Моисеев Сергей Измаилович

Полк рабочей Москвы

Сергей Измаилович Моисеев

В дни Октября

В 1917 году я находился в Париже в политической эмиграции и стремился любыми путями скорей вернуться в Россию. Наконец, мне это удалось. Я попал на пароход, шедший из Франции в Мурманск с вооружением для русской армии.

С невероятным трудом добрался из Мурманска в Петроград, встретился с Надеждой Константиновной Крупской, с ее помощью быстро вошел в курс событий. Побывал в некоторых воинских частях, выступал на митингах и по указанию Владимира Ильича Ленина выехал в Москву. Это тоже было трудно. Регулярное железнодорожное сообщение между Петроградом и Москвой оказалось прерванным. Ехал то в вагоне, то на паровозе и даже на дрезине.

Но вот и Москва. Наступают сумерки. По безлюдным переулкам пробираюсь в Замоскворечье. Откуда-то доносится ружейная и пулеметная стрельба. Она то ослабевает, то усиливается. Время от времени ухают разрывы артиллерийских снарядов. Полыхает зарево большого пожара.

Фонари на улицах не горят. Лишь кое-где одиноко светятся окна в жилых домах.

Московское вооруженное восстание семнадцатого года в полном разгаре. Красная гвардия и восставшие солдаты оттеснили юнкеров с окраин к центру. Замоскворецкий район полностью в руках восставших, но враг продолжает держать его под обстрелом.

Вестибюль большого каменного здания Коммерческого института (близ Большой Серпуховской улицы в переулке Щипок) едва освещен. Широкая парадная лестница ведет наверх. Там, в одной из комнат второго этажа, помещается Партийный боевой центр московских большевиков. [4]

В комнате многолюдно. Кроме членов партийного центра, здесь — представители с заводов и фабрик.

В двух шагах от входной двери — огромный, давно не чищенный самовар. На столе — стаканы и кружки с недопитым чаем, хлеб, колбаса, нарезанная крупными кусками, на обрывке газеты — пиленый сахар. Большая электрическая лампа затенена, чтобы яркий свет не привлекал внимания к дому. На деревянном диване, укрывшись потертым ватным пальто, кто-то крепко спит, подложив под голову руку.

Большинство из присутствующих мне знакомо — это старые большевики-подпольщики. Многие из них бывали в тюрьмах и ссылках, совершали побеги, познали горечь эмиграции, трудную жизнь на нелегальном положении в России. Железные люди! Во имя партии, для блага народа они готовы на все.

Ленинская идея вооруженного восстания для них особенно близка. Еще в подполье они готовились к решающим битвам, призывали к этому трудовой народ России. И вот сейчас именно большевики-подпольщики, рядовые ленинской гвардии, возглавляют восстание.

По лицам не определишь, что люди устали до предела, что вот уже которые сутки подряд они спят урывками. Наоборот, настроение у всех приподнятое. Никакая усталость не в состоянии скрыть этой большой радости победы в схватке с многовековым врагом.

Вот в комнату поспешно входит Влас Лихачев. Он наскоро жмет руки товарищам и, нагнувшись к Камскому [1], что-то говорит ему.

Я невольно любуюсь Камским. Широкий в плечах, спокойный, он производит впечатление человека необычайной физической силы, напоминает могучего лесоруба.

Многие из находящихся в комнате лично знали Ленина. Это знакомство окрыляло их, придавало силы.

В два часа ночи в комнату вошел статный высокий старик в черном драповом пальто, в перчатках, плотно облегающих руки. Это профессор астрономии Штернберг. Он сразу завладел вниманием Камского.

— Я только что обошел боевые позиции Замоскворецкого [5] района, — говорит Штернберг. — Чтобы враг не захватил переправу через реку, нужны саперы. Сейчас переправа у нас, но если юнкера бросятся в контратаку, то отстоять ее будет очень трудно. Для обороны там нужно оборудовать окопы, а наши ребята выкопали глубоченную канаву и очень довольны. Это, говорят, красногвардейская траншея. Да ведь из нее и стрелять-то неудобно — до того глубока. Она хороша разве для таких вот, как я. К тому же — траншея прямая и широкая. Попади в нее снаряд — каша будет!

— Когда тут еще настоящие окопы рыть, без них обойдемся, — возражает кто-то профессору.

— А зачем же попусту увеличивать жертвы? — живо откликается Штернберг. — Ведь если юнкера будут атаковать мост, то дело может кончиться плохо.

— Пусть только сунутся! — стукнув об пол винтовкой, выкрикивает молодой рабочий.

— Ну, как убедишь таких, когда они только и ждут встречи с юнкерами! — смеется профессор.

Штернберг — человек науки, казалось бы далеко стоящей от политики, от революции. Но в его обсерватории, в телескопах, направленных на звездное небо, хранились разработанные партией планы подготовки восстания, важнейшие партийные документы.

В штабе Партийного боевого центра деятельность не затихает круглые сутки. Одни являются сюда за приказом, другие просят оказать содействие в получении оружия, третьи заходят, чтобы сообщить о настроениях рабочих.

Каждое утро здесь бывают представители районных партийных комитетов, круглые сутки поступает информация от специальных связных — преданных партии большевичек. Вот и сейчас две из них сидят у самовара, отдыхая перед тем, как вновь двинуться в Сокольники, Лефортово. Симоновку. Дело у них очень опасное и ответственное. Но они веселы, шутят, хотя и устали. Иногда, побывав, например, в Бутырском районе и передав устно (ведь никаких записок с собой брать нельзя) распоряжение Партийного боевого центра, они сразу же отправляются в Замоскворечье, чтобы через каких-нибудь полчаса вновь шагать куда-нибудь в Бауманский или Рогожский районы.

Нужно представить себе Москву в те дни, чтобы понять, [6] с какими трудностями это было сопряжено. На улицах пустынно. Тишина словно подкарауливает: как знать, что ожидает тебя за углам ближайшей улицы или в подъезде любого дома?

Отправляясь в опасный путь ночью, связистка в любой момент может услышать окрик: «Стой, кто идет?» Что отвечать тогда? Разве определить, кто останавливает, свои или юнкера-белогвардейцы? Если бы это было днем, то и по одежде и по лицу встречных можно было бы сразу догадаться. Но в темноте разобраться трудно. Помогали в этих случаях только выработанные годами навыки подпольной работы.

На второй день пребывания в боевом центре, ознакомившись с обстановкой, партийными решениями и указаниями Ленина о вооруженном восстании, я обратился к Камскому с просьбой поручить мне конкретное дело. Оно нашлось сразу. Камский вручил бумажку размером с ладонь ребенка, в которой удостоверялось, что я назначаюсь на партийную боевую работу в Рогожский район — один из пролетарских районов Москвы.

— Население там, — сказал Камский, — всей душой на стороне восставших. Все рабочие вместе с семьями, не исключая детворы, считают себя участниками восстания.

Под вечер я пришел на Таганскую площадь. Здесь было тихо и безлюдно. Только по Воронцовской улице шагал красногвардейский патруль.

Центр руководства восстанием в Рогожском районе помещался в доме № 24 на Большой Алексеевской улице (теперь Большая Коммунистическая). Улица была изрыта траншеями, во многих местах перегорожена проволочными заграждениями.

В этом небольшом двухэтажном доме с мезонином находились: районный комитет партии, районный военно-революционный комитет, профсоюзы и районный штаб Красной гвардии.

Обширная комната нижнего этажа и сени заполнены людьми. Это — красногвардейский резерв района — рабочие с ближайших фабрик и заводов, много молодежи. Картина чрезвычайно пестрая. Красногвардейцы одеты в полушубки и потертые пальто. У одного — полицейская шашка, у другого — револьвер за поясом, у многих — [7] охотничьи ружья и винтовки самых разнообразных систем и калибров. Лица серьезные, спокойные.

Второй этаж тоже переполнен людьми. Многие пришли сюда после того, как узнали, что началась запись в Красную гвардию и раздается оружие. В самой большой комнате под аккомпанемент стрельбы, доносящейся с улицы, проводится совещание. Но вот слышится шум отодвигаемых стульев: красногвардейцы уходят на смену товарищам, находящимся на улицах.

Военно-революционный комитет собирается по нескольку раз в сутки. На его совещаниях не произносятся длинные речи, нет докладов, информация сжата до предела: «юнкера заняли такой-то квартал или выбиты из такого-то пункта», «в таком-то месте усилилась перестрелка», «в такой-то срок надо обеспечить довольствием дежурных красноармейцев».

Время от времени кому-нибудь из красногвардейских командиров тихо передается устный приказ, и он уходит со своим отрядом. А вместо ушедших к дому № 24 с заводов и фабрик прибывают все новые и новые группы красногвардейцев.

Вот трамвайщики Золоторожского парка. Рабочие одеты в казенную форменную одежду, схожую с военной, поэтому отрад больше, чем другие, напоминает воинскую часть. Среди золоторожцев много бывших солдат, унтер-офицеров. На скорую руку они подучили владеть оружием тех, кто до этого не служил в армии.

Командует отрядом рабочий Золоторожского парка большевик Афоничев. Он с любовью смотрит на красногвардейцев, готовых двинуться в бой.

На левом фланге стоит невысокий, но крепкий подтянутый рабочий Хорохорин с лихо надетой набекрень форменной золоторожской шапочкой. По тому как Хорохорин держит винтовку, по выправке сразу видно, что он не один год провел в казарме, где от солдата добивались «молодецкого вида». Умение владеть оружием, приобретенное ранее, дает ему теперь глубокое удовлетворение.

Хотя в Рогожском районе сегодня относительно спокойно, с других концов Москвы сюда доносится отдаленный гул перестрелки. Враг еще не подавлен. Не случайно то и дело уходят в ночную темноту отряды. Их посылают в распоряжение Общемосковского военно-революционного комитета. У красногвардейцев Рогожской заставы есть [8] уже опыт уличных боев. Совместно с вооруженными рабочими Бауманского и Сокольнического районов они участвовали в атаке Крутицких казарм, захваченных юнкерами, штурмом брали Алексеевское военное училище.

В последние дни октября и начале ноября бои не затихали ни на один час.

Наш район получил из Общемосковского большевистского центра боевой приказ очистить от юнкеров Варварскую площадь [2], продвинуться в Китай-город через Варварские ворота и далее к Кремлю.

С заводов Гужона, АМО, «Колючка» и других предприятий прибывали рабочие-красногвардейцы. В ночь на 2 ноября отряды Рогожского района двинулись к центру. На Солянке сделали остановку. В ночной чайной красногвардейцам выдавали по калачу и кружке чаю. Чайная очень тесна. Рабочие в ней не задерживаются: выпьют чай и сразу выходят на улицу, чтобы освободить место для других товарищей.

На рассвете мы находились у здания Воспитательного дома (Академия медицинских наук СССР). Сюда со стороны Варварских ворот доносилась сильная стрельба. Мы бегом бросились к Китай-городской стене. Ленинская идея о том, что «презрение к смерти должно распространиться в массы и обеспечить победу», охватывала революционных рабочих. И хотя они не были обучены военному делу, плохо владели оружием — большинство из них только на улицах Москвы научились заряжать винтовки, — юнкера не выдерживали нашего натиска и отступали.

Отряд наш оказался на Варварке [3]. Осторожный командир отряда Павлычев решил на время приостановить движение. Предстояло разведать, не оставил ли враг вооруженных засад. Однако красногвардейцы были нетерпеливы. Отовсюду неслись возгласы:

— Нечего задерживаться!.. Эй, чего там! Отдыхать позже будем!..

Задние ряды напирали. Вековая ненависть к врагу влекла людей вперед, в бой, к победе.

Одна группа ринулась дальше по Варварке, в то [9] время как другая опускалась ниже, охватывая Зарядье. Юнкера, отстреливаясь, отходили.

В разгар боя на улицах появились молодые работницы. Девушки принесли красногвардейцам патроны. У некоторых на плечах санитарные сумки.

— Кому австрийские? Кому русские, французские? — слышались девичьи голоса.

Вдруг один из бойцов упал на тротуар. К нему сразу бросилось несколько девушек с перевязочными пакетами.

— Давай скорее сделаем перевязку! — обращается одна из них к красногвардейцу. Но молодой рабочий молчит, он ранен в голову и уже лишился сознания. Темное кровавое пятно на мостовой с каждой секундой увеличивается в размерах.

А отряд уже вступил на Красную площадь, достиг храма Василия Блаженного. Купола храма как будто колышутся в свете осеннего утра.

Красногвардейские отряды теперь уже всех районов теснят юнкеров, прижимая их к Кремлю; там, за кремлевскими стенами, сосредоточены основные силы контрреволюции.

Юнкера продолжают отстреливаться, но огонь их слабеет с каждой минутой. Они уже не в силах сопротивляться.

— А, черти полосатые! — выкрикивает Калвин — высокий, здоровый, краснощекий рабочий. У него голубые глаза, маленькая русая бородка. В нем ничто не напоминает сражающегося человека. В бою улыбается, шутит, шепчет какие-то иронические слова, обращенные к юнкерам, отступающим к Кремлю.

— Ага, миленькие, вот сейчас, сейчас вы получите! — он покрякивает и покашливает, словно на полке в жаркой бане на него капает горячая вода с распаренного веника. Калнин спешит, обгоняет идущих рядом, и я теряю его из виду.

В Кремль врываются красногвардейцы. Через Спасские ворота вошли туда и мы — рогожцы.

Вместе с нами — старый рабочий большевик Гавриил Михайлов — слесарь с завода АМО. Жилистыми руками он крепко держит винтовку. Внешне старик спокоен, но молодой блеск глаз выдает его волнение. Рядом с ним два сына, тоже рабочие. Он зорко осматривает вступающую в Кремль молодежь. [10]

— Народ — сила! Всем миром навалились и враз победили!..

Радостно была встречена победа революции в рабочих районах. Трудовой народ ликовал, разделавшись с ненавистным строем и захватив власть в свои руки. Чаще всего в эти дни упоминалось имя Ленина. О нем говорили с огромной любовью, с глубокой верой в силу его идей.

Соберутся бывало рабочие на собрание, еще и президиум не изберут, и начинают дружно, с упоением скандировать:

— Да здравствует Ленин!.. Да здравствует Ленин!.. Да здравствует мировая революция!..

Вечером 8 ноября в Рогожском районе проходило первое собрание победивших рабочих. Зал во втором этаже дома № 24 на Большой Алексеевской переполнен. Воздух спертый. Но взволнованные люди не замечают ни духоты, ни тесноты. Все охвачены радостным чувством победы.

Даже по одежде и головным уборам присутствующих можно судить, что здесь собрался простой трудовой народ. Больше всего — картузов и шерстяных платков. Но видны и военные папахи, фуражки. Это пришли солдаты из 85-го запасного полка, занимавшего Астраханские казармы. Многие красногвардейцы с винтовками.

Почти каждый оратор перед выступлением просит извинить его, заявляет, что произносить речи он не мастер, раньше не приходилось. Но его подбадривают аплодисментами, дружественными возгласами:

— Давай, говори, разберемся!..

Ораторы попросту, по-рабочему высказывают то, что у них на сердце. Они говорят о значении пролетарской революции, требуют быстрее разрушить остатки старого и создать новый строй.

Вот степенно встает и просит слова пожилой рабочий с окладистой темно-русой бородой.

— Да здравствует великий вождь рабочего класса товарищ Ленин! — восклицает он, и в зале вспыхивает буря аплодисментов.

Оратор хочет сказать еще что-то, но с места вскакивает работница, одетая в сильно потертую ватную куртку, и звонким голосом кричит:

— Да здравствует наш дорогой Владимир Ильич! Ура!.. [11]

Она поднимает обе руки высоко над головой и хлопает в ладоши. Лицо ее горит от возбуждения, платок сбивается с головы.

Все присутствующие поднимаются с мест. Возгласы «Ура Ильичу! Да здравствует Ленин! Ура!» сливаются в общий гул.

Десятки лет тихо простоял мещанский дом торговца Филатова на Большой Алексеевской, а сейчас все в нем гудит, трещит, грохочет.

— Долой буржуев! Долой золотопогонников!..

Кто-то запевает:

Вихри враждебные веют над нами...

Слова революционной песни подхватывают все, и она вырывается на улицу:

На бой кровавый, святой и правый

Марш, марш вперед, рабочий народ!..

Не успела стихнуть «Варшавянка», как бодрые, ликующие голоса запевают другую песню:

Мы кузнецы и дух наш молод...

Кто-то каблуками притопывает в такт, кто-то размашисто опускает поднятую руку, как бы ударяя молотом.

Пожилой рабочий с седеющей бородкой и воспаленными от бессонных ночей глазами улыбается счастливой улыбкой:

— Нет больше буржуев... Наша теперь власть, рабочая!..

С трудом успокоив ликующих красногвардейцев, председатель предоставляет слово новому оратору. Выступает Шелепин, слесарь Султанской фабрики Рогожского района, участник Московского вооруженного восстания. У него светло-русые волосы, продолговатое, худое лицо, серые глаза. Вид усталый: он мало отдыхал в эти боевые дни и ночи.

Шелепин говорит о великой победе рабочих просто, образно:

— Сколько народу гибло от проклятой жизни. Наша рабочая партия, большевики, Ленин указали нам путь. Пролетариат налег, пошел в атаку — и наша взяла.

— Какая гигантская сила — рабочий класс, — взволнованно шепчет, наклоняясь ко мне, председатель Ревкома Н. Н. Прямиков. [12]

Из-за стола президиума мы смотрим в переполненный зал. Рядом с отцами сидят подростки. На коленях у многих — дети.

Потом я невольно перевожу взгляд на волевое суровое лицо Прямикова и вспоминаю волнующий рассказ о жизни этого незаурядного человека — скромного рядового ленинской гвардии.

Председатель Революционного комитета Рогожского района, в прошлом высококвалифицированный металлист, был сослан царским правительством в Сибирь за политическую неблагонадежность. Из ссылки вернулся в Москву после Февральской революции.

В те дни в Москве, в том числе и в нашем Рогожском районе, появилось много вооруженных бандитов. Уголовники были теснейшим образом связаны с контрреволюционными элементами и вместе с ними стремились к свержению Советской власти.

Прямиков расправлялся с бандитами самыми решительными мерами. Ради дела революции не раз рисковал жизнью. Это создало ему широкую популярность и авторитет среди рабочих района.

Однажды в Ревком явился за помощью сильно встревоженный комиссар Андроньевского участка милиции Федоров и сообщил, что большая толпа проникла на склады, принадлежавшие раньше капиталистам Нобилю, Шибаеву и обществу «Мазут», и самовольно разбирает керосин.

— Действуйте решительно. Если возникнет крайняя необходимость, стреляйте, — приказал Прямиков представителю Ревкома, отправлявшемуся с отрядом красногвардейцев на место происшествия.

Но такой «крайней необходимости» не возникло. Пойти против красногвардейского отряда для члена любой рабочей семьи было немыслимо. Что же касается спекулянтов и мародеров, то они до смерти боялись вооруженных рабочих. Расхищение складов было приостановлено без применения оружия.

Несмотря на свою внешнюю суровость, Прямиков был внимательным и отзывчивым человеком.

Как-то раз один из работников Ревкома привел к нему бедно одетую старушку.

— У этой женщины умер сын, единственный кормилец. Ей не на что его похоронить. Она просит помочь ей. [13]

Прямиков посмотрел на старушку и перевел свой тяжелый взгляд на ревкомовца.

— Вы разве не знаете, что у нас еще нет средств? Почему же вы сами не объяснили ей это.

Потом подошел к опечаленной женщине и сказал, словно извиняясь:

— Власть-то мы захватили, мамаша, а вот деньгами еще не запаслись. А впрочем, у меня есть личные, — спохватился Прямиков, достал из кармана старенький кошелек и, вынув оттуда несколько «керенок», протянул старушке.

Обаятельный это был человек. И как жаль, что очень скоро товарищ Прямиков погиб в одной из схваток с вооруженной бандой. [14]

На Украине

Постепенно вокруг Рогожского районного комитета партии и районного Совета объединялся боевой актив. Из рабочих, наиболее сроднившихся с военным делом, выделилось боевое красногвардейское ядро. Однако бойцам Красной гвардии предстояло пройти еще немало испытаний, прежде чем был создан рабочий Рогожско-Симоновский полк. Первым таким испытанием явилась поездка на Украину. Рогожские красногвардейцы в составе Московского межрайонного отряда оказали серьезную помощь украинскому трудовому народу в борьбе против буржуазно-помещичьей Рады.

Сводный отряд формировался в помещении бывшего Александровского военного училища. Позднее в этом белом двухэтажном доме на Арбатской площади размещался Военный Комиссариат Москвы, а в то время находился Центральный Штаб Красной гвардии.

Надо сказать, что, несмотря на трудность со снабжением, нам выдали новое обмундирование: шинели, шапки, шаровары, гимнастерки и обувь. Все радовались новеньким, только что с завода, трехлинейным винтовкам и патронным подсумкам с ременными поясами. Некоторые дополнительно получили наганы. Пулеметов не было, зато более чем достаточно имелось ручных гранат. Патронов получили с таким расчетом, чтобы не ощущать нужды в них хотя бы в первое время (в дальнейшем рассчитывали на снабжение за счет врага). [15]

В отряде насчитывалось около тысячи человек. Подразделение каждого района избирало себе командный состав. Жили красногвардейцы в железнодорожных составах порайонно. Районные подразделения напоминали роты в полку, хотя по численности бойцов они были укомплектованы далеко не одинаково.

Руководящий отрядный комитет избрали на общем собрании из участников Московского вооруженного восстания.

Избранными оказались Лапидус, позднее помощник политического комиссара 38-го полка, и Шеногин из Краснопресненского района, Сливинский — из Замоскворецкого, Терентьев — из Сущевского-Марьинского, Афоничев, Малышев и я — из Рогожского.

Вокруг комитета группировался актив, игравший большую роль в политической и хозяйственной жизни отряда. Среди активистов особенно выделялся член большевистской партии Петр Титов — рабочий с завода «Колючка».

Внешне Титов напоминал мешковатого крестьянского парня. Он казался меланхоличным, но в действительности был человеком неукротимой энергии, весь горел внутренним огнем. Никогда он не переоценивал себя, ясно понимал, что ему по плечу и что не под силу. Титов многое сделал для отряда на Украине и позднее в 38-м полку.

Вначале командиром нашего отряда был назначен бывший прапорщик, участник Московского вооруженного восстания, член большевистской партии Егоров. Его направил к нам Московский Центральный Штаб Красной гвардии. Но дней через 10–15 по прибытии на Украину Егоров принял командование над группой красногвардейских отрядов, в число которых входил и Московский, а во главе нашего отряда встал бывший старший унтер-офицер большевик Афоничев.

Из Москвы сводный отряд выехал в середине декабря. В Белгороде по просьбе местного совета мы обезоружили польский легион. Легионеры подчинились без единого выстрела, за их счет увеличили запасы патронов и, что особенно важно, обзавелись несколькими пулеметами.

Веселой толпой в несколько сот человек, без всякого строя, возвращались мы из Белгорода к теплушкам после первой, так легко доставшейся нам победы. Стояла морозная лунная ночь. Большинство из нас было еще [16] не обстреляно и слишком беспечно. Только товарищи, служившие раньше в армии, держались осмотрительнее. Одним из таких был рабочий Золоторожского трамвайного парка, в прошлом старший унтер-офицер царской армии, Павлов. Он все время оставался начеку, опасаясь как бы в незнакомом городе не случилось какого-либо происшествия.

По промерзлым улицам двигались подводы с патронными ящиками, тарахтели колесами станковые пулеметы. Шутники даже пробовали садиться на них верхом. Кто-то острил:

— Ну, «максимки», вы панам служили, теперь поработайте на нас!..

В колонне то и дело раздавались взрывы дружного веселого смеха.

