Наталья Калинина

Кто-то смеется…

1

Попугай уселся на макушку можжевелового куста и, склонив голову вправо, внимательно следил за движениями Пети.

— Дур-рак, — изрек он, когда Петя замахнулся на него сачком. — Дур-рак. И уши холодные.

Громко хлопая крыльями, он перелетел на молодую ель по соседству и стал чистить перышки, щелкая своим крючкообразным клювом.

Петя сделал сложный отвлекающий маневр и очутился под елкой. Теперь попугай его не видел — елка была непроницаемо густой. Петя достал из кармана моток бечевки, к концу которой была привязана конфета «Ну-ка отними». Картинка всегда вызывала у Ромки приступ бешеной ярости, и он забывал про все на свете, пока от ненавистной желто-белой бумажки не оставались мелкие клочки. Петя положил конфету на видное место и залег под ветками, намотав на указательный палец другой конец длинной бечевки. Воинственно вскрикнув, Ромка спикировал на землю и, взъерошив перья, с остервенением кинулся на врага. Петя потихоньку подтягивал к себе то, что осталось от конфеты. Наконец он изловчился и схватил Ромку за туловище. Что-что, а хватка у Пети была железная. Попугай знал об этом и теперь даже не пытался вырваться.

— Дегенерат! Дур-рак! — прошипел он и закрыл глаза. Что означало: твоя взяла.

Петя влез в окно веранды, засунул Ромку в клетку и запер дверку на задвижку.

Леля лежала на диване в прохладном полумраке оплетенной клематисом веранды и читала «Трех товарищей» Ремарка. Это была старая, затрепанная книжка с пожелтевшими страницами. Кое-где на полях были карандашные заметки, которые казались еще наивней, чем сама книга, но Леля тем не менее не в силах была оторваться от нее. Она поправила волосы — как-никак Петя был мужчиной, хоть и ее сводным братом.

Он смутился, увидев Лелю. Такое с ним случилось уже не в первый раз. Они были дружны с самого первого знакомства, они вместе выросли. Эта скованность появилась совсем недавно.

Он почувствовал, что Леля следит за ним краем глаза и кровь бросилась ему в лицо.

— Эй! — сказала она. — Поди-ка сюда. Ближе, я не кусаюсь. — Она усмехнулась одними губами. — У тебя манеры, как у юного пионера.

— Нет я… я только что охотился на Ромку. Понимаешь, этот дурак…

— Ты, зеленое детство, послушай отрывок из классики, на которой выросли наши предки.

«Я стал класть ей на грудь лед, почувствовав облегчение от возможности что-то делать, — быстро и без всякого выражения читала Леля. — Я дробил лед для компрессов, менял их и непрерывно смотрел на прелестные, любимые, искривленные губы, эти единственные, эти окровавленные губы…»

Она вдруг почувствовала волнение и быстро захлопнула книгу. Дело было не в Пете — он еще совсем зеленый. К тому же про Петю Леля знала почти все. Тот, чье присутствие способно вызвать у нее волнение, должен быть окутан облаком таинственности. К тому же это должен быть абсолютно чужой человек, который ворвется в ее жизнь вихрем. Она задумчиво прикусила губу и спросила шепотом:

— А ты мог бы поцеловать женщину в окровавленные губы?

На ее лице играла лукавая улыбка. Петя растерялся в первую минуту.

— Но почему они у нее в крови? Она ранена?

— Дурачок, она при смерти.

— В таком случае я бы обязательно ее поцеловал. Я… я бы не отрывался от ее губ. Когда что-то делаешь в последний раз… я хочу сказать, когда знаешь, что больше так никогда не будет, это… это очень сильно возбуждает.

— Почему? — удивленно спросила Леля.

— Я читал об этом. И не раз.

— Какая тоска. Читал… Надо все попробовать, а уж потом говорить. Все люди чувствуют по-разному. Неужели ты не понимаешь этого?

Леля смотрела на Петю в упор. Спина его покрылась потом — у сестры были такие свежие манящие губы.

— Ничего ты не понимаешь, — обиженно протянула она. — Никто ничего не понимает. От этого жизнь кажется такой беспросветно однообразной.

— Я… я понимаю.

— Не-а. — Леля зевнула и открыла книжку. — В тебе еще не проснулся мужчина. То есть я хочу сказать, что в сексуальном смысле ты круглый ноль. И вообще у тебя руки в бородавках.

Петя быстро спрятал руки за спину.

— Я прочитал эту книжку, когда мне было двенадцать лет, — пробормотал он. — За одну ночь. Я не мог оторваться от нее. У этой Пат были такие же красивые волосы, как у тебя. Ты вообще напоминаешь мне ее. Ты гибкая, ты…

— Сведи бор-родавки, дур-рак, — раздался вялый голос попугая. Ромка очень уставал после своих вылазок на пленэр.

— Я их уже почти свел. Осталось всего две. Это… это от того, что я часто мою руки.

— В луже? — беззлобно поинтересовалась Леля.

— Нет. Я очень брезгливый, ты же знаешь. Но я обещаю тебе, что к концу лета у меня не будет ни одной. — Он помолчал. — Ты знаешь новость?

— Какие в деревне могут быть новости? Мурка поймала мышку, Булька стащила пышку, да?

— Ксения приезжает. Завтра.

— Ну да, заливай. Что она забыла в этой провинциальной Сахаре?

— Она приезжает со Стекольниковым. Они вчера поженились. Я слышал, как Виталик поздравлял их по телефону. Он сказал, что мы все очень рады.

— Особенно я.

Леля фыркнула и скорчила презрительную гримасу.

— Ты не рада?

— Я? С чего это? Мало радости, когда выясняется, что старшая сестра глупей, чем ты думаешь.

— Все женятся и выходят замуж.

— Чтобы потом друг другу изменять, да?

— Такова человеческая природа, и от нее никуда не денешься, — обреченно сказал Петя.

— Скажите, пожалуйста, да ты у нас, оказывается, Ницше!

Леля вскочила с дивана, сверкнув на мгновение узкой белой полоской трусиков из-под короткой джинсовой юбки.

— Просто я не питаю иллюзий относительно человеческого рода.

— Думаешь, я их питаю? Только я знаю одно: семейная жизнь гробница для любви. Это не понимают дураки вроде тебя и моей старшей сестрички. — Она подошла к зеркалу на стене и, выгнув колесом свою и без того крутую попку, провела по ней обеими руками. — Сексуальная ты, Ленка, девочка. Очень даже сексуальная. А ты что думаешь? — спросила она, обращаясь к Пете.

— Очень… — промямлил он.

— У меня фигура получше, чем у Ксюшки, хоть она и крутила свои тулупы и прочие фуэте. У меня полный третий номер, а у Ксюшки недоразвитый второй. Петуня, тебе нравятся девушки с большим бюстом?

— Нравятся. Только не называй меня этим глупым прозвищем.

— Борька этот тоже какой-то недоразвитый. — Леля подняла обеими руками свои длинные темно-пепельные волосы и заколола на макушке шпилькой. — И никаким он карате не занимался. Мне кажется, он врет.

— У него правильные пропорции. Когда я делал этюд с его обнаженного торса…

— Подумаешь, пропорции. В мужчине не это главное.

Она замолчала, вспомнив сцену, которую подсмотрела зимой. Леля тряхнула головой, отгоняя воспоминания, но картинка, запечатленная в памяти, была не просто отчетливой — она казалась нестерпимой до боли.

…Ксюша сидела на коленях у Бориса, широко расставив ноги. Она была спиной к двери и потому не заметила появившуюся на пороге сестру. Волосы Ксюши свисали до самого пола и колыхались в такт ее мерным движениям. В этом колыхании было что-то загадочное, манящее, влекущее. Леля не могла отвести глаз, ноги точно к полу приросли. Как вдруг Борис открыл глаза, и их взгляды на секунду встретились…

— Что с тобой? Призрак увидела? — услыхала она где-то рядом Петин голос.

Она ухватилась за спинку стула и медленно открыла глаза.

— Ты увидела призрак? — допытывался Петя.

— Чепуха. Я не верю в эту чушь.

— А я верю. И мне бы очень хотелось написать привидение. Прозрачная тень скользит по дому. Это даже не тень, а контуры человеческой одежды. А внутри пустота. Мы сидим за обеденным столом с сосредоточенно земными лицами, а эта тень…

— Их время наступает, когда мы спим.

— Я в этом не уверен. Иногда, когда я беру в руки скрипку, мне начинает казаться, что я в комнате не один. Я чувствую, что кто-то невидимый хочет мне что-то сказать.

— Абсурд! — Леля решительно затрясла головой. — Ты перегрелся на солнышке, Петуня.

— Ну вот опять!

Леля протянула руку, взъерошила Петины вихры, приподнявшись, чмокнула его в щеку.

— Не обижайся. И когда состоится торжественная встреча?

— Завтра в одиннадцать тридцать в аэропорту. Виталик с мамой поедут их встречать.

— Я тоже хочу поехать. Я соскучилась по Ксюше.

— У них большой багаж. Ты не поместишься в машине.

— Но я хочу. Большой багаж, говоришь? Откуда ты знаешь?

— От Виталика. Они собираются отпраздновать здесь свое бракосочетание. Думаю, торжество состоится на лужайке у озера. Это будет очень красивое зрелище. Надо, чтоб горели факелы, а все дамы были в длинных платьях. Еще я слышал, они привезут обои под шелк и зеркало в спальню. Наверное, они проведут здесь медовый месяц.

Леля презрительно пожала плечами.

— Они давно живут вместе. И про это все на свете знают. Зачем устраивать цирк?

— Но это так красиво. Праздник у озера, спальня с зеркалом на потолке, обои под шелк… Я обязательно напишу интерьер их спальни. Обожаю писать интерьеры.

— Показуха — вот что это.

Ее щеки вспыхнули недобрым румянцем. Она сама не знала, почему так злится.

— Ты красивая, — вдруг сказал Петя. — Тебе идет, когда ты сердишься.

Она истерично расхохоталась и плюхнулась с размаху на диван.

— Ксюшка!.. Ой, не могу! Она думает, этот… Борис… Господи, ну почему она такая дуреха?

— Потому что она его любит. И вовсе она не дуреха. Он очень хотел, чтоб они поженились. И Ксеня сделала это ради него.

— Надо же, какая жертвенность. Моя старшая сестра превратилась в тряпку. А ведь раньше у нее был характер тверже алмаза. Я так любила Ксюшку за то, что у нее был такой характер.

Леля сложила руки на груди и уставилась в потолок. Ее глаза отыскали планету Венера, которую символизировала собой стройная гибкая женщина в прозрачном хитоне. Два года назад Петя увлекался Космосом и астрономией, и потолок на веранде стал живописным воплощением его фантазий. В Венере Леля узнала себя. С тех пор ее тело налилось и приобрело соблазнительно округлые формы. На Венеру теперь больше была похожа ее старшая сестра Ксения, обладавшая фигурой недоразвитого тинэйджера. Она пошла в мать — их мать до конца жизни сохранила хрупкую девичью фигуру.

— Ты видел ее? — вдруг спросила Леля, опершись на локти и глядя на Петю в упор. — Когда?

Он понял ее.

— Сегодня ночью. Она мне часто снится, хоть я и не был с ней знаком.

— Врешь. Отец встречался с Милкой, еще когда мама была жива. Мне рассказала об этом Шура-Колобок.

— Я могу поклясться тебе, что никогда не видел твою маму живой. — Петя сложил на груди свои большие неуклюжие руки и посмотрел на Лелю торжественно и печально. Потом он поднял глаза и отыскал на потолке Венеру. — Помнишь, я еще два года назад сказал: это она. Ты была тогда так похожа на нее. Теперь ты стала другой.

— Теперь на нее похожа Ксюша.

— Я совсем не то хотел сказать. Я хотел сказать, ты стала какой-то особенной и тебя уже трудно с кем-либо сравнить. Мне теперь сложнее будет тебя написать.

— Почему?

— Я с ума схожу, когда пытаюсь передать эту твою непохожесть. Вчера я от злости порезал холст.

— Ты что, влюбился в меня?

Она смотрела на него с насмешливым прищуром.

— Нет. Это что-то другое. Любовь — когда чувствуешь и разумом, и сердцем, а это больше похоже на морскую волну. Захлестнула с головой и не дает набрать в легкие воздуха. Но я справлюсь. Обязательно справлюсь. Ведь мы же с тобой брат и сестра, хоть и не по крови.

— Можешь сидеть себе под этой волной. Мне от этого ни жарко, ни холодно. Но лучше никому про это не говори, понял?

— Но почему? Они ведь нам родные — и Виталик, и мама, и…

— Ну вот, раскатал губы. Они умеют все опошлить, вот почему. Вывернуть наизнанку, исследовать под микроскопом, сделать выводы. После всех этих их разговоров жить противно. Когда отец начинает рассказывать за столом, как мама плакала, когда была беременная — боялась остаться в пятнах и некрасивой, — у него слезы на глазах и руки дрожат. Он не имеет никакого права об этом рассказывать. Потому что эти воспоминания принадлежат только ему и маме. И про то, как я, когда сломала лодыжку, хотела отравиться аспирином, тоже нельзя рассказывать. Понимаешь?

— А это правда, что Ксюша выпила димедрол, когда ее не пустили на чемпионат Европы среди юниоров?

— Откуда ты знаешь об этом?

— Не помню. Кажется, Виталик говорил. Но я не помню точно.

— Все это сплетни. Ксюша попала в больницу с острым приступом аппендицита, ясно?

— Семейная тайна за семью печатями.

— Хотя бы и так. Тем более, что ты не Барсов, а Суров, Петуня.

Петя надул губы и отвернулся.

— Ладно, мир, да? — Леля дотронулась до его локтя. — Ксюшка на самом деле выжрала килограмм димедрола. Но не потому, что ее не пустили на чемпионат.

— А почему?

— Если честно, Ксюшку меньше всего интересовали спортивные успехи сами по себе, хоть она и весьма тщеславная особа. Больше всего ее интересовал успех у мужчин. Где медали — там и успех, верно? Вот почему она с таким упорством зашнуровывала каждый божий день свои ботинки. Ей четырнадцати не было, когда она попробовала с мужчинами. Ей это очень понравилось. Она без ума влюбилась в Кустова, их балетмейстера, а он был большим любителем путешествовать по чужим койкам. Я только одного не могла понять: откуда она взяла столько димедрола?

— И ты решила последовать примеру своей сестры?

— Не в том дело. Когда я лежала со сломанной лодыжкой, я слышала чей-то голос. Он звал меня, окликал по имени. Я не находила себе места. Я… Словом, я была такой идиоткой. Это больше не повторится.

— Когда ты снова услышишь этот голос, скажешь мне. Обещаешь? Я не смогу жить, если с тобой что-то случится.

Он смотрел ей в глаза.

— Дур-рак. Сначала сведи бородавки, — сонно пробормотал попугай.

Отец сидел у окна своей башни — так называли мастерскую в конце сада у озера. Он смотрел вдаль. Его лицо, освещенное теплыми лучами закатного солнца, казалось просветленным и печальным.

— Пап.

Леля замерла на полпути к окну.

Отец встал с похожего на трон резного кресла и протянул ей навстречу руки. Выражение его лица оставалось тем же, нездешним.

— Я хочу поехать с тобой в аэропорт, — сказала Леля и, сделав два шага, обхватив отца обеими руками, прижалась щекой к его пахнущей скипидаром майке. Потом подняла голову и, наморщив нос, посмотрела отцу в глаза. Они были глубокими и темными. От них исходила магнетическая сила.

— Малыш, завтра обещают жару.

— Обожаю жару. Может, не в жаре дело? Только честно, пап.

Отец взял ее за плечи и слегка отстранил от себя. Леле показалось, он сделал это неохотно.

— Ты ревнуешь к Миле.

— Вовсе нет. Пускай она тоже едет с нами.

— Малыш, скорее всего я поеду один. Ксюша сказала, у них тьма вещей.

— Только не криви душой с самим собой, пап.

Она снова прижалась к его груди и услышала гулкие удары его сердца.

— Не буду. Я хотел бы выехать пораньше. Ты любишь поспать.

— Во сколько, например?

— Часиков в девять. Хочу заехать в книжный магазин.

— Нормально.

— Мила не поедет. Она…

Отец попытался подавить в себе вздох.

— Пап?

Леля закрыла глаза и потерлась щекой о его грудь. Это была их тайная ласка, о которой никто не знал. Ее прелесть они открыли, когда Леле было три с половиной года.

— Она боится нам помешать. Мила всю жизнь боится стать преградой между мной и моими детьми. Ее преследует чувство вины. Будто она виновата в том, что Тася умерла.

Леля нащупала сквозь майку упругий сосок и дотронулась до него кончиком языка.

— Пап?

— Да, малыш?

— У вас давно с ней роман?

Он ответил не сразу.

— Я познакомился с Милой через полгода после того, как ваша мама сделала это. Я тогда здорово пил. Мила помогла мне снова стать человеком.

— Петуня говорит, он видит во сне…

Леля прикусила язык.

— И что говорит этот будущий Казанова?

— Что он видит во сне меня.

— Будь осторожна, малыш.

— Ты думаешь?

— Этот мальчишка привык добиваться того, что хочет.

— Но я ведь тоже.

Ей захотелось переменить тему.

— Пап?

— Да, малыш?

— А кто из нас больше похож на маму? Ксюша или я?

— Ты. Хотя и Ксения очень похожа. Но от твоей кожи даже пахнет так же, как от маминой.

— Мама была худей меня. Вообще мне кажется, она была очень хрупкой. Ксюшка худая, но вовсе не хрупкая.

— Да, мама была хрупкой и очень ранимой.

Он вздохнул и прижал к себе голову Лели. Они простояли так несколько секунд.

— Пойду искупаюсь, — сказала Леля, высвобождаясь.

Она чувствовала, как по ее спине сбегают ручейки пота.

Под колесами «шестерки» убаюкивающе уныло шуршал асфальт. В этот довольно ранний час уже вовсю палило солнце, и Леля ощущала, как пылает ее лицо. Она здорово не выспалась — читала почти до трех, потом еще долго не могла заснуть. Ее разбудил Петя, швырнув в открытое окно мокрые от росы циннии. Цветы пахли свежо, и Леля начала чихать. Мила выгладила сарафан, уговорила надеть босоножки. Леля опустила глаза и посмотрела на свои непривычно аккуратно обутые ноги. Последнее время она шлепала в соломенных панталетах, которые Ксюша привезла из Египта. Леля вздохнула. В свои двадцать три года Ксюша успела объездить полмира, а она еще нигде не была.

— Малыш?

Она скосила глаза и посмотрела на красивый профиль отца на фоне лимонно-желтых полей.

— Да, пап?

— Какую пластинку прокручиваешь?

— Так, попурри на жизненные темы.

— Тебе пора влюбиться.

— В кого? — серьезно спросила она.

— Это не имеет никакого значения. Семнадцать лет без любви похожи на пустыню Гоби под полуденным солнцем.

— Ты стал романтиком, пап.

— Я был им всю жизнь. Именно за это меня и любят женщины.

— Я думала, они любят тебя еще и за твой талант.

Отец смущенно улыбнулся и тряхнул роскошно седеющей шевелюрой.

— Я пишу картины только потому, что больше ничего не умею делать. Собственно говоря, я боюсь настоящей работы, усилий, разочарований от того, что сделал что-то не так, как задумал. Мое творчество никогда меня не разочаровывает. Я всегда доволен тем, что сделал. И знаешь почему?

— Почему? — в тон ему спросила Леля.

— Мне за это неплохо платят. Когда я был бедным, непризнанным художником, голодным, холодным и неприкаянным, меня вечно грыз червь сомнения: может, я что-то делаю не так? Почему моя семья недоедает, дети ходят почти в лохмотьях, у жены нет ни одной золотой побрякушки?

— Ты и тогда неплохо смотрелся, пап. Помню, ты был неотразим в своем гэдээровском пиджаке с протертыми локтями, когда послал к одной матери ту толстую цековскую бабищу. После этого эпизода тебя зауважали даже твои враги. Уж не говоря о женщинах.

— Я любил по-настоящему только твою мать.

Лицо отца сделалось сосредоточенно серьезным.

— Но я помню, как ты был влюблен в ту актрисулю из вахтанговского театра, которая пела под гитару цыганские романсы. Я была тогда совсем маленькая, но хорошо все запомнила.

Отец вздохнул.

— Малыш, поговорим с тобой на эту тему как-нибудь в другой раз, ладно? Когда над пустыней Гоби прогремит гром и прольется веселый звонкий дождик. Договорились?

Она молча смотрела впереди себя. Шоссе стало шире и оживленней. Они подъезжали к Тамбову.

— Тебе нравится Борис? — вдруг спросил отец.

— Я его почти не знаю. Со сцены он смотрится неплохо.

— Мне по душе твоя рассудительность, малыш. Она заставляет верить в то, что наш мир не хрустальная ваза, которая может рассыпаться на мелкие осколки от одного неловкого движения неуравновешенного болвана.

— Хрусталь — это так старомодно…

— Ты права, малыш.

— Я никогда не смогла бы влюбиться в человека, увлеченного другой женщиной. Тем более моей сестрой. Так что не надо меня ревновать.

— Ах ты, моя умница. — Отец на короткое мгновение положил голову ей на плечо, и она ощутила легкое возбуждение от прикосновения его шелковистых волос. В отце было что-то такое, чего не было ни в одном существе мужского пола, с которыми Леле доводилось встречаться. Она не знала этому названия. Просто ее влекло к отцу. Порой это пугало их обоих.

На Ксюше были широкие белые штаны из «мокрого шелка» и черный хлопковый свитер ажурной вязки. В черных джинсах и легком красном пиджаке без подкладки Борис смотрелся стройней и выше ростом. Леля не видела его месяца три. Ей показалось, будто перед ней совсем другой человек.

— Елочка, ты стала такой раскидистой и большой! — Ксюша тискала сестру в своих сильных руках. Ей одной разрешалось называть Лелю Елкой. Для всех остальных она бесповоротно выросла из этого детского прозвища.

— Ты превратилась в настоящую примадонну. — Борис изобразил восхищение на своем сытом лице. — Наконец мы с тобой породнились. — Он громко поцеловал Лелю в щеку, а потом в шею. — Я кое-что привез тебе из Барселоны. И, кажется, не ошибся размером. — Он вытер платком взмокший лоб и грудь. — В самолете было так душно, хоть стюардесса и посадила нас на места, предназначенные для важных шишек. Оказывается, эта деваха была на моем последнем концерте в Доме ученых.

— Она сказала, что видела твою афишу, — уточнила Ксюша.

— Какая разница? — Борис провел пятерней по своим светло-русым ухоженным волосам. Он делал точно так же на сцене. Леля заметила, что женщинам очень нравился этот его хорошо продуманный и отрепетированный жест, в котором было столько наигранной небрежности.

Пока они ожидали багаж в душном полутемном здании аэропорта, Борис успел похвалиться, как хорошо его принимали в Барселоне, где он спел в концерте с испанской знаменитостью, приглашением в Шотландию. Леле казалось, будто он рассказывает это только для нее, хоть она и понимала, что это тоже продумано, как и тот небрежный жест, рассчитанный сугубо на публику. Артист и в жизни должен оставаться артистом. Это импонировало ее, Лели, врожденному чувству красоты. Это же делало окружающий мир скучным и банальным.

Когда они садились в машину, отец, улучив момент, шепнул Леле на ухо:

— Паяц не умеет взглянуть на себя со стороны.

— Напротив, ему это прекрасно удается, — возразила она тоже шепотом.

Когда они въезжали в ворота усадьбы, Леля заметила легкое шевеление в кустах жасмина справа. Она поняла, что это Петя, который, очевидно, провел в своей засаде не один час — по пути они заехали в ресторан, где Борис угостил всех обедом. Она едва заметно кивнула Пете и подмигнула. Тут же откуда-то с вышины раздался Ромкин голос:

— Привет дур-ракам. Дур-раки всего мирра, объединяйтесь!

— Какая же ты счастливая, Елочка, что провела здесь все лето. — Ксюша обняла ее за шею, дыша прохладной свежестью «Иссимиаки» и легкой грустью дорожной пыли. — Здесь совсем как в тургеневской усадьбе.

— Он смотрел на тебя взглядом пошлого киношного самца. — Петя облокотился о подоконник раскрытого окна, уперевшись подбородком в сложенные домиком ладони. — Мне так хотелось врезать ему по сопатке.

— Детям вредно пить шампанское. — Леля уже лежала в постели, натянув до подбородка простыню. — Кстати, шампанское купил Борис.

— В нем нет ничего натурального. Он напоминает мне избитый шлягер, который все повторяют только потому, что он навяз в зубах. Помнишь песенку из «Кавказской пленницы»?

— Я не смотрю советские фильмы, а уж тем более бабушкиных времен.

— Ну и зря. Это очень даже полезно. Вроде прививки от всех пошлостей жизни.

— Может, вызовешь его на дуэль?

— Я бы очень хотел это сделать. — Петя, ухватившись за край подоконника, быстро перемахнул в комнату. — Но некоторые люди, как ты знаешь, не имеют понятия о чести и прочих составляющих нормальной человеческой жизни. Можно я посижу в кресле? — Не дожидаясь ответа, он плюхнулся в плетеное кресло возле туалетного столика. — Это паяц подарил тебе духи?

— Во-первых, паяц подарил мне ярко-голубые бикини, которые мне очень идут, во-вторых, это не духи, а туалетная вода. Даже Ромке известно, что духи не наливают в такие большие пузырьки.

— Воняет бельем проституток. — Петя вертел в своих больших руках пузырек с «Эскейп», который он неуклюже поставил на место, зацепив при этом баночку с кремом. — Духи делают для того, чтобы возбудить сексуальную активность. Но это искусственное возбуждение. Я ненавижу все ненатуральное.

— А я не люблю зануд.

Леля демонстративно повернулась на бок, спиной к Пете.

— У тебя такой волнующий изгиб плеча. И вообще все линии мягкие и задумчивые, как акварель. Можно потрогать?

— Сперва сведи бородавки. — Леля сказала это беззлобно, но тут же поняла, что Петя обиделся. — Прости. — Она снова перевернулась на спину и протянула ему руку. — Если хочешь, могу попозировать.

— Я только сбегаю за бумагой и углем. Я мигом.

Он уже был в саду.

Леля спустила ноги на пол и встала, сбросив с себя простыню.

Она с детства привыкла спать нагишом. В четыре с половиной года она болела воспалением легких. От высокой температуры все тело покрылось зудящей сыпью и каждый шов одежды больно впивался в кожу. В комнате было холодно — в ту пору они еще жили в предназначенном на слом доме в Тетеринском переулке, и мать с Ксюшей, сменяясь по очереди, сидели возле ее кровати и следили за тем, чтоб она не раскрывалась. Однажды она стала брыкаться, и тогда Ксюша ловко сняла с нее старенькую тесную пижаму, положила ей на живот свою прохладную руку и прошептала:

— Только молчи. Сейчас тебе будет очень приятно.

Ее пальцы скользнули в пах, нащупали чувствительную точку между ног. По всему телу Лели разлилось приятное умиротворение. Она отдалась ему вся без остатка, забыв про свою саднящую кожу и отвратительно горькую сухость во рту.

— Ты сама себе можешь так делать, — шептала Ксюша, склоняясь над ней. — Только не говори родителям. Это будет наша с тобой тайна. Совершенно безвредная тайна.

Впоследствии Леля научилась ласкать все тело. Теребила соски, превращая их в тугую плотную массу, легонько пощипывала ягодицы и гладила низ живота. Это ее умиротворяло. Она очень любила свое тело. С Ксюшей они больше никогда не говорили на эту тему, тем более что сестра из-за своих тренировок и бесконечных поездок мало бывала дома. С прошлой весны Леля начала стыдиться своих ласк и краснела, вспоминая о том, что делала перед сном. В конце концов она прекратила эти занятия. Теперь по ночам ее часто мучили кошмары.

«Глупая, кому и что я этим доказала? — думала она сейчас, разглядывая себя в зеркало. — Для кого я пытаюсь сохранить себя? Уж не для Петьки ли?..»

Она услыхала шаги под окном и инстинктивно прижала к груди ладони.

— Пардон, мэм. Кажется, я ошибся спьяну окнами. — Борис восхищенно смотрел на нее сквозь прозрачную кисею занавески. — В этой светелке, оказывается, обитает наша прелестная Вирджиния.

Она почувствовала запах сигаретного дыма. Борис, как выяснилось, курит. Странно, сколько Леля помнила, он дорожил своими драгоценными связками и не пил ничего из холодильника, а уж о курении и говорить нечего. И вот…

Она попятилась и села на кровать. Казалось, глаза Бориса жгут и в то же время ласкают.

— Хороша, как полдень, сказал бы старина Рахманинов устами поэта. А я бы про себя добавил: опасна, как омут. Особенно для тех, кто не умеет плавать. — Борис тихо рассмеялся. — Скажи на милость, угораздило же меня очутиться в нужном месте в нужное время. Ты думаешь, я нарочно тебя подкарауливал?

— Я ничего не успела подумать.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи, моя Вирджиния.

Он растворился в темноте ночи, а Леля легла и прикрылась до пояса простыней. Внезапно ее затошнило. Волны поднимались откуда-то снизу живота и, дойдя до горла, обдавали язык и рот колючим сухим жаром. Она закашлялась, судорожно прижала к груди ладони.

— Что ему нужно от тебя? — услыхала она над собой.

Петя успел переодеться в шорты и тельняшку. Леле показалось, будто у него в каждом глазу пылает костер.

— Кому?

— Не притворяйся! Я все видел. Ты позволила этому типу разговаривать с тобой таким тоном. Ты ведешь себя, как… девушка легкого поведения.

— А тебе какое дело? Я, кажется, не давала никому обета.

— Но я тебя люблю. К тому же ты моя сестра. Этот тип… да у него было столько женщин. И еще будут. Вот увидишь.

— Мне-то что? Пусть Ксюша за ним следит. Знаешь, я что-то передумала тебе позировать.

Петя погрустнел.

— Но ведь ты обещала!..

— Зачем тебе рисовать девушку легкого поведения? Лучше нарисуй монашку.

— Ты еще не такая. А монашек я не люблю. Это все обман.

— Что?

— Умерщвление плоти и прочие церковные бредни. Плотью нужно наслаждаться. Ее нельзя стыдиться. Об этом даже в Библии сказано.

— Интересно, в кого ты такой умный? — спросила Леля.

— Сам не знаю. — Петя печально вздохнул. — Ну что, простила меня?

Она кивнула.

— Ляг, как тогда, — попросил он.

— Не хочу. «Тогда» уже прошло. Я хочу, чтоб ты нарисовал «сейчас».

Она совсем откинула простыню. Петя уронил на пол уголь.

— Слабо, да?

— Не в том дело. — Он громко шмыгнул носом и наклонился в поисках своего орудия производства. — Я бы хотел показать этот этюд Виталию.

— Ну и в чем дело?

— Он все не так поймет. Он рассердится. Он и так мне завидует.

— Он тебе? Абсурд!

— Вовсе нет. Он знает, что очень скоро я буду по-настоящему известен и даже знаменит. Это его бесит, хоть он и изображает из себя доброжелательного наставника и покровителя юного дарования.

— Отец на самом деле очень доброжелателен.

— Нет. На самом деле он не такой. Он заставляет себя таким быть. Потому что это тоже нравится женщинам. Хорошая женщина никогда не влюбится в недоброго человека. Виталик понимает толк в женщинах.

— Ты хочешь сказать, что в его жизни главенствуют сексуальные мотивы?

— Да. Но это совсем не страшно. Страшно, если ты начинаешь их в себе подавлять.

— Ой, как я устала от твоей интеллектуальной болтовни! Может, займемся делом?

— Я придумал! — Петя вскочил, выпрыгнул в окно и вернулся через две минуты с белыми флоксами, от которых оторвал головки, и протянул их Леле. — Положи на грудь и на живот. Вот так. Это… это еще соблазнительней, чем нагота.

Вода в озере была теплей парного молока, хотя уже прошел и Илья, и даже медовый Спас. Стояла сухая, изнуряюще жаркая погода. Ощущение было такое, что облакам и тем лень плыть по небу, и они отдыхали на кромке горизонта.

Леля переплыла на противоположный от их усадьбы берег озера. Там стоял стог сена, в тени которого она любила предаваться мечтам и дремать.

Вокруг простиралась степь. Безжизненное желтое пространство, прочеркнутое кое-где серыми извилинами проселочных дорог и темно-зелеными полосками лесных посадок. Леля устроилась в тени, протянув солнцу ноги. Ее тело уже давно приобрело темно-медовый оттенок загара, на который так щедро солнце на юге средней полосы России. Вокруг ни души. Лишь стрекочут в траве кузнечики да изредка прочирикает какая-нибудь пташка. Когда-то это поле принадлежало колхозу и на нем выращивали ячмень и озимку. Колхоз распался, землю, как поговаривали в деревне, купил кто-то из так называемых новых русских.

Она услышала далекий рокот мотора и открыла глаза. Машина двигалась по проселку, оставляя за собой шлейф серой пыли. Это был высокий большой автомобиль нездешней марки с решетками впереди и сзади. Леля знала, что он принадлежит владельцу обширной новостройки в деревне, на краю которой стояла их усадьба, как-то видела и хозяина, высокого солидного мужчину лет под сорок, смуглолицего, с густым черным барашком волос на небольшой голове.

Это было недели две назад. Они с отцом заехали за хлебом в местный магазин. Отъезжая, отец лихо вывернул на асфальт, не удосужившись посмотреть назад. Большой джип резко затормозил буквально в двух сантиметрах от заднего бампера их «жигуленка».

— Черт бы тебя побрал! — выругался сквозь зубы отец. — Носятся тут словно угорелые. Тоже мне, хозяева земли. Люмпенская буржуазия. — Он едва заметно кивнул головой человеку в джипе, который, обгоняя их машину, приветливо помахал рукой. — Когда-нибудь они купят с потрохами святое святых — русское искусство. Этот еще не из самых худших — есть по крайней мере зачатки вкуса. Ишь ты, какой замок придумал соорудить!

Леля глянула влево. На пустыре, где когда-то гнил полуразвалившийся коровник, вовсю кипела работа. Уже довольно уверенно вырисовывались контуры дома о трех куполах-башнях из розоватого с блестками кирпича.

— Ты знаком с ним, пап?

— Встречались пару раз.

— Это его зовут Константином?

— Константин Достигайлов. Фамилия-то какая затейливая! Такому на роду написано стать рано или поздно преуспевающим буржуа-кровопийцем.

— Почему ты не любишь этих людей? — удивленно спросила Леля, знавшая прекрасно, что отцу в свое время досталось от партократов.

— Им все слишком легко досталось. И в том нет их заслуги. Время сейчас такое.

— Но почему одним досталось, а другим нет?

Отец молча пожал плечами, вынул сигарету и закурил. Леля поняла, что он не намерен продолжать этот разговор.

После этого она еще раз виделась с Достигайловым — возвращаясь домой из сельской библиотеки, где от нечего делать брала старые «Иностранки». Солнце пекло, как в аду, казалось, в сумке лежат не журналы, а чугунные болванки. Вдруг слева остановилась машина и распахнулась дверца. Достигайлов улыбнулся ей так широко, что его грубоватое, дочерна загоревшее лицо показалось ей почти красивым.

— Нам, кажется, по пути.

Она молча забралась в прохладу и полумрак джипа. За всю дорогу, которая заняла минуты две, никто из них не сказал ни слова. Когда она вылезла у своих ворот, бросив короткое «спасибо», Достигайлов лишь кивнул в ответ головой.

