что могла, и что сделал бы каждый из нас. — Он подошел к кровати Пински. — Что случилось, Нед?

— А, немного побили, — небрежно сообщил Пински.

— Три сломанных ребра, сломана ключица, рука, повреждена селезенка, многочисленные ушибы, — перечислил Нилсон сквозь зубы. — И все из-за красных носков.

— Прости, Нед, — сказал Страйкер. — Я терплю поражение по всем статьям.

— Нет, нет, я думаю, ты был прав насчет красных носков: я имею в виду, что очень странно видеть сразу трех бродяг в чистых красных носках, но я видел трех парней в красных носках, выходивших из приюта. Я думаю, тебе следует этим заняться, Джек.

— Ну, тогда лучше передать это дело отделению наркотиков, — заключил Страйкер.

— И вся моя компьютерная работа коту под хвост, — простонал Нилсон. — Когда мы уже вышли на что-то, наш первый подозреваемый вдруг разлетается на куски от случайного выстрела. Говорю вам, это несправедливо.

— Ты добыл связи? — спросил Страйкер; в это время он подошел к Тосу, чтобы поглядеть в его лицо.

Нилсон перечислил, что именно добыл.

Страйкер молчал, глядя на Тоскарелли.

— Это хорошо, Хэрви. Это великолепно. Вся проблема в том, что я ошибся — это был не Лири.

— Напротив, мон шер лейтенант, — возразил Нилсон. — Лаборатория обнаружила отпечатки пальцев Лири на дробовике, что разбил твой телевизор. Это была его ловушка, все верно. Я думаю, он рассчитывал, что и это дело пришьют убийце копов. Твоя дверь запирается плохо, ты знаешь, никакой проблемы для такого опытного мерзавца, как Лири.

— Но не он — снайпер, — угрюмо сказал Страйкер.

— И тем не менее есть связь между Лири и остальными жертвами.

Страйкер покачал головой:

— И что? Я начинаю думать, что, если смотреть на людей так пристально, как смотрим мы, то всегда найдутся какие-то связи. В конце концов, все эти люди стали копами, так? Значит, они неизбежно схожи между собой, схожи и их жизни. Но если и есть одна-единственная победная комбинация, то мы ее не отыскали. — Он тяжело вздохнул, глядя на своего партнера: — Кто это был, Тос? А? Проснись и дай нам ответ. У нас семь покушений на копов: кому-то нужна была их смерть. Пятеро — мертвы, ты — неизвестно где, а другой лезет на стену от боли. Кто это?

— Нужно выбрать точку отсчета, — сказал Пински. — Либо эти копы сделали что-то, либо они не сделали чего-то, как говорит Ривера.

— Что все это значит? — спросил Нилсон.

— Так что говорит Ривера? — переспросил Страйкер, уставившись на Пински.

— Он говорит, самое трудное в такой работе, как у него, — игнорировать жизнь, что идет у тебя под носом, — терпеливо пояснил Пински. — Делать вид, что это тебя не касается. Не быть копом. Вроде этого…

— Значит… плохие они копы…

Это было сказано шепотом — еле слышным, дрожащим.

Шепот принадлежал Тоскарелли.

26

— Но я — не плохой коп, — твердо сказал Страйкер.

— Кто-то думает так, — заметил Нилсон. — Каждый верит лишь собственному мнению, не правда ли?

Они успокоились после общего восторга по поводу первых слов Тоса. Передав новость сестре, они поздравили друг друга, а затем подождали следующих слов — но безуспешно. Страйкер тут же начал сожалеть о том, что упустил машину с убийцей.

— Но ты сделал все, что мог, — сказал Пински.

Было поздно. Они разговаривали — и не уходили.

— Я еще понимаю насчет Лири, — согласился Страйкер. Он взглянул на часы и подумал о том, как там Клоцман связывает сообщение об убийстве Лири. Если проследить их передвижение по сообщениям водителей, только в обратном направлении, — след приведет как раз к месту убийства. — Но как с остальными?

— Ентол был небрежным в работе, — сказал Нилсон. — Это ясно. Трэск была груба.

— Рэндолф был мечтательным типом: вечно пытался нянчиться с преступниками, — вставил Пински, пытаясь найти прохладное удобное местечко на подушке.

— А Сантоза боялся, — мрачно добавила Дэйна.

Даже когда Тос пытался сказать что-то, она оставалась тихой и неподвижной. Она стыдилась сейчас себя и была разочарована: упустила преследуемого и позволила Страйкеру пережить момент поражения. Но у нее не было опыта в преследовании. Она была детективом федерального управления, а не уличным полицейским, — правда, она считала, что должна была справиться.

— Не думаю, что бояться — значит быть плохим копом, — сказал Нилсон. — Это — не плохой, это неопытный. Мы все пугаемся, когда выходим на улицу, и именно это сохраняет нам жизнь. Ты не можешь быть все время смелым, всю ночь. Сантозе нужно было время — он был бы коп что надо.

И ты — что надо, говорил он взглядом Дэйне, и оба знали это. Дэйна чуть улыбнулась ему, потом опять опустила глаза.

— Хорошо, согласен, у них всех были недостатки, — сказал Страйкер. Он подошел к Тосу. — Так расскажи нам, что ты думаешь обо всем этом, старая задница. Открой же глаза и скажи мне: почему ты молчишь?

Тос открыл глаза. Улыбнулся Страйкеру.

Но ничего не сказал. Спустя мгновение его глаза вновь закрылись.

Страйкеру хотелось разрыдаться. Ему хотелось позабыть и этого убийцу, и весь мир, — и просто сидеть здесь и ждать, пока Тос не вернется к ним.

— Я не плохой коп! — довольно громко сказал он спящему. — И ты тоже — не плохой коп! Ты просто сонный коп, лежишь здесь как бревно. Послушай, дай нам ответ.

Ответа не было.