Павлов только головой качал. К счастью, все обошлось благополучно, и из Белгорода мы выехали спокойно.

В Харькове получили первый серьезный боевой приказ: выбить противника с узловой железнодорожной станции Лозовая и, заняв ее, ожидать дальнейших распоряжений. Нам и на этот раз не удалось сразиться: враг отступил, и Лозовую мы заняли без боя.

На Лозовой наш отряд находился несколько дней. Один за другим к нему присоединялись новые отряды рабочих-красногвардейцев из других индустриальных центров. Помню, первыми пришли шахтеры из Никитовки под командованием Жлобы.

Скоро из пролетарских отрядов выросло красногвардейское соединение, получившее название «Первая революционная украинская армия». В ее составе московский отряд участвовал во многих боях, устанавливал власть Советов в Павлограде, Ромодане, Синельниково, Полтаве, Екатеринославе, Константинограде, Киеве и других городах.

К моменту прибытия на Украину бойцы наших отрядов в большинстве своем совершенно не знали военного дела, даже построиться не могли без сутолоки. Если бы такая необученная часть принадлежала к буржуазной армии, то в сражении она представляла бы беспомощное скопище людей, обреченное на уничтожение. Но красногвардейские отряды, даже необученные, но воодушевленные великой идеей революции, сражались храбро, [17] инициативно и били белых, несмотря на их несомненно более высокую военную выучку и опыт.

Красногвардейцы считали себя большевиками и шли в бой со страстным призывом «Вся власть Советам». Этот боевой, большевистский лозунг поднимал на борьбу всех трудящихся, прокладывал красногвардейцам путь к победе.

На территории, где хозяйничала Рада, помещики полностью владели своими прежними имениями, многие, продолжая оставаться в усадьбах, держали свою вооруженную охрану. Мы помогали крестьянам-беднякам из окружающих Лозовую сел захватывать помещичьи земли, машины, окот...

Непосредственные боевые действия Первой революционной украинской армии начались в конце декабря 1917 г. с освобождения Павлограда.

Вооруженные силы контрреволюции, как правило, концентрировались в городах и других населенных пунктах, расположенных вблизи железнодорожных станций. Недаром боевые действия того времени кто-то метко назвал «войной на колесах».

Чаще всего бои происходили на улицах населенных пунктов. Нам это благоприятствовало. Уличная борьба лишала белых превосходства, которое они имели бы благодаря более высокой боевой выучке и лучшему вооружению в полевом бою; с другой стороны, в уличной борьбе намного возрастало значение личной инициативы — качества очень характерного для бойца Красной гвардии. Принимался в расчет и тот факт, что на улицах городов и пролетарских поселков красногвардейцы получали широкую поддержку со стороны рабочего населения.

Красногвардейцы рвались вперед, не хотели терять ни одного лишнего дня. Стоило только закончить боевые действия в каком-либо пункте, как они уже не давали проходу членам отрядного комитета:

— Когда же дальше?..

— Мы что, отдыхать сюда приехали?..

Победа, одержанная революцией в Петрограде, в Москве и других городах, вдохновляла Красную гвардию на быстрейшее установление Советской власти по всей стране. [18]

Успеху способствовало и то, что, предпринимая боевые действия, мы заранее согласовывали их с местными большевиками.

Так было, например, при освобождении Екатеринославля. Екатеринославские большевики обратились к нам с просьбой оказать помощь в проведении подготовленного ими вооруженного восстания. Делегат екатеринославцев рабочий-большевик Аллилуев с риском для жизни пробрался через петлюровские кордоны.

Узкое совещание комитета Московского отряда проходило в вагоне. Вместе с Аллилуевым мы обсуждали, как лучше объединить боевые действия украинских красногвардейцев и нашего отряда. Аллилуев, несмотря на молодость, был уже опытным бойцом. Лет двадцати трех, с худым лицом и темно-русыми волосами, он горячо убеждал нас в необходимости скорее начать вооруженное восстание в Екатеринославле.

Вечером того же дня Аллилуев уехал. Вместе с ним в качестве представителя Первой революционной украинской армии направился и я.

Вооруженное восстание в Екатериноелавле началось через два дня. Нашими совместными усилиями белые были разбиты, и 10 января 1918 года большевики провозгласили в городе Советскую власть.

Один эпизод из боевых действий в Екатериноелавле ярко запечатлелся в моей памяти. Человек восемьдесят вооруженных офицеров засели на чердаке почтамта. Они хорошо забаррикадировались, устроили амбразуры, защищенные мешками с землей. Выбить оттуда белогвардейцев поручили нашему Московскому отряду. Обе стороны вели редкую перестрелку. Враг был почти неуязвим для ружейного огня, и поэтому осаду требовалось вести очень осторожно, чтобы избежать лишних жертв.

Павлов и Соколов — рабочие Золоторожского трамвайного парка, под руководством которых шла осада почтамта, — убеждали бойцов пользоваться укрытиями. Но многие красногвардейцы словно не хотели понимать, что осторожность в бою — это не трусость.

Вот один из бойцов твердой походкой вышел на тротуар, прямо против офицерских бойниц. Ему лет двадцать пять, из-под шапки выбиваются пряди русых, слегка волнистых волос. [19]

— Умрешь ни за что!.. Стреляй из-за ворот, — кричит сдавленным голосом Павлов, впиваясь в него напряженным взглядом.

Красногвардеец закладывает обойму, щелкает затвором и бросает, не оглядываясь на Павлова:

— Оставь!

Он целится со спокойной уверенностью. Один за другим гремят выстрелы. Движения бойца неторопливы, сильные ноги в высоких сапогах прочно уперлись в тротуар. Ветер колышет толстый шерстяной шарф на шее.

Молодой рабочий, стоя открыто, вызывает на поединок сразу несколько десятков профессиональных стрелков — офицеров.

— Эх, гады! — роняет он между выстрелами с презрением.

Но вот раздался ответный офицерский залп с крыши почтамта, и рабочий упал, сраженный пулей.

Сознавал ли этот безрассудно смелый боец всю опасность своего положения? Чем был вызван этот поступок? Видимо, охваченный ненавистью к врагам, желая ускорить победу, он личным примером бесстрашия стремился воодушевить своих товарищей.

Неподалеку от меня стоял пожилой черноусый красногвардеец. Он с укором посмотрел на молодых бойцов, как будто именно они были виновны в гибели товарища. Потом вскинул винтовку и сказал, ни к кому не обращаясь:

— И умирать с толком надо.

Окружающие поняли его: незачем рисковать напрасно. Почтамт был блокирован, и осажденные офицеры сдались.

А сколько мужества, отваги проявили красногвардейцы в бою под Крутами. В моей памяти хорошо запечатлелись те горячие дни.

Задача взять Круты — узловую станцию между Бахмачом и Нежином — была возложена на Московский и Тверской красногвардейские отряды. Здесь многим довелось проверить свою стойкость под огнем врага.

Вытянувшись длинной вереницей теплушек, наш состав медленно приближался к станции Круты. Около открытых дверей вагонов толпились красногвардейцы с винтовками в руках, готовые каждую минуту начать перестрелку с противником. Впереди — бронированный вагон. [20] Установленное на нем трехдюймовое орудие вело редкий огонь.

Так мы и продвигались вперед, пока не остановились перед разобранными неприятелем рельсами. Дальнейшее наступление решили вести стрелковой цепью.

Перед нами лежало открытое поле. Красногвардейцы выпрыгивали из теплушек. Новенькая военная форма на многих сидела неуклюже, шинели топорщились. Руки, еще не привыкшие к оружию, неловко держали винтовки. Но все в бойцах дышало задором и отвагой.

— Цепью, так цепью!.. Даром, что в цепи не ходили, а белогвардейскую сволочь все равно расколотим!

Таково было общее настроение.

Бойцы проворно спускались с высокой железнодорожной насыпи, направляясь в лощину, которая тянулась параллельно линии неприятельских окопов, преграждавших пути к станции Круты.

Мы продвигались перебежками: ложились и вновь устремлялись вперед. Враг вел артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь.

Красногвардейцы, как и было условлено, не открывали огня с дальнего расстояния. Бойцы сами пресекали попытки соседей начать стрельбу без команды:

— Не стреляй! Патронов мало!

Хорошим командиром снова показал себя Павлов. Он распоряжался спокойно и уверенно. В его обычно задумчивых и немного грустных глазах светилась решимость. Казалось, что он одновременно видел все. Высокий, в белой лохматой папахе, Павлов появлялся то в одном, то в другом месте, там, где это оказывалось наиболее нужным.

Хладнокровно, инициативно действовал во время наступления и Ефим Лапидус, член Московского отрядного комитета. Я все время не упускал Лапидуса из виду. Как сейчас помню его в то свежее, чуть туманное утро. Большие карие глаза спокойны, желтовато-смуглое лицо — в рамке темных волос. Они выбиваются волнистыми прядями из-под тяжелой папахи. Видно, что папаха ему велика и, сползая на лоб, надоедает. Он досадливо откидывает ее на затылок.

А вот Петр Титов. Он старается точно выполнить все, что наказывал командир. Но вид у него невоенный, винтовку держит так, словно боится потерять. [21]

Все шло более или менее организованно, пока красногвардейцы не заметили движения в стане противника. Тут многие открыли беспорядочный ружейный огонь.

— Не стреляй! Не стреляй, не трать патронов! Не стреляй, вам говорят! — надрывались командиры, но стрельба не прекращалась.

Пожилой красногвардеец, видимо из бывших солдат, вскочил на ноги. Он весь побагровел от досады:

— Не стреляй, вам по-русски толкуют!.. — и крепко выругался. Его громкий голос далеко разнесся по цепи. Стрельба чуть стихла, а потом вновь возобновилась.

Со стороны станции донесся грохот сцепляемых вагонов, и тотчас в небе растаял дым уходящего паровоза. Красногвардейцы поняли, что враг спасается бегством. Без всякой команды бойцы бросились вперед. Все перемешалось, районные подразделения перепутались: вперемежку с замоскворецкими бойцами устремились вперед краснопресненцы и рогожцы. Красногвардейцев охватил могучий порыв. Люди сами стихийно избрали главное направление: центр неприятельских окопов и железнодорожную станцию.

— Держи белогвардейскую сволочь! Не давай садиться! Бей буржуев!.. Ура-а!..

Красногвардейцы стреляли на бегу.

Широкими шагами мерил пространство впереди других Петр Титов. Пригнувшись, он держал винтовку наготове. Теперь она не мешала Титову. Он крепко сжимал оружие, не отрывая глаз от юнкерских окопов, время от времени бросал одни и те же слова:

— Торопись, ребята!

Я бежал рядом с Афоничевым.

И ему, и другим красногвардейцам, побывавшим на фронтах империалистической войны, было совершенно ясно, какой огромной опасности подвергался отряд, наступая в таком исключительном беспорядке. Но изменить ход событий уже никто не мог.

— А, будь что будет! — с ноткой отчаяния воскликнул Афоничев, подмигнул мне и привычным движением перехватил винтовку.

Как буря, мчались бойцы вперед, — надвигалась неудержимая лавина, готовая смести на своем пути любое препятствие! [22]

Если бы у врага сохранилась решимость к борьбе, то в степи перед Крутами на месте красногвардейских отрядов осталось бы кровавое месиво. Но, к счастью для нас, юнкерский заслон, оставленный в окопах, был полностью деморализован нашим штурмом. Юнкера прекратили огонь и, высыпав серой массой из окопов, что было духу бросились к станции.

Миновав пристанционные дома, мы выбежали на железнодорожные пути. Но догнать юнкеров не смогли и увидели лишь последние вагоны поезда, скрывавшегося за поворотом. Захватив Круты, красногвардейцы стали тщательно осматривать станцию и поселок. Они уже знали, что при взятии города нужно прежде всего убедиться, нет ли какой-нибудь засады, не остались ли контрреволюционные гнезда, нет ли тайных складов оружия, не спряталась ли где-нибудь кучка белогвардейцев.

Не прошло и десяти минут, как бойцы уже привели двух офицеров. Не успев удрать, те спрятались на станционных задворках. Угольная пыль и грязная солома никак не гармонировали с их холеными лицами и шинелями из дорогого сукна. Белогвардейцы были перепуганы и заискивали перед конвоирами, которые смотрели на них с нескрываемым презрением, но не произносили ни звука.

— Что-то вчера не такие были, господа офицеры! — раздался певучий, насмешливый голос молодой украинки, вышедшей из укрытия.

На станции стали скапливаться местные жители. Появилась какая-то пожилая женщина с заплаканными глазами, сверкающими ненавистью. Она рвалась к офицерам и пронзительно кричала:

— Убийцы, убийцы!..

Ее с трудом удерживал рабочий и что-то говорил, показывая на красногвардейцев.

— У нее сына расстреляли, — тихо объяснил кто-то из толпы.

— Братцы! Родимые! — взывала к нашим бойцам женщина, потерявшая сына. — Бейте их, окаянных! Они нас, рабочих, не жалеют! Мы все вам поможем!.. [23]

Трудное время

Как дать представление о 1918 годе тем, кто не пережил грозных событий того времени. Год этот был чрезвычайно своеобразным, насыщенным большими историческими событиями.

Враг не сдавался без боя, и борьба развертывалась все шире и шире. Белогвардейцы не были полностью обезоружены даже в таких центрах, как Москва и Петроград. И хотя руководимые Коммунистической партией Советы обладали всей полнотой власти и применяли против врагов строжайшие меры, тем не менее во многих местах возникали контрреволюционные заговоры, вспыхивали белогвардейские восстания, совершались террористические акты.

Борьбу затрудняли хозяйственная разруха, голод в городах и рабочих поселках.

Донбасс был в руках белогвардейцев. Из-за недостатка топлива останавливались заводы, был совершенно расстроен железнодорожный транспорт. Поезда двигались медленно, без всяких расписаний; вокзалы — битком набиты людьми. Железнодорожные вагоны брались штурмом. Люди ехали на крышах, на буферах. С каждым днем паровозов и вагонов, годных для движения, становилось все меньше. В стране свирепствовали эпидемические болезни, косившие тысячи людей.

Почта работала из рук вон плохо. Телеграф, заваленный огромным количеством телеграмм, не успевал передавать их адресатам. [24]

Москва словно застыла. Трамваи не ходили, замерло движение экипажей. Остановишься бывало на Тверской или на Арбате, посмотришь в обе стороны — ни одного автомобиля, ни одной лошади, пешеходов мало. Если сравнить с теперешним движением в Москве, то, пожалуй, тогда в дневное время на улицах людей было меньше, чем теперь в глухие полночные часы.

Торговля прекратилась, сквозь запыленные стекла запертых магазинов и лавок можно было разглядеть совершенно пустые полки и голодных снующих крыс. Хозяева магазинов, лабазов и лавок, чьи имена красовались еще на вывесках, подчинялись Советской власти, но считали ее временным злом и надеялись на возрождение старых порядков. Вместе с представителями крупной буржуазии, бывшими владельцами заводов, фабрик и банков, они тайно вредили Советской власти, стремясь вызвать недовольство голодающих рабочих.

Такова была Москва в марте 1918 года, когда я вернулся с Украины.

В работу пришлось включиться с первого же дня. В райкоме я узнал, что меня избрали членом коллегии Рогожского районного военного комиссариата.

В то время районные военные комиссариаты являлись коллегиальным руководящим органом всех воинских частей, расположенных на территории района.

Мне поручили строевую часть и формирование. Последнее обстоятельство и определило мои отношения с будущим 38-м полком, тогда еще только зарождавшимся на базе красногвардейского отряда при Рогожском райсовете.

Обстановка требовала от всех членов районного комитета партии и Совета, от всех большевиков и рабочего актива быть в полной готовности к вооруженной борьбе. Поэтому многие не расставались с оружием и даже у себя дома держали винтовки с патронами и ручные гранаты.

У молодой Советской власти было много открытых и замаскированных врагов. К числу недругов революции относилось и духовенство, по-своему толковавшее декрет, об отделении церкви от государства. Прикрываясь свободой религии и совести, реакционно настроенные попы вели антисоветскую пропаганду. [25]

Не приняла рабочей революции и буржуазная интеллигенция. Она ненавидела Советскую власть и саботировала работу. Злопыхательски, с мелкой придирчивостью критиковали некоторые интеллигенты действия Советов.

Саботаж интеллигенции усиливал трудности создания советского государственного аппарата. Особенно это оказывалось в таких рабочих районах, как Рогожский и Симоновский, объединенных впоследствии в один район — Пролетарский. Первоначально здесь совершенно не было кадров для замещения должностей служащих различных отделов Совета.

Однако я не помню, чтобы кто-нибудь унывал по этому поводу. На должности заведующих отделами Совета и на другие руководящие посты назначались, как правило, рабочие-большевики и в редких исключениях — левые эсеры (до левоэсеровского восстания).

Бывало вызовут токаря из Золоторожского парка или литейщика с Гужона («Серп и Молот»), не имеющего никакого понятия о работе учреждения, скажут ему, что партия поручает организовать отдел районного Совета, — он сам и подбирает людей.

Точно так же был создан и наш районный военный комиссариат, главной задачей которого являлось преобразование красногвардейских районных дружин в регулярные части Красной Армии.

Создавать Красную Армию приходилось совершенно в новых условиях. Прежние понятия о воинской дисциплине, о взаимоотношениях старших и младших, все старые порядки и традиции, на которых держалась царская армия, были признаны не соответствующими духу времени, а новые принципы военного строительства намечались лишь в самых общих чертах. Остро ощущался недостаток в обученных кадрах, не было уставов.

Чтобы яснее показать, в какой обстановке приходилось формировать полки Красной Армии, сошлюсь на типичный для того времени пример из жизни нашего района.

Подведомственные Рогожско-Симоновскому военкомату Астраханские казармы, когда я впервые пришел туда, производили удручающее впечатление. Грязный двор был завален бревнами и досками от нар, перепрелой соломой, выброшенной из старых тюфяков. Повсюду валялись пустые банки из-под консервов, вонючие грязные [26] тряпки. Голодные собаки рылись в мусоре. Какие-то подозрительные женщины с мешочками рыскали по двору и что-то покупали у красноармейцев. Бойцы жгли костры на казарменном дворе. Ни у ворот, ни у входа в казарму не было никакой охраны. В большинстве помещений стекла выбиты, а кое-где выворочены даже оконные рамы. Дверные ручки и оконные задвижки вывинчены. В уборных — давно застоявшиеся лужи, кто-то положил доски, но первый их ряд уже затонул и сверху положен второй. Давно не мытые полы покрыты мусором и грязью.

Среди красноармейцев подавляющее большинство составляли выходцы из деревни. Многие из них служили в старой армии, но действительно хорошо обученных солдат было мало — преобладали бывшие нестроевые, лица, имевшие льготы и призванные только в конце войны. Великая Октябрьская революция застала их в 85-м запасном полку, и они остались здесь, не зная, куда податься.

Вчерашние запасники хорошо усвоили большевистские лозунги, направленные на разложение старой армии, и считали их вполне приемлемыми в отношении вновь формировавшейся Красной Армии.

Кроме этих людей, в Астраханские казармы проникли, хотя и в небольшом количестве, совершенно деклассированные элементы, спекулянты-мешочники. Они исподволь группировали вокруг себя шкурников и горлопанили на красноармейских собраниях.

С этой малосознательной и недисциплинированной массой новый командир полка — участник Московского вооруженного восстания — Павлычев один справиться не мог. При возникновении каких-либо эксцессов он опирался на небольшое дисциплинированное ядро в 60–80 красноармейцев-активистов и военнопленных немцев, перешедших на сторону Октябрьской революции.

Особенно отрадное впечатление производил отряд немецких товарищей, состоявший почти целиком из коммунистов. В комнате, где они размещались, был всегда порядок. Они тщательно следили за чистотой, за своим внешним видом, вставали при входе командира. Немецкие товарищи много раз просились на фронт, но Павлычев не отпускал их.

Потом он сам обратился в военную коллегию района с просьбой освободить его от должности командира формировавшегося [27] в Астраханских казармах 1-го Московского советского полка. Вместо него был назначен Афоничев — начальник красногвардейского отряда Золоторожского парка. Для усиления политической работы и борьбы за установление военного порядка в Астраханских казармах райком партии направил туда крепких большевиков и кадровых рабочих.

Другой воинской частью, имевшей в то время большое значение для нашего района, был красногвардейский отряд в несколько десятков человек, помещавшийся в доме № 24 по Большой Алексеевской улице. Красногвардейцы получили трехлинейные винтовки русского образца и патроны к ним, но одеты были в штатское.

Этот отряд, постепенно увеличивая свой состав, стал основой будущего 38-го Рогожско-Симоновского советского пехотного полка.

Командовал отрядом большевик Докис. Простой в обращении с подчиненными, но в то же время и требовательный, он пользовался непререкаемым авторитетом.

Отряд поддерживал тесную связь с районным комитетом партии и находился под постоянным наблюдением районного Совета, задания которых он выполнял ежедневно.

В то время милиция еще не обладала достаточной силой и хорошими кадрами. Поэтому и патрулирование улиц и охрана районных учреждений, а иногда и производство обысков возлагались на красногвардейцев.

Многих красногвардейцев, особенно молодежь, увлекала военно-революционная романтика. Им нравилось носить на поясе гранаты, револьверы и даже шашки, которыми и владеть-то не умели. Почему-то было принято тогда носить через плечо пулеметную ленту, хотя и без всякой пользы, так как содержащиеся в них патроны не всегда подходили к винтовкам.

Не помню, как в других районах, но в нашем Рогожском было очень распространено мнение, что создавать Красную Армию следует на базе уже существовавших и пользовавшихся в рабочих массах авторитетом отрядов Красной гвардии. Это мнение горячо поддерживали вернувшиеся в Москву участники украинского похода. Высказывалось опасение, что иначе нам не избежать сходства с ненавистной всем царской армией. [28]

Такое опасение разделяли и мы с Афоничевым, хотя в то же время понимали, что строить регулярную армию по красногвардейским принципам нельзя.

Между тем никаких указаний о том, как, по какой схеме и штатам строить регулярный полк Красной Армии, у нас не было. Чтобы решить этот вопрос, мы с Афоничевым уединились в какой-то казарменной канцелярии и стали размышлять.

Мы понимали, что на Украине отряды Красной гвардии успешно действовали против деморализованных и еще слабо сколоченных белогвардейских частей. Ну, а если неприятель будет располагать хорошо вооруженными боеспособными частями? Как быть тогда? Сможет ли полк, организованный по принципам красногвардейских отрядов, вести бой с таким врагом в поле? Чем дольше мы рассуждали, тем больше и безнадежнее запутывались.

Нам хотелось построить полк так, чтобы он даже организационно ни в чем не напоминал старого. Но сделать это было невозможно.

Афоничев предложил:

— А пиши всего по три, вот и конец.

Я сделал на листке первую запись: командир полка, три батальона, в каждом из них по три роты, в роте — по три взвода, во взводе — по три отделения. Приписали пулеметную команду, а дальше не стали и перечислять — все, мол, будем делать тогда, когда потребует жизнь.

Для решения общественно-политических задач в состав штаба полка включили агитаторов, инструкторов, библиотекарей, агентов по заготовке хлеба и т. п.

Однажды ко мне в районный военный комиссариат зашел крепко сложенный человек лет тридцати пяти.

Шинель солдатского сукна, не новая, но хорошо сшитая, ладно сидела на его стройной фигуре с военной выправкой. По всему было видно, что это фронтовой офицер. Он протянул мне командировку Московского окружного военного комиссариата. В ней указывалось, что Николай Дмитриевич Логофет, бывший капитан царской армии, направлен для переговоров о возможности использования его на службе в Красной Армии по нашему району. В документе отмечалось также, что он — член Коммунистической партии и может быть использован «как [29] организатор». Это тогда означало, что ему оказывается большое доверие и его можно назначить командиром части.

