Аннетт Мотли

Ее крестовый поход

Глава 1

ХОУКХЕСТ

Пламя факелов, установленных в дюжине подсвечников на стенах, вспыхивало и трепетало, порывы проносившегося по залу сквозняка задували стоявшие на длинном столе свечи.

Иден чувствовала приближение грозы. Она подала знак Ролло, который растянулся на соломе позади двух громадных собак, сытый и подремывающий после еды. Серв мгновенно вскочил, схватил лежавший за скамьей шест для занавесей и задвинул гардины из грубой красно-коричневой ткани на высоких окнах, закрытых ставнями. Его тень скользнула вверх по каменным стенам.

— Не надо ли подбросить еще дров, миледи? Ночь будет холодной. Может, и снег пойдет.

Иден поежилась и поплотнее закуталась в темно-зеленый плащ из дорогой шерсти. Она ненавидела зиму. Казалось с тех пор, как уехал Стефан, она все время мерзнет. А в подобные вечера, когда демоны вихрей неистовствовали за окном, заставляя скрипеть и стучать ставни и двери, ей было особенно одиноко.

Ее теперешнее положение единственной госпожи и суверенной властительницы Хоукхеста являлось слабым утешением; ей приходилось в одиночестве сидеть во главе стола и довольствоваться бокалом вина в обществе своего капеллана либо игрой в триктрак с бейлифом — единственно доступными развлечениями. Правда, они будут при этом говорить ей о Стефане, вызывая в ее воображении картины Святой Земли — страны из песен менестрелей. Она знала, их цель — доставить ей удовольствие, но когда она слушала их, ей представлялось, что муж ушел в какой-то плоский мир, изображенный на карте или представленный экзотической сценой на гобелене, — так далеки от реальности были рисуемые ими картины с воинами в чалмах и женщинами в чадрах из мира изысканной роскоши и варварской жестокости.

Сначала она не могла поверить в то, что он на самом деле стал носить Крест. Стефан жил с ней в ее поместье в Хоукхесте с детских лет. Единственная наследница своего отца, она была помолвлена в семилетнем возрасте. Он появился в их семье, когда ей исполнилось десять, чтобы иметь достаточно времени на знакомство с достоинствами приобретаемого наследства. Для одинокой девочки, оставшейся к тому времени без матери, привлекательный задумчивый мальчик стал обожаемым старшим братом, которого никогда у нее не было. Ему было шестнадцать, и он олицетворял всех героев ее любимых легенд: в нем соединились Ланселот, Роланд и Тристан. По достижении ею пятнадцати лет они поженились и три года пребывали в новом, удивительном состоянии всего лишь три коротких восторженных, спутанных года тьмы и яркого света, а потом прозвучал призыв к Крестовому походу. Стефан, идеалист, пылкий поборник христианства, верный идеалам рыцарства, готовый беззаветно служить великому гиганту в золотых доспехах — своему королю, был в числе первых, прикрепивших на плечо белую шелковую нашивку.

Потом почти два года от него не было ни слуху ни духу. Оставалось только ждать. Дошли известия, что его отряд участвовал в осаде города Акра — возможно, он был все еще там, живой, ведь город по-прежнему осаждали. Но больше известий не было: кому-то было суждено жить, а кому-то умереть.

Иден ночами молилась за мужа. Временами, когда совсем уж одолевала необходимость поддерживать благосостояние шестисот акров земли и ста двадцати душ, она давала волю слезам, не зная толком, о чем она плачет — о том ли, что его нет с ней, о том ли, чтобы он вернулся, или просто о том, что ему пришлось оставить семью. Уже было и еще будет много таких ночей. Но сидеть и смотреть на огонь, согревая воспоминаниями застывшее сердце, как женщина втрое ее старше, — это не для нее. Всего двадцать лет жила она на свете и была дерзкой, яркой и быстрой, как солнечный луч. Ее тело и душа взывали к освобождению от тягостной епитимьи, наложенной на нее непонятно за какие грехи. Почему она не может танцевать, бегать, заниматься любовью, рожать детей — жить полной, бьющей через край жизнью, какой живут другие женщины? Судьба распорядилась так, что она стала смотрительницей и экономкой, судьей на своих землях, управительницей в своем поместье, но она не была больше женщиной, скорее, неким неизвестным созданием, собственным бесполым двойником. Она не думала, что продержится еще долгое время. И, как не раз уже поступала она в эти одинокие вечера, — Иден, отослав сервов, попыталась пробудить свои чувства музыкой. Она училась играть на лютне с тех пор, как услышала от пилигрима, как восхищаются этим искусством дамы при дворе королевы Элеоноры. Раньше отец частенько обещал ей, что в один прекрасный день она отправится в Винчестер или Лондон и своими глазами увидит чудеса придворной жизни Плантагенетов, но время шло и шло, а обещание так никогда и не исполнилось. Может быть, когда-нибудь, после возвращения Стефана.

Она нежно коснулась тонких струн своего инструмента, лаская округлую деку любящими руками. «Мой любимый уехал в Иерусалим», — пела она, стараясь сдерживать предательскую дрожь в голосе. Она допела куплет и наполнила свой бокал до краев кипящим медом из чаши, стоявшей на камине. Мед был приправлен драгоценной корицей — ее привез сэр Годфри, ее отец, из второго Крестового похода; столько лет прошло, а она до сих пор не потеряла свой аромат. Иден заворачивала корицу в листья и хранила ее в коробке с плотно закрывавшейся крышкой. Выдержанный мед превращался в метеглин — волшебный напиток короля Артура и его рыцарей, бальзам для старых костей и угрюмого нрава.

Она наблюдала, как вспыхивают язычки пламени и летят искры, рассылая по длинной комнате безымянные отряды трепещущих теней, что карабкались по стенам, скрывались за скамьями, толпились на столе, за которым леди Хоукхеста ужинала сегодня в полном одиночестве. Зал был великолепный, с высоким сводом, устроенный для пиров, танцев и веселья друзей и соседей; большой очаг и изысканный камин являлись предметом зависти всего графства Кент. На стенах висели гобелены, а на сиденьях лежали подушечки, набитые шерстью. На кухне имелась хорошая оловянная посуда, которая подавалась на стол, внизу в сводчатом подвале, — хороший выбор французских вин. Но сейчас Иден физически ощущала пустоту громадного зала.

Она дьявольски устала, сегодня ей пришлось проскакать двадцать миль до дома еврея Исайи, чтобы договориться о новой ссуде в обмен на шерсть следующего года. Он достал ей деньги, но проценты выросли, и она пока не знала, где найти средства, чтобы покрыть долг, но найти их было необходимо.

Она задремала, смутно осознавая, что выпила больше, чем обычно. Голова ее свесилась набок, уперлась в украшенную резьбой высокую спинку стула; погружаясь в сон, она почти не слышала шума бури снаружи: ветер дул с неистовой силой, дождь немилосердно хлестал съежившуюся от холода землю, заливая водой канавы и рвы, терзая соломенные крыши фермы, превращая дороги в реки. Эта ночь была не для поездок. Однако, пока Иден спала, по почти неразличимой тропе к Хоукхесту двигался на измученных лошадях отряд всадников, одетых в толстые плащи и тяжелые сапоги. Предводитель, низко нагнувшись в седле, то и дело оборачивался, чтобы подбодрить своих спутников, и разражался проклятиями, когда его конь спотыкался на размытой дороге.

— Еще немного, ребята! Скоро мы будем дома и просохнем! И помните — ни звука, понятно? Мы устроим сюрприз леди Иден! Буря скроет наше приближение, пока мы не вступим на порог!

Его смех подхватил ветер, и он пришпорил своего коня.

Итак, пока леди Хоукхеста спала в огромном холле, облако черных теней приближалось к ней вместе с бурей. Она не пошевелилась, когда открылись широкие тяжелые ворота, и не проснулась от неожиданного возгласа, донесшегося из подвала, где укрывались от непогоды сервы и слуги; она не слышала, как предводитель промокшего и уставшего отряда отдавал отрывистые приказания, которые немедленно исполнялись, и как его оруженосцы прокрадывались, словно призраки, через тихие комнаты, отправляясь выполнять возложенные на них поручения.

Их предводитель, убедившись, что его приказания исполняются, оставил подчиненных и направился к собственной цели, останавливаясь иногда, чтобы осмотреться. Он миновал просторную кухню с серебряной и оловянной посудой, поднялся по винтовой лестнице, закрытой от холода гобеленами, задержался в маленькой родовой светлице, где были развешаны и расставлены сокровища, привезенные сэром Годфри из последних походов в Святую Землю: украшенные драгоценными камнями мечи и ятаганы, изысканные металлические и эмалированные вазы и кубки, шелковые драпировки, сверкавшие всеми цветами радуги, и необычные, глубоких темных тонов картины, с которых косо смотрели девы греческой церкви. Он усмехнулся, оглядев их хозяйским оком. Затем прошел через занавешенный дверной проем, который вел к сердцу дома, и, наконец, предстал перед его владелицей.

Спящая, она была очаровательно беззащитна. Лицо утратило напряженность, прозрачная кожа светилась в отблесках огня. Но вместе с красотой в ней чувствовалась и скрытая сила: брови цвета спелой ржи дерзко вздымались над тяжелыми веками с длинными ресницами; сочный, яркий рот наводил на мысль о скрытой изобретательности и напоминал о подавленной чувственности. Тонкие, красивой формы кости слегка проступали через розово-золотистую кожу, скулы были ровными и крутыми, подбородок решительным. Рот ее был чуть-чуть приоткрыт, обнажая мелкие, красивой формы зубы, белые и крепкие. Неприбранные волосы длиной в ярд рассыпались по бокам и золотили ее зелено-голубое платье. Соскользнувший с плеч более темный плащ обрамлял тело изящными складками.

Стоявший перед ней человек получал обстоятельное и чувственное удовольствие от созерцания ее. Он был высок ростом, могучего сложения, с мощными мускулистыми конечностями. Повернутое к Иден лицо было жестким и умным, жесткие черные волосы наполовину скрывали его черты. Глаза тоже были черными и сверкали, как антрацит. Промокший красный плащ плотно облегал тунику. Его взгляд с наслаждением скользнул от полуоткрытого рта к полной груди, обтянутой мягким шерстяным платьем, затем к тонкой талии, округлым широким бедрам, изящным икрам и маленьким красивым ступням. Он отметил прилипшую к зеленым кожаным башмакам грязь, связку тяжелых ключей на плетеном поясе, мозоль от вожжей на пальце.

— Вы слишком утруждаете себя, леди! Это не к лицу даме вашего положения и вашей красоты.

Голос был грубым, низким и преисполненным самоуверенности. Он вернул Иден к реальности быстрее, чем холодный душ.

— Сэр Хьюго! — Она выпрямилась и плотнее запахнулась в свой плащ.

— Сожалею, что прервал ваш сон, леди, но я предупреждал, что приду за ответом. — Удовольствие сошло с его лица и сменилось привычным высокомерным выражением. Нахмурившись, он ждал.

Иден с отвращением глядела на него, пытаясь поскорее проснуться окончательно. Сэр Хьюго де Малфорс, который так беспардонно воспользовался случаем проникнуть в ее дом, занимал не последнее место в ряду ее теперешних проблем. К несчастью для нее, он, прежде всего, был ее сюзереном — бароном замка Стакеси, и лорд Хоукхеста присягал ему в верности. А барон, в свою очередь, владел землями как главный арендатор самого короля Ричарда и, говорили, был в числе друзей короля.

Она глубоко вздохнула, пытаясь подавить раздражение.

— Вы уже много раз получали ответ. И теперь он не изменился. Этого не будет. — Она старалась, чтобы голос ее звучал ровно и приветливо. — Я надеюсь, вы наконец прекратите свои домогательства, они не вносят должного благородства в наши отношения.

Он нахмурился.

— Вы говорите со мной так, словно я предлагаю что-то недостойное! Вы ведете себя грубо, Иден! Все, что я хочу сделать, это предложить вам свою руку и титул.

Он положил сжатую в кулак руку на сердце, но, зная его, она распознала издевку в этом жесте.

— Как я уже неоднократно повторяла, — проговорила она слегка изменившимся из-за сдерживаемого гнева голосом, — я уже замужем.

Сэр Хьюго пожал плечами. Он тяжело шагнул к широкому креслу с низкой спинкой и развалился в нем, вытянув ноги в черных сапогах к огню.

— Твой отец отдал тебя не тому мужчине, но теперь этот мужчина ушел и, скорее всего, не вернется. Пора все расставить по местам. Когда тебя отдавали за Стефана, ты знала, как я хочу тебя! Твой отец поступил как болван!

— Как вы смеете порочить моего отца в его доме! — Гнев Иден вышел из-под контроля. — Он предпочел Стефана, так как знал, что вы за человек!

На мгновение повисла тишина. Потом сэр Хьюго произнес:

— Вот как? — Голос его был вкрадчивым, но в глазах читалась угроза. — И что же я за человек?

Однако Иден не дала увлечь себя в ловушку.

— Он не думал, что вы станете поддерживать благосостояние Хоукхеста, равно как и мое. И кроме того, вы тогда только что похоронили жену, — вовремя вспомнила она.

— Молоденькую девчонку, у которой недостало сил произвести на свет здорового ребенка! Я был доволен, когда избавился от нее. Мужчина без наследника — все равно что дерево без листьев.

Перед мысленным взором Иден возникла маленькая, несчастная фигурка, которую ей довелось видеть однажды на церковном празднике.

— Она была слишком молода, чтобы рожать. Вы должны были дать ей немного подрасти, — заметила она.

Он осклабился и произнес:

— Зачем нужна жена, если не для постели?

Иден содрогнулась.

Сэр Хьюго начал проявлять нетерпение:

— Я снова обращаюсь к вам, и это в последний раз. Наши земли граничат. Вы принадлежите к моим вассалам. Это достаточно хорошее основание для нашего брака. Вы будете моей женой?

— В последний раз, сэр Хьюго, — и я очень рада, что вы даете в этом ваше слово, — я не выйду за вас!

Черные глаза сверкнули, и в них промелькнуло явное удовлетворение.

— Тогда я вот что должен сообщить вам, леди: я прискакал сюда сегодня ночью с тридцатью вооруженными людьми. Я устал спрашивать об одном и том же. До сих пор я пытался ублажить вас ухаживаниями, словно томящийся от любви сквайр. Теперь я силой возьму то, что мне нужно.

Не сводя с него глаз, не в силах поверить, она вцепилась в подлокотники стула.

Он кивнул с явным торжеством.

— Я предполагал, что в этих стенах я вряд ли смогу рассчитывать на помощь. Но один из ваших людей должен был выбирать: или он своими руками откроет мне ворота, или должен будет лишиться обеих рук.

Она крепко сжала зубы, чтобы сдержать рыдание. Такого вероломства она не могла перенести.

Хьюго посмотрел на нее с насмешливым сочувствием.

— Увы, даже так! Верность бывает скоротечна. Не сомневаюсь, что я все равно отрублю ему руки, чтобы преподать урок нравственности. Что скажете?

Ответом был взгляд, полный отвращения.

Настроение сэра Хьюго изменилось, веселье в его глазах померкло.

— Я здесь не для переговоров, леди. Я пришел взять, что хочу. Хоукхест — мой, я могу править им, и ты тоже будешь моей — сегодня же ночью. Примирись с этим, и мы отлично проведем время. Я женюсь на тебе скоро, как только возможно.

— Я замужем за Стефаном! — яростно воскликнула она, понимая всю безнадежность своей ситуации. Она действительно была замужем за человеком, который увел с собой из их владений всех мужчин, способных носить оружие, оставив лишь мальчишек да седобородых стариков охранять все свое добро.

Его презрительный смех оборвал ее возглас, как ветер уносит опавшую листву.

— В самом деле? — На его лице снова отразилось темное удовлетворение и нечистое наслаждение. — Тогда почему, — спросил он со спокойным бесстыдством, — я слышал, что Стефан де ля Фалез не был вам настоящим мужем? Насколько мне известно, на суде графства было засвидетельствовано, что после первой брачной ночи на ваших прекрасных белых простынях не было ни одного пятнышка крови.

Он гнусно улыбнулся, увидев, что она задохнулась от неожиданности.

— Бедная Иден! Твой жалкий муженек, когда дошло до дела, не смог выполнить свои мужские обязанности. Он был годен только для монастыря. А мой хороший друг — епископ — очень сожалеет о несчастной судьбе такой здоровой молодой женщины и дает согласие на отмену этого неравного брака, поскольку в действительности он не состоялся.

— Это неправда! Вам никто не поверит! — воскликнула Иден, совершенно убитая.

— Неужели? После твоего обручения прошло почти пять лет, Иден. У тебя сейчас должно быть трое или четверо отличных сыновей. Где они?

Она не могла выносить его торжество. Он нашел ее больное место и теперь поливал его грязью своих насмешек. Она так же отчаянно надеялась зачать до отъезда Стефана, как надеялась родить наследника при жизни отца. Сам он не испытал удовольствия от рождения сына; она страстно желала подарить ему внука. Но этого не случилось ни тогда, ни теперь.

Всей душой Иден ненавидела Хьюго де Малфорса. Собрав остатки сил, она проговорила холодно и отчетливо:

— Ни один епископ не станет подвергать опасности свою душу, делая то, что вы предлагаете.

— Видимо, ты удивишься, когда узнаешь, что даже Папа согласился бы выполнить мою просьбу, если ему предложить хороший куш, — сухо заметил Хьюго, поднимаясь, чтобы взять кружку с метеглином.

Он ободряюще улыбнулся ей.

— Прочь эту кислую мину! Смени-ка настроение, и мы сыграем отличную свадьбу, как должны были бы сделать давным-давно. Тогда бы каждую ночь я покрывал тебя, как баран. И у тебя было бы сейчас четверо здоровых сыновей, а твои груди наполнялись бы молоком в ожидании следующего. — Его взгляд шарил по ее телу, и она начинала бояться.

Надо было найти какие-то слова, которые могли бы остановить его. В горле у нее пересохло, она сглотнула. Ничего не приходило в голову.

— Ты не очень внимательная хозяйка, — пожаловался он, протягивая кубок за новой порцией меда. — Мне это не нравится. Надеюсь, что, когда я стану хозяином этого прекрасного поместья, мне не придется видеть, как мои друзья мучаются от жажды.

— Этого никогда не будет! — воскликнула она, наконец обретя голос.

Он открыл рот, выпил вино одним долгим глотком, затем вытер губы тыльной стороной ладони. Потом рыгнул.

— Вот как! Неужели? Я было думал, что дело уже сделано. — Он поднялся с кресла. — Теперь, миледи, показывай мне дорогу в свою постель. Я собираюсь насладиться тобой в полной мере!

Она не издала ни звука, застыв на своем высоком стуле, скованная ужасом.

— Ты был другом Стефана! — прошептала она. Ненависть к Хьюго переполняла все ее существо.

Хьюго согласно кивнул.

— Я был его добрым господином и поэтому дал ему удивительно хороший совет. По чести, Иден, я не могу понять твоего жалкого старания сохранить верность памяти того, кто с такой готовностью отказался от твоих прелестей.

Она очень хорошо поняла его.

— Так этот «хороший совет» — принять Крест? — Ответ, уже известный ей, пронзил ее подобно мечу.

Хьюго обнажил крепкие зубы в волчьей усмешке.

— Убедить его было так легко. Он действительно предан своему христианскому долгу.

— Христианскому долгу! — фыркнула она. — Что ты можешь знать о нем — ведь ты такой же христианин, как Саладин и все его дьявольское племя!

— Мой друг епископ может поспорить с тобой об этом, — снисходительно ответил он. — Возможно, именно его проповедь сыграла решающую роль для Стефана. Кто может устоять против красноречивых слов, звучащих в огромном кафедральном соборе в Кентербери? Великий призыв всем верующим в Христа рыцарям спасти Гроб Господень от осквернения неверными. Как трогательно! Что ж, когда я увидел, как Стефан опустился на колени и воскликнул: «За Иисуса!» — я и сам был почти готов встать в ряды защитников Креста. Но тогда некому было бы присмотреть за его землями и его женщиной.

— Богохульник! Как дерзко ты испытываешь терпение Господа! Будешь ли ты так смел, когда он ниспошлет тебе наказание? Знай же, если ты причинишь зло мне или Хоукхесту, ты умрешь от руки Стефана, когда он вернется!

Ответом ей был грубый хохот.

— Стефан не вернется, миледи, поверь мне. Скорее всего, он уже давно умер от стрелы сарацина или по собственной глупости. А если нет, то я обещаю тебе, что в любом случае он не вернется опять в Хоукхест живым. Так что, Иден, выбрось его из головы. Много чего еще будет у тебя в голове да и в других местах тоже!

Сначала она думала, что ее вырвет. Потом с криком ненависти и ярости она схватила свой бокал и изо всей силы швырнула ему в лицо. Вино закапало с черных волос на пол. Он смахнул капли с ресниц. Движения его были спокойными, но выражение глаз вселяло ужас.

Он навис над ней, и Иден тотчас вспомнила, как встретилась с ним впервые. Ребенком она как-то сидела у реки и мечтала; он подъехал и остановил лошадь совсем рядом с ней, хмурый, красногубый мальчик, желавший нарушить ее покой. Он испытующе разглядывал ее, пока она не встала и, повинуясь какому-то глубокому неосознанному инстинкту, не бросилась бежать со всех ног в Хоукхест — так, словно за ней черти гнались.

Он не последовал за ней, но его тяжелый оценивающий взгляд потом долго снился ей по ночам. Сейчас этот взгляд был снова обращен на нее.

— Встань! — хрипло приказал он.

Она не пошевелилась. Сердце ее колотилось как у кролика.

Он грубо схватил ее за запястья и рывком поднял на ноги.

— Ты не думай, что слишком хороша для меня, леди. Вовсе нет. Многие могли бы позавидовать тебе сегодня ночью. У меня достаточно ублюдков по всему графству, чтобы доказать это.

Беспомощная, она стояла, прижатая к своему стулу, слезы текли по щекам. Отчаяние ее было безмерным. Всю жизнь Хоукхест был для нее самым безопасным местом на свете, ее гордостью, теплым уголком в сердце, а сейчас ощущение его уязвимости разрывало душу.

Не отрывая глаз от сэра Хьюго, она отвела назад руку с растопыренными пальцами.

Не осознавая, что делает, она закричала и тут же была отброшена сильным ударом в лицо. Она опрокинулась на стул, чувствуя соленый привкус крови на губах. Злобно глядя на нее, он подошел ближе.

— Возьми свечу, Иден, и посвети мне до постели, — приказал он.

Не в силах заговорить, она затрясла головой.

С проклятием Хьюго рывком притянул ее к себе и взвалил на плечо. Схватив подсвечник со стола, он поднес его совсем близко к ее бессильно свесившейся голове.

— Будешь сопротивляться или причинять мне боль, я подпалю твои чудесные волосы. Чтобы удовлетворить свое желание, мне необязательно получать дополнительное удовольствие от игры с твоими волосами.

Она вздрогнула и затихла, безутешные слезы жгли ее израненный рот.

Он притащил ее в светлицу и швырнул на кровать с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она продолжала плакать, но кто, даже услышав ее, смог бы прийти ей на помощь? Правда, из кухни и пристроек доносились приглушенные звуки борьбы, но она понимала, что тридцать тренированных солдат быстро расправятся с ее бедными сервами. Сейчас они, конечно, не отказывают себе в удовольствиях — в доме было две или три симпатичных девушки и полно разнообразных вин.

Сэр Хьюго сорвал свой плащ и двинулся к ней, расстегивая ремень. Она застонала и отпрянула, когда он тяжело оперся коленями на постель. Улыбка его внушала ужас, темное грубое лицо приблизилось, а когда его тяжелое тело придавило ее, она почувствовала, что сейчас задохнется. И вновь она прокляла изменника-серва, открывшего ворота, а потом неожиданно осознала, что проклинает Стефана, который оставил ее и тем самым позволил этому случиться. «Сэр Хьюго обещал присматривать за тобой, любовь моя, можешь довериться ему во всем». Он сказал ей это в тот день, когда ушел! Черная ярость клокотала у нее в горле, подогреваемая горячим, требовательным языком, который рвался к ней в рот. Его дыхание отдавало пряным вином, от мускулистого тела отвратительно пахло потом и приторно-сладким цибетом. Она непроизвольно вскрикнула, когда он грубо впился в ее кровоточивший рот, ее руки бессильно упирались ему в живот. Он разорвал воротник платья, нащупывая и обнажая ее груди, устремляясь к ним своими отвратительными губами; он кусал и сосал груди, как гигантский чудовищный младенец. Затем, когда он потянулся, чтобы задрать юбки, она отчаянно рванулась, пытаясь освободиться.

Раздался яростный рев, и кулак с размаху опустился ей на голову. Уже почти теряя сознание от боли и омерзения, она чувствовала, как он раздвинул ей бедра и втиснул между них свою дрожавшую от нетерпения тушу. Его руки жадно блуждали по ее телу, потом ладонь, как железный засов, сомкнулась на ее горле, и она почувствовала, как он глубоко проник в нее. Одной рукой он стискивал ее грудь, локтем все еще нажимая на горло, чтобы не дать ей ускользнуть, а другая рука массировала ее ягодицы в такт яростному ритму его работавших бедер. Рот его терзал ее губы, черные глаза налились кровью, словно у борова, — Иден зажмурилась, чтобы не видеть этого лица, но не было спасения от горячей, пронзавшей ее плоти, которая двигалась между ее ног.

Наконец он сделал свое дело, и она знала, что его грязное семя осталось в ее измученной, съежившейся плоти. Все его тело было покрыто потом. Он откатился в сторону, оставив ее потрясенной и неподвижной, неспособной даже рыдать — так глубоко овладели ею ощущения унижения и отвращения, как к его мерзкому телу и к тому, что он совершил, так и к себе самой; уж лучше было ей умереть, чем выносить такой позор.

Сэр Хьюго уснул почти мгновенно, вполне удовлетворенный. Он ровно и громко храпел. Иден не сомкнула глаз почти до рассвета, не в силах найти ни объяснения, ни оправдания его жестокости. Приходила мысль о самоубийстве, но ведь Бог мог счесть это грехом более тяжким, чем совершенное над ней ужасное насилие.

Она лежала тихо, глядя в темноту, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить лежавшее рядом чудовище. Если он возьмет ее еще раз, она, без сомнения, сойдет с ума, как та девушка, которая была похищена бандой наемников незадолго до Крестового похода. Потом они привезли опозоренную девушку обратно в деревню, но это был уже лишь несчастный остов — она все время смотрела в землю и не помнила больше своего имени.

Когда птицы начали веселым щебетанием приветствовать приближавшийся рассвет, она услышала, как он наконец зашевелился. Она тут же притворилась спящей: стала дышать медленно и глубоко. Она чувствовала, как он тяжело ворочается рядом, а потом ощутила его дыхание рядом со своим лицом.

Хьюго откинул простыни. Она знала, что его блестящие черные глаза сейчас гуляют по всему ее телу, и сверхъестественным усилием воли заставляла себя лежать расслабленно и неподвижно, хотя внутри каждая ее клеточка дрожала.

Она почувствовала на лице прикосновение его влажных губ, его рука легла ей на бедро.

— У тебя великолепное тело, леди. Не припомню, когда я чувствовал такое вожделение. Что ж, спи — у нас впереди еще много долгих ночей. Я сделаю тебе ребенка за неделю, клянусь святым Томасом!

С облегчением она ощутила, как покрывало опять легло ей на плечи, и услышала его приготовления к отъезду.

Как только он ушел, она открыла глаза. Оставшись один на один с мыслями о том, что произошло сегодня ночью, она наконец дала волю слезам, и деревянная кровать долго сотрясалась от ее рыданий.

— Святая матерь Божия, — взмолилась она, — пусть я буду прощена. Я вынесу любую епитимью. Я буду нести бесконечное покаяние. Не допусти, чтобы я потеряла свою бессмертную душу!

Когда были выплаканы все слезы, она начала думать более связно. Она совершила страшный грех, но сделала это не по своей воле. Бог не накажет ее за это. Он должен простить ей. Господь всемилостив.

И наконец, после всех своих рыданий, она почувствовала страшную усталость — она совсем не спала, нужно поспать, иначе не будет сил обдумать, что же ей делать дальше. Ведь необходимо что-то сделать — она не может принять это зло, ворвавшееся в ее жизнь — она должна бороться. Измученная, она уснула.

Позже в комнату осторожно пробралась Хэвайса, няня Иден, которая после смерти болезненной матери девочки приняла на себя заботы по дому. На ее добром, морщинистом, немного грубоватом лице читалась жалость к хозяйке. Она прекрасно знала, что произошло. Так же, как и все сервы в поместье. День только загорался, когда сэр Хьюго вошел с важным видом в зал, приказал своим головорезам готовиться к охоте, потребовал мяса и эля и незамедлительного сбора всех обитателей поместья.

— Ваша госпожа согласна стать моей женой так скоро, как только возможно, — объявил он, нагло оскалившись при виде их ужаса. — Теперь я ваш хозяин, равно как я всегда был вашим сюзереном. Вам следует во всем мне повиноваться, — и тогда мне не придется быть с вами жестоким. Но если кто-нибудь рассердит меня — долго ему не жить.

Он поел и выпил, затем с проклятием ударил по столу и отправился со своими негодяями на дневную охоту: будучи человеком привычки, он не позволял чему-либо нарушать заведенный распорядок и мешать его ежедневной забаве. Однако около дюжины вооруженных людей было оставлено поддерживать спокойствие в его новом поместье.

Только один раз он заговорил с Хэвайсой:

— Проведай свою хозяйку, ей давно пора было проснуться. Я не люблю лежебок. Передай ей, чтобы она вставала и принималась за домашние дела. — Затем его унесло, лошади быстро проскакали по двору, разгоняя цыплят.

— Я принесла тебе травяной отвар, моя уточка, — нежно проговорила нянька, не обращая внимания на испачканные и смятые простыни. Она всплеснула руками, когда Иден подняла голову с подушки. — Что же случилось с твоим сладким ротиком, мой ягненок? Это он тебя так ударил? Уж я растравлю ему печень, вот увидишь!

Медленно, ощущая боль во всем теле, Иден села и прикрыла себя одной из шкур, лежавших на кровати. Она взяла теплое сладко пахнувшее молоко и выпила его. Руки ее, державшие чашку, дрожали.

Хэвайса покачала головой:

— Полежи-ка, пожалуй, еще и дай добрым травам сделать свое дело, — распорядилась она, нарушая недавнее приказание своего нового самозваного хозяина. — Тут есть ромашка и шалфей, да еще мак — достаточно, чтобы ты могла поспать.

Иден покраснела. Первая упомянутая трава предупреждала зачатие и обеспечивала нормальный переход к следующему женскому циклу. Хэвайса очень хорошо разбиралась в свойствах и применении всевозможных трав и знала, как врачевать большинство болезней, встречавшихся в их владениях. В тех случаях, когда она не могла ничего поделать, обращались за помощью к древней колдунье, которая обитала в землянке в ближайшем лесу, однако оставались и такие болезни, как воспаление легких, нарушение сердечных ритмов или разные формы чумы, где приходилось уповать лишь на милость Господню. Когда Хэвайса оставила ее, Иден упала обратно на подушку и, несмотря на совет няньки уснуть, попыталась разобраться в случившемся, чтобы понять, как ей теперь жить дальше. Но все ее существо было заполнено только одним чувством — ненавистью. Она должна убить Хьюго де Малфорса. Ей нужно взять нож, принести его в эту комнату и спрятать в эту самую кровать. И в следующий раз, когда он снова станет навязывать ей свою мерзкую близость…

И какова же будет ее участь, если она убьет своего сюзерена, который, как говорят, пользуется расположением короля Ричарда? Ответ возможен только один.

«Но я пока еще не готова умереть», — решила она.

В таком случае смерть сэра Хьюго может быть отложена. Но должен же быть какой-то способ добиться возмездия, существовала же справедливость на свете, а сэр Хьюго бросил вызов справедливости. Он грубо нарушил священный договор между лордом и его вассалами. И если она обратится в суд, наверное, ему не избежать наказания? Она встала и начала одеваться, поглощенная мыслью о том, что она может и должна обрести утешение.

Но потом, когда она подвязывала свои золотистые волосы так, чтобы они ниспадали по плечам вдоль серых складок шерстяного платья, она вновь вспомнила, что задумал сделать с ней сэр Хьюго. Он добьется расторжения брака и заставит выйти за него, и это будет считаться удачной долей для нее, никто и не подумает жалеть ее, никто не станет интересоваться ее судьбой. А что до изнасилования — так это происходит слишком часто, чтобы привлечь чье-либо внимание. Жена крестоносца была отличным объектом для такой забавы. Если она хотела сохранить свою добродетель, то должна была позаботиться о неприступности своего жилища и себя самой. И если это не было сделано, то оставалось винить только себя; к тому же мужчина был ее сюзереном.

Иден почувствовала, как паника начала расти внутри нее по мере того, как с ужасающей ясностью стало обрисовываться то положение, в котором она оказалась. Она прижала руки ко рту, не почувствовав боли из-за охватившего ее страха. Но ведь должен же существовать какой-то выход?

Она должна убежать! Должна забрать драгоценности и деньги у еврея и ускакать, направиться к своим родственникам к северу от реки Темзы — там она найдет приют и заботу после того, как расскажет свою историю.

Но что тогда ждет Хоукхест? Она была госпожой имения, его владелицей и защитницей, она получила под опеку от отца титул и владения его предков, которые должны перейти к ее сыну, а затем к сыну ее сына. У нее не было права бросить все на растерзание этому волку, да и не было желания так поступить. Она должна стойко держаться и попытаться найти другой выход.

Она поспешно уложила волосы в кольцо и надела золотой крестик, который дал ей Стефан, затем плотно завернулась в измятый плащ и на мгновение отыскала свое лицо в полированном серебряном зеркале, которое в числе прочих трофеев привез из Иерусалима сэр Годфри. И когда вскоре после этого леди Хоукхеста появилась в своем зале и на кухне, ни один свободный или серв не заметил каких-либо изменений в ее горделивой и спокойной манере, хотя она была немного бледна и губы ее опухли.

Спокойно и решительно отдав распоряжение по работе на день, она послала Ролло просить отца Себастьяна прийти к ней. Серв мучился угрызениями совести из-за того, что оплошал прошлой ночью при атаке врага, и так хотел загладить вину добросовестной службой, что притащил изумленного священника за рукав, помешав тому благословить нескольких кур, пойманных для дневной трапезы. Капеллан был невысоким, плотным человеком с лицом постоянно удивленного ребенка, посвятившим себя Богу, Хоукхесту и его госпоже, элю и пище — в указанном порядке. Он был для Иден надежной опорой ее власти, запугивая нерадивых землепашцев историями о демонах с раскаленными сковородками в руках, а медлительных стригальщиков овец — рассказами о чудовищном ноже, которым дьявол отсекает все свободно свисающие части, если тот недостаточно проворен, чтобы увернуться. Он был вдохновенным проповедником и держал паству в постоянном страхе Божьем по крайней мере в их мыслях, если не всегда в их делах. Иден он когда-то рассказывал чудесные сказки, которые раздвигали границы ее детского воображения, а позднее был для нее источником душевного равновесия в дни невзгод.

Он взял ее ладонь в свои и отвел ее в часовню.

— Я выслушаю твою исповедь, дитя мое, и ты освободишься от этой скверны, — участливо сказал он.

Он дал ей свое благословение, наложив епитимью в пятьдесят «Верую» и пожертвование для церкви в Хоукмере, которая все еще была на его попечении, хотя он и жил в собственной часовне, уютно устроенной в подвале под главной светлицей поместья.

— Будь спокойна, госпожа. Помни, нельзя долго испытывать терпение Господа, хотя поначалу может казаться, что это не так. Так же, как мы одолеем неверных с помощью твоего мужа и тех, кто с ним, так мы одержим победу и над сатанинскими силами в образе барона Хьюго.

— Как я хотела бы иметь вашу уверенность, святой отец, — вздохнула Иден. Она чувствовала, что вера ее недостаточно крепка, чтобы поддержать ее сейчас, и сожалела об этом.

Ее бледное, измученное лицо тронуло сердце священника. Он помнил золотоволосое дитя, еще так недавно бегавшее по полям и лугам поместья, и сожалел о неумолимости быстротечного времени. Теперь, всего лишь в двадцать лет, в ней не осталось ничего от ребенка.

Он сжал ее маленькую ладонь, которую все еще держал в своих руках.

— Пусть разум твой обратится к светлым временам твоей жизни. Тогда раны его заживут скорее. Подумай о Стефане и своем Детстве, ибо я никогда не видел детей, которые были бы так счастливы вместе. Подумай о дне своей свадьбы…

И он тихо ушел, оставив ее коленопреклоненной на маленьком молитвенном коврике, вытканном ее матерью. Невидящими глазами она смотрела вдаль — мимо простого маленького алтаря с белым вышитым покрывалом и зеленой травой, найденной девушками у реки, через два высоких, глубоко утопленных в стене окна с узкими рамами, в которые видны были топкие ветви деревьев, прижавшихся к полукруглой стене часовни.

Она произнесла положенное покаяние, задерживаясь на каждом слове всех пятидесяти «Верую» и, против своих ожиданий, была вознаграждена глубоким умиротворением, пришедшим к ней в конце молитвы. Бог простил ей эту скверну, как прощает большее или меньшее каждому человеку каждый день. Она вознесла радостную молитву благодарности и затем обратилась к Марии Магдалине — защитнице всех женщин, впавших в плотский грех. С этого дня Магдалина будет ее главной заступницей. Бледность сошла с ее лица, и она даже слегка улыбнулась. Отец Себастьян так старался принести ей успокоение, и в благодарность ему, а также потому, что это ей самой всегда приятно, она немного побудет в прошлом.

День ее свадьбы! Какой это был прекрасный, золотой день! Она чувствовала себя счастливейшей из девушек, поскольку, в отличие от большинства, она действительно любила своего будущего мужа и была уверена, что он любит ее. При дворе не было принято любить собственную даму, как он сообщил ей со смехом. Принципы философии куртуазной любви, которые так почитались при дворах Аквитании и Шампани, с легкой руки королевы Элеоноры привившиеся в Англии, требовали, чтобы рыцарь томился от любви к жене другого человека. Иден про себя считала, что это ерунда, хотя сама любила истории о короле Артуре и его рыцарях и слушала, замирая от восторга, как трубадур в который раз пересказывает знакомые легенды в зале у камина. Однако в свои пятнадцать лет она знала, что как женщина она может легко завладеть Стефаном. Она имела представление о скрытой в ней силе, заставлявшей кровь Стефана бежать быстрее, так что его дыхание учащалось и он отталкивал ее, вскакивал на белого Эдвина и галопом несся по склонам холмов.

Хэвайса сшила ей подвенечное платье из великолепного белого полотна с золотой окантовкой у ворота и по краям и с длинными свисавшими рукавами. В тот день она надела зеленое покрывало, чтобы подчеркнуть цвет своих глаз, — стянутое золотой лентой, оно вместе с распущенными волосами ниспадало значительно ниже талии как водопад зрелой пшеницы. Она была серьезной и сдержанной, понимая торжественность момента. Щеки ее были бледны, но она сильно прикусила губы, чтобы они выглядели красными и пухлыми. Это придавало ей вид невинный и в то же время соблазнительный, так что многие взрослые мужчины чувствовали напряжение в чреслах, когда произносили тост с пожеланиями невесте. Но Иден смотрела лишь на своего отца, которого она любила, и на Стефана, которого, как она знала, будет любить вечно.

В этой самой часовне после мессы состоялась короткая простая служба, и святые слова, связавшие их, звучали среди букетов и венков весенних цветов, собранных в ее честь деревенскими девушками. Стефан выглядел как сам Галахад — гордый и прямой перед алтарем. Он был высоким для своих лет, с узкими бедрами и талией. Свет зажженных свечей из алого воска заставлял огнем гореть его прекрасные мягкие бронзовые волосы, а его чудесные голубые глаза сияли восхищением. Потом, ошеломленные, крепко держась за руки, они сидели на праздничном пиру, ели мало, пили немного больше и почти не разговаривали — так потрясены они были этим днем, который наконец наступил.

И вдруг Иден, сидевшая на своем почетном месте во главе стола, почувствовала, что ее охватывает все возраставшая паника. Они со Стефаном до сих пор были счастливы общими привязанностями: ястребами, собаками и лошадьми, своими мечтами, рассказами, планами на будущее, которые тоже казались мечтой. Разве не достаточно было лежать вечером у ручейка, держась за руки, и тихо беседовать или о Святом Граале, или о потере оловянного кубка? Неужели они теперь должны лечь вместе в ее широкую постель, которую она не делила ни с кем, разве что с Хэвайсой, когда в детстве тяжело болела? Неужели они должны стать женатым мужчиной и замужней женщиной и произвести на свет наследника Хоукхеста? Она уже знала, как это делается. Хэвайса уверяла, что это доставит ей наслаждение, хотя поначалу может и не понравиться. Но Иден не могла представить себя — меньше чем через год — держащей ребенка у своей груди. Как, ведь ее грудь только начала расти! Наверное, в конце концов, она еще не женщина, наверное, она может не захотеть ею становиться. Глядя на своего новоиспеченного мужа сквозь опущенные ресницы, она беспокоилась, терялась в догадках и пила слишком много вина, так что вскоре чинно сидевшие за столом гости уже танцевали перед ее глазами.

Она не помнила, когда в самом деле начались танцы, не помнила, когда они закончились. Ее следующим воспоминанием было то, как она, замерев, сидит рядом со Стефаном на большой кровати, и они похожи на недавно высеченную из камня скульптуру на фамильной гробнице; занавеси кровати раздвинуты — так, чтобы все желающие, проходя через светлицу, могли принести свои поздравления. На Иден была новая белая рубашка, схваченная на шее розовой лентой, а на Стефане, как она заметила, почти потеряв при этом сознание, вообще ничего не было. Женщины насыпали им в постель множество разных трав: там были мята, горчица и пырей — для того, чтобы возбудить влечение молодых, мать-и-мачеха — для успешного зачатия и, наконец, очень много лаванды просто для аромата. Все эти травы, как они немедленно почувствовали, причиняли много беспокойства незащищенной коже. Но, несмотря на это, они с честью выдержали град поздравлений, напутствий и сомнительных шуток, которые более или менее связно, в зависимости от степени опьянения, высказывали гости, причем все они хотели сделать это одновременно, так что аромат лаванды оказался в этой духоте весьма кстати. А в большом зале менестрели играли любовные песни и непристойные баллады, в то время как ревущие сервы набивали себе брюхо и напивались до потери сознания, так же как и хозяева. После того как молодых уложили в постель, танцы могли продлиться далеко за полночь. Иден думала, что еще ни разу в жизни она не слышала такого шума, разве что однажды на весенней ярмарке в Кентербери.

Наконец их оставили одних, и она упала на подушки с пустой от усталости и вина головой.

— Это длилось целых полтора дня! — сказала она ему, испуганно улыбаясь; ее зеленые глаза смотрели настороженно, простыни были натянуты до самой шеи.

— Скажем ли мы так, любовь моя, утром, после наступающей ночи? — Он осторожно ласкал ее, зная о ее страхах, хотя сам не был им подвержен: с четырнадцати лет он занимался любовью со сговорчивыми деревенскими девушками. Мужчина должен учиться быть мужчиной, особенно, если ему скоро жениться, однако его нельзя было обвинить в неумеренности, разврат не относился к числу его пороков. Просто он знал о потребности в наследнике и хотел быть уверенным в своих способностях на этот счет.

Он любил эту очаровательную девушку, которая была его подружкой уже столько лет, и намеревался обходиться с ней мягко и деликатно, постепенно пробуждая ее молодое тело и избегая неожиданностей, которые могли ее напугать.

— Почему ты прячешь от меня свою грудь? — спросил он, осторожно стягивая простыню так, чтобы видеть ее розовые соски.

Она почувствовала, что краснеет.

— Они тебе нравятся? Они очень маленькие.

Он улыбнулся:

— Вот поэтому я их и люблю. Женщина с большой грудью неуклюжа, как тельная корова, а девушка с такими маленькими крепкими грудями, как у тебя, похожа на летящую в прыжке серну. — Он нежно поцеловал их одну за другой.

— Я не буду нравиться тебе, вынашивая наших детей? — спросила она.

Улыбка пробежала по его лицу.

— Об этом пока не нужно думать, — проговорил он. — Теперь лежи и постарайся расслабиться, и ты увидишь, как хорошо быть замужем.

Потом он целовал и ласкал ее прекрасное тело, поначалу расслабленное; его глаза сосредоточились на ее доверчивом лице, но по мере того, как он продвигался в исследовании новых территорий, он становился более рьяным и, используя имевшиеся у него познания, старался возбудить в ней ответное желание — пока наконец они не слились в наслаждении.

Иден пришла в себя и почувствовала прилив стыда, вспомнив, где она находится и зачем; уж конечно, святой отец не призывал ее так же подробно вспоминать о ее брачной ночи, как и о свадьбе.

Пытаясь сосредоточиться на святых предметах, она стала читать молитвы. Однако, хотя ее губы механически произносили слова, она не могла направить в надлежащее русло свои непокорные мысли. Они кружились вокруг темного ужаса в центре ее сознания как беспокойные вороны, так что наконец она заставила себя заглянуть туда. И поняла, что, вопреки снизошедшему на нее милосердию, ужас вернется вместе с сэром Хьюго.

— Мария, матерь Божья, защити меня! Укажи мне путь! — умоляла она в отчаянии. И затем вместо «Верую» она громко запричитала о Стефане, затерянном среди легендарных городов ислама. Жив ли он? Если жив, думает ли о жене, которая сейчас так нуждается в его помощи?

— Ты должен быть здесь! — рыдала она, — чтобы смотреть за своими землями и за мной! Ты отдал два года защите Гроба Господня. Бог будет удовлетворен! Этого достаточно. Ты должен вернуться в свой дом!

Утирая слезы с лица, Иден неподвижно глядела перед собой, забыв про молитву в новом порыве отчаяния. Ее взгляд упал на девиз, выбитый на сводах высокой арки, поддерживающей крышу над алтарем: «Честь, Бог и Король». Слова танцевали в ее измученном мозгу. Бог, очевидно, покинул ее, безрадостно подумала она, он собирается допустить, чтобы этот ужас снова случился с ней и с Хоукхестом. Что до короля — он был другом того самого человека, который был причиной ее падения. Не было воздаяния для слабых. Но вдруг к ней пришла новая мысль. Король, возможно, и не стал бы заботиться об исправлении выпавшего на ее долю зла, но короля уже не было в Англии — он отплыл в Святую Землю отвоевывать Гроб Господень у Саладина. Но на его месте осталась управлять государством Элеонора, королева-мать. Могущественная женщина, которая в юности отважилась на многое, чтобы направить собственную жизнь в нужное русло. Заключенная в тюрьму своим мужем, старым королем Генрихом II (как говорили, за то, что она подстрекала своих детей к мятежу), она устроила собственный двор в Винчестерской тюрьме и не выезжала оттуда долгие шестнадцать лет — пока оставалась в немилости у своего мужа. Она должна хорошо разбираться в женских обидах. И сейчас, управляя страной при поддержке канцлера и юстициария, она должна обладать достаточной силой, чтобы защитить от несправедливости.

Неожиданно через высокие узкие окна над аркой мелькнули два тонких солнечных луча, упавших на покрытый белым алтарь и на раскрашенные медом камни перед ним. Лучи устремились друг к другу и соединились в том месте, где на молитвенном коврике преклонила колени Иден. Это случилось так быстро, как, наверное, в тот самый первый момент, — мелькнуло у нее в голове, — когда Создатель воскликнул: «Да будет Свет!»

Она поняла, что получила знамение. Луч света был мечом, вложенным в ее руку, оружием, чтобы поддержать ее в минуту слабости. Теперь она знала, что ей следует подняться и приготовиться к немедленному отъезду из Хоукхеста. Она должна уехать сейчас, в это утро.

Она должна отправиться в Винчестер и увидеться с королевой.

Глава 2

ВИНЧЕСТЕР

Иден выехала из Хоукхеста через добрых два часа. За это время, спокойно занимаясь своими делами под наблюдением слуг сэра Хьюго, она сумела по секрету переговорить со своим бейлифом и наиболее преданными сервами. Она побеседовала с тремя девушками, которых постигла та же участь, что и ее, но поняла по их поведению и дерзким блестевшим глазам, что они не нуждаются в сочувствии. Румяная толстушка Мэтти просто пожала плечами, сказав:

— Когда это случается — это случается, девушка не может постоянно себя блюсти.

— Что ж, когда нужда заставит, отправляйтесь со своими проблемами к Хэвайсе, — резко сказала им Иден. — Лесная женщина слишком грубо обходится с детьми, рожденными вне брака.

Она даже не осмеливалась подумать, что сама может оказаться в столь же затруднительном положении, если средства Хэвайсы окажутся недостаточно действенными.

Пока оставшиеся в доме люди сэра Хьюго были увлечены дневной трапезой, обилие которой превосходило все ожидания, Иден собирала те ценности, которые могла взять с собой в дорогу, — к счастью, таковых оказалось достаточно, поскольку на каждый день рождения и праздник сэр Годфри дарил ей драгоценные камни, все изумительного качества и огранки. Когда она была наконец готова к отъезду, в ее седельных сумках лежало значительное богатство. Для защиты в пути Иден взяла с собой Ролло и пять других молодых и сильных сервов. Отъезд нужно было произвести скрытно — каждый из них должен был самостоятельно выбраться из поместья во время дневного отдыха и присоединиться к Иден и Ролло на поляне в лесу. Риска неожиданно встретиться с сэром Хьюго не было — границы его земель лежали в противоположном направлении. Ролло засомневался, стоит ли везти с собой столько драгоценностей.

— Ты полагаешь, что я предпочту оставить их здесь для удовольствия барона? — спросила она ледяным тоном. И поскольку ее «правая рука» так нервничал, она предпочла не говорить ему о полученном от еврея золоте, которое лежало в кошельке у нее за пазухой.

Отец Себастьян был расстроен и обеспокоен ее отъездом, но согласился с ней, когда она откровенно сказала ему, что это лучше, чем остаться согревать постель сэру Хьюго. Мудрая Хэвайса горячо ее поддержала. Она ничего, кроме хорошего, не слышала о королеве Элеоноре и считала поездку стоящим предприятием.

— Будь уверена, ничего не изменится в доме к твоему возвращению, — твердо пообещала она. — Как бы долго ты ни отсутствовала. Этот грязный негодяй не будет командовать мной и моим хозяйством, не волнуйся.

Для того чтобы укротить гнев сэра Хьюго, они сочинили историю о том, что убитая горем Иден, в смертельном страхе за свою душу, отправилась в паломничество в Кентербери — покаяться и отстоять мессу в кафедральном соборе. Скорее всего, он должен поверить этому, поскольку каждый знает, что молитва в соборе гораздо действеннее, чем молитва в простой деревенской церкви или в собственной часовне.

Хэвайса надеялась, что все пойдет как по маслу.

— Он завтра же помчится за тобой со всех ног, попомни мои слова! А когда возвратится с пустыми руками, то, будь уверена, мы поднимем такой вой, которого не слышали со времен Вавилонской башни! Он ничего не заподозрит, моя госпожа, моя цыпочка. И ничего не узнает до тех пор, пока ты не вернешься с хорошим отрядом воинов и приказом королевы арестовать этого черного дьявола!

Первая часть плана удалась. К тому времени, когда Иден со своим маленьким отрядом достигла места своего первого ночлега, она перестала нервно оборачиваться. Они проскакали около сорока миль и достаточно устали, чтобы не обращать внимания на неудобства бедного постоялого двора, расположенного на обочине ухабистой дороги. Последняя ее мысль перед сном, когда она лежала на широкой бугорчатой кровати, стиснутая массивными формами трех бюргерш, направлявшихся в Голдфорд, была о том, что, хотя ее соседки и заняли почти всю постель, она до конца дней будет хранить о них добрую память, зная, кто мог бы быть на их месте. Снова поблагодарила она блаженную Магдалину за божественное побуждение к этому путешествию.

Утром она вместе с сервами позавтракала черствым хлебом и кислым элем. Все сервы яростно чесались и проклинали наводненные паразитами соломенные подстилки, на которых они ночевали, — вши, говорили они, были не той породы, к которой они привыкли.

Как бы там ни было, им пришлось пережить еще две такие ночи и два подобных завтрака, прежде чем они наконец благополучно влились в поток путешественников, двигавшихся по оживленной дороге в Винчестер. К этому времени они успели привыкнуть к суссекским вшам и уже не отличали их от кентских. Дорога к древней столице на всем протяжении была заполнена людьми, и они замедлили свое продвижение, используя любую возможность обменяться с попутчиками новостями и сплетнями. Иден узнала от словоохотливого писца, что королева находится дома в своей царской тюрьме и что, по последним сообщениям, полученным пять или шесть недель назад, король Ричард пока не достиг Иерусалима. Он все еще пребывал на острове Сицилия, где захватил город Мессину, поссорившись с королем Сицилийским Танкредом при обсуждении приданого своей сестры Джоанны. Она услышала от жены мясника историю о том, как в Глочестере из одной женщины изгнали двух бесов, но та тем не менее родила после этого уродливого ребенка, которого, разумеется, сразу же уничтожили. Ей рассказали, как некоему Уату, углекопу из Нового леса, удалось сохранить свои руки, хотя он и подстрелил королевского оленя, поскольку король продал за двести марок охранное право на лес рыцарям графства, а судья посчитал возможным соответственно уменьшить меру наказания для бедного простолюдина. Дамы, двигаясь иноходью на крепких лошадях, горевали по поводу непомерно вздувшихся цен на восковые свечи, и на тканое полотно, и на синюю и алую шерсть, и на нити для вышивания. Иден была рада такой компании: их бесхитростная болтовня отвлекала ее от мучительных размышлений о том, каким образом добраться до королевы и как ей преподнести свое дело в случае, если ей удастся добиться встречи с августейшей леди.

Постоялые дворы Винчестера были переполнены так же, как и городские акведуки, и Ролло потребовался целый час, чтобы найти место для своей госпожи; при этом двое сервов разместились на конюшне, а остальным пришлось устраиваться на дворе среди свиней и гусей.

Довольная тем, что ее поиски вступили в следующую стадию, Иден вскарабкалась по шаткой неровной лестнице в верхнюю комнату, которую ей пришлось разделить лишь с двумя соседками: по уверениям хозяйки, заметившей туалет и осанку Иден, обе являлись высокородными дамами. Она попросила принести воды и вымылась с ног до головы так тщательно, как только возможно при помощи таза, трясясь от холода в необогреваемой комнате; однако она была очень рада смыть с себя пот и грязь путешествия. Костлявая служанка с кухни, которая принесла воду, заметила, что Иден безусловно простудится и умрет, ведь очень опасно мыть себя до наступления весны, даже такой знатной даме.

Единственное платье, в котором она считала приличным показаться при дворе, было скручено позади ее седла вместе с лучшим плащом и башмачками из глянцевой серой кожи, подаренными ей Стефаном. Платье было из великолепной шерсти цвета сапфира; она надеялась, что прежде, чем доберется до дворца, складки разгладятся. Ей было известно, что платье великолепно смотрится на ней, дополненное широким золотым поясом и медальоном Девы на груди, украшенным драгоценными камнями. Плащ был сшит из плотной ткани темно-синего цвета, а рукава и капюшон оторочены серым кроличьим мехом. Она расчесала и уложила в кольца волосы, затем дотронулась до шеи и бровей освежающей гвоздичной водой, которую она захватила из дому. Возможности оценить результаты своих усилий у нее не было, однако выразительный взгляд кухонной прислуги, сделавшей реверанс, когда Иден выходила, сказал все, что ей хотелось узнать.

Вместе с Ролло, который ехал за ней в качестве почетного эскорта, расчесав и пригладив ради торжественного случая волосы, она, подобрав юбку и на седло, направилась на своем чалом по кличке Балан по грязным и узким улочкам к дворцу.

По дороге она с интересом разглядывала опрятные двухэтажные дома, построенные из дерева, с заделанными прутьями и замазанными глиной перемычками, с крышами из тростника и смолы, а иногда и с деревянной черепицей. Несколько более представительных жилищ были каменными, с черепичными крышами и выступающими фронтонами. Повсюду вонь от экскрементов и гниющих отходов заставляла Иден морщиться и с удовлетворением думать о том, что она живет далеко от города.

Королевский дворец выглядел весьма впечатляюще — весь выстроенный из камня, с крышами, возвышавшимися над соседними постройками, и многочисленными входами, охраняемыми бесстрастными копьеносцами.

У всех постов толпились солидно одетые люди, и Иден обнаружила, что ей придется присоединиться к длинной очереди желающих подать петицию королеве. Элеонора принимала просителей по утрам несколько раз в неделю в течение двух-трех часов и ни в какое другое время. Впереди было уже по крайней мере сто человек, и Иден стало ясно, что таким путем ей к королеве не попасть.

— Когда ее светлость прекращает аудиенцию? — поинтересовалась она у скромно одетой женщины в чистом белом капоре, терпеливо перебиравшей четки в ожидании своей очереди.

— В полдень, моя госпожа, — ответила женщина, приседая в реверансе. Иден поблагодарила ее и отошла от теснившейся очереди, сопровождаемая бесстрастно вышагивавшим Ролло.

— Что теперь, миледи? — поинтересовался он, когда они остановились около лавки булочника.

Рассеянно принюхиваясь к аромату свежеиспеченного хлеба, Иден почувствовала, что ужасно хочет есть: стол в гостинице был далеко не тот, к какому она привыкла.

— Я не собираюсь уходить несолоно хлебавши и возвращаться завтра, — заявила она. — Время для меня дорого, я должна добиться цели прежде, чем барон вернется из Кентербери и начнет более серьезный допрос. Я не хочу, вернувшись, найти свой двор усеянным отрубленными руками и ушами!

Ролло выглядел весьма удрученным.

— Нет, — решительно сказала Иден, — я сейчас же вернусь во дворец — не как просительница, а как урожденная благородная леди, которая рассчитывает на хороший прием!

Серв кивнул, словно это было самым обыкновенным делом, хотя он не мог не сознавать, что его госпожа берет чересчур высоко. Если бы она в самом деле была женой сэра Хьюго, она могла бы запросто войти во дворец. Но как жена одного из вассалов, молодого рыцаря, которому еще нужно было проявить себя, она не имела подобной привилегии. Но, как бы там ни было, она не могла примириться с мыслью о пассивном ожидании своей очереди в длинном списке просителей. Так же не могла она растравить весь свой запас денег и драгоценностей, покупая себе место в начале очереди, наподобие виденного ею десять минут назад нетерпеливого писаря, который, держа у носа свою коробочку с пряностями, отмахивался от низкорослого арендатора в мешковатых гамашах, жаловавшегося на то, что уже три дня дожидается своей очереди.

— Присмотри за лошадьми, Ролло. Проследи, чтобы они были вволю накормлены и подготовлены к возвращению домой. Жди меня на этом месте в четыре часа. Если я задержусь, дожидайся, пока я приду.

Серв поклонился:

— Да благословит вас Бог, миледи Иден.

Она улыбнулась в ответ и решительно повернула к дворцу. В голове у нее родился план, простой, но наиболее доступный; единственное, что требовалось для его исполнения, это уверенность. В этот раз она не пошла к дверям, где все еще стояла длинная очередь, а направилась вдоль высокой стены, пока не подошла к другой, меньшей двери, охраняемой двумя вооруженными стражниками.

— Миледи? — вопросительно произнес один, скользнув по ней оценивающим взглядом.

— Я родственница леди де Бург, — надменно ответила она, не замедляя шага. Это было одно из самых известных имен королевства, и принадлежало оно женщине, чья знатность была под стать ее отвратительному характеру. Стражники немедленно взяли на караул.

«Господь да простит мне эту ложь!» — подумала Иден, проходя во дворец с высоко поднятой головой и ледяной миной.

Она оказалась в просторной прихожей, где несколько стражников коротали время, играя в кости. Они не обернулись, когда она величаво проследовала в первую на ее пути комнату.

Это была большая комната ожидания, таких же пропорций, как главный зал в Хоукхесте, с такими же высокими потолками на стропилах и удивительно твердым деревянным полом. По одной стене располагалось несколько высоких окон, а в дальнем конце — пылавший камин. На стульях с низкими спинками сидели люди, в основном придворные писари, увлеченно беседовавшие между собой; другие склонились над столиками для игры в триктрак или сосредоточенно разбирали мелко исписанные пергаментные свитки. За столом у камина седобородый человек старательно записывал что-то в огромную книгу. Его манера держаться и богато украшенная мехом мантия свидетельствовали о высокой должности при дворе, поэтому Иден собралась с духом и быстро подошла к нему.

— Осмелюсь просить вас, сэр, не соблаговолите ли объяснить, как мне найти комнату отдыха для придворных дам? Я навещаю родственницу и незнакома с внутренним расположением дворца.

Человек поднял голову и подверг Иден обстоятельному и придирчивому осмотру. Удовлетворенный результатом, он знаком подозвал к себе светловолосого юношу, Подпиравшего стену неподалеку.

— Сэр оруженосец, вы должны проводить эту леди в светлицу для придворных дам королевы!

Юноша расплылся в улыбке:

— Рад услужить столь бесподобной красавице! Долго ли вы пробудете в Винчестере? — поинтересовался он, проводя ее через две комнаты к винтовой лестнице.

— Надеюсь, не очень, — ответила Иден, разжигая его любопытство. Она не возражала против его очевидного восхищения, оно помогало ей сохранить уверенность, а это было так необходимо.

— Вам не нравится придворная жизнь? — недоверчиво спросил юноша.

Иден только улыбнулась.

Она вошла в дамскую светлицу: это была просторная комната с приятным полукругом тонких разукрашенных окон по одной стороне, стены были завешаны яркими гобеленами, изображавшими жизнь и мученичество святой Урсулы. Полдюжины очень молодых дам сидели на покрытых скамьях, стоявших вдоль стен, и на одной из широких кроватей с тяжелыми занавесями. Одна тихо наигрывала на лютне, другие вышивали, еще одна поедала сладости так, словно она месяц голодала. Все уставились на вошедших.

— Могу ли еще чем-либо услужить вам, леди? — спросил светловолосый кавалер.

Иден подумала.

— Да, — ответила она таким тоном, словно обращалась к собственной домашней прислуге, — можете принести мне что-нибудь поесть, так как я очень голодна.

Юноша понимающе улыбнулся и испарился.

Не показывая своей неуверенности, Иден смело шагнула вперед и представилась собравшимся дамам; все произнесли в ответ свои имена, отличавшиеся безукоризненным происхождением. Иден высоко держала голову, радуясь в душе, что ее отец хорошо служил в свое время старому королю, — значит, и ее имя должны были уважать все, кому было об этом известно.

Трое девушек были из Аквитании — с темными блестящими волосами и шустрыми глазами, двое были коренными англичанками, и, наконец, невысокая черноволосая девушка с добрым, мягким, задумчивым взглядом произнесла свое имя так тихо, что Иден не смогла его расслышать.

Полная блондинка, которая уплетала сладости, протянула ей блюдо:

— Жиля только за смертью посылать! Он будет останавливаться перед каждой привлекательной дамой во дворце — при желании он может любоваться собственным отражением в их глазах.

Иден рассмеялась и взяла конфету.

— Скажите, — обратилась она к полной девушке, которую звали Матильда, — находится ли в настоящее время во дворце леди де Бург?

Девушка испуганно вздрогнула.

— Нет, клянусь честью! Она отправилась в паломничество в Кентербери облегчить свою злую старую душу! — По округлому личику промелькнула опасливая гримаса. — Простите, — продолжала Матильда, — у вас какое-то дело к леди де Бург?

Иден с облегчением, почувствовав себя в относительной безопасности, скривила губы и ответила извиняющимся тоном:

— Увы, она наша кузина, и я собралась во дворец нанести ей визит — она не любит семьи, которые пренебрегают своими обязанностями.

Гримаска сменилась громким смехом:

— Я отлично понимаю, что вы имеете в виду. Но вы можете забыть старую ведьму и наслаждаться жизнью по меньшей мере неделю. Грехи леди легли столь тяжким бременем на ее душу, что на покаяние уйдет целый месяц! — Матильда слегка смутилась. — Я не должна была говорить о вашей родственнице, но эта дама совсем не была добра к нам — мы очень страдали от ее придирок, когда она занимала должность главной статс-дамы. Но присядьте наконец и давайте забудем о ней.

— Я не люблю эту леди, — спокойно ответила Иден, принимая приглашение и опускаясь на мягкие подушки, разложенные по всей кровати. Матильда подвинула сладости, а одна из француженок подала ей кубок сладкого вина.

— Скажите, — обратилась Иден к невысокой темноволосой девушке, которая так приятно улыбалась и говорила так тихо, — могу ли я надеяться поговорить сегодня с королевой Элеонорой? Есть одно дело, по которому я хотела бы получить ее добрый совет.

Черноволосая девушка с серыми задумчивыми глазами искренне удивилась:

— Ну конечно же, она очень скоро придет к нам на музыкальный час. Вы знакомы с ее светлостью?

Иден покачала головой. Ее положение неожиданно показалось ей очень непрочным.

Взгляд черноволосой девушки сделался очень нежным:

— Тогда вы полюбите ее, она самая замечательная леди — и я не думаю, что она питает расположение к вашей кузине.

Любопытство Иден пересилило ее неуверенность и она спросила:

— Правда ли, что ее светлость очень стара? Я слышала, что ей уже больше семидесяти лет. Это очень почтенный возраст.

Темная головка отрицательно качнулась.

— У нее нет возраста, — ответила девушка.

Пухлая Матильда потянулась, ее рука пошарила по почти опустошенному блюду с конфетами.

— Она все еще очень красива, вы увидите. И она самая одаренная женщина во всем христианском мире. И все делает так утонченно: ее вышивание непревзойденной красоты, она сочиняет нескончаемые баллады о любви и рыцарстве, она играет на лютне, как сам царь Давид! У нее ум Соломона, а язык остер, как меч Саладина.

— Она уже немолода, но любит окружать себя молодыми людьми. — Высокая чопорная леди Алис, вступив в разговор, не отрывала внимательного оценивающего взгляда от Иден. — Она научила читать тех из нас, кто не умел, и настаивает, чтобы все мы играли на музыкальных инструментах и умели хорошо писать на латыни. Она заставляет нас заботиться о нашей образованности не меньше, чем о теле, хоть мы и женщины, и она обещала, что не отдаст нас замуж ни за одного рыцаря, который бы не ценил нашу образованность так же, как наше состояние.

Что-то во взгляде леди Алис заставило Иден обрадоваться, что она умеет читать и писать.

Маленькая темноволосая девушка улыбнулась пришедшему на ум воспоминанию:

— Она однажды сказала мне, когда мы вместе играли: «Пусть твой ум тоже охотится!» Она великолепна!

Иден не знала, верить или нет существованию столь совершенного образца среди женщин.

— Хорошо, что вы прибыли к нам сегодня, — сообщила Матильда, подливая вино, — скоро ее светлость на время покинет Англию — через две недели она отправляется в путешествие.

Иден поблагодарила блаженную Магдалину за ее предвидение.

— Покидает Англию? Она отправляется во Францию?

— Гораздо дальше! — Матильда лукаво посмотрела на свою скромную черноволосую подругу. — Так далеко, как велит сердце! Не так ли, Беренгария?

Сероглазая девушка покраснела, а Иден широко раскрыла глаза. Конечно, этого не могло быть, и все же Беренгария — необычное имя. Однако эта тихая девушка, казалось, не ждет и не получает от других особых знаков внимания.

— Тогда куда же?

Девушка покраснела еще сильнее.

— Королева сопровождает меня на Сицилию, где я скоро должна выйти замуж за короля. — Спокойствие в ее глазах сменилось гордостью.

Итак, это было правдой. Перед Иден была Беренгария Наваррская, принцесса, которой предстояло обвенчаться с Львиным Сердцем. Теперь было уже слишком поздно преклонять колено — Иден просто поблагодарила Провидение за то, что эти высокородные девушки так легко приняли ее в свой круг.

— Позвольте добавить мои поздравления к сотням тех, которые вы уже получили, — тихо промолвила она. — Он самый замечательный король во всем христианском мире.

Принцесса скромно потупилась.

— Разумеется, но я никогда не встречалась с ним, — произнесла она чуть слышно.

— Не может быть!

— О да, — снова встряла в разговор леди Алис, — королева уже много месяцев безуспешно пыталась женить Ричарда с тех пор, как умер старый король. Но он никогда долго не сидит на месте — рыщет то там, то сям, собирая деньги на Крестовый поход. Королева никак не могла заставить его понять, что Англия скоро будет нуждаться в новом наследнике — с твоего позволения, Беренгария. Иначе принц Джон или принц Артур Британский воспользуются удобным случаем занять его трон, пока он будет сражаться за морем.

Иден глубокомысленно кивнула, она уже слышала кое-что об этом: дворцовые слухи скачут на самых быстрых конях по всем графствам. Но она никогда не могла предположить, что будет обсуждать подробности женитьбы короля с леди, которой это касается в первую очередь. Она начинала ощущать себя как в сказке. И только спокойный оценивающий взгляд леди Алис удерживал ее от того, чтобы впасть в опасную эйфорию.

— Надеюсь, что он… что я понравлюсь ему, — обеспокоенно прошептала Беренгария.

— Разумеется, — жеманно проговорила леди Матильда. — Тебе стоит только улыбнуться, и он будет очарован.

В это время двери комнаты широко открылись, и вошла высокая женщина. Она держалась очень прямо, но двигалась при этом проворно. Высокое, гордое чело, точеные черты лица и язвительное выражение — все это не нуждалось в короне, чтобы распознать ее величество. Прекрасные глаза, голубые, как тонкий лед в лунном свете, немедленно обратились на незнакомку, пока королева величаво шла к оставленному для нее креслу. Элеонора («немилостью Божией королева Английская», как она имела обыкновение себя называть) не выглядела семидесятилетней. Она была, как заметила Беренгария, женщиной без возраста — она была просто исключительным и совершенным явлением, таким же ощутимым и весомым, как глубокий аккорд лютни, которым леди Матильда приветствовала ее появление.

— Благодарю, моя дорогая! Напомни мне, чтобы я нашла для тебя трубу, если ты обнаружишь в себе склонность стать герольдом! Ты будешь тогда напоминать одного из херувимов!

Все улыбнулись, представив себе неотразимое зрелище розовых щечек Матильды, которые раздуются еще больше, когда та будет дуть в фанфары.

Но яркие голубые глаза неотрывно смотрели на Иден. Королева ждала.

Принцесса Беренгария быстро шагнула вперед:

— Позвольте представить леди Иден из Хоукхеста, благородного дома Стакеси, ваша светлость. Она приехала навестить свою кузину, леди де Бург, которой, к сожалению, здесь нет.

— Кузину, говорите?

Теперь Иден должна была выдержать наиболее тщательную проверку за время своего приключения. Королева фыркнула.

— Не вижу сходства. Впрочем, как всегда. Добро пожаловать, миледи Иден. Уверена, у вас не было причины усомниться в здешнем гостеприимстве.

Длинная рука вытянулась, и Иден, благодарная Беренгарии за заступничество, поцеловала ее.

— А теперь, mes enfants[1], чем же мы потешим себя сегодня? У меня есть новый мотив на «Lancan vei la folha» моего доброго старого Бернара де Вантадура. О, вот это был трубадур! В его жилах бежал огонь, а в мелодиях звучало вдохновение Орфея.

Королева нетерпеливо щелкнула пальцами пажу, который, незамеченный, следовал за ней, — он подал ей маленькую округлую виолу и отступил на свое место у стены. Голос Элеоноры звучал все еще сильно и красиво, без дрожи, передавая оттенки настроения. Сладкозвучные, прозрачные голоса девушек подхватили мелодию, и вскоре комната была словно охвачена золотым сиянием музыки, любви и наступающей весны.

— А теперь давайте сочиним свадебную песню для Беренгарии, — предложила Матильда, когда они закончили.

— Отличная идея! В ней должны быть ритмы ее родной Испании, — поддержала королева, подтягивая струны, которые стали диссонировать. И в этот момент дверь открылась.

Это был желтоволосый Жиль, державший оловянный поднос, на котором были тарелки с мясом и фруктами, кувшин вина, миска с водой и салфетка.

— Это что? — Элеонора подняла тонкие брови.

Оруженосец почтительно опустился на колено.

— Леди с золотыми волосами потребовала еды, ваша светлость!

Теперь настала очередь Иден краснеть. Королева положила виолу, сделав знак юноше поставить поднос и удалиться.

— Вы еще не успели разговеться, леди Иден? — Тон был доброжелательным, но любопытным.

Иден поняла, что пришло время раскрыть свои карты, она не могла и дальше принимать столь радушно выказанное гостеприимство в роли самозванки. Она должна была сказать правду и надеялась, что Элеонора не будет к ней слишком сурова.

— Я забыла, успела я или нет, — откровенно начала она, — с тех пор прошло время. — Она заметила, что строго сжатые губы немного смягчились и, осмелев, решилась рассказать свою историю. — Я не совсем та, за кого выдаю себя, ваша светлость, — начала она.

— Таковы многие из нас, — сухо заметила Элеонора.

— Я имею в виду, что допустила некоторый обман, проникнув сюда.

— Обман? — Тон был по-настоящему грозным.

Сознавая всеобщее молчаливое и подозрительное любопытство и основательно поддерживаемая одобряющей улыбкой Беренгарии, Иден быстро изложила события, послужившие причиной ее появления в Винчестере.

Окончив, она опустила голову. За прошедший сказочный, золотой час она забыла свой стыд, она забыла о перенесенном унижении, забыла даже, что была замужней женщиной, отвечавшей за большое и богатое владение, — она снова стала девочкой, беззаботно болтавшей с веселыми подружками. Но теперь беда опять навалилась на нее отвратительной тяжестью, и ей трудно было встречать сочувственные и изумленные взгляды.

Все же был один взгляд, сила которого заставила ее посмотреть в ответ. Почти не сознавая, что она делает, Иден подняла голову и взглянула прямо в лицо, которое не раз обращалось, понимая и прощая, к совершившим куда более серьезные проступки.

— Ты правильно поступила, придя ко мне, дитя, — сказала королева, в улыбке которой было прощение. — Ты получишь возмещение. И немедленно. Мы не дадим твоему барону времени для новых злодеяний. Роберт! — Она щелкнула пальцами, как кнутом. — Найди Уильяма де Лонгшампфа и попроси его сейчас же прийти в зеленую комнату.

Паж удалился.

Лонгшампф, канцлер Аквитании в дни правления старого короля, был теперь великим канцлером Англии и единственным человеком, имеющим законные основания управлять страной в отсутствие короля Ричарда, хотя фамильная кровь лишила его права получить более почетный титул юстициария. Граф Эссекс и епископ Дурхемский делили между собой эту должность, но при этом, получая значительное удовлетворение от своей службы, никогда не вмешивались в дела, касающиеся Уильяма.

— Я пошлю отряд всадников и шесть рыцарей, имеющих при себе мою большую печать, чтобы прогнать де Малфорса от ваших дверей. Я наложу на него штраф в несколько сотен марок в пользу казны на заморские походы, а один из рыцарей и его слуги останутся, чтобы поддерживать порядок, так долго, как ты этого захочешь. — Благородные черты исказила гримаса отвращения. — Даже если бы барон Стакеси был простым рабом, я бы не оставила этого дела. И мы заставим обидчика немного поплясать под мою дудку, несмотря на его голубую кровь. Я припоминаю этого человека, я видела его при дворе, когда здесь был мой сын, — это пьяница и задира, с черной душой. Мне он совсем не понравился.

Иден низко склонилась в знак признательности и в порыве благодарности еще раз поцеловала тонкие пальцы.

Но Элеонора еще не договорила.

— Надеюсь, вы не чувствовали себя несчастной среди нас, леди Иден? Да и ваш голос очень хорошо вливается в хор моих певчих птичек. Так почему бы вам не остаться с нами еще на некоторое время, по крайней мере до того, как мы отплывем на Сицилию? Я уверена, что вы предпочтете найти ваши владения в том же виде, в каком вы его оставили, — а в ближайшие дни там возможна небольшая потасовка.

Элеонора увидела, как засветились прекрасные зеленые глаза девушки. Она кивнула и встала.

— Я дам Уильяму де Лонгшампфу самые подробные указания, — заверила она Иден. Затем, сопровождаемая семью девушками, которые окружали ее словно тонкие, трепещущие на ветру березки, королева вышла, обернув длинную мантию вокруг руки, чтобы она не мешала ее стремительному движению.

Следующие несколько дней были для Иден сущим блаженством, она не чувствовала себя так хорошо с тех пор, как вышла замуж и узнала всю прелесть супружества. В среде молодых придворных дам королевы царила та же непринужденная, открытая атмосфера. Элеонора много времени проводила, занимаясь делами с седыми и значительно более умными головами, к ним же она приходила расслабиться, поднять бокал за их молодость и счастливую жажду жизни, отдавая им, в свою очередь, щедро сдобренную юмором мудрость. Иден с благодарностью принимала неожиданно предложенную дружбу. Если леди Алис, как правило, неохотно соглашалась петь с ней дуэтом или играть в шашки, то Матильда с лихвой вознаграждала ее за эту легкую холодность своим неослабевавшим, бескорыстным теплом.

Из трех своих подруг Иден все больше и больше привязывалась к Беренгарии, чей мягкий и доверчивый нрав удачно дополнял ее собственную, более деятельную натуру. Сейчас она не сомневалась, что, случись им встретиться раньше, они с детства стали бы друзьями и каждая давала бы другой то, чего ей недоставало. Так было у них со Стефаном. Он всегда был мечтателем, а ей приходилось воплощать в жизнь все поддававшиеся воплощению мечты. Он был кремнем, а она фитилем. До тех пор, пока он не услышал призыв архиепископа и не загорелся идеей принятия Креста.

Уже не раз маленькая принцесса вздыхала о том, что будет скучать по своей новой подруге, когда они с королевой отправятся на Сицилию.

— Если бы ты только могла поехать с нами, — задумчиво сказала она, когда вместе с Иден перебирала содержимое своего сундука с приданым, выбрасывая и меняя платья, плащи, ремни, покрывала и перчатки до тех пор, пока светлица не стала похожа на расположенную неподалеку рыночную площадь. Ее слова, произнесенные наполовину в шутку, повисли в воздухе.

Неожиданно Иден откинулась назад, и льняная сорочка, которую она держала в руках, чуть не порвалась в ее конвульсивно сжавшихся пальцах.

— Почему бы и нет? — произнесла она.

— Почему бы и нет — что? — Беренгария смотрела на нее, комкая в руках вязаные чулки, необходимость которых под сирийским солнцем вызвала у нее сомнения — ее мать связала эти чулки еще до того, как она приехала в Англию, чулки были алые с зеленым и очень красивые.

— Почему я не могу отправиться с тобой? — Иден в упор смотрела на нее, в глазах ее сверкнула неожиданная мысль. — Тебе ведь потребуется много дам для свиты, камеристок для твоей свадьбы! Ты несколько раз говорила, что никто не может сделать тебе прическу, как я. Я должна поехать! А потом, когда ты выйдешь замуж и король поплывет завоевывать Иерусалим… — Она глубоко вздохнула и почти выкрикнула свою заветную мысль: — Потом я расстанусь с тобой и отправлюсь на поиски Стефана! — Она недоумевала, почему она, пробыв уже неделю в Винчестере, раньше не подумала об этом.

Глаза Беренгарии сверкали от восхищения.

— Действительно, почему бы и нет? — прошептала она.

Иден подалась вперед:

— Я получу сведения, которые мне нужны; я абсолютно уверена в этом. Стефан отправился под командой сэра Вальтера де Лангфорда — он знаменит и уважаем всеми, так что я найду его без труда. И тогда я попрошу его освободить Стефана от клятвы крестоносца, чтобы, найдя его, я смогла увезти его в Хоукхест. — Теперь в ее глазах стояли слезы. — Ты поговоришь с королевой от моего имени? — умоляющим тоном попросила она. — Она любит тебя и не сможет тебе отказать.

Беренгария улыбнулась.

— Я не думаю, что она откажет, если ты и сама обратишься к ней, ты затронула какую-то струну в ее душе. Ну хорошо, я попрошу ее, я хотела бы что-нибудь сделать, чтобы помочь тебе. Я не понимаю, как Стефан может так долго оставлять тебя одну, — с чувством добавила она. Потом лицо ее стало немного грустным. — Надеюсь, что Крестовый поход не будет для меня причиной слишком долгих отлучек Ричарда. — Она тихо вздохнула.

Иден медленно проговорила:

— Долг короля как главы всех христианских рыцарей — отогнать неверных от Гроба Господня, а долг Стефана, как мне известно, — следовать за королем. Но у Ричарда много хороших людей, которые могут оказаться ему полезными, а у Стефана есть только одна слабая женщина, которая не может сдержать его врага, а правосудие королевы и подавно его не удержит. Если барон поднимет против нас оружие, то эта ссора должна бы произойти между ним и Стефаном. В любом случае для моего мужа в Хоукхесте найдется много работы — и он должен вернуться домой и заняться делами. А мне, по правде говоря, он необходим и как отец, и как брат, и как союзник в различных предприятиях, не говоря уж о том, что он нужен мне как муж, — закончила она, смотря прямо перед собой и пытаясь сосредоточиться на узоре, выбитом на серебряном кубке, который был у нее руках. Но узор расплывался, и вместо него перед ее глазами вставало доброе и серьезное лицо Стефана, говорившего ей слова прощения, однако лицо было словно скрыто какой-то дымкой, и она не могла восстановить его в памяти до мельчайших черт. Прошло слишком много времени.

— О Беренгария, — в отчаянии воскликнула она, — я уже почти не помню его лица!

Принцесса тихонько пожала ее дрожавшую руку.

— Я поговорю с королевой, — пообещала она, — сегодня же.

Она так хорошо сдержала слово, что уже совсем скоро Иден шла вслед за восторженным Жилем, прическа которого напоминала стог сена, по длинному холодному коридору, ведущему к комнате, в которой Элеонора занималась работой, любимой ею меньше всего на свете: пользуясь ловкостью ума и манипулируя временем и деньгами, она рассчитывала содержание королевского домовладения. Голубые вены проступили на широком лбу, когда королева сердито посмотрела на чудовищный гроссбух, лежавший перед ней на столе, и свиток пергамента рядом.

— Ты хочешь обратиться с просьбой? — произнес сухой голос. — Обращайся.

Более чем огорченная таким недружелюбным приемом, Иден сжато изложила свою просьбу. Последовала тишина, пока Элеонора просматривала документ, лежавший рядом с гроссбухом, обмакнув перо в ярко-малиновые чернила.

— Мой сын, — она выводила буквы, не поднимая глаз от пергамента, — издал указ, что единственными женщинами, которым может быть дозволено сопровождать крестоносцев, Являются прачки добропорядочного поведения. Я не могу, как бы я ни хотела, посчитать вас, леди Иден, одной из них.

Иден заломила руки.

— Я много раз мыла своего мужа перед очагом, как это делают прочие женщины, — сказала она. — И я умею стирать белье не хуже других и пользоваться утюгом, так, чтобы не прожечь дырки. Что до характера, то об этом ваша светлость может судить лучше многих, поскольку я думаю, что вы знаете его, каков бы он ни был. — Она уловила перемену в величественном лице королевы и добавила, стараясь не допустить излишней горячности: — Я очень привязалась к Беренгарии и сочла бы за честь быть в качестве прислуги в ее свите.

Королева вдруг воскликнула с яростью:

— Двадцать марок за подстилки с беличьим мехом для рыцарских лошадей! Что, эти алчные чудовища принимают меня за дуру? Если так пойдет дальше, мне придется самой вести все хозяйство. — Брови ее исчезли в жесткой складке, и малиновый чернильный душ окропил страницу. Потом она подняла глаза, и выражение ее лица смягчилось.

— Моя дорогая, хорошо ли вы все обдумали? Что если вы не узнаете никаких новостей о вашем муже?

— Тогда я буду искать его до тех пор, пока не обнаружу где-нибудь его след, — заявила Иден. — Ни один человек не может бесследно исчезнуть с лица земли.

— Я пробуду со своим сыном очень недолго, возможно, всего несколько дней. Если этого времени будет недостаточно для выполнения задуманного дела, захочется ли вам остаться с моей снохой за морем? Ведь это так далеко от вашего дома, к тому же жизнь там очень непривычна для вас. И, наконец, там идет война.

— Я на все согласна. Я не смогу спокойно жить, пока не найду Стефана.

Королева взглянула ей в глаза.

— А что если он мертв?

— Тогда я вернусь домой. Без сомнения, найдется немало людей, которые составят мне компанию.

Элеонора довольно кивнула. И, чтобы поднять настроение, с улыбкой поинтересовалась:

— А хочется ли вам увидеть Святую Землю, миледи? Думаю, что это будет интересно для вас — там очень красиво.

Иден вспомнила, как сама королева приняла Крест, когда еще совсем молодой женщиной сопровождала своего первого мужа, короля Людовика VII Французского, во втором Крестовом походе.

— Это земля синевы и золота, — продолжал немного скрипучий голос. — Земля там — словно золотая чеканка под беспрестанно бьющим молотом солнца. Синева неба и синева моря соревнуются во всевозможных оттенках: сапфир, бирюза, аметист, лазурь; страна словно усыпана драгоценными камнями. Я была молода, когда увидела это впервые, и, пока другие унывали и теряли мужество, я вбирала силу яростного, величавого солнца. Даже небеса Аквитании были не такими яркими.

Ястребиные глаза затуманились воспоминаниями, а Иден размышляла, не вспоминает ли сейчас королева о своем дяде, Раймонде Антиохийском. Они были подходящей парой, как говорили, — молодая королева Франции и христианский принц из заморских владений, безрассудные, веселые, самоуверенные и примерно одного возраста. Родственные отношения дяди и племянницы доставляли им большое удовольствие. Король Людовик, который был гораздо старше своей симпатичной и своенравной женушки, был поглощен Крестовым походом, впрочем, он всегда был занят разными скучными делами — вечно погруженный в заботы и безгрешный человек, но совершенно не подходящий страстной Элеоноре. «Я вышла замуж за монаха!»— объявила она однажды миру. А Раймонд Антиохийский совсем не был монахом. Скандал, который разразился с их участием, раскатился по дюжине государств и обсуждался несколько десятилетий. И сейчас, глядя в сверкавшие глаза королевы, Иден верила каждому слову.

Она улыбнулась:

— Мне ничего больше не хочется, как только увидеть Святую Землю, ваша светлость!

Элеонора протянула вызвавший ее раздражение список вьючных лошадей Жилю, который стоял наготове за спиной Иден.

— Отнесите это мистеру Уильяму и узнайте точно, должны ли мы заплатить. — Потом повернулась к Иден: — Хорошо, миледи. Вы будете прекрасной компанией для Беренгарии. У вас есть голова на плечах, и вы не пасуете перед трудностями. Вы принесете ей пользу, — она вылупилась из гнезда, выстланного шелком, а теперь ей пора учиться летать.

Иден так ослабела от внезапного прилива счастья, что слова благодарности словно застряли у нее в горле. Она едва осмелилась задать волновавший ее вопрос.

— А Хоукхест? — робко начала она. — Мой управляющий верный человек, но он не солдат. Если барон вновь предпримет вторжение…

— Нет! У него уже не будет такой возможности! — Элеонора сухо рассмеялась. — Как я понимаю, вы не имеете представления, чего стоит сформировать и снабдить всем необходимым армию крестоносцев. Мой сын, как говорят, позволил себе неудачное замечание, что он продал бы Лондон, если бы нашел человека достаточно богатого, чтобы купить город. Однако вы легко поймете, что мать сэра Хьюго не будет против, если прощение барона, который опозорил звание рыцаря, будет продано. В самом деле, я не удивлюсь, если сэр Хьюго де Малфорс будет вынужден принять Крест — если он захочет поправить свои дела после моего маленького визита в его владения. Не опасайтесь за свои земли, дорогая, их будут содержать в порядке и должным образом управлять ими до вашего возвращения. Мой управляющий будет настолько же хорошо вооружен, насколько предан мне.

Иден опустилась на одно колено, отдавая должное своей благодетельнице. Ее лицо озарилось радостью, и Элеонора увидела, что девушка еще красивее, чем она полагала.

— Когда мы пускаемся в плавание? — нетерпеливо спросила Иден.

— Не позднее, чем через семь дней, — ответила королева и добавила с улыбкой: — Достань себе набор доспехов. Я давно себе достала!

Иден была озадачена:

— И вы носили их, моя королева?

— Постоянно, — сообщил ей скрипучий голос, — и они часто были так утыканы стрелами, что я напоминала дикобраза.

Прежде чем Иден успела задать следующий вопрос, элегантный взмах руки указал ей, что она может быть свободна. Королева снова углубилась в свои подсчеты.

Спеша сообщить хорошие новости Беренгарии, леди Хоукхеста ломала себе голову, всерьез ли королева говорила о доспехах.

— Ну конечно же! Ты будешь выглядеть великолепно! — сказала ей Беренгария теплым дружеским тоном искренне восхищавшегося человека. — Они должны быть все из золота, чтобы подходить к твоим волосам, правда, я думаю, это будет слишком дорого стоить.

— Пожалуй, — вежливо согласилась Иден, — нам уже пришлось заложить ферму для покупки кольчуги Стефану, одежды его оруженосцам, конской упряжи, а также оружия его людям. И потом, золото слишком мягкий металл для солдатской брони. Я долго не проживу под стенами Акры, одетая в золотые доспехи, — говорят, что стрелы падают там как линкольнширский дождь.

Принцесса встревожилась.

— Неужели там все так на самом деле? И нам придется поехать туда?

Иден покачала головой.

— Вам — нет, леди, а вот мне, может быть, придется так поступить: я намерена найти Стефана, даже если поиски увлекут меня в самую гущу битвы.

— Тогда тебе наверняка необходимы хорошие доспехи. Я сделаю тебе подарок. — Когда Иден открыла рот, чтобы протестовать, черноволосая девушка топнула ногой, впервые напомнив подруге о своей испанской крови.

— Я не откажусь, — улыбнулась Иден. — Может, своим подарком ты спасешь мне жизнь.

Беренгария захлопала в ладоши.

— Отлично! Тогда я узнаю, куда нам следует обратиться за лучшими доспехами в Англии.

Выяснилось, что, по всеобщему мнению, им следовало направиться в дом некоего Хью Оружейника, который находился всего в полумиле от дворца.

На следующее утро, обмениваясь смешками, надвинув капюшоны на самые брови, так, чтобы никто не смог узнать двух высокородных дам, занявшихся мужскими делами, они хорошенько закутались от холода и отправились по указанному адресу. Кошелек Беренгарии был под завязку наполнен золотыми марками. Они были бы очень удивлены, если бы узнали, что за ними следуют и наблюдают с того самого момента, как они покинули дворец, — и совсем не какой-нибудь дворцовый интриган, поднаторевший в шпионаже, а всего лишь обыкновенный оруженосец, который испытывал влечение романтического свойства к прекрасной леди из Хоукхеста. Жиль был поглощен сейчас сочинением цикла стихов, восхвалявших ее красоту, и этим утром ему посчастливилось запечатлеть в памяти некоторые нюансы, а именно спадавший на плечо каскад золотых волос в момент, когда они сворачивали за угол, и изящную ножку, приоткрывшуюся, когда она перешагивала через лужу. То, что ему удалось заметить, пробудило в сердце поэта самые чувствительные струны. Справедливости ради следует отметить, что помимо всего прочего оруженосца терзало любопытство по поводу того, куда направляются леди.

Красивый дом мастера Хью располагался на значительном удалении от оживленной улицы, примыкающей к рынку. Большая его часть была отдана под мастерские. Проезд перед дверьми превратился в настоящую трясину, и для удобства покупателей через грязь были проложены прочные доски. Перед домом стояли лошади, которых держали под уздцы терпеливые сервы, ожидавшие, пока господа воспользуются услугами мастера Хью для собственных нужд или нужд своих коней. Хью начинал как кузнец, и его подмастерья до сих пор могли отковать подковы или уздечку для постоянного покупателя.

Иден провела принцессу по подрагивающим доскам к раскрытым дверям, и они вступили в горячую мглу внутренней части дома.

— Здесь тепло и темно, словно в гробнице! — объявила она, протянув руку, чтобы поддержать оступившуюся подругу.

— А шум! А вонь! — Беренгария наморщила носик. — Ты уверена, что нам не лучше было послать сюда кого-нибудь из мужчин?

— Конечно, нет! — Иден была полна решимости. — Мы не для того лезли через грязь, чтобы уйти ни с чем. Скоро твои глаза и нос привыкнут.

Мастерская оружейника Хью представляла собой глубокую пещеру, освещенную двумя маленькими раскаленными горнами, в которой звучала музыка лязгавших и звеневших молотков. Границы пещеры были трудно различимы, но отблески латуни там и тут позволяли предположить, что стены увешаны амуницией для людей и животных. Внутри стоял резкий запах недавно выдубленной кожи, раскаленного угля и еще более раскаленного металла, а смесь человеческого и конского пота — неизменный запах кузницы.

— Однако, — пробормотала Иден, плотнее сжимая руку Беренгарии, — это похоже на маленький веселый ад!

Беренгария выразила согласие более горячо, чем ей хотелось бы.

Иден откинула капюшон и осмотрелась. У горнов несколько коричневых мужчин и мальчишек, одетых только в кожаные передники, вытворяли непостижимые вещи с листами и полосками металла при помощи длинных клещей. На наковальне двое мужчин ковали кольца из тонко расплющенного стального листа. Еще один выправлял прутки проволоки до предельной ровности и передавал их другому, который наматывал их на стержень диаметром в звено кольчуги. Затем в получившихся спиралях с одной стороны прорезалась щель, чтобы кольца могли быть собраны в кольчугу.

За столом, сделанным в виде козел и заваленным конской упряжью и деталями доспехов, сидел мускулистый гигант, находящийся на грани между зрелостью и старостью, в чистой черной рубахе под фартуком. Наморщив лоб, он сосредоточенно работал над кольчугой. Используя маленький, но тяжелый молоток, он приклепывал цепочку проволочных колец к предыдущему ряду, одновременно соединяя их между собой. Движения его были ритмичными и точными, и было ясно, что ему не доставит удовольствия прервать свою работу. Наконец, закончив очередной ряд, он поднял глаза и встретил восхищенный взгляд Иден.

— Миледи! — Человек быстро встал и вытер рукавом пот со лба. — Простите меня! Я и не подозревал, что здесь у меня такая неожиданная компания! Я Хью Оружейник, чем могу служить вашим светлостям? Может быть, вам нужны плетеные кошельки? У меня есть немного очень хорошего серебра, полученного из…

— Я не стала бы принижать вашу отменную репутацию требованием простого кошелька, мастер Хью, — солидно проговорила Иден. — Я пришла вот зачем — эта леди хочет испытать ваше мастерство в изготовлении доспехов.

Она отступила назад, так что Беренгария поневоле оказалась впереди, несмотря на ее заметное желание поскорее вновь увидеть холодный дневной свет. Она неохотно откинула капюшон и заговорила с оружейником; звон молотков почти заглушал ее тихий нежный голос.

— Действительно так, — согласилась она, — и это должно быть лучшее ваше изделие, потому что я очень ценю жизнь человека, который будет носить их!

Иден импульсивно сжала ее руку.

— Выкованные мной доспехи ни разу не подвели человека, оказавшегося на пути смертоносной стрелы! — гордо объявил оружейник. — Ваш муж может положиться на мою сталь.

Беренгария улыбнулась, она уже начала получать удовольствие от происходящего. Этот большой и прямодушный человек вселял в нее уверенность.

— У меня пока еще нет мужа, мистер Хью, — отчетливо произнесла она. — Доспехи необходимы вот этой леди.

Мастеру Хью в юности самому приходилось участвовать в Крестовом походе, и его удивлению не было предела. Он подверг своих посетительниц более тщательному осмотру — их высокое положение было заметно по одежде и манерам. Неожиданно он улыбнулся, и словно двадцать лет слетело с его морщинистого и запачканного лица.

— Я делал однажды доспехи для королевы Элеоноры, — мягко сказал он. — Жалоб не поступало. Так что если вам будет угодно снять плащ, миледи, я сниму с вас мерку.

Иден сделала так, как он предложил, в то время как Беренгария покраснела. Мастер Хью сам снимал мерку, используя кусок проволоки для кольчужных колец. Он отметил, что его клиентка великолепно сложена: тело ее было стройным и гибким, плечи достаточно широки для того, чтобы кольчуга хорошо сидела, талия самая тонкая из всех, какие ему доводилось видеть, ноги такие же длинные, как у мужчины, а грудь, хоть и достаточно полная, не испортит очертаний его работы. Он мог бы заинтересоваться, зачем созданию, которое столь явно слеплено по подобию Венеры, атрибуты Марса, но такие вопросы были не для него, скромного Гефеста, он только надеялся, что его доспехи не войдут в моду среди придворных дам с легкой руки королевы Элеоноры. В последнее время у него хватало работы по заказам готовившихся к сражениям мужчин и не было дела до маскирующихся в доспехи дам.

Иден узнала, что вдобавок к длинной, доходившей ей почти до колен кольчуге она должна будет носить ножные латы, называемые шассе, нарукавники для защиты предплечий и специальные латные рукавицы.

— А как насчет шлема, миледи? С золотым ободком или, может быть, даже с плюмажем? Год назад я сделал отличный шлем для самого короля Ричарда с плюмажем и фигурой льва.

Иден поспешно мотнула головой. Она заметила, как вздрогнули губы Беренгарии, и сама не могла удержаться от улыбки.

— Да сохранит Господь короля и приведет его к победе! — негромко сказала она.

— А теперь, — проговорила Беренгария деловым тоном, решив, что переговоры между Иден и оружейником закончены, — сколько вы запросите за свою работу? Мы хотим, чтобы все было сделано за пять дней, — невинно добавила она.

Мастер Хью на минуту задумался, а потом спокойно назвал сумму, которой хватило бы свободному горожанину с семьей в пять человек на год относительно приличного существования. Принцесса спокойно заплатила названную сумму, отсчитав на своем французском языке с наваррским акцентом золотые монеты в протянутую ладонь.

Оружейник, который за время своих странствий не раз слышал такой акцент, но очень редко получал плату вперед за любую работу, начал испытывать подозрение: королевский жест или просто женская глупость? Впрочем, это не имело значения — если будущая королева Англии хочет, не поднимая шума, купить доспехи для дамы своей свиты, то он не такой человек, чтобы распространяться об этом. Он просто низко поклонился, провожая своих посетительниц через задымленную прихожую, и твердо решил самым усердным образом выполнить работу для золотоволосого «странствующего рыцаря». Холодный февральский воздух улицы был так же приятен, как глоток прохладного эля. Осторожно продвигаясь по неустойчивым доскам, две дамы повернулись друг к другу, вполне довольные своей вылазкой, и весело рассмеялись, словно малые дети.

— В самом деле, маленький веселый ад, — хихикнула Беренгария, хватаясь за плащ Иден, чтобы сохранить равновесие. — Но у мастера Хью совсем не дьявольский вид, когда он перестает хмуриться. Я почти выдала нас, когда он заговорил о Ричарде, — так я была горда.

Захваченная волной собственного счастья, принцесса не сразу заметила, что ее подруга неожиданно остановилась и замерла как вкопанная посреди доски, неподвижно глядя перед собой, будто человек, обратившийся в камень.

— Что такое, Иден? — вопросительно прошептала она, поворачивая голову в направлении этого застывшего взгляда. И затем без малейшей тени сомнения она определила, что было не так: после проведенных вместе бессонных ночей, полных слез и откровений, сожалений и обвинений, она сразу поняла, что человек, стоявший перед ними на улице с насупленными бровями и искаженным от ярости лицом, не кто иной, как сэр Хьюго де Малфорс.

— Вот так встреча, миледи! Я искал тебя повсюду. Но, признаюсь, не думал, что тебя следует искать так высоко.

Иден все еще стояла замерев на полдороге: путь ей преграждала угрожающая туша барона. Она не издала ни звука: от внезапности этой встречи у нее сковало горло. На некоторое время она забыла, что находится под защитой правосудия королевы, перед ее мысленным взором вновь возникли эти обжигающие, переполненные сознанием своего торжества глаза, находившиеся так близко от нее и диктовавшие ей свою волю. Доска слегка подрагивала под ее трепещущим телом. Затем она ощутила рядом с собой легчайшее движение и услышала тихий, вежливый голос Беренгарии, обращавшийся к сэру Хьюго.

— Барон, не позволите ли нам пройти? Королева ждет нас, и мы не хотели бы давать повод заподозрить нас в неучтивости.

Сэр Хьюго глумливо смерил взглядом маленькую фигурку.

— Значит, слава обо мне уже достигла двора, леди, — едко сказал он, задетый ее вежливым напоминанием о покровительнице Иден. Затем, позабыв о присутствии принцессы, так, словно она была простым сервом, он повернулся к Иден, и во взгляде его загорелась злоба.

— И это по твоей милости, не правда ли, моя леди из Хоукхеста, я неожиданно оказался лишенным почти всего того, чем владел, отогнанным от ворот по праву принадлежащего мне поместья и выставленным бесчестным негодяем в глазах людей моего круга?

Он шагнул на доску, грубо схватил ее за запястье, выкручивая руку, и злобно шипел ей в лицо:

— Они забрали у меня то, что принадлежит мне, длинноволосый канцлер и старая волчица. Но подумай, миледи, о том времени, когда волчонок станет править, а его мать будет устранена. Тогда наступит мое время, Иден. Ричард обязан мне — и он будет знать, как отплатить за услугу.

Его взгляд побуждал ответить, закричать на него, но слова доходили до нее словно из сновидения, издалека, и сил для ответа уже не было, даже если бы она захотела. Она ощущала где-то внутри боль, когда Хьюго безжалостно заламывал ей руку за спиной, но это было все — слова не доходили до нее.

— Я слышал, ты собираешься в путешествие, леди, на поиски своего муженька-импотента, как любая сука во время течки. Ну что ж, попробуй найти и употребить его, но когда ты вернешься, одна или с ним, знай, я буду ждать, и я по-своему поступлю с тобой и с твоим добром, как я это уже сделал однажды.

— Нет, — отстраненно ответила Иден, в голосе ее по-прежнему не было эмоций. — Этому не бывать.

— Это уж точно! — Негодование превратило Беренгарию в маленькую фурию. Она налетела на громадную фигуру барона, как ласточка на высокую башню. — Отпустите леди! Клянусь Богом, вы заходите слишком далеко! Вы еще недостаточно ощутили королевский гнев? Если вы будете продолжать в том же духе, вы почувствуете его на собственной спине, когда вас отхлещут плетьми!

Яростная сила, с которой ее подруга обрушила на врага свой гнев, вывела Иден из состояния транса. Она тряхнула головой и попыталась выдернуть руку. Наконец, полностью осознав факт ненавистной близости барона, она откинула голову и, набрав полный рот слюны, плюнула в мстительное, злорадное лицо.

Она могла предположить, что произойдет дальше, когда была отброшена назад, к дверям мастерской Хью, но ни она, ни разгневанная принцесса, ни тем более сэр Хьюго не могли ожидать, что в следующее мгновение, когда вихрь в человеческом облике, состоявший из молотящих рук, пинавших его из развевавшегося кожаного плаща, с яростным ревом закрутился вокруг барона, обрушив на него шквал ударов.

Незадачливый влюбленный и утонченный поэт, мастер Жиль продемонстрировал все, чему научился, упражняясь в рукопашном бою на дворцовом ристалище, хотя он не слишком там преуспевал. Но его атака не могла длиться долго. Сэр Хьюго был крупным, могучим мужчиной, ветераном не одной кампании, и нападение зеленого юнца не могло причинить ему серьезного вреда. Однако на стороне Жиля был элемент неожиданности, и он сумел хорошо им воспользоваться, пока могучий удар не отбросил его в грязь. Через секунду Иден уже была рядом с ним, обхватила рукой его голову и вытирала кровь с разбитых, но улыбавшихся губ.

— Наверное, именно так ощущаешь себя на небесах. Вы прекрасны, как сама Святая Дева! — сумел восхищенно произнести он, прежде чем потерял сознание, и счастливая улыбка медленно угасла на окровавленных губах.

Происшедшее окончательно привело Иден в чувство. Она свирепо взглянула на запыхавшегося барона.

— Мальчишки и женщины — вот кто ваши излюбленные противники! — насмешливо выкрикнула она. Она была очень рада увидеть, что кулаки Жиля сделали свое дело — на щеке сэра Хьюго багровела длинная кровоточащая ссадина. Он шагнул вперед, и его рука метнулась к мечу.

— Я намерен наконец воздать тебе по заслугам, леди, — начал он, вытаскивая меч из ножен.

Уверенный голос раздался позади маленькой группы:

— Кажется, что-то неладно? Я слышал шум драки, а этого никогда не случается в вавилонском столпотворении, где мне приходится трудиться!

Хью Оружейник возвышался в дверях, бронзовые руки блестели, в кулаке он все еще сжимал молоток. Сэр Хьюго встретил его спокойный взгляд. Возникла пауза.

— Этому мальчику нужна помощь! — воскликнула Беренгария, указывая на поверженного чемпиона.

Мастер Хью кивнул.

— Он ее получит. Ну а вы, барон, могу я что-нибудь сделать для вас? — Тон его был достаточно любезным, однако некоторые нотки ясно дали де Малфорсу понять, что оружейник — царь и бог в своем маленьком владении и он не допустит дальнейшего нарушения мира.

Меч нырнул обратно в ножны.

— Разумеется. Я шел к тебе отдать в починку разорвавшуюся упряжь, когда на меня набросился этот безумный.

Мастер Хью покачал головой, сочувственно цокая:

— Сейчас на молодежь нет никакой управы. Ему нужно отправиться в Крестовый поход. Это поохладит его пыл. Тем не менее, сэр, вы, похоже, преподали ему урок.

Поскольку ссадина на щеке барона бросалась в глаза не меньше, чем синяки Жиля, последнее замечание было спорным, однако ожидать от юноши заказа в ближайшие несколько лет не приходилось, в то время как барон был отменным покупателем. Улыбаясь, мастер Хью увлек его в глубины своей мастерской.

— Теперь меня мучает вопрос, — заметила Беренгария, с удовлетворением наблюдая, как двое дюжих работников укладывают поверженного Жиля на носилки, — в какой переделке этот громадный, грубый зверь имел неосторожность порвать свою упряжь?

Обе подумали о воинственном управляющем королевы и улыбнулись.

— Жиль совсем мальчик. Кто бы мог подумать, что в нем проснется такой лев? Он хочет отправиться с нами за море. Возьмем его? — Иден чувствовала себя обязанной юноше, который с таким рвением кинулся получать и наносить удары ради нее.

— Наверное, придется, — согласилась Беренгария. — Иначе в один прекрасный день мы наткнемся на него, прячущегося где-нибудь среди припасов, и их может уже не хватить на обратную дорогу.

Глава 3

КОРАБЛЬ НА СИЦИЛИЮ

Март 1191 года

Большая раскрашенная галера разрезала носом серые, негостеприимные воды, напоминая плывущую по волнам празднично расцвеченную шумящую площадь. Моряки и солдаты выстроились в яркие голубые бастионы на носу и корме, шумные мальчишки-оруженосцы устроились рядом с мачтой, под знаменами с леопардами и лилиями и белыми парусами с огромным красным крестом. По всей палубе, словно разноцветные колосья, развевались вымпелы, прикрепленные к древкам копий. Лошади выражали недовольство ситуацией, в которой они оказались, издавая в стойлах жалобное ржание, а когда стихал ветер, жилистые гребцы подбадривали себя гимнами и военными песнями. Гребцы не были сервами, это были свободные люди, добровольно отправившиеся в Крестовый поход и теперь весело выполнявшие свою каторжную работу.

Королева и ее дамы устроили на палубе маленький двор, наполненный трепетом развевавшихся вуалей, смехом и беспрестанной болтовней. Мир медленно качался вверх и вниз, наклонялся то вправо, то влево. Покачивание нравилось Иден — оно расслабляло и успокаивало. Это было похоже на качели, которые сделал ей отец, привязав веревку к толстому суку старой яблони; галера, в которой они плыли, тоже представлялась ей огромными качелями. Иден сделала себе постель из ковров и шкур сбоку от лестницы на носовую палубу, и там, убаюкиваемая равномерным движением, она часто грезила о тех далеких временах, о мягких руках и ласковом смехе своей матери, об отце — гордом, нетерпеливом, подвижном, передвигавшемся в основном верхом, и о Стефане, каким он пришел к ним в первый раз — высокий, стройный, нервный, словно жеребенок. Ночью, в темноте, крепко прижавшись к принцессе, на широкой деревянной кровати, скрипевшей всеми сочленениями, она не предавалась мечтаниям, а засыпала сразу, как ребенок, и просыпалась каждое утро со все возраставшим ощущением неотвратимости судьбы. Она была счастливой и уверенной, надежда окрыляла ее. Беренгария, увы, не могла так же наслаждаться путешествием. Почти сразу после того, как любимые белые утесы стали отдаляться и корабль отправился в плавание, морок и дурнота морской болезни навалились на нее и держали в цепком плену на протяжении всего путешествия. Иден была полна сочувствия; когда она ухаживала за принцессой, осторожно убирая слипшиеся от пота черные волосы с горячего лба, она думала про себя, что хуже тошноты может быть разве что зубная боль.

Только после трех кошмарных недель галера медленно вошла в воды Средиземного моря. Трюм, полностью загруженный королевским скарбом: мешками с провизией, бочками с вином и водой, сундуками с одеждой, казной и оружием, — приобрел кислый запах, уничтожить который было невозможно даже самым тщательным отдраиванием скрипучих просмоленных досок. Королева, как и Иден и большинство других дам, приспособилась ночевать на палубе, хорошенько завернувшись в шкуры и шерстяные ковры. В конце концов даже измученная Беренгария была вынуждена к ним присоединиться. При этом она, к собственному изумлению, не умерла от дискомфорта, но, наоборот, час от часу чувствовала себя все лучше, румянец начал постепенно возвращаться на ее щеки. Тошнота совсем исчезла, и она уже могла съедать небольшие порции свежеприготовленной птицы, захваченной в плавание с этой целью, и запивать их крепким, терпким красным вином, которое было доставлено на борт в большом порту Лиссабона.

И теперь, лежа под черным пологом небес, под незаметно плывущими звездами, две девушки вели между собой тихие беседы; их капюшоны были надвинуты на глаза, дышали они отрывисто и неглубоко, пытаясь перебороть холод. Неподалеку беспокойно ворочалась леди Алис, что-то бормоча и тихонько вскрикивая во сне. Уже, наверное, в сотый раз Беренгария проговорила:

— Если бы я понравилась ему хоть капельку! Я не говорю о любви. Любви ждать не приходится. Но моя жизнь была бы гораздо отраднее, если бы он относился ко мне с симпатией и считал бы меня своим другом.

— Ты слишком скромна и набита глупыми сомнениями, — шепотом ответила Иден, опасаясь разбудить кого-нибудь из дам или, Боже упаси, королеву Элеонору. — Я думаю, он привяжется к тебе, ты так непохожа на него, а ведь, как говорят, противоположные характеры легче сходятся: твоя кротость смягчит его неприступность, его энергия будет черпаться из твоей безмятежности. Вы отлично подойдете друг другу. Я в этом уверена.

Принцессу вполне устраивала такая перспектива.

— А у вас со Стефаном тоже было так? — спросила она нерешительно. — Я убедилась в твоей силе и не могу представить, что он может быть еще более сильным. Но при этом, я знаю, ты не только любишь, но и уважаешь его.

Иден вздохнула. Ее лицо было скрыто капюшоном, но принцесса почувствовала ее улыбку, когда она ответила:

— До некоторой степени — да, мы подходили друг другу, хотя и не так, как, по-моему, подходите друг другу вы с королем. Стефан был умнее меня. Он был замечательным мечтателем, он всегда знал, каким должен быть мир и каким должен быть он сам, или я, или что угодно. Он воспринимал мир так, как учил Христос, и работал на благо мира — не щадя себя. Это нелегкий путь. И этот путь привел его в Иерусалим.

Послышалась ли в ее тихом шепоте легкая горечь? Беренгария не была уверена. Но когда Иден заговорила вновь, от горечи не осталось и следа:

— Я знаю, что он не принял бы Крест, если бы не был абсолютно уверен в правильности своего выбора и не познал бы истинного значения и красоты Креста. Случилось то, что должно было случиться, — закончила она, но на этот раз принцесса отчетливо расслышала сомнение в ее голосе. Стефан желал уйти, захочет ли он вернуться?

— Если Господь хотел, чтобы Стефан отправился в Иерусалим, наверное, он хотел и этой твоей поездки! Ты рассказала мне о случае в часовне Хоукхеста, и я уверена, что все у тебя будет хорошо: ты найдешь Стефана, и он поймет, что ему пора возвращаться.

— Надеюсь! — шепот прозвучал натянуто. — Но что мне делать, если он откажется?

