Гомес де ла Серна Рамон

Грегерии

Рамон Гомес де ла Серна

Грегерии

Вступление Бориса Дубина

Борхес, еще юношей познакомившийся с блестящим, безумолчным и неуловимым Рамоном Гомесом де ла Серной в одном из временных пристанищ этого всегдашнего богемьена — мадридском кафе «Помбо» (другими были столичный цирк и тамошний же рынок, все они Рамоном Гомесом не раз описаны), позже отметил, что дон Рамон всю жизнь создавал единственную книгу — «Инвентарь мира», «подлинную Энциклопедию, книгу всего-на-свете-и-много-чего-еще», вместе с тем ежесекундно увиваясь за всякой мимолетной мелочью, любуясь каждой ее складкой, но сознавая при этом ее единичность, отрывочность и быстротечность. Из такого вот сочетания универсальности и фрагментарности возник, по-моему, изобретенный Гомесом де ла Серной в 1910-х годах афористический жанр грегерий, чей «феномен и тайна» рождаются, как писал он сам, от соития юмора и метафоры.

Современники — не без основания — связали новую диковинку неутомимого изобретателя («он всегда в начале», обронил о нем Хосе Лесама Лима) с вулканическим метафоризмом и черным юмором шумных героев тогдашней литературной авансцены — сюрреалистов. Я бы пошел дальше и напомнил о духе иронии и культе фрагмента у иенских романтиков. В конце концов, осколок зеркала — это тоже зеркало, а любое зеркало вмещает лишь часть, так что и оно — осколок. «С меня достаточно заметки», — писал Жюль Ренар, чей самоубийственный минимализм тоже прочили в предшественники гомес-де-ла-серновского жанра; среди других Борхес поминает еще Рабле и Бена Джонсона, «Анатомию меланхолии» Роберта Бертона и афоризмы Макса Жакоба. Конечно, дон Рамон писал и романы (да он, собственно, писал всё, кроме стихов), но если в чем этот тысячерукий полиграф ярче всего и воплотился, так, пожалуй, в двух-трехстрочных репликах своих, по выражению Борхеса, «многоцветных грегерий», этих стеклышек гигантского калейдоскопа в их бесконечных хитросплетениях и перекличках. Кортасар, по его благодарному признанию, учился у дона Рамона искусству фуги. Так что дополню и уточню сказанное выше: фрагмент — не только осколок, руина мысли, но и зародыш, начало искусства.

Подборка «Грегерий» в переводе Натальи Малиновской была опубликована в составленном ею же «Избранном» Гомеса де ла Серны 1983 года. Тридцать лет спустя знакомим читателей с новыми переводами.

Борис Дубин

Грегерии

Телефон — будильник проснувшихся.

Нередко дирижер управляет не оркестром, а публикой. Величие замочной скважины в ее арабской архитектонике. На лгуна одна управа — глухой.

В дни карнавалов у одноглазых бывает по два глаза. Поэтому для них это величайший праздник.

Наволочки действительно привязаны другу к другу — не то, что их хозяева.

В Венецию попал не тот, кто в нее попал, а тот, кто о ней мечтает.

Застенчивость напоминает одежду с чужого плеча.

Как грустна и бессмысленна пустая карусель! Как мучительна и бесцельна! Ее одиночество бросается в глаза, одиночество резких и кричащих красок, желтых, голубых… Щемящее одиночество, ведь единственная ее радость — катать людей. Для этого она и разряжена… Попав в неловкое положение, она не может скрыть ни своего стыда, ни своей неловкости.

Расцвечивая свои глюки, писатель высвечивает свои муки.

Показывая нам язык, собаки, видимо, принимают нас за врачей.

Духи́ — это цветочное эхо.

Фотографируясь, мы на время становимся придурками — так же гримасничаем без причины.

Детские рыдания — пародия на рыдания взрослых.

Ласточка похожа на метущуюся в поисках сердца стрелу. Мистическую стрелу.

Детский плач для плача — чистой воды искусство для искусства.

Поэзия — это надежда на то, что завтра тебе позвонит та, которую ты вчера видел в киношке.

Лебедь — порождение ангела и змеи.

Автомобилистам стоит наряду с запасным колесом возить завернутую в целлофан запасную жизнь.

Ее рот был столь совершенной формы, что вряд ли мог открываться.

Любовь — это вышивание в четыре руки.

Idem — идеальный псевдоним плагиатора.

Мы бы всегда открывали деревянные ставни, чтобы полюбоваться погруженным во тьму садом, если бы не страх столкнуться лицом к лицу с человеком, который, прижавшись к стеклу, смотрит на нас снаружи.

Нарезчик салями — фальшивомонетчик.

Снег — это обнаженная Маха природы.

Идут ко дну в море и идут ко дну в небе… Голова кружится, если глядеть в небо так же, как в море.

Писал «шуба» через «щ» — так ему было теплее.

— Как возможно самоубийство, если страх смерти столь велик?

— Потому что вместе с жизнью уходит и страх.

В театральной сумочке поместится один лишь ключик — от сердца.

Бусины жадных взглядов покрывают женщину с головы до ног.

Если бы астрономы не следили за звездами, те сновали бы по небу без всякого стыда и порядка.

В ежедневной готовности погружаться в сон — бесшабашная смелость.

Пейзажист спокоен: пейзаж не станет пялиться на картину, стараясь понять, похоже или нет.

Смерть отвратительна прежде всего потому, что твой скелет могут перепутать с чужими.

Летучая мышь — пернатый полицейский.