— Все-таки, я думаю, ответ в том, что говорил Ривера, — сказал Пински, обращаясь к потолку. Он страшно устал от разговоров, и ему хотелось, чтобы они все встали и продолжили рассуждения где-нибудь еще. В конце концов, он здесь — пациент. Они с Тосом заслужили покой, не так ли? Он — больной человек, он разбит и побит, и он имеет право на снисхождение.

Все ему казались очень маленькими и далекими, как куклы на сцене: и Дэйна, сидевшая на стуле, и Нилсон, стоявший возле нее, и Страйкер, шатающийся туда-сюда на мощных своих ногах, вечно ищущий вдохновения где только можно.

Сам Пински находил вдохновение в потолке.

— Я думаю, вам следует сосредоточиться на том, что все они делали неверно — намеренно или ненамеренно, — сказал он далеким голосом. — Например, дисциплина. Может быть, они все нарушили дисциплину применительно к одной и той же норме или одному и тому же человеку. Или, может быть, стоит перестать рассматривать людей, которых убили, — и вместо этого сравнить тех, на кого не покушались. Или же еще: может быть, все они замешаны в политике. — Он чувствовал головокружение от обезболивающего и разговоров. — Или же взять периоды отсутствия: а вдруг все жертвы были завербованы летающими тарелками и посланы шпионить на Землю; а теперь, когда инопланетяне больше не заинтересованы в них, они по одному их убирают? Как насчет такой версии?

— Ривера ничего не говорил о летающих тарелках, Нед, — заметил Страйкер. — Поспи немного.

— Я сказал. — Пински рассуждал с закрытыми глазами. — Я сказал, что именно он говорил. Ривера говорил, что самое трудное в работе…

— …все, что не делаешь, — докончил Страйкер. Он поглядел на Пински и резко спросил: — Какого цвета были носки у Риверы?

Пински удивленно открыл глаза:

— Носки у Риверы?

— Да.

Пински подумал, вспоминая, как он лежал на земле и все навалились на него. Глядя через лес ног и видя грязные тренировочные штаны Риверы возле костра, он вспомнил, как Ривера махал ему пистолетом и значком, чтобы Пински видел, что они у него.

— Белые, — сказал он и снова закрыл глаза. — Грязные-прегрязные белые. — Он вздохнул. — А теперь я хочу спать.

— Пошли, — сказал вдруг Страйкер. Что-то в его голосе заставило Нилсона выпрямиться. — Пошли, нам нужно пробраться в Отделение отчетов. Увидимся завтра, Нед.

— Почему — пробраться? — захотел узнать Нилсон, когда они вышли в длинный и пустой госпитальный коридор.

Ответ Страйкера отозвался эхом:

— Потому что Клоцман, может быть, приказал арестовать меня.

Пински улыбался с закрытыми глазами.

— Прощай, — прошептал он. — Доброй ночи. Спи крепко. Не позволяй клопам кусаться.

Наступила тишина.

Пински наконец обрел покой.

Теперь все проблемы были — их. Он вышел из игры. У него не было проблем. У него не было ответственности. Он мог спать всю ночь. Всю ночь.

— Хочу глоток воды, — объявил вдруг Тос.

27

Им удалось пробраться в Отделение отчетов незамеченными. Те, кто видел их, — не обратили внимания. В университетском городке невдалеке от них проходила демонстрация студентов, и в Отделении наблюдалось постоянное движение; копы сновали туда-сюда, привозили задержанных студентов; отвечали на вопросы репортеров, принимали родителей, а также университетский персонал, который видел все это много раз и еще увидит в будущем.

В результате, пользуясь обстановкой хаоса, им удалось проникнуть в Зал суда достаточно легко.

Нилсон сдал дежурство, было уже за полночь, и они нашли департамент совершенно пустым.

— Я все же думаю, ты спятил. — Они стояли у компьютера, и Нилсон говорил шепотом. Он, как пианист перед концертом, разминал пальцы. — Что ты собираешься опять отыскивать?

— Эберхардт, — сказала Дэйна. — Смотреть сведения по Эберхардту.

— Но нельзя все сказанное Риверой воспринимать серьезно, — возразил Нилсон. — Я имею в виду, он сам из себя сделал легенду, Джек, и заслуживает уже, чтобы его привлекли по нескольким статьям. Он — коп из копов. Весь этот сценарий и его крыша…

— Ну да, — согласился Страйкер. — Ты имеешь в виду, все это — для того, чтобы никто не знал, где он и что делает в каждый определенный момент? У него еще и репутация снайпера, так? Он в свое время завоевал кучу междепартаментских наград за победы в соревнованиях по стрельбе.

— Я тоже про это слышал, — подтвердил Нилсон.

— А псих по фамилии Эберхардт убил его сына. Ты помнишь Эберхардта?

— Не слишком хорошо: я в то время был в отпуске, и его вел Тос. — Нилсон достал сигареты. Предложил одну Дэйне, та отрицательно покачала головой, внимательно следя за экраном. Нилсон видел, как она осунулась, как побледнела, и знал, что она валится с ног от усталости. Он также знал, что она не успокоится, пока и вправду не свалится — в особенности после неудачи с преследованием. Ты готова сорваться, подумал он. Ты вовсе не суперженщина, как пытаешься показать. И ты сорвешься, если не будешь осторожна. Но я всегда рядом, не волнуйся. И я буду рядом.

Пока пальцы Нилсона плясали по клавиатуре, Страйкер продолжал говорить, голос был глухим от усталости.

— Да, мы засадили его, но ненадолго, — Говорил Страйкер, глядя, как Нилсон прокручивает на мониторе отчеты. — Мы предъявили всего лишь обвинение в изнасиловании.

— А как же убийство сына Риверы?