До этой минуты она не позволяла себе усомниться — это могло бы помешать ее поискам. Но теперь, плывя между небом и землей, далеко в Средиземном море, она в первый раз с дрожью ощутила, на что она осмелилась.

— Он не откажется, как же он посмеет? — успокаивающе проговорила Беренгария. — А если он все-таки откажется, я прикажу ему отправиться домой, ведь я его королева!

— Святой Луи! — раздался позади них полный страдания вопль. — Вы хотя бы немного представляете себе, как сейчас поздно! Вы не можете подождать со своими разговорами до утра?

Леди Алис была разбужена их приглушенными голосами. Ее тон недвусмысленно давал понять, что ее терпению пришел конец.

— Извините, — прошептала Беренгария. — Мы были уверены, что разговариваем очень тихо.

— Тихо! Я бы не удивилась, если бы шевалье де ля Фалез собственной персоной уже ожидал бы нас на причале в Мессине — так далеко разносится голос его леди! — Это было непростительно, но к этому привела их неумолчная болтовня.

Иден приподнялась на локте, глядя в темноту.

— Если наши беседы так тревожат вас, леди, представляю, какой мукой было для вас слушать их столь внимательно!

Тяжелый вздох Алис был почти осязаемым:

— Я прислушивалась к ним, леди Иден, не больше, чем к шуму волн или скрипу этой отвратительной лохани. К сожалению, ваши голоса заглушают все эти звуки.

— Мне очень жаль, что мы разбудили вас, леди Алис. Теперь мы будем вести себя тихо, — примирительно сказала Беренгария. — Не правда ли, Иден?

Было ясно, что Иден тоже следует извиниться. Но ей этого не хотелось.

— Разумеется. Что же еще остается. — Это было все, что она сумела из себя выдавить. Ей пришло в голову, что Алис может страдать от задетого самолюбия не меньше, чем от бессонницы. Если бы Иден не удалось найти дорогу к самому сердцу маленького окружения Беренгарии, не лежала бы на ее месте сейчас другая девушка? Не заняла ли она место Алис? Это было маловероятно. Беренгария находилась в Англии еще очень недолго, а леди Алис служила прежде всего королеве. Наконец, Иден с трудом могла себе представить эту гордую голову склонившейся к другой во взаимном обмене сокровенными радостями и печалями.

Она улыбнулась, устраиваясь поудобнее. Она была рада, что пережила момент сомнений относительно Стефана. Это все равно случилось бы. Лучше раньше, чем позже. Она поплотнее закуталась в малахитового цвета плащ и закрыла большие зеленые глаза. Беренгария, поняв, что ее подруга отдыхает, позволила себе погрузиться в собственные, особо интимные мечты — о Ричарде, золотом Львином Сердце, который будет скоро лежать рядом так же близко, а может быть, еще ближе.

И вот наконец путешествие было закончено. Они достигли Мессины. Пространство, ограниченное только синей поверхностью воды, обнаружило на горизонте успокоительные признаки цивилизованной земли. Скалистая береговая линия понижалась к городу, на крышах и башнях которого развевались флаги. Перед ними открылась огромная гавань, которая являла собой зрелище поистине великолепное и в то же время пугающее. Заморские страны не видели ничего подобного: двести военных галер Англии, с Львом и Крестом на раздутых парусах, выплыли встречать старую и молодую королев. Сотни раз сотни ярких вымпелов взмывали вверх, развеваясь на легком ветерке, стены и башни были переполнены народом. Лес приветственно машущих рук, звуки труб, гром литавр, рев и пение десяти тысяч голосов. Королевский корабль медленно и величаво двигался в центре флотилии, так что все могли видеть две стоявшие на носу фигуры в роскошных одеждах: более высокую, в темно-малиновом платье, с вуалью из золотой ткани, увенчанную золотым обручем с огромным рубином, и меньшую, стоявшую рядом, в серебристом одеянии, с черными, как ночь, волосами, покрытыми голубой накидкой, с серебряными украшениями, сверкавшими на плечах и тонкой соблазнительной талии.

Раздался такой крик, какого Беренгарии еще не приходилось слышать. Для армии английского короля, утомленной долгим зимним ожиданием на Сицилии, прибытие королевской невесты оказалось добрым знамением — ведь после того, как Львиное Сердце наконец женится, они должны будут отправиться на континент к Иерусалиму. Для принцессы, тихо покачивавшейся на высоко вознесенном над волнами помосте, общий клич тоже был хорошим знамением — она была рада, что их появление доставило столько искреннего удовольствия людям Ричарда. Она начала улыбаться и махать им рукой, от души наслаждаясь, ведь отвратительное путешествие наконец подошло к концу. Стоявшая неподалеку Иден, в новом платье из янтарно-желтой дамасской парчи, таинственным образом оказавшемся в ее сундуке вместе с украшениями работы мастера Хью и прочими великолепными аксессуарами, с большим трудом сохраняла приличествующую ситуации грациозную и сдержанную осанку. Она знала, что вертеть головой и восхищенно вопить при каждом новом зрелище подобало только простолюдинам, но все вокруг было так необычно и интересно для девушки, которая до сей поры ни разу не путешествовала дальше Винчестера или Кентербери. А теперь она оказалась на Сицилии в компании настоящей и будущей английских королев и в скором времени сможет преклонить колено перед самим королем Ричардом.

Королева Элеонора, не будучи избалованной публичным выражением признательности своих подданных за долгие годы вынужденного затворничества, грациозно склонила голову и отдала четкий полусалют, которому она научилась давным-давно, перед ее первым Крестовым походом с Людовиком-монахом. Она улыбнулась Иден более тепло, чем обычно. Она надеялась, что эта храбрая и стремившаяся к счастью девушка не встретит горя и разочарования в землях, названных Святыми. Хотя несчастья посетили здесь многих, в том числе и саму королеву. Она въехала на коне в эти выжженные земли, гордое и воинственное дитя в серебряных доспехах. Она вернулась домой взрослой женщиной, израненной стрелами судьбы, достаточно сильной, чтобы свергнуть короля Франции и искать супруга по своему выбору, неся в сердце память о многих смертях, в том числе и ее молодого галантного дяди, друга и любовника — князя Антиохийского, который был убит, поскольку не смог прийти к соглашению с неверными. В этих землях на каждом шагу встречались храбрость и трусость, интриги и ложь, усталость и множество болезней — вплоть до душевного изнеможения. Не многим приходилось видеть то, что видели они, большинство их людей были жестоко захвачены в плен. Элеонора, несмотря на быстрый как ртуть ум и бравую наружность, рассталась со своими девичьими грезами под ярким сирийским солнцем, которое она так любила; она не хотела, чтобы с молодой леди Хоукхеста случилось то же самое.

По отношению к Беренгарии она не испытывала подобных опасений. Если эта девушка сумеет перебороть свою чрезмерную застенчивость, — а Ричард вполне мог ей в этом помочь, — она вступит в зрелость с хорошими задатками и сможет должным образом повлиять на ее непокорного сына. Кроме того, что более важно, она даст Англии следующего короля. Это произойдет не скоро, но она, королева, должна будет позаботиться о том, чтобы их венчание состоялось сразу же после того, как закончится Великий пост. Она должна получить соответствующее обещание Ричарда. Он никогда не спешил жениться, желающих разделить с ним постель было предостаточно, об этом ходило много самых непристойных слухов: разве не болтали о его «родственных» отношениях с одним из молодых оруженосцев? Королева не желала ничего знать о подобных вещах, но в силу привычки держала уши открытыми, и ей доводилось слышать такое, о чем она предпочла бы не иметь представления. Но она не беспокоилась о женитьбе — она получит обязательство, а Ричард, при всех его пороках, всегда держал свое слово.

Неожиданный восторженный крик Иден прервал ее размышления.

— Мадам! Наверняка это он! Король! О, он весь в золоте и сверкает, как солнце! Его голова словно искрится в ореоле лучей! И такой высокий — я не думала, что человек может быть таким высоким! Только подумай, Беренгария, вот он, твой будущий муж!

В ответ на эти вопли принцесса сделалась тихой, как мышка. Ее спокойное лицо слегка побледнело, но она высоко держала голову и неотрывно смотрела туда, куда указывала Иден.

Ричард Львиное Сердце стоял на краю пристани, приветствуя свою возлюбленную мать и свою невесту. Он действительно был высок ростом, его голова возвышалась над окружающими, широкие плечи облегал золотой плащ с вышитыми пурпурными звездами и лазурными рычащими леопардами. Он стоял совершенно неподвижно, а людская толпа вокруг волновалась и рукоплескала. Но когда крепкий корабль ударился о пристань и их долгое путешествие было наконец окончено, они увидели, что лицо его мокро от слез. Слезы струились по бронзовым скулам, когда король, не в силах дождаться их высадки на берег, взбежал по поспешно брошенным сходням и заключил королеву Элеонору в объятия.

— Ma belle mere![2] Сколько времени прошло! — Он держал ее на вытянутых руках, вглядываясь в знакомые черты. — Ты прекрасно выглядишь. Тебе меньше лет, чем мне.

Королева критически оглядывала его — сыну шел тридцать третий год, он был в расцвете своих сил. Он жил без оглядки и не сожалел об этом.

— Я, — мягко заметила мать, — провела последние шестнадцать лет очень спокойно, и годы не оставили на мне следов. Жизнь проходила словно в долгом сне, в некотором смысле это походило на смерть — если представить небеса как место, где читаешь много книг, немного музицируешь и обращаешь особое внимание на список вещей, полученных из прачечной.

Ричард посмотрел так, словно через секунду он опять расплачется, потом неожиданно расхохотался, обхватил элегантную фигуру и закружил ее в объятиях.

— Это ты так говоришь! Но весь мир знает, как ты манипулировала за спиной моего отца. Клянусь, именно ты уложила в могилу старого дьявола! Иначе это сделал бы я!

В ответ на последние слова раздался рев одобрения, и Иден, захваченная происходящим, еще раз напомнила себе, что лучше быть среди друзей Плантагенетов, чем среди их врагов.

Смех перешел в улыбку, затих где-то в глубине громадного горла, и Ричард перевел взгляд ярких голубых глаз на скромную фигурку, стоявшую рядом с матерью. Она чуть задрала голову, и они некоторое время смотрели друг на друга. Наконец, на загорелом лице расцвела новая, более мягкая улыбка.

— Ты — Беренгария, — сказал он и с королевской грацией быстро опустился перед ней на колени.

Элеонора была очень довольна. Он объявил всему миру, что признал свою будущую жену. Снова раздался мощный, многоголосый рев собравшейся на причале армии. Их предводитель являл собой подлинный образец рыцарства.

Король осторожно взял руку Беренгарии в свою и поднес ее к губам. Он заметил легкую дрожь и вновь улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Внимательно взглянув в застывшее личико, он рассмотрел мир в глубине ее огромных серых глаз, мир, который войдет в его жизнь, где одна война сменялась другой.

— Я знал, — просто сказал он, — что ты должна быть прекрасной.

Беренгария, которая на самом деле не была писаной красавицей, хотя и обладала симпатичной, располагавшей к себе внешностью, почувствовала, что эти глаза не лгут ей. Ей казалось, что глаза Ричарда так откровенны, что просто не могут лгать, и она тут же открыла сердце величественному гиганту в золоте, ее мужу, раз и навсегда. Раньше она не поверила бы, что это может быть так просто.

Иден, наблюдая с тихим умилением, вытирала слезы, как и все присутствующие, одновременно думая о своем Стефане. Она вздохнула. Затем подобрала юбки и поспешила сойти вместе с толпой на берег — им предстояло отправиться верхом в громадный деревянный замок Ричарда, называемый Мэйтгрифон, который возвышался на холме над прекрасным городом и морем. Там королевскую чету ожидала его сестра Джоанна, вдовствующая королева Сицилии, от чьего имени Ричард провел быструю победоносную войну с преемником ее мужа, королем Танкредом.

— Мэйтгрифон! — задумчиво проговорила Иден, оглядывая извилистые, идущие в гору улицы с симпатичными побеленными домиками и тенистыми двориками. — Что это может означать?

— Это означает «узда для греков», миледи! — Молодой Жиль шел с ней рядом, его лицо сияло от восхищения. — Король поставил его здесь, чтобы показать всем, что он и только он хозяин Мессины! «Грифон» — этим словом крестоносцы называют греков — ведь грифон — одна из их эмблем.

— А нужна ли подобная демонстрация? — усомнилась Иден, опираясь на руку оруженосца, когда они вступили на подпрыгивавшие сходни.

— Конечно! Здесь появилось много желающих откусить от сицилийского пирога, с тех пор как король высадился в прошлом сентябре. Тогда с ним был Филипп Французский. Говорят, он только вчера ускользнул со всем своим флотом и направился к Акре.

— Ускользнул? — Иден была озадачена. — Я думала, Франция — наш союзник.

— О да! Так и было, пока Ричард собирался жениться на сестре Филиппа, принцессе Алисе, и прежде, чем возникла ссора из-за сицилийских трофеев и открылись грязные интриги французского короля с Танкредом…

— Вы чрезвычайно хорошо информированы, мастер Жиль, для человека, чья нога впервые ступает сейчас на сицилийскую землю.

Юноша дружелюбно ухмыльнулся:

— Я всегда держу наготове глаза и уши! Дело в том, что мне удалось переговорить с одним из моряков — он прыгнул на борт, когда его судно проходило мимо нас при входе в гавань. Теперь давайте попробуем найти вашего рысака. Клянусь святым Юстасом, как мне было жаль лошадей во время путешествия! Бедные животные совершенно обезумели от перенесенных испытаний. Надеюсь, ваш Балан не бросит вас.

— Только не меня. Он знает меня слишком хорошо. И я уделяла ему очень много внимания во время путешествия. Когда шел проливной дождь, я трижды проводила его по палубе — только в это время там было достаточно места, и я уверена, что он отплатит мне примерным поведением.

— Так и вышло, и Иден, грациозно восседавшая на своем великолепном чалом жеребце, на котором она сбежала из Хоукхеста, сопровождаемая счастливым Жилем, рысью поспевавшим за ней на кобыле, была одной из немногих путешественников, достигших деревянных ворот замка, не потеряв достоинства. Многие другие обессиленно прихромали к огромным, обитым железом дверям, проклиная своих непокорных коней, после чего несколько слуг было отряжено на поимку беглецов.

Замок Мэйтгрифон был удивительным, единственным в своем роде сооружением, порожденным причудливым воображением короля Ричарда. Сделанный целиком из деревянных секций, он мог быть воздвигнут или разобран за один день при наличии корпуса обученных инженеров. Его изготовление, являясь более ответственным делом, чем травля местного населения, на несколько недель отвлекло от баловства значительное количество людей. Эта забава была единственным занятием для стоявшей лагерем армии.

Когда Иден спешилась, Жиль уверенно удалился в расположенную по соседству конюшню, ведя по уздцы Балана и собственную кобылу. Иден проследовала со всей страждущей толпой в замок; широкая галерея вывела их в просторный зал. Здесь королевские гости и их слуги смешались с обитателями дворца в вавилонском столпотворении разговоров и смеха. Куда бы Иден ни взглянула, она везде видела рыцарей-крестоносцев — шелковый Крест был нашит на правом плече или на груди их длинных груботканых туник. Горло ее сжималось, когда она смотрела вокруг, она почти ожидала увидеть здесь Стефана — так тесно в ее сознании соединялся он с этим ярким символом. Она вспомнила, как дрожала ее рука, когда она пришивала обрезки белых ленточек так близко к его шее. Ее глаза затуманились.

Она так и стояла там, когда к ней подошел молодой оруженосец и предложил проводить ее в комнату, приготовленную для дам из свиты королевы. Это оказалось на редкость неуютное помещение с голыми деревянными стенами, в которых через равные промежутки были прорезаны щели, позволявшие при других ситуациях поражать врагов стрелами. Здесь уже собралось несколько молодых женщин, занятых разборкой содержимого своих сундуков, внесенных множеством услужливых рук.

— Ma fi![3] — воскликнула пухлая Матильда, чавкая яблоком, которое ей каким-то образом удалось раздобыть. Это не очень-то похоже на жилище, не правда ли?

— Здесь крепость, а не дворец, — холодно упрекнула ее Алис, — и я предполагаю, что наше появление лишило ночлега нескольких несчастных рыцарей.

— Очень верно подмечено, — заявила Матильда, опуская свое молодое здоровое тело на прохудившуюся, уродливую соломенную подстилку. — Я не уверена, что не предпочту спать стоя рядом со своей лошадью.

— Не беспокойся, дорогая! После пира ты так утомишься, что сможешь спать где угодно! — утешила ее смуглая Арнуль из Пуатье, землячка королевы.

— Пир?! Сегодня вечером? — Иден пришла в восторг. Это объясняло поспешную разборку содержимого сундуков. И, обнаружив свой собственный дорожный сундук, украшенный эмблемой Хоукхестского сокола, она тоже принялась лихорадочно прикидывать, каким образом можно разгладить смятые платья и вуали к тому времени, когда придется появиться перед королем и собравшимся цветом его рыцарства.

Когда примерно через два часа звуки труб возвестили о начале пира, тщательно протертые серебряные зеркала сообщили каждой из них, что она может достойно представлять свою страну и свою королеву.

Иден надела розовое платье из тяжелого набивного шелка, который можно найти только в Дамаске, со свободными длинными рукавами светло-зеленого цвета, дополненное легкой вуалью в тон. Вуаль удерживал венок из роз, предусмотрительно изготовленных из остатков шелка. Крест, подаренный ей Стефаном, лежал между грудей, отчетливо разделенных и слегка обнаженных новомодным треугольным вырезом, который по замыслу должен был повторять жесткие складки вуали.

Манящие звуки музыки донеслись до них еще до того, как они вошли в большой зал, теперь таинственно освещенный свечами, отбрасывавшими трепещущие тени на стены и высокие деревянные стропила. В зале находилось около двухсот рыцарей и оруженосцев и не меньше двадцати женщин. Было очень приятно ощутить, как столько великолепных дворян затаили дыхание, когда девушки церемонно проследовали на места, отведенные им за королевским столом. Стол, поставленный буквой «Е», занимал практически весь зал.

Первой, с высоко поднятой головой, шла леди Алис в безупречном голубом платье, следом за ней — Матильда в нежно-абрикосовом, Арнуль — в шафрановом, Мария — в изумрудном, затем Изабо в серо-голубом и последней Иден — в розовом. На некоторое время воцарилась тишина, пока все глаза следили за их продвижением. Когда девушки заняли свои места, раздались приветственные возгласы. Каждая сопровождалась улыбавшимся рыцарем, одетым в пышный наряд для пиров и радовавшимся возможности сбросить кольчугу, которая стала его второй кожей.

Еще раз прогремели трубы, и вошел король, сопровождаемый королевой Элеонорой. За ними следовала Беренгария — ни малейшего следа смущения, хотя Иден-то знала, как принцесса должна чувствовать себя в такой большой и незнакомой компании. Она была поглощена беседой с одетой в черное женщиной, высокой и статной, которая могла быть только Джоанной Сицилийской. При ближайшем рассмотрении было заметно, что та больше похожа на мать, чем Ричард, который целиком унаследовал золотисто-красный пигмент своего покойного отца. Сегодня он был еще более великолепен, чем обычно: в пурпурной тунике и темно-бирюзовой мантии с золотой каймой. Его голову венчала корона — прекрасной работы диадема червонного золота, усыпанная рубинами и аквамаринами. Беренгария, как и подобает невесте, была в простом белом платье и бледно-голубой мантии, длинные и густые черные волосы распущены по плечам и украшены серебряным обручем. Она оглядела зал, пока ее препровождали на приготовленное ей место по левую руку от Ричарда. Главенствовала за столом Элеонора, поскольку она все еще оставалась королевой Англии.

Пир был как нельзя более кстати после трех недель корабельной пищи. На столе стояли блюда с несколькими сортами мяса и дичи и деликатесные устрицы с фруктами и специями. От всего этого не виданного доселе великолепия у Иден слюнки потекли. Даже хлеб оказался более белым и мягким, чем она обычно ела, но лучше всего были сицилийские фрукты: большие, ярко пылавшие шары апельсинов, темно-красные яблоки и горькие лимоны, подаваемые с сочным сахарным тростником, который смягчал их кислоту, или со взбитыми сливками — самое изысканное блюдо. Вино было красным и приятно перекатывалось во рту, вкус его напоминал свежий виноград.

Иден церемонно обратилась к сидевшему слева от нее молодому рыцарю, представившемуся сэром Уильямом де Барретом:

— Не известно ли вам, как обстоят дела в Акре? Осада слишком уж затянулась.

Приятное загорелое лицо Уилла Баррета пошло морщинами от улыбки.

— Увы, наслаждаясь непревзойденной красотой своей соседки, я совсем не думал говорить с ней о войне! Осада, леди, идет уже два года, но скоро все будет хорошо — нужна рука Ричарда, чтобы успешно завершить это предприятие. Честное слово, вы очаровательны!

Не привыкшая к подобной откровенности, Иден покраснела:

— Благодарю вас, сэр. Не хотите ли попробовать вот эти засахаренные фрукты? Они великолепны.

— Его язык уже достаточно услащен, миледи, — произнес низкий голос по другую сторону от нее. Говоривший, как ей уже было известно, был некто сэр Джон де Балфран, крупный молодой человек с копной рыжих волос, целиком посвятивший свою жизнь еде и питью. — Однако его слова не пустая лесть. Скажите, леди, вы возвращаетесь с королевой в Англию или же мы будем иметь счастье наслаждаться вашим обществом в Сирии, с принцессой?

— Я очень надеюсь, что смогу отплыть вместе с вами, — начала она, с восхищением наблюдая, как сэр Джон в один присест аккуратно выпотрошил, разрезал, отделил мясо от костей и проглотил целую запеченную рыбу. — Я надеюсь получить известие о своем муже, сэре Стефане де ля Фалезе; полагаю, вы еще не имели случая слышать это имя? — добавила она без особой надежды. Все эти люди еще не бывали на Святой Земле. Тем не менее ей следовало задавать вопросы каждому встречному, иначе она никогда не найдет ответа.

Крупный молодой рыцарь покачал головой:

— Мы всю зиму морозили наши пятки и нашу сталь, торча здесь, на полдороге. Мы не знаем, что творится в Англии, и совсем ничего не знаем о Сирии. Мы здесь в самой настоящей тюрьме. — Он с отвращением выплюнул незамеченный рыбий глаз.

Король поднялся со своего высокого, резного, с мягким сиденьем стула и двинулся по залу, хлопая то одного, то другого по плечу и то и дело наклоняясь, чтобы пошептать на ухо, а иногда, если находился объект, поцеловать белоснежную руку.

— Он держит себя наравне с вассалами, — заключила Иден, наблюдая, как кошачья усмешка углубляет складки в уголках глаз и рта, пока он не стал похож на Тиба, большого рыжего кота, который властвовал во дворе поместья в Хоукхесте.

— Он друг всем и каждому из нас, — серьезно согласился Уилл, — вот почему все мы добровольно последуем за ним к самым воротам Гадеса, или Иерусалима, что, по всей вероятности, одно и то же, если иметь в виду степень комфорта! О, он хороший парень, наш Ричард. Кровь Христова! Его даже французы любят!

Иден заинтересовалась:

— Скажите, почему здесь больше нет французов? Я думала увидеть короля Филиппа. — Она вспомнила свою болтовню с Жилем в гавани.

Оба ее соседа улыбнулись.

— Он не мог взглянуть в лицо вашей маленькой принцессе, — проворчал сэр Джон. — Он хотел, чтобы Ричард женился на его сестре Алисе.

— Но ведь она уже… — Иден не знала, как продолжить, ей не хотелось лить воду на мельницу слухов, даже если это были только слухи.

Уилл закончил за нее:

— Ага. Говорили, и не без оснований, что она уже побывала в постели старого короля Генри, когда останавливалась в королевском дворце, и даже потом разрешилась от бремени дитем. Разумеется, Ричарду она была не нужна. А Филипп попытался преподнести это как оскорбление. Ха! Как будто любой мужчина будет подбирать брошенную его отцом шлюху!

— Но, согласитесь, Ричард и Филипп должны вместе сражаться в Святой Земле, — сказала Иден. — Как воевать бедным простым солдатам, если их вожди не могут договориться?

Снова вокруг нее раздался смех. Сэр Джон до краев наполнил три их кубка и затем дружелюбно ответил:

— Моя любезная простушка, вы не знаете и половины этой истории. Они самые натуральные враги. Вы только взгляните на неистового и гордого Льва и на этого прячущегося за чужую спину низкорослого одноглазого! Послушайте, что касается людей, то Филипп не может толком справиться со своими, так что пусть-ка сам ведет их на битву. Его капризные французы ссорились и дрались здесь с тех пор, как прибыли, он смотрел на это сквозь пальцы. Тогда как Ричард, когда мы немного отбились от рук, установил виселицу такой высоты, что ее отовсюду было видно, и пообещал, что повесит всех мародеров, бунтовщиков и смутьянов, без различия происхождения и вероисповедания. Скоро нам пришлось подчиниться. Или почти подчиниться, поскольку очень многие так и не были повешены. Трудно стерпеть, когда ублюдок грифон или сарацин называет тебя вонючей собакой, и подставить другую щеку, по-христиански это или нет. А вот их женщины — некоторые очень дружелюбны и доступны, да не пострадает ваша честь, леди. И вполне симпатичные, если, конечно, кому-то нравятся пышнотелые и чернокожие.

Иден спрятала улыбку в бокале с вином.

— Но вот с ценами на еду действительно много проблем, — уже серьезно заметил Уилл де Баррет. — Нельзя разместить армию крестоносцев в несколько тысяч человек на таком маленьком, независимо существующем острове, как Сицилия, и ожидать, что жители безропотно подчинятся. Проклятые бедные грифоны будут рады нашему уходу не меньше, чем мы сами.

— Что касается французского короля, — добавил сэр Джон, который все еще размышлял на эту тему, — то будем надеяться, что его жалкая ревность не доставит Ричарду особых хлопот.

— Ревность? — удивленно повторила Иден.

— Ага. Из-за нравственных качеств. Филипп знает, что Ричард как человек гораздо лучше, его больше любят. Когда мы первыми захватили Мессину, Филипп пытался заключить сепаратный договор с королем Танкредом, выступая в роли миротворца между ним и Ричардом. К счастью, Танкред вовремя понял, кому можно доверять, и поспешил заключить мир с нашим королем. Король за это проникся к нему симпатией. Он отдал Танкреду Эскалибур, чтобы скрепить мир.

— Нет! — Иден была потрясена. — Как мог он так поступить? Этот меч никогда не должен был покидать пределов Англии, ведь он часть нашего наследия. — Прошло всего несколько месяцев со дня чудесного открытия в Священной Земле Гластонбери гробницы короля Артура и королевы Гиневры, где и был найден таинственный меч, попавший к Артуру посредством волшебства. Размышляя об этом здесь, среди сердец, не ведающих, как должен англичанин оберегать свое сокровище, она опечалилась.

— Я думаю, что это принесет беду Англии и Ричарду, — мрачно сказала она, — отдать Эскалибур — все равно что отдать свое королевство и трон.

— Фи, леди, зачем так серьезно, — поддразнил ее сэр Джон. — Это была хорошая сделка. Танкред передал в ответ вероломные письма короля Филиппа, так что теперь Ричард раз и навсегда узнал тому цену.

— И тем не менее, — задумчиво проговорил Уилл де Баррет, — меч для нас самая драгоценная вещь, как верно заметила леди Иден, и наверняка найдется немало желающих быстро подхватить то, что Ричард не задумается отдать.

Никто не произнес вслух, но все подумали о младшем брате короля, принце Джоне, которого Ричард отправил в изгнание за его интриги, но потом вернул в Англию по просьбе королевы Элеоноры — ее не смущали разногласия между двумя ее любимыми сыновьями. Теперь он находился в Англии и имел возможность задумать и осуществить любое зло, однако Элеонора не собиралась надолго оставлять его без присмотра: хотя она очень его любила, знала она его еще лучше.

Неожиданно король встал и высоко поднял золотой кубок. Прозвучал призыв к молчанию, и озорные голубые глаза обшарили зал вдоль и поперек, сплачивая сидящих так, что все мысленно устремились к одной яркой, господствовавшей фигуре.

— Друзья! — он говорил негромко, но страстно, голос плыл по залу, словно невидимый дым. — Вы очень терпеливо переносили скучное ожидание, я хочу поблагодарить вас за это. Я сам чувствовал это нетерпение. — Он поднял руку, но не смог сдержать приветственные крики. Львиное Сердце стремился к воротам Иерусалима. Как хорошо они это знали!

— Я выжидал здесь не только из-за сладких фруктов с завоеванных территорий, — продолжал Ричард, выдержав секундную паузу, — но из-за еще более сладкой еды, которую моя светлейшая матушка привезла для украшения моего стола! — Он повел рукой широким выразительным жестом, сначала низко поклонившись королеве Элеоноре, которая наблюдала за ним с обычной, слегка ироничной усмешкой, а затем вытянул обе руки к Беренгарии, которая, покраснев от смущения, встала и вложила в них свои. Король по очереди прижал каждую к губам и отпустил, чтобы она могла взять кубок, а сам вновь поднял свой и радостно провозгласил:

— Дорогие друзья, я представляю вам будущую королеву Англии, не выпьете ли вместе со мной за ее здоровье?

И когда Иден присоединила свой голос к общему приветственному крику, который донесся к ним, и пока они стояли, четко обрисованные светом многих свечей, похожие на мифологические фигуры, ее взгляд упал на худощавую, статную женщину по правую руку от короля. Беренгария, конечно, будет королевой Англии, но никогда «немилостью Божьей». Иден произнесла в уме свой собственный тост.

Ночь приближалась к концу, и пир становился все более неуправляемым. Многие покинули свои места, чтобы поздороваться и поболтать с друзьями, музыканты играли все с большим задором, выводя странные мелодии в неистовых ритмах, незнакомые английским гостям — страстные, хватающие за сердце любовные песни и дикие, варварские ламенты, древнюю музыку сицилийских крестьян.

Иден обнаружила, что ее ноги непроизвольно притоптывают в такт музыке, а тело рвется в пляс, пока горячие ритмы смешиваются с бурлящим в ее крови вином. Неукротимые буйные танцы пробуждали ответное чувство — болезненное стремление к новым, ошеломляющим эмоциям, которые дожидались своего часа, дремлющие в глубинах ее сознания. Они несли собой тьму, но в то же время и огромное наслаждение.

Зачарованная, она сидела запрокинув голову, так что пульсирующая жилка проступила у основания длинной шеи; сверкающий ореол от света горевшей рядом свечи окружал ее золотые волосы, рука расслабленно удерживала бокал с остатками вина. Неожиданно она поняла, что к ней склонилось чье-то совершенно незнакомое лицо. Лицо было смуглым, загорелым, с горящими ястребиными очами, обрамленное черными курчавыми волосами. Она почувствовала слабый запах сандалового дерева. Оставаясь все еще в плену очаровательной музыки, она посмотрела вверх и увидела себя, томную и озадаченную, отражавшуюся в темных, цвета осенней воды, зрачках.

— Тристан Дамартин, шевалье де Жарнак, миледи. Король послал меня сообщить, что желает встретиться с той, что была принцессе такой хорошей подругой.

Он медленно выпрямился, отметив про себя цветущую красоту ее лица и роскошь ее густых волос.

— Король чрезвычайно добр, — вернула Иден комплимент. Она хотела было поправить растрепавшиеся волосы, но не сумела сделать это под бесстрастным наблюдением стоявшего рядом безупречного рыцаря. Тристан де Жарнак держался с не меньшим достоинством, чем любой земной принц: было ясно, что он ждет, чтобы сопровождать ее, однако это было не настолько очевидно, чтобы оказаться бестактным. Он стоял непринужденно, руки спокойно опущены, на губах едва заметная улыбка. Она собралась с духом и быстро поднялась, разбросав волосы по плечам. Рыцарь проводил ее к высокому столу, стоявшему напротив того, за которым сидел король, внимательно слушавший тихий голос Беренгарии.

— Милорд, это леди Иден! — немедленно сообщила принцесса, увидев приближавшуюся подругу.

— Истинный крест, она прехорошенькая! — пробормотал Ричард, пожалуй, гораздо громче, чем следовало.

Иден, не поднимая глаз, опустилась на одно колено. Король знаком велел ей подняться.

— Леди Иден из Хоукхеста, благородного дома Стакеси, — провозгласил стоявший рядом с ней высокий рыцарь; голос его был низким, но звучным, как у герольда.

— Я рад приветствовать вас, — просто сказал король. — Ваша красота доставит удовольствие множеству глаз, которые в течение шести месяцев могли любоваться только кольчугами и суровыми лицами. По крайней мере, так считалось официально, — добавил он. Те, кто знал его, а в их числе был и Тристан де Жарнак, делали в уме возможные прогнозы на завтра. Когда лев миролюбив ночью, наутро его зубы становятся еще острее.

Когда ее представление было закончено, Иден последовала за развевавшимся темно-синим плащом де Жарнака на свое место в конце стола. Здесь сэр Джон уже начал выходить из послеобеденного оцепенения, и Уилл де Баррет успел вернуться из своего похода по залу. По тому, как они проворно вскочили, приветствуя ее провожатого, можно было безошибочно заключить, что тот пользуется огромным уважением. Де Жарнак ответил на их приветствия, непринужденно заметив:

— Я оставляю вас в отличной компании, леди. Верьте всему, что говорит Уилл, и не принимайте в расчет половину того, что говорит вам Джон, и тогда вы многому научитесь… если сумеете заставить Джона хоть иногда помолчать.

К удивлению Иден, ни один из рыцарей не обиделся, а оба весело рассмеялись.

— Приношу вам свою благодарность за вашу учтивость, шевалье, — вежливо сказала она, нерешительно улыбаясь. В его сдержанной манере было нечто, вызывавшее у нее беспокойство, хотя для этого не было никаких оснований.

— Это была самая приятная обязанность, миледи, — ответил он с неожиданно ослепительной улыбкой. — Мы очень скоро встретимся снова.

Он медленно и грациозно отвесил ей почтительный поклон, дружески кивнул ее товарищам по застолью и направился к своему месту. Как она заметила, поневоле проводив глазами его высокую, осанистую фигуру, место это было совсем рядом с королем.

— Сэр Тристан… он пользуется большим уважением при дворе? — осмелилась поинтересоваться она.

Сэр Джон ухмыльнулся:

— Лучше тебе, Уилл, пропеть дифирамбы шевалье… я поклялся неделю хранить молчание.

— Тристан де Жарнак, — покорно начал Уилл, — так же близок сердцу короля, как любой подданный… но он заслужил это, ибо у него военный талант Александра и твердая рука, способная быстро осуществить задуманное. Конечно, он и Ричард, сражаясь бок о бок, захватили Мессину, сдавив ее с двух сторон, и какое счастье было видеть это! Все говорят о нем только хорошее и ищут его дружбы. Сам французский король пожаловал его своим уважением. Он принадлежит к древнему и знатному роду; нет в Англии и в Британии поместий богаче, чем его. И более титулованные особы не сравнятся с ним в благородстве…

— И, черт побери, он может перепить вас так, что вы отправитесь под стол, а он будет стоять на ногах твердо, как главная башня замка! Он может спеть вам за столом хорошую, мелодичную балладу и победить вас меч против меча, или разум против разума… или женщина против женщины, что самое обидное, в любое время, когда вы осмелитесь состязаться с ним! — взорвался сэр Джон, не способный сдерживаться более минуты. Он широко улыбнулся, обнажив несколько золотых зубов, предмет его заслуженной гордости. — Следует добавить еще одну вещь, леди… если мы показались вам пристрастными. Тристан — наш командир. Мы думаем, что лучшего человека, чтобы идти за ним следом, не сыскать… и, клянусь распятием, мы гордимся, что нам выпало это счастье.

— Джон говорит чистую правду… только слегка преувеличивает насчет застолья, — вмешался Уилл. — Я не верю, что де Жарнак когда-нибудь вызывал кого-нибудь из своих рыцарей на состязание в пьянстве.

— И еще одно, — бодро продолжал сэр Джон, поднося свой кубок дрожащей рукой туда, где, как он полагал, должен находиться его рот, — он еще не женат. Очень жаль, что у вас, леди, уже есть муж, ибо, осмелюсь заметить, я никогда еще не видел более подходящей пары, чем вы и он, когда вы шли рядом. У Тристана должна быть своя Изольда, верно, Уилл?

— Фи, сэр, как не стыдно! — Иден рассвирепела почти до потери рассудка, так что сама удивилась неожиданной ярости. Уилл заметил это и принялся отчитывать товарища.

— Джон, ты слишком много выпил. Попроси прощения у леди. Я приношу за него извинения, леди Иден, сегодня он разогнал целую толпу неугомонных грифонов, которые воровали нашу еду. Это была кровавая работа, да и не очень почетная. Он устал и расстроился — вот почему вино так быстро ударило ему в голову. — Он вздохнул, пододвинул свой стул поближе к сэру Джону, чтобы поддержать тяжелое, обмякшее тело. — Вино дает забвение, когда его жаждешь. А это единственное, что нам сейчас остается.

Сэр Джон поднял глаза, попытался что-то сказать, но его голова выскользнула из подставленной руки Уилла и тяжело ударилась о стол.

Иден мгновенно позабыла свой гнев.

— Как же он теперь? — озабоченно спросила она. — Не послать ли нам за оруженосцем, чтобы оттащить его в постель?

Уилл покачал головой:

— Я посижу с ним. Он скоро придет в себя, я уже много раз это видел. Но вы, если хотите, можете нас покинуть, ведь вы, должно быть, очень устали после путешествия и ночной пирушки.

Она взглянула в центр застолья, где увидела голову Элеоноры, все еще оживленно беседовавшей, словно был белый день, а не полночь. Беренгария слегка привалилась к Ричарду и крепко спала, положив голову на руки.

— Я не должна уходить раньше королевы, — ответила она Уиллу.

Однако прошел еще час, прежде чем неутомимая леди собралась на покой; к этому времени Иден давно спала, откинувшись на спинку своего высокого стула. И уже в полусне она ощутила, как чьи-то сильные руки несли ее в отведенную светлицу — сильные, заботливые руки, слабо пахнувшие сандаловым деревом.

Глава 4

НА КОРАБЛЯХ ИЗ СИЦИЛИИ

На следующее утро Ричард был в дурном расположении духа: троих людей, пойманных за азартной игрой, запрещенной его эдиктом, отстегали плетьми у ворот Мэйтгрифона, а еще одного вздернули на огромной виселице за изнасилование сицилийской девушки. К тому же у него болела голова, и он не знал точно, то ли это просто следствие ночной пирушки, то ли предвестие приступа изнуряющей лихорадки, которой он был подвержен. Недавно, проезжая Италию, он получил в медицинских университетах Салерно несколько новых лекарств, но ни одно из них не принесло длительного облегчения. Он взглянул на руки, чтобы убедиться, что у него не дрожат пальцы, — это был приводящий его в ярость симптом начала лихорадки.

Сидя перед одной из жаровен в своей маленькой комнате позади главного зала, он раздраженно выслушивал, как мать пытается уговорить его отправить папе миролюбивое послание. Он ненавидел Климента III, всячески избегал встречи с ним во время пребывания в Италии и не видел причины посылать ему сейчас знаки расположения. Но Элеонора убеждала его, что папы и монархи часто имеют взаимную нужду друг в друге и лучше все-таки быть другом папы, чем его врагом.

— В конце концов, он — глава христианской церкви.

— Тогда почему он сам не отправляется в Крестовый поход? — возразил Ричард, вполне, как Он полагал, обоснованно. — Он мог бы тогда направлять свое воинство из авангарда, а не из арьергарда.

Появление Беренгарии в сопровождении двух дам положило конец этому спору, что для Ричарда было весьма огорчительно, так как он собирался развить свою последнюю теорию о том, что предыдущий папа был на самом деле долго ожидаемый Антихрист, и конец мира следует ожидать примерно в следующие десять лет.

— Сейчас в стадии обсуждения находится одно дело о церковной земле, которая могла бы стать вашей, — заметила Элеонора, делая знак вошедшим дамам занять места у огня.

— Так что же вы сразу не сказали об этом? Я пошлю его святейшеству самые теплые письма. — Ричард иронически усмехнулся. — Ну а теперь не поговорить ли нам о чем-нибудь более приятном, чем римская волчица?

Дрожь в руках не появлялась, и чувство юмора вновь вернулось к Ричарду. Он блеснул самой ослепительной улыбкой в сторону своей возлюбленной и предложил ей подойти и сесть рядом с ним.

— Вы выглядите уставшей. Надеюсь, наши солдатские постели не были чересчур жестки для вас, хотя вы, без сомнения, привыкли спать на других ложах. Когда мы прибудем в Сирию, там можно будет разместиться поудобнее. Мэйтгрифон не был предназначен для приема дам.

— Мы очень хорошо спали, ваша светлость, — не правда ли, леди? — Его доброжелательный взгляд добавлял Беренгарии уверенности.

— Рад слышать это, ну а теперь давайте поговорим о том, что нас сюда привело.

Королева Элеонора чувствовала, как время давит на нее. Она повернула свое бесстрастное лицо к Ричарду и задала вопрос, который каждый задавал ему с тех пор, как он вступил в зрелый возраст:

— Когда, возлюбленный сын мой, вы собираетесь обвенчаться?

Ричард запрокинул голову и расхохотался, в то время как Беренгария внимательно изучала носки своих туфель. Все еще смеясь, он протянул ей руку:

— Леди, я даю вам обещание. Через десять дней мы отправимся в Святую Землю. Сразу же по прибытии туда мы поженимся. Что скажете? Будете ли вы готовы?

— Я буду готова, — произнесла Беренгария с обычной застенчивой улыбкой.

Удовлетворенная, Элеонора кивнула. Он дал слово.

— Прекрасно, это очень хорошо. Оберегай ее как следует, она лучше, чем ты заслуживаешь.

— Так вы думаете, что я заслуживал руки только Алисы Французской? — завопил уязвленный Ричард. Однако он просчитался, если думал записать себе очко в семейной игре Плантагенетов.

— Нет, конечно, — лаконично ответила Элеонора. — Король Французский был уже нашим союзником, а вот владения короля Наваррского граничат с Аквитанией. Мне доставляет удовольствие думать, что ваш тесть сможет присматривать за вашими южными границами. И потом, мой дорогой, не хотелось бы об этом говорить, но маленькая Алиса была уже попользована. — Произнести имя человека, который попользовался Алисой, никто не осмелился.

— А, семейный совет! Как замечательно. — Джоанна Сицилийская вошла в комнату, опираясь на руку Тристана де Жарнака, чей блистательный вид заставил всех находившихся в комнате женщин с пренебрежением взглянуть на остальных рыцарей и дам, сопровождавших вдовствующую королеву.

Возникла обычная суматоха, пока все отыскивали себе место, и это дало время Ричарду вспомнить о вежливости, а Элеоноре подумать о том, что Ричард, зная ее любовь к нему, никогда не упускал случая бросить ей упрек. И это был очередной отголосок того, что началось очень давно, а она всегда находила в себе силы улаживать конфликты между мужем и сыновьями. Что ж, в результате она побывала в тюрьме, и это пошло ей на пользу. Теперь она уже не допустит дальнейшей борьбы в ее семье. Она предполагала, что ей отпущено не так много времени, а еще нужно было сделать достаточно для того, чтобы обеспечить незыблемость трона Ричарда в будущем.

Она начала свое дело с Беренгарии. И теперь, глядя на них, сидевших рядом и улыбавшихся друг другу, она подумала, что начала неплохо. Правда, это дитя не прошло еще и ничтожной доли мирских путей. Война станет для нее ужасным потрясением. Значит, хорошо было бы, чтобы подле нее всегда находилась другая девушка, ей будет нужна верная подруга, особенно в случае ранней беременности…

— Иден! — поманила она.

— Да, ваша светлость? — Иден опустилась на подушку у ее ног.

— Я намереваюсь отбыть в течение двух дней. Здесь мне больше делать нечего. Ты захочешь остаться, я знаю, ты не могла еще ничего узнать. Матильда и леди Алис тоже просят остаться. Я дала им свое разрешение. Принцесса примет всех вас в свою постоянную свиту.

Иден посмотрела на нее с горячей благодарностью.

— Моя королева, после всего, что вы для меня сделали, мое сердце принадлежит вам, и оно полно благодарности.

— Чепуха, дитя. Ты сделала все сама, поступай так и впредь. Когда мы снова встретимся, расскажешь мне, насколько ты преуспела. Надеюсь, это произойдет скоро.

— И тогда Стефан будет со мной! — вскричала Иден. Потом, не желая еще раз обманывать кого-либо, она рискнула спросить: — Могу ли я объяснить его королевской светлости истинную причину моего путешествия за море?

— Очень хорошо. — Элеонора произнесла слова одобрения так громко, что сразу же привлекла внимание Ричарда, и, соответственно, просьба Иден была вынесена на его рассмотрение.

— Душа святого Петра! — воскликнул король, очень развеселившись. — Неужели все мы будем плавать по морям, преследуемые по пятам нашими женами? — Он с удовольствием отметил румянец Беренгарии. Иден поймала взгляд шевалье де Жарнака, который, в отличие от усмехавшегося Ричарда, разглядывал ее с явным удивлением.

— Ну что ж, миледи, — дружелюбно сказал Львиное Сердце, — что касается моего позволения, то можете расспрашивать о своем муже кого угодно, когда мы прибудем на место, главное, чтобы вы держались в недосягаемости от стрел сарацин. Я не возражаю, однако каким образом вы думаете отыскать его след? Не всегда можно узнать судьбу рыцаря, плененного в сражении. Если некоторым везет и они получают свободу за выкуп, то других просто делают рабами или продают, так что, хоть они и остаются в живых, невозможно узнать, где они находятся…

Голос и взгляд короля смягчились, для Иден это было знаком того, что король заботится о крестоносцах как о своих братьях и любит их с поистине христианским милосердием.

— Я буду продолжать поиски, — сказала она, чувствуя, что он поймет и оценит ее усилия, — до тех пор, пока я не буду знать, что произошло со Стефаном де ля Фалезом.

— С вашего позволения, мой король, — Тристан де Жарнак подал голос со скамьи, на которой он удобно расположился, опершись спиной о стену. Ричард повернулся к нему.

— Когда эта леди покинет с нами Сицилию, мы будем полностью отвечать за ее благополучие. Если она собирается просто прислуживать принцессе, одновременно занимаясь своими семейными делами, то все будет в порядке, но если же она в поисках своего пропавшего мужа станет подвергать себя риску, выходя за рубежи, как мы тогда сможем гарантировать ее безопасность? — Он повернулся к Иден, которая напряженно смотрела на него широко открытыми глазами. — Города Святой Земли охвачены войной, там не счесть болезней и опасностей, смерть подстерегает за каждым углом. Если вы прибудете туда из своей благопристойной провинции без надлежащей охраны, то я и гроша ломаного не дам за вашу безопасность, даже среди наших христианских солдат, ведь некоторые по году не видели хорошеньких женщин. — Дамы протестующе зашумели, одна лишь королева Элеонора молча улыбалась. — Возможно даже, что, по несчастной случайности, вы попадете в руки сарацин, — можете легко себе представить, какова тогда будет ваша участь…

— Гораздо легче, чем вы можете предположить! — горько воскликнула Иден. — Моя собственная безопасность не самое главное для меня, иначе, как вы, очевидно, понимаете, меня бы здесь не было. Я также не собираюсь становиться обузой для ваших христианских рыцарей — только буду задавать им вопросы. Не кажется ли вам, что это можно осуществить, не принося себя в жертву тем дьяволам, о которых вы столь рыцарственно предупреждаете? — Уязвленная его спокойной убежденностью, она была слишком потрясена, чтобы выбирать выражения.

Де Жарнак запнулся, явно пораженный ее вспышкой. Затем он медленно улыбнулся.

— Увы, миледи, на это могу ответить вам только одно: я так не думаю. — В его голосе слышалось искреннее сожаление. — Пусть другие задают за вас ваши вопросы, те, кто сможет пойти туда, куда для вас путь заказан. Это, может быть, не самый быстрый способ, но зато самый надежный.

Он обернулся к королю Ричарду. Тот энергично кивнул:

— Де Жарнак, как всегда, прав.

— У меня есть что сказать по этому поводу! — Прежде чем король успел открыть рот, королева Элеонора завладела всеобщим вниманием. — Это следующее. Я привезла эту леди с собой, предполагая, что ей окажут здесь всю необходимую помощь в розыске ее мужа. На это есть причины, которые я разъясню вам, сын мой, когда мы останемся наедине. Сейчас достаточно сказать, что я дала ей свое слово. Вы хотели бы, чтобы я нарушила обещание?

Король раздраженно махнул рукой, неожиданно почувствовав себя уставшим:

— Хорошо, хорошо! Там будет видно. Миледи Иден, вы можете оставаться в свите принцессы сколько пожелаете. Мы посмотрим, что можно будет предпринять по вашему делу, когда разузнаем получше, с чего следует начать. Теперь, madame mere, есть несколько вопросов, требующих нашего внимания. Де Жарнак, останьтесь, я хочу вместе с вами посмотреть карту.

Наконец все были отпущены и разошлись: рыцари — заниматься делами, а леди — отдыхать. Беренгария присоединилась к другим дамам в первый раз после того, как они высадились в Мессине.

Пока они шли, чтобы взять плащи и затем немного прогуляться вне стен Мэйтгрифона, Матильда мечтательно проговорила:

— Я думаю, что не встречала прежде такого привлекательного мужчину, как шевалье де Жарнак. Какой огонь в глазах! А рот! Он как… железо, — закончила она восхищенно.

— И все же, это не совсем так, — неожиданно отозвалась Алис. — В нем есть какая-то мягкость… — Легкий румянец проступил на ее бледных щеках.

— Я думаю, ты не отказалась бы сама выяснить, насколько мягкими могут быть его губы, — поддразнила ее Беренгария, которой хотелось, чтобы все вокруг влюблялись.

— Вы не должны говорить такие вещи! Я имела в виду только внешность… — Однако теперь на ее щечках расцвели красные розы.

Что до меня, я не увидела в шевалье какой-то особой красоты, — заметила Иден. Это не совсем соответствовало действительности, но в настоящий момент ей не хотелось говорить правду. Она все еще переживала из-за непрошеного вмешательства в ее дело, к которому рыцарь не имел никакого отношения.

— Дорогая, ты, верно, ослепла, — решила Беренгария.

— Он думал прежде всего о твоей безопасности, Иден, — предположила Алис, чувствуя, что именно могло расстроить Иден. И потом медленно добавила: — Мне кажется, в его словах немало здравого смысла. Может быть, тебе следует прислушаться к ним.

— Да вы все явно помешались! — сердито ответила Иден. Сверкнув глазами на предательницу Алис, она, войдя в светлицу, тут же схватила свой плащ и поспешила вниз по крутой лестнице. Она прогуляется одна. Воздух будет гораздо слаще, если каждый неразборчивый ветерок не станет доносить до нее дифирамбы Тристану де Жарнаку.

Он заставил ее думать о вещах, вспоминать о которых она не хотела. Она не простит ему этого, так же, как не простит отвратительного вмешательства в ее разговор с королем.

После трех дней, заполненных спорами и препирательствами с сыном и его советниками, королева Элеонора убедилась в наличии у него незаурядных способностей к управлению и была готова отправиться домой. Толпа, наблюдавшая за ее отплытием, была меньше той, которая приветствовала ее; никто не мог поверить, что женщина ее возраста так скоро сможет предпринять еще один вояж. Недостаток в количестве толпа восполняла шумным энтузиазмом, во всю глотку крича «Nöel»[4], энергично размахивая руками, копьями, шарфами и шапками, так что королева не могла усомниться в их любви.

Иден, стоявшая вместе с Беренгарией неподалеку от королевы, почувствовала, как к ее глазам подступают слезы, когда на пурпурно-синей галере развернули полосатый парус. Она неожиданно ощутила, какой опорой для них всех была эта замечательная личность, и даже для нее, хотя она уже два года полагалась лишь на собственные силы. Как-то они будут теперь без ее суховатого юмора, спокойного скепсиса, разборчивой похвалы — всего того, что, как теперь поняла Иден, составляло неослабевавшую любовь, которой королева окружала вновь прибывавших к ее двору.

Элеонора, с сухими глазами, как всегда полностью владевшая собой, не хотела, чтобы ее расставание с Сицилией было испорчено компанией хныкающих дамочек. Она игнорировала их чувства и обратилась к королю Ричарду, возвышавшемуся среди сопровождавших его рыцарей. Ричард не очень любил процедуру прощания, за исключением тех случаев, когда провожали его самого.

— Да направит рука Господня ваш меч, дорогой сын, и обеспечит вам быструю победу, чтобы вы могли поскорее вернуться в Англию. — В ее голосе слышались скорее командные нотки, чем благочестивое упование. Как известно, королева была вне себя от многочисленных задержек Ричарда на пути в Святую Землю, и ее мало волновало, по чьей вине происходили эти задержки.

— Благодарю вас, миледи мать и королева! — мрачно ответил Ричард, впервые за все время намеренно подарив ей этот титул.

— Мы все будем молиться за ваше безопасное возвращение.

Он шагнул вперед и заключил Элеонору в объятия, а Иден с удивлением отметила, какой маленькой показалась ее фигурка в его мощных руках.

Теперь настал черед Беренгарии произнести слова прощания и шепотом выразить королеве свою благодарность. Потом подошла попрощаться с матерью бывшая королева Сицилии. А затем, неожиданно для всех, королева протянула свои руки Иден. Когда гладкая красивая щека прижалась к ее щеке, а твердые пальцы сжали ее плечи, Иден услышала скрипучий голос, проговоривший слова наставления:

— Будь смелей, дорогая. Когда закончишь свою борьбу и вернешься домой, отыщи меня. Адье, до встречи в Англии.

— До свидания, ваша светлость. Я быстро обернусь, — прошептала Иден. Все мысли о слезах вылетели из ее головы; Элеонора знала, как заставить человека думать серьезно. Иден еще раз почувствовала, что остается одна и должна заботиться о себе сама.

Пока она стояла вместе со всеми и наблюдала, как удаляется маленький смелый кораблик, постепенно превращавшийся в пятнышко, цвет которого невозможно было определить в синей безбрежности океана, она ощутила, что только сейчас по-настоящему начинается ее одиссея. Возможно, предметом поисков должен стать не только Стефан, она должна также взглянуть и в себя, поглубже проникнуть в свою суть. Она ощутила в себе перемены с той поры, как встретилась с королевой. Она знала, что эти изменения продолжатся, но как и куда они приведут ее, она не могла сказать. Однако она чувствовала, что Элеонора облачила ее в тонкую невидимую броню, которая будет защищать ее не хуже, чем кольчуга Беренгарии.

С этой мыслью она отвернулась от моря. И тут же, неожиданно и не к месту, ее блуждавший взгляд был перехвачен никем иным, как Тристаном де Жарнаком; она и не заметила его присутствия среди тех, кто окружал короля. Он подарил ей свою короткую лучезарную улыбку и направился к ней. Она немедленно отвернулась, сохраняя холодную и неподвижную мину. Ничего из того, что он мог бы ей сообщить, ей не хотелось слышать.

В пиршестве, состоявшемся тем же вечером, чего-то не хватало по сравнению с несколькими предыдущими вечерами. Отсутствие Элеоноры давало себя знать не только ощущением простого сожаления.

Сэр Джои де Валфран утратил достоинство и свалился под стул где-то в половине десятого, и Уилл Баррет с извинениями, которые Иден стала уже воспринимать как некий ритуал, поволок с помощью своего оруженосца бесчувственное тело рыцаря в постель. Иден, уставшая от шума и суеты, тихонько встала со своего места, взяла со спинки стула старый зеленый плащ и вышла на высокую крепостную стену Мэйтгрифона.

Ночь была темная: угрюмое, без единой звездочки небо низко нависло над замком, воздух был теплым, его прикосновение к коже ощущалось почти физически. Она облокотилась на зубец крепостной стены и взглянула на город. Его смутные черные контуры временами прорезал огонек свечи в окне или плавно раскачивавшийся свет фонаря, когда кто-нибудь освещал себе путь по узким улочкам. Подальше, внизу, лежало море. Оно было неразличимо во тьме, но ночь была наполнена его присутствием. В гавани, где бросил якорь флот Ричарда, все еще горели огни, и иногда вместе с шумом волн до нее доносились звуки матросского кутежа.

Она глядела в безграничное иссиня-черное пространство. В первый раз с тех пор, как они сели в Англии на корабль, она почувствовала себя в полном одиночестве, наедине со своими мыслями. Как далеко ее занесло, через пугающие безбрежные водные просторы, и как далеко еще предстоит отправиться. И пока она стояла на безмолвном крепостном валу, ей пришло в голову, что она сейчас находится посередине, на некоем неосязаемом перешейке между прошлым и будущим. Позади нее, далеко во времени и пространстве, простиралась вся прошедшая жизнь с ее детством, замужеством и безмятежным существованием со Стефаном — все это казалось долгим спокойным сном, который был прерван, и навсегда, жуткой судорогой насилия и греха. Она не сможет снова погрузиться в сладкое забытье. Вместо этого она должна смотреть другими, заново открывшимися глазами в неведомое будущее, ожидавшее ее за невидимыми, шепчущими морями. Нетерпение охватило ее. Ей стало казаться, что, сколько бы миль сознания не было уже пройдено, она едва начала продвигаться в своем поиске. Ни новое ощущение деревянной палубы под ногами, ни ежедневное небрежное великолепие придворной жизни, ни очарование солнечного острова, усыпанного зреющими фруктами, на котором находились самые разные люди, начиная от загорелых византийских гребцов и заканчивая самим королем Англии, — ничто не могло произвести на нее полного, законченного впечатления, пока она не нашла тот путь, который мог привести ее к Стефану. Она бессмысленно смотрела в теплую темноту, чувствуя, что ее ум и сердце стали подобны стреле, выкованной из стали и направленной в цель, но не выпущенной, поскольку рука, державшая тетиву, отказала. Чья это рука, думала она, может быть, короля? Она не чувствовала, что Ричард всерьез озабочен ее присутствием и целью этого присутствия, да и как он мог? Ее дело не имело к нему отношения, притом она собиралась лишить его одного из его бравых крестоносцев. Конечно, королева сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь, так же и Беренгария, — и еще многое сделает. Но откуда тогда это ощущение беспокойства, ожидания, подсчета бесполезно потраченного времени? Возможно, она заразилась от окружавших ее рыцарей, некоторые из них были доведены до отчаяния длинными зимними месяцами бесполезного ожидания и осквернявшими их святую цель алчными ссорами мелочных принцев. Она забарабанила пальцами по деревянной стене, почувствовав степень собственного нетерпения. И тем не менее, с удивлением подумала она, почти два года она спокойно жила и трудилась в Хоукхесте, не ощущая никакого беспокойства. Грустно улыбнувшись в темноту, она подумала, что по диковинной прихоти судьбы рукой, отковавшей стальную стрелу, оказался сэр Хьюго. Если бы не он, она лежала бы сейчас на постели в своей холодной светлице, мучаясь бессонницей после чересчур хлопотливого дня.

Раскаявшись, она произнесла короткую молитву:

«Я не прошу большего, когда так много уже дано мне, благодатная Магдалина, научи меня терпению, я постараюсь быть прилежной ученицей». — Она вздохнула, ее тело расслабилось, позволяя мирной тишине ночи войти в ее душу. Все будет хорошо, стрела скоро полетит в цель.

Быстрые и легкие шаги сзади нарушили ее уединение, свет факела отбросил длинную тень от зубца крепостной стены.

— Наконец-то я нашел вас, моя леди из Хоукхеста.

Она напряглась. Ей был знаком этот холодный глубокий голос.

— Я хотел поговорить с вами. Не могли бы вы уделить мне немного времени?

Ей не хотелось отвечать, терять так трудно завоеванный мир. Она обернулась.

— Шевалье? — Ее тон был равнодушным, не выражающим никакого интереса к его присутствию.

Возникла пауза. Может быть, он вздохнул, а может, просто усмехнулся. Более мягким голосом он начал:

— Мне показалось, что вас рассердило мое обращение к королю касательно вашего личного дела. Я хотел бы только объяснить, что мое высказывание не преследовало цель помешать вам — да и как это могло быть? — а было вызвано желанием обеспечить вашу безопасность среди нас.

Его голос потеплел, несмотря на невозмутимое молчание застывшей перед ним фигуры.

— По правде говоря, миледи, я счел бы за честь, если бы вы позволили оказать вам какую-нибудь помощь в вашем поиске. Мы, без сомнения, будем часто встречаться, и было бы очень жаль, если мое присутствие стало бы причиной вашего постоянного гнева.

Она повернулась к нему, на освещенном факелом лице был написан вызов. Вновь он пришел как незваный гость, помешав ее ночным размышлениям, так же, как днем он вмешался в ее разговор с королем. Он был совершенно не к месту, некий ненужный раздражитель, подброшенный ей каким-то злобным пинком судьбы. Но он еще был могущественным, умевшим убеждать, советчиком короля. Почему он не может адресовать свои дерзкие предложения леди Алис, которая имеет на редкость дурной вкус и не преминет их принять?

— Я постараюсь избегать излишнего гнева, так же, как и вашего присутствия, шевалье, — ответила она ровным голосом, но вместе с тем сердито поджав губы.

Он оглядел ее без видимого сожаления, скорее, с ленивым удовольствием.

— Итак, вы отказываетесь от моей помощи и защиты. Боюсь, ваш муж не поблагодарит вас за это!

— А не собираетесь ли вы предлагать одной рукой то, что будете забирать другой, сэр Тристан, как вы уже однажды сделали? Вы хотите быть мне полезным, говорите. Однако как далеко распространяется ваше великодушное предложение? Может быть, до Иерусалима или, если потребуется, до Дамаска? Или в пустынные земли турков, оплот Саладина? — Ее тон был самым издевательским. — И я совсем уж готова поверить, что вы с большой охотой будете задавать вопросы каждому встречному от моего имени. Но сколько же марок вы готовы истратить, сколько миль проскакать, сколько уделить своего драгоценного времени? Насколько вы готовы рисковать из-за меня? — Она окончила с ноткой злой решимости: — Я прибыла совершить свой собственный поиск, сэр рыцарь, и не собираюсь отказываться от своих намерений, и я не потерплю вашего дальнейшего вмешательства в мои дела.

— Мне жаль, что вы все так воспринимаете, — спокойно ответил он, не обнаруживая и следа юмора.

— Я отлично обойдусь и без вашей помощи, — отрезала Иден. — Я привыкла быть хозяйкой самой себе.

Затем она отчетливо расслышала его вздох: был ли он вызван унынием или раздражением, понять было невозможно.

— Леди, вам кажется, что вы слишком хорошо себе представляете вещи, которых еще не видели, и вы чересчур уверены, что справитесь с обстоятельствами, которые вряд ли можете себе вообразить. — Он заколебался. Ответа не было. — Когда я предлагаю вам свою помощь, — мягко продолжал он, — я предлагаю ее всецело. Я не устанавливаю границ: все, что позволяет король и мой рыцарский долг, будет сделано. Но вы не должны думать, что я буду потворствовать вам в тех случаях, когда вы решите подвергнуться бессмысленной опасности, — вот этого я не сделаю.

— Вот как! — Ее голос был переполнен презрением. — Вы милостиво позволяете передать мое дело в ваши умелые руки, но не пошевелите и пальцем, чтобы помочь мне в тех случаях, когда это потребуется. Сэр, вы смешны. — Круто повернувшись, она ушла бы, если бы он быстро не схватил ее за руку.

— Леди, мое дело здесь — служить королю и Богу, и это дело каждого из нас. Если я предлагаю вам помощь, то это в ущерб своему главному делу, так что это не такая уж незначительная вещь, поверьте мне.

— Ну, если уж все так серьезно, зачем же тогда предлагать? — язвительно заметила она, вырывая руку, которую он держал теперь не так крепко.

Его ответ прозвучал тихо. Она не могла из-за тени видеть его лица, но в натянутых интонациях слышалась явная боль:

— Потому что однажды случилось так, что моя помощь подоспела слишком поздно.

На мгновение в ней проснулось любопытство, но она быстро отвернулась.

— Я не хочу вас отрывать ни на минуту от исполнения вашего христианского долга, шевалье, — бросила она через плечо, оставляя его в одиночестве на крепостном валу. Ей хотелось сделать ему больно.

Некоторое время сэр Тристан стоял, глядя в теплую тьму и вспоминая что-то. Затем он прогнал печальные мысли из сердца и головы и, развернувшись, отправился следом за сердитой, но такой ошеломляюще привлекательной леди из Хоукхеста.

Следующие несколько дней замок Мэйтгрифон систематически разбирался и грузился по частям на корабли. Замок тоже отправлялся в Иерусалим. Самые августейшие из его обитателей перебрались в просторный и красивый городской дом бывшей королевы Джоанны, сестры Ричарда. Эта леди была избрана официальной опекуншей Беренгарии до тех пор, пока та не выйдет замуж; она приступила к исполнению обязанностей хозяйки с истинно плантагенетовским гостеприимством. Когда чего-то недоставало, она просто посылала вооруженных людей реквизировать необходимое у несчастных жителей Мессины.

— Не послужит ли это поводом для возмущения? — осмелилась спросить ее Иден, наблюдая, как бурдюки с вином, тюки набивного шелка и замысловатые серебряные украшения начали попадать не только во дворец, но и на ожидавшие галеры и галеасы, на которых им вскоре предстояло отплыть.

Джоанна пожала плечами, напомнив Иден свою мать в моменты наиболее практического настроения.

— Сицилия обязана мне почти двумя годами свободной жизни, так что остров должен заплатить за свою независимость, такова моя воля. Кроме того, Иден, вы не знаете этих грифонов так, как я: они перережут вам глотку просто ради удовольствия, если им предоставить такую возможность. А потом, вы не подумали, что они — многие из них — извлекли достаточно выгоды из присутствия Ричарда — особенно здешние проститутки.

Иден была изумлена.

— Но разве они не ваши подданные? Разве не их королева? Разве вы не любите их хоть немного?

Джоанна криво ухмыльнулась:

— Так же, как можно любить обезьяну или кошку, — объявила она, прикладывая к шее украшенное драгоценными камнями ожерелье, чтобы оценить эффект серебра на смуглой коже.

Иден почувствовала легкий укол вины, когда некоторые из трофеев достались ей самой — в виде очень симпатичного изумрудного ожерелья и браслета, который носил раньше какой-то несчастный грек. Однако она сдержала свои эмоции и достаточно горячо поблагодарила бывшую королеву. В течение нескольких ближайших недель ей предстояло много времени провести в компании Джоанны, и не следовало ссориться с ней из-за такой ерунды. Да и вообще ей не стоило сетовать на благосклонность судьбы, в чем бы она ни выражалась; ей годилось все, что шло к ней в руки.

Они отплыли из заметно разоренной Мессины десятого апреля на лучшем галеасе Ричарда, где было значительно удобнее, чем на той галере, которая доставила их из Англии. На корабле имелись отгороженные спальни, расположенные ниже обставленной мягкими креслами парадной каюты; имелся и повар, который разбирался в тонкостях морской кухни. Сам Ричард плыл на своей великолепной военной галере, называемой «Trenchemer» — «Режущий Море», во главе флота в двести судов. Он хотел поразмыслить над ходом предстоящей компании и не собирался отвлекаться на шумевших вокруг женщин.

Иногда, особенно в первые дни плавания, их корабль подплывал достаточно близко к высокой галере, и дамы, разгуливая моциона ради по холодной палубе, могли увидеть Львиное Сердце, который стоял, обняв за плечи, своей могучей рукой высокого рыцаря в синем плаще. Леди. Алис томно опиралась на поручни, делая вид, что она поглощена наблюдением за различными видами морских птиц, которые сопровождали их, скользя над пенившейся водой.

— Как продвигается ваше знакомство с Тристаном, Алис? — поинтересовалась Беренгария на третий день, когда они смотрели на неприятно окрашенное мрачное водное пространство, тусклое, как старое олово, которое бесконечно простиралось перед ними.

Алис вздохнула. Она пришла к выводу, что невозможно скрыть ее растущий интерес к опасно привлекательному шевалье.

— Это было очень любезно с вашей стороны, мадам, устроить, чтобы он был моим партнером на балу в последнюю ночь, — с благодарностью признала она. — Он много говорил со мной, рассказывал о своем предыдущем пребывании в Святой Земле, об ужасной борьбе, которая шла там… осадах и страшной битве при Хаттине. — Иден заметила непривычную мягкость в ее глазах, когда та продолжила: — Кажется, в тот ужасный день он потерял какую-то женщину. Я не могу сказать точнее, потому что он хоть и начал говорить об этом, но вдруг неожиданно замолчал и не хотел рассказывать дальше. Боюсь, кто бы она ни была, она очень много значила… и до сих пор много значит… поскольку, хотя он и говорил со мной чрезвычайно любезно, я чувствовала, что его слова обращены не ко мне…

Беренгария решила приободрить ее:

— Тогда к кому же? Вы слишком скромны… Не правда ли, Иден?

Иден, которая начала быстро приходить в себя после вспышки подозрительности, случившейся с ней на крепостных стенах Мэйтгрифона, не собиралась показывать этого.

— Я ничего не знаю о сердечных привязанностях шевалье, мне ли судить об этом? — безразлично заметила она, внимательно изучая белые барашки на гребнях волн. Чувствуя оценивающий взгляд Алис, она добавила, чтобы сменить тему: — Похоже, надвигается шторм.

Беренгария, которая до сих пор отлично себя чувствовала, заметила, как перед ней начинает возникать угрожающий призрак морской болезни. Она тоже уставилась в мрачные воды.

— Да нет, пожалуй, — с надеждой сказала она. — Это только маленькие белые лошадки. Забавный эффект, не правда ли?

Иден не ответила.

Часом позже единственной общей проблемой стала морская болезнь. Шторм действительно начался. Корабль, который казался таким крепким и надежным, гнулся, трясся, трещал и разламывался на куски, захваченный руками самого сатаны, не иначе. Вокруг него ревела и пенилась пучина, ветер так наигрывал на своей ужасной волынке, что для ушей перепуганных пассажиров это казалось хохотом морских дьяволов, ожидавших в глубине несметное число неисповеданных христианских душ. Удержать румпель было невозможно. Его привязали, чтобы как-то закрепить, но толстый канат лопнул, как тонкая шелковая нить, когда корабль в очередной раз провалился в бездну. Возносимые к небу молитвы смешивались с адскими завываниями ветра.

Где-то в кромешной тьме к западу от них зажегся сигнальный огонь на верхушке мачты королевской галеры, чтобы указать направление тем, кто мог его видеть; на других судах последовали показанному примеру. Благодаря этому большая часть огромного флота, по милосердию Божьему, держалась вместе. Капитан галеаса увидел слабый огонек, мерцавший в бурлящей мгле, и предпринял отчаянную попытку направить корабль на свет, но шторм выбрал их игрушкой для своих вихрей и водоворотов, поэтому не было никакой возможности удерживать на курсе качавшееся судно.

А затем демонический ураган прекратился так же неожиданно, как и начался, и оставил их посреди молчаливого и пугающего затишья. И в самом деле, не надо было лучшего доказательства, что шторм — дело рук дьявола и всех его присных. Капитан упал на колени и стал молиться, матросы последовали его примеру. Иден прижалась к Беренгарии, которая, так же как и она, была привязана к переборкам их спальной каюты драгоценными шалями и шарфами и была поражена неожиданной переменой. Она затаила дыхание, ожидая следующего, самого сильного удара стихии, который наверняка должен был стать для них роковым. Но его не последовало.

— Мы еще живы? — с сомнением прошептала Беренгария.

— Похоже на то! — ответила Иден, неуверенно улыбаясь. — Все кончилось наконец-то!

Она отвязала себя и принцессу и приступила к освобождению других леди, которые тоже были связаны отчаявшимся капитаном, скорее для того, чтобы уберечь от их криков и причитаний свои уши, чем для их личной безопасности. Когда она сделала это, она поняла, что, по всей вероятности, не умрет; было ясно, что Господь сохранит ее для других целей — такое же знамение она получила дома, в часовне Хоукхеста. Поэтому она упала на колени и вознесла благодарственную молитву Господу за его милосердие. С трудом промокший и потрепанный экипаж и покрытые синяками благодарные пассажиры поднялись с колен, тем не менее вскоре они вновь упали на палубу, читая молитвы. Окончание шторма, без сомнения, означало окончание их страданий. И теперь они оказались посреди опустившейся ночи, в полной темноте, без единого сигнального огонька вокруг. Курс их корабля был безвозвратно потерян, а в черной пустоте наверху не было ни одной звезды, которая дала бы возможность вновь определить его.

В этот раз их молитвы, похоже, не достигли неба. Когда ночь пошла на убыль, проклятый ветер опять стал крепчать и, хотя он не достигал ураганной силы, понес их с неистовой скоростью в направлении, которое капитан с наигранной беззаботностью обозначил юго-восточным.

День и еще полдня они шли под сильным ветром. Большую часть этого времени Иден мерила шагами палубу, одолеваемая страхом, что они движутся в совершенно противоположном направлении и скоро окажутся выброшенными к побережью Африки, на милость ужасных черных сарацин, легенды о которых наполнили призраками ее детскую спальню. Она грустно и отрешенно размышляла над бессердечной игривостью океана, когда раздался радостный крик вахтенного: «Парус!» Этот возглас мгновенно изменил ее мрачное настроение. В пределах видимости появились еще два королевских судна. Оба так же, как и они, сбились с курса из-за шторма. Настроение у всех улучшились — они больше не одни.

Маленькая веселая флотилия из трех кораблей продолжала идти под ветром, зажигая по ночам сигнальные огни, чтобы не потерять друг друга. Наконец вновь появились звезды, и капитаны определили, что их невольно взятый курс лежит к острову Кипр.

Это, как с удивлением узнала Иден от Джоанны Плантагенет, была не совсем приятная новость.

— Исаак Комнин, который величает себя императором Кипра, — член императорской фамилии Константинополя. Он получил власть обманным путем: примерно пять лет назад он прибыл на остров с подложными бумагами, в которых он именовался новым управляющим, присланным из Византии. Никто не подозревал его — он имеет безупречную родословную. Все кипрские укрепления, а также управление островом были отданы под его начало. А потом бессовестный обманщик отбросил притворство и объявил себя императором и независимым правителем Кипра. Византийский двор был, естественно, более чем недоволен — их обвели за нос. Чтобы не допустить их реванша, этот удивительный человек тут же заключил союз с Саладином. Говорили даже, что они пили кровь друг друга для того, чтобы скрепить договор.

— Но, очевидно, Исаак Комнин — христианский принц? — спросила сбитая с толку Беренгария.

— Конечно, греческого вероисповедания, но безусловно христианин.

— Матерь Божия! Какое вероломство! Заключить союз с неверными!

— Многие поступают так, — лаконично ответила Джоанна, — чтобы защитить свои владения и торговлю. Христианские поселенцы в трех королевствах Святой Земли существуют так уже во втором поколении. Как иначе они могли бы выжить?

— Да, но этот человек немногим лучше бандита, — твердо заявила Беренгария. — Надеюсь, нам не придется иметь с ним дела!

— Сейчас дела обстоят так, — прервала ее Иден, чувствуя, что берега Иерусалима все больше отдаляются перед ее мысленным взором, — что нас несет по воле ветра и волн к земле, где нас необязательно ждет теплая встреча. Этот «император» может предложить нам гостеприимство как таким же, как он, христианам, а может, наоборот, встретить нас как врагов его кровного брата Саладина.

— Верно, леди Иден, — сухо сказала Джоанна. — Но судьба не так уж безоговорочно может распоряжаться нами. Принцесса как-никак будущая королева Англии, а я сестра Львиного Сердца. Сейчас Исаак уже должен знать о приближении Ричарда. И еще он должен знать о судьбе Танкреда и Сицилии! Я сомневаюсь, — закончила она, слегка скривив губы в улыбке, — что жалкий предатель Комнин рискнет разделить подобную участь.

Иден немного успокоилась.

— Тогда будем надеяться, что он позволит нам продолжать наш путь, когда этот дьявольский ветер прекратится!

Джоанна пожала плечами и предложила сыграть в триктрак. Она много повидала на своем веку и научилась избегать лишнего беспокойства.

— Не стоит переживать, дорогая! Это ничего не меняет, только прибавляет женщине возраст.

Опять Иден подумала о том, что так же говорила ее мать, и улыбнулась. Однако ее оптимистическое настроение не продлилось долго, ибо три корабля приближались к обманчивым кипрским берегам, где сильное течение присоединилось к неустанно дувшему ветру и повлекло их стремительным и опасным путем.

Была ночь. Закутанные в плащи пассажиры стояли на палубе и неустанно всматривались в темноту, пытаясь разглядеть очертания приближавшегося берега. Наверху сияли звезды, но облака и бледная луна, отбрасывавшая /на воду обманчивые тени, мешали различить, что впереди. Иден вместе с подругами стояла у поручней. Они вздрагивали, когда море обрушивало на корабль неожиданные удары воли, почти захлестывавших их ступни. Со всех сторон стремительно бурлила вода и доносились испуганные крики и приказы как с их корабля, так и с двух других галер, находившихся где-то к востоку от них. Самым ужасным в этом шуме было испуганное ржание лошадей, привязанных в стойлах в передней части бака.

— Я должна пойти к Балану. Если он разорвет веревки, его смоет за борт! — Иден вышла прежде, чем принцесса или Джоанна успели возразить. Она слышала позади их голоса, тонувшие в одном общем крике, пока она, хватаясь руками за стонущие поручни, медленно продвигалась вперед к качавшемуся носу корабля.

Было больно смотреть на испуганных лошадей. Они били копытами, ржали и рвались с привязи, которая удерживала их в безопасности. Иден увидела Балана, в диком испуге задравшего голову и молотившего по воздуху передними ногами, пытаясь одновременно удержаться на задних ногах и разорвать удерживавшие его веревки. Когда Иден шла вдоль рядов стойл, она неожиданно увидела огромную черную тень, которая, казалось, поднялась из воды рядом с их кораблем. Мгновение она нависала над ними как некий неизвестный призрак, порождая странные звуки, природу которых Иден не смогла определить, потом чудовищная тень исчезла, быстро погрузившись перед носом их судна, вспенив воду и подняв волны, неистово закачавшие корабль. А вслед за этим раздался тошнотворный звук — скрип и скрежет, нет — удар и треск и отчаянные крики многих голосов, когда соседний, обогнавший их корабль внезапно повис на острых зубьях торчавших из воды скал.

— Милосердное небо! Мы должны спасти их! — Крик достиг истерзанного уха Иден одновременно с налетевшим водяным валом.

— Свершится чудо, если мы сами спасемся! — проревел гребец, работая веслом с отчаянием человека, который не умеет плавать, но старается удержаться на воде.

— Мы не можем отвернуть от скал! Надо прыгать за борт или все будет кончено! — завопил испуганный голос где-то слева от нее.

Смятение на другом корабле было поистине страшно: охваченные ужасом, не получившие отпущение грехов, пассажиры проклинали судьбу или молились, их голоса тонули в пронзительном ржании лошадей. Иден неподвижно стояла у борта. Она не могла понять, то ли ее собственное тело бьет крупная дрожь, которую она не в силах была удержать, то ли корабль сотрясается всем своим корпусом. Она попыталась шагнуть к Балану, но была отброшена назад. Палуба скользила под ее ногами. Неожиданный сильнейший крен лишил ее опоры, поручни выскользнули из ее разжавшихся пальцев. На мгновение она увидела черные глубины воды, крутившейся и пенившейся под ней, а потом словно обрела крылья. Один удивительный, нереальный миг она парила над водой, подхваченная ветром, потом бушующая поверхность понеслась ей навстречу, она испытала едва осознанный страх от соприкосновения с ней и затем провалилась в черную бездну, бесконечную и милосердную.

Глава 5

КИПР: ИСААК

Больше не было ни хаоса, ни криков, от которых кровь стыла в жилах. Она не двигалась, и ей было холодно, ужасно холодно. Все ее тело конвульсивно вздрагивало. Она лежала лицом вниз, поверхность под ней была болезненно острой, твердой и странно подвижной. Все вокруг было покрыто водой. Она попробовала пошевелиться, и ее тут же вырвало, горький вкус соли стоял у нее в горле. Она находилась уже не на корабле, а на берегу. Опираясь руками о неприветливую гальку, она попыталась подняться, но тут же рухнула опять, издав крик боли. Все ее тело как будто истоптали лошади. Она попробовала еще раз, теперь уже медленнее. Ее одежда прилипла к телу, тяжелая и неудобная, кожа на руках и ногах была содрана до кости.

Когда Иден наконец начала приходить в себя, она услышала доносившиеся со всех сторон грубые крики. Мужские голоса, выкрикивавшие какие-то команды, пронизывали ночную темноту, им отвечали другие, восхищенные и торжествующие. Инстинктивно она поняла, что лучше уйти отсюда, но, когда она подняла руки, чтобы откинуть со лба слипшиеся волосы, рядом захрустела под чьими-то ногами галька, и на ее плечо опустилась тяжелая рука.

Кипрский солдат был восхищен. Это был великолепный трофей. Большинство выброшенных на берег франков были солдаты вроде него, и брать у них было нечего. Кроме того, почти все они умерли, так что нашлось всего несколько человек, за которых можно было получить выкуп. От этой пленницы можно было поиметь гораздо больше, чем только одежду, хотя если раздеть ее, то удовольствие тоже будет немалым, судя по тому, что открылось его глазам в слабом свете проклятой луны.

— Эй! Дмитриос! — позвал он своего командира. — Иди сюда, смотри, что я нашел!

Иден разглядела массивный силуэт — ноги расставлены, руки упираются в широкие бедра. Лицо, кажется, бородатое, и она уловила блеск зубов, когда он улыбнулся, очень довольный своим трофеем.

— Что там? Золото? — с надеждой спросил командир, быстро направившись к ним. Запыхавшись, он остановился рядом с первым. После краткого осмотра он произнес на незнакомом Иден языке:

— Неплохо, молодой Акис. Но эта штучка не простая солдатская шлюха! — Он усмехнулся. — Если ее отмыть, она вполне сгодится офицеру. Пойдем, моя полуутопшая кошечка. Посмотрим, удастся ли сделать из тебя мягкую, пушистую киску.

Они не слишком грубо подняли ее с двух сторон на ноги, и она, благодарная хотя бы за то, что ее не оставили здесь умирать, отправилась, поддерживаемая под руки, в более гостеприимную часть побережья. Пока они шли, Иден заметила, что весь берег был заполнен двигавшимися тенями — киприоты занимались сбором трофеев.

Повернув голову к морю, она разглядела темный силуэт одного из кораблей, вставшего на якорь как раз у кромки зазубренных скал, пересекавших маленькую бухту. Она молилась, чтобы это оказалось то судно, где находилась Беренгария и Джоанна, и чтобы они были целы и невредимы. Разбитые останки двух других галер, выглядевшие крайне неестественно в холодном свете луны, торчали среди скал, словно изломанные кости двух несчастных скелетов, давно лишившихся плоти. Она заметила огонек, который мигнул, а затем загорелся ярче на палубе того судна, которое осталось на плаву, и надежда в ней окрепла. Возможно, ее подруги живы, а с ними Жиль и перепуганный Балан. Ей оставалось только надеяться.

Подталкиваемая захватившими ее вояками, Иден повернула в сторону оскверненного пляжа. За ним поднималась темная громада необъятного утеса, тянувшегося так далеко, насколько хватало глаз. Поскольку на его вершине светилось множество огней, было понятно, что они потерпели крушение около какого-то большого города, и, если последние вычисления их капитана были верны, то это должен быть порт Лимассол, — как же близко они были от того, чтобы оказаться в его безопасной гавани.

Иден громко и отчетливо произнесла название.

— А? Да, правильно, красотка. Лимассол — город храбрецов, — довольно подтвердил старший. — Тебе понравится здесь, если ты будешь хорошей девочкой и не доставишь нам неприятностей. Ну а если нет, мы вскоре сами тебе их доставим. Все они будут не такие уж большие! — Иден не надо было знать языка, чтобы понять смысл сказанного по грубому хохоту, который последовал за этими словами. Дрожь, вызванная отнюдь не ее плачевным физическим состоянием, пробежала по всему телу. Но вслед за этим она ощутила в себе неожиданную решимость. Она не для того избежала посягательств барона Стакеси, чтобы стать забавой простых лучников или копейщиков. С максимально возможным при данных обстоятельствах достоинством она остановилась и повелительно, как ей казалось, подняла голову.

— Я — леди Хоукхест, — твердо заявила она, обращаясь к командиру и глядя ему прямо в глаза. — Я близкая подруга будущей королевы Англии и королевы Элеоноры, регентши Аквитании!

Двое дюжих молодцов тоже остановились и в недоумении уставились друг на друга.

Она шумно вздохнула и попробовала более доходчивое объяснение.

— Ричард Плантагенет, — объявила она, — Львиное Сердце.

Черные брови поднялись как по волшебству.

— А! — Они кивнули. — Львиное Сердце! — повторил один, с отвратительным произношением, но все же понятно. И потом смачно сплюнул.

Иден поняла, что нет смысла продолжать разговор. Она удовлетворилась тем, что, гордо держа голову, хотя все ее кости ныли, стряхнула с себя руки ее охранников и мрачно зашагала впереди них.

Они уже ушли с берега, оставив позади леденящую кровь картину смерти и разграбления, и карабкались теперь по извилистой тропинке, ведущей к вершине огромной скалы. Она видела, как впереди них двигаются охраняемые пленники, и не сомневалась, что сзади идут другие. Она взглянула вверх и в колеблющемся свете бесчисленных факелов, усеивавших вершины, увидела, что они приближаются к приземистым и грозным укреплениям огромного города.

— Лимассол! — торжественно повторил сержант, указывая на них.

Иден неожиданно вспомнила, что говорила ей о Кипре королева Джоанна.

— Исаак Комнин! — уверенно воскликнула она. На этот раз реакция совпала с ее ожиданиями: похотливые глаза сержанта округлились от почтения, а в глазах его подчиненного мелькнул страх.

— Отведите меня к Исааку Комнину, — с силой повторила она, указывая сначала на себя, а затем на высившиеся перед ними башни.

Между ее сопровождавшими возникла небольшая перебранка. Она продолжалась до тех пор, пока они не добрались до конца тропинки и прошли под железной решеткой, преграждавшей вход в крепость.

Если Иден и надеялась на немедленную встречу с самозваным императором Кипра, то ее иллюзии сразу же рассеялись. Вскоре после того, как она прошла через ворота, она очутилась в большом, слабо освещенном и дурно пахнувшем подземелье в компании дюжих пленников, которых выбросило на берег, кажется, со всех трех неудачливых королевских кораблей. Никого из них она близко не знала, хотя увидела несколько знакомых лиц. Никто не смог сказать ей, какова судьба принцессы, хотя все полагали, что из общего числа потерпевших кораблекрушение меньше всего людей было с королевского корабля.

Когда собрали всех пленников, они были подвергнуты обыску. Иден нашла это крайне унизительным, а двое ее охранников — очень приятным.

— Вот отличный золотой крест! — восхищенно воскликнул один из них, шаря по ее груди. — Было бы святотатством не поцеловать его. — И, гнусно улыбаясь, он стянул промокшее платье с ее плечей, так что замерзшие округлости ее грудей и остальное обнажившееся тело загорелось от мгновенного прилива крови. Собрав остатки сил, она ударила мерзавца кулаком по голове, он злобно ощерился и хотел продолжить свое занятие, но другой солдат, очевидно старший по званию, оттолкнул его и сам сорвал крест. Они оставили ее дрожащей от ярости и отвращения, образ Хьюго де Малфорса вновь возник перед ее мысленным взором.

Среди пленников поднялся гневный ропот, и кто-то крикнул: «Позор!» Офицер проигнорировал это выражение солидарности и дал короткие инструкции появившемуся в камере писцу в длинном халате, который притащил с собой небольшую доску для письма, подставку с чернильницей и гусиное перо. Писец, сгорбленный, суетливый человечек с затравленными глазами, подошел к ближайшему пленнику и ткнул его в грудь своим пером. Капитан стоял рядом, лениво вертя между пальцами крестик Иден, пока имена пленников заносились на лист плотной зеленоватой бумаги.

— Нам лучше назвать как можно больше наших владений и титулов, — предложил коренастый рыцарь, чье иссеченное шрамами лицо свидетельствовало о значительном опыте в этой области, так что к его словам следовало прислушаться. — Чем больший выкуп они будут ожидать от нас, тем дольше мы проживем. Если вам не повезло с землей и титулами в жизни, пусть их станет больше на бумаге. Ричард вытащит нас отсюда прежде, чем они сумеют докопаться до истины, клянусь честью.

Иден подумала, что когда дойдет до торговли, то здесь, скорее, сыграют роль ее дружеские узы, однако добавила титул баронессы Стакеси к своей родословной просто, чтобы потешить свое тщеславие.

Похоже было, что после переписки их оставят в покое. Солдаты четко повернулись кругом по команде капитана и строем вышли, а охранник, уходя, бросил последний похотливый взгляд в сторону Иден. В камеру швырнули связку шерстяных одеял, и железная дверь захлопнулась. Теперь мрачное, душное подземелье освещал единственный факел.

— Нам что, не дадут еды и питья? — сердито спрашивали многие.

— По всей вероятности, нет, — пробурчал покрытый шрамами рыцарь, отстегивая мокрый плащ и поплотнее заворачиваясь в одеяло. — Но похоже также, что нас не собираются убивать или пытать. За что я предлагаю возблагодарить Господа, а затем укладываться спать.

Совет старого крестоносца снова пришелся к месту, и, взяв одеяло, которое с робкой улыбкой протянул ей один из молодых рыцарей, Иден как можно плотнее закуталась в него и прилегла на твердом каменном полу. Было не очень-то удобно, зато не сыро, так что, хотя холод давал о себе знать, они все-таки сумели согреться, прижимаясь друг к другу и, подобно животным, делясь с соседом своим теплом. Если бы они могли забыть о боли во всем теле, разбитых лицах и пустых животах, то несколько часов сна безусловно пошли бы всем на пользу. Прежде чем закрыть глаза, Иден обратилась с короткой благодарственной молитвой к своей покровительнице, Святой Магдалине: среди пленных она была единственной женщиной, причем достаточно привлекательной, но, если не считать кое-каких оскорблений, ей пока не причинили серьезного зла. Она помолилась, чтобы такой порядок вещей сохранился и в дальнейшем. На середине молитвы она уснула.

Утром она, к своему изумлению, была разбужена ни жалобами своих товарищей по несчастью, не грубыми руками стражников, а мягким прикосновением пухленькой и улыбавшейся девушки примерно ее возраста — темнокожей, с блестящими глазами и явно довольной возложенной на нее миссией.

— Ксанф, — прошептала девушка, указывая на себя. Затем Она сделала Иден знак подняться и следовать за ней. Иден протерла заспанные глаза. Полная тревоги, но сильно заинтригованная, она последовала за киприоткой, немедленно ощутив боль в суставах и мышцах. Иден помнила, что выглядит неважно: лицо грязное, нечесаные волосы свисали на плечи, платье превратилось в жалкие лохмотья.

Они прошли по галереям, поднялись по лестнице, попадая из холода темниц и подвалов в относительное тепло, где проходила основная жизнь крепости. Иден манили залитые солнечным светом приветливые комнаты, мимо которых они проходили. Наконец они остановились перед деревянной дверью, через каждое отверстие которой вырывались струйки пара. На стук ее спутницы дверь быстро открылась и захлопнулась, и Иден оказалась в белом горячем тумане, пропитанном ароматами дерева и цветов.

Королева Элеонора построила баню в своем дворце в Винчестере, устрашенная привычкой англичан жить и умирать, как она выражалась, «банными девственниками». Кипрская разновидность бани была гораздо Просторнее, с удивительным разнообразием всевозможных удобств. Здесь была горячая вода, от которой поднимался сильный пар, бившая с определенными интервалами через громадные полузатопленные трубы, наполняя широкие и неглубокие бассейны. В бассейнах нежились обнаженные женщины, головы которых покоились на подушках, разложенных вдоль бортиков. Их было трое или четверо, с кожей цвета полированного дуба, блестевшей в благоуханной воде. У всех были длинные черные волосы и широко поставленные, обрамленные длинными ресницами круглые глаза настоящих женщин Средиземноморья. Они неподвижно лежали, пока полдюжины девушек-прислужниц энергично терли их тела. Эти девушки, также обнаженные, если не считать узкой полоски ткани на бедрах, возбудили в Иден значительно больший интерес, чем их хозяйки, поскольку они были совершенно черными.

Если кожа пользовавшихся их услугами красавиц была цвета золотистого дуба, то сами они были цвета эбенового дерева. Иден раньше никогда не видела чернокожих людей и не могла отвести от них любопытного взгляда. Она нашла, что они очень красивы, вроде того, как может быть красива картина или резьба по дереву — на свой особый манер. Их волосы сильно курчавились и были подстрижены очень коротко, гораздо короче, чем у мужчин, тела их были длинными и тонкими, бедра не шире, чем худощавые ляжки. Губы были изумительной красоты — гордые и выпуклые под тонко очерченными ноздрями. Она догадывалась, что в их жилах должна течь мавританская кровь и что привезены они были, очевидно, с северного побережья черных африканских земель.

Они были очень увлечены своей работой, но, однако, постоянно чирикали и лопотали на своем варварском языке, пока скребли кожу своих хозяек серыми шершавыми камнями или протирали ее странными бесформенными предметами, напоминавшими бледные непривлекательные цветы, которые разбухали, впитывая воду.

Она посмотрела на Ксанф и указала на свое дурно пахнувшее платье. Девушка энергично кивнула, и через несколько секунд Иден тоже блаженно растянулась в громадном бассейне. Его прежние обитательницы немедленно затеяли вопросительную перекличку, вращая глазами и бросая быстрые взгляды то на нее, то на Ксанф. Иден предполагала, что они говорят по-гречески, хотя акцент был не похож на тот, который она слышала на Сицилии. Засмеявшись, она тряхнула головой, желая показать, что настроена дружески. Шум немного стих, однако быстрый поток вопросов не прекращался, на большинство из них Ксанф старалась отвечать, хотя и без особого успеха, что явствовало из покачивания блестящих голов.

Иден и раньше приходилось мыться с другими женщинами, и этот факт ее не очень смущал, однако она вскоре обнаружила, что все женщины, как черные, так и золотокожие, таращатся на ее тело, как будто она какое-то редкое и удивительное животное. Они смотрели с любопытством, но дружелюбно на персиково-золотистую кожу и на изящные очертания ее тела. Их очень заинтересовал цвет ее глаз и волос, особенно цвет треугольника волос на лобке — почти такого же оттенка, как и на голове. Одна из арабок-рабынь уделила этому месту особое внимание, втирая в кожу кедровое масло, широко улыбаясь и обмениваясь замечаниями со своими подружками. Ощущение было очень приятным, и Иден расслабилась под мягкими заботливыми руками, хотя почувствовала, что краснеет, когда немного позже две чернокожих девушки осторожно раздвинули ей ляжки и приступили к более тщательному массажу: их длинные чуткие пальцы бесстыдно возбуждали почти забытые ощущения. Ее сердце застучало как барабан, она пыталась отстранить их, но они только засмеялись и уложили ее обратно в теплую, ласковую воду. Еще одна скользнула в воду рядом с ней и, обхватив тело Иден сзади, поддерживала ее, одновременно лаская ей соски, так что они вскоре отвердели под нежными пальцами.

Она беспомощно дрейфовала между смущением и наслаждением, побуждением выпрыгнуть из бассейна и бежать в чем мать родила от греховных утех и желанием остаться на месте и позволить этим странным женщинам делать с ней то, что они хотят. Она отключилась, думая о Стефане.

Болезненные утренние ощущения растворились в шелковистой воде. Вдруг у дверей возникла суматоха, и рабыни замерли.

Парализованная смущением и страхом, Иден подняла испуганные глаза. Личность только что вошедшего не вызывала сомнений. Он носил, с той элегантностью, которую позволяло его слегка обрюзгшее тело, шелковую тогу, выкрашенную в императорский пурпур и богато расшитую золотом по краям. Венок из золотых листьев украшал его густые, блестящие черные волосы. Плоские сандалии, завязанные вокруг его толстых икр, тоже были из золота. Императора сопровождал стоявший очень близко к нему маленький, весьма хорошенький мальчик в венке из виноградных листьев. На нем была очень короткая туника, а в руках он держал лиру. Исаак Комнин легонько поглаживал мальчика по шее.

Иден не шевелилась, пока причудливая фигура подвергала ее всестороннему осмотру. Он небрежно приподнял палец. Рабыни легко подняли Иден, так что она оказалась стоящей по колено в воде перед двумя парами недвусмысленно взирающих на нее мужских глаз.

Исаак улыбнулся. Капитан не солгал ему. Женщина была высокой, статной и гибкой, словно кипарис. Ее груди были восхитительны, а бедра притягивали его чресла, заставляя кровь пульсировать внутри. Лицо ее было гордым и холодным, а облако волос, казалось, вобрало в себя весь солнечный свет. Он провел взглядом по ее глазам, губам и сладким изгибам ее тела и пообещал себе самое упоительное утро.

Иден стряхнула с себя оцепенение и протянула руки к девушке, которая стояла, держа в руках пушистое белое покрывало. Рабыня посмотрела на своего господина, он коротко кивнул. Иден завернулась в длинное покрывало, которое быстро впитывало влагу с ее тела. Затем император хлопнул в ладоши, и чернокожие прислужницы удалились, громко хихикая, через дверь в другом конце комнаты. Ксанф, кивая и робко улыбаясь, вышла последней.

Император уселся на одну из кушеток, установленных, в соответствии с римским обычаем, около бассейна, жестом предложив ей сесть рядом. У нее не было выхода. Ей пришлось окунуться в резкий запах духов, который был почти осязаемым.

— Миледи… Хоукхест, не так ли? — обратился он к ней; его французский был на удивление сносным.

Она кивнула, не осмеливаясь ответить вслух.

— Сядьте поближе. — Он протянул руку и потянул ее к себе. Теплое белое покрывало заскользило по кушетке.

— Не прячьте свое тело, оно очень красиво. — Он небрежно тронул ее покрывало. — Вы стояли как Афродита среди волн. Вам известно, что она была когда-то королевой Кипра?

Она не ответила. Он схватил ее руку, покрывало соскользнуло на скамью. Неожиданно он резко притянул ее к себе, прижимая ее грудь к своей. Она услышала свой стон, когда его руки завладели ее обнаженным телом. Она не чувствовала себя такой беспомощной с тех пор, как…

Содрогнувшись всем телом, она оторвалась от него, когда он впился своими теплыми, влажными губами в ее рот. Это было еще более невыносимо, чем ощущение твердых пальцев, шаривших по ее бедрам и ягодицам, груди и животу, словно ощупывая стать породистой суки. Он засмеялся от острого наслаждения, когда еще раз легко прижал ее к себе, а затем опрокинул на спину, глядя ей в лицо со смешанным выражением вожделения и злобы. Ей было ясно, что это человек, привыкший к моментальному исполнению его малейших прихотей. Глаза его за тяжелыми опухшими веками блестели, словно наполненные слезами, поэтому вид у него был одновременно и добродушный и отталкивающий. Его заросшая черными густыми волосами голова была огромной, нос мясистым, а цвет полных губ напомнил пленнице кусок сырого мяса. Тело было грузным, но еще сохраняло упругость, крепкие мускулы пока не превратились в жир. Он держал ее почти без всякого усилия. Влажными глазами он пожирал ее тело. Она безуспешно пыталась освободиться. Исаак нахмурился. Он велел женщинам подготовить ее. Он не должен был встретить сопротивление. Это утомляло.

— Если будешь сопротивляться, — мягко проговорил он, — я верну женщин, чтобы они тебя подержали. Как тебе это понравится? Или, может, ты предпочитаешь, чтобы это были стражники? Им это доставит большое удовольствие.

Потрясенная, она покачала головой, ее глаза наполнились слезами испуга и стыда. Она до последнего момента почему-то не верила, что этот ужас может случиться с ней еще раз. Теперь она молилась как никогда.

Исаак заставил ее вытянуться на кушетке. Он подложил ей под ягодицы подушку. Потом, стоя на коленях, сосал ее груди. Она лежала неподвижно. Но когда его настойчивый язык добрался до самых сокровенных мест ее прекрасного тела, Исаак начал испытывать некоторые затруднения. Последние дни этот старый враг все чаще тревожил его. В первые мгновения, когда он увидел девушку, которая стояла перед ним во весь рост, а капли воды скатывались с ее гладких боков и сосков тугих грудей, возбуждение мгновенно охватило его, он не мог дождаться, когда овладеет ею. А теперь он начинал понимать, что ему и в самом деле нельзя медлить ни минуты, потому что из-за проклятого фокуса, который могла выкинуть его пресыщенная плоть, он очень боялся, что не сможет взять ее. Слишком поздно — он проклинал сирийскую девку, которую взял себе на ночь, не говоря уже об этом чумазом мальчишке, которого он попробовал вначале, чтобы разжечь себе аппетит. Он уже не раз говорил себе, что не должен тратиться на таких молоденьких мальчиков; они не стоят той энергии, которую приходится на них расходовать. А уж девка обладала неуемной сексуальной удалью настоящей сарацинской шлюхи. Он с сожалением посмотрел на распростертое для жертвы тело Иден. Ощущая ее изумление, он накрыл ее купальным халатом.

С ней придется немного обождать. А тем временем она сможет сделать для него кое-что другое. С бесстыдством закоренелого развратника он поднял и поцеловал ей руку.

— Вы в самом деле прелестны, но… позже! — объявил он без тени стыда за свою оплошавшую плоть.

Ошеломленная, Иден села и надела халат.

— Я пришлю женщин, вам надо соответственно одеться.

Затем, в последний раз проведя взглядом по ее трепетавшему телу и огорченно моргнув длинными черными ресницами, он хлопнул в ладоши и вышел из комнаты, сопровождаемый улыбавшейся Ксанф.

Как он и обещал, женщины вернулись. Их улыбочек и смешков как не бывало. Иден гадала, понимали ли они, что она не осквернена похотью императора. Облегчение, охватившее ее, было так велико, что она улыбалась им, несмотря на их пособничество разврату. Возможно, «позже» так и не наступит, возможно, Ричард приплывет сюда быстрее, чем Исаак вновь вспомнит о ней. Без сомнения, у него на очереди еще много развлечений.

Желая полностью стереть в памяти последние события, она скинула халат и еще раз окунулась в бассейн. Немедленно услужливые руки были тут как тут, но на этот раз она решительно отвергла их излишнюю навязчивость и вымыла Себя предназначенным для соответствующих целей мягким предметом, напоминавшим непонятный цветок.

Вскоре она была полностью вымыта, умащена маслом и надушена, и рабыни предложили ей темный сладкий напиток в маленьких чашечках. Вначале она отнеслась к напитку с недоверием, но потом увидела, что все пьют его. Он взбодрил ее после купания и пришелся ей по вкусу. Она пыталась узнать у Ксанф название, но так и не разобрала невразумительный ответ девушки.

Когда Иден указала на свои перепутавшиеся волосы, глаза ее охранницы и проводницы ярко вспыхнули. Она щелкнула пальцами, и рабыня подала ей широкий гребень, сделанный из какой-то темной кости и инкрустированный серебром. Ксанф трудилась без устали, однако прошел час, прежде чем ей удалось расчесать спутанные морем пряди длиной в ярд. А Иден отдыхала под ее расторопными пальцами. Что бы ей ни предстояло в дальнейшем, в своем прежнем виде она чувствовала бы себя увереннее. Она надеялась, что по указанию Исаака ей дадут более приличную одежду, чем ее старое, изорванное бурей платье. Она была признательна за заботу о ее теле, хотя и понимала, что это делалось в основном не для ее удовольствия.

Наконец спутанная паутина ее волос была расчесана в ровные ряды. Ксанф с удовольствием наматывала пряди на пальцы и наблюдала, как они сами развиваются, когда их отпускаешь. Теперь она забрала купальный халат Иден и заменила его воздушным невесомым одеянием из тонкого небесно-голубого шелка, с небольшим вырезом на груди, стянутым золотым шнурком. Туалет дополняла короткая рубашка без рукавов, украшенная золотой вышивкой. Легкость и утонченность ее наряда привели ее в восхищение, а надев его поверх белой нижней рубашки, она уже не чувствовала холода.

Ее прежние спутницы вернулись, пока она одевалась, и теперь кивали и улыбались ей с явным дружелюбием. Иден не строила иллюзий по поводу их положения при дворе императора, однако они не были глупыми крестьянскими девчонками, равно как и прожженными шлюхами. Когда они растянулись на кушетках, поклевывая сладости с ярких жестяных тарелок и улыбаясь ей своими любопытными карими глазками, они напомнили Иден гревшихся на солнце тюленей, которых ей пришлось как-то видеть на побережье Англии во время одной из немногочисленных поездок за пределы Хоукхеста. Ей было известно, что Исаак Комнин женат. Мысль о том, что его жена, кто бы она ни была, наверняка знала о существовании бассейна, полного этих греющихся «тюленей», не вписывалась в круг привычных для Иден представлений. Она остро ощутила свою отчужденность.

Ксанф успела достать откуда-то длинную плоскую коробку, которую открыла с особой осторожностью. Внутри располагалось множество ячеек с краской всевозможных оттенков. Ксанф выбрала розовый тон, который начала аккуратно наносить тонкой волосяной кисточкой на щеки и губы Иден. Та, зная, что многие придворные дамы и сама королева Элеонора подкрашивают лицо, сидела спокойно, с интересом дожидаясь результата. Она не шевельнулась, даже когда Ксанф принялась за ее глаза, используя на этот раз другую кисточку и темно-зеленую, почти черную краску.

Когда девушка поднесла ей зеркало, Иден не узнала себя. Никогда ее кожа не казалась такой тонкой и не блестела так мягко, никогда глаза не были такими большими и таинственными, как теперь, после ворожбы этой кипрской колдуньи. Она не могла не восхититься своим новым обликом — она выглядела раскованно смелой… даже немного опасной. Улыбка промелькнула на ее губах; она выглядела женщиной, знавшей, как завоевать мир. Вдруг, по непонятной, но наверняка уж недоброй причине, перед ее мысленным взором возник образ Тристана де Жарнака, который с такой нестерпимой снисходительностью говорил о ее неопытности и бессилии. Ну а он, конечно, может все! Нахмурившись, она тряхнула головой.

Ксанф, которая очень гордилась своим искусством, понадеялась, что нахмуренные брови не имеют отношения к ее трудам, и нанесла последний штрих, тронув розовым маслом виски Иден и ложбинку на ее груди. Затем она с величайшей серьезностью несколько раз обошла вокруг, поправляя расшитую золотом безрукавку, и наконец тихонько запела, что было знаком ее полного удовлетворения. Потом, исправив кое-какие недостатки в собственном облике, она знаком показала, что пришло время покинуть купальню.

Когда они вышли из жаркой, наполненной паром комнаты, Иден вдруг охватило неприятное предчувствие. Куда ее ведут? Возможно, Исаак восстановил свою мужскую силу. Следуя за уютно покачивавшейся спиной Ксанф вниз по высеченным в скале ступеням, она ломала голову, что будет с ней и ее товарищами, находившимися в темнице. Она ничего не ела со времени кораблекрушения. Кормили ли других пленников? Насколько сурово собирается обойтись с ними император? Как много времени понадобится Ричарду, чтобы найти потерянную невесту? И как он поступит, когда найдет ее: поплывет дальше или выберет подходящий момент, чтобы освободить ее подругу и придворную даму?

Они поднялись по крутой лестнице и оказались в просторном зале, яркое убранство и размеры которого просто ошеломляли после мрачной тесноты подземелья и духоты банной комнаты. Зал был длинным, с высоким сводчатым потолком. С одной стороны он выходил на широкую крепостную стену, от которой его отделял ряд разных колонн с затейливыми пролетами в восточном стиле. Стены задрапированы янтарным сукном, вдоль них стояли скамьи, украшенные великолепной резьбой. На некоторых из них расположились смуглолицые люди, одетые в свободные туники из дорогой ткани. Другие стояли небольшими группками, разговаривали, пили вино и смотрели на море. Отсюда, из роскошных покоев, открывался живописный вид на бухту, оказавшуюся столь негостеприимной для английских кораблей. Многочисленные стражники, стоявшие по периметру зала, были одеты в короткие тоги с кожаными нагрудниками на манер римских солдат. Иден, к своему огорчению, заметила среди них ухмылявшуюся рожу своего вчерашнего обидчика. Он еще не заметил ее, поэтому она сочла за лучшее отвернуться в сторону моря, пока шла вслед за Ксанф через длинную комнату.

Сейчас оно было тихим, поверхность воды невинно поблескивала, ярко-голубая, как глаза ребенка. Королевская галера стояла на якоре на выходе из гавани, а немного дальше, к юго-востоку, на зубьях скал торчали жалкие останки разбитых судов. Иден от всей души помолилась за безопасность ее друзей.

В дальнем конце зала восседал во главе своего двора Исаак Комнин. Он развалился на широком пурпурном троне, возвышавшемся на помосте. Позади трона играл на своей лире очаровательный мальчик, виноградные листья по-прежнему украшали его голову. Несколько придворных советников, которых Иден уже видела раньше, окружали помост сидя или стоя, в зависимости от своего возраста и положения. Она предпочла не отвечать на их похотливые взгляды. Приближающаяся пленница привлекла внимание Исаака.

— Вы можете сидеть в моем присутствии, — великодушно предложил он.

Сержант принес низкий табурет, и она села, держась прямо и сложив руки на коленях; без тени улыбки она ответила на взгляд императора. Заинтересованные придворные примолкли.

— Есть кое-что, что вы могли бы для меня сделать, — без долгих проволочек заявил Исаак.

— В самом деле? — Она пыталась прочитать мысли на его приветливом, но непроницаемом лице.

— Изящная галера, появившаяся в моих водах… она принадлежит Ричарду Английскому. На ней находятся его невеста и его сестра, бывшая королева Сицилии. Я направил этим коронованным особам мое послание, приглашающее оставить сомнительные удобства их полуразбитого судна и стать желанными гостями. Однако леди Джоанна сочла нужным отказать мне, она попросила лишь пресную воду для находящихся на корабле и заявила, что предпочитает остаться там, где она есть. — Исаак нахмурился. Здесь, на Кипре, он создал идеальную империю. Она была богатой, прекрасной и неприступной и находилась под защитой самого великого султана Саладина. А он, Исаак Комнин, был ее абсолютным властелином.

Его обеспокоила весть о появлении в водах Средиземноморья огромного флота франкских галер. Но его озабоченность еще больше возросла после удачного прибытия корабля с Джоанной и Беренгарией. Исаак никогда не отказывался от выгодной сделки, а при наличии таких заложниц можно было с уверенностью рассчитывать на успех. И он очень хотел вытащить на берег эту королевскую рыбу, зашедшую в ее гавань.

— Вы известите королеву Джоанну, сообщите ей, что вы здесь в безопасности и довольстве и что ей следует принять приглашение и поскорее сойти на берег.

Иден не смогла скрыть иронической усмешки. Неужели этот вороватый, распутный деспот надеется, что она не задумываясь приведет своих друзей, а затем станет его наложницей?

Он продолжал:

— Нет ли при вас какой-нибудь безделицы, которую она смогла бы опознать? Что-нибудь уцелевшее после шторма?

Ее улыбка стала жесткой:

— У меня было кое-что… маленький золотой крестик, однако его забрал не шторм… а капитан вашей гвардии.

Вежливая маска немедленно выразила озабоченность, розовый язык огорченно щелкнул за выпуклыми зубами.

— Мне очень жаль это слышать. Я прикажу немедленно вернуть его вам.

— Нет нужды посылать такой знак, — мягко проговорила она, — я умею писать, и принцесса узнает мою руку.

Исаак был поражен.

— Неужели? Необычное достоинство для жителя Англии, а для женщины — просто неслыханное. Поздравляю вас. Сейчас принесут все необходимое для письма, — сказал он, не отрывая взгляда от ее груди и думая не о белых бумажных листах, а, скорее, о белых простынях.

Иден скромно ждала. Она ощущала на себе, как тогда в бане, направленные со всех сторон любопытные взгляды. Маленький музыкант сфальшивил, и император, повернувшись, дал ему затрещину. Мальчик расплакался и был отослан прочь. Вслед за этим вновь появился вчерашний писец, так же нагруженный переносной доской для письма, которую он поставил перед ней вместе с пергаментной бумагой, чернилами и песком.

Иден отдавала себе отчет, перед какой неприятной дилеммой она оказалась. Если письмо будет послано, возможно ли, что под его влиянием хитрая Джоанна забудет об осторожности и сойдет на берег? А если она откажется писать, какова будет ее участь в руках разъяренного Исаака? Если бы найти какой-то способ предупредить находившихся на галере, чтобы они не доверяли императору! Она осмелилась потянуть время, подбирая юбки, аккуратно снимая расшитую золотом накидку, как бы оберегая их от нечаянных чернильных пятен, и тщательно приглаживая волосы.