Я предложил Логофету взять на себя командование нашим красногвардейским отрядом при Рогожском совете. Но, когда упомянул, что в отряде насчитывается не более 50 человек, Логофет насторожился.

«Вы это серьезно?» — как будто спрашивали его серые дерзкие глаза.

Я поспешил уточнить, что нужно будет развертывать со временем отряд в крупное воинское соединение.

— О каком соединении может идти речь? — заинтересовался Логофет.

— Это будет зависеть от разных причин и многое от вас, — ответил я.

Логофет отвел глаза, словно делая про себя какие-то подсчеты, улыбка скользнула у него на губах, он слегка выпрямился и, не торопясь, подняв руку к козырьку, ответил:

— Я согласен.

Мы крепко пожали друг другу руки. Тут я увидел его добрую, несколько застенчивую улыбку.

На другой день с утра Логофет приступил к работе. Прежде всего он стал наводить чистоту и порядок в помещении, занятом отрядом.

— Вот здесь поставьте койки, — говорил он, размеряя пол шагами и показывая красногвардейцам места для тяжелых железных кроватей.

Затем сам протер запыленное, давно не мытое оконное стекло и приказал:

— Чтобы везде и всегда так было!

— Слушаюсь, товарищ командир, — ответил, приложив руку к козырьку, стоявший рядом красногвардеец большевик Докис.

В прошлом унтер-офицер, Докис до этого дня исполнял обязанности начальника отряда. Теперь, узнав и увидев, кто такой Логофет, он охотно согласился быть его помощником.

Новый командир лично трудился вовсе не затем, чтобы облегчить работу красногвардейцев, и не для того, чтобы заниматься игрой в демократизм. Он просто показывал, как нужно выполнять ту или иную работу.

В тот же день один из красногвардейцев, назначенный Логофетом писарем, взял на учет имущество отряда, [30] заприходовал его. Все были заняты хлопотами и энергично выполняли распоряжения командира.

Логофет произвел хорошее впечатление на красногвардейцев.

— Вот это старшой! Только, кажись, строгий...

— Его не проведешь, он все сам делать умеет!..

Николай Дмитриевич Логофет действительно обладал разносторонними знаниями, разбирался в психологии солдат.

Ближе познакомившись с новым командиром отряда, я узнал, что его отец — видный военный литератор. По семейной традиции самого Николая Дмитриевича мальчиком десяти лет отдали в кадетский корпус, но он был исключен за «строптивость характера». После этого Логофет поступил в мореходное училище, плавал штурманом на Черном море. В русско-японскую войну пошел в армию рядовым, был произведен в фельдфебели, но затем опять за «строптивость» разжалован в рядовые. В 1914 году Логофет снова попал на фронт. Получил там солдатского Георгия и был произведен в офицеры.

После Февральской революции Николай Дмитриевич сразу нашел свою дорогу и без колебаний вступил в большевистскую партию. Весной 1917 г. солдаты избрали его командиром Бронницкого пехотного полка, и в этой должности он пробыл вплоть до расформирования последнего весной 1918 г.

У нас Логофет тоже, как говорится, пришелся ко двору. Уже на другой день при появлении его в казарме была подана команда «Смирно». Логофет ни от кого не требовал подачи команды, но встретил ее как должное. А еще через два дня отряд обзавелся ружейными пирамидами, и в них были составлены хорошо вычищенные винтовки с открытыми затворами.

— Нужно как можно скорее одеть людей в однообразную форменную одежду, — говорил Логофет. — Тогда совсем другое будет.

И действительно, с получением формы внешний вид красногвардейцев преобразился. Воротники у всех аккуратно застегнуты, пояса подтянуты. В отряде начались регулярные военные занятия. За неимением новых уставов пользовались старыми, действовавшими в царской армии.

Иногда из-за этого возникали курьезные случаи. [31]

Однажды я пришел посмотреть, как проводятся строевые занятия. Еще не успел войти во двор, слышу отчетливую команду, подаваемую Логофетам: «На молитву, шапки долой». Я был крайне изумлен. Логофет со свойственной ему энергией несколько раз подавал команду «отставить» и вновь командовал «на молитву, шапки долой», а красногвардейцы, не исключая и коммунистов, старательно добивались четкости в движениях.

После, смеясь, я спросил Логофета:

— Что же вы командуете на молитву, ведь никакой молитвы нет?

— А как же я стану командовать: «снимите, пожалуйста, ваши шапочки»?

Несмотря на то, что я сделал свое замечание в дружеской, шутливой форме, Логофет, видимо, обиделся. Но в конечном счете мы все же договорились, что впредь он будет командовать просто «шапки долой».

В марте и еще сильнее в апреле 1918 г. в Москве, в частности в Рогожском районе, начали заметно проявлять себя группы анархистов. Используя голод и то, что кое-где в Москве оставались еще частные продуктовые магазины, цены в которых были недоступны рабочей массе, они возбуждали против Советской власти наиболее отсталые слои населения.

На первых порах у нас не доходили руки пресечь становившуюся все более разнузданной агитацию, и анархисты, приняв это за терпимое отношение Советской власти к ним, стали переходить от слов к делу: их вооруженные банды под флагом экспроприации начали грабежи частных магазинов, а вскоре и кооперативных магазинов, советских товарных складов.

Обвиняя Советскую власть в недостаточно решительных действиях против буржуазии, анархистские банды вели паразитическую, сытую жизнь в самовольно захваченных ими богатых особняках. При разгроме магазинов львиную долю забирали себе и только незначительную часть товаров раздавали собиравшейся толпе.

12 апреля 1918 года военный комиссариат Москвы разослал секретный приказ, которым предписывалось ночью во всех районах в определенный час ликвидировать анархистские гнезда.

В нашем районе анархисты обосновались в богатом особняке, прежде принадлежавшем миллионеру Титову. [32]

Мы не знали ни количества бандитов, ни их вооружения.

Для ликвидации их притона решили использовать красногвардейский отряд с Б. Алексеевской, несколько из наиболее надежных милиционеров и, наконец, два или три пулеметных расчета, выделенных Афоничевым. Общее руководство разоружением анархистов районный военный комиссариат возложил на Логофета.

На рассвете наш сводный отряд двинулся к особняку и окружил его. Большевик, член президиума районного совета Калнин вошел за решетку двора, чтоб от имени районного совета предложить анархистам сдаться, но их уже там не было; пронюхав о готовившейся операции, они ночью покинули особняк и перебрались в другое место, объединившись с несколькими такими же бандами.

Сконцентрировав свои силы, анархисты оказали впоследствии сильное вооруженное сопротивление, но были разгромлены.

Приходилось московским красногвардейцам разоружать и некоторые так называемые партизанские отряды, действовавшие по сути дела так же, как и анархисты.

Обычно эти «партизаны» группировались из фронтовиков, возвращающихся домой. Они самовольно; захватывали вагоны, паровозы, совершали и другие беззакония. Разоружали мы их вблизи станции Москва 2-я Московско-Курской железной дороги.

Делалось это таким образом.

Как только становилось известно, что к станции прибывает подобный отряд, наши красногвардейцы, вооруженные пулеметами, маскировались вдоль полотна железной дороги. Когда поезд останавливался, командир нашего отряда в сопровождении нескольких вооруженных красноармейцев вызывал начальника «партизан» и предлагал немедленно сдать оружие. На это обыкновенно следовал отказ и протест в более или менее решительной форме. Тогда по сигналу командира сразу выходили остальные красноармейцы. Вид пулеметов и дисциплинированных, одетых по форме солдат во всех случаях, без исключения, производил сильное впечатление, и прибывшие сдавали оружие. Часть этого оружия мы оставляли для вооружения увеличивающегося отряда Логофета, или, как его называли теперь, караульной команды, а остальное направляли к Афоничеву. [33]

Боевая, напряженная служба укрепляла дисциплину в нашей караульной команде, повышала ее боеспособность. В мае она была преобразована из красногвардейской в красноармейскую часть. Команда быстро росла за счет добровольцев. Их тщательно отбирал районный военный комиссариат. Предпочтение отдавалось московским рабочим, главным образом из Рогожского района. Однако и из числа бойцов, присланных военкоматом, производился тщательный отбор. Логофет удалял из своей команды любителей играть в карты, недисциплинированных, малоразвитых...

Большую роль в укреплении воинской дисциплины и повышении политической сознательности бойцов играла партийная ячейка караульной команды. Коммунисты ежедневно читали вслух газеты, регулярно проводили беседы, доклады, собрания, создавали различные кружки. Районный комитет партии выделял для политической работы с красноармейцами лучших пропагандистов и агитаторов, давал много литературы.

Значительно хуже было со снабжением. До тех пор пока наша караульная команда была красногвардейской, питание ее лежало на Рогожском районном совете, и нам приходилось иметь дело с заведующим продовольственным отделом Мельниковым и заведующим хозяйством совета Калимановым. Оба они были старые большевики, рабочие заводов Рогожского района и проявляли большую заботу о том, чтобы посытнее накормить красногвардейцев. Но, когда караульную команду преобразовали в регулярную часть Красной Армии, ее питание и все снабжение перешло к военному комиссариату Москвы.

Городской военкомат больше внимания уделял частям, уходящим на фронт. Нашу же караульную команду он считал тыловой, и потому снабжение ее заметно ухудшилось.

Если нам не удавалось своевременно получить продукты, мы по старой памяти обращались в районный совет, и те же Мельников или Калиманов обычно шли навстречу и выручали нас.

Но как-то раз положение в команде сложилось особенно тяжелое. Шел уже двенадцатый час дня, а красноармейцы не только не обедали, но и не завтракали. [34]

В котел закладывать было нечего. Команда заволновалась.

Ко мне пришел Логофет посоветоваться, что можно сделать. В Совете получить ничего не удалось. Решили израсходовать по коробке мясных консервов из неприкосновенного запаса.

В этот момент вдруг дверь распахнулась, послышался крик, и в комнату влетел раскрасневшийся, с расстегнутым воротом, красноармеец Гражданников.

— Что же это такое? — крикнул Гражданников и осекся...

Он встретился с тяжелым взглядом Логофета. Командир, наклонившись над столом, в упор смотрел на бойца.

Гражданников опускает руки.

Командир медленно выпрямляется, все еще сидя на стуле.

Гражданников поправляет фуражку.

— Вы что же это, а?!

Гражданников вытягивается.

— Воротник!..

Гражданников быстро застегивает ворот.

— Пояс!..

Гражданников подтягивает ремень.

— Вы что же в таком виде входите в кабинет командира?

Гражданников берет руку под козырек.

— Простите, товарищ Логофет, простите, товарищ Моисеев...

Гражданников взволнован, ему очень неловко.

Логофет долго смотрит на него, а потом коротко бросает:

— Ступайте!

Гражданников четко повернулся кругом и, выйдя из комнаты, осторожно затворил за собой дверь.

Часа через два мы зашли в казарму. Там все обстояло хорошо. Красноармейцы более охотно, чем всегда, обучались ружейным приемам, а Гражданников, чувствуя себя виноватым, старался больше других.

Возникали в дни зарождения регулярной армии и другие проблемы, требовавшие разрешения. Одной из таких проблем были взаимоотношения между командирами и партийными организациями. В нашей команде коммунисты жаловались, что Логофет во многих делах не желает [35] считаться с партийной ячейкой. В свою очередь Логофет жаловался, что партийная ячейка вмешивается во все его военные распоряжения и не дает ему спокойно работать и установить твердую дисциплину. Когда отношения особенно обострялись, он приходил в военный комиссариат и подчеркнуто официально подавал мне маленькую четвертушку бумаги. В ней он обыкновенно коротко писал: «Прошу отправить меня на фронт, освободив от исполнения обязанностей начальника караульной команды».

Каждый раз я отвечал ему одно и то же: «Прежде всего, товарищ Логофет, разрешите разорвать ваше заявление и бросить в корзинку, а тогда будем говорить о деле».

Мне не хотелось ставить вопрос официально. Я рассчитывал, что все само собой уладится. Официальным же вмешательством опасался обострить и испортить отношения между командиром и партячейкой. Но в конце концов все мы пришли к убеждению, что этот вопрос надо решить раз и навсегда.

Лучше всего было обсудить положение с руководящим составом ячейки без Логофета, что и было сделано в саду райкома партии.

Ненависть к старой царской армии и ее офицерству порождала в те дни не всегда правильное отношение к воинской дисциплине. Само слово «дисциплина» приходилось подчас произносить с большой опаской. В это время у многих сложилась привычка вместо слова «дисциплина» говорить «порядочек».

Избегали и слова «командир». В документах тех дней, в различных инструкциях, запросах и т. д. вместо «командир» употреблялись слова «инструктор» или «организатор». «Организаторами» обычно называли командиров-коммунистов, «инструкторами» — военных специалистов, которые обучали красноармейцов, не не пользовались по отношению к ним никакой властью.

В нашей караульной команде создалась сложная ситуация. Возглавлял команду бывший офицер, и коммунисты чувствовали себя как бы обязанными вмешиваться в его распоряжения. Но Логофет и сам был коммунист. Из-за этого члены бюро ячейки просто терялись в догадках: «организатор» или «инструктор»?.. [36]

Совещание в райкомовском саду проходило долго и горячо. Выступления были острыми, много спорили. Наконец, как сейчас помню, поднялся секретарь ячейки Александров и задает мне вопрос:

— Ну что же, стало быть, в армии опять будут насиловать нашу волю?

Видимо, он ожидал, что я буду отрицать такое «насилие». Но я принял вызов и прямо ответил ему:

— Да, командиры будут навязывать и осуществлять свою волю. Без этого не будет армии.

Мы стали разбирать, в каких случаях и при каких обстоятельствах интересы революции могут заставить «насиловать волю» красноармейцев, и нашли много таких примеров. После этого совещания все стало на свое место: руководители партячейки решили не вмешиваться в военные распоряжения командира, тем более что подчас они и сами не знали, как лучше действовать.

В тот самый день, когда мы обсуждали в своей команде вопросы взаимоотношений партячейки с командиром, по соседству с нами, в другом полку нашего района, произошел более знаменательный случай.

Из 400 бойцов, отправленных на фронт отдельным эшелоном, сто человек были возвращены обратно в 1-й советский полк как совершенно недисциплинированные. Возвратившись с фронта в Москву, эти разболтанные бойцы стали держаться так, что им «сам черт не брат», возомнили, что могут вести себя так, как захотят.

Однако обстановка была уже иной. По приказанию командира полка Афоничева всю сотню бузотеров немедленно разоружили и стали усиленно обучать строю отдельно от других.

Большинство из них присмирело, но некоторая часть продолжала упорствовать. О том, что произошло дальше, мне рассказал сам Афоничев.

— Пришли сегодня ко мне в кабинет эти вояки, кричат, ругаются и даже угрожать стали. Вывели они меня из себя. «А ну, — говорю, — посадить их всех на гауптвахту!». Гляжу и впрямь потащили их красноармейцы, как миленьких. Прошло два часа. «Ну-ка, думаю, погляжу, держат их под арестом или нет?» Иду по двору. Как будто невзначай прохожу мимо караульного помещения, заглянул в окошко. Вижу — сидят. Наступил вечер. Я опять в караульное помещение. Оказывается, сидят, [37] а в караулке и журнал заведен для записи арестованных. Все чин по чину.

Афоничев помолчал, наблюдая, какое впечатление произвел на меня его рассказ, а в заключение заметил:

— Стало быть, можно и на гауптвахту сажать.

Наша караульная команда постепенно увеличивалась. Мы уже занимали два дома по Б. Алексеевской и обзавелись своей конюшней, но не хватало лошадей, необходимых для пулеметной команды и подразделения конных разведчиков.

Доставать коней было трудно, в особенности для части, не отправляющейся на фронт. Правда, районный совет всячески помогал нам, и если у кого-либо из владельцев за незаконные действия реквизировали лошадь, то ее, как правило, передавали нашей команде. Но это случалось не часто.

Выручил нас красноармеец Чесноков. Когда-то он работал у барышников и знал толк в лошадях. Ему первому стало известно, что на бойни, расположенные в пределах Рогожского района, поступает на убой много здоровых лошадей. Мы добились у районного совета разрешения реквизировать их.

Чесноков с несколькими красноармейцами стал ежедневно дежурить на бойнях, и вскоре мы полностью укомплектовались конским составом.

Резкого увеличения самой караульной команды нам удалось достигнуть после того, как произошло слияние Рогожского и Симоновского районов в один — Рогожско-Симоновский район.

В Симоновском районе, как и в нашем, была своя караульная команда. Их объединили, в результате чего сформировался сильный караульный батальон. Первоначально в составе батальона числились две роты: 1-я — из команды Рогожского района и 2-я — из команды Симоновского района. Обе роты были оставлены на своих квартирах: первая — в пределах бывшего Рогожского района и вторая, как и прежде, — на охране Симоновских пороховых погребов.

Но, формируя батальон, мы мечтали о создании из него полка, который мог бы отправиться на фронт. Мы даже вынесли по этому поводу специальное решение, однако районные организации не хотели нас отпускать, [38] чтобы в трудную минуту не остаться без вооруженной силы, следившей за революционным порядком.

В этом был смысл, так как именно в те дни левые эсеры готовили вооруженное восстание против Советской власти.

Караульный батальон пригодился, и обе наши роты активно участвовали в подавлении левоэсеровского мятежа.

Особенно отличилась при этом 2-я рота. В ответ на предложение левых эсеров сдать оружие командир роты Исакович приказал выкатить против мятежников два имевшихся у него пулемета и поставил всю роту под ружье.

В пределах бывшего Рогожского района больших столкновений с левыми эсерами не было. Лишь перед вечером районный военкомат получил сообщение, что мятежники отступают по направлению к Богородску. Требовалось срочно перерезать им путь. Первая рота немедленно выступила и задание выполнила. Боя вести не пришлось: деморализованные эсеры сдавались без сопротивления.

Вспоминается также случай с нашим шофером Волковым. Левые эсеры захватили его в автомобиле, нагрузили оружием и приказали ехать к штабу восстания. Рискуя жизнью, Волков пустил машину полным ходом и вместе с оружием приехал к нам. Смелость и находчивость красноармейца были отмечены приказом по военному комиссариату.

Летом 1918 года в Москве еще пахло порохом. По ночам в городе слышалась стрельба, кое-где бесчинствовали бандиты.

Для поддержания порядка было решено организовать ночное патрулирование района. Патрульным предписывалось не брать без нужды винтовок на изготовку, не щелкать затвором, не кричать без нужды и громко «стой». В то же время красноармейцы не могли быть слишком доверчивыми ночью.

Патрульную службу наш батальон нес четко. Красноармейцы из местных рабочих словно чутьем узнавали в прохожих «не своего». Задержанных приводили в штаб батальона. Мелких уголовников направляли в милицию, а бандитов с оружием — в ВЧК. Некоторых задержанных, во избежание их побега, временно, до выяснения [39] личности, оставляли при штабе батальона. Районный совет считал содержание мародеров и бандитов при караульном батальоне более надежным, чем в арестных домах. И действительно, наши красноармейцы были бдительны и неподкупны.

Однажды произошел у нас такой случай. На службу в военный комиссариат Рогожского района поступил по фальшивому паспорту на имя Гуревича один аферист. Когда его разоблачили, он убежал. Но на третий день командир конной разведки Квятковекий арестовал авантюриста где-то на дороге между Москвой и Чухлинкой.

Взятый под стражу «Гуревич» пробовал подкупить часового Титляева. Он предлагал красноармейцу 10 тысяч рублей.

— Если ты еще раз обратишься ко мне с этими пакостными словами, то вот!.. — ответил часовой, щелкнув затвором винтовки.

Но арестованный не унимался и предложил 20 тысяч. Тогда Титляев вызвал разводящего Яковлева. «Гуревич» предложил за свое освобождение 30 и даже 40 тысяч рублей. Красноармейцам это надоело, и они обратились за помощью по команде.

Поведение часового и разводящего было отмечено в приказе по военному комиссариату района и по караульному батальону. В нем говорилось:

«Отмечая бескорыстие тт. Титляева и Яковлева и сознание революционного долга, Рогожско-Симоновский военный комиссариат приносит им горячую благодарность за образцовое несение караульной службы и за стойкое выполнение обязанностей, несмотря на соблазны, которые им сулил преступник.

Рогожско-Симоновский военный комиссариат приказывает начальнику караульной команды товарищу Логофет сфотографировать товарищей Титляева, Яковлева и шофера Волкова и снимки их доставить в Рогожско-Симоновский военный комиссариат в журнал «Военное дело», а также вывесить на видном месте в помещении караульной команды, дабы они служили примером образцовых красноармейцев, достойных всяческого подражания. Прочесть в командах, ротах и эскадронах».

Через некоторое время «Гуревич» был переправлен в ВЧК и впоследствии расстрелян. [40]

Незабываемое

В последних числах июня в Москве была произведена первая мобилизация в Красную Армию рабочих из бывших солдат царской армии. В связи с этим Рогожско-Симоновский районный комитет партии принял, наконец, решение удовлетворить желание красноармейцев нашего батальона о развертывании его в полк и об отправке на фронт.

Нужно сказать, что Рогожско-Симановский батальон был в значительной степени подготовлен для такого развертывания.

С первых же дней своего появления в красногвардейском отряде Логофет начал подбирать наиболее способных красноармейцев для подготовки из них командиров. Затем мы укомплектовали полковую инструкторскую школу. Курсанты этой школы были на положении рядовых бойцов, но их мы старались освобождать от нарядов, чтобы дать возможность учиться.

В инструкторскую школу допускались исключительно рабочие, в первую очередь — бывшие красногвардейцы, а также служившие в царской армии унтер-офицеры.

Вообще всех бывших унтер-офицеров, приходивших в отряд, мы брали на особый учет, подвергали испытаниям в знании военного дела и, если видели, что знаний этих у них недостаточно, посылали доучиваться в инструкторскую школу. Готовили в ней пулеметчиков, связистов, разведчиков...

В те дни было совершено провокационное убийство германского посла графа Мирбаха. В связи с этим в Москве проходили митинги, собрания. Состоялось такое [41] собрание и в нашем батальоне. В единодушно принятой резолюции говорилось:

«Мы, караульный батальон Красной Армии Рогожско-Симоновского района, услышав о требовании германского правительства ввести в Москву империалистические войска, как один человек, заявляем: приспешникам буржуазии и империализма нет места в социалистической Советской республике; все товарищи красноармейцы и товарищи рабочие в этот грозный час должны сомкнуться стальным кольцом вокруг Советов. В ружье, товарищи! Российская Советская Республика в опасности! На карту поставлены все завоевания революции. Долой империалистов, долой буржуазию, вся власть Советам! Да здравствует Российская Советская Федеративная Республика!»

Летом 1918 года каждую неделю по четвергам в саду имени бывшего председателя революционного комитета Рогожского района Н. Прямикова устраивались митинги для рабочего населения района, на которых выступали как местные товарищи, так и представители из центра. Два раза, насколько помню, на эти митинги приезжал товарищ Ярославский. Здесь он познакомился с 38-м полком, и это знакомство, в дальнейшем укрепившееся, имело для нас большое значение.

Во второй половине июля районный комитет партии сообщил, что на ближайшем митинге в саду им. Прямикова выступит товарищ Ленин. Вооруженная охрана митинга возлагалась на наш бывший караульный батальон.

За несколько дней до митинга я со старыми рабочими большевиками Калимановым, Мельниковым и Ворониным, знавшими в Рогожском районе всех и все, обошел сад. Мы отметили все непрочные доски в заборе, калитки и проходы, через которые можно было проникнуть в сад, минуя контроль. После этого прошлись по саду с Логофетом и наметили расстановку постов.