Вот уж когда обезьяна действительно похожа на человека, так это когда она чистит банан.

Суфлер — это наполовину погребенный.

Когда блеют овцы, чувствуешь себя их папашей.

Душа покидает тело, как будто оно — одежда, которую пора отдавать в прачечную.

Ямочки на щеках женщины — лучшее, что есть у мимики жизни.

Улитке стоило бы играть на тромбоне, который она тащит на загривке.

Кипарис — это колодец, ставший деревом.

Посылала воздушные поцелуи в неопределенном направлении.

Мы никогда не насладимся соловьиными трелями, поскольку всегда будем сомневаться, соловей ли это.

Словарь — это словесный толстосум.

В кинозале всегда есть тот, чья трагедия разыгрывается на экране.

Женщина нужна мужчине хотя бы для того, чтобы подсказывать ему, до или после еды принимать таблетку.

Карандаш выводит тени слов.

Поцелуй — это помещенное в скобки то, чего нет.

Многие охотничьи собаки всю жизнь пристально глядят на своих хозяев, пытаясь понять, когда же те наконец решатся стать охотниками.

Хризантемы — это подводные растения, которым захотелось жить на земле.

Если в мае выпадает снег, все сады превращаются в грядки цветной капусты: с белыми верхушками и зелеными кочерыжками.

Логика — пульверизатор разума.

Как и шампанское, поцелуи бывают сухими, полусладкими и сладкими.

Курицы рассаживаются в курятнике так, будто собираются смотреть представление о Дон Жуане в исполнении петуха.

Женщины рвут и выбрасывают все новые и новые чулки, как змеи кожу… Особенно эти новомодные ажурные чулки, в любой момент готовые превратиться в мельчайший тальк! Однако это процесс благотворный, ибо под каждым новым чулком обновляется и нога, то есть в очередной раз она оказывается еще более прекрасной и восхитительно на себя же непохожей.

Произнося «параллелепипед», напоминаешь заику.

Между мужчиной и женщиной всегда остается дверь, из-за которой доносится: «Я одеваюсь».

Глубокой ночью понимаешь: фонари живут только для себя. Женские ножки ударяют в голову, как крепкие напитки.

А ведь и вправду говорят «Прощай!» и в любую минуту готовы сказать «Прощай!» слишком длинные рукава Пьеро!

Звезды временами светят ярче обычного; как будто разбросанные по всему небу смотровые окошечки только что были вымыты.

Диск маятника раздувает огонь времени.

Ночью улицы длиннее, чем днем.

Каждый молочный магазин порождает пышную творожную продавщицу.

Летом не следовало бы курить… Стоит ли подливать масла в огонь?

Море испытывает такой голод, что ему не до жажды.

Я вижу смышленого мальчишку, который покупает синий воздушный шарик, привязывает к нему записку с мольбой о хлебе для своих близких и, выпустив из рук, отправляет его к Создателю… А поскольку нищета их не оставляет, я столь же ясно вижу, как маленький бунтарь превращается в атеиста.

Картины, по непонятной причине, не могут верно отражать действительность. Возможно, это происходит оттого, что земля не плоская, а круглая, неровная, и все на ней искривлено и изогнуто — все, что на ней находится, имеет совершенно нелепый наклон.

Разговор — это синий огонь человечьего спирта.

Осенью все листы в книгах должны опадать.

Нередко, ложась спать, мы норовим сбросить и ступни, отправив их туда, где лежат уже ботинки и брюки.

На Страшный суд овцы явятся во всем шерстяном.

В публичных библиотеках наши собственные книги отрекаются от нас и смотрят на нас как на чужих. Выродки!

Вельветовый ботинок — маска для ступни.

Было бы ужасно, если бы у пары зверьков, живущих вместе в одной клетке, не ладилась семейная жизнь. Судя по всему, так оно и есть, потому что вид у них, сидящих в глубине своего застенка, насупившийся и отчаянный.

Я вижу нового святого Себастьяна, утыканного авторучками коллег.

Ой-ой-ой! Шарик! — закричала девочка. Она смотрит в небо и видит свой шарик с белой ниткой летящим в немыслимые высоты. Весь парк от волнения впадает в детство, и даже небо проникается детством, слышится плач ребенка, упустившего шарик и ощутившего непоправимость и ужас, отсутствие необходимой для погони за шариком помощи, а в глазах всех детей, устремленных ввысь, появляется горькое ощущение высоты, загадочное чувство головокружения и эгоистическая жажда полета, трагизм которой им суждено нести теперь всю жизнь.

Кажется, что волы беспрерывно обсасывают леденец.

Трудно представить, что вычищенный и высушенный череп мог быть черепом женщины… Ведь вам и в голову не приходило, что хоть один из виденных вами черепов мог быть женским? Почти невозможно, не подвергая сомнению все людские чувства, прийти к столь дикой, несуразной и бесполой мысли.

Высохшие фонтаны — надгробные памятники воде.

Собачий лай кусается.

Что пугает в старости, в ее медленном и тягучем движении к закату, так это то, что нам предстоит стать профессионалами старости… Нет, нет, нет, нас ужасает не постыдная деградация личности, а то, что нет ни одного старика, который не был бы профессионалом старости, что все, так или иначе, становятся профессионалами. Где же выход?

Все Венеры внутри одинаковые.

Нелишне помнить, что в День потопа утонули и те, кто умел плавать.

Content

Гомес де ла Серна Рамон Грегерии

Рамон Гомес де ла Серна Грегерии

Вступление Бориса Дубина

Грегерии