— Что я должна написать, ваше императорское высочество? — смиренно спросила она, впервые придав своему взгляду некоторое подобострастие.

— Я оставляю это на ваше усмотрение, главное — убедить их высадиться на берег. Если позволите, я хотел бы, однако, взглянуть на письмо, когда вы закончите. Я, — добавил он деликатно, — очень увлечен изучением языка франков и стараюсь не упускать любую подходящую возможность.

Его дипломатия вызвала у Иден улыбку. Улыбка стала шире, когда она медленно приступила к составлению послания. Иден придумала способ, не сложный, но который почти наверняка возбудит опасения у Джоанны и особенно у Беренгарии. Она склонилась над доской, не заботясь о том, что ее грудь в вырезе рубашки представляет соблазнительную картину для Исаака.

Работа пристального внимания; уже несколько недель она не держала пера в руках, но все же была уверена в своей каллиграфии. В свое время Стефан и отец Бенедикт хорошо ее обучили.

«Моей возлюбленной сеньоре, принцессе Беренгарии Наваррской, — писала она. — Я глубоко опечалена тем, милостивая госпожа, что я и многие другие пребывают в достатке и благополучии как гости его милости императора Кипра, а вы и достойная леди, сестра моего государя, королева Сицилийская, должны терпеть лишения, оставаясь на борту корабля. Поэтому осмелюсь просить вас отбросить ваши сомнения и присоединиться к нам для нашего успокоения. Ибо здесь вас ожидает поистине королевское гостеприимство, в чем я могу поклясться всеми святыми и прахом моего возлюбленного отца, сэра Хьюго де Малфорса, барона имения Стакеси, что в Кенте».

Добавлять в конце письма титулы и родословную было в порядке вещей, а у императора после ознакомления со списком пленников не было поводов сомневаться, что она в действительности дочь барона Стакеси, так как она заявила о наследовании этого титула. Теперь она благодарила небо за этот неожиданный порыв озорства. Без сомнения, у высокородных леди будет серьезная причина для раздумий. Она присыпала письмо песком и с улыбкой вручила его Исааку.

Он взял его и быстро прочитал.

— У вас прекрасный почерк, леди, и изложено все превосходно. Примите мою благодарность. А теперь вас проводят в комнату, которую вы будете занимать как моя гостья. Еду вам принесут прямо туда.

— Есть еще одно дело, ваше императорское высочество, — заколебалась Иден.

Исаак просиял:

— У вас есть желание? Говорите.

— Это касается пресной воды для галеры королевы Сицилии. Мне представляется, что вы обретете полное доверие к себе, если будете столь великодушны, и доставите туда воду.

Лицо императора вновь стало непроницаемым, глаза подернулись пленкой.

— Не сомневаюсь, что вы совершенно правы, миледи Хоукхест, — сухо проговорил он.

— Ну, тогда вы…

Улыбка вернулась, хотя менее лучезарная, чем раньше.

— Я уверен, что вам понравится ваша комната. Вопрос решен. Я надеюсь, к общему удовольствию. Ксанф в вашем распоряжении, когда появится малейшая необходимость услужить вам.

Ее недвусмысленно отсылали. Ничего не оставалось, как последовать за вечно улыбавшейся Ксанф. Ясно было, что Исаак не даст Джоанне воды — он намеревался выманить пассажиров галеры на берег, где они станут пленниками.

Комната, предназначенная для Иден, находилась в верхней части одной из крепостных башен. Ксанф провела ее внутрь и вышла, заперев за собой дверь. Иден подавила в себе бесполезный гнев, вызванный тихим скрежетом поворачивавшегося ключа, и огляделась. Просторная комната оказалась, как и пообещал Исаак, очень уютной — декоративная в пурпурно-золотистых тонах и устланная мягкими коврами. Главным предметом обстановки была громадная, богато украшенная кровать, стойки которой были покрыты резьбой, изображавшей занятых эротическими играми римских богов. Тяжелые шелковые занавеси были из тирского пурпура, толстый матрас набит мягкой шерстью, на нем лежали подушки и покрывала, расшитые драгоценным бисером. Кровать явно предназначалась для двоих, и у Иден не было сомнений, с кем ее придется разделить. Весь остаток дня она со страхом ожидала его появления. Он не приходил. К концу дня она немного расслабилась. Облокотившись на подоконник, она неотрывно смотрела сквозь шпалеры, закрывавшие оконный проем, к счастью, обращенный к морю. Она могла видеть даже королевскую галеру, стоявшую у мыса. Иден сказала себе, что каким бы страшным ни казалось ей ее будущее, до тех пор, пока она сможет видеть этот стойкий маленький кораблик, она будет сохранять надежду и присутствие духа.

Когда появилась Ксанф с тяжело нагруженным подносом, даже предполагаемые посягательства императора отступили на второй план. Она никогда не была так голодна. На подносе находилось блюдо с рисом, приправленным овощами и специями, перемешанным с сочными кусочками мяса, таявшими на языке. К нему было подано несколько пикантных соусов и тонко нарезанные ломтики хлеба, почти белого, с дырочкой посередине. Вино было крепким, яркого рубинового оттенка, оно отвлекло Иден от печальных мыслей. К тому моменту, когда она съела все, что смогла, закончив восхитительными свежими апельсинами, ее голова затуманилась, и она могла думать только о сне.

Она сонно вскарабкалась на кровать, и последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в забытье, было висевшее над ней большое, прекрасно отполированное зеркало, укрепленное на столбах балдахина, по которым скакали и преследовали друг друга толпы богов и богинь. Она встретила свой собственный удивленный взгляд и почти мгновенно уснула.

Сновидения, посетившие ее той ночью, были отрывистыми и бессвязными. Как ни странно, в них не присутствовал Исаак Комнин. Вместо него фигурировал Стефан, и она вместе с ним, в первые дни их супружества. Она видела дорогое сердцу лицо, плывущее над ней и озаренное любовью. Он был готов овладеть ею, каждая частичка ее изголодавшегося, истомившегося тела тянулась к нему… и вдруг он пропал. Стефана больше не было, его сменило другое лицо, сардоническое и отчужденное, его холодные застывшие черты отказывали ей в наслаждении… однако в глубине прозрачных глаз она различила какое-то обещание, которое было очень важным для нее, но которое она не могла понять. Она должна узнать, что все это значит! Должна! Но, увы, так же, как прежде со Стефаном, видение стало быстро расплываться, и лицо исчезло, прежде чем она сумела распознать черты или понять его намерения.

Когда, уже довольно поздно, она проснулась, хорошо отдохнувшая, она в первый момент не сразу сообразила, где находится: на корабле, на берегу или на холодном полу темницы — так быстро менялась ее судьба. Потом она увидела над собой отражение, и сразу же все стало ясно.

Итак, он не приходил. Иден вновь горячо поблагодарила святую Магдалину. Вскоре улыбавшаяся Ксанф подала ей завтрак. Вместе с хлебом, вином и холодным мясом на подносе находилась маленькая коробочка сандалового дерева. Заинтригованная энергичным кивком Ксанф, она открыла ее и ахнула от удивления. Внутри, на маленькой шелковой подушечке, лежали изумруды, которые Джоанна подарила ей в Мессине. Исаак, несомненно, забрал их из добычи, награбленной на берегу. Она не могла не восхититься игрой фортуны, которая вернула ей драгоценности. Рядом с ними она заметила тонкий свиток пергамента и немедленно сломала печать.

«Моя леди, я искренне огорчен, что некоторое время мы не сможем видеться. Я покидаю вас, чтобы подготовить остров к визиту вашего короля. Вы сможете получать любые удовольствия до моего возвращения, которое, я надеюсь, будет быстрым». Дальше следовала затейливая подпись Исаака.

Пока восхищенная Ксанф надевала драгоценные камни на ее шею и запястье, Иден обдумывала послание императора. Приготовление острова к визиту Ричарда могло означать только приготовление к войне. Она почувствовала укол страха. Поддерживаемый мечами ислама, Исаак вполне мог одержать победу в этой войне. А такую помощь он несомненно получит: для Саладина было бы чрезвычайно выгодным разгромить флот Ричарда прежде, чем тот достигнет Святой Земли.

Она поднялась с постели, подошла к окну и взглянула на голубую бухту. Галера по-прежнему виднелась позади недружелюбных скал. Глаза Иден расширились: что-то на галере изменилось. Радостно вскрикнув, она поняла, что стало по-другому. Джоанна подняла на главной мачте свой личный флаг. Это означало, что она на борту и пока флаг будет поднят, королева Сицилии будет там оставаться.

Переведя взгляд на берег, она увидела, что там тоже произошли изменения. Пустынную до недавнего времени полосу пляжа усеивали суетившиеся фигурки, каждая из которых трудилась с бешеным остервенением. Это были вездесущие гвардейцы Исаака, и они возводили что-то вроде стен из дерева и камня. Приглядевшись, она поняла, что они используют обломки английских кораблей и куски скал, упавшие сверху. Они складывали их в укрепления. Против кого? Конечно, не против моря. Похоже было, что Исаак намерен хорошо подготовиться к встрече гостей. Следующие несколько дней со все возраставшим страхом и огорчением Иден наблюдала, как поднимается стена на берегу. Эта стена становилась угрожающим символом безнадежности ее положения. День за днем она росла, лишая Иден надежды на освобождение.

Уже пошла третья неделя ее заточения, когда Иден начала от нечего делать прикидывать в уме различные способы побега. До сих пор у нее не было даже малейшей возможности. Ее все время держали взаперти. Даже для облегчения естества был предусмотрен закрываемый люк за занавеской в углу комнаты. Можно было предположить, что ей удастся побороть хрупкую Ксанф, но за дверьми постоянно дежурили трое вооруженных стражников. А если бы она вздумала выпрыгнуть из окна, то неминуемо разбилась бы насмерть на острых камнях. Попытавшись проникнуть в сточную трубу, она бы застряла и сгнила там, поскольку и люк и сам сток были слишком узкими.

Оставалась только дверь. И она могла лишь таращиться на эту преграду, словно ожидая, что деревянные доски оживут и откроют ей некую тайну.

Иден мрачно глядела на все еще кипевшую работу по возведению крепостного вала. Теперь солдаты складывали туда все, что попадалось под руку. В ход пошли сундуки, двери, стойки кроватей, настилы, статуи и куски корпусов древних кораблей — все это складывалось в кучу, а затем уплотнялось ударами железных колотушек.

Иден казалось, что это забивают гвозди в ее гроб. Ксанф, которая служила своей госпоже-пленнице с преданностью, напоминавшей о Хевайсе, и коротала недели напролет за обучением Иден греческому языку, не могла найти объяснения постоянной грусти последней. Она считала Иден счастливейшей, впрочем, так же и прекраснейшей из всех высокородных дам, которую так выделил сам император. Она все время старалась увести Иден от окна и предложить ей взамен зеркало, в надежде как-то отвлечь и развеселить ее, и была немного огорчена отсутствием интереса у своей подопечной к притираниям, духам, краскам и украшениям, которыми она надеялась ее соблазнить.

Но вот настал момент, когда долгая вахта наконец завершилась. Проснувшись утром 6 мая, Иден увидела флаг Львиного Сердца, радостно трепещущий на мачте галеры Джоанны. Сомнений быть не могло: король Ричард приближался.

Внизу на пляже активность достигла апогея. За воздвигнутыми укреплениями маршировали отряды кипрских солдат, грозно ощетинившиеся мечами и копьями. Некоторые размахивали кривыми лезвиями сарацинских мечей — скимитар. Один удар этого страшного оружия мог легко срезать волосок с головы человека или напрочь снести саму голову. В середине отряда верхом на великолепном жеребце двигалась плотная целеустремленная фигура — лиловый плащ развевался, голос звенел, выкрикивая команды. Исаак Комнин вернулся, чтобы возглавить оборонявшуюся сторону. Он выстроил своих людей в линию позади крепостного вала, который был теперь выше человеческого роста и в десять раз прочнее. Солнечные лучи вспыхивали на оружии и доспехах.

Движение на восточной стороне горизонта привлекло ее внимание. Приближался первый корабль английской флотилии — огромная каррака, ряды весел которой вспенивали воду, а палуба и надстройки были заполнены людьми, чьи длинные щиты ярко горели на солнце. Иден задохнулась от счастья и издала громкий радостный крик. Удивленная Ксанф поспешила к ней. Теперь море уже кишело кораблями: галеры, карраки, галеасы были увешаны флагами и вымпелами и заполнены готовыми к бою пехотинцами и лучниками.

— А-а-ай! — завопила Ксанф, крестясь одной рукой и удерживая свое покрывало другой.

— Это не дьявол, девочка, это всего лишь король Ричард, который пришел забрать то, что принадлежит ему. Если, конечно, он сможет, добавила она про себя, обозревая неподвижные ряды киприотов, мавров, турок и греков на берегу.

Ксанф, которая предпочла бы дьявола, чьи пути были ей ведомы, застонала и села на пол, раскачиваясь и бормоча молитвы и заклинания против злых сил.

Глядя на нее с добродушным сожалением, Иден вдруг почувствовала, что в голове у нее зреет новый план. Если судить по суете снаружи и по полной растерянности Ксанф, никто сегодня не будет особенно заботиться об охране пленницы.

Она не отрывала глаз от плачущей девушки, и ее план вырисовывался все четче.

— Встань, — резко произнесла она. — Снимай платье и плащ!

Ошеломленная, Ксанф прекратила плакать. Иден быстро сняла свое голубое платье, швырнула его всхлипывавшей девушке и бросилась к ящичку из сандалового дерева, где лежали краски для лица и небольшое бронзовое зеркальце. Кроме того, там лежали изумруды. Ксанф, привыкшая повиноваться и совершенно подавленная страхом перед Львиным Сердцем, которым мать пугала ее всего несколько лет назад, покорно сняла с себя одежду. Иден нанесла ореховую краску на лицо, шею и грудь, а также на руки и ноги. Затем подвела глаза, намазала ресницы черно-зеленым составом и придала губам темно-красный оттенок. Результат превзошел все ожидания. Она застегнула на шее изумрудные бусы, опустив их пониже на грудь. Подобрав сброшенное Ксанф платье, она быстро надела его. Потом плотно обвязала голову покрывалом, как не однажды делала Ксанф, и накинула сверху капюшон черной джеллабы.

Наконец Иден взглянула в зеркало. Ее было не узнать. Правда, она не очень походила на Ксанф, но все же надеялась, что сможет сойти за нее в общей неразберихе. Иден приложила палец к губам, взяла пустой поднос из-под своего завтрака и быстро направилась к двери, пока страх еще не сковал ее и она не передумала.

Сзади послышался стон Ксанф. Она все еще не оделась. Иден вернулась и встряхнула ее за плечи:

— Ты должна сидеть тихо! Должна!

Она не осмеливалась подумать о том, как Исаак может наказать девушку… но кто знал, кому придется уцелеть к концу дня и какое понести наказание?

Она укрыла дрожавшую девушку своим платьем, ободряюще улыбнулась ей и тихонько постучала в дверь, как делала Ксанф, когда хотела выйти наружу. Казалось, ключ будет поворачиваться бесконечно, скрежет терзал ее нервы. Дверь открылась. Иден проскользнула, не слишком быстро, мимо стоявшего в дверях стражника, низко опустив голову и держа поднос перед грудью. Он не мог разглядеть ее лица. Другой стражник стоял в начале лестницы. Он был поглощен созерцанием происходившего на берегу через узкое пространство между зубцами стены. Возбужденным голосом он позвал своего товарища, который вновь закрыл дверь, запер ее и присоединился к прерванному занятию. Иден тем временем уже спустилась до середины лестницы.

Один поворот. Другой. И вот она уже внизу. Перед ней оказалась низенькая дверь. Очевидно, она уже спустилась до уровня моря. А дверь, конечно, вела на берег.

Но нет, это было совсем не то место, где ей хотелось бы оказаться. Ей совсем не улыбалось очутиться в гуще сражения. Она предпочла бы остаться где-нибудь в замке, найти поблизости место, где можно было бы спрятаться и дождаться победы той или иной стороны. Возможно, ей даже удастся как-то пробраться на английский корабль. Это нужно было сделать быстро, единственный шанс нельзя было упускать, несмотря даже на то, что у нее не было четкого плана действий.

Она посмотрела вдоль длинного прохода. Совсем близко за соседним поворотом послышались грубые мужские голоса. Она развернулась и заспешила обратно той же дорогой, что и пришла. Позади раздались приветственные оклики. Солдаты, должно быть, узнали темно-синюю джеллабу Ксанф. Пока они не догнали ее, она обернулась и помахала им. Солдат было четверо. Один тоже помахал ей в ответ. Она быстро пошла дальше, слыша стук своего сердца. Больше ее не окликали. Вдруг она заметила маленькую дверь под лестницей. Выбора не было. Она открыла ее и вышла на дневной свет.

Она оказалась на широкой дорожке, позади возвышался замок, а перед ней расположился отряд кипрских солдат верхом на лошадях. Она могла видеть только их спины, поскольку всадники пристально смотрели в сторону моря.

Они находились примерно на полпути вниз, к пляжу, и сразу же за широкой площадкой, занятой людьми и лошадьми, тропинка сильно сужалась. На мгновение она была парализована. Солдаты, которые шли за ней, вот-вот должны появиться. А она могла двигаться только вперед. Если она побежит по тропинке налево, вдоль утеса, ее непременно увидят или услышат. Если побежит направо, то окажется у ворот крепости и наверняка наткнется на других солдат.

Она быстро побежала наискосок за спинами верховых наблюдателей. Если только ей удастся достигнуть края утеса, прежде чем из прохода появятся остальные… Едва успев остановиться у крутого обрыва, который она чуть было не приняла за пологий спуск, Иден медленно, разорвав в нескольких местах джеллабу, перелезла через выступ утеса. Секунду она висела на руках, а затем, нащупав ногой твердую и достаточно широкую опору, она осторожно перенесла на нее весь свой вес и опустила руки.

Она оказалась на узком карнизе как раз над дорогой. Видеть солдат она не могла, но хорошо слышала их голоса. Ей было слышно, как те, что вышли из замка, приветствовали своих товарищей и направились по тропинке к берегу. Она взглянула вниз. Утес был высотой футов в шестьдесят и достаточно крутой. Спуститься было довольно сложно. Однако не подлежало сомнению, что она не могла здесь оставаться. Рано или поздно кто-нибудь из находившихся внизу поднимет голову и заметит ее. Тогда они могут даже броситься ей на помощь и начать снимать ее с этого опасного насеста. Ну а если ей самой удастся спуститься, то вряд ли ее ожидает теплый прием со стороны Исаака и его войска.

Теперь ей хотелось снова оказаться там, где она находилась до сих пор, и встретить превратности войны за стенами крепости. Здесь, на открытой и опасной площадке, она была такой же пленницей, как и в пурпурно-золотой комнате.

Она вновь взглянула на солдат. Все они, отойдя вверх по склону на приличное расстояние от своего бастиона, смотрели на море. Исаак тоже был среди них на великолепном коне. Многие стоявшие в шеренгах начали топтаться и переговариваться. Они явно нервничали, несмотря на все старания командиров привить им по-настоящему твердую римскую военную дисциплину.

Движение раскрашенных галер стало активнее. Львиное Сердце тоже отдавал боевые приказы. Маленькие серебристо-серые фигурки в конических шлемах высаживались в многочисленные лодки и устремлялись к берегу. Когда они увеличились в размерах, Иден рассмотрела, что находившиеся впереди были вооружены арбалетами — смертоносным и беспощадным оружием, на которое сам римский папа наложил запрет как на не подобающее христианам.

Почти сразу же как она отметила этот факт, люди Исаака, стоявшие в первых рядах, начали валиться с ног на землю, крича в страшной агонии, когда зазубренные арбалетные стрелы пробивали им ребра. Английские арбалетчики открыли огонь сразу же как подошли на достаточную дистанцию. И эта дистанция, как поняла Иден, была гораздо больше, чем у легких луков солдат Исаака. Сей очевидный факт вселил в нее большую надежду, чем можно было предположить. Она начала лихорадочно спускаться по неровному и обрывистому утесу. Если англичане выиграют первую стычку — а дьявольские арбалеты могли оказать им такую услугу — и если ей удастся оказаться на берегу в нужный момент… тогда появлялся шанс добраться до одной из лодок и попасть на королевскую галеру.

Но гораздо более вероятно было, что ее собьет с утеса какая-нибудь стрела — английская или киприотская, — но она не думала об этом. Она сосредоточила все внимание на спуске, чувствуя каждую трещинку и ложбинку скалы, и изредка бросала испуганный взгляд на то, что происходило внизу.

Атакующие высадились из своих лодок и устремились вперед с мечами в руках. Сам Ричард, с искаженным от ярости лицом, был их предводителем. Они легко разделывались с великолепным укреплением, десятками перелезали через него, пока арбалетчики перезаряжали свое оружие под прикрытием длинных щитов. Киприоты, которые отважились встать на защиту дела рук своих, вскоре лежали мертвыми — глотки их были перерезаны безжалостными захватчиками.

Битва продолжалась — это были пока отдельные стычки, но Иден не приходилось раньше видеть ничего подобного. Ужас ее был так велик, что ей и в голову не приходило, что битва может докатиться до нее. Она не сомневалась, что если даст волю страху и состраданию, то неминуемо погибнет.

Прильнув к скале, она позабыла даже о молитве, глядя на то, как внизу гибнут люди. Киприоты утратили боевой дух, и оборона их развалилась, несмотря на страстные призывы Исаака к сопротивлению.

Сейчас она находилась всего в тридцати футах над ними и не собиралась опускаться ниже. Она уже могла различать знакомые лица среди дерущихся, прежде всего самого Ричарда, наносившего могучие удары своим страшным мечом. Лицо его было перекошено, зубы оскалены, он упивался вкусом битвы. Иден видела, как он убил четверых киприотов за столько же минут. Трое умерли от меча — двое несчастных поражены в грудь, один в живот. Четвертый лишился головы в один ослепительный миг, не успев осознать своей потери, — так быстро взмахнул Львиное Сердце боевым топором. Иден не могла больше смотреть на него. Хотя она и знала, что резня, невольной свидетельницей которой она сейчас являлась, имела своей целью спасение несчастных людей, что-то изменилось в ее восприятии героев и их деяний. Теперь она увидела героев, но эти герои были не такими, как Иден представлялось раньше.

Вдруг до ее ушей донесся дикий рев. Она повернулась и вновь отыскала взглядом Ричарда — шлем его был разрублен, а сам он упал на колени под яростным натиском турецкого капитана. Его меч, отведенный для удара, уже не мог отразить занесенного сверкавшего полумесяца турецкой скимитары.

Вдруг словно яркая вспышка промелькнула между сражавшимися. Быстрая фигура метнулась из-под ног, и король, невредимый, упал навзничь в тот момент, когда кинжал вонзился турку в горло. Скимитара опустилась, отклонившись от выбранного пути, и потерявший силу удар пришелся в плечо спасителю. Иден жалобно вскрикнула, когда Тристан де Жарнак покачнулся и зажал рукой рану, из которой хлынула кровь.

Тотчас его окружили лейтенанты, возникнув ниоткуда, подобно своему командиру. Уилл Баррет прикрыл один фланг, неизвестный Иден рыцарь — другой, а дородный Джон де Валфран защищал де Жарнака со спины. По меньшей мере десять человек бросились к королю, который взревел еще яростнее, поскольку ненавидел быть побежденным — ведь это случалось крайне редко. Иден услышала, как он прокричал, обращаясь к де Жарнаку, слова благодарности, после чего раскрутил над головой свой страшный топор и снова кинулся в водоворот битвы.

Уилл Баррет привязал левую руку де Жарнака к его торсу, и тот продолжал сражаться — рука, державшая клинок, осталась неповрежденной. Не было заметно, что он обращает внимание на боль. Тем не менее Иден не могла смотреть на его искаженное лицо. Чужую боль труднее переносить, когда знаешь человека, который страдает. Она укоряла себя за то, что была не очень любезна с ним раньше, молилась, чтобы он не погиб из-за своей безрассудной отвага. Ей хотелось сейчас прикоснуться к нему.

Но смерть уже большей частью собрала свою дань. Солдаты Исаака отступили, их боевой дух был сломлен. Они выстрелили последний раз из луков, уже от подножия утеса, однако английская броня была крепка, и крестоносцы выдергивали стрелы из своих доспехов, как колючки шиповника. Кое-где бойцы еще сходились врукопашную, жестокие, калечащие удары наносились чаще всего по руке, державшей клинок, чтобы одним разом лишить противника средств и тяги к жизни. Почти весь берег стал кровавой ареной, где лежали мертвецы и тяжелораненые с разрубленной плотью и торчавшими наружу костями. Кровь. Сверкавшая на песке под солнцем кровь, вместе с которой вытекала жизнь, — это, как поняла или, скорее, ощутила Иден, зрелище, которое теперь будет все время преследовать ее. Как во сне, она заметила тяжелую арбалетную стрелу, глубоко вонзившуюся в утес около ее локтя.

Она почти позабыла о собственной безопасности. Как будто она была невидимой здесь, наверху, цеплявшаяся за шершавый камень в ожидании, когда все кончится. К ужасу Иден, несколько солдат Исаака смотрели прямо на нее. Они размахивали руками и кричали что-то непонятное. Было, однако, ясно, что они имели добрые намерения. Двое начали карабкаться на скалу. Остальные присоединились к общей массе отступавших, которые поднимались к городу всеми возможными тропками. Те, которые пошли по дороге, достигли вершины утеса раньше, чем двое других успели добраться до нее. Сомнений в том, что она будет спасена помимо ее воли, не оставалось.

Закрыв глаза, она застонала. Можно было попытаться позвать де Жарнака или Уилла Баррета, но как докричаться до них в общем шуме, сопровождавшем отступление целого войска? Она подумала об этом слишком поздно. Иден позволила солдатам захватить ее, не произнося при этом ни единого слова. Она не сопротивлялась, когда ее втянули обратно на дорогу, а один из них сорвал с нее капюшон и покрывало, озадаченный ручейками краски, стекавшей по щекам. Она лишь наклонила голову и заплакала. Еще никогда ей не было так грустно и обидно, и никогда она не чувствовала себя такой одинокой. Сейчас они могли сделать с ней все, что им захочется.

Пока Иден стояла на дороге, окруженная недоумевавшими киприотами, снизу подоспел еще один отряд, солдаты которого громко выкрикнули имя Исаака. Сам император следовал за ними по пятам, его великолепие потускнело, так же, как и его запятнанный кровью клинок. Завидев маленькую группу, он немедля натянул поводья. Коротко взглянув на Иден, он отдал приказ одному из всадников. Тот быстро спешился и, бесцеремонно схватив ее, взвалил поперек спины лошади, после чего вскочил в седло позади нее. Последовало еще несколько коротких приказов, и маленький отряд помчался дальше. Исаак отступал и не преминул захватить с собой свою пленницу, если уж у нее хватило ума повстречаться с ним на дороге.

Победившие крестоносцы не преследовали врага, их все еще сдерживал на берегу последний отряд киприотского гарнизона, прикрывавший отступление императора.

Они так быстро пронеслись по улицам Лимассола, что Иден при всем желании не могла составить впечатления о столице. Путешествие было коротким и стремительным, целью его была деревенька Кайлами на виноградных склонах горы Трудос, в пяти милях от города.

Похоже было, что Исаак заранее подготовился к отступлению, так как к их приезду лагерь посреди виноградников был уже разбит. Войска приветствовали императора. Жители Кайлами, которые безучастно наблюдали, как солдаты разграбляли запасы их продовольствия, насиловали их дочерей, топтали посевы их винограда, не присоединились к приветствиям.

На склоне горы было так тихо и тепло, что это опровергало саму возможность войны и крови. Иден, отрешенную и оцепеневшую, отвели в шатер императора. Если бы она могла воспринять окружающее, то несомненно была бы потрясена увиденным. Шатер изнутри походил на шелковое золотое поле, усеянное цветами и порхающими птицами, сверкавшими всевозможными красками. Ее провели внутрь с такими церемониями, как в дворцовые покои, и действительно, если судить по обстановке, походный шатер мало чем уступал дворцу. Он был разделен на три обособленных помещения; главная комната казалась сказочной пещерой со стенами из драгоценных камней, в глазах рябило от обилия ярких подушек и ковров. Иден оставили там одну, хотя она, конечно, догадывалась, что снаружи поставлена охрана. Она прилегла на пуховые подушки и уставилась в пространство, в ее сознании все еще мелькали видения битвы.

Неожиданно выяснилось, что у нее есть компания. Из-за стоявшего в углу стола на нее серьезно смотрели два блестящих глаза, полускрытых черными кудрями. Это был маленький музыкант Исаака. Он нерешительно улыбнулся. Сделав над собой усилие, она улыбнулась в ответ и протянула ему руку. Мальчику было не больше десяти лет. К счастью, он находился в безопасности во время сражения. Когда Иден пришла в себя настолько, что стала осознавать свою относительную безопасность в настоящий момент, она велела мальчику принести воды, чтобы смыть остатки своего маскарада. Как выяснилось, его звали Спиридон.

Обмен именами был единственным удачным опытом общения, мальчик, похоже, не понимал немногие известные Иден греческие слова. Зато он мог играть на лире, чтобы развеять ее печаль, что он и сделал. Иден пришлась по душе его игра и тихое пение, отвлекавшие от шумной суеты снаружи, которой сопровождались приготовления Исаака к завтрашней решающей битве с Львиным Сердцем. По этому случаю он направил английскому королю послание, чтобы тот не слишком преувеличивал значимость своей ничтожной победы при высадке.

Спиридон исполнил несколько томных кипрских любовных песен, на что Иден ответила, все более уверенно аккомпанируя себе на лире, несколькими балладами Кретьена де Труа, хорошо известными везде, где побывали крестоносцы. Они приятно, спокойно проводили время. Однако вскоре все кончилось. Остался только страх.

Когда солнце, приобретя тревожный темно-красный оттенок, стало заходить за гребень горы и последние его лучи окрасили кровью стены шатра, внутрь быстро вошел Исаак Комнин. Он выглядел весьма довольным собой, и, похоже, его вполне устраивала зловещая естественная подсветка. Он погладил Спиро сначала по голове, а затем по нежной щеке. Ребенок улыбнулся в ответ столь же эмоционально, как только что исполнял любовные песни. Иден почувствовала вполне понятное отвращение.

— Можешь еще поиграть для нас, Спиро, пока мы будем закусывать, — разрешил император, с улыбкой глядя на свою дважды пойманную пленницу. Она ожидала вспышек гнева и была немало удивлена.

Вереница слуг, черных и белых, появилась с блюдами изысканно приготовленных даров острова. Иден не хотелось есть, но Исаак обнаружил недюжинный аппетит. Он не производил впечатления человека, потерпевшего поражение. Поглядывавшие на Иден поверх кубка глаза влажно блестели. Утолив один голод, он незамедлительно начал испытывать другой. Кроме того, он хотел получить плату за подаренные изумруды. Своим подарком он рассчитывал добиться наконец ее благосклонности. Если бы удалось овладеть Иден до начала битвы, он сражался бы как бешеный волк. Быстро поднявшись и подойдя к ней, он опустился рядом на подушки. Затем сделал знак Спиро подлить еще вина.

Край его лиловой мантии накрыл одежду Иден, блестящие глаза пожирали ее. Иден осторожно поджала под себя ноги и села очень прямо. Итак, час расплаты пробил. Она устало подумала, что хорошо бы сейчас иметь какое-нибудь оружие — скажем, кинжал или острый нож. Она еле пригубливала вино, в то время как Исаак пил много и с удовольствием. Иден с надеждой взглянула на кувшин с вином. Может быть, ее спасение в нем? Исаак поощрительно улыбнулся ей. Она вела себя слишком тихо, он не любил молчаливых женщин.

— Поговорите со мной, леди, — потребовал он. — Расскажите мне о своей холодной северной стране, где, как говорят, люди одеваются в шкуры и ходят босиком, совершая пешком большие переходы подобно пилигримам.

Она решила подчиниться. Возможно, пока они будут разговаривать, он будет поменьше думать о том, как получить желанное удовольствие.

— Не совсем так, ваше высочество, — произнесла она с показной заинтересованностью, — мы действительно носим шкуры, но только это прекрасно выделанные меха. Наша обувь сделана из превосходной кожи, а ездим мы на таких же хороших лошадях, как и ваши.

— Лошади! — Она задела за живое гордость Исаака. — Вы видели моего гнедого? Он великолепен, не правда ли? Его привезли из Франции, хотя на самом деле он арабских кровей. Его назвали Фовель, потому что он был диким и неукротимым. Мне нравилось это. Гораздо приятнее подчинить себе лошадь, которая поначалу бросает тебе вызов… — Он продолжил свою мысль, однако по глазам было ясно, на что он намекает. Он предупреждал ее, но делал это с юмором и, слава Богу, не был слишком развязен.

Она наполнила его опустевший кубок; он выпил, привычно смакуя, принюхиваясь к терпкому фруктовому запаху вина, которое попало к нему из Франции тем же путем, что и Фовель.

Император пододвинулся ближе и провозгласил тост.

— За вашу несравненную красоту, — объявил он, осушая свой кубок.

При других обстоятельствах утонченная любезность императора могла бы немного развлечь Иден.

— Выпейте, миледи, вам надо подкрепиться. — Он вновь наполнил свой кубок и протянул ей другой. Иден взяла предложенный бокал, лихорадочно пытаясь сообразить, как можно сдержать растущее в нем и отчетливо читаемое любострастие. Она успела лишь один раз пригубить вино из серебряного кубка, затем он вылетел из ее руки. Император навалился на нее. Его полные губы устремились к ее устам, горячие руки жадно обследовали местонахождение подаренных им изумрудов. Она словно со стороны наблюдала, как темно-красное вино впитывается в роскошный ковер… подобно крови, уходившей в песок. Голова ее кружилась, все плыло перед глазами. И невозможно было понять, радоваться или огорчаться тому, что сознание вот-вот покинет ее.

Исаак только начал ее раздевать, как вдруг заметил некую вялость.

— Леди! — Он грубо встряхнул ее.

Мир завертелся, пронизанный последними солнечными лучами шатер превратился в преисподнюю, в чудовищную утробу, во внутренность некоего экзотического фрукта из плоти и крови. Иден застонала.

Император мягко уложил ее на подушки.

— В тебе есть отвага, леди. Твоя попытка бежать была смелым предприятием. Но не стоит слишком горевать из-за неудачи. — К этому моменту он все уже взвесил. Конечно, она была прелестна, но Исаак слишком хорошо знал себя и не сомневался, что в дальнейшем не сможет удовлетворяться ее обществом.

— Возможно, — начал он, дразня ложными надеждами, — возможно, после следующего сражения… последнего сражения… я предложу тебя и остальных в качестве выкупа.

Волна надежды поднялась в ней, такая мощная, что Иден чуть не потеряла сознание. Исаак заметил перемену в ее лице.

Он наклонился над ней, тело его трепетало от желания. Он тесно прижался к ней. Под его весом они глубоко погрузились в мягкие подушки. Страх покинул ее. Он не убьет ее и не причинит ей боли. Она не могла помешать ему сделать то, что он хочет, но она не обязана как-то отвечать ему. Он был ей отвратителен, его грязная плоть, его чувственность, слюнявый рот, толстые и нетерпеливые пальцы, — но Исаак не был Хьюго де Малфорсом. Он не желал ее уничтожения, порабощения ее души и тела. Она могла и должна была вытерпеть это.

Она превратилась в куклу, в бесчувственное существо, тело ее стало складом ненужных вещей. Она постаралась закрыть доступ в свое сознание его интимным ласкам. Ей казалось, что в каждый следующий миг она попытается вскочить, закричать или ее стошнит от отвращения, но ничего подобного не происходило. Она лежала как труп… пусть он получает удовольствие, если сможет.

К его непреодолимому огорчению, Исаак не мог. На этот раз он не чувствовал себя импотентом, напротив, похоть бушевала внутри него, как посаженный в клетку дикий зверь. Но в своей жизни он привык от всего получать удовольствие. И его утонченную натуру коробило сознание того, что он должен взять женщину, превратившуюся в неодушевленный предмет. Женщину, которая сопротивляется, — да, которая лягается и царапается — да, женщину, которая отвечает высокомерным презрением и которую надо объезжать, как Фовеля, — да, да. Но не такую. Такую — никогда.

Теперь он должен был набраться терпения. Он поднялся. Лучше сделать небольшую передышку. Он вновь потянулся к кувшину и налил ей вина. Она улыбнулась и поднесла кубок к губам. Когда он наполнил свой, то отвернулся, и тогда Иден вылила бургундское вино на ковер позади кучи подушек. Так продолжалось довольно долго. В промежутках между наполнением кубков Иден терпеливо сносила знаки внимания. Если же Исаак забывал подливать вино, она делала это сама.

Постепенно вино стало оказывать свое действие. С медлительностью, которая выводила Иден из себя, Исаак потягивал вино. Отбросив свое отвращение, она начала изображать опьянение, слегка наклоняясь к Исааку и вновь откидываясь назад. Теперь только она распоряжалась кувшином. Он пил, как жадный ребенок. Позади намокал ковер.

С коротким смешком она повалилась на подушки. Когда Исаак, блестя глазами, последовал за ней, Иден быстро откатилась в сторону и, чтобы остановить его дальнейшее посягательство, мягко пропела:

— Так будет гораздо лучше. — После чего грациозно отбросила густые черные волосы императора. Ярко-красные губы дрогнули и раздвинулись в усмешке. Когда она наклонилась, он потянулся к ее губам, стянул рубашку и поймал сосок своим открытым ртом. Рот его так и остался открытым, когда он в упоении откинулся на подушки. Иден промурлыкала что-то неразборчивое и отодвинулась подальше от его все еще жадных объятий.

— Попозже, ваше величество… пусть это произойдет чуть погодя — у нас вся ночь впереди, — прошептала она, чувствуя себя сродни Далиле. Потом она взяла оставленную Спиро лиру и устроила целый концерт из своего нового репертуара, пока опьяневший монарх медленно отходил ко сну. Обрадованная и слегка удивлённая своим успехом, она накрыла спящего Исаака мягким ковром и стала обдумывать свой следующий шаг. Маловероятно, что ей удастся ускользнуть от охраны императора, но даже если это случится, вряд ли она сумеет найти в незнакомой местности дорогу к английскому лагерю. Единственным разумным поступком было последовать примеру Исаака, хотя Иден не могла предположить, как он будет настроен поутру. Так что, не без некоторого удовольствия от необычности ситуации, она устроилась на подушках неподалеку от ее пока не состоявшегося любовника и закрыла глаза.

Сон ее был безмятежным, лишенным сновидений и очень коротким. Незадолго до рассвета он был грубо прерван. Один из стражников тряс Иден за плечо и что-то бормотал по-гречески. Рядом Исаак торопливо совещался о чем-то с другим, в интонациях его голоса явственно слышалась тревога, гнев и самоуничижение. Он вскочил и с проклятиями стукнул себя по лбу.

— Что происходит? — спросила Иден, наконец осознав, что снаружи шатра творится невообразимая суета.

Исаак сверкнул глазами:

— Твой король подходит, во что! С утра пораньше! Это не по-рыцарски, да и вообще неслыханно — так поступать с противником, который предлагает дать сражение в более подходящее время.

Иден подмывало расхохотаться — настолько искренне император верил в справедливость своих абсурдных упреков. Человек, так немилосердно обошедшийся с несчастными жертвами кораблекрушения у его берегов, был задет тем, что его враг появился немного раньше, чем он предполагал.

Исаак визгливо выкрикивал команды. Принесли его кольчугу. Иден тем временем прислушивалась к конскому топоту и крикам вокруг шатра — на греческом, киприотском и языческом мавританском наречиях — и вознесла хвалу Господу на языке, который неизменно был понятен Ему.

Не обращая внимания на присутствие Иден, император яростно сорвал с себя широкий лиловый кафтан. Оруженосец подал длинную шелковую рубаху, и Исаак быстро влез в нее. В этот момент в шатер ввалился потный и запыленный гонец и, упав на колени, сбивчиво затараторил. Иден разобрала слова «Кер де Лион». Значит, Ричард был совсем рядом. Насколько близко, стало ясно, когда Исаак, в глазах которого застыли унижение и страх, бросил короткий прощальный взгляд на остатки одежды и сбрую и, выкрикнув отчаянный призыв, стрелой вылетел из шатра.

Сопровождаемая гонцом и стражниками, Иден удостоилась быть свидетельницей весьма необычного зрелища, как император одним махом вскочил на ожидавшего Фовеля и сломя голову помчался прочь из лагеря. При этом его голая задница под задравшейся рубахой беспомощно подскакивала, ударяясь о жесткую обшивку седла. Лицо Иден покраснело, и она дала волю душившему ее хохоту, который начал накапливаться в ней с тех пор, как состоялось ее знакомство с Исааком Комнином.

Личная стража императора с гневным неодобрением посмотрела на вверенную их попечению пленницу, но через мгновение их строгие лица тоже исказило веселье.

— Он нельзя идти в тюрьму, — объяснил озабоченный гонец, явно гордившийся своим французским.

— Нет, разумеется, нет, — согласилась Иден, совладав с разбиравшим ее смехом. — Этого никогда с ним не случится.

Сразу после этих слов всем стало уже не до смеха, потому что следом за спешно отбывшим Исааком через палатки с ревом прорвался Ричард Плантагенет. Он жаждал возмездия и получал его везде, где мог найти, кроша плоть и кости воинства Исаака направо и налево за все оскорбления и страдания, причиненные его сестре и нареченной жене.

Исаак недооценил Ричарда, а также переоценил степень своего влияния на Кипре. Он был алчным и несправедливым правителем, и у островитян не было желания умирать за него. Напротив, они охотно сообщали разведчикам Ричарда о передвижениях своего тирана и о местонахождении его лагеря. Поэтому в то время, как Исаак поддался убаюкиванию Иден, а его стража клевала носом на своих постах, лагерь тихо окружила армия крестоносцев.

Те из военачальников Исаака, которые не успели вслед за ним ускользнуть, попытались оказать сопротивление появившемуся врагу, и многие погибли прежде, чем завершился короткий бой. Иден, которая почти во всей полноте ощутила мерзость кровавой бойни еще в Лимассоле, укрылась в золотом шатре, где ее немилосердно рвало. Причиной этого была скорее бессмысленность происходившего, чем лившаяся вокруг кровь.

Неожиданно на глаза ей попалась маленькая фигурка Спиро, который, пытаясь взмахнуть огромным двуручным мечом, устремился к могучему английскому воину, схватившемуся с одним из императорских гвардейцев.

Позабыв о собственной безопасности, Иден рванулась вперед, выкрикивая его имя, и, ухватив мальчика за край туники, увлекла его в сторону шелкового шатра.

— Маленький дурак! Эта забава не для тебя! — резко сказала она, вырвав у него меч и бросив оружие внутрь шатра. Позади нее послышались шаги.

— Редкое зрелище — леди приходит на помощь смельчаку. Доброе утро, леди Иден. Я весьма рад найти вас целой и невредимой.

Она резко обернулась, мгновенно поняв, кто к ней обращается. Только один голос мог звучать так дьявольски невозмутимо.

Она засмущалась, почувствовав, как забилось ее сердце, и постаралась усмирить его ритм демонстративным самообладанием.

— Сэр де Жарнак! Приветствую вас. Но прошу не препятствовать сейчас моей попытке объяснить этому мальчишке разницу между храбростью и глупостью. Ребенок, который поднимает меч мужчины, может ждать лишь смерти, а не славы.

Иден старалась, чтобы ее голос звучал спокойно и уверенно. Она не простила бы себе, если бы громадное облегчение, охватившее ее, бросилось в глаза.

Но, так или иначе, именно это она и чувствовала. И еще с трудом сдерживаемое желание рассмеяться. Она втянула Спиро в шатер и знаком предложила ему сесть и вести себя спокойно. Надувшись и подозрительно поглядывая на вновь прибывшего, холодное превосходство которого было сразу заметно, тот нехотя подчинился. Де Жарнак стоял в освещенном солнцем проеме, рассветные лучи ярко сверкали на его длинной серебристой кольчуге и багровели на испачканном кровью плаще. Иден непроизвольно задержала взгляд на его левом плече, где туника почернела от крови.

Заметив направление ее взгляда, он слегка улыбнулся:

— Всего лишь небольшой порез. Он быстро заживет. А остальная кровь — киприотов.

— Я знаю… я видела, — произнесла она, побуждаемая не совсем понятными мотивами. Она словно хотела добиться некоего равенства с ним — ведь она тоже была частью этой битвы, этой раны.

Но он, конечно, не понял ее и нетерпеливо сдвинул брови.

— Мне удалось бежать из крепости Лимассол, — начала она. То, как его брови сначала нахмурились еще больше, а затем недоверчиво поднялись, вызвало у Иден определенное удовлетворение. Она поспешно пересказала свои приключения, опустив, поскольку это было не его дело, упоминания о домогательствах императора Кипра.

— Кровь Христова, миледи Хоукхест, у вас замечательно неукротимый характер, — сообщил он ей под конец, рассматривая ее так, словно столкнулся с какой-то неведомой доселе формой жизни. — И счастливая способность к выживанию в самых необычных обстоятельствах.

Затем невыносимый рыцарь отвернулся от нее и обратился к явно заинтересованному Спиро. Он заговорил на чистом греческом, и Иден ощутила легкий укол зависти, наблюдая, как глаза мальчика восторженно округлились.

— Я приказал ему не рисковать понапрасну… как вы, без сомнения, хотели посоветовать мне, хотя сами и не следуете этому правилу. — В его голосе не было особой сердечности. Если она надеялась услышать поздравления своей удаче и предприимчивости, то от Тристана де Жарнака их долго пришлось бы дожидаться.

— Способный мальчик, — продолжал он, не замечая ее пылавшего взгляда. — Жаль, что ему выпало стать маленьким любимцем императора. Надеюсь, это не испортило его отношения к жизни.

Он начал, как ему было велено, проводить быстрый осмотр обстановки императорской резиденции. Ричард любил трофеи.

Иден заметила, как Спиро улыбнулся Тристану чересчур льстивой, сладкой улыбкой, и поняла истинный смысл его слов. В памяти всплыли чувственные ласки Исаака, адресованные мальчику. Эта часть человеческих взаимоотношений была до сих пор скрыта от нее. Она знала о существовании любви между мужчиной и мужчиной, более того, знала, что некоторые греческие философы считали это высшей формой любви, но теперь это впервые коснулось ее, пусть косвенно, и оставило темный след в ее сознании.

— Мы должны забрать его отсюда… он может занять место среди слуг короля. Он симпатичный мальчик, а милорд Ричард любит музыку…

Тристан, оценивавший стоимость одной из шкатулок с драгоценностями Исаака, издал короткий смешок.

— Думаю, не стоит. Он станет только… — Он не договорил и улыбнулся: — Но нам, безусловно, следует отправляться. Вас нужно препроводить в Лимассол, где вы найдете крепость в более дружеских руках.

— Принцесса Беренгария и королева Сицилийская… они в безопасности? — Иден стало стыдно, что она не задала этого вопроса раньше.

— В полной безопасности и очень рады оказаться на твердой земле. Думаю, принцессе Беренгарии придется отрастить крылья, если она собирается с нами в Иерусалим, ибо она поклялась никогда больше не ступать на палубу корабля.

— Я почти готова сделать то же самое, — сказала Иден, вспоминая, каким образом она оказалась на Кипре.

Его лицо потемнело.

— Это неудивительно, миледи. Вам пришлось многое пережить. Сомневаюсь, что память об этих событиях быстро сотрется. — Он посмотрел ей прямо в глаза: — Скажите, миледи… за время вашего заточения этот самозваный император не пытался… как-то повредить вам?

Она ответила ему таким же прямым взглядом:

— Наоборот, он хорошо ко мне относился. Он не применял ко мне силу… если вы это хотели знать, сэр рыцарь.

Он энергично кивнул, явно удовлетворенный. Иден не было известно, что со времени их последней встречи Тристан многое узнал о ней, включая мучительное пребывание в руках сэра Хьюго де Малфорса. Принцесса поведала эту историю королю, а Ричард поделился услышанным со своим лучшим командиром одной бессонной ночью близ Родоса между приступами морской болезни — мучительного недуга, которым он страдал так же, как и его возлюбленная невеста. Тристан опечалился при мысли о том, что такая дивная красота досталась волку. Позднее, когда он еще раз переосмысливал этот эпизод, он начал восхищаться девушкой, которая так находчиво обратила несчастье в свою пользу и отправилась на поиски справедливости. Но при этом он не одобрял тех, кто благословил и даже подтолкнул ее на этот шаг и кому следовало бы получше взвешивать степень своей ответственности.

Теперь, найдя ее спокойной и хладнокровной в самой горячей точке битвы, он ощутил, как сердце его забилось сильнее. Когда-то другая женщина была столь же отважна… Иден заметила, как его глаза на секунду расширились, как будто его потревожила забытая рана, но потом лицо его вновь стало непроницаемым.

— Похоже, что Комнин очень торопился, — сказал он, бесцеремонно погружаясь в мягкие подушки, чтобы затем вынырнуть с расшитым золотом императорским штандартом, который был небрежно брошен среди другой обстановки его прежним владельцем. — Ричарду это доставит большое удовольствие.

— Весь остров доставит ему удовольствие. Исаак очень богат, — сухо заметила Иден, все еще не сумевшая привыкнуть к древней и, вероятно, доблестной традиции мародерства. Сейчас она совершенно забыла о происхождении собственных изумрудов.

— А будет ли король завоевывать Кипр? — продолжала она. Если да, то сколько времени уйдет на это? И как скоро смогут они отплыть наконец в Иерусалим?

— Я допускаю такую возможность, — кивнул Тристан. — Что в этом плохого? Он не будет худшим правителем, чем император. Да, Ричард берет себе все, что может, но ему нужны только деньги, а не кровь. А Комнин, насколько я слышал, высасывал из своих подданных последние соки. Мы заберем то, что принадлежало ему, но не будем лишать их средств к существованию.

Иден вспомнила, как королева Элеонора сказала, что ее сын продаст Лондон, если найдет покупателя, и решила воздержаться от споров.

Она, конечно, должна быть озабочена, подумал Тристан. Бог знает, как скоро смогут они оказаться у стен Священного Города. Однако он знал, что если им удастся захватить Кипр, то в их руках будет золотой ключ к Средиземному морю, незаменимая стратегическая база, способная, с одной стороны, снабжать армию всем необходимым, а с другой стороны, служить отправной точкой для будущего наступления на материк. Кипр стоило завоевать, хотя поначалу будет, возможно, нелегко оправдать затраченное на это время, и не только перед этой зеленоглазой искательницей приключений. Он улыбнулся ей, подумав о том, что желал бы ближе быть с ней знакомым, чтобы иметь право спросить, о чем она теперь думает, поскольку взгляд ее был обращен в какие-то туманные дали.

— Пойдемте, миледи. Я доставлю вас домой — или в то место, которое должно сейчас заменить вам дом. — Он вышел из шатра, и она услышала снаружи его голос, отдававший приказы.

Иден понурила голову и беспомощно взглянула на Спиро, который выбрался из своего угла и робко тронул ее за руку. На мгновение заколебавшись, она ободряюще улыбнулась мальчику и вывела его на свет разгоравшегося дня.

— Мальчик поедет с нами, — холодно объявила она. — Придется как-то умудриться сесть втроем на одну лошадь.

Его жеребец терпеливо обгладывал ветки соседних кустов. Это был мощный зверь, широкогрудый и мускулистый, с длинными тонкими ногами. Белая шкура по бокам была запятнана кровью.

— Это тоже кровь киприотов, а не лошади, — сообщил Тристан, прежде чем она успела открыть рот. — Оставим мальчика на попечении сэра Уилла Баррета. Надеюсь, вы сочтете его достаточно подходящей нянькой?

Иден кивнула, внутренне кипя от негодования. Почему он каждый раз старается поступить наперекор ей?

Но когда прискакал Уилл Баррет и она увидела, что лошадь и сам всадник покрыты серой пылью предгорий, испещренной бороздками стекавшего пота, она была так рада встретиться с ним, что чуть не расплакалась.

— Да, леди Иден, мы все живы и здоровы, — ответил он на ее быстрый вопрос, — только вот сэр Джон ранен в ногу и теперь шатается при ходьбе, словно пьяный, даже когда совершенно трезв. Поэтому он не видит смысла в настоящее время быть трезвым.

— Надеюсь, он достаточно трезв, чтобы до полудня командовать нашим отрядом? — В голосе де Жарнака послышались стальные нотки. — Поскольку для вас, Уилл, у меня есть поручение — скорее, даже не у меня, а у леди Иден. Вам придется стать опекуном вот этого маленького дьяволенка, который вцепился ей в руку. Уверяю, что за вас он уцепится еще сильнее. Проследите, чтобы с ним не приключилось беды. Найдите переводчика и постарайтесь выяснить, из какого он селения, где его дом. Если вам это удастся, проследите, чтобы он был доставлен туда! Ричард отсылает меня в Лимассол.

Иден молчаливо признала, что такое решение вопроса со Спиро более удачно, чем найденное ею. Ничего не сказав на прощание, она лишь приветливо махнула рукой, в то время как Уилл взъерошил мальчику волосы и хлопнул его по плечу. Она отметила, что де Жарнак не собирался трогаться с места, не устроив сначала ее. Тристан помог ей взобраться на его седло, и она чинно уселась боком, как и следовало, крепко держась за упряжь, а он легко вскочил на коня позади нее. Осторожно протянув руки, он взял поводья и ласково потрепал коня по изящной шее:

— Поезжай осторожнее, Горвенал, мы уже много лет не возили леди.

— Горвенал! — Иден была заинтригована. — Друг и спутник Тристана — значит, и вы тоже читали сказания? — Она почувствовала, что начинает сменять гнев на милость.

— Я рос сначала в Бретани, во владениях моего отца, а затем в материнском поместье в Корнуэлле, — ответил де Жарнак. — Как могло быть иначе? Там каждый камень хранит память об Артуре и Гиневре, о Тристане и Изольде.

Ну что ж, у вас есть спутник, ваш Горвенал, но нет Изольды, хотела сказать она. Впервые она позволила себе заметить наличие у нее интереса в этой связи. Она ни за что бы не согласилась с помешанной Алис и даже с Беренгарией, но она не могла отрицать того, что видела собственными глазами: Тристан де Жарнак был чрезвычайно привлекательным мужчиной. К тому же он был очень благородного происхождения, и король считал его своим другом. Так почему у него не было жены или хотя бы возлюбленной? И что это за таинственная леди, еще более таинственно «утраченная» в Хаттине? Собственное любопытство начинало ее раздражать.

Она отчетливо ощущала впереди и позади себя его твердые руки, державшие поводья, ей даже пришлось немного откинуться назад, чтобы его левая рука не терлась о ее грудь. Она отметила глубину и прозрачность его глаз, следивших за дорогой. Иден никогда не приходилось видеть таких глаз — цвета спелого каштана, со зрачками, которые временами казались ярко-красными. Она предпочла бы не знать, каковы эти глаза в минуту гнева. Еще были его губы, которые, к смущению Иден, невольно прикасались к непослушным завиткам ее волос. Она почувствовала, что краснеет, когда они проезжали между рядов палаток, где солдаты занимались сортировкой пленных — традиционным делом, сопутствующим любому сражению. Некоторые приветствовали своего командира, а очень многие отпускали фамильярные замечания относительно прелестей Иден и необыкновенной удачи Тристана.

Этот непонятный человек был явно доволен. Она не могла объяснить почему. Его подчиненные вели себя как последнее огребье, и поскольку он предельно ясно дал понять, что не интересуется ее достоинствами, как физическими, так и духовными, к чему тогда демонстрировать удовольствие от компании, в которой он не нуждался? Конечно же, не от простого мужского самолюбия, которым мог тешить себя солдат, выставляя напоказ захваченную им хорошенькую женщину.

— Вы должны простить их, — прервал ее размышления резкий голос. — Они бились два дня и выиграли за это время два сражения — и, без сомнения, думают, что победы дают им право на некоторые вольности.

Так как было ясно, что Тристан полностью разделяет это чувство, она ничего не ответила и только слегка отодвинулась от него. Следовало все же сохранять наружную любезность, ведь ехать им предстояло не меньше часа. Только когда они достигли внешней границы лагеря, Иден поняла, какой яростной была короткая битва. Шатер Исаака был поставлен для безопасности в самом центре лагеря и окружен многочисленными рядами разместившихся близко друг к другу палаток его рыцарей. Бой в основном проходил на трех главных флангах, а четвертая часть квадрата была оставлена для поспешного отступления Исаака. Большая часть конных рыцарей последовала за ним, взвалив всю тяжесть борьбы, как водится в безнадежных ситуациях, на плечи пехоты. Там в основном служили наемники, которые не хотели умирать в сражении, а предпочитали продолжать зарабатывать себе на жизнь, перейдя на сторону победителей. Те, которым не посчастливилось противостоять первому натиску крестоносцев, поневоле встретили смерть, но тем не менее работы для офицеров — вербовщиков короля Ричарда осталось достаточно.

В то же время тяжело раненные пехотинцы Исаака были быстро избавлены от страданий английскими рыцарями — интереса они не представляли — конечно, исключая тех, которые могли заплатить за себя выкуп, устраивавший победителей.

— Очень сожалею, что вам приходится быть свидетельницей подобных сцен, — сурово проговорил Тристан, когда они миновали радостно улыбнувшегося им солдата. Тот только что перерезал горло раненому киприоту и теперь вытирал о бедро окровавленный нож. — Но это правда войны, — продолжал рыцарь, поглядывая по сторонам, — такая же правда, как добываемая честь и слава.

— Без сомнения, — энергично согласилась Иден. — А что до чести и славы, то мне пришлось повидать вполне достаточно, чтобы понять и возненавидеть природу войны, но пока не довелось встретиться ни с тем, ни с другим. Но даже, если мне и повезет, я вряд ли смогу распознать их перепачканные кровью лица.

Тристан изумленно посмотрел на нее. Их взгляды пересеклись, и он увидел обращенный к нему вызов.

Тогда он вздохнул и попытался подыскать подходящие слова.

— Возможно, и не узнаете, леди, — начал он, и лицо его помрачнело, — ведь маски создаются людьми, чтобы скрыть то, чего они не в силах понять, и то, что кажется им невыносимо отвратительным. Вам многое пришлось сегодня увидеть, и, наверное, еще не раз придется. Но не слишком спешите высказывать свое презрение, леди Иден. Если бы безобразное лицо войны оставалось открытым, никто не пошел бы сражаться по доброй воле. Я никогда не стал бы рисковать жизнью, зная, что единственной наградой за это может быть лишь смерть нескольких сарацин. Но если меня просят освободить землю, по которой в образе человеческом ступал мой Господь для спасения моей души — тогда я сделаю это во имя чести. Славу же я могу спокойно оставить моему королю. Она по праву сопутствует ему, как нимб святому угоднику, и это великая помощь нашему делу. Для людей менее доблестных очень важно знать, что их ведет герой.

Иден молча взирала на лицо, строгие черты которого мгновение назад словно озарил внутренний огонь. Она вспомнила о Стефане, который так же вдохновенно говорил о Боге и о предназначении рыцарства. Но в то время он еще не испробовал себя — его единственным противником был деревянный столб с мишенью на арене для турниров в Хоукхесте. А этот человек изведал на своем недолгом веку немало тяжких боев и все же хранит в сердце благородные юношеские идеалы.

— Саладин поклялся сбросить христиан в море, — продолжал Тристан, не дождавшись ответа на свою речь, — а мы поклялись изгнать его из Иерусалима обратно в горы и пустыни. Мы исполним свой обет. Бог поможет нам. — Неожиданно в его голос вернулась привычная ирония: — Однако позволю себе уповать, что он будет оказывать нам помощь, даже если мы сами перестанем поддерживать друг друга. На его стороне целых три христианских короля и множество принцесс, а у Аллаха — единственный Саладин, зато независимый в своих помыслах и устремлениях.

Иден кивнула, слегка улыбнувшись.

— Я слышала о раздорах между королем Ричардом и Филиппом Августом. Но я не могу поверить, что они позволят себе продолжать мелочные дрязги, рискуя повредить общему делу.

— Хотел бы я быть столь же уверенным, — резко сказал Тристан.

Его превосходство раздражало, главным образом потому, что было оправданным.

— Не одолжите ли мне немного вашего жизненного опыта, сэр рыцарь, чтобы я могла составить правильное мнение о том, что происходит вокруг?

Он издевательски усмехнулся в ответ, и Иден с негодованием спросила себя, как могла она несколько секунд назад отыскать благородные черты в этой глумливой мине.

Они больше не разговаривали, пока не достигли предместий Лимассола. Там царила суета, поскольку англичане не церемонясь отдавали должное изобилию вина, мяса и хлеба, которым встретил их город. Горожане приветствовали победителей, но, увы, делали это не от чистого сердца. Сейчас им приходилось платить за своевременное освобождение от тирании Исаака. Естественно, в душе они роптали и не знали, чего им ждать дальше. Если бы они могли догадываться, что это лишь начало выпавших на их долю испытаний!

— Сэр Тристан, если пожелаете, вы можете оставить меня здесь, — с благодарностью сказала Иден, когда перед ними выросла крепость, при ярком солнечном свете вовсе не казавшаяся угрожающей. Именно там, как ей было сказано, она могла встретить своих высокородных спутниц.

Сэр Тристан невежливо поморщился:

— Я оставлю вас только в присутствии принцессы Беренгарии, так что если вам вдруг снова захочется приключений, никто не сможет обвинить меня в недосмотре.

Иден чуть не задохнулась от ярости.

— Приключения! Так вот что такое, по-вашему, потерпеть кораблекрушение, быть выброшенной на берег и оказаться в вонючем подземелье, а потом сносить низкие домогательства развратного принца? Позвольте вас заверить, сэр де Жарнак, если бы Божье ухо было так же открыто для меня, как, по-видимому, оно открыто для вас, то не случилось бы проклятого шторма, ни прискорбного кораблекрушения. Мы были бы сейчас там, где нам и следует, — в Иерусалиме, вместо того чтобы разыгрывать сюжет о Вильгельме Завоевателе на этом мерзком острове.

И тогда Тристан сделал то, что делать совсем уже не следовало. Он рассмеялся.

С чудовищным ругательством, которое она почерпнула из опыта общения с английскими вояками, Иден резко натянула поводья и заставила удивленного Горвенала остановиться, после чего она соскочила с седла, не оборачиваясь, быстро зашагала к крепости.

У одного из широких окон замка, в нескольких этажах над землей, три леди недоуменно взглянули друг на друга и потом беспомощно захихикали:

— Похоже, она его ужасно обидела! Что могла она ему сказать? И чем он мог заслужить подобное обхождение? От любопытства глаза Беренгарии стали круглыми, как у кошки.

— Они сидели так близко друг к другу! Может быть, он… ну, знаете… позволил себе? — Взволнованная Матильда возбужденно грызла очередную конфету.

— Он не мог! Он не так воспитан. — Леди Алис холодно отвергла обвинения в адрес де Жарнака.

— Извините, Алис! Я не имела в виду… я не считаю, что сэр Тристан может серьезно интересоваться Иден. И потом, она замужем, по всей вероятности, — смущенный голосок Матильды звучал все тише.

Алис очень хотелось отчитать ее, но она справилась с собой и лишь холодно заметила:

— Вы скоро станете толстой, как киприотская лавочница, если будете поедать сладости в таких количествах. — Она быстро вышла из комнаты, перекинув свой серый плащ через руку и сохраняя холодную невозмутимость — манера, которой Беренгария завидовала от всего сердца.

Тут принцесса наконец осознала: Иден возвращается к ней. Не утонувшая, не растерзанная алчными грифонами, а живая, невредимая и способная даже яростно накинуться на статного сэра де Жарнака.

Подобрав свои малиновые юбки как самая настоящая прачка, она схватила Матильду за пухлое белое запястье и выволокла ее из комнаты, затем протащила ее вниз по винтовой лестнице, пока, совершенно запыхавшиеся, с идущими кругом головами, они не оказались перед дверью, через которую должна была войти Иден, и не открыли ее, смеясь и плача одновременно.

— Иден, дорогая моя! Mi corazon! — От волнения Беренгария перешла на испанский, заключая Иден в крепкие дружеские объятия.

Иден обняла ее в ответ, бессвязно выкрикивая:

— Принцесса! Моя дорогая подруга! О, как я рада вас видеть! Я даже не могу вам выразить… слова так… так бесчувственны! — И, свободная наконец от всякой необходимости быть храброй, казаться бесстрастной или спорить с кем-либо, она склонилась на плечо Беренгарии и дала волю слезам.

Через полчаса они уже словно никогда и не разлучались. Следующие несколько часов их языки работали, как ткацкие веретена, пока они пересказывали друг другу свои приключения, хотя Иден самым тщательным образом избегала этого слова, рассказывая свою историю. А когда наступил вечер, все мысли о пережитых испытаниях были позабыты, потому что Беренгарии пришло послание от короля, который вместе со своей армией разбил лагерь за стенами города. Иден тут же узнала посланника и радостно приветствовала его.

— Жиль! Никто не мог мне сказать, что случилось с тобой! Я боялась, что ты погиб или попал в плен.

Оруженосец радостно улыбался, польщенный тем, что обожаемая леди проявила к нему такой интерес, и более чем довольный тем, что видит ее живой и здоровой.

— Я очень боялся, что то же произошло и с вами, но вот все мы здесь, в императорском дворце.

— Я была сильно разгневана, когда ты исчез сегодня поутру, — строго заметила принцесса.

Жиль нисколько не смутился.

— Я хотел побывать в бою! — заявил он. — И потом, я надеялся, что смогу найти леди Иден, но пришлось доверить свою удачу сэру де Жарнаку. — Жиль слышал о том, как Иден вернулась, и был этим весьма удручен, поскольку сам рассчитывал стать героем, который с триумфом привезет ее на своем коне, — хотя, по существу, его мечты воплотились в реальность. — Не хотите ли вы услышать о своем Балане? — спросил он, благоразумно меняя тему.

— О, пожалуйста! Надеюсь, он… ты… — Охваченная надеждой, Иден затаила дыхание.

Жиль гордо улыбнулся:

— Он в порядке, госпожа. Во время шторма он повредил себе ногу, но кость уцелела, и я быстро залечил рану.

— О, Жиль, как мне отблагодарить тебя? — Иден была преисполнена восхищения.

Оруженосец сверкнул глазами и пожал плечами:

— Ну, я могу подумать как!

— Как не стыдно, распутный мальчишка! — Однако она поцеловала его и была слегка ошарашена ответным энтузиазмом. Жиль уже становился мужчиной.

Беренгария Нетерпеливо топнула ножкой.

— У тебя есть новости о милорде Ричарде — как его здоровье? Надеюсь, он не был ранен в сегодняшнем деле?

Жиль просиял и тряхнул копной желтых волос. Затем с важным видом прочистил горло и отступил на шаг, после чего огляделся вокруг и убедился, что всеобщее внимание приковано к его тонкой фигуре. Зарядив таким образом всю комнату напряженным ожиданием, он опустился на колени и гордо обратился к Беренгарии:

— Мне выпала счастливая обязанность спросить у вас, принцесса, от имени моего сюзерена, Ричарда Плантагенета, милостью Божией короля Англии, герцога Аквитании и Нормандии, согласны ли вы обвенчаться с ним двенадцатого дня этого месяца в церкви святого Георгия в этом городе?

По комнате прошелестел хор удовлетворенных охов и вздохов, а рука Беренгарии взлетела к сердцу.

Последовала недолгая тишина и затем, с самообладанием, которого она на самом деле не чувствовала, крошечная принцесса мягко проговорила, раскрасневшись, словно роза:

— Идите, сэр оруженосец, поблагодарите милорда короля и скажите ему, что его предложение также и мое самое сокровенное желание. Я не просто хочу этого, а хочу всей душой, всем сердцем.

Жиль расплылся в улыбке, отпустил самый изысканный поклон и немедленно отправился выполнять ее поручение.

— И я постараюсь должным образом подготовиться, — с некоторым сомнением продолжала невеста, — надеюсь, это возможно за четыре коротких дня.

Тут же все они обступили ее и бросились обнимать и целовать, чуть не задушив хрупкую принцессу.

— Целых четыре дня! Нашему Господу потребовалось всего шесть, чтобы создать землю, на которой мы живем. Конечно, мы управимся за четыре дня, и так, чтобы свадьба действительно прошла по-королевски!

Леди Алис говорила уверенным, безапелляционным тоном, очевидно, унаследованным от предков-завоевателей, и Иден впервые бросились в глаза довольно резкие очертания ее гордого подбородка. Однако она поддержала соответствующий настрой, и все немедленно приступили к подготовке. К счастью, принцессе удалось уберечь свое подвенечное платье от разрушительной силы морской пучины. Алис оказалась столь же удачливой обладательницей целого гардероба, сохранившегося в окованном свинцовом сундучке. Но что касается Матильды, то большинство ее платьев было непоправимо испорчено соленой водой Средиземного моря — некоторые даже успели сгнить и пахли довольно-таки неприятно. Ну а крепкий сундучок Иден бесследно исчез с корабля одновременно с ней.

— Ты вполне можешь надеть свое голубое платье и мантилью, они тебе так идут, — проговорила Матильда, огорченно оттопырив губу при виде собственного старого, блеклого туалета. — Но я никак не могу допустить, чтобы меня увидели в этих ужасных обносках.

— Матильда, можешь взять одно из моих платьев, — с наигранным великодушием произнесла Алис, — если какое-нибудь тебе подойдет по размеру.

— Eh bien![5] Можно попробовать подогнать платье за счет складок, — с надеждой начала Беренгария. Несчастная Матильда дала себе зарок никогда не прикасаться к заветной коробочке со сладостями.

Иден огляделась вокруг в поисках лучшего решения и неожиданно увидела его прямо перед собой.

— Матильда! У тебя будет новое платье, и великолепное. Итак, какое ты предпочитаешь? Из алого бархата? Из серебристо-голубой дамасской ткани? Или, может быть, из светло-зеленого шелка, изысканно расшитого белым?

Озадаченные, они проследили за направлением ее скользившего взгляда. Сейчас они, очевидно, находились в одной из комнат, отведенных под личные апартаменты Исаака. Тут было много удобных кресел, расставленных так, чтобы создать излюбленную императором обстановку интимного тет-а-тет, а разнообразные дорогие ткани были использованы для придания интерьеру дополнительной пышности. Узкий дверной проем, имевший форму арки, был задрапирован превосходным ярко-алым бархатом; испещренное серебристыми прожилками дорогое дамасское полотно висело вдоль стены, и вошедший мог представить, что на месте серого камня находится голубое небо; а светло-зеленый шелк был использован в качестве роскошной скатерти, на которой никто из них не осмелился бы есть вульгарную пищу вроде мяса или пить вино. Все радостно улыбнулись, поняв намерение Иден.

Матильда мгновенно приняла решение.

— Конечно, зеленое! — воскликнула она. — Потом, за этим столом можно будет спокойно есть!

Хотя Иден твердо заявила, что ни при каких обстоятельствах не захочет вновь увидеть свою прежнюю «тюремную камеру», остальные леди потребовали непременно иметь вид на море, пока они будут заняты шитьем, а поскольку освещение комнаты, где Иден пребывала в заточении, оказалось вполне подходящим, все ее жалобы были тщетными. Каждая женщина в замке, способная держать в руках иголку, была привлечена к работе, и вскоре в комнате негде было пройти от занятых шитьем или обсуждением фасона туалетов. Наиболее довольна представившейся возможностью услужить была Ксанф, которую Иден незамедлительно позаботилась отыскать после своего прибытия. Поначалу было трудно убедить экзальтированную девушку, что теперь свою преданность ей следует адресовать Беренгарии, поскольку она никак не хотела менять предмет своей привязанности и не собиралась отходить от Иден. Однако, поняв, что принцессе предстоит выйти замуж, Ксанф продемонстрировала такую ловкость в общении с иглой, что ни одна из леди не могла с ней состязаться.

— Мы не можем себе позволить потерять такое сокровище, Иден! Как славно было бы, если бы она присоединилась к нам в качестве твоей горничной. Ты должна завести служанку, ведь у всех остальных они уже есть.

Таким образом, судьба Ксанф была решена. Никому, даже Иден, не пришло в голову поинтересоваться мнением самой девушки. Как бы там ни было, она была всего лишь частью военной добычи. К счастью, та осталась вполне довольна.

Глава 6

КИПР: ПРИНЦЕССА МИРА

Ричард и Беренгария поженились милостью Божьей и епископа Эвре утром двенадцатого мая 1191 года. Свадебная процедура была короткой и довольно шумной. Королевское тщеславие в полной мере проявилось по ходу торжественного избрания Львом своей пары. Приветствия и «Noels» крестоносцев были такими продолжительными и громкими, что мешали епископу Жану расслышать ответы маленькой, сияющей невесты, чей ослепительный блеск был в большей степени следствием ее невообразимо счастливой улыбки, нежели бриллиантов, которые подарил ей к свадьбе ее отец. Ответы Ричарда звучали, как гром, порождая эхо среди каменных стен церкви святого Георгия, покровителя всех крестоносцев. После венчания с должной святостью и без излишней помпезности Беренгария была коронована как супруга Ричарда. Вот так, в этом кипрском городе, королева Англии была повенчана короной епископом Норманнского престола; и если среди множества отрывочных мыслей Беренгарии в этот замечательный день была надежда на то, что Англия однажды станет поистине добрым домом для своей королевы, то ее муж не переживал по этому поводу вовсе. Для Ричарда Англия была не более чем сырой мрачной тюрьмой, которую его отец сделал еще более непривлекательной, запретив турниры — единственное достойное развлечение для рыцаря, не участвующего в настоящей войне. Правда, английские земли были плодородны, и их процветание в будущем обещало еще упрочиться, чему способствовала развивавшаяся торговля шерстью. Но ничто в этой стране не могло привлечь сердце анжуйца да и никогда не сможет. Ни для кого не было секретом, что Ричард предпочитает золотые герцогства Норманнское и Аквитанское своему сумрачному королевству, протянувшемуся вдоль бурного пролива.

Так что до тех пор, пока эта тусклая земля обеспечивала достаточное поступление налогов, король не беспокоился о том, чтобы увидеть ее снова. Он не предполагал, что маленькая Беренгария будет так озабочена этим, тем более, что в ней текла горячая наваррская кровь. Он украдкой косился на нее, когда она опустилась на колени перед епископом. Скромная и сдержанная, она будет ему вполне подходящей парой. Конечно, она никогда не сможет возвыситься до уровня его обожаемой Элеоноры, да и ни одна женщина не смогла бы. Женщины, как правило, очень ограничены в своих проявлениях. Его голубые глаза оглядели заполненную людьми церковь. На очереди — самовлюбленный юный оруженосец с пурпурным пером на шапке. С ним будет приятно скоротать часок-другой. Как там его зовут? Этого самого парня он посылал прошлым вечером к Беренгарии.

Уловив обращенный на него взгляд Льва, польщенный Жиль расплылся в радостной и горделивой улыбке: сам король посмотрел на него.

После венчания состоялся пир. Он был дан в роскошных покоях, где прошло первое официальное знакомство Иден с императором Кипра. К огорчению Беренгарии, великолепная еда не сопровождалась танцами, ибо немногие леди занимали положение, которое позволило бы им быть допущенными в пиршественный зал. Что касается рыцарей, то даже самые бесшабашные гуляки не осмелились дать себе волю при столь торжественных обстоятельствах. Тем не менее в музыке недостатка не было, слух супруги короля услаждали виолы и цитры, барабаны и тамбурины. Приплывшие из Акры корабли доставили Богэмунда Антиохийского и его сына Раймонда, короля Иерусалимского Ги де Лузиньяна, Хамфри Торонского, Лео Ропеньямского и еще пятьдесят рыцарей и храмовников, поспешивших приветствовать прибытие Ричарда.

Королева и дамы ее свиты оказались в сложной ситуации, пытаясь предотвратить превращения пиршества в обычный военный совет, а Ричард, в компании сидевшего по соседству Ги Иерусалимского и стоявшего чуть позади де Жарнака, подзывал к себе одного за другим тех рыцарей, которые долгие два года держали осаду города Акры. Предлогом было желание представить их Беренгарии, блиставшей рядом с королем в золотом платье и вуали, убереженными ею от морской воды. На самом же деле король жаждал разузнать все подробности той незавидной ситуации, в которой оказалась армия. Иден, удостоенная места за королевским столом, сидела по правую руку от Хамфри Торонского. Бледный и тонкий молодой франкский лорд чем-то неуловимо напомнил ей Стефана, и как только они обменялись первыми учтивыми репликами о радостном событии и великолепии пира, она попыталась поближе присмотреться к нему, чтобы найти причины этого сходства. Он показался ей привлекательным собеседником, пожалуй, немного застенчивым, но сладкоречивым. У него была нервная привычка приглаживать левой рукой волосы, а затем немедленно встряхивать головой, так что они вновь падали на глаза. Хотя у Стефана не было такой манеры, в элегантном взмахе тонкого запястья было что-то странно знакомое. Возможно, просто та же грациозность движений. Так или иначе, застенчивый молодой рыцарь был ей приятен, и она изо всех сил старалась, чтобы он чувствовал себя непринужденно.

Со своей стороны молодой лорд Торон был весьма доволен обществом этого великолепного золотистого существа с таким прямым и умным взглядом зеленых глаз. Однако с холодного ноября прошлого года все красавицы стали для него на одно лицо, но до этого его жизнь протекала иначе… Кажется, девушка рассматривает его с повышенным интересом. Любопытство? Конечно, ей должно быть все известно. Кто не знал о его злоключениях?

Король Иерусалимский провозгласил тост за невесту. Все поднялись и с охотой выпили.

— Вы женаты, милорд? — дружелюбно поинтересовалась Иден, когда они вновь опустились на свои места. Она хотела немного подбодрить его, напомнив о вещах более приятных, чем те, которые так печалили его чело.

Эффект от ее невинного вопроса был подобен действию греческого огня. Хамфри из Торона грохнул кулаком так, что стол сотрясся до самого основания и кубок опрокинулся. Взгляд, брошенный на нее, был убийственным.

— В чем дело, сэр? Что-то причинило вам боль? — Иден не на шутку встревожилась, так же как и их соседи по столу. Она подала знак прислуге вытереть вино и вновь повернулась к поникшей фигуре Хамфри, еще раз участливо спросив:

— Что-то не так? Скажите.

Он сдавленно застонал и бросил на нее взгляд, полный такой муки, что Иден тихонько ахнула и накрыла его руку своей, решив, что она угадала причину.

— Простите меня. Я столь сильно огорчила вас по неведению, милорд. Если бы я знала о смерти вашей жены…

— Не смерти! — Он яростно тряхнул головой. — Неужели возможно, чтобы вы не знали? Есть ли еще кто-нибудь, кому неизвестно о моем позоре? Вплоть до последней зимы, леди, у меня была жена. Она была прекрасна, жизнерадостна и восхитительно молода. Мы всей душой любили друг друга. А потом, — он рассеянно погладил волосы, — ее отобрали у меня. Нет, не смерть, с этим я еще мог бы примириться — ведь всем нам суждено умереть. Нас разлучили насильным расторжением нашего брака.

Иден была потрясена. В самом деле, скандальное происшествие это как раз то, что собирался проделать с ней ее мародерствующий сюзерен.

— Кто же против вашей воли совершил подобный обряд? — спросила она, голосом выражая презрение недостойному служителю церкви.

— Архиепископ Пизы. Без сомнения, ему было уплачено сполна. Он обратился вначале к вашему архиепископу Кентерберийскому, но тот отказался участвовать в этом. Болдуин был хорошим человеком, истинным князем церкви, упокой Господь его душу.

Иден слышала о кончине престарелого прелата, отягощенного бременем, которое не всегда под силу и более молодому человеку.

— А кто он? — проговорила она с неуверенной вопросительной интонацией.

Хамфри судорожно втянул в себя воздух.

— Конрад, маркиз Монферрат! — Он почти задохнулся, произнося ненавистное имя.

Иден нахмурилась, пытаясь припомнить.

— Это не тот человек, который удерживал Тир, осажденный Саладином? Я слышала…

— О да! Герой Тира. Человек часа. Или, если угодно, обыкновенный вор! Тир принадлежит Иерусалиму, но Конрад не позволил королю Ги войти в собственный город. Он сделал Тир неприступным. — Хамфри улыбнулся. — Поэтому, поняв, что ему не удастся вновь заполучить город, Ги и отправился осаждать гарнизоны Саладина в Акре. Мы все решили, что он немного тронулся. Но, как ни странно, его план удался. Ги расположился на горе Турон близ города, окруженный своими войсками, и, хотя он не мог сладить с гарнизоном Саладина, тот тоже не мог выбить его с занимаемой позиции. Безнадежная ситуация. Такой она и оставалась в течение двух лет, за это время мы потеряли несколько сот человек. Нам нужен ваш король, леди. Очень сильно нужен.

— Но Конрад… ваша жена… — осмелилась напомнить она.

— А, тиран Тира! — хихикнул он, вино уже слегка ударило ему в голову. — Конрад добился успеха, и этот успех явно избаловал его. Он показал себя достойным командиром, я не могу этого отрицать. А людей, которые думают, что в Иерусалиме не хватает достойного предводителя, — их очень много. Ги… он… ну, вам стоит только посмотреть на него. Он даже не хотел становиться королем. Трон он получил через свою жену, Сибиллу. И когда он не захотел править, нашлось немало людей, которые также не хотели этого. Все они — первые лица христианских королевств; некоторые даже упрашивали меня занять трон!

— Вас? — В настоящий момент Хамфри казался Иден не более подходящим правителем, чем Ги, которого она уже успела оценить как человека слабовольного и лишенного наружного блеска.

— Ги женился на Сибилле. Я — на Изабелле, — просто сказал он. — Сестры! Притязания Изабеллы и недостаточная дееспособность Ги делали его свержение и передачу трона в мои руки практически беспроигрышным предприятием, однако я тоже не хотел становиться королем. — Он снова выпил.

— Но я пока… не представляю себе, как… — Его горе все еще было сокрыто от ее понимания.

Он жестом остановил ее:

— Подождите. Это очень просто. Сибилла умерла и с ней две ее дочери. Эпидемия.

— Мне очень жаль. Как это ужасно… для Ги.

Хамфри торжественно кивнул. Сейчас он так близко к своему горю, что был способен на дружеское сочувствие своему королю, к которому никогда не испытывал ни привязанности, ни уважения.

— Итак, — продолжал он, раздельно и отчетливо выговаривая слова, — единственной реальной претенденткой на трон Иерусалима осталась Изабелла, моя жена.

— И они опять попросили вас стать королем, когда смерть Сибиллы унесла с собой притязания Ги?

Он рассмеялся с горькой иронией:

— Нет. «Они» стали уже сводниками Конрада Монферратского. Как он, так и они считали его единственно возможным королем. Они все еще хотят низложить Ги. И, клянусь преисподней, Конрад сможет добиться своего. Особенно теперь, когда он женился на Изабелле.

— Раны Христовы! — Иден наконец все поняла. — Но это же бесчеловечно. Отобрать ее у вас и выдать за него — только для того, чтобы дать ему законное право претендовать на чужой трон!

Он пожал плечами. Его движения, уже не очень уверенные, все еще сохраняли изящество, хотя теперь он больше не напоминал ей Стефана.

— Они и не собирались быть добрыми. Они все обсудили, решили и распустили слухи, что я не способен удовлетворить женщину, а интересуюсь удовольствиями иного рода. И мне, естественно, отнюдь не помог тот факт, что у нас с Изабеллой не было детей.

Он вздохнул и перевел невидящий взгляд печальных глаз куда-то поверх голов веселившихся гуляк. Иден слегка сжала его руку.

— Те, кто знаком с вами, никогда не поверят этому, — твердо сказала она, подумав о Стефане.

Он улыбнулся и пожал в ответ ее руку:

— Вы очень добры.

Иден покачала головой.

— Это не просто обычная доброта. Я чувствую к вам большое расположение еще и потому, что я тоже знаю, что значит потерять любимого человека. Хотя, может быть, в моем случае это еще не окончательно…

— В самом деле? — Устав от собственных забот, он готов был помочь ей в ее проблемах.

Иден в двух словах объяснила причину своего пребывания среди крестоносцев, заключив свой рассказ последним полученным известием о Стефане, который, как ей сообщали, участвовал в осаде Акры в отряде сэра Уолтера Лангфорда.

Реакция Хамфри была мгновенной и действенной. Щелкнув пальцами, он подозвал проходившего слугу и отправил его на другой конец стола, где тот должен был найти некоего Пьера де Сент Омера и попросить его об одолжении составить им компанию, когда появится такая возможность.

— Я знаю, что он друг вашего сэра Уолтера, — объяснил Хамфри, заметно протрезвев. — Их земли в Бретани граничат между собой. Может быть, он сможет сообщить вам что-либо полезное.

Иден чувствовала, как все сильнее сжимается ее сердце за те секунды ожидания, пока слуга передавал послание, а рыцарь пробирался к ним через тесную толпу пирующих.

Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с нависшими бровями и невыразимо медлительными движениями и речью.

— Миледи Хоукхест. Милорд Торон. Чем могу служить вам? — учтиво спросил он, сделав безуспешную попытку поклониться.

— Нам очень хотелось бы узнать новости об Уолтере Лангфорде. Муж этой леди находится в числе его рыцарей.

— Увы, бедный Уолтер, — мужчина вздохнул и покачал головой. — Похоже, он скоро уйдет из этой жизни. Он провел разведывательную вылазку в горы — безрассудное предприятие, но теперь вряд ли кто решится порицать его. Отряд попал в засаду и был безжалостно истреблен. Из тридцати человек вернулись только трое, — они и рассказали о случившемся.

Иден коротко вскрикнула:

— Стефан де ля Фалез — он был вместе с ним? Он вернулся?

Дородный рыцарь вновь покачал головой:

— По этому поводу я ничего не могу сказать, миледи. Я помню этого юношу — у него такие светлые волосы, — но я не знаю имен тех рыцарей, что отправились туда, равно как и тех, что вернулись. Кроме самого Уолтера, которого я нашел на попечении госпитальеров. Он был очень серьезно ранен и не мог говорить. Боюсь… — мне очень жаль, миледи.

Лицо Иден смертельно побледнело, в глазах застыла мука. Рыцарь сочувственно склонил голову и удалился.

— Мне тоже чрезвычайно жаль, — мягко проговорил Торон, осторожно поддерживая ее. — Но вы не должны терять надежды. Еще могут открыться тысячи всевозможных обстоятельств. Только надежда может дать вам силы. — Он притронулся к ее подбородку, заставляя взглянуть в его грустные карие глаза. — То, как много дает надежда, можно оценить, только когда наверняка знаешь, что она безвозвратно потеряна для тебя.

Она коротко кивнула. Затем с теплотой и благодарностью дотронулась до его волос и, поднявшись с места, молча вышла из зала.

Почти не осознавая, куда она направляется, Иден пробежала через переднюю, где довольные стражники вкушали свою долю пиршественных яств, и оказалась в коридоре, ведущем к винтовой лестнице. Она быстро закружилась по ней, не чувствуя под собой ступенек, и только потом, упав на подоконник пробитой в стене амбразуры, задыхаясь и плача, она поняла, что прибежала в свою бывшую тюрьму, теперь любимую светлицу придворных дам.

Поначалу она дала волю слезам, рыдания сотрясали ее тело почти так же немилосердно, как однажды ночью это делал бушевавший океан. Но довольно быстро она взяла себя в руки. Плач был поблажкой, которая не могла принести никакой пользы ни ей, ни Стефану, если он еще жив. Она знала, что печальный и обесчещенный лорд Торон был прав: в ее сердце должно быть место только для надежды, но не для жалости к себе.

Она посмотрела наружу сквозь знакомые створки. Королевские галеры все еще покачивались на волнах, укрывшись в гавани, где теперь к ним прибавилось еще не менее сотни судов. Другие корабли пришли днем. Военный флот Ричарда быстро рос. Если бы можно было поднять якоря и отплыть тотчас же, сегодня! Нетерпение, которое она привыкла постоянно сдерживать, как натренированная гончая, так натягивало ее нервы, что вскоре их разрыв стал почти реальной угрозой для ее рассудка и будущего. Она вонзила ногти в каменный подоконник, как будто пытаясь пробить себе дорогу сквозь бесчувственную скалу. Несколько ногтей сломалось, и боль привела ее в чувство. Она глубоко вздохнула и постаралась расслабиться, презирая себя за потерю самообладания.

Неожиданно она почувствовала, что смертельно устала, что все ее душевные силы на исходе. Огромная кровать Исаака все еще находилась в комнате и была придвинута к стене вместо дивана для дневного отдыха дам из свиты королевы. Она была завалена длинными полотнищами и небольшими лоскутами шелка и бархата, остатками разграбленной обстановки замка. Зевая, она благодарно улеглась посередине, и вскоре яркие цвета разложенных вокруг тканей смешались в ее тревожных и неуловимых сновидениях.

Дородный рыцарь, державший в руках остатки мяса, указывал в туманную даль, где спиной к ней стоял более молодой рыцарь высокого роста. Она знала, что это Стефан. Она двигалась к нему, словно плывя через грязное болото, которое стремилось ее засосать, — так жутко движешься только во сне. Наконец рыцарь обернулся. У него было лицо Хамфри Торонского. Она в бешенстве проснулась. Или, может быть, ее разбудил звук шагов на лестнице? Но кто бы это мог быть? Может быть, Матильда, чьи завидущие глаза могли переоценить объем собственного желудка?

Но занавес на двери был отдернут рукой, отнюдь не принадлежавшей какой-либо леди. Это был сэр де Жарнак, празднично разодетый в черное с серебром, его лицо выражало вежливую озабоченность. У Иден вырвался звук, похожий на рычание.

Не смущенный таким приемом, де Жарнак внимательно ее рассматривал. Во время этого приятного процесса он убедился, что, хотя она и плакала, теперь все осталось позади, сон освежил ее и вернул ей прежнюю решимость.

— Я видел, как вы ушли. Вы, кажется, были чем-то потрясены. — Его язык чуть-чуть заплетался. Де Жарнак, которого так превозносил его лейтенант за способность перепить кого угодно, сегодня сам недооценил крепость вина. Иден, чьи заспанные и опухшие от слез глаза еще не очень хорошо видели, не сразу поняла это. Она смотрела на него, смущенная и безмолвная.

Приняв элегантную позу, он облокотился на боковину двери. Еще совсем недавно что-то побудило его прийти сюда, но теперь он не мог понять, почему он так поступил.

— Я волновался за вас, — медленно проговорил он. Глаза его сверкали, как у кота. — Я боялся, как бы вы не вылетели в окошко и не подкупили кого-нибудь из морских волков короля, предложив ему отплыть вместе с вами в Акру. Ведь вы получили весточку о муже, не так ли? — Непринужденность его тона была невыносимой. Она пожирала его глазами. Сейчас она ненавидела его всей душой. И он должен был чувствовать это.

— Я однажды предложил вам помощь, — вновь заговорил он, добродушная улыбка слетела с его лица. — Предлагаю ее еще раз. В самом деле, ваше счастье весьма заботит меня.

— Идите к дьяволу с вашей заботой, — процедила она сквозь зубы. — Мне не нужно ваше участие. Если вы знаете, что я получила новости, то, верно, вам известно, какие именно. Будьте же милосердны и оставьте меня в покое.

Ее последняя реплика прозвучала так, будто она сдалась. Ей нельзя сдаваться, нельзя думать об этом. Ему не удастся увидеть ее слезы.

Он криво улыбнулся:

— Боюсь, я не смогу этого сделать. Видите ли, Ричард, наш король, будучи сам примерным супругом… так вот, Ричард полагает, что я должен присмотреть за вами. Он особенно просил меня предупредить любые… эксцентричные действия с вашей стороны. Да и королева тоже думает, что о вас следует позаботиться.

Она ответила на его мягкую улыбку взглядом, полным неприкрытой ненависти. Он заметил швейные ножницы, лежавшие недалеко от ее руки, и прикинул ее шансы попасть в движущуюся цель. Иден глубоко вздохнула и поднесла кулаки к заплаканному лицу. Она почувствовала, что покраснела и что ее волосы, празднично завитые в колечки, распустились, придавая ей неопрятный вид. Де Жарнак, со своей стороны, выглядел так, как будто он никогда не сталкивался с жизненной неразберихой и не выходил за пределы королевской приемной в Винчестере.

— Пожалуйста, уходите, — произнесла она, сдерживая ярость.

Он небрежно шагнул вперед и остановился, глядя на нее сверху вниз. Иден начала чувствовать себя неуютно. Почему он так пялится на нее? Решив, что ей лучше постараться продолжить беседу, Иден спросила насколько могла безразлично:

— Раз уж вы не делаете то, о чем я вас прошу, может быть, соблаговолите рассказать мне что-нибудь о вчерашнем совете королей? Разговор с сэром Хамфри не касался этой темы, а мне хотелось бы узнать, что привело всех этих благородных принцев в наш лагерь. — Ей показалось, что он порядком ошеломлен этим вопросом. — И, — добавила она, пытаясь выяснить главное, — не означает ли их прибытие, что мы скоро покинем Кипр?

Он кивнул, ее любопытство действовало отрезвляюще.

— Ги Иерусалимский приехал просить Ричарда о помощи против Конрада Монферрата. Филипп Август объединился с маркизом, и это значительно усиливало позицию Конрада в борьбе за трон. Если Ричард возьмет сторону Ги, он получит помощь в завоевании Кипра, которое в таком случае будет весьма быстрым. Неплохая сделка. Ричард принял ее. Ему нужен Кипр. Кроме того, он не меньше вас хочет увидеть стены Акры. Так что вы можете благосклонно смотреть на Ги де Лузиньяна. Если не на меня, — закончил он, ухмыляясь.

— Могу ли? — Взгляд ее выразил презрение. — Даже лорд Торон высказал мнение, что Конрад, возможно, более подходящий человек. А ведь тот забрал у него жену.

Тристан вздохнул. Как же сильно нуждался злополучный Ги в помощи Ричарда! Львиное Сердце мог существенно посодействовать его слабеющему делу.

— Может быть, и так. Возможно, в этом даже есть смысл. Но пока время не пришло, мы будем на стороне Ги, поскольку мы люди Ричарда. И спаси нас Господь, в конечном счете все мы — Монферрат, Лузиньян, Плантагенет и Капет — присягали одному и тому же Кресту и конец у всех будет один. — В его голосе послышалась горячность, которая была ему раньше несвойственна.

— Как это должно радовать сарацин, — пробормотала она, заметив, что несколько растрепанных прядей явно портят его безупречную внешность, а лоб под ними значительно краснее, чем всегда, и, уж конечно, не по вине лихорадки.

— Саладин? — удивленно пробурчал он, заметив, что лицо ее смягчилось. — Конечно, он обращает это себе во благо, как же иначе? Человек столь топкого ума испытывает боль, безучастно наблюдая за постыдными играми недостойных врагов.

Проклятый Саладин! Ее глаза снова воспламенились презрением.

— Вы, похоже, испытываете очень сильное восхищение перед бичом всего христианского мира, — сказала она с вызовом. Сейчас он подошел совсем близко, и она уже не знала, что произойдет дальше.

— Нет. Но перед Саладином — да, испытываю, — мягко ответил он, предоставляя ей самой делать выводы. Весь мир для него сосредоточился в ее ясноглазом, недоверчивом маленьком лице, и теперь он не хотел больше ни говорить, ни слушать. На самом же деле он хотел… Тристан рассмеялся, поняв, чего он хочет. Он нагнулся и притянул ее к себе. Это вышло само собой, и, целуя ее, он ощущал какое-то бесовское наслаждение. Это походило одновременно на жажду и на ее утоление. Мгновение ее губы были мягкими, приоткрытыми, он чувствовал также упругую мягкость ее груди, тесно прижатой к нему. Затем в голове у него зазвенело от полученной звонкой пощечины.

— Господи Боже, сэр Тристан! Вы что, с ума сошли?

Она стала бледной как смерть — оставалось надеяться, что она не лишится чувств. Он потер щеку, ни сколько не огорченный.

— Нет, не сошел, миледи. Возможно, я выпил немного лишнего. — Он чарующе улыбнулся. — По крайней мере, вы можете так думать, если вам нужно подходящее оправдание…

— Я? — От негодования она резко возвысила голос, глаза вновь метнули искры. — Зачем мне искать оправдание?

Он перехватил ее взгляд, прежде чем брань успела слететь с ее губ, и она медленно, дюйм за дюймом, опустила глаза. Он знал, что, хотелось ей этого или нет, она тоже будет помнить это сладкое соприкосновение их приоткрытых уст… Он подарил ей улыбку, от которой леди Алис впала бы в полуобморочное состояние, и резко повернулся, чтобы уйти. Серебристый плащ, сверкнув, взвился за его плечами.

Она бросила на него убийственный взгляд, запоздало схватившись за ножницы. Наконец она обрела голос.

— Почему? — выкрикнула она.

— Почему бы и нет? — донесся беспечный ответ через бархатные занавеси, и он, смеясь, застучал каблуками по ступенькам винтовой лестницы.

Свадьба получилась веселой. Тристан пожелал королю побольше радостей с его маленькой темнокрылой пташкой. Он совсем не был уверен, что хочет пожелать того же Стефану де ля Фалез и этой свободолюбивой соколице с яростными очами.

В башне Иден поднялась с измятой постели и запустила пальцы в паутину спутанных волос. Она никак не могла привести в порядок переполнявшие ее горестные мысли и чувства. Одно воспоминание свербило в ее мозгу и не давало покоя… В прошлый раз на пиру, когда сэр Джон де Валфран был сражен вином, а она через некоторое время очутилась в своей постели… Потом, когда она проснулась, в ее комнате ощущался аромат сандалового дерева. Такой же, как и сейчас.

Запах был легким, сладким, волнующим… таким же, как его губы. С проклятием, которое смутило бы даже самого пьяного рыцаря из сидевших в зале, она схватила ни в чем не повинные ножницы и метнула их в сводчатый проход. Тристан в это время достиг подножия лестницы, его голова продолжала кружиться, Хотя ноги уже остановились. Он тряхнул головой и сразу почувствовал облегчение. Его состояние вызывало недоумение — никогда прежде вино не оказывало на него такого действия. В своей жизни он выиграл не одно состязание с теми, кто считал себя непревзойденными выпивохами, так что их уносили в постель прямо из-за стола. Иногда эта его способность приходилась очень кстати с чересчур жеманными леди, правда, в таких случаях он и сам покидал застолье. Конечно, все они были охочи до удовольствий, хотя многие из них спрыгивали с ветвей весьма древних фамильных древ. Но восхитительная леди Хоукхест, которую он, кажется, только что целовал, была, увы, не из таких. Она имела цель и посвятила себя поиску. Для него это было слишком утомительно. Однако он был рад, что поцеловал ее. Это было весьма приятно.

Он осторожно дотронулся до щеки — она горела. Улыбка тронула его губы. Она отпустила ему затрещину не хуже, чем разгневанная жена. Неожиданно его посетило воспоминание о сэре Хьюго де Малфорсе, и все его самодовольство слетело, как сорванный ветром плащ. О Боже! Неудивительно, что она так мгновенно ударила его! Но все же он не хотел сожалеть о том, что произошло, — он просто не мог раскаяться в содеянном.

— Как, сэр Тристан! Что вы здесь делаете? Надеюсь, с вами все благополучно?

Он моргнул и сосредоточенно прищурился.

— Леди Алис! Все благополучно, благодарю вас. Возможно, вино понравилось мне больше, — чем ему понравился мой желудок: оно немилосердно ударило мне в голову. — Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой, которая не раз пробуждала столько надежд в дамских сердцах. Впрочем, эти надежды быстро угасали, когда огорченные леди понимали, что, кроме улыбки, им ждать нечего.

Как и все остальные — от короля до кухонной прислуги — Алис выпила сегодня больше обычного. Ее бледное лицо пылало; спокойные, как море в штиль, глаза были необычайно взволнованными; розовый ротик приоткрыт. Она направилась в светлицу, чтобы лечь, устав от попыток Уилла Баррета завести с ней разговор, который она была не в состоянии поддерживать.

— Может быть, немного свежего воздуха? — предложила она. За лестницей находилась дверь. — Мы могли бы прогуляться. Сейчас довольно прохладно… — Она так искала его компании. Теперь она поражалась, как могла осмелиться на такое, — очевидно, этому способствовало выпитое вино.

Тристан развеселился. Ледяная леди Алис предлагает прогуляться. Он догадывался о ее интересе, скрытом за холодным, отчужденным выражением лица во время их встреч за обеденным столом. Он уже привык к тому, что в таких случаях приходилось быть ее кавалером. Возможно, его хотят женить на ней. Она была богатой наследницей, ее земли были почти столь же обширны, как его, род был весьма знатным. Конечно, она была подходящей парой. А он должен жениться, рано или поздно. Если ему дадут время, он сам придет к этому, как и любой разумный человек. Но сейчас он все еще не мог забыть Клейр и то, как она умерла… и не мог пока думать о другой женщине. Даже для блага Жарнака.

Так что он улыбнулся леди Алис с уничтожающей любезностью и покачал головой.

— Благодарю вас, миледи, — нет. У меня есть еще дела с моими людьми… — Он чрезвычайно галантно поклонился и углубился в суету смеха и музыки, все еще заполняющую зал.

Алис закусила губу, чтобы сдержать слезы, и прислонилась горячим челом к холодной каменной стене. Никогда раньше она не хотела мужчину. Но все остальное, что она хотела, она всегда получала. Она была богатой и прекрасной, и ее отец пользовался большим влиянием среди равных ему. Она резко выпрямилась. Времени еще вполне достаточно. Крестовый поход пока что не начался. Она подобрала волочившиеся по полу юбки и стала подниматься по лестнице. И тут ей пришло в голову, что Тристан, скорее всего, спустился тем же путем. Она застала его у подножья лестницы. Она ускорила шаг, сердце неожиданно упало. Прямо на пороге светлицы лежали швейные ножницы. Она машинально подняла их.

В полутемной комнате на краю постели сидела окруженная шелками Иден из Хоукхеста. На ее лице застыло выражение, которое Алис не смогла бы объяснить. Правда, оно немедленно исчезло, и они поговорили, как всегда, мягко и учтиво. Они обсудили качество вина, удачно прошедшую свадьбу и счастливую долю Беренгарии. Никаких разногласий не возникло. Для этого не было причин. Но за разговором обе ощущали легкий запах каких-то неизвестных духов.

Глава 7

ОТКРЫТОЕ МОРЕ

Покорение Кипра заняло так мало времени, что лучшего Иден и желать не могла. Остров представлял собой гористую, окруженную морем крепость. Сухопутной армии помогали горы, а флоту — сарацины. Завоевать его было нелегко, но Ричард и Ги де Лузиньян управились всего за три недели. Император, окруженный в своей северной крепости Кантара, оказался в безвыходном положении, и его люди признали Львиное Сердце суверенным владыкой. Громадная волна счастья и надежды прокатилась по всей армии крестоносцев. Кипр перешел к ним. Теперь можно было свободно отправляться дальше.

Единственным человеком, не желавшим садиться на корабль, оказалась королева. Король уже отплыл из Фамагусты, где он провел смотр своих войск, а Беренгария и ее свита должны были отплыть из Лимассола. Один раз им уже довелось разлучиться. Она не могла без страха восстановить в памяти ужасную цепь событий, последовавших за этой разлукой. Тщетно уверяли ее, что море так же спокойно, как вода в детском тазу, а Кипр располагается так близко к Палестине, что человек, стоящий на самой высокой горе в районе Ставровуни, может разглядеть на горизонте поросшее кедрами побережье Ливана.

Наконец, по велению долга, она решилась подняться на борт, крепко держа Иден за руку, чтобы придать себе храбрости, и молясь в душе, чтобы следующая встреча с мужем состоялась не на небесах.

Галера низко сидела в зелено-голубой воде. Покорение Кипра принесло богатый урожай военной добычи, и судно было нагружено трофеями до предела своей вместимости. Опустошение Мессины было детской забавой по сравнению с тем, что они получили теперь. Исаак Комнин был куда более умелым и энергичным грабителем, чем Танкред Сицилийский или Джоанна Плантагенет в соответствующем настроении. Так что королева и каждая из сопровождавших ее леди получили солидную часть добычи, которая многократно превышала то, что забрал перед этим океан или солдатня Исаака.

Теперь, если потребуется, можно было заплатить за Стефана достаточно большой выкуп. В дополнение к тому, что Ричард мог забрать с собой, он обложил все население Кипра налогом в размере пятидесяти процентов их имущества. И уж совсем добил их, потребовав, чтобы мужчины сбрили свои длинные бороды как нечто совершенно не соответствующее их приверженности свободолюбивым идеалам. Что касается прежнего императора, то его местом пребывания отныне стала мрачная крепость Маркуаб, недалеко от Тира, принадлежавшая храмовникам. Его маленькая дочь, которая, в силу возраста, еще не была испорчена растленным влиянием своего отца, оказалась в свите Джоанны, где она училась вести себя как настоящая анжуйка, дабы оказать честь своему завоевателю. «Не Львиное Сердце, а Львиная Доля!» — не раз говаривал король Англии, оглядываясь на удалявшуюся береговую линию. Он не забыл ничего, даже Фовеля.

Вопреки ожиданиям Беренгарии путешествие прошло спокойно, без каких-либо происшествий. Отплывшие из Лимассола галеры, идя при попутном ветре, быстро догнали корабли, вышедшие из Фамагусты, и весь могучий флот появился у берегов Сирии вечером шестого июля.

Первая высадка на берег состоялась у города Тир — твердыни доблестного маркиза Монферрата. Отряд вооруженных людей был послан вместе с высокопоставленным пленником в крепость Маркуаб, располагавшуюся в горах на расстоянии двадцати миль, а сам Ричард подступил к воротам города, странно безмолвного за неприступными стенами.

К великому неудовольствию королевы, ее галера не была вытащена на берег, а бросила якорь на расстоянии птичьего полета от побережья, так что первое впечатление от долгожданной Святой Земли и развернувшихся там военных действий ограничивалось зрелищем сотен огней, которые свидетельствовали о том, что королевская армия движется к воротам Тира. Еще одна маленькая цепочка огней, из-за расстояния казавшаяся не больше пламени свечки, двигалась по равнине в сторону гор, очертания которых зловеще чернели на фоне более — светлого неба. Воздух был теплым и душным даже в открытом море, и женщины заполнили палубу, жалуясь на бессонницу, которая была следствием нетерпения и внутреннего напряжения. Тревожное ожидание под бархатным пологом ночи заставляло трепетать каждый нерв.

Королева не отрывала глаз от огней на берегу, определив тот факел, который, по ее мнению, должен был нести Ричард в авангарде своего войска.

— Смотри, он возвышается над другими. Это может быть только факел короля!

Где-то поблизости от короля должен был находиться и Тристан де Жарнак. Мысль пришла незваной, и Иден немедленно отослала ее обратно во тьму. Она улыбнулась.

— Он делает тебя счастливой, твой король? — Это было единственное, что она позволила себе спросить о том, как им понравилось быть вместе.

Беренгария ухватилась за руку, которой Иден опиралась о поручни:

— Очень счастливой. Я и понятия не имела, то есть, я имею в виду, что никто не говорил мне, что это будет так…

Иден одобрительно кивнула и ответила легким пожатием.

— Хорошо, когда столь приятные впечатления от брачной ночи удается сохранить в памяти. — Она сильнее стиснула поручни. — Это как талисман на будущее. — Талисман против беззаботных поцелуев и избытка вина… и незваных тяжких дум одинокими вечерами.

Беренгария была неприятно удивлена легким холодком, которым повеяло от слов Иден.

— Что ты подразумеваешь? Уж не предчувствуешь ли ты какое-то зло, ожидающее нас с Ричардом?

— О нет! — Иден быстро повернулась, чтобы развеять ее тревогу. — Я подумала совсем не о вас. Прости меня. Не знаю, почему я так заговорила. Просто какое-то временное помрачение рассудка. Умоляю тебя, не думай об этом.

— Наверное, ты хотела сказать, что память о счастливых часах поможет нам не падать духом, когда наступят более мрачные времена, — мягко заметила королева. — Именно так должно быть. Нельзя сожалеть о минувшем, следует радоваться тому, что счастье не прошло мимо нас.

Что же это было? Она не могла объяснить. Какое-то инстинктивное предчувствие беды, которая подстерегала ее в теплом мраке сирийской ночи. Предвидение несчастья, но для кого? Для нее самой, для королевы или для всей Англии? Она не знала. Теперь это прошло, замершее на мгновение сердце вернулось к своему ритму. Однако тяжелое чувство осталось, и она отвернулась от темного берега с двигавшимися по нему живыми свечами. Сейчас они пели, как часто бывало на марше. Это была столь любимая ими баллада Гайо де Дижона об одиночестве женщины, чей возлюбленный отправляется в Крестовый поход и оставляет свою рубашку, чтобы она могла прижать ее к себе ночью, когда плачет об ушедшем, ждать которого придется очень долго.

Приглушенные расстоянием слова песни проникали в, самое сердце Иден, и ей пришлось напрячь слух, чтобы получше разобрать их.

«De ce sui molt decüe

Quant ne fui du convoir»

(«Что печалит меня больше всего, так это то, что я не ухожу вместе с ним».)

Она задумчиво глядела на море, чуть запрокинув голову. Тогда она не ушла вместе с ним, но потом отправилась на его поиски и теперь, слава Богу, была близко к цели своего путешествия.

Утром леди были разбужены знакомыми уже звуками, сопровождавшими подготовку галеры к отплытию. Им предстояло отправиться к Акре, и дойти туда они должны были к полудню. Когда они уже были готовы пуститься в плавание, совсем рядом с их судном прошел флагман королевской флотилии. После обмена восторженными приветствиями дамы узнали, что войску Ричарда вчера пришлось расположиться на ночлег перед воротами Тира, завернувшись в собственные плащи. Преданный Конраду Монферрату гарнизон города получил приказ не впускать никого, даже короля Англии.

Если сын вспыльчивого Генриха Плантагенета до последнего времени еще колебался, кого выбрать в союзники в предстоящей борьбе за Иерусалим — Конрада Монферрата или Ги де Лузиньяна, — то теперь последние сомнения рассеялись.

Мрачный настрой Ричарда повлиял на характер его приветствия жене. Та чуть было не удостоилась присутствовать при проявлении присущей Плантагенетам ярости, известной как анжуйский недуг, если бы одно необычайное событие не отвлекло всех на время от героя Тира.

Флагманский корабль, плывя ближе к берегу, защищал галеру королевы с одной стороны, а с другой охрану осуществляла реквизированная на Кипре быстроходная бирема, где находился Тристан де Жарнак. Три корабля легко опередили тяжело нагруженные транспортные суда, шедшие под конвоем боевых галер и английских галеасов старой постройки, на борту которых находились лошади и военное снаряжение. Сильный порывистый ветер нес корабли вперед, так что гребцы пока не принимались за работу, и вдруг ветер прекратился, когда до цели осталось совсем немного. Была уже видна Акра, стоявшая на высоком холме гордой, неприступной твердыней, поднимающейся над лазурными водами и ярко-желтой линией берега.

Иден смотрела на город и думала об Элеоноре. «Синее и золотое — тебе это очень понравится». Вдруг прямо по курсу они заметили большой корабль, идущий под французским флагом. Судно явно торопилось укрыться в порту, и, несмотря на существующее мирное соглашение между Францией и Англией, не заметно было попыток приветствовать королевские галеры.

На палубе «Sainte Cecile» Тристан де Жарнак прищурился от бившего в глаза солнца. С каждым часом становилось все жарче, и ему пришлось снять плащ и закатать рукава камзола. Неожиданно нахмурившись, он потребовал кольчугу и меч.

— Что случилось, сэр Тристан? — поинтересовался капитан биремы.

— Я не уверен, что это французский корабль, — ответил ему Тристан, — но не может быть сомнений в том, что нам следует поближе взглянуть на него.

Капитан понимающе ухмыльнулся. Он довольно быстро сообразил, отчего шевалье принял команду над его кораблем. Первоначальное возмущение скоро сменилось глубоким почтением. Этот человек оказался таким же хорошим моряком, каким, по слухам, он был солдатом. Ричард отрядил его на корабль, чтобы поддерживать дисциплину как судовой команды, так и находившихся на борту солдат, и де Жарнак хорошо понимал это. Путешествие было долгим и многотрудным, а полученные на Кипре раны понемногу истощали его силы. Спать ему удавалось лишь урывками, и минуты отдыха были весьма непродолжительны, но он неизменно оставался хладнокровен и тверд. Только прошедшей ночью порядок на корабле был нарушен потасовкой между матросом и сержантом лучников. Последний сразил своего противника могучим ударом руки, привыкшей натягивать тугую тетиву, — матрос упал, ударился о фальшборт и раскроил себе голову. Он умер, прежде чем кто-либо успел добежать до него. Несмотря на оправдания сержанта, капитан первый поддержал де Жарнака в исполнении королевского указа, строго карающего за подобные преступления.