— Мы не смогли доказать. Все было ясно как день, но мы не смогли собрать достаточно доказательств. Та девушка, которую он пытал и насиловал, ухитрилась сбежать, прежде чем он убил ее. Почерк в обоих случаях — и с девушкой, и с убийством сына Риверы, — тот же. Но не было доказательств, черт побери, что это именно Эберхардт. И мы старались, как могли, и лаборатория старалась, но в конце концов он все же пошел по более легкой статье — его просто нужно было упечь за решетку. Эберхардт такого рода мразь, что издевательство и пытки — его хобби. И он был слишком хитер, чтобы быть пойманным. По крайней мере, так он сам думал: он счастливчик. Он учился в хороших школах, он сын богатого человека, он выше всех — так он думал. Он хвастался своими похождениями каждый раз, когда выскальзывал из наших рук. И теперь я хочу выяснить кое что как раз в связи с этими эпизодами. Вот оно и выясняется.

Они молча глядели на экран монитора — там появилось досье Эберхардта.

— О, мой Бог, — едва дыша, произнес Нилсон, — они все здесь.

И они были там.

Ентол и Хоторн были первыми: они арестовали Эберхардта за совращение несовершеннолетней; однако арест не привел к суду по причине ошибок в юридической терминологии.

Тим Лири арестовал его по обвинению в изнасиловании, но затем изменил свои показания, ссылаясь на то, что не уверен в правильной идентификации личности преступника.

— Наверняка его купили, — сказал Страйкер.

Меррили Трэск избила его, арестовывая по подозрению в намеренном нанесении телесных повреждений. Избиение и было использовано адвокатом для того, чтобы назвать «признание» Эберхардта недействительным.

Сэнди Рэндолф арестовал его по обвинению в хулиганстве в пьяном виде, затем его послали на психиатрическую экспертизу. Эксперты отпустили Эберхардта через месяц. Они сказали, что у него очень высокие интеллектуальные показатели и что он — не псих. А просто «с отклонениями в поведении».

Ричард Сантоза пытался арестовать его за изнасилование ребенка — но упустил после короткого преследования. Свидетелей не оказалось. Жертва изнасилования пережила нервное потрясение и не могла давать показания суду.

Страйкеру и Тоскарелли не удалось доказать его вину в убийстве Дэвида Риверы, и им пришлось согласиться на обвинение по другой статье, чтобы только убрать Эберхардта за решетку.

— Не могу поверить, — прошептал Нилсон.

— А я — могу, — откликнулась Дэйна. — Сплошные полицейские оплошности: в Вашингтоне их пруд пруди.

— Я тоже могу поверить, — добавил Страйкер. — Не считая Лири, ни один из копов — не «грязный». Но они были либо грубы, либо ленивы, либо мягкотелы, либо запуганы: и вот результат. Эта мразь, этот кусок дерьма, который начал с совращения несовершеннолетней, поверил, что ему сойдет с рук все, что бы он ни делал. Каждый раз, когда он уходил от нас — по какой бы то ни было причине, — он все более преисполнялся уверенностью в себе дикими фантазиями и эгоизмом. В конце концов он пошел на убийство — и все равно мы не смогли воздать ему по заслугам.

— То, что ты сказал, доказывает только, что все эти копы были просто обыкновенные люди, — заключил Нилсон. — В какие-то моменты они совершали ошибки. Но это не значит, что они все время поступали неправильно.

— Конечно нет, — согласился Страйкер. — Не все время — только иногда, — но с тем человеком, с которым нельзя было ошибаться.

— А где Эберхардт теперь? — спросила Дэйна.

— Посмотрим. Он должен был бы быть… — о, дерьмо! — Страйкер смотрел на экран и хотел прочесть вслух появившиеся там слова. Но они так и остались лишь обозначавшимися на экране.

— Эберхардта освобождают из-под стражи в девять часов утра завтра утром.

28

Пришло утро, наполненное благоуханием весны и первых примул. Природа расцветала. Часовой дождь, прошедший перед рассветом, вымыл улицы, а легкий ветерок высушил их, чтобы ранние пешеходы не замочили ноги.

Воздух был чист и восхитительно прозрачен: в нем уже можно было почувствовать запах новой листвы и травы.

Нилсон и Страйкер провели большую часть ночи, патрулируя Френч-стрит, надеясь увидеть Риверу, но попытки были безуспешны.

Теперь они сидели, невыспавшиеся и красноглазые, на передних сиденьях машины Нилсона и наблюдали за воротами тюрьмы.

Дэйна, проспавшая на заднем сиденье большую часть ночи, была свежее, хотя бы на вид.

— Как он выглядит?

— Эберхардт или Ривера?

— Эберхардт.

— Маленький тощий блондин, с угрями. Пальцы рук длинные, походка небрежная, трусливый кролик.

— Звучит замечательно.

— Ривера, с другой стороны, может выглядеть как угодно. Как сказал Хэрви, он мастер переодеваний. Роста выше среднего, смуглая кожа и темные волосы, но все это не имеет большого значения. Он может принять любой вид. Вот в чем проблема.

Часы на колокольне пробили девять раз. Тут же открылась дверь в больших воротах тюрьмы, и разношерстный люд начал выходить из нее. Их шаги были нерешительны и медленны, и, казалось, они сомневаются в себе, очутившись перед таким большим пространством. Третьим по счету показался Эберхардт. Он широко ухмылялся.

— Вот он! — одновременно сказали все трое. Вся разница была в том, что Страйкер и Нилсон имели в виду Эберхардта, а Дэйна — убийцу.

Они вышли из машины одновременно, но пошли к разным объектам, не замечая даже, что разделяют свои силы, поскольку каждый думал, что остальные — с ним.

Утро выдалось прекрасным. Они надеялись, что скоро конец их поискам. Несколько минут — и все станет на свои места.

Как только Страйкер и Нилсон приблизились к группе людей, выходящих из тюрьмы, прозвучал выстрел. В нескольких десятках метров от них Эберхардт, больше уже не ухмыляясь, был отброшен силой удара пули к воротам. Пуля вошла как раз над переносицей и, пробив голову, ударилась в стену, полетели кирпичные крошки и обломки смешались с кровью.

— Проклятье! — закричал Страйкер и обернулся, чтобы увидеть, откуда произведен выстрел.