Для Ленина мы приготовили особый вход через маленький дворик, прилегающий к саду им. Прямикова. В этом дворике выстроился почетный караул. Люди в караул были подобраны с чрезвычайной тщательностью — рабочие из бывших солдат старой армии, проверенные политически, с прекрасной военной выправкой, высокие, бравые. Начальником почетного караула назначили молодого стройного бывшего офицера Вольского. [42]

Встретив Владимира Ильича на улице у подъезда, я предупредил его:

— Владимир Ильич, вас за этой калиткой ожидает почетный «расноармейский караул, и навстречу пойдет его командир, выхватывая из ножен шашку на ходу.

— А что же должен делать я? — весело спросил он, приподнимая брови.

Ответить я не успел. Раздалась отчетливая команда:

— Для приветствия спр-р-ра-ва, слушай, на караул!

Красноармейцы сделали четкое движение винтовками и замерли.

Начальник караула строевым шагом приближался к В. И. Ленину. Высоко поднята обнаженная шашка. Слышно, как хрустит песок под ногами. Вольский идет и смотрит на Ленина, не мигая; молодое, красивое лицо напряжено.

Владимир Ильич сначала поднял руку к козырьку, потом снял кепку и, опустив руки по швам, внимательно смотрел на приближавшегося начальника караула. А тот подошел вплотную и не может выговорить ни одного слова. Клинок его шашки, высоко поднятый сильной рукой, вздрогнул.

«Осрамились!» — написано было на лицах красноармейцев караула, когда они увидели растерянность Вольского. Но Ильич, не меняя своей позы, смотрел как-то по-отечески ласково и ободряюще. Глаза его словно подсказывали оробевшему командиру: «Ну что же, говорите, не стесняйтесь...»

Осмелев под этим ободряющим взглядом, начальник караула пришел в себя и громким голосом четко отрапортовал Ильичу.

Ленин пожимает руку счастливому Вольскому и быстро проходит перед строем почетного караула, приветливо глядя на красноармейцев. Лица бойцов засияли.

Владимир Ильич — в саду. Вокруг раздались восторженные крики:

— Да здравствует Ленин!..

— Ура — Ленину!..

Владимир Ильич поднимается в беседку, стоит, опершись на ручку стула, ждет, когда окончатся аплодисменты. Носовым платком он вытирает лоб.

Шум понемногу стихает, люди вплотную окружают беседку. Ильич начинает говорить... [43]

Я внимательно слушаю Ленина. Он говорит удивительно просто и понятно об очень сложных вопросах международной политики, о последствиях Брестского мира. Высказав основной тезис, Ленин обстоятельно его разъясняет, приводит много ярких, убедительных примеров. Напоминает о продовольственных трудностях, о том, что враги рассчитывают голодом задушить революцию, но хлеб в стране есть... его прячут кулаки, скупают спекулянты.

Глаза Ленина, его голос, когда он ведет речь о врагах рабочего класса, выражают то насмешку, то иронию, то сарказм, то гнев и негодование...

Я смотрю на рабочих. Все следят за каждым движением Владимира Ильича. Никто не шелохнется. Недалеко от меня стоит Клавдия Духонина — работник райкома партии. Ее молодое лицо раскраснелось.

Страстным призывом звучат слова Ильича, когда он говорит о гражданской войне, о последнем решительном бое с внутренними и внешними врагами революции, о борьбе с величайшей разрухой и с голодом.

Сотни людей, слушающих Ленина, проникаются одним боевым настроением. Его можно выразить оптимистическими словами:

— Не унывать!.. Не пасовать перед трудностями!

Какими-то окрыленными, еще более уверенными в своей силе и в успехе дела революции возвращались с этого митинга рабочие я красноармейцы.

* * *

Много замечательных людей было в нашем полку рабочей Москвы. И как в россыпи крупного отборного зерна трудно отличить лучшие экземпляры, так же трудно выделить кого-то из бойцов полка. Все люди у нас были отборные, весь полк — героический. Но некоторые товарищи, в силу того что мне чаще приходилось с ними сталкиваться, запомнились больше, и время не стерло в моей памяти их благородных образов.

Одним из таких бойцов-добровольцев был коммунист Гавриил Михайлов.

Сорок с лишним лет проработал он на заводах в разных городах Российской империи. В конце 70-х или начале 80-х годов был арестован за революционную деятельность и сослан. После освобождения ему удалось [44] устроиться в Москве на завод АМО Симоновского района. Здесь его и застал февраль 1917 года. Михайлов, несмотря на свой значительный возраст, принимал активное участие в Октябрьском вооруженном восстании. Он одним из первых добровольно вступил и в 38-й Рогожско-Симоновский полк.

В полку Михайлов пользовался большим уважением и любовью красноармейцев и командиров. Его неизменно избирали во все комиссии, где нужен был председатель, пользующийся неограниченным доверием. Ему приходилось иногда разбирать те или иные проступки красноармейцев, при этом его решения никогда не вызывали среди бойцов возражений или недовольства.

Как и большинство старых членов партии, Михайлов свято верил в силу и победу пролетариата. Красноармейцы любили слушать его беседы и выступления, проникнутые твердой уверенностью в правоту рабочего дела.

Михайлов был достаточно начитанным и развитым, но в разговоре некоторые слова произносил по-своему. Вместо «пролетариат», например, говорил «пролетария», вместо «допускать» — «допущать».

Особенно любил Михайлов молодежь. Он с увлечением разъяснял молодым рабочим и красноармейцам непонятные им вопросы, вникал в их интересы. Относился к ним мягко, по-отечески, верил в лучшее начало, заложенное в молодежи. И если кто-нибудь из молодых красноармейцев совершал проступок, Михайлов внимательно и терпеливо выяснял все обстоятельства дела. Иногда он удивлял нас своим заключением.

— Ну как, товарищ Михайлов, к чему вы пришли? — спросит бывало Логофет по поводу того или иного бойца, нарушившего дисциплину.

Михайлов ответит не сразу. Посмотрит на свою старческую руку, не торопясь поправит фуражку, и лицо его вдруг просветлеет:

— Что же, Николай Дмитриевич, ведь молодость. Службу военную он еще не понимает, порядков всех не знает...

Горячие возражения Логофета о том, что нельзя так легко относиться к нарушениям воинской дисциплины, Михайлов спокойно выслушивал до конца, а затем, подумав немного, опять улыбался и повторял: [45]

— Дисциплина-то у нас теперь должна быть иная, чем раньше, — не на страхе, а на сознательности. Вот внушим им, молодым-то, что это нехорошо, тогда и дисциплина будет.

И было много случаев, когда Михайлов на деле нам доказывал, что уже в процессе разбирательства своего проступка молодой красноармеец осознавал вину.

Впрочем, такую мягкость Михайлов проявлял не всегда. Если он видел, что дисциплина была нарушена сознательно или повторно, а в самом проступке проявлялась нечестность, шкурничество или трусость, то становился строже других.

В этих случаях он, выслушав провинившегося, спокойно говорил:

— Ну, это уже распущенность получается!

В условиях лета 1918 года такие разбирательства кончались обычно отчислением из полка или исключением из армии с опубликованием в газетах.

Михайлов, которому в то время шел седьмой десяток, был глубоко предан партии и революции. Он и мысли не допускал, чтобы дела личные, семейные, могли удерживать человека от выполнения революционного долга.

Однажды, перед самой отправкой на фронт, я как-то спросил, каковы его домашние дела. Он ответил, что у него остаются маленькие внучата, невестки и жена, приблизительно одного возраста с ним. Рассказав все это, он сейчас же заметил:

— Но она у меня сознательная. Помню, когда я еще молодой был, других рабочих жены все назад тянули, а моя — никогда. Даже напротив, всегда меня поддерживала в революционной работе. В ссылку пошел и она со мной. Вместе в ссылке и жили. Трудно было, но ни одного раза и полсловом не попрекнула.

Запомнился мне и рабочий Рогожского проволочного завода, в просторечье называвшегося «Колючкой», — Петр Титов. Кажется, во всем полку не было человека более неспособного приобрести военную выправку, чем Титов. Шинель на нем всегда топорщилась, и к ней постоянно что-нибудь прицеплялось: то перо, то солома и даже куски бумажек.

Не будь он Петр Титов, которого мы хорошо знали еще по вооруженному восстанию, приди он к нам со [46] стороны в качестве обычного добровольца, Логофет наверняка уволил бы его не дальше, как на второй день. Впрочем, нужно заметить, что Логофет очень заботился об увеличении в команде партийной прослойки и не только не увольнял членов партии, но всячески привлекал их. Бывших красногвардейцев Логофет увольнял только в исключительных случаях. Что же касается Петра Титова, то Логофет, познакомившись с ним ближе, стал прямо-таки любовно относиться к нему.

С момента организации инструкторской школы Титов был одним из первых зачислен в число ее учеников. Мы думали, что там он наконец обретет воинский вид. Но оказалось, что и школа не помогла.

Зато в других делах Титов был незаменим. По поручению Логофета он постоянно производил какие-то обследования самых разнообразных сторон деятельности полка. У него была какая-то неистребимая привычка всюду заглянуть хозяйским взглядом. Осматривал и расспрашивал он очень обстоятельно, спокойно, подробно, однако, когда дело касалось бывших офицеров, к его оценкам нужно было относиться с некоторой осторожностью: у Титова подозрительность к ним часто переходила границы.

Титов так и не научился ружейным приемам, не приобрел военную выправку, но, взяв однажды винтовку в руки для борьбы против эксплуататоров, он не выпустил ее до самой смерти.

Совершенно по-иному выглядел красноармеец Шелепин — ремонтный слесарь Суминской пошивочной фабрики Рогожского района. Если Титов везде ухитрялся нацепить на свою шинель и солому и сено, то у Шелепина, кажется, если бы даже он поспал на куче мякины, все равно на одежде не осталось бы никаких следов. Шинель и гимнастерка сидели на нем прекрасно. Фуражка была надета молодцевато.

Все военное Шелепин усваивал и запоминал с чрезвычайной легкостью. В короткий срок он научился проделывать ружейные приемы так, что ему мог бы позавидовать хорошо обученный солдат бывшей царской гвардии. Участник Московского вооруженного восстания, бывший красногвардеец, он одним из первых вступил в отряд при Рогожском совете. Шелепин был прежде всего человеком долга. [47]

Хорошо помню также молодого рабочего из Симоновского района — Бадеулина. Он происходил из крымских татар, но вырос где-то в закоулках у Спасской заставы. В 38-й полк Бадеулин перешел из отряда, охранявшего Симоновские пороховые погреба. Быстрый и ловкий, сильный и находчивый, жизнерадостный и остроумный, он был душой всего полка. В боях Бадеулин не раз проявлял исключительную храбрость, рисковал своей жизнью с невозмутимым спокойствием.

Однажды на фронте ему показалось, что далеко впереди роты, в копне сена, спрятались белоказаки. Он увлек за собой трех красноармейцев, и они вчетвером начали щупать копны штыками. В это время на расстоянии какого-нибудь километра показался конный разъезд противника.

— Ничего, подпустим их поближе, — сказал Бадеулин товарищам и невозмутимо продолжал прощупывать сено. Белоказаки перешли в галоп.

Дело кончилось бы плохо, если бы командир роты не послал на выручку смельчакам подкрепление. Дружным огнем красноармейцы заставили белоказаков повернуть обратно.

Помню и другой случай. В пасмурное утро наш полк отступал. Настроение у всех было подавленное, отступление вызывало досаду и озлобление.

В такие моменты очень важно развеселить людей, отвлечь их от мрачных мыслей.

Бадеулину всегда удавалось это. Сумел он развеселить бойцов и в тот безрадостный день.

По дороге нам попались скирды хлеба, и полк сделал остановку, чтобы запастись фуражом. Неугомонный Бадеулин побежал разведать, что делается за скирдами, и через несколько секунд торжественно выехал верхом на огромном верблюде.

Веселый эпизод позабавил бойцов. Недавнего уныния как не бывало.

Любимцем полка был и красноармеец-китаец Лю Сен-сю. Он пришел к нам тоже добровольцем.

С ним у нас произошел такой случай.

Однажды мы проводили большие по тому времени учения. Против 38-го полка действовала часть из соседнего района. В ее составе многие товарищи, проходившие военное обучение, были одеты в гражданское платье. [48]

Учения уже закончились, когда ко мне подбежал сильно потревоженный, но в то же время и улыбающийся Шелепин.

— Товарищ Моисеев, идемте скорей, а то Лю Сен-сю «пленных» не отпускает. Того и гляди их пристрелит!..

Вместе с Лапидусом мы быстро пошли к месту происшествия. По дороге Шелепин рассказал нам, что произошло.

Уже на заключительном этапе занятий Лю Сен-сю встретился с двумя «чужими», вооруженными винтовками, и заподозрил в них настоящих врагов Советской власти. Необыкновенно быстрый и энергичный, он вмиг обезоружил обоих и тут же перезарядил винтовку с холостых на боевые патроны, которые он, как оказалось, хранил на всякий случай.

Разубедить его в том, что это не шпионы, а наши рабочие, никому не удавалось.

— Зачем шинель нет? — упрямо повторял Лю Сен-сю.

Китайский товарищ помнил события левоэсеровского мятежа.

Когда полк совершал обратный марш, в конце колонны, несколько отстав, шли два недовольных и угрюмых рабочих соседнего района, а сзади них худой и стройный Лю Сен-сю. Винтовка у него заряжена, штык примкнут, курок взведен.

— Впереда! — угрожающе кричал Лю Сен-сю, не сводя с задержанных подозрительного взгляда. При этом указательный палец правой руки у него лежал на спусковом крючке. Каждое мгновение мог раздаться выстрел. Насильственно разоружать Лю Сен-сю, этого исключительно преданного революции товарища, нам не хотелось. Он был бы глубоко обижен. Единственно, чего нам удалось, наконец, добиться от него, — это, чтобы он поставил курок на предохранитель.

Я пошел рядом с Лю Сен-сю, Лапидус вместе с «пленными». Так мы и шагали до самой Москвы. И только когда Лю Сен-сю увидел тихие улицы своего района, он стал успокаиваться.

Вот и Б. Алексеевская улица. Марш окончен.

— Ну что, Лю Сен-сю, куда «врагов-то» девать будешь? — говорит, добродушно посмеиваясь, подошедший Шелепин. Смеются и другие красноармейцы. [49]

Лю Сен-сю сконфуженно улыбается милой, детской улыбкой.

— Мой мала-мала ошибся. И это товарищ, и это товарищ, — показывает он на рабочих, дружески трогая их за рукава и виновато заглядывая им в глаза. «Пленные» тоже добродушно улыбаются, глядя на Лю Сен-сю.

На прощанье китаец вынимает из кармана пачку папирос и угощает «врагов»:

— На, кури-кури!..

— Чертов ты кум! — шутливо ругается один из «шпионов». — Теперь папиросой угощает, а то кричит «Впереда!» — того и гляди пулю всадит. Ну, ладно, ладно, мы все товарищи!..

Были в толку под стать этим людям и многие другие преданные революции рабочие, взявшиеся за оружие, чтобы отстоять свою молодую Советскую власть. [50]

Перед отправкой на фронт

Решение райкома партии о развертывании батальона в полк для отправки его на фронт было горячо встречено и рабочими района, и красноармейцами нашей новой части.

Ежедневно в партийный комитет, в райсовет, в районный военный комиссариат и непосредственно в штаб полка приходили рабочие с предложениями оказать полку помощь. Они приносили или сообщали, где и как можно достать столовые ложки, сапожные гвозди, духовые музыкальные инструменты, конские хомуты, бязь для солдатских портянок...

Ко второй половине июля в полку насчитывалось уже шесть стрелковых рот, полковая и батальонные пулеметные команды, команда конных разведчиков, саперная команда. Мы имели трофейные орудия, обозы первого и второго разряда, полевой перевязочный пункт, походные кухни, разные мастерские и даже ротные парикмахерские.

В военном комиссариате Москвы и в Московском окружном комиссариате положительно относились к формированию нашего полка, но во Всероссийском главном штабе мы натолкнулись на непредвиденные трудности. Там Рогожско-Симоновский полк называли не иначе как «регулярный полк красногвардейского формирования» и почему-то медлили с присвоением ему порядкового номера, без чего ни одна часть не может быть отправлена на фронт.

Все попытки ускорить разрешение этого вопроса через партийные и советские организации не приносили [51] успеха. Такое положение обижало и волновало красноармейцев. На собраниях они выносили горячие резолюции с требованием быстрее завершить штабные формальности и отправить нас на фронт, но и это мало помогало. Всеросглавштаб не только не присваивал номера нашей части, но и задерживал укомплектование командных должностей.

По поводу командного состава возникали серьезные споры. От нас требовали, чтобы мы принимали подряд всех, кого нам присылают, мы же настаивали на тщательном отборе командиров и отказывались от тех, кого считали неподходящими.

Вопрос об использовании бывших офицеров всесторонне обсуждался партийным активом района. В результате было принято твердое решение, соответствующее общей линии нашей партии: привлекать на командные должности только опытных и надежных бывших офицеров.

В конце концов мы подобрали из офицерского состава почти всех ротных командиров, а также помощников и начальников команд. Подбор командиров у нас производился действительно с чрезвычайной тщательностью. Обычно из 20 кандидатов мы оставляли в полку не более двух.

Однако и после укомплектования командных должностей дело с оформлением нашего полка и отправкой его на фронт безнадежно затягивалось. Не помогали ни резолюции наших собраний, ни ходатайства районных организаций.

Тогда я, пользуясь личным знакомством, решил обратиться за помощью к Крупской.

Надежда Константиновна отнеслась к нашей просьбе с большим вниманием и выразила удивление:

— Что-то я никак в толк взять не могу. Нам дозарезу нужны красноармейские части для отправки на фронт, а вот у вас полк, и, вы говорите, хороший, сам на фронт просится, а ему чинят какие-то препятствия.

Вскоре после этого мы узнали, что нашу часть, наконец, оформляют, но наименования «Рогожско-Симоновский полк» ее лишают и передают в дивизию под начальство какого-то бывшего генерала.

Логофета вызывали в штаб дивизии. Он вернулся оттуда [52] мрачный и не мог, несмотря на большую выдержку, скрыть своего волнения. Оказалось, ему предложили сдать полк и принять бригаду.

— И что же вы решили? — спросил я у Логофета.

— А как вы думаете?

— Я думаю, что вы предпочли полк.

Лицо у Логофета просветлело, он крепко пожал мне руку.

— Я уже отказался принять бригаду, но... — озадаченно покачал головой Логофет.

Я успокоил его:

— Мы добьемся, что вы останетесь командиром нашего полка.

Через несколько дней на собрании коммунистов была принята следующая резолюция:

«Собрание коммунистов 38-го полка категорически протестует против желания начальника дивизии сменить командира полка тов. Логофета и заявляет, что тов. Логофет, бывший командир полка на немецком и австрийском фронтах, опытный и энергичный командир, с которым мы работаем уже 6 месяцев, и считаем смену нашего командира неправильной и могущей повлечь за собой разложение полка, что в настоящее время весьма нежелательно и может играть на руку контрреволюции. Собрание коммунистов 38-го полка просит принять меры к тому, чтобы нашего командира полка тов. Логофета не сменяли. Кроме того, считаем, что с таким трудом хорошо организованный полк не может быть разбит по частям и тем самым уничтожен. Мы протестуем против желания начальника дивизии разбить наш полк по другим частям и просим разрешить нашему районному комиссариату формировать полк особого назначения и в самом скором времени отправить на фронт. Мы надеемся, что наш объединенный одним желанием победы полк сумеет постоять за дело революции и Советскую власть.

Председатель Родионов

Секретарь Петров»

Не менее решительную резолюцию вынес и райком партии.

В ней говорилось:

«Экстренное собрание партийного комитета и активных работников партии коммунистов Рогожско-Симоновского [53] района, заслушав доклад о 38-м пехотном Рогожско-Симоновском полку, постановляет:

Развить до крайних пределов агитационную работу в полку, дабы по получении пополнения полк остался бы таким же сплоченным и объединенным единым желанием боя и победы за Советскую власть, каким он является теперь и высказывал уже неоднократно в своих резолюциях; с этой целью бросить все активные партийные силы в полк, устраивать ежедневно лекции, доклады и митинги и довести до конца столь трудно начатую и успешно проводимую до сих пор работу. Собрание также всецело присоединяется к резолюции, принятой на заседании коммунистов 38-го полка, и также протестует против желания командного состава 6 дивизии разбить наш полк по частям и назначить свой командный состав. Командир полка поставлен комитетом района и как бывший командир полка вполне соответствует своему назначению. Партийный комитет заявляет, что не допустит, без приемлемых для него причин, как уничтожения полка, так и смены его командира».

Пока шла тяжба, партийная организация не прекращала политической подготовки красноармейцев для действий в условиях фронта. Ведь красные войска отстаивали Советскую власть не только с помощью оружия, но и с помощью правдивого слова. У нас было создано много кружков. Красноармейцев готовили к ведению работы среди населения в местностях, освобождаемых от белых. Особенной популярностью пользовался кружок политической работы среди крестьян. Юрист вел кружок по ознакомлению с основными принципами строения Советской власти.

Был создан и хоровой кружок. Специально приглашенный регент обучал красноармейцев пению «Интернационала», слова и мотив которого, нужно сказать, знали еще плоховато. У нас уже был хорошо налаженный духовой оркестр, и ежедневно при разводе караула в 12 часов дня он тоже исполнял «Интернационал».

Наконец резолюции красно-армейских собраний, решения райкома партии и ходатайство Надежды Константиновны возымели действие: нам сообщили, что полк утверждают как 38-й Рогожско-Симоновский и Логофет остается командиром. [54]

Дело оставалось за отправкой на фронт. Красноармейцы с нетерпением ожидали этого дня. И вот, чтобы ускорить его приближение, было принято решение пройти военным маршем по улицам Москвы, перед Народным Комиссариатом по военным делам и Московским окружным комиссариатом — показать, что полк достаточно дисциплинирован и обучен.

Погода в день марша выдалась прекрасная. Дойдя до Александровского сада, полк остановился, а я с помощником Логофета верхом поехал в Наркомвоен.

Оказалось, что Склянский уже ожидал нашего появления и сразу же отправился принимать парад. Красноармейцы подтянулись, выровняли шеренги, командиры заняли места, и полк двинулся. Впереди идут в пешем строю конные разведчики в бескозырках, с шашками и винтовками кавалерийского образца. Оркестр смолк, слышны только четкие и ритмичные шаги полка.

Рядом со мной — два седоусых военных, по всему видно, старые кадровые офицеры, перешедшие к нам на службу. Один говорит взволнованным шепотом:

— Смотрите, наша старая армия пробуждается!..

Но они ошиблись. Это была не старая армия. Впрочем, я прекрасно понял, что хотел выразить офицер, и меня глубоко тронуло их волнение.

Склянский принял парад, произнес короткую речь. Он сказал, что едет сейчас к Ленину, тяжело раненному несколько дней назад, и осведомился:

— Что передать от вашего имени Владимиру Ильичу?

В ответ по площади прокатился гул сотен голосов:

— На фронт! На фронт!..

От Наркомвоена мы прошли на Пречистинку — ныне улица Кропоткина — к Окружному комиссариату. Там снова проводился смотр полку.

Особенно отличились на параде своей лихостью конные пулеметчики. Они шли не вплотную за ротами и командами, а на некотором расстоянии, чтобы иметь возможность разогнать лошадей. Когда тачанки снялись с места, кони рысью ринулись вперед, а потом перешли на галоп, зрелище получилось сильное и произвело на всех большое впечатление.

Во время остановки полка напротив памятника Пушкину [55] я случайно услыхал курьезный разговор двух старушек:

— Вот смотри, — говорит одна, — как хорошо идут и ничего-то на всех солдатиках красного нет.

— Потому хорошо и ходят, что ничего красного нет.

На другой день после марша ко мне зашел незнакомый флотский офицер и сказал взволнованно:

— Вы комиссар 38-го полка? Я пришел пожать вашу руку. Я видел вчера ваш полк.

* * *

В истории нашего, полка было одно особенно памятное событие. Оно произошло вскоре после парада. К нам позвонила Надежда Константиновна и, к величайшей нашей радости, сообщила, что завтра Владимир Ильич хочет видеть у себя делегацию Рогожско-Симоновского полка.

Логофет, Лапидус и я стали немедленно решать: кого послать к Ленину? Решили — никого из нас троих в делегацию не включать, а направить к Ильичу лучших красноармейцев.

Выбор пал на троих бойцов: на старика Гавриила Михайлова, вступившего в полк вместе с обоими своими сыновьями, на рабочего добровольца Горохова и на молодого взводного командира 1-й роты Кузнецова, служившего до революции в гвардейской части.

Вечером мы объявили по ротам о предстоящем посещении товарища Ленина и назвали кандидатов в состав делегации.

Красноармейцы единодушно одобрили кандидатуры Михайлова, Горохова и Кузнецова и поручили им от всей души передать Владимиру Ильичу горячие приветы, сердечное пожелание скорей выздоравливать.

Особо наказали делегатам поведать Ильичу о желании всех бойцов быстрее отправиться на фронт.

На следующий день мы все с нетерпением ожидали возвращения наших делегатов. И вот около полудня они пришли ко мне в военный комиссариат.

Все трое выглядели нарядно и торжественно. Особенно мне запомнился старик Михайлов. Его выцветшая гимнастерка защитного цвета с короткими не по росту [56] рукавами была чисто выстирана и отглажена. Из-под форменного воротника выглядывала белая рубашка. Худое желтоватое лицо с выдающимися скулами и редкой бородой словно просветлело.

Старик все еще находился под неизгладимым впечатлением от встречи с Лениным, и голос выдавал его сильное волнение. Да и заговорил он совсем необычно, начав свой рассказ со слов, которые даже тогда в нашей среде не употреблялись, а сейчас могут показаться и вовсе странными. Но в тот момент они не удивляли меня, тем более что я слышал их из уст старого человека.

— Ну, товарищ комиссар, сподобились!.. — проникновенно произнес он. — Повидали нашего Ильича, потолковали.

Он поправляет пояс, шарит большими натруженными руками по груди, словно ищет чего-то, и снова повторяет:

— С самим Лениным!..

Голос у старика дрогнул, оборвался, он отвернулся к окну и вынул из кармана чистый платок.

Горохов старался казаться спокойным, но и его серые глаза начинают растерянно моргать, когда он видит, что Михайлов неловко, по-мужски вытирает повлажневшие веки.

— Приходим мы, значит, — пытается рассказать Горохов. — Приходим и говорим, что, дескать, делегация от полка Рогожско-Симоновского. Пропустили... На квартире нас Надежда Константиновна встретила. Провела к Владимиру Ильичу...

Тут Горохова тоже охватило такое волнение, что он замолк.

Связного доклада у взволнованных делегатов не получилось. Мы просто поговорили, сидя за столом. Несколько успокоившись, Михайлов рассказал, что уход за Лениным хороший; самочувствие улучшается. На мой вопрос, как реагировал Владимир Ильич на нашу резолюцию с требованием немедленно отправить нас на фронт, Михайлов ответил:

— Владимир Ильич прямо так и сказал: «Правильно, говорит, поступаете и дальше так же действуйте!».

— Владимир Ильич сказал нам, — подтвердил Горохов, — что рабочие войска дюже нужны...

Чтобы делегаты смогли лучше и подробнее рассказать [57] красноармейцам о посещении В. И. Ленина, было решено не ставить доклад делегации на общем собрании полка, как это предполагалось раньше, а провести беседы по ротам и командам.

Три дня Михайлов, Горохов и Кузнецов обходили подразделения.

Я присутствовал на беседе Михайлова в одной из рот. Красноармейцы сразу обступили делегата, как только он появился в помещении.

— Так вот, товарищи, — начал, не торопясь, Михайлов. — Повидали мы Владимира Ильича, поговорили с ним. Поправляется он, выздоравливает... Теперь хорошо, а то плохо было.

Михайлов обстоятельно рассказывает, о чем расспрашивал их Владимир Ильич и что они ему отвечали.

— Одобряет товарищ Ленин наш полк... И, кстати, очень он сурьезно о красноармейской дисциплине говорил и наш почетный караул в Прямиковском парке вспомнил.

Простыми и понятными словами передавал старый рабочий красноармейцам беседу с Ильичем.

— Вот товарищ Ленин сказал еще и такое. Много, говорит, тягости рабочие вынесут, трудно им неописуемо будет... И голода отведают, и крови своей много прольют, но против всего этого рабочий класс выстоит... Владимир Ильич так и сказал: рабочий класс — крепкий, он выдержит... Слышите, товарищи!

Михайлов задумался, вспоминая сказанное Владимиром Ильичем, и продолжал:

— Да, а еще вот, что товарищ Ленин сказал.. Не было, говорит, раньше рабочей власти, которая удержалась бы, но наш российский пролетариат имеет крепкую партию, он создаст свою Красную Армию и отстоит от врагов власть...

В рассказе Михайлова подчас трудно было понять, где он передает сказанное Владимиром Ильичем, а где переходит к собственным мыслям. Разговаривает он негромко, как будто боится спугнуть наступившую тишину.

Я всматриваюсь в лица красноармейцев, наблюдаю, какое впечатление производит на них рассказ Михайлова. Все слушают с глубоким вниманием, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова рассказчика.

Заканчивая, Михайлов обвел всех присутствующих [58] значительным, почти строгим, взглядом и, подняв тяжелую руку, медленно произнес:

— Помните, товарищи, Владимир Ильич нам прямо так и сказал: правильно поступаете, и дальше так же действуйте! И мы ему тоже ответили, что будьте, мол, спокойны, Владимир Ильич, все как надо сделаем и свой пролетарский долг выполним.

И в каждой роте в заключение своей беседы глава нашей делегации к Ленину непременно произносил одну и ту же фразу: «Лежит Владимир Ильич во всем чистеньком, кроватка у него беленькая, и Надежда Константиновна около сидит».

Этими словами Михайлов как бы успокаивал слушателей и заверял их, что с Владимиром Ильичем все в порядке, уход за ним хороший.

Все эти дни жизнь в полку проходила как-то иначе, чем всегда. В казарменных помещениях было тихо, даже военные команды отдавались приглушенным голосом, но выполняли их более старательно. Исчезли резкие выражения в очередях за супом и кипятком при ротных кухнях. Днем в свободное время бойцы собирались группами и вполголоса толковали между собой о рассказах делегатов, побывавших у Ленина. А по вечерам уходили к семьям, к знакомым, к товарищам и там пересказывали все слышанное об Ильиче.

Общение красноармейцев с рабочим населением района взаимно поддерживало, питало и углубляло революционные чувства тех и других.

— Вот он, Ильич, раненый, в постели, а принял делегацию нашего тридцать восьмого, сам вызвал, — с гордостью и восхищением говорили рабочие.

Впоследствии Надежда Константиновна вспоминала, что представители 38-го полка были первой делегацией, пришедшей к Владимиру Ильичу после его ранения. Но относилось ли это вообще к делегациям или только к красноармейским, я сказать не могу.

Результаты посещения Владимира Ильича нашей делегацией для полка были огромны. Те препятствия, которые то и дело возникали раньше, особенно в организациях, подчиненных непосредственно Троцкому, сразу исчезли. Сам комиссар Московского военного округа заявил, что первым поручением, которое дал ему товарищ [59] Ленин после выздоровления, было: позаботиться о снабжении и вооружении Рогожско-Симоновского полка.

И действительно, мы стали ежедневно получать большое количество всякой всячины — от обмундирования до оружия. Приемщики 38-го полка были отправлены на военные склады в Вязьму, в Тулу и другие города. [60]

Нерушимое единство

Наш полк непрерывно пополнялся добровольцами из московских рабочих.

В приеме новых красноармейцев большую роль играла партийная ячейка. В ней в то время было около 60 человек членов партии. Актив же, на который она опиралась, составлял почти 300 человек. Впрочем, сочувствующими большевистской партии, ее сторонниками были все красноармейцы, число которых перед отправкой полка на фронт превышало две тысячи человек.

Новичков после их оформления в штабе полка передавали на попечение активистов партийной ячейки. Они шли в полковые парикмахерские, затем в баню, а на пути и во время всяких ожиданий активисты рассказывали новым товарищам историю полка, его ближайшие задачи.

К вечеру вновь прибывшие, одетые в военное обмундирование, вымытые, подстриженные и накормленные, являлись на собрание в большой зал при 2-м батальоне, который размещался в Товарищеском переулке, в помещении бывшей женской гимназии.

В то время красноармейские собрания в подразделениях проходили почти ежедневно. А для новичков нередко устраивались и специальные сборы. Благодаря этому они быстро входили в курс жизни полка, проникались боевым революционным настроением красноармейской массы.

Излюбленной темой, которой чаще всего посвящались собрания, было единство интересов Красной Армии и рабочего класса. Об этом красноармейцы не уставали говорить часами. На этих же собраниях разрешались тогда и [61] многие трудные организационные вопросы воинской жизни. Достаточно было сказать, что та или иная необходимая мера проводится в интересах пролетариата, как красноармейцы единодушно одобряли ее и энергично проводили в жизнь.

Рабочие Рогожско-Симоновского района, призванные в Красную Армию по мобилизации, зачастую отказывались от медицинского осмотра, считая, что его проходят только для того, чтобы освободиться от военной службы.

— Я рабочий, чего меня осматривать!..

Или:

— Я большевик и хочу идти на фронт. Отказываюсь от медицинского осмотра.

И, конечно, каждый призывник из нашего района хотел служить в 38-м полку.

— Наш 38-й!.. Наш Рогожско-Симоновский!.. — с любовью говорили рабочие, а когда у нас появилось полковое знамя, то при виде его почтительно снимали шапки. Полк был родным району по духу, по классу, по крови.

«Для укомплектования частей на фронте, — писал впоследствии товарищ Ворошилов, — поступали из тыла обычно неорганизованные пополнения. В моей лично практике был только один случай, когда москвичи прислали на царицынский фронт прекрасно организованный, хорошо снабженный Рогожско-Симоновский полк. Все, начиная с комполка т. Логофет и кончая стрелками, было в этом полку хорошо». [4]

Однажды после полкового собрания меня остановил старик Михайлов.

— Товарищ Моисеев, с вами поговорить нужно. Дело есть.

По его лицу было видно, что речь пойдет о чем-то важном.

— Вы видите, какой полк-то? Вся московская пролетария собирается. Такому полку комиссар нужен.

Предложение Михайлова застало меня врасплох. Действительно, мы с Логофетом очень часто и подолгу обсуждали кандидатов на должности взводных и отделенных командиров, толковал я об этом и в райкоме, но о комиссаре у нас никогда не заходила речь. [62]

Видимо, это происходило потому, что фактически функции комиссара в полку я выполнял сам. Именно поэтому у меня никогда и не возникала мысль — кого назначить комиссаром.

— Так я и буду комиссаром нашего полка, — ответил я.

Михайлов пристально посмотрел на меня. Но вот строгое лицо его просветлело, от глаз побежали морщинки, он радостно улыбнулся и, крепко пожав мне руку, сказал:

— Ну, тогда ладно!

Выйдя во двор, я направился в штаб полка. Логофет был один.

— Ну, командир, примешь меня комиссаром полка?

— Очень хорошо, — весело ответил он. — Я давно знал, что так и будет.

— Почему?

— Потому что иначе и быть ее могло.

Когда поставили этот вопрос перед райкомом партии и президиумом райсовета, то и там к этому отнеслись, как к информации о давно известном факте.

* * *

Незадолго до отправки полка на фронт райком партии решил вручить нам полковое знамя. Шли оживленные споры о форме знамени, лозунге и рисунке на нем. Каждый день в комнату, где готовилась святыня части, заходили рабочие, красноармейцы, командиры, представители.

Но вот знамя готово. Рисунок и надпись на нем сделаны масляной краской. На одной стороне полотнища полное наименование полка: «38-й пехотный Рогожско-Симоновский советский полк». На другой — боевой призыв, одобренный полковым собранием: «На бой за власть Советов, за власть рабочих и крестьянской бедноты!» Полотнище пришлось сделать из сукна, так как другого материала, подходящего по цвету, не нашлось.

Вручение знамени происходило в чрезвычайно торжественной обстановке на Красной площади. При огромном стечении народа представители райсовета передали его окружному военному комиссару, тот мне, а я — командиру полка. [63]

А перед самой отправкой на фронт районные организации устроили для полка прощальный митинг-концерт. С напутственными речами выступали представители райкома, райсовета, заводов и фабрик. Потом состоялся концерт.

Красноармейцы не захотели остаться в долгу и в свою очередь организовали полковой вечер, пригласив на него представителей трудящихся района.

Здесь тоже много было произнесено взволнованных, горячих речей. Особенно проникновенно говорил старый большевик Свободин.

— Ваш полк — сын района. Он укомплектован нашими рабочими. За действиями полка на фронте будет с любовью следить все население района. В минуту опасности и тяжелых испытаний помните, что вы идете на смерть за счастье ваших семей, ваших детей... за счастье рабочего класса всего мира!..

Последним выступал я. В своей речи напомнил товарищам выступление Владимира Ильича в Прямиковском саду, еще раз рассказал о посещении делегацией полка раненого Ленина и от имени красноармейцев заверил представителей трудящихся района, что 38-й полк с честью выполнит свой воинской долг.

— Мы смело идем под знаменем нашей партии с начертанным на нем лозунгом: «На бой за власть Советов, за власть рабочих и крестьянской бедноты!..»

Долгими аплодисментами встретили присутствовавшие эти заключительные слова моего выступления.

После торжественной части начался самодеятельный концерт. На сцене появляется красноармеец и объявляет, что сейчас он покажет, как ходят различные военные.

Вызывая взрывы смеха, боец изображает Гусарского корнета, фланирующего по Невскому проспекту, ударницу женского батальона Керенского, гвардейского офицера. Скрываясь на мгновение за ширмой он появляется оттуда то с золотыми погонами и с длиннейшей саблей в блестящих металлических ножнах, волочащейся по полу, то с женскими кудрями, которые висят из-под военной фуражки с царской кокардой.

Но вот он выходит с винтовкой в руке, одетый в красноармейскую форму. Хорошо сшитая гимнастерка ладно сидит на его стройной фигуре. На голове фуражка с красной звездой. [64]

— А теперь посмотрите, как ходят красноармейцы 38-го полка.

Зал настораживается. Красноармеец на эстраде легко и ловко берет винтовку на плечо и, перемигнувшись с капельмейстером, лихо командует самому себе:

— Шагом марш!

Под звуки знакомого марша «Жизнь для победы» он размашисто шагает по сцене. Рука крепко и уверенно сжимает винтовку. Голова высоко поднята, глаза блестят.

Обойдя по эстраде несколько кругов, красноармеец остановился на середине, взял винтовку к ноге и стоял смирно, взволнованный и торжественный.

Из зала навстречу ему понеслись дружные аплодисменты и крики приветствий:

— Ура! Наш 38-й! Ура! Наш Рогожско-Симоновский полк! Ура! Ура!..

Многоголосое «ура» неслось из всех уголков зала.

Оркестр заиграл «Интернационал». Красноармеец на сцене взял винтовку «на караул» и неподвижно стоял перед нами, олицетворяя собой воинов нарождающейся Красной Армии.

Затем началась пляска. Русскую плясали почти все. Даже те, кто не умел, выходили в круг и топтались на месте.

— Вот ведь разбойники, что выделывают, — бормотал в восхищении Лапидус.

— Володька, уточкой! — кричали красноармейцы, и конюх обоза первого разряда потешно заковылял вдоль круга, присев на корточки. Он был широкоплеч, мал ростом и чем быстрее бежал в этой крайне неудобной позе, тем заметнее по-утиному переваливался с боку на бок, вызывая дружный хохот зрителей.

С места сорвался весельчак Бадеулин. Стоя на левой ноге, он правой выделывал самые замысловатые фигуры и громко приговаривал:

— Одна нога топотит, а другая не хотит!..

Концерт затянулся за полночь. Плясали сразу по нескольку десятков человек. Тех, кто сам не шел, тянули товарищи. Титова схватили в коридоре да так с караваем хлеба под мышкой и вытащили в круг.

— Ну, вся пролетария в пляс пошла! — восклицает [65] Михайлов, радуясь за молодежь, за боевое настроение красноармейцев, готовящихся к отправке на фронт.

Обступившие его рабочие одобрительно улыбаются.

— А пройдет немного лет, оправится пролетария, сколько она всяких делов произведет. Со всего мира на нее глядеть будут. Так и Владимир Ильич нам говорил, — вспоминает Михайлов.

Веселье тем временем разгорается сильнее и сильнее.

— Хорохорина! Хорохорина! — раздается сразу несколько голосов, и на площадку выходит, подправляя на ходу крепко затянутый пояс, конный разведчик из бывших красногвардейцев.

Начал он тихо, с расстановкой, выдвигая вперед то одну, то другую ногу. Вначале его движения были медлительны, но затем ускорились, стали увереннее, и вот он уже весь в вихре огненной пляски.

Из группы молодых работниц легонько вытолкнули стройную русоволосую девушку. Оказавшись на виду у всех, она зарделась, но быстро овладела собой и, плавно наклоняя гибкую фигуру то в одну, то в другую сторону, уверенно двинулась вдоль по кругу, навстречу Хорохорину.

Хорохорин, разгорячившись, пошел вприсядку. Вот он сдвинул бескозырку на затылок и в бешеном темпе понесся по кругу, подпевая:

Ходи изба, ходи печь,

Хозяину негде лечь.

Ходи изба, ходи сени.

Хозяина волки съели...

А в коридоре был открыт буфет. Здесь, за длинным столом, с огромным самоваром, хозяйничал Шелепин. На подносах лежали горы ломтей черного хлеба, обильно намазанные сливочным маслом, на тарелках пиленый сахар — редкостное угощение в то суровое, голодное время. Сливочное масло и сахар стали поступать в полк после того, как наша делегация посетила Владимира Ильича.

Готовясь к встрече с трудящимися района, красноармейцы единодушно высказались за то, чтобы масло и сахар не выдавать на кухню, а сохранить для угощения дорогих гостей.

Шелепин в роли гостеприимного хозяина просто великолепен. В полковой парикмахерской не пожалели на [66] главного распорядителя вечера духов и помады, доставленных в полк работницами фабрики Остроумова.

— Прошу вас, пожалуйста, к столу, — приветливо приглашает Шелепин гостей, входящих в буфет.

— Кушайте, кушайте, — угощают работниц красноармейцы, разливая чай и подавая хлеб с маслом.

Количество гостей у столов росло, но никто не проявлял жадности, хотя все были голодны. Ели не торопясь, уступая друг другу очередь. Все мы знали, что если бы черный хлеб с маслом выдавали где-нибудь в районной лавке, то километровая очередь выстроилась бы уже с ночи. Но здесь, в гостях, каждый старался соблюдать чувство достоинства и вполне понятную тактичность, тем более, что гости видели: сами-то красноармейцы почти ничего не едят и не пьют.

В буфете у стола я увидел ту веселую девушку, которая танцевала с Хорохориным. Ее звали Наташей. На вид ей было лет 25. По озорным серым глазам можно подумать, что она вот-вот разразится смехом.

— Здравствуйте, товарищ комиссар! — с улыбкой поздоровалась Наташа и шаловливым жестом, как во время пляски, расправила свою широчайшую юбку с пунцовыми цветами.

Оказалось, что вместе с полком уходил на фронт ее родной брат — рабочий одного из рогожских заводов.

Я разговорился с девушкой, спросил ее, как понравился ей вечер.

— И вечер замечательный, и полк замечательный! — восторженно ответила Наташа.

Впрочем, таково было общее мнение. Мне то и дело приходилось слышать:

— А полк-то какой! Вот это настоящий полк!..

Была и еще одна особенность этого незабываемого вечера: он больше напоминал чествование полка, чем прощание с ним.

Конечно, может быть, готовясь к проводам мужа на фронт, молодая упаковщица с чаеразвесочной фабрики украдкой и смахнула навернувшуюся слезу; может быть, седеющий кузнец при мысли об отъезде сына-красноармейца сильнее, чем всегда, с надсадой крякнул, бросая окурок махорочной самокрутки, — но этого старались не замечать.

15 октября 1918 года 38-й Рогожско-Симоновский полк [67] выехал на Царицынский фронт, в 10-ю армию, которой командовал К. Е. Ворошилов. По словам Щаденко, это была инициатива В. И. Ленина.

Из Москвы мы отправились на юг четырьмя эшелонами. По дороге я делал записи в своей тетради, сохранившейся у меня до сих пор.

Вот запись 17 октября 1918 года.

«Полк пока хорош. Видя наших красноармейцев, их настроение и порядок, я уверен, что все трудности они выдержат до конца, до победы.

Особенное чувство вызывает молодежь из недавно мобилизованных. Трогает ее искренняя готовность к подвигу.

Здесь много рабочих с заводов и фабрик Рогожского района, которые при мобилизации отказывались от медицинского осмотра.

В эшелоне чувствуется спокойная тихая бодрость, без бравады, без стремления к эффекту, и вместе с тем — уверенность в своем деле, в победе...»

В Козлове (теперь Мичуринск), где находился в то время штаб Южного фронта, эшелон простоял много часов. Несколько раз менялись распоряжения о дальнейшем следовании, пока, наконец, не был получен окончательный приказ: направиться в Царицын в распоряжение Ворошилова.

Эшелоны пошли на Саратов с тем, чтобы оттуда отправиться до места назначения по Волге.

Во время проезда по железной дороге, на одной из станций, в купе, занимаемое Логофетом, Лапидусом и мной, уверенно вошел человек в хорошо сшитом военном френче, с холеными руками и лицом скучающего интеллигента. Он, видимо, точно знал, что вошел в купе командира и комиссара 38-го полка, и очень вежливо попросил нашего разрешения проехать вместе до следующей станции.

Гость оказался ответственным работником Южснаба. Словоохотливый собеседник начал с комплиментов нашему полку, как «действительно регулярному». Дальше следовал пространный рассказ об организации дела снабжения, о том, что главной причиной плохого снабжения является отсутствие учета и ответственности. Он заявил нам, что в РСФСР запасы военного имущества, оставшегося от царского времени, настолько велики, что [68] их совершенно достаточно для изобильного снабжения всей действующей армии, однако в войсках нет дисциплины, никто не считает нужным учитывать имущество, тратят его самым нелепым образом и не желают отчитываться перед вышестоящими организациями. Он особенно упирал на то, что 10-я и, кажется, 11-я армии имеют в Москве свои «весьма своеобразные бюро», стараются получать все непосредственно через центр, минул фронтовую организацию, и «это, к величайшему сожалению, им во многом удается».

— Не поймешь, черт подери, этого франта, — сказал Логофет, когда непрошеный и порядочно надоевший гость простился с нами.

Только позднее нам стало понятно, что наш спутник поехал с нами и вел длинную беседу не случайно, а с определенной целью. Ему хотелось вызвать у нас предубеждение к командованию 10-й армии, с тем чтобы впоследствии, когда 38-й полк столкнется на фронте со многими недостатками снабжения, мы не винили Южснаб.

В Саратове нам пришлось присутствовать при выгрузке с двух пароходов раненых, доставленных из-под Царицына. Несмотря на физическую боль и лишения, раненые красноармейцы проявляли большую стойкость. Они с любовью и гордостью говорили о своих командирах и были преисполнены твердой уверенности в победу революции.

У раненых мы достали несколько номеров газеты «Солдат Революции», издававшейся Политотделом 10-й армии в Царицыне. Читая ее, мы почувствовали непосредственную близость фронта. Аншлаги газеты призывали к стойкости, храбрости, к победе над врагом.