— Любой человек, который убьет другого на борту корабля, будет брошен в море, привязанный к трупу.

Виновный встретил наказание недостойно, громко закричав от ужаса, когда его перебрасывали через борт. Вслед за этим шевалье приказал настичь подозрительный корабль, и «Sainte Cecile» быстро понеслась вперед, легко разрезая воду подобно ножу, проходящему сквозь масло. Вскоре, несмотря на отчаянные усилия предполагаемых союзников уйти от погони, расстояние между ними сократилось до полета арбалетной стрелы. Когда «Cecile» приблизилась к своей жертве, стало очевидно, что единственным предметом французского происхождения на тяжелом судне был флаг, который все еще болтался на верхушке мачты.

— Блокадный гонец! Нам повезло! — Де Жарнак отдал приказ выстроившимся арбалетчикам.

Короткие стрелы, многие из которых были обмазаны горевшей смолой, понеслись к своей цели; крепкий корабль летел вслед со всей быстротой, на какую только были способны его гребцы. Как раз перед тем, как укрыться за щитами от ответного залпа, лучники с удовольствием увидели, как загорелась корма сарацинского корабля и маленькие фигурки в тюрбанах, полуприкрытые броней, пытаясь засыпать пламя песком или залить уксусом. В следующий раз «Cecile» была уже ближе, и теперь пламя охватило широкую рулевую доску неприятельского судна.

Под прикрытием летевших градом стрел «Cecile» неумолимо двигалась вперед, пока не сблизилась с горящим судном настолько, чтобы пойти на абордаж. Тристан де Жарнак первым взобрался на неприятельский борт, его меч рассекал воздух, образуя широкий сверкающий узор, бросить вызов которому не осмеливался ни один человек. Солдаты и матросы вскарабкались вслед за ним.

Рукопашная схватка была быстрой, яростной и смертельной; ни одна из сторон не давала и не просила пощады. Тристан прокладывал себе дорогу к сарацинскому капитану, пронзив сердце одного врага и кинжалом перерезав горло другому. Он бился почти не думая. Опыт многих сражений подсказывал ему, что этот бой не продлится долго. Лица врагов были темными, глаза горели ненавистью к пожирателям нечистого мяса, носы язычников были кривыми и тонкими — как лезвия их мечей. Ужасный вопль «Ла ильала иль Алла!» разносился далеко вокруг, указывая христианам дорогу к вечному проклятию. Они посвятили себя не войне, но своему богу и сражались с силой, которую дает это знание. Не только меч, но и человек, державший его, представляли собой одно смертоносное оружие.

Среди христиан также имелись воины, которых вела вера, но их было не слишком много. Те, для кого эта битва с неверными оказалась первой, не ожидали встретить подобного сопротивления. Правда, ветераны уже рассказывали, как это будет, но и они не могли найти слов, чтобы достаточно точно описать человека, который сражается не для собственной выгоды или славы своего командира, а только ради своей Истины.

Тристан, чей клинок только что не дымился в руке, в гуще схватки потерял из виду сарацинского капитана. Он продолжал крушить и убивать других, но это исчезновение тревожило его. Мгновение спустя, услышав удары топоров, рубивших твердое дерево, он понял, в чем дело. Мусульманский капитан, которому терять было нечего, решил, что христианские дьяволы ничего не должны получить. Теперь он бесстрастно крушил свой корабль и уничтожал свой драгоценный груз. Корабельные плотники почти закончили свою работу, когда де Жарнак, яростно проревев имя сына Божьего, остановил занесенную руку капитана, отрубив ему запястье. Словно не замечая обрубка, из которого струей била кровь, сын Аллаха плюнул в лицо де Жарнаку и приказал своим людям продолжать их разрушительную работу. Но дело было уже сделано, и он знал это. Бросив на Тристана последний, странно спокойный взгляд, капитан прыгнул в дыру, которая по его приказу была прорублена в борту корабля.

Остатки груза были поспешно перенесены на «Cecile», где усталые победители толпились вдоль борта, наблюдая за концом погибшего судна, которое, дымясь, погрузилось в безгрешные голубые воды.

С палубы флагманского корабля прогремел триумфальный рев труб, которым Ричард салютовал своему бесстрашному командиру. Тристан в ответ предложил своему вождю добытые трофеи. Помимо вина, зерна и осадных орудий удалось захватить драгоценные украшения весьма тонкой работы и необработанные самоцветы, стоимость которых будет тем больше, чем дольше продлится осада. Было там также несколько сундуков с одеждой и тканями великолепного качества. Ричард милостиво отдал половину захваченной добычи королеве и ее дамам. На галере поднялась радостная суета, когда сундуки сгрузили на борт и поставили возле главной мачты. Команду, доставившую сундуки, возглавлял сам сэр Тристан.

Всего лишь два сундука было открыто, а все леди уже начали гадать, как бы им половчее избавиться от нарядов, сделанных из старых портьер Исаака.

Вскоре каждая отобрала себе несколько из вещей. Леди Алис пришлось по нраву серебристо-голубое платье свободного покроя, принятого у мусульман. Матильда выбрала прозрачную сорочку из нежно-розового газа — эта вещь напомнила ей о свадебных торжествах, и ее щечки тоже порозовели. Иден отыскала пару кольчужных перчаток поразительно тонкого плетения, украшенных красиво расшитыми кожаными деталями; такие перчатки очень подходили для ее любимого развлечения — соколиной охоты. Просматривая содержимое сундуков, она старательно избегала ехидных глаз де Жарнака. Королева уже успела облачиться в легкую полосатую накидку из редкого для западных земель шелка, когда они нетерпеливо склонились над третьим сундуком. Замки взломали, и крышка была отброшена.

Добрая половина английского флота должна была услышать жуткий вопль, который издали дамы. Ящик был до краев наполнен извивавшимися и шипевшими змеями. Они злобно поднимали плоские головы с безжизненными глазками.

Несколько дюжин рептилий успели расползтись прежде, чем де Жарнак догадался захлопнуть крышку копчиком своего меча.

— Я знаю эту породу, — с отвращением проговорил он. — Один из видов гадюки, со смертельным укусом. Убейте их всех, и, Бога ради, и ради спасения наших ушей, мессиры, прекратите как-то этот женский визг.

Последующее столпотворение ни в чем не уступало только что завершившейся баталии. Казалось, змеи были везде, — плавное скольжение их черно-зеленых тел действовало почти гипнотически. Рыцари и моряки били их всем, что попадалось под руку: наиболее благоразумные избрали весла, которыми они расплющивали ядовитые головы, другие действовали только кинжалами. Из последних двое были укушены, и вопли боли и ужаса добавились к визгу до смерти перепуганных женщин. Королева замерла, прижавшись к кормовой надстройке: прямо перед ней приподнялась для броска шипящая плоская головка со злобно сверкавшими обсидиановыми глазками. Уилл Баррет быстро наступил гадине на хвост, заставив ее повернуться к нему. Он отсек змее голову уверенным боковым ударом короткого клинка, затем тщательно вытер лезвие о подкладку своего плаща, не желая оскорблять леди видом черной, мерзкой крови. В конце концов, скромно подумал он, сегодня ему довелось отнять жизнь для спасения супруги своего сюзерена, хотя убил он всего лишь змею.

Иден посчитала за лучшее остаться позади сундука, когда де Жарнак захлопнул крышку. Поначалу она завизжала так же громко, как и остальные, но вскоре немного успокоилась, видя, как гадюки быстро расползаются в стороны от своей тюрьмы. Прислонившись к мачте, она наблюдала за поднявшейся суматохой. Она не заметила пары гадюк, которые, извиваясь, выползли из-под сундука совсем рядом с ней, и увидела их только в последний момент.

С воплем, от которого застыла кровь у всех находившихся на корабле, за исключением змей, Иден повернулась и, повинуясь слепому инстинкту, начала быстро карабкаться вверх по скользким вантам. Змеи, моментально заметив движение, приняли приглашение и последовали за ней, так что, когда она с ужасом посмотрела вниз, то увидела, как они начали свой беззвучный подъем, обвившись вокруг канатов. Иден потеряла голос, по всему телу разлился смертельный холод, конечности ее онемели, подняться выше она уже не могла. Теряя последнюю надежду, она вновь взглянула вниз и увидела плоскую головку почти рядом со своей лодыжкой.

Когда Иден вскрикнула, де Жарнак, уничтожив нескольких тварей, уже укладывал свой меч в ножны. Вновь обнажив клинок, он кинулся на помощь, но, увидев, насколько близка опасность, выронил бесполезное оружие. Левой рукой он схватил змею в то мгновение, когда она откинулась назад для укуса, и сразу же перехватил извивавшееся тело правой у самой головы, отведя в сторону шипящую разинутую пасть.

— Христос! Тристан! — Де Валфран, который стоял, опираясь на перепачканный слизью и кровью клинок, в мгновение ока оказался рядом, и теперь де Жарнак держал в каждой руке по половине разрубленной змеи.

— Вот еще одна! — неожиданно воскликнул он, отшатнувшись и ударившись плечом о мачту. На этот раз он действовал кинжалом, когда черная спираль развернулась в его сторону. Бросив тело убитой змеи поверх ее товарки, де Жарнак поднял голову и криво улыбнулся:

— Теперь можете спускаться, леди Иден.

Ее дрожащий голос был еле слышен:

— Я не могу.

Тристан возвел глаза к небу. Сэр Джон двинулся было вперед, но командир остановил его. Легко и быстро, со сноровкой опытного моряка, де Жарнак вскарабкался по вантам, и оказался рядом с Иден.

Она словно примерзла к мачте, замерев примерно на полпути в рее. Не чувствуя ни ног, ни пальцев рук, Иден не понимала, каким образом ей все еще удается удерживаться. Она закрыла глаза, не в силах выносить головокружение, вызванного корабельной качкой. Почувствовав его руку, бережно обхватившую ее поперек туловища, она коротко вздохнула. Затем, открыв глаза, она увидела прямо перед собой его могучий торс, облаченный в залитый кровью голубой бархат. Все еще плохо соображая, она с трудом проговорила:

— Вы испортили ваш великолепный колет, сэр Тристан.

Он наклонился к ее уху.

— А вы, — шепнул он, — совершенно изорвали свое чудесное платье.

Сейчас Иден показалось, что она поняла, куда он клонит. Она улыбнулась дрожащими губами.

— Лучше потерять платье, чем жизнь, — ответила она уже почти своим голосом.

— Клянусь милостью Господней, это так, — мрачно произнес Тристан. Только сейчас он до конца осознал, какие мгновения он недавно пережил. К своему удивлению, он обнаружил, что немного дрожит. Он пристально вгляделся в наполненные слезами зеленые глаза, находившиеся так близко, а затем, когда оба ощутили интимность необычной ситуации, в которой они находились, между ними ненадолго повисла тишина. Его губы шевельнулись, но он не заговорил, хотя она почувствовала теплое дыхание на своей щеке. Чтобы не смотреть ему в глаза, Иден резко повернула голову, коснувшись волосами его кожи. Она почувствовала, как он напрягся, словно от боли. Не захочет ли он поцеловать ее снова? Ей вдруг показалось, что он сделал это.

Сейчас его близость беспокоила ее больше, чем страх высоты. Проглотив слюну, она прерывисто прошептала:

— Я думаю, что теперь смогу спуститься.

Они спускались медленно и осторожно. Тристан придерживал ее левой рукой, пока они не коснулись палубы, и затем резко отпустил. Мгновение Иден стояла неподвижно, осознавая факт своего спасения, ту опасность, которой она подвергалась, и то, как он рисковал из-за нее.

Потом она повернулась, и лицо ее озарила благодарная улыбка.

— У меня нет слов или способов отблагодарить вас, сэр Тристан, — мягко проговорила она, глаза ее были наполнены таким же теплом, как при их первой встрече. — Я вечно буду молить Бога за вас.

Он кивнул, улыбнувшись столь скупо, что она не могла понять его отношения к ней. Возможно, он совсем не нуждался в ее благодарности. Мужчины часто таковы, и спасение глуповатой леди из еще более глупой ситуации вряд ли могло считаться геройским поступком, к которому стремился командир королевской армии, даже если эту леди он имел глупость однажды поцеловать. Она спросила себя, не сожалеет ли он о том случае. Тогда он был к тому же слегка пьян. Как бы там ни было, когда де Жарнак построил своих людей и погрузился в лодку, предназначенная ему улыбка оставалась у нее на губах, пока он не скрылся из виду. Она в тот вечер тоже была немного пьяна. Конечно… вряд ли стоит так долго сожалеть об этом.

Мягкий голосок произнес рядом с ее плечом:

— Аминь, да исполнятся твои молитвы, Иден. Он в самом деле храбрый и безупречный человек. — Беренгария со слезами облегчения на глазах взяла ее за руку.

— И такой привлекательный, — вздохнула Матильда, которая чуть не потеряла голос, когда вносила лепту в недавний переполох своим отчаянным визгом. Леди Алис задержала на Иден холодный взгляд и не проронила ни слова. К счастью, она не заметила понимающего взгляда, которым наградил ее Уилл Баррет, прежде чем последовать в лодку за своим командиром.

На борту флагманского корабля Ричард Плантагенет разразился довольным хохотом. Он от всей души наслаждался неожиданно представившимся развлечением. При этом он не мог сказать, когда получил большее удовольствие: в момент обнаружения гадюк или когда леди Хоукхест, пронзительно крича, полезла по такелажу, словно испуганная мартышка. Эта удивительная женщина имела талант попадать в самые необычные переделки. Подобные случаи ложатся в основу наиболее захватывающих историй, а Ричард больше всего на свете любил интересный рассказ.

Таким образом, весьма воодушевленный и ощущавший себя богатым обладателем армии, флота, разнообразных трофеев и молодой новобрачной, Львиное Сердце отправился вслед за солнцем к Акре.

Глава 8

АКРА

Над водой поднимался туман, пронизанный светом горячего золотого диска солнца. Огромные корабли двигались в нем, похожие на образы снов, выходящих на дневной свет. На берегу сотни людей с мучительным нетерпением высматривали приближавшиеся суда, то пропадавшие, то вновь появлявшиеся в клубящейся дымке. Так же, как сны, они поначалу казались нереальными. Невозможно было поверить, что спасение наконец пришло после столь длительного ожидания. Однако высокие корабли с парусами, на которых были нарисованы кресты, с кроваво-красными бортами, становились с каждой секундой все более материальными, осязаемыми, и их количество все возрастало. То, что вначале глаз воспринимал как блики солнечного света в движущемся воздухе, начинало приобретать очертания. Уже угадывались блиставшие наконечники тысяч копий, достаточно явственно виднелись сверкавшие шлемы, ослепительно вспыхивали на солнце небольшие круглые щиты, мечи, кинжалы — яркий свет гнал прочь лежавший на душе мрак. Теперь Золотой Воитель был с ними.

Если Ричард был разгневан грубым приемом, оказанным ему в Тире, то встреча в Акре вполне могла избавить его от неприятных воспоминаний. Все, кто оказался свободен от несения службы, и многие из тех, кто должен был находиться на посту, обернув головы на сарацинский манер белым полотном, высыпали на берег под палящий зной. Большинство встречавших вскоре охрипли, так громко считали они корабли, проплывавшие перед их увлажнившимися от счастья глазами: двадцать пять в авангарде и еще очень много на горизонте. Уроженцы Шампани, Бургундии, Фландрии, Швабии и Брабанта, позабыв о спорах и взаимных упреках, смешали свои диалекты в потрясшем небеса приветствии Первому Королю христианского мира. Их приветствие было подхвачено на приближавшихся кораблях, да так, что оно громом прокатилось к берегу, словно вправду сам Господь обрушил свой гнев на этот кусок земли.

Ликование еще больше усилилось, когда Ричард сошел с флагманского корабля на присланную за ним баржу. Возвышаясь под широким малиновым балдахином, он приветствовал своих поклонников. Голова его была непокрыта, так, чтобы каждый мог распознать червонное золото родовой метки Плантагенетов. Поверх кольчуги на нем была богато расшитая пурпурная туника с большим белым крестом на груди. Правой рукой он высоко поднял над собой свой меч, показывая всем, что его оружие будет служить великому общему делу. Это был день триумфа Ричарда. Возможно, лучший день из тех, что он знал до сих пор.

На берегу среди ожидавших выделялась коренастая, чуть сутуловатая фигура, единственный глаз сверкал от слез под длинными, спутанными на лбу волосами. Филипп Август пришел встретить своего приятеля и врага. Ричард сошел на берег. Два короля обнялись. Вдоль длинного пляжа прокатилась волна истерии: каждый обнимал и целовал своего соседа, как будто ряд виселиц с раскачивавшимися трупами казненных убийц не был следствием острой межнациональной вражды.

Акра, как и находившийся милях в двадцати по побережью Тир, была построена на высоком мысе, образующем удобную естественную гавань. Он принадлежал к числу знаменитых «городов-колесниц» царя Соломона, откуда тот вывозил породистых арабских лошадей. С первых дней судоходства город стал центром торговли и паломничества; он также не раз подвергался нашествию бесчисленных армий с тех пор, как человечество познало войны. Вследствие этого у входа в гавань выдавались в море две толстые стены с крепкими башнями. Между стенами была протянута огромная цепь, которая поднималась, чтобы преградить путь неприятельским кораблям. Вокруг города проходила двойная линия укреплений с тридцатью высокими башнями. Одна из них, в северо-восточном углу, могучая и неприступная, была известна как «Проклятая башня». Легенда гласила, что именно там Иуда заключил свою ужасную сделку. Крестоносцы, в свою очередь, прокляли ее, поскольку не сумели разрушить. Еще одна башня, выходившая на гавань, одно время служила сценой для жутких обрядов и кровавых жертвоприношений и получила название «Башня мух». Но ни она, ни ее двадцать восемь соседок пока не пали под натиском франков.

За городом расстилалась равнина, превращавшаяся в топь во время сезона дождей и служившая источником распространения страшной болотной лихорадки, которая периодически опустошала ряды осаждающих. Именно здесь и размещалась большая часть войска крестоносцев: примерно тридцать тысяч человек разбили лагерь от подножия горы Турон, где первоначально обосновался Ги де Лузиньян. Позади и вокруг них, на равнине и на горе, стояли бесчисленные когорты неверных.

Вновь прибывшие торжественно вступили в лагерь христианского воинства. Ричард ехал во главе своей армии верхом на великолепном белом жеребце с красивой пурпурной сбруей. По бокам короля сопровождали герцоги Бедфордский и Лестерский. Позади ехали главные военачальники, в числе которых был и Тристан де Жарнак. Далее, внося приятное разнообразие в боевую атмосферу, двигалась маленькая свита королевы. Разодетые в умопомрачительные туалеты дамы, ресницы которых трепетали, а вуали развевались, ехали молча, взволнованные слезами на глазах крестоносцев, выстроившихся длинной вереницей на пути их следования. Ничего подобного не видели здесь со времен смерти Сибиллы Иерусалимской. Утонченная внешность, изысканные манеры и элегантные туалеты дам заставили затаить дыхание самых закаленных вояк и поразили их настолько, что они сами не знали, орать им во все горло или разговаривать шепотом. Многие пали на колени, отдавая должное забытой красоте.

Иден, ошеломленная в первый момент ярким солнцем и горячим гостеприимством, от которых в ее ушах стоял звон, словно там стучали по наковальням кузнецы мастера Хью, откинула вуаль с влажного лба, чтобы лучше видеть происходившее вокруг. Она заметила, что большинство этих дочерна загорелых мужчин были худыми и изможденными, что они были покрыты многочисленными шрамами, а у многих недоставало конечностей. Неожиданно она увидела, что среди мужчин изредка попадались и женщины, такие же изнуренные, с обвисшей грудью, с глазами, блестевшими от лихорадки.

Они не двигались и не издавали ни звука, когда она проезжала мимо, но их глаза с усталой ненавистью оглядывали ее яркую одежду и чистое, здоровое тело. Две женщины были беременны. Ни одна не выглядела сколько-нибудь симпатичной, хотя все, очевидно, были когда-то хороши собой. Это были те самые «обозные женщины», чьего присутствия Ричард так старался избежать. Но, судя по тому, как алчно они смотрели на вновь прибывших, теперь ему вряд ли удалось бы избавиться от них. Ведь англичане были крепкими, упитанными и могли, наверное, дать немного еды или денег в уплату за удовольствия.

Удовольствиями в Акре давно уже никто не интересовался. Христианам довелось пережить самый суровый пост в своей жизни. Когда цена одного яйца или дюжины бобов составляла целый серебряный пенни, не находилось благородных господ, сохранивших достаточно энергии, чтобы тратиться на шлюх. Поэтому последним приходилось довольствоваться общением с простыми солдатами и драться с собаками за кости — чьи кости, никто не осмеливался гадать. Когда костей не осталось, они стали есть собак. Что до рыцарей, то их пиры были более обильными, но неотступная печаль сидела вместе с ними за столом, ибо ели они своих прекрасных, безропотных коней, и эта утрата делала их и без того незавидное положение еще более непрочным.

Когда уже совсем ничего не осталось, многие ели траву, заболевали и умирали. Многие умирали просто от истощения. Осаждавшие наполняли рвы вокруг города своими мертвецами, и тошнотворный запах разлагавшихся трупов витал в воздухе вместе со все усиливавшимся ощущением безнадежности. Они не надеялись выжить. Они не надеялись на спасение. Но потом, в марте, одинокий корабль с зерном дошел к ним, прорвав затянувшуюся зимнюю блокаду. Теперь они были спасены, во всяком случае до тех пор, пока не истощились бы привезенные припасы. Это восприняли как чудо.

Тем временем в окрестных горах с каждым днем росло число разноцветных шатров армии Саладина. К воинам ислама подходило подкрепление: сирийцы, египтяне, персы, курды, армяне, турки-сельджуки. Прибывали купцы и открывали торговлю; возникали все новые кухни, способные накормить в один присест тысячу человек: в горах паслись кочевые отары овец и коз, которые потом шли в кухонные котлы. Лекари и цирюльники, музыканты и кузнецы, прачки и летописцы превращали гигантский военный лагерь в настоящий город. И вместе с ними приезжали женщины — прекрасные, благоухающие, ясноокие, с черными и блестящими волосами, пышнотелые, сговорчивые, звонко смеющиеся. В конце концов, разве не наступила весна?

Но потом настало лето, и положение крестоносцев значительно улучшилось. Корабли с продовольствием, задержавшиеся из-за зимы, когда пускаться в путь было слишком опасно, наконец прибыли, и вместе с ними прибыл Филипп Август. Вновь появились свежие лошади и собаки, взявшиеся бог знает откуда. Вот только красота женщин увяла безвозвратно. Очень немногим удалось сохранить остатки былой привлекательности — только самым молодым и удачливым.

Военная ситуация также изменилась к лучшему. Начало этому положил Генрих, граф Шампанский, приплывший с отрядом в десять тысяч человек, за ним внес свою лепту король французский, обладавший грозной армией, верховной властью и уважаемой репутацией. Теперь при виде многочисленных кораблей, хорошо вооруженных солдат и осадных орудий, окружавших стены стойкого, доблестно оборонявшегося города, Саладин должен был ежедневно сожалеть о своей ошибке, что он не отбил город, осаждаемый жалкой толпой под началом Ги де Лузиньяна, еще два несказанных года и двадцать тысяч смертей назад.

В последние дни штурм перешел в отдельные мелкие стычки. Все ждали Львиное Сердце с надеждой, что он-то сумеет наконец пробиться через неприступные укрепления. Филипп Август про себя считал и даже заявлял публично, что сможет обойтись без Ричарда, но для всех было ясно, что так, как он, войну не ведут. Им следовало дождаться их золотого воина, который в конце концов должен был присоединиться к ним. Для торжествующей массы простых солдат появление Ричарда было все равно что второе пришествие Христа, и Филипп знал это так же хорошо, как и сам Ричард. Сейчас необходим был герой; Филипп был хорошим королем, но малопривлекательным человеком и отнюдь не героем. Он внушал уважение, но не преклонение. Не более половины его людей смогли бы узнать Филиппа, встретившись с ним лицом к лицу. Но весь цивилизованный мир знал, как выглядит Ричард Кер де Лион.

Филипп знал, что его обвиняли в ревности, но не чувствовал ее. Он был на восемь лет моложе Ричарда и правил как король уже десять лет. Пройденные испытания сделали его осмотрительным, хитрым, вероломным и терпеливым. Он отправился в Крестовый поход из-за политической необходимости сохранить расположение церкви и в расчете на почести, которые аристократия половины Европы обязана будет воздать ему. Впоследствии он надеялся рассчитаться с Ричардом, к которому почти не испытывал дружеских чувств и владения которого во Франции намеревался столкнуть в море после Крестового похода. А пока этот день пусть остается за Ричардом Английским.

День сменился ночью — ночью, которая наполнила удивленные горы эхом и сама, через многие годы, отдавалась эхом в памяти ее участников. Замок Мэйтгрифон был воздвигнут за невозможно короткий срок несколькими сотнями добровольцев. Озаренный от подножия до верхушек башен, он служил маяком для всех, кто стремился увидеть Ричарда. По равнине горели костры, разожженные рядом с тысячами шатров, мириады огней расцвечивали ночь, светясь во тьме, словно окна громадного собора. Каждый, будь то рыцарь или оруженосец, зажег свой факел в честь выдающегося человека и торжественного события, после чего в лагере началось такое общее хождение, кружение и столпотворение, что отличить покрытое мерцающими огнями необъятное пространство равнины от усыпанного звездами неба только и можно было по постоянным перемещениям каждого маленького светила.

Из своего лагеря в горах воины Саладина, недавно мрачно взиравшие на многочисленных лошадей и осадные приспособления, сгруженные с английских кораблей, теперь увлеченно наблюдали за общим празднеством, хотя оно и не предвещало им ничего хорошего. Повсюду франки пили вино Ричарда и превозносили его до небес. Когда вино разогревало их настолько, что они не могли уже просто сидеть и пить, они танцевали — каждый в манере, принятой в той местности, откуда он был родом. Не способные больше стоять на ногах находили удовлетворение в пении под аккомпанемент барабанов, тамбуринов, лютен и рибек. Они пели песни, знакомые еще с детства, — песни, дарованные Богом, любовью и вином. Позднее, когда ночь стала холоднее и последние свечи горели не так ярко, они перешли к песням, которые пели хором на марше, — замечательным сочинениям трубадуров с их чеканным ритмом и прекрасными латинскими стихами. Не многие понимали значение слов, но в крови каждого ощущался полный благородства священный боевой настрой.

Шел четвертый час утра, когда укутанная теплыми мехами Иден, блаженно дремавшая в спальне Мэйтгрифона под мелодичную и суровую музыку ночи была разбужена осторожным, но настойчивым прикосновением к ее руке:

— Иден, пожалуйста! Я так несчастна!

Это была Беренгария, дрожавшая в своей простыне, ее растрепанные волосы отбрасывали причудливые тени в свете свечи. Опасаясь разбудить деливших с ней ложе Матильду и Алис, Иден прошептала:

— Что случилось? Вот, возьми, прикройся. Ночь такая холодная. Удивляюсь, что они все еще не прекратили веселиться и не разошлись по постелям!

Беренгария жалобно свернулась калачиком под шкурами рядом с Иден.

— Тебе легко говорить! Но скажи об этом, если посмеешь, милорду королю. Я чувствовала себя такой одинокой и измученной, дожидаясь, когда он придет ко мне, что… — Она понурила голову, удрученная собственным безрассудством. — Я послала в его шатер, где они пируют с Ги Иерусалимским и французским королем, узнать, когда он намеревается отправиться спать. Я боялась, что он забыл обо мне.

— И он до сих пор не пришел?

— Нет. Но не это так огорчает меня. Дело в том, что он прислал. Жиля с ответом, что не придет разделить со мной постель этой ночью… и не знает, когда сумеет. «Солдат спит где придется» — вот что он передал мне, и еще — что не желает стеснять меня и предлагает, пока спать одной или, если мне будет угодно, вместе с дамами моей свиты. А он навестит меня, когда сможет. О, Иден, что же это значит? Я не могу поверить, что он способен любить меня и обходиться со мной таким образом!

Иден обняла плачущую королеву, пытаясь найти слова утешения:

— Не огорчайся так сильно. Конечно же, король любит тебя. Подумай о той первой ночи и следующей, которую тебе предстоит с ним разделить. Не переживай о том, что он остается с ними. Мужчины часто таковы. Сейчас король должен отдать себя войне; он лучше знает, как использовать свое время и силы. Война — самая требовательная возлюбленная, леди, более требовательная, чем обычная женщина или даже королева.

Беренгария с сомнением посмотрела на нее, взвешивая в уме произнесенные шепотом слова.

— В том, что ты говоришь, есть мудрость, но ведь… после той ночи… он должен был…

— Он пожелает повторить это, да. Конечно, пожелает, особенно если все было так прекрасно, как ты рассказала.

— Да — для меня. А для него? Как я могу знать? Я знаю только то, что он говорит мне. Я до сих пор не знаю его — Ричарда-мужчину. — Беренгария попыталась собрать воедино все, что ее беспокоило. — Он всегда один и тот же, Иден, всегда красноречивый, уверенный, веселый. Он ведет себя со мной наедине так же, как и на людях. Он говорит мне чудесные вещи, но так, что впечатление от них остается самое обыденное. Он не близок со мной. Я не чувствую, что он замечает меня, ощущает мое присутствие, как мне хотелось бы, как я воспринимаю его — так, что дыхание замирает, просто когда он входит. О, леди Алис однажды сказала это о сире де Жарнаке, помнишь? Что его слова предназначались не для нее. С Ричардом то же самое. Его слова для мира, не для Беренгарии.

— Ты не должна думать так! — Иден сама готова была расплакаться. — У вас еще все впереди. Вы научитесь понимать друг друга.

— Да. Я надеюсь на это. Я постараюсь быть терпеливой. — Глаза королевы наполнились слезами, и волнение сдавило ей горло, когда она произнесла: — Я люблю его, Иден. Он для меня все.

После этого она задула свечу и неподвижно уставилась в темноту. Прошло немало времени, прежде чем Иден смогла убедить ее хотя бы немного поспать до наступления утра.

Переменился ли Ричард или переживания его жены беспочвенны? Почему случается, что любовь столь часто идет рука об руку со страданием? У нее со Стефаном никогда не было так. Но ведь они выросли вместе и, будучи мужем и женой, частично оставались братом и сестрой. Для нее брак не стал таким большим событием, как для Беренгарии, но это был именно тот случай, когда женщина хорошо представляет, за кого она выходит. Вновь ее охватила острая тоска по Стефану, и вздохи Иден добавились к вздохам Беренгарии. Завтра…

Утром королева предстала такой же жизнерадостной и беззаботной, как всегда, и невыспавшаяся Иден с трудом могла поверить, что их ночной разговор вообще имел место. Сама Иден не притронулась к завтраку из-за одолевавших ее мрачных предчувствий. Даже ароматные сирийские апельсины не соблазняли ее. Сейчас она приблизилась к самому важному этапу своего поиска: ей предстояло сегодня найти сэра Уолтера Лангфорда и задать ему свой вопрос. Иден молила Бога, чтобы ответ был таким, ради которого она отправилась в столь дальнее путешествие. Она была уверена, что другого ответа ей не пережить. Все, о чем она просила, это чтобы Стефан был жив, пусть в плену, но жив.

— Обязательно делать это сегодня? — задумчиво спросила Беренгария. Она намеревалась провести день с Джоанной. Они хотели вместе обдумать, как изменить заведенный в Мэйтгрифоне сугубо мужской уклад, чтобы чувствовать себя более непринужденно.

— Сегодня. — Иден была непреклонна.

— Ты хочешь пойти одна?

— Именно этого я и хочу.

Если в ее поиске предстояло пойти на риск, сегодня или в другой раз, она должна быть уверена, что рисковать придется только ей. Тристан де Жарнак уже преподал ей урок. Она мельком подумала о суровом молодом командире, моментальное замешательство охватило ее при воспоминании о поцелуе, закончившемся… не так уж скоро, ведь ей пришлось еще раз встретить его тревожащий, неизъяснимый взгляд, очутившись в ловушке высоко на мачте галеры.

После этого она выкинула его образ из головы, ибо ему там было не место, и сосредоточилась на предстоящем деле. Закутавшись в легкое покрывало и надев вуаль от солнца, она храбро покинула королеву.

Шатры госпитальеров, где лежал раненый Уолтер Лангфорд, располагались на некотором удалении к северо-востоку от Мэйтгрифона, недалеко от стен города. Иден могла бы с удовольствием прогуляться через обширный лагерь, где на верхушке каждого шатра был закреплен яркий флаг с гербом его владельца, но она не забыла похотливых взглядов солдат, которые сопровождали ее, даже когда она ехала в седле де Жарнака, и поэтому сочла за лучшее найти на конюшне Балана.

Когда конь двинулся неспешной иноходью, Иден огляделась вокруг и была неожиданно потрясена необъятными размерами лагеря христиан. Мэйтгрифон был воздвигнут на возвышенности, напротив городских крепостных валов. Позади него, на восток и на запад, насколько хватало глаз, виднелись разноцветные шатры, похожие на маленькие домики огромного города, раскинувшегося на равнине вокруг горы Торон, вершину которой украшал большой золотой шатер. Она и представить себе не могла, что лагерь их войска окажется так велик. Без сомнения, Саладин, даже опираясь на всю мощь ислама, не может рассчитывать на победу. А этот несносный маленький гарнизон за белыми стенами с бесконечными башнями — что же за люди они должны быть, чтобы держаться так долго? Сарацины они или нет, храбрость показалась Иден поистине замечательной.

По мере того, как она медленно ехала дальше мимо красно-белых полосатых шатров, она все сильнее ощущала накатывавшийся волнами тяжелый, отвратительный запах, который заставлял ее задерживать дыхание. Он шел из отхожих мест. Хотя утренний зной был еще не слишком сильным, а с моря дул приятный бриз, солдаты все же не утруждали себя рытьем достаточно глубоких траншей в сухой и твердой почве. Вокруг вились несметные полчища мух, они садились на глаза и ноздри Балана, заставляя его раздраженно взмахивать хвостом. Множество мух жужжало у открытых входов в некоторые шатры, будто у навозных куч в середине лета, — по-видимому, внутри находились раненые.

Иден спросила дорогу у молодого оруженосца, чистящего копыта скакуна перед входом в шатер своего господина. Он дал ей указания двигаться к северу, вдоль берега и мимо Проклятой Башни, при упоминании которой он сплюнул.

— Не рискуйте подъезжать к ней слишком близко, миледи. Они не преминут опрокинуть на вас чан со смолой или кипящим маслом, — зловеще пошутил оруженосец.

К берегу все еще продолжали приставать английские корабли, а также суда из Генуи и Пизы. Последние обходились дорого, но зато на борту их были лучшие воины Европы. Ричард мог себе это позволить. Разгрузка кораблей шла полным ходом, озабоченные сержанты отдавали на дюжине языков приказы морякам, солдатам и оруженосцам, которые, ворча и обливаясь потом, выводили на берег упиравшихся лошадей, нагруженных сундуками с оружием и ящиками с пшеницей и солониной. Инженеры суетились вокруг осадных машин, башен, баллист и катапульт, которые осторожно катили по песку и камням, словно младенцев, вынесенных на солнце из своих колыбелей.

Никто не остановил Иден, когда она медленно проезжала мимо, хотя многие выкрикивали приветствия, как правило, вполне пристойные. Она придержала коня у пользовавшейся дурной славой Проклятой Башни. Могучая башня возвышалась на углу укреплений, опоясывавших город. Стены ее, когда-то белые, теперь были покрыты грязью и вымазаны смолой, повсюду зияли пробоины от снарядов, выпущенных баллистами. Несколько проломов и трещин в стенах дорого обошлись осаждавшим. Со всех сторон башню окружали осадные орудия, среди которых выделялась исполинская катапульта Филиппа Августа — Мальвуазен, или Плохой Сосед, и являвшаяся общим достоянием баллиста, известная как «Рогатка Бога». Сложные устройства из дерева и железа напоминали Иден опоры какого-то громадного моста.

Здесь вонь от экскрементов перебивал другой, более отвратительный запах. Он шел от стен. Подъехав ближе, она увидела, что ров вокруг города использован как склеп для облепленных мухами бесчисленных останков людей и коней. Надо рвом кружили большие черные птицы, и много почерневших, раздутых трупов было исклевано до кости. Ужаснувшись, Иден поспешила прочь от гниющей массы. Это было сделано как раз вовремя, ибо не успела она послать Балана в галоп, направляясь к лазарету, как град стрел с черным оперением ударился в то место, где она только что находилась. В первый раз укрывшиеся за зубчатыми стенами сарацины напомнили о своем присутствии. Но теперь она больше не позволит любопытству увлечь себя к этим стенам.

— Миледи, что за глупые фокусы! Жаль, я не сумел найти вас раньше.

Жиль, скачущий во весь опор с четырьмя вооруженными людьми за спиной, был вне себя от ярости. Он надеялся провести утро рядом с королем, но отнюдь не в погоне за легкомысленной женщиной, которая как бы ни была ему дорога, вела себя непростительно глупо.

— Вы же видели, что никто не подъезжает близко к этим проклятым стенам, — рассерженно сказал он, хватая поводья ее коня, словно сама Иден не могла управлять Баланом. — Это из-за того, леди, что там опасно, как вы могли уже заметить.

— Этот тон не к лицу тебе, Жиль. Ты не учтив. Как бы там ни было, они промахнулись.

Жиль возвел глаза к благословенным небесам.

— Так это потому, что они пожелали промахнуться. В последние дни мы не шли на приступ. Мы выжидали. Так же, как и они. Они предупреждали вас, но вам в любом случае не стоило лезть в ловушку. В лагере и так довольно напастей, нет нужды преумножать их количество.

Иден внимательно оглядела его. За словами и поступком Жиля ощущался иной ментор, чем король Ричард.

— Мне нет нужды спрашивать тебя, почему ты здесь, — грубовато проговорила она. — Отправляйся обратно в Мэйтгрифон и скажи королеве, что я прекрасно смогу обойтись без твоей помощи. Мои дела касаются только меня.

— Однако у меня есть приказ, — упрямо ответствовал юноша.

— Ты нравился мне больше в роли придворного поэта! — накинулась на него Иден. — А теперь ты, кажется, пытаешься уподобиться шевалье де Жарнаку в роли назойливой няньки.

Жиль довольно ухмыльнулся, озабоченность его мигом прошла:

— Если бы не любезные услуги сэра Тристана, вы сами сейчас были бы трупом и покоились на дне морском, привлекая лишь голодных рыб.

Иден прокляла себя за упоминание имени де Жарнака. Сбросив руку Жиля с поводьев, она пустила Балана в галоп.

Быстро удаляясь от зловещего соседства справедливо названной башни, Иден старалась подавить тошноту, скрутившую ее желудок, когда она увидела ров. С той поры, как она покинула Англию, Иден пыталась приучить себя к омерзительным личинам смерти, понимая, что они будут часто встречаться на ее пути, но последнее зрелище было слишком впечатляющим. Вновь она была поражена не укладывавшейся в голове мыслью: почему они не хоронят своих мертвецов? Эти гниющие тела, должно быть, лежат там со времени последнего приступа. Но тут же ей пришло на ум, что отвратительный смрад гораздо сильнее должен был ощущаться в крепости, обороняемой неверными, чем в лагере христиан. Так что от зловредного зловония страдали прежде всего враги. Полный разлагавшейся плоти ров должен был служить к тому же рассадником ужасных болезней, распространяемых мухами и их личинками. Но вести войну, используя тела погибших! Это воистину достойно презрения. Это не могло быть одобрено Богом.

Алый крест на белом знамени Ордена рыцарей святого Иоанна Иерусалимского — эмблема чистоты и милосердия — немного укрепил ее ослабевший дух. Она направилась к самому внушительному шатру, круглому и кроваво-красному, который стоял впереди длинных рядов других шатров — белых и прямоугольных. Оруженосец в длинной черной тунике, подпоясанный белым длинным кушаком, быстро подбежал, чтобы подхватить узду Балана и помочь Иден спешиться. Он, похоже, был еще в миру и не давал обетов.

Внутри шатра, обстановка которого была практичной и скромной, полдюжины рыцарей корпели с перьями в руках над листами пергамента, разложенными на досках для письма, а один из них тщательно привязывал какое-то послание к ноге терпеливого почтового голубя с яркими глазками. Все носили суровое облачение Ордена — длинные черные туники со скелетообразными белыми крестами на груди. Шесть пар глаз вопросительно уставились на вошедшую Иден. Посещения женщин были им привычны. Шлюхи навещали своих раненых спутников, делая это, как правило, по двум причинам: чтобы сохранить расположение в случае его выздоровления или чтобы быть упомянутой в завещании. Однако Иден, без сомнения, не была шлюхой, если только не пользовалась благосклонностью какого-нибудь принца или короля.

— Я желаю поговорить с сэром Уолтером Лангфордом, — сообщила она, представившись и объяснив причину своего появления — Он единственный человек, который может помочь мне. — Было ясно, что она сгорает от нетерпения.

Рыцарь, державший остроглазого голубя, улыбнулся и сделал ей знак следовать за ним. Выйдя из шатра, он разжал руки и выпустил птицу в безграничную безоблачную голубизну.

— Не слишком ли жарко для нее? — спросила Иден, чтобы снять нервное напряжение разговором на отвлеченную тему.

— Это не принесет ей вреда. Ей нужно долететь лишь до Тира, где находится наша братия. Мы очень сильно нуждаемся в опиуме. — Говоря так, рыцарь вел ее между рядами шатров.

— Не опасаетесь ли вы, что птица попадет в чужие руки?

— К врагам? О, нет, не думаю. Она изрядно натренирована и очень верная. Если она подведет нас, это будет большим несчастьем. Султан объявил личный «джихад» госпитальерам, а также храмовникам. Вместо опиума мы можем получить какой-нибудь яд.

— Почему он питает к вам ненависть? Из-за вашей доблести в сражении? — Рыцари обоих орденов считались очень сильными бойцами, уступавшими разве что самому Львиному Сердцу. Он покачал головой.

— Каждый из нас способен проявить доблесть, когда приходит время. Нет… Причина в том, что мы столь же тверды в своей вере в Бога, как он — в поклонении Аллаху и его пророку.

— Разве не все христиане таковы? — пробормотала Иден, смущенная страстностью его взгляда и речи.

— Пожалуй, не все, — проронил рыцарь с оттенком иронии, которая показалась ей странно знакомой. Иден подумала о разграблении Сицилии и Кипра и, пристыженная, промолчала. Верят и поклоняются не только Богу. Госпитальер замедлил шаг и откинул полог шатра, опущенный, дабы предохранить от палящего солнца.

— Я обязан предупредить вас. Сэр Уолтер совсем плох. Вероятно, он не сможет говорить с вами.

Иден закусила губу, чтобы унять дрожь, и вступила вслед за ним в шатер, осторожно продвигаясь меж рядов походных коек, состоявших из деревянных планок и набитых шерстью подстилок. Она не поднимала глаз на раненых, не интересуясь их увечьями, равно как и их любопытством к ней. На стоны она старалась не обращать внимания. Сердце молотом стучало в ее груди. Но вот черный рыцарь остановился, и в нос Иден ударил резкий запах трав.

Длинная фигура на постели была недвижима, словно в могиле. Глаза закрыты, лоб и щеки столь же бескровны, как и губы. Голова была совершенно лысой — череп, обтянутый кожей. Сэр Уолтер едва дышал. Стоявший у изголовья кровати госпитальер-врач приподнял тощее запястье и покачал головой. Иден заметила, что пальцы руки были почти лишены ногтей.

— Что у него за рана? — шепнула она. — Он будет…?

— Он был ранен мечом. Мы заштопали его. Но потом он подхватил лихорадку — арнальдию. Мы сделали все, что могли. Он не выживет.

Перед мысленным взором Иден предстала миловидная женщина средних лет, с аккуратно уложенными волосами, стоящая в зале замка в окружении выводка молодых людей — жена сэра Уолтера и шесть его крепких сыновей. Она спросила себя, сколько их отправилось вместе с ним в поход и сколько погибло. Потом она поняла жестокую правду, которую гнала от себя прочь. Сэр Уолтер не мог ничего рассказать.

— Пожалуйста! Я должна спросить его… Не могли бы вы…

Врач встретил взгляд полных отчаяния зеленых глаз. Он вздохнул. Она была так красива.

— Я не могу разбудить его. Он не спит — это забытье лихорадки. Если его вывести из этого состояния, он будет говорить бессвязные, бессмысленные речи. Милосерднее не тревожить его. Арнальдия причиняет страшные страдания.

Она кивнула, стараясь держать себя в руках. Ей доводилось слышать немало печальных историй об ужасной лихорадке, известной как арнальдия, или леонардия у французов… Выздоровление бывало быстрым, но чаще всего оно не наступало.

Она отвернулась от больного, почти ненавидя его за неспособность помочь ей.

— Если что-нибудь произойдет, если он заговорит… Вы дадите мне знать? Вы спросите его, что сталось со Стефаном де ля Фалезом из Хоукхеста?

Врач кивнул, повторив имя.

— Вряд ли это случится, миледи. — Затем он нахмурил брови. — Стефан из Хоукхеста? Незадолго до вас здесь был рыцарь, который наводил о нем справки. Такой черноволосый…

— Я знаю его, — раздраженно перебила Иден своего собеседника. Можно было и раньше догадаться, что де Жарнак сочтет своей обязанностью предвосхищать ее дальнейшие шаги, хотя бы для уверенности в том, что путь ее не будет заполнен змеями. Она подумала о граде стрел, который пронесся мимо, — жаль, что он этого не видел.

И тут ей на ум пришло еще одно соображение. Быть может, не все для нее было потеряно.

— Из последней вылазки сэра Уолтера вернулись назад три рыцаря. Не можете ли назвать мне их имена?

Ее собеседник явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Они не попадали сюда. Вам лучше расспросить приближенных сэра Уолтера.

— А где мне отыскать их?

Госпитальер пожал плечами, белый крест приподнялся на груди.

— Здесь собралось около сорока тысяч человек, миледи. Я сожалею…

Сильнейшее разочарование охватило Иден. Стоило ей ехать так далеко… за этим? Первый рыцарь бережно препроводил ее к выходу. Он видел ее слезы и лихорадочно пытался найти слова утешения:

— Вы все же можете отыскать их, миледи. Не сомневайтесь, многие пожелают помочь вам… Я наведу справки…

Она вздохнула и позволила отвести себя назад в главный шатер. Это было все равно что искать нужную травинку на горном склоне. Грустно приняла она поводья Балана у послушника и попрощалась, после чего повернула блестевшее от слез лицо к Мэйтгрифону. Когда она вновь поравнялась с Проклятой Башней, позади раздался крик.

— Леди Иден! Подождите!

— Жиль! — Она была просто вне себя, горькое разочарование сменилось кипящей яростью. — Я же сказала, что не желаю видеть тебя рядом! — Она изо всех сил стиснула зубы.

— Нет, подождите! Вы не поняли… — Он указал налево от себя.

Только тогда она заметила более молодого всадника рядом с ним. Это был смуглый мальчик с девичьим лицом, на голове которого красовался искусно завязанный белый тюрбан. Он вполне мог сойти за сарацина.

— Это Джон из Кобдена. Он был… он оруженосец сэра Уолтера.

Глаза Иден засверкали. Она просто не знала, что сказать ему:

— Жиль, я…

— Я знаю. Не думайте об этом. Я просто получил удовольствие, задав несколько вопросов по интересующему вас делу. Бьюсь об заклад, никому из высокородных госпитальеров не пришло в голову, что такая мелкая сошка, как оруженосец, тоже имеет язык и уши — даже если они замечают его существование.

Дрожа от нетерпения, она позволила ему насладиться триумфом. Он явно получал от этого огромное наслаждение.

— Рассказывай, Джон, — повелительно скомандовал Жиль.

Мальчик нервно откашлялся. Он не осмеливался смотреть ей в глаза.

— Это случилось почти год назад… Но я хорошо помню, потому что… Ну, в общем, они отправились в горы. Саладин послал за подкреплением. А нам нужно было узнать их численность. Меня оставили. Сэр Уолтер полагал, что я еще слишком молод, чтобы пойти с ними. — При воспоминании об этом позоре голос его слегка изменился. — Сэр Уолтер возглавлял вылазку. Стефан был его правой рукой. — Мальчик покраснел, когда она пораженно уставилась на него. — Прошу извинить меня, я всегда звал его Стефаном. Он… я… он проявлял ко мне дружеское расположение.

«Что ж, в оправдание этого испуганного мальчишки он и сам когда-то был таким», — улыбнувшись, подумала Иден.

— Ну, короче говоря… Они покинули меня, когда уже смеркалось. А вернулись незадолго до полуночи. Большинство были невредимы, но… Стефан и еще двое замыкали группу. Они замешкались, их заметили и схватили. На следующий день прилетел голубь с требованием выкупа…

— Выкупа! Тогда он жив! — Голос едва не подвел ее.

— Да, леди. По крайней мере, был… год назад. — Мальчик уныло взглянул на нее.

— Но почему я ничего об этом не слышала? Почему же не был уплачен выкуп? Мне должны были дать знать. Я нашла бы средства. Я и так их нашла!

Джон опустил голову.

— Я ничего не знаю об этом. Я однажды спросил сэра Уолтера. Он сказал, что это дело в руках казначея короля.

— Короля? Какого короля?

— Ги, короля Иерусалима, леди. Год назад он был здесь единственным королем.

— Ты разговаривал с этим казначеем?

— Мальчик залился румянцем:

— Не я, миледи. Он слишком большой господин. Но я снова обратился к сэру Уолтеру. — Он замялся.

— Да?

Глаза его затуманились, он закусил губу.

— Сэр Уолтер был… То есть… Он человек не склонный к сантиментам, миледи. Он сказал… он сказал, что мне лучше забыть о Стефане. — Последние слова мальчик произнес, не поднимая глаз от серого песка.

Иден мягко поблагодарила его. Он сделал все, что мог. Что можно требовать от мальчика, год назад еще совсем ребенка? Главное, он вернул надежду, пусть даже слабую, и за это она была более чем благодарна ему.

Позже, когда Иден помогала Джоанне и деловито суетившейся Беренгарии в их домашних перестановках, ее ожидал новый удар в лице Тристана де Жарнака, вошедшего без доклада в полном боевом облачении и без тени улыбки на лице.

— Мои извинения, леди! — Он кивнул королеве совершенно бесцеремонно. — До моих ушей дошло, что леди Хоукхест позволила себе отправиться на увеселительную прогулку к стенам Акры. — Он повернулся к Иден. Глаза его были холодны как свинец. — Как я догадываюсь, миледи, вы по-прежнему со слепым упрямством не желаете замечать обстоятельств, которые выходят за рамки ваших личных интересов. — Прежде чем она набрала в грудь воздуха и успела ответить, он повернулся к королеве. — Я также удивлен, что вы, мадам, столь неосмотрительно разрешили подобную поездку. Здесь поле битвы, леди, очень скоро вам уже не нужно будет об этом напоминать. Милорд король приказал мне, вдобавок к другим моим обязанностям, присматривать за этой леди. Хотел бы я, чтобы он не делал этого. — Иден опустила глаза перед его пронзительным ястребиным взглядом. — Тем не менее до тех пор, пока я не получу ваше заверение и ваши, моя королева, что она будет находиться в безопасности внутри этих стен либо под охраной моих вооруженных воинов… я настаиваю, чтобы ее держали под замком.

— Но я не позволяю… — начала Беренгария.

Ее мягкий голос утонул в потоке гнева, извергнутого Иден.

— Не нужно делать других ответственными за мои поступки. Я не ребенок! А что касается вас… я не просила вас быть моей нянькой. Вам известно, почему я здесь… и я действительно слепа ко всему, кроме клятвы, которую дала себе. Только так я могу сохранить надежду исполнить свой долг. Почему вы не можете оставить мне эту возможность? Нужно ли кричать во весь голос, чтобы вы поняли меня, рыцарь? Ну, так слушайте, в последний раз! Я не нуждаюсь в вашей заботе! — Ее высокий голос далеко разносился по покоям. Смущенная Беренгария неожиданно заинтересовалась гобеленом. Позади них Джоанна, распекавшая нерадивого оруженосца за полученное из стирки белье, оскорбительно усмехнулась.

Тристан холодно рассматривал стоявшее перед ним создание. Иден понимала, что ведет себя как базарная баба, и упивалась этим. Она жаждала поколебать его невозмутимое, высокомерное спокойствие, как ей уже удалось однажды. Однако этому стремлению мешало подспудное сознание того, что под захлестнувшим ее потоком гнева существует и спокойное течение здравого смысла, напоминавшее ей о том, что она очень обязана этому человеку, что сейчас он просто выполняет приказы короля, действуя во многом против своей воли, что ему пришлось оставить собственный командирский пост… и что все это он делал ради ее безопасности, как бы он ни был при этом груб.

Поток немного ослабел, но лишь немного.

— В стенах Мэйтгрифона мне вряд ли будет что-либо угрожать, — ледяным тоном проговорила она, выдержав его взгляд. — И я даю вам слово, — она очень тщательно подбирала слова, — что не стану сознательно подвергать себя ненужному риску. — Зеленые глаза сверкнули, предупреждая его. — Однако я не думаю, что в этом замке меня нужно будет избавлять от гадюк или других змей. Скорее, мне будут досаждать всевозможные оводы. Их укусы раздражают, но не оставляют следов. У меня очень толстая кожа, возможно, вы это заметили, шевалье?

Тристан дерзко улыбнулся, напомнив чем-то Жиля.

— Напротив, — ответил он с холодной любезностью, — я сказал бы, что на самом деле кожа у вас очень нежная и тонкая.

Он глумливо поднял бровь, намекая на приятные воспоминания. Как она ненавидела его!

— Впрочем, ей не мешало бы немного задубеть, — решительно закончил он и большими шагами направился к двери, сохраняя каменную невозмутимость. Приоткрыв шпальеры, он задержался и еще раз повторил свою угрозу: — Имейте в виду, миледи: еще одно нарушение — и вы незамедлительно окажетесь взаперти. У меня нет времени нянчиться с вами. Вы не стоите тех жизней, которые могут подвергнуться риску из-за вашей глупости.

Они безмолвно стояли и слушали, как его шпоры лязгают о каменные ступени. Иден сжала кулаки и ударила их друг о друга, чуть не сломав суставы, так велико было ее унижение.

— Смерть Христова! Как бы я хотела, чтобы вихрь подхватил этого человека и зашвырнул его, беспомощного, на другой конец мира!

Джоанна злорадно рассмеялась.

— Ты должна быть польщена. Красивый шевалье терзается муками изысканной любви. Он достойно переносит страдания… и тебе следует брать с него пример.

— Ерунда! — Иден фыркнула, позабыв о высоком положении Джоанны. — Он предлагает мне не розы, но терн, шипы которого постоянно язвят меня. Если бы Бог мог послать ему какую-нибудь рану — не убивать его, нет, я знаю, что мы нуждаемся в рыцарях, — но хотя бы одну блаженную неделю удержать его подальше от моих дел.

Беренгария не одобряла столь явного проявления несдержанности:

— Ты не должна говорить так, Иден. Это не достойно тебя. Сэр Тристан имеет право заниматься твоими делами — милорд Ричард дал ему это поручение. — Помедлив, она добавила: — Кстати, мне отнюдь не доставляет удовольствие думать, что они считают меня глупой настолько, чтобы позволять тебе разгуливать по лагерю без эскорта. С настоящего момента ты будешь поступать так, как он сказал. Я сама прослежу за этим.

Иден глядела на застывшее лицо королевы, и гнев ее уходил, как вода в песок, пока она слушала слова своей истинной союзницы.

— О… не делай такое несчастное лицо, — смягчилась Беренгария. — Если существует какой-нибудь путь спасти Стефана, ты знаешь, что мы отыщем его. Но только это должен быть безопасный путь. Я не хочу потерять тебя по вине сарацинской стрелы. Дорогая, ты не должна рисковать потерять все, не пожелав проявить хоть немного терпения.

Иден согласно склонила голову, понимая, что королева права. Тристан де Жарнак также, скорее всего, был прав, но при этом груб и жесток. Но, понимая это, она не собиралась позволить им уговорить ее сидеть сложа руки, в то время как Стефан томится на каком-нибудь забытом Богом аванпосте ислама. Если обстоятельства вынудят ее обмануть своих друзей, она сделает это. А пока ее голова оставалась смиренно склоненной.

— Я прошу извинения. Из-за меня ты оказалась в неловком положении перед шевалье, — примирительно сказала она, поцеловав теплую щеку Беренгарии. — Эта жара весьма губительно отразилась на моем самообладании. Надеюсь, больше этого не случится. И я клянусь, что буду тихо сидеть в своей комнате, если ты сделаешь для меня одну вещь. Умоляю тебя, пошли к казначею короля Ги, если сможешь узнать его местонахождение, и спроси его, какие известия имеет он о выкупе за Стефана. — Глаза ее наполнились мольбой. Королева поспешила заверить, что выполнит ее просьбу.

— Пошлите с этим поручением де Жарнака, — растягивая слова, проговорила лаконичная Джоанна. — Он будет восхищен.

Иден сердито покосилась на нее. Джоанна сладко улыбнулась:

— Вы не слишком любезны, миледи. На вас следует наложить епитимью. Ступайте-ка на кухню и отыщите ребенка Комнина. Повар готовил для нее сладости. Посмотрим, удастся ли вам выучить ее нескольким выражениям на правильном французском или, если сумеете, английском. Я устала от ее варварской болтовни. Вы позволите ей удалиться, сестра?

Беренгария пожала плечами. Возможно, это отвлечет Иден от размышлений над ультиматумом де Жарнака.

— Как вам будет угодно, — согласилась она.

Иден сделала короткий реверанс и отправилась выполнять повеление. Конечно, они желали ей добра. Все вокруг желали этого. Если б только они не были так дотошны! Она нашла маленькую дочь Исаака на кухне, как и сказала Джоанна. Ребенок был точной копией своего отца — та же мягкая кожа и большие влажные глаза. В ней было некое подкупающее очарование, заставлявшее ее новоиспеченную воспитательницу улыбаться чаще, чем она намеревалась. Ее изумленный, слегка косящий взгляд и пушистые черные волосы, обрамлявшие симпатичное личико, делали ее похожей на любопытного котенка, поэтому Иден окрестила ее Мину, так что первое французское слово, которое она выучила, было ее собственное имя.

Иден укладывала свою маленькую подопечную в ногах обширной кровати в маленькой общей светлице, когда туда ворвался запыхавшийся Жиль. На плече он тащил мешок с какой-то поклажей, который с довольным видом бросил к ногам Иден.

— Миледи! Смотрите, я возвращаю вам то, что вы потеряли! — Его глаза сверкали.

— Что там, Жиль? — Иден с удивлением разглядывала лежавший на полу таинственный мешок.

— Откройте!

Крайне заинтригованная, Иден мяла в руках мешок, нащупывая какую-нибудь завязку. Не найдя ее, она взяла мешок за края и вытряхнула содержимое на пол.

— Жиль! Какое чудо! Как ты сумел раздобыть это? — Крик ее был полон радости, ибо перед ней, отливая серебристо-серым в слабом свете свечей, лежала подаренная Беренгарией кольчуга. И еще — ее плащ, туника и крепкие кожаные ботинки. Все вернулось обратно, точно так же, как и ее изумруды. Не находя слов, она во все глаза смотрела на Жиля, который приосанился и заговорил самым внушительным тоном:

— Все произошло по чистой случайности. Я ездил по делу короля и, возвращаясь, наткнулся на двух молодых оруженосцев, которые играли в триктрак. Я уже собрался отколотить их за то, что они даром теряют время, вместо того чтобы заняться починкой доспехов милорда Ричарда. И тут заметил лежавшую между ними кольчугу. Никто из них не мог позволить себе подобную роскошь — оба были низкого происхождения. Приглядевшись, я уже не сомневался, что она ваша. Очень скоро я получил кольчугу от молодого чертенка, который считал ее своей. Он стянул ее на галере после того, как стих шторм, захвативший нас возле Кипра.

Глаза Иден сияли от радости.

— Твоя доброта бесконечно смущает меня, Жиль. Я не знаю, как отблагодарить тебя в должной мере. Эти вещи для меня ценнее всего на свете.

Его улыбка была столь же лучезарной.

— Всегда к вашим услугам, миледи. — Он вдруг заколебался. — Еще одно, леди Иден…

— Да?

По-видимому, он не решался продолжать. Но затем превозмог себя, и слова посыпались как из рога изобилия:

— Шевалье де Жарнак… он поручил передать, что казначей короля Иерусалимского извещен о вашей просьбе касательно мужа. В самое ближайшее время он сообщит вам все, что ему известно.

Ее возникшее было недовольство сменилось открытым изумлением. Она тряхнула головой, затрудняясь придумать, как ей отвечать.

— Спасибо, Жиль. И… пожалуйста, передай мою благодарность шевалье… — Тон ее был неуверенным. Она, похоже, была смущена.

Он торжественно кивнул, но Иден почти не заметила его ухода и не услышала слов прощания, так ошеломило ее сообщение де Жарнака. Как постичь ей разум и сердце этого человека? Всего несколько часов назад он смешал ее с грязью перед обеими королевами, открыто обвинив ее в преступном эгоизме и глупости. А теперь, с быстротой, которая изумила даже нетерпеливую Иден, он сменил гнев на милость и спокойно посылает ей самое для нее заветное.

Зачем он делает это? Она осудила и высмеяла его, обнаружив полное отсутствие благодарности и такта. А он, в свою очередь, не скрывал гнева и презрения, вызванных ее поведением. Теперь они были так далеки друг от друга, как только возможно, и, однако, он все же сделал это для нее. Так же, как спас ей жизнь на галере. Даже несмотря на то, что теперь она была для него такой же занозой, какой недавно был для нее он.

Волна неуверенности захлестнула ее. Она вдруг ощутила себя незащищенной. Глаза ее не отрывались от темной головки заснувшего ребенка. Как хорошо было бы сегодня днем сохранить самообладание.

Она вздохнула. Что же такое в этом смуглом рыцаре заставляет ее бросаться из крайности в крайность? Наверное, дело в том, что с их первой встречи ей никогда не удавалось оставаться самой собой в его присутствии… как без особого труда получалось у нее с любым другим мужчиной — от Жиля до самого короля. Почему ей так больно от того, что он гладит ее против шерсти? И даже сейчас, когда она должна быть охвачена радостью от полученного известия, ее переполняет грусть и слезы оставляют следы на щеках.

Она тяжело поднялась, взяла возвращенную ей кольчугу, которая без толку валялась на полу, защищая лишь воздух внутри себя, и бросила ее в сундук поверх своих новых платьев и накидок. Закрыв сундук, она повесила ключ на шею рядом с маленьким золотым крестиком — это было единственное, что, кроме воспоминаний, осталось у нее от Хоукхеста.

Этой ночью она горячо молилась о том, чтобы Тристан де Жарнак был убережен от любого зла, и, от всей души проклиная свой окаянный характер, искренне надеялась вернуть себе былую любезность.

Глава 9

ОСАДА

Следующие несколько дней ожидания, проведенные в Мэйтгрифоне, Иден находилась в постоянном напряжении, подобно натянутой тетиве. Дни перетекли в неделю, а она все еще не получала вестей от казначея Ги Иерусалимского. Она металась по деревянным комнатам, словно тигрица в клетке, как не преминула с удовольствием подметить Джоанна, а рядом весело скакала ни на шаг не отходившая Мину.

Беренгария, в свою очередь, тщетно и мучительно дожидалась, когда ее посетит король Ричард. Он не делал этого ни днем, ни ночью, решительно и весело бросившись добивать изнуренных защитников Акры, заражая своим настроем всех, кто оказывался рядом с ним.

Прогуливаясь на безопасном расстоянии от проклятой тысячу раз башни, он и Филипп Август совместно разрабатывали план заключительного штурма с помощью могучих осадных машин. К тайной досаде Ричарда, французский король создал приспособление, с виду способное оказаться достойным ответом ужасной горючей смеси, известной под названием «греческий огонь», которую неверные сбрасывали в горшках со своих укреплений. Это была громадная деревянная башня, от подножия до верхушки обшитая блестящими медными листами. Поскольку горшки для горючей смеси были из меди, Филипп справедливо рассудил, что металл мало восприимчив к смертоносному содержимому.

Когда французы, сопровождаемые завистливым взглядом Ричарда, подкатили свою башню к стенам Акры, заполнявшие верхнюю платформу лучники стали обстреливать сарацин. Горшок за горшком ударялся о башню, не нанося никакого вреда. Ричард надулся, французские лучники возликовали и выпустили новую тучу стрел, не обращая внимания на горючую жидкость, разливающуюся по медной обшивке.

Неожиданно толстый древесный ствол, весь объятый огнем, перелетел через стену, рассыпая вокруг себя искры. Он ударился о башню и упал, пылая, рядом с ней. Башня треснула. Все замерли, парализованные ужасом. А потом адское белое пламя охватило подножие башни, и в несколько секунд она вся запылала. Все, кто был в ней, сгорели заживо, другие заткнули уши. Ричард отвернулся — его затошнило. Стоявший рядом Филипп дрожал всем телом, несмотря на палящий зной, и бормотал молитвы за умерших без покаяния.

Когда Иден узнала о трагедии, то главной реакцией — помимо охватившего ее ужаса — был безрассудный страх, что де Жарнак мог каким-то необъяснимым образом оказаться среди погибших лучников, направляя их стрельбу. Жиль мог бы успокоить ее рассудок, если не совесть. Но он не принес известий о выкупе. Она попыталась убедить себя, что все мужчины поглощены исполнением воинского долга, и усердно молилась, чтобы Бог послал ей терпения.

Беренгария тоже молилась о быстром и чудесном завершении осады, чтобы Ричард мог вспомнить о том, что у него есть жена.

Джоанна заявила, что Мэйтгрифон превратился в огромный деревянный сортир, и без конца ругала ленивых пажей и киприотских девушек за плохо приготовленную еду и грязные столы и посуду.

Через несколько дней после своего неудачного опыта в химической науке Филипп Август слег. Прежний озноб перешел в жестокую лихорадку. Его бросало то в жар, то в холод, и, с ужасом узнавая симптомы ненавистной леонардии, он молился святому Луке, чтобы тот помог сохранить ему ногти. Почти все его волосы уже выпали.

Он очень тяжело болел. Теперь наступил черед Ричарда, которого Проклятая Башня притягивала со сверхъестественной силой, став для него неким символом. Он был уверен, что если башня падет, то вслед за ней падет и Акра.

В своем большом куполообразном шатре, возвышавшемся среди леса желтых знамен на вершине горы Кейзан, в пяти милях к юго-востоку от Турона, сам грозный властелин аль-Мелик ан-Насир аль Султан Салах-эд-Дин, Юсуф ибн Аюб, командующий всеми армиями ислама, лежал в приступе изнуряющей лихорадки, общего бича франков и сарацин, королей и полководцев. Этот давний и тяжелый недуг приходил как незваная гурия, дабы лишить его силы в тот момент, когда она была больше всего нужна.

До него дошли слухи, что Львиное Сердце тоже был повержен и прикован к постели приступом лихорадки. Однако Ричард нашел для себя выход — он повелел вынести его походную кровать прямо на передний край под громогласные крики его солдат. Слишком больной, чтобы сидеть на лошади или просто стоять длительное время, он нашел в себе силы управляться с арбалетом, в обхождении с каковым дьявольским оружием он слыл весьма искусным. Он записал на свой счет немало мусульманских жизней, вынудив лежавшего в горячке султана жестоко проклинать собственное немощное тело.

Аллах велик… но ему именно сейчас следует показать все свое могущество! Число врагов выросло на много тысяч, но где же обещанные султану новые армии? От Египта, от Синхара, от повелителя Мосула?

Раз за разом атаки на стены откатывались назад, по постоянное давление начинало сказываться на отважных защитниках города. Они нуждались в подкреплении. Зашедшие в гавань английские и французские галеры создали заслон, через который с трудом могло пробиться редкое судно с подмогой. Доблестные защитники Акры ждали спасения от своего султана, каждый был убежден, что во имя Аллаха, Сострадательного, Всемилостивого, город перенес достаточно испытаний.

Ожидание длилось до тех пор, пока не стало невыносимым, равно как и непрекращавшаяся бомбардировка и периодические яростные вылазки сарацин. И тут в главный зал Мэйтгрифона стремительно ворвался де Жарнак и потребовал леди Хоукхест.

Он выглядел усталым, веки опухли, глаза потускнели. Туника была выпачкана грязью и кровью, кольчуга покрылась ржавчиной. Он говорил отрывисто, экономя слова, словно это помогало ему беречь силы.

— Я явился сразу же, как только смог. Сейчас там временное затишье. — Он увидел отчаянную мольбу в глазах Иден, заметил, как напряжен каждый ее нерв, и не стал терять время даром. — Ваш муж в руках некоего эмира Аюба ибн Зайдуна. — Он не обратил внимания на ее прерывистый вздох. — Он владеет землями в горах позади города Триполи. Сейчас он находится там, в своей крепости. Выкуп, который он требует, составляет десять тысяч марок серебром.

— Они у меня есть! — Голос прогремел как колокол, благословивший завоевание Кипра.

Тристан продолжал:

— Милорд казначей сожалеет, что не имел возможности заплатить требуемую сумму. Много благородных рыцарей оказались захвачены и могли рассчитывать на выкуп — всего их набралось несколько тысяч. Денег же, как известно, в казне мало, и они нужны для других целей. Ваш муж не принадлежал к числу знаменитых вождей, которых можно обменивать на известных условиях, к тому же он не был рыцарем Иерусалима, хотя и состоял на службе короля Ги, дожидаясь приезда собственного государя. И поэтому…

— Поэтому Стефан томится в крепости эмира уже год из-за недостаточно высокого происхождения! И никого не удивляет, что его жена больше заботится о его благополучии, чем люди, за которых он готов был отдать свою несчастную жизнь!

В этот раз он был уверен, что ее презрение направлено не на него, и подтвердил своей улыбкой ее маленький триумф.

Неожиданно Иден осознала, что они остались вдвоем в чисто убранном и почти пустом зале. Она сочла возможным немного расслабиться. Дважды хлопнув в ладоши, она поинтересовалась, не соизволит ли он присесть. Появившийся паж получил приказ принести вина. Они уселись за длинный стол в торце комнаты. Подперев руками подбородок, Иден, пожалуй, впервые с тех пор, как покинула Хоукхест, вздохнула свободно.

Напряжение слетело с нее в один миг, и теперь она ощущала себя слабой и готовой вот-вот разрыдаться.

— Не могу поверить! — Она не сводила с него светившихся глаз. У нее был сейчас такой вид, словно ей удалось отыскать саму чашу Святого Грааля. — Все эти бесконечные дни я убеждала себя и окружающих, что не сомневаюсь в успехе своего предприятия. Если бы я допустила сомнения, то не смогла бы продвигаться вперед. Но теперь я вижу, как слабы и ничтожны были мои шансы. Это Божье провидение толкнуло меня на поиски Стефана, и Бог дал мне веру для поддержки на полном испытаний пути. Теперь же, с вашей благословенной помощью, он дал нечто гораздо большее — разрешение всех моих сомнений. Я наконец знаю главное: Стефан жив.

Тристан серьезно посмотрел в ее восторженное лицо. Он не мог заставить себя сказать то, что другие, без сомнения сказали бы ей: год — слишком длинный срок жизни для безвестного пленника, выкуп за которого не выплачен. Особенно в дикой гористой местности около Триполи, где безраздельно властвовали деспотичные вожди, которые большей частью мало чем отличались от атаманов разбойничьих шаек.

Счастье так изменило внешность девушки, что теперь в ее красоте появилось нечто сверхъестественное, то, чему он не мог дать названия, но чем, несомненно, хотел бы обладать. Круговорот бессмысленных вопросов и ненужных ответов расстраивал его. Тем не менее он нашел в себе силы произнести:

— Я рад за вас. — Слова прозвучали помимо его воли.

Губы ее дрогнули.

— Я приношу вам свою благодарность… от всей души, — проговорила она взволнованным голосом. Он сидел так спокойно, неподвижно, положив руки на стол, словно давая им отдых. Ей хотелось что-нибудь сделать для него, ведь он так много для нее сделал. Под рукой было лишь вино. Она осторожно наполнила и протянула ему чашу.

Он принял вино. Пальцы их на мгновение соприкоснулись. И пока непримечательная чаша с не особенно хорошим вином переходила из рук в руки, де Жарнак почувствовал, что былое безвозвратно кануло без какой-либо надежды на возвращение и теперь его жизнь потечет иначе. Сам он до сих пор не желал этого. Не глядя на собеседницу, он запрокинул голову и осушил чашу.

Иден вновь наполнила ее, обрадованная его жаждой.

— Что произойдет дальше? — мечтательно спросила она, умиротворенно улыбаясь. — Пошлет ли милорд король теперь же отряд за Стефаном? Как, по-вашему, смогу ли я поехать вместе с ними? И когда нужно будет внести выкуп? У меня уже есть нужная сумма. Правда, часть в драгоценных камнях, но это можно…

Тристан покачал головой, ненавидя себя за то, что ему приходится омрачать столь яркое счастье.

— Я еще не говорил с милордом Ричардом. Он очень занят предстоящим штурмом, который разрабатывает вместе с французским королем. Там возникла небольшая размолвка… Я не уверен, что…

Ее звонкий голос прервал его.

— Как далеко отсюда Триполи? С тех пор как мы высадились с галеры, я не видела карты этой земли. Господи, хоть бы не очень далеко! Нам больше нет нужды медлить.

Как можно мягче он проговорил:

— Туда сто с лишним миль, леди Иден.

Улыбка ее увяла, и он заметил первые признаки тревоги.

— Так далеко! Я не думала… Согласится ли король? Наклонившись над столом, она схватила его за руки:

— Вы отведете меня к королю? Я должна сама с ним поговорить. Я смогу разъяснить ему, как это срочно… Умоляю вас, сэр Тристан, вы возьмете меня?

Он замер в безмолвии, что являлось его единственной защитой от тепла этих маленьких просящих рук. Но, взглянув на нее, он не смог отказать. Он знал, что попытка почти наверняка будет бесполезной. Но все же оставалась небольшая надежда, так что он произнес:

— Я отведу вас. — И улыбнулся, увидев, как вновь просветлело ее лицо.

Он собирался предупредить ее, что не стоит особенно рассчитывать на короля. Он только недавно вернулся от Ричарда и знал, что тот был в дурном расположении духа. За закрытыми дверями комнаты советов находился человек, сильно отличавшийся от того Золотого Воителя, которому поклонялась толпа. А сегодня утром дела у Ричарда не ладились. Однако, если бы они предпочли подождать, то события могли принять еще более нежелательный для Ричарда оборот, и его подданным пришлось бы еще хуже, невзирая на их проблемы и пол. Тристан прикинул все это в уме.

— Пойдемте, — сказал он. — Я доставлю вас немедленно. Покройте голову. Сегодня ветер не несет прохлады.

Солнце и правда ударило в них волной раскаленного воздуха будто из хлебной печи, когда они вышли на палящий зной. Пот проступил на шкуре Балана почти сразу же, как они отъехали, а Иден было жарко даже в ее легком шелковом платье.

— Не могу представить, как вы можете постоянно находиться в доспехах, — с сочувствием заметила она Тристану, накинувшему белый капюшон своего широкого плаща, под которым рельефно проступали черты его темного, бронзового лица.

— Ко всему привыкаешь, — ответил он, искренне желая, чтобы это было правдой.

Пока они ехали, Иден еще раз подумала о том, как похож он на ястреба, но все же рот его был нежным и совсем не хищным. Сходство заключалось только в яркости глаз — этих странных, пронзительных глаз цвета каштана или темного хереса. Красивой формы нос тоже ничем не напоминал клюв хищной птицы, равно как и другие гладкие, изящные линии его лица. Но все же сходство оставалось, особенно когда он улыбался. Раздумывая над тем, как это получается, Иден пришла к выводу, что можно согласиться с леди Алис, которая считала Тристана очень привлекательным. Можно даже назвать его красивым… Но, разумеется, не таким, как Стефан…

А выглядит ли Стефан таким же, как раньше? Он должен был загореть, как и все остальные. И повзрослеть на два года — совсем не легких года. Конечно, он изменился. Следовало приготовиться к этому. Но, Бога ради, только не в отношении к ней. Она возобновила свое скрытое наблюдение за Тристаном, который неспешно ехал впереди. Суеверный страх не позволял ей слишком задумываться о Стефане. Ведь часто бывает, что желание ускользает, когда остается только протянуть руку. Она верила в Бога, который направлял ее, но было бы разумно при этом не слишком искушать судьбу. Интересно, знал ли Тристан, что леди Алис хотела видеть его своим мужем? Та не особенно распространялась на эту тему, но все и так было ясно. Бедная Алис! За последние дни ей почти не пришлось лицезреть своего идола. Ибо, хоть и немало рыцарей ужинали в Мэйтгрифоне, ни он, ни король, ни другие знакомые кавалеры там не появлялись. В основном то были желающие подлечить легкие раны. Ричард считал, что пока мужчина невредим, у него нет нужды в компании женщин. Ну а тяжелораненые попадали на попечение госпитальеров — женщины же могли заниматься только царапинами или синяками. Беренгария, которая надеялась сама перевязывать раны своего героя, особенно переживала в связи с этим.

Они продвигались кратчайшим путем от Мэйтгрифона к пологим склонам горы Турон, в направлении просторного шатра Ги де Лузиньяна. Иден так была озабочена предстоящим разговором с королем, что не обращала внимания на происходящее вокруг. Сейчас обстрел прекратился, хотя засевшие в крепости неверные выпускали время от времени свои стрелы с костяными наконечниками, к счастью, не принося особого вреда.

— У нас получилась спокойная прогулка. Я удивлена, — нервозно заметила Иден, ее дурные предчувствия постепенно росли. Большую часть пути они проделали молча и чувствовали себя вполне уютно, но сейчас, на подъезде к горе, ей захотелось услышать звук его голоса.

— В противном случае я не взял бы вас с собой, — возразил он.

Ее губы чуть дрогнули:

— О, так вы по-прежнему намерены оставаться моим опекуном? Это счастье для меня. Я почти ничем не заслужила вашу благосклонность.

Они уже подъезжали к шатру Ги де Лузиньяна, где проходил утренний совет. Позолоченные стяги на павильоне обвисли в неподвижном воздухе.

Неожиданно она отчетливо ощутила, что между ней и Тристаном все должно стать иначе, чем было до сих пор. Почему она поняла это именно сейчас, объяснить она не могла.

— Прошу извинить меня за неприятности, которые я вам причинила, — проговорила она. — Я вела себя крайне предосудительно. Я сожалею об этом.

Он приподнял крутую бровь, стараясь не показывать своего удовлетворения. Сейчас она говорила вполне серьезно.

— Сегодня вы исправляетесь и ведете себя крайне любезно, — дружелюбно ответил он. — Мне надлежит ответить тем же и проявлять о вас впредь большую заботу, дабы вам не приходилось в одиночестве скитаться по лагерю!

Он произнес это добродушно, стараясь не задеть ее гордость. Иден с подозрением взглянула на него.

— Позади меня всегда следует Жиль с надежной охраной, — горячо возразила она.

— Весьма далеко позади… если верить его словам.

Она обезоруживающе улыбнулась и слегка пожала плечами. Тристан вернул улыбку.

Ричарда они нашли в палатке виноторговца, где он сидел на походном стуле с низкой спинкой, поставив одну ногу на бочонок, и освежался после утреннего военного совета с королями и приближенными командирами. Он вертел в руке кубок с красным вином, демонстративно наслаждаясь его содержимым. Совет, без сомнения, прошел неудачно. Выдержав яростный спор с Конрадом Монферратом и Филиппом Августом по поводу раздела добычи, особенно захваченной на Кипре, он ясно дал понять, что если Монферрат и французский король собираются повести наступление на султана сегодня, то они могут не рассчитывать на помощь англичан. Это, как он полагал, сможет им показать, чья армия более всего необходима при осаде Акры.

Он кивнул вошедшим Иден и Тристану:

— Де Жарнак! Мне не хватало тебя, старина. Приветствую и вас, леди Хоукхест. Надеюсь, последнее время гадюки вам не досаждают? — Он не ждал ответа. — Не хотите присоединиться? Вполне подходящий напиток. Разговоры будят во мне жажду.

Виноторговец, пожилой еврей, глаза которого сверкали от радости продавать свои баррели английскому королю вдвое дороже против цены, предложенной королем Франции, льстиво улыбнулся им, готовый услужить.

Ричард небрежно махнул рукой, предлагая присесть, но Иден осталась стоять. Де Жарнак последовал ее примеру. Видя нервозность своей спутницы, он приступил к делу.

— Леди Хоукхест имеет просьбу, монсеньор.

Ричард хмыкнул.

— Излагай.

— Нет! Позвольте мне самой… благодарю вас, сэр Тристан.

Она встала прямо перед королем, обращаясь в душе с короткой и страстной молитвой к святому Иуде.

— Монсеньор, надеюсь, вы знаете мою историю?

Ричард неохотно кивнул. Беренгария рассказывала, что девчонку изнасиловал этот старый распутник, его собутыльник в былые дни, Хьюго де Малфорс. Вместо того чтобы извлечь для себя пользу… ибо Хьюго хотел жениться на красотке, она уговорила его блаженную матушку позволить ей шляться в поисках своего муженька-крестоносца, какой бы он там ни был. Помимо всего прочего, он помнил и неприятную беседу с ней и со своей матерью на Сицилии.

— Вы пообещали помочь мне, когда придет пора.

Он не припоминал этого. Неужели обещал? Возможно. Ему хотелось тогда доставить удовольствие Элеоноре. Он откашлялся, прочищая горло.

— Я нашла своего мужа. — Голос ее окреп и звучал уверенно. — Он в плену, в горах недалеко от Триполи, у одного эмира… и может быть выкуплен. Не будете ли вы столь великодушны, чтобы послать отряд воинов вместе с его выкупом, который я готова вам передать? И не позволите ли мне, мой король, отправиться вместе с ними? Я так давно не видела своего мужа.

Король наблюдал за игрой света на голубой эмалевой поверхности своего кубка, поворачивая его в пальцах. Довольно долго он молчал. Иден словно превратилась в мрамор, все ее существо томилось в ожидании.

Де Жарнак взглянул королю в глаза и увидел, что они потускнели. Он выступил вперед:

— Милорд Ричард…

— О, прошу, де Жарнак! Ты должен лучше всех понимать, что это невозможно. Удивляюсь, как ты мог столь безответственно обнадежить леди. Отправлять выкуп за рыцаря в такую даль, как Триполи, да еще в эти Богом забытые горы! Понадобится по меньшей мере тридцать человек! Да еще готовых к тому, что им всем перережут глотки. Это скорее случится, чем удастся вернуться с вашим мужем… если он все еще жив. Но, так или иначе, у меня нет столько свободных людей. Миледи, выполнить вашу просьбу невозможно. Вам придется подождать вместе со всеми окончания осады. Когда мы подпишем договор с Саладином, вернется больше трех тысяч пленников. И ваш муж вместе с ними, не беспокойтесь! Это будет уже очень скоро.

Иден бросила умоляющий взгляд на Тристана. Может быть, еще можно что-то сделать? Он знал, что нельзя, но все же попытался еще раз:

— Прошу вас, милорд Ричард, я сам готов…

— Ерунда! Не может быть и речи! Как мне обходиться без тебя? И как быть твоим людям? — Ричард надеялся, что красавец-рыцарь не начнет вновь волочиться за юбками. Он считал, что все закончилось после того дела при Хаттине, о котором ему докладывали.

Не сказав больше ничего, поскольку он получил свой ответ, Тристан откланялся и вывел Иден из палатки виноторговца. Он видел, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться. Когда Иден нетвердо прошла вперед, он протянул руку, чтобы поддержать ее, но не сделал этого. Обманув ее ожидания, он чувствовал себя весьма гнусно. Ему заранее было ясно, что надеяться не на что, и все же он глупо пошел у нее на поводу.

Когда они уже довольно далеко отошли от палатки, она наконец повернулась к нему, лицо ее побелело от гнева и разочарования.

— Итак, король франков тоже нарушил клятву. Неудивительно, что султан так радуется, найдя одного честного человека! Сэр Тристан, он поклялся своей матери-королеве, что поможет мне. Считается, что он любит и уважает ее. Но он обошелся со мной так же, как со своим союзником, королем Франции, — словно с простофилей или ребенком, — навязав первое полусумасбродное соображение, пришедшее в его самонадеянную голову. Раны Христовы, как я сочувствую Беренгарии! Отдать так много и получать взамен… вот это!

Затем ее горечь прорвалась наружу. Она разрыдалась перед ним, позабыв о своей гордости.

Он обнял ее, как обнял бы свою сестру, подставив плечо, чтобы она могла вволю поплакать на нем. Осторожно он погладил ее по волосам. Покрывало соскользнуло ей на плечи. Он страстно желал вновь поцеловать ее, но понимал, что сейчас не должен этого делать. Ее так трясло, что невозможно было понять, не дрожит ли он сам от почти забытого чувства, которое вновь охватило его. Но сейчас не время думать об этом. И вряд ли такое время когда-нибудь наступит… Если только… Он прогнал из головы дурную мысль и решил сегодня же вечером помолиться за безопасное возвращение Стефана де ля Фалез. А пока он держал в своих объятиях жену Стефана, пытаясь унять ее отчаянные слезы.

По прошествии некоторого времени он смог заговорить с ней.

— Более чем прискорбно лицезреть подобную низость со стороны короля, — неохотно заметил он, — однако в нем есть и настоящее величие, хотя вам невозможно сейчас в это поверить.

Она отчаянно затрясла головой, уткнувшись в его тунику. Потом подняла залитое слезами лицо. Рисунок звеньев его кольчуги отпечатался через тонкий шелк туники на ее мокрой щеке. Это зрелище вызвало бурю эмоций в душе Тристана, и он чуть было не потерял тщательно удерживаемый контроль. Но через мгновение он взял себя в руки и сумел найти верный тон.

— То, что сказал король, правда от начала до конца, только он был чересчур груб при этом. Правда и то, что все пленники будут переданы нам после взятия Акры. Теперь долго ждать не придется. — Он знал, что повторяет слова Ричарда, но надеялся, что делает это раз в десять мягче. — Я знаю, что нет ничего хуже, чем продолжать ждать, но именно так вам следует поступить… Я не собираюсь держать вас взаперти. Когда нас не будут обстреливать, вы сможете выезжать. Жиль останется с вами, и я буду давать вам еще людей, когда смогу. Королю необязательно это знать.

Он не подавал ей ложной надежды, но говорил правду. К сожалению, он не мог уберечь ее от другой; более мрачной правды. Даже Саладин не мог заставить горного эмира вернуть своего пленника в обмен на простую благодарность. Аюб ибн, Зайдун из крепости позади Триполи, скорее, предпочтет убить бесполезного узника. Если он уже не поступил так давным-давно. Оставалась и еще одна возможность, о которой никто не задумывался: что, если они потерпят поражение от султана?

Иден уже почти удалось овладеть собой. Ее испуганные глаза сказали Тристану, что она поняла его тайные мысли, но не осмеливается заговорить об этом.

— Я постараюсь подождать еще немного, — промолвила она. — Не знаю только, смогу ли.

— Другого выхода нет, — сказал он как можно мягче.

Уже после того, как они в молчании прискакали в деревянный замок, Тристан де Жарнак узнал о результатах утреннего военного совета. Он немедленно принял решение встретиться с Филиппом Августом и попытаться отговорить того от атаки на Саладина без поддержки английской армии.

Король Франции в ответ на совет де Жарнака лишь рассмеялся — настолько убедительно, насколько позволяло его состояние.

— Что, переметнуться? И дать Ричарду возможность назвать меня трусом? — горько проговорил он. А потом добавил: — Вы нравитесь мне, де Жарнак. Вы честный человек. Я привык думать, что каждый имеет такого вождя, которого он заслужил, но теперь сомневаюсь в этом. Вы — исключение. Если у вас когда-нибудь возникнет желание перейти ко мне, то я смогу платить вам больше чем три безанта в день.

С сожалением он проводил глазами уходившего рыцаря, чья гордо выпрямленная спина словно бросала ему упрек.

В результате идти на приступ выпало Конраду Монферрату, пока Филипп потел и стонал в своем шатре. Добиться успеха не удалось, к тому же ни один человек из бывших на довольствии у Ричарда не пошевелил и пальцем, чтобы предотвратить жертвенную гибель союзников от огня, стали или камня. Они просто устроили себе выходной, занимаясь азартными играми и громко перекликаясь, дабы расслышать друг друга в шуме бойни, в ходе которой Монферрат был сначала отброшен от стен города, а затем подвергся сокрушительной атаке Саладина с гор. Подкрепление султана стало подходить как раз вовремя. Ни та, ни другая сторона не одержали явной победы, но Конраду по крайней мере удалось пробить широкую брешь в стене Проклятой Башни, за что он и был признан героем дня.

Тем временем в душной тюрьме Мэйтгрифона небеса подвергались столь же ожесточенному обстрелу, как и стены осажденного города, но только молитвами и обетами добропорядочного поведения. Мину, в свою очередь, расширяла свои языковые познания за счет слов и выражений, которые не пристало знать ни одной леди.

— Даже когда он не сражается, он не хочет приходить ко мне! — возопила Беренгария, сокрушенная подобным вероломством. — Ну так я сама отправлюсь к нему! Может быть, он нуждается в напоминании… о той первой ночи.

Но Иден не могла допустить такого безрассудства.

— Если бы он нуждался в твоей компании, то давно ответил бы на твои послания. Оставь его, Беренгария. В его теперешнем состоянии тебе все равно не узнать в нем прежнего Ричарда. — Она раздраженно вздохнула. — Похоже, весь мир должен затаить дыхание до конца этой проклятой осады. Кто бы мог подумать, что ожидание может оказаться таким невыносимым?

Беренгарию не пришлось долго отговаривать. Она испытала потрясение, когда Тристан после разговора с королем привез ее бледную и расстроенную подругу назад. Тогда она еще раз спросила себя, за кого же она вышла замуж. Однако, покопавшись в памяти, она не смогла припомнить, чтобы Ричард давал какие-то определенные обещания… хотя он, по всей вероятности, должен был дать их под строгим оком властной Элеоноры.

Иден посмотрела на мягкое, приятное личико Беренгарии, теперь омраченное печалью, и подумала, что даже она сама испытывает жалость к королеве, поскольку вся жизнь Беренгарии была подчинена единственному желанию — добиться любви Ричарда. Точно так же Алис желала быть любимой Тристаном де Жарнаком. Иден задумалась о том, сможет ли последняя добиться успеха. Она была красивой, высокородной и богатой, казалось бы, ей и карты в руки. Но все же по некой, еще не совсем понятной причине Иден надеялась, что у Алис ничего не выйдет. Действительно Алис была слишком холодной, чопорной, чересчур grande chatelaine[6] для того, чтобы осчастливить такое непредсказуемое создание, как Тристан де Жарнак. Ему нужна была веселая, задорная спутница, обладающая сильным характером под стать ему… да и острым языком к тому же.

У нее тоже, конечно, была своя цель. Она старалась не думать об этом, подчас ей казалось, что дни повернулись вспять и теперь она дальше от Стефана, чем когда-либо. Еще одна неделя лихорадочного ожидания в беспрестанном хождении по деревянным полам, и она окажется на грани безумия. И все это время, на фоне мелочных каждодневных забот, ее не оставляло воспоминание о блестящей кольчуге, лежавшей поверх ее вещей в сундуке, до сих пор бесполезной и ожидавшей своего часа — как и она сама.

В начале июля Ричард решил осуществить небольшой наглядный урок для Филиппа Августа и Конрада Монферрата. Когда весь огромный лагерь был занят обедом, состоящим из рыбы и муки, он возглавил небольшой отряд английских саперов, лучников и пизанских копейщиков и ринулся на показной штурм стен, прилегавших к Проклятой Башне. Лучники, одежда которых была пропитана уксусом — единственным общепризнанным спасением от «греческого огня», — сгоняли сарацин со стен своими меткими стрелами, в то время как минеры прорывали туннель под фундамент, закрепляя кровлю по мере продвижения деревянными подпорками. Набив туннель сухим хворостом, они подожгли его и поспешно отступили. Подпорки сгорели, туннель обрушился вместе с каменной кладкой над ним, и копейщики, поддерживаемые лучниками, устремились сквозь дым в образовавшуюся брешь.

Им был оказан горячий прием — осажденный гарнизон оборонялся со смелостью отчаяния. Сам Каракуш, командовавший обороной Акры, бывший придворный инженер и архитектор Саладина, первым бросился к бреши, размахивая своей скимитарой. Но он знал, что им уже не суждено победить. Слишком долго длилась эта осада. Силы доблестных защитников Акры были истощены, а ряды их буквально выкосила смерть. Тогда их было тридцать тысяч, теперь осталось не более трех.

Яростно сражаясь из последних сил, отряд защитников сумел оттеснить франков к их лагерю. С другой стороны равнины укрепления франков подверглись быстрой атаке конных лучников Саладина, облаченных в легкую броню и несшихся во весь опор на своих горячих лошадях. Заставив неприятеля бросить все силы на отражение внезапного нападения, они дали возможность оборонявшимся укрепить поврежденные стены.

Вслед за последним штурмом наступило затишье для дипломатических маневров. Ричард Английский, полностью захватив инициативу, прежде чем Филипп Август успел два раза повернуться на своем страдальческом ложе, направил посла в лагерь Саладина с предложением к султану встретиться для переговоров. Султан, хоть и весьма заинтригованный возможной встречей с внушавшим страх и уважение Львиным Сердцем, отказал ему с изысканной восточной любезностью, заметив, что переговоры будут невозможны, пока Ричард штурмует стены Акры. Но если атаки на город прекратятся, то Саладин будет чрезвычайно рад лицезреть английского короля.

Вскоре после этого султан получил известие от отчаявшегося Каракуша. Акра не могла дольше держаться. Без промедления Саладин отдал приказ о решительном штурме лагеря христиан. Армии крестоносцев, действуя с завидным единодушием, будто и не существовало никаких распрей, успешно отражали наскоки сарацин. В то же время трудолюбивые саперы подвели еще один подкоп под рассыпавшиеся городские стены. Трезво смотревший на вещи Каракуш запросил перемирия. Предложив сообщить ему условия, он одновременно призвал обоих христианских королей уважать доблесть гарнизона и позволить защитникам беспрепятственно оставить город, как имел обыкновение делать в сходных обстоятельствах Саладин.

Ричард Львиное Сердце и Конрад де Монферрат тут же сообща порешили, что они требуют сдачи города без всяких условий. Приказ был послан Каракушу. Тот плюнул на него, долго и замысловато проклинал, а затем воззвал к своим сверхсолдатам сражаться в священной ярости, пока все не падут. Чтобы покончить с ними, потребовалось еще пять кровопролитных дней.

Глава 10

ПОБЕДА

Утро 12 июля было таким, словно неожиданно настал конец света. Не было вселенского бедствия вроде пожара или наводнения, но нависла гнетущая тишина, тишина опустошения, которая ужасала сильнее, чем любая буря.

Больше не слышно было звуков обстрела. Ни треска ударявшихся друг о друга каменных глыб, ни жужжания тетивы арбалетов, ни свиста стрел, ни скрежета стали о кости, ни проклятий… все кончилось. Только тишина, закладывавшая уши и вселявшая страх в сердца своей жуткой пустотой.

Теперь могло показаться, что шум битвы был всего лишь неприятным дополнением к тягостной каждодневной жаре. В его отсутствие другие ощущения воспринимались как-то нереально.

В желтом безветренном воздухе жара, словно медный кулак, обрушивалась на головы победителей, наблюдавших, как изможденные, с пустыми глазами защитники Акры выходили через ворота, чтобы предаться в руки своих врагов. Существовал приказ не трогать их, и христианские воины стояли, молча потупившись, пока мимо проходили надменные чучела, чьи лохмотья резко контрастировали с яркими знаменами христиан, неподвижно повисшими над разрушенными укреплениями.

— Они храбрецы. Жаль, что им суждено отправиться в ад, однажды уже пройдя через него, — заключил симпатичный лучник, стоявший рядом с покрытым балдахином помостом, на котором располагалась английская королевская партия.

Иден оглядывала картину царившего вокруг полного разрушения. Грязные развалины стен, в тех местах, где они не представляли собой груды обломков или горы человеческих останков, были покрыты трещинами от ударов таранами; опустевшие осадные башни пьяно покосились над крепостными валами, их опущенные разводные мосты указывали на успех последнего приступа; штурмовые лестницы также были брошены победителями где попало. В отдалении виднелись гигантские осадные машины, бесполезные и громоздкие, словно левиафаны из старинной легенды, которая вдруг обернулась явью.

Над городом висела полупрозрачная серая пелена — отчасти дым, отчасти пыль. Казалось, в воздухе витал осязаемый дух опустошения и скорби.

— Итак, вот она какова, победа, — печально заметила Иден, обращаясь ко всем, кто мог ее слышать. Неизвестно почему, но она сейчас ненавидела себя.

— О, нет! — протянула Джоанна со свойственным ее семье шокирующим практицизмом. — Победа будет видна позже, и цена ее будет продиктована нами. А этот малоприятный спектакль — для наших солдат. Чтобы показать, какая судьба ожидает их, если они оплошают перед врагом.

Беренгария, которая не могла без слез смотреть на истощенных женщин и оголодавших детей со вздувшимися животами, с трудом бредущих в хвосте колонны пленников, обернулась, охваченная неожиданной яростью:

— Вы безжалостны, Джоанна. У вас нет сердца!

Невозмутимая Джоанна вздохнула:

— Ваша беда, ma chère belle-souer[7], в том, что вы чересчур чувствительны. Если, с Божьей помощью, вам доведется снова наблюдать подобное зрелище, советую воспринимать все более отстраненно.

— Не желаю отстраняться от этого! — яростно выпалила Беренгария. — Они такие же люди, как и мы, пусть не исповедующие истинную веру. Мне жаль их… как жаль любого, кто страдает.

— Кровь святой девы! Я не способна выносить столь бурное проявление эмоций. С вашего позволения, я покину вас и ваших дам. — Сказав так, бывшая королева подняла свой небольшой квадратный зонтик и оставила их, чтобы присоединиться к дамам своей свиты, которые прогуливались между шатрами.

— Скатертью дорога! — бросила ей вслед Беренгария. — Знаешь, Иден, я вряд ли люблю Джоанну. Можно было предположить, что ее характер смягчится после всех невзгод, выпавших на ее долю.

— Нрав у нее действительно крутой, однако я думаю, что за ним может скрываться более доброе сердце, чем тебе кажется. Вспомни ее мать. Та редко бывала обходительной, но никто из нас не сомневался в ее доброте.

— Никогда мне не понять этих Плантагенетов, — пожаловалась королева. — Почему нельзя говорить то, что думаешь, и всегда быть самим собой, как, например, члены моей семьи или мои ближайшие друзья?

Иден понимала, что королева думает о Ричарде, который красовался сейчас во главе своих войск.

— Поспешим, миледи, — быстро сказала она, желая развеять печальное настроение утра, — проедем через ворота и осмотрим город. Теперь нас ничто не удерживает. Только подумай! Не будет больше вооруженной охраны, в окружении которой чувствуешь себя пленницей, вроде тех несчастных язычников. — Она кивнула на приближавшуюся колонну, которой скоро предстояло быть разделенной на отдельные группы, в соответствии с рангом пленных и их принадлежностью новым хозяевам.

У открытых ворот образовалась всеобщая суета. Теперь, когда души их больше не омрачало вынужденное созерцание страданий других людей, крестоносцы принялись вкушать радость победы. Они вошли в Сен-Жан д'Акр под звуки труб и барабанов, причем великолепный маркиз Монферратский превзошел столь же великолепного короля Англии и первый с триумфом въехал в ворота. Везде: на стенах и башнях, в амбразурах и окнах, на крышах и над порталами — красовались знамена христианского мира: геральдические лилии, львы и леопарды, горностаи и орлы и над всем этим кресты — белый английский, алый французский и изумрудный крест Фландрии. Поднялся легкий ветерок, и знамена затрепетали, вызывая радостные крики. Горести остались позади, и наступил праздник.

В сопровождении символической охраны всего из четырех человек королева и Иден погрузились в шумящий город. Солдаты с большим трудом прокладывали дорогу в образовавшейся давке. Их проклятия перемежались с традиционным «Noel», когда кто-нибудь узнавал их и приветствовал Беренгарию.

— Как они могут узнать меня? — недоумевала она. — Ведь они имели возможность видеть меня только издали, в гавани. Наверное, они приветствуют великолепие моего туалета или красоту моей спутницы.

— Не происходит ли это потому, что наш эскорт выкрикивает «Дорогу королеве!» — предположила Иден.

— В самом деле? Их речь такая невнятная. Я ни слова не могу разобрать.

— Это английская речь, миледи, — пояснила Иден с легкой укоризной. — Они урожденные саксы, из Норфолка, что к северу от моих владений.

Смущенная Беренгария коснулась ее руки.

— Прости меня. Могу поклясться, что наваррский говор звучал бы столь же непривычно для твоего слуха.

В это мгновение ее лошадь отпрянула и в глазах королевы мелькнул испуг.

— Ma foi[8]! Сколько здесь этих ужасных зверей! Нельзя ли нам поискать другую дорогу?

В город входил караван навьюченных верблюдов. Окончание осады сулило несметные барыши для купцов, как франков, так и мусульман, и они уже стекались со всех сторон в наполненную людьми гавань.

— Не эмблема ли это маркиза Монферрата? — пробурчала себе под нос Иден, глядя на изящно вышагивавших зверей с наглыми епископскими мордами. Их вел смуглый итальянец, который, поймав обращенный на него взгляд, приветствовал дам на восточный манер, словно какой-нибудь турок.

— Что у вас там, синьор? — поинтересовалась Иден, указывая на тяжелые тюки, покрытые персидскими попонами с вышитыми на них лилиями маркизата.

— Специи, мадонна, сотня сортов специй с причалов Генуи и Пизы. Еще краски, парча, бальдечино, таффета…

Беренгария остановила его взмахом руки, и он, отвесив еще один поклон, продолжил путь, подбадривая свой караван возгласами, очень напоминавшими гортанные крики животных.

— Наш надменный маркиз не теряет времени даром, — заметила Беренгария. — Почему он избрал портом Акру, а не свой Тир?

Иден пожала плечами.

— Возможно, он уже рассматривает Акру как свою собственность, — предположила она. — Ведь город присягает Иерусалиму, а маркиз определенно рассчитывает забрать корону у Ги.

— Если только Ричард поможет ему в этом, — резко сказала Беренгария.

Иден усмехнулась.

— Конрад первым въехал в городские ворота. Будем надеяться, что это не дурной знак.

Королева ударила пятками лошадь, и они углубились в городские улицы. Ближе к центру разрушения были не так заметны, а некоторые дома уже восстанавливались в своем первоначальном виде отрядами солдат, превратившихся в каменщиков. Их товарищи вовсю трудились на стенах и на тридцати высоких башнях. Большинство домов были двух-трехэтажными и давали прохладную благословенную тень для продвигавшихся по улицам всадниц. Никаких признаков обитания не наблюдалось, так что трудно было предположить, сколько людей все еще скрывается за запертыми и забаррикадированными дверьми.

Беренгарии захотелось посмотреть гавань. Отыскать дорогу туда было совсем не сложно по отвратительному зловонию, которое доносил малейший порыв ветра, а оставаться на загаженном берегу перед Башней Мух, теперь полностью оправдывающей свое название, возможно было лишь несколько минут. Берег являлся единственным выходом для городского водостока и местом для отбросов. Сюда же сливали отходы от скотобоен и сыромятен, находившихся неподалеку. После осады даже луженый желудок кладбищенского пса не выдержал бы здешних видов и ароматов. Они не замедлили перевести взоры на гавань, где купеческие флаги с изображениями святых Марка, Лаврентия и Петра сейчас перемешивались с лилиями и крестами — итальянский флот Конрада ожидал погрузки. С косынкой у носа, королева отвернулась, но, как заметила Иден, не слишком поспешно.

— Фу! Это невозможно выдержать! Отправимся лучше на рынок в итальянском квартале — говорят, он так напоминает Венецию.

Натянуто улыбнувшись, один из копейщиков маркиза пальцем указал им направление в ту часть города, где обитали его соплеменники.

— Il Fondaco? Par — la! Belle, belle, Signore![9]

Толпа тут значительно поредела. Большинство христианских солдат устремились на вновь открывшиеся постоялые дворы, содержатели которых, учитывая потребности разгоряченных вином клиентов, давали возможность начать поправляться костлявым городским и лагерным проституткам. Более предприимчивые направлялись в публичные бани. Кто-то пустил слух, что чистота помогает предотвратить болезни. Дома становились выше и роскошнее, почти смыкались друг с другом над головами проезжающих по узкой пыльной улице.

За очередным углом послышались отчаянные крики. Не желая поворачивать обратно к вонючему порту, Беренгария велела сопровождавшим выяснить причину шума и последовала за ними вместе с Иден. Крики повторились. Озабоченно прищелкнув языком, королева завернула за угол.

Юная сирийская девушка, не старше тринадцати-четырнадцати лет, была распластана перед разбитой дверью, руки и ноги ее прижимали к земле ухмылявшиеся солдаты. Между ее смуглыми ляжками расположился сержант со спущенными до колен штанами, выполнявший свою отвратительную работу. Девочка не могла двинуться и уже не способна была кричать. Ее безумный взгляд был направлен в равнодушное небо, затравленное выражение сухих глаз говорило больше, чем любой крик боли. Маленькая, жалкая лужица крови пропитала белую джеллабу под мерно раскачивающимися ягодицами сержанта. Позади, у стены дома, удерживаемый тремя солдатами, стоял ее престарелый отец, громко кричавший и не имевший сил помочь. На нем была черная шапочка еврейского купца, кровь сочилась из глубокой раны в боку.

— Матерь Божия! Да остановите же их!

Скромный конвой королевы нерешительно переминался на месте. Их было четверо против семи, к тому же солдаты, насилующие девочку, были такими же англичанами, как и они сами. Если бы на их долю не выпало таскаться за королевой, они вполне могли бы оказаться сейчас на месте этих семи. Теперь они стояли, неловко улыбаясь, и не предпринимали никаких решительных действий.

Тем временем Иден, которую увиденная сцена привела в ужас, соскользнула со своего коня и прежде, чем поняла, что делает, взмахнула плетью и изо всех сил хлестнула по все еще работавшему заду сержанта. Мир заволокло красным перед ее взором, и она уже не сознавала, как кричала, нанося удары, вкладывая в них всю свою силу, выплескивая всю накопившуюся энергию и отвращение к скотам вроде Хьюго де Малфорса.

На узкой улочке началась заваруха. Отхлестанный сержант, грязно ругаясь, отшатнулся от истекавшей кровью девочки и прикрыл руками голову, защищаясь от ударов. Его подручные отпустили свою жертву. Двое бросились к Иден, в глазах их читалась жажда убийства, остальные направили свои мечи и пики против незваных противников из королевской стражи. Беренгария, охваченная паникой, бессознательно направила свою лошадь к Иден, и теперь последнюю удерживал только один человек, с изумлением увидевший гибель своего товарища, который упал с пробитой головой, когда его лягнула испуганная кобыла. Предоставленный самому себе старик медленно сползал по стене своего дома. Его дочь лежала без движения, широко разбросав ноги с задранными выше бедер юбками.

Потерявшая плеть Иден была вынуждена противостоять солдату, который угрожал ей широким кинжалом. Голова шла кругом от звона стали за спиной.

— Чертовы болваны! Это королева! — выкрикнул чей-то испуганный голос, сорвавшись на полуслове, чтобы захватить воздуха. Никто не услышал. Схватка шла не на жизнь, а на смерть, сопровождаемая рычанием, проклятиями и криками боли. Лошадь Беренгарии, мечущаяся посреди сумятицы, совсем обезумела и помчалась назад, той дорогой, по которой пришла. Перепуганная королева, вцепившись в поводья, отчаянно звала свою подругу.

Иден, которой удалось оттолкнуть клинок, направленный ей в горло, вдруг почувствовала, что силы ее иссякают. И тут же напряжение схватки спало, ибо ее мучитель сумел схватить Иден за руки и радостно закричал, обращаясь к своим товарищам:

— Эй, парни! Мы потеряли одну, зато нашли другую, еще лучше! И никто не скажет, что она не напрашивалась на это!

Услышав эти слова, стража королевы опустила свое оружие. Если девушка сама виновата, зачем им терять собственную жизнь? Избегая наполненных ужасом глаз, они беспрепятственно позволили оттеснить себя, восклицая:

— Мир, друг! Мы не будем спорить о ней. Она — ваша! — Все равно ей вряд ли удастся выжить и заклеймить их трусость. Один зажимал кровоточащую рану на руке, другой, похоже, навсегда останется хромым.

— Простите, леди, — пристыженно произнес третий, с поднятыми руками выполняя приказ повернуться к стене.

— Стойте тихо, тогда сохраните жизнь, — бросил им выпоротый сержант, жадно устремляясь к Иден, удерживаемой двумя его подручными. Они завернули ей за спину руки, и он разорвал платье от ворота до паха. Платье соскользнуло с плеч.

— Святая Урсула! — присвистнул один. — Да это лакомый кусочек!

— Ага… и я еще больше разукрашу ее, суку. И снаружи и внутри. — Низость сержанта была безгранична.

Он подошел вплотную. От него исходил резкий запах пота и испытываемого вожделения. Он схватил ее грудь и грубо сжал, другой рукой похотливо поглаживая рукоятку кинжала, висевшего на поясе:

— Пусть он остается здесь… пока что. Я не могу не прилечь на такую чудесную подушку.

Иден не произнесла ни слова и даже не молилась. Это было совершенно бессмысленно.

Конрад, маркиз Монферрат, неплохо провел последний час на морском берегу, прикрыв шарфом нос от неприятных запахов. Его генуэзский флот разгрузился, и теперь шла обратная погрузка. Без особых усилий, лишь передав несколько тысяч динаров в нужные руки, можно было добиться поразительных успехов в торговле, особенно в период блокады. Проезжающий верхом по грязным улицам, в окружении надушенной и украшенной разноцветными плюмажами свиты, он раздумывал над тем, стоит ли отправиться на охоту в горы с ястребами и парой обученных гепардов. Этой затее могла помешать встреча с рыскавшими в окрестностях отрядами Саладина. Со своей стороны, ему нельзя было ставить под угрозу перемирие. Как и любой другой, он уже достаточно навоевался.

Он уже практически решил вместо охоты вызвать на состязание в игре в шахматы своего высокородного пленника, эмира Тарапеша, когда глазам его предстало весьма необычное зрелище. На узкой улочке, в стороне от оживленной части города, неподвижно лежала посреди дороги полуголая местная девушка, а тем временем четверо чрезмерно возбужденных английских пехотинцев пытались уложить рядом еще одну. Но эта, отчаянно сопротивлявшаяся, была белой, изумительно красивой и почти совершенно обнаженной. Еще трое солдат стояли, опираясь на стену разграбленного дома, а один лежал, истекая кровью из перерезанной артерии. В мгновение ока маркиз оценил ситуацию и крикнул «Стой» зычным голосом, который столь часто нагонял ужас на тридцать тысяч таких же солдат. После чего он пришпорил своего жеребца и пнул в голый зад похотливого сержанта.

— Ты! Засунь свою задницу в штаны и держи ответ! А вы прикройтесь, мадам!

Его глаза ощупывали ее, пока она выполняла его приказание. Иден, которая никак не могла поверить в свое спасение, была испугана не меньше, чем ее обидчики, когда узнала своего спасителя и поняла, что впервые видит вблизи тирана Тира. Тонкогубый, с ледяным взглядом, он держался с достоинством, которое являлось его неотъемлемой принадлежностью наравне с богатым плащом, немецким нагрудником с золотой насечкой, цепью с рубинами на шее и перчатками, усыпанными жемчугом. Надменно возвышаясь на своем великолепном коне, он обозревал крестоносцев с холодным презрением.

— Ну? — рявкнул он.

Сержант потирал свой исполосованный зад и ушибленный копчик.

— Вы сами видите, милорд маркиз! Она англичанка!

Было общеизвестно, что ужасный маркиз не питает привязанности к англичанам. И что для него какая-то шлюха?

— Ты, как я вижу, тоже. — Голос его был удивительно спокоен.

Маркиз не пошевелил и пальцем, но его вооруженные рыцари спешились. Сержанта прирезали там же, где он стоял, — флорентийский клинок глубоко вошел ему в грудь. Товарищи его один за другим отправились следом, подобно тому, как они необдуманно следовали за ним в жизни; кровь пропитала песок, делая его черным. Иден содрогнулась.

— Уберите эту падаль. Нет, стойте. Девчонка еще жива.

Прежде чем рыцари успели приблизиться, Иден быстро опустилась на колени перед едва дышавшей девочкой. Поправила ее разорванные и окровавленные юбки, положила безвольную голову себе на колени, пригладила влажные волосы.

— Ей не захочется видеть сейчас мужчину, милорд…

Де Монферрат одобрительно кивнул. Она не беспокоилась о себе и не проявляла никаких признаков истерики, которую сочли бы своим долгом закатить другие женщины, окажись они на ее месте. Он чуть наклонился вперед:

— Скажите ваше имя, леди.

Пока она представлялась, он внимательно оглядывал ее. Прекрасное лицо. Бесстрашное. Красивая женщина, ей-Богу, хотя и не в его вкусе. Он любил маленьких, смуглых и томных, как его Изабелла. Но эта понравилась ему, ибо она не плакала и держалась с достоинством, будто сидела во главе собственного стола.

Он отдал короткие распоряжения, и Иден тут же была укрыта его темным бархатным плащом, а сирийская девочка оказалась на импровизированных носилках из мечей и туник, на которых ее должны были перенести в госпиталь. Там непременно найдутся женщины, которые присмотрят за ней. Балан, замечательное животное, стоял на улице чуть поодаль. Он не оставил свою хозяйку. Плотно завернувшись в плащ маркиза, благодарная Иден наблюдала, как солдат осторожно вел коня обратно.

— Я доставлю вас в ваше пристанище, — предложил маркиз. — В английском лагере у меня есть одно дело. Я вполне могу заняться им сегодня, не откладывая на завтра.

Дело было связано с Ричардом-Тричардом[10], любителем заключать договора и нарушать клятвы. Удобнее было бы заняться этим завтра, но Монферрат не любил английского короля. А тому, без сомнения, будет неприятно узнать, как его воины обошлись с приближенной его жены. Англичане — варвары, это каждому известно. Ну, а пока они ехали верхом, маркиз, желая отвлечь свою спутницу от пережитого потрясения и верный своей привычке интересоваться всем, что его окружает, задавал ей множество разных вопросов.

Он узнал много интересного к тому моменту, как на них почти налетел английский отряд, посланный королевой на выручку. Иден же выяснила, что Конрад де Монферрат был горячим защитником местного населения Акры и ценил их не ниже любого франка, а в будущем рассчитывал стать здесь правителем торгового города. Однако он ни слова не сказал по поводу жестких условий заключенного Ричардом договора, по которому весь город и все корабли перешли теперь к христианам. Помимо этого был потребован выкуп в двести тысяч золотых динаров за жизни пленного гарнизона. Иден уже перестала поражаться жадности английского предводителя, но ее слегка удивило сознание своей растущей симпатии и уважения к маркизу — не только как к своему спасителю, но и как к человеку, единственно способному воедино связать нити судьбы несчастного королевства Иерусалимского.

Ричард был занят переездом во дворец правителей Акры. Он был в самом дурном расположении духа, и созерцание Конрада Монферратского, торжественно ведущего под руку леди из Хоукхеста, словно награду, завоеванную на турнире, не могло способствовать улучшению его настроения. Рыча, с лицом красным, как гибискус, он стоял посреди экзотически украшенного двора в самом сердце грациозного, воздушного строения, размахивая мечом, словно находился все еще на поле боя. Солдаты с застывшими лицами вяло двигались куда указывал им меч, расставляя по гулким и холодным комнатам обстановку из Мэйтгрифона и королевского шатра.

Беренгария сидела на раскладном стульчике около круглого бассейна с плещущим фонтаном, безмятежно вышивая носовой платок для своего мужа. Внимание ее было поглощено работой, а когда она подняла глаза, то радостно вскрикнула, увидев под сводами окружавшей дворик колоннады Иден и маркиза. Поцеловав ее, Иден представила своего спутника и коротко обрисовала подробности своего спасения. Порывисто поднявшись, Беренгария сжала руки маркиза:

— Премного вам обязана, маркиз. К моему стыду, посланные мной люди прибыли бы слишком поздно.

Поцеловав, в свою очередь, маленькие руки, пожатие которых было ему довольно приятно, Конрад заключил, что эта леди весьма свежа и привлекательна и явно слишком хороша для Львиного Сердца. Он улыбнулся королеве, заверив ее, что сделал не больше, чем любой истинный рыцарь на его месте, однако в улыбке его сияло искреннее восхищение.

С другой стороны двора донесся раздраженный рев — Ричард с мечом в руке тяжело направлялся к своему гостю.

— Можете спрятать свой меч, сир. Я не сарацин, — с иронией заметил Конрад.

Обращая внимание Ричарда на его плохие манеры, не стоило рассчитывать на их улучшение. Опершись на меч, он злобно и презрительно воззрился на маркиза:

— Что вывело вас за пределы Фондако? Я считал, что вы торгуетесь о каком-нибудь товаре. Говорят, вы и прилавок себе на рынке поставили.

Конрад пропустил оскорбление мимо ушей:

— Я не так занят, как вы, поскольку не спешу украшать свое жилье собственностью других людей. Тем не менее, похоже, это в обычаях ваших подданных.

— Черт побери, что вы хотите сказать?

Беренгарии очень хотелось, чтобы Ричард не кричал так, это не придавало ему достоинства. Конрад помрачнел:

— Я хочу сказать, сир, что ваши войска… бароны, рыцари; простые солдаты прибирают к рукам имущество франкского населения Акры, не довольствуясь завоеванными у сарацин трофеями. Они силой врываются в дома, конторы порта, дворцы… Что толку в победах над сарацинами, когда купцы и священники, судовладельцы и торговцы находят свои жилища и лавки переполненными наглыми английскими крестоносцами, которые бесчинствуют и грабят повсюду, где пожелают.

Ричард поскреб свою бороду и пожал плечами.

— Король Филипп строго наказывает за подобное поведение, — продолжал Конрад. — Он просит вас делать то же самое. Мы прибыли спасти город, а не разорить его. Ваши люди — животные, которые готовы набрасываться на своих же собратьев… как произошло с вашей женой и леди Иден!

— Если глупые бабы ищут себе приключений, они непременно их находят, — проворчал Ричард, покосившись на королеву.

— Таким образом, — бесстрастно произнес де Монферрат, — мой господин Филипп Август велел передать вам, что, если вы не обуздаете ваших солдат, можете не рассчитывать на его помощь в покорении Иерусалима. Он требует вашего обещания прекратить разграбление города. И я требую того же.

— Вы! — Меч Ричарда звякнул о землю, когда он разгневанно шагнул вперед. — Вы суетесь не в свое дело, маркиз! Вам удалось первым внести свое знамя в ворота города, но вы не получили права в нем распоряжаться! Этот город не ваш, а был и остается местом, где правит Ги Иерусалимский!

Все, кто находился в затихшем дворе, ясно ощутили взаимную ненависть этих двух людей. Королева бессильно опустила руки, Иден затаила дыхание.

Конрад спокойно выдержал гневный взгляд голубых глаз. А затем мягко проговорил, обращаясь к своему врагу:

— Мне доводилось слышать, милорд, что вы любитель биться об заклад. На вашем месте я бы не ставил против меня в споре за корону Иерусалима… ибо я буду носить ее… несмотря на всех королей христианского мира!

Быстро повернувшись, он поклонился королеве и Иден:

— Mesdames… если в будущем я смогу быть полезен кому-либо из вас, можете всегда рассчитывать на меня.

Не попрощавшись с Ричардом, он немедля удалился. Проходя под колоннадой, маркиз столкнулся с Тристаном де Жарнаком, спешившим к королю с мрачным и озабоченным видом. Оба воина приветствовали друг друга с подобающим уважением.

— Проклятая итальянская гадюка! — пробормотал Ричард, адресуясь к подошедшему рыцарю. — Он цепляется за плащ Филиппа, словно собачий хвост. Дорого ему это обойдется — он не получит Иерусалима! Даю в этом свою клятву!

Тристан не обратил внимания на вспышку гнева.

— Милорд, ваше присутствие крайне необходимо в городе. Только что мне пришлось повесить дюжину копейщиков и лучников, грабивших дворец патриарха. Необходимо, чтобы вы отдали приказ прекратить мародерство. Иначе конца этому не будет. Люди пользуются возможностью натянуть нос французам, которым дозволено брать только собственность мусульман.

— Клянусь кровью ран Христовых! — Анжуйский недуг сдавил Ричарду горло. — После того, как итальяшка извалял свое знамя в грязи, ты это знамя подбираешь? Теперь меня будут травить собственные командиры? Клянусь Богом, это чересчур! Я не отдам такого приказа! Оставь их в покое, де Жарнак… пусть берут то, что находят. А если речь идет об изнасилованиях, прошу прощения, леди… то найдется достаточно шлюх, чтобы удовлетворить их похоть. Не думаю, что многих девственниц пронзят их клинки.

Иден возненавидела его, вспомнив о маленьком неподвижном теле в луже крови.

— Это принесет вам дурную славу, милорд, — решительно заявил Тристан. — Когда-нибудь несдержанность короля должна, стать причиной его падения.

Ричард тяжело посмотрел на него. Де Жарнак стал слишком много себе позволять.

— Подними мой меч, — приказал он.

Тристан видел меч, лежавший в пыли, но не пошевелился. Иден подсознательно поняла, что он не выполнит приказ. В мгновение ока она слетела со своего сиденья и подняла меч; отдавая его Ричарду, она изобразила невинную улыбку:

— О мой сюзерен, какой же он тяжелый! Я не могла поверить, когда мне рассказывали о его грозной мощи. — Она зябко поежилась. — Как страшен должен быть его удар.

Ричард только что-то проворчал, взвешивая в руке широкий клинок. Он взглянул на девушку с подозрением. Но нет, это только женская глупость. Де Жарнак подождет — Ричард никогда не забывал о возмездии тем, кто осмеливался ему перечить. Вложив меч в ножны, он потребовал доспехи и коня. Он отправлялся навестить больного. Надо посмотреть, удастся ли вдолбить хоть немного здравого смысла в протухшую лысую башку этого одноглазого стервятника Филиппа.

Тристан, прищурившись, проводил взглядом своего господина.

— Какая муха его укусила? — поинтересовался он. Когда Ричард гневался, он был склонен к необдуманным действиям, что было особенно опасно, пока существует договор.

— Это Леопольд Австрийский, — со вздохом ответила Беренгария. — Герцог Австрийский водрузил свои знамена на крепостной стене рядом со знаменами Ричарда и короля Филиппа, словно претендуя на равную долю в победе. Ричард впал в ярость, ибо Леопольд, который командует лишь несколькими германскими отрядами, не может считаться победителем наравне с другими, чье участие неизмеримо больше. Знамя было сорвано кем-то из людей Ричарда, и герцог в знак протеста покидает Акру.

Иден подумала, что такая реакция вполне в духе Ричарда.

Ситуация еще больше прояснилась, когда Тристан добавил:

— Равная доля в победе означает равную долю в добыче. Ни милорд Ричард, ни король Филипп не могут на это согласиться. — Он резко провел рукой, взъерошив волосы. — Но почему, ради всего святого, король не может уладить такие вопросы за столом переговоров? Зачем ему наживать еще одного врага?

— Леопольд Австрийский не обладает могуществом вне пределов своих земель, — нерешительно предположила Беренгария. — Здесь он не сможет причинить Ричарду зло, — Вдруг голос ее изменился, сделавшись более серьезным: — Скажите, сэр Тристан… что касается грабежей…

— Да, ваша светлость? — Этот вопрос требовал немедленного решения, хотя теперь ему было так приятно любоваться игрой света на золотых волосах Иден.

Беренгария все еще колебалась, но затем спросила:

— Не могу ли я отдать вам приказ остановить их? Я не хочу, чтобы на наши руки пала кровь христиан.

Тристан почувствовал растущее уважение к этой маленькой, хрупкой женщине. Он мягко проговорил:

— Если я ослушаюсь своего повелителя, меня вздернут рядом с теми, кого повесил я сам… но, вероятно, кое-что я смогу сделать… Мне поручено наблюдать за восстановлением города, и я могу отрядить для этого столько людей, сколько сочту нужным. Я отдам приказ, чтобы все, замеченные в грабеже, силой направлялись в мое распоряжение.

— Отлично, сэр Тристан. Сам Ричард поблагодарил бы меня, будь он сегодня в ладу с самим собой.

Беренгарии кажется, что муж ее подвержен болезненным приступам, подумала Иден. Она не видит или не хочет видеть то зло, которое присуще ему. Но кто из нас видит дурное в любимых людях?

Неожиданно ей пришло на ум, что она сама может оказаться в неловком положении перед Тристаном. Ей не хотелось задерживать его, но она чувствовала бы себя свободнее, если бы он узнал об утреннем происшествии.

Когда она рассказала ему о случившемся, то, как и ожидала, увидела гнев в его глазах. Однако не в свой адрес.

— Вам следовало взять побольше охраны, — просто заметил он. И потом продолжил более жестко: — Мы многим обязаны маркизу Монферратскому. Похоже, он единственный человек, который беспокоится о том, как проходит это беспутное освобождение. Прошу прощения, ваша светлость, — добавил он, обращаясь к Беренгарии, закусившей губу, — но как вы сами заметили… милорд Ричард теперь не в себе.

Перед тем как уйти, он помедлил, прикоснувшись губами к мягкой золотистой коже руки Иден. Кажется, она с честью выдержала очередное неприятное испытание, выпавшее на ее долю, и он в душе восхитился ее смелостью. Иден отняла руку и, глядя ему вслед, удерживала ее на весу другой рукой, словно голубку у своей груди. Она видела, что он не поцеловал руки леди Алис, встретившейся ему под сводами колонн и теперь вступавшей на залитые солнцем каменные плиты дворика.

— Как жаль, что ты опоздала, ma cherè[11], — невинно проговорила королева. — Ты тоже могла бы побеседовать с шевалье. — Затем глубокомысленно добавила: — В следующий раз, когда тебе представится такая возможность… тебе также, Иден… я думаю, будет разумно предупредить его… разумеется, очень ненавязчиво. Его будущее может быть самым блестящим, его слава не уступает ничьей среди равных. Не следует допускать, чтобы он лишился своего счастья из-за ненужной гордости, которая вовсе не была бы унижена, подними он меч.

— Будь это перчатка, он не замедлил бы поднять ее. — Иден вновь бросилась на защиту Тристана.

Королева успокаивающе коснулась ее руки.

— Я знаю, дорогая моя подруга, знаю. И поэтому-то я боюсь за него. Однажды… может случиться, что у Ричарда окажется под рукой перчатка.

Несмотря на угрозы Ричарда, Филипп Август все же покинул Акру. Здоровье его серьезно пошатнулось, да и дома, во Франции, ему предстояло немало дел. Для него важнее было сохранить в целости свою часть фландрского наследства в Артуа, чем снискать себе сомнительную славу удачливого крестоносца.

Филипп двинулся в направлении Тира, прихватив с собой маркиза Монферратского, которому, к ярости Ричарда, он передал часть своей добычи из Акры, дабы помочь в борьбе за Иерусалим. Конрада же мало прельщало оставаться в лагере, где командовал Ричард. Что же до совещания государей относительно будущего оспаривания короны, то его это не особенно волновало. Если корону отдадут Ги, он просто выждет время и отберет ее. А сейчас он был рад вновь увидеть свой прекрасный город и провести немного времени со своей маленькой желанной женушкой.

В славном городе Шефар-эм, неподалеку от бухты Хайфы, разгромленный Саладин вкушал покой и отдых в зале дивана. Его воинственный брат Аль-Адил разделял с ним это мужское уединение. Они разговаривали об охоте, соколиной потехе и о великолепных лошадях, многие породы которых были им известны. Но об осаде, тяжким гнетом лежавшей на их сердцах, не сказали они ни слова. Наконец широкоплечий воин поднялся. Он с любовью посмотрел на хрупкую фигуру на подушках, чьи черные волосы и борода были в легком беспорядке из-за недомогания. Он заметил скуку в темных глазах султана и подумал, что обязан немедленно послать за выдающимся еврейским лекарем Мозесом бен Маймоном в Каир. Известный с некоторых пор как Маймонид, этот великий ученый был схвачен и насильно обращен в ислам приверженцами Саладина, однако не затаил злобу на султана за подобное деяние и неоднократно бывал очарован его интеллектом и любознательностью. Они стали близкими друзьями, и Маймонид часто давал Юсуфу прекрасные советы по сохранению здоровья. Не многие, отметил Аль-Адил, способны внушить любовь своим врагам. Воистину Аллах снабдил брата многими хорошими качествами, и Юсуф отвечал на это преданной службой.

Но теперь, вместо того чтобы, вознаградить Юсуфа по заслугам, Аллах отвернулся от него и отдал победу крестоносцам.

— Мы не побеждены, брат мой, — пробормотал он, коснувшись хрупкого плеча под белой джеллабой. Это все, что он смог сказать в утешение.

Юсуф Ибн Аюб эль Салах-эд-Дин быстро накрыл ладонь брата своей.

— Аллах покарает их своей мощью, — процитировал он, обретая надежду, как всегда, в обращении Бога к пророку Мохаммеду. Но сейчас надежды он почти не ощущал. В первый раз в жизни он испытывал унижение разгромленного полководца. Он, который за пятнадцать лет не проиграл ни одного сражения, был разбит королем Англии, равным по возрасту многим его сыновьям.

Не в силах обрести утешение, Саладин попрощался с Аль-Адилом и послал за приспособлениями для письма. Он собирался написать Аль-Хатун, изысканной владычице, что правила в их дворце в саду мира — Дамаске. Ее любовь служила для него талисманом: когда бы он ни подумал о ней, это всегда доставляло ему радость. Они не виделись уже очень давно. Если бы только ощутить прохладу ее рук, услышать ее тихий голос, он, без сомнения, прогнал бы прочь дурацкий недуг.

Но это было невозможно, и ему приходилось искать утешение в переписке.

«Возлюбленная Госпожа Луны, — писал он, — я нахожусь здесь, в Шефар-эме, ибо не могу больше оставаться в виду несчастного города, для которого, увы, уже не могу ничего сделать. Акра явилась карой Аллаха его слуге, и боль еще не утихла. Эль Малик Рик, король Английский, силой склонил нас к позорному договору, отвергнуть который, вопреки своему желанию, я не мог, поскольку утвердил его мой слуга Каракуш, бывший в безвыходном положении. По договору от меня требуют сумму в двести тысяч динар, которой я не обладаю. Мне предоставлен срок в три месяца, чтобы собрать деньги и находящихся в моих землях пленников-христиан, общим числом в шестнадцать тысяч. Часть денег была выплачена мною, но Эль Малик Рик уже обвиняет меня в нарушении договора. Дело в следующем: не имея возможности отыскать следов ста высокородных пленников, потребованных от меня особо, я отослал тех, которых мы сумели найти, вместе с несколькими храбрыми эмирами, добровольно согласившимися стать заложниками до возвращения остальных. Теперь Эль Малик Рик отказывается освободить плененный гарнизон Акры, заявляя, что я нарушил клятву, не вернув ему сто его рыцарей! Я надеялся встретить в этом человеке большее благородство, в сущности, именно он оказался клятвопреступником.

Все же нам придется соглашаться с ним, ибо в христианском лагере нет никого, кто мог бы его разубедить. Король Французский отбыл, и вместе с ним гордый маркиз, хотя есть сведения, что борьба за Иерусалим продолжается. Пусть же она длится подольше, ибо в их соперничестве заключена наша сила.

Однако я опасаюсь, что всему может прийти конец, когда этот молодой маркиз вступит в свои права. Он обладает силой и имеет цель, и число его приверженцев растет с каждым днем. Поистине, о сердце, бьющееся внутри моего сердца, для нас было бы большой удачей, если бы этот Конрад Монферратский умер молодым.

Прости меня, возлюбленная, что посылаю в твой мирный чертог известия о раздорах. Посреди несчастий я черпаю силы в сладких думах о тебе, твоей красоте и красоте вокруг тебя, так же надежно укрытой за нашими стенами из цветов, как ты надежно укрыта за бастионами моей любви. Я страстно жажду вернуться к тебе, о свет моих очей. Душа моя стремится к тебе, тело мое помнит тебя. Дни в пустыне подобны пыли, пока не могу я прийти к тебе…»

В королевском дворце, некогда принадлежавшем Ги де Лузиньяну, Ричард Английский давал пир в честь этого обездоленного монарха. Трапеза завершилась, и Ричард вместе со своей королевой, ее приближенными дамами и несколькими избранными друзьями удалился в более уединенные покои, чем пиршественный зал.

Они разделились на небольшие группки. Ричард вместе с Ги пил вино и мелодично наигрывал на лютне, что было его любимым развлечением в свободное время. Беренгария занималась вышиванием, сидя между Джоанной и Алис, а последняя бросала частые беспокойные взгляды на куполообразную оконную нишу, где расположились Иден и Тристан де Жарнак, вновь снискавший милость короля благодаря стараниям, приложенным при восстановлении города. Как часто случалось во время затишья, пока христианские послы перемещались между Акрой и Шефар-эмом, разговор повернул к досаждавшей всем проблеме Иерусалима. Скучавшие леди попытались уговорить Ричарда спеть, что удавалось ему с исключительным артистизмом, но он и Ги вцепились в Иерусалим, словно в старую кость, на которой уже давным-давно не было ни мяса, ни мозга.

Беседуя вполголоса, склонившись друг к дружке гораздо ближе, чем хотелось бы леди Алис, Иден и Тристан обсуждали возможные причины отсутствия Стефана в первой партии вернувшихся пленников.

— Он оказался слишком далеко. Возможно, сообщение еще не дошло до Ибн Зайдуна. Я предупреждал, что не следует ожидать его возвращения так скоро. — Он не мог спокойно видеть ее горькое разочарование, когда она пересчитывала и расспрашивала каждого прибывающего в лагерь. Никто не видел Стефана и даже не слышал о его судьбе. Он был гораздо дальше, чем пришлось оказаться любому из этих людей. Тристан видел, как ее надежда вспыхивает вновь, но не подогревал и не остужал ее.

— Вы уверены, что послание дойдет? — спросила она, как спрашивала уже не раз.

Он взял ее руки и крепко сжал, как будто причиняемая боль могла помочь ей лучше осознать обстоятельства.

— Его имя сообщили Саладину, а он человек чести и дал клятву вернуть всех поименованных.

Она не пыталась высвободить руки, глаза были полны беспокойства. Перемены в ее настроении терзали его сердце, теперь к этому добавились и его собственные болезненные фантазии. Иногда он постыдно желал, чтобы сарацинские гонцы принесли весть о смерти Стефана, как доставляли они известия о других. Возможно, с учетом того, что он уже знал о де ля Фалезе, это будет лучший выход… как для Иден, так и для него самого…

Ибо теперь он признался себе, что любит ее. Сладкий огонь бежал по его венам, когда он сидел так близко к ней и сжимал напряженную маленькую руку. Но ее мысли блуждали очень далеко.

После короткой откровенной беседы с молодым Джоном из Кобдена он не раз спрашивал себя, стоит ли рассказать ей то, что тот говорил о ее муже. С тех пор он много раз виделся с ней, но не мог найти в себе силы причинить ей боль и отогнать прочь мучительное ожидание. Пожалуй, и нужды в этом не было — хватало того, что она в безопасности, среди друзей, и он может встречаться с ней, когда представляется случай. Как и она, он предпочитал дожидаться развязки. И потом, кто он такой, чтобы вмешиваться в ее жизнь, когда Бог сам расставит все по своим местам.

— Я знаю, что вы правы, но все же… если бы я могла быть уверена…

Ее глаза были обращены к нему с мольбой, полные страдания от неизвестности, от бесконечного ожидания, от недостатка веры. Его охватило непреодолимое желание сказать ей о своих страданиях, признаться в любви и быть проклятым, выслушать ее обвинения, вызвать гнев и разочарование и, возможно, дать каждому из них долгожданное облегчение.

К счастью, Ричард уберег его от подобного безрассудства.

— Что скажешь ты, де Жарнак? У тебя свой взгляд на вещи. Как нам поступить с тираном Тира? — Вино сделало его дружелюбным.

Тристан, как и все остальные, устал от этого бесконечного вопроса. Еще больше он устал от нелепых и эгоистичных ответов Ричарда и его льстивых баронов по этому поводу. Он выступил из ниши, отблески пламени свечей играли на рубиновом бархате его колета и вспыхивали на богато украшенной рукоятке смертоносного кинжала у пояса.

Иден, почувствовав необычность ситуации, перехватила испуганный взгляд королевы.

— Так, как и подобает вам, мой сюзерен, — начал Тристан с грубой прямотой. — Я разрешил бы спор путем компромисса.

Не обращая внимания на изменившееся лицо Ричарда, он обратился к Ги де Лузиньяну, который нервно пощипывал свою жидкую бородку:

— Прошу простить, милорд, но позволю себе заметить, что вы уже не молоды. Ваша жена и отпрыски безвозвратно потеряны во время чумы… и все мы скорбим об этом…

Печальная тень промелькнула по покрытому морщинами лицу де Лузиньяна. Тристан чуть помедлил, а затем продолжал:

— Я нисколько не сомневаюсь, что трон Иерусалима по праву принадлежит вам… и должен оставаться за вами до самой вашей смерти. Однако унаследовать этот трон… тоже без сомнения… следует Изабелле Тирской. Поэтому я полагаю наиболее справедливым, чтобы вы, сэр, правили до конца дней своих, а после вашей смерти трон перешел бы к Изабелле и ее наследникам.

Он ожидал протеста и возмущенного рева Ричарда, который перекрыл все остальные голоса:

— Разрази тебя гром! То, что ты говоришь, — измена. Или помешательство! Ты отдал бы трон Конраду и его отродью?

— Отдал бы. Это, по-моему, единственная возможность положить конец междоусобице. Не хотим же мы гражданской войны в Иерусалиме? А именно это и случится, если мы не уступим.

Де Лузиньян, чуть было не лишенный королевства, возвысил голос:

— Из ваших речей вполне явственно вытекает одно, сеньор де Жарнак. Ваш план — открытое предложение Монферрату забрать все, корону и доходы, когда ему заблагорассудится… просто убив меня!

— Если вы боитесь этого — отдайте Монферрату половину доходов при жизни, — предложил Тристан. Достаточно богатый Конрад, скорее всего, с удовольствием подождал бы смерти Ги.

Иден, которая с ужасом слушала, как Тристан, несмотря на все старания королевы и ее самой, не говоря уж о леди Алис, швырнул в лицо королю вновь обретенную дружбу, не могла, однако, не согласиться с его доводами.

К всеобщему удивлению, неожиданно прогремел хохот Ричарда:

— Вне всякого сомнения, вы правы, Ги, mon chevalier. Но стоит чуть-чуть подумать — и найдется выход! Он смотрит прямо на вас!

Тристан почувствовал скрытую угрозу.

— Сдается мне, что наш друг, корыстный маркиз, будет очень рад принять такие условия владения… что ни говори, они очень щедры. — Тут он неприятно улыбнулся Тристану. — Мы же, в свою очередь, можем получить немалую выгоду в связи с отводом войск и прочее. А что касается убийства, ну что ж… Двое могут замышлять убийство, но лишь один успевает первым. Подошлем к нему ассасинов — говорят, они никогда не подводят.

— Ассасинов? — переспросила королева, очарованная звучанием иноземного слова.

Ей ответил Тристан:

— Правильнее говорить хашашины, поедатели гашиша. Это члены секты религиозных фанатиков, обитающие в горах Ансарийя на севере Сирии. Ими правит Рашид-эд-Дин Синан, известный христианам как Горный Старец. Он пребывает в неприступной крепости Аламут, взять которую штурмом не удалось даже Саладину. Синан может требовать абсолютного повиновения своих последователей в любом деле. Их религия зиждется на несокрушимой убежденности в том, что вкусить наслаждения рая можно лишь через смерть на службе Аллаху. Поэтому они покидают крепость, предварительно приведя себя в экстаз наркотиком, называемым гашиш, который дает им нечеловеческую храбрость, и отправляются выслеживать и убивать любого, на кого укажет вождь. При этом они не оставляют следов. Хашашины накопили огромное богатство и мощь, под стать своей славе. Их ненавидят и боятся… и используют… как христиане, так и мусульмане. Они не хранят преданности никому и убивают для тех, кто им платит.

— Именно так, — удовлетворенно промурлыкал Ричард, игнорируя женский испуг. Он хлопнул Ги по хилому плечу: — Что скажете, король Иерусалимский? Пошлем весточку о нашем деле ассасинам?

Ги проглотил слюну. Он решительно отодвинулся от фамильярной руки и повернулся вместе со своим стулом, чтобы посмотреть Ричарду прямо в лицо.

— Иногда для меня неудивительно, что вас называют Ричард-Тричард, — устало проговорил он. — Но мы не римляне, чтобы всаживать нож в спину друг другу. Мы люди чести. Шутка есть шутка, а теперь давайте забудем об этом.

— Как пожелаете. — Ричард пожал плечами, но выражение жестокого удовольствия осталось на его лице. Неожиданно он заметил взгляд своей жены, выражение ее лица не поддавалось описанию.

— Не унывай, цыпочка, — добродушно подбодрил он ее. — Не такой уж я злодей, как тебе кажется.

Беренгария рассеянно отметила, что усы его слишком отросли.

— Даже если бы и так, для меня это не имеет значения, — просто призналась она.

Ричард удивился странной морали женщин, которая с детских лет оставалась для него загадкой.

Тристан, наблюдая за сменой настроений короля, спросил себя, неужели тот действительно мог помышлять о столь недостойных путях достижения своей цели. Он сомневался в этом, но понимал, что эти сомнения были не столь сильны, как год назад.

Однако Львиному Сердцу надоело сидеть без движения, он поднялся и вытянул свои длинные руки, наслаждаясь игрой мускулов.

— Я собираюсь прогуляться. Кто со мной? Ги? Де Жарнак, ты, предатель? Христос, я отсидел себе зад!

Тристан с большим удовольствием остался бы, но приглашение было равносильно приказу; к тому же ему было известно, что Ричард держал своего фаворита возле себя до тех пор, пока не решит, что склад ума последнего противоречит его собственному. Сам Тристан не получал удовольствия от бесчинств, творимых в борделях Акры, и развлечения Ричарда его не привлекали.

Он взглянул на Иден, словно и не осознавшую своей привлекательности, небрежно откинувшуюся в кресле с легкой полуулыбкой на губах. Почувствовав волнение в чреслах, он неожиданно для себя послал ей проклятие. Пусть король отправляется куда его душе угодно в поисках извращенных удовольствий и тащит за собой Ги. Ну а что касается Тристана де Жарнака, то он напьется сегодня до беспамятства впервые в жизни, а потом найдет соблазнительную, пухленькую, сладострастную шлюшку и опустит узду собственной похоти.

Леди Алис, удивленная переменой в обычно сдержанном шевалье, сама ощущала некое внутреннее раздражение, которое, если бы она могла понять его природу, вполне отвечало бы состоянию де Жарнака. Она еще раз сказала себе, что должна заполучить его в мужья. И не важно, что он опекает Иден, что именно с Иден он позволяет себе веселиться, что с ней он сидит за обедом, за игрой в триктрак, с ней проводит часы отдыха. Пусть он делит с ней свою радость, свой гнев, терпит ее безрассудные выходки. Иден замужем, и муж ее скоро должен объявиться. Алис каждую ночь молилась о его скором возвращении и не могла поверить в то, что оно может не состояться.

— Сэр Тристан выглядел рассерженным, — пробормотала она, когда мужчины вышли. Ей необходимо было произнести его имя.

Иден казалась удивленной.

— Возможно, мои нескончаемые разговоры о Стефане выводят его из себя, — предположила она.

«Более, чем возможно», — с горечью подумала Алис. И Джоанна была того же мнения, давно заметив, что ветер дует не в ту сторону.

— Нет… это, наверное, Ричард, — вздохнула королева. — В последнее время его трудно выносить. С тех пор как Филипп отбыл, он остался без мишени для своих колкостей, и всем нам приходится страдать.

— Не похоже, чтобы ты очень страдала, — заметила Джоанна с очевидным любопытством. — Ну-ка поведай, каковы ваши отношения с моим большим и наглым братцем?

Беренгария отложила свое шитье. Она поколебалась, но затем с видимой неохотой заставила себя заговорить:

— Надеюсь, ты простишь меня, Джоанна, и ты, Иден, тоже. Кое-что тревожит меня. Мне не следовало бы спрашивать вас об этом… но больше мне не к кому обратиться.

Она замолкла, густо покраснев и крепко сцепив пальцы.

Джоанна бесцеремонно взглянула на Алис:

— Ступай, ma chère! Это не для ушей девственницы.

Алис поджала губы:

— Но я не собираюсь оставаться ею всю жизнь!

— Продолжайте. Не слушайте их, — мягко ободрила королеву Иден. Она уже знала, что ее подругу мучает что-то, но та не заговаривала об этом, а сама Иден не хотела выспрашивать. Она подозрительно покосилась на Джоанну: немного ее грубоватого юмора поможет Беренгарии преодолеть неловкость, но его переизбыток заставит немедленно выскочить из комнаты.

— Ну так вот, — продолжал еле слышный голос, — вы знаете, когда я обвенчалась, Ричард… он лишь однажды навестил меня… в моей спальне — это была наша брачная ночь. Потом он был занят сражениями, осадой, и у нас ничего не было. Но когда мы переехали сюда во дворец, — ее лицо прояснилось, — с этих пор король действительно стал моим мужем. Он не посещает меня каждую ночь, но это не важно. Дело в том, что, когда он приходит… он использует меня неестественно. — Ее голос понизился до шепота, а глаза наполнились слезами.

Несколько раздосадованная Алис никак не могла взять в толк, о чем идет речь.

— Но что именно, дорогая сестра, кажется тебе неестественным? — сочувственно поинтересовалась Джоанна.

Румянец залил щеки Беренгарии.

— Он берет меня… как животное, — с трудом смогла выдавить она.

Однако Джоанна не была уверена в знании своей невесткой анатомии, как людей, так и животных.

— А как именно это происходит? — мягко, но настоятельно спросила она.

Королева явно не хотела отвечать, но все же решилась.

— Он использует не мою женскую часть, — пробормотала она, — но ту, что церковь считает греховной.

Джоанна невольно представила себе, как ее брат, огромный, голый и волосатый, берет это нежное, хрупкое создание, словно распаленный жеребец. Она вздохнула. Брак со стариком оставляет место лишь для фантазий. Все же любопытство пересилило деликатность.

— Не больно ли тебе? — спросила она.

Беренгария прикусила губу.

— Теперь уже не очень, — призналась она, — хотя в первый раз я думала, что умру. Я знаю, что не должна потворствовать этим порочным затеям, — отчаянно воскликнула она, — но ведь он мой муж, мой король, и он требует от меня именно этого. Я люблю его. Как же мне ему отказать?

— Ты могла бы сказать ему, что, обходясь с тобой подобным образом, он останется без наследника трона, — твердо заявила Джоанна. — И еще могла бы объявить раз и навсегда о собственных пристрастиях.

Ричард всегда был самовлюбленной свиньей. Мать избаловала его. Если хочешь что-то от него получить, ты должна наперед подумать о том, как добиться этого самостоятельно… ибо он не думает ни о ком, кроме Ричарда.

Иден вмешалась:

— Это совсем не то, Джоанна, разве не понятно? Ей прежде всего хочется узнать, извращение ли это или нормальная мужская потребность?

Беренгария кивнула. Джоанна грубо расхохоталась:

— Смотря что считать нормальным! То, что установлено церковью? Однако был на Сицилии мужской монастырь, стоявший бок о бок с женской обителью… ну да ладно! Я могу рассказать историю — другую, о нормальных мужских потребностях. Вильям, мой муж, был импотентом, но похотливости он не утратил. На некоторые вещи, которые он не мог проделывать со мной сам, он обожал смотреть. Если бы он мог, он заставил бы меня сойтись с кобелем. — Она вдруг оборвала себя и заговорила с необычайной мягкостью: — Ричард такой же, как и все другие мужчины, любовь моя. Согреши с ним… а потом покайся. Это все, что ты можешь как женщина и как его жена.

Королева молча кивнула, видимо, успокоившись.

— Иден, ты ничего не сказала мне.

— Я не могу ничего сказать, не имея опыта такого рода, — ответила Иден. — Возможно, леди Джоанна права… но сама я сделала бы все, но не позволила мужчине пользоваться мной против моей воли. Пусть даже это и не пошло бы мне на пользу, — с горечью добавила она, вспомнив о Хьюго де Малфорсе. Разговор этот вызвал в ее душе волну сочувствия Беренгарии и отвращение к королю, но в глубине сознания промелькнули полузабытые воспоминания… однажды, давным давно, в первые дни замужества, Стефан со смехом попытался овладеть ею подобным способом. Тогда ничего не вышло — она была слишком юна и не подготовлена, все обратилось в шутку… но теперь она не желала говорить об этом. Что же, однако, посоветовать подруге?..

— Без сомнения, это беспокоит тебя, потому что ты любишь его. Попробуй сказать ему, что ты хочешь ребенка. Он послушает тебя, если любит.

Беренгария была признательна Иден. Теперь она сожалела, что рассказала все Джоанне. Ее хладнокровная золовка была такой опытной и искушенной, может быть, даже слишком, а Иден, несмотря на внешнюю практичность, оставалась такой же чистой и невинной, как в то время, когда она выходила за своего Стефана.

Но наступил день, когда всем им пришлось утратить невинность уже другого рода. С тех пор как завершилась осада, Ричард был неутомим. Неутомимы были его командиры и его солдаты. Время шло, и надо было спешить. Даже Тристан де Жарнак успел закончить восстановление города — для тридцати тысяч человек и большая работа оказалась бы не очень долгой.

Ричард размышлял о своем положении. Покорение Сицилии и Кипра, спасение Акры, призыв к освобождению Иерусалима — что же дальше? Кто и что он теперь, золотой воитель, Львиное Сердце?

Он должен был находиться сейчас в зените своего могущества и славы, славы воина и вождя. Но вместо этого он ощущал, что все может каким-то предательским образом исчезнуть и он останется с сознанием того, что он всего лишь Ричард Плантагенет. Такая мысль его пугала.

Единственным лекарством от подобного недуга было действие. Он должен уйти из Акры. Оставить этот сомнительный город с его зловонной дымкой и шепотом интриг. Он должен собрать армии в один разящий меч и взять Иерусалим. Так было предначертано, и Бог показал, что только ему это по плечу.

Собрав командиров на совет, он сообщил им, что отправил Саладину послание, в котором обвинил того в проволочках, влекущих за собой расторжение договора и уничтожение трех тысяч пленников. Для этого дела Ричард выбрал человека, единственного из всех не опустившего во время совета глаз, в которых светилось презрение, — Тристана де Жарнака.

Де Жарнак подумал сначала о неподчинении. Без сомнения, плененные сарацины были язычниками, осужденными на вечное проклятие. Сам святой Бернард, когда возглавлял первый Крестовый поход, говорил, что Христос восславляется каждый раз, когда умирает неверный. Однако Тристан не мог получить удовольствия, послав до срока в ад почти три тысячи душ, даже для вящей славы Господней. Бойня уместна в сражении, и он нередко наслаждался, убивая на поле брани. Но эта бойня будет бессмысленной и позорной. Никакое оправдание не сможет изменить ее сути. К несчастью, не один король был готов представить множество оправданий. Сейчас их называли «доводами» и находили в большом количестве. Лишь Тристан и еще несколько других, в большинстве его люди, придерживались иного мнения.

В конце концов он выполнил приказ. Сидя с Ричардом поздней ночью, напиваясь, трезвея и вновь напиваясь, он знал, что нельзя найти способ убедить золотого воителя в существовании различия между одним убийством и другим. Убийство есть убийство, сарацины есть сарацины, и два этих понятия отлично уживались друг с другом. Тристан был прекрасен и, несмотря на свою строптивость, все же пользовался любовью. Ко всему прочему он был еще и болваном.

Итак, Тристан попытался и не смог, неудача терзала его, поскольку из всех королей, королев, приближенных, солдат, может быть, он один до конца почувствовал потерю невинности этого Крестового похода.

Правда, в жестоком свете ясного утра 20 августа ее так или иначе почувствовали все, наблюдая, как Тристан и его христианские солдаты выполняли полученный приказ.

Иден и Беренгария стояли на возвышенности, тщательно выбранной их военным эскортом, дабы не упустить малейшей детали происходящего. Солдаты, невзирая на отношение тех, кому они служили, намеревались сполна насладиться зрелищем. Они потеряли свое здоровье и своих товарищей в сражении с этим проклятым гарнизоном чумного города и теперь хотели бы изведать сладость мести.

Иден не имела никакого желания присутствовать, но оказалась здесь из-за Тристана, из-за их дружбы, которая становилась все крепче, и потому, что знала, что, несмотря на ненависть к поручению, он должен выполнить его и вынести все. Из солидарности она тоже должна была это вынести. Она догадывалась, что и Беренгария пришла потому, что приказ устроить резню отдал Ричард. Любя его, она хотела взять на себя часть его вины, так же как Иден во имя дружбы собиралась разделить горе де Жарнака.

Было безветренно. Неверных выводили и выстраивали перед заново возведенными стенами — так же, как в день их поражения.

Над городом, на нижних горных склонах все еще стояли лагерем несколько передовых отрядов сарацин. Они могли видеть происходящее. Пленники были сильно истощены, многие покрыты незаживающими ранами. Позади солдат в изорванных доспехах копошились другие, маленькие фигурки.

— Боже милосердный! — воскликнула Иден. — Он не может убивать детей!

В короткие утренние часы Тристан, с налившимися кровью глазами, все еще пытался уговорить Ричарда, и тот согласился с невиновностью жен и детей, однако посчитал необходимым убить их, чтобы не обрекать на мучения после потери кормильцев.

Вначале доносившиеся крики ужасали. Иден казалось, что она никогда не сможет уснуть после плача одного младенца на руках у матери, который, к несчастью, попался ей на глаза. Поначалу он весело смеялся, играя бусами молодой женщины, и смех его так глубоко проник в сердце Иден, что она готова была забрать ребенка у матери и поклясться ей всю жизнь заботиться о нем.

Но было уже поздно, детский смех растворился в общих рыданиях. Укрывшись под рукой молодого отца, дитя и его мать безвозвратно удалялись в длинной веренице людей, двигавшихся навстречу своей судьбе и своим палачам.

Иден напрасно надеялась избежать всех ужасов происходившего, сосредоточив внимание на этой трогательной маленькой группе. Когда неизбежный момент был уже близок, она, захваченная страшным зрелищем, не смогла отвести глаз от ребенка, которого вырвали у несчастной матери. Та протянула руки, рыдая и тщетно взывая к милосердию, но руки тут же скрутили у нее за спиной. Еще раз она вскрикнула, но тут муж ее сказал что-то, посмотрев нежно и гордо, и она замолчала. Но громко закричала Иден, когда нож быстрой серебряной полосой перечеркнул горло ребенка.

— Зачем? — бессознательно прошептали губы Беренгарии, все существо которой оцепенело из-за бесконечного повторения мерзостей. Когда же мужчина и женщина положили головы на окровавленные колоды, она поняла, что нет надежды вынести все это.

В тот день так погибли 2700 человек.

Дозорные отряды Саладина, обезумевшие от горя и ужаса, спустились с гор, попытавшись спасти пленников и предотвратить бойню. Но их было немного, и большинство воинов погибло. Когда избиение завершилось, землю сплошь покрывали обезглавленные тела и отрубленные головы. Кровавые мечи и топоры валялись без дела, их работа была сделана. Тем временем отбросившие их крестоносцы обшаривали трупы вместе с нетерпеливыми товарищами, надеясь на свою долю добычи. Поживиться было практически нечем. Сандаловые бусы вряд ли украсили шею шлюхи, подаренные ей вечером того же дня молодым копейщиком, который топил в вине кровавые воспоминания. Когда-нибудь, возможно, наступит день, и ее малыш будет, смеясь, играть этими бусами.

Но копейщик вместе со своим сержантом, капитаном, командиром и королевой позабыли с этого дня слово «невинность». Лишь один человек не разделял со всеми общую потерю, и этим человеком был король.

Известия о происшедшем были доставлены Саладину в Шефар-эм, и он преклонил голову и зарыдал. Он тоже должен был разделить вину за пролитую кровь. Теперь он проклинал себя за то, что не смог распознать демона, вселившегося в Эль-Малик Рика. В былые дни он хмурился, когда матери пугали своих детей сказками о том, как Львиное Сердце поймает их и отрубит головы… Он отложил свой Коран. На этот раз он не принес облегчения.

Для Иден этот ужасный день стал поворотной вехой в ее жизни, освободив ее от почитания и повиновения королю столь же безвозвратно, как тысячи необращенных душ были освобождены от своей бренной оболочки.

Она нашла уединенное место в запутанных покоях дворца, где провела в молитвах много часов. Постепенно суматоха внутреннего ужаса и потрясения сменилась более сильным чувством… уверенностью и спокойствием принятого решения. Ей было ясно, как следует поступить. Позже, вместе с Тристаном де Жарнаком, она стояла в одном из парадных садов на крыше дворца, наблюдая, пожалуй, самый великолепный закат в своей жизни. Буйство красок оглушало ее — так много оранжевого, малинового, ярко-красного. Но после такого дня это наводило лишь на мысли о пролитой крови. Она повернулась спиной к заходящему солнцу и оперлась на белую стену, лицом к де Жарнаку, чьи бледные напряженные черты тревожили ее не на шутку. Иден могла выдерживать его гнев в те непростые дни, когда они только познакомились, но вынести его скорбь было ей теперь не под силу.

— Вы не могли предотвратить это, — проговорила она, зная о его неоднократных попытках. — Если бы вы не исполнили приказ, это сделал бы кто-нибудь другой.

— Если бы я не выполнял приказов Ричарда, то стоял бы первым в очереди к месту казни, — ответил он с мрачной уверенностью. — Мне кажется, я не из тех людей, которые становятся мучениками. Тем более я не стремлюсь попасть в мученики ради обреченных язычников, — добавил он, чуть скривив губы в иронической усмешке.

— Это они стали мучениками. — Перед глазами Иден вновь возникли обреченная женщина и ее ребенок. Мучениками проклятой гордыни Ричарда. — Голос ее возвысился, наполнившись ненавистью.

— Не гордыни, скорее — его нетерпеливости. Хотя жаль их от этого не меньше.

Она упрямо смотрела перед собой. Ей не дано было понять Ричарда.

— Что изменилось в нем и отчего он стал способен на такое? — недоумевала она.

Он расслышал боль в ее интонациях и мог лишь посочувствовать. Ричард знал, как причинять боль.

— Я вспоминаю, как я увидела его впервые, — горячо продолжала она, — стоявшего на берегу гавани Мессины, окутанного солнечным светом, огромного золотого идола наших грез. Целовавшего Беренгарии руки и говорившего о ее красоте… обнимавшего свою мать с подлинной радостью и любовью… завоевателя сердец тысяч людей, которые станут сражаться за него недели и месяцы, находя силы при одном воспоминании о своем короле с сердцем льва! — Она прогнала видение прочь, яростно тряхнув головой. — И я вижу его теперь — чудовище гордыни и гнева, который не заботится даже о том, чтобы держать свое слово, данное хотя бы Саладину, да и мне тоже! Человека, который для своего удобства устраивает массовую резню. Он жестокий, тщеславный, бесчестный… и это первый король христианского мира. А когда я думаю о бедной милой Беренгарии… — Она оборвала себя. О некоторых вещах никогда не следует распространяться.

Он очень хотел успокоить ее гнев и ненависть и вернуть мир в ее душу, который был ей ведом когда-то среди лесов и полей Хоукхеста. Но времена сейчас были иные, и о мире помышлять не приходилось.

— Изменился не Ричард, по крайней мере он изменился не так сильно. Это вы увидели его в другом свете, не как героя-воителя. Если вам хочется, чтобы он всегда оставался для вас героем, надо было сидеть в своем поместье вместе с соколами и собаками.

Тристан рассуждал грубо, однако в его словах была доля истины. Но отнюдь не вся истина.

— Но Филипп Август не прибегает к подобной жестокости, — начала она, — и Ги де Лузиньян, и маркиз Монферрат… и даже сам Саладин.

Он вздохнул. Он устал, ужасно устал. Присутствовать при убийстве гораздо тяжелее, чем убивать. Пока шли казни, он ни разу не обнажил меч, но стоял неподалеку, бесстрастный, как и подобало его званию, в то время как солдаты выполняли его приказания. Он благодарил Бога, допустившего это безжалостное истребление, за то, что не мог видеть Иден оттуда, где находился.

— Кто знает, как поступит человек, когда придет время действовать? — устало проговорил он. — Французский король — стратег и избирает иные пути, нежели Ричард. У него есть дар терпения… но человек может выжидать слишком долго и упустить момент. Де Лузиньян трус… а трусы часто жестоки. Что до Конрада Монферратского, то мы до сих пор еще не знаем, на что он способен. Однако подумайте о том, как он заполучил свою жену…

Иден наклонила голову. Он был прав.

— Ну а Саладин, во всяком случае, говорят, человек чести. Хотя Ричард желал бы заставить нас думать иначе.

Его суровость несколько ослабла, сменившись сожалением.

— Да, клянусь Богом! Если бы только он смог вернуть нам захваченных в плен.

— Именно так, — неожиданно резко откликнулась она. Если бы только… Не пришлось бы ей тогда принимать решение, продиктованное гневом после сегодняшних событий.

Усталость Тристана быстро сменилась невыносимой слабостью. Он протянул руку, чтобы опереться о стену. Нужно продолжить разговор, тогда этот досадный момент может быстро пройти.

— Король может быть и таким, как вы представили… а после последних действий я почти готов с вами согласиться. Однако он по-прежнему наш предводитель и неуклонно идет по избранному пути, и в этом его величие. Он никогда не станет выжидать и бездействовать, он должен двигаться вперед. Вот увидите, когда мы оставим этот скорбный город, он будет правиться вам больше.

Иден подумала о том, что должна открыться ему, что, может быть, это ее единственная возможность поговорить с ним наедине. Она все еще подбирала слова, когда он вдруг покачнулся и ухватился за парапет.

— Тристан! Боже милостивый! Что с вами?

Он вновь выпрямился, опершись на стену.

— Мое плечо… Рана, полученная на Кипре. Она открылась, когда…

— Вы уверены? Дайте мне взглянуть. Она же ужасно кровоточит. Я и не заметила под вашим темным плащом. О, как безрассудно было вам стоять здесь! Пойдемте внутрь, я хорошенько перевяжу вас. — Ее забота помогала преодолеть боль. От напряжения вокруг его глаз пролегли тонкие морщинки.

— Нет… давайте задержимся немного. Ничего страшного. Я предпочел бы побыть здесь, на свежем воздухе. Легче дышится.

Она поняла. Там, внутри, Ричард давал один из своих бесконечных пиров, где последние остатки сознания топились в вине или задавливались в показном веселье.

Она помогла Тристану добраться до деревянной скамейки в беседке, окруженной апельсиновыми деревьями. Густой аромат окутал их, пока она помогала ему освободиться от плаща. Темная кровь медленно просачивалась сквозь белую тунику.

— Надо промыть и перевязать рану. Не следует долго здесь оставаться. Как вас ранили?

— Это когда мы отбивали атаку с гор. Я вышиб из седла одного рами. Но пришлось тогда потрудиться — тот человек бился храбро, и в глазах его стояли слезы ярости за погибших товарищей. Убивать его не было приятно.

Иден не спрашивала больше, но протянула руки и осторожно распустила завязки пропитавшейся кровью полотняной рубашки. Он не носил кольчуги, так что оказалось несложно расстегнуть рубашку и тунику и открыть четырехдюймовую алую рану на плече, чуть пониже кости.

— Рана чистая, и ткани не омертвели. Но все же следует немедля показаться лекарю.

Он слегка снисходительно улыбнулся ее беспокойству.

— Не стоит. Мои оруженосцы вполне способны оказывать нужную помощь. Уверяю вас, я сотни раз получал раны значительно тяжелее. На мне отлично все заживает. Не пройдет и получаса, как и здесь все затянется.

Полчаса! Как это мало. Ей хотелось поведать ему, что у нее на сердце, объяснить, пока их сблизила теплая ночь и его рана, то, что завтра может стать необъяснимым. Но, быть может, этого и не случится, ведь теперь он начал понимать ее. А она — его.

— Тристан…

Лицо ее оказалось совсем близко, взгляд был переполнен нераскрытым чувством.

Ее рука все еще согревала его плечо.

— Я слушаю, — мягко проговорил он. И чуть не добавил: «Любовь моя».

— Я хотела… — Но что она могла сказать ему, когда не могла сказать главного? Она пыталась отыскать те единственные, незабываемые слова, но выходили лишь примитивные, бессвязные фразы, почти ничего не значащие:

— Я думаю, что… навсегда запомню эту ночь. Если только почувствую аромат апельсинов или увижу красиво заходящее солнце… я подумаю об этом дне и о ночи. Так прекрасно вслед за… О милорд. Я… — Она была не в силах продолжать.

Он видел ее слезы. Предчувствие страшного одиночества охватило ее. Она глядела на него, терзаемая смятением. Как-то раз он поцеловал ее, этот суровый и гордый шевалье, в один из редких и непредсказуемых моментов легкого настроения. Ей неожиданно очень захотелось, чтобы он поцеловал ее снова.

Мольба в ее глазах поразила его. Затем, со сдавленным криком, она оказалась в его объятиях, рана была забыта, их губы встретились. Кто мог сказать, чей порыв был сильнее? Огонь и сладость текли в ее жилах, губы раскрылись, словно цветок. Она прижалась к его обнаженной груди, его руки сжимали ее. Подняв глаза, она увидела его лицо, неистовое, благородное и прекрасное в свете умиравшего солнца. Они вновь соединились в страстном поцелуе, и Иден ощутила, что растворилась в закате, окунулась в пламеневшие, кружившиеся краски, больше не осознавая свое «я», а слившись вдвоем в единый огненный вихрь, потушить который не могла ни одна сила на земле.

Застонав, она провела губами по неизведанной, незнакомой груди, где кожа казалась такой же мягкой и нежной, как ее собственная, пока губы не коснулись тонких волосков под ключицей. Тут же она почувствовала вкус крови, все еще сочившейся из его раны, и пришла в себя, растерянная и беззащитная.

Он почувствовал ее стремление освободиться и не стал препятствовать.

Она поднесла руку ко рту… и его кровь осталась на ней. Он взял ее руку и поцеловал — теперь кровь была и на его губах. Лицо ее светилось новой и печальной красотой, она молча смотрела на него, не в силах произнести ужасные слова и рассказать о своем решении.

Он наклонился, дотронулся до ее щеки с нежностью, которая почти причинила ей боль. Он был готов поцеловать ее, снова заключить в объятия, так, чтобы она срослась с ним, осталась с ним навсегда. Но сейчас он не должен был этого делать. Ее застывшая печаль давала это понять яснее любых слов. Оставалось удовлетвориться чудесным открытием, что мир теперь изменился для нее так же, как и для него.

Он не нашел в себе сил сдержать нахлынувшую радость, когда осознал реальность этого чуда. Иден перехватила его взгляд и невольно вскрикнула, потом вскочила и бросилась прочь, ни разу не оглянувшись. Убегая, она не надеялась, что когда-нибудь снова увидит Тристана де Жарнака.

Позади него солнце скорбно опускалось в собственную кровь.

Глава 11

ГОРОДА И ГОРЫ

Пир был в самом разгаре. После ужасного дня от шума, жары и вони сотни потных тел Беренгария чуть не лишилась чувств. Поэтому она отправила Алис в свою комнату за флакончиком с нюхательным бальзамом.

Открыв сундучок у изножья постели королевы, где должен был лежать маленький пузырек с настоем лекарственных трав, долговязая девица заметила маленький свиток пергамента, лежавший поверх содержимого. На нем зелеными чернилами было написано имя Беренгарии, и Алис без труда узнала руку Иден.

Странно! Что такое вслух не могла сказать Иден своей подруге королеве? Поддавшись безотчетному порыву, она развязала вышитую шелковую ленту на свитке. Письмо было коротким.

«Моей коронованной госпоже и подруге моего сердца Беренгарии, королеве Англии.

Поверьте, я скорблю, что нам приходится расставаться. Я очень хотела бы поцеловать вашу руку и получить благословение моему предприятию, но я не могу, ибо знаю, что, увы, этого благословения не будет. Но, зная меня лучше, чем кто бы то ни было, надеюсь, вы поймете и простите меня. Я отправляюсь на поиски Стефана, как следовало мне поступить еще гораздо раньше. Оставляю его выкуп вам и умоляю отдать его тому, кто придет от моего имени и принесет золотой крестик Стефана, который я всегда ношу на шее. Я не знаю, как долго продлится мое путешествие, но будьте уверены, что наступит день, когда я вновь положу к вашим ногам свою любовь и преданность. Да будет с вами Господь, как, я надеюсь, он сейчас со мной.

Иден из Хоукхеста».

Алис не могла отвести глаз от уверенной размашистой подписи, переполняемая противоречивыми эмоциями. Она часто и неглубоко дышала.

— Итак, миледи, теперь вы стали бесчестной.

Она резко повернулась. Иден стояла в дверях, лицо ее выражало холодную ярость. В свете, отбрасываемом ветвистым подсвечником, который она держала на уровне лица, ее фигура казалась неестественно высокой.

Притворяться было бессмысленно. Алис презрительно тряхнула свитком, который был в ее руке.

— Ты не могла в самом деле решиться на это! Это было бы явным безумием.

Иден очень медленно двинулась к ней, гнев сковал ее тело. Сердце тяжело колотилось, но терять голову не следовало. На карту было поставлено слишком многое.

— Положите письмо туда, откуда взяли, — спокойно произнесла она, контролируя тон своего голоса.

Почувствовав скрытую угрозу под внешним спокойствием, Алис тоже разъярилась. Кто она такая, эта безответственная дочка второразрядного дворянина, чтобы отдавать приказы Алис де ля Марш де Мори, в чьих жилах течет кровь английских и французских королей? И неужели это жалкое создание осмеливается обвинять ее? Лицо ее сделалось презрительным и высокомерным. Она поднесла пергамент к лицу Иден и медленно разорвала его.

— Не стоило этого делать. — В тоне Иден таилась опасность. Времени было очень мало, и она не собиралась тратить его впустую.

— Я могла бы напомнить, миледи, — произнесла она с подчеркнутым презрением, — что вы многое выиграли бы с моим исчезновением. Разве вы не стремитесь заполучить в мужья Тристана де Жарнака? Но пока я при дворе, вам это никак не удастся. Сойдите с моей дороги… и я уйду с вашей.

Алис побледнела, лицо ее исказила гримаса боли.

— Я не этого добиваюсь, встав у вас на пути, — гневно ответила она, — хотя, похоже, для низменного ума понятны лишь низменные мотивы…

Иден горько рассмеялась в ответ:

— Говоря так, не забывайте, кто застигнут с моим письмом в воровской руке.

— Я не собираюсь обсуждать таким образом мои права, — не смутившись, отпарировала Алис и приняла еще более высокомерную позу. — Я не доверяла вам и не ошиблась. Теперь, зная, что у вас на уме, я не могу позволить вам уйти… хотя сама я была бы рада видеть вашу спину больше, чем кто-либо во всем христианском мире. Но вы знаете королеву, Иден, и знаете, как потрясет ее ваш уход. Клянусь святой Урсулой, разве недостаточно страданий познала она на этой суровой земле… чтобы еще и разлучиться с любимой подругой?

Иден понимала, что Алис говорит правду. Сама она предпочтет службу королеве собственным желаниям и достойна восхищения за это. Но теперь Иден ничто не могло удержать.

— Я ухожу, леди Алис. — В голосе ее звучала отточенная сталь. А мозг тем временем лихорадочно соображал, как заставить непрошеную свидетельницу замолчать до тех пор, пока Иден не окажется достаточно далеко отсюда. Что можно сделать, кроме самого грубого и самого малопривлекательного?

Но ничего. Что ж, будь что будет! Быстрым круговым взмахом она обрушила свой тяжелый подсвечник на голову Алис; прозрачно-голубые глаза на мгновение расширились, затем веки затрепетали и закрылись. Девушка соскользнула на пол. На бледной коже виска ярко выступила кровь.

— О Господи! — в ужасе выдохнула Иден. — Не дай мне убить ее!

Удрученная совершенным насилием, она опустилась на колени рядом с неподвижной фигурой и приподняла желтоволосую голову. Глаза Алис все еще были закрыты, но дышала она достаточно глубоко, и сердце билось ровно. С безграничным облегчением Иден осторожно подложила под голову Алис подушку и укрыла ее теплым пледом. Прискорбно было поступать так по-варварски, но сделанного не воротишь, и теперь нужно было использовать ситуацию. Алис еще несколько минут не придет в себя, но потом она непременно поднимет тревогу. Хорошо, чтобы это случилось не слишком скоро.

Иден порылась в сундуке Беренгарии: под небольшим мешочком с драгоценными камнями и остатками выкупа Стефана она быстро нашла то, что хотела. Повернув лежавшую Алис на бок, она толстым плетеным кушаком связала ей за спиной руки, а потом связала ноги. В кляпе не было необходимости — шум пира перекрывал любые крики. Алис слегка повернулась и застонала, но глаз не открыла. Иден осмотрела рану под бровью. Шишка быстро росла, но кровь уже почти не текла. Она взяла кусок полотна из сундука и промыла рану какой-то туалетной водой королевы.

Теперь, кажется, все. Пора идти.

Но тут она вспомнила. Подобрав кусочки письма с пола, она прикрепила их булавкой к платью Алис на груди. Пусть объяснит, если пожелает, времени писать другое послание не было.

Дальше следовало действовать быстро. Иден успела хорошо продумать следующие шага, так что все должно было пройти гладко. Она задернула занавес, прикрывая бесчувственную девушку, и взяла приготовленный заранее узелок из своей комнаты, после чего быстро спустилась по лестнице и прошла через залы и коридоры на конюшню замка.

Ее окликнул заспанный охранник с кружкой пива в руке. Иден назвалась.

— Оседлай мне Балана, — приказала она. — Дамы и рыцари отправляются на ночную прогулку в предгорье. Побыстрей! Остальные уже в седлах и ждут меня.

Проникшись неотложностью поручения, страж быстро оседлал жеребца. Иден осторожно проследовала по залитому лунным светом двору к задним воротам. Там охраны не было. Она провела коня в густую тень под колоннадой, прилегавшей к залу, где находились рыцари. Никто не услышал бы, даже если бы она закричала: каждый мужчина должен был праздновать победу вместе с Ричардом.

Они оказались под низкими арками, и Балан стоял, негромко фыркая и принюхиваясь к непривычному ночному воздуху, пока Иден с лихорадочной поспешностью стягивала через голову свое розовое платье. Под ним оказались белая сорочка с капюшоном и темно-синие штаны, заправленные в сапоги для верховой езды. Из своего узелка она достала плащ на тонкой подкладке и ненадеванную кольчугу мастера Хью.

Меньше чем через минуту на месте Иден стоял стройный юноша, на бедре которого висел великолепный кинжал, а на голове красовалась изящная бархатная шапочка, дополнявшие скромный гардероб, который теперь долго должен был служить своей хозяйке. Была еще и карта, взятая из караульного помещения, где ее вряд ли хватятся: большинство рыцарей имели собственные карты — с обозначенными дорогами и опасными районами здешней местности. Деньги были зашиты в подкладку плаща, за исключением нескольких монет в привязанном к поясу ярко-алом кошельке, под цвет ее шапочки. Наконец она захватила маленькую коробочку, где находились кое-какие краски Ксанф: возможно, ей понадобится стать сарацином, и тогда ореховый пигмент придется как нельзя кстати. Завернув коробочку в платье, она засунула ее в седельную сумку, вместе с плащом и одеялом. Иден была бы не прочь взять с собой побольше вещей, но путешествовать лучше налегке, к тому же побаловать свое тщеславие вряд ли удастся. Окончив наконец сборы, она села в седло. Балана не пришлось понукать, и он понесся как вихрь, стоило ей только свистнуть.

Охваченная неожиданным пьянящим восторгом, она склонилась к шее коня и отпустила поводья. Некрупное чистокровное животное выдержало непредвиденное испытание. Прижав уши, он стрелой полетел сквозь теплую ночь на север. На спине его, Пьяная от свободы так, как никогда от вина, Иден не смогла сдержаться, и ее радостные возгласы понеслись по ветру, словно неистовый клик благодарности и удовольствия.

До рассвета она должна была достигнуть ворот Тира.

Больше чем через час после ее бегства испуганная Матильда обнаружила бедственное положение леди Алис. Когда о случившемся стало известно, говорили об этом полушепотом, с набожным страхом — никто не мог и не хотел поверить, что синевато-багровый шрам на лице Алис является делом рук Иден.

Сама Алис никому ни о чем не рассказывала, за исключением королевы.

Беренгария изучила четыре обрывка письма, крепко сжав побелевшие губы, всплакнула, но не сказала ни слова. Долгое время потом она была необычайно ласкова с Алис.

В покоях, отведенных для рыцарей, Уилл Баррет и Джон де Валфран, еле сумевшие после веселья добраться до постелей, были Вынуждены забыть о желанном сне под градом ехидных замечаний их разъяренного командира. Они привыкли к его иронии и даже сарказму в определенных ситуациях, но тут он перешел все границы, и они были встревожены. Что могло так вывести его из себя?

Дело было в том, что Тристан тоже получил послание. Оно было еще короче, чем написанное королеве… и тоже оказалось разорванным — на этот раз самим адресатом. Но, как бы там ни было, дюжина его рыцарей, недовольно ворча, быстро облачились в доспехи и понеслись в погоню со скоростью, заданной самим сатаной в лице Тристана де Жарнака, по единственной и отвратительной дороге, ведущей вдоль побережья к Тиру.

Изабелла де Монферрат была заинтригована. Ничего столь увлекательного не случалось с той поры, как Конрад похитил ее у несчастного Хамфри и затащил сначала под венец, а потом в свою постель еще до того, как ночь сменилась утром. С той самой ночи в ее глазах появился никогда не гаснувший огонек. Изабелле едва исполнилось двадцать. Любовь к энергичному и удивительному мужу была глубокой и пылкой, так что жизнь для нее являлась сплошным наслаждением, особенно после его возвращения из Акры. Однако мирские события любого свойства по-прежнему интересовали ее и доставляли удовольствие. Появление Иден из Хоукхеста определенно можно было считать таковым.

Кажется, ее повелитель, маркиз, спас на удивление прелестное создание от весьма незавидной участи и, восхищенный ее неустрашимым характером, во всеуслышание предложил ей свои услуги. А сегодня, еще до их пробуждения, поразительная девушка прискакала к воротам города, перевоплотившись в прекраснейшего в королевстве юношу, дабы потребовать исполнения его слов. Она хотела получить не менее двадцати человек вооруженной охраны для поисков в пустыне Сирии своего мужа, который имел глупость оставить ее дома, отправившись в Крестовый поход.

Но самым потрясающим было для Изабеллы то, что ее муж, не отличавшийся особой щедростью — за исключением случаев, суливших материальную выгоду, — откинул голову и хохотал несколько секунд, прежде чем предоставить неустрашимой женщине то, что она просила.

Две дамы сидели в великолепных покоях маркиза, обозревая лучезарные воды залива и обсуждая мужчин, любовь и нравственность. Изабелла уже многое успела разузнать о личной жизни Иден.

— Он сильный человек, ваш муж? — продолжала выпытывать она, отправляя в пухлый рот засахаренный финик.

Иден, вновь надевшая свое розовое с зеленым платье, сожалея про себя о помятых складках, полулежала на низком диване и лакомилась восхитительными креветками в масле со специями.

— В нем есть только ему присущая гордость, — задумчиво проговорила она. — Это спокойная сила… не нуждающаяся в том, чтобы о ней знал весь мир.

— Таков и Конрад, — улыбнулась Изабелла, и глаза ее гордо сверкнули. — И мне это очень по душе. Я рада, что Стефан истинный мужчина… иначе он не смог бы заслужить преданности, подобной вашей.

Иден вспомнила похожий разговор, который состоялся у нее с Беренгарией. Все же она думала, что ее возлюбленная королева и словоохотливая быстроглазая маркиза по-разному представляли себе, в чем состоит сила мужчины.

Изабелла, наблюдая за тайными думами, оставлявшими мимолетный след на слегка изможденном, но все равно прекрасном лице гостьи, размышляла, в свою очередь, стоит ли сообщать ей известие, которое недавно принес Конрад. Оно состояло в том, что настоящий мужчина неоспоримой силы, не говоря уже о несомненном достоинстве, только что отправился восвояси от дверей их замка, куда он прибыл в поисках Иден, и его интерес, по мнению Монферрата, значительно превосходил тот, который мог быть продиктован простым исполнением долга. Изабелла сама успела взглянуть на него, когда он покидал дворец: высокий рыцарь с такой красивой фигурой, которой только мог Господь снабдить мужчину, дабы мучить женщин… и с лицом, черты коего были словно вырублены из камня скульптором, не имеющим понятия, запечатлел ли он дьявола или архангела Михаила. Если бы ей так повезло и за ней гнался бы такой по пятам, думала размечтавшаяся жена Конрада, то она моментально повернула бы назад и тут же прыгнула к нему в объятия.

Однако Иден настояла, чтобы они избавлялись от любых преследователей. Конечно, это не так просто, но Конрад, как обычно, успешно и очаровательно лгал и улыбался… и прекрасный суровый рыцарь повел свой отряд прочесывать предгорья, где для отважного путника вилась единственная дорога.

Изабелла сделала вывод, что Стефан де ля Фалез должен был в самом деле обладать уникальными достоинствами, раз уж его леди столь упорна в поиске, когда совершенно очевидно, что темный следопыт отдал ей свое сердце.

— Скажите мне, — невинно глядя на собеседницу, начала она, — неужели вам никогда не случалось увлечься другим мужчиной… помимо своего мужа?

Она увидела, как бесподобные зеленые глаза расширились от удивления, а может быть, и от беспокойства. Изабелла быстро затараторила:

— Я спрашиваю только потому, что, к стыду своему, помню, как сама вертела головой туда-сюда, уже выйдя замуж за бедного Хамфри, хоть он и находился постоянно рядом со мной. — Она попыталась изобразить раскаяние, но это явно не получилось. Тогда она пожала плечами и слащаво проговорила: — Конечно, это недостойно — заглядываться на мужчину, в особенности на женатого… но не такой уж это большой грех, даже если наши помыслы и не всегда чисты.

Иден позволила себе рассмеяться такой обезоруживающей откровенности. Но даже исцеляющий смех не изгнал тень Тристана из ее души. Ночь напролет она скакала во весь опор, словно надеясь обогнать собственные непрошеные мысли, она воздвигла вокруг себя стену из молитв, не позволяя ему проникнуть внутрь… и вот теперь, ясным днем, эта симпатичная чувственная малышка в одну секунду довершила ее падение.

— Да, — тяжело вздохнула Иден, словно вытягивая слова из глубин своего естества и пытаясь найти достойный ответ мучительному сознанию того, что она не смогла быть искренней в коротком письме к нему: — Я повернула голову… и, возможно, сердце — но это ничего не значит. Это скоро исчезнет. Я сама сделаю так.

Изабелла видела, как она страдает, и преисполнилась сочувствия, сожалея теперь о своем любопытстве.

— Тогда ваша решимость, дорогая, должна стать сильнее голоса вашего рассудка или сердца.

Сейчас она уверилась, что ее инстинкт, как всегда, не подвел ее. Эта девушка не так торопилась отыскать своего мужа, как забыть любовника. Больше она не станет мучить бедняжку, но позже, после отъезда Иден, она снимет обет молчания.

— Вам предстоит вернуться сюда, раз уж вы берете с собой наших людей, — улыбаясь, сказала она, — но я надеюсь получить вести от вас пораньше, если возможно. Я была бы очень счастлива, если бы вы время от времени давали о себе знать.

— Я так и поступлю. Вы и маркиз были более чем добры. Я навсегда сохраню благодарность вам, ведь вы согласились сделать для меня то, чего не сделали бы мой король и опекун.

Ей не хотелось уезжать той же ночью. Изабелла нравилась ей, несмотря на свое любопытство… а возможно, именно из-за этой черты, ибо здесь проявлялась любовь к жизни, присущая этой милой черноглазой девушке. Та была столь же чувствительна, как хорошо настроенная лютня, отзываясь на любую гармонию или диссонанс вокруг нее. Если юная маркиза и была бесцеремонной, что, впрочем, подходило к ее страстным черным глазам и яркому облику, то Иден душой чувствовала в ней не меньшую отвагу и решительность, под стать мужчине, который взял ее в жены. Больше она не могла считать Хамфри Торонского обманутым и лишенным того, что действительно должно было принадлежать ему.

Было очень приятно выехать из ворот великого города во главе собственного отряда вооруженных людей. Хоть ей и не раз приходилось следовать в свите Ричарда или Беренгарии, никогда раньше Иден не испытывала подобного наслаждения от собственной значимости, которую даровал ей Конрад Монферратский, предоставив двадцать снаряженных солдат. В их числе были четыре рыцаря, и все без исключения носили черные с серебром накидки с гербом Монферрата. У каждого имелась отличная лошадь, а мечи их сияли, словно никогда не бывали окрашены кровью. Несколько дополнительных лошадей предназначались для перевозки поклажи и могли при необходимости служить заменой. Они везли деньги, оружие и всевозможную провизию. Отряд представлял собой впечатляющее зрелище. Впервые увидев их, Иден без стеснения расплакалась, не в силах поверить, что все это для нее.

— Счастливого пути, ma belle[12], — воскликнула Изабелла, сердечно целуя Иден в обе щеки. — Должна заметить, кстати, что весьма завидую вам. Не отправиться ли мне с ней, Конрад? — обратилась она к мужу, который давал последние наставления рыцарю, выбранному капитаном, некоему Роберту де Муслену.

— Нет, только не тебе! Я хочу, чтобы ты всегда была у меня на глазах. Тебе еще предстоит вознаградить меня за договоры, заключить которые, поверь, было нелегко, — последовал резкий ответ.

Иден нежно улыбнулась. Она никогда не предполагала увидеть величественного маркиза в домашней обстановке, как сейчас.

— Если вам придется столкнуться с сарацинами, — обратился он к ней, — особенно в первые день-два, нет нужды особенно беспокоиться. — Он помог ей усесться в седло Балана. — Султан и я… неплохо ладим по части территорий, прилегающих к Тиру.

В ответ на ее изумление глаза его удовлетворенно сверкнули. Значит, это правда — те ужасные слухи, ходившие в лагере христиан, о том, что Конрад заключает собственные соглашения с неверными за спиной трех королей. Однако теперь, в окружении людей Конрада и еще сохраняя на щеках тепло поцелуев его молодой жены, Иден вовсе не находила ужасным существование таких договоров.

Она послала обоим по прощальному воздушному поцелую и решительно ударила Балана каблуками под бока. Солдаты двинулись за ней, шеренгой по два, и она вновь отправилась в путь, не опасаясь погони и под куда более надежной защитой, чем она надеялась.

Путешествие обещало быть долгим и изнурительным. Они должны были держаться предгорий и заросших пустошей, избегая городов на побережье с их сторожевыми заставами, поскольку Сидон, Бейрут и Библиос были в руках сарацин, а их гарнизоны из-за удаленности могли не знать о соглашениях между султаном и маркизом Монферратским. Им предстояло разбивать лагерь по ночам и спать на земле, завернувшись в одеяла, хотя для нежных костей Иден имелся небольшой мягкий матрас, предусмотрительно приготовленный Изабеллой. Они должны были довольствоваться по большей части холодной пищей — вяленым мясом, рыбой и еще изысканной сладостью, известной как рахат-лукум, одновременно приятной и дающей энергию. Была надежда, что время от времени можно будет разводить огонь и готовить подстреленную дичь, кроликов или, если повезет, горного козла.

Первое утро прошло хорошо. Лошади были свежими, а дорога не слишком трудная. Они устроили короткий привал около замка Бельвур, принадлежавшего госпитальерам, хотя де Муслен не стремился под его сень, опасаясь излишне горячего гостеприимства храмовников. Он не хотел терять наверстанного времени. Тем не менее они отдохнули в тени гостиницы, неподалеку от источника с чистой, освежающей водой, пережидая полуденный зной. Здесь они чувствовали себя в полной безопасности, уверенные, что им не угрожает внезапное нападение.

После полудня солнце стало припекать еще сильнее, чем в первой половине дня, и местность стала более опасной. Временами Иден ощущала головокружение — прежде ей не случалось выезжать в пустыню под палящим солнцем. Тогда ей было приятно находить рядом с собой де Муслена, чья твердая рука подхватывала узду ее коня, когда тот спотыкался на узкой каменистой тропе, извивавшейся по горным склонам. Седой, сильно загорелый рыцарь был немногословен, придерживаясь мнения, что открывать рот следует не для пустых разговоров, а лишь для приказов или вопросов… причем последние должны иметь чисто практический смысл. И хотя Иден чувствовала, что, если бы ему позволили, капитан не стал бы скрывать своего неодобрения нынешним поручением, она тем не менее быстро прониклась доверием к седовласому рыцарю, в чьих надежных руках находилась ее безопасность.

Их путь пролегал через плодородную равнину реки с ласкавшим слух названием — Лайтани. Они ехали плотной группой по рыхлому песчаному берегу, окруженному поросшими лесом и кустарником горами, ибо, как ни привлекательны были окрестности и как ни соблазнительна быстро текущая чистая вода, им совсем не хотелось быть замеченными каким-нибудь сарацинским патрулем, скрытно рыщущим в здешних местах. Де Муслен решил остановиться на ночлег на вершине однообразно тянувшихся Ливанских гор, подъем на которые оказался весьма изнурительным. Иден опасалась, что ее чистокровный, изящный Балан может слишком быстро выбиться из сил, однако, к ее гордости и удовольствию, тот не обнаруживал усталости. Он неотступно следовал за могучими, мускулистыми скакунами рыцарей, уверенно находя дорогу среди камней и корневищ, словно был рожден в этих горах.

Все же его хозяйка не скрывала своей радости, когда ей наконец позволено было спешиться. Одно дело — поездка верхом в Кентербери в былые дни, и совсем другое — подъем по извилистым козьим тропам, где то и дело приходилось скользить и спотыкаться, а иногда и падать, роняя собственное достоинство. Все тело было разбито, каждый мускул ныл. Она была крайне признательна предусмотрительному рыцарю, который подхватил ее, не дав упасть, когда она соскользнула с седла. Еще один толчок, и она наверняка свалилась бы наземь.

Устройство лагеря оказалось куда более веселым занятием. Даже неразговорчивый капитан расслабился и заулыбался, когда они разложили костер и расселись вокруг, поджаривая молодую косулю, которую удалось подстрелить во время подъема. Мясо оказалось великолепным, нежным и сладким, по вкусу что-то среднее между свининой и курятиной. Дичь запивали водой из чистого горного ручья с небольшим количеством дорогого вина. А затем наблюдали, как садится солнце, в очередной раз поражая буйным великолепием красок. Место, где они расположились, было, по мнению Иден, надежно укрыто от глаз неверных, но де Муслен тщательно избегал лишнего шума, так что разговоров почти не велось. С рассветом они должны были продолжить путь. Теперь же им требовался отдых, дабы потом двинуться дальше через горы. Вскоре каждый затих под своим одеялом, кроме четверых, которые несли первое дежурство.

Иден, в окружении мощных фигур четырех рыцарей, расположившихся вокруг нее на расстоянии примерно в три ярда, завернулась в плащ и укрылась одеялом, надеясь, что пронизывающий ночной холод не помешает ее сну. Глядя на красиво умиравшее между возвышавшихся вокруг скал кроваво-красное солнце, она не могла не вспомнить такой же закат. Неужели всего две ночи назад она находилась в объятиях Тристана де Жарнака и ощущала, что мир рождается вновь для них двоих?

Она закрыла глаза, как будто, перестав видеть, она могла перестать вспоминать. Но, хоть закат и исчез, все равно она не могла прогнать видение светившегося невыразимым счастьем лица Тристана, поэтому вновь открыла глаза, не в силах вынести эту пытку.

Тогда она задумалась о том, как поступила с ним в час слабости и безверия, о том, что написала в коротком и холодном письме. Там не было ни надежды, ни любви, ни даже дружбы — ничего. Письмо было равнодушным и сухим, словно военный приказ, напоминая одно из посланий Львиного Сердца, напрочь лишенное человеческого тепла.

Ее одолевало отвращение к себе. Она знала, что так будет, но то письмо было необходимо. Их общая рана была поверхностной и, очевидно, должна была быстро затянуться, если не оставить возможности ее углублять.

И все же, все же… если им не суждено больше встретиться в этой жизни, как придется ей сожалеть о подобном прощании!

Она горестно глядела в сгущавшуюся тьму и молилась Магдалине, жившей на этой земле, чтобы та помогла ей навсегда стереть из сердца и головы образ Тристана де Жарнака. И, молясь, она плакала.

Все ее мысли должны быть только о Стефане. О Стефане, к которому она приближалась сегодня с каждой трудной минутой и которого очень скоро она сможет наконец найти.

Но вместе с предчувствием приближавшегося триумфа и облегчения в душу ее закрадывалось сумрачное ощущение, очень похожее на страх. Страх не перед Стефаном — этого быть не могло. Возможно, перед отчужденностью — ведь они так давно не были вместе. Их молодые дни в Хоукхесте казались теперь так же далеки от реальности, как миниатюры замков на полях часослова.

Что до нее самой… он найдет ее сильно изменившейся. Сможет ли он смириться с этими переменами, принять их, жить с ними? Тьма охватила ее и тяжелым грузом легла на сердце.

Она не сознавала, что спит, пока неожиданно не проснулась и не села, настороженная, напряженно всматриваясь в темноту. Что-то слегка изменилось в странных угловатых очертаниях окружавшего ландшафта. Вдруг она вновь повалилась на спину, инстинктивный крик застрял у нее в горле, ибо рот ей зажала чья-то жестокая рука.

Холодный пот струился по ее онемевшему телу. Она ощутила холодок стали у горла и почувствовала страх внезапной и ужасной смерти. Послышались гортанные команды. Ее грубо вынудили подняться. Вокруг угадывалось какое-то движение. Донеслись негромкие звуки: шорох, глухой стук упавшего тела, полузадушенный вскрик. Иден не могла видеть человека, который крепко держал ей руки за спиной, но начала различать неясные силуэты его товарищей — быстрые, никнувшие к земле тени, исполненные зловещего предназначения. Луна вдруг вышла из-за облаков, и устрашающая картина стала видна во всех подробностях. В то время как маленькие, щуплые фигурки убийц окружили бесхозных лошадей, укладывая на них захваченную добычу, ее храбрые сопровождающие оставались распростертыми там, где недавно уснули, но их неподвижность больше не походила на сон. Де Муслен лежал совсем рядом, горло его пересекала широкая рана, будто черный шарф. Теперь он действительно замолчал навеки.

Иден почувствовала, что дрожит, и удивилась, ибо уже свыклась с неизбежностью смерти. Лезвие ножа все еще ласкало кожу ее шеи. Только бы это случилось быстро! Неожиданно лезвие отодвинулось — она была повернута лицом к человеку, который удерживал ее за запястье.

Белые зубы блеснули на лице, сливавшемся с окружающей тьмой, выше призрачно светился белый тюрбан. Рука дотронулась до ее груди, но не задержалась. Раздался взрыв смеха и призывные выкрики. Тонкие силуэты окружили ее, и послышались гортанные вопросительные восклицания. Державший ее человек ударил себя по кожаному нагруднику, явно заявляя о своем праве на добычу. В ответ прозвучал хор негодующих голосов. «О Господи Иисусе, — подумала Иден. — Только не все. Позволь мне умереть раньше».

Правда, похоже, они не слишком спешили овладеть ею, вместо этого приступив, насколько она могла судить, к обсуждению своих преимущественных прав. Тот, кто держал ее, как стало понятно, не был их вожаком, поэтому он с сожалением отпустил ее запястье по команде высокого бородатого язычника в тюрбане из дорогой ткани, сверкавшем при лунном свете. Тот приблизился к Иден и внимательно оглядел ее. Проницательные черные глаза не выражали никаких чувств. Он что-то спросил.

Она покачала головой. Он заговорил снова, на этот раз он, похоже, хотел узнать ее имя. Она повиновалась без особой надежды. Оно ничего не могло сказать ему. Почти неосознанно она подумала о том, кто они, эти тихие, деловитые люди, которые столь быстро несли смерть в сумраке ночи. Ей хотелось бы отчетливее видеть их, а они были так темны и так ужасающе спокойны, с негромкими голосами и неслышной поступью. Их можно было бы счесть нереальными существами, выходцами из ночного кошмара… если бы не спавшие вечным сном фигуры на земле.

Предводитель все еще говорил с ней, но она ничего не могла уяснить из его приглушенной рокочущей речи. И тут она вспомнила другую похожую ситуацию: разве она не вырвалась из жадных рук дворцовой стражи Исаака Комнина, назвав единственное имя, которое что-то значило для них? Безусловно, и сейчас можно найти одно-два имени, которые приведут в трепет этих мастеров засады.

Она дотронулась до руки бородатого вожака и указала на север, через черневшие вершины горного кряжа.

— Аюб ибн Зайдун, — отчетливо произнесла она. — Друг Салах-эд-Дина. Я направляюсь к Аюб ибн Зайдуну.

Она еще раз повторила имя, старательно выговаривая слова с нарочитым горловым акцентом.

Сарацин издал удивленный возглас, подхваченный несколькими членами его отряда.

— Эмир ибн Зайдун?

Не было сомнения, что он узнал имя, хотя его удивление было велико.

Теперь никто не прикасался к ней. События приняли неожиданный оборот, и она ощутила, как смелость постепенно возвращается к ней. На время повисла тишина, затем разговор возобновился, негромкий и торопливый.

Все лошади уже проснулись, и подошедший к маленькой группе Балан обнюхивал ее плечо. Она обернулась и положила руку на седло, указав рукой на север.

— Сейчас! Я должна ехать сейчас… к эмиру ибн Зайдуну! — смело выкрикнула она, показывая тем самым, что ей необходимо их сопровождение.

Они вновь сошлись для переговоров, и она увидела, что их было совсем немного, не больше дюжины… и этого хватило, чтобы перебить ее великолепных серебристо-черных солдат. Заметив, как они увлеклись обсуждением, Иден подумала было о том, чтобы вскочить на Балана и умчаться прочь… но она понимала, что это прямой путь получить стрелу в спину. Оставалось только ждать.

Она наблюдала, как человек, отправленный проверить содержимое ее седельных сумок, вернулся к вожаку, перебросив через руку драгоценную кольчугу. Губы ее дрогнули при виде их восхищения работой мастера Хью.

— Это твое? — поинтересовался, по-видимому, предводитель. Ее утвердительный кивок привел его в восторг. Затем он указал на короткий меч, на сарацинский манер торчавший из-за его плеча. На этот раз она покачала головой, но указала на небольшой острый клинок на своем поясе, а потом на короткий лук, который, вместе с колчаном, полным небольших стрел с черным оперением, держал один из его людей. Она знала, что сарацинские женщины бывают весьма воинственны и даже слышала их леденящие кровь крики, когда они спускались вместе с мужчинами с гор, желая отомстить за страшную бойню. И ей не хотелось бы, чтобы эти убийцы подумали, что она не сможет при случае постоять за себя. Но, хотя ей и пришлось подстрелить достаточно кроликов и оленей на своих землях, еще ни разу не убила она человека… а ведь до сих пор жив один, которого она должна была убить. Теперь, если бы ей представился случай сделать это, она бы не колебалась.

Предводитель смотрел на нее в глубокой задумчивости. Иден прокляла свое незнание арабского языка. Без этого она не могла ни повлиять на него, ни узнать, что они решили сделать с ней. Наконец бородач отдал какие-то приказы. Его люди начали уводить лошадей убитых христиан. Другие, к ее омерзению, быстро снимали с убитых оружие, доспехи и блестящие плащи. Кольчуга мастера Хью вернулась на свое место в седельной сумке Балана. Она не выказала удивления, но повиновалась приказу предводителя сесть в седло и следовать за ним.

Рассвет уже загорался над темным гребнем, когда они покидали площадку между скалами, и небо приняло серебристо-золотой оттенок. Недружелюбные утесы приобрели более спокойный вид, а их верхушки были словно омыты начинавшими проступать красками. Когда они выезжали из этого безлюдного места, Иден повернула голову, чтобы отдать последнюю молчаливую дань тем двадцати, которые остались лежать на земле. Их белые рубашки пересекал пурпурный крест — гордая эмблема христианского мира, — залитый сверху кровью от плеча до плеча. Они обрели сейчас невинность, уподобившись спящим детям. Так они и будут лежать, никем не потревоженные, пока не обратятся в пыль, никто не произнесет над ними надгробную речь, только осторожные, кружившие в небе птицы, чьи темные крылья сдерживали наступление дня, ожидали свою добычу.

Она забрала у них все, что у них было, вплоть до их крови, и ничего не способна была дать взамен, кроме своих молитв. Она поклялась, что каждую секунду предстоявшего путешествия, каким бы ужасным оно ни оказалось, она проведет в молитве о спасении их бессмертных душ. Они умерли без покаяния, но все они были солдатами Христа и должны были найти вечный покой в его всепрощении. Она склонила голову, и губы ее зашевелились еще раньше, чем она направила своего коня на тропу, которая должна была увести их из необычного и тайного мавзолея рыцарей и солдат Монферрата.

Негромко и нерешительно заржав, маленький конь послушно последовал за горячей коротконогой гнедой лошадью, без сомнения, радуясь возможности уйти от запаха смерти. Он успел хорошо отдохнуть и не требовал понукания. Иден, благодарная судьбе за то, что ей не пришлось ехать переброшенной через седло язычника, стала чувствовать себя поувереннее.

При свете разгоравшегося дня она смогла получше разглядеть своих новых спутников. Поначалу все они казались ей одинаковыми: маленькие, щуплые люди с темной кожей и резкими чертами лица, с носами кривыми и хищными, со странно мягкими глазами под густыми черными бровями. У некоторых были небольшие остроконечные бородки. Каждый носил причудливо завязанный тюрбан. Их кольчуги казались легче и короче, чем у христиан, поверх были надеты украшенные рельефным узором кожаные нагрудники, наподобие римских. Ноги их, короткие и крепкие, совсем как у их маленьких мускулистых лошадей, облегали узкие белые шаровары, заправленные в короткие сапоги из козлиной или телячьей кожи; некоторые ехали босиком. Они с таким же любопытством смотрели на Иден, как и она на них. Не раз приходилось ей отворачиваться в ответ на сверкавшие белозубые улыбки. Их дружелюбие казалось ей не менее пугающим, чем ненависть.

Они скакали уже не менее получаса, когда до нее неожиданно дошло: они направлялись прямо к восходившему солнцу. Куда бы они ни везли ее, их путь не лежал к северной твердыне ибн Зайдуна. Она натянула поводья и жестами выразила желание узнать, куда они едут, как сумасшедшая размахивая в сторону севера.

Предводитель покосился на нее из-под опущенных век и вздохнул. Насколько она могла судить, они просто везли ее в какую-то собственную крепость, чтобы там получше с ней натешиться. Перед ней неумолимо вставала перспектива оказаться игрушкой для удовлетворения похоти каждого из этих людей до тех пор, пока они не пресытятся и не перережут ей горло, так же, как и ее товарищам.

Хриплое восклицание резануло ей слух — предводитель выразил свое недовольство тем, что она задерживает лошадей на обрывистой тропе.

Она молча отказалась сдвинуться с места, пока не получит ответа на свои вопросы.

— Эмир ибн Зайдун, — настойчиво повторила она, еще раз указав на север.

Вожак опять вздохнул. А потом улыбнулся — улыбка у него была приятная, вряд ли можно было сказать, что это улыбка убийцы. Иден чувствовала нелепость своего положения, как флюгер, который не может поймать ветер. Но она не опустила руки. Бородач сплюнул. Он резко выбросил вперед руку в кольчужной перчатке, словно вонзая ее в солнце.

— Куасаба! — произнес он с пафосом. — Дамаск!

Дамаск! Иден бросила поводья. Столица Саладина. Ее сердце упало. Если ее отвезут туда, она наверняка никогда больше не увидит ни одного христианина. Она попыталась протестовать, но вожак приказал замолчать, положив руку на рукоять меча. Они поскакали дальше.

Много слез было бы выплакано в течение того сурового и страшного путешествия, не дай она зарок не показывать своей слабости. Слезы не могли принести ни покоя, ни облегчения, со слезами было покончено. Она лишь горячо молилась в пути за своих мертвых товарищей и за себя. Для себя она просила освобождения из рук неверных, дабы завершить поиск, в который послал ее сам Христос. В конце молитвы сарацины обернулись, ухмыляясь… и ее обращение к Спасителю словно было брошено ей в лицо.

Поездка превратилась в дневной кошмар. Добела раскалившееся солнце било ей в глаза. Угнетенный и измученный бессонницей и горем разум требовал освобождения от реальности. Она начала качаться и седле и вдруг повалилась вперед, на шею Балана. Ехавший позади быстро поравнялся с ней и подхватил поводья.

После этого большую часть дня она провела в беспамятстве. Иногда она выплывала из тумана, не чувствуя при этом своего ненужного, измученного тела. В такие моменты она осознавала, что лежит на земле в благоуханной тени, и слышала тихие голоса. Иногда ей давали пить — воду либо какую-то горячую жидкость. Привязанная, чтобы не упасть, к седлу бородатого вожака и опираясь на его плечо, она спустилась по опасной горной тропе, не имея об этом ни малейшего представления.

Видя ее состояние, вожак, которого звали Камаль, решил, что это самый подходящий выход. Лучше ей оставаться спящей, пока они будут пересекать следующую горную цепь, которая теперь лежала перед ними. Он знал все тропы лучше, чем кто-либо, и переезд должен был занять лишь одну ночь и один день. Если зеленоглазая девушка останется в беспамятстве, они смогли бы ехать быстрее, ведь госпожа ждала их на днях. Когда варево было готово, с обычными травами и порошком из кожаного мешочка на поясе Камаля, он дал его Иден, которая чуть шевельнулась и потом уснула.

Камаль наблюдал, как усталость и напряжение покидают ее чело по мере того, как она погружается в сон. В самом деле, она была очень красива, с удивительным цветом кожи и великолепной фигурой. Он почувствовал, как пробудилось его мужское естество, и нахмурился. Она не для него, он знал это. Он получит похвалу от госпожи, и это будет его награда. Для пленницы были сделаны носилки из ароматных веток кедра, под которым она отдыхала в оазисе, в них был постелен египетский ковер. Он приказал нести ее осторожно, не желая, чтобы она проснулась.

Когда они двинулись дальше, Камаль пожалел о том, что она не может любоваться красотой окружающих гор, усыпанных по склонам цикламенами, высмеивавшими колючий падуб своими нежно-розовыми и белыми цветами. Ниже красные анемоны соперничали с пурпурным и желтым гибискусом. Малиновые тюльпаны цвели среди фруктовых деревьев и олив. Правда, ее опечаленное сердце все равно не смогло бы почувствовать красоту. Это было понятно и в то же время достойно сожаления, ибо эта земля превосходила все остальные. Он, однако, собирался разбудить ее прежде, чем они достигнут цвета всех городов. Великолепие Дамаска должно было хоть чуть-чуть развеселить ее. Ей следовало предстать перед госпожой в наилучшей форме.

В результате он удачно выбрал момент. Когда они достигли подножия гор, он велел перенести носилки с Иден на скалистый утес, возвышавшийся над равниной. Подойдя с чашей легкого вина, он заговорил с ней мягко и настойчиво, пока она не пробормотала что-то и не открыла глаза. Пробудившись, она бессознательно потянулась к чаше и выпила ее до дна, ибо чувствовала сильную жажду. Ее удивило ощущение благополучия, которое она испытывала. Смутное беспокойство мелькнуло в ее сознании, но было немедленно рассеяно дружелюбной улыбкой сарацина. И она поддалась соблазну вернуться к безмятежной расслабленности.

День близился к вечеру. Воздух был приятно теплым, дул восхитительный легкий ветерок. Голова ее тоже была удивительно легкой. Каким-то необъяснимым образом она могла чувствовать крошечный вес костей своего черепа, их хрупкость и пустоту. В этом не было ничего неприятного, просто это воспринималось как открытие. Глаза были поразительно ясными, во рту свежесть и сладость. Она почти не ощущала тела, так велико было расслабление. Никогда еще она не чувствовала себя столь хорошо отдохнувшей. Она недоуменно взглянула на Камаля. Он кивнул, продолжая улыбаться. Осторожно забрав у нее чашу, он помог ей сесть. Затем отступил в сторону, открывая ей обзор.

— Гляди! Дамаск! — произнес он с неподдельной гордостью.

И он остался очень доволен тем, когда у нее перехватило дух от восхищения.

Город, казалось, плыл над равниной, словно изысканный мираж, весь из света и белизны. Стройные минареты, гордо вздымавшиеся купола и изящные башенки вырастали из широко раскинувшихся холмиков темно-зеленой листвы, напоминавших морскую гладь. Воздух был таким прозрачным, как бывает в Англии только после дождя, когда каждый оттенок усиливается до предельной яркости. Иден казалось, что, протяни она руку, она сможет потрогать увиденное. Душа ее стремилась туда, словно навстречу Богу. Совершенство Дамаска пленило ее сердце. На какое-то время она забыла себя, свой прерванный поиск, свои страхи, свое теперешнее положение — все, пока смотрела на город, исполненная удивления и радости. Глаза ее заблестели слезами восхищения, и она обменялась с Камалем понимающим взглядом. Как должно быть приятно возвращаться в такой город, если здесь твой дом.

Наступило время послеполуденной мусульманской молитвы. До них доносились монотонное пение адхана и призывы муэдзинов к верующим, летевшие с каждого минарета точно крики диковинных птиц. Неподалеку протекал поток, в котором Камаль и его приспешники выполнили ритуальное омовение лица, рук и ног, прежде чем опуститься на молитвенные коврики лицом к Мекке, родине Мухаммеда.

Иден была поражена тем, как неукоснительно соблюдали они религиозные обряды: каждый день они молились на рассвете, в полдень, в конце дня, на закате и поздним вечером. Даже во сне до нее иногда долетали их голоса, бормотавшие стихи из Корана, который все они, похоже, знали наизусть.

Иден с грустью подумала о том, что ей надлежало бы быть столь же примерной христианкой. Последнее время ее молитвы ограничивались просьбами и самобичеванием, и она не получала радости от прославления Господа. И хоть невозможно было забыть, как Камаль с его людьми хладнокровно перебили ее эскорт, в равной степени она не способна была стереть в памяти жестокую резню злополучного гарнизона Акры, устроенную Ричардом.

Глава 12

ДАМАСК

Спуск на равнину был быстрым и приятным. Иден, вновь ехавшая на Балане, наслаждалась тенью росших вокруг высоких деревьев с темно-зелеными кронами: кедров и кипарисов, дубов и тополей. Но стоило взглянуть вниз, и можно было подумать, что она вновь попала в Англию — таким знакомым казался зеленый ковер под ногами. Новые встреченные лица, хоть совсем не напоминали ей о родине, также действовали освежающе после горного безлюдья. Приятно было видеть смуглых людей, скакавших по своим делам вдоль широких улиц, или замечать трепетание занавесей закрытых носилок, за которыми могла скрываться какая-нибудь красавица. С восторгом глядела она на караван угрюмых верблюдов — их презрительные морды не переставали восхищать ее.

Кроме того, она замечала на себе частые любопытные взгляды: по-видимому, ее облик вызывал у местных жителей не меньший интерес, чем они у нее самой. Вдобавок женщины в Сирии не могли путешествовать с открытыми лицами. Вскоре после въезда в город Камаль повернул налево, и они еще раз поднялись по пологому склону, двигаясь, как и прежде, в тени ветвистых деревьев, вызывавших в памяти неф большого собора в Кентербери. Они достигли высокой белой стены без окон, через которую были видны верхушки других деревьев. В той стене имелись громадные бронзовые ворота, створки которых украшал узор из множества звезд.

Камаль постучал в ворота тяжелым дверным кольцом, формой напоминавшим лунный серп. Ворота распахнулись, и прибывших мгновенно охватили шум и суета. Они очутились в просторном дворе вытянутой формы, окруженном крытой аркадой, такой же, как во дворце Акры. Двор заполняли норовистые лошади, чистота породы коих была очевидна, и улыбавшиеся люди в тюрбанах, шумно приветствовавшие Камаля и его отряд. Их изумление при виде Иден выглядело весьма комично. Но, если каждый из них и пялился на нее, словно никогда не видел женщину, взгляды их нельзя было назвать непочтительными и в них не было неприкрытой похоти, свойственной обычно франкским солдатам.

Камаль оставался бесстрастным. Он оставил своих друзей и, сделав знак Иден следовать за собой, важно прошествовал через сводчатую дверь под аркадой. Он шел так быстро, что Иден не успевала толком рассмотреть окружающую роскошную обстановку. Все вокруг переливалось красками — с преобладанием золотистого и небесно-синего, как грудка зимородка. Стены были выложены изразцами, любой дверной проем разукрашен так, словно двери вели в рай. Бесчисленные фонтаны оживляли каждый великолепный дворик или сад, не говоря уж о сотнях птиц с ярчайшим разноцветным оперением, которые щебетали на каждом дереве.

Наконец они вступили в огороженный стеной садик неописуемой красоты, и Иден поняла, что они достигли сердцевины этого великолепия.

Запахи и краски обрушились на нее водопадом синего, зеленого и фиолетового, но в то же время она почувствовала некий порядок в окружающем хаосе цветов и листьев, фонтанов и пернатых созданий, некую симметрию в нагромождении клумб и тропинок. Она последовала за Камалем мимо фонтана, высокие струи которого повеяли приятной прохладой, к небольшой беседке под фруктовыми деревьями в дальнем конце сада. Это была восьмиугольная площадка с низкими стенами, отделанными голубыми и зелеными изразцами, инкрустированными серебром. Несколько тонких деревянных столбов с черно-голубыми узорами поддерживали лазурный купол. Пол был устлан толстыми мягкими коврами, подушками и валиками тех же голубых, зеленых и фиолетовых оттенков, что усеивали цветочные клумбы.

В центре в полном одиночестве сидела женщина, игравшая на инструменте, похожем на лютню.

При их приближении женщина не подняла глаз. Скрестив ноги, она сидела на подушках, держа спину очень прямо и сосредоточенно склонив голову. Волна иссиня-черных волос с одной серебряной прядью скрывала ее лицо. Одеяние ее состояло из белой вышитой галабие тончайшего шелка и фиолетовой накидки, свободно ниспадавшей с плеч. Ее руки были очень тонкими и длинными, аккуратно закругленные ногти прикасались к двойным струнам без единого неверного звука. Кожа на руках была гладкой, темно-золотистой, а их тыльная сторона разрисована причудливыми узорами цвета сепии.

Камаль остановился в трех ярдах от нее и упал на колени, коснувшись земли лбом.

Иден, прямая и неподвижная, стояла чуть позади.

Чистые звуки падали в тишину вечера, словно камешки в спокойный бассейн. Мелодия отличалась от слышанных Иден раньше — гамма, казалось, не имела ни начала, ни конца, музыка словно кружила, спускаясь вниз и взлетая вверх, полная страстного стремления и неизбывной тоски. Слушая ее, невозможно было остаться равнодушной.

Когда все было кончено, женщина отложила инструмент и подняла голову. У нее было лицо идола, языческой богини, мистической святой. Черные волосы были отброшены назад, серебряная прядь с двух сторон обрамляла идеальный овал золотой маски с глазами, блестевшими, как черный янтарь, подавляющими и притягивающими. Она приподняла пальцы одной руки. Камаль поднялся, согнулся в поклоне и заговорил. Изредка женщина задавала вопросы. Голос ее был низким и сладкозвучным, с чуть заметной хрипотцой. Иден уловила имя ибн Зайдуна и заметила проблеск интереса на овальной маске. После короткого доклада Камаль был отпущен, получив напоследок какие-то приказания, коим он выразил полное повиновение низким поклоном. Перед тем как покинуть зал, он еще раз припал к земле у ее ног.

— Eh bien, mon enfant[13], — неожиданно произнесла женщина с почти безукоризненным выговором уроженки южной Франции. — Позвольте узнать, кто вы и откуда.

У Иден словно камень с души упал. Если женщина француженка, все, без сомнения, будет хорошо. Ничего не утаивая, она поспешно рассказала о своем доме, затем историю своего поиска и пленения, подчеркнув свою близость к Беренгарии.

— А сейчас, — церемонно закончила она, — когда я поведала вам о себе, леди… не соизволите ли вы сделать то же самое?

Серповидные брови приподнялись в легком удивлении. Камаль допустил оплошность.

— Меня зовут Аль-Хатун… Госпожа Луны, — объявила она с утонченной гордостью. — Мне выпала честь быть главной наложницей могучего султана Юсуфа Ибн Аюба, Салах-эд-Дина. В его отсутствие я правлю этим дворцом. И я мать его первого сына, эмира Аль-Афдала.

Наложница Саладина! И столь горделивая! Да и Камаль, командир вооруженного отряда, распростерся перед ней ниц! Ясно, что подобная сожительница не чета банным наложницам императора Кипра. Иден подумала о Прекрасной Розамунде, любовнице последнего короля Генри, которую, как гласила молва, отравила Элеонора в своем загородном замке в Вудстоке. Но та была лишь слабым, несчастным, бессловесным созданием… тогда как эта увенчана сиянием своего могущества.

— Отчего меня доставили к вам? — спросила она, сохраняя любезный тон, но уже с ноткой признания равенства меж ними.

Аль-Хатун просияла довольной улыбкой. Губы ее, полные и прекрасно очерченные, выкрашены были в темно-малиновый цвет.

— Оттого что Камалю была известна моя нужда в рабыне из франков, — сказала она с добродушной снисходительностью.

— Рабыня? — непроизвольно выкрикнула Иден. — Нет!

— Ваши обязанности будут необременительны, — продолжала наложница султана, словно не услышав восклицания Иден. — Это весьма кстати, что вы знатного рода и занимаете высокое положение. Именно это я и желала видеть в женщине, коей предстоит обучать моего младшего сына, Эль-Кадила, вашему языку и обычаям. Мой господин Юсуф желает, чтобы мусульмане и христиане лучше понимали друг друга на земле, оказавшейся в их совместном владении. Только так сможем мы положить конец нашим раздорам.

Иден, сраженная этим откровением, позабыла о себе.

— Вы способны говорить так, — задумчиво молвила она, — после того, что случилось в Акре? И не желаете, в отмщение, смерти каждому франку в пределах Сирии?

Аль-Хатун глубоко вздохнула, взгляд ее блуждал где-то далеко.

— Я думаю то же, что и мой господин Юсуф… об этом деле, равно как и обо всех других, — мягко ответила она, и гордость в ее голосе сменилась грустью. — В истории нашей земли было слишком много кровавых страниц. И я знаю, как, верно, и вы, что не вся пролитая кровь была кровью ислама.

Иден не могла решить, чувствовать ли ей восхищение или осуждать подобное заключение. Она попробовала вообразить Ричарда Плантагенета, говорящего так, если бы Саладин умертвил три тысячи английских пленных.

— Я благодарю за честь, которую вы мне оказываете, желая доверить своего сына, — произнесла она, в душе сопровождая молитвой каждое слово, — однако я вынуждена просить вас… во имя вашей любви и преданности султану… предоставить мне свободу продолжить мое путешествие. Мой долг зовет меня к мужу, которого султан обещал освободить… и доселе не освободил. Даже среди христиан известно, что Саладин не нарушает данного слова. Ведь вы не помешаете ему сдержать клятву?

Аль-Хатун улыбнулась своей безмятежной улыбкой. Она бросила подушку к ногам Иден и предложила ей сесть.

Иден предпочла бы отказаться, чувствуя, что церемонное обхождение с высоты ее полного роста дает ей легкое преимущество во время этого любезного поединка. Но ей не хотелось показаться невежливой, и она опустилась на пол, стараясь держать спину как можно прямее.

— Если султан обещал, ваш господин будет освобожден, — заверил ее хрипловатый голос. — Если он еще жив.

— Но как я узнаю об этом, если теперь я пленница в Дамаске? — вырвался у Иден отчаянный крик.

Овальная маска осталась невозмутимой.

— Вы не узнаете. Впрочем, возможно, если я буду довольна вами, со временем это станет известно. У меня много возможностей узнавать необходимое.

Отчаяние росло. Оставалось только умолять.

— Вы же женщина… любящая и любимая. Неужели в вашем сердце не найдется участия к себе подобной? я не могу, я не должна здесь оставаться!

Аль-Хатун наклонилась к ней поближе, тяжелые зачерненные веки опустились.

— Неужели вы так любите своего мужа?

Иден не почувствовала подвоха. Она покраснела и пробормотала:

— Госпожа… я не видела его уже два долгих года.

Ясно было, что не этот ответ ей следовало дать. Почему она не сказала простое и сердечное «да»? Но было уже слишком поздно.

— Тогда вы без особого труда сможете подождать еще немного, — сказала Аль-Хатун с мягкой улыбкой. — Возможно, я сумею устроить, чтобы сюда доставили вашего господина. Здесь, в Дамаске, вы смогли бы начать новую жизнь… если бы в один прекрасный день захотели это сделать.

— Я не хочу этого! И никогда не захочу! — закричала Иден, потеряв самообладание. — У меня лишь одно желание — покинуть Дамаск. Отправиться домой вместе со Стефаном в наше владение в Англии. Разве вы не можете это понять?

— Я очень хорошо понимаю. — Голос был холодным. — Но для меня все это не важно. Вы останетесь здесь и будете учить моего сына. Я не даю вам выбора.

Иден поняла, что проиграла. Мысли метались в ее голове, подобно испуганным птичкам, пойманным в каменный мешок.

— Хорошо, — устало произнесла она, покорно склоняя голову.

Сопротивление, как она уже знала, наверняка приведет к тому, что она окажется взаперти, и уж тогда-то ей никогда не удастся покинуть Дамаск. Если же она сделает вид, что смирилась, и станет добросовестно исполнять порученное дело, ей, возможно, будет предоставлена некоторая свобода. Ведь даже рабу время от времени разрешается покидать дворец. И когда наступит такой день, она сбежит. Конечно, может статься, что будет уже поздно искать Стефана, но лучше выбрать этот путь, чем вместе закончить свои дни в прекрасном и чужом Дамаске, вдалеке от нескольких акров собственной земли.

— Будет так, как вы велите, — печально сказала она Аль-Хатун. — Я стану учить вашего сына со всем усердием, на которое способна.

Она дала обет, что и сама будет прилежно учиться арабскому языку. Она ненавидела свою беспомощность, которую теперь испытывала.

— И еще одно, — сказала Аль-Хатун, подводя итог. — Вам тоже нужно кое-что узнать… о вере ислама. Мой долг позаботиться о вашем обращении. Во дворце Саладина не может жить христианка.

— Этого никогда не будет, госпожа. — Иден взглянула ей прямо в глаза. — Вы вольны распоряжаться моим телом, это правда… но вам не завладеть моей бессмертной душой. Она отдана Христу и всегда будет принадлежать ему.

Полукруглая улыбка возникла снова:

— Мы увидим. Я пришлю вам наставника.

Она потянула шелковую кисточку, свисавшую с одного из деревянных столбов, и послышался тонкий мелодичный перезвон серебряных колокольчиков, подвешенных в центре голубого купола.

В тот же миг появилась стайка служанок в полупрозрачных галабие и с тонкими покрывалами на нижней части лица. Наблюдая их шумное приближение, Иден задавалась вопросом, почему сама госпожа не носит вуали. Из-за своего бесстыдства… или потому, что могущество ставит ее несравнимо выше любого стыда?

По мановению пальца смуглые девушки умолкли и почтительно выслушали распоряжения. После чего, улыбаясь и чирикая, увели Иден прочь. Вспоминая Ксанф, она бессознательно улыбалась им в ответ. Не было нужды понимать их беспрестанную болтовню — слова не нужны, чтобы поведать про еду, убежище или смену костюма. Без сомнения, ее розовое с зеленым платье сослужило отличную службу, но теперь сильно протерлось и нуждалось в чистке и починке.

Она выбрала из предложенных туалетов серо-синюю галабие, решительно отвергнув прилагаемое маленькое покрывало для лица, ибо была уверена, что не вынесет раздражающего прикосновения газа к носу и рту. Как выяснилось, спать ей предстояло в занавешенном закутке в большой общей спальне, где помимо нее размещалось еще около двадцати девушек. Ей не удалось понять, были это другие наложницы Саладина или просто домашние рабыни. Что до ее собственного положения во дворце, то время покажет. Но она не думала, что жизнь ее будет совсем уж безрадостной во время пребывания в этой прекрасной тюрьме.

Младший сын Аль-Хатун оказался серьезным двенадцатилетним мальчуганом с такой же темно-золотистой кожей, как у матери, и тонким задумчивым лицом. Он был высоким, хрупкого сложения и отнюдь не казался сильным, но речь его все время сопровождалась энергичными жестами, как будто его тело было лишь механизмом, приводимым в движение неугомонным и любознательным умом. Когда они повстречались в увешанной картами, заставленной драгоценными книгами и манускриптами комнате, он приветствовал Иден с осторожной любезностью, за которой скрывалось жгучее любопытство.