— Нет! — в то же время закричал Нилсон, потому что он увидел, как Дэйна бежит сквозь ворота кладбища, которое находилось слева от церкви.

Дэйна заметила на гробнице во дворе церкви фигуру, прятавшуюся за скульптурой, изображавшей архангела Михаила. Она увидела винтовку, она увидела, как винтовка дернулась, выстрелив.

Весеннее солнце блеснуло в снайперском прицеле — и темная фигура привстала и спрыгнула на землю, оставив винтовку на гробнице, поскольку работа, вся работа была закончена.

Дэйна бежала по церковному двору, и ее туфли увязали в весенней грязи. Свежая трава была скользкой, влажной — церковная ограда защищала ее от ветра. Как и прочие незваные гости, ветры здесь были не нужны.

Но один незваный гость все-таки вошел сюда.

И теперь они бежали уже вдвоем.

Дэйна следовала по пятам за убийцей — и почти настигла фигуру в джинсах, коричневой куртке и кепи. Трава, хоть и предательски скользкая, делала бег Дэйны неслышным.

Убийца обернулся — и увидел ее.

Внезапно послышался вой полицейской сирены.

— О Боже, — выдохнул Нилсон, споткнувшись о могильную плиту и чуть не упав. Они оставили тело Эберхардта окруженным его бывшими приятелями по тюрьме и охранниками.

— Куда побежал Ривера? — задыхаясь, спросил Страйкер.

— Вон, — кивнул Нилсон, — за эту черную штуковину.

«Черной штуковиной» оказался дорогой, в викторианском стиле, мавзолей, запечатанный за давностью времени. С другой стороны его была группа деревьев и кустов, очевидно, оставленная в виде экрана, отделяющего кладбище от индустриального блока по соседству. Их разделял также небольшой поток, который затем, ниже, впадал в реку Грэнтэм. Этот же поток бежал возле приюта на Френч-стрит, только в пяти милях отсюда.

По большей части это был просто грязный ручеек, но теперь, весной, он разлился, стал шире и глубже, — но вряд ли чище. Дождь, прошедший перед рассветом, углубил поток за счет ручьев с окрестных холмов.

Дэйна увидела, как бегущая впереди фигура пробежала между деревьев и перелезла через лаз в сломанной изгороди, которая шла вдоль русла потока. Ее одежда была изорвана, и она дважды падала. Кровь текла из ссадины на колене, волосы растрепались, но она продолжала преследование.

Она не станет бояться, как Сантоза.

Она не позволит себе бояться.

Она тоже юркнула в лаз и очутилась на скользком склоне, почти целиком состоящем из грязи, которая стекала в русло потока. Единственные отметины в гладкой грязи были от бегущих ног. И она знала, кому они принадлежат.

Сбросив неудобные сейчас туфли, она побежала дальше босиком.

Она не будет такой неряхой, как Ентол, и такой себе-на-уме, как Хоторн.

Впереди нее, шатаясь от быстрого течения, шла, вся в грязи, коричневая фигура.

Оглянувшись, сумасшедшими глазами фигура увидела Дэйну — все еще преследующую ее.

Дэйна вошла в воду, которая доходила ей до середины бедра, и побежала так быстро, как только могла бежать в бурлящем ледяном потоке. К счастью, дно здесь было очищено от зимнего мусора весенним паводком, но все-таки под грязью попадались острые камни и обломки.

Один из них и попался убийце, который упал, разбрызгивая воду вокруг. Дэйна наверстала метра три расстояния, пока тот поднимался, и продолжала преследование.

Она не будет такой всепрощающей, как Рэндолф.

Позади нее, если бы она могла оглянуться, она бы увидела Страйкера и Нилсона: оба стояли возле ограды и ошеломленно смотрели, как Дэйна преследует убийцу, будто собака-ищейка.

— Она не вооружена, — бросил Страйкер.

— Она сумасшедшая, — ответил Нилсон, и вдруг испугался: смертельно испугался, что с Дэйной что-то случится. Он не мог припомнить, чтобы боялся так еще за кого-нибудь.

Оба бросились за Дэйной, скользя по грязевому склону; ноги их вязли, и они шатались, как в ночном кошмаре, когда снится, что на каждой ноге по гире — и не хватает дыхания, и нет избавления от этого кошмара…

Нилсон, который был моложе и ловчее, вскоре вырвался вперед. Страйкер, теряя равновесие со своей раненой рукой, слабея, — как послушный пес, следовал за ним. У них обоих, по крайней мере, было оружие. Но вытащить теперь пистолет — и бежать с ним наизготовку — значило потерять равновесие и сделать и себя самих, и оружие бесполезным.

Поэтому они просто бежали и ждали момента.

Все, что они могли сейчас сделать, — подойти к Дэйне поближе, чтобы хотя бы частично обезопасить ее.

Две бегущие фигуры впереди завернули за угол леса и теперь были не видны. Когда Нилсон и Страйкер сами прошли этот поворот, перед ними открылась труба, в которую уходил поток. Наверху была изгородь, за ней рычал транспорт.

Нигде не было видно ни Дэйны, ни убийцы.

— Что за черт? — прокричал Страйкер, догоняя Нилсона. Вода бурлила вокруг его ног. — Где они?

Нилсон, изумленный, поглядел направо, налево, назад, вперед, даже вверх — и издал крик.

— Вот они!

И Страйкер увидел их.

Две фигуры, покрытые с ног до головы грязью, боролись в тени бетонного моста, который пересекал поток метрах в двадцати от них.

Было невозможно различить, кто из них — кто.

Над ними проезжали грузовики и легковушки — час был утренний, движение насыщенное, — совершенно равнодушные к той борьбе, что совершалась практически под их колесами.

Дэйна была сильной: сильнее, чем она сама ожидала. Такой же сильной, как была Меррили Трэск.

Но она не позволит себе быть грубой, как Трэск.