Сейчас джип описывал по степи круги, пятился задом, останавливался, снова описывал круги. Леля привстала и, прикрыв ладонью глаза, наблюдала за ним. За рулем сидела небольшая девочка, и она поняла, что это кто-то из родственников Достигайлова, возможно, его дочь, которую он обучает водить машину.

«А я так и не научилась, — с сожалением подумала она. — Отец показывал несколько раз, но у него не хватает терпения объяснить все по-человечески».

Машина развернулась и поехала в сторону озера. Леля теперь могла разглядеть сидевшую за рулем девочку — ей было лет десять-двенадцать. Сам Достигайлов сидел рядом справа.

Джип резко затормозил, поравнявшись со стогом. Девочка распахнула дверцу и крикнула:

— Пожалуйста, иди к нам! Это так интересно!

Достигайлов вышел навстречу Леле.

— Ее тоже зовут Еленой. Она видела, как вы переплывали озеро.

— Плавать так трудно. Ты научишь меня плавать? А папа за это научит тебя водить машину. Договорились?

Леля улыбнулась девочке.

— Пожалуй, да. Выгодный контракт.

— Тогда залазь в джип. У тебя быстро получится. А кто тебя учил плавать? Твой отец?

— Сама научилась. Моя старшая сестра хорошо плавает. Я делала так, как делала она.

— Ну а я буду делать так, как ты. — Девочка весело рассмеялась. — Садись за руль. А ты, папаня, рядом. — Лена в мгновение ока очутилась на заднем сиденье. — Вот так. Я не хочу вам мешать.

Леля вела машину до самого дома. Она лихо затормозила возле веранды, на которой собралось все семейство.

Достигайлов быстро обежал вокруг джипа и распахнул дверцу. Леля только сейчас вспомнила, что она в купальнике — халат остался возле мостков со стороны их сада.

Он подал ей руку и повел к крыльцу. Она видела изумленно вытянутые лица домочадцев. Обстановку разрядила маленькая Лена. Выскочив из машины, она бросилась вверх по лестнице.

— Это была моя идея! — звонко выкрикнула она. — У вашей Лели замечательно все получается. Она очень талантливая девочка. Вы должны купить ей «феррари».

— Извините нас, — сказал Достигайлов, остановившись на последней ступеньке лестницы. — Моя дочь крайне непосредственна. Неудивительно — она выросла без матери…

— Папочка, смотри, как здесь уютно! Я хочу, чтобы и у нас так было. Какие цветочки, какие картинки! А вот сервиз у нас получше. — Лена уже вертела в руках тарелку. — Папа, папа, давай подарим им тот сервиз, что ты привез из Венеции! Пожалуйста, папочка.

Достигайлов кашлянул в кулак.

— Проходите, пожалуйста, к столу, — сказала Леля. — Я только оденусь и вернусь.

Когда она вышла на веранду, Достигайлов уже сидел между Ксюшей и Милой и усердно делал вид, будто пьет чай. У него было серьезное и слегка растерянное выражение лица.

— А ты не говорила, что знакома с такими… замечательными людьми, — сказала Ксюша с плохо скрытым сарказмом.

— Я научу Елену Витальевну водить машину. Вместе с дочкой буду их учить. В наше время каждый должен уметь водить машину.

— Я, например, не умею и не чувствую себя от этого неполноценной, — с вызовом заявила Ксюша. — Боренька, а у тебя есть водительские права?

— Нет. Но я ездил в Испании и в Шотландии на «форде» и «мерседесе». У них там замечательные дороги, да и машины не чета нашим. Верно, Константин… простите, не знаю вашего отчества.

— Зовите меня просто Костей. — Достигайлов попытался улыбнуться Борису, но из этого ничего не вышло. — У нас тоже лет через пять-десять будут хорошие дороги. И автомобили — тоже.

— В таком случае есть повод выпить за нарождающийся класс русской буржуазии. Вера, принесите две, нет, три бутылки шампанского и бокалы. Увы, в этих степях нет ничего получше «Советского игристого», но мне довелось пробовать и «Дом Периньон» и кое-что еще, — сказал Борис.

— Я предпочитаю отечественные вина, хотя и мне приходилось пробовать кое-что заморское. У наших вин по крайней мере натуральный букет. Но это сугубо личное мнение. — Достигайлов ловко откупорил все три бутылки и разлил вино по бокалам. — Пять лет проработал официантом. Теперь у меня свой ресторан. Оборудование закупал в Италии и Швеции. Милости прошу в один из ближайших дней. Когда вам будет удобно.

— Можно завтра, — сказал Борис.

— Завтра ты обещал повезти нас с Лелей в Луна-парк, папочка, — капризно надула губы Лена.

— Да, да, Ленок. Это днем. А вечером…

— Я буду кататься до самого темна. А еще ты обещал нам с Лелей, что позволишь сесть за руль на трассе.

— Да, да.

Достигайлов вспотел от волнения, и большая капля пота скатилась по его носу в бокал с шампанским.

— Я поеду с вами, можно? — обратился к нему Петя. — Я хотел бы сделать несколько этюдов. Если вы, Костя, не возражаете.

— Буду только рад. — На этот раз улыбка получилась настоящей. Достигайлов встал из-за стола. — Мы с Леной заедем завтра в одиннадцать. Условлено? А потом — ресторан. Как раз должны подвезти свежих раков из Азова.

Он поцеловал руку Миле и Ксюше и, приветливо кивнув Леле, легко сбежал по ступенькам, держа за руку дочку. Через минуту джип уже выезжал из ворот усадьбы.

— Ну и дела! — Борис довольно потирал руки. — Могу поспорить на ящик шампанского, что этот мешок с баксами будет моим спонсором. Ксюля, мы захватили с собой кассету с записью из Эдинбурга?

— Кажется, да. И из Питера тоже.

— К черту Питер! В своем отечестве стены только мешают. Да и в том зале никудышная акустика. Виталий, как вы думаете, этот увалень на джипе смыслит хоть что-нибудь в настоящем искусстве?

— Думаю, что да. Но еще больше он смыслит в женщинах. Леля, я не ожидал, что ты поступишь так опрометчиво и…

— Она нормально поступила! — воскликнул Петя. — Благодаря Леле вы все теперь будете пить-гулять на дармовщину и злословить про этого Костю на каждом углу. Потому что вы все ему завидуете. Все, кроме Лели.

— Послушай, Петр, за этим столом собрались люди искусства, а они, как ты знаешь, выше такой зависти. Ты еще молод и полон максимализма, который долго будет швырять тебя из стороны в сторону, как резиновый мячик. — Виталий Августович как огня боялся некрасивых семейных сцен. — Ты тоже принадлежишь к этому прекрасному племени людей без царя в голове и с искрой Божьей в сердце. Ты…

— Ты, Виталий, завидуешь ему больше всех. Правда, мама? — Он повернулся к беспокойно ерзавшей на стуле Миле. — Мама, скажи хоть раз правду, как бы тяжела она для тебя ни была.

— Чего-чего, а зависти мой папочка лишен напрочь. — Ксюша подошла к отцу и, обняв его за плечи, уперлась в макушку подбородком. — Папочка, ты ведь поедешь с нами в ресторан, правда? Может, это чучело с чумазой физиономией на самом деле окажется нам когда-нибудь полезным. — Она подмигнула Леле. — Молодец, сеструха. В нонешней жизни самое главное — всегда быть в седле.

— Неужели это ты, Сурок? Вот уж никак не думала встретить тебя здесь! — Леля удивилась, увидев Милу, которая панически боялась темноты, а еще больше дикой природы, на берегу бледно освещенного полумесяцем озера.

— Как хорошо, девочка, что ты вышла погулять. Мне очень нужно поговорить с тобой. У тебя найдется десять минут?

— Думаю, что да. Мы с Петькой хотели покататься на лодке, а у нее кто-то сломал весло. Он побежал к Генке — за другим.

— Я так рада, что мой сын в тебе души не чает, так рада. Давай присядем на лодку. — Мила вынула из кармана пачку «Салема» и закурила. — Если бы не ты, он бы уехал на все лето в этот монастырь, где его используют как водовоза, ассенизатора и так далее. Помнишь, в прошлом году он пробыл там целый месяц? Вернулся, как из ссылки, — страшнее смерти. Ты, девочка, заменила ему и Бога, и все остальное. Ты представить себе не можешь, как я тебе за это благодарна.

Слова сыпались из Милы как горох. Леля улыбнулась, тряхнула волосами.

— Ну да, я и есть святой образ. Ты разве не знала? — Леля встала, одернула на животе майку. — Ладно, я пошла — от всяких «спасибо» у меня болят барабанные перепонки.

— Постой. Я хотела поговорить с тобой об отце.

У Милы было трагическое выражение лица.

— Об отце? Он что, кого-то убил?

— Нет. Он, как ты знаешь, мухи не обидит. Но себя он убивает. День изо дня. С методичностью капли, которая долбит камень.

— Ты имеешь в виду ночную работу? Так ведь он спит потом до двенадцати или дольше. Я сама люблю бодрствовать ночами.

— Он не работает. Представь себе, девочка, он не работает.

— Но он только вчера показывал мне свой «Закат из окна, выходящего в сад». Очень даже неплохо. Я бы сказала, на четыре с плюсом.

— Спасибо, девочка. У тебя всегда был тонкий вкус. Но как бы тебе сказать… Словом, Виталий не имеет никакого отношения к этой картине.

— Что-то не пойму я тебя, Сурок.

— Девочка, последнее время твой отец пьет ночи напролет. Видела бы ты, сколько пустых бутылок я закапываю каждый вечер возле пещеры. По-тихому и по-темному. Вера с Генкой увидят — стыда не оберешься. Знаешь, какие длинные языки у прислуги. Виталий очень дорожит своей репутацией порядочного, трезвого человека. Не приведи Господи, начнут сплетничать в деревне.

— Ладно, но тогда кто написал «Закат из окна»? У Петьки совершенно иная манера, да он никогда и не пойдет на то, чтобы на его картинах ставили чужую фамилию.

— «Закат» написала я, — невозмутимо сказала Мила.

— Ты? Ладно заливать! Сама говорила, что уже пятнадцать лет не брала кисть в руки.

— Да. Говорила. Я вынуждена была солгать.

— Ну а другие картины? Их что, тоже ты написала? — ломким от волнения голосом спросила Леля.

— Какие именно картины ты имеешь в виду?

— Все. С тех пор, как умерла мама. После ее смерти отец целый год не писал. Потом вдруг стали появляться один за другим эти странные пейзажи из окон, с балконов, террас и так далее. Это ты их писала?

— Да. Их написала я.

— Но к чему вся эта ложь?

— Понимаешь, девочка, мое имя не известно никому. Виталик же был когда-то скандально знаменит. Ты помнишь, что говорил «Голос Америки» после того, как на отца появилась эта паскудная рецензия в «Правде»?

— Да. Его сравнивали с Пикассо.

— За его картины, вернее, за холст, на котором стоит его подпись, готовы были выложить сотни долларов. Мне не давали ни копейки. Разумеется, дело еще и в том, что нас, женщин, всерьез не воспринимают. Особенно в живописи. Но только прошу тебя: ему ни слова.

— Но он же сопьется, Сурок. Он не может жить без работы. Ты сама сказала, что последнее время отец зверски пьет. Раньше его сдерживало творчество.

— Творчество здесь ни при чем. — Мила полезла в карман за новой сигаретой. — Твой отец, сколько я его знаю, ненавидит живопись. У меня такое ощущение, что он давно бы покончил с собой, если бы ему пришлось зарабатывать живописью на хлеб насущный.

— И как давно ты знаешь его, Сурок? — с любопытством спросила Леля.

— Мы познакомились на выставке Олега Вуколова. Там были и вы с Ксюшей.

— Будем надеяться, это так и есть на самом деле, хотя после того, что ты мне сказала, я вряд ли смогу вам верить. Сурок, может, ты пошутила?

Мила затрясла головой.

— Если не веришь мне, спроси у отца.

— Постой. Допустим, он уже двенадцать лет не пишет, в таком случае чем он занимается ночами? Прости, но я никогда не поверю в то, что все эти двенадцать лет отец пил не просыхая. Он выглядит очень даже неплохо. У пьяниц одутловатые рожи.

— Он начал пить этой зимой. Правда, потом у него был небольшой перерыв. Вот уже пятую ночь он пьет так, словно хочет наверстать упущенное.

— Хочешь сказать, он пьет с тех пор, как приехали Ксюша с Борисом?

— Сама не знаю, девочка.

— Давай начистоту. Кажется, у тебя было желание излить мне душу. Лить — так до дна, верно?

— Да, девочка. Виталий обожает свой токарный станок. Ты же знаешь, какие великолепные штучки он на нем вытачивает.

— Милые деревяшки. — Леля улыбнулась. — Я всегда удивлялась: мой отец — и эти смешные зверюшки, птички, крокодильчики…

— Он задумал отделать мастерскую под средневековый замок. Все из дерева — и ни одного гвоздя.

— Я знаю.

— Он проводит за этой работой ночи напролет. Вернее, проводил до недавнего времени, вытачивая канделябры, посуду, кубки. Теперь он называет эту затею причудой старого болвана. Вчера и больше того… Вчера он…

Мила всхлипнула и полезла за платком.

— Что он сделал вчера?

— Он сказал, что подожжет свою Башню вместе с картинами, вот что.

— Но при чем тут Ксюша с Борисом? Это совпадение или случайное стечение обстоятельств?

— Не знаю.

Мила загасила окурок о борт лодки и спрятала в пустую коробку из-под «Салема».

— Ты все знаешь, Сурок. Если не хочешь говорить, то спокойной ночи.

— Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Вчера отец так поносил Бориса, что мне сделалось страшно.

— Как?

— Обзывал вонючим жеребцом, быком с дохлыми яйцами и так далее. Господи, что я мелю? Ведь ты девушка.

— Ладно, я и похлеще слыхала. Давай ближе к делу.

— Он сказал, что подсмотрел случайно, как этот Карузо с протухшим фаллосом трахает его дочь. Они занимались любовью в беседке на полу. Он сказал, Борис искусал Ксюше грудь до крови. Это правда — она ходит в закрытом платье и не купается в нашем присутствии.

— Зачем же она ему позволила? — брезгливо спросила Леля. — Мне кажется, Ксюша не из тех, кто станет терпеть то, что ей не нравится.

— Ей это очень нравится, девочка.

— Тогда какое вам всем дело? Как говорится: каждый сходит с ума по-своему.

— Она его родная дочка. Отцы обычно очень переживают, когда их дочери выходят замуж. Это своего рода Эдипов комплекс. К тому же Виталий презирает Бориса.

— Ты преувеличиваешь, Сурок. Отец всего лишь подтрунивает над ним, да и то по-доброму.

— Нет, я не преувеличиваю. Вчера он схватил со стены саблю, и если бы я не легла на пороге, натворил бы таких бед!..

— Странно. Я видела его сегодня, когда шла на озеро. Он стоял на балконе Башни, и ничего такого я в нем не заметила.

— Виталик и раньше, бывало, не помнил по утрам о том, что делал ночью. Ночью на него другой раз такое накатывает! Помню, он заставлял меня залезать в бочку и мы занимались там любовью.

Леля недоверчиво улыбнулась.

— Когда-то давно он забирался на крышу, чтоб пописать. Однажды он влез на крышу пятиэтажки, в которой жила моя сестра, и стал мочиться на милицейскую машину.

— У тебя есть сестра? — удивилась Леля. — Ты ведь говорила, что, кроме Петьки, у тебя нет никого на всем белом свете.

— Валя умерла.

— Но ты никогда о ней не вспоминала. Ты всю жизнь прикидывалась сироткой.

— Очевидно, ты не так меня поняла, девочка. Валя предоставляла нам с Виталием свою комнату. Я не могла ночевать у вас, пока мы с твоим отцом не расписались. Ну а Петьку я как огня боялась — он с детства ревнует меня к каждому встречному.

— Ты поселилась у нас чуть ли не с первого дня вашей с отцом встречи.

— Ты была тогда совсем крохотной и ничего толком не помнишь.

— Я могу спросить у Ксюши. У нее отличная память на подобные вещи.

— Ксюша все время разъезжала.

— Ладно, я с этим разберусь. Скажи: что ты хочешь от меня?

— Не встречайся с этим миллионером. Отец ужасно переживает. Он боится, ты выскочишь за него замуж.

Леля рассмеялась.

— Боже мой, и как только подобное могло прийти вам в голову? Петька и тот меня не ревнует. Твой Петька просто без ума от Достигайлова.

— Знаю. Он еще такой дурачок. Да и тебе во всем любит подыгрывать. Я тоже не хочу, чтоб ты встречалась с этим выскочкой.

— Какие же вы все… убогие. — Леля рывком перекинула ноги через борт лодки и оказалась по колено в теплой, тихой воде. — А ведь я никогда никому не ставила условий.

— Это не условие, девочка. Это просьба.

— Достигайлов ведет себя лучше любого джентльмена.

— Он очень хитер.

— Допустим. Но что ему за прок якшаться с такими голодранцами, как мы?

— Я видела, какими глазами он смотрел на Ксюшу.

— Какими?

— Похотливыми. Из-под полуприкрытых век. Чтоб никто ни о чем не догадался.

— Но ты-то догадалась.

— Я всегда была очень наблюдательной.

— И снова Ксюша. Тогда при чем здесь я и Достигайлов?

— У Виталия болит душа за тебя тоже. Еще как болит.

— Брось.

— Нет. Я буду бороться за мужа до последнего. Я уже поговорила с Ксюшей.

— Интересно, что ты ей сказала?

— Описала очень деликатно ситуацию и попросила их с Борисом не задерживаться у нас.

— Представляю, каких комплиментов наговорила тебе Ксюша.

Леля подняла юбку и забрела в озеро по пояс. Этот ночной разговор начинал действовать на нервы. Ненавязчивая ласка воды ее умиротворяла.

— Она поняла все как надо. Пообещала, что они с Борисом через неделю уедут.

— Это ее дело. Что касается меня, я не собираюсь что-либо менять в своей жизни.

— Поговори хотя бы с отцом по душам. Прошу тебя.

— Будет только хуже. Ты же знаешь, у меня очень вспыльчивый характер.

— Женщина должна быть терпеливой с мужчиной. Разумеется, если она не хочет потерять его любовь.

— Он не мужчина, а мой отец, — с вызовом сказала Леля. — И вообще меня начинает тошнить от этого бабского разговора по душам. Прости, Сурок, но ты так обабилась в последнее время.

Леля зашагала на берег, решительно и шумно рассекая воду своими сильными ногами.

— Все-таки поговори с ним! — крикнула ей вслед Мила. — Чтоб нам с тобой впоследствии не пришлось ни о чем жалеть.

Леля стиснула кулаки и бросилась напрямик через заросли жимолости к Башне. Она сейчас все скажет отцу. И спросит, правда ли, что он превратился в ничтожество, которое ставит свою подпись на чужих картинах.

В Башне было освещено единственное окно — в небольшой комнате над студией, куда вела винтовая лестница. В этой комнате с камином и широкой низкой кроватью отец обычно спал. Там было очень уютно. Особенно ночами, когда шумели деревья и ухала сова. Леля невольно вспомнила сказку, которую ей рассказывала мама. Она была о том, как знатная дама тайком пробиралась через темный сад на свидание с возлюбленным, заточенным в башне.

Внезапно Леля услыхала шорох и обернулась. По боковой аллее шла женщина в белом. Ее лицо было спрятано под складками тонкого капюшона. Красиво струящиеся одежды казались невесомо прозрачными. Женщина приближалась к подножию лестницы, которая вела в комнату отца.

Леля почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Чтобы не вскрикнуть, она зажала рот ладонью и присела за кустами.

Женщина взялась за перила и стала подниматься по лестнице. Открылась дверь. В проеме появилась мужская фигура.

Тихо скрипнув, дверь затворилась, поглотив обоих. В мелькании теней в окне Леля различила тонкие руки, изогнутые в плавном, танцевальном движении. Свет погас. В темном оконном стекле отражался наполовину затянутый легким облачком полумесяц.

Леля вскочила и бросилась к дому, чьи освещенные окна казались ей надежным убежищем от призраков. Она поскользнулась на дорожке, и, если бы не Петя, возникший неизвестно откуда, упала бы навзничь на бетон.

Он прижал ее к себе, и она чуть не задохнулась. Ее щеке было покойно и удобно на горячей Петиной груди.

— Я с тобой. Что бы ни случилось. Не бойся.

— Я видела… привидение. Это была мама, — прошептала она и поняла, что ее лицо мокро от слез.

— Она поднялась в Башню?

— Да. Там… там ее ждал отец.

— Он занимается спиритизмом. Я видел в студии много книг по оккультным наукам. Он вызвал ее дух.

— Но я видела руки, — шептала Леля. — Это было так красиво. Похоже на ритуальный танец. Я не знала, что духи умеют танцевать.

— Успокойся. — Петя обнял ее за плечи и повел на веранду. — Они очень любили друг друга. Только не говори о призраке моей маме, она очень их боится.

— Но она не прозрачная. Она шла, закрывая собой кусты. Я даже слышала ее шаги. Босые пятки по бетону. Петька, она была босиком.

— Тебе это показалось. На самом деле ты ничего не слышала. Мне тоже казалось поначалу, будто я слышу шаги.

Они поднялись на веранду. Здесь было темно и душно. Петя усадил Лелю на диван и сел рядом.

— Что они там делают? Если это призрак, у нее не должно быть тела. Я хочу видеть, что они делают в Башне.

— Нельзя. — Петя взял ее за обе руки и заставил снова сесть. — Им никто не должен мешать. Они принадлежат друг другу. Они забыли сейчас про все на свете. Как Ромео и Джульетта.

В темноте раздался тихий смех.

— Какая потрясающая образность! — воскликнул Борис. Судя по голосу, он был здорово навеселе. — Но кто он и кто она? Может, вы поясните мне кое-какие детали? Или лучше не надо. Дело в том, что исчезла моя жена.

Вспыхнул свет. Борис стоял, держась за стену. Он был в дырявой майке и старых джинсах с расстегнутой ширинкой.

— Я видел ее пять минут назад в столовой. Она искала что-то в буфете. Кажется, коробку с конфетами.

— Браво, молодой человек! Вы столь наблюдательны. И что, моя жена нашла эту коробку?

— Кажется, да. Но я точно не помню. Мне пришлось выбежать на улицу, потому что я увидел Лелю.

— Очень жаль, что ты, Тибальд, не помнишь точно, чем завершился этот поиск. Иначе бы я знал сейчас, жива моя жена или умерла. Дело в том, что конфеты были отравлены. Ха-ха-ха!

Борис схватился за живот и опустился по стенке на пол. Он сидел, свесив голову, и напевал «О, Sole mio».

— Прекратите! — сказал Петя. — Вы ужасно фальшиво поете.

— Мне надоело петь правильно, Тибальд. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что всегда петь правильно и по нотам, которые ставят тебе под нос, прерогатива убогих людей, лишенных фантазии и ощущения свободы. Я знал, что моя жена мне будет изменять, но я не думал, что это случится так скоро.

— Чушь! Сейчас же извинитесь за то, что вы сказали!

— Иди ты в жопу, гимназистик. Что ты понимаешь в этой жизни? Даже я, старый невротик и импотент, запутался в ней, как в неводе.

— Возьми свои слова назад! Я требую! — настаивал Петя.

Он встал и, выгнув колесом грудь, сделал шаг в сторону Бориса.

— Будешь бить? — Борис смотрел на него снизу вверх и жалко улыбался. — Только не бей по носу — он у меня оперированный. Это обошлось в кругленькую сумму «зеленых».

— Извинись!

— Ну, ладно, ладно. Извиняюсь. Все слыхали? На самом деле моя жена не изменяет мне, а остается верной себе. Что может быть трогательней верности идеалам юности и…

Петя неловко взмахнул рукой, и голова Бориса, качнувшись, повисла еще ниже. На пол закапала кровь.

— Перестаньте! Это глупо! — закричала Леля.

— Ты права, моя Вирджиния. Глупо переживать по поводу того, что женщина, которая спит с тобой, испытывает оргазм, скрипит от наслаждения зубами и даже рвет простыни, вдруг признается в том, что у нее есть любовник. Так сказать, друг пионерской юности. Но она отдалась ему еще до того, как познакомилась со мной. Выходит, она изменила не мне, а ему, верно? Моя Вирджиния, а у тебя есть любовник? Если нет, всегда к вашим услугам. Посчитаю за честь…

— Молчи. Или я утоплю тебя в озере. Сию минуту.

Петя был похож на овчарку, увидевшую волка.

— Замечательный получится некролог. Блистательный Стекольников погиб от руки человека, пожелавшего войти в историю как убийца одного из одареннейших людей двадцатого столетия. Мои диски будут расходиться миллионными тиражами. Позволь мне только написать завещание.

— Паяц. Виталий прав — ты настоящий паяц. Я не стану марать о тебя руки. Пошли отсюда, Леля.

— Нет, постой, Вирджиния. Сперва послушай мой совет. Или, если хочешь, пожелание старшего друга и родственника. Никогда не позволяй плоти восторжествовать над разумом. Иначе очутишься в смертельной ловушке, из которой нет выхода. А твоей судьбой будут распоряжаться все, кто угодно, кроме тебя самой. Поняла, маленькая Вирджиния?

— Если ты думаешь, будто Ксюша продолжает любить Шубина, ты ошибаешься, — сказала Леля.

— Кто произнес слово любовь, Вирджиния? Покажите мне этого человека, и я рассмеюсь в его наивные глаза. А между тем твоя сестра ест эти конфеты, не подозревая о том, что они отравлены. Но я не раскаиваюсь в содеянном и не рву на себе волосы, как нынче модно в среде русских интеллигентов. Я сделаю это тогда, когда будет поздно что-либо изменить. Аддио, мои дорогие.

Пошатываясь, он спустился по лестнице и растворился во мраке.

— Когда он успел набраться? Всего полчаса назад он сидел в качалке и листал журнал. Помнишь, он помахал нам рукой, когда мы шли на озеро? Я не видела никакой бутылки. Может, он нюхнул травку?

— От него воняет коньяком, — сказал Петя. — Пижоны вроде этого баритона не станут употреблять наркотики. Этим людям не дано понять, что такое истинное отчаяние.

— А тебе дано?

Петя взял из букета на столе розу и протянул ее Леле.

— Я знаю, ты никогда не полюбишь меня. Я знаю, мы очень скоро расстанемся надолго или даже навсегда. Я испытываю отчаяние, когда думаю об этом. Наступит момент, и это отчаяние начнет душить меня, и тогда я попробую то, что дает силы продлить агонию, оставляя ясным разум. Не алкоголь, нет — он притупляет мысли и чувства.

— Иногда мне кажется, Ромка и тот умней тебя. В тех фразах, которые он заучил, по крайней мере есть какой-то смысл.

— Я знал, что ты так скажешь. Спасибо.

— Ты во мне разочаровался?

— Нет. Ты всегда такая, какая есть на самом деле. Ты не стремишься казаться умней, вообще не стремишься казаться. Я балдею от подобной искренности.

Леля прижалась всем телом к брату, и он обнял ее за талию. Они вышли на крыльцо. Справа темнела всеми своими окнами похожая на севший на мель пароход Башня.

Леля встала довольно рано — еще и девяти не было — и решила искупаться.

Поверхность озера, подернутая легкой серебряной рябью, блестела в лучах утреннего солнца, и она пожалела, что не взяла темные очки. Швырнув на траву юбку, нырнула с мостков и поплыла под водой, взяв влево — там была низина, где росли высокие сиреневые цветы, которые здесь называли омелой. Они пахли горькой карамелью.

Едва Леля вылезла из воды, как ее кто-то окликнул. Из-за тополя вышел Сева Шубин, он же Шуберт, друг и частый гость их дома.

— Как дела, княжна? — Он улыбался и протягивал ей обе руки. — Ослепнуть можно от такой красы. Увы, не для нас цветут эти пышные цветы. Дай я хотя бы понюхаю их.

Он сгреб Лелю в охапку и поцеловал в обе щеки.

— И когда ты пожаловал? — спросила она, отжимая волосы.

— Два часа назад. У вас тихо, как в раю. Генка сказал, все баре изволят почивать. Кто все, хотел бы я знать?

— Как всегда, плюс Стекольников.

— Что он здесь делает? — Шуберт нахмурился.

— Думаю, ты не обрадуешься, узнав, что Борис стал мне родственником.

— Выходит, она сделала это. — Шуберт похлопал по карманам в поисках сигарет и нервно закурил. — Я думал, это была всего лишь угроза молодой капризницы.

Они зашли в низину. Их окутал грустный аромат уходящего лета.

— Ты надолго? — прервала Леля гнетущее молчание.

— Сам не знаю. Сперва я должен посмотреть ей в глаза.

— Ксюша не производит впечатления страстно влюбленной женщины. Правда, несчастной и разочарованной я тоже не могу ее назвать. Впрочем, мы не виделись со вчерашнего вечера.

Леля вдруг вспомнила, какую ахинею нес накануне Борис, и смолкла. Только что сказанные слова, казалось, несли в себе двоякий смысл.

— В чем дело?

— Чепуха. — Леля затрясла головой. — Знаешь, мы с недавних пор живем, как на оперной сцене. Я хочу сказать, страсти кипят и бушуют. Иной раз статистам начинает казаться, будто их партия главная.

— Вижу, княжна, ты хорошо поработала не только над своим телом, но и над интеллектом. Что, этот баритон уже дал петуха?

Она улыбнулась.

— Кажется. Но партер вряд ли это заметил.

— Я наконец продал «Ослепительное танго». Я хотел пригласить твою сестру на Канары либо в Италию. Спрашивается, зачем она так поспешила с замужеством?

— Понятия не имею.

— А Барсик? Что думает по этому поводу он?

От этого прозвища, который Шуберт давным-давно дал отцу, на Лелю потянуло беззаботным детством.

— Отец увлекся спиритизмом. Сурок сказала, он выпивает.

— Спиритизмом? С чего бы это вдруг? Никогда не замечал в нем интереса к потустороннему миру. И что, духи осчастливливают его своим присутствием?

— Я… не знаю.

В самый последний момент Леля решила не говорить о том, что видела вчера вечером.

— А я-то думал, Барсик свихнется, когда старшая из его княжон выйдет замуж. Как-то по пьянке он сказал мне, что заставит ее будущего мужа мочиться в собственный рот.

— Может, еще и заставит. Кто знает? Скажи, Шуберт, а это правда, что отец давно ничего не пишет? — внезапно спросила Леля и посмотрела Шуберту в глаза.

— Кто тебе это сказал?

— Сурок. По большому секрету.

— Эта мокрая курица еще и хорохорится. Наверное, забыла, что Барсик спас ее от дурдома.

Шуберт недолюбливал Милу, и про это знали все. А потому Леля не придала его словам никакого значения.

— Он удивительного таланта художник, — продолжал Шуберт. — Его «Сирень с балкона Златокудрой Изольды» омыла меня мощной волной весны и светлых надежд. Он писал эту картину зимой, в крещенские морозы. Помню, мы пили в его мастерской на Трубной, за окном падал снег, а мне казалось, я сижу у речного обрыва в кущах распускающейся сирени. А что еще каркает эта ворона?

— Да ерунду какую-то. Как всегда.

— Ясно. Хорошо, что Петька пошел в отца.

— Ты знал его, Шуберт?

— Княжну интересует генеалогическое дерево семейства Барсовых?

— Он не Барсов, а Суров. Ты говорил, будто знал его отца.

— Достойный человек. Редкого достоинства.

— И это все, что ты можешь сказать?

Шуберт закашлялся и отшвырнул сигарету.

— Мужчины народ не наблюдательный, княжна. Да и очень наивный. Как ты думаешь, твоя сестра обрадуется мне?

— Не знаю. Последнее время мы отдалились и давно не поверяем друг другу наши девичьи тайны. Тем более что у меня их нет.

— Так я и поверил. — Шуберт хлопнул Лелю по спине. — Барсовы — очень таинственная порода. Особенно по женской линии.

— Интересно, что вы все нашли в Ксюше?

— Кто это — все?

— Ты, Стекольников, этот Достигайлов. Кстати, ты с ним знаком?

— Приходилось встречаться. — Шуберт нахмурился. — Говоришь, он тоже записался в поклонники? И как давно?

— Недавно. Но это версия Сурка. Она говорит, он смотрел на Ксюшу похотливо.

Шуберт поскреб затылок.

— Опять эта Милка. Она всегда все узнает первая. Глаз — алмаз, да и только.

Когда они входили в ворота усадьбы, Леля взяла Шуберта под руку и сказала:

— Только не поднимай хиппежа, ладно? Здесь и так последнее время неспокойно.

Борис спал в гамаке под соснами, и Леля решила воспользоваться его отсутствием и поболтать со старшей сестрой, как они это делали раньше.

Она босиком поднялась в мансарду, обе комнаты которой отдали в распоряжение молодоженов.

Дверь в спальню была приоткрыта. На полу валялись рулоны обоев и Ксюшины тряпки. Крепко пахло «Иссимиаки».

Леля вошла и остановилась возле кровати, залюбовавшись спящей сестрой. Темно-пепельные густые волосы разметались по подушке мягкими волнами, руки раскинуты, точно два легких крыла, ноги прикрыты наискосок простыней — левая сверху правой и чуть-чуть согнута в колене. Словно Ксюша собралась поклониться публике после выступления. Леля невольно подняла глаза на фотографию над кроватью — Ксюша в розовой пачке с охапкой цветов. Такой сестра была в восемнадцать лет, когда навсегда простилась с профессиональным спортом, не выдержав сумасшедшего ритма и постоянных травм.

Стараясь не скрипнуть половицей, Леля подошла к раскрытому чемодану, стоявшему на полу возле окна. В нем кучей валялись мужские рубашки, пестрые плавки, разноцветные штаны, журналы с обнаженными красотками, ноты. Словом, в спальне царил хаос, и Леля удивилась — Ксюша с детства отличалась аккуратностью, к чему ее, видимо, приучили частые поездки. От вазы с белыми розами, которые ей вчера прислал Достигайлов, за версту разило мочой. Леля брезгливо сморщилась и присела на край кровати. Она всегда так делала, если заставала сестру спящей. Если сон крепкий, не проснется, ну а если начнет просыпаться, какая разница, произойдет это сейчас либо через пять минут?

Лицо сестры казалось юным и безмятежным. Это от нее пахло «Иссимиаки» — рядом на полу стоял почти пустой конусообразный пузырек с металлическим колпачком. Леля отвинтила его и провела пальцем по шее и за ушами. Вздохнув, встала и нехотя побрела к двери. Внизу у лестницы столкнулась с отцом.

— Что ты там делала? — озабоченно, как ей показалось, спросил он.

— Ксюша спит. А мне так хотелось поболтать с ней. С этой проклятой светской жизнью мы скоро станем совсем чужими.

— Ты не видела ее сегодня?

— Нет. Тебя, между прочим, тоже. Доброе утро, пап.

— Доброе, малыш. Я поднимусь — может, ей что-то нужно.

Он поставил ногу на нижнюю ступеньку.

— Разве что новый флакон «Иссимиаки». Мне кажется, твоя старшая дочь принимает ванны из туалетной воды.

— Что ты выдумываешь?

Он смотрел на Лелю в упор. У него были острые, колючие зрачки.

— Пап, это правда, что ты пьешь по ночам?

Он неопределенно хмыкнул и отвернулся.

— А с Сурком у вас все в порядке?

— О чем ты, малыш?

— Обо всем на свете. И о творчестве тоже.

— Я окончательно завершил «Закат». Приходи взглянуть.

— Ты?

— А кто же? У меня никогда не было подмастерьев и учеников. Как ты знаешь, твой отец заданности предпочитает импровизацию.

— Сурку нравится «Закат»?

Отец нахмурился.

— Я пишу не для какой-то отдельно взятой личности. Я пишу для себя и будущих поколений.