Заранее подготовив короткую речь, он обратился к своей наставнице:

— Ученая госпожа, я счастлив познавать ваш язык. Моя мать говорит, что мы можем обсуждать все, что относится к вашей стране… но запрещается вести со мной разговоры о христианской вере.

Иден торжественно поблагодарила его за приветствие. Она намеревалась вести свои уроки по примеру того, как однажды в Хоукхесте учила французскому языку одного из детей, говоривших на саксонском наречии. Тот ребенок был хорошо развит — младший сын мельника, желавший оставить насиженные места и заняться торговлей в городе. Иден убедила его, что добиться успеха в жизни можно гораздо быстрее, зная язык, который всегда может пригодиться. Эль-Кадил был в ином положении, но один смышленый и жаждущий знаний ребенок ничем не хуже другого. В первом случае ее методы принесли хорошие плоды, и теперь она уже обладала необходимым опытом.

Усевшись вместе с ним на покрытый коврами пол, она начала называть по-норманнски различные предметы, находившиеся в комнате. Как и в большинстве покоев дворца, здесь почти не было деревянной мебели. Например, не было стола, но вместо него имелись две маленькие раскладные доски для письма, высоту которых можно было регулировать по желанию писца. Иден нашла очень приятным проводить большую часть времени сидя на земле, хотя в продуваемых насквозь домах и замках родной Англии это было бы немыслимо.

После того как они исчерпали названия мебели, драпировок на стенах, богатых ковров и подушек, свитков пергамента, карт и замечательных рисованных миниатюр, хранившихся в маленьком сундучке, они принялись называть каждый из цветов целой коллекции всевозможных чернил, которыми Эль-Кадил старательно рисовал собственную разноцветную карту Дамаска. Иден была очарована чистотой и яркостью цветов. Она много раз видела и неоднократно пользовалась черными чернилами, а также зелеными и иногда красными. Но никогда — лазурными, сапфировыми, фиолетовыми, шафрановыми или цвета цикламена, которыми мальчик рисовал с такой легкостью.

Эль-Кадил взял один из маленьких стеклянных пузырьков сочного оливково-зеленого цвета с золотым оттенком.

— Этот… твои глаза! — робко улыбнулся он с явным восхищением. — Здесь… черные глаза… коричневые… нет зеленых!

Затем произнес несколько слов по-арабски, которые, как она посчитала, означали комплименты.

— Не могу ли я помочь, госпожа Иден? Он говорит, что ваш взгляд напоминает красоту зеленой листвы над водопадом. Неплохое определение для его лет.

Она с удивлением обернулась на мужской голос, говоривший на чистом французском. Улыбавшийся молодой мужчина стоял прислонившись к стенке сводчатого дверного проема. Он был среднего роста, в ярких пурпурно-синих одеждах и пышном тюрбане из золотистой ткани. Кожа его была очень смуглой и цветом напоминала тутовые ягоды. Лицо было подвижным и чувственным, но в нем не хватало значительности и силы.

— Прошу простить меня. — Он прошел в комнату и приветствовал ее по-восточному, с особой тонкой фацией. — Я Аль-Акхис, советник и переводчик достойной Аль-Хатун. Я не говорю на вашем языке так хорошо, как хотел бы, но если вам понадобится переводчик на первое время занятий с вашим учеником…

Она заметила, что его взгляд такой же открытый и дружелюбный, как у мальчика. Ей было неудобно сидеть перед ним, так она вряд ли могла ответить на его поклон.

— Благодарю. Приятно слышать знакомую речь, тем более что произношение ваше безукоризненно, — почти без лести сказала она. — Но мальчик быстро учится, да и уроки у нас несложные. Думаю, мы быстро продвинемся, не прибегая к вашей помощи.

Она заколебалась. Не хотелось отказывать ему. Приятно было поговорить по-французски после беспрестанной трескотни в общей спальне. Великолепное облачение указывало на его высокое положение во дворце, и он, по-видимому, был дружески к ней расположен, но что-то в его откровенно восхищенном взгляде нарушало ее спокойствие и мешало продолжать урок.

— Может статься, — тактично добавила она, — что позднее, когда мы дойдем до более сложных вещей, чем название предметов и действий, я могла бы прибегнуть к вашей помощи.

Его улыбка была белозубой и привлекательной. Стремление помочь ей не вызывало сомнений.

— Надеюсь, вы так и поступите. Однако существует другая причина, по которой мы будем чаще встречаться. Я должен объяснить. Милостивая Госпожа Луны распорядилась, чтобы, когда позволят другие обязанности, я посвящал вас в основы веры ислама. Мне доставит это величайшую радость.

— Без сомнения. — Дружелюбие Иден как рукой сняло. — Но я уже объяснила вашей хозяйке, что подобное обучение не для меня.

Аль-Акхис, похоже, не смутился. Он улыбнулся так, как улыбаются ребенку, который шалит.

— Аль-Хатун приказала, — мягко заключил он. — Нагие дело повиноваться.

— Моя хозяйка не потаскушка у султана, а королева Англии! — Иден не стеснялась в выражениях. — Можете говорить сколько угодно — все ваши слова унесет ветер. Я не отрекусь от Христа, в коем мое утешение и сила.

— Слова будут не моими, но Аллаха, — с неизменной любезностью ответил советник. Он приглашающе кивнул Эль-Кадилу, с интересом наблюдавшему за их разговором. — Камаль оседлал для молодого господина лошадь на конюшнях. Вы позволите ему закончить урок?

— Похоже, я не имею возможности отказать, — ледяным тоном ответила Иден.

Бросив обеспокоенный взгляд на ее застывшее лицо, Эль-Кадил отправился искать свою лошадь, а смазливый араб с упреком улыбнулся:

— Не следует смущать ученика своим гневом. Он настроен любить и понимать вас.

В словах его был здравый смысл.

— Для меня не важно любит он меня или нет, — ответила она, покривив душой, ибо Эль-Кадил был симпатичным мальчиком, а ей нравилось общаться с детьми при отсутствии собственных.

Не сделав лишнего движения, Аль-Акхис без приглашения опустился на освобожденное мальчиком место напротив Иден. Он уселся на ковре, скрестив ноги и выпрямив спину — по обычаю своего народа. Затем, запустив руку за пазуху, извлек маленькую, украшенную драгоценными каменьями шкатулку, почти закрывшую ладонь его руки. И протянул ее Иден.

Слегка обеспокоенная и смущенная собственной несдержанностью, Иден вопросительно взглянула на него.

— Что это?

— Возьмите.

Заинтересованная, несмотря на досаду, она взяла коробочку. Вещица была сделана из мягкой кожи неизменного синего цвета с тиснеными золотыми листьями и заключена в оправу из чистого золота очень тонкой работы, поражавшей взор так же, как и осязание. С одной стороны был вставлен крошечный ключик. Она дотронулась до него и отдернула руку, терзаемая сомнениями.

На себе она ощутила его взгляд, довольный и вызывающий.

— Откройте. Это — ваше.

Она повернула ключик и откинула крышку коробочки.

Но это оказалась не шкатулка, а книжка — бесценная, чудесно выполненная копия обращения Аллаха к его пророку Магомету… священная книга ислама, Коран.

— Работа весьма искусна, — произнесла она, игнорируя содержание подарка. Внутреннее чутье подсказывало, что он подготовил ей ловушку. — Меня приводит в отчаяние невозможность принять столь драгоценный дар, — твердо сказала она, возвращая ему книжечку.

Натянуто улыбнувшись, он не пошевелил и пальцем.

— То, что однажды подарено, не может быть возвращено. У нас это величайшее оскорбление. — Карие глаза посмотрели на нее с грустью. — Мы знаем друг друга всего час. За это время я обратился к вам с приятными словами и сделал маленький подарок. Почему же, о женщина с глазами зелеными, как листва, омытая струями водопада, вы хотите отплатить мне оскорблением?

Не дожидаясь ее ответа, он изменил позу, поудобнее устроившись среди подушек и облокотившись на полосатый валик. Томный и самоуверенный, он приготовился выслушать ее.

Иден не могла позволить выставить себя глупой.

— Это драгоценный подарок, — серьезно ответила она, — и если уж мне придется сохранить его, то я буду ценить его красоту, ибо не могу в равной степени оценить заключенное в нем послание.

Последовала еще одна улыбка.

— Достаточно. Начало положено, — промолвил он. Вопрос был исчерпан. Она заключила, что сейчас он не станет более добиваться ее подчинения.

— Как вышло, что вы говорите на моем языке? — спросила она, убедившись, что он не собирается уходить.

В награду она заработала искорку интереса в его глазах, которые, казалось, способны были лишь созерцать ее как некое публичное зрелище.

— Два года я не мог говорить ни на каком другом, — печально сообщил он. — Я был пленником франков, пока два года назад сам султан не внес за меня выкуп.

— Он, должно быть, высоко ценит ваши таланты.

Аль-Акхис неопределенно качнул головой, но ничего не добавил.

— Где вам пришлось быть в плену?

— В городе, называемом Тир. Может быть, слышали о таком? Я был пленником маркиза Монферратского.

Удивленный крик Иден можно было вполне назвать криком радости — случайные слова принесли ощущение чего-то знакомого в чужую, враждебную атмосферу.

— Меня захватили вскоре после того, как я покинула владения маркиза, — сообщила она. И затем добавила с горечью и гневом: — Камаль убил его людей.

Аль-Акхис нахмурился.

— Я не знал этого, — сказал он с неподдельным огорчением. — Мне очень жаль.

Сердиться на него было невозможно. К тому же, сам он, похоже, не был солдатом, скорее, кем-то вроде управляющего.

— Если Конрад Монферратский ваш друг, госпожа, то вам повезло. Он сильный человек и со временем, возможно, станет великим.

— Но он ваш враг, не так ли? — спросила она, удивленная его похвалой маркизу.

Он пожал плечами:

— У меня было время научиться уважать его. Он хорошо обращался со мной. Мы стали друзьями… насколько это было возможно. Мы вместе играли в шахматы. Я понемногу учил его арабскому. Он хороший солдат и храбрый командир, но при возможности он предпочел бы развивать на своих землях торговлю, а не заливать их кровью. Мой повелитель, Салах-эд-Дин, был приятно поражен тем, что я рассказал ему.

— Настолько, что он готов теперь заключать с маркизом договоры за спиной остальных христианских вождей, — задумчиво проговорила Иден. — Я тоже восхищаюсь маркизом, но надеюсь, что он останется на стороне христиан.

Аль-Акхис не смог скрыть удивления.

— Неужели об этих договорах стало известно? Конраду непременно следовало проявлять большую осторожность.

— В лагере христиан многие уже зовут его предателем, — согласилась она.

— Но он ведь не предатель? — Он внимательно наблюдал за ней.

— Нет. Я не думаю, — медленно проговорила она. — Но вы знаете его лучше.

— Тогда он был полон честолюбивых помыслов. Он занял Тир. И удерживает его.

— Он и сейчас помышляет о большем.

С чувством, схожим с тоской по родине, она вспомнила о высокой, полной достоинства фигуре, бросающей вызов Львиному Сердцу.

— О короне Иерусалима, — спокойно подтвердил араб. — Но мы не собираемся позволить крестоносцам захватить город Иерусалим. А без этого корона всего лишь мираж, символ, не имеющий власти.

— Мы вернем Иерусалим, хотите вы этого или нет, можете быть уверены! — гордо заявила она, откинув голову.

Настороженность и любопытство сошли с его лица, сменившись былым ленивым удовольствием.

— Вы не должны более беспокоиться о подобных вещах. Дальнейшая ваша жизнь будет протекать в Дамаске, куда не доходят отзвуки отдаленной борьбы. И жизнь эта будет лучше, чем вы ожидаете, — добавил он, увидев ее помрачневшее Лицо.

— Жизнь рабыни? Каким же образом? — яростно воскликнула она. — Я правила в своих владениях в Англии так же, как Аль-Хатун в своем дворце!

— Вы должны учиться забывать прошлое — оно осталось позади, и к нему нет возврата. Для вас лучше попытаться принять настоящее, — сказал он с глубокой серьезностью. — Раб во дворце Аль-Хатун нечто совсем иное, чем раб во владениях Ричарда Английского. Здесь рабы могут обрести славу и огромное богатство. Многие наши почитаемые ученые — рабы, равно как и философы, летописцы, инженеры. Сама госпожа Аль-Хатун, с позволения сказать, рабыня. Дети рабов обучаются вместе с детьми свободных людей — это один из особо ценимых нами принципов. Так обеспечивается полноценность расы, ибо новая кровь рождает новые идеи…

При этих словах его глаза оценивающе окинули ее взглядом с ног до головы так неторопливо и так интимно, словно он провел своими тонкими чувствительными пальцами по ее телу. Она слегка вздрогнула, но не от чувства отвращения.

— Если вам придется выйти замуж в Дамаске… — начал он.

— Разве вам не рассказали? У меня есть муж, — прервала его Иден.

— О да, это… мне это известно. — Он вздохнул. Как заставить ее понять? — Слуга ислама не имеет ни прав, ни обязанностей вне ислама, — пояснил он с мягкой настойчивостью. — Здесь заключенный христианским священником брак теряет свою силу. По велению Аль-Хатун вы можете выйти замуж за того, за кого она скажет.

Пронизывающий холод сковал ее. Итак, она была права, чувствуя, что ее ожидает более ужасная тюрьма, чем окружавшие белые стены и шелковые занавески. Они собираются не просто удерживать ее в своей власти, но использовать по своему желанию, подвергая опасности ее душу. Мало этого, они попытаются заполучить душу и развратить ее ересью ислама.

Последнего она не боялась. Верность Христу была для нее столь же несомненна, как ранее ее долг перед Хоукхестом или собственным отцом. Велеречивый советник не смог бы ничего изменить, к каким бы аргументам он ни прибегал. Дух ее был тверд в Христовой вере.

Но не телесная оболочка… Что если они и вправду соединят ее каким-нибудь языческим обрядом с похотливым сарацином? Какой станет тогда ее жизнь?

Она ощутила растущую панику и подавила желание закричать, выбежать из комнаты, попытаться, наперекор всем преградам и опасностям, убежать из захлопнувшейся ловушки.

Аль-Акхис, догадавшись, что она должна была чувствовать, внутренне аплодировал спокойствию, с которым она ответила ему после небольшой паузы:

— Было очень любезно с вашей стороны, сэр, прояснить для меня ситуацию, в которой я оказалась. Возможно, есть еще что-то, о чем мне следует знать? Я не люблю неожиданностей. — На мгновение она замялась. — Например, предстоит ли мне жить взаперти? Находится ли раб на положении пленника… или на положении прислуги для черной работы, как у меня дома в Англии?

На каждом шагу она упоминала о своем высоком положении — это могло дать ей какие-нибудь неизвестные привилегии, которые впоследствии можно было обратить себе на пользу.

Аль-Акхис улыбнулся, прекрасно поняв ее:

— Сейчас вы и рабыня, и пленница… дай вам возможность, и вы несомненно попытаетесь сбежать, хоть это и полнейшее безрассудство.

— Тогда я навсегда останусь пленницей, — заметила она.

— Может, и нет, — мягко сказал он. — Скоро вы поймете, что покинуть без надзора дворец или город для вас невозможно. Все ворота и стены охраняются, ведь в Дамаске собраны главные сокровища султана. Страже дадут ваше описание, а женщину с такой внешностью легко опознать. Но наступит день, скорее, чем вы думаете, — добавил он с ослепительной улыбкой, — и вам не захочется уже убегать. Все возможно. Ну а тогда…

— Тогда, — перебила она, — я буду уже не пленницей, а просто рабыней!

Он покачал головой в притворном отчаянии от ее сарказма и поднялся на ноги плавным, рассчитанным движением, как видно, привычным для него.

— Вы, госпожа Иден, наставница сына моей хозяйки и, в силу этого, высоко чтимая нами.

Он стоял перед ней, касаясь ее плеча своими великолепными одеждами, грациозно положив одну руку на усеянную драгоценными камнями рукоятку кинжала на поясе. Другой рукой он дотронулся до ее волос, так нежно, что она почти не почувствовала этого.

— Я вновь навещу вас завтра, после вечерней молитвы, — сообщил он ей.

И хотя он был исключительно добр к ней, Иден поняла, что опасается его прихода.

Весь следующий день она посвятила своему маленькому подопечному, стараясь оправдать его расположение и обрести его дружбу. Эль-Кадил настоятельно предлагал посмотреть его нового скакуна, которого он намеревался назвать Франчжик в ее честь. К своему удовольствию, она обнаружила, что небольшой конь находился в том же стойле, что и Балан, и, таким образом, она получила возможность показать мальчику своего любимца. Эль-Кадил тут же предложил оседлать обоих коней и отправиться вместе на соколиную охоту.

Позднее, когда они скакали по холмам с ястребами в колпачках на запястьях и небольшим эскортом дворцовой стражи за спиной, чувствительный мальчик, с грустью замечая слезы в ее зеленых глазах, следивших за свободным полетом птиц, не раз спрашивал себя, правильно ли он поступил, пригласив ее на охоту.

— Это не… настоящая свобода. Ястреб… летать дворец… чтобы есть.

Его карие глаза тревожно разглядывали ее.

Она попыталась улыбнуться, хотя сердце ее сжималось от боли.

— Нет, это не настоящая свобода, — признала она, видя его стремление утешить ее.

Но дворцовые ястребы были приручены и всегда возвращались к приманке, и, хотя с ней не могло произойти подобного, некий здравый смысл подсказывал ей, что, сумей она каким-то образом сбежать, ей не удастся найти еды и убежища в этих горах и она окажется беспомощной и беззащитной, подобно жертве хищного ястреба.

Однако вечером она получила намек на то, какой может быть дамасская приманка.

Вернувшись во дворец, Иден узнала, что ей отведена особая комната рядом с библиотекой, где ей предстояло давать уроки Эль-Кадилу. Все ее пожитки, взятые из седельной сумки Балана, были уложены в стенном шкафу и в сундучке из сандалового дерева — единственном предмете обстановки помимо матраса, служившего сарацинам постелью, и обычного нагромождения подушек и мягких ковров. В комнате преобладал цвет розового дерева, как в немногочисленной обстановке, так и в драпировках на стенах. Двери не было, только тяжелый гобелен в высоком стрельчатом проеме, а одна стена представляла собой ряд занавешенных окон, выходивших на милый дворик с двумя фонтанами и множеством ярких цветов. И хотя Иден теперь получила возможность отдохнуть от глупого хихиканья девушек-рабынь, она не смогла сдержать горького смеха при виде своего нового обиталища.

Нет двери. Можно ли найти более странную тюрьму? Или подобное удобство в другом жилом покое дворца? Она чувствовала иронию судьбы и долго сидела, глядя в стену, погруженная в грустные размышления и не в силах искать утешение в молитве. Она легла и закрыла глаза, надеясь, что сон уменьшит день.

А затем, верный своему слову, неслышной поступью пришел Аль-Акхис. Откинув гобелен, будто в собственной спальне, он приблизился и остановился рядом, скользя взглядом по ее телу, почти уже скованному сном на мягком удобном ложе.

Он был весь в белом и казался окруженным золотистым сиянием, а темные волосы, выбивавшиеся из-под тюрбана, курчавились вокруг смуглого лица.

— Я приказал принести закусок, — мягко проговорил он. — Мне сказали, что вы ничего не ели.

— Я не хочу есть, — отрывисто ответила она, сожалея, что он застал ее лежащей.

— Конечно, как вам будет угодно.

По-видимому, его даже устраивало, что она отказалась от еды. Появившемуся слуге было приказано унести все, кроме высокого кувшина с благоухавшим гранатовым соком и подноса с маленькими темными драже.

— По крайней мере от этого вы не откажетесь.

Он опустился рядом с ней на колени, и она почти бессознательно взяла то, что он предлагал. Ей хотелось только, чтобы он поскорее ушел. Шуршание его одежды казалось неестественно громким, и она даже слышала собственное прерывистое дыхание. До сих пор, однако, она не понимала, чем вызван ее страх перед ним. В его волнообразных неторопливых движениях не было угрозы, а мягкий голос выражал лишь вежливую озабоченность. Тем не менее его присутствие было неприятно ей.

С легким стоном она откинулась на подушки, закрыв глаза, чтобы как-то отгородиться от него.

— Вы нездоровы, — забеспокоился ее посетитель.

— Просто голова болит немного. Может, если попытаться уснуть… — Солгать удалось легко, хотя, по правде сказать, она действительно ощущала непривычную тяжесть в висках.

— Выпейте это, — проворковал он. — И вам станет лучше. И отведайте эти маленькие сладости — в них большая польза.

Он поднес чашку к ее губам, и, дабы не допустить, чтобы с ней обращались как с ребенком, она вынуждена была забрать чашку и выпить. При этом руки их соприкоснулись, и она тихонько ахнула, будто обжегшись.

Если он и услышал негромкий звук, то виду не подал. Спокойным тоном он заговорил об Эль-Кадиле, превознося умение мальчика рисовать чернилами, его необычайную чувствительность к окружающему, любовь к лошадям и животным вообще. Он поведал, как гордится им Аль-Хатун, и о ее надежде, что младший и, возможно, последний сын султана будет избавлен от необходимости разделить судьбу своих братьев, сражающихся с врагами бок о бок с отцом.

Аль-Акхис, кажется, не нуждался в ее ответах, так что постепенно складка меж ее бровей разгладилась и она разрешила себе расслабиться. Пригубив немного бесподобного гранатового сока, она заела его двумя маленькими удлиненными конфетками с резким привкусом некой едкой травы, ей неизвестной. Пытаясь определить природу привкуса, она съела еще несколько. Вскоре Иден неожиданно поняла, что добавляет собственные замечания к тонким суждениям араба о ребенке и даже смеется его рассказу о том, как Эль-Кадил поскакал однажды на подмогу Саладину, желая быть таким же воином, как его старшие братья.

Время шло. Больше она уже не хотела, чтобы он уходил.

Она лежала откинувшись, в приятном полузабытьи, ее не принуждали ни разговаривать, ни даже слушать, но она попеременно делала и то и другое, перемещаясь в бесконечном пространстве между сном и реальностью. И все время она слышала его приглушенное бормотание, словно откатывавшиеся волны воображаемого прибоя, который так сладко покачивал ее. А потом они будто и вправду оказались в еле дрейфующей лодке: они уплывали в открытое море, лежа на дне лодки, на мягком шелке; руки его медленно скользили по ее телу, словно морская вода вдоль борта — лаская, убаюкивая… и все же не давая уснуть.

Она позволила сладостному, беспрестанному движению увлечь себя, сознавая блаженную невесомость своего тела и в то же время ощущая прикосновение его рук, так, словно тело ее само стремилось незамедлительно ответить на призыв к чувственному наслаждению.

Неуловимое движение у основания горла вернуло Иден к реальности. Крошечная искра прожгла ее насквозь, проникнув до низа живота. Чуть приоткрыв глаза, она взглянула вниз и увидела, что грудь ее обнажена, — он развязал тесемки рубашки, раскрыл ее спереди и теперь поднимал темноволосую голову от обнаженной груди, к которой он прижимался губами. Аль-Акхис заметил осознание, мелькнувшее в зеленых глазах, которое вот-вот могло смениться испугом. Он откинулся назад и встал на колени рядом с ней.

— Нет причин бояться меня, Иден, — спокойно произнес он, хотя голос его дрожал от желания. — Я никогда не беру у женщины то, чего она не готова с радостью отдать.

Он протянул руку и прикрыл ее грудь.

— Сим я клянусь тебе, и ты вспомнишь эту клятву в свое время… Я не сделаю тебе ничего такого, чего бы ты сама не захотела.

С этими словами он поднялся и вышел, беззвучно скользнув по устланному коврами деревянному полу.

Последним ее ощущением было странное, болезненное отторжение, когда сознание вновь отступило в чертоги сна, и она продолжила свое плавание по безграничному, мягко движущемуся океану.

Она спала так, как спала только в детстве, и пробудилась в необъяснимо приподнятом настроении. Попытавшись вспомнить события предыдущего вечера, она не сумела определить, что было сном и что явью.

При их следующей встрече Аль-Акхис не предлагал свои услуги. В его серьезной и сдержанной манере не было ни малейшего намека на какую-то близость между ними. Он лишь поинтересовался с безупречной заботливостью, не прекратилась ли ее головная боль. Поскольку они встретились в присутствии Эль-Кадила, Иден не могла развеять одолевавшие ее сомнения… а позже, когда они остались вдвоем, переводчик держался так сухо и отстраненно, что она посчитала происшедшее между ними плодом своих греховных фантазий.

Тогда она обратилась к ежедневному суровому ритуалу молитвы и покаяния, дабы изгнать все нечистые помышления и целиком сосредоточиться на религии. В довершение к покаянию она, в отсутствие отца Бенедикта, сама решила убрать соблазнительно мягкий матрас и спать на жестком деревянном полу, надеясь таким образом предотвратить предательское поведение собственного тела. Но в первую же ночь она, к своему смущению, обнаружила, что ничем более не прикрытые кедровые доски пола издают густой смолистый запах. Он был соблазнительным и возбуждающим, а ей от всей души хотелось бы, чтобы оказалось иначе. По-видимому, нигде не было спасения от безбожной роскоши ислама.

Глава 13

ДАМАСК: АЛЬ-АКХИС

И вправду, после всех перенесенных испытаний для Иден не было возможности избежать этой роскоши. По мере того как дни сменялись неделями, она убеждалась, что прекрасный, дремлющий Дамаск был самым сибаритским городом на земле. Гордо именовавшийся его одурманенными обитателями Садом Мира и Невестой Земли, город считался сердцем мирского ислама, равно как Мекка считалась святым центром. Иден не могла не оценить его достоинств во время своих верховых прогулок среди тенистых рощ и изысканных дворцов, вдоль лабиринтов рынков, которые разрослись вокруг старой римской дороги, протянувшейся от восточных ворот к западным и известной под названием Прямой Улицы. Красота города была подобна красоте маленького драгоценного Корана, подаренного ей Аль-Акхисом… тончайшей работы оправа для всего лучшего в Султанате.

Прогулки ее были частыми, ибо Эль-Кадил был непоседливым мальчиком и постоянно искал новых ощущений за стенами дворца, предпочитая выезжать в компании Иден, которой он был рад показать обычаи и сокровища арабского мира в благодарность за ее учение. Аль-Хатун, со своей стороны, также все более претендовала на общество своей пленницы, ибо та оказалась для нее гораздо более подходящей компаньонкой, нежели легкомысленные восточные женщины. Госпожа Луны, как выяснилось, была значительно более энергичной, чем могло поначалу показаться, и занималась делами своего господина и любовника с поразительной преданностью — будь то в судах, на рынках, среди дворцовых музыкантов или астрономов в их чудесных обсерваториях.

Перейдя с 1174 года в руки Саладина, город стал процветающей столицей, делая громадные успехи в торговле, коммерции и культуре. Интерес султана к наукам, в особенности к медицине, к обучению своих подданных и разумному управлению своими землями привлек знающих и талантливых людей со всего Востока. В Дамаске они работали, гуляли и беседовали в атмосфере духовной свободы, которую невозможно было найти где-либо еще, а плоды подобного свободомыслия оказывали воздействие на весь просвещенный мир. Не в меньшей степени процветали художники, сочинители музыки и стихов, создатели миниатюр, которые доставляли свои поразительной тонкости работы из Индии и Персии. Что до производителей тканей, ковров, изразцов, строителей великолепных зданий — их всегда готовы были принять и не требовали от них публичного прославления Аллаха, которого они прославляли своим ремеслом. Так же было и с оружейниками, чьи душные маленькие лавочки навевали мучительные воспоминания о Хью из Винчестера и чьи искусные изделия могли бы вызвать слезы у него на глазах. Дамасский клинок — чудесная вещь, возможно, самая красивая в городе, где все должно было служить прославлению красоты.

Аль-Хатун заботилась о том, чтобы почаще появляться на улицах. Как и сам султан, она старалась быть доступной для всех — и для знати, и для черни. Иден невольно приходилось восхищаться ее ясными и логичными методами разрешения любой проблемы: будь то жалоба на правосудие от какого-нибудь торговца, который посчитал себя обманутым, или поиск подходящей работы для бедного крестьянина, потерявшего руку и не способного прокормить свою семью, голодавшую в горах.

И, проезжая верхом по открывавшему свои тайны городу, Иден с трудом могла поверить в то, что она рабыня.

Однажды, когда она ехала рысью рядом с занавешенными носилками Аль-Хатун, на глаза ей попалась группа закованных христиан, возводивших под палящим солнцем какое-то строение. Они были очень худыми, но жилистыми и работали без передышки. Заметив выражение ее лица, Аль-Хатун склонилась к ней, распространяя вокруг запах жасмина:

— Они не нуждаются в вашем сочувствии. Они получают достаточно еды и выполняют нужную работу, так что мы не несем расходов за то, что они бездельничают. Они пристраивают дополнительное помещение к лечебнице. Если впоследствии кого-нибудь из них поразит недуг, именно здесь о нем позаботятся как о любом мусульманине.

Иден промолчала. Она подумала о свободных людях у себя в Англии, которые ежедневно умирали в своих вонючих лачугах, не имея никакого ухода, кроме старой карги с ее травами. Немногие английские лечебницы содержались монахами, и чтобы попасть туда, требовались деньги.

Саладин построил две большие лечебницы в Дамаске, обе были открыты для всех, кто нуждался в медицинской помощи. Кроме них имелось не менее двадцати школ, некоторые из которых были светскими, а некоторые образовались из медресе старинных духовных школ. Способный ученик мог получать образование и не имея средств.

Для Иден все это было в новинку, однако она не сомневалась в правильности подобного подхода. Да и весь город, жизнь которого была отлично отлажена, казался совершенно новым миром, который вполне соответствовал представлениям мусульман о рае, оставшимся невольно в ее памяти из рассказов Аль-Акхиса.

«Откинувшись на мягких ложах… одетые в покровы чудесного зеленого шелка… украшенные серебряными браслетами… они не будут ведать ни палящего зноя, ни жгучего холода. Деревья раскинут над ними свою тень, и плоды будут свешиваться гроздьями».

Его сладостный, теплый голос обладал, как она заметила, свойством запечатлеваться в сознании без всякого принуждения. Он не старался поучать ее, ибо она не потерпела бы этого, однако она не запрещала ему читать великие письмена ислама, и многое из прочитанного было взято им из Корана. К тому же он занимался переводом священной книги на язык франков и часто нуждался в ее помощи, дабы найти подходящее слово или наиболее точное выражение. Она видела тонко сплетенную паутину — он и не пытался скрывать свои намерения. Но это не смущало ее — она не собиралась попадаться в его тенета.

Постепенно Иден все больше привыкала к своей довольно привольной жизни. Многое доставляло ей удовольствие, но уголок ее мозга всегда оставался закрытым для окружавшей роскоши и питался молитвами и неослабевавшим стремлением совершить побег, когда представится подходящий случай.

Однажды утром, когда она наблюдала за работой Эль-Кадила над описанием искусства верховой езды на простом, но вполне правильном французском, ее призвали в сине-зеленый сад Аль-Хатун.

Госпожа Луны отдыхала в своей тенистой беседке, но лежавшие рядом с ней перо, чернила и пергамент свидетельствовали о недавних трудах.

— Подойдите… сядьте рядом, госпожа Иден, — пригласила она, оказывая честь своей пленнице. Иден повиновалась, подогнув под себя ноги не хуже любого сирийца.

— Мой сын весьма преуспевает в языке. Я очень довольна вами как наставницей, — начала высокопоставленная наложница. — Кроме того, Аль-Акхис сообщил мне, что, хоть вы упрямо придерживаетесь вашей ошибочной веры, вы не выказываете неприятия ислама. По его наблюдениям, вы любознательны и обладаете незаурядным умом. Мой переводчик разбирается в людях. И я высоко ценю его мнение.

Она замолчала, словно ожидая ее ответного замечания. Не получив ответа, она продолжила более мягким тоном, чем обычно:

— У меня есть для вас известия. О вашем муже.

Оглушенная громким стуком собственного сердца, Иден ждала.

— Мне удалось узнать, что человек, которого вы разыскиваете, до сих пор, как вы и предполагали, пленник эмира Ибн Зайдуна.

— Ну а выкуп? — задохнулась Иден. Вся ее жизнь в Дамаске рассыпалась в прах, и она вновь осталась в том же состояний, что и в Акре, томимая ожиданием. Но следующие слова Аль-Хатун разбили последнюю надежду:

— Он лишен возможности быть выкупленным — эмир не желает расставаться с ним.

— Нет! Это невозможно! Он, конечно же, не мог так поступить!

— Он волен поступать как хочет. Это его пленник.

— Но договор… слово Саладина! — умоляюще воскликнула Иден.

Аль-Хатун отвечала медленно и спокойно, но с ужасной ноткой окончательного приговора:

— Вы не могли уже позабыть про Акру… вряд ли султан станет тревожить своего верноподданного вассала, заставляя вернуть трофей врагу, преступившему клятву. Нет. Это дело решенное. Оставьте бесполезные надежды. Ваш муж умер для вас.

Трофей! Мертвец! Вот как они рассматривают его! Возможно, они ждут от нее того же? Она не станет лить слезы перед этой гордой женщиной, но в душе она рыдала, проклиная Саладина, который не сдержал обещания, и еще сильнее проклиная Ричарда Английского, чья бесчеловечность была тому причиной.

— Но он не умер, он жив, — яростно прошептала она, когда смогла говорить, бросая вызов высокомерной наложнице. — А если он жив, то все же может сбежать… или получить спасение.

Аль-Хатун улыбнулась с явным сожалением:

— Если он сбежит, то будет пойман и убит, в этом нет сомнения. Или же умрет в горах. А кто может вызволить его из орлиного гнезда эмира? Уж не вы ли? Кто еще решится на это? Нет, Иден, даже думать об этом бессмысленно. Мы не отпустим вас. А со временем вы позабудете его. Здесь вам есть чем заняться, и я думаю, что последние недели вы не были несчастны.

Мгновение Иден ненавидела ее за горькую правду, заключенную в последних словах.

Хозяйка чертогов Саладина увидела, что теперь не время продолжать разговор о достоинствах своего управляющего.

Позже, озадачив свою неулыбчивую пленницу разбором огромной коллекции французского и германского серебра — занятие, от которого трудно отвлечься даже в расстроенных чувствах, — Госпожа Луны послала за своим самым ценным слугой.

Поняв, что им предстоит быть вдвоем, драгоман взял руку своей госпожи и поцеловал внутреннюю часть запястья, что являлось меж ними особой интимной лаской. Несколько лет назад, когда он впервые появился во дворце султана, взгляд ее упал на честолюбивого и привлекательного юношу. Он ответил взглядом на взгляд, не побоявшись бесчестия и смерти, которые ожидали любого, кто осмелится занять место Саладина в его отсутствие.

То, что произошло между ними, давно закончилось и было надежно скрыто только в тех двух сердцах, которые бились теперь в цветущем саду. Никто из них, однако, не оказался столь малодушен, чтобы делать вид, будто ничего не было, и они сохраняли друг к другу глубокое взаимное уважение.

Сейчас Аль-Акхис сидел на освободившемся месте Иден. Они пили вино, как старые друзья, и Аль-Хатун расспрашивала, сохраняет ли он свое былое намерение.

— Да, принцесса, — вздохнул он, — это должна быть именно она и никто другой. Ее холодная неприступность влечет меня с редкостной силой. Я очарован ее зелеными глазами и золотыми волосами… и духом, который силен и прекрасен.

— Так влюблен, — невинно промурлыкала Аль-Хатун, — и все еще не овладел ее телом. Как же это… вы, пленивший сердца стольких женщин?

Он с улыбкой перенес ее поддразнивание, чувствуя скрытую толику ревности, и был рад, ибо не забыл прошлое, к тому же она была прекраснейшей из женщин, за исключением еще одной.

— Она все еще хранит верность своему мужу, — с сожалением заметил он, — однако это не может длиться долго, поскольку противно женской природе.

— Да. И есть еще одно обстоятельство, о котором вы должны знать.

И она рассказала, как обстоят дела с мужем Иден.

Его глаза блеснули от удовольствия:

— Тогда и вправду это долго не продлится…

— Думаю, нет. Ухаживайте за ней, мой друг. Она получала наркотики?

— Гашиш. Один раз. Немного.

— Так дайте ей еще немного. Когда она думает о прошлом… и думает не только о своем муже, я почти уверена… она страдает. Как только она станет вашей, она перестанет страдать и будет хранить верность вам одному. Она будет очарована вашим телом… как другие до нее. — Взгляд ее потеплел от воспоминаний, но в нем не было приглашения. Сам же Аль-Акхис знал, что, какие бы мысли ни посещали ее во время одиноких мечтаний в потаенных уголках, она искренне желала ему успеха с леди Иден, как желала успеха во всем.

Собравшись наконец покинуть ее, он с благодарностью и почтением поцеловал подол ее галабие.

— Еще одно дело… — Легкое движение руки остановило его.

— Госпожа?

— Этот молодой маркиз Монферрат… в письмах моего господина много о нем говорится. Он уважает этого человека, но опасается, что тот сможет однажды представить угрозу для нас с объединенным Иерусалимом за плечами… если Аллах допустит такую трагедию.

Однажды господин сказал, что подобным людям следует умирать молодыми. Каково ваше мнение?

Голос ее звучал беззаботно, но глаза внимательно следили за ним.

Аль-Акхис медленно покачал головой.

— Нет, госпожа. Мой господин Юсуф так не поступает. Это не в его правилах.

Он не смог бы выразить ее улыбку.

— Нет, не в его, — мягко согласилась она. — Иногда мой повелитель Юсуф нуждается в других людях… с другими правилами…

Аль-Акхис молча стоял перед ней. Он знал ее и никогда не боялся, но сейчас начал беспокоиться.

— Я во всем следую примеру моего господина… и не могу поступать иначе, — сказал он со спокойной уверенностью. Затем поклонился, но не до земли, и покинул сад.

Эль-Кадил был в восторге. Ему вместе с Иден и несколькими избранными придворными предстояло посетить великолепный дворец, построенный Аль-Акхисом в предгорьях, на земле, подаренной султаном за успех его посольской миссии в Багдаде. Между халифом и султаном существовали некоторые спорные вопросы, и молодой Аль-Акхис проявил необычайную проницательность и деликатность в сглаживании весьма щекотливой ситуации. К тому же, несмотря на соблазнительные посулы земли и богатства в халифате, посланник сохранил преданность Салах-Эд-Дину. Подобная преданность была настоящим сокровищем и, раз уж не могла быть куплена, требовала вознаграждения. Поэтому великодушный султан вдвое увеличил предложенное халифом.

Маленькая яркая кавалькада двигалась по вьющейся вдоль городских предместий к подножию горной цепи дороге, минуя грязные серые жилища пастухов и крестьян и черные кожаные шатры кочевников. Время от времени им приходилось съезжать с пути, пропуская навьюченные караваны верблюдов.

— Этот идет из Самарканда с шелком и пряностями, — высказал свое суждение Эль-Кадил, бросая завистливые взгляды. — Как хотел бы я отправиться с ними назад. — Он хотел путешествовать по всему свету не меньше, чем стать великим воителем.

— Как вы распознаете, откуда он идет? — поинтересовалась Иден, для которой один караван походил на другой.

— По узорам на коврах, которыми покрывают спины верблюдов, — каждый народ вышивает свой узор. Я знаю многие, но еще не все. Наверное, в ваших землях тоже делают нечто подобное?

Иден криво усмехнулась.

— Увы, нет, — призналась она. — В Англии мы повесили бы подобную вещь на стену, чтобы все могли ею восхищаться. Наши лошади не имеют таких покрывал.

— Я слышал, что у вас знатные люди устилают полы в домах не коврами, а камышом, как простые крестьяне. Конечно же, это неправда?

— Правда, — коротко ответила она.

— Даже вы? Даже в вашем замке Хоукхест?

— Даже так.

Мальчик умолк, но она чувствовала на себе его сочувственный взгляд.

Он был прав. Нельзя было отрицать, что варварами были франки, — по многим причинам. Она почувствовала тоску по дому, по покрытым камышом полам Англии.

Но мысли эти быстро вылетели у нее из головы, когда, проехав между двумя пологими горами, они увидели за поворотом, на равнине, омываемой речкой с поросшей ивами берегами, небольшой, но замечательно выстроенный дворец Аль-Акхиса.

Он был построен из камня цвета меда и вдавался в предгорья, окруженный буйно разросшимися садами. Позади каскадами падал красивый водопад, дававший начало реке. Она увидела купол, и миниатюрную мечеть с минаретом, и лоскутки чистого цвета, выдававшие существование экзотических висячих садов, так ценимых в этих краях.

В глубине дворца, как рассказал его хозяин, располагалась великолепная библиотека. Там, пока остальные гости отдыхали в хорошо знакомых им садах, Аль-Акхис показал Иден свое собрание богато разукрашенных куфских манускриптов. Иден восхищалась выразительным витиеватым письмом, но не смогла распознать те буквы, которые она начала запоминать на уроках с мальчиком.

— Можно подумать, что писец хотел сохранить здесь лишь ему ведомые тайны, — медленно проговорила она, разглядывая размашистые прямоугольные письмена, бывшие, по словам Аль-Акхиса, поэмой о любви и вине.

— Подобными письменами было впервые изложено учение Мухаммеда. Оттого они весьма почитаются, — пояснил араб. — Мы пользуемся таким причудливым написанием букв, чтобы украшать наши книги… подобно тому, как христианский монах может использовать изображение цветов, птиц и зверей. Ислам не позволяет применять такие символы. Все, что создал Аллах, совершенно, и слуги его не должны пытаться соперничать с ним.

Иден полагала, что в его словах есть правота. Однако ей хотелось бы видеть привычные изображения животных и людей среди рукописных арабесок и алфавитов, попадавшихся ей в Дамаске.

— Какой смысл, например, для меня пытаться передать вашу красоту на холодном пергаменте… когда я могу наслаждаться ею воочию?

Его рука опустилась поверх ее на яркую страницу, и она на мгновение затаила дыхание.

— Вам следует благодарить Аллаха за подобную красоту… как я уже делаю за вас…

Она чувствовала на щеке его дыхание, теплое и сладкое. Близость его порождала ощущения, которые она поспешила с презрением подавить, и тут же быстро отодвинулась от него, сохранив на лице любезную улыбку.

Заметив, как колыхнулась ее грудь, Аль-Акхис про себя улыбнулся.

Это произойдет сегодня.

После полудня он предложил устроить состязание в поло на зеленой лужайке со специально подстриженной травой, скрытой в небольшой рощице на равнине. Сам он не собирался участвовать в игре, пригласив лишь самых искусных игроков, как раз столько, чтобы составить две команды. Несколько женщин в компании были наложницами, и они либо отправятся наблюдать за игрой своих любовников, либо останутся в садах, сплетничая и угощаясь чаем из ромашки. Так что никто не должен был потревожить Аль-Акхиса в его покоях.

Оставался Эль-Кадил, который, как ни удивительно, не пожелал смотреть поло.

— Я видел игру вчера в городе, — виновато пояснил он. И затем застенчиво сказал: — Я слыхал, что у вас имеется знаменитый трактат Марди ибн Али о военных машинах. Я был бы вашим вечным должником, если бы…

Аль-Акхис поклонился и по-отечески погладил мальчика по голове:

— Разумеется! Я и сам намеревался показать вам его. У меня есть еще перевод Шах-Намэ, если вы пообещаете не обращать внимания на нападки в нем против арабов.

Знаменитый персидский шедевр был проникнут иранским духом, но содержал множество героических мифов и легенд, которые могли увлечь мальчика на долгие часы. Они оставили его склонившимся над одним из рисунков Марди, изображавшим замечательный щит, который был еще и луком. Эль-Кадил раздумывал, известно ли его отцу о таком.

— Пойдемте со мной, — сказал Аль-Акхис Иден, удостоверившись, что у Эль-Кадила есть все, что он пожелает. — В моем дворце много сокровищ.

Он вел ее из комнаты в комнату, превосходящих одна другую совершенством, пока цвета и формы не смешались и голова ее не закружилась от пресыщения роскошью. Она видела блестящие изразцы, замечательную глазурованную керамику, великолепные драпировки, комнату, полную неизвестных музыкальных инструментов, скульптуры из Византии, резьбу из Кашмира.

— Ваш дворец богаче, чем у султана, — с изумлением заметила она, когда они наконец присели отдохнуть в прохладной комнате, затянутой зеленым шелком.

— Султан раздал бы все, что имеет, если бы ему не препятствовала Аль-Хатун, — пожал плечами советник, ставя вино на низкий эбеновый стол, пододвинутый к бархатному дивану, где устроилась Иден. — Говорят, что владыка Юсуф редко ездит на лошади, которая уже не обещана кому-то. Если он и ценит что-нибудь в этом мире, так это чистоту своей крови, а значит, как вы понимаете, мало заботится об имуществе.

— Зато вы весьма цените свое достояние?

Иден неторопливыми глотками пила предложенное розовое вино. Оно было приправлено травой, аромат которой показался Иден знакомым.

— Я люблю красивые вещи, это не запрещено.

— А ценит ли красоту султан?

— Он находит ее в вещах, воспринимаемых рассудком: в музыке, в беседе с ученым человеком, в написанном слове, среди звезд. Мой повелитель Юсуф — человек редкого и возвышенного ума.

— Тогда он должен испытывать разочарование, зная о пристрастиях своего подданного, — предположила Иден, гадая, почему она настолько беззаботна, что получает удовольствие от насмешек над утонченным арабом.

— Он не одобряет излишнюю роскошь, — признал Аль-Акхис с печальной улыбкой. — Боюсь, увидав мой дворец, он посоветует отдать бедным все, что я имею, для спасения моей души.

Иден нашла эту маленькую шутку необычайно удачной и неожиданно для себя громко рассмеялась. Сегодняшний день начал вдруг казаться удивительно приятным.

Аль-Акхис тоже засмеялся — со странным удовольствием.

— Когда отдохнете, вы должны будете поиграть мне на уде. Моя госпожа говорит, что у вас это отлично получается.

Она уже достаточно хорошо овладела этим похожим на лютню инструментом и была даже счастлива исполнить его просьбу.

— Спойте мне песню вашей родной земли. Если можно, любовную.

Избегая его теплых возбуждающих глаз, она коснулась струн, проверяя их звучание, и запела печальную балладу Гайо де Дижона:

«Я пою, дабы успокоить мое сердце… чтобы не лишиться рассудка и не расстаться с жизнью в моей глубокой тоске. Никого не видела я вернувшимся из диких земель, где остался тот, кто может дать мне желанный покой».

Она с открытым вызовом встретила его обволакивающий взгляд и продолжала:

«Помоги Бог пилигриму, по которому я страдаю… ибо вероломен сарацин».

Низкий голос ее немного дрожал, выводя грустную мелодию, и араб видел, что она отрешилась и забыла о его присутствии. Он пожалел о своем намерении послушать музыку.

Иден окончила пение, одолеваемая страстной тоской по любимому, и откинулась назад, закрыв глаза, наполненные слезами. Исполнением этой баллады она желала выразить свое неприятие того, что ее окружало, так, чтобы он не думал, что она забыла уже свою борьбу, имя и цель.

Она не могла найти утешение в прошедших перед ней видениях: смеющиеся девушки, которые пели хором в Винчестере, марширующие с этой самой песней солдаты на Кипре и при Акре… и человек, которого она не надеялась больше увидеть, хоть и душа ее, и тело стремились к нему. Она громко зарыдала, и лютня выпала из ее разжавшейся руки. Тот человек был не Стефан. И, наверное, Стефан уже не займет его место, хотя она по-прежнему помнила его и стремилась выполнить свой долг.

Не за тот ли великий грех наказал ее Господь, предав в руки язычников, что она, невзирая на все молитвы и устремления, по сию пору день и ночь жила воспоминанием о жгучих глазах и страстных, сладких поцелуях Тристана де Жарнака.

Аль-Акхис видел ее слезы и знал, что некая глубокая печаль овладела ею. Он мягко опустился рядом на бархатное покрывало и осторожно обнял ее, вытирая слезы с ее глаз тонкой косынкой. Затем поднес к ее губам кубок с вином и заставил немного отпить.

Ее слабость и владевшее ею отчаяние были ему только на руку. Он уложил ее на подушки и лег рядом, бережно касаясь ее чела чуткими пальцами, не позволяя своему возбуждению вырваться наружу, пока не пришло время.

Иден чувствовала, как усталость охватывает ее, но то была не душевная усталость, наоборот, сознание ее удивительно прояснилось, и мысли побежали легко и свободно. Теперь ее бессильное тело уплывало куда-то, и казалось, что ее уносит безбрежный зеленый океан… вдаль от боли, страданий и постепенно стихавшего голоса разума.

Тень скользнула в клубящейся дымке видения, и над ней склонилось лицо араба.

Поцелуй его, долгий и нежный, словно притягивал, вбирая в себя остатки ее воли и рассудка. Руки ласкали под рубашкой ее грудь; их легкие скользящие прикосновения были почти невыносимы.

Задыхающимся голосом он беспрестанно повторял имя Иден, пока снимал ее одежды и освобождался от собственных, а потом она слышала лишь страстные сарацинские фразы, вырывавшиеся у него, когда он овладевал ее красотой. Она видела темные руки на своей светло-золотистой коже, длинное смуглое бедро протискивалось в ее белизну медленно и томительно, как во сне. Глаза его ликующе вспыхнули, когда он проник в нее, и мгновенная боль тут же сменилась для нее бесконечной негой. С неослабным старанием он привел ее на вершину блаженства, граничившего с агонией, и удерживал ее там, ее повелитель, пока она чуть не лишилась сознания. Наконец последовала финальная судорога, и она прильнула к нему в муке наслаждения… и потери.

Затем он осторожно отодвинулся и начал приводить себя в порядок. Он расслышал, как она прошептала «Тристан», и вновь увидел слезы на ее лихорадочно пламеневших щеках.

Она открыла глаза, но выражение их было бессмысленно, затем ресницы опустились, и она погрузилась в глубокий, безмятежный сон, бывший следствием как физического истощения, так и тщательно отмеренной порции гашиша в вине.

Он завязал золотой пояс вокруг узких бедер и еще раз окинул взором свою желанную добычу. Она оказалась еще великолепнее, чем он ожидал. Даже сейчас он чувствовал желание, глядя на ее безупречное белое тело, на полную грудь, на блестящие бедра. Он вновь захотел взять ее, но, как всегда в подобных случаях, ему доставило удовольствие удержать свой порыв. Наслаждение не приедается, когда нет пресыщения. Он с сожалением опустил на нее покрывало.

Когда через несколько часов Иден проснулась, она ощущала ту же удивительную, необъяснимую легкость, что и в прошлый раз после приема гашиша. Но потом она вспомнила.

Если в первом случае она сумела себя убедить, что ей просто почудились события предшествующей ночи, то сейчас сделать это было нелегко. Тело ее явно свидетельствовало о том, что отказывался принимать рассудок. Она лежала так, как он оставил ее, даже бедра ее все еще были раздвинуты — таким глубоким был ее сон. С содроганием она вспомнила его смуглое тело, тесно прижимавшееся к ней, и в ужасе осенила крестом свою обнаженную грудь.

Некуда было укрыться от ужасной правды — она повинна в страшных грехах вожделения и прелюбодейства. Она уподобилась самой мерзкой твари, лишенной добродетелей… и согрешила она с арабом, с врагом, с неверным, который неминуемо увлечет однажды ее клятвопреступную душу в глубину преисподней.

Рыдая, Иден раздирала ногтями собственное тело, как будто могла вытащить наружу грех, укоренившийся глубоко в предательской плоти. Затем, в приступе раскаяния, она накинула поверх длинных алых царапин порванную рубашку и упала на колени. Никогда не молилась она со столь мучительной сосредоточенностью.

Если бы только рядом был христианский священник, который мог помочь ей советом! Как может она узнать, есть ли прощение за ее грех? И если да, то каково должно быть покаяние, чтобы заслужить его?

Постепенно она немного успокоилась, сказав себе, что святая Магдалина грешила не меньше, но была прощена и даже стала одной из самых почитаемых святых. Теперь и она сделалась Магдалиной — шлюха, богохульница, желанная игрушка для вожделения язычников.

Дорога обратно к праведной жизни должна непременно быть длинной и трудной… но ведь она должна существовать? Ей оставалось лишь ждать и надеяться, что Бог укажет ей этот путь.

Со свойственной ему учтивостью Аль-Акхис не стал сопровождать своих гостей обратно во дворец султана. До отъезда Иден он больше не видел ее. Довольный тем, что пробудил в ее теле стремление быть с ним, он хотел дать ей время на то, чтобы она примирилась с этим открытием. Все остальное сделает Аль-Хатун.

Во время поездки Иден неподвижно сидела и смотрела прямо перед собой, отрывисто и односложно отвечая на возбужденную болтовню Эль-Кадила о копьях с двумя остриями и персидских царях.

Как только они прибыли во дворец, она отыскала Аль-Хатун на любимом месте для вечернего отдыха, в маленькой беседке в сине-зеленом саду. Иден преклонила колени, к чему уже успела приучиться, и умоляюще заломила руки, прося милости.

Аль-Хатун перевела взгляд на застывшую, безмолвную фигуру. Перед ней была женщина, превратившаяся в камень. Она сделала Иден знак говорить.

— Госпожа… от всего сердца я прошу вас, если вы хоть немного ко мне благосклонны, отослать меня из вашего дворца. Не могу ли я служить вам где-либо еще? На другом месте? Если вы оставите меня где-то в городе… тогда Эль-Кадил мог бы продолжать брать у меня уроки…

Ее остановило надменное удивление на лице Аль-Хатун.

— Так вот до чего уже дошло? Неужели я слышу, как раба диктует мне свою волю? Это дерзость, христианка! Не искушай меня! Я не часто использую кнут, но делаю это всегда, когда нахожу уместным!

Иден в отчаянии попыталась объяснить:

— Это по вине переводчика, моя госпожа. Аль-Акхис…

— Что же он сделал, раба? Я знаю, что его влечет твое тело, и он может претендовать на него. Не взял ли он тебя силой, против твоей воли?

Иден покраснела:

— Нет… он не сделал этого.

Она говорила еле слышно, но Аль-Хатун и без нее знала, что могло случиться.

— Он не сделал этого. Ты позволила ему попользоваться собой, как и многие другие, — предположила она с чуть заметным презрением. — А теперь тебе не дают покоя твои христианские заповеди. Это не заслуживает внимания. Во всяком случае, я уже решила отдать тебя ему в наложницы, но он сказал, что возьмет тебя в жены, когда ты примешь веру ислама. Тебе повезло, многие позавидовали бы твоей доле.

Иден устало посмотрела в безупречное лицо-маску. Узкие неумолимые глаза ясно говорили, что дальнейшие уговоры будут напрасной тратой времени. Она поклонилась и попросила позволения удалиться.

Аль-Хатун наклонила голову и добавила на прощание:

— Завтра тебе предстоит сопровождать меня в мечеть Омейядов, где я совершу молитву. — Голос ее звучал холодно и повелительно. — И впредь это будет происходить каждую пятницу, как велит наш обычай. Я поручу одному из имамов подготовить тебя к замужеству, а заодно и подучить арабскому языку. Раз тебе предстоит править во дворце Аль-Акхиса, твоя речь должна быть беглой и правильной.

В течение нескольких долгих недель после этого разговора могло казаться, что Иден признала свое поражение. Она во всем повиновалась своей хозяйке и заслужила ее похвалу своим серьезным и уважительным отношением к старому имаму, который приходил посвящать ее в основы ислама. Мухамед ибн Хасиб был замечательным наставником из главного медресе города. Он обладал терпением и даром передавать знания. Занятия с ним были интересны и неутомительны. Он учил ее арабскому, ибо она поклялась, что не способна научиться чему-либо от Аль-Акхиса. Аль-Хатун, как ни странно, не возражала, посчитав, что Иден уже достаточно хорошо познала его чары.

По отношению к драгоману, в тех случаях, когда она не могла избежать его компании, Иден держалась с подчеркнутой любезностью, принятой с малознакомыми людьми, таким образом уравнивая его с красивой вазой или шелковой занавесью. Она одновременно признавала его присутствие и игнорировала его. Когда он заговаривал с ней, ему казалось, что голос его пересекает безбрежные ледяные пространства, чтобы отразиться и вернуться обратно.

Он не знал, что каждый раз, встречаясь с ним, Иден трепетала при его шагах, при мягких звуках его голоса, при виде кошачьей грации его движений, ибо ее предательская плоть помнила, где отступил ее дух, и она взирала на себя с ненавистью и отвращением. Она с ужасом понимала, что ее тело обладает собственной темной силой: несмотря на то, что она может желать смерти похотливому красавцу управляющему за то, что он с ней сделал, при его появлении лоно Иден оживало. Она решила, что никогда больше не станет есть или пить вместе с ним и никогда не возьмет от него ничего, прежде чем это не сделает кто-то другой.

Поначалу он стремился застать ее одну и однажды даже попытался обнять ее. Выхватив кинжал у него из-за пояса, она замахнулась, намереваясь пронзить ему сердце. Он мгновенно обезоружил ее, но только для того, чтобы она обратила против него собственное оружие молчания и презрения. Тогда он оставил ее и больше не пытался навещать ее одну, но выбирал моменты, когда она находилась в компании Эль-Кадила и была вынуждена сохранять учтивость.

Если его гордость и страдала от того, что он отвергнут, он не подавал виду и вновь выжидал своего часа. Имам сообщил ему, что в скором времени он намеревается затронуть основополагающий вопрос О христианском божественном триединстве… сердце всех противоречий между исламом и христианством. И если успех будет ему сопутствовать… и она выслушает благосклонно… тогда брак сможет наконец состояться.

И она станет венцом его коллекции, и красота ее будет доставлять ему радость остаток его дней.

Поначалу он не думал жениться на ней, желая лишь сделать ее хозяйкой в своем дворце, но со временем он догадался, что это тот путь, которым он, человек пера, может восторжествовать над человеком меча — его новообращенная франкская жена прославит на всю Сирию победу над христианами и над Ричардом Плантагенетом, которому она служила. Их свадьбу встретят ликованием среди шатров султана, которое наверняка достигнет и ушей врага.

Иден, чувствуя все это, была благодарна злой судьбе за то, что ее обращению придавалось столь большое значение. Имам и в самом деле нашел ее кроткой и уступчивой, любознательной и усердной. Каждую пятницу она вместе с Аль-Хатун посещала мечеть, и ее склоненная голова указывала по меньшей мере на уважение к святому месту.

Однако всем вскоре предстояло узнать, что последующее обращение не состоится. Иден была покорной лишь для того, чтобы выиграть время. При этом она не считала, что грешит, слушая несомненно мудрого старца. К своему удивлению и странному успокоению, она обнаружила, что учение пророка Магомета во многом сходно с учением Христа, несмотря на богохульства мусульман против его божественной сущности.

Она узнала о пяти столпах ислама, коими являлись вера, молитва, паломничество, милосердие и пост; символизировали их пять пальцев открытой руки. Такой знак, выбитый над аркой или вырезанный на двери, то и дело попадался на глаза Иден. Она узнала, что священные письмена Корана вместе с Хадисом — собранием речей и деяний пророка — составляют Шариат — священный закон ислама, теперь известный ей почти целиком. И хотя с каждым днем росли ее знания, по ночам еще более укреплялась ее вера в Христа, которому она вверилась безраздельно и который вознаградил ее крошечным ростком надежды, теперь вновь проросшим из ее отчаяния и непрестанных молитв.

Она хорошо овладела сирийским языком. Она освоила чувствительный уд и многострунную кифару и теперь обучалась играть на нае — флейте, чьи чистые, легкие звуки перекрывали две с половиной октавы. Жизнь ее вновь текла приятно, и, если удавалось несколько дней не сталкиваться с Аль-Акхисом, она позволяла себе наслаждаться ею. По утрам, когда она не занималась с мальчиком, она отправлялась с его матерью на верховую прогулку, а иногда, погожим днем затянувшегося лета, — на охоту в горы, где они пускали ястребов и преследовали грациозных газелей и горных оленей. Иногда они победоносно возвращались с убитым львом или леопардом, чьи морды скалились потом на них со стен во дворцовых покоях. Часто они оставляли свою добычу кабанам и гиенам. Иден, любившая охотиться, с удовольствием наблюдала, как изнеженная куртизанка превращалась в амазонку с пронзительным взором. Когда Аль-Хатун загоняла свою жертву, ее черные глаза сверкали жаждой крови.

Тихими вечерами они имели возможность наблюдать, как придворные играют в поло на городских пустырях, окруженные возбужденной толпой горожан, подбадривавших каждую из сторон. Иден научилась разбираться в их быстрой игре, хотя поначалу ставила под сомнение полезность того, что мужчины гоняются друг за другом ради потехи. Она не могла представить себе, чтобы английские рыцари променяли свой столб с мишенью для ударов копьем на яростную скачку взад и вперед по полю, в попытках наподдать деревянным молотком по смехотворно маленькому мячу.

Но самыми лучшими бывали те летние дни, которые уже почти отошли в прошлое, — дни поездок Госпожи Луны в горы за травами. Там девушкам-рабыням предстояло соревноваться в сборе горькой мирры, благоуханного чабреца, ладана, а также хны, используемой для раскраски рук и ног и придания красоты темным волосам. Они неизменно набирали букеты лилий, в которых не было недостатка во дворцовых садиках, и довольно часто их плетеные корзины бывали наполнены всевозможными сочными фруктами из обильно орошаемых садов султана: виноградом и айвой, фигами и свежими финиками, персиками и фанатами. А еще существовали специи, ценившиеся дороже золота: шафран, аир, корица, маленький мускатный орех — все это несли домой, высушивали и перемалывали, так что соблазнительные запахи витали во дворце и до крайности обостряли аппетит.

Пока Аль-Хатун, подобно идолу, восседала в своем паланкине из кедра, бездельничая и раздавая серебряные дирхемы лучшим сборщицам, Иден присоединялась к компании веселившихся девушек. Как избранница Аль-Акхиса она была очень радушно встречена ими, и по мере того, как росло ее умение объясняться, росла и ее популярность. Правда, всех ставило в тупик, почему она не желает обсуждать предстоящее замужество, — будь на ее месте любая из них, они с радостью кричали бы о подобной новости даже с вершин минаретов, хоть это и величайшее кощунство. Воистину франки отличаются излишней скромностью. К счастью, те девушки, кому довелось разделить ложе с Аль-Акхисом, были весьма довольны, что их подруги сгорают от любопытства.

Но, несмотря на наслаждение и красоту, что наполняли ее дни, она могла быть по-настоящему счастлива лишь в часы общения с Эль-Кадилом. Она всей душой полюбила мальчика, а его восторженность и искрящееся жизнелюбие почти возвращали ей невинность собственного, далекого уже детства. С ним она забывала о грехе и о скорби, упиваясь откровениями каждого нового дня, когда мир открывался перед ребенком в словах, в музыке, в рисунках, в понятиях столь бесчисленных и напоенных радостью, что, казалось, она сама их открывает, — как, впрочем, нередко и случалось в действительности.

Все лето и осень тень предстоящего замужества была далеко и не слишком омрачала ее жизнь, но удивительно холодной зимой, когда снег покрыл вершины гор, холод начал сжимать ледяные пальцы и на ее сердце.

Но вот пришла весна, и имам мягко заговорил с ней об Иисусе Христе. Тогда Иден стало ясно, что в самом скором времени ей надо найти способ покинуть Дамаск, пусть даже это будет грозить ей смертью.

Глава 14

КОРОЛЕВСТВО БЛАЖЕННЫХ

В холодном сумраке мечети Омейядов, освещаемой лишь висячими лампами из драгоценного цветного стекла, стояли на коленях Аль-Хатун и несколько ее служанок: госпожа в золотых одеждах чуть впереди рабынь в пышных нарядах. Они занимали богато разукрашенное место, предназначенное для правителей этого края. Место это было около стены, в центре которой находилась священная ниша, именуемая Михраб, повернутая к Мекке и указывающая стороны света. Михраб, богато отделанная резным деревом и драгоценными камнями, с лампами на цепочках, украшенными самоцветами, и единственной парой золотых подсвечников, располагалась в самом центре святилища. Внутри, однако, не было святых мощей или реликвий, как в христианских алтарях.

Уже завершилась проповедь, посвященная милосердию и благословенной бедности, и была произнесена обычная клятва верности халифу Багдадскому. Видя, что другие девушки по примеру своей хозяйки погрузились в молитвы, Иден смогла наконец повернуть голову влево, где находился предмет столь значительный, что ни один христианин не мог бы ожидать его здесь увидеть. Значение этого предмета было столь велико, что его присутствие в этом святилище ислама невольно вызвало слезы на глазах Иден. На верхушке украшенного орнаментом столба, в оправе червонного золота, инкрустированной рубинами, изумрудами и сапфирами, находился кусочек почерневшего и расщепленного дерева, известный в христианском мире как Подлинный Крест Господень.

Крест попал в руки сарацин во время смертельной битвы при Хаттине и был доставлен в Дамаск как символ победы над христианством. Иден вспомнила ликование в лагере крестоносцев, когда при подписании договора Саладин обещал возвратить его. Даже для самых циничных наемников эта реликвия обладала не меньшей религиозной и духовной силой, чем Чаша Святого Грааля. Но затем Ричард-Тричард совершил свое зверское деяние, и Крест вернулся в Дамаск вместе с невыкупленными пленниками Саладина. Не единожды Иден порывалась упасть перед драгоценным обломком на колени, сдерживаемая лишь необходимостью сохранять притворный интерес к исламу. Сейчас три рабыни рядом с ней низко склонились к выложенному изразцами полу, беззвучно шевеля губами и закрыв глаза. Иден получила возможность обратить свой взор к Кресту и мысленно прочесть молитву. Она не сомневалась, что будет услышана — даже в этом языческом храме.

Один из молившихся, с ног до головы закутанный в покрывало на манер кочевников, приблизился к драгоценной подставке. Он был необычайно высок для сирийца, и столб высотой в два ярда оказался скрыт от глаз Иден его широкой спиной. Человек постоял перед реликвией, но не плюнул на нее, как делало большинство других. Затем он отвернулся, и Иден сделала то же самое, не желая, чтобы кто-нибудь заметил направление ее взгляда.

Если бы она не отвела глаз, то заметила бы, что высокая фигура неожиданно остановилась и окинула их маленькую группу испытующим взглядом. Затем высокий араб вновь повернулся к Кресту и после этого быстро вышел из святилища.

Иден дождалась, пока Аль-Хатун завершит свои молитвы, и убедилась, что ей предстоит пройти последней через увенчанный куполом боковой придел, ведущий к центральной двери. Так она могла еще раз с благоговением взглянуть на Крест, обретая силу и уверенность от его святого присутствия.

С улыбкой вышла она из холодного святилища на залитый солнцем двор, где теперь собрались молившиеся, чтобы обменяться приветствиями и новостями. Почти сразу же имам, который читал им проповеди, обратился к Аль-Хатун с какой-то просьбой. Две девушки, шедшие впереди Иден, последовали за своей госпожой под сень сводчатой аркады, окружавшей заполненный людьми дворик. Иден вместе со своей спутницей собиралась сделать то же самое, когда вдруг ощутила легкое прикосновение к своей руке.

Повернувшись, она увидела высокого араба, закутанного в темный бурнус, чья голова была вся обмотана тюрбаном, так что виднелись лишь блестящие черные глаза. Когда он протянул руку за подаянием, она по запыленным одеждам узнала того самого человека, что был замечен ею перед Подлинным Крестом.

— Мне очень жаль, но я не ношу с собой денег, — сказала она.

Это являлось источником ее постоянного смущения, поскольку ислам поощрял нищенство как объект для проявления милосердия. После сегодняшней проповеди немало нищих должно было собраться во дворе.

— Нет… но вы носите золотой крестик на своей шее, — последовал ошеломляющий ответ на диалекте, не распространенном в Дамаске.

Прежде чем Иден успела потребовать объяснения, она вновь ощутила легкое пожатие своего запястья.

— Не отвечайте. Живите той жизнью, к которой вас приучают. Ничего не меняйте. Я найду способ попасть к вам.

Вслед за этими словами он растворился в кружившей толпе, а бледная как полотно Иден ухватилась за серый камень портала мечети, дабы не свалиться без чувств.

Последние слова были произнесены тихо, но отчетливо на ясном и настойчивом французском, и голос, произносивший их, принадлежал Тристану де Жарнаку.

Позже, вернувшись в свою комнату, охваченная лихорадочным возбуждением и невыразимой радостью, Иден не могла понять, как она удержалась от громкого крика, когда услышала так близко от себя этот знакомый и любимый голос. И много минут провела она, опираясь на холодные стены мечети и тщетно выискивая взглядом в толпе высокую фигуру.

Тогда она все же овладела собой и вновь присоединилась к Аль-Хатун. И даже болтливые рабыни не придали значения ее короткому разговору с нищим — не менее двадцати его собратьев обратились за подаянием, пока они пересекали двор.

Тристан. Здесь. В Дамаске. Это было невероятно… если только это не было одно из чудес Господних.

Как она не узнала его, когда он стоял у Креста? Ведь ей хорошо были знакомы эти широкие плечи и гордая осанка. Она плакала и смеялась одновременно, меряя шагами пространство своей комнаты в приступе радости, соединенной с нетерпением, как бывает в предвкушении какого-нибудь необходимого наркотика. Когда он придет к ней? Сколько придется ей ждать? В том, что он найдет способ спасти ее, она была уверена и преисполнилась благодарности, как будто дело было уже сделано.

Но она не могла оставаться спокойной. Устав расхаживать взад и вперед, она попыталась отвлечься игрой на уде, но страстные любовные серенады сменились приступом радостного смеха, когда она вновь поняла, что Тристан здесь и ее плен скоро закончится.

Дни проходили тихо. Утренние, дневные, вечерние часы растягивались до невыносимых пределов, чтобы перейти в бесконечные бессонные ночи.

Именно по ночам она боялась, что он был видением, посланным дьяволом для ее искушения или, хуже того, — Господом для наказания за грехи. Днем она высматривала его везде: на улицах, в лабиринтах рынков, на пустырях, на склонах гор, покрытых весенними цветами. Куда бы она ни сопровождала Аль-Хатун, она не переставала выискивать его горящим взглядом, пока наложница не делала ей выговор за отсутствующий вид.

Прошло две недели, а он не появлялся. Она похудела, глаза ярко сверкали на осунувшемся лице. Каждый день ожидания был для нее пыткой.

Но потом, однажды утром, когда она сидела с Эль-Кадилом над его книгами, через занавешенную дверь вошел один из солдат Камаля и склонился перед ними в глубоком поклоне. Он был в короткой кольчуге, узких шароварах и розовом тюрбане, как и большинство дворцовой охраны; из-за спины торчал короткий меч, а на бедре висел кинжал. Когда он выпрямился и глаза их встретились, Иден сразу же узнала Тристана.

Лицо и руки его были темно-орехового оттенка, губы походили цветом на тутовые ягоды. Он носил короткую, остроконечную бородку в манере, предписанной пророком. Ничто в его облике не могло вызвать подозрений у араба и мусульманина. Но на этот раз он не закрыл лицо, и она не могла не узнать того, чей образ вольно и невольно посещал ее столь долгое время.

Она поднялась с подушек, озадачив своей улыбкой Эль-Кадила.

— Что тебе нужно? — мягко спросил мальчик, отрываясь от четверостиший, которые он пытался сочинять. Он был не прочь сделать перерыв. — Ты пришел насчет кобылы? Камаль говорил, что я могу посмотреть, как она жеребится, — просительно пояснил он Иден.

Тристан помедлил с ответом. Он вгляделся пристальнее в тонкое лицо мальчика, явно взвешивая полученное впечатление.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я пришел забрать леди Иден обратно к ее людям.

— Вы ее муж? — восхищенно спросил Эль-Кадил, ибо он знал ее историю.

— Нет, не муж… — с сожалением начал Тристан.

— Но вы доставите ее к нему? Вы знаете, где его искать?

— Я знаю.

Принц удовлетворенно кивнул. Затем оглядел Тристана не менее пристально, чем тот только что рассматривал его.

— Вы не сириец, — объявил он наконец. — Не думаю, что вы турок или египтянин. Может быть, перс? — с надеждой предположил он, вспоминая сказания Шах-Намэ.

Тристан решил доверится ему: мальчик, похоже, был способен вынести такое бремя.

— Я наполовину англичанин, наполовину француз, — веско сказал он. — И я командир в войсках Эль-Малик-Рика.

От удивления мальчик побледнел.

— Я должен позвать стражу, — медленно проговорил он. Удовольствие сошло с его лица. — Это мой долг.

— Пожалуйста, нет! — прошептала Иден, закусив губу и зная, что играет на привязанности мальчика к ней.

— Сожалею, но не могу позволить вам этого, — спокойно сказал Тристан. — Но есть нечто другое, что вам придется сделать… если потребуется, то под угрозой меча.

Иден издала слабый протестующий возглас.

— Леди Иден нужна ваша одежда. Ей следует переодеться, чтобы ее не узнали.

Черты лица принца исказились от сильного огорчения.

— Я не могу! Если я помогу вам, то предам своею отца.

Глаза Тристана застыли. Неожиданным и быстрым движением он поднял мальчика на ноги и завел ему руки за спину.

— Леди разденет вас, — мягко сказал он. — А если вы попытаетесь закричать… я перережу вам горло кинжалом. Я не хочу делать этого, но, без сомнения, сделаю.

Иден опустила глаза под презрительным взглядом Эль-Кадила.

— Спрячьте свой кинжал, — высокомерно промолвил мальчик. — Я не могу позволить женщине прикоснуться к себе.

Она заметила легкую улыбку, скользнувшую по губам Тристана. Мальчик берег честь дома Саладина.

— Только джоллабу, рубашку и тюрбан, — скомандовал рыцарь. — Иден, можете отдать ему ваши вещи. Огромное преимущество мусульманской одежды в том, что не слишком важно, кто носит ее — женщина или мужчина. Нет… не разматывайте тюрбан. У нас мало времени.

Иден заметила, как вспыхнули щеки Эль-Кадила, и ощутила, как загорелись ее собственные, когда они неловко обменивались одеждой под довольным взглядом Тристана.

— Замечательно! А теперь ваше лицо. У меня есть кое-что, что поможет вам за две минуты преобразиться в настоящего мавра.

— Боже милостивый! — вспомнила Иден. — Шкатулка Ксанф! Деньги и моя кольчуга. Я не могу оставить их здесь. — Она метнулась к двери, одежды мальчика облегали фигуру совсем как ее собственные. — Здесь недалеко…

— Не думаю, что вам это удастся, — мрачно и почти печально заметил Эль-Кадил, завязывая пояс своей наставницы вокруг тонкой талии. Он посмотрел на Тристана — мужчина против мужчины, честь против чести.

— Я надеялся, что не придется поднимать тревогу, но…

— Тогда я лучше свяжу вас, — предложил Тристан, вновь положив руку на рукоять кинжала.

Лицо Эль-Кадила значительно смягчилось, когда он оказался среди своих подушек, связанный по рукам и ногам надежно, но, как надеялся Тристан, не слишком туго.

— Только не затыкайте мне рот, — попросил мальчик. — Я не стану кричать, пока у вас кинжал. Я еще недостаточно храбр.

— Вы сын своего отца, — сурово сказал Тристан и низко поклонился своему пленнику.

Когда вернулась Иден, таща свои пожитки, завязанные в шелковый шарф, ее лицо и руки были такого же цвета, что и у ее спасителя. Незваный лейтенант Камаля с одобрением посмотрел на ее артистическую работу, но неодобрительно покосился на ее ношу.

— Я не оставлю свои вещи… и Балана, — заявила она, упрямо задрав подбородок. — Я собиралась взять лошадь принца, но он часто ездит на Балане — так что это не привлечет внимания.

Она повернулась к Эль-Кадилу, и лицо ее просветлело. Не говоря ни слова, она опустилась на колени и поцеловала его гладкую щеку.

— Я знаю, что нам не суждено больше встретиться, — проговорил мальчик, и голос его дрогнул. — Но я никогда не забуду вас. И если наступит когда-нибудь мир между сарацинами и христианами, знайте, что я отыщу вас в вашем поместье Хоукхест.

— С Божьего попущения, — пылко прошептала Иден.

— И по воле Аллаха, — отозвался Эль-Кадил с еле заметной улыбкой.

Иден вышла из комнаты со сжавшимся сердцем, а Тристан тем временем использовал ее шарф, чтобы заглушить возможные крики сына Саладина.

Пока они шли к конюшне, Иден казалось, что все происходит во сне. С удивлением заметила она, что Тристан хорошо знаком с залами и переходами дворца.

— Я уже три дня в отряде Камаля, — объяснил он, — Я выдал себя за черкеса. Старайтесь повторять движения мальчика. И скажите — он бегает когда-нибудь?

Она с удивлением посмотрела на Тристана.

— Иногда, когда забывает о своем достоинстве.

— Тогда давайте пробежим мимо тех трех рабынь, которые приближаются к нам.

Кровь застыла в жилах Иден, когда она увидела Юлдуз, Фатьму и Шехерезаду, приближавшихся с другого конца комнаты, которую они пересекали. Ничего не оставалось, как только последовать его приказанию, и она побежала вприпрыжку, стараясь подражать Эль-Кадилу и с трудом удерживаясь от того, чтобы не подхватить подол своей одежды. Трое девушек захихикали и поклонились молодому хозяину, который пролетел мимо них, без сомнения, в направлении конюшен. Юлдуз нежно взглянула на красивого новобранца, которого приметила на днях. Тристан с готовностью осклабился в ответ, многообещающе посмотрев на нее, надеясь, однако, что не придется расплачиваться за свои авансы.

При следующем испытании Иден чуть было не повернулась и не бросилась обратно в библиотеку, ибо через двор от конюшни к аркаде, из которой они выходили, направлялся Аль-Акхис, и лицо его уже расплылось в улыбке при виде принца.

Секундное оцепенение. Затем, притворившись, что не видит его, Иден воскликнула: «Наперегонки!» — подражая ломкому голосу мальчика, и промчалась мимо удивленного драгомана, повернув голову в другую сторону.

— Его отцу стоило быть лошадником, — с улыбкой заметил Тристан, поспешно приветствуя великолепную фигуру и устремляясь по пятам за Иден.

Он нашел ее, задыхающуюся, рядом с Баланом.

— Мы не сможем бежать. Я знаю. Это безумие!

— Сейчас не время поддаваться панике, — резко бросил он, закрепляя седло Балана поверх попоны и седельных сумок. — Успокойтесь и постарайтесь походить на принца.

С усилием преодолела она поднимавшуюся было тошноту и принялась укладывать свои пожитки в сумку. Затем вскарабкалась на спину коня.

— О, Тристан… а если нам не удастся?

— Удастся. — Он резко шлепнул Балана по крестцу.

Каким-то образом все получилось. Иден ехала, повернув голову к своему спутнику, двигавшемуся бок о бок с ней и громко рассуждавшему о достоинствах их жеребцов. Они пересекали двор в направлении огромных, усыпанных звездами ворот, которые открыла перед ними стража, отдав салют, но не бросая лишних взглядов. Потом они миновали ворота, и Иден услышала металлический лязг, когда те закрылись за ними.

Они быстро скакали по дороге в горы. Иден чувствовала, как краска на ее лице растекается под струйками пота. Дорога была чистой, и она вновь привела в порядок свою маскировку. Нереальность происходящего возросла многократно. Каждую секунду она ожидала услышать шум погони, оказаться в окружении мстительной орды Камаля и вновь увидеть их безжалостными убийцами, как тогда, на пустынных горных склонах.

Но никто не гнался за ними, и через пятнадцать минут они достигли предгорий.

— Мы направимся к известному мне ущелью, к северу отсюда. Это укромное место высоко в горах. Они не подумают, что мы можем избрать это направление, а поедут на юг, когда мальчик расскажет, кто я такой. Ричард сейчас в Яффе. Мы переночуем и утром тоже двинемся на юг.

Что-то промелькнуло в глубине ее сознания, но она еще не совсем очнулась и лишь согласно кивнула.

— Сколько, по-вашему, пройдет времени, прежде чем мальчика найдут? — спросил он погодя.

— Не раньше чем через час. Наши уроки редко прерываются. Если только…

Она запнулась, и он внимательно посмотрел на нее.

— Если что?

— Может быть, переводчик… человек, которого мы встретили во дворе… иногда он заходит в это время в библиотеку.

— Но ведь он видел, что принц отправился на конюшни. Зачем же тогда искать его в библиотеке?

Она глядела прямо перед собой. Невозможно было сказать ему, что Аль-Акхис станет искать вовсе не принца.

Тогда она снова кивнула, молясь, чтобы этого не случилось. Она не разговаривала со своим нареченным женихом последние две недели, а он был очень занят и не искал ее общества. Может быть, он не сделает этого и теперь.

— Тогда мы в безопасности, — с улыбкой проговорил Тристан. Он никак не мог понять, почему она не поднимает головы.

Некоторое время они ехали молча, а потом она нерешительно поинтересовалась:

— Вы не рассказали, как и почему очутились в Дамаске. Вы не могли знать…

— Что найду вас там? О нет, это можно считать чудом.

Ее глаза потеплели.

— Я тоже так думаю.

— У меня были другие дела. Позднее, когда мы достигнем нашей цели, я расскажу.

— Как вам будет угодно. Расскажите мне лучше о военных успехах. К моему прискорбию, я все время находилась в неведении, ибо Аль-Хатун желала, чтобы я позабыла прошлое. Отрывочные слухи доходили через рабынь. Говорили, что Ричард не выступил на Иерусалим?

— Сначала он хотел занять Яффу — порт, через который Иерусалим связан с морем. Саладин и его конные рами и тюрки досаждали нам на побережье и успели разрушить стены и гавань прежде, чем мы подошли туда. Но он показал себя при Арсуфе, местечке в нескольких милях от города. Это была великая победа Ричарда. Стрелы летели так густо, что мы едва могли видеть солнце, а эти проклятые рами были везде, куда ни посмотри. Ричард намеревался выждать, пока их лошади устанут, и потом ударить en masse[14], но маршал госпитальеров не мог ждать. Его силы ударили слишком рано, сметая нашу собственную пехоту. Королю ничего не оставалось, кроме как немедленно атаковать всеми силами. Когда это случилось, мы разбили их наголову, но лишь потому, что Ричард сообразил остановиться и перестроиться прежде, чем это сделали турки. Трудно остановить армию на всем скаку… но он сумел, и то был день нашей полной победы. Нет лучшего полководца, чем Ричард, когда он таков. Лев рыкнул — и все повиновались. Это было великолепно.

— Итак, вы вновь очарованы Львиным Сердцем, — промолвила Иден.

— Я никогда не отказывал ему в том, что он великий полководец, — отпарировал он.

— Что же после Арсуфа?

Иден не желала задерживать внимание на короле.

— Мы взяли то, что осталось от Яффы. Город был опустошен, и мы разбили лагерь в оливковой роще. Саладин отступил к Аскалону — это главный порт на пути из Сирии в Египет, и султан поступил с ним так же, как с Яффой. Он не мог надеяться удержать его, ибо нуждался во всех своих силах для защиты Иерусалима. Мы, как и прежде, заняли оставленный им город и теперь вновь отстраиваем его.

— Я полагаю, у нас нет нехватки в войске? Почему Ричард не последует за Саладином и не осадит Святой Город?

Де Жарнак с удивлением воззрился на нее.

— Очень далеко от моря. Мы слишком зависим от нашего флота и рискуем быть отрезанными свежими силами сарацин. Мы обеспечиваем себе безопасное продвижение, отстраивая укрепления между Иерусалимом и Яффой, которые разрушены султаном. Если же мы атакуем, Саладин пошлет за подкреплением, и они превзойдут нас количеством. Поэтому, — мрачно закончил он, — мы сидим в Яффе и Аскалоне и играем в политические игры с султаном или, скорее, с его братом Аль-Адилом.

— Игры? — переспросила она с неодобрением.

— А как иначе назвать предложение, по которому мир должен быть установлен женитьбой Аль-Адила на Джоанне Плантагенет?

— Милосердное небо! Ну а что Джоанна на это?

— Она впала в фамильную ярость Плантагенетов и отказалась иметь какие-либо дела с черным язычником.

Иден криво усмехнулась.

— Не смущенный ее отказом, Ричард предложил на ее место свою племянницу — Элеонору Бретанскую. Сарацин поклялся в вечной любви к Джоанне, и только к ней, и затея завяла. Король и Аль-Адил сделались близкими приятелями. Они вместе охотятся, играют в шахматы, музицируют и засиживаются за беседой до глубокой ночи. Ричард желал встретиться с Саладином, но султан не одобряет государей, которые веселятся, когда их войска бьются друг с другом. Вместе с тем его брат — отменный посланник. Он может сделать многое для установления мира.

— Мира! — Иден была ошарашена. — А как же Иерусалим?

Тристан вздохнул. Он знаком предложил остановить лошадей, ибо дорога становилась все труднее и не следовало их загонять.

— Иерусалим… — негромко повторил он, озираясь по сторонам, словно вместо каменистых склонов вокруг высились башни и купола этого чудного города, — Иерусалим был прекрасным знаменем, которое вело нас вперед. Он был великой целью, за которую мы сражались и которой посвятили свои души.

Он повернулся к ней, и лицо его отразило ту боль, которую он сумел скрыть в голосе.

— И теперь он потерян для нас? — неуверенно проговорила Иден, не в силах поверить в это.

— Я очень боюсь этого. Ничто не вечно. Другие совершат свой поход… но для Ричарда Плантагенета он, возможно, уже проигран. Он уже оплакал его как проигранный.

При мысли об этом Иден не смогла подавить определенное горькое удовлетворение — для нее король никогда не будет уже достоин Гроба Господня.

— Однажды мы поднялись на одну из гор, — тихо продолжал Тристан. — Кто-то кинул клич, что с вершины можно разглядеть Иерусалим. Ричард устремился вперед, лицо его вновь помолодело… но когда он достиг верхней площадки, он смотрел лишь одно мгновение, а потом заслонился щитом и возопил: «Господи Боже, не позволяй увидеть твой Святой Город человеку, который не может освободить его из рук врагов твоих!» И потом он заплакал. Я думаю, все мы плакали. Это было осознание того, от чего мы не смогли отвернуться.

— И вы так и не попытаетесь взять город?

— Вы не знаете, как обстоят дела, — устало проговорил он. — Мы разбили свой последний лагерь в Бейт Нуба… всего в двенадцати милях от Иерусалима. Дождь шел не переставая. Буря бушевала с такой силой, что срывала наши шатры. Погибло много лошадей, еда пропала, наши кольчуги проржавели, одежда сгнила. Многие больны. Но все это мы в состоянии вынести, поддерживаемые сознанием нашей близости к Иерусалиму. — Он перехватил ее взгляд с неожиданным вызовом. — Подобно тому, как влюбленный ощущает близость своей возлюбленной… Она не принадлежит ему, но он не перестает думать об осаде.

Иден побледнела, в голове ее пронеслись тысячи причин, сожалений и желаний — он застиг ее врасплох.

— Но вы не взяли город, — напомнила она в сильном волнении, — ибо он находится в других руках.

Теперь их взгляды были наполнены мучительной любовью. Мысленно она обвиняла себя в этих мучениях. Кто она такая, чтобы любить этого мужчину, ведь она не могла быть с ним, не могла даже думать о своей любви — она, осквернившая собственное тело и отдавшая его на поругание, предавшая мужа, данного ей Богом, и продолжавшая предавать его вновь и вновь из-за существования этой любви, которую она осмеливалась называть чистой. Да простит ее Бог. Это чувство необходимо убить.

— Я должна… в который раз… за многое поблагодарить вас, — смущенно проговорила она, не глядя ему в глаза. — Сейчас я еще меньше заслуживаю это. Вам неизвестно…

Но она не могла рассказать ему об арабе. Пока не могла. А возможно, и никогда не сумеет.

Она поспешно продолжила:

— Мое письмо…

— Не будем о нем говорить, — резко оборвал он, наклоняясь, чтобы подтянуть подпругу Горвенала.

Никто из них, подумала она, не решится заговорить о том, что произошло после этого письма. Существовало, однако, одно обстоятельство, о котором ей нужно было знать.

— Леди Алис… надеюсь, я ранила ее не слишком тяжело? — нерешительно спросила она.

Он обернулся:

— Боюсь, что вы нанесли невосполнимый урон ее гордости. Когда вы окажетесь в Яффе, то, без сомнения, будете от этого очень страдать.

В закоулках ее сознания вновь промелькнуло что-то неуловимое.

— Королева в Яффе?

— Она приехала туда из Акры, где началась чума. К тому же это недалеко от Аскалона, где Ричард ведет восстановительные работы.

Иден мгновенно охватило желание оказаться рядом с Беренгарией, найти утешение в ее мягкости и отваге. И, конечно, было бы так приятно увидеть вновь неугомонную Джоанну, и Матильду, и даже гордую Алис, ибо следовало попросить у нее прощения.

— Поедем, — мягко сказал Тристан, угадав ее мысли. — Пока наш путь лежит на север.

Уже наступил вечер, когда они достигли вершины своего подъема. Иден подошла к концу повествования о том, что происходило с ней за последние месяцы. Она старалась не жаловаться и обходить все печальные моменты, хотя то, что она скрыла, камнем лежало у нее на сердце. Тристан с ребяческой скрытностью по-прежнему отказывался объяснить свое появление в Дамаске.

Небольшой лужок, который он выбрал для их укрытия, был всего лишь впадиной в горном склоне, скрытой от наблюдателя деревьями и утесами. Его омывал узкий поток, вытекавший из окружающих скал и падавший вниз несколькими каскадами. В центре стояло единственное дерево, свежая зеленая листва которого была украшена золотистыми цветками, напоминавшими крошечные кубки без ножек.

Когда они оказались там, Иден не удержалась от радостного восклицания:

— Как вы сумели найти это место?

— Я искал его, — последовал короткий ответ. Это место он нашел в то время, о котором не хотел больше вспоминать.

Они освободили уставших коней от поклажи и расстелили седельные коврики на земле. Тристан принес еду: фрукты, мясо и даже вино, и Иден быстро приготовила небольшую трапезу, пока животные щипали влажную изумрудную траву.

— Это отличное убежище, — удовлетворенно заметила Иден. — Даже если будет погоня, никто не найдет нас здесь.

— Это нечто большее, чем убежище, — ответил Тристан, ослепительно улыбаясь. — Отвернитесь на минутку. У меня есть кое-что для вас.

Повиновавшись, она услышала звон металла и подумала, что он вынимает свой меч. Лицо его светилось счастьем.

— Теперь можете повернуться.

С улыбкой она подчинилась. И затем ее изумленный крик эхом отдался меж стен узкого ущелья. Перед зелено-золотистым деревом, блистая вместе с окружающей первозданной красотой, стояла продолговатая подставка с золотой дароносицей, в коей находился Подлинный Крест.

— Теперь мы в святилище, — спокойно заключил Тристан.

Иден непроизвольно пала на колени.

Позади нее стоял высокий рыцарь, склонив голову, он смотрел на две главные нити его жизни, которые сплелись в этом мирном месте.

Безмолвие и покой спустились на равнину. Наконец, когда она вновь обрела способность говорить, Иден обрушила на него поток вопросов. Как он сумел забрать святыню? Почему он оказался в столице Саладина? Каким образом он проник во дворец Аль-Хатун?

— Одно связано с другим, — объяснил он. — Я пришел в Дамаск, чтобы вернуть Крест последователям Христа. А проникнуть во дворец я сумел, изменив свою внешность. Несколько лет я говорил по-арабски, и к тому же я профессиональный солдат. Нетрудно было убедить Камаля, что я достоин чести служить прославленной Аль-Хатун.

— Если бы мы не пришли в тот день в мечеть… — Иден содрогнулась. Случай, оказавшийся таким милостивым, мог равно быть и безжалостным.

Он пожал плечами.

— Тогда вы пришли бы в другой раз… и я был бы там. Я часто приходил туда. Поначалу я думал забрать Крест средь бела дня, на виду у молящихся… но столб высотой с человека не так легко скрыть. Пришлось пожертвовать доблестью во имя успеха. Я спрятался в мечети и оставался там всю ночь, не спеша подменяя Крест на великолепную работу Симона из Акры — из простой латуни и стекла, но удивительного сходства, с разницей лишь в том, что подставка Симона состояла из трех частей. Эту же мне пришлось распилить, чтобы вынести ее под плащом.

— Вы совершили великое деяние для христианства. — В голосе Иден звучала гордость.

— Я не приносил пользы, зря прохлаждаясь в Яффе, — спокойно сказал он. — А среди наших людей имеется великая нужда в подобном даре. В войсках слабеет боевой дух… особенно после Акры. Некоторые готовы безрассудно жертвовать собой, другие слишком оберегают свою плоть. Им требуется поддержка. Крест Господень может дать им ее.

— Уверена, он также даст им надежду! — радостно воскликнула она. — Если возможно вернуть Крест Господень… почему нельзя вернуть Иерусалим?

На эти слова он не дал ей ответа.

Между ними воцарилось молчание. Не пустота наполняла его, но и не радость, которую постоянно чувствовал каждый из них от присутствия другого — этого ни с чем не сравнимого подарка, — а то, что они стремились сказать друг другу и не могли, хотя слова теснились вокруг них так близко и ощутимо, как укрывавшие их каменные стены. Чтобы среди этого странного безмолвия можно было как-то запять свои руки, они ели и пили, глаза их при этом встречались, однако руки не соприкоснулись пи разу.

Они улыбались и были осенены благодатью, Крест возвышался над ними, словно страж. Наконец Тристан неохотно проговорил, сознавая, что впускает змею в первозданный сад:

— Я должен рассказать вам кос о чем. Вы должны узнать это прежде, чем окажетесь в Яффе, и Бог свидетель, что это совсем не то, о чем я хотел бы говорить с вами.

Она видела, что он боится причинить ей боль, и простерла руку, побуждая его продолжать.

— Перед тем как я покинул Ричарда, к его приверженцам прибавился один человек, которого король приветствовал как старого друга. Но он совсем не из ваших друзей. Это сэр Хьюго де Малфорс.

Иден вскрикнула, воспоминания нахлынули на нее. Произнесенное имя было богохульством в настоящем блаженном покое; она и не ведала, как глубоко похоронила свой стыд, вплоть до этой болезненной эксгумации.

— Он принял Крест, чтобы вернуть состояние, — неумолимо продолжал Тристан, видя, что она пытается взять себя в руки. — За три дня, которые провел при короле де Малфорс, они не разлучались. Ричард ничего не говорил мне об этом человеке… но теперь мы с ним уже не так близки, как бывало. И никогда уже не будем… однако это другая история.

Иден с усилием обрела самообладание:

— Я благодарна вам за предупреждение.

— Вы должны были узнать. Он вернется в Яффу, и вы столкнетесь с ним. Мне рассказали, что он расспрашивал о вас. Но будьте уверены, Иден, — он невольно придвинулся к ней, заметив испуг в ее глазах, — он не проживет долго. Я уже послал ему вызов от вашего имени.

Он не отрывал свой взгляд от ее лица и видел, как милые его сердцу зеленые глаза расширились от удивления и потом закрылись, так и не раскрыв ее мысли.

— Я получил это право, королева поддержала меня. Ричард не был заинтересован, а ваш муж далеко и не может постоять за вас. Де Малфорс отказался от поединка. Он сослался на важное дело, которое должен завершить, что не дает ему возможности рисковать в такое время. Нам предстоит встретиться, когда его дело будет окончено. И тогда я убью его.

Иден сидела неподвижно. Склонив голову, она смотрела в землю и не произносила ни слова.

Когда она подняла глаза, он с трепетом понял, что никогда не видел подобной скорби на человеческом лице. Жалость переполнила его при виде ее отчаянного, опустошенного взгляда и слез, которые струились по ее лицу и капали на грудь.

Вдруг она вскочила, издав бессвязный вопль, полный муки и раскаяния. Стоявший меж ними Крест вспыхнул в лучах заходящего солнца и засиял подобно маленькому собору среди взиравших на него скал. И тогда она извергла из себя слова, что так долго удерживала внутри, бросая сей странный дар из боли и разочарования тому, кто вернул ей жизнь, которую она должна теперь выстрадать покаянием и наказанием.

— Милорд… я недостойна даже того, чтобы вы произносили мое бесчестное имя, — вскричала она в отчаянии. — Отдайте меня спокойно Хьюго де Малфорсу и не пытайтесь ради меня рисковать своей жизнью. Ему уже не удастся осквернить меня… да и никому другому. В Дамаске я так низко пала, как мой сюзерен и пожелать не мог… — И, не отводя страдальческих глаз, она рассказала, как совершила блуд с переводчиком Аль-Хатун, не попытавшись избежать его домогательств и отдав ему одурманенное наркотиком тело. Во время своего повествования она пыталась прочитать по его лицу, что он испытывает, но черты его словно сковал лед, как если бы он заморозил кровь в собственных жилах.

Наконец она умолкла. Тишина повисла вокруг них подобно пологу, хотя за ним уже нечего было скрывать.

После долгой паузы он произнес:

— Зачем вы рассказываете мне это? Я не ваш духовник.

Голос ее был хриплым и сильно дрожал:

— Я должна была это сделать. Я не могла ехать рядом с вами, есть вместе, говорить… Святая Страсть Господня! Смеяться вместе с вами… и нести это бремя. Каждый миг я обманывала вас…

— Наверное, я предпочел бы оставаться обманутым! — с неприкрытой болью выкрикнул он.

— Вы не должны так говорить!

— Отчего же? Теперь вам стало лучше, после вашего откровения? Ну а я? Сможем ли мы с этого дня смеяться вместе?

Она подумала, что у нее вид человека, жаждущего смерти.

— Тристан… — Она подвинулась к нему, в глазах горела безумная мольба. — Нет большей епитимьи, чем та утрата, что я несу теперь… утрата вашей… дружбы.

Она не осмелилась произнести другое слово.

Он неприязненно смотрел на нее, так холодно, что она застонала от боли. Вдруг лицо его ожило, и на нем промелькнуло презрение.

— Вот как? — насмешливо спросил он. — Но раз уж вы так нуждаетесь в искуплении, неужели не найдется лучшего способа? Я могу посоветовать один, который наилучшим образом подойдет для вашего греха.

Он схватил ее за руки и грубо притянул к себе, расплющивая ее грудь о свою кольчугу и впиваясь губами в ее рот. Задыхаясь, глядела она в темно-пурпурную глубину очей, странно и незнакомо сверкающих от похоти и желания причинить боль. Она закрыла глаза, но губы ее вновь оказались в центре чувственного безумия, увлекшего их обоих на землю. С жаром, граничившим с жестокостью, он погрузил руки в ее волосы, а затем, разорвав ее одежду, впился в грудь жадными ранящими поцелуями.

Потом, с довольным смехом, он задрал ей юбки, как какой-нибудь обозной шлюхе, и подмял ее под себя, удерживая ее слабые попытки освободиться своим твердым мускулистым бедром. Она ощутила горячую силу его желания и хотя понимала, что он хочет уничтожить ее, унизить и сломить ее дух, не могла подавить постыдное ответное устремление к нему собственной плоти. Он причинял ей боль, целовал и ласкал ее, вызывая страстную нарастающую жажду его тела — рук, губ, языка, безжалостно проникавшего в ее самые потаенные уголки. Он хотел ранить ее так, Чтобы стереть все прошлые воспоминания, счистить их с ее тела этой темной грубой страстью, в которой не было ничего от любви. Боль сделалась острее, когда его прекрасные и отвратительные руки отпустили ее, и, раздвинув ей бедра, он взял ее, как берут врага. Он проник в нее как клинок и двигался внутри ее тела с неустанной и бдительной мстительностью, неотрывно глядя в глаза. И хоть это и было ее уничтожение, которого он страстно желал, она не могла не сочувствовать ему на его тяжелом бесприютном пути, ибо за жестокостью чувствовала жуткую пустоту его одиночества, которому была виной. Когда она глядела в эти темные печальные глаза, ее собственные мучения уже ничего не значили. Унижение, которому он стремился ее подвергнуть, обратилось в пыль и было забыто.

В конце, когда они падали вместе через безграничные пространства космоса, она выкрикнула единственные оставшиеся слова, всем сердцем желая дать ему утешение:

— Тристан… прости. Я люблю тебя!

Теперь он уже никак не мог изменить того, что случилось. Глаза его расширились от ужаса, и он резко отпрянул от нее. Лежа на спине, раскинув руки, он широко открытыми глазами смотрел в темневшее небо, окрашенное лучами заходящего солнца. Но ничего не видел.

Иден села, пытаясь трясущимися руками поправить завязки разорванной рубашки. Как бы ей хотелось, чтобы он быстро поднялся, взял коня и ускакал отсюда прочь — навсегда из ее жизни.

После того, что случилось, говорить друг другу было нечего. И хотя она еще ощущала боли в своем теле, не было никакого другого чувства, кроме желания избавиться от его общества. Завершился некий этап в их жизни. То, что произошло, было, возможно, даже справедливо.

Она не знала. Ей хотелось остаться одной.

В это время Тристан зарычал, повернулся на живот и уткнулся лицом в траву. Иден видела, как его плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, а растопыренные пальцы царапают землю, словно он карабкается по осыпающемуся утесу.

Безразличие ушло, и боль вновь обрушилась на нее при виде безмолвного отчаяния Тристана. Она не могла наблюдать это и оставаться безучастной. Она пододвинулась к нему и легла, голова к голове, обняв его и прикрывая своим телом, словно щитом.

Она молчала, позволяя своей любви влиться в него, неизменной, сладкой и печальной. И она осознала с горьким предчувствием, что это главная правда ее жизни.

Он не пошевелился. Еще раз прошептала она, что любит его. Она сплела свои пальцы с его, лежавшими на земле. В конце концов он принял дар и стиснул ее руки в страстном пожатии, болезненно сдавившем ей кости.

— Тристан, — попросила она. — Посмотри на меня, любовь моя.

Она ощутила, как он шевельнулся, и села, чтобы он мог подняться на колени и взглянуть ей в лицо. Глаза его были сухими и безумными от страдания, гнев испарился из них. Ему не дано было найти облегчение в слезах.

— Посмотреть на тебя? Как я могу посмотреть на тебя? Нет мне прощения за содеянное… ни здесь, ни в чистилище.

Страх шевельнулся в ней — столь трагичен был его взгляд. Сейчас он не был чужим.

— Нам незачем говорить о прощении, — закричала она. — Между нами не может быть никаких счетов. Верь мне, я люблю… что бы я ни делала, что бы мне ни оставалось сделать. Господу хорошо известно, что я не желала подобной любви… равно как мне известно это про тебя. Что до моего тела, то ты овладел им так, как никто другой. — Она еще в состоянии была улыбаться? — И наказание мое не в том, что ты совершил, а в том, что нам вскоре придется расстаться. — Как же она могла подумать, что желает его ухода?

Тристан, ошеломленный подобными словами, которые смогли пробиться сквозь гордость, уязвленный такой простой и удивительной правдой, с восхищением взглянул на нее, словно увидев впервые.

— Может ли это быть правдой? — поразился он. — Можешь ли ты обладать такой силой? Любить меня и говорить мне это после…

Она горестно качнула головой.

— Я и в самом деле не могла сказать раньше.

Она не стала бы объяснять, что лишь его глубокая скорбь заставила ее сделать это.

Они смотрели друг на друга через темное, безмолвное пространство, а затем он поднялся на ноги и притянул ее к себе с осторожной нежностью, которая была для нее почти так же мучительна, как и предыдущее насилие.

— Любовь моя, — прошептал он, прижав губы к ее волосам, — остаток моей жизни принадлежит тебе. У меня нет других привязанностей.

Она подняла голову, глаза ее чудесно светились, и он поцеловал ее в губы, лаская их нежную поверхность с осторожностью, которая разжигала в ней страсть. Руки ее обвились вокруг его тела, и она прижалась к нему, словно желая слиться в единое существо — губами, грудью, животом, бедрами, — руки ее жадно гладили его обнаженную кожу.

Тристан засмеялся, не веря в свое счастье, и, приподняв, прижал ее к груди и держал ее так несколько восхитительных мгновений.

— Я показал свою похоть, миледи… позволь показать теперь свою любовь.

Он снова уложил ее на зеленую траву, накрыв своим телом. Несколько минут они лежали так близко, как только могут два человека, и негромко говорил обо всем и ни о чем, как это обычно бывает у любящих, на что они сами никогда не надеялись. Они давали друг другу покой после пролетевшего шторма и тихо, без малейшего намека на грех или стыд, познавали друг друга с помощью глаз, рук, губ. Их прикосновения поначалу были легкими и осторожными, но каждый знал о желании, которое сопутствовало удовольствию.

Ласки его теперь были нежны, но вкрадчиво настойчивы. Он целовал синяки, которые расцвели на ее груди. Его руки на ее животе были мягки, словно дыхание, раздувающее пламя. И когда ее желание взмыло ему навстречу, со вздохом наслаждения раздвинула она бедра, выгнув спину, дабы прижаться к нему каждой частичкой своего тела, ублажая его. Они слились. Теперь их желание было не только телесным, но в равной степени и духовным. И хотя оно росло по мере их приближения к высшей точке наслаждения, ему суждено было не исчезнуть после соития, но остаться в них неугасимым пламенем до скончания их дней. В момент наивысшего блаженства она вскрикнула, чувствуя, что сердце ее вспорхнуло в розовые сумерки, как птичка, выпущенная на свободу из клетки. Она стала частью его, как и он сделался ее частью, и они не могли уже быть разлученными ни жизнью, ни смертью.

Потом, обессиленные, они заснули, накрывшись его плащом и положив под голову свернутый плащ Иден. Возвышавшийся над ними Крест охранял их. Никто не вспомнил о нем за прошедший час. Если бы они сделали это, то наверняка поначалу посчитали бы себя богохульниками, осквернителями освященной земли… но в конце концов, возможно, влекомые радостью в их сердцах, они познали бы меру прощения Христа, который простил Магдалину, ибо велика была ее любовь.

Незадолго до рассвета Иден проснулась. Почувствовав его рядом с собой, она повернула голову и поцеловала его волосы. Некоторое время она смотрела вверх, и никакие мысли не омрачали ее полусонное восхищение распростершимися над ними зелеными ветвями с желтыми чашечками, все еще скованными сном.

В первый раз в жизни она испытала ощущение счастья. Если бы они могли навсегда остаться в этом маленьком раю! Весь остаток жизни она не желала бы другой компании.

Усевшись на своей ветке, запела птица, как будто подавая сигнал. И тогда пришли мысли, множество мыслей вырвалось, словно из засады, быстрых, беспорядочных, совсем не гармонировавших с красотой этого утра.

Мысли о том, что она еще не заслужила рая. Она не имеет права оставаться здесь ни на один день. Мысли о незавершенном поиске, о том, что существовал человек, перед которым у нее остался долг, даже если она не могла больше любить его.

Тристан, конечно, все помнил, однако ни разу не упомянул об этом. Он принял как должное, что она должна ехать с ним в Яффу, чтобы с триумфом доставить Крест отчаявшимся крестоносцам. И она не сомневалась в том, что он не пожелает слушать ни о чем другом, да и в том, что после его пробуждения, услышав любимый голос, она сама не станет ни о чем его просить.

Но при этом она знала также, что он не забудет о поиске Стефана и его выкупе — Тристан должен сделать это как из-за своей железной воли, так и из-за любви к ней. Правда, такое решение нельзя было назвать справедливым. Существовал лишь один человек, которому надлежало найти Стефана и поведать, во что превратилась его жена, — это сама Иден. Чему быть, того не миновать. Она должна отправиться сейчас же, и одна.

Мучительно медленно отодвинулась она от спящего возлюбленного, прикрыв место, где она только что лежала, еще теплым плащом. Она ополоснулась в маленьком сверкающем озерце у подножия водопада и надела кольчугу и мягкие сапоги для верховой езды. Она заплела и уложила волосы под алую шапочку, спокойно оседлала Балана и была готова к отъезду.

Теперь она стояла неподвижно и глядела на Тристана, завернувшегося в плащ и лежавшего у своей колыбели или могилы. Ничто не отражалось на его лице, которое так недавно ласкали ее руки. Он не знал, да и как он мог знать, что их общий рай должен стать столь коротким. Она подумала, каким будет его пробуждение. И мысль об этом пронзила ее так, что она чуть не вскрикнула. Он шевельнулся во сне и резко выбросил руку на ее подушку.

Конечно, он поймет, почему она уехала, и теперь уж не станет сомневаться в ее любви. Ей хотелось оставить ему какой-нибудь знак, но у нее ничего не было: ни кольца, ни украшения… лишь крестик Стефана, уводивший ее отсюда.

А затем вновь пропела птица, и она узнала ответ, нашла тот дар, который был дороже любого золота. Она протянула руку, сорвала цветок с дерева, укрывавшего их, и осторожно положила цветок на подушку рядом с его рукой. Когда он проснется, золотое сердечко полностью раскроется.

Глава 15

КРЕПОСТЬ ЗАЙДУНА

Иден знала о грозившей ей опасности. Два дня и две ночи скакала она почти без отдыха через негостеприимные горы, загоняя себя и Балана. Из-за отчаянного страха перед дикими зверями она спала урывками, мучаясь постоянными кошмарами. В этих горах водились медведи, львы, бродили голодные волки, а у псе не было никакого оружия, кроме одного маленького кинжала. И хотя она не видела никого, кроме пугливых газелей и оленей, по ночам она слышала вой волков, а однажды наткнулась на след леопарда. Одиночество еще больше увеличивало ее страх. Никогда в жизни ей не случалось путешествовать в одиночку более чем за двадцать миль, как, скажем, из Акры в Тир, — и в отчаянии она разговаривала с Баланом, единственным разумным существом в безлюдной и враждебной вселенной.

К тому же существовала реальная опасность заблудиться. Карта, которую она взяла из караульного помещения в Акре, не особенно помогала среди каменистых ущелий и пустынных равнин. Она находила дорогу по солнцу и неизвестным звездам, зная, по крайней мере, что продвигается на север. Единственным нанесенным на карту ориентиром, который она узнала, был древний Баальбек — город-крепость, известный грекам под названием Город Солнца, откуда доставили золоченый купол Иерусалимской мечети, так называемый Купол Скалы. Баальбек считался вторым домом Саладина. Здесь его предшественник, кровожадный Зенги, распял защитников захваченной крепости, перед тем пообещав сохранить им жизнь. Об этом Иден рассказал Эль-Кадил, видя ее глубокое огорчение действиями Ричарда Плантагенета.

Не приближаясь, она обогнула печально знаменитый город и повернула в направлении Триполи.

На третий день, незадолго до полудня, когда солнце нещадно палило прямо в лоб, на расстилавшейся внизу равнине перед ней предстал этот благословенный христианский город. Он не был похож на Дамаск, и башни и купола не тревожили ее память. Однако после двух дней ужасного одиночества вид города вызвал слезы облегчения. Через час она была уже у ворот.

Здесь ее ожидало неприятное известие. Несмотря на середину дня, огромные деревянные ворота были закрыты, на стенах стояла мрачная стража.

— Что привело тебя, парень? — окликнул один. — Видать, весьма важное дело, раз ты рискуешь из-за него заразиться чумой.

— Чумой? — Она была потрясена.

Он утвердительно кивнул. Иден достаточно повидала в Акре, чтобы понять, что риск и в самом деле велик, но ей нужно было купить еды и, главное, посетить картографа. Убежденные настойчивостью Иден, солдаты впустили ее — у них еще не было приказа закрыть доступ в город, хотя они ожидали его с часу на час.

Ей приказали закрыть лицо платком, смоченным в уксусе, дабы избежать вдыхания болотных миазмов, которые распространяли болезнь. Она охотно подчинилась, тем более что это помогало ее маскировке.

Дома рисовальщиков карт были разбросаны в районе гавани, именно туда и направила она Балана, пообещав ему отдых и хорошее зерно, пока будет идти работа над картой.

Грек Александр, чьи просторные покои располагались на первом этаже дома, возвышавшегося прямо над гаванью, был мастером своего дела. К своему смущению, Иден обнаружила, что вдобавок он был любителем привлекательных мальчиков, и немало греховных обольстительных речей проникло в ее пунцовые уши под алой шапочкой, прежде чем он закончил свою работу и с неохотой позволил ей продолжить путь через горы. Тем не менее карта была выполнена быстро и профессионально. Он использовал заготовку, где уже были нанесены основные черты ландшафта, и лишь сделал дополнения, необходимые для путешествия Иден.

— Горы эти — неприятное место и весьма труднопроходимы. Конечно, ваш господин наймет проводника. Кстати, я знаю одного…

— Вы чрезвычайно добры, кирие, но… мой господин уже нашел проводника.

Она стряхнула руку, намеревавшуюся удержать ее, поспешно поклонилась и взяла карту, скрученную в твердый цилиндрический футляр. Она повесила его на талию под туникой, поскольку это была теперь самая ценная ее вещь — единственный способ отыскать надежно укрытую твердыню эмира Аюба Ибн Зайдуна.

Но все равно, несмотря на то, что она ощущала вселявшую уверенность тяжесть футляра с картой на бедре, сердце ее упало, когда она вновь подъехала к подножию хмурых и безлюдных гор.

Прежде чем померк дневной свет, она сменила свою алую шапочку на тюрбан Эль-Кадила и выкрасила лицо, чтобы походить на перса или черкеса. С этого момента если ей и предстояло встретить людей, то это опять окажутся сарацины. Территория Триполи кончалась на равнине. И хотя Иден не очень опасалась за свой арабский, все равно она молилась, чтобы такой встречи не произошло. Неприкрытый интерес картографа встревожил ее — разоблачить ее маскировку было так нетрудно. Если бы она позволила ему продвинуть пухлую руку дальше по ее бедру…

По крайней мере, она вполне доверяла его карте. Там он изобразил малейшие подробности местности вдоль ее пути: заброшенную башню там, где склоны гор переходили в крутой обрыв, приветливый поток с небольшим водоемом у его истока, причудливую скалу, напоминавшую голову медведя. Все эти приметы свидетельствовали, что она пока не сбилась с пути. Грек высчитал, что крепость лежит не более чем в двадцати милях от Триполи, и она надеялась покрыть это расстояние до следующего рассвета. Спать она не собиралась. Да и не думала, что ее будет клонить в сон, когда она уже так близко от заветной цели.

Чем выше они поднимались в сгущавшейся темноте, тем сильнее становилась ее благодарность Балану за то, что он сопровождал ее на этом пути. Она не могла уже ехать верхом. Дорога превратилась в узкую колею, так что приходилось медленно вести коня на поводу. Поступь чистокровного жеребца была уверенной, но он не мог уже видеть дорогу и вынужден был довериться своей хозяйке. Один раз Иден еле удержала коня, когда тот прянул от страшного рычания, которое донеслось со скал неподалеку. Иден боялась даже представить себе, что будет, если она потеряет Балана. Они продолжали двигаться в зловещей тишине, залитой теперь лунным сиянием. Иден испуганно вздрагивала каждый раз, когда хрустела ветка, взлетала птица или скатывался камень со склона.

Ночь простиралась безгранично, устремляясь в вечность. В один момент Иден неожиданно осознала с леденящим кровь ужасом, что несколько шагов она прошла во сне. Она могла привести Балана к пропасти, или наступить на змею, или очутиться с разорванным горлом в когтях крадущейся в ночи пантеры. От страха пот выступил на всем теле Иден, и ночной холод сковывал ее. Когда небо чуть заалело, предвещая рассвет, Иден заплакала, как при встрече с близким другом после долгой разлуки.

Наконец они остановились на небольшой прогалине между двумя холмами, где и конь и всадница смогли утолить жажду из источника, а Иден к тому же еще и свериться с картой. Две вершины, черные недружелюбные силуэты которых она не выпускала из виду всю ночь, теперь окрасились лучами восходящего солнца, и, прикинув на глаз расстояние до них, Иден заключила, что до цели осталось не больше двух-трех миль. Она вновь занялась изменением своего облика, смывая в ручье ореховую краску так старательно, что лицо ее вскоре заблестело. Она достала из седельной сумки свое повидавшее виды розовое платье и несколько раз встряхнула его, чтобы расправить. В Дамаске она выстирала и выгладила платье, и сейчас оно смотрелось не так уж плохо. Однако ей потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы распутать и заплести волосы, сбившиеся в воронье гнездо. Потом она вновь надела тюрбан, ибо солнце припекало все сильнее, и подкрасила нижние веки краской из коробочки Ксанф.

Она как раз заканчивала последнюю процедуру, когда уловила легкий шум у себя за спиной. Почувствовав опасность, она резко обернулась. Позади стояли трое сарацин. На лицах их застыло восхищение и изумление, но пальцы сжимали рукоятки мечей.

Первым чувством было некоторое облегчение — все же не дикие звери. И если бы они желали ее смерти, то это уже произошло бы. Она медленно переводила взгляд с одного удивленного лица на другое — никто не пошевелился. Храбрость вернулась к ней. Если они люди, то могут говорить с ней, а она может их понимать.

— День добрый, — сказала она по-арабски, изобразив приветливую улыбку. — Аллах всемилостив, я нуждалась во встрече с вами.

Их внешний вид не особенно располагал к доверию. Одежда была похожа на ту, которую носили солдаты Камаля, однако ее излишняя яркость наталкивала на мысль, что они не принадлежали к профессиональным воинам. Удивление их еще больше возросло, когда прекрасная светлокожая женщина, расположившаяся среди могучих гор столь же уверенно, как в серале, обратилась к ним на их родном языке, да еще с отточенным дамасским выговором.

— Госпожа, во имя Аллаха, всемогущего и милосердного, кто вы и как здесь оказались?

Человек, стоявший посередине, выступил вперед. Лицо его под бело-фиолетовым тюрбаном было испещрено морщинами, а в ушах сверкали золотые серьги.

Иден вскинула подбородок:

— Я держу путь из дворца прославленной Аль-Хатун, что в Дамаске, — величественно произнесла она. — И я хочу видеть эмира Ибн Зайдуна по делу чрезвычайной важности. Мое имя и титул не для ваших ушей. Полагаю, вы посланы мне навстречу владыкой Зайдуном?

Сердце ее забилось сильнее от столь высокопарной речи, но она поняла, что они не станут докапываться до истины. В ее ситуации правда оказалась бы гораздо причудливее лжи.

— Не совсем так, госпожа, — медленно проговорил старший. Он вопросительно взглянул на товарищей, но те все еще таращились, открыв рот, на Иден. — Наш господин — друг эмира, да будет благословенно его имя и исполнены желания… однако мы не видели в горах ни его людей, ни какого-либо отряда из Дамаска.

— Мой отряд был невелик, — нашлась Иден, — и к тому же люди Мустафы Камаля хорошо умеют быть невидимыми.

Она нетерпеливо вздохнула и окинула недружелюбным взглядом три молчаливые фигуры.

— Ничего не поделаешь, — пренебрежительно бросила она. — Ждать я больше не могу. Если вы настоящие друзья эмира, для его блага вы должны проводить меня в его крепость.

Трое обменялись взглядами. Затем главный с еле заметным колебанием склонил голову:

— Очень хорошо, госпожа. Мы доставим вас туда, во имя щедрой Госпожи Луны, к коей всегда щедр Аллах. Можете сесть на коня — дорога не тяжела.

С трудом веря в свою удачу, Иден грациозно кивнула и подождала, пока ей подведут Балана. Садясь в седло, она про себя по-христиански благословила Аль-Хатун.

Дорога, как и обещали ее провожатые, не была ни долгой, ни трудной. Почти на всем протяжении она была скрыта от посторонних глаз. Сарацины находили путь там, где, казалось, была непроницаемая стена из листвы. Однажды они откатили кусок скалы, и под ним оказался проход. Иден призналась себе, что в одиночку ей не удалось бы продвигаться столь успешно. Значит, Господь по-прежнему не оставил ее и указывал ей путь.

Тропинка становилась все шире, затем пошла вверх и присоединилась к главной дороге, идущей вдоль скалистого обрыва. Балан прижимался к уходившей вверх скале, отводя испуганные глаза от бездны, которая раскрывалась слева от него. Скалистый массив выгибался огромной дугой, скрывая то, что лежало впереди.

Но когда дорога, подобно ползущей змее, изогнулась в другую сторону, то даже миледи Хоукхест, самозваная посланница принцессы Аль-Хатун, не смогла сдержать вздох восхищения перед неожиданно открывшейся картиной. Великолепное сооружение из башен и крепостных валов словно прилепилось к скале и производило впечатление некоего грандиозного барельефа.

— Куал'а Зайдун, — произнес ее проводник с. почти суеверным почтением.

Она послала вперед Балана и заняла место во главе маленькой кавалькады. Держась в седле очень прямо, она проехала по узкой мощеной дамбе, которая вела от утеса к воротам, делая крепость Аюба Ибн Зайдуна величественно неприступной. Перед высоко вздымавшимися воротами человек в фиолетовом тюрбане выехал вперед, крича:

— Откройте, именем султана и его прославленной супруги Аль-Хатун.

Иден подозревала, что он демонстрировал большее почтение, чем чувствовал на самом деле. Деревянные ворота отворились, за ними оказались еще одни — железные. Иден потребовала немедленной беседы с эмиром, и один из бесстрастных стражников не спеша отправился через маленький внутренний дворик, чтобы передать ее просьбу.

Вскоре стражник вернулся и предложил ей следовать за ним, указав ее провожатым в другом направлении, где они могли найти еду и питье. Полагая, что они заслуживают лучшей награды, Иден задержалась, отсчитав им двадцать золотых безантов из своей седельной сумки. Они вполне могли убить, ограбить ее и сбросить труп в ущелье на поживу волкам, но вместо этого они честно доставили ее сюда. Несмотря на то, что монеты были христианской чеканки, широкие улыбки Не оставили сомнений в их признательности, а их прощальные поклоны были очень низкими.

Вооруженный охранник провел Иден в главную часть крепости. Сумрачные, высокие покои, обширное пространство которых не отличалось роскошью убранства, сильно контрастировали с великолепием Дамаска, но производили столь же сильное впечатление. Иден окружали дерево и камень, отесанный под формы человеческого тела, толстые грубые ковры из шерсти и шкур, стены были увешаны зловещего вида оружием. За огромные столы можно было усадить целый отряд конников, а стулья были покрыты резьбой и украшены гербами, словно императорские троны. Вдоль стен стояли массивные шкафы, слишком большие, чтобы пройти в какую-нибудь дверь. Крыши были высокими и подпирались брусьями, как в замках саксов, и также были закопчены пламенем открытых очагов. Везде был цвет… не те приглушенные дамасские оттенки, перетекавшие друг в друга в мягком ритме, дающем отдых глазу, но сверкающие и интенсивные, бросавшие вызов самой природе.

Иден чувствовала, как лицо ее застыло, превратившись в маску, когда провожатый остановился перед двумя своими соратниками, охранявшими огромные двери, из-за которых доносились пронзительные звуки флейты и низкий гул голосов. Стражники обменялись фразами, и двери распахнулись.

Глядя прямо перед собой, Иден медленно вошла в огромный зал, наполненный смуглыми людьми с пронзительными глазами, диковинно разряженными и говорившими очень громко.

Аюб Ибн Зайдун, вождь наемников, барон грабителей, владетельный деспот под покровительством султана, содержал свой зал в роскоши. Поначалу Иден, которая переводила взгляд с одного лица на другое в надежде увидеть Стефана, не могла решить, кто же из роскошно одетых людей эмир, но когда она шагнула вперед, пространство перед нею расчистилось, и она увидела длинную низкую скамью, освещенную сверху через одно из узких окошек, прорубленных в стене.

Аюб Ибн Зайдун был громадным мужчиной около пятидесяти. Его грубые черты — раскосые глаза, полные губы, широкие косые скулы — выдавали славянские корни, в то время как рыжеватые волосы могли бы принадлежать скотту или дикому жителю Ирландии. На нем были свободные шаровары из тонкой пурпурной ткани, завязанные у лодыжек, кожаные доспехи и нагрудник, тисненные золотом и плотно облегавшие его мускулистое тело. Руки и плечи, бронзовые и сверкавшие от пота или масла, были величественно обнажены, и весь он сиял золотом. Шея увешана медальонами и причудливыми плетеными украшениями из ярких нитей. Руки унизаны браслетами, а в ушах сверкали серьги с огромными рубинами. У ног его свернулись три огромные охотничьи собаки неизвестной Иден длинношерстной породы. Позади него на скамье расстилалась широкая мантия шафранового бархата, один край которой был небрежно наброшен на плечи другой фигуры, не менее великолепной и еще более экзотической.

После беглого осмотра непросто было сказать, юношей или женщиной был партнер эмира по постели. Хрупкие плечи и грациозная поза могли бы принадлежать женщине, равно как обведенные золотом и лазурью глаза с тяжелыми веками, накрашенные ресницы, намазанные кармином полные губы, нарумяненные щеки, обрамленные завитыми в колечки волосами, аромат которых витал в воздухе. Одежда, однако, была мужской — белые шаровары, как у эмира, и шелковая джеллаба, под которой была видна явно мужская обнаженная грудь. Кольца, бусы, косынки были женскими; кинжал, мягкие кожаные сапоги для верховой езды, бесшовная парчовая куртка явно принадлежали мужчине.

Сообразив, что ведет себя неприлично, Иден поспешила перевести взгляд на эмира, который рассматривал ее с неприкрытым мужским интересом. Лицо его выражало также удовольствие, причину которого определить было невозможно. Иден присела в почтительном поклоне, чувствуя, что вести себя надлежит крайне осторожно. Ей нужно было еще понять, как завоевать расположение этого человека.

Ибн Зайдун заговорил первым.

— Госпожа, мне сообщили о вас две вещи, — лениво произнес он низким, звучным и властным голосом. — Во-первых, что сюда вы явились от Госпожи Луны, которую неизменно хранит Аллах. Во-вторых… что вы леди Хоукхест, жена одного из моих пленников. Моя госпожа Аль-Хатун обычно не использует христианских посланников. Возможно, вы сумеете просветить меня на этот счет?

Тон был довольно дружелюбным, но Иден напряглась, зная, что должна с честью пройти испытание. Она не раз размышляла Над тем, что ответить в подобной ситуации.

— Правительница Аль-Хатун — великодушная и добродетельная госпожа, — с чувством сказала она. — Истинная правда, что я была ее служанкой, ибо попала в плен, как и мой муж… но, услышав мою историю, милостивая госпожа была рада отпустить меня, чтобы я могла отыскать моего повелителя и попросить вас отдать его за выкуп, от ее имени и от своего.

Эмир задумчиво смотрел на нее, постукивая пальцами по верхней губе. Иден вновь почувствовала в нем какое-то темное удовлетворение.

— Вы хотите внести выкуп за мужа? Но я уже сказал султану, что он больше не может быть выкуплен.

— Я знаю это, эмир… и прошу вас поискать в вашем сердце возможность изменить решение. Я совершила путешествие из Англии в поисках своего мужа…

Даже когда Иден заставляла себя умолять эмира, она не могла избавиться от ощущения, что тот прячет усмешку за своими постукивающими пальцами.

— У меня припасено достаточно золота, — упорно продолжала она. — И я буду рада воспользоваться вашим гостеприимством, пока вы отправите гонцов за золотом к королеве Англии.

Ибн Зайдун откровенно усмехнулся.

— Способны ли вы поверить, — любезно осведомился он, — что существуют вещи более ценные, чем золото?

— Разумеется. — Она не доверяла его добродушию. — У вас есть возможность выбрать выкуп по вашему желанию.

Эмир глубокомысленно продолжал:

— И что же, по-вашему, это может быть? То, что ценится дороже золота?

— О… доброта. Верность… любовь.

Иден не особенно задумывалась над ответом. Видимо, он находил удовольствие в неком известном лишь ему развлечении.

— О, любовь! Да, именно это! — Его язык лизнул сахарин, улыбка сделалась дразнящей. — А вы столь сильно любите мужа, леди Хоукхест… что готовы отдать за него много золота? — Это уже было оскорблением.

— Я сказала, что проделала ради него очень долгий путь, — спокойно ответила она.

— Верно. Вы отмечены целеустремленностью, — позволил себе заметить эмир. — И замечательной красотой. — Глаза его рассматривали ее с какой-то особой отстраненностью.

Иден почувствовала приступ страха. Ясно было, что он не собирается допустить их встречи со Стефаном, а ее мольбы значили не больше, чем прах под его ногами.

— Если вы только позволите мне увидеть мужа… — вновь начала она, подавляя желание расплакаться.

Улыбка Ибн Зайдуна стала дьявольской. Она видела также, что и окружавшие их лица глумливо усмехаются.

— Так это и есть ваша великая любовь? — с безграничным презрением поинтересовался эмир, потянувшись, словно сытый зверь, своим блестящим телом. Рука привычным жестом легла на плечо его раскрашенного спутника, проскользнула под тонкое полотно рубашки, лаская мягкую обнаженную кожу. Он приблизил губы к украшенному серьгой уху, по его гадкий шепот был достаточно громким, чтобы достигнуть ее слуха:

— Разве можно это считать великой любовью? Она даже не узнала тебя, Стефан.

Позже Иден подумала, что должна была закричать, потерять сознание… или сойти с ума — но в тот момент она осталась стоять, прямая и неподвижная, позволяя ужасным стрелам правды отыскивать свою цель.

Непонятно, как она нашла в себе силы вновь перевести взгляд на причудливую фигуру. Сначала она почти готова была поверить, что это жестокая шутка. Ни в этом раскрашенном лице, ни в манерах не было ничего от Стефана.

Но потом его черные ресницы приподнялись, и она увидела глаза. Они были голубыми, как летнее небо над Хоукхестом.

Тогда она закричала от боли.

Голубые глаза на мгновение расширились, словно в изумлении. Но в больших темных зрачках ничего не отражалось.

— Что вы сделали с ним? — воскликнула Иден.

Она пошатнулась и упала бы, но ее поддержала чья-то рука.

— А… узнали наконец? — Голос эмира был полон желчи. — Однако, похоже, сам он сейчас не может вспомнить, кто вы такая. — Рука эмира скользнула по внутренней поверхности одетого в белое бедра. — Это твоя жена, прекрасный мой Стефан. Это леди Иден.

— Иден?

Он вяло повернул к ней курчавую голову, в нос ударил тяжелый запах духов.

— Иден, — проговорил он как что-то давно забытое.

— О, Стефан! — Она метнулась к нему, протянула руку. — Что они сделали с тобой, Стефан?

Он рассеянно улыбнулся, но, без сомнения, не узнал ее. Рука, которой она коснулась, была холодной и не ответила на пожатие.

— Вам придется простить его, — промурлыкал Ибн Зайдун. — Опиум… он всегда так увлекается… но в увлечениях и кроется его очарование… не так ли, мой милый белокожий мечтатель?

И, по-хозяйски притянув к себе Стефана, полуобнаженный эмир смачно поцеловал его в губы.

Она почувствовала, что ее сейчас вырвет. И бросилась к ним, замахнувшись для удара. Ибн Зайдун легко перехватил ее руку, безжалостно сжав запястье:

— Вот так… теперь вы оба в моей власти!

Смех его эхом прокатился среди миньонов.

— Не страшитесь, — добавил он, заметив, как расширились от ужаса ее глаза. — Меня не влечет женская плоть. — Он наклонился, и отвратительный сладкий мускусный запах ударил ей в нос. — Равно как и его теперь! — послышался отвратительный шепот.

Гнев в ней пересилил испуг, и голос прозвучал твердо:

— Как вы это сделали?

Эмир махнул рукой.

— Не я, а сок плодов мака. Это удивительное вещество. Оно способно сделать реальностью то, что было лишь полуосознанными снами. Так случилось и со Стефаном. Я не делал с ним ничего, все уже совершилось раньше, по воле Аллаха. Не обманывайте себя, думая иначе.

— Вы богохульствуете! Бог не допускает сожительства мужчины с мужчиной.

— Так прекрасна и так невинна, — вздохнул он. — Откройте глаза, госпожа. Посмотрите на мир как он есть, а не как вы хотели бы его себе вообразить.

В ответ она горько и резко рассмеялась:

— Давно уже не невинна. Мир, с которым я столкнулась, не таков, каким я желала бы его видеть… да и люди в нем тоже.

Но эмиру уже наскучили бесполезные замечания.

— Если так, то это ваше несчастье, — коротко заключил он. Затем поднялся, выпрямившись во весь рост, и взглянул на нее сверху вниз без всякой жалости.

— Леди Иден, здесь вы нежеланный гость. Стефан из Хоукхеста не может быть выкуплен. Он мой.

Иден отшатнулась. Но, конечно же, он не прогонит ее немедленно.

— Я не уйду, пока не поговорю с ним… с глазу на глаз, — взмолилась она.

Ибн Зайдун равнодушно пожал плечами:

— Хорошо, раз вы этого хотите. Ведь вы совершили дальнее путешествие. Завтра он вновь станет самим собой — или тем, что от него осталось, — но не надейтесь увидеть того юношу, что когда-то покинул вас. Он ушел навсегда.

Высокая фигура большими шагами проследовала из комнаты, его приближенные поспешили за ним по пятам. Иден упала на освободившееся место и уронила голову на руки. Теперь, когда все ушли, она могла позволить себе рыдания, которые разбили бы жестокое сердце небес, если бы только это было возможно.

Одна в гулком зале, она обратилась в отчаянии к Господу, который оставил ее:

— И за этим, Господь, ты послал меня сюда? Милосердный Иисус, умоляю… почему? Почему допустил ты это унижение?

Какой ужасный грех совершила она по неведению во время затянувшегося детского сна Хоукхеста, чтобы Небеса послали ее через полмира, где в конце пути ждало не вознаграждение за веру, но это мучительное, невообразимое наказание? Или же Христос изменил свои намерения, когда она сама лишилась его милости? Не должны ли грехи Дамаска быть искуплены в Куал'а Зайдуне? Искуплены ужасной ценой души Стефана?

Иден не могла поверить в это. Все смешалось. Все потеряно. Сейчас она готова была бежать на стены этого горного бастиона и броситься оттуда вниз, подобно Иезавели, которую швырнули на корм псам. И все же ей надлежит еще раз увидеть Стефана, поговорить с ним, заставить понять… Кто-то легко прикоснулся к ее руке.

— Госпожа…

Позади нее стоял высокий юноша лет восемнадцати, его глаза были полны сочувствия.

— Меня зовут Абдул. Я хотел показать вам покои, где вы сможете отдохнуть и где вас не потревожат. Туда, если вы соблаговолите последовать за мной, я принес бы еду. Предаваться скорби — плохое дело.

Тронутая до слез неожиданной добротой в столь неприветливом месте, она постаралась улыбнуться в ответ и благодарно кивнула.

— Вам выпало тяжкое испытание, — продолжал юноша, неторопливо провожая ее из зала. — Лорд Хоукхест сильно изменился с той поры, как попал сюда.

Услышав ее судорожный вздох, он поспешил добавить:

— Однако, мне кажется, вы застали его в наихудшем состоянии.

— Верно, — согласилась она, содрогнувшись от жуткого воспоминания, — ничего не может быть хуже того, что я увидела.

До конца дней ей суждено было помнить грязный поцелуй Ибн Зайдуна. Как и поцелуй Иуды, он был знаком предательства, но она даже не осмелилась помыслить, что было предано.

— Завтра, — мягко проговорил Абдул, — я позабочусь о нем, если смогу. Мы друзья… я ведь тоже пленник. Я прослежу, чтобы он получил как можно меньше опиума.

— Неужели нельзя без этого? — Голос ее дрожал, готовый вот-вот сорваться на рыдания.

— Теперь это необходимо для него.

— Как же так случилось? — Ей мало что было известно о подобных мрачных вещах.

Юноша горестно пожал плечами:

— Кто знает? Теперь это не важно. Дело сделано. Многие здесь употребляют опиум, но ваш господин… он не внял советам. Теперь он не может иначе. Без опиума он теряет рассудок и безмерно страдает.

Иден застонала от боли. Не думала она, что существует большая бездна, чем та бездна отчаяния, в которую она безостановочно опускалась, словно в черный водоворот, среди ненавистного шепота и без своего Бога.

Комната, которую показал Абдул, находилась в одной из башен, дверь ее открывалась прямо на манящие крепостные стены. Комната была прохладной, тихой и совершенно пустой, не считая принесенной юношей соломенной подстилки. Он покинул ее, чтобы принести еды и вина, хотя она не имела на то ни малейшего желания.

— Вам нужны силы, значит, вы должны поесть, — посоветовал он, вернувшись.

Она повиновалась, как полусонный ребенок, хотя не могла бы сказать, что за еда ей досталась. Абдул оставался с ней почти весь день. Они гуляли по бастионам, и он рассказывал ей о Стефане, каким тот впервые явился в крепость — бесстрашный, сильный в своей вере и горько переживавший свое пленение.

— Тогда он много говорил о вас, миледи. Он свято хранил память. Был медальон, который вы дали ему, — он часто…

— Прошу вас! — вскричала она. Но затем взяла себя в руки: — Почему же он так изменился?

Юноша опустил голову.

— Эмир Аюб… очень настойчивый человек, — сказал он, и в голосе его послышалась собственная боль и стыд. Он внимательно посмотрел на нее, взвешивая слова. — Что бы там ни было… он не жесток к лорду Хоукхесту. Напротив, тот — единственный человек, способный смягчить сердце эмира. Знаю, что вы не сможете… не захотите… вонять, но между ними существует большая привязанность.

Иден закрыла лицо руками. Он больше не сказал ни слова.

Последовавшая ночь была самой тяжелой в ее жизни. Как охотно оказалась бы она в горах, лицом к лицу с дикими зверями, вместо того безжалостного унижения, которому подвергалась ее душа.

Она не могла молиться. Губы не выговаривали слов. Да и Бог не услышал бы ее. Он бросил ее в безграничную тьму и вместе с ней Стефана… бедного Стефана, который никогда никому не делал зла и всю жизнь любил своего Создателя. Это было выше ее понимания.

Ближе к рассвету она начала думать, что, может быть, дьявол обладает большим могуществом, чем привыкли считать люди. Он мог побуждать слабых ко злу, несмотря на любые молитвы, как она с горечью убедилась на собственном опыте. Возможно, сатана даже поднялся из преисподней и сверг Господа. Смятение должно воцариться на земле, и вскоре вся она может перейти во власть зла. Ересь не обеспокоила Иден — по крайней мере, этим можно было объяснить ужасающую, несчастную судьбу Стефана.

Она так и не уснула. Когда наступило утро, она, смертельно бледная, с пустыми глазами, чтобы как-то запять себя, принялась трясущимися руками заплетать волосы. Предстоящая встреча вызывала дрожь во всем теле, унять которую никак не удавалось. При появлении Абдула Иден едва смогла взять себя в руки. Не притронувшись в хлебу и вину, она сразу же попросила проводить ее к Стефану.

Комната, где тот находился, блистала роскошью. Стефан возлежал на покрытом дамасской парчой диване, рассеянно затягиваясь короткой трубкой, о содержании которой она могла лишь догадываться. Он лежал на боку, удерживая изогнутую чашечку трубки над маленькой лампой, стоявшей перед ним на столике. На том же столике находились лопаточка с перламутровой ручкой и миниатюрная фарфоровая коробочка.

Он поднял глаза, которые немедленно наполнились болью. Теперь он, без сомнения, узнал ее.

— Иден! Боже милосердный! — Он положил трубку.

Ненакрашенное лицо Стефана было мертвенно-бледным и ужасающе напряженным, обведенные черными кругами глаза — огромными и дикими. На лице виднелись морщины, которые появляются лишь у стариков.

— Не смотри на меня так — этого мне не вынести!

Он поднял руку, закрываясь, ибо она сжигала его своей жалостью:

— Стефан! Ты меня узнаешь. Я рада.

Шепот Иден был почти не слышен. Он уронил руку и резко кивнул.

— Как же тебя не узнать? Ты не изменилась. Красота твоя по-прежнему пленяет сердце.

Невыносимая боль отразилась в ее глазах. Он привстал на диване, словно собираясь заключить ее в объятия, но потом пошатнулся и рухнул назад, его бледные щеки залила краска стыда.

— Я отдал бы жизнь, чтобы избежать этого, — промолвил он в отчаянии. — Нельзя, чтобы ты видела… чем я стал.

— О, дорогой мой!

Она шагнула вперед.

Он изо всех сил затряс головой:

— Не говори так. Я потерян для тебя… а ты для меня… разве ты не знаешь?

Что могла она ответить? Это была правда. Ничего, кроме правды, не открывал поцелуй Ибн Зайдуна.

— Зачем ты пришла? — устало спросил он после долгого молчания.

— Я пришла выкупить тебя, — просто ответила она.

Безрадостный смех был ей ответом:

— Мое тело уже выкуплено… опиумом. Что до моей души… — Он вдруг затрясся. — Я боюсь, она осуждена вечно гореть в геенне огненной… если та существует. Мне, впрочем, уже все равно.

— Не смей так говорить! — в инстинктивном ужасе воскликнула она. Сейчас ей не дано было понять иронию того обстоятельства, что она, сама трижды предавшая Бога, боялась за его утерянную веру.

Неожиданно к ней вернулись силы, и она вновь подумала о своей цели.

— Не важно, чем ты стал. — В голосе ее звучала страстная надежда. — Ты должен покинуть это место вместе со мной. Мы отыщем путь к христианскому воинству, и ты получишь позволение короля Ричарда отправиться домой. И тогда мы поедем вместе в Хоукхест. Еще не слишком поздно все исправить…

Он не позволил продолжать.

— Слишком поздно… не только из-за времени, но из-за огромной пропасти меж нами. Не время разделяет нас. — Голос его сделался очень мягким, а улыбка неожиданно напомнила того молодого Стефана, который был ее наставником так много дней назад. — Никак нельзя исправить того, что мы когда-то поженились. Я уже не могу… любить тебя, как ты заслуживаешь. Да и ты, увидев, каким я стал, не сможешь больше любить меня.

Она заткнула уши и отрицательно замотала головой.

— Бесполезно, Иден. Покинь это место. Поезжай домой. Забудь меня. Считай наш брак расторгнутым. Я предоставлю любое свидетельство… только уезжай! Уезжай быстрее!

Она не хотела сдаваться, хотя слезы струились по ее щекам:

— Но почему? Почему ты не хочешь спастись?

Он медленно покачал головой, затем взял ее за плечи и взглянул пустыми глазами.

— Хорошо, я скажу, раз ты вынуждаешь меня. Я не покину это место, поскольку не хочу. Я хочу остаться с тем, кто любит меня… — Не обратив внимания на ее отчаянное восклицание, он неумолимо продолжал: — И кого я тоже люблю… не той любовью незрелых юных душ, что была у нас с тобой, но всем своим раскрывшимся существом. Мне было тяжело осознать это, поверь, наверное, не менее, чем сейчас тебе. Я страдал и телом и душой. И посему искал облегчение у этого коварного друга… — Он указал на маленькую коробочку со свежим коричневым опиумом. — Я не прислушался к предупреждениям тех, кому довелось познать его коварство, и теперь несу наказание. И это еще одна причина, удерживающая меня здесь. Итак, ты видишь, возлюбленная тень далекого детства, что для меня нет пути отсюда. Хоукхест — истинный дом лишь для тебя, для меня же — Куал'а Зайдун.

У него перехватило дыхание от ее душераздирающего крика, но он отстранил ее и позвал Абдула, который дожидался за дверью.

Затем, взяв свою трубку и спрятав ее в складки халата, он ушел прочь.

Много часов, как показалось Иден, проплакала она на кушетке Стефана, прежде чем Абдул осторожно дотронулся до ее плеча и сообщил, что эмир желает говорить с ней.

— Он обещает ради Стефана дать вам сопровождение, чтобы обеспечить безопасную дорогу куда вы пожелаете.

Совершенно разбитая и опустошенная, она тяжело поднялась и безвольно последовала за юношей.

Эмир был один в небольшой комнате, примыкавшей к залу. В глазах его уже не было прежнего блеска, его обращение было доброжелательным.

— Госпожа, вы испытали здесь ужасное горе, и мне жаль, что Стефан тому причиной. Теперь вы знаете, что должны уехать… но есть еще одно, что вам надо знать. Я не стану этого утаивать. Стефан не понимает, что уже слишком долго он злоупотребляет наркотиком. Опиум убивает его. Он умрет… очень скоро… не позже, чем через год.

Его спокойный тон был нестерпим. Иден поняла, что превращается в чудовище мщения — ногти ее стали когтями, чтобы выцарапать ему глаза. Она закричала:

— Вы один всему виной!

Его кровь брызнула ей на руки. Не переставая кричать, она рванулась за его кинжалом, но он перехватил ее руку своей железной хваткой, как и в прошлый раз, и покачал головой, мрачно улыбаясь.

— Нет-нет, госпожа. Вы не должны разлучать его со мной. Если вы сделаете это, он умрет еще быстрее, поверьте.

Он отпустил ее со вздохом, больше напоминавшим рычание, и она распростерлась у его ног, побежденная. Он больше не заговорил, и она услышала, как мягкими, кошачьими шагами он вышел из комнаты.

Ей ничего не оставалось, кроме как вновь отправиться в путь с отрядом вооруженных людей за спиной. Когда капитан поинтересовался, куда они направляются, она поначалу не знала, что ответить. Ее дорога так долго лежала в одном направлении — к этому ужасному месту, — что теперь она вряд ли могла определенно сказать, куда двигаться дальше.

Наконец она ответила:

— Мы едем в Яффу.

Ей следовало примириться с Беренгарией, прежде чем… Прежде чем? Отправиться домой в Хоукхест, сидеть перед очагом и глядеть на отблески пламени, как раньше, пока смерть не принесет ей избавление? Это невозможно вынести.

Проезжая по узкой мощеной тропе между скал, она подумала о Тристане. Хотя его любовь оставалась в ее сердце, ибо ничто, даже глубокая скорбь, не могла вытеснить ее оттуда, она не вспоминала о нем, пока оставалась в Куал'а Зайдун. Что же будет теперь с ними? — устало подумала она. Однажды она перестанет быть замужней женщиной… но смогут ли они принять свободу, добытую такой ценой? Она не могла даже задаваться этим вопросом, не в силах думать о будущем. Сердце ее было все еще переполнено болью утраты, и разум не оправился от потрясения.

Она не заговорила с сарацинским капитаном, снаряженным как для битвы, который тихо ехал рядом с ней. Обратив печальный взор на тропинку, которая вилась впереди, она пыталась через молитву вновь обрести путь к Богу.

Глава 16

МАСИЯФ

Возможно, характер задания был не по душе сопровождавшим Иден солдатам, сделав их медлительными и невнимательными. Как бы там ни было, они оказались совершенно не готовы к тому, что ждало их в окруженном высокими скалами ущелье, по которому они рассчитывали к вечеру спуститься с гор.

Какое-то время они проехали в должном порядке — попарно, вслед за Иден и предводителем отряда, и последние уже спускались вереницей на гостеприимную равнину, но в следующий момент двадцать всадников смешались в одну кучу, окруженные вдвое превосходившим их по количеству отрядом верховых и пеших, обрушившихся подобно лавине с гор и деревьев. Как ни храбро они отбивались, все случилось слишком внезапно. Вооруженные до зубов и находившиеся на собственной территории, они тем не менее один за другим падали от смертельных ударов боевых топоров, мечей и утыканных шипами булав, и мозг их смешивался с кровью, пропитывая песок. Все закончилось в несколько секунд. Иден, будучи неспособна из-за угнетенного состояния воспринимать подобные ужасы, лежала без чувств в окружении трупов, рядом с обезглавленным телом молчаливого капитана.

Когда она очнулась, первой ее мыслью было, что, возможно, она попала в ад. Голова ее свешивалась вниз, а висок ритмично бился обо что-то твердое и странно теплое. Нижней половины тела словно не существовало. Но теперь ей было все равно. Затем Иден еще раз провалилась в спасительное забытье.

Вновь вернувшись из черной пустоты, она определила, что находится не в аду, а перекинута через седло скачущей лошади. Она застонала, и размеренное движение прекратилось; голова больше не билась о горячий лошадиный бок. Чьи-то руки обхватили ее вокруг талии, а затем она уже неуверенно стояла на земле.

Медленно освобождаясь от оцепенения, Иден огляделась. Окружавшие ее лица не принадлежали людям Ибн Зайдуна, хотя они были так же хорошо вооружены и в большинстве своем очень молодые. Она нахмурилась, пытаясь сообразить. Потом припомнила.

Заметив ее бледность, один из них выступил вперед, собираясь поддержать ее, и улыбнулся довольно дружелюбно.

— Кто вы? — с трудом выговорила Иден, ощутив при этом, что горло горит огнем.

Человек предложил ей свою бутыль с водой.

— Имя мое не имеет значения. Я, как и все мы здесь, только слуга моего хозяина.

— Султана?

Но он больше не сказал ни слова. Забрав назад бутыль, он указал коричневым пальцем на ее коня. С радостью и облегчением Иден поняла, что по крайней мере не потеряла Балана, и охотно села в седло. Кавалькада двинулась дальше.

Прошло не так много времени, когда она заметила, что незнакомые воины везут ее почти точно на север, если судить по солнцу, и уже приближаются к подножию мрачных, неприступных гор. Захватившие ее, по-видимому, не собирались причинять ей вреда, но в то же время и не были расположены к разговорам. Любая попытка задать вопрос о таинственном хозяине или выяснить, почему ее не убили вместе с прежними провожатыми, обрывалась коротко:

— Молчи, франкская женщина.

Поняв, что ничего не добьется и только разозлит их, Иден ушла в себя, вновь обратившись к молитве. Однако хорошо знакомые слова сейчас мало значили для нее. То, что с ней происходило, казалось нереальным, фантасмагоричным, как во сне. Иден почти не воспринимала окружающее, ее не волновали ни резкие, опасные повороты тропы, ни собственная дальнейшая судьба. Сидя на спине Балана, она просто смотрела на камни впереди, без мысли, без чувства.

Так она проследовала без малого тридцать миль. В пути они дважды останавливалась, но ни разу не выходила она из почти сомнамбулического состояния. Будь она способна рассуждать, она, возможно, поняла бы, что таким образом тело ее давало спасительный отдых предельно истощенному рассудку.

Она пришла в себя только на закате. Вид солнца, опускавшегося за горный кряж, напомнил ей о Тристане, как будто бы он находился рядом. Наверное, ей предстояло вечно видеть его в кроваво-красном сиянии… на крыше дворца в Акре… и в райском садике под Дамаском. Сейчас ее вновь окружали горы: дикие зубчатые цепи усеянных валунами перевалов и отзывающиеся эхом каньоны, самые мрачные и угрожающие из всех, через которые довелось ей проезжать.

Она получила ответ лишь на один вопрос.

— Это хребет Ансарийя, женщина, тот, что лежит между реками Омс и Оронт.

Что-то смутно знакомое было в этих названиях, будто бы известное или слышанное раньше, но ощущение это сразу же пропало.

— Далеко ли нам ехать? — устало спросила она, почти не рассчитывая получить ответ.

— Недалеко. — Молодой мужчина указал вверх, на черневшую громаду гор.

— Я ничего не вижу, только скалы.

Все же, вглядевшись попристальнее в темноту, она увидела еще кое-что. На черном, неприятном силуэте гор появилось несколько крошечных, еле заметных огоньков. По мере того как отряд подъезжал ближе, огоньков становилось все больше. Тропа неожиданно повернула, и Иден поняла, что огоньки светились не на склоне горы, а на огромной чернеющей массе, которая неясно вырисовывалась у подножия. Неровные, украшенные башнями, напоминавшие замок очертания указывали на существование еще одной неприступной твердыни, подобной той, которую она недавно покинула.

— Это крепость вашего хозяина?

— Это Масияф!

Вновь Иден показалось, что название ей знакомо.

— А ваш хозяин? — снова спросила она.

— Вы предстанете перед великим Рашидом, который поступит с вами по своему желанию.

Имя ничего не сказало Иден. Она молилась, чтобы это не оказался еще один деспот, подобный нечестивому Ибн Зайдуну.

Хозяин Масияф сидел за столом, когда вернулся его отряд. Пиршественный зал находился в центре замка, построенного в виде лабиринта, с единственным входом через неприметные ворота в одной из массивных стен. Ворота были двойными и тщательно охранялись. Прозвучал пароль, который неоднократно отозвался эхом в ведущих к залу коридорах, увешанных тяжелыми гобеленами и устланных богатыми коврами. Хозяин Масияф был сродни Ибн Зайдуну. Иден ясно видела, что Рашид, кем бы он ни был, также купался в роскоши. Войдя в зал, она вдруг ощутила атмосферу Мэйтгрифона: тот же многоголосый рокот разговоров, заунывные стенания трубы, звон бубнов, настойчивый грохот барабана; тот же стук посуды и суета людей, не способных долго усидеть на месте.

В зале находилось не менее ста пятидесяти сарацинских воинов, рассевшихся за четырьмя столами, расставленными буквой «Е» по очевидной иерархии. Теперь было не сложно узнать хозяина, ибо манера держаться выделяла его среди всех собравшихся. Он не был ни высок, ни массивно сложен и являлся среди собравшихся единственным человеком преклонного возраста, хотя сам возраст определить было невозможно. Как и Элеонора Аквитанская, сидящий во главе стола человек мог быть и сорока лет от роду, и стоять уже одной ногой в могиле. Мудрое лицо патриарха было испещрено глубокими морщинами, но глаза, которые обратились на вошедшую в сопровождении капитана белокожую женщину, оказались ясными и проницательными, а жесты были легкими и быстрыми. На нем были черные с золотом одежды, весь вид его демонстрировал абсолютную власть. Все это Иден успела заметить, прежде чем ее бесцеремонно толкнули вперед и она упала перед ним лицом вниз.

— Пади, франкская женщина, перед легендарным Рашид-эд-Дин-Синаном… правителем хашашинов!

Иден лежала, распростершись на холодном полу, но кровь ее пульсировала все сильнее, ибо в памяти всплыл золотистый мурлыкающий голос, со смехом воскликнувший: «Пошлем к нему ассасинов!» А другой голос, столь близкий ее сердцу, холодно и подробно рассказал о сущности и методах еретической секты исламских убийц.

Затем совсем рядом с ней, словно в насмешку, прозвучал еще один голос — из далекого прошлого. Этому голосу было не место здесь, но и ослышаться она не могла.

— Осторожней, Файсал, — тебе следует с большим почтением относиться к подобной красоте.

Она не верила своим ушам. Наверное, она была одержима бесами. Голос — грубый, хриплый, незабываемый — принадлежал сэру Хьюго де Малфорсу.

— Можете подняться, леди Иден. Повелитель Рашид разрешает вам.

Медленно, как во сне, она встала на ноги. Это был не вселившийся в нее демон. Он стоял напротив — ухмыляющийся, страшный, торжествующий… барон Стакеси и сюзерен Хоукхеста, в одеянии из рубинового бархата, лицо отмечено рубцами после памятной встречи с юным Жилем.

— Они захватили редкостную добычу, о величайший, — заметил он, и его кабаньи глазки радостно сверкнули.

Затем состоялся короткий разговор, из которого Рашид узнал о происхождении Иден и о ее вассальной зависимости от сэра Хьюго.

Посреди речи он вытянул руку и оборвал на полуслове черного рыцаря:

— Я выслушаю историю этой женщины из ее собственных уст.

Он говорил негромко, но все же его голос отчетливо прозвучал в сводчатом зале. Когда он заговорил, все смолкли.

Иден немедленно препроводили в более уютную комнату, с мягкими диванами и столом, уставленным кувшинами с вином. Ей было позволено сесть и утолить жажду, а вскоре в комнату вошел Рашид. К облегчению Иден, сэра Хьюго с ним не было.

— Теперь, — произнес спокойный отрешенный голос, — вы расскажете мне все. Ваше присутствие и удивительное стечение обстоятельств, приведшее вас сюда почти сразу после вашего земляка, заинтересовали меня.

В нем не чувствовалось доброты, но не было и жестокости, так что Иден собралась с духом и поведала историю своего поиска. И хотя она испытывала сильный страх в присутствии этого всемогущего сатрапа, чья зловещая слава вызывала уважение самого Саладина, боялась она не за себя. Он не должен был причинить ей зла, ибо она не имела для него никакого значения, разве что как объект для выкупа. Так что она позволила себе немного расслабиться и, прихлебывая вино, рассказала свою историю.

— Итак, вы убедились, что ваш муж не может быть выкуплен, — Задумчиво заключил он, когда она закончила рассказ. — И оставили его в руках моего старого врага, Ибн Зайдуна?

— Да, так и было.

Она опустила глаза: хватило и той правды, что она сочла возможным сообщить.

— Что бы вы предприняли, если бы я позволил вам покинуть Масияф?

— Отправилась бы в Яффу, чтобы разыскать королеву Англии, которой я служу.

Черный шелковый тюрбан слегка наклонился, сверкнула золотая брошь в виде полумесяца.

— Возможно, вы так и сделаете… но не теперь. Пока вы моя гостья. И никто здесь не причинит вам вреда.

— Сэр Хьюго… — начала она, не зная, что сказать дальше.

— Никто не повредит вам, — повторил он.

Его чистые глаза ни на мгновение не отпускали ее, глядя при этом куда-то очень далеко… и в то же время легко проникая в ее мысли. Она видела, что глаза его почти бесцветны и в них словно плавает легкий сероватый дымок. Она не могла оторваться от этих глаз, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение. А его низкий голос, несмотря на значительность, легко уносил прочь все владевшие ею заботы, и она начинала испытывать удивительную успокоенность и благодушие. Она послушно кивнула на предложение покинуть его и отдохнуть, хорошенько поспать до утра.

Затем она выпорхнула из комнаты, истома покинула ее тело, и печальные складки исчезли с ее чела. Состояние ее было столь же нереальным, как тот бессвязный сон, в который превратилась ее жизнь, и все ее мысли унеслись прочь, так что ее воспоминания о проведенной ночи ограничивались ощущением удивительного невесомого парения над периной, отведенной ей для отдыха.

На следующий день силы и бодрость почти совсем вернулись к ней, и она смогла сознательно оглядеться вокруг впервые с тех пор, как оказалась в Куал'а Зайдуне. Теперь она испытывала незыблемое спокойствие — возможно, оно было даром того загадочного человека, который правил этой крепостью. В таком случае дар этот был не от мира сего. То, что он сотворил прошедшей ночью с ее изнуренным телом и истерзанным рассудком, было не что иное, как магия, — в этом она не сомневалась. А магия — работа сатаны. Не здесь ли скрывался корень могущества Рашида-эд-Дин-Синана?

Даже если и так, она не могла не чувствовать глубокого облегчения от того, что этим приятным прохладным днем в Масияф она вновь была такой, как раньше. Вскоре стало ясно, что ей предоставлена свобода передвижения по замку. Хотя каждая дверь охранялась, никто не препятствовал ее проходу. Ей даже позволено было прогуливаться во внутренних двориках меж высоких стен с узкими бойницами, через которые солнечные лучи пронизывали струи фонтанов.

Во время одной такой прогулки вскоре после полудня ее обнаружил сэр Хьюго де Малфорс.

— Приятная встреча, Иден.

Она не задрожала и не опустила глаз, но ответила ему долгим, спокойным взглядом. Ее отвращение к нему было неизменно, но вместе с тем существовала и какая-то нелепая близость, ибо он напоминал ей о доме.

— Что вы делаете здесь, сэр Хьюго?

Он вопросительно поднял одну бровь:

— И это все, что вас интересует? Разве вы не стремитесь узнать о злоключениях, приведших меня сюда… безденежного барона, прогнанного из собственного дома, без единого человека, кто мог бы сопровождать меня в странствиях?

Он был весь налит желчью и явно искал ее, чтобы обвинить. Следовало быть осторожной.

— Меня это не касается. Я спросила лишь, что вы здесь делаете.

Он нахмурился:

— Все так же горда? Что ж, можете хранить свое достоинство, леди… но помните, однажды я заставил вас пасть достаточно низко. Тогда я неплохо поразвлекся, и ваш побег совсем меня не обрадовал.

Будь она в Хоукхесте, Иден ужасно испугалась бы, но в окружении могучих стен крепости Рашида Хьюго терял свою значимость, и его злобные выпады почти не беспокоили ее.

— Но мы все исправим, леди Иден, обещаю вам!

Если он рассчитывал вывести ее из равновесия, то просчитался. Она присела на край фонтана и опустила руку в воду, выражение лица по-прежнему оставалось светлым и задумчивым. Казалось, ему никогда больше не добраться до нее.

— Не станете говорить, зачем вы здесь, — проронила она, словно он Ничего не сказал, — и не надо. Меня, как и хозяина этой крепости, заинтересовало лишь случайное стечение обстоятельств, повлекших нашу встречу.

Хьюго оскалил в усмешке великолепные зубы:

— И вы, конечно, опасаетесь? И хотите удостовериться, не касается ли мое дело вас или вашего труса-муженька? Пусть же вами владеет это желание. Одно скажу… когда я закончу свою миссию и отправлюсь домой, то отправлюсь не один. Мы вернемся в Хоукхест вместе, миледи, и продолжим наши забавы. Как вам это понравится?

Она по-прежнему не обнаруживала реакции, хотя горло ее пересохло. Спокойный ответный взгляд разъярил его не меньше, чем ее молчание. Он шагнул к ней и занес руку.

— Осторожней, сэр Хьюго. Рашид сказал, что здесь никто не тронет меня. Не думаю, что вы тот человек, который пойдет наперекор его слову.

Рука его упала, он пренебрежительно фыркнул.

— Не ради шлюхи, которой я уже попользовался, — рявкнул он. — В Масияф найдется кусочек поаппетитнее. — Он приблизил к ней свое лицо, глаза горели ненавистью. — К тому же не я один насладился вашим очарованием. В Яффе есть один рыцарь, который очень к вам неравнодушен. Я, несомненно, увижусь с ним по возвращении. Говорю это, дабы вы могли помолиться о его загубленной душе, ибо при встрече я убью его.

Теперь она не смогла скрыть свой испуг. Глаза ее затравленно метнулись, рука умоляюще поднялась.

— Мощи Христовы! Значит, так оно и есть? — Он довольно захохотал. — Тогда можете молиться уже сейчас, ибо убить его мне будет приятнее, чем самого последнего сарацина.

Весьма довольный собой, он презрительно взглянул на нее и удалился быстрыми шагами.

Беспокойство ее росло, сменяя прежнюю уверенность. Она успела позабыть о брошенном Тристаном вызове, про который тот поведал ей во время их остановки в горах. Теперь, похоже, вызов принят… и она не могла не опасаться за жизнь своего возлюбленного. Страх перед Господом вновь овладел ею. Неужели его наказание таково, что Тристан тоже должен умереть, подобно несчастному Стефану?

Напрасно пыталась она сдержать ужас, который расправлял свои крылья, говоря себе, что необязательно сэр Хьюго станет победителем, что они могут и вовсе не встретиться. Деяния Божьи непредсказуемы, обстоятельства могут сложиться так, что именно сэр Хьюго окажется убитым.

Она подумала было о том, чтобы обратиться за поддержкой к Рашиду, но быстро оставила эту мысль. Какие бы дела ни были у того с де Малфорсом, они важнее личных забот франкской пленницы. Ей следует покинуть этот дворец, отыскать Тристана и упросить отказаться от встречи. Но она уже предвидела мягкую усмешку в его глазах, когда он откажет ей. Иден припомнила, что вызов бросил именно он. Сделать что-либо было невозможно. Оставалось только ждать, какой поворот изберет судьба, раз уж сама она была не в силах повлиять на ход событий.

Ее грустные раздумья прервал неожиданно донесшийся женский смех. Несмотря на намек сэра Хьюго, ей не довелось обнаружить в замке следов присутствия женщин, и смех заинтересовал ее. Ей показалось, что он доносится из круглой башни, расположенной позади окружавших двор внутренних крепостных стен. Решив, что бессмысленно предаваться грусти, она встала, отряхнула юбки и отправилась узнать, в чем дело.

Она вышла со двора через узкую дверь, пересекла еще один небольшой дворик и вступила в башню, стоявшую в одном из углов.

Внутри, одна над другой, располагались три комнаты, соединенные винтовой лестницей. Все были пусты. В каждой из них беспорядочно разбросанные ткани выдавали присутствие женщины. В воздухе витал запах роз, мускуса и пачули. Там же лежали музыкальные инструменты — лютня и рибека, коробочки с красками, прозрачные одежды из газа, украшенные лентами и расшитые золотом и серебром подобно крыльям бабочек. Владелицы должны были находиться где-то неподалеку. Иден прислушалась, но звонкого смеха больше не было слышно.

И все же некий звук безусловно раздавался: тихое настойчивое журчание разливалось в воздухе, но невозможно было разобрать — музыка это или голоса. Она вышла из башни через другую дверь и двинулась в направлении шума. Теперь она оказалась позади замка, там, где начинался горный склон. Крытая дорожка петляла меж рядов каменных столбов, вокруг цвели розовые кусты, их колючие ветви сплетались с темно-зелеными побегами плюща, фиолетовые цветки просвечивали на солнце. В конце, у подножия стены, находилась сводчатая дверь, полускрытая листвой. Из-за двери доносились услышанные ею звуки, приглушенные и нежные — звон струн и поющие низкие голоса. Она повернула железное кольцо и отворила дверь.

Высокие, покрытые плющом стены окружали сад, цветущий, благодаря какому-то чудесному уходу, на голом горном склоне. Трава была такой зеленой, что резало глаз, а тоненькие ручейки текли по выложенным изразцами каналам. Цветов было не слишком много, зато самые изысканные. Яркие лепестки дрожали в воздухе: ярко-красные азалии, цикламены, кремовые лилии, теплые золотистые бутоны крокусов — некоторые укрылись от солнца в тени фруктовых деревьев… фиговых, айвовых, апельсиновых… и единственного громадного кедра, под которым стоял пурпурно-золотой павильон Рашида. Сам сатрап восседал снаружи на покрытом шелком диване, поглаживая голову небольшого изящного леопарда, который растянулся у его ног.

Перед ним на траве лежали двое юношей в зеленых шелковых одеждах, по-видимому погруженные в глубокий сон. Повелитель размышлял, глядя на них, лицо его было внимательным и спокойным, а несколько девушек, чьи тела просвечивали сквозь искрящиеся переливчатые галабие, тихонько наигрывали на уде и кифаре, при этом одна из них негромко пела протяжную, баюкающую мелодию. Иден готова была удалиться — такой сокровенной и в то же время напряженной была увиденная ею сцена; но бесцветные глаза заметили ее, и к ней немедленно устремилась девушка, прижав палец к губам.

— Аль-Джабал приветствует новое дополнение своего сада. Присаживайтесь, но не издавайте ни звука, только смотрите и слушайте.

Иден кивком подтвердила свою готовность повиноваться, и ей отвели место радом с диваном повелителя. Кажется, все называли его Аль-Джабал… Горный Старец… без тени неуважения, хотя имя это было присвоено ему франками, чьи земли и караваны то и дело тревожил он набегами внезапно слетающих с гор на прилегающие равнины обитателей Масияф.

Стоило Иден погрузиться в теплые, обволакивающие волны музыки, как она постепенно почувствовала аромат, который витал вокруг спящих юношей… терпкий и острый, уже знакомый ей по Дамаску. Там они не заговаривали о гашише, хотя ей, разумеется, было известно о существовании этого зелья, но ничего о природе вещества, которое так возвысило и освободило ее чувства в изысканном дворце Аль-Акхиса.

Сейчас она ощущала покалывание в позвоночнике, наблюдая двух юношей, глубоко и спокойно спящих с абсолютно безмятежными лицами. Сколько же им дали наркотика… и с какой целью? Иден вновь обвела взглядом безупречную красоту сада, не в силах поверить, что увиденное ею не принадлежит силам зла, ибо она слыхала, что Рашид — демон в человеческом облике, и знала, что он творит разрушение и смерть. Шло время. Мирная обстановка места так подавляла, что Иден не могла найти в себе силы пошевелиться. Но вот один из спящих издал еле слышный звук. Затем чуть повернул голову и поднес кулак к глазам, словно ребенок. Другой тоже заворочался. Рашид прекратил поглаживать леопарда и наклонился вперед, сосредотачивая всю свою мощь и энергию на лежащих перед ним. Они открыли глаза, глядя на него и, похоже, ничего не видя.

— Поднимитесь, сыны мои. Сядьте. Слушайте голос, которым я стану приказывать вам, — позвал он, и голос его был подобен струйке дыма в накаленной атмосфере вечера.

Они сразу же повиновались и уселись скрестив ноги, глядя перед собой пустыми глазами. Иден увидела, что зрачки их расширены и темны, как у Стефана, но глаза сверкают, и лица пышут здоровьем.

— В этот день вы проснулись, чтобы очутиться в моем раю и вкусить все наслаждения, обещанные Аллахом. Ибо начертано, — процитировал нараспев мягкий голос, — для тех, кто убоится величия Господа, будут два сада, усаженных тенистыми деревьями. Каждый омывается благоуханным источником. В каждом есть все плоды попарно. Они станут отдыхать на диванах, покрытых дорогой парчой, и рядом будут свешиваться плоды обоих садов. Они станут брать себе молодых девственниц, прекрасных, как кораллы или рубины. Может ли добродетель вознаграждаться чем-либо, кроме добра?

— Но сказал также Аллах, — голос его неожиданно сделался страшен, — для неверных приготовил я цепи, и оковы, и пылающий огонь. Настало время, сыны мои, нашедшие со мной благодать, для неверного, который выбран, чтобы отправиться в этот огонь.

Иден в ужасе затаила дыхание, когда он извлек из-за пазухи два кинжала и протянул юношам рукоятками вперед. Оба поднялись на ноги и стояли перед ним.

— Возлюбленные сыны, — напевно произнес Рашид, — отправляйтесь и в должное время убейте для меня неверного, от которого отвернулся Аллах, а убив его, возвращайтесь ко мне и снова познаете рай. Если же вы не вернетесь… то Аллах пошлет своих ангелов и вы вознесетесь в его рай. И это будет вашей наградой, когда убьете маркиза Монферратского.

Никто не обратил внимание на испуганный вздох Иден. Юноши протянули руки, взяли кинжалы, поднесли их к губам и опустились на колени перед Рашидом. Тот благословил их и поднялся, чтобы уйти, неслышно скользя по траве.

Девушка подала Иден знак следовать за ним, и та последовала, ошеломленная тем, что услышала.

Аль-Джабал чуть обернулся и умерил шаг, давая ей возможность поравняться с ним.

— Итак… не хотите ли стать частью их первого вкушения рая? Как пожелаете… хотя ваша красота весьма располагает… Возможно, вы еще передумаете.

В голосе его не было ни угрозы, ни даже малейшего принуждения. Однако не вызывало сомнения, что он оказал ей честь предложением стать одной из гурий, доставляющих чувственные наслаждения его одурманенным хашашинам.

Для двух юношей в саду рай уже начался. Они будут принимать гашиш, пока не выполнят волю своего Предводителя, так что потом, даже если их поймают и убьют, то они потеряют лишь бренное тело, которое оставят с радостью, зная, что такая смерть на службе Аллаху и Аль-Джабалу доставит их прямо в вечный рай двух садов.

Заметив охранников Рашида, ожидавших его в конце дорожки, Иден осмелилась задать ему вопрос, прежде чем расстаться.

— Мой господин… Если позволите… что совершил маркиз де Монферрат, чем навлек на себя ваше наказание?

Он оглядел ее без особого удивления:

— Он совершил пиратское нападение на один из моих кораблей.

Иден не могла поверить:

— И за это он должен умереть? Слишком мелкая причина для столь могущественного человека, как вы.

— Не за это. Но вы задали мне вопрос.

— Тогда за что?

Выражение его лица оставалось непроницаемым:

— Разве маркиз не враг вашего короля?

— Возможно, было бы лучше наоборот.

— Как бы там ни было, у него много врагов. И посему он должен умереть.

— Но ведь… — Она запнулась, инстинкт подсказал ей, что не следует сейчас выказывать симпатию Конраду. — Ведь эта… казнь… не дело рук короля Ричарда?

— Король не палач, — последовал уклончивый ответ. Даже когда речь идет о казни другого короля.

Она нахмурилась:

— Ваше высочество предпочитает говорить загадками.

— Вам, наверное, еще неизвестно… прошло два дня с тех пор, как маркиз Монферратский избран королем Иерусалима на всеобщем совете франкских государств. Это вершина его дерзкого восхождения, — беспристрастно заключил Рашид. — Ему не суждено долго носить корону.

В это время они уже входили в первый двор. Стражники мгновенно окружили Рашида, и Иден осталась с тем, что ей удалось выведать.

Мгновение она стояла неподвижно, ошеломленная вновь свалившимся на нее несчастьем. После чего бессознательно прошла в тот двор, где сидела ранее. Там она остановилась, взирая на струи фонтана, словно плещущая вода могла освежить ее смутившийся рассудок. Конраду умереть от рук ассасинов? Человеку, у которого, по словам Рашида, много врагов? Но кто же из них вложит золото в разящую руку? Ричард Английский? Неужели король, даже такой, как он, падет столь низко? И разве Конрад все еще не нужен ему как союзник?

Гай Иерусалимский, низложенный монарх… это больше похоже на правду. Тот слаб и малодушен и скорее способен унизиться. К тому же он так страшился смерти от руки Конрада. «Двое могут играть в эту игру, — смеялся Ричард, — но лишь один наносит удар первым». Должно быть, это Ги. Он слишком труслив, чтобы рисковать своими союзниками, которым могли бы понадобиться силы Конрада.

Но оставался еще и Саладин. Аль-Акхис говорил, что султан боится дня, когда Иерусалим объединится под одной могущественной рукой. Не предпочтет ли он убить Конрада, дабы христиане продолжали ссориться между собой? Но такое низкое коварство совсем не пристало султану, о благородном облике которого она была наслышана от Эль-Кадила.

Однако же среди приверженцев султана могли найтись такие, которые были не столь щепетильны. И хотя даже среди сарацин сильна была ненависть к хашашинам как к еретической секте и позорному пятну на чистоте ислама, их все же постоянно использовали как инструмент тайного правосудия. И тут, словно арбалетной стрелой, ее пронзило другое, более реальное подозрение: сэр Хьюго де Малфорс!

Какое лучшее объяснение присутствию этого надменного барона, чем убийство… убийство человека, затмившего его в этом мире, как свет звезды затмевает огонек свечи? На память ей пришли слова Тристана: «Он и Ричард не расставались… за те три дня, которые он там оставался…» Затем он рассказал о своем вызове, а потом было ее признание… но сейчас не следовало думать об этом. Нужно было поговорить с сэром Хьюго и убедиться, верно ли ее ужасное подозрение.

После недолгих мучительных колебаний она отправилась на поиски и нашла его в огромной трапезной Масияф. Ей пришлось дождаться, пока Хьюго закончит еду, прежде чем он вышел из зала, громко рыгая.

— Клянусь Распятием, леди, вы запели новую песню! Что вас вдруг заставило так стремиться к моему обществу? Пришли упрашивать за своего любовника? — глаза его потемнели. — Но здесь пощады не будет, клянусь вам.

Она тряхнула головой с горячностью, которая вызвала его интерес.

— Если вы пройдете со мной в мою комнату, я пошлю за вином. Это честь для вас, ибо в Масияф никто не прикасается к мясу и не пьет с женщиной вино.

Она подумала об отказе. Вполне возможно, что он вновь будет навязывать ей ухаживания в прежней своей манере. Но все же решила рискнуть. Нужно было разузнать как можно больше о намечаемом убийстве. Барон занимал небольшую комнату на первом этаже крепости, обставленную с поразительной для громадного мрачного здания роскошью. Наряду с традиционными диванами и подушками здесь был стол и несколько резных стульев в западном стиле. Чернокожий раб принес вино, и когда дверь захлопнулась за ним, Иден не смогла сдержать дрожь.

Усевшись напротив нее в кресло с прямой спинкой, сэр Хьюго протянул через стол кубок.

— Я вспоминаю, как вы наливали мне вино в Хоукхесте, — словно раздумывая, проговорил он. — Так будет снова, очень скоро. Мы все еще подходящая пара, миледи.

Иден пропустила это мимо ушей.

— Сейчас меня занимает не Хоукхест, а Иерусалим, — начала она.

Он не пытался скрыть удивление.

— Что можете вы сказать о… вероятном будущем Конрада Монферратского, занявшего там троп?

На сей раз удивлению его не было предела. Однако когда он заговорил, то тщательно подбирал слова и тон его был любезным:

— Оно будет таким блестящим, каким способен его сделать столь талантливый человек.

— Если он жив! — яростно выпалила она, не спуская глаз с безучастного лица.

Он шевельнул бровями:

— У вас есть причины сомневаться в этом?

Она подалась вперед, не отрывая от него глаз:

— Разве вам не известно то, что знаю я?

Он нахмурился:

— Говорите дальше.

— Я уверена, что Рашид устроит его убийство… и знаю, что вы явились сюда от короля Ричарда.

Вновь удивленный взгляд. Догадки это или она действительно знает?

Он пристально оглядел ее.

— Лучше быть в неведении о делах Рашида, — заботливо предупредил он. — Ассасины удачливы, ибо их нанимателей никогда не удается отыскать. Они скорее умрут, чем назовут имена. Подобное знание не принесет ничего, кроме опасности, леди Иден. Рашид не должен обнаружить, что вам известны его планы.

Она криво улыбнулась:

— Он сам рассказал мне.

Сэр Хьюго взглянул на нее с явным беспокойством.

— Тогда живой вам из Масияф не выбраться, — сурово проговорил он.

Как ни странно, она не подумала об этом. И не собиралась делать это теперь.

Что движет Рашидом в совершении этого убийства? — спросила она.

— Он мудр. Он должен видеть, что Конрад несет новую надежду Иерусалиму… надежду на мирную жизнь христиан с сарацинами. Ему должно быть также известно, что Конрад заключил договор с Саладином. — Сэр Хьюго нахмурился, насупил черные брови. — Посмотрите вокруг. Чтобы поддерживать это могущество и великолепие, нужно большое богатство. Убить короля стоит много золота.

— Особенно когда платит другой король?

Но он не попался в ловушку:

— Этого я не говорил. — Касательно договоров, — продолжал он, — они мало что значат. Аль-Джабал тоже имеет договор с Саладином… с того самого дня, как ассасины проникли в главные покои дворца султана, доказав, что могут умертвить его в любой момент. Такова сила, которой владеет Рашид. Последователи почитают его богом. Нет на свете человека, которого он не мог бы убить, и никто не осмелится указать на него.

— А не боитесь ли вы за свою жизнь, сэр Хьюго? — воскликнула Иден, увидев возможность выжать правду хотя бы из его глаз, если не из уст. — Ведь вы секретный посланец возможного убийцы?

Цель была достигнута — она увидела искру сомнения, мелькнувшую в его глазах, прежде чем он погасил ее.

— Мне нечего бояться Рашида, — спокойно ответил он, улыбнувшись. — Я хорошо послужил ему и послужу еще.

Но она лишь покачала головой. Вкус ее маленькой победы был горек. Она даже не представляла, до какой степени ей хотелось, чтобы Ричард был невиновен. Он и в самом деле оказался гнусным человеком, недостойным королем для Англии. Бог должен увидеть это и неминуемо низвергнуть его с престола.

С удивлением она почувствовала, что по щекам ее текут слезы.

— Скажите, ради Креста, что вызвало ваши слезы? — изумленно спросил сэр Хьюго.

Она не ответила, все равно он не понял бы, но заметила, что ее слезы ошеломили его, и вскочила раньше, чем он успел прийти в себя. Он разинул рот как разъяренная рыба, когда она подняла задвижку двери.

— Благодарю вас за вино и проведенное время, барон, — холодно бросила она и была уже в середине коридора, прежде чем ее сюзерен смог сообразить, что жертва опять ускользнула от него.

Следующие несколько Дней Иден старательно избегала де Малфорса, хотя однажды издали она видела его склонившимся к плечу Рашида и улыбавшимся своей подлой, затаенной улыбкой, пока они разговаривали. Как бы глубоко сэр Хьюго пи проник в дела Аль-Джабала, он, несомненно, мог найти способ обезопасить себя.

Так он, видимо, и поступил, когда однажды выехал из Масияф и больше не вернулся. Но ее жизнь, как он заметил, была далека от безопасности. Ежедневно она ожидала, что будет брошена в подземелье или же, еще хуже, скинута с крепостной стены, что, как ей доводилось слышать, было основным наказанием у сатрапа. Но, при всех ее страхах, жизнь продолжала течь в том же спокойном русле среди садов и двориков. Временами ее просили спеть и сыграть для удовольствия Аль-Джабала, ибо тот любил чужеземную музыку. Ей приходилось заниматься шитьем вместе с другими женщинами замка, но не с теми, которых довелось ей встретить в секретном саду, куда она больше никогда не наведывалась. В счастливые дни ей дозволялось совершать верховые прогулки в горы в кольчуге, на случай вражеской засады, и под охраной полудюжины крепких наездников. За Баланом, по-видимому, ухаживали так же хорошо, как за ней. Шкура его блестела, и он резвился, точно жеребенок.

Чаще всего, однако, ее предоставляли самой себе и беспокойной компании горьких мыслей. Печаль ее была беспредельна. День и ночь она грезила о побеге, о возможности предупредить Конрада об ужасной опасности и оказаться рядом с Тристаном при его встрече с сэром Хьюго. Но она отлично знала, что сбежать из Масияф невозможно, а платить жизнью за попытку ей не хотелось. Тем не менее она не могла понять, почему до сих пор дорожит жизнью, ибо, хоть ей жилось вполне сносно, надеяться было не на что… чудо уже произошло, в Дамаске.

Однажды, ближе к вечеру, она сидела в своем излюбленном дворике, зашивая разорванный рукав одному из наемников Рашида; внимание ее привлекли ритмичные звуки, доносившиеся из-за стен. Она привыкла к возвращению всадников из какого-нибудь набега, но не услышала знакомого беспорядочного галопа, сопровождаемого дикими выкриками. Этот отряд двигался спокойно и размеренно, а перед воротами остановился. Заинтересованная, Иден поспешила на крепостную стену, выходившую на единственную дорогу, ведущую в Масияф.

От зрелища, представшего перед ее взором, голова закружилась, и она крепко вцепилась в парапет. Выстроившись в строгом порядке под развевающимися знаменами, у стен стояли одетые в черное рыцари святого Иоанна Иерусалимского.

Выехав вперед на могучем белом боевом коне, командир громко закричал, требуя впустить их.

Иден тоже закричала, не веря собственным глазам, но она находилась слишком высоко, и ее крик не долетел до него.

Ворота отворились, и рыцари въехали в Масияф; во главе небольшого отряда верхом на Горвенале был сам Тристан де Жарнак.

Все еще цепляясь за теплый камень парапета, чтобы не упасть, Иден постаралась собрать остатки самообладания и успокоить невольную дрожь во всем теле. Чудо Дамаска повторилось вновь. Господь смилостивился и еще раз направил Тристана для ее спасения.

Всем существом стремилась она сбежать вниз и броситься ему в объятия, но осторожность взяла верх, и Иден остановилась обдумать свои действия. Она понятия не имела, что за миссия у Тристана и как его здесь встретят. Похоже было, что он прибыл в Масияф под предлогом дружбы с Рашидом, но даже в этом случае было разумнее пока не обнаруживать себя. Она могла навредить Тристану, какая бы цель у него ни была. Лучше всего вести себя осмотрительно, наблюдать, слушать и выжидать удобный момент, чтобы как-то объявить Тристану о своем присутствии.

Пока достаточно было знать, что он рядом. Волна счастья нахлынула на нее, и она стояла, держась за зубцы, будто некое изваяние. В нее словно вдохнули новую жизнь.

Вскоре экстаз ее был нарушен чьей-то торопливой поступью. Появились двое стражников, явно искавших ее. И хотя их худые лица не выражали угрозы, сердце ее забилось чаще при сообщении о том, что Рашид желает ее видеть.

Аль-Джабал находился в самой маленькой из своих комнат, которая выходила в неприступный внутренний дворик замка, что дало возможность устроить в ней огромные сводчатые окна, закрытые толстым матовым стеклом желтоватого оттенка. Шейх был один, без слуг или охраны.

— Садитесь, госпожа. Я буду краток.

Никогда Иден не приходилось видеть человека, обладавшего столь величественным спокойствием. Чем объяснить, что этот невозмутимый человек, чьи руки мирно покоились на коленях, постоянно вызывал у нее безотчетный страх?

— В Масияф вам пришлось увидеть вещи, о которых вы, возможно, сочтете за лучшее забыть, — проговорил он безмятежно, словно беседуя о погоде. — Особенно случись вам оказаться в компании наших теперешних гостей из Крак-де-Шевалье. Это вопрос не только вашей жизни, но и жизни каждого из них.

Голос его звучал ровно и бесстрастно, даже теперь в нем не было злобы, лишь жуткая отстраненность, словно он играл в шашки со всем миром и мог одним движением очистить доску при малейшей допущенной оплошности. Его присутствие точно замораживало. Лучше уж грубое распутство сэра Хьюго — оно, по крайней мере, являлось проявлением человеческих страстей.

Она опустила глаза и смиренно поклонилась:

— Те вещи уже забыты, величайший.

— Тогда можете идти, леди Хоукхест.

Она все же осмелилась задать вопрос:

— Величайший…

— Говорите.

— Это лишь… женское любопытство… Я хотела бы знать, что ждет меня в будущем?

— Я не прорицатель, — заметил Аль-Джабал с легкой иронией. Он разъединил длинные тонкие руки и повернул их к ней ладонями вверх.

— Я еще не взвесил вашу полезность, — произнес он с достоинством, превращающим ее в ничто. — Когда я сделаю это, вы будете извещены.

Пришлось довольствоваться услышанным. Она поклонилась и готова была уйти, когда он вновь заговорил, на этот раз тон его был чуть более мягким:

— Есть, правда, одна услуга, которую вы можете оказать мне этим вечером. Мне доставляет удовольствие ваше пение. Нашим гостям также было бы приятно услышать напевы своих родных земель. Вы придете в зал развлечь нас за обедом.

Иден еле сдержала крик радости. Она увидит Тристана и, может быть, окажется с ним рядом. Улыбаясь, она отправилась в свою комнату сделать необходимые приготовления.

Укладывая волосы с большей тщательностью, чем за все последние дни, она прикидывала, как следует себя вести. Он не сможет признать ее, а она, в свою очередь, не сможет заговорить с ним, ибо простой певице не пристало обращаться к столь почетному гостю. И все же ей необходимо как-то сообщить ему то, что ей удалось разузнать.

Ее осенило, когда она начала перебирать в памяти песни, которые могла бы исполнить. Всем знакомы песни Прованса и Аквитании, знаменитые баллады о любви и рыцарстве… но только один из всех, как ей наверняка было известно, разбирал язык старой Англии — саксонский выговор сервов и крепостных, которому в детстве обучала ее Хэвайса. А Тристан говорил на этом языке во времена своей юности в Корнуэлле. Выбранный способ потребует железной выдержки и изощренного притворства, но это единственно возможный путь. Их встреча должна состояться на глазах у всех, и другого случая может уже не представиться. Она настроила кифару и с бьющимся сердцем спустилась в зал.

Пир был в разгаре, и вино лилось рекой. Личные музыканты Рашида, по примеру своих собратьев в Дамаске, наигрывали дикие ламенты горных племен — мрачно рокотали барабаны, страстно и безутешно рыдали рибеки. Она собралась попросить барабанщика подыграть ей, дабы настойчивый ритм помог поскорее завладеть аудиторией. Войдя в зал через заднюю дверь, она остановилась позади музыкантов, расположившихся напротив центрального стола Рашида на расстоянии, приятном для слуха сатрапа и временами почти нестерпимом для слушателей, оказавшихся в непосредственной близости. Оглядевшись, она затаила дыхание при виде Тристана, который сидел на почетном месте по правую руку от Аль-Джабала, всецело захваченный беседой с шейхом. Красота Тристана очаровывала, как будто она видела его впервые, так он был сейчас недосягаем. Присутствие его было не менее значительно, чем присутствие самого Аль-Джабала. Он был одет в великолепный белый бархат, усыпанный драгоценными камнями, и свет от стоявших на столе подсвечников отбрасывал блики на черные волосы, каждый завиток которых вызывал в ней болезненное желание.

Он поднес кубок к губам, и лицо его немного повернулось к ней. Ее охватила непереносимая жажда коснуться его, бесконечно глядеть в эти суровые и обольстительно ленивые глаза, почувствовать упругость его губ, что произносили сейчас любезности сидевшему рядом коварному властелину…

Музыканты окончили очередную мелодию. Она отвела взгляд от Тристана и поспешно заговорила с ними. Медлить было незачем. Она начала с излюбленной «Pax in Nomine Domine»[15], с которой крестоносцы прошли много земель, стремясь к своей цели. При этом она не отрывала глаз от повелителя Масияф и его достойного гостя, как того требовала от придворной певицы учтивость. Тристан, повернувшись к хозяину, не подавал виду, что заметил песню или ее исполнительницу, продолжая свою беседу, и для большей выразительности сопровождал речь отточенными жестами.

Первым приветствовал ее один из молодых рыцарей:

— Будьте благословенны, хозяйка! — воскликнул он, в восхищении ударив по столу кубком так, что вино выплеснулось на белый крест поперек его груди. — Теперь спойте «Ah Amour![16]» Ради ваших прекрасных золотых волос!

Она улыбнулась и исполнила просьбу, хотя заметила, что сидевший рядом старший рыцарь одернул юношу, и тот прослушал ее песню не поднимая глаз.

Но Тристан, казалось, до сих пор не замечал ее присутствия. Следующая ее песня была более задорной, ибо она хотела привлечь его внимание. В конце концов он должен был узнать ее голос. Ведь они так часто пели вместе те же баллады в Акре, и их голоса переплетались так, как телам было недоступно. Она сделала паузу, чтобы перевести дух и освежиться вином. Следующая песня должна была сказать ему все.

Словно почувствовав ее стремление, он слегка повернулся, позволяя взгляду как бы невзначай обежать зал. Глаза скользнули по ее лицу, не задержавшись, но Иден догадалась, что блуждающий взгляд предназначался только ей. Он понял все с первых минут… но, в отличие от нее, действительно умел быть осторожным. Вновь он повернулся к Рашиду, дружески улыбаясь, но при этом беззаботно поднял кубок в ее сторону и, запрокинув голову, осушил до капли.

Так он вселил отвагу в ее сердце.

Иден избрала старинную кентскую любовную песню о крестьянской девушке, соблазненной знатным господином. Мелодия была достаточно живая и изящная, чтобы увлечь рыцарей, несмотря на то, что ни они, ни сидевшие за соседним столом сарацины, как надеялась Иден, не понимали слов… которые совершенно не соответствовали оригиналу.

Иден пела о молодой женщине, нашедшей своего плененного мужа в сарацинском замке, откуда он не мог быть выкуплен, и о том, как сама она оказалась пленницей в другом замке, где должна была остаться, ибо открыла зловещий секрет его управителя. Тот подготовил кровавое убийство некоего удачливого в торговле принца, который однажды спас леди от весьма незавидной участи. Все это пропела она нежным голосом на мягком гортанном саксонском, без намека на скрытую в словах угрозу.

Тристан, занятый теперь бородатым эмиром, сидевшим справа от него, казалось, совсем ее не слушал. Он говорил без умолку и даже откинулся назад, смеясь от всего сердца.

Иден напоследок спела гимн, который, как ей было известно, любили рыцари. После чего поклонилась, приложив руку к сердцу, а затем смиренно простерла ее к Рашиду… или к блиставшей в сумраке белизной фигуре подле него.

Осталось еще одно, что могла бы она попытаться сделать перед уходом. По распространенному мнению, придворные музыканты прислушивались ко многому кроме музыки. Иден любезно поблагодарила мальчика, который выстукивал ритм ее мелодий на медных накарах — сдвоенных барабанах, более всего предпочитаемых сарацинами и служащих им как на пирах, так и в сражениях. Тот, в свою очередь, похвалил ее пение.

— Что привело столь необычных гостей за стол Рашида? — как бы между прочим поинтересовалась она, заново настраивая кифару.

— Это посольство, цель которого — заключить мир между Аль-Джабалом и рыцарями их Ордена. Уже многие месяцы они словно кость в горле друг у друга, — ухмыльнулся мальчик. — Но в то время как рыцари не способны взять Масияф, Рашид, увы, не может захватить Крак-де-Шевалье. Таким образом, лишь умножаются потери с обеих сторон… так что самое время заключить перемирие. Рыцарь в белом — их представитель. Он не принадлежит к Ордену. Как видно, для христианина он превосходный человек!

Иден улыбнулась.

— Простите, госпожа… вы так замечательно говорите по-нашему…

— Ты прощен, — сказала она и отпустила мальчика, улыбнувшись его замешательству. Он был превосходным мальчиком… для сарацина.

В своей крошечной комнате под Парапетом она вновь принудила себя ждать. Она страстно желала, чтобы Тристан отыскал способ увидеться с ней, но понимала, что риск будет слишком велик. В своей песне она ясно дала это понять, к тому же не слишком многое ее сейчас с ним связывало… лишь настоятельная необходимость передать свое сообщение Конраду Монферратскому.

Так что для пес не явилось неожиданностью, когда на следующий день Тристан ускакал со своими рыцарями из Масияф и она не смогла снова увидеть его вблизи. Как и накануне, она стояла на крепостной стене, и хотя подняла руку в прощальном привете, ни одна голова не повернулась, и двадцать один всадник продолжал спускаться по скалистому склону Ансариях. Сердце ее болезненно сжалось, и былая отвага почти покинула ее.

Через несколько часов возникло ощущение, словно он никогда и не приходил, и неопределенность опять начала мучить ее. Что уготовил ей Рашид? Был ли вовлечен в его планы сэр Хьюго де Малфорс? Нашел ли Тристан способ вызволить ее из Масияф и как скоро это могло бы случиться?

Время словно остановилось, и несколько дней ее жизнь текла размеренно, как и раньше. Она пела, вышивала, болтала с другими рабынями, запятыми работой по замку. Все они без исключения терзались любопытством по поводу Эль-Малик-Рика, который, по их убеждению, обладал не только сердцем Льва, но и неутолимым любострастием, присущим этому ужасному зверю. Иден сожалела, что не могла вывести их из этого заблуждения, не нанося ущерба христианству перед исламом.

Тем не менее Иден не находила себе места и уже начинала опасаться, что ее бесконечные рассеянные блуждания по дворам и переходам крепости могут выдать владевшее ею внутреннее напряжение. Обнаружив, что ей не позволяют совершать конные прогулки по вечерам, она обратилась с просьбой к солдату, который ранее в подобных случаях командовал ее охраной.

Он справился у начальства, и, к ее облегчению, разрешение было получено. Облачившись в кольчугу, в сопровождении шести всадников она выехала на равнину перед крепостью с единственным желанием помчаться, обгоняя ветер, пока не иссякнут силы Балана и ее собственные. Она всегда предпочитала активную жизнь, и долгие дни безделья и неуверенности сделали ее нервной и раздражительной. Рами следовали за ней иноходью, подбадривая себя странными пронзительными криками, что всегда сопутствовали быстрой езде. Они скакали, сливаясь в одно целое со своими коротконогими лошадьми, и их смуглые лица сияли диким восторгом.

Мчавшаяся во весь опор Иден не поняла, что произошло, когда они обогнули склон и выскочили в очередную длинную ложбину между горами. Только что рами вопили и визжали вокруг, когда она гнала Балана, соревнуясь с их предводителем… а в следующее мгновение один несся дальше уже с пронзенным стрелой горлом, захлебываясь ужасающим хрипом. Кто-то закричал о засаде, чья-то рука подхватила под уздцы ее коня, пытаясь повернуть его обратно. Для Иден это оказалось кстати, ибо справиться самой с испуганным животным было непросто.

— Масияф! — взвыл человек рядом с ней. Она накинула капюшон кольчуги и ударила пятками Балана, ожидая, что в любую секунду в спину ей ударит стрела.

Затем позади неожиданно прогремел голос:

— Иден! Вернитесь!

На секунду вновь воцарилось безумие, когда Иден, узнав этот голос, попыталась повторно повернуть коня. Балан отпрянул, вырвав поводья из рук сарацина и почти сбросив свою наездницу. Он понесся в Масияф, не обращая внимания на бешеные усилия, с которыми она пыталась его остановить.

Сарацины отступили, и теперь рядом с ней мчалась другая фигура, его огромный белый боевой конь легко преследовал дамского скакуна. Опередив их на несколько ярдов, Тристан натянул удила и повернул бьющего копытами Горвенала поперек дороги, там, где она была наиболее узкой.

— Hola, Балан! Тише, старина, тише! — воскликнул он, когда испуганный чалый заметался в безудержной панике. Тристан подхватил под уздцы дрожащего коня, останавливая его перед неподвижным старшим товарищем.

— Может быть, вы не желаете покидать Масияф? — предположил Тристан, приподняв бровь в жесткой усмешке. — Тогда я могу хлестнуть вашего жеребца по крестцу, и он быстро доставит вас назад. Я уверен, он знает дорогу. К сожалению, ее знает и единственный ускользнувший от нас человек… и погоня не заставит себя ждать. Итак… если Балан вполне пришел в себя…

— Тристан! — Она улыбнулась и заплакала, пытаясь перевести дыхание; лицо ее было покрыто пылью и потом под горячим кольчужным капюшоном.

— Поговорим в Крак-де-Шевалье… — сказал он. — Это всего пятнадцать миль, способны вы их проскакать?

Она кивнула и, пытаясь справиться с дыханием, спросила:

— Конрад… вы смогли?

— Я отправил посланцев. Он будет под надежной охраной.

Она вздохнула с облегчением.

Он не мог дать ей передохнуть. Быстро развернувшись, они во весь опор помчались по равнине, где она едва успела заметить пять окровавленных трупов на песке и изрядное количество — гораздо больше двадцати — одетых в черное рыцарей, окруживших ее защитной фалангой, когда они устремились в раскаленный кошмар пыли, стучащих копыт и пульсирующего враждебного солнца.

По примеру рыцарей она поднялась на стременах и, отпустив поводья, пригнулась к вытянутой шее Балана. Напряжение ее коленных сухожилий становилось невыносимым, но она знала, что не должна расслабляться, ибо погоня была такой же неминуемой, как и смерть, в том случае, если они будут схвачены.

Тревога ее оказалась не напрасной. На изгибе дороги, похожем на то место, где была устроена засада христиан, из-за скал и из расселин в горном склоне высыпали воины Рашида. Дождь стрел посыпался на них с утеса, служившего сарацинам наблюдательным пунктом, и Иден неожиданно была брошена вперед на шею Балана ударом, который вышиб из нее дух с такой грубой и неожиданной силой, что могло означать лишь неминуемую смерть. Несмотря на ужасную боль, каким-то непостижимым образом она сумела удержаться в седле, в то время как дикие вопли разносились у нее за спиной. Она не думала, что Балан способен скакать быстрее, однако конь нашел в себе силы, пока они неслись, преследуемые свистом стрел, через ущелье, а рядом с ней, не отставая держался Тристан, лицо которого помрачнело при виде черного оперения стрелы, торчавшей сзади из ее кольчуги.

— Она не прошла насквозь, — выкрикнул он, заметив испуг Иден. — Ушиб поболит… но он заживет.

Она почувствовала облегчение от его слов, но боль от этого не уменьшилась. На мгновение она подумала, что было бы лучше, если бы ее действительно подстрелили… так хотелось ей лишиться сознания и ничего не чувствовать.

Понемногу, хоть это и казалось невозможным, они продвигались вперед. Теперь их преследователи вновь повернули в горы, на одну из скрытых тропинок, которые известны лишь тем, кто их проложил; изможденные лошади фыркали, радуясь небольшой передышке. Но даже когда они нашли долгожданное укрытие среди скал и кустарника, дьявольские вопли продолжали раздаваться совсем рядом. Тристан остановил коня, громко выкрикивая приказ, и несколько рыцарей с обнаженными мечами повернули назад, в то время как другие достали прикрепленные к седлам луки, приготовили стрелы и ждали в напряжении, подобном натянутой тетиве. Тристан увлек их дальше, и они с трудом двинулись вверх по осыпавшемуся склону, вслед за не знавшим колебаний предводителем. Иден лишь однажды взглянула назад, сквозь листву… и горько пожалела, что сделала это. Один из рыцарей, чей нагрудный восьмиконечный крест на одежде был разодран и пропитан кровью, схватился в смертельном поединке с пятнистым зверем из райского сада Рашида. Сейчас грациозная кошечка превратилась в ужасный клубок окровавленных зубов и когтей, терзающих тело несчастного. То был юноша, что окропил вином свой злополучный крест, когда Иден пела ему о любви. Леопард подобрался в последнем прыжке, и мальчик грянулся оземь, блестящие яркие внутренности вывалились из разорванного безжалостными когтями живота.

Иден едва не потеряла сознание от жуткого зрелища, но пришла в себя, услышав собачий лай. Им предстояло стать дичью, за которой развернута охота. Скованная ужасом, она почувствовала нетерпеливую руку Тристана на поводьях своего коня, и вновь они карабкались, спасая свою жизнь, вверх по неверному откосу, молясь лишь о том, чтобы подковы не потеряли опору.

Внезапно тропа вновь стала ровной, и они сумели оторваться от завывавших преследователей и скрыться в следующем ущелье.

— На сколько мы отъехали? — выдохнула Иден, спина которой пульсировала нестерпимой болью, а все тело онемело.

— От силы на четыре мили, — крикнул в ответ Тристан.

Она поникла в седле.

— Они будут гнать нас самое большее еще три, — подбодрил ее Тристан. — Потом мы вступим на земли Крак-де-Шевалье. Там нас ждет подкрепление. Едем — вы до сих пор отлично держались.

Он впервые улыбнулся ей, и даже теперь, среди смертельного страха и боли, она не смогла не восхититься его красотой, скрытой за железным самообладанием. Она робко улыбнулась в ответ, вспоминая… Но он отвернулся, устремляясь вперед, и ей пришлось подгонять коня, чтобы не отстать.

В конце концов все вышло, как он и предсказывал. Еще с милю преследовал их ужасный концерт людской и звериной погони. Когда же под белым палящим солнцем они поднимались на покатый гребень горы, каждое мгновение ожидая, что леопарды выпустят кишки их загнанным лошадям, на вершине появилось облако пыли, и черные силуэты понеслись к ним в ослепительных солнечных лучах. Тридцать рыцарей из Крак-де-Шевалье промелькнули мимо с яростным ревом «Господь и его Крест!» и обрушились на изумленных сарацин словно конные ангелы смерти, сверкая наконечниками копий. На этот раз Иден не оглядывалась, ибо Тристан торопил ее дальше, но звуки позади были ужасны, и она беспрестанно молилась, пока они пересекали хребет и спускались на мирную равнину. Вскоре отзвуки битвы затихли, и до них донеслось звонкое эхо стучавших о камни подков черного отряда, который с победой возвращался назад. Еще не успело стемнеть, когда они достигли Крак-де-Шевалье.

Величайшая в истории христианства твердыня являла собой великолепный образец строгой красоты. Венчавшая темную вершину, отвесные склоны которой обеспечивали надежную защиту с любой стороны, кроме хорошо укрепленной южной, массивная крепость не нуждалась в пылающем закате, дабы подчеркнуть свое величие и господство над окружавшей равниной. Иден, несмотря на усталость, испытывала благоговейный трепет, когда они съехали с северной дороги и вступили в густую тень перед единственным восточным входом.

Закованная в броню стража на стенах приветствовала их не слишком дружелюбно, однако внутри они быстро осознали, что те две тысячи человек, которые помещались в здешних казармах, были, ко всему прочему, братией Ордена госпитальеров и могли обеспечить приют усталому путнику не хуже, чем в самом лучшем постоялом дворе Европы. Мрачная крепость была также монастырем, где текла размеренная жизнь, со своей сводчатой часовней, домом для собраний членов Ордена и тихими крытыми галереями для уединенных размышлений.

В этом огромном, со строгим распорядком владении не было женщин, и Иден предоставили отдельную маленькую келью с белыми стенами, куда послушник принес ей воды, ни разу не подняв при этом глаз. С наслаждением она смыла с себя грязь и пот, которые въелись в ее кожу ничуть не меньше, чем у бедного Балана. На боках она обнаружила полосы грязи, подобные тем, что бывают у лошади от засохшей пены. На лице ее остался ободок от капюшона, а волосы потемнели от пота. Иден с удовольствием плескалась, точно птица в весенней луже, хотя тупая боль от рапы на спине немного мешала получать полноценную радость, после чего молодой брат, принесший ей воду, — теперь его глаза почти совсем исчезли с пылающего лица — с трепетом обработал огромный почерневший ушиб, используя мази из трав, по запаху напоминавшие те, которыми она пользовалась дома. Монах принес еду и питье в ее келью, ибо она еще недостаточно оправилась, чтобы занять место за общим столом под пристальными взглядами двух тысяч дюжих рыцарей-монахов.

Она лежала на животе, на тюфяке из папоротника, когда Тристан, отобедавший в огромном зале, превосходившем, по слухам, великолепием любой другой из существующих, пришел проведать ее. Он был без доспехов, в простой черной тунике и узких штанах. Черные волосы спускались на шею влажными вьющимися прядями.

Она подняла голову, и гримаса боли сменилась чистой улыбкой радости.

Опустившись на колени у ее ног, он поцеловал ей руки, словно она была его сюзереном.

— Подойдите! — Голос ее дрогнул. — Сядьте здесь, в изголовье, чтобы я могла смотреть на вас.

Он повиновался, держась с непонятной серьезностью.

Не говоря ни слова, они смотрели друг на друга. Столь о многом нужно было рассказать и расспросить, что никто из них не знал, с чего начать. Они не разговаривали с глазу на глаз с той светлой ночи в окрестностях Дамаска.

Она поймала его взгляд на своей груди, внезапно сообразив, что соскользнувший плед оставил ее полуобнаженной. И хотя он уже знал все секреты ее тела, сейчас она стыдливо покраснела. Прикрыв грудь, она поспешно принялась подыскивать слова.

— Тристан… я должна молить вас о прощении. Тогда, на рассвете, я уехала не потому, что хотела этого, но потому, что была обязана поступить так. Между нами не может быть неправды… а для меня горькая правда заключалась в том, что я не должна отступаться от поиска, который привел меня на эту землю… и к вам.

Он быстро кивнул, как будто согласие доставляло ему боль.

— Вас не за что прощать. Вы, несомненно, были правы, поставив на первое место Стефана. Но вы ошиблись, думая, что должны сделать все в одиночку… и полагая, что я не сделаю это для вас. Ведь я обещал. Уехав, вы причинили мне боль, Иден. Уже во второй раз. Так мне труднее хранить мою… веру.

Он не мог сказать «любовь».

— Я всегда была уверена в ней, — пылко произнесла она.

Видя, что он не отвечает, она продолжила:

— Вы не рассказали, как оказались в Масияф. Это показалось мне чудом.

— Я точно знал, что найду вас там. — Он заколебался, потом объяснил: — Среди гор много глаз. Мне не составило труда идти по вашему следу, раз обнаружив его. Иден… я тоже побывал в Куал'а Зайдун.

Она встретила его недрогнувший взгляд.

— Тогда вы видели Стефана…

Он покачал головой:

— Только эмира, который отказал мне в выкупе вашего мужа, как отказал он и вам.

Лицо его было исполнено сочувствия, и Иден ощутила громадное облегчение. Он уже знал… знал все. Теперь ей не нужно рассказывать о страшной перемене, случившейся со Стефаном.

— А ваше появление с рыцарями этого Ордена, — поинтересовалась она, — тоже было предусмотрено?

— Именно так. Поначалу я думал заручиться их помощью, чтобы действовать силой, но потом выяснилось, что им нужен независимый посланник для заключения договора с Аль-Джабалом. Я вполне подходил. Было несложно убедить их заблаговременно установить наблюдение за Масияф. Так мы узнали, что Рашид следует благородному обычаю позволять наиболее ценимым пленникам регулярные прогулки.

Иден содрогнулась.

— К великому счастью для меня… и для Конрада Монферратского.

— Да будет на то воля Господня.

— Думаете, ваше предупреждение поспеет вовремя?

— Будем надеяться. Как и я, хашашины предпочитают изучить привычки своей жертвы, прежде чем нанести удар. На это у них может уйти неделя или больше. Я отправил двух посланцев. Один или уже оба теперь должны достигнуть цели.

— Христос да пребудет с ними, — выдохнула она. — Тристан… зачем Аль-Джабалу совершать это зло? Что получит он от смерти маркиза? Не могу поверить, что одно лишь золото.

— Не золото, но власть. Сейчас Рашид безраздельно властвует в этих горах, во всей северной Сирии; но если ставший королем Конрад заключит длительный мир между христианами и сарацинами — тогда у Саладина найдутся и время и силы, чтобы искоренить ересь хашашинов и повергнуть Рашида в прах.

Она рассказала о пребывании Хьюго де Малфорса в Масияф и о его возможном поручении от Ричарда Английского.

— Для Рашида это редкая удача, — презрительно проговорил Тристан. — То, что Ричард и жалкий Ги де Лузиньян тоже жаждут смерти Конрада… и щедро заплатят ему за исполнение его же собственной воли. А Хьюго де Малфорс служит для них идеальным вестником смерти. Надеюсь, мне удастся послужить ему на тот же манер… очень скоро.

Презрение его было беспредельно.

— Он говорил, что отыщет вас, — обеспокоенно сказала она. — Для этого он покинул Масияф за несколько дней до вашего прибытия.

Тристан пожал плечами:

— Он найдет меня… или я его. Пусть подобные вещи вас не тревожат.

— Но что если он попытается действовать тайно? Он не остановится перед убийством, если замыслил его.

— Не думайте об этом. Я под надежной охраной. Крак-де-Шевалье — самая могучая крепость в этих местах… и станет еще сильнее, когда мы возведем внешнее кольцо укреплений, как задумали.

— Но… вы же останетесь здесь ненадолго… вы вернетесь в Яффу?

Взгляд его дрогнул, он опустил глаза. Когда он вновь посмотрел на нее, глаза его были суровы и сверкали на напряженном лице, как бриллианты, а губы стали тонкими, как ножи. Он наклонился вперед и взял ее руки, лежавшие на подушке.

— Однажды, еще до Дамаска, я обещал служить вам всю оставшуюся жизнь, — мягко произнес он, — и эту клятву я сдержу… пусть и не так, как намеревался тогда…

Внезапное предчувствие Сжало ей сердце. Она крепко стиснула руки, стараясь подавить страх, рожденный его словами.

— Но я давал и другие обеты, Иден… ибо не вижу другого пути служить вам, не подвергая опасности наши души… не разрушая наши тела.

Он заметил слезы в ее глазах и отвернулся, ненавидя себя за то, что должен был сказать.

— Я не могу перестать любить вас, — выкрикнул он, словно слова жгли ему горло, — не могу искоренить в себе любовь как некую ересь… ибо это не ересь, Господь свидетель тому, а истинная правда!

Она склонила голову на их скрещенные руки и дала волю слезам. Она не отваживалась смотреть в глаза Тристану, но ей приходилось слушать.

— Но раз мы не можем погасить любовь в наших душах, мы можем… мы должны… отказаться от соединения наших тел. О любовь моя, я не могу не признать, что это было так сладко тогда, под спящими небесами… но ваш муж жив… и не утратил своих прав…

Она обратила к нему искаженное горем лицо:

— Но Стефану не суждено… он никогда…

— Возможно, он будет спасен, — резко оборвал Тристан. — Осталось недолго ждать, пока Аль-Джабал протянет свою могучую руку, чтобы раздавить мерзкую змею, Зайдуна, в его норе. Когда это случится, у нас будет договор, по которому, думается мне, Рашид освободит для нас лорда Хоукхеста.

Она недоуменно уставилась на него. Стефан будет освобожден? Но Стефан умирал. И не желал свободы.

Прежде чем она успела облечь в слова свое замешательство, Тристан торопливо продолжал:

— В этом я послужу вам, как и в любом другом деле, подобающем для присягнувшего на верность рыцаря… но что до остального… — Боль исказила его черты. — Мой долг состоит в служении Ордену святого Иоанна Иерусалимского. Я уже дал обет послушания. Через год… если буду достоин, приму постриг.

— Нет! Вы не можете! — вскрикнула она как раненный зверь.

Он был непреклонен:

— Дело сделано.

— Но посвятить всю жизнь…

— Что это за жизнь? — Голос его был пронизан горечью. — Я служил хозяину, не достойному более уважения. Я люблю женщину, честно завладеть которой не могу, а бесчестно не имею права. Я уже причинил вам большое зло… совершив ужасную ошибку.

— Но это не так!

Нахмурившись, он глядел через служившую окном маленькую железную решетку, выходившую во внутренний двор замка.

— Однажды я уже стал причиной смерти любившей меня женщины — и не хочу стать причиной ваших несчастий.

Иден смутно припомнила, что как-то в Акре он обмолвился о погибшей леди.

— В Хаттине, не так ли? — Она не осознала, насколько громко произнесла это.

— Клер, — устало ответил он. — Она отправилась за мной на войну, я позволил ей это. Я был молод, самолюбив и невыносимо глуп… и заплатил непомерную цену за свою глупость. Вы еще узнаете о Хаттине. Там была бойня. Турки захватили Клер. Я нашел ее только после боя, на усеянной телами равнине. Ее изнасиловали и распороли живот. Она еще жила. Я пронзил ей сердце мечом. Но глаза ее по сию пору преследуют меня.

Она обняла его, прижав голову к своей груди, осторожно перебирая влажные волосы.

— Любовь моя… не нужно думать об этом. Все осталось в далеком прошлом, и Бог давно простил вас. Вам не вынести подобных страданий.

Лихорадочно она гладила и целовала его волосы — любовь стала болью, которой она не могла управлять. Она как-то должна снять с него бремя, ибо видела теперь, что все грехи для него соединились в один и он считал себя навеки осужденным.

— Позвольте же сказать вам, что вы подарили мне величайшее счастье всей моей жизни, — ликующе проговорила она. — А если это так, пусть Господь простит нас, ибо я не жалею ни об одном мгновении случившегося.

Он поднялся и обнял ее, прижав лицо к своей груди. Так они и стояли, скорбь разрушала все их мысли, все чувства.

Потом Иден подняла голову, взглянув в его точеное лицо, ее губы затрепетали, когда она глазами целовала любимые черты. Со страстным стоном она впилась губами в его рот, мгновение его губы отвечали с не меньшим рвением, а тело резко прильнуло к ней.

Затем он разомкнул объятия и осторожно отодвинул ее, отстраняясь. Отступив на шаг, он теперь держал только ее руки.

— Иден, мы не можем. Все кончено. Я должен вас покинуть. Лучше это сделать сейчас же. Возможно, мы еще встретимся… в Яффе. Я не знаю.

Негромкий вскрик обжег ему душу. В последний раз он поцеловал ее мягкие руки, затем железный контроль вновь вернулся к нему, и черты затвердели под ее взглядом, приняв знакомое холодное и повелительное выражение.

— Я позаботился о том, чтобы рыцарский эскорт проводил вас завтра в Тир… где вы сможете убедиться в безопасности Конрада. — Он проговорил это с мягкой отстраненностью, добавив: — Если появятся новости о Стефане, я пошлю их вам в Яффу.

В сложившихся обстоятельствах прощальное упоминание о ее муже было для него вполне уместным.

Она осталась одна, бессмысленно глядя на бесполезный крест, вырезанный на темной деревянной двери, которую он закрыл за собой.

Ночью эмир Ибн Зайдун во главе армии завывавших темнокожих наемников обрушился из своей горной крепости на мирные огни расположившегося лагерем большого христианского каравана, державшего путь в Триполи. Охрана была значительной, но недостаточной, чтобы справиться с вопящими демонами, слетавшими из темноты. Измученный вестник свалился со своей насмерть загнанной лошади у ворот Крак-де-Шевалье, преодолев почти пятнадцать миль за столько же минут, прошедших после нападения. Сотня всадников поспешила на подмогу из никогда не дремавшей крепости. Иден слышала, как они галопом удаляются, звякая сталью доспехов под тусклым светом луны. К утру они не вернулись, и она узнала, что Тристан был в их числе.

Глава 17

ТИР, ЯФФА

Путь до Тира занял четыре дня. Сопровождение состояло из двух конвойных отрядов рыцарей-госпитальеров, ста человек кавалерии и пехоты, которые должны были находиться при ней во время пребывания у Конрада. Они двигались быстро, не беспокоясь о безопасности: Аль-Джабала можно было больше не остерегаться, а у кого-либо другого вряд ли достало бы сил атаковать их. До города они добрались поздним вечером. Им открыли ворота, хотя уже прозвучал сигнал к тушению огней. Рыцари разошлись по постоялым дворам, а их командиры отправились вместе с Иден во дворец.

Она была рада окончанию путешествия. Сейчас царившие в душе смятение и скорбь давили на нее сильнее, чем простая физическая усталость. Слова и образы, как Тристана, так и Стефана, вновь и вновь проходили в ее опустошенном сознании, пока слова не превратились в насмешку, а образы — в ложь, угрожавшую ее рассудку. Настоящим облегчением могла оказаться встреча с дружелюбной и практичной Изабеллой, способной посоветовать, как существовать в опустевшем и призрачном мире, который теперь ее окружал.

Ворота дворца были открыты, наружный двор заполняли люди.

— Там происходит какое-то торжество? — устало поинтересовалась Иден, пока четыре рыцаря плечами прокладывали дорогу для нее и своих командиров.

Человек, стоявший рядом, яростно сплюнул.

— Кровь Христова, госпожа, хотел бы я, чтоб так и было! Вы что, не знаете? Как раз сегодня ночью убили нашего маркиза. Зарезали на улице, как бандита.

Казалось, ее собственное сердце прекратило биться. Иден замерла и закрыла глаза. Она не ощущала пи того, как госпитальер дергает ее за рукав, ни угрожающего шума окружавшей толпы. Ни звука, ни движения — сейчас лишь слепота могла спасти ее от правды. Во тьме, царившей в ее сердце и под опущенными веками, витал образ неподвижного лица, на котором существовали только глаза — светлые, пронзительные и абсолютно невозмутимые.

Итак… предупреждение оказалось бесполезным. Средства, избираемые Рашид-эд-Дин-Синаном, не подводили его.

Когда Иден сумела открыть глаза, она думала лишь об Изабелле. Пробормотав поспешную благодарность госпитальерам, она устремилась через толпу к главной двери дворца, где потребовала, чтобы ее пропустили в покои маркизы.

— Она никого не желает видеть, — объявил осаждаемый мажордом.

Иден назвалась.

— Я должна кое-что рассказать ей. Узнайте, не примет ли она меня. Это касается… смерти вашего хозяина.

В глазах его мелькнуло подозрение, но сообщение было передано, и несколько минут спустя почтительный слуга провел ее в длинную комнату, которая запомнилась Иден пронизанной солнечным светом, наполненной смехом и разговорами о любви.

Сейчас комната казалась темным подземельем, слабо освещенным пламенем сотни свечей, окружавших ложе, стоящее посередине. Там покоилось то, что осталось от хозяина дома. Даже в смерти Конрад Монферратский был необычайно величествен. Лишенное насмешливого выражения неподвижное лицо, белое, как шелк под черным колетом и алым покрывалом, было строгим и благородным; глаза закрыты, рот неумолимо сжат.

На его груди, рассыпав водопадом черные волосы, лежала Изабелла; хрупкое тело в золотистом платье накрывало его, словно пытаясь согреть и пробудить к жизни. В комнате находилось еще несколько человек, чье присутствие почти не ощущалось. Бессознательно увлекаемая вперед, Иден тихо подошла к погребальным носилкам и остановилась, глядя на их скорбную ношу. Изабелла была тиха и неподвижна, точно ее умерший муж. С внезапным страхом Иден подумала, не лишила ли та себя жизни. Но затем по слабому колыханию груди убедилась, что это не так. Она не пыталась прикоснуться к Изабелле. Никакого облегчения принести она не могла. Могла только быть рядом с ней, и ничего больше.

Иден несла это неподвижное, молчаливое бдение, минуты которого перетекали в часы, не тревожимая шуршащими появлениями и исчезновениями подданных Конрада, прибывавших удостовериться в лживости распространяемых жутких слухов… и уходивших, по двое и по трое, говоря о мести и не пытаясь скрыть слез. Маркиз был хорошим господином… да и неплохим, по существу, человеком. Увидев его мертвое тело, они желали теперь видеть его убийц.

Примерно в середине бесконечно длинной ночи Изабелла наконец шевельнулась. Иден, которая сидела, уронив голову на колени, на том же месте, уловила шелест дамасской парчи и подняла взгляд. Маркиза неуверенно стояла рядом с катафалком, глаза казались черными ранами на бескровном лице. Не в силах говорить, она лишь протянула к Иден руки. Подойдя, Иден крепко обняла ее:

— Изабелла…

Какие слова могла она найти?

Она увела вдову Конрада от тела мужа. Рука ее ощущала постоянную дрожь хрупкого тела.

— Дорогая… вы должны отдохнуть. Вам потребуется много сил.

Если силы можно черпать в страдании, а у Иден были основания этому верить, то у Изабеллы их, несомненно, достанет.

Изабелла не собиралась покидать комнату, но позволила отвести себя на кушетку, стоявшую поодаль от тела. Похоже, она понемногу приходила в себя. Чуть шевельнув рукой, она дала знак все еще находившимся в полутемной комнате женщинам, что они могут быть свободны.

— Я рада, что вы здесь, — сказала она, когда все вышли. Голос ее был усталым и сдавленным. — Навещая меня сейчас, вы делаете благое дело.

Иден заломила руки.

— Я не знала об… этом, когда прибыла сюда, — глухо проговорила она.

— Нет?

На лице Изабеллы промелькнуло мгновенное замешательство, тут же исчезнувшее. Все происходящее не имело для нее значения, кроме одного, уже свершившегося факта.

— Его подстерегли на улице. Я не поверила, когда мне сообщили. А потом его принесли. Он не был мертвым. — Изабелла говорила быстро и отрывисто, неестественно твердым голосом. — Казалось невозможным, чтобы он умер! — Она уперлась взглядом в труп, будто усомнившись в его реальности. — Всего несколько дней как он праздновал победу. Это был венец его жизни! Граф Шампанский явился сюда, чтобы положить Иерусалим к его ногам. Весь мир, казалось, приветствовал его. Ведь сам Ричард направил молодого графа посланником, будучи, как и король Франции, его дядей. В своем лице тот являл надежду на разрешение всех споров между подлинными франками в Палестине. Нам было так весело вместе, граф Генрих такой симпатичный и галантный. Я даже немного с ним кокетничала…

Иден увидела, как слезы наконец заблестели в страдальческих, полных боли глазах.

— Когда Конрад услышал, что станет королем, — продолжала Изабелла, справившись с волнением и говоря теперь с отчетливой гордостью, — он пал на колени с истинным смирением и воскликнул: «Если я недостоин, то, без сомнения, Бог не допустит этого!» Но не Бог помешал ему, а сатана, — вскричала она, — руками своих кровавых палачей!

Она поднялась и прошлась по комнате, и хлынувший неудержимо поток слов вернул ее из окружающего безмолвия смерти обратно к берегам рассудка и силы.

— Если бы только я не задержалась, разнежившись, как всегда, в купальне… Конрад потерял терпение — он полдня провел в седле и хотел побыстрее отобедать. В конце концов он сказал, что мне придется обедать одной в наказание за греховные утехи. Он вознамерился посетить друга, Филиппа Бове, который не мог отказать ему в трапезе за своим столом. Я рассмеялась, не подозревая, что это плохо кончится… ведь епископ Бове очень близок ему. Он наклонился поцеловать меня и ушел с влажными волосами и в тунике…

Тон ее потерял начальную бодрость, тем не менее она продолжала:

— Очевидно, епископ уже отобедал, ибо это случилось, когда Конрад вновь направился к дому. — Она теперь стояла возле тела, с нежностью глядя в мертвое лицо. Вытянув руку, коснулась холодного плеча под черным бархатом. — Свернув за угол, он оказался перед двумя монахами, один из которых нес для него письмо. Когда он приблизился, чтобы взять письмо, его закололи в сердце!

Она откинула мантию, покрывавшую неподвижную грудь, и глазам Иден предстали глубокие рапы под запекшейся от крови разорванной туникой.

— Да смилостивится Господь над его душой! — прошептала Иден.

Заметив, что взгляд Изабеллы не может оторваться от ран, она осторожно вернула покров на место.

— Это произошло, — с печальной простотой сказала Изабелла. — Обратно его не вернешь.

Ее лицо приняло выражение холодной жестокости:

— Но осталось мщение! Одного из них растерзали прямо на улице! Зато другой надежно упрятан в моей темнице. Он будет жить, пока не укажет руку, направлявшую это убийство. Он будет жить и просить о смерти.

— Поступайте с ним как знаете, — сказала Иден, почувствовав, что настал ее черед, — но в этом нет нужды. Я могу назвать вам имя.

Она заметила на бледном лице замешательство, смешанное с недоверием. Пока тянулась долгая ночь, она была уверена, что этот момент наступит. Сейчас она раздумывала, выбирая между желанием возмездия и справедливостью. Она расскажет то, что знает… но, как бы сильно ей ни хотелось, не станет упоминать о том, что, хоть и было наверняка правдой, все же пока относилось к области догадок.

— Шейх Рашид-эд-Дин-Синан — спокойно сказала она, — предводитель ассасинов.

Она ничего не стала говорить ни о Ричарде Плантагенете, ни о Ги де Лузиньяне. Пусть тот несчастный в темнице расскажет больше… если сможет.

После первого момента удивления Изабелла вспомнила довольный смех Конрада после захвата одной из лучших галер Рашида и восприняла известие с горестной обреченностью. Но даже в своем несчастье она не удержалась от любопытства по поводу того, как сумела Иден проникнуть в подобную тайну.

И вот, пока рассвет рассеивал тени в этой скорбной комнате, леди Хоукхест, скрупулезно и умело подбирая слова, рассказала историю своей неудачной попытки.

— Если бы Тристан не задержался из-за меня и сам успел бы в Тир…

Изабелла покачала головой.

— Если бы я выбрала другое время для купания, — сказала она. — Это уже не важно. Смерть его была предрешена.

Когда наступило утро, управляющий и слуги пришли просить позволения Забрать тело своего господина для подготовки его к погребению. Иден испуганно покосилась на Изабеллу, опасаясь, что с трудом достигнутое душевное равновесие может быть сейчас нарушено. Однако же этого не случилось — маркиза подняла голову и величественно отдала соответствующие распоряжения, пообещав еще раз прийти к телу под своды часовни, куда его должны были поместить с наибольшими почестями и подобающей пышностью.

После чего, по-прежнему держа себя в руках, она передала последнюю волю Конрада капитану его гарнизона.

— Ключи от города Тир не могут быть переданы никому, кроме посланника Ричарда Английского… или Филиппа Французского.

Когда капитан удалился с бесстрастным лицом, она с горькой иронией посмотрела на Иден.

— Он был верен своим союзникам до самого конца… даже умирая. Сделал ли для него столько же Ричард Плантагенет?

Пристыженная Иден опустила голову и промолчала.

— Он также наказал мне, — продолжала Изабелла приглушенным голосом, — вскоре опять выйти замуж… за сильного человека, который будет способен управлять городом. Тяжело ему было… да и мне тоже… думать об этом моменте… О Иден! — горько воскликнула она. — Из него вышел бы несравненный король!

Слуги отодвинули занавеси на высоких окнах, и Изабелла несколько мгновений простояла, стиснув кулаки, глядя на разгорающееся море вокруг огромной дамбы, построенной первым великим завоевателем — Александром Македонским. Он тоже умер слишком рано, успев, однако, подчинить себе половину мира. Немного погодя ее напряженная фигура обмякла, руки опустились.

— Теперь надлежит отдохнуть, — вновь спокойно произнесла она. — Не хотелось бы, чтобы ослабевшее тело предало меня, ибо я должна показать людям, что есть еще правитель в Тире. Только… прошу вас, Иден, пойдемте в мою спальню. Боюсь, я не смогу лечь одна в эту постель.

Сон помог восстановить силы, но принес также и ужасный, неизбежный миг пробуждения, когда то, что кажется обычным ночным кошмаром, сохраняет свою жестокую реальность и при дневном свете. Проснувшись в решительном настроении и поднявшись с постели, на которой она изведала все радости любви, Изабелла оделась в роскошное черное с золотом платье, цепочку на поясе которого оттягивали ключи от города. Иден она предложила темно-серое платье и серебристое покрывало для головы.

Они снова спустились в приемный зал Конрада, где маркиза, как единственная правительница, села на огромный трон, заполнив его если ни своим хрупким телом, то величием своего присутствия. Немедленно ее вниманием завладели управитель, капеллан и наиболее знатные господа города. Похороны должны были состояться сегодня, в час молебна.

Именно в эту комнату, где собрались негромко переговаривавшиеся скорбными голосами важные и рассудительные сановники, явился слуга, объявивший чересчур звонко для подобных обстоятельств:

— Сеньор Тристан Дамартин, шевалье де Жарнак, просит позволения войти!

Стоявшая рядом с троном Иден побледнела и пошатнулась, затем безмолвно кивнула в ответ на вопросительно поднятую бровь Изабеллы. Ни одна мысль не промелькнула в ее рассудке, лишь смутная, безотчетная тревога наполняла его. Между ними все было кончено. Разве мало она выстрадала? Должен ли он и здесь преследовать ее, вновь обрекая на мучения?

Когда широкие двери еще раз распахнулись, Иден была рада, что из-за всеобщей озабоченности ничей взгляд не обратился на нее, а из-за гудения голосов никто в зале не услышал ее испуганного вскрика, ибо на пороге возник не только мрачный и непреклонный, одетый в доспехи Тристан де Жарнак, но и еще один человек, шатавшийся под облачением, тяжесть которого была ему не под силу, согнувшийся под слишком просторной кольчугой, глаза его смотрели бессмысленно, голова безвольно раскачивалась. Оба направились прямо к тому месту, где она стояла. Вторым был Стефан де ля Фалез.

Видя оцепенение, охватившее Иден, Изабелла произнесла:

— Милорды, прошу вашего снисхождения. Здесь дело, которое я желала бы разобрать с глазу на глаз. С вашего позволения… соблаговолите продолжить беседы в соседнем зале.

Комната быстро опустела, хотя не один любопытный взгляд был обращен на сурового рыцаря и съежившуюся фигуру, без сил упавшую на одну из стоявших у стены скамей.

— Ваш спутник, кажется, нездоров… быть может, ему необходим мой лекарь? — без церемоний спросила Изабелла, обратив взор на рыцаря, чьи словно вылепленные из алебастра черты однажды навели ее на мысли о Люцифере и Архангеле Михаиле.

Де Жарнак коротко поклонился.

— Я располагаю тем единственным лекарством, в котором он нуждается, — последовал учтивый ответ. — Однако я просил бы об отдельной комнате, где мог бы пользовать его. Лекарство это обладает необычным действием.

Изабелла быстро перебрала в уме слышанное ранее от Иден.

— Тогда, шевалье, — проговорила она, бросив исполненный сочувствия взгляд на свою подругу, — это, должно быть, лорд Хоукхест?

— Он самый.

Теперь Тристан тоже обернулся к Иден, которая стояла неподвижно, не сводя с него осуждающих глаз.

Он твердо встретил ее взгляд.

— Вы не рассказали мне про опиум, — сказал он.

Ее глаза расширились, потом покаянно опустились.

Сердце Иден точно сжали холодные пальцы. Она взглянула на него с усталой обреченностью.

— Я думала, вы знали. Знали… обо всем, — ответила она.

— Теперь я глубоко сожалею, что не знал, — произнес он, — хотя в конце концов доставил его сюда. — Голос его был холоден, но глаза молили о прощении. — Я думал лишь вернуть вам мужа, которого вы… и я… так долго разыскивали. Я не мог знать, когда нашел его, что вдобавок вы получите… это.

Она чуть заметно пожала плечами. Мир потерял для нее свое значение.

— Это один и тот же человек.

Тристан попытался оценить, насколько она близка к срыву.

— Когда мы доберемся до Яффы, я помещу его в тамошний госпиталь, — со всей возможной мягкостью сказал он. — Братья там хорошо разбираются в недугах подобного рода, скорее всего, они смогут излечить его.

Неожиданный взрыв леденящего душу смеха донесся со скамьи.

— Могут ли они излечить также и смерть, шевалье? Есть ли у них лекарство от любви? — Голос Стефана звучал дико и был полон боли. Огромные глаза вращались в запавших глазницах. Напоминая шута с вымазанным мелом лицом из какого-то представления, он, однако, не мог уже снять эту маску.

У Иден не было сил смотреть на него.

Видя ее напряженное лицо, Изабелла обратилась к Тристану:

— Сегодня мне предстоит уложить мужа в его гробницу, а вы, похоже, извлекли супруга Иден прямо из могилы. Не задумывались ли вы, милорд, что совершили ошибку и это не принесло ему добра?

Рубиновые искры мелькнули в его глазах.

— Ваше величество, я оплакиваю маркиза, бывшего моим другом, как вы могли узнать из рассказа Иден, не меньше любого из его подданных. Однако вы ошибаетесь, если считаете, что Стефан готов лечь в могилу. Он может… и будет излечен от своей губительной страсти, подобно многим другим.

Изабелла не удостоила его ответом. Он должен был понимать, что говорила она не о реальной могиле.

Иден обуздала свои чувства и пересекла комнату, чтобы сесть подле Стефана. Взяв его тонкую руку, она безнадежно пыталась отыскать в его лице черты мальчика, которого она знала и любила.

— Я знаю, ты не хотел этого, — с болью проговорила она, вспоминая свой отъезд из Куал'а Зайдуна, — и я ничего не собираюсь от тебя требовать, позволь только им попытаться поставить тебя на ноги.

Он обратил на нее свой прозрачный отсутствующий взор, непроизвольно стиснув ей руку.

— Тебе сказали, что они убили его? — спросил он, дрожа всем телом, как стрела, вонзившаяся в землю.

— Эмира? — Она перевела вопросительный взгляд на Тристана. — Это правда?

Тот устало кивнул:

— Это случилось во время набега на караван. Глупец позволил Стефану отправиться вместе с ним. Сам Зайдун погиб в битве. Стефана мы нашли среди раненых. О, — он предвосхитил ее вопрос, — рана не была опасной, просто небольшая контузия. Когда его нашли, он был без чувств. Я так и не мог понять, кто он такой, пока он не пришел в себя. Тогда оказалось, — заметил он с вялой иронией, — что я вроде бы получил возможность… возместить вам некоторые убытки. Он был совершенно прозрачным. Я и не подозревал о его нужде в наркотиках, так же как и в тот раз, когда посетил Куал'а Зайдун и эмир с холодной любезностью ответил мне, что пленник его жив и не может быть продан. Это было все, что он сообщил мне. К несчастью, вы также не рассказали мне больше.

Иден затаила дыхание и повернулась к нему.

— Когда он узнал, что Ибн Зайдун мертв, — безжалостно продолжал Тристан, ибо ей следовало знать все, — он потерял рассудок и метался, словно зверь в клетке. Так продолжалось много часов — больше, чем могут выдержать многие. Вот тогда мы начали понимать, что нечто другое, но не горе питает его безумие. Наконец, он сказал нам, что это опиум. Получив его, он сразу успокоился.

— Значит, вы тоже питали его безумие? — ужаснувшись, спросила Иден.

— Позвольте рассказать вам немного об опиуме, — спокойно сказал он. — Когда человек нуждается в нем, то он должен его иметь, равно как кровь, которая бежит в его жилах. Если он не получает опиум, то испытывает нестерпимые страдания Каждый мускул скручивают судороги. Внутренности разрывает боль. Его безостановочно трясет и мучают приступы рвоты. Вдобавок страдает его душа. Один в целом мире, он испытывает большее отчаяние, чем от потери всех друзей и любимых, которые когда-либо у него были. Вот что испытывает человек, когда лишен того, что для него дороже всего на свете.

Он взглянул на Стефана, который теперь сидел скорчившись, скрестив на груди руки, с глазами, устремленными в никуда.

— Дрожь уже началась. Я лучше уведу его, если маркиза будет столь любезна предоставить нам комнату.

— Разумеется. — Изабелла позвонила в маленький колокольчик.

— Отчего вы не оставили его в Крак-де-Шевалье? Несомненно, среди госпитальеров достаточно хороших врачевателей. Но зачем волочить его бедное тело на такое расстояние? — Иден переполняло сочувствие.

— Оттого, что не знал, где вы окажетесь в случае нашей задержки. У вас есть раздражающая особенность неожиданно исчезать. Мне не хотелось прибыть в Яффу и узнать, что вы отплыли в Англию. Стефан неплохо перенес дорогу. Что до его наружности, то он такой уже несколько месяцев.

Она сделала протестующий жест.

— Тем не менее я намереваюсь отправиться в путь как можно скорее. Чем быстрее он попадет в руки госпитальеров, тем будет лучше для него. Он не должен расходовать впустую те силы, что у него еще остались. Я собираюсь отбыть примерно через два часа.

— Нет! — воскликнула Иден. — Я должна остаться по крайней мере до погребения Конрада. — Она повернулась к Изабелле: — Вы не должны думать, что я оставляю вас в такой момент.

Изабелла быстро подошла и обняла ее:

— Шевалье прав, дорогая моя. Что до остального… то мне придется одной нести бремя этого великого города. Кроме того, я хотела бы, чтобы мой рассудок не был отягощен посторонними мыслями во время последнего прощания с Конрадом. Если вы останетесь, боюсь, мне будет непросто отрешиться от ваших забот.

Иден видела, что в речах маркизы в равной степени присутствовали и доброта и здравый смысл. Она повернулась к Тристану и постаралась спокойно встретить его взгляд.

— Тогда я отправляюсь со Стефаном в Яффу, — сказала она. — Вам больше нет нужды утруждать себя нашими делами. Мы будем в безопасности под защитой эскорта. Вы же, по-видимому, стремитесь поскорее вернуться в свою крепость.

Даже будь Тристан совершенно посторонним человеком, он не заслужил подобного вознаграждения за все, что старался для нее сделать. Но ей совсем не хотелось показывать свои истинные чувства. Вдобавок она не вынесла бы мучительного путешествия в компании Тристана.

Тристан скрыл огорчение за кривой улыбкой, которая давала понять, что он разгадал ее намерения.

— У меня также есть дела в Яффе, — бесстрастно сказал он, — с королем и бароном Стакеси. И еще я должен встретиться со своими людьми. Они до сих пор не знают, что я уже не их командир.

Иден отреагировала только на одно имя.

— Сэр Хьюго? Но ведь не собираетесь же вы…

— Я уже сказал, это мое дело, — резко оборвал ее Тристан.

В дверях появился слуга Изабеллы. Тристан направил его к скамье, где тот попытался уговорить полулежавшего Стефана подняться.

— Так вы будете готовы через два часа? — напомнил он Иден, прежде чем помог невозмутимому слуге поднять Стефана и, поддерживая, вывел его из комнаты. Глядя вслед, Иден подумала, как она ненавидит этого человека.

— Клянусь Богом, — с оттенком восхищения заметила Изабелла, когда двери за ними закрылись, — он настоящий мужчина!

— Клянусь кровью Господней, — страстно воскликнула Иден, — я всей душой желала бы никогда не встречать его… и не покидать пределы Англии!

Изабелла видела, что сердце ее готово разорваться. Обняв ее и крепко прижав к себе, она тихонько проговорила:

— Я не могу предложить вам утешение, ибо его нет ни у вас, ни у меня. Мы можем лишь продолжать жить, день за днем, принимая то, что не способны изменить. Для меня здесь все кончилось. Казалось бы, навсегда… но мне двадцать один год, и здравый смысл пробивается сквозь мою скорбь, говоря, что однажды все начнется снова. — Убежденность в ее голосе окрепла, когда она отступила, чтобы заглянуть в бледное лицо Иден. — Для вас конец еще не наступил. Не знаю, сколько вам еще предстоит пройти, но верьте, что мои молитвы всегда будут с вами. Я хотела бы, Иден, чтобы вы остались со мной, но ваш долг зовет вас в Яффу, равно как мой состоит в этих тяжелых ключах, оттягивающих мне пояс. Нить вашей жизни спуталась в сложный клубок… но еще много лет впереди. Время решит все.

Она хотела добавить: «Вы молоды, и муж ваш молод, он может излечиться и стать полноценным мужчиной», — но тут перед ней возникло полузабытое видение несчастного, никчемного Хамфри Торонского, которого она некогда думала, что любит. Если бы во время первого замужества она встретила Конрада, полюбила и познала его, как Иден Тристана де Жарнака, разве могла бы она впустить Хамфри обратно в свое сердце и в свою постель? Не смогла бы. Был момент, когда, увидев обреченность в лице Иден, она была готова схватить кинжал и вонзить его в хрупкую спину Стефана из Хоукхеста. Какой демон справедливости овладел этим красивым, словно ангел, человеком, заставив его принести свою любовь к женщине в жертву загубленной жизни ее супруга? Неужели он действительно полагал, что Господь мог потребовать от него такой жестокости? И все же пути Всемогущего неисповедимы. Невозможно было понять, как мог Он забрать Конрада, находившегося в самом расцвете жизни, у любящей жены и подданных, которые нуждались в его уверенной руке, и оставить это жалкое, бесполезное существо, только что покинувшее комнату. Она жалела Иден всем сердцем. Забыв о своем горе, она сжала Иден в объятиях, словно желая защитить ее.

Иден, тронутая таким проявлением дружеской любви, собрала все силы, чтобы не расплакаться, и вернула Изабелле благодарную улыбку.

— Я желала бы не покидать вас, — сказала она, — но, быть может, мы еще встретимся. Я не вернусь домой, пока Стефан не будет вполне здоров. Если я сумею, могу ли я навестить вас вновь?

— Это будет самый желанный визит, на который только я могу надеяться!

На сей раз их объятие было не менее тесным, как если бы они уже почувствовали скорую разлуку.

Все же двумя часами позже, когда Иден пришло время отправляться в путь, боль при расставании была столь сильной, словно оно для обеих явилось неожиданностью.

— Мы прожили вместе единственную ночь, — прошептала Изабелла, стоя у стремени коня Иден перед входом в свой дворец, — но если нам и не суждено больше встретиться, мы все равно навсегда останемся сестрами.

Иден, сопровождаемая безмолвным Тристаном, рядом с которым находился Стефан, а позади длинная череда рыцарей в черном, вспомнила другой день в разгаре лета, когда девушка, считавшая себя женщиной, выехала из этих ворот, унося на капризных каблуках часть юности Тира… Но ни юность, ни эта девушка уже не вернулись назад. Когда она в последний раз махнула рукой своей подруге, то по изменившемуся лицу Изабеллы поняла, что та тоже вспомнила.

Пятьдесят миль до Яффы быстро летели под копытами их коней. Дороги были в хорошем состоянии, а день ясным. Отряд конных рыцарей ехал весело, помогая себе песней. Иден молча скакала в центре кавалькады. Она не могла свыкнуться с тем, что едет позади Тристана, рука которого то и дело подхватывала поводья коня ослабевшего Стефана. Это было все равно что путешествие в компании призраков ее прошлого. Она не имела сил даже подумать о том, каким будет ее будущее, стараясь не глядеть на безучастную фигуру мужа, который это будущее олицетворял.

Поначалу Тристан делал попытки завязать беседу, обращаясь к ней в легкой уважительной манере почтительного спутника. Наконец, выведенная из себя этой неуместной игрой, она возмущенно взглянула на него и резко покачала головой.

Дальнейший путь они проделали в молчании, хотя Иден испытывала настоятельное желание поговорить со Стефаном, найти слова, чтобы разогнать дурман, в котором он пребывал. Стефан скакал, безвольно осев в седле, слегка склоняясь к шее коня. Временами он что-то неразборчиво бормотал по-арабски. Казалось, он не осознает и не интересуется, в какой компании путешествует. Небольшой отрезок она проехала рядом с ним, но один лишь взгляд на его апатичное лицо не оставил сомнений, что любое обращение будет ему так же противно, как ей самой недавние попытки Тристана.

Ничем не могла она затронуть его — мальчишку, который рос с ней бок о бок с той поры, как ей исполнилось десять, а ему шестнадцать. Не в силах занять место в этой движущейся цепочке отторжения и унижения, Иден придержала Балана, попытавшись найти укрытие среди скакавших следом дружелюбных рыцарей. Она не присоединялась к голове процессии, пока они не достигли Яффы. Здесь, перед воротами величественного строения, которое служило теперь приютом королевам Англии и Сицилии, она рассталась со Стефаном. Путь его и Тристана лежал дальше, в сторону госпиталя.

— До свидания, Стефан, — проговорила она, быть может, надеясь все же услышать в ответ его голос. — Завтра я навещу тебя.

Она неуверенно умолкла, когда его измученные глаза остановились на ней, оторвавшись бог знает от какого горестного видения.

— Я не желаю этого, — холодно ответил он, отчетливо выговаривая слова. — Та женщина была права. Вы причинили мне зло, вытащив из могилы. Здесь нет ничего для меня, да и во мне для тебя.

Ничего знакомого не было в чертах, выражавших холодную неприязнь. Слова Ибн Зайдуна горькой насмешкой всплыли в ее памяти: «Меня не влечет женская плоть…»

Внезапно она схватила узду его коня, заставляя слушать себя.

— Подумай о Хоукхесте, если не обо мне! — воскликнула она.

Может быть, это название тронет его душу? Он ведь так гордился своим небольшим владением.

Но он не промолвил ни слова, лишь повернул коня и направил его легкой иноходью.

— Все равно я Приду к тебе, — тихо сказала Иден, хотя ее и переполняло отчаяние.

— Оставьте его на несколько дней, — участливо проговорил Тристан у ее плеча, словно бы их ничего не разделяло. В голосе его было сожаление, он тоже чувствовал себя виноватым.

— Он станет понимать вас лучше, когда поспит день-другой. Сейчас он сохранил остаток физических сил, но рассудок его помутился. Не принимайте во внимание его слова. Я пришлю за вами, когда настанет время для встречи.

— Очень хорошо. — Она старалась держаться независимо и не смотреть на него. — Возможно, так будет лучше.

Он глядел на ее склонившуюся голову с чувством, с которым не мог совладать, но которое уже овладело им самим.

— Тогда… до свидания, — неуверенно сказал он. — Я тоже отправляюсь в госпиталь.

Раз уж вновь предстояло разлучиться, пусть даже она искренне желала этого, Иден решилась бросить на него прощальный взгляд. Его осторожные глаза быстро переметнулись в сторону, как это было в те дни, когда они еще не стали друзьями. Затем каждый из них резко отвернулся, будто получив неожиданный удар кинжалом.

Иден не стала смотреть ему вслед, когда он поскакал прочь вместе с остальными рыцарями, а отдала своего коня груму, который выбежал ей навстречу из королевской резиденции. Воспрянув духом, почти окрыленная вновь шевельнувшейся надеждой, она прошла в ворота, пересекла запыленные стойла и отправилась на поиски Беренгарии в ее новом пристанище.

Хотя дом не был предназначен для обитания столь высокопоставленных особ, все же он принадлежал достаточно удачливому купцу и представлял собой обширное прохладное строение, стоявшее среди благоухающих апельсиновых рощ и тщательно ухоженных аллей из пальм и ярких кустарников. Комната, выбранная королевой, выходила в крытый внутренний дворик с аркадой, где алый гибискус и олеандры отражались в голубой воде восьмиугольного бассейна. Иден перешла двор и стояла теперь, наблюдая сцену, которую, как она только сейчас поняла, ей уже более не доведется увидеть. Кровь бежала быстрее при виде любезной ее сердцу картины.

Беренгария, в платье из Голубой парчи, сидела спиной к окну, поднеся свое вышивание к близоруким глазам. Вокруг нее расположились дамы. Там была ни капли не похудевшая Матильда, волосы которой посветлели, а кожа приобрела бронзовый оттенок. Неизменное блюдо со сладостями стояло рядом, а сама Матильда пыталась подобрать на лютне какую-то мелодию. Неподалеку Ксанф, черные волосы которой были распущены по плечам, прогоняла проворную иголку вдоль круглого обруча для вышивания, напевая мотив, который подбирала Матильда. Напротив королевы, на стуле с высокой спинкой, сидела прямая фигура, при виде которой Иден слегка поморщилась. Леди Алис, с гобеленом на коленях, была, как всегда, каменно холодна, губы поджаты, между бровей озабоченная складка. Если бы не отсутствие одной любимой фигуры, можно было подумать, что они в Винчестере.

Иден стояла замерев, почти не желая быть обнаруженной. В этой спокойной картине, обрамленной аркой окна, присутствовала законченность, заставившая сердце Иден сжаться от невольного страха. Осталось ли среди них место для нее? Или же ее незваное появление расстроит эту идиллию? Алис, конечно, имела все основания считать ее своим врагом. Беренгарию она покинула без ее согласия, а до этого то и дело была причиной ее беспокойства и огорчений. Свою служанку Ксанф она оставила на попечении других людей, не позаботившись о ее благополучии. Матильда… конечно, Матильда всегда была добра к ней, но после столь долгой разлуки даже и она… Ведь прошло более восьми месяцев со времени их расставания.

Леди Алис подняла голову от гобелена.

Пустая амбразура окна идеально обрамляла фигуру стоявшей среди цветов женщины, лучи вечернего солнца падали на ее золотистые волосы. Не торопясь, Алис отложила гобелен. Глубоко вздохнув, она пересекла комнату и выглянула из окна:

— Иден из Хоукхеста, вы ли это в самом деле?

Мирная идиллия разбилась вдребезги и разлетелась по углам комнаты. Беренгария вскрикнула, точно пойманная птичка, пальцы ее взлетели к губам, между тем как Матильда и Ксанф встрепенулись, будто испуганные павы. Вышивание свалилось на пол вместе с лютней. Прежде чем оказаться в объятиях Беренгарии, Иден успела уловить насмешливую улыбку на спокойном лице Алис.

— Я знала, что ты не могла умереть, mi corazon, — вскричала, обливаясь слезами, маленькая королева. — Молитвы мои оказались не бесполезны. Подобно стрелам, летели они и нашли свою цель. Я возношу хвалу Господу, который в своем милосердии вернул тебя нам.

Прошло немало времени, прежде чем Беренгария отпустила ее и Иден смогла оглядеть своих старых подруг. Когда это случилось, она увидела, что у каждой из них, даже у Алис, в глазах стояли слезы. Как она могла в них усомниться? Крепко обнимая их по очереди, Иден улыбалась с выражением безоблачного счастья. Не важно, что она выстрадала и что ждало ее впереди. Она наконец вернулась в свой безопасный приют, домой. И пусть даже она не заслужила этого, но любима, ибо настоящая любовь может все простить. Она была их блудной сестрой, и она вернулась.

Вскоре вопросы хлынули на нее как теплый долгожданный дождь, и ясно было, что отвечать на них придется до глубокой ночи, прежде чем самой представится случай узнать хоть что-нибудь.

О многом она предпочла умолчать. Может статься, позже она покается Беренгарии. И, конечно же, священнику. Правда, она не надеялась услышать утешение, подобное тому, что отец Себастьян всегда имел наготове для своей маленькой паствы.

С огорчением отмечала она, что имя Тристана то и дело повторяется на протяжении ее истории. Она старалась не сопровождать упоминания о нем особой теплотой, равно как и наоборот, однако чувствовала общее любопытство. Разумеется, Матильда первой высказала свое суждение.

— Думаю, это самая рыцарская история из всех, которые мне когда-либо доводилось слышать! — воскликнула она, восхищенно сверкая глазами. — Сеньор де Жарнак более безупречный рыцарь, чем любой из служивших королю Артуру. Но это невыносимо печально. Он должен любить вас больше жизни и все же не может вами обладать. При всем этом он сам в конце концов доставляет вам Стефана… — Тут она разразилась слезами.

Иден внезапно почувствовала себя старой как мир.

— Не стоит подменять правду сказками менестрелей, — мягко проговорила она. — Шевалье и я не говорили друг с другом о любви.

Из всего печального собрания правды и полуправды, которую она открыла им, это, по крайней мере, был несомненный факт.

— Если вы так стремитесь к романтической развязке, — добавила она устало, — почему бы вам не додумать ее самой? Я же совершила с помощью Тристана то, для чего отправлялась в эту землю. Я нашла своего мужа.

Голос ее напрягся и похолодел, она с трудом удерживала рвущийся из глубины души крик, ибо это была черная ложь. Человек, которого она нашла, звался не Стефан. Стефан был мертв. А Тристан, побуждаемый любовью к ней, пытался его воскресить. Почему же ей не верилось, что это ему удастся?

Больше она не могла думать о подобных вещах. Она быстро шагнула к Алис:

— Тот мой поступок, перед тем, как я скрылась… я хочу, чтобы вы знали, что мне стыдно за него.

Алис улыбнулась достаточно дружелюбно.

— Вы были весьма находчивы… как всегда, — сказала она.

Легкое пожатие плеч сказало Иден, что ей лучше считать себя прощенной, дабы не возвращаться больше к этому предмету.

Беренгария, которая внимательно наблюдала за ней во время рассказа, почти ничего не говоря и предоставляя все вопросы Матильде, теперь села рядом и взяла ее за руку.

— Не может быть никаких взаимных обвинений, — твердо сказала она. — И тебе сейчас нужно отдохнуть. Всем нам следует отдохнуть, — продолжала она с оттенком иронии, которого раньше Иден не замечала в ней, — ибо завтра к нам прибудет Ричард.

— Из Аскалона?

— Мы удостоились высокой чести. Он редко отрывается от исполнения своего последнего замысла. Недавно я подумала, что он был бы счастлив родиться каменщиком не менее, чем королем. Город, превращенный в развалины, уже обещает превзойти былое великолепие.

В голосе ее были гордость и привязанность, сменившие смущение и болезненные сомнения, присущие ей в первые дни замужества. И хотя в ее хрупком телосложении не было заметно изменений, способных порадовать сердце королевы Элеоноры, весь вид Беренгарии соответствовал облику довольной жизнью замужней женщины. Иден оставалось только пожелать, чтобы сама она могла испытывать такое же удовлетворение от предстоящей встречи с Ричардом-Тричардом.

— Как сейчас, Беренгария, ваши взаимоотношения с королем? — спросила она на следующий день, сидя во внутреннем дворике с королевой и Джоанной Плантагенет, похудевшей и еще более энергичной, которая уже выпытала о ее приключениях больше, чем сумела романтичная Матильда.

— Наша жизнь идет так, как всегда должна будет идти, — без сожаления ответила Беренгария. — Ричард таков, какой он есть, и я более не надеюсь и не стремлюсь его изменить. — Она бросила на Иден взгляд, полный сострадания. — Он тоже… больше не интересуется любовью женщин. Думаю, это чувство никогда не имело для него значения, кроме, может быть, любви Элеоноры.

Спокойно произнесенные слова вызвали у Иден ощущение горечи. Для нее это не было неожиданностью. Похоже было, что какая-то часть ее существа давно распознала натуру Ричарда. Не потому ли, что она, сама того не ведая, распознала тот же порок в Стефане?

— Он навещает меня время от времени в моей спальне, — Беренгария не покраснела, говоря это. — И однажды, если Господу будет угодно, мы дадим Англии наследника. В иных отношениях мы добрые друзья и не мешаем друг другу приятно проводить время по собственному выбору. Ричард занят своим строительством… когда не разрушает какой-нибудь город. У меня остаются домашние заботы, музыка, мои подруги. Если когда-то я и желала другого, я научилась вполне обходиться без этого. — Она вздохнула, но не слишком тяжело, и сердечно улыбнулась Иден. — Восемь месяцев — во всех отношениях долгий срок. Нам не хватало тебя, Иден.

— Слишком долгий, чтобы заниматься самобичеванием в этой чертовой дыре, — откликнулась Джоанна, размашисто нанося свои штрихи на идиллическую картинку во дворике. — Иисус! Как я жду, чтобы Ричард заключил наконец мир и я могла бы спокойно отправиться домой, прежде чем он выдаст меня за верблюда или какого-нибудь турка.

Иден улыбнулась:

— Не находил ли он еще каких-либо приемлемых предложений?

— Нет, с тех пор, как я отказала этой безбожной обезьяне. Я в большой немилости у своего брата, как, уверяю вас, и он у меня.

Беренгария с нежностью посмотрела на нее:

— Ты выйдешь за того, кто тебе по нраву, Джоанна. Ты знаешь это. Но если ты не поторопишься, не сомневаюсь, что маленькая Матильда опередит тебя у церковных дверей.

— Кто же это? — Иден была удивлена.

— Не догадываешься? — усмехнулась Джоанна. — Кто, подобно ей, никак не может расстаться со своей Тарелкой? И питает еще большую склонность к вину?

— Сэр Джон де Валфран! — тут же воскликнула Иден.

— Я так рада за них обоих. Они замечательно подходят друг другу. Но по поводу еды… они скорее смогут воспитать своих детей, чем самих себя.

— Мне нравятся толстенькие дети, — заявила Беренгария. Тут же ее лицо слегка помрачнело. — Дела леди Алис, — сказала она, немного поколебавшись, — не так хороши. Я надеялась… многие надеялись, что она, наконец, заключит союз с молодым Уиллом Барретом. Он обхаживал ее день и ночь, как только выдавался свободный момент. Они почти все время проводили вместе. Ричард дал согласие на брак. Все было устроено, и Уилл должен был стать счастливым человеком. Но когда я сказала об этом Алис, думая, что она поблагодарит меня, та внезапно набросилась на меня с исказившимся лицом, словно дикий зверь, и заявила, что, если король настаивает на женитьбе, она скорее лишит себя жизни. Пусть лучше она не попадет на Небеса, чем возьмет товар второго сорта.

— Второго сорта? — Иден перехватила взгляд спокойных серых глаз.

— Она была вне себя. Не сознавала, что говорит.

— Ты имеешь в виду, дорогая, милосердная сестрица, что она скорее перерезала бы себе горло, чем так несдержанно открыла бы правду! — колко заметила Джоанна. — Если уж она не могла заполучить Тристана де Жарнака… а он ясно дал ей это понять, бедняжка… не хочет других мужчин. Почему вы опустили голову, Иден? Не вы создали эту суету. Нам не дано выбирать любимых, — думаю, вы это знаете, — ни Алис, ни шевалье де Жарнаку, ни Беренгарии, ни вам. Впрочем, я уверена, что разумнее было бы выбирать.

— А как же вы сами? — быстро спросила Иден, чтобы скрыть свое страдание.

— О! Я обхожусь тем, что само плывет ко мне в руки, — сказала Джоанна, загадочно улыбнувшись и заслужив неодобрительный взгляд королевы. — Я обнаружила, что великолепная Ксанф может оказывать неоценимую помощь в делах… как бы это сказать… сердечных. У нее большой опыт по этой части. Она сделалась моей неизменной посланницей. Кроме того, она очень полезна для ребенка Комнина, которая лепечет с ней на своем языке кипрских греков. Не знаю, как бы я обходилась без нее. Боюсь, вы потеряли свою горничную, Иден.

Иден рассмеялась, вспомнив неустанные усилия Ксанф наилучшим образом подготовить ее для удовлетворения желаний пресытившегося императора.

— После столь долгого срока я вряд ли могу жаловаться. Однако я думала, что потеряю ее в конце концов из-за юного Жиля.

— Увы, нет. — Язвительный тон Джоанны сделался рассудительным. — Очень боюсь, что мы потеряли самого Жиля.

— Как так? — встревожилась Иден.

— Все из-за Ричарда, — неожиданно вмешалась Беренгария. — Кажется, он… слишком привязался к мальчику, что не слишком польстило твоему оруженосцу. Не знаю, что между ними произошло, но Жиля как ветром сдуло из королевских покоев, и он поклялся, что никогда туда не вернется. Ричард жестоко выпорол его за ослушание. С тех пор Жиля никто не видел.

— Боже милосердный… неужели он решил теперь развращать детей? — Тон Иден был полон осуждения. — И неужели не нашлось никого, кто был бы обеспокоен судьбой Жиля?

— Не обвиняй нас, Иден. Это собственная гордыня завела мальчика так далеко. — Беренгария была подчеркнуто спокойна. — Он покинул дворец в Аскалоне глубокой ночью. Уилл Баррет во главе отряда рыцарей выехал на его поиски. Но они вернулись ни с чем. Подумывали, что он пытался добраться до шевалье де Жарнака, которым он восхищался… и которому доверял.

— Прошу простить меня. Разумеется, я не обвиняю никого… кроме себя, — приглушенно произнесла Иден. — Жиль отправился за море, будучи у меня на службе, и если он и вправду пропал, то ответственность лежит на мне.

На ней и на живой легенде по имени Ричард Львиное Сердце, который призвал десять тысяч подобных Жилю юношей положить свои жизни за его фальшивое сияние.

— Он может вернуться, если узнает, что сэр Тристан здесь, — утешила Беренгария. — И я надеюсь, что если он так и сделает, то хотя бы не поступит в госпитальеры.

— Мальчик был бы таким же чистым, скромным и послушным рыцарем, как и тот достойный джентльмен, — насмешливо проговорила Джоанна. — Боже, как мужчины глупы! Я лучше сама предпочла бы затащить шевалье за его прекрасные черные кудри в свою постель, чем позволить ему положить такой печальный конец своей мужественности. Вы молчите, Иден? Вам не жаль, что он может оказаться последним в своем знатном роду?

Иден взглянула на нее с каменным выражением лица:

— Конечно же, берите его себе. Почему бы вам не поучаствовать в его судьбе? Я уверена, что его знатный род достоин слиться с родом Плантагенетов.

Насмешливые глаза Джоанны сузились.

— Поверьте мне, я бы так и сделала… будь я уверена, что у меня есть малейший шанс превзойти незадачливую Алис. Нет, нужно смотреть правде в глаза, моя дорогая, нравится тебе это или нет. Вы, и только вы, способны были завоевать железное сердце шевалье. Надеюсь, — глубокомысленно заключила она, — что ваш драгоценный Стефан стоит этой потери.

— Если бы жалость и сострадание могли бы господствовать над грубостью вашего невыносимого языка, — ядовито заметила Беренгария, — у нас были бы все основания любить вас больше.

Именно этот предвещавший бурю момент выбрал привлекательный юный герольд Ричарда, чтобы объявить о скором прибытии своего господина.

Выражение лица Беренгарии изменилось, и она поспешно схватила Иден за руку.

— Не заговаривайте с ним о сэре Тристане. Он сильно разгневан на него… лучше дать ему время забыть…

— Разгневан… за что же?

— Шевалье выступил защитником Конрада Монферратского, упокой Господь его душу… и попытался склонить Ричарда принять его сторону перед лицом всего совета. Ричард назвал его предателем и приказал покинуть собрание. С того дня они не встречались. Это было перед тем, как вы встретились в Дамаске.

Иден промолчала. Значит, Ричард, наконец, бросил свою перчатку.

Когда из-под аркады до них донеслось звяканье металла и грубый мужской смех, она постаралась изобразить на лице притворно вежливое выражение, тогда как кровь с ненавистью стучала в ее висках.

Ричард Плантагенет сейчас показался ей выше, шире в плечах, более загорелым и золотоволосым, чем раньше. Он выглядел уставшим, хотя глаза его и походка были быстры, как всегда. Большими шагами он пересек двор, при этом его длинный меч едва не бороздил неровные плиты мостовой, и заключил Беренгарию в добродушные объятия.

— Как ты, жизнь моя? Ты выглядишь довольной.

— Благодарю, Ричард. Я вполне довольна.

Иден подумала, что неизменно будет чувствовать удивление, замечая взгляды, которые Беренгария бросает на своего мужа, но ни причину, ни следствие уже ничто не сможет изменить.

— Сестра! Надеюсь, ты пребываешь в довольстве… и спокойствии. Как тебе нравится жизнь старой девы? Все еще собираешься постричься в монахини?

Глаза его радостно сверкнули от злобного удовольствия. Выражение их не изменилось, когда он повернулся к Иден.

— Клянусь всем святым, миледи Хоукхест! Мы уж и не думали увидеть вас снова. Я предполагал, что вы сбежали с каким-нибудь сарацином, но как я слышал, вам удалось вытащить своего мужа из логова эмира. Хотел бы я так натаскать свою суку! Мне сказали, бедняга плох? Неверные давали ему опиум.

— Весьма великодушно со стороны вашего величества проявлять заботу о его благополучии, — ледяным тоном ответила Иден. — Новость о его возвращении распространяется очень быстро.

— Истинно так. Уверяю вас, у вашего мужа есть очень влиятельные друзья, — вкрадчиво проговорил король. — Если пожелаете, я пошлю к нему своего медика… хотя не особенно рекомендую. Он не преуспел в избавлении меня от проклятой арнальдии. Однако с опиумом важнее отказ от него, чем лечение… Пусть болезненно, зато приносит необходимые плоды. Если не слишком поздно. Когда склонность глубоко укоренилась, сделать что-либо невозможно.

Он многозначительно уставился на нее, точно любопытный грач, ожидая реакции.

Иден ответила спокойным взглядом.

— Я очень доверяю братьям-госпитальерам. Если существует возможность, они вылечат его. Нужно молиться, чтобы так и случилось.

Ричард издал звук, очень напоминавший фырканье:

— Если Бог пожелает, то так и будет. В противном случае, миледи, я бы посоветовал вам серьезнее подумать о сватовстве Хьюго де Малфорса. Знаю, вам пришлась не по нраву его грубоватая манера ухаживать, но он по-прежнему желает заполучить вас, вам же долго придется искать более подходящую пару. Помимо всего прочего, он ваш сюзерен, и со смертью молодого де ля Фалеза вы будете перед ним в долгу. Вам понадобится муж, это нужно для ваших владений. Я не прочь и сам взглянуть на вашу свадьбу. Прошу хорошенько это запомнить.

— Ричард! Ты не можешь так думать всерьез!

Беренгария была объята ужасом.

Иден задержала дыхание, оглядев своего суверена столь пристально, как обычно разглядывают экзотические и вызывающие отвращение приправы к кушаньям. Ее одолевало желание приоткрыть бездну накопившегося презрения, но она сознавала, что Стефан, если поправится, будет нуждаться хотя бы в малейшей крупице королевского расположения, чтобы получить разрешение вернуться в Англию. Поэтому она присела в традиционном поклоне.

— Я подумаю над вашими словами, если нужда в этом, увы, возникнет. Как и всегда, я ваш самый покорный вассал.

Когда он по-лисьи улыбнулся и сделал ей знак подняться, она почувствовала, как железные клещи сжимают ей душу, словно вокруг нее сомкнулись две части некоего фатального круга. Это была ловушка, которую приготовил ей сам сатана… ибо именно «манера ухаживать» барона Стакеси погнала ее через весь свет сюда, к Стефану… а теперь король, на чью защиту она надеялась, ждет только смерти Стефана, чтобы бросить ее обратно в лапы сэра Хьюго. Господь не может этого допустить! Стефан должен поправиться. Должен!

— Я слышал, ваши друзья-госпитальеры получили пополнение, — продолжал Ричард с легкой неприязнью в тоне. — Шевалье де Жарнак, дурно послуживший своему королю, теперь, без сомнения, намеревается сделать то же для Господа Бога. Молоко Богоматери, ему еще повезло, что он сохранил обе руки, чтобы складывать их в молитве… и пусть он молится, чтобы нам больше не встретиться. Говорят, именно он нашел вашего повелителя и решил, что тот скорее жив, чем мертв?

Итак… Стефан тоже должен страдать по милости Тристана. Иден наклонила голову, сохраняя молчание, а Беренгария возмущенно прищелкнула языком. Услышав это, Ричард обрушился на нее:

— О, понимаю, миледи. Я оскорбил вашего любимца, вашего preux chevalier[17]. Символ цвета рыцарства, де Жарнак… с охотой приходит на помощь любой прекрасной даме… и еще с большей охотой предает своего сюзерена. Что ж, если вам нравится, можете сохнуть по нему сколько угодно, но я уже назвал его предателем. Он такой же предатель, как его друг — маркиз Монферратский. — Улыбка его сделалась зловещей. — Теперь же вам, без сомнения, известно, какую награду принесло ему предательство.

Иден была больше не в состоянии сдерживаться:

— Он не был предателем! Разве он не оставил вам свое королевство?

Глаза ее засверкали от ненависти.

Ричард вроде бы и не заметил ее вспышки.

— Мудрость человека, чья душа находится в опасности, — самодовольно объявил он. Затем вдруг отрывисто рассмеялся, и злоба слетела с его лица, сменившись усталостью и разочарованием. — Кто еще оставался, кроме Ричарда? Филипп давно отплыл домой. Его Бургундский прихвостень недавно отправился следом, лишив меня возможности отыграться на нем. Де Лузиньян хуже чем бесполезен. Выбор Конрада состоял лишь между мною и Саладином. — Он вновь коротко усмехнулся. — И я догадываюсь, что он не избрал бы султана!

— Все так же желчен, братец? — Джоанна явно развеселилась. — Я-то считала, ты заключил мир с Конрадом!

Ричард улыбнулся, вновь обретя хорошее расположение духа:

— Да. Разве он не упокоился сейчас в мире, а? Да сгинут так все предатели!

Беренгария вся сжалась от гнева.

— Постыдись! — презрительно сказала она. — Я не потерплю при мне подобных разговоров. Если в тебе нет уважения к смерти своего союзника, уважай по крайней мере горе его жены.

Ричард задумчиво посмотрел в рассерженное лицо, где не осталось и следа снисходительной привязанности. Он взял королеву за маленький подбородок:

— Ты слишком много времени проводишь с моей строптивой сестрицей, ma chere[18]. Умоляю, не позволяй ей портить твой чудный нрав. Тебе не стоит беспокоиться об Изабелле Тирской. Уверяю тебя, она не станет носить траур дольше одного-двух дней. Вскоре она сменит его на подвенечное платье.

Их общее восклицание, похоже, доставило ему удовольствие.

— Что, вы не стремитесь услышать имя счастливого жениха? Вы безмерно меня огорчаете.

— «Сильный человек… способный управлять городом…» — вспомнила Иден, — Я решусь задать вам вопрос. Кто это, мой повелитель?

Ричард плюхнулся на деревянную скамью рядом с Беренгарией. Он пристально, без злости взглянул на Иден, усталые глаза были серьезнее, чем всегда, желтизна проступала под бронзовым загаром.

— Вы правы, леди Хоукхест, и существует лишь один человек, соответствующий вашему описанию. Благодарение Господу, он все еще с нами. У Генриха Шампанского сердце отважнее, чем у других из его рода. Не позже чем через неделю я пошлю его получить ключи от города… и вожделенную вдовицу. Говорят, она прелестна и обладает веселым нравом. Они великолепно подойдут друг другу.

— Она всего два дня как овдовела, — сказала Иден, и голос ее дрогнул от пережитой боли.

Ричард ухмыльнулся. Ее боль облегчала его собственную.

— Тогда ее постель вряд ли успела остыть.

— Полагаю, — сдержанно произнесла Беренгария, — она откажет ему. Она маркиза Монферратская и наследница Иерусалима.

— Тогда нам придется переубедить ее, во имя ее же наследия. Но я готов держать пари, что этого не случится. Генрих молод, красив, он один из популярных вождей. Город Тир с радостью примет его за молодость и силу. Увидите, она даст ему согласие.

Таким образом, для Изабеллы тоже не оставалось выбора. Ею распорядятся как главной драгоценностью в короне Иерусалима. При всем сострадании к подруге Иден все же отметила, что той, по крайней мере, предстояло выйти за человека, которого она считала привлекательным. Генрих Шампанский, во всяком случае, для любой женщины в тысячу раз более приемлем в роли мужа, чем барон Хьюго де Малфорс.

— Пусть же она даст согласие завтра… если это положит конец хоть одной из ваших вечных бессмысленных ссор, — в сердцах воскликнула Джоанна. — Расскажи мне, Ричард, как продвигается договор с Саладином? Лучше бы тебе поторопиться с его заключением, ибо маленький Джон протягивает свои липкие пальцы к твоей короне. Наша матушка шлет целый список жалоб на него со всех концов страны. Такой же длинный, как твой несравненный меч.

Ричард предпочел не замечать ее недовольного тона.

— Уилл Лонгшамп шлет другой, — мрачно проговорил он, проводя рукой по лбу. — А кузен Филипп зашевелился в Нормандии, несмотря на данную мне клятву. Да сгниют его желчные потроха! Могу поклясться, Джон тоже приложил к этому руку. Он так близок с Филиппом, как был до смерти отца. Видит Бог… пришло время заняться собственным королевством. Но что сейчас важнее… Иерусалим или Анжуйская империя… если она еще существует? Кто знает! — воскликнул он в порыве отчаяния. — Быть может, пока сюда шли тревожные послания, брат Джон тем временем уже уютно уселся на моем троне, болтая над землей своими красными пятками?

— Бедный Джон. Если бы он был повыше ростом! Возможно, тогда ему не пришлось бы влезать на твой трон, чтобы заявить о себе, — недобро заметила Джоанна.

— Ты дура, Джоанна. Придержи язык.

На сей раз Иден была с ним согласна.

Он поднялся и пересек двор, при этом лицо его выражало отчаянную борьбу, словно истина, к которой он стремился, была перед ним, но превосходила его понимание.

— Столь близко подошли мы к Иерусалиму, — проговорил он со смирением, которого Иден прежде не замечала. — Простит ли мне Христос, если я сделаю еще одну, последнюю попытку?

Джоанна вздохнула. Ей хотелось видеть Иерусалим разрушенным до основания.

Беренгария же дотронулась до его руки, гнев ее прошел, в глазах светилась вера.

— Если ты добьешься успеха, то будешь прославлен как величайший монарх христианского мира, новый Карл Великий. Никто не осмелится противостоять завоевателю, который вернул Христу его Святой Город. Это всегда было твоей мечтой, Ричард. Не отступайся от нее.

Ричард взял обе ее руки в свои и поцеловал их. Он не скрывал своей признательности.

— Благослови тебя Бог, Беренгария. Сердце говорит мне, что ты права. Я смотрел на город только издали. Тогда я не думал, что он покорится мне, но все же так может случиться. — Лоб его разгладился, кровь вновь прихлынула к лицу. — Клянусь святой Девой, иначе и быть не должно! Ведь только вчера один из оруженосцев доставил мне чудесный священный дар. Я собирался рассказать вам… это часть Подлинного Креста, что была захвачена язычниками при Хаттине. Мальчик нашел его под подушкой, на которой лежит моя корона. Ни он, ни другие не знают, как реликвия попала туда. Они называют это чудом. Почему бы и нет? Чудо, хоть, может статься, мы его и не заслужили, как раз то, что нам теперь нужно. И как знать, возможно, Бог и в самом деле посылает нам знамение. Чудо или нет, я буду считать его таковым и сражаться до конца, дабы вернуть Крест в его истинную обитель.

Лицо его озарилось устремлением, словно в былые дни на Сицилии или Кипре. При этом зрелище долго вынашиваемая ненависть Иден куда-то исчезла, и она почувствовала предательское желание снова поверить в легенду, увидеть в нем Золотого Воителя из гавани Акры, непобедимого защитника христианского мира, о котором мечтала Беренгария.

Тут Джоанна издала свой горловой смешок:

— Великолепно, Ричард, просто великолепно. Но я думаю, ты должен кое-что узнать.

— Нет! — воскликнули в один голос Иден и Беренгария.

Ричард был явно сбит с толку.

— Джоанна… не стоит именно сейчас досаждать ему своим эгоизмом, — угрожающе сказала Беренгария.

Намек был вполне очевиден. Не время было говорить о причастности де Жарнака к этому столь необходимому чуду.

Король впервые улыбнулся по-настоящему и расцеловал свою сестру в обе щеки.

— Больше ни слова, Джоанна. Позволь мне сохранить иллюзию. Оставь на время насмешки. Прибереги их до тех пор, пока не окажешься в Иерусалиме. Там тебе понравится.

Джоанна вздохнула, но вернула ему поцелуй.

— Еще больше мне понравится во Франции, — сухо сказала она.

После того как Ричард ушел, она нетерпеливо повернулась к Беренгарии:

— Разве мой брат ребенок, чтобы так его обманывать?

Королева бросила на нее холодный взгляд.

— Разве обязательно быть ребенком, чтобы тебе позволили надеяться? — отпарировала она.

Ее достоинство на короткий момент смутило Джоанну, но затем, сузив глаза, та продолжила:

— Он дал слабую надежду мне… или Иден. И для блага самого де Жарнака он должен узнать правду. Он не может по-прежнему считать предателем человека, возвратившего Подлинный Крест.

— Джоанна, как ты можешь быть столь бестолковой, — бесцеремонно спросила Беренгария, — хотя сама принадлежишь к Плантагенетам? Разве не ясно, что сэр Тристан уязвил гордость Ричарда? Ведь всей душой он любил этого человека. И мог принять его отступничество, лишь ожесточившись сердцем. Так он и сделал, и так должно оставаться. Но, может быть, со временем мы попробуем как-то залечить эту рану… но не сейчас, Джоанна, не сейчас. Сначала должен быть Иерусалим.

Джоанна задумчиво нахмурилась.

— Де Жарнак возвратил Ричарду Крест, доставил его, как подарок. Разве этого недостаточно, чтобы вернуть былое расположение?

Беренгария покачала головой, слегка улыбнувшись подобной наивности:

— Он доставил Крест… но тайно. И он не предложил этот дар от себя как знак своей преданности. Он предоставил это рыцарям святого Иоанна.

— Это слишком деликатно для меня, Беренгария, но, быть может, ты и права. Однажды гордость Ричарда станет причиной его гибели. Но что до Иерусалима, — тут она внимательно посмотрела в лицо своей невестке, — веришь ли ты на самом деле, что мы захватим Священный Город?

— Я верю в то, что чувствует сам Ричард… что мы должны предпринять еще одну, последнюю попытку. Во имя Господа и во имя самих себя. Такой шаг сплотит нас, как ничто другое, ибо отвечает общим чаяниям. Пока же люди ежедневно дезертируют, и это началось после Акры.

— А начало положила Иден, — заметила Джоанна с мрачным юмором. — Вам надо было держаться подальше отсюда, дорогая. Ну а если нужда влекла вас в наше общество, следовало сначала перерезать горло Хьюго де Малфорсу в этих варварских горах, дабы обезопасить себя от непредсказуемых поступков Ричарда.

— Может статься, я еще поступлю так, — беспечно проговорила Иден.

Однако лицо королевы исказилось от огорчения.

— Я поговорю с Ричардом от твоего имени, когда мы останемся с глазу на глаз, — пообещала она. — Будь уверена, он не станет придерживаться подобного варварства. В конце концов, он должен знать, что иначе сильно разгневает свою мать, которую любит больше всех на свете.

Джоанна притворно вздохнула.

— Элеонора находится в Англии, — заметила она.

Почти неделю спустя ясным, пронзительно солнечным утром, немного смягчаемым дувшим с моря бризом, что развеивает песок из-под копыт скачущей лошади, прибыл посланец для Иден — юноша, одетый в черный плащ рыцарей-госпитальеров.

Он принес плохие известия. Стефан, который в первые несколько дней начал быстро поправляться, последнюю ночь провел в горячке и буйстве и теперь был настолько слаб, что вряд ли мог прожить больше одного дня.

Иден немедленно приказала оседлать лошадь и отправилась вслед за вестником в госпиталь. Это было длинное, низкое, мрачноватое строение, некогда являвшееся христианским монастырем. Ни одно окно не выходило на улицу, отчего впечатление витавшей здесь безнадежности еще более усиливалось.

Они проехали через задние ворота, и когда Иден соскользнула с седла, к ней поспешно приблизилась еще одна одетая в черное фигура.

— Миледи, я рад видеть вас, хотя скорблю о причине, повлекшей эту встречу. Я брат Мартин.

Это был тот же рыцарь-врачеватель, с которым ей довелось повстречаться много месяцев назад, когда она искала Уолтера Лангфорда.

— Точно ли он не выживет? Вы вполне уверены?

Голос ее дрожал. Брат Мартин сокрушенно покачал головой.

— Сожалею, но должен подтвердить это. Сейчас он вряд ли осознает окружающее, хотя случаются периоды просветления… И все же, клянусь, еще вчера я считал, что смогу послать вам более радостные вести. Казалось, ему значительно лучше: он уже начал походить на того человека, которым был когда-то.

Иден закусила губу, видения Хоукхеста теснились в ее голове.

— И вы не можете назвать какой-либо причины столь резкого ухудшения? — спросила она, пока они быстро шли по длинным прохладным коридорам, минуя маленькие ароматные садики с лекарственными травами и комнаты, наполненные негромким, суровым гудением мужских голосов.

— Ни одной, которая казалась бы возможной, — сказал брат Мартин. — За одну ночь произошло чудовищное ухудшение, которое не поддается объяснению. Впечатление такое, словно он внезапно вернулся в состояние, когда наиболее зависел от наркотиков, хотя у нас он полностью отказался от них. Это превыше всякого понимания. Никто из нас не может объяснить…

Он замолчал, когда очутился у двери и отодвинул занавес, закрывавший доступ в маленькую комнату, смежную с большим залом.

— Он находится здесь, миледи. Мы сделали все, чтобы ему было удобно.

Истощенная фигура погруженного в сон Стефана лежала под шелковыми покрывалами, поверхность которых была недвижима, как если бы под ними находился мирно спящий ребенок. Свет из решетчатых окон падал на его изможденное лицо, обрамленное длинными темно-каштановыми волосами, что делало его похожим на портрет аскетичного святого с ореолом вокруг головы. Иден была так потрясена этим зрелищем, что не заметила у постели другой фигуры, пока второй человек не произнес ее имя.

— Иден. Миледи…

Иден переступила порог, ошеломленно переводя взгляд с одного на другого, сознавая в этот момент, что все трое, собравшиеся в маленьком преддверии ада, были вовлечены в некий великий и фатальный круговорот бытия.

— Тристан, — наконец выговорила она, — это вы послали за мной?

— Да. Как и обещал.

Теперь она заметила, что тело его напряжено от еле сдерживаемой ярости, а взгляд никогда еще не был таким мрачным. Он был в плаще и сапогах и походил на человека, который быстро преодолел долгий путь.

Хотя он обращался к ней, он точно так же мог бы разговаривать с братом Мартином или, скажем, со стеной.

— Я рад, что вы здесь. Сам я не могу долее оставаться здесь, миледи Иден. Существует дело, которым я должен заняться как можно скорее. Позже я вернусь к вам. Не сомневаюсь, что вы будете хорошо охранять его до моего возвращения.

Так отрывисты были его слова и так очевидно желание немедленно уйти, что Иден поняла, как безразличен для него ее визит. Причина его гнева, чем бы тот ни был вызван, всецело захватила его, и мысли Тристана были очень далеки от присутствующих.

Он взял лежащие на кровати латные перчатки, натянул их на руки, и она заметила, что его пальцы теперь украшал не только перстень с фамильным рубином Жарнаков, но и кольцо госпитальеров с белым крестом.

— Мне сказали, что он не поправится. Я очень сожалею, — едва взглянув на нее, произнес он и быстро прошел к двери.

Иден не обернулась на эхо быстрых шагов в вымощенном плитами коридоре и заняла место у кровати Стефана.

Теперь все обстояло так, словно он никогда не являлся частью ее жизни, ее крови, ее плоти… но одновременно существовало могучее сверхъестественное чувство, что все они втроем накрепко связаны судьбой, которую им не дано постичь, и остается лишь следовать предназначенным для них скорбным путем.

Чувствуя себя виноватой, она вернулась в своих помыслах к Стефану, такому маленькому и неподвижному на белой постели. И вновь ее поразил чахоточный румянец, так странно расцветший на его впалых щеках, и припухший ярко-красный рот, пугающе чувственный на почти лишенном жизни лице.

Пока она смотрела, безвольное тело внезапно дернулось, и глаза открылись — ярко-голубые и наполненные ужасом.

— Нет! Нет, вы не можете! Не трогайте его! Он должен быть спасен!

Капельки пены появились на распухших губах, Иден склонилась к нему, крепко сжав тонкую руку.

— Стефан! Ты спишь, вот и все. Просыпайся же. Это Иден, это я!

Он задрожал и медленно поднес трясущуюся руку к голове. Было видно, как обильный пот выступил на его теле. Он задыхался. Вдруг он схватил ее за запястье и крепко сжал.

— Иден? Точно ли это ты? — Теперь его непрерывно трясло. — Так холодно, Иден, холодно. — Глаза его наполнились слезами.

С жалобным криком она обняла дрожавшее тело, прижала его к груди, поплотнее заворачивая в покрывала.

— Ради милосердного Бога, принесите одеяла, брат Мартин! Он продрог до костей.

Стоявший позади нее монах мрачно покачал головой:

— Одеяла не помогут. Очень скоро его будет мучить лихорадочный жар. Холодный пот и последующая лихорадка одинаково терзают его.

Она в исступлении повернулась к госпитальеру:

— Неужели вы ничего не можете сделать?

Ее отчаяние тронуло его. Ненавидя самого себя, он произнес:

— Нет, ничего.

Неожиданно Стефан резко отодвинулся от нее, глаза его возбужденно заблестели. К своему ужасу, она увидела, как губы его скривились в усмешке, сменившейся диким хохотом, предвестником приступа бессмысленного веселья, которое он не мог или не хотел сдерживать.

Иден с ужасом взирала на припадок, не зная, чем помочь.

Тогда на плечо ее опустилась сострадательная рука брата Мартина.

— Постарайтесь не изводить себя понапрасну, миледи. Это тоже следствие его болезни. Такой же неудержимый смех часто случается, если принять слишком много наркотика… правда, никогда раньше не видел я ничего подобного в обратном случае. — Он вздохнул с глубоким сожалением. — Это поставило в тупик всех нас. В сущности, мы знаем так мало… гораздо меньше, чем предполагаем в своей гордыне.

— Не укоряй себя за неведение, брат лекарь, — донесся с подушки скрежещущий шепот; жуткий смех стих. — Я не посрамлю твою науку своим сомнительным случаем. Я должен признаться… теперь, когда меня уже не пугает епитимья, которую ты наложишь… Сейчас я страдаю не из-за отказа в опиуме, но из-за собственной неумеренности в употреблении. Прошлой ночью я получил больше, чем нужно, чтобы вскоре попасть туда, куда я стремлюсь. По правде говоря, меня глубоко удивляет, что я все еще здесь и смущаю вас.

Блестящие глаза Стефана взирали на них с мягким юмором, в их выражении не было и намека на прежний безумный смех.

— Как это могло случиться? — Брат Мартин был потрясен. — Каждому человеку здесь даны строжайшие наставления.

Мальчишеское озорство, осветило истощенное лицо.

— Наверное, брат, тебе лучше было бы считать это чудом… которого я давно жду.

Иден не желала больше чудес.

— Чудесное… обретение смерти. О Стефан, неужто жизнь так мало прельщает тебя?

Ее раздирала жалость и растущая мстительная ярость, пока не имевшая определенного объекта.

Стефан добродушно посмотрел на нее, как бывало в детстве, когда она находила какую-нибудь страницу в их книгах слишком трудной. Он дотянулся до ее руки и улыбнулся, и она увидела, что тот мальчик, которого она любила, выглянул сейчас из-под маски, уготованной ему обстоятельствами.

— Иден… как могу я объяснить тебе… ведь ты была Моей женой… и источником моей радости в жизни.

Ее мука отразилась на его лице, и он поднес руку Иден к своей груди.

— Разве не были мы счастливы вместе детьми в Хоукхесте? Ты помнишь, как мы были счастливы? Возможно, если бы я никогда не оставлял тебя, никогда не слушал рассказов Хьюго о Крестовом походе… если бы оставался в нашем владении…

Вздох его был столь слабым, что, казалось, исходил из его блестящих глаз, когда в них промелькнуло воспоминание о прошедшей жизни и о том, как все могло бы быть, — так бывает у человека, знающего о приближающейся смерти.

Держа его руки в своих, Иден молчала, ибо не могла произнести ни слова. Она чувствовала кости через слабо пульсирующую плоть, словно держала маленькую трепещущую птичку.

— Как странно… — донесся еле различимый шепот, — но в то же время справедливо… что именно Хьюго… был тем, кто освободил меня… — Голос его увял, дыхание участилось и сделалось прерывистым.

Встревоженная, Иден склонилась над ним:

— Отдохни, любимый. Не разговаривай.

Сквозь слезы она еле различала его лицо. Он расплывался перед ней, как отражение в озерце во время дождя. Она обернулась к стоявшему как столб позади нее монаху, губы которого беззвучно шевелились в молитве:

— Даже и теперь… не можем ли мы что-либо сделать для него?

— Дочь моя… мы можем лишь молиться.

Она кивнула. Она уже поняла.

— Я хотела бы, если позволите, остаться с ним наедине. Я буду с ним до тех пор, пока…

Рыцарь наклонил голову.

— Вы не о многом просите. Если будет нужда, позовите меня. Я вас услышу. И еще одно… — он немного замялся, — попытайтесь, если сможете, выяснить, кто дал ему то, чего он жаждал.

Она еще раз кивнула, и он оставил ее одну в висящей тишине. Она видела, что Стефан закрыл глаза. Теперь он лежал тихо, члены его расслабились, руки вытянулись поверх покрывал. Кроме чрезмерной худобы, ничто в настоящий момент не указывало на его бедственное состояние. Щеки и губы его побелели, дыхание выровнялось, конечности больше не подергивались. Он выглядел таким спокойным, что у Иден чуть было снова не родилась обманчивая надежда.

Потом он открыл глаза, и она увидела, что их лихорадочный блеск постепенно угасает под влиянием остатка его воли. Он все еще удерживал ее руку, слегка сжимая, когда говорил, и голос его был едва слышен в неподвижной тишине комнаты.

— Прости мне, если можешь, что я так стремлюсь к смерти перед лицом твоей красоты. Мы не выбираем свои пути. Бог свидетель, я никогда не стремился причинить тебе боль, ты должна поверить…

— Да, да! Не изнуряй себя так…

— Я думал, ты сочтешь меня погибшим. Я был уверен в этом. Ведь многие пропали, отправившись отстаивать Крест. — Он улыбнулся, скорее усилием воли, чем мышц, на лице вновь промелькнула тень. — Я узнал, что тебе вскоре предстоит новое замужество… возможно, с Хьюго. — Ее отрывистый вздох остался незамеченным. — Мне известно, что он уже хотел однажды получить тебя… просил твоего отца. Подумай о нем, Иден. Он оказался мне хорошим другом… лучше, чем ты можешь себе представить. Он будет заботиться о тебе, о Хоукхесте… как позаботился обо мне…

Сожаление и горькая ирония вонзились в нее, как стрела арбалета.

— Другой… сэр Тристан. Ты должна и ему передать мою благодарность. Он сделал то, что считал правильным, по своему разумению. — Лукавство вновь промелькнуло на его лице и исчезло. — И воистину, именно он помог мне покинуть наконец этот мир… Я очень ему обязан. Ты… должна заплатить мой долг.

Он тяжело вздохнул и закрыл глаза, когда раздался ее крик, полный неверия и муки.

— Нет! Ты не можешь всерьез говорить это! Только не Тристан! — Она трясла его руку, не замечая, что делает. — Стефан, ради любви Господней, скажи, что это не так!

Белые веки закрылись, губы еще раз раздвинулись в улыбке. Усилие было огромным.

— Это не… Иден…

Он не мог найти сил закончить. Какое-то время он лежал молча, затем вдруг уставился на нее расширенными от возбуждения глазами. Все тело его сотрясали конвульсии.

— Аюб! — громко выкрикнул он один раз, простирая руки, словно в приветствии, потом рухнул на подушки.

Хотя он по-прежнему улыбался, она увидела, что он мертв.

Вернувшийся брат Мартин нашел Иден коленопреклоненной рядом с кушеткой, голова ее лежала на холодной груди мужа. Когда он осторожно дотронулся до нее, она подняла глаза, сухие и полные горя. Для нее настало время самого тяжелого испытания. Потому он не стал тревожить ее вопросом, который собирался задать. Для этого оставалось еще много времени впереди.

Что до Иден, она не говорила с ним ни о ком, кроме Стефана.

Тело решили похоронить в склепе монастыря, где покоились останки рыцарей Ордена. Стефан не исповедовался перед смертью, но разве великий аббат Бернар Клервосский, чей выдающийся ум вдохновил второй Крестовый поход, не обещал, что душа умирающего крестоносца отправляется прямо на Небеса, отрешаясь от всякого греха?

Брат Мартин не сомневался, что это обещание исполнится и для Стефана, который откликнулся на призыв к Крестовому походу и после многих необычайных испытании нашел здесь свою смерть. Иден, машинально повторявшей за ним слова молитвы, оставалось лишь рассчитывать на бесконечность милосердия Божьего… и надеяться, для блага Стефана, что христианский рай и зеленый рай двух садов одинаково непостижимы для человека и представляют одно целое. Сознавая ересь подобной надежды, она молилась еще более истово, и не только для воскресения едва отлетевшей из измученного тела души Стефана, но и для спасения своей собственной. Она лишь понимала, в самой глубине той усталости, что окутывала ее своим тяжелым, не дающим вздохнуть покрывалом, что все уже кончилось. Пора домой.

Никакие увещевания Беренгарии не могли удержать Иден. Она стремилась домой, как потерявшийся ребенок. В этом ужасном безумном мире для нее оставалась лишь одна реальность — возвращение в Хоукхест. Несмотря на огромное расстояние, отделявшее ее от дома, она готова была отправиться немедленно.

— Не подождешь ли ты хотя бы, пока сэр Тристан вернется в Яффу? Я сердцем чувствую, что он сможет успокоить твой рассудок, потрясенный ужасной смертью Стефана, — уговаривала ее Беренгария.

Иден оторвалась от сундука, который она наполняла тем, что осталось от ее имущества и богатства, и посмотрела на королеву.

— Мой рассудок спокоен. Он убийца, вот и все. Никогда больше не желаю его видеть.

— Я не могу поверить в это. — Мягкий голос сделался серьезным и строгим. — И ты тоже, дорогая. У тебя нет других свидетельств, кроме бреда несчастного, полубезумного, умирающего создания. Мне не верится, что ты готова вынести приговор Тристану, основываясь на столь шатком обвинении. Он так долго был непоколебим в своей службе; как мог он изменить себе напоследок? Может быть, ты передумаешь и останешься до его возвращения?

— Стефан не бредил. Перед смертью сознание его полностью прояснилось, — холодно сказала Иден. — Сомнений быть не может. Его убил Тристан. Мне нет нужды передумывать, если только не начать думать над тем, почему он так поступил.

Она продолжала тщательно складывать свои платья.

Беренгария судорожно вздохнула.

— Я могла бы… запретить тебе уезжать.

Иден поднялась и пристально взглянула на свою подругу.

— Надеюсь, миледи, вы не поступите так, ибо тогда мне придется ослушаться, а это принесет мне большие страдания. Мне же их и так достаточно, — жестко возразила она.

Беренгария бросилась к ней, раскрыв объятия. За несколько дней, прошедших с тех пор, как Иден проводила гроб Стефана в мрачный склеп под монастырем, она сильно похудела и побледнела, движения ее стали вялыми, а речь быстрой и нервной. Сердце Беренгарии обливалось кровью за нее, более она не могла причинить Иден страдания упоминаниями о Тристане.

— Тогда отправляйся, если тебе это так необходимо, — сказала она, крепко обнимая Иден. — Будем надеяться, что Господь позволит нам вскоре встретиться в Англии. Несомненно, после попытки Ричарда взять Иерусалим, станет она удачной или нет, все здесь будет окончено, и мы отправимся наконец домой, в наше королевство. Отправляйся же Иден, отправляйся к Элеоноре. Она сумеет найти для тебя слова утешения, которых нет у Беренгарии.

Иден тепло обняла ее в ответ.

— Вы заставили меня устыдиться, — проговорила она. — То, что вы, моя лучшая подруга и повелительница, не можете утешить меня, означает, что я сама не хочу этого. Или не заслужила утешения. И все же, — добавила она с отчаянной мольбой в глазах, — если и есть на свете место, где я смогу обрести покой и утешение, то, я знаю наверное, это Хоукхест. И я буду спать спокойнее, зная, что вы добровольно отпускаете меня туда.

— Да будет так, — ласково заключила Беренгария. Затем тон ее сделался более озабоченным: — Ты намереваешься отплыть на корабле пилигримов?

— Да. Мы выходим в море завтра.

— Так скоро! — Горло королевы сжалось. — Быть может, это и к лучшему. Долгие проводы мучительны. Нужно послать к Джоанне. Как и я, она несомненно пожелает написать Элеоноре… если ты будешь настолько добра, чтобы послужить нам курьером.

— Я с готовностью сделаю это. Я стремлюсь увидеть королеву-мать почти так же, как свой Хоукхест.

Преклоняясь перед этой храброй и не имеющей себе равных леди, она собиралась вновь во всем покаяться. Если через лабиринт вины и греха существовал путь к какому-то мирному исходу, в котором предстояло влачить ей остаток своих бесконечных дней, то Элеонора найдет его. В этой вере заключалась последняя надежда Иден.

— Я должна немедленно послать известие Ричарду в Аскалон, — деловито сказала Беренгария. — У его гонца будет немного времени, чтобы застать галеру. Есть еще Алис… Матильда… и, может быть, некоторые рыцари Ричарда пожелают отправить письма. Если бы к тому же вернулся твой Жиль! Я сразу же отошлю его домой, как только он появится… Тебя не будет тяготить такое количество поручений? Элеонора проследит, чтобы все было доставлено по назначению.

Она повеселела, охотно планируя счастье других, но за легко слетающими словами неслышно неслась отчаянная мольба о том, чтобы и Тристан де Жарнак, исчезнувший так внезапно, объявился до отплытия корабля.

Мольба ее осталась без ответа.

Однако она постаралась никак не выказать своего уныния, но направила все усилия на то, чтобы сделать отплытие Иден приятным, насколько это было возможно. Действительно, маленькая кавалькада, спустившаяся оранжевым солнечным утром к искрящейся голубизной гавани, была не менее веселой и празднично украшенной, чем та, что провожала из Мессины саму Элеонору. Многие из стоявших теперь в толпе на берегу гавани, среди суетящихся полуобнаженных матросов и пилигримов в соломенных шляпах, стали за это время друзьями Иден. Только отсутствие короля делало этот случай менее торжественным… и отсутствие еще одного человека, о котором никто не упоминал, менее счастливым.

Ксанф, державшая за руку возбужденную и болтавшую без умолку Мину, была первой, кто позволил себе слезы, ибо ее горячая натура бунтовала против чопорных манер высокопоставленных дам.

— Вспоминайте иногда обо мне, хозяйка, — воскликнула она, и черные глаза вспыхнули горячей привязанностью, когда она поцеловала Иден руку. — Я никогда не забуду, что именно вы дали мне чудесную новую жизнь!

Что ж, среди тех, с кем довелось ей повстречаться в своей нелегкой жизни, был человек, которому она принесла счастье. Иден смиренно поблагодарила Бога, целуя оливковую щеку. Обнимая Матильду, она тоже не испытала раскаяния. В ее морском сундучке лежало письмо, скрепленное личной печатью Ричарда, в котором сэр Джон де Валфран просил руки Матильды у ее отца.

— Будь счастлива, ma chere… ты заслужила это. Ты всегда старалась делать счастливыми других.

Матильда разрыдалась при этих словах, к большому удовлетворению Ксанф, и молча вручила Иден прочную деревянную шкатулку.

— Они пригодятся тебе во время путешествия, — пояснила она сквозь слезы. — Это миндальные драже. Если их пососать, проходит тошнота. Их должно хватить до конца путешествия.

Если все пойдет хорошо, возвращение должно было занять шесть недель. Общий смех, который встретил этот подарок, принес Иден облегчение и помог ей перейти к следующему, более трудному моменту расставания.

Алис была холодна и величава, ее высокомерный взгляд был безмятежен.

— Итак, Иден… Мы не были друзьями, я думаю? — Иден отдала должное ее смелости. — Но однажды, надеюсь, мы встретимся снова и, быть может, найдем пути к сердцу друг друга. Я искренне желаю вам счастливого возвращения. Да снизойдет на вас мир, к которому вы стремитесь. Ступайте с Богом.

Объятие было сильным и теплым и не оставляло сомнения в искренности ее слов. В первый раз Иден сама чуть не расплакалась.

Но она удержала слезы, когда место Алис перед ней заняла Джоанна Плантагенет. Одетая по последней моде, граничащей с непристойностью, так что ее загорелая грудь была почти полностью обнажена, она отлично осознавала эффект, который производила на каждого похотливого мужчину в толпе, окружавшей небольшую, раскрашенную в пурпурный и синий цвета галеру. Джоанна преувеличенно сильно вздохнула, так что грудь ее высоко поднялась, и, распространив в теплом воздухе аромат роз, смешанных с мускусом, наклонилась к Иден, чтобы прикоснуться к ее щекам улыбающимися губами.

— Вы не можете представить, как я завидую вам! Я не спала полночи, раздумывая, не отплыть ли и мне тайком на этом корабле. Но тогда Ричард и вовсе бросит меня на произвол судьбы и я, без сомнения, расстанусь с надеждой на будущее, равно как и со своей короной. Увы, это еще хуже, чем остаться! Обязательно напишите мне, дорогая Иден, если вам попадется какой-нибудь подходящий, не чрезмерно добропорядочный барон… выдающейся храбрости и удачи… и, ради Господа, способный понять шутку!

— Джоанна… у тебя стыда нет! — со смехом обратилась к своей золовке Беренгария, но та лишь отбросила назад свои локоны движением норовистой, породистой кобылицы. Иден была рада царящему веселью, ибо последний момент прощания был самым тяжелым из всех.

Но, как и можно было ожидать, Беренгария сама облегчила это расставание. Серые глаза королевы были совершенно сухи, когда она взяла Иден за руку и направилась вместе с ней через пристань к узкой доске, которая вела на борт переполненного суденышка. Там они повернулись друг к другу, по-прежнему держась за руки. Существовавшая между ними взаимная привязанность делала их общение легким и не оставляла места для слез.

— Смотри, как охотно я отпускаю тебя, — без малейшей дрожи произнес тихий голосок. — И все же мы не разлучаемся, ибо ты навсегда останешься в моем сердце и моих молитвах, как и я, несомненно, навсегда останусь в твоих.

— Навсегда.

— И еще молись за Ричарда, Иден. — Она вздохнула. — Он нуждается в наших молитвах. Знаю, он не был добр к тебе… — Король отказался выслушать жалобу жены против сэра Хьюго де Малфорса, сейчас его ближайшего товарища в Аскалоне. — Но будем надеяться, когда-нибудь он станет таким, как раньше… ибо за последние долгие месяцы он чрезвычайно изменился. Ему необходимо завершить задуманное, без этого в душе его правят дьяволы Плантагенетов.

— Ричард будет упомянут в моих молитвах. «Но лишь ради его королевы», — добавила она про себя.

— Тогда до свидания, Иден… до встречи в Англии.

Объятие их было крепким, но быстрым, ибо обе теперь боялись не сдержать подступавшие слезы.

— Будь счастлива в Хоукхесте. Если смогу, я постараюсь помочь тебе в этом, — пообещала Беренгария на прощание.

— Счастье мое в том, что королева Англии — моя подруга, — гордо ответила Иден.

Обе улыбнулись, и Беренгария повернула обратно.

Иден смотрела, как маленькая фигурка спускается по сходням. Затем доску убрали, и сразу же раздались крики матросов, сопровождавшие отплытие галеры. Это тоже было частью плана Беренгарии.

Стоя у деревянных поручней, Иден высоко подняла руку в ответ на прощальные приветствия с пристани, где вырос маленький живой лес из машущих ей вслед рук. Чувство нереальности охватывало ее по мере удаления от расцвеченного яркой толпой берега. Она видела, как Беренгарии подали лошадь и королева забралась в седло. Повернув коня в сторону уплывавшего судна, она приложила пальцы к губам, посылая поцелуй через сверкающую водную гладь. Затем повернулась и двинулась прочь, маленькая свита тянулась за ней, точно развевающийся разноцветный шлейф. Когда Иден потеряла их из виду, ей внезапно показалось, что жизнь ее никогда не была связана с этими берегами из синевы и золота. Страх охватил ее; она, казалось, забыла себя и свою цель. Но потом одна из совершающих паломничество женщин, немолодая и богато одетая, прикоснулась к ее руке и заговорила дружеским тоном. Страх прошел. Она снова была Иден из Хоукхеста и возвращалась домой.

Любезно повернувшись к своей спутнице, она живо поддержала начатый разговор.

Когда сине-красная галера отплыла из Яффы, два человека с мечами в руках стояли друг перед другом на горячих песках Аскалона. То были сэр Хьюго де Малфорс и Тристан де Жарнак.

Де Жарнак почти неделю терпеливо ожидал в лагере Ричарда, пока сэр Хьюго сопровождал короля в разведывательной вылазке под Бейт-Нуба. Прошел слух, что Саладин намеревается двинуться на Иерусалим и собирает войска в этом районе. Вчера король возвратился, и этим утром сэр Хьюго был уже достаточно отдохнувшим, чтобы принять вызов Тристана. Однако, если бы Ричард узнал об этом, он запретил бы поединок. Чтобы избежать этого, пришлось принять необходимые меры предосторожности.

Они встретились в пустыне, примерно в двух милях от города. При встрече они обменялись всего несколькими словами. Разговоры были оставлены четырем сопровождавшим их оруженосцам. Каждый из них хорошо понимал, что в живых останется только один. И у каждого были свои причины полагать, что это будет именно он.

Их схватка началась al'outrance[19]. Мечи были длиной в ярд, дамасской стали, причем у сэра Хьюго шире и тяжелее, чем у Тристана. Вдоль его лезвия было выгравировано имя барона, а золотая рукоятка оканчивалась изображением кабаньих голов Стакеси. На узком клинке Тристана было начертано лишь имя Христа, а отделанная серебром рукоять представляла собой простой эбеновый крест. Ни у кого из них не было щита, но оба были в шлемах и с кинжалами на поясе. Их разделяло примерно двадцать футов, когда оруженосец сэра Хьюго дал сигнал начинать.

Без суеты они двинулись навстречу друг другу, лица обоих были спокойны. Не дойдя шести-семи футов, они принялись кружить, зорко, точно ястребы, ловя малейшее движение противника. Каждый держал свой меч перед собой на уровне живота.

Внезапно Тристан прыгнул вперед, разорвав дистанцию, и нанес удар справа. Несмотря на свой вес, Хьюго быстро отставил назад правую ногу и повернулся на левой, отразив клинок резким взмахом сверху вниз. Попав по кончику меча, он чуть не вышиб его из рук Тристана. Тот, однако, сумел сохранить равновесие и, прежде чем барон вновь успел закрыться мечом, сделал выпад под его левую руку. Острие меча пробило плетеную кольчугу, брызнула кровь. Хьюго зашатался и отступил, однако удержался на ногах. Но едва Тристан бросился вперед, желая закрепить свой успех, Хьюго издал жуткий звериный рев, и его оружие прочертило дугу от неба до самой земли, сбивая противника с ног. Когда Тристан попытался подняться, на грудь ему, словно могильный камень, встала тяжелая нога барона. Он увидел, что Хьюго ухмыляется.

— Покойся в мире, монах, — произнес де Малфорс, занося свой меч и затем вонзая его в поверженного врага.

Мир завертелся, погружаясь во тьму, и в центре этого стремительного водоворота была сплошная боль.

Хьюго удовлетворенно взглянул вниз и тщательно вытер лезвие. Убрав клинок в ножны, он опустился на одно колено рядом со своим побежденным врагом.

— Не сомневайтесь, шевалье, я буду хорошо заботиться о ней, — медленно и отчетливо проговорил он. Пусть эти слова будут последними, которые тот услышит в своей жизни.

Тристан едва расслышал их, так сосредоточены были все его силы на последнем стремлении к движению, к попытке напрячь мускулы руки, чтобы дотянуться до кинжала на поясе. Нельзя было умирать теперь же, ему нужно было добраться до кинжала во что бы то ни стало.

Он почувствовал на лице теплое нездоровое дыхание Хьюго. Сейчас пришло время. Он открыл глаза. Сэр Хьюго торжествующе осклабился. Тристан встретил его взгляд, глазами изображая ненависть, унижение и поражение, в то время как рука его медленно, но неуклонно продвигалась к цели.

— Хорошо заботиться… и хорошо любить, не так, как любят монахи, — прорычал Хьюго, по-прежнему скалясь как пес.

И тогда Тристан последним, нечеловеческим усилием метнулся к нему, целясь кинжалом в широкое мускулистое горло…

Ему показалось, что плоть раздалась, впуская лезвие… и потом все исчезло… он ощутил, что падает куда-то… и продолжал… падать.

Хьюго смотрел не неподвижное тело, прижав руку к клокочущему горлу. В глазах его светилось торжество.

Позже Ричард Плантагенет с грустью оглядел принесенный ему труп.

Он вздохнул, и на лице его отразилась глубокая усталость.

— Он был храбрым рыцарем и хорошим товарищем… каковы бы ни были его прегрешения, — сказал он и заплакал. — Мне некем его заменить.

Глава 18

ХОУКХЕСТ

Леди Хоукхест сидела перед своим пустым очагом. Огонь не горел, ибо стояла середина июня. Капеллан и. бейлиф только что вышли из-за стола после совместного ужина. Разговор за трапезой шел, как обычно, о Святой Земле. Они говорили о закованных в доспехи рыцарях и дамах, закутанных в покрывала, о доблести христиан и о жестокости сарацин… и если Иден иногда замечала, что последние во многом не уступают первым, ни один рослый сакс не перечил ей в этом.

Они уже больше не говорили о Стефане. Эти двое, как и прежде, сделались ее компаньонами по вечерним застольям. Они пили вино и предавались воспоминаниям, играли в триктрак и в шашки, если у нее было подходящее настроение, спорили с одинаковым задором о религии, философии и забое свиней, прогуливались вместе по зеленым холмам за стенами поместья.

Окружавшая зелень подобно целительному бальзаму ложилась на ее усталые глаза. Казалось, она не замечала раньше, что вся Англия купается в зелени, яркой и пышной. Зелеными были полосы смешанного леса и заливные луга. Ярко-зеленый, изумрудный, малахитовый, берилловый, оливковый, морской волны и зеленого яблока — все эти оттенки были в каждой травинке и в каждом цветке. Дни напролет она думала, что должна плакать зелеными слезами, гуляя по родным землям своего владения.

Радость, которую она уже не надеялась изведать вновь, поднялась в ее душе. Сперва она связывала это со знакомым и желанным окружением, с тем, что в ее отцовском доме все осталось по-прежнему: Хэвайса как Цербер охраняла его как от друзей, так и от врагов, управляя домовладением и людьми Элеоноры с суровостью самой королевы.

Как раз Хэвайса и открыла ей причину странного удовлетворения, которое Иден ощущала вместо ожидаемого одиночества, разочарования и горечи утраты.

Возвращение домой прошло довольно гладко. Их небольшое судно оказалось крепким, а капитан опытным. Штормов было немного. Пилигримы славно проводили время, рассказывая друг другу истории об Иерусалиме и реке Иордан, откуда они везли веточки пальмы, прикрепленные к их широкополым шляпам. В Гибралтаре к ним присоединились паломники, посещавшие раку святого Иакова, которые несли на своих плащах раковины гребешка. Некоторые были обвешаны диковинными листьями и медальонами, продажей которых они намеревались компенсировать израсходованные на путешествие средства. Большинство, однако, были люди состоятельные и путешествовали лишь для спасения своей души, как та благородная дама, ставшая спутницей Иден. Проводить время в компании было приятнее: они много музицировали и пели, между тем как их маленький красивый кораблик быстро летел вперед и прибыл в гавань раньше положенного срока.

Четыре часа спустя после того, как она ступила на твердую землю, Иден слезла с седла Балана перед воротами Хоукхеста.

И какой прием ее там ожидал! Никогда еще величественная усадьба не оглашалась столь громкими взрывами смеха и плача, чередуемых с беспрестанными вопросами. Хэвайсу никак не могли уговорить отнять от лица передник, ибо она боялась, что Иден тогда может исчезнуть. Отец Себастьян не переставал славить Господа во всю мощь своего зычного голоса, а тем временем Ролло и другие слуги отмечали радостное событие единственным доступным им способом. Выпив все, что могли вместить их желудки, они слонялись по дому, вознося необузданные хвалы. Женщины, некоторые уже успевшие обзавестись детьми за время отсутствия Иден, позаботившись о том, чтобы их чада нашли надежный приют в плетеных колыбельках, с радостью присоединились к мужчинам. Сама Иден подобно королеве восседала во главе громадного дубового стола, посадив по правую руку бейлифа Уота, который весь светился от заслуженной гордости за то, как вел хозяйство на ее акрах. Слева от нее отец Себастьян громко молился то о душе Стефана, то о будущем урожае. Несколько солдат Элеоноры, не пожелавших покинуть столь гостеприимный кров, оказались превосходными певцами, к тому же имевшими кое-какие музыкальные инструменты, к коим Иден добавила свою лютню и уд, привезенный из Яффы. Громкие задорные звуки музыки пробивались через дерево и камень великолепного зала сэра Годфри, так что шум пира был теперь слышен в деревне, отстоящей на целую милю.

На следующее утро, попытавшись поднять голову с подушки, Иден неожиданно почувствовала тошноту. Хэвайса успокоила ее, заметив, что все проявили вчера некоторую неумеренность, после чего принесла ей отвар из полыни. Но когда, вставая с постели, хозяйка вновь почувствовала приступ дурноты, добрая женщина положила ей руку на поясницу, подняла одну бровь нахмурилась и сморщила нос.

— Когда у тебя были последние месячные? — без обиняков спросила она.

Встревоженная, Иден попыталась сообразить.

— Я не могу вспомнить, — сказала она. — Я даже примерно не знаю, когда они должны были начаться, Хэвайса. Столько всего случилось…

— Да уж. Потом лицо ее разгладилось, будто сняли пенку с теплого молока. — Но у тебя произошло самое счастливое событие, моя цыпочка. Бедный сэр Стефан навсегда ушел от нас, упокой Господь его душу… но оставил в тебе свое семя. Да благословенна будет святая матерь Божия!

И Хэвайса вновь закрыла лицо передником, предоставляя Иден хорошенько осознать услышанное.

Значит, она носила в себе ребенка! Подобное ей и в голову не приходило, и теперь она едва могла этому поверить. Но ребенок не мог быть от Стефана… это исключено. Мысли метались в ее голове, точно птички в клетке. Ребенок! Самое сокровенное желание ее сердца. Но чей?.. И тут пелена спала с ее сознания. Сомнений не оставалось. Она зачала на той зеленой полянке близ Дамаска…

Но лишь она одна знала, что беременна не от Стефана. Она выносит ребенка Тристана и сделает его наследником Хоукхеста. И никто, кроме ее исповедника, никогда не узнает правды. Приняв решение, она сразу же закрыла доступ другим, непрошеным мыслям, что неслись вслед, дабы мучить ее. Вспоминала о глазах Тристана, его теле, огненных поцелуях на ее губах, его коже под ее пальцами…

Она захлопнула эту дверь и сразу же заперла. Ребенок будет ее. Отца же пусть назовут другие.

Она пошевелилась на своем стуле, чуть отяжелевшая от выпитого вина, хотя ребенок представлял собой уже нечто большее, чем простое осознание его будущего появления.

Она устала сегодня, прискакав домой из Винчестера. Посетив там Элеонору, она провела с ней несколько счастливых, беззаботных дней. Каждую ночь они просиживали до рассвета, ибо королева больше не нуждалась в длительном сне и была рада выслушивать истории Иден до тех пор, пока ее гостья чуть не падала от изнеможения.

— Итак, мой золотой мальчик совсем потускнел в твоих глазах, — проворчала она, сидя очень прямо в своем резном кресле и сохраняя ясность взора, в то время как веки Иден совсем отяжелели.

— Из твоих слов выходит, что Беренгария не способна дать ему поддержку, в которой он нуждается. Каюсь, я не предвидела этого. Когда я их женила, то думала больше о его личных удовольствиях, чем о влиянии на его поступки как государственного мужа. Я полагала, что разница их характеров станет источником общей гармонии. Но вышло… что его личные удовольствия иные… чем мне хотелось бы. Не важно. Я не слишком удивлена. В каждом из моих сыновей слишком много женского начала… но, во имя дьявола, почему оба столь отъявленные тупицы, когда их женское начало идет от меня, вот этого я не могу постигнуть. — Теперь она не скрывала раздражения. — Пусть Господь отдаст Иерусалим Ричарду так скоро, как пожелает… тогда Ричард, быть может, вернется домой и займется Джоном. Сама я потеряла власть над ним. Он становится все более опасным, прядет паутины и свивает гнезда. Превознося весь мир, он стремится разрушить половину. И никто не знает которую. Кровь Агнца, подчас я думаю, что Джеффри был единственным посланным мне Богом ребенком, чьей смерти я не желала при рождении… но Бог же его и прибрал, прежде чем тот успел навредить миру, в который пришел.

Помимо остального они поговорили обо всем, что случилось с Иден со времени их последней встречи. Элеонора слушала серьезно и внимательно, часто задавая вопросы, но ни разу не высказав своего суждения. За беседой они встретили рассвет.

— Итак, колесо моей жизни сделало полный оборот, и я опять очутилась там, откуда все началось, — задумчиво проговорила Иден, в голосе ее слышалась покорность судьбе. — На этом пути я обрела дитя, и в этом счастье мое… хотя следовало бы чувствовать стыд. Я потеряла Стефана… еще до того, как он умер. Все, что я смогла узнать о любви, было лишь цепочкой находок и потерь…

Голос ее стих, она предпочла бы не распространяться об этом.

Элеонора обратила на нее взгляд, в котором раздражение смешивалось с нежностью:

— И много ли ты поняла после всего, дитя мое? Сдается мне, по отношению к тем двоим, что владели все эти долгие месяцы твоими помыслами и деяниями, — не так уж и много. Стефана, хоть и была за ним замужем, ты не знала совсем. Он лишь незнакомец, умерший в Яффе. А Тристан… хоть ты и говоришь, что познала с ним любовь… глубоко ли ты заглянула в его сердце? Ты слишком строго судила его.

Иден была уязвлена:

— Как же иначе судить убийцу? И как могла я читать в столь лживом сердце? Все кончено, ваша светлость, кончено. Прошу… не будем говорить о нем больше.

Задумавшись над содержанием письма своей невестки, Элеонора молча кивнула и поднялась с кресла, разминая затекшие мускулы спины. Затем окинула сочувственным взором свою почти заснувшую гостью.

— По поводу Стефана, — заметила она с особым тактом, — уже слишком поздно сожалеть.

И вышла из комнаты, оставив Иден размышлять над ее словами.

Иден с горечью подумала о том, что, каковы бы ни были предположения королевы, она слишком хорошо знала Тристана и не собиралась даже ради своей возлюбленной Элеоноры вновь открывать перевернутые страницы своей жизни. Королева отослала ее домой со множеством подарков, которых вполне хватило бы для того, чтобы поставить на ноги ее сына… ибо у нее будет сын.

— Но не балуй его, не держи все время рядом с собой, — с горечью предупредила мать Ричарда и Джона. — Поскорей возвращайся, — воскликнула она, когда Иден уже садилась на лошадь. — Ты приносишь мне дыхание весны… свежий острый привкус. Приезжай почаще. Я живу твоей молодостью.

— Молодостью! — поразилась Иден. — Я думала, что оставила ее за морем.

— Не тешь себя надеждой, — сухо произнесла Элеонора. — Ты оставила там лишь свою невинность. Без нее ты сможешь яснее видеть мир… и себя в нем.

Больше часа грезила она о времени, проведенном с Элеонорой, вспоминая каждый неожиданный поворот этого резкого практичного ума. Она нуждалась в Элеоноре. От нее она училась презирать слабость, что так часто бывала причиной ее жалости к себе, несмотря на зеленое лето и ожидаемого ребенка… а может быть, именно из-за них.

Снаружи птицы все еще щебетали в кронах деревьев, закрывавших восточную сторону дома, их вечерний гимн добавлялся к голосу отца Себастьяна, обучавшего пению слуг и деревенских детей у портала часовни. Иден откинулась назад, позволяя миру Хоукхеста снизойти в ее душу. Так же, как нуждалась она в дерзости Элеоноры, дабы укрепить свой дух против собственной слабости, ей нужна была эта блаженная тишина, придававшая силу другого рода, которая могла вынести все и не сломаться, чтобы, когда придет время, проложить дорогу будущему сыну и остаться ему в наследство.

Внезапно посреди покоя, в который она погрузилась под звуки музыки, до ушей ее долетел иной звук, ритм которого выбивался из мирного щебетания птиц и детского пения. Это был стук подков, клацанье железа о камень. В Хоукхест прибыл посетитель.

Иден выпрямилась, руки вцепились в подлокотники стула. Было уже довольно поздно. Никто не мог приехать в такой час, если только не с каким-то печальным известием… или со злым умыслом. Она прислушалась. Всего один всадник в тяжелых доспехах. Посланник? От кого? Она вновь откинулась на стуле, ожидая стука в дверь. Один человек не мог причинить вреда. Не так было той ужасной ночью… что была так давно, но повторения которой Иден не переставала бояться со времени своего возвращения.

Раздались удары дверного молотка. Где же Ролло? Его обязанностью было узнать, кто стучит, и потом прийти к ней за позволением впустить гостя… Вновь повторились гулкие удары.

Сердце забилось чаще. Что если Ролло отсутствовал? Говорили, что он ухаживает за какой-то деревенской девушкой… а большинство слуг все еще работали в поле, пользуясь последними лучами заходящего летнего солнца. Паника поднималась в ней, необъяснимая, полная черного ужаса. Это было глупо, она постаралась взять себя в руки. Потом она услышала, как огромные двери открываются, уловила приглушенные голоса, и кровь застучала у нее в ушах, будто стремительный ливень.

Вопреки всякому здравому смыслу, она знала, что человек, который появится на пороге, будет сэром Хьюго де Малфорсом, пришедшим требовать ее тело и земли по праву, подаренному ему королем. Она молилась, чтобы он не пережил Крестовый поход, хотя желать смерти страшный грех. Но ей можно было и не умножать свои грехи. Этот человек выжил бы при землетрясении, в пожаре, наводнении, урагане и любом другом известном бедствии. Он был неистребим, как само зло. И теперь он вернулся, намереваясь завершить ее собственное разрушение. Колесо вновь совершило оборот, и глубиной своего естества она понимала, что так оно и будет.

В страхе поднялась она, не отрывая глаз от занавешенной двери. Затем глубокий, ужасный гнев родился в ее душе, так что дрожь прекратилась и кровь замедлила свое течение. Она сделалась холодной, как мрамор. На столе, как обычно, лежал нож, которым она резала мясо. Она взяла его и спрятала в рукаве. На сей раз она не проиграет. Бог задолжал ей эту жизнь.

Не двигаясь, она ждала. Твердые шаги послышались за дверью. Занавес отодвинулся.

Нож звякнул о каменный пол, выскользнув из бессильных пальцев, когда Тристан де Жарнак тяжело шагнул в комнату. Они замерли, безмолвно глядя друг на друга через длинный обеденный стол.

Тристан сделал легкий приветственный жест:

— Миледи… мне многое надо вам сказать… если будет ваша воля выслушать.

Она не могла ответить. Его голос, его присутствие здесь совершенно раздавили ее. Дрожь началась опять.

Он прошел дальше в комнату.

— Прошу простить меня, что застал вас врасплох, — сдержанно проговорил он, — но иначе я не был уверен, что вы пожелаете принять меня.

Иден наконец обрела голос.

— Я не желала даже…

— Даже случайно увидеть меня. Я знаю это. Но есть нечто, о чем нам необходимо поговорить.

Она качнула головой. Облако боли окутывало ее.

— Между нами… ничего нет.

Тристан развязал свой темно-красный плащ и скинул его с плеч на стол. Из-под туники он достал небольшой сверток.

— От Беренгарии. Я прибыл еще и как ее посланец.

Он шагнул к ней, протянув руку. По-прежнему дрожа, она взяла письмо.

Тристан видел ее страдания.

— Сядьте, — мягко предложил он.

Она повиновалась, ибо не могла более держаться на ногах.

Он отошел и остановился перед очагом. Молча обменялись они взглядами.

Иден заметила, что он похудел, и волосы его отросли. В своей зеленой тунике он казался моложе и не походил на прежнего, закованного в броню рыцаря. Двигался он немного неестественно, как показалось Иден. В лице она уловила скрытое нетерпение, которое выдавали лишь рубиновые искорки в глазах и напряженная линия рта.

Тристан же видел лишь ее муку и ожидание. Красота Иден пронзала его, точно боль от полученной раны.

— Я знаю, что вы думаете обо мне… из-за смерти Стефана, — начал он, сразу же увидев, как глаза ее расширились. Ей выпало тяжкое испытание. — Это неправда, — спокойно произнес он. — Я не давал опиум, ставший причиной его смерти. Сделал это Хьюго де Малфорс. За это я убил его. И за вас.

Она вскрикнула, как ребенок.

Подойдя к ее стулу, он опустился на колени. Он видел, что она начала прозревать. Голос его звучал негромко и размеренно, давая ей возможность вынести услышанное.

— Барон, неизвестный рыцарям, посетил Стефана вечером накануне его последнего дня. Как вы убедились, Стефан, упокой Господь его душу, был рад этому посещению.

Из последних сил она пыталась сохранить ясную голову. Однако слова выходили торопливыми и бессвязными:

— Но ведь Стефан рассказал мне… он сказал… я была совершенно уверена…

Когда чудовищность ошибки проникла в ее сознание, она снова вскрикнула. Словно темные крылья захлопали вокруг нее, она закрыла лицо руками в попытке спрятаться от них, от Тристана, от его ужасной невиновности, от собственной отвратительной вины.

— Он рассказал мне… — беспомощно повторяла она; боль разрывала ей грудь. — Он сказал, что вы помогли ему покинуть этот мир, поступив по своему разумению. Он, конечно же, думал, что вы из сострадания позволили ему…

— Я знаю все от Беренгарии, — проговорил он учтиво. — Она передала мне все, что было сказано. Взгляните на меня, Иден.

Она была не в силах.

— Поверьте, я не стал бы везти его в такую даль, причинять такие страдания, только чтобы в конце забрать его жизнь. Он подразумевал, что я помог ему уйти из мира, доставив его в Яффу, где он встретил свой конец. Я не стал бы убивать его, Иден, даже ради вас; любовь не может зиждиться на смерти.

Устало глядя перед собой, она пыталась прогнать вновь окружившие ее видения. Теперь она наконец-то поняла все. В тот момент скорбь оказалась ей помехой. Она едва слушала, когда Стефан улыбнулся и сказал, что, по прихоти судьбы, именно Хьюго освободил его… Она думала, что речь шла о времени, когда он впервые встал в ряды защитников Креста. Но почему же, ради Господа, позднее не подумала она об этом еще раз?

Но не подумала. Осталась неизменной в своей низкой убежденности, несмотря на мольбы и даже слезы Беренгарии, презрение Джоанны, открытое неверие всех окружающих. Ее вполне устраивало считать Тристана убийцей Стефана.

Она подняла глаза и взглянула ему в лицо. Сейчас она чувствовала жгучий, мучительный стыд.

— Вы по-прежнему верите, что это моя вина, Иден?

Она отчаянно покачала головой.

— Тогда почему… как могли вы подумать такое?

Нотка боли проскользнула в его словах, и сердце ее сжалось еще сильнее, когда она поняла, как ранила его своей жестокой ошибкой. И взглянув в гордое, опечаленное, но все равно великодушное лицо, она вдруг поняла причину своего неверия и решила, что должна сказать ему об этом.

Это было нелегко.

— Я сочла возможным так думать, ибо была ранена вами, — нетвердо начала она. — Я любила вас, но любовь моя была жестоко уязвлена. Это случилось… когда вы собрались принять обеты Ордена святого Иоанна. Было такое чувство, словно вы бросили меня. Я знаю, что у меня не было этого права.

Только сейчас к ней пришло осознание того, что Беренгария и потом Элеонора поняли сразу же. То было прозрение.

— Не было права, — повторила она, — чувствовать себя так. Теперь я вижу, что даже не понимала, что со мной творится. Мне было легче видеть в вас зло… так скорее могла притупиться боль от потери. Элеонора права, я так ничего и не поняла тогда.

Тристан с трудом поднялся и осторожно прошелся по комнате.

— Вам больно! — Чувство вины вновь охватило ее.

— Меч Хьюго пронзил мне бок. Я думал, что умру, но Господь решил иначе. Благодарю его за то, что он дал мне сильное тело и крепкую броню.

Беспечность его была очень болезненна для Иден.

— А я даже ничего не знала.

— Сейчас рана почти зажила. Вам остается лишь извинить мне некоторую стесненность в движениях.

Он улыбнулся, чтобы как-то смягчить ее боль.

— Неужели Хьюго и вправду мертв? — спросила она, ошеломленная свалившимся на нее известием. — Я с трудом верю в это. Мне все еще кажется, что он должен вломиться в этот зал. — Она смущенно рассмеялась. — Я подумала… когда вы въезжали в ворота… что это Хьюго. Разве не странно? Он обещал, что придет за мной, а Ричард сказал, что я должна буду с ним обвенчаться…

— Даже Ричард не сможет поднять его теперь из могилы, — мрачно промолвил Тристан.

— Как обстоят у вас дела с королем?

Перестав расхаживать, он уселся на край стола.

— Неважно, — сознался он. — Король не выносит моего общества с тех пор, как я стал встречаться с Конрадом. И тем паче после смерти де Малфорса… что ж, Ричард был огорчен потерей своего собутыльника. Он называет меня предателем, хотя и не стремится расправиться со мной. Не думаю, однако, что он решится на это. В английском лагере многие стали думать так же, как я. — Он покосился на нее, отметив, что она слушает гораздо спокойнее, чем раньше. — Быстрое заключение мира может быть единственно достойным завершением Крестового похода, — продолжал он. — Ричард опять не сумел взять Иерусалим. Теперь город отойдет к Саладину. — Он вздохнул с глубоким сожалением. — Этот поход оказался неудачным. Потеряно так много жизней, разбито так много судеб и иллюзий. Кто из нас вернулся домой с тем, что стремился обрести?

Он увидел, как она склонила голову, и инстинктивно протянул к ней руку. Она не подняла глаз, и он продолжал:

— Великие предводители — Ричард, Филипп, Конрад — оказались несостоятельными. Ричард, все еще крутящийся вокруг Иерусалима, словно изголодавшийся пес, до сих пор верит, что может вернуть себе былую славу. Быть может, ему это удастся… ибо нет более непредсказуемого человека. — Вновь скупая улыбка осветила сгустившуюся мрачную атмосферу. — Когда наступает конец, счастлив тот, кто получает добычу: новобранец, который ограбит убитого рами, пехотинец, который выполняет приказы и молится, когда не забывает.

— А вы, — быстро спросила она, — вернетесь за море? И закончите Крестовый поход рядом с Ричардом?

Она не осмеливалась спросить себя, почему он здесь.

На этот раз улыбка его была печальной.

— Пока я не нужен ему… хотя когда-нибудь мы, возможно, помиримся. А до тех пор… у меня другие планы.

— Разумеется. — Неожиданно ей захотелось заплакать. — Ваше будущее принадлежит Ордену.

— Я не ношу больше их эмблемы, — спокойно ответил он. — Разве вы не заметили?

— Нет. — Она была поражена. — Я не подумала. Так вы не станете принимать обеты?

— Нет.

— Как же вы поступите?

— Когда я вступал в Орден, — медленно проговорил он, не спуская с нее глаз, — я не желал ничего в этом мире, если не мог уже получить вас…

На мгновение глаза ее блеснули радостью, и он заметил это. Момент наступил. Он шагнул к ней и заключил ее в объятия.

— Я не дам больше обетов, моя дорогая и единственная любовь, если только они не будут посвящены тебе.

Она плакала и задыхалась, руки ее трепетно скользили по его лицу. Они жадно прильнули друг к другу устами, со страстью, которая превозмогала любую боль. Она попыталась было освободиться, чтобы молить его о прощении, но он остановил ее поцелуем, нежность которого была сравнима лишь с предшествовавшей яростной силой.

— Никогда не произноси этого, дорогая. Какое нам нужно прощение? — пробормотал он, прижимая к себе сладостное тело, утраченное и мучительно вожделенное им с той ночи в горах близ Дамаска. Грудь ее была мокра от слез, он осушал их своими поцелуями. Внезапно подняв голову, он ликующе произнес:

— Найдется ли священник в твоем владении, Иден? Если он есть, то пусть придет и соединит нас браком!

— Теперь же?

Ошеломленная, потрясенная, переполненная радостью, она тоже смеялась, волосы разлетелись по плечам, лицо светилось от счастья.

— Почему бы и нет? Или он предпочтет, чтобы я делил с тобой постель, не будучи законным супругом?

При этих его словах она неожиданно затихла. Огромные глаза взглянули ему в лицо с выражением таинственным и лукавым, которое он не надеялся увидеть снова еще много дней.

— Что такое, Иден? Почему ты так на меня смотришь? Разве ты не хочешь меня в мужья?

Она кивнула с серьезным видом, сложив руки на животе:

— Без сомнения, желаю, и чем скорее, тем лучше. Я тотчас пошлю за отцом Себастьяном. Но при всем этом мы живем здесь в Хоукхесте маленькой сельской общиной, и ты должен будешь простить, если даже после нашей женитьбы языки у людей не перестанут чесаться.

Тристан был озадачен:

— Быть может, это продлится какое-то время, ибо они привыкли считать тебя вдовой, но имя мое безупречно, я обладаю знатными титулами и обширными землями в Англии и во Франции. Так что у поместья Хоукхест нет особых причин для злословия.

— Только то, что его наследник появится на свет слишком быстро.

Лицо его выражало не больше, чем щит, лишенный герба.

— Тристан… Я говорю тебе, что скоро у нас будет дитя.

Он так стиснул ее в объятиях, что она чуть не вскрикнула.

— Дамаск? — спросил он немного приглушенным голосом.

Она положила голову ему на плечо, стараясь не причинить боли.

— Дитя той ночи… Любовь моя, и ты не сказала мне!

— Я сама не знала, пока не добралась до дома. Это Хэвайса догадалась первой.

Глаза цвета каштана светились безграничной лаской.

— Ты доставила мне такое счастье.

Затем лицо его потемнело.

— Но если бы я не пришел к тебе, что тогда? Сказала бы ты мне об этом?

Она колебалась всего секунду.

— Нет, — храбро ответила она. — Я сказала бы всем, что это ребенок Стефана.

Наступила тишина, хотя они по-прежнему держали друг друга в объятиях. Затем он встал и поцеловал ей руку.

— Моя неустрашимая леди. Это было бы самым разумным, случись такая необходимость. Благодарение Господу, этого не произошло. И спасибо Ему за Беренгарию, ибо она дала мне силы побороть мою уязвленную гордость и отыскать тебя здесь.

Она проникновенно посмотрела на него.

— Так ты не был готов легко простить меня?

— Поначалу нет. Но со временем я сделал бы это. Я знал, что ты не владела собой, отягощенная скорбью и собственными страданиями. Однако Беренгария не оставила мне времени для раздумий. Она послала за мной с вестью о том, что твой юный Жиль найден и нуждается в хорошем присмотре. Сейчас он в полной безопасности в Винчестере. Вскоре он прибудет сюда.

— Я очень рада. Не знаю, как я перенесла бы известие о его смерти. К тому же я скучала по его плутовской физиономии.

— Он был мне хорошим спутником. Пожалуй, я возьму его в оруженосцы.

— Но Беренгария…

— Ты найдешь все в ее письме. Она говорила мне о природе любви и о том, что происходило на ее глазах между нами. Слова ее глубоко тронули меня. Она сказала, что немногие из нас настолько счастливы, чтобы встретить душу, родственную своей собственной. Она очень сожалела… о себе, о Ричарде, да, наверное, и о большей части мира. Но не о нас. Она видела, чем мы можем стать и что мы есть друг для друга, и не хотела, чтобы это разрушилось. Поэтому она послала меня к тебе.

— Я говорила ей, — нежно промолвила она, — что если я и обрету покой, то это случится в Хоукхесте. И она послала мне этот покой, ибо она гораздо мудрее меня.

— Мы вместе станем мудрее, — проговорил Тристан. Его темноволосая голова склонилась к ее бледному, серьезному лицу, рубиновое пламя сверкало в его глазах.

— Ты верила, что рано или поздно я приду к тебе? — спросил он, томясь желанием.

— Если ты верил в это, — прошептала она, — какая разница? Ты здесь.

Они слились, и не было более страданий. В темном уголке мира разорвался роковой круг, колесо судьбы упало в пыль.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Дети мои (франц.).

2

Матушка! (франц.).

3

Честное слово! (франц.).

4

Рождество (франц.).

5

Ну! (франц.).

6

Знатная дама (франц.).

7

Моя милая невестка (франц.).

8

Честное слово (франц.).

9

Фондако? Вон туда! Всего хорошего, прекрасные синьоры! (итал.).

10

Triche (франц.) — жульничать, плутовать, мошенничать. (Примеч. пер.).

11

Дорогая (франц.).

12

моя милая (франц.).

13

Ну, дитя мое (франц.).

14

Основной массой (франц.).

15

«Мир во имя Господа» (латин.).

16

«О, любовь!» (франц.).

17

Доблестного рыцаря (франц.).

18

моя дорогая (франц.).

19

не на жизнь, а на смерть (франц.).

Content

Аннетт Мотли
Ее крестовый поход

Глава 1 ХОУКХЕСТ

Глава 2 ВИНЧЕСТЕР

Глава 3 КОРАБЛЬ НА СИЦИЛИЮ

Глава 4 НА КОРАБЛЯХ ИЗ СИЦИЛИИ

Глава 5 КИПР: ИСААК

Глава 6 КИПР: ПРИНЦЕССА МИРА

Глава 7 ОТКРЫТОЕ МОРЕ

Глава 8 АКРА

Глава 9 ОСАДА

Глава 10 ПОБЕДА

Глава 11 ГОРОДА И ГОРЫ

Глава 12 ДАМАСК

Глава 13 ДАМАСК: АЛЬ-АКХИС

Глава 14 КОРОЛЕВСТВО БЛАЖЕННЫХ

Глава 15 КРЕПОСТЬ ЗАЙДУНА

Глава 16 МАСИЯФ

Глава 17 ТИР, ЯФФА

Глава 18 ХОУКХЕСТ

Примечания