Она бросилась на убийцу, когда они очутились возле моста, и они вместе упали. Грязь здесь была мягче — и они катались в ней в объятиях друг друга; Дэйна пыталась удержать, убийца — освободиться. Дэйна то упускала противника, то вновь настигала.

Она не должна позволить убийце уйти, как позволили Страйкер и Тос.

Ее пальцы цеплялись за скользкую одежду, но та поддавалась и рвалась. Она хрипло ругалась, и ее хрипло ругали, — борьба продолжалась. Они двигались вперед, падали назад, барахтались и вновь поднимались и боролись.

Руки убийцы, сильные и живые, уходили из-под ее пальцев, как змеи. Внезапно Дэйна потеряла равновесие и упала в воду, захлебываясь и стараясь вынырнуть. И сейчас же сильные руки схватили ее за голову и держали, пригнув вниз под водой. Но она тоже была скользкой от грязи и выскользнула, вынырнула из воды с криком и схватила противника за то, что первым попало под руку.

Это была нога.

Теперь внизу оказался убийца, но не в воде, а извиваясь в грязи, которая издавала ужасные голодные всасывающие звуки, будто пыталась проглотить обоих противников. Грязь воняла ужасным запахом давно разложившихся трупов, канализации и времени; и местами грязь была такая мягкая, так желала поглотить их, что походила на смертельные зыбучие пески. Год за годом этот малый поток спокойно, незаметно струился, молча принимая в себя все останки и остатки, что попадали сюда. Это был безымянный поток, одинокий до сих пор. Но теперь он не был одинок.

Теперь у потока была жертва.

И теперь он мог насытиться.

Дэйна почувствовала, как она погружается в густую тяжелую жижу и внезапно испугалась: сейчас грязь поглотит их обоих, сомкнется над ними, и никто никогда не узнает, где их поглотила тьма, где остались они, пойманные и заживо похороненные…

— Нет! — закричала она и вырвалась из этой грязи, увлекая за собой убийцу, — прочь, прочь от ужасной ловушки серебристо-серой жижи. Она стремилась на середину потока, где было чище и тверже.

Убийца, который, очевидно, больше боялся ее, а не грязи, пытался рваться назад, — но Дэйна крепко держала его.

Оба были теперь с ног до головы покрыты грязью — будто они сами состояли из грязи. Грязная жижа была в их волосах, в ушах, в носу и во рту, она просочилась через одежду и плавала вокруг их тел будто серый жир. Из-за предательской скользкости дна каждое движение было неуверенным, и каждый миг удачи — преходящим.

Страйкер и Нилсон, приблизившись, слышали ахи, скрежет зубов и крики ярости. Оба вытащили пистолеты, но боялись стрелять. Они кричали, но борьба была столь яростной, что их не слышали.

Страйкер поднял пистолет.

Нилсон, чуть впереди, пытался подойти еще ближе, но вода тянула его назад. Он добрался, наконец, и пытался разнять дерущихся.

Но Дэйна, наконец, сумела крепко обхватить противника. Она не знала — и не могла знать, действительно ли она победила, или ее противник просто сдался от усталости, безнадежности и отчаяния. Она только знала, что все позади.

Она видела Страйкера и Нилсона, улыбнулась им — показались ослепительно белые зубы в черной маске грязи.

Страйкер, дрожа от холода, начал:

— Михаэль Ривера, я предупреждаю вас, что…

— Нет! — крикнула Дэйна. — Нет! Неправильно!

Больше ошибок быть не должно. Наклонившись, она пригнула пленника лицом к воде и потерла это лицо, затем стянула с пленника кепи. Длинные пряди темных волос упали вниз. Лицо, омытое водой, оказалось белым, с сумасшедшими глазами, — и женским.

— Иисус Христос! — проговорил Страйкер и больше не мог сказать ни слова.

Первым очнулся Нилсон.

— Карла Ривера, я предупреждаю вас, что…

29

Дэйна стояла, перемазанная грязью, а они уводили Карлу Риверу. Та покорно шла рядом с полицейскими — ее миссия была окончена, в конце концов.

— Я же говорила вам, что жены полицейских могут более всех ненавидеть департамент полиции, — сказала Дэйна Страйкеру.

— Но она сама была копом, — возразил Нилсон. Он только что пришел, выписав допуск к расследованию для Майка Риверы. Разведены они — или нет, ему казалось, что Ривера захочет сам допрашивать жену.

— Я знаю. И это делало ее вдвойне опасной, — продолжала Дэйна. — Она училась убивать, и она знала все ходы, поэтому ее не могли поймать. У нас всегда проблемы с солдатами, вернувшимися с войны: по той же причине. Благодарение Богу, большинство из них осознают разницу между войной и миром…

— Почему бы ей просто не застрелить Эберхардта — и дело с концом? — проворчал Нилсон. — Она бы всем услужила… Он был мерзавец из мерзавцев — Бог знает, что было бы, если бы он остался на свободе. Вместо этого она перестреляла достойных копов.

— Стрелять в Эберхардта — такое же преступление, как стрелять в других людей, — сказал Страйкер. — Наша работа — ловить преступников, а не судить их, Хэрви. Она так же не имела права судить Эберхардта, как не имела права судить всех офицеров, которых убила.

— Значит, нам предоставлено право ловить и тащить, да, лейтенант? — саркастически спросил Нилсон. — А остальное доделают суды. Бог мой — ты не устал от этой старой песни?

— Нет, не устал, — ответил твердо Страйкер. Он знал: это прозвучало слишком уж благообразно. Но он знал, что это — единственный способ правильно понимать вещи, работая копом. И Хэрви знал это. Они все рисковали, они все чувствовали отчаяние, когда преступники не получали должного наказания в суде. Иногда не получали наказания, правда, и невиновные.

— Мы — ассенизаторы, Хэрви. Мы занимаемся чисткой и вывозом мусора. Кто-то другой должен заниматься его сортировкой — у нас нет на это времени.

— И куда он идет, этот мусор, — неизвестно, — сказала Дэйна. — Пока не придет на конечный пункт, конечно.