38-й полк перегрузился с железнодорожных эшелонов на три пассажирских парохода и три баржи с буксирами. Нас предупредили, что путь до Царицына нельзя считать безопасным, поэтому на судах были приняты все меры на случай внезапного нападения противника. [69]

На Царицынском фронте

24 октября 1918 года мы подъехали к Царицыну. Незадолго до этого 10-я армия отбила натиск белогвардейцев на город и теперь сама готовилась к контрнаступлению.

Как только пароходы и баржи пришвартовались к пристаням, красноармейцы сразу начали выгрузку полкового имущества.

На другой день полк направился в отведенные для него так называемые «студенческие казармы». По дороге предстояло пройти мимо штаба 10-й армии, и товарищ Ворошилов намеревался сделать нам смотр.

Роты выстроились вдоль набережной.

Логофет на ходу успевает осмотреть каждого красноармейца. Его лицо сурово, почти грозно, но все знают, что сейчас он переживает счастливую минуту.

Кивком головы Логофет подзывает одного из ротных командиров. Тот подбегает, держа руку под козырек.

— Что прикажете, товарищ командир?

— Как у вас люди одеты? — Логофет показывает на красноармейца, у которого плохо заправленная шинель оттопыривается складками.

Ротный смущенно дает объяснения.

Выслушав его, Логофет вскакивает в седло и рысью едет в голову полка, к знамени.

— Равняйсь! — слышно по рядам...

Логофет приподнимается на стременах и громко произносит:

— Слушай мою команду! [70]

Удивительное впечатление производили обыкновенные эти слова. Они воспринимались сильнее, чем команда «смирно». Тишина на берегу наступает такая, что слышен крик чаек, летающих над Волгой.

Проходим маршем мимо штаба 10-й армии. Он украшен красными флагами, но к древкам прикреплены черные траурные ленты — в память о погибшем юном герое царицынской обороны Коле Рудневе.

На балконе второго этажа рядом с красным знаменем стоит товарищ Ворошилов, внимательно всматриваясь в колонны 38-го полка.

Красноармейцы шагают бодро, лица их воодушевлены: ведь они вступают в действующую армию, они уже на фронте!

Марширует наш полк действительно хорошо. С точки зрения специальной парадной выправки он, конечно, уступал старым полкам царской армии, но в марше рогожско-симоновцев было то, чего не в силах дать никакая муштра самой изощренной военной машины эксплуататорских классов. В марше 38-го полка чувствовалась одухотворенность, торжественность, в нем был революционный пафос рабочего класса, строящего свою собственную регулярную армию.

Когда полк прошел мимо штаба, нас догнал порученец товарища Ворошилова и пригласил комсостав полка к командарму.

В штабе мы встретились не только с Ворошиловым, но и с комиссаром армии Щаденко и начальником политотдела редактором газеты «Солдат Революции» Магидовым.

От полка присутствовали Логофет, Лапидус, я и еще два товарища из числа старших командиров.

Беседа продолжалась не менее трех часов и проходила в непринужденной, товарищеской обстановке.

С первых же слов Ворошилова стало ясно, что он уже многое знает о полке. Командарм задавал много вопросов, касающихся и военной подготовки, и политико-морального состояния личного состава. Поинтересовался он и бытовыми нуждами красноармейцев.

Из этой беседы мы многое узнали о 10-й армии, о той огромной работе, которая проводилась по переформированию армии, о легендарном переходе от Луганска до Царицына. [71]

Большую ценность для нас имели практические советы Ворошилова о методах борьбы с белоказацкой конницей. Эти советы стали предметом самого тщательного изучения не только на специальных собеседованиях с красноармейцами, но и на тактических занятиях в подразделениях.

Запомнились мне и рассказы Магидова о газете «Солдат Революции», о политической работе в армии. Кстати, в день нашего прибытия армейская газета опубликовала приветствие полку рабочей Москвы и объявление о том, что на днях в честь нашего приезда будет устроен концерт-митинг.

В расположение полка мы приехали уже вечером, когда были зажжены огни. Логофет тотчас же вызвал к себе командиров и рассказал им о беседе в штабе армии.

Вскоре состоялся концерт-митинг для нашего полка, о чем объявляла армейская газета. Перед концертом выступали ораторы. Среди них были красноармейцы 38-го полка. Выступил с хорошей речью, полной революционного оптимизма, и старик Михайлов. Он говорил о близкой победе рабочего класса, о светлом будущем Советской России, о счастливом грядущем, за которое мы идем в последний решительный бой.

Затем слово предоставили Логофету. Это была настоящая командирская речь. Он говорил о боевой готовности полка, о смелости и дисциплине, о решительности и отваге. Призвал красноармейцев быть беспощадными к врагам революции, и, когда произнес слова: «...Может быть, уже завтра мы вступим в бой!..», речь его прервали неистовые аплодисменты и восторженные крики.

— Ура! Ура!..

— Даешь, на фронт!..

— Смерть белогвардейцам! — кричали красноармейцы.

Я стоял у кулис, всматриваясь в зал, и у меня невольно вырвалось:

— Молодцы, ребята!

— Да, действительно молодцы, — раздался рядом со мной чей-то голос. Я оглянулся и увидел Ворошилова.

Он быстрым шагом подошел к рампе и, высоко подняв руки, принялся аплодировать полку, весело глядя на возбужденную массу наших бойцов. [72]

Красноармейцы знали Ворошилова. Они поднялись с мест, махали в воздухе фуражками, стучали прикладами винтовок об пол.

В тот же день 38-й Рогожско-Симоновский советский полк приказом по 10-й армии был зачислен в Коммунистическую дивизию. Она состояла сплошь из рабочих, совершивших под командованием К. Е. Ворошилова героический поход от Луганска до Царицына.

Через некоторое время после прибытия 38-го полка в Царицын был получен приказ начальника Коммунистической дивизии о нашем выступлении на позиции. Эта весть еще больше подняла боевой дух красноармейцев. Все работали с необычайным рвением.

* * *

Холодное осеннее утро. На улице вытянулся огромный обоз. Выстроен полк. Выносится знамя. Оно развернуто, и цвет его ярко-алый, как кровь. Рядом со знаменосцем в качестве ассистентов, с шашками наголо, идут молодые, красивые помощники командиров рот.

— Полк, смирно! — командует Логофет.

Шеренги встрепенулись и замерли.

— Под знамя, слушай, на караул!..

Сверкнули штыки и замерли. Оркестр играет «Интернационал».

Сегодня вид у красноармейцев иной, чем на параде: лица сосредоточены и серьезны.

Вокзал Грязе-Царицынской железной дороги. Спешная погрузка. Трещат повозки, слышатся окрики коноводов.

Ночь провели в эшелоне. В некоторых вагонах разложены маленькие костры (для этого красноармейцы насыпали на пол землю и подложили железные листы). А в других бойцы дремлют без огня. Когда их пробирает холод, они пляшут по вагону и снова дремлют.

Добрались до разъезда Паншин, быстро разгрузились. Железнодорожные составы ушли, а полк, выслав дозоры, отправился походным порядком в станицу Качалинскую. По дороге нас догнал всадник с винтовкой за плечами. Он оказался помощником командира кавалерийской бригады Коммунистической дивизии, в состав которой перешел наш полк. [73]

В походе Логофет строго держал красноармейцев, Сам достаточно потянувший лямку пехотинца, он хорошо знал, что порядок в походе сохраняет нравственные и физические силы бойцов.

В Качалинскую вошли вечером 2 ноября. Станица богатая: большие чистые дома, много двухэтажных. Все дышит довольством. Несмотря на то, что станица уже седьмой раз переходит из рук в руки, у казаков все еще можно свободно купить свинину, гусей, молоко, хлеб.

Поздно вечером в штаб полка зашел командир бригады Савицкий — молодой человек с открытым смелым лицом. Как и другие командиры 10-й армии, он был приветлив и радушен, рассказал много важного о повадках врага.

Савицкий поинтересовался, все ли благополучно было в пути. Он и впоследствии часто бывал у нас и говорил, что полюбил полк москвичей, видит в нем новое регулярное формирование Красной Армии.

С начальником дивизии Мазуровым мы виделись в этот раз лишь мельком. Оба они, комбриг и начдив, были отважные люди, лично участвовали во всех серьезных боевых операциях подчиненных им частей. Особенно много рассказывали о храбрости и спокойствии в бою Мазурова.

Вообще следует сказать, что личное участие высших начальников в серьезных боях было, видимо, твердо установившейся традицией 10-й армии.

На другой день. 3 ноября, полк походным порядком прибыл в станицу Иловлинскую, расположенную приблизительно километрах в 75 севернее Царицына. Отсюда до сторожевых застав противника было всего километров 15.

Логофет составил приказ по полку, выработанный на основе тех указаний, которые товарищ Ворошилов дал нам во время беседы в штабе армия.

В первых же стычках с белогвардейцами, и особенно в бою под Логом, личный состав полка оценил ворошиловский совет, сущность которого красноармейцы сами сформулировали коротко и ясно: «Подпусти врага поближе!»

Увидят бывало наши бойцы, что против них движется белоказацкая конница, и вот бежит по цепи передаваемое от соседа к соседу озорное, предостерегающее:

— Подпусти поближе!.. [74]

— Ах, анафемы, — шепчет тогда Логофет, радуясь за полк, и улыбается своей застенчивой улыбкой.

Переждав, чтобы эта самопроизвольно родившаяся, но вполне правильная команда облетела полк, он отдает свою:

— Передай по цепи: без команды не стрелять, приготовиться к пальбе залпами.

В эти дни ворошиловская армия, отбив вторую попытку белых окружить Царицын, начинала наступление в северном и северо-западном направлении от Царицына силами десяти дивизий.

Эти боевые действия являлись частью широкого наступления войск Южного фронта. Его предполагалось осуществить также силами 9-й и 8-й армий, действовавших правее 10-й армии.

В директиве командюжа от 1 ноября 1918 года говорилось:

«Главнейшим операционным направлением признаю линию Поворино-Царицынской ж. д., и в этом направлении должен быть нанесен противнику сокрушительный удар со стороны как Поворино (главной ударной группой), так и со стороны Царицына». [5]

В полосе наступления 10-й армии основной ударной силой была Коммунистическая дивизия. Ей предстояло пробиться по Поворино-Царицынской ж. д. с задачей овладеть районом Арчеды и тем самым выйти в тыл белоказакам, прорвавшимся в направлении на Красный Яр (пристань на правом берегу Волги, где был тогда стык 10-й и 9-й армий).

Овладение Поворино-Царицынской железнодорожной линией имело очень большое военное и политическое значение, так как давало возможность возобновить прерванное в то время сообщение между Царицыном и Москвой. Раньше по этой дороге была широко организована отправка специальных маршрутных поездов с хлебом, мясом и другими продуктами для голодающего населения Москвы, Петрограда, Иваново-Вознесенека.

Вполне понятно, что для московских пролетариев, организованных в 38-й полк, цель операции была особенно близка и в немалой степени способствовала общему, подъему. [75]

На полустанке Белушкино полк должен был сбить передовые заставы неприятеля и далее, преодолевая возможное сопротивление противника, продолжать наступление до железнодорожной станции Лог и хутора того же названия, где находились укрепленные позиции белых.

Раннее утро. На траве седеет иней. Роты одна за другой вытягиваются из станицы. Лица у всех решительные, строгие, каждая команда выполняется четко, без промедления.

У старика Гавриила Михайлова даже выпрямилась спина, согнутая долгой тяжелой работой. Он испытующе поглядывает на красноармейцев, как бы проверяя их готовность к бою.

В безукоризненном строю проходит полковая инструкторская школа во главе со своим начальником Янчуковым. Я невольно залюбовался прекрасной выправкой инструкторов, подтянутых, как на параде. Среди них выделяется тонкой фигуркой наш старый знакомый доброволец Лю Сен-ею. А рядом с ним — Титов. Ему как. будто даже неловко среди этих стройных военных людей.

Несколько командиров подразделений окружили Логофета. Он коротко дает им последние указания.

— Будет исполнено, товарищ командир.

— Так точно, понятно.

— Слушаюсь, товарищ Логофет, — то и дело раздается из этой группы.

Логофет волнуется. Все свои знания отдал он полку и теперь тревожится, сумеет ли хорошо организовать бой, достигнуть в решающую минуту успеха. Старается подыскать нужные слова, инструктируя командиров. И они понимают его состояние, всем своим видом подчеркивают готовность выполнить любой приказ.

Логофет сделал знак начальнику конных разведчиков, и минуты через три те уже скрылись за пригорком, умчались в сторону хутора Лог.

Двинулись вперед и дозоры для охраны полка в пути справа и слева. Состав дозоров тщательно подобран из солдат-фронтовиков; начальники — бывшие унтер-офицеры.

Осенний воздух прозрачен и свеж. Вокруг бескрайняя степь. [76]

Пройдя километров пятнадцать, останавливаемся на привал для обеда.

Впереди, на расстоянии каких-нибудь 500 метров, виднеются позиции наших войск, а дальше по направлению к Логу — сторожевые заставы противника.

Где-то справа изредка ухают артиллерийские выстрелы и громыхают разрывы снарядов.

Полки Коммунистической дивизии, расступившись влево и вправо, освобождают место для рогожско-симоновцев. [77]

Бой под Логом

Прошло много лет с тех пор, но бой под Логом 5 ноября 1918 года стоит в памяти с такой отчетливой ясностью, как будто это происходило вчера или несколько дней назад.

Как сейчас вижу наступающие роты, красное знамя в лучах заходящего солнца, кое-где редкие дымки пушечных выстрелов.

Наши боевые действия против неприятельской пехоты, расположившейся несколькими параллельными цепями на пространстве между полустанком Белушкино и станцией Лог, направлял сам Ворошилов. По установившейся традиции командарм лично проверял в бою воинские части, прибывающие на фронт.

Полк, поддержанный артиллерией, продвигался успешно. К вечеру мы остановились километрах в семи от Лога, взятие которого было назначено на следующий день.

Утром, 6 ноября, противник, воспользовавшись туманом, бросил против нашего правого фланга и в обход его свою конницу. Мы выдвинули на фланг находившуюся в резерве шестую роту, и наступление противника было отбито.

Легкий утренний туман рассеивался. Над степью поднималось солнце, освещая полк, подготовившийся к взятию хутора Лог.

Согласно боевому приказу командующего наше наступление должна была поддерживать артиллерия; два других полка прикрывали наши фланги от нападений белой конницы. Но ни артиллерии, ни этих двух полков [78] на отведенных им местах не оказалось, и мы были вынуждены дожидаться их, рассыпавшись в цепь. По донесению наших конных разведчиков, полк, который должен был прикрывать наш левый фланг, отошел по направлению к Дону и находился в семи верстах от нас; стоявшие на правом фланге полки Вольской дивизии также отошли. Однако приехавший рано утром командир 1-й бригады Крючковский уверял нас, что указанные в приказе полки подтягиваются, артиллерия тоже уже на марше и вот-вот должна открыть огонь. Он настаивал на немедленном выступлении, и Логофет не счел возможным возражать старшему командиру.

Хутор Лог располагался на возвышенности, перед которой простиралась большая глубокая балка. Это давало противнику значительные преимущества. Кроме того, у белых была артиллерия, а у нас ее не было, и они, видимо, располагали большим запасом патронов, в которых мы испытывали недостаток. Но зато на нашей стороне был революционный подъем московских рабочих, хорошие командиры, пользующиеся безграничным доверием бойцов.

Вначале все шло как нельзя лучше. Белогвардейские части, находившиеся перед Логом, быстро отступали, наши цепи, уверенные в победе, продвигались хорошо, несмотря на сильный огонь расположенных на горе орудий противника.

Так мы прошли километров пять, постепенно поднимаясь в гору по желтовато-серой выкошенной степи. Миновав балку и оказавшись на возвышенности, мы прямо перед собой увидели хутор Лог.

Не останавливаясь, рогожско-симоновцы короткими перебежками без выстрелов устремились на врага, засевшего в окопах. Решительное наступление нашего полка произвело на белых настолько сильное впечатление, что их отступление начало переходить в паническое бегство.

Третья рота уже овладела мельницей, откуда неприятель обстреливал нас ружейным и пулеметным огнем, и двигалась дальше. Неожиданно из-за опрокинутых железнодорожных вагонов раздался частый ружейный огонь.

Ротный командир Лиль, такой же спокойный, как всегда, скомандовал: [79]

— Третий взвод, 1-е отделение, стой, с колена залпом... пли!..

Огонь белых прекратился, но через несколько минут выстрелы раздались вновь.

Опять Лиль командует:

— Третий взвод, 1-е отделение, с колена залпом... пли!..

Эту команду ему пришлось подавать еще раз, пока мы не увидели, как белые, оставив опрокинутые вагоны, скрылись за полотном железной дороги.

Наблюдая за действиями Лиля, все мы, и в первую очередь красноармейцы третьей роты, увидели его невозмутимое спокойствие. Это очень хорошо действовало на окружающих.

Особенно сильный огонь противник сосредоточил по нашему центру, ближе к левому флангу, где находилась полковая инструкторская школа.

Инструктора со своим начальником Янчуковым шли вперед с какой-то особенной решимостью и презрением к смерти. Пулеметчики тащили на ремнях тяжелые «максимы», не обращая внимания на яростный обстрел врага. Выбывавших из строя сейчас же заменяли новые бойцы. Был момент, когда враг стал буквально осыпать нас снарядами. Сильный артиллерийский обстрел вызвал некоторое замешательство на стыке инструкторской школы и стрелковой роты.

Необходимо было увлечь оробевших личным примером. Янчуков, невысокого роста, коренастый и сильный, подхватывает винтовку убитого красноармейца, высоко поднимает ее над головой и устремляется вперед. Вслед за ним вперед бросается вся цепь. Но в этот миг перед цепью разрывается снаряд, взвивается столб земли и грязно-коричневого дыма. В наступившей затем тишине я слышу голос Янчукова:

— Товарищ Моисеев, подойдите ко мне... Хочу сказать... несколько слов!

Я подбегаю к нему, но Янчуков уже мертв.

Инструктора «дут дальше. Их стрелковая цепь уже выровнялась, Янчукова заменил его помощник. Однако и тот скоро падает, сраженный вражеской пулей.

Инструкторов повел Лапидус. Неподалеку от него уверенной походкой шагал Шелепин. Он держит винтовку так, будто вот-вот бросится в штыковую атаку. [80]

Рядом с Шелепиным неторопливо идет Петр Титов. На лице его нет и тени страха.

А вот и Лю Сен-сю. Белая барашковая шапка оттеняет его загорелое лицо. Тонкий и стройный, он напряжен, как стальная пружина; стиснуты скулы, крепко сдвинуты брови. Лю Сен-сю не выпустил еще ни одного патрона — бережет их до выстрелов наверняка. Он не будет щадить врага, но и сам не унизит себя до просьбы о пощаде!

Вдруг низкий разрыв шрапнели обивает с ног Лапидуса. Его словно кто-то нарочно с силой ударил о землю. Лапидус хватается за живот.

— Я ранен, — говорит он мне, превозмогая страшную боль. — Ты не возись со мной... Ступай!.. Видишь?

Он глазами указал на идущую впереди цепь.

Здесь, на поле боя, я на ходу последний раз пожал Лапидусу руку. Он умер утром 7 ноября 1918 года — в первую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции в полковом походном госпитале в станице Иловлинской. По словам дежурившего санитара, Ефим скончался не приходя в сознание, но в горячечном бреду все время говорил о родном рогожско-симоновском полку.

Понеся большие потери, цепи дошли до второй балки и там залегли, чтобы привести себя в порядок перед тем, как броситься в последнюю атаку на неприятельские окопы.

Я прохожу по батальонам, беседую с бойцами и командирами.

— Совсем плохо с водой, — говорит командир батальона Березниэк. — Думали найти родники по балкам, но нигде ни капли. Люди жалуются, что совсем пересохло во рту. Ведь последний раз пили чай вчера перед наступлением. Нет воды и для пулеметов. Даже на перевязочном пункте в воде нуждаются.

В одном из углублений лежит Александров — помощник командира первого батальона, бывший офицер, вступивший в полк незадолго перед отправкой на фронт. Рядом с ним шесть — семь красноармейцев первой роты. Все курят папиросы.

— Не хотите ли? Московские еще остались, — протягивает мне Александров пачку с оставшимися тремя папиросами. [81]

— Пшеничные, — прищелкивает языком молодой красноармеец.

Александров несколько возбужден.

— Ну, знаете ли, — говорит он, — вы меня простите, но теперь я откровенно скажу: прекрасный полк!.. Не ожидал! Ведь под таким огнем идут! И как идут!!. Глазом не моргнут!..

Красноармейцы молча улыбаются. Только Гражданников вмешивается в разговор:

— Если бы нам по глоточку воды да батареи огоньку побольше, еще не то бы было...

Неожиданно заговорила неприятельская артиллерия. Прощупала огнем всю цепь, а потом стала сосредоточенно бить по левому флангу, где расположилась пятая рота. И в это же время из-за небольшого пологого бугра, скрывавшего широкую лощину, на нашу пятую роту с гиком и свистом бросились вражеские конники. Кавалерийская атака была настолько неожиданной, что красноармейцы несколько растерялись, и конница врезалась в боевые порядки полка.

Момент был критический. Но. тут отличился взводный командир Потаповский. Он вскочил на ноги и громко скомандовал:

— Все лицом к кавалеристам! Частый огонь!..

Белоказаки поспешно отступили.

Три часа лежали наши солдаты в цепи, ожидая, что вот-вот придут на помощь другие полки и заговорит, наконец, наша артиллерия. И хотя Рогожско-Симоновский полк был прижат огнем врага к земле, моральное состояние красноармейцев оставалось высоким.

Мы видели, что полк попал в трудное положение, но никто из нас и не предполагал, до какой степени оно было опасным. Только позднее узнали, что Вольская дивизия, которая должна была поддерживать наше наступление с фланга, оставила позиции.

Три полка этой дивизии, сформированной по организационным указаниям предателя Троцкого и потому переполненной кулацкими элементами, под влиянием контрреволюционной агитации взбунтовались, и против них пришлось направить другие части 10-й армии, оторвав их от общего дела.

На нашем же участке обстановка все более обострялась. Особенно тяжелое и опасное положение создалось [82] на крайнем правом фланге, в расположении шестой роты. Когда я пришел туда, бойцы, героически отразив две атаки неприятельской конницы, перевязывали раненых. О выносе их отсюда в данный момент не могло быть и речи: перебьют.

Один пулемет перегрелся и вышел из строя, другой был в исправности. Патроны на исходе, у некоторых бойцов их осталось по полторы — две обоймы.

Правее хутора Лог, прямо против нас, редкой цепочкой мчатся казаки. Они появляются откуда-то слева из-за горы, проходят на виду у нас с полверсты и вновь скрываются за горой правее. В лучах заходящего осеннего солнца отчетливо видны их силуэты на вершине холма.

Что они собираются делать? Группируются ли сейчас для атаки на наш фланг или предпринимают более глубокий обход? Если последнее предположение правильно, то почему они не действуют скрытно, — ведь за горой достаточно места, чтобы пройти незаметно.

А быть может, это просто демонстрация, чтобы подействовать на нашу психику? Возможно, их совсем немного, всего какая-нибудь сотня описывает круг и одни и те же люди показываются перед нами несколько раз? Можно предположить и так: казаки нарочно провоцируют стрельбу наших пулеметов, чтобы обнаружить их расположение.

Мы не даем ни одного выстрела и наблюдаем...

— Вот уже двоих послали к товарищу Логофету, — говорят красноармейцы. — Один больше двух часов как ушел. И не возвращаются. Должно быть, погибли.

Уславливаемся с товарищами из шестой роты, что я сам пойду к Логофету и оттуда постараюсь сообщить им, что делать дальше.