— Пап… Я видела вчера маму, — набравшись духу, сказала Леля.

— Брось. Это ты от Петра заразилась. Он помешан на призраках и прочей ерунде.

— А ты?

— Меня эта проблема интересует сугубо теоретически. Как философия, античность. Мне любопытны некоторые аспекты, связанные с человеческой психикой. Если бы даже существовала возможность вызвать Тасину душу, я бы никогда не осмелился ее потревожить.

— Но я видела…

— Ты ничего не могла видеть, малыш.

Он сказал это громко и резко. И тут же, посмотрев наверх, приложил к губам палец.

— Я никому не скажу.

Отец как-то неестественно рассмеялся.

— Пап, это серьезно.

Он задумчиво посмотрел на Лелю и вдруг повернулся и вышел на веранду.

Она видела, как отец остановился у стола, возле которого хлопотала Мила, погрозил ей пальцем и быстро сбежал вниз, чуть не налетев на Шуберта.

Леля обратила внимание, что у Милы красные глаза.

— Ты что раскисла? — спросила Леля, машинально взяв со стола яблоко.

Мила поманила ее пальцем и, когда Леля подошла ближе, сказала шепотом:

— Он хочет, чтобы они уехали завтра утром. Он настаивает на этом.

— Но почему он мне ничего не сказал? — удивилась Леля.

— Он и мне велел держать рот на замке. Ему стыдно. Очень стыдно.

— Чего ему стыдно?

— Что он не может справиться со своей ненавистью к Борису.

— Я не верю в это, Сурок.

— Поверь, очень стыдно. А тут еще этого Шубина черти принесли. Зачем только Виталий его вызвал?

— Вызвал? Первый раз слышу.

— Я сама позавчера передала по телефону телеграмму. Только это большой секрет. Петуня и тот ничего не знает.

— У вас сплошные секреты последнее время. Прямо в детей превратились.

— Душа истинного художника та же детская комната, полная тайн, игрушек и сказок. Твой папа — творческий человек.

— Ты только вчера сказала, что он вот уже двенадцать лет…

— Забудь про это. Я была на него ужасно сердита.

— Так это правда или нет?

— Тсс. Они идут сюда. Поговорим потом.

Шуберт уже успел переодеться. Теперь на нем была майка с пальмами и зеленые шорты до колен. Леля обратила внимание, что тело его покрыто морским загаром.

— Я очень рад тебе. Я и не ждал, что ты сумеешь так скоро выбраться к нам, — говорил отец, поднимаясь рядом с Шубертом по ступенькам. — Малыш, а у нас нежданные гости.

— Мы уже виделись, пап. Шуберт разгуливал на пастбище, не рискуя потревожить твой княжеский сон.

— Правда? Но я встал сегодня по-солдатски — в семь тридцать. Правда, я дописывал «Закат»… — По его красивому лицу словно тучка пробежала. — Пошли, я покажу тебе его. Малыш, ты с нами?

— Я тоже пойду, — сказала Мила, быстро развязывая фартук. — Я не видела твой «Закат» в готовом виде.

Телефон звонил давно — кто-то решил во что бы то ни стало добиться ответа. Леля легко перемахнула через низкие перила балкончика и взяла трубку аппарата, стоявшего на подоконнике.

— Я знал, что подойдете вы, — услыхала она глуховатый голос Достигайлова. — Может, уделите мне несколько минут?

— Когда?

— Если не трудно, выйдите за ворота и сверните направо.

— Сейчас?

— Да. Одна.

— А в чем дело? — начала было она, но в трубке уже пищали частые гудки.

Она вышла через дверь на веранду, где ее поджидал Петя. На его левом плече восседал Ромка. С его большой когтистой лапы свисал белый крученый шнурок.

— Я с тобой, — сказал Петя.

— Во-первых, нехорошо подслушивать, во-вторых, я всего лишь собралась переодеться и привести в порядок волосы.

— Ты замечательно одета и причесана. Кто тебе звонил?

— Ошиблись номером.

— А мне показалось, это был кто-то знакомый.

— Дур-рак, дур-рак, — произнес Ромка с механическим хрипом в голосе. Ощущение было такое, будто у него кончается завод.

— Пожалуйста, позволь пройти.

Леля попыталась отстранить Петю рукой.

— Ты пожалеешь потом.

Он широко растопырил руки, попугай взлетел, шумно хлопая крыльями, и стал биться в затянутое капроновой сеткой окно.

— Отстань! Получишь по носу, Петуня.

Он больно схватил ее за обе руки.

— Этот человек ненормальный. Он хочет иметь то, на что не имеет права!

— Пусти! — Леля со злостью пихнула Петю в грудь. — Как ты надоел мне со своими дурацкими философствованиями. Зануда.

— Да, я зануда. — Он опустил руки. — Те, кому дано видеть будущее, очень скучные и неинтересные люди. Но ты не должна верить тем, с кем интересно и весело.

Совершив круг под потолком, Ромка уселся Пете на макушку. Он хлопал крыльями и верещал как резаный, тщетно пытаясь уцепиться когтями за его вихры.

Леля уже была на аллее.

— Погоди! Всего секунду!

Она замедлила шаги и обернулась. Ромка сидел на его плече, склонив набок голову и словно что-то нашептывал на ухо.

— Я все равно буду любить тебя. Что бы ты ни сделала. А теперь иди. Это неизбежно, как рок.

Она медленно побрела в сторону ворот. Сердце стучало гулко и часто.

Свернув за воротами направо, она огляделась по сторонам. Ни души. Лишь протягивает свои колючие стебли чертополох да где-то в кустах шиповника трещит сорока.

Леля присела на теплый, поросший дерном бугорок и перевела дух. Ей вдруг захотелось, чтоб не было этого звонка Достигайлова, чтобы время повернуло вспять… Хотя бы на неделю. Возможно, она бы прожила ее иначе.

— Спасибо, что пришли.

Она вздрогнула и подняла голову. Достигайлов стоял, уперев руки в бока — большой, грузный, совсем чужой.

— Я на две минутки.

Он подал руку и помог ей подняться.

— Да, конечно.

— Вы хотели мне что-то сказать?

— Давайте говорить друг другу «ты». Ладно?

Она обратила внимание, что лицо Достигайлова приняло просительное выражение. Из-под полуприкрытых век поблескивали неспокойные глаза.

— Если получится. Я уже привыкла к «вы».

— Привычка — самое скучное дело. — Он усмехнулся в кулак. — Вы… ты должна мне помочь.

— Что-то случилось?

— Да нет, все, слава Богу, в порядке. Я хотел, чтоб ты выбрала подарок для одной очень славной девушки. У меня совсем нет вкуса, понимаешь?

— Это несложно. А сколько ей лет?

— Не знаю. Она еще совсем молодая. Чуть больше моей Ленки.

Говоря это, он осторожно взял Лелю за локоть и увлек по тропинке вправо. Скоро они очутились возле заброшенного колодца, окруженного старыми тополями и вербами. Под ними поблескивало в редких солнечных лучах что-то ослепительно красное.

— Смотаемся в город? — предложил Достигайлов. — Ты сядешь за руль.

— Но я должна сперва предупредить домашних.

— Мы позвоним им из машины.

Она ахнула, увидев ее. Это был новенький «БМВ», малолитражка. Он напоминал большого жука на толстых лапах. Внутри было прохладно и пахло как-то волнующе раскованно: нездешней жизнью, многообещающей, зовущей.

— Твой? — Леля восхищенно разглядывала щиток с приборами. — Даже есть компакт-проигрыватель.

— И холодильник тоже. Только я не успел его наполнить. Что, поехали?

Леля без труда справлялась с управлением. Они выехали на шоссе и понеслись в сторону города. Казалось, машина предвосхищает ее движения и даже желания. От этого легко и победно кружилась голова.

— Не бойся — я подстрахую, если что. — Его большая смуглая рука была совсем рядом. — На милицию не обращай внимания.

Леля испытывала упоение. Перед ними расступались все без исключения машины. А те, которые неслись навстречу, напоминали реактивные самолеты. Стрелка спидометра подрагивала возле цифры «120», но скорости как таковой она не ощущала.

— На минутку притормози возле ресторана. — Достигайлов положил руку на руль, и машина свернула на бетонную дорогу, обсаженную молодыми елками. — Я сейчас вернусь.

Он появился минуты через две с букетом кремовых роз в целлофане и полиэтиленовой сумкой. В ней оказалось пиво и бутерброды с красной и черной икрой.

— Цветы для той девушки? — с улыбкой спросила Леля.

Достигайлов серьезно кивнул и положил розы на заднее сиденье.

На въезде в город она сама отдала ему руль.

— Но мы сперва подкрепимся. Правда, это можно будет сделать не останавливаясь. Ты умеешь открывать бутылки?

Леля весело кивнула, предвкушая забавную игру. Он откусывал от бутерброда, который она держала в левой руке, и запивал пивом из бутылки — ее он ставил на полочку своей дверцы. Пиво было холодным и очень вкусным. По телу разлились приятная слабость и покой.

— А та девушка красивая? — вдруг спросила Леля и с любопытством посмотрела на Достигайлова.

— Мне кажется, очень. Да и не только мне.

— И у нее много поклонников?

Он кивнул.

— Тогда я задам, если можно, последний вопрос: она тебе родственница?

После пива «ты» давалось с веселой легкостью.

— Она мне как младшая сестренка. Я всю жизнь мечтал о младшей сестренке.

— Наверное, это очень здорово, когда находишь родственную душу. — Она сказала это с легкой завистью в голосе. И тут же поправилась: — Я очень за тебя рада.

— Спасибо. Вот только я боюсь ее потерять. Я грубый и неуклюжий, у меня не было времени читать книжки и ходить по музеям — ПТУ, потом работал на стройке… Да и тяги у меня особой к этому делу не было. А она выросла в замечательной семье.

— Я тоже выросла вроде бы в неплохой семье, но всего два, нет, три раза за свою жизнь была в музее. — Леля сосредоточенно наморщила лоб, вспоминая: — Раз — Третьяковка, в дремучем детстве, два — музей Пушкина со всем классом и Жабой Болотовной, нашей классной дамой, три — дом-музей Чайковского в Клину этой весной. Это уже Ксюшина причуда. Она у нас вроде культурного атташе при доме Барсовых. — Леля хихикнула. — Так ее отец называет.

— Мне нравится твоя сестра. Редкая красавица.

— Красивей меня? — задиристо спросила Леля.

Похоже, Достигайлов смутился.

— Мы не говорим о присутствующих, — буркнул он.

— Хочешь сказать, что я вне конкуренции? Он глянул на нее исподлобья, так и не подняв до конца своих тяжелых век.

— Это бесспорно.

Леля откинулась на спинку удобного сиденья и сделала большой глоток из бутылки. Хорошо. Просто замечательно. И Тамбов совсем не так провинциален, как ей казалось раньше. На тротуарах пестрая веселая толпа куда-то спешащих людей, ярко-желтый, как спелый грейпфрут, автобус, застыв на перекрестке, дает им дорогу, в открытых окнах улыбающиеся лица… Нет, жить на этом свете не так уж и грустно.

Она повернулась к Достигайлову и сказала, капризно наморщив нос:

— Я бы хотела быть той девушкой, для которой мы едем покупать подарок.

Бросив на нее взгляд, он рассмеялся, обнажив крепкие желтоватые зубы.

— Смешно, да? Мне самой смешно. Но если честно, я немного ревную тебя к ней. Вы с ней тоже на «ты»?

Он кивнул.

— И в этой машине ты уже возил ее?

— Нет, но…

Достигайлов притормозил возле ювелирного магазина. Леля посмотрела на себя в зеркало: волосы растрепались, щеки пылают. «Похожа на девушку легкого поведения, сказал бы Петуня. Ну и черт с ним». Она показала своему отражению язык и смело ступила на городской асфальт.

В магазине было полутемно и безлюдно. Угодливый продавец с золотыми зубами открывал перед ними коробочки разных фасонов и размеров. Леля с ходу забраковала безвкусную брошь с россыпью мелких бриллиантов, рубиновый браслет, несколько кулонов. Она брезгливо кривила губы и отодвигала от себя коробочки. Наконец Леля увидела этот большой бриллиант в окружении рубиновых зернышек.

— Аленький цветочек! — восхищенно воскликнула она.

— Вы совершенно правы. Этот перстень так и называется. Это авторская работа, и подобной ей нет во всем мире. — Продавец протянул ей кольцо. — Размер семнадцать с половиной. Если вам нужно меньше, у нас есть своя мастерская. Работы минут на двадцать.

Перстень пришелся впору. Он искрился и сиял в тусклом солнечном свете сквозь толстое стекло двойной витрины. Леля любовалась своей изящной загорелой рукой. Из-за перстня пальцы казались еще длинней и тоньше.

— Берем? — склонившись к ее уху, спросил Достигайлов.

Она кивнула, не отрывая глаз от перстня.

— У вас отменный вкус, сударыня. Я бы сказал, королевский вкус, — сказал продавец и растянул губы в фальшивой улыбке.

Они сели в машину, и Леля наконец оторвала взгляд от перстня.

— Счастливица эта твоя родственница, — сказала она, глядя на Достигайлова. — И чем она такое заслужила?

Он взял ее руку в свою и осторожно поднес к губам. Они были сухие и очень горячие. Лелю это неприятно поразило — словно ее коснулось что-то нечистое, даже гадкое. Ей захотелось вырвать свою руку, спрятать за спину. Но вместо этого она почему-то кокетливо улыбнулась.

— Заслужила. Теперь я наверняка это знаю. Она была так снисходительна к моей серости. И объяснила мне терпеливо и по складам, что чудеса сбываются.

— Чудеса? Или желания?

— Мои желания давно сбылись. Все до единого. И мне последнее время стало скучно. Как вдруг я понял, что на свете бывают чудеса.

Леля отвернулась. За окном тянулись однообразные домишки, которые лепились друг к другу с упрямством, присущим убожеству. Она представила себя на мгновение в одном из них, представила, как встает каждое утро под тиканье ходиков, садится за застланный клеенкой кухонный стол, наливает из эмалированного чайника кипяток в чашку… А «Аленький цветочек» сиял так празднично и ярко.

— Я чудо, — прошептала она. — Я знаю об этом с детства. Знаю, что не такая, как все.

Она видела краем глаза, что Достигайлов тяжело сглотнул и крепче ухватился за руль.

— Этот перстень ты купил мне, — утвердительным тоном сказала она.

Он кивнул, не глядя в ее сторону, и наклонил голову.

— За него ты потребуешь от меня очень многого.

Он еще ниже наклонил голову.

— Молчишь? Потребуешь ведь?

— Да, — хрипло отозвался он. — Но я не из тех, кто применяет силу. Ты сама должна этого захотеть.

— Петька сказал, это неизбежность. Теперь я поняла, что он имел в виду. Какой удивительный перстень!

— Машина тоже твоя.

— Не много ли?

— Нет.

Он вздохнул и поерзал на сиденье.

— И ты всегда будешь таким беспредельно щедрым?

— У каждого мешка есть дно.

Она заливисто рассмеялась, вспомнив, что отец назвал Достигайлова мешком с баксами. Хмель уже начал проходить. Ей стало душно. От того, что сидящему с ней рядом человеку не хватало легкости и бездумного веселья богемных людей, среди которых она выросла. «Его тянет не так ко мне, как к среде моего обитания, — подумала она. — Он считает, все в этом мире можно купить за баксы. Может, так оно и есть? Интересно, я долго буду ему сопротивляться?..»

— Но мне еще нужно закончить одиннадцатый класс и поступить в институт. Отец хочет, чтобы я получила высшее образование.

Достигайлов достал из холодильника пузатую бутылочку пива, открыл ее и протянул Леле. Она сделала большой звучный глоток и поперхнулась.

— Я тоже этого хочу. И для своей Ленки тоже. Ты могла бы поступить в Королевский колледж в Лондоне.

— Хорошо, я подумаю, — серьезно ответила Леля. Ее веселил этот разговор. Это был своеобразный аукцион, на котором ставки обещали быть супервысокими. А Достигайлов оказался не таким уж и валенком.

— Только не спеши с ответом. Пускай все ответится само собой.

На обратном пути она не захотела сесть за руль. Она смотрела вперед, на серую полоску асфальта, которую быстро наматывал на колеса их «БМВ». Потом задремала, убаюканная скоростью и молчанием своего попутчика.

Леля проснулась от того, что в комнате кто-то был. Человек двигался почти бесшумно, но громко дышал.

— Кто? — окликнула она, натянув до подбородка простыню.

Ей не ответили, но по характерному скрипу она поняла, что человек, кто бы это ни был, сел в плетеное кресло возле туалетного столика.

В этот момент из-за тучи выплыла толстая скибка полумесяца, и Леля разглядела лицо сидевшего в кресле. Она вскрикнула и закрылась ладонями.

— Малыш, я должен поговорить с тобой.

— Не надо, пап.

— Давненько мы не говорили по душам.

— У меня больше нет души.

— Можно я присяду на краешек твоей кровати?

Она услыхала, как он встал и сделал шаг в ее сторону. Перед глазами поплыли малиновые круги, и голова бессильно упала на подушку.

— У тебя такая горячая рука, малыш. — Он прижал ее к своей щеке, потом ко лбу. — Ты что-то от меня скрываешь. Влюбилась?

— Поговорим об этом днем, пап.

— Нет, давай лучше сейчас. Днем все иначе. Я ненавижу день. Если бы можно было, я бы спал, когда светло. Позволь я поцелую тебя. — Он наклонился и прижался к ее лбу нервно вздрагивающими губами. — И в волосы. Я так люблю твои роскошные, пахнущие майским медом волосы.

Она слабо сопротивлялась, чувствуя, что силы оставляют ее.

— Так, как когда-то, уже не будет, не будет… — шептал отец, целуя ее в шею и плечи. — Помнишь, как нам было хорошо?

— Помню, — слабо прошептала она.

— Я носил тебя на руках по комнате и целовал. В этом нет ничего дурного, малыш. Просто я очень люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете.

Он просунул руки ей под спину и коленки и легко поднял в воздух. Простыня, которой она была накрыта, зацепилась за что-то и соскользнула на пол. Она увидела свою наготу и простонала.

— В чем дело, малыш? Я сделал тебе больно?

— Если бы ты не был моим отцом!..

— Забудь про это. Для нас, богемных, законы не писаны. — Он зарылся лицом ей в грудь и шумно потянул носом воздух. — От твоей кожи так волнующе пахнет. Так пахло от ее кожи.

— Ты уже говорил мне об этом.

— Да. Я очень любил твою мать. Я не хотел, чтоб это случилось.

Он заплакал. Леля видела, как по его щекам текут слезы. Она боялась слез и слегка брезговала ими. Это подействовало на нее отрезвляюще. В следующую секунду она уже стояла ногами на полу. Отец попытался схватить ее за талию, но она повернулась и звонко ударила его по щеке.

— Это гадко! Неужели все это случилось со мной? Уходи!

— Нет. Постой. Я должен излить тебе душу. Иначе я взорвусь и от меня останутся одни ошметки. — Он сел на пол, неуклюже подогнув под себя ноги. — Я больше не притронусь к тебе. Клянусь.

— Ладно, пап. — Она легла и накрылась с головой простыней. — Что ты хотел мне сказать?

— Я дрянь. Ничтожество. Это понимают все до одного. Ты в том числе. Но вы делаете вид, будто все идет как надо. А вот она говорила мне правду. Голую, суровую правду. Я так злился на нее за это. Но если бы Тася была жива, я бы никогда не превратился в личинку навозного червя, которая лежит в вонючей жиже и испытывает каждой клеточкой своего существа самодовольное блаженство.

— Хватит, пап.

Леля беспокойно шевельнулась под простыней.

— Нет. Ты моя любимая дочь. Ты прежде всего ее дочь. Ты наверняка не помнишь, какая у тебя была удивительная мать. Тончайшей, нежнейшей души женщина. Она знала, что такое любовь и как нужно любить. Она любовь ценила превыше всех земных благ. Вот только я тогда не мог ее оценить по заслугам. Мне казалось, каждая женщина несет в себе новую тайну, открытие, откровение. Я думал, овладев женщиной, я узнаю ее тайну. Может, так оно и было, но эти тайны оказывались пошленькими и скучными. А вот тайну Таси я так и не смог разгадать, хоть мы и прожили рука об руку двенадцать лет. Она умерла непонятой и неразгаданной. Боже мой, лучше бы я вообще ее не встречал. Лучше бы я…

Он уронил голову на грудь и зарыдал.

Леля села на кровати, прижав к груди простыню.

— Послушай, пап, теперь уже ничего нельзя изменить. Может, ты лучше расскажешь мне, как умерла мама?

— Ты все знаешь, малыш. Я никогда не делал тайны из того, что твоя мать покончила жизнь самоубийством. Да, Тася вскрыла себе вены.

— Почему она это сделала? Неужели потому, что ты изменил ей с другой женщиной?

— Боже мой, конечно же, это моя вина. Но кто же мог подумать, что Тася окажется такой непримиримой? Я был почти уверен в том, что она догадывается о моих мимолетных связях с женщинами и смотрит на это сквозь пальцы. Ведь я неизменно возвращался к ней.

— Почти? Ты не уверен в том, что мама знала про твои донжуанские похождения?

— Настоящий мужчина подобные вещи не афиширует. Это только мальчишки хвалятся перед своими подружками легкими победами на ниве любви. В ту пору я еще был настоящим мужчиной. Иначе бы Тася не влюбилась в меня.

— Выходит, ей кто-то проболтался. Может, этот человек знал о том, что мама очень ранима?

— Вряд ли, малыш. Она бы обязательно сказала об этом мне. Осыпала бы меня упреками, закатила скандал.

— Я никогда не слышала, чтоб мама скандалила, — возразила Леля.

— Ты права, права. Я бы… четвертовал этого человека или поджарил на медленном огне.

— Послушай, пап, а что, если ей сказала об этом одна из твоих… приятельниц? Та же Мила.

— Но я не знал ее в ту пору. — Отец тяжело вздохнул. — С этой психопаткой мы познакомились через полгода после смерти Таси.

— Мне казалось, она знает тебя давно. Пап, а ты был знаком с ее сестрой?

— Впервые слышу, что у Милки есть сестра. Откуда ты это взяла?

Голос отца звучал очень искренно.

— Ладно, забудем про это. Возможно, я не так поняла. Послушай, я видела, как мама шла по аллее и поднималась в твою…

— Только не это! — Отец простонал и скрипнул зубами. — Нет, нет, изыди! — Он несколько раз перекрестился с поспешностью человека, не привыкшего обращаться к Богу. — Я не хочу этого. Не хочу!

— Я своими глазами…

— Не-ет! — Он подскочил к кровати, схватил Лелю за плечи и сильно встряхнул.

Она видела над собой его налитые кровью глаза и искаженное злостью лицо. Она испугалась.

— Пап, я пошутила. Мне это приснилось. Успокойся! — лепетала она.

Он встал и, тяжело шаркая ногами, отошел к окну.

— Задушу своими руками того, кто скажет, будто я вызывал ее дух. Даже если это окажется моя собственная любимая дочь.

Он перешагнул через подоконник и исчез в саду.

На темной поверхности озера масляно расплывались огоньки гирлянды, протянутой между деревьями. Большой овальный стол, испокон века служивший для банкетов и прочих торжеств, связанных с приемом гостей, поставили на самом обрыве. Гостей было немного: две довольно пожилые пары художников, обитавших летом в здешних окрестностях, и Достигайлов.

Он принял самое деятельное участие в подготовке торжества. Привез накануне повара и двух официантов из своего ресторана, а еще много выпивки и закуски. К восьми вечера, то есть к началу праздника, доставили заказанные им корзины со свежими розами. Кресла, на которых должны были восседать молодожены, украсили белыми гвоздиками.

Леля надела открытое платье из блекло-розового китайского шелка — ей сшила его известная в Москве портниха, она же кутюрье, услугами которой пользовался почти весь столичный бомонд. Платье подчеркивало крутизну ее бедер, талию делало тонкой, до трогательной ломкости. Бледно-розовый орнамент в виде солнца, каким его изображали индейцы племени майя, приковывал внимание к высокой упругой груди девушки.

С утра ей нездоровилось — болела голова и в правом боку под ребрами, слегка подташнивало. Разумеется, она никому об этом не сказала. Она до полудня оставалась в постели, потом выпила холодного чаю. К счастью, ей никто не надоедал — все до единого были заняты приготовлениями к празднику.

В восьмом часу к ней без стука вошел Петя. В темно-сером костюме и белой сорочке с галстуком он выглядел старше своих лет и казался печальным.

— Мы с тобой вторая по значимости пара после молодоженов, — сказал он. — Оказывается, приедет отец Игнатий из храма Пресвятой Богородицы. Это Достигайлов придумал привезти попа. Что ты скривила губы?

— Они ведь уже поженились и вообще давно спят в одной койке.

— Но они не венчались. Говорят, это имеет большое значение для будущего.

— То есть?

— Хотя бы для их будущих детей.

— Думаешь, они у них будут?

— Кто знает? — Он задумчиво смотрел на Лелю.

— Выйди, пожалуйста, — мне нужно одеться. — Она поднялась с кровати.

— Я помогу тебе.

— Вот еще.

— Что в этом особенного? Я уже видел тебя обнаженную, да и не раз. Твое тело кажется мне частью моего.

— Зато мое тело — это только мое тело, ясно?

— Я сделаю тебе красивую прическу и макияж. Все поумирают от зависти.

— Пускай себе живут. Ладно уж, доставлю тебе удовольствие.

У Пети были очень ловкие и умелые руки. Леля сидела в кресле перед зеркалом, завернувшись в простыню, и если бы не волнами подкатывающая к горлу тошнота, наверняка бы радовалась тем изменениям, которые происходили с ее внешностью. Глаза стали огромными и выразительными, матово и словно изнутри засветилась кожа на скулах и лбу, губы заблестели нежно-карминовой свежестью. Собранные на затылке в свободный пучок волосы ниспадали на плечи упругими изящными локонами.

— У тебя жар, — сказал Петя, закончив колдовать над ней. — Не бойся — я никому об этом не скажу. У тебя что-то болит?

— Перегрелась на солнце, — сказала Леля, с трудом ворочая тяжелым, сухим языком.

— Выпей анальгина. У тебя есть?

Она отрицательно покачала головой.

— Сейчас возьму у мамы в аптечке.

В его отсутствие Леля прилегла, аккуратно расправив широкую юбку платья. Перед глазами плыло и подрагивало, в виски с шумом ударяла кровь. «Побуду с ними часа два и лягу спать, — решила она. — Ускользну потихоньку, когда все напьются…»

Казалось, это сон: факелы, которые они с Петей держали над головами Ксюши и Бориса, пока отец Игнатий кропил их святой водой, длинный до бесконечности тост Достигайлова, завершив который он застегнул на Ксюшиной шее жемчужное ожерелье, чей-то знакомый громкий шепот: «Это фиктивный брак, вот попомни мои слова», танцы на лужайке, окруженной с трех сторон молодыми березками, потные руки Достигайлова на ее голых плечах…

Потом все завертелось в бешеном ритме, заискрилось разноцветно, под ногами поплыла земля. Она услыхала над собой голос няньки, Шуры-Колобка: «Бедная Елочка, ты вся горишь. Сейчас я принесу льда». «Я брежу, — подумала она. — В бреду я всегда вижу Шуру…» Все погрузилось вдруг в вязкую густую тьму.

— Ей нужно все сказать.

— Нет. Этого делать нельзя. Она не вынесет удара.

— Но она все равно узнает.

— Только не сейчас. Пускай придет в себя, окрепнет духовно.

— Это касается ее будущего.

— Я сам позабочусь о ее будущем.

Шептались двое. Она знала их, но забыла имена. Ей казалось, она одна в пустыне. Наступила ночь. Подул ледяной ветер. Ноги вязнут в песке. А ей нужно куда-то идти…

— У нее плохая кровь. Вы не знаете, она не употребляла наркотики?

— Никогда в жизни. Она даже лекарства пила в крайнем случае.

— Я вызвал профессора Болдырева. Он будет здесь через полчаса. Вероятно, ее придется везти в Москву…

Теперь она шла по ночной пустыне, увязая по щиколотки в холодном колючем песке. Над головой щелкали клювами хищные птицы. Леопард, который взял ее след, слегка отстал — видно, отвлекся на другую добычу. Но она ежесекундно ощущала его резкий запах — ветер дул ей в спину, а в пустыне запахи распространяются на десятки километров. «Скоро рассвет, — думала она. — И станет теплей. Может быть, и леопард от меня отвяжется. Леопарды — ночные животные. Он заснет, а я дойду до оазиса, где живут люди. Я так соскучилась по людям…»

Она видела, как на востоке слегка зазеленело небо. В эту минуту леопард настиг ее. От удара его лапы она упала лицом в песок. Стало нечем дышать.

2

Поезд бежал среди пышно цветущих персиковых плантаций, мимо старых замков среди поросших лесом холмов, куда вели крутые бетонные дорожки. Он тормозил на несколько минут на чистых, почти безлюдных станциях, и тогда в открытые двери врывался нежный аромат весеннего цветения.

В вагоне первого класса было всего несколько человек. Внимание привлекала высокая светловолосая девушка в джинсах и пушистом бирюзовом свитере. Она села в Болонье и уже, очевидно, утомилась созерцать мелькающие за окном красоты пейзажа. Она дремала, откинувшись на спинку сиденья и протянув обутые в изящные кожаные туфельки ноги на противоположное. На одной из станций она приоткрыла глаза и увидела мужчину, стоящего на пороге купе.

— У вас свободно? — спросил он и улыбнулся. — Разрешите составить вам компанию?

Она равнодушно скользнула глазами по его красивому типично итальянскому лицу и отвернулась к окну.

— Мы скоро будем в Риме? — поинтересовалась она, не поворачивая головы.

Мужчина посмотрел на свои часы.

— Через час десять минут.

— А-а.

Она даже не пыталась подавить зевок.

— Вы иностранка? — спросил мужчина с присущим итальянцам любопытством.

— Я родилась на острове Пасхи, — с серьезным видом ответила девушка. — У вас не найдется сигареты с ментолом? Я забыла купить.

— Сейчас схожу в ресторан. — Мужчина встал. — А вы пока полистайте журнал.

Он протянул ей итальянский выпуск «Плейбоя».

Потом они выпили по небольшой бутылочке красного вина и ели сандвичи с грудинкой и сыром — мужчина принес все это из ресторана. Его звали Микеле. Он был владельцем отеля в Падуе и ехал в Неаполь навестить маму. Он рассказал, что женился три месяца назад и его жена уже ждет ребенка.

— Мама никогда не видела жену, — рассказал он девушке, когда поезд подъезжал к Вечному Городу. — К тому же у нее неважно со зрением. Я буду очень рад, если ты погостишь несколько дней в том доме, где я вырос.

Девушка улыбнулась и протянула ему руку. Он поцеловал ее и залюбовался перстнем с бриллиантами и рубинами.

— Но я не настолько богат, чтобы делать такие щедрые подарки, — сказал Микеле, снова целуя девушке руку.

— Мне надоели богатые. Они хотят слишком много за свои вонючие деньги.

— Чего они хотят? — полюбопытствовал Микеле.

— Чтоб их еще и любили.

— Этого хочет даже самый последний бедняк. Разве ты сама никого не любила?

Девушка взяла бутылку и вылила в свой стакан остатки вина.

— Мне ни к чему лишние проблемы. Жить надо легко и не задумываясь.

Они провели пять дней в уютном небольшом домике с видом на залив. Микеле был пылок и ненасытен, как большинство итальянцев. Он целовал ей живот и говорил о том, что уже не сможет без нее жить. Его мать, Паола, полногрудая живая неаполитанка, проводила дни напролет на кухне, желая угодить красивой, с манерами настоящей аристократки невестке. Она хвасталась соседям, что ее сын женился на девушке из знатного семейства.

— Но Элина совсем не гордая и очень любит моего сына, — рассказывала Паола. — Ни в чем ему не перечит и всегда улыбается. Моему дорогому мальчику так повезло.

Они заплывали на лодке в открытое море и занимались там любовью. Как-то они сидели вечером в баре и Микеле сказал:

— Ты удивительная. Я никогда не встречал таких девушек. Все они позволяют всякие нехорошие штучки в постели. Они избаловали этим мужчин и превратили их почти в баб. С тобой я чувствую себя стопроцентным мужчиной.

Она тихо и довольно рассмеялась.

— С тобой я начинаю любить себя, — продолжал Микеле. — Я наслаждаюсь тем, что делаю тебе приятно. Мне это нравится гораздо больше орального секса и прочих ухищрений. Мне кажется, я стану скоро чуть ли не святым.

Девушка молча потягивала коктейль.

— Я разведусь с ней и женюсь на тебе. — Он задумчиво провел рукой по волосам. — Как все странно. Еще неделю назад мне казалось, будто я так люблю ее.

Она подняла на него глаза и игриво сморщила нос.

— Я не хочу замуж. Живи на здоровье со своей женой.

— Нет. Я хочу быть с тобой. Ты создана для чистых семейных радостей.

Девушка весело рассмеялась.

— Семья — это сплошной обман. Игра на публику. Приют для тех, кто боится жизни.

— А ты не боишься ее, Элина?

Она отбросила со лба свои чудесные золотисто-русые волосы и с красивой небрежностью поправила соскользнувшие с плеч рукава открытого платья из набивного шелка.

— Не знаю. Я стараюсь забыть о том, что когда-то боялась ее, — сказала она задумчиво.

— Расскажи мне о себе, девочка. Мы стали так близки за эти дни. Я бы хотел узнать о тебе все.

— Я сама многого о себе не знаю.

— Сколько у тебя было мужчин до меня?

Она задумалась на минуту.

— Пять, если не считать того борова.

— Он был плохим мужчиной?

— У него слишком много денег для того, чтобы он хотя бы один раз задумался над тем, что он из себя представляет.

— Ты его бросила?

— Я от него сбежала. Дело в том, что он — мой отец.

Она вздохнула.

— Этот мерзавец заставлял тебя с ним спать?

Микеле стиснул кулаки.

— Нет. Но я почти каждый вечер должна была садиться с ним в одну ванну и терпеть, как он меня лапает и сопит над моим ухом.

— Он принуждал тебя к оральному сексу?

Микеле распалялся все больше.

— Его это не интересовало. Для секса у него есть мальчики.

— А где твоя мама, Элина? Почему она не заступилась за тебя?

— Мама умерла, когда я была ребенком. Я ее почти не помню.

По лицу девушки промелькнула тень.

Потом они танцевали, и все завидовали Микеле, который не отпускал Элину от себя ни на миг. Он был уверен: стоит оставить эту удивительную девушку хотя бы на минуту без присмотра, и он больше никогда ее не увидит. Его даже в жар бросило от этой мысли.

В ту ночь она была божественна в постели. Она отдавалась ему каждой клеткой своего гибкого, сильного тела. Микеле казалось, что ее девственно шелковистая кожа тает под его пальцами.

— Любимая, — шептал он, чувствуя, как его плоть сливается в экстазе с душой. — Ты будешь моей, только моей…

Они заснули, когда в открытое окно с моря потянуло утренней свежестью. Микеле проснулся около полудня. На столике под голубой вазой из венецианского стекла его ожидала записка:

«Не надо меня искать. Я взяла деньги, которые ты дал мне на браслет. Нам было хорошо. Возвращайся к жене».

Он сказал матери, что у Элины заболела сестра и она уехала утренним поездом в Рим. Он накачался в том баре, где они танцевали прошлым вечером, и затеял драку с сутенером.

Утром Микеле обнаружили на пляже с пулей в голове. Оружие было собственностью Микеле, и полиция сочла это самоубийством. К тому же нашлись свидетели, которые слышали, как пьяный Микеле грозился свести счеты с жизнью.