Страйкер сердито обратился к ней:

— Когда ты поняла, что это — женщина?

Нилсон ответил за нее:

— Ночью. Она еще в госпитале сказала что-то насчет поимки «ее». Я-то думал, она просто устала, но…

— Когда мы за ней бежали, из-под кепки выскользнули волосы, — объяснила Дэйна. — Но не потому, так как многие мужчины носят длинные волосы. Дело было в ее шее. Нежная, длинная шея — таких у мужчин не бывает. И потом, я вспомнила, что ты сказал: о том, что оба Ривера были офицерами полиции, а затем они развелись после смерти их мальчика. Если Ривера искал отмщения почему не могла искать его миссис Ривера?

— Ты ничего не говорила — всю ночь, когда мы искали Риверу… ты так и не сказала об этом, — продолжал Страйкер. — Мы могли бы задержать ее еще прошлой ночью.

— О да! И Эберхардт был бы жив и на свободе, — вставил Нилсон. — Это ли не позор?

— Она должна была сказать, — стоял на своем Страйкер.

Дэйна кивнула:

— Да, я должна была. Простите. — Она посмотрела на лужу, которая собралась под ней. С ее одежды еще капало. — Но я могла ошибиться. Все остальное ты понял, так какая разница — был ли это муж или жена? В любом случае твоя теория была верна. Если бы мы искали одного, мы упустили бы другую. И наоборот. И я вовсе не была уверена… Я никогда не видела Михаэля Риверу — у него тоже могла быть длинная нежная шея. Я думала, мне нужно подождать и посмотреть. Если бы мы сначала нашли его, и не он был убийцей, он мог бы сказать нам, где она. Когда я увидела ее на надгробии, я точно определила: она меньшего роста, чем средний мужской. Я поняла: это его жена. И — я побежала за ней.

— Если ты хорошо слушала, мы также говорили тебе, что Майк Ривера — мастер переодеваний, — сердито возразил Нилсон. — Он способен даже выглядеть меньше ростом. Да тебя могли убить, черт возьми! Если бы мы преследовали Майка, ты была бы уже мертва, дура! У него черный пояс по дзюдо, если уж на то пошло! На шее он носит нож! Ты могла быть ранена, убита… — Его одолевал запоздалый страх — это было ясно по его лицу.

Дэйна посмотрела на него — и на Страйкера. Оба глядели на нее. Огромный риск, которому она подвергалась, внезапно сделался ей ясен. Она пыталась взяться за их работу, пыталась быть копом — но она не была настоящим копом. Только сейчас она поняла, что ей здорово повезло. Очень, очень повезло.

Ее била дрожь. Она была так уверена, что это Карла, она была права, она права. Но она могла и ошибиться. Она увлеклась, хотела убедить их, хотела убедить саму себя. И теперь ее просто колотила дрожь. Она не могла остановиться, сдержать себя…

— О, Хэрви… — И она подбежала к нему.

Потрясенный, он обнял ее и неловко гладил по спине. «Брось, Нилсон, — говорил ему внутренний голос. — Выбрось из головы. Представь, что ее ничто бы не коснулось. Что она не могла быть ранена». Но он не мог: он знал, что это не так. Она теперь зависела от него или как там… он надеялся, что попозже сформулирует это для себя — и как с этим быть.

— Прости меня, — бормотал он. — Я не хотел на тебя кричать. Ты ведь страшно устала, так? Бедная девочка, успокойся. Я отвезу тебя домой. Я стану заботиться о тебе. Все будет хорошо. В самом деле. Все хорошо.

Страйкер смотрел на него — и рассмеялся бы, если бы у него были на это силы. Хэрви Нилсон? Заботится о ком-то? Невозможно. Абсолютно невероятно.

Они сели в машину. Нилсон повез ее в отель, даже не спросив разрешения на отлучку. Страйкер хотел было напомнить ему, что тот все еще на работе, но остановился. Ну его к черту, решил он. Пусть едут. У Хэрви и так будет впереди много проблем.

И работа ведь сделана — не так ли?

Кто-то потрепал его по плечу.

— Лейтенант Страйкер? — Это был местный коп. — Здесь для вас телефонный вызов: парень говорит, это срочно.

Страйкер с трудом поднялся, вышел, сел в патрульную машину. Его трясло. Он взял трубку.

— Страйкер.

Из радиотелефона раздался голос Пински:

— Иисус, Джек, ты должен приехать в госпиталь. Дело в Тосе. — Голос Пински был высоким и отчаянным.

Страйкер почувствовал, как у него останавливается сердце.

— Ему хуже?

Голос Пински стал еще отчаяннее:

— Черт, нет: он требует, чтобы ему выдали штаны. Он хочет домой, а врачи не пускают. Он грозит им судом. Наделал столько шуму… а я всю ночь не спал. Хорошо бы, если бы ты приехал прямо сейчас.

30

Страйкер первый день не носил руку на перевязи — и чувствовал себя уязвимым. Поскольку ему не нужно было нести чемоданы, он надеялся, что Кейт обнаружит рану лишь в постели.

Менее всего он желал сцены в аэропорту.

Вокруг него бурлила та же жизнь, что он видел здесь неделю назад. Люди прощались, встречались, бежали, опаздывая на самолет, приезжали, нагруженные чемоданами. Витал запах лука и гамбургеров, и где-то плакал ребенок. В толпе мелькала форма всех авиакомпаний, такая впечатляющая и официозная на фоне разноцветных пассажиров. Билетные кассы, телетайпы, автоматы клацали и жужжали вокруг него, и слышен был шорох тысяч подошв.

Все были страшно заняты — кроме него.

Подразделение наркотиков вышло на наркоторговцев, и вскоре ожидался большой улов — распространители, снабженцы. «Отец» Фини еще не заговорил. Он заговорит, обязательно заговорит.

Департамент Правосудия занимался деятельностью «Негасимого света», один за другим обрубая его щупальца. Поговаривали о подкомитете Сената, о грядущем большом скандале. Газеты и телевидение еще не взялись за это дело. Но возьмутся, обязательно возьмутся.