Скрытно поднимаюсь на бугор, где разместился командный пункт полка. На противоположной стороне балки рыщут по пригоркам белоказацкие разъезды, отыскивая место, где бы им броситься в атаку. Но рогожско-симоновцы молчат, они хорошо помнят ворошиловский наказ — сохранять спокойствие перед лицом неприятельской конницы.

Верно, у москвичей мало патронов, но ведь белые не знают об этом и, очевидно, боятся молчания нашей цепи. [83]

Логофет стоит на командном пункте с биноклем в руках. Голова у него забинтована: ранен шрапнелью. Кровь запеклась на лице. Прежде чем подойти к нему, оглядываюсь назад и вижу, как из балки вслед за мной поднимается по склону та самая шестая рота, в которой я только что был.

Смотрю на Логофета, показываю ему на приближающуюся из-под горы цепь: «Что же это? Отступление?..»

Он спокойно объясняет, что правый фланг совершенно открыт, в резерве полка всего 30 саперов и нет ни одного ящика патронов. Поэтому он решил отвести 6-ю роту назад и поставить ее уступом. Объясняя, он время от времени смотрит куда-то направо, как бы ожидая подтверждения своих слов. Я оглянулся и неожиданно встретился глазами с Ворошиловым. Никак не ожидал, что командарм окажется здесь. Мне стало неловко, что он видит неудачу полка, но у Климента Ефремовича взгляд не осуждающий. Он говорит о наших бойцах что-то хорошее, и на душе у меня сразу становится легче.

В то же время возникает мысль: как же он сам-то рискнул приехать в наш полк в такую тяжелую минуту?

Значит, правильно шла молва, что Ворошилов, не считаясь с опасностью, всегда появляется в тех местах, где трудно.

— С минуты на минуту ждем огня нашей артиллерии, — говорит Логофет. — Она уже прибыла по распоряжению товарища командующего и занимает позиции вон за тем бугром.

Посвистывают пули. Иногда довольно близко от командного пункта рвутся неприятельские снаряды. Климент Ефремович время от времени поднимает бинокль к глазам, посматривая на гору, где неприятельская кавалерия проделывает свои маневры. Но, видимо, они ему и без того хорошо понятны, и он обращает на них гораздо меньше внимания, чем на приближающуюся 6-ю роту. Она спустилась в небольшую лощину, но сейчас вновь будет переходить через бугор на виду и под выстрелами у неприятеля.

Бойцы идут цепью широкой размашистой походкой, соблюдая дистанцию и равнение. Вот и старый знакомый — красавец правофланговый Николай. Как хорошо он плясал на прощальном вечере в Москве!.. [84]

Мы с Логофетом молча наблюдаем за Ворошиловым.

— Вот это молодцы! — с восхищением говорит он.

Только 17 лет спустя я узнал, что товарищ Ворошилов телеграфно послал в Москву товарищам Сталину и Свердлову восторженный отзыв о Рогожско-Симоновском полке. В телеграмме говорилось:

«Вчера впервые прибывший из Москвы 38-й Рогожско-Симоновский советский полк был лущен в бой. С радостью могу констатировать, что, наблюдая за действием полка, я видел умелое руководство начальников, бесстрашие молодых солдат и сознательность всего полка вообще. Надеюсь, что новый московский 38-й Рогожско-Симоновский советский полк будет с каждым днем крепнуть и закаляться в боях и в ближайшие дни покроет себя славой, которая будет и славой матушки Москвы.

Командующий 10-й армией Южного фронта

К. Ворошилов».

...Прошло еще несколько томительных минут, и вдруг через наши головы с шипеньем полетели шрапнельные снаряды. Это открыла, наконец, огонь артиллерия, присланная по личному распоряжению Ворошилова.

Трудно найти слова, чтобы описать радость и воодушевление, охватившие полк. Ведь люди, изнывавшие от жажды, находившиеся все время под огнем врага, терпеливо ждали этого момента с самого утра.

Внезапные разрывы нашей шрапнели ошеломили противника. Все кавалеристы сразу окрылись за бугром. Неприятельские орудия, до этого стоявшие на открытых позициях, спешно были убраны в укрытия, исчезли и пулеметы.

Кое-где в нашей цепи раздались выстрелы, красноармейцы стали приподниматься, готовясь к атаке.

— Вот не терпится!.. — засмеялся Логофет и распорядился передать батальонам, чтобы ни в коем случае не возобновляли атаку без приказания и не тратили зря патронов.

Было уже совсем темно, когда подошли другие пехотные полки и встали справа и слева от Рогожско-Симоновского. Наша цепь под прикрытием темноты продвинулась несколько вперед и заняла позиции, удобные для дальнейшего наступления.

Красноармейцы, возбужденные событиями дня, не жаловались [85] даже на отсутствие ужина и недостаток воды. Больше всего разговоров было о командарме. Бойцы с благодарностью толковали о том, что если бы товарищ Ворошилов не помог нам артиллерией, то полк наш был бы уничтожен. С восхищением говорили и о личном героизме Климента Ефремовича.

Полк занимал позиции верстах в двух южнее Лога. Потери мы понесли значительные. Логофет, раненный в голову и контуженный, отказался от лечения в околодке. Я тоже не настаивал на этом, так как заменить Логофета было решительно некем. Впрочем, мы договорились, что в случае ухудшения состояния здоровья Николая Дмитриевича его заменит помощник командира полка Виктор Тарицын.

Во время нашей беседы на командный пункт явился Александр Тарицын, назначенный накануне начальником обоза первого разряда.

Логофет вызвал его для объяснения по поводу недопустимой задержки с доставкой на передний «рай горячей пищи и воды.

Александр Тарицын — брат помощника командира полка Виктора Тарицына, офицер военного времени, был членом партии. В царской армии он служил с Логофетом в одной части и находился с ним в хороших личных отношениях.

Начальник обоза сразу заговорил о тех огромных трудностях, с которыми пришлось ему столкнуться.

— Представь себе, Николай Дмитриевич, наши подводы до сих пор еще не возвратились из дивизионной базы... Говорят...

— Мало ли что говорят. Нужно проверить, — довольно резко оборвал его Логофет.

— Да послушай, Николай Дмитриевич, ведь я же сегодня первый день...

— Это верно, что вы, товарищ Тарицын, сегодня первый день начальником обоза; но и наши солдаты сегодня тоже в первый раз остались без воды и без обеда.

Тарицын сменил тон, перешел на «вы».

— Да слушайте, товарищ Логофет, я полтора часа как из обоза, подводы еще не возвращались.

— А вы проверьте хорошенько этих обозников, они там сидят раскуривают, не едут на позиции, услыхав, что большой бой идет. [86]

— Проверю, товарищ Логофет...

— Деньги получили? Если с базы не придут продукты, то купите все, что необходимо. Завтра должен быть особенно хороший обед. Вы понимаете, какой завтра праздник — годовщина Октября, первая годовщина Советской власти.

— Помню, товарищ Логофет, слушаюсь... За воду я боюсь, бочек у нас нет...

— Возьмите у жителей.

— Повсюду сегодня искал и нашел только одну бочку... Ты представить себе не можешь, Николай Дмитриевич, — опять переходит на «ты» Тарицын, — как все здесь трудно устроить.

Логофет остается по-прежнему официальным.

— Товарищ Тарицын, слушайте мой приказ.

Тарицын выпрямляется и берет руку под козырек.

— Завтра утром должен быть здесь на месте горячий суп с мясом, хороший, жирный, и вода в достаточном количестве. Необходимые деньги можете истратить. Слышите?

— Так точно, товарищ командир, слушаюсь.

* * *

7 ноября выдалось солнечное утро. Вокруг — холмистая выжженная степь, а прямо перед нами, на высокой горе, все тот же хутор Лог, который мы еще должны взять.

Красноармейцы успели немного окопаться. Около землянок стоят бачки великолепного борща с обильным количеством крошенки из говяжьего мяса и свинины. Если бы дать такой борщ в Москве, на него бы буквально набросились, но сейчас никто не притрагивается — все хотят пить. Вспоминаю, что в последний раз вдоволь пили воду днем 5 ноября, перед началом первого боя. С тех пор прошло почти двое суток.

Начхоз сообщил, что волы и верблюды были заняты срочными боевыми перевозками, но через 2–3 часа он пришлет нам воду в достаточном количестве.

Красноармейцы временами посматривают на дорогу, по которой должны подвезти воду. Только комсостав и коммунисты стараются не говорить о жажде. Но вот и вода привезена. Ее быстро разбирают по фляжкам, тут [87] же пьют с жадностью. Подвозят еще 3–4 бочки. Утолив жажду холодной водой, красноармейцы раскладывают костры, кипятят чай. Все наелись досыта борща и внимательно слушают активистов, читающих вслух газету, присланную Магидовым. Настроение хорошее. Разговоры идут о Москве, о родных, о празднике 7 ноября.

Под Логом мы простояли 8–10 дней. Пищу, воду и газету доставляли аккуратно. Начхоз прислал даже немного соломы, которую постелили в землянках.

Справа и слева в 2–3 километрах стояли полки нашей же Коммунистической дивизии, с которыми мы установили хорошую связь. Помню, как к нам приехал знакомиться эскадрой кавалерии: все с карабинами, у некоторых пики и револьверы, шашки разные, но в большинстве казачьего образца. Одеты тоже по-разному: в кожаные куртки, ватники, шинели. Усатые, загорелые лица. Мы хорошо поговорили с ними.

А однажды пришел бронепоезд и простоял у нас несколько часов. Мы побывали на нем и познакомились с личным составом. Красноармейцы и комсостав сплошь молодые, сильные ребята. Обращались они друг к другу на «ты» и называли один другого по имени.

В нашем полку отношения между комсоставом и рядовыми были иные — получая приказания от старших, младшие отдавали честь. Помню, это очень понравилось комбригу. Он всецело разделял точку зрения, что такая форма отношений военным подходит гораздо больше.

Находясь на позициях близ хутора Лог в течение нескольких дней, наши красноармейцы заскучали. Обходя позиции, я во всех ротах слышал один и тот же вопрос:

— Когда же в наступление?

Наконец, долгожданный приказ поступил.

Мы должны начать наступление лишь после артиллерийского обстрела неприятельской позиции. Все с нетерпением ожидаем батарею. Пришел артиллерийский наблюдатель. Он долго осматривал позиции белых, затем взял телефонную трубку, назвал цель, расстояние и подал желанную команду:

— Огонь!..

Четыре орудия бьют одно за другим.

Наши роты, соблюдая дистанцию, быстро продвигаются к хутору. Белоказаки почти не отвечают на наш [88] огонь. Позднее выяснилось, что они отошли, оставив небольшое прикрытие, и Лог мы взяли почти без сопротивления.

Это была настолько легкая победа, что она даже вызвала разочарование.

Зато после первого боя под Логом мы потеряли ранеными и убитыми около 300 человек. Большие потери понесли и от болезней.

— Тает полк, — все чаще и чаще приходилось слышать в ротах.

Полк действительно остро нуждался в пополнения, но решить эту задачу было нелегко. Нам хотелось, чтобы по своему составу он по-прежнему оставался бы полком рабочей Москвы. Это наше желание разделял и К. Е. Ворошилов, сам потомственный пролетарий, революционер-большевик. Оставляя пост командующего 10-й армией и уезжая из Царицына 17 декабря 1918 года, он писал в Москву:

«38-й Московский Рогожско-Симоновский полк в 10-й армии один из лучших полков по своей организованности и революционной сознательности. В боевом отношении этому полку, сравнительно молодому в позиционном отношении, могут позавидовать старые испытанные в соях полки.

Пополнение полка однородным элементом крайне необходимо, как в силу огромной убыли его состава, так и по крайней необходимости сохранить в дивизии этот прекрасный пролетарский полк, служащий образцом пролетарских революционных полков.

Весь командный состав полка во главе с командиром тов. Логофетом и комиссаром тов. Моисеевым служит лучшей гарантией того, что полк в будущем не сойдет с пути строго пролетарской революционной дисциплины и высоких боевых качеств.

От своего имени, командующего 10-й армией, лично наблюдавшего героизм полка, прошу срочно выслать пополнение, дабы своевременно приостановить полную гибель лучшего пролетарского красного полка». [6]

Большую помощь в пополнении полка московскими рабочими оказывали Рогожско-Симоновский райком партии [89] и райсовет. Они шефствовали над полком не только во время его формирования, но и позже, когда мы были уже на фронте. По договоренности с Военным комиссариатом Москвы для пополнения 38-го полка в районе было решено создать особый запасный батальон.

Верным нашим другом в Москве был Емельян Ярославский, с которым я все время поддерживал связь.

Однажды в Царицыне я получил от Ярославского маленькое письмо такого содержания:

«Дорогой тов. Моисеев!

Все, что Вы просите, мы выполняем с полной готовностью. Но помните, что к нам обращаются отовсюду, что фронт наш развернулся еще шире, и не думайте, что неполное и несвоевременное выполнение от нас зависит.

Ваши письма очень ценны, мы их рассылаем по районным организациям, в ЦК и ВЦИК.

Шлю горячий товарищеский привет всем вам, стоящим на аванпостах. Уверен, что вы победите.

Да здравствует 38-й Революционный Добровольческий полк Рогожско-Симоновского района.

Да здравствует боевая Красная Армия!

Ярославский.»

Сохранились у меня и некоторые телеграммы из Москвы. В одной из них, переданной по распоряжению тов. Ярославского, говорилось:

«Пополнение пехотой формируется в городском районе — 100 чел., в Рогожско-Симоновском — 187 чел., в Замоскворецком — 150 чел. и 50 чел. пулеметчиков. Командный состав будет выслан. Пополнение предполагается закончить через полторы недели». [90]

В приволжских степях

Положение красноармейцев с наступлением осени резко ухудшилось. Плохо одетые и обутые, они стали испытывать новые лишения и невзгоды — от холодов. Кроме того, изменились и формы боевых действий. А после взятия Лога полку пришлось все время совершать утомительные переходы и вести короткие, но изнурительные бои. Каждую более или менее длительную остановку на хуторах и в селениях бойцы рассматривали как долгожданный праздник.

Чаще такие передышки возникали в декабре. Первые три недели нам пришлось стоять в некоторых хуторах подряд по 4–6 дней. Квартиры были нетесные, топлива достаточно. С продовольствием также перебоев не имели. Наладили даже культурно-просветительную работу. Один из коммунистов полка Исаев был выделен библиотекарем; он распространял газеты и выдавал книги.

Белоказаки все время навязывали нам мелкие стычки, совершали внезапные налеты, но мы не позволяли застать себя врасплох.

Вспоминается один эпизод. Морозный декабрьский день клонился к вечеру. На заставав собралось много людей — посидеть и поговорить у костров. Из хутора пришли даже те, кому можно было отдыхать в домах. В это время на горизонте появились силуэты неприятельских всадников. Минута, другая. Число всадников растет.

Логофет командует:

— Ложись!..

Все залегли. Красноармейцы по установившейся традиции передают по цепи: [91]

— Не стреляй, подпусти поближе!..

Логофет смотрит в бинокль и время от времени определяет расстояние между нашей цепью и неприятелем. Он очень доволен. Этот прием — открывать по конникам огонь только с короткой дистанции — нравился ему.

Сам я не кавалерист, но помню, как один старый офицер говорил, что для конницы пехота, которая не стреляет, но готова стрелять, страшнее той, которая еще с дальних дистанций открывает беспорядочный огонь.

Именно так получилось и в тот раз. Белоказаки лавиной катились на нас, а мы подпускали их все ближе и ближе, и они не выдержали. Уже на близком расстоянии вдруг круто повернули в сторону и откатились обратно.

К концу декабря обстановка на фронте усложнилась. Белогвардейцы, получив сильное подкрепление, рвались на Царицын.

Большинство полков 10-й армии, в том числе и наш, — в ежедневных утомительных переходах. То белогвардейцы прорвутся где-либо, и нужно торопиться поставить заслон, то нашим удается прорвать фронт белогвардейцев, и опять нужно спешить поддержать своих, чтобы использовать этот прорыв.

Больше чем бои утомляют марши по бездорожью. Идти приходится и под дождем, и по морозу.

В плачевном состоянии обоз. Отощавшие лошади не в силах тянуть повозки. Красноармейцы помогают им, стоя по колени в холодной, хлюпкой грязи, но лошади совершенно обессилены. Они тут же падают, повозки ломаются. В некоторых ротах нет лошадей даже под кухни.

Трудно передать всю тяжесть лишений, выпавших на долю красноармейцев. Не каждый день удавалось покормить людей горячей пищей. Но они мужественно переносили все невзгоды.

Запомнился один такой случай. Мы шли вдоль линии железной дороги. На разбитой станции чудом сохранился буфет, и в нем оказался кипяток. Запивая теплой водой сухой хлеб, один красноармеец-большевик, из бывших красногвардейцев, с упреком промолвил:

— Что ж, долго нас будут так кормить?..

Мне было неприятно, что это сказал коммунист, и я напомнил ему о том, с какой готовностью мы шли на фронт и чего ждут от нас в Москве. Красноармеец смутился, [92] поддержавшие было его бойцы старались замять разговор, обратить все в шутку.

Уже совсем стемнело, когда полк, истомленный до последней степени, добрался до следующей железнодорожной станции. Возле нее у костров сидело много красноармейцев из соседних частей. Вместо обеда и ужина выдали на каждого по копченой селедке. Утомление было так велико, что люди, повалившись прямо на землю, тотчас заснули. Усилия растолкать их, чтобы не простудились, лежа на мерзлой земле, не приводили ни к чему, — люди только мычали и продолжали крепко спать. Особенно тяжело было тем, кому пришлось в эту ночь стоять на карауле.

А наутро — вновь переход...

Часто во время таких переходов происходили мелкие стычки с противником, иногда — незначительные перестрелки.

В одной из них мы понесли тяжелую потерю: шальная пуля ранила в шею командира полка Логофета. Его срочно эвакуировали в Царицын, а затем в Москву, так как рана оказалась опасной и требовала сложной, операции.

Раненый Логофет не терял связи с полком, жил его интересами, мечтал возвратиться обратно.

Я бережно хранил его письма. В одном из них он писал:

«Тов. Моисеев!

Я теперь в Царицыне, лежу в госпитале. Меня направляют далее — на Москву. Пуля засела в шее, где-то у сонной артерии. Здесь операцию не берутся делать, да и вообще раненых стараются направлять дальше в тыл. В Москве приму все меры, чтобы добиться перевода полка на другой фронт или получить пополнение, а может быть, удастся для пополнения оттянуть полк в Москву. Во всяком случае сам я вернусь в полк обязательно и что-либо сделаю. Пишу мало потому, что чувствую страшную слабость, мне почти ничего нельзя есть, кроме молока и бульона, — страшно болезненно глотание. Не знаю, что делается в полку, днем и ночью меня только и мучает мысль, что делается у вас. Тов. Моисеев, примите все меры к тому, чтобы удержать в полку [93] т. Кизеля. У меня есть сведения, что его перетаскивают куда-то.

Крепко жму Вашу руку, привет всем. Ваш Логофет.

Р. S. Полушубки и валенки пришли в Качалинскую.

Передайте моему брату, что у Пожарова или Кевета в седле моя походная сумка, пусть возьмет до моего приезда.

5 января 1919 года».

Другое письмо мы получили уже из Москвы. К сожалению, оно не датировано, но, судя по всему, относится к февралю 1919 года. В нем Логофет писал:

«Тов. Моисеев!

С большим трудом удалось собрать и послать пополнение. Кавалерию вышлют вслед, 100 человек и 6 кольт-пулеметов. Вышли еще 3 маршевых роты, человек 700. Я скоро надеюсь быть с Вами, вся душа изболела о полку. Здоровье мое плохо. Неудачно, или вернее, не совсем удачно прошла операция, и рана после удаления пули еще не закрылась.

Ходить много нельзя, но кроме того есть что-то скверное со стороны сердца. Насчет перевода полка на другой фронт хлопочу, но много мешает моя неподвижность. Степанов видел Тарицына, он освобожден вовсе от военной службы, но я требую его переосвидетельствования. Пулеметчиков в Москве нет. Я привезу с собой карты (двухверстки), 25 биноклей признанных, 100 компасов, 2 дальномера, 2 бинокля-дальномера, готовальни, 25 электрических фонарей и 75 батарей, 10 часов карманных. Если удастся, на днях вышлю 75 лошадей... В броневике отказ. О полку все великолепного мнения, все Ваши доклады перепечатаны в Окр. Комиссии.

Ну вот и все. Жму Вашу руку. Привет всем товарищам.

Н. Логофет.

Надеюсь, скоро увидимся».

Славный боевой друг!.. Его надежда на скорое свидание не оправдалась.

Судьба разлучила нас с ним навсегда.

Белые все туже сжимали кольцо вокруг Царицына. К концу декабря наш полк после долгих скитаний по степи, потеряв много людей ранеными и убитым» и в особенности [94] больными, оказался на одном из хуторов в 7 верстах от Царицына. Здесь мы простояли довольно долго, но отдохнуть не удалось, так как неприятель беспокоил постоянно. Ощущался острый недостаток продовольствия. Район, переходивший несчетное количество раз из рук в руки, был опустошен.

Особенно плохо обстояло дело с фуражом. Иногда лошадей совсем нечем было кормить. «Что ж, пойдем на сенокос», — говорили красноармейцы, уходя в конце декабря косить высокую болотную траву, но и ее скоро не осталось.

Нехватки чувствовались во всем. Даже керосин с грехом пополам добывался только для штаба полка.

Не было и топлива. Дров не хватало даже на костры при заставах. Жгли почти исключительно кизяк, да и тот приходилось с большим трудом доставать у местного населения. Кизяк давал больше дыма, чем тепла. Больно было смотреть на красноармейцев в караулах. Их пронизывал ветер, сек дождь, засыпал снег. Съежившись, они сидели у костров, прокопченные, в изодранных башмаках и шинелях.

Полк московских рабочих, хорошо проявивший себя в боях, где требовались отвага и храбрость, боевая дисциплина и напор, был недостаточно подготовлен к тяжелым пехотным будням томительной обороны.

Люди тосковали по Москве, с нетерпением ожидали пополнения. И как раз в эти дни к нам приехала из родного Рогожско-Симоновского района с подарками от трудящихся представитель райкома партии Клавдия Духонина. Ее приезд был необычайно радостным событием для полка. И не потому, что москвичи прислали бойцам теплое белье, конфеты, табак и папиросы. Для красноармейцев были дороги не сами подарки, а внимание друзей и товарищей. Было приятно сознавать, что в Москве о нас помнят, что мы не забыты в промерзлых волжских степях.

Все были восхищены мужеством Клавдии Духониной. Ее знали и помнили многие бойцы еще по революционным событиям 1917 года. В октябрьских уличных боях в Москве она с группой других отважных работниц разносила патроны по баррикадам, оказывала медицинскую помощь раненым красногвардейцам.

Проехать на Царицынский фронт в то время было нелегко. После станции Владимировка кончался свободный [95] от белых железнодорожный путь. Отсюда до Царицына — километров шестьдесят — пробираться приходилось на подводах по проселочным дорогам, да и то с риском нарваться на белоказаков или бандитствующих дезертиров.

Духонина из Москвы выехала не одна. Вместе с нею в полк направлялись двое мужчин, фамилии которых я уже не помню. Но они оказались трусами и со станции Владимировка возвратились в Москву. А Клавдия Духонина — мужественная и решительная, верная партийному долгу и проникнутая горячей любовью к полку, сформированному в родном районе, — пустилась в опасный путь с подарками одна.

И вот она стоит в штабе полка — довольная, веселая, обутая в открытые туфли, одетая в легкое пальтишко, подбитое тонким слоем ваты.

Пораженные отвагой девушки, красноармейцы наперебой расспрашивают ее, как она добралась до линии фронта, а Клавдия только смеется и начинает рассказывать о Москве, передает приветы...

Как самого родного человека встречали дорогую гостью в каждой роте. Наверное, каждый наш боец сохранил о ней в сердце светлую память.

У нас в полку большинство командиров выбыло из строя. В ротах насчитывалось меньше 300 бойцов. Особенно велики потери были среди коммунистов, всегда первыми шедших в бой. А пополнения из московских рабочих мы все не получали.

Стали пополняться за счет царицынского городского населения.

Мобилизованные в Царицыне красноармейцы пришли к нам в январе. Вооружены они были плохо, обмундированы кое-как, многие в дырявой и вообще неприспособленной для фронта обуви.

Первая же боевая тревога в полку после прихода царицынцев показала, что большинство из них совершенно не умеют владеть оружием. Я лично видел, как около старых красноармейцев стояли по 2–3 вновь пришедших царицынца с просьбой показать, как зарядить винтовку.

У меня сохранились листки, на которых я тогда же, в январе 1919 года, записал впечатление от первого боя, в котором участвовали царицынцы. Привожу запись почти дословно: [96]

«Сегодня наш полк, принявший царицынцев, получил приказ наступать в направлении станции Гумрак. Начало наступления было неплохим. Москвичей мы рассыпали, перемешав с царицынцами, но на флангах поставили сплошь москвичей.

Сначала неприятель отходил, оказывая незначительное сопротивление. Мы видели, что находившийся слева от нас полк Морозовской дивизии также двинулся вперед и, таким образом, наш левый фланг не был открытым. Своего соседа оправа мы не могли нащупать даже разъездами конных разведчиков.

Скоро, однако, мы заметили, что справа появились всадники, которые двигались в одном с нами направлении. Полагая, что это соседний полк, мы опять послали конных разведчиков, чтобы связаться с ним, а сами продолжали движение к полотну железной дороги, на котором стоял поврежденный, с подбитым паровозом, неприятельский бронепоезд. Из его бойниц не раздавалось ни одного выстрела. Мы уже предполагали, что осуществили свою задачу по захвату станции Гумрак, когда возвратились встревоженные разведчики: справа у нас были белоказаки.

Через несколько минут над полком стала рваться шрапнель, засвистели пули; правый фланг оказался обойденным. С фронта по нас била артиллерия, спрятанная в лесочке.

Пришлось срочно заворачивать правый фланг. Хорошо еще, что здесь стояла наиболее крепкая часть москвичей.

Опасность была огромной. Удалившись на 5 верст от исходного пункта, мы не только поставили полк в рискованное положение, но и открыли путь неприятелю к Царицыну. Нужно было быстро отходить, сохраняя спокойствие.

Москвичи и многие царицынцы действовали мужественно. Но кое-кто бросился в паническое бегство. В этот день в первый и единственный раз мне пришлось вынуть кольт и направить его против паникеров.

Сохраняя порядок, наш полк значительно раньше, чем белогвардейцы, достиг хутора и вошел в соприкосновение с правым флангом другого нашего полка. Брешь была закрыта. Белогвардейцы, простояв некоторое время на месте, отошли». [97]

Это был последний бой, в котором я принимал участие плечом к плечу с красноармейцами 38-го Рогожско-Симоновского полка. В феврале меня перевели военкомом инспекций пехоты, и я уехал в Царицын. Военкомом полка вместо меня остался прибывший из Царицына товарищ Филиппов.

Разлука с полком переживалась тяжело. Вспомнилось, как Логофет, Лапидус и я во время парада в Москве решили никуда из него не уходить до окончания войны. Но желание наше не осуществилось. Лапидус погиб, Логофета, видимо, демобилизовали после ранения, меня перевели.

Однако связи с родным полком я не терял. Мне писали, сообщали о жизни полка, и я, находясь в Царицыне, делал для него все, что мог.

Как драгоценные реликвии храню я письма того времени. Вот письмо временно исполняющего должность командира полка тов. Берзниэк, полученное мною вскоре после приезда в Царицын:

«Тов. Моисеев!

Ваше письмо получил, за что Вас благодарю. Стоим на старом месте. Каждый день получаем приказы о наступлении, наш полк всегда выполняет задачи. Про наш полк в штабе участка составилось хорошее мнение. Вчера нам было приказано выбрать охотников из полка, погрузить в эшелоны и под прикрытием броневиков занять ст. Котлубань. Охотников не нашлось, красноармейцы заявили: «Охотников быть не может, а если приказано — пойдем все». Тогда я послал 2 роты (2-ю и 3-ю) и с ними сам отправился, но дальше Конного продвигаться нельзя было, потому что путь разобран. Из поездки возвратились в 11 часов ночи. Меня порадовала готовность красноармейцев идти в бой — полк поддерживает старую славу оружия.

Тов. Моисеев, нас стали кормить совсем скверно. Выдали вместо мяса рыбу на 3 дня и чечевицу. Положение очень скверное, пища ужасно плохая, солдаты голодны. Купить своими средствами ничего нельзя, потому что не продают нигде. Лошади дохнут, останемся без лошадей, фуража дают по 10 фунтов сена и то не каждый день. Овса совсем не дают. Если бы у нас были подводы в достаточном количестве, то что-нибудь можно было привезти, но в Москве обоз сформировать не давали полностью. [98] Еще убыло в госпиталь несколько пулеметчиков, остается полк почти без пулеметов (действует в полку 5 «максимов»).

Нужно, т. Моисеев, отделу снабжения принять самые энергичные меры по снабжению людей продуктами и лошадей фуражом, иначе положение будет скверное. На таком довольствии жить нет возможности.

Берзниэк»

Теперь, много лет спустя, трудно даже представить, какой стойкостью и мужеством обладали первые красноармейцы, какие неимоверные лишения выпадали на их долю. И все же мы победили, разгромили всех врагов революции!..

Однажды утром ко мне в инспекцию вошел ординарец Берзниэка и передал от него записку, в которой сообщалось, что сегодня утром полк пришел в Царицын и размещен в знакомых мне так называемых студенческих казармах. Меня просили приехать вечером и выступить на собрании. Мои друзья направлялись за Волгу для борьбы с бандами дезертиров, действовавшими совместно с тамошним кулачеством.

Предполагая, что операции против заволжских банд не будут трудными и что выполнение этого задания даст людям известного рода отдых, я радовался за полк.

Так оно и получилось. За Волгой рогожско-симоновцы пробыли месяца полтора. Первые вести о своих однополчанах я получил в апреле. Письмо прислал опять Берзниэк.

«Тов. Моисеев! — писал он. — Сердечно благодарю Вас за все труды по получению обмундирования из отдела снабжения. В обмундировании у нас был сильный недостаток, в особенности в ботинках. По степи много ходили в самую грязную погоду, почти ни одного дня не было без перехода, так что все ботинки истрепались. Прибывшее пополнение из Москвы — все босиком, в особенности роты Городского и Замоскворецкого районов. Рота Рогожско-Симоновского района была лучше обмундирована. Прибывшее пополнение неважное (гораздо хуже, чем старое), рота Рогожско-Симоновская еще ничего. Прибывший командный состав неопытный, так что они мною переведены на низшие должности, а некоторые зачислены красноармейцами... [99]

У нас было три боевых столкновения с дезертирами. Противник оказывал слабое сопротивление и сейчас же отступал в панике. У них патронов почти нет — есть несколько пулеметов. Сейчас они разбегаются по домам с оружием и без оружия, но еще бродят шайки по нескольку человек, сопротивления не оказывают. Относительно питания хорошо: едим белый хлеб и мясо вдоволь. Коней в полку тоже почти достаточно. Тов. Николин привез из Москвы 70 лошадей. Связь поддерживается конными разведчиками, полк иногда раскинут от 20 до 40 верст. Таким же порядком держится связь со штабом отряда.

За все время мы потеряли 4 убитых, 8 раненых и 14 пленных, в числе которых оказались тт. Бутылкин и Кузнецов. Бутылкин попал с коммунистической книжкой, так что его наверное расстреляют. Тов. Филиппов — военком полка, назначенный после вас, находится при штабе отряда. Скоро экспедиция должна кончиться, но главари еще не пойманы, по всей вероятности, ушли. Порядок и дисциплина поддерживаются. Мною тов. Володин разжалован в красноармейцы за оставление роты во время боя. Тов. Козлов командует 5-й ротой».

А вскоре после этого письма ко мне неожиданно явился и сам его автор — Берзниэк и вместе с ним Лиль. Последний был с неизменной трубкой в зубах, в светлой фуражке штатского образца, загорелый, обветренный. Оба выглядели здоровыми и довольными, оживленно рассказывали, что красноармейцы, несмотря на частые переходы, отдохнули, подкормились.

Вместе с ними мы отправились на берег Волги, где на баржах разместился полк со всеми обозами.

Бойцы пообтрепались, но выглядели тоже здоровыми, сытыми, а главное — бодрыми и веселыми.

По моей просьбе духовой оркестр исполнил марш «Жизнь для победы». Знакомая мелодия напомнила Москву.

А на следующее утро полк снова отправился на выполнение боевых заданий. Он прошел с боями многие сотни километров, два раза еще получал пополнение из московских рабочих. И чем дальше уходил полк, тем труднее было поддерживать с ним связь. Большой радостью для меня было письмо, полученное однажды от красноармейца-коммуниста Титова и названное им почему-то [100] докладом. Я привожу его в точности, не исправляя даже орфографических ошибок, чтобы оно не потеряло особый свой колорит:

«Доклад

Сообщаю о политической благонадежности стрелкового полка. Всегда полк исполняет боевые приказания. Когда наступали на Росошанский и по нас стали стрелять, то все шли без ропота и чувство было воодушевленное, так что мне кажется самый худший элемент весь дезертировал, остался более надежный красноармейский состав, так что прошли более ста верст и погода была скверная, дождик был, грязь. Шли без шуму и крика, но все-таки другой раз поговорят, что мало хлеба, ну это ничего, знают, что хлеба нету и негде взять, транспорт в полку совсем разорился, лошади дохнут. Объясняется тем — нету фуража и негде взять, приставка скверная.

О командном составе. Пока часть на высоте своего положения.

Дальше сообщаю о настроении крестьян, занятых нами местности. Вот характерно отметить: в Росашках был в Совете и там на улице встречался с крестьянами, из слов их — отношение к кадетам очень скверное, почему, потому что они у них угнали скот. Дальше они на общем собрании хутора, постановили на будущую весну обрабатывать землю обществом. К Красной армии относились душевно, хорошо. Еще ряд селений проходили, тоже сочувственно относятся, так что пока ничего такого нет. Дальше что будет неизвестно. Только вот что плохо, по всем проходящим занятым местностям свирепствуют болезни: тиф, испанка. В редком доме нет больного и нет никакой санитарной помощи.

Член РКП — П. Титов».

В мае меня назначили инспектором прифронтовой полосы. Я уехал из Царицына и совсем потерял связь с боевыми друзьями. Лишь много времени спустя, возвращаясь в Москву, я как-то случайно встретил на берегу Волги в Саратове красноармейцев из нашего обоза и узнал от них о трагической гибели полка рабочей Москвы.

Это произошло в конце мая 1919 года где-то на берегу реки Маныч.

Полк, изнуренный длительным переходом, натолкнулся на превосходящие силы противника. Красноармейцы дрались стойко и решительно. Трижды они отбивали [101] вражеские атаки. Но, когда с фронта началась четвертая атака, несколько сот белоказацких конников зашли полку в тыл и решили его участь. Рогожско-симоновцы, расстрелявшие патроны, схватились с врагом в рукопашную, но силы были слишком неравны. Большая часть красноармейцев полегла на берегу реки, и только немногим удалось спастись.

Оставшиеся в живых спасли и святыню части — Знамя полка. Они спрятали его, доставили в Москву и сдали Рогожско-Симоновскому районному комитету партии. Знамя это цело и сейчас. Оно хранится в Музее Революции.

В начале июня 1919 года оставшиеся в живых красноармейцы 38-го Рогожско-Симоновского полка вступили в Конный корпус С. М. Буденного. Их дальнейшая боевая жизнь слилась с легендарной историей Первой Конной.

Когда я вспоминаю наш родной Рогожско-Симоновский полк — полк рабочей Москвы, передо мною, как живые, встают обаятельные образы моих славных однополчан — честных, скромных, смелых, беспредельно преданных великому делу революции, трудовому народу. И на память невольно приходят слова революционной песни:

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

Любви беззаветной к народу,

Вы отдали все, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свободу.

[102]

С. И. Моисеев (биографическая справка)

Сергей Измаилович Моисеев родился в 1879 г. в прогрессивно настроенной дворянской семье.

Мать Сергея Измаиловича, урожденная Л. А. Мельникова, была внучатной племянницей известного писателя П. И. Мельникова (Андрея Печерского), увлекалась литературой и сама написала о тяжелой доле крестьянских женщин несколько рассказов, опубликованных в нижегородских газетах. Один из лучших ее рассказов — «Простенькая» — был издан отдельной книжкой.

В домашнем кругу Моисеевых отец часто читал своим двум сыновьям-подросткам Сергею и Борису произведения писателей-демократов, особенно стихи Некрасова. А однажды показал им нелегальный сборник «Полярная звезда», издававшийся Герценом, и рассказал об этом выдающемся мыслителе.

Весной 1899 года в Нижнем Новгороде появилось много студентов, высланных из университетских городов России за так называемые студенческие беспорядки. В их числе находился и старший брат Сергея Измаиловича — Борис, ставший впоследствии большевиком.

Сергей, закончивший к этому времени среднюю школу, сблизился с революционно настроенной молодежью, принимал участие в ее выступлениях.

Особенно внушительная политическая демонстрация произошла в том году во время похорон трагически погибшего в Москве студента социал-демократа, тело которого по просьбе родных было доставлено в Нижний Новгород. Этот студент, посаженный за революционную деятельность в Бутырскую тюрьму, в знак протеста против жестоких репрессий царского правительства облился керосином из лампы и сжег себя.

Осенью 1899 года Сергей Измаилович поступил в Московский университет на естественный факультет. Ему посчастливилось учиться у великого русского ученого К. А. Тимирязева.

В 1901 году царское правительство, обеспокоенное революционным брожением учащейся молодежи и решившее запугать ее, подвергло [103] неслыханному наказанию 183 студентов Киевского университета, отдав их в солдаты. В связи с этим по всей России прокатилась волна горячего протеста. В. И. Ленин в статье «Отдача в солдаты 183-х студентов» гневно писал:

«Это — пощечина русскому общественному мнению, симпатии которого к студенчеству очень хорошо известны правительству». [7]

Бурно протестовали против новой жестокой репрессии царизма и студенты Московского университета. Они создали свой исполнительный комитет, в состав которого избирается и Сергей Моисеев. Несмотря на полицейский запрет, комитет созвал студенческую сходку. На нее собралось около 500 человек. Многие из них были задержаны полицией и под усиленной охраной отведены в здание манежа. Членов студенческого комитета арестовали, исключили из университета и выслали из Москвы.

Сергей Измаилович возвратился в Нижний Новгород. Тюремная решетка и полицейские угрозы не сломили волю С. И. Моисеева. В родном городе он участвует в создании подпольной студенческой организации, которая в январе 1902 года самоопределилась как социал-демократическая. С этого времени Сергей Измаилович твердо и окончательно встает на путь революционера-большевика. У него завязывается знакомство с А. М. Горьким.

15 февраля 1902 года в Нижнем Новгороде произошло событие, получившее известность во всей стране. Во время представления в городском драматическом театре группа студентов с криками «Долой самодержавие!», «Да здравствует революция!» разбросала с галерки листовки и запела революционные песни. В этом политическом выступлении участвовал и С. И. Моисеев.

А некоторое время спустя нижегородская группа молодых социал-демократов — Я. М. Свердлов, В. М. Лубоцкий (Загорский), С. И. Моисеев и другие — подготовила и провела первомайскую демонстрацию. В назначенный час на бульваре около Кремлевской стены раздался свист. Тотчас же по этому условному сигналу с разных скамеек встали демонстранты, развернули красное знамя с надписью «Долой самодержавие!» и запели:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог...

Организаторов демонстрации предали суду.

А. М. Горький в письме к А. М. Храброву 31 октября 1902 года сообщал по этому поводу:

«Сормовский процесс кончился, шесть человек во главе со знаменосцем Заломовым осуждены на поселение... Сегодня кончится процесс нижегородский, ожидают более строгих приговоров. Моисеев и Синева произнесли на суде речи, которыми, наверное, обеспечили себе каторгу. Говорят, речи произвели огромное впечатление и были сказаны блестяще». [8]

Горький почти угадал: выездная сессия Московской судебной палаты приговорила Сергея Измаиловича к лишению всех прав и [104] ссылке на вечное поселение в Сибирь. В июне 1903 года он был отправлен по этапу в Енисейскую губернию. [9]

В начале 1905 года С. И. Моисееву удалось бежать из ссылки и нелегально пробраться за границу, в Женеву. Пребывание там сложилось для Сергея Измаиловича исключительно счастливо. Он был направлен к В. И. Ленину для осуществления конспиративной связи с Россией. Вместе с другими партийцами Моисеев помогал Надежде Константиновне в расшифровке и зашифровке переписки Владимира Ильича.

За пять с лишним месяцев работы в Женеве Сергею Измаиловичу ежедневно доводилось видеть Ленина. Несколько раз он слушал ленинские доклады и выступления. Иногда Владимир Ильич подсаживался к молодым большевикам, работавшим вместе с Надеждой Константиновной, и делился с ними известиями из России, рассказывал о событиях, привлекших его внимание.

Женевский период имел в жизни Сергея Измаиловича огромное значение. Близость к Ленину, совместная работа с Крупской обогатили его, послужили замечательной школой для дальнейшей революционной работы.

В ноябре 1905 года С. И. Моисеев нелегально вернулся в Россию. Но поработать ему удалось недолго. Через месяц после приезда на родину во время выступления на одном из собраний рабочих в Петербурге его арестовали и отправили этапом в Нижний Новгород для «установления личности». К счастью, деле обошлось благополучно. Сергея Измаиловича «выручила» амнистия, объявленная царским правительством в связи с так называемым «манифестом 17 октября». С. И. Моисеев вышел из-под ареста и продолжал революционную деятельность в качестве члена нижегородского большевистского комитета. В сентябре 1907 года он переезжает в Москву, кооптируется в Московский большевистский комитет и работает ответственным организатором Савело-Николаевского района (более 100 километров по Николаевской и Савеловской железным дорогам).

В декабре 1907 года С. И. Моисеев переехал в Петербург. В мае 1908 года петербургская большевистская организация терпит крупный провал — почти весь состав ее комитета арестовывается. С. И. Моисеев назначается членом исполнительной комиссии Петербургского комитета и работает по восстановлению организации.

Затем бюро ЦК возложило на Сергея Измаиловича транспортировку через границу большевистской нелегальной литературы, а также отправку для Владимира Ильича особо важной корреспонденции. В связи с этим заданием партии С. И. Моисеев выезжал в 1909 году в Париж для встречи с Лениным.

В 1910 году полиция выследила Сергея Измаиловича и на одной из явок в Москве арестовала. И вот — снова тюрьма, снова суд и приговор к пожизненному поселению в Сибири. Опять — знакомый этапный путь с остановками в острогах глухих сибирских городов, вплоть до Канска — места новой ссылки.

Лишь в марте 1912 года удается Сергею Измаиловичу бежать за границу, на этот раз во Францию. Не имея никаких средств к [105] существованию и никакой специальности, С. И. Моисеев поступает в Парижскую школу электромонтеров и заканчивает ее в 1913 году. Это дает ему возможность получать иногда хоть временную работу.

В 1914 году началась империалистическая война. Возвратиться до ее начала в Россию Сергею Измаиловичу не удалось, и он оставался за границей до 1917 года, состоял членом парижской большевистской секции РСДРП.

О Сергее Измаиловиче есть упоминание в переписке В. И. Ленина. На вопрос А. М. Горького, знает ли Владимир Ильич Моисеева, Ленин отвечает:

«С Сергеем Моисеевым в Париже мы отлично связаны, давно его знаем и вместе работаем. Это партиец и большевик настоящий. С такими людьми и строим партию, но мало их стало чертовски». [10]

В Россию С. И. Моисеев вернулся в сентябре 1917 года. Ошеломленный и радостный, метался он по революционному Петрограду, навещал старых друзей, заходил к Надежде Константиновне, выступал в воинских частях. Затем выехал в Москву, участвовал в Октябрьском вооруженном восстании. Московский военный партийный центр направил Сергея Измаиловича в Рогожский район, где он стал одним из активных организаторов Красной гвардии.

В декабре 1917 года в составе сводного Московского красногвардейского отряда Моисеев уходит на Украину для установления там Советской власти. Московский красногвардейский отряд влился в 1-ю Украинскую революционную армию. В ней С. И. Моисеев сформировал политотдел и был назначен его начальником.

В марте 1918 года Сергей Измаилович опять в Москве. Он — военный комиссар Рогожского района. В это время здесь формируется один из первых полков Красной Армии, получивший наименование «38-й Рогожско-Симоновский советский полк». С. И. Моисеев становится комиссаром этого полка и уезжает на Царицынский фронт.

Однако Сергею Измаиловичу не довелось пройти с полком всю гражданскую, войну. Летом 1919 года его отзывают в Реввоенсовет 10-й армии для исполнения обязанностей члена Реввоенсовета. Затем он заболевает сыпным тифом, а после выздоровления посылается в 12-ю армию. В бою под Черниговом получил ранение, снова попал в госпиталь. Во время боев против белополяков Сергей Измаилович работал военкомом фронтовых учреждений и закончил службу в Красной Армии комиссаром транспорта фронта.

В 1921 году С. И. Моисеев демобилизуется. Центральный Комитет партии командирует его в редакцию газеты «Правда». Затем его используют для подготовки III Конгресса Коминтерна и оставляют работать управляющим делами Коминтерна. После этого в течение нескольких лет он руководит трестом «Моссиликат», а с осени 1929 года находился на работе за границей.

Годы подпольной революционной деятельности, пребывание в тюрьмах и ссылках отразились на здоровье старого большевика. В 1938 году С. И. Моисеев уходит на пенсию. Он пишет воспоминания [106] о революционном подполье, о встречах с В. И. Лениным и о 38-м Рогожско-Симоновском советском полке, которому и посвящена настоящая книга. В нее вошла часть воспоминаний, написанных Сергеем Измаиловичем.

Во время Великой Отечественной войны Сергей Измаилович, несмотря на преклонный возраст и слабое здоровье, возвращается к трудовой деятельности и работает директором жигулевских известковых заводов.

Умер С. И. Моисеев в 1951 году, в возрасте 72 лет.

А. К. Моисеева-Андронова

Примечания

1

Камский — партийная кличка старого большевика Владимирского.

2

Ныне площадь Ногина.

3

Улица Степана Разина.

4

К. Е. Ворошилов. Статьи и речи. Партиздат ЦК ВКП(б), М., 1937 г., стр. 556.

5

В. А. Меликов. «Героическая оборона Царицына». Воениздат, М., 1940 г., стр. 247.

6

Копия, заверенная политотделом 10-й армии, хранится в Музее Революции СССР.

7

В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 391.

8

М. Горький. Соч., т. 28, стр. 275.

9

Я. М. Свердлов был арестован до первомайской демонстрации и в ней не участвовал.

10

В. И. Ленин. Соч., т. 35, стр. 44.

Content

Моисеев Сергей Измаилович Полк рабочей Москвы

Сергей Измаилович Моисеев

В дни Октября

На Украине

Трудное время

Незабываемое

* * *

Перед отправкой на фронт

* * *

Нерушимое единство

* * *

На Царицынском фронте

* * *

Бой под Логом

* * *

В приволжских степях

С. И. Моисеев (биографическая справка)

Примечания