Паола сошла с ума и бросилась под грузовик.

— Я узнала, что вам нужен гид. Я умею говорить по-английски и немного по-французски. Правда, у меня нет разрешения на работу, но я и не требую, чтоб вы платили мне как члену профсоюза.

Синьор Тарантини, владелец экскурсионного бюро, не мог оторвать от девушки глаз. Казалось, на какое-то время он лишился дара речи.

— Я могу работать двенадцать часов в сутки, — продолжала между тем она. — Я хорошо знаю достопримечательности Венеции и ее историю. Я училась в здешнем колледже.

— Разумеется, синьорина…

— Меня зовут Элина.

— Я буду платить вам… десять тысяч лир в час. — Он подумал, что девушка откажется, и уже решил поднять цену до двенадцати тысяч, но она согласилась.

— Я готова приступить к работе хоть сейчас. Вот только поправлю прическу и макияж.

— Замечательно, синьорина. Если кто-то поинтересуется, вы моя племянница из Турина, дочка моей старшей сестры Ванессы.

…Это была семейная пара из Штатов: спортивного вида мужчина с розовыми щеками и модным ежиком волос на голове и увядшая женщина в шляпке из рисовой соломки с яркими вишенками возле тульи. У нее на шее красовалось ожерелье из крупного розового жемчуга. Взгляд Элины то и дело непроизвольно возвращался к нему. Она сама не знала — почему.

За обедом в ресторанчике под открытом небом американец сказал, обращаясь к Элине:

— Вы говорите по-английски с довольно странным акцентом. Я не раз бывал в Италии и слышал, как говорят на английском здешние жители. Вы не итальянка?

— Я родилась и выросла в Сайгоне, — сказала Элина, с аппетитом поглощая салат из креветок и устриц.

— Как романтично. — Американка захлопала в ладоши. — Ваши родители все еще живут там?

— Они оба умерли.

Элина печально потупила глаза.

— О да, я понимаю. Сейчас, когда Вьетнам прибрали к рукам коммунисты, порядочные люди покинули страну, либо стали жертвой режима.

Элина опять поймала себя на том, что не спускает глаз с жемчужного ожерелья женщины.

— Извините, — сказала она. — Я прослушала, что вы только что сказали. Ваши бусы мне что-то напоминают.

Она схватила со стола бокал с вином и выпила его до дна.

— Бедная девочка. — Американка крепко сжала ее руку. — Ты такая молодая и красивая. У тебя впереди целая жизнь. Прошлое нужно забыть, тем более что в нем ничего нельзя изменить.

— Да.

Элина рассеянно кивнула.

— Вот и хорошо. Робби, закажи, пожалуйста, шампанского, — обратилась она к мужу. — Завтра мы улетаем в Пирей. Я хочу, чтобы ты, Элина, поехала с нами. Надеюсь, синьор Тарантини тебя отпустит? Кстати, сколько он платит тебе в час?

— Десять тысяч лир, — честно ответила она.

— Мы с Робби будем платить в три раза больше. Правда, милый? — обратилась она к мужу.

Он с готовностью кивнул и широко улыбнулся.

— Мы купим тебе обратный билет. Но сперва ты поживешь с нами на вилле, которую сняли для нас друзья. Ты бывала в Греции?

— Еще нет.

— Вот и хорошо. Правда, Робби? Усилием воли Элина наконец заставила себя не смотреть на шею американки.

Она лежала, подложив руки под голову, и смотрела в открытое окно. Казалось, большая полная луна пытается не просто заглянуть к ней в комнату, а высветить здесь все темные углы.

Ее память так похожа на эту загроможденную старой мебелью комнату. Сколько раз она пыталась проникнуть в простенок между громоздким шкафом и комодом, но все время натыкалась на пыль и пустоту. То, что случилось несколько дней назад, она уже начинает забывать. Остались лишь какие-то разрозненные картинки, да и по телу иной раз пробегает сладкая дрожь. Тот парень, она забыла, как его звали, так ее любил… Что ей до него? Он не поможет ей вспомнить то, что было с ней раньше. Ей необходимо вспомнить то, что было раньше.

— Не спишь, Элли?

Вошел Роберт Маккензи, осторожно прикрыв за собой дверь, и сел в скрипучее плетеное кресло у окна. От этого скрипа по спине Элины почему-то пробежали мурашки.

— У меня плохой сон, мистер Маккензи.

— У меня тоже. Но я опасаюсь пить снотворные. Я слыхал, от них человек становится слабоумным. Ты пьешь снотворные, Элли?

— Когда я болела, мне давали какие-то лекарства. Наверное, снотворное тоже.

— Чем ты болела, Элли?

— У меня была черепно-мозговая травма. Я упала и ударилась затылком о ствол дерева. Я долго лежала в клинике.

— Ты не соврала про своих родителей?

— Мой отец жив. Я скрываюсь от него. Он сделал мне много зла.

— Я чувствовал, что ты сказала не всю правду. Ты стыдишься своего отца, Элли?

— Я боюсь, он сумеет меня найти.

— Чем он занимается, Элли?

— Скупает недвижимость. Он очень богатый человек.

— У тебя есть братья или сестры?

Мистер Маккензи пересел на стоявшую возле кровати кушетку. Его длинные худые ноги казались в лунном свете мертвенно-бледными.

— Сестра.

— Она живет с отцом?

Элли на секунду задумалась.

— Да. И мне ее жаль. Когда-то мы с ней были очень близки духовно.

— Но если твой отец на самом деле издевался над тобой, ты можешь подать на него в суд. Я помогу тебе с адвокатом — у меня большие возможности.

— Я не смогу ничего доказать. У меня очень плохая память. К тому же у отца много денег.

— Значительная часть из них принадлежит по закону тебе. Разреши мне помочь.

— За это вы потребуете от меня так много.

Она вдруг вскрикнула и забилась в истерике. Вызванный мистером Маккензи доктор сделал транквилизирующую инъекцию и порекомендовал поставить пиявки.

Наутро лицо Элли было свежо и безмятежно, и супруги Маккензи скоро забыли о ночном эпизоде, вызвавшем такой переполох. Они сели во взятую напрокат машину и отправились знакомиться с достопримечательностями древней Эллады, потом катались на яхте, бродили по знаменитому афинскому базару, покупая всякие побрякушки и экзотические тряпки.

Как-то Элли и миссис Маккензи сидели на увитой виноградом террасе. Рита раскладывала пасьянс, Элли глядела вдаль, праздно скрестив на груди руки.

— Тебе нужно влюбиться, Элли, — вдруг сказала миссис Маккензи, смешивая карты. — Молодая красивая женщина вроде тебя обязательно должна кого-то любить.

— Я не умею, Рита. К тому же это скучно.

— А ты попробуй. Я тоже думала примерно так же, пока не встретила Робби. Я неплохо рисовала в юности и мечтала стать профессиональной художницей. В ту пору я не интересовалась ничем, кроме живописи.

— Ты занималась живописью, Рита?

— Да. А что в этом удивительного?

— Не знаю. Сама не знаю.

Элли испытывала странное беспокойство.

— Если ты приедешь к нам в Сан-Антонио, я покажу тебе свои картины. Среди них есть несколько очень симпатичных. Ну, например, «Освещенные заходящим солнцем азалии с террасы старого флигеля». Что с тобой, Элли? У тебя что-то болит?

Она хватала ртом воздух. Перед глазами вспыхивали разноцветные огни, масляно расплывающиеся в тяжелой темной воде.

— Мы должны помочь ей, Робби, — слышала она над собой. — Мне кажется, у девочки эпилепсия. Помнишь, какие жуткие приступы были у нашей бедняжки Карен? Если бы я не послушала доктора Форстера и не отправила ее в тот ужасный санаторий…

Миссис Маккензи всхлипнула.

— Успокойся, Рита. У нашей Карен вдобавок ко всему был туберкулез.

— Я не верю, что она могла захлебнуться собственной кровью. Они убили ее, эти безжалостные люди в белых халатах. Недаром же они просили, чтобы я продала ее почки.

Элли открыла глаза. У Риты и ее мужа были такие испуганные лица.

— Все в порядке, моя девочка, — прошептала Рита и попыталась улыбнуться.

— Последнее время со мной происходит что-то странное. Я… я словно перемещаюсь в какой-то другой мир.

— Элли, это пройдет. — Рита украдкой смахнула слезы. — Ты поедешь с нами в Сан-Антонио. — Рита взяла ее руку и прижала к своей щеке. — У нас нет никого, и мы состоятельные люди. Пожалуйста, Элли, скажи «да».

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам побежали слезы.

— Эй ты, проваливай отсюда! Нам не нужны чужие. — Девица в кожаных брюках в обтяжку и блестящей оранжевой куртке была рассержена не на шутку. — Ходят тут всякие с севера и востока и уводят наших парней. — Она обиженно надула губы. — Что, тебе своих мало? Зачем ты приперлась в наш город?

— Оставь ее, Линда, — добродушно сказал бармен. — Она не трогает тебя, правда? Сама виновата — нужно была привязать Пита к подвязке.

— Нет, ты скажи мне: он плохой парень? — наскакивала на Элли девица. — Давай, давай, открывай свой вонючий рот, не то я вылью на тебя кружку с пивом.

— Пит хороший парень, — сказала Элли. — Но он мне совсем не нравится.

— Скажите на милость, какая разборчивая нашлась. Ты что, Мэрилин Монро или Мадонна? Не нравится… — Линда презрительно фыркнула. — Просто ты не умеешь с ним обращаться. Со мной Пит заводится с пол-оборота и готов прыгать в седле всю ночь. Ты сама дохлая, как использованный презерватив. Мой Пит тут ни при чем.

— Успокойся, Линда. — Бармен примирительно тронул ее за руку. — Твой Пит и раньше уходил от тебя, а потом возвращался. Такой уж у парня характер.

— А ты помолчи, старый Рокер. — Линда сделала еще полшага и теперь стояла в нескольких дюймах от Элли. От нее разило джином. — Мой Пит всегда сам бросал девчонок, чтоб вернуться ко мне. А эта стерва спустила его с лестницы. Мне рассказал об этом брат. Бедняжка Пит хотел утопиться с горя. Послушай, ты, убирайся назад в свой вонючий Нью-Йорк или Филадельфию!

— Спустила с лестницы? — Сидевшие за стойкой парни заржали, как дикие кони. — Элли, неужели это правда? Где ж ты нашла такую лестницу, по которой сумела прокатить на заднице Питера Галлахада? Может, и меня отведешь на ту башню? Возьми меня туда, Элли. Может, я окажусь не таким дерьмовым мужиком, как этот Галлахад.

— Она его опозорила! — взвизгнула Линда. — Джо, Линдсей, неужели вы будете сидеть и спокойно смотреть на то, как размазывают по стенке вашего дружка?

— Ха, хотел бы я очутиться в твоей постельке, Элли. — Заросший трехдневной щетиной парень, покачиваясь, встал с табурета. — Может, снимешь с меня пробу прямо здесь?

Линда вдруг схватила со стойки стакан с апельсиновым соком и плеснула в лицо Элли. В баре воцарилась мертвая тишина. Все головы повернулись в сторону сидевшей под низким абажуром Элли.

Девушка медленно поднялась, промокнула лицо салфеткой, которую протянул ей Старый Рокер.

Линда стояла, уперев руки в свои узкие бока, и смотрела на Элли с презрительным вызовом. В следующую секунду Линда уже лежала на полу. Элли повела плечами и потерла ребро правой ладони. Она вышла из бара, сопровождаемая гулом восхищенных голосов.

…Рита зашла в комнату и включила свет. Элли лежала на диване, задрав на спинку обутые в высокие сапоги ноги. Ее щеки были мокры от слез.

— Что случилось, Элли? — спросила она, присаживаясь на диван. — Тебя кто-то обидел?

— Я здесь чужая, Рита. Я не могу понять их, а они меня. Это непреодолимо.

— Они завидуют твоей независимости и красоте. Ты должна понять их, Элли.

— Нет, не могу. Я что-нибудь сделаю с собой, Рита.

— Элли, прошу тебя, давай сходим на мессу, а потом поговорим со священником. Отец Александр очень толковый молодой человек.

— Я презираю толковых молодых людей, Рита. Я вообще презираю всех без исключения молодых людей. Они всегда хотят от меня одного.

— Это так естественно. Ты молода и очень красива. Если бы я была мужчиной, я бы не давала тебе покоя ни днем, ни ночью.

— Как хорошо, что ты не мужчина, Рита. — Элли села и огляделась по сторонам. — Где я?

— Ты у себя дома. Это твоя комната. Если она не нравится тебе, можешь занять комнату для гостей на втором этаже. Оттуда видно озеро и…

Элли зажала ладонями уши и крепко зажмурила глаза.

Озеро… Это слово на всех языках звучит так зловеще. Море, океан, река не вызывают у нее никаких эмоций. При слове «озеро» она вздрагивает и превращается в комок нервов.

— Хочешь, мы уедем на ранчо, Элли? — услыхала она далекий голос Риты. — Там вокруг простые, открытые люди. Ты поладишь с ними.

— Откуда у тебя эти бусы? — вдруг спросила Элли и, протянув руку, потрогала тугие розоватые жемчужины на шее Риты.

— Мне подарил их Робби в день нашей свадьбы. Я никогда не забуду этот день, Элли. Мы с Робби прожили счастливую жизнь, хоть и потеряли нашу дорогую и единственную Карен.

— Свадьба… Зачем люди обзаводятся семьями, Рита?

— От страха перед одиночеством. И еще потому, что так поступают все вокруг. И всегда так поступали. Это добрая традиция, которая передается от поколения к поколению. Мои родители очень хотели, чтобы я вышла замуж за Робби. Он понравился им с первого взгляда. Они…

— Мои родители не передали мне никаких традиций. — Она задумчиво смотрела на шею Риты. — Можно я примерю твои бусы?

Рита расстегнула застежку и протянула ожерелье Элли. Девушка встала и подошла к зеркалу. Когда она наконец обернулась, Рита обратила внимание, что у нее дрожат губы.

— Что с тобой?

— Не знаю. Мне кажется, я что-то вспомнила. Кажется, отец подарил точно такие бусы какой-то женщине в белом платье. Если это была моя мама, то почему я помню, как они венчались? Ты знаешь, Рита, я вдруг отчетливо вспомнила, как они венчались.

— Элли, иногда люди женятся не сразу, а после того, как у них появляются дети. Сейчас двадцатый век. Возможно, ты на самом деле присутствовала на свадьбе своих родителей.

Элли задумчиво сняла ожерелье и протянула его Рите.

— Давай уедем на ранчо, Рита. Ты, Роберт и я. Прямо сейчас.

— У Робби завтра деловая встреча. Из Далласа приедет его давнишний друг и компаньон.

— Пускай он отложит ее, Рита.

— Это невозможно, детка.

— Но ведь ты обещала показать мне свои «Азалии с террасы старого флигеля». Я из-за них приехала в Сан-Антонио. Я бы не поехала сюда, если бы не твои «Азалии».

— Не капризничай, Элли. — Рита улыбнулась и потрепала девушку по щеке. — Увидишь их послезавтра.

— Послезавтра будет поздно, — прошептала она и в бессилии закрыла глаза.

…Элли проснулась от приглушенного хлопка. Когда раздался второй, она поняла, что это выстрелы. Спальня супругов Маккензи находилась в противоположном крыле дома, все двери комнат которого открывались в холл с двумя выходами. Она надела на голое тело джинсы и свитер, взяла со стола сумку. Как вдруг услыхала крадущиеся шаги возле своей двери. Недолго думая, она вскочила на подоконник и приготовилась к прыжку.

Земля темнела метрах в трех внизу — под домом были гаражи и бильярдная. Ручка повернулась, и дверь стала медленно открываться. Элли закрыла глаза, прыгнула и очутилась в каких-то колючих кустах. Обхватив руками коленки, она покатилась вниз, где были заросли гибискуса.

— Девчонка удрала, — донесся до нее низкий мужской голос.

— Оставь. У нее кишка тонка сюда вернуться, — ответил ему женский голос, показавшийся ей знакомым. — Дядя с тетей все имущество завещали мне. Думаю, они не успели переделать завещание.

— А если? Последнее время они во всем угождали этой твари. Что, если старик со старухой тайком от всех взяли и…

— Никаких если, — оборвал его женский голос. — Эта авантюристка все равно не осмелится вернуться сюда. Все улики против нее.

— Тише — она может оказаться поблизости.

— Не думаю. Она обожает шастать по чужим постелям. — Женщина высунулась в окно и грязно выругалась. Теперь Элли узнала ее: это была дочь двоюродной сестры миссис Маккензи, Ким. Последнее время она зачастила в дом и с самого начала разыгрывала из себя любящую кузину Элли. — Дом застрахован, имущество тоже. Как ты думаешь, Тим, что делает умный убийца, желая скрыть следы преступления?

— Пускает петуха.

— Молодец. Если все сойдет гладко, получишь не десять, а пятнадцать процентов. В гараже две машины. Выгоняй ту, что поновей.

— Зачем?

— Делай, как я сказала. Эта Элли водит машину, как корова велосипед — сама видела, как она чуть не въехала в телефонную будку на Оклахома-стрит. Будет очень правдоподобно, если мы, отъехав чуть дальше, направим драндулет в какой-нибудь столб. Давай, пошевеливайся. Поставишь ее возле бара Старого Рокера и дождешься меня.

— Там в это время еще людно…

— Надень парик и стой со стороны кондитерской. Только не высовывайся и ни с кем не разговаривай, понял?

Элли слышала, как зарокотал мотор «роллс-ройса». Машину подарил ей мистер Маккензи на следующий день после того, как они приехали из Европы. Да, она на самом деле плохо водила машину — почему-то она очень нервничала, стоило сесть за руль.

Элли лежала в кустах, боясь пошевелиться. Мозг застилал туман, ноги и руки были словно из ваты. Так продолжалось какое-то время, пока ее ноздри не уловили запах гари. Она привстала на корточки и выглянула в просвет между кустами.

Языки пламени ползли по портьерам спальни Риты и Роберта. Внезапно вспыхнули ковровые покрытия в холле. Хлопнули и рассыпались жалобным звоном стекла веранды.

«Ожерелье, — подумала Элли. — Я должна взять это ожерелье».

Пригнувшись к земле, она прокралась к балкону, окруженному любимыми цветами Риты — нежно-розовыми хризантемами. «Мои следы и будут теми уликами, о которых говорила Ким, — пронеслось в голове. — Она все верно рассчитала».

Элли перемахнула через подоконник. В спальне не было ковров, а потому огонь еще не успел набрать здесь силу. Закрыв нос рукавом свитера, она приблизилась к кровати, обо что-то споткнулась. Это был мистер Маккензи. Он лежал на полу в луже крови. Элли судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Рита лежала на кровати, широко раскинув руки. В ее темных зрачках плясали отблески пламени. Ожерелье было на месте. Похоже, Рита не расставалась с подарком мужа даже ночью. Дрожащими пальцами Элли нащупала замочек и осторожно на него надавила. Ожерелье соскользнула с шеи и упало на окровавленную простыню. Элли казалось, она вот-вот потеряет сознание. Она сделала над собой усилие, протянула руку и засунула жемчуг в карман джинсов. Огонь тем временем перекинулся на туалетный столик и кушетку. Дым был таким едким, что у нее закружилась голова. Она очутилась на полу, больно стукнувшись обо что-то коленкой. Это был револьвер, из которого, очевидно, убили Риту с Робертом. «Еще одна улика, — подумала она, машинально засовывая револьвер в сумку. — Пускай все улики будут против меня».

Ей удалось выбраться в сад. Она слышала приближающуюся сирену пожарной машины. «Сейчас прибудет полиция, — пронеслось в голове. — Куда же мне уйти? У Симплтонов злой ротвейлер — он поднимет такой шум. Ага, у Коршаков нет собаки…»

Она оглянулась на дом. Внезапно он развалился надвое, озаряя округу крупными брызгами огня. Через полсекунды донесся грохот — взорвался бак с бензином у «форда».

Из глаз Элли ручьем текли слезы, и она почти не видела, куда идет. Оказавшись на шоссе, судорожно взмахнула рукой. Тут же у обочины затормозил пикап.

— Далеко? — поинтересовался из его глубины мужской голос.

— Сама не знаю.

— Тогда нам по пути.

Она молча опустилась на скрипучее сиденье и с силой захлопнула дверцу.

— Ты видела пожар? — спросил парень, поворачивая к ней свое скуластое лицо.

— Это сгорел мой дом.

— Брось заливать.

Она пожала плечами.

— Может, скажешь, ты его подожгла?

— Нет. Я этого не делала. Но все улики против меня.

— Как это?

Парень был заинтригован.

— Так сложились обстоятельства.

Он присвистнул и поддал газу.

— Ты замужем? — спросил он после недолгого молчания.

— Нет.

— Значит, это был дом твоих родителей?

— Они обращались со мной лучше, чем родители.

— Обращались? Их что, больше нет на свете?

— Их убили.

Парень недоверчиво тряхнул головой и еще сильней нажал на педаль газа.

— А ты заявила в полицию? — спросил он, когда машина затормозила возле светофора. Он вдруг повернулся всем корпусом и посмотрел на нее очень внимательно.

— Мне нужно скрыться на какое-то время.

— Но ты не убивала их? — допытывался парень.

— Мне не было смысла это делать. Они очень любили меня.

Она расплакалась.

— Так дело не пойдет, — сказал парень. Он достал из-под сиденья початую бутылку виски и протянул ей. — Выпей. Помогает от нюней.

Она сделала глоток, еще один. Ощущение было приятно умиротворяющим. Она благодарно улыбнулась парню.

— От тебя разит, как от пепелища. Нужно искупаться и сменить одежду. Не возражаешь, если мы заедем к другу?

Она не возражала.

Минут через двадцать они свернули на узкую дорогу. В окна машины бились низкие ветки густых деревьев. Машина остановилась возле темного строения, окруженного невысокими кустами.

Парень открыл дверь своим ключом и зажег свет. Она зажмурила глаза.

— Не бойся — здесь никого нет. — Он коснулся ее руки. — Может, скажешь, как тебя зовут?

— Они звали меня Элли, — прошептала она, приоткрывая глаза.

В комнате было убогое убранство: тахта, два стула, неполированный стол. Зато в левом углу был большой камин, обложенный пористым кирпичом и огражденный узорной металлической решеткой.

— Как тебе замок Чарли? — спросил парень, весело подмигивая ей. — Сейчас ты пойдешь и примешь ванну. Между прочим, мне не нравится цвет твоих волос. Давай-ка перекрасим их, Элли!

Он произвел эту операцию быстро и вполне профессионально. Элли сидела в теплой пене и дремала.

— Эй, Элли, а бусы, похоже, не поддельные, а самые настоящие. — Чарли вертел в руках жемчужное ожерелье, принадлежавшее Рите Маккензи. — Почему ты носишь их в кармане, а не на шее?

— Это… это не мои бусы, — прошептала она, вновь испытывая волнение.

— А чьи же они? Той женщины, что убили? Да они в крови, Элли. Это твоя кровь?

— Нет. Я сняла их, когда Рита уже умерла.

Чарли недоверчиво цокнул языком.

— Помалкивай об этом, ладно? Я не собираюсь попадать из-за тебя в беду.

Он дал ей старые джинсы и фланелевую рубашку. Когда Элли появилась на пороге комнаты с раскиданными по плечам мокрыми темно-пепельными волосами, он галантно отодвинул для нее стул возле окна. В камине уютно потрескивали поленья. На столе были разложены сыр, ветчина, маринованные огурцы.

— Завтра я одену тебя в самое лучшее в мире платье, — сказал Чарли, наливая в стаканы со льдом виски. — И достану шампанского. Ты любишь шампанское?

Потом Чарли поднял ее на руки, положил на тахту и стал раздевать. Элли была здорово пьяна и совсем не сопротивлялась. Он овладел ею властно, но не грубо. Она заснула, обхватив Чарли руками за пояс.

— Читать умеешь?

Чарли швырнул ей на живот газету.

«Зверское убийство известного адвоката и его жены», — прочитала Элли набранный жирным шрифтом заголовок. Под ним была фотография того, что осталось от некогда красивого, увитого розами дома. Элли простонала.

— Читай же, — потребовал Чарли, присаживаясь с краю на тахту.

«В ночь на понедельник было совершено убийство супругов Маккензи, проживавших в одном из престижных районов города, — читала Элли. — Неизвестный преступник застрелил обоих из 22-калиберного револьвера и поджег дом. Шериф Эндрю Хэмильтон считает, что убийство произошло с целью ограбления — сейф в спальне, где хранились семейные драгоценности, оказался пуст. Эстер Миллер, двоюродная сестра погибшей Риты Маккензи, утверждает, что это дело рук некой Элли Уингрен, подданной Доминиканской республики, которую Маккензи привезли с собой из путешествия по Европе и считали своей приемной дочерью. Оружие, которым было совершено преступление, не обнаружено. Шериф Хэмильтон сделал заявление для прессы, в котором сказал, что Элли Уингрен объявлена в розыск. Подробности читайте в следующем выпуске».

Она швырнула газету на пол и внимательно посмотрела на Чарли. Ей казалось, он сейчас набросится на нее с кулаками, и она инстинктивно прикрыла обеими руками лицо и грудь. Внезапно он сорвал с себя одежду и очутился рядом с ней под одеялом. Его била дрожь.

— Я собиралась принять ванну, — сказала Элли.

— Тоже мне, чистюля. Не пущу. Я хочу тебя. Ты возбуждаешь меня, маленькая убийца.

Они долго и страстно занимались любовью. Чарли стонал и больно кусал ее грудь. Наконец, утомившись, он задремал. Но как только Элли захотела встать, больно ухватил ее за руку.

— Хочешь сделать ноги? Не выйдет. Ты теперь моя.

— Мне некуда идти, Чарли.

— Ладно врать. Такие, как ты, просчитывают все на двадцать ходов вперед. А я, дурак, почти поверил в сказку о бедной сиротке, которую подставили злые люди.

— Я приму ванну и вернусь.

— Я с тобой, малышка. Там вполне хватит места для нас обоих.

Он снова овладел ею на резиновом коврике на полу. Ей было хорошо, но это были однообразные ощущения. Захотелось чего-то нового. Она схватила с пола старое лезвие и полоснула им Чарли по заднице.

Он взвыл и схватился за рану. Вид крови привел Элли в настоящий экстаз. Оба были в полном изнеможении, когда наконец разжали объятия.

— А ты еще та штучка. Интересно, где ты изучала эти сексуальные уверточки? Уж не в Париже ли?

— Я училась в Королевском колледже в Лондоне, — сказала Элли. — Там царили очень строгие нравы. Как в настоящем монастыре. Потом отец отдал меня в пансион при католическом монастыре. Мы весело проводили время, и мне не хотелось уходить оттуда. Он забрал меня силой.

— Красиво врешь, малышка. Как в телесериале.

— Постой…

Ее мысль работала лихорадочно. Перед глазами проносились отдельные картины, которые никак не удавалось соединить воедино. Певец пропел арию Фигаро и поклонился публике… Высокий юноша в шортах и тельняшке нарисовал углем обнаженное женское тело в цветах… Над ней склонилась незнакомая женщина с жемчужным ожерельем на шее.

Она зажмурилась и закрыла лицо руками.

— Что-то страшное вспомнилось? Расскажи мне, — перебил ее Чарли.

— Я ничего не помню. Ничего.

— Ты совершила так много преступлений, что твой разум отказывается в это верить?

— Не знаю. Я ничего не знаю.

— Заладила, как в зале суда. А может, ты маньячка?

Чарли прижимал к пораженной ягодице намоченную в спирту ватку и смотрел на Элли с восторженным любопытством.

— Что это такое?

— Брось прикидываться. Я сам презираю полицейских.

— За что?

Чарли расхохотался.

— За то, что эти типы суют нос в чужие дела и тем самым все усложняют. Если один человек проломил череп другому, какое им дело? Значит, тот выпросил. Зря никто не станет марать руки. А эти кретины вопят: закон, закон! Ну а законы писали всякие чистоплюи, которые падают в обморок от одного вида крови. Чарли Бенджамен крови не боится. За это его на целых одиннадцать месяцев засадили за решетку.

— Ты сидел в тюрьме?

— Да. И горжусь этим. Меня там много чему научили.

— Тюрьма — это место, где люди одеты в одинаковые полосатые костюмы и сидят за колючей проволокой?

— Ну ты даешь! Или ты на самом деле с луны свалилась, или строишь из себя Дюймовочку. Элли, признайся: ты играешь в какую-то игру?

— Не знаю.

— Что ж, так оно или эдак, а девчонка ты роскошная. Даже если ты укокошишь самого Президента, я никогда не дам твое тело на растерзание этим полицейским псам. Чарли Бенджамен большой эгоист и любит делать только то, от чего ему есть прямая выгода и удовольствие.

Ближе к вечеру он отлучился, заперев дверь на ключ.

Она лежала в полумраке — кусты росли возле самых окон и обступали дом настоящей стеной, — дремала, пыталась вспомнить, что она делала вчера. Кажется, вчера она была на холме, поросшем пахучими полевыми цветами, и любовалась бирюзовой гладью моря. В руках у стоявшего рядом с ней пожилого мужчины была кинокамера…

— Элли, отойди чуть вправо. Вот так. Ты чудесно смотришься на фоне античных развалин. Юность и тысячелетняя история цивилизации. Рита, обними девочку за плечи и сделай вид, будто что-то шепчешь ей на ухо.

— Нужно снимать снизу, Робби, — сказала женщина в изящной шляпке из рисовой соломки. Она обхватила ее за талию. — Ты похудела за последние дни, Элли…

— Он, как ты знаешь, мухи не обидит. Он себя убивает. День за днем. С методичностью капли, которая долбит камень…

Мужчина с камерой встал на одно колено и, пошатнувшись, едва удержал равновесие. Женщина в шляпке весело рассмеялась.

— Похоже, ты слегка перебрал, Робби. Последнее время ты стал злоупотреблять шампанским. — Женщина шутливо погрозила ему пальцем. — Смотри, Робби, сопьешься…

— Он начал пить этой зимой… Правда, потом у него был небольшой перерыв. Вот уже пятую ночь он пьет так, словно хочет наверстать упущенное… Он сказал, что подпалит свою Башню вместе с картинами…

— Кто? — громко спросила Элли и села, натянув на грудь одеяло. — Кто скажет мне, что я делала вчера?

Внезапно ее сморил сон. Она не слыхала, как пришел Чарли. Он сильно встряхнул ее за плечи. Элли открыла глаза и с удивлением уставилась на него.

— Не узнала?

— Разве я тебя знаю?

Он рассмеялся от души.

— С тобой час от часу веселей. Сроду не встречал такой заводной девчонки. Или у тебя на самом деле мозги заело?

Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что произошло несколько часов назад. Чарли резким движением сдернул с нее одеяло и сказал, тыкая пальцем ей в грудь:

— Это я сделал. Не помнишь? Ничего себе, разукрасил, как картинку. А ты чиркнула меня лезвием по заднице. Знаешь, всю дорогу ерзал и думал о тебе. Попробуй забудь, когда болит. Помнишь, я обещал одеть тебя в самое нарядное в мире платье? Ты наверняка любишь красивые тряпки.

Он достал из полиэтиленового пакета что-то легкое, почти невесомое и бросил ей на голову. Она долго барахталась в мягком розовом облаке. Наконец высвободилась и стала разглядывать платье, держа его на вытянутых руках.

— Ну и как? Полтыщи баксов стоит. — Он весело подмигнул Элли. — Мне очень понравился этот цвет. А когда я сказал той девчонке с рыжими кудряшками, что у моей подружки волосы темно-пепельного цвета, она даже в ладоши захлопала. Она говорит, во всех бабских журналах пишут, что блекло-розовый цвет в сочетании с пепельными волосами сейчас самый шик-модерн. И рисунок мне понравился — какой-то индейский бог. У меня был дружок индеец, так он говорил, будто их боги охраняют и берегут… Элли, что с тобой?

Она резко развела руки в стороны, и платье, приглушенно треснув, разделилось на две неровные части. Она прижала их к груди и заплакала.

— Не плачь, дуреха. Эта дрянь не стоила мне ни цента. Я попросил ту рыжую идиотку принести мне голубое, а сам засунул его в пакет — и в седло. В той лавчонке даже сигнализации нет, и вообще они торгуют немаркированным товаром. Жулье несчастное! Элли, успокойся ты ради Бога.

Он собрался было взять ее на руки, но она больно ударила его пяткой в живот и отвернулась к стенке. Он решил дать ей выплакаться.

Когда Чарли вернулся через полчаса в дом, на столе возле камина горели две свечи, стояла бутылка с шампанским, которая была в пакете с платьем, и два длинных бокала — Элли нашла их в буфете среди бумажных тарелок и стаканов. Она надела его выходную рубашку, верхние пуговицы которой забыла застегнуть. Волосы Элли заплела в толстую косу, начинавшуюся от затылка.

Чарли потер руки в предвкушении удовольствий и сбегал в машину за пакетом с закусками.

— Ты настоящая колдунья, — говорил он, наливая шампанское в бокалы. — Играй себе в какую хочешь игру — я тебе больше слова не скажу. Только не убегай от меня. Договорились?

— Не знаю.

Элли сделала глоток из бокала и озорно блеснула глазами.

— Ты это брось. Я бы мог жениться на тебе, если ты, разумеется, захочешь. Но таких девушек, как ты, и этим не удержишь. Я люблю тебя, Элли.

Она выплеснула остатки шампанского ему в лицо и бросилась к двери. Он настиг ее у самого порога.

— Со мной, малышка, эти штучки не пройдут. — Чарли сопел и натужно дышал. — Ты останешься со мной, даже если мне придется приковать тебя цепью к стенке в сарайчике, ясно? — Он уже стащил с нее трусы и теперь расстегивал свою ширинку. — Сейчас ты присмиреешь и начнешь ворковать как лесная голубка. Тебе ведь нравится, что я с тобой делаю?

— Да. — Она закрыла глаза. — Но это происходит как бы помимо моей воли.

— Какая разница? — Он подложил руки ей под ягодицы и резко вошел в нее. — Колдунья, настоящая колдунья, — шептал он, в блаженстве закатывая глаза. — Старина Чарли готов умереть возле такой девушки.

…Она не отрываясь смотрела на воду. Это был небольшой со всех сторон заросший камышом пруд, в котором плавали дикие утки. Чарли бесшумно подошел сзади и бросил ей на колени газету.

— Кажется, ты сказала правду, малышка.

Она нехотя развернула газету и пробежала глазами колонку под фотографией разбитого «роллс-ройса». «Дочь двоюродной сестры зверски убитой два дня назад Риты Маккензи, которая сидела за рулем принадлежавшего ее тете «роллс-ройса», разбилась сегодня ночью на автостраде номер 17 вблизи… — Строчки поплыли перед ее глазами, замелькали, словно набегающие друг на друга картинки в неисправном телевизоре. — Она и ее дружок Артур Уайз, скончавшийся на месте происшествия, подозреваются в убийстве четы Маккензи. Состояние Ким Миллер критическое, однако, если она выживет, ей по всей вероятности, придется предстать перед судом по обвинению в убийстве первой степени тяжести».

— Ты знал этих людей? — спросила Элли, возвращая Чарли газету.

— Это твои друзья, малышка.

— У меня нет никого, кроме тебя, Чарли.

— Я, конечно, рад это слышать. — Он присел рядом, обнял ее за талию, и она положила голову ему на плечо. — Ты сегодня такая ласковая и нежная. — Он поцеловал ее в шею, в полуоткрытую грудь. — Ты каждый день разная, Элли. Словно в тебе много-много маленьких Элли, которые живут всего один день. Тебе не жаль, что каждый день в тебе умирает маленькая Элли?

— Я не могу заставить ее жить.

Он встал и поднял ее с земли, держа за талию.

— Пошли в дом. Иначе мой Чарли выпрыгнет на улицу и его придется ловить сачком.

Она шла, прильнув к нему всем телом. Ее лицо выражало покорное безразличие.

— Тебе нравится заниматься со мной любовью, но ты никогда не зовешь меня в постель первая, — сказал Чарли, сажая Элли к себе на колени и откидывая со лба ее густые шелковистые волосы. — Почему ты такая странная, Элли?

Она уперлась коленками в край тахты и выгнула спину. Она почувствовала, как концы ее волос коснулись пола.

— Как ты хороша, Элли. — Каждое его движение отдавалось разрядом электрического тока во всем ее теле. — Я с ума от тебя сойду.

Она видела себя в зеркале сбоку. Мерно колышется упругая высокая грудь, волосы напоминают опахало…

Она вдруг дико вскрикнула, Чарли стиснул руками ее талию. Его движения становились все глубже, и ей казалось, ее бьет током в затылок. Наконец он крепко прижал ее к себе и закрыл ей рот жадным поцелуем.

— Ты моя, Элли, — шептал он, заваливаясь на спину и увлекая ее за собой. — Я не отпущу тебя ни на шаг. Иначе, чего доброго, ты натворишь бед.

…Он нанялся водителем к фермеру-инвалиду. Он будил по утрам Элли, помогал ей одеться, кормил завтраком и сажал на заднее сиденье пикапа. Фермер был мужчина средних лет с парализованной левой стороной. Его лицо словно состояло из двух разных половинок. Элли боялась на него смотреть. Ей казалось, это зеркало, отражающее то, что у нее внутри.

В обеденное время Чарли вел ее в какую-нибудь придорожную закусочную и поил пивом с гамбургерами. Она видела, что на них обращают внимание все без исключения, начиная от посетителей и кончая мальчишкой-уборщиком, слышала за спиной неодобрительные реплики и смешки, а однажды к их столику подошел здоровяк в ковбойских сапогах и, положив руку на плечо Чарли, сказал:

— Что-то давненько тебя не видно в баре, дружище. Старуха Мицоса спрашивала даже, не свернул ли себе шею Канзас-Уилли, а может, Билл Бородавка насадил твои яйца на раскаленный шомпол.

Чарли вскочил и схватил здоровяка за ворот рубашки. Но в следующую секунду его руки беспомощно повисли.

— Вижу, оправдались мои худшие опасения, дружище, — сказал здоровяк, брезгливо поведя плечами.

— Не суй нос в чужие дела, Джерри.

— Я бы и рад, да он сам в них лезет, дружище Чарли. Сдается мне, из тех трех сотен баксов, которые ты одолжил у меня на неделю и вот уже скоро месяц, как не возвращаешь, все до последнего цента ушло на нижнее белье и прочие сексуальные штучки-дрючки.

— Я верну тебе твои триста баксов. Послезавтра. Я поступил на работу, Джерри.

— Поздравляю, дружище, только так у нас дело не пойдет. Ты задолжал мне триста пятьдесят баксов.

— Я не знал, что ты берешь проценты, Джерри.

— Ради такой штучки не жалко раскошелиться, Чарли. — Джерри нагло разглядывал Элли. — Ты ходишь в бордель, ты и расплачиваешься за удовольствия. Я тут, дружище, ни при чем.

Чарли бросился на него, как разъяренный пес. Вокруг их столика мгновенно столпились люди.

— Поддай ему, Джерри. Пусть не забывает друзей!

— Эй, штучка, ты можешь выручить своего приятеля — мы скинемся по полсотни и встанем в очередь за твоими ласками.

Внезапно Элли щелкнула замком сумочки, и у нее в руках блеснула вороненая сталь револьвера.

— Сматываемся отсюда, Чарли! Поживей!

Одним прыжком он очутился возле нее. Они пятились к двери, сопровождаемые взглядами двух дюжин изумленных и восхищенных глаз. Нижняя челюсть Джерри отвисла до самой груди.

Чарли сказал, когда они отъехали на приличное расстояние от закусочной:

— Теперь нам придется сматываться отсюда.

— Не бойся. Со мной можешь ничего не бояться.

Он посмотрел на нее, сосредоточенно соображая.

— Или ты блефуешь, или на самом деле тебя охраняют какие-то силы. Скажи Элли, ты блефуешь?

— Нет. Я так чувствую.

— Может, все-таки будет лучше пересидеть какое-то время в укрытии?

— Я хочу домой.

Он свернул вправо и поехал полем. Через четверть часа они уже лежали в постели.

Два дня они были неразлучны.

В холодильнике оставались кое-какие продукты и даже вино. Чарли вышел из дома и через пятнадцать минут вернулся с большой охапкой покрытых капельками росы разноцветных роз. Он сунул их в пластмассовые ведра и поставил в изголовье тахты.

— Старина Чарли совсем рехнулся, — сказал он, целуя Элли в пятки. — Пускай они приходят сюда. Мы умрем обнявшись. Я буду целовать тебя и пить с твоих губ свежую кровь.

Вечером, когда они ужинали, сидя рядом на коврике возле камина, Чарли сказал:

— Мы можем продать жемчуга и отдать долг Джерри.

— Нет. Мы не можем это сделать.

— Но ведь ты никогда не носишь эти бусы. Я выиграю в карты и куплю тебе еще побогаче, малышка.

Она швырнула недоеденный сандвич в огонь и встала. Чарли смотрел на нее с раскрытым от восхищения ртом. В нем стремительно нарастало желание.

Внезапно Элли выхватила из сумки револьвер и, направив дуло в лицо Чарли, сказала спокойным, решительным голосом:

— Давай ключи от машины.

— Куда ты поедешь, малышка? На дворе ночь и…

— Давай ключи, Чарли.

Он встал во весь рост и сделал шаг в ее сторону. Он был так бесстрашен потому, что знал: если Элли уйдет от него, он все равно покончит счеты с жизнью.

— Стреляй, — сказал он и протянул к ней руки. — Только смотри, не промахнись.

Она щелкнула курком и рассмеялась. Он подхватил ее на руки, и они завалились на тахту.

— Ты знала, что он не заряжен, малышка.

— Я не знала этого, Чарли.

— Можешь убить меня из охотничьего ружья, — предложил он. — Вон оно, висит на стене.

— Мне расхотелось уезжать, — ответила Элли, отдаваясь ему.

Отныне Чарли жил в постоянном страхе. Просыпаясь по ночам от кошмаров, он щупал рукой рядом и успокаивался лишь тогда, когда убеждался, что Элли никуда не делась. Однажды он сказал:

— Давай умрем вместе. Тогда ты от меня не уйдешь.

— Я не хочу умирать, Чарли. Мне кажется, это очень скучно.

— Нет. Вдвоем это весело. Мы оставим письмо, в котором попросим, чтоб нас похоронили в одной могиле.

— Это больно, — слабо возразила Элли.

— Ни капельки. Я сейчас покажу тебе. — Он прошлепал в ванную и вернулся через минуту, неся в руке лезвие. — Смотри, как это делается. — Он полоснул по своему левому запястью. Кровь часто закапала на голову Элли.

Она смотрела словно завороженная, как он вскрывал себе вторую вену. Наконец он протянул бритву ей.

— Мама вскрыла себе вены, — сказала Элли. — Я похожа на маму. От моей кожи пахнет так же, как пахло от ее.

— Иди ко мне, малышка. — Чарли опустился на колени и уткнулся головой ей в грудь. — Я вижу нас вместе в райском саду, Элли… Поют птицы… На кустах растут кружевные трусики и гамбургеры… Элли, здесь так хорошо…

Она внимательно разглядывала блестящий металл лезвия. Потом, вскрикнув, резко взмахнула им, и у нее в руке осталась густая длинная прядка темно-соломенных волос Чарли…

Элли приняла ванну и не спеша оделась. Она избегала смотреть в ту сторону, где лежал, зарывшись лицом в подушку, Чарли. Она завернула его волосы в клочок газеты со своей фотографией и подписью под ней: «Элли Уингрен еще не найдена. С нее сняты все подозрения, но шериф Хэмильтон все равно жаждет поговорить с ней по душам». Вздохнув, засунула пакетик в кармашек сумки.

Уходя, она положила в камин несколько поленьев и погасила в комнате свет.

Она сидела, скорчившись, на скамейке, с трудом сдерживая подступавшие к горлу волны тошноты. Голову разламывало от боли. Спину свело судорогой озноба.

Она не ела уже два дня. Не хотелось показываться на глаза людям, и она старалась держаться уединенных мест.

— Мисс, это частное владение, — услыхала она сзади голос и повернула голову.

Мужчина средних лет смотрел на нее колючими, недобрыми глазами. Из-за его плеча торчал ствол охотничьего ружья.

— Здесь нельзя находиться посторонним.

— Я только отдохну немного и уйду.

— Это ранчо миссис Редфорд, моей хозяйки, — сказал мужчина, присаживаясь рядом с ней на скамейку. — Его охраняют злые собаки.

— Я видела их, — сказала она и поморщилась от резкой боли в затылке. — Они уже были здесь.

— Мисс, я говорю вам абсолютно серьезно. В прошлом году они задрали теленка мистера О’Хара, который случайно забрел сюда. Вам не поздоровится, мисс.

Два сытых добермана выскочили из-за кустов и бросились к мужчине. Он велел им сидеть, и они послушно устроились рядом с ним на траве, то и дело поглядывая в сторону Элли.

— Уходите, мисс. При мне они вас не тронут. Ворота направо.

Она встала, держась за спинку скамейки. Казалось, над головой занесли какой-то тяжелый предмет и он вот-вот опустится на нее.

— Я сейчас.

Она набрала в легкие воздуха и сделала шаг вперед. Под ногами разверзлась земля и все вокруг потемнело.

…Она подняла веки и огляделась. Комната была небольшой. Перед раскрытым окном цвели магнолии. В их ветках щебетали птицы. Где-то далеко куковала кукушка.

Она попыталась встать, но тело было негнущимся. Все-таки ей удалось спустить ноги с кровати. От усилий спина покрылась липким потом.

— Привет, — сказал чей-то хриплый голос. — Доброе утро!

Она вздрогнула и зажмурила глаза. Кровь с шумом ударялась в виски. Противно ныл затылок.

— Доброе утр-ро! — повторил тот же голос. — Пор-pa вставать. Кофе готов.

По комнате на самом деле был разлит аромат кофе. Послышались шаги. Элли медленно открыла глаза и увидела мужчину в джинсах и клетчатой рубашке.

— Папа, — сказала она. — Как я соскучилась по тебе, папа!

— Ну и дела. — Мужчина растерялся. — Если ты и впрямь моя дочка, то скажи хотя бы, как тебя зовут.

— Элли… Элен… Элина… Леля. Одно из этих имен должно принадлежать мне. Только я забыла — какое.

— Хорошо хоть что-то вспомнила. Я уж думал, тебе совсем мозги отшибло. Доктор Буш сказал, тебя нужно определить в психиатрическую лечебницу. Ты тут такое молола, когда в бреду лежала. Принести кофе?

— Да. И что-нибудь поесть. Я ужасно проголодалась.

Он вернулся через несколько минут с подносом, на котором дымилась чашка с кофе и аппетитно желтели тосты и мед. Он поставил поднос на столик возле кровати и сел в кресло напротив.

Пальцы не слушались ее — они были словно деревянные, а в подушечках покалывало. Она поперхнулась горячим кофе и закашлялась. Кашлять было больно, словно внутри кровоточило и саднило. И тем не менее она с аппетитом позавтракала и в изнеможении откинулась на подушку.

— Так ты говоришь, я твой отец. Занятно. — Мужчина усмехнулся. — Все может быть. Я никогда не считал, сколько сделал за свою жизнь детей. Делать-то их приятно, а вот растить хлопотно. Одному оно куда вольготней живется.

— Дай мне зеркало, пап.

— Ишь ты, а оно, оказывается, приятно, когда тебя так называют. — Он встал, снял со стены небольшое зеркало в деревянной раме и протянул Элли. — Лола… Красивое имя. Может, ты мексиканка? Была у меня одна девушка… Она работала в цирке — висела на трапеции вниз головой. Помню, мы славно с ней времечко провели. Потом она укатила к себе домой и вышла замуж за какого-то богача. Если мне не изменяет память, он торговал недвижимостью и рогатым скотом. Может, ты дочка той циркачки?

— Не знаю. — Она разглядывала себя в зеркало. Большие темно-зеленые глаза лихорадочно блестят, скулы заострились, и кожа на них так бледна, что, кажется, сквозь нее просвечивают кости. На носу появились мелкие серые точки угрей. Она брезгливо поморщилась и вернула зеркало.

— Хороша ты, Лола, ничего не скажешь. Эй, а сколько тебе лет? — осторожно спросил он.

— Я родилась в семьдесят шестом году, десятого июля, — сказала она словно с чьей-то подсказки.

— Что ж, сходится. Помню, мы с этой Роситой всю осень любовь крутили. Правда, она не говорила мне, что беременна. Ну да, наверное, у нее уже был на примете тот богач. Она еще трепалась про какого-то кузена, который вроде бы рисовал картины и продавал их за большие деньги. Я тогда не верил ей — все женщины любят прихвастнуть своими родственниками и знакомыми. Славная была девочка эта Росита.

— Пап, я долго болела? — Она плохо слушала его.

— Два месяца без малого, вот как долго.

— И ты все это время за мной ухаживал?

— А что оставалось делать? Класть тебя в больницу обошлось бы ой как дорого. Доктор Буш так и сказал: как распорядится Бог. Вижу, Бог, если он есть на самом деле, свойский парень.

— Спасибо тебе, пап.

Она почувствовала, как на глаза навернулись горячие слезы.

— Не стоит, Лола. Я одинокий человек. Если ты вправду моя дочка, это замечательно, ну а если нет, то все равно хорошо. Как-никак, живая душа.

— Пап, а ты не будешь заставлять меня лежать с тобой в одной кровати? — вдруг спросила она и почувствовала, как вспыхнули от возбуждения щеки.

— Да что ты такое мелешь? — Он вскочил с кресла и стиснул кулаки. — Мне скоро пятьдесят стукнет, а тебе еще и двадцати одного года нету. Что, я не найду себе подружку по возрасту или, на худой конец, проститутку? Вдруг ты на самом деле моя дочь? Уж тогда Господь точно меня покарает.

— Я твоя дочь. Я соскучилась по тебе.

Он встал на колени перед кроватью и неуклюже обнял ее за шею. У него были сильные руки человека, выполнявшего нелегкую физическую работу. От него пахло лошадью и еще чем-то очень знакомым. Она не помнила, что это за запах.

— А что с мамой, Лола? — спросил он, медленно вставая с колен. — Она в порядке?

— Мама умерла, когда мне было одиннадцать лет.

— Дела… — Он отошел к окну, чтоб она не видела внезапно набежавших слез. — Небось, упала-таки со своей трапеции…

— Мама вскрыла себе вены. Отец гулял, она не вынесла этого.

— Вот мерзавец. Я бы с удовольствием скрутил ему шею.

Ей вдруг показалось, что голова ее состоит из двух половинок, каждая из которых хранит воспоминания о прожитом. Но они были отрывочные и противоречивые, и ей никак не удавалось связать их между собой. Для этого нужно было, чтоб зажила эта болезненная трещина в затылке.

— Моя сестра… Я не знаю, что с ней случилось. Это было где-то не здесь. Я не помню, как называлось то место.

— Верно. У Роситы была пятилетняя девочка от первого брака. Она отдала ее на воспитание монашкам. В Колумбии или в Пуэрто-Рико, я точно не помню.

— Пап, помоги мне все вспомнить. Я… мне кажется, я живу не своей жизнью.

Он обернулся от окна и сказал хриплым от слез голосом:

— Ларри Иванс клянется тебе, дочка, что сделает это. Ты должна верить слову Ларри Иванса, потому как он всегда его держит. Моя бабушка была из племени чероки. Она говорила мне: держи язык за зубами, а уж если высунул его, то держи слово, иначе в следующем воплощении будешь безголосой тварью вроде червя или гусеницы. Лола, клянусь тебе, ты вспомнишь все, начиная с пеленок. И расскажешь мне. Уж я доберусь до твоего мерзавца отчима, пусть даже он живет в Антарктиде.

Через несколько дней она уже выходила в сад. В отсутствие Ларри она разговаривала с большим белым попугаем, который жил в вольере под ее окном.

— Доброе утро, Ромка, — говорила она ему, открывая поутру окно. — Что ты видел во сне?

— Жрать! Хочу жрать! — кричал попугай и стучал по жердочке кривым клювом. — Пор-ра кормить Тома. Пор-pa жрать!

Она поджаривала тосты, заваривала кофе и садилась завтракать за маленьким столиком в саду. Попугай робко вылезал из вольера и, шумно хлопая крыльями, перелетал на стол. Он смотрел на нее круглыми удивленными глазами и отчаянно вертел головой. Как-то она спросила у него:

— А ты не знаешь, где Петька? И Мила? Куда они подевались? Или все это было в моем предыдущем воплощении? А ты снова со мной, да, Ромка?

Она задумчиво жевала тосты с медом, пила кофе и строила ему рожи. Попугай кричал:

— Ронни убил Тома. Ларри убьет Ронни. Смерть Ронни! Смерть!

Однажды, когда она уже твердо стояла на ногах, Ларри посадил ее в машину и куда-то повез. За окнами мелькали однотипные щитовые домики среди невозделанной темно-красной земли. Машина остановилась возле одного из них.

— Это моя дочка Лола, — сказал Ларри женщине с черными прямыми волосами, которая неподвижно сидела на лавке возле дома. — Она тяжело болела и потеряла память. Она очень долго болела. Посмотри ее, Нерис. У меня нет никого на всем белом свете, кроме Лолы.

Женщина похлопала рукой рядом с собой, приглашая девушку сесть.

— Зачем тебе нужно знать прошлое? — спросила женщина.

— Мне страшно ночами, если я сплю одна. Я вижу какие-то лица, слышу голоса, но я не знаю, кто это.

— Ты молодая. Ты должна спать с мужчиной, — перебила ее женщина. — Почему ты не спишь с мужчиной?

— Мне это надоедает. Это скучно. Мое тело хочет этого. Моя душа этого не хочет.

Женщина усмехнулась.

— Это не должно надоедать. Слушай, что велит тебе тело. Душа непостоянна, как ветер. Без любви к мужчине прожить нельзя.

— Я никого не хочу любить! — страстно возразила она.

Женщина взяла ее руки в свои и крепко их сжала.

— У тебя есть враги, Лола? — спросила она, глядя ей в глаза.

— Что это такое?

— Люди, которые сделали плохо тебе или твоим родным. У каждого человека должны быть враги.

— Я не знаю, где мои родные. Не помню, что с ними случилось.

— У тебя есть отец, Лола. Я знаю человека, который сделал зло твоему отцу.

— Его зовут Ронни? — спросила она.

Женщина словно не слышала ее вопроса.

— Ты должна ненавидеть этого человека, Лола. Так устроена наша жизнь. Два полюса — любовь и ненависть, а между ними натянута тугая струна. Мы идем, держась за нее. Мы получаем от нее жизненную силу. Тот человек, который не может любить и ненавидеть, не должен жить среди людей. Пускай он уходит в лес.

Женщина встала и зашла в дом.

— Нерис приходится мне троюродной сестрой, — сказал Ларри. — Она очень умная. Она поможет тебе, Лола.

Нерис вышла минут через пять и протянула Ларри кривой желтый корень.

— Потолки его в фарфоровой ступке и давай Лоле каждый четверг в тот момент, когда солнце касается земли напротив твоего дома. Одну щепотку. — Она положила руку девушке на голову и сдавила ее пальцами. — Запомни, Лола: это очень тугая струна. На одном конце — любовь, на другом — ненависть. Ненавидь врагов, люби друзей. Не на словах, Лола. Жизнь человека состоит из поступков, как бусы из отдельных бусинок. Нанизывай их на эту струну. Любовь и ненависть. Ненависть и любовь…

Ларри спросил уже в машине:

— А ты не боишься вспомнить то, что забыла?

Она пожала плечами и чему-то улыбнулась.

— Смотри, дочка. А то ведь существуют такие вещи, о которых лучше навсегда забыть. Да и ни к чему сильно любить в этом паскудном мире. — Он тяжело вздохнул и стукнул по рулю кулаком. — Без любви оно свободней как-то живется. А вот ненависть я никак в себе не могу преодолеть. Она бурлит во мне, как кипящее масло. — Он повернулся к девушке и пристально посмотрел на нее. — А что если, Лола, ты поможешь своему отцу? Как-никак я тебе родственником прихожусь. — Он подмигнул ей. — Сможешь, а?

Миссис Редфорд подкатила к террасе на розовом «ягуаре», и Билл, швейцар, бросился со всех ног открывать дверцу. Она вышла из машины, опираясь на его руку и озабоченно огляделась по сторонам.

— Мистер Кенвуд дома? — спросила она, не глядя на Билла.

— Нет, мэм. Он еще не появлялся.

Она хотела спросить что-то еще, но передумала и стала подниматься по пологой лестнице на террасу.

Это была худосочная молодящаяся особа далеко за средние года. Над ее стройной фигурой, затянутой сейчас в тончайший лиловый креп, судя по всему, тщательно поработали массажисты, диетологи и модельеры.

— Юджин! — позвала она, едва переступив порог террасы. — Мама привезла тебе коричный ликер и яблочный пирог. Ау, Джинни, спускайся из своей башни.

Миссис Редфорд сняла перчатки и со злостью швырнула их на белый кожаный диван. Потом сорвала с головы шляпу и бросила ее на стол.

Откуда-то из глубины дома появился хмурый заспанный молодой человек в шортах и полосатой майке. Он был высок и угловат, как подросток, хотя на вид ему можно было дать лет двадцать пять, если не больше.

— Ты где-то была, мама?

— Боже мой, Джинни, мы должны были вместе поехать к профессору Шлобски, но ты, как всегда, проспал. Пришлось мне отправиться туда одной и выслушивать дурацкие рассуждения этого вертлявого гомика.

— Мама! — укоризненно воскликнул Юджин.

— Ах, прости, Джинни, я совсем забыла. — Она изобразила на своем лице невинную улыбку. — Скажем так: этого старого импотента.

— Он был замечательным портретистом, мама, — сказал Юджин.

— Ох уж это мне прошедшее время! Я привыкла ценить человека за те достоинства, которыми он обладает в данный момент. — Миссис Редфорд с тщательно вымуштрованной грацией опустилась в шезлонг и достала сигарету. Юджин нагнулся и щелкнул зажигалкой.

— Мой отец тоже был хорошим портретистом. Время так беспощадно к людям, мама.

— Что ты хочешь этим сказать? Я тоже живу в том же времени, но, как мне кажется, сохранила и красоту, и ясность ума.

— Но тебе уже не двадцать лет, мама, — тихо сказал Юджин и повернулся, чтоб идти.

— Не уходи! — Окрик миссис Редфорд прозвучал властно, и Юджин замер на месте. Она бросила недокуренную сигарету на пол и вскочила с шезлонга. — Отвечай: ты снова болтался в этом вонючем притоне гомиков и трансвеститов?

— Я много раз говорил тебе, мама: тебя это не касается. Я никогда не вмешивался в твои отношения с любовниками.

— Я живу здоровой, полнокровной жизнью, Джинни. Меня любили и продолжают любить настоящие мужчины. Ты же липнешь ко всяким извращенцам и прочим уродцам. Я была бы очень рада, заведи ты интрижку с какой-нибудь здоровой девчонкой из приличной семьи, и никогда бы не стала вмешиваться в ваши отношения.

— Оставим этот разговор, мама, — примирительным тоном сказал Юджин.

— Нет! — Голос миссис Редфорд звучал на истеричной ноте. — Я не могу наблюдать, как моего единственного милого мальчика все сильнее и сильнее затягивает в пучину мерзости и гнусного разврата. Я твоя мать, и я должна вызволить тебя оттуда. Я сделаю это даже, если потребуется, ценой собственной жизни.

— Не надо громких слов, мама. Каждый человек волен жить так, как ему хочется. Тем более, я никому не делаю зла.

— Ты делаешь зло себе! — Она подскочила к сыну и, взяв в обе руки его лицо, поцеловала в подбородок, потом в губы. — Мой милый мальчик! Кроме тебя, у меня нет никого на всем белом свете.

— У тебя есть Ронни. — Юджин слегка отстранился. — Он настоящий мужчина, а не уродец и извращенец, как ты называешь моих друзей.

— Ты всегда ревновал меня к моим приятелям! Ты мне попросту завидовал!

— В какой-то мере ты права, мама. Среди мужчин, с которыми ты спала, попадались интересные и неглупые люди. Меня влечет к одаренным и ярким натурам.

— Ронни говорит, ты завиваешь волосы и подкрашиваешь глаза, чтоб соблазнить его. — Миссис Редфорд не спускала глаз с лица сына. — Кое-кто из твоих друзей, говорит Ронни, открыто приставал к нему на последней вечеринке.

— Ронни выпил лишнего, и у него разыгралось воображение. — Похоже, Юджин слегка смутился. — Мама, я должен закончить этот портрет до вечера. Разреши мне подняться к себе.

— Ах, какие пустяки! — Она игриво похлопала сына по щеке. — Давай лучше присядем и выпьем по рюмочке твоего любимого ликера. Нам с тобой не так уж и часто случается побыть вдвоем.

Юджин покорно сел за столик. Лакей принес две рюмки, фрукты, открыл бутылку.

— Профессор Шлобски пообещал выступить на открытии салона. Ему нравится твоя манера, только он считает, что тебе не хватает темперамента.

Юджин вздохнул и откинулся на спинку дивана.

— Мой мальчик, это потому, что ты голубой. — Миссис Редфорд протянула руку и попыталась дотронуться до плеча сына, но он успел отодвинуться. — Тебе нужно срочно влюбиться, Джинни. Ну, хотя бы для начала в какую-нибудь симпатичную мулатку. Эти девчонки со стройными щиколотками и острыми высокими грудками умеют завести любого мужчину, если он еще не старый пень.

— Мне не нравится с женщинами, мама.

— Почему?

— Они все очень развратные и пошлые. Даже совсем юные школьницы.

Миссис Редфорд деланно рассмеялась.

— Мой мальчик, просто они привыкли получать от занятий сексом удовольствия по максимуму.

— Они не знают, что такое любовь, мама.

— Это и есть любовь, Джинни. Два тела сливаются в оргазме. Разве этого мало?

— Мало. В любви должно преобладать духовное начало. Если бы я повстречал девушку, умную и чистую душой, я бы, наверное, не прошел мимо. Но уже поздно говорить об этом, мама. Чистая девушка никогда не сможет меня полюбить, ну а другие меня не интересуют.

— Что за ерунду ты несешь! Почему тебя не сможет полюбить, как ты выразился, чистая девушка?

— В представлении большинства людей гомосексуализм — страшный порок и извращение, мама. Иногда мне кажется, что это так и есть.

— Брось. У тебя сегодня мрачное настроение. Смотри, сюда идет Ларри. А кто это с ним? Ты, случайно, не знаешь?

Юджин посмотрел в направлении ворот. По аллее шел сторож и рабочий их ранчо Ларри Иванс. И молодой человек с длинными волосами, стянутыми сзади резинкой.

— Ничего себе! — Лицо Юджина оживилось. — Интересно, где это наш папаша Крот отхватил такой экспонат?!

— Джинни, веди себя прилично. Еще тебе не хватало вступить в гомосексуальную связь с кем-то из моих слуг.

— Но этот парень не служит у тебя, мама. Иначе бы я давно его приметил.

— Тише, мой мальчик, они идут сюда. И прошу тебя, не смотри на этого сопляка так пристально. Начнутся всякие пересуды и сплетни.

Между тем Ларри и его молодой спутник уже поднимались на террасу. Миссис Редфорд отметила, что ее сторож вырядился в новую рубашку и хорошо отутюженные брюки.

Поставив ногу на последнюю ступеньку, Ларри снял шляпу. Парень вынул руки из карманов и поднял голову повыше. Миссис Редфорд бросилось в глаза, что у него нежная, как у юной девушки, кожа.

— Мэм, я пришел сказать вам, что не смогу у вас работать, — с места в карьер начал Ларри. — Кстати, мэм, это мой сын Патрик.

— Сын? — Миссис Редфорд удивленно округлила глаза. — Но ты всегда говорил, что одинок, как пень на лесной опушке.

— Я так думал до недавних пор, мэм. А он вдруг взял и объявился. Уже совсем взрослый и хороший мальчишка. — Ларри обнял парня за плечи и привлек к себе. — Лицом больше на мать похож, а характер мой унаследовал. Так вот, мэм, приехал я сказать вам, что мы с Пэтом послезавтра уезжаем в Санта-Монику. Пэт любит рисовать и хочет стать художником, а у меня там дружок старый живет, преподает в колледже рисование. Он согласился позаниматься с моим Пэтом.

— Но к чему такая спешка, Ларри? Мы к тебе привыкли, да и найти нового сторожа не так просто. — Миссис Редфорд улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой во времена ее молодости таяли все без исключения мужчины. — Я как раз собиралась прибавить тебе жалованье.

— Спасибо, мэм, но мой Пэт такой нетерпеливый. Он считает, чем раньше он приступит к занятиям, тем скорее добьется успеха.

— Но это же замечательно! — воскликнул Юджин, все это время не сводивший глаз с Патрика. — Одержимость и талант — главные составные части успеха в любом искусстве. Мама, мы обязательно должны познакомить Патрика с профессором Шлобски. Пэт, у тебя есть что показать мистеру Шлобски?

— Сейчас принесу.

Патрик вернулся к стоявшей на аллее машине и достал завернутый в полотенце холст. Он поставил его возле шезлонга и снял полотенце.

Сиреневые цветы подняли свои головки навстречу солнцу. На их длинных изогнутых листьях ослепительно блестели капельки росы.

— Замечательно! — воскликнул Юджин. — Мама, взгляни, как умело положены краски. Нет, ты взгляни внимательней! — Он даже не пытался скрыть возбуждение. — Патрик, — обратился он к парню, — где ты изучал живопись?

— Я самоучка. Я с детства люблю копировать чужие картины.

— Но ведь кто-то должен был хотя бы научить тебя, как правильно держать кисть и смешивать на палитре краски!

— Я видел, как это делали профессиональные художники, читал учебники. Я….

Патрик вдруг замолчал и отвернулся.

— Невероятно! Впервые сталкиваюсь с подобным явлением. Я занимаюсь живописью с пяти лет. У меня отец был известный художник.

— У меня тоже. Отчим.

— Мистер Редфорд, у Пэта было нелегкое детство. Я стараюсь не спрашивать у него о том, что когда-то было с ним. Когда захочет, сам расскажет.

— Да, да, Ларри, ты прав. У тебя есть еще какие-нибудь работы? — обратился он к Патрику.

— Они остались… дома. Эти цветы я написал уже здесь, — почти шепотом ответил он.

— Вам нет нужды ехать в Санта-Монику, Ларри. Я сам буду заниматься с вашим сыном. Как вы знаете, я закончил колледж изящных искусств в Далласе и выставлял свои работы в Сан-Антонио и Атланте.

— Спасибо, мистер Редфорд, но мы люди небогатые и у нас не хватит денег платить вам за уроки, — сказал Ларри.

— Но я не собираюсь брать с вас деньги! Я буду очень рад заниматься с таким одаренным мальчиком. Мама, скажи, тебе ведь тоже нравятся эти цветы?

Миссис Редфорд скривила губы. Ее раздражала восторженность Юджина, которую он проявлял совсем не к месту. Ларри и его сын были другой — низшей — породы. Она прекрасно понимала, что ее голубой сын, как говорится, положил глаз на этого смазливого мальчишку.

— Неплохо, — выдавила она, не желая вступать с Юджином в конфликт в присутствии слуг. — А ты уверен, что у тебя есть время давать регулярно уроки живописи?

— Конечно. — Юджин рассеянно кивнул. Он только что сделал открытие, что у Патрика очень красивая линия плеча и шеи. Он непременно должен написать его портрет до пояса.

— Что ж… — Миссис Редфорд зажгла сигарету и отошла в сторону. — Я не в силах помешать тебе сделать то, что ты так или иначе сделаешь, — тихо сказала она.

Это означало, что миссис Редфорд умывает руки.

— Почему ты никогда не купаешься в бассейне, Пэт?

— Я не люблю плавать. — Патрик вздохнул и положил кисть на мольберт. От интенсивных занятий ныло запястье.

— Странно. У тебя такое гибкое и сильное тело. Почти как у профессиональных пловцов. И в шортах ты никогда не ходишь.

— Я стесняюсь.

— Это из-за того, что я голубой? Ты думаешь, я гляжу на тебя похотливым взглядом и рисую в воображении сексуальные картинки? Это так, Пэт?

— Может быть. Я не знаю.

— О, эти предрассудки! Я всегда страдал от них. Все думают, что если ты голубой, ты все время только и занимаешься тем, что совращаешь подростков и ищешь интимных связей с себе подобными. А ведь все совсем не так. Мы, голубые, гораздо реже занимаемся самим процессом физической любви, чем гетеросексуалы. Просто нам нужно чуть больше ласки, чем всем остальным людям. У нас более ранимые и страдающие души, и нам хочется утешения и забвения. Но мы умеем по-настоящему дружить и дорожить дружбой. Пэт, ты знаешь, я испытываю к тебе самые чистые дружеские чувства.

Патрик внимательно вглядывался в стоящий перед ним холст. Белые флоксы прозрачно светились в лунном свете. Из низкого окна сквозь их заросли смутно вырисовывались очертания строения, похожего на башню средневекового замка. Вдали поблескивала вода.

— Что это? — спросил Юджин, подойдя к холсту. — Я никогда не видел ничего подобного в здешних краях. Ты видел это там, где вырос?

— Наверное. Я не помню точно. Я болел какой-то странной болезнью. Я все забыл, но эта картина часто появляется у меня перед глазами. Я попытался ее запечатлеть. Мне кажется, получилось не совсем так…

Он грустно опустил голову.

Юджин встал на колени и попытался заглянуть Патрику в глаза. Тот прикрыл их ладонью.

— Ты скрываешь что-то от меня, Пэт. Это очень личное?

— Да.

— Я не стану лезть тебе в душу. Но у меня такое ощущение, будто ты все время порываешься мне что-то сказать. Это так?

Патрик кивнул.

— Все останется между нами, понимаешь?

Патрик снова кивнул.

— Это касается Кенвуда? О, я угадал! Ну да, ты тоже заметил, что этот тип вертит моей матерью, как хочет. Она одна этого не замечает. Или не желает замечать.

— Она принадлежит к той породе людей, которые не умеют взглянуть на себя со стороны.

— Здорово подмечено, Пэт. Как это мне раньше не пришло в голову? Да ты просто молодчина.

Он ласково похлопал Патрика по спине.

— Я сам только сейчас понял это.

Щеки Патрика вспыхнули ярким румянцем.

— Ты очень наблюдательный, Пэт. И не погодам развитой. Сколько же тебе лет?

— Я родился в семьдесят шестом году десятого июля.

Патрик вздрогнул и испуганно огляделся по сторонам. Опять этот голос. Последнее время он все чаще и чаще пытается ему что-то подсказать.

— А я думал, тебе лет шестнадцать, не больше.

— Наверное, это потому, что я долго болел.

— Бедняжка. Но ты быстро наверстаешь то, что потерял за время болезни. — Юджин вздохнул. — Я тоже долго болел после смерти отца. Я так любил его, Пэт. Он умер внезапно и при очень странных обстоятельствах. Я по сей день не верю в то, что мой отец, этот удивительный оптимист и жизнелюб, мог застрелить свою любимую овчарку Зельду, которая была с ним неразлучна, а потом себя. Он не оставил мне даже двух строчек. А ведь мы с ним были очень близки. Во всем виноват этот Кенвуд. О да, я точно это знаю. — Юджин хлопнул ладонью по подоконнику. — С тех пор, как этот тип появился в нашем доме, здесь все пошло наперекосяк. Как ты думаешь, Пэт, Кенвуд любит мою мать?

— Нет. — Патрик энергично замотал головой. — Он притворяется. Ему что-то нужно от нее.

— Мне тоже иногда так кажется, но я уговариваю себя не фиксироваться на этом. Иначе в один прекрасный момент меня может прорвать и я наговорю лишнего. Как ты думаешь, Пэт, их связывает только постель или между ними более глубокая связь? Только говори честно — ненавижу всякие недомолвки между друзьями.

— Мне кажется, за всеми нашими поступками проглядывает сексуальный мотив. Так говорил кто-то из моих знакомых.

Патрик зажмурил глаза и затряс головой, точно пытаясь избавиться от каких-то мыслей или воспоминаний.

— Что с тобой? Увидел призрак?

— Она шла по аллее, закрывая собой кусты. Это был не призрак. Это была живая женщина.

Лицо Патрика вдруг побелело. Если бы не подоспевший вовремя Юджин, он бы наверняка ударился затылком о подоконник.

Юджин осторожно уложил Патрика на диван и стал расстегивать пуговицы рубашки. Потом он вспомнил, что в таких случаях нужно дать глотнуть чего-нибудь крепкого и бросился к холодильнику, где была бутылка с джином. Его руки сильно дрожали, когда он попытался влить Патрику глоток. Джин пролился на грудь и волосы Патрика.

— Что с тобой? — теребил Юджин друга. — Я сейчас позову доктора.

— Не надо. — Патрик открыл глаза и сказал что-то на незнакомом Юджину языке.

— Что?

— Это был не призрак. Это была моя сестра.

— У тебя намокла рубашка. Я так напугался, что пролил джин мимо. Давай я переодену тебя, Пэт. — Он расстегнул рубашку до пояса и в удивлении уставился на широкую полосу эластичного материала, туго обтянувшую грудь Патрика. — У тебя что-то с позвоночником? — спросил он.

Патрик вдруг весело улыбнулся и подмигнул Юджину. Это было так не похоже на его обычную манеру поведения.

— Не только с позвоночником. У меня начала расти грудь.

— Когда? — Юджин был заинтригован.

— Не знаю. Уже давно. Мне стыдно, что я скрыл это от тебя. Прости.

— Ничего. У одного моего друга тоже начала расти грудь. Дело в том, что его лечили гормональными препаратами.

— Мне тоже давали много всяких лекарств.

— Теперь мне понятно, почему Кенвуд сказал, что у тебя женская фигура. Пэт, прошу тебя, разденься.

Он дрожал от возбуждения.

— Не могу. Я никогда не раздеваюсь в присутствии чужих людей.

— Но я не чужой тебе, Пэт. Я только посмотрю на тебя. Как художник на свою будущую модель.

— Ты уже не сможешь смотреть на меня отвлеченно. Я тебе нравлюсь.

— Да, Пэт. Очень.

— И ты мне тоже. Мне кажется, у меня никогда раньше не было такого друга.

Внезапно Юджин схватил его руку и поднес ее к губам.

— Какой красивый перстень. Почему ты не надевал его раньше?

— Его подарил мне человек, который… Словом, он имел на меня определенные виды.

— И ты ему отдался?

— Не помню, Джинни. Это осталось там, за какой-то стеной.

— Кенвуд тоже подарил маме перстень. За день до смерти отца. Представляешь, когда-то я был влюблен в этого индюка. Он меня унижал, заставлял делать непристойные вещи.

— Какие?

— Мы садились с ним в ванну, и он засовывал свой палец мне в задний проход. Я был маленьким и не знал тогда, что это нехорошо. Мне нравилось, когда он делал так, Пэт. Я не говорил об этом родителям. Отец бы убил этого Кенвуда, если бы узнал. Понимаешь, Пэт, я с такой легкостью подпадаю под чужое влияние. Мама говорит, из меня можно вить веревки и лепить свечи, как из расплавленного воска. Наверное, из меня можно сделать преступника и убийцу. — Юджин снова вздохнул и опять поднес к губам руку Патрика. — У тебя очень красивые пальцы. В детстве я мечтал о девушке с такими изящными длинными пальцами. Увы, потом я узнал, что женщины делают своими нежными красивыми пальцами отвратительные вещи. Я возненавидел их. Возможно, из-за этого я и стал голубым.

Пэт вдруг приподнялся на локтях и крепко обнял Юджина.

— Спасибо тебе.

— За что? — удивился он, прижимая друга к груди.

— Я пока не знаю. Но мне кажется, я скоро полюблю тебя.

Рональд Кенвуд сидел под тентом на краю бассейна и лениво листал журнал. Было скучно и жарко. Сегодня предстоял тягомотный день — Майра решила устроить ужин при свечах на краю бассейна, который по обыкновению должен завершиться оргией. Ронни Кенвуд не имел ничего против нормальной здоровой оргии, но последнее время Майра приглашала себе в дом лишь старых, облезлых шлюх, с которыми можно иметь дело только в очень сильном кайфе. В былые времена дом посещали пышногрудые красотки и их томные женоподобные кавалеры — Майра обожала вращаться в богемных кругах и очень гордилась своими связями с так называемыми людьми искусства. Последние три года она общалась исключительно с бизнесменами и их не слишком богатыми на сексуальные выдумки подружками.

Ронни отшвырнул журнал и огляделся по сторонам. Разумеется, он не отказывал себе в удовольствии трахнуть раза два в неделю какую-нибудь девчонку из тех смазливых шлюшек, которые без году неделя как вылезли на панель и еще не до конца знают себе цену. Но это казалось ему банально и неэстетично. Ронни брезгливо поморщился, вспомнив свои тайные похождения. Ему так хотелось завести интрижку с неопытной красоткой, жаждущей приобщиться к волнующим тайнам современной сексуальной жизни! Уж он, Ронни, сумеет обучить ее всем тонкостям любовной игры.

Его внимание привлек этот забавный мальчишка Пэт, новое увлечение великовозрастного балбеса, сынка Майры. Он вел под уздцы лошадь, направляясь в сторону конюшни. Юджина поблизости не было — по всей вероятности, этот гомик еще дрых после своих ночных извращений.

Ронни поднялся с шезлонга, лениво потянулся и, накинув на плечи полотенце, направился через лужайку в сторону аллеи. Он подождал, пока Пэт свернет направо — отсюда их уже не будет видно из окон дома. Придав себе вид праздно прогуливающегося, Ронни вышел из-за кустов и направился навстречу Пэту, небрежно насвистывая мотивчик из мюзикла «Кошки», который он смотрел раз семь — в кордебалете танцевала его пассия.

— Доброе утро. — Он изобразил на лице удивление. — А, это ты, Патрик? Как ты рано встаешь! Собираешься подышать свежестью утренних прерий?

— Я возвращаюсь с прогулки. Кэрри захромала на правую ногу.

— Бежняжка. — В это время появился Стив, конюх, и Патрик отдал ему поводья Кэрри. — Ты не занят? — поинтересовался Ронни. — Тогда давай прогуляемся вместе.

Патрик огляделся по сторонам. Юджина, который мог бы выручить его из этой довольно щекотливой ситуации, поблизости не было. Опустив голову, он побрел рядом с Ронни.

— Ты нравишься мне, Пэт, — сказал тот.

— Спасибо, мистер Кенвуд.

— Ты мне очень нравишься, Пэт. Старине Ларри крупно повезло — вдруг свалился на голову такой славный подарочек. И никаких забот и хлопот, а лишь пожинай себе плоды чьих-то трудов и бессонных ночей. Ларри умеет ценить выпавшее ему счастье?

Патрик молча кивнул.

— Ты, я вижу, не из разговорчивых. — Он обнял Патрика за плечи и слегка прижал к себе. — Хрупкий, как девушка. И где только выращивают таких изысканно красивых мальчиков? Закуришь? — Он протянул ему пачку с сигаретами, но Патрик отрицательно замотал головой. — Отец не разрешает, да? — Он засунул сигарету себе в рот и, не отпуская от себя Патрика, нагнулся и щелкнул зажигалкой. — Может, хоть разок затянешься?

Патрик крепко стиснул губы и отвернулся.

Они очутились возле грота, где был бассейн с золотыми рыбками и мраморная скамейка. Это был обособленный мирок, окруженный со всех сторон кактусами с длинными колючими шипами.

— Присядем? — Ронни почти силой заставил Патрика сесть на скамейку. — Я хотел сделать тебе одно весьма заманчивое предложение. — Он затянулся сигаретой и отшвырнул ее в клумбу. — То есть, выражаясь современным языком, я собираюсь с тобой переспать.

— Но я не хочу этого, мистер Кенвуд.

— Брось притворяться. Я раскусил тебя с самого начала.

— Меня это не волнует, мистер Кенвуд.

— Мистер Кенвуд, мистер Кенвуд… Зови меня просто Ронни. Так ты говоришь, я тебе не нравлюсь?

— Я этого не говорил.

— Гм, ты напоминаешь мне увертливого угря. Знаешь, есть такая рыба. Обожаю ее в копченом виде. — Ронни щелкнул зажигалкой и поднес ее к самому носу Патрика. — Давай кричи, или я подпорчу твой шикарный профиль Нефертити, и тогда даже этот педрило Джинни не станет якшаться с тобой. Мы все любим покровительствовать красоте и брезгливо зажимаем нос при виде уродства. Ну же, кричи.

Патрик попытался вырваться, но Кенвуд крепко стиснул его шею.

— Не отвертишься, красотка. У старины Ронни железная хватка. Это западня, ясно? Да ты и не станешь звать на помощь — тогда все узнают, что Тощий Ларри живет со шлюхой, которую выдает за собственного сыночка. Ха-ха, вкус у этого пройдохи что надо, да вот с фантазией туговато! Уж лучше бы он напялил на тебя собачью шкуру и заставил ходить на четырех лапах. Ты небось хорошо умеешь это делать. А ну-ка снимай штаны и становись. Живо!

Он схватился за молнию на джинсах Патрика, но тот, вывернувшись, ударил его коленкой в пах.

— Ах ты дрянь! Сейчас ты получишь у меня!

Ронни наклонил голову и кинулся в слепую атаку. Патрик успел увернуться от удара. Ронни плюхнулся в бассейн.

Он вынырнул почти в ту же секунду, держа в руке острый кусок гранита со дна бассейна. Патрик и не думал убегать: он стоял и смотрел в упор на вылезавшего из воды человека. В глазах Патрика было недоумение и любопытство.

Когда Ронни замахнулся на него острым мокрым камнем, Патрик стремительно присел и схватил его за обе лодыжки. Камень упал на мраморные плиты дорожки, а Ронни шарахнулся со всего маху затылком о край скамейки.

Патрик стоял и смотрел, как под лежавшим на земле Ронни растекается кровь. Скоро там была уже целая лужа. Засунув руки в карманы, он направился к дому, ни разу не обернувшись.

Юджин спал на боку, поджав ноги к подбородку. Патрик присел на край его кровати.

«Не буду будить его, — думал он. — Если у Джинни чуткий сон, он сам проснется, если нет…»

Юджин шевельнулся и открыл глаза. Увидев Патрика, широко улыбнулся.

— Доброе утро, Пэт. Как здорово, что ты пришел. Я всю ночь думал о тебе. Знаешь, я больше не пойду в этот клуб. Это не для меня. Я хочу любить одного человека и прожить с ним всю жизнь.

— Я только что убил Кенвуда.

Юджин громко рассмеялся.

— Ты даже представить себе не можешь, как бы я хотел, чтоб кто-нибудь проломил череп этому подонку. Хоть я, как ты знаешь, совсем не злой человек.

— Я это сделал, Джинни.

— Никогда не поверю. Даже если увижу его остывающий труп.

— Пошли. — Патрик протянул ему руку, и Юджин рывком выскочил из-под одеяла.

Кенвуд лежал все в той же позе с широко раскрытыми глазами. Он весь подплыл кровью.

— Ты видел, как это случилось? — возбужденно спросил Юджин. — Мы должны вызвать полицию.

— Не надо, Джинни, прошу тебя. Лучше пристрели меня сам.

— Тебя? Но за что?

— Я же сказал тебе: это сделал я.

До Юджина наконец что-то дошло. Он сощурил глаза и внимательно посмотрел на Патрика.

— Никому не говори об этом. Мы сейчас же уедем отсюда.

— Куда?

— Не знаю. Решим по дороге.

— Джинни, этот тип хотел переспать со мной.

— Грязный мерзавец. Я так и знал, что он будет приставать к тебе. Он настоящий бисексуал. Какой же ты, Пэт, сильный!

Он смотрел на друга с нескрываемым восхищением.

— Я должен поговорить с тобой. — Патрик отвел глаза в сторону. — Это очень важно.

— Сделаешь это в машине. Нам нельзя терять ни секунды. Я только захвачу наличность. Жди меня возле гаража.

— Я пойду с тобой, Джинни.

В холле они столкнулись с миссис Редфорд. На ней были дорожный костюм и шляпа.

— Джинни, ты не видел Ронни?

— Нет, а что? — спросил тот каким-то чужим голосом.

— Он обещал свозить меня на вернисаж.

— Я не видел его сегодня, мама. Прости, но мы с Патриком спешим.

— Последнее время я совсем не вижу тебя, мой мальчик. Ты даже к обеду не выходишь.

— Я много работаю.

Он попытался пройти, но она взяла его за руку.

— Может, ты отвезешь меня на этот вернисаж к Салли Кэшман? Там будет твой любимый Шлобски и этот тип с бакенбардами, который писал портрет Джекки Онассис, забыла его фамилию. Мой мальчик, мы так давно не выезжали с тобой в свет.

— Как-нибудь в другой раз, мама. Пэт, прошу тебя, помоги мне найти… тот этюд в осенних тонах. Я второй день не могу его отыскать.

— Я велела повесить его к нам в спальню, мой мальчик. Он написан в манере твоего покойного отца.

— Ладно, мама, дай пройти. Мы с Патриком хотели заняться… Ах ты, Господи, да ведь я вчера разбил свой джип!

— Не беда. Привезешь меня от Салли Кэшман и можешь взять мой «ягуар». Мы с Ронни весь вечер будем дома.

— Мама, дай мне свою машину сейчас. Она мне очень нужна.

Юджин схватил мать за плечи и крепко стиснул.

— Но ведь я обещала Салли Кэшман…

— Черт с ней! Пожалуйста, мама.

— У тебя какие-то срочные дела?

— Да. Мы с Патриком хотим съездить… в кино.

— Ладно, мой мальчик. У меня все равно нет настроения ехать на этот вернисаж. — Миссис Редфорд сняла шляпку. — Последнее время Ронни стал таким забывчивым и невнимательным. Думаю, наш брак большая ошибка.

Юджин уже сидел за рулем «ягуара».

— Мы вернемся за деньгами ночью, — сказал он, быстро трогаясь с места.

— Здесь будет полно полиции, Джинни.

— Ты прав. Но что же нам делать?

— Мы продадим мой перстень.

— Нет. Он так тебе идет.

Юджин вздохнул.

Патрик взял его руку и прижал к своей пылающей щеке.

— Я люблю тебя, Джин, — тихо прошептал он. — Это дороже, чем дюжина перстней.

…Они сняли номер в небольшом отеле. В закусочной напротив оказалось замечательное пиво и свежие креветки. Они ужинали в своей комнате, превратив в стол широкую двухспальную кровать.

От пива Патрик стал оживленным и слегка развязным. Но это ему очень шло. Юджин не мог отвести от друга глаз. Ситуация казалась настолько неправдоподобной, что он считал происходящее сном, который может прерваться в любую минуту. Порой он с трудом удерживался от того, чтобы обнять Патрика, поцеловать долгим нежным поцелуем, медленно раздеть и… «Нет, — говорил он себе. — Тогда все будет иначе. У нас все так необыкновенно и чисто. Это потому, что Патрик очень чистый. Пусть он останется таким».

Он протянул руку и нежно коснулся щеки друга.

— Пэт, мне сейчас очень хорошо.

— Мне тоже.

Ему показалось, будто Патрик смутился.

— Ты хотел мне что-то сказать, Пэт.

— Да. Но никак не решусь.

— Смелей. Тайны будут мешать нашей дружбе.

— Знаю. — Патрик набрал в легкие воздуха и посмотрел Юджину прямо в глаза. — Ларри мне не отец, это поначалу мне так казалось. Ларри хотел, чтобы я отомстил вашей семье за его брата. Он говорит, отец миссис Редфорд убил на охоте его брата Тома. Дело замяли, потому что шерифу продали за бесценок несколько акров принадлежавшей Редфордам земли, и он засвидетельствовал, что это был несчастный случай. Ларри утверждает, это не был несчастный случай.

Юджин вскочил и стиснул кулаки.

— Это на самом деле был не несчастный случай, Пэт. Но мой дед не убивал брата Ларри. Я могу поклясться чем угодно. Это сделал Кенвуд. Да, да, это сделал Кенвуд — он сам сказал мне об этом, когда был в сильном подпитии. Но скажи, Пэт, каким образом ты мог нам отомстить?

— Ларри был уверен, что ты влюбишься в меня, Джин.

— Это так и случилось. Спасибо ему.

— Он думает, когда ты узнаешь, что я — это не я, ты можешь натворить беды. Он говорит, что ты будто бы уже два раза пытался покончить жизнь самоубийством.

— Это было давно… — Юджин в смущении отвернулся. — Я был разочарован в любви. Я любил одну девушку, а она… Словом, она очень меня разочаровала. Скажи, а как понимать твои слова, что ты — это не ты?

— Меня зовут Элли, Элина, Лола. Прости, что этот обман длился так долго.

— Но этого не может быть, не может быть. — Юджин ходил из угла в угол и нервно кусал ногти. Его лицо покрылось красными пятнами. — Только я нашел то, что мечтал найти всю жизнь, только я поверил в настоящую чистую дружбу…

— Мы с тобой настоящие друзья, Джин.

— Мужчина и женщина никогда не могут быть друзьями. Ларри оказался прав: для меня это большое разочарование. Ах, Пэт, скажи, что ты мне соврал!

Он с мольбой смотрел на друга.

— Не могу. Я люблю тебя, Джин. Это случилось. Кажется, впервые в моей жизни, потому что это так… здорово. У меня на душе тепло, и я… я задыхаюсь от счастья. Не бросай меня, Джин, прошу тебя.

— Бред какой-то! Почему я не догадался об этом раньше? Кенвуд приставал к тебе как к женщине?

— Да.

— Я теперь все понимаю. Я благодарю тебя за все, что ты сделала. Я столько лет вынашивал план мести этому подлецу, но у меня никогда бы не хватило духу его осуществить. Ты сильнее меня во всех отношениях, Элли. А я считал тебя хрупкой и беспомощной.

Юджин опустился на пол, уронил голову на колени и зарыдал.

Ей очень хотелось зарыться лицом в густые кудрявые волосы Юджина, вдохнуть их волнующий аромат. Но она боялась даже прикоснуться к нему.

— Любимый, — шептала она одними губами. Потом повторила это слово громче. Еще громче.

Он перестал плакать и поднял голову.

— Ты что-то сказала?

— Не помню. Я была как во сне.

— Постарайся вспомнить, что ты сказала, Элли.

— Это бесполезно. В минуты волнения я помню только то, что случилось со мной много лет назад.

— Расскажи мне об этом, Элли.

— Моя сестра справляла свадьбу. Она не любила того человека, за которого выходила замуж. — Элли мысленно видела отдельные картинки из своей жизни и пыталась описать их словами. — Я еще не знала о том, что она его не любит. Мой отец занимался спиритическими сеансами. Но она к нему не пришла. Она сердится на него за измену. Она пришла к…

Элли закрыла глаза и схватилась за голову.

— Продолжай.

— Не знаю. Я ничего не знаю. У меня в голове словно какой-то шов. Когда я пытаюсь описать словами картины, которые мелькают перед моими глазами, этот шов страшно болит. Может быть, кому-то очень хотелось, чтоб я забыла свое прошлое?

— Кенвуд мертв! Кенвуда больше нет! — Юджин истерично расхохотался. — Кенвуд убил моего отца, чтоб жениться на матери. Об этом знал брат Тощего Ларри, и он убил его, свалив все на моего дедушку. Я не могу доказать это, потому что у дедушки и Кенвуда были одинаковые ружья, а пулю, которая сразила брата Ларри, так и не нашли. Но теперь Кенвуда больше нет. — Он снова расхохотался, но вдруг резко оборвал смех. — Моего отца тоже больше нет. И никогда не будет. Никогда… А в доме висят его картины. Эта чудесная «Лужайка в отблеске фейерверка по случаю Дня Независимости», страстное «Танго с цветной Марией», «Элинор, мисс Теннесси»… На них смотрят чужие люди, подмечают недостатки, критикуют, злословят о моем отце. Кенвуда больше нет, но мать приведет на его место другого мужчину, с которым будет заниматься извращенной любовью пережившей климакс женщины, а на них будет смотреть своими чистыми глазами «Моя Вирджиния, светлая мечта»… Элли, что с тобой? Я тебя расстроил чем-то?

— Он называл меня «моей Вирджинией», — пробормотала девушка.

— Кто?

— Человек, который… Я больше ничего не помню. Я только знаю, что, когда появился этот человек, наша жизнь резко изменилась. Моя жизнь. Потом… потом все сгорело. И Башня тоже. Это было очень красиво и… страшно, — закончила она.

— Знаешь, я понял, что я должен сделать. Спасибо, ты помогла мне.

Он обнял ее за талию и прижался лицом к ее животу.

Потом они лежали в кровати обнявшись, но не принадлежали друг другу. Затаив дыхание, Элли слушала, как бьется сердце Юджина. Ее собственное сердце было сплошной раной.

…Они остановили машину под низко нависшей кроной старого ореха неподалеку от ворот на мандариновую плантацию, и стали пробираться сквозь колючие кустарники к конюшне. Элли шла сзади. Она не спускала глаз со спины Юджина. Ей казалось, отвернись она хоть на мгновение, и Юджин исчезнет из ее жизни навсегда.

— Подожди меня здесь, у дуба, — сказал Юджин.

Луна только выплыла из-за горизонта, и под деревом лежала густая тень.

— Постой. — Она взяла его за обе руки. — Мы должны проститься.

— Глупости. Я вернусь, и мы будем вместе наблюдать за тем, как горит мое мерзкое прошлое.

— Ты не должен сжигать картины отца, — возразила Элли.

— Они тоже принадлежат прошлому. Я хочу начать совершенно новую жизнь, Элли.

— Но твоя мать… Думаю, ей дорого прошлое.

— Она его боится. Она сама себе не признается в этом. Мне пора, Элли. Если здесь станет опасно, иди к машине.

— Я хочу пойти с тобой, Джин.

— Это мое прошлое, Элли.

— Джин?

Он обернулся. Лицо его было безжизненным, как у призрака.

— Это неизбежно, Джин?

— Что ты имеешь в виду?

— Что мы встретили друг друга.

— Да.

— Мы расстаемся навсегда?

Он криво усмехнулся и зашагал в сторону дома.

Элли видела из своего укрытия, что свет горел только в спальне миссис Редфорд и где-то в глубине дома — скорее всего в большом холле на втором этаже. Она отыскала глазами окна студии Юджина, где они провели вдвоем столько счастливых минут. Сейчас, оглядываясь на недавнее прошлое, Элли испытывала запоздалое сожаление от того, что не дорожила им как следует. Но она понимала, что случившееся позже было неизбежным.

Она села в высокую прохладную траву и закрыла лицо руками. Она хотела забыть, что в мире существует такое страшное слово, как неизбежность. Она повторяла его мысленно, каждый раз стараясь не произносить эту страшную частицу «не». Получалась какая-то бессмыслица.

Потом она задремала. Ей снилось, что она плывет, рассекая обжигающе холодную толщу воды, в которой отражаются беспокойные языки пламени. Она закрывала глаза и ныряла в глубину. Но пламя было везде. Оно поднималось со дна. Его языки были холодными как лед. Ее тело стыло, охваченное этим странным пламенем.

Ее разбудил громкий треск. Она резко вскочила на ноги и, поскользнувшись на мокрой от росы траве, упала. В левой лодыжке что-то хрустнуло. Она не успела почувствовать боли. Она вскрикнула от того, что увидела вздымающиеся в небо языки пламени. Попыталась встать, но левая нога не слушалась. Она знала, ей уже не попасть туда, где бушует пожар. Вместе с прошлым Юджина горело ее будущее. Это была неизбежность.

Она добралась до машины, когда начало светать. Включила зажигание. Машина тронулась. Дорога казалась прямой, как стрела, и бесконечной, как ее страдания. Она ехала навстречу восходящему над прерией солнцу.

Потом она легла на сиденье и стала жать на педаль газа левой рукой. Над безбрежным пространством голубело безоблачное небо. Ей казалось, она вот-вот взлетит и растворится в его нежно колышущейся дымке. Левая нога посинела и распухла. Боль мешала ей слиться с вечностью. Она села и случайно нажала на тормоз. Машина встала, она ударилась лбом о ветровое стекло. Из неплотно прикрытого ящика на панели выпал лист бумаги. Она подняла его.

«Прости меня, Элли. И Пэт, ты тоже меня прости, — читала она. — Я всегда был эгоистом и думал только о себе. Но сейчас я думаю о тебе, Элли, и о тебе, Пэт. Я люблю вас обоих, но это так же бессмысленно, как поймать чей-то призрак и заставить его жить рядом с собой. Когда я был мальчишкой, я устроил засаду. Мне очень хотелось поймать призрак отца и узнать у него правду о его смерти. Я сидел с лассо под тем дубом, возле которого, Элли, я оставил тебя, и ожидал его появления. Однажды я метнул лассо и заарканил беднягу Ларри. Он никому не сказал об этом, потому что тоже верил в то, что наше ранчо посещает призрак моего отца. Он верит в это до сих пор. Элли и Пэт, призраков не бывает, ясно? Мы сами призраки в этом мире. Мы не можем любить тех, кого должны любить, и наши души покидают навсегда наши тела.

Элли и Пэт, пожалуйста, живи так, чтобы твоя душа не захотела покидать твое тело.

Юджин».

…В открытое окно доносился праздничный колокольный звон. Он так не гармонировал с хмурым дождливым рассветом.

Дверь в маленькую келью с высоким сводчатым потолком отворилась, на пороге появился монах. На его руке висела плетеная корзинка с виноградом и персиками. Монах приблизился на цыпочках к лежавшей на узкой кровати девушке и долго всматривался в ее худое зеленовато-бледное лицо. Вздохнув, он опустился на колени и стал шептать молитву. Колокола внезапно замолкли. Тихий шепот монаха сливался с грустным шорохом дождя.

Он закончил молитву и, поднявшись с колен, снова наклонился над девушкой.

— Да поможет тебе пресвятая Мадонна, — сказал он, осеняя девушку широким крестом. — Совсем еще ребенок. Невинная душа. Какой жестокий мир нас окружает. Нет, нет, Господи, я не ропщу! — Он сложил руки домиком и смиренно возвел глаза к потолку. — Я только сожалею, Господи. И прошу твоей помощи. Она должна жить, радоваться пению птиц, шелесту листьев в лесу, ароматам цветов и трав. Ты, Господи, позволяешь всяким злодеям топтать земную твердь, ты даешь убийцам право распоряжаться нашей жизнью. А она… Что плохого могла сделать она за свою недолгую жизнь? За что ты караешь ее, Господи?

Взгляни, какое у нее чистое и светлое лицо. Если она и грешила, то лишь по своей неопытности и наивности. Господи, я согласен взять на себя все грехи этого несчастного создания.

Он услышал тихий стон и обернулся. Веки девушки дрогнули, губы шевельнулись.

Монах смотрел на нее, затаив дыхание.

Она открыла глаза.

Монаху едва удалось сдержать свою бурную радость. По его щекам текли слезы умиления и благодарности Господу.

Девушка увидела его и попыталась что-то сказать. Но он ничего не услышал.

— Все будет в порядке, пиччина. Ты должна отдыхать и набираться сил. Я принес тебе фруктов и винограда.

Он взял большую гроздь крупных темно-лиловых ягод, отщипнул одну и поднес ее ко рту девушки. Она что-то промычала и крепко стиснула губы. По ее щеке медленно скатилась слезинка и застряла в уголке губ. Монах вытер ее кончиком платка.

— Так не пойдет, пиччина. Господь велит тебе жить. Такова его воля. Нельзя идти против воли нашего Господа Бога.

— Не хочу, — прошептала девушка и едва заметно качнула головой.

— Он не спрашивает у нас, хотим мы жить или нет. Он велит: живите! Радуйтесь небу над головой, каждому новому дню. Он любит тебя, и ты не должна разочаровывать его.

Девушка тихо всхлипнула.

— Поплачь, поплачь. Все дети должны плакать. Со слезами выходят боль и горечь. Я знаю, ты много страдала. Господь вознаградит тебя за все страдания.

— Не надо. Мне ничего не надо. Я хочу умереть.

— Это тебя искушает нечистый. Не слушай его подсказок. Он все делает назло нашему Господу. Ты такая счастливая, пиччина, — Бог сделал тебя своей избранницей. Он услыхал мои молитвы и даровал тебе жизнь. Все были уверены, что ты умрешь.

— Почему я не умерла? Почему я должна жить?

Ее тщедушное тело сотрясали рыдания. Монах попятился от кровати и остановился возле двери. Он смотрел на девушку грустно и с состраданием.

Наконец она успокоилась и теперь лежала с плотно закрытыми глазами. Монах осенил ее широким крестом и пятясь вышел из комнаты.

…Молодые монахи, проходившие мимо окна ее кельи, украдкой и с любопытством поглядывали на худенькую девушку с длинными волосами, заплетенными в две косы. Она сидела, праздно сложив руки на коленях, и не обращала на них никакого внимания. Однажды один из них, изловчившись, бросил сквозь решетку окна большую темно-вишневую розу. Она нагнулась за ней. Когда монахи возвращались после службы, они увидели, что в волосах девушки красуется роза. Ее лицо было по-прежнему грустным и отрешенным.

— Дочь моя, ты должна исповедаться и тебе станет легче, — сказал навестивший ее священник. — Нельзя оставаться наедине со своими грехами. Поведай их Господу, и он облегчит твою ношу.

Она покачала головой.

— Не могу, святой отец. Это мои грехи. Я сама хочу ответить за них.

— Ты заблуждаешься, дочь моя. Господь послал к нам своего возлюбленного сына Иисуса Христа, чтобы он облегчил страдания людей. Мы слишком слабы и неразумны, чтобы нести бремя собственных грехов. Доверься мне, дочь моя.

— Святой отец, я недостойна упоминать имя Господа. Если б вы знали, если б вы только знали, что я сделала! Вы бы сторонились меня как зачумленной.

Священник ласково погладил ее по худому острому плечу.

— Видал я на своем веку и не таких грешников, как ты. И многих из них сумел наставить на путь истинный. Господь наш Иисус Христос понимает все. Не надо его бояться. У него доброе, любящее сердце. Нет таких грехов, которых он не смог бы простить людям. Тем более тем, кто испытывает раскаяние. Ведь ты раскаиваешься в содеянном, дочь моя?

— Это неизбежность, святой отец. Я знаю, доведись мне прожить жизнь сначала, и я поступила бы точно так же. Святой отец, это рок.

— Ты не должна верить в эти домыслы чернокнижников и прочих колдунов. Наша судьба в руках Господа нашего. О каком роке ты говоришь?

— О том, который делает нас беспомощными марионетками в чьих-то сильных руках, святой отец. Лишает разума и воли и заставляет творить зло.

— Нет, дочь моя. Зло в этом мире творит дьявол. Часто мы действуем с его подсказки. Но мы должны сопротивляться ему всеми силами.

Она думала ночи напролет о том, как ей свести счеты с жизнью. Окно кельи было забрано решеткой, кроме бумажных тарелок и пластмассовых вилок ей не давали никакой посуды, да и ту она должна была каждый раз возвращать серьезному мальчику в очках, который, как ей казалось, смотрел на нее с укоризной и сожалением. Постельного белья как такового не существовало — каждый день старый монах менял ей простыни и наволочку из легкой, напоминавшей толстую марлю бумаги, которая рвалась под его руками. Одеяло из мягкого губчатого материала было засунуто в большой мешок из той же бумаги. Тонкую полотняную рубашку завязывали с обоих боков такими хитроумными узлами, что развязать их мог только фокусник.

Толстый лысый монах, который ухаживал за ней во время ее болезни, куда-то исчез. Она доверяла ему больше других, хотя все без исключения обращались с ней ласково и терпеливо. Каждый раз, когда открывалась дверь в ее келью, она с надеждой устремляла глаза на входящего. Но ее всегда ждало разочарование.

Однажды она увидела из окна похоронную процессию, направлявшуюся в часовню. Монахи в черном несли простой гроб из неструганых досок, в котором лежал среди белых лилий покойник. Она поняла, что это ее спаситель, хотя и не могла видеть его лица. Она упала на кровать и зарылась лицом в подушку. О, если б она могла приказать себе не дышать!

Священник навестил ее после вечерней мессы. Она все так же лежала лицом вниз.

— Дочь моя, брат Марко был очень добрым человеком и хорошим монахом. Это он нашел тебя почти бездыханную неподалеку от пруда, где мы разводим карасей. — Он присел на стул возле ее кровати. — Брат Марко принес тебя на руках в нашу обитель. Мы были уверены, Господь возьмет тебя к себе, и брат Грегори уже стал подбирать доски для гроба. Однако брат Марко оказался искусным лекарем, да пребудет его благородная и щедрая душа в вечном покое, аминь! Он беспрестанно молил Господа о твоем выздоровлении. И Господь сотворил это чудо. Дочь моя, ты обязана не просто жить — ты должна научиться радоваться жизни. Так хотел наш возлюбленный брат Марко.

— С теми, к кому я испытываю любовь, всегда что-то случается. Почему?

— Ты должна молиться за упокой их душ.

— Я так любила свою маму. И Джинни, — едва слышно добавила она.

— Молись, и им будет хорошо там.

— Но я хочу, чтобы они были здесь, со мной. И брат Марко тоже. Что случилось с братом Марко?

— Его убили хулиганы. Они хотели отнять у него мотоцикл, на котором он ездил на почту, но брат Марко вступил с ними в неравную схватку. Бог накажет этих дурных людей. Это большой грех — убить монаха.

— Но вы говорили, святой отец, что не существует таких грехов, которых Иисус Христос не смог бы простить людям.

Священник ответил не сразу.

— Это так, дочь моя. Но мне кажется, если мы сами не станем наказывать дурных людей за содеянное ближнему зло, убийц и мерзавцев на свете будет больше, чем добрых людей. И тогда Господь наш отвернется от людей и скажет: живите как знаете. Я бы не хотел дожить до такого дня.

Она медленно села и огляделась по сторонам.

— Мой дух томится в бездействии, святой отец. Прошу вас, отпустите меня на волю.

3

— Ты уверена, что справишься сама?

— Да, конечно.

— Может, все-таки…

— Не надо, милый. Жди меня к обеду. В какой ресторан мы пойдем сегодня?

Девушка обернулась от зеркала, перед которым расчесывала свои густые, отливающие медью волосы, и улыбнулась мужчине. Он встал с дивана и обнял ее за плечи.

— Сегодня ты какая-то особенная. Послушай, Элли, как это тебе удается каждый день быть совершенно разной?

Она улыбнулась.

— Итак, где мы встречаемся?

— Я предлагаю «Савой». За те десять лет, что меня здесь не было, Москва превратилась в какой-то гибрид Европы со Средней Азией. Но в «Савое» прекрасная европейская кухня. Элли, а что, если я подожду тебя в сквере? На всякий случай.

Она осторожно высвободилась из его объятий и взяла с туалетного столика очки с дымчатыми стеклами.

— В восемь встречаемся в «Савое». — Решительным жестом она надела очки и провела по губам ярко-красной помадой. — Гарри, я похожа на богатую американку, скупающую по всему свету картины и антиквариат? — серьезно спросила она.

— Да, но… эта дама когда-то знала тебя.

— Не меня, Гарри. Она знала доверчивую, наивную девчонку, которая непоколебимо верила в то, что мир полон добра и справедливости.

— Может, это так и есть, Элли? Послушай, любимая, я, как ты знаешь, не принадлежу к числу религиозных фанатиков, и все равно мне кажется, что зло всегда несет заслуженную кару. Помнишь эпиграф к «Анне Карениной» Толстого?

— «Мне отмщение, и Аз воздам». — Она тряхнула волосами. — Но бывает, возмездие приходит слишком поздно. Да я и не хочу, чтоб убийц и мерзавцев на свете стало больше, чем добрых людей. Пускай их хотя бы будет поровну.

— Но ты ведь не уверена в том, что это ее рук дело, Элли. Вдруг она невиновна? Я знаю, ты никогда не простишь себе, если поднимешь руку на…

— Гарри, я сумею доказать ее вину.

— Допустим. И что дальше? Ты отдашь ее в руки правосудия?

Элли презрительно скривила губы.

— Гарри, ты слишком долго прожил вдали от России и стал типичным законопослушным американцем из тех благополучных буржуа, кто не желает марать руки в крови, а поручает это другим, то есть правосудию. Поверь мне, здесь царят другие законы.

— Но Россия уже стала частью цивилизованного мира и…

Элли снисходительно похлопала его по плечу.

— Цивилизация — это сплошная выдумка бесхребетных интеллектуалов. Да, человек сделал компьютер и космическую ракету, но в душе он остался таким же, каким был тысячелетия назад. Почти всегда нами управляют древние инстинкты, о существовании которых мы до поры до времени не подозреваем. Милый Гарри, мне пора.

Она быстро поцеловала его в щеку и выскользнула в гостиничный коридор.

В Москве шел снег. Покрытые белым серебром улицы казались ей чересчур нарядными и совсем чужими. Дом, в котором она прожила без малого двенадцать лет, смотрел на нее холодными, бесстрастными окнами. Прежде чем взяться за ручку входной двери, она зажмурила глаза и набрала в легкие воздуха. Через две минуты она уже стояла перед обитой металлом дверью своей бывшей квартиры.

— Вы мисс Уингрен? Людмила Сергеевна ожидает вас в гостиной, — сказала женщина, впустившая ее в прихожую. Элли поняла, что это домработница.

Стараясь не смотреть по сторонам, она отдала ей шубу. В прихожей пахло так знакомо — вешалкой и гуталином. Но так пахнет в прихожих всех без исключения московских квартир, убеждала она себя. В гостиной, бывшей столовой, сменили мебель, обои и шторы. Это была абсолютно чужая ей комната, и Элли облегченно вздохнула.

Мила поднялась ей навстречу с сигаретой в руке. Она заметно раздалась вширь и постарела. Совсем другая женщина — самоуверенная, ухоженная, даже можно сказать, выхоленная, одетая по последней моде.

— Мисс Уингрен? Вы точны, как время по Гринвичу. Мне сказали в Худфонде, что вы говорите по-русски.

— Немножко. — Элли пыталась подражать брезгливой интонации некоторых иностранцев, чувствующих свое неоспоримое превосходство над русскими. — Мой мама были эмигранты во втором поколении.

— Отлично. — Мила загасила сигарету в массивной малахитовой пепельнице на журнальном столике. Это было очень знакомое движение, и Элли с трудом удержала в груди стон. — Мне сказали, вас интересуют последние работы моего покойного мужа.

— Да. Это направлений в советском искусстве кажется мне очень интересным.

— Барсов работал в реалистической манере. Он был ярким представителем великой плеяды русских мастеров, начиная от Рублева. Но мой муж создал свой особый, неподражаемый стиль. Дело в том, что у него не было и не могло быть ни учеников, ни последователей. Я считаю его уникальнейшим явлением в мировом искусстве.

— Прошу вас, говорите медленней, — сказала Элли, почувствовав, как у нее задергалось правое веко. — Я нервничай, когда плохо понимаю.

— Прошу прощения. Я совершенно забыла, что вы американка. У вас славянское лицо.

— Спасибо. Я очень… польщена. Я правильно сказал? Если можно, показать мне картины.

— Да, разумеется. Они в студии. Это в мансарде. Прошу вас, пройдемте сюда.

Сколько раз она поднималась по этой узкой темной лестнице, где всегда пахло кошками, — отец прикармливал бездомных котов, шаставших по крышам, и в мороз оставлял их у себя на ночь погреться.

«Закат из окна, выходящего в сад» висел как раз напротив окна. У Элли вырвался восхищенный возглас — картина была просто великолепна. В правом углу стояла размашисто написанная отцовской рукой дата: август 1992 года.

— Он закончил ее за несколько дней до своей трагической гибели, — рассказывала Мила с интонацией опытного экскурсовода. — Он работал над ней все лето, оставаясь в мастерской двенадцать-пятнадцать часов в сутки. Мой покойный муж был, как сейчас это называется, трудоголиком.

— Как интересно, — прошептала Элли, с трудом удерживаясь от желания погладить полотно. — Мне кажется, это… шедевр.

Мила прищурила глаза и окинула ее оценивающим взглядом. Элли поняла, что к первоначальной сумме она прибавила еще по крайней мере тысячу долларов.

— Вы правы. Муж выложился на этом полотне до полного нервного истощения. С ним случился срыв и…

Она замолчала и посмотрела на Элли с тайным страхом.

— Мистер Барсов тяжело болел?

— Как и все творческие личности, он обладал неустойчивой и очень ранимой психикой. — Мила полезла в карман жакета за сигаретами. Судя по всему, она стала курить еще больше. — У меня тоже не все в порядке с нервами. В особенности после всего, что мне довелось пережить.

Она поднесла к кончику сигареты зажигалку. Элли отметила, что у нее подрагивают пальцы.

— Вы тоже художница? — спросила она, не отрывая глаз от картины.

— Почему вы так решили?

В голосе Милы ей почудились нотки подозрительности.

— У вас красивый руки. У художников всегда красивый сильный руки.

В темных зрачках Милы блеснул какой-то странный огонек и тут же погас.

— Я занималась живописью. Но последние годы жизни целиком и полностью посвятила себя семье и мужу. Я жила его творчеством. Я старалась как могла обеспечить его быт. Виталий был очень беспомощным в быту.

Элли вспомнила, что, когда не стало мамы, все хлопоты по хозяйству взял на себя отец. Он варил обед, стирал и гладил белье, мыл полы. Шура-Колобок всю зиму маялась радикулитом и в основном сидела в детской или валялась на своей узкой койке в кухне.

Она заставила себя вернуться к реальности.

— Я бы очень хотел написать монография о ваш покойный муж, — сказала Элли, поправляя мешающие ей очки.

— Могу порекомендовать вам вот это. — Мила взяла с полки на стене тонкую брошюру и протянула ее Элли. — Там отмечены основные вехи его жизни и творчества. Если вам пригодится, можем заключить контракт, и я продам вам свое авторское право на издание в Соединенных Штатах.

— Спасибо. — Элли полистала брошюру. В ней, как она и подозревала, не было ничего интересного. — Американский публика любит интимные подробности из жизни знаменитостей. — Она изобразила виноватую улыбку. — Простите, но мы так устроены.

— Я понимаю.

Лицо Милы приобрело озадаченное выражение.

— Я купил бы эту картину, если бы… как это говорить… знал о жизни мистера Барсова побольше. И эту, и, быть может, что-то еще. Я собираться открыть салон современной русской живописи в Америка. Мне нужны интересный факты из биографий художника.

Мила часто заморгала. С ней это случалось, когда она нервничала. Рука с зажигалкой стала дрожать еще сильней, и ей не сразу удалось прикурить сигарету.

— Эта картина стоит дорого, — сказала она. — Один француз готов купить ее за десять тысяч долларов. Я сказала: отдам не меньше, чем за пятнадцать.

— О! — вырвалось у Элли. Она вспомнила, как радовался отец, когда продал свою «Женщину в качалке», для которой позировала больная гриппом мама, за шестьсот пятьдесят долларов. — Разумеется, она того стоит.

— Вы ее берете?

Мила смотрела на Элли хищным взглядом профессиональной торговки.

— Вероятно. Если мы с вами сумеем договориться.

— Я обещаю вам достать разрешение на вывоз картины за границу. Это будет нелегко, но у меня есть связи в Министерстве культуры.

— Очень хорошо.

— Давайте попьем кофе. — Мила сняла трубку телефонного аппарата и сказала: — Леля, принеси в студию кофе и бисквиты. Элли вздрогнула от неожиданности, и это не ускользнуло от взгляда Милы. — Вам холодно? — поинтересовалась она.

— Пожалуй. Как вы назвали… экономка?

— Леля. На самом деле ее зовут Елена. Это уменьшительное имя. Как и Элли. Оно происходит от Элен, если я не ошибаюсь.

Мила пристально смотрела на девушку.

— Бабушка зовет меня Еленой. Бабушка говорить по-русски почти без акцента. Ле-ля, — сказала она по слогам. — Мне очень понравился этот имя.

Мила насыпала в чашки растворимый кофе из банки и залила его кипятком. Потом достала из шкафчика непочатую бутылку коньяка и большие пузатые рюмки. Элли удивилась. Если ей не изменяет память, Мила раньше не притрагивалась к спиртному.

— Выпейте, и вам станет тепло.

Она что называется от души налила в рюмки коньяка и выпила свою залпом. Элли лишь намочила губы.

— Итак, вы хотели что-то спросить у меня. — Мила уже зажгла новую сигарету. — Спрашивайте. Можно откровенно. Но сперва вопрос задам вам я. Кто рекомендовал вам картины моего покойного мужа? Насколько я знаю, его творчество за пределами России не слишком известно.

В ее голосе чувствовалась недоброжелательность.

— Ошибаетесь. Один русский художник, который живет сейчас в Америка, сказал мне…

— Его фамилия, — потребовала Мила.

— Шубин.

Она чуть было не сказала «Шуберт» и от волнения вспотела.

— А, этот прохиндей. Я думала, он давно подох где-нибудь под забором. А он, оказывается, выехал за бугор.

Мила явно огорчилась.

— Этот человек сделать вам что-то нехорошее? — спросила Элли, пытаясь не смотреть на Милу.

— Он поливал меня грязью на каждом углу. Он говорил, будто я сгубила Барсика.

— Что вы сказал? Простите, но я не понимала.

— Ну и черт с тобой! — Мила затолкла в пепельнице недокуренную сигарету и зажгла новую. — Да если бы не я, Барсик загнулся бы еще тогда, когда умерла его первая жена. Если бы не я, он бы не написал больше ни одной картины. Вы представить себе не можете, каким он был трудным человеком и сколько горя я с ним хлебнула. Это его Тася жила, как оранжерейное растение, а на меня взвалили все, как на верблюда. Его девчонки были очень испорченные и развратные. Это Барсик их развратил — брал к себе в постель, носил на руках по комнате, когда они уже здоровыми дылдами были…

«Малыш, мы с тобой самые родные на свете люди. После твоей мамы я не смогу так ласкать ни одну женщину. Может, это плохо, малыш, но я так люблю тебя…»

Элли сделала большой глоток из рюмки с коньяком.

— Вы хотите сказать, мистер Барсов спал со своими дочерьми? — Она медленно и нарочито правильно выговаривала каждое слово. Это помогало скрыть волнение.

— Знать не знаю, что он с ними делал. Может, и спал. — Мила налила в свою рюмку еще коньяка и с жадностью выпила. — Они обе какие-то ненормальные. Старшая с детства употребляла наркотики и всякие снотворные, младшая была помешана на сексе. Она соблазнила моего пятнадцатилетнего сына. Он не выдержал позора и сошел с ума.

— Как интересно! — Элли возбужденно захлопала в ладоши. — Я бы хотел… встретиться с этими девушками. У нас в Америка очень любят подробности этого рода. Миссис Барсов, а вы не могли бы сообщить мне адрес дочерей мистера Барсова?

— Откуда мне знать, где сейчас эти шлюхи? Они сбежали, как крысы с тонущего корабля. Сразу после пожара.

— Пожар? Какой пожар? Миссис Барсов, мне кажется, у ваш муж интересная биография. Его картины будут иметь колоссальный успех у нас в Америка.

— Это она подожгла. Притворилась, будто потеряла сознание, а когда мы побежали за доктором, ее и след простыл.

— Кто?

— Младшая сестричка. Стерва из стерв. Прикидывалась овечкой и наивной дурочкой. Она меня с первого дня возненавидела. Она говорила про меня такое…

Мила захлебнулась собственной яростью и снова выпила коньяка.

— Успокойтесь, миссис Барсов. У вас замечательный репутация. Мне сказали в Художественном фонде, что вы очень милый и добрый женщина.

— Эти старые облезлые дуры из фонда всегда мне завидовали. Когда умерла Таська и Барсик остался один, они из кожи вон лезли, чтоб взять над ним домашнюю опеку, да только у них ни черта не вышло. Одна я имела ключик к этому сложному и капризному замочку. И знаете почему? Да потому что я знаю Барсика уже двадцать с лишним лет. Моя старшая сестричка была его подстилкой. Ха, а вы знаете, что это такое? У вас в Америке, небось, полным-полно подстилок. Я слышала, американки очень расчетливые — сперва доллары, а уж потом любовь. Моя сестренка была по натуре стопроцентной американкой. — Мила рассмеялась, обнажив большие искусственные зубы. — Сперва даешь ты, потом дам я. Как поется в песне: ты только кошельком погромче потряси, и я как паинька сниму свои трусы. А вот я к Барсику издали приглядывалась. Он, дурачок, так ни о чем и не догадался. Ты, мисс, понимаешь, о чем я говорю?

Элли закивала головой и даже улыбнулась.

— Ни черта ты не понимаешь, вот что я тебе скажу. Ну и черт с тобой! Это даже хорошо. Вроде бы говорю с живым человеком, а он ни словечка не понимает, лишь кивает себе головой, как истукан. Ладно, а мне-то что от этого? Лишь бы ты за мою картинку свои «зелененькие» отвалила. И гуд-бай Америке. Так вот, значит, пригляделась я и поняла, что мужичок он хоть куда, да только распорядиться своими достоинствами не может. Разменивается на всякие пустяки и на баб. Его бы в хорошие руки взять, взнуздать, оседлать — и вперед. Ну а эта его бледнолицая краля только и делала, что валялась целыми днями на диване и таскала его за собой по театрам и концертам. А называла она его как! — Мила брезгливо скривила губы. — Язык не поворачивается такую глупость повторить. «Моя единственная любовь», вот как. И все клялась ему в том, что он у нее первый и последний мужчина. Ну разве можно так портить мужчину? Их нужно в руках держать, но делать это с умом. Ты его за хвост держишь, а он хлопает крыльями и думает, что куда-то летит.

Голова Милы вдруг упала на грудь, и Элли испугалась, что она заснет.

— Как интересно! — Она громко застучала ногами по полу. — Вы настоящий русский женщина. Вы так похожи на мой бабушка!

— А хоть на черта, только денежки мне заплати! — Мила припала к чашке с остывшим кофе. — Хочешь, мисс, я расскажу тебе такую сенсацию, от которой твои и без того чокнутые соотечественники с ума сойдут?

Она хитро подмигнула Элли. Той показалось на мгновение, что Мила разыгрывает перед ней комедию.

Элли подняла свою рюмку с коньяком и, сказав «чин-чин», выпила небольшой глоток. Мила смотрела на нее теперь почти злобно.

— Легко вам живется, я погляжу. Небось, родители подкинули лимончик, а то и два «зеленых», парочку машин, виллу в Калифорнии, а может, даже и яхту с самолетом. Я же выбивалась в люди из такой грязи, что назад оглянуться страшно. А вот поди же ты — выбилась! Без чьей-либо помощи. Без чужих лимонов. Хочешь, расскажу, как я это сделала? Э, да ты все равно ничего не поймешь — у вас совсем другой менталитет, то есть мозги, плюс среда обитания. С мозгами у меня все в порядке, будьте спокойны, а вот среда была самая голодранско-пролетарская. А у этой его Таськи отец академик. И все ей досталось на блюдечке с голубой каемочкой.

— Вы хотели рассказать мне сногсшибательный сенсаций, миссис Барсов, — осторожно напомнила Элли. — Как я поняла, это касается биографии моего… простите, вашего мужа.

Мила глянула на нее исподлобья. Казалось, она чем-то обеспокоена.

— Так ты купишь у меня картину или нет? Если нет, зачем мне открывать перед тобой душу?

Элли порылась в сумочке и достала чековую книжку. Она медленно открыла ее. Мила в волнении облизнула губы.

— Сумма будет зависеть от того, что вы мне сейчас расскажете, миссис Барсов. Сенсация в Америка стоит большие деньги.

— Он жену свою до самоубийства довел. Вот что. Понимаешь? Гулял направо и налево. Она верила ему безоговорочно, а когда узнала, что он на стороне трахается, вены себе вскрыла.

— Ей кто-то сказал? Как она могла узнать?

Чтобы скрыть возбуждение, Элли достала зеркальце и подкрасила губы.

— Сказать мало. В таких случаях нужны доказательства. Поверь мне, мисс, у нас они были.

— Интересно, какие?

— И что это, мисс, ты такая любопытная на нашу русскую жизнь? Можно подумать, у вас в Америке мужья не изменяют женам.

Мила обиженно хмыкнула и, откинувшись на спинку кресла, затянулась сигаретой.

Элли молча закрыла чековую книжку и убрала ее в сумку. Она сделала вид, будто собирается встать.

— Постойте, мисс Уингрен. Я, кажется, немного перебрала. Извините.

Элли улыбнулась ничего не выражавшей светской улыбкой.

— Может, поговорим завтра?

— Завтра у меня встреча художник Шилов. У нас в Америка Шилов очень любят.

— Ну и вкус у вас. — Мила презрительно поморщилась. — Все-таки мы, русские, в этом деле больше петрим.

— До свиданья, миссис Барсов. — Элли встала и сделала шаг к двери. — Было очень приятно познакомиться с вами.

— Постой! — властно окликнула ее Мила. — Вот тебе твоя сенсация. Для первой полосы «Нью-Йорк Таймс» или другой желтой прессы. Художник Барсов пришел домой и обнаружил свою жену со вскрытыми венами в луже собственной крови. Его это страшно возбудило в сексуальном смысле, и он занимался с умирающей женщиной любовью.

— У вас есть доказательства, миссис Барсов? — спросила Элли бесстрастным тоном прокурора.

— Да, черт возьми! Самые веские. Объектив, как известно, не может лгать.

— Существуют умельцы, специализирующиеся на фотомонтаже. — Произнеся эту сложную фразу, Элли вдруг вспомнила, что она американка, и поспешила добавить: — У нас в Америка на этом зарабатывают большие деньги. Это называется шантаж. Но у меня есть знакомый эксперт, который легко определять подделка.

— Ну и катись с ним ко всем чертям!

— Простите, миссис Барсов, но я ничего не поняла. Может, вы повторите еще?

— Я сказала, что это был не фотомонтаж. Тот, кто снимал, сидел вон на той крыше. — Мила указала пальцем в окно за ее спиной. У трехэтажного дома напротив была плоская, как площадка для гольфа, крыша.

— И вы можете показать мне эта фотография, миссис Барсов?

— Это был фильм.

— Был? Вы употребили прошедшее время? Мила крепко сжала губы.

— Я больше ничего не скажу. Убирайся к черту! Не нужны мне твои вонючие доллары.

…Она передала Гарри их разговор в деталях. Он выслушал внимательно, не перебивая. Когда она закончила, сказал:

— Ты здорово блефанула, когда упомянула Шубина, но, кажется, все сошло прекрасно. Либо этот человек на самом деле эмигрировал, либо, как говорится, залег на дно. В противном случае она бы наверняка что-то знала о нем.

— Я звонила по его прежнему телефону. В его квартире живут другие люди.

— Это еще ни о чем не говорит. — Гарри подлил ей в бокал вина, пододвинул закуски. — Ешь, моя девочка. Ты за последние дни еще сильней похудела. Может, у тебя что-то с легкими? Когда мы вернемся в Штаты, я покажу тебя специалистам.

— Я не вернусь в Штаты, Гарри.

— Но ведь ты обещала.

— Но тогда я еще не знала всего.

— Чего ты не знала? — Он с тревогой заглядывал ей в глаза. — Ты можешь сказать мне, девочка, что ты узнала?

— Я поняла, что не смогу туда вернуться.

— Ладно, поговорим об этом позже. Ты веришь в то, что наговорила эта стерва?

Она кивнула.

— И в то, что отец мог заниматься любовью с твоей умирающей матерью?

Она задумчиво повертела в руке бокал с вином и поставила его на место.

— У мамы был туберкулез. Однажды — я была тогда совсем маленькой и спала в одной постели с родителями, — у нее пошла кровь горлом. Я напугалась до смерти, сжалась в комок. Я видела, как отец жадно целовал ее в окровавленные губы.

— Ты не рассказывала мне об этом, Элли.

— Я тебе много чего не рассказывала.

— Например?

Она сделала маленький глоточек вина.

— Но это очень личное, Гарри. Понимаешь, отец любил нас с сестрой очень странной с точки зрения большинства любовью. Наверное, ее даже можно назвать порочной, если посмотреть со стороны. Я сама так считала в юности. Но потом я поняла… — Она протянула руку, взяла изо рта Гарри сигарету и жадно затянулась. — Знаешь, Гарри, он так любил нас с Ксюшей потому, что мы были ее детьми. Он тосковал по ней всю жизнь. Иногда его ласки заходили слишком далеко, и он это сознавал. Потом казнил себя за это. Но это были чистые ласки, Гарри, поверь мне. Просто, как говорится, каждый воспринимает все в меру своей испорченности. Ну а мир, в котором мы живем, очень порочен.

Он протянул руку и потрепал Элли по щеке. Она попыталась улыбнуться.

— Но если твою мать можно было спасти, а он вместо того, чтобы вызвать «скорую»…

— Не надо, Гарри. Если все было так, как говорит Мила, я могу себе это представить. Поверь мне, я хорошо знала своих родителей. Умирая, мать протянула к отцу руки. Она попросила его не оставлять ее. Он прижал ее к себе. Остальное не имеет значения.

— Но кто-то запечатлел этот момент на пленку. Ощущение такое, что тот человек заранее написал сценарий и распределил роли.

— Милка боится высоты. Я видела, как она бледнеет на эскалаторе метро. Однажды, когда самолет взлетал и она случайно выглянула в окно, с ней случился настоящий припадок. Не думаю, что она притворялась. Нет, снимала не она. Тогда напрашивается вопрос: кто?

— Ты же сказала, это не имеет значения.

— Я хочу наверняка знать, кто довел мать до самоубийства. Я уверена, это сделала Мила. Но как?

— Прошло столько времени, Элли.

— Ну и что?

— Мне жаль. Мне очень жаль, что ты копаешься в прошлом вместо того, чтоб наслаждаться настоящим. Элли, мы богаты.

— Это ты богат. У меня за душой ни гроша. Я собственноручно подожгла студию своего отца. Огонь, как выяснилось впоследствии, перекинулся на дом. Помню, один мой знакомый сказал, что от меня пахнет, как от пепелища.

— У тебя богатая фантазия, Элли. Если бы это сделала ты…

— Я помню, как бежала с факелом по лужайке. Эта картина стоит перед моими глазами.

— Это галлюцинации, Элли. Зачем тебе было поджигать студию своего отца?

— Не знаю. Не помню. В моей памяти какой-то пробел.

Она зябко повела плечами и отвернулась.

— Элли, ты должна найти сестру. Она наверняка помнит.

— Нет, Гарри. Ксюша стала настоящей наркоманкой. Когда я видела ее в последний раз, она меня не узнала. Или не захотела узнать, — добавила она. — Ксюша очень изменилась с тех пор, как связалась с Борисом. Знаешь, у меня такое ощущение, будто она вышла за него замуж против своей воли. Точнее сказать, к тому времени у Ксюши уже не было воли. Это все так странно, Гарри. Ксюша никогда не рассказывала мне о том, как они с Борисом познакомились, а ведь в ту пору мы были с сестрой очень близки.

— Ты хочешь сказать, до ее замужества?

Гарри смотрел на Элли очень внимательно.

— До того, как она познакомилась с Борисом, Гарри. — Элли внезапно вскочила и схватила висевшую на спинке кресла сумочку. — Гарри, мне нужно идти.

— Куда?

— Мила сказала, что Петька сошел с ума. Она соврала, Гарри. Я должна с ним повидаться.

— Но сейчас уже двенадцатый час. Мне кажется, поздновато для визита к друзьям детства.

— Он мне брат, Гарри. В юности у нас с ним было полное взаимопонимание.

— Ты осталась все такой же наивной и доверчивой, моя девочка. — Гарри подозвал официанта и достал кредитную карточку. — Я пойду с тобой. В Москве ночами опасней, чем в Нью-Йорке. Итак, где мы будем искать твоего Дафниса?

Она уловила иронию в его интонации.

— Это совсем не смешно, Гарри. Мне очень жаль, что ты ревнуешь меня к прошлому.

— Моя дорогая, у меня нет на это права. Ведь мы с тобой всего лишь добрые знакомые.

— Мы друзья, Гарри, — поправила она.

— Это слово не дает мне никакой надежды на будущее. Если мужчина и женщина становятся друзьями, значит, у них нет будущего. Я хочу, чтоб у нас с тобой было будущее.

Она посмотрела на него странным прищуренным взглядом. Ему показалось, будто над их головами бесшумно пролетел призрак.

Она без труда нашла дом и подъезд, но этаж вспомнить не смогла. Она поднялась на лифте на самый последний и стала спускаться пешком по лестнице, разглядывая двери квартир. Она помнила, дверь квартиры Суровых была обита ярко-красным дерматином. Разумеется, с тех пор все могло измениться.

Ее ноздри уловили запах табачного дыма, и она, перегнувшись через перила, глянула вниз. Мужчина в тренировочном костюме стоял на лестнице и курил. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Она сразу узнала его.

«Спокойно, — сказала она себе. — Если я его узнала, это еще не значит, что и он узнал меня». Она вспомнила, что у нее в сумке лежит визитка Милы. Это было очень кстати.

— Вы не может подсказать, где квартира миссис Барсов? — Она помахала перед его носом визиткой. — Я по поводу картина ее покойный муж.

Борис смерил ее долгим внимательным взглядом. Она, хоть и не без труда, выдержала его.

— Заходите, — сказал он, распахивая перед ней дверь квартиры. — Вы пришли кстати.

Гарри ждал ее уже минут сорок. Таксист начал ворчать, и он дал ему пятьдесят долларов. Он не сводил глаз с дома, в котором одно за другим гасли окна.

— Я сейчас вернусь, — сказал он и, открыв дверцу, вышел на тротуар.

— Осторожно! — услышал он. Но было поздно. От сильного удара Гарри отлетел в заснеженные кусты. Машина, взвизгнув тормозами, исчезла в переулке.

Таксист дал задний ход и глянул вправо. Увидев кровь на снегу, он тихо присвистнул и нажал на газ.

— Я знал, что ты придешь сюда. — Борис сидел напротив нее в кресле и ехидно улыбался. — Моя Вирджиния превратилась в прекрасную, полную таинственного очарования женщину. И эта великолепная дама вернулась домой. Я подозревал, что рано или поздно моя Вирджиния вернется.

— Я спешу, — сказала она. — Меня ждет в такси муж.

— А где же твой восхитительный аристократический акцент стопроцентной американки? Или он был всего лишь камуфляжем, рассчитанным на старых спившихся курв, вроде Милки? Моя юная красавица, ты ворвалась в мой дом, обдав меня с ног до головы волнующим ароматом воспоминаний и надежд. Вижу по всему, что ты нашла за бугром свое счастье. Мы же здесь по-прежнему живем сиро и убого.

— Я хотела поговорить с Милой по поводу покупки последней работы моего отца, — сказала она, стараясь сохранять присутствие духа.

— Да что ты говоришь? Похоже, у тебя много лишних денег и ты захотела поделиться ими с нами, несчастными забытыми Богом бедняками. Что, моя Вирджиния, тебе удалось выгодно продать свое роскошное непорочное тело?

— Пошел ты… — Она резко встала. — Мне пора.

— Прошу прощения за свой пошлый натурализм. Пожалуйста, присядь. Мы сию минуту позвоним этой старой курице, и, если она еще не успела наклюкаться в стельку, вызовем ее сюда на ночное рандеву. Мне это очень напоминает беззаботную светскую жизнь.

Он снял трубку и набрал номер. Она обратила внимание, что последняя цифра была семерка. Номер телефона ее прежней квартиры заканчивался на тройку.

— Валяй сюда, — сказал Борис в трубку. — Только никаких отговорок. Или ты приедешь, или мы исключаем тебя из игры. Помнишь наш контракт? То-то же.

Он положил трубку и улыбнулся ей с фальшивой вежливостью.

— Совсем как в прежние времена. Тесный кружок избранных людей искусства. Так жаль, что сгорела милая старая усадьба, стены которой хранили столько романтических воспоминаний. Что это тебе взбрело в голову подпалить ее, моя Вирджиния?

— Сама не знаю. Кто-то сунул мне в руки факел. Кто-то сказал, что отец… — Она потерла рукой лоб и закрыла глаза. — Это ты сказал мне, что отец переписал дом и все имущество, включая картины, на Милу. Ты соврал мне?

— Нет, моя Вирджиния, я никогда тебе не лгал. Это они тебе лгали. Все до единого. Я всегда говорил тебе только правду.

— Но откуда ты узнал, что отец сделал это?

— Он мне сам сказал. Более того, показал дарственную. Ксюша тоже ее видела. Эта старая курица обвела вокруг пальца всех нас. Вот уж никогда не думал, что она окажется такой прожженной мерзавкой.

— Я, кажется, все поняла. Мила познакомила с тобой Ксюшу. Моя сестра оказалась жертвой отвратительного заговора.

Борис поправил волосы знакомым ей жестом и деланно рассмеялся.

— Какая напыщенность! Моя Вирджиния, ты словно прибыла не из Америки славного старины Билла Клинтона, а из Франции безжалостных Тюдоров и коварных кардиналов. Как поется в одной арии: «Пожертвовала ты своею честью, чтоб заговор раскрыть и наказать злодеев». А ты смогла бы пожертвовать своей честью ради того, чтоб восторжествовала справедливость? Разумеется, под словом «честь» я подразумеваю ее современный вариант, то есть баксы. Ну, что скажешь своему любопытному не в меру родственнику?

— Что тебе нужно от меня?

— Только денег. Жалких, презренных денег. Если ты помнишь, моя Вирджиния, меня всегда интересовали исключительно деньги и ничего, кроме денег.

— Я не верю тебе. Ты обманул мою сестру. Ты действовал заодно с Милой.

— Было время, когда эта старая курица громко кудахтала и обещала снести мне золотое яичко. Представляешь, я ей поверил. Она оказалась такой же стервозой, как и все бабы, которых интересуют только деньги и постель. Моя Вирджиния, а что интересует тебя?

Он дотронулся до ее руки. Ей показалось, будто на нее плеснули кипятком. Она вскрикнула и вскочила с кресла.

— Ха-ха-ха! А ты осталась все такой же принцессой-недотрогой, если, конечно, не притворяешься. Вот твоя сестра, та была очень даже сексуально отзывчивая девушка. Я бы даже сказал — чересчур отзывчивая. Она напоминала мне арфу Эола, которая издавала звуки от легкого дуновения ветра.

— Оставь в покое мою сестру. Из-за тебя она превратилась в калеку.

— Нет, моя Вирджиния, не из-за меня. Как раз я-то и старался оберегать ее от дурных влияний и вредных привычек. Увы, нашлись люди, которые потворствовали ей.

— Я хочу уйти, — сказала Элли.

— Так скоро? А я думал, ты пришла, чтоб поговорить со мной по душам. Или ты пришла не ко мне?

— Мы встретимся завтра и обо всем поговорим. Я позвоню тебе. — Ее голова раскалывалась от боли, в ушах стоял отвратительный звон. — Пусти.

— А ты уверена, что для нас с тобой наступит завтра? Что касается меня, то я привык жить сегодняшним днем.

Внезапно она услышала шаги в прихожей и быстро обернулась.

На пороге комнаты стоял Шуберт.

— Ты не должна стесняться. Ведь это твоя родная сестра. Обрати внимание, какое у нее прекрасное тело. Неужели тебе не хочется его ласкать, целовать? Смелее же, девочка! Тебе мешают подвязки? Сними их. Только сделай это медленно, как в кино. Мы с тобой посмотрели столько замечательных картин про то, как девушки ласкают друг друга. Неужели тебе не хочется стать кинозвездой и прославиться на весь мир? У тебя для этого все данные.

Свет был нестерпимо ярким, и у нее начали слезиться глаза. Женщина в зеленом халате подошла и промокнула их какой-то мягкой тканью. Человек в массивных очках направил на нее объектив кинокамеры и взмахнул рукой. Это означало, что включили мотор.

Она опустилась на шкуру леопарда, на которой лежала Ксюша, прикрытая до пояса куском прозрачной красной материи. Ксюша открыла глаза и красиво потянулась.

— Целуй ее в грудь! — услыхала Элли. — Скорей! Потом снимай трусы и садись ей на живот.

Она сделала все так, как велели. Она действовала как автомат. Тело было бесчувственным, голова плыла и слегка побаливала. Съемки продолжались часа четыре. За это время женщина несколько раз поправляла им обеим грим — от софитов в комнате было нестерпимо жарко. Наконец свет погас. Элли легла на пол и, вытянув руки и ноги, закрыла глаза.

— Перерыв тридцать минут. Потом снимаем сцену в бассейне. Элли, быстро к парикмахеру. Мадам Дюваль, — обратился мужчина в очках к гримерше, — у Сенни видны синяки на руках. Еще не хватало, чтоб нас обвинили в том, что мы снимаем наркоманок. Попробуйте тон потемней.

Элли дремала, пока парикмахер возился с ее волосами, обрабатывая их специальным водостойким лаком. Сцена в бассейне длилась часа три, и к концу съемок Элли потеряла сознание.

— …Ты моя дочка. И Ксения тоже. Вот, взгляни. — Достигайлов протянул ей через стол какую-то бумагу с гербами и печатями. — Эллен Уингрен. Гражданка Доминиканской республики. Ваши паспорта обошлись мне в копеечку, но я надеюсь, что вы, девочки, сумеете отблагодарить своего доброго папочку.

Они обедали втроем в дорогом ресторане. На Ксюше было длинное платье из матово светящейся материи и жемчужное ожерелье на шее. Она все время улыбалась Элли и подмигивала. Элли старалась меньше пить — от спиртного всегда болела голова.

— Пей. — Достигайлов поставил перед ней стакан с мартини. — Жить надо весело и беззаботно. — Твоя сестра прекрасно вписалась в атмосферу праздника, а ты ходишь надутая и чем-то недовольная. В чем дело?

— Я скучаю по дому, — сказала Элли, чувствуя, как глаза ее наполняются слезами.

— Глупости. От твоего дома осталась горстка пепла, а вся Россия превратилась в сплошной бардак. Посмотри: оттуда бегут все, кто может. Лучше ходить на панели в Париже или Милане, чем быть жалким интеллигентишкой в Москве. Да и все русские мужчины хамы и пьяницы.

Ксюша кивала головой, как болванчик. Она была ослепительно красива и приковывала к себе все взгляды.

— Но я не смогу называть тебя отцом, — пробормотала Элли. — У нас с тобой совсем другие отношения. Таких не может быть между отцом и дочерью.

— Разве ты не помнишь, какого рода отношения связывали тебя с твоим отцом?

— Мы любили друг друга. Очень.

— Я бы сказал, вы слишком любили друг друга. Твоя сестра мне все рассказала. Я удивляюсь, как при столь заботливой отеческой любви ты умудрилась остаться девушкой. — Достигайлов гадко ухмыльнулся. — Похоже, Виталий Августович был импотентом, как и все так называемые русские интеллигенты.

Она выплеснула ему в лицо мартини. Он злобно сверкнул глазами и промокнул лицо салфеткой.

В тот вечер он вошел в ванную, где она принимала душ, — ни на одной двери в доме не было запоров, — и велел ей перекрыть воду. Повернув кран, Элли потянулась за полотенцем, как вдруг он ударил ее ребром ладони по сгибу локтя. Боль была нестерпимо сильной, и она на несколько секунд потеряла сознание. Она пришла в себя на коврике на полу. Судя по тому, что, кроме руки, не болело ничего, ее туда положили.

Она подняла глаза. Достигайлов стоял и смотрел на нее. Он был совершенно голый и напоминал пузатый самовар с маленьким краном — его член был не больше стручка обыкновенной фасоли.

Вдруг она почувствовала на своем лице что-то горячее. В следующую секунду она поняла, что Достигайлов на нее мочится. Она сделала попытку закрыть лицо руками, но они оказались связанными за головой. Отвратительные вонючие струйки сбегали по груди и стекали в волосы. Элли стиснула зубы и зажмурила глаза.

— Проси прощения. Ты вела себя, как последняя шлюха. А ведь я твой отец и благодетель.

Она мотала головой.

— С каким удовольствием я бы избил тебя до кровавых синяков. Черт, если бы не эти проклятые съемки! Но ничего, я придумаю кое-что поинтересней.

Он вышел, оставив дверь открытой. Она не сразу встала с пола. Она лежала и думала о том, как ей жить дальше. Жить не хотелось.

На следующий день снимали без Ксюши — ее не смогли привести в надлежащий вид после большой дозы снотворного. У Элли распухла рука, и на нее надели длинные черные перчатки из эластила. По сценарию она должна была войти в спальню, где отдыхал на кровати здоровенный волосатый мужчина, расстегнуть левой рукой — правая ее не слушалась — молнию своего ярко-розового мини-платья, и, переступив через него, лечь лицом на живот мужчине.

— Возьми в рот его член! — орал режиссер. — Ты что, не знаешь, как это делается? Я же тебе сто раз показывал.

Она так и не смогла это сделать. Режиссер, ругаясь на чем свет стоит, на ходу переделал сцену. Теперь на кровати лежала Элли — нагая, в черных перчатках. Мужчина заходил в комнату, завернутый до пояса в махровое полотенце. Видел спящую девушку. Его фаллос вздымался ввысь. Полотенце падало на пол. Мужчина хватал девушку за талию и грубо переворачивал на живот, потом с ожесточением впихивал свой фаллос между ее ягодиц. Боль была невыносимой, но Элли даже звука не проронила. Камера то и дело снимала крупным планом ее бледное, с искусанными до крови губами лицо.

— Потрясающе! — вопил режиссер. — Какая исступленная страсть! Наконец-то я растормошил тебя, девочка! Мы с тобой сделаем колоссальные деньги!

Элли не испытывала ничего, кроме омерзения и боли.

— Вы всегда кичились своим богемным происхождением. И ты, и твоя сестра, но в особенности твой папаша. — Они снова обедали в ресторане, но на этот раз без Ксюши. Достигайлов был в смокинге и напоминал ей конферансье на летней эстраде в парке. Элли выпила много вина и была на грани истерики. Она с трудом сдерживала смех. — Этот сноб здоровался со мной так, словно делал мне одолжение. Ну да, он был уверен в том, что за его спиной все русское искусство и литература в придачу. Ну а я вылез из навозной кучи и осмелился обзавестись капиталом, то есть, по мнению твоего отца, деньгами, заработанными грязным путем. Думаешь, я не помню, как он посмотрел на меня, когда я чуть не протаранил его на своем джипе возле магазина в Алексеевке? А ведь виноват был он, а не я. Элли, почему ты смеешься?

— У тебя кожа на лице, как у слона на заднице. Папочка, ты у нас такой богатый — почему ты не сделаешь себе пластику?

Он нахмурился и заказал чистого джина. Он молчал, исподлобья поглядывая на Элли, пока официант не принес ему заказ.

— Когда я пригласил ваше семейство в ресторан — я сделал это бескорыстно, только ради того, чтобы узнать вас поближе, завести с вами дружбу. Вы же вели себя, как знатные вельможи на свадьбе у батрака. Дескать, смотри: мы оказали тебе большую честь. Какие мы хорошие и демократичные. Борис то и дело вставлял мне шпильки и торжествовал, если удавалось задеть за больное место.

— Папочка, а разве у тебя есть больные места? Где? Покажи, а? Одно я, кажется, видела — это под животом, верно? У тебя там такой очаровательный маленький краник с двумя круглыми финтифлюшками.

Он стиснул рукой ее шею и ткнул носом в вазу с салатом. В ноздри набились пряности и майонез. Она оглушительно чихнула, обрызгав его.

— Официант! Отведите девушку в туалетную комнату, — сказал Достигайлов на едва понятном английском.

— Я не хочу в туалетную комнату, — капризно заявила Элли. Она быстро присела и стащила трусики. — Я пописаю здесь.

…Он два с лишним часа продержал ее в холодной ванне. Она так и не попросила у него прощения. Потом — она помнила это совсем смутно — он долил туда горячей воды и влез, плеская пеной на мраморный пол. Он совал ей во влагалище и в задний проход свои жирные пальцы и говорил всякие гадости про отца и Ксюшу. К счастью, она к тому времени почти ничего не соображала.

Ксюша скользнула под одеяло и прижалась к ней всем телом. Элли невольно отстранилась.

— Ты чего?

— Так, — пробормотала Элли. — Мне противно, когда ко мне кто-то прикасается.

— Мне надо поговорить с тобой. — Ксюша протянула руку и положила ее на голый живот Элли. — Какая ты теплая и мягкая.

Элли сбросила руку сестры и села в кровати. Казалось, ее вот-вот стошнит.

— Послушай, ты совсем одичала, Елочка. Мы, как-никак, сестры.

Элли отодвинулась к самому краю кровати и обхватила руками колени.

— Уходи. Мне противно, — сказала она.

— Дурочка. Разве ласка может быть противной? Мне так холодно и неуютно в этом мире. От красивого тела исходят тепло и покой. У тебя очень красивое тело, Елочка. Пожалуйста, согрей меня.

Ксюша обхватила сестру руками и заплакала. У нее были обжигающе горячие слезы.

— Я хочу домой, — сказала Элли, с трудом сдерживаясь, чтобы тоже не заплакать.

— Это невозможно, — сказала Ксюша.

— Отец не знает, где мы и что с нами. Думаю, он сходит с ума.

Ксюша громко всхлипнула.

— Я убью этого борова, и мы уедем домой.

— Не надо, Елка, прошу тебя. У нас больше нет дома.

— Но отец… Он так нас любит.

— Отца тоже больше нет! Понимаешь? Его больше нет!

— Что ты несешь? Ты опять сидела на игле?

— Меня уже ничего не берет. Я ни на секунду не могу забыться. Елка, Елка, ты бы видела его…

Ксюша судорожно вздохнула и затихла на груди у сестры.

— Кого? — не поняла Элли.

— Он был похож на обуглившийся окорок. А эта вонь… Ты представить себе не можешь, как от него мерзостно воняло.

Элли грубо отпихнула сестру и встала.

— Расскажи мне все, как было, — потребовала она.

— Не стоит. Тебе еще жить и жить. Это мои деньки сочтены. Но я сама во всем виновата и ни о чем не жалею. Елочка, дорогая, в этом мерзопакостном мире самое ценное — сиюминутные удовольствия. Иди сюда.

Она протянула руку и ущипнула сестру за ягодицу. Элли наотмашь ударила ее по лицу.

— Прости, Елочка. Я такая испорченная. Все только и делали, что портили меня. С самого рождения.

— Ты говоришь, от отца… отец сгорел в том пожаре?

— Да. Я стояла рядом с ним, когда вспыхнула Башня. Как цистерна с бензином. Отец кинулся в огонь с криком: «Мой «Закат»!» Елочка, милая, я не хочу больше жить!..

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла заговорить снова.

— С тобой творилось что-то странное. Ты много выпила в тот вечер. У тебя был вид неистовой валькирии.

— Я себя плохо чувствовала. Кажется, у меня была температура. Хотя какая теперь разница? Отца все равно больше нет. Но почему загорелась Башня?

— Не надо, Елочка, прошу тебя. Уже ничего не вернешь. Дай лучше я поцелую тебя.

Элли не успела отвернуться. Ксюша впилась в ее губы, как вампир. Ей казалось, она высасывает из нее жизнь.

— Я должна знать, отчего сгорела Башня, — сказала она, когда Ксюша наконец ее отпустила. — Ее кто-то поджег?

Ксюша кивнула.

— Кто?

— Не надо, Елка.

Она отвернулась и закрыла глаза.

— Кто это сделал? Отвечай!

— Елочка, милая, ты была такая пьяная!

— Ты хочешь сказать, что я подожгла Башню?!

— Да, — едва слышно сказала Ксюша.

Элли показалось, будто у нее в голове взорвалась граната. Она застонала и медленно опустилась на пол.

— Успокойся, Елочка, милая. Все равно это случилось бы рано или поздно. Так больше не могло продолжаться. Мы жили как на вулкане.

Перед глазами Элли вспыхивали обрывочные картины. Она видела себя, бегущую по лужайке с факелом над головой. Вот она споткнулась и выронила факел… Он упал и скатился в озеро.

Огонь зашипел, соприкоснувшись с водой. Стало темно.

— Я уронила его в озеро, — прошептала она. — Я хорошо помню это.

— Да, ты сделала это после того как поднесла его к перилам крыльца.

— Ты видела?

— Ты неслась как ракета. И все перед тобой расступались.

— Но почему я это сделала?

— Не знаю. Ты о чем-то говорила с Милой, потом подошел Борис. Мы с папой стояли возле беседки.

Ксюша вдруг широко раскрыла рот и захрипела. Потом упала на пол и стала громко визжать. Прибежал Мэтт, слуга-мулат, потом появился Достигайлов. Ксюшу куда-то унесли.

— Ей нужно лечиться. Придется тебе потрудиться за сестричку. Завтра съемки начнутся в шесть утра. И чтобы никаких глупостей!

Самовар сипел, распространяя аромат еловых шишек и леса. В небольшой комнатке с низким потолком было жарко, хотя за окном выл февральский ветер. Лицо молодого человека, сидевшего напротив Элли, принимало выражения от скорби до восторженной радости. Он слушал девушку так, словно от того, что она скажет, зависела его жизнь.

— Меня отпустили из монастыря. Священник понял, что рано или поздно я сбегу сама, — рассказывала она, глядя в заснеженное окно. — Он сказал на прощание: «Дочь моя, возможно, сам Господь Бог надоумил тебя совершить это. Твое стремление неодолимо, и никакие запоры и решетки тебя не удержат. Помни одно: предназначение человека в том, чтоб отстаивать в этом мире добро и справедливость и искоренять зло. Однако, борясь с ним, не позволяй себе упиваться чувством ненависти. Ненависть разрушает и губит душу. Ненависть породила войны и уничтожила целые народы. Сохрани в своем сердце любовь. Таков мой совет, дочь моя».

— Он прав! — воскликнул молодой человек. — Как часто мы, ослепленные ненавистью, рубим направо и налево, не обращая внимания на то, как под нашим топором летят безвинные головы. Как часто мы испытываем ложную уверенность в том, что обладаем правом вершить правосудие. Но ты продолжай, Леля, продолжай.

— Я уже почти все тебе рассказала. Священник дал мне денег и благословил на дорогу. Я купила себе одежду и билет на автобус в Лас-Вегас. Сама не знаю, почему именно туда. Наверное, потому, что в этом городе родился Джинни.

— Ты любила его…

Лицо молодого человека погрустнело.

— Не знаю. К тому времени мое тело уже стало бесчувственным. Я нуждалась в друге, в душевном тепле, но мужчины не понимали этого и тащили меня в постель. Я не осуждала их — они привыкли получать от женщин только плотские удовольствия. Ведь большинство из нас живет только сегодняшним днем, пытаясь урвать от жизни побольше, и не думает, что будет потом. Джинни был другим. Он не мог любить меня своим телом, но он распахнул мне душу. Я не забуду его.

Она замолчала и отвернулась.

— А Гарри? Какие отношения связывали вас с Гарри? — допытывался молодой человек.

— Мы познакомились в баре. Это был мой первый вечер в Вегасе. Я выиграла в рулетку две тысячи долларов и решила перевести дух за бокалом шампанского. Я поверила, что Господь поможет мне и я непременно сделаю то, что задумала. Поняв это, я улыбнулась сидевшему рядом со мной за стойкой мужчине. Это был Гарри.

— Он оказался русским эмигрантом. Его родители уехали в Штаты в начале восьмидесятых, — продолжала она. — Им крупно повезло: и отец, и мать были опытными хирургами-офтальмологами и сумели заработать много денег. Гарри потерпел крах в первом браке, разочаровался в любви. Мы подружились. Возможно, я бы вышла за Гарри замуж и осталась в Штатах, но…

— Но что?

— Он хотел, чтобы у нас были дети, много детей. Я тоже хочу иметь детей. Но у меня нет права быть матерью. Петуня, ты слышал когда-нибудь о проклятых в нескольких поколениях?

— Ты несправедлива к Господу, Леля. Бог милосерден. Он способен все понять.

— Понять — еще не значит простить. Когда я увидела Милу, я поняла, что начинаю упиваться ненавистью к ней. Это чувство так же сильно, как и упоение любовью.

— Она засадила меня в дурдом. Она давала врачам деньги, чтоб они держали меня за решеткой. Я сидел среди людей, потерявших не только разум, но и ощущение бытия. Иногда мне казалось, что я нахожусь в Аду.

— Но ты не возненавидел ее, верно?

Она внимательно смотрела на него.

— Я переборол в себе это чувство. Оно мешало мне жить.

— Одна индианка сказала, что любовь и ненависть два полюса, между которыми натянута струна жизни, — задумчиво сказала Элли.

— Об этом же говорил поэт. Помнишь? «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть». Но мне кажется, я умею любить.

— Неизбежность. — Она грустно улыбнулась. — Вот слово, которое помогло мне. Я твердила его как молитву. Иной раз я задавала себе вопрос: за что мне выпали такие страдания? И сама же отвечала — это неизбежность.

— Искупление тоже неизбежно. Я верю в искупление.

— Только не для меня. Я стала причиной несчастья и смерти многих людей.

Она поднялась и подошла к окну. За ним было заснеженное поле. Оно искрилось и сияло на солнце. Ей стало нестерпимо больно от этой непорочной белизны, из глаз потекли слезы.

— Из-за меня убили Гарри, — прошептала она. — Если бы я послушалась его и отложила свои поиски до утра, я уверена, Гарри был бы жив.

— Ты считаешь его смерть случайностью?

Она ответила не сразу.

— Теперь это не имеет значения. На моей совести столько страшных грехов. Прежде всего гибель отца.

— Ты не поджигала Башню, — тихо, но решительно заявил Петя.

Она быстро повернулась от окна. Ее глаза гневно блеснули.

— Не надо утешать меня! Я не нуждаюсь в утешениях!

— Это не утешение, Леля. То, что ты сейчас узнаешь, принесет тебе новые страдания.

Он смотрел на нее растерянно и виновато.

— Но я помню так отчетливо, как бежала с факелом в руке и…

— Кто-то очень хотел, чтобы ты запомнила именно это.

— Кто?

— Сядь. Это длинная и печальная история. Но ты обязана знать правду.

Она села машинально в старое плетеное кресло возле комода, и оно отозвалось знакомым грустным скрипом. Она уже не плакала — глаза жгло от воспаленной сухости.

Петя встал и подбросил в печку несколько березовых поленьев. Пламя тотчас обхватило их своими цепкими щупальцами.

— Мила заставила меня намазать скипидаром перила, крыльцо и стены Башни. Мы разлили его в чулане и на втором этаже, где спал Виталий. Потом она велела принести из гаража две канистры с бензином и открыть их. Картины мы вынесли в беседку. — Он говорил без всякого выражения, его лицо было мрачным и погасшим. — Помнишь, там в полу шатались доски? Под ними была яма. Это она заставила меня выкопать ее. Мы завернули картины в холст и засунули в полиэтиленовый мешок. Мы проделали это накануне ночью — Виталий был пьяный вдрызг, тебе она отнесла бутылку кока-колы, в которую подсыпала какую-то гадость. У тебя поднялась температура и разболелся бок.

Элли хотела что-то сказать, но он жестом велел ей молчать.

— Ей очень мешало присутствие Достигайлова. Она сказала тебе, что отец обеспокоен тем, что ты с ним встречаешься. Это она была обеспокоена, а не Виталий. Она знала: Достигайлов видит ее насквозь. Но она скумекала, что с Достигайловым можно договориться.

— Она не ошиблась.

— Достигайлов сообразил, что может сделать на тебе и Ксюше большие деньги. К тому же он спал и видел, как отомстит твоему отцу за его гордыню.

— Но кто поджег Башню?

— Ты неслась к ней через лужайку с факелом в руке. Это было потрясающее зрелище, которое вряд ли сумел бы запечатлеть даже Суриков. Твое лицо было прекрасно в своей одержимости. Я подставил тебе подножку — сам не знаю, почему. Ты упала лицом вниз, факел скатился в озеро. Тогда из-за куста жасмина вышел Шуберт и поднес к перилам кусок горящей пакли.

— Шуберт? Но это… Это какой-то бред.

— Вовсе нет. Сейчас ты все поймешь. Тебя привело в ярость то обстоятельство, что Виталий оформил дарственную на Милу. Твои чувства подогревал имизин, который Мила последнее время подмешивала тебе в питье и пищу. Она хотела довести тебя до белого каления и сотворить твоими руками задуманное злодеяние. Я помогал ей.

— Ты?

— Да. — Он не мигая смотрел ей в глаза. — Я завидовал той легкости, с какой Виталию давалось его творчество. Для меня оно всегда было сплошной мукой и разочарованием. К тому же я был ужасно зол на него. Понимаешь, он отказывался признать, что я его сын.

Элли смотрела на него без удивления. Ей вдруг показалось, что она давно знала об этом.

— Я был убит горем, когда Мила сказала мне. Я не хотел в это верить. Раньше я мог хотя бы надеяться. Ведь я все так же люблю тебя, Леля.

Он сказал это просто, почти обыденно. Он всегда именно так говорил о своей любви к ней. Она испытывала самые противоречивые чувства, но над всем преобладала жалость. Она протянула руку и коснулась его плеча. Он не пошевелился.

— Моя мать была родной сестрой Милы и нагуляла меня с Виталием. Они хотели развести его с твоей матерью и женить на моей, но из этого ничего не вышло. Он любил свою Тасю больше жизни. Мою мать зарезал пьяный любовник, когда мне было два года — у нас дома не прекращались пьянки-гулянки. Мила усыновила меня. В ту пору она была замужем за Суровым, и он дал мне свою фамилию. Суров тоже пил и быстро перекочевал в мир иной. И тут Миле взбрело в голову во что бы то ни стало выйти замуж за нашего отца.

— Ты все время знал об этом. Ты очень ловко прикидывался, — прошептала Элли, внезапно испытав отвращение к нему.

— Они с Шубертом грозились засунуть меня в интернат для умственно отсталых детей. Они бы наверняка сделали это, Леля. Страх превращает человека в гнусное животное.

— Шуберт разыгрывал из себя друга дома. Мы все верили ему, а Ксюша даже была в него влюблена.

— Шуберт мстил Виталию за то, что тот увел у него из-под носа Тасю. Он так никогда и не смог простить ему это. Он показал твоей матери заснятую на кинопленку вечеринку, на которой Виталий был с какой-то шлюхой.

— Бедная мама. Чистым людям нет места в этой жизни, — сказала Элли.

— Потом Шуберт влюбился в Ксюшу. Он мечтал о том, как она вырастет и станет его женой, — ведь она так была похожа на свою мать. У них начался бурный роман. Миле это не понравилось — Шуберт вдруг перестал пить, гулять с женщинами и отдалился от нее. К тому же в планы Милы не входило примирение двух соперников — Виталия и Шуберта. Это укрепило бы семейство Барсовых и сделало бы его менее уязвимым с психологической точки зрения. Мила же денно и нощно трудилась над тем, чтобы посеять между вами вражду и отчуждение. Согласись, ей это в какой-то степени удалось.

— Ты говоришь обо всем так отстраненно и бесстрастно, словно нас с тобой это никак не касается.

— Оно уже коснулось нас. Оставило в наших душах след. Мы никогда не будем такими, как были до этого, Леля. Я любил нашу с тобой юность. Любил, несмотря ни на что. Те времена не вернуть.

Они молчали, стараясь не смотреть друг на друга.

— Мила сгубила Ксюшу. Она на моих глазах превращалась в наркоманку. Уверена, отец об этом так и не догадался.

Элли тихо вздохнула.

— Отец знал, что Ксюша пьет снотворные, но Мила постаралась успокоить его. Она сказала, что сама всю жизнь их пьет и чувствует себя замечательно. Он поверил ей — как-никак она закончила фармацевтический техникум.

— Я догадывалась, что она лжет! Да она не может написать простейшего этюда. Господи, я чуть не поверила в то, что мой отец превратился в полное ничтожество!

— Мила никогда не брала в руки кисть, но она вращалась среди художников и может пустить пыль в глаза. Ты представить себе не можешь, как ей хотелось поссорить тебя и Ксюшу с отцом, заставить вас презирать его!

— Это… это извращение. Мне даже жаль ее, — пробормотала Элли. — А ведь я долгое время была уверена в том, что Мила обожает отца.

— Если она и любила кого-то, то только Бориса.

Элли в удивлении вскинула на брата глаза.

— Ты не ослышалась. Она кормила-поила и одевала Стекольникова на свои деньги, когда он учился в консерватории. Скоро он стал выступать на сцене, обзавелся поклонницами и стал Миле изменять. Представь себе, она прощала ему все. Даже когда он приволокнулся за Ксюшей и сумел на какое-то время обворожить ее своим дешевым опереточным шармом, Мила оправдала его, зато во всем обвинила Ксюшу и, разумеется, возненавидела ее. Мила всю жизнь называла Стекольникова «мой бедный мальчик». Она подарила ему свою квартиру, машину. Думаю, она и по сей день подкидывает ему деньги, хоть он в открытую презирает ее.

— Призрак шел по аллее, заслоняя собой кусты… — Элли повторила эту фразу несколько раз. Она была словно в трансе. — Это была моя сестра. Она шла в Башню на свидание с отцом. Но я отказываюсь верить в то, что они были любовниками.

— Да, то была твоя сестра, но она шла на свидание к Шуберту, а не к Виталию.

— Ты все путаешь, — возразила Элли. — Шуберт приехал уже потом. Его вызвали телеграммой. Я встретила его в низине, куда переплыла за омелой. Он сказал, что только что приехал.

— Он уже несколько дней жил в Алексеевке у своего друга. Об этом знали только Ксюша и Виталий. Каждую ночь Шуберт пробирался в Башню. Виталий уступил им свою спальню — он был счастлив насолить Борису. Я тоже всегда не любил этого опереточного пижона.

Внезапно ее охватило беспокойство. Она вскочила и бросилась к двери. Дверь открылась еще до того, как она успела добежать до нее.

На пороге стоял Достигайлов.

— Я за тобой, дочка. — Он набросил на плечи остолбеневшей Элли норковую шубу. — Твоя сестра умирает. Она хочет видеть тебя.

— Не верь ему! — Элли увидела за спиной Достигайлова молодую девушку с распущенными по плечам волосами. Ее лицо показалось ей очень знакомым. — Леля, прошу тебя, не верь ему! Это западня. Твоя сестра умерла два месяца назад. Он хочет снова сделать тебя своей…

Петя одним прыжком очутился возле Достигайлова. В его руке блеснул нож…

— Не умирай! — Темноволосая девушка стояла на коленях возле Достигайлова, тщетно пытаясь приподнять его за плечи. По ее щекам текли слезы. — Ты не имеешь права умирать, слышишь? Ведь ты обещал завещать все мне. Мне!!! — Она со злостью ударила его кулаком в грудь и всхлипнула. — Ты обманул меня! Мерзавец! Ты врал, будто ты мой настоящий отец! Я почти поверила в это. Получай!

Девушка выхватила из сумки револьвер и несколько раз выстрелила в голову Достигайлова.

— Все. — Она медленно поднялась с колен. — И уже ничего не изменить. — Она приблизилась к Элли и взяла ее за руку. — Я так давно хотела поговорить с тобой. Ведь я знала все с самого начала. С той минуты, когда увидела тебя возле стога сена в Алексеевке. Мне было тогда всего двенадцать, но я уже знала, как мерзок и порочен наш мир. Ты была такая чистая… — Девушка хрипло рассмеялась. — Это даже хорошо, что я так и не поговорила с тобой. Я ненавижу чистых. Лучше быть богатой и грязной. Ты будешь очень богатой. Но ты уже никогда не будешь такой, как была тогда. И я уже никогда не стану завидовать тебе.

Она слышала сквозь сон, как жалобно плачет скрипка. Мелодия была знакома ей. Она будила воспоминания. А ей так хотелось все забыть…

Она открыла глаза и увидела Шубина. Он сидел в плетеном кресле напротив ее кровати. По его заросшим густой седой щетиной щекам текли слезы.

— Княжна. — Он шмыгнул носом. — Прошу тебя об одном: что бы я ни сделал, не прощай меня. Помни всегда: я сгубил вашу семью. Я раскаиваюсь в этом сейчас, когда уже поздно что-либо изменить. Но если бы можно было начать все сначала, я бы сделал то же самое. Ты должна отомстить мне, Княжна. И не только мне. Я научу тебя, как это сделать. Это будет страшная месть.

Его глаза грозно блеснули.

— Не хочу. — Она замотала головой. — Я не хочу помнить прошлое.

— Ты должна помнить его. Без прошлого не бывает будущего.

— У меня его нет…

Мелодия, которую сейчас так тщательно выводила скрипка, вдруг прозвучала в ее голове вся — от начала до конца. Тело свело судорогой боли.

— Возьми, княжна. — Шубин протянул ей пакет из желтой бумаги. Она раскрыла его. В пакете были волосы. От них исходил волнующе знакомый запах. — Они принадлежали ей, — едва слышно сказал Шубин и отвернулся.

— Кому? — недоуменно спросила она.

— Я отрезал их, когда она лежала в морге. Я не мог допустить, чтоб это чудо природы сгорело. Я так любил эти волосы.

— Мама…

— Отомсти за нее, Княжна. Она так любила жизнь. Она видела в ней только прекрасное. Она не хотела видеть ничего дурного и безобразного. Живя в мире своих фантазий, она не смогла смириться с тем, что наш мир полон подлости и обмана.

— Я тоже не хочу с этим мириться.

— Тогда отомсти нам. За мать. За отца. За сестру. За себя…

— Нет. — Она решительно замотала головой. — Я не вижу вас. Вас на самом деле не существует. Мир полон прекрасной музыки, аромата цветов, лунного света, летней голубизны. Это мой мир. Я буду жить в нем.

Шубин встал.

— Я не позволю тебе остаться в твоем мире. Я разрушу его! Ты будешь жить в кромешном аду, Княжна. Таков удел всех людей. Ты не исключение.

— Брат Марко, Рита и Роберт, Джинни… Они были исключением. Мои родители тоже. И Гарри. Я хочу жить в их мире.

Шуберт схватил ее за обе руки и заставил встать. В комнате было холодно, но она не подала виду, что замерзла.

— Борис подкладывал твоей сестре конфеты, напичканные наркотой и прочей дрянью. Я знал об этом, но держал рот на замке. Ксюша была так обворожительно развратна под кайфом. Я обожал ее тело. Мне не нужна была ее душа. С тех пор, как погибла твоя мать, я видел во всех женщинах только шлюх, доставляющих мужчине наслаждение. Я обожал их тела и ненавидел продажные душонки. Одно время мне казалось, что Ксюша повторит мать, но я быстро разочаровался в ней. В особенности после того, как она связалась с этим подонком Стекольниковым.

Скрипка замолкла, и ей показалось, будто внутри что-то оборвалось, повиснув на напряженно тонкой нити. Она попыталась удержать равновесие. Ведь стоит оборваться этой нити и…

Шубин смотрел на нее колючим, недобрым взглядом.

— Ты уже ненавидишь меня, — прошипел он. — Если б ты только видела, как я спаивал твоего отца, появляясь в его мастерской именно в тот момент, когда его охватывало священное вдохновение, ты бы захотела стереть меня в порошок.

Она стиснула зубы и зажмурилась.

— Идею с призраком тоже подкинул я. Я привез твоему отцу книги по спиритизму и уговорил устроить сеанс. Призрак не заставил себя долго ждать. Ксюша была веселой девчонкой и обожала маскарад и всякие розыгрыши. Она даже переиграла, плюхнувшись твоему отцу на колени, но он был так потрясен, что не заметил обмана.

— Задушу своими руками того, кто скажет, будто я вызвал ее дух, — прошептала Элли, не открывая глаз.

— Когда вспыхнула Башня, твой отец кинулся в огонь совсем не за тем, чтоб спасти свои драгоценные картины. К тому времени он уже обнаружил их пропажу и, похоже, догадался, чьих рук это дело. Твой отец кинулся в огонь потому, что увидел в окне ЕЕ!

Скрипка снова завела свою до боли прекрасную мелодию. Элли почувствовала, как в ее груди потеплело. Нить казалась ей теперь прочной, и она расслабилась.

— Этот дурак думает, что, признавшись тебе во всем, он заслужил у Господа отпущение грехов. Блажен, кто верует. — Шубин ехидно усмехнулся. — Но я-то знаю, что нет и не может быть искупления тому, кто раскаивается в содеянном не из любви к ближнему, а лишь из страха перед карой Господней.

— Бог не карает. Он говорит такому человеку: живи как знаешь. И отворачивается от него. Я не хочу жить среди людей, от которых отвернулся Господь.

— Ты будешь жить среди них! Да! Слушай и запоминай. Это я нарядил манекен в белое и поставил возле окна спальни. Я прицепил к нему листы папиросной бумаги, и, когда вспыхнул огонь, они зашевелились. Это было потрясающее зрелище. Милка перепугалась до смерти. Думаю, она решила, что это настоящий призрак. Ее чуть кондрашка не хватила. Увы, она осталась жива и натворила еще много зла. Это она продала тебя и твою сестру Достигайлову. Я сам присутствовал при этой сделке. Стекольников умыл руки и отказался от своей доли. Я боялся, что он продаст нас, и хотел его пришлепнуть, но Милка всегда питала к этому ублюдку слабость.

Мелодия, пронзительно взлетев вверх, оборвалась. Стало тихо. Лишь в печной трубе завывал ветер.

— Достигайлов застегнул на шее у Ксюши жемчужное ожерелье, и это был сигнал к действию. Машина завертелась. Она крутилась, не останавливаясь до самого последнего момента. Достигайлов убрал Гарри, чтоб снова завладеть тобой и…

Она больше не слушала его. Она открыла глаза. Нить оборвалась и внутри стало пусто.

— Я сделаю это, — сказала она, глядя в одну точку. — И не побоюсь ответить за содеянное.

Петя помог ей облачиться в балахон и нанес на лицо густой слой грима. Она смотрела в зеркало и чувствовала себя попеременно то матерью, то сестрой. Когда Шубин застегнул у нее на шее жемчужное ожерелье, ей показалось, будто на нее надели удавку.

Потом она лежала на заднем сиденье машины и вспоминала тех, кого когда-то любила. Родные и милые лица словно припорошило серым пеплом тлена. Это было ее прошлое. О настоящем она не думала. То, что ей предстояло сделать в тот вечер, она считала неизбежностью.

Заспанная домработница открыла дверь и нехотя пропустила их с Петей в прихожую.

— Мать отдыхает, — сказала она ему и как-то странно хихикнула. Элли обратила внимание на мужское пальто и ботинки у вешалки. Борис здесь, подумала она.

Они прошли в гостиную, и Петя плотно прикрыл дверь. Потом вышли на узкий балкон. Он быстро установил стремянку и сказал:

— Вниз не смотри. Окно в мастерской не заперто — толкни посильней. Буду ждать тебя в гостиной.

Она без труда открыла раму и бесшумно спрыгнула на пол. В мастерской пахло пылью и засохшей краской. Она задержалась на несколько мгновений возле «Заката»…

Дорожка терялась в кущах цветущего шиповника. На нее пахнуло нежным ароматом раннего лета и девичьих грез. Она закрыла глаза и потерлась щекой о шершавый холст. Потом рывком сбросила одежду и осталась в белом струящемся балахоне.

Под ее босыми ногами не скрипнула ни одна ступенька лестницы, по которой она спускалась в спальню. Дверь открылась легко и бесшумно.

Она различила широкую кровать и очертания двух тел. Удушливо пахло алкоголем и смешанным с духами потом. Краем балахона она зацепила стоявший на полу бокал. Заваливаясь набок, он пропел что-то многозначительно грустное.

— Кто здесь? — спросил сонный мужской голос.

Она затаила дыхание.

Она слышала, как Борис шарил рукой в поисках выключателя, но не нашел его.

Прошло минуты две. В наступившей тишине тикали наручные часы на тумбочке возле кровати. Она медленно достала из кармана балахона пучок бенгальских огней и щелкнула зажигалкой.

Ослепительно белая вспышка холодного огня… Искаженное ужасом лицо Милы… Унизанные кольцами руки, судорожно прижатые к груди… Истерический, захлебывающийся хохот…

Огонь шипел зловеще бесстрастно.

В комнате стало темно. Смех оборвался пронзительным стоном. Она села, потом легла плашмя на пол.

Вокруг была темная пустота.

Она жила в домике на краю заброшенной деревни, который уже третий год служил Шубину добровольным скитом. Она варила обед, стирала белье, выполняла другую женскую работу. Петя редко выходил из своей комнаты. Мужскую часть работы делал Шубин. Они почти не общались между собой.

Однажды он сказал, глядя в окно на чистый апрельский закат:

— Кто мог подумать, что любовь к женщине может сделать из меня злодея. Я не хочу жить, но я боюсь того, что ждет меня за той таинственной чертой. Я никогда не смогу переступить ее добровольно. Счастливая Милка — лежит себе в холодной, бесчувственной к людским страданиям земле. — Он подавил в себе глубокий вздох. — Но мне, я знаю, и там не будет покоя.

Как-то в самом начале лета она вышла на крыльцо. Солнце еще не взошло, но на востоке оранжево светилось небо. Ей в ноздри ударил нежный аромат распустившегося шиповника. Казалось, все вокруг утопало в этом запахе дразняще несбывшихся надежд. Она улыбнулась и шагнула в заросли мяты возле ступенек, открыла калитку и очутилась на пустынной улице.

Она поняла, что больше не боится будущего. Она стремилась к нему всей душой.

Content

Наталья Калинина
Кто-то смеется…

1

2

3