Пока же они были заняты Карлой Ривера.

Убийцу полицейских нашли.

Копы могли патрулировать улицы, и одной из опасностей стало меньше — но лишь одной. В городе было по-прежнему много зла. И Страйкеру не терпелось достать это зло. Может быть, после небольшого передыха. Немного отдохнуть он был согласен.

Он чувствовал себя очень одиноко.

Тос все еще оставался в госпитале. Может быть, они навестят его по дороге домой. Там, где ничего не удалось ни врачам, ни Страйкеру, удалось матери Тоса: последовала головомойка — и Тос перестал спорить и начал слушаться. Еще неделя в госпитале — а затем дома, и дела пойдут на поправку.

Он сказал им, что если бы его, Тоса, сразу спросили, он бы все рассказал об Эберхардте, и дело было бы закрыто раньше.

В ответ ему приказали заткнуться и делать лечебную гимнастику.

Пински находился дома, пока еще весь заклеенный и окруженный женой, детьми, собакой (которая все еще умела делать трюки) и запасом книг из библиотеки. На десятом канале показывали, очень кстати, сериал про Шерлока Холмса. Пински был счастлив. Через неделю он должен был приступить к работе.

Нилсон? Нилсон был на каникулах. Смущенный, нежный, как слон, хлопочущий над яйцом, он присматривал за Дэйной. Она позволяла ему заботиться о себе. О большем они пока не помышляли.

И вот я, подумал Страйкер.

Женщина по имени Кейт сойдет сейчас с самолета. Я даже не знаю, какая она, думал Страйкер, знаю лишь, что она совсем иная Кейт, чем та, которую я проводил в Англию семь дней назад.

Казалось, время тянется невыносимо долго. Кейт возникла в дверях зала таможенного досмотра — и бросилась ему в объятия.

Он старался не слишком громко скрежетать зубами, когда она обнимала его. Наконец они разжали объятия, ее глаза сияли.

— В Бостоне рядом со мной сел человек с газетой: я узнала, что ты поймал убийцу! — Она схватила его за руку, по счастью, за здоровую.

— Разумеется, и причем в одиночку! Всего лишь с водяным пистолетом наперевес. — Он смотрел на нее с удовольствием… расстегнул пуговицу на ее жакете, снова застегнул…

— Хорошо, ладно. — Она поняла свою ошибку. Поправила его галстук. — Я поняла: команда поймала убийцу.

— Не сразу, но поймала. — Он отвел с лица ее волосы.

— И это была женщина — в самом деле женщина? — Она погладила его по щеке.

— Вроде да. — Он поцеловал ее.

— Она безумна? — снова погладила его.

— Похоже… — Он улыбался. Они были так рады видеть друг друга, что все остальное не имело сейчас реального смысла.

— Вовсе не смешно, — упрекнула она его.

Он кивнул и вздохнул.

— И не говори…

Пошли за багажом и, к счастью, легко нашли тележку. Страйкер взял было большой чемодан, но Кейт опередила его:

— Дай мне, а то рана на плече может открыться.

Он смотрел на нее, пока и большой, и малый чемоданы не оказались на тележке, и ничего не понимал.

— Мое плечо? — с непонимающим видом переспросил он.

Кейт усмехнулась:

— После разговора с тобой я, конечно же, позвонила Нелл Пински. Она рассказала мне все, что было в газетах и на телевидении: о Тосе, о тебе, обо всем.

— Вот почему ты не позвонила больше? Почему ты не звонила в эти два дня?

Она кивнула, затем добавила:

— Она сказала, что ты сможешь справиться — я и предоставила тебе возможность справиться.

— Кейт…

— Нет, мне это было нелегко, да, и я ненавидела себя саму, и я все еще ненавижу твою работу. Но мне нужно было знать, смогу ли я сделать это, смогу ли я не думать постоянно, не бояться постоянно… — Она не могла найти слов. За нее это сказали ее глаза. — Я люблю тебя. Говорят, что я умна, но это не имеет отношения к моей любви. Я раньше не могла быть умной в любви. А теперь я понимаю: если бы я изменила в тебе хоть что-то одно — ты бы изменился весь, и ты бы стал — не ты, правда? — Ее глаза наполнились слезами. Он обнял ее здоровой рукой и прижал к себе. — И в любом случае, — продолжала она, — я много передумала за это время. Я поняла, что смогу обходиться без тебя — но я не хочу этого. Мы долго говорили с Нелл: увидишь телефонный счет — поймешь… и она собирается преподать мне ряд уроков, как быть женой полицейского. О'кей?

Лучше Нелл, чем Карла Ривера, подумал Страйкер, но не сказал этого. Все, что он сказал, мягко и благодарно, это было «о'кей».

Они шли, толкая впереди себя тележку, как супружеская пара, толкающая детскую коляску; он рассказывал ей о расследовании. Это у него получалось лучше, чем найти слова любви; у него вечно фраза начиналась вроде бы хорошо — а заканчивалась глупо. Он лучше покажет ей, как он любит ее… но она заслуживает большего. Она шла около него, и ее кудри развевались на ветру, и ее рот был нежен, как всегда, а глаза — широко распахнуты и все еще в слезах. Он решил попытаться побольше читать поэзию.

— О'кей, — сказала Кейт. — Начни с самого начала.

Страйкер поморщился:

— Начало — это как копы пытаются оставаться добрыми и делают при этом ошибку. Ни один из них не плох, но все имели отношение к одной и той же личности, и все внесли свою лепту в зловещую цепочку. — И он рассказал ей всю историю с самого начала.

— А когда Эберхардт докатился до убийства, — он, несомненно, сделался бы убийцей, даже если бы ни одна из ошибок не была совершена, — он убил как раз сына копа, Дэвида Риверу.

— Наверное, это было страшное для них горе. Этого они меньше всего ожидали.

— Это было ужасно. Но самое ужасное — что мы не смогли припереть убийцу к стене. Наверное, это была наихудшая из ошибок. И это была моя ошибка. Моя — и Тоса.

— Ты сделал, что мог.

— Да. Больше, чем могли, мы сделали, — но не на пользу. Для Карлы, по крайней мере. Когда был убит ее сын, Карла Ривера не смирилась с этим, как Майк. Он верит в Бога, он принял это как Божью волю. Это привело к тому, что он стал работать над собой, над своей личностью. Но Карлу одолевала ненависть. Ее месть обратилась и на убийцу, и на весь департамент полиции. Она знала, что такое идеальный коп: она почти и была таким. Она получала поощрения за смелость и инициативу, у нее были награды за меткость в стрельбе, как и у Майка, она была кандидатом на поступление в академию. Она знала, как делать дело. Она знала, что возможности для того, чтобы остановить Эберхардта, были — но их не использовали. И ее злость росла, росло и разочарование. Она стала маниакально делить всех на «хороших копов» и «грязных копов»; и сочла, что все, кто позволял Эберхардту уходить от правосудия, — так же виновны, как и сам Эберхардт. Перед тем, как подать в отставку, она ходила к психиатру департамента, но его советы не дали эффекта. В ее глазах — эти люди, «грязные копы», убили ее сына. Это было все, о чем она могла думать. Она рассталась с Майком, и ее уже ничто не успокаивало и не удерживало. Время шло, и ненависть возобладала в ней. У нее ничего не осталось, кроме ненависти — и желания отомстить.

— Но как она все узнала про них? И почему никто не узнал этого раньше?

Страйкер приуныл. Это был тот самый вопрос, который они сами вновь и вновь задавали себе.

— В работе средний коп сталкивается с разными ситуациями, и не все таковы, как в книжке. Если люди явно преступают закон, — он вынужден действовать строго по инструкции — иначе нельзя будет состряпать дело. А множество ситуаций находятся на грани законного и незаконного и вовсе не бывают криминальными: домашние скандалы, например. И коп вынужден прибегать более всего к своему здравому смыслу. Поэтому большинство ситуаций не заканчивается арестами. Но даже в таком случае на долю копа выпадает достаточно арестов: начиная с дорожных происшествий — и до убийств. За профессиональную жизнь у копа набирается до нескольких тысяч арестов. Мы расследовали работу семи копов, Кейт; каждый инцидент должен заканчиваться отчетом, и отчеты попадают в картотеку. А компьютер выдает тебе то, что ты у него запрашиваешь, и только. Мы приказали ему представить нам дела, где были аресты. Мы не приказывали выдать нам данные по людям отпущенным, сбежавшим и прочее, потому что думали: тот, кто ушел, — не станет копить ненависть, так?

— Я тоже так думала.

— Там тысячи, буквально тысячи отпущенных, и мы уже начали расследовать их связи. Каждая новая смерть влекла за собой целую вереницу связей. Мы также смотрели, что общего имели жертвы в делах с арестами — это еще более замедлило расследование, потому что не все убитые копы арестовывали Эберхардта. Если бы ты посмотрела в карточку Эберхардта, включая еще и касающиеся его отчеты, ты бы нашла там имена всех копов, которые имели отношение к его жизни. Карла Ривера думала о мести Эберхардту — мы же думали о тех копах, кто был убит. Мы смотрели, что у них общего, не оценивая, что именно кто-то еще — в данном случае, Эберхардт, — имеет общего с ними. Понятно?

— Да. А Карла Ривера — знала это лучше вас?

— Когда был убит ее сын, мы подумали, что ей нужно сменить обстановку на работе — и приписали ее к Отделению отчетов.

— Боже мой!

— Да. Вероятно, она хорошо разобралась в отчетах. Перерабатывала. Работала сверхурочно. Когда подала в отставку, все жалели, что она уходит.

— А где она теперь?

— В госпитале. С ней говорят психиатры. На вопросы она не отвечает. Говорят, по ее глазам видно, что она в своем уме. Она сделала то, что поставила целью своей жизни. Что теперь будет — для нее безразлично.

— Бедная женщина…

Страйкер посмотрел сердито:

— Эта бедная женщина чуть не убила меня, беби, не помнишь? И убила шестерых, включая Эберхардта. Так в тебе нет ненависти?

— Нет, — ответила Кейт.

— Это хорошо, — сказал Страйкер. — Где ненависть — там все идет кувырком для копа. Или для жены копа.

Они дошли до машины.

— А знаешь самое худшее? — спросил он. — Это было тогда, когда Майк Ривера приехал в место заключения своей бывшей жены. Майк стоял, голова у него тряслась, он плакал и повторял «Почему?» А Карла смотрела прямо сквозь него, будто Майка и не было вовсе. Как будто он не существует и никогда не существовал. А ведь Дэвид был и его сыном тоже. Это окончательно добило меня, Кейт. Это было хуже всего.

Кейт взяла его за руку. Страйкер постепенно успокоился и улыбнулся ей.

— Самое невероятное — нас навели на след слова самого Риверы.

— В самом деле?

— Да. Он сказал Неду Пински; именно то, чего мы не делаем, часто оказывается самым важным.

Кейт сбоку посмотрела на него, затем достала из своей большой летной сумки новенькую на вид книжку, которая была озаглавлена «Семантика Соблазнения». С обложки глядел Ричард Коттерелл, красивый и погруженный в размышления. Она бросила книгу в мусорный ящик и подошла к своему невозможному полисмену.

— Он так прав, — сказала Кейт.

Примечания

1

Кастрюля.

2

Frank — честный, открытый.

3

Написание фамилии «Страйкер»: S-T-R-Y-K-E-R; написание фамилии «Ентол»: Y-E-N-T-A-L–L; буква «Y» приходится на середину «STRYKER»

4

Хоторн — в переводе «боярышник».

5

От слова «to spit* — плевать.

Content

Паула Гослинг
Ответная